Секретарь

Андрей Кокоулин

© Андрей Кокоулин, 2019

ISBN 978-5-4496-2988-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Объявление было странным.

«Господин Мёленбек ищет секретаря (муж) на постоянную работу. Круглосуточно. Проживание и питание. Вознаграждение по собеседованию».

И ни телефона, ни адреса электронной почты.

Господин Мёленбек, похоже, не признавал ни того, ни другого, разместив нижней строчкой лишь короткое пояснение: «Шевцова, 33».

На Шевцова, 33 располагался бывший купеческий особняк, он же бывшая школа, бывший «Заготсбытснаб» и бывшее отделение Пенсионного фонда.

Это была южная оконечность города, после особняка дорога тянулась на несколько километров в никуда, к еще в советские времена заброшенному щебеночному комбинату, от которого, дай бог, один железный остов и остался. По сторонам от дороги в бесчисленных канавах и рытвинах стыли бетонные кольца и затхлая болотная вода, на взгорках пробивался ивняк, а метрах в ста пятидесяти на бесхозном кочковатом поле кособочилась щелястая сараюшка с провалившейся крышей.

Автобусы до Шевцова, 33, не доезжали, разворачиваясь кварталом раньше, и надо было идти мимо давно немытого фасада полудохлой швейной фабрики, а дальше — краем пыльного скверика, местами огороженного фигурной решеткой.

Жижа сразу сказал Лёшке, что это не вариант.

Жижа сказал, хрен знает, что за объявление, на лохов расчет, и фамилия — иностранная, иностранцы сейчас все скупают, суки, только нормальные вообще-то секретаршу заводят, а от приглашения секретаря голубизной за версту тянет. И еще это — «круглосуточно». Знаем мы, что за «круглосуточно» скрывается. И кофе в постель, и сама постель.

Жижа был нормальный пацан, только языком трепал много.

Лёшка, впрочем, и сам чего-то подобного опасался, но маманя насела так, что хоть с песней и в петлю. Талдычила с утра до ночи: когда работу найдешь? когда работу найдешь? Уже чуть ли не выгнать грозилась.

А тут и проживание, и питание. Все от мамани дальше.

Тем более, он же не слепой, все эти штучки голубиные ему известны, шарфики там, пальцы холеные, улыбочки, коньячок, «а не присядете ли поближе». Фиг его извращенцы удержат. И отчитаться перед маманей будет чем, ездил, мол, искал.

Можно, конечно, было устроиться продавцом на рынок или в ларек, ему предлагал Сивый, но это же, блин, край, конечная остановка, чужой товар, чужие деньги, все мимо тебя. И так до старости. Ну, пиво халявное разве что.

А у Лёшки — голова.

Хитровыделанные мозги, как говорил отец еще в детстве. До седьмого класса его и в школе считали способным мальчиком. Особенно хвалили литераторша и историк. За воображение и смелость в импровизации. Первая была в восторге от сочинения по Тургеневу, второй держал за образец доклад по Древней Греции с ее богами, титанами и бедными жителями.

Затем…

Затем учеба потеряла смысл. Он полгода просидел с младшими сестрой и братом в своей комнатке, как в окопе. Маманя воевала с отцом, и взрывы ежевечерней ругани были сродни бомбежке. «Ты мне всю жизнь!..» — кричала маманя. «Все вы суки такие…», — пьяно отвечал отец. То гремел, то затыкался телевизор. Что-то падало, разлеталось на кусочки. Маманя вскрикивала, отец рычал раненым медведем. Сосредоточенные атаки перетекали в панические отступления, минуты затишья сопровождались плачем и бубнежом: «Руку на кого… на кого руку…».

Внутри у Лёшки все натягивалось и дрожало, свою песню требовательно тянул мочевой пузырь, но выйти из комнаты в коридор, а оттуда в туалет было страшно до чертиков. Там бухали отцовские сапоги, там белели осколки разбитой жизни, там можно было увидеть, во что превращаются люди, жившие до того семьёй. Динка засыпала быстро, ей не было и шести, а Ромке было девять, и всю боль и страх Лёшка вымещал на нем.

Чтобы Ромка не ревел, он щипал его и душил подушкой. «Заткнись, заткнись!» — шипел он. Брат пытался сопротивляться, но Лёшка был сильнее. «Спи, спи, спи!». «Я маме пожалуюсь!» — глотал слезы Ромка. «Ей не до тебя», — отвечал Лёшка. И присовокуплял к ответу тычки и шлепки ладонями.

Это приносило облегчение.

Затем был развод, который оставил мамане сестру и Лёшку, а Ромку почти стер из их жизни. Они еще виделись, но как-то совсем коротко, то в кинотеатре, то в центральном городском сквере, то на рынке. Брат вытянулся, стал тощий, под глазами затемнели подозрительные круги. На вопросы, как там с отцом, Ромка, облизывая губы, отвечал, что нормально, он к нему в душу не лезет, денег дает, компьютер купил. И даже Ромкина учеба ему побоку.

Маманя пахала на двух работах.

Лёшка кое-как переполз из восьмого в девятый, Динка осенью должна была пойти во второй. В мире, в стране, в жизни людей все как-то устаканивалось; перебродив, поправлялись мозги, из души уходили черные краски, появлялись прыщи и смутные желания.

А еще хотелось денег.

У мамани они все были «под учет», лишней сотни не выпросишь, иногда приходилось занимать на пиво у Макарыча или у Жижи, а подработка попадалась все какая-то мелкая, стыдная, то флаеры раздавать, то чай фасовать. То есть, для совсем безголовых. Хотелось чего-то умного, финансовых комбинаций, хитрых ходов, холодной расчетливости. Блин, может быть, даже чего-то незаконного, афер, как в «Друзьях Оушена». Или как в «Уолл-стрит». Эх, Лёшка часто представлял себя Чарли Шином в этом фильме.

Но секретарем, в сущности, устроиться тоже было бы не плохо.

Бывший купеческий особняк отгораживался от улицы жестяными листами, покрашенными в тошнотворный зеленый цвет. На свежую краску прилипли листья, травинки, грязь и застыли шершавыми узорами. Решетчатые ворота открывались внутрь. Во дворе было пусто, потрескавшаяся бетонная дорожка вела мимо спиленных тополей к низкому крыльцу под покосившимся фронтоном-козырьком. Фронтон держался на двух облупленных колоннах. Одна была разрисована граффити.

Да уж… То ли господин Мёленбек не считал нужным уделять внимание внешнему виду (хотя иностранец же!), то ли только что въехал.

Или просто жмот, подумал Лёшка.

У крыльца стояла урна, и он выплюнул туда жвачку. Затем пригладил волосы, осмотрел рукава куртки — вроде чистые, нагнувшись, отряхнул штанины. Каже…

Лёшка замер, едва начав разгибаться.

У края нижней ступеньки, спрятавшись за булыжник, лежала костяная пластинка — полукруг, изрезанный значками, размером с две фаланги пальца.

Когда Лёшка поднял её, оказалось, что у пластинки есть выступ, в котором просверлены дырки для ношения на шнурке или на цепочке.

Амулет? Медальон?

Значки бежали по дуге с обеих сторон, непонятные, полустёртые, частью похожие на скандинавские руны, а частью — на древнерусские буквицы.

Лёшке сразу подумалось, что это что-то морское, северное, может быть, самого Мёленбека, фамилия-то подходящая. Кость желтоватая, наверное, бивень моржовый или там ещё что. Вполне возможно, что предки нынешнего хозяина особняка ходили в море на промысел. На драккарах. Нет, на кноррах.

Лёшка сунул пластинку в карман.

Если господин Мёленбек скажет, что потерял дорогую вещь, Лёшка, так и быть, отдаст ему костяшку. Покажет, что честный и все такое. А если не скажет, то мало ли кто обронил. А вдруг — ценная вещь? Тогда и самим пригодится.

Лёшка взлетел на крыльцо, вытер ноги о тряпку, растянутую у порога, и постучал в дверь. Тоже вот, звонок не удосужились подвести.

Он подождал, пытаясь расслышать шаги.

Холодок скользнул между лопаток к шее. Страшновато. А ну как скажут, иди, мол, мальчик, отсюда, нам дети, типа, не нужны.

И плевать, что в объявлении ни фига про возраст не сказано.

Лёшка выдохнул и потер вспотевшие ладони о джинсы. Он, может, как раз по возрасту и годится. Психика гибкая, голова ясная.

Он заметил мазок грязи на кроссовке, оттер его, а когда поднял глаза, увидел перед собой мужчину лет пятидесяти, бородатого, полнощекого, в странном, похожем на камзол коричневом платье с шитьем золотой нитью по вороту. На ногах у мужчины были коричневые же панталоны, белые гольфы и черные туфли с пряжками, на пальцах — кольца и перстни, с уха свисала цепочка с моноклем.

Оригинально, подумал Лёшка.

— Здравствуйте, — сказал мужчина, слегка налегая на «а».

Он чуть сдвинул густые брови, ожидая ответной реакции.

— А-а… Здрасьте, — Лёшка протянул руку. — Я по объявлению.

— Да? — Мужчина с сомнением посмотрел на Лёшкину ладонь. — Что ж, прошу.

Он отступил, пропуская юношу в дом.

Лёшка еще раз вытер ноги и ступил в бывший купеческий особняк. Мужчина бесшумно закрыл за ним дверь. Звонко щелкнул замок.

Лёшка явно застал то ли ремонт, то ли приготовления к нему. Стены прихожей были ободраны до штукатурки, кое-где еще висели клочья серых обоев. Стояли заляпанные краской козлы. На деревянной, похожей на самодельную вешалке одиноко висел синий халат. На вытертом линолеуме расплывались следы сапог гигантского размера.

Всему этому стыдливо подмигивала из-под потолка маломощная лампочка.

— Электричество, — указывая на лампочку, с непонятным значением произнес мужчина. — Прошу за мной.

— Кроссовки снимать? — спросил Лёшка.

— Не надо.

И опять длинная, театральная «а».

За прихожей открылся разбегающийся двумя рукавами в стороны коридор в стенных панелях и пластиковых коробах. Светили плафоны. Прямо напротив входа поблескивали стеклянными вставками раздвижные створки, но Лёшкин проводник уверенно свернул направо, затем налево и остановился у массивной двери, которая по одному виду тянула тысяч на тридцать.

С резьбой. С завитушками. С металлическим кольцом в центре.

Мужчина покопался в камзоле, выудил ключ, напомнивший Лёшке ключ черепахи Тортиллы, и, сдвинув незаметный язычок, вонзил ключ в прорезь.

Поворот — и внутри двери ожил хрипящий и жужжащий механизм, раздалось несколько щелчков, объявляющих освобождение пазов от засовов, затем появилась щель, которую мужчина, надавив плечом, тут же превратил в полноценный проем.

— Садитесь на стул.

Лёшка кивнул.

Помещение, в которое они вошли, блестело лакированным деревом. Лёшка такими и представлял себе настоящие кабинеты. Приглушенный свет, массивный стол, кресло с высокой спинкой, лампа под прозрачным абажуром, плотно зашторенные окна и коричневый с желтым мохнатый ковер на полу. Стены из темных деревянных плашек и светлых резных панно. Кушетка коричневой кожи. Бюро.

Маленький, почти детский раскладной стульчик, поставленный в центре комнаты, совершенно выбивался из общего стиля.

Мужчина пошевелил шторы, поправил подушечку на кушетке и забрался за стол. Открывая и закрывая ящички, он смотрел, как Лёшка пытается приспособиться на узком сиденьи.

— Вы имеете представление о профессии секретаря? — спросил мужчина.

— Конечно, — кивнул, замерев, Лёшка. — Записывать, назначать или отменять встречи, организовывать этот… рабочий процесс.

Мужчина пригладил бороду.

Кресло под ним скрипнуло. Он включил лампу, щурясь, повозил по столешнице ногтями, затем принялся перекладывать выставленные на стол предметы. Предметов было много, при перемещении они непонятно стукали, звякали, шуршали, серебряно поблескивали и даже скрипели. Наконец мужчина удовлетворился наведенным порядком среди вещей и поднял на Лёшку глаза.

— Я — Солье Мёленбек, — сказал он. — И я несколько иное понимаю под словом «секретарь». Мне нужен не просто человек с памятью или организаторскими способностями, мне нужен человек, умеющий хранить секреты.

— Я могу, — сказал Лёшка, чувствуя сухость в горле, — я умею хранить секреты.

Мёленбек снова что-то переставил на столе.

— Вы уверены?

— Уверен, — кивнул Лёшка. — Были случаи.

— Какие? — спросил Мёленбек.

Он встал из кресла и, обогнув стол, остановился в метре от юноши.

— Ну, — сказал Лёшка, — я не выдал Жижу… то есть, Женьку Журавского, приятеля, когда он разбил окно…

— И все?

Мёленбек смотрел с живым интересом. В правой руке его появилась тонкая, метровой длины трость, обжатая металлическими кольцами.

Лёшка моргнул.

— Было ещё. Мне только сразу не вспомнить.

— Как меня зовут?

Наконечник трости уперся соискателю вакансии в грудь. Кажется, он был даже обит заостренным железом.

— Солье Мёленбек, — сказал Лёшка, чуть морщась.

Мужчина улыбнулся, но глаза его, черные, слегка навыкате, остались холодны.

Трость ушла в сторону, металлические кольца поймали отблеск лампы, а выскользнувший из трости клинок, сверкнув, прикоснулся кончиком к Лёшкиной шее.

— Спрошу еще раз, — сказал Мёленбек. — Как меня зовут?

Лёшка свёл глаза, разглядывая тонкую полоску стали, протянувшуюся от руки владельца бывшего купеческого особняка, к нему под подбородок.

Сейчас как порежет сонную, подумалось ему, и ага…

В животе сделалось холодно и пусто. Там, где лезвие прикасалось к коже, кажется, уже закровило — чудилась струйка, сбегающая за ворот рубашки.

Сглотнёшь — и труп.

— Солье Мёленбек, — выдавил Лёшка одними губами.

Мёленбек чуть сощурился, повёл носом и убрал клинок обратно в трость. Движение получилось ловкое, отработанное. Вжик! — и шею под подбородком уже колет лишь фантомное острие.

— Вот видите, — сказал Мёленбек, с ленивой грацией возвращаясь за стол, — вы дважды выдали мое имя и предали своего приятеля.

— Так вы же сами…

Лёшка привстал со стула.

Вон они как работают! Сначала спрашивают, а потом в ответы по макушку макают. Он потрогал шею — крови не было.

— Вы ещё слишком неопытны, молодой человек, — сказал Мёленбек, вновь занявшись передвижением предметов. — Думаю, вам стоит попытать удачи в другом месте.

Урод, подумал Лёшка.

— Так это значит, не подхожу? — выпрямился он.

— Мне кажется, у вас нет достаточных способностей.

Лёшка сунул руки в карманы куртки.

— Знаете… — Пальцы его вдруг нащупали костяной полукруг. — Вы, наверное, всё теряете. Сейчас, может быть, вы теряете хорошего работника.

Мёленбек кивнул, не отрывая глаз от своих игрушек.

— Будете выходить, наглый мальчишка, не забудьте посильнее хлопнуть дверью, — сказал он скучным голосом.

— А еще, — Лёшка куснул губу, — это тоже, наверное, ваша потеря.

Шагнув к столу, он бухнул пластинку между похожим на горный хрусталь темным кристаллом и оплавленной оловянной фигуркой, отдаленно напоминающей человеческую.

— Молодой че… — возмутился было мужчина, но на полуслове умолк, и Лёшка, уже развернувшийся к двери, озадаченно наклонил голову.

— Откуда? — услышал вдруг он.

В голосе Мёленбека скользила взволнованная хрипотца. А вот фиг, мы уже учёные. Лёшка крутнулся на каблуке.

— Секрет.

— Подойдите, — сказал Мёленбек.

Лёшка, сутулясь и шмыгая носом, подошёл.

— Возьмите хельманне в руку.

— Что?

Взгляд Мёленбека стал напряжённым.

— То, что положили на стол, возьмите обратно в ладонь.

— Это не ваше?

— Просто возьмите.

Лёшка шевельнул плечом.

Пальцы, помедлив, сошлись на пластинке, подхватили её. Она оказалась тёплой. Мёленбек чего-то ждал.

— Что? — спросил Лёшка.

— Сожмите, — попросил Мёленбек.

Лешка сжал.

— Как думаете, — наклонил голову Мёленбек, — кому мог принадлежать данный предмет?

— Моряку. Или китобою.

— Хм… Как вас зовут?

— Алексей. Алексей Сазонов.

— Хорошо, Алексей, соберитесь. Если хотите получить работу секретаря, постарайтесь представить этого человека, — сказал Мёленбек и откинулся в кресле.

В глазу его появился монокль, ладони вцепились в подлокотники. Стеклышко монокля преломило золотой ламповый свет.

— Вы серьёзно? — спросил Лёшка.

Мёленбек кивнул — голова у него словно по ниточке прошла вниз и вверх.

— Ну, я, конечно, могу…

Лёшка закрыл глаза.

Уж за воображение-то он был спокоен. Если бы в жизни нужно было только воображать! Сила мысли — это вам не какое-то там…

Итак. Владелец хиль… хель… костяшки, в общем.

Лёшка подышал, настраиваясь. В муаровой темноте за веками почему-то возникли седые усы и запорхали себе бабочками. Бяк-бяк, бяк-бяк. Вполне самостоятельные усы. Живые, воздушные. Только что с ними делать? Нужно-то лицо.

Лёшка напрягся. Если, допустим, представить китобоя…

К усам почему-то тут же добавилась борода, похожая на бороду Мёленбека, и запорхала с усами уже дуэтом. Тьфу!

Север, холодно, люди ходят… э-э… в шкурах. В парках ходят! С меховыми капюшонами!

— Алексей, — раздался какой-то натужный голос Мёленбека, — пожалуйста, опишите мне…

— Сейчас.

Лёшка сжал пластинку крепче. Подушечка пальца поползла по значкам. Неровности резьбы цеплялись за кожу.

Лицо, неожиданно проявившееся на внутренней стороне век, продержалось долю секунды и погасло. Оно было болезненно-худое, небритое, и показалось почему-то лицом мертвеца. Серовато-зеленым.

Лёшка обнаружил вдруг, что дрожит.

— Алексей, — напомнил о себе Мёленбек.

— Да-да.

Лёшка отёр вспотевшую ладонь о бедро, перевернул костяшку. Лицо всплыло снова, и его удалось рассмотреть подробнее. Глаза теперь были раскрыты, и они оказались мутновато-серые, колючие.

— Это человек, мужчина лет сорока, — заговорил Лёшка. — Худой, щеки это… втянутые. Скулы видны. Нос узкий, такой… костистый, что ли. Волосы чёрные, жесткие. Глаза серые, небольшие. На правой щеке шрам, почти до носа. Словно саблей пришлось, горизонтально. Одно ухо какое-то неправильное. Может, обрезанное? На плече… значок-татуировка, то ли птица, то ли змея на лапах.

— Штессан, — выдохнул Мёленбек.

Лёшке почудилось, что воздух в кабинете колыхнулся, карнизные кольца жалобно звякнули, а сквозь шторы плеснуло солнцем.

Он осторожно разожмурился.

Маленьким золотым кружком сиял из глубины кресла монокль. Но вот мужчина пошевелился, и монокль погас.

Подавшийся к столу Мёленбек был бледен, борода казалась мокрой. И дышал он косым ртом неровно, со всхлипами, словно до того изо всех сил сдерживал дыхание.

— Хорошо… хорошо… — взгляд его медленно прояснялся. — Ты можешь идти, Алексей.

— Не угадал, да?

Поджав губы, Лёшка понёс пластинку к столу.

— Нет, — выставил ладонь, проскользив рукой по столешнице Мёленбек, — оставь хельманне себе, это теперь твоё.

Голос его был устал.

— До свиданья, — сказал Лёшка.

Надо было вообще наврать, подумалось ему. Типа, нос орлиный, одноглазый. Хромой. Всё равно бы не прокатило.

Костяшку дал…

Он окинул кабинет взглядом. Хорошо тут, наверное, задницу просиживать. Потолок вон весь в этих… в лепнине. Сел, поплёвываешь.

Ну и ладно.

— Алексей, — произнёс Мёленбек, когда Лёшка уже взялся за дверную ручку, — завтра… жду тебя в девять утра.

Лёшка не поверил своим ушам.

— Вы серьёзно?

— Иди уже. Да.

— Так я взят?

— Взят.

— А зарплата?

— Завтра, — сказал Мёленбек, — завтра обговорим.

Он показался Лёшке обессиленным.

— А у вас…

— Иди, — разозлился Мёленбек. — Или я передумаю.

И Лёшка поспешил хлопнуть дверью.

Уже снаружи, за зелеными листами ограды радость прорвалась наружу, и новоиспеченный секретарь замолотил руками по воздуху, несколько раз подпрыгнул и проорал: «А-а-а!». Далекий прохожий на перпендикулярной Шевцова улице Гусака обернулся и, наверное, хмыкнув, продолжил идти по своим делам.

Мало ли сумасшедших?

Пыльный скверик распахнул объятья. Лёшка по тропинке обогнул тёмный пруд, под ноги попалась пластиковая бутылка, и, конечно же, понесся футбол. Рамос на Иньесту, Иньеста в край на Роналду, немного не точно, но на пути встало дерево, это, извините, помог судья, теперь обратно, ага, Роналду на Ибрагимовича, Ибра грудью скидывает на Иско…

Шар-рах!

Бутылка, срикошетив, улетела в сторону.

Оле-оле! Это Алексей Сазонов от души приложился к мячу и забил победный гол! Какое будущее у парня, какое будущее! Это же прямая дорога в секретари!

Лёшка, хохотнув, достал костяшку.

Хельманне. Он поводил пальцем по значкам. Ножом вырезали? Надо будет по интернету проверить. Наверное, что-то вроде нэцке японских. Только норвежское. Или шведское. Или еще чьё-то. Датское.

И мамане позвонить.

Лёшка затолкал хельманне поглубже в карман джинсов, а из нагрудного курточного извлек простенький мобильник.

Ничего, скоро он себе нокию купит. Или айфон.

Все сдохнут от зависти. Даже Сивый со своим навороченным «китайцем», который и швец, и жнец, и телевизор.

— Мам, привет.

— Да?

Голос мамани был насторожен. Лёшка в последнее время только деньги клянчил. Наверное, она думает, что он и сейчас позвонил по этому поводу.

Интересно, сколько Мёленбек платить будет?

— Да? — повторила маманя. — Алексей, не молчи.

Лёшка взъерошил волосы на макушке и выпалил:

— Мам, я на работу устроился.

— Что? Когда?

— Сегодня. Я уже собеседование прошёл.

Лёшка выбрался из скверика и мимо серо-желтого фабричного корпуса зашагал к остановке.

— Какое собеседование?

— Обычное. По объявлению.

— Погоди-погоди, — растерялась маманя. — Это где? Как?

— Всё, не кипешуй, — Лёшка подпустил в голос взрослости. — Вечером всё расскажу. Там, вполне возможно, что с жильем и питанием.

— А сколько… — попыталась выяснить маманя.

Но Лёшка сказал:

— Вечером, — и отрубил связь.

Полчаса тряски в старом автобусе, пропахшем кожзамом и разогретым металлом, и — здравствуй, родной микрорайон. Типовые девятиэтажки, поликлиника, забегаловка-павильон «Аист», ржавые задницы гаражей.

Сквозь зелень посаженных во дворе лип проглядывало солнце, ещё не жаркое, весеннее. Неделя до лета, а оно все никак не могло раскочегариться. Пора бы.

В небе медленно таял инверсионный след.

Жижа сидел на скамейке у подъезда с ярко горящей надписью «Игровые автоматы» и считал мелочь. Всей мелочи было четыре монеты. Что там считать?

— Хай, — сказал Лёшка.

— А-а, ты, — оторвал взгляд от ладони Жижа. — Как твоё ничего?

Они стукнулись кулаками.

Жижа, то есть, Женька Журавский, парнем был высоким и пухлым. А еще медлительным и непрошибаемо спокойным. Из-за комплекции и склада характера его сначала звали Слоном, а когда он отрастил длинные волосы, то Мамонтом.

«Жижа» была кличка только для своих, которыми Женька признавал лишь Тёмку Гладилина да вот Лёшку.

— Съездил я на Шевцова, — сказал Лёшка.

— И как? — Жижа аккуратно сложил монеты в карман куртки.

Лёшка выдержал драматургическую паузу. Тьфу, блин, драматическую. На Жижу она, впрочем, не подействовала. Мамонт, он мамонт и есть. Толстокожий. Женька спокойно лупал глазами и ждал.

Пантомима, ага.

— Взяли, — сказал Лёшка.

— Чего-о? — не поверил Жижа.

— Того, — Лёшка подвинул приятеля на скамейке и сел. — И штуку одну дали.

— В смысле, тысячу? Всего-то!

— В смысле, вот.

Лёшка раскрыл ладонь с пластинкой.

— Что за хрень? — склонился Жижа, разглядывая. — Кость, да?

— Малая берцовая.

— Я серьёзно.

— Не знаю. Думаю, моржовый клык.

— Народное творчество. Резьба.

Жижа подцепил хельманне толстыми пальцами. Помял, пошкрябал грязным ногтем, понюхал и даже — Лёшка скривился — лизнул.

— Точно, кость. Слушай, — загорелся Жижа, — может, это как в фильме про эти, блин… такие костяные фигурки редкие.

— Нэцке?

— Во-во. Представь, сколько такая штука стоит.

Лёшка забрал хельманне из рук Жижи.

— Ага, так мне с панталыку её и отдали.

— Ну, отдали же. А этот… работодатель — нормальный? Иностранец?

— Получше нас русский знает. Но какой-то… — Лёшка вспомнил уколовший шею клинок. — В общем, со странностями. В камзоле ходит.

— Хе, у них у всех бзики, кто богатые. Когда денег много, можно и в камзоле ходить. И голым тоже можно. У меня вон батя вечно в трусах по квартире ходит.

— Он у тебя богатый?

— В том-то и дело, что нет, — помрачнел приятель.

Они помолчали.

Говорить вроде и не о чём больше. Фильмов нормальных в торрентах не прибавилось. В игры Жижа не играл, ни в «Старкрафт», ни в «Баттлу». До футбола ещё четыре дня.

— Ну, ладно, почапал я домой, — поднялся Лёшка.

— Ага, — ссутулился Женька. Шмыгнул носом. — У тебя сотки нет? До пятницы.

Взгляд его стал просительным.

Сотенная у Лёшки была. Но Жижины «до пятницы» вовсе не означали именно до пятницы, по крайней мере, это могла быть и следующая пятница, и пятница через месяц, а там или долг забудут, или сам Жижа забудет, попробуй его переубеди, что занимал.

И все же врать Лёшка не стал.

— Есть, — сказал он. — Но это на телефон бросить надо.

— А-а, — протянул Жижа, — телефон — это святое. У самого четыре рэ на счету. Ладно, бывай.

Они снова стукнулись кулаками.

Лёшка проскочил перед тормознувшим «опелем» к ограде какого-то раскопа с трубами, затем по мостику перебрался к своей девятиэтажке.

Сестру он застал захлопывающей квартирную дверь.

Рядом с ней пританцовывала такая же плотненькая, невысокая подружка, то ли Катя, то ли Люба. Браслетики, резинки, шапочка с пумпоном.

— Эй-эй, — поймал Динку Лёшка, — ты куда это?

— Гошу кормить!

— Какого Гошу?

— Морскую свинку, тупой!

— Чего?

— Тупой!

Сестра вырвалась, показала язык, и они с подружкой, крича: «Сдрисни, сдрисни навсегда!», побежали вниз по лестнице. В щель между пролётами было видно, как мелкают курточные фиолетовый и темно-синий рукава.

Шмакодявка.

Лёшка открыл дверь, прямо в ботинках (вроде ж чистые) прошлепал на кухню. Кастрюля с супом стояла на плите, правда, уже чуть тёплая.

Динка, как всегда, поев, посуду за собой не вымыла, бросила грязную тарелку в раковину, где уже дожидались воды и губки два стакана из-под томатного сока, блюдце, салатница и штук пять ложек.

Стрекоза, блин. По ушам надавать.

Лёшка зажег конфорку под кастрюлей, сбросил куртку на свободный стул, достал и нарезал хлеб. Хлеб кончался, после нарезки осталась лишь толстая горбушка, сунутая обратно в хлебницу. И всё. Надо было Динке сказать, чтоб сбегала. На свинку у неё, видите ли, время есть, а на домашнюю работу…

Лёшка подступил к окну. Во дворе было пусто. По телефону что ли набрать? Впрочем, ему-то хватит. Остальные должны думать своей головой, хотят они хлеба или нет. Он им не нанимался вообще-то.

Под клекот закипающего супа Лёшка сходил в туалет, затем в прихожей наконец освободился от обуви. Синий носок на правой ноге прорвался. Большой палец с желтоватым ногтем застенчиво выглянул в дыру.

Ну и фиг с ним. Лёшка пошевелил пальцем. Это путь к свободе.

Супа он набухал себе целую миску, пол-кастрюли не пол-кастрюли, но около трети точно поместилось. От супа пошел одуряющий жирный пар. Упаковка сметаны из холодильника лишилась сначала ярлычка из фольги, а затем и уместившегося на ложку содержимого. Теперь кусманчик сливочного масла…

Глотая слюну, Лёшка плюхнул сметану, размешал. По побелевшей поверхности супа поплыли масляные кружки, со дна поднялись и затонули кубики картофеля, мясные волокна, вермишелины и дольки обжаренного лука.

Сейчас бы, конечно, ещё кинцо какое-нибудь забойное.

Несколько секунд Лёшка раздумывал, не пойти ли с миской в большую комнату, к телевизору, но потом решил не заморачиваться. Это ж стул туда притащи, хлеб на блюдце положи, для блюдца ещё маленькую табуреточку притарань. Ковёр, блин, не заляпай.

Ах-х! Первая ложка обожгла горло, вкусовым залпом выстрелила в язык и в нёбо, прокатилась, провалилась в желудок. Взорвалась теплом!

Шрапнелины пота проступили на лбу.

Уф-ф! Лёшка выдохнул, выложил хельманне и, глядя на вырезанные значки, уработал суп в какие-то пять минут.

Суп — хлеб, хлеб — суп.

В значках виделись странные слова. «Гку» и мягкий знак на конце. «Ако» с перевернутой на другой бок «к». «Хизм» с латинской «и». И то ёще как читать.

Осоловев, он погонял ложкой одинокий картофельный кубик по эмали и отодвинул миску. Всё, не лезет. Живот раздулся, как барабан. Жизнь хороша, и жить хорошо. Сейчас бы всё это запить сладеньким…

Да, и в интенет выйти.

Лёшка выполз из-за стола, брякнул миску в раковину (Динка не вымыла, и он не будет), включил электрический чайник и поплелся в свою комнату.

После развода сестра с маманей стали спать в зале, а детская на законных основаниях отошла к нему. На двери комнаты висел календарь с Кобейном за прошлый год. Над Кобейном выгибались вырезанные по трафарету буквы. «Mans territory».

Стильно. Ясно чьё.

Шкаф светлого дерева встретил Лёшку на входе. Пара расшатанных стульев, жмущихся к стене по другую сторону, приняли футболку. Кровать. Продавленное кресло. Заваленная к окну пирамида книжных полок. Это ж с ума сойти, как они с Динкой и Ромкой умещались здесь втроём. Спали у друг друга на головах.

Лёшка прилег на кровать, уставясь сонным взглядом в стену над полками. Обои надо, конечно, менять. Что-то они своей убогостью вызывают лишь рвотные позывы. Цветочки, блин. То ли дело в углу с компьютерным столом — все заклеено плакатами «Металлики», Мэнсона и «Агаты Кристи», заплетено проводами, и колонки висящие классно смотрятся.

Он икнул.

Телефон вывалился из заднего кармана. Ха-ха, лишнее из организма выходит. Кстати… Лёшка лениво полистал контакты в меню телефона. Чтобы выбрался нужный, пришлось дважды надавить на кнопку. Дерьмо уже, а не мобила, не сразу даже срабатывает.

Первым делом — новую.

— Алло, Тёмка, ты онлайн?

В ухо ударил какой-то инфернальный рёв, затем рёв перекрыл выстрел из дробовика, звякнули гильзы.

— Кто? — спросила мобила напряженным голосом.

— Лёшка Сазонов. Ты от кого там отстреливаешься?

— Не поверишь, набежало тварей…

Несколько секунд телефон гремел взрывами, хрипел, шипел и выпускал грохочущие очереди в пространство.

— Умри, сдохни тварь! — крикнул кому-то Тёмка, затем простонал и сказал уже в трубку: — Всё, мочканули меня. Чего тебе, браза?

— Вопрос есть, — сказал Лёшка. — Про хельманне что-нибудь слышал?

— По буквам, браза, по буквам.

— Хель-ман-не.

Тёмка хохотнул.

— Фигня — вопрос. Хелл — ад. Мани — деньги. В общем, адские деньги. Учи английский, браза.

— Достал ты со своим бразой. Это костяшка такая. Полукруглая. На деньги не тянет. И говорится не так. Е на конце.

— О, ну так выйди в сеть, злобный браза, и посмотри. У меня здесь ад и демоны, — сказал Тёмка и отключился.

Друг называется.

Лёшка с великой неохотой покинул кровать и перебрался за стол. От нажатия кнопки старенький компьютер загудел, словно пошёл на взлёт. Монитор выдал настройки биоса. Лёшка подпёр щеку ладонью. Блин, сейчас ждать ещё пока разогреется.

Он выгреб бумажки из-под клавиатуры, которых что-то много скопилось за две недели. Ряд цифр — код к демке, не поймешь уже какой. Оставить? Выкинуть? Лёшка скривился. Ладно, пусть полежит ещё. Каракули, в которых можно разобрать лишь «перья ястреба» и «прах» — это, кажется, рецепт из «Скайрима». «Скайрим» он, впрочем, уже удалил. Ходишь, бродишь, бред какой-то. Ну, рецепт… Лёшка скомкал бумажку. Адью.

Экран, мигнув, выдавил полоску виндосовской загрузки.

Давай, давай, тормозуха. Так. На следующей бумажке были записаны несколько чисел в столбик. Сумма набегала под двадцать с лишним тысяч. Что за сумма? Откуда? Ещё тысяча зачеркнута. А-а, Лёшка шлёпнул себя по лбу, это он как раз конфигурацию нового компа прикидывал, на замену кряхтящему сейчас драндулету. Видеокарточка, оперативка в четыре гига, блок питания пятисотваттовый.

— Эй, драндулет, — щёлкнул ногтем Лёшка по потемневшему экрану.

Помедлив, тот осветился снова — и серо-стальной имперский дирижабль с белеющей под брюхом гондолой поплыл заставкой рабочего стола. На цельнометаллическом, усеянном заклепками каркасе с мелодичным звуком возникли разноцветные ярлычки программ и приложений.

Дирижабль звался «Das Reich».

Эх, Лёшка не отказался бы от полёта на таком монстре. Стильные обводы, простота и целеустремленность. Моща!

Ладно. Бумажки — в сторону, он их после досмотрит.

Вызов окошка интернет-соединения, заедающей «мышкой» курсор на кнопку «соединить», нажимаем, проверка пароля-пользователя, поехали.

Файрфокс автоматом загрузил страницу с торрент-сайтом.

Лёшка пробежал взглядом столбик свежих и относительно свежих релизов. Какая-то лажа всё. Кто-то от шибкого ума ещё додумался разом штук десять аудиокниг выложить. Так они и шли, Достоевский за Шолоховым, Пьюзо за Хейли, Сара… Сарамаго за Толстым. В столбик. И ведь качают эту фигню…

Так, новая страница.

Лёшка забил «хельманне» в строку поиска. Ввод. Побежала по кругу полоска обработки запроса. Ждём-с.

Скорость интернета была аховая, маманя раскошелилась лишь на минимальный тариф, и то он месяца два упрашивал. Ещё и провайдер попался дохлый, то есть связь, то нет, фиг ли, на таком тарифе. Ничего-ничего, прищурился на медлительную полоску Лёшка, будет и на его улице праздник.

О-па! Вниз экрана наконец-то поползли ссылки.

Увы, «хельманне» в длинном списке не было. Зато присутствовали Хуан Хельман, аргентинский поэт, Мартин Хеллман, американский криптограф, и писательница Лилиан Хеллман. Ещё имелся майонез Хеллман, логистическая контора, алгоритм и, кажется, модельер.

Похоже, о костяшке никто ничего не знал.

Лёшка поменял поисковик, но и в «яндексе», и в «бинге» с «хельманне» было туго. Может он все-таки расслышал не так? Да нет, с дикцией у господина Мёленбека всё было в порядке. Хельманне. Это не жи-ши и не «парашют» какой…

А камзол, конечно, на дядечке чудной, подумалось ему, словно из шестнадцатого или семнадцатого века. Тронуться можно, если господин Мёленбек в таком платье на автобусе в центр ездит. Впрочем, вряд ли он пользуется общественным транспортом. Люди его типа передвигаются исключительно на представительских авто. «Ягуар», мерс эс-класса, бэха седьмая.

Правда, даже разбитой «лады» ни во дворе особняка, ни на обочине у ограды замечено всё-таки не было.

Лёшка поколупал на мониторе застывшую каплю кофе. Интересно, конечно, чем дядечка занимается. И что ему нужно в нашем городке, какой-такой бизнес. Вдруг получится в долю войти? Тем более, мужик, видно, серьёзный. Холодное оружие имеет.

Лёшке вспомнился блеск легко извлечённой из трости шпаги. Рука сама потянулась к горлу. Ощупала — даже царапины нет. Кстати…

Он забил в строку поиска «Мёленбек».

Через минуту оказалось, что название Мёленбек носят несколько городков и деревенек Германии и Бельгии, а также два футбольных клуба, только с «о» вместо «ё» — Моленбек. Голяк, в общем. Наверное, если и есть информация о Мёленбеке и хельманне, то не всякому хрену с горы она доступна. А кто надо, тот знает.

Лёшка зевнул. От вглядывания в мелкие буковки на мониторе стало здорово клонить в сон. Он переполз обратно на кровать. В сонном мозгу закрутилось: хорошо бы тысяч пятнадцать для начала получать, а потом и двадцать. И через месяц прибавки попросить. Наверное уж не обувью с нашей обувной фабрики торговать будем.

Конечно, если костяшками, то ну его нафиг. Костяшки, блин, счастья.

Задремать получилось всего на час — Динка, видимо, досыта накормив свинку Гошу (чтоб он лопнул!), вернулась домой и на полную громкость врубила телевизор.

— Посмотри, какая у меня скорость!

Мультики.

Феи. Пони. Лилипуты. Говорящие медведи, пингвины и дельфины. Плюс Винни Пух. Спасибо милым кабельным каналам.

— Это я просто пошутила!

Лёшка нахлобучил на голову подушку, но тоненькие голоса персонажей сверлили мозг почище дрели. Он повернулся на один бок, на другой, вынырнув, посмотрел, закрыта ли дверь в комнату. Закрыта. Обить, что ли, звукоизоляцией?

Нет, не вытерпел.

— Ты, блин, малолетка! — Прошаркав в зал, Лёшка отвесил сестре подзатыльник. — Чё, глухая совсем?

Он вырвал пульт из пальцев у Динки и, давя на кнопки, убил звук в ноль.

— Дурак! Отдай! Там у Пинки Пай проблемы! — Динка заскакала вокруг него, пытаясь схватить за руку.

— Вымоешь посуду, отдам, — Лёшка сел на диван и переключил канал. — Поняла?

— Урод!

Динка неожиданно больно ударила его кулачком в живот.

— Блин! — рассердился Лёшка. — А если я так?

Он швырнул сестру в угол комнаты, к промятому креслу — только ноги мелькнули.

— И куртку сними.

— Сам сними!

Динка сложилась у кресла и заплакала.

Лёшка сделал вид, что подвывания его не касаются, и принялся гонять обеззвученные картинки. Комбайны. Площадь. Паучок на паутине. На душе было противно. Не, ну доводит же! Маленькая, маленькая, а костяшки острые. Сама сначала нарывается…

Он посопел.

— На свой пульт. Только звук убавь, ясно? Я вообще-то спал.

— А я знала?

Зарёванная Динка встала с пола и, всхлипывая, взяла пульт. Мутная слезинка, щекоча кожу, застыла на щеке. И не смахнет ведь.

— Но посуду вымоешь, — сказал Лёшка.

— Я уже вымыла давно!

Динка зло освободила одну руку из рукава. На экране телевизора вновь забегали разноцветные большеглазые пони.

— Что случилось?

— Нет времени объяснять…

От придурочных голосов Лёшка утопал на кухню. Карликовые лошади, казалось, напевая, скакали по пятам. Очень хотели дружить.

Его миска лежала в раковине с девственным кантом, обозначающим изначальный уровень, по который был налит суп.

— Эй, что за дела? — крикнул Лёшка. — Ты не всё вымыла!

— Это твоё! — отозвалась из комнаты сестра.

Точно, блин, вырастет телезомби с понями в голове. Вот маманя намучается. А к посуде он принципиально даже пальцем не притронется. Не мужское.

Лёшка поискал глазами оставленное на столе хельманне.

Костяшки не было. Прикольно. Он заглянул под стол, охлопал куртку на стуле, подвигал сметану, солонку и сахарницу.

Так, он ел, значки рассматривал.

Лёшка крутнулся на пятках. У плиты нет, под крышкой, поварёшкой нет, в хлебнице нет. Куда ещё он мог засунуть?

В брюках… в брюках нет.

— Дина!

— Что?

— Где? — Он влетел в зал, сжав пальцы в кулаки. — Где костяшка?

— Какая?

— Блин! — Лёшка развернул сестру от телевизора. — Не ври мне! Лежала на столе.

— Такая желтоватая, как половинка монетки, с выступом? — прищурилась Динка.

— Сейчас как дам по лбу! — замахнулся Лёшка.

— Дурак! — Динка втянула голову в плечи. — Я же просто убедиться.

— Где она?

— Выкинула. В мусорное ведро.

— Какого же…

Лёшка кинулся обратно на кухню.

Мусорное ведро, вынутое из-под раковины, показало непрезентабельное нутро. Конфетные обёртки, комья спитого чая, мятые салфетки, сосисочный целлулоид, пустая упаковка из-под сока, картофельная шелуха.

Лёшка брезгливо отогнул жирную газетную страницу, перепачканную непонятно в чём. Смотри, не смотри — нет костяшки. Не на дно же Динка её затолкала? Хотя из вредности…

Наклонив ведро, он постучал по боку.

Мусор, мешаясь, перетёк. Мелькнул осколок разбитой маманей чашки. Остро пахнуло скисшим молоком.

— Блин!

Лёшка, передёрнувшись, швырнул ведро на место.

Руки — под струю горячей воды. Каплю «Фэйри» растереть, чтобы слабый яблочный запах напрочь перебил молочную кислятину.

Бэ-э-э. Так ведь и блевануть можно.

А была ли там вообще хельманне? Говнюшка, блин!

— Дина, убью сейчас!

Он появился в зале, злой, с мокрым лицом. С телевизора, казалось, за ним с интересом наблюдала фиолетовая пони.

Динка сунула руку в карман куртки.

— На!

Хельманне стукнула Лёшке в грудь и упала в ладони.

— А по балде? — подскочил он к сестре.

— А-а-а! — заныла Динка. — Я не думала, что это твоё!

Собираясь защищаться, она отклонилась и согнула толстенькие ноги в коленях. Серые, вытертые пятки колготок нацелились ему в живот.

Вот действительно дать бы ей!

Лёшка постоял над Динкой, медленно наливаясь злостью. Сестра жмурилась, ожидая экзекуции. Из-за одного этого скукоженного личика хотелось её ударить. Я же тупой, как она тут сказала. Значит, сила есть, а тупизна — пофиг.

Лёшка выдохнул, поймал Динку за ногу и скинул с дивана на пол.

— Мама! — пискнула та.

— Ешё раз, — наставил он на неё палец, — и мама тебе не поможет. Ясно?

— Дурак, — Динка осталась сидеть на полу. — Я всё расскажу.

— Давай-давай.

— Я тебя не боюсь.

— Неужели?

На Лёшкином лице появилась хищная улыбка. Он наклонился к Динке и шлёпнул ее ладонью по голове. Даже палец отбил о заколку.

Сестра снова заревела.

Это справедливо, подумал Лёшка, возвращаясь к себе в комнату. Она сама дура. Делает всё назло, а потом ревёт!

Её пони, наверное, учили же не воровать?

Хельманне оказался измазан в одном месте шоколадом. Лёшка, поплевав, счистил пятно валявшимся на полу грязным носком. Ну вот, нормально. Он поискал глазами, куда бы засунуть костяшку — между книжек, на колонку или в шкаф. Тайники были сомнительные. Между книжек видно, в шкафу маманя вечно роется, прибираясь, да и вообще комната, пожалуй, не самое надежное место. Такие вещи, как и деньги, носить нужно на себе, во внутренних карманах или в поясной сумке.

Но в сумке, блин, тоже как напоказ.

Лёшка выдвинул ящик стола, свалил туда бумажки. Был бы, конечно, у ящика замок… Ха, подумалось ему, чё я парюсь? Принесу на работу, оставлю там. Хрен кто возьмёт подарок хозяина. Сразу шпагой в горло!

Он повозил «мышкой» по коврику, выводя монитор из спящего режима. В «Баттлу» что ли погонять? Всё равно делать нечего. Сейчас вроде подтормаживать не должна, это вечером фиг на сервера пробьёшься.

Или во двор? Взять на сотку пива, найти Жижу, потрепаться обо всём. Под пиво разговор лёгкий. Хотя сотку жалко, подкопить бы.

Эх, «Баттла»!

Тёмка-то, наверное, в «Дум» -третий рубится. Или в «Адские врата Лондона». Или в приставочную какую бредятину. Но круче командной баттловской зарубы все равно ничего нет. Не придумано просто.

Лёшка прислонил хельманне к основанию монитора — на удачу.

Режим «Assault». Свободный немецкий сервер. Зимняя карта. Ожидание. Понеслась!

До прихода мамани ему удалось набить под сотню фрагов, самому умереть раз семьдесят, одной гранатой прихлопнуть троих, проклясть неожиданный фриз и четырежды за заход шлепнуть одного и того же чела. Нереальный ржач! Лёшка подумал: во чел где-нибудь у себя в Германии бесится!

Маманя притаранила с работы торт, не бог весть какой, в смысле, местной кондитерской фабрики, но зато полуторакилограммовый. С розочками из крема.

Динка, конечно, сразу под крылышко и жаловаться, что и бил её Лёшка, и мультики смотреть не давал, и миску в раковине оставил. Банку варенья и бочку печенья ей за это. Ну и подзатыльник получит в будущем.

Маманя, впрочем, в этот раз спустила дело на тормозах, вздохнула только, посмотрела на Лёшку, притопавшего на кухню, взглядом «Когда ума наберёшься?». А он чё — морду кирпичом, плечами пожал, за стол сел и тарелку к торту подвинул.

Затем и чайник вскипел.

Маманя торт нарезала, разложила. Динка сразу в крему умазалась, ну чистый Винни-Пух в гостях у Кролика. Сидит, лыбится.

Маманя позвякала ложечкой в стеклянной чашке. Чаинки взвихрились и осели.

— Ну, рассказывай. Куда взяли?

Лёшка как раз рот набил.

— На Феффова…

— Куда?

Лицо у мамани сделалось как мешком огретое. Морщинки прорезались. Одна, озабоченная, возникла над переносицей. Не поняла маманя Лёшкиных слов. Так тут ведь прожевать дать надо. И запить.

Протолкнув кусок в горло, Лёшка хлебнул чая.

— На Шевцова.

— Это на бывшую швейную? — всполошилась маманя. — Там разве что-то?.. Я думала, закрылась она. А кем взяли?

— Блин, мам! — раздражился Лёшка. — Что я, швея что ли? И нет там на фабрике никого!

— Швея! Швея! — показала пальцем Динка.

— А куда же? — растерялась маманя, механически шлепнув сестру по руке.

— В особняк. Где раньше контора была пенсионная.

— И что там?

— Не знаю, — сказал Лёшка. — Я по объявлению в «Горожанине» пришёл, там ремонт, мужик-иностранец в кабинете принимает, Мёленбек фамилия…

— Швед?

— Не понятно. Ну, он меня посмотрел и взял.

— Кем?

— Секретарём. Личным.

— Мама, мам, — заканючила Динка, — а дай салфетку, у меня все руки липкие…

— Дина, что ж ты такая… — маманя, привстав, выдернула белый бумажный квадратик с пластикового стаканчика. — Тебе уже надо самой…

Пока сестрины пальцы оттирались от крема, Лёшка дохомячил свой кусман, и тот тяжело опустился в желудок. Уф! Добавить что ли? Правда, чая на самом дне. Кто нальёт? Вставать как-то влом, честное слово.

— Ну, всё, — маманя отпустила Динкину руку, — беги.

— Я с вами хочу!

— Тогда молчи, — маманя погрозила Динке пальцем. — Лёш, что-то мне не верится. Как-то так сразу раз, и взяли.

— Блин, — сказал Лёшка, — ты же сама хотела, чтобы я устроился.

— Далеко… — маманя задумчиво подпёрла щеку ладонью, как-то странно посмотрела на Лёшку, улыбнулась вдруг. — Повзрослел.

— Я тогда второй кусман возьму? — спросил Лёшка и, не дожидаясь разрешения, полез к торту ложкой.

— А сколько платить будут?

— Завтра выясню. Думаю, прилично.

— У тебя ж опыта нет.

— Говорю же, что подошёл. Мёленбеку может такие, как я, и нужны. Я ж головастый. Там ещё, возможно, кормить будут и до выходных комнату дадут.

Маманя недоверчиво качнула головой.

— Какой-то счастливый билет.

— Ну! — сказал Лёшка.

— Так, — маманя хлопнула по столу ладонью. — С первой зарплаты половину на общее хозяйство.

— Ага, разбежался!

— Лёш, это не обсуждается. Тебе обувь нужна? За свет, за квартиру, за интернет твой как рассчитываться будем? А продукты? Ты думаешь, всё это из воздуха возникает?

— Это мама покупает! — крикнула Динка.

— Ага! — заорал в ответ Лёшка. — Накинулись! Раньше-то как-то справлялись! А тут стоило только сказать…

— Лёш, — примирительно произнесла маманя, — мне и так трудно…

— Ещё бы! Отца выперла!

Маманя моргнула.

— Лёш, что ты…

— Ничего, — Лёшка схватил блюдце с тортом. — Я у себя поем.

— И торт тоже мама купила! — крикнула Динка.

Защитница, блин.

Денег ещё нету, а они уже поделили — свет, газ, унитаз. Лёшка хлопнул дверью комнатки. У него вон — компьютер. Мобила в планах.

Уродство.

Было противно и тошно. Так и виделось, как маманя в конце, зажмурившись, склонилась над чашкой, а Динка, обнимая, прижалась к ней сбоку.

А ведь это ему как раз следовало бы обидеться!

Но женщинам же надо уступать, вперёд, вперёд, только после вас, сначала вы, потом мы, вы же слабый пол…

Лёшка куснул торт.

Сладость склеила губы и едва не вызвала спазм в горле. Чашка осталась на кухне, вода — там же, но хрен он туда потащится.

Ничего, можно и всухую. По крему проскользит.

Лёшка посглатывал липкую слюну, затем, давясь, доел торт. А вот назло! Чтобы знали, что он и без воды проживёт. И вообще без всего. Обижайтесь, сколько хотите, кисните себе на кухне. Ему это без разницы.

Отрыжка чуть не разорвала рот.

— Ыр-ра-а.

Лёшка вытер руки о лежащую на стуле футболку (всё равно не первой свежести) и снова забрался за компьютер. Прислушался, работает ли телевизор в большой комнате. Ну, понятно, работает. Ещё бы! Важно же показать, что он не прав, а потом можно и сериалы посмотреть дебильные, и новости.

Кривясь от сладости на языке, Лёшка проверил почту на мэйловском ящике. Кроме трех писем с «потрясающе выгодными предложениями только для Вас!» ничего на адрес не упало. Письма, блин, сразу «delete».

Зато в мэйл-агенте в статусе «онлайн» была Любка Добрянко, и Лёшка настучал ей на клавиатуре стандартное «Привет! Как дела?». Ответ пришёл быстро: «Всё норм. А у тебя?». Лёшка несколько секунд соображал, действительно ли Любке интересны его дела, затем написал: «Устроился на раб. Прощай шкл».

Любка долго не отвечала, поэтому Лёшка, почесав затылок, дописал: «Скрасишь вечер рабочего человека?». Он не то чтобы пылал к длинноногой рыжеволосой однокласснице какими-то чувствами, но… В общем, не отказался бы, да.

Кино. Кафе. Пососаться.

Глаза большие, губы классные, фигурка уже оформившаяся.

Минут пять он ждал сообщения, затем статус «онлайн» у Любки пропал. Ну, не очень-то и хотелось. С соткой — какое кино?

А вот завтра…

Нет, очень интересно, чем это можно заниматься в их городке, чтобы иметь своего секретаря? Лесом торговать? Оргтехникой? Может, рядышком пройдёт федеральная трасса и надо успеть скупить земельные участки?

Вообще, наличие секретаря как бы подразумевает интенсивную деятельность. Встречи, разъезды, переговоры. Лёшка подумал, что с первых денег может быть придётся покупать деловой костюм. Джинсы и толстовка с образом секретаря, пожалуй, не вяжутся. Тут даже мобильник на второй месяц отодвигается. А ещё, блин, ботинки. Секретарь в костюме и кроссовках — вообще вынос мозга.

Не, мамане с первой зарплаты точно ничего не обломится. Разве что с третьей только. И то не половину, он за себя готов как раз третью часть отдать. А чё, справедливо, семья-то из трёх человек. Вдруг он и столоваться дома не будет.

Засада, конечно, если пахать придётся допоздна, прощайте тогда футбол, пиво, Жижа с Тёмычем, часы у компа. Впрочем, до этого ещё надо дожить. А то какая-то мрачная картинка рисуется. Хрен он перерабатывать за так будет!

Лёшка посидел на сайтах с приколами и анекдотами, засмотрел короткие смешные ролики с животными, поржал. Особенно с обезьян, катающихся на кабанах под «Погоню». Прикольно. Вот обезьянам житуха — чуть что, и на кабана. Нас, пожалуйста, вон до того баобаба. Эх, прокачу! Блин, из какого фильма фразочка?

Сладость одолела вконец.

Лёшка приоткрыл дверь и с грязным блюдцем прошёл в кухню. Маманя даже не обернулась, а Динка, лежащая в пижаме на разложенном и заправленном простынёй диване, покрутила пальцем у виска.

— Рынки замерли в ожидании статистики из-за океана, — бубнил телевизор. На экране дикторшу в районе бёдер протыкала ось ординат. — Акции «голубых» фишек…

Ведь намертво въелось: ось абсцисс — ось ординат.

Миска из-под супа так и лежала в раковине немытая. Ну, всё, блин, холодная война. Напоказ оставили. Ну-ну.

Лёшка добавил к миске блюдце. А вот вам диверсионная закладка, мина.

Он потрогал теплый бок чайника, отхлебнул через носик кипячёной воды, покатал её во рту, морщась от противного привкуса. Постоял, глядя сквозь занавесивший окно тюль в подсвеченный фонарями вечер.

И сдался.

Блин, достали! Он сцепил зубы и включил воду. Как будто я крайний! Понапридумывали обязанностей и сидят там, телевизор смотрят.

Ещё попросят меня, суки.

Лёшка от души пролил губку «фэйри», пожамкал и окунул руку в набравшую воды миску. Пена повалила как манка из сказочного горшка. Он повозил губкой по стенкам, хотя ни черта видно не было. Ну да ладно, пена умная, сама знает, что растворять, что нейтрализовывать. Ещё немного «фэйри» на блюдце, и тоже пусть жрёт.

Подождав секунд десять, Лёшка слил воду.

Почти чисто. Сполоснуть только. Он подставил миску под горячую струю. Повернуть одним боком, затем другим. Всё!

Руки — о брюки.

— За собой вымыто, — сообщил он, направляясь в свою комнату.

Маманя не ответила. И не посмотрела.

Лёшка нарочито громко хлопнул дверью. Ну и отвалите все. Он плюхнулся на кровать, содрал с ног носки, распулял их — один в занавеску, другой под кресло. Подумал, неплохо бы на книжную полку еще закинуть. Висел бы, пах, как символ независимости. Впрочем, устраивать стрельбу по корешкам было лень.

Поднявшись, Лёшка вырубил компьютер и, забрав в ладонь хельманне, снова лёг. Пальцы поползли по значкам. Надо будет спросить у этого Мёленбека, что хоть значки значат-то. И вообще поинтересоваться — какая ценность, кому, если что, можно продать. Или это типа медали, молодец, герой, заслужил?

Лёшка зевнул. Потом вспомнил, что завтра ему где-то в семь, нет, в семь тридцать надо встать, и зашарил по кровати в поисках телефона.

Мобильник обнаружился под подушкой.

Лёшка выставил в настройках будильника время и добавил функцию повторного сигнала через пятнадцать минут. Теперь мёртвого подымет. Утром ещё наковырять бы в шкафу что-нибудь поприличнее, тут, конечно, маманя бы помогла, мятое погладила, если что. Но, блин, сунься к ней сейчас, ага…

Лёшка подтянул стул и выложил и хельманне, и телефон на сиденье. Выдрался из брюк. Ладно, на фиг всё, время к одиннадцати, потрындеть не с кем, можно и подушку придавить. Может, он и сам в семь проснётся. Хорошо бы завтра не облом, а то скажет ещё Мёленбек: «Гуляй, мальчик, я передумал», во задница наметится…

Проснулся Лёшка под грохот ударных и горланый крик латиноса.

Телефон надрывался от зажигательной самбы и, кажется, даже подскакивал. Где тут долбанная клавиша-то? Ага…

Лёшка отбросил телефон как дохлую, задушенную тушку и рухнул обратно на кровать. О, блаженство. Блин, снилось же что-то… Нет, сон уходил, оставляя смутное видение то ли пустыни, то ли высохшей равнины. Сухой ветер, былинки. Черная скала вдалеке.

Эх, жалко, если это было что-то героическое!

Дракона — бамс! Орка — тык! И в тревожный закат…

Жижа такие истории любит. По его словам, мы вообще существа многомерные, и живём во множестве параллельных миров копиями, отражениями самих себя. А сны, получается, как бы пробой, случайный доступ к альтернативной жизни.

Ах, чёрт!

Лёшка вскочил, едва не опрокинув стул. В конце концов, не просто так самба играла. Хочешь опоздать в первый рабочий день? Ноу проблем. Только работодатель — мужик серьёзный, вжикнет по горлышку да прикопает за забором. Шпага есть — проверено. Ну и забор тоже есть. Машины нет, потому что хрен знает, какой участок понадобится.

Лёшка натянул джинсы.

Галопом по европам. Комната, коридор… Блин! Туалет, как назло, оказался занят.

— Нельзя! — пискнула оттуда Динка, едва он дёрнул ручку.

Шмакодявка.

То дрыхнет до десяти, то вдруг встала ни свет ни заря… Не удивительно, если даже из вредности встала. Услышала самбу и на унитаз!

— Мам, привет, — сунулся Лёшка в кухню.

— И тебе, Лёша, — безжизненным голосом сказала маманя.

Волосы у нее были собраны в пучок на макушке, от этого открытое лицо казалось заострившимся и сосредоточенно-жестким. Ещё эти пятна на щеках. Маргарин на бутерброды маманя намазывала, словно перерезала им горло. Деловито и без эмоций.

Лёшка даже испугался.

— Мам, ну ты чего? Давай, получу зарплату, тогда и поговорим?

— Хорошо, — согласилась маманя.

Но взгляд её обошёл Лёшку по высокой дуге.

— Мне бы ещё рубашку погладить… которая с коротким рукавом… — сказал он.

— Это ты сам.

— Блин! — сорвался Лёшка. — Что, мне нельзя уже попросить? Что ты меня прессуешь?! Я миску вымыл? Вымыл! Задрали все уже! Всем всё надо. А я? Меня спросили, что нужно мне?!

Маманя, мелко покивав, принялась лепить на бутерброды кружки вареной колбасы. Розовые до невозможности.

— Ты уже взрослый, Лёш, можешь всё сам.

Короткий взгляд — как «наждачка».

Ну, спасибо хоть, что заметила. Не столб, сын всё-таки стоит.

— В футболке пойду! — крикнул Лёшка уже по дороге обратно в свою комнату. — И бутерброды твои нахрен!

Не удержался — грохнул пяткой в туалетную дверь.

— Мама! — подала изнутри голос Динка.

— Засеря! — ответил Лёшка.

Приличная футболка у него была всего одна, стильная, чёрная, с рисунком-логотипом из пьяных цветных квадратиков на левой стороне груди. В прошлом месяце выклянчил. Ничего, скоро он сам себе и футболку, и водолазку…

В нижнем ящике шкафа нашлись новые носки, китайские, с иероглифами. Нормально на раз. Под душ бы что ли. И по нужде. Или хотя бы морду лица сполоснуть.

— Э-хе-хейя! — заорал телефон.

Ударные, маракасы, что там еще?

Лёшка торопливо выключил будильник, спрятал мобильник в карман джинсов, в другой карман сунул хельманне. Как бы и всё. Время — семь сорок пять. Пять минут до остановки, полчаса, может, минут сорок автобусом. В общем, он ещё успеет купить молока в ларьке, сотка, конечно, гуд бай, но, блин, так и загнуться от голода недалеко.

С каменным лицом Лёшка шагнул в прихожую, надел куртку.

В туалете раздался клекот спущенной из бачка воды. О, наконец-то! Это ж, блин, пятнадцать минут на стульчаке. Десять-то точно. Торта, зараза, вчера нажралась, куда только влезло. Щеки отъела как у хомяка.

— Брысь! — Лёшка отвесил подзатыльник появившейся сестре.

— Дурак!

Справив нужду, Лёшка сполоснул в ванной руки и поплескал воды на лицо.

— Я, может, ночевать не приду, — буркнул он в кухню.

Маманя пожала плечом.

— Хорошо.

Ну и ладно!

На улице было ветрено. Целлофановый пакет задумал пролететь мимо кустов сирени, но застрял в ветвях и поник, слабо шелестя, белым пораженческим комом.

Обойдемся без бутербродов! Вообще обойдусь без всего.

Лёшка дотопал до угла дома, ёжась от холода, заползающего в рукава и за шиворот. Молочный ларек был открыт, на узкой белой губе прилавка стояли пластиковые ящики с кефиром и сметаной. Полная продавщица бегемотихой ворочалась в тесном пространстве, расставляя товар по полкам.

— Можно молока? — Лёшка запустил над кефирно-сметанным изобилием ладонь с зажатой в пальцах банкнотой.

— Нельзя! — отрезала продавщица, поворачиваясь спиной. — У меня приёмка.

— Мне всего один пакет.

Обведенный сиреневыми тенями глаз, всплыв, оценил размер купюры.

— Сдачи нет.

— Да блин!

Лёшка стукнул кулаком по ящику.

— Молодой человек! — взвыла бегемотиха.

Но Лёшка уже развернулся и в обход дома зашагал к остановке. В голове стучало: эх, надо было опрокинуть, узрела бы, гадина, сюрприз.

Остановка пустовала. Шелестели приклееные к столбам объявления. Рекламный плакат морщился через треснувшую витрину. Лёшка, наклонившись, потёр кроссовок ребром ладони, стирая грязь. Вчера стирал, сегодня… Где пачкаются? Вообще-то, подумал, про одежду и обувь сказано ничего не было, так что нормально. Вдруг тоже этот… камзол выдадут? Он представил себя в камзоле. Еще ручкой так, как у средневековых французов принято. Мадемуазель, же не па… Сильву пле… Жижа слева, Тёмка справа. Шляпа с перьями. Тысяча чертей! Впрочем, не Жижа, а Евгений де Портос, Тёмка — тот, ясно, Арамис, он, так и быть, возьмёт на себя роль благородного Атоса недоутопившего свою графиню де ля Фер.

Автобус, подъехав, пшикнул створками.

Лёшка поднялся внутрь, показал водителю ученический проездной и сел на свободное место, благо, их было до фига. Полупустой автобус покатил через весь город. Растрёпанное, сонное, красное со сна солнце карабкалось в небо по окнам домов. Лёшка смотрел на фасады, на зарождающуюся суету дня, на фигурки людей, которых быстро относило куда-то назад, в прошлое, на вывески и деревья. Записанный на пленку голос перечислял остановки: поликлиника, универсам, улица Революции, кладбище.

Часы на телефоне показали восемь пятнадцать, потом восемь двадцать.

— О! Откуда, чел, и куда?

На соседнее место плюхнулся Димка Шверник, парень из параллельного класса, с которым Лёшка года три назад ходил в шахматный кружок.

Кружок, впрочем, не просуществовал и четырех месяцев. Виктор Сергеевич, дядька хоть и пожилой, но классный, вел его каждый четверг в подвальчике дома у самой школы, но скоро заболел, надолго слег в больницу, а заменивший его то ли студент, то ли аспирант в шахматах был ни бум-бум. Типа, лошадью ходи…

— Привет! — Лёшка хлопнул ладонью по ладони. — А ты куда?

— На сельскохозяйственный, — Димка мотнул головой, словно шею ему стягивала удавка. — За мясом, за треской, за зеленью.

— А я на работу.

— Подработка? А где?

— Ага, подработка! — фыркнул Лёшка. — Постоянка! Взяли по объявлению.

— Без опыта?

— Двигаться нужно, Димон, двигаться.

— И без протекции?

— Я же говорю — по объявлению!

— И кем?

Лёшка выдержал паузу.

— Пока секретарь. А там видно будет. Может, в долю возьмут.

— Не фиг тебе повезло! — восхитился Димка. — За меня словечко не замолвишь?

— И кем я тебя возьму?

— Помощником секретаря.

— Ага, обоих и выпрут. Мне поначалу наглеть никак нельзя.

— В бизнес что ли податься? — с тоской произнёс Димка. — А то денег нет ни хрена. Знакомый пацан шебуршит, до тридцатки, говорит, натекает.

— Ага, это же не мешки ворочать.

Димка скривился.

— Это-то понятно.

Автобус затормозил, створки разошлись, впуская шелест листвы, воркование голубей и шарканье подошв. Бетонное крыльцо у сводчатого здания рынка усердно проливал водой усатый азиат в синем халате.

— Ладно, пошёл я, — подал руку Димка.

Он соскочил на тротуар, створки закрылись.

Лёшка проверил хельманне через ткань джинсов: забыл, блин, похвастаться.

Забор бывшего купеческого особняка был всё также тошнотворно-зелен, зато внутри, за решетчатыми воротами, появился небольшой огороженный загончик, уставленный соломенными, будто для стрельбы из лука щитами, а слева узкой полосой кто-то соорудил клумбу с чёрной, голой еще, без ростков землёй.

Лёшка объявился на Шевцова, 33, на десять минут раньше назначенного срока, звонить не решился и поэтому от нечего делать стал маячить перед окнами, меряя двор шагами. Крыльцо в ширину — четыре шага, дорожка до ворот — двадцать один. И тополевые пеньки — один, два… семь. И никто ведь не выглянет, не позовёт. Господину Мёленбеку, похоже, видеокамеру под козырек пришпилить недосуг.

Лёшка с великим трудом дождался, когда часы на телефоне вымигают восемь пятьдесят восемь. Ну, пока он достучится, пока откроют…

Фух, первый рабочий день!

Он вытер подошвы о резиновый коврик, сменивший тряпочный половичок. Обживается иностранец. В животе нервно зашевелилась какая-то колкая гадина. Костяшки пальцев выбили по дереву затухающую дробь. Услышат? Или сно…

Дверь распахнулась, не дав Лёшке додумать.

Но открыл её не Мёленбек. Несколько мгновений они смотрели друг на друга — Лёшка и смутно знакомый мужчина в широких серых штанах и пропущенной через ремень куртке без рукавов, надетой прямо на голое тело.

Пронзительные серые глаза, костистый нос, ниточка зажившего шрама.

— Проходи, — сказал мужчина так, словно они недавно виделись.

— Я новый секретарь, — сказал, вдруг оробев, Лёшка.

— Я вижу.

— Мне господин Мёленбек…

— Я знаю.

— Обувь…

— В обуви.

Обои в коридоре были ободраны окончательно. Стояли бидоны с краской. Короткий участок стены был уже покрашен в густой желтый цвет.

Лёшка снял куртку.

— Солье! — крикнул мужчина, направляясь в глубь дома. — Здесь твой парень пришёл!

По бедру его постукивал короткий кинжал в ножнах.

Реконструкторы они что ли? — подумал Лёшка. Там трость, здесь кинжал. Любители средневековья? Он двинулся вслед за мужчиной, поневоле копируя его легкий пружинистый шаг.

— Солье!

— Иду.

Господин Мёленбек появился из раздвижных дверей комнаты прямо напротив прихожей. Коричневый камзол он сменил на светлую куртку с прорезанными рукавами, но золотое шитьё присутствовало и здесь, на плечах и на манжетах. Под курткой белела сорочка. Грудь украшала цепь. Узкие панталоны одуванчикового цвета опускались до щиколоток. Обувь Лёшка не рассмотрел. Может, и босиком был господин Мёленбек, с него станется.

— Сюда, Алексей.

За раздвижными дверями прятался длинный обеденный стол, покрытый белой скатертью. Вокруг стола тянули овальные спинки стулья. По бокам, слева и справа, стояли громоздкие буфеты темного дерева, за дверцами выпуклого стекла полыхал гранями хрусталь и синели тарелки. Комната оказалась сквозной — ещё две раздвижные двери Лёшка обнаружил напротив. В узком простенке поблескивали стрелками массивные напольные часы, беззвучно качался маятник. Ближе к комодам четыре тонкие колонны — по две с каждой стороны — поддерживали потолок, с которого низко к столу свешивалась люстра в четыре лампочки.

Стол был сервирован на трёх человек. Три тарелки, три вилки. Стоял графин с чем-то красным. В глубокой чаше с рисунком прятались картофелины. Горкой лежал хлеб, порезанный крупными кусками. В целофановом пакете зеленели огурцы.

— Садитесь, Алексей.

Господин Мёленбек, посвежевший со вчера, отодвинул стул с краю, сам сел во главе, а мужчина, встретивший Лёшку, занял место от Мёленбека слева. Несмотря на размеры стола, они расположились достаточно тесно, почти локоть в локоть.

Рот у Лёшки наполнился слюной.

— Можно? — спросил он.

— Пожалуйста, — Мёленбек широким жестом обозначил, что всё, что на столе, можно есть.

Лёшку не надо было долго упрашивать. Привстав, он наколол себе варёную картошину, затем ещё одну, затем разжился огурцом и цапнул горбушку.

— А соль есть?

— Есть, — кивнул Мёленбек и, повернувшись, достал солонку с буфета.

Лёшка посолил.

Не бог весть какой, конечно, завтрак, сплошная сухомятка. Маслицем бы смазать или сметаной. Но, впрочем, и так ничего. Хотя иностранцы о своём персонале могли б и получше заботиться. Скопытится так персонал.

Лёшка откусил картофелину.

Мёленбек посмотрел на него со странной улыбкой и хмыкнул в бороду.

— Что ж, — потерев ладони, сказал он мужчине, — давай, Штессан, и мы.

— Ште…

Лёшка замер. Картофелина встала в горле.

О только сейчас вспомнил, где видел это худое лицо, этот шрам. А вон и бледная татуировка на плече — птица-змея на трёх лапах.

Получается, когда держал хельманне, он что, угадал по-настоящему?

Глава 2

— Прошу прощения, — привстав, приложил руку к груди Мёленбек, — я не представил тебе, Алексей, своего напарника. Это Иахим Штессан, третий… э-э, нет, это не важно. Важно, что он теперь с нами.

Лёшка с трудом проглотил картофелину.

— А я… я его… — показал он пальцем.

— У вас есть способности, молодой человек, — сказал Мёленбек. — Поэтому я вас и взял. Хотя вы э-э… ещё достаточно молоды.

— Я его видел, — наконец выговорил Лёшка.

— Бывает, — легкомысленно заметил Мёленбек, усаживаясь обратно. — Мало ли что случается в мире? Хотя, соглашусь, не всё является таким, каким кажется. Даже простенькая костяная фигурка может быть совсем не простой.

Лёшка мотнул головой.

— Так я что, ясновидящий?

— Алексей, давай поедим, — сморщившись, попросил Мёленбек. — В своё время ты всё поймёшь. Есть процессы, которые, как ты их не торопи, совершаются медленно и не могут ускориться по одному твоему желанию. Так и с осознанием чего-то не совсем обычного…

Он вздохнул и вгрызся в картофелину.

Лёшка поискал глазами помощи у Штессана.

— Это Солье, — пожал плечами тот и тоже предпочёл заняться завтраком.

Что ж, Лёшка вооружился огурцом. Странно день начинается.

Ели в молчании. Мёленбек дотянулся до графина и разлил красное по демократическим картонным стаканчикам. Пояснил коротко:

— Сок.

Лёшка выпил.

Сок оказался вишнёво-яблочным, тёплым, и с огурцом как-то совсем не пошёл.

— Извини, что без разносолов, — сказал, дожевав картофелину, Мёленбек. — Но пока так.

Штессан разломал хлеб.

— Это ничего, — хмыкнул он, отщипывая крохотные кусочки мякиша. — Это ещё не Форвахт. И далеко не Гизенхут. В Гизенхуте даже подстреленная ворона была за лакомство.

— Это где? — спросил Лёшка.

Штессан с Мёленбеком переглянулись.

— Там, — сказал, помрачнев, Штессан.

По тону его Лёшка понял, что дальше лучше не выяснять. Наверное, «там» — это в Германии, решил он. Названия звучные. Рублено-немецкие. Хальт! Форвахт! Правда, про голод в Германии он что-то не слышал. Может, во время наводнения? Или схода лавины? А их долго не откапывали…

— Алексей, — придвинулся Мёленбек, — я бы хотел, чтобы ты запомнил одно условие работы моим секретарём. Ты знаешь его?

— Не задавать лишних вопросов?

— Нет. Об этом мы с тобой говорили вчера.

— Хранить секреты?

— Именно. Всё, что происходит здесь, ни с кем вне этого дома не обсуждается. Кто бы что у тебя не спрашивал. Даже если…

Мёленбек замолчал, и Лёшка по тяжелому взгляду черных глаз понял окончание фразы. «Даже если будут пытать», — хотел сказать Мёленбек. «Или убивать».

Лёшка сглотнул.

— А если я не выдержу?

— Возможно, ничего и не случится, — откинулся на спинку стула Мёленбек. — Здесь тихо. Но ты помни.

Перстень на вытянутом пальце предостерегающе блеснул.

Лёшка кивнул, судорожно цапнул стаканчик с остатками сока.

— А зарплата? — спросил он.

— Пятьсот рублей. В день. Это не много, — сказал Мёленбек. — Но жильё и питание бесплатно. Кроме того, Штессан и я берёмся тебя кое-чему обучить. Поверь, этот опыт стоит гораздо больших денег. Воскресенье — выходной.

Пятнадцать тысяч, подумал Лёшка.

В месяц. И за них могут убить. Подступят как-нибудь в темноте: знаешь такого-то? И никто не спасёт.

Он куснул губу.

— Я, наверное… я просто не уверен…

— Хочешь отказаться? — прищурился Мёленбек.

Штессан поднялся, обошёл стол за спиной своего компаньона.

— Я бы не отказывался, парень, — сказал он. — Таких шансов, знаешь, ещё поискать…

И принялся проверять ладонью гладкость дверных накладок. Будто не при чём.

— Вы мне хотели объяснить… — сказал Лёшка.

— Согласишься — объясню, — улыбнулся Мёленбек. — Не согласишься — мучайся потом всю жизнь, гадая, что да почему упустил. По-моему, это честно.

Лёшка покатал огрызок огурца.

— У вас какая-то странная контора.

— Возможно. Ладно, — Мёленбек хлопнул ладонью по столу. — Иахим, покажи Алексею его комнату. Правую, угловую.

— Но я ещё… — вскинулся Лёшка.

— А я знаю, — нахмурившись, перебил его Мёленбек. — Только мне нужна определённость. Посидишь один, взвесишь варианты. — Он бросил взгляд на часы. — Полчаса тебе хватит?

Лёшка кивнул.

— Сюда, — сказал Штессан, незаметно оказавшись у противоположных створок.

Оставив Мёленбека доедать картофель в одиночестве, они вышли в широкий серый коридор за обеденным залом. Створки щелкнули. Штессан почесал висок.

— Я бы не размышлял, — негромко сказал он.

— Что, сразу отказались бы?

Штессан скривился.

Оба коридорных конца оканчивались ступеньками, ведущими на второй этаж здания. Только один конец был глухой, а другой имел узкое окошко, глядящее через забор на поле с убогой сарайкой. По темно-синей дорожке Штессан повел Лёшку в глухой конец.

Всего комнат было четыре: две крайних, две центральных. Центральные казались побольше.

Лёшкино место жительства представляло из себя вытянутый прямоугольник с окном напротив двери. У одной стены — шкаф, у другой — койка. У окна — зажившийся на этом свете стол. Крашенные как в захудалой гостинице стены. Линолеум на полу. Ах, да, ещё пятачок розетки. Ни телевизора, ни компа.

Блин, уныло подумал Лёшка.

— Располагайся, — сказал Штессан.

— Угу.

Лёшка сел на койку, застеленную болотного цвета покрывалом. Взвизгнули пружины панцирной сетки.

— Что, — спросил Штессан, — не нравится?

— Так а чё? Будто ничего лучше нет, — Лёшка ударил кулаком ни в чём не повинную подушку. — Казарма какая-то.

В серых глазах Штессана зажглись странные огоньки.

— А тебе бы перину и наложницу?

— Я просто думал…

— Дури в тебе много, парень, — сказал напарник Мёленбека. — Это сразу видно. Изнеженный.

Лёшка вспыхнул.

— Ага! Сами вы…

— Что — я?

Штессан подступил и оказался рядом. Его лоб сверху боднул Лёшкин, крепкие пальцы сжались, собирая в комок куртку на груди. Лёшка почувствовал, что едва может дышать.

— Вы…

Голос предательски истончился.

— Я стоял у Гиммельлина, когда мне было двенадцать, — заговорил-зашипел Шпессан, и холодные глаза его были полны ярости. — Меч был тяжел для меня, и мне дали кинжал. Там я убил своего первого врага.

Сумасшедший! — мелькнуло в голове у Лёшки. Они все здесь…

— Слушай! — Штессан встряхнул его, и мысль пропала, словно перебитая щёлкнувшими зубами. — В четырнадцать вместе с Седьмым кнафуром я попал в засаду у Тишайших топей. Знаешь, сколько вышло оттуда из трехсот человек? Семеро! И Грохот потом истёк кровью. А мой счёт пополнился девятнадцатью мертвецами. А ты? Впрочем…

Он вдруг сник, кулак его разжался. Взгляд сделался беспомощным, даже виноватым.

— Впрочем, забудь, — глухо сказал Штессан, отступая к двери. — Со мной бывает. Просто молчи, если не знаешь…

Стукнули о косяк ножны.

Какое-то время Лёшка сидел неподвижно. Даже когда звонко клацнула «собачка» замка, обозначая, что Мёленбеков приятель покинул «казарменную» комнату. Пальцы дрожали, и внутри всё дрожало.

У какого Гиммельлина? Кто он такой? — прыгали мысли. Я им что… меня что ли можно… будто щенка. Девятнадцать трупов…

Он обмер. А если меня заперли?

От страха скрутило внутренности. Почему-то казалось, что Штессан всё ещё стоит за дверью и прислушивается. Что, мол, будет делать малолетний идиот.

Как назло от какого-то микроскопического движения-шевеления протяжно проскулила пружина. Ещё, зараза, чуть подружек в хор не втянула.

Блин, какого хрена он попёрся по объявлению?

Это маманя всё. Это её «когда устроишься?» его допекло. Вот, устроился. А тут какие-то убийцы вообще… Интересные у них, наверное, дела, филиал «заказушной» конторы открывают. Мы работаем по всей России!

И куда ему? В полицию бежать?

Во рту скопилась слюна, противная, тягучая, с оттенком вкуса вчерашнего торта. Лёшка сглотнул. Фу, блин! Нет-нет, закопошились мысли, дали же ему полчаса на «подумать». Значит, есть вариант… Он зашарил глазами по комнатке. Шкаф! Спрятаться, прикинуться ветошью… Но для этого надо встать. А они по пружинам сразу услышат, что он встал. Но ведь можно, типа, ещё и лечь, звук-то тот же! Или попротяжней.

Лёшка зевнул для прячущейся за дверью публики.

— Э-э-а-а!

Теперь скрипим!

Он качнулся раз, другой и сполз с кровати, но секунды две-три ещё тряс сетку ладонями. Пружины с готовностью отзывались — виу-виу. На всякий случай — контрольный: виу. Всё, теперь считаем, что потенциальный секретарь как бы в глубоких раздумьях. Или вообще спит.

Лёшка осторожно поднялся с пола. Прислушался.

За дверью Штессан или нет? Дыши — не дыши, фиг поймёшь. Так, пожалуй, и шагнуть будет страшно, если представлять, что сейчас как выпрыгнет, как выскочит… С ножом, блин. Мне что-то там в двенадцать!.. Гиммель-что-то-там и топи! Нормальные люди, впрочем, видеокамеры ставят, а не стоят под дверью. Надёжней, знаете ли. Может так и есть?

Лёшка повертел головой, осматривая углы крашеного потолка. Вроде никаких камер. Камзолы и шпаги, впрочем, с камерами диссонируют. Тут годятся разве что тайные зеркала и воздуховоды. Но это же в уважающих себя замках, а у нас купеческий особняк. Только, блин, и в этом случае хорошо бы не стоять, как вкопанному.

Затаив дыхание, Лёшка шагнул к шкафу.

Стук сердца напрочь перекрыл все остальные звуки. Ух, разбежалось-заколотилось! Адреналин! Спокойствие, только спокойствие.

Лёшка подцепил ногтями дверцу шкафа и неожиданно подумал: а на хрена? Во всех фильмах первым делом в шкаф и под кровать заглядывают. Вот сюрприз будет, когда они заглянут, а он им через губу: прикройте, я ещё ничего не решил.

Дурдом.

Лёшка повернулся.

Вот оно, решение. Окно. Отставить стол, распахнуть створку, предварительно отщелкнув шпингалеты. Кувырок. Перекат. Забор. Свобода. Глядишь, минут через двадцать только и хватятся. А там его уже ищи-свищи. Адрес он не давал. Фамилию… Фамилию говорил. Но даже в их трёхсоттысячном городке этих Сазоновых…

Стул удалось переместить бесшумно. Ножки чуть стукнули, но вряд ли за дверью было слышно. Со столом Лёшка провозился дольше — закусив губу и обливаясь потом, осторожно сдвинул-таки грозящее развалиться чудовище к шкафу. Хорошо, по линолеуму, а не по паркету. Окно же, похоже, не раскрывали со времен его покраски. Между стеклами лежали мумифицированные мушиные трупики. Створки держали мёртво даже после того, как шпингалеты с трудом (а один со скрежетом) вышли из пазов.

Лёшка подёргал ручку. Гадство. Нет, есть, конечно, люфт, но, блин, треска будет!

Покопавшись в кармане, он выудил ключ от квартиры и его «бородкой» принялся счищать наплывы краски между створками и рамой.

Время бежало, подмышки намокли, частицы сколотой краски похрустывали под локтем. Налегая на ключ, Лёшка упёрся в подоконник коленом. Не сломать бы! В смысле, ключ. Он прошёлся им снизу и сверху. И ещё со стороны петель.

В сущности, подумалось, пусть трещит. Главное, чтоб раскрылось. Будут они за ним по городу гнаться, ага.

Лёшка вытер лоб. Передохнув, он снова взялся за ручку. Солнечный свет, падающий под углом, рождал на стекле радужные разводы. Ну же! Створка со слабым скрипом отошла на пол-сантиметра. В образовавшуюся щель затекли запахи травы и пыльной улицы. Есть! Лёшка обрадованно надавил. Ещё чуть-чуть! Давай, давай, родненькая.

Он едва не вывалился наружу, когда створка распахнулась, немилосердно дребезжа стеклом. Так можно было и шею свернуть. Перехватившись, Лёшка вернул тело обратно и выбрался уже нормально, боком, предварительно спустив одну ногу и нащупав выступающий цоколь. Несколько секунд затем он сидел, прислонившись к стене под окном, и глядел на забор. Забор казался высоковатым, просто так не перелезешь. Ни ящика, ни лесенки какой-никакой.

Не, он не Бубка.

Поднявшись, Лёшка свернул за угол здания, но, вовремя сообразив, что его будет как на ладони видно из других окон, опустился на корточки. Диверсант, блин.

Он медленно двинулся вдоль стены, примерно представляя, что оставленные позади метра четыре — это его комната, как раз у полукружья фальшивой колонны начался коридор, это ещё метр-полтора, а дальше, по сути, тянется кабинет Мёленбека. В нём он был вчера, и это метров шесть, кажется. А там уже прямая до ворот.

Ещё бы не свербело в животе. Страшно всё-таки.

Опа! Окно кабинета было распахнуто, и оттуда вполне явственно слышались голоса Штессана и Мёленбека.

Лёшка замер под выступающей челюстью подоконника.

— Солье, — говорил Штессан, — я могу и один.

— Что ты можешь один? — волновался Мёленбек. — Докуда ты дойдешь? До Хависана или до Мериголда? Нужен отряд, пойми ты, отряд!

— А они в это время…

Штессан втянул воздух сквозь зубы и умолк.

— Не гляди на меня, — сказал Мёленбек. — Я знаю, я всё знаю, Иахим.

— Я видел, как Гейне… до того, как меня… Солье, я всё видел!

Лёшка вдруг расслышал странный звук. Будто что-то клацнуло. И ещё раз, и ещё. Штессан плачет! — вдруг понял он.

— Иахим!

Звон пощечины заставил Лёшку втянуть голову в плечи. Ни фига себе у них разборки! Какого-то Гейне потеряли.

— Ну же, Иахим!

— Я не могу здесь. Не могу, Солье.

— Терпи.

Лёшка подумал, что они, наверное, какой-нибудь орден. Типа тамплиеров. Или ещё какого. Их вроде много было, полу-рыцарских, полу-монашеских орденов. Вообще орденов было до хрена. Иезуиты, бенедиктинцы. Госпитальеры. Иерусалим, крестовые походы, Святой Грааль. Тайные знания. Индиана Джонс-третий. Нам-то не видно, а у них, возможно, до сих пор между собой скрытные войны идут. Отсюда и оружие холодное. Как традиция. И прячутся они, видимо, от такого же ордена, только более жестокого и многочисленного.

В подтверждение Лёшкиных мыслей почти над самой его головой раздался голос Мёленбека:

— Это временное убежище, Иахим.

Ну вот, убежище. Точно беглецы.

Плеснула, надуваясь воздухом, штора.

— Нам ещё повезло, — сказал Мёленбек, кажется, постукивая по подоконнику тростью. — Всё могло быть гораздо хуже. А тут сразу мальчишка попался не без способностей. Может быть, настоящий секретарь.

— Не нравится он мне, — сказал Штессан.

— А мы ему? Да нет, нормальный мальчишка, глупый только.

— И ты ему расскажешь…

— Со временем.

— Нет в нём духа. Силы нет. Знаешь, как мы называли таких? Вянгэ, гнилое мясо.

— А ты на что, Иахим?

Штессан ответил смешком.

— А согласится?

— Не знаю, — сказал Мёленбек. — Давай спросим.

И прежде, чем Лёшка успел что-либо понять, жилистая рука безошибочно ухватила его за шиворот и, больно приложив об угол, закинула на подоконник. Затащить Лёшку в кабинет целиком у Мёленбека не получилось — помешали согнутые ноги. Но и так Лёшкино положение выглядело совсем не завидным — он качался на животе, едва доставая ковра на полу кончиками пальцев.

— Бежать решил?

Лёшка поднял голову и встретился с черными глазами хозяина особняка.

— А чё вы!..

— Я? — удивился Мёленбек. — По-моему, это ты, Алексей, пытаешься что-то изобразить. Не пойму только, то ли бегство, то ли любопытство.

— Ага, вы же сами тут скрываетесь!

— Это совсем другое дело.

— Все знают, что я здесь. Так что если вы меня убьёте…

— Дурак.

Трость легко шлёпнула Лёшку по затылку.

— Уроды! — чуть не заревел Лёшка, скребя по стене ногами.

Качаться на подоконнике, не имея возможности сползти, было обидно до чёртиков. Нашли себе развлечение, поймали и лупят! Ничего, он их всех… В клочки! Чтобы помнили! Гады! Сволочи! Фашисты!

— Действительно, дурак, — присел рядом Штессан. — Чего повис-то? Руки — на подоконник, приподнимаешься, просовываешь колено…

Он чуть ли не всё сделал за Лёшку — и пальцы Лёшкины зацепил, и выпер его вверх, и даже за коленом потянулся, но тут уже Лёшка сообразил сам и хоть и ушибся, а забалансировал на одной ноге. Цапля цаплей, но стоячая!

— Так лучше, — оценил Штессан.

— Заползай, — сказал Мёленбек.

Как вчера, он сел за стол и принялся переставлять предметы. Предметов явно прибавилось, кажется, количество их приближалось к десятку.

— Давай, — подал руку Штессан.

— Я сам, — отпихнул его Лёшка.

И чуть не грохнулся вниз.

Штессан вовремя дёрнул его на себя, нога нашла опору, пальцы вцепились в короткий ворот безрукавки, вторая нога ребристой подошвой кроссовки протарахтела по углу подоконника. Тр-рынц!

— Простите, — Лёшка выпрямился. — Я это… не рассчитал.

Штессан подтолкнул его к столу.

— Вот что, Алексей, — огладив бороду, сказал Мёленбек, — если хочешь уйти, уходи сейчас. Держать мы тебя не будем. В конце концов, найдём другого секретаря. А ты навсегда забудешь этот адрес.

— Вы всё-таки прячетесь? — спросил Лёшка.

— В некотором роде, — Мёленбек со слабой улыбкой двинул фигурку, похожую на длинноухого, застывшего в стойке пса.

— Просто, если я соглашусь… Это опасно?

— Возможно. В мире возможно всё, на любой его грани.

— Но для этого теперь здесь есть я, — сказал, плюхаясь на кушетку, Штессан. — И Солье тоже. Не будь вянгэ, парень.

— Вам легко говорить, — Лёшка посмотрел на Мёленбека. — А у нас тут, лет пять назад, собственность делили, потом трупы всплывали.

— Дурак! — припечатал Штессан.

Закинув ноги в шлёпанцах, он достал кинжал из ножен. Клинок его оказался короток и будто обломан. Штессан принялся крутить его, пробуя ногтем заточку и любуясь синеватым искажениями, бегущими по металлу.

— Алексей, — отвлёк Лёшку от созерцания оружия Мёленбек, — тебе решать. Но думаю, никакой особой опасности для тебя нет. Но даже если… Иахим сказал тебе: он первым примет удар.

Штессан отсалютовал кинжалом словам напарника.

— Я готов.

Лёшка потёр лоб.

— А я… А что мне надо будет делать?

Мёленбек широко улыбнулся.

— Первое — работать с хельманне. Второе — работать с бумагами и картами. Третье — иногда в доме будут появляться люди, и тебе придётся присутствовать на переговорах. Ну и четвёртое — когда Иахиму или кому-то ещё понадобится помощь, ты помогаешь. Вот и всё.

Он развёл руки.

— А что у меня за дар?

Мёленбек повернул к Лёшке фигурку длинноухого пса.

— Специфический, но достаточно ценный. Каждая вещь, которая определённое время находилась в пользовании одного человека, вбирает в себя его образ. Увидеть этот образ — и есть твоё умение. Мне такая способность очень нужна.

— Зачем?

Мёленбек, казалось, растерялся.

— Ну… — он посмотрел на Штессана. — При развитии способности, можно научиться отличать правду от лжи. Потом, ты видишь человека, которого хельманне воспринимает как он есть. То есть, отпечаток, который возникает перед тобой, он честный. В этом и секрет. Ты вот, когда Штессана увидел, что о нём подумал?

— Что он… — Лёшка помедлил. — Что он мёртвый.

— Ыс-с-с, — втянул воздух Штессан, — порезался.

Он показал каплю крови, набухшую на подушечке большого пальца.

— М-да, — разочарованно сказал Мёленбек Лёшке, — бывают и ошибки. С опытом пройдёт.

— А мы чем-то торгуем? — спросил Лёшка. — Недвижимость? Акции?

— Пока ничем, — сказал Мёленбек. У него, видимо, испортилось настроение. Он прикрыл глаза и отстранился от стола. — Пока у нас ремонт. Поэтому сегодня поступаешь в распоряжение Иахима, он тебе скажет, что делать.

— Пошли, — поднялся Штессан. — А то, видишь ли, мёртвый я. — На худом лице его появилась кровожадная ухмылка. — И кто меня только не хоронил. Сам проконтур Семпариан Гук как-то объявил меня не существующим.

— Эй, это… — Лёшка остановился у двери.

— Что? — открыл глаза Мёленбек.

— Можно аванс? Небольшой. Как обладателю способности?

Мёленбек устало кивнул.

— Хорошо. Я дам тебе… — он выдвинул ящик стола. — …пять триста. Хватит этого?

— Можно я их сразу домой отнесу? — спросил Лёшка.

— Можно. Вечером. — Мёленбек выставил руку с тоненькой, зажатой в пальцах пачкой. — Бери. Скажешь родным, чтоб не беспокоились.

— Спасибо.

Четыре купюры по тысяче рублей, две по пятьсот и три сотенных. Неплохо! Лёшка повеселел. Странно, вроде и убить могут, а с деньгами всё равно легче.

— Смотри ж ты, разулыбался, — подтолкнул его Штессан.

— А куда мы? — спросил Лёшка.

— Увидишь.

Штессан прикрыл за Лёшкой дверь в кабинет и, похлопывая по стенам, повёл того знакомым маршрутом к выходу. Впрочем, до выхода они не дошли.

— Здесь.

— Что — здесь? — удивился Лёшка.

— Красить будем.

Штессан расстегнул пояс, снял и повесил на вешалку куртку-безрукавку, затем подтащил козлы к стене с неокрашенным участком.

— Я же это… секретарь, — растерянно сказал Лёшка.

— И что? — удивился Иахим. — А я — солдат. Мы будем ждать, пока мне найдется война, а тебе — секретарская работа?

— Я как бы…

— Вот что, — Штессан вручил Лёшке валик, — Солье сказал, что сегодня тобой распоряжаюсь я. Значит, мы красим стену. Выбирай: сверху или снизу.

— Я, блин, во всем новом, — сказал Лёшка.

— Хламида на крючке.

— Ага, конечно, — буркнул Лёшка, но куртку снял.

Синий халат, в каких у них в школе ходили уборщицы, он одел с внутренним содроганием. Посмотрел на себя: жлоб в халате. Синий дрыщ, а не секретарь.

Штессан тем временем из комнатки рядом принёс две пятилитровых банки желтой краски, кюветы и ещё один валик.

— Ну что, верх или низ?

Лёшка попробовал забраться на козлы — сооружение заплясало под ним, грозя развалиться и погребсти. Не то что красить, стоять на нём не представлялось возможным. А голову свернуть — запросто. Так потянешься за красочкой и — ага.

— Не, — сказал Лёшка, отступая, — я низ.

— Тогда так, — Штессан развернул козлы поперек коридора, — я — эту часть, ты — ту. Потом меняемся.

На каждого выходило по два метра. На час работы, наверное, если не меньше. Иахим, перемешав, разлил краску по кюветам.

— Макаешь, прокатываешь от лишнего, проходишь два раза.

— Вы словно не солдат были, а маляр, — Лёшка присел к своей кювете.

— Эх, парень, кем мне только не приходилось быть!

Штессан подмигнул и легко вспрыгнул на козлы.

Лёшка даже рот открыл. Стоял человек, потом раз! — неуловимо сжался, оттолкнулся ладонью от доски и в следующее мгновение уже зафиксировался на этой доске двумя ногами.

Бэтмен какой-то!

— Тазик подай.

— Что?

— Тазик, — Штессан показал на кювету и край козел у стены.

— Ясно.

Лёшка поставил Иахиму кювету, испачкав в краске большой палец. Палец даже вытереть было нечем. Не о халат же?

— Бумагу постели, — сказал Штессан, глядя на Лёшкину задумчивость с высоты.

— А где…

— Сразу направо.

В небольшой комнатке, заваленной всякой строительно-ремонтной дребеденью: мешками ротбанда, какими-то панелями, раковинами, целофаном, керамической плиткой, рулонами утеплителя, уголками и прочим, бумага нашлась не сразу. Пачку старых рекламных газет Лёшка обнаружил только после торопящего окрика из коридора. Кто-то не самый умный утрамбовал её между обрезками досок. Додумался.

Краска уже присохла, и оттереть палец до конца не получилось. Загар, блин. Нет, постепенное превращение в китайца. Начинается с маленьких желтых пятнышек.

— Парень, ты там не заснул? — спросил Штессан.

— Да кое-как нашёл.

Лёшка выполз из комнатки и бросил газетный ворох на пол. Затем, присев, расстелил у стены пестрящие объявлениями экземпляры многотиражки. Сдам квартиру, куплю металлолом, ласковая кошечка ищет хозяина.

— И с моей стороны, — сказал Штессан.

— Блин.

— Думай головой. Если тебе нужны газеты, то и мне они нужны тоже.

Лёшка протиснулся между стеной и козлами. Газеты легли не аккуратно, но Штессану он, блин, и не нанимался. Слугу нашли, ага. Подай-принеси.

— Всё.

— Тогда начали.

Штессан наклонился к кювете.

Лёшка посмотрел, как под липким шуршанием его валика грязно-серая поверхность превращается в ярко-жёлтую, и решил, что зря не полез наверх. С козел красилось легче. Штессан вообще был как автомат. Робот. К кювете — от кюветы, к кювете — от кюветы. А в промежутке — ших-ших по стене. И, блин, ни капельки краски на полу.

— Ты как там? — на мгновение отвлекся Иахим.

— А-а… я это… нормально, — Лёшка сноровисто задвигал валиком по кювете. — Сейчас примерюсь… А мы глюков от краски не нахватаем?

— Чего?

— Не задохнёмся?

— Крась давай.

И снова сверху полетело — ших-ших, ших-ших.

Лёшка упёр валик в стену. Вни-и-из. Кривоватая жёлтая полоса легла на серое, истончаясь и бледнея с каждым сантиметром.

И как тут делать два прохода?

Лёшка поволохал валик в кювете и, не отжимая лишнее, быстро перенёс его к стене. Краска потекла наплывами, капелью пролилась на газеты. Зато два прохода точно было. Вниз и вверх. Во, теперь нормально.

Он полюбовался сделанным. Правда, у Штессана уже чуть ли не половина была закрашена. На козлах всё-таки быстрее получается.

Лёшка потёр ладони о халат и принялся красить дальше.

Краска почти не пахла и впитывалась хорошо. А вот кисть руки от нажима на валик да постоянного движения стала ныть непереносимо.

Лёшка со свистом втянул воздух и сел у противоположной стены.

— Что? Всё? — обернулся Штессан.

— Всё, — кивнул Лёшка.

Иахим посмотрел на Лёшкину работу.

— Тут и трети нет.

— Рука…

Лицо Штессана приняло свирепое выражение.

— Ну-ка, встал и докрасил.

— Не могу, — Лёшка для убедительности простонал. — Я, наверное, что-то вывихнул.

— Ясно.

Штессан легко спрыгнул с козел. Несколько секунд он вглядывался Лёшке в лицо, выискивал что-то сквозь прищур, затем схватил его за ворот халата.

Лёшка почувствовал, как ткань впилась в горло.

— Эй, — прохрипел он, — вы чё?

— Ничё.

Штессан сжал ворот сильнее и потащил Лёшку по коридору. Только не в сторону кабинета, не к Мёленбеку, а к комнатам за обеденным залом.

Лёшка шкрябал ногами, но встать у него никак не получалось, кулак Иахима мешал, дыхание прерывалось, линолеум скользил, и даже какие-то круги в глазах поплыли.

— С-сюда, вянгэ.

Штессан поддернул сильнее, Лёшка больно треснулся об угол косточкой, и на весу, на коленках, помогая себе руками, пополз следом.

Слёзы обожгли уголки глаз. Обида заклокотала в горле. Ненавижу! Какое он имеет право? Я же не сделал ничего!

— Я вам что… собака? — всхлипнул Лёшка, не понимая, куда и зачем его волокут.

Под ладонь попалась ступенька.

Они поднялись на второй этаж, и тут Штессан, разжав кулак, опрокинул Лёшку на жесткий, пружинисто прогнувшийся пол.

— Слушай, вянгэ!

— Я не вянгэ, — ожидая удара, зажмурился Лёшка.

— Ты — вянгэ, пока я не скажу обратного, — ощерился, нависая, Штессан. — Даже если Солье этого не одобрит…

Он посопел носом, затем рывком поставил Лёшку вертикально.

Шрам на правой щеке Иахима из тонкого белого превратился в розового, пульсирующего червя.

— Я обещал тебе обучение?

— Я не хочу уже! — всхлипнул Лёшка.

— Сопли подбери! — рявкнул Штессан. — Выпрямился! Подбородок вперед!

Размазав мокрое по щеке, Лёшка выполнил команды. Оказалось, он выше Иахима.

— И что?

Штессан зашёл ему за спину.

— Знаешь, — сказал он, дохнув в затылок, — когда-то ассаи-отступники придумали пытку для своих пленников. Особым способом они погружали их в состояние, где человек не ощущал ни своего тела, ни того, что находится вокруг него. Пленнику казалось, что у него нет глаз, рук, ног, языка, носа… кожи. То есть, он ничего не чувствовал. Ни верха, ни низа. Ни времени. Стоит он или лежит. Он мог только думать. — Палец Штессана коснулся Лёшкиного виска. — И всё.

Лёшка вздрогнул.

— Зачем вы это…

Собранные в щепоть пальцы клюнули его в основание шеи.

— Потом, когда гнездо ассаев в Голубых горах было разгромлено, — сказал Штессан, — гвардия принцессы включила это испытание в методику отбора. Ты знаешь, что я был зачислен в гвардию принцессы?

— Н-нет.

— Во-от, теперь знаешь.

Пальцы Штессана вновь клюнули Лёшку, теперь уже под левую лопатку.

— Что вы…

Лёшка попытался повернуть голову и не смог.

— Ты слушай дальше, — сказал Штессан, все также оставаясь за спиной. — Ассаи, конечно, были мрази редкостные, водились с мертвечиной, поклонялись Тьме-Ольванге, много народу погубили. Но и какое-то благородство им было свойственно. Так, если человек начинал правильно и упорно мыслить, то пытка прекращалась сама собой. А может в этом была слабость их искусства. Теперь уже и не дознаешься. Чуешь, к чему клоню?

— Не надо, — дрожащим голосом произнёс Лёшка. — Я всё понял.

— Понял! — фыркнул Штессан. Щепоть толкнулась Лёшке в поясницу, затем в правое плечо. — Ты ещё ничего не понял.

— Я понял! — вскрикнул Лёшка.

— Ты трусишь, — Иахим встал перед ним. Худое заросшее лицо его было серьёзно. — Но это не избавит тебя от испытания. Сейчас я отправлю тебя в ойме, так называли это состояние ассаи. И только от тебя будет зависеть, как долго ты в нём останешься. Повторю: выход — в том, о чём и как ты думаешь.

— Я не хочу.

— Мало ли, кто чего не хочет.

Штессан наставил на Лёшку палец, примериваясь, коснулся кожи чуть выше переносицы.

— Пожалуйста…

— Ну, заканючил.

Вокруг был пыльный зал, сквозь полукружье грязного окна пробивался свет, редкие колонны уходили под потолок, к стропилам, на цепях висели кожаные «груши», наполненные песком. В дальнем конце белели четыре двери.

Что здесь быдо раньше? Бальный зал? Гигантская мансарда?

— Приготовься, — сказал Штессан. — Бам-м!

Его палец кольнул Лёшку в лоб.

Лёшка не успел и вдохнуть — всё выключили. Свет, зал, самого Штессана. Осталась одна тьма. Чернильная. Бесконечная. Сплошная.

Ойме.

Эй, прошептал Лёшка и не услышал собственного шёпота. Губ не было. Горла не было. Воздуха не было. Тьма.

Паника вспухла в Лёшке невидимым комом. Куда? Что? Как? Я жив? Я стоял в зале, я точно стоял в зале, а Штессан нажал пальцем. Это, наверное, гипноз. Манипуляция. Он что-то сделал со мной. Надо… или кричать… Чем кричать?

Лю-у-уди-и!

Тьма текла, обтекала, проворачивалась. Или нет, она не двигалась. Она просто прижалась плотно-плотно, прилипла, отъела всё, что можно отъесть.

Как там: в стрессовой ситуации рекомендуют глубоко и медленно дышать. Охрененный совет, когда нет лёгких! Суки, лёгких нет!

Лёгких путей нет.

Лёшке казалось, всё в нём дрожит. Но это была иллюзия. Кишки, пальцы — где вы, мои дорогие? Нечему дрожать во тьме. Особенно если ты сам — тьма. Ты — всюду. Ты — ничто.

А-а-а-а!

Я убью его, подумал он. Как только он выпустит меня, сразу и убью. А если не выпустит? Сколько мне здесь… стоять? Я же стою в зале. Или я потерял сознание? А там — кома. И мне всё снится. Расхожий сюжет.

Какие-то принцессы, какие-то ассаи. Откуда они вообще? Откуда вообще Мёленбек? А Штессан? Из какой, блин, реальности? В четырнадцать попал в засаду… Мечи, кинжалы, шпаги в трости… Против кого они там воюют?

Темно.

Кажется, в Штатах делали что-то подобное. Я читал в интернете. Когда человеческому мозгу отрубали всё, из чего он мог черпать информацию, то он просто сходил с ума.

Ха, я тоже сойду с ума, если это продлится достаточно долго! Тогда, блин, и у меня обнаружатся принцессы и отступники. Не удивительно. А сам я буду король, сумасшедший король-секретарь. Ать-два, ать-два, шпаги наго-о-ло! Кому что надо записать, спросить короля, то есть, меня, я тогда списочек-то составлю…

Ничего-ничего, сказал себе Лёшка, меня спасут. Штессан же не зверь. Не будет он из-за небольшой хитрости с кистью… Она действительно разболелась, так бы я и стал врать. Я вообще не нанимался красить. Хельманне это долбанное…

Мамане, блин, ещё сказал, что ночевать здесь буду. Ага, так здесь и простою. Летом манекеном, зимой в ёлочку нарядят.

Спаси-ите!

Ни отзвука, ни ответа. Ни слуховой галлюцинации. И ведь не чешется ничего. Нос там или под коленкой. Нормально, да?

Я, Лёшка Сазонов — не понятно что. Тьма. Пустота.

— Мысли правильно, — проклюнулся вдруг голос. — Или стой, вянгэ.

Сам ты!..

Придумал же слово. Я так тоже могу. Ингэ, шмынгэ, дынгэ. Крекс-пекс-фекс. Сезам! И коронное: трингельпандум!

Ха-ха-ха.

Блин, куда мыслить, в какую сторону? Что вообще значит «правильно»? О чём? Можно же… Хорошо, я был не прав. Вот!

Что, неправильная мысль?

Хорошо, ладно, была пытка, стало испытание. У ассаев — благородство, и был выход. Какой выход могли придумать отступники и извращенцы? Наверное, какой-то извращённый. Тогда к чему «правильно»?

О-уууу!

Вдруг кто отзовётся. Когда долго плюешь мыслью во тьму, тьма может плюнуть обратно. И что тогда?

А сколько я уже здесь?

Лёшка сосчитал до шестидесяти, затем еще раз. Две минуты долой. То есть, к неопределенным минутам прибавилось еще две.

Хочу домой. Просто хочу домой!

Может, необходимо представить место, в которое хочешь вернуться? Тротуар, подъезд… Блин, совершенно не помнится цвет двери.

Хорошо, хорошо…

Зато я помню свою комнату, светлые обои в цветочек, плакаты, комп, колонки, кровать, застеленные клетчатым покрывалом. Вот, я представляю это, Кобейн и «mans territory», книжные полки…

Не работает. Как я туда перемещусь, если я на Шевцова? Силой мысли, ага. А ещё я могу гонять тучи и гасить звёзды. Блин! Надо искать выход! А где выход? А-а-а, убью этого Штессана. Солдат, блин. Ассай недобитый. Иначе откуда он про них столько знает?

Может, надо представить своего врага?

Штессан! Невысокий, небритый. Худой. Ловкий, тут не отнимешь. И я его руками за горло, и сильнее… Чтоб он сдох.

Глупо.

О чём можно думать «правильно»? О ситуации? О себе? Думай, Лёшка, думай. У тебя же голова… ну, была. В каком-то кино сказали: «Выход обычно находится там, где и вход». Какой был вход? Я потерял тело. Я потерял руки, ноги, глаза. Возможно, необходимо мысленно сосредоточиться на их возвращении. Это логично. Блин, это суперлогично! Тебя сделали пустотой, значит, эту пустоту надо заполнить обратно.

Хитро!

Ойме. Ой-мне. Что представить первым? Руку. Конечно, руку. Пальцы на правой. Большой палец я как-то здорово порезал, до сих пор есть косой шрамик у основания. Жижа тогда: берись да берись, ничего не случится. А лист возьми и выгнись, и кромка, зараза, острая, как полоснёт… Это, наверное, года два назад. Сначала вообще не заметно было, потом уже Жижа: блин, Лёшка, у тебя течёт…

Жиже бы такое испытание. Или Тёмычу. Это не демонов по подземельям гонять. Из ракетницы — по рогам. Тут ни демонов, ни ракетницы.

Тьма.

Так, представляю палец. Он должен быть где-то внизу. Если я стою, то ладони у меня находятся у бёдер, это от пола сантиметров девяносто. Или восемьдесят. Фиг здесь, конечно, определишься с полом. Суки отступники. Ну и Штессан тоже.

Был бы рот, Лёшка заскулил бы.

Китайские, блин, умения. Иглоукалывание и акупунктура. Куда он нажимал? Последний раз — над бровями. А раньше?

— Вянгэ-э, — прорезался звук.

Ну, ладно, пусть. Пусть вянгэ. Но большой, со шрамом палец… Он справа. Он есть во тьме. Он точно есть. Я его сгибаю, нервная система подаёт сигнал в мозг…

Ничего не подаёт!

Меня — нет. Как оказалось просто — исчезнуть. Интересно, смерть — она такая? Темнота и мысли, холодные, как рыбы в речке.

И бессилие.

Ну, хорошо, думаем «правильно». Монте-Кристо тоже мог сдохнуть в каземате, ничего не делая, но предпочёл копать. И я тоже буду копать. Что копать? То, что передо мной — тьму. Чем копать? Глупый вопрос для инвалида. Мыслью. Как копать мыслью? Вот это уже правильное направление для размышлений.

Тьма ведь не настоящая. Штессан своими касаниями отрубил мне органы чувств, но сказал, что оставил лазейку. Тёмка трепал, что разработчики всяких прог такие себе оставляют, типа, для оперативного вмешательства и контроля. Бэкдурами зовутся. Задними дверями, в общем. Шмыгнуть в заднюю дверь и вынести там всё…

Только мне к темноте нужен код.

А код завязан на правильные мысли. Ха, разложил по полочкам. Интересная задачка. Дано: тьма. Инструмент воздействия: мысль. Ассортимент воздействия: любой. Сто миллионов вариантов. Не, сто тысяч пятьсот.

Хоть бы болело что-нибудь.

Ладно, думаем. Противоположность тьме — свет. Еще тьма — это страх, зло, боль. Это если навскидку. А они там, в гвардии, наверняка усовершенствовали испытание. Чтобы уж совсем… Ассаи, те были дети по сравнению с гвардейцами. Буду стоять, блин, бородой зарасту, ни хрена не придумаю.

Как из тьмы сделать свет? Не скажешь же просто «свет». Это уж что-то из библии. И стал свет, и ещё там что-то… и вода, и небо.

Ну, если, конечно, подразумевать под светом светлые мысли, то надо о чем-то светлом и думать. Всё из головы вон… Ха-ха, где она, та голова?

О-ууу! Сдохну здесь.

Скоро, скоро принцессы на горизонте появятся. Верные сенешали и враги-сюзерены. Интриги, яд в перстне, полное сумасшествие.

Нет, попробовать-то можно, вечность впереди.

Ну-ка, давайте, мысли светлые… Штессан пусть живёт, Жиже обещаю отдать сто рублей, к тётке-молочнице никаких претензий не имею…

Лёшка напрягся.

Да, о светлом необходимо думать… Динка, конечно, соплюха, но ведь маленькая… И маманя… Нет, с маманей сложнее.

Я, в общем, вчера… ну, урод, что поделать!

Сложно признаться, но урод. Какая, блин, светлая мысль про «урода». Ляпнул, не подумав. Уже и не помню, что ляпнул. Что-то про отца… Она, конечно, тоже хороша, сразу про деньги. Блин, больной вопрос. Мозоль. Отдать, что ли, ей сразу пятерку? Типа, мне не нужно, я секретарь-маляр, нахожусь в ойме.

Опять что-то не то.

Думать о светлом, о светлом. Очень хочется поскрести затылок. Светлые мысли, они все скапливаются в затылочной части черепа. Доказано многолетними наблюдениями Алексея Сазонова.

Блин! Куда я всё виляю?

Штессан же говорил про упорство? Вот. Значит, надо упорно, не страшась… Чего, впрочем, страшиться, когда ничего нет? Темно.

Ш-шит, о светлом, о светлом.

Это Тёмка слово придумал — «нешитово». Классно звучит. То есть, не дерьмово. Кульно. Супер. Зараза, куда меня всё уводит?

Я — Алексей Сазонов…

…стою, курю… …плыву куда-то… …торжественно клянусь…

Светлых мыслей набиралось не много. Их было почему-то неимоверно трудно удержать, они елозили и просачивались, таяли, рассыпались. Куда ты, светлая мысль? Нет ответа.

И тогда Лёшка понял.

Это не он находится во тьме, это тьма находится в нём. Всё, что ни есть — злость, зависть, глупость, легкомысленность, заносчивость, самообман.

Свет — свет! — плеснул по глазам.

Плеснул и протаял в зал, наполненный солнцем из большого полукруглого окна. Прямо против Лёшки вылупился улыбающийся, скрестивший руки на груди Штессан, а за ним хлопал совиными глазами наполовину в косом солнечном столбе Мёленбек.

— Солье, — произнёс Иахим, чуть повернув голову, — а он не так безнадёжен.

— Я же сказал тебе — способный мальчишка, — Мёленбек подступил ближе и сощурился. — Мне кажется, он хочет тебя убить.

Штессан кивнул.

— Мне тоже когда-то хотелось. Какие, думал, уроды это придумали!

— Так и отпусти его.

— Это не я, это ойме не сразу отпускает. Ничего, сейчас очухается.

В тот же момент Лёшка почувствовал, как колкое электричество от кончиков пальцев побежало по телу.

— Вы вообще, блин! — сказал он, едва к нему вернулась речь. — Засунули в…

— С возвращением!

Штессан оказался рядом и обнял.

Это было неожиданно. Чёрт, это было приятно. Даже отец так не делал. Во всяком случае, Лёшка не помнил. Пятернёй Иахим взъерошил Лёшкины волосы.

— Да чё вы!

— У-у, какой! — Штессан поднял ладони. — Не трогаю.

Лёшка пофыркал.

— Так я сам?

— Сам, сам, — сказал Иахим.

— И сколько я…

— По времени? Семь минут сорок восемь цере… э-э, секунд… Вполне средний результат. Не выдающийся.

— Пойдём-ка, — поманил Лёшку пальцем Мёленбек. — Покраска откладывается. Иахим, — обернулся он, — ты закончишь?

— Ха! Только свою половину, — оскалился Штессан.

После ойме было странно вновь чувствовать своё тело. Какое-то время оно даже казалось отдельно существующим. Лёшка спустился вслед за Мёленбеком по ступенькам на первый этаж с чётким ощущением, что на самом деле парит чуть позади собственного левого плеча.

Впрочем, у кабинета всё пришло в норму.

— Проходи, — сказал Мёленбек.

Лёшка вошёл.

Мёленбек сдвинул одну из панелей, открывая спрятанную от посторонних глаз то ли кладовку, то ли стенной шкаф. В закутке размером метр на полтора, оклеенном сиреневыми обоями, одиноко стоял табурет.

— Вот что, — сказал Мёленбек, запуская внутрь Лёшку, — ко мне должен прийти один человек. Я ждал его завтра, но… В общем, он решил поторопить события. В некотором смысле, это опасно. И, увы, подозрительно, хотя раньше у меня не было оснований в нем сомневаться. Поэтому мне нужен будешь ты.

— Как уши? — спросил Лёшка, оглядывая уходящие под потолок пустые полки.

— Как секретарь.

— И мне здесь сидеть?

— Да, — почему-то понизил голос Мёленбек. — Отсюда, — он отстегнул кармашек на панели с внутренней стороны, — можно смотреть.

Лёшка наклонился — сквозь сеточку ткани были видны стол и подтянутое к нему, предназначенное для посетителя массивное кресло.

— Постарайся не шуметь, — чёрные, навыкате глаза Мёленбека приблизились к Лёшкиному лицу. — Не думаю, что разговор будет долгим. Но прошу: попробуй посмотреть на моего гостя, будто это хельманне.

— Это как?

— Попытайся увидеть его суть. Как хельманне Штессана отражает Иахима, так и люди часто отражают свои страхи или желания. У тебя может получиться.

— Вы что, серьёзно? Я никогда раньше не пробовал.

— Ну, с хельманне же получилось. Всё, я пошёл встречать.

Мёленбек закрыл панель за собой, оставив Лёшку в темноте. Ойме два, блин. Щёлкнул дверной замок.

Лёшка почесался. Сделай то, не знаю что. Сиди, смотри, слушай. А красить стену — это как называется? Он попробовал разозлиться и не смог. Было наоборот любопытно, что за люди ходят сюда с визитами. Из наших или орденские? Ну, там, мэр и директора всяких ООО или тоже кто-нибудь не отсюда.

Замок снова щёлкнул. Лёшка замер.

— Проходите, господин Фраги, — услышал он голос Мёленбека.

— Благодарю.

Раздались мягкие, погашенные ворсом ковра шаги, скрипнула кожа кресла. Тенью проплыл перед панелью Мёленбек. Брякнула кольцами штора.

— Что-нибудь выпьете?

— Думаю, у вас нет ни хафатрийского сладкого, ни двойного триольдо.

В голосе господина Фраги, жестком, с металлическими нотками голосе человека, привыкшего повелевать и командовать, не было ни сожаления, ни усмешки. Одна голая констатация факта.

— Вы правы, — судя по короткому звуку, Мёленбек занялся привычным перемещением предметов на столе. — Но есть крюс.

— Солдатское пойло. Впрочем…

Снова скрипнула кожа — видимо, господин Фраги устраивался поудобней.

Сдерживая дыхание, Лёшка осмелился посмотреть сквозь ткань. Свет лежал на кресле широкой полосой. Были видны левое плечо гостя и острый профиль его лица.

Господин Фраги оказался подтянутым мужчиной под пятьдесят, с орлиным носом и мощным подбородком. Веяло от него уверенной силой. Одет он был в мундир, на плече круглилось что-то вроде эполета. Стоячий воротничок собирал морщины.

— Крюс у меня ещё не выдохся, — сказал Мёленбек.

Звякнуло стекло. Лёшкин слух уловил плеск непонятного крюса в бокалы.

— За Империю! — первым сказал Фраги.

— За Гейне-Александру! — сказал Мёленбек.

А Гейне-то — девушка, подумал Лёшка. Королева? Или эта… принцесса? Во что они, блин, тут играют?

Несколько секунд было тихо. Затем почти одновременно бокалы стукнули о столешницу.

— Что-нибудь нашли? — спросил Мёленбек.

— Это стало опасно, — сказал Фраги.

— Это и было опасно.

— Теперь у них завелись нюхачи. Они ходят по домам. Найденное сразу сжигают. Кинфут передал им, пусть обрывочные, списки гвардии.

— Но вы хоть что-нибудь…

— Да, — Фраги поднялся. — Это тебе для коллекции.

Он вывалил из мундирного кармана на стол несколько предметов, которые Лёшка так и не смог рассмотреть.

— Известно, чьи?

— Нет, — Фраги опустился обратно в кресло. — Только ящерка из нефрита, кажется, была у Бертоффо. Помнишь его?

— Нет.

— Держал крепость Люн. Потом пошёл на прорыв с остатками гарнизона. Уцелевших развесили в Сестринском лесу. В общем, никто не верит, что он остался жив. Правда, это может быть хельманне совсем другого человека.

Лёшка закрыл глаза.

Кабинет нарисовался под веками. Стол, свет, Мёленбек. Гость-военный, даже в кресле умудряющийся держать спину прямо.

— Почему сегодня? — спросил Мёленбек.

— Потому что я не уверен, где буду завтра. Вызван к Сомбалю.

— Кто он теперь?

Фраги издал смешок.

— Он теперь Высокая комиссия. Вчера устроился в павильоне принцессы. Три дюжины хъёлингов охраны. Канасийские стрелки. И два цога с кристаллами.

— Плохо, — сказал Мёленбек.

— Мы проиграли, Солье.

— Нет!

— Посмотри действительности в глаза. Гвардия разбита. Остатки войск рассеяны. Половина двора присягнула Шикуаку на верность. Остальные прячутся в своих кошалях, надеясь, что тот о них забудет. Ты! — ты сбежал сюда.

— Это был единственный шанс… — глухо произнёс Мёленбек.

Фраги, живущий у Лёшки под веками, вдруг осел, осыпался бурой пылью, а на его месте повис в воздухе железный брусок, грани которого были побиты, словно его пробовали рубить мечом. С одного бока по бруску, кажется, шла рыжая трещина.

— Ты-то сам веришь? — спросил Фраги.

Лёшка открыл глаза.

Значит, суть Фраги — железный брусок? Железный человек? Или человек чести? Побитый, но не сломленный.

— Я верю в себя, — сказал между тем Мёленбек. — И в некого капитана гвардии в отставке Карсиса Фраги. И в то, что Замок-на-Краю однажды сгинет в Тёплой Бездне.

Посетитель мотнул головой.

— Скорее, сгинем мы.

Мёленбек хмыкнул в бороду.

— А я не дам. Погоди.

Он вышел из-за стола и направился к двери. Мягкий шорох шагов. Поворот ручки.

— Иахим.

Изменившегося в лице Фраги будто пружину вытолкнуло из кресла.

— Штессан?

Штессан, подойдя к визитёру, прижал кулак к груди.

Лёшке не было видно, что происходит с лицом Иахима, но голос у него дрожал:

— Капитан Фраги, Иахим Штессан, ликурт Третьего кнафура, прибыл.

— Ты?

Они обнялись.

У Лёшки комок подступил к горлу — Фраги стиснул Штессана так, словно не верил, что тот живой. Пальцы его побелели.

— Как ты… — отступил затем он, блестя глазами. — Я не верю. Мне сказали… Эрз-Кафар… Синие поля…

— Всё верно, только не совсем, — Штессан, морщась, повёл плечом. — А хватка у вас, господин капитан, так и осталась важья.

Фраги рассмеялся. Казалось, он разом скинул десяток лет. Лицо посветлело, расправились складки на лбу.

— Солье, бездна тебя проглоти, почему у тебя только крюс?

Мёленбек, наблюдавший за встречей давних знакомцев своими чёрными навыкате глазами, прошёл обратно за стол.

— Есть только местное. Своеобразное.

Стукнул ящик стола. На свет появилась пузатая бутылка. Фраги перехватил ее из руки Мёленбека, свинтил пробку.

— Ох, — он отвернул нос от горлышка, — такого даже в лантиганских штольнях не гонят.

— Это коньяк, — сказал Мёленбек, отбирая бутылку. — Здесь он в почёте.

— Пф-ф! — вскинул голову Фраги, но бокал подставил.

— Карсис, скажи, как Боаро? Жив? — спросил Штессан. — Кто-нибудь жив из наших? Олтлерой, Каварго, Син-Варсин?

— Погоди.

Бульканье. Звон стекла.

У Лёшки затекла спина, ноющая боль стала подёргивать плечо, но он боялся пошевелиться.

— За нас, — сказал Фраги, отделённый от него стенной панелью и тремя метрами пространства. — За гвардию.

— За гвардию, — эхом повторил Штессан.

— Ф-фу! — шумно выдохнул отставной капитан, глотнув коньяка. — Нет, неплохо. Думал, будет хуже. Но греет.

Он сел на подлокотник. Несколько секунд его пальцы задумчиво крутили опустевший бокал.

— Боаро видел, — сказал Фраги, помолчав. — Это было весной, когда Второй кнафур пытался прорваться к столице. Потом их разбили. Несколько мечников добрались до меня, рассказали… В общем, шансов у них не было. И Боаро, кажется, знал это. Мы тогда перекинулись парой фраз… Он зашёл ко мне. Я сказал ему, что он напрасно лезет в пасть Шикуаку. А он ответил мне, что, если есть хоть малая надежда, он просто обязан…

Не договорив, Фраги шевельнул подбородком.

— А остальные? — произнес Штессан.

Капитан качнул головой.

— Не видел. Никого не видел. Про Олтлероя говорили, что скрылся в лесах Бартмуда, там совсем дикие края. Может жив, может нет.

— Господин Фраги, — сказал Мёленбек, — я думаю, вам не стоит идти к Сомбалю.

— И куда мне, к вам? — усмехнулся капитан.

— Нет, я бы не хотел, чтобы меня здесь вычислили. По крайней мере, не сейчас. Это письмо, — Мёленбек достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо синеватый листок, — к Элоху Кранцу, оно без имени и подписи, но он поймёт. В сущности, это совершенно безобидная бумажка, можете даже прочитать ее на досуге.

— Шифр?

— Чуть тоньше. Запомните, кошаль Вессер, городок Лемурген.

— Это далековато.

Фраги с сомнением взял послание.

— Ничего, — Мёленбек обошёл стол, — до распутицы еще далеко, дороги пока хорошие. Советую уходить и непременно сегодня ночью. Утром Сомбаль, скорее всего, пришлёт сопровождающих. Пойдёмте, я вас провожу.

Он подхватил капитана под руку.

— Империя и королева, — напутствовал их Штессан.

— Гвардия и жизнь, — отозвался Фраги.

Пароль, блин, и отзыв, оторопело подумал Лёшка. «Три мушкетёра» какие-то. За свою небольшую жизнь он привык, что всякие выспренные фразы в его кругу вызывают в лучшем случае весёлое глумление и смешки. Но здесь…

Здесь почему-то пробирало.

Наверное, потому, что и Штессан, и Фраги, и Мёленбек всерьёз верили в то, что говорили. Империя, блин, и королева.

— Эй, — позвал Иахим, усевшись на подоконник, — секретарь, ты здесь?

Подумав, Лёшка сдвинул панель и, жмурясь, выглянул в кабинет.

— Здесь. Здесь темно, как в ойме.

Штессан хмыкнул.

— Ойме бывает разное. Ещё узнаешь.

— Вы садисты, что ли? — покинув прятку, Лёшка рухнул в освободившееся кресло. — Вообще какие-то ненормальные.

— Знаешь, кто такой ликурт?

На лице Иахима расцвела улыбка, не предвещающая Лёшке ничего хорошего.

— Воинское звание?

— Встать! — рявкнул вдруг Штессан.

Ноги сами вытолкнули Лёшку из кресла, и он застыл, хлопая глазами.

Спрыгнув с подоконника, Штессан медленно приблизился, тяжёлым взглядом упёрся Лёшке в переносицу.

— Ликурт — третье звание в гвардии. Первое — сквир — означает «птенец». Мечник в начальной стадии. Кое-что умеет, обучен кое-каким приёмам, прошёл испытание, срок жизни в бою с хъёлингами — минуты. С цогами — секунды. Второе звание — панцир. Означает «кулак». Командир боевой пятерки. Отрядом может успешно сражаться против равной стаи. Против цога со слабым кристаллом, скорее всего, тоже выстоит. А ликурта зовут по-разному. Кто отцом, кто палачом. Кто учителем. Слово «ликурт» вообще-то берёт начало от слова «ликас» — «дюжина». Но я предпочитаю думать о родстве со словом «ликрант» — «наказывающий». Ты понял?

— Только не ойме снова! — выдохнул Лёшка.

Правда, признаться, даже с каким-то азартом выдохнул. Подумал: ну, заверни, а я разгадаю. Идиотизм, да?

Штессан фыркнул.

— Понравилось? Правильно. Если уж думаешь одолеть такого, как я, научись тому же, что умею я. И сделай это лучше.

Скользнув в сторону, он снова оказался у Лёшки за спиной.

— Второй урок.

Лёгкое прикосновение к ямке под затылком — и Лёшка, как и перед ойме, потерял возможность двигаться. Тело своё он при этом ощущал, но будто спелёнутое простынёй или одетое в смирительную рубашку.

— Что это за королева? — спросил Лёшка. — Вы откуда?

— Это тебе к Солье, — Штессан присел перед ним на корточки. — А я скажу вот что. Это испытание называется «кришч» или «узелок».

— На каком это языке?

Штессан улыбнулся.

— Не важно. Важно чувствовать боль.

Он дотронулся до левой Лёшкиной лодыжки, и ту будто куснуло электричеством. И хотя Лёшка стоял неподвижно, у него появилось чувство, будто носок вывернулся, пропуская пятку вперёд. Затем Штессан ткнул пальцем в правое колено, и оно будто бы тут же ушло под левое. Лёшку качнуло к земле, но упасть ему («Ну-ну, куда ты?») Иахим не дал, отклонил назад, поднявшись и нажимая на точку под лопаткой. Ай, больно!

Последней досталось шее — ее свернули набок.

Лёшка заподозрил, что из него лепят какую-то идиотскую скульптуру. Или — да, верно — вяжут в узел. Именно. В кришч.

Он плюнул в Штессана и не попал.

— Замечательно! — обрадовался ликурт Третьего кнафура. — Какой ты всё-таки вянгэ! Я сделал четыре болевые стяжки. Все они снимаются одним движением. Но! Каждое неверное движение ведёт к усилению боли. С верным же движением всё просто — надо лишь проследить точку схождения стяжек. Ясно?

— Что?

Лёшка сморщился. Кололо под лопаткой, пульсировала лодыжка, шею словно пощипывало ноготками.

— Развлекаешься?

Мёленбек вошёл в кабинет неслышно, борода, чёрные глаза мелькнули перед туманящимся Лёшкиным взором.

— Учу, — сказал Штессан.

— Не переусердствуешь?

— Сам же говоришь, что способный парень, — Штессан забрался на свой излюбленный подоконник. — Пусть потихоньку…

— Изверги! — прохрипел Лёшка. — Вы откуда?

Шевелиться он все же побаивался, и так словно в фигу скрутили, а тут любое движение может в двойную фигу вылиться. Нет уж, спасибо.

— Я тебе отвечу, — сказал Мёленбек, — но в одном случае: если ты успеешь освободиться за пять минут. Время пошло.

— Да вы вообще!.. — Лёшка неосторожно качнул головой, и боль прострелила позвоночник. — Ай! Гадство!

— Пять минут, — повторил Мёленбек.

— Один, два, три… — начал считать Иахим.

— А можно, блин, без этого? — попросил Лёшка.

Штессан пожал плечами, но умолк.

Как нарочно, счёт продолжился в Лёшкиной голове, отщёлкивая шустрые секунды. Семь, восемь, девять… Больно? Да, больно. Четыре стяжки, говорите? Лодыжка, колено, лопатка, шея. Кажется, так. Ликурт, блин. Ликрант самый настоящий. Девятнадцать, двадцать… Как еще развязаться…

Лёшка подышал и, чтобы не мешала взмахивающая нога Штессана, закрыл глаза. Двадцать семь, двадцать восемь…

— Правильно, — подсказал Иахим, — сосредоточься.

Нет, боль была не то чтобы сильная, скорее, надоедливая. Колено давит на голень. Пятка вывернута. Тридцать шесть… Значит, надо вывести колено.

— Как Фраги? — спросил Штессан.

— Нормально, — ответил Мёленбек. — Пожалуй, он воспрял духом.

Лёшка скрипнул зубами.

Отвлекают. Пусть. Взрослые, казалось бы, люди. Сорок девять, пятьдесят… Ого, почти минута уже. Чуть присесть бы. Но верно ли это? Шее от приседания ни холодно, ни жарко. Плюс лопатка. Головоломка, блин.

В телевизоре как-то учили освобождаться от захвата запястья. Выводить руку надо было в сторону слабины, там, где при захвате, большой палец противника соединялся с остальными.

А ещё Лёшке вспомнилось, как отец притащил с работы три хитроизогнутых гвоздя, пронзивших друг друга.

В отцовских руках железный клубок посредством непонятных манипуляций со звоном распадался на элементы, а затем также непонятно снова собирался в целое. Магия! Колдовство!

Лёшке, кажется, было семь, и он, приглядывая за братом, одно время вовсю желал чуда — чтобы сплёвшиеся гвозди разделились и от его неловких попыток. Но нет, гвозди звякали, кололись, но упрямо держали трио так, что он даже разревелся от бессилия…

— Две минуты! — сказал Мёленбек.

Блин! Лёшка разозлился на самого себя. Думаю тут, вспоминаю, а время летит. А надо как в ойме, никого, ничего…

Лопатка, шея… лодыжка…

Он вдруг увидел тоненькие ниточки, протянувшиеся от них к животу. Ниточки пульсировали и пропадали, вновь проявлялись, взблёскивали.

Почему к животу? И что, стукнуть себя в живот? Что за странная точка схождения? Может это обманка?

Лёшка напряг внутреннее зрение. А какое ещё зрение за веками? Только внутреннее. Нити действительно сходились у солнечного сплетения, на палец, на два ниже. Как невесомые паутинки. Хорошо быть секретарём, всякие секреты — как на ладони, боль вот, пожалуйста. Что с ней делать только? Где кнопка, Урри?

Из набора доступных движений выберите единственно верное.

— Идём к четырём.

Это уже Штессан.

Сговорились, что ли? Комментируют. Ну и пусть комментируют. Будто он способен за пять минут вот так, с бухты-барахты!

Это ещё с ойме повезло…

Блин блинский! Хорошо, все точки связаны с животом. Что можно сделать с животом? С чем он связан? Нити-то сходятся не на поверхности, в глубине. Тут только…

Лёшка улыбнулся.

— Наш мальчик, похоже, прозрел, — сказал Мёленбек.

— Время есть, — сказал Иахим.

А Лёшка, вдохнув, медленно выпустил воздух через ноздри. Весь. И, выталкивая остатки из легких, втянул живот.

Плечи чуть опустились вниз, таз слегка просел, и болевые стяжки, оставшись без связавшего их узла, полопались с чуть слышным струнным звоном.

Дзаун-нг!

Лёшка открыл глаза, пошевелил несмело плечом, тем, под которым сидела червоточина боли, и не обнаружил неудобства.

— Ещё!

Самое смешное, он не хотел этого говорить, слово вырвалось само, раздвинуло челюсти — и фьюить! Впрочем, оно не показалось Лёшке не верным. Это поначалу было страшно, а сейчас… Зуд азарта — вот что он испытывал сейчас. Ведь разгадал, разгадал!

Расхохотался, откинувшись на спинку кресла, Мёленбек.

— Ты смотри, Иахим, ему мало!

— Ну, это ещё не сквир, — не без удовольствия сказал Штессан, — но где-то рядом.

— Я уложился? — спросил Лёшка.

— Да, — кивнул Мёленбек, — и моё обещание остаётся в силе. Но, пожалуй, я реализую его за ужином. Ты не против?

— Нет, — мотнул головой Лёшка.

— Ну и чего стоишь? — спросил Штессан. — Страшно, что ещё на стяжке? Солье, — обратился он к Мёленбеку, — может, пока отпустим его домой? Порывался же, в окно вылезал.

Лёшка покраснел.

— Я это… я уже передумал.

Мёленбек переставил фигурки на столе.

— Да, пусть идёт. Алексей, ты можешь быть свободен. До восьми. А сейчас, — он бросил взгляд на часы, висящие рядом с фальшивой панелью, — без двенадцати три. Думаю, успеешь обернуться туда и обратно.

— Заодно домашних обрадуешь, — сказал Штессан.

— Ну, наверное… — Лёшка нащупал в кармане деньги. Две триста мамане, три себе. Или наоборот? — Так я пойду?

— Беги уже.

— Спасибо.

Лёшка рванул за дверь.

— Халат не забудь снять! — крикнул вдогонку Иахим.

Халат, действительно, прилип, как вторая кожа.

Лёшка содрал его и накинул куртку, сдвинул козлы. Затем вернулся и аккуратно повесил халат на вешалку. А то потом, блин, искать. Взглядом скользнул по стене — его мазня на фоне жёлтой, уже окрашенной верхней половины выглядела жалко. Не, так-то понятно, с чего Штессан разозлился. Кто бы не разозлился?

Лёшка вздохнул и, пообещав себе завтра с утра закрасить свой участок, вышел во двор, хлопнул железными, не закрытыми воротами.

Домой?

На улице было не жарко. Над крышами пенились облака. И казались совершенно невозможными всякие хъёлинги, цоги, сквиры и прочие. Машины вон тарахтят, продуктовый с вывеской, в сквере пусто.

Лёшка даже головой помотал.

Отчего-то он решил не идти на остановку, не ждать транспорт, а пройтись пешком. Сначала по Шевцова, а там по Гусарской с поворотом на Первомайскую, от которой до дома — всего ничего. Может даже и быстрее получится.

Кроссовки шоркали по растрескавшемуся асфальту. В тени домов было холодновато. В арках, захватываемых краем глаза, стыли клумбы и «запорожцы». Из раскрытого окна кафе донесся стук бильярдных шаров.

Обернувшись, он уже не увидел особняка, только край зеленого забора ещё напоминал о себе в просвете деревьев.

Наверное, провались бывшее купеческое жильё в тартарары и заменись каким-нибудь безобидным домиком, Лёшка б вздохнул с облегчением. Честное слово. Незачем было бы пытаться мысленно совместить с ним, со швейной фабрикой, с редкими пешеходами и рейсовыми автобусами странного господина Фраги, всяких Сомбалей и Шикуаков, то ли принцессу, то ли королеву (здесь не ясно) Гейне-Александру и Замок-на-Краю.

А с другой стороны — интересно же!

Ойме, кришч. Мёленбек, похожий на Карабаса-Барабаса с укороченной бородой. Штессан, легко взлетающий на козлы.

Жалко, рассказать никому нельзя!

А ещё хотелось бы узнать, как подъезжал господин Фраги к особняку — в карете или на такси? Окно ведь было открыто, но ничего не слышалось. Не из воздуха же возник? Впрочем, сидючи за панелью, звуков с улицы можно было и не уловить.

Не, это чума, если у нас тут всякие кнафуры в боевые порядки развёртываться будут. Хотя, конечно, откуда?

Размышляя, Лёшка оступился, и боль от ушибленной ступни выстрелила в бедро и противной дрожью осела где-то в районе желудка.

Н-да, это тебе не ойме.

Штессан, явно, ликрант (ха, прилепилось словечко!), но всё же мужик, видно, толковый. Пусть и с отбитым на войне мозгом. Надо тебе ойме — пожалуйста. Стяжку болевую — один момент! И всё так — тюк-тюк пальчиком…

Лёшка улыбнулся.

Вдруг остро захотелось обратно. Куда? В сказку, блин! В полный сюр! Защищать Гейне-Александру и империю! В компанию к двум сумасшедшим, плетущим интриги и красящим стены. А с Фраги — к трём.

Может, этого и не хватало в жизни?

Да-да, — сказал кто-то внутри, — именно сумасшествия и не хватало.

Лёшка, помедлив, всё же свернул на Гусарскую. Особняк теперь скрылся окончательно. Город, который он знал, посмотрел в него оббитыми углами, грязными фасадами, фантиками и окурками, бордюрным камнем, окнами с разноцветными — синими, белыми, в горошек — занавесками. Он был симпатичный, этот город, только немного неухоженный. Лысели вытоптанные газончики, темнела кем-то нетерпеливо сбрызнутая стена.

Ну, в сказке, наверное, тоже мочатся…

Лёшка настолько погрузился в размышления о том, откуда всё же могут быть Мёленбек, Фраги и Штессан, что Гусарская словно бы замылилась, отодвинулась на второй план; ноги куда-то шли, а дома меняли окраску и этажность. Поэтому когда навстречу ему из арки вылетела невысокая, белобрысая фигура, он успел только выставить ладони.

Фигура ударила его в плечо, поймала за руку и потащила обратно к перекрестку.

— Давай-давай.

Лёшка как-то и не подумал сопротивляться. Фигуру он узнал и удивился прихотливости случая. Месяца два уж не виделись. Мятая рубашка с коротким рукавом, измызганные понизу спортивные штаны.

— Ромыч, блин! — оказавшись за углом, Лёшка выдернул руку из пальцев брата. — Ты чего?

Ромка прижался к стене затылком. Несколько секунд он просто дышал, глядя на Лёшку пустыми глазами человека, отбежавшего марафонскую дистанцию. Вздымалась грудь. Кровь медленно отливала от лица. Наконец брат моргнул, и взгляд его сделался осмысленным.

— Лёш, помоги, а?

Глава 3

— Чем помочь? — спросил Лёшка.

— Эта…

Ромка умолк.

Там, откуда они только что ушли, раздались быстрые шаги, шорох одежды, затем щёлкнула зажигалка.

— И где этот мелкий сучонок? — затянувшись, спросил кто-то невидимый.

Городской шум, полный машинных звуков и звуков всякой, имеющей свой голос мелочи, странно отдалился, и Лёшке стали слышны притоптывания, бряцанье браслета часов, покашливание того, к кому обращался курильщик.

— Сдриснул куда-то.

Собеседник виновато шмыгнул носом.

— Ты у меня сейчас сам сдриснешь, — курильщик затянулся снова. Каблук впечатался в тротуар. — Ну что, направо, налево?

Они замолчали, видимо, выбирая направление поисков.

— Тонна есть? — шепнул Ромка, дёрнув Лёшку за рукав.

— Чего?

— Тысяча.

Лёшка зачем-то кивнул. Хоть отдельно живущий, но брат. Не Динка-скотинка, во всяком случае. Не врать же. Правда, и нет между ними почти ничего общего. Ну, два года назад подушкой душил… И вообще — ни дня без войны в прошлом.

Сделалось стыдно. Помнит Ромка, не помнит? Рука сама полезла в карман.

— На.

Брат неуверенно улыбнулся. Осторожно, поглядывая на Лёшку, словно ожидая обмана, вытянул купюру из пальцев.

— В долг, ага?

Лёшка шевельнул плечом. Повеселевший Ромка подмигнул и рванул за угол.

— Парни, парни, я здесь! Я не хотел, честное слово… Как бы шутка была, — заговорил он, сближаясь с теми, кто его искал.

— Да ты борзый! Ну-ка, пошли с нами, — весело объявил курильщик.

— Да есть у меня деньги!

— А мы и посмотрим.

Судя по звукам, Ромку взяли за шиворот рубашки.

С полминуты Лёшка простоял, не решаясь выглянуть. Не твои, блин, проблемы, — скреблось в голове. Ты вообще сейчас тонну потерял. Тонну! Вот так взял и отдал. Вернет тебе Ромка? Ага, братишка, жди!

Мурашки бежали по плечам и шее.

Страшно. Не сквир я, подумалось, уж точно не сквир. Так бы нырнуть за угол и в два приёма… Лёшка сглотнул. Нет, здесь не ойме. А он — не Штессан. Ему ещё до Штессана, блин… Не получится.

Когда он всё же высунул голову, у провала арки, из которой навстречу ему выбежал брат, никого уже не было. Белел лишь свежий окурок, придавленный каблуком.

Ну а чё? Они вполне дружелюбно общались с курильщиком…

Лёшка, оглядываясь, перешёл улицу. Конечно, если бы Ромка закричал… А так он у них, наверное, стырил что-нибудь.

На душе, впрочем, было противно. То ли от растерянности, вжавшей его в стену, то ли от потери денег. Тонна! А еще мамане отдать!

Чтобы вообще не видеть злополучную арку, на Гусарскую Лёшка не вернулся. Затопал по изгибающейся не в ту сторону Шевцова в поисках удобного проходного двора. Можно было, конечно, сделать еще больший крюк…

Где-то здесь, в слепой кишке улицы, окаймлённой старенькими двухэтажными домами, жила Ленка Линёва, первая любовь, все дела. Снеговика, помнится, вместе лепили. Записки друг другу писали. Портфели-бантики. Класса до четвертого, кажется, дружили, потом Лёшка как-то… остыл, что ли. Даже не понятно, как вышло.

И чего вспомнилось?

Он остановился. Глаза по памяти нашли и дом, второй от крытого сельскохозяйственного рынка, и узкое окно с синими занавесками, справа от газовой трубы, огибающей подъезд. В окне кажется горела лампочка. Светло, не очень-то разглядишь.

У Ленкиных родителей была двухкомнатная, и ей досталось целое, безраздельно владеемое царство в четырнадцать метров. Лёшка, обложенный довесками в виде Динки и Ромки, жутко завидовал. Может, поэтому в конце концов и раздружился? Перестал провожать…

А после пятого они оказались в разных классах. В местном отделе образования что-то там уплотнили, перекроили, оптимизировали, и в том, другом классе сделали специализацию — химико-биологический уклон. Лёшка же химию не переваривал.

На этом всё и закончилось.

Лёшка сплюнул, побил асфальт пяткой. Надо будет хотя бы номер Ленкин узнать. Посидим, поболтаем, вспомним… Как подруги маманины. Ах, как было раньше! Ах, вернуть бы!

Он хмыкнул.

Первый двор вывел его в параллельный Шевцова переулок, короткий и глухой. Длинное, окрашенное в бурый цвет здание какого-то склада или базы с нишей, закрытой шлагбаумом, перегородило путь. За зданием потянулся забор с пропущенной поверху колючей проволокой, завернувший Лёшку в какую-то другую тьмутаракань, в частный сектор с грядками и замшелыми домиками.

Бабулька, ковыляющая навстречу, на вопрос, как выйти к Первомайской, замотала головой в пуховом платке:

— Не знаю, милок. Недавно переехала.

Мимо протарахтел грузовик, подскакивая на стыках бетонных плит.

Примерно представляя, куда нужно идти, Лёшка запылил по обочине мимо забора, развернувшегося новой гранью — воротами и коробками гаражей за ними.

«Автосервис», «Шиномонтаж», «Запчасти».

Из-за ворот пахло то бензином, то машинным маслом, то шашлыками, сидели на лавочках чумазые механики со стеклянными глазами, звенело железо о железо, кашлял чахоточный мотор, делал паузу и снова кашлял, из будок с мутными стеклами подозрительно щурились на Лёшку небритые или усатые люди.

Забрёл. Вляпался. Нет чтоб по Гусарской…

Метров через двадцать Лёшка заметил, что за ним как бы сами по себе идут два парня — один повыше, другой поплотнее, руки в карманах коротких спортивных курток.

Сердце зачастило. Лёшка невольно ускорил шаг, но дурацкий забор всё не кончался и свернуть было некуда, разве что в огороды через дорогу.

И кто в этом виноват? Он, Лёшка? Ничуть! Ромка. Потому что из-за него он забрался сюда и из-за него сейчас может влипнуть. Недодушил, блин, подушкой!

Лёшка глянул на преследователей искоса, как бы рассматривая дом, и перешёл на трусцу. За спиной зашаркали торопливее, стараясь не отстать.

Уроды!

Забор выгнулся лесенкой. Дюралевые листы украсились рекламными плакатами, приглашающими на концерты и ярмарки. Ага, Лёшке сейчас как раз до них. Просто необходимо, просто очешуительно! Затем впереди как спасение возник островерхий теремок магазина, но сзади тут же припустили, надеясь не дать жертве первой добраться до дверей. Лёшка прибавил, хватая воздух сухим ртом. Воздух драл как наждак. В молчании, в шорохе подошв летели метры. Только преследователи сокращали расстояние быстрее, чем бежал Лёшка.

И никого! Пустота. День деньской, а все повымерли. Ну не уроды ли?

Несколько мгновений он слышал, как парни все явственней дышат ему в затылок, а потом понял, что еще чуть-чуть, и его или схватят за плечо, или собьют подножкой. До магазина оставалось метров десять. Может кто в витрину хотя бы заметит?

Ладно. Всё. Он больше не может. Лёшка резко остановился.

— Ну…

Его обдало ветром чужого движения, ткань чиркнула по ткани, парни промчались мимо, один, характеризуя Лёшку, бросил короткое слово с окончанием на «…дак». Их кроссовки выбили торопливую дробь из дощатого крыльца. Дын-дын-дом. На двери магазина-теремка звякнул колокольчик.

— Вы открыты ещё? — услышал Лёшка сквозь туман в голове. — Можно два пива?

Облегчение накатило слабостью.

Вот он придурок-то! Не по его душу гнались. Колени подогнулись, и Лёшка, как старичок, у которого прихватило сердце, нащупал опору в виде фонарного столба.

А он уж решил, что враги Мёленбека…

Дыхалка — дрянь, вот что. Быстро устаю, подумал Лёшка, втягивая воздух сквозь зубы. В горле стояла колкая сухость. Слюны не было. Может сока купить?

Он посмотрел на двери магазина. Парни, что спешили к закрытию, как раз вышли, переговариваясь и прихлёбывая бутылочное пиво. Они неторопливо спустились с крыльца, стриженые, лет по двадцать с лишним.

— Закрыто уже? — спросил их Лёшка, отлипая от столба.

— Ага, — ответил один. — А ты чё тормознул?

— Задохнулся.

— Ну, теперь тебе ещё квартал пилить, до ларька. Ларек круглосуточный, но выбор там фиговый. Немецкого, например, нет.

— Ясно.

Парни неторопливо пошли обратно вдоль забора, вяло обмениваясь репликами то ли о футболе, то ли о хоккее.

— А вратарь? Вратарь — дырка. Дырище. Дырень. Но нет, именно его, конечно, и надо ставить. И, главное, все же видят, что он в плохой форме…

— Да-а, в душу нагадили конкретно.

Лёшка ни футбол, ни хоккей не любил, ну, если только с Тёмкой побазланить, поэтому определить вид спорта не смог. Вроде и не играл вчера никто. Это Тёмка фанател, а он так. Может они вообще «пляжников» обсуждали.

Живот вдруг подвело, и Лёшка вспомнил, что сегодня ел только картошку с огурцами, и то утром. Маманя оставила без бутербродов, молочница — без молока. Так, честно, и скопытиться можно быстро.

Вчерашний суп, интересно, ещё остался?

Дома снова на полную отрывались мультипликационные герои. На этот раз не говорящие лошади, а девочки-феи с большими глазами и крыльями бабочек.

— Дина! — взревел из коридора Лёшка.

— Ладно-ладно, подумаешь, — отозвалась сестра, убавляя звук с пульта. — Ты же вообще приходить не хотел.

— Отпустили на обед, — сказал Лёшка, торопливо разоблачаясь.

Бамс! — первый кроссовок уткнулся в обувной шкафчик. Шлёп! — перевернулся на коврик вверх подошвой, освобождая ступню, второй.

Динка выбежала в прихожую.

— И как на работе? — отставив ногу в красном колготке, она прижалась к косяку.

— Нормально, — Лёшка прошёл на кухню. — Чё, суп ещё не схомячили?

— Мама его тебе оставила.

— Во-от, понимает. А ты со своими мультиками…

Лёшка вдруг решил, что даст мамане две тысячи. Если бы не Ромка, то, может, и все три отдал бы. Где ему тратить, если он все время будет проводить в особняке? Хотя, если честно, ночевать у Мёленбека не хотелось. Ни компьютера тебе, ни ти-ви. Кровать скрипучая. Идиотское условие, вообще-то.

Лёшка достал кастрюлю из холодильника и слил остатки супа в глубокую эмалированную миску. Жир поплыл по поверхности супа непрочными льдинками.

— А что ты там делаешь?

Динка, увязавшись, села за кухонный стол.

— Ойме, знаешь, что такое? — спросил Лёшка, ставя миску на плиту.

Сестра мотнула головой.

— Вот и молчи тогда.

— Дурак, — Динка надулась и принялась скрести по скатерти ноготком. — Я вообще тебя не люблю! Ты вот должен меня защищать!

Лёшка фыркнул.

— От кого?

Газ под миской расцвел голубыми лепестками.

— От Эдика Салаватова! — сказала сестра, и глаза ее наполнились слезами. — Он меня знаешь, как ударил? Прямо под лопатку!

Лёшка сел за стол.

— Дай сдачи.

— Ага, он знаешь, какой сильный!

— Хорошо, — сказал Лёшка, — покажешь мне его, я ему тоже дам под лопатку.

— А можешь завтра? — обрадовалась Динка.

— Не знаю. Если отпустят. А вдруг ты ему просто нравишься?

— Вот ещё!

Суп скоро закипел. Лёшка погасил газ и надел рукавицы-прихватки. Даже через ткань ладоням было горячо. Миска парила.

— Динка, — скомандовал Лёшка, — доску подложи.

Сестра, гримасничая, сняла разделочную доску с гвоздика, но придержала её на весу.

— А пожалуйста?

Лёшка хотел было прикрикнуть, чтоб не идиотничала, что если он обожжется или испортит скатерть, то ей уж точно достанется. Но неожиданно подумал, что сквир бы так не сделал.

И вообще, трудно ему что ли?

— Пожалуйста, — вздохнув, сказал Лёшка. И добавил: — Только живей, ага? А то я возьму своё слово обратно.

— Ладно.

Динка положила доску, и Лёшка опустил миску.

— А вот эта штучка твоя — это что? — спросила Динка.

— Ты про хельманне что ли? — Лёшка обнаружил хлеб в хлебнице и отрезал себе внушительных размеров краюху.

— Про кругленькую.

— Это секрет. Ты это… — Лёшка качнул головой. — Иди уже мультики смотри.

— Блин!

Динку выдуло из кухни.

— И не блинкай! — крикнул ей вслед Лёшка. — Разблинкалась, блин.

От кого научилась?

Жижа позвонил, когда суп уже был съеден, и миска познакомилась с раковиной.

— Как дела? — грустно спросил он.

— Привет. Да нормально вроде.

Лёшка посмотрел на миску, затем сбрызнул ее моющим средством и включил воду.

— А-а, это супер, — без энтузиазма сказал Жижа. — У тебя не найдется пятисот рублей?

— Ого, запросы растут!

Прижимая телефон ухом к плечу, Лёшка губкой прошёлся по стенкам миски.

— Да это не запросы, — запыхтел Жижа. — Я продуктов обещал купить, а деньги… ну, в общем…

— Ясно.

— Так у тебя есть?

Лёшка вздохнул и сполоснул миску от пены.

— Есть.

Голос Жижи радостно дрогнул.

— Я верну тебе в следующем месяце. Ты выйдешь?

— А может ты поднимешься?

— Не, не в кайф. Ты это… можешь, со мной до магазина? Чтобы меня в игровые автоматы не потянуло.

— Блин, у тебя запросы. Ладно, — Лёшка вытер руки. — Сейчас спущусь.

Он заглянул в комнату. Динкины феи негромко плевались молниями и взмахивали палочками, сама Динка что-то усердно раскрашивала в альбоме.

— Мама когда будет? — спросил Лёшка.

Сестра посмотрела на него со взрослым укором.

— Не знаю. Наверное, как обычно. Только она на тебя обиделась.

— Бу-бу-бу.

Накинув куртку, Лёшка вернулся на кухню и выложил в ящик кухонной тумбочки две тысячных купюры. Пусть. По крайней мере, честно.

— Я еще вернусь! — крикнул он, захлопывая дверь.

Жижа стоял под прилепившимся к козырьку плафоном, грустный, волосатый, гипнотизирующий взглядом сигаретный окурок, брошенный кем-то мимо урны. Увидев выходящего из подъезда приятеля, он вытянул из кармана ладонь.

— Привет.

Лёшка пожал Жиже руку.

— Ну что, пошли?

— Только не в «Комету», там дорого. Давай в эту…

— В «Пятёрочку»?

— Ага.

Они двинулись мимо ограждающих барьерчиков. За барьерчиками что-то уже вовсю цвело, вовсю разбрасывало соцветия и играло красками.

— Дались тебе эти автоматы, — сказал Лёшка, пиная пивную пробку. — Не в первый раз же уже влипаешь.

— Да как-то… — Женька пожал плечами. — Все джекпот хочу срубить. Только не получается. Рядом бродит.

— Ты б завязывал.

— Да знаю, — скривился Жижа. — Что я, тупой что ли?

— Ну, так сразу сказать нельзя…

Они пересекли по «зебре» улицу, оставив позади стеклянную коробку торгового центра. На широких ступеньках центра приплясывали, непонятно что рекламируя, две двухметровые поролоновые белки: одна рыжая, а другая почему-то черная.

— Черная — это явно скунс, — сказал Женька.

— Белка после пожара, — выдвинул версию Лёшка.

— Тогда это промо-акция пожарной службы.

«Пятёрочка» пряталась в глубине двора за утыканной спутниковыми антеннами десятиэтажкой. У торца стоял фургон, из него разгружали запаянные в целлулоид бутыли лимонада и колы.

— А у тебя как дела? — спросил Жижа.

— Нормально. Сегодня красил стену.

— Фигасе! Я думал, ты секретарём устроился.

— Там сложнее, — сказал Лёшка. — Я сегодня всё точно выясню. Ты случайно не слышал таких имён: Фраги, Сомбаль, Шикуак? Гейне-Александра?

Жижа покачал головой. Стеклянные створки «пятёрочки», впуская, распахнулись перед ними. Загородка, ряд шкафчиков, целый «поезд» из сцепленных тележек.

— Может слова знаешь — ойме, кришч, сквир, кнафур?

Жижа взял пластиковую корзинку.

— Это они тебе там втирают? — спросил он.

— Я просто пытаюсь сообразить, откуда это может быть. Это ж не английские слова, не немецкие. И имён я таких не слышал. Ладно бы там Бессон…

— Или Шварценеггер!

— Хотя бы. А так — даже не знаю.

Они пошли вдоль полок с молочными продуктами, Женька взял упаковку сметаны и брикет сливочного масла.

— Хочешь версию?

— Давай, — кивнул Лёшка.

Жижа свернул к хлебному стеллажу.

— Им что-то от тебя надо, — сказал он. — Причём надо, чтобы ты им всё отдал сам.

— Что отдал?

Жижа пожал плечами и сунул в корзинку батон и половинку ржаного.

— Не знаю. Мне кажется, тут хитрая комбинация. Придуманы слова, придуманы какие-то личности. Ясно, что не просто так. Ещё штука эта костяная.

— Хельманне, — сказал Лёшка.

— Засеки, и для неё своё слово. Они перед тобой явно спектакль разыгрывают. У тебя нет богатого дяди где-нибудь за границей?

— Тогда уж сначала занялись бы отцом.

— А может дядя завещал миллионы именно тебе?

— Ага, граф де Сазон! И зачем так сложно? Я ж случайно их объявление увидел. А не увидел бы? Что, домой заявились бы?

— М-да… — Женька задумался. Они обошли ещё несколько отделов, прибавив к продуктам в корзинке бутылку растительного масла, полкило молочной колбасы и сырную нарезку. — Тогда, честно, не знаю. А ты можешь поподробней?

Лёшка вздохнул.

— Не могу, Женька. Мне сказали, чтобы я особо не распространялся.

— Корпоративная этика? — хмыкнул Жижа.

— Скорее, из соображений безопасности.

— Точно что-то нечисто, — уверенно заявил приятель, прихватил пакет сахарного песка, и они направились к кассе.

Лёшка отдал Женьке пятьсот рублей.

— Погоди.

Жижа умотал обратно к стеллажам и вернулся с десятком яиц в картонной коробке.

— Всё?

— Ага. Яйца из головы вылетели.

Лёшка фыркнул. Забавно. Они расплатились. Вышло даже меньше четырехсот. Женька вручил Лёшке сдачу.

— Может, оставишь себе?

— Что я, себя не знаю? — вздохнул Жижа, стягивая пакет с нагруженными в него продуктами с ленты. — Так и долг меньше. Вот если бы пива ещё…

— Здесь не продадут, — сказал Лёшка.

— Это понятно. Может, до ларька? Тут недалеко есть.

«Пятёрочка» снова распахнула двери, теперь уже на выход. Ребята сошли по ступенькам. Прокатила коляску женщина, выстукивая палочкой по асфальту, просеменил старичок.

— Так что, до ларька? — повторил вопрос Женька.

Лёшка задумчиво кивнул.

— Если меня дурачат, то очень натурально, — сказал он.

— Бывает. Значит, за куш можно и подурачиться.

— Понимаешь, есть такие вещи, про которые нельзя сказать, что это дурачество.

— Ну, какие, например?

Ожидая ответа, Жижа повернул голову. Лёшка вдруг показался ему резко повзрослевшим, посерьёзневшим, очертились губы, скулы. В глазах появилась странная озабоченность.

— Эй, — осторожно позвал Женька.

— Что? — Лёшка моргнул и стал прежним. — За пивом?

— Ну!

Ларёк притулился к автобусной остановке и больше всего напоминал обитую вагонкой конуру, увенчанную прямоугольной вывеской с надписью «Колосок». Лёшка не удивился, когда обнаружил, что и пожилая продавщица внутри похожа на бульдога. Как она на них не гавкнула, не понятно. Чудо. Когда Жижа — он все-таки повыше, попрезентабельнее, с тонкими усиками над губой — спросил пива и сунул в окошко сто рублей, лицо её приобрело оскорблённое выражение, несколько секунд она сверлила глазами сначала Жижу, а потом и Лёшку, но все же, поджав губы, как великое одолжение протянула баночную «балтику».

Жижа дурашливо поклонился. Женщина махнула на него кулаком.

— Ещё попросите у меня!

— На десятку обсчитала, — сказал Жижа, ссыпав мелочь в Лёшкину ладонь.

Они уже порядком отошли от ларька и возвращаться не стали. Потопали через дворы к Жижиному дому. Порывами, шелестя листвой, налетал ветер. На заасфальтированной площадке малышня пыталась играть в футбол.

Пиво было холодное.

— Слушай, — сказал Жижа, — хочешь, я с тобой к ним схожу?

— Зачем? — спросил Лёшка.

— Ну, у меня глаз на фуфло намётан.

— Лучше тебе вообще там не появляться. Ещё меня подставишь.

Они помолчали.

— Меня тут механиком зовут, — глотнув пива, сказал Жижа. — Ну, наладчиком игровых автоматов. До осени.

— А платят сколько?

Женька вздохнул.

— Чисто символически. Зато играй, сколько хочешь.

— Так без выигрыша же.

— То-то и оно.

Они с торца обогнули «Комету», перешли улицу у стройплощадки и остановились у Жижиного дома — длинной панельной пятиэтажки древних семидесятых годов постройки. Вид у неё был обшарпанный и пятнистый.

— Ну, что, — подал руку Женька, — пойду я.

— Ага, давай.

Лёшка посмотрел, как Жижа, продернув ручки пакета к локтю, скрывается в подъезде, и достал мобильник. По часам на экранчике было около шести.

— Алло, мам, — произнес он в трубку, набрав вызов, — ты когда будешь?

Сначала ему показалось, что маманя даже разговаривать с ним не хочет, но затем усталый голос ее прорвался сквозь хрип помех:

— …ёша, тебя плохо …но.

— Когда будешь, говорю.

— …наю. После восьми…

— Ну, я уже уйду. Я тебе там две тысячи в тумбочке оставил. С аванса.

— Спасибо.

От этого простого слова, такого, как оказалось, нужного, даже необходимого, ком вдруг вспух у Лёшке в горле.

— Ты это… прости меня, — сказал он.

На том конце помолчали.

— …лушай, Лёш, возьми мои …тарые перчатки, отне… …те Вере. Она обещала их…

Лёшка сморщился, пытаясь понять смысл.

— Перчатки? А где они?

Он медленно пошёл в сторону дома.

— Наверху, где шапки. Толь… с краю.

— Ясно. А я суп доел.

— Тебе и ос… …чуешь там?

— Да, так нужно. Ты не беспокойся. А перчатки я завтра отнесу. Сегодня не получится.

— Ну, ладно. Пока, Лё…

Квартира была закрыта, и Лёшка, отпирая дверь, подумал, что Динка, наверное, опять убежала с подружкой изводить морскую свинку. Они её, бедную, закормят, и она, разумеется, помрёт. Не, на месте Гошана он начал бы поститься. С другой стороны, может быть они растят из него пони?

Лёшка поржал над собственной шуткой.

Перчаток на полке с шапками не оказалось, но он сообразил про антресоли и там, среди меховых чудищ, присыпанных нафталином и ждущих новой зимы, выловил-таки искомое. Одна перчатка была как новенькая, зато у второй кожа лопнула в двух местах на ладони, у а большого пальца разошлась по шву. Как тут можно починить, Лёшка не представлял. Ладно. Он убрал перчатки в карман куртки. Если Мёленбек завтра на час-другой отпустит, он днем занесёт их тете Вере. Или же вечером.

Жрать не хотелось. Играть не хотелось. Минуты ползли как дохлые ишаки. Зажмурившись, Лёшка попробовал выйти в ойме, но и тьма была какая-то не такая, цветная, вспыхивающая зелёными и фиолетовыми пятнами, и тело все время ощущалось: то чесалось, то щёлкало, то подёргивалось, самостоятельное, блин.

Одноклассники в интернете хвастались приключениями, родительскими машинами, девчонки навыкладывали фоток («Я в Праге», «Я в Москве», «Я в лесу», «Мой котик», «Мой пёсик»), и Лёшка заценил те, где девчонки были в купальниках. Наташка Колесникова — это, блин, было что-то! Хочешь изойти на слюну, спроси меня, как. Повздыхав, он поискал страничку Ленки Линёвой и не нашёл. Возможно, она вообще не была зарегистрирована в сетях. Подумав, Лёшка оставил сообщение на форуме её класса, попросив народ поделиться номером телефона. Вдруг повезёт.

Ближе к семи он вытянул из-под кровати спортивную сумку. В шкафу обнаружилось отделённое от остального, приготовленное маманей бельё — двое трусов, две футболки, рубашка, светлые брюки. Лёшка добавил к ним шорты-бермуды. А что? Пожалуй, классно будут смотреться на фоне камзолов и панталон.

Он постоял ещё, жалея, что не может взять компьютер. Н-да, на ноутбук надо копить. Ноутбук взял, и пофиг.

Вернувшаяся Динка сразу ускакала на кухню, чтобы через минуту с гигантским бутербродом выйти в прихожую.

— А ты что, поел? — поинтересовалась она ехидно.

— Поел, — Лёшка застегнул куртку.

Карман с перчатками вздулся, как беременный.

— А миску тоже съел?

— Вымыл.

— Ты же не моешь! — округлила глаза Динка.

— Кто сказал? — Лёшка попытался щёлкнуть сестру по лбу, но она отдёрнула голову. Шустрая, блин!

— Сам сказал, — она показала ему язык.

— Ну, значит, я лошара, — сказал Лёшка.

Динка захохотала как ненормальная.

— Хе-хе-хе, — передразнил её Лёшка. — Закрывайся, давай.

Солнце спряталось за облачной пеной, поджаривая ее снизу. Воздух казался белесым, словно в него накурили.

Интересно, подумалось Лёшке, что там у них происходит по ночам, если обязательно моё присутствие? Не оргии же. Мёленбек ещё, конечно, представлялся в роли любителя сладкой ночной жизни, но Штессан… Штессан в воображении Лёшки рисовался исключительно с прямоугольным щитом римского легионера и коротким мечом… как, блин, его! Гладиусом. Проверочное слово — гладиолус, ага. В какой-то другой ипостаси, вроде постоянно валяющегося на диване пьяного, как Женькин родитель, главы семьи или смешивающего коктейли в клубе беспечного мажора Валерки Тымчука, Лёшка, хоть убейте, Иахима не видел.

А Штессан, кстати, убить ещё как мог!

К особняку на Шевцова Лёшка пришёл на десять минут раньше, но ждать не стал: сначала дернул дверь за ручку (оказалось, заперто), затем пробарабанил костяшками пальцев.

Открыл дверь Мёленбек. На нём был красный бархатный камзол с серебряным узорным шитьем и темно-красными обшлагами. Лицо его было торжественно, борода расчёсана, глаза смотрели строго и слегка сквозь.

— Проходи.

Лёшка вдруг оробел.

— Я, блин, вот… чуть раньше.

Мёленбек нахмурился.

— Блинов не надо. Секретарю не престало.

Он посторонился. Лёшка прошёл, расстегнул и повесил под внимательным взглядом свою куртку. Маманина перчатка выпала, и он, краснея, утолкал её обратно в карман.

— Извините.

— Проходи в обеденную, — жестом показал Мёленбек.

Лёшка посмотрел на влажно блестящий линолеум и скинул кроссовки.

— У вас тапок-то нет? А то дальше натопчу.

Мёленбек посопел.

— Штессан! — крикнул он зычно. — На черта ты вымыл полы? У нашего молодого секретаря случился приступ совестливости.

Лёшка даже обиделся.

Вот нифига себе! — подумалось ему. Ну и бородач! Только попроси меня о хельманне ещё, только попроси!

— Штессан!

— Что? — появился в дверях обеденного зала Иахим.

Куртку он сменил на белую рубашку с рукавами-воланами, а ремень — на алый пояс. Кинжал, впрочем, так и остался висеть в ножнах, зацепившихся за пояс медным кольцом.

— Наш секретарь заметил твою работу, — сказал Мёленбек.

— И поэтому дуется и прячет глаза? — хмыкнул Штессан.

— Я вообще не по этому, — буркнул Лёшка.

— Он обижается на меня, — наклонившись, словно по секрету, сказал Мёленбек.

— Почему?

— Он думает, я его позорю.

— А ты не позоришь?

— Нет, — сказал Мёленбек. — Это называется — провокация. Должен ли секретарь вестись на провокации — вот вопрос.

— А что вы сразу! — взвился Лёшка.

— В первую очередь, Алексей, секретарь должен думать, — сказал ему Мёленбек, уставившись на него своими черными, навыкате глазами. — Некто Солье Мёленбек сказал тебе нечто обидное. Но почему он это сказал? В чём состояла его цель? Руководствовался он эмоциями или расчётом? Вот что должно тебя занимать. Понятно?

Пристыженный Лёшка кивнул.

— Прекрасно, — Мёленбек причмокнул губами. — Тогда подумай и скажи мне, так в чём был мой расчёт?

Лёшка посмотрел на Штессана.

Штессан был как скала, пойми там, что на лице у камня. Камню пофиг. Ну, ладно, подумал Лёшка. Если Мёленбек говорит о расчёте, значит, был расчёт. То есть, он знал, что я обижусь. В прошлый раз Иахим сам сказал, мол, не снимай обувь. А тут полы… Я же вижу, что чистые.

Мёленбек вздохнул.

— Алексей, ты долго?

Лёшка усиленно почесал лоб.

— Погодите.

Если Мёленбек знал, как я среагирую, значит, он хотел, чтобы я по другому относился к его словам, чтобы я научился…

— Это урок, — сказал Лёшка. — Наглядный урок лучше запоминается. Особенно, если он связан с обидой или виной.

— Хорошо, — сказал Мёленбек. — Ты прав. Это именно урок. Но секретарь не должен ограничиваться одной, пусть и самой вероятной версией. Говорящий с тобой человек может иметь не один, а несколько мотивов. От разных мотивов и дальнейшие его действия будут разными. Так что с тебя ещё один вывод. Мы ждём.

— Да бли… — Лёшка вовремя стиснул зубы. — Дайте подумать-то!

— Всё остынет, — сказал Штессан.

Лёшка опустил голову.

Ещё один вывод ему, блин, заметались мысли. Не престало, видите ли, блинкать. Перейти, что ли, на оладушки? Я на что обиделся? На то, что будто бы слепой. Что, типа, не вижу, что Штессан полы помыл. Приступ у меня чего-то там. А чего следить кроссовками по чистому-то? Кому после этого — тряпку в руки…

Лёшка замер.

— Так это намёк, что мне теперь ещё и полы мыть? — обречённо выдавил он.

— Хо! — воскликнул Штессан. — Парень соображает!

— Он именно этого и боялся, — сказал Мёленбек.

— Ага, — сказал Лёшка, — я теперь секретарь-поломой.

— Вот ты вянгэ, — улыбнулся Штессан. — Рано я тебя в сквиры записал. Кому ещё полы мыть, как не самому младшему и самому неопытному?

— Воспитываете…

— В какой-то мере, — приобнял Лёшку Мёленбек. — Знаешь, сколько я в свое время за уважаемым Гохолом Петернаком кристаллов перечистил? Думаю, не одну сотню. Он их коптит, а я чищу. Он коптит, а я снова чищу. Думаю так исподтишка: да закоптись ты совсем! — он басовито хохотнул. — Но с возрастом понял такую штуку, Алексей. Любые препятствия надо воспринимать как вызов твоим возможностям их преодолеть.

— И как мне преодолеть мытьё полов?

— Я, честно говоря, тоже не понял, — сказал Штессан.

— Оба дурни, — вздохнул Мёленбек.

Они незаметно перебрались в обеденную. На столе стояла все та же глубокая чаша с цветочным рисунком, накрытая полотенцем. Но теперь к ней прибавился длинный поднос с крышкой, из-под которой одуряюще пахло жареным мясом.

— Вот как у нас было, — ликурт Третьего кнафура снял полотенце с чаши, и Лёшкиным глазам предстала гора парящего, рассыпчатого, золотистого риса. — Младшие, пока толком ничего не умеют, занимаются хозяйственными работами. Во-первых, при деле. Во-вторых, освобождают панциров от всякой такой ерунды. В-третьих, учатся терпению и смирению характера. Правильно? Правильно.

Он ложкой набрал риса в тарелку.

— А если нападение? — спросил Лёшка, отодвигая стул, чтобы сесть.

— Если нападение, сквиры встают вторым рядом. И это тоже правильно. Солье?

— Мне много не надо, — Мёленбек подал свою тарелку.

— Я знаю, сколько, — сказал Иахим и насыпал Мёленбеку вдвое больше, чем себе. — Алексей…

Всего две ложки риса упало в тарелку Лёшке.

Затем Штессан также распределил мясо. Мёленбеку достался самый большой кусок. Лёшке — два маленьких. В общем, почувствуй себя Золушкой, бл… оладушек.

Ели молча, скребя по фарфору ножами и вилками. Пили соки из пакетов.

Мёленбек, несмотря на то, что принимал от Штессана тарелку с явным неудовольствием, справился со своей порцией даже быстрее Лёшки.

— Славный ужин, — сказал он, откинувшись на спинку стула. — Помнишь, Иахим, мясо на углях в «Тёмном господине»? Вряд ли он цел сейчас.

— Я больше скучаю по «Мокрому Риверо», — сказал Штессан.

— Я не ходил в такие заведения, уж извини.

— Тебя бы и не пустили.

— Меня? Цайс-советника?

— Ну, пустили бы, — неохотно признал Штессан. — Но, честное слово, ты испортил бы там весь праздник народу.

— А это вы сейчас нарочно, да? — спросил, вмешиваясь в разговор, Лёшка. — Вы так с темы съезжаете?

— Умный парень, Солье, — Иахим смущённо потыкал вилкой в остатки мяса.

— Алексей, я помню своё обещание, — уставился на Лёшку Мёленбек. — Только, боюсь, ты нам не поверишь.

— Ну, я знаю, что вы бежали.

— Бежали… — грустно повторил Мёленбек. — Мы из другого мира, Алексей.

От обыденности тона, которым это было сказано, Лёшку пробил озноб.

— Вы шутите, да?

— Алексей, ты же сам, наверное, пришёл к такому же выводу.

Лёшка привстал и сел снова.

— Вы, блин!.. — у него стиснуло горло, и он полез через стол за соком. Штессан подал. — Ага, спасибо! Из другого… Конечно! Их тут под кх-хаждым веником!

Не договорив, Лёшка на несколько секунд присосался к пакету и даже вкуса сока, что пьёт, не почувствовал.

— Вы бы это… — он кулаком вытер губы. — Ну, что-нибудь поправдоподобнее придумали бы.

Мёленбек улыбнулся.

— Алексей, не надо ничего придумывать. Наш мир называется Ке-Омм.

— И где он? — спросил Лёшка, щурясь.

— Везде. Рядом, — сказал Мёленбек. — Представь, Алексей, ты стоишь у зеркала. В зеркале отражается та же комната, тот же стол, те же тарелки. Такой же мир. Вообрази бесчисленное множество таких отражений.

— Отражений меня?

— Мира.

— Так моего же мира.

— А теперь представь, — сказал Мёленбек, — что твоё отражение также смотрит на тебя. И также думает о тебе в зеркале.

Лёшка попробовал нарисовать себе другого Лёшку, который вглядывается ему в глаза, кривит губы, расчёсывает намечающийся прыщик на подбородке, и вздрогнул, когда этот воображаемый, второй Лёшка показал ему язык.

Бр-р-р!

Это было жутко. Повеяло детскими страшилками, которые Лёшка вроде как благополучно перерос лет семь назад. Однажды в темном-темном зеркале…

— Миры отражаются, — продолжил Мёленбек, — но, отразившись, тут же начинают жить собственной жизнью и собственным временем, становятся не похожими друг на друга, и в каком-нибудь далёком отражении некий Алексей вполне может превратиться в оленя, дерево или воробья. Или не отразиться совсем.

— Вот спасибо!

— Отражения почти не соприкасаются, между ними существует тонкая, как слой амальгамы, но непреодолимая граница. Но иногда… иногда…

Мёленбек умолк. Взгляд его стал печален. Пальцы с перстнями утонули в бороде.

— Ке-Омм, Алексей, не похож на твой мир.

Лёшка посмотрел на Штессана.

— Вы серьёзно? Это не игра? Это на самом деле?

Иахим кивнул.

— Давным-давно, — сказал Мёленбек, — когда не было ни меня, ни учителей моих учителей, слой, отделяющий Ке-Омм от одного из отражений, треснул.

— Как это?

— Как? Так не объяснить, — Мёленбек вытряхнул из рукава молочно-белый продолговатый камень с неровными гранями. — Я покажу тебе, если не боишься. Иахим…

— Ты уверен, Солье? — спросил Штессан.

— Так будет гораздо проще.

— Что ж, пойду я постучу по манекенам.

Штессан поднялся, подмигнул Лёшке и, выйдя, прикрыл за собой двери.

— Это хольмгрим, кристалл-ловушка, — сказал Мёленбек, ставя камень на тонкую, проволочную подставку. — В него можно поймать чужое сознание на несколько часов или дней. Здесь он, конечно, будет работать хуже.

Внутри кристалла плыла, заворачиваясь спиралью, искорка.

— Вы такие чистили у Петернака? — спросил Лёшка, завороженно следя за путешествующим сквозь грани светом.

— Там были сфагнгримы, кристаллы концентрации, — Мёленбек чуть поправил подставку. — Здесь другое. Ты готов?

— Это как ойме?

— Нет. Смотри на кристалл.

— Смотрю.

— Ин-ца-а-а…

Долгое «а» выродилось в шипение. Хольмгрим подрагивал на подставке, будто живой. Лёшка вдруг почувствовал, как его тянет внутрь, к медленному танцу световой искры.

— Я поведу тебя по своей памяти, — услышал он.

Затем был хлопок.

В Лёшкиных ушах засвистел ветер. Правда, Лёшка не ощущал ни ушей, ни головы, ни тела, но ему почему-то казалось, будто воздух старательно обдувает невидимое лицо.

Вместо тьмы вокруг клубилась белая мгла. В глубине ее пробегали сполохи, в стороне проглядывали разрывы, и они то появлялись, то затягивались, как проплешины в тумане или бочаги в болотине.

— Ты увидишь то, что помню я, — прозвучал из-за невидимого плеча печальный голос Мёленбека.

Ветер взвыл.

Мгла вдруг опрокинулась вверх, и далеко под Лёшкой выпукло раскинулась, развернулась земля — цветные лоскутки полей, расчерченные тонкими извилинами дорог, серые гребни гор, желтые с зеленым леса, искристо сияющий край моря.

— Это Ке-Омм. Смотри!

Земля укрупнилась, словно Лёшка опустился ниже. Раскинув крылья, пролетела мимо похожая на коршуна птица.

Промелькнула пенным буруном скалистая береговая линия, ощетинилась, отступая, стволами корабельных сосен. Дневное солнце облизало взгорки и выступы, испятнало тропки. В узкой бухте покачивался на волнах парусник. Темнел частокол на берегу. Чуть дальше, среди мешанины камня, крохотные люди смолили лодки и развешивали сети. Над косыми крышами хижин курились ленивые дымки.

— Это Дикий край, — сказал Мёленбек.

Лёшку потянуло дальше.

Сосны поредели, взбираясь на горбы холмов. Холмы скоро сменились лугами, красно-желтыми от разнотравья. Высоко залетевший шмель выжужжал сердитую жалобу. Чашей выгнулось озеро. На берегу озера возник городок — соломенные крыши, каменные башенки, в золотых бликах пролетели многовёсельные лодки.

Лёшку качнуло влево. Через лесные кущи, через холмы и заросшие остатки крепостей его перекинуло к широкой реке и понесло над ней, между обрывистыми берегами, понижающимися и сбегающими в песчаные отмели.

— Это Кьяса, — выдохнул Мёленбек.

Река расплелась на рукава, одно по перекатам нырнуло к горам, другое юркнуло в низину, распаханную на квадраты полей, основное русло приросло домиками на сваях, а впереди забелели стены большого города, подмявшего под себя удобный, пологий склон. Мощеные дороги паучьими лапками расползлись в стороны.

— Это Гар-Кавар. Столица Речных Королей. Дед Гейне-Александры воевал с ними раньше.

За садами и целой вереницей прудов потянулись взгорья, прорезанные ущельями. У припорошенного снегами хребта Лёшку развернуло и повлекло обратно. Кьяса осталась справа, а внизу задышала под ветром степь, забелели солончаки, промелькнул городок, окольцованный стеной, горизонт заплыл маревом, проглатывающим лошадиные стада, погонщиков и их круглые юрты из жердей и шкур.

Через какое-то время степь выцвела и растрескалась, вдалеке слева выросли циклопические то ли каменные, то ли железные дуги, но Мёленбек направил Лёшку прямо, над жарким, красноватым песком и горным отрогом. За ними снова был лес, простершийся на долгие километры, и там, где он редел, проглядывали деревеньки и башенки.

— Это Ластвейг.

За цепью холмов, вершины которых усеивали развалины, открылось песчаное побережье. Под Лёшкой пронеслись черепичные крыши, причалы и корабли, затем выросли иссиня-черные, изъеденные ветрами и временем скалы. Целый город, врезанный в гору, промелькнул мимо, оставив на сетчатке глаз ряды каменных хижин, друг по другу забирающихся к небу.

Мёленбек опустил Лёшку ниже — извилистое ущелье бросило его в долину с высокой башней, десятком домиков и копями у подножья.

— Дьинжан, — сказал Мёленбек. — Здесь убили отца Гейне-Александры. Здесь легла вся его охрана и мой учитель.

От башни повеяло холодом.

— Ладно, — вздохнул Мёленбек, — пора показать тебе что-нибудь повеселее. Тридцать лет назад дед Гейне-Александры, Кристоф Лакке Твердый, наконец собрал все кошали от Пьершалота до Грунде-Карти под свою руку и основал Крисдольм.

Верхушки елей надвинулись и пронзили Лёшку. Игольчатые лапы обмахнули лицо. Бестелесного, Мёленбек приземлил его на тропинку и подтолкнул в спину:

— Беги!

Тропинка, разматываясь, завиляла среди деревьев.

Лёшке казалось, будто его, мягко поддерживая, несет ветер. Елки кончились, и распахнулась такая ширь, что захватило дух.

С небольшого взгорка — вниз!

Полный цветов луг взрывается бабочками, тропка взлетает на мостки, зеркало ручья отражает молодое, совсем не Лёшкино лицо.

Конечно! Это же Мёленбек!

Они с Мёленбеком, коротконогим черноволосым мальчишкой, бегут мимо крепких, низких изб, квохчут куры, вслед им мычат из клетей коровы, мальчишка-подпасок издалека, приветствуя, машет кнутом.

И… всё останавливается.

Лёшка повис посреди дороги, хлынувший ниоткуда белый туман принялся стирать все вокруг: людей, животных, ограды из жердин.

— Прости, — голос Мёленбека скрипнул, будто не смазанная тележная ось. — Это не стоило… Это совсем прошлое.

Пошёл дождь. Рядом, невидимая, хрустнула ветка. Зашумела листва.

— Вот, — сказал Мёленбек, — пусть так.

Лёшку качнуло. Мир оформился заново, обрёл глубину, только стал чуточку старше и, возможно, печальней.

День погас, холмы и поля выцвели, в темноте заплясали огоньки.

— Добро пожаловать в Крисдольм, — сказал Мёленбек. — Это южные окраины, Дьинжан справа, в двух днях пути на восток, Гар-Кавар в тридцати днях пути на запад. До столицы отсюда — семь дней в карете на север, северо-запад. Надо сказать, Алексей, путешествия по здешнему бездорожью помнятся на всю жизнь. Больше, конечно, заднице помнятся, чем душе. Душу из меня вытрясло на первом же каменистом участке.

Ночь была полна стрекота и птичьих перекличек.

Ветерок путался в невидимых Лёшкиных волосах, подгонял, тянул за собой. Крисдольм ночной, утренний, дневной. Лёшка проплывал через деревеньки и городки, крепости и замки. Где-то жили бедно, где-то богато. Где-то доили отощавших коз, а где-то торговали упитанными свиными тушами. На полях мокла пшеница. В садах белели незрелые яблоки. Дети постарше помогали родителям, помладше — махали игрушечными мечами или играли в салки. Старики грели кости на лавках.

Мёленбек комментировал односложно, ограничиваясь лишь названиями. Кошаль Кнеггер. Кошаль Декрат-Эгье. Кошаль Вессер. Кошаль Ливелам. Бартмуд. Рискьёффер. Сестринский лес. Гиммельлин. Темные Пути.

Мир дышал покоем.

Или нет, мир замер, как канатоходец на канате. Мгновение — и все опрокинется, закрутится, разлетится на осколки.

Лёшка это почувствовал.

Плескали водой колеса мельниц, раздувались мехи, звенело железо, пенилось пиво, хохотали в тавернах торговцы и гремели щитами панциры в летнем военном лагере.

Но…

— Ты правильно чувствуешь, — сказал Мёленбек.

В сизой дымке вдруг выросли горы, протянулись слева направо, складчатые, будто однажды поглаженные против шерсти. Дымные костры у подножий. Каменные постройки. Бездонные глотки пещер. Тихие люди в темно-красных одеждах. Мягкие сапоги. Лица под капюшонами. Лошадиные черепа на пиках.

— Голубые горы, — произнес Мёленбек. — Сейчас-то я знаю, что Тьму-Ольвангу подарил ассаям Шикуак, но раньше…

Он вздохнул.

Молочный туман, будто прибой, затопил огоньки костров.

— Там не было связи, никакой. Древнее дохлое божество и Шикуак… Знаешь, посетим-ка мы с тобой столицу, славный Паргид, город мостов и площадей, Голодной башни и Сливового сада. Запоминай, мой секретарь.

Из тумана, будто рифы из пены, поднялись широкие крепостные ворота, и Лёшку потянуло сквозь них. Блеснуло, мёдом потекло солнце. Хлынули звуки и запахи. В Паргиде было жарко. Дремал в караульной будке, бодая лбом стенку, пожилой ветеран в каске и при копье. Гремели колёса въезжающих в город повозок. На небольшом лужке у коновязи паслись лошади.

Широкая мощёная улица распахнулась перед Лёшкой и понесла его над собой. Дома из искристого серого камня и желтого песчаника выросли по сторонам. Двухэтажные, трехэтажные. Зашумела невидимая, спрятанная под мостками вода. Между домами расцвели небольшие садочки, за оградами притаились дворы. Гостиничные вывески заскрипели, словно призывая к себе путников.

Справа улица растеклась торговым рядом, за которым выстроились лабазы и лавки. Торговля шла живо. Кричали зазывалы, сновали девушки с лотками, полными горячей снеди, катил тележку зеленщик. Вкусный дым ходил кругами, и, казалось, околдованные им, горожане потому и не спешат уходить из рядов, прогуливаются, присматриваются, дышат.

Мимо Лёшки прошагал небольшой отряд в двухцветных куртках и коротких штанах, заправленных в чулки. За ним прокатила карета — четвёрка лошадей с плюмажами, два кучера, красные колеса. Мелькнул канал. На горбатом мостике застыл с удочкой серьёзного вида мальчишка лет семи-восьми.

Дома, дома, дома. Бельё на верёвках. Цветы в горшках. Столбы объявлений. Мастерские и лавки. Пекарни и трактиры. Закопчённый, звенящий металлом оружейный цех.

Несколько длинных, окрашенных в желтый цвет зданий прятались за частоколом деревьев с раскидистыми, пышными кронами. Во дворах, на многочисленных скамейках, как воробьи, сидели дети, мальчишки отдельно от девчонок.

— Гимнеты, — пояснил Мёленбек, — училища, школы.

За гимнетами потянулся парк со статуями. В центре его стояли шатры и фургоны бродячих артистов и помост с обтрёпанным лоскутным занавесом.

Далее дома встали тесно, приросли этажами. Улица, вильнув, стала забирать вверх. Окна заблестели витражами, вывески приобрели размах и позолоту. Втиснувшийся между двух пышных особняков дом с колоннами и оградкой оказался банком.

Слева из темного камня на взгорке, в окружении башенок, вырос форт со штандартом, полощущимся на шпиле, справа от него, через улицу и канал расположилось старое, сложенное из крупных, позеленевших от времени блоков здание.

— Это крепость городского гарнизона и казармы гвардии, — пояснил Мёленбек. — При захвате столицы гарнизон был сожжен.

Дальше он лишь перечислял: дом Керанти, дом Ольяно, дом Каварго, дом Кадель-и-Гранде, дом Шеми, дом Сомбалей, дом Принцев Побережья.

Дома соревновались друг с другом колоннами и капителями, окнами и пилястрами, крышами, арками, флюгерами и росписью фасадов. Лёшке так и представлялось, что их владельцы имеют общие с ними черты — то долговязую, то пышную фигуры, то выпяченную губу, схожую с балконом второго этажа.

Все дома тесным полукругом жались к широкой площади, с левого бока к которой примыкала низкая башня.

— Это Голодная башня, — сказал Мёленбек. — Раньше здесь жил Петернак, а потом я. Вид у нее, конечно, не самый лучший, но это лишь снаружи.

За площадью темнела ограда.

Лёшку потянуло к высоким воротам, на которых железные стебли и наконечники стрел свивались в арочный венок. Здесь стояла охрана — караул из четырех человек. Стеганые куртки, облегченные нагрудники, короткие мечи.

— Вперёд, Алексей, — сказал Мёленбек.

Ворота дрогнули, и венок проплыл над Лёшкиной головой.

— Я шёл здесь в последний раз три месяца назад. Правда, в твоём мире-отражении, получилось, что состарился уже на целый год.

Дорожка изгибалась перед рядом похожих на кипарисы деревьев. Деревья стояли тесно, прорастая друг в друга веретенообразными кронами. По правую руку, белела беседка, в нем сидела чопорная дама в зелёном и золотом, и, отставив мизинец, пила чай из чашки. На коленях у нее сидел кот, лениво помахивая тяжелым, перехваченным лентами хвостом. За беседкой перекидывался через искусственный пруд лёгкий мостик. По глади пруда скользили серые, с красными хохолками птицы.

Мёленбек ничего не сказал про женщину.

Дорожка, свернув, приблизилась к широким ступенькам, над которыми навис портик. Белые колонны, новый караул. Тяжелые двери с двухцветным гербом со скрипом подались в стороны, приглашая в шорохи и сумрак.

— Сюда, господин цайс-советник.

Голос раздался слева, в мягком свечном свете обозначились рука и лицо.

Слуга пошёл впереди, Лёшку повлекло за ним, он поплыл над узорчатыми полами по темному коридору сквозь залы с занавешенными окнами с одной стороны и с смутно угадывающимися панно — с другой.

Было тихо. Хотя откуда-то налетали шепотки и скрипы, в дверях колыхались портьеры или мельком, в отблесках утаиваемого света, появлялись и пропадали темные фигуры. Свеча слуги выхватывала из темноты черные ленты, протянувшиеся над притолоками.

— Неудачный день, — сказал Мёленбек, — долгий траур по королю.

Коридор окончился ступеньками.

Слуга поднялся, придерживаясь свободной рукой за вьющиеся спиралью перила.

— Следуйте за мной, господин цайс-советник.

Второй этаж был полон людей. Из-за обилия темных одежд в полутемной, с редкими вкраплениями тусклых свечей анфиладе они казались тенями. Поблескивали украшения и ордена. Шаркали подошвы, шуршала ткань. В бокалах на узких столиках стыло вино.

Шепотки вились под сводчатыми потолками.

— Тела так и не нашли…

— Она еще храбрится, бедная девочка…

— Говорят, Второй кнафур идёт к столице, и если их не перехватят…

— Вести неутешительны, моя дорогая…

— Паргид, я полагаю, не продержится и недели…

Появление слуги вызвало некий переполох и заставило шепотки испуганно истончиться. Тени раздались в стороны, пряча глаза в пол, и Лёшка был только рад миновать их побыстрее. Бледные лица, тонкие пальцы, узкие ниточки поджатых губ.

Трусы! — подумалось ему. Какие трусы!

— Через три месяца большинство из них присягнёт Шикуаку, — сказал Мёленбек.

Анфилада закончилась коротким переходом.

Караул в арке приветствовал их дробным стуком сапожных каблуков.

— Здесь, господин цайс-советник, — поклонился слуга.

Еще один коридор. Двери. Двери. Поворот и — неуместное, невозможное в общем трауре солнце, золотым пятном застывшее на полу. Штора отдёрнута.

Лёшка даже зажмурился.

Ближайшая дверь приоткрылась, плеснув изнутри светом и возбужденными голосами.

— Солье?

Вышедший в коридор мужчина в коротком чёрном камзоле, казалось, схватил Лёшку за невидимый рукав. У него были резкие черты лица, не отталкивающие, но и не приятные. Глубокие морщины, идущие от крыльев крупного носа, стягивали губы в желчный полумесяц. Иссиня-чёрные волосы серебрились на висках.

— Как она? — спросил Мёленбек.

— Сам увидишь.

Наполненная светом комнатка оказалась мала. Все её богатство составляли высокие, до потолка, шкафы с книгами и свитками, утыканная свечами, низко подвешенная на цепи железная люстра и стол в центре. На столе была расстелена ломкая, вручную отрисованная карта, с одного края прижатая несколькими томами в кожаных переплётах и — по диагонали, на другом конце — подносом с пузатой бутылкой темного стекла и бокалами.

Люди, склонившиеся над картой, водили пальцами по пунктирам и линиям тропок и дорог и пытались перекричать друг друга.

Людей было трое.

Ближним к Лёшке оказался полный, лысеющий мужчина лет пятидесяти, с толстыми щеками и крупным носом. Тёмно-синий камзол его поблескивал золотой нитью в вороте. Кружевной траурный бант на шее был схвачен заколкой с камнями.

— Нет-нет! — спихивал он с карты пальцы второго участника собрания. — Вы предлагаете невозможную вещь! Совершенно невозможную!

— Вот здесь!

Его оппонент, не обращая внимания на чужие руки, вонзил указательный палец в точку на карте. Резкие, отточенные манеры выдавали в нем военного. Жесткое, волевое лицо уродовал шрам, протянувшийся от губы к уху.

— Здесь нужна засада. Хотя бы ликурт с панцирами. Пусть мы ослабим гарнизон…

— Гарнизон должен быть здесь! — тут же, краснея, завопил мужчина с бантом. — Он призван защищать Паргид!

Серые глаза военного сделались злыми.

— Это Сомбаль и Кронваль, — шепнул Мёленбек. — Хранитель ключей и капитан гвардии. Один предаст, другой будет убит при прорыве хъёлингов через ворота.

— Хватит!

Ладонь третьего собеседника звонко хлопнула по столу.

Он поднял голову, и Лёшка вздрогнул. Его обманула свободная куртка и волосы, аккуратно зачесанные назад. Вместо живущей в его воображении принцессы в воздушном платье, капризной дурочки с розовыми щечками, на него посмотрела девчонка где-то одного с ним возраста, бледная, с темными кругами под глазами, до смерти уставшая, но не подающая вида и держащаяся из последних сил.

— Здравствуйте, Солье, — чуть хриплым голосом сказала она.

— Здравствуйте, Гейне-Александра.

Мёленбек поклонился, и Лёшку тоже дёрнуло вниз.

— Я рада вас видеть. Очень. У нас тут… — губы у девушки дрогнули, но она справилась с собой. — Мы строим план обороны.

— У нас катастрофически не хватает людей, — сказал приведший Мёленбека мужчина с резкими чертами лица.

— А сколько их, Шалок? — спросил Мёленбек.

— В гарнизоне — двести. Часть я отправил за крепостную стену — охранять крестьян, спешащих укрыться в Паргиде.

— А в казармах? — Мёленбек (а вместе с ним и Лёшка) повернулся к капитану гвардии.

— Тридцать семь, — хмуро ответил тот.

— Александра… — произнёс Мёленбек.

— Господин Солье, — торопливо произнесла девушка, — посмотрите, вот здесь, здесь узко…

Она прижала пальцем бумажную складку.

— Александра, — терпеливо и мягко, как маленькому ребенку, пытаясь завладеть его вниманием, повторил Мёленбек, — послушайте моего совета: защитить Паргид невозможно. Вам нужно бежать. Я могу открыть…

— Господин цайс-советник!

Голос прозвенел струной, но Лёшке показалось, что Гейне-Александра сейчас расплачется. В ее темно-синих глазах дрожала влага.

— Алек…

— Я не могу сбежать от людей, которые мне верят!

Сказав это, принцесса отвернулась — щёлкнули по плечу стянутые в хвост волосы.

— И она осталась, — вздохнул Мёленбек. — Я не смог спасти её, Алексей. Хотя желал этого всем сердцем.

Белый туман затопил комнатку, растворил в себе стены и стол, но тонкая фигурка, обиженно отклонившая, одинокая, какие-то мгновения ещё стояла у Лёшки перед глазами.

— А теперь я покажу тебе Скрепы, — сказал Мёленбек.

Земля проступила сквозь дымку и понеслась под Лёшкой, вспухая холмами и коричнево-зелёным, с пятнами полян и вырубок лесом.

Через горы Лёшку перекидывало как через барьеры, речки посверкивали лентами. Но красноватый песок скоро рассыпался, разлетелся повсюду, перемежаясь с каменистыми участками и узкими трещинами ущелий.

Нитки дорог, грибки круглых крыш, тонкие, прерывистые линии защитных стен, полузасыпанных, погребенных.

— Это Шамигха, — сказал Мёленбек. — На давно забытом древнем языке — Кровь земли. Мы уже пролетали эти места. Но теперь возьмём севернее.

С высоты казалось, рыжий океан катит куда-то бесконечные волны.

Словно из пучин поднимались скалы, темнели перекаты и дикие берега. Караваны мохнатых животных плыли по пескам медленными, неуклюжими, нагруженными кораблями. Несколько крепостей башенками обступали оазисы.

Затем песок кончился, и, вся в щетине черного кустарника, потянулась каменистая равнина. Бурная река, извиваясь, пересекала её наискосок.

— Скрепы, — сказал Мёленбек.

Гигантские дуги, уходящие в небо и смыкающиеся с землей где-то далеко за горизонтом, Лёшку ошеломили. Они были словно бивни или рёбра издохшего исполинского мамонта, а, может быть, и слона, на котором когда-то держался этот мир. Лёшка насчитал их пять, равноудалённых друг от друга, но, возможно, Скреп было больше.

Каждая — диаметром метров в пятьдесят.

Приблизившись, Лёшка различил трещинки и выбоинки, усеявшие поверхность. Некоторые трещины ветвились. Повеяло теплом. Воздух зашипел, забрызгал искорками.

— Скрепам около пятисот лет, — произнёс Мёленбек. — Когда разделяющий слой прохудился, и чуждый нам мир врезался в Ке-Омм, великие цайс-мастера, не чета нынешним, возвели их здесь, чтобы не дать мирам совместиться. Все пятьсот лет Скрепы исправно предотвращали эту угрозу, а в Замке-на-Краю отшельником жил цайс-мастер, наблюдающий за состоянием слоя. Их было пятеро за всё это время. Ганнум, Сигвар, Эйтвир, Оммат, Телеплавк. Шестым в свой срок отправился Береванн… — Мёленбек вздохнул. — Тогда-то и появился Шикуак. Возможно, Береванн поддался его образу и впустил Шикуака в Замок. Возможно, Шикуак проник в Ке-Омм сам. Так или иначе, это существо обосновалось в Замке. Скрепы держали и его, но по одной, по две, а то и небольшими группками к нам стали перебираться твари из чуждого отражения. Они сеяли смерть и беды. Чёрно-рыжие, худые хъёлинги казались непобедимыми, белоглазые, увешанные колокольцами цоги — бессмертными.

В Замок-на-Краю отправился отряд во главе с цайс-мастером Роделингом Иво и сгинул, как не бывало. Первый, Второй и Третий кнафуры по воле Кристофа Твёрдого спешно выступили к ослабшим Скрепам, чтобы предотвратить прорывы.

Шикуак, хоть и не мог покинуть Замок-на-Краю, всюду рассылал свои образы, и те пугали людей или шептали им, смущая умы и души. Те, кто принимал его, становились его орудиями. В окраинных кошалях, совсем недавно замирённых, начали зреть бунты. В Голубых горах появились ассаи и кровавые алтари, на которых людей стали резать во славу Тьмы-Ольванги…

Мёленбек замолчал.

Лёшка медленно обогнул Скрепу. Земля под ним стала похожа на сложенную уступчиками чёрную плитку.

— Так, Алексей, и пал Крисдольм, — сказал Мёленбек. — Не сразу, нет. Десять лет мы как-то продержались. Скажу даже, не самые плохие это были времена. И хъёлингов научились бить, и цогов приноровились замыкать в кристаллы. Ладно, я думаю, ты хочешь, чтобы я показал тебе Замок-на-Краю. Что ж, я видел его однажды. Я помню его. Мой учитель однажды показал его мне, как я показываю тебе сейчас.

Земля под Лёшкой слилась в сплошную черноту, изредка, будто изморосью, прорезаемую белыми изломами, и понеслась назад.

Лёшку качнуло.

Редкие скалы проскакивали пулями. Чудовищные складки вздувались и опадали. Свистел ветер, бросал в глаза снежную крошку и скукоженные коричневые листья. Земля дыбилась, поднималась вверх, и Лёшку тоже поднимало выше. Языки льда, изломанные, серые, поползли ему навстречу. Скоро лед накрыл землю сплошным панцирем, из которого, как оперения застрявших стрел, торчали голые ветви мертвых деревьев.

— Смотри, — сказал Мёленбек, — это здесь.

Лёшка повис над серыми, холодными льдами. Они тоже шли складками и уступами. Неведомая сила сжимала их, как и землю внизу.

— Выше, Алексей, — сказал Мёленбек.

И задрал Лёшке невидимый нос.

Над грязным льдом на головокружительную высоту, ныряя в густую облачную пену, стеной вырастала ледяная громада чужого мира. Прозрачная, синеватая, вся в белых прожилках и сколах, она казалась исполинским айсбергом, нависшим над берегом. Или, наоборот, носом заблудившегося, вмерзшего ледокола.

Отражение солнца, дробясь, желтым пятном плыло по прозрачным граням.

Несколько минут Мёленбек не тревожил Лёшку, позволяя до холода в иллюзорном животе, до мурашек на несуществующей коже насмотреться на жуткую картину. И чем дольше юный секретарь вглядывался в переливы прозрачной стены, тем больше ему хотелось очутиться как можно дальше.

От проломившегося в Ке-Омм отражения веяло ужасом. Необъяснимым, глухим, иррациональным. Полным шёпота и ледяного звона.

— А вот и Замок-на-Краю, — сказал Мёленбек.

Стена приблизилась, и каменный домик, замерший на заснеженной скале, на ее фоне казался крохотным серым пупырышком.

Дом совсем не походил на замок.

— Здесь…

Договорить Мёленбек не успел. Заряд ледяной крошки вдруг ударил Лёшку по глазам, молочная мгла, накрыв с головой, закрутила и вздёрнула его вверх. Свирепо рыкнул ветер. Раздался треск. Мгла поредела, распалась на нити. В вышине появились точки и пятна, они укрупнялись, расползались в стороны, обрастали деталями, и скоро Лёшка понял, что вовсе не летит вверх, а падает, падает, падает, блин…

…И едва не свалился со стула.

Яркий электрический свет брызнул в лицо, из него кое-как вылепились обеденная комната и Мёленбек, озабоченно навалившийся на край стола.

— Алексей, ты в порядке?

Чёрные навыкате глаза глядели с тревогой.

— Я это… — Лёшка зажмурился, несколько раз моргнул, прогоняя прилипчивое фиолетовое пятно в форме каменного домика, застывшего перед ледяной стеной. — Наверное. Наверное, да.

— Кристалл сдох, — пожаловался Мёленбек. — В вашем отражении артефакты приходится использовать с большой осторожностью.

— Значит, это правда?

— Что именно?

— Ке-Омм, Крисдольм, Гейне-Александра…

— Я думаю, я тебя убедил.

Лёшка ковырнул вилкой остывший рис.

— А она осталась жива? — с дрожью в голосе спросил он.

Мёленбек вздохнул.

— Вряд ли, Алексей. Очень мало шансов. Почти нет.

Лёшка отбросил вилку.

— А вы сбежали! — зло выкрикнул он. — Вы же могли спасти ее, но сбежали!

Мёленбек странно улыбнулся.

— В какой-то мере. Между гибелью и продолжением борьбы я выбрал второе.

— Где? Здесь? С кем вы здесь боретесь?

Лёшка вздёрнулся из-за стола.

— Сядь, Алексей, — попросил Мёленбек. — Я всё объясню.

— Вы, вы…

Лёшка отвернулся.

— Сядь, — устало повторил Мёленбек. — Ты секретарь или мальчишка? Снова хочешь уйти? Тоже сбежишь?

Лёшка, вспыхнув, мотнул головой.

— Нет. Не сбегу.

Наверху вдруг что-то грохнуло, и ему подумалось, что Штессан в боевом раже завалил на пол тяжеленную «грушу».

— Играется, — вперив глаза в потолок, произнес Мёленбек.

Лёшка шмыгнул носом, повозил ладонью по столешнице и сел.

— Я это… простите, господин Мёленбек.

— Забыл добавить слово.

— Какое? Пожалуйста?

— Блин.

Лёшка фыркнул.

— Я больше не блинкаю. Ну, как бы стараюсь.

— Вот и хорошо.

Мёленбек медленно обошёл стол и подсел ближе. Несколько долгих секунд он, закрыв глаза, не шевелился и, кажется, совсем не дышал. Камни в перстнях на скрючившихся пальцах чуть подрагивали, стреляя искрами.

— Господин Мёленбек… — решился потревожить его Лёшка.

— Постой. Сейчас… — проскрипел Мёленбек. — Я хотел сказать…

Он снова на несколько секунд замер.

— Гос… — Лёшка выскочил к раздвижным дверям. — Господин Штессан! — закричал он. — Господину Солье плохо!

Мёленбек слабо дёрнул щекой.

— Нормаль… но. Всё хорошо.

Иахим слетел вихрем.

— Солье! — он перепрыгнул через стол и поймал тяжело клонящегося Мёленбека на руки. — Что случилось?

— В каби… в кабинет, — прохрипел Мёленбек.

— Алексей! — подсаживаясь под цайс-советника, окликнул Лёшку Штессан. — Эй! Не спи. Помогай, сквир! Что рот раскрыл?

— А… да.

Скинув оцепенение, Лёшка подбежал к стулу. Вдвоём они приподняли Мёленбека и на плечах вынесли его из комнаты. Мёленбек еле перебирал ногами. Щеки его побелели, изо рта вывалился язык. Слюна пачкала бороду, капала на камзол и колени. Удивительно много было слюны.

У кабинета Штессан остановился и свободной рукой торопливо полез цайс-советнику за пазуху, затем в кармашки жилета.

— Ключ, Солье, где твой ключ?

Мёленбек дёрнулся так, что Лёшка едва его удержал. К струйкам слюны прибавилась кровь. Рука советника потянулась к горлу.

— Понял, понял, — сказал Штессан, расстёгивая Мёленбеку ворот камзола.

Через мгновение ключ на тонкой цепочке повис у него в кулаке.

Дверь кабинета, казалось, бесконечно долго клацает запорами. Мёленбека била дрожь. Он был горячий, как печка. Мокрая борода облепила шею. Кровь изо рта текла и текла, собираясь в лужицу у порога.

Штессан выругался непонятными, страшными словами.

Внутри Лёшки, словно второе сердце, заколотился страх. А если Мёленбек умрёт? Что тогда? Всё кончится? И всё? Вообще всё?

Они вдвоём не смогут…

— Хъёлинг в глотку!

Иахим подбил ногой неспешно отходящую дверь.

Они перенесли Мёленбека на кушетку, Лёшка подложил подушку под мокрую, какую-то скользкую голову. Мёленбек закашлялся, плюясь кровью.

— Кристалл, — прохрипел он. — В я… в ящике…

Брызги полетели во все стороны. Лёшку чуть не стошнило.

— Где, в каком ящике? — заорал Штессан, тормоша закатившего глаза цайс-советника.

Лёшка отступил, сел на подлокотник кресла и съёжился.

Пальцы на руках, красные от крови, слиплись. Ощущение большой беды, против которой не можешь ничего, придавило, стиснуло горло.

Холодно. Всё? Всё?!

— Солье!

Штессан не собирался сдаваться. Нет, только не Штессан! Он оглянулся на Лёшку, бессмысленно таращащего глаза в пустоту, плотоядно щёлкнул зубами, и с размаху ударил Мёленбека открытой ладонью по щеке.

— Ну же, Солье! В каком ящике?

Не дождавшись ответа, Иахим рычащим зверем прыгнул к столу и принялся с мясом выворачивать внутренности из тумб-оснований. Силы у него было много. Звенело железо хлипких замков, взлетали бумаги и банкноты.

Освобождённые от мусора ящики с треском приземлялись на пол. Трах! Бах! Форменное вредительство.

— Это? Это?

Ощеренный, дикий Штессан вернулся к кушетке, держа в руках расшитый кожаный кошель. Распустив горловину, он высыпал Мёленбеку на грудь и на живот десяток крупных кристаллов. Кристаллы были тёмные и светлые. Некоторые казались желтоватыми. Каждый — размером с толстую батарейку АА-класса.

— Солье!

— Не на-а…

Мёленбек безошибочно накрыл один из кристаллов ладонью.

— Жив! — воскликнул Иахим.

— Нашли… меня, — выдохнул Мёленбек. — Нашли. Цоги. Теперь… дело времени.

Под ладонью его запульсировал слабый свет, словно включился потайной фонарик.

— Придут сюда?

Мёленбек прикрыл глаза в знак согласия.

— Да. Только пробьют слой… Пытались сейчас меня…

Он то ли застонал, то ли рассмеялся, сжимая кристалл в кулаке.

— И когда?

Штессан деловито собрал лишние камни обратно в кошель. В какое-то неуловимое для Лёшки мгновение он сделался прежним, спокойным Штессаном. Лишь вывернутые ящики, познавшие первую, жуткую перемену, белели деревянными боками.

— Три недели. Может, четыре, — Мёленбек приподнялся и сел, спустил ноги с кушетки, сплюнул тягучую слюну. — Алексей.

Лёшка среагировал не сразу. Тяжело среагировать на человека, с которым ты только что мысленно простился. Твои ладони — в его крови, а он вдруг что-то ещё требует. Зовёт.

— Да?

— Мы в скверном положении, — Мёленбек закашлялся, отобрал кошель у Иахима. — Быть рядом с нами действительно становится опасно, и я пойму…

Он встал и, покачиваясь, неуверенной походкой двинулся к столу. Из кулака всё также посверкивал свет. Правда, уже совсем слабый.

— Господин Мёленбек, — позвал Лёшка.

Он посмотрел на Штессана, но тот пожал плечами.

— Господин Мёленбек, — сказал Лёшка обходящему ящики советнику. — Если я вам нужен…

— Нужен, — сказал Мёленбек.

Лёшка собрался с духом.

— Тогда… Тогда я с вами! Я попробую!

Штессан, подойдя, взъерошил ему макушку.

— Ну, сквир, тут-то и начнутся настоящие дела!

От этих слов стало почему-то приятно и страшно одновременно.

Глава 4

— Ты должен кое-что знать, — сказал Лёшке Мёленбек.

Лицо его наконец порозовело, глаза приобрели живость, но сияние в кулаке погасло совсем. Цайс-советник разжал пальцы, и вместо кристалла на столешницу просыпалась чёрная, невесомая пыль. Смахнув её, он достал из-за пазухи белый платок.

Штессан вышел и вернулся с графином воды.

Лёшка сполз с подлокотника на сиденье, наблюдая, как Мёленбек мочит платок и, морщась, оттирает бороду, губы и шею от крови.

Белая ткань быстро пошла красными пятнами.

— Это важно, Алексей, — Мёленбек отдал платок Штессану и посмотрел на секретаря. — Я оказался здесь, потому что в некоторых местах слой, отделяющий твоё отражение от нашего, прохудился достаточно сильно. Возможно, это произошло оттого, что сдают Скрепы, или же с самого начала, когда Ке-Омм треснул, что-то передалось и миру-соседу. Но это не так важно, как то, что в твоем мире почти нет ца, силы, которую ты, наверное, мог бы назвать магической. Этот особняк…

Мёленбек прервался, подставив ладони прозрачной струйке из графина. Пофыркивая, он плеснул воду на лицо и растёр щеки, затем стянул с себя камзол и освободился от жилета, оставшись в рубашке с кружевным воротником.

— Этот особняк, — продолжил Мёленбек, усаживаясь на своё привычное место за столом, — как раз одно из таких прохудившихся мест. И он, и двор полны ца. На тебя, Алексей, как на местного жителя, ца действует по-особому, пропитывает, превращает, по сути, в ходячий кристалл. Поэтому мне так необходимо, чтобы ты ночевал здесь, вбирая ца в себя. От этого в большей степени зависят и твои способности, и моя удача. Вне особняка, боюсь, ца будет рассеиваться. И ещё… по Иахиму и другим…

Мёленбек поиграл фигурками на столешнице. Взгляд его стал рассеянным.

— Солье, ты в порядке? — спросил Штессан.

— Да, Иахим. Я просто… Не думал, что так быстро. Но слой — нет, слой здесь им быстро не пробить. Я подстраховался.

Мёленбек повертел в руках зеленоватого цвета монету.

— На самом деле, Алексей, — чуть глуше, чем раньше произнес он, — ты не видишь образ человека по хельманне.

— Но как же? — привстал Лёшка. — Вы же сами…

Мёленбек извинительно пожал плечами.

— Ты их извлекаешь по хельманне, — сказал он. — Из Ке-Омма — сюда. Я лишь чуть-чуть помогаю тебе. Направляю ца.

Лёшка посмотрел на Штессана.

— То есть, я вот… прямо оттуда, из Третьего кнафура…

— Да, — сказал Мёленбек. — И для моего плана нам нужно успеть найти трёх-четырёх человек.

— А потом?

— Потом, Алексей, ты займёшься картой. К сожалению, вытащить цайс-мастеров или первых мечников у нас вряд ли получится. Их хельманне подручные Шикуака наверняка уже нашли и уничтожили. Тем более, кроме Фраги у меня нет другого собирателя, а он, скорее всего, нам уже не поможет. Поэтому придётся обходиться тем, что есть. А это не самые лучшие для извлечения их хозяев вещи. Но ты, Алексей, постарайся вытащить хотя бы троих. Это раз.

Мёленбек кинул Лёшке монету.

— Затем, — сказал он, — мы будем готовиться к экспедиции в Замок-на-Краю. Это единственная возможность разом обрести победу — дойти до Замка и убить Шикуака. На всё остальное нам просто не хватит времени. Я, конечно, не смогу послать даже небольшой отряд в сам Замок, но открыть проход за Скрепы силы у меня хватит. И здесь, Алексей, пункт два — твоя карта. Я дам тебе старый свиток. Ты должен будешь найти по нему безопасный маршрут. Тот, по которому смогут пройти те, кого ты вызовешь. Собственно… Наверное, пока всё. Или даже совсем всё. Иахим займётся твоей дальнейшей учёбой, а я на всякий случай определюсь с ловушками и защитой дома.

— А полы? — спросил Лёшка, вертя пойманную монету в пальцах.

Мёленбек моргнул.

— Какие полы?

— Ну, полы я всё ещё мою или как?

Штессан захохотал.

— Он всё помнит, Солье!

— Помнит он, — проворчал Мёленбек, но как-то добродушно. Затем вдруг улыбнулся. — Увы, Алексей, полы тоже на тебе.

— Сейчас? — вздохнул Лёшка.

— Завтра, — сказал Мёленбек. — Свою кровь я замою сам.

— А…

— Поздно уже, Алексей. Иди спать.

— Всего один вопрос, — сказал Лёшка.

— Хорошо, — кивнул Мёленбек.

— А вот Гейне-Александра, почему её зовут то принцессой, то королевой?

— Потому что после смерти отца она так и не успела пройти коронацию. Сначала был траур, затем… затем стало не до коронации. Для многих она так и осталась девчонкой…

Мёленбек грустно улыбнулся.

— Ясно, — сказал Лёшка и подбросил вверх монету. — А где появится человек, если я его увижу и вызову?

— В зале на втором этаже. Только не думай, что в этот раз будет легче.

— А вдруг?

В свою комнатку Лёшка прошёл через обеденный зал, прихватив с блюда кусок мяса и недопитый пакет сока. Честно, Штессан обделил его за ужином, так что он немного компенсирует. Ночь, тем более, длинная.

С мясом в зубах Лёшка рухнул на кровать. Пружинная какофония несколько секунд терзала уши заунывным «виу-виу».

Ладно. Покусывая мясо, он стиснул в другой руке монету.

Странная вещь. Стоило решить, что ты идешь до конца, и страх перестал крутить живот. Он не исчез, нет, но уполз глубоко внутрь Лёшки. Как змей в логово. Было, конечно, неуютно от мысли, что можно, как господин Мёленбек, в один момент взять и — брызнуть кровью на всю комнату. Или и того хуже. А с другой стороны — Гейне-Александра. Уж ей-то пришлось совсем хреново. Враги у ворот, шёпот за спиной, никого, никого, блин, простите, рядом!

Лёшка тоскливо вздохнул.

— Ты не можешь сбежать от людей, которые тебе верят, — прошептал он. — И я не могу.

Какое-то время он покачивался, рассматривая трещинки на потолке в световом пятне электрической лампочки.

Ке-Омм.

Жижа, наверное, полжизни отдал бы, чтоб в этом мире побывать. Жижа верил и в параллельные миры, и в посмертное существование, в духов, призраков, неупокоенных мертвецов. А Тёмка уж точно попросился бы в какой-нибудь кнафур — монстров крошить.

Лёшка вздрогнул от телефонного звонка. Самба, блин. Ди-Жанейро. Он кое-как выковырял трубку из заднего кармана джинсов и приложил к уху.

— Алло. Мам?

— Лёш, у тебя всё хорошо? — спросила мать напряжённым голосом.

— Ну, да.

Лёшка повернулся, и кровать под ним взвизгнула проржавевшим железом.

— Что это? — сразу насторожилась родительница.

— Койка скрипучая.

— То есть, ты и спишь там?

— Мам, всё нормально, — сказал Лёшка как можно убедительнее. — Здесь просто работы много. Потому и ночую здесь. Жалко, что только на три недели.

— Всего на три?

— Ага, но по воскресеньям я буду дома.

— Может, тебе тогда побольше заплатят?

— Не знаю, мам.

— Ладно, — голос матери смягчился. — Перчатки ты отвёз тёте Вере?

— Взял, но не отвёз. Пока некогда. Столько документов…

— Что ты с ними делаешь?

— Сортирую, копирую, готовлю справки на людей. В общем, куча работы. Ещё карты вот… Ты не думай, я стараюсь.

Мама вдруг рассмеялась.

— Я и не думаю. Ты молодец, Лёш.

Лёшка смутился.

— Ну, ладно, пока. Две тысячи нашла?

— Да, спасибо.

Телефон пиликнул отбоем.

Лёшка шмыгнул носом. Маманя нормальная, когда не командует. Беспокоится только зачем-то сверх меры. Будто он сам не видит, как и что! Хотя она, может быть, как раз чувствует, что не всё так просто? Это он — как Штирлиц. Отто фон. Справки готовит…

Неловко будет, если его убьют.

Лёшка лег на спину. Сетка провисла под телом. Никуда не годная кровать. И «блин» не скажешь! Он поднёс монету, кинутую Мёленбеком, к глазам. Монета была медная, вытертая, с едва видимым профилем на аверсе, наверное, отцом Гейне-Александры. Где-то на четверть металл уже позеленел. Может, долго лежала в воде? На реверсе непонятные, выпуклые значки шли по окружности. Хельманне, да?

Лёшка подержал монету в кулаке.

За дверью кто-то прошёл к лестнице, коротко скрипнула ступенька. Штессан? Лёшка прислушался, но наверху было тихо.

Он вздрогнул.

Где-то там цоги с кристаллами… Раздёргивают слой. И как-то ближе, понятнее стали военные фильмы. «Батальоны просят огня», «Семнадцать мгновений весны», «На войне как на войне». Все те люди, показанные в них, они ведь тоже однажды всё решили для себя. Воевать, бить врага, умереть, зубами, на жилах, до последней капли крови…

Хорошо бы и самому так смочь.

Страшновато, конечно. Но он же за правду… Если бы Динку или Ромку… Пока не коснулось, фигня, да? А коснётся? Лёшка задержал дыхание, представляя себя убитым, смертельно раненым. Электрический свет едва заметно мерцал.

Он не панцир, сквир, его жизнь — секунды. Впрочем, ещё есть время.

Закрыв глаза, Лёшка попытался представить прежнего владельца монеты. Давай, хельманне. Хельманне ты или не хельманне?

Под веками плыла тьма, расцвеченная тенью лампочки.

Нет, так не получится. Лёшка поднялся и выключил свет. Затем выбрался в коридор и сходил в туалетную кабинку.

Особняк был тих, в обеденном зале тикали часы. Подумалось: Мёленбек, интересно, спит или подзаряжается?

Вернувшись в комнатку, Лёшка разделся, выложил телефон на стол и забрался под тонкое одеяло. Сетка скрипела нещадно, не давая сосредоточиться. Виу-виу. Виу-виу. Тут за благо в ойме нырнуть, честное слово.

Хельманне… Хельманне молчало.

Покрутившись, Лёшка подрыгал ногами, закутался в одеяло, затем так, в одеяле, и встал, подошёл к окну. Темнел забор, погасшее небо было чуть более светлым. Ни одного огонька, ничего, глухая сторона. Но если плотно прижаться к стеклу с левого края, то можно, наверное, увидеть один или два тополя, обозначающих оконечность сквера. Там дальше — швейка…

Ему вдруг представилось, будто всё, что есть у него дорогого, родного — оно там, за забором, весь город за забором, Женька Журавский, Ленка Линёва, мама, Динка, весь мир, Земля и космос, всё безвозвратно отдалилось, отодвинулось, а он здесь, и ему не пробиться на ту сторону, потому что граница невидимая, но непреодолимая. И ещё потому, что ему выпала судьба стать защитником этого всего.

Странно? Глупо? А вот посмотришь в окно — и слёзы сами наворачиваются. Думаешь: где вы там, ау. Вроде и рядом, а далеко, как в отражении.

А у нас тут Шикуак. Так.

Ёжась, Лёшка стукнулся в стекло лбом. Звезды помаргивали в облачной дымке. Высоко мигнули самолётные огни.

Значит, три недели.

Вот сказали бы ему: тебе осталось жить три недели. И что? И куда? Головой в стену? А Мёленбек с Штессаном знают и пофиг. Он бы, наверное, блин… Матери бы, конечно, не стал говорить. Чтобы она ещё носилась? Жиже, пожалуй, рассказал бы, как в шутку. Пива попили бы. Перчатки вот ещё не забыть…

Лёшка снова вернулся в кровать.

Образы, возникающие за веками, были зеленоватые, как хельманне-монета. Почему-то увиделся Ромка, прижался к стене взъерошенным затылком, растаял. За ним проявился Штессан с малярным валиком в руке. Мгновение — и он осыпался пылью, чтобы Кронваль и Сомбаль нечёткими фигурами склонились над картой.

Лёшка скрипнул зубами.

Это всё не то. Обладатель монеты ускользал, словно подслушав реплику Мёленбека о том, что второй раз выдергивать человека сложно.

Ну-ну. Лёшка скрючился под одеялом, уполз с головой в колючую тьму. Это мы ещё посмотрим, сложно или не сложно. Штессана же как-то получилось… Днём! Утром даже. Он просто подержал пластину и увидел, а всё остальное, наверное, Мёленбек сделал — пробил канал, вытянул из Ке-Омма сюда.

Интересно, а если человек мёртвый?

Лёшка на несколько секунд даже дышать перестал. Ну да, как выдернешь мёртвого? Которого или цоги, или хъёлинги…

Может, он поэтому и не видит никого? Так мертвец к нему и явится, ага. Или же человек просто слишком далеко от места, где стоит особняк? Да нет, наверняка это не имеет значения — далеко или близко. С мертвецами вот не совсем ясно.

Монета врезалась в ладонь. Ну, давай же дурацкое хельманне. Не отзовешься — блинским обзову. Лёшка сцепил зубы. Темнота в зажмуренных глазах пульсировала и плевалась пятнами.

Так, надо сосредоточиться. Фу-у-у…

Лёшка выпрямился, выпустил из лёгких воздух, задышал тихо, животом, как учил когда-то Жижа. Опускаешь диафрагму с коротким вдохом, выдох чуть длиннее, через нос. Главное, не вместе с соплями.

Он так сосредоточился на дыхании, что пропустил когда под веками возникла картинка. От картинки веяло жутким, совершенно нестерпимым холодом. На ней обозначился простой деревянный стол с посеребренными пушистой изморосью ножками. Стол был прислонен к каменной стене. С краю виднелось окно, схваченное морозным узором, но дававшее проникать внутрь чистому, белому свету. На столе лежали покрытые снежной коркой книги, из замерзшей чернильницы торчал короткий огрызок пера.

Человека сбоку Лёшка заметил не сразу. Но, возможно, это картинка чуть сдвинулась, открывая незнакомца в длиннополом, странного кроя пальто. Обхватив себя за плечи, он застыл на стуле с выломанной спинкой.

Он был высок и худ. На узком лице застыла непонятная гримаса, которую можно было принять как за невольное сокращение лицевых мышц, так и за выражение больного, злобного торжества. Нос с горбинкой. Короткая, обледеневшая бородка. Мертвые, голубые глаза. На указательном пальце посверкивал темный камень.

Казалось, человек промерз насквозь. Скулы и лоб его слегка искрились. Под глазами синели тени. Под носом застыла ледяная дорожка, нависнув над губой.

Почему Лёшка подумал, что это Шикуак, он не смог бы сказать точно. Возможно, вспомнились отражение чужого мира, врезавшегося в Ке-Омм и Замок-на-Краю, показанный Мёленбеком. Но едва мысль оформилась в Лёшкином мозгу, как человек на картинке под веками внезапно с хрустом повернул голову. Корка льда на его щеках пошла трещинами, а в глазах зажглись яростные, злые огоньки. Губы не двинулись, но лёгкое, еле уловимое дыхание прорвалось сквозь них снежной пылью.

— …ш-ш-шка… мальчиш-ш-шка…

Лёшка вскрикнул и подскочил на койке.

Монета в кулаке нагрелась и обжигала кожу. Вот же зараза! Лёшка отбросил ее, и она коротко прозвенела по полу.

От страха прошиб холодный пот.

Ё-моё, это получается хельманне самого Шикуака, что ли? Это он сейчас ему… Это он его…

Лёшку затрясло. Заунывный звук пружин принялся терзать слух.

Вот, значит, какой он, долбаный Шикуак. Насквозь мёртвый и промороженный. Или не мёртвый. Кто знает, как там у него в мире считается.

Мальчиш-ш-шка…

Так и помереть не долго. Темно. И хорошо, что темно. Постойте! Если хельманне Шикуака, то он его, наверное, вытащил. В зал наверху!

Лёшка вскочил и как был, в одних плавках, выскочил в коридор. Темнота слегка протаяла под отсветами ночника в обеденном зале, и он взлетел по обозначившимся ступенькам лестницы на второй этаж.

— Господин Штессан! Дядя Иахим!

Отталкивая груши и манекены Лёшка через весь, застеленный матами зал пробежал к приоткрывшейся дальней двери.

— Дядя Иахим!

— Что?

Штессан был в семейных трусах, но с поясом, на котором болтался кинжал с обломанным клинком. Лёшка впервые увидел рубцы и шрамы, которыми были исполосованы грудь и живот ликурта Третьего кнафура. Один, темно-красный, извиваясь, шёл от плеча по ребрам.

— Что случилось?

— Здесь… Здесь никто не появлялся?

Штессан посмотрел на секретаря, на выступающие из темноты колонны и сиреневый полукруг ночного окна. Взгляд его на мгновение сделался цепким.

— Нет. Я бы услышал.

Лёшка облегченно выдохнул.

— А то я это…

Ему вдруг показался смешным и глупым свой секундный испуг. Даже сквир бы себе такого не позволил. Ага, Шикуака он вызвал! Из-за Скрепов. Приснится же. Просто увиденное через кристалл наложилось на всякие подсознательные страхи и — пожалуйста: лёд, мертвец, мертвец оживает…

— Так что? — терпеливо спросил Штессан.

— Мне показалось, я вызвал по хельманне, — сказал Лёшка. — Такого здоровяка…

Иахим хмыкнул, наклонил голову, прислушиваясь к окружающим звукам.

— Нет, — твёрдо сказал он. — Обманка. Солье сразу бы оповестил. Иди-ка ты спать, парень. Завтра у тебя напряженный день.

— Вы про полы?

— Я про твою учёбу. Или ты думаешь, что мы уже закончили с ойме и болевыми стяжками? Это ещё даже не начало! Всё, бывай.

Штессан скрылся за дверью, обрезав электрический свет.

Лёшка постоял в темноте, затем по ближней лестнице спустился вниз. Дерево проскрипело под ступнями.

Интересно, а Солье с Иахимом вдвоём с Шикуаком бы справились? А что? Вполне себе решение проблемы по Лёшке Сазонову. Вызвать и надавать. Жалко, что у Шикуака на самом деле не может быть хельманне. Ну, разве что лежит оно где-то в Замке-на-Краю.

А вообще, конечно, смешно. Ш-ш-шикуак…

Лёшка включил свет в комнате и подобрал с пола монетку. Подержал в ладони: вовсе не горячая. Зажмурился: ничего, темнота.

— Теряю былую легкость, — прошептал он.

Фраза была известная, но Лёшка совершенно забыл, из какого она фильма. Улёгшись, он положил монету под подушку, закрыл глаза и неожиданно для себя мгновенно уснул, не увидев больше ни замерзшего Шикуака, ни прежнего обладателя хельманне.

Разбудил его холод, пробравшийся под тонкое одеяло. Словно стена чужого мира за ночь переместилась к особняку. Лёшка стукнул зубами. Задубеть же можно!

Часы на мобильнике показывали какое-то совершенно невозможное для него время — без семи шесть. Кажется, он никогда ещё не просыпался так рано. Пружины повизгивали. Солнце окрашивало красным боковину оконной рамы.

Наверху что-то глухо постукивало. Штессан уже, что ли, тренируется?

Лежать не было никакого смысла, поэтому Лёшка достал из сумки спортивные штаны, сходил в туалет и поднялся на второй этаж.

То, что он увидел, заставило его усомниться в собственном зрении.

В багряном, идущем из полукруглого окна свете Иахим Штессан в коротких штанах и с голым торсом прыжками передвигался по залу. Кинжал в его руке с шелестом слоил воздух. Ступни приминали маты. Жилистое, перевитое шрамами тело огибало фигуры деревянных манекенов и подвешенные «груши».

Когда Штессан в очередном прыжке просто исчез, чтобы появиться метров на пять правее, у одной из поддерживающих крышу колонн, Лёшка даже головой мотнул.

Это как?

Новый прыжок, и снова — был Штессан, нет Штессана. Кинжал, поймав солнце, полоснул манекен. Размазанное движение, поворот, дыхание воздуха.

Нет Штессана. Совсем нет.

Лёшка стиснул лестничные перила. Губы сами принялись отсчитывать секунды: три, четыре… одиннадцать…

Тень мелькнула у окна и снова пропала. Показалось?

Бум! Одновременно со стуком пяток в пол Штессан возник перед Лёшкой, через столбики перил легонько уколов того кинжалом в живот.

— Хар-ра!

Лёшка от неожиданности сел на ступеньку.

— Чего?

— Хар-ра значит — ты убит.

Иахим, подмигнув, оттолкнулся от пола одной ногой и в очередной раз исчез.

— А я смогу так? — выпрямляясь, крикнул в пустой зал Лёшка.

Ветерок взъерошил ему затылок, и он вдруг обнаружил, что поднимается в воздух, задирая пятки выше головы.

— Эй! Я же сломаю себе что-нибудь!

Лёшка вцепился в перила, но легкий тычок лишил его и этой опоры.

— Господин Штессан!

— Ты же сквир, — послышался смешок. — Сквиры неумело, но летают.

Вверх тормашками Лёшку понесло в зал. Мешок с песком боднул его в бок. Проплыли светлые паркетные планки. Солнце, как снайпер, выстрелило в глаз.

Лёшка попробовал достать руками до пола, но ему удалось лишь коснуться вздернутого уголка одного из матов.

Зал провернулся вокруг него — окно, колонны, дальняя стена, двери комнат, лестничные перила. Кровь запульсировала в ушах.

— Господин Штессан, я понял, что не вовремя!

— Падай! — раздался приказ.

Хлоп! Пол больно толкнулся в ладони.

Мгновение Лёшка напряженно балансировал, затем тело, качнувшись, сдалось силе притяжения и рухнуло вниз. Если бы в последний момент Штессан не придержал ноги, падение вышло бы эпическим.

Эпик фэйл, как говорится.

— Ну и зачем?

Потирая ушибленное бедро, Лёшка сел. Иахим материализовался рядом, повертел кинжал, убрал его в ножны, склонил голову. Вид у него был невеселый.

— Затем, — сказал он, — что примерно так ты и будешь болтаться в битве. И лучше всего, парень, если при появлении хъёлинга или цога, ты сбежишь из особняка за забор.

— Я не вянгэ, — буркнул Лёшка.

— Да причём здесь вянгэ, не вянгэ? Это не трусость, это расчёт.

— Как у господина Мёленбека?

Штессан вздохнул.

— Почти. Ты будешь лёгкая мишень, вот и всё.

— Что, шансов нет?

— Почему? — Штессан, веселея, толкнул Лёшку плечом в плечо. — Шансы есть всегда. Кое-чему за три недели обучишься. Было бы у нас больше времени, но увы.

— А Мёленбек говорил, что я как кристалл…

— Дубина ты, а не кристалл.

— Но ведь ца во мне много?

Штессан отклонился, рассматривая нечёсаного Лёшку сквозь прищур.

— Может, что-то в твоих словах и есть. Ну-ка!

Поднимая, он потянул секретаря за руку.

Оказавшись в центре зала, на пружинящей площадке, ограниченной по углам подвешенными на цепях кожаными «грушами», Лёшка поневоле вздрогнул. Азарт прежней победы над ойме выветрился, и попасть снова в ничто, во тьму без верха и низа хотелось мало. Ничего приятного в том, что тьма — это ты сам, не было.

— Боишься? — спросил Штессан.

— Нет, просто…

Лёшка замялся, не зная, как объяснить.

— Немногие любят ойме, — сказал Иахим. — Ойме не преодолеешь без победы над самим собой. А проигрывать никому не нравится.

— Здесь другое.

— Что же? — Штессан развернул Лёшку против окна.

— Получается, что в тебе очень много… ну, всякого… не самого хорошего.

Иахим кивнул.

— Мы все такие.

Он зашёл Лёшке за спину.

— Что будет на этот раз?

— Сначала — слушай.

Было или нет лёгкое касание затылка — Лёшка так и не понял. Тьма рывком надвинулась и стала всем.

— Это не просто ойме, — услышал он. — Это место, где цоги убивают.

Странные звуки поплыли, растягиваясь, в пустоте. Где-то, словно в другой реальности, Лёшка почувствовал, как Штессан то ли поворачивает, то ли опускает его на маты. Или же это всё казалось ему?

— Раньше, — сказал Иахим, — когда Скрепы ещё держали, цоги не могли проникнуть в Ке-Омм. Но хъёлинги и твари помельче, пусть и ослабленные, те просачивались. Солье не в курсе, но я сам убил одного, правда, почти дохлого. Я хочу тебе сказать, парень…

Лёшка расслышал вздох.

Тьма колыхнулась, стала вдруг вещественной, плотной и стиснула его, перебивая мысли и ощущение самого себя.

— Я, наверное, не о том, — сказал Штессан. — Просто гвардия оказалась не готова. По тварям всё больше цайс-мастера…

Снова поплыл звук, похожий на гудение басовой струны.

— В общем, — помолчав, произнёс Штессан, — цоги — это мастера ледяного мира, Лёшка. Они медлительны. Они похожи на белые, с синевой ледяные фигуры грубой резки. Слегка намечено лицо и детали одежды. Руки почти всегда сложены на груди. От груди вверх и к плечам идет узор, серебристый или синий. Чем он затейливей, тем искусней цог. Передвигаются они, медленно скользя над землёй. Рядом с ними всегда холодно, правда, появись один из них здесь, холода ты бы уже не почуял.

Тьма вокруг Лёшки протаяла и закурилась дымками. В глубине её появились красноватые огненные сполохи.

— Оружие цога — ты, Лёшка, — продолжил Иахим. — Твой мозг. Твоя душа. Твоё ца. Цоги не действуют в реальности, цоги действуют в твоём сознании. Как и хъёлинги. Только хъёлинги бьют по телу, пытаются сковать его болью, болевыми стяжками. Цоги на такое воздействие даже не размениваются, а заползают глубже, в самое твоё «я». Они погружают тебя в ойме. В ничто без времени. Я видел.

Тьма вспыхнула пожаром. Сначала он трепетал вдалеке, вытягиваясь вверх отдельными красными лепестками, но затем, словно пожирая сухостой, рывком приблизился и превратился в грозный огненный вал, беззвучно сыплющий искрами.

Лёшка почувствовал, как свирепые жар и пламя проникают внутрь. Только рта, чтобы кричать у него не было.

— Это огонь моей памяти, не бойся, — сказал Штессан. — Я хочу показать тебе заставу Гильганг у Скрепов после того, как в ней побывал цог.

Из пламени на Лёшку выплыла стена, сложенная из грубо отесанных камней, неряшливо обмазанных скрепляющим раствором. Мелькнули невысокая арка и узкая, покосившаяся башенка с неровным, обрушенным краем. Растопырило ломкие ветки сухое дерево, похожее на побелевшего от испуга стражника.

Огонь выгнулся над Лёшкой мрачным багровым сводом, вычернив искристый песок.

— Их было двадцать два мечника, — глухо сказал Штессан. — Панциры и ликурты. Никаких сквиров. А с ними — цайс-мастер Сангсар Войх. Все они здесь.

Глинобитные хижины, расположенные полукругом, жались к крепостной стене. Чернели дыры входов. Под дырявым навесом стояли две телеги. В углу площади торчала из наносов песка горловина колодца.

Первый мечник, которого увидел Лёшка, держал воротную створку. То ли пытался закрыть, то ли пропускал кого-то внутрь крепости.

— Тогда мы ещё не знали, как бороться с цогами, — произнёс Штессан. — Не имели представления. Это был второй случай.

Мечник казался иссохшим как мумия. Запавшие щёки. Пергаментная кожа. Тонкие руки и ноги. Пояс с мечом и короткие штаны свалились с похудевшей фигуры.

Дальше Лёшка увидел ещё двух панциров. Один лежал, полузанесённый песком. Другой застыл, наклонившись вперед, словно на стоп-кадре. И снова — опалённое солнцем, измождённое лицо, высушенные конечности.

— Цог не убивает тебя в прямом смысле слова, Лёшка. Он запирает твой разум в ойме, и ты умираешь, не в силах оттуда выбраться. От голода, от жажды, от жары, от потери ца, которую он потихоньку тянет из тебя.

Впереди, в два ряда, прикрывшись щитами, замерла дюжина воинов. Бесполезными жалами торчали мечи.

Сбоку держался за лицо человек в просторной светлой накидке.

— Цог всех их погрузил в ойме, — сказал Штессан. — Проплыл мимо и убил. Вот так, Лёшка. И ни я, ни Солье никого не смогли спасти.

Огонь полыхнув, принялся гаснуть.

Лёшку протащило чуть дальше, позволив заглянуть в хижину за колодцем, где неподвижно лежали и сидели на лавках ещё четыре мечника, затем вокруг вновь сделалось темно.

— Ойме, Лёшка, — раздался голос Иахима, — это в первую очередь путь познания. Помнишь первый урок? Если бы ты не увидел в ойме себя, то не смог бы найти выход. Но это почти что детское испытание. Второй урок будет куда сложнее. Ты должен научиться чувствовать тонкие движения ойме и собственной души. К сожалению, я больше не могу тебе ничего подсказать. Время пошло.

И стало тихо, мёртво, пусто.

Ну, ясно, мысленно вздохнул Лёшка. Господин ликрант в своём репертуаре. И вообще — сколько времени-то выделено? Там было семь минут, здесь, положим, надо справиться за пятнадцать. Это если отталкиваться от прошлого раза. Жалко, отсчитывать некому…

Так, о чем я? Я лежу или стою?

Тьма. Ойме. Где тут тонкие движения? Ничего нет. Ни-че-го. Я — точка, мысль. Даже не определишь, где, собственно, мои конец и начало.

Был же, кажется, такой фильм, где парня связывали в лечебнице… Назывался он… Ага, «Пиджак», вспомнил Лёшка. Ещё Жижа от него был в восторге. Там этот парень переносился то ли в прошлое, то ли в альтернативную реальность… Но сначала тоже находился как бы нигде, в смирительной рубашке, в мертвецкой.

Но я то не переношусь! Я вишу! Завис. У меня альтернативная реальность какая-то не альтернативная, постоянно чёрная. И время течёт.

Раз, два, три, спокойнее…

Я где? Я внутри себя, принялся размышлять Лёшка. Отрезан от внешних ощущений. Чтобы пробиться наружу мне необходимо выполнить определенное действие. Значит, надо определиться, какое это должно быть действие.

Допустим, как раньше, я — тьма…

Лёшка, как в прошлый раз, попытался вобрать окружающий мрак в себя, потому что, конечно же, это был его мрак, его злость, его поступки…

Но ничего не случилось.

Хорошо, решил Лёшка, слегка разозлившись, тогда я — свет. Отрицаю, разгоняю, сияю, уничтожаю, шлю фотоны во все стороны.

Результат был ничтожен. Ни тела, ни цвета. Ойме осталось ойме.

Вообще, конечно, рассчитывать не на тьму, так на свет, было глупо. Игра-то идет по-взрослому, скидок на не вполне взрослый возраст секретаря здесь не делают. Это секретарь, выходит, тупит. Свет, тьма, фэнтезятина сплошная.

Вроде бы куча мыслей, а попробуй выбрать верную — замучаешься. Цог, наверное, может на любую фразу тебя «запаролить», гадай потом, что он имел ввиду. Или не может? Или вскрывает тебя «автоматом» и «паролит» на самое неприятное?

Лёшка задумался.

Это, в сущности, логично. Только вопрос: откуда Штессан знает, за что мне стыдно и от чего я был и буду готов сквозь землю провалиться?

Интересно…

А за что мне стыдно? Что я должен понять о самом себе? Мне нравится «Нирвана» и не нравится всякая попса. Ненавижу капусту. Зато морковь по-корейски обожаю. Дрался всего два раза. В первом классе и недавно, с парнем из параллельного, но Жижа выступил миротворцем, и вся драка уместилась в два удара, подумаешь, по плечу прилетело… Хотя, честно, конечно, ссыкотно было, но это в самом начале, потом даже как-то адреналинисто.

Ну, чего я боюсь? Вроде бы ничего. Ну, нет, боюсь получить, конечно, чего уж. От парней драпал — кроссовки горели. Из комнаты тут бежал. Тоже думал… Может, Штессан в ойме выход как раз со страхом и связал?

Ну а что ещё?

Люди в ойме умирают… Вот не хотелось бы. Но не страшно, противно. Впрочем, это пока не страшно. Висишь, и мухи не кусают.

Что-то не то я думаю. Собраться, секретарь! Собраться. Тебя, может быть, и вызволят, но кто ты будешь после этого? Вянгэ ты будешь, и фиг что возразишь.

Ни верха, ни низа.

Была бы голова, наверняка бы уже болела от обилия мыслей. И ладно бы стоящие соображения. Я не свет и не тьма. Ищи то, не знаю что. Без рук, без топорёнка построена избёнка. Что-то надо де… нет, что-то надо думать!

Штессана надо вспомнить. Он говорил… Он говорил, что подсказок… А раньше? Блин, блин… Что-то про детство, про связь. Да! Что ойме и я связаны. Только это и ежу понятно. Ойме во мне, я в ойме. Или он про другое?

Зараза! О чем думать-то!?

Сказали парню: «Ты — Гудини», обмотали скотчем, упрятали в ящик, и ключи выбросили — освобождайся! Бобик и сдох.

Паника подкрадывалась, царапала мысли.

Так-так-так. Я и ойме, ойме и я. Думать о связи? На что он меня «запаролил»? Нужно что-то сообразить? Или очистить мозг, почувствовать?

Сколько уже прошло, интересно? Бью рекорды? А Штессан, значит, сейчас удары на бесчувственном теле отрабатывает, ха-ха!

Ничего нет, ни рук, ни ног.

Версии, Холмс! Свет, тьма опробованы, результат неудовлетворительный. Кроме тьмы, правда, смотреть не на что. А я — величина исчезающе малая. Точка. Пункт «А». Помогите точке пробраться в пункт «Б».

Жижа бы, наверное, сказал: «Я тут читал, что решение задачи — это правильно сформулированный вопрос».

А Тёмка жахнул бы из ракетницы.

Зараза. Ну ладно. Вопрос. Что такое ойме? Актуально, ага. Только как мне это поможет? Нет, не правильно. Что главное в испытании? Найти мысль, открывающую выход. Словом, здравствуйте, вы вернулись в самое начало! Пункт «А» приветствует вас!

Ха-ха. Спокойнее.

Один, два, три. Выдыхаем несуществующим ртом. Не помни о секундах свысока… Наступит время, и сам поймёшь. А в конце такая подлянка — «наверное». Типа, или сообразишь, если не идиот, или уж чего там.

На самом деле… На самом деле, главное — вернуться в тренировочный зал. В жизнь. В реальность. Вырваться. Победить. Победить ойме и самого себя.

Наверное, так. На…

Лёшка потерял мысль, потому что ойме вдруг слегка «шевельнулось». Он не смог определить в однотонной, густой тьме, что именно приключилось, но ощущение, будто вся громада мира качнулась из стороны в сторону, как «ванька-встанька», отпечаталось в нём намертво.

И что это было? Он что-то ухватил? Ту самую связь за хвостик? Или это Штессан уже проводит реанимационные мероприятия? Давай, Лёшка, давай, дыши! И — бум, бум! — кулаками по грудной клетке. Солье рядом вторит: Лёшка, не уходи! Борись! А у самого в уголке глаза — скупая мужская слеза.

Куда меня, блин…

Так, я думал про главное. Я думал про желание выбраться. Да. Вернуться. Я думал, что это было бы хорошо. Вер-нуть-ся.

Тьма, помедлив, качнулась снова, но гораздо слабее.

Ага! Нет, ясно, что одного желания недостаточно. Но если ойме отзывается, значит, в этом направлении и нужно копать. Хотели связь? Получите.

Правда, у него кроме желания…

Ни рук, ни ног, ни головы, ни тела, ни направления, ни ориентиров, ни простой возможности куда-то двигаться.

Думай, думай!

Я и ойме. Ойме… Ойме уступит, если у меня достанет ума его преодолеть. В прошлый раз, как в компьютерной игрушке, сработал нацеленный на определённое понимание триггер, и — пожалуйста, господин сквир, вы свободны. Теперь же, наверное, всё сложнее…

Ответ точно был где-то рядом, но у Лёшки никак не получалось его сформулировать.

Дома в таких случаях он обычно заваливался на кровать и, отсекая лишние звуки, утыкался головой к подушку. Это помогало сосредоточиться. Но здесь и звуков не было, и самой головы, а мысли все равно разбегались, словно водомерки по глади пруда. Пристрелить бы еще никуда не годные.

Ладно, подумал Лёшка. Если я вообще думаю в правильном направлении, то что мне мешает вернуться? Возможно, как раз то, что я не могу сфокусироваться. Желание есть, а фокуса нет. И в этом весь фокус, ха-ха.

Вот опять, зараза, отвлекся!

А может мне просто недостаточно страшно, чтобы сосредоточиться и хотеть победить ойме по-настоящему? Был бы монстр какой-нибудь, дышал, понимаешь, вонью в спину, тянулся когтями, щёлкал зубами, догонял…

Впрочем, представить можно и другое, вдруг подумал он. Меня завалило в шахте. Фонарь разбился. Поэтому темно. До поверхности — целый километр. И, в общем, я глубоко забрался. А Штессан подорвал динамит.

Выход один — на ощупь, по боковой штольне.

Мне хорошо досталось, и я не чувствую ни рук, ни ног, но вряд ли истекаю кровью. Метры даются с трудом, и я упорно считаю каждый.

Один, два, три…

Тьма дрогнула — где-то обрушилась порода, возможно, треснула крепь, лишь бы не впереди на пути.

Девять, десять…

Ни одной мысли, ни одной, кроме счёта. Семнадцать… Да, важно ползти упорно, ни на что постороннее не обращая внимания. Впрочем, и обращать-то не на что. Тьма, глухая невидимая порода. Тридцать восемь… Сорок пять…

Эх, затянуть бы песню, подходящую случаю. Рта нет, так мысленно. Иду один, по ночному городку… Шестьдесят… За спиною чей-то свист…

Не, не в кайф что-то «Иван кайф».

Вперёд. Вперёд. Или даже наклонно вверх. Камень под невидимыми руками. Он не чувствуется, но он есть. Я ползу. Меня оглушило, контузило, напрочь лишило осязания.

Девяносто четыре…

Главное — не останавливаться. Иначе можно не только сбиться со счета, можно вообще засомневаться в правильности движения. Или даже поползти обратно. Тогда всё, пишите письма, ваш Лёшка уполз к центру земли.

Ах, света бы чуть-чуть! Искорки! Отблеска! Крупицы!

А Штессан, наверное, сейчас кричит в штольню: «Лёшка, ты вообще живой?». Ух, он бы ему ответил! Если б мог.

Сто пятьдесят…

Сколько он там наметил? Тысячу? Это ж ни хрена себе ещё сколько ползти! В секунду ползущий человек преодолевает метр. В его случае пусть полметра. Вопрос: сколько времени понадобится этому человеку, чтобы выбраться на поверхность?

И не сосчитать! Мало ли в штольне Педро… тьфу, метров!

Сто семьдесят два…

Получается, тридцать метров в минуту. Это десять минут — триста метров. На километр уйдет минут сорок, если с небольшими перекурами.

Теперь узнать бы, когда я перекуриваю, а когда ползу. Загадка века! Темно. Вперёд, Лёшка, тебя ждут великие дела, цоги, Шикуак, хельманне и прочие прелести. Гейне-Александра плюнет тебе в лицо, если не доползёшь.

Двести!

Это где-то семь минут. Реального времени, интересно? Ни хрена не уложусь в норматив. Идёт бычок, качается… Не, ползёт бычок…

Жижа бы, наверное, не выдержал. Сам мне рассказывал, что боится закрытых пространств, а здесь самое оно. Штольня, просим любить и жаловать. Мне, конечно, тоже непривычно, но я-то не первый раз в ойме.

Чёрт, сколько там? Сбился. Двести восемнадцать, кажется. Двести двадцать точно не было. Или было? Нет, не было. Ладно, пусть двести семнадцать. Один метр выщелкнем из расчетов, потом сюрприз будет.

Весна! Постоянный насморк…

Тьма качнулась снова, и Лёшка на мгновение испытал ощущение воздушной ямы. Зараза! Что это было? Это меня сейчас обратно откинуло?

Хрен вам! Я считаю как прежде. Двести двадцать шесть, у меня записано, я вообще, знаете ли, секретарь, я ползу дальше…

Ползёшь ты, ага, прошептал вдруг внутренний голос, перенявший свистящее шипение человека, замерзшего в Замке-на-Краю. Мальчиш-ш-шка… Ни на что ты не годиш-шся. Ты уже выдохся, не так ли? Это не ойме вокруг тебя, это я вокруг тебя, Ш-шикуак…

Шикуак — с печки бряк, сказал ему Лёшка, и голос удивленно умолк. Видимо, с ним никогда так нахально не обращались.

На пятистах метрах Лёшка сделал небольшой привал, просто выключив мысленный отсчет. Как ни странно, это дало ощущение передышки. Ему даже представился острый выступ камня под лопаткой, низкий свод, цепляющий макушку, и лёгкий ток воздуха, проскальзывающий по волосам.

Темно. И треснуться нечем, чтоб хотя бы искры из глаз.

Бродишь так, бродишь во тьме, а тело сохнет, кишка липнет к кишке, и кто ты, что ты, сквир, панцир, уже не важно.

Ну уж фиг вам!

Лёшка, собравшись, снова пополз вперёд. Мысленно, физически, гипотетически или астрально пополз — это уж пусть разбирают те, кому делать нечего. Окажетесь в ойме и — милости просим — пишите, исследуйте, разбирайте.

Пятьсот один, пятьсот два…

Метры давались тяжелее, чем раньше. Подспудно холодила мысль, что он, возможно, не так всё понял про ойметрясение, может оно само по себе снаружи пришло и не было реакцией на его рассуждения. А показанные Штессаном (с умыслом, с умыслом!) солдаты на заставе как раз и умерли потому, что попались на свои же ложные выводы. И тоже ползли, брели, ходили по обманному кругу.

Не думать!

Ползёшь, Лёшка? Вот и ползи! У тебя приказ — тысяча метров, вот и будь добр. Никто же не сказал тебе, что будет легко. Штессан предупредил? Предупредил. В конце концов, обучение подразумевает стройную систему, поступательное движение от простого к сложному. Поэтому никто тебя не окунёт в то, с чем ты не в состоянии справиться.

Можешь — ползи.

Сначала, значит, было осознание самого себя. Это я прошёл, хотя, наверное, не самым лучшим способом. Далее — осознание конечности ойме, преодоление её. А что, логично. На третьем уроке будет уже инструментарий. Нет, какой вы умный, господин секретарь! Просто ума — палата! Штольня! А ползти не пробовали?

Пятьсот сорок два…

А вот честно, умри я, что будут делать Мёленбек и Штессан? Похоронят у заборчика? Напишут: «Здесь ушёл в ойме и не вернулся прекрасный парень Лёшка Сазонов»? И вообще, что будет, если их найдут эти цоги с хъёлингами? Особняк — к чертям, городу — каюк? Перспективы — закачаешься.

Шестьсот. Ползём, ползём…

Лёшка впал в странное, сомнамбулическое состояние, и уже совсем не понятно стало, то ли он движется, то ли тьма движется сквозь него, то ли они вместе с тьмой, как фарш через мясорубку, протискиваются сквозь цифры.

Семьсот. Восемьсот. Девятьсот.

На последних метрах счёт уже заедал и путался. Лёшка пережил несколько жутких мгновений, когда по-настоящему поверил, что ползёт по полузасыпанной штольне, грязный, израненный, слепой. Ему казалось, ход становится всё уже, так что не мудрено застрять.

Штессан! Штессан, открой мне! Выпусти меня!

Были бы слёзы… Были бы глаза, руки, ноги! Ничего нет! Я умер, Штессан?

Девятьсот семьдесят пять.

Двадцать пять метров, двадцать четыре… Тьма не бледнеет, не рассеивается, наверное, там, впереди, просто стоит заглушка. Или будет резкий поворот, отсекающий дневной свет. А если снаружи ночь? Нет, там должен ждать Иахим!

Девятьсот девяносто.

Наверное, подумалось Лёшке, я ползу на самом деле не час, а день или два. Внутренние часы сломались и сошли с ума. Возможно, я выбираюсь уже с неделю. Хотя нет, точно сдох бы без воды. Или я не помню, что лижу влагу со стен. Ну, давай! — пришпорил он себя мыслью. — Давай! Вверх! Вверх! Что там тебе осталось?

Девятьсот девяносто девять!

Говорят, три «шестерки» — дьяволово число. А три «девятки»? Хитрое дьяволово число? Остался всего метр.

Метр, а тьма все такая же беспросветная.

Штессан! Ты рядом? Ты слышишь меня? Ты должен слышать мою возню в штольне. Я здесь. Я обессилел. Мне жутко сделать последний шаг, потому что я боюсь, что он — не последний. Ты понимаешь?

Ноль. Минус один. Минус два.

Лёшка подумал, что, наверное, неправильно посчитал. Хорошо, еще метр в плюс, еще два, еще три. Но куда больше?

Темно. Ни просвета, ни шевеления.

Может штольня была двухкилометровой? Он рассмеялся собственному предположению, потому что одолеть еще километр был уже не способен.

Штессан! Неужели я здесь навсегда? Я не справился? Пополз не в том направлении? Как же так? В чём ошибка?

Паника вспыхнула как порох. Тьма распахнулась перед Лёшкой, вобрала его в себя и отступила, выплюнула, скрылась за новой тьмой. Его закрутило и проволокло, ломая о невидимые углы, засыпая землёй и камнем, он заскулил, закричал что-то тьме, миру, Мёленбеку, Штессану. Можно было бы сказать, что солнце и звёзды прыгали над головой, меняясь местами, уходили под ноги, но ни солнца, ни звёзд не было, не было ног, и даже вращение, похоже, имело лишь умозрительный характер. Куда его несло? Бог знает, назад, в глубь ойме, в самую тьму души. В один момент ему показалось, он летит в бездну, дно которой можно ощутить только разбившись. Секунды и метры пощелкивали в невидимой голове.

Бам-м!

Он разбился, рассыпался по тьме беззвучным воплем. Но рот, где рот? Лёшка мог только мычать, как Тургеневский персонаж, и вопль бродил где-то внутри, в непонятной закрытой полости, пробуя ее на разрыв.

Штессан! Штессан! Выпусти меня!

Но ничего не происходило. И тьма стягивалась, пеленала, запускала в него как щупальца ростки горечи и безысходности.

Я умру здесь! Я здесь умру. Вернее, я здесь останусь, вечным бесплотным нечто, а тело, сам я умру на втором этаже особняка.

Нет! — вдруг ясно подумал Лёшка. Я просто не дошёл. Наверное, там был не километр, а чуть больше. Всегда есть какие-то допуски. Облом любителям круглых цифр. Там был километр с лишним, сорок, пятьдесят метров плюс. На десять минут делов.

Так, ему неожиданно сделалось весело. А хорошо, что вокруг тьма. Куда бы не полз, ты всегда ползёшь в правильном направлении. Почему? Потому что это происходит у тебя в голове. Ты и ойме — два сапога пара.

Вопрос только, далеко ли меня откинуло? Вот я псих психованный! Штессан, Штессан, мы все умрём! Даже стыдно. Впрочем, штольня, если мы полагаем штольню, узкая. Ну сколько я мог проползти в панике? Метров десять. Потом меня закоротило и заколотило. Значит, впереди, самое скромное, ещё метров пятьдесят.

Для того, кто преодолел тысячу, поверьте, фигня.

Стоило Лёшке подумать о движении, и тьма, казалось, поплыла навстречу. Ползём, ребята, ползём! Десять метров, двадцать. Никуда свет не денется, возникнет. Иначе зачем это всё? Появятся колонны, протает за спиной полукруглое окно, солнце отпечатается под ногами. Нет, впереди свет будет обязательно, пусть даже не через пятьдесят метров, а больше. Не страшно.

Тридцать метров.

Лёшка, словно солдат на войне, поднялся в атаку. Как из траншеи. Мог бы, закричал бы: «Ура!». На врага! На тьму! Вперёд! Сорок метров, пятьдесят. Плевать! Гнать до победного конца! Давить эту темную гадину!

Ур-ра-а!

А когда привычный, чуть ли не родной уже зал на втором этаже бывшего купеческого особняка вдруг пробился сквозь тьму тенью, серым пятном на стене и затем весь, Лёшка обессилевшим победителем рухнул на руки Штессану. Он не сразу понял, что плачет. Но это не показалось ему постыдным. После победы — можно. Выдержав — можно. Победив.

Лицо Штессана оплывало в электрическом свете.

— Ты молодец, молодец, Алексей.

— Правда? — Лёшка, всхлипнув, посмотрел Иахиму в глаза.

Жесткие, колюче-серые глаза Штессана неожиданно подобрели.

— Правда, сквир, правда. Сам, без помощи, хотя и почти за пол-дня, но ты победил ойме. Я думал, будет хуже. Так что…

Он стинул Лёшкины плечи.

— Спасибо, — Лёшка улыбнулся. — Вы слышали, я кричал «Ура!»?

— А мне слышалось «Хар-ра!».

— Это одно и тоже.

— И как там? — спросил Штессан.

— Плохо. Темно. Я думал, уже не выберусь. Но я выбрался.

— В этом и смысл, Алексей. Не сдаваться, когда ты думаешь, что возможностей и сил сражаться у тебя больше нет. Это урок номер два.

— Извините, меня что-то ноги не держат, — сказал Лёшка и хлопнулся на маты.

Штессан, хмыкнув, сел рядом.

— Скажи, ты плыл, летел или проламывал стены?

— Я полз, — сказал Лёшка.

— Тоже дело, — сказал ликурт. — А я проламывал стены. Двести девяносто три стены.

— Вы просто не представляете, как мне сейчас хорошо.

— Представляю, — кивнул Штессан.

— Не-а.

Лёшке казалось, что он обрёл сверхчувствительность. Он слышал, как пощелкивая, отслаивается старая краска на оконной раме, ощущал, как свет давит на стекло, замечал полёты пылинок. Мягкий мат был набит поскрипывающим конским волосом. Особняк вздыхал и оседал. У Штессана похрипывало в горле. Кровь скоростным экспрессом курсировала по телу. Словно сосед в дверь постукивало сердце. Пробивались сквозь кожу волоски. Ясно думалось ни о чём. Снаружи шелестели деревья и затухал звук случайно повернувшего на Шевцова автомобиля.

Лежать было хорошо и уютно, всю жизнь можно так лежать. Под уходящим ввысь потолком перекрещивались балки, колонны врастали в утолщения, ниже в два ряда свешивались светильники. Там даже имелись узкая площадка и лесенка для их монтажа.

— Так, — раздался голос Мёленбека, — давайте уже с отдыхом заканчивать.

Он встал со стула в углу и, постукивая тростью по висящим «грушам», подошёл к Лёшке и Штессану. Вид у него был не выспавшийся и помятый, борода свалялась, камзол отсутствовал, а пуговицы рубашки попали не в те петли.

— Что случилось? — тут же вскочил Иахим.

Мёленбек скривился.

— Пока ничего. Смотрю, ты не жалеешь моего секретаря. Алексей…

Подчиняясь властному движению пальцев, Лёшка поднялся на ноги.

— Я прошёл…

— Да-да, — нетерпеливо произнёс Мёленбек, — я знаю.

Он жёстко ухватил парня за локоть и повернул, всматриваясь в его зрачки. В свободной руке его появился кристалл, который он поднёс к Лёшкиному лбу.

— Зачем это? — спросил Лёшка.

— Предчувствие, — сказал Мёленбек. — Что-то мне не спокойно.

Кристалл впечатался в кожу секретаря над правой бровью и прокатился к левой, оставляя щекотное ощущение от чередования граней.

— Что-нибудь снилось? — спросил Мёленбек.

— Нет, — соврал Лёшка и наткнулся на тяжёлый взгляд чёрных глаз.

— Ты уверен?

Почему-то признаваться про Замок-на-Краю и Шикуака было страшно.

— Мне показалось… Мне приснилось…

— Солье, парень думал, что вызвал кого-то ночью, — вклинился Штессан.

Мёленбек нахмурился и отнял кристалл.

— Никого он не вызвал. Ладно, — он оттянул Лёшке нижнее веко, — ты совсем загонял его, Иахим. Отложи ойме.

— После третьего урока, Солье, сам понимаешь.

— А мне нужны люди! — Лицо Мёленбека налилось кровью. — Где они? Какой прок от него в таком состоянии? День минус, Иахим!

— Пусть рисует карту.

Мёленбек фыркнул.

— Что он нарисует? Мальчишка вообще не понимает ни что он, ни где он! Ему кажется, всё это игра, развлечение!

— Вовсе нет, — насупился Лёшка.

— Это не в упрёк тебе, Алексей, — вздохнул Мёленбек. — Пока вокруг не начинают умирать близкие люди, очень многим кажется что всё, что происходит в мире, несерьёзно.

— Но я готов!

— К чему ты готов? — свирепо спросил Мёленбек. — К смерти — готов? К войне — готов? К чужим крови, боли, отчаянию? К трупам друзей?

Лёшка сглотнул и твёрдо посмотрел в чуть выпуклые глаза цайс-мастера.

— Если секретарю нужно быть к этому готовым…

— Уйди с глаз моих! — рявкнул Мёленбек, отшвырнув парня к лестнице. — Вымоешь полы — и свободен.

— Куда?

— Домой. Погуляй, посмотри, ощути город и мир, подумай, что ты можешь потерять. Почувствуй, можно ли за это умереть и стоит ли за это жить и сражаться.

— А стена?

— Какая стена? — нахмурился Мёленбек.

— В коридоре, — тиская перила, сказал Лёшка. — Недокрашенная.

— Я докрашу, — сказал Штессан.

— Тебе сказали: брысь! — стукнул тростью цайс-мастер.

От гнева нанимателя Лёшка сбежал вниз и не слышал, как Мёленбек, устало привалившись к одной из колонн, сказал Штессану:

— Мы не готовы, Иахим. Алексей не готов, я, извини, чувствую себя гимнетом-первогодком. Мне бы больше времени.

Он закрыл глаза.

— Что будет, то будет, Солье, — Штессан ударил ребром ладони по кожаной «груше». — В кнафуре, знаешь, учили не думать над вещами, которые ты не можешь изменить.

— А если можешь? — спросил Мёленбек.

— Тогда меняй, не задумываясь.

Лёшка тем временем нашёл в помещении, где хранилась краска, швабру с сухой тряпкой, в туалете набрал воды в примеченное там же ведро и сыпанул пемолюкса.

Ать-два! Он пошёл по кругу от козел, от стены своего позора в обход обеденного зала, скользя тряпкой по светло-коричневому линолеуму. Присаживаясь, отжимал нехитрые проволочные челюсти, вытаскивал тряпку, окунал её в ведро и снова прижимал проволокой. Выпрямлялся и гонял швабру вперёд и назад, попутно обмахивая пластиковые плинтуса.

Такая нудная и женская, в общем-то, работа сейчас почему-то не казалась Лёшке ни унизительной, ни умоляющей статусы мужчины и секретаря.

Штессан вон тоже полы мыл. И не ныл, наверное, перед цайс-мастером: «Я стоял у Гиммельлина!» Да и не об этом думалось.

Лёшке казалось, что с Мёленбеком что-то не то. То сиди, то иди. То нужен, то не нужен. То срочно извлекай людей, то брысь домой. Словно он что-то решить не может и мечется. Не самый хороший признак. Тревожный.

А что делать дома?

Цоги здесь. Ойме здесь. Всё — здесь. Попросить, чтобы разрешили остаться? Секретарь-идиот — звучит гордо.

Лёшка добрался до ступенек лестницы. Голоса наверху звучали неразборчиво, но прислушиваться он не стал, звякнул ведром погромче.

Мокрый линолеум отражал электрический свет.

В сущности, в мытье полов есть не только мытьё полов, подумалось Лёшке. Он зашёл в обеденный зал и, выставив стулья, принялся возить шваброй под столом. Если размышлять по-секретарски, то есть, искать причину, почему делается то или иное, и чем при этом руководствуются Мёленбек и Штессан, то кроме воспитательного момента имеется ещё несколько соображений. Во-первых, меня хотели удалить от продолжения разговора. Во-вторых, наверное, им хотелось проверить, буду ли я подслушивать. Правда, не понятно, в чём смысл скрывать что-то от человека, от которого они целиком зависят? Или таким способом проверяется моя надёжность? Или же, как самое слабое звено, я и не должен знать многого? Третье соображение: узнать, насколько я послушен и управляем.

Из-под стола выкатилась картофелина, и Лёшка бросил её в стоящую у стены урну.

Но есть и четвёртое: Мёленбек просто разозлился на меня. Со всеми случается, иногда кажется, Динку-вредину так и отлупил бы…

Может быть и это я должен был понять?

Хмыкнув, Лёшка отжал тряпку. Вода в ведре была уже мутная, тёмная. Он вылил её в унитаз и набрал новой.

Мёленбек стоял на лестнице и смотрел, как он закрывает за собой туалетную дверь. Лицо его ничего не выражало.

— Ты закончил? — спросил цайс-мастер.

— Почти, — ответил Лёшка. — Осталось немного.

Мёленбек с некоторым опасением покосился на поблескивающий линолеум.

— Кажется, ты не слишком хорошо выжимаешь тряпку.

— Господин Мёленбек, — остановившись, с обидой в голосе произнёс Лёшка, — а почему вы на самом деле меня отсылаете?

Мёленбек вдруг улыбнулся.

— Здесь нет никакой подоплёки, Алексей. Просто я думаю, что так будет лучше для твоего дара. Полагаю, его необходимо подстегнуть.

— Чем?

— Я хочу, чтобы ты сам об этом подумал. Я жду тебя к ужину, ужин будет в восемь часов. Хельманне-монету возьми с собой. Или зайди ко мне, выбери ещё какую-нибудь.

— Я с этой ещё попробую.

Мёленбек кивнул.

— Да, попробуй.

Он спустился с лестницы и, ссутулившись, в скрипе туфель пропал за углом. Щёлкнул кабинетный замок.

Лёшка домыл полы, сделав полный круг по коридору, слил воду, убрал швабру и ведро и уже в своей комнате сменил футболку и надел новые носки.

Его никто не провожал. Он придержал входную дверь, чтобы не сильно хлопнула, оглянулся у решетчатых ворот. Никто не выбежал на крыльцо, а смотрит ли кто-то в окна, было не разобрать — стёкла бликовали на солнце.

Несколько шагов вдоль забора — и Лёшка едва не повернул обратно, так вдруг жалко стало покидать особняк. Он постоял с минуту, убеждая себя, что до вечера всё равно ничего не изменится, а Штессан и Мёленбек никуда не исчезнут, и побрёл в скверик через улицу.

Часы на телефоне показывали около двух, и Лёшка вяло удивился, что, наверное, находясь в ойме, отстоял часов пять, если не шесть. Да уж, рекорд. Штессан, наверное, даже пообедать успел. Ему, кстати, как секретарю, тоже обед обещали…

В скверике было пусто. Лёшка выбрал скамейку у тополя, уже обросшего пышными комьями пуха. Узорчатая тень лежала перед ногами.

Куда теперь?

Лёшка запрокинул голову. Небо распахнулось над ним, белесое, летнее, с невысоко плывущим солнцем. Это мой мир. Мой город. Моя страна.

Моё солнце.

Что я должен ещё почувствовать? Странно. Об этом как-то не задумываешься. Где я, где Земля? Земля, Земля, здесь маленький человечек Лёшка хочет понять: ты круглая? Ой, бред, бред… Лёшка закрыл глаза, но солнце осталось под веками овальным, расползающимся отпечатком. Это в ойме тьма полная, а здесь так, с изысками от небесных кутюрье. Или кутюрьёв?

Ветерок дохнул, похолодил плечо, и Лёшка пожалел, что не прихватил куртку. Там ещё перчатки для тёти Веры, сейчас бы и отнёс. Называется: не судьба.

А вообще странно, что после него никто больше не является в особняк. Люди же объявления читают. Или никому не интересно быть секретарём? Все мимо прошли? Не обошлось ли здесь без цайс-мастерства?

Он вынул хельманне из кармана, подержал в ладонях.

Нужно ещё три человека, если они появятся здесь, Мёленбек отправит их в Замок-на-Краю. Для него и для Штессана это очень серьёзно. А для меня?

Жижа сказал бы: всё это психотехники, эриксоновский гипноз, энэлпэ и прочее, увидишь, они постараются подсунуть тебе на подпись бумаги, где ты отрекаешься от огромного наследства в их пользу!

Но на самом-то деле… Лёшка вздохнул и подбросил монету. На самом деле, основной вопрос: верю ли я во всё это, в Шикуака, цогов, хельманне, магию кристаллов, принимаю ли как правду? Или пока это для меня действительно игра?

А что для меня не игра?

Вот, блин, вопрос вопросов. Кто я и что я? Мне почти шестнадцать, и я не знаю насчёт себя ничего. Случись война, зажмусь в угол или побегу на призывной пункт? Страшно, от одной мысли о войне подсасывает. За что отвечаю? К чему стремлюсь? Готов ли я за своё солнце, свой мир, маму и Динку, и Ромку тоже… Вроде и решил это вчера вечером, но опять приходится возвращаться. Значит, не до конца решил? Или всего лишь играл в решение?

Скользкие вопросы, они всегда краешком…

Наверное, этого и добивается от меня Мёленбек, чтобы честно, чтобы до конца, потому что между ответом и настоящим желанием иногда такая пропасть, что ответ ничего не значит. Возможно, когда ответ и желание, решимость совпадают, ты просто взрослеешь. Переходишь из вянгэ в сквиры, и дальше — в панциры и ликурты.

Только ни фига это не просто.

Было бы у меня, как у Гейне-Александры — раз! — и ты один, а на тебе — целая страна. И цоги, и ледяная стена проломившегося чужого мира. Наверное, тогда бы я и узнал о себе, чего стою. Наверное…

Лёшка замер от сверкнувшей в голове мысли.

А в чём разница? В чём разница между Крисдольмом и его страной? Никакой! Почти никакой. Дело в тебе самом, в твоей голове. Можешь ли ты принять ответственность за свой город, за хотя бы часть его или убедишь себя, что всё и так хорошо, и есть кому заняться и улицами, и домами, и людьми.

Лёшка усмехнулся. Тысячей от Ромки откупился. А выйти к уродам, его ищущим, зассал. Ну, честно же, так и есть! Штессан сразу раскусил — вянгэ.

Вянгэ!

Он ударил себя в скулу кулаком с зажатой в нём монетой. Вышло неожиданно сильно. Боль брызнула по костяшкам пальцев, искрой проскочила в глаз.

Блин! Лёшка прижал монету к месту удара.

Считай, получил от одного из этих. И как? Не страшно, терпимо. Этого испугался? Отпинали бы в крайнем случае…

Он зажмурился.

В темноте за веками, как из-под воды, дробясь под каплями, возникло вдруг бородатое лицо, оплыло краями, рассыпалось на части и собралось вновь.

Борода была пегая, рыжая, но с черным клоком под губой и с седым клоком слева.

С грубого, изрезанного морщинами широкого лица посмотрели на Лёшку желтоватые глаза, утопленные глубоко в глазницах.

Крупный нос. Рыжие брови. В ухе — серьга с монетой на цепочке. Низкий лоб украшали бегущие дугой синеватые значки.

Поймал! Не в особняке, а в сквере, за забором. Интересно, Мёленбек уловил или нет? Вытянул человека? Или расстояние…

Лёшка ещё раз закрыл глаза, и лицо послушно вылепилось снова, уже в профиль, с выдающейся вперёд заросшей челюстью.

Ну и ладно, подумалось ему. Ладно.

Радость трепыхнулась в груди, но Лёшка её умял, скомкал, решив пока не возвращаться. Его отпустили до восьми, вот и пусть ждут.

Он оставил скамейку и сквозь сквер вышел к фабрике. Ноги сами понесли его дальше по Шевцова, неправильной, длинной дорогой.

Куда? Куда-то.

Ему казалось, он ощущает землю и асфальт под ногами своим продолжением, его качало, солнце выскакивало то справа, то слева над головой, и город словно вбирал Лёшку в себя, а затем отступал, выталкивая наружу, и этими мгновениями рождались странные мысли и представления, будто перехваченные у домов и заборов, у крыш и канализационных люков: о единстве, о красоте, о глупости, о жизни.

Это было странно и упоительно. Лёшка чувствовал, как собака когтями царапает тротуар (щекотно!), как греется на солнце железо скатов и кирпичная кладка, как звенят провода и шелестят листья на ветках, как орут воробьи, споря за хлебную крошку.

Он был всем сразу.

И Лёшкой Сазоновым, и столбом с дорожным знаком, и окном, и котом на подоконнике, и мелкой пылью, прибившейся в углу. Его захлёстывало печалью и усталостью камня, и ленивой дремотой арок, и радостью тянущейся вверх травы, и голосами людей, и много ещё чем, что невозможно было вычленить.

Очнулся Лёшка на скамейке перед обшарпанным двухэтажным домом. Ново в нём смотрелись только несколько пластиковых окон.

Ощущение общности, единого целого с городом таяло, оставляя грустный, щемящий осадок. Словно что-то не совершилось, не срослось до конца. И снова: не об этом ли пытался говорить ему Мёленбек?

Лёшка покрутил головой.

Дом он узнал и вчера, как ни странно, уже проходил здесь, выискивая глазами окна квартиры, в которой живёт Ленка Линёва.

Почему его сюда занесло?

Лёшка не успел об этом подумать, так как, обходя скамейку по широкой дуге, к одному из подъездов направилась длинноногая девчонка в светлом коротком плащике и с прозрачным пакетом в руке, в котором одиноко желтел батон.

— Лена, — поднялся Лёшка.

Девушка обернулась. И он неожиданно понял, почему город, Мёленбек, подсознание привели его сюда. Глаза у Ленки Линёвой были похожи на глаза Гейне-Александры. В них плавилось то же самое отчаянное, пересиливающее страх упрямое желание, что бы ни случилось, идти до конца.

Затем лицо Ленки смягчилось.

— Лёшка! Ты откуда?

Она оглянулась, словно в кустах, за тентом овощной палатки и углом дома пряталось по Лёшкиному двойнику.

— Да так, проходил мимо… — улыбнулся Лёшка. — Я здесь, на Шевцова, работу получил. Бывший купеческий в том конце.

— А кем?

— Секретарём. Хранителем секретов. Ну, там много функций…

— Классно, — сказала Лена. — Только мне домой надо. Извини.

— Проблемы? — спросил Лёшка.

— Нет, что ты!

— Если какие-то гопники…

— Всё сложнее, Лёша.

От того, как ласково сказала это Лена, у Лёшки защемило сердце.

— Может, чаем напоишь? — спросил он. — Расскажешь.

Лена слабо улыбнулась. Лёшка обнаружил, что она стала гораздо красивее, чем раньше. Лицо утратило детскую одуловатость и сделалось таким, что… Ну хоть целуй! И сама вытянулась. Волосы светлые. В ушах — простенькие сережки-цветики. Только в глазах за радостью встречи все равно прячется какая-то жуть.

Ему захотелось обнять её и не отпускать.

— Лёша, что ты можешь решить?

— Не знаю. У меня много знакомых, если вдруг что-то.

Ага! — пискнул внутренний голос. Ты крутой. Все разбежались.

— А сам? — спросила Лена.

Лёшка, укусив губу, посмотрел в сторону и, хоть и нехорошо подсасывало под ложечкой, сказал, решившись:

— Могу и сам.

— Хорошо, — сказала Лена серьезно, — только у меня к чаю один батон. У мамы зарплата через неделю, и мы экономим.

— Слушай, — сказал Лёшка, хлопая по карману, — у меня есть свободная тысяча.

Девушка, наклонив голову, прищурила один глаз.

— Угощаешь?

Эх, тонна туда, тонна сюда. Прорвёмся!

Лёшка кивнул, и Ленина ладонь бледной рыбкой проскользнула под его рукой и замкнула круг.

— Всё, это судьба.

Лёшка вдруг почувствовал себя взрослым. Совсем взрослым. Что-то запело, зашелестело стрекозиными крыльями в груди. Ударило в голову. Плечо закостенело. А уж что творилось внизу живота! Кошмар и неудобство! И с места не сразу сдвинешься!

— Магазин тут рядом есть? — спросил он хрипло, отвлекая Ленин взгляд от своей стеснённой бунтующим естеством иноходи.

— Небольшой, за домом.

— А-а.

Они свернули за угол.

Дощатый, выкрашенный синей краской магазинчик расположился в окружении кустов сирени и носил название «Гвоздика». С правого бока к нему притулились старенькие «форд» и «тойота», а слева, в проволочном загончике, за горой разнокалиберных картонных коробок, стояли мусорные контейнеры.

— Пошли.

В дверях Лена наградила Лёшку пластиковой корзинкой и потянула его по узкой тропке в лабиринт расположенных у стен и состыкованных под прямыми углами стеллажей. В корзинку плюхались пакеты с гречей, горохом, рисом, сахарным песком. Потом — сметана и майонез. Потом — десяток яичек и банка тушёной говядины.

— Лен, у меня всего тысяча, — шепнул Лёшка.

— Я считаю, — сказала Лена.

У кассы она сунула Лёшке в руку сетку с картофелем.

— Всё, полный набор.

— С вас — девятьсот тридцать три, — пересчитав продукты, произнесла женщина за кассой.

— Сейчас… — Лёшка пополз в карман.

— Видишь, я уложилась, — улыбнулась Лена, перекладывая покупки в пакет.

Лёшке отсчитали сдачу.

Ну, вот, подумалось ему, два дня — и я на нуле.

— Бери картошку, — сказала Лена.

Ручка у сетки слегка резала пальцы.

— Мама обрадуется, — сообщила Лена, когда они двинулись обратно. — Она тебя помнит. Ещё когда мы «домашку» делали…

— А я помню её рыбу жареную.

— Ой, а я нет.

Лена переменила руку. Нагруженный пакет, угловатый и раздувшийся, так и норовил подбить её под коленку.

— Дай мне, — сердито сказал Лёшка.

— А я тогда что?

— Дорогу показывать будешь.

— Ну, это я могу. Сейчас прямо. — Освобождённая от пакета Лена прошла вперёд и оглянулась на Лёшку. — Может, пакет вдвоём возьмём?

— Иди-иди, — пропыхтел Лёшка, не желая признаваться в слабости.

Пальцы, правда, резало всё сильнее. Он остановился, привалив сетку с картофелем к колену, и отогнал настырную, крутящуюся перед носом мошку.

— Вот хорошо, что я встретился. А без меня? — сердито произнёс он.

— Был бы один батон, — пожала плечами девушка.

— Ну, это-то… это-то да.

Лёшка выдохнул и сделал рывок к подъезду, едва не расшибив кроссовок о выпуклость попавшегося на пути канализационного люка. Лена открыла дверь, пропуская его в зеленоватый лестничный полумрак.

— На второй.

— Знаю.

Лёшка одолел короткий пролёт и неожиданно уткнулся в ногу, протянувшуюся к перилам через узкую промежуточную площадку. Нога была в джинсе, а обувью имела черный китайский шлёпанец, из которого выглядывали тонкие пальцы с кривыми ногтями.

Владелец ноги был высок и узкоплеч, года на два Лёшки старше, лицо улыбающееся, глумливое, занавешивали нечесаные патлы.

С майки грустно смотрело шимпанзе.

— Леночка, привет! — сказал парень, вытягивая худую шею. — Я смотрю, у тебя клиент! Взялась-таки за ум!

Он убрал часть волос, открывая бледную щеку и сияющий весельем глаз.

— Не слушай его, — прошептала в спину Лёшке Лена.

— Почему же? — расслышав, удивился парень. — Он же должен знать, что думают о тебе люди. И не я один.

Он опустил ногу, но перекрыл путь длинной рукой.

— Можно пройти? — спросил Лёшка.

Парень наклонился.

— Почему же нельзя? Заплати и иди.

Лёшка прищурился.

— Сколько?

— Ну, если богатенький, то заплати её долг.

— Я вам ничего не должна! — крикнула Лена.

Слова прозвенели в кармане площадки и вызвали движение двух теней пролётом выше.

— Ну как же ничего?

Одна из теней спустилась, превратившись в мужчину лет тридцати, заросшего, небритого, с неожиданно мягкими, ласковыми глазами.

Мужчина был одет в спортивные штаны и кожаную куртку. На запястье на ремешке болталась барсетка.

— Как же ничего? — повторил он, чуть подвигая своего высокого приятеля и опуская свой подбородок на его плечо. — Твой отец нам должен, Леночка. А, значит, и ты, и твоя мать. И я бы на вашем месте начинал усиленно думать о продаже квартиры.

Внутри у Лёшки похолодело.

Страх, гнусный морозец, просочился из солнечного сплетения выше, царапнул затылок, схватил за горло, стиснул пальцы.

Закричать? Сбежать? Гарантированно сдохнуть?

— Так мы пройдём? — прохрипел Лёшка.

— Конечно-конечно, — улыбнулся мужчина, отступая и увлекая за собой к стене патлатого. — Мы же пока ещё пытаемся решить проблему в правовом поле.

— Но Мурза… — подал голос патлатый.

— Заткнись, Дикий.

Мурза снова улыбнулся и широким жестом показал Лёшке с Леной, что путь свободен. Девушка сцепила руки на Лёшкином локте.

— Быстрее.

Лёшка взял вес и, казалось, один раз оттолкнувшись, пролетел ступени. Мелькнула, махнула кепочкой еще одна фигура, рыжая, кадыкастая, с влажными губами, составляющая завершающую часть сакраментального хулиганского трио. Сзади раздался звук хлопка ладонью по ткани, и Лена беззвучно дёрнулась.

— М-м-м… попец замечательный!

Лёшка обернулся было, но девушка, жалобно мотнув головой, поймала его за рукав и, быстро открыв ключом дверь, затолкнула в квартиру. Щелкнули замки. Вспыхнул стенной светильник, рассыпав розовые волны по голой прихожей.

— Всё.

Лёшка опустил сетку с картофелем.

— Ненавижу! Уроды! — выдавила Лена и скрючилась у двери, сторонясь Лёшки, сама по себе, одна.

— Сволочи…

Она зарыдала, сползая всё ниже, пока не свалилась на пол, и Лёшка не нашёл ничего лучше, чем растерянно встать рядом.

— Лен…

— Лёша, ты только не верь им! — вскинулась девушка. — Пожалуйста, не верь!

Она схватила его за руки.

— Я и не верю.

Лёшка сел и, помедлив, несмело прижал Лену к себе. Сквозь плащик она показалась совсем худенькой. Вместо страха в душе тут же проклюнулась злость. Давай! — сказал внутренний голос. Вперёд на танки! Убей их всех, крутой. Ты же крутой?

Я их накажу, пообещал себе Лёшка. Дорасту до панцира…

— Не верь им, — прошептала Лена, уткнувшись носом ему в грудь.

С минуту она ещё всхлипывала, успокаиваясь, затем отстранилась, размазала слёзы по щекам, спросила с наигранным весельем:

— Не передумал чай пить?

Лёшка помог ей подняться.

— Я бы ещё поел.

Девушка рассмеялась.

— Блин, Лёшка, где ты раньше был?

— Не важно. Я же пришел в критический момент?

— Тогда обувь снимай, — освобождаясь от плащика, деловито скомандовала Лена, — и неси продукты на кухню.

— А что это за придурки? — спросил Лёшка, когда они в четыре руки распотрошили пакет.

— Папу сторожат, — вздохнула Лена.

— Почему?

— Говорят, что он им должен пол-миллиона. Ну, не им конкретно, тем, кто над ними…

Лёшка присвистнул.

— Ого!

— Папа ещё и в «Сбербанке» взял кредит в сто пятьдесят тысяч. Мы с мамой теперь выплачиваем… — Лена тоскливо посмотрела на Лёшку. — Я даже не знаю, почему он…

Она села на стул и какое-то время, зажмурившись, колупала ногтем клеенку на кухонном столе.

— Эти сначала звонили, — голос ее сделался отрешённым, — спрашивали, где папа, потом начали угрожать, что бегут проценты, что закопают живьём…

— А полиция?

— Полиция сказала, что нужны доказательства. Или сам факт убийства или избиения. Правда, когда наряд по вызову приезжал, эти убирались на день…

— Да, невесело, — произнёс Лёшка.

— Ничего, мы сильные, — выпрямилась Лена, и в глазах её загорелись упрямые огоньки. — А ты как?

— Пыф-ф! — фыркнул Лёшка. — У меня всё хорошо. Слушай, я попробую тебе помочь. Может, даже получится как-то договориться.

Он подумал о Штессане, который раскидает уродов, обживших лестничную площадку, в два счёта. И о Мёленбеке с кристаллами.

— Как?

— Ну так, есть мысли.

— Ясно. Яичницу будешь?

Пощелкав пьезозажигалкой, Лена заставила конфорку на плите разродиться лепестками огня.

— Ну, я не хочу вас объедать, если вы экономите, — вздохнул Лёшка. — Можно три яйца?

— И кусок колбасы?

— Если есть.

Когда яйца зашкворчали на сковороде, Лёшка с огорчением подумал, что трёх штук, наверное, будет мало. Тут ведь, как дурак, пол-дня в ойме, пока, блин, из штольни выползешь… А Мёленбек, как знал: иди вон, подумай…

Ш-ш-ш — зашипела, составив компанию яйцам, колбаса.

Лёшка даже привстал, наблюдая, как там она, среди белка и желтка, бедная, жарится. Рот наполнился слюной. Всех мыслей осталось: о-о-о!

Лена рассмеялась, увидев выражение его лица.

— Да, это от души!

Лёшка нахмурился.

— Это из какого-то фильма, да?

— Из «Формулы любви». Там граф Калиостро вилку за ужином съел, а доктор… — Лена с опаской посмотрела на приготовленную для гостя вилку в собственной руке. — Я надеюсь, ты не ученик Калиостро?

— Куда мне! — Лёшка принял с вилкой кусок хлеба. — Я спец по более съедобным предметам. А «теряю былую лёгкость» тоже оттуда?

— Ага, Маргадон говорил. Ну, Фарада. Осторожнее!

Подставив разделочную доску, Лена опустила пышущую жаром сковороду перед Лёшкой.

— Можно?

— На старт! Внимание…

— Да ну тебя, Ленка!

Лёшка заелозил вилкой по сковороде. Ах! Пробитый желток потёк вязкой кровью. В рот его, в рот! Кто следующий?

Девушка смотрела на жадную расправу с яичницей, и взгляд её то уплывал куда-то далеко, то возвращался, фокусируясь на хлебных крошках или капле масла в уголке Лёшкиной губы.

— Ничего вкуснее не ел, — сказал он, дожевав колбасу.

— Знаешь, это приятно.

Лёшка покраснел.

— Я просто с утра, ну, всякая секретарская работа… — он опустил глаза к пустой сковороде. — Правда, тебе ничего не оставил.

— Чаю? — спросила Лена.

Лёшка кивнул.

— А папа у тебя… Зачем ему были нужны такие деньги, ты знаешь? Он прогорел на чём-то?

Лена налила в чайник водопроводной воды и поставила его на плиту.

— Говорят, что он всё проиграл, — тихо сказала она.

— В автоматы?

— В клубе, там, за рынком. Сначала свою зарплату, потом кредит в «Сбербанке», а потом играл в долг. Три дня напролёт.

— И не спал?

— Сюда приходил утром и спал.

— Но он хоть как-то это объяснил?

— Лёш, тебе всегда и всё объясняют? — грустно спросила Лена. — Папа просто исчез, и всё.

Лёшка покачал головой.

— Знаешь, я бы так… Он же вас подставил!

— Может, он подумал, что, исчезнув, он нас спасает.

— И спас?

— Лёш, давай о чём-нибудь другом? — дрогнувшим голосом попросила Лена.

Она приготовила чашки и вложила в них по чайному пакетику. Лёшка вдруг сообразил, что своими репликами делает только хуже. Идиот же! Несколько секунд он следил за отрывистыми движениями ее рук, за глазами, которые мёртво уставились на узор на стенной плитке, и от невозможности как-то мгновенно помочь, от желания защитить, спасти, вызвать улыбку испытал настоящую муку.

— Я могу рассказать тебе про ойме.

— Про что? — обернулась Лена.

— Про ойме. Ойме — это такая тьма…

И Лёшка рассказал про особняк, про Мёленбека, про хельманне и Штессана, сквиров и панциров, про ассаев и их пытки, про Шикуака, ледяной мир и Замок-на-Краю. Чай стыл в чашках. Лена сидела напротив со странной, недоверчивой улыбкой.

— Мне кажется, ты всё придумал.

— Ага, а это? — Лёшка вытянул из кармана монету-хельманне.

— Какая-то старинная монета, — сказала Лена, повертев хельманне в пальцах. — Просто, Лёш, извини, я уже выросла из сказок. Но спасибо за историю, она красивая, тебе, на самом деле, её надо записать. Может получиться хорошая повесть.

Тёплый чай Лёшка пил без удовольствия. Пили вообще молча, думая каждый о своём. Лёшка возмущённо фыркал в душе, оскорблённый неверием. Ну да, сказка! — пенилось в нём. Три недели — и привет! Вот бы Штессан удивился, скажи ему, что его не существует! Как так, ликурта Третьего кнафура…

— Хочешь, я проведу тебя в особняк? — предложил он. — Сама всё увидишь.

Лена вздрогнула от звука его голоса.

— Извини, я… О чём ты?

— Проехали, — вздохнул Лёшка.

— Сейчас мама придёт, — сказала Лена.

— Ну, так мне, наверное, пора?

— Нет, — улыбнулась Лена, — я не о тебе подумала. Я о тех, на лестнице.

— Давай я выйду, встречу, — внутренне собираясь, сказал Лёшка.

— Она тебя испугается ещё больше, особенно, если ты будешь выглядывать из нашей квартиры. Нет, ты сиди, она обра… Ой!

Вместе с трелью дверного звонка Лену выдуло в прихожую.

Щёлкнул замок, затем Лёшка услышал лёгкие шаги, шорох одежды, усталый женский голос спросил: «Ну как ты, дочка?».

— Хорошо, мам, — ответила Лена. — Эти стоят?

— Стоят. Спросили: «Не видела ли я Валерия Геннадьевича?».

— А ты?

— А я — что им лучше знать, так как мимо них он не проскользнул бы. Кстати, перехватила по случаю полкило сосисок.

— А у нас гости, — сказала Лена.

— Кх-то?

В севшем голосе из прихожей послышался такой испуг, что Лёшка невольно напрягся. Он обернулся как раз тогда, когда Ленина мама осторожно заглянула на кухню. Она была суше дочери, а лицо имело резкие черты и ряд вертикальных морщин. Глаза за узкими стёклами очков казались настороженными и колкими.

— Здрасьте, — сказал Лёшка.

— Хм-м… — женщина сощурилась. — А я вас помню, молодой человек, видела раньше. Вас так интересно стригли, с хохолком… — она неожиданно улыбнулась. — Вы из Лениного класса?

— Был, — кивнул Лёшка.

— Вы выросли, стали выше. Будете сосиски? Не бог весть, конечно, какая еда, — сказала Ленина мама, вновь исчезая в прихожей, — но в нашем положении… (легко стукнули туфли) …увы, выбирать не приходится.

— Спасибо. Лена меня уже покормила.

— Да? Замечательно! Но от чая-то вы не откажетесь? — увязав в пучок волосы и сняв пальто, женщина вновь появилась на кухне. — Доча, ну что ты, кипяти чайник.

— Если только чуть-чуть, — сказал Лёшка.

— Чисто символически, — подхватила Ленина мама.

Пакет с сосисками она поместила в холодильник, а на стол перед Лёшкой выставила кулек с круглым печеньем. Лена долила чайник.

Мать и дочь уселись напротив Лёшки, и, оказалось, что это не очень уютно, когда тебя, пусть и благожелательно, рассматривают в четыре глаза.

— Я вот вспомнил и зашёл, — сказал он.

— Лена тут встречалась с мальчиком… — начала было говорить женщина, но Лена, качнувшись, двинула её плечом.

— Ма-ам…

— Да-да, это я не к месту. Вы уже, наверное, в курсе нашей ситуации, э-э…

— Алексей, — представился Лёшка.

— А я — Анна Михайловна, — мама Лены подала через стол сухую, чуть шершавую ладонь. — Очень приятно. А Леночка у меня молодец, не правда ли? Красивая, хозяйственная, смелая…

— Мам, ну что ты!

Лена закрылась ладонями.

— А что? Я правду говорю! — Анна Михайловна посмотрела на Лёшку поверх очков. — Каждый день мимо этих… Я всё время за неё переживаю, как она и что. Вы, Алексей, я смотрю, не робкого десятка молодой человек…

Лёшка едва не ляпнул, что он всё ещё сквир.

Затем они пили чай. Анна Михайловна выспрашивала Лёшку о его жизни, то сокрушенно качая головой («Так ваши родители развелись? Это просто поветрие какое-то!»), то кивая («Это замечательно, что вы в вашем возрасте уже решили работать»), то хмурясь («Что это за срок в три недели?»). Лёшку комментарии Лениной мамы слегка коробили. Всё у Анны Михайловны получалось как-то уж очень безапелляционно.

Поговорили об учёбе, о том, что Лена два года назад перевелась в школу ближе к дому («Вы, наверное, Алексей, потеряли её из виду?»), о том, что Лёшка любит, а чего не любит, о том, что он слишком легко одет.

— У меня есть друг, — сказал Лёшка, когда расспросы закончились, — Женька Журавский, вот он тоже все деньги в автоматы спускает.

Лицо Анны Михайловны застыло, а пальцы смяли салфетку.

— Вы обязательно должны его отговорить, Алексей, — произнесла она и резко встала. — Лена, я пойду лягу.

— Хорошо, мам, — сказала Лена.

— Я что-то не то сказал? — шепнул Лёшка, когда Анна Михайловна вышла из кухни.

Лена собрала опустевшие чашки.

— Так-то мама бодрится, но иногда её, знаешь, словно перемыкает. Ей вообще приходится тяжелее всего.

— Ой-ё! — воскликнул Лёшка, посмотрев на часы.

— Что? — спросила Лена.

— Семь! Мне нужно бежать! — Лёшка выскочил в коридор. — Где тут у вас выключатель?

— Погоди, я сейчас.

Светильник брызнул светом. Лёшка сунул ноги в кроссовки.

— Ещё зайдёшь? — спросила Лена, застыв у двери.

— Если отпустят.

— Там, на лестнице, ты смотри, осторожнее, хорошо?

— Я знаю.

Лёшка выпрямился. Он заглянул Лене в глаза, в голове на мгновение мелькнуло: а если поцеловать? Но потом он просто кивнул.

— Ну, я пошёл?

— Спасибо тебе, Лёша.

— Ладно. Телефон-то есть?

— Ой, конечно! — Лена, встав рядом, продиктовала ему номер телефона, и Лёшка забил его в свой мобильник.

— Ну вот, — он сделал вызов и, дождавшись пиликанья трубки в кармане висящего на вешалке Лениного плаща, нажал отбой, — теперь у тебя тоже есть мой номер.

— Можно звонить в любое время? — улыбнулась девушка.

— Лучше вечером.

Дверь клацнула замком.

— Пока, — сказала Лена.

Розовый свет из прихожей истончился и умер. Лёшка шагнул с лестничной площадки на ступеньки, заранее сжимая кулаки.

Мурза с подручными пролётом ниже виделись ущербными тенями на фоне окна. Тусклый свет лампочки на первом этаже облизывал в щель татуированное плечо кадыкастого рыжего.

— Чего стоишь? — вскинул голову Мурза. — Подходи, не бойся, поговорим.

— Мне не о чем, — отрывисто сказал Лёшка, медленно спускаясь. — У меня времени нет.

— Бо-орзый, — протянул, отлепившись от стены, прозванный Диким.

— Поначалу все такие, — заметил Мурза. — Жалко им пяти минут.

Лёшка ступил нам площадку.

— И что?

Дикий сразу ухватил его за плечо.

— Защитник убогих, что ли?

— Тише, Дикий, — сказал Мурза. — Парень неопытный, мало чего понимающий. Прояви снисхождение.

Рыжий сбоку тонко заржал.

— Ш-ш-ш, — сказал Мурза, наклонившись к Лёшке. — Парень, ты как, впишешься за девушку? Я смотрю, между вами какое-то электричество, почти любовь… Может, возьмёшь на себя часть её долга?

— Или? — выцедил Лёшка.

— Ну, с ней может случиться неприятность. И следов…

Внизу хлопнула подъездная дверь. Мурза, оскалившись, рывком прижал Лёшку к стене, передавил горло локтем, но вошедший не поднялся наверх, а, позвенев ключами, скрылся в одной из квартир первого этажа.

— И следов насильника не найдут.

— Я найду, — просипел Лёшка.

Мурза посмотрел на него своими ласковыми глазами.

— А тебя мы будем бить, — улыбнулся он. — Прошлому кавалеру, представь, хватило одного раза. Сообразил.

Лёшка сглотнул.

— Ну, давайте.

— Да пожалуйста, — сказал Мурза.

Он отвернулся, словно потеряв интерес к разговору, но плечи его тут же пошли обратно, и навстречу Лёшкиным зубам, разогнавшись, вылетел крепкий, белеющий костяшками кулак. Ни как-то защититься, ни поднырнуть Лёшка уже не успевал. Краем глаза он уловил, как одновременно слева, к рёбрам, движется нога Дикого в китайском шлёпанце, и почему-то совершенно без страха подумал, что рёбра — фигня, а вот щека, губы здорово распухнут. В какую-то неуловимую долю секунды даже стало жалко, что он не сможет ничем ответить.

Когда вокруг потемнело, Лёшка решил, что вот оно, кулак уже разбил рот, и злая боль сейчас вспыхнет обязательно, но с удивлением обнаружил иное.

И Мурза, и Дикий, и безымянный рыжий, надвинувшийся со спины, неожиданно застыли будто в плеере на стоп-кадре. В сантиметре остановился кулак. Какого-то десятка сантиметров не хватило шлёпанцу, чтобы вонзиться Лёшке в бок.

Затем чернильная тьма хлынула отовсюду и поглотила их, оставляя секретаря наедине с самим собой. Ветерок дохнул в спину и подтолкнул Лёшку вниз, мимо угловатых фигур и их едва видимых конечностей, но не к лестнице, а прямо сквозь стену и окно.

Это заняло секунду, не больше.

Тьма, быстро редея, выплюнула Лёшку вперёд, под ним мелькнули кусты, оградка, вспучился и отвалился в сторону люк канализации, и он хлопнулся на ноги и левую руку, чувствительно отбив ладонь об асфальт.

Снаружи дома! Ох-хо-хо! Снаружи!

Лёшка захохотал, испугав проходящую мимо женщину, и, не оглядываясь, побежал по Шевцова к особняку. Ну вообще! Ну вообще!

Я что, получается, теперь как Штессан?

Глава 5

У сквера он притормозил и отдышался.

Но радость все равно пузырилась внутри, будто кока-кола. Удачный день! Второй тест прошёл, Ленку выручил, хельманне разгрыз.

Терминатор, а не секретарь.

Все проблемы вдруг показались Лёшке легко решаемыми, чуть ли не пустячными. Кто там цог — подходи!

Он сшиб, подпрыгнув, ком низко нависшего пуха, и тот, тяжело спланировав, беззвучно распался на белые мохнатые осколки. Затем Лёшка увидел, что к воротам особняка, помигивая огнями аварийной остановки, прижался белый с синей полосой полицейский «форд».

О-па. Но это же не за ним? Это, скорее всего, к Мёленбеку.

Он присел за остатками ограды сквера, гадая, видел его в зеркало заднего вида водитель «форда» или нет. А почему «аварийка»? Наверное, просто проверяют владельца здания. Ну, чтобы не террорист. Документы там, паспорт…

Которых, блин, ни у Мёленбека, ни у Штессана, скорее всего, нет.

Ждать пришлось около пяти минут, и Лёшка с невероятным облегчением выдохнул, когда зеленая воротная створка, приоткрывшись, выпустила в вечерний сумрак невысокого, полноватого полицейского. Одного.

Полицейский неуверенно потоптался перед «фордом» и, видимо, окликнутый из салона, забрался на пассажирское сиденье. Автомобиль развернулся на пустой дороге и, выбравшись на улицу Гусака, тут же потерялся из виду.

А воображение уже разыгралось…

Лёшка мотнул головой, но перед глазами всё равно то Штессан, пропадая и появляясь, скакал под выстрелами, то Мёленбек бросался кристаллами в полицейских. Кошмар!

Он фыркнул и поспешил внутрь.

Ворота. Дорожка. Липовые пеньки. Свет фонаря над крыльцом. На кнопку звонка Лёшка нажать не успел — дверь распахнулась, и секретаря облапили и прижали к могучей груди.

— Вот он, заступник и вызволитель! — грянуло Лёшке в ухо.

Лопатки, казалось, стукнули друг о друга. Ноги оторвались от земли. В пояснице хрустнуло.

— Эй, блин…

Лёшка куда-то в пустоту двинул носком кроссовки.

— Эран, ты сейчас лишишь нас секретаря, — раздался почему-то весёлый голос Штессана.

— Я? Ну, ты, Иахим, это…

Руки, сжимающие парня, разжались.

Не устояв, Лёшка свалился на дорожку и до искр в глазах ушиб колено.

— Вы совсем что ли?

— Я? Я — нет. Я — Мальгрув!

Перед носом у Лёшки возникла лапища, в которой, наверное, с лёгкостью могли уместиться две его ладони.

— Алексей, — сказал он, пожимая протянутую руку.

— Вот же хлипкий ты!

Здоровяк потянул секретаря на себя, заставляя подняться. Из-за спины его бочком протиснулся Штессан.

— Это, как ты понял, Эран Мальгрув, — сказал он, отряхивая Лёшку со спины.

— Ликурт. Первая сотня Первого кнафура! — пророкотал Мальгрув.

Он был в широких кожаных штанах и в длинном, черном с серебряной нитью по рукаву камзоле. Лёшка по хельманне видел только лицо, широкоскулое, грубой лепки, но никак не предполагал, что рост у владельца монеты будет по-настоящему великанский, где-то под два метра. Вот бы его, подумалось, к Ленке на лестничную площадку!

— Так, давайте в дом, — недовольно сказал появившийся в дверях Мёленбек и подмигнул Лёшке. — А то устроили тут…

— Я не хотел, — извинительно пробурчал Мальгрув.

— В дом!

Мёленбек подвинулся, пропуская слегка косолапящего здоровяка. Тот, конечно, оббил косяки плечами, но втиснулся.

— Алексей.

— Что? — насторожился Лёшка, глядя в черные глаза цайс-мастера.

— Молодец, — серьёзно сказал Мёленбек.

— Ну, это как-то само…

— Само никогда ничего не происходит, — качнул головой Мёленбек. — Ты действительно молодец. А Мальгрув — твоя большая удача. Ты вытащил очень нужного человека.

Похвала была приятна.

— А полиция? — спросил Лёшка.

— Какая полиция? — вскинул брови цайс-мастер.

— Я видел, автомобиль стоял.

— Тебе не стоит об этом волноваться, — сказал Штессан. — Это мелочи. Пошли, нас ждёт ужин. Пошли-пошли.

Он приобнял парня.

Мёленбек, закрыв дверь, подождал, пока Лёшка скинет кроссовки.

— Куртку здесь забыл, — сказал он.

— Тепло было, — отозвался Лёшка. — Решил: зачем брать?

— А на самом деле обиделся на меня, да?

— Немного.

— Эх, ты…

Мёленбек как-то совсем по-отечески потрепал Лёшку за загривок. Лёшка и не хотел, а расплылся в улыбке.

— Ой, я вам сейчас такое расскажу!

— Интересно послушать, — сказал Мёленбек.

— Да, мне тоже, — прогудел Мальгрув.

Они перешли в обеденную. Лёшку, правда, тут же услали в туалет мыть руки. Как дошколёнка какого-то. Но левая ладонь, следует признать, была по настоящему грязная. Да и физиономию в зеркале, как оказалось, украшали серые полосы, жирными усами расходящиеся из-под носа к глазам и ушам. Коммандос, честное слово.

И где подхватил?

Наверное, когда сквозь дом продирался, решил Лёшка, слушая, как громко хохочет Мальгрув и звенит расставляемая посуда.

Представ в обеденной с чистыми лицом и руками, он был допущен к столу и выбрал себе место напротив Штессана. Наискосок какой-то невозможной глыбой высился веселый великан из первой сотни Первого кнафура.

— Что ж, — произнёс Мёленбек, — сегодня наш ужин — праздничный.

Лёшка с удивлением посмотрел на пустые тарелки.

— Я хочу гуся, — качнувшись, сказал Мальгрув.

Движением руки он расчистил перед собой участок стола. Видимо, как раз для блюда с гусём. Жалобно звякнула вилка.

— Мне — динбранн по-энкаторски, — сказал Штессан. — С дадьюком и цебисом, если можно.

Мёленбек кивнул.

— А тебе, Алексей? — спросил он.

— Мне? — Лёшка перевёл взгляд с владельца особняка на Мальгрува и Штессана, но все трое были серьёзны. — Это что, розыгрыш?

— Это ангрим, — сказал Мёленбек, поводив перед Лёшкиным носом тонким, с палец размером, кристаллом с зелёной искрой внутри. — Очень редкая вещь.

— И что? Он исполняет желания?

— Нет, это моя кладовая. Продукты в ней не портятся и очень долго остаются такими, какими ты их туда положил. То есть, свежими и горячими.

— И у вас там есть гусь?

Мёленбек посмотрел сквозь кристалл на свет.

— Сомневаюсь. Не помню, чтобы прятал в ангрим гуся. — Он хитро посмотрел на Лёшку. — Но это же не мешает его загадывать?

— Тогда мне мясо с картошкой! — сказал Лёшка.

— Что ж…

Мёленбек на мгновение прикрыл глаза, пожевал губами. Искра в ангриме сделалась ярче.

— Алексей, дай руку, пожалуйста.

— Зачем? — спросил Лёшка, протягивая ладонь.

— Затем, что ты все-таки полон ца.

Мёленбек сжал Лёшкино запястье, которое неожиданно потеряло чувствительность, и онемение поползло вверх по предплечью.

— Эй! — забеспокоился Лёшка.

— Спокойней, Алексей, — наклонил голову Мёленбек. — Или ты думаешь, что я хочу нанести тебе вред?

— Нет, но…

— Осторожней!

Ангрим сверкнул.

— Поймал! — крикнул Штессан, когда чуть ли не на голову ему из ниоткуда свалилась овальная, распространяющая острый мясной запах миска.

— Ага! — великан Мальгрув обрадованно потер руки, глядя, как Иахим настороженно нюхает блюдо. — Господин цайс-советник, мне если не гуся, то кабанчика. Кабанчика, наверное, будет даже предпочтительней.

— Погоди, Эран…

Мёленбек надул щеки. Кристалл сверкнул второй раз, и на ладони Мальгруву упал вертел с двумя хорошо прожаренными куриными тушками.

— Ну-у… — разочарованно протянул великан.

По сравнению с ним тушки действительно казались миниатюрными.

— Погоди ещё, — сказал Мёленбек, и на подставленную тарелку, брызнув соком, шлепнулся толстый шмат мясного пирога.

— Во, — повеселел Мальгрув, — а то будто обиделись на меня. А я что? Я просто большой, да. А птички — маленькие. Это все равно, что… да, все равно, что хъёлинга раздразнить…

Подмигнув Лёшке, он снял одну тушку с вертела, и она пропала в его ладонях. Раздался хруст, сквозь пальцы Мальгрува просунулось и безвольно повисло крылышко.

Когда тот поднес тушку к лицу, Лёшка едва подавил смешок — уж больно было похоже, что Мальгрув решил сделать ей искусственное дыхание.

— Алексей, — отвлёк его от созерцания скорой куриной помощи Мёленбек, — твоя очередь. Подними вторую руку повыше.

— Так? — Лёшка вздёрнул руку на головой.

— Примерно. Нащупай там…

Ангрим пыхнул ещё одной искрой. В пальцы поднятой руки сразу ткнулось что-то твёрдое, плоское, горячее.

Дно глиняного горшка?

— Держишь? — спросил Мёленбек.

— Да.

— Ну и опускай руку.

Лёшка, открыв рот, смотрел, как из пустоты, из воздуха на ладони появляется пузатая посудина с волнистым узором, обегающим широкую горловину.

— А теперь я себе.

Мёленбек встряхнул кристалл, и перед ним упало деревянное прямоугольное корытце, полное тушёных овощей.

— Все, — владелец особняка убрал ангрим куда-то за пояс. — Прошу ужинать.

— Угу, — отозвался Мальгрув, уже обглодавший до косточек первую тушку.

Лёшка подтянул посудину.

Густая красновато-коричневая похлебка тяжело колыхнулась, к поверхности всплыл кусок мяса, словно любопытствуя, кто его будет есть.

— Ну-ка, — Штессан, привстав, заглянул в Лёшкин горшок. — Можно?

— Пожалуйста, — сказал Лёшка.

Иахим нырнул в гущу алюминиевой ложкой, с плямканьем извлек её и, подставив ладонь, чтобы не пролилось, поднёс ко рту.

— Ум-м-м.

Он закатил глаза, от щеки к щеке катая пробу.

— Что? Что? — с тревогой спросил Мальгрув.

— По-моему, это с очень не простого стола. Я съем ещё?

Лёшка кивнул.

— Эй-эй-эй! — вознёсся под потолок Мальгрув. — Я тоже хочу!

— Возьмите ложку, господин ликурт, — произнёс Штессан, словно бросая вызов. — Мы решим это в поединке.

— И возьму! — взревел великан. — И решим! Где они?

— В тумбе, в ящике.

— Ага!

Чуть ли не с мясом вывернув ящик из тумбы, Мальгрув торжественно воздел над головой добытую ложку.

— До трёх уколов… ударов, — ледяным тоном проронил Штессан.

Великан сверкнул глазами.

— Годится!

— А понеслась!

Лёшка впервые в жизни наблюдал сражение на ложках. И что он мог сказать? Он мог сказать, что это было грандиозно!

Битва битв!

Позабыв о еде, он в совершенном обалдении смотрел, как невысокий Штессан и великан Мальгрув, пофыркивая, развернули стулья друг против друга, выставили ложки, зажатые между указательным и большим пальцами, сантиметрах в десяти от лица, зафиксировали в локте руку с холодным оружием второй рукой и наклонились к сопернику, чтобы он мог своей ложкой достать скулу, нос или шлепнуть ей по губам.

— Алексей, — сказал Иахим.

— Что?

— Дай сигнал.

Лёшка набрал воздуха в грудь, оглянулся на подчищающего свои тушёные овощи Мёленбека, и крикнул:

— Начали!

Ложки столкнулись. Тынц!

А потом Лёшка видел лишь два светло-серых пятна, прыгающих то к Штессану, то к Мальгруву. Тыц! Тыц-тыдыц!

Просто чума!

Соперники сидели, не двигаясь, и только кисти их рук подрагивали, отбивая атаки чужой ложки или посылая в атаку свою. Это было настолько захватывающе, что у Лёшки пересохло в горле, а в голове из всех мыслей остались лишь: «Блин! Ну, это, блин… С Тёмычем и Жижей такой бы чемпионат устроить!»

Быц!

— Стоп! — Мальгрув неожиданно отклонился и потер щеку, на которой расплылся красноватый овальный след.

— Хар-ра! — усмехнулся Штессан.

— Ну, случайно это, все видели, — с нотками обиды в голосе сказал Мальгрув и снова приблизил физиономию.

Ложки замелькали быстрее, перестук их сделался частым, дробным, вбок выстрелила искра. Неожиданно в пальцах у Штессана от ложки остался лишь черенок, а нос его стремительно порозовел.

— Один-один! — крикнул Лёшка.

— И-эх! Ты за кого болеешь, Алексей? — Штессан покосился на него, потом потрогал нос и подобрал новую ложку. — Продолжим?

— Не против, — ответил Мальгрув.

Тыц!

Ложки столкнулись с таким звоном, что у Лёшки мурашки побежали по спине. Несколько мгновений Штессан давил и по мельканию казалось, что великан вот-вот получит чашечкой по выпяченному подбородку. Как вдруг получилось, что ложка Мальгрува, вынырнув снизу, шлепнула Иахима по губам, похоже, не понял не только Лёшка, но и сам шлепнутый.

— Да ё!

Штессан потряс пальцами, давая им отдых.

— Я так понял, Иахим, — произнёс Мёленбек, — как говорит наш молодой секретарь, один — два.

— Лёшка, — мотнул головой Штессан, — неси стул.

— Зачем?

— Бери ложку, садись, поможешь завалить этого обжору.

— А можно?

Мальгрув задумался, закусил мысль пирогом.

— Тебе — курицу, мне — горшок. Весь. Тогда можно.

— Согласен!

Лёшка проволок стул вокруг стола.

— Держи! — Штессан вручил ему ложку. — Садись.

Лёшка сел.

— Руку — сюда, — объяснил Иахим, — вторую — сюда, под локоть. Двигаются только предплечье и кисть. Лицо ближе.

Напротив Лёшки мигнули желтоватые глаза великана.

— Страшно? — спросил Мальгрув.

— Ну, получу ложкой, — храбрясь, сказал Лёшка, — даже полезно.

— Никогда не думай о поражении, — толкнул его в плечо Штессан и выставил свою ложку, касаясь чашечкой ложки Мальгрува. — Ну, готовы?

— Угу, — чуть двинул челюстью великан.

Лёшка выдохнул.

— Ну, я тоже…

Мир вдруг сузился, сжался. Все, что от него осталось — лицо великана, три руки, три ложки. Ноготь большого пальца у Мальгрува был неровно обгрызен.

— Начали!

Лёшка замолотил ложкой, все время почему-то попадая в пустоту. Вправо, влево. Тыц! Звон от столкновения. Белые пятна, как солнечные зайчики. Глаза жмурятся от страха и жутко хочется оторвать локоть.

Тыц!

— Дави! — крикнул Штессан.

И Лёшка, чувствуя себя барабанщиком, задёргал кистью с удвоенной силой. Да когда же он попадёт?

Бум-м! Боль неожиданно вспыхнула над бровью. Сначала показалось даже, что череп проломился и брызнул осколками.

— Бли-ин!

Лёшка чуть не грохнулся на спину вместе со стулом. Мелькнула разочарованная гримаса на лице Штессана. Но ведь не понятно, как прилетело. Не было, не было…

Пережидая боль, Лёшка сморщился и закрыл один глаз.

Тыц-тыц! Поединок и не подумал останавливаться. И Мальгрув, и Штессан сидели на стульях как прибитые.

— Ты как, Алексей? — спросил Мёленбек, привстав со своего места.

— Шишка будет.

— Ну а что ты хотел? Это как-никак Первый кнафур.

Бум!

— Ха! — громогласно вскрикнул Мальгрув, победно вскидывая ложку. — Всё! Мой горшок! Как там? Один — три!

— Три — один, — Иахим, потирая щеку, обошёл стол. — Но мы с Алексеем потренируемся и как-нибудь тебя взгреем.

— Да? — удивился великан. — А я думал, секретарь не для этого.

— Бери свой горшок, — почему-то сердито сказал ему Мёленбек.

— Да я это… — смутился Мальгрув. — Алексей, это твоё.

Он вручил Лёшке вертел с куриной тушкой. Одна ножка у курицы, правда, отсутствовала.

— Так, ладно, — сказал Мёленбек, поднимаясь, — вы тут доедайте. Потом, Алексей, на тебе посуда, а вы, господа ликурты, можете размяться в зале. Кстати, Алексей, — обернулся он у раздвижных дверей, — тебя ждёт ещё одно хельманне. Не расслабляйся.

— Да, господин Солье! — Лёшка в шутливом салюте с натугой вскинул вертел.

Шлёп! — курица съехала по граненому железу к руке, жиром испачкав пальцы. Мёленбек с усмешкой качнул головой.

— Так что у тебя была за история? — спросил Штессан, когда владелец особняка скрылся в коридоре.

Лёшка, кое-как сковырнув курицу с руки, заставил ее соскользнуть на подставленное Иахимом блюдо.

— Я сквозь стену прошёл!

— Серьёзно? — спросил Мальгрув, отрывая лицо от по праву перешедшего к нему горшка.

Под его носом широкой полосой застыла подлива.

— Мне надо было пройти, — сказал Лёшка, — и как-то так получилось… Ну, там мне было сложно по лестнице…

— Такое бывает, — кивнул Штессан. — Ца в тебе много, оно вполне может в какой-то момент сработать на твое желание. Только я бы не думал, что это будет происходить постоянно.

— Это ладно мы, — пальцем выгребая подливу, сказал великан. — Нас этому учили. В каждом кнафуре — до пяти мастеров! Ходят между рядами, кристаллами в ладони щёлкают, потом — раз! — в лоб! Не сместился, считай — окосел.

Иахим фыркнул.

— Не слушай трепача, Алексей.

— Не, у нас это было, — серьезно сказал Мальгрув. — Давно, правда. Мы еще с ассаями тогда только-только разбираться начинали. Я вот был его года на три постарше… — он показал глазами на Лёшку. — Сквир сквиром. Глимендорский поход не удался, мы потеряли четверых, а ассаи — всего одного…

Мальгрув выскреб дно горшка ложкой.

— Не знал, — сказал Штессан.

— Это дело прошлое, теперь уже только вспоминать, — вздохнул великан, прищурил глаз и посмотрел в опрокинутый горшок. Рот его скорбно изогнулся. — У Первого кнафура — славная история. При деде принцессы нашей хорошо воевали.

— Я не застал, — сказал Иахим.

— Я застал краешек. Потом ассаи, Скрепы, и кнафуры встали на границе…

Лёшка слушал про Глимендорский поход, про какого-то Гасар-Хейна, про Синие поля и долины Канасеи и почему-то представлял себя рядом.

Ему было странно уютно, как юнге среди бывалых, просоленных моряков или пиратов. Пиастр-ры! Пиастр-ры! Романтика, жестокая, манящая. Хлопают паруса, кричат чайки, волна окатывает с головы до ног.

Звон оружия, крики, и ты в гуще схватки. И колдуны, и кристаллы, но дерёшься ты, конечно, плечом к плечу не за какие-то монеты, а за родных и близких, за друзей, за страну, за Гейне-Александру и Ленку Линёву.

Ты может быть даже и Дартаньян.

Во всяком случае, Мальгрув похож на Портоса. Штессан, правда, похож лишь на Штессана. И ещё одного для бесстрашной четверки не хватает. Но так ли это важно?

Ах, пой душа!

— У Скрепов однажды заметили тварь, — продолжал между тем Мальгрув. — Видел такую, нет? Белая, игольчатая, две лапы впереди и брюхо волочит. Брюхо заиндевелое, но внутри будто свет проглядывает синюшный, словно она светильник проглотила.

— Нет, — качнул головой Иахим, пробуя щеку языком с внутренней стороны.

— А ты, Алексей? — обернулся к Лёшке великан.

— Я-то откуда?

— Ну, да, ты же местный, — Мальгрув повертел горшок. — Ты чего курицу-то не ешь?

— Да я съел, ножку, — сказал Лёшка.

— А остальное?

— Остальное не влезает.

— Тогда, если ты не возражаешь… — Мальгрув подцепил тушку курицы двумя пальцами. — Просто, чего ей пропадать? Еда не должна пропадать, а также тухнуть, сохнуть, съедаться муравьями и всякими прочими насекомым-ми…

Он вгрызся в тушку зубами.

— Вот он, Первый кнафур, — сказал Лёшке Штессан.

Мальгрув выплюнул кость в кулак.

— Что?

— Всюду первые, говорю.

— Это да. Так вот, про тварь… Мастер наш, Урымбай Уэр, извел на неё три или четыре огненных кэргрима. Стоит, тварь. Мордой слепой поводит… Холодом от неё тянет, ледок по песку расходится, но стоит. И мы стоим…

Великан посмотрел на Лёшку.

— Мы уже ребята тертые были, четвертый год сторожили Скрепы у Нафтигайской крепости, кто и с ассаями потягаться успел, знали, как и что твари из-за Скрепов делают. В смысле, про ойме знали и как там что…

Курица в его ладони съёжилась и несмело обнажила несколько рёбер.

— Ну и, значит… — Мальгрув очень деликатно отщипнул грудки. — Мы не подходим, она стоит. У неё брюхо то сильнее разгорается, то вроде как тухнет до слабой-слабой синевы. Думаем уже, сдохла. Урымбай Уэр последний кэргрим, что наготове держал, в сумку убрал. И ледок, значит, из-под неё подтаивает. И тут…

— Алексей!

От громкого окрика Лёшка подпрыгнул на стуле.

— Какой эффект, — улыбнулся незаметно появившийся в дверях Мёленбек и поманил его согнутым пальцем. — Пошли, они тебе тут глупостей наговорят.

— Это чистая правда, вообще-то, — выпятив губу, сказал Мальгрув.

— А я и не говорю, что не правда, — сказал Мёленбек, подхватывая Лёшку под локоть, — я говорю, что глупость.

— Ну, там…

Мёленбек не дал Лёшке дослушать. Он увёл его в кабинет, усадил за стул перед столом, закрыл дверь и несколько секунд молчаливо смотрел на своего секретаря.

— Что? — спросил Лёшка, насторожившись.

— Мне сейчас понадобится твоя помощь, — сказал Мёленбек, сверкнув глазами.

— С хельманне?

— Нет. Другое.

Владелец особняка высыпал на стол несколько кристаллов. Лёшка, кажется, в них уже разбирался. Молочно-белый — хольмгрим, кристалл-ловушка. С зеленой искрой — ангрим, кристалл-хранилище. Красный, наверное, кэргрим, огненный.

— Вот, — Мёленбек подвинул к Лёшке, на край стола отливающий стальным цветом кристалл в виде искривленного столбика. — Это хортагрим. Возьми.

— Я же не умею…

— Это не имеет значения. Бери.

Лёшка, помедлив, сомкнул на хортагриме пальцы.

— Мне очень нужно увидеть одного человека, — сказал Мёленбек. — Это прояснило бы расклад сил. Возможно, он и сам ищет меня. Мне интересно…

Он усмехнулся, оборвав себя на полуслове.

— В общем, Алексей, ты будешь моим щитом, моим отражающим зеркалом. Хортагрим не позволит определить наше местоположение, ца в тебе хватит. Только держи его крепче, он может греться и становиться скользким.

— Я понял, — кивнул Лёшка.

— Двумя руками.

Лёшка обжал пальцами левой руки кулак правой с заключенным в нем кристаллом.

— Так?

— Да. И еще, — сказал Мёленбек, становясь предельно серьёзным. — Возможно, тебя будут пытаться продавить. Если ощутишь это, мысленно дави в ответ, со всей силы. Представляй, будто пробиваешься сквозь ветер. Садись сюда.

Владелец особняка показал на стул, установленный с краю от стола.

— А этот… Он меня увидит? — спросил Лёшка.

— Нет. Я пробью узкий канал с фокусом на себе, но Итерварр, конечно, поймёт, что я использую хортагрим для маскировки.

Лёшка сел.

— То есть, просто давить?

— Да. Если сможешь увидеть Итерварра, какой он внутри, будет тоже замечательно. Хотя и не так важно. Я попытаюсь дать через тебя ложный след. Возможно, это выгадает нам еще несколько дней. Понял?

Лёшка кивнул.

Минуту назад он думал, что Мёленбек нарочно не дал ему дослушать историю Мальгрува и готов был обидеться, но сейчас от важности задачи по рукам у него побежали мурашки, а в животе образовался опасливый холодок.

Пальцы вспотели, и Лёшка вытер о брючину сначала одну ладонь, а потом другую.

— Ничего, — подмигнул ему Мёленбек, на мгновение потеряв всю серьёзность, — думаю, мы справимся.

— Ага.

Лёшка сильнее сжал кристалл.

И тут совсем не вовремя в кармане джинсов зазвонил, взорвался энергичными звуками телефон. Мёленбек нахмурился, покрутил пальцами:

— Ответь.

Словно нарочно выбрав момент, звонила Лена.

— Алло, — чуть сердито сказал в телефон Лёшка.

— Лёша, ты живой? — с замиранием спросили на том конце.

— Да вроде бы.

Лена облегченно выдохнула.

— Это очень хорошо! А я, представь, тебе звонить боялась! Раза три набирала и тут же сбрасывала. Ты же не в больнице?

— Почему это я должен быть в больнице?

— Ну, эти ребята, Мурза…

— Нет, с ними обошлось.

— Лёш, я рада.

Лёшка улыбнулся, безотчетно постукивая хортагримом по колену, но увидел, как Мёленбек закатил глаза.

— Слушай, я тут, в общем, на работе… — подобрался он.

— Так поздно?

— У меня ненормированный, я же секретарь.

— А мы можем завтра или послезавтра опять встретиться?

— Конечно. В четыре, как обычно?

Лена облегченно рассмеялась в трубку.

— Да, я надеюсь на тебя как на провожатого.

— Вагоноуважатого.

Лена снова рассмеялась. Смех ее попадал Лёшке прямо в сердце.

— Значит, да?

— Думаю, меня отпустят.

Мёленбек на мгновение прикрыл глаза, соглашаясь.

— Тогда я буду ждать, — сказала Лена. — У той же скамейки, да?

— Заметано.

— Ну, тогда пока. До встречи.

— Ага.

— Ты только много не работай.

— Я постараюсь.

— Шикуака там по башке стукни.

Лёшка фыркнул.

— Все, пока.

Мёленбек, глядя, как Лёшка засовывает телефон обратно в джинсы, пожевал губами.

— В следующий раз, Алексей, будьте добры выключать аппарат.

— Извините.

Лёшка снова достал телефон и, зажав кнопку, добился, чтобы прибор на время умер. Короткая вибрация. Кончено.

— Все? — спросил Мёленбек.

— Да, я готов.

Лёшка сжал хортагрим в пальцах. Он вдруг подумал, что мама может забеспокоиться, если не дозвонится, тем более, что перчатки он так и не отнес, и вообще как-то о них забыл, а ведь обещал, голова садовая!

Но мысли эти брызнули кто куда, едва Мёленбек сказал:

— Алексей, внимание.

Лёшка обнаружил, что ссутулился, напрягся, свел плечи к ушам. Над бровью заныло место ложечного удара. Вот Мальгрув, никогда не скажешь, что может так ложкой зарядить. Тыц-тыц, а потом — бам-м!

Хортагрим потеплел.

По стене напротив словно прошла волна. Качнулись шторы на окне. Пространство перед столом уплотнилось, потемнело, словно занавесом отделяя часть кабинета. За ним пропали лаковые панели с тайной нишей внутри. Пропало панно. Пропали часть ковра, половина кушетки и низкий стульчик.

Вместо них, выдвигаясь на первый план, как сквозь грязное стекло проступили светлая арочная ниша с пузатой вазой на постаменте и массивное каменное кресло с резными ножками и подлокотниками с деревянными накладками. Над аркой нависали ветви, и легкая, ажурная тень от листьев качалась, обмахивая горлышко вазы.

Опираясь локтями на широкую спинку, за креслом стоял человек. Рассмотреть его как следует Лёшке не удавалось, как он ни щурился. Он видел, что человек одет в белое, через плечо висит кусок желтой ткани, но ни деталей одежды, ни лица разобрать не смог.

— Приветствую, мой дорогой беглец.

Голос человека звучал глухо, слабо, будто из далёкого далека. Впрочем, насмешка в нём слышалась ясно.

По кабинету поплыл сладковатый запах незнакомых цветов.

— И тебе привет, Гимур, — сказал Мёленбек, чуть отклоняясь назад. Глаза его блеснули. — Я слышал, тебя не тронули.

— Если ты помнишь, я всегда хранил нейтралитет, Солье. И в войне киммониками, и когда Лакке Твердый разбирался с Речными Королями. Это все пыль.

— Но цоги…

— А что цоги? Я им не враг. Даже если Скрепы рухнут, а они пока стоят, их мир будет проникать в Ке-Омм несколько столетий, прежде чем затопит льдом полностью. Думаю, я этого времени уже не застану.

Мёленбек прищурился.

— Переселишься?

— Да, Солье. Именно этому я посвящаю сейчас большинство времени, ищу подходящий мир. Ты-то бежал в подходящий?

— Нет, здесь очень мало ца. Тебе не понравится.

— Жалко.

Человек обошел кресло и сел в него. На низкий столик в ногах просыпались кристаллы.

— Ты ведь был одним из первых, кто победил цога один на один, Гимур, — сказал Мёленбек.

— Это был чисто практический интерес.

Итерварр пошевелил камни.

Лёшка неожиданно заметил, что изображение чужой то ли беседки, то ли веранды на открытом воздухе стало резче. На арке проступил сложный узор из переплетающихся ветвей. Ваза украсилась выпуклым рисунком цветка, состоящего из лепестков-ладоней.

Лицо Итерварра тоже сделалось четче.

Оно показалось Лёшке жестким и высокомерным, с властными морщинами, спускающимися к подбородку от крыльев носа, темными овалами глазниц и узкими, серыми губами.

— Ты знаешь, Солье, цайс-мастера раньше были теми, на ком держался Ке-Омм. Их уважали, их боялись. Они ходили в другие миры. Они создали Скрепы, когда чудовищная ледяная стена чужого отражения таранила нашу грань. Но кому из людей было до этого дело? Ты не думаешь, что Крисдольм и прочие…

— Погоди.

Мёленбек завозился в своём кресле. Начала он, словно чувствуя неудобство, отклонился вправо, но, видимо, не нашел нужной позы, недовольно дёрнул бородой и налёг уже на подлокотник слева.

Лёшка оказался в зоне досягаемости и получил пинок носком туфли в голень.

— Дави, — едва слышно произнёс Мёленбек.

Он зыркнул так зло, что Лёшка проглотил вскрик от боли в ноге. Стиснув хортагрим, он напряг руки, живот и качнулся вперёд, мысленно отодвигая Итерварра и арку за его спиной всё дальше и дальше.

Изображение затуманилось и снова стало плохо различимым.

— Всё, я слушаю, — Мёленбек, незаметно кивнув Лёшке, угнездился в кресле.

— Хортагрим.

В голосе собеседника прозвучало удовлетворение, смешанное с малой толикой разочарования.

— Увы, Гимур, я вынужден быть осторожным, — сказал Мёленбек, ладонью, опущенной вниз, показывая Лёшке — поджимай, поджимай потихоньку.

— А ты знаешь, что тебя ищут? — спросил Итерварр. — Новый король Крисдольма издал гефант о твоей поимке.

— Новый король?

— Исполнитель воли Шикуака Эфенир Хесе.

Мёленбек помрачнел.

— Шикуак знает, кого выбрать.

— Он правит железной рукой, — сказал Итерварр. — То, чего не хватало Гейне-Александре, её отцу, Кромвалю и тебе, Солье, у него имеется в избытке.

— И чего же нам не хватало?

— Жесткости. Хесе не боится пролить кровь. А Высокая комиссия трудится днём и ночью, вылавливая «рыбу с душком». И, ты знаешь, могу тебе сказать, лучше стало, порядка больше, никто не кричит, что ему не нравятся налоги, и никто ни слова не говорит, что король и его приближенные что-то делают не правильно. Слишком многие уже лишились из-за этого головы, а до остальных дошло, что лучше заткнуться.

— А цоги?

— Они подчиняются Шикуаку. Большинство сейчас ушло к Скрепам. Думаю, их главная задача — разрушить сдерживающее Лёд творение великих мастеров. На самом деле, и цогов, и хъёлингов слишком мало, чтобы им удалось это сделать быстро. Даже с учётом их медленного прибавления — двадцать, тридцать лет, пол-столетия… А потом еще столетие или два будет вымерзать, леденеть Ке-Омм. Нет, это долгий процесс.

Лёшке было жарко.

Он чувствовал, как теплые волны накатывают на него, липнут к коже рук и лица невидимой целлулоидной пленкой, давят на грудь и глаза, и изо всех сил пытался отодвинуть, отлепить их от себя.

То арка, то ваза, то кресло, то Итерварр — плечом, лбом, челюстью — выламывались ярким, чётким фрагментом из общей смутной картины, прорастали в кабинет, и Лёшка, набычившись, заставлял их возвращаться на место.

— Куда! Назад, — шептал он одними губами. — Пошли назад.

И давил, давил через хортагрим.

Итерварр представлялся ему колким и злым, фрагменты его упорно сопротивлялись. Внутри мастера дрожали высокомерие и какая-то давняя обида.

Лёшка, стискивая кристалл, подумал, что, наверное, на них тоже можно надавить. Он подался вперёд.

— Всё могло бы быть иначе, Солье, — сказал Итерварр. — Помнишь Коронную Гору? Ты решил служить Лакке, ты сделался придворным фокусником, втоптал в грязь чистое искусство. Ты поставил себя вровень… Нет, ты поставил себя ниже вонючего землекопа, что, работая за монету в день, роет болота в поисках кристаллов. Ты…

Он резко встал.

Лицо его приняло удивлённо-задумчивое выражение — Лёшка видел неясную дыру приоткрытого рта.

— Гимур, — позвал Мёленбек.

— Что ты сделал со мной? — лязгающим голосом вдруг спросил Итерварр, повернув голову.

— Ничего.

— Я же чувствую. Мои слова…

— Ну, я всегда знал, что ты не высокого обо мне мнения, — усмехнулся Мёленбек. — Ничего нового ты мне не поведал. Я помню, что ты был так же против обучения цайс-мастерами королевской гвардии.

— Да! Потому что в лучшем случае они годятся в секретари!

Лёшке не понравилось, как Итерварр это произнёс.

— Я решил побеседовать с тобой не поэтому, — примирительно сказал Мёленбек. — Я вижу, что на помощь твою мне не стоит рассчитывать…

— Это так.

— Раз ты решил соблюдать нейтралитет, пусть будет по-твоему. Но, надеюсь, ты не откажешься от некоего выгодного тебе обмена? Я дам тебе вдвое больше, чем полагается.

Итерварр подступил ближе.

— Ну так и условия торговли изменились.

Хортагрим едва не выскользнул у Лёшки из пальцев, и он, облившись ледяным потом, поймал его на колене и до боли ухватил вместе с ним кожу через джинсовую ткань.

— Ты, наверное, знаешь, что я ищу хельманне, — сказал Мёленбек, искоса глянув на Лёшку. — Также я не отказался бы от некоторых кристаллов, чтобы пополнить свои запасы. Я, видишь ли, несколько поиздержался с этим бегством.

Итерварр хохотнул, обретая четкий рисунок белесых бровей и холодные светло-зеленые глаза.

— Ты мне можешь что-то предложить в ответ, Солье?

— Могу, Гимур, могу. Не всё моё богатство сгинуло в Голодной башне. Как ты знаешь, я человек предусмотрительный. Кое-что припрятал на всякий случай.

Лёшка прижал кристалл к животу, и картинка с Итерварром вновь затуманилась.

— Как же мы обменяемся?

— Очень просто, — сказал Мёленбек, — ты кинешь мне хельманне. Затем я скажу тебе, где находится мой тайник.

Итерварр смеялся долго.

— Ох, — простонал он и, будто обессилев, свалился в кресло, — я и не думал, что меня попробуют обмануть таким примитивным способом. И ведь чуть не сработало! Кстати, зачем тебе хельманне, Солье? Играешься с проекциями? Или решил себе сделать в том мире миниатюрную копию Крисдольма, вытащив всех знакомых?

Мёленбек огладил бороду.

— Возможно, — сказал он холодно. — Это тебя не касается.

— А если я подсуну тебе хельлёйде?

Пальцы Мёленбека выбили дробь по столешнице.

— Неужели ты думаешь, что я работаю с ними сам? И неужели ты думаешь, что мой тайник не имеет некой защиты, которую можно, конечно, снять и без моей помощи, но это долго и утомительно, а можно и с моей?

— А вот теперь я тебе верю, — сказал Итерварр. — Значит, ты предлагаешь мне обмен? Не расскажешь, что я могу получить?

— Конечно. Даже покажу, — на ладони Мёленбека молочно-белый кристалл. — Если ты, конечно, не боишься.

— Еще одна примитивная ловушка?

— Зачем? В этом хольмгриме заключена часть моей памяти с тем, что находится в моём тайнике. Очень маленькая часть.

Он подкинул кристалл, и тот, словно невесомый лист, захваченный течением, поплыл в воздухе к разделяющей миры границе.

— Поймаешь, Гимур?

— Попробую.

Итерварр вытянул руку в сторону, кончики пальцев засветились слепяще-белым.

— Тогда лови.

Привстав из-за стола, Мёленбек сделал резкое движение рукой, и хольмгрим, получив ускорение, прожег в изображении с аркой и Итерварром крохотную тёмную дыру, которая тут же затянулась.

— Горячий!

Итерварр, как ни в чем не бывало поймав кристалл, перекинул его с ладони на ладонь и приложил к уху, будто ребенок, заключивший муху или жука в кулак.

Стало тихо.

Лёшка мотнул головой. Пот щипал переносицу и уголки глаз, солёной горечью пропиталась верхняя губа. Сдерживать давление и давить самому становилось всё тяжелее. Совсем не чувствовалось, что пальцы что-то сжимают. Было даже не понятно, есть эти пальцы или нет. По плечам расползалась закисшая, тянущая боль. Сухость колола горло.

Заканчивайте уже! — подумалось ему.

Лёшка сцепил зубы. Вот будет здорово, если в самый напряженный момент он хлопнется со стула на пол. Господин Мёленбек тоже, конечно, тянет кота…

— Ну, как? — спросил Мёленбек. — Годится?

— Хороший набор, — кивнул Итерварр, помедлив. — Так чьи хельманне тебе нужны?

— Солдат. Гвардейцев. Ликуртов и панциров. Старших командиров. Я знаю, ты вряд ли прошел мимо таких вещей.

— Надеешься воскресить разбитые кнафуры, Солье?

— Возможно.

— Это совершенно напрасно. Но хорошо, я посмотрю, подожди.

Итерварр исчез, кресло, арка с вазой слепились в серое пятно.

— Потерпи ещё немного, — произнёс в пустоту Мёленбек, но покосился на Лёшку. — Я всё вижу.

Лёшка кивнул.

— Ах, Солье! — вернувшийся быстрым шагом Итерварр приблизился к границе вплотную. — А ведь тебе повезло, у меня есть нечто замечательное. Я был в Паргиде после штурма, ходил по развалинам, видел казни оставшихся в живых защитников принцессы. Представь, у меня есть хельманне Кромваля. Вот! — Зажав большим и указательным пальцами, он показал Мёленбеку какой-то круглый предмет. — Но как я тебе его переправлю?

— Я открою канал.

— Не боишься?

Светло-зеленый глаз блеснул в насмешливом прищуре и тут же размазался обратно в пятно.

— Я уже отбоялся своё, — сказал Мёленбек. — Но этот страх научил меня осторожности. Поэтому канал я тебе открою всего на мгновение, достаточное, чтобы послать мне хельманне. А потом скажу, где находится мой тайник.

— Смиренно жду, Солье.

Мёленбек надул щеки и выдохнул:

— Бросай!

На уровне головы Итерварра участок пространства размером с ладонь сделался прозрачным, и маленький округлый предмет, похожий на брошь или медальон с чёрным камнем, подкинутый, легко пролетел сквозь.

И сразу за ним вдруг просунулась тёмная, заросшая коротким рыжим волосом страшная морда, сплюснутая сверху и снизу, с костяным наростом вместо подбородка, с мокрым дыхальцем посередине и с широко разнесенными слепыми глазами.

За мордой последовала жилистая шея, а за шеей в дыру сунулась скрюченная трехпалая лапка и заскребла по воздуху.

— Развлекайтесь, — обронил Итерварр и исчез.

Лёшка смотрел на морду во все глаза и не знал, что делать. Из головы неожиданно пропали все мысли. Тварь шевелила губами, трясла складками, свисающими с морды, и упорно пыталась пролезть.

— Лёшка! — словно откуда-то издалека крикнул Мёленбек.

Лёшка повернул голову.

Владелец особняка, уперев колено в столешницу и страшно вылупив глаза, тянул из воздуха какие-то золотые, с красными проблесками нити. Нити то проступали, то таяли, сплетаясь в хаотичный узор.

— Хортагрим, Алексей.

— Что?

Мёленбек раскрыл рот.

Звуки из него поплыли так медленно, что Лёшка разобрал только долгое «и» в конце. Тварь копошилась в отверстии, вяло царапая пустоту лапой. Шея ее по сантиметру, по два проталкивалась в кабинет. Правый слепой глаз, узкий, стиснутый острыми ресницами, казалось, смотрел прямо…

Свет мигнул.

Лёшка почувствовал дурноту, темнота нахлынула на него, будто прилив, и тут же отступила. Привычный мир вылепился тусклым и желтоватым, а через мгновение снова ухнул обратно во тьму, рассыпав посверки золотых нитей.

— …ксей, — донеслось словно через вату.

Лёшка сморщился.

Голос хитро забрался внутрь и противно зазвенел, заставляя темноту светлеть. Сей, сей, сей! Сделалось холодно.

— Алексей!

Под черепом взорвалась петарда боли, и Лёшка обнаружил себя лежащим на ковре перед столом — стул на боку, кристалл утонул в ворсе, тело скрючилось в желании сохранить зыбкую позу, в которой боль чувствовалась слабее. Дышать было трудно.

В дверном проёме застыл Штессан, и за ним — Мальгрув.

— Хортагрим! — крикнул Мёленбек, все так же сражаясь с нитями.

Лёшка безотчётно сцепил пальцы.

Мальгрув дёрнулся, но Штессан остановил великана движением плеча. Тварь каким-то образом расширила дыру и теперь просунула в неё длинный сустав рыжеватой ноги. Слепая морда шла складками и брызгала слюной.

— Дави! — прошипел Мёленбек, качаясь, как связанный на табуретке.

Щеки его налились кровью, а борода вспучилась, будто наэлектризованная.

— Дави!

И Лёшка, пересилив себя, прижал кристалл к груди. Боль вспухла в кисти, но он уже мысленно послал в морду твари невидимый таран. Ему вспомнилось, как во втором «Терминаторе» Роберт Патрик пытался размолотить Шварценеггера подвешенной на цепях балкой.

Он представил что-то подобное.

Разгон. Бум-м! Особняк тряхнуло по-настоящему. Мёленбек пошатнулся. Мальгрув упёр ладонь в дверной косяк.

Тварь же с размаху впечатало в твердое. С сухим хрустом переломился сустав. Из пасти плеснуло бледно-голубой кровью. Шея выгнулась и рывком утянулась назад.

— Ещё! — потребовал Мёленбек.

Лёшка собрал остатки сил.

Бум-м! Удар вышел слабее, но незваному черно-рыжему гостю все равно своротило челюсть. Посыпалась костяная труха. Тварь обмякла и медленно сползла на ту сторону дыры.

Мёленбек, вывернув кисти, быстро наложил нитяной узор на отверстие, стянул, как шнуровку, превращая разрыв в щель, в едва различимую линию. Ещё несколько мгновений — и изображение арки и кресла под сенью листвы растворилось, уступая место панно и стенным панелям кабинета.

— Шикуак меня раздери.

Мёленбек упал в кресло и закрыл глаза. Грудь его вздымалась, свёрнутый набок ворот сбивал щеку в складки.

Лёшка кое-как поднял стул. Он чувствовал себя так, словно его какое-то время били, не останавливаясь. Все болело — руки, плечи, ноги, шея, поясница. Ныли зубы. По ним, видимо, тоже прилетало.

— Господин Мёленбек, — севшим голосом произнёс Лёшка, — что это было?

— Хъёлинг, — сказал Мёленбек, не открывая глаз.

Лёшка посмотрел на сустав, укатившийся к окну. Там, где был разлом, кость слабо голубела.

— Это так и планировалось?

Мёленбек издал смешок.

— Планировалось Итерварром. Он, видишь ли, нейтрален. Думаю, впустил в себя… Я давно… Иахим, — позвал он, шумно выдохнув.

— Да, Солли, — Штессан шагнул в кабинет.

— Помоги мне встать, — Мёленбек тяжело пошевелился. — И отведи меня наверх.

— В зал?

— В зал.

— А я? — с обидой проговорил Мальгрув.

— А ты помоги Алексею, — сказал Мёленбек. — Его комната у лестницы. Ему надо поспать.

— Да я в порядке, — сказал Лёшка, отпуская спинку стула в доказательство своих слов.

От падения на пол его спасло только то, что Мальгрув оказался на удивление расторопен. Поймав секретаря на плечо, он ловко подхватил его и повёл по коридору.

— Видел хъёлинга? Вот, это хъёлинг, — миролюбиво гудел великан, обходя обеденный зал. — Вот такой он страшный.

— Он чуть не забрался сюда, — сказал Лёшка.

— Ну, Солье бы этого не допустил.

— А вы просто смотрели.

— Иахим был уверен, что вы справитесь.

— А я совсем не был уверен, — усмехнулся Лёшка. — Я вообще не понимаю, как и что получилось. Как будто и не я.

В комнате он, не раздеваясь, рухнул на кровать.

Кажется, Мальгрув ещё что-то говорил, но голос его звучал всё тише, всё мягче, потом и вовсе пропал. Убаюкивающе поскрипывали пружины.

Лёшка вырубился.

Но скоро во сне, маловразумительном, обрывочном и пустом, кто-то стукнул в окно, и он рывком проснулся. Было темно. Стук не повторялся.

Лёшка полежал, глядя в пятно потолка и чувствуя, что веки опять смыкаются сами собой. Боль притихла, и только над бровью почему-то держалась.

Ах, да, вспомнил он, ложка!

Хотя ложечный бой уже казался ему таким далёким, словно произошёл неделю, а то и все две назад.

Лёшка выковырял телефон из джинсов, подержал, включая, клавишу. Экран показал, что ещё нет и одиннадцати. Обычно в это время он рубился в какую-нибудь игрушку. И тоже — словно сто лет назад. В другой жизни. В другом мире. Потом звякнуло сообщение: «Абонент „Мама“ звонил вам два раза».

Лёшка набрал номер.

После трёх гудков проскочило торопливое соединение.

— Алексей! — в голосе матери дрожала тревога.

— Да, привет! Я не поздно?

— Почему у тебя выключен телефон?

— Попросили, мешал работе.

— Я здесь места не нахожу! Где ты? Что ты? Может, машина сбила, может, ещё что. Мальчика на днях дикие собаки в парке покусали.

— Мам, я же говорил уже…

Лёшка зевнул.

— Ты к тёте Вере ходил?

— У меня пока нет возможности.

— Господи! Нет, мне надо сходить и проверить, что у тебя за работа такая. Третий день перчатки отнести не можешь!

— Мам, я завтра попробую. Всё равно ж лето, зачем тебе перчатки?

— Мне что, до осени ждать, когда поздно будет?

— По крайней мере, две недели.

— Алексей! — не на шутку разозлилась мать. — Ты можешь к чему-нибудь отнестись серьёзно? Или ты это назло мне делаешь?

— Я вообще-то мир спасаю, — ответил Лёшка.

— Что?

— Даже два.

Мать несколько секунд молчала.

С её тяжелым вздохом связь прервалась, телефон разразился короткими гудками. Стыд уколол Лёшку, но совсем слабо.

Ему вспомнились морда хъёлинга, брызжущие из-под губ капли слюны, мускулы шеи, рельефно бугрящиеся под черной кожей.

Он вздрогнул.

Это взаправду! И телефоны, автомобили, джинсы — взаправду, и хъёлинги, кристаллы и Шикуак. Умом двинуться! Я живу на два мира.

Сон выбило. Лёшка сел на кровати. Запоздалая реакция на случившееся в кабинете обсыпала спину мурашками.

А если бы хъёлинг влез совсем? Я же сквир. Сколько продержался бы? И бежать некуда, потому что они все равно вломятся сюда. Надо поднимать армию. Вертолёты. Чтобы издалека — ракетным ударом. А лучше было бы вообще не приходить в особняк, вдруг подумалось ему. Пусть кто-нибудь другой пришел и получил хъёлинга в награду…

Лёшка, ссутулившись, обнял себя за плечи.

Ни фига тут шуточки. Как в военных фильмах в первом бою — всё грохочет, свистит, звенит, старается убить, а ты ничего не понимаешь — зачем, почему.

Глупо.

Он втянул темный, ночной воздух через нос. Только кто, кроме меня? Ведь нет никого. Ни Жижи, ни Тёмки. Так выпало, что я. Ну, похоронят. Ленка заплачет на могиле, мама её обнимет, Динка цветы положит…

А мама ещё вспомнит, как надоедала с перчатками.

Лёшка выпрямился. Жалеть себя не получалось. И страх кукожился, таял, словно оказался не по возрасту страшным. Вот года на два бы раньше, когда он посмотрел «Сигнал» и «Ведьму из Блэр», и сгустки тьмы в комнате перед сном с лёгкостью превращались в подбирающиеся к постели жуткие фигуры…

Мальчиш-ш-шка.

Лёшка вздрогнул от прошелестевшего шёпота. На мгновение показалось, что стенка напротив подёрнулась зыбью и чуть посветлела. Неясный белесый блик мелькнул за окном. Отблеск автомобильных фар?

И не то чтобы жуть, жуть…

Лёшка встал, кривясь от скрипа пружин. Постоял, помялся, шагнул. Стена как стена. Твёрдая. За окном — никого, угадывается край забора, над которым неравномерно, слоями, темнеет небо. Ну, даже возникни здесь Шикуак, то что? Убил бы? И пользы ему? И вообще сначала канал открыть надо…

Ему подумалось, что его сознание сейчас пытается напугать само себя и всё время пасует перед тем, что пугать, собственно, нечем. Истощились арсеналы.

Но вот Мурзу под окном он бы, наверное, испугался. Возможно, что и завтра испугается. Мурза же наверняка опять на лестнице сторожить будет. Интересно, как он объяснил себе Лёшкин рывок сквозь стену? Или даже не заметил его? Мол, брызнул парень по ступенькам на второй космической, и поймать не успели.

Лёшка повел плечами, потом обнаружил, что стоит в одежде, и принялся раздеваться.

А Итерварр — дурак, подумал он, складывая джинсы. Надо было сказать господину Мёленбеку про колючки у него внутри. Чувствовалась же злость. И обида чувствовалась. И что-то тщательно скрываемое тоже.

Кстати, он ведь что-то сделал, когда надавил, и из Итерварра полезло…

Собственно, и не думал, случайно вышло, но, оказывается, можно так, наобум. Получается, он прямо на мастера воздействовал.

Лёшка снова лёг.

А Иахима надо попросить, чтобы показал, как болевые стяжки делаются, подумалось ему. Замахнётся тот же Мурза и замрёт на стяжке. Ну, если возможно. Но раз Штессан с ним такое проворачивает, значит, можно и со всеми вокруг.

И на ложках бы хорошо научиться. Правда, это уже к Мальгруву…

Лёшка завернулся в одеяло. Шипение Шикуака почудилось из угла, но настолько злобно-бессильное («Мальчиш-ш-ка, дураш-ш-шка»), что он даже не открыл глаза.

Время ещё на всякие слуховые галлюцинации тратить.

Нет, а было бы классно, идёт кто-то на тебя, только хочет ударить, а ты его стяжкой — р-раз! И он валится. И Жижа во все глаза смотрит. А сзади Ленка жмётся. Поворачиваешься, а она рядом, близко-близко. Ты мычишь что-то, типа, никто теперь не сможет тебе больно сделать, а она покивает, покивает, руку тебе на плечо…

Хъёлинг, неожиданно скомкавший сладкую картину своей слюнявой мордой, заставил Лёшку поморщиться. Ну, бли-ин. Он перевернулся на другой бок. И только, казалось, провалился в сон, как кто-то надавил на него, заставляя визгливо отозваться пружины.

— Я сплю, — пробормотал Лёшка.

— Пора, — шепнули ему в ухо.

— Куда? Ночь же на дворе, господин Штессан.

Иахим хохотнул.

— Восемь утра.

— Чего-о?

Лёшка, сбив одеяло, приподнял голову.

— Вставай, сквир, пора, — Штессан бросил ему джинсы и футболку.

В комнате было солнечно, пыль золотилась в снопе света, падающем из окна на пол. Штессан потянулся, шагнул, сдвинул стол, распахнул раму. Воздух, полный свежести, дернув занавеску, душистой волной окатил Лёшку.

— Хорошо у вас, — сказал Иахим, застыв перед окном. — Тихо. Почти как дома раньше. Только запахи хуже.

— Загазованность, — Лёшка натянул футболку и взялся за джинсы.

— Нет, здесь они как бы мягче, тоньше, — Штессан стукнул пальцем по подоконнику, обернулся. — Туалет, завтрак, зал. Понятно?

— Опять ойме?

— Третий урок.

— А стяжки? В меня, знаете, как хъёлинг вчера влупил?

— Я видел. Только он, в основном, в Солье влупил, тебе совсем чуть-чуть досталось.

— И как господин Мёленбек?

— Вот у него и спросишь.

Лёшка поддёрнул джинсы и застегнул молнию.

— А мне можно…

— Всё потом, — Штессан подтолкнул его к двери. — Завтрак на столе, мы наверху.

— Я могу и без завтрака.

— Не можешь.

— Почему?

Иахим развернул Лёшку к себе. Почесывая шрам на щеке, он несколько секунд всматривался в сонного секретаря.

— Ты кто?

Лёшка хлопнул глазами.

— Алексей Сазонов.

— Нет, ты — сквир, — резко сказал Иахим. — А я — ликурт. И ты должен слушать меня, Солье и Эрана и подчиняться, как младший по званию и возрасту.

— Но раньше…

— Раньше здесь хъёлингов не было!

— Я понял, — сказал Лёшка.

Ему сделалось обидно. Он-то думал, они друзья. Против Мальгрува ему помогал. И вообще вытащил. А с друзьями разве так разговаривают?

— Потерпи, — сказал Штессан, словно уловив мысли. — Тут осталось-то. Две недели и день-два. Потом нас уже не будет. Сможешь…

Он улыбнулся и ткнул Лёшку в бок.

— Ай.

— Сможешь жить, как раньше, — сказал Штессан.

И ушёл, поднялся по лестнице.

— А если я уже не хочу, как раньше? — прошептал Лёшка.

Прошлая жизнь вдруг представилась ему серой и блёклой. Что там было-то? Ссоры отца и матери, ревущий Ромка, Динка, безденежье, школьные год-два, пролетевшие в сплошном дыму, отголоском семейно-разводных войн.

Ну, разве что Жижа с Тёмкой как-то скрашивали безрадостную картину. Компьютер иногда…

Лёшка вздохнул и прошлёпал в ванную. Как раньше! А потом? Считать, что всё приснилось? Зубная паста была, а щёток не было ни одной. Пришлось по-походному выдавить белый бугорок на палец и чистить зубы пальцем.

Сквозь потолок долетали глухие стуки — там, похоже, Штессан с Мальгрувом схватились всерьёз. А может сам господин Мёленбек показывал мастер-класс.

Лёшка, как ему ни хотелось подняться наверх, заставил себя принять душ, потом прошлепал в обеденную.

В тарелке под крышкой его ждала холодная яичница. В холодильнике нашлись хлеб, масло и сыр. Глядя на подрагивающую люстру, Лёшка налепил довеском к яичнице бутербродов и торопливо разделался с завтраком.

На самом деле, это похоже на обман, подумал он, наливая воду из остывшего чайника. Чайный пакетик придал воде в чашке слабую желтизну.

Ты только-только со всеми подружился, только стал считать себя своим среди чужих, странных людей, только что-то вообще начал понимать в жизни, и вдруг — спасибо, пока, нам будет очень тебя не хватать.

Как всё по-дурацки устроено!

В раковине была сложена грязная посуда, и Лёшка, выковыряв губку из-под завалов, принялся мыть тарелки. Сквирово занятие! Он хмыкнул, сообразив, что ему вовсе не обидно так думать. И дома, наверное, тоже надо будет взять посуду на себя. Или мыть её по очереди с Динкой. Она — птенец, я — птенец.

Блин!

Лёшка вспомнил про перчатки. Разрешит ли Мёленбек отойти на время ближе к полудню? А в четыре ещё встреча с Ленкой. И выйти надо за полчаса…

Он нахмурился, подставляя горшок под струю воды.

Это ведь тоже как предательство. Вы тут сами, а я пока свои дела разберу. Всё равно двести лет впереди.

Лёшка сел.

Вода текла, наполняя горшок. Остатки подливы всплыли красной пеной, подержались над горловиной и скользнули по стенке вниз. Хъёлинги, кристаллы, Итерварры, мама и Ленка закрутились в Лёшкиной голове.

Как же сделать так, чтобы всем было хорошо?

— Алексей, — раздался голос Мёленбека из коридора. — Ты позавтракал?

— Да.

— Мы тебя ждём. Поднимайся.

— Сейчас!

Лёшка опрокинул горшок, выливая воду.

Мёленбек, босой, в темно-синих бархатных панталонах до колена и в рубашке с кружевным воротом встретил его на лестнице. Под глазами у него залегли круги.

— Что с лицом? — остановил он Лёшку.

— Господин Мёленбек…

— Я слушаю.

— Мне бы сегодня тоже, как вчера, когда вы меня отпустили до вечера.

Тяжёлый взгляд чёрных глаз заставил секретаря опустить голову.

— Алексей, — помолчав, произнёс Мёленбек, — ты работаешь на меня три дня. Всего три. Ты пришёл во вторник, и я отпустил тебя до среды. В среду мне пришлось отправить тебя домой с авансом. В четверг я снова дал тебе большой перерыв, который ты потратил на свою девушку. Сегодня ты просишь у меня нового попущения. Я всё правильно излагаю?

— Да, господин Мёленбек.

— Ты считаешь это ответственным?

— Нет, — выдавил Лёшка.

— С другой стороны, я не могу не признать, что перерывы идут тебе на пользу. Возможно — только возможно! — что и в этот раз ты не оплошаешь. В конце концов, я должен быть благодарен тебе за Иахима и Эрана. Честно говоря, они — твоя большая удача. Не ожидал. С Фраги и Итерварром ты тоже показал себя выше всяких похвал. Хотя и промедлил с хъёлингом. Но время все-таки поджимает. Вы понимаете, к чему я всё это говорю, господин секретарь?

Мёленбек легко стукнул пальцем по Лёшкиному лбу.

— Господин Мёленбек, я обещал. Если бы это зависело от меня…

— А это не зависит от тебя? — удивился владелец особняка. — Твои обещания не зависят от тебя?

— Просто всё так сложилось…

— Ну-ка, — Мёленбек приподнял Лёшкин подбородок, — ты ведь совсем не слышишь, что я говорю. И почему я это говорю. Скажи мне, какую цель я преследую?

— Вы? — растерялся Лёшка.

— Да, я, — кивнул Мёленбек. — И здесь не нужно заползать в ойме или применять ца. Достаточно просто подумать. Хотя это, может быть, и не свойственно молодым людям твоего возраста. Попробуйте, господин секретарь.

Он говорил насмешливо, но в глазах его не было и тени веселья. Лёшка заметил, что висок под волосами у Мёленбека желтоват, словно к нему прикладывали то ли йод, то ли промокали какой-то настойкой.

Наверху что-то тяжело опрокинулось, вызвав с потолка жидкий ручеёк невидимой трухи.

— Наверное, — начал Лёшка, морща от пыли нос, — вы хотите, чтобы я остался.

— Не верно, — сказал Мёленбек. — Ты пытаешься объяснить мне, как думал бы ты сам. Я нахожу это глупым. Попробуй ещё раз. Любой человек в разговоре, даже пустопорожнем, совершенно ясно обозначает свои мотивы и интересы. Свои, а не твои.

— Тогда я думаю…

Лёшка посмотрел на Мёленбека, устало опирающегося о перила лестницы, на пальцы левой руки, зацепившие вырез на рубашке, и на мгновение словно взглянул на себя чужими, чёрными, чуть навыкате глазами.

Глупый парень, вот кто он был для Мёленбека.

Не без способностей. Но совершенно бестолковый. Или не бестолковый даже, скорее, с ветром, с пустотой в голове, живущий для себя и про себя.

Ничего он не должен был ни миру вокруг, ни людям, близким и далеким. И выбивать ошибочность данного мировоззрения виделось бесполезным. Потому что надо сначала потерять, чтобы ценить. Надо испугаться, чтобы преодолеть.

Надо, чтобы ответственность и долг проросли в человеке и стали его существом. А это требует времени, которого совсем нет.

— Ну, что молчишь? — спросил Мёленбек.

Наведённый фокус тут же сбился.

Лёшка вернулся в себя и испытал лёгкое головокружение. Его потянуло вбок, но он удержался и выпрямился.

— Я постараюсь сделать всё, что вы скажете, господин Мёленбек, — сказал он, краснея. — Вы неправильно обо мне думаете. Я вовсе не глупый парень.

— Это хорошо, — сказал Мёленбек серьёзно. — А ответ на мой вопрос?

— Про цель?

— Да, про цель. Про то, чего жду от тебя я, а не то, что ты думаешь об этом.

Лёшка отвёл глаза.

— Мне кажется, что вы ничего от меня не ждёте. Потому что всё и так идёт, как надо. Вы только слегка корректируете такими разговорами мои мысли. Чтобы я был в тонусе. Чтобы постоянно думал об этом.

— Вот как?

Какое-то время Мёленбек молчал, и по выражению его лица было не понятно, то ли он размышляет, как выкинуть из особняка никчёмного мальчишку, не переломав ему руки и ноги, то ли копается в памяти, выискивая собственную промашку.

Глаза его смотрели Лёшке в переносицу.

— Хорошо, — наконец произнёс он, — возможно, я и ошибался на твой счёт. А возможно, это ца меняет тебя. Иди за мной.

Повернувшись, Мёленбек поднялся по ступенькам.

В зале, голые до пояса, в подвёрнутых штанах, скакали по матам Штессан и Мальгрув. Тела их блестели от пота.

— Ха!

Послышался хлопок, и Иахим, вроде бы уже схваченный, исчез. Мальгрува резко развернуло, дернуло в сторону и опрокинуло на пол. Ладонь бухнула в мат, скрадывая тяжесть падения. Могучее горло исторгло рык.

— Ах ты вянгэ!

Проявившийся Штессан свалился на великана с высоты двух метров, но кулаки и пятки его ударили в пустоту. Мальгрув уже откатился, а затем, оскалившись, нырнул под сноп света, идущего из окна. Мгновение — и его мощная фигура растаяла в танце золотистых пылинок.

Иахим настороженно оглянулся, повел плечами и вдруг упал на колено. Не понятно как Мальгрув объявился за его спиной и поймал шею в захват, одновременно уперев колено в позвоночник.

— Хар-ра!

Казалось, всё кончено, но Штессан каким-то неуловимым движением, сместив спину, скользнул вниз, Мальгрува, оставшегося без опоры, потянуло за ним, руки его расцепились, и он с размаху врезался носом в маты.

— Цог тебя поф-ф…

Оседланный Иахимом великан захрипел.

Штессан ткнул его пальцем в затылок, видимо, надеясь, обездвижить болевой связкой, но Мальгрув неожиданно провернулся под ним с живота на спину и боднул в грудь.

От удара Штессан отлетел на метр и в хлопке пропал.

— Вянгэ!

Мальгрув с трудом поднялся, помассировал пятернёй колено, гримасничая и постанывая, словно дед-столет, а потом это же колено выставил вперёд и чуть вбок, и Штессан, соткавшийся рядом из ничего, в атаке разнесший руки, будто крылья, наткнулся на него животом и, раскрыв рот, хлопнулся на мат.

— Хъёлинг тебе… — проскрипел он, с трудом проталкивая воздух из лёгких. — Хъёлинг… в толстую задницу…

— Пойдём, — повлёк застывшего Лёшку Мёленбек.

— А они всё?

— Скоро закончат. Час уже скачут. Эран пока ведёт.

— А я так смогу?

— Нет.

Мёленбек отвёл Лёшку в дальний угол, к скамье, скрученным в многослойный блин не используемым матам и коллекции разнобойных гирь.

— Встань здесь.

Он развернул Лёшку носом в стену. На стене выделялся светлый прямоугольник то ли от плаката, то ли от зеркала.

— Я сейчас объясню тебе, Алексей, что с тобой делал Штессан, — встал сбоку Мёленбек. — То, куда он тебя погружал, лишь часть ойме, закоулок, тёмный угол. Ты же не думаешь, что все эти прыжки Иахим и Эран совершают из темноты?

Он коснулся Лёшкиной шеи за ухом.

— Шевельнись.

Лёшка попробовал наклониться и не смог.

— Замечательно, — оценил Мёленбек. — Так вот, этот тёмный угол служит для базовых уроков. Первый — это обретение себя. Второй — обретение цели. Третий тебе сейчас предстоит пройти. Я, конечно, не скажу тебе, в чём он состоит. Но, думаю, что для умного человека первые два урока всегда будут дополняться третьим, достаточно просто продолжить цепочку. Ты понял?

— Да, — прохрипел Алексей.

В стороне что-то мягко шлёпнулось и взревело голосом Мальгрува.

— Выберешься из ойме к полудню, отпущу до вечера, как и раньше, — сказал Мёленбек, на мгновение отвлекаясь, чтобы посмотреть, что случилось с Эраном. — Сможешь выполнить свои обещания перед людьми, которые тебе дороги. Ясно, ради кого тебе придётся постараться?

— Да.

— Мы же знаем, что всё, что я делаю, это не потому, что я пытаюсь чего-то от тебя добиться, — сказал Мёленбек, и Лёшка почувствовал его улыбку, — а потому, что так всё и должно идти. Остальное — попутно.

Лёшка ощутил толчок в затылок, и кувыркнулся во тьму.

В ойме.

Впрочем, в этот раз темнота не была полной. Периодически голубоватый свет тонкими извилистыми линиями рассыпался по ней, распространялся далеко в стороны и гас бледными отсветами где-то вдали, наверху, внизу.

Все так же не было ни рук, ни ног.

Обретение себя, обретение цели. Что третье? Обретение мира? Обретение зрения? Всё-таки вот уже, не сплошная темень.

Или надо куда-то…

Лёшка придал себе вектор движения. Тьма вспыхнула, свет заторопился множеством маршрутов, словно указывая: беги, куда хочешь.

А куда?

Теперь уже шахту не представишь.

Световая волна прокатилась и умерла.

Лёшка подождал, пока она снова возникнет. Это произошло, когда он досчитал до семи. Но следующая родилась на трёх. А ещё одна — на одиннадцати.

Нет, не то. Нет системы. Может, алгоритм? И к чему он? Думай, Лёшка, думай. Обретение себя, обретение цели. Что ещё нужно? Знать, к чему применить и то, и другое? И тогда свет — это направление. Или просто надо спешить за волной, не отставая? Только брызнет — и наперегонки. Вроде есть логика.

Я. Цель. Направление.

Не совсем гладкая цепочка. Да и в ойме-шахте он просто пересилил себя и заставил ползти во что бы то ни стало.

Это, впрочем, упрямство. Думал ли он о цели? Скорее, думал о метрах. И о том, как не удариться в панику. Но, значит, Мёленбек соврал? Или положено было как раз думать о цели, а он как-то обхитрил ойме? Хотя нет, Штессан так же действовал, ломал там что-то.

То есть, цель он всё же осознавал. Выбраться. Метры — это, скорее, упрощение цели, более понятная, более близкая её интерпретация.

Во, блин, словечко какое вылезло! Интерпретация.

Свет, показалось Лёшке, вдруг вспыхнул ярче обычного, нетерпеливее. Заторопил. Ну же, господин секретарь! Чего висите-то? Чего ждёте? Хотели же бежать…

И Лёшка, подумав, сорвался за ним, куда-то вверх, бог знает куда. Не нагнал, но и не отстал сильно. Сколько там скорость света?

Тьма отступала, раздавалась и смыкалась.

Свет утекал, будто воинство, обращённое в бегство. Лёшка летел, гнал его. У-лю-лю! А-та-та! Догоню, догоню!

Было даже весело. Вперёд! В пустоту! Минуту. Две. Год. Вечность. Из одного конца ойме в другой.

Потом свет погас.

Как это? Что это? Лёшка в растерянности повис, чувствуя себя попавшим в ловушку. Залетел, в самую, извините, задницу. И «Ау!» не покричишь, потому что нечем. Даже чуть-чуть страшно, хотя опыт выбираться из темноты с прошлого раза, наверное, никуда не делся.

Что теперь? Я — есть, цель…

Свет, не дожидаясь, пока Лёшка сформулирует для себя вводные, брызнул снова, разбросал мириады нитей. Будто далекие зарницы полыхнули далеко слева, справа, всюду. И растворились, рассыпались.

Интересно, сколько уже времени прошло?

Лёшка бросился было за новой волной, но остановился. Так, надо подумать. Возможно, что без третьего элемента никуда эти догонялки со светом не приведут.

Значит, мне надо выбраться.

Что говорил Мёленбек? Он что-то… Про базовые уроки, тёмный угол… Хотя не очень-то похоже, чтобы этот угол был тёмным. Вон какую иллюминацию включают.

Хорошо, надо как-то продлить логическую, смысловую цепочку. Да! Отсекая лишнее. Я. Цель. Что ещё нужно-то?

Направ… Нет, об этом уже думалось. Желание? Так это вроде как одно и то же с целью. Воля? И это о том же. Думай, думай, невидимая голова! Может, нужны какие-то инструменты? Совок, лопатка, бульдозер. Крылья. Впрочем, он и без крыльев… Куда хочу, туда лечу!

Блин!

Свет мешал и спрятаться от него не было никакой возможности. Ойме дышало, сначала сгущая темноту, а затем выплевывая в нее световые частицы своего дыхания.

Я, цель. В сущности, все логично и так. Самодостаточная система. Что тут ещё приткнёшь? Ускорение? Ага, пните меня. Чтобы что-то сделать, ведь больше ничего и не требуется. Может, третий элемент как раз есть связующее, и Мёленбек просто хотел его запутать? Или давал завуалированную подсказку, на чём стоит сосредоточиться?

Связующее. Что-то, без чего ни «я», ни «цель» не работают.

«У нас в кнафуре, — вдруг раздался густой и хрипловатый голос Мальгрува, — был один случай. Сквир, мальчишка лет восемнадцати-двадцати, на дальней заставе убил цога, прошедшего сквозь Скрепы. Невероятное событие. Наверное, единственное на моей памяти. Однако же я не вру. Убил. Разрубил на ледяные кусочки. Как такое произошло? Оказалось, что цог не смог погрузить его в ойме, не смог высосать ца и жизнь. А всё почему? Сквир по имени Лемей Кресмет был без памяти влюблён».

Великан помолчал, словно давая Лёшке оценить услышанное.

«Он так любил некую Кору Эндибуш, что думал о ней каждое мгновение, — продолжил Мальгрув. — Мысленно говорил с ней, вспоминал её жесты, изгиб шеи, глаза, смех, лёгкую улыбку, прядь волос, золотящуюся на солнце, её ответы и прикосновения, и цог просто не смог одолеть это. Любовь всё время разрушала ойме. Почему-то я думаю, что Кресмет и заколол-то этого несчастного цога с именем любимой на устах. М-да».

Лёшка подождал, но больше ликурт Первого кнафура не произнёс ни слова.

Свет беззвучно устремился в стороны, темнота потянулась за ним, будто стараясь ухватить за его за хвостики-нити.

Любовь.

Это подсказка? Я. Цель. Любовь? Да нет, ну как сочетаются? Лёшка даже засомневался, что вообще слышал Мальгрува.

Ему Ленку что ли представлять? Вроде бы не близкие люди. Всего второе свидание. И то ещё гипотетическое. Подумаешь, какой-то Кресмет…

Ну, да, если в голове только одно, где тут цогу проникнуть. Это понятно, никто не спорит. А если ты уже в ойме? Тоже нужно мыслить об одном? Жижа как-то про мантры рассказывал. Гоняешь, говорил, по кругу «О, жемчужина в центре лотоса!» и приходит к тебе счастье. Или уплываешь там…

В нирвану, что ли.

Лёшка пожалел, что не может вздохнуть. Очень хотелось. То есть, понятно, я, воля, цель… Но любовь? Может, не любовь, а любимый человек? Или вообще тот, кто тебе дорог. Но тогда тоже логика…

Сбил Мальгрув! Наверняка он был на верном пути, а его заунывная история все только испортила. «Он так любил Кору Кэндибоббер…» Или как её там?

Нет, хорошо, вернёмся.

Мёленбек сказал: три базовых урока, третий всегда дополняет первые два. Потом он сказал ещё: сделаешь, сможешь выполнить обещание.

Но если подумать… Это ведь тоже — причина, смысл, ради которого необходимо преодолеть ойме. Прямым же текстом! И девушка эта, Кора — тоже смысл.

Я, цель, смысл. Или причина! Или то, ради чего стоит жить! Господи, ну почему здесь нельзя рассмеяться?

Всё же так просто!

Я — это я, Алексей Сазонов. Цель — это действие, направление моих усилий. А смысл — это внутреннее топливо, и воля, и желание, заставляющие меня стремиться к цели. Если я, конечно, правильно догадываюсь.

Свет опять вспыхнул, заторопился прочь.

Только как мне это поможет сейчас? Или надо просто понять, ради кого или чего я должен выбраться из ойме?

Тогда…

Мама, сказал про себя Лёшка. И где-то далеко во тьме зажглась звёздочка. Не яркая, но отчётливо видимая. И теплая. Лёшка, знал, что тёплая. Чувствовал.

Динка.

Вторая звёздочка. Меньшей яркости, колючая и растрёпанная.

Лена.

Третья звёздочка. Смущённая, розовая.

Тёмка и Жижа. Ромка. Отец. Господин Мёленбек. Штессан. Мальгрув. Гейне-Александра.

Звёзды проступали в темноте, и звёзд было много. Лёшка вспомнил тётю Веру и Димку Шверника из параллельного класса, вспомнил сквер и улицы города зимой, когда на столбиках ограды вырастают пушистые снежные шапки, вспомнил небо ночью и вечерний стрёкот кузнечиков. Ему подумалось: да, ради этого, ради этого всего.

Звёзды помаргивали, и Лёшка поплыл к ним навстречу.

Ойме отступило, побледнело, обернулось серой рябью, рябь обросла кружевом и неожиданно превратилась в рубашку Мёленбека.

Владелец особняка, не давая упасть, прижимал его к себе и колол бородой шею. Штессан подставлял правое плечо. А великан Мальгрув облапил всех разом.

— Хороший секретарь, но тугодум, — пробасил он.

— Молодец, — сказал Лёшке Мёленбек.

И подмигнул чёрным глазом.

Глава 6

На ладони у Мёленбека лежало несколько хельманне.

— Бери любую, — предложил он.

— Любую?

Лёшка ощутил себя ребёнком, которому подсунули горсть конфет, а выбрать надо всего одну. Глаза разбегались. Круглый серебряный брелок, смятый то ли в ярости, то ли в последний, предсмертный миг. Слабо пахнущий табаком обломок курительной трубки. Игральная кость с высверленными неглубокими ямками. Медная пряжка на оборванном кожаном языке.

Штессан и Мальгрув утопали вниз. Синий мат ещё хранил отпечаток двухметрового тела. Но проигравшим оказался Иахим.

— Ну же, — поторопил Мёленбек, — это не награда, а ещё одно задание.

Лёшка помедлил.

— А вот то, что бросил Итерварр, его можно?

Мёленбек хмыкнул.

— Ты знаешь, что такое хельлёйде?

— Хельманне наоборот?

— Почти, Алексей. Если по хельманне можно выловить отражение человека, и он будет связан с тобою ца, и… Словом, от него можно не ожидать предательства и измены. То хельлёйде — вещь изначально, с умыслом порченая. И человек, призванный по ней, с большой вероятностью будет подчиняться тому, кто создал хельлёйде. Я боюсь, что именно такой предмет подсунул нам Гимур-Севпаолик. Впрочем…

Мёленбек добавил к четырём хельманне продолговатую брошь с чёрным камнем.

— А как понять? — спросил Лёшка, рассматривая искорки, вспыхивающие внутри камня.

— Хельманне или хельлёйде? Никак. Здесь я этого не могу.

— А чьё оно?

— Не знаю. Алексей, это игра вслепую.

— Понятно, — Лёшка подержал пальцы над брошью, но взять её всё же не решился. — Вот, я возьму кубик.

Почему-то подумалось о заядлом игромане Жиже.

Кость была тяжёлая, тёплая. Одно из рёбер украшали крохотные пропилы. На удачу? Или это кость хитрая, шулерская?

— Хорошо, — Мёленбек убрал в карман остальные хельманне. — Тогда ты свободен. Можешь отправляться по своим делам.

— Спасибо, — сказал Лёшка.

Владелец особняка вздохнул.

— Пожалуйста. Но мне бы хотелось, чтобы когда-нибудь ты по-настоящему понял, Алексей, что я делаю.

— И ради чего, — подсказал Лёшка.

Мёленбек посмотрел странно.

— Да, и ради чего.

— Ну, я же секретарь, я догадаюсь.

— Это угроза? — улыбнулся Мёленбек.

— Обещание.

— Беги давай, — владелец особняка ткнул его кулаком в плечо.

— Ай.

Сначала Лёшка заскочил в свою комнатку, собрал грязное бельё в пакет, чтобы занести домой, потом сбегал в душ, потому что в ойме, оказывается, основательно пропотел. Параллельно поставил телефон на зарядку. В маленьком зеркале ванной Лёшка раздавил прыщик на челюсти и прижег его обнаруженным на полке одеколоном. Отражение скривилось на результат.

— Да, ладно, — сказал ему Лёшка.

В обеденной Мальгрув и Штессан спорили, кто убил больше хъёлингов. До сотни они ещё не поднялись, но счёт был уже на второй дюжине.

— Четырнадцатый…

В щель между дверными створками Лёшка мельком увидел шевелящего рыжими бровями и загибающего очередной палец великана.

— Шахесту-Эйло, слышал? Вот там. Но, конечно, не совсем я, — монотонно гудел Мальгрув, — я ещё только-только панциром стал, мне вручили медную пряжку и в составе боевой дюжины послали патрулировать дорогу на Тёплые Мересни…

Дверь комнаты заглушила голос, превратила его в неразборчивое бормотание.

Лёшка просушил полотенцем голову, оделся в чистое, натянул джинсы и отправил игральную кость в задний карман. Всё или не всё?

Телефон!

Лёшка отсоединил проводок зарядки. Батарея — шестьдесят процентов. Куда ему больше? И сунул телефон в карман к ключам.

Так. Хельманне — монета, резная костяная пластинка — в столе. Пакет с бельём — в руки. И перчатки в куртке не забыть.

Можно идти?

Денег… Денег совсем не густо. Разве что на мороженное хватит по нынешним временам. Аванс промотался будто и не было. Лёшка вздохнул. Надо как-то… экономнее, что ли.

— Подожди-подожди, — выходя из комнаты, услышал он голос Штессана, — так второй или четырнадцатый?

— Вспомнил я его четырнадцатым, — сказал Мальгрув, — но по счёту он был вторым. Нет. Да. Вторым. Это так.

— Смотри, кто с хъёлингами жульничает, к тому цог приходит.

— Ха!

Лёшка сдвинул створку.

— Пока. Я буду вечером.

— Бросаешь нас? — хмуро спросил Мальгрув.

Брови его поползли к переносице. Перед ним стояла низкая кастрюля с макаронами. В кулаке у него утопала двузубая вилка.

— Нет, я… — растерялся Лёшка. — Меня господин Мёленбек…

Великан захохотал.

— Да шучу я! Нет, ты всё-таки настоящий секретарь!

— Почему это?

— Потому что уши развесил, — сказал Штессан, отпив из кружки. — Наш Эран малость хъёлингом ударенный, только вторым или четырнадцатым — мы ещё не разобрались.

— Не я, а он, — сказал Мальгрув и запустил вилку в кастрюлю.

— Кто?

— Хъёлинг.

— Ну, ладно, — мотнул головой Лёшка, — я, может, ещё к вам сегодня вызову… ну, в компанию… Господин Штессан…

— Да?

Лёшка отступил, показывая, что хочет пообщаться наедине. Мальгрув фыркнул.

— Секретики. У секретаря — секретики.

Иахим поднялся и подошёл к створке.

— Господин Штессан, — Лёшка помялся, — а вы можете меня научить, как делать болевые связки? Мне может понадобиться.

— Хм… — Иахим посмотрел на Лёшку с сомнением. — Для этого всё же необходимо ойме.

— А вы, когда мне показывали, разве были в ойме?

— В промежуточном состоянии. Я видел твоё ца. Кроме того, чтобы увидеть ца, пронизывающее всё сущее, боюсь, тебе нужен другой учитель.

— Кто?

— Солье.

— А вы не можете? — с надеждой спросил Лёшка. — Что-нибудь совсем простое. Ну, такое, чтоб на время лишить подвижности.

Штессан вздохнул.

— Лёшка, Лёшка, связки формируются здесь, — он коснулся пальцем Лёшкиного лба. — Хъёлинг применяет связки, находясь внутри твоей головы. И я, и Солье делаем примерно то же самое. Ты просто не сможешь разглядеть движение ца в другом человеке.

— Но в себе-то я смог! И сквозь дом…

— Извини, — сказал Иахим.

Лёшка понурился.

— Жалко. Ладно, я это… ну, вдруг…

— Увы. Впрочем… Эран, — обернулся Штессан к Мальгруву, — у вас в кнафуре в «пристежку» играли?

— В «пристежку»? — переспросил Мальгрув. — Что-то не помню. Это как?

— Это когда вяжешь своим ца…

— А! — не дал договорить Иахиму великан. — «Камень на цепи»! — Он с шумом отодвинул стул и с кастрюлей шагнул к дверям. — Было. Забавная штука!

— Здесь очень просто, — сказал Лёшке Штессан. — Шагни ко мне.

— Что?

— Шагни.

Лёшка наклонился вперёд.

— Смелее, секретарь, — щёлкнул по кастрюле Мальгрув.

Лёшка напрягся. Вроде чего проще? До Иахима и метра нет. Никто не дер… не дер-ржит…

— Не могу, — выдохнул он, с трудом, сантиметров на пять всего сместив левую ногу.

Ощущение было, словно к ноге привязали мешок килограммов на пятьдесят. Или ядро. Пушечное. Лёшка даже оглянулся, нет ли ядра на самом деле и не звякает ли цепь, украдкой пристёгнутая к щиколотке.

— Другой ногой, — попросил Штессан.

— У нас как было, — заговорил Мальгрув, наблюдая, как Лёшка безуспешно пытается оторвать кроссовок от пола, — втыкались мечи, двое отходили на пятнадцать шагов каждый в разные стороны и затем шли друг на друга. Они, значит, идут, ну, как идут, ползут, а весь кнафур до половины жалования ставит на победителя. Вот так.

Он многозначительно посмотрел на слушателей и обиженно засопел, когда на него не обратили внимания.

— Сдаюсь, — сказал Лёшка.

Он почувствовал, что взмок. Хоть опять под душ залезай.

— И, как думаешь, в чём дело? — наклонил голову Штессан.

— Не знаю, вы меня как-то держали.

Мальгрув пихнул соратника.

— Даёт секретарь.

— Я держал тебя своим ца, — сказал Штессан. — Никаких связок, ничего. Это простой способ. Ты можешь попробовать сам.

— А как?

— Смотри, — Иахим, показывая на себе, приложил ладонь. — На вдохе подбираешь живот, представляешь, как от пупка вверх скользит тепло, это твое ца, — рука его поплыла выше, — у солнечного сплетения собираешь его в сгусток, в жаркий шарик, — ладонь сжалась, — и на коротком выдохе посылаешь его в человека…

— Сквозь, — добавил Мальгрув.

— Да, сквозь, как стрелу.

— Или как копьё, — сказал великан. — Копьё лучше, потому что больше. Хлоп! — и прибил копьём к земле.

— И всё? — спросил Лёшка.

— Почти, — сказал Штессан. — Тебе придётся делать это в ойме. Вживую, скорее всего, без подготовки не получится.

— Но я там не вижу ничего! Куда я вслепую попаду?

— А кто тебе мешает видеть?

— Но это же темнота! Ойме!

— Ха! — сказал Мальгрув. — Много ца — мало умца.

— Где находится ойме? — спросил Штессан.

— Внутри, в голове, — ответил Лёшка.

— Вот мы с Мальгрувом стоим перед тобой — мы где?

Лёшка задумался.

— Здесь.

— А разве не в твоей голове?

— Ну, частично.

Мальгрув фыркнул.

— Мы все там, ага.

— В зале наверху, помнишь? — спросил Штессан. — Как бы я смог одолеть Эрана, если бы ничего не видел?

— Ты и не одолел, — сказал великан.

— Не важно. Пойми, Алексей, темнота — это, скорее, свойство перехода. Само ойме больше похоже на срез, слой зеркала, в котором и время, и ты немножко другие. Хъёлинги и цоги как раз этим и пользуются.

Мальгрув посмотрел на Лёшку.

— По-моему, Иахим, мальчишка сейчас умом тронется. Не жалко тебе его?

— Нет, — сказал Штессан.

— Постойте, — сказал усиленно соображающий Лёшка, — если ойме у меня в голове, то почему меняется реальность? Я как сквозь дом-то? Дом же был! Он был вещественный! Штукатурка, дерево, кирпич. Трубы всякие.

— А это, Алексей, — улыбнулся Штессан, — и есть великая сила ца. Она позволяет тебе слегка хитрить. Но реальность ведь можно менять и по-другому.

— Как?

— Подумай.

Лёшка вздохнул.

— Господин Мёленбек сказал, что у нас здесь почти нет ца.

— А зачем тебе ца?

— Ага, хотите сказать, что и на бульдозере сквозь дом можно?

— И это тоже, — кивнул Штессан. — Можно сколотить лестницу, можно прокопать лаз, можно построить мост. И всё это — без ца. Поверь, сделать что-либо своими руками чаще гораздо проще и полезнее. Подальше от больших соблазнов. Впрочем, мы, кажется, отвлеклись.

— Ещё бы! — сказал Мальгрув.

— Так, — Иахим подступил к Лёшке, — первое: тебе надо нырнуть в ойме. Помнишь, как это у тебя получилось без моей помощи?

Лёшка мотнул головой.

— Как-то само.

— Само не бывает. О чём думал в тот момент?

— Испугался, — сказал Лёшка, помявшись. — Мне там прилететь должно было.

— Ага, — сказал Штессан. — Холодок почувствовал?

— Не помню. Там всё быстро.

— А когда я тебе за спину заходил, что, не страшно было?

— Страшновато, — признал Лёшка.

— Я тоже боюсь, когда он мне за спину заходит, — сказал Мальгрув, кривя губы. — Пойми его, чего хочет.

Он безмятежно запустил пятерню в кастрюлю, выудил макаронину и затолкал её в рот. Штессан удостоил его шевелением плеча.

— Тогда представь, — сказал он Лёшке, — что ты должен шагнуть в ойме, как в бездну. Чтобы протянуло холодком. Чтобы подсасывало. Здесь важно ощущение, и в это ощущение ты должен себя толкнуть.

— Мысленно, — добавил Мальгрув.

— Сам? — спросил Лёшка.

— Ты пропитан ца, тебе будет не сложно. Попробуем?

Лёшка кивнул.

— Представь, что отступаешь за зеркальный слой, — сказал Штессан, — не в темноту, а словно чуть назад, за занавеску.

— Хорошо.

Лёшка подобрал живот и сжал кулаки.

— Словно в бездну, — подсказал Мальгрув.

— Назад?

— Без разницы.

— Я назад, — сказал Лёшка.

Он представил сзади не обрыв, а разбитый в щепки пол, провалившийся вниз: журчит вода из перебитых труб, жирно блестит подмытая глина, гудит, бурлит, взрёвывает переполненная подземная река.

Страшно.

Шаг получился маленьким, но его хватило. Сердце на секунду прыгнуло к горлу. Мигнула тьма. Лёшка испытал острый укол страха, что ничего не получится, а потом обнаружил вдруг странную легкость в те…

Тела не было.

Но мир не пропал, не погас и остался видимым. Коридор, раздвижные двери и обеденный зал за ними. Штессан и Мальгрув, изображающие собственные статуи.

Лёшка подумал, что действительно оказался за зеркальным слоем, потому что окружающее слегка переливалось, искажаясь по вертикали.

Круто!

Словно шар, наполненный гелием, он поплыл к потолку, и лицо Иахима от этого движения вытянулось, защемило складкой, а рубленая физиономия великана по соседству вспухла морщинистым пузырем лба. Было интересно наблюдать, как медленно-медленно взгляд ликурта Третьего кнафура от того места, где только что стоял Лёшка, смещается вверх, а Мальгрув беспечно втягивает в себя склизкую макаронину.

— Ну, хватит.

Лёшку схватили за ногу, и он, проявившийся, внезапно подвластный силе тяжести, с криком обрушился вниз. Удара об пол, впрочем, не последовало, потому что Штессан поймал его не только за лодыжку, но и в подмышке. Запоздало металлическим дождем просыпалась мелочь, стукнула игральная кость-хельманне, с коротким звяком шлёпнулись ключи. Каким-то чудом не грянул только телефон, а то бы собирай его потом — крышку, симку, аккумулятор.

— Принцип ты понял.

Иахим отпустил Лёшку, и тот несколько секунд обалдело смотрел на него с пола.

— Вы бы это… Я же в ойме был…

— Ну, мало ли где ты был, — усмехнулся Штессан и, подав руку, помог Лёшке встать. — А я много что умею. Эран, выйди в коридор.

— С кастрюлей? — спросил великан.

— Куда ж ты без неё.

— Ага.

Мальгрув, сдвинув дверную створку, занял собой весь проход.

— Отойди дальше, — сказал Иахим.

— Так? — отступил на шаг Мальгрув.

— Ещё, в самый конец.

— Так? — великан, отойдя, прижался спиной к стене.

— Да, — кивнул Штессан. — А ты, Алексей, встань в другой конец. Метров семь будет?

— Восемь, — сказал Мальгрув, слегка пригибая голову от близкого светильника.

Иахим быстрыми шагами измерил получившееся расстояние и вновь, как секундант на дуэли, остановился посередине, у дверей в обеденный зал.

— Семь шестьдесят, Эран. Теперь, Алексей, твоя задача — выйти в ойме и послать своё ца сквозь Мальгрува в стену. Как стрелу. Учти, тебе нужно проделать это достаточно быстро и вернуться обратно.

— Почему? — удивился Лёшка. — Я могу остаться в ойме.

— Вне особняка у тебя просто не получится находиться в ойме больше одной-двух секунд. Получится пять — рекорд. Кроме того, для срабатывания ловушки имеются два вроде бы простых, но исключающих ойме условия. Первое, ты должен вживую зафиксировать место «привязи» своего ца. Пока ты думаешь о нем или видишь его, оно работает. И второе… — Штессан улыбнулся. — Противник, в свою очередь, тоже должен видеть тебя. Это же твоё ца будет его держать. Ну, понял? А сейчас представь, что Эран — такой противник.

— Иахим… — выдавил Лёшка, глядя, как Мальгрув у противоположной стены, переложив кастрюлю из руки в руку, хмыкнул и расправил плечи.

— Что, уже страшно?

Лёшка кивнул. Физиономия у великана была серьёзная, сосредоточенная. Грозная. Тут, подумалось, не холодок, тут душа в пятки сковырнётся. Семь шестьдесят — это же всего четыре шага. Раз, два, три, бумс! — и тебя впечатало в панели.

— Алексей, готов? — спросил Штессан.

— Н-нет.

— Начали!

«Ка-ак?» — мысленно прокричал Лёшка.

И тут же хлопнулся в ойме. Он успел увидеть, как у Мальгрува пружинисто оторвалась от пола левая нога, как хищно распахнулся рот, обрамленный складками грубой кожи, как тело его наклонилось, расталкивая воздух, и тут же, с еле слышным хлопком, вернулся обратно в реальность.

Бум! Бум!

Великан разгонялся, и время, так кстати замедлившееся, заторопилось ему в такт, раскачало стены. Первый шаг Мальгрува уместился в долю секунды, второй шаг вызвал где-то внутри у Лёшки панический писк, похожий на мышиный.

Мамочки!

Ойме с готовностью проглотило его снова, и он судорожно стал выталкивать из невидимого тела пресловутое ца. Давай, родненькое. Лети уже, пожалуйста. Как стрела. Как копьё. Как ядро. Как молот. Как что-нибудь! Живот на вдохе.

Ну!

Лёшка так и не понял, выстрелило его ца или нет. Ойме растаяло в короткой, всколыхнувшей коридор волне. Штессан повернул голову. Кажется, мигнул свет. Ноги у Лёшки подогнулись, и он упал на задницу, расширившимися глазами наблюдая, как растёт, заполняя собой пространство, Мальгрув.

Бум!

Его мощное колено стремительно полетело навстречу Лёшкиным зубам, но даже как-то и подумать ни о чём особо не получилось. Ни проститься ни с кем, ни детство вспомнить. Проскочило: ой, всё. И всё.

— Оп-па!

Мальгрув вдруг весь, будто схваченное на паузе движение, снимком, кадром, нелепо застыл на одной ноге. Он нахмурился и, клацнув зубами, похожий на мима-профессионала, с усилием продавил заупрямившуюся пустоту рукой, но так и не смог коснуться секретаря пальцем. Пол под ним заскрипел, и великана оттащило от Лёшки сантиметров на тридцать.

— Хъёлинга мне в штаны!

Иахим фыркнул. Лёшка поддержал его облегчённым смешком.

— Сработало?

— На Эрана смотри, — предупредил его, едва не отвернувшего голову, Штессан. — Держи взглядом.

— А что меня держать?

На шее Мальгрува вздулись жилы. Не отрывая глаз от Лёшки, выдыхая коротко и мощно, он оторвал правую ногу от пола и опустил ее на пол-метра ближе к секретарю.

Бум!

— Что меня держать?

Тело его наклонилось как ствол дерева в бурю, в ураган. Кожа на лице смялась, прищурив один глаз.

Бум! Левая нога продавила пустоту и присоединилась к правой. Мальгрув оскалился. Лёшка, наверное, никогда ещё так напряжённо, до головной боли, не таращился в одну точку. «Назад, — шептал он. — Пожалуйста, назад». Даже пальцы скрестил на удачу.

Ца, казалось, звенела в стене как растянутая пружина.

— Я сам… кого хочешь…

Великан набычился, но в следующий момент ступни его с визгом заскользили по полу, и он, плюясь, дал оттащить себя к дверям обеденной.

— Иахим, — схватился за косяк Мальгрув, — это не честно. Мальчишка просто не осознаёт…

— А что поделать?

Штессан выхватил кастрюлю у соратника из-под мышки.

— Эй! Зачем?

Мальгрув, отцепившись от косяка, потянулся к нему рукой, но Иахим с отсутствующим видом спрятал драгоценную кастрюлю за спину. Пальцы великана впустую царапнули воздух, и сила ца отнесла его, огорчённого, к месту старта и там со звоном влепила в стену.

Бум-м!

Особняк, возможно, и не содрогнулся в реальности, но в Лёшкином воображении обвалился весь второй этаж. Он выдохнул.

— Всё?

Ему казалось, что глаза от напряжения выпирают из глазниц.

— Пожалуй, — сказал Штессан. — Но запомни, уловка работает, только пока «держишь» человека взглядом.

— Да, — сказал Мальгрув, неожиданно легко отлипая от стены, — это точно.

Как ни в чём не бывало, великан без сопротивления дошагал до дверей и взял из рук Иахима кастрюлю. Фить! — скользнула в рот макаронина.

— А-а… А как? — показал на Мальгрува рукой Лёшка.

— А мне ты больше не интересен, — сказал тот и скрылся в зале.

— Не тупи, Алексей, — с укором посмотрел на секретаря Иахим. — Условий два, второе перестало работать.

— Но он видел меня, — сказал Лёшка, поднимаясь.

— Видел. Но не хотел до тебя добраться, вот что важно. Тебе, кажется, нужно было куда-то бежать?

— Ой, да.

— Ну и беги, — сказал Штессан.

— Спасибо.

Лёшка подобрал пакет с бельём, попутно отряхнув штанины.

— Только смотри, может и не сработать.

— Я понял.

— Беги, — улыбнулся Штессан.

Лёшка улыбнулся в ответ.

— Пока, господин Мальгрув! — крикнул он.

Из залы донеслось занятое ворчание.

Улица встретила Лёшку каким-то совсем летним солнцем, искристым, ярким светом, зеленью и пухом на обочинах. Прихваченную в последний момент куртку он даже надевать не стал, сунул под мышку и, перебежав пустую улицу, пошёл по Гусака.

В голове плясала Иахимова улыбка.

В небе таял прерывистый след от самолёта. Пакет, закручиваясь, сжимал пальцы. Три девчонки одиннадцати-двенадцати лет вышли Лёшке навстречу из крайнего подъезда и заняли весь тротуар. Тесно, едва не соприкасаясь лбами, они шагали вслепую, потому что пялились в смартфон, который держала средняя.

Из смартфона доносились мальчишеские голоса, завывающие о любви. Каблучки туфель стучали по асфальту.

Десять метров, восемь, семь.

Сначала Лёшка хотел сдвинуть девчонок к стене дома, чтобы немного соображали, где находятся. Потом решил благородно заступить на проезжую часть и пропустить соплюх. Ясно же, что он не соперник тем, кто в смартфоне.

Потом подумал: ну, честное слово! — и не стал сворачивать.

Он задышал поглубже, с задержками, как перед нырком в воду. Где там холодок? Ага, есть, сворачивается. Угнездился. В конце концов, почему бы и не попробовать? Натурный эксперимент. Как сказал бы Жижа, а-ля-натурель.

Три метра.

У меня очень много ца, — сказал себе Лёшка, настраиваясь. Только вот как с вещами? Ни фига ведь не чувствуешь в ойме, с пакетом ты или без. То есть, это раньше, в темноте…

Он сжал ручки.

Метр.

— Я не могу без тебя-а! — исторг из себя смартфон.

День мигнул.

Голос заглох. Девчонки заметили Лёшкину тень, и стали поднимать головы, но он уже скользнул за зеркальный переливчатый слой и, оттолкнувшись, поплыл над ними.

Пока!

Солнце рассыпало лучи, пыль золотыми крупинками неподвижно повисла в воздухе. Из окна на первом этаже Лёшку внимательно изучал кот. Будто видел.

— Бли-ин!

Ойме кончилось, истончилось, и Лёшка, отбив пятки, с трудом приземлился позади девчонок. А ведь мог и на них! Пакет с шуршанием стукнул крайнюю по ноге.

— Дурак что ли? — обернулась она.

— Подскользнулся, — сказал Лёшка.

— Придурок.

— Вы это, за языком следите, — сердито сказал Лёшка.

— Бе-бе-бе!

Девчонки побежали от него к перекрёстку. Кот, пушистый, пятнисто-серый, все также смотрел из окна. На противоположной стороне улицы из узкой арки выбралась старушка и медленно, словно по тонкому льду, двинулась в сторону продуктового магазина. Мимо неё по своим делам катились комочки пуха.

Лёшка погрозил коту пальцем.

— Видел? Молчок!

Кот прянул ухом и высокомерно отвернул морду. Лёшка рассмеялся. Ага, я не я, свидетеля из меня не делайте, гражданин начальник.

Нет, это было круто! И самое главное — просто. Р-раз! — и через головы. А можно и через окно, и через стену… Как там Куравлев в роли Жоржа Милославского спрашивал? «А скажите, и в магазине можно также стенку приподнять?».

Лёшка фыркнул.

Да что стенку! Можно… Ведь можно же?

Солнце сквозило по окнам. На пересечении Гусака с Полярной было безлюдно. За витринным стеклом парикмахерской на углу темнело пустое кресло. Подлокотник был поднят, словно в приветствии. Возможно, кресло скучало и желало с кем-нибудь познакомиться.

Лёшка дождался, когда старушка канет в утробе продуктового, пропустил фургон с рекламой колбасы на борту и новенькую «мазду», несущую своего владельца под грохот стереосистемы за город, в коттедж или на дачу, и ступил на проезжую часть.

Где там холодок?

Ему пришло в голову проверить, хватит ли ца хотя бы на десяток метров. От тротуара до тротуара. В конце концов, надо тренироваться. Как в беге или в плавании. Не будешь же перед Жижей и Тёмкой мелькать: исчез-появился, исчез-появился. Хочется так: исче-е-е-ез… и секунд через десять — появился.

Чтобы Тёмка сказал: «Отец мой, шотган!», а Жижа подошёл и, заглядывая в глаза, попросил: «Лёха, ты это… научи, а?».

Можно будет немножко погордиться.

И — эх! Лёшка ушёл в слой над вытертой полосой пешеходной «зебры», оттолкнулся и поплыл над асфальтом, замечая, как по сторонам слегка искажается картинка реальности. Видел кто, не видел? Он оглянулся и погрёб через Полярную, помогая себе невесомым пакетом. Идти почему-то казалось не правильным, это ж надо ногами, а тут плыви себе. Приземлиться только не забыть. И не вылетела б мелочь из карманов.

Я ведь сейчас сам, подумалось Лёшке. Без Мёленбека и Штессана. Вообще, полные штаны ца. Взрослый же, ага.

Он «доплыл» до разделительной полосы, по лёгкому ветерку, взъерошившему волосы, понял, что его сейчас выкинет, и сориентировался ногами к земле.

Хлоп! Лёшка проявился и застыл на размётке.

Улица была всё так же пуста, и оставалось жалеть, что никто не видит его успехов на поприще человека-невидимки. Ну разве что кто-нибудь, случайно выглянув в окно одного из верхних этажей, записал его на смартфон.

Трепещи, сеть!

С перекрёстка за два квартала, блеснув лобовым стеклом, вывернул по встречной полосе автобус, и Лёшка решил закругляться. Второе отделение Марлезонского балета. Перемещение в пространстве методом усилия воли. Носками на краешек бездны.

Поехали!

В этот раз переход за слой дался совсем легко. Словно кто-то, отдёргивающий кулисы, запомнил его в лицо. От солнца или, возможно, сама по себе ойме оплывала тягучими золотыми складками, и Лёшка скользил между ними, отражаясь и наблюдая собственные затылок, ухо, участок шеи над воротом футболки.

Улица жила на заднем плане, и автобус там едва одолел метров десять, с ветки тополя, взлетев, медленно планировала ворона, за углом дома впереди вытягивалась тень — голова и плечи идущего к перекрестку человека.

Неожиданный свидетель, конечно, был лишним. Шаг, другой, и он появится как раз к Лёшкиной материализации. Надо ему это? Нет уж.

За полметра до тротуара Лёшка вынырнул из ойме, и, уже одной ногой в реальности, краем глаза увидел, как справа надвигается тёмно-зелёная тень автомобиля.

Ему больше всего запомнилось лицо водителя за лобовым стеклом. Черные усы, нос с горбинкой, побелевшие губы уголками вниз и глаза — широко раскрытые, даже выпученные. Глаза за секунду до катастрофы.

Визг тормозов врезался в уши. Автомобиль пошел боком. Диск заднего колеса брякнул о бордюрный камень. Лёшка успел испытать острый укол страха и подумать: «Доскакался», а потом радиаторная решетка и бампер ударили его в бедро.

Хрясь!

Вернее, должны были ударить, отправляя на три или четыре недели в больницу с оскольчатым или бог знает каким ещё переломом.

Спасло его то, что от испуга он сразу опрокинулся в ойме и уже там, нелепо бултыхая руками, всего лишь с грязной отметкой на брючине и, похоже, даже без синяка, отвалился от медленно наплывающего автомобиля в сторону.

Мир вернулся вспышкой солнца на лобовом стекле. Качнулся, побежал невесомыми катышками пуха. Клацнула дверца.

— Парень! Парень, ты живой?

Водитель показался из-за автомобиля — ни кровинки на лице, глаза — шальные. Он боялся смотреть вниз, за капот, наверное, воображение рисовало ему жуть изломанного тела, кровь и кишки наружу.

— Парень, ты скажи что-нибудь…

Лёшка на четвереньках выполз на тротуар.

— Все нормально. Извините.

Он сел, чувствуя себя слабым, словно после болезни, и примостил пакет рядом. Все внутри было мягкое, взбаламученное. Болели пятки.

— Жив? Ранен? — Водитель, мужчина лет тридцати, коснулся Лёшкиного плеча. — Куда ты, придурок, под колеса-то?

— Да я хотел…

— Погоди!

Водитель исчез из поля зрения. Автобус прокатил мимо, надписью на борту приглашая на вещевую ярмарку в спортивном центре. Следуя за своей тенью, из-за угла вышел полный, розовощёкий мужчина с рюкзаком за плечами.

— Вот!

Водитель вернулся к Лёшке с аптечкой, быстро щёлкнул магнитным замком-клипсой, достал пузырёк, вцепился в утопленный колпачок зубами. Несколько капель из пузырька смочили клочок ваты, оторванный от закатанного в целлофан цилиндрика.

— Ну-ка.

Водитель поднёс вату к Лёшкиному носу.

Резкий запах будто шилом пронзил мозг. Лёшка зажмурился и подался назад, отпихивая водительскую руку.

— Да вы, блин, зачем?

— Так нашатырь, — обидчиво заметил водитель.

— Уберите.

— С ногой как?

— Нормально, — сказал Лёшка.

— Ты уж больно внезапно выскочил, парень, я вроде должен был задеть.

— Я откатился, реакция хорошая. По джинсе лишь мазнуло. А так я, конечно, виноват. Извините. Вообще в вашу сторону не глядел.

— Ну и дурак, — беззлобно сказал водитель, захлопывая аптечку.

— У вас тут что, наезд? — спросил подошедший мужчина с рюкзаком.

— Дорожное происшествие, — сказал Лёшка, поднимаясь. — Все живы.

Слабость отступила, лишь остаточный холодок поклёвывал плечи и под лопаткой.

— Точно все нормально? — спросил водитель.

Лёшка несколько раз присел.

— Ну и слава богу, — сказал водитель.

— Будьте внимательнее, парни, — сказал мужчина с рюкзаком. — Дорога невнимательности не прощает.

Он важно выступил из-за капота на проезжую часть и чуть не попал под велосипедиста.

— Куда ты едешь! — заорал он, потрясая кулаком.

Лёшка не удержался от смеха.

— Внимательней! — снова сказал мужчина и перебежал дорогу, словно солдат при артиллерийском обстреле.

Водитель махнул Лёшке рукой, и его старенький тёмно-зелёный «меган», набирая скорость, покатил прочь от злополучной «зебры».

Лёшка шагнул в прореху между домами. Сквозной двор обещал вывести на параллельную Полярной улицу, а там до переулка Суворова, где жила тётя Вера, оставалось метров двести. Плюс сколько-то до третьего слева старого, облезшего чудовища, в котором то ли по глупости, то ли от безысходности продолжали жить люди.

Уже лет семь чудовище стояло в очереди на расселение.

Лёшка обошёл кое-как втиснутую в закрытое пространство двора детскую площадку, на которой уместились лишь шведская стенка и закрученная спиралью горка, пересёк длинную тёмную арку и остановился.

Вот дурак! — сверкнуло в голове. Ведь только что вроде бы понял про себя, ради кого и зачем стоит жить, но удод же…

Сейчас, блин, вполне мог лежать, переломанный, на дороге. Очень ответственный… Несостоявшийся повелитель мира, ага. От радости в зобу дыханье спёрло…

Несколько секунд Лёшка, зажмурившись, тянул носом воздух и прокручивал в голове своё идиотское путешествие через улицу. Пропал-появился. Хоббит, блин. Туда и обратно. Попользовал ца всевластия. А на дорогу — ноль внимания.

Стыдно было жутко. Хотелось даже расчесать этот стыд изнутри, как ссадину. Ещё можно бы-ло лбом в стену.

Водителя чуть под статью не подвёл.

И это я хочу мир спасти, мысленно простонал Лёшка и хлопнул себя по щеке. Всё, на фиг дурачество. Взрослеем.

Он нащупал игральную кость в кармане джинсов, вынул и сжал в ладони.

Ничего. Пусто. Ни лица, ни фигуры. Растратил, видимо, все на «зебре». Лёшка подул в кулак. Давай, косточка.

Отзвука за веками не было.

Хорошо, подумалось ему, время еще есть. Пол-дня в запасе. Надо, наверное, ца подкопить. И вообще, не каждый же день что-то должно получаться.

Лёшка отлип от стены.

В переулке Суворова мешались запахи выпечки и ржавчины, солнце пятнало фасады, но не доставало до земли, откуда-то доносилось звонкое тарахтение мотоцикла, хотя ни самого мотоцикла, ни даже выхлопа видно не было.

Предназначенное на снос чудовище щерилось, будто ртом, лишённым дверей подъездом. Ряд нижних окон был заложен кирпичами.

Квартира тёти Веры находилась на втором этаже.

Лёшка поднялся по узкой лестнице и в извилистом коридоре едва разминулся с угрюмым мужиком в тренировочных штанах и майке, бредущим к выходу с трёхлитровой банкой, полной подозрительного цвета жидкости.

А ну как моча?

Пришлось вжаться в рыжие обои и переждать, пока под недовольное бормотание мужик, выпячивая пузо, не пройдёт по своим делам. Коридор был заставлен коробками. В многочисленных углах высились пирамидки из паркетных планок — видимо, разбирали комнатные полы.

Над дверью у тёти Веры чернели кнопки двух дверных звонков. Один был подписан: «Генрих». Другой имел наклеенную бумажку: «Пантелеева».

Генриха Лёшка никогда не видел.

Звонок издал прерывистый звук, в котором проглядывало звонкое канареечное прошлое. В глубине квартиры послышались шаркающие шаги.

— Иду, иду.

Тётя Вера открыла сразу, не беспокоясь о том, кто её может ждать за дверью.

Она была худая, коричневокожая, с пронзительными глазами на лице, не лишённом хрупкой восточной красоты. Ей было, наверное, чуть больше сорока, но в чёрных волосах путались седые прядки. Лет десять назад медицинская комиссия присвоила тёте Вере вторую группу инвалидности, что совершенно не убавило ей живости и порывистости движений.

— Алексей!

Она слегка отклонилась, словно стоящий на пороге Лёшка оказался слишком близко и вываливался из поля зрения.

— Ты, кажется, стал выше.

— Расту, тёть Вера. Здравствуйте.

— Здравствуй.

Тётя Вера отступила, пропуская Лёшку в прихожую. Она была в черных джинсах, водолазке и вязаном жилете.

— Я на чуть-чуть, — сказал Лёшка.

— А чаю попить? — удивилась тётя Вера.

— Я только перчатки занести.

— Ах, перчатки! И всё равно тебе придётся пройти в кухню. Неси их сюда.

Тётя Вера, чуть согнувшись и отставляя правую ногу, скрылась в вызолоченном электрическим светом проёме.

Лёшка вздохнул и снял кроссовки.

— Тётя Вера…

Кухня тёти Веры почему-то всегда вызывала в нём ощущение застоявшегося, заглохшего времени. Собственно, весь дом где-то там застрял. Красный, чёрный и жёлтый бархат штор собран в тяжёлые складки, вот бахрома, вот кисти, два мраморных жеманных древнегреческих божка глумливо смотрят с подоконника на неухоженный двор, хрустальный графин на серебряном подносе между ними свысока, с искрой, щурится на выводок миниатюрных рюмок; вышитые салфетки, плетёные корзинки, полные пряжи и лоскутов кожи, расползлись по овальному, накрытому плотной ковровой тканью столу, а к нему собачонкой жмётся низкий столик на фигурных ножках с частично облупившейся позолотой. Этажерка. Гравюры. Подсвечники.

Обывательская мечта. Мещанское гнездо начала двадцатого века. И где-то ещё наверняка прячется крестьянин, взятый в услужение.

Во всяком случае, Лёшка бы не удивился.

— Проходи.

Тётя Вера осторожно опустилась на стул с высокой мягкой спинкой. Лёшке достался табурет с узорчатым чехлом на сиденье. Мебель тесно сгрудилась вокруг, угол ковровой ткани царапнул колено.

— Давай, — протянула руку тётя Вера.

Лёшка достал перчатки.

— Ага.

Тётя Вера отложила целую перчатку и занялась второй. Он осматривала её, как доктор осматривает больного.

— Быстро не сделаю.

— Тогда я пошёл? — вскочил Лёшка.

— Может всё-таки чаю?

Раньше Лёшка отговорился бы внезапными делами, учёбой, друзьями, которым срочно надо бежать на выручку, Динкой, которая осталась дома без присмотра, но сейчас неожиданно подумал, что тёте Вере, наверное, было бы приятно. Это на самом деле очень ценно, когда ты можешь сделать что-то, что тебе почти ничего не стоит.

Ведь к ней, скорее всего, редко кто ходит. Раньше-то, дураку, в тупую тыковку такая мысль не приходила.

— Да, — сказал Лёшка, — я выпью чаю.

Тётя Вера вскинула голову.

— Кажется, это изменения в лучшую сторону. — Она повернула шею в сторону стоящей у нее за спиной электрической плиты. — Будь добр тогда, поставь чайник.

— Быстро кипит?

— Быстро.

Лёшка продрался в узкое пространство за стулом тёти Веры. Раковина. Кухонная тумба, заставленная цветными упаковками с таблетками и капсулами. Разделочная доска с ломтиками подсохшего сыра.

Воды в маленьком никелированном чайнике не было.

— Тут воды…

— Набери из-под крана.

— Ага.

Он заглянул через голову тёти Веры — она прикладывала фигурные лоскуты к перчатке, закрывая лопнувшую кожу.

— Наверное, я сделаю накладки, — размышляла вслух хозяйка квартиры, — будет и красиво, и практично. Как это теперь называется? Ах, слово вертится…

— Редизайн? — предположил Лёшка.

Он включил воду и, сняв крышку, подставил чайник.

— Нет, что ты, — сказала тётя Вера, меняя лоскуты. — Что-то вроде модернизации. Улучшения, может быть. Ты-то должен знать.

— Обновление. Версия два-ноль.

Лёшка поставил чайник и щёлкнул ручкой на плите.

— Нет, — махнула рукой тётя Вера, — слово такое яркое, немецкое.

— Орднунг?

— Почти. Чашки на лотке видишь?

— Да.

— Мне с котиком, себе бери любую. Чайные пакетики у хлебницы. Там же рядом сахарница, и мне, будь добр, положи один кусочек.

Тётя Вера завернула край ткани, оголяя белую поверхность стола.

— Попьём как белые люди.

Лёшка фыркнул. Он дождался, когда чайник простужено засипит, выдует столбик пара, и выключил конфорку.

— Вот.

Чашка с блюдцем встала перед тётей Верой.

— Давно за мной никто не ухаживал, — улыбнулась женщина. — Это, знаешь ли, тонизирует. Вы уже не учитесь?

— Не-а.

Лёшка сел напротив. Тётя Вера сделала маленький глоток.

— И чем ты сейчас занимаешься?

— Работаю.

— Хочешь, угадаю? Авторемонт?

Лёшка сморщил нос.

— Погоди-погоди, — тётя Вера отставила палец. Её тёмные глаза нашли точку среди пожелтевшей лепнины на потолке. — Сейчас…

Она пошевелила губами, собирая кожу у носа в мелкие складки.

— Курьер!

— Не-а, — рассмеялся Лёшка.

— А я верила, что во мне пропадает недюжинный детективный талант, — сказала тётя Вера. — Такой, знаешь, несомненный!

— Третья попытка, — сказал Лёшка.

— Так, — сказала хозяйка, — третья — она же, как мне думается, и последняя. Будем уж соблюдать традиции. Значит, мне нужен допинг. А то как-то не честно. Ты явно моложе. Можешь подать мне карведилол?

— А где он?

— На тумбочке, там у меня целый фармакологический склад. Со временем, Алексей, у каждого появляется свой запас, облегчающий путь от жизни к её противоположному состоянию. Зелёная коробочка.

Карведилол смутно походил на корвалол.

— От сердца? — спросил Лёшка, поднявшись.

— Скорее, для сердца.

— Справа или слева?

— Смотри справа.

От названий на упаковках рябило в глазах. Каждая вторая коробочка была с примесью зеленого цвета. Карведилол ещё и спрятался, поставленный на «попа», между амброксолом и троксевазином.

— Нашёл, — сказал Лёшка.

— Спасибо.

Тётя Вера выдавила в ладонь из упаковки две таблетки, положила их в рот и запила несколькими глотками чая.

— Что ж, — сказала она, помолчав, — теперь я готова.

Лёшка кивнул.

— Я тоже.

— Только раз из меня не вышло детектива, — сказала тётя Вера, поправив загиб скатерти, — что, кстати, удивительно, поскольку я — большая поклонница Агаты Кристи и, думала, что чему-то научилась на ее романах, ну, нет так нет, возможно, это и к лучшему… В общем, попробуем иначе. В конце концов, я давно уже чувствую в себе совсем другой талант. Ты только, Алексей, не пугайся.

Она выпрямилась и словно переменилась — высохла лицом, сжала губы, склонила голову набок. В напряжённо прищуренных глазах зажглись искорки. Худая рука с растопыренными, исколотыми пальцами вытянулась в сторону Лёшки. На мгновение тому даже сделалось страшновато. Показалось, что и свет слегка померк.

— Я, знаешь ли, вижу людей насквозь, — хрипло произнесла тётя Вера, держа руку на весу. — Посмотрю — и вижу.

На секунду скомкав образ, она подмигнула гостю и спросила:

— Как выгляжу?

— Круто! — выдохнул Лёшка.

— Три года в самодеятельности! Два раза чеховская сестра, — похвасталась тётя Вера, снова уронила голову и продолжила: — Вдохни — и не дыши.

— Рентген?

— Что-то вроде.

Лёшка надул щёки.

Пока рентгеновская ладонь плавала в сантиметрах от его груди, он подумал, что тётя Вера ему нравится. Замечательный человек, несмотря на инвалидность. Фиг же скажешь, что она сдалась, что отчаялась. Надо будет почаще…

— Выдыхай! — сказала тётя Вера.

Лёшка выдохнул и захохотал.

— Что? — вскинула бровь бывшая чеховская сестра, с удивлением наблюдая склонившегося лбом к столу племянника.

— Анекдот вспомнил. Про бобра, — выдавил Лёшка, постанывая.

— У-у! Ему лет, знаешь ли, больше, чем тебе, — сказала тётя Вера. — Мы, давай уж, к нашим баранам.

Ответом ей было перехваченное ладонью бульканье. То бобры, блин, то бараны! Ага, все пусть выдохнут!

— Третья попытка, Алексей.

— Да-да.

Лёшка разогнулся и вытер мокрую от слюны ладонь о брючину. Весело! Тётя Вера откинулась на спинку стула, приобретая скучающий и томный вид.

— Я увидела, кем ты сейчас работаешь.

— Через руку?

— Да, рука не врёт.

— И?

Тётя Вера пристально посмотрела куда-то в район Лёшкиного горла.

— Ты работаешь… да, ты работаешь секретарём, — уверенно заявила она. — У кого-то не нашего. Здесь, рядом. Я угадала?

— Да. Но как же… — озадачился Лёшка. Он никак не ожидал стопроцентного попадания.

— Рука!

— И вы действительно через неё видите?

— Разумеется!

Секунды две-три тётя Вера еще держалась, потом рассмеялась.

— Алексей, господи, какой ты легковерный! Мне Ира по телефону рассказала, что ты устроился в особняк на Шевцова.

— А-а! — с облегчением сообразил Лёшка.

— У тебя ли-и-и…

Голос тёти Веры взял высокую ноту и оборвался.

Она неожиданно съёжилась, одно плечо вылезло выше другого, смуглые черты обострились, кожа собралась в резкие складки на лбу и у рта, сам рот приоткрылся. Тётя Вера зажмурила глаза, как-то трудно, с присвистом втянула воздух, и пальцы её правой руки по-птичьи вонзились в подлокотник.

Она застыла, не шевелясь, и Лёшка вспомнил Ромку.

В период семейного раздрая он мутузил и щипал его, пока брат не начинал реветь и пока на щеках его не начинали поблёскивать мокрые дорожки.

Получай! Получай! — шипел он.

С очередным замахом Ромка сжимался, ожидая нового удара, и лицо у него становилось таким же зажмуренным, как у тёти Веры сейчас.

Какой я был урод, подумал Лёшка.

Он вдруг почувствовал, как боль звучит в теле тёти Веры, как она напряжённой струной тонко звенит в сердце, и, словно оступившись, провалился в ойме.

Как в бездну.

Он не успел удивиться этому непонятному, спонтанному провалу за слой, а просто вынырнул у раковины и вслепую зашарил по лотку в поисках стакана.

— Алексей… ты где?

Слова тяжело давались тёте Вере. Они буквально протискивались сквозь сведённое судорогой горло.

— Здесь, — сказал Лёшка, отворачивая кран.

— Мне показалось… (свистящий вдох) ты исчез…

— Я — воды набрать.

Он поставил стакан перед женщиной.

— Спаси… бо.

— Надо что-нибудь? — спросил Лёшка.

— Нет, — выдохнула тётя Вера. — Отпускает.

Она чуть шевельнулась, оскалилась, пережидая, видимо, резкий всплеск боли, левой рукой поймала стакан в пальцы.

— Может, «скорую»?

— Нет. Это… это пройдёт.

Тётя Вера очень осторожно приподняла голову и нашла мутным взглядом Лёшку.

— Ты уж извини… что я так… испугала.

— Я видел вещи и пострашнее, — сказал Лёшка. — Хъёлинга видел.

Тётя Вера дрожащей рукой поднесла стакан к губам.

— Кого?

— Хъёлинга.

Тётя Вера мелкими глоточками ополовинила стакан. Бледность, напряжение медленно сходили с её лица. Часть складок на лбу пропала.

— Это откуда? Из игры?

— Ну, почти, — сказал Лёшка. — Но тварь мерзкая.

Он показал руками сплюснутую снизу и сверху голову. Передавая образ, выдавил челюсть вперёд.

— Думаю, мне до хъёлинга твоего далеко, — улыбнулась краешком губ тётя Вера.

Чуть наклонившись, она поставила стакан обратно на стол. Казалось, что она боялась разбиться, позволив себе движение с большей амплитудой.

— Может, всё-таки «скорую»? — снова спросил Лёшка.

Где-то внутри часть боли звенела и в нём.

— Нет, это… — тётя Вера нащупала затылком спинку стула. — Это когда внезапно — будто мир кончился. Обычно, нарастает… нарастает. Это привычно.

Она выдохнула.

— Вот, уже полегче. А то мерещится всякое. Ты иди, Лёша, нечего на меня тут смотреть. Я себя от этого… плохо чувствую. Иди.

— А вы? — спросил Лёшка.

— Выживу.

— Вы серьёзно?

— Ты не командира на поле боя бросаешь, — тётя Вера нашла в себе силы махнуть на Лёшку рукой. — Иди, ничего со мной не будет. А за перчаткой… За перчаткой послезавтра приходи, в это же время, а лучше вечером.

Лёшка вздрогнул, когда тётя Вера повторила: «Иди!» и поднялся.

— Я послезавтра — обязательно.

— Да, послезавтра.

Делать было нечего.

На деревянных ногах Лёшка вышел в прихожую, обулся и тихо прикрыл за собой дверь, оставляя тётю Веру в электрическом свете, в красно-черном и золотом времени, среди лоскутов, салфеток и бахромы, под присмотром двух лукавых статуэток. Только, понятно, от древнегреческих божков помощи ждать нечего.

Он пересёк коридор, и теперь уже возвращающийся с опустевшей банкой здешний обитатель беспрекословно уступил ему дорогу.

Правда, Лёшка этого не заметил. Он подумал, что, если тётя Вера умрёт, то косвенно будет в этом виноват. Искажённое болью лицо так и стояло перед глазами.

И что делать? Может, подняться при помощи ойме и заглянуть в окно, как она там? Или вернуться, словно что-то забыл?

Лёшка спустился к выходу из подъезда, развернулся, помедлил и, достав телефон, всё же вышел на улицу.

— Мам, привет, — сказал он, когда гудки в трубке сменились усталым материнским «Да, Лёша». — Я к тёте Вере сходил, перчатки отнёс.

— Наконец-то.

— Ты ей только позвони сейчас, а то когда я выходил, она вроде не важно себя чувствовала. Я уж не стал в «скорую»…

— У неё был приступ? — спросила мама.

— Что-то вроде.

— Надо было остаться.

— Она сказала, что ей со мной не удобно, — с лёгкой обидой произнёс Лёшка. — Типа, всё уже прошло.

— Понятно, Вера в своём репертуаре, — вздохнула мама. — Хорошо, я позвоню. А ты сейчас куда, обратно на Шевцова?

— Не-а, у меня в городе дела.

— Я надеюсь, ничего такого, за что мне следует волноваться?

— Ну, мам, — сказал Лёшка, — по разному же бывает. Только с моей стороны неприятностей не планируется.

— Точно?

Лёшка подумал о Мурзе и его подручных.

— Думаю, нет.

— Хорошо, я позвоню Вере.

Мама отключилась.

До четырёх оставался целый час. Лёшка выбрался на Полярную и зашагал в сторону центра, рассчитывая коротким переулком-перпендикуляром снова оказаться на Шевцова. Только не с памятной Гусарской. Подальше.

Лето только-только начиналось. Пух плыл в воздухе и собирался в комки на клумбах и у стен домов. Листва казалась пыльной, а цвета — приглушёнными. Ветер, налетевший на город с севера, все никак не мог согреться, и поэтому плевался песком. Накрытый порывом Лёшка какое-то время плевался в ответ.

Прохожих было немного. Небо посмурнело, солнце, полчаса назад радостно скакавшее по окнам, превратилось в дымный, прячущийся за облачным шлейфом диск.

Лёшка зашёл в маленький магазинчик в цокольном этаже одного из домов и купил бутылочку йогурта на последние деньги.

Игральная кость не отзывалась. На душе было неспокойно из-за тёти Веры. Возможно, господин Мёленбек мог бы ей помочь. Или научил бы, как это сделать. Если уж человека можно остановить силой ца или связать болью, то, скорее всего, можно и вылечить.

А те же кристаллы…

— Привет! — его стукнули сзади под лопатку.

Лёшка обернулся.

— Привет.

— Не ссы — свои, — Ромка, одетый в этот раз в футболку и длинные шорты, как давнему приятелю закинул руку ему на плечо. — Смотрю, по моему району шляешься.

Они медленно пошли к перекрёстку.

— По твоему?

— Ну, не совсем. Но ты-то на другом конце города живёшь.

— А ты, значит, следишь?

— Очень нужно! Просто чужих сразу видно. За них глаз цепляется. К тёте Вере что ли ходил?

— Ага. Мама перчатки просила отнести.

Ромка убрал руку и несколько шагов шёл как бы отдельно. Затем повернулся и посмотрел на Лёшку.

— Вы бы меня обратно взяли?

Лёшка, замявшись на мгновение, кивнул.

— Да, Ромка.

Брат рассмеялся.

— Да шучу я! Мне и с отцом не плохо. Когда он, конечно, не пьёт и баб не водит. Но я тогда к Липе с Пыхарем сбегаю.

— К кому?

— Ну, это от которых я прятался.

Солнце брызнуло светом, и Ромка сощурился.

— Так они кто? — спросил Лёшка.

— Да так, нормальные ребята.

— Чего же за тобой гонялись?

— А я у них пакетик травы спёр, — Ромка хлопнул себя по макушке и театрально развёл руки в стороны. — Такое вот чудо. Там, правда, всего на пятьсот рэ было, но Пыхарь завёлся и выставил на тонну. Дальше — не интересно.

Они дошли до перекрёстка.

— Прямо или налево? — спросил Лёшка.

— А тебе? — ткнул его в локоть худым кулаком брат.

— Я могу и так, и так, — сказал Лёшка.

— Тогда ещё квартал прямо.

— Ага.

Они пропустили дребезжащий старенький «форд», за рулём которого сидел старик в брезентовом плаще, на вид завзятый рыбак. Во всяком случае, на заднем сиденье ехали сачки и удочки.

— А у тебя ещё тонны нет? — поинтересовался Ромка.

Лёшка достал из кармана последнюю монетку в два рубля.

— Вот.

— Не, это оставь себе.

— Может, к нам зайдешь как-нибудь?

Ромка отмахнулся от летящего в лицо комка пуха.

— Да как-то… Дела.

— Динка обрадуется. И мама, — сказал Лёшка.

Ромка сморщил нос.

— А ты?

Лёшка остановился и прижал брата к себе.

— Извини, что я тебя бил раньше, — произнёс он. — И за подушку. Я дурак был. Сейчас ума, наверное, прибавилось.

Белобрысая макушка брата, прижимаясь, колола подбородок.

— Ладно, проехали, — Ромка, посопев, отстранился.

Они зашагали, касаясь друг друга плечами.

— Ты приходи, я серьёзно, — сказал Лёшка, — только лучше вечером или на выходные. У тебя вообще телефон-то есть?

— Обижаешь!

Братья синхронно разошлись, пропуская экстравагантную старушку с сиреневыми волосами, и снова стукнулись плечами.

— Ты хоть маме свой номер сообщи, а то она отцу звонить боится.

— Я-то ей зачем? — дрогнувшим голосом спросил Ромка. — У нее вон ты, Динка.

— Дурак. Как есть, дурак, — сказал Лёшка.

— Ну, просто… О чем мы будем разговаривать?

— О том, что ты жив, хотя бы.

Ромка шмыгнул носом.

— Ладно.

Лёшка заметил, что брат старается выглядеть взрослее, чем есть, вырабатывает в себе солидность. Наблюдать за скупыми взрослыми жестами было забавно.

Они остановились на углу старого дома, подновлённого, заново отштукатуренного и покрашенного со стороны Полярной, и оставшегося грязно-желтым и потрескавшимся со стороны злосчастной Гусарской.

В груди у Лёшки ёкнуло.

— Ты к этим своим?

— Ну, да. А что?

— Я могу с тобой. Если надо, — сказал Лёшка, чувствуя, как холодок начинает гулять между лопаток. — Огребём вместе.

Ромка улыбнулся.

— Не, я сам. Ты это, не думай, все в порядке.

Порыв ветра сдернул с ветки растущего у тротуара дерева несколько комков пуха.

— Тогда — пока? — спросил Лёшка, щурясь.

— Ага.

Ромка по-взрослому подал руку. Лёшка пожал. Расставаться не хотелось.

— Слушай, — сказал он, когда брат отошёл на несколько шагов, — а ты Мурзу знаешь?

— Знаю, — Ромка развернулся, — он по долгам у Дим Димыча работает. А Дим Димыч — это, извини, авторитет.

— Но он хоть адекватный?

В глазах у брата появилось беспокойство.

— Он к тебе приходил?

— Нет, у знакомых деньги требует.

— Тогда пусть лучше заплатят. Мурза может и «дурку» включить. У него с десяток бойцов всегда под рукой.

Лёшка вздохнул.

— Понятно.

— Я серьёзно, — сказал Ромка. — С ним шутить не стоит.

— Да там запутанная история.

Ромка помолчал. Худой, сунувший кулаки в карманы шорт, ёжащийся от ветра.

— Я могу, конечно, попробовать через Пыхаря разузнать…

— Нет, — качнул головой Лёшка, — ещё не хватало тебя туда впутать. Разберёмся. Возможно, всё не так страшно.

— Ну, смотри.

— Маме позвони! — крикнул Лёшка, когда брат почти свернул под арку.

— Хорошо, — уже невидимый, ответил Ромка.

Следующим за Гусарской шёл кривой переулочек, названия которого Лёшке высмотреть на домах так и не удалось. На Шевцова с него выхода не было, пришлось идти в обход строительного забора, сквозь кусты и по хлипким доскам — через перекопанный участок. Из узкого окошка притулившегося с боку деревенского на вид домика на Лёшку, как на марсианина, смотрела старушка в комбинации. Маленький вроде бы городок, всё рядом, а шагнул в сторону — и где ты, что ты, в каком измерении уже совершенно не понятно.

Минуты три потом Лёшка чистил брючины от грязи и сбивал пух с куртки. Потискал кубик — ничего. Теория господина Мёленбека о том, что секретарю полезно бывать на воздухе, в этот раз пока себя не оправдывала. Было досадно, что хельманне не отзывалось. Вроде и Штессана легко из отражения вытащил, и Мальгрува.

Лёшка держал кость в кулаке, пока не заболели пальцы.

Ладно. Не хочет — подождём. Может, человек из Ке-Омм пока не в состоянии переместиться через слой. Не золотая всё же рыбка, чтобы по одному Лёшкиному желанию…

Под навесами у крытого рынка толпились люди. Что-то сгружали с «Газелей». Длинные столы пестрели одеждой.

Видимо, происходил новый завоз. Лёшка и не знал, что здесь вовсю продают ширпотреб. Думал, как и раньше, торгуют огурцами, яблоками, зеленью, грушами с побитыми боками. А выходило — не конкуренты огурцы с яблоками джинсам и топикам. Даже грустно сделалось. Раньше у бабушки за крайним прилавком всегда можно было угоститься морковкой. Славные беззаботные времена, детство.

Отец почти не пьет, мама — веселая, Динке — три, Ромке — пять, они в детском саду, а Лёшка ходит через рынок к Ленке Линёвой, чтобы позвать гулять.

Первая влюблённость, умереть не встать.

Интересно, это в его жизни нарочно так сложилось, что к работе на господина Мёленбека приложились Ромка и Ленка?

Странно ведь, да? Будто судьба решила испытать его, прибивая к нему людей, перед которыми он когда-то провинился. Теперь-то, мол, как поступишь?

А ещё тётя Вера. И мама. И Дина. И Гейне-Александра. И Штессан с Мальгрувом.

От того, что он в некотором роде отвечает за них всех, Лёшке сделалось жутковато. Ох, кошмар! Хватит ли его на такую ораву?

Нет, понятно, той же Гейне-Александре было не легче.

— Алексей!

Навстречу бежала Лена.

Лёшка почти перешёл рынок, до домов оставалось метров сто, сто пятьдесят асфальтовых дорожек, разделенных островками земли, на которых росли кусты ивы и, кажется, ольха. Тут же стоял шатёр летнего кафе. На задней площадке готовили шашлыки, и оттуда волокло ароматным сизым дымком.

— Привет.

Лёшка улыбнулся. Ленка едва не ткнулась в него носом, остановилась, выдохнула, поймала за рукав.

— Привет. Очень хорошо, что я тебя перехватила.

Она была очень красивая. Лёшка, не вполне ясно соображая, что делает, погладил её по растрепавшимся от бега волосам.

— Тут это… выбилось, — смутился он своего порыва.

В голове бурлило, и сладкие мурашки рассыпались по лопаткам. А где-то в животе словно заработала печка, посылая жар в грудь, в шею, к щекам.

— Спасибо, — сказала Лена, не отстраняясь.

— А что случилось? — Лёшка едва справился с голосом.

— Ничего, так, — быстро ответила она и как и в прошлый раз просунула под его руку свою. — Погуляем?

— У меня, знаешь… с деньгами не очень хорошо, — Лёшка потупился, рассматривая придавленный кроссовкой пух.

Ленка фыркнула.

— Подумаешь! У меня тоже.

— Просто, как бы… ну, неудобно.

— А мне удобно, — сказала Ленка и энергично потянула его обратно в сторону рынка. — Мы полгода «Сбербанку» выплачиваем, забыл?

Лёшка нахмурился и, шагнув было, остановился.

— Там эти?

Лена сникла и отвела глаза. Рука ее опала.

— Ага. Тебя ждут.

— Мурза?

— Все трое.

Лёшка с трудом подавил подсасывающее дрожание в солнечном сплетении.

— Не страшно, — сказал он.

Хотя страшно, конечно, было.

Раньше Лёшка, наверное, с благодарностью и немалым облегчением принял бы Ленино предложение убраться от Мурзы с дружками подальше. Почему бы и не прогуляться? С Шевцова куда-нибудь в центр. Можно даже быстрым шагом.

Но после ойме с её чернотой и жутью, после хъёлинга, решившего заползти к ним вживую, после того, как Штессан назвал его сквиром…

Как-то стыдно уже было бежать.

— Знаешь, — сказал Лёшка, чувствуя, как страх уступает место странному, будто в ойме, ощущению, — я бы с удовольствием попил у вас дома чаю.

— Сейчас? — спросила Лена.

— Ага.

— Но там же…

— Вот и проведаем заодно, — сказал Лёшка, беря девушку под руку. — Не бойся.

— Мурза может и ножом пырнуть, — сказала Лена.

— Я знаю.

Солнце, выглянув, начертило светлую полосу.

Дорожки загибались к домам, сквозь ивовую листву проступали скамейки перед подъездами и желтая газовая труба.

— Смотри, — задержала его руку Лена.

На песчаной площадке Мурза с патлатым Диким и безымянным рыжим облюбовали детскую карусель, состоящую из деревянного проворачивающегося на шесте щита и скрещенных алюминиевых труб. Мурза, сидя на основании, копался в мобильном телефоне, его подручные верхом на перекрестии сосали пиво, не забывая, впрочем, поглядывать на выход с рынка и в прореху между домами.

Лёшку с Ленкой, во всяком случае, они заметили быстро.

— Эй! — окликнул их рыжий, соскакивая с карусели.

За ним спрыгнул его волосатый приятель. Мурза поднял голову и спрятал телефон. На лице его появилась улыбка.

— На ловца и зверь бежит! — громко произнёс он.

Лена судорожно выдохнула. Лёшка ободряюще сжал её пальцы.

В сущности, они, наверное, могли бы успеть добежать до подъезда первыми, метров десять форы у них было, но что потом?

Трусливый вариант.

— Стой за мной, — сказал Лёшка, выступая чуть вперёд.

Он уже чувствовал, как у солнечного сплетения формируется жаркий шарик ца. Главное, чтобы с ходу не зарядили в челюсть, проскользнула мысль. С патлатого придурка станется. Тогда никакая «пристёжка» не поможет.

— Мы вас видели, — сказал Лёшка.

— Вот как?

Мурза остановился в трёх шагах, с интересом склонил голову. В глазах его появились любопытные огоньки.

— Чё, храбрый что ли? — спросил рыжий.

Он сделал опасный шаг к Лёшке, но Мурза остановил его.

— У молодого человека, наверное, к нам деловое предложение.

— Возможно, — сказал Лёшка.

— Ты — юркий парень, — сказал Мурза. — Я так и не понял, как ты сбежал от нас на лестнице. Гимнаст? Акробат?

— Волшебник.

Рыжий хохотнул.

— Заткнись, Катафот, — произнёс Мурза, повернув голову к подельнику.

За это короткое мгновение Лёшка успел, окунувшись в ойме, дважды выщелкнуть ца. Теплые пальцы Лены едва не потеряли его руку.

— Я слушаю тебя, — сказал Мурза, вновь обратив взгляд на Лёшку.

Он на самом деле несколько раз прокручивал в голове сцену на лестнице и всё время терялся в последние секунды — совершенно не мог вспомнить, поднырнул этот невысокий парень под ногу Дикого или одним движением легко перемахнул через перила.

Неопределенность бесила.

— Я хочу, — глухо сказал Лёшка, — чтобы вы оставили Лену и её мать в покое. Они здесь совсем не при чём.

— Нормально, — хмыкнул патлатый. — Чё, фуфел, мозгов нет?

— Не гони, — поморщился Мурза.

Почёсывая колючую щёку, он смотрел на парня, гадая, в чём здесь подвох. Внезапно ему показалось, что тот на долю секунды пропал, словно изображение в телевизоре.

Мурза моргнул. Лажа какая-то.

— Я что-то не пойму, — сказал он. — Деловое предложение предполагает вообще-то взаимный интерес.

— Ага. Я покажу вам фокус, — сказал Лёшка.

— Какой?

— Такой, что вы не сможете ко мне приблизиться.

Мурза усмехнулся.

— Серьёзно?

Лёшка кивнул и, не спуская глаз с троицы, тихо сказал Лене:

— Веди меня к подъезду.

Пятясь вслед за девушкой, он сделал несколько шагов, и только тогда с Мурзы и его подельников, наблюдающих, как жертвы спокойно и нагло отходят к дому, слетело оцепенение.

— Ну, борзота-а! — изумился патлатый и дёрнулся вдогонку.

— Стой, фуфел! — занося ногу, крикнул рыжий Катафот.

Тем не менее, оба они не смогли преодолеть сопротивление воздуха, ставшего вдруг плотным и неуступчивым. Катафота даже слегка оттащило назад.

Секунда, вторая, ещё два небольших шага к дому — и на напряжённых лицах проступило непонимание.

— Чё за дела?

— Ты чё, козёл?

— Тише, — сказал Мурза, глядя мягкими, ореховыми глазами на Лёшку. — Молодому человеку следовало бы знать, что на некоторых людей гипноз не действует.

Он с улыбкой шагнул вперёд.

Этот метр дался Мурзе настолько легко, что Лёшка успел не на шутку перепугаться и «заякорил» его вторично. Вскрикнула и потянула сильнее Лена.

— Лёш, мы успеем.

Но Лёшка остановился, отпустив её ладонь.

— Это не гипноз, — сказал он.

— А что же это? — развёл руками Мурза.

— Волшебство.

— Да?

Мурза шагнул снова. Вернее, попробовал шагнуть. Видно было, как он напряжённо упирается подошвой туфли в пустоту. Позади него матерились и безрезультатно бодались с невидимой преградой Дикий и Катафот.

— Я бы хотел, — сказал Лёшка, привлекая их внимание, — чтобы вы больше сюда не приходили. Это понятно?

— Чё?

— Фуфел, ты много на себя берёшь!

Катафот поддал упругую пустоту плечом. Мурза же, прекратив попытки добраться до Лёшки, прищурился.

— А если нам не понятно?

Лёшка поймал Ленину ладонь.

— Тогда я сделаю вам больно.

Глава 7

Их никто не преследовал.

В квартире Лена, подсев к окну на кухне, долго наблюдала, как за асфальтовыми дорожками освободившиеся от «пристёжки» Дикий и Катафот взрывают песок детской площадки, показывая друг другу, где и что их держало. Мурза задумчиво стоял в стороне.

— Ты действительно мог бы им сделать больно? — спросила Лена.

— Нет, — сказал Лёшка.

Но не добавил: «Пока».

— Мне казалось, ты обычный парень, — сказала Лена, не оборачиваясь. — А теперь даже и не знаю… Всё, уходят.

Она привстала. Лёшка приблизился и через её плечо разглядел, как Мурза, пнув карусель, направляется к рынку за своими подельниками.

— Возможно, они больше не будут караулить тебя в подъезде, — сказал он.

Лена повернулась.

Её лицо оказалось очень близко. В светло-зелёных, даже голубоватых, с искоркой глазах плавилось странное тепло.

— Я не верю в волшебников, — сказала девушка.

— Да я так, сквир, — выдохнул Лёшка.

— Кто?

— Ну, птенец.

— Смешно.

Лена потянулась к нему.

Наверное, сейчас Лёшке можно было всё. Можно было смять мягкие, чуть приоткрытые Ленины губы своими. Можно было на манер поцелуя «по-французски» просунуть в рот язык. Можно было позволить себе и большее — запустить руку под кофту и поймать в пальцы небольшую, обведённую тонкой тканью бюстгалтера грудь.

Можно…

Лёшка вздрогнул и слегка отстранился.

— Лен…

— Что? Не нравлюсь?

— Нет, — сказал Лёшка, отчаянно краснея, — очень нравишься. Просто как-то это…

— Как? — спросила Лена, внимательно на него глядя.

Она прятала руки за спину, видимо, нервно тиская пальцы.

— Ну, будто спас принцессу — получил награду.

— И что здесь неправильного? Во всех сказках так. Убил дракона — вот тебе полцарства. Поймал жар-птицу — вези к царю.

Лёшка скованно улыбнулся.

— У меня — другая сказка.

— Но обнять-то ты можешь?

— Могу.

Он притянул девушку к себе и замер, боясь пошевелиться, потому что от близости чужого тела сразу стало неловко и жарко. Руки Лены, проскользнув под мышками, легко обняли его. Сердце сладко содрогнулось и оглушительно застучало в ушах. Затем Лена прижалась всем телом, грудью, животом, худенькими бёдрами, и низ Лёшкиного живота зажил своей жизнью, заставляя хозяина испытывать мгновения стыда и стеснённого счастья одновременно.

— Спасибо.

Лёшка ощутил невесомый мазок поцелуя на шее, под челюстью.

— За что? — хрипло выдавил он, стараясь повернуться боком.

— За волшебство, — сказала Лена.

И отступила, выскользнула, обмахнув колено подолом юбки.

— Чаю?

— Д-да.

— Есть ещё булка и сгущённое молоко, — сказала Лена взволнованным (а, может, возбуждённым?) голосом.

Лёшка отёр вспотевшие ладони о задние карманы джинсов. Игральная кость провернулась под рукой.

— Не, я так.

В голове шумело и звенело, кто-то невидимый повторял на разные лады: «Лена, Ленка, Леночка». В груди надувался и никак не мог лопнуть воздушный шар.

Лёшка опустился на стул.

— Ну, смотри сам, — сказала Лена.

Она налила в чайник воды и поставила его на конфорку, сняла две кружки с сушилки. Повернулась.

— Это ойли? Ну, как ты там рассказывал? Про лёд, про Замок-на-Краю…

— Ойме, — поправил Лёшка.

— То есть, это настоящее волшебство?

— Скорее, умение другого мира.

Лена подала Лёшке кружку.

— И тебя там учат?

— В особняке? Да, по необходимости. Но на самом деле, всё это скоро кончится.

— Всё равно, Лёш, — сказала Лена. — Ты бы видел, как эти уроды жалобно топтались на месте…

— Я видел. Ты только это, не рассказывай никому. И не пости никуда, пожалуйста.

— Будто мне есть, куда! Я вообще пока сомневаюсь, что всё это было в действительности. Сейчас вот проснусь…

— А хочется?

— Нет, — вздохнула Лена, — не хочется.

— Ну и спи себе на здоровье!

— Сплю. А ты можешь ещё что-нибудь показать?

Лёшка пожал плечами.

— А что?

— Ну, свет и искры.

— Из глаз?

Лена рассмеялась.

— Нет. Ну, что-нибудь такое, совсем волшебное.

— Мне сказали, что в нашем мире почти не осталось волшебства.

— Ну вот!

Чайник вскипел. Лена налила кипятка себе и Лёшке, со словами «Здесь все разные» поставила на стол вазочку, полную чайных пакетиков. Лёшка выбрал какой-то ягодный.

— Знаешь, — сказал он, утопив пакетик, — кое-что я тебе, наверное, покажу.

— Я готова.

Лёшка вышел из-за стола и встал в центре кухни, развёл руки в стороны.

— Лен, обними меня снова.

— Понравилось?

Лена подступила к нему вплотную. В глазах её плясали бесенята.

— Нет… То есть, понравилось… — Лёшка смутился, затем нахмурился. — Но это не имеет отношения к делу.

— Хорошо, — покорно сказала девушка и сцепила руки у него на спине. — Так?

— Да.

— Ой, кажется, я чувствую твоё волшебство.

Лёшка выдохнул.

— Ты это…

— Я понимаю, нормальная мужская реакция.

— Не прижимайся сильно.

— А волшебство так не пропадёт?

— Лен.

— Всё-всё.

Лена чуть отстранилась.

— Да, так, — сказал красный, как рак, Лёшка.

— Ну ты и дышать!

— Сосредоточься.

— Уже.

С минуту они стояли неподвижно. Лёшка пытался соскользнуть в ойме, но вместо подсасывающего чувства опасности в нём спонтанно возникали совсем другие ощущения. Нога Лены касалась его ноги. Одежда сладострастно шуршала об одежду. Несколько Лениных светлых волосков, словно наэлекризованные, торчали вверх. Блин! Он опустил руки.

— Всё? — спросила Лена.

— Нет.

— Смелее, мой волшебник.

Лёшка пригладил непослушные волоски на Лениной голове.

— Стой. Молчи. Сцепи пальцы.

Получилось очень по-взрослому.

Лена замерла, улыбаясь. Он закрыл глаза. Не опозориться бы. Сделать хотел грозу, а получил козу… Потом слона, потом кракозябру, и пошло-поехало. Позор, в сущности, тот же страх, та же бездна.

Страшно.

Золотистой складкой мягко сдвинулся слой, ойме наполнило кухню зыбкими, светлыми тенями и блёстками. Глядя на смешно сморщенный Ленин нос, Лёшка шагнул сквозь сцепленные в «замок» руки и проявился уже вне их.

— Всё.

— Всё? — Лена посмотрела на свои, всё ещё старающиеся удержать кого-то пальцы. — Ой, а как?

— Волшебство, — сказал Лёшка. — Ца.

— Так просто?

— Три дня учёбы вообще-то.

Лена вздохнула.

— Это, значит, захочешь тебя поцеловать, а ты — раз! — и пропал.

— Могу и наоборот.

Ему снова хватило одного мгновения.

Лёшка шагнул обратно, прямо в круг Лениных рук, и, оказавшись внутри, мягко коснулся губами ее щеки. Лицо девушки еще только начинало вспыхивать румянцем, а он уже переместился за стол и как ни в чем не бывало взялся отжимать чайный пакетик. Пок-пок-пок — побежали в чашку капли.

— Лёшка!

— Что? — он умело разыграл недоумение.

Хотя тётя Вера, наверное, изобразила бы лучше. Но Лёшка всё-таки никогда не был чеховской сестрой, любительский уровень.

— Ты меня поцеловал! — прижимая ладонь к щеке, какая-то ошеломленная, Лена села напротив.

— Ну, это… — опустив глаза, Лёшка упорно следил за каплями, падающими с пакетика. — Возможно, тебе показалось.

— Может быть.

Лена замолчала, и Лёшка осмелился поднять взгляд.

— Прости меня, придурка, — покаянно пробормотал он.

— Это был самый загадочный поцелуй в моей жизни, — сказала Лена. — Как в «Человеке-невидимке». А ты знаешь, что любой порядочный волшебник после такого поцелуя просто обязан жениться на предмете страсти.

— Каком предмете? — не понял Лёшка.

Лена рассмеялась.

— Проехали!

— Угу.

Лёшка глотнул чаю. Чай пах малиной и ещё чем-то, сразу не определяемым.

— Знаешь, как всё это необычно? — сказала Лена. — Рядом со мной — Хоттабыч.

— Где я, а где Хоттабыч, — ворчливо сказал Лёшка. — Я только исчезать и появляться умею. И бороды у меня нет.

— Нет, послушай! — Лена придвинулась через стол. — Это как будто ты точно знаешь, что чудес не бывает. Не бывает, и всё тут. И вдруг — хлоп!

— НЛО, — сказал Лёшка.

— Сам ты НЛО. Это же очень удивительно! Лёшка, ты — волшебник! Я бы с ума сошла, если бы у меня прорезались такие способности.

— Жижа… Женька Журавский сказал бы, что человечество разучилось удивляться. А я — его сын.

— Женьки?

— Человечества.

— Блин, Лёшка! Это же суперспособности!

— И что с ними делать?

— Людям помогать!

— Как?

— Ты же можешь через стены?

— Наверное, — сказал Лёшка.

— Вот! — Лена загорелась идеей. Она даже прихлопнула ладонями по столу. — Ты можешь преступников обезоруживать! Незаметно! Или людей из огня выносить!

— Пожарные лучше справятся.

— Ну, тогда… — Лена на мгновение задумалась. — Тогда ты можешь шпионом работать.

— Нашим? — уточнил Лёшка.

— Конечно же нашим! — вспыхнула Лена.

— И в цирке ещё могу. Фокус с исчезновением. «Престиж» видела?

— Ну тебя!

— На самом деле, — вздохнул Лёшка, — у меня, наверное, на все это не будет времени. Я и к тебе-то еле отпрашиваюсь.

— Почему?

— Я — секретарь. У меня своя работа. Я рассказывал.

— А люди?

— Она как раз для людей.

— Это неправильно, — сказала Лена. — Ты мог бы столько хорошего сделать, Лёш.

— Меня учат, — сказал Лёшка. — Но сколько бы ни выучили, всё это кончится через две с хвостиком недели. Понимаешь, кончится.

— Жалко.

— Угу. И не будет ни суперменства, ни суперспособностей.

— Что, совсем?

Лёшка кивнул.

— Совсем. И до этого времени надо будет с Мурзой окончательно разобраться. Если он к вам ещё полезет.

— А они… эти твои… не могут, ну, оставить тебе чуть-чуть этих способностей?

— Это от них не зависит.

— А вдруг зависит?

Лёшка улыбнулся.

— Лен.

— Может, они не всё тебе рассказывают!

— У них мир отняли, они сами беглецы.

— Вот, кстати, — сказала Лена, — а о нас они подумали? Приведут ещё этих, из ледяного мира, за собой.

— На Земле нет волшебства.

— Значит, те придут со своим!

— Вряд ли, — не слишком уверенно возразил Лёшка. — Мёленбек обещал…

— Что?

— Что успеет.

— Лёшка, ты иногда кажешься таким наивным!

— Лен, он меня не обманывает, — сказал Лёшка. — Ему смысла нет. Я с ними их мир спасаю! И наш тоже.

— Ладно.

Лена отвернулась к окну. Лицо ее сделалось задумчивым и волшебно-красивым. Лёшка поймал себя на том, что смотрит на девушку, придурковато открыв рот. Ох, хорошо, свидетелей не было.

— Скоро мама придёт, — сказала Лена.

— Я могу разведать через дверь.

— Даже не думай!

— Я же тихонько.

— Испугаешь.

— Да я так, предложил просто, — огорчаясь, сказал Лёшка.

— Знаешь, — сказала Лена, помолчав, — может ты и прав. Тебе нельзя светить сверхспособности. Люди обязательно заходят прибрать их к рукам.

— Кто?

— Тот же Мурза, — сказала Лена.

— Мурза?

— Или его босс, которому мой папа должен. Или спецслужбы.

Лёшка похолодел.

— Теперь уже поздно, — сказал он упавшим голосом.

— Всё ещё можно свести к фокусам и гипнозу, — сказала Лена. — Если поймают, просто отпирайся по полной. Я не я, корова не моя…

— А где я гипнозу научился?

— Самостоятельно.

— Ага, по самоучителю.

— А ты и не научился! — воскликнула Лена. — Понял? Один раз сработало, и всё, и не понятно как. Объекты внушаемые попались. Повторить не можешь.

— Так мне и поверят!

— Именно! — сказала Лена. — Ну, смотри, с одной стороны — волшебство и чудеса, а с другой — нелепое стечение обстоятельств, какая-то случайность, удачный психологический трюк. Люди не верят в чудеса, Лёшка. Скорее, на Мурзу подумают, что он таким способом свой промах объяснить пытается.

— Глупый способ.

— Какой есть.

— Ему-то это зачем?

— Вот и будут выяснять у него!

Лёшка повертел опустевшую кружку в руках.

— Ну, не знаю. А если Мурза просто захочет меня проучить? Не станет никому рассказывать, а подкараулит где-нибудь?

— Это плохой вариант, — нахмурилась Лена. — Тогда тебе придется сделаться невидимым. Ты же сможешь?

— Секунд на пять.

— Это метров пятнадцать, наш дом можно насквозь проскочить.

— Наверное, — без энтузиазма согласился Лёшка.

Лена куснула губу.

— Лёш, ты жалеешь уже, что со мной связался, да?

— Да нет. Я думаю, как мне всё успеть.

— Что успеть?

— Мир спасти, вас защитить, с Ромкой разобраться. Сестре ещё обещал, что стукну какого-то Эдика Салаватова.

Лена улыбнулась.

— Да, это, наверное, очень важно — стукнуть Эдика Салаватова.

— Для Динки — важно.

— Лёшка, ты очень изменился, — вдруг серьёзно сказала Лена.

— В какую сторону? — посмотрел на неё Лёшка.

— В лучшую. Повзрослел.

— А мне всё кажется, что это не я. Я — не я, а кто-то другой. Я словно со стороны за собой наблюдаю.

— Это называется критическое мышление.

— В моем возрасте?

— Да, даже удивительно, — сказала Лена. — У мальчишек это, вообще-то, попозже развивается. У девчонок — пораньше.

Она не выдержала и прыснула, Лёшка фыркнул, а через секунду они оба хохотали как ненормальные.

— Наверное, это ойме, — сказал Лёшка, отсмеявшись. Голова от смеха у него слегка кружилась, в ушах шумело. — Понимаешь, в ойме приходится думать, что и зачем ты делаешь. Кто ты. Иначе можно остаться там навсегда.

— В жизни так же.

— Это я как раз и понял.

— Ага, ты славный, — сказала Лена и сама смутилась от своих слов.

Она схватила кружки и поставила их в мойку. Потом обернулась.

— Слушай, посидишь здесь пока?

— Тебе куда-то нужно?

— Ага, в соседнюю комнату.

— А-а.

Лена вышла.

Предоставленный самому себе Лёшка принялся изучать маленькую кухню. Повозил клеенку по столу, покрутил коробочки с приправами на полках. Осмотрел вазу цветного стекла и фарфорового медведя, оседлавшего пивную бочку. Расправил вязаную салфетку. Это, наверное, Лена вязала. Или Анна э-э… Михайловна? Верх стены напротив занимали подвесные кухонные шкафчики. Под ними белела полоса кафельной плитки с простеньким рельефным узором. Кафель, возможно, был ещё советский.

Холодильник «Атлант». Батарея под подоконником. Мусорное ведро накрыто крышкой. Рядом присоседился горшочек с чахлым растеньицем, видимо, приготовленный на выброс. Прости, друг.

За окном накручивал на велосипеде круги по дорожкам какой-то мальчишка в синей курточке. За ним, протянув руки, в такой же курточке, только на несколько размеров меньше, пытаясь его догнать, с рёвом бегал карапуз. Младший брат? Сразу вспомнился Ромка, потом Динка, потом мама на кухне после его выходки, и какое смёрзшееся, чужое у неё было лицо.

Потом Лёшке на миг представилось, как сквозь небесную синь с облаками, сквозь дорожное покрытие, сквозь газон, взламывая, пробивается, надвигается огромной ледяной глыбой чужой мир, и комок подступил у него к горлу.

Не хочу! — подумал он. Не хочу!

Лёшка нащупал кость в кармане. Потискал, попадая подушечками пальцев в выемки. Снова никакого отзыва.

Надо на улицу.

Он неожиданно остро ощутил, как золотистыми искрами сгорает время, словно слой, отделяющий один мир от другого.

Опаздываю! — подумалось ему.

— Лен!

— Я всё!

Лена появилась на пороге. Она подкрасила губы и переоделась в светлый топик и короткую джинсовую юбку.

— Та-дам! — руки её вскинулись в жесте то ли балерины, то ли цирковой гимнастки.

Сквозь тонкую ткань топика проступили пятнышки сосков.

— Кх… круто, — оценил Лёшка, с трудом совладав с голосом.

— Только скажи, что это не волшебство!

— Волшебство.

Без лифчика!

— Вот!

— Лен, мне нужно бежать, — сказал Лёшка, чувствуя, что, наверное, поступает не очень правильно.

— Сейчас?

Руки Лены упали и спрятались за спину. Лицо ее обмякло, утратили блеск глаза, дрогнул уголок губы.

— Прости.

— Ты серьёзно? — её голос задрожал от обиды.

Лёшка кивнул, подошёл к Лене и взял её за руку.

— Я ещё вернусь.

— Ага.

Она отвернулась, но руку не убрала. Он смотрел на её трогательно-округлое маленькое ухо и прозрачный пушок на щеке.

— Лен.

— Что?

Её пальцы в ладони слегка царапнули кожу.

— У тебя же есть мой телефон, если что…

Лёшка шевельнул плечом, не зная больше, что сказать.

— А вот если бы я попросила остаться, — повернула к нему голову Лена, — ты бы остался?

— Не знаю, — честно ответил Лёшка.

Она посмотрела жалобно.

— Я зря так оделась?

— Нет. Получилось очень…

Язык не повернулся ляпнуть: «…откровенно».

— Что?

— Естественно, — нашлось слово. — Получилось очень естественно.

Лена шмыгнула носом.

— Ладно, иди.

— Мне, честно, нужно.

— Я верю.

Лёшка выскользнул в прихожую.

— Лен, ты закрой за мной, — попросил он, торопливо обуваясь. — Ну, на всякий случай. Фиг его знает, этого Мурзу.

— Хорошо.

Лёшка вышел на лестничную площадку, спустился на две ступеньки вниз и замедлился в ожидании, что замок за спиной вот-вот щёлкнет. Прислушался: нет, не щёлкает. Понятно, что обидел. Но ведь…

Лёшка вздохнул, нырнул в ойме и проплыл обратно в квартиру.

Лена сидела на стуле и беззвучно плакала, пряча лицо в ладонях. И поцеловать было некуда. Не в макушку же?

— Эй, — шепнул он.

— Лёша?

Лена приподняла мокрое лицо, и тогда Лёшка, улучив момент, возник на короткий миг и неудобно, неуверенно ткнулся губами в мягкую солёность её щеки.

— Всё, улетел. Как Карлсон, — сказал он в расширившиеся светло-зелёные глаза и пропал снова.

Ойме осыпалась золотом в лестничный пролёт, который едва не выскочил из-под ног, грозя перекинуть его через перила.

Кажется, всё сделал правильно.

Странно, это ощущение в душе показалось Лёшке таким светлым, что он даже на миг зажмурился. Эх!

Выскочив из подъезда, он не глядя махнул всем подряд окнам.

Каким-то цветным сгустком мелькнул рынок. У овощных палаток собралась неожиданная толпа, видимо, на первую черешню и клубнику. Пришлось лавировать.

— Извините. Простите.

Улыбаясь, он перешёл улицу и зашагал в сторону особняка по разбитому тротуару. Кость легла в ладонь.

Сосредоточиться!

Кто любил играть в кости? Моряки. Пираты. Наверняка в Крисдольме были моряки. Плавали же люди по рекам. И Речные Короли были. Солдаты тоже, скорее всего, на привалах любили играть.

Пусть это будет солдат, мечник, как Мальгрув и Штессан.

Лёшка, настраиваясь, закрыл глаза. Свет замерцал под веками. Кость в кулаке нагрелась. Уличный шум отдалился, звуки раздробились и заглохли. Дребезжание открываемого окна. Урчание автомобильного двигателя на повороте. Шуршание шин. Мальчишеский голос, зовущий: «Димка, выходи!». Всё это не больше, чем камешки, бесследно канувшие в пруду. Были — и нет их. Бульк!

Тишина.

Исчез асфальт под подошвами. Сухой жар дохнул в лицо. Медленно, будто сквозь дымку, проступила пустыня и Скрепа, прорастающая из песка ввысь.

Лёшка остановился.

Видение погасло, как проводок в лампочке накаливания. Странно. Он же не Скрепу заказывал. Он мечника заказывал.

Лёшка оглянулся.

Шевцова плавно загибалась отсюда влево, и ни сквер, ни, тем более, особняк за ним еще были не видны. Зато угрюмо темнел через два дома и усыпанную мусором лужайку корпус швейной фабрики за бетонным забором. А по другую сторону убегал вдаль памятный переулок с автомастерскими.

Летели к рынку мальчишки на велосипедах. Старичок вез сумку на колесиках. У подъезда впереди болтала по телефону девчонка одного с Лёшкой возраста. Юбка, блин, чуть ниже ягодиц, аж трусы видны. Тут же Лена в топике вспомнилась.

Так.

Подъезд и лавочку, у которой стояла девчонка, Лёшка прошёл, старательно глядя в сторону. Не время отвлекаться. Честное слово.

— Я ему и говорю: ты кто? — Любительница мини-юбок сообщала это громко, совершенно не стесняясь прохожих. Розовый маникюр стриг воздух. — У тебя лавэ есть? Ты вообще понимаешь, что общение со мной стоит определенных денег? Я тебе не безголовая дурочка!

В паузе между репликами лопнул пузырь жевательной резинки.

— Привыкли все на халяву, представь? Будто я, знаешь, в лесу жила. Или при этих, доисторических… Да, при мамонтах!

Голос добивал метров на двадцать.

Лёшка с облегчением вышел из зоны поражения, отразился в витринном стекле — долговязый, вихрастый парень в куртке с эмблемой на плече. Увы, без лавэ, да. Подкрасться в ойме да ущипнуть за задницу. Бесплатно.

Ладно, проехали.

Он подкинул кость и поймал её. Мельком глянул: четыре. Не один, не шесть. Серединка на половинку. Задержал дыхание. Давайте всё же попробуем без Скреп.

Несколько секунд за закрытыми веками плыл отпечаток солнца.

Ну же! Ни мечника, ни моряка. Может, костью как хельманне уже и не вытащить никого? Действительно, если владелец мёртв, то как?

Лёшка напрягся.

Медленно, золотистой складкой, сдвинулся слой, и вместо тротуара под ногами снова оказался песок.

Почему? Откуда?

Гигантская тень от Скрепы прочертила пустыню, накрывая полузанесённые развалины и редкие сухие кусты. Вдалеке, там, где она истончалась до пунктира, вставала, соединяясь с небом, жуткая ледяная стена вклинившегося чужого мира.

— Ш-ш-шикуак, — прошелестел шёпот.

Лёшка вздрогнул.

— Ш-ш-ш…

Рядом, за слоем, пронесся автомобиль, взметнув облако тополиного пуха. Пух проплыл сквозь Лёшку и утонул в песке. Что-то из ряда вон…

Он попробовал шагнуть назад, но не смог и пошевелиться.

Интересно. Это, значит, посреди Шевцова, в обычной реальности его засосало… Не в Ке-Омм же к Скрепам? Или в Ке-Омм?

Донырялся, допрыгался. Не такое уж и безобидное это, получается, занятие. Или это Шикуак проник и нашикуачил у него в голове? Как вариант, суперспособности дают знать о себе побочными эффектами.

Что дальше?

Словно отзываясь на этот вопрос, некая сила толкнула Лёшку вперёд. Он шагнул одновременно и там, у Скрепы, и здесь, вдоль улицы. Ощущение было не из приятных.

Ещё шаг.

Лёшку чуть не стошнило. Раздвоенность комом встала в горле. Тень от Скрепы оказалась вдруг далеко в стороне, словно он разом переместился на километр или два. От наложения картинок закололо под правым глазом.

Одно солнце яркой бусиной висело над головой, другое, побольше, пряталось за крышей дома. Песчаные холмы спорили с фабричным забором и переулком. Деревья и прохожие растворялись в жаркой пустоте. Вот же блин!

Едва ноги опять пошли вперёд, Лёшка, стиснув зубы, попытался вернуть над ними контроль. Какое-то время он боролся с непонятной силой, побуждающей его идти к ледяной стене на горизонте, и, кажется, победил.

Сила отступила, сохранив за собой лишь лёгкие позывы-толчки. Впрочем, ойме всё ещё держало его крепко.

Ни фига ведь это не Шикуак, подумалось Лёшке. Ага, дотянулся. Через два мира. Всем бы так дотягиваться.

Вперёд, вперёд — заныли лодыжки. Пожалуйста — скрипнуло колено. Ступни напряглись в ожидании отрыва от земли. Ну же, ну!

Стоять, конечно, было глупо. Много ли он выстоит?

Лёшка попробовал шагнуть вправо. Вправо оказалось нельзя. То есть, через усилие, возможно, у него и получилось бы, но рисковать Лёшка не стал. Не хотите вправо, пойдём влево. Я — покладистый.

За слоем он ступил на самый край бордюрного камня, дальше была уже проезжая часть. Этот шаг в Ке-Омме махом отбросил за спину холмы с остатками крепостных стен на вершинах и вместо них вытянул из песка узкие, серые, сложенные из известняка заостренные башенки — то ли могильные знаки, то ли колодцы. На каждой башенке — по одному округлому оконцу. Впереди поднялась каменная фигура — человек в доспехе, без головы, с поднятой и отбитой в кисти рукой.

Куда теперь? Прямо?

Чтобы реальный мир не двоил картинку Лёшка прекратил обращать на него внимание. Ойме тут же загустела, размыла улицу в неясную тень. Стало полегче.

Теперь оказалось, что нельзя свернуть ни влево, ни вправо.

Лёшка осторожно шагнул вперёд, и пустыня надвинулась на него, как руки, раскинув в стороны застывшие песчаные волны.

Скрепа прошла над головой, поднялась рыжеватая скала, участок древней, мощеной зеленоватыми плитами дороги проступил из песка.

Лёшка увидел арку из розового мрамора, изъеденную ветром и временем, и остатки каналов, по которым когда-то, скорее всего, текла вода. Словно густой подшерсток пробивался чёрный кустарник. Сухие ветки его были усеяны шипами. В центре каждого куста, в сплетении шипов и веток, как сердце в теле, алели один-два цветка.

Ледяная стена, казалось, не стала ближе, но заиграла оттенками синего и голубого.

Следующий шаг оставил пустыню позади, её сменила каменистая равнина, где-то коричнево-рыжая, где-то темно-серая, в редких пятнах зелени и черточках ускользающих дорог. Слева она упиралась в горную гряду и ещё одну Скрепу. Справа тонула в белёсой дымке, и белый язык, будто изморось, тянулся из неё, глубоко врезаясь в песчаные холмы.

На миг какой-то вертикальный предмет встал перед Лёшкой и, только миновав его, он сообразил, что только что прошёл сквозь столб уличного освещения. Гудини, блин! Коперфильд! Публики не хватает.

Как бы, честно говоря, ойме внезапно и трагически не прервалось. Куда его заведёт путешествие по Ке-Омму? Вопрос. А под колёсами автомобиля он сегодня почти что уже побывал. Мало приятного.

Смутное подозрение, что маршрут ему выстроили не просто так, возникло у Лёшки после того, как у него не получилось напрямик пересечь усыпанное костями плато — место, где, похоже, давным-давно насмерть сошлись две противоборствующие стороны. Вот чего проще? Но ногу мягко отвернули в сторону.

Нельзя.

Через столб можно, а через неровную, имеющую легкий наклон рыжеватую каменистую поверхность — увольте? Странно. Битва отгремела. Белеют грудные клетки и черепа — человеческие, лошадиные. Клочки сморщенной, почти истлевшей кожи облепили кости. Ржавое железо — пряжки, кольца, заклёпки — валяется среди пальцев и зубов. Одинокое железное копье с превратившимся в несколько грязных нитей знаменем воткнуто в центре.

И — нельзя.

В Лёшке взыграло. Он упрямо повернул стопу. Уж извините. Давайте теперь он сам посмотрит. Ну-ка!

Сила отступила и в этот раз. Поддавливала, но позволяла шагнуть. Кость под подошвой рассыпалась в прах.

Впрочем, одного этого шага оказалось достаточно.

Метрах в десяти, из земли, отзываясь на Лёшкино движение, показалась уродливая, сплюснутая голова на длиной шее. Чёрная, складчатая кожа, жёсткий рыжий волос, костяной нарост, дыхальце и хищная пасть с мелкими острыми зубами.

Хъёлинг.

Мгновение — и он выполз весь, чем-то похожий на гигантского муравья чуть выше Лёшки ростом. Шесть суставчатых трёхпалых лап — передние короче и тоньше, средние и задние — мощнее и длинней. Светлое, в рыжей щетине, брюшко.

Голова хъёлинга тревожно качнулась из стороны в сторону. Дыхальце втянуло воздух. Круглые слепые глаза моргнули.

Лёшка замер. Так вот почему нельзя, подумалось ему. Здесь уже ждут. Тихая такая засада. Он осторожно, на носках, отступил. За первым хъёлингом возник второй, такой же встревоженный. Оба, казалось, внимательно смотрели прямо на секретаря, ожидая его дальнейших действий.

Поня-ятно.

Уже шагнув с плато, Лёшка заметил, как за хъёлингами выросла угловатая фигура, отдалённо похожая на человеческую. Белая, с синеватым узором на груди. С колокольцами на ледяных рукавах. Цог.

Запоздало телепнулось, съёжилось сердце.

Ох-хо-хо, тут бы и конец! Блин, прямо в объятья… Лёшка с облегчением выдохнул, едва цог и хъёлинги пропали из видимости. Отступление привело его к остаткам сторожевой башни и трещине, как змея, уползающей к горной гряде.

Так, теперь туда, куда можно.

Вперед, чуть влево, затем правее. Ледяная стена становилась всё ближе, и земля приподнималась, как живое существо, ей навстречу, словно пыталась остановить неизбежное столкновение.

Мимо Лёшки скользили разрушенные крепости и городки, каменные террасы и изломы, редкие, тонкие ниточки заключённых в каменное ложе рек. Все чаще попадались места, будто прозрачным панцирем скованные льдом, и скалы, одетые в пушисто-колючий иней, как в мох. А через два шага не осталось и намёка на другой цвет, кроме белого, вокруг раскинулись снежные поля, и голубоватое свечение чужого мира принялось спорить с солнечным светом.

Близко, очень близко.

Ни цогов, ни хъёлингов Лёшка больше не встретил. Похоже, ему открылся безопасный маршрут. Он видел, как добраться до Замка-на-Краю, не попавшись ни одной твари. Господин Мёленбек, кажется, говорил, что можно как-то по свитку или по карте… Только у него вдруг получилось само собой. Ещё ориентиры удержать бы в памяти.

Лёшка затвердил про себя: прямо и налево от второй слева Скрепы, холмы с руинами, башенки-колодцы, рыжая скала, мраморная арка…

Мир оборвался внезапно, острым краем, и Лёшка едва не закричал.

Гигантский провал распахнулся перед ним, бездна, уходящая отвесно вниз и полная синевы и клубящегося тумана. Другим склоном этой бездны была стена чужого мира. Она была выше, она стремилась в небо, слабо отражая противоположную кромку, она нависала и давила, но всё же не могла одолеть провал.

Скрепы с высоты ныряли куда-то вниз, видимо, к подножью, к самому дну и не давали ледяной стене сдвинуться даже на миллиметр.

Присмотревшись, Лёшка разглядел перемещающиеся в толще льда фигуры. Желтоватые, чёрные. Сказать о них что-либо определённое было невозможно. Лёд внутри преломлялся, фигуры растягивались и дробились на части. А может, они и на самом деле были многосуставчатые и многослойные.

— Ш-ш-шикуак…

Голос пришёл справа.

Лёшка заметил выступ, поднимающийся ввысь, и дорожку, змеящуюся среди сугробов к каменному домику, застывшему там, будто пловец перед прыжком с вышки.

Замок-на-Краю.

Домик выглядел совсем небольшим. Две трети его были затянуты коркой льда, которая по кладке и водостоку забралась даже на крышу. Вместо трубы сверкал остроконечный ледяной шпиль.

Дом казался выстуженным и мёртвым, но в одном из окошек нет-нет и вспыхивал свет — словно кто-то зажигал и гасил свечу.

Или ходил с ней по комнате.

— Мальчиш-ш-шка…

Дверь дома неожиданно резко отворилась, полетели сосульки, наросшие на притолоке и узком козырьке. Под их тревожный звон на пороге появилась высокая и худая фигура, и Лёшку объял такой холод, что он застыл, не в силах ни шагнуть назад, ни пошевелить пальцами, ни даже зажмуриться.

Шикуак!

— Проч-ш-шь!

Человек лениво махнул рукой.

Повинуясь ему, взметнулась снежная пыль. Она закрыла от Лёшки Замок-на-Краю, небо, Скрепы, всё вокруг, а потом подхватила и бросила в пропасть.

— Не-е-ет!

Он ещё кричал, когда обнаружил себя в сквере лежащим на земле, только что, видимо, кувыркнувшимся через скамейку. Страх льдисто звенел внутри. Но таял, таял. Отзывались болью бедро и локоть.

Лёшка подышал, потом поднялся.

Ни снега, ни Шикуака. Светило солнце, ком пуха прилип к брючине. Пр-рочь! Лёшка дёрнул ногой.

Ох, круто, в общем-то. В сквер завело.

Лёшка сел на скамейку. В реальности было удивительно хорошо. Мягко, убаюкивающе шуршала над головой листва. Сквозь решётку ограды через улицу желтел дом. Редкие прохожие шли по своим делам.

Лёшка похлопал себя по карманам, вытянул телефон. Один пропущенный звонок. Лена. Он набрал номер.

— Привет.

— Привет, — отозвалась Лена. — Извини, что я на тебя обиделась. Позвонила, а ты не отвечаешь. Я, знаешь, могу навертеть в голове всякого, у меня это бывает.

— Ничего, всё нормально, — сказал Лёшка.

— Но ты прекращай так целоваться!

— Хорошо.

— А то какой-то готический роман получается. Завывания, прикосновения…

Лёшка фыркнул.

— Я завывал?

— Ну, я не в курсе всех твоих умений. А мама удивилась, что Мурзы нет.

— Не появлялся?

— Не-а.

— Кажется, это хорошо, — сказал Лёшка.

— Да, но ты же будешь со мной встречаться и без Мурзы? Или его присутствие на лестничной площадке обязательно?

— Ну, если ты не против…

— Вот дурак!

— Увы, — вздохнул Лёшка, — не могу соответствовать.

— Кому?

— Дураку, конечно. Волшебники мы. С низким ай-кью в волшебники не берут, чтоб ты знала. У нас в опроснике это даже первой строчкой идет.

— Что?

— Ну, вопрос. Не дурак ли вы?

Лена рассмеялась.

— Извини. Тогда до встречи?

— Ага, — сказал Лёшка, — только я пока не знаю, когда освобожусь в следующий раз. Я позвоню, хорошо?

— Хорошо.

Лена отключилась.

Спрятав телефон, Лёшка какое-то время сидел неподвижно. Ему ни о чём особенно не думалось, мысли проплывали как-то вскользь. Тело не хотело шевелиться. Наверное, это было своеобразной компенсацией за нахождение в ойме, за заполошный бег от Скреп к жуткой ледяной стене с существами, плывущими в её толще.

Но на самом ли деле он был в Ке-Омме?

Хъёлинги что-то чувствовали, но что? Нападать не пытались. Нюхали. Да и как-то подозрительно легко ему удалось выскочить в другой мир. Как из подъезда на улицу. Тут, к слову, как раз из подъезда на улицу бывает верней через дом проломиться, чем, понимаете, по давно нахоженному пути.

Странно. Что его вело? Господин Мёленбек запрограммировал? Или избыток ца так извилисто в нём бродит? Он-то, собственно, по хельманне…

О-па!

Лёшка полез в карманы джинсов. В правом — ключи, в левом — ничего нет. В задних тоже пусто. Выронил, что ли? В ладони ж вроде держал…

Он беспокойно свесился через спинку скамейки, разглядывая землю там, куда кувыркнулся. В траве прятались пивные крышки, фантики и окурки, ползали жучки.

А что если хельманне в Ке-Омме выпала? Уж в этом-то, наверное, ничего хорошего.

Холодея, Лёшка перелез через скамейку и опустился на колени. Руки торопливо зашарили в траве. Кость, косточка… Ау! Так, стекло на фиг. Бутылочный осколок — в полёт к деревьям. Муравьи, идите вы в пух! Если он падал, потом лежал, а хельманне в кулаке… Лёшка взялся за осмотр большего пространства. У ножек — ничего, под скамейкой — ничего, метра на два дальше — кусты, туда, наверное, не докатилось бы.

Он выпрямился, надеясь заметить хельманне с высоты своего роста. Ничего. Трава и трава. Выползший на свет червяк. И снова крышки. Как теперь перед господином Мёленбеком объясняться? Чревата последствиями потерянная в ойме костяшка или нет?

Ну, подберёт Шикуак…

Лёшка уныло вернулся на скамейку. Если уж считать хельманне оружием секретаря, то по законам военного времени за утрату оружия…

Что-то скрипнуло под кроссовкой.

Лёшка раздражённо выпнул камешек из-под ноги и тут же с воплем прыгнул за ним, мелькнувшим грязными гранями со вполне угадываемыми круглыми впадинками.

Хельманне!

Он поймал игральную кость в траве, как какого-нибудь лягушонка, накрыв ее ладонями, и испытал жуткое облегчение. Всё, никуда не денешься!

Хель…

Чужое, круглое лицо с раскосыми глазами всплыло перед внутренним взором, стоило коснуться кубика пальцем.

Щёлк!

Лицо сомкнуло челюсти с крупными жёлтыми зубами. Лоб над бровями был выбрит, но на затылке торчал пук чёрных волос, перевязанный цветной тесьмой. Нос маленький. Короткие усики пёрышками расположились по краям верхней губы. В глазах-щёлочках не читалось ничего, кроме злости.

Впечатление было отталкивающее.

Конечно, не Шикуак, но скажет ли Мёленбек спасибо — это вопрос. Хотя внешность отдельно не обговаривалась.

А вдруг это… хельлёйде?

Лицо насмешливо дёрнуло мясистой щекой и погасло. Лёшка поднялся. Кость разогрелась и дышала жаром, словно механизм после работы. Выловила всё же человека.

Пора в особняк?

Блин, а боязно. Не по себе как-то. Вроде и маршрут тебе проложили, и нового мечника ты вытащил из Ке-Омма, а внутри чувство, будто ты в этом и не участвовал почти. Само всё случилось, само кончилось.

А Алексей Сазонов — в роли интерактивного зрителя. Шикуак вон даже отмахивается. Кыш, прочь…

Ещё Мурза этот!

Лёшка только сейчас сообразил, что доморощенные коллекторы вполне могли организовать за ним ненавязчивую слежку. Сидят где-нибудь неподалеку, курят, пялятся из окна автомобиля на его акробатические этюды. А он ещё и вензеля по улице навыписывал, как знал. И сквозь столб прошёл. С другой стороны, может подумают, что себе дороже с таким связываться.

Лёшка как бы невзначай оглядел улицу за оградой.

Несколько машин стояли у тротуара в отдалении. За перекрёстком темнело запасное колесо на задней двери приткнувшегося у арки джипа.

Они? Не они?

Лёшка попытался вспомнить, видел ли он этот джип здесь раньше. Всё-таки окраина, старенькие дома. Может, разбогатевший отпрыск в гости к родителям приехал?

На всякий случай Лёшка отошёл в глубь сквера и, петляя между деревьев, двинулся к пустоте в дальнем его конце. Участок ограды здесь отсутствовал. Возможно, железные прутья спилили и сдали на металлолом. Дальше обнаружилась заросшая крапивой канава, которая тянулась, кажется, от самой фабрики.

Лёшке было смешно — в партизана играю. Но в канаву он всё-таки спустился и, отплевываясь от потревоженной мошкары, побрёл сквозь крапивный прямостой. Через пять шагов он остановился и подождал гипотетических преследователей, слушая шорох листьев и глядя на обозначенный хилой сосной угол сквера.

Никого.

Это, конечно, ещё ничего не доказывает. На самом деле, подумалось ему, то, что отсюда всего два пути — или к особняку, или обратно к фабрике, вычисляется элементарно. Не в поле же, к кромке леса, бежать. Поэтому наблюдателям достаточно держать под контролем полосу уличного тротуара — кто на неё выберется на том или ином конце, тот, собственно, и клиент.

Ну и ладно!

Лёшка отмахал по канаве до особняка и поднялся к жестяным листам ограды. Черного хода в ограде предусмотрено не было. Перелезть поверху тоже не представлялось возможным — высоко. Разве что с приступки. Или подкопать снизу…

Вот балбес! Лёшка мысленно щёлкнул себя по лбу. Ца-то тебе на что? Зачем вам двери вообще, господин секретарь?

Он легко соскользнул в ойме и сделал шаг сквозь ограду. Кто следит, пусть удивляется. Если, конечно, следит.

Та-дам! Здравствуйте, пеньки и дорожка. Тс-с, вы меня не видели.

В самом особняке черный ход был, но и здесь привычный способ забуксовал — дверная ручка ходила свободно, а дверь не открывалась. Можно, конечно, было обогнуть здание и зайти с парадного крыльца. Но Лёшка уже не видел в этом смысла, как при наличии машины не видел смысла куда-то идти пешком.

Изнутри дверь подпирали мешки со штукатуркой, обрезки досок и коричневая от ржавчины батарея. Лёшка проплыл чуть дальше, мимо туалета, и — коридором — вдоль стенки обеденного зала. Ещё метр — и он мягко ступил на линолеум.

Получилось, к самому пику конфликта.

Сначала Лёшка увидел господина Мёленбека, который стоял в шаге от своего кабинета и исподлобья изучал кого-то, скрытого за углом. Затем услышал задушенное пыхтение, звуки борьбы и скрип обуви по полу. Ну а с движением вперёд ему открылась вся картина, в которой Штессан и Мальгрув с двух сторон пытались сдержать человека в драном халате и в коротких обтрёпанных штанах.

Человек был невысок, круглолиц и узкоглаз. Перехваченной рукой с растопыренными пальцами он тянулся к Мёленбеку, словно хотел вырвать у того сердце. Иахим обхватывал его за шею. Великан сгибал к полу.

— А, Алексей, — Мёленбек слегка повернул голову на появление Лёшки, — ты несколько не вовремя. У нас здесь э-э…

Он посмотрел на оскалившегося незнакомца.

— Убью! — прошипел тот.

— Некоторые сложности в отношениях, — закончил Мёленбек.

— Мне уйти? — спросил Лёшка.

— Да, — кивнул Мёленбек.

Лёшка развернулся.

— Что, — вновь услышал он хрипящий голос того, чьим хельманне была игральная кость, — местный мальчишка не должен этого видеть?

— Алексей, останься, — тут же сказал Мёленбек.

Лёшка послушно переступил ногами. Человек в халате, вывернув голову, развёл в злой улыбке толстые губы.

— Он хоть в сознании? — насмешливо выдавил он.

Ни захват Штессана, ни усилия Мальгрува не помешали ему сделать шаг к Лёшке.

— В полном, — сказал Мёленбек.

— Я сам… — сказал Лёшка. — Я — секретарь.

— А я — задница, — ответил человек.

— Его зовут Аршахшар, — сказал Мёленбек. — Кортоз Аршахшар. «Кортоз» на языке степных племён означает «подарок». Впрочем, как ты видишь, он предпочитает называть себя по-другому.

— Тьфу! — Аршахшар сплюнул.

Лицо его налилось кровью, он поднырнул вниз, чтобы отцепиться от мечников, но неудачно — рука хрустнула в суставе, а Мальгрув, словно того и ожидая, не преминул зафиксировать строптивца у самого пола, едва не воткнув носом в собственный плевок.

— Всё! — задушено крикнул Аршахшар. — Я понял!

— Ты уверен? — поинтересовался Мёленбек.

— Да!

— Скажи: «Басторз», — попросил Мёленбек.

— Всё знаешь, да?

— Конечно.

— Здесь это ничего не значит.

— И всё же — скажи, — улыбнулся Мёленбек.

Аршахшар стукнул ладонью в пол.

— Басторз!

По кивку цайс-мастера Штессан отступил в сторону, а Мальгрув дал степняку выпрямиться. Тот раздражённо оправил халат. Сверкнули щелочки глаз.

— У меня нет к вам обиды, — по очереди наставил на мечников палец Аршахшар. — Вы — воины. Вы чисты. А он, — указал он на Мёленбека, — чёрный человек, предатель! Весь мой малый кум, мою кенэ, моих эрцха предал!

— Я не обещал… — сказал Мёленбек.

— Ты обещал! — Аршахшар едва опять не бросился в бой, но в последний момент сдержал себя. — Ты обещал нам помощь!

— Мы были разбиты, — сказал Мёленбек. — Паргид пал, и всё, что я смог… — Он округлым жестом обвёл пространство. — Это оказаться здесь. Как видишь, не очень многое стало мне подвластно.

Несколько секунд Аршахшах стоял неподвижно.

— А этот? — качнул головой он в сторону Лёшки.

— Секретарь, — сказал Мёленбек.

Словно о мебели. Или о вешалке. Или о штукатурке, сложенной у двери.

— Он знает? — спросил степняк.

— О чём? — посмотрел на Мёленбека Лёшка.

Тот успокаивающе поднял ладонь.

— Да, он всё знает.

Аршахшар кивнул.

— Тогда я хотел бы поесть, — сказал он.

Рука его ощупала горло и подмышку. Сделано это было так, будто Аршахшар сомневался в их целостности.

— Иахим, Эран, — сказал Мёленбек, — покормите человека.

— Пошли!

Штессан подхватил степняка под локоть. Мальгрув раздвинул створки обеденного зала. Со щелчком выключателя загорелся свет.

— Прошу!

— Алексей, — Мёленбек поманил Лёшку в кабинет. — На два слова.

— Конечно.

В звоне посуды за спинами они зашли внутрь. Цайс-мастер прикрыл дверь. За окном небо было ещё светлым. Виднелся сквер, деревья зелеными фигурами прорастали над кромкой забора.

— А что такое «Басторз»? — спросил Лёшка.

Мёленбек забрался в кресло.

— «Басторз» значит «Забыто!». То есть, примирение, мир. Всё в прошлом. Садись.

Лёшка сел.

— Степные племена часто враждовали между собой, пока отец Гейне-Александры не завоевал их и не включил их земли в Крисдольм. За угон скота или разорение стойбища они, бывало, мстили друг другу до последнего человека. Потом придумали откуп от мести овцами или невестами, слишком уж часто безлюдела и дышала кровью степь. Чтобы скрепить окончание вражды, касались ладонью земли, призывая её в свидетели, и говорили: «Басторз!». Только Аршахшар — не очень хороший выбор.

— Почему?

— Не мечник, — сказал Мёленбек. — В степи редко сталкивались с тварями из-за Скреп. Нет, он сильный воин, но, боюсь, будет нам бесполезен. Как у меня вообще оказалось такое хельманне, не понимаю.

Он рассыпал по столешнице новые предметы, словно намекая на то, что Лёшке предстоит сделать очередной выбор.

— Так его что, назад? — спросил Лёшка.

Мёленбек задумчиво покатал в пальцах брошь с чёрным камнем, подарок Итерварра.

— Это невозможно, Алексей. Просто… — он отодвинул брошь в сторону и занялся медной пряжкой. — Ты поменьше его слушай. Он обо мне много страшного расскажет. Что-то будет правдой. Только человек он… своеобразный. Дикий. Кроме своей степи нигде и не был, носился по ней малым кумом, дитя ветра.

— А что — правда?

Мёленбек хмыкнул в бороду.

— Начинаешь задавать правильные вопросы? Нет, Алексей, это мы оставим как невозвратимое прошлое. Что возьмёшь следующим?

Он прибавил к предметам на столешнице ещё один — металлическую юлу, запустил её, и она с лёгким дребезжанием затрепетала на гладкой поверхности.

— Я видел путь к Замку, — сказал Лёшка, глядя, как мелькают вырезанные на боках юлы символы.

— Я знаю, — кивнул Мёленбек. Чёрные глаза его неотрывно следили за вращением волчка.

— Откуда?

— Я же цайс-мастер. Ца — моя стихия.

— И Шикуака видели?

— Это был не он, его образ. Шикуаку не выйти из Замка-на-Краю.

— А вы сможете его одолеть? — спросил Лёшка.

— Шансы есть, — серьёзно ответил Мёленбек.

Юла вдруг запнулась и покатилась к Лёшкиному краю стола. Он поймал её. Она была тяжёлая, с заусенцами.

— Я бы взял брошь, — сказал Лёшка, возвращая юлу на место.

— Всё же брошь? Та, которая от Кромваля?

— Да.

— Я не видел у него этой броши. Вряд ли это его украшение.

— Всё равно.

— Славный ты парень, Алексей, — сказал Мёленбек, толкнув брошь к Лёшке пальцем. — Ты становишься мне симпатичен. Даже удивительно. Врать, конечно, про брошь Итерварру было ни к чему. Но он может и ошибаться. А с картой мы с тобой обязательно поработаем. Или завтра, или в понедельник. Сейчас поужинай и ложись спать. Согласен?

— Да.

Лёшка опустил брошь в карман джинсов.

— Алексей, — догнал его голос Мёленбека у двери.

— Что?

— Ты — хороший секретарь, — сказал Мёленбек и выложил на стол пятитысячную банкноту. — Это премия.

— Спасибо.

С пятитысячной мир, определенно, сделался светлей.

Лёшка даже задумался, что бы на неё купить, но обнаружил вдруг, что это мало его занимает. Как-то странно. Раньше в его планах было много вещей, которые кровь из носу он хотел заиметь. До головной боли. До «психа». Там были наушники от «Sony» за двадцать пять тысяч, музыкальный центр, игровое кресло, само собой, новые комп и смарт, велосипед, роликовые коньки «Rollerblade», мощный прикид из стильного костюма и кожаного плаща, куртка из «гортекса», фарадеевские берцы, пейнтбольное ружьё, тактические перчатки, бандана как у Тёмки, рюкзак кожаный.

А какое-то время они с Жижей были повёрнуты на автомобилях и даже примеривались к стоящим во дворах или на улицах четырёхколёсным коням. Типа, во, у меня будет такая же! Турбированная, глянь. Это сколько же лошадок?

Они хвастались друг перед другом знаниями за сколько какая тачка разгоняется, сколько ест на ста километрах, разглядывали через стекла приборные панели и рулевые колеса, придирчиво оценивали внешний вид.

Жижа, то есть, Женька почему-то непременно желал кабриолет. Мечтал сквозить по американскому хайвею с какой-нибудь улётной девчонкой вдаль, поперёк всех штатов, к океану. Ночёвки в мотелях, то-сё. Лёшка же был согласен даже на «автоваз», хотя, конечно, приценивался к джипам. Ему даже приснилось однажды, что у него под окнами стоит «лексус». Его «лексус».

Сейчас это казалось смешным. Каким-то совсем детским. Нужен будет этот «лексус», когда у тебя стена ледяная в городе вырастет, ага.

— Хей, секретарь! — позвал его степняк из обеденного зала. — Мимо не проходи, дорогим гостем садись!

Рядом с ним на блюде лежала жареная курица.

— Кортоз, — привстав, подал он жирную пятерню.

Хмыкнул, когда Лёшка помедлил, обтёр пальцы о халат и, улыбаясь, протянул руку снова.

— Кортоз.

— Алексей.

Жир, конечно, никуда не делся.

— Ты, Алексей, секретарь, да? — спросил Аршахшар, из соседнего блюда пальцем выковыривая макаронины.

— Да.

Лёшка прошёл к мойке, взял себе тарелку из сушилки и сполоснул и её, и ладонь. Штессан и Мальгрув сидели на разных концах стола, каждый при своей курице, и, казалось, были заняты исключительно поглощением ужина.

Лёшка ложкой наложил себе макарон и сел ближе к Иахиму.

— Знаешь, почему тебе курицы нет? — спросил Аршахшар, отрываясь от тарелки. — Потому что он её съел.

Куриным крылышком, зажатым в кулаке, он указал на Мальгрува.

— Заткнись, — пробурчал тот, тем не менее, виновато склоняясь так, что Лёшке стала видна его макушка.

— Может, вы поделитесь? — предложил степняку Лёшка.

Аршахшар посмотрел с интересом.

— Ты почему такой наглый? Съел он, а делиться мне? Мне досталась самая маленькая птица, между прочим. Цыплёнок, можно сказать. Потом ты всё равно худой, тебе впрок не пойдёт, я по своей кенэ знаю.

— Кому? — удивился Лёшка.

— По жене, по любимой. Тоже тощая была, но какой санчак готовила!.. — Аршахшар на мгновение пригорюнился и обглодал крылышко. — Где теперь попробуешь такой санчак? Ты же мне не сделаешь?

— Нет.

— Вот ви…

Аршахшах умолк, глядя как Штессан на вилке подбрасывает в тарелку Лёшке куриное бедро.

— Я смотрю, жалеют тебя, секретарь, — произнёс он через несколько секунд.

— Ага.

Лёшка впился в бедро зубами, оторвал кусок мяса.

— А знаешь, почему? — спросил Аршахшар.

— Что?

— Почему жалеют?

Лёшка, жуя, пожал плечом.

— Эран, — сказал Иахим, — ударь нашего приятеля чем-нибудь тяжёлым. Кажется, он не умеет себя вести.

Мальгрув отодвинул стул.

— Его здесь ударить или предварительно вынести?

Аршахшар качнул головой.

— А что от этого изменится? — посмотрел он на Штессана. — Я останусь бустан-эрценом, ветром степи, вы — воинами, а Алексей — секретарём.

Лицо его переменилось и расплылось в улыбке.

— Забыли! Басторз! — он, легко вскочив, шагнул к Мальгруву. — Садись, большой воин, кушай! — Степняк чуть ли не насильно усадил великана обратно за стол. — Это не санчак, но тоже вкусно. Кортоз-мехе извиняется. Глупый! Нам с вами ещё вместе за Скрепы идти, потом — ай-шан! — Шикуаку мало-мало каррхашшин делать. Обидно мне просто, злой я был очень на гугуц-цохэна. Всё потерял. Теперь — басторз! Басторз.

Мелко кланяясь Мальгруву, он вернулся на своё место.

— А гугуц-цохэн — это кто? — спросил Лёшка, который из торопливо журчащей речи Аршахшара не понял почти ничего.

Как Шариков. Конгресс, немцы какие-то…

— Гугуц-цохэн — это хозяин твой, — сказал Аршахшар, показав подбородком на дверь кабинета за Лёшкиным плечом.

— И твой, — добавил Штессан.

— И мой, Иахим-мехе, — закивал Аршахшар, — и твой, и Эрана-мехе. Много может гугуц-цохэн, а бежал.

Он продолжил ковыряться в курице, короткими пальцами дергая белое мясо.

— Ты не слушай его, Алексей, — сказал Иахим, отодвигая тарелку. — Каждый видит как видит, но не видит всего.

Аршахшар расширил глаза.

— Ай-шан! — выдохнул он. — Как сказал, Иахим-мехе! Как дедушка Салим-тохтар, когда спрашивали его совета! Дать тебе ножку?

Отломанная куриная нога повисла в воздухе.

— Кончай.

Аршахшар посмотрел на напряжённо выпрямившего спину Штессана и расхохотался.

— Ай, серьёзный какой! Дорогой Иахим-мехе! У нас в степи, когда семья собирается есть санчак, никто не хмурится и не прячет конское яблоко за пазухой. Наоборот, все веселятся, поют песни и рассказывают истории, которых никогда не было.

Лёшка почувствовал, как у него начинает зудеть за ушами. Слова степняка жужжали под черепом, давили на левый глаз. Может он — хельлёйде?

Но Мёленбек вроде ничего не сказал.

— Я пойду, — сказал Лёшка.

— Ай, Алексей-секретарь, а что так? — то ли участливо, то ли насмешливо поинтересовался Аршахшар.

— Устал, — сказал Лёшка.

Ему казалось, что он вполне бодро поднялся, но на самом деле чуть не свалился со стула. Его на полусогнутых повело к косяку.

— Тише, тише.

Штессан неожиданно обнаружился рядом, повернул, приобнял. Они на тоненького, но вписались в проём. Лёшка чувствовал необычную лёгкость в теле и едва не отрубался, головой улетая куда-то в облака, под потолок, но тут же приходил в себя и таращил глаза на Иахима, который как-то очень бережно сопровождал его по коридору.

— Я-а… — начал Лёшка.

Язык отказал. Лёшке очень хотелось проверить пальцем, есть ли он во рту, но было совершенно ясно, что и палец, и сам рот надо ещё поискать. Существуют ли они в придачу к языку? Существует ли сам Лёшка?

Какое-то ойме наяву. Я есть и меня определенно нет.

— Это бывает, — сказал Иахим, едва не переставляя за секретаря вялые ноги. — Ты просто выбрал ца больше положенного.

— Я-а?

Прозвучало удивлённо.

— Ну а кто ж ещё? — Штессан открыл дверь в Лёшкину комнатку и подвёл его к кровати. — И у нас здесь появился не через дверь. Ложимся?

Лёшка по-лошадиному фыркнул. Это означало: «Что вы спрашиваете?».

— Осторожно.

Иахим, завернув одеяло, опустил Лёшку на заправленный матрас, снял кроссовки, поворочав, ловко стянул куртку. Наклонился.

— Так нормально?

Лёшка только и смог мигнуть, заглядывая в серые глаза ликурта Третьего кнафура. Но потом завозился, пытаясь достать хельманне из карманов.

— Не егози. Сейчас.

Иахим помог, вытряс, выудил и брошь, и кость, и телефон с ключами.

— Сложу здесь, — сказал он, оставляя карманное богатство на полу. — Рукой дотянешься? Только не наступи потом.

Лёшка шлёпнул губами. Иахим присел рядом, вызвав протестующий скрип панцирной сетки. Несколько секунд, упираясь кулаком в подушку рядом с Лёшкиной головой, он молча смотрел куда-то в сторону окна.

— Нам главное Ке-Омм спасти, — произнёс он потом. — Так что если что не так, ты прости нас, Алексей.

Ерунда, хотел сказать Лёшка, но не смог выдавить даже звука. Иахим взъерошил ему чёлку.

— Мы уйдём, и у тебя всё станет по прежнему. А вообще — спасибо тебе за второй шанс, который у нас есть. Ладно, спи.

Штессан вздохнул, поднялся и вышел, погасив свет. Дверь закрылась. Комната сделалась синевато-сизой.

Лёшка лежал не в силах пошевелиться. Было страшновато. Доигрался. Донырял туда-обратно. Через заборы да через двери. Хоть бы предупредили…

В голове плыл туман, и мысли в нём были как болотные огоньки — поманят, поведут и погаснут. О чём только что думал — поди сообрази, когда уже новенький огонёк вспыхнул. За ним, за ним, пока бежится-помнится!

За что, интересно, Иахим извинялся? Не он же виноват. Или чувствует в том числе и свою вину? Но он-то вообще мечник. С чего ему? Может, он за Мёленбека извиняется? За то, что я лежу себе такой, как мумия…

Нет, подумал Лёшка, Иахим — классный мужик. Он бы не стал зря. Отца бы такого. Уверенного в себе, строгого, справедливого.

А не как… Придёт в дым пьяный и давай. Вы все мне по гроб жизни… Тварь, привязала меня детьми… Я тебе кто, бык-осеменитель?

Лицо у отца было продолговатое, мясистое. Лёшка хорошо помнил, как в приступах ярости щёки и лоб его наливались кровью и становились ярко-красными. Словно маска суперзлодея прилегала к глазам.

Тот ещё кошмар.

А Штессан… Штессан бы отца скрутил. Отец хоть и мощный, но не слишком поворотливый. Тем более, если из пустоты в нос…

А Эрану он вообще не соперник. Махина два с лишним метра. Ага, отец сразу б сдулся. Лёшка видел, как он пасует перед сильным соперником.

Однажды. С соседом, на лестничной площадке.

Сосед был то ли сидевший, то ли просто человек поживший. Он молча посмотрел отцу в глаза — и финита, отступление, почти бегство в квартиру, где в тяжёлом подзатыльнике любопытному сыну выместился глухой страх — нечего выглядывать, развыглядывался, кривоногий, к матери беги плачь.

Отца было даже жалко.

Пьяный, как-то он валялся на газоне перед домом и не мог встать. Лёшке было семь, и он сунулся ему помочь. Тяни, тяни папку, сынок. Папке плохо…

Навалившись, отец жаловался на всё и вся, на бригадира, на какого-то Петю, на жизнь, на общую нелюбовь, на женщин, которые ничего не понимают, потому что дуры набитые, и его кислое дыхание обдувало затылок. Лёшке казалось, что он сейчас уйдёт в землю, как былинный богатырь, так было тяжело. Кости похрустывали, и даже одна отцовская рука с грязными пальцами была неподъёмной.

Потом Лёшка заплакал. Он помнил, как сидел во взборонённой клумбе, и отец лежал рядом и смотрел в никуда. Выражение лица у него было как у человека, который потерялся. Шёл, шёл, долго шёл и вдруг обнаружил, что вокруг не то и не так. Жалко тебе папку? Вот и не бросай его, чего он тебе, не родной что ли, тяни, тяни…

Нет, Штессан был бы лучше. Есть у него, интересно, семья? Или у него семья — кнафур, сквиры и панциры? Можно было бы, наверное, тогда стать сыном полка, то есть, сыном кнафура. Третьего.

Лёшка вздохнул.

Может, в детстве отец был не так и плох? Это потом, когда Лёшка стал взрослее… Аршахшар, кстати, на отца похож. Не внешностью, нет. Какой-то обиженностью, постоянно взведённой пружинкой ехидной злости. Ай, Алексей-мехе, ничего ты не знаешь! Тебя все обводят вокруг пальца. Гугуц-цохэн твой и обводит.

А курицей не поделился…

Усики эти, пёрышки. Ветер степи. Странный человек. Его вытащили, а он… Хотя сколько он его знает? И часа нет. По первому впечатлению и он, Лёшка, наверное, кому-то может здорово не понравиться. Особенно, если в глупую ситуацию поставить.

Например, вытянуть по хельманне не пойми куда.

Ещё ведь как — чем больше времени с человеком проводишь, тем он тебе родней. Ну, или ближе, что ли. В компании Штессана и Мальгрува Лёшка просто дольше находится. А что там у них внутри творится при всей их открытости? Тоже вопрос.

Маму, получается, и не знает совсем. И Ромку не знает. И, если уж на то пошло, и Женька с Тёмкой, закадычные, казалось бы, друзья, совсем ему не известны. Ну, Тёмка — фанат шутеров и вообще военной тематики. Женьку манят игровые автоматы. Вот, собственно, и весь обширный пласт знаний о друзьях. Честно, конечно, может и не стоит лезть к ним в душу, только тогда какой ты друг?

И Ленку он не знает совсем. А она топик просвечивающий… Значит, нравлюсь? Или это другое что-то? Более приземлённое?

Мёленбек хвалит. Штессан извиняется. А самый загадочный, выходит, Мальгрув. Потому что слова лишнего не скажет. Но значит ли это, что он себе на уме? Вполне возможно, что Эран просто находится в сосредоточенном ожидании схватки с Шикуаком.

Раздолье для размышлений.

Особенно, если не знаешь, где и что от тебя утаивают. В таком случае нужна, наверное, точка отсчёта, что-то однозначное.

Ну, первое: я — Алексей Сазонов. В этом не приходится сомневаться.

Второе: я — в особняке на Шевцова, 33. Не в ойме, не в Ке-Омме, не на ледяной стене. Здесь. Правда, слегка одеревеневший. Третье тогда: Мёленбек, Штессан, Мальгрув, Аршахшар — все они из другого мира. Не цирк иллюзионистов и не шоу гипнотизёров. Этому не хочешь, а поверишь. Ца работает, ойме — золотистое, хъёлингу недавно он от всей души врезал, жалко лапу не забрал как сувенир.

И Мурза, и Лена — свидетели, что не фигня, не выдумки, не привиделось, всё это существует на самом деле.

Теперь сомнительное. Господин Мёленбек, наверное, по-нашему зовётся магом. То есть, занимается такими вещами, которые требуют определённого склада ума и совершенно определённых способностей. И на голову это влияет однозначно. Поэтому с магами никогда не бывает просто, у них свои расклады и свои резоны. И тараканы свои. Толкиена вон почитайте. Саурон и Саруман вам в помощь. Да и Итерварр к тому же вовсю распинался, что раньше весь Ке-Омм им принадлежал.

Далее. С ца тоже далеко не всё понятно.

Лёшкин мир по заявлению Мёленбека ею беден и никуда не годится, а он, пожалуйста, направо и налево, войти-выйти, хотите сквозь, хотите навылет. Как-то не складывается, нет? И если, скажем, Лёшка просто аккумулятор ца, то для чего? Он пользуется ца, а Мёленбек что, не пользуется? Пользуется же, сто процентов! Может, его и прихватило сейчас как раз из-за Мёленбека. Он в лёжку, а Мёленбек фигурками на столе поигрывает.

Хотя глупо. Ему-то как раз смысла нет секретаря из строя выводить. У него времени в обрез, как попрут хъёлинги с цогами…

Но тогда что за намёки? Что за утаивания? Ойме то тёмное, то светлое. Как пиво какое-то. А самое главное…

Что потом? Чем всё кончится? Победой? Поражением? Кого ждать через двести лет? Он, впрочем, не доживёт…

Лёшка попытался двинуть ногой и почувствовал, как пошевелились пальцы. Ага, пошло дело. А то весь как в гипсе невидимом. И совершенно безза… Он затаил дыхание. Ему показалось вдруг, что рядом с дверью скрипнул линолеум. Аршахшар крадётся? Или Мёленбек? Поговорить или полюбоваться?

Лёшка напряг слух, но звук больше не повторился. Зато хрустнуло у окна. Особняк, видимо, решил его попугать. Или что-то в нём усыхало, остывало, уставало к вечеру.

Ладно, подумалось Лёшке, о чём я…

Они все заладили: всё станет по прежнему, мы тут ненадолго, не обращай внимания. А его спросили? Ему-то хочется, чтобы всё было по прежнему? Фиг вам! Он мир узнал. Он себя узнал. Куда обратно-то? Он, блин, только-только понял, какая был свинья. Уж в отношении мамы и Динки точно. Да и в отношении Ромки тоже. Брат, называется.

Нет, никакого прежнего Лёшки Сазонова уже не будет.

Хотелось бы, конечно, и по Ке-Омму побродить, посмотреть, как там что, на Скрепы попялиться, и чтобы Штессан с Мальгрувом здесь задержались, ну, или хотя бы навещали его периодически. Если, конечно, в Замке-на-Краю всё сложится хорошо. И Мёленбека он был бы рад ещё раз увидеть.

Но ведь и без них у него есть, чем заняться. Пусть без ца, без плюшек в виде нырков за слой, «якорей» и болевых стяжкек. Ничего! Не страшно, если понимаешь, ради чего. В ойме этому как-то быстро учишься. Есть семья, есть Лена, есть Женька с Тёмкой, есть город и страна. Есть целый мир — делай его лучше.

Ха-ха, это он, конечно, разогнался.

И всё же жалко. Вдруг через две недели они исчезнут и не объявятся больше? А Лёшка послушал бы про победу над Шикуаком. Как он изворачивался, изворачивался, но в конце концов сдох. Даже степняка послушал бы. Хотя тот, наверное, начал бы так: «Ай, Алексей-мехе, всё они врут…»

Ладно. Лёшка попробовал повернуться, но добился лишь слабого покачивания панцирной сетки. Как бы это не на несколько дней. Будут ещё кормить с ложечки…

Потом он заснул.

Ему приснилось, что какое-то время за дверью происходят шум и возня, словно кто-то рвётся к нему в комнату, но не может пробиться через тех, кто хочет этому помешать. Из сосредоточенного сопения возросли голоса. Сначала тихие, они быстро набрали силу. Первых фраз Лёшка не разобрал, было одно бу-бу-бу, но дальше, словно настроившись на аудиоканал, он слышал уже отчётливо.

— Зачем? — устало спросил Штессан.

— Секретарь должен знать.

Из голоса степняка пропали мягкие, убаюкивающие нотки, и Лёшка не сразу его определил.

— Он не должен знать всего, — возразил Иахим.

— Даже о себе?

— Так будет лучше.

— Это предательство, Иахим-мехе.

— Почему? Знание не спасёт его и навредит нам. Если он умный парень, он поймёт. Думаю, он и так уже догадывается.

Аршахшар зло цыкнул зубом.

— Я тоже о многом догадывался. Но я всё же надеялся, когда мой малый кум стоял против заклятых Месхаров, продавшихся Шикуаку, что скоро…

— Иди спать, Кортоз, — прорезался голос Мёленбека. — Хватит этого цирка. Мы не в степи, и тебе не о секретаре надо думать.

— Ай, он не умный парень.

— Тем хуже для него, — отрезал Мёленбек.

— Он доверяет тебе, гугуц-цохэн, сильно доверяет.

— Многие, кто доверяли мне, мертвы. Если тебя это успокоит, я не хочу его смерти. А то, что случится, не зависит ни от меня, ни от него.

— Ай, принцессе ты тоже это говорил?

Лёшка во сне почувствовал, как за дверью наступила тишина. Ему казалось, там, в коридоре, медленно чернеет лицом черноглазый цайс-мастер Солье Мёленбек. Но голос его был на удивление спокоен.

— Нет, — произнёс Мёленбек, — наоборот. Гейне-Александра сказала мне это. Почти слово в слово. Маленькая железная девочка. Я не стал ей перечить.

— И ты…

— Откровения закончились, Кортоз. Хватит.

Лёшка расслышал, как Мёленбек удаляется к себе, и сон на этом оплыл, сменился шелестящим мраком, из которого на мгновение — обрывком, пятном — проступали, будто в свете подносимой свечи, то ныряющие в бездну Скрепы, то заснеженный выступ с Замком-на-Краю, то девчонка в большой куртке и узких штанах.

Глава 8

Встать получилось с третьей попытки.

Наверное, так чувствовал себя князь Гвидон, выбираясь из бочки — ни руки распрямить, ни ногой двинуть. Затекли. Всё тело ломило.

Как на костылях Лёшка добрался до окна, подержался за стол и подоконник и вернулся обратно к постели. Больной, совсем больной. Он наклонился, пристанывая, вправо и влево. Под кожей словно что-то лопалось и смещалось. Вот они, реальные болевые стяжки.

От ночного сна в памяти осталось лишь зыбкое ощущение холода. Что-то такое снилось, неприятное. Перебрал ца.

Лёшка подумал, что не скоро теперь попробует снова пройти сквозь стену. Спасибо, мы как-нибудь по старинке, ножками. Кстати…

Он стянул футболку и поковылял из комнаты в санузел.

В коридоре было темно и тихо, в дальнем конце мерцал одинокий плафон. На светло-коричневом линолеуме перед дверью темнел смазанный отпечаток каблука. Кто его, интересно, оттирать будет? Секретарь или Пушкин?

И, кстати, вопрос: кто это тут топтался?

Ощутил себя человеком Лёшка только под горячим душем. Пока упрямые струйки кололи темя, шею и плечи, пока мягко рассасывалась боль в районе поясницы, он отстранённо думал, платит ли Мёленбек за жилищно-коммунальные. Даже интересно стало, снял он особняк в одной из фирм по аренде недвижимости или занял его своевольно. Кто ему что скажет против в этом случае? Колданёт — и забудешь, зачем пришёл. Может, он тех полицейских на «форде», что Лёшка видел позавчера, так и завернул?

Здравствуйте, капитан Усатов. Разрешите ваши… э-э-э, доку… Извините, что-то мне дурно. Глаза у вас странные. Я пойду? Да, спасибо.

А что? Очень может быть.

Не успел Лёшка вернуться в комнату, как в дверь стукнули костяшками пальцев.

— Алексей?

— Сейчас.

Лёшка натянул футболку и джинсы. За дверью в тёмном мундире и в брюках в серую полоску стоял Мёленбек.

— Ты почему не спишь? — недовольно спросил он.

— Так всё, проснулся, — ответил Лёшка, приглаживая мокрые волосы.

— Времени — пять утра.

— Я просто вчера рано лёг.

Мёленбек шевельнул губами.

— Позавтракаешь со мной?

— Ага.

Они прошли в обеденный зал. Мёленбек включил свет. Скатерть на столе была усеяна крошками и темнела каплями жира. В раковине возвышалась гора посуды. Кастрюли и широкие блюда из-под курицы ждали рядом своей очереди.

— Ну не свиньи ли? — вздохнул Мёленбек.

Ладонью он начал осторожно, чтобы не испачкать мундир, сгребать крошки к краю стола. Лёшка подставил мусорное ведро.

— Помой лучше посуду, — сказал ему Мёленбек. — Здесь я сам.

Крошки посыпались на пластиковое дно.

Лёшка включил воду, выковырял из вороха тарелок губку и выдавил на нее несколько капель моющего средства.

Мёленбек обогнул стол.

— Не хочешь меня о чём-нибудь спросить?

— Хочу, — сказал Лёшка.

— Спрашивай.

Лёшка убавил, чтобы не слишком шумела, воду.

— Вы специально меня сейчас подкараулили?

— Здесь, в этом особняке, — сказал Мёленбек, остановившись, — я чувствую малейшее движение ца. Мне не надо тебя караулить, Алексей. Я знаю, где ты, где Иахим, что делает наш ехидный степняк-мехе и в какой тональности храпит Эран Мальгрув. Ещё я очень плохо сплю здесь, к твоему сведению.

— Спите одетым?

Мёленбек приподнял ведро.

— Алексей, — улыбнулся он, сковырнув со скатерти подсохшую макаронину, — как ты думаешь, я сказал о том, что плохо сплю, не учитывая, во что одет? Неужели я произвожу впечатление человека, который настолько недальновиден? Помнится, мы с тобой уже несколько раз говорили о смыслах, которые люди вкладывают в свои слова. Разве я сказал о своём состоянии для того, чтобы ты задал глупый вопрос?

— Простите.

Лёшка покраснел и принялся оттирать губкой края добытой из раковины тарелки. Действительно, мог бы и подумать! Стыдно, на самом деле.

— Тогда, — продолжил Мёленбек, — цель моя была, наверное, другая. Хотелось бы послушать твои версии, Алексей.

Давая себе время поразмыслить, Лёшка секунд десять смывал пену с тарелки.

— Ну, возможно, вы хотели проверить, — сказал он, — не прибавилось ли во мне ума. — Мёленбек хмыкнул. — И узнали, что с глупым вопросом, мной заданным, нет, не прибавилось.

— Годится. Вторая версия.

— Вторая? — Лёшка сдавил губку в ладони. — Ну, например…

— Первое, что приходит в голову, — потребовал Мёленбек, переходя к дальнему концу стола.

— Что цель состояла в том, чтобы я как можно скорее забыл про мысль о контроле и включился в разгадывание на ходу придуманного ребуса.

— Интересно, — кивнул Мёленбек. — Но нет логики. К тому же нарушена временная последовательность событий. Во-первых, я сразу признал, что от меня нет тайн в особняке. Так? То есть, смысловая конструкция провисает мгновенно. Во-вторых, я предложил тебе рассмотреть версии, когда, кажется, вполне обосновал нелепость твоего вопроса об одежде. Или ты предполагал, что я предпочитаю ходить по дому в одних трусах?

— Многие так и ходят, — негромко сказал Лёшка.

— Третья версия.

— А подумать?

— Хорошо, — сказал Мёленбек. — Три тарелки.

— Это как?

— У тебя есть время подумать, пока ты моешь три тарелки. Только не слишком усердствуй.

Щелкнула кнопка электрического чайника.

Так. Лёшка загремел посудой. Появился смысл выбрать тарелки погрязнее. С жиром, с соусом, с остатками еды. Чтобы подольше. Эран, конечно, крутой мечник, великан, но ничего не оставляет, молотит всё подчистую. Наверное, детство было голодное.

— Я готов.

Лёшка выставил на бортик раковины три разнокалиберные тарелки. Мёленбек заглянул, кивнул одобрительно, прихватил только что вымытое блюдо.

— А я пока соображу что-нибудь к чаю.

Он достал из кармана ангрим, кристалл-кладовую.

Итак, версия. Лёшка сунул первую тарелку под струйку тёплой воды. Висящее чуть сбоку зеркало показало, как Мёленбек, задирая бороду, будто фокусник выхватывает из воздуха пальцами румяные продолговатые пирожки. Один, правда, разломился и просыпался на стол красными ягодами.

— Шикуак! — выругался цайс-мастер.

Лёшка фыркнул.

Итак… Если с самого начала. Мёленбек сказал мне, что он плохо спит. Зачем он это сказал? Потому что я не спал? Чтобы показать мне, что я в этом не одинок? Поддержать, так сказать, солидарно. А зачем меня в этом поддерживать? Я вроде не жаловался. Или это как-то связано с моим состоянием вчера?

Лёшка смыл пену с тарелки.

Блин, что-то я быстро мою, подумалось ему. Притормози, секретарь. Тарелка встала в сушилку, и Лёшка взял следующую. Отражение Мёленбека на мгновение пропало из поля зрения и вернулось со вскипевшим чайником.

Что он вообще хотел сказать?

А может не стоит искать скрытый смысл? Я вот что, всегда с глубоким смыслом говорю? Ни фига! Мы, когда с Женькой треплемся, вообще, бывает, ни о чём не думаем. Так, обмениваемся междометиями, греемся на солнце, прихлёбываем по чуть-чуть. Если хорошо, зачем какой-то смысл наворачивать?

Только вряд ли Мёленбек будет что-то делать просто так.

Значит, что? Ему плохо здесь, это не его мир. Тогда, получается, это он мне жаловался? Объяснял, почему не спит сам?

Блин, вторая.

Лёшка с некоторым удивлением воззрился на чистую, поблёскивающую отражением потолочной лампочки тарелку в своих руках.

— Алексей, — окликнул его Мёленбек, — у тебя процесс остановился.

— Да-да.

Лёшка капнул ещё средства.

— Ты уже созрел? — спросил Мёленбек, разливая кипяток по расставленным кружкам. — А то у меня всё готово.

— Почти.

Лёшка выжал пену из губки.

Версия. Она же необязательно должна быть правильной? Важно просто понять… Выйти бы, конечно, в ойме и там сосредоточиться. Мёленбек, он сказал, что не спит. Зачем? Зачем люди вообще говорят такие вещи? Я не сплю, у меня зуб болит, мне опять не повезло… Какой-то набор жалоб…

Блин! Нет, оладушек! Люди ищут участия, понял Лёшка, затирая под водой тарелочное донце.

Даже говоря как бы мимоходом, всё равно ждут, что ты разделишь с ними их боль и неудачи. А Мёленбек? Он именно этого…

Нет, улыбнулся Лёшка. Для Мёленбека — это доверие. Он показывает, что доверяет мне. Раскрывает секреты, которые предстоит хранить секретарю. Они, может быть, мелкие, но составляют часть его жизни.

Последняя тарелка звякнула, вставая в гнездо сушилки.

— Алексей.

— Да? — повернулся Лёшка.

— Третья тарелка.

— Конечно.

Лёшка вытер руки и сел напротив цайс-мастера. Он подвинул к себе кружку, насыпал в кипяток по ложке сахара и кофе, размешал. Мёленбек смотрел на его действия, чуть приподняв брови. Потом достал из нагрудного кармана монокль и наблюдал уже через него, как ходит, бьётся о фаянсовые стенки ложечка.

— Алексей…

— Я очень это ценю, господин Мёленбек, — сказал Лёшка и откусил добрую треть от взятого с блюда пирожка.

Ягоды внутри оказались сочные, кисло-сладкие. Не брусника, не вишня с малиной. Незнакомые, но необыкновенно вкусные.

— В смысле?

Мёленбек перевёл взгляд с ложечки и кружки на Лёшку. Большой чёрный глаз через увеличивающее стекло монокля казался обеспокоенным и даже обескураженным. Лёшка пожал плечом и откусил от пирожка ещё.

Мёленбек хмыкнул, нахмурился, выпятил губу, секунды две соображал и вдруг захохотал.

— Ох-хо-хо!

Он несколько раз хлопнул себя по колену и замотал головой.

— Ох! Отвык! Отвык!

Монокль едва не шлёпнулся в кружку.

— Я старался, — сказал Лёшка с полным ртом.

Мёленбек захохотал пуще прежнего.

— Алексей, ты положительно умеешь удивить, — сказал он, отсмеявшись. — Признаю, давно меня так не поддевали! Тем более, что ответ твой мне симпатичен. Ф-фух, — Мёленбек глотнул из кружки. — Хочешь спросить ещё что-нибудь?

Лёшка кивнул.

— Почему вы не выходите из особняка?

— Потому что не можем, — сказал Мёленбек. — Точнее, это связано с очень большим расходом ца. Мы, Алексей, всё-таки из другого отражения.

— А вот хъёлинги или цоги?

— Пока твой мир не соприкасается с их миром напрямую, думаю, им будет невозможно здесь выжить. И, знаешь, давай думать, что этого никогда не случится.

— Но тот хъёлинг, которого я убил…

— Он всё-таки находился в особняке, Алексей. Я же объяснял тебе, что это прохудившееся место. Выйди он за ограду…

— Его бы сбил автомобиль, — усмехнулся Лёшка.

— И это тоже. Но, скорее всего, он бы просто сдох на обочине, не имея возможности аккумулировать сколько-нибудь ца, достаточного для поддержания жизни.

— А дальше?

— То есть?

— Что будет дальше?

Мёленбек долго молчал, придирчиво выбирая пирожок на блюде. Или делал вид, что выбирает. В этом действии было сразу несколько смыслов. Лёшка предполагал и возможность обдумать ответ, и показательное недовольство неудобным вопросом, и действительное желание найти выпечку повкуснее.

Научился на свою голову.

— Дальше у тебя будет выходной, — сказал наконец Мёленбек.

Пальцы его вытащили пирожок, треснувший ягодной начинкой с одного бока.

— Я не про это, — сказал Лёшка.

— А я про это. Не стоит загадывать наперёд.

— Я про то, — упрямо произнёс Лёшка, — что будет, когда вы уйдёте за Скрепы. Вы потом сможете вернуться?

— Я оставлю тебе все хельманне, — сказал Мёленбек и откусил пирожок.

Ягодный сок сделал его губы ярко-красными. Одна ягодка запуталась в бороде.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— То есть, вы не вернётесь?

— А ты уже к нам привык? — иронически заметил Мёленбек.

— Наверное.

Поглядывая на хмурого Лёшку, Мёленбек доел пирожок.

— Алексей, если мы останемся живы, нам будет совсем не до того, чтобы проводить время здесь с тобой, — он достал платок и вытер пальцы. — Пойми это. В Крисдольме хозяйничают Эфенир Хесе и Высокая комиссия. Цоги пытаются разрушить Скрепы. В кошалях по гефантам ловят и вешают мечников.

— Да я знаю, — выдавил Лёшка.

— Поэтому завтра у тебя — выходной, а в понедельник мы с тобой попробуем поработать с ца, узнаешь кое-что новое.

— А взять с собой брошь мне можно?

— Домой? Пожалуйста, бери. Если сможешь выхватить из Ке-Омма её владельца, кто бы он ни был, я буду тебе очень признателен.

— Хорошо.

Они синхронно отхлебнули из кружек.

— Ого! — в щель между дверными створками в зал заглянул Штессан. — Можно к вам присоединиться?

Он был в тёмных, подвязанных у колен панталонах и свободной белой рубашке.

— Пожалуйста, — сказал Мёленбек. — Ждал, пока договорим?

Иахим сел за стол.

— Не имею привычки прерывать беседу.

Он потянул к себе блюдо с пирожками.

— Ку-уда?

В створки за Лёшкиной спиной просунулся Мальгрув.

— То есть, вы оба здесь подслушивали? — спросил Мёленбек.

— У тебя, Солье, должны быть три версии. Три.

Мальгрув показал три пальца.

— Вот вы вянгэ!

— А сам?

Великан в длинной, доходящей до лодыжек рубашке, перегнувшись через стол, положил лапищу на блюдо. Штессан поднял голову.

— Друг мой Эран, имейте совесть, — сказал он, с натугой удерживая блюдо у себя. — Всё-таки я был первым.

— Ха! — сказал Мальгрув. — На выпечку гиммельлинских пекарей совесть не распространяется!

— С чего это?

— С того.

Лёшка фыркнул.

И Штессан, и Мальгрув покосились на него, не собираясь, впрочем, ни на сантиметр уступать друг другу.

— Тебе кажется это смешным, Алексей? — спросил Иахим.

— Да! — подтвердил вопрос великан.

— Ага, — сказал Лёшка. — Забавно, что всё это разыгрывается для меня. Наверное, долго репетировали, да?

— Чего-о? — Мальгрув, позабыв про пирожки, выпятил челюсть. — Это, значит, меня, сотника Первого кнафура…

— Я вижу, — посмотрел ему в глаза Лёшка.

— Наш мальчик поумнел, — развёл руками Мёленбек.

— Сам по себе? — спросил Штессан.

— Увы. То есть, я ему немного помог…

— Что-то быстро.

— Сами же слышали.

— Интересно, — Иахим, позабыв про блюдо, отклонился на стуле назад и сплёл руки на животе. — И что нам теперь делать?

Он посмотрел на Лёшку.

— А я-то что? — удивился тот.

— Не, — сказал Мальгрув, — ты скажи, нам продолжать придуриваться или ты уже твёрдо с нами и никуда не убежишь?

Он взял пирожок.

— С вами, — сказал Лёшка. — Я не знаю, как всё сложится, но убегать я точно не собираюсь. Я же нужен?

— Нужен, — кивнул Мёленбек.

Великан целиком запихнул пирожок в рот. Глаза его закатились к потолку, губы причмокнули, отпуская помедливший палец.

— М-м-м, вкуснота.

Он вздохнул и вытер палец о живот.

— Но я бы, честно говоря, ещё попридуривался.

— Что же тебе мешает, мой дорогой Эран? — спросил Штессан, подмигнув Лёшке. — Алексей не против.

— Точно, — сказал Лёшка.

Мальгрув взял ещё один пирожок.

— Не, это уже не так интересно. Это как бы для самого себя. А что я для самого себя других занятий не найду?

— Каких?

— Вон, Солье нам придумает, — легко перенаправил вопрос Мальгрув.

— Насчёт этого не беспокойтесь, — сказал Мёленбек. — Сначала чайник подогрейте.

— Во, слышал, друг мой Иахим?

— Слышал.

— Поэтому…

Мальгрув умолк и нахмурился, потому что блюдо исчезло со стола, а руки у Штессана всё также покоились на скатерти.

— Чай, — напомнил ему Мёленбек.

— Чай? Да, чай, — великан, с подозрением глядя на Штессана, шагнул к чайнику и хлопнул пальцем по кнопке.

— Там мало, — заметил Мёленбек.

Мальгрув издал звук, означающий сомнение, но чайник из подставки вынул и понёс к мойке. Уже набирая воду, он резко повернулся в надежде поймать Штессана за манипуляциями с блюдом. Но Иахим был неподвижен.

Хлоп! Наполненный чайник зашипел, а Мальгрув, сопя, сел рядом с Лёшкой, поставил перед собой бокал.

— Ты же ел пироги? — спросил он.

— Ел, — сказал Лёшка.

— В том-то и дело, все их ели, все их видели… — сказал Мальгрув и, отклонившись, резко нырнул под стол.

Он, видимо, ожидал увидеть, что Штессан держит блюдо на коленях, но был глубоко разочарован.

— Солье, — сказал Мальгрув, обиженно выпрямляясь, — это же ты, да? Ладно, Иахим, старый мечник, он, как и я, с отбитой головой, у него по званию положено несколько раз в год сходить с ума, но тебе-то, цайс-мастеру…

— А я будто не человек, — сказал Мёленбек и ловко вывернул руку с блюдом из-за спины. — Углядел всё-таки?

— Угу, краешек, — улыбнулся Мальгрув.

Он взял два пирожка, но, подумав, добавил третий.

— Старею, — вздохнул Мёленбек. — Раньше мог рубашку с собеседника в разговоре снять, и он не заметил бы. Глаза отводил — любо-дорого.

Он повозил кружку по скатерти.

— А какие вы настоящие? — спросил Лёшка.

— А такие же, — ответил великан с набитым ртом. — Сказали, что не придуриваемся, а придуриваемся. Вот и гадай, придуриваемся мы или не придуриваемся.

— Но для чего?

— Ты подумай, Алексей, подумай, — сказал Мёленбек.

Он прошел к вскипевшему чайнику, налил воды в кружки себе и Иахиму, помедлив, наполнил бокал Мальгрува.

— Я не знаю, — сказал Лёшка.

— Придуривается, — заявил великан своим напарникам и толкнул Лёшку плечом в плечо. — Придуриваешься, да?

— Мне просто казалось, что всё это — и Шикуак, и Замок-на-Краю — всё это очень серьёзно…

— Так и есть, — сказал Мёленбек.

— Но вы шутите и…

Лёшка умолк.

— Договаривай, Алексей, — потребовал Мёленбек, подобрав монокль и спрятав его в карман мундира. — Не имей привычки обрывать фразу на полпути.

— …и придуриваетесь, — закончил Лёшка.

— А что мы должны, по-твоему, делать? — спросил Штессан.

— Ну, тренироваться…

— Разумно, — сказал Мальгрув. — Я вот вчера сижу, значит, и думаю: чего-то мы упускаем. Что-то не то делаем…

— Я тоже, — кивнул Иахим. — Только я сразу понял, что надо у Алексея спросить. Он-то должен знать.

— Издеваетесь? — надулся Лёшка.

— А то! — сказал Мальгрув, окуная в кипяток чайный пакетик.

— Иногда, Алексей, ты удивляешь меня в положительном смысле, — сказал Мёленбек. — Демонстрируешь чудеса проницательности и сообразительности. Но иногда удивляешь нехорошо. Словно не даешь себе времени обстоятельно поразмыслить. Посуди сам, что ты сейчас нам сказал и на что обиделся.

— Я не обиделся, — сказал Лёшка, отворачивая голову.

Голос-предатель взял высокую ноту.

— А врать зачем? — удивился Мёленбек. — Ты решил, что мы нуждаемся в твоём совете. Замечательно! Но теперь подумай. Три взрослых человека, — он показал на Мальгрува, Штессана и себя, — с немаленьким опытом, в два, а то и в три раза старше тебя, не знают, каким образом им лучше проводить время?

— При этом один из них цайс-мастер, — добавил Мальгрув.

— Я вовсе так не думал! — сказал Лёшка.

— Всё, он обиделся, — вздохнул великан, заглядывая в кружку. — Сейчас убежит. Серьёзно, надо было продолжать придуриваться.

Прозвучало это настолько комично, что Лёшка фыркнул.

— Я же просто…

— Что? — с готовностью слушать надвинулся Мёленбек.

— Я думал…

Лёшка запнулся.

Он словно посмотрел на себя отстранённо, через слой. Только без всякого ойме. Долговязый парень со сбитой набок, ещё влажной чёлкой, ни фига, в сущности не умеющий, кое-как отбарахтавшийся в школе последний год, учит жизни…

Нет, Динку он ещё, возможно, и мог бы чему-то научить. Но даже Ромка, скорее всего, дал бы ему сто очков вперёд. Дитя, блин, улицы.

— Алексей, — произнёс Мёленбек, — ты опять оборвал фразу.

— Я знаю.

Смотря в стол, Лёшка пошевелил плечами.

— Как секретарь ты можешь объяснить причины своей обиды? — спросил Мёленбек.

— А надо?

— Конечно. Секретарю необходимо не только знать слабости и мотивы тех, с кем ему приходится работать, но и давать честный отчет в своих. Даже не мне, работодателю, а самому себе в первую очередь. Так что тебя обидело на самом деле?

Лёшка молчал.

— Алексей.

Голос Мёленбека приобрел холодную звонкость.

— Теперь мне хочется сбежать, — поёрзав, сказал Мальгрув.

— На самом деле, — поднял голову Лёшка, — я обиделся на то, что моё слово… ну, не является чем-то важным. И это вот дуракаваляние…

— Просто ты ещё сквир, — улыбнулся Штессан.

— И многого не знаешь, — добавил Мальгрув.

— Но я же вас вытащил! — с жаром возразил Лёшка. — И с ойме у меня получилось! И в городе! А я будто «подай-принеси» и «не мешайся под ногами».

— Кстати, ты ещё сегодня моешь полы здесь, на первом этаже, — сказал Мёленбек.

— Видите? Это и обидно.

— Ха! — сказал Мальгрув. — Всему своё время, парень. Я вот, как начну, бывало, вспоминать: этому сапоги чистил, этому штаны штопал, этому половину жалованья проиграл, причём он жульничал, как я с опозданием понимаю…

— Тут дело в другом, Эран, — перебил великана Штессан. — Алексей, видимо, хочет пойти с нами к Шикуаку.

Мальгрув присвистнул.

— Он с ума сошёл?

— Вообще-то, я здесь, — сказал Лёшка.

— Ну, да. Или это тоже обидно? — спросил Мальгрув, с опозданием сообразив, как, должно быть, воспринимается его реплика.

— Да, это обидно, — кивнул Лёшка.

— То есть, откровенно говоря, — подытожил Мёленбек, — ты обижаешься на то, что не имеешь ни опыта, ни умений, чтобы быть с нами вровень. Я правильно тебя понял?

И не давая возразить, продолжил:

— Погоди, Алексей. Что у нас получается? Тебе обидно, что мы не воспринимаем тебя всерьёз, и это, выходит, наша же и вина? В этом смысле интересно, насколько великим и всезнающим ты себя считаешь.

— Я не считаю…

— Считаешь!

— Солье, Солье, — шепнул Мальгрув, — вообще-то он здесь.

— Кто?

— Алексей. Мы же с ним говорим?

— С ним, — Мёленбек посмотрел на мрачного Лёшку и вздохнул. — Алексей, что в этом отражении, что в бесчисленном множестве других, люди очень часто не ощущают предела, когда им всё удаётся. Понимаешь? Они уверены, что так будет продолжаться и дальше. Что ца никогда не кончится, что хъёлинги — все, как один, глупы, что Шикуак заперся и с ужасом ждёт их визита. Всё это плохо кончается. Очень часто — смертью. Ещё чаще из-за этого страдают те, кто оказался поблизости. Я не хочу, Алексей, чтобы мой секретарь потом обвинял меня, что я его не предупредил.

— Я могу идти? — спросил Лёшка.

— Куда?

— За шваброй и ведром.

— Постой, — остановил его Мёленбек. — Алексей, пойми, это не желание как-то досадить. Мы все зависим от тебя. И поэтому нуждаемся в отдающем себе отчет секретаре, а не в мальчишке, у которого снесло голову от открывшихся возможностей.

— Я понял, — сказал Лёшка, — я подумаю.

— Иди.

Стукнула створка.

— Ты слишком строг, Солье, — сказал Штессан, едва Лёшка вышел.

Его хрипловатый голос был хорошо слышен в коридоре.

— А вы, кажется, слишком мягки, мечники, — парировал Мёленбек. — Кого вы хотите получить? Размазню? Парня, который по собственной глупости сунет голову в петлю и поймёт это, когда будет слишком поздно?

Лёшка застыл у стены рядом с дверью, боясь выдать себя даже дыханием.

— Друга, — сказал Мальгрув.

— У нас нет времени на дружбу, — сказал Мёленбек. — Он — секретарь. Вы видите в нём сына, младшего брата, сквира, но это не так. Он — секретарь, и из этого, мои дорогие, вытекает все остальное.

— Солье, ты не прав, — сказал Иахим. — Не важно, кого я вижу. Важно, что он старается. Важно, что Ке-Омм для него не что-то неведомое там, за слоем, за отражением, не чужая земля и не чужой мир.

— Ты думаешь, он готов отдать жизнь за нас? — спросил Мёленбек.

Лёшка похолодел.

— Странно, Солье, — хмыкнул Штессан. — Ты вроде не самый последний цайс-мастер и должен хорошо разбираться в людях. Неужели ты не заметил этого до сих пор?

Мёленбек помолчал.

— Нет, — сказал он. — А ты, Иахим?

— Я знаю это так же точно, как то, что я ещё жив.

— Не, — уточнил Мальгрув, — сначала он убежит, но потом вернётся. И всех спасёт. Ну, если будет, кого.

— Сговорились? — спросил Мёленбек.

— Серьёзно, Солье, он — хороший парень, — сказал Штессан.

— Ага. Только подслушивать любит, — вздохнул Мёленбек.

Установилась тишина.

Ни жив ни мёртв, Лёшка отступил в глубь коридора и медленно, ожидая разоблачающего окрика в спину, двинулся в сторону туалета. Впрочем, ни Штессан, ни Мальгрув так и не выглянули из зала.

Лёшка не услышал, как Мёленбек, постучав пальцами по столу, сказал:

— Ладно, ребята, я сделаю, что смогу, обещаю.

— Это он кому? — спросил Штессана Мальгрув.

— Нам, — сказал Иахим.

— Да ты что?

— Хватит, Эран! — поднимаясь, стукнул пальцами по скатерти Мёленбек. Посмотрел на вытянувшегося вверх, торопливо дожёвывающего великана, на Иахима, задумчиво почёсывающего себя в подмышке, и добавил: — Клоуны.

— Это что, уже кончаем придуриваться? — безмятежно поинтересовался Мальгрув.

— Да.

— Совсем-совсем?

Мёленбек наклонил голову.

— А что?

— А если всё-таки нравится?

Лёшка тем временем налил в ведро воды и понёс его в прихожую, к входным дверям, решив начинать оттуда. Он обнаружил, что дверь наружу открыта, а на крыльце стоит Аршахшар и, приспустив штаны, мочится на траву.

— Ай, Алексей-мехе, — обернулся степняк, не прекращая своего занятия, — совсем рано встаешь, пугаешь.

— Туалет же есть, — хмуро сказал Лёшка.

— Земля должна знать, кто по ней ходит, — сказал Аршахшар.

— Ясно.

Лёшка вынес коврик для обуви на крыльцо, встряхнул и оставил там лежать.

— Что делаешь? — закончив свои дела, Аршахшар шагнул в дом.

— Не видите, полы мою, — ответил Лёшка.

— Ай, Алексей-мехе, — поцокал степняк, — воины полами не занимаются.

— А я не воин, — Лёшка окунул тряпку в ведро, — я секретарь.

Аршахшар потоптался рядом, глядя, как Лёшка, отжав тряпку, наматывает ее на перекладину найденной в туалете швабры, похлопал ладонью по свежеокрашенной стене.

— И ты же красил?

— Штессан. Я лишь помог немного.

— А этот… здоровяк?

— Он не красил.

— Вот он — воин.

— А вот если вы оказались один, — прищурил глаз Лёшка, — и что — не сготовите себе, не наведёте порядок, одежду не постираете?

— Алексей-мехе, для этого женщины есть. У мужчины в степи есть только конь, он за ним ухаживает. Всё остальное женщина-кенэ делает — калак ставит, яму копает, посуду лепит, кизяк собирает. Дети тоже на ней.

— А если нет женщины?

Аршахшар фыркнул.

— Ай, Алексей-мехе, хитрый, да? Если нет женщины, воин садится на коня и добывает её!

— А если не добудет?

— Умрёт.

— Тяжёлая доля.

— Много моего народа пропало так.

— Там завтракают, — сказал Лёшка.

— Ветра в твои руки, Алексей-мехе.

Аршахшар, чуть косолапя, направился по коридору к обеденному залу, скрытому створками, но, сделав три шага, на цыпочках вернулся обратно, прижал палец к губам и показал Лёшке выйти на крыльцо.

Лёшка повиновался, степняк поспешно прикрыл дверь.

— Будь очень осторожен, Алексей-мехе, — сказал он, прижимая плоский нос к Лёшкиному уху. — Гугуц-цохэн — коварный человек.

— И что? — покрываясь мурашками, спросил Лёшка.

От Аршахшара пахло остро, потом, горькой степной травой, заношенной одеждой.

— Ты думаешь, — прошептал Кортоз, — он с тобой возится, потому что добрый? Ты у него не первый секретарь, Алексей-мехе, далеко не первый. А где остальные? Не хочешь его спросить? Куда делись?

— Наверное, умерли, — сказал Лёшка.

— Ай, молодец!

Аршахшар потрепал его по макушке и, косолапя, зашёл в дом, словно сказал всё, что хотел. Басторз!

Звякнуло ведро.

Какое-то время Лёшка смотрел на траву, на пеньки и асфальтированную дорожку, серым языком ныряющую под створки ворот, а видел лишь кривую улыбку Аршахшара.

Чего сказать хотел? Какую правду от себя донести? Что его, Лёшку, просто используют? Так это и ежу понятно. Он за это заработную плату получает. Вообще-то быть секретарём ему нравится… Нравилось?

Лёшка закусил губу, вспомнив, что выговаривал ему Мёленбек.

На самом деле, обидно. Будто он только что из детского сада. Сами дурака валяют, а указывают — ты никто, ты сквир, думай головой, почему мы вокруг тебя выплясываем. А чего, действительно, выплясывают? Чтобы он думал головой? Или за всем этим стоит нечто другое? Штессан только вступился в конце. Ну и Мальгрув…

— Любуешься?

Иахим был тут как тут. Неслышно вышел на крыльцо, встал рядом, жилистый, в одних штанах, шрам на щеке, птица-змея на плече, чуть ниже Лёшки даже, а словно сантиметров на двадцать выше.

И ухо — неправильное.

— Дышу.

— Понятно, — Штессан повернул голову, и Лёшке стал виден его затылок.

Под черными волосами проглядывал, приподнимая их, заживший рубец.

— Я вполне взрослый, — сказал Лёшка.

— Так-то да, — Иахим улыбнулся и положил руку ему на плечо. — Ты только не обижайся на Солье, Алексей. Он иногда резкие вещи говорит, а понимание его правоты приходит позже. Он мыслит по-другому.

— Ага.

— Пойми, нам важно вернуть Ке-Омм. А Солье — последний, кто это может сделать. И ради Ке-Омма он пожертвует многим.

— И мной?

Лёшка посмотрел на Иахима.

— Возможно, — не отвёл глаз Штессан. — И мной, и Эраном, и Кортозом. И всеми, кого ты вытянешь с той стороны.

— А так хотелось пожить, — сказал Лёшка.

Слова прозвучали так жалобно и нелепо, что в конце он не выдержал и хрюкнул.

— Печаль, — сказал Иахим.

Они расхохотались, не сговариваясь.

— Вот у нас в кнафуре, — раздался за их спинами голос Мальгрува, — был панцир такой, по имени Йоггин. Как ночь перед сражением, ну, с кнелями мятежных кошалей или с ассаями теми же, так у него дар прорезался — самую простую, тысячу раз слышанную историю умел рассказать так, что все с ног падали. Такие оборотцы вкручивал — глаза таращились и рот перчаткой раскрывался. Даже дядя Гейне-Александры, сиятельный Клоцнар Лакке Невозмутимый, однажды нахохотался так, что подпалил себе знаменитую бороду от лагерного костра. И я сам тому был первый свидетель. Да. И это я к чему вообще? К тому, что в ожидании смерти всякое уныние лучше слать к Шикуаку.

— А что с ним случилось потом? — спросил Лёшка.

— С кем?

— С Йоггином.

Мальгрув шумно поскрёб шею.

— А что случилось? Кажется, убили его.

— Жалко.

— Так всех жалко, — вздохнул великан. — Иахима жалко. Меня жалко. Степняка нашего и то жалко, хотя уж, честно скажу, довольно неприятный это народец. Однажды наш кнафур хорошо потрепали. Лет пять назад, помню. Коняшки у них больно быстрые и кусаться любят. Чуть палец тогда не оттяпали.

— У Солтан-Охе? — спросил Штессан.

— Не, Солтан-Охе был севернее.

— Ну!

— То есть, вы у себя это называете «у Солтан-Охе»?

— А где? Восемь кулаков нашего кнафура под рукой ликурта Дарро Каннацэ по прозвищу «Полголовы» здорово тогда ваш авангард выручили.

— Ну уж выручили…

— Спасли.

— Ну уж спасли.

— Признай, Эран.

Мальгрув сдвинул рыжие брови над бегущими по лбу значками и скрутил из пальцев дулю.

— На!

Они зашли в дом, толкая друг друга локтями.

Лёшка подумал, сейчас ещё Мёленбек явится. Но владелец особняка медлил. Пришлось вернуться к ведру и швабре.

За мытьём полов Лёшка обнаружил, что всё его раздражение, возмущение, негодование собственным положением среди обитателей особняка улетучилось. Как будто его оттёрли шваброй, как он только что — следы Кортозовых сапог.

Действительно, сквир он ещё. Волшебник, блин. Выхлебал ца досуха. Через «зебру», через стену, через столб — легкомысленным кузнечиком. Как к нему с их стороны относиться-то?

Учат его, учат.

Лёшка задумался. Интересно, а как он бы поступил, если от какого-нибудь постороннего парня зависела жизнь Ленки, Динки, семьи? Или вообще — жизнь всех, кто здесь живёт? Стоит вот перед ним собственный двойник, улыбается — что с ним делать? Уговаривать, внушать что-то, давить на совесть?

Только двойнику всё может быть и до лампочки, над его миром не каплет, и пофиг, что там станется в будущем.

Не пытать же?

Прогоняя неожиданный озноб, Лёшка пошевелил плечами. Нет, если подумать, способ заинтересовать, конечно, найти можно. Я бы сказал… Я бы попытался сделать свою проблему близкой для двойника.

Я делал бы как Мёленбек.

Он хмыкнул от неожиданного вывода. Здорово. Нашёлся стратег на свою голову. Как Мёленбек. Вперёд и с песней.

Ну, опасно, да. А там люди умирают. И Шикуак ползёт в гости всем своим ледяным миром. И Скрепы трещат.

Только встаёт вопрос. Многим ли я готов пожертвовать. Готов ли я вообще…

Лёшка зажмурился, представив. Если мама, если Динка, а на другой стороне — нет, не Штессан, не Мальгрув, а вот Мёленбек, когда он был ребёнком…

Я бы смог?

Он мотнул головой. Это замнём пока. А то холодок, неприятный холодок продирает, знаете ли, когда у тебя на выбор плохой вариант и очень плохой.

— Алексей.

Лёшка обернулся.

Владелец особняка, выглядывающий из кабинета, вновь сменил одежду, вместо мундира появилось длиннополое пальто синего цвета с приподнятыми плечами и вышивкой через всю грудь, вместо брюк — желтые панталоны с буффами.

Возможно, в ангриме кроме жарений, варений и выпечки у цайс-мастера прятался целый гардероб.

— Ну, как, ты закончил? — спросил Мёленбек.

Лёшка оглянулся за спину, на влажно поблёскивающий под электрическим светом линолеум коридора, а потом сообразил, что спрашивают его, скорее всего, вовсе не о мытье полов.

— В целом, да, — осторожно ответил он.

Мёленбек коротко улыбнулся.

— Зайди.

— Я только грязную воду вылью, можно?

Получив согласие, Лёшка потащил ведро в туалет.

Судя по резким шлепкам и выкрикам сверху, из тренировочного зала, Штессан и Мальгрув выясняли там, кто всё же кого спас у Солтан-Охе. Хотя, скорее всего, подначивая друг друга, мечники просто старались держать себя в тонусе.

Игра. Дуракаваляние. Не всякому секретарю понятно.

Лёшка спустил воду и, уже уходя, обнаружил на лестнице, ведущей на второй этаж, в тени, на самом её верху, неподвижного Аршахшара. Поджав ноги, степняк наблюдал за поединком и в восхищении прицокивал языком, когда кто-нибудь проводил эффектный приём.

Увидев Лёшку, он качнул головой.

— Эх-вэх, сильные люди. Почти цохэны.

— Что делают?

— Летают. Тоже хочу так.

— А кто побеждает?

— Красота побеждает, Алексей-мехе. Когда настоящие воины бьются, всегда так. Кони когда бегут — тоже.

Степняк явно находился под впечатлением.

Лёшка оставил его. Оттирая мокрые ладони о джинсы, он дошёл до кабинета и просунулся в приоткрытую дверь.

— Господин Мёленбек?

— Да, входи.

Очистив стол от всего лишнего, Мёленбек разворачивал на его поверхности гигантский свиток, испещрённый тонкими рисунками, линиями и значками.

— Смотри, — сказал он, придерживая непослушные концы свитка, — это местность за Скрепами. Помнишь, как было в ойме?

Лёшка шагнул к столу.

— Сейчас… А где Замок-на-Краю?

— Придержи.

— Ага.

Лёшка прижал свиток ладонью.

— Вот.

Украшенный перстнем палец Мёленбека проплыл над ломкой бумагой или её подобием, миновал горы и извивы нарисованной реки, разбавленную редкими значками пустоту и уткнулся в грязный отпечаток чужого пальца.

— Замок здесь.

— А это Скрепы?

Лёшка показал на десяток кружков с его края, пересекающих свиток сверху донизу.

— Да. Здесь Шамигха, — отчеркнул ногтем слабо окрашенную красным область Мёленбек, — здесь заставы и небольшие крепости. Сиккар, Эфлон, Хель, Гильганг. Степняков и их степь ты накрыл ладонью.

Лёшка наклонился, всматриваясь в нечёткие линии, крохотные рисунки домов и крепостных стен, в чьи-то пометки, в квадратики, видимо, обозначающие стоящие у Скреп кнафуры. Кажется, он начинал откуда-то отсюда…

Лёшка поплыл взглядом между третьей и четвертой Скрепами, пытаясь распознать в значках и кривых фигурках знакомые ему места.

Вроде бы сначала налево…

Разбегались линии дорог, пропадали у гор, обозначенных частыми зубцами, возникали, уводили куда-то в пустоту синие, черные и красные стрелки, точки, вязь непонятных значков (слов? сокращений? цифр?) темнела то там, то тут.

Лёшка зажмурился.

— Не помнишь? — спросил Мёленбек.

— Сейчас.

Так, мраморная арка, каналы, рыжая скала, исполин каменный без головы. Только вот между третьей и четвертой или между второй и третьей? Скрепы-то похожи одна на другую, а уж кружки, их символизирующие…

— Алексей.

— Да.

— Ты помнишь или нет?

— Приблизительно.

— Это потому, — назидательно сказал Мёленбек, — что в тебе сейчас нет ца.

— Мне бы ориентир.

Лёшка снова приник к карте, изучая значки.

— И?

— Ну, вы же тоже видели путь!

Мёленбек посмотрел на Лёшку.

— Я видел движение ца. И ощущал, что с ним происходит. Но если бы я видел твой путь, ты был бы мне не нужен.

— Мне бы только начальную точку!

Мёленбек вздохнул.

— Всё, Алексей, ты свободен.

— Господин Солье!

— Мы только теряем время. А у нас его исчезающе мало.

Лёшка опустил голову.

— Извините.

— Ничего, — Мёленбек принялся сворачивать карту, — я где-то так и предполагал. Ладно, не бери в голову. Я сам виноват.

— Я могу потренироваться со Штессаном и Мальгрувом.

Брови владельца особныка взлетели.

— Без ца? Господин юный секретарь, идите-ка вы домой! — раздраженно сказал он.

— Опять?

— Да!

Скрученная карта отправилась под стол.

— Я только и делаю, что хожу домой! — сказал Лёшка, которого разозлило, что его, чуть что, отправляют из особняка. — Появляюсь, получаю хельманне и ухожу. А всё остальное как-то мимо, сквозняком.

Мёленбек неожиданно улыбнулся.

— Может, в этом и есть мой расчёт?

— Вы серьёзно?

— Вполне.

Лёшка почувствовал, как дышит жаром лицо.

— То есть, главное — удалить меня отсюда?

— Нет.

— Но я, получается, здесь не нужен!

Мёленбек вышел из-за стола.

— Ох, Алексей, опять ты мыслишь через себя, — он несколько секунд рассматривал кусающего губы Лёшку, потом легко стукнул его перстнем по лбу. — Пустота! Предположи хотя бы, что ты мне не здесь не нужен, а там, — показал он в сторону окна, — нужен.

— В городе?

— В городе.

Лёшка потёр стукнутый лоб.

— Почему?

Мёленбек принялся загибать пальцы.

— Первое, как ты правильно заметил, хельманне. Видимо, механизм извлечения взводится и срабатывает оптимальным образом где-то на границе сред, в переходе слоёв. Сам не заметил? Эх, чему и кого я учил? Второе: удаление тебя, как мощного источника ца, из особняка, мешает ледяным тварям и прислужникам Шикуака, вроде Итерварра, на него точно навестись. А они наводятся, Алексей, они, боюсь, сейчас мой карман ищут изо всех сил.

— Во мне же нет ца, — буркнул Лёшка.

— Ну, я, наверное, не точно выразился, — сказал Мёленбек. — Есть в тебе ца, много. Огня нет. Это как если в свече фитиль пальцами перехватить. Свеча-то вроде никуда не делась, а темно. Пока трут или уголёк не поднесёшь.

— То есть, я — свеча? И что же тогда трут?

— Время. Ты разве не чувствуешь?

— Не знаю.

— Алексей, поверь, — сказал Мёленбек, — мне нет смысла что-то от тебя скрывать. Сам-то подумай, секретарь. Тем более, я даю тебе лишний день побыть с родными и близкими. Разве это плохо? По-моему, это лучшее, что может быть в жизни. Всё, иди.

Он развернул Лёшку к двери.

— И когда обратно? — обернулся тот.

— Как в ойме сможешь выйти.

Мёленбек открыл дверь.

— То есть, в понедельник?

— Или завтра, ближе к вечеру. Я точно не знаю. Это ты должен чувствовать. Чей, в конце концов, это огонь?

— Мой, — вздохнул Лёшка.

— И хельманне возьми, — догнал его в прихожей голос Мёленбека.

— Блин!

Лёшка, уже обувший одну кроссовку, стряс её обратно. Влажный линолеум на полу едва не подвёл, заставив чувствительно приложиться к стене плечом. Комната. Хельманне, телефон, ключи и деньги. Кубик — в ящик стола.

Мельком Лёшка ещё раз осмотрел брошь. Хорошо бы действительно Кромваля вытащить, если он жив. Серьёзный мужик. Тёмный камень имел продолговатые грани и медную, кое-где позеленевшую оправу.

— Уходишь, Алексей-мехе? — застал его в дверях Аршахшар.

— Гугуц-цохэн, — развёл руками Лёшка.

Степняк прищурился.

— А вернёшься?

— Куда я денусь? — рассмеялся Лёшка.

— А не поймёшь тебя! То ты злой, то глупый, как сейчас, — Аршахшар склонил голову набок. — Обнимемся?

— Зачем?

— Ещё спрашиваешь, когда уходишь! — возмутился степняк. — Традиция! В наших краях с Пельметгуя, отца степи, так заведено.

— Ну, как хотите.

— И правильно! — Аршахшар облапил Лёшку, стиснул до хруста в рёбрах. — Отец степи как учил? Обними человека, втяни его запах — он с тобой незримым духом в калаке жить будет. Обязательно вернётся!

— Типа гарантии что ли?

— Видишь, сам знаешь.

Степняк заулыбался, отпустил.

— А что гугуц-цохэн? — спросил Лёшка, поводя плечами.

— Ай, Алексей-мехе! Не о нём думай, о себе думай! Своим ветром живи. Гугуц-цохэн — хитрый, а ты будь ещё хитрее.

— Да я, в общем-то…

— Всё, иди.

Аршахшар отвернулся, утратил интерес.

Уже надевая кроссовки на ноги, Лёшка вдруг подумал, что Кортоз будто нарочно выступает в противовес Мёленбеку и Штессану с Мальгрувом. Они так, а он эдак. У-у-у, берегись! Смотри в оба! Голос, блин, из подполья. Из степи, то есть. Нет, понятно, что у них там не сахар. И Крисдольм — всё-таки империя, королевство с королевой. И с цайс-мастерами, если на то пошло, не всё ясно, наверняка они были вроде как маги-феодалы, так что, скорее всего, ими же на сегодняшний день и остались. Влияние разве что подрастеряли.

Плюс ещё Речные Короли, мятежные кошали… Не леденцовый мир получается. И рабами, возможно, торгуют, и кнафуры держат в постоянной боевой готовности. Так-то сказка, конечно, замечательная…

Лёшка вышел за ворота, махнул рукой тени в полукружье окна наверху. Штессан? Скорее всего, Штессан.

Шевцова была пуста. Сонно плыл по воздуху пух. Лёшка пересёк улицу и двинулся по противоположной, теневой, стороне, разглядывая прижавшиеся к тротуару автомобили, граффити на стенах домов и дымку над далекими крышами.

Это сколько времени-то?

Он достал и включил телефон. Ого, девяти ещё нет. Рановато его сегодня выпроводили. И суббота же? Суббота.

На Гусака громко шкрябал метлой по асфальту одинокий дворник в оранжевом жилете. Пух вокруг него завивался кольцами. Обращенные на восток окна третьих и четвертых этажей стреляли слепящими бликами. По чахлому газону спортивного вида мужчина выгуливал овчарку, которая лениво тыкалась носом в собачьи метки.

Домой так домой. Надо только позвонить. Лёшка набрал маму. В субботу она вроде бы с десяти работала. Или с двенадцати?

— Алло?

Голос у мамы был какой-то странный.

— Мам, привет, — сказал Лёшка.

— Лёш, — сказала мама и всхлипнула, — а мне Рома только что позвонил.

— Это хорошо? — осторожно спросил Лёшка.

— Ну а как ты думаешь?

— Думаю, хорошо.

— Он сказал, придёт сегодня или завтра. На чай.

— Так хорошо же!

— А последний раз полгода назад звонил, под Новый Год. Будто мы ему никто, будто я… Вот заявится, я ему ремня дам, честное слово!

— Мам, — сказал Лёшка примирительно, чувствуя, как мамин голос вибрирует от обиды, — так он потом ещё полгода звонить не будет.

— А пусть! Взрослый уже. Головой должен думать. Спелись там с отцом.

Лёшка поспешил прервать тему отца.

— Мам, я как раз могу зайти в магазин и купить что-нибудь по этому случаю. Меня отпустили на два дня, — сказал он.

— Ты там ничего не сломал? — забеспокоилась мама.

— Нет, даже премию дали.

Лёшка миновал улицу Гусака и с телефоном у уха медленно побрёл дальше.

— Серьёзно? Это хорошо, — сказала мама. — И не надо будет занимать у Галеевых. Тогда купи бёдрышек куриных, две упаковки, вы же раньше любили, я пожарю, потом макарон и десяток яиц. У тебя хватит денег?

— Ага.

— Ты точно Лёша, мой сын?

— Чего?

Мама рассмеялась.

— Шучу. Не слушай меня.

Лёшка фыркнул.

— Так слушать или не слушать?

— Теперь слушай. Ещё купи килограмма полтора помидор и, если найдёшь, нашей местной «докторской» хотя бы килограмм. Которая «С подворья». Будет на бутерброды и оливье.

— Понял.

— То есть, ты домой сейчас?

Лёшка прикинул.

— Если без спешки, то, наверное, точно доберусь до одиннадцати.

— Тогда в обед поешь суп, хорошо? И брата покорми, если он придёт. Я буду к пяти, к четырём точно не успею. Пусть Рома меня подождёт.

— Хорошо.

— Всё, целую.

Мама отключилась.

Ковыряясь в телефоне, Лёшка добрался до Гусарской, где гусарами и не пахло, посмотрел на светофор впереди, на выкаченные к обочине контейнеры, ожидающие мусоровоза, на высунувшуюся по пояс женщину в ярко-жёлтых резиновых перчатках, моющую окно на втором этаже. Где там арка с Пыхарем и Липой? Метрах в двадцати? Стоит ли вообще…

А чего я, собственно, боюсь? — подумал Лёшка. Что выскочат эти самые Пыхарь и Липа и примутся меня бить? Тут другого бояться надо.

Вспомнив о возможной слежке, он сделал несколько тихих шагов и выглянул из-за угла. Никого. Никто не прыснул в кусты, не отвернулся, с интересом изучая окрестности, не схватился судорожно за газету, перевернув её вверх тормашками. Даже какой-нибудь убитый седан не дал, разворачиваясь, по газам.

Скукота.

Кстати. Лёшка набрал в телефоне Женьку Журавского. Жижа ответил после доброго десятка долгих гудков.

— Вот тебе не спится, Сазон!

— Так девять уже!

— Блин, выходной же, Сазон. Вы-ход-ной!

— Разговор есть.

— О, Боже!

Судя по звукам, Женька сел на кровати. Что-то у него там шлёпнулось, заиграла какая-то мелодия.

— Слушаю тебя.

— Это не телефонный разговор.

— Оп-па! — внезапно осипшим голосом сказал Женька. — Они — наркодилеры!

— Кто?

— Эти твои иностранцы в особняке.

— Женька, ты того? — спросил Лёшка. — Ударился?

— Нет? Жалко, — разочарованно протянул Журавский. — Я как раз вчера статью про Эскобара и его картель читал.

— Ага, так он и полез в наши кущи.

— Его застрелили в девяносто третьем.

— Тем более! В общем, Женька, через час-полтора подходи к моему дому, на наше место…

— К беседке? О, слава богу, что не сейчас! — обрадовался Женька. — Мне ещё полчаса, как минимум, заспать, и я буду как огурчик.

— И Тёмычу позвони, ага?

— Если Тёмыч полночи демонов гонял, то фиг ты до него дозвонишься.

— Я же не просто так.

— Ладно, попробую. Значит, мы к десяти тридцати в беседке?

— Ага.

— Тогда всё, я оффлайн.

Женька отрубил связь. Лёшка заметил впереди продуктовый магазин, кажется, уже открытый, и ускорил шаг.

Мысли его вернулись к Ке-Омму.

Думаем дальше. Если опираться на учебник истории, то есть, на то, что и как происходило в нашем слое, то Кристоф Лакке Твердый был, наверное, как Иван Грозный у нас. Объединителем земель. Основателем королевства.

Маг-мастер Солье Мёленбек состоит на службе. Владетели кошалей и отдалённых областей принесли вассальные присяги. Примерно так.

Лёшка остановился.

Странно, подумалось ему. И Иахиму, и Эрану я готов верить безоговорочно. Я привык к ним, хотя не провёл рядом и недели. В них чувствуется что-то простое, безыскусное, правильное. Даже в дуракавалянии. С господином Мёленбеком сложнее — в его словах всё время приходится искать подвох, испытание, расчёт, но в конце концов…

А если они там, у себя, рубили и жгли крестьян?

Я же не знаю. Я сужу с их слов. Верю их словам. Не слишком ли безответственно для секретаря? Блин, я вот готов вместе с ними спасать Ке-Омм от Шикуака. А они? Они готовы? Мёленбек вроде заявил, что ему его мир, его отражение важнее.

Не об этом ли степняк предостерегал?

Три недели — и нет их. И всё. Делай, что хочешь, накручивай себе в голове, что хочешь, живи дальше, как будто ничего не было.

На душе сделалось муторно.

Напрягая мышцы живота, Лёшка попробовал толкнуться за слой, в ойме, но упёрся словно в ледяную стену. Бум-м! — и никуда. Бум-м! — и назад. Только «бум-м!» беззвучное. Ца не чувствовалось совсем. Господа, Алексея Сазонова можно брать тёпленьким. Мурза! Катафот! Дикий! К вашим услугам.

Ладно, решил Лёшка, это после.

В магазине он, ранний покупатель, с сетчатой корзинкой, прихваченной на входе, прошёл между полок, выбрал две пачки макарон, дальше добавил десяток яиц, в мясном отделе, подумав, взял к двум упаковкам бёдрышек ещё крылышки, которые любила Динка. У кассы разжился шоколадкой.

Сонная женщина-кассир пропустила покупки через сканер, и долго, недовольно кривя губы, выковыривала сдачу с пяти тысяч.

— Вы как знаете, когда с такими деньжищами прийти!

— Я не нарочно, — сказал Лёшка.

— Все так говорят!

Женщина отсчитала пятисотки и сотки, высыпала несколько кружков десятирублёвых монет.

— Спасибо.

Лёшка сложил продукты в пакет. Килограмм пять по весу. И это через три микрорайона топать. Нет бы в магазине поближе купить! Мозги что-то поздно включаются, переключатель проржавел. Маршрутку что ли поймать?

Мелочь звенела в заднем кармане, тёрлась о брошь.

Лёшка дошкандыбал до следующего перекрёстка и повернул к Полярной. Переулок был узкий и тёмный, они пропустили его с Ромкой, когда Лёшка возвращался от тёти Веры, и прохода в нём раньше не было. Остатки забора торчали слева. Дома подступали к проезжей части, оставляя для прохода пешеходов тонкую тротуарную полоску — двоим не разойтись.

Бёдрышки и крылья холодили кожу через пакет и джинсы. Трое мальчишек, шумно крича и споря, прокатили на велосипедах.

— Он не умер!

— Умер! Третий фильм посмотри!

— Я смотрел!

Вроде и хорошо.

Вокруг обычная жизнь, суббота, город просыпается, дышит летом, пахнет сдобой и стриженной травой, кошка глядит из подвальной дырки, садится в припаркованный на обочине «форд» крупный, сердитый на вид мужчина, за ним из подъезда выбегают в спешке накрашенная женщина и девочка с собачкой на поводке.

А в груди — холодно. Неуютно.

Будто воткнули льдистый клинок и сломали его у рукоятки, оставив кусок железа в теле. Не видно, но чувствуется. Какая-то гадость. Совсем не ойме, не переход за слой. Другое. Жуткий обломок даёт о себе знать, кусая резким холодом сердце и сковывая дыхание.

Если попытаться выделить, отчего, и не разберёшь наверняка. Всё смешалось. Здесь и слова Аршахшара, и Мёленбек, и Ромка, и тётя Вера, и мёрзлая громада чужого мира, и Ленка, и пустота, когда из без пяти минут супермена превращаешься в обычного человека, и Шикуак, плетущий сети в Замке-на-Краю, и навалившееся ощущение ответственности, где, кажется, вот-вот облажаешься, потеряешь, упустишь что-то важное…

Время уходит.

Лёшка выдохнул, мотнул головой. Ничего! Не сдаваться же сразу! Да, тревожно. Тревожно! Он вдруг понял, что лучше всего его состояние описывает именно это слово. Тревожно! И что? И сразу лапки вверх?

Нет ца — значит, нет ца. Обойдёмся пока и так. И вообще, это от курицы холодно! И переулок мрачный!

Он дошёл до Полярной, до новостройки, незаметно выросшей на месте обветшавшего деревянного дома ещё тридцатых что ли годов. Супермаркет на первом этаже был открыт. Покупатели с тележками за витринными стёклами ненавязчиво рекламировали богатый продуктовый ассортимент.

Повторяя про себя: «Помидоры и колбаса», Лёшка сложил пакет в ячейку хранения и, взяв ключ, двинулся по проходу за турникеты. Маме можно оливок зелёных, подумалось ему. И батончиков, наверное, Динке с Ромкой.

Он пофыркал на собственную серьёзность. Взрослый, блин, аж кошмар! С другой стороны — приятно осознавать, чего уж. Не с бухты-барахты человек, не одинокий корсар, социальное существо.

«Докторскую» Лёшка нашёл сразу, взвесил махом на пятьсот рублей. Батон колбасы наперевес — и ты ни дать не взять подносчик снарядов. Банка оливок — граната, «сникерс» — обойма.

С помидорами, правда, не повезло. Во-первых, они были ужасно дорогие. Испанские, кажется. Во-вторых, их расфасовали по пластиковым коробочкам, по четыре-пять ягод на веточке. Полтора килограмма набрать — коробок десять получится. Мама такую щедрость идиотскую точно не поймёт.

Он сам бы не понял.

Значит, время помидоров придёт ближе к дому. Подумав, Лёшка прихватил ещё двухлитровую бутыль кваса. Для Женьки с Тёмкой. Журавский, конечно, проголосовал бы за пиво. Но обойдётся. В супермаркете без паспорта не продают.

Заиграл, завибрировал в кармане телефон. Лёшка приложил трубку к уху.

— Да?

— Лёша, — сказала мама, — ты к тёте Вере завтра как? Она перчатки почти сделала. Сказала, можно или сегодня вечером, или завтра днём.

— Без проблем.

— Только ты с Ромой согласуйся, пожалуйста.

— Если что, мы вдвоём сходим, — сказал Лёшка.

— Ну, тогда всё.

Мама отключилась.

Лёшка расплатился за покупки (тысяча — гуд бай), затолкал их во второй пакет, достал из ячейки первый. Там — пять килограмм, здесь, наверное, два с лишним. Чувствительно, если через пол-города почти тянуть.

Жалко, ца нет. Так бы десять метров в ойме, два метра в реальности, глядишь — и не тяжело. Или в ойме семь килограмм все равно семь килограмм? Теперь, блин, не скоро и проверишь. В смысле, не таскать же пакеты с собой до момента, когда ца проклюнется.

Освободившись от мелких облаков, прыгнуло вверх солнце. Прокатила поливочная машина, сбивая водой песок и пух к обочинам, к решеткам слива. Какой-то малолетний карапуз на трёхколесном велосипеде чуть не наехал на Лёшку, вырулив на тротуар со двора.

— Ну-ка назад! — сказал ему Лёшка.

— Здесь можно ездить, — парировал карапуз.

— Видишь, дорога близко?

— Ну и что?

Карапуз развернулся и укатил обратно во двор.

До Первомайской Лёшка раза три или четыре перекладывал пакеты из руки в руку. То ли с непривычки, то ли такой дохлый стал. Ну и как секретарь тоже блеснул умом. Впрочем, домой он всё равно добрался ещё до десяти. Сложно ли умеючи?

Динки не было, усквозила, наверное, к подружке со свинкой.

Лёшка сбросил кроссовки и прошёл на кухню. Распихал продукты по отделениям холодильника, сунул нос в кастрюлю на плите — ага, супешник с курицей. На скорую руку слепил себе бутерброд из хлеба и ломтика купленной колбасы. Зажевал. Всё? Всё. Блин, помидоры ещё где-нибудь посмотреть.

Две тысячи Лёшка положил в кухонную тумбочку. И, как минимум, полторы тысячи оставалось на личные текущие расходы. На мороженое и Женьке в долг, если попросит. Эх, если б можно было ца прикупить! А так, в сущности, и тратить некуда. То есть, с прошлой недели — было куда, а сейчас… Как там в каком-то фильме произносилось: «Мелко, Хоботов!». Так вот, мелко, Сазонов. Всё как-то мелко.

В своей комнате он сменил носки, переложил брошь отдельно от мелочи. Сколько не тискай в кулаке, не три между ладонями — холодная. Но это, ладно, это тоже до завтра. Алексей Сазонов — терпеливый секретарь. Господин Кромваль ещё получит возможность воплотиться по своему хельманне. Прихватив квас, Лёшка обулся и запер квартиру.

С торца дома пробегала дорожка, которая делала изгиб перед оградой детского садика и упиралась в автостоянку. Торец был глухой, ни одного окна, на углах домовым управлением лет пять уже как были высажены сирень и шиповник. Тогда же появилась и беседка — скамейка под навесом и дощатый стол.

Место, впрочем, популярностью особой не пользовалось. Во-первых, солнце заглядывало туда редко. Во-вторых, никакого уединения не получалось — проходящие по дорожке в детский сад и далее, к магазинам, а также обратно наблюдали всё воочию и, если что, комментировать не стеснялись.

Одно время мужики там резались в домино, но им тоже оказалось неудобно — вторую скамейку напротив не поставишь, а сбоку — не сирень же вырубать?

Женька уже сидел, откинувшись на дуги дырявого навеса. Прикид его составляли широкие мятые штаны, рубашка с коротким рукавом и жилетка с многочисленными карманами, которая у него прозывалась «вассерманкой».

— Привет, — сказал Журавский.

— Привет.

Они пожали руки. Лёшка поставил на стол бутылку кваса.

— Хо! Чувствую, серьёзный будет разговор, — придвинулся Женька.

— Ага. А где Тёмыч?

— Обещался.

Подставив ладонь под щёку, Женька какое-то время с сомнением изучал этикетку. Лёшка выудил из кармана куртки «сникерс».

— Это тебе.

— Я, конечно, «марс» больше люблю, — вздохнул друг, — но дареному «сникерсу» на обёртку не смотрят.

Вскрытый батончик под его зубами сразу получил тяжёлое ранение и потёк карамелью.

— А какую тему перетираем? — жуя, поинтересовался Женька. — Хотя бы в общих чертах. Чтобы сориентироваться.

— Особняк. То есть, мою работу там, — сказал Лёшка.

— Ага.

«Ага» получилось донельзя глубокомысленным. После него Женька свинтил крышку с бутылки и запрокинул голову.

— Слюну только не пускай!

Женька, скосив глаз, сделал несколько глотков и только потом опустил бутылку.

— Я же аккуратно, с понятием, — сказал он. — А вообще люди слюной раны обрабатывали раньше, если ты не знал. По примеру животных. Это, представь, мощное дезинфицирующее средство.

— Ты ещё сдавать её начни.

— Да я бы рад…

Женька не закончил, потому что ветки сирени качнулись, и появился Тёмыч. А так Журавский, наверное, дальше мог бы посетовать на косность врачей в этом вопросе. На недальновидность и круговую поруку. Ну и развить теорию, что стоматологи сливают слюну у пациентов не в канализацию, а в специальные хранилища. Потом ванны из неё принимают.

Бэ-э.

— Хай, пацаны!

Тёмыч был в длинных джинсовых шортах и в толстовке с капюшоном. На наспех отмытой голове торчком стояли светлые волосы. Ершистым антенным полем. Щурился он то левым, то правым глазом, словно дневной свет для него был чересчур ярок. Ну, да, а как же — ночное существо. Геймер, усмиритель демонов и прочей нечисти.

— Браза. Браза.

Тёмыч постукал кулаком в подставленные кулаки.

— Привет. Это твой.

Лёшка достал ещё один «сникерс». Женька, который свой батончик уже съел, завистливо проводил его глазами.

— Ну, что, — сказал Тёмыч, присаживаясь на скамью и срывая со «сникерса» обёртку, — командиры собрались. Риди. Режим «топ сикрет». Кто делает доклад по состоянию дел?

— Я, — сказал Лёшка.

— А квас? — спросил Тёмыч.

— Юсэбэл, — сказал Женька.

— Чего-о? — не понял Тёмыч.

— Пей.

— Произношение у тебя, конечно, — скривился Тёмыч, подтягивая к себе бутылку. — Вот далеко не айс. Я какую-то «Изабель» услышал.

— Ты Лёху слушай.

— Я слушаю.

— Вот и слушай.

— Только он молчит. Чего слушать-то?

Лёшка смотрел на друзей и улыбался. Они казались ему смешными. Препираются, фыркают, делят квас. У них было что-то общее с Иахимом и Эраном.

— Лёха, эй!

— Да, — очнулся Лёшка.

— Ты куда там отъехал? — спросил Женька.

— Задумался.

— Мы готовы, — сказал Тёмыч. — Грузи.

— Вы только постарайтесь воспринять всё серьёзно, — сказал Лёшка. Он выудил из кармана и подвинул к друзьям брошь Кромваля. — Вот, это хельманне.

— То самое, о котором ты спрашивал?

— Это другое, — сказал Лёшка.

— А пластинка костяная? — поинтересовался Журавский. — Помнишь, ты показывал?

— Она тоже.

— Контрабанда? — спросил Женька.

— Ага, — прищурился, разглядывая брошь, Тёмыч. — Руссо туристо, облико морале. Вывозить — это одно дело, а ввозить-то какой резон?

— Я это использую, — сказал Лёшка.

— Как?

Парни посмотрели на Лёшку в три глаза — Тёмыч один зажмурил.

— Ну… — Лёшка понял, что выбрал неудачное начало. — В общем, сначала было объявление.

— То есть, слово, — блеснул эрудицией Журавский.

— Не зуди, — сказал Тёмыч.

Лёшка благодарно кивнул.

Сначала стеснённо, но затем всё свободнее, легче подбирая слова, он рассказал друзьям всё, что с ним приключилось за эту без малого неделю. Про особняк, про Мёленбека, про другие слои-отражения, про ойме и Ке-Омм, про ледяную стену и Шикуака, про ца и кристаллы, про предметы, позволяющие вытащить из-за слоя нужного человека, про Штессана, Мальгрува и Аршахшара, про бой с хъёлингом, болевые связки, «якоря» и возможность проходить сквозь стены.

Кое-чем Лёшка, конечно, делиться не стал, опустил подробности про Ромку и Лену, про тётю Веру, это было личное.

— Собственно, вот так, — выдохнул он, закончив.

Тёмыч заморгал, закрыл рот. Женька освободил из пальцев клок волос, который терзал во время рассказа. Солнце ушло за дом, ветерок покачивал сирень.

— Вот же ни шиша себе! — поёжившись, сказал Тёмыч.

Он жадно глотнул кваса, и Женька, переняв от него бутылку, взболтал остатки.

— Оригинально, чего уж.

— Как есть, — сказал Лёшка, чувствуя опустошённость.

Он прибрал брошь, вернул её в карман и, подвинув друзей, сел на скамейку. Слабость разливалась по телу.

— Фильм, наверное, был бы классный, — сказал Тёмыч, толкнув Лёшку плечом в плечо. — Типа «Ученика чародея».

— Наверное, — вяло ответил Лёшка.

Ему вдруг подумалось, что ни Женька, ни Тёмыч просто не в состоянии поверить в такую историю. Где-нибудь в Америке, в Англии — пожалуйста, там тебе и Хогвартс, и Бейкер-стрит, и Готэм-сити, и Нью-Йорк с человеком-пауком. А у нас?

У нас — пух тополиный.

— Лёх, — сказал Женька, смахнув пушинку с брови, — тебе же вроде запретили об этом рассказывать.

— Мне показалось, — сказал Лёшка, — что об этом должен знать ещё кто-то, кроме меня. Ну, на всякий случай.

— Как страховка, понятно, — кивнул Женька.

Они помолчали.

— Не, не верю, — вдруг мотнул головой Тёмыч. — Брошь, конечно, брошью, но мне нужны доказательства посерьёзней.

— Во мне сейчас нет ца, — сказал Лёшка.

— Что, и на маленький прыжок?

Лёшка на мгновение напрягся, попробовал толкнуться, скользнуть в ойме, но почувствовал только ещё большую слабость.

— Нет, — сказал он сдавленно, — пока ничего.

— Жалко, — расстроился Тёмыч. — Блин, я бы посмотрел.

— На что? — спросил Женька.

— Как Лёха сквозь стены ходит.

— И что?

— Ничего. Круто же!

— Не, — сказал Женька, — может и круто, только вопрос не в том, ходит Лёшка сквозь стены или не ходит. Вопрос в том, что делать нам.

— В смысле?

— В смысле, если история, как есть, правда. А значит вторжение, особняк, Мурза и прочее — тоже правда. Ты сможешь после этого спать спокойно?

— Ну, я демонов и фашистов гоняю, — сказал Тёмыч. — А потом ничего, сплю. И зомби тоже бывают.

— Блин, Тёмыч! — жарко заговорил Журавский. — Это же другой мир, чудо у тебя под носом! Магия, чудища, мечники!

— И?

Женька встряхнул Тёмыча, ухватив его за толстовку на груди.

— Это шанс поучаствовать!

Взгляд Тёмыча прояснился, глаза распахнулись — оба два.

— Ёпэрэсэтэ!

— Ага! — торжествующе воскликнул Журавский. — Проняло!

Проходящая мимо старушка махнула на него сумкой:

— Что ж ты кричишь, ирод!

— Извините, — сказал за друга Лёшка.

— Погоди, погоди, — возбудился Тёмыч, запуская пятерню в антенное своё поле. — Как поучаствовать?

— Впрямую!

— А каким образом?

Женька фыркнул.

— Блин, Гладилин, ты «Матрицу» смотрел?

— Семь раз, — сказал Тёмыч. — Если ты о первой.

— Тогда следуй за белым кроликом.

— Чего?

— За белым кроликом, — показал на Лёшку Женька. — Он-то точно непосредственный участник. Не Тринити, конечно, но где-то, возможно, Морфеус.

— Ох, блин!

Тёмыч взглянул на Лёшку по-новому. Словно на топового геймера из первой десятки мирового рейтинга, вдруг вживую, не по скайпу даже, почтившего его собственной персоной. Было, конечно, приятно, где-то Лёшка — герой, супермен — на такой эффект и надеялся, но, взглянув на ситуацию, как секретарь господина Мёленбека, он неожиданно понял, что ничего глупее, чем хвастливо рассказать об обитателях особняка и том, что с ними связано, придумать было нельзя.

Ой, дурак! У него даже щёки запылали. Куда это я их втягиваю? — подумалось Лёшке. Чем они мне помогут? В ойме за мной пойдут?

— Ребята, — сказал Лёшка, — Женька, вы, блин, как собираетесь участвовать? Это же не детские игры, вообще-то.

— Так и мы не дети, браза, — солидно сказал Тёмыч. — У нас опыт есть.

— Какой?

— Если хочешь, пейнтбольный. И игровой, если уж на то пошло. У геймеров, между прочим, по серьёзным исследованиям и реакция, и оценка обстановки, и стратегическое мышление получше остальной биомассы работают.

— Ага, это поможет, — съязвил Лёшка.

— А почему нет?

— Где ты собираешься их опробовать?

— Ну… — Тёмыч шевельнул плечом. — Если вот вторжение, ледышки эти…

— Не, — сказал Женька, — это всё не то. Нужен реалистичный подход. Мы пока лишними глазами побудем. Можем ещё сопровождать повсюду. Типа охраны.

— Если ты, конечно, не врёшь, — добавил Тёмыч.

— А если вру? — спросил Лёшка.

Тёмыч озадаченно подвигал челюстью.

— Зис ис проблем.

— А я верю, — сказал Женька. — Такую историю сложно выдумать. Слишком много деталей.

— Можно прочитать, — возразил Тёмыч. — У меня сестра в книжном работает. Там такого добра — на четыре стеллажа.

— Ага, и костяшку подготовить, и брошь где-то взять! Не считаешь, что Лёха как-то крутовато для нас подготовился?

— Ну, это же Сазон, я не знаю. Мы, может, ему зачем-то нужны. Для борьбы с этим его хозяином, хотя бы.

— Тогда, получается, он правду говорит?

— Ну-у… — Тёмыч задумался. — Блин, запутали вы меня!

Мимо, махнув рукой, пробежала Динка, и Лёшка, спохватившись, крикнул ей:

— Куда?

— Домой, — сказала Динка, скрываясь за углом. — Скоро «Пони». Через пять минут.

Лёшка достал телефон.

— Ого!

Времени было за двенадцать. Полтора часа пролетели, он и не заметил.

— Ребят, я пойду, — поднялся Лёшка. — Меня брат должен ждать.

— Погоди-погоди, — остановил его Журавский, — так у тебя завтра когда способности включаются?

— Не знаю. Во второй половине дня.

— Замётано, — сказал Женька. — В два я тебе звоню, и мы с Тёмычем встречаем тебя у подъезда. «Сникерса» ещё нет?

Лёшка улыбнулся.

— Нету.

— Обнищали секретари, — констатировал Женька. — Чего уж, беги.

Они стукнулись кулаками. Тёмыч присоединил свой.

— Один за всех…

— И быстро разбежались, — закончил фразу Лёшка.

В подъезде тоже был пух.

Вот где вторжение. Вот где мягкая оккупация. Не ледяной мир, тополиный. Лёшка постоял на ступеньках. Дурак всё-таки, подумалось ему. Трепло. Тревожный обломок в груди заелозил снова, покусывая.

Захотелось вдруг, чтобы не было ни объявления, ни особняка, ни временных его жильцов. Жил бы да не тужил Лёшка Сазонов. С другой стороны…

Он неожиданно осознал, что совсем не хочет превращаться в прежнего Лёшку. Странно, вроде беззаботные времена, можно ни о чём не беспокоиться, на всё наплевать, сидеть в сети, рубиться в игрушки, изводить Динку. Взрослая жизнь где-то впереди, но это ж от тебя, от твоей головы зависит, насколько она далеко или близко, на неё, в сущности, можно и забить. Мамка на что? Не бросит же сына, прокормит.

Лёшка с присвистом выдохнул.

Гнусь какая. Но ведь примерно так и думалось. Точнее, вообще не думалось. Вечное, блин, лето в голове. Пух.

Вот что тревожит, понял Лёшка. Что будет со мной, когда всё кончится? Ведь кончится обязательно, кончится скоро. Я чувствую, я знаю. А потом? Я приду к особняку, и он окажется пуст. Маты наверху свёрнуты, на столе в кабинете — ни одной фигурки. И всё. Что мне делать без ойме, без ца, без Мёленбека и Штессана? Что я могу без них? Щенок, птенец, сквир.

Лёшка ткнулся виском в стену, закрыл глаза.

Не хочу, чтобы кончалось! Не хочу. Мёленбек, наверное, мог бы задержаться. Три недели — это же ничто! Как Шикуака за три недели выкуришь? Он же Шикуак, шипит во сне, мёрзнет в своём замке…

Под веками плыл во тьме световой отпечаток лестничного пролёта, смещался, слипался. Не ойме, нет, далеко не ойме. Просто тьма. Лёшка вслепую поднялся на пролёт, пытаясь хотя бы нащупать похожие ощущения. Ничего. Дальше он пошёл уже зряче, и на площадке между вторым и третьим этажом с удивлением увидел Ромку, белобрысого, лопоухого, сидящего на узком подоконнике и ковыряющего ногтем краску на оконном переплёте.

— Ты чего здесь?

— Да я это… — Ромка шмыгнул носом и спрыгнул на пол. — Ну, стрёмно мне как-то.

— Дома только Динка, — сказал Лёшка. — Или ты Динки боишься?

— Да не, чё я Динки…

— Тогда пошли.

Ромка посмотрел испуганно.

— А если она меня не помнит?

— Ну да! Ты был капитан дальнего плавания и отсутствовал двадцать лет.

— Чего?

— Не успела она тебя забыть, — улыбнулся Лёшка и обнял брата за плечо. — Пошли-пошли. Нас ещё ждёт супешник с курицей.

Ромка весело фыркнул.

— Ага, убийственный аргумент.

— А то!

Они одолели пролёт и остановились напротив простой, в деревянных планках, железной двери.

— Звони! — распорядился Лёшка.

Брат вытянул руку к кнопке звонка.

Глава 9

— Ромка-а-а!

Какие там пони! Нет до них дела. Игогошат в телевизоре, и пусть игогошат. Динка прижалась к Ромке, обхватив его в пояснице.

— Ромочка, я так скучала!

— Затискаешь, — сказал Лёшка.

Динка как могла замотала головой. Ромка выглядел ошалело.

— Дин, ты это… — только и смог прошептать он.

Но Лёшка видел, как улица отпускает брата. Как слегка расслабляются ноги и шея, как из глаз пропадает колючая настороженность, как улыбка медленно, неуверенно трогает губы.

— Дина.

— Дина, дай человеку хоть обувь снять, — сказал Лёшка.

— Да, пожалуй, — по-взрослому согласилась Динка.

Отлепилась, вытерла блестящий глаз кулачком, скомандовала:

— Рома, ты раздевайся и мой руки. Я мультики досмотрю и суп вам подогрею. Вы же голодные? Вы должны быть голодные, потому что скоро обед.

— Ромка точно голодный, — успокоил её Лёшка.

— Это хорошо, — кивнула Динка. — Поиграйте пока во что-нибудь.

Она была копия мамы. Лёшка даже удивился.

— Пошли в комнату, — сказал он брату, выковыривающему ноги из кроссовок.

— Ну, вообще!

Находящийся под впечатлением Ромка всё оглядывался на сестру, устроившуюся перед телевизором на полу.

— Это точно Динка? — спросил он Лёшку уже в комнате.

— Она самая.

— Выросла. Совсем другой её помню.

Лёшка включил компьютер.

— Ага, выросла, как же! Это она перед тобой выпендривается. Скучала. Хочешь во что-нибудь сыграть?

— Не.

Ромка походил по комнате, глядя на мебель, на плакаты. Руки — в карманах. Будто не брат, а гость.

— Может, «Вольфштайн» новый? — спросил Лёшка.

— Да я не люблю, — сказал Ромка, морщась. — Вот в хоккей, помнишь, настольный? В него сыграл бы.

— Слушай, а он же живой!

Лёшка сунулся под кровать, обозрел пыль, скопившуюся у плинтуса, потом подставил стул, чтобы добраться до верхотуры шкафа. Другого места для хоккея больше в комнате не было.

— Ты один здесь? — спросил Ромка.

— Ага. Мама с Динкой в большой спят.

Лёшка зацепил коробку пальцами. Глубоко хоккей спрятался! А кто задвинул? Сам же и задвинул.

— Я тоже один, — грустно сказал Ромка. — Отец вообще…

— Бьёт?

— Да нет. Может, конечно, иногда. Но так ему вообще фиолетово, есть я, нет меня. — Ромка вздохнул. — Хотя денег даёт. И тётки его жрать обычно готовят. Или в магазине покупают — салатики там, нарезку колбасную.

— А школа? — спросил Лёшка.

Ромка фыркнул.

— Ну, сначала классная боролась. Типа, тебе что, не интересно…

— Держи, — Лёшка наконец выловил коробку из угла.

— Супер! — Ромка сдул пыль. — Потом ещё завуч подключилась, Оксана Игоревна такая. Вдвоём пытались давить. Позвали в кабинет и давай пилить! Типа, как ты можешь! Ты же должен понимать, что в школе закладывается твоё будущее, что школа — это знания, развитие и разная прочая байда.

Он сел на пол и снял с коробки крышку.

— Только Липа говорит, что школа учит лишь тому, как ее прогуливать.

Лёшка сел напротив.

— Липа что, авторитет?

— Да нет, — скривился Ромка. — Липа так, понторез.

Они опробовали, как крутятся жестяные хоккеисты. Лёшка поправил ворота. Ромка выпрямил фигурку центрального нападающего.

— Ха! Это я загнул, помнишь?

Приподняв хоккейную арену, Лёшка выгреб шайбу.

— Фору-то тебе давать?

— Чего-о? — Ромка крутнул штырьки крайних нападающих, потом поелозил вратарём. — Сейчас сам увидишь, кому какая фора нужна.

— Мои — канадцы, твои — СССР.

— Нормально, — кивнул брат.

— Итак, — имитируя торжественный голос диктора, заговорил Лёшка, — дорогие зрители! Первый матч суперсерии Канада-СССР стартует сегодня в квартире по адресу Колокольная, двенадцать. Нас ждёт незабываемое зрелище. Команды вышли на лёд и после лёгкой разминки выстроились друг против друга.

— Давай, оратор, — весело сказал Ромка, — бросай уже.

— Вбрасывание! — крикнул Лёшка.

Шайба шлёпнулась на поверхность.

Центральные нападающие завертелись, пытаясь ей завладеть. Ромка был удачливее, шайба отлетела к борту, где защитник красного цвета прокинул её вперёд.

— Куда-куда, блин! — азартно закричал Лёшка, перекрывая своим защитником возможность паса от крайнего нападающего.

— В ворота!

Бумм!

Вратарь выстоял, хотя, похоже, получил лёгкое сотрясение жестяных мозгов. Ромкин центральный попытался добить, но шайба сошла с крюка, став добычей одного из Лёшкиных защитников.

— Ну ты мазила! — сказал Лёшка.

— Я просто ещё не приспособился, — возразил Ромка, двигая своих хоккеистов навстречу. — Сейчас, ты только не сикайся. Я навык вспомню, вынесу с разгромным счётом.

— Да-да, оно и видно.

— Ты сам-то покажи, что можешь.

— А смотри!

Накрутив рычажок, Лёшка шарахнул по шайбе со всей силы. Отскакивая от бортов, она облетела всю площадку и проскользнула в угол его собственных ворот.

— Не понял.

Ромка заржал и повалился на пол.

— Снайпер, блин! — сказал он, подвыв. — Еще нацелился! Ка-ак пульнёт!

— Я ж не знал!

— Ага!

Лёшка пофыркал, пофыркал и заржал тоже.

— Она радиоуправляемая!

— Вундервафля!

— Вундершайба!

Лёшка, хохоча, чуть лбом не воткнулся в хоккеиста. Ох, блин! Он смеялся, пока его не замутило. Ромка дохохотал до икоты и ползком, а потом на полусогнутых вывалился из комнаты — попить воды.

— Что вы делаете? — заглянула Динка.

— Играем, — сказал Лёшка.

— А почему Рома икает?

Лёшка прислушался. Из кухни донеслось шипение воды.

— Ромка шайбу проглотил, — сказал он доверительным шепотом, усаживаясь на своё место.

Глаза Динки расширились.

— Серьезно?

— Да.

— Он что, такой голодный был?

Лёшка кое-как справился с лицом. Его так и подмывало ответить утвердительно, но он подумал, что беспокойство Динки не притворное. Зачем пугать её дальше? Ума нет, дурачок великовозрастный, раньше бы, наверное, поглумился над ней по полной. Да-да, проглотил! Бей его по спине! И в живот, чтобы шайба выскочила!

А сам, хихикая, смотрел бы, как Динка в благородном порыве бросается на брата. Она ж не может спасать без зверской рожицы.

Представил, упырь?

— Нет, — сказал Лёшка. — он просто слишком много смеялся.

Ромка на кухне громко икнул.

— А шайба?

Лёшка выхватил пластиковый кругляш из ворот.

— Вот.

Он показал шайбу сестре. Динка, глядя на него, надулась.

— А я на самом деле подумала!

— Прости.

— Все мальчишки — дураки! — помолчав, заявила Динка.

— А кухня — ик! — вообще такая же, как — ик! — раньше, — сказал, появляясь на пороге, Ромка. В руке у него был стеклянный бокал с водой. — Ну что, поехали — ик! — дальше?

— Давай я тебе по спине похлопаю? — предложила ему Динка.

— Ты вон Лёшке помоги, — сказал Ромка. — Ик!

— Как?

— Ему хороший вратарь — ик! — нужен.

— Лёш, я могу, — сказала Динка.

Ромка глотнул из бокала и запрокинул голову. В горле у него заклокотало.

Опять же раньше Лёшка, наверное, прогнал бы Динку из комнаты. Куда ей, соплюхе, в мужские игры? Много она поймёт, много наиграет? Одни куклы да пони в голове, к серьёзной зарубе не применимые.

Но сейчас он вдруг с улыбкой подумал: это ж Динка. Чего я как враг-то себя с ней веду? Убудет от меня что ли?

— Хорошо, — решил Лёшка, — бери управление вратарём.

— Ура! — крикнула Динка.

И сразу, опустившись на коленки, задвигала фигурку в воротах, разворачивая её то одним, то другим боком.

— Внимательнее!

— Счёт: один — ноль! — провозгласил Ромка. — После тайм-аута, вызванного икотой тренера, следует продолжение матча.

— Мы уже проигрываем? — спросила Динка.

— Да. Вбрасывание!

Шайба завертелась на поверхности.

Ромкин нападающий пробил по ней прямо в выставленного защитника, шайба отскочила к борту, где другой Лёшкин защитник отпасовал её вперёд. Получилось не слишком удачно, и Ромка, от усердия высунув кончик языка, повел своих хоккеистов в атаку.

— Лови!

Шайба стукнула в штангу и остановилась.

— Дина, пасуй! — крикнул Лёшка.

— Вперёд? — спросила Дина.

Ромкин нападающий вертелся перед воротами как пропеллер.

— В край, — сказал Лёшка.

— Давай-давай! — кровожадно приговаривал Ромка.

Динка очень осторожно подвела вратаря к шайбе.

— Пас!

— Куда?

— Мне, — сказал Лёшка.

— Мне! — крикнул Ромка.

Динка крутнула вратаря, и жестяная фигурка вместо того, чтобы выбить шайбу на площадку, загнала ее в собственные ворота.

Бамс!

— Ур-ра! — вскочил Ромка. — Два — ноль! Два — ноль!

Он станцевал по комнате какой-то нелепый танец, похожий на прыжки индейцев вокруг костра. Только тут дело происходило вокруг игрушечного хоккея.

— Два — ноль! СССР! Рос-сия!

— Балда, — вздохнул Лёшка.

— Я хотела не в ту сторону! — попыталась оправдаться Динка. — Это не честно!

— Два — ноль! Йо-хо-хо!

Лёшка посмотрел на брата.

— Садись уже.

— А два — ноль, два — ноль, два — ноль!

Динка выковыряла шайбу из ворот, закусила губу.

— А ещё можно?

— Тяжело в учении, — сказал Лёшка, — легко — где?

— В бою, — грустно прошептала Динка, вставая.

— И куда ты? — спросил её Лёшка. — Я тоже себе шайбу забил. Садись, будем показывать этому чуду белобрысому мастер-класс.

— Правда? — осветилось лицо сестры.

— Он покруче, чем ты, зафигачил, — подтвердил Ромка.

— Всё, собрались, — сказал Лёшка, поднимая руку с шайбой над кругом вбрасывания.

Динка перевела голкипера с одного края ворот к другому, потом установила в центре.

— Вы только не дёргайте!

— О, да-да! — кровожадно закивал Ромка.

— Поехали!

В этот раз розыгрыш случился долгий. Лёшке удалось несколько красивых атак, правда, не увенчавшихся успехом, и выход один-на-один на вратаря с чудовищным ударом в упор. Дзынь! Ромкин голкипер покачнулся, отбив шайбу за площадку, а Динка вскрикнула от досады.

— Ну почему?

— Потому!

Следующую атаку повел уже Ромка, два раза подряд, на отскоке, он выстрелил по воротам, но Динка была на месте.

— Мимо!

— Ха-ха-ха.

Шайба гуляла по бортам. Защитники и нападающие бились, как львы. Вертелись в пальцах штырьки, заставляя жестяных подопечных показывать чудеса обводки и катания. Ромка щурил правый глаз. Себя Лёшка поймал на сердитом сопении.

— Получите!

— Сам получи!

— Прямой наводкой!

Бум! Бам! Шайба ударила в клюшку голкиперу, которым руководила Динка, и отскочила далеко на арену.

— Я отбила! — воскликнула Динка и захлопала в ладоши.

— Не считай ворон! — прикрикнул Лёшка.

Он протащил шайбу левым нападающим, но не рассчитал пас, который достался внимательному противнику.

— Новая атака! — завопил Ромка.

Шайба отрикошетила от Лёшкиного защитника и шрапнелиной улетела под кровать. Доставать полезли все вместе.

— Фу, пылюка! — сказала Динка.

— Не трогай! Она здесь живёт! — сказал Ромка.

— Кто? Пыль?

— Ага.

— Блин, разведчики подкроватные! — сказал Лёшка, ощущая сладкое шевеление в груди.

Вместе. Все вместе. Как в детстве. И мир вдруг стал ярче, засиял, заблестел, мурашки побежали по плечам, сделалось тепло и радостно, словно под Новый Год или в давнишний родительский совместный отпуск. Еще до развода. Хорошо как.

Динка засмеялась, потом чихнула.

— Всё, шайба у меня, — сказал Ромка, достав черный кругляш.

Они вновь разместились вокруг хоккейной арены.

— Вратарь!

— Я здесь, — сказала Динка.

В волосах у нее застрял комок пыли. Серая кракозябра-загогулина.

— Всё, — сказал Лёшка, двумя пальцами снимая кракозябру и скатывая её в пальцах, — взялись за дело серьёзно.

— Вы беритесь или не беритесь, а счет пока два — ноль, лузеры, — сказал Ромка.

Он подбросил шайбу вверх. Крутясь, она шлепнулась на площадку, вспыхнул короткий и яростный бой за трофей между нападающими. В борт! От борта! Мимо! Фигурки сновали туда и сюда и грозно вращались, посверкивая клюшками.

Бум! Бам!

В самый напряжённый момент, когда состоялся очередной выход Ромкиного центрфорварда против голкипера, Динка не выдержала и закрыла ворота ладошкой.

— Нельзя! Нельзя!

— Эй! — распалённо крикнул Ромка. — Это не по правилам!

— По правилам!

— Дина, — сказал Лёшка, — мы играем честно.

— А если он забьёт?

— Значит, забьёт.

— Ромочка, — поднырнула к брату Динка, состроила глазки, заглядывая снизу вверх, — ты же можешь промахнуться? Пожалуйста. У нас воротчик устал.

— Дина…

Лёшка потянул сестру назад.

— Ай.

— Дина, ты сейчас всех хоккеистов сломаешь.

— Ромочка, ну, пожалуйста.

— Хорошо-хорошо, — пообещал Ромка. — Только обзор не загораживай.

— Ура! — Динка взялась за штырек, управляющий голкипером. — Смотри, ты пообещал.

Бам-м!

Голкипер вздрогнул от удара. Вместе с ним вздрогнула Динка. Шайба отскочила Лёшкиному левому защитнику.

— Это не честно! — запротестовала Динка.

— Я же промахнулся! — ответил Ромка.

— Ты со всей силы промахнулся!

— Дина, заиграно, — сказал Лёшка.

Он потащил шайбу вперед. Ромкин форвард, сопровождая его по своей линии, сделал попытку отобрать хоккейный снаряд, но Лёшка вовремя перевёл клюшку назад.

— Бей, Лёша! Забей! — крикнула Динка.

— Рано.

— Ну как рано?

Ромка бешено вертел нападающим и защитником, мешая выполнить передачу и перекрывая возможное направление атаки. Вид его был свиреп. Можно, конечно, было попробовать пробить в дальний угол от борта. Но шансы, шансы.

Лёшка легко стукнул по шайбе.

Крайний нападающий, получив пас, застыл в нерешительности. Может, со всей силы треснуть, надеясь, что залетит? Один раз, правда, залетело совсем не туда, но это произошла нелепица. Два раза в одну воронку…

— Динка, держи вратаря, — скомандовал Лёшка.

— Двумя руками, — оскалился Ромка, одной рукой поддёргивая своего голкипера, а другой подводя ближе защитника.

— Двумя? — удивилась Динка.

— Он шутит, — сказал Лёшка. — Прикрывай угол.

Он отвёл шайбу чуть назад.

— Напряжение нарастает, — прокомментировал Ромка. — Спокойствие. Спокойствие. Сборная Канады ищет, как бы забить себе ещё один гол.

— Это мы ещё посмотрим!

— Смотрю.

— На!

Лёшка крутнул штырёк, и нападающий ударил по шайбе.

Дальнейшее случилось само по себе. Не пришлось ни настраиваться, ни растить холодок в животе. Лёшку выкинуло в ойме, будто за золотистую кулису. Он увидел, как по-черепашьи вытягивает шею сестра, как задумчиво проворачивается хоккеист под пальцами прикрывшего один глаз брата, как медленно-медленно плывёт над площадкой шайба, которой никак не грозило попасть в ворота. По траектории она косо уходила в борт и отскакивала на другую половину площадки. Кто там её подберёт — вопрос.

Но если…

Выходка, конечно, была дурацкая. Лёшка просто не смог удержаться. Прицелившись, он пальцем подопнул шайбу в угол Ромкиных ворот. Чисто из озорства. Никто ж не видит. А из ойме его опять же самовольно вышвырнуло, словно проявление способности оказалось пока фальстартом. Он успел только отклониться назад, занимая первоначальное положение.

Бам-м!

Время ускорилось, завертелись фигурки хоккеистов. Шайба нырнула в неприкрытый угол Ромкиных ворот.

— Ур-ра! — закричала Динка.

— Чего? — захлопал глазами Ромка.

— Гол!

Динка вскочила и станцевала короткую пародию на танец брата.

— Да как? — Ромка вытряхнул шайбу из ворот. — Мимо же летела. Как это она?

— Два — один!

Динка пошла в обратную сторону.

— Тут, может, выбоина, — Ромка поводил пальцем по площадке в поисках дефекта. — Или неровность какая-то.

— Два — один! — завершив танец, Динка обняла Лёшку со спины и плюхнулась на пол. — Всё, давайте дальше.

Она занялась вратарем, который, ожив, перебрался из одного угла ворот в другой и поехал обратно.

— Какая-то аномалия, — сказал Ромка.

— Эффект вращения, — выдвинул версию Лёшка.

Стыдно было — в глаза брату смотреть не хотелось. Ещё можно было под землю провалиться. Или вниз, к соседям. Вроде и мелкий обман, спонтанный, подумаешь, отставание подсократил, а чувство всё равно поганое, жуткое, будто что-то мерзкое вселенских масштабов сделал. Только кто сказал, что не вселенских?

Великий герой, блин! Дали ему меч-кладенец, а он давай им одуванчики рубить и жучков умерщвлять. Даже радости от того, что умение вернулось раньше обещанного времени, совсем не было.

Лёшка отвалился от хоккейной площадки, сел на кровать.

— Ромыч, я что-то устал.

— Да мы только начали!

— Рука что-то…

Лёшка покрутил запястье.

— Я могу! — сказала Динка, перебираясь за штырьки.

— Ты вроде суп нам хотела разогреть.

— Ой, да! Заигралась я с вами!

Динка вприпрыжку исчезла в коридоре.

— Что с рукой? — спросил Ромка.

Лёшка выдавил на лицо гримасу.

— Болит.

— Старые раны?

— Да не, бывает, то ли растянул, то ли ещё что. Как прострелит — минут десять потом пальцы как чужие.

Ромка грустно повертел хоккеистов.

— Так что, всё на сегодня?

— Пожалуй.

— Но я выиграл?

— А то! — сказал Лёшка. — Ты, блин, крут!

Ромка улыбнулся.

— Да, я такой.

— Ну, ты не зазнавайся, в следующий раз мы тебя точно вынесем.

— Ага, выносильщики! — фыркнул Ромка, поднимаясь. — Не доросли ещё! Ну, что, давай тогда «Вольфа» своего показывай.

— Сей секунд!

Лёшка задвинул хоккей под кровать и развернул кресло.

— Садись.

— Что делать? — спросил Ромка, усаживаясь и пробуя мягкость сиденья.

— Фашистов выносить, — сказал Лёшка, кликнул «мышкой» на иконку с игрой, включил колонки. — Посмотрим, какой из тебя самого выносильщик.

— Ты мне только покажи, что да как. А то я и затупить могу.

— Да всё просто.

— Тогда не смейся.

— Не буду. Графика не супер, но так ничего. Я тебе с самого начала поставил. Это в самолете.

На экране монитора возник бессмертный Блажковиц, размышляющий о неприспособленности к мирной жизни.

— Здесь пока скучно, — сказал Лёшка.

— Да ладно, круто.

В комнату ворвался рёв авиационных двигателей и буханье зенитных разрывов.

— Блажковиц, — сказали Ромке с экрана, — спускайся в технический отсек.

— Это он мне?

— Тебе, — подтвердил Лёшка, — в дверь выходи.

— А-а, понял.

Ведомый Ромкой главный герой с трудом выбрался из кабины.

— Ой, а вы уже всё? — заглянула Динка.

— Да, — кивнул Лёшка. — У нас хоккей кончился, зато фашисты начались.

— А я суп поставила.

— Молодец.

— Но если я позову, вы сразу есть идёте, да? — уточнила Динка.

— Обязательно, — сказал Лёшка.

— Ноу проблем, — сказал Ромка. — Ага!

Ему удалось пережать какую-то хрень и прекратить пожар.

— Сейчас ещё тир будет, — сказал Лёшка.

— А что, постреляем!

Ромка явно входил в раж.

В колонках снова забухало, Блажковиц сел за зенитный пулемёт. Дымное небо на мониторе заполнили треугольные аппараты со свастикой на крыльях. Совершенно, уроды, не чувствовали опасности. Ничего, сейчас им предстояло столкнуться с человеком, готовым выместить на них всю свою злость.

— Ну куда ты, куда ты!

Ромка исступленно давил на клавиши.

Футуристические аппараты распадались на части, взрывались, обломками проваливались куда-то вниз. Оттянув губу в сторону, Ромка выцеливал фашистов и стрелял, вбивая в них бесконечный боезапас.

— Круто! — на секунду повернул он голову.

В глазах его, казалось, вспыхивали близкие экранные разрывы.

— А ты не хотел!

— Всё!

Динка вошла в комнату и встала перед столом, сердито уперев руки в бока.

— Что всё? — спросил Лёшка.

— Идите обедать. Иначе компьютер выключу!

— О, как мама.

— Да!

Динка притопнула и свела бровки, принимая, как ей мнилось, грозный вид. Вкупе с торчащей сбоку на голове косичкой (вторая растрепалась, потеряв резинку) и ложкой в руке выглядела она комично. Лёшка улыбнулся.

— Ладно. Действительно, Ромка, обещали же. Жми эскейп.

— Ещё чуть-чуть, — сказал Ромка, посылая Блажковица в прыжок на крыло соседнего самолёта.

— Ну, он допрыгнул.

Лёшка прижал пальцем клавишу, едва героя втянули внутрь.

— Блин! — скуксился на потемневший экран Ромка. — Там же, наверное, немного осталось.

— О, да, это конец первого уровня.

— Серьёзно?

— Давай-давай, — Лёшка потянул брата из кресла. — Пойдём, мой раненый Блажковиц, подкрепимся.

— Дашь доиграть?

— Ну, дня тебе точно не хватит.

— Там что, далеко ещё?

— О! — сказал Лёшка многозначительно. — Это только прелюдия!

В кухне Динка уже поставила им тарелки и блюдце с хлебом.

— Наливайте сами, — сказала она. — Только руки сначала вымойте.

Ромка фыркнул.

— Как в «Буратино».

— Мой первым, — кивнул на раковину Лёшка. — Я пока разолью. Тебе как, побольше?

Брат открыл кран.

— Наливай по-братски, — заулыбался он.

Зашумела, зашипела вода и изменила тональность, когда Ромка сунул под струю ладони. Лёшка сдвинул крышку с кастрюли и втянул носом запах супа на курице.

— М-м-м, божественно! Дина, ты тоже давай руки мой.

Динка скривила рожицу.

— Я суп не люблю.

— Видал? — спросил брата Лёшка.

Поварёшкой он зачерпнул гущи со дна, выгрузил в тарелку, добавил ещё.

— Дина, это не по-братски… тьфу! Не по-сестрински! — сказал Ромка, отряхивая ладони.

— Ну, ладно, — легко согласилась Динка. — Только мне чуть-чуть.

— Хорошо.

В комнате зазвонил телефон, но Лёшка отвлекаться не стал, налил супа сестре, пожиже, поменьше, налил себе.

— Лёша, это твой, — сказала Дина.

— Я слышу.

— Принести?

— Садись. Я сам. А тебе съесть всё до дна.

Динка скривилась.

— Я проконтролирую, — сказал Ромка, усаживаясь и подвигая к себе тарелку.

Лёшка выскочил в коридор.

Дверь в комнату была прикрыта, и он, оглянувшись, легко прошёл её насквозь. Ойме, как говорится, он, ойме — офф. Секундное дело. Перемещения, кажется, перестали даже требовать особой сосредоточенности. Захотел — полетел. Достаточно лишь задержать дыхание, чтобы…

Лёшка шагнул назад и вновь оказался в коридоре.

Работает! Ох-хо-хо! Получается, всё же ца вернулась к нему на день раньше. Теперь ещё бы не пропала до завтра. Прав был господин Мёленбек насчёт восстановления способности в переходе слоёв, и трёх-четырёх часов не прошло.

Блин, телефон! Лёшка подавил в себе желание скользнуть в ойме снова. Можно ведь, как нормальные люди, ногами. А то и забудешь, как это, своим ходом-то. Разучишься. Где пиликает? Ага, на кровати.

— Алло!

— Привет. Мы готовы, в общем, — голосом Женьки сказала трубка. — Я спросить. Ты как, ещё не передумал?

— А сколько сейчас? — спросил Лёшка.

— Два с лишним.

— Ого!

— Не понял, — насторожился Женька. — Я про завтра.

— Время летит, говорю. Я, в общем, сейчас хотел сходить по одному делу, вы можете со мной. Если не трудно.

Друг посопел.

— Ты хочешь, чтобы мы тебя уже сегодня охраняли?

— Ну, я вроде как чуть-чуть восстановился, — сказал Лёшка. — По пути могу попробовать…

— Через стену?

— Через дверь.

Женька громко фыркнул.

— Через дверь все могут, товарищ чародей.

— Это через открытую могут. А я и так, и так могу. Или ты предлагаешь мне исполнить цирковой номер у всех на виду?

— Окей, — смирился Журавский. — Куда мы идём?

— Переулок Суворова.

— Это где?

— Старые дома, под расселением, на юго-востоке. От Шевцова недалеко.

— Это мимо Егорова?

— Ну, смотря как идти.

— Помнишь, там красный кирпичный забор стоял, пустырь огораживал, в детстве ещё байка ходила, что там купец какой-то в революцию золото закопал?

— Помню.

— Сможешь через этот забор? Он отдельно стоящий, там ещё огорожено, и кусты. Идеальное место, я думаю.

— Ладно, посмотрим. А Тёмыч?

— Во! — сказал Женька. — Получается, мне сейчас опять ему геймерскую зависимость прерывать. Чувствуешь, в какое положение ты меня ставишь, Сазон? Он, знаешь, и к какодемонам послать может.

— Ты пока погоди, — спохватился Лёшка. — Мне кое-что уточнить нужно. Я перезвоню.

Выбирая в «контактах» телефон тёти Веры, он вернулся на кухню.

— А я всё! — сказала Динка, как профильному доктору показывая Лёшке язык.

В тарелке её сиротливо желтел на дне картофельный кубик.

— Как это ты так быстро?

Лёшка повернулся к брату. Ромка сидел на стуле с осоловелым видом и, кажется, не мог даже пошевелиться.

— Мы наперегонки, — пояснил он.

— И я выиграла! — заявила Динка, соскакивая на пол.

Она взяла пустые тарелки и осторожно, на вытянутых руках, донесла их до раковины. Косичка задорно покачивалась в такт шагам.

— Это потому, — сказал Ромка, — что я ел уже вторую порцию.

— Обжора!

Сестра подтащила одной ногой деревянную приступку и встала на неё. Зашипела вода. Динка деловито помяла губку в пальцах, смочила, вызывая пену.

— Ромыч, ты маму дождёшься? — спросил брата Лёшка.

— А что?

— Мне тут к тёте Вере, возможно, придётся подскочить.

— А, да пожалуйста, — сказал брат. — Я фашистов помочу пока.

— Железно?

— Сто пудов!

— Динка, проследишь? — спросил Лёшка.

— За мальчишками что, всегда следить нужно? — обернулась Динка. — Всё с игрушками своими.

— Мы же бестолковые.

Динка вздохнула.

— Я знаю.

Лёшка, улыбнувшись, легонько растормошил волосы сестре на затылке.

— Всё, не куксись.

— А ты суп ешь!

— Ой, да. Сейчас.

Тётя Вера не отвечала долго, протяжные гудки плыли из трубки, заставляя Лёшку обеспокоенно хмуриться. Опять приступ? Воображение нарисовало, как тётя Вера вслепую шарит рукой по столу, сбрасывая упаковки в поисках этого… как его? Корвалола? Нет, как-то по другому… Кар… кир… Динка самозабвенно гремела посудой, сбивала с мысли.

— Да, Алексей, — выдохнули вдруг на том конце.

— Я это… — заговорил Лёшка. — Вы в порядке?

В телефоне раздался смешок.

— Ну, Лёша, ты как мой врач. Ни «здравствуйте», ни «прекрасная погода, не правда ли?». Сразу к делу. Со мной всё хорошо.

Лёшка услышал шорох одежды и поскрипывание стула и словно увидел завешенную бархатом кухню с двумя древнегреческими божками на подоконнике. Или они сатиры?

— Я могу забежать сегодня, — сказал он.

— Ну, я как знала, купила сегодня ватрушек, — сказала тётя Вера. — Ты любишь ватрушки?

— Не особо.

— Эти тебе обязательно понравятся. У нас здесь, через дом, открылась маленькая пекарня, пекут так, что пальчики оближешь.

— А перчатки?

— О, нет, перчатки облизывать не надо, не те ощущения, — тётя Вера подождала реакции и добавила: — Это шутка, Алексей.

— Не, я понял. Их уже можно забрать?

Тётя Вера помедлила.

— В сущности, да. Заплатку я пришила, и, могу тебе сказать, получилось вполне на уровне. Ире понравится.

Ромка выбрался из-за стола и кивком головы показал, что идёт в комнату. Лёшка кивнул.

— Я тогда через час где-то буду, — сказал он в трубку.

— Замечательно. Жду.

— До свиданья, тётя Вера.

— И тебе не хворать.

Лёшка выключил телефон, подумал, включил снова.

— А суп? — спросила Динка.

— Слушаюсь, госпожа!

Динка рассмеялась.

— Какая я тебе госпожа? Я просто главная по кухне!

Потянувшись на носочках, она одну за другой определила вымытые тарелки на сушилку.

— Смотри, не грянь с приступки, — предупредил Лёшка.

— Не гряну.

Суп уже подостыл, но вкуса не утратил. И, вообще, наверное, мог дать фору любому блюду, вытащенному Мёленбеком из ангрима. Что нам эти разносолы заморские? То есть, иномирские, инослойские? Тут своё, родное, наваристое. Лёшка и не заметил, как слопал всё, обсосав напоследок доставшуюся ему часть куриного крылышка. Выдохнул, думая, не последовать ли примеру Ромки. Нет, пожалуй, вторая порция будет лишней.

— Я — всё! — сказала Динка, спрыгивая с приступки.

— Беги. Я за собой сам уберу, — сказал Лёшка.

— Точно-точно?

— Куда я денусь? Компьютер-то Ромка занял.

— Он молодец, да? — хитренько улыбнулась Динка.

— Брысь!

— Я вовсе не брысь, я — Дина.

— Беги уже.

Лёшка быстро вымыл свою тарелку, проявляя хозяйственность, накрыл кастрюлю с остатками супа крышкой, собрал в ладонь крошки со стола и выкинул в мусорное ведро. Напоследок ещё протёр столешницу салфеткой.

Ромка в комнате самозабвенно громил фашистский бункер.

— Ну как?

— Супер! — сказал брат, не отрывая глаз от монитора. — Я ещё завтра приду, можно?

— Ноу проблем. Но я, в общем, убегаю.

— К тёте Вере?

— К ней и, возможно, по работе ещё.

— Деловая колбаса.

— Ну, не совсем. Мама будет к пяти, понял? — сказал Лёшка. — Дождись.

— А сейчас сколько?

— Почти три.

«Алярм! Алярм!» — грянуло внезапно из колонок, и Ромка остервенело заелозил «мышкой», выпадая из реальности.

Лёшка набрал Женьку.

— Всё, — сказал он, когда произошло соединение, — вопрос решён положительно, можем выдвигаться.

— Где встречаемся?

Женька был необычно собран.

— На старом месте, у беседки.

— Ага, Тёмыч уже в предвкушении. Дай нам десять минут.

— Ладно, замётано.

Лёшка отключился. С минуту он стоял, слепо глядя на светлый затылок брата, на мелькающее за ним изображение на мониторе. Ему подумалось вдруг, что иногда человеческое поведение не может выйти за рамки того, к чему ты привык, за границы знакомых, повторяющихся, устоявшихся действий. Вот ты почти решил не втягивать друзей в котовасию с хъёлингами и цогами, а в следующий момент уже сообщаешь им, что способность проснулась на день раньше. И если попробовать покопаться в себе, то ничего, кроме идиотского желания вырасти в их глазах, не выкопаешь. Потому что круто же! Рванул через стену — у Женьки с Тёмкой челюсти и отвалились. Забавный будет видок.

В общем, сплошное детство.

Нет, где-то на периферии сознания, конечно, свербит червячок, разбегаются мурашки от опасливой мысли, что всё это может плохо кончиться. Обещал не рассказывать — рассказал. И Ленке всё выболтал. И Мурзе с подручными показательные выступления устроил.

Если представить, как разрастаются, непредсказуемо ветвятся возможные проблемы, связанные с тем, что он уже натворил, честно говоря, свихнуться можно. Но можно же и не представлять. Хочется не представлять.

С другой стороны — выглядеть пустозвоном перед друзьями…

— Всё, я пошёл, — опомнившись, сказал он Ромке.

— Да-да, — ответил брат, вряд ли осознавая, что ему говорят.

Фашисты важнее.

— Дина! — уже из прихожей, надевая куртку, позвал Лёшка.

— Да?

Динка прискакала из большой комнаты, держа пульт от телевизора в ладони.

— Ты не уходи пока никуда. Тоже дождись мамы.

— Я и не собиралась. А ты куда?

Лёшка, присев, втиснул ноги в кроссовки.

— К тёте Вере. Я отзвонюсь, если что.

— Ладно, — кивнула Динка.

— Закройся за мной.

Едва щёлкнул замок, Лёшка сунул руки в карманы и потрусил вниз.

Тёмка и Женька уже стояли у беседки. Журавский был в джинсах и свитере. Тёмыч зачем-то упаковался в плащ и надел солнечные очки. Шпион, блин.

— Ну, что, пошли? — сказал Лёшка.

Тёмыч отпрянул от него, как от мертвеца.

— Ты что? Ты уже?

— Что — уже?

— Ну, появляешься, исчезаешь. Приходишь из темноты.

— Очки сними, — со смехом сказал Лёшка.

— Не, я реально тебя не заметил. Я только что смотрел в эту сторону.

Тёмка пошевелил плечами, потом последовал совету и спрятал очки в карман. Правда, тут же сморщился.

— Блин, светло.

— Ты ещё зашипи по-вампирски, — сказал Женька.

— Ш-ш-ш, — с готовностью зашипел Тёмыч.

На улице было хорошо, зелено и пушисто. Вездесущий пух плыл по воздуху и перекатывался у отдушин.

— Знаете, — сказал Женька, — это исторический момент.

— Чего-чего? — спросил Тёмыч.

— Если Лёшка не соврал…

— Вот и подождём.

— Не, ну это понятно, — сразу скис Женька. — Просто хорошо бы зафиксировать.

Тёмыч остановился. Остановился и Журавский. Лёшка прошёл вперёд, но, не заметив друзей, вернулся. Подступающее лето окружило их зеленью кустов, линиями асфальтовых дорожек, раскинуло сверху ажурную лиственную тень.

Сквозило солнце. Шуршали и фыркали автомобили. Подбирался к воробьям кот. Плыли запахи сдобы и кофе из расположенного поблизости мини-кафе. По соседней дорожке прокатил на скейте мальчишка.

Друзья переглянулись.

— Чего стоим? — спросил Лёшка.

— Момент фиксируем, — сказал Тёмыч. — Жижа, ты как?

— В смысле? — не понял Женька.

— Зафиксировал момент?

— А, да.

— Всё, можем идти, — сказал Тёмыч. — Сазон, ты это, держись в центре.

— Зачем?

— Из соображений безопасности.

— Лучше я пройду чуть вперёд, — сказал Лёшка.

— На фиг?

— Чтобы никто не подумал, что два чудика сзади — это со мной.

— Ха-ха-ха! Не смешно, — Тёмыч покрутил головой. — Вы бы это, оглядывались по сторонам. Мало ли.

— Тёмыч! — приобнял его Женька. — Это не игра. Расслабься.

— Ага! А если эти, как его там…

Они шагали по тротуару, солнце слепящей полосой растекалось по оцинкованной крыше дома на противоположной стороне улицы. Лёшка расстегнул куртку. Жарко. Ему захотелось вдруг выбраться из города, из пуха, пыли, из духоты и тесноты куда-нибудь к речке. Поудить с Женькой и Тёмкой рыбу. Чтобы костёр и закопчённый котелок на рогатине. И аромат ухи. Трава мягкая, не подшёрсток, а в самом соку. А голова такая пустая, что где-то в костях черепа отражается комариный звон. Эх!

Они свернули на аллейку.

— О, Егорова следующая, — сказал Женька. — А жарко, да?

— Нормально, — сказал Тёмыч.

Он шёл — руки в карманах плаща — и напоминал сыщика на задании из какого-нибудь чандлеровского детектива.

— Что-то я не вижу пустыря, — сказал Лёшка.

— Так он дальше, — сказал Женька. — Вон за серым забором.

— Ага.

Они наискосок перебежали проезжую часть, заставив затормозить и нажать на клаксон водителя на новеньком «рено».

За забором, кажется, собирались что-то возводить. В дощатых воротах стоял грузовик, за проволочной сеткой дальше, среди разъезженного, вздымающегося волнами песка белели блоки пенобетона и желтел брус, уложенный в два яруса. Тут же вяло крутилась бетономешалка. Правда, строителей видно не было.

— Что-то они не вовремя, — обеспокоенно заметил Женька, вытягивая шею. — Как бы нашу стенку уже не снесли.

— А если там везде забор? — спросил Лёшка.

— Раньше не было.

Беспокойство Журавского, к счастью, не оправдалось. Проволочная сетка спасовала перед кустами и запестрела прорехами. Лёшку первым в прореху не пустили, как он понял, по тем же соображениям, по которым ему полагалось идти в центре. Пролез Тёмка, дал знак: можно. Была б его воля — наверное, даже б крякнул по-особенному.

Как селезень. Или как кряква.

Изрытая песчаная площадка, на которой, видимо, периодически играли в футбол, оканчивалась остатками выщербленной кирпичной стены высотой под два метра и длиной где-то метров в восемь. Часть кирпичей пестрела граффити. Также мелом были нарисованы ворота, размером, впрочем, поменьше настоящих. Несколько кирпичей было выбито, из-за чего стена обзавелась бойницами и смотровыми щелями.

С обратной стороны росли лопухи, крапива, дугой изгибалась тропка, а дальше, за кустами сирени, начинался тротуар.

— Ну, что, здесь? — спросил друзей Лёшка.

И слева, и справа неуверенно просматривалась улица. То есть, вздумай кто наблюдать за площадкой снаружи, ничего определенного он разобрать бы не смог. Ну, фигуры какие-то, ходят туда-сюда, садятся, наклоняются. А пропадают или появляются — не поймёшь. Сетка, кусты.

Тёмыч обошёл остатки стены, вернулся, похлопывая по кирпичам ладонью.

— Годится. Капитальное сооружение.

— Тебе как, подготовиться нужно? — спросил Женька.

Лёшка пожал плечами.

— Да нет.

— А куртка? Мешать не будет?

— Не будет. Где проходить?

— По центру.

Лёшка подошёл к стене вплотную. От кирпича пахло сухостью, мелом, теплом. Солнце его нагрело за день.

— Вы там смотрите? Показываю один раз.

— Погоди, — Тёмыч покопался во внутренностях плаща и достал смартфон. — Я тоже хочу зафиксировать момент.

— Вот этого не надо, — сказал, обернувшись, Лёшка.

Тёмыч помялся под его взглядом и убрал телефон обратно.

— Ну, как знаешь. Жалко.

— Сядь, — потянул его вниз Женька, который сам устроился на песке.

— Не хочу я сидеть! — нервно сказал Тёмыч. — Я постою. Метра четыре до стены, да? Лёха, можно поближе подойти?

— Не стоит.

— Ну, ладно, — Тёмыч обхватил себя руками. — Что-то меня знобит. А вы — жарко, жарко!

— Всё, я пошёл, — сказал Лёшка.

Ойме не подвело, привычно вобрало в себя, мазнуло по глазам золотом и отпустило прямо на изгиб тропки у помятого сиреневого куста с той стороны стены. Вернулся к друзьям он своими ногами, терзаясь глупостью только что совершенного поступка. Вроде бы — ого-го! А подумать — чего добился, дурачок? Славы на две недели? И вообще…

Зато повыпендривался.

За три или четыре секунды Лёшкиного отсутствия на площадке произошли перемены. Женька теперь стоял, а Тёмка, наоборот, сидел. Журавский был задумчив. Тёмыч смотрел на стену с отвалившейся челюстью.

Лёшку они оба заметили не сразу.

— Привет, — чувствуя себя донельзя глупо, сказал он.

Тёмка заторможено повернул голову и моргнул. Взгляд его метнулся к стене, а потом снова выловил друга из окружающего пространства. Видимо, наличие Лёшки рядом никак не могло совместиться с тем, где он, Лёшка, должен был находиться.

— Это как? — выдохнул Тёмыч.

— Насквозь, — сказал Лёшка.

Ответом ему стала неуверенная улыбка.

— Фокус, да?

— Почему? Нет.

— Стена с секретом?

— Лёха, — сказал вдруг Женька, — я сейчас сдохну.

— В смысле?

— Это же по-настоящему!

Женька произнёс фразу свистящим шёпотом, но Лёшка показалось, что тот крикнул на весь квартал. Он даже втянул голову в плечи. Вздрогнул и Тёмыч.

— Не, это как Копперфилд, — сказал он, всё так же глядя остановившимися глазами на стену. — Я видел. Иллюзия.

— Лёшка, — жалобно попросил Женька, — можно ещё раз? Пожалуйста. Обратно.

— Да, — кивнул Тёмыч. — Я не понял, как ты это сделал.

— И всё?

— И всё.

— Ладно.

Лёшка обошёл стену, выбрал место, прибил кроссовками несколько опасно вымахавших стеблей крапивы. Вокруг было тихо. Через дорогу, удаляясь, скрипела то ли тележка, то ли детская коляска, скользило по оконным стеклам смутное отражение её обладателя, а домом дальше, на автобусной остановке, стояла девчонка в короткой юбке. Ну, понятно, автомобили у обочин, пух, солнце.

Лёшка поднял голову.

— Вы как там, готовы? — крикнул он.

— Да, — хором ответили Женька с Тёмычем.

— Я иду.

— Ага, давай.

Казалось уже, нет ничего проще. Нырнул — вынырнул. Даже решать для себя не надо: кто ты, где ты и ради чего. Не в темноте барахтаешься. И это было обидно. Раньше, когда Лёшка полз в ойме, как крот, как шахтёр в засыпанной лаве, само сверхусилие преодоления было не меньшей ценностью, чем свет, обретаемый в конце.

А сейчас, подумалось ему, я хожу за слой как путешественник. Турист, блин, открывший никому не известный маршрут.

Тёмыч и Женька стояли в двух шагах от стены и таращились на кирпичи так, словно Лёшка вот-вот должен был прошибить их лбом, а они удерживали их на месте усилием воли. Смешно. Тёмка даже нижнюю губу закусил, рассчитывая, видимо, уловить самый момент Лёшкиного появления. Из ойме было видно, как губа, поблёскивая, медленно выскальзывает из-под зубов. Женька же, кажется, был полон ожидания волшебства. Он слегка подался вперёд и привстал на носках. Из-за спины у него выглядывала рука со спрятанными, скрещёнными на удачу пальцами.

Мальчишки.

Лёшка выскользнул из ойме, сделав от стены небольшой шажок, словно действительно из неё вышел. По лицу Журавского поползла улыбка. Тёмыч зажмурился и снова открыл глаза.

— Не верю, — сказал он.

Женька рассмеялся.

— Тёмыч! Тёмыч! — затряс он охотника на какодемонов, который только морщился от его движений. — Ты только что видел чудо! Ёшкину магию! Понимаешь? Лёха наш, блин, колдун! Сазон Великий! Мир полон чудес!

Он заскакал вокруг Тёмки, вынуждая и того прыгать вместе с ним.

— Чудо, Тёмыч, чудо!

— Так, может, стена…

— Чудо!

— Чудо?

— Магия!

— Да не.

— Да!

Лёшка смотрел, как друзья начинают исполнять что-то вроде сиртаки, замысловато взрывая песок ногами, как светлеет Тёмкино лицо, как Женька хохочет, запнувшись, как оба они кричат в небо: «Чудо! Магия!», и думал, что если уж фиксировать, то этот момент ослепительного счастья.

Ни Лёшка, ни его друзья не видели, как метрах в пятидесяти от площадки в стоящем на обочине «мицубиси паджеро» шевельнулся, отнимая бинокль от глаз, крупный человек в деловом костюме и задумчиво откинул на подголовник водительского сиденья коротко стриженный затылок.

Его небритый, в кожаной куртке, пассажир потёр ладони.

— Я же вам говорил, Сергей Викторович, — сказал он, качнувшись. — Этот парень и на лестнице тогда так. Хлоп — и нету.

— Не егози, Костя, — поморщился водитель.

Он отдал бинокль, и пассажир убрал его в бардачок.

— И Дикого с Катафотом…

— Держал, да? — покосился на говорящего водитель.

— Держал. Одним взглядом. И меня держал, я сдвинуться не мог.

— Не фантазируешь?

— Вы же видите, как он через стену.

— М-да.

Мужчина в деловом костюме прикрыл глаза. Его собеседник ждал, пытаясь уловить оттенки эмоций на спокойном лице, гадая по изгибу губ, по крыльям приплюснутого носа, по лёгкому движению челюсти, чем эта сонная задумчивость может грозить лично ему.

— Сергей Викторович, — не вытерпел Мурза, — он реально этот…

— Кто?

— Ну, экстрасенс.

— Угу. Здесь, скорее, какой-то уникум. Если это, конечно, не обман зрения… — Сергей Викторович посмотрел на Мурзу. — Что за мальчишка выяснили?

Тот кивнул.

— Сазонов Алексей.

— И всё?

— Ну, живёт на Колокольной с матерью и сестрой. Пятнадцать лет. Мать с отцом в разводе. Ещё брат есть, он у Пыхаря с Липой мелким чёртом работает, на подхвате.

— Брат родной?

— С отцом остался, когда разводились.

— Интересно, — сказал Сергей Викторович, поощряя Мурзу к продолжению.

— Первый раз появился у Линёвых…

Сергей Викторович поднял палец, и его подчинённый послушно умолк.

— Это которых вы прессовали по кредиту?

— Ага.

— Почему?

— Так вы сами распорядились!

Сергей Викторович поморщился на бестолковость подручного.

— Я про Линёвых. Они ему кто?

— Девчонка, кажется, одноклассница.

— Ясно. Любовь-морковь?

— Наверное.

— Чётче работай по информации, Костя, чётче. Никаких «наверное» не должно быть, или «да», или «нет». На крайний случай — «я постараюсь выяснить, Сергей Викторович».

— Я постараюсь…

— Будь добр. Что ещё?

— Вчера довели до особняка на Шевцова.

— Крайнего, где пенсионный фонд сидел?

— Да, он там, кажется, работает…

Мурза осёкся, сообразив, что опять делится сведениями сомнительного характера.

— Кажется, — повторил за ним Сергей Викторович.

— Там действительно не понятно, — сказал Мурза.

— Почему?

— Ну, там то ли иностранцы какие-то, то ли артисты живут.

— Фирма?

— Нет, никаких вывесок.

— Может, наш орёл от них понахватался? — спросил Сергей Викторович, глядя, как мальчишки скачут на площадке.

— Я постараюсь выяснить, Сергей Викторович, — сказал Мурза.

— Нет. Ты вот что… — Сергей Викторович задумался. — К Линёвым не пристаёшь, следишь издалека, по мальчишке — аккуратно… Ты умеешь аккуратно, Костя?

— Не первый раз замужем.

Сергей Викторович кашлянул.

— Я твои задвиги знаю. Надеюсь, повторять тебе не придётся. Мальчишку ведёшь от и до, понятно? Где, с кем, когда, весь распорядок, но не нарываясь. Возьмёшь Эдика и Пипу, они впереди, сам где-нибудь на заднем сиденье, не отсвечивая.

— Понял.

— А с особняком я сам. Да, думаю, понятно, что о нашем мальчишке трезвонить никому не нужно? Своим дружкам тоже языки прищеми. И вообще, пусть они пока никуда не суются, а посидят где-нибудь за городом.

— У Катафота домик в садоводстве есть.

— Во-во.

— А на сколько?

— На недельку пока. Чтобы слухи не расходились.

— Да кто им поверит? — усмехнулся Мурза.

Сергей Викторович вперил в подчинённого взгляд светлых глаз.

— Я же тебе поверил. Разные люди информацию просеивают, и конторские в том числе. Оценят достоверность. Необычность. Ну как ухватятся?

— Так парень до меня вроде не светился нигде.

— Это-то и смущает. Ладно, — Сергей Викторович завёл двигатель автомобиля. — Поехали к Дим Димычу. Он прикинет, что к чему.

На «мицубиси паджеро», в три приёма развернувшийся на узкой улице, и в следующий момент обратить внимание было некому. Тёмыч с Женькой валялись на песке, Лёшка смотрел на них сверху.

— Ну, всё, я пошёл, — сказал он друзьям.

— Куда? — приподнялся Женька.

— На Суворова, я же говорил.

— Мы с тобой!

Женька вскочил. Песок посыпался со свитера и со штанов. Тёмка же остался лежать с широкой и блаженной улыбкой.

— Ребят, мне хорошо, — сказал он. — Мне как-то вообще… Наверное, в первый раз в жизни, кайфово не от игрушек.

— Нирвана?

— Состояние покоя, браза.

— Ты только не ковырнись от счастья, — предостерёг Женька.

— Куда я ковырнусь? Лёшка сквозь стенки ходит, а я сковырнусь? Импассэбел, — сказал Тёмыч.

— Вставай давай. Песок холодный.

Женька с Лёшкой протянули ему руки.

— И-эх!

При помощи друзей Тёмка поднялся на ноги.

— Стоишь? — спросил Журавский.

— Стою. Очки потерял.

Тёмыч закрутил светлой головой.

— Вот, — Лёшка поднял Тёмкин аксессуар, обмахнул песок со стекол. — Тебе бы ещё шляпу, для образа, с полями.

— Это всё так, игра, — Тёмыч смущённо улыбнулся и сунул очки куда-то во внутренний карман. — Ф-фу! — выдохнул он. — Я готов!

— К чему? — спросил Лёшка.

— Кажется, ко всему.

— Добро пожаловать в реальный мир, браза, — хлопнул его по плечу Женька.

Они двинулись с площадки к кустам сирени.

— Так, ещё чуть-чуть, — сказал Тёмыч.

Остановившись, Женька и Лёшка наблюдали, как друг упорно пробует стену ладонью и плечом — в центре, левее, правее.

— Собака, — вернувшись, сказал Тёмыч, — кирпичи как кирпичи, твёрдые.

— Потому что они такие и есть, — сказал Женька.

— И что дальше?

Они пересекли улицу, накрытую тенью дома, зашагали по солнечной стороне.

— Ничего, — сказал Лёшка, — всё это скоро кончится.

— Они что, ничего тебе не оставят? — спросил Женька, уворачиваясь от летящего в грудь комка пуха.

— Не от них зависит.

— Ну, я бы твоего этого…

— Мёленбека?

— Ага. Я бы попросил его, чтобы он придумал что-нибудь.

Лёшка фыркнул.

— Что придумал? Посылки из Ке-Омма пересылать?

— Ну, хотя бы!

Будто сверкающий гвоздь, вбитый в мостовую между старыми, обветшалыми домами, проплыл мимо многоэтажный новострой.

— А к ним вообще можно? — спросил Тёмыч.

— В смысле? — не понял Лёшка, щурясь на солнце.

— Взять с собой могут, ну, туда?

— Как будто у тебя здесь дел мало! — сказал Женька.

— Да блин, браза, я там реально нужнее буду! — заволновался Тёмыч. — У меня навыки боя есть, и в технике я помочь могу, у них своих архимедов наверняка ни фига нету! А я книжек наберу — и к ним!

— Вот ты чёртов попаданец! — рассмеялся Женька.

— Жижа, я серьёзно, — сказал Тёмыч.

Заметив, что испачкался кирпичной пылью, он на ходу отряхнул рукав.

— Там всё совсем не просто, — сказал Лёшка. — У них там война, ледяной мир, Шикуак. И всё через ца. Твой книжный багаж, скорее всего, даже не пригодится.

Тёмыч вздохнул.

— Любите вы обламывать.

Метров двести они шли молча. Расступались перед встречными пешеходами, улыбались девчонкам, глазели на автомобили. Пух разлетался из-под ног. Потом Тёмыч не выдержал.

— А тот мир, получается, совсем рядом? — спросил он.

— Как отражение, — сказал Лёшка. — Зазеркалье. Другой слой.

— В сущности, значит, можно, потренировавшись, туда попасть? Ну, ты говорил, если в темноте долго куда-то ползти…

— Тём, без ца нереально в этой темноте даже очутиться. Но, честно, я не знаю, сработает ли такой способ.

— Может ты это… научишь?

— Я думаю, это всё же к Мёленбеку надо. Какой из меня учитель?

— Ну, ты тогда за нас с Женькой словечко…

— За меня не надо, — сказал Женька, задрав голову в небо. — У меня способностей нет.

— Тогда только за меня, — сказал Тёмыч.

Лёшка посмотрел на друга.

— Тёмка, как ты себе это представляешь? Господин Мёленбек, у меня тут друг есть, он на игрушках собаку съел…

Тёмыч засопел.

— Ну, про игрушки можно и не говорить.

— Да, — поддакнул Женька, — это всё равно, что объявить его больным.

— Иди ты, — Тёмыч беззлобно двинул Журавского плечом. — Просто спроси, не нужны ли ему лишние руки.

— Хорошо, — согласился Лёшка, — но не сейчас, через неделю где-нибудь.

— Ладно.

Шаг. Другой. Третий.

Они брели сквозь город, как сквозь толщу воды, и пух, лениво плывущий в воздухе, только усиливал это ощущение. А ещё Лёшка был уверен, что и Женька, и Тёмка сейчас думают о том, что будет дальше, и что рядом существует ойме, и существует Ке-Омм и, возможно, существуют тысячи других миров. И один из них наверняка остро жалел, что не ему, а Лёшке выпал этот шанс — напрямую поучаствовать в войне с Шикуаком. А другой вновь и вновь переживал чувство растворившихся перед ним границ.

Я свободе-ен!

Лёшка искоса посмотрел на друзей. Женька словно почувствовал этот взгляд, подмигнул, качнул головой на Тёмыча, который шёл, как гангстер на встречу с другими гангстерами — сосредоточен, весь в себе, только полы плаща развеваются.

— Тёмыч, — сказал Лёшка, — не грузись.

— Я не гружусь.

— Грузишься.

— Уровень загрузки — девяносто шесть процентов, — подтвердил Женька.

— Просто… — Тёмыч взбил пятернёй антенное поле на своей голове. — Это ведь рядом, да? А мы здесь. А у них там…

— Тёмыч, блин!

Лёшка поймал друга за рукав, развернул к себе.

— Ты чего хочешь?

— Я туда хочу!

— Зачем?

— А кто я здесь? — крикнул ему в лицо Тёмка. — У меня там хотя бы будущее есть!

В глазах его задрожали слёзы.

— А здесь что, нет будущего? — удивился Лёшка.

Тёмка посмотрел на него, жалко кривя губы.

— Да мне здесь ничего не интересно! Понятно? А там я вступлю в ополчение. Или в самооборону. Стану мечником.

— Думаешь, тебя там ждут не дождутся?

— Да!

Тёмыч вырвал рукав, уселся на выступ цокольного этажа. Вытер кулаком щеку. Пришлось Лёшке устроиться рядом. Журавский прислонился под оконным жестяным карнизом с другой стороны.

С Тёмычем такое бывало. Женька называл это тихой взрывной истерикой. Компьютер на это повлиял или перипетии судьбы, рано умерший отец, Лёшка не знал.

— Тёмыч…

— Что?

— Там всё не так.

— А здесь?

— Блин! — выдохнул Лёшка. — Если тебя возьмут в кнафур…

— Куда?

— В отряд. То сначала ты будешь сквиром, и максимум, что тебе поручат, это чужие подштанники подшивать и за старожилами щиты носить.

Тёмыч шмыгнул носом.

— Вот ты врать.

— Это везде так, — сказал Женька. — Дедовщина.

— Ты-то откуда знаешь?

— По логике.

— Тём, — Лёшка толкнул друга плечом в плечо, — я обещаю, что попрошу устроить тебе экскурсию по Ке-Омму, как только они с Шикуаком разберутся. А вообще, знаешь, я тоже психовал тут по поводу, что меня ни фига не учат…

— Я не психую, — упрямо сказал Тёмыч.

— Ты грузишься.

— И пофиг!

— Так ты слушаешь или пофиг?

— Слушаю.

— Так вот, — сказал Лёшка, — там второй после Мёленбека мужик как раз из кнафура. Я утром рассказывал. Ликурт. Ну, как наш, наверное, десятник. Или сотник. Иахим Штессан.

— Немец? — спросил Женька.

Тёмыч прыснул.

— Вот ты, Жижа! Откуда там немцы?

— Не немец он, — сказал Лёшка. — Мечник. Жилистый такой, уверенный в себе. Я ему пожаловался, что, мол, здесь у нас нет ца, а без ца я как бы пустое место, потому что только голову о стену разбить могу. С разбега. Знаешь, что он мне ответил? Что человек может менять реальность десятком тысяч способов. Если, конечно, захочет. Он сказал: стену можно снести, перепрыгнуть, перелететь, проползти или же сделать в ней дверь. Никакое ца здесь не нужно. Даже, сказал, без ца понадёжней будет.

— Зашибись, — уныло произнёс Тёмыч. — Только сам он наверняка только ца и пользуется.

— Нет, ходит, как обычно.

— Ну и дурак.

— Поумнее нас будет. Я тоже, знаешь, не особо по квартирам прыгаю.

— У тебя потому что ца то есть, то нет.

Тёмыч попытался раздавить носком кроссовки незаметно подобравшийся к ноге ком, но тот ловко увильнул в сторону.

— Так ты идёшь? — спросил Лёшка. — Мне, в сущности, телохранители не нужны. Я могу вас и здесь оставить.

— Да иду, иду, — отозвался Тёмыч, не оставляя попыток раздавить злосчастный пух, который, крутясь около, словно нарочно испытывал его терпение.

— Прошу! — поднырнул в это время Женька, приглашающе согнув руку кренделем. — С ветерком до Суворова!

— Да иди ты!

Тёмыч вскинул ногу, но и здесь ему не повезло — Журавский успел отскочить.

— Кажется, надо бежать, — сказал он Лёшке.

— Согласен, — кивнул тот. — Тёмыч явно в гневе.

— Он страшен и невменяем.

— Скорее, невсебяем.

— Бежим!

Женька припустил первым. Лёшка решил не отставать. Оттолкнулся от стены, обогнул старушку, стоящую на тротуаре.

— Эй! — закричал Тёмыч, вскидываясь. — Придурки! Вы что, совсем с ума сошли? Какой я невсебяемый?

— Первостатейный! — на бегу обернулся Лёшка.

Заскочив за угол, они дождались, когда, сердито сопя и шумно топая, к ним забежит Тёмыч, и с воплями набросились на него.

— Ага! Вяжи его!

— У меня верёвок нет.

— Тогда бей его!

— Бью!

Тёмка со смехом заизвивался под тычками.

— Вы чего? Ай, блин! А ещё друзья называются!

— Ну а кто ж ещё? — сказал Лёшка. — Они самые!

С неодобрением косясь на них, мимо прошли мужчина и женщина. Оба в шортах, оба — в вытянутых майках.

— Это чтоб ты знал, — предупредил Женька, стукнув друга по плечу, — оставишь нас здесь одних и рванёшь в Ке-Омм, мы тебе ещё не такое устроим!

— Ну, блин! — сжался, закрылся руками Тёмыч. — Ну, отстаньте! Ай! Да не сбегу я! Всё!

— Точно?

— Да!

Нападающие отступили.

Ещё несколько секунд Тёмыч не решался опустить руки, видимо, ожидая повторной экзекуции, но потом выпрямился.

— Вот вы рожи протокольные! — на лице его засияла весёлая улыбка. — Куда, блин, от вас сбежишь? Один сквозь стены достанет, другой придавит и не заметит.

Женька прихватил Тёмку за шею.

— Потому что мы — банда!

До переулка Суворова они добрались, дурачась и подначивая друг друга, поймает ли кто летящий пух ртом.

Ловили все вместе, но безрезультатно. Тёмыч чуть не поймал столб фонарный, Лёшка вовремя его дёрнул в сторону.

Солнце выглядывало из-за крыш, гавкали собаки, компания с гитарами и рюкзаками садилась в автобус с надписью «Заказной», слышался смех и задорные выкрики. Пахло кофе, травой, от проехавшего автомобиля — бензиновым выхлопом.

Пух — пух был всюду.

— Да уж, райончик, — сказал Женька, когда до дома, в котором жила тётя Вера осталось метров двадцать.

Серые, облупленные здания сдвинулись, втиснулись в соседей оббитыми углами, будто бы настороженно присели, вглядываясь в пришельцев пыльными оконными стеклами. Поверни голову и увидишь — солнечная улица осталась за косо упавшей тенью, похожей на гильотинный нож. Вся жизнь — там.

— Ну, всё, — Лёшка стукнулся с друзьями кулаками. — Я пошёл.

— Мы можем и подождать, — не слишком уверенно предложил Тёмыч.

— Это не быстро.

— Ясно, — сказал Женька.

Впереди, в разбитых подъездных дверях дома, едва-едва, поверху, задетого солнцем, курили три или четыре крепких фигуры.

И смотрели, кажется, на них.

— Идите, — сказал друзьям Лёшка, — я, если что, сквозь стенку.

— А… ага, — кивнул Тёмыч.

— Ты уверен? — спросил Женька.

— Уверен, — сказал Лёшка.

— Мы пойдём, когда ты войдёшь.

— Я в другой дом.

— А, ну, тем лучше.

— Идите.

Лёшка махнул друзьям рукой. Сделал несколько шагов, обернулся. Тёмыч шёл назад, а Женька всё ещё стоял с независимым видом. Впрочем, те, для кого он стоял, докурив, уже скрылись в подъезде.

Мелькнуло заложенное кирпичом окно.

Лёшка поднялся наверх и знакомым, узким, рыжеватым коридором вырулил к обитым дерматином дверям с двумя кнопками звонков. «Генрих». «Пантелеева». Канарейка хрипло пробулькала в глубине квартиры.

— А, Алексей.

Открыв дверь, тётя Вера отступила в сторону. В этот раз она была в платье и длинной вязаной шали с кистями.

— Заходи.

— Я не рано? — спросил Лёшка.

— Ты к чаю, — сказала тётя Вера. — Раздевайся.

Лёшка снял куртку и освободился от кроссовок.

— А кто такой Генрих?

— Бывший жилец. Здесь на самом деле две квартиры, то есть, четыре комнаты с общими кухней и санузлом. Только Рудольф Андреевич года два как выехал.

— Куда?

— К родственникам.

— В Израиль?

Тётя Вера фыркнула.

— Почему сразу в Израиль? Кажется, куда-то под Волгоград. Это раньше всё рвались в Израиль, но это долгая и уже не интересная история. Всё, не стой, проходи.

Она подтолкнула Лёшку к кухонному проёму.

— А как вы… как ваше здоровье? — спросил он.

— Как видишь, жива.

Шторы были раздёрнуты. Солнце косой фигурой заползало в кухню. Божки смотрели друг на друга. На овальном столе среди ниток, обрезков кожи и подушечек с иглами громоздилась электрическая швейная машинка.

— Так, Алексей, машинку, будь добр, перемести на подоконник, — распорядилась тётя Вера.

— Ага.

Лёшка взял машинку под гладкое брюхо. Она оказалась тяжёленькая. Божки, впрочем, вряд ли удивились новой соседке.

— А это — на этажерку, — тётя Вера подала ему корзинку, полную цветных лоскутов и пряжи.

Лёшка исполнил.

— Ну, вот, — тётя Вера оглядела стол, — кажется, плацдарм расчищен. У плиты — чашки с блюдцами. Чайник — горячий. Не возражаешь, если я присяду, а ты за мной поухаживаешь?

— Не возражаю, — сказал Лёшка, обходя стол.

— Кстати, у меня для тебя есть маковый рулет.

— Да я не особо…

— Знаешь, я ещё не встречала тех, кто отказывался бы от макового рулета. Его можно есть даже чёрствым, просто обмакнув в чай.

Лёшка поставил чашку перед тётей Верой, откинувшейся на стуле.

— А у вас чёрствый?

— Ну, ты наглец!

Тётя Вера слабо улыбнулась.

— Что? — встревожился Лёшка. — Снова?

— Нет, просто устала. Давай, — показала она пальцем, — наливай уже. Люди для него в семь утра бегут в булочную за маковым рулетом, а он от него нос воротит.

— Я не ворочу.

Лёшка поставил чашку на блюдце себе, разлил кипяток из чайника, подал сахарницу и пакетик чая тёте Вере. Рулет пришлось достать из хлебницы и нарезать.

С минуту пили молча, смаковали, прихлёбывая. Солнце уплыло за край окна. Лёшка включил свет. Рулет крошился. Маковые зёрнышки катались на языке, липли к нёбу.

— Алексей, — спросила вдруг тётя Вера, — ты знаешь, зачем живёшь?

— В смысле?

— Ну, у тебя, как у молодого человека, должны же быть какие-то устремления, цели. Или ты об этом пока не задумываешься?

— Честно? — спросил Лёшка.

— Если можно.

— Задумываюсь. Правда, ещё неделю назад я был… — Лёшка покраснел. — Даже не сквир.

— Кто?

— Птенец. Это так называется. Ну, совсем неумёха. Ребёнок.

Тётя Вера с интересом наклонила голову.

— Сквир. И с чем это связано?

Лёшка вздохнул.

— Повзрослел.

Тётя Вера рассмеялась.

— Я очень за тебя рада, — она наклонилась, чтобы потрепать его по плечу. — С одной стороны, в этом, конечно, есть определённый повод для грусти. Особенно когда ты внезапно понимаешь, что некий период в твоей жизни, яркий, беззаботный и лёгкий период, завершился, как будто — хлоп! — перед носом лопнула финишная ленточка. С другой стороны, именно в этот момент жизнь, собственно, и становится жизнью.

— Я знаю, — сказал Лёшка.

— А ещё что ты знаешь?

— Что иногда жить так слишком тяжело.

Тётя Вера хмыкнула.

— Ты становишься философом, Алексей. И чем ты хотел бы дальше заниматься? Как я понимаю, на следующий год вы сдаёте выпускные экзамены.

— Ну, да. Основной государственный.

— А потом?

— Мне бы хотелось… — Лёшка отхлебнул чая, задумался. — Не знаю. Так сразу и не скажешь. Я бы попутешествовал.

— Серьёзно?

Лёшка улыбнулся.

— Не, это, скорее, Тёмыча идея. Не моя. Друга. На самом деле я бы хотел помогать людям.

— Волонтёром?

— Психологом. Или врачом. Может, спасателем.

— А менеджером?

— Не, — скривился Лёшка, — не моё.

— Ты думаешь, ты сможешь? Это, на самом деле, не очень благодарные профессии. Да и в десятый и одиннадцатый классы придётся пойти.

— Ну, значит, пойду. А вообще дипломатом или аналитиком тоже можно. Ну, тем, кто информацию сопоставляет и сразу видит нужное.

— А ты видишь? — спросила тётя Вера.

— Стараюсь.

— И удаётся?

Лёшка подумал о хельманне. О лицах, которые всплывали под веками, и о мимолётном понимании, что увиденные люди представляют из себя.

Тот же капитан Фраги. Тот же Итерварр.

— Иногда, — сказал он.

— Тогда вот тебе, — тётя Вера, привстав, достала из ящичка перчатки. — Ну-ка, скажи, что ты видишь?

— Перчатки. Мамины.

— И только-то?

В голосе тёти Веры откуда-то прозвучали ехидные мёленбековские нотки. Мол, что же вы, господин секретарь, так прокалываетесь? А ещё аналитиком мечтаете быть. Для вас перчатки уже просто перчатки?

— Сейчас.

Лёшка взял печатки в руки.

Мягкая, светло-коричневая кожа. Разошедшегося шва у большого пальца ни на первой, ни на второй видно не было. Зашито так, что не отличишь. На ладонях, там, где на одной из перчаток из-под лопнувшей кожи выглядывал материал изнанки, теперь красовались заплатки, которые и заплатками-то нельзя было назвать. Чуть более тёмные, кофейного цвета фигурные полукружья с лучами-ромбиками казались модным изыском, штучной, дизайнерской работой.

— Круто, — сказал Лёшка.

— Именно, — кивнула тётя Вера. — И заметь, мне понадобился всего день. Провозись я подольше, и вовсе вышло бы произведение искусства. Хоть в Эрмитаже выставляй.

— Я возьму?

— Конечно. Для того и делано.

Лёшка аккуратно свернул перчатки в трубочку.

— Спасибо. Я их в кур…

Он замер.

От перчаток в пальцы, в ладони, в запястья и выше потекло тепло. Откуда? Зачем? Невозможно же. Неужели перчатки тоже? — зажмуриваясь, успел подумать он.

Но выстрелило не под веки. В сердце.

Свет. Свет. Боль. Страх. Лёшка хватанул воздух ртом, горячее потекло из глаз. Будто сквозь ватную прослойку донёсся голос тёти Веры:

— Алексей, что случилось?

— Ничего, — выдавил он, тиская перчатки в руке. — Я пойду.

— Куда? С тобой всё в порядке?

— Я кое-что…

Стукнувшись о косяк, Лёшка кое-как выбрался в коридор. В груди всё сжималось. В глазах всё плыло.

— Алексей!

— Извините, тёть Вера. Мне нужно…

— Кроссовки!

Без этого окрика он, наверное, ушёл бы босиком. Кое-как обулся, снял куртку с крючка и вместе с перчатками прижал к груди.

— До свидания.

— Алексей… — как-то обессилено произнесла тётя Вера, темнея в кухонном проёме.

— Я зайду. Потом. Всё в порядке.

Лёшка не помнил, как оказался снаружи, уже в переулке. Возможно, минуя лестницу, прошёл сквозь перекрытия сразу на первый этаж. Он осознал, что деревянным истуканом стоит у подъезда, борясь с желанием разреветься, и заставил себя сделать несколько шагов в направлении перекрёстка. Затем снова был обрыв, провал, беспамятство.

Он очнулся у какой-то канавы, на лавочке, под тополем, то ли в сквере, то ли во дворе, в совершенном одиночестве и теперь уже разрыдался без боязни кому-либо попасться на глаза. Как остановить слёзы, если они сами текут без остановки?

— Сука. Су-ука.

Лёшка наклонялся к земле и негромко выл.

Со стороны Мёленбека было настоящей подлостью не сказать, что и земные вещи могут быть хельманне.

Как жить теперь?

И ладно бы Лёшка уловил отдельные образы. Это не страшно. Но нет, коснувшись перчаток, он ощутил всё, что занимало и беспокоило родного человека. Будто окунулся в глухое, тщательно скрываемое от него отчаяние.

О-о-о, хоть в петлю.

Лёша, Лёшенька, часто думала, повторяла про себя мама, надежда моя, сынок мой, ну, что ты всё с Диной задираешься… Где ты пропадаешь? Где же помощь от тебя? Опять намусорил, не убрал…

Лёшку заколотило.

— Уро-од.

Он был урод. Даже хуже. Мысли проходили сквозь, будто наждак. Их было много, они не все были о нём, но то, что было о нём…

Ох, некуда от них скрыться.

Одна, думала мама. Как белка в колесе. Бегу и бегу. Кручусь. Нет, конечно, не одна, и Динка со мной, и Лёшка… Как там Ромка-то у отца? Хоть кормит он его? Или забыл про сына со своими бабами?

Нет, сожми зубы, Ирка. И не реви. Ты думала, вся жизнь в одуванчиках? А она — в пелёнках. Да в безденежье. Да в усталости с утра. Да в мечте хоть день, один день ничего не делать. Лежать. Выспаться. Посмотреть кино, любое.

Ничего, Лёшку с Динкой она поднимет. Не развалится. Левая в локте постреливает, растянула где-то. А за Ромку сердце болит. Хоть бы позвонил, стервец. Позвони, Ромчик, белобрысая ромашка моя. Или не помнишь?

Давай, Ирка, всё же не при детях.

Реветь можно и в подушку, ночью, если Динку не знобит, если она заснула, свернулась теплым комочком под боком. Тогда можно.

А вообще — долой слёзы!

Брюки, кофту, носки — это купить обязательно. Лёшке трусы нужны. И плавки. Суп, думала, на два дня наварила — уже всё, едва на донце. Куда в Лёшку лезет? Вытягивается, высокий стал, нос отцовский, подбородок. Глаза — мои. Всё ему не так, всё не этак, какой-то совсем стал… озлобленный, что ли. Сил нет с ним спорить.

Маленький был, всё к ноге лип, подбежит, обнимет, «мамочка, я тебя люблю!». А сейчас? Ох, в лучшем случае, «не лезь» и «отстань». Какие-то свои, непонятные интересы. Или музыку врубит — весь дом трясётся.

Ладно, не расклеивайся, Ирка! Чтобы ты да не выдержала? Выдержишь. Бабушка-покойница вон про послевоенную пору рассказывала, как детьми траву по весне с грядок объедали, как из коры муку делали. Выжили. Значит, и мы с голода не помрём. Перехвачу у Тамарки Галеевой две тысячи, доведу счёт до пяти, пятьсот сразу Шурке Комаровой с работы отдам. Полторы тысячи останется — бешеные деньги.

А там, глядишь, и Лёшка на работу устроится. Всё полегче станет. Вроде соглашается, фыркает недовольно, но со следующей недели обещает заняться поисками.

Ох, устала я, устала. Кто бы помог. Хорошо, подработку ухватила. Вощанович ещё бы не приставал. Раз по десять в отдел зайдёт. А статистика? А отчёты за прошлый год? А покажите мне ведомости. И прижимается теснее. И руку так и норовит…

Тьфу!

Уволит? Пусть увольняет. Ненавижу! Тварь какая. Прибить мало. «Если вы, Ирина Георгиевна, мне не уступите, то мы с вами, скорее всего расстанемся». И улыбочка такая рассеянная, снисходительная.

Господи, сил моих нет. И Лёшка опять с Динкой сцепились, посуда не помыта, горой в раковине, вещи по квартире разбросаны, никому никакого дела. Не сорваться бы. Много ли пользы от истерики? Не реви, Ирка, не реви.

Лёшка с трудом вытолкнул всхлип из горла, нашарил телефон. Размазал слёзы по щекам и набрал номер. Мама ответила после пятого или шестого гудка.

— Да, Лёша.

— Мам…

Что сказать? Что он сам готов прибить Вощановича? И себя тоже готов прибить? Что был плохим сыном?

— Да?

— Мам, я тебя очень люблю, — выдавил Лёшка. — Ты прости меня за всё.

— Алексей! — мамин голос в телефоне зазвенел от напряжения. — Что случилось?

Лёшка рассмеялся сквозь слёзы.

— Ничего. Я просто давно тебе этого не говорил. Вот, вспомнил.

— Точно ничего?

— Нет. Как там Ромка?

— Уткнулся в твой компьютер. Еле с Диной уговорили его попить вместе с нами чаю с тортом. Но у тебя всё в порядке?

— Да, я у тёти Веры перчатки твои взял.

— Починила?

— Ага, получилось очень круто. Просто высший класс!

— Так ты сейчас домой?

— Наверное, в течение часа буду.

— Тогда мы тебя ждём, — сказала мама.

— Эй-эй! — заторопился Лёшка, думая, что она сейчас отключится. — Посуду там не мойте!

— Почему?

— Я вымою.

Телефон ответил лёгким маминым смехом.

— Ты всё-таки другой Лёшка.

— Ну, ты же сама хотела, чтобы я повзрослел.

— И я очень рада.

— Ну, ладно, всё.

— Ждём.

— Ага.

Лёшка нажал кнопку отбоя.

Низкое солнце светило сквозь ветки. За кустами ржавели крыши гаражей. За спиной проглядывала уходящая в сторону невысоких домиков дорожка. Это куда же его, интересно, занесло? Не за тридевять земель случайно?

Лёшка выдохнул и поднялся.

— Ах, ты ж!

Ягодицу словно прижгли сигаретой.

Лёшка, гримасничая, выхватил из заднего кармана джинсов горячую, будто только что из огня брошь. Внутри чёрного камня вспыхивали искры.

— Зараза!

Оказалось достаточно сжать пальцы, и образ обладателя своевольного хельманне тут же возник в голове. Острый подбородок. Упрямо сжатые губы. Светлые, грустные глаза. И тёмные круги под глазами.

Лёшка перестал дышать.

Гейне-Александра!

Глава 10

Как Лёшке не хотелось увидеть принцессу вживую, сначала он твёрдо решил вернуться домой. Обещал. И мама бы бог знает что подумала. В конце концов, что он, не дотерпит до утра? Как раз проверит себя. Тем более, что Мёленбеку, Штессану и Мальгруву наверняка будет что обсудить с принцессой без лишних ушей.

И всё же…

Получается, из-под носа Шикуака он юную правительницу Крисдольма увёл! Хо-хо-хо! Алексей Сазонов, оказывается, не лыком шит. Маму только расстраивать умеет, это да. Лёшка вздохнул. Но это он поправит.

Не, если представить. Вызывает Шикуак или этот… подручный его… Эфенир Хесе! Да. Вызывает этот Эфенир Гейне-Александру, чтобы показать свою власть, допросить про остатки сопротивления и господина Мёленбека…

Ты! Мы! Вы — ничего не можете! Мы с хъёлингами и кнелями, владельцами кошалей, признавших Шикуака, свернём всех в бараний рог! Господин Сомбаль из Высокой Комиссии решит участь несогласных…

Говорит так, спиной к Гейне-Александре, и в окошко из дворца смотрит, а потом, собственно, поворачивается.

А там — сюрприз! Цепи, как положено, висят, но принцессы в них нет. То есть, совсем нет, исчезла, испарилась. И улыбочка превосходства у этого Хесе медленно так гаснет.

Ай, куда пропала? Появись! У нас здесь допрос, а не цирк!

Ну и беготня по дворцу взбудораженной, растущей из помещения в помещение толпой, из кабинета — в подземелье, из подземелья — в покои, из покоев — в сад. Нет, нигде нет!

Лёшка рассмеялся, подбросил брошь-хельманне в воздух. Эх, теперь ещё бы маршрут к Замку-на-Краю вспомнить! У Шикуака тоже случится удивление.

Он поёжился от внезапного порыва ветра, спрятал брошь и затянул до груди молнию на куртке. Домой! Оказалось, что умотало его недалеко, за полтора квартала от тёти Веры. Из неухоженного двора с вкопанной в землю чугунной ванной он вышел на улочку, идущую параллельно переулку Суворова.

Всё, решительно подумал Лёшка, со свинством покончено. Он коснулся перчаток в кармане и тряхнул головой. Действительно, пора становиться взрослым. Блин, сколько маме здоровья попортил. Вспомнить, как компьютер клянчил, так хоть на стенку лезь. Три месяца доводил, бойкоты устраивал. Ещё этот урод Вощанович. Надо будет спросить…

Зазвонивший телефон оборвал мысль. Лена.

— Да? — Лёшка прижал мобильник к уху, остановившись на углу у перекрёстка.

— Лёш, привет!

Вот умеют некоторые девчонки самую обычную фразу сказать так, что в душе начинается неконтролируемый фейерверк. Привет как привет, а в груди уже дребезжит какая-то пружинка, в голове — сладкий туман, сердце прыгает, пальцы дрожат.

И это, извините, только до пояса. А про «ниже» лучше и не спрашивайте.

— Привет. Как у вас, всё в порядке?

— Да, — ответила Лена. — А ты как?

— Да ничего, за перчатками вот ходил.

— А-а. А моя мама про тебя спрашивала. Ты ей понравился. Говорит, чтобы я держалась за тебя обеими руками.

— Ты же не рассказала ей…

— Ты что! Нет, конечно!

— Я про способ…

— Я поняла. Это же тайна.

— Ну, да, — согласился Лёшка. — Мурзы не было?

— Не-а, растворился. Это не ты его?

— Не, я так не умею.

Лена помолчала.

— А я топик выкинула.

— Какой?

— Который тебе не понравился.

— Прозрачный?

Порог кухни, Лена, вскинутые руки, полоска живота, грудь, прекрасно видимая сквозь тонкую ткань, вспыхнули в памяти.

В зобу дыханье спёрло — вот что случилось с Лёшкой. Он даже слово «прозрачный» превратил в «прозращн…».

— На самом деле он не совсем прозрачный, — сказала Лена.

— Ну и зря, что выкинула, — сказал Лёшка, кое-как, посредством проталкивания слюны в горло справившись с собой. — Он был это… вполне ничего.

— Точно?

— Что я, врать буду?

— Тогда, может, погуляем?

— Сегодня?

— Или в кино.

Лёшка даже зажмурился.

С Леной в кино — мечта. На вечерний сеанс — космос. Это же не просто так, это почти как свидание. Да, блин, это и есть свидание! В темноте можно и поцеловаться, господин секретарь. Не знали? Многие целуются. А тут — явный намёк.

Но мама? Но брат?

— Лен, я могу только послезавтра, — сказал Лёшка.

В трубке огорченно вздохнули.

— А я думала, сегодня.

— Если получится, то совсем поздно.

— А завтра?

— Завтра я работаю. Это действительно важно.

— В особняке?

— Ага.

— Ну, ладно, — сказала Лена и быстро отключилась.

Обиделась?

Лёшка решил было набрать Лену в ответ, но, повертев телефон в руке, передумал. Что он скажет? Что вызвал Гейне-Александру? Нет, даже не вызвал — вызволил! И что? Нет же никакой трагедии, ну, встретимся завтра, через день или через два. Что важнее? Разве Лена не согласится? Понятно, если бы Мурза нарисовался. Хотя, конечно, кино…

Жутко хотелось, как раньше, послать все лесом, забить и сделать то, что хочется.

Только уже не получалось. Прикинешь, почешешь секретарскую тыковку, подумаешь, что из-за тебя или мама, или брат с сестрой, или Мёленбек, или даже незнакомые люди будут вынуждены откладывать свои планы, переживать, злиться и расстраиваться, и никаких удовольствий, никакого внезапного кино уже не надо.

Взрослый, блин.

Лёшка зашагал в сторону дома. Город подмигивал, гудел, пыхтел, шелестел листвой посаженных на узких газонах тополей, проворачивался, подобно шкатулке с лабиринтом, фасадами и торцами зданий, сплетал улицы и пересыпал пух.

В голове еще нет-нет и звенели осколки маминых эмоций, и Лёшка периодически запинался и кусал губы. Слишком уж гнусно становилось.

Ничего, прорвёмся.

Он зашёл в подвернувшийся магазинчик и купил молока для Динки, которая могла пить его литрами, и мороженое в вафельном стаканчике для себя. Мороженое было слегка подтаявшее, и Лёшка уговорил его едва ли не в три укуса.

Значит, хельманне могут быть любые вещи, облизываясь, поймал он, казалось бы, упущенную мысль. Не только из Ке-Омма, а даже вполне земные. Интересно. Так, наверное, какие-нибудь пуговица или галстук про любого человека такое расскажут, что он и не собирался никому открывать. Что ест, что пьет, что, самое главное, думает. Про того же Мурзу, кстати, если получится, поподробнее узнать бы совсем не помешало. На всякий случай. И про дружков его тоже. Блин, да того же Вощановича на чистую воду вывести!

Но это после. Или после не получится? Значит, придётся выкроить время и зайти к маме на работу.

Ни Тёмка, ни Женька во дворе его не караулили. Эх, телохранители, охрана. Ну и глаза у Тёмки были, когда он через стенку второй раз скользнул. Два царских пятака. Как? Куда? Откуда? Мне снится?

Лёшка фыркнул, вспоминая. Он поднялся по лестнице, пробарабанил пальцами по подоконнику, где утром сидел Ромка. На звонок, хохоча, открыла Динка. Подбородок и верхняя губа у нее были в розовом креме от торта.

— Привет! Я — Дед Мороз! — объявила она сразу. — Видишь?

Лёшка улыбнулся.

— Не, не похожа. Дед Мороз — он же старый дед. А ты, скорее, Баба Морозица.

Он вручил сестре бутылку молока.

— Ура! Я — Баба Морозица! — закричала Динка и вместе с подарком пропала на кухне.

— Может, боярыня Морозова? — спросил её мамин голос.

— Какая я боярыня? — возмутилась Динка. — Я же с бородой!

— Всё, покрасовалась перед братьями, давай смывай.

Зашумела вода.

— Лёша, — позвала мама, — попьёшь с нами чаю? А то Ромка с собой в комнату взял и всё, ни слуху, ни духу.

— Обязательно!

Лёшка скинул кроссовки, убрал их с прохода, снял куртку. Из маленькой комнаты доносились стрельба и взрывы, по которым становилось понятно, что брат основательно взялся за укрощение нацистских амбиций.

— Мам…

— Да?

Мама вышла в прихожую. Лёшка смотрел на неё, давно уже ставшую ниже него чуть ли не на голову, совсем не старую, но в морщинках, как в следах переживаний за непутевых сыновей, за дочь, за бывшего мужа, и в груди его что-то болезненно сжалось.

— Мам.

Он шагнул и обнял её.

— Что, сынок?

— Прости меня, пожалуйста.

— За что?

— За то, каким я был, — сказал Лёшка. — Ты нас вдвоём с Динкой тянешь, а я… ну, дурак я. Был. Я исправлюсь.

— Спасибо, сынок.

Несколько секунд они стояли неподвижно.

— Лёш, а тебе чай с молоком? — выглянула из кухни Динка.

— Ага, — сказал Лёшка.

Динка наклонила голову.

— Вы тут миритесь?

Лёшка кивнул. Мама шевельнулась под его руками и мягко отстранилась. Уголки глаз у неё набрякли влагой.

— Ты иди, сынок, я сейчас.

Она скользнула в большую комнату и прикрыла за собой дверь.

Лёшка вздохнул. На кухне его ждали кружка горячего чая с растворяющимся в глубине молочным завитком и внушительный кусок торта на блюдце.

Ему почему-то вдруг вспомнился мультфильм «Просто так» про переходящий от одного персонажа к другому букет полевых цветов, где каждый мультипликационный герой, неожиданно получивший цветы в подарок, спрашивал: «Это все мне? А за что?». И слышал в ответ: «Тебе. Так, просто так».

Не мультик, а сплошной позитив. Даже пересмотреть захотелось. Ну и совсем к месту показалось спросить Динку про торт словами оттуда:

— Это всё мне?

Сестра с кляксой крема на мочке уха подвинула к нему кружку и блюдце. Вряд ли она видела мультфильм, но в текст попала точно:

— Тебе.

— А за что?

— За маму, — сказала Динка. — И за Ромку.

Лёшка улыбнулся. Ответ был не хуже мультяшного.

— Дай-ка.

Он притянул сестру к себе и снял с ее уха остатки крема.

— Ой, — сказала Динка.

— Борода не смылась.

Лёшка вытер пальцы салфеткой. Он успел вонзить ложку в свою порцию торта и глотнуть чаю прежде, чем позвонил Женька. Задушенным голосом Журавский поинтересовался, жив ли Лёшка и где находится. Получив ответ, что дома, он с облегчением выдохнул и уже нормальным голосом сообщил, что теперь ему гораздо спокойней на душе.

— А попонятнее, — попросил Лёшка.

Женька посопел в трубку.

— Ну, не знаю. Тревожно.

— За меня?

— За всё, — сказал Женька. — Если можно, как ты… и всё правда… Вдруг ты завтра возьмёшь и исчезнешь?

Журавский замолчал, предлагая оценить ситуацию.

— Ничего я не исчезну, — сказал Лёшка, подмигнув Динке. — Куда?

— Убьют! — прошептал Женька.

И, кажется, испугался сам. Во всяком случае, телефон разразился короткими гудками. Лёшка шевельнул плечами, прогоняя противные мурашки. Друг называется! Телохранитель, который стращает доверенное его охране лицо.

— Это кто? — спросила Динка.

— Женька.

Лёшка повернул блюдце, выбирая, с какого бока удобнее и слаще уничтожать торт.

— Такой толстый?

— Полноватый.

— Он в автоматы играет, я видела!

— Я знаю, — сказал Лёшка.

Он зажевал, попутно превращая ложкой фортификации торта в удобные развалины.

— Так, птенчики, я снова с вами.

Мама вошла на кухню, огладила Лёшкино плечо. Волосы у нее были стянуты резинкой в хвост на затылке, лицо, казалось, посветлело и избавилось от части морщин.

— Ой! — вспомнил Лёшка. — Перчатки!

Он вскочил.

— Лёш…

— Тётя Вера — мастер экстра-класса! — Лёшка метнулся в прихожую, вытащил перчатки из куртки и вернулся обратно. — Смотри.

— Я тоже хочу! — нависла, загораживая свет, Динка.

— Дина.

Мама отодвинула Динкину голову и развернула перчатки. Несколько секунд они втроём любовались работой тёти Веры.

— Круто, да? — спросил Лёшка.

Мама провела пальцем по кофейного цвета вставкам, полукружьям и лучам-ромбикам.

— Очень хорошо.

— Ага, — поддакнула Динка.

— А хотите фокус? — решился Лёшка.

— Какой?

— На работе научили.

Мама улыбнулась.

— Там ещё и фокусам учат?

— Ну, так, между делом. Вы только отсядьте чуть-чуть.

— Хорошо.

Мама отставила табурет.

— Дина, ты тоже, — сказал Лёшка.

— Ты думаешь, я буду подглядывать? — спросила сестра.

— Конечно.

— Очень надо!

Динка со скрипом сдвинула стул, и два зрителя замерли в полуметре от столешницы, ставшей импровизированной сценой.

— Сейчас.

Лёшка остатками торта набил рот.

— Это уже фокус? — спросила мама.

Лёшка мотнул головой.

— А я знаю, где торт! — крикнула Динка.

Выступление тут же едва не сорвалось, потому что Лёшке стало вдруг так смешно, что торт мало что не полез у него носом.

— Тифе.

— Тише, — сказала Динке мама.

— Момент!

Лёшка снял с крючка короткое полотенце и подвинул пустую тарелку к краю.

— Видите тарелку?

— Видим! — сказала Динка.

Мама кивнула.

— Смотрите внимательней, — Лёшка занавесил тарелку полотенцем, держа его на вытянутых руках.

Динка качнулась, стараясь заглянуть со стороны.

— Нельзя! — сказал Лёшка, двигая занавесь. — Это же фокус. Иначе ничего не получится.

— Бе!

Сестра показала язык и села прямо.

— Итак…

Скользнуть в ойме не составило труда. Пока глаза мамы и Динки были направлены на полотенце, Лёшка слегка подбросил его вверх, одновременно схватив свободной рукой тарелку. Кухонные стены, полные золотистых блёсток, поплыли в развороте. Один шаг, чтобы оказаться у раковины и разжать пальцы, другой шаг — чтобы из ойме вновь подхватить полотенце, медленно опускающееся на стол.

— Оп! Где тарелка?

Он встряхнул ткань.

— Как где? — крикнула Динка. — Ты же ещё ничего не сделал!

Лёшка повернул голову.

— Мама, а ты что думаешь?

Мама вытянула шею.

— Кажется, тарелка пока на месте.

— Вы уверены?

Лёшка выдержал секундную паузу и кинул полотенце сестре.

— Оп!

На всякий случай он даже руки выставил в стороны, чтобы не подумали, что он держит предмет фокуса за спиной.

— Ой! — сказала Динка, привстав.

Конечно, тарелки на столе не было.

Слегка портя Лёшке весь эффект, она звякнула в раковине, и незадачливый маг и волшебник с опозданием подумал, что надо было бы опустить её поосторожней.

— А где? — спросила пустоту Динка.

Взгляд у неё сделался подозрительным. Она ощупала полотенце, сминая его в кулачках. При этом тарелка, видимо, должна была вылететь из потайной складки или, на худой конец, просыпаться осколками на колени.

— Не знаю, ищите, — сказал Лёшка.

— Так не честно!

— Постой.

Мама догадалась увязать звяк в раковине с фокусом, поднялась и, конечно, обнаружила тарелку, ждущую очереди на помыв, между кружкой и суповой миской.

— Дин, смотри.

Она приподняла беглянку за относительно чистый край.

— Ага!

Динка радостно запрыгала.

— Мы нашли! Мы нашли!

— Ну, дело не в том, что вы нашли, — сказал Лёшка, слегка обидевшись на быстрое разоблачение, — дело в том, чтобы сообразить, как она там оказалась.

— Никак! Это фокус!

— Но она же только что была за полотенцем!

— Ты нас отвлёк!

— Ладно, — Лёшка встал к раковине. — Тогда следующий фокус — чистая посуда. Уж тут вы ни за что не догадаетесь.

Динка захохотала.

— Я могу тебя полотенцем накрыть. Только мне нужно большое, банное.

Она чуть не убежала в ванную, но мама перехватила её в последний момент.

— Дина, это уже не шутки.

— Но, мам, я бы его накрыла, и он бы там мыл!

— Всё, беги в комнату.

Под обиженное пыхтение сестры Лёшка включил воду. Мама подошла, посмотрела, как он губкой натирает кастрюлю из-под супа.

— Может, я? — спросила она.

— Не, — сказал Лёшка, морща нос, — тут дел-то на десять минут. Или даже на пять. Мне не сложно, честно.

— Ну, хорошо. А фокус? Я не совсем поняла, ты тарелку что, сразу в раковину опустил? Я как-то упустила момент.

— Это секрет.

Мама улыбнулась.

— Что за секретчик такой вырос? — она взъерошила ему волосы.

— Вообще-то я — секретарь, — сказал Лёшка.

— Я поняла, — уже из коридора отозвалась мама. — Секретарь с секретом.

— Ага.

Лёшка пожамкал губку в кулаке.

Прикольно, подумалось ему. Раньше мытье посуды он воспринимал чуть ли не как унижение. Взрослого мужика приставили к бабской работе и радуются. Конечно, вонючки, других, более мужских дел у него нет.

Сейчас же…

Сейчас, после рассказов Штессана и Мальгрува о первых годах службы в кнафурах, после того, как Мёленбеку (между прочим, далеко не последнему чародею) по утрам почему-то не казалось зазорным самому встать к мойке, после перчаток-хельманне, наконец, невозможно было, наоборот, перепоручить эту процедуру кому-то другому.

Какой ты сквир, если не мыл посуды? Самостоятельное ли ты существо? А то есть сомнения.

Лёшка обнаружил, что руки с губкой уже действуют как бы отдельно от головы, и улыбнулся. Классный эффект. Ты вроде чем-то занят, но одновременно совершенно свободен в мыслительной деятельности. Хоть на Марс лети, хоть представляй, как завтра в особняке встретишь Гейне-Александру. Только споласкивать не забывай под краном, и всё. А вообще интересно, она величество или высочество? Не скажешь же: привет, э-э… Мёленбек, пожалуй, первым делом это должен разъяснить.

И видно, что девчонка непростая. Симпатичная, но с характером. Лёшка таких девчонок, честно говоря, побаивался. А тут ещё отец убит, Крисдольм взят, и в одиночной камере, наверное, посидеть пришлось. Если чего не хуже.

Нужен поклон. Офицерский, когда голову коротко вниз и каблуками прищёлкнуть. Хотя какой он, на фиг, офицер? Сквир как есть. Да и будет ли она с ним говорить? Нет, наверное, поблагодарит, что вытащил, не без этого, но и всё, тем-то общих нет. С другой стороны, в Замок-на-Краю Мёленбек её не потащит, не боевая единица Гейне-Александра, никак не боевая. Значит, останется в особняке, и Лёшке, возможно, придётся её защищать, пока Штессан, Мальгрув и Аршахшар будут атаковать Шикуака. Мёленбек же сказал, что прорыв хъёлингов и цогов сквозь слой весьма вероятен. Эх, даже страшновато стало. Все уйдут, а он останется.

Лёшка обнаружил вдруг, что по второму разу драит чистую уже тарелку, отложил её в сторону и взялся за вилки и ложки. Вилок было шесть, ложек — девять, четыре маленьких, чайных, пять больших. Кто-то, видимо, в семье ел двумя.

Обязательно надо, чтобы Иахим и Эран научили его, как с цогами сражаться. А то с хъёлингами худо-бедно он, в целом, понял, как — концентрируешься, копишь ца и бьёшь, как тараном, как ломиком, как дубинкой. Хотя был бы хъёлинг, припрятанный Итерварром, пошустрей, ещё неизвестно, чем бы всё закончилось. Да и Мёленбек помогал. А вышло бы, что схлестнулись один на один? Лёшка пошевелил плечами. Вот фиг знает.

Он сложил вымытые приборы на тарелке. Оглянулся. Кажется, всё.

Вообще, как-то легкомысленно Мёленбек и прочие относятся к возможному нападению. Вот произойдёт оно, а Лёшка только скакать по слоям умеет, через полы да стенки. Далеко ли ускачет? Ну, «якорь» ещё сможет навесить. А что этот «якорь» хъёлингу? Или цогу? Его самого, пожалуй, «заякорят» и будет он стоять, как мечники у заставы Гильганг, пока не сдохнет. Есть, конечно, вариант с бегством за забор…

Лёшка вздохнул, вытирая ладони о полотенце.

Хороший вариант. Как сказал Штессан, практичный. Будто ты не вянгэ, а расчётливый парень, который с лёту оценил расклад и сдриснул подальше. Типа, всё равно ничего бы не вышло. Дезертирство чистой воды. В войну таких…

Лёшка скривился. Ладно. Завтра, всё завтра.

— Ма-ам, я всё! — крикнул он.

— Хорошо, — отозвалась из комнаты мама.

Тут же прибежала Динка.

— А в холодильнике ещё два куска торта! — сказала она. — Но один мой!

— Хоть два, — сказал Лёшка.

— Нет, другой — Ромкин. Мы уже договорились.

— А хочешь фокус?

— Нет! — Динка прижалась к холодильнику. — Не хочу, чтоб торт пропал!

Лёшка рассмеялся.

— Хорошо, сторожи.

Ромка упоённо крошил фашистов.

Он уже побывал в крематории, пережил ранение и теперь участвовал в забеге по светлым больничным коридорам.

— Круть, — сказал он Лёшке, лишь слегка повернув голову, чтобы не выпускать из вида происходящее на экране монитора. — Я там коды какие-то нашёл. Перебил уже, наверное, сотни две фрицев и какого-то суперсолдата.

Загремели выстрелы. Фашисты попрятались за стены и предметы мебели.

— Ты смотри, чуют.

— Так фрицы же.

— А сколько сейчас?

Лёшка бросил взгляд на висящие на стене часы.

— Восемь. Почти.

— Ё!

Брат вскочил и кинулся мимо Лёшки из комнаты. Через несколько секунд, натягивая куртку, он вернулся.

— Сохранишься? — спросил он, жадно глядя на экран монитора.

Лёшка поставил игру на паузу.

— А у тебя что, срок?

— Да меня Липа с Пыхарем ждут, я у них за курьера сегодня. Как бы, блин, на запчасти не разобрали. А то я уже час продинамил.

— А отец?

Ромка скривился.

— Ему пофиг. Он часто и не знает, дома я или нет.

Он выбежал снова и снова вернулся.

— Я завтра с утра — можно?

— Без проблем, — сказал Лёшка. — Только меня не будет. Знаешь, как включать?

Уже в коридоре Ромка издал звук, означающий, что вопрос этот не уместен, не совсем дикие люди всё-таки.

— Пока.

Дверь хлопнула. Мама встала на пороге комнаты.

— Что Рома?

— Ничего, завтра с утра забежит.

— Вытянулся, да?

— Ну, повыше стал, — согласился Лёшка.

Мама вздохнула.

— Отец его, кажется, плохо кормит. Макарон с сосисками чуть ли не сковороду умял. Как в прорву. В школе-то он как, рассказывал?

Лёшка скривился, показывая лицом успехи Ромки в учёбе.

— Понятно, — сказала мама. — Ты его держи на контроле, хорошо? Как старший брат. Он тебя послушается.

— А Рома ушёл? — подбежала Динка.

— Да, — сказал Лёшка. — Не слышала, как прощался?

— Я слышала, как он фашистов стрелял!

— Завтра ещё придёт. Сейчас за боеприпасами побежал.

Динка недоверчиво посмотрела на маму, на Лёшку и погрозила ему пальчиком:

— Это уже не фокусы!

У мамы весело блеснули глаза.

— Лёша, ты слышал?

— Понятно, не глухой. Ромка, вылезай из шкафа! — скомандовал он. — Дина тебя раскрыла.

— Что?

Динка, обиженной королевой скрывшаяся в коридоре, тут же нырнула обратно в комнату. Лицо у неё горело возмущением.

— Так не честно! Вы зачем Ромку прячете?

Она полезла в шкаф.

— Эй-эй! — сказал Лёшка, беспокоясь за то, что на глаза сестре попадётся полка с трусами. — Это частная территория!

— Рома!

— Дина, — мама потянула дочь, цепляющуюся за дверцу шкафа, из комнаты, — видишь же, никого нет. Рома бы здесь не поместился.

— Поместился! Пусть Лёша его вернёт!

— Дин, — сказал Лёшка мягко, — ты же знаешь, некоторые фокусы требуют времени на подготовку. — Он был уже не рад своей шутке. — Сама видишь, у меня ещё не всё получается. Сейчас Рома, наверное, уже переместился домой.

— Маленьких обманывать нехорошо! — заявила Динка, всхлипнув.

— Я верну его завтра, обещаю, — Лёшка присел перед сестрой. — Ты проснёшься, почистишь зубы, позавтракаешь, тут Ромка и объявится.

Он погладил её по голове.

— Из шкафа?

— Нет, из шкафа уже не получится. Думаю, он позвонит в дверь.

— Честно-честно? — спросила Динка, кулачком вытирая глаза.

— Да, — сказал Лёшка.

— Всё, Дина, пошли, — сказала мама.

Она прикрыла комнатную дверь, оставив Лёшку одного. Он подсел к компьютеру и сделал для Ромки сохранение игры. Хотел было поиграть и сам, но желание как-то в один момент пропало. Нарисованные фашисты — это не хъёлинг из стены. Не тянут. Минут сорок Лёшка бродил по сети, по выкладываемым одноклассниками ссылкам на ролики и фото. Котики и песики прилагались в товарном количестве. Некоторые видео оказались на удивление смешны. Впрочем, на одном из роликов интернет завис, и Лёшка с лёгкой душой свернул браузер. Тут же, словно дождавшись паузы, запиликала трубка.

— Да?

— Лёшка? — спросила трубка голосом Жижи.

— Не беспокойся, я жив, — сказал Лёшка, перемещаясь на кровать.

— Тёмка пропал, — сказал Женька и напряженно замолчал, позволяя собеседнику додумать всё остальное.

— Как пропал? — спросил Лёшка, покрываясь мурашками.

— Так. На звонки не отвечает.

— Совсем?

— Уже десять минут.

— И что?

— Я думаю, это оно, — сказал Журавский мертвым голосом. — Его поймали и пытают о тебе, где ты живёшь, и прочее.

Лёшка вздрогнул.

— Ты в своём уме?

— Я бы на твоём месте дома не задерживался, — прошептал Женька. — Тёмыч долго не продержится.

— И куда мне?

— К своим, в особняк.

— А мама с сестрой?

— Ну, их, может и не тронут, — неуверенно произнёс Женька. — Они же ничего не знают.

— Ага! — яростно зашептал в ответ Лёшка. — Как будто это соображение кого-то спасало! Ты вообще думай головой!

— Погоди.

Телефон дал отбой, и Лёшка какое-то время лишь растерянно слушал короткие гудки. Ну, Журавский! Тревожно, громко заколотилось сердце. Мгновенно пересохло горло. И вопросы полезли, как фарш из мясорубки. Почему «погоди»? Может, ему позвонили в дверь, и Женька пошел открывать? А что, если Тёмыч выдал не Лёшкин адрес, а Женькин, и теперь добрались до него? Но кто? Откуда? С чего, блин, вообще!

Лёшка подскочил к окну.

В пятнах света от фонарей не было никакого движения. В вечерних сумерках проступали силуэты автомобилей, горели стоп-огни, темнела кирпичная трансформаторная будка, по дорожке за ней прокатился велосипед с яркими светодиодами на спицах.

Так. Подозрительного — ноль. Лёшка отлип от окна, зачем-то выловил из кармана брошь. К ней бы костяную пластинку Штессана, монету Мальгрува и игральную кость Аршахшара, был бы полный комплект. И разложить на столе, как боеприпасы. Зачем? А нет ответа. В шкафу он выкопал старый рюкзак, сложил туда запасные джинсы и футболку, носки, только два раза промахнулся мимо горловины. Потряхивало. Пальцы дрожали.

В любом случае, думалось, вряд ли это подручные Шикуака. Здесь почти нет ца, и они не смогут в открытую шастать по городу. Значит, кто? Спецслужбы? Или что-то вроде Дозоров? Ага, в маленьком городке.

От нового звонка Лёшка чуть не подпрыгнул. Экранчик высветил: «Жижа».

— Да?

Трубку никак не получалось приладить к уху.

— Отбой, — выдохнул Журавский, — с Тёмычем всё в порядке.

— Как? Почему? Ты не врёшь?

Женька посопел.

— Он в магазин выскочил, мобильник оставил. А там — очередь.

— А ты — дебил! — прошипел Лёшка, испытывая одновременно неимоверное облегчение и злость на Женьку. — Сам себя запугал и меня ещё своими страхами заразил. Я, блин, уже рюкзак собирать начал.

— Зачем?

— Чтобы бежать!

— Лёх, прости, — виновато сказал Журавский. — Я же прокручиваю разное в голове, ну, как твой телохранитель… Где, откуда стрелять будут, маршруты безопасные…

— Чего-о?

— Не по-настоящему, конечно, но так, знаешь, на всякий случай. Кстати, у тебя от дома до перекрёстка — шестьдесят семь метров, если по карте, и пространство открытое. А в другую сторону, через двор, до автобусной остановки путь длиннее, девяносто три метра, но там забор детского садика и деревья.

— Женька, блин, ты завязывай, — сказал Лёшка.

— Да я так.

— Всё, пока.

Лёшка отложил телефон и с минуту, покачивая головой, смотрел в стену. Нет, Женька это Женька. Бамм! Гипс снимают, клиент уезжает! Так и чокнуться можно. Но — фу-фу-фу, не надо никуда срываться, не надо уводить погоню от мамы и сестры, и с друзьями всё в порядке, за исключением того, что один из них совершенно точно не дружит с серым веществом под черепом. Расстояния он вымеряет!

Лёшка сгреб со стола хельманне и, подумав, запихнул его в рюкзак к джинсам, а рюкзак убрал на нижнюю полку шкафа. Целее будет. Хотя, нет. Переворошив рюкзак, он вернул брошь в карман. Боль тонко кольнула висок, лоб над правым глазом. Вот вам и пожалуйста. А он ещё думал сходить с Ленкой в кино. Теперь-то, конечно, всё, откиноманился. Лёшка лёг на покрывало, прижимая ладонь к глазу. Одним глазом глядеть на мир было непривычно. Здорово мешал нос.

Из большой комнаты доносилось уютное бормотание телевизора, потом Динка, топая, прошла на кухню и вернулась. Боль притихла. Встав, Лёшка выключил свет, лёг снова, накрылся покрывалом и тут же задремал, окунувшись в золотистое сияние ойме. Кажется, даже поплыл куда-то вверх.

— Лёша, — стукнула в дверь мама, — ты спишь?

Ей повезло, что она не решилась войти сразу, понимая, что Лёшка может заниматься разными и достаточно взрослыми вещами. Вернее, им обоим повезло. Мама, пожалуй, вряд ли была готова к картине с левитирующим сантиметрах в десяти над кроватью сыном. О, нет, это уже не получилось бы объяснить фокусом. А Лёшка успел сообразить, где находится, и всего лишь, падая, отбил локоть.

Матрас под ним разразился пружинным звоном.

— Лёша?

— Да?

Дверь скрипнула, вспыхнул свет, и Лёшка заморгал, пряча ударенную руку под покрывалом.

— Все в порядке? — спросила мама, заглядывая.

— Ага, я просто запнулся, когда ходил, — Лёшка для правдоподобия потер совершенно здоровую коленку.

— Чего ж ходишь в темноте?

— Ну, я как бы думаю. Хожу и думаю. В темноте лучше думается, проверено. А тут — кровать дурацкая.

Мама улыбнулась и переменила тему.

— Я спросить хотела. Ты же завтра работаешь?

— Да, с самого утра, — кивнул Лёшка.

— Тебе завтрак приготовить?

— Не, ты лучше поспи. Тем более, в особняке меня покормят. У нас там вроде как праздник намечается.

— Праздник?

— Ну, там приезжает кое-кто. Высокопоставленный.

— Я тогда тебе сейчас бутербродов наготовлю, а ты, если захочешь, возьмёшь с собой, хорошо?

— Ага.

— И ходи в темноте осторожней, — сказала мама, с улыбкой выключая свет.

Щёлк! — закрылась дверь. Лёшка возмущенно фыркнул, запоздало сообразив, что мама имела в виду. Ну уж сразу! Тут люди, между прочим, делом занимаются. Конкретно — летают! Правда, во сне. Он передёрнул плечами. Действительно ведь летал. И грянул знатно. Чуть бедную кровать не разломал. А что было бы, поднимись он чуть повыше? Скажем, на метр? С метра будь здоров можно долбануться.

Лёшка потискал локоть и запахнулся в покрывало поплотней.

И спать, зараза, теперь страшно. Ну как в окно перекинешься или к соседям спустишься сквозь пол: здравствуйте, я ваша тётя! То есть, здравствуйте, я ваш жилец сверху. Извините, мимо пролетал. Обычное дело. Не понятно только, с чего вдруг такие фортели. Раньше что-то он за собой лунатизма не замечал. Вроде и не снилось ничего. В ракету не сажали. Синим Турук Макто себя не представлял.

Лёшка попробовал сосредоточиться на ца, на тёплом шарике в животе, и не смог его почувствовать. Ну, то есть, он вообще ни при чем! Нет, надо Мёленбека спросить, нормально ли это, когда тебя во сне выкидывает в ойме, и ты, ничего такого не ведая, начинаешь перебираться со слоя на слой. Вдруг это признак…

Лёшка замер, поражённый догадкой. А если это Шикуак? Он же слышал его шёпот, видел его в Замке-на-Краю. Что, если Шикуак во сне пытается взять над ним контроль? Может, как-то нащупал его сознание и пытается влиять? На бодрствующего Лёшку сил у него не хватает, а на спящего, может, много ца и не нужно.

Несколько минут встревоженный Лёшка пустым взглядом пялился в темноту комнаты, стараясь уловить Шикуака в своей голове. Его темный разум, чужеродный холодок его присутствия. Даже осмелился мысленно спросить: «Шикуак, ты здесь?».

Конечно, Шикуак был бы дурак, если отозвался. А мысли текли дряблые, какие-то легковесные, ни на одной серьёзно сосредоточиться не удавалось. Думалось о маме, о завтрашней встрече с Гейне-Александрой, о Ромке и об отце, о том, чтобы не заснуть, о бликах фар на потолке, кто-то же еще не спит, катается. Хотя почему? Не должно быть поздно. Он где-то в девять, после Женькиного отбоя…

Приближенный к глазам экранчик телефона показал десять часов пятнадцать минут. Лёшка вяло удивился, что задремал-то, оказывается, не на одну-две минуты, а на час, как минимум. Еще не высоко, получается, улетел. Телевизор умолк. В квартире стало тихо. Побулькивала в батарее вода. Лёшка поймал себя на том, что смотрит на стену закрытыми глазами, вскинулся, тряхнул головой. Не спать! Что там помогает? Кофе? Да, кофе. Надо пройти на кухню и хотя бы ложку кофе залить холодной водой.

Так и заснул.

Проснулся Лёшка рывком, будто кто-то взял его за душу, за ца и вышиб из сна. Раз — и ты уже как конь в ожидании скачки. Или как воин, готовый к бою. Как мечник. Лежал, лежал и — хлоп! — на ногах, таращишься.

Правда, ни черта не понимаешь, кроме того, что ты есть.

Секунду Лёшка боролся с покрывалом, намотавшимся на туловище, потом, глядя на бледно-розовую солнечную полосу, ползущую от окна на стену, в отчаянии сдирал футболку и смотрел в телефон, пытаясь поймать цифры на экранчике.

Семь? Восемь? Пол-восьмого. Почти впритык.

Он проскользнул в ванную, сцепив зубы, принял экспресс-душ из холодной, едва потеплевшей к окончанию помывки воды. Зато уж проснулся окончательно. Выскочил бодрячком, на кухне, ежась, перекусил бутербродом, чуть ли не целиком затолкав его в рот, и запил глотком холодного молока.

Новые носки. Трусы. Двухцветная рубашка-поло. Джинсы, ладно, джинсы можно и старые, боевые. Ну и куртка, лёгкая. Жарко будет, снимет.

Сколько там? Семь пятьдесят пять.

Лёшка выскочил из квартиры и дунул по лестнице, на бегу проверяя карманы: деньги, мобильник, ключи, брошь-хельманне. Вроде всё взял.

Блин, как бы с принцессой не опростоволоситься!

— Привет!

Журавский встал с подъездной лавочки. Серьезный, в свитере под горло, в тесной и потому расстёгнутой джинсовой куртке, в брюках с нашитыми карманами. Лёшка остановился.

— Ты чего здесь? — спросил он.

— Тебя жду.

— Зачем?

— Ну, проводить. Сопроводить. Чтобы ничего не случилось.

Лёшка хотел возразить, но, глядя на друга, который насуплено изучал пространство автостоянки в стороне, внезапно понял: для Журавского это серьёзно. Серьёзней некуда. Мир полон магии и чудес. И в этом мире у Женьки появился смысл в жизни.

Это, конечно, не значило, что со временем он не изменится, этот смысл, но отбирать его сейчас было бы подло.

— Ты только это, — сказал Лёшка, — охранника не изображай.

Женька широко улыбнулся.

— А Тёмыч ещё спит.

Они пошли рядом, хотя Женька так и норовил заступить чуть вперёд, видимо, чтобы в случае опасности прикрыть друга своим телом. По пути, похоже, им предполагались засады и наёмные убийцы в кустах.

— Да иди ты нормально, — сказал Лёшка.

— Я и так иду, — ответил Женька, чуть сдерживая шаг.

Они пересекли улицу и встали на остановке. Компанию им составили две молодящиеся старушки, лысоватый мужчина лет сорока и женщина, держащая за руку темноволосого мальчишку лет шести. Мальчишка был вооружен пластиковым автоматом и новых претендентов на место в автобусе встретил отчаянным тарахтением.

— Тра-та-та!

Журавский тут же встал между ним и Лёшкой.

— Нельзя, — сказал он.

— Почему? — гримасничая, с вызовом спросил мальчишка.

Палец его нажимал спусковой крючок, и автомат разряжался в грудь Журавскому глухим кашлем, знаменующим скорую смерть вставленных батареек.

— Потому что — оружие, — сказал Женька.

— А ты убит! — крикнул мальчишка.

— Дима!

Женщина дёрнула его за руку.

— Осторожнее, — нервно сказал мужчина, защищаясь локтем от описавшего полукруг ствола.

— Извините, — женщина встряхнула мальчишку и поставила его справа от себя. — Дима, ты слышишь? Хватит! Стой здесь!

Мальчишка, надувшись, свесил голову. Автомат выстрелил в асфальт, убивая выкинутый мимо урны билет. С каким-то усталым выдохом подъехал жёлтый, оклеенный рекламой автобус и с шипением сложил двустворчатую дверь. Водитель, наклонившись, заученно произнес:

— Без кондуктора. Проходим, передаем за проезд.

Первыми в салон поднялись старушки. Мужчина, копаясь в карманах мятых штанов, пропустил женщину с ребёнком. Женька повернулся к Лёшке:

— Заплатишь за меня?

— Заплачу. Садись.

— Ты — первый.

Журавский и здесь руководствовался принципами безопасности. Лёшку, видимо, могли, подкараулив, застрелить в спину. А так предательская пуля наверняка достанется Женьке. Какие уж тут шутки!

На сиденье Журавский извертелся, словно его припекало снизу.

— Что? — спросил Лёшка.

— Давай местами поменяемся, — попросил Женька, — я сяду у окна, а ты — в проход.

— Зачем?

— Мне лучше у окна.

— А если убийца сядет, как пассажир?

Журавский замер.

— Тогда да, тогда лучше так.

Лёшке стоило большого труда удержаться от улыбки. Хуже Динки, подумал он. Та совсем ребёнок, а тут… Дитё великовозрастное.

Автобус, проехав метров сто, остановился и распахнул дверь. В него, отдуваясь, влез мужчина лет пятидесяти с рулоном резиновых ковриков, заплатил за проезд и сел на пустое место поближе к двери. Насторожившийся было Журавский слегка расслабился. До Лёшки наискосок выходило метра три. Даже если в ковриках спрятан нож…

— Женька, — сказал Лёшка, — прекращай.

— Что прекращать? — спросил Журавский.

Автобус тронулся. Женщина с мальчиком подошли к водительскому сиденью.

— Нас сразу за поликлиникой, пожалуйста, — попросила она водителя.

— Пялиться на всех, как на врагов, прекращай, — шепнул Лёшка.

— Я не как на врагов, — шепнул Журавский в ответ, — я же читал, телохранитель должен любого человека воспринимать как потенциальную угрозу для объекта охраны.

— На меня что, кто-то нападает? — разозлился Лёшка. — Женька, я, знаешь, могу сквозь стенку — и пока.

— На ходу?

— На ходу.

Журавский нахохлился, сунул руки в карманы куртки. Обиделся.

— Могу вообще глаза закрыть.

— Женька…

— А могу пересесть!

Журавский одним махом перекинулся на сиденье напротив.

— Женька.

— Всё, не отвлекай, я сплю.

Лёшка качнул головой, глядя, как друг, выпятив губы и закрыв глаза, изображает безмятежно спящего. На щеке у Женьки алела россыпь мелких прыщей.

— Жижа.

Журавский отмахнулся шевелением плеча.

— Отстань.

Вот ведь, подумалось Лёшке. На что обиделся? На то, что не хочет замечать, как по-идиотски себя ведёт? Он вздохнул. Мёленбек бы ему объяснил. С Мёленбеком вообще — сначала обидишься, потом от стыда краснеешь, когда тебе популярно, по пунктам, весь твой закидон именно закидоном и выставляют.

Может, Журавского Тёмыч покусал?

Женщина с мальчиком тем временем вышли, а в салон со смехом набились три девчонки, чуть постарше Лёшки и Женьки. Они были шумные, с рюкзачками, с одним на троих тубусом, две в коротких джинсовых юбках, одна в штанах с дырками на коленках, и все — в форменных пиджачках. Сели прямо перед Лёшкой.

— Она такая дура!

— И не говори!

— Прислала мне смс…

Девчонки склонились над телефоном.

— Следующая остановка — улица Полярная, — объявил водитель.

Мигнул светофор. Проплыл розовый фасад. Журавский упрямо продолжал изображать спящего. Навалившись на спинку сиденья впереди, он сложил руки и спрятал в них лицо. Правда, судя по наклону головы, исподлобья всё же подсматривал за девчонками. Ну как в тубусе у них — катана.

Три катаны.

— Женька, — сказал Лёшка, — мне выходить.

Ответа не последовало.

Одна из девчонок обернулась, мазнула по Лёшке удивлённо-весёлым взглядом и вновь уткнулась в телефон. Светлые волосы, стянутые в хвост, обмахнули пальцы. Возможно, её тоже звали Женькой.

— Смотри-смотри! Читай…

— А «хотела» разве через «а» пишется?

— Я и говорю — дура.

Автобус повернул, и невысокие дома Полярной потянулись за окнами. Насупленные, хмурые, словно обиженные. Как Женька. Или день был такой, не очень солнечный? Лёшка, помедлив, поднялся.

— Я пошёл, — он ухватился за поручень.

— Лёх, — окликнул его Журавский.

— Да?

— Пятьсот рублей не займёшь?

— Займу.

Обрадованный признаком примирения, Лёшка шагнул от двери обратно. Купюра сменила владельца. Женька спрятал её в ладони и только тогда, будто через силу, поднял голову.

— Осторожней там.

Лёшка улыбнулся.

— Обязательно.

— Ага.

— Полярная, — сказал водитель, останавливая автобус.

Лёшка соскочил со ступенек на тротуар.

Фух! Как-то даже легче стало, что Женька не обиделся. И солнце снова выглянуло. И дома подтянулись, подбоченились, выпятили подоконники и козырьки. Бравые дома! Боевые. И Гейне-Александра сразу вспомнилась. Сейчас перед ней, пожалуй, и Штессан, и Мальгрув, и Аршаршар мошкарою вьются, во всём стараются угодить. Чаем горячим поят, вкусностями потчуют. Под присмотром Мёленбека, само собой.

А она наверняка о нём спрашивает. Кто меня вытащил? Где этот молодой человек? Почему я не могу выйти за него замуж?

Лёшка рассмеялся, направляясь по переулку к Шевцова. Блин, губы раскатал. Нет, честное слово, как груз с плеч. Может быть, Женька просто завидует? Ну, случилось человеку стать героем приключения, кто бы этого не хотел? Тем более, другой мир, прыжки сквозь стену, злодейский злодей, цоги и хъёлинги. Лёшка, наверное, сам бы слюной истёк, происходи такое не с ним, а с Журавским. Пожалуй, даже ещё сильнее б выкаблучивал. Если подумать, требовал бы, чтобы Женька взял его помощником. Или не помощником — оруженосцем! Учеником! Подставкой!

И на отказ — ах, нет, ах, нет, какой ты мне друг! Вдрызг!

Лёшка мотнул головой. Вот как представишь по-секретарски себя на чужом месте, так и понимаешь, что сам недалеко ушёл.

Женька-то ещё молодец.

Впереди зазеленел сквер. Предвкушая скорую встречу, Лёшка поневоле ускорил шаг. В голове порхали образы распахнувшего объятья и улыбающегося в рыжую бороду Мальгрува, весело сверкающего чёрными глазами Мёленбека, круглолицый Аршахшар щурил свои степные глаза, Штессан теребил то костистый нос, то покалеченное ухо.

И Гейне-Александра.

Гейне-Александра сходила с крыльца в светлом платье, облегающем точёную фигурку, сначала медленно, чинно шла навстречу, а потом, не выдержав, бежала, что было сил, только чтобы повиснуть у своего спасителя на шее.

Лёшка даже разволновался.

Если так и будет, то всё, предел мечтаний, жизнь не напрасна и всё такое. Главное, чтоб Эран следом не раздавил. Лёшка крутнулся на выросшем у обочины фонарном столбе. Ух, хорошо! Ещё Шикуака раздавить…

Створка решётчатых ворот в ограде особняка была приглашающе растворена. Зелёная трава обживала двор, обступала пеньки и бетонную дорожку. Несколько размочаленных, разбитых, облепленных пухом чучел валялись в стороне. Колонна, украшенная граффити, была заново побелена, правда, вторую, желтоватую, маляр не тронул.

Никто Лёшку не встречал. Только когда он уже почти подошёл к крыльцу, дверь приоткрылась и из неё как-то боком выступил Мёленбек в длиннополом пальто, в заправленных в сапоги коричневых штанах, с пухлой сумкой на широком узорчатом ремне через плечо. Он словно собирался к отъезду. В чёрных глазах его при виде Лёшки зажглись нехорошие огоньки.

— Явился, — произнёс он.

Сказано было так, будто Лёшку выгнали, а он вернулся. Или будто он что-то натворил, а теперь нехотя, от безысходности, пришёл с повинной. Ни намёка на то, что это, возможно, шутка, в неподвижном лице Мёленбека не просматривалось. Пальцы перебором сухо стукнули по перилам. Тр-р-рам.

Лёшка остановился.

Ему вдруг показалось, что сквозь слои ойме к нему прикоснулся ледяной мир и захолодил кожу, плечи, горло, живот, превратил в ледышку сердце. Летящее, радостное предощущение встречи обернулось липким, обморочным чувством катастрофы. Стоя, Лёшка провалился куда-то в тартарары.

— Гейне-Александра? Я что? Я не выловил, не поймал?

— Поймал.

В голосе Мёленбека было столько желчи, что понятно становилось: лучше бы секретарь никого не ловил. Не дорос. Вянгэ.

— Господин Мёленбек…

— Это было хельлёйде, Алексей. Хельлёйде, ты понял? Не обычное хельманне, не простая вещица, с чьей помощью можно вытащить человека из Ке-Омма, а магический, настроенный на поиск моего «кармана» предмет.

— Но он же…

— Молчи! — прошипел Мёленбек, и лицо его исказилось от злости. — Через день или два здесь будут ледяные твари! Они уже ломают ойме, пытаясь до нас добраться.

— Но я…

— Пошли! Нам необходимо поторопиться.

Мёленбек качнул головой на дверь и приподнял руку, открывая Лёшке путь.

— А Гейне-Александра…

— Ты вытащил её образ, не всю целиком. И то, что появилось здесь, не является самостоятельным существом. Это кукла, марионетка, сигнальный огонь, а не королева, которой я служил. И я не знаю, кто ей управляет — Итерварр или сам Шикуак. Давай.

Мёленбек пропустил секретаря под рукой. Жёлтая стена прихожей, вешалка с длинными накидками на крючках проплыли перед Лёшкиными глазами.

— Не разувайся, — сказал Мёленбек. — Не до того.

Он подтолкнул Лёшку к обеденной.

Мрачный, в штанах и в стеганном жилете поверх сорочки Мальгрув раздвинул створки изнутри, открывая пустой стол, застеленный белой скатертью, и стащенные к одной из стен стулья. Приготовленное место показалось Лёшке схожим с импровизированным операционным ложем, и Мёленбек только укрепил его подозрения.

— Ложись на стол, — сказал он.

— Зачем? — спросил Лёшка, чувствуя, как потеют ладони.

Ему сделалось страшно. Почему-то подумалось, что его сейчас свяжут и порубят на мелкие кусочки. Он незаметно отступил назад. Сантиметра на три.

— Эран, — сказал Мёленбек.

— У нас нет времени, — прогудел Мальгрув, сжав пальцы у Лёшки на плечах.

— Не надо! — вскрикнул тот, когда великан поднял его в воздух.

— Клади, — сказал Мёленбек, поправляя скатерть.

Лёшка засучил ногами.

— Вы что? Я думал, мы друзья! Мы же общее дело…

Удар о столешницу выбил из него дух. В правую лопатку, в затылок выстрелило болью. Что-то хрустнуло в спине.

— Осторожнее, — сказал Мёленбек.

— Не рассчитал, — пробурчал Мальгрув.

Он выровнял положение Лёшки относительно стола, подтянул и похлопал парня по плечу.

— Алексей, — склонился над Лёшкой Мёленбек, — мне нужно достать карту к Замку-на-Краю из твоей головы. Для этого мне придётся поместить твоё сознание в один из кристаллов…

— В хольмгрим, — прохрипел Лёшка, обретая возможность дышать. — Вы уже показывали мне.

Голова у него кружилась.

— Да, хорошо, что ты помнишь, — сказал Мёленбек, удаляясь куда-то в глубь комнаты. — Извини, но у нас действительно нет времени на долгие объяснения. Сейчас будет несколько иначе.

— Я понимаю.

Лёшка попробовал приподняться, но Мальгрув возложил свою пятерню ему на грудь.

— Лежи.

— И да, — сказал Мёленбек, снова всплывая в поле зрения, затеняя свет люстры, — будет больно. Так что терпи.

— Это обязательно?

Мёленбек на тонкой серебряной цепочке подвесил над Лёшкой молочно-белый кристалл.

— От этого — никуда.

Странно, хольмгрим не покачивался на манер маятника, не закручивался, сверкая гранями, по часовой и против часовой стрелки, но вниманием Лёшки завладел безраздельно. Мёленбек молчал, пальцы Мальгрува всё так же покоились у Лёшки на груди, но в какой-то момент ему вдруг стало казаться, что каким-то образом он словно отделился от тела, поднялся выше и смотрит на себя со стороны.

Комната искажалась, дробилась на сколы, на части, вместе с мебелью, посудой и дверными створками. Стол мутнел по краям. А Мёленбек и Мальгрув представляли из себя ломаные, плохо подогнанные фигуры.

Только через несколько мгновений Лёшка с ужасом понял, что наблюдает за происходящим уже из кристалла. Ощущение границ, узости, невозможной, сводящей с ума тесноты затопило его разум. Он, кажется, закричал, но так и не понял, имеет ли его крик какое-то отношение к звуковым колебаниям.

Великан тем временем убрал руку, отступил, отстранился, пропал из поля зрения.

Мёленбек опустил хольмгрим Лёшке на солнечное сплетение, холмами выросли складки куртки, склоном горы поднялась из ворота шея, устремленный вверх изгиб челюсти казался далекой бледно-розовой скалой.

Теснота давила.

Лёшка почему-то казался себе насекомым, залетевшим в крохотный стеклянный фонарь, и теперь любое его движение сопровождалось касанием стенок. Дзынь-дзон. Стенки были прочные. Как ни повернись, все было неудобно, стиснуто, тошно. Плечи в животе, колени поверх ушей, хрустят, выгибаясь дугой, позвонки.

— Господин Мёленбек! — позвал Лёшка.

Голоса не было.

Но Мёленбек склонился над Лёшкой, словно услышал. Лицо его расплылось по граням хольмгрима, качнуло бородой, рот раскрылся.

— Р-риа-то-о!

Слово раздробилось, испортилось, проникнув к узнику непонятным рычанием. Мёленбек снова отдалился, но не ушёл совсем, увенчанный нимбом люстры.

Риато?

Даже сообразить было сложно. Что это? Заклинание? Что-то из наречий Ке-Омма? Или какое-то слово, которое должно подбодрить Лёшку в его теперешнем состоянии? Что-нибудь вроде «соберись» или «приготовься»?

Приготовься! Риато-о!

Ах, не было возможности в кристалле пуститься в пляс от догадки. Тесно! Приготовься! — сказал ему Мёленбек. Приготовься. К чему?

Тень руки взлетела над Лёшкой. Ладонь опустилась, пальцы разошлись веером, а большой палец поднырнул вниз, целясь в хольмгрим ногтем.

Бум-м!

Когда Мёленбек обещал, что будет больно, он всё же не сказал всей правды. Лёшке показалось, будто его расплющило молотом, что череп его раскололся и смялся в мелкую скорлупу, а всё, что хранилось в нём, выплеснулось наружу.

Он закричал, забился о стенки кристалла, уже не человек и не насекомое, а одна боль.

Но этого было мало — за молотом последовал сверкающий, острый гвоздь. Он вонзился в остатки Лёшки и, словно инструмент натуралиста, стал расковыривать, растаскивать, царапать то, что от него осталось. Вся Лёшкина память, вся Лёшкина жизнь перешла к нему в пользование. И невидимый натуралист с удовольствием взбивал её, баламутил, как воду в стакане, надеясь найти в осадке нужные ему частицы.

Лежал на земле пьяный отец, ныл Ромка, полнился голосами школьный двор, Жижа, сопя, шутливо наваливался — ты чё, ты чё, Сазон. Печально смотрела мама, мелькали обрывки игр, джинсы, кроссовки, желтело украдкой вскрытое сгущённое молоко. Учебник летел в стену, грохотала музыка, кричала Динка — ты дашь мне послушать или нет? Слякоть, снег, Тёмыч, похожий на воробья, в кармане — мелочь, на пиво не хватит, маманя заставляет на работу устраиваться, будто кто возьмёт…

Ну-ка, это уже ближе.

Гвоздь вошёл глубже, цепляя и вытаскивая на свет, к радости натуралиста, особняк, Мёленбека, хельманне, тополиный пух, хар-ра — значит, ты убит, тьму и золотистое сияние ойме, это — болевая стяжка, Ш-ш-шикуак…

И вот оно, поддетое, вытянулось погружение в Ке-Омм, случившееся прямиком с бордюрного камня, оглушающая тень гигантской Скрепы проплыла вверху, развернулась серая, в чёрном подшёрстке кустарника каменистая пустошь.

Остроугольные башенки с отверстиями в верхней трети, песчаные холмы, огненный цветок в центре переплетающихся сухих ветвей, зеленоватые плиты забытой, засыпанной дороги, статуя с отбитой кистью, арка и крепостные стены, не сдержавшие давний напор мечей и огня, камни, тропы, кости, мертвые армии на плато, далекая синева ледяной стены — все это невидимые пальцы принялись безжалостно вырывать из Лёшки.

Как больные зубы без анестезии.

И Лёшка орал, а, возможно, просто разевал в крике рот, бросаясь на стенки хольмгрима. Щёлк! — и в памяти вместо разрушенных каналов, ветра, несущего колючую пыль в лицо, рыжеватых скал осталась лишь ноющая, медленно зарастающая дыра. Еще одно движение чужих пальцев, и на месте мертвых, заснеженных крепостей, вмерзших в лед валунов, небольшого домика с ледяным шпилем, получившего название Замка-на-Краю, образовался глубокий провал. Как ни заглядывай в него, не увидишь дна, не вспомнишь важного, не…

— Алексей.

Шлепок ладонью по щеке заставил Лёшку открыть глаза. Он снова был он, а не насекомое, помещённое в стеклянный фонарь. Мёленбек помог ему сползти со стола. Руки, ноги, тело с трудом узнавали хозяина и с запозданием слушались команд.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал Мёленбек. Но лицо его осталось мрачным.

— Я не знал про хельлёйде, — прохрипел Лёшка, усаживаемый на стул. — Вы же сами сказали…

— Я знаю, что я говорил, — оборвал его Мёленбек. — Есть ещё одно.

Он пронзительно всмотрелся в Лёшку. Мальгрув, ни слова не говоря, вышел. В неприкрытую створку заглядывала окрашенная в свежий светло-зелёный цвет стена. Мёленбек сдвинул скомканную скатерть, подсел ближе.

— Я думал, что это Кромваль…

Мёленбек качнул головой, и слова сами угасли в Лёшкином голосе. С минуту длилось молчание. Лёшке всё время хотелось повести плечами, отзвуком пребывания в хольмгриме казалось, что вокруг сжимаются невидимые стены.

— Господин Мёленбек, — сказал он, — а маршрут…

— С ним всё в порядке, — сказал Мёленбек, — ты хорошо его запомнил. Хороший маршрут. Только…

Он стукнул костяшками пальцев, перстнем по столешнице. Раздвигая створку шире, в комнату шагнул Штессан. Как и Мальгрув, он был в штанах и в поблёскивающем металлическими пластинами жилете поверх сорочки, но, в отличие от Эрана, жилет его оканчивался кожаной юбкой, прикрывающей бёдра, на поясе в ножнах висели короткий меч и кинжал, а на груди скрещивались ремни двух сумок, прилаженных по бокам.

— Алексей!

Штессан текучим движением оказался подле Лёшки, и тот неожиданно почувствовал короткий тычок кулаком в нос. Брызнула кровь.

— Ай!

Ничего не понимающий Лёшка попытался прижать к носу ладонь. Штессан мешал ему это сделать.

— Я тебя убью!

Он тряс Лёшку, он держал его за запястье, он умудрялся пригибать его к столу и бить по шее, в грудь, в бок. Глаза его были безумны, губы вздёрнуты в страшной гримасе.

— Ты понимаешь…

— Иахим!

Окрик Мёленбека заставил Штессана замереть. Оскал его погас. Потом он медленно выпрямился, и пальцы его выпустили Лёшкину руку. Как-кап — закапала кровь.

— На, — Мёленбек подал Лёшке платок.

— Не надо, — Лёшка оттолкнул платок плечом.

Прижав ладонь к носу, он запрокинул голову. От дверей приблизился Мальгрув. Штессан с насмешливым, незнакомым выражением лица присел на стол.

— Вы психи, да? — дрожащим голосом поинтересовался Лёшка.

Всё внутри него клокотало, дыбилось, звенело и требовало бежать. Психи! Сами же не могут определить, где хельманне, а где хельлёйде. А я им что, ясновидящий? И сразу — по носу! Сначала в кристалл, потом по носу. Замечательная встреча! Он им всё, пожалуйста, а они… Мысли неслись вскачь, испуганные, загнанные, взбаламученные. Туда и сюда. Сюда и туда. И прочь. Лёшка не знал, куда смотреть: на Мёленбека справа, на Штессана перед собой, на Мальгрува, занявшего положение левее. Молодцы, втроём на одного парня, что гораздо слабее их. Так у них, в Ке-Омме, принято?

— Алексей, — сказал Мёленбек.

— Да, — помедлив, глухо, сквозь пальцы отозвался Лёшка.

— Уже не кровит, — с усмешкой сказал Штессан. — Можешь убрать руку.

— Без вас знаю!

— Возьми платок, — вновь предложил Мёленбек.

— А что, вы успокоились? Псих прошёл?

Лёшка приложил платок к ноздрям и опустил голову. Пальцы слипались. Подсохшая кровяная дорожка бежала к запястью.

— Ты нас чуть не убил, Алексей, — сказал Мёленбек.

— Я?

Сердце на мгновение провалилось куда-то вниз.

— И я ещё слабо ударил, — сказал Штессан.

— А мог ударить я, — прогудел Мальгрув.

Лёшка с трудом протолкнул воздух в горло.

— Что я сделал-то?

— Ты видел Шикуака? — спросил Мёленбек.

Лёшка осторожно кивнул.

— В Замке-на-Краю?

— Да.

— Ты говорил с ним?

— Нет. Он шипел на меня.

— Ты ощущал его?

— Один раз.

— Ночью, когда я встретил тебя в зале? — спросил Штессан.

— Да, — сказал Лёшка.

Иахим завёл глаза к потолку.

— С самого начала!

— Почему ты не сказал нам об этом? — спросил Мёленбек.

— Я думал, вы и так знаете. Тем более, он же не может проникнуть сюда.

Мёленбек скривился.

— Зато он может проникнуть сюда, — его твёрдый палец упёрся Лёшке в лоб. — Видеть твоими глазами, слышать твоими ушами. И нарисовать тебе прекрасный путь до Замка-на-Краю, по которому никто и никогда из нас не добрался бы до Замка. Никогда!

— Я не знал, — выдавил Лёшка.

— Ты секретарь или кто? — рассердился Мёленбек. — Маленький мальчик? Ты понимаешь, что следующий мир был бы ваш? Или тебе кажется, что всё это не взаправду? Дяди в игрушки играют?

Лёшка нашёл в себе силы посмотреть ему в лицо.

— Нет, господин Мёленбек.

Мёленбек вздохнул. Плечи его обмякли.

— Иди умойся, — сказал он. — Иахим тебя проводит.

Лёшка поднялся.

— А Шикуак, он всё ещё в моей голове?

— Нет, — ответил Мёленбек, — но рисковать я больше не намерен. Иди.

— Домой? — упавшим голосом спросил Лёшка.

— Разве я сказал — домой?

— А куда?

— Иахим тебе покажет.

— Я…

— Пошли.

Штессан развернул Лёшку и вытолкнул в коридор. Они прошли к туалету, где при открытой двери Лёшка смог умыться. Крови было не так уж много, но правая ноздря в маленьком зеркале над раковиной представляла из себя запёкшийся алый провал. Касаться ее было больно. Лёшка издал то ли стон, то ли всхлип.

— Не реви, не девочка, — сказал Штессан.

— Могли бы и объяснить, а не сразу кулаком…

— В кнафуре всё происходит без лишних слов. И если тебе досталось от ликурта или от ребят по отряду, разбирайся сам, что ты сделал не так. Или ты считаешь, что всё сделал так?

— Нет.

— Вот и разобрались.

Посчитав, что кровь уже смыта, Штессан закрыл воду и, перехватив запястье, потащил Лёшку наверх. Широкой поролоновой улыбкой поприветствовал их повисший на перилах распоротый мат. Плеснул из полукруглого окна свет.

— Шевели ногами.

В дальнем конце зала у одной из четырёх дверей на «блинах» от штанги неподвижно сидел Аршахшар. Услышав идущих, он повернул голову, но даже не поднялся, только переставил ногу. На нём был худой халат, что и в тот раз, когда Лёшка впервые его увидел.

— Не заговарила? — спросил Штессан.

— Нет. Зачем? Тихо сидит, — ответил степняк и смерил Лёшку долгим взглядом. — Что, Алексей-мехе, тоже сидеть будешь?

— Наверное, — сказал Лёшка, стараясь держаться твёрдо.

— К ней помести, — сказал Штессан.

Повисло молчание.

— Мёленбек приказал, — добавил Иахим.

Аршахшар со стариковским кряхтением поднялся и, качнув головой, звякнул ключами.

— Что ж, — сказал он, — если гугуц-цохэн хочет, то, конечно…

Ключ провернулся в замке. Степняк распахнул дверь и отступил. Штессан толкнул Лёшку за порог.

— Она ничего тебе не сделает.

Лёшка вздрогнул.

— Вы се…

Он обернулся, но дверь уже закрылась.

Помещение когда-то было раздевалкой. Но теперь ни скамеек, ни индивидуальных шкафчиков в нем не осталось. Хотя напоминание о шкафчиках носила стена, белеющая не прокрашенным куском с дырами, оставшимися от креплений. Из всей мебели имелась лишь тумбочка у двери, на которой стояла лампа. Абажур не давал ей освещать всю раздевалку, очерчивая видимое пространство на метр вокруг тумбочки. Впрочем, было видно, что в одном углу на полу лежит мат. На нем, наверное, спал или Мальгрув, или Аршахшар. Возможно, если импровизированное заключение затянется, на нем ночевать и Лёшке.

В другом углу…

Лёшка невольно прижался к двери, когда к нему из темноты неслышно выступила бледная, похожая на призрак фигура. Истрёпанное платье на свету казалось полупрозрачным, сотканным из дыма.

— Здравствуйте. Вы — Алексей? — спросила фигура шёпотом.

— Д-да, — сказал Лёшка.

— Вы — секретарь.

В этой фразе вопроса уже не было. На Лёшкин несмелый кивок последовала грустная, мимолётная улыбка.

— Я так и поняла, — сказала фигура, подходя ближе и превращаясь в бледную девушку-ровесницу. — Иначе вас бы не поместили рядом со мной.

— Почему?

— Потому что меня надо контролировать. И Солье прав. Я — не совсем то, на что он рассчитывал. То есть, совсем не то.

Девушка вздохнула. И вдруг подала Лёшке тонкую девичью ладошку.

— Я — Гейне-Александра.

— Я понял, — сказал Лёшка. — Это я вас… ну, вытащил.

Пальцы у Гейне-Александры были ледяные. Она оказалась красивее, чем в показанном Мёленбеком воспоминании. Высокая, чуть ниже Лёшки. Зачёсанные назад волосы открывали гладкий, с мазком сажи лоб. На затылке волосы были схвачены в хвост. Над бровями скользила тонкая серебряная цепочка.

— Давай на «ты», Алексей, — предложила девушка.

— Хорошо, — согласился Лёшка.

Гейне-Александра улыбнулась. На короткое мгновение её бледное лицо преобразилось, осветилось жизнью, в тёмно-синих глазах вспыхнули искры, но дальше щеки опять запали, под глазами проступили круги, а губы сжались в белую линию.

— Отойдём от света, — сказала она, повернувшись и бесшумно уплывая к дальней стене бывшей раздевалки.

Какие-то лоскуты и дымные ленты обрамляли движение её платья.

Лёшка почему-то подумал про вампиров, которые не слишком жалуют свет, предпочитая свои дела делать в кромешной тьме.

— Ты можешь сесть на тюфяк, — сказала Гейне-Александра.

— На мат, — поправил её Лёшка.

— Да, на мат.

— А ты… — Лёшка шагнул из-под света лампы и, покрываясь мурашками, спросил: — А ты — мёртвая?

Последовал смешок.

— Я-то как раз живая, — сказала девушка из угла. — Просто… Ты вытащил не всю меня, а лишь часть, образ. Отражение. В Паргиде меня держат в кристалле.

— В хольмгриме?

Лёшка опустился на мат.

— Да. Я зачем-то нужна им живая, — сказала Гейне-Александра. — Возможно, чтобы поймать Солье.

В темноте комнаты её фигура нет-нет и наливалась слабым сиянием. Лёшка смотрел на переливы света, от которых руки, плечи, грудь и шея девушки становились прозрачно-льдистыми, голубоватыми.

— Тобой управляют? — спросил он.

— Через меня смотрят, — сказала Гейне-Александра. — Поэтому Солье и нужен здесь ты.

Она обхватила себя руками.

— Каждый день кого-то вешают, — мёртвым голосом вдруг произнесла она, — я слышу, как трещат позвонки, когда кто-то дёргается в петле. А других оставляют цогам. Они выпивают их, и человек превращается в тень, в оболочку, в пустоту, какое-то время даже живёт, не понимая, что уже мёртв. Может шагнуть в огонь и гореть, не чувствуя боли. Может пропороть себя вилами и не заметить этого. Не спит, не ест. Ходит заученным маршрутом.

Гейне-Александра задрожала.

— Паргид мой опустел, — с болью произнесла она. — Какой был красивый город! По весне цвели энолии, и крыши домов засыпали розовые лепестки. Всё было розовым — дорожная глина, обочины, мостовые, Мон-Сан. У дворца среди энолий построили павильон, и я ходила туда каждый день. Лепестки летели в растворённые окна…

Девушка умолкла, всхлипнув.

— Всё вернётся, — сказал Лёшка.

Он поднялся и, не отдавая себе отчёта, шагнул Гейне-Александре навстречу. Не мог позволить себе, чтобы она плакала. Не мог, и всё. Будто через хельма… через чёртово хельлёйде почувствовал, что у неё творится в душе.

Холодом предостерегающе обожгло грудь, но Лёшка всё равно заключил девушку в объятья, сомкнул руки. Ближе. Теснее. Успокаивая и делясь теплом. Без всякого гнусного подтекста, как Динку, когда она осознала, что отец больше не будет жить с ними.

— Не плачь.

Это, конечно, не помогло. Вернее, сработало в обратную сторону.

Гейне-Александра зарыдала, и Лёшке пришлось принимать в себя обрывки слов, слёзы, ознобную дрожь тела, чужие боль и страх. Острый подбородок колол плечо, ледяное дыхание морозило шею.

— Ты зна… они папу… и попря…

Мальчишкой, года два, три назад, Лёшка представлял себе, будто наступил апокалипсис, что-то случилось, прежняя жизнь кончилась, и человеческая цивилизация находится на грани выживания. Ну и он, весь такой сильный, мужественный, брутальный, Джеймс Бонд местного розлива, спасает Таньку Дорофееву, первую красавицу класса, а в другой раз Любку Добрянко из рук то ли людоедов, то ли отморозков, то ли вообще зомби. Кровища, мозги, руки-ноги в стороны. Те, конечно, ревут, ну, то есть, Любка с Танькой. А он их, значит, обнимает, попутно оглаживая в интересных местах.

В мечтах, честно, до всякого доходило.

Но находясь рядом с Гейне-Александрой, Лёшка понял, насколько эти фантазии по-киношному фальшивы и пошлы. Если у тебя голова в одну сторону повёрнута, то, конечно, тебе кроме интересных мест ничего больше и не интересно.

А здесь другое. Здесь просто больно от чужого горя, и тебя колотит самого, и не знаешь, блин, что сказать, давишь ком в горле, плечи немеют, парок дыхания рвётся прочь, жёсткий завиток волос колет щёку, и откуда-то из параллельного пространства слабо отзываются, просят об обогреве пальцы.

Совсем не джеймсбондово.

— Всё в ник… и предали…

Казалось, слова, будто ледышки, постукивают в ухо.

— У Солье есть план, — сказал Лёшка.

Гейне-Александра подняла на него заплаканные глаза.

— К-какой?

— Пробраться в Замок-на-Краю.

— Это невозможно.

Девушка подалась назад, и Лёшка поневоле разомкнул руки. Гейне-Александра отступила обратно в угол, слабое, льдистое свечение тронуло её голову. Губы искривились в полной сожаления улыбке.

— Он один не сможет.

— Почему же один? — удивился Лёшка. — А Штессан? А Мальгрув? А Аршахшар? Я же всех их вытащил.

— Алексей, — сказала Гейне-Александра, — ты только не обижайся. Но я должна тебе сказать. Ты вытащил мертвецов.

— Как?

— С помощью хельманне можно вернуть к жизни только тех, кто мертв. Солье не сказал тебе? И Штессан, и Мальгрув, и Аршахшар в Ке-Омме мертвы. Скорее всего, убиты. В предметах, которые они носили, сохранилась часть их ца. Её ты и вытянул. Это образы, двойники, которых нельзя назвать настоящими людьми.

— Но я…

Ноги у Лёшки подкосились.

— Зачем же Мёленбек… — произнёс он.

— Он пытается, — печально сказала Гейне-Александра, — но они ему мало чем помогут. Он поведёт отряд смертников и умрёт сам.

— Нет-нет-нет, — замотал головой Лёшка. — У нас всё получится. Это же Солье! Я тоже ему не верил, но он всегда оказывался прав.

Девушка вдруг рассмеялась.

— Алексей, ты ничего не понимаешь. Солье Мёленбек предаст тебя, как когда-то предал меня. Ты полагаешь, он думает об этом мире, о людях, живущих на этом слое, думает о тебе? Думает о чём-то ещё, кроме своей жизни? Ты знаешь, что означает «секретарь» на нашем языке? Не «помощник» и не «хранитель секретов».

Глаза Гейне-Александры полыхнули синим огнём.

— Сегре та-арьо, — проговорила она, растягивая звук «а». — Это переводится как «вторая душа». Изначально. А потом у таких, как Солье, это выражение приобрело буквальный смысл. Секретари — это те, кто умирают за своего господина. И одновременно выступают хранителями излишков ца. Вьючные ослики, которых при опасности ничего не стоит спихнуть в пропасть. Невелика потеря.

— Это неправда, — тихо сказал Лёшка.

— Правда, — сказала Гейне-Александра. — Спроси его сам.

— И спрошу!

Девушка сделала льдисто-голубой жест в сторону двери.

— Попробуй.

— Да без проблем.

Лёшка шагнул под свет лампы и дёрнул дверную ручку. Впустую клацнула «собачка» замка. Заперто.

— Кортоз! Эй! — крикнул Лёшка.

Он надавил на дверь плечом, но с тем же успехом можно было попытаться сдвинуть весь особняк. Дверь стояла железобетонно.

— Иахим! Эран!

— Они не ответят, — сказала из угла Гейне-Александра.

— Почему? — обернулся Лёшка.

— Потому что их здесь уже нет.

Глава 11

Когда-то давно, лет двадцать пять назад (ох, деньки, деньки), Дмитрия Дмитриевича Лобарева звали не иначе, как Лбом.

Эх, легкие восьмидесятые, святые девяностые! Жизнь тогда была донельзя простой и яркой. После армии, помыкавшись по каким-то мутным шарашкам, магазинчикам и автослесарным мастерским, попробовав даже профессию раскройщика на тогда ещё живой «швейке», носившей название «Швейная фабрика имени Ленина», он понял, что всё существо его испытывает отвращение к работе, где ты пашешь, как папа Карло, а получаешь с гулькин нос. К тому же цены тогда прыгали — будь здоров, щуриться не забывай, с утра — одни, к вечеру — другие.

Нет, он не Буратино! Вокруг и так целая страна деревянных человечков. Пора, пора становиться хозяином своей жизни!

С подачи Лёхи-Маренги (покойника, правда, уже) Лба взяли в бойцы к Жёлудю. Под Жёлудем тогда было два района, и один район он ставил под свою руку ещё, но там на территорию так же претендовал Дикий, и она считалась спорной. Поэтому распорядок дня у принятого в бойцы и наречённого, разумеется, Лбом новичка состоял в патрулировании района от улицы Светлой до улицы Зелёной с бесплатным обедом в кафе «Шипка» и бесплатным ужином там же. Патрулировал он, конечно, не один, а с тем же Лёхой-Маренгой и парнем, погоняло которого уже вылетело у Дмитрия Дмитриевича из головы. Шут его знает, то ли Весло, то ли Ведро. А может и ни то, ни другое.

Идёшь так, шелухой от семечек поплёвываешь, головой вертишь.

А как иначе? Спорный район, а ты в нем вроде как представитель одной из сторон. На девчонок-школьниц заглядываешься, кому-то свистишь, у кого-то, скалясь, просишь телефончик, всех особей женского рода с семнадцати до тридцати пяти мысленно раздеваешь, оценивая ноги и задницу. Разговоры тоже об этом. Ведро или Весло, кстати, любил, как самый опытный из них троих в отношениях с женщинами, делиться историями, кого, как и где он оприходовал. Просто азбуку жизни перед Лбом раскрывал, у которого до армии никого не было, а после случились две необязательных связи в разных городках.

Серёжа кашлянул, качнулся, и Дмитрий Дмитриевич понял, что куда-то далеко уплыл в своих воспоминаниях. Он думал о другом. О том, как все просто было в жизни, и как с возрастом она становится сложнее, многограннее, часто требуя нетривиальных ответов на, казалось бы, простые вопросы. М-да.

Дмитрий Дмитриевич ещё раз запустил запись.

— Это с видеорегистратора, Серёжа? — спросил он, щурясь на зернистое изображение.

— Да, Дим Димыч.

— Угу. Говно у тебя видеорегистратор.

На записи были видны кусты, дрянная сетка, ограничивающая площадку, и остатки кирпичной стены за ней. Кусты здорово перекрывали обзор. Трое мальчишек сначала стояли там, дурашливо попинывая песок под ногами, а затем один из них ушёл в стену. То есть, именно взял и ушёл. По-будничному, без эффектов, как будто к себе домой.

— Стена сплошная, Серёжа? — спросил Дим Димыч.

— Кирпичная.

Задержав видео на паузе, Дим Димыч оторвал взгляд от экрана.

— Серёжа, я не спрашивал у тебя, из какого нахрен материала сделана стена, — с неудовольствием произнёс он.

На его мясистом, ухоженном лице белесым штришком проступил давний шрам.

— Я понял, Дмитрий Дмитриевич, — подтянулся Серёжа, — стена сплошная. То есть, с выбоинами, но человеку, даже мальчишке, сквозь неё не пролезть.

— А что я видел только что?

Серёжа замялся.

— П… проникновение.

Ему было под сорок, но перед боссом он чувствовал себя зелёным мальчишкой, соплёй. Возможно, и уменьшительно-ласкательное «Серёжа» играло здесь не последнюю роль.

— Проникновение, — Дмитрий Дмитриевич кивнул, словно ему понравилось слово. — А почему не телепортация?

— Пока так, проникновение.

Собеседник снова уткнулся в монитор. Второй эпизод, когда один из мальчишек, нет, пожалуй, один из великовозрастных оболтусов, таких же, как его Игорёк, проходил сквозь стену, был виден лучше. Дим Димыч даже укрупнил и запустил его покадрово. Монтаж или не монтаж, но парень действительно возникал из воздуха на фоне выщербленных кирпичей. Нет, нет, нет, хлоп! — проявился. Ни вспышки, ни марева.

— Кто он? — спросил Дим Димыч.

— Сазонов Алексей. Школьник. Окончил восьмой класс.

— А дружки его — тоже… проникают?

— Нет, они ничего не могут, — сказал Серёжа.

— Угу.

Дим Димыч досмотрел видео до щенячьей радости и прыжков по песку, потом свернул окно плеера. Несколько секунд бесцветными глазами он изучал крупного по комплекции Серёжу, что стоял перед ним навытяжку.

— Это всё по-настоящему, да?

— Я видел вместе с Мурзой.

Дим Димыч поморщился.

— Отучайся от кличек, Серёжа. Что ещё?

— Он ходит на работу в особняк на Шевцова, — сказал Серёжа, поддёргивая галстук.

— А что там?

— Ничего. Я выяснил. Здание считается пустующим. Раньше в нем находилось отделение городского пенсионного фонда, но восемь месяцев назад они выехали на Брошина, в новое здание рядом с администрацией. Особняк же был выставлен на аукцион.

Дим Димыч сцепил пальцы.

— Интересно. Дальше.

— Лот был с обременением, — сказал Серёжа, — с благоустройством прилегающей территории, сквера у фабрики и с участком под муниципальный проект детских площадок. Ну, как полагается. Наше ООО «Лепард» подало заявку и в марте, точнее, в середине марта выиграло аукцион. Подняться, правда, пришлось на три с лишним миллиона.

— То есть, здание моё? — уточнил Дим Димыч.

— Не совсем. Вышегодский, который ООО «Фалкон», подал протест, что его организацию незаконно лишили возможности участвовать в аукционе путём переноса торгов на более раннюю дату, и пока всё в замороженном состоянии, поскольку мы ждём решения комиссии, которая назначена на конец июня. Мы уже начинали в особняке ремонт, но рабочих пришлось отозвать. А так коммуникации подключены, электричество, отопление…

— А Вышегодский — это…

— Сын Павла Викторовича Вышегодского, депутата законодательного собрания. Оказывается, тоже присмотрел особнячок.

Дим Димыч цыкнул зубом.

— Под кем ходит?

— Завязан с Никитским из прокуратуры и с силовиками из области. С Григоряном у него были какие-то дела.

— С Артемончиком?

Дим Димыч легко коснулся шрама.

— Ладно, об этом потом, — сказал он. — Что там со зданием? Кто в нём окопался?

— Не выяснили, Дмитрий Дмитриевич.

— Как это?

— А они из него не выходят. Но свет горит, включают и выключают.

— И что?

— По наблюдению, какие-то странные люди. В театральных костюмах. Как будто из постановки какой.

— Труппа что ли? Актеры? Может, фокусники? Пущика подключи. Он у нас целый майор, платим мы ему как подполковнику, пусть пошлёт наряд, чтобы разобрались.

— Он как раз уверяет, что никого там нет. На неделе, говорит, ездили по сигналу ребята из отделения и никого не нашли.

— Никого?

— Никого, Дмитрий Дмитриевич.

— Значит, поедешь и проверишь сам, — сказал Дим Димыч, хрустнув пальцами. — Возьмёшь этого своего…

— Мурзаева?

— Да, и ещё двух ребят покрепче, для фасада. Если твой парень, Сазонов, туда ходит, то, наверное, ходит не просто так. Сам же говоришь — на работу. А работа, получается, хитрая, через стенки шнырять. Только Мурзаев пусть не светится. Чтобы не спугнуть. И аккуратно.

— Понял.

Собеседник хотел было повернуться к двери, но передумал.

— Дмитрий Дмитриевич.

— Да, Серёжа.

— А что делать, если будет возможность этого Сазонова взять?

Дим Димыч вздохнул.

— Будет возможность взять — бери.

— А если он — в стену?

— Значит, ты, Серёжа, недоработал. В жизни ничего само по себе не происходит. И просто так не бывает. Это понимается с возрастом. Ты, Серёжа, вообще-то, тоже должен уже соображать. Сколько тебе?

— Тридцать восемь.

— Во-от, — протянул Дим Димыч. — Ну, значит, через сороковник перешагнёшь, поймёшь.

— Тогда я пошёл.

— Иди. И никакого оружия, кроме разрешённого.

— У нас травматическое.

— Вот-вот.

Когда подчинённый вышел за крепкую, красного дерева дверь, Дмитрий Дмитриевич снова прокрутил запись. Мальчишка исчезал и появлялся. Непрофессиональным взглядом — никаких склеек. Что же это тогда? В его время таких чудес не было. Чудеса были исключительно — вот пуля пролетела, и ага. В смысле, жив остался, и ладно. Но это, конечно, когда постарше. А раньше?

Дмитрий Дмитриевич задумался. Из школы не помнилось почти ничего, ни с какими девчонками гулял, ни что делал, ни как учился. Кажется, троечник он был, но тихий. Мелькнуло воспоминание о походе, полное запахов костра и скрытых желаний. Хорошее времечко, ясное. Куда ушло? Люди вон, сквозь стенки прыгают.

Он встал и прошёл к окну.

За окном было небо. Предпоследний этаж бизнес-центра, где обосновался Лобарев, предоставлял вид на запущенные окраины, красные и чёрные крыши домов в обступающей их пене деревьев, далёкий железнодорожный мост и синь леса на горизонте. Тихая, пасторальная почти картина.

Дмитрий Дмитриевич поскоблил стекло ногтем, потом отступил на несколько шагов в глубь кабинета, сместил, чтобы не мешал, стол и чуть присел для разбега. Выдох! Кулаки сжались, каблуки туфель оттолкнулись от коврового покрытия, лицо, грудь, преодолевая сопротивление воздуха, толкаемые мышечной силой бедер, икр, голеностопа, устремились вперёд. Шаг, другой. В прозрачном прямоугольнике окна выросла отражением человеческая фигура, полысевшая, в брюках, в белой рубашке, вытаращившая глаза.

В последний момент Дмитрий Дмитриевич затормозил, стукнув в стену носком туфли.

— Но на миг поверил, — выдохнув, сказал он себе.

— Пошли.

Сергей Викторович, он же Серёжа, движением пальцев поднял Мурзу с кожаного дивана.

Через помещение, полное пустых и пыльных столов, занавешенное синими шторами, они вышли в украшенный эстампами коридор и по лестнице спустились на этаж ниже.

— Подожди здесь, — сказал Сергей Викторович.

Он открыл дверь с надписью «Охранное предприятие «Симеон» и просунул голову внутрь.

— Приветствую, Танечка, — сказал он женщине лет тридцати за дугообразным столом. — Терехин и Зубарев где? Внизу?

— Внизу, — кивнула женщина.

— Я их заберу с собой, — сказал Сергей Викторович. — По производственной необходимости.

— Надолго?

— Думаю, часа на два. Вряд ли больше.

— Смотрите!

Танечка шутливо погрозила пальцем. Сергей Викторович повинно склонил голову.

— Бывает, я ошибаюсь. Я помню. Нет мне прощения. Но тогда был последний раз. И, по-моему, я уже отдарился.

Женщина фыркнула и качнула головой.

— Транспорт вам нужен?

Сергей Викторович улыбнулся.

— Нет. Думаю, скатаемся на моем «паджеро». Мы недалеко.

— Сейчас я на смену им Калитвина вызову.

— Ага.

Сергей Викторович закрыл дверь и посмотрел на Мурзу, одетого в непременные спортивные штаны и кожаную куртку. Да уж, видок!

— Посидишь в машине, — сказал он.

— А мы куда? — спросил Мурза, следуя за боссом.

— В особняк на Шевцова, — сказал Сергей Викторович. — Будешь глаза и уши. Больше от тебя ничего не требуется.

— А если что?

— Звонишь мне.

Они спустились на подземный этаж, где у Лобарева была устроена стоянка служебных и личных автомобилей. В будочке на выезде, у шлагбаума и светлого зева наружу, им кивнул охранник.

— Садись на заднее.

Сергей Викторович нажал на брелок сигнализации и, когда «паджеро», припаркованный между колонной и белым «мерседесом» Дим Димыча, мигнул желтыми огнями, шагнул к неприметной двери в комнатку видеонаблюдения и контроля. Здесь сидели три охранника. Терехин и Зубарев смотрели футбол по одному из мониторов. Войчинский ел гамбургер.

Сергей Викторович скрипнул зубами — беспредел какой-то!

— Это что? Так, Макс, Саня, руки в ноги — и за мной!

Охранники вскочили, не забыв переключить канал с футбола на камеру слежения.

— Сбрую брать? — спросил Терехин, плотный молодой парень с темным бобриком волос, кивая на висящие на складных стульчиках бронежилеты.

— Нет, — сказал Сергей Викторович. — Живо! Живо!

— Уже.

Зубарев выбежал первым и получил ногой под зад.

— Ай!

Терехин извернулся телом, и ботинок Сергея Викторовича по скользящей задел бедро.

— Босс!

— В «паджеро»! — рыкнул на них Сергей Викторович.

Лёшка ещё раз наддал в дверь плечом.

— И что теперь? — спросил он, впустую дёргая ручку.

— Ничего, — сказала Гейне-Александра.

Это было очень легкомысленное «ничего». Словно неожиданное заточение нисколько Гейне-Александру не занимало. Возможно, она даже находила его забавным. Глупый сегре-тарьо попался! Впрочем, отражение, вытянутое из хельлёйде, ко всему могло относиться легкомысленно, на то оно и отражение. А Лёшке живо представилось, как через месяц, например, здесь найдут его высохший труп. Он будет лежать, вытянувшись, головой к исцарапанной двери, рядом с разломанной тумбочкой, а на плитке под рукой щепкой, железкой, осколком лампочки будет выскоблено трогательное прощальное письмо. Типа, простите… не поминайте лихом… ваш сын и брат.

Нет, постойте!

Лёшка выудил из кармана телефон. Ха! Смерть отменяется. Есть простое и элегантное решение кому-нибудь позвонить. Маме, конечно, звонить совсем не стоит, не хватало ей ещё Лёшкиных проблем, но, пожалуй, одному из телохранителей… В конце концов, Женька хотел приключений? Он их получит.

Лёшка набрал Журавского. Тот ответил не сразу, и рот у него, похоже, был набит едой.

— Да?

— Женька, привет, — сказал Лёшка, косясь на Гейне-Александру. — Ты уже дома?

— Угу, — сказал Журавский. — Поф… пофофди…

Несколько секунд телефон издавал звуки, мало сходные с внятной речью — Журавский торопливо глотал.

— Всё, готов, — сказал наконец он.

— Мне нужна твоя помощь, — произнёс Лёшка.

Женька помедлил.

— Ты серьёзно?

— Да. Меня тут немного заперли.

В динамике стукнуло — похоже, там, у себя, Журавский привстал со стула. Может быть, даже повалил его.

— В смысле?

— Долго рассказывать, — сказал Лёшка. — Тем более, я не знаю, достоверно ли я заперт. Может, через полчаса меня отопрут.

Гейне-Александра фыркнула из угла.

— Тебя наказали? — спросил Женька.

— Не совсем, тут какая-то своя игра. Я просто хотел, чтобы ты с Тёмычем где-нибудь через час выдвинулись меня спасать.

— А эти твои… ну… наставники?

— Их вроде как нет.

— Испарились?

— Ушли.

Журавский помолчал.

— Значит, нам нужен ломик, — сказал он.

— Ничего не надо. Меня, возможно, просто матами заложили. Вы только будьте у особняка через час. Тёмыч сможет?

— Не знаю. У него воскресенье — семейный день.

— Тогда приходи один.

— Я точно буду, — сказал Женька.

— Только не раньше! — крикнул Лёшка, но Журавский уже отключился.

— Друг? — спросила Гейне-Александра.

— Да.

Лёшка спрятал телефон. Прозрачная улыбка прорезала лицо девушки.

— А у меня не было друзей, — глухо сказала она. — Были только подчиненные. И няньки. Мой отец… он меня любил, конечно, но считал, что я с детства должна быть готова взять на себя правление Крисдольмом. Наверное, что-то предчувствовал. С тех пор, как мне исполнилось семь, он брал меня на каждое заседание Высокой комиссии и Совета кошалей. Моё мнение шло после мнения отца, а тремули и эскольды даже распространяли специальные детские гефанты. А друзей, подруг…

Гейне-Александра качнула головой.

— Зато люди были готовы умереть за тебя, — сказал Лёшка.

— Да, это так. И это было очень больно, потому что они умирали напрасно. А ты, Алексей, готов умереть?

Лёшка вздрогнул.

— Сейчас?

— Скоро.

— Это обязательно?

Гейне-Александра во тьме пожала плечами — прозрачные складки платья и ворот обозначились легким льдистым сиянием.

— Важно ведь знать, ради чего.

— За Ке-Омм? — спросил Лёшка.

— Каждый определяет сам. И в этом, бывает, состоит единственная возможность не умереть, а выжить, — глаза Гейне-Александры сверкнули. — Солье разве не говорил?

— Да, когда обучал меня.

— Обучал? — в голосе девушки появились насмешливые нотки. — Этот идиот успел потратиться ещё и на тебя?

Лёшка прищурился.

— Вы же не Гейне-Александра?

— Через неё с тобой говорит новый король Крисдольма Эфенир Хесе! — чужим голосом вдруг произнесла девушка. — Избранник Шикуака! Тебе стоит преклонить колени, заморыш!

Лёшка отступил к двери.

— Извините.

— Стой! — рявкнула Гейне-Александра, одеваясь розоватым свечением.

Лёшка задёргал ручку.

— Куда? — Девушка шагнула к нему по воздуху, широко, словно для объятий, раскинув руки.

Мигнула и погасла лампа. Качнулся пол под ногами. Зыбкий, призрачный сумрак затопил бывшую раздевалку, и в этом сумраке тонкие, словно электрические, опасные зигзаги заскользили в сторону секретаря.

— Нет!

Честно говоря, Лёшка и сам не понял, как оказался снаружи. Взял — и оказался. А потом, мимоходом переступив через «блины», на которых недавно сидел Аршахшар, и уцепившись за висящую «грушу», расхохотался. Заперли! Кто ж так запирает с его-то умениями? Его просто переклинило слегка, и он забыл, что может ходить сквозь стены. От испуга сработал на полном автомате. Даже золотистой кромки не увидел.

Фу-фу-фу-у!

Выдохнув, Лёшка разогнулся и посмотрел на дверь. Она была закрыта. Никто не ломился изнутри и в исступлении не клацал дверной ручкой. Правда, проверять, находится ли всё ещё там Гейне-Александра, не было никакого желания. Если не может выйти, то и ладно. Оглядываясь, Лёшка через зал поспешил к лестнице, но, схватившись за перила, замер.

А Мёленбек знал, что он может — через дверь?

Ведь знал. Глупо думать, что не знал. Значит, рассчитывал, что Лёшка, если что, удерёт от опасного соседства. Это раз. Потом… Гейне-Александра сама проговорилась, что Лёшка помещён к ней не просто так. Возможно, Мёленбек использовал его как буфер, как нечто, способное помешать тем, кто хотел через принцессу разгадать его планы.

И теперь не ясно, куда и насколько готовыми Мёленбек с командой отсюда отправились. Да. Это два. Лёшка медленно спустился на первый этаж. Кажется, мыслить получалось разумно. Теперь третье — откровенно ли общалась с ним Гейне-Александра? И говорила ли она, а не тот же Эфенир Хесе через неё? Если в нём хотели посеять зёрна сомнения, то да, в какой-то мере, это удалось. И «сегре-тарьо» похоже на правду. Но в остальном?

Лёшка выглянул в коридор, потом обошёл его по кругу, по периметру обеденного зала, постукивая ладонью в стены. Желтела прихожая, козлы были убраны, возможно, вынесены во двор. Вешалки были пусты. На линолеуме темнели редкие отпечатки и, пожалуй, один — от гигантского сапога Мальгрува. Больше никаких следов пребывания в особняке пришельцев из Ке-Омма не имелось. Кабинет Мёленбека был заперт, но, понятно, дверь не могла служить для Лёшки преградой. Он проник сквозь неё, постоял перед столом, с которого исчезли фигурки, бумаги и свитки. В ящиках стола нашлась только кипа каких-то старых расчетов, больше ничего. В остальных комнатах царили запустение, начатый и не законченный ремонт, висели провода, за пыльными окнами едва-едва проглядывал забор.

Никого.

И никому ничего не докажешь. Как там, были демоны, но самоликвидировались… Лёшке стало горько. Вот как так? Сначала отчитали, потом посадили под арест и исчезли. Не объяснили ничего. Даже не намекнули, что делать дальше. И Гейне-Александра — что с ней-то? Вот кому-то сюрприз будет.

Оставленный напоследок обеденный зал встретил Лёшку сверкающей чистотой. Влажно поблескивал пол, отражали свет стеклянные дверцы кухонных шкафчиков, за дверцами пряталась чистая посуда.

На одну половину общего стола были закинуты перевернутые вверх ножками стулья, на другой половине стола, придавленные хельманне, изъятыми из Лёшкиной комнаты, белели листки бумаги.

Прощальное письмо?

Лёшка механически собрал хельманне и сложил в задний карман джинсов. Игральную кость Аршахшара, резную пластинку с пояса Штессана, зеленоватую монету-серьгу из уха Мальгрува. Подумав, брошь Гейне-Александры мешать с ними не стал и переместил её в другой карман. Потом снял один из стульев, сел и подтянул листки бумаги к себе.

«Алексей!» — гласила первая строчка.

Мёленбек, видимо, писал или через кристалл, или ещё каким колдовским способом. Буквы слегка светились. Почерк был витиеватый, но удобный, читаемый. Так, пожалуй, писали в старину, подумалось Лёшке.

«Алексей!

Что бы тебе не рассказала Гейне-Александра или тот, кто говорил её голосом, знай: я старался, как мог. И оберегал тебя.

А теперь — правда.

С помощью хельманне действительно можно вытащить человека из ойме, из другого слоя, будто выуживая рыбу из пруда. Вещи, долго находившиеся в пользовании, хранят крупицы ца своих хозяев. Это правда. Но другая правда состоит в том, что извлечь отражение живого человека редко удаётся даже таким цайс-мастерам, как я или Итерварр. Поэтому те, кого ты вытаскивал из Ке-Омма, какое-то время были уже мертвы. И правда также в том, что теперь это не совсем люди. Нет, они живые, они дышат, радуются, злятся, только знают, что однажды они уже умерли. Это как двойники и… В общем, у них много ограничений.

А ещё правда в том, что их вытаскивал не ты, а я. Тебе только казалось, что ты самостоятелен в своём владении ца. Но это было не так. Ты был мой запас, моё хранилище, и это, при всех сопутствующих приобретениях, было твоим основным назначением. Жестоко? Прости. Но, наверное, ты поймёшь, что нельзя кому-то доверить своё хранилище без того, чтобы за ним не приглядывать. Хотя бы вполглаза. Поэтому я лишь позволял тебе, Алексей, чувствовать относительную свободу в выборе места и времени извлечения человека с помощью хельманне. И не врал в том, что чем дальше это происходит от особняка, тем безопасней. А также позволял тебе небольшие шалости с хождением за слой и обратно.

Задумайся, разве ты сам вызывал ойме? Разве контакты с хельманне не происходили спонтанно? Слушалось ли тебя ца так, как ты этого хотел? А после ответь себе, играл ли ты в этом решающую роль.

Ты — умный парень, Алексей. Это тоже правда. Но недостаточно умный.

Да, правда в том, что ты — парень без особых способностей, ты подошёл мне именно как хранилище, и я воспользовался тобой. И ты не найдёшь того объявления в газете, что ты прочитал. В большинстве своём твои умения — фикция, прости. Ты не видел сути Фраги и Итерварра, не нырял сквозь стены и в одиночку не справился ни с одним испыта…»

Текст вдруг расплылся перед Лёшкой.

Вот как так? — подумал он, вытерев глаза ребром ладони. Почему, гадство? За что? Кисть сделалась влажной. Сука, до слёз довели. Лёшка всхлипнул, сомкнул зубы на большом пальце. Значит, всё было понарошку? Так, сказочку красивую рассказали, поизображали из себя благородных мечников, ты сквир, Алексей, ты почти панцир, Алексей…

Обида горечью проросла изнутри.

Ещё учить пытались! А он тоже, лошок, уши развесил. Придурок. Ах-ах, «якорь»! Ах-ах, болевая стяжка! Чудеса! Ещё чуть-чуть и я тоже… Сволочи.

Лёшка хотел было смять и выкинуть письмо, но заметил, что прочитал едва ли половину. И на втором листе ещё было. Хотя что там читать? Как Мёленбек распинается про своё умение и его доверчивость?

Губы задрожали, звук, который из них вырвался, походил, наверное, на какой-то животный смех. Или стон? Слёзы опять подступили к глазам.

— Ненавижу-у!

Нет, не стоит. Лёшка сжал зубы и заставил взгляд проясниться. Ничего. Посмотрим, что там дальше.

«…нием. Но всё же две вещи меня по-настоящему удивили. Из ойме, изображая рудокопа, ты вылез тогда сам. Это меня впечатлило, потому что я не планировал настолько глубокое погружение, близкое к боевому порогу цога. И хъёлингу, подкинутому в особняк Гимуром, ты размолотил пасть тоже сам. Как ты помнишь, я тогда специально остановил в дверях Штессана с Мальгрувом.

Но такое бывает. Секретари, переполненные чужим ца, порой умудряются что-то творить с не своим запасом по своему усмотрению. Так что это опять же не является чем-то в нашем случае исключительным.

А теперь серьёзно. Если я верно рассчитал, и ты, Алексей читаешь это письмо по времени где-то в двенадцать десять или двенадцать двадцать, то у тебя осталось всего лишь полчаса. Для чего? — спросишь ты. Я отвечу.

Правда в том, что я не знал, что брошь — это хельлёйде. Предполагал, но не знал наверняка. Надеюсь, ты не будешь утверждать, что сам её выбрал? Ты… я вытащил Гейне-Александру тогда, когда был готов к Замку-на-Краю. Дело в том, что любая манипуляция с ца живого человека оставляет чёткий след манипулятора, и с того момента, как изъял образ Гейне-Александры, я, в сущности, открыл Шикуаку дорогу в особняк.

Тебе, Алексей, надо ждать цогов и хъёлингов…»

Лёшка вздрогнул. Цоги и хъёлинги здесь?

Ему почудилось, что наверху, в зале, что-то стукнуло, и он с минуту, покрывшись мурашками, вслушивался, пытался уловить новые тревожные звуки.

Второй лист начинался с «Они придут».

«Они придут.

Они, конечно, придут за мной, но убьют всех, кого найдут в пределах огороженного двора. У тебя есть два выхода, Алексей. Это правда. Первый. Ты бежишь из особняка, бежишь подальше, домой и стараешься забыть всё, как страшный сон. У меня не будет к тебе претензий. Ты вправе ненавидеть меня, я действительно поступил с тобой не лучшим образом. В сущности, с моей стороны в твоём отношении был один обман. Наверное, и эти-то откровения только восстановят тебя против меня.

Но.

Есть второй вариант. В этом варианте ты остаёшься. И даёшь цогам и хъёлингам, что здесь появятся, настоящий бой. Мне это очень важно. Потому что чем дольше ты будешь сопротивляться, чем дольше ты будешь держать их здесь, тем ближе я подберусь к Замку-на-Краю, тем дольше проживут Мальгрув, Штессан и Аршахшар. Ради Ке-Омма. Или не ради него, ради своего мира.

Я обещаю тебе, что убью Шикуака. Скину в бездну, вобью в ледяную стену, которую сдерживают Скрепы, развею в снежную пыль. Я знаю, что могу. Только без твоего участия это может не получиться…»

Лёшка усмехнулся.

— Я же ничего не умею! — крикнул он строчкам. — Вы же всё делали за меня!

«Конечно, ты не справишься с ними сам, — шло в письме далее. — Но запасы ца, которые я в тебе оставил, на самом деле гигантские. Почувствуй их. Понимаешь, они думают, что я ни за что не откажусь от таких запасов. Что я буду сидеть на них, как Речные Короли на сокровищах Гар-Кавара. Поэтому, чтобы обман не вскрылся, ты должен стоять насмерть. Возможно, что ты умрёшь. Шансы большие…»

Лёшка фыркнул. Вянгэ против цога. Ведь сквиром его тоже понарошку назвали. Что он может? Ничего! Возможно, ты умрёшь… Может, честнее было бы написать: «Останешься в особняке, умрёшь на девяносто девять целых девяносто девять сотых процентов»? Он встряхнул бумажный листок.

«Но положение не безнадёжно, — запрыгали перед глазами буквы.

Когда я поместил тебя в кристалл, Алексей, у меня была возможность не только выцепить нарисованный тебе Шикуаком маршрут, но и вложить кое-что взамен. Так и планировалось. Это кое-что является частью Иахима, частью его умений. Я не могу сказать, что ты вдруг станешь легендарным мечником, но, надеюсь, что при опасности эти навыки на какое-то время станут для тебя хорошей защитой.

Ты, конечно, можешь сказать мне, что это снова обман, что не можешь на меня полагаться, что этого мало, а мы ничему тебя не научили. Это так. Ты можешь сказать мне, что не хочешь снова становиться куклой, которую дёргают за ниточки или вертят, надев на кисть руки. Тогда я скажу — драться тебе всё равно придётся самому, и только от твоей решимости, целеустремленности, уверенности будет зависеть твоя жизнь. Я даю тебе лишь оружие, меч острее, щит надёжней. И много ца.

Если ты, конечно, решишь остаться.

Вот и всё, что я должен был объяснить тебе, Алексей. Решай. У тебя где-то минут восемь-десять в запасе. Как последнюю, предлагаю задачку: где, по-твоему, первым делом объявятся цоги и хъёлинги? Прости за всё».

Цоги и хъёлинги.

Это было просто. Если через Гейне-Александру наведён канал в особняк, то твари посыплются из той самой раздевалки, и думать нечего. Загадка, тоже мне. Лёшка поднялся. Но он, пожалуй, всё же выберет первый вариант. Раз он был только хранилищем, глупо требовать от него чего-то другого.

А вообще — горько. Будто предали. Ну и ладно. У всех свои заботы. У кого-то — Ке-Омм, а у кого-то — обычная жизнь.

Сложив письмо, Лёшка порвал его на мелкие клочки и высыпал их на столешницу. Потом аккуратно прикрыл створки и двинулся в прихожую. Отвернулся от желтой стены, хотел было красивым жестом выстроить все подаренные хельманне на пороге, но передумал. Для кого? Тем более, хоть что-то останется память. Почти приключение.

Входная дверь была не заперта.

Лёшка вышел на крыльцо, постоял под фронтоном, дотронулся до одной из колонн, словно прощаясь. Нет, а смысл оставаться? Он шагнул на бетонную дорожку, в солнечный свет и царство пуха, словно в другой слой ойме.

— Я не обязан! — громко сказал Лёшка, развернувшись. — Я что, клоун для вас? Смертник?

Обида скрутилась в животе.

— Так я вам всем и поверил! — Он с вызовом посмотрел на полукруг верхнего окна. Мышцы на лице застыли гримасой. — И я не хочу умирать!

Никто ему не ответил.

— Предатели! — выкрикнул Лёшка.

Пух обмахнул ему щеку, кончик носа.

Ради чего? — чуть не плача, подумал он. Я просто уйду. Это моё право. Кто меня остановит? Никого нет останавливать. Давай, говорят, под танк с противопехотной. Нет, с одной «мосинкой». Под танк. Под цога.

Лёшка выдохнул и шагнул обратно в дом.

Автомобиль Сергей Викторович остановил в тени дома на Гусака, чуть заехав на тротуар.

— Выбираемся, — сказал он Терёхину и Зубареву.

Те безмолвно полезли из «паджеро» наружу, топча берцами комья вездесущего пуха. Мурза заёрзал на заднем сиденьи.

— Ворота видны? — спросил его Сергей Викторович.

Мурза приподнялся, выглядывая в лобовое стекло. Улица была рассечена на две части, на тёмную, короткую, в которой, накрытый тенью, прятался перекресток, и светлую, изломанную, подставленную июньскому солнцу, включающую пустырь и особняк, стыдливо отгородившийся от улицы крашеной жестью.

— Ага.

— Наблюдаешь и не высовываешься. Если мы через полчаса не выходим, вызываешь полицию. Понял?

— Ментов-то зачем?

— Затем, Костя, затем. Или ты побеспределить хочешь?

— Нет, босс, но…

— Если что — ментам, — отрезал Сергей Викторович и оставил Мурзу в автомобиле одного.

Тиская мобильник в руке, Мурза наблюдал, как три фигуры, две — в тёмной униформе охранников и одна — в сером деловом костюме, перешли дорогу и, переговариваясь, зашагали по Шевцова к особняку.

Это было сложно объяснить.

Одновременно сложно и просто. Самое простое объяснение: так было правильно. Правильно. Но очень сложно объяснить себе, своему страху, почему.

Лёшка закрыл дверь, прижался к ней лопатками, затылком. Сколько там в его распоряжении? Наверное, меньше пяти минут.

Всё же он смертник. Возможно, так думали красноармейцы, когда в сорок первом их позиции перепахивали одна бомбёжка за другой. Когда отстреливались до последнего патрона. Когда вставали в штыковую. И в гражданскую. И в восемьсот двенадцатом. И когда Минин и Пожарский повели ополчение на поляков. Но ведь там, за мыслью о смерти, непременно вставали другие, более важные мысли: не пропустить даже на метр! Убить врага! Освободить свою землю! Они звенели, они звучали в крови, они делали смерть чем-то совершенно несущественным.

И при всём том, что Мёленбек, как оказалось, врал ему о секретарях напропалую, уйти Лёшка не мог. Потому что всё остальное, что не касалось его напрямую, было правдой. Ке-Омм. Ледяной мир. Гейне-Александра. Шикуак. Кто бы вернулся домой, сбежав? Предатель. Трус. Человек, поставивший свою обиду выше тех, что умерли или умрут там, а потом, через столетия, умрут здесь.

Лёшка представил себе во что бы он превратился с вечной занозой в виде вины, и передёрнул плечами. Нет уж! Он сделал шаг вперёд.

Телефон зазвенел самбу, и Лёшка приложил его к уху.

— Да.

— Мы выезжаем, — сказал мобильник голосом запыхавшегося Журавского. — Будем через полчаса. Подойдём со стороны фабрики. Ломик я всё же взял.

— Я уже выбрался, — сказал Лёшка. — В особняк не суйтесь. Не могу больше говорить. Всё.

Он нажал кнопку отбоя.

Телефон, ключи, хельманне и брошь Гейне-Александры он выложил на низкую полку под вешалкой, накрыл курткой и направился к лестнице на второй этаж. Страшно было неимоверно — кусок льда в груди, волосы на затылке торчком, под коленками — противная дрожь. В животе всё трясётся, и в туалет хочется. Как это будет? Быстро? Медленно? Или у него получится продержаться какое-то время? Минуты три. Пять.

Но ведь надо? Надо. Решено.

Лёшку вдруг разобрал смех. Вот придурок-то. Идёт на смерть. Сознательно. Никто не заставляет. Странно, подумал он, заглядывая на ведущие наверх ступени и смутно видимые в пролёт балки и стропила, как нелепо всё получается. Например, в книжках да в кино есть свои законы. Пока герой увязан в хитросплетениях сюжета, пока с ним не завершились разные побочные линии, что с ним может случиться страшного?

Да ничего! Куда он денется?

А в жизни? Если по-книжному думать, то у него куча дел, с которыми он не разобрался. С Ленкой же намечается что-то? Намечается. Ромке братом по-настоящему пока не стал, есть, куда двигаться. Тётя Вера опять же. Мама. Вроде помирились, конечно, но теперь в будущем бы не расстраивать. И с Вощановичем ещё надо разобраться.

А он возьмёт сейчас и…

Лёшка ухватился за перила. Лишь бы мама поняла.

Он поднялся. Свет лился из окна. Белели колонны. Горкой лежали маты, словно геологические напластования. Медленно-медленно прокручивалась вокруг своей оси подвешенная на цепи «груша». Темнела гантель под лавкой у стены. Висели серые тряпки на перекладинах «шведской» стенки. Все двери в дальнем конце были закрыты.

Лёшка неожиданно пожалел, что никто не может рассказать ему перед битвой смешную историю, как некий Йоггин.

Сердце отстукивало секунды.

Может, розыгрыш? — подумалось вдруг не к месту. Сейчас пройдёт минута, другая, полчаса, ничего не случится, и я…

Пол под ногами вздрогнул.

— Держитесь за мной.

Сергей Викторович потянул воротную створку и вошёл во двор. На пальцах осталась шелуха от краски. Горе-маляры!

— Смотри ты, все липы спилили, — сказал Терёхин, заходя следом.

— Может, как раз тополя, — сказал Зубарев, отмахнувшись от плывущего по воздуху пуха. — Я бы их по всему городу изничтожил.

Никем не остановленные, осматриваясь, они добрались до крыльца. Сергей Викторович, подтянув галстук, поднял руку, чтобы нажать на кнопку звонка, и в некотором замешательстве медленно опустил ее.

— Звонка-то нет, — сказал Терёхин.

— Я понял, — сказал Сергей Викторович и отступил в сторону. — Стучи, храбрец.

Зубарев усмехнулся. Терёхин пожал плечами.

— Я хоть храбрец, — попенял он напарнику. Костяшки пальцев выбили дробь по дереву. — Эй, хозяева!

Несколько секунд они ждали ответа.

— Ручку, — показал глазами Сергей Викторович.

Терёхин взялся за дверную ручку.

— Поворачивать?

— Не тупи.

Они были уже внутри, в прихожей, когда наверху, видимо, на втором этаже, грохнуло так, что, казалось, отдалось во всём особняке.

— Вперёд! — скомандовал Сергей Викторович Терёхину и Зубареву.

Когда дверь с грохотом рванула с петель и грянула о стену, как-то само собой получилось, что Лёшку выкинуло в ойме. Дальнейшее он видел сквозь золотистую пыль, похожую на своевольный тополиный пух. Из бывшей раздевалки сначала появился острый костяной нарост, а затем и вся сплюснутая снизу и сверху морда хъёлинга. Морда подёргивалась, словно принюхиваясь, дыхальца трепетали, широко разнесённые слепые глаза медленно узились до щёлок.

От уродства твари могло и стошнить.

Лёшка сглотнул вязкую слюну. Трёхпалая лапа тем временем неторопливо, с хрустом выломала часть косяка, длинная шея просунулась в зал. Хъёлинг издал свистящий звук. Пара нижних лап, царапая пол, переступила за порог, сухое, потрескивающее тело, похожее на ящеричное, украшенное странным узором, протиснулось из тесного помещения.

— С-с-с.

Лёшку подкинуло в воздух. Он не понял, как в его ладонях вспухли горячие, желтые комки ца, не понял, как бросил их в хъёлинга, целясь в страшную морду, не понял даже, попал ли. Почему? Потому что хъёлинг просто исчез.

Лёшка заозирался, опустившись к полу. По ойме пошли волны, разбивая зал, свет, колонны на многочисленные отражения. Из бывшей раздевалки посверкивало в готовности разродиться следующей тварью.

Ну и где хъёлинг?

— С-с-с.

Лёшка едва успел отпрыгнуть, когда из темноты стропилин на него устремилась многолапая, царапающая золотистый воздух тварь. Бум-м! — сухое тело ударилось о маты. У хъёлинга оказалось три пары нижних лап, каждая лапа — с двумя длинными когтистыми пальцами. Тело оканчивалось подвернутым под впалое брюхо завитком, словно поджатым хвостом.

Свист.

Лёшку как пинком вышвырнуло из ойме. Хъёлинг устремился за ним. В следующий момент Лёшке показалось, что его разорвали на мелкие кусочки и неправильно, как попало соединили наживую. Он истошно заорал от боли, заворачиваясь в себя и выгибаясь так, что захрустели суставы. Лбом, скулой влетел в пол.

Это — болевая стяжка, — где-то под черепом раздался шёпот. Сейчас поправим. Не зевай.

Лёшку вдруг закрутило винтом. Сквозь щёлканье собственных зубов, сквозь стук крови в висках и рвущее напряжение в сведённых мышцах, он увидел, как невидимые пальцы выдёргивают из него бледные, льдистые иглы. Тело при этом танцевало так, словно не имело в себе ни одной кости. Желе, а не тело.

Ну!

Воздух ворвался в лёгкие. Острый. Сладкий. Я не дышал, понял Лёшка. Я не дышал! Он покатился в сторону от вознёсшихся над ним когтей, снова, как в воду, нырнул в ойме. Оставшийся без добычи хъёлинг на мгновение замер. Тут бы его и прибить, но Лёшка промедлил, приходя в себя. Пока в кулаке задрожало жаркое ца, хъёлинг уже исчез.

Зато из раздевалки появился ещё один.

Сдохнуть можно, отстранённо подумал Лёшка. Мысли его стали скупые, отрывистые. Первый страх прошёл вместе с первой стяжкой. Откуда ни возьмись появилась какая-то весёлая злость. Повоюем! Он влупил накопленным ца по ещё, видимо, не освоившейся твари и выскочил из ойме в реальность. Завертел башкой, прикидывая, куда отступить и где встретить первого, оценивая мимолётом, попал ли по второму. Ах, попал, попал! Хъёлинг топтался на месте и тряс обожжённой мордой.

Добавить бы!

Что-то толкнуло Лёшку влево. Он рыбкой нырнул туда, принимая ощущение и цепляя краем глаза лапу, опускающуюся на то место, где он только что находился. С треском брызнули, встали вертикально доски пола, будто пушинка, полетел к окну мат. Раздался звон, в зале потемнело.

— С-с-с.

Снова в ойме.

Прыжки и увёртки. Появиться и пропасть. Штессан с Мальгрувом скакали здесь также. Сколько уже, интересно, прошло? Что-то он мокрый. На языке было солоно, пальцы дрожали. Промельк живого узора сбоку заставил оттолкнуться от стены, уходя с линии возможной атаки. Врёшь, не возьмёшь. Ногу внезапно стиснуло, превратило в колоду, и несколько долгих мгновений Лёшка, спрятавшись за колонной, со стоном избавлялся от ледяной, засевшей в бедре иглы. Сам. Впрочем, одному хъелингу он, кажется, снёс лапу, а другому кроме морды подпалил хвост. Но с мечом было бы сподручнее. Не получается у него из ца могучий фаерболл сделать, не дают, сволочи, времени.

— Ай!

Болевая стяжка, накрыв, превратила Лёшку в едва живое существо, забывшее о способности двигаться. От боли он даже не мог определить, стоит, сидит, лежит ли, где вообще находится. В глазах плавал жуткий красный кисель, лицо казалось огненным сгустком жара, а ноги, по ощущению, были переломаны и колким узлом стянуты за плечами.

Морда хъёлинга на мгновение всплыла из киселя. Лёшка попытался плюнуть в нее, но заскулил от нового приступа боли.

— Су-у-у…

— С-с-с.

Хъёлинг протянул верхнюю, трёхпалую конечность и вырвал из Лёшкиной головы клок волос.

Лёшка не почувствовал. Вернее, этот рывок на фоне того, что он испытывал, был комариным укусом. Его трясло и дробило. Перемалывало, будто в камнедробилке. Мысли мешались. Звенело: это всё? Всё? Вот и всё? Сквир, сквир, вянгэ, даже хъёлинга… Но в кулаке, незаметно зажатый, обжигал, рвался из пальцев, тяжелел огненный ком. Так сказать, средство последнего удара.

Мёртвая, блин, рука.

Собственно, наверное, на этом бы всё и кончилось. Прости, мамуля.

Терёхин столбом застыл на верхней ступеньке, щупая и никак не нащупывая кобуру на поясе. Пальцы ошиблись сантиметров на десять и впустую ковыряли воздух.

— Сергей Викторович.

— Что?

Сергей Викторович посмотрел вглубь полутёмного зала и язвительные слова застряли у него в горле. Он даже не смог сообразить, на что похоже замершее у одной из колонн существо. На богомола ростом с человека? На ящерицу? На муравья? Шесть лап. И ещё две лапки на груди. И длинная шея. И морда. И узор.

— Терёхин, — прошептал Сергей Викторович, — Терёхин, надо стрелять.

— Да-да-да, — закивал охранник, наконец поймав клапан на кобуре.

— Это что, Сергей Викторович? — спросил Зубарев.

— Не видишь? Жопа.

Существо, перебрав лапами, вдруг повернуло морду к ним. В слепых глазах дрогнула мутная тень вертикального зрачка. Раздался тонкий свист.

— Терёхин, стреляй! — крикнул Сергей Викторович.

— Да-да.

Терёхин навёл травматический пистолет.

Он успел выстрелить два раза, а Зубарев — один раз, потому что с высоты на них, сметая с лестницы, упала ещё одна тварь.

Хлопки последовавших выстрелов показались Лёшке чересчур громкими. Божественными. Их было три. Правда, только один, первый, попал в цель и лишил хъёлинга с обожжённой мордой ещё и глаза.

Хъёлинг тут же пропал, нырнул в ойме, и это дало Лёшке немного времени. Позвякивая, выходили из тела иглы стяжек, мышцы, кости, казалось, вставали на места, стало можно повернуться на бок, опереться на локоть, встать. Почувствовать себя живым.

Господи, какая это была сладость!

Жив. Жив! Суки, я ещё вам… Скалясь, Лёшка провалился в золотистый слой и, оттолкнувшись, пролетел к лестнице, на нижних ступеньках которой неподвижно скрючился мужчина в костюме. Второй мужчина, в форме охранника, тоже съехал вниз, но застрял рукой в перилах. На белом лице его запечатлелась страшная гримаса. Волосы стояли дыбом. Третьего мужчину хъёлинги оттянули к окну и теперь стояли над ним, словно над почившим товарищем.

Из ойме Лёшка видел, как тонкая струйка ца перетекает от человека к хъёлингам, как они, не беспокоясь об остальных скованных болью людях, пьют его, будто сок через трубочку. Ах, как исполнившийся холодной ненависти Лёшка врезал им! Хъёлинги ещё расположились удобно, на одной линии. Осталось лишь, вываливаясь из ойме, закрутить обжигающий ладонь ком.

Фаерболл!

Ух! Беззвучно дрогнули стены. Подскочили маты. Накопленной энергии хватило, чтобы первая тварь развалилась пополам. Морда на длинной шее, присвистнув, уткнулась в пол. Задняя часть с парой лап и завитком хвоста, брызгая синей кровью и вращаясь, словно пропеллер, отлетела метра на три.

Второму хъёлингу тоже досталось прилично. Лёшкино ца выжгло глубокую дыру в его боку, но он успел удрать за слой, проскользнув когтями на кляксе грязной слизи. И теперь уже Лёшка бросился за ним в погоню, понимая, что даже смертельно раненую тварь необходимо добить.

Догонять, впрочем, не пришлось.

Хъёлинг через мгновение проявился около раздевалок, надеясь, видимо, уползти обратно в Ке-Омм. Лёшка спикировал на него сверху, прямо в череп запуская огненную пулю ца. Бам! Лапы хъёлинга разъехались в стороны, и он шлёпнулся на брюхо. Из раны плеснуло. Единственный глаз на обожжённой морде, белея, уставился в потолок.

С минуту Лёшка гасил о мёртвую тварь один фаерболл за другим, выплёскивая напряжение, крича и хохоча, пока внутренний голос не прикрикнул на него: хватит! Хватит! Это ещё не всё. Хъёлинг слабо дымился.

Не всё.

Лёшка, устало ссутулившись, отступил. Теперь уж точно не вянгэ. Пара гадин на счету есть. Давайте следующих.

— Давайте следующих! — хрипло выдохнул он.

И тяжело опустился на пол. Оказалось, руки, рубашка-поло, штанины джинсов все в грязи, синей и красной крови, чужой и своей, в пухе. Лёшка кое-как оттёр пальцы, потрогал корку, запёкшуюся на месте вырванных волос. Ныли отвыкшие от нагрузок мышцы, в голове звенело, эхо болевых стяжек кусало то здесь, то там.

Зал был разгромлен, «груши» — сорваны с цепей, на колоннах узором присутствовали глубокие царапины, доски пола дыбились в четырёх местах. Всюду щетки, кровь, обрывки. Сдохнуть можно. И это ещё цветочки. Два хъёлинга…

Да хоть тридцать два. Лёшка посмотрел на посверкивающий проём. Давай, рожай. Люди ждут. Он сжал кулаки. В раздевалке что-то треснуло и с грохотом обвалилось. Вся пристройка из четырёх комнат закачалась и пошла трещинами.

Лёшка поднялся.

— Готов.

Женька попросил водителя остановить маршрутное такси у швейной фабрики.

На выходе бледный Тёмыч зацепился рукавом за какую-то железку и едва не порвал свой плащ. Секунд десять сражался.

Солнце светило будто в последний раз. Пух летел комьями. У фабричного забора всё заросло крапивой и лопухами, впереди зеленел сквер, улица изгибалась, и особняк прятался за деревьями, едва просвечивая крышей.

— Идём? — спросил Тёмыч.

— Идём, — сказал Женька.

Они зашагали по плохому тротуару.

— Я нож взял, — сказал Тёмыч.

— Зачем?

— Так.

Женька поддёрнул рюкзак.

— Вообще-то, это холодное оружие. Могут статью впаять.

— Он складной.

— А-а.

По дорожкам сквера за решётчатой оградой прогуливался старичок с собачкой. Старичок был в светлых брюках, в светлой рубашке и тёмной жилетке. Очумевший от свободы коккер тявкал, нарезал вокруг него круги, бегал от дерева к дереву и гонял пух. Хозяин следовал за ним, изредка укорачивая поводок, чтобы не забраться за домашним любимцем в совсем уж непролазные места. Тогда слышалось:

— Фу, Джерри, фу.

— Свидетель, — шепнул Тёмыч другу.

— Мы пока ничего не делаем.

Женька остановился на углу сквера.

— А если будем? — спросил Тёмыч.

— Всё равно — забор.

Они несколько минут изучали плотно пригнанные жестяные листы, огораживающие особняк.

— Жарко, — сказал Тёмыч, расстёгивая ворот плаща.

— Сядь в тенёк, — предложил Женька. — Или плащ сними. Нафиг ты в плаще попёрся?

— Тут скамейки нет.

— Сядь на корточки.

— Ты лучше Лёшке позвони.

— Я и сам хотел.

Морща лоб, Женька набрал номер на мобильнике и с минуту слушал гудки вызова.

— Не отвечает? — спросил Тёмыч.

— Нет.

Похоже, перегородок между раздевалками больше не существовало, потому что хъёлинги появились сразу из трёх дверей. Перед прыжком в ойме Лёшка успел послать ца в крайнюю тварь и, кажется, попал. Краем глаза ухватил вскинувшуюся безголовую шею, выплюнувшую к потолку синий сгусток крови.

Подравнялись.

Прыгать, плыть, уходить от атак стало проще. То ли Лёшка втянулся в процесс, то ли вложенные Мёленбеком частички ца незаметно взяли на себя руководство телом. Хъёлинги пытались загнать его в угол, но каждый раз в головокружительных кульбитах, в умопомрачительных каскадах нырков и пантомим ему удавалось выскользнуть из расставленной ловушки. Когти промахивались, иглы болевых стяжек пролетали мимо, и твари, разворачивая слепые морды, издавали разочарованный свист.

Зал постепенно разрушался всё больше. Хъёлинги не церемонились с обстановкой, превращая всё вокруг в труху и в щепки. Трещали перекладины «шведской» стенки, принимая на себя тяжесть нездешних тварей, переламывались лавки, выдранный поролон из матов ложился жёлтым, клочковатым, неровным ковром, гудели стены, полнился проломами пол, искристыми осколками осыпались зеркала.

Лёшка скакал.

Из слоя в слой. В золотистую зыбь. Из золотистой зыби. Сипел. Хрипел. Кричал от боли. Бил. Бил. Бил.

Повезло, что ца в его распоряжении было много. Всё-таки сегре-тарьо, хранилище. Лепи снежки, снаряды, бомбы, гранаты да запускай в цель. От усталости появлялась злость, из злости прорастали новые силы. И когда один из хъёлингов завалился набок, а другой после короткой стычки лишился пары лап, но обзавёлся дымящимися подпалинами и зачем-то захромал к окну, Лёшка поверил, что и этот раунд останется за ним.

Не так-то он прост. Не вянгэ, пожалуй. Сквир продвинутый. Или даже панцир.

— В следующий раз четверо? — пошатываясь, крикнул Лёшка в сторону раздевалок.

С уцелевшего куска зеркала на стене на него вытаращился парень, с ног до головы измазанный грязью, исцарапанный, избитый, с синими разводами на физиономии. Нижняя губа распухла, лоб прочертила глубокая борозда. Красавец!

Кто такой? Алексей Сазонов.

Ох, смешно, смешно, только тело не даёт смеяться, в передышку на каждое шевеление отзываясь болью. Расслабилось. Надо бы посидеть, а ещё лучше — полежать, и так с недельку. Но куда денешься?

Лёшка сделал шаг и провалился в холодную, космическую тьму.

— Позвони ещё раз.

— Ждём.

Цог.

Это цог, сказал кто-то в Лёшке. Выбирайся.

Цог?

Цогов Лёшка ещё не встречал. Значит, уже и цоги на него охотятся. Растёшь, секретарь. А как охотятся цоги? Правильно. Окуная человека в собственное дерьмо. Мёленбек ему как-то показывал. Ты стоишь, а цог ползёт. Ме-едленно. Ледяная фигура. Колокольцы. А ты стоишь. И жизнь, ца сыплется из тебя, как песок. Прямо цогу в рот.

Ни крапинки света.

Куда выбираться? Ясно, куда. К свету. Если темно, значит, надо на свет. Это уже опробовано. Тела нет. Ничего нет. Копаем тьму, воображаем себя шахтёром. И даже не это главное. Я. Цель. Смысл. Я. Цель…

Я — Лёшка Сазонов.

Вроде и нет меня, но я — есть. И я ползу. Я рою. Я перелопачиваю тьму. Потому что где-то там скользит ко мне цог. Заочная спартакиада, блин. Но ничего-ничего. Я ползу не просто так, я ползу к жизни, к родным и близким, я знаю, ради чего мне стоит спешить. Где-то на периферии шелестят, теснятся мысли: один, я совсем один, Мёленбек — предатель, Штессан, Мальгрув смылись, даже не попрощавшись, бросили меня, как приманку. Но я не подпускаю эти мысли близко. Я ползу.

Возможно, ползти придётся долго. В своей голове я могу путешествовать целую вечность. Но важно, чтобы объективное время уложилось в несколько минут. Иначе цог выпьет меня, несмотря на все мои запасы. И хорошо, если он будет один. Я ведь его даже не углядел, врезал по мне ещё из комнаты.

Ничего. Тьма — это хорошо. Позволяет сконцентрироваться. Позволяет помнить, что я — Лёшка Сазонов. Это первое. Второе — нельзя стоять. Двигаться, двигаться, даже если это движение воображаемое. Если кто не понял, тьма тоже воображаемая. Значит, одно другому не противоречит. И третье. Мне есть, ради кого хотеть жить. Мама. Динка. Ромка. Отец. Даже ради отца. А Журавский? А Тёмка? Нет, так просто цогу меня не взять. А ещё хочется как-нибудь посмотреть в глаза Мёленбеку. Отведёт, не отведёт взгляд?

Я — Алексей Сазонов. Я — ползу.

Бог знает, сколько метров уже пройдено. Кто бы посчитал. Эта область мозга, наверное, изрыта моими ходами вдоль и поперёк. Ползём, господин секретарь. А то, того и гляди, цог сбоку приладится. Вот пальцы, хотя и нет никаких пальцев. Но кто мешает представить? Грязные пальцы со сбитыми ногтями. Их просто не видно. Мрак. А вот земля, рыхлая, с камешками. Пальцы сгребают её под живот. И чувствуются плечи. Плечи ноют, потому что, подтягиваясь, изгибаясь червяком, ими приходится расширять лаз.

Ну-ка, ещё немного, ещё чуть-чуть! Я, конечно, не тот влюблённый парень из рассказа Мальгрува, которого цог просто не смог обернуть в ойме, но тоже кое-что… Вот сейчас ещё две горсти земли сгребу. Сколько там осталось-то?

У меня куча примеров, как не сдаваться. Я сам — плоть от плоти тех, кто не сдался, выстоял, победил. Я помню, я знаю. Так что сначала правым плечом — раз, левым плечом — два, руку вперёд, зачерпнуть мрак пальцами и под живот. Вот, у меня уже есть живот. Это обнадёживает.

Я — Алексе…

Тьма под Лёшкой вдруг с шорохом потекла вперёд, и через мгновение он, прикрывая глаза ладонью, вывалился в жёлтый солнечный свет.

Упал ладонями на паркет, поднялся и приоткрыл рот.

Чего-чего, а оказаться в своей комнате Лёшка никак не ожидал. Тем более, что она слегка изменилась. Компьютер с колонками исчез, стол перебрался под книжные полки, шкаф сдвинулся ближе к двери, а в углу у окна появилась вторая кровать.

На кровати сидел мальчишка лет девяти в брючках и в белой футболке.

— Привет, — сказал Лёшка.

Мальчишка глянул на него исподлобья и отвернулся. Лёшка почувствовал боль в груди. Почему так?

— Ромка, это же я, — сказал он.

— Драться пришёл? — не поворачиваясь, спросил Ромка.

— Я никогда…

Брат недоверчиво фыркнул, и Лёшка осёкся. Он не заметил, как рядом с Ромкой на кровати очутился отец. Смотрел во все глаза — не было, моргнул — и вот он, ссутулился, сложив руки на коленях, в синей куртке со сломанной молнией и вывернутым карманом, в брюках, штанины которых потемнели от грязи. Босой.

— Ты его не слушай, Ромка, — пьяно пробухтел отец. — Я его мало лупил. Он был не ты, маменькин сынок, верещал, даже за ухо не возьми. Ни разу мне не позвонил. Будто я кто? Никто. Будто и нет меня вовсе.

— Пап, — выдохнул Лёшка.

Отец поднял на него мутные глаза.

— Мамка тебя подговорила, — сказал он, наставив указательный палец. — Думаешь, я не знаю? До копейки всё в дом. Я!

— Пап…

— Заткнись! — рявкнул отец.

Он неожиданно оказался рядом, дохнул густым, алкогольным перегаром.

— Мы и сами… без тебя… Думаешь, не обойдёмся? Обойдёмся. Мне вообще никто не нужен. Ромку вот возьму. С Ромкой, знаешь, как заживём? Ничего ты не знаешь. Даже не поднял меня тогда.

Отец вновь оказался на кровати.

— Он меня подушкой душил, — сказал Ромка.

— Тем более!

Лёшка не знал, что делать. Отец никак не вписывался в комнату, но он был и пропадать не собирался. Сидел, приобняв Ромку, глядел выжидательно, словно ждал от Лёшки чего-то, и то и дело поддёргивал штанину.

— Вот вы где!

Динка, вбежавшая в комнату, плюхнулась на пустую кровать.

— Динка, — сказал Лёшка, — ты-то хоть за меня?

— Не-а, — мотнула головой Динка, — ты мне мультики не давал смотреть.

— Давал.

— И обзывался!

Лёшка растерялся.

— Я же понарошку.

— И посуду заставлял мыть! Сам наест, а я мой! А я, между прочим, маленькая!

— Прости.

— Не прощу!

Динка скрестила ручки на груди и надулась. Сердитая девочка в жёлтых колготах и зеленом платье. С бантом на голове.

— Правильно, — кивнул отец, — такое прощать нельзя. Я вашей матери и меньшее не прощал. Начнёшь прощать, становишься тряпкой, всякие жабы из тебя начинают верёвки вить. Правильно, дочка, не прощай.

— Да! — крикнула Динка.

В глазах у Лёшки потемнело.

— Вы сами-то…

От злости перехватило горло. Расселись! Улыбаются! Всё припомнили. Ну, было! Было. В стену головой теперь от этого?

— Я, может, мир спасаю…

В дверь вошла мама. Она была словно с улицы, в плаще, в туфлях. Помада размазана по щеке. Глаза — мокрые.

— Что здесь происходит? — спросила она, глядя на Лёшку.

Голос её опасно звенел.

— Сын твой права качает, — сказал отец. — Полюбуйся.

Мама резко повернулась к Лёшке.

— Алексей, ты устроился на работу? Не молчи. Не отнекивайся. Ты понимаешь, что я не могу тянуть вас с Динкой одна? Я и так как белка в колесе. Хоть какое-то уважение у тебя должно быть. Я не железная, в конце концов. Не станет меня, ты сможешь о себе позаботиться? А о сестре? От твоего молчания деньги из воздуха не появятся. Не молчи! Стыдно? Хватит из меня соки пить! Хватит!

В конце она уже кричала. Проступившие, резко обозначившиеся морщины жутко её старили, делали беспомощной и бессильной, жалкой. Мазок помады только усиливал это ощущение.

— Мам… — Лёшка подступил.

— Да.

Голос у мамы потух, словно предыдущие слова лишили её жизни. Лёшка так и не решился обнять её, слишком остро было выставлено плечо, слишком глубоко от него она отвернулась.

— Что вы как сговорились? Я же всё понял. Я исправлюсь.

— Исправишься? — спросила мама, опустившись на кровать рядом с Динкой. — Мы тебе не верим. Но иди, иди, ты же мир спасаешь, так спасай.

— И пойду! — в свою очередь обиделся Лёшка.

— Иди.

— А вы?

— Обойдёмся.

— Что, получается, я вам не нужен?

— Не-а, — сказала Динка.

— Не нужен, — сказал Ромка. — Компьютер освободится.

— Ты же гордый! — ухмыльнулся отец.

— Уходи, — сказала мама.

— Ну и ладно.

Лёшка повернулся.

Тьма была тут как тут, стояла стеной от пола до потолка, ждала. Глухая, беспросветная. Даже дыра, из которой он выполз, присутствовала на уровне груди. И чёрной земли насыпалось с горкой.

Лёшка почувствовал, как злость и обида поднимаются к горлу, как горечь выступает на губах. Сказать бы им всем! Он тоже так может! Уходите. Проваливайте. Знать вас не хочу. Я один не проживу? Проживу! Гоните меня? Так проща…

Лёшка замер, глядя во тьму.

Это не правильно, вдруг подумал он. Это цог. Нет здесь мамы, нет отца, нет сестры с братом. Есть только память моя, мысли мои, вина моя, страхи. Цогу просто нужно, чтобы я никогда не выбрался из ойме, вот и всё.

И что делать?

Лёшка отступил от стены, которая качнулась к нему, словно хотела быть ближе. Развернулся. Что я чувствую по-настоящему? Он посмотрел на маму с Динкой, на отца с Ромкой. Те молчали. Лица их застыли в странных, одинаковых усмешках.

Цогу нужно…

Вот, понял Лёшка. Цогу необходимо, чтобы он вернулся во тьму. И блуждал в ней, пока не сдох. Значит, и семью он покажет так, чтобы от неё стало тошно. Другое дело, что и маме, и Динке, и Ромке есть за что ненавидеть Лёшку, есть. Это правда. И цог её вывернул, достал, сунул под нос — кушай.

Но ведь…

Лёшка выдохнул. Эта правда — не вся правда. И даже не совсем правда. Потому что правда… Он улыбнулся и шагнул семье навстречу.

— Мама, папа…

Словно испугавшись, кровати откатились от него прочь. Не два шага до них стало, а все двести. Родные люди превратились в точки. Комнатное пространство раздвинулось, растеряло углы и стены, где-то в вышине небом забелел потолок.

— Динка…

Лёшка зашагал вперёд, убыстряясь с каждой секундой, затем уже побежал в надежде догнать ускользающую семью. Комната всё проваливалась вглубь, всё отступала, отмеряла золотистые слои, в растянувшееся окно лился бесконечный солнечный свет, а справа и слева, завиваясь, вихрясь, торопилась тьма. Кровати, как корабли, стремительно уплывали к горизонту, в перспективу, и, казалось, догнать их совершенно невозможно.

— Мама…

Лёшка собрал все свои силы и врезал так, как, наверное, никогда не бегал в своей жизни. Воздух тут же сделался плотным, колким. Мир утратил всякую чёткость. С каждым пружинистым толчком в икрах в голос пела будущая боль. Лёгкие обжигало, сердце колотилось не в груди, в горле. Ещё немного — и можно упасть и не подняться.

— Я всё равно люблю вас! — задыхаясь, крикнул Лёшка.

Правая нога вдруг проскочила на чём-то скользком.

— Слышите? — заваливаясь, прохрипел Лёшка. — Всё равно люблю!

И комната застыла, а потом принялась облезать углами, как застарелая краска с забора, как отсыревшие обои со стены. Из-под неё выглянули маты, проломленный пол, комки поролона, полукружье окна. Мгновение — и зал распахнулся перед Лёшкой весь и принял его в себя.

Фигура цога белела в каком-то полуметре.

Подхватив первый попавшийся предмет с пола, Лёшка врезал им по цогу. Весь страх свой вложил, всю ненависть. Ледяная, похожая на сутулую человеческую фигуру, медлительная тварь раньше, наверное, никогда не получала гантелей.

— Съел?

Удар оказался фатальным.

Семикилограммовая гантель напрочь снесла цогу голову, которая, грохнувшись Лёшке под ноги, брызнула мелкими осколками, треснула и откатилась в сторону. Щёлочки глаз, едва прочерченная щель рта, бугорок носа казались работой не самого мастеровитого резчика. В скупых чертах, наверное, можно было разглядеть что-то человеческое, но Лёшка, пожалуй, поспорил бы. К тому же от цога несло совсем нечеловеческим холодом.

Лёшка занёс гантель для повторного удара, но его не понадобилось. Льдистая, полупрозрачная, отливающая синевой фигура, оставшись без головы, как-то разом потемнела, смёрзлась, сжалась, внутри неё, прорастая сквозь, распространилась сетка трещин, вверх, вниз, к основанию. Раздалось опасное похрустывание, какое издаёт грозящий сломаться под ступнёй тонкий лёд. Лёшка едва успел отвернуться, как цог буквально взорвался, рассыпался на куски. Воздушный вихрь взметнулся к стропилам и, кажется, даже приподнял крышу.

Лёшка опустился на пол и устало подмял под себя сбитую «грушу».

— Я, наверное, уже ликурт, не меньше, — выдохнул он. — Как Штессан.

Несколько секунд он лежал, не шевелясь.

Сверху сеяла пыль. В стороне что-то постукивало. Куски цога таяли, превращались в синие лужицы. В разбитое окно задувал тёплый ветерок. Ни звука не доносилось из раздевалок. Хоть ложись и засыпай.

Лёшка запрокинул голову.

— Эй, — просипел он, — это уже всё или ещё кто-то будет? Может уже хватит?

Цог, видимо, всё же хорошо попил его ца, потому что Лёшка чувствовал в себе лишь холодную пустоту. Опустело хранилище. Отсекретарились, господин секретарь. Ладно хъёлинги, но на второго цога его, скорее всего, уже не хватит.

— Вы бы уже шлёпнули Шикуака, господин Мёленбек. Я устал.

Он попробовал подняться, но смог только перевалиться на другой бок. Потом всё же сел. Ощущение было, что его долго били обутыми в сапоги ногами. Снятые вроде бы стяжки то и дело давали о себе знать, и тогда Лёшка изгибался и скрипел зубами.

Когда особняк дрогнул, а крыша здания вспухла, словно к ней изнутри приложился какой-то великан, Мурза мало что не подпрыгнул сам. Всё, подумалось ему. Капут.

Он бросил взгляд на ключи, оставленные в замке зажигания. Ехать сразу к Дим Димычу? Или сначала позвонить ментам? Мурза включил мобильник. С души воротило связываться с полицией. Да и что он скажет? Что три человека вошли в здание и не вышли? Что в этом здании находится парень, способный проходить сквозь стены и держать людей на расстоянии? А может, ещё представиться? Мурзаев, Константин Иванович, статьи сто пятнадцатая и двести тринадцатая, спешу сообщить вам…

Тьфу!

Мурза пробежал пальцем по списку контактов и выбрал нужный. Телефон, приложенный к уху издал три гудка прежде, чем на том конце связи ответили.

— Алло?

— Это Мурза.

— Я понял, — сказали в трубку.

— Липа, сможешь подогнать мне человечков пять-шесть из своего контингента? Но чем больше, тем лучше.

— Когда?

— Сейчас. У тебя же на хате вечно народ толчётся.

— Ну, это как посмотреть, — с сомнением сказал Липа, — двое в астрале, остальные втёртые, но, наверное, человек шесть пригоню. Им только лишнюю вмазку пообещать придётся. За твой счёт, понятно.

— Хоть две, — сказал Мурза. — Гони их на Шевцова, к особняку. Вы же где-то рядом обитаетесь?

— Ну.

— Нет, вот что. Я в «паджеро» на углу Шевцова и Гусака. Пусть топают сюда. И ты, Липа, давай тоже. Не хочу я впустую с твоими чудиками разговаривать. Будешь командиром.

Липа фыркнул.

— Может, и Пыхаря взять?

— И его бери до кучи.

— Будешь должен. А что делаем?

Мурза посмотрел на особняк.

— Ловим кое-кого.

— Ясно.

Фаерболлам пришёл конец. Вот так.

И последнего, выползшего в зал хъёлинга Лёшке пришлось убивать чуть ли не голыми руками. Хъёлинг оказался вялый, стяжку применил всего раз, свистел растеряно и бился, как пьяный, в стены. Лёшка, честно говоря, даже проморгал момент, как они схлестнулись. Его уже мутило от слабости, и он, кажется, просто вырубился, в очередной раз прыгнув через слой. Очнулся с мёртвым хъёлингом в обнимку. И гантель — куда ж без неё? — вся в синей крови.

Перешёл, в общем, на холодное оружие.

Дальнейшее Лёшка помнил эпизодами, кадрами. Вот ходит бесцельно, ожидая нового гостя. Вот стоит у куска зеркала. Вот хохочет. По какой причине хохочет, не понятно. Вот надрывно зовёт Мёленбека.

Между кадрами — тьма.

Где-то в этой тьме прятались трещины в стенах, звон и грохот, прыжки в никуда, новая дыра в крыше и обрушившаяся стропилина. Лёшка мог бы поклясться, что видел ещё одного цога, но куда тот пропал, объяснить самому себе не смог.

Он вытащил во двор всех трёх человек, так кстати появившихся в особняке, не определив, мёртвые они или живые. А затем неожиданно обнаружил, что стоит на крыльце в куртке, натянутой на остатки рубашки-поло, с телефоном и с хельманне, рассованными по карманам. В голове — мысль: сделал всё, что мог. Даже нет, твёрдое ощущение.

Пора.

Кадр — Лёшка делает шаг. Тьма. Следующий кадр — лежит. Следующий — встал на колени. Ещё один — пошёл. Пошёл. Впереди — ворота.

Тьма.

Глава 12

— Смотри! — сказал Мурза Липе, севшему в «паджеро».

Из ворот особняка в этот момент, пошатываясь, вышел высокий мальчишка. Кажется, даже с трудом отлепился от створки. Постоял и пошёл по Шевцова к скверу, к «швейке». Было похоже, что каждый шаг стоит ему усилий.

— Он? — спросил Липа.

— Да.

— Да он вмазанный!

— Не думаю.

На заднем сиденьи шевельнулся Пыхарь. Тонкие пальцы его покручивали сигаретку.

— А чё сам не уделал? — спросил он.

Мурза повернул голову.

— Слушай, давай без тупых вопросов! Не уделал, значит, не мог. И только попробуй тут закури! Тачка не моя.

Пыхарь пожал плечами и спрятал сигаретку.

— Да я так.

— Давайте, ваш выход, — кивнул наружу Мурза.

Пыхарь и Липа полезли из автомобиля.

— Его до бесчувствия или совсем? — спросил, задержавшись, Липа.

— Просто поймайте.

— Так бить можно?

— Нужно!

— Понял.

Дверца, закрываясь, щёлкнула.

Рядом с «паджеро» у наклонной бетонной секции и под сенью двух тополей расположились семь приведённых Липой и Пыхарем человек. Шесть парней и одна девчонка. Контингент был заросший, худой, бледный, в джинсе и в толстовках, в рубашках с длинными рукавами, в лёгких куртках-ветровках. Один — в шлёпанцах, другой — в берцах, третьи — в туфлях и кроссовках. Сидели на корточках. Кто-то щурился на солнце, кто-то ловил пух.

Когда Мурза выбрался из автомобиля, Липа, собрав свою маленькую армию вокруг себя, показывал на медленно бредущего парня.

— Вот его… — услышал Мурза. — Поймать, но не убивать.

Кто-то заржал. Видимо, эта фраза показалась ему смешной.

— Ну, пошли! — захлопал Липа в ладоши. — В темпе, в темпе!

— Всем доза на финише, — добавил Пыхарь.

— Ё!

Армия сорвалась в галоп. Радостно крича и улюлюкая, семь худых фигур помчались по обочинам, по проезжей части к особняку. Кто-то высоко задирал колени, кто-то бежал зигзагом, кто-то уже широко расставил руки.

— Пыхарь, — позвал Мурза, опираясь на нагретый солнцем капот.

— Да, — обернулся Пыхарь.

— Парень непростой.

— Да я уж понял.

Мурза посмотрел, как Пыхарь в непременной своей «ямайке» на голове, с сигареткой в губах медленно, лениво пересекает улицу, где-то на десяток метров отставая от Липы, поставил «паджеро» на сигнализацию и пошёл следом. Погоню всё-таки следовало контролировать.

Тёмка заметил Лёшку первым.

Тот вышел из ворот и стоял, словно соображая, куда отправиться дальше. Потом нетвёрдо, отталкиваясь от жестяных листов ограды, побрёл в их направлении.

— Кажется, это Лёшка, — сказал Тёмка, щурясь из-под ладони.

— Он, — подтвердил Женька.

— Пьяный что ли?

— С чего бы?

— Ты на него посмотри.

— Я смотрю. Солнце мешает.

— Идём к нему? — дрогнувшим голосом спросил Тёмка.

— Постой, Тёмыч.

В тени на Гусака взвился крик. Несколько размахивающих руками фигур пересекли там дорогу и помчались к особняку. Или к Лёшке?

— О-па. Наверно, придётся драться, — сказал Женька.

Тёмка громко сглотнул.

— Ты уверен?

Журавский кивнул.

— Более чем. Видишь, бегут? Не с поздравлениями же? — сказал он, двинувшись Лёшке и фигурам навстречу.

Шевцова раскачивалась, словно её штормило, ноги заплетались.

Лёшка думал дойти до сквера и лечь там на какую-нибудь лавочку. Или просто под дерево. Кто ему что скажет? Тем более, сейчас тепло, переохлаждения бояться нечего. Он вздрогнул от холода, шевельнувшегося внутри. Зараза! Это от цога, определённо. Какой запас ца был! Великий запас! Всё, гад, выпил.

Ф-фух.

Лёшка оттолкнулся от листа ограды, это дало возможность переступить ногами. Кроссовки были в грязи и в пуху, на правом кусок поролона выглядел клоунским помпоном. Так что, вдруг подумал он, моя миссия завершена?

Горечь колыхнулась, заставила сморщиться.

Бросили одного, заперли и ушли. А он в лёгкую мог скопытиться, на первом же хъёлинге, между прочим. Да, выбор был его, но от этого поступок Мёленбека не делается менее гнусным. Он, блин, почти их полюбил. И Штессана, и великана Мальгрува, и степняка Аршахшара, который Боргоз-мехе.

Конечно, Мёленбек может заявить, что всё было рассчитано. Алексей, скажет он, глядя своими чёрными глазами, посмотри на ситуацию не как мальчишка, а как секретарь. Как человек, у которого голова на плечах является не случайно выросшим предметом. Думаешь, я просто так написал тебе письмо? Нет, составляя строчки, я знал, что ты останешься. Потому что — помнишь? — покопался в тебе.

Вероятность того, что тебя убьют, несомненно, была, и не маленькая. Но разве твоя смерть не стоила бы попытки победить? Да и любая другая смерть? Разве ты не пожертвовал бы своими друзьями? Или мальчишкой, нанятым сегре-тарьо?

Лёшка усмехнулся.

На это, в сущности, и возразить было нечего. Как ни причитай мысленно: «Это же я! Как вы могли меня?», на месте Мёленбека он сделал бы то же самое. Слишком большая весовая разница: человек и мир. Даже Женька…

— Беги!

Лёшка поднял голову на крик.

Словно материализовавшийся от одного упоминания Журавский мчал к нему от сквера. Раскрасневшийся, сосредоточенный, как настоящий телохранитель. Волна острой благодарности затопила Лёшку, отразилась улыбкой на лице.

— Женька.

Но Журавский, обдав его ветерком и шумным дыханием, протопал мимо. Бум-бум-бум. А за ним, крутя руками, как крыльями мельницы, с нарастающим звуком пробежал Тёмка.

— А-а-а!

Тёмка, кажется, даже глаза закрыл.

Лёшка повернул голову. Метрах в пятидесяти за его спиной Женька столкнулся с двумя или тремя худыми фигурами и повалил их на асфальт.

— Лёшка, беги! — всколыхнулся его крик.

В мешанине рук и ног было не разобрать, кто где. В ещё одну фигуру воткнулся Тёмка, отлетел, но успел вцепиться в брючину.

— А-а-а! Держу-у!

Ноги сами понесли Лёшку.

— Стой, урод! — полетело ему вдогонку.

— Ловите его, торчки!

— Ях-ха!

Очень хотелось обернуться. Очень. Как там Журавский? Как там Тёмка? Что за погоня, которую он прохлопал ушами? Впрочем, не важно. Твари какие-то. Скорее всего, дружки Мурзы выследили его у особняка. Не зря Женька вызывался сопровождать, не зря. Чувствовал. Не убили бы только. А Тёмыч-то вообще!

Картинка молотящего воздух друга всплыла на мгновение перед глазами.

— Вы — молодцы, молодцы, — прошептал Лёшка.

Он побежал через дорогу, в кривой переулок, надеясь затеряться во дворах или спрятаться в одном из подъездов. Наверное, даже какая-нибудь яма ему бы подошла — прыгнуть, укрыться на время. Летел пух. Солнце било по глазам. Сзади пытались догнать, звонко печатая подошвы в землю и в асфальт. Что-то позвякивало, слышалось хриплое дыхание.

— С-сука…

— Нет, не могу, — продолжая бежать, мотнул головой Лёшка, — ничем не помогу.

У него была мысль, сделав круг, вернуться к Женьке с Тёмкой, напасть, если их держат, спасти, но вместо ца внутри была холодная пустота. Ни заякорить, ни проскочить мимо, сквозь. Ни грамма тепла, сколько не сжимай пальцы. Оставалось лишь надеяться, что ни Женька, ни Тёмка не представляют для загонщиков интереса.

Детская площадка. Гараж. Низкая оградка, которую удалось перескочить одним прыжком. За спиной кто-то с шумом шлёпнулся и заматерился. Лёшка резко взял в сторону, юркнул между домами и продрался через кусты. Какая-то женщина шарахнулась от него, махнув сумкой.

— Что ж ты бегаешь?

Он едва не упал в узкую траншею с трубами на дне, прыгнул, уцепился, поворачивая, ладонью за дерево. Куда дальше? Красная кирпичная стена повела его вглубь построек. Качались дома, в стёклах брызгало солнце, из арки выкатывали мусорные бачки к стоящему на обочине мусоровозу. Голубь, шумно хлопая крыльями, вылетел из-под ноги. Лёшка совершенно потерялся, не понимая, куда движется. То ли к центру, то ли снова к Шевцова, но к рынку. Или обратно к особняку?

Лёгкие горели. Силы таяли. Погоня не отставала, фигуры загонщиков маячили на периферии зрения, тянули руки.

— Убью! Стой!

Какая-то шальная, мелкая собачонка оглушительно загавкала, бросаясь Лёшке чуть ли не под ноги. Гав-гав, гав-гав! Дура! Ах! Один из преследующих прыгнул на него, но сбить не смог, царапнул пальцами по куртке. Лёшка впечатался в стену, крутнулся, пропуская разгибающуюся в ударе ногу, упал и два-три метра пробежал на четырёх конечностях. Его снова попытались опрокинуть, мелькнуло лицо с вытаращенными глазами.

— Бей!

Лёшка со стоном вырвался. Кажется, кому-то заехал пяткой по челюсти. Ругань, плевки. Собачонку придавили, и она с визгом умчалась из поля зрения. Всё плыло, ходило ходуном, катилось к чертям. Забег по разъезженной колее подарил хруст в колене, и у какой-то будки Лёшка, заложив вираж, обессиленно упал в лужу. Пробующего подняться, его тут же толкнули обратно, добавили носком кроссовка.

— Всё, лежи.

Загонщики обступили его, стояли, согнувшись, тяжело дыша.

Было их четверо. Один — в цветастом красно-жёлто-зеленом берете. Другой — в белой от побелки куртке. Позади всех держался Мурза. На заросшем, горбоносом лице весело и хищно поблескивали глаза.

— Ну, ты, сука, быстрый.

— Ага, — парень в куртке перевёл дыхание, — еле догнали.

Лёшка приподнялся на локте.

— Не, ты лежи.

Его легко, ногой, повалили обратно на землю. Лёшка запрокинул голову на ржавый жестяной, нависший вверху козырёк. Ещё была виден участок жёлтой стены с отколовшимся пластом штукатурки, какая-то табличка, бегущие по стене провода.

Странно, Лёшка вдруг обнаружил, что совершенно равнодушен к своей дальнейшей судьбе. Бить будут? Пусть бьют. Убьют? Конечно, не очень хорошо, но, кажется, с этой донельзя изматывающей беготнёй ему ничего уже не хочется. Что-то вообще без сил. Холодно и пусто на душе. Вроде бы он сделал всё, что мог. Теперь, собственно, кто Лёшка? Человек, завершивший свою миссию. Интересно только, добрался ли Мёленбек до Шикуака? Вот это хотелось бы узнать.

— Ну, что?

Мурза подошёл к нему и, нагнувшись, схватил за волосы. Лёшка ощерился.

— Чего не ныряешь?

— Куда? — спросил Лёшка.

— Сквозь стену. Скажи, что не умеешь?

— Уже всё.

— Кончилось умение.

Мурза прищурился.

— Серьёзно?

Он ударил Лёшку кулаком в нос. Бить Мурза умел. Боль была резкая, ослепительная. В глазах у Лёшки вспыхнули искры, в носу что-то взорвалось и хлюпнуло, горячая, солёная кровь потекла по губам, закапала с подбородка.

— Смотри на меня, — приказал Мурза, встряхнув свою жертву за волосы.

Лёшка, выдохнув, открыл глаза.

— Думаешь, так всё и кончится? — гнусаво выговорил он.

Мурза кивнул.

— Даже лучше.

Следующий удар пришёлся Лёшке в скулу, под глаз. Щека сразу онемела, словно туда сделали укол новокаином, и, по ощущению, надулась, вспухла. Волосы выскользнули у Мурзы из пальцев, и Лёшка шлёпнулся на землю.

— Дай я, — сказал парень в куртке и, подскочив, засадил лежащему по коленке.

— Куда? — Мурза оттолкнул торопливого энтузиаста. — Ты, Липа, ещё успеешь. У меня тут личные счёты.

— А-а.

Ещё один из компании, парень в цветном берете, хмыкнул, оттянул названного Липой за рукав и закурил.

— Давай, сучонок, — Мурза схватил Лёшку за ворот куртки. — Сейчас я с тобой поговорю. Потом ребята с тобой поговорят. Мало не покажется.

Он подтянул Лёшку к себе, заставляя того искать опору для ног.

— У тебя же способности, да? — улыбнулся Мурза. — Ловко ты тогда на лестнице, ловко. Я чуть мозг не свихнул себе, не может же, думал, такого быть, чтобы человек через меня на пролёт вниз просочился.

Он без замаха ударил Лёшку в солнечное сплетение, и тот беззвучно распахнул рот, пытаясь вдохнуть. Никто не проходил мимо, никто не смотрел из окон, потому что всех окон было — два на уровне второго этажа в конце длинной, неухоженной стены. А с другой стороны толклись железные задницы гаражей.

На удивление паршивый попался закоулок, и Лёшка подумал, что здесь его, отлупленного или убитого, не сразу и найдут.

— Дыши-дыши.

Лицо Мурзы плавало, будто в мутном рассоле. Глаза смотрели ласково. Лёшка всё ловил воздух губами и не мог поймать.

— Что же с тобой случилось? — спросил Мурза. — Заболел?

Голос его звучал словно издалека. Он стиснул пальцы на Лёшкиной челюсти, пачкая их в крови и слюне.

— Если заплачешь, я тебя немножко пожалею.

— Я-а…

Лёшка, дёрнувшись, наконец судорожно вдохнул.

— Молодец! — обрадовался Мурза.

— Я потом…

Слова пробкой встали в горле.

— Отомстишь?

Лёшка кивнул. Мурза, выпрямившись, посмотрел на стоящих в двух шагах соратников.

— Храбрый парень, — сказал он. — Но глупый. Я теперь никак не могу тебя отпустить, — обернулся он обратно к скорчившемуся беглецу. — Вдруг ты действительно решишь мстить?

— И мстя его будет страшна! — сказал, гоготнув, Липа.

Зазвенел, кем-то пущенный ногой по асфальту, осколок бутылочного стекла. Мурза отмахнулся от комка пуха и снова поднял Лёшку.

— Ты же будешь мстить?

Лёшка показал глазами: да, будет.

— Не, ты вслух скажи, — попросил, улыбаясь, Мурза.

— Д…

Хруп! Удар кулаком вбил слово в зубы. Во рту у Лёшки хрустнуло, молния выстрелила в мозг, рот наполнился кровью. Рядом затряс рукой Мурза.

— Сука, кожу содрал.

Он рассмеялся. Свесив голову, Лёшка выдул через разбитую губу огромный кровавый пузырь. В голове звенела, трещала, гудела боль.

— Не спать! — встряхнул его Мурза. — Мы ещё…

Он не договорил, потому что вдруг отскочил, схватившись за плечо.

— Эй!

Лёшка сплюнул кровь, вяло удивляясь передышке. Какое-то белое пятно качнулось перед глазами. Пришлось напрячься, чтобы пятно превратилось в знакомое хмурое лицо.

— Ромка?

— Ага.

В руках брат держал короткую доску, выломанную то ли из забора, то ли из ящика. Конец доски с кривым гвоздём, как острие меча, он попеременно направлял то на Мурзу, отступившего с гримасой на лице, то на его сподручных. Вид у него был решительный.

Ромка! Лёшке удалось выпрямиться.

— Ты откуда… здесь, — выдохнул он.

Его пошатывало, но он стоял на ногах. Даже улыбнуться сумел. Ромка! Почему-то Лёшке никогда не думалось, что младший брат бросится его защищать. Вроде как всегда должно быть наоборот.

В груди что-то сместилось, сжалось, потеплело. Глаза защипало. Ох, блин. Не зареветь бы.

— Эти вызвонили. Пыхарь вот, — кивнул на парня в цветном берете Ромка и сделал угрожающий выпад. — Сказали, дело есть. Хорошо, что я этим двором срезать решил.

— Ты опоздал и не там стоишь, — сказал Липа.

— Не с той стороны, — поддержал Пыхарь.

Ромка шагнул вперёд, закрывая Лёшку собой.

— Это мой брат, — сказал он. — Понятно?

— Которого ты ненавидишь? — спросил с усмешкой Пыхарь, выбрасывая сигаретку. — Сам же и рассказывал, нет?

Ромка коротко оглянулся на Лёшку.

— Не ненавидел, — сказал он, потемнев лицом. — Обижался. Потому что он был дурак. Но это в прошлом.

— Прости, — выдавил Лёшка.

— И всё равно он — мой брат, — взмахнул доской Ромка, — и даже ты, Мурза, получишь от меня в лоб, если попробуешь снова его бить.

Один из загонщиков, так и оставшийся безымянным, присвистнул.

— Вот это наезд!

— Думаешь, я боюсь? — усмехнулся Мурза. — Думаешь, ты страшно выглядишь? Ты выглядишь, как какой-то потерявший берега белобрысый шкет с палкой. И лучше бы тебе её выбросить и отшагнуть в сторону. Потому что после твоего брата я займусь тобой.

— Ты ни фига не крутой, — сказал Ромка.

— А что, брат у тебя крутой? Посмотри на него.

— Да уж, крутотень, — прокомментировал Липа. — Кровью плюёт, как верблюд.

Лёшка как раз с трудом оборвал нитку красной слюны.

— Вы тоже так будете! — выкрикнул Ромка.

Мурза фыркнул.

— Ну и цирк!

Из внутреннего кармана куртки он достал нож-бабочку. В неуловимом движении острое лезвие просунулось из половинок рукояти.

— У тебя последний шанс, — предупредил Мурза.

Нож описал в воздухе сложную фигуру.

— Лёшка, — сказал Ромка, — ты беги.

Лёшка коснулся его плеча.

— Я никуда…

— Беги!

Ромка стряхнул Лёшкины пальцы. Его бледное лицо на мгновение повернулось к брату, в глазах мелькнула досада, что Лёшка всё ещё здесь, белёсые брови сложились умоляющим, трагическим «домиком». Пожалуйста, казалось, хотелось сказать ему.

— Беги!

Можно ли было ослушаться?

Лёшка отступил, а потом, оставляя отпечатки пальцев на штукатурке, шагнул к узкому проходу, выводящему на другую сторону дома, в пустое, ограниченное высокими бетонными панелями пространство с трубами, ящиками, листами железа и натоптанной тропкой.

— Эй!

Возмущённый возглас лишь заставил Лёшку прибавить шаг. Ковыляя, он не слышал, не видел, что происходит за его спиной, за углом дома, но в голове его вспыхивали и гасли картинки, где Мурза толкает на Ромку того, безымянного, худого загонщика («Пош-шёл!»), брат уворачивается, успевая врезать доской по плечам, по спутанным волосам, отскакивает от Липы, отмахивается, потом сбоку заходит Пыхарь…

Лёшка остановился.

Тропка загибалась и заканчивалась невысоким крыльцом, железной дверью какой-то складской конторы и воротами под замком в обрамлении из пустых газовых баллонов. Из-за забора нависал, клонился высокий тополь.

Тупик. Ни перелезть, ни спрятаться, разве что залечь в густых крапивных зарослях, надеясь, что никто не подойдёт близко. Нет, не вариант. Лёшка случайно задел языком зубы, разбитые кулаком Мурзы, и на мгновение зажмурился от ослепительной боли. Что дальше? Обратно? Надо было, наверное, не налево, а направо сворачивать, там вроде бы тоже был проход.

Тонкий вскрик донёсся от начала тропы. Жалобный. Удивлённый. Как у человека, получившего ножом под рёбра.

— Ромка, — прошептал Лёшка, обмирая от тревожного предчувствия.

Не дай Бог!

Он развернулся. Убью! Даже такой, как сейчас. Загрызу! Уничтожу! Жар вспыхнул в животе, отдал в лицо, в горло, в ладони, заряжая их жгучим, клубящимся огнём. Куда-то отодвинулись смертельная усталость и морок бессилия, открылся заплывший глаз, расправилась спина, сам выскочил, выкатился сломанный зуб, упал в траву.

Лёшка вытянул руку, ощущая в центре ладони стягивающий кожу, невидимый шар ца. Чтобы первым же выстрелом!

Впереди раздались быстрые шаги. Песок поскрипывал под подошвами.

— Сюда, — донёсся голос Липы.

Они вышли втроём, потеряв безымянного соратника. Пыхарь, Липа и Мурза. Пыхарь был без берета. У Липы на челюсти красовалась свежая царапина. Мурза был как огурчик. Даже концы спортивных штанов не запылились.

— Стоять! — прохрипел Лёшка. — Где Ромка?

Загонщики встали. Мурза чуть отступил от Пыхаря и Липы. В глазах его мелькнул опасливый огонёк.

— Что, способности проснулись? — спросил он.

Лёшка сделал шаг вперёд.

— Ромка где?

— А что ты сделаешь? — усмехнулся Мурза.

— Сожгу!

— Во ты его отделал, Мурза, — сказал Липа, впрочем, не торопясь двигаться Лёшке навстречу, — парень-то умом тронулся.

— Ромка…

— Он что, каратист? — повернулся Пыхарь к Мурзе.

— Почти, — сказал Мурза.

— Где Ромка? — повторил Лёшка звенящим голосом.

Рука его дрожала от напряжения, и он чувствовал, что накопленная энергия готова сорваться к цели в любой момент.

— Лучше бы он был жив, — сказал он.

— Пока, наверное, жив, — сказал Мурза.

— Что?

Мурза переместился за спину Липы.

— Твой брат сам напросился.

Лёшка не выдержал. Мысль о том, что Ромка, возможно, умирает за углом дома, была невыносима. Сволочи. Гады.

— Сдохните!

Лёшка растопырил пальцы, направляя ца. И, кажется, даже увидел лёгкий золотистый след, протянувшийся к троице загонщиков. Пыхарь при этом сощурился, лицо у Липы удивлённо вытянулось, а Мурза, как самый информированный о Лёшкиных способностях, чуть присел.

Секунда, другая, третья. Лёшка ждал огненного смерча, взрыва, жаркого пламени, охватывающего человеческие фигуры, но ничего не случилось. Он опустил руку. Не сработало. Всё правильно. Был бы Мёленбек…

— Напугал.

Тронув Пыхаря за плечо, Мурза выступил на передний край.

— Ага, натурально, — хохотнул Липа.

— Замечательное представление, — ухмыльнулся Мурза, и в его руке вновь появился нож-бабочка, — я почти поверил.

— А я почти увидел, — сказал Пыхарь.

— Что?

— Огонь.

— Я же говорю, не простой парень.

Мурза шагнул к опустившему голову Лёшке.

— Ну, всё, цирк мы увидели, — сказал он, — теперь, поскольку бежать тебе некуда…

Он замолчал.

Лёшке, честно говоря, было всё равно, что сейчас с ним будут делать. От горечи и разочарования хотелось только, чтобы это произошло скорее. И через стены ходил, и с хъёлингами сражался, всю ойме под цогом перерыл. А что он может? Ничего. Секретарь хренов. Друзей оставил, Ромку не спас.

— Давай уже, — прошептал он, морщась от театральной медлительности Мурзы.

Только когда пауза неожиданно затянулась, а тень противника так и не двинулась с места, Лёшка, пусть и равнодушно, поднял глаза.

Мурза стоял метрах в трёх от него, но смотрел куда-то за спину. На ворота, что ли? Вроде ни скрипа, ни стука слышно не было.

Обернуться Лёшка не успел, кто-то подбил его плечо своим и встал рядом.

— Что, Алексей, не ждал? — весело спросил знакомый голос.

Жилистый, невысокий, худощавый мечник со шрамом на правой щеке и неправильным, словно обрезанным ухом подмигнул Лёшке и улыбнулся. Он был в тех же штанах и жилете с металлическими пластинами, что и перед уходом.

Штессан!

Большего счастья Лёшка, наверное, не испытывал никогда. Тёплая волна прошла сквозь него от макушки до кончиков пальцев на ногах, а ответная улыбка сама изогнула разбитые губы. В груди словно что-то лопнуло, зазвенело, тело сделалось лёгким, воздушным, оттолкнись и лети в небо.

Мир посветлел.

— Господин Штессан!

Лёшка всхлипнул. Одновременно ему стало стыдно, что он почти сдался мгновение назад. Никогда! До последнего вздоха. Эх, господин секретарь.

— Ага, я, — просто ответил Иахим и качнул головой в сторону остолбеневших загонщиков. — Что это за вянгэ?

Лёшка пожал плечами.

— Э-э, — ожив, произнёс Мурза. — А вы кто? Из того же цирка?

— Иахим Штессан, ликурт Третьего кнафура, — представился Штессан. — И будет лучше, если вы быстренько уберётесь отсюда.

Мурза, выставив нож, оглянулся на приятелей.

— Нас трое.

Иахим шевельнул щекой.

— Не имеет значения, вянгэ.

За спиной у Пыхаря раздалось шарканье, кто-то кашлянул, кто-то шумно шмыгнул носом, сказал: «Наверное, сюда», и на тропку вышли ещё три парня. Загонщиков стало шестеро. Мурза приободрился, пропуская вперёд худых и бледных сподручных с пустыми, похожими на шляпки гвоздей глазами.

— Теперь нас шестеро, — сказал он.

— Проблемы? — раздался над Лёшкой густой голос, и справа от него горой, глыбой встал Мальгрув.

Так, честно, можно было и задохнуться от радости.

— Господин Мальгрув!

Великан своей лапищей взъерошил Лёшкины волосы. Глаза всех без исключения загонщиков мерили его рост.

— Что, Алексей, тяжело без нас?

— А вы откуда?

— Оттуда, — сказал Иахим, наблюдая за нерешительным топтанием напротив. — У тебя же хельманне с собой?

Лёшка тронул карманы джинсов, нащупывая костяную пластинку, монету, игральную кость.

— Да.

— Ну, вот мы и здесь.

— Честно говоря, — наклонился и словно по секрету прогудел Мальгрув, — нас там опять убили. А ты нас снова вытащил. Я, конечно, держался дольше всех, но, знаешь, не так-то легко отбиваться от хъёлингов, цогов и мертвецов в одиночку.

Лёшка ткнулся великану в живот.

— Я знаю.

— Я смотрю, тебе досталось, — заметил Мальгрув.

— Это уже от Мурзы, — сказал Лёшка.

— Не знаю такого животного, — Мальгрув нахмурился.

— В центре, в кожанке, с ножом.

— А!

Мальгрув нашёл Мурзу недобрым взглядом.

— Вперёд! — скомандовал тот, выходя из ступора и подталкивая сподручных. — Липа! Пыхарь! Их всего двое! Это же актёры в костюмах!

— Я не уверен, — сказал Пыхарь.

— Вперёд!

Мурза пнул одного из загонщиков так, что тот сделал несколько шагов и растянулся на траве перед великаном. Но в драку не полез, предпочтя отползти обратно в неровный строй.

— Какие трусливые вянгэ, — процедил Штессан.

Он и Мальгрув переглянулись.

— Здесь мало ца, — сказал Эран.

— Вот и посмотрим, — сказал Иахим.

— Значит, твои слева, мои справа.

— Нападайте! — крикнул Мурза.

— Да, сделайте одолжение.

Мечники шагнули к загонщикам. Пыхарь и Липа невольно отступили, оставляя прочих заслоном. Мурза оглянулся на них:

— Вы куда?

— Слушай, — сказал Липа, — это твои дела.

— Я вам дам…

Мурза оскалился, но недоговорил, потому что Липа вдруг закатил глаза, его фигура резко сложилась и на подломленных ногах опрокинулась навзничь.

— О-па, — удивился Пыхарь.

Впрочем, большего он сказать не смог, потому что, выкрутив какое-то странное па на одной ноге, шлёпнулся по другую сторону тропки, прямо в крапиву головой. Мурза вздрогнул, а когда обернулся к Лёшке, все загонщики уже лежали на земле. Словно невидимое золотистое поветрие выкосило их разом. Один ещё постанывал, сучил кроссовками, медленно вращая сам себя, но двое других были недвижимы.

— О! — раздался новый голос. — Последнего мне оставили?

Мурза уставился на смуглого азиата в заношенном халате с кривой короткой саблей за поясом, возникшего рядом с Лёшкой.

— Алексей-мехе, — поклонился азиат.

— Боргоз-мехе, — ответно качнулся Лёшка.

Они рассмеялись и обнялись.

— Цирк, — прошептал Мурза.

Он попытался двинуться, но обнаружил, что не в состоянии даже шевельнуть мизинцем. Какая-то любопытная мушка села ему на лоб и поползла к переносице, вызывая дикое желание почесать в том самом месте.

— Ты тоже умер? — спросил Аршахшара Лёшка.

— Иного нам не было уготовлено, Алексей-мехе, — степняк запрокинул голову к солнцу. — Всё идёт как идёт.

— Но я не мог вас всех вытащить, — сказал Лёшка. — Я же секретарь, я — хранилище, у меня нет способностей…

— Конечно, не мог, — сказал кто-то у него за спиной. — Самостоятельно — не мог, но с небольшой моей помощью…

Лёшка повернулся.

— Господин Мёленбек?

— Конечно. А что тебя удивляет?

Цайс-мастер был в знакомом по последней встрече длиннополом пальто, явно пережившем непростые времена, без сумки, без пояса. Чуть кособочась, он опирался о трость. Борода его была опалена, а на лбу краснела тонкая повязка.

Но чёрные глаза глядели весело.

— Господин Мёленбек!

Несмотря на всё то, что заставил его испытать Мёленбек, не обнять Солье он не мог. Спина у цайс-мастера была ледяная, даже кончики пальцев мёрзли. Среди лета, солнца, прущей вверх крапивы холод казался мороком.

— Господин Мёленбек, у меня же нет вашего хельманне, — прошептал Лёшка.

— С каких это пор мне нужно хельманне? — удивился Мёленбек. — Я хожу, куда хочу, по собственной воле.

— Просто… — Лёшка вдохнул идущий от цайс-мастера морозный воздух. — Вы же тоже умерли?

Мёленбек фыркнул.

— Я?

— Как они? — качнул головой на Штессана, Мальгрува и Аршахшара Лёшка.

Мёленбек улыбнулся.

— Нет, Алексей. Они и должны были умереть. Они, как и ты, были приманкой. Прости. А я вовсе не умер. Я, конечно, потрёпан, что там, мне здорово досталось в Замке-на-Краю, но я всё ещё жив.

— Но это значит…

— Да-да, господин секретарь, примените наконец свои секретарские способности. Что-то я начинаю сомневаться, того ли парня взял к себе на работу. Ну-ка, что значит, если я, Солье Мёленбек, стою перед тобой собственной персоной?

Лёшка задохнулся.

— Шикуак?

Цайс-мастер, соглашаясь, на мгновение прикрыл глаза.

— Шукуак сдох? — радостно вскрикнул Лёшка.

— Повержен, — поправил его Мёленбек. — Скинут на дно пропасти между Ке-Оммом и Ледяным миром.

— Значит, всё?

Мёленбек легонько стукнул Лёшку по лбу.

— Ничего не всё. Всё только начинается. Хъёлинги и цоги разбрелись по Крисдольму, и целая армия этих тварей пытается разрушить Скрепы. Я, честно говоря, боюсь, что и Шикуак ещё напомнит о себе. Правда, не скоро, но такие существа почти не умирают.

Лёшка шмыгнул носом. Сердце вдруг обожгло: придурок! Там Ромка, а ты здесь языком чешешь!

— Господин Мёленбек! — Лёшка кинулся к углу дома, но через несколько шагов вернулся. — У меня брат, ему нужно помочь.

— Постой, — сказал Мёленбек, поймав его за рукав. — Иахим посмотрит.

— И я, — сказал Мальгрув.

Вдвоём они обогнули застывшего Мурзу. При этом Эран носком сапога перекатил с тропки на траву одного из скукожившихся загонщиков.

— Я тоже, — сказал Лёшка.

— Нет, Алексей… — Мёленбек качнулся. — Ты нужен мне здесь.

— Но Ромка!

— Потерпи. Я спасу его. Только… Да, достань из внутреннего кармана мои кристаллы.

— Где они?

— Справа.

Лёшка отогнул холодную плотную ткань. Подкладка похрустывала и колола пальцы. Мешочек с кристаллами никак не хотел доставаться.

— У вас тут всё промёрзло, — сказал Лёшка.

— Я знаю.

Мёленбек накренился, грозя придавить Лёшку своим телом.

— Тёмные, с фиолетовым отливом есть? — хрипло спросил он.

Лёшка высыпал кристаллы в ладонь. Всего их оказалось пять. Солнце отражалось в гранях.

— Два, — сказал он. — Фиолетовых — два.

— Давай.

Выбранные Лёшкой кристаллы утонули в кулаке цайс-мастера. Мёленбек вздрогнул, рука его слабо засветилась, с пальто посыпались частицы льда.

— Помоги… сесть, — чуть слышно попросил он.

Лёшка подставил плечо, но думал только о Ромке. Штессан с Мальгрувом всё не появлялись и не появлялись. Мёленбек наклонил его, заставил присесть, грузно опускаясь на землю. Трость откатилась в сторону. Пальто цайс-мастера дышало паром.

— Светлый, с зелёной искрой, — пробормотал Мёленбек.

Он протянул ладонь, с которой посыпалась искристая пыль.

— Что?

— Дай мне светлый, с зелёной искрой.

— Сейчас.

Лёшка вложил кристалл в холодные пальцы. Мёленбек вдруг приподнял голову. Взгляд у него был мутный, тяжёлый.

— Где твой брат?

— Не знаю.

Лёшка привстал, но в этот момент как раз появились оба мечника. Иахим шёл впереди. Эран за ним нёс Ромку.

— Он жив? — крикнул Лёшка.

Ему сделалось страшно, ноги ослабли, и вместо того, чтобы кинуться навстречу, он привалился к Мёленбеку. А ещё захотелось отвернуться, спрятаться в ойме, во тьме. Или проснуться. Справа и слева, будто мёртвые, лежали загонщики. Рука у Ромки безжизненно свешивалась вниз. Нет, это сон, это снится. Такого быть не может!

Лёшка сжался, цепляясь за цайс-мастера. Ладно бы он сам, всё стерпел, всё перенёс бы. Но зачем Ромка выскочил? Как быть, если Ромка…

— Господин Мёленбек.

Штессан и Мальгрув обогнули неподвижного Мурзу.

— Не дышит, — сказал Эран.

— Кладите, — распорядился Мёленбек.

Великан осторожно опустил Ромку. Весь бок светло-синей рубашки с коротким рукавом у брата был в крови. Тёмное пятно расползалось на половину груди. В светлых волосах застрял пух. У Лёшки задрожали губы.

— Господин Мёленбек, вы должны…

— Помолчи, — оборвал его цайс-мастер.

Наклонившись, он задрал на Ромке рубашку. Открылся тонкий разрез, плюнул, расширяясь, густой кровью.

— Зажми, — сказал Мёленбек.

— Как? Так?

Мгновенно вспотев, Лёшка торопливо, не с первого раза приложил ладонь к холодному боку брата. Господи, какой он холодный!

— Крепче.

Лёшка надавил, помог второй рукой.

— А дальше?

— Бери кристалл, — Мёленбек протянул ему камешек с зелёной искрой обратно. — Это придётся сделать тебе.

— Я не умею, — сказал Лёшка.

— Это понятно, — устало проговорил Мёленбек, — я помогу. Я ещё не совсем здоров. Я могу… могу помочь.

Он склонился головой к земле. Пальто его потрескивало, сжималось, шло складками, и сам цайс-мастер будто бы сжимался.

— Господин Мёленбек!

— Да, — глухо отозвался Мёленбек. — прижми эльгрим к ране, накрой ладонями. Да, накрой ладонями. Ты сделал?

— Я не знаю, как! — сказал Лёшка. Кристалл подпрыгивал на дрожащей ладони, будто живой. — Его что, прямо в рану запихивать?

— У нас мало времени, — очень тихо сказал Мёленбек.

Лёшка посмотрел на стоящих рядом Штессана и Мальгрува.

— Делай, — сказал Иахим.

Аршахшар присел на корточки у Ромки в ногах.

— Алексей-мехе, — сказал степняк, — у нас говорят: люди ловят ветер ртом или грудью. Когда ртом, тогда в него набиваются всякие насекомые, трава, пыль, глупые слова. А когда грудью, человек летит над степью, над калаками, над кумом, как хойтон, ночной дух, и ему ничего не страшно.

— И что?

— Не лови ветер ртом, — улыбнулся Аршахшар.

— Мало времени, — повторил Мёленбек.

На плечи его высыпал иней. Словно вычурные эполеты украсили пальто.

— Хорошо, — Лёшка, закусив губу, прижал кристалл к ране. Пальцы сделались липкими. Ромка лежал мертвецом. — Всё, сделал.

— Держи.

— Держу.

— Теперь собери ца.

— У меня нет ца! — с надрывом крикнул Лёшка. — Я пустой, у меня цог всё высосал!

Мёленбек шевельнулся.

— Я дам тебе ца. Закрой глаза.

Лёшка зажмурился.

— А дальше?

— Иди за слой.

— Но я…

— Молчи. Просто иди за слой. Тебе же страшно за брата?

— Да.

— Тогда это будет легко.

Мёленбек положил свою ладонь на Лёшкины руки. Ладонь была ледяной. Лёшка почувствовал укол холода в сердце, содрогнулся и словно опрокинулся в бледно-золотистое пространство. Ромка в ойме был серый, Мёленбек — синий, Штессан и Мальгрув качались оранжевым сгустками. Мурза в отдалении стоял зыбкий, как призрак.

Кристалл зеленел сквозь пальцы.

— Бери ца, — Мёленбек говорил в нос, прерывисто, будто через силу, — проталкивай через эльгрим. Проталкивай, чтобы… становились зеленоватые…

Ладонь его соскользнула.

— Делай!

Лёшка сосредоточился. Хорошо, он сможет. Раз надо, то сможет. Иначе нет смысла. Взять ца, пропустить через кристалл. Чего проще?

Он выдохнул.

Тепло воробьем, цыплёнком трепыхнулось в животе, поднялось выше и, мутное, слабое, потекло по плечам, по предплечьям, надвинулось к запястьям золотистыми извивами, неохотно мазнуло пальцы. Лёшка мысленно толкнул его дальше. Ну же! В час по чайной ложке. Ну! Подгоняемое им ца лизнуло кристалл и остановилось. Как ручей перед запрудой. Не пробиться. Сил нет.

Мёленбек, казалось, выключился из процесса, голова его свесилась на грудь, чёрные волосы побелели. Впрочем, что-то он всё же видел.

— Мало, — просипел он.

— Не могу, — выдохнул Лёшка.

На сером Ромкином лице ещё жила тень усмешки.

— Дурак, — прошептал Мёленбек.

— Я знаю!

Лёшка разозлился, навис, напряг руки до хруста и чуть ли не вдавил эльгрим в брата. Словно бросился вместе с ца сквозь зеленоватую грань. Его затрясло, будто в автомобиле на колдобинах, всё расплылось, смешалось, двор, крыльцо, бетонные панели, Мурза, небо, но сверху вдруг окатило теплом — Штессан положил ладонь ему на затылок, — и круговерть замедлилась, а потом и прекратилась совсем.

— Делай, — сказал Иахим.

Рядом оказались Мальгрув и Аршахшар, их руки легли Лёшке на плечи.

— Лови ветер, Алексей-мехе.

— И это… — добавил великан. — Не будь вянгэ.

Лёшка скрипнул зубами. Боль ударила в обломок, в дыру, выбитую кулаком Мурзы, и неожиданно помогла, подстегнула. Давай, секретарь, давай! Хочешь Ромку потерять? И потеряешь, идиот, если ничего не сделаешь!

Он глубже нырнул в ойме. Есть ты, нет тебя. Плоть облетела золотистой пылью, и с этой пылью Лёшка в плотном потоке устремился на зеленый свет. Брякнулся о выросшую грань — раз, другой, третий. Зарычал, взвился, ввинтился раскалённым от злости штопором. Взломал. Растрескал, разбил и хлынул внутрь.

Я близко, Ромка!

Ца потекла сквозь эльгрим, вымывая из него зелень, унося её с собой, питая, распространяясь по брату. То тут, то там тело Ромки теряло мертвенную серость, наполнялось золотистой пыльцой. Оживало. Лёшка не сдержался и заревел, наблюдая, как — тум-тум-ту-тум — несмело, неуверенно, словно в сомнении, застучало Ромкино сердце.

— Эй! Уроды! — откуда-то издалека донёсся голос Мурзы. — Мне что тут вечно стоять? Я ведь ничего не забуду. Никому из вас. Театр! Цирк! Я всех вас вычислю, особенно этого, высокого. Всех вас…

— Заткнись, — лениво сказал Мальгрув.

— Вы, с…

Как-то странно хрюкнув, Мурза умолк.

Для Лёшки, впрочем, этот короткий диалог происходил в каком-то другом мире, наверное, даже дальше, чем Ке-Омм. Здесь у него был младший брат, ручейки ца, зеленоватые блёстки, заторопившиеся сокращения сердца. Ничего иного не было.

— Дыши, — прошептал Лёшка, устремляясь ца к лёгким, к мозгу.

Ромка дёрнулся и судорожно втянул воздух. Лёшка засмеялся, размазывая слёзы по вздувшейся, лиловой щеке.

— Хорошо, — сказал Мёленбек.

— Ну, вот, — сказал Штессан.

Ромка вдохнул снова, и Лёшка, вынырнув из ойме, крепко прижал его к себе.

— Ромка!

Слов больше не было. Была только радость, ослепительная, светлая, огромная, распахнувшаяся во весь двор, во весь город, на весь мир.

Ромка не стерпел и минуты.

— Чего ты меня, как маленького! — возмутился он, выламываясь из объятий, ещё слишком слабый, чтобы делать это решительней. — Или чё? Меня, кажется, Мурза…

Сев, он посмотрел на бок, на окровавленную рубашку, задрал край. На месте удара ножом-бабочкой зеленела короста крови или не пойми чего.

— Вы что меня «зелёнкой» помазали?

Не дождавшись ответа, Ромка фыркнул и, поддевая ногтями, легко отшелушил кусочки.

— Ну вы даёте, конечно, — оценил он.

Зелень осыпалась. Через несколько секунд от раны не осталось и этого следа. Ромка удивленно потёр бок ладонью, послюнявив пальцы, смазал кровь и поднял голову.

— Не понял.

— Всё… хорошо, — с усилием произнёс Мёленбек и щёлкнул пальцами.

Ромка моргнул.

— Вы вообще, конечно, — сказал он, оглянувшись на Мальгрува, и широко зевнул. — С такими размерами…

Глаза его закрылись, и он повалился боком прямо на руки великану.

— Тише, это сон, — сказал Иахим вскинувшемуся Лёшке. — Он уснул. Не умер, уснул. Всё в порядке.

— Зачем?

— Не всё ему… стоит знать, — произнёс Мёленбек. — Мы ещё… не закончили. — Он чуть качнул головой в направлении Мурзы. — Иди к нему.

Лёшка посмотрел, как Мальгрув бережно пристраивает Ромку к бортику на разогретых ступеньках крыльца, и поднялся. Мурза, ухмыляясь, ждал, когда он подойдёт ближе. В ухмылке прятался страх.

— Странные у вас фокусы, — сказал Мурза.

Лёшка промолчал. Взгляд его упал на нож, всё ещё зажатый у Мурзы в кулаке. Его можно было выломать из пальцев. У него же есть право? За то, что тот сделал с Ромкой. Кто с мечом к нам придёт…

— Мы можем договориться, — сказал Мурза. — Я забуду о тебе, о твоём брате…

Один из всеми забытых загонщиков вдруг протяжно простонал, привстал на руках и рухнул в траву снова.

Мурза стукнул зубами, будто от холода.

— Девчонку твою тоже забуду.

— Знаешь, что сделаем? — Объявившийся рядом с Лёшкой Штессан прищурился на Мурзу. — Побалуем нашего храбреца стяжкой.

— А получится? — спросил Лёшка.

— Не факт. Но объект у нас неподвижный, отвратительный, насквозь испорченный, хуже хъёлинга. Думаю, попытаться стоит. Ныряй в ойме и слушай меня.

Солнце скрылось за краем крыши. Тень дома накрыла двор. За бетонным забором протарахтел мотоцикл. Лёшка оглянулся на Мёленбека. Цайс-мастер, казалось, стал ещё меньше. Плечи его были мокры — снежные эполеты растаяли. Что-то с ним не то, подумал Лёшка, но медлить было некогда.

Он шагнул в ойме. Глаза у Мурзы вытаращились. Сложно остаться спокойным, когда у тебя прямо из-под носа исчезает человек.

— Смотри на вянгэ, — сказал Иахим. — Смотри, как на Фраги и Итерварра. Определи его суть. Выдели её. Считай его мысли.

Лёшка обошёл Мурзу и встал от него слева.

— Копи в себе ца, — продолжал Штессан.

Мурза пытался глазами заглянуть себе за спину. Видимо, был уверен, что Лёшка переместился туда. Ухмылка с лица сошла. О чём он думал? Это было просто. Лёшка видел, как ему непривычно, неуютно в роли пленника. Недоумение соседствовало со страхом, ощущением ошибки, досадой, что всё так удачно складывалось и не сложилось.

Присутствовала и радость: как пацана отрихтовал, любо-дорого, страшилище. И брата его порезал, но, видимо, не до конца. Это жалко.

Плавали в Мурзе и другие мысли. Гипноз? Не гипноз? Пыхарь и Липа — суки. А всех остальных быстро обработали. Легли как кегли по сторонам. Страйк! Или это тоже гипноз? Кажется тебе, что стоишь, не двигаясь, в идиотском дворе, а на самом деле до сих пор сидишь в «паджеро». И ущипнуть себя нет никакой возможности, чтобы удостовериться.

Но — интересные комики. Циркачи! Жилет с пластинами, натурально. И сабля у другого. Великан вообще, скорее всего, тугодум, всё в массу. На стероидах, наверное, сидит. Его бы, конечно, под себя подгрести. Это был бы номер. Завалиться с таким дуболомом к Зиме, спросить про косарь баксов долга, посмотреть на его реакцию.

Где этот мальчишка, в конце концов?

Лёшка не ощущал в Мурзе ни раскаяния, ни жалости, ни угрызений совести. Не имел он и способности думать о последствиях наперёд. Мурза летел по ветру своих желаний, а желания у него были как угри или морские змеи в мутной воде, опасные, хищные, жестокие. Других не водилось.

— Найди самую жуть, самую мерзость, так любимую им, — прорезался голос Иахима. — Найди зло, что он есть.

Это было сложно.

Мысли вились в Мурзе, сплетались в один клубок. Казалось, будто сунул руку в аквариум, кишащий гадами. Ведёшь осторожно ладонь, а вокруг, царапая чешуйками, проскальзывая под пальцами, снуют змеи, шипят, покусывают, вот-вот наберутся смелости и набросятся. Где тут ухватить самую жирную?

— Если видишь ненависть, направленную на тебя, — словно услышал Штессан, — возьми её.

— Хорошо, — прошептал Лёшка.

Он потянулся к черной, с алыми прожилками змее внутри Мурзы. Змея хранила образ Лёшки, его глаза, его прыжок с лестницы, дом, в котором он жил, огрызок кирпичной стены у стройки на Егорова, Ленкин подъезд и то, как он пятился к нему спиной.

Змея была пропитана ядом.

— Возьми её, — повторил мечник. — И надень ошейник из своего ца. Это особая стяжка. Не на тело, на мысль. Затяни крепко-накрепко.

Ненависть извивалась и шипела. Лёшка посмотрел ей в слепые глаза, встряхнул. Шарик ца наплыл и, вытянувшись, охватил змею под маленькой, рассерженной головой тесным золотистым кольцом, врезался в чешую.

— Если готово, — сказал Иахим, — оставь его ненависть ему.

Лёшка кивнул и отпустил окольцованную змею обратно. Поблёскивая золотом, гад поспешно скрылся среди себе подобных. Интересно, подумалось, делает ли кольцо гада королём всех гадов?

Выход из ойме дался Лёшке неожиданно тяжело, его повело от Мурзы к забору, и только рука Штессана не позволила ему бултыхнуться в траву рядом с одним из вяло ворочающихся загонщиков.

— В порядке? — спросил Иахим.

— Да, — сказал Лёшка, у которого плясали в глазах золотистые мушки. — Теперь всё?

— Да.

— Эй! — крикнул Мурза. — Что вы со мной сделали?

Штессан повернул голову.

— Ты свободен, вянгэ, — сказал он.

— Серьёзно?

Мурза растянул губы в недоверчивой ухмылке.

— Ага, можешь шевелиться.

— Могу?

Мурза качнулся назад.

— Алексей, — хрипло позвал Мёленбек, — подойди. Мне нужно… сказать тебе…

Он поднял руку. Лёшка повернулся. Мурза, стиснув нож, послал его в открывшуюся Лёшкину спину. Придурки, успел подумать он. Циркачи! И вскрикнул от жуткой, прошившей насквозь боли. Даже не понял, что с ним. Ударила молния? Взорвался газовый баллон? Умер или жив? Что-то укололо щёку. Трава? Мурза сжался, стукнувшись лбом о туфли Пыхаря. Когда это он умудрился упасть?

Штессан откинул носком сапога выпавший нож-бабочку.

— Так это и работает, — сказал он.

— А как долго? — спросил Лёшка, подсаживаясь к цайс-мастеру.

Иахим пожал плечами.

— Если забыть о ненависти, то всего день. Может, два. А если помнить, то всю жизнь. Сам же и будешь подпитывать.

Мёленбек нащупал и сжал Лёшкино запястье. Его лоб пошёл трещинами, сквозь бороду, виски, нос, уродуя лицо, проступили ледяные наросты. С дыханием из цайс-мастера вырывались снежинки.

— Я всё-таки умираю, — сказал он.

Лёшка замотал головой.

— Нет-нет, у меня ещё есть кристаллы.

Он показал Мёленбеку оставшиеся камни, и тот выбил их рукой.

— Это не то… Алексей. Шикуак, он всё же убил меня. Я должен был… стать… — Мёленбек, наклонив голову, посмотрел на Лёшку. — Новым Шикуаком… там, в Замке…

Он закашлял. Со снежинками выплеснулись капельки крови. Лёшка поднял глаза на вставшего рядом Штессана.

— Мы можем отнести его в особняк.

— Нет, — слабо улыбнулся Иахим, — нам, видимо, пора.

— Почему? — спросил Лёшка.

— Здесь мало ца, — отозвался великан, присоединяясь к Штессану. — Эй, Боргоз-мехе, — позвал он степняка, распахнувшего халат на крапиву, — чего это ты вдруг?

— Земля должна знать, кто по ней ходит, — сказал, совершая некоторые телодвижения, Аршахшар. — Но пахнет здесь плохо.

Он завязал пояс.

— Иди уже, — притянул его к себе Мальгрув.

— Я — бустан-эрцен…

— Да-да, мы знаем.

— Мы хотим попрощаться, Алексей, — сказал Штессан.

— Господин Мёленбек! — качнул будто уснувшего цайс-мастера Лёшка. — Господин Мёленбек, они уходят!

— Да, — выдохнул тот. — Я не могу… держать их больше…

— И всё?

Мёленбек едва заметно кивнул.

— Алексей…

Лёшка поднял голову.

Штессан, Мальгрув и Аршахшар стояли перед ним. Три, блин, мушкетёра. Иахим подмигнул. Великан стукнул кулаком в грудь.

— Ещё свидимся, Алексей-мехе, — пообещал степняк.

Их фигуры медленно потускнели, выцвели, сквозь них стали видны крапива, бетонная панель, дом, уныло ворочающийся Мурза. С минуту они ещё держались, теряя мелкие детали и черты, Аршахшар запахнул халат плотнее, Штессан толкнул плечом Мальгрува.

— Береги…

Что надо беречь, Лёшка так и не услышал. Силуэты растаяли, разлетелась, будто пух, золотистая пыль. Остался один Мёленбек, из-под которого холодным ручейком потекла вода, намочила, торя путь, Лёшкины джинсы.

— Господин Мёленбек.

Лёшка затряс поседевшего, обрюзгшего старика, надеясь вывести его из сонного, сомнамбулического состояния.

— Да, — отозвался цайс-мастер.

— Вы таете!

— Я таю, — согласился Мёленбек.

— Что мне делать?

— Ничего. Уже ничего не сделать. Я сбежал, — Мёленбек разразился смешком. — Меня упрекали, а теперь… никого нет в Замке-на-Краю.

Он с трудом шевельнулся. На Лёшку уставился чёрный глаз. Улыбка разлепила синеватые губы. Лёд, прихвативший щеку, звонко треснул.

— Я обманул…

Голова его привалилась к Лёшкиному плечу.

— Но вернулся я не только поэтому, — прошептал Мёленбек. — Видишь ли, я никогда не бросал своих секретарей. Они умирали, бывало, но моей вины в том было… Нет, она имелась, конечно, но я всегда старался, чтобы у них была возможность…

Он кашлянул в ладонь. На глазах у Лёшки большой и указательный пальцы цайс-мастера покрылись льдом и растрескались, но он не обратил на это никакого внимания, лишь сбрызнул кровь с ладони на землю.

— Ты прости меня, Алексей, за письмо, — сказал Мёленбек. — Но мне нужно было, чтобы ты не ждал помощи, чтобы я и ребята не маячили за твоей спиной.

— Зачем?

— Подумай сам.

— Чтобы я был злее?

— Не только. Когда ты знаешь, что тебе не на кого надеяться, ты включаешь все свои резервы. Ты… умираешь, чтобы жить.

— А если бы я сбежал? — спросил Лёшка.

— Но ты же не сбежал.

В тихом голосе Мёленбека почудилась слабая улыбка.

— Я хотел, — сказал Лёшка.

— А потом?

Они помолчали. В цайс-мастере что-то потрескивало, он клонился всё ниже, несколько ледяных игл прорвали пальто у него на спине и застыли, не решаясь расти дальше. Ветерок покачивал крапиву, Ромка спал, недалеко стучал мяч и кричали дети. Пролетел, скрылся в ветвях тополя ворон.

— Как-то всё кувырком, — сказал Лёшка.

— Ты о чём? — взяв паузу, спросил Мёленбек.

— Обо всём этом.

— Так только и бывает. Знаешь… многое бы отдал, чтобы посмотреть… как там Паргид… сейчас… Хесе, все эти… букашки.

— Наверное, кричат: «Всё пропало!».

Мёленбек хмыкнул.

— Не удивлюсь. Алексей, в нагрудном кармане…

— Достать?

— Да.

Лёшка осторожно сползал рукой к холодной, мокрой, в неровностях льда груди цайс-мастера. Из маленького кармашка камзола или пиджака под пальто достал перстень.

— Моё… хельманне, — выдохнул Мёленбек.

— Но я не смогу, — сказал Лёшка. — Как я без вас?

— А как ты сделал это? — цайс-мастер качнул головой в сторону Мурзы.

— Я?

— Здесь просто мало… ца, — прошептал Мёленбек. — А ты… способный секре…

Он сжал Лёшкино запястье.

— …тарь.

Кисть его сломалась, распалась на ледяные куски.

— Господин Мёленбек!

Лёшка попытался удержать заваливающегося к земле цайс-мастера, но тот был слишком тяжел, слишком холоден. Пальто разошлось, намокший камзол облез, открывая прозрачно-синее тело, ямки позвонков, наледь лопатки.

— Солье!

Казалось невозможным звать цайс-мастера по имени, но Лёшка хотел хоть таким способом заставить Мёленбека ожить.

Не помогло.

Пальцы в конце концов соскользнули, и старик ничком, ледяной глыбой, облачённой зачем-то в одежду, уткнулся в траву. Через мгновение тело его надвое расколола трещина, пальто окончательно разошлось, тряпки облетели, и всякое сходство с человеческой фигурой пропало. Лёд быстро таял, и Лёшка какое-то время просто стоял рядом, отступая от несмелых, натекающих из-под глыбы ручейков.

Перстень в кулаке врезался в ладонь.

Тяжело, неуклюже ворочалась боль, с которой надо было как-то сжиться, а она то поднималась волной, подступая к горлу и перехватывая дыхание, то опускалась вниз, обнажая странную пустоту в Лёшкиной душе.

Будь Ке-Омм хоть трижды спасён, но Штессан, Мальгрув, Мёленбек…

Лёшка зажмурился, мотнул головой и пошёл будить брата. Ромка проснулся, стоило его лишь тронуть за плечо.

— А где эти? — спросил он, оглядываясь.

— Кто?

— Странные мужики.

— Ушли, — сказал Лёшка. — Раскидали уродов и ушли.

Ромка пощупал бок.

— А меня ранили или нет?

— Я тебе потом расскажу.

— Не, я же помню. Рубашка, смотри, вся в крови. Хрен отстираешь теперь.

— Нафиг ты полез-то? — спросил Лёшка.

— Ага, а с кем бы я потом в хоккей играл? — фыркнул Ромка. Он недоверчиво просунул палец в дырку на рубашке. — Мурзу тоже отметелили?

— В кустах лежит.

— И Липу с Пыхарем?

— Всех.

— Ну и ладно, — сказал Ромка, — всё равно я от них двигать хотел.

Они направились по тропке к углу дома. Мимо протекающей из-под вороха одежды к забору, под уклон, лужицы. Мимо скорчившихся загонщиков, обнимающих колени, землю, траву. Ромка уважительно присвистнул.

— Круто они их.

Из крапивы выпросталась рука, попыталась поймать Лёшку за штанину, но промахнулась.

— Ты-ы-ы!

Сквозь стебли, листья всплыло лицо, закачалось, до неузнаваемости искажённое, щёлкнуло зубами и с протяжным стоном пропало.

— Блин! — вскрикнул Ромка, отскакивая. — Кто это?

— Мурза, — сказал Лёшка.

— О! Дай я ему камнем влуплю!

— Не надо, — Лёшка остановил брата, кинувшегося искать подходящий булыжник. — Он тут ещё долго лежать будет.

— Я бы ему голову проломил, — сказал Ромка.

Через узкий проход они выбрались на улицу, оставив позади изгиб бетонного забора.

— Ты вообще не туда побежал, — сказал Ромка, — сюда надо было.

Лёшка не ответил. Глинистая обочина вела к перекрёстку. Шагая, он думал: неужели всё кончилось? И не верил. Ну, глупо же! Глупо, быстро, нелепо, так не должно было быть. Так не бывает! Не мог Мёленбек растаять! Он же цайс-мастер! Цайс-мастер…

Не будь рядом Ромки, Лёшка, наверное, заревел бы.

— Постой, — сказал он брату, свернувшему в сторону дома. — Нам сначала к особняку.

— Зачем? — спросил Ромка.

— Там где-то Женька с Тёмкой…

— А что вы с Мурзой не поделили?

— Я не поделил, — сказал Лёшка. — Женька с Тёмкой защищать меня бросились.

— Круто.

Ромка связал на животе углы рубашки. Объяснил, что иначе стрёмно. Так кровь почти не видна, никто не прикопается. Шли медленно. Лёшка едва волочил ноги, ощущая в каждом движении протест мышц. Напрыгался. Набегался. Израсходовал весь адреналин. И ца. Сегре-тарьо более чем пуст. В конце концов, Ромка даже плечо подставил.

— Ты это… смотри!

— Смотрю.

Брат заглянул в лицо.

— Не умрёшь?

— Не.

Когда до Шевцова оставалось метров пять, они увидели, как по ней, поддерживая друг друга, бредут-ковыляют похожие на них двое. Такие же измызганные, усталые, побитые. В разорванной штанине одного мелькала голая, с синячищем, нога. Плащ другого не имел рукава и, кажется, пуговиц.

— Хэй! — прохрипел Лёшка.

Идущие подняли головы.

— Сазон! — прокричал один.

— Чтоб я сдох как какодемон! — выдохнул второй.

— Блин, — сказал Лёшка, чувствуя, как сами собой разъезжаются в улыбке губы, — как я рад вас видеть!

Они сползались на угол перекрёстка, словно уцелевшие бойцы поверженной, раскиданной по холмам армии. Остановились, сцепились руками, столкнулись лбами, для чего Ромка, чтобы соответствовать, даже встал на цыпочки, и никого это не возмутило и не рассмешило, он был с ними.

— Ты жив, Сазон, — сказал Журавский.

Нос у него был разбит, шея была красная, в царапинах. У Тёмыча заплыл левый глаз, да и правый выглядел ни черта не лучше.

— Вас, похоже, хорошо отлупили, — сказал Лёшка.

— На себя посмотри, — отыграл Женька.

— Ага, страшный, как зомби, — поддержал Тёмка.

Кто первым прыснул, Лёшка так и не уловил.

То ли проняли их собственные цветастые физиономии, то ли стресс потребовал выхода, но через секунду вчетвером они гоготали во всё горло, морщась от болячек, сгибаясь и хватаясь друг за друга, чтобы не упасть.

— А меня Мурза вот, порезал, — Ромка показал развязанную рубашку, — только раны нет. Но была, я помню.

Женька с Тёмкой синхронно кивнули.

— Бывает.

— В печень целил.

— И вообще — кровь, — добавил Ромка.

— А что вообще с Мурзой? — спросил Журавский.

— Лежит в крапиве, — сказал Лёшка.

— Мёртвый? — прошептал Тёмка.

— Живой. Но ему надолго хватит.

— Значит, всё? — спросил Женька.

Лёшка вздохнул.

— Всё.

Они ещё смеялись, пересказывали по пятому, по десятому разу, как сражались с прихвостнями Мурзы, Ромка, как самый живой, нарезал круги, белея макушкой то справа, то слева, а Лёшка нет-нет и замирал среди общего веселья, жмурился от укола в сердце, и голос его какое-то время звучал искусственно, словно с подзавода.

Ничего, конечно, не закончилось.

Ромка попросился жить с ними. Отец, как ни странно, не возражал. Даже денег дал на первое время. Мама сказала: «Хорошо», но распределила домашние обязанности. Лёшка устроился работать в пиццерию на кассу. На всё лето. Журавского взяли курьером на развозки. Тёмку упекли на дачу, подальше от компьютера и интернета.

Мурза больше не объявлялся.

На вечернем киносеансе у Лёшки случился первый настоящий поцелуй. А фильм не запомнился вообще никак. Они с Ленкой потом хихикали насчёт этого фильма, потому что у неё тоже обнаружился провал в памяти.

Динке же казалось подозрительным, что Лёшка, оставшись один в комнате, периодически запирается на замок. Ей было до мурашек интересно, чем он там занимается, поэтому она подкрадывалась к двери и, замерев, превращалась в слух, надеясь хоть чуть-чуть разузнать о том, что происходит внутри.

В основном там поскрипывали полы. Но не так, будто человек ходит, а будто он стоит на месте, изредка перенося центр тяжести с ноги на ногу. Ещё там как будто менялся свет, на короткие мгновения из жёлтого становясь более светлым, золотистым. Один раз Динка услышала, как Лёшка шумно выдохнул, и какой-то чужой мужской голос произнёс: «Ай-шан, Алексей-мехе! Ты как гугуц-цохэн, только мало-мало без ца».

Какая-то компьютерная игра, подумала Динка. Наверное, взрослая и дурацкая. Иначе зачем запираться?

Эпилог

Власть. Деньги. И женщины.

Виктор Владленович Вощанович с юности считал, что именно в этом и должны состоять устремления каждого настоящего мужчины, самца. Поиметь как можно больше первого, второго и третьего. Согласитесь, дом, дерево и сын на фоне власти, денег и женщин выглядят бледновато. Эрзацем каким-то. Набором для лохов. Нет, Виктор Владленович лохом себя не числил.

Причём и власть, и деньги виделись ему какими-то сакральными, самодостаточными артефактами, часто проистекающими друг из друга, тогда как женщины имели сугубо утилитарный интерес. Женщины были как приз, как подтверждение мужской силы, как результат правильного распоряжения двумя первыми составляющими.

Конечно, каждый сверчок знай свой шесток. И Виктор Владленович в свои сорок три года уже понимал, что куда-то в эмпиреи путь ему заказан. Хотя, бывало, он видел сны, в которых принимал под свою руку город, область (обязательно с вынесенными ключами и жалостливыми физиономиями жителей на заднем плане), приглашался в «Газпром» и даже ощущал задницей мягкость депутатского кресла в Думе. Иногда он просыпался в своей двухкомнатной квартире с тающим сладким ощущением, что вокруг него простор собственного дворца, изысканный интерьер, вкрапления антикварной мебели, и щурился от хрусталя, сверкающего ему из зыбкого мира сновидений. Впрочем, квартирой своей он был доволен.

Современная кухня с вытяжкой, посудомоечной машиной, конвекционной плитой и гранитной столешницей вполне соответствовала его нынешним запросам.

В одной комнате Виктор Владленович устроил рабочий кабинет с книжным шкафом до потолка, большим столом, компьютером и вместительным мини-баром. Другая комната была отведена под спальню с пышной кроватью, с гигантским телевизором на стене напротив, с тяжёлыми шторами на окне и с креслом под торшером в дальнем углу.

Вполне себе берлога холостяка.

Где-то полтора года назад Виктор Владленович, благодаря экономическому образованию и другу детства, выбившемуся в директорат одного холдинга (это — в первую очередь), получил должность начальника расчётного отдела местного объединённого филиала. С лёгким сердцем он покинул место заведующего складом мелкой оптовой сети и принял под своё начало рабочий коллектив численностью в двадцать два человека.

Оклад был хороший. Коллектив — замечательный. Все — женщины. Плановики, нормировщицы, бухгалтера. От трёх человек, правда, под видом оптимизации пришлось сразу избавиться, вытолкать на пенсию. Ну, право, тебе шестьдесят, песок сыплется, а ты всё за работу держишься. Непорядок. К внукам прошу. На дачу. Тем более, у нас модернизация, компьютеризация, не для старых мозгов.

С остальными можно было работать.

Виктор Владленович проявил себя начальником компанейским, печенье, конфеты, чаёк. Анекдоты. Подтянут, костюмчик с иголочки. Но покрикивал, распекал, вызывал к себе. Где-то был импульсивен и потом просил прощения. Где-то был по-отечески строг. Ко всякой работнице имел свой подход. За год переспал с шестью. Не так уж и плохо: по два месяца на осаду женской крепости.

Первой пала Аллочка Маркова, юная, двадцатидвухлетняя девушка. Недели две Виктор Владленович к ней присматривался, один раз отругал за ошибки в отчёте, и всё, глаза на мокром месте — можно подсекать. Вызвал в кабинет, долго утешал, касался рыженьких волос, говорил, что, конечно же, погорячился, но таков характер, простите, Аллочка, великодушно, как вы смотрите на такую компенсацию, как поход в ресторан?

Аллочка смотрела осторожно, но в пятницу вечером он повёл её в тихий «Фламинго» на Московской, а к полуночи, как и подразумевалось, она очутилась в его спальне. Там Виктор Владленович всецело отдался процессу, и кривоватые ноги Аллочки, а также её пьяный шёпот («Вы же не уволите меня, Виктор Владленович?») нисколько ему не помешали.

Уволить он её, конечно, не уволил. Но попросил о связи никому не рассказывать. Мы — два взрослых человека…

И он был — власть.

Второй осаду держала Ольга Несимская, женщина серьёзная, замужняя, едва-едва за тридцать, круглую дату, понятно, справили всем коллективом. Имела, кстати, ребёнка семи лет, мальчика, первоклассника. Мужа любила. Это обстоятельство придавало особую пикантность намеченному Виктором Владленовичем адюльтеру. Обиняками он вызнал, что на Ольге Сергеевне висит приличный кредит, и, собственно, семья находится в затруднительном положении, от месяца к месяцу едва сводя концы с концами.

Вызвав её к себе, Виктор Владленович проявил участие и сказал, что из фонда оплаты у него есть возможность премировать нескольких работниц в размере месячного оклада, но для этого, так как холдинг умеет считать деньги, необходимо использовать сверхурочные часы. То есть, оставаться в отделе допоздна. А уж сводок и отчётов головной офис всегда запрашивал по максимуму. Как раз полугодие на носу.

Что его подкупило, Ольга Сергеевна оказалась ещё и умной женщиной. Сошлись на полутора окладах, и Виктор Владленович, торопливо, покрываясь мурашками, поздним вечером взял её прямо на рабочем столе.

Сладость — ни с чем не сравнимая.

Потом были Маша, Света, ещё одна Маша (Мария Фёдоровна, как царица) и Таня, которая оказалась особой высокочувствительной и всё же уволилась через месяц. Галочку напротив неё Виктор Владленович уже поставил, поэтому никаких душевных терзаний не испытал. Боже мой, сама дура!

Отношения в коллективе оставались ровные, иного Виктор Владленович не допускал. Женщины, конечно, перешёптывались, поглядывали. Он же чувствовал себя почти султаном в гареме. На Новый Год наметил себе, так сказать, вишенку на торте. Ирина Георгиевна Сазонова, тридцать шесть лет, блондинка, крашеная в брюнетку, двое или трое детей, но фигура очень даже ничего, многие не рожавшие обзавидуются, лицо тонкое, с налётом утомлённой аристократичности, или же просто усталое, с тенями, но в его вкусе, попа не оплывшая, лодыжки замечательные. Виктор Владленович представил Ирину в своей спальне, на фоне падающего за окном снега, на полосатой тигровое простыне и едва не захлебнулся слюной.

Ирочку к соитию он подводил аккуратно, намёками, невинными шутками, то за талию придержит, то пальцев, перенимая бумаги, коснётся. А в следующий раз вызовет и выволочку устроит. Пырф-ф! — папку вверх, это отчёт? Это, я вас спрашиваю, Ирина Георгиевна, отчёт? Вам надо усерднее работать с цифрами!

Как ни странно, не сработало.

Виктор Владленович, соорудивший из спальни романтическое бунгало с гирляндами, фруктами и шампанским (пришлось повозиться, между прочим), неожиданно оказался вынужден встречать Новый Год в одиночестве. Сазонова ушла с рабочего праздника, просто-таки плюнув ему в душу. Он не успел ни поговорить, ни пригрозить, лишь растеряно наблюдал, как она выходит в двери. Не бежать же за ней посреди общего веселья? Тем более, что он как раз подписался участвовать в каком-то бестолковом конкурсе.

Но ничего, Виктор Владленович намотал на ус и взялся за полноценную осаду крепости. Январь, февраль, март пролетели в череде изматывающих манёвров. Виктор Владленович то скандалил, то прощал, то отказывался от своих слов, предлагал мировую, делал комплименты, орал, орал громче, хватал за руки, приносил извинения, делал небольшие презенты и один раз даже стукнул кулаком по столу.

Сазонова, его упрямая Ирочка, краснела, бледнела, поджимала губы, утыкалась в бумаги и переделывала, пересчитывала, исправляла, как он просил. Он даже стал думать, не уволить ли её к чертям. Ну, честное слово, детский сад! От неё хотят-то самую малость. Нет, закусилась. Что ж, он тоже может закуситься.

Грамотная осада состоит в чём? В том, чтобы дать осаждённому расслабиться между приступами. И Виктор Владленович неделю или десять дней как бы терял к Сазоновой интерес, наблюдая издалека, с высоты положения, как она отмокает, отходит, размораживается, а пальцы и губы перестают мелко подрагивать при звуках его голоса. Дадим ещё денёк? Конечно, дадим! Звери мы что ли?

Ах, красивая!

Конечно, через эти десять, хорошо, одиннадцать дней всё начиналось снова. Сазонова! Ты! Где? Ты думаешь, эти цифры… Да я! Виктор Владленович, распаляясь, изливал накопленное на пойманную врасплох Ирочку. Багровел, некрасиво брызгал слюной, чувствуя изнывающую натянутость внизу живота. «Здесь не богадельня! Мне нужны профессионалы, а не слепые клуши, которые не могут сложить одно число с другим и получить сумму! В конце концов, вы думаете нормально работать?».

Так пролетели апрель и май.

Всё по науке. Конечно, ему было немного жалко Ирочку, она осунулась и стала прятать глаза. Но сама ведь дура. Ей чуть ли не прямым текстом говорят, что в её ситуации кочевряжиться смысла нет, кровать готова или, пожалуйста, безработных много, можно и пополнить, так сказать, собой контингент за дверями. А дети? А квартплата? А одежда-обувь-еда? Можно же чуть-чуть уступить!

В конце мая Виктор Владленович подслушал, как Сазонова жалуется Олечке Несимской о том, насколько он не выносим, как костью стоит в горле, и о том, что моча в голове и мозг не совместимы. На что Олечка, умница, выпалила ей в растерянное лицо: «Ирка! Он же переспать с тобой хочет! Фишка у Вощановича такая, он через постель самоутверждается в женском коллективе (что было немножко обидно), переспишь, он и отстанет, у него сразу это… интерес пропадает».

Виктор Владленович порскнул к себе в кабинет и даже руки потёр: ну, теперь-то, кажется, дело двинется. Фигуры расставлены, ходы записаны. Полная ясность в глазах и телодвижениях. Должна уступить.

И вот пошла уже третья неделя июня, отлетел чёртов пух, город омыло дождём, потрясло громом, ошпарило грозой, а Сазонова словно Олечку Несимскую и не услышала. Похорошела, посвежела, сделалась нестерпимо притягательной, словно у неё, втайне от Виктора Владленовича, появился ухажёр. Или же решилась и готовит себя к ночи с начальством? Вот это было бы хорошо.

Вчера Виктор Владленович вызвал её к себе и сказал: «Ирочка, головной офис планирует сокращение в нашем отделе, и вы являетесь одной из кандидаток на эту, не скрою, болезненную процедуру. Вы — хороший работник, да, но как-то мы с вами… не срабатываемся. Послезавтра я жду вас у себя на квартире. Мне думается, мы всё обговорим и подведём какую-то общую черту под нашими прошлыми и, надеюсь, будущими отношениями».

И завтра… Да, завтра.

Створки разошлись. Виктор Владленович шагнул из лифта и, придерживая сумку локтем, полез в карман брюк за ключами. Куда она денется? — весело подумалось ему. Всё, или сюда, или на все четыре стороны. Хватит уже чесаться. Открыв дверь (два замка), он скинул туфли, защёлкнул «собачку», навесил цепочку, освободился от носков, закинул их в корзинку в ванной и босиком пошлёпал в спальню. Там он достал из сумки ало-золотистую коробку дорогих конфет и пузатую бутылку шампанского, поставил их на низкий стеклянный столик, предвкушая, как будет пододвигать его Ирочке, ах, попробуйте, попробуйте, замечательное пралине, и замер.

В затенённом шторой кресле в углу кто-то сидел.

Вощанович мотнул головой. Ну, бред, обман зрения. Механически прикрываясь от морока опустевшей сумкой, он потянулся к выключателю на стене.

— Не надо, — сказали вдруг из кресла.

Виктора Владленовича продрало холодом и следом сразу же бросило в жар. Это кто? — метнулись мысли. Спецслужбы? Убийца? Сосед с верхнего этажа сполз на балкон? Сумка выпала из ослабевшей руки.

— Виктор Владленович? — уточнили из кресла.

Голос был молодой, но очень неприятный, злой. Чувствовалось, что его обладатель к хозяину квартиры не очень настроен.

Вощанович кивнул.

Человек встал и шагнул ближе. Виктор Владленович обнаружил, что смотрит, в сущности, на мальчишку, на парня лет шестнадцати-семнадцати, высокого и худого, с едва пробившимися усиками. Вор! — подумал он. Форточник! Залез, чтобы обворовать. Но почему не сбежал? Не нашёл денег?

Деньги на хозяйство у Вощановича лежали в кухонном шкафчике, под ножами и ложками, в старых газетах. Поройся — и вот они. Виктор Владленович прищурился, обретая поколебленную было уверенность в себе.

— Ты! Ты вообще кто такой?

Он с силой, стараясь устрашить гостя, хлопнул ладонью по выключателю. Вспыхнула люстра. В её свете стало видно, что парень не испугался ни хлопка, ни тона. Рубашка, курточка, джинсы, старые кроссовки. Какой-то совсем приземлённый видок.

— Виктор Владленович, я хочу вас предупредить, — сказал он.

— Чего?

Вощанович шагнул к парню, но нога его неожиданно проскользнула на месте. Словно попыталась забраться в горку и не смогла одолеть подъём. Парень, заметив этот казус, улыбнулся.

— Виктор Владленович, не старайтесь, — сказал он. — Вы не сможете ко мне приблизиться.

— Не смогу?

— Нет.

Вощанович, усмехнувшись и глядя незнакомцу в глаза, попробовал поднять колено, но воздух над ним мягко, до резиновости, уплотнился и оттолкнул конечность обратно.

— Ты…

Виктор Владленович царапнул пальцами пересохшее горло. Ему сделалось страшно. Так страшно, как бывает только в детстве, когда душа уходит в пятки, внутри всё льдисто звенит, а за зажмуренными глазами вокруг кровати в темноте бродят иррациональные, страшные, косматые, зубастые существа, бабаи, ведьмы, волки, проглоты, карлики, которые, вынь только пятку, откусят пятку, вынь голову, откусят и голову.

А тут вот стоит такое…

— Как ты…

Виктор Владленович понял вдруг, что сейчас грохнется в обморок. Странный мальчишка. Не в щелку же проник.

— Я хочу вас предупредить, — повторил гость. — Оставьте м… Ирину Сазонову в покое. Тогда я оставлю в покое вас.

— Что? — слабо произнёс Вощанович.

— Вы перестанете издеваться над Ириной Сазоновой и не уволите её, — с нажимом сказал парень. — Это понятно?

Виктор Владленович кивнул.

— Д-да.

— Я очень на это надеюсь. Иначе вы узнаете, что такое болевая стяжка.

— Я? Нет. Я понял. Зачем?

— Тогда я пойду? — спросил парень.

— К-конечно.

— А вы это… можете отмереть.

— Спа… спасибо, — Виктор Владиленович сделал шажок в сторону, чтобы гость беспрепятственно нырнул в проход.

Но парень, пугая, вернулся к креслу.

— До свиданья, — сказал он и шагнул в стену, оклееную тёмными, с золотистым тиснением обоями.

Стена не приняла гостя, отозвалась стуком.

Вощанович приоткрыл рот, а парень, потерев стукнутый лоб, улыбнулся и сказал:

— Далеко мне ещё до Солье.

Выдохнул, пожал плечами и, подступив к стене снова, пропал.

Виктор Владленович поморгал, но проверять, имеется ли там замаскированная дыра, поостерёгся. А ну как никакой дыры нет? Человек, понимаете, сквозь стену… Человек сквозь стену, а тебя — в «дурку». Нет уж, спасибо.

Вощанович сел на кровать, подтянул столик и вскрыл коробку конфет. Он ел конфеты одну за одной, совершенно не чувствуя вкуса. Странно, думалось ему, чудеса. А ещё болевые стяжки. Виктор Владленович поёжился. Когда коробка опустела, он неожиданно вскинулся и спросил стену:

— А кто такой Солье?

Но стена ему, конечно, не ответила.

Content

Секретарь
Андрей Кокоулин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог