Возвращение в Пустов

Андрей Кокоулин

© Андрей Кокоулин, 2018

ISBN 978-5-4493-8111-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В вагоне было накурено и холодно.

Ни белья, ни матрасов. Ревели дети. Какие-то тетки с тюками тряпья мотались туда и сюда по проходу, все время заставляя Шумера отклоняться и толкать плечом в плечо соседа справа. Сосед, худой высокий мужчина в плаще и с «дипломатом» на коленях, каждый раз болезненно морщился и несколько секунд потом играл желваками, словно сдерживал в себе желание вскочить и дать в морду.

Вслед теткам неслась ругань, но те лишь злобно отбрехивались.

Кроме табака пахло потом, мокрой кожей и рыбой, а еще вонючими обедами, которые для кондиции требовалось лишь залить кипятком. Пряный химический дух наплывал то слева, то справа, и Шумер, сглатывая слюну, закрывал глаза. В темноте успокаивать желудок, протестующий и согласный давиться даже этой химией, было почему-то легче.

— А мы валетика!

За откидным столиком у окна играли в «тысячу».

Играли втроем. Плотный, с бульдожьим лицом мужчина в кургузом, идущем складками пальто и шустрый, востроносый малый в пиджаке поверх водолазки и в кепочке, примявшей рыжие волосы, изображали незнакомых друг другу попутчиков. Они сидели наискосок от Шумера, и он примечал, как у них виртуозно получается координироваться. Как бы невзначай цепляя карты, порхали пальцы, скрещивались, складывались в зыбкие знаки.

А глазом — ни-ни.

— Пиковый марьяж! Значит, пики — козыри, граждане!

Третьим игроком был хорошо подстриженный парень лет девятнадцати-двадцати, пытающийся выглядеть взрослым. Румянец азарта плясал на его щеках. Одежда — джинсы и кожаная куртка, из рукава которой выглядывает манжет дорогой рубашки. Шелковый пижонский шарф обернут вокруг шеи. Шумер так и не понял, как его занесло в общий вагон. Впрочем, кажется, никаких других вагонов в составе и не было.

Все равно странно.

— Кто ходит?

— Твоя ходка, парень.

— Тогда по бубям.

Щелкнула, ложась, карта.

— Вот ты ушлый!

Рядом с парнем, подобрав под себя ноги, сидела одного с ним возраста девчонка. Юбка в косую полоску. Короткое пальто. Уткнувшись спутнику в плечо, она с закрытыми глазами слушала плеер. Лицо ее было симпатичным, умело накрашенным, но Шумеру казалось пустоватым. То ли из-за того, что он не мог увидеть ее глаз, то ли из-за того, что она жевала. Челка светлых волос падала на лоб.

Тук-тук — выбивали колеса на стыках. Тук-тук. Челка покачивалась в такт, кончиками волос задевая ресницы.

— Все!

Парень, улыбаясь (видно было, как внутри его просто-таки распирало от победы), собрал последнюю «взятку». Рыжий малый досадливо ткнул в плечо мнимого незнакомца-соучастника:

— Слышь, везет человеку!

«Бульдог» поморщился:

— Ладно, считаем! Кто сколько объявлял?

За мутным от грязи окном проскочили домики, и снова потянулись леса и поля, прореженные линиями электропередач, деревеньками или отдельными, непонятного назначения зданиями, подходящими чуть ли не вплотную к путям.

Склады? Какие-то железнодорожные строения вроде депо?

Шумер этого не знал. Тем более, часть утягивающихся за окно зданий выглядели брошенными в процессе строительства.

— Так, у меня — сто шестьдесят!

— А, это с бубновым марьяжем, что ли?

— С ним. Плюс пиковый в самом начале, — радовался парень.

— Это тебе повезло, честное слово, — уныло почесался рыжий. — Фарт прилип к руке. А у меня, значит, два короля и две десятки. Пишем, да?

— Пишем, — кивнул «бульдог» и вывел шариковой ручкой на тетрадном листке новые цифры. — У тебя всего двести двадцать. У Вячеслава — семьсот. Ну и у меня — триста шестьдесят. До тысячи, собственно, всего-ничего чесать.

По проходу пробежал голопопый ребенок в маечке. Ребенок визгливо хохотал, за ним — «Сейчас поймаю! Ай, поймаю!» — протопала дородная мамаша.

Худой сосед с «дипломатом» болезненно среагировал и на нее.

— Вы можете потише? — произнес он, наклонившись.

— Постараюсь! — обернулась мамаша.

Сосед выпрямился, убрал локоть, поставленный Шумеру на бедро.

— Извините.

— Голова? — спросил Шумер.

— Она самая.

Сосед попытался улыбнуться, но, видимо, от приступа боли уголок губы пополз вниз.

— Ой, а возьмите анальгину, — свесилась с верхней полки рука.

На ладони белел кружок таблетки.

— Спасибо, анальгин не помогает.

Рука повисела и утянулась обратно.

— Как знаете.

— Простите. Я могу попробовать.

Шумер развернулся к соседу и чуть исподлобья посмотрел в измятое морщинами лицо. Отметил высокие скулы и желтоватую кожу. Недельная щетина была похожа на серую пену. Издерган. Измучен. Какая-то внутренняя борьба.

— Руку можно? — спросил Шумер.

— Зачем?

По лицу соседа скользнула гримаса. Он уже видел в Шумере мошенника и выжигу, который только и ждал подходящего случая, чтобы поиметь профит с легковерного пассажира. Знаем, знаем, читалось в его больных глазах, подсаживаются такие на свободные места, уши торчком, сболтнешь лишнего, а перед тобой уже специалист нужного профиля, истово желающий безвозмездно поучаствовать. Хочешь, строитель, хочешь, юрист, хочешь, человек со связями, помогающий решать любые проблемы.

Или вот врач.

Наверное, и средство чудодейственное припасено, в жестяной, для солидности, коробочке. Пилюлька какая-нибудь. Последняя. Которую можно оторвать от сердца за двести или триста рублей.

Впрочем, Шумер сознавал, что в немалой степени сам способствует такому отношению к себе. Он отправился в Пустов спонтанно, в чем был. Родные места позвали его, и он поехал, к счастью, обнаружив в карманах старого пальто достаточно денег на билет. Не хватило денег, пошел бы пешком. Ему не составило бы труда.

Но раз поезд — то что ж, поезд.

А большой город — Бог с ним. Не повезло. Да и должно ли было? С самого начала как-то не сложилось. Почему б не вернуться?

Расстались легко.

Конечно, человек без вещей, в темных, в мелкую полоску, мятых брюках, желтой футболке и пальто, да еще и слегка побитый, симпатий в поезде вызывать не будет. Шумер это понимал. Но куда от себя денешься?

— Я должен пульс ваш проверить, — сказал он соседу.

— Вы уверены?

— Да, — сказал Шумер.

— Чё, доктор что ли? — перегнулся к нему рыжий в кепочке. Пихнул в плечо, подмигнул крыжовенным шулерским глазом.

— Почти.

— Может и меня потом посмотришь?

— Коля, ты в игре? — одернул рыжего «бульдог». — А то я раздал.

— Не фартит же.

— Значит, Вячеслав с нас поимеет.

— Ну, не, как это поимеет? Мы еще поборемся.

Рыжий подсел к столу.

— Может, это, ставочки поднимем?

Гремя собранными стаканами, прошла проводница — грудастая женщина с невыразительным, неумело накрашенным лицом. В поджатых губах ее прятались раздражение и недовольство. Шумер мельком подумал, что она ненавидит свою работу. Найдется жертва, на ней проводница и выместит эту ненависть. Что тут думать?

Хлопнула дверь. Протянуло холодом по ногам. Оббивая углы полок гигантских размеров сумкой, по вагону потащилась очередная тетка, перетянутая платками, как пулеметными лентами.

— Ганна! — позвали ее обратно. — Ганна, звертайся!

— Шо?

— Звертайся!

Бум! Бум! Сумка поприветствовала Шумера, царапнув затылок. Тетка, потоптавшись, пропала в проходе. Снова зашлепали карты.

— По крестям!

— Так что? — спросил сосед.

Опустив глаза, Шумер увидел протянутую к нему руку, смятый к локтю рукав плаща, обнажившуюся кожу.

— Извините, я просто…

Шумер окольцевал большим и указательным пальцем чужое запястье. Пульс у соседа был торопливый, галопирующий. Куда спешит? Он слегка надавил.

— Двадцать семь минут.

— Что? — не понял, наклонился сосед.

— Через двадцать семь минут боль пройдет, — сказал Шумер. — Можете засекать.

— И все?

— А что еще? — удивился Шумер.

Сосед отпустил рукав.

— Как-то вы странно… — он мельком взглянул на часы. Его худое лицо на мгновение вновь скомкала болезненная гримаса. — И что… денег не надо?

— Нет, — улыбнулся Шумер.

— А червовый марьяж! — донеслось от столика.

Рыжий выложил даму и загоготал.

Сидящий напротив Шумера полный мужчина, до того посапывающий и причмокивающий во сне, в пуховике, в джинсах, с пакетом в ногах, вскинулся, вытаращил глаза:

— Что, уже приехали?

— Сиди, дядя! — сказал ему рыжий.

— А Пустов? — принялся крутить головой тот.

За окнами тянулся лес, подступающий к железнодорожной насыпи, темный, перепутанный, не хоженный. Ель, береза, ель, ель, ель. Лишайные ветки. Густая хвоя. Скакали столбы, провешивая провода. Проскочила серая будочка, блеснула стеклом.

— До Пустова еще три часа, — сказал Шумер.

— А-а.

Полный мужчина успокоился и, опустив голову на грудь, засопел снова.

— А мне, значит, ждать до трёх? — спросил худой сосед.

— Да, — кивнул Шумер. Он поднялся. — Двадцать семь минут. Уже меньше. Подержите место?

— Конечно.

Вагон был набит битком.

Общий. По три, по четыре человека на нижних полках. На верхних — относительный, но комфорт. Хрипело радио. Пятки лежащих наверху норовили засадить в лоб.

Где-то спали, где-то пили. Звякали ложки, мялась пластиковая тара. В дальнем конце затухал детский плач. Вповалку лежало на мешках азиатское семейство — тюбетейки, косички, длинные платья, широкие штаны, разбери где кто. Все имущество перевозили что ли? Беженцы? Или просто переселенцы?

Впереди как назло встала старушка в ситцевом халатике, и Шумеру пришлось волочиться за ней до купе проводников. Старушка, прижимая к груди цветастое полотенце, прошла дальше, к туалету.

— Закрыто! — крикнула ей проводница.

— Но как же?

— В конце вагона, идите туда.

Шумер отступил к бойлеру, пропуская старушку обратно.

— А вам чего? — спросила его проводница.

— Чаю, — Шумер раздвинул губы в улыбке.

— Десять рублей.

Проводница подала ему стакан.

Шумер зазвенел карманной мелочью, собирая ее в кулак. За его спиной, покашливая, кто-то вышел в тамбур. Стук колес на мгновение сделался громче.

— У меня всего шесть, — сказал Шумер, пересчитав монеты на ладони.

— И что? — посмотрела на него проводница.

Один глаз у нее был красноват.

— Вы не сможете продать чай за шесть? — спросил Шумер.

Проводница, едва сдерживаясь, скрипнула зубами.

— Кипяток бесплатно.

— Нет-нет, — мотнул головой Шумер. — Мне именно чай. И, если можно, с сахаром. С двумя пакетиками. А то один, простите, ни о чем.

— За шесть рублей? — уточнила проводница, багровея.

— Больше-то нет, — улыбнулся Шумер, протягивая мелочь.

Бум-м! — монеты взлетели и просыпались на пол.

— Вон!

Минут пять проводница отводила на Шумере душу, а он стоял, опустив виновато лысеющую голову и поджимая пальцы на ногах от колких, отпущенных в его адрес выражений. Ему думалось, что он успел очень вовремя. Бог знает, на кого бы вылилось столько накопленной злости. Какой-нибудь сосудик в мозгу — раз! — и лопнет.

Нет, очень хорошо, что все ему досталось.

— Простите, — сказал Шумер, почувствовав, что проводница выдохлась, и взял из ее пальцев стакан. — Раз нельзя, я кипятка налью.

На свое место он вернулся довольный.

— Это на вас кричали? — спросил сосед с «дипломатом».

— Ага, — улыбнулся Шумер, присаживаясь на краешек.

Стакан в подстаканнике пыхал паром.

— Ну, ты — чума! — сказал рыжий в кепочке. — Такой концерт! Всем вагоном слушали. По вашим, так сказать, просьбам. Чем это ты ее довел?

Шумер пожал плечами. Девчонка, спутница паренька-мажора, выдула розовый пузырь жевательной резинки.

— Вы дядечка сумасшедший, да?

Она посмотрела на него бесхитростными голубыми глазами.

— Нет, — ответил Шумер. — Я чаю просил.

Рыжий фыркнул.

— Смотрю, обломался.

— Зато вот, кипяток, — Шумер приподнял стакан.

Он, обжигаясь, хлебнул. Вкус у воды был кисловатый, какой-то вываренный. Эх, пожалела пакетик женщина.

— Голова пока болит, — наклонился сосед, приложив ладонь к виску и уху. — Правда, меньше уже, но болит.

— Ф-фуу, — Шумер подул на воду. — Так время, кажется, не вышло еще.

— Наверное.

— Значит, пройдет.

За окном замелькали цистерны стоящего на соседних путях состава. Частью они были желтого цвета, частью черного, жирно-нефтяного.

— Вот оно, наше богатство, — сказала, указав на цистерны, женщина, проходящая мимо с упаковкой «доширака». — Все прикарманили, а нам — шиш!

У нее было костистое лицо с маленьким подбородком. Под длинной, растянутой серой кофтой и футболкой с застиранным портретом Распутина пряталась худая грудь. Парень покосился на нее, сдвинув карты.

— Ну и идите себе, — сказал он раздраженно.

— Я-то пойду, — закивала женщина. — А управы нет. Где управа? Тут последние копейки считаешь, а они вон, все за границу гонят.

— Ну не мы же, — подал реплику «бульдог» и, поддернув пальто, быстро и незаметно обменялся картами с рыжим.

— А бог вас знает, — сказала женщина.

— Дура, — заметил парень, когда обладательница маленького подбородка и худой груди скрылась за перегородкой.

— Не-ет, в чем-то она права, — протянул его соперник. Щелкнула карта. — Где мы, где богатство? Объявляю: крести-козыри.

— Блин!

На объявленную даму легла десятка пик.

— А ты думал, мы тут под пики гнилые станем прогибаться? — усмехнулся мужчина.

Он с наслаждением поскреб щетинистую шею.

— Мне вот тоже не комильфо, — сказал рыжий, сбрасывая козырного валета.

Через две взятки был объявлен бубновый марьяж, и обыгрываемый парень едва не опрокинул бутылку с минеральной водой.

— Да блин!

— Меня тоже раздевают, — пожаловался рыжий.

Поезд принялся притормаживать, медленно утянулась за край окна табличка, которую Шумер так и не успел прочитать.

Метров через пятьдесят они встали окончательно. Прямо напротив вагона уходила от насыпи вдаль широкая и заросшая голыми кустами просека. За просекой просматривались, голубея, холмы, вырастающие один выше другого.

Скоро, подумалось Шумеру.

— Еще ставки поднимем? — спросил парень, когда партия закончилась. Он закопался во внутренностях куртки, выуживая пухлый бумажник. — Еще на две сотни?

«Бульдог» и рыжий переглянулись.

Две коричневые бумажки прибавились к горке разноцветных купюр, сложенных на книжном развороте «Острова сокровищ».

Шумер подумал, что книга обретает ценность, сопоставимую с названием.

— Не, это, конечно, здорово, — почесался под кепкой рыжий, — но шаг больно уж большой. Я ж бруса на дом купить должен. Как я без бруса?

— Дим, Дим, ты чего? — толкнула парня девушка.

— Отстань! — отпихнулся тот.

Шумер видел, что возможность крупного выигрыша полностью захватила его. Вот глупец, подумалось ему.

— А я, пожалуй, поддержу нашего молодого соперника, — сказал «бульдог». Он завозился, доставая из заднего кармана брюк несколько скомканных сотенных купюр. — Одна, вторая… — отсчитал он. — В конце концов, надо уважить юношеский пыл. Тем более, что по очкам я почти сравнялся.

— Вот куда вы меня втягиваете? — огорчился рыжий.

Поводив глазами по вагонному пространству, он уставился на Шумера.

— Нет лишнего полтинничка, доктор?

— Я не доктор, — сказал Шумер.

— Ну, да, оно видно, — скривился рыжий, смерив его профессиональным взглядом. — Одежка не канает.

Он отвернулся к стенке, прикрываясь от чужих взглядов полой пиджака и спящим соседом. Задетый словами Шумер вытянул ноги в красно-белых кедах в проход. Правда, их тут же пришлось убрать перед направляющимся к бойлеру не совсем трезвым пассажиром в тренировочных штанах «адидас» и в тельняшке. Пассажира штормило. Ложечка в его стакане истошно звякала всю дорогу и успокоилась только в конце пути.

«Бульдог» принялся лениво тасовать карты. Дима повернул лист с записями к себе, и палец его запрыгал от строчки к строчке.

— У вас всего пятьсот двадцать пять, а у меня — семьсот тридцать.

— Значит, шансы у меня еще есть, — сухо сказал «бульдог».

Карты прыгали из ладони в ладонь, будто дрессированные блохи.

— Все! — рыжий бросил на «Остров сокровищ» четыре пятидесятирублевых купюры. — Больше не поднимаем!

— Почему это? — через губу удивился Дима.

Шумер подумал, что он, наверное, видится себе очень успешным и везучим. В богатых семьях с единственным ребенком такое случается. Особенно, если исключительность ему в голову родители начинают вбивать сызмальства.

Что он все-таки делает в общем вагоне? — задался вопросом Шумер. Сбежал из-под присмотра? Разбил семейную кубышку и махнул с любимой куда глаза глядят? Я бы вот поостерегся на его месте.

— А потому, — недовольно сказал рыжий Коля, подснимая предложенную колоду, — что я по счету играю чисто на интерес. Вам двоим хорошо, а у меня фарта сегодня нет. Один червовый марьяж за всю игру! Спрашивается, с какой стати мне деньгами трясти?

— С такой, что это игра на деньги.

— Ага, откровение Иоанна просто. Стих девятый.

— И что там?

— А я откуда знаю?

Разговор заглох. «Бульдог» раздал карты, три легли в прикуп. Торговались недолго, закончив на объявленной Димой ставке в сто тридцать пять очков. Посмотрев карты прикупа и пошевелив губами, Дима поднял ее до ста пятидесяти.

— Опять с марьяжем, сука, — сказал восхищенно рыжий.

Слева, погромыхивая и свистя, пролетел короткий состав, семь или восемь вагонов, белые занавески, золотистые буквы. Через несколько секунд и их поезд наконец дернулся и покатил, набирая скорость.

— Вы знаете, — наклонился к Шумеру сосед, — а голова-то прошла.

— Я вам говорил, — сказал Шумер.

— Я, правда, не был уверен, но вот, не болит.

— Я засекал, — рыжий Коля, похоже, умудрялся следить не только за игрой. — Двадцать семь минут, как с куста.

— Извините, — торопливо закопался в недрах плаща сосед, — я могу вас как-то…

Шумер улыбнулся.

— Не стоит. Ваша голова прошла сама.

— Как?

Рука соседа застыла за пазухой.

Вид у него сделался недоверчиво-задумчивый. Будто он соображал, где его хотят обмануть, и не находил подвоха. Косая складка возникла у него над переносицей.

— Вы сами себя вылечили, — сказал Шумер. — Я только слегка подтолкнул процесс.

— Это какая-то методика?

Шумер качнул головой и отмолчался. На губах его появилась легкая улыбка. Он снова отхлебнул из стакана.

— Не, ты доктор! — нашел момент, чтобы хлопнуть его по плечу рыжий Коля. — Фокусник-иллюзионист!

— Ходи, — толкнул напарника «бульдог».

— Я? — делано удивился Коля. — Это моя взятка была?

— Ага, две девятки.

— Это которая с валетом?

— Да, ходите уже, — нетерпеливо сказал Дима.

— Ты не спеши, не спеши.

Коля наморщил лоб, постучал пальцем по одной карте, по другой, видимо, показывая «бульдогу», с какой масти пойдет.

— А, поехали!

Рука его взмыла в сабельном замахе.

Шмяк!

Шумер смотрел, как шлепаются карты, как Дима радостно сгребает взятки, совершенно искренне полагая, что ему действительно везет. Он раскраснелся и потискал свою подругу, которая от неожиданности, вскинув ногу в черном чулке, чуть не заехала в грудь сидящему рядом соседу с «дипломатом» сапожком со стразами.

Взгляд рыжего Коли метнулся девушке под короткую юбку.

— Дима!

Спутница мажора соскочила с полки.

— Чаю принеси, — сказал Дима. — Не злись, пупсик.

— Сам ты пупсик!

Рыжий Коля гоготнул.

— А вы тоже! — Девушка наставила на Колю розовый крашеный ноготок.

— Николай, — представляясь, стянул кепку тот, — Николай Алексеевич.

— Чаю, Людочка, — хлопнул подругу по удачно подставленной попке Дима.

— А лавэ? — под фырканье рыжего развернулась она.

Полы короткого пальто разошлись, и взгляду Шумера и его соседа предстала полупрозрачная розовая блузка с Микки-Маусом. Уши Микки-Мауса старательно прикрывали грудь, но не могли скрыть отсутствие на ней лифчика.

Худое лицо соседа треснуло улыбкой.

— Что? — уперев руки в бока, посмотрела на него девушка.

Микки-Маус слегка смял ухо, открыв пятнышко соска.

— Ничего, — сказал сосед, — извините.

— Сиськами светишь, — сказал Дима, подавая Людочке пятьдесят рублей.

— Чего? — наклонилась к нему девушка.

Дима сбил проводок наушника.

— Светишь сиськами, говорю.

— Кому хочу, тому свечу, — огрызнулась девушка.

— Все бабы такие, — авторитетно заметил рыжий Коля, когда Людочка направилась за чаем. — Сиськи есть, ума не надо.

— Да мы так, друзья, — сказал Дима.

— Мне бы такого друга, — мечтательно сказал Коля. — Может, поставишь ее?

— Куда?

— На кон.

— Не, вы че? — мотнул головой Дима. — Она ж как-никак близкий человек.

— И чем ты рискуешь? — Коля заглянул в тетрадный лист. — У тебя уже восемьсот восемьдесят. Тебе сто двадцать набрать — и ты в шоколаде.

— Да, молодой человек, — кивнул «бульдог», — вы, так сказать, сидите на «бочке». Но я бы тоже не стал ставить девушку по желанию этого рыжего негодяя.

— Я — негодяй? — тут же взвился рыжий. — Дядя, ты кто? Ты кто, дядя? Что ты мне непонятные предъявы кидаешь!

— Заносит вас, Николай Алексеевич, — проскрежетал «бульдог».

— Дак а чо? — сказал, тут же сбавляя тон, Коля. — Я же не навсегда. Пять минут в тамбуре и готово. Можете засекать. — Он с ухмылкой стукнул Шумера по колену. — Понял, доктор? У меня тоже как в аптеке.

Шумер улыбнулся.

— Я не доктор.

— Заливай давай!

— В общем, — сказал «бульдог», обращаясь к Диме, — насчет девчонки ты не слушай, но ставочку я бы на твоем месте поднял. Чтобы вот этому уродцу похотливому, — кивнул он на соседа, — жизнь малиной не казалась.

— А вам это зачем? — проснулась наконец подозрительность в Диме. — Вам же тоже повышать придется.

— Эх, молодо-зелено.

«Бульдог» надвинулся, подался вперед и стал вдруг удивительно похож на Жана Габена, только с короткой стрижкой. Грубое лицо его тенью отразилось в стекле. Он кинул карточную колоду притихшему напарнику.

— Скажу тебе, Дима, так, — сказал он негромко, глядя на проносящиеся за окном перелески. — Деньги — самое никчемное человеческое изобретение. Они дают иллюзию всемогущества, выступая мерилом жизни.

— Но так и есть, — сказал Дима.

«Бульдог» хмыкнул.

— А вот и я, — появилась с двумя стаканами в подстаканниках Людочка. — Какой-то жуткий поезд, почему-то битком.

— Других нет, — сказал сосед с «дипломатом». — Каждый четверг есть самолет, но там совершенно запредельные цены.

— Нам, наверное, надо было самолетом, — сказала Людочка, пробираясь через ноги Шумера. — Правда, Димчик?

Чай в стаканах так и норовил выплеснуться. Шумер решил относиться к этому как к фатуму.

— Осторожнее!

Сосед с «дипломатом» поддержал Людочкину руку.

— Извините. Ф-фух!

Людочка шлепнулась на сиденье. Чай все-таки закапал.

— Ай! Дим, ну что ты молчишь? — поставив стаканы на столик, Людочка затрясла пальчиками. — Скажи!

— О чем? — спросил парень, на мгновение отвлекаясь от подсчетов на листке.

— О самолете. Подуй! — подставила она ладонь.

Дима — краем рта — подул.

— Ну и зачем вам самолет? — заулыбался рыжий Коля, тасуя карты. — Здесь такая компания, такая атмосфера…

— Вот-вот, — сказала Людочка. — Пахнет так, хоть в окно с головой. Особенно семейка этих, чучмеков, через два купе…

— Да ладно тебе.

Дима поймал в пальцы изогнутую ручку подстаканника.

— Ага, они там разлеглись на своих мешках, то ли семья, то ли целый аул скопом. Осла еще не хватает!

— Не доставай, — скривился Дима и отхлебнул чай. — Блин, не сладкий!

— Я высыпала пакетик! Честно!

«Бульдог», привстав, попытался приоткрыть окно.

— Сейчас мы немного проветрим…

Лицо его напряглось. Короткие пальцы побелели. Но оконная рама стояла намертво, и человек ожидаемо проиграл.

— Зараза!

Раздраженный «Бульдог» сел обратно.

— Только боковые окна открываются, — сказал сосед с «дипломатом». — И то не все. В начале и в конце вагона.

— Суки, — оценил «бульдог» железнодорожное начальство.

Коля дал ему подснять колоду.

— Вы это… — кивнул он на столик. — Стаканы-то уберите. Игра простор любит.

Дима подал стакан Людочке.

— Чего поставила? Пей!

— Не хочу! — надула губы девушка.

— Зачем купила тогда?

— Затем!

— Женская логика! — хохотнул Коля.

— Может, вы хотите? — протянул стакан соседу с «дипломатом» парень.

Тот качнул головой.

— Спасибо. Я стараюсь не пить в поезде.

— А у меня уже есть, — сказал Шумер.

Рука опустилась с верхней полки, растопырила пятерню.

— Я могу выпить, — сказал невидимый пассажир.

— На!

Стакан ткнулся в пальцы и уплыл наверх, позвякивая ложечкой.

Поезд замедлил ход. Мимо с пакетом, полным яичной скорлупы, прошел длинноволосый парень в драных джинсах.

— Так мы поднимаем или нет? — спросил Дима, приобнимая Людочку.

Та пихнула его локтем. Дима прижал девушку сильнее.

— Ты посмотри, сколько мы можем выиграть! — зашептал он ей. — Посмотри! И на платье, и на туфли тебе.

— А сколько проиграть? — не согласилась Людочка.

Шумер неожиданно подумал, что девушка вовсе не глупа и прагматична.

— Барышня, — скупо улыбнулся «бульдог», — я тут рассказывал вашему молодому человеку, что деньги не могут сделать человека счастливым.

— Могут! — возразила Людочка.

Рыжий Коля ел глазами Микки-Мауса на ее блузке.

— Не знаю, — сказал «бульдог». — Но сам я проигрышу нисколько не огорчусь. Что деньги? Ты живешь, ты дышишь. Это ни за какие деньги купить нельзя. И опыт. Как купишь то, что каждый пропускает через себя? Поражение — это что? Это возможность подняться в будущем. Ты уже знаешь, как и что может быть. Стоит это полутора тысяч? Я считаю, что вполне.

— Плюс хорошая компания, — добавил Коля. — Хотя мне моих денег будет жалко.

Раньше Шумер думал дождаться кульминации, чтобы напарники раскрутили мальчишку на безумную ставку в долг и поманили последним коном, где рыжий Коля (вот неожиданность!) сорвал бы «банк», но теперь решил, что можно и сейчас.

— А я согласен, — услышал себя Шумер словно со стороны. — Согласен с девушкой.

В определенные моменты он ловил себя на том, что раздваивается, и часть его превращается в немого зрителя, бесстрастно фиксирующего происходящее.

Она была холодна и равнодушна, эта часть, и, видимо, считала все вокруг спектаклем. Мало того, она довольно наплевательски относилась к телу Шумера. Другая же, брошенная на произвол судьбы, становилась неуправляемой, бравирующей и дерзкой. Ей все было нипочем, она любила край и стремилась к краю, конфликтуя с людьми, вещами и самой реальностью. Тело Шумера она испытывала на прочность.

Иногда Шумер замечал в себе и третью часть (троица — это было логично). Задавленная первыми двумя, эта часть была вечно преисполнена страха. Возможно, он редко ее ощущал именно из-за того, что она, чтобы выжить, стремилась вести себя как можно незаметнее. Тела Шумера ей было жалко, она за него беспокоилась.

— Че, доктор? — наклонился Коля.

— Я говорю, — улыбнулся Шумер, — что мальчишка не выиграет. Вы же мошенники, карточные шулера.

Ту-дук, ту-дук — как-то особенно громко прозвенели колеса на стыке.

Лицо у «бульдога» замкнулось, напряженная складка обозначилась под нижней губой. Рыжий Коля привстал.

— Чем докажешь?

— Ничем. Я вижу.

— Ну, вообще! Взял и обидел! — возмутился Коля и растопырил пальцы. — Эй, ты видел, что мы мухлюем? — обратился он к соседу с «дипломатом».

Тот мотнул головой.

— Не обращал внимания.

— Димыч, ну ты-то в курсе?

— Да я тоже вроде не заметил ничего такого, — сказал Дима, но особой уверенности в его голосе не было.

— Понятно. А вы, Людочка? — упорствовал рыжий.

— Что?

— Вы вот верите, что я с э-э…

— Алексей Александрович, — подсказал свое имя «бульдог».

Получилось очень естественно.

— …с Алексеем Александровичем заодно?

Девушка посмотрела на Колю, потом на «бульдога» Алексея Александровича, явственно похожего в этот момент на Жана Габена в роли комиссара Мэгре.

— Не знаю, — сказала она. — Вы какие-то слишком разные.

Коля кивнул, словно не ожидал иного.

— Вот что, уважаемый, — он поймал за рукав и потянул Шумера на себя, — вы готовы ответить за свои слова?

— Конечно, — сказал Шумер.

— Пообщаемся в тамбуре?

— Как хотите.

Они вышли в проход. Никто не возразил и не вмешался.

— Сюда, — Коля, перехватившись за поручень, двинулся к тамбуру в конце вагона.

Шумер направился следом.

Он улыбнулся, когда какой-то здоровый, накачанный парень с боковой нижней полки поднялся сразу за ним, пророс в проходе горой, перекрывая путь к отступлению. Так и пошли втроем. Щелкнула дверь, из мусорного ящика пахнуло вонью, белым пятном мелькнула туалетная дверь. Чтобы у Шумера не возникло малодушного желания спрятаться за нею, парень сразу перекрыл ее рукой.

— Чеши, дядя.

Толчок в плечо едва не бросил Шумера на спину рыжего картежника. Сильный, подумал Шумер. Может не рассчитать.

Под тусклой лампочкой в тамбуре курил плюгавый мужичок. На гостей он посмотрел без интереса, отвернулся к окну, на мгновение затуманив его дымным выдохом.

— Извините, — тронул его за локоть Коля, — у нас здесь важный разговор. Вы не могли бы вернуться на свое место?

Мужичок, востроносый, худощавый, сузил глаза.

— Надолго?

Рыжий Коля смерил взглядом улыбающегося Шумера.

— Думаю, минут на десять-пятнадцать.

— Смотрите, а то я долго без курева не могу, — сказал мужичок, гася папироску о сапожный носок.

Качок подвинулся, давая ему пройти.

— Смотрите, пятнадцать минут.

— Чеши, дядя, — буркнул спортсмен.

Шумер подумал об ужасно скудном лексиконе. Как с таким словарным запасом из двух слов выражать чувства? С неприязнью — понятно, а с любовью как? Или вообще с желаниями? Ему вдруг стало любопытно, многого ли сможет добиться человек, будучи ограничен всего одним словом. Скажем, если ему захочется пить…

— Эй, доктор! — толкнул его Коля. — О чем задумался?

Шумер отступил.

— Так, об ограничениях.

Коля переглянулся с качком.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас произойдет?

— Думаю, будете бить, — сказал Шумер, уводя взгляд к окну. — Меня часто бьют за то, что я говорю правду. Я привык.

Спортсмен хохотнул и шагнул вперед.

— Умный дядя!

Третье слово, подумал Шумер. Далеко пойдет.

Затем ему прилетело в челюсть. Удар был резкий, сильный, Шумера впечатало в стенку, повело вправо, во рту стало солоно, и спортсмен, и Коля превратились в плохо видимые пятна. Второй удар пришелся в живот. Под вздох. Третий — отработанно — в переносицу. Это было как петарда, попавшая в мозг.

Бумм!

Шумер на долю секунды отключился, но сознание вернулось, чтобы издевательски фиксировать, куда и с какой силой наносятся следующие удары. Качок проводил неплохие серии. Тренировался.

Боль.

Шумер не мог сказать, будто он сжился с нею. Скорее, он ощущал ее приход, как визит старой знакомой дамы. Сначала напрягаешься, ждешь, неуверенно гадаешь, правильно ли помнишь, вызываешь схожие прошлые ощущения, чтобы определиться и после сказать себе: да, знаю, знаю, было такое.

У него треснуло ребро. В носу, конечно, сломался хрящ. Кровь, вполне возможно, залила все ниже ноздрей. Левый глаз заплыл. Бровь горела, наливаясь гематомой. Два зуба слева и один справа, кажется, были готовы покинуть насиженные места. В добрый путь!

Шумер улучил момент и сплюнул кровью под ноги.

Новый удар опрокинул его на пол, сделавшийся скользким и красным. Реальность закатилась куда-то, помигивая, за плафон.

— Ну, что, доктор? — услышал Шумер сквозь шум вселенной, закрутившейся в голове. — Ты все еще претендуешь на свою правду?

Коля стукнул его в колено. Твердая подошва, крепкая кожа — что может быть лучше для ботинка, которым бьешь соседа по купе?

— Вы — шулера, — вытолкнул Шумер с кровью.

— Мы деловые люди.

Шумер завозился на полу.

— Я вижу.

— Тебе добавить, уважаемый? — рыжий Коля придавил каблуком кисть Шумеровой руки. — Кстати, болеть ты будешь долго. У меня даже прогноза нормального нет. Месяца два, три, если повезет. Полгода тоже хорошо.

Шумер, вывернув шею, взглянул на него целым глазом.

— Пять… пятьдесят шесть минут.

— Ой, я бы на это поглядел, — рассмеялся Коля. — Накинь-ка ему, — приказал он качку. — Чтоб припух.

Кроссовки у спортсмена были фирменные, серые, с белыми вставками, «найк», бить он ими боялся, берег, поэтому просто поднял Шумера и, прислонив к тамбурной стенке, обработал на коротком расстоянии. Тум-тум-тум, тум-тум — и апперкот.

Да, боль. Боль в челюсти, боль в затылке.

Но опять же — старая знакомая. Разве у него такого не было? Разное случалось, даже похлеще. Крови вот много.

— Куда? Куда?

В сознание Шумера вклинился щелчок двери. Он подумал, что это очередная тетка с сумками. Интересно, увидит — пройдет мимо? Или кинется защищать? Качок тоже отвлекся, и Шумеру представилась возможность сползти вниз. Ух! — как на лифте. Только голова — не голова, а какое-то странное, вздувшееся и не совсем послушное сооружение. На месте носа — бог знает что. Что-то сипит.

А если глаз приоткрыть?

Реальность кое-как вылепилась из разноразмерных пляшущих пятен. Коля топтался у двери, в узкой щели белело лицо соседа с «дипломатом».

— Что вы там делаете? — напирая, спрашивал он.

— Голова не болит? — спрашивал Коля, удерживая дверь. — Смотри, заболит. И доктору уже не до тебя будет.

— Чеши, дядя! — присоединился к напарнику спортсмен.

Вдвоем они закрыли дверь, но сосед не прекратил ломиться.

— Откройте! — доносился его срывающийся голос. — Я сейчас проводницу позову. Он что, правду сказал?

Коля поморщился.

— Угомони этого, — сказал он качку. — Только аккуратно.

— Понял.

Щелкнула дверь.

— Ну, ты, дядя!

Спортсмен пропал из поля зрения Шумера, зато Коля приблизился, присел на корточки, пригладил под кепкой свои рыжие волосы.

— Вот че тебе не сиделось, доктор? — произнес он с каким-то даже сожалением. — Ну, пощипали бы мы богатенького идиота, кому от этого плохо стало бы?

— Мне, — сказал Шумер.

Коля наклонился.

— Ты его родственник что ли?

У Шумера нашлись силы шевельнуть головой.

— Нет. Не люблю, когда так.

— Да он бы нахлобучил тебя при первой же возможности! — сказал Коля. — Я этих тварей знаю. У них ничего здесь, — он стукнул себя пальцем по лбу, — нет. Ничего. Сынки депутатов да бизнесменов. Все свое в штанах, связи и деньги — у родителей. Гонору выше крыши. Кого хочешь, куплю, кого хочешь, продам. Он девчонку свою на кон поставил бы, точно тебе говорю. До кондиции бы довели — и поставил.

— И зачем? — спросил Шумер.

— Учить таких надо! — оскалился Коля. — В дерьмо макать. Чтобы не чирикали и место свое знали.

— И меня?

— И тебя учить. А как ты думаешь? Вступился? Глаза раскрыл? Кому? На людей посмотри! В Пустов приедешь, налюбуешься.

Рыжий еще раз засадил Шумеру ботинком по ребрам.

— Все, лежи, отдыхай.

Щелкнула дверь. Стало тихо.

Шумер решил последовать совету. Действительно, надо отдохнуть. Что там в итоге? Хорошо досталось почкам, грудь вся в синяках, как в медалях. Колет в районе печени. Ну, лицо, наверное, очень не похоже на то, к которому он привык. Ладно, поправится, зубы, глаз, нос — это быстро, это сойдет.

Шумер, подобрав ноги, сел.

Стук колес сделался громче, свет из окна замелькал — проезжали мост. Этот мост Шумер помнил, кажется, через реку Сужа, значит, до Пустова два часа. Хорошо.

Он посмотрел на кровь, темнеющую на брюках, и огорчился. Где сейчас брюки достанешь? Их нельзя, как карты, из рукава. Пальто-то и так темное. А брюки теперь, пожалуй, только выбрасывать.

Дверь осторожно приоткрылась. Но это оказался не Коля и не сосед с «дипломатом», это оказался давешний курильщик. Увидев картину с сидящим в крови Шумером, он на мгновение остановился, но, качнув головой, встал у стенки напротив.

— Смотрю, хорошо поговорили, — сказал он. — Жив?

Шумер кивнул.

— Что мне сделается?

— И то правда, если разговариваешь, — курильщик достал папиросы из квадратной пачки «Беломорканала». — Куришь?

— Нет.

Шумер выдохнул и, выпрямляя ноги, поднялся. Мужичок помог ему не упасть, придержал, не боясь испачкаться. Целым глазом Шумер уставился в окно, мост и река Сужа за которым уже кончились, и в метрах, и во времени отскочили назад.

— Красиво.

Оголенный по весне лес лез в глаза частоколом веток, словно желая привлечь внимание пассажира к своей судьбе.

— Как скажешь.

Курильщик закурил. Мимо, хлопнув дверями, в волне холодного воздуха проскочила тетка с сумкой, размазала каблуком кровь на полу. Не подскользнулась.

— За дело хоть били? — спросил курильщик, щуря в дыму карий глаз.

— Не знаю, — сказал Шумер. — Шулера.

— Играть что ли с ними полез?

— Дурака останавливал.

Курильщик хмыкнул.

— Дурака не остановишь, у него судьба такая — дурацкая. Написанная на его дурацком лбу.

— Все равно, — Шумер слегка развернулся и сморщился от боли. — Много ли правды в унижении дурака?

— За всех дураков встревать, здоровья не хватит, — философски изрек собеседник. — Тебя вот побили, кто ты после этого?

Шумер улыбнулся, сковырнул языком и выплюнул зуб. Тот звонко заскакал по металлическому полу.

— Человек.

— Но малого ума, — курильщик затянулся, выдохнул дым. — В наши времена бросаться на защиту всяких дураков самоубийственно.

— Я просто поступил так, как был должен, — сказал Шумер.

И выплюнул осколок второго зуба.

— Я вижу, — кивнул собеседник.

— Вы просто не знаете, что это значит.

— Почему? Знаю. Только смотреть надо наперед, в будущее, парень, на то, чем это может для тебя закончиться.

— И я так знаю, чем все кончится, — сказал Шумер, легко пробуя пальцем натянувшуюся, горячую кожу под левым глазом.

— И чем же? — спросил курильщик.

— Я умру.

Из-под пальца брызнуло.

— Тю! Мы все умрем, много ума не надо.

— Зато я знаю, где и когда.

— Нагадали что ль?

— Нет.

Курильщик сощурился, отогнал ладонью дым, заставляя его скручиваться в тающие, эфемерные завитки.

— Что-то мне казалось, будто тебя чуть ли не до смерти отделали, — неуверенно произнес он, подстраиваясь так, чтобы свет из окна и из плафона не бил в глаза.

— Да нет, где там до смерти.

Шумер качнулся, хрустнул, вправляясь, локоть.

— Не показалось же мне.

Мужичок едва не протянул руку — потрогать. Та же приземистая тетка с сумкой, возвращаясь, открыла дверь в тамбур, заметила наконец кровь.

— Вот же ж придурки, — пропыхтела она, протискиваясь в следующий вагон, — все им мало, режут друг друга и режут.

Ты-дым-ты-дым! — грозно прогремели колеса.

— Холодно, — сказал курильщик и затушил сигарету. — Пойду.

— Пока, — сказал Шумер.

Оставшись один, он постоял еще минут пять, слушая, как хлопают двери туалета, как повышается голос проводницы, что-то объясняющей невидимому и бестолковому пассажиру. Усмехнулся. Потихоньку прорезался из отека подбитый левый глаз, заморгал, заслезился. Исчезла ноющая боль над бровью. Проклюнулся, раздвинул десны новый зуб.

Кровь, гной Шумер смахнул рукавом.

За окном мелькнуло болото — черная вода и островки земли с белесой травой и березами, похожими на палки.

Живем.

Дверь открылась снова, явив Шумеру соседа с «дипломатом». Упрямый был человек.

— Они ушли, — сообщил он, заговорщицки блестя глазами. — А я сразу сюда, думаю, как вы. Этот амбал и меня побил.

Его взгляд опустился на измазанный кровью пол.

— А вас сильно, да?

— Терпимо, — сказал Шумер.

— Я просто не сразу понял…

— Ничего, вам не стоило лезть.

— Но как? — удивился мужчина. — Какие-то, извините, уроды… — он протиснулся в тамбур целиком со своим непременным «дипломатом». — А вы мне все-таки голову успокоили, я не мог не вступиться.

— Это не я, — сказал Шумер.

— А я верю, что вы. Вы как, в состоянии двигаться?

— Куда?

— Обратно, на место. Иначе займут. Я, конечно, попросил подержать, но, знаете, сейчас полагаться на кого-либо проблематично.

Шумер отлип от стенки.

— А как там с парнем?

— Злится на вас, — сказал сосед.

— Но деньги-то сохранил?

— Рыжий и этот… Алексей Александрович, они сразу разобрали свое, доигрывать не стали, — мужчина подставил Шумеру плечо. — Я уж подумал, не убили ли вас.

— Это вряд ли.

Вместе они прошли в вагон.

У бойлера стояла крупная женщина со злым лицом и держала пластмассовую кружку у крана. Тонкой струйкой тек кипяток.

— Вы нас не пропустите? — спросил Шумер.

— Вы не видите? — сразу окрысилась женщина. — Долью — и пожалуйста. Хоть по проходу раком. Ждите.

— Хорошо.

Нос перестал сипеть.

Шумер подумал: взведенные люди. Злые. А где причина? В поезде? В людях? Но человек не может сам по себе быть злым. Окружающее делает его злым. Только если я принадлежу к окружающему, получается, и я вношу свою долю в этот процесс?

Женщина посмотрела на него.

— Кипяток кончается, — сказала она. — Извините.

— Подождите до Пустова, — раздался голос проводницы из купе. — Там пополнят. А то воду хлещете как не в себя.

— Так бесплатная, — сказала женщина.

— Во-во, — выглянула проводница, — привыкли к халяве. А вы чего? — заметила она стоящих мужчин. — В туалет? Не работает.

— Нам пройти, — сказал Шумер.

— А, чай за шесть рублей, — узнала его проводница. — Морду, смотрю, успел расквасить. Понарожали уродов.

Сказала она это, впрочем, беззлобно, обыденно. Чего уж, факт жизни, понарожали.

Женщина с кружкой посторонилась. Шумер и сосед прошли, поддерживать Шумера уже не понадобилось.

— В тамбуре вы хуже выглядели, — сказал сосед.

— Там освещение плохое.

— Просто над бровью у вас…

— Что?

— Кажется, кровь была.

— Так я стер.

Они дошли до своих мест. Худой, волосатый парень в майке и шортах, увидев их, поднялся с нижнего сиденья.

— Ну, все, я больше не нужен? — спросил он.

— Нет, — сказал сосед с «дипломатом». — Спасибо.

Парень, кивнув, полез на верхнюю полку.

Шумер сел на освобожденное место, на свой край, вытянул ноги. Вместо шулеров обнаружился мрачный военный лет тридцати пяти в звании старшего лейтенанта и его, видимо, жена, коротко стриженная брюнетка с мягким тючком на коленях.

На столике перед ними парила химическая лапша. «Остров сокровищ» исчез. Кто его читал, интересно?

— Что-то вас не сильно побили, — наклонился, ловя Шумеров взгляд, Дима.

— Наверное, да, — сказал Шумер, закрывая глаза и откидываясь на стенку перегородки. В затылок выстрелило болью.

— А может вы с ними были заодно?

— Дим, ты совсем? — одернула его Людочка.

Шумер открыл глаза.

Действительно, подумалось ему, почему нет? Логичный вывод.

— Если бы я был с ними, я бы тоже убрался из вагона, — сказал он.

Мрачный старлей посмотрел на него острым взглядом.

— Киря, ты ешь, — сказала ему жена.

— Чего тут есть? — буркнул тот, играя желваками на бритых до синевы щеках. — Давай ты. А я потом.

Сосед щелкнул замками «дипломата», вытянул из его недр крохотный целлофановый пакет, развернул и вытащил два куцых бутерброда, украшенных тонкими кружками сырокопченой колбасы. Запах поплыл замечательный.

Шумер невольно сглотнул слюну.

— Хотите? — спросил его сосед.

— А сами?

— Я не ем в дороге.

Шумер улыбнулся.

— Я тоже разучился. Вы лучше армии дайте.

— Как скажете, — сосед пожал плечами и протянул оба бутерброда через проход между полками. — Будете?

Брюнетка посмотрела на мужа.

— Спасибо, мы возьмем. Киря, — она передала один бутерброд мужу, наклонилась к нему ближе. — И лапшу тоже съешь, пожалуйста.

Старлей дернулся, словно его пронзили раскаленным прутом, повел по свидетелям затравленным взглядом.

— Довольствия не дали, — выдавил он.

— Нас под Пустов перевели, — поделилась его жена. Она откусила чуть-чуть от своего бутерброда. — Приказ. А денег нет. И пайка нет. Ничего на складе нет. Даже крупы. Одни билеты на руки выдали, сказали, на месте все получим.

Старлей хмыкнул над миской.

Шумер наблюдал, как он ест, жадно заглатывая желтоватые ленты лапши, как ходят его щеки и блестят синтетическим жиром губы.

— А хотите крекеры? — спросила Людочка. — У нас крекеры есть.

— В бойлере вода кончилась, — сказал Шумер.

— Ой, у нас есть! — вслед за коробкой крекеров из пакета под ногами Людочка достала бутылку простой воды. — Угощайтесь.

Старлей кивнул.

— Спасибо, — сказала его жена и чуть повернула голову к Шумеру. — У вас кровь, вы знаете?

Шумер кивнул.

— Вот, — она достала из тючка блестящий квадратик, — это влажная салфетка. Она и для рук, и для лица.

— Спасибо.

Шумер надорвал пакетик и вытянул белую, похожую на промокашку тряпочку. Сложил вдвое, провел над глазами, по губам, по подбородку, собирая красные пятна. По ощущениям казалось, будто чей-то язык облизал кожу.

Собачий? Человечий?

— Так лучше?

— Да, — улыбнулась женщина.

Улыбка на мгновение преобразила ее лицо, сделав светлее и моложе. Шумер подумал, что она удивительно хороша.

— Девять двадцать семь, — сказал он.

Салфетку некуда было деть, и Шумер просто скомкал ее в кулаке. Вставать и идти выбрасывать не хотелось.

— Что?

— Девять двадцать семь.

— Не понимаю, — женщина оглянулась на мужа.

Тот подбирал пластиковой вилкой остатки лапши.

— Наш сосед — загадочная личность, — пришел на выручку мужчина с «дипломатом». — Мне сказал, когда у меня пройдет голова, и, представьте, не ошибся.

— Но что значит «девять двадцать семь»?

— Видимо, время.

— Время чего?

Сосед посмотрел на Шумера, который молчал.

— Скорее всего, это время какого-то события.

— Но какого? Хорошего или плохого? — заволновалась женщина.

— Настя! — одернул жену старший лейтенант. — Что ты, честное слово! Сказал человек и сказал. Хрущев вон коммунизм обещал. Сбылось?

Он отряхнул крошки с ладоней в пустую миску и кивнул мужчине с «дипломатом».

— Спасибо. Бутерброд был в тему.

— Кирилл, — легко толкнула его жена, — а у тебя что-нибудь намечается к половине десятого? Мы во сколько в Постниково приезжаем?

— Давай не при людях, — скривился старлей. — Ты бутерброд доешь. А то держишь его, как сокровище. Можно?

Он взял предложенную Людочкой бутылку воды. Щелкнул, заголубел на столике раскладной стаканчик.

— Этот «девять двадцать семь» только что меня на бабки опустил, — с обидой в голосе заявил мажор Дима.

— Серьезно?

Старлей отвлекся от наполнения стаканчика.

— На полторы тысячи.

— Ё!

Вода пролилась на брюки.

— Киря! — потянулась к бутылке жена.

— Все, все, — старший лейтенант совладал с собой. — Это же три оклада, Настя! Три оклада!

— Не слушайте его, — возразил сосед с «дипломатом». — Молодого человека едва не облапошили, а он думает, что едва не выиграл.

— У кого?

— У шулеров.

— Да какие они шулера! — сорвался на крик Дима. — Алексей Александрович что сказал? Что деньги для него значения не имеют! Для него опыт важен.

Шумер улыбнулся.

— Это он вас к проигрышу готовил.

— Да как бы я проиграл?

— Очень просто, — сказал Шумер. — Через кон слетели бы с «бочки», не набрав очков, а Коля, который рыжий, поймал бы фарт. Вы же слышали, как он жаловался, что ему не везет. А тут повезло бы.

— Это что, ясновидение такое?

— Но почему они тогда ушли, не доиграв? — спросил Диму сосед с «дипломатом». — Согласитесь, были бы честные люди…

Шумер закрыл глаза.

— Деньги не являются мерилом человеческого труда, — заговорил он. — Они единственно являются мерилом человеческой жадности. Да, это лукавый посредник, который предлагает как бы равноценный обмен одного товара на другой через возможность судить через себя об этой равноценности. Но здесь-то, господа, и кроется грандиозный обман. Потому что наибольшей ценностью после признания за деньгами права оценивать любой товар, произведенный человеческим трудом, и даже самого человека, становятся, увы, сами деньги. А все остальное неизбежно теряет в цене, как вторичный от них продукт.

Шумер умолк, перевел дыхание. Глаза его так и остались закрыты. Ну, вот, подумалось ему, понесло.

Несколько секунд во всем вагоне было тихо. Ни рева детей, ни разговоров, ни постукиваний и поскрипываний полок и сочленений, непременных во время поездки. Ничего, словно голос пассажира, прижавшегося к перегородке и имеющего шесть рублей в кармане пальто, неожиданно подчинил и людей, и вещи своей власти.

Впрочем, стоило за одно, за два купе звякнуть ложечке в стакане, и звуки, освобожденные, посыпались отовсюду, нагоняя друг друга, нахлестывая — и заговорили все разом, и музыка заиграла, и какого-то ребенка тут же одернули на гортанном, незнакомом языке.

Сосед с «дипломатом» хмыкнул.

— Как вы интересно поворачиваете. А как же сейчас без денег?

— Пока никак, — вздохнул Шумер. — Но они портят людей, это совершенно точно.

— Извините, — сказала жена старшего лейтенанта, тиская тючок, — но быть таким примером безденежья, как вы, совсем не хочется. У нас тоже есть опыт, и когда в квартире из еды только… — ее голос пресекся, — …только манка, полкило…

— Ладно, Насть, — скривился старлей. — Чего ты, выжили же.

— Все равно, никому не пожелаю.

— А че вы так все бедно живете? — неожиданно спросил Дима. — Мозгов нет? Сейчас деньги из воздуха делать можно.

Старший лейтенант пожевал губами.

— За словами следи, парень, — сказал он.

— Ну а серьезно, — придвинулся к столику Дима, — вот у меня почти «кусок» в кошельке…

— Твой? — хмыкнул военный.

— Вообще-то это отец дал, — сказал Дима, — но он дал бы мне и в десять раз больше, потому что умеет зарабатывать.

— Позвольте, а где он работает? — спросил сосед с «дипломатом».

— В мэрии, в Телегине, — ответил Дима.

— Ха! Это не работает, — раздалось с верхней полки, — это, получается, ворует.

— Много вы знаете! — покраснел Дима.

— А ты, типа, не в курсе? — со смешком сказал невидимый «полочник».

Через мгновение он свесился, сквозь спутанные волосы посмотрел на мажора.

— Ну, может быть, — признал Дима. — Я его дел не знаю!

— А то!

«Полочник» утянулся наверх.

— Говорят, в Пустове то же самое, — сказала Настя.

— Я думаю, что похлеще, — сказал мужчина с «дипломатом». — И город побольше того же Телегина, и в советские времена точно побогаче был. Тут и агрохимия, и камвольный комбинат, я сейчас туда с аудитом еду, и ремонтный завод, и несколько НИИ, помню, были еще, с опытными цехами и производствами. Четыреста тысяч населения. А у Телегина, кажется, всего сто пятьдесят.

— Там плохо, — сказал Шумер.

— И вы туда едете? — спросил старший лейтенант. — Вы же туда едете?

Шумер улыбнулся и кивнул.

— И зачем?

Шумер пожал плечами.

Он и сам себе, пожалуй, не мог ответить на этот вопрос. Что это — возвращение блудного сына в родные места? Тяга преступника к месту преступления? Ностальгия по памятным детским и школьным годам?

Судьба?

— Потому что там плохо, — повторил Шумер.

— Парадокс, — сосед стукнул кончиками пальцев по «дипломату». — За вами, пожалуй, записывать надо.

— Некоторые пытались, — сказал Шумер.

На верхней полке хохотнули.

— Помню, помню, — свесился парень, — у Булгакова, где Пилат допрашивает. Там тоже, как это… «Ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет…»

— Вы прямо по тексту, — сказал Шумер.

— Ну дак!

Парень пропал, но его физиономия, перевернутая, в обрамлении волос, тут же возникла снова. Из-за неправильного положения — глаза внизу, рот вверху — о выражении недоумения еще следовало догадаться.

— О! Извините, но минут десять назад вы выглядели гораздо хуже.

— Возможно, — сказал Шумер.

Сосед с «дипломатом» с живостью повернулся.

— Нет, действительно! — он отклонился в сторону и слегка прищурился, чтобы рассмотреть левую сторону Шумерова лица. — У вас, прошу прощения, бровь разбита была. А сейчас… сейчас только некая желтизна, и все.

— Значит, я ничем не рисковал, — сказал Шумер.

— Еще скажите, что вы бессмертный.

Шумер промолчал.

— Вот если б я был бессмертный, — произнес Дима, — хрен бы меня в такой поезд заманить можно было!

— И че ты тогда тут делаешь? — с вызовом спросил старлей. — Богатенький он, видите ли, а тоже, вместе со всеми, в общем вагоне. Че так?

— Киря, — затеребила его жена.

Но военный только сморщился.

— Отец машину отнял, — глядя в окно, сказал Дима.

— А на такси?

— Ага, там такие цены заламывают!

— Мы хотели сначала на автобусе, — сказала Людочка, — но маршрут отменили. Раньше был маршрут «Телегин — Пустов».

— Где теперь тот маршрут? — вздохнул сосед. — Кажется, междугородные перевозки вообще прикрыли.

— Бессмертие, — произнес вдруг Шумер, — все люди мечтают о бессмертии. Но что является его противоположностью? Смерть? Нет, одиночество. Бессмертие человека без человечества бессмысленно. Оно приподнимает его над ежедневной суетой, которая и составляет человеческую жизнь, и тем же самым отторгает за ее пределы. Добившийся бессмертия или каким-то образом приобретший его перестает чувствовать себя частью того мира, в котором он находился изначально. Да, в некотором роде, это можно сравнить с перерождением, с рождением. Но следует ли за этим рождением что-то еще? Ведь преимущество в бессмертии у человека перед человечеством всего одно: он начинает видеть однообразие жизни. Вернее, он прозревает, что всякое развитие есть всего лишь череда смертей. И сильные, и слабые мира сего превращаются сначала в мертвецов, затем — в могилы и надгробные плиты, потом на них прорастает трава, наносится слой почвы, их имена забываются или кочуют в памяти тех, кто умирает в следующую очередь, пока не остается ничего. Кости, может быть, фрагменты чудом сохранившейся челюсти. Такое одиночество чаще всего порождает безумие. Это медицинский факт. Потому, может быть, версия о том, что наш мир создал сошедший с ума от одиночества демиург, имеет право на существование. Но тогда бессмертие и одиночество тождественны? Или — каждый, кто бессмертен, одинок, но не каждый, кто одинок, бессмертен? Возможно, вовсе не спасения от одиночества ищет человек в бессмертии. Но чего тогда? Ведь бессмертие, в сущности, от самого человечества неотделимо, поскольку является движущей силой его развития, а вся человеческая история единственно может рассматриваться как множество попыток его достичь. И здесь мы приходим к выводу, что один бессмертный человек не сможет разрешить неизменное противоречие, возникающее в собственном бессмертии…

Шумер умолк и оглядел своих невольных слушателей. Все они смотрели куда-то в пустоту, глаза их были неподвижны, дыхание — едва заметно.

Через секунду, через пропущенный такт сердцебиения очнутся. Но держать, держать их — получалось. Он улыбнулся.

— Значит, бессмертными надо делать всех? Что же мы получим в результате? Мы неизменно получим то же человечество с его множественными болезнями, страстями и пороками, только бессмертное. Есть вероятность, да, она есть, что обретя бессмертие, изжив основное препятствие к самосовершенствованию, люди, в большинстве своем, в подавляющем большинстве, обратят себя к созиданию, к исследованию удивительной своей природы и к изучению окружающего их мира. Но вероятность этого ничтожна. Почему? Потому что это самое бессмертие послужит для людей универсальным оправданием собственных слабостей. Самосовершенствование всегда можно будет отложить на потом, до лучших, подходящих времен. Найдутся тысячи, миллионы других занятий, не требующих от человека умственных и физических усилий или требующих их по минимуму, тем не менее, как выяснится, более срочных, более необходимых. Появятся тысячи, миллионы причин, по которым лучше не делать ничего, не развиваться, быть как можно проще, забыть, не заморачиваться, в конце концов, объявить все бессмысленным и бесполезным. Вредным. Гарантировать же можно одно: бессмертный человек с удовольствием станет тратить время и силы на то, чтобы насолить своему бессмертному ближнему. Унизить его, продвинуться самому. Представьте на мгновение миллиардный пантеон богов, плетущих бесконечные интриги. Это оно, человеческое бессмертие. Не самый приятный взгляд.

Шумер посмотрел на салфетку в одной руке и стакан в другой.

— Тогда что? — спросил он дрожащую на донце стакана воду. — Как поступить? Получается, необходимо менять человечество. Пытаться вложить в головы людей что-то помимо их низменных желаний и великолепной лени. Вернее, нет, нет, не вложить, в людях все это есть и так, но выявить, разбудить, сделать необходимым, насущным условием существования. Но не это ли есть ограничение, после которого…

Он зажмурился.

Ту-дук, ту-дук — первыми осмелились издать звук вагонные колеса. Ту-дук. Гудок встречной электрички вызвал уже переполох. Что-то упало, что-то покатилось, кто-то наконец с облегчением заревел.

Очнулся, вытаращился сидящий напротив Шумера полный мужчина:

— Что, Пустов уже?

— Нет, — улыбнулся Шумер.

— Я проспал! — сделал вывод мужчина. — Господи, что ж вы не разбудили-то! Люди, люди…

Он подхватил пакет в ногах и хотел уже бежать к выходу, но общий смех его остановил.

— Что? — обернулся он.

— Сорок четыре минуты, — сказал Шумер.

— Ах, в этом смысле, — мужчина, отдуваясь, опустился на скамью. — А я уже думал — все, рвать стоп-кран.

Он издал смешок, показывая, что эта мысль была не серьезна.

— Возьмите, — Настя, жена военного, подала ему салфетку.

— Спасибо, — кивнул тот.

Пока мужчина вытирал потное лицо, вытирал долго, шумно, все молчали. Но то Дима, наклонившись, проверял, не пропал ли Шумер со своего места, то старший лейтенант поднимал глаза, целясь прищуром Шумеру в висок, то сосед с «дипломатом» вроде бы просто так подворачивал голову — с интересом бросал взгляд как бы в боковое окно.

— И вы, значит, тоже до Пустова? — спросил наконец Дима.

Шумер кивнул.

— И Иисус Христос вам как бы родственник? — спросил сосед с «дипломатом».

— Нет.

— Кто же вы тогда? — свесился с полки волосатый парень.

— Человек.

Парень фыркнул.

— Ага, мы только что были этому свидетелями.

Полный мужчина с беспокойством наклонился к соседу с «дипломатом».

— Это игра такая? — спросил он. — Вы во что-то играете? В исторические личности?

— А вы ничего не чувствовали, когда спали? — в ответ спросил тот.

— Нет. В голове сейчас звенит, разве что. Я просто хорошо сплю, а просыпаюсь мгновенно. У меня, знаете, нет такого, чтобы дремать. Свойство организма. Выключатель срабатывает — сплю, срабатывает в обратную сторону — просыпаюсь. Многие удивляются, не верят, что такое возможно.

— Это все розыгрыш, — сказал Дима.

Шумер улыбнулся и кивнул.

— Постойте, — сказал мужчина с «дипломатом», — он же был избит. Вас же избили эти… — обернулся он, разглядывая Шумерово лицо. — Я, правда, уже сомневаюсь…

— Извините, — сказал вдруг старший лейтенант, — хочу спросить: про бессмертие — правда?

По проходу протопала тетка с сумкой, за ней, покручивая дубинкой, прошел сержант дорожной полиции. Снаружи над лесами и пустыми пространствами, заросшими сухой прошлогодней травой, плыли низкие облака.

Шумер пожал плечами.

— Каждый человек в некотором роде бессмертен.

— Это софистика. А вот то, что мы слышали…

Шумер улыбнулся.

— Мысли. Вслух.

— Так вы экстрасенс или имеете эту… божественную природу? — спросил парень с верхней полки.

— Самому не смешно? — поднял глаза Шумер.

— Нет.

— Не думаю, что есть связь.

— Ясно, — насмешливо сказал парень, — а я уж подумал, что вы таким образом апостолов набираете.

— Это еще смешнее, — сказал Шумер. — Кто последует за мной?

Стало тихо. Словно издалека долетал шум с мест за переборками. Дима отвернулся к окну. Полный пассажир, сидящий напротив Шумера, потупился. Старлей переглянулся с женой. Волосатый парень с верхней полки с усмешкой произнес:

— Ну, не, я помню, что там дальше было.

Он отклонился, пропал, стукнув в жесткий каркас пяткой.

— Извините, — сказал, привстав и обращаясь к «полочнику», мужчина с «дипломатом», — но там были римляне, и, вообще, совсем другая страна, зелоты, фарисеи.

— Во-во, — сказал парень. — А у нас будет полиция, попы и бандиты.

Мужчина с «дипломатом» сел.

— Я не могу, — сказал он растеряно, — у меня аудит.

Шумер улыбнулся.

— Я не в претензии.

— Но у меня номер в гостинице, двухместный. Если вам негде жить… Это было бы замечательно, если б вы поселились вместе со мной!

— У меня есть, где жить, — сказал Шумер.

— Я серьезно, — горячо заверил его мужчина с «дипломатом». — У меня забронировано на две недели.

— Я тоже.

На мгновение закрыв глаза, Шумер воссоздал в памяти старый двухэтажный дом, потрескавшуюся штукатурку, неряшливую побелку стен, электрические провода на фарфоровых «роликах», пролет деревянной лестницы к деревянной двери.

Там, за дверью — его квартира.

Старенькие обои. Пожелтевшие. Какой на них был узор, уже и не видится так ясно. Кажется, какие-то голубенькие лепестки в ромбиках золоченых пересекающихся линий. Угол ободран и аккуратно подклеен. У самого входа — тумбочка, в ящичек которой складывали ключи и носовые платки. Нынешняя тумбочка, темного дерева, — третья или даже четвертая инкарнация. Первая имела аптечный белый цвет. Вешалка и антресоли. Наверху — шапки. Рыжая, лисья — женская, мужская меховая «ушанка», кожаный шлем с очками-консервами и шляпа-канотье, потерявшая товарный вид.

Половичок упирается в простенок. Третья справа половица скрипит, если на ней прыгнуть. Простенок занят отрывным календарем и часами-ходиками. Из-за старого комода выглядывает зеркало, бог его знает откуда притащенное. Оно целиковое, от пола до потолка, в тяжелой деревянной раме, выкрашенной коричневой краской.

От зеркала пахнет клопами. А, может, морилкой. В детстве оно притягивало Шумера. Зеркало, видимо, было бракованным и часто искажало пропорции в него глядящего. Однажды оно здорово испугало его, отразив голову желтоватым, вспухшим на тоненькой шее пузырем. Бам-м! — и лопнет.

По коридору налево находятся кухня и кладовка. Кухня совсем крохотная, но с печью. Зато кладовка — вполовину кухни. В другом конце — три комнаты, и одна из них сквозная. В ответвлении — туалет.

Обои везде одинаковые, голубенькие лепестки. Только в сквозной, где жил отцов брат, старший, полно плакатов. Боярский. Пугачева. «Верасы». Патлатые парни с гитарами в рубашках с отрытым воротом и в брюках-клеш. Не «Битлз», нет, не «Битлз».

Старенькая мебель, матерчатые диваны, кровати с железными спинками, журнальный столик, торшер, серванты светлый и темный, разведенные по разным комнатам. Гравюры. На них олень, город на берегу реки, девушка с кувшином.

Вязаные салфетки на подушках, на стульях, на радиоле.

Из кухни тянет выпечкой. Там поспевают шаньги. Еще чуть-чуть — и можно будет сесть за стол, подставить чашку под самовар и получить из рук бабушки большое блюдце, полное обмазанных сливочным маслом безумно вкусных шанег.

Шумер не помнил их вкуса, помнил, как было горячо, и как боязливо он трогал пальцами сдобный бок — не обжечься бы.

Он, наверное, едва не воплотил этот дом — двухэтажный призрак мелькнул за вагонным стеклом, рассыпавшись быстрее запоздалого поворота головы. Шумеру вдруг подумалось: а что если бы дом возник и остался? Привет из прошлого в сотне метров от железнодорожной насыпи, одинокое строение посреди необжитой пустоты, одним краем в болоте.

А что, если бы внутри…

Шумер качнул головой и посмотрел на соседа с «дипломатом».

— У меня квартира в Пустове, — сказал он. — Я не вру.

— Но, возможно, она уже занята, — сказал сосед. — Вы давно были в Пустове?

— Давно.

— Вот. Бог знает, что могло случиться с вашей квартирой!

Знакомая проводница пошла по вагону.

— Закрываю туалеты! — зазвенел ее голос. — Пустов — через полчаса! Граждане, закрываю туалеты. Сдавайте стаканы!

Она прошла вперед, вернулась назад.

— Чай попили?

— Да, — сказал Дима.

Проводница сгребла казенную посуду.

— Возьмите еще один, — спустил стакан парень с верхней полки.

— А ты? — наклонилась проводница к Шумеру.

— Я?

— У тебя тоже стакан в руках.

— Извините.

Шумер расстался со стаканом.

— Все? — проводница зорко оглядела стол. — Никто больше чай не брал?

Полный мужчина напротив Шумера мотнул головой.

— Мы бы хотели, если возможно, минут через пять… — подала голос жена военного.

— Не получится, — отрезала проводница. — Бойлер выпили весь. Вот в Пустове воду зальем, тогда — пожалуйста. А пока минералку берите, минералка есть. Принести? Сорок семь рублей. Бутылки три осталось.

— Нет, спасибо, — натянуто улыбнулась Настя.

— Ну, значит, пить не хотите.

Позвякивая стаканами в подстаканниках, с осознанием собственной правоты проводница скрылась в проходе. Мужчина с «дипломатом», покопавшись в карманах плаща, выудил мятую визитку и сунул ее Шумеру в руку.

— Здесь мой телефон, второй, снизу который, мобильный. Если у вас все же с вашей квартирой не получится…

— Спасибо, — сказал Шумер.

За окном густо пошли дачные участки. Поезд прибавил ходу. Разномастные домики с жестяными и шиферными крышами проскакивали мимо, будто толпа неудачливых встречающих. Из смешения пятен глаза выхватывали лишь отдельные детали — теплицу, затянутую целлофаном, кирпичный забор, накренившийся трактор, увязший в колее, грядки, колонку, сухую березу, вымахавшую выше столбов, разбитый и провалившийся внутрь себя сарай.

Мелькнули переезд, закрытый шлагбаумом, и автобус, ожидающий прохода поезда. Параллельной путям грунтовкой пытался сравняться с составом в скорости какой-то самонадеянный велосипедист.

— Ф-фух, полчаса, да? — сказал полный мужчина. — Она объявила, что через полчаса, так? — обратился он к окружающим.

— Уже меньше, — сказал старший лейтенант.

— То есть, по расписанию?

— Кажется, да.

— «Пустовский» почти никогда не опаздывает, — сказал сосед с «дипломатом». — Вот на московском и южных направлениях можно и на три-четыре часа обмануться. Там вечно какие-то непредвиденные остановки. — Он повернулся к Шумеру. — А как вы, кстати, с вокзала? На своих двоих?

Шумер кивнул.

— Мне недалеко.

— Вас в таком виде, извините, вокзальная милиция примет.

— У меня паспорт есть, — сказал Шумер.

— Все равно вам лучше не ходить одному. Я возьму такси и подвезу вас. Выйдем вдвоем, будто вы мой перебравший товарищ.

Шумер качнул головой.

— Вам лучше со мной не связываться.

— Почему?

Шумер не ответил.

— Я не понимаю, почему, — растеряно произнес мужчина с «дипломатом», глядя на военного и его жену. — Что в этом такого?

— У каждого — свои тараканы, — сказал старший лейтенант.

— Но человек — уникум…

— Вам же сказали, — разъяснил парень с верхней полки, — что следовать ему — чревато. Апостолы, кстати, все умерли мученической смертью. Это я к тому, если вы стремитесь стать новоявленным апостолом.

— Все? — побледнев, спросил сосед с «дипломатом».

Шумер улыбнулся.

— Кроме Иоанна.

— А что Иоанн?

— Страдал, но умер своей смертью.

Сосед с «дипломатом» задумался.

— Я могу быть вашим апостолом, — сказала вдруг Людочка.

До этого она сидела тихо-тихо, накрутив на пальцы проводок от наушников, и неподвижным взглядом смотрела в перекладину верхней полки, забитой раздутыми, словно лопающимися от спелости сумками.

Сейчас глаза ее нашли Шумера. Странно было в них заглядывать. Они горели готовностью к самоотречению.

Шумер с холодком, с грустью подумал: началось.

— Людка, ты чего? — очнулся ее кавалер.

— Ничего!

— Людка!

Дима попытался развернуть девушку к себе.

— Я могу стать вашим апостолом, — повторила Людочка, игнорируя усилия своего парня. — Даже если меня убьют.

— Ты дура что ли? — повысил голос Дима. — А я, значит, для тебя так?

Поворот головы у Людочки вышел царственный, плавный, глаза презрительно сузились.

— Ты?

Наши решения, наш выбор в ключевой точке неуловимо меняют нас, подумал Шумер.

Некоторые начинают слегка светиться. Другие расправляют плечи и становятся выше собственных желаний и своего прошлого. А легкомысленная девчонка, которая вдруг обнаруживает, что вся жизнь ее до этого поезда, этого вагона и этого мгновения состояла из бессмысленных и жалких эпизодов и слов, приобретает удивительную крепость души и убеждений.

А также всепоглощающее желание следовать за пассажиром в замызганном пальто и в потемневших понизу от крови брюках.

Шумеру сделалось стыдно. Он, впрочем, не считал себя глубинным знатоком психологии. Но он видел глаза, видел прогиб спины, видел, каким страстным и ослепительно красивым в этой страсти стал Людочкин профиль.

— У него бабок — шесть рублей! — выкрикнул Дима.

— Ну и что?

— Он реально — никто!

— Ты же его слышал! — возразила Людочка.

— Весь вагон, наверное, слышал, — прокомментировал парень с верхней полки. — Впрочем, я пожалуй, мелко беру. Весь поезд.

— А что я слышал? — развел руками Дима. — Бла-бла-деньги, бла-бла-бессмертие? Он, может, просто к вагонной радиосети подсоединился. Сейчас умельцев много. Куда не плюнь, все что-то химичат.

— Я ему верю!

Крыть это было нечем.

Физиономия Димы приобрела досадливое выражение. Но за досадой, к удивлению Шумера, проглядывала не мелкая обида собственника, не возмущение идиотским поступком, а какое-то странное беспокойство, что девушка пропадет, вляпается с непонятным полубомжом в такие неприятности, что ни он, ни папа, ни папина «крыша» потом не спасут.

Надо же.

— Ты посмотри на него! — сделал последнюю, отчаянную попытку Дима. — Посмотри! — Он выставил руку. — Мужик идет к успеху, ага!

Шумер улыбнулся. Он специально отклонился, чтобы девушка могла оценить его внешний вид. Куда тут что спрячешь? Он потер щеку. Впрочем, все уже заросло, рассосалось. Верхний зуб только не спешил.

— Он много претерпел, — сказала Людочка. — Я ему нужна.

— Что?

— Это ее выбор, — произнес Шумер. — Но это не лучший выбор. И, наверное, не самая счастливая история.

— Вы не знаете, — прошептала Людочка.

Шумер опустил плечи.

— Возможно, я чего-то и не знаю. Вы выдержите?

Он посмотрел на Людочку.

— Люда, вы подумайте, — подала голос Настя.

— Он — шарлатан! — выкрикнул Дима.

Людочка оглянулась на говорящих и запахнула пальто, словно ей стало холодно.

— Я постараюсь, — сказала она Шумеру. — Вы не должны обо мне беспокоиться. Это правильно, что это мой выбор.

— Девять девятнадцать, — сказал Шумер, глядя ей в глаза.

На щеках Людочки выступил румянец.

— Я не знаю, что это значит.

Шумер не ответил.

— Можно? — встав, спросила девушка соседа с «дипломатом».

На лице мужчины отразилось непонимание, потом он сообразил, что его просто просят поменяться местами.

— Конечно-конечно.

Он переместился по полке к Диме. Людочка села рядом с Шумером.

— Лютый песец, — убитым голосом прокомментировал Дима.

— Сочувствую, — сказал мужчина с «дипломатом». — Если женщина что-то вбила себе в голову, бесполезно просить ее изменить решение. У меня и жена такая, и дочь недалеко от яблоньки упала.

— Да понятно.

Дима открыл бумажник и выловил оттуда три сотенных бумажки.

— Эй, дура! — он бросил банкноты Людочке. Две, крутясь, упали на пол, одна спланировала на «дипломат». — Это подарок от меня!

— Мне не нужно, — сказала девушка, прижимаясь к Шумеру.

— А как жить будете?

Дима порывисто встал и собрал деньги.

— Возьми, блин!

Он вырос перед Людочкой, рассерженный и взведенный. Сотенные тряслись в руке, трепетали крыльями с зеленоватым отливом.

— Мы возьмем, — поднял глаза Шумер.

— Ты, блин, не суйся! — брызнул слюной Дима. — Я не тебе, я ей! Нарисовался тут, иисус с побитой рожей.

— Мы возьмем, — повторила за Шумером Людочка.

Она сунула банкноты в карман пальто.

— Спасибо, — сказал Шумер.

— Вот не надо, да?

Дима, посмотрев на лежащего на верхней полке парня, с независимым видом рухнул на свое место.

— Вы лучше, чем казались мне изначально. Поберегите себя в Пустове, — сказал Шумер.

Дима усмехнулся.

— Я там не задержусь.

Он отвернулся к окну, за которым прекратили мелькать дачные участки и потянулась то ли промзона, то ли остатки былого, социалистического еще, колхозного хозяйства. Длинные здания из серого силикатного кирпича с датами постройки в виде выложенных красным кирпичом цифр на фронтонах чередовались с сараями, будками, навесами и проплешинами грязи. Какими-то диковатыми зигзагами, будто сами по себе, отдельно от зданий, летели щелястые, кое-где повалившиеся заборы.

— Может, парень, ты и нас одаришь? — хохотнул старший лейтенант.

— Да пожалуйста, — Дима бросил ему бумажник.

Как от надоевшей безделицы избавился.

— Извини, — старлей, багровея лицом, припечатал, будто гвоздем прибил, пойманный бумажник к столику. — Так с нами обращаться не надо.

— А мне все равно, — сказал Дима.

— Значит, дурак.

— И что?

— Возьмите, — из своих трех сотен Людочка через пространство между полками протянула две. — Вам нужнее.

— Не смей! — Дима перегнулся через мужчину с «дипломатом», пытаясь помешать девушке передать деньги.

— Но ты же не хочешь…

— Блин! — простонал Дима и схватился за бумажник. — Сколько вам нужно? — спросил он Настю. — Просто скажите, сколько.

— Киря, — беспомощно произнесла та.

Старший лейтенант хмыкнул.

— Да ничего нам от него не нужно!

— Пятьсот! — сказал Дима, с шелестом рассыпая купюры.

— Парень…

— Пятьсот пятьдесят! — к сотенным Дима принялся выкладывать десятки. — Пятьсот шестьдесят! Больше не дам. Мне еще на попутку до Телегина нужна хотя бы сотня. Все.

Он отпихнул деньги и словно без сил с опустевшим бумажником сжался в углу.

— Димка, я тебя люблю! — вскрикнула Людочка.

Мужчине с «дипломатом» вновь пришлось сдвинуться, теперь уже в обратном направлении.

— Головокружительные события, — произнес полный пассажир напротив Шумера. — Санта-Барбара.

Шумер улыбнулся.

Девушка в это время притиснулась к своему брошенному было кавалеру, обняла, заползла рукой под куртку:

— Димчик.

— Отстань, — обиженно отозвался Дима. Даже голову прикрыл, приподняв плечо.

— Ну, Дим.

Голос Людочки стал едва слышим. Молодой человек изгибался, пытаясь прекратить путешествие ее руки по своему телу. Сосед с «дипломатом» наклонился к Шумеру.

— Быстро вы потеряли апостола, — сказал он. — Минут за десять?

— За девять минут девятнадцать секунд, — кивнул Шумер.

— Так это…

Сосед умолк, соображая.

Деньги лежали на столе. Зеленели, синели. За окном проскочил еще один переезд, тенью мелькнула высокая труба котельной. Потянулись городские окраины, блеснул золотом низкий церковный купол.

— Подъезжаем! Пустов! — громко объявила, проходя, проводница. — Вещи не оставляем! Стоянка — пятнадцать минут!

Вагон, словно разбуженный ее голосом, наполнился жизнью, звуками. Застучали каблуки, зашелестела одежда. Старуха, прикорнувшая на боковой полке, растолкала едущего с ней мальчика и шагнула к Шумеру:

— Помогите, пожалуйста, вещи спустить.

— Какие? — спросил Шумер.

— А эти, — показала она на раздувшиеся сумки на верхней полке.

Шумер поднялся.

— Все ваши?

— Все мои, мои. Меня встретят.

— Ну, не в проход же складывать?

Шумер пропустил в начало вагона уже собравшегося и стремящегося в тамбур пассажира.

— А вот сюда, — старушка за руку пересадила внука, освобождая боковое сиденье. — Сюда спускайте. И на стол одну.

Шумер сгрузил сумки.

Сумки были тяжелые. В одной, кажется, круглились арбузы. В другой сквозь ткань проступали углы упакованных внутрь коробок. Никто ему не помог, все наблюдали, как он надсаживается, кряхтит и потеет.

Только Людочка старалась не поворачивать голову в его сторону.

— Вот спасибо вам, — сказала старуха.

— Пожалуйста.

Шумер, улыбнувшись, сел.

Поезд замедлил ход. Заскрежетали колеса. За окном отползли назад светлая ограда и вереница голых, опиленных лип. Побежал серый асфальт платформы, потекла по нему желтая предостерегающая полоса. Блеснуло окнами привокзальное кафе. Над деревянной двустворчатой дверью кафе наискосок, вверх, взлетело название. «Чайка». Внутри белели высокие столики, за которыми возможно было только стоять.

— Кажется, все, — сказал Шумеру мужчина с «дипломатом».

Мимо купе с сумками, баулами, детьми потянулись люди.

За стеклом замерло здание вокзала. Длинное, выкрашенное в зеленый цвет, оно делилось на три части. Пристройка слева объявляла о себе как о камере хранения и зале ожидания номер один. Справа, насколько видел Шумер, размещались кассы и зал ожидания номер два. В центре, под башенкой с часами и надписью «Пустов» находился, собственно, выход в город.

У урны рядом с дверями курил милиционер. Встречающих было не много. Рядком стояли бабки с нехитрым товаром — платками, посудой, игрушками.

— Пустов! — крикнула проводница.

— Ну, мы пошли, — сказала Настя.

— Возьмите, — подала ей зажатые в руке сторублевки Людочка.

Настя оглянулась на мужа. Старлей пожал плечами.

— Спасибо.

Купюры перекочевали из ладони в ладонь.

— Разрешите? — спросил у полного соседа старший лейтенант.

— Что? — не понял тот.

— Полку приподниму. Вещи.

— Ах, да-да.

Мужчина встал, перекрыв проход.

— Эй!

Его не слишком вежливо отпихнули с пути, и он неуклюже оттоптался ногами по носкам Шумеровских ботинок.

— Извините.

— Ничего, — улыбнулся Шумер.

Старлей достал габаритную черную сумку, и они с женой, кое-как разойдясь с соседом, двинулись на выход.

— До свидания.

— Пока, — отозвалась Людочка.

Полный мужчина, отдуваясь, снова опустился на свое место, поправил пакет у ног, откинулся затылком к стенке.

— А что вы сидите? — спросил у него Шумер.

— А что? — наклонился к нему мужчина.

— Так Пустов же.

— Пустов?

Щекастое лицо пассажира взволнованно вытянулось. Он, не веря, посмотрел в окно, затем, приподнявшись, налег на столик, чтобы увидеть здание вокзала целиком.

— Пустов, — с недоумением прочитал он.

— Именно, — подтвердил ему сосед с «дипломатом».

— Пустов! — вскрикнул мужчина и подхватил пакет. — Господи! И вы молчите! Вы же знаете, что я еду до Пустова!

Он выскочил в проход, на ходу застегивая пуховик. Шумер заблаговременно убрал ноги с его пути.

— Простите. Простите.

Голос пассажира, как и он сам, удалялся по вагону к тамбуру, вызывая ропот и возмущение очереди.

— Извините, мне в Пустов.

В Пустов хотели все.

— Наверное, пора и мне.

Сосед с «дипломатом» встал и подал руку:

— До свидания. Мой телефон у вас есть.

В его глазах стояло ожидание, что Шумер все же согласиться ехать с ним в гостиницу. Вид у него был виноватый.

— До свиданья, — улыбнулся, пожимая ладонь, Шумер.

— Ой, и мы пойдем, — сказала Людочка, застегивая пальто.

Дима, деловито пересчитав, собрал деньги со столика обратно в бумажник.

Они быстро собрались. Шумеру, правда, пришлось привстать, чтобы на свет из-под полки родилась спортивная сумка. Заложив пальцем страницу в «Острове сокровищ», Людочка выпорхнула первой. Дима, определив сумку на плечо, последовал за ней.

Шумер не услышал от них ни слова.

Поток пассажиров иссякал. Вагон пустел. Конечным пунктом состав имел город Желябин, до которого добираться было еще два с лишним часа, но основной контингент сходил здесь.

— М-да, весело.

Волосатый парень, последний оставшийся в купе помимо Шумера пассажир, спустил ноги с верхней полки, а затем спрыгнул в проход. Подтянув военного кроя штаны с карманами на бедрах и коленях, он сел напротив Шумера.

— Петр, — представился он, — могу быть вашим апостолом.

— Зачем? — улыбнулся Шумер.

— Ну, не знаю, — парень пожал плечами, — все сдрейфили. А мне все равно, что делать.

Пятерней он зачесал волосы вправо.

— Студент? — спросил Шумер.

— Третий курс лесотехнического.

— И что, скучно?

— Да нет, в сущности. Просто как-то бессмысленно.

— Со мной смысла будет не больше, — сказал Шумер.

— Тогда зачем люди вообще живут?

Шумер вздохнул.

— В этом я пока не разобрался.

— Шутите?

— Нет, — Шумер поднялся. — Сложный вопрос. Вам, Петр, лучше не иметь ко мне никакого отношения.

— То есть, апостолы вам на самом деле не нужны?

Петр, помрачнев, вытянул кроссовки из ниши под полкой.

— Я ничего не говорил про апостолов, — сказал Шумер. — И ничего не говорил про миссию, с которой я здесь. Вы все придумали и решили за меня. Разве не так? По-моему, глупо полагать, что я буду проповедовать в Пустове.

— Ага, вы на пенсии, — усмехнулся Петр.

— Нет, — сказал Шумер. — Я здесь по своим делам. До свидания.

Он шагнул в пустой проход.

— Эй, знаете, — крикнул ему в спину Петр, — иметь возможность все изменить и не сделать ничего — самое гнусное, что вы можете сделать.

Шумер не остановился.

Он мог бы ответить, да, мог бы ответить. Но зачем это Петру? А ему самому? Подбирать аргументы, хрипеть, доказывая, что все не так, как видится со стороны. Честно говоря, сама поездка, во многом спонтанная, уже виделась Шумеру жестом отчаяния. Многого не знает Петр, а мог бы просто верить.

Апостолы, они верят.

Мимоходом он одобрительно хлопнул ладонью по бойлеру, поделившемуся с ним кипятком, и помедлил перед тем, чтобы шагнуть на платформу. Справа суетилась, складывая гору тюков, многочисленная семья из Средней Азии. Слева какой-то бородач ожесточенно затягивал горловину рюкзака. Вокруг него кружили голодные голуби.

— Вы выходите? — спросила у Шумера проводница.

Он вздохнул.

— Обязательно.

— Так выходите.

Шумер улыбнулся.

Он не знал, как встретит его Пустов. Позади осталось позорное бегство. В настоящем имелось тихое возвращение. Эх, как бы все забыть? Раз — и ничего не было. Или было?

Прошлое кисло барахталось в Шумере, заставляя испытывать смущение и стыд.

И люди никуда не делись. Изменились? Возможно. Но вряд ли в лучшую сторону. В это он не верил. Впрочем, не поэтому ли он вернулся?

Вперед? Нога преодолела десятисантиметровый зазор между вагоном и платформой, носок ботинка, переместившись, избрал новую точку опоры, пальцы, стиснувшие поручень, наконец разжались.

Все.

Шумер встал на платформе и вздрогнул, когда из-за тюков неожиданно грянула музыка. Скрипка, гитара, аккордеон. «Слова любви вы говорили мне в городе каменном…». Мелодию из «Бриллиантовой руки» музыканты выводили старательно и фальшиво. Чувствовалось, что раньше они ее играли редко.

Несколько мгновений — и платформа под вечереющим небом очистилась. Исчезли среднеазиатское семейство, бородач, сосед с «дипломатом», вышедший впереди Шумера. Голуби, взлетев, расселись на карнизах вокзала. Спрятался за стекло двери милиционер.

Ансамбль, правда, остался. Квартет. Толстая скрипачка. Худой, усатый аккордеонист. Гитарист с испитым лицом. И саксофонист, окривевший, с распахнутым в пустоту изумительно голубым глазом.

Все в черных костюмах и светлых рубашках. Женщина — в черном платье с ярким плюшевым бутоном розы на груди. Она единственная сидела. Мужское трио полукругом стояло за ней. «Помоги мне, помоги мне…».

Похоронный оркестр.

Когда аккордеонист выдавил из клавиш последний аккорд, из-за осветительного столба стремительно вынырнул подтянутый мужчина в дорогом сером костюме и в пируэте подхватил Шумера под локоть.

— Очень приятно, что вы снова с нами!

Улыбка его сверкнула ровными отбеленными зубами.

— В кафе? — спросил мужчина и тут же себе ответил: — Разумеется, в кафе!

Шумер не сопротивлялся.

Мужчина повел его, приговаривая, как он рад такому визиту, безумно, безумно рад, он даже поспорил сам с собой, что тот случится на прошлой неделе, пора бы, и, представьте, сконфузился, проиграл, пришлось кукарекать под столом. А как иначе? Раз уж ты — человек принципа, то лезь и кукарекай.

Ку-ку! То есть, ку-ку-ре-ку!

Кафе «Чайка» встретила их затоптанным кафельным полом, плакатом, вещающим об опасности выхода на железнодорожные пути, и стойким запахом чего-то горелого.

— Не обращай внимания, — запанибратски сказал мужчина, шевельнув тонкими ноздрями.

Острыми серыми глазами он охватил полупустой светлый зал, полный свисающих с потолка липких лент, поморщился на пеструю компанию, звякающую стаканами рядом с прилавком, и выбрал угловой столик, с которого была видна платформа и — одновременно — вокзальный выход.

— Прошу!

Мужчина расстегнул пуговицы на пиджаке, водрузил локти на столик. В глазах его засветился живой интерес.

— Ну, как ты?

— Никак.

Шумер достал салфетку из стаканчика, обозначающего наличие в кафе некоторого сервиса, и нарочито медленно обернул ее вокруг пальца.

— Понимаю, — кивнул мужчина. — Кто ж разговаривает на голодный желудок? Здесь, между прочим, варят сносные пельмени.

Шумер свободной рукой достал из кармана пальто всю ту мелочь, что у него была.

— Шесть рублей! — хохотнул мужчина, кинув взгляд на монеты. — Силен! В своем репертуаре. Ну, а я, так сказать, в рамках помощи перемещенным лицам, все же закажу тебе порцию за свой счет. Благодарности, понятно, не жду. Ну и сам поем. Ты, значит, никуда пока не уходи. Я мигом, ага.

Он быстрым шагом направился к прилавку и оттуда помахал Шумеру рукой. Крупная женщина в сером халате и в чепчике, айсбергом возвышающимся над зачесом, стала принимать у него заказ. Зажужжал кассовый аппарат.

Шумер отвернулся. За окном, вызвав легкое дрожание стекла, набирал ход привезший его поезд. Шумеру с тоской подумалось, что если выскочить из кафе прямо сейчас, то, наверное, получится догнать последний вагон. Благо там проводница, свесившись, выставила жезл с зеленым кружком.

— Скучно?

Мужчина оказался тут как тут, смотал длинную ленту пробитого чека и уложил ее в брючный карман.

— А я нам заказал водки, — сказал он со смешком. — Думаю, под пельмени мы с тобой с удовольствием тяпнем рюмочку или две.

— Не пью, — сказал Шумер.

— Уже? — удивился мужчина. — Странно. Я помню, как в этом кафе ты устраивал водочный перфоманс. В прошлый раз.

Он надвинулся, разглядывая Шумера. Тот, в свою очередь, слегка выставив подбородок, посмотрел собеседнику в глаза.

Мужчина фыркнул.

— Решительно настроен, да?

Лет ему было за сорок. Ухоженное, искусно вылепленное лицо можно было назвать волевым и аристократичным. Высокий, склонный к облысению лоб. Челюсть с благородной ямочкой на подбородке. Нос с горбинкой. Красиво очерченный рот. Качественно выбритые в салоне щеки с едва уловимым запахом дорогого одеколона. Безукоризненно ровные виски. Колючие, властные глаза, в которых то и дело разгораются опасные искорки.

Та же женщина, что принимала заказ, с каменным лицом принесла две порции дымящихся, политых сметаной пельменей, поставила тарелку с хлебом и баночку с горчицей, выложила две вилки.

Затем принесла бутылку водки и два стакана.

— Ничего, что мы так, по походному? — спросил мужчина, свинчивая на бутылке колпачок.

Шумер пожал плечами.

— И-эх!

Водка плеснула в стаканы.

Пестрая компания за столиком у прилавка вдруг зашумела, обросла невнятными возгласами, кто-то кого-то схватил за воротник, кто-то сунул в пространство кулаком. Брызнула об пол и разлетелась осколками солонка.

Мужчина опрокинул стакан с водкой в себя, вкусно причмокнул и обернулся.

— Граждане! — сказал он громко. — Не нарушайте общественный порядок! Сейчас в темпе собрались и вышли. Накажу!

Стало тихо.

— Ой-е! — икнув, произнес кто-то.

Драка распалась, так толком и не начавшись. Небритые мужики, виновато шмыгая носами и оглядываясь на недопитое, потянулись в двери.

— Видишь? — спросил у Шумера мужчина. — Порядок!

Ответа он не услышал. Впрочем, похоже, это нисколько его не взволновало. Подвинув к себе тарелку, он шумно втянул носом пельменный пар.

— Замечательно.

Мужчина взял кусок хлеба и столовым ножом намазал на него горчицы.

— Вообще, это глупо, — он с аппетитом откусил хлеб, — по-моему, принципиальность лучше проявлять в другое время и в другом месте.

Шумер повертел вилку.

— Наверное.

— Ага, — кивнул мужчина и изысканным жестом отправил в рот капающий сметаной пельмень. — Так какими судьбами к нам? — спросил он, прожевав.

У него все и без усилия получалось изысканно и вкусно. Даже наклон головы. Даже легкий, иронический изгиб брови. Грязь не приставала к рукавам, горчица не пачкала манжеты.

— Я должен, — тихо сказал Шумер.

Мужчина улыбнулся.

— Кажется, это в пятый раз. Нет, я еще понимаю, когда один, два раза. Третий тоже готов принять. Все-таки не простое число. Троица, триединство. Тримурти. Многие почитают. Но после третьей неудачи, наверное, можно было и остановиться! Куда дальше? Что за упорство? Четыре, кстати, много где не считается счастливым числом. И это был закономерный крах. Я думал, что окончательный и бесповоротный. Но нет, год и два месяца — и ты снова здесь. Мне уже становится интересно — это мазохизм такой?

Шумер вздохнул и проколол вилкой пельмень.

— Я пока не знаю.

Собеседник рассмеялся.

— А вот это восхитительно! Ты сегодня один? Или подготовил мне сюрприз?

Он проглотил один за другим два пельменя.

— Какой сюрприз? — спросил Шумер.

Мужчина вкусно, со смаком куснул хлеб.

— Ну, подвижников, адептов, апостолов, психов. Кого ты там обычно собираешь на бой со мной? Это, кстати, не один из них?

Он вилкой показал в окно. У входа в вокзал, там, где раньше курил милиционер, теперь стоял Петр. Судя по повороту головы, он смотрел на кафе.

— Нет, — сказал Шумер, — в этот раз я решил попробовать в одиночку.

— Ну и глупо, — сказал мужчина, слизнув языком сметану в уголке губ. — Я вспоминаю третий заход. Ты ведь там, кажется, целый состав обратил, да? Пятьдесят четыре на восемь… Это же четыреста с лишним человек!

— Это была ошибка.

— Ну, нет, почему? Ты попытался, ты был в своем праве. Люди тебе верили, шли за тобой, хотели чего-то большего. Да. Только ты не учел, что они изначально слабы. Просто по природе своей, по человеческой. Редко кто из человеческих особей способен на самопожертвование. А уж если самопожертвование несколько абстрактно и необходимо терпеть его изо дня в день…

Мужчина печально присвистнул.

Минут пять он задумчиво ел пельмени, не забывая мазать горчицей хлеб и подливать себе водки из бутылки. Глядя на него, потихоньку занялся своей порцией и Шумер. Было вкусно, надо признать.

Ожил станционный громкоговоритель, и невнятные, громкие слова разнеслись над путями.

— Слушай! — сказал мужчина, промокая хлебом остатки воды и сметаны. — А ты не хочешь на них посмотреть?

— На кого? — спросил Шумер.

— На тех, кого ты здесь бросил, — сказал собеседник. — Не скажу, что жизнь их устроена, но с голоду не пухнут.

— Нет, — мотнул головой Шумер, — потом.

— Они ведь тебя любили.

Шумер склонился над тарелкой.

— Знаешь, — сказал мужчина, — я много думал на тему, чего в людях больше, к чему они охотнее тянутся, к добру или к злу, согласись, сакраментальный вопрос, но без него никак. — Он почесал лоб мизинцем. — Даже для интереса счет вел. Каждый день в два столбика выписывал. В некотором роде с тобой соревновался.

— Победил? — глухо спросил Шумер.

— Не-а.

Шумер изумленно поднял глаза.

— То есть, как?

Мужчина бросил в рот последний кусок хлеба.

— Ты не удивляйся, ты тоже не победил. Победили серость и безразличие. Да, для меня это тоже было открытие. Люди, в массе своей, оказались серы и безразличны. Чтобы сдвинуть их в ту или иную сторону, как я понимаю, и тебе, и мне приходится прикладывать прорву не всегда окупающихся усилий.

— Мои — окупаются, — сказал Шумер.

Мужчина расхохотался.

— Вот чего мне не хватало! Твоей самоуверенности и безапелляционности! Эх, были бы они хоть на чем-то основаны, кроме слепой веры. Впрочем, я о чем? Помнишь же постулат, что якобы дьявол ограничен в средствах и вынужден добиваться того, чтобы человечество губило себя самостоятельно, своими же руками? В том смысле, что он — не деятельно участвующая сторона. Ну, как? Там подтолкнуть, здесь — уронить зерно сомнения, где-то настроить или шепнуть вовремя сладкую мысль, но все остальное человек делает сам, сам зло в душе растит, сам его лелеет, сам генерирует в окружающую среду.

Он вылил в стакан остатки водки.

— А потом я подумал: разве с противоположной, твоей стороной не так? И, представь, по зрелому размышлению оказалось: так! Она тоже ограничена, ей тоже требуется, чтобы человек самостоятельно выбрал, скажем так, путь совести и добра и следовал ему. В светлом уме и здравой памяти. А все почему? Потому что человек из равнодушной чушки способен прорасти только сам, мы же лишь призваны раздуть тот огонек, что в нем зародится, и никак иначе. Ну, может еще затушить, если огонек нам не нравится. Нет, я согласен, периодически мы в силах… Вот как ты в третью свою попытку с целым пассажирским воинством. И что вышло? Пшик! Растворилось твое воинство, потерялось в прямом и переносном смысле. Поэтому я предпочитаю тонкие, точечные, почти гомеопатические воздействия. И ты знаешь, ничего не приходится потом исправлять. Человечки сами с собой делают все остальное.

Мужчина одним глотком осушил стакан.

— Я хочу это изменить, — сказал Шумер.

Его визави улыбнулся широкой, открытой улыбкой.

— Всегда пожалуйста. Мне нравится наше противостояние. Не пойми меня неправильно, но я смотрю на твои усилия, как старший, более опытный и более искушенный коллега. У тебя ничего не получится.

Шумер отставил тарелку.

— Спасибо.

Собеседник сморщился.

— Давай без упоминания в суе нашего общего знакомого. Можно было не говорить ничего. В конце концов, это мелко. Не пристало твоей стороне.

Шумер выдавил кривую улыбку.

— Тогда, вот.

Он подвинул монеты к мужчине.

— Н-да, — посмотрел на них тот, — не тридцать сребренников. Но я, знаешь, не брезгую даже малыми капиталовложениями.

Мужчина переправил монеты в карман пиджака.

— Тем более, ты почти ничего не съел. Будешь еще? — спросил он, указывая на тарелку.

— Нет, — сказал Шумер.

— Что ж, — мужчина аккуратно придвинул порцию к себе. — Так какие у тебя планы? Или я лезу не в свое дело?

— Пока никаких.

— Неужели? — Собеседник Шумера разглядывал пельмени, словно искал в них гармонический порядок. — То есть, мне не готовиться?

Шумер пожал плечами.

— К чему?

— К тебе.

— Я еще не определился.

— Ты ехал вообще без плана? — удивился мужчина. — Знаешь, скажу тебе, это никуда не годится. Ни плана, ни апостолов. Куда ты катишься? Это, друг мой, получается, в твоем неприглядном лице прибыло в Пустов вырождение идеи. А где боевой задор? Где исступление? Где румянец? Где люди с твоим именем на устах?

— Тебе же проще.

— Это как посмотреть. За тобой теперь придется приглядывать в оба глаза.

Шумер отступил от столика.

— Моя квартира цела?

— Разумеется! Полы вымыты, герань полита. Шучу.

Мужчина поднял тарелку на уровень глаз. Взгляд его из-за нагромождения пельменей был лукав.

— Уже уходишь? — спросил он.

— А что?

— Смотри, как могу!

Мужчина наклонил тарелку и раскрыл рот. Сметана, вода из-под пельменей, сами пельмени плеснули ему в лицо, брызнули на шею и ворот рубашки, пролились вниз потоком, оставляя мокрые пятна на дорогом костюме.

Всего два пельменя успели попасть по назначению — в глотку.

— Зачем? — спросил Шумер, глядя на застывший на носке кожаной туфли кружок теста.

Выкидыш мяса потерялся где-то на полу.

— Потому что могу! — мужчина прожевал пельмени и захохотал, вытирая нос и губы рукавом. — Представляешь? — Он раскинул руки. — Могу! И хочется!

— Счастливо оставаться.

Шумер толкнул двери. Небритая личность снаружи преградила ему путь, на носках заглядывая за спину.

— Этот там? — прохрипела она.

— Там, — кивнул Шумер.

— Вот урод.

Личность, сплюнув, полезла через ограду к липам и угрюмым собутыльникам, но, зависнув в интересном положении, обернулась.

— Слышь, а у тебя деньги есть? — спросила она Шумера.

— Нет.

— И ты — урод, — констатировала личность и шлепнулась по ту сторону ограды. — Здесь без денег — никуда, запомни.

— Я знаю, — сказал Шумер.

Под бдительным взглядом милиционера он пронзил вокзальное помещение насквозь и вышел в город. У широкого тротуара стояли автомобили-такси. Через площадь пестрел журналами киоск печатной продукции. Рядом с ним, как произведение авангардного искусства, тянула вверх и заплетала там, вверху, стальные стойки автобусная остановка. Тут же на рекламном щите Киркоров приглашал на свой концерт в местном ДК.

Шумер вздохнул по отсутствию денег. Без них, конечно, никуда. Но можно ведь и пешком? В ответ на собственный, не высказанный вслух вопрос он пересек площадь наискосок и пошел, забирая влево, дальше, по разбитой асфальтовой дорожке мимо общежития, мимо ларька, распространяющего запах свежей выпечки, мимо длинного бетонного забора, охраняющего груды кирпичей и остов недостроенного здания.

Здесь часто ходили.

Шумер шагал и считал окурки, бумажки и фантики, лежащие по сторонам дорожки. Затем нашел пакет и стал прибирать мусор в него. Сгибался и разгибался, скидывая в полиэтиленовое нутро пивные крышки, обертки, горелые спички, наклейки, кофейные стаканчики, скомканные мини-упаковки сока, салфетки и даже собачье дерьмо.

Его никто не видел. Он делал это для себя.

Очистив метра три квадратных, Шумер почувствовал себя гораздо лучше. Оглянувшись, он с удовольствием отметил, насколько ухоженными стали эти метры. Конечно, бросать такое занятие сейчас не стоило. Три метра — это слишком мало. Тем более, для него.

Шумер улыбнулся и, кланяясь каждой мелкой гадости, пошел по дорожке обратно. Глаза замечали, пальцы работали как клешни.

Пакет все принимал безропотно. Обрывки билетов и талонов, презервативы, какую-то пластиковую чешую, снова пивные крышки, целлофан, мокрую, расползающуюся газету, кстати, местную, «За чистый Пустов!», кукольную голову и резиновое колесо от игрушечной машинки — все исчезало в нем, словно в бездне.

Добравшись до ларька с выпечкой, Шумер повернул снова и под изумленным взглядом сидящей внутри продавщицы принялся собирать мусор по другую сторону дорожки. С каждым шагом ему все больше хотелось жить и бороться. Возможно, это было следствие внезапной трудотерапии.

— Эй! Эй! — высунувшись в окошко, окликнула его продавщица. — Ты новый уборщик что ли?

— Нет, — сказал Шумер, разгибаясь. Он поднял руку почесать нос, но увидел черные, в ранках порезов пальцы и передумал. — Это я для себя.

— Как для себя? — опешила продавщица.

Она была женщина пожившая, всякие дела «для себя» у нее прочно ассоциировались с домашней обстановкой, телевизором и отдыхом в Турции.

— Хочется пройти по чистой дорожке, — объяснил ей Шумер.

— Ха! Все равно загадят.

— Уберу снова, — улыбнулся он.

— Делать нечего, — проворчала продавщица. — Спину продует — увидишь. Или вон на шприц напорешься. Здесь этого добра много.

— А я уже.

Шумер показал ей каплю, выступившую на кончике пальца.

— Тьфу на вас!

Продавщица скрылась в глубине ларька. Шумер пожал плечами.

Он работал где-то с час, складывая в пакет все то, что люди беспечно побросали на землю, проходя дорожкой к вокзалу или от него. Ему думалось, что некоторые мусорили оттого, что в их семьях это считалось нормальным, а другие — от самой возможности намусорить.

Шумер остановился. А я не верю в людей, вдруг осознал он. Не верю. Потому и без апостолов. Да, над этим надо работать. Поле непаханое. Только это должно быть обоюдное стремление. Взять хотя бы Диму из вагона…

Он поволок пакет, нисколько не увеличившийся в размерах, к стоящему на углу в кирпичной выгородке контейнеру и перекинул через заляпанный железный край. Уже внутри контейнера пакет треснул, будто перезревший арбуз. Бумм! Окурки, бумажки, прочая дрянь ударили из него по стенкам, вспухли небольшой грязной горкой.

Шумер оглянулся. Чистота!

Да, тот же Дима — не совсем пропащий парень, способный, оказывается, на поступок, пусть и мальчишеский, детский, от обиды. А не спаси он его от рыжего Коли и «Жана Габена», сделал бы тот широкий денежный жест? И чего в жесте было больше — позерства или все-таки излома, проявления души?

Вопрос. Надо работать.

Шумер пересек улицу. Район в виду близости железнодорожных путей и кладбища дальше, к северу, не пользовался популярностью ни у застройщиков, ни у агентов недвижимости. Деревянные дома еще советских времен теснились здесь друг к другу, словно до последнего решили держаться вместе. Выступали единым фронтом против времени и неуклонных перемен. Возможно, полагал Шумер, однажды их всех утянет за собой грозный очищающий и быстрый пожар. Общие дворы с бельевыми веревками, натянутыми на столбах, лавки, щелястые заборчики, выводок низких, крытых рубероидом гаражей.

Заводской переулок.

Шумер углубился в толчею домов, в мир шелушащейся коричневой краски, дощатых мостков, ржавых ящиков для песка, выцветших, тридцати-сорокалетней давности картинок на торцах, предупреждающих об опасности пожаров и спичек у детей.

Звонить 01!

Здесь жили, в основном, старики и старухи. Они глядели из окон, как с фотографий, как из прошлого, некоторые, несмотря на незадавшуюся весну, сидели на скамейках у подъездов, кутаясь в старые пальто, обмотанные платками.

— Здравствуйте.

Шумер прошел к дальнему подъезду.

— Здрасьте, здрасьте, — закивали старухи. — А вы к кому это, молодой человек?

— К никому. В пятнадцатую, — обернувшись назад, показал ключ на шнурке Шумер.

Одна из старух встала.

— Вы смотрите, — затрясла она пальцем, — это квартира не ваша! Жильцы ее померли, а сын у них был — исчез.

— Я — сын, — сказал Шумер.

Старуха подслеповато вгляделась. Пальцы ее сложились троеперстием.

— Свят, свят! — перекрестилась она.

— Не похож? — спросил Шумер.

— А Бог знает!

— Вы лучше скажите, как родителей звали, — предложила простой тест другая старуха. — А то мы милицию вызовем.

Шумер улыбнулся.

— Андрей Всеволодович. Зинаида Карповна.

Старухи переглянулись.

— А Зина-то разве Карповна была?

— Так откуда ж я знаю? Зина да Зина.

— Ну уж никак не Карповна.

— Скажи еще — Егоровна.

Шумер, впрочем, их спора уже не слышал — открыв скрипучую подъездную дверь, он шагнул на лестницу, пробежал по крашенным ступеням, хватаясь за толстые перила и ловя ноздрями знакомый с детства кисловатый запах.

Так, справа — шестнадцатая.

Дверь слева была такой, какой он всегда помнил. Высокая. Крепкая. Коричневая. С продольными трещинами в филенке, появившимися, когда отцов брат, дядя Олег, попытался по пьяни взять квартиру штурмом. Плечо, кажется, отбил. И еще милицию вроде бы вызывали. Там было форменное буйство.

Шумер вставил ключ в замочную скважину, провернул два раза, слушая замедленную реакцию механизма. Кракк-так.

Появилась небольшая щель, дальше пришлось толкнуть.

На мгновение Шумеру привиделась тень деда, проплывшая через коридор из комнаты в кухню, он услышал приглушенный звон чашки о блюдце, почувствовал запах выпечки, уловил даже мягкий бабушкин говорок, но стоило ему шагнуть с площадки внутрь, в квартиру, как и звуки, и запахи оборвались, сумрак сгустился, и только у простенка острым углом обозначился врезавшийся в половицы серый дневной свет.

— Здравствуйте, — сказал Шумер пустоте.

Он прикрыл дверь и застыл, вбирая в себя темноту и покинутость квартиры. Провел рукой по обоям и от тумбочки, от вешалки и антресолей над головой повернул к зеркалу. В его памяти где-то здесь был выключатель. Пальцы нащупали пластиковый пупырышек.

Щелк!

Темнота так и осталась темнотой — лампочка из патрона в коридоре была выкручена. Шумер, впрочем, не помнил, чтобы делал что-либо подобное. Кто-то заходил? Кто-то производил ревизию? Или это тени деда и бабушки заботливо предохранили дом от замыкания и пожара?

Он вернулся к тумбочке, выдвинул ящичек и среди расчесок, бутылочек лака и тюбиков помады нащупал продолговатый округлый предмет.

Ага.

Потолки были высокие, по большому счету, необходима была стремянка, на стуле или табурете едва ль дотянешься, поэтому Шумер посчитал возможным просто взмыть вверх и с минуту повисеть у короткого провода, вкручивая лампочку в патрон.

Как архангел я висю…

Следующая попытка включить электричество оказалась успешной. Лампочка вспыхнула желтым светом, отбросив тьму в углы, за комод, в комнаты. Шумер обежал взглядом пустую вешалку, старые газеты на полу, покосившуюся стопку из нескольких перевязанных веревкой журналов «Новый мир» и принялся разуваться. Отражение в зеркале копировало его движения.

— Что ж.

Оставшись в носках, Шумер первым делом прошел на кухню. Половицы поскрипывали под ногами, словно примеряясь к весу нового жильца. А, может, вспоминали, кто он, что он, передавая по цепочке кодированную информацию.

Белела печь. Стол под желтой скатертью у окна украшали трупики мух. Они лежали в чашке и в блюдце, и так, живописными изюминами, там и тут. Штук двадцать. Шумер подставил помойное ведро и вытряхнул их со скатерти. Выдвинул крепкий стул со спинкой, сел, представляя, что так же, лет десять назад, на нем, сутулясь, сидел отец, а до него дед, и это было исключительно мужское место, ни бабушка, ни мама никогда его не занимали, довольствуясь противоположным краем.

За двойными стеклами темнел двор, полный мокрой земли, и виднелась огораживающая этот двор часть забора.

Шумер поежился, стукнул по столу подушечками пальцев и решил топить печь.

Несколько сухих поленьев с прошлого года ютились здесь же, на жестяном, набитом на половицы языке. В банке из-под кильки лежали спички.

Шумеру до сих пор было удивительно, как это на втором этаже поместилась печь. В детстве ему все хотелось сходить вниз и посмотреть, является их печь продолжением соседской, с первого этажа, или все же представляет собой самостоятельный агрегат. Но он так что-то и не собрался. По сей день — тайна великая.

Печь была узкая, ступенчатая, лежать на ней было нельзя, но Шумер помнил, как на ней сушились мокрая от снега одежда, варежки, валенки, шапки. В узком пространстве между печью и стеной хранились в полотняных мешках сухари и сухофрукты, а на подвешенных к потолку жердях бабушка часто развешивала полотенца и короткие простынки.

Сложив в печной зев три полена, он вернулся в коридор, собрал газеты, затолкал к поленьям растопкой, открыл дымоход. Огонь разгорелся быстро. Печь защелкала, задышала, где-то в глубине ее что-то звонко сместилось. Не кирпич ли вывалился? Шумер подождал, не обрушится ли вся печь вниз, затем закрыл заслонку, вздохнул и, прихватив эмалированное ведро, пошел за водой.

Воду надо было набирать на колонке.

Спускаясь по лестнице, он думал, неужели живущие здесь старики и старухи так же ходят с ведрами? Тяжело ведь. А если помыться надо? Постирать? Таскают по пять-шесть ведер? Или не стирают и не моются? Нет, он помнил, как они с отцом каждую пятницу шагали по черной, угольной улице в баню и — спустя помывочный час — обратно, помнил, что горячая, особенно летом, была не всегда, а еще — что дни чередовались — мужские и женские.

Но ведь не всегда можно дождаться до пятницы. Пришел грязный и ждешь, о штаны ладошку вытираешь? Ау, пятница.

Старухи сидели на лавочке, будто прибитые.

— Бабушки, — обратился к ним Шумер, — а как вы воду здесь набираете?

— А к колонке ходим, — отозвалась та, что еще перекрестилась, не узнав его. — Ты иди, милок, через улицу, там красный сарай…

— Бордовый, — перебила ее другая, подозрительная старуха.

— Красный, — не согласилась первая. — Ориентиром там еще ларек заколоченный, к нему иди, а с обратной стороны сарая колонка как раз и будет.

— Я знаю, — улыбнулся Шумер.

— Так и чаво тогда спрашиваешь? — ворчливо отозвалась третья старуха.

Они были похожи на трех древних сестер, у которых когда-то, за глаз, выведал дорогу к Медузе Персей. Грайи, вспомнил Шумер, их звали грайи.

— Я хотел спросить, — сказал он, — как вы-то воду берете? Ее тут не развозят?

— Милок, — сказала первая старуха, — кому оно надо? Мы вот с Ириной Трофимовной и Анной Викторовной по очереди с бидончиком трехлитровым на колонку ходим. Петр Петрович из третьей с баночкой ходит, а Светлана Павловна из восьмой с бутылкой из-под лимонада. Андрей Федорович из шестой, он помладше, правда, бывает, и с ведром. Только лежит потом дня два в лежку.

— Ясно, — сказал Шумер. — Я могу принести, если кому надо.

Старухи уставились на него.

— Это как?

— Мне не трудно, — улыбнулся Шумер. — Если в каждую квартиру по ведру, то всего шестнадцать ходок. За час управлюсь.

— У нас три… две квартиры-то пустуют, жильцов давно не было.

— Значит, четырнадцать ходок, — сказал Шумер. — А если найдется еще одно ведро, то и по два можно каждому.

— Ох, — сказала одна старуха. — Постой-ка, милок.

Поднявшись с лавочки, она зашаркала к подъезду. Вторая старуха, сбив пуховый платок с седых волос, отправилась за ней следом.

— Никитичну предупрежу.

— А я здесь останусь, — сказала третья. — Послежу.

Она скрестила руки на животе и уставилась на Шумера, ни коим образом не собираясь, видимо, спускать с него глаз.

— И откудова ты такой добрый?

— С поезда.

— С поезда, — покивала старуха. — Неприкаянный что ль?

— Наверное, — сказал Шумер.

— У нас здесь воровать нечего!

— Да разве я по этому делу?

— По этому, по этому! На себя посмотри, мил человек! — с укором сказала старуха. — Натуральный этот, любитель прикарманить что ни попадя. Еще небось ограбил кого по пути и к нам подался, на старые адреса.

— Я же воду…

— Ага-ага. Знаем. По квартирам пройдешь, посмотришь где что, приценишься. А ночью в окна полезешь.

Шумер улыбнулся.

— Вы вот прям насквозь меня видите.

— Глаз такой, — кивнула старуха. — Я ж раньше контролером приемки на заводе работала. И в людях гнильцу примечать тоже научилась.

— Значит, я с гнильцой?

Старуха прищурилась.

— Ну-ка, отступи на шаг.

Шумер отступил.

— Нет, — помедлив, качнула головой она, — все же не скажу. Не с гнильцой, с трещиной. Тоже, как ни крути, брак.

— Есть такое, — признал Шумер. — Но в окна-то не полезу?

— А бог тебя знает, — ответила старуха. — Ну-ка, отступи снова.

На всякий случай Шумер даже повернулся перед ней, отставляя ведро в сторону.

— Нормально?

— Странный ты, — сказала старуха. — Улыбаешься.

— А что делать?

— Нет, вроде не злой человек, не злой. Переломанный. Сам себя изломал. Сам и маешься, собрать себя не можешь.

— Обстоятельства, — тихо сказал Шумер.

Старуха вздохнула.

— У кого их нет?

Они помолчали. Шумер стукнул ведром по бедру.

— Так вам воды-то надо?

— А как же! Ты только начинай с первых квартир. Я сама с девятой, — старуха с кряхтением встала, — пойду хоть, куда перелить, приготовлю. Но мне бы, конечно, не два, а четыре ведра было в самый раз.

— Хорошо, — сказал Шумер.

— Ну и ладно.

Старуха, шаркая, скрылась в подъезде, уступив место той, что уходила за ведром. В этом виделась некая преемственность.

— На-ко, милок.

Ведро было грязное, с мазком краски на боку.

— Из-под картошки, — пояснила старуха. — Ополоснешь под колонкой, ничего с водой не станется.

— Хорошо, — сказал Шумер. — Я пойду по порядку.

— Красный сарай, — напомнила старуха.

Деревянные мостки вывели его за ограду.

По обочинам насыпной дороги валялись кора и щепки, здесь, видимо, все еще ходили лесовозы. Год назад на его памяти лесозавод был на грани закрытия, но, возможно, банкротство отсрочилось. Шумер пересек насыпь, прошел между темно-серых бесхозных дровяников. Над рубероидными крышами проплыл гудок, намекая на близость железнодорожной колеи. В пустоте между домами даже мелькнул тепловоз.

Красный сарай, поджатый сбоку ларьком — низким, дощатым сооружением, выкрашенным в бледно-голубой цвет, открылся ему, едва он взял от дровяников левее. Обойдя сарай, Шумер обнаружил с тыльной стороны помост и торчащую из стены трубу под шиферным козырьком. Над трубой имелся пульт с двумя кнопками — красной и черной.

Шумер поставил ведра.

Помост был мокрый. С него, похоже, кто-то только что набирал воду и сделал это не слишком аккуратно. Качнув головой, Шумер нажал черную кнопку, и через секунду из содрогнувшейся трубы с шипением рванула вниз тугая струя. Мимо! Холодные брызги полетели в стороны, дробясь о жестяную кромку, и Шумеру пришлось срочно исправлять аварийную ситуацию, центруя ведро ботинком. Тут же насквозь промокла штанина, а затем и рукав.

Помост сделался еще мокрее.

Торопливо вдавленная красная кнопка прекратила гул и течение воды. Шумер ошалело вытер мокрый лоб. Блин, ничем не лучше предыдущего водоноса.

Он фыркнул. В ботинке противно жамкался залитый носок.

Из своего ведра Шумер зачерпнул воду ладонью, сполоснул переданное старухой ведро, вылил грязь в песок. Под помостом уже лужица образовалась, вытянула тонкие веточки ручейков под уклон.

Вторая очередь! Шумер снова включил воду. Ему сделалось весело.

В этот раз получилось куда как лучше. Ведро было поставлено в нужную точку, и красная кнопка, останавливающая струю, нажата вовремя.

Ух, хорошо!

Шумер с ведрами сбежал по короткой лесенке. Навстречу ему из домов по эту сторону насыпи катил тачку с флягой бодрый усатый дедок.

— Здрасьте, — сказал ему Шумер.

— Ох ти ж, вежливый, — удивился, останавливаясь, дедок. — И тебе не хворать, — крикнул он вдогонку.

— Постараемся!

Шумер перемахнул через дорогу и зашагал по мосткам. Какая-то гнусная щепка с обочины попала в ботинок и принялась обживаться на новом месте, тесня пятку. Шумер поболтал ногой на ходу. Вот, зараза.

Мимо, обдув спину теплом и запахом натруженного двигателя, проехал автобус и скрылся из виду в оглушительном скрежете коробки передач.

— Сюдо-ть.

Одна из старух, зазывая, стояла у подъезда.

— Сейчас.

Шумер остановился и вытряс щепку.

— Уже и вымокли, — с огорчением сказала старуха.

— Не без этого, — Шумер бросил взгляд на облепленную песком штанину.

— Чаю с медом после попейте. Обязательно! А то простудитесь, еще помрете, не дай бог.

— Не помру.

Он зашел в подъезд. Дверь первой на очереди квартиры была уже открыта, кутаясь в драповое пальто на пороге ожидала высокая женщина под пятьдесят, строгая, в круглых очках. Из-под пальто выглядывал вязаный халат.

— Куда? — спросил Шумер.

— Сюда, — хрипло ответила женщина и, прихрамывая, двинулась вглубь квартиры.

Одно ведро Шумер перелил в пластиковую ванну, другому нашлись две трехлитровых банки и кастрюля на пять литров.

— Спасибо, — сказала женщина.

Шумер улыбнулся.

— Вам хватит или принести еще?

— Сейчас.

Женщина, оставив его в прихожей, пропала где-то в глубине квартиры, через несколько секунд там звякнуло, скрипнуло, под испуганный возглас с шелестящим шорохом разлетелись бумаги, и один лист умудрился спланировать прямо в коридор. Быть бы ему счастливым беглецом, но женщина, возвращаясь, подняла его и вернула на место.

— Вот, — сказала она, подавая мятую купюру в сто рублей.

— Что это? — спросил Шумер.

— Деньги.

— Я вижу. Зачем?

— Я не могу дать вам больше, — хрипло сказала женщина.

— И не надо, — сказал Шумер. — Я ношу воду просто так. Всему дому.

Женщина вскинула бровь.

— Бесплатно?

— Да. Из внутреннего побуждения. Я — новый жилец.

— Погодите.

Женщина достала из карманов халата яркую пачку дешевых сигарет, зажигалку, торопливо прикурила, выдохнула и сощурилась на Шумера сквозь зыбкое, быстро рассеивающееся облачко дыма.

— Вы серьезно?

— Да, — подтвердил Шумер.

— Мир определенно сошел с ума.

— Я пойду?

— Я вас не держу, — сказала женщина. — Но если не брезгуете, — она затянулась, — приходите вечером на чай. Мне будет интересно с вами побеседовать.

— В сущности, я могу, — сказал Шумер.

Женщина улыбнулась тонкими губами и подала сухую ладонь.

— Вероника Михайловна.

— Сергей, — сказал Шумер, не сильно сжимая холодные пальцы.

— Приходите, — еще раз повторила женщина. — У вас, кстати, нет аллергии на картофель или на соленые огурцы?

— Нет. На это — нет.

Вероника Михайловна кивнула.

— Тогда, если не возражаете, то в семь. Это не в приказном порядке, конечно, но после девяти я работаю.

— Хорошо.

Шумер оставил хозяйку квартиры задумчиво курить в коридоре, прикрыл дверь, звякнув ведром. Странная все же дама, подумалось. Работает после девяти. Писательница что ли? Интересно было бы почитать.

Выскочив из подъезда, он быстрым шагом направился по мосткам через дорогу.

— Во второй нет никого! — крикнули ему старухи. — Сразу к Петру Петровичу несите, в третью.

— Я понял, — ответил им Шумер.

Выглянуло солнце, заиграло на осколках битого стекла, на бутылочных крышках. И здесь надо прибираться. Шумер улыбнулся. А не в этом ли смысл? Во всяком случае, ничего другого ему в голову пока не приходит.

Да, ни стратегии, ни тактики. Просто приехал. Пусть и в пятый раз. И чего Бугримов занервничал? Представление устроил. С пельменями.

Шумер поднялся на помост. Дедок, видимо, благополучно набрал флягу и укатил, видно его не было.

Что ж, второй заход.

В этот раз наполнить ведра получилось не в пример лучше. Шумер даже удивился, что его радуют такие крохотные победы. Возвращаясь к дому, он фыркал под нос, думая, что это вполне укладывается в комплекс неудачника. Раз никаких значимых достижений нет, объявляешь великими свершениями всякие незначительные пустяки и растешь в собственных глазах. Какой же ты неудачник? Ты — повелитель струи! А еще — властелин красной кнопки. И еще — замечательный водонос.

Эх, если бы из маленьких побед в свою очередь складывалась большая! По идее так оно, конечно, и должно быть, только плоскости у побед получаются разные. Сто тысяч маленьких — это ты, а большая — Пустов.

И со всеми своими победами в результате ты бежишь прочь, поездом, автобусом, случайными автомобилями, лишь бы подальше, потому что город так и не принял ни тебя, ни твои ничтожные победы.

— Петр Петрович!

Шумер стукнул костяшками пальцев в дверную накладку.

— Да-да, входите, — послышался дребезжащий старческий голос. — У меня открыто.

Шумер вошел.

— Вода.

В заставленной мебелью полутемной прихожей было тесно. Отирая бедро о боковину вплотную придвинутого к дверному проему шкафа, Шумер прорвался к комоду, а дальше мимо этажерки и двух тумбочек, водруженных одна на другую, сделал марш-бросок на открытое пространство, обозначенное газетой.

Чисто не получилось — звякнул ведром, плеснул водой.

С табурета, втиснутого в узкий простенок между предметами древнего орехового гарнитура, поднялся сгорбленный старичок в брезентовых штанах, в тельняшке и в овчинной безрукавке. На шее — колючий, сине-зеленый шарф.

— Здравствуйте, — сказал он, глядя на Шумера сквозь стекла очков близорукими глазами.

— Здрасьте, — кивнул Шумер и качнул ведрами. — Куда?

— На кухню. Вы только по газеткам за мной идите. А то наследите еще. Я специально для вас расстелил.

Петр Петрович закашлялся и зашаркал по полу тапочками, показывая путь. Голова его, облепленная пухом седых волос, покачивалась в такт шагам.

— Сюда.

Ступая по газетам, Шумер пронес ведра в кухню.

Под сравнению с прихожей она казалась на удивление просторной. Ничего лишнего. Стол, два табурета, самодельные полки. Со стен по обе стороны от окна смотрели календари — за восьмидесятый и за восемьдесят второй годы.

— Сюда переливайте, — проскрипел Петр Петрович.

Он потеснился, открывая закуток у печки.

— Так, осторожнее.

Шумер перелил воду в стоящее там ведро.

— А второе?

— Второе сюда.

Петр Петрович указал на ряд полуторалитровых банок, стоящих на столе. В каждой банке лежала то ли серебряная, то ли мельхиоровая ложка.

— Хозяин — барин, — сказал Шумер, меняя ведра.

Петр Петрович наблюдал, как банки наполняются прозрачной водой.

— Готово. Здесь еще литра три осталось, — сказал Шумер.

— Все рассчитано, молодой человек, — произнес хозяин квартиры, смещаясь к низким шкафчикам. — Откройте здесь.

Присев на корточки, Шумер сдвинул щеколду. Петр Петрович кивнул.

— Самовар вытащите.

— Здесь кастрюли есть, — сказал Шумер.

— Самовар, молодой человек.

— Извините.

Шумер вытянул из темных недр шкафчика латунный самовар с коротким хвостиком электрического шнура. У деда когда-то, кажется, был такой же. Тульский. Потом затерялся. Или до сих пор пылится на антресолях?

— Тоже на стол поставьте, — распорядился Петр Петрович.

Шумер исполнил. Владелец самовара снял крышку, наклонил его и, щурясь, заглянул внутрь.

— Промыть? — спросил Шумер.

— Так лейте.

Шумер взялся лить. Самовар забулькал и быстро наполнился под завязку. Ведро опустело.

— А я что вам говорил, молодой человек! — довольно заявил Петр Петрович. — Что значит, точный расчет!

— Тогда я пошел, — сказал Шумер, сложив ведро в ведро.

— Постойте, — Петр Петрович посмотрел на него бесцветными, преувеличенно большими из-за толстых линз глазами. — Сколько я вам должен?

Его рука полезла за пазуху, во внутренний карман безрукавки.

— Нисколько.

— Так не годится, — твердо сказал Петр Петрович, достав портмоне, — я, как человек старой формации, убежден, что каждый труд должен иметь вознаграждение.

Шумер улыбнулся.

— Не каждый. Труд может быть исправительный. Труд может быть покаянный. Труд может быть повинный.

Петр Петрович наклонил голову.

— Так вы не по своей воле?

— По своей. Просто… Считайте, что таким образом я заглаживаю вину перед родителями. Они здесь жили, в этом доме.

— Постой-постой.

Петр Петрович развернул Шумера к окну, к серому свету поверх ситцевых занавесок, и вгляделся в его лицо. Собирая морщины в гармошку, губы его раздвинулись в улыбке.

— То-то я смотрю…

— Узнаете?

— На Андрея ты похож. Точно. На Шумерова. Глаза его, — сказал Петр Петрович. — Только тебя тут все пропавшим числят. Кто-то даже говорил, будто убили тебя лет семь назад. Ходили такие слухи.

— Я уезжал.

— Оно понятно.

Старик замолчал и посмотрел куда-то сквозь гостя.

— Так я пойду? — спросил Шумер.

— Да, — очнулся Петр Петрович. — Конечно, — он, шаркая, проводил молодого человека в коридор. — Ты уж по газетам-то не ступай, Семен. Они так, для порядку больше.

— Сергей я, — поправил его Шумер.

Петр Петрович смутился, покашлял.

— Прости, старика. Я помню, что тебя как-то на эс звали. Сергей, конечно. Память уже не та, прохудилась.

— Ничего.

— Точно денег не нужно?

Шумер протиснулся между тумбочками и этажеркой.

— Нет, — улыбнулся он. — Это ж я для себя больше. Вам завтра еще принести?

— Завтра? — удивился Петр Петрович, пряча портмоне. — Мне твоих ведер с лихвой на неделю хватит!

— Ну, тогда до свидания.

Шумер прикрыл за собой дверь, сбежал по лестнице во двор.

Хорошо! Легко. Хоть всю жизнь водоносом. Потому что без воды не туды и не сюды. Никакой стратегии! Возможно, и правильно. Всегда, в сущности, хотелось просто в удовольствие, не стремясь к всеобщей победе.

Он разносил воду, наверное, еще часа три. Везде приходилось отказываться от денег, везде бедность и стариковское, старушечье бытие лезли в глаза. Все эти штопки, салфеточки, кое-как прилаженные дверцы, немудреные хитрости и бережно завернутые в тряпочки сухари, печенье и чайные пакетики. Душа заводилась, душе хотелось чужого счастья и кардинальных перемен, но Шумер одергивал ее, как коня, вдруг решившего понести повозку.

Он улыбался, смеялся, внимательно слушал новости и жалобы и один раз не смог отказать в том, чтобы выпить чаю — чайник на старой воде был уже вскипячен, чашка налита, собеседница принаряжена. Не улизнешь.

Впрочем, беседа не продлилась и двадцати минут — старуха выболтала все, что было ей близко, получила в награду несколько участливых кивков и «да, конечно» и, устав, стала гостем тяготиться.

Шумер был понятлив.

Когда он нес воду себе, третья, подозрительная, грайя, зовущаяся Елизаветой Максимовной, показала ему на место рядом с собой на скамейке.

Шумер с готовностью сел.

— Что? — спросил он, окунаясь в душное облако застарелого парфюма.

Старуха, поправив кофту, посмотрела на него странно, опасливо. Пожевала губами.

— Всех уже облагодетельствовал?

Шумер улыбнулся.

— Так получилось.

— Через дорогу-то еще такой же дом. И дальше там…

Кивнуть получилось через паузу.

— Я знаю, — сказал Шумер.

Старуха смотрела выжидающе.

— Я схожу к ним завтра, — сказал он, вздохнув.

— Хороший ты человек.

— Смотрите, в окно залезу.

Старуха засмеялась, трясясь всем телом.

— Ой, не смеши.

Поднимаясь в квартиру, Шумер с грустью спрашивал себя, почему любое добровольно взятое обязательство через какое-то время, иногда до ужаса короткое, оглянуться не успеешь, превращается в обязанность. Причем такую, что и не отказаться, никто за язык не тянул и, умоляя, на коленях не стоял.

Вызвался? Вызвался.

Замечательно! Ой, а тут еще! Вы не могли бы, Сергей Андреевич, в инициативном, так сказать, порядке взять на себя…

На кухне было ощутимо тепло. Поленья, правда, давно прогорели.

Призрак деда, сидящего на стуле у окна, медленно оплыл при появлении, качнулась отдернутая призрачной рукой занавеска.

Шумер поставил ведра, нашел и вымыл эмалированный чайник, залил. В печи еще тлели, перемигивались угли. Разворошив их, Шумер добавил ком газетной бумаги и два полена. Огонь словно того и ждал.

Ну и хорошо.

Шумер расстегнул пальто, потом по коридору прошел в туалет — длинное, узкое помещение напротив входной двери, с замазанным окном и возвышением с дырой в полу вместо унитаза. Из дыры веяло сквозняком. Когда-то в детстве он очень боялся в нее провалиться и писал, стараясь виртуозно попасть струйкой, издалека. То есть, отступив на маленький детский шаг.

У него даже сон был, как половицы под ним расходятся, и он падает в вонючую жидкую темноту. Плямс!

Сейчас, конечно, не то. Вырос.

Он подошел ближе, чувствуя, как одна из половиц дает слабину. Интересно, что с возрастом страх просто становится четче, подумалось ему. Разум предательски искусен в том, чтобы правдоподобно нарисовать то, что может выйти на самом деле. Темнота, жижа, испарения. Быстрая смерть. Тут уж барахтайся не барахтайся, а масло, как у той лягушки, не собьется. Но не может быть, чтобы дерьмо периодически не откачивали.

Шумер помочился и накрыл дыру круглой деревянной крышкой. Пошевелил плечами, гоня озноб.

А, кстати, ведь должны откачивать. Хотя бы раз в месяц. Или раз в квартал.

В прихожей он повесил свое пальто соседом к старому, длинному, драповому дедову балахону. Или отцовскому. Уже и не вспомнить. Рукав балахона был изъеден молью.

Прогулка по комнатам окунула в прошлое. Памятные углы, в которые маленького Сережу Шумерова ставили в наказание, старый диван с прохудившейся матерчатой обивкой, где любил лежать после обеда отец, разгадывая кроссворд («Областной центр на «Б»), накрытый белой салфеткой телевизор «Горизонт», выпуклый, черно-белый, когда-то собиравший возле себя всю семью.

«Время». «Семнадцать мгновений весны». Кубок Руде Право. Кубок Известий. Чемпионаты мира. Показывает ли он еще?

Вернувшись на кухню, Шумер долго смотрел на огонь в печи. Шумела вода в чайнике, потихоньку закипая. Шумер думал о жизни и о том, что она кончается, о том, какие разные есть люди, но в большинстве своем все же слабые, какие-то неустроенные в силу глупости, характера или невезения. С чем они остаются на склоне жизни? Понимают ли, почему и как сложилась их судьба?

Впрочем, что толку понимать?

Шумер снял чайник с печи на железную подставку и принялся рыться в шкафчиках на предмет чая и сахара. Можно, конечно, потреблять и голый кипяток, он находил его вполне полезным и пил по причине безденежья довольно часто, но, честно говоря, организму уже хотелось разнообразия.

Сдвинув дверцы, Шумер чуть ли не с головой залез внутрь шкафчика, нашел глазами початую пачку краснодарского чая неведомо какого года, но расслышал звук то ли из прихожей, то ли из дальней комнаты и выглянул наружу.

Звук не повторился.

Шумер постоял, хмурясь, потянулся за чаем и тогда уже уловил точно: в отсутствие звонка кто-то шлепал ладонью по филенке.

Немощный гость какой-то, воистину!

— Сейчас.

Шумер вышел в прихожую.

— Сильнее бей, Вова! — раздался с лестничной площадки сердитый женский голос. — И не дуйся, рыбонька. Вот так!

В дверь застучали кулаком.

— Эгей! — криком сопроводила действие женщина. — Есть кто дома? Мы знаем, что есть. Открывайте.

Шумер, почесав за ухом, провернул ключ в замке.

— Собственно…

Дверь распахнулась, явив ему толстого краснощекого мальчика лет восьми с носом-кнопочкой и обиженными, мокрыми глазами. Спортивные брюки. Куртка. Белая кепка с большими синими буквами «NY». В руках у ребенка был рюкзак.

— Вова, не стой!

Пропихнув мальчика в квартиру, за ним просунулась полная, потная женщина в светлом плаще с двумя гигантскими сумками.

— Проходи-проходи!

Незнакомого Шумеру Вову отнесло к зеркалу.

— Извините…

— Галина! — женщина поставила сумки и подала руку. — А это сын мой, — качнула головой она. — Младший.

Она деловито двинулась в коридор.

— Показывайте, где у вас что?

— В смысле? — растерялся Шумер.

— Ну, где кухня, где будут наши комнаты? — посмотрела на него женщина и окинула взглядом стены. — Квартира, конечно, не бог весть что, дом, понятно, старый, как дерьмо мамонта (мальчик Вова хихикнул), но мы не в претензии.

Она подошла к зеркалу и мизинцем поправила помадный рисунок губ. Рама и благородная зеленоватая патина по краям вызвали у нее интерес.

Женщина стукнула по зеркалу ногтем.

— Старинное?

— Не знаю, — сказал Шумер.

Вова скорчил рожу своему отражению.

— Обувь сними! — сказала ему женщина. — Нет! — Тут же изменила она свое мнение. — Положи рюкзак и помоги папе с разгрузкой.

— Хорошо.

Мальчик выбежал в двери и запрыгал по лестнице.

— На золотом крыльце сидели…

Вместо него в прихожей тут же появилась девочка лет шести, светловолосая, худенькая, с большой проволочной клеткой в руках. В клетке сидела кремового цвета морская свинка и что-то грызла, поблескивая испуганными глазами.

— А куда Хрюню поставить? — тонким голосом осведомилась девочка.

— На пол. На сумки пока поставь, — сказала женщина.

Сбросив туфли, она под скрип половиц прошла в большую комнату. Шумер, недоуменно мотнув головой, последовал за ней.

— Простите, — сказал он, — здесь какое-то недоразумение.

Женщина, обозревая жилплощадь, кивнула.

— Что? — обернулась она, обитая, видимо, где-то в своих мыслях.

— Простите, — повторил Шумер, стараясь быть убедительным, — но вы не можете здесь жить, потому что здесь живу я.

В прихожей послышался смех, шлепки, что-то стукнуло.

— Мама! — крикнула девочка. — А Вовка Хрюню пугает!

Женщина оттиснула Шумера в сторону.

— А ну-ка! — высунулась она в коридор. — Я щас кому-то дам! Стойте и не шевелитесь у меня! Вова, ты что там?

— Я хочу комп подключить, — послышался голос мальчика.

— А где отец?

— Здесь я.

Судя по звукам, в квартиру затащили что-то тяжелое. В пыхтении и скрежете тяжесть подвинули вглубь прихожей. Шкаф? Стол? Рояль?

— Вы не можете здесь жить, — сказал Шумер, с некоторой оторопью глядя, как мальчик вприпрыжку скрывается на кухне.

Секунду или две он ждал звона посуды.

— Да нет, можем, — отвлеченно сказала женщина, проходя из зала в малую комнату. — Это, значит, комната проходная, — оценила она помещение. — Так, думаю, ее лучше использовать для детей. Вова, Вика!

Дети пробежали мимо Шумера. Выдохнув, он выбрался в коридор и обнаружил стоящий у вешалки высокий, почти двухметровый холодильник.

Основательное переселение, подумал он. Дурдом.

— Спать будете здесь, — услышал он жещину. — Виктория, Хрюню можешь поставить на стол.

— Я не хочу спать вместе с Вовой! — заныла девочка.

— А я — с ней! — парировал мальчик.

Входная дверь была открыта, по лестнице снова кто-то поднимался.

Шумер поспешил скрыться на кухне. Попил, называется, чайку. Он проверил чайник — еще горячий, — и прямо в него, по-походному, высыпал чай. Поискал в шкафчиках кружку и нашел вместительный бокал, пусть и с оббитой кромкой, но вполне его устроивший.

Надо, наверное, куда-то жаловаться, подумалось ему. Какой-то самозахват. Отец же на меня квартиру переписывал.

— Молодой человек.

Женщина, назвавшаяся Галиной, похоже, не собиралась оставлять его в покое и, объявившись на кухне, сделала пригласительный жест рукой.

— Нужна ваша грубая мужская сила.

Шумер посмотрел на нее, мордатую, уверенную в себе бабу с крашенными в рыжеватый цвет волосами, поверх бокала.

— С какой стати?

Женщина фыркнула.

— Нам вместе жить! — Она уперла кулак в бок, открыв за полой плаща белое, в красных яблоках платье, и качнула головой. — Ну! Я жду. Вы же не хотите сделать атмосфэру нашей совместной жизни непереносимой?

Так и было сказано: «атмосфэру».

— Нашей? Вы, вообще, кто? — спросил, встав, Шумер.

— Сначала диван, — требовательно заявила женщина.

Шумер, усмехнувшись, отставил бокал и пошел в прихожую.

Диван застрял в дверном проеме. Встал набок и враспор. Сзади на него давил пузатый, рослый мужчина в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Компанию ему составлял худой парень в джинсовой куртке.

— О! — увидев Шумера, обрадовался мужчина. Он перегнулся через боковую стенку. — Виталий!

— Сергей.

Шумер пожал протянутую ладонь. Виталий был усат. Пахло от него чесноком. Физиономия была, как говорят, наетая.

— Сейчас, значит, Серега, ты тянешь на себя, — сразу взял он бразды командования в свои руки, — а мы чуть подворачиваем, чтобы спинка вошла.

— Смотрите, обивку не порвите мне, — недовольно сказала Галина.

— А ты помогай.

— Ага! Делать мне нечего!

— Галь, мы тогда надолго встрянем.

— Ну, мужики! Ничего без баб не могут, — проворчала женщина.

Она встала рядом с Шумером, взявшимся за короткую ножку и угол спинки.

— Ну!

Всем вместе им удалось продвинуть диван внутрь сантиметров на пять, затем стало понятно, что победа эта оказалась пирровой — коричневый монстр заблокировал дверь самым капитальным образом. Ни назад, ни вперед он больше идти не хотел.

Шумер выпрямился.

— Надо, наверное, разбирать, — сказал он.

— С чего это? — выпустила свой край Галина.

— Сами же видите.

— Не вижу. Он сейчас пройдет.

— Его надо чуть боком, — раздумчиво сказал Виталий. — Чтобы спинка в косяк упиралась.

— Не, — мотнул головой его напарник. — Надо нашу половину занести влево и приподнять. То есть, приподнять и занести. Тогда слабина появится и зазор для спинки.

— Это им надо занести.

— У нас тут холодильник, — сказал Шумер.

— И чего он?

— Стоит.

— Так двиньте, — посоветовал Виталий.

Шумер оглянулся. Перед холодильником баррикадой громоздились пухлые сумки.

— А сумки? — спросил он.

— Что, маленький что ли?

Виталий, поддернув штаны, перебросил ногу.

— Куда? — окрикнула его Галина.

— Да щас я.

Под солидным весом Виталия диван жалобно скрипнул.

— Сломаешь!

— Хрен! Чего ему сделается?

Ухватившись за косяк, Виталий протолкнул себя через кривое диванное пространство в прихожую. Правда, оставил на подлокотнике разношенный ботинок.

— Голова-то есть? — хлопнула мужа по плечу Галина, едва он оказался по эту сторону.

— Имеется. Леха, бот подай.

— Лови, — отозвался напарник.

Обувшись, Виталий походил перед сумками, с неодобрением поглядывая на Шумера.

— Давай, Галя, говори, куда нести.

— Так в зал.

— Бери лямку, родственник, — сказал Виталий, нагибаясь.

— Какой я вам родственник? — удивился Шумер.

— Ну уж не прямой, — хохотнул Виталий, колыхнув животом. — Берись, не стоять же мне здесь враскорячку вечно.

— Ничего не понимаю, — сказал Шумер.

Но взялся.

В минуту они перетаскали сумки. Три были тяжелые, с консервами и банками с помидорами и огурцами. Они глухо позвякивали. Остальные четыре оказались полегче, кроме одежды, похоже, нагруженные книгами и инструментом.

— Во!

Виталий одобрительно окинул хозяйским взглядом выстроившиеся у окна богатство. Потом хлопнул Шумера по плечу.

— Пошли, Серега, холодильник двинем.

— Мама, — пробежал мальчик, — я есть хочу!

— Галь! — крикнул Виталий. — Ты там сообрази пожрать!

— Сейчас! — кажется, уже из кухни отозвалась Галина. — Что за дети! Только час назад спрашивала: хотите есть? Нет, отказались.

— Да дай им по котлете! — сказал Виталий, увлекая Шумера в коридор.

Холодильник они передвигали, кантуя и оскабливая полы, и в результате оставили его напротив зеркала.

— Ну, кажется, места хватит, — оценил самовольный родственник. — Только тумбочку еще убрать. Галя!

— Чего?

— Иди, второй заход.

Сдвинув тумбочку к туалету, Виталий пролез по дивану обратно на лестничную площадку. Мальчик Вова с полученной котлетой встал у вешалки наблюдателем. Шумер вспомнил одинокий пельмень, проглоченный в привокзальном кафе, и слегка затосковал. Чаем бы заглушить сейчас.

— Мама, а где корм для Хрюни? — возникла на пороге зала девочка.

— У себя ищи. Ты в ранец складывала. На, — женщина протянула дочке котлету. — И все. Отстань от нас на полчаса.

Девочка скуксилась.

— Но Хрюня голодный!

— Потерпит твоя свинья.

— Не потерпит!

— Котлету ему дай, — сказал Вова.

— Дурак!

Девочка с ревом скрылась в комнате. В прихожей было слышно, как она трагически всхлипывает: «Хрюня, Хрюня мой! Они хотят тебя убить, мой родной!».

— Галя! — позвал Виталий. — Беритесь уже. Серега!

— Ну же! — женщина ткнула кулаком в бок задумавшегося Шумера.

— Извините.

Они попытались с наскока вдвинуть диван в квартиру, но просчитались. Потом Виталий и Лёха занесли свою половину в одну сторону, а Шумер с Галиной, придерживая спинку и чертыхаясь под тяжестью своей, исполнили танец с притопами и прихлопами в другую. Из распора диван встал в распор, дальше сел на брюхо, был с руганью приподнят и застыл, высоко вздернув круп.

Девочка прибежала снова, уже радостная, и похвалилась цветным пакетиком.

— Я нашла, я нашла!

— Кыш!

Шумер взмок. От взопревшей Галины припахивало кислым потом. Виталий обрел мокрое пятно на груди и несколько раз со злости пробил в боковину дивана. С полчаса они еще тискали и обнимали застрявшее мебельное чудо, пока Шумер, плюнув, втихую не раздвинул слегка дверной проем.

— Давайте-ка еще раз! — сказал он, изображая энтузиазм.

Они налегли, и диван под надсадно-радостный рев Виталия наконец проскользнул внутрь.

— Слава Богу! — выдохнула Галина.

— Никаких чудес! — Виталий устало охлопал диванную спинку ладонью. — Чуть наклонили, чуть приподняли — и вошло!

Он прошагал по коридору к залу. Его напарник, утирая пот, двинулся за ним.

— Все? Я могу идти? — спросил Шумер.

— Вы только это… недалеко, — сказала Галина.

— Разумеется.

Вова, разбежавшись, плюхнулся на диван.

— Я здесь сплю! — объявил он.

— Слушай, Галь, — обернулся Виталий, — а здесь проем совсем узкий.

Что ему ответила жена, Шумер не разобрал, потому что улизнул на кухню.

Кошмар! — подумал он, жадно отхлебнув холодного чая. Они всерьез собираются здесь жить. С диваном! С холодильником! С детьми! Странные люди. Здесь нет удобств, нет воды, печное отопление, но приехали, заселяются и даже, кажется, рады.

Шумер вздохнул.

На столе лежал пакет, а в пакете — котлеты. Еще вроде бы какой-то салат зеленел в полупрозрачном судке.

Искушение было велико. Вряд ли у наглых переселенцев котлеты сосчитаны. В конце концов, он ворочал диван и имеет право на некую компенсацию усилий. Даже если не брать во внимание кратковременное искривление пространства.

Но начинать жизнь в Пустове с воровства…

— Хотите котлетку? — спросила Галина, появившись из-за спины.

Шумер, внутренне съежившись, повернулся.

— Не откажусь.

— Так берите.

— Я самую маленькую, — сказал Шумер, зацепив приглянувшуюся котлету двумя пальцами.

— Диван все-таки придется разбирать, — поделилась с ним Галина.

Шумер кивнул, жуя.

— Вы мне объясните, почему вы вдруг решили здесь поселиться. Я, честно говоря, до сих пор пребываю в некоторой прострации. Я, собственно, сам только что въехал. И вдруг — трам-тарарам! Вы, мебель, дети.

Галина потрогала печной бок.

— Вы ж Шумеров? И мы Шумеровы.

Шумер прекратил жевать.

— Как это?

Галина, зачерпнув ковшиком воды из ведра, налила ее в чайник.

— Вы же сын Андрея Всеволодовича?

— Да, Сергей.

— А про Олега Всеволодовича, наверное, и не помните?

— Он же умер, давно.

— А Витя, Виталик — его сын. И на жилплощадь мы имеем такое же право, как и вы.

Шумер мотнул головой.

— Я думал, отец…

— Нам объяснили, — сказала Галина, — что право собственности на квартиру вашим отцом было оформлено с нарушениями, потому что не учитывало родившегося тогда Виталика. Олег Всеволодович не мог отказаться от жилплощади в пользу брата, потому что это ущемляло права его сына. В общем, переоформление на него и на вас потом как-то не правильно, не по закону было сделано.

— Здесь нет водопровода и отопления, — уныло сказал Шумер.

— Ой! — махнула рукой Галина. — Мы живали и похуже! Полжизни в бараках да вагончиках! Олег Всеволодович ничего ж не оставил. И по съемным комнаткам мотались, и по общежитиям. Все что-то у нас не складывалось, Виталика каждый норовил, понимаете, вокруг пальца обвести. Он у меня тихий был, доверчивый. Ничего, жизнь пооббила, теперь в свое зубами цепляемся. Как рыбы эти амазонские.

— Пираньи, — подсказал Шумер.

— Во-во. Как узнали о вас, что вы приехали, сразу барахло покидали — и сюда.

Шумер улыбнулся.

— А как узнали?

— Так в Пустове это дело быстро. Деревня ж почти. Трезвон о новом жильце поднялся, будто в церкви на Пасху. Честно-честно. Вы, говорят, еще и воды всем наносили.

— Понятно.

— Ну что, — сказала Галина, — живем как добрые соседи?

— Пожалуй, — сказал Шумер.

— Вы тогда в маленькой комнатке поселитесь? Здесь, рядом с кухней? Я вам откровенно — мы немного шумные, дети все-таки, поэтому две смежные и берем. Но еда тогда за нами. Завтрак, обед, ужин, всегда рады. Как вам котлетки, понравились?

Шумер посмотрел на пустые пальцы.

— Да, вкусно.

— Вот видите! У меня хорошо едят. Вова! Сыночко! — закричала его новая соседка. — Ты хочешь еще котлетку?

— Не-ет! — отозвался из глубины квартиры мальчик.

В коридоре завжикал шуруповерт.

— Ма-ам, — прибежала и дернула Галину за подол платья девочка. — Ма-ам, сходи со мной в туалет.

— А что там, бумаги нет?

— Там дырка страшная, — громко прошептала девочка, округляя глаза.

— Да, — спохватился Шумер, — там надо сидушку поставить.

— Ну, пошли, — сказала Галина, — посмотрим на твою страшную-престрашную дырку. Вы печь пока не затопите? — спросила она Шумера. — А то остыла уже.

— Затоплю. Но дров мало.

Такими темпами, подумал он, комкая газету, нам придется дрова кубометрами заказывать. Хорошо, дело к лету. А была бы зима?

Шумер присел, сунул в печь газету и два последних полена, подул на угли. Бумага, чернея, отрастила язычки пламени.

— Где тут котлеты-то?

Виталий протопал из коридора к столу, подцепил пальцем пакет, обернулся в сторону дверного проема:

— Леха, тебе сколько?

— Две. С хлебом, — ответил невидимый Леха.

— Хлеба нет. — Виталий наклонился к Шумеру. — У тебя-то как с хлебом? Есть?

— Нет, — сказал Шумер.

— Бедный родственник, значит. Тоже жизнь помотала?

Шумер пожал плечами и закрыл заслонку, за которой набирало голос пламя.

— Леха! За хлебом надо в магазин, — крикнул Виталий приятелю. — Или у Гали спросить, у нее где-то были пол-батона.

Потоптавшись у печки, он потрогал чайник, заглянул, приподняв крышку — много ли воды. В коридоре зажужжал шуруповерт, потом что-то стукнуло, и Шумер подумал, что диван сейчас лишился одной из своих боковин.

— И ничего страшного, — сказала, появляясь на пороге, Галина, придержала дочку, поправила ей загнувшийся воротничок. — Все, беги.

Девочка убежала.

— Что там? — спросил Виталий.

— Вика дыры испугалась.

— Пыфф!

— Не смешно, — сказала Галина. — Мне и самой там присесть страшновато.

— Там есть сидушка, — сказал Шумер.

— Мы поставили, — успокоила его Галина.

— Ладно, — сказал Виталий. — Котлеты все?

Он помахал пакетом перед женой.

— В машине, в сумке-холодильнике еще есть. Вова, ты смотришь за машиной? — крикнула Галина, вытянув шею.

— Да, — раздался в зале детский голос.

— Там старухи смотрят, — сказал, пропадая в коридоре, Виталий.

От крикливых соседей у Шумера заболела голова.

Отвык. Расслабился. В поезде шума побольше было, а как-то легко перенес. Тут же не ожидал, что в квартиру ввалятся новые жильцы. Смешно — поймали на жильца.

— Последите за печкой? — спросил он у Галины, копающейся в многочисленных сумках и пакетах, принесенных на кухню. — Я хочу полежать.

— Конечно, посмотрю. Болеете?

— Нет, устал просто, — улыбнулся Шумер.

Галина участливо покивала.

— Ужинать будете? Не сейчас, к семи.

Шумер хотел было согласиться, но вспомнил об обещании, данном Веронике Михайловне.

— Извините, меня тут пригласили, — сказал он. — На картошку с солеными огурцами. Так что, скорее всего, не получится.

— Ну, я вам все равно оставлю, — сказала Галина, выкладывая на стол вкусно пахнущие судки и кастрюльки. — Мало ли.

— Спасибо.

Шумер зачерпнул кружкой воды из ведра и пошел в комнату деда, которую он молчаливо согласился считать своей. Бросив взгляд в прихожую, он увидел Виталия и его приятеля, сосредоточенно жующих котлеты на останках разобранного дивана.

Комната деда была узкая, едва ли два с половиной метра в ширину и четыре в длину. На этом пространстве умещались кровать, платяной шкаф без одной дверцы, комод, стул и тумбочка, на которой, подмяв пожелтевшую от времени газету, громоздилась радиола «Жигули».

Кровать была застелена пуховым одеялом и покрывалом серого цвета. Подушка стояла настороженным треугольным «ухом».

Занавешенное частым тюлем окно выходило туда же, куда и кухонное, — во двор. На подоконнике слитком хрусталя застыла пепельница. То ли отцовская, то ли еще чья — дед, сколько помнилось, не курил.

Из-под шкафа выглядывали подшивки журналов. Между комодом и тумбочкой притаился чемодан, кажется, еще фанерный.

Шумер сел на кровать. Тихо скрипнула панцирная сетка.

Призрак деда задумчиво вылепился рядом. Седые волосы зачесаны назад, усы этаким пирожком. Впалые щеки, прищуренные глаза. Он был связан с домом, любил его и предпочитал находиться в знакомой обстановке.

Отца и мать Шумер часто видел у могил, на кладбище, деда только здесь. А бабушку не видел ни разу, она умерла рано, когда ему не было и семи. Шаньги только и помнил, которые она пекла.

Дед скопировал его сгорбленную позу, лишь чуть подвернул шею. В уголке прозрачного рта таилась насмешка. За прикрытой дверью опять зажжужало.

— Соседи, — сказал деду Шумер.

Ему подумалось: как с людьми все-таки тяжело. Куда их тянуть? Зачем их тянуть? Чего можно от них добиться, когда…

Дум-дум-дум.

— Мама! — радостно сотрясая половицы, пробежала мимо девочка. — А можно я телевизор включу?

Шкаф в комнате, отзываясь на ее бег, дрогнул сочленениями. Но Галина, видимо, ответила: «Нет!», и обратный топот прозвучал не в пример печальней. Топ-топ. Топ. Топ.

Так вот.

Так вот, сказал деду Шумер. Мысль, конечно, не новая. И я, в сущности, понимаю, что о высоком на голодный желудок думать не приходится. Хотя, может быть, только в состоянии неустройства и получается толком поразмышлять об отвлеченных вещах. Впрочем, это не важно. Я о том, что в нашем мире трудно достичь взаимопонимания, потому что мы сосредоточены исключительно на себе.

Шумер стянул носки и лег на кровать. Дед обиженно расстаял и возник уже у окна, стоящим спиной.

Да, я тоже, вздохнул Шумер. Он подложил подушку под голову. Я тоже часто думаю только о себе. Это связано с тем, что мы более материальные, чем духовные существа. Тебе, дед, уже не понять. Движение прозрачных плеч обозначило скепсис по этому поводу.

Хорошо, можешь не верить. Шумер, повернувшись, стал глядеть в потолок. Я просто пытаюсь сказать, что такие события, все эти диваны, дети, внезапные появления все еще выбивают меня из колеи. Настраиваешься на одно…

Дверь скрипнула, и Шумер приподнялся на локте. В комнату заглядывал мальчик Вова.

— А здесь можно поиграть? — спросил он.

— Нет, — сказал Шумер.

— Даже в прятки?

— Тем более, в прятки.

Мальчик показал ему язык и закрыл дверь.

Я вот об этом, сказал деду Шумер. Не в смысле, что про детей. Нет, про отношение друг к другу. Я готов понять, быть предупредителен и тактичен, а они?

Шумер закрыл глаза. Опять не о том, что нужно. Кровать поскрипывала, одеяло пахло пылью и старостью. Возможно, подумал он, мне это как раз и необходимо. Слишком тепличные условия делают только хуже. А тут — бах! — не волнуйтесь, мы — ваши родственники. И — диван в прихожую. Галина мне кто, не тетя ли? Жена сына брата отца…

Шумер фыркнул.

Из кухни потекло приятное тепло. В коридоре что-то проволокли, занудливо затренькал мобильный телефон.

В конце концов, это не должно раздражать. Это фон. Это — люди. Они не умеют по-другому. Научить их «по-другому» как раз его задача. И если бы она была проста, наверное, все давно бы разрешилось.

Эх, громадье! Уравнение с множеством неизвестных. Или даже известных, только все равно не до конца понятных и понятых. Что там в душах копошится — поди пойми. Шумер улыбнулся. Хорошее настроение как-то вдруг вернулось, даже тело сантиметров на пять воспарило над кроватью.

Надо жить, надо просто делать свое дело.

А в третье пришествие действительно казалось, что еще немного — и Пустов преобразится. Год он людей отбирал. Простых, честных, совестливых. Год планировал поездку. Четыреста пятьдесят четыре человека, включая проводников и машинистов, погрузились с ним в пассажирский состав и двинулись на импровизированный штурм города.

Шумер проповедовал среди них.

Не так, как в этот раз. Он был красноречив и убедителен. Горел пламенем веры. Но с той поры, наверное, иссох. Во всяком случае, понятно, что ни последователями, ни летописцами, ни даже сочувствующими он нынче не разжился. Впрочем, надо ли ему это сейчас? Сами с усами.

Он погрузился в прошлое почти трехлетней давности.

Какие светлые, какие одухотворенные лица окружали его тогда! Они думали в унисон, они мечтали в унисон, его мальчики и девочки. Не важно, сколько им было лет. Шумер всех видел своими детьми, несмотря на то, что, пожалуй, мог считаться их ровесником. Он шел по вагонам и, проходя громыхающие сцепки, окунался в слова и речи, которые обязательно были исполнены сладкого предвкушения будущего, вместе со всеми смеялся и шутил, лопал розовые, брызжущие соком помидоры, пел: «Наш паровоз вперед лети! В Коммуне — остановка».

Остановка, правда, была в Пустове.

Ах, как они торопили эту остановку! Как блестели их глаза! Как сверкали улыбки! Мы обязательно, обязательно построим новый мир! Ведь кроме нас его некому построить. Мы сойдем и сразу объявим: вот мы! Мы пришли!

Трудности? Ерунда! Мы готовы к трудностям. Было бы даже хорошо, если б их оказалось побольше. Потому что большие трудности требуют сплочения и совместной работы. А от безделья сходят с ума.

Препятствия? Да! Косность животного мышления? Да. Страх перемен и ленность? Тысячу раз! Но мы сильнее!

Что такое человек? — спрашивал их Шумер, и его тихий голос проникал через перегородки и стены и плыл в стуке колес по стыкам. Человек есть надежда. Свет. Человек есть доброта. Человек есть желание помочь и поддержать. Человек — это осознание смысла существования, который есть постоянное движение к некому надмирному абсолюту.

А что есть этот абсолют?

Взяв паузу, Шумер следил, как тянутся к ответу души. Вагоны светились гирляндами. Хорошие люди окружали его. Замечательные.

Абсолют есть любовь, говорил он, купаясь в хрустальных отзвуках, отражаясь в зрачках, слушая работу сердец. А любовь складывается из двух половин. Одна — сила созидания. Другая — сила прощения. И нам, какие бы мы ни были, придется с усердием учиться и тому, и другому, чтобы превратить город Пустов в отправную точку нового мира. Мы с вами дадим старт новому человечеству.

Вы готовы?

— Да-а-а!

Шумер зажмурился, вспоминая раскрытые в едином порыве рты.

Ему тогда показалось даже, будто поезд оторвался от рельсов и какое-то время (короткое, доли секунды) плыл над землей. Чудо? Психологический трюк? Ах, не важно. Важно, чем все в итоге обернулось.

Подъезжая, они прильнули к окнам.

— Здравствуй, Пустов! Вот и мы!

Веселые девчонки и мальчишки, раскрасневшиеся, полные сил, верящие в себя и в Шумера, восемнадцать, двадцать, двадцать пять лет. Тридцатилетних было немного, а сорокалетних и вовсе единицы.

Он думал, молодость, легкая на подъем, целеустремленная, без негативного возрастного опыта, только и сможет изменить город.

Огороды, домики с замшелыми крышами, покосившие столбы электролиний и развалившиеся строения окраин не испугали их. Наоборот, в вагонах раздались радостные комментарии:

— А здесь мы построим школу! А здесь садик! Двухэтажный, с башенкой! А здесь теплицы, опытный участок!

— Арбузный! — кричал кто-то.

— Банановый! — подхватывали дальше.

— Ананасовый!

— Фейхоа!

Все смеялись.

В протяжном гудке, в солнечных лучах, в переулках за окнами, в перекрещивающихся путях и привокзальных липах растворились сборы. Да и долго ли там было собираться? Рюкзаки — на плечи, сумки и чемоданы — в руки. Готовы!

Шумер дал отмашку.

— Ур-ра-а!

Посыпались человеческим горохом! На платформу, на площадь перед вокзалом, занимая пространство, топча асфальт, наполняя воздух радостным ощущением перемен. Покрикивали, голосили, задирали головы на вокзальные часы. Наше время, ребята! Тогда было теплее, и заросли иван-чая покачивались вдоль насыпи.

Вроде бы конец мая.

Шумер вздохнул. Как быстро все кончилось, выветрилось с тех первых дней. Помнится, Бугримов прятался внутри вокзала, и его физиономия, наблюдающая из-под козырька ладони за теми, кто приехал его свергать, казалась не на шутку испуганной.

Впрочем, сейчас Шумер был уже не уверен, что разглядел именно испуг. Скорее всего, это была оторопь другого свойства. Бугримов, возможно, думал: ой, дурак! Куда тебе батальонами командовать? Предвидел или знал, чем кончится? А, может, по-своему жалел молодых ребят, которых ждало скорое разочарование?

Шумер потер запылавшие вдруг уши. Ай, хватит вспоминать! Так навспоминаешься — не заметишь, как окажешься в вагонном тамбуре какого-нибудь шального, проходящего мимо поезда, а вслед тебе будет мигать удаляющиеся Пустовские огни.

Он повернулся на кровати, пятки нащупали железные прутья спинки. Как здесь дед спал? Неудобно. Допросить, что ли, призрак с пристрастием? Дед, ну, дед, тут же не лечь нормально. Ты-то как лежал?

А дед бы ответил…

Нет, ничего бы не ответил. Не любил дед попусту слова разбрасывать. Подзатыльники, правда, с легкостью раздавал.

Шумер спустил ноги, посмотрел на потемневшее окно. Похоже, пора прекращать вечер воспоминаний.

Из коридора, из кухни вернулись отогнанные звуки — что-то там пиликало, звякала крышка, скрипели полы, слышались негромкие голоса.

Шумер потянулся.

Ой, его же, наверное, уже ждут! Он встал, отряхнул брюки от невидимой пыли, понюхал футболку в подмышках и понял, что, возможно, придется придумать себе новый комплект белья. Несколько рубашек и пиджак были бы очень кстати. И джинсы. Кто его осудит? Он сам себе господин.

Шумер посмотрел на стул, медленно превращая пустоту у спинки в складки добротной серой, в «елочку», ткани. Рядом проявился, неодобрительно качнул головой дед, помедлив, поплыл в сторону бельевого шкафа и растворился в нем.

— Прости, — сказал Шумер. — Туплю.

И шагнул за дедом.

За уцелевшей створкой на нескольких полках лежали дедовы майки и рубашки, несколько полотенец и тренировочные, еще в целлофане, не ношеные штаны. Все оставшееся после смерти богатство. Комплекцией Шумер с дедом был схож, поэтому понравившуюся рубашку, светлую, зеленоватую, натянул без проблем, застегнул пуговицы. Вроде годится.

Носки, конечно, пришлось обновить, а брюки Шумер, не долго думая, отпарил прямо на себе — пар пыхнул в стороны, на мгновение обдав жаром ноги. Будто на старте ракетоносителя. Протяжка, продувка, пуск!

Полетели.

Шумер вышел в коридор. Пять секунд — полет нормальный. Диван из прихожей исчез, сумки с вещами тоже. Лампочка нарядилась в оранжевый полотняный абажур. Стало довольно уютно. Холодильник, видимо, решили оставить в коридоре (в кухню он бы никак не влез), подвинули только ближе к стене и розетке. Подключенный, он уже вибрировал и ворчал.

— Галина, — заглянул в кухню Шумер.

— Да? — женщина обернулась.

Места за столом уже облюбовали Виталий и Леха, хватали пальцами из мисок капусту и огурцы, стояла бутылка водки, колбаса, обложенная дольками сала, пялилась жировыми глазками.

— Я выйду, — сказал Шумер. — Вы не закрывайтесь.

— Хорошо, — кивнула Галина. — Вы когда будете?

— К девяти, — сказал Шумер. — Не позже.

— Эй, Серега! — привстал Виталий. — А за переезд?

Он был уже нетрезвый, щеки — красные, глаза — мутные. В пальцах держал рюмку, наполненную до половины.

— Не могу, — улыбнулся Шумер.

— Чего это?

— Встреча.

Виталий хмыкнул, объемным брюхом нависая над столом.

— По бабам пошел?

— По бабкам! — хохотнул Леха. — Здесь бабки одни! Кунсткамера!

— Тьфу! Одну глупость мелете! — Галина огрела мужа полотенцем по плечу. — Сядь уже!

— Серега! За тебя! — усаживаясь, поднял рюмку Виталий. — За успех по мужскому делу.

Он попытался облапить жену одной рукой, но та легко вырвалась.

— Идите уже! — махнула она Шумеру.

— Да, пойду.

Хохот и развязное «Че ты, че ты!» остались за спиной. В прихожей Шумер надел ботинки, выкопал пальто из-под соседских курток и пуховиков.

— Дядя, вы уходите?

Мальчик Вова был тут как тут.

— На время, — сказал Шумер, просовывая руки в рукава.

От пальто не слишком хорошо пахло.

— А-а, — разочарованно протянул мальчик. — Я думал, что насовсем.

Сказал он это, не поднимая глаз от приставки, в которую играл. Что-то там подскакивало, прыгало, мерцало на цветном экране.

— В мою комнату не заходить, — сказал Шумер.

— Я понял.

Мальчик развернулся. Шумер помедлил. Ему было интересно, попадет ли Вова в дверной проем, не поднимая головы от игрушки. Попал. Удивительные дети пошли.

Спустившись по лестнице, Шумер вышел из подъезда в сумерки. Стояла впритык к мосткам грузовая «Газель». Над дальним углом забора светил фонарь.

— Ну и как тебе соседи? — раздалось со скамейки.

Шумер, хмыкнув, сел напротив. Удивился он всего на секунду.

— Значит, твоих рук дело?

Белея лицом, собеседник кивнул.

— Моих. Только не рук, а языка. Информация, дорогой мой, донесенная до нужных ушей, порой надежнее армии в подчинении.

— Понятно, — улыбнулся Шумер. — И лампочку для этого пригасил?

— Лампочку для эффекта. Исключительно.

— Так и включи.

— Слушаю и повинуюсь, — со смешком сказал визави.

Не было ни щелчка пальцами, ни поворота головы — просто лампочка, подвешенная в сетке над козырьком, зажглась оранжевым светом. Встретивший Шумера на перроне знакомец вылепился из темноты. Серый костюм. Дорогое пальто нараспашку. Черный шелковый шарф вокруг шеи. Шляпа с полями.

Франт.

Тот же высокий лоб. Та же челюсть с ямочкой. Те же крупные, обольстительные губы. И колючие глаза.

— Так как они тебе? — спросил Бугримов, мягким жестом, красуясь, завернув на плечо конец шарфа.

— Соседи? Хорошо.

— Угу. Милая семья, не находишь? — знакомец наклонился, стараясь пронзить Шумера испытующим взглядом.

— Ты мог бы поселить их до моего приезда, — улыбнулся Шумер.

— Ну, нет! — рассмеялся Бугримов, выпрямляясь. — Какой же это был бы сюрприз? Тем более, ты у нас такой непредсказуемый! В прошлый раз помнишь, на сколько забежал? Полчаса в квартире не пробыл. И где интерес? Вот когда ты всерьез решил обосноваться в фамильном, так сказать, гнезде, я, значит, покумекал и товарищей тебе организовал. Рады были! — он завел глаза к небу. — Вот, честное слово, настоящее доброе дело пришлось этим горемыкам сделать, чтобы только тебе боком вышло.

— Ну, ты свое еще возьмешь, — сказал Шумер.

— Возьму, — кивнул собеседник. — Пока к детям присматриваюсь. Что вырастет?

Лицо его вытянулось, сделалось хищным, нечеловеческим, глаза поползли в стороны, рот распахнулся вдруг в устрашающих размеров пасть, дохнуло жаром, но спустя мгновение все вернулось на свои места.

— Понятно, — сказал Шумер. — В своем репертуаре.

Бугримов фыркнул.

— А как иначе? — он закинул ногу на ногу. — Но, заметь, я и пальцем к ним не притронусь. Все сами, все сами.

— Тогда я пойду? — Шумер предпринял попытку подняться со скамейки.

— Погоди.

Бугримов накрутил шарф на палец, изучая соперника из-под полей шляпы.

— Что? — спросил Шумер.

— Армия твоя где, Шумерский? — улыбнулся Бугримов. — Когда полезут?

— Я один, — улыбнулся в ответ Шумер. — Я уже говорил.

— Все мы всякую чушь говорим. Только перепроверять приходится.

— А поверить?

— Вера — это не ко мне.

— Тогда перепроверяй.

— Так уже, уже, — закивал Бугримов. — По пригородам, по садоводствам, по лесам. Думаю, вдруг ушлых каких ребят подбил? Чего большим отрядом город с разгону брать? Научился ж, думаю. Не совсем же ты, Шумерский, тупой? Ну и соображаю, что если и пробираются твои, то хитро, небольшими группками, тройками, двойками, связь по социальным сетям и мессенджерам держат. Ползут, значит, все измазанные добром по самую макушку, где надо, дров наколют, где грязно, мусор уберут, и перебежками, где покрасят, где от сердечного приступа…

— Самому не смешно? — спросил Шумер.

— Нет. Я же не знаю, что ты задумал.

— Ничего.

Бугримов снова наклонился.

— Не задумал бы ничего, остался бы сидеть в областном центре. Чего тебя сюда-то в пятый раз потянуло? — Голос его исполнился участия. — Ну не победить тебе. Что у тебя там теребится, ты просто не тереби. Забудь.

— Тошно, — сказал Шумер.

— Что?

— Тошно так жить.

— А здесь, значит, не тошно? Кровь играет? Только я, извини, в Пустове прочно сижу, и сковырнуть меня никак не получится.

— Может, не сейчас, — сказал Шумер.

Бугримов расхохотался. Он смеялся красиво, артистично, азартно, откидывая назад голову и выдыхая звуки в небеса. О, нет, ни грамма фальши в этом проявлении чувств не было. Мастер, мастер. В уголках глаз Бугримова заблестели слезы.

— Ах, твои надежды!

Он достал платок, утер слезы и шумно высморкался. Шумер поднялся.

— Слушай, — придержал его за локоть собеседник, — а может твои за тобой потом подтянутся? Я угадал? Десант, скажем, с неба?

— Боишься? — улыбнулся Шумер.

— Я? — в удивлении округлил глаза Бугримов. — Предвкушаю.

— Тогда едут. Точно — едут. Нет, летят.

— Вот ты жук!

— Я пошел, — Шумер стряхнул чужую руку. — Счастливо оставаться.

— Ты куда?

— Чай пить.

— А-а, — сказал Бугримов, — знаю, знаю. Мотыльковская Вероника Михайловна. У нее было два мужа, кстати. Третий брак, насколько я в курсе, сорвался. Детей нет. Стрекоза, знаешь. Теперь, увы, влачит скудное существование, перебивается переводами и заметками в местную газету. Строчит унылые повести. В ящик. Смотри, может захомутать.

— Следишь?

— Непременно.

— Ну и дурак, — сказал Шумер.

Не оглядываясь, он пошел по мосткам. Несколько секунд, пока Шумер не скрылся в подъезде, Бугримов сверлил взглядом его спину, потом, куснув губу, обиженно произнес:

— Почему же дурак? Я просто предусмотрителен.

Шумер тем временем поднялся по короткому, в две ступеньки, пролету к квартире под номером «один» и не видел, как Бугримов, поплевав на ладони и, сказав самому себе: «Ну-ка, попробуем!», исчез в короткой вспышке. Серный дымок, оставшийся после него, вытянулся струной и быстро растаял в вечерней тьме.

Не найдя звонка, Шумер постучал в дерево накладки. Звонко не вышло, но услышать Вероника Михайловна вроде бы была должна. Сообразив, что пришел на ужин с пустыми руками, он торопливо сотворил длинную шоколадную плитку.

— Иду.

За дверью раздались торопливые, шаркающие шаги, щелкнул замок. Вероника Михайловна предстала перед Шумером в джинсах и свободной синей блузе с волнистым воротничком. Бусы из агата украшали грудь.

— Опаздываете, — с укоризной произнесла женщина, смотря на гостя поверх очков.

— Непредвиденные обстоятельства.

Шумер протянул шоколад.

— Что ж, — Вероника Михайловна взяла подарок, — как оправдание это годится. Снимайте обувь, надевайте тапочки, вешайте пальто. Жду вас на кухне.

Прихрамывая, она пропала в дверном проеме.

— Вы же не против курящей женщины? — донеслось оттуда.

— Нет, — сказал Шумер.

Он освободился от пальто, разулся, сунул ноги в сморщенные кожаные тапки, почему-то показавшимися ему больничными, и огляделся. Зеркало в раме. Полки. Антресоли. Зыбкий узор стареньких обоев. В ряде мест обои были оклеены блестками и звездами из фольги, представляя из себя, видимо, неумелую попытку привнести новизну. То же самое делали у зеркала проволочные бабочки.

— Вы идете?

— Да-да.

По полосатой вязаной дорожке Шумер шагнул в кухню.

— Ага, садитесь.

Вероника Михайловна кивнула ему на край большого, приставленного к окну стола. Стол, надо сказать, был в беспорядке завален бумагами. Как корабль, вмерзший в торосы, высилась среди мятых черновиков пишущая машинка. Стояли разнокалиберные стеклянные банки, часть из которых использовалась под пепельницы, а часть — под подсвечники.

— Я как раз вам освободила.

Вероника Михайловна глазами показала на небольшой, избавленный от бумаг и прочих вещей участок поверхности.

— Спасибо, — сказал Шумер, усаживаясь на стул и принимая тарелку.

— Вы уж извините, — сказала женщина, отходя к поставленной на печь электрической плитке. — Я не стала убирать здесь для того, чтобы только сформировать о себе хорошее впечатление. Понимаете? Для меня этот беспорядок исключительно важен, для вас же, думаю, он не имеет никакого значения. Вы ведь голодны?

— Очень, — улыбнулся Шумер.

— У вас глаза голодные, — сказала Вероника Михайловна. — Я такие глаза примечаю. Особенность профессии. Пытаюсь стать писателем.

— Что пишете?

— Всякую ерунду. Это я, конечно, немного рисуюсь, потому что каждому автору хочется, чтобы написанное им не было ерундой. Но оценить объективно себя, как вы понимаете, не могу. Иногда гениальна, иногда — дура набитая.

— А чего хотите? — спросил Шумер.

Он мельком взглянул на скомканный лист, оказавшийся ближе всего к тарелке. «Обиды в Нине было больше всего. Остальные чувства, придавленные обидой, расползлись по крохотным…»

— Чего хочу?

Вероника Михайловна со звоном сняла крышку со стоящей на плитке кастрюльки. Пар ударил вверх.

— Кажется, картошка удалась, — сказала хозяйка, осторожно заглядывая в глубину посуды. — Покупная, не своя, но сносная.

Она слила воду в миску по соседству. Шумер увидел в этом житейскую экономию, и стыд за неустроенность здешней жизни резанул его по сердцу. Почему так? — подумалось ему. Почему все так?

— Ну-ка, попробуйте.

Вероника Михайловна поднесла ему парящий кусочек картофеля на вилке. Шумер аккуратно снял его губами.

— Доварилась, — кивнул он.

— Тогда давайте тарелку.

Вероника Михайловна оделила его четырьмя небольшими картофелинами. Себе, наклонив кастрюльку, выкатила всего две. Из трехлитровой банки с мутным рассолом были извлечены на свет огурцы-мутанты, крупные даже в обрезанном, усеченном виде.

— Откуда такие? — спросил Шумер, глядя, как нож кромсает их на крупные зеленые дольки.

— Подруга дала, — сказала Вероника Михайловна. — У нее хозяйство в пригороде, если на Сысому ехать, знаете?

Шумер мотнул головой.

— А там то ли земля такая, то ли сорт подходящий. Еще солнца в том году много было, как раз для огурцов. Вот такие мастодонты и выперли. Она сама смеется, говорит, вроде не раздевалась. Это из анекдота, если помните. Вы берите, берите.

— Ага.

Огуречный кружок был с половину ладони. Холодный, с белыми семечками. Шумер положил его на кусок ржаного хлеба.

— Подождите, — Вероника Михайловна пролила ему в тарелку немного растительного масла. — Вот, теперь можно. Ешьте. Сливочного нет, так хоть так.

— Спасибо.

Шумер укусил импровизированный бутерброд, тут же подхватил вилкой и добавил к нему горячей картошки. Сочетание вышло изумительным. У огурцов-мутантов оказался нежный, чуть острый вкус. Картофель, несмотря на некоторую свою водянистость, добавил объема, оттенил. М-м-м. Шумер зажевал, кивая.

— Очень вкусно.

— Я рада.

Вероника Михайловна поставила вместо кастрюльки чайник и села сама. Свою тарелку она отставила в сторону, вооружилась зажигалкой и пачкой сигарет.

— Вы не против?

— Нет, — сказал Шумер.

— По привычке травлю себя, — сказала Вероника Михайловна, прикурив сигарету. — Пока не покурю, аппетита нет.

Она затянулась. Проступили морщины на щеках, под глазами обозначились мешки. В губах закисла улыбка.

— Вас же Сергей…

Шумер кивнул, жуя.

— Так вот, вы спросили, Сергей, чего я хочу, — Вероника Михайловна выдула дым в потолок. — Вы знаете, без того, чтобы понять это про себя, писательство становится бессмысленным бумагомаранием.

Она посмотрела на Шумера — слушает ли. Шумер слушал. Хрустел огурцом.

— Знаете, мы как попутчики в поезде, — усмехнулась Вероника Михайловна, сбила пепел в одну из банок, — незнакомые люди, которые потом никогда больше не встретятся. Значит, друг другу можно рассказать все, что у тебя на душе. Не кривляясь, не утаивая, не выставляя себя не тем, кто ты есть. Потому как незачем. Впрочем, вы же будете носить воду?

Шумер улыбнулся.

— Буду.

Хозяйка снова затянулась.

— Тогда считайте это старушечьей потребностью с кем-нибудь поболтать. Мне на самом деле не хочется ни славы, ни денег. Выросла. Возможно, лет двадцать, а, пожалуй, еще и десять лет назад я бы этого хотела. Сейчас, знаете, о чем думаю? Чтобы мои тексты однажды кому-нибудь помогли. Чтобы спасли, изменили, научили быть человеком.

— Вы об этом пишете?

— Наверное, я пишу историю своих ошибок. Только подставляю другие имена. У меня богатый опыт, который в результате завел меня сюда, в этакий дом престарелых. Нет, не поймите, я не жалуюсь. Каждый получает то, что заслужил. Вообще, мне здесь комфортно, тихо. Думается здесь хорошо. Работается и того лучше.

— Публикуют?

Вероника Михайловна отправила сигарету в банку.

— Пока два рассказа, — она потерла глаза под очками. — Но это так. Давайте, Сергей, лучше о вас поговорим.

Шумер улыбнулся.

— Я не знаю, что вам интересно.

— Например, откуда вы?

— Отсюда. Я местный. В этом доме жил мои родители, дед с бабушкой. Деду когда-то квартира от лесозавода досталась.

— То есть, вы по старой памяти воду носите?

Шумер кивнул и угостился еще одной долькой огурца.

— Получается, так.

— Но вы же всем воду принесли.

— Всем.

— Почему?

Вероника Михайловна вытянула из пачки новую сигарету, но не прикурила, сжала в тонких пальцах.

— Вы хотите препарировать мое желание? — спросил Шумер.

— В какой-то мере. Мне бы хотелось узнать, что вами движет. Согласитесь, в наше время ваш поступок если не маргинальный, то не типический.

— Странно.

— Почему? — Вероника Михайловна остро взглянула сквозь линзы очков.

— Мне бы самому хотелось разобраться, почему я поступаю тем или иным образом. Но, боюсь, это закрытый, внутренний процесс.

— Тогда скажите, что можете.

— Хорошо.

Шумер подобрал хлебом остатки масла. Отложив сигарету, хозяйка поклевала вилкой картофелину со своей тарелки. На плите зашумел чайник.

— Я думаю, это все же в природе человеческой — делать добро и помогать ближнему, — сказал Шумер.

Вероника Михайловна хмыкнула.

— Вы уверены? Несправедливость, что ежедневно и ежеминутно творится в мире, как раз говорит об обратном. Вам-то кто-нибудь помог?

— Вы. Покормили ужином.

— Ну, я, — махнула рукой хозяйка. — У меня свой интерес.

Она встала и выключила плитку.

— Я думаю, что смысл жизни заключен именно в этом, — сказал Шумер. — В желании, возможности, постоянном движении к тому, чтобы помогать тем, кто в этом нуждается. Я думаю, только так мы можем воплотить то, что в нас заложено. Только так, если угодно, мы можем прийти к Богу.

— Вас били?

Шумер улыбнулся.

— Много раз.

— Вот вам и ответ. Люди не хотят к Богу. Люди хотят здесь и сейчас. Потому что они живут здесь и сейчас. Вы понимаете?

Вероника Михайловна снова закурила. В ее взгляде, брошенном на Шумера, проявилась снисходительная жалость. Как к убогому. Она отвернулась к окну.

— Я вас понимаю, — сказал Шумер. — Вы же хотели мое мнение? Мое мнение, что здесь и сейчас люди придумывают себе сами.

Вероника Михайловна выдохнула дым в стекло и повернула голову.

— Вы в какой реальности живете, Сергей?

— В этой.

— Разве вы не видите, что добро не ценится?

— Вижу. Но это не повод его не делать.

Женщина вздохнула.

— Тяжело с вами. Мир так устроен, что делая людям добро, ты непременно остаешься ни с чем. Это реальность.

— То есть, это мир такой? — еще раз улыбнулся Шумер.

— Да.

— И вы знаете, как его изменить?

— Я много думала об этом. Удел одинокого человека — много думать обо всем. В том числе и о том, что бы я изменила, если бы обладала божественной силой.

— Я тоже думал, — сказал Шумер.

Вероника Михайловна покашляла в кулак и примостила сигарету на край блюдца на подоконнике.

— Вот видите. Чаю будете?

— Если можно.

— Что ж я, картошкой вас накормила, а чаю не дам? — Вероника Михайловна поднялась, сняла с полки кружку. — Вам сколько сахара?

— Одну ложку, — сказал Шумер.

Плеснула вода.

— Вы экономны, — сказала Вероника Михайловна. — Но если это забота обо мне, то не надо, я положу, сколько скажете.

— Одну.

— Хорошо.

Вероника Михайловна взяла пустую Шумерову тарелку, вместо нее поставила кружку с хвостиком чайного пакетика. Развернулась, занялась посудой. Стук-постук.

— Знаете, — сказал Шумер, прикасаясь к кружке ладонью, — я могу вам оппонировать.

— В смысле?

— В смысле, вы рассказываете, как изменили бы мир, а я говорю вам, почему это невозможно. Или — что получится в результате.

— Интересно.

Вероника Михайловна вернулась на свое место с чайной чашкой, наполненной едва наполовину, глотнула чаю, задумчиво щелкнула по клавише печатной машинки, вызвав шевеление окружающих бумаг.

На заправленном в каретку листе отпечаталась буква «н».

— А вы, значит, оппонировать собираетесь со стороны Бога?

— Нет, его планов я не знаю, — сказал Шумер. — Постараюсь руководствоваться логикой и психологией. Только давайте сразу оговоримся: счастье для всех, мгновенное и вечное, в ваши возможности не входит.

Вероника Михайловна хрипло рассмеялась.

— Выбили козырь! — она потянулась за сигаретой, прогоревшей уже где-то на две трети. — Еще какие-то ограничения?

Шумер пожал плечами.

— В сущности, нет.

— Чудеса и божественная сила входят в опции?

— Входят.

— Угу.

Вероника Михайловна задумалась, поднеся сигарету к губам. Шумер ждал.

— Итак… Я совершенно точно знаю, что зла на Земле быть не должно. Просто не должно быть.

— И как вы собираетесь это сделать?

Вероника Михайловна затянулась.

— Ну, у меня же есть божественная сила.

— Нет-нет, — тряхнул головой Шумер, — с этим я не спорю. Как вы намереваетесь прекратить творящееся в мире зло? Надеюсь, вы согласитесь, что для этого нужно будет произвести некую сепарацию, отделить людей добрых, деятельных, от людей, соответственно, злых и алчных. И куда вы денете последних?

Глядя на хозяйку, он отпил чаю.

— Я вижу вашу ловушку, — сказала Вероника Михайловна, царапнув ногтем стол, — вижу, не беспокойтесь. Сегрегация никогда не заканчивалась ничем хорошим. Я и не предлагаю отделять одних от других, чем, кстати, Бог как бы и занимался, изобретя рай с Эдемскими кущами для праведников и ад для грешников.

— Это, извините, не Бог выдумал, — улыбнулся Шумер.

— Не важно, так в религиях, в религиозных доктринах. Догматах. Я просто предлагаю всех сделать добрыми.

— Мы же…

— Сергей! — сморщилась Вероника Михайловна. — Вы не даете мне договорить и сбиваете своими комментариями меня с мысли.

Шумер поерзал на стуле, но смолчал.

— Очень хорошо, — оценила тишину Вероника Михайловна, оббила пепел с сигареты о горло банки и продолжила: — Я далека от того, чтобы всем негодяям делать лоботомию. Просто потому, что народятся новые.

Шумер кивнул.

— Но так как я все-таки обладаю божественной силой, то мне очевидно не составит труда за причиненное зло наказывать. Понимаете? За каждый совершенный проступок будет следовать немедленное наказание. — Вероника Михайловна поправила очки. — Жестоко? Возможно. Но это на первых порах. Человек, к сожалению, нередко изначально нуждается в окрике, а то и в палке, попадающей ему по загривку. Что думаете?

— То есть, зло все-таки будет?

— Но будет наказываться.

— Немедленно?

— Сразу же!

— А люди?

— Что — люди?

— Похоже, им не придется бороться со злом, раз это за них будете делать вы, — сказал Шумер. — Получается, вы лишите их возможности сражаться за то, что им дорого. И во что они тогда превратятся?

Вероника Михайловна поджала губы. Вспомнила о сигарете, затянулась, выдохнула, развеяла дым ладонью.

— Хорошо. Я поняла. Действительно, какой-то ходульный получается мирок. Искусственный. То есть, вмешательство нужно точечное?

Шумер пожал плечами.

— Ну, хорошо, — Вероника Михайловна прищурилась, глядя в пустоту, — пусть не зло наказывается, пусть добро поощряется. Каждое доброе дело, даже мысль я буду вознаграждать. Добро станет делать выгодно.

— Выгодно?

— Я понимаю скепсис…

— Это не скепсис, — сказал Шумер. — Люди станут драться за вознаграждение, за добрые дела, появится градация добрых дел, обмены и кредиты, добром станут торговать, как мясом, а на несчастные случаи будут съезжаться толпы народу, пока кому-нибудь ушлому идиоту не придет в голову идея эти самые несчастные случаи устраивать.

— Ну уж, — с сомнением произнесла Вероника Михайловна.

— Так и будет, — сказал Шумер. — И одни люди будут радостно спасать других людей из только что подожженного дома, выковыривать из битых, улетевших в кювет с трассы автомобилей третьих там, где собственноручно за полчаса до этого испортили дорожное полотно. Кого-то сначала отравят, потом откачают и спасут, кого-то притопят и, нахлебавшегося воды, самоотверженно вытащат.

— Понятно.

Вероника Михайловна молчала некоторое время. Сбив очки на лоб, она провела ладонями по глазам, по щекам. Собралась.

— Хорошо, — сказала она, — я буду награждать только за искренние мысли и поступки. Только тех, кто действительно хочет помогать и болеет за людей.

Шумер улыбнулся.

— Вы сделаете их изгоями.

— Почему? Я думаю, за ними как раз потянутся.

— Нет, всем, кому не достанется вашей благодати, будут ощущать себя людьми обделенными, в них проснутся злость и зависть. Почему не я? — будут спрашивать они вас. Неужели мы были недостаточно искренни?

— Хорошо, значит, будет строгий порядок. Наказания для одних и поощрения для других. За проступок — наказание, за доброе дело — награда.

— Вам понравилось бы жить в таком мире? — спросил Шумер, помолчав.

— Определенно, — кивнула Вероника Михайловна. — Он справедлив, в первую очередь. Все получают по заслугам. Определенно мне бы понравилось. Я считаю справедливость важнейшей составляющей мироустройства.

Шумер быстрым движением потер висок, прищурился на струйку дыма, плывущую из глубины банки.

— У меня была такая мысль, — сказал он женщине. — Знаете, я потом от нее отказался.

— Почему?

— Как думаете, нынешний мир справедлив?

Вероника Михайловна фыркнула.

— Ни в коей мере!

— А люди сообща могут построить такой мир?

— Нет. Не в этой жизни.

— Вот и ответ.

— Не поняла.

— Счастье даром, — сказал Шумер.

— Не согласна, — возразила Вероника Михайловна.

— Да-да, — улыбнулся Шумер. — Мошенничаете. Вы создаете, может быть, справедливый мир, но такой, где человеку и палец о палец не пришлось ударить, чтобы он состоялся. Вы помещаете человечество в аквариум. В комфортную среду.

— А я не могу? — спросила Вероника Михайловна.

— Можете. Только что получится?

— А что получится? По-моему, прекрасный мир, где точно известно, как поступать хорошо, а как плохо. Расплата неотвратима также, как и поощрение.

Шумер кивнул.

— Допустим. Допустим, люди быстро поймут, что им необходимо делать, чтобы постоянно получать благодать из ваших рук. Каждый со временем обзаведется домом, виллой, яхтой, несметным богатством. Думаете, человеку еще что-то будет нужно? А зачем? У него все есть. Он добропорядочный, добродушный джентльмен. Жена его — добропорядочная женщина. Дети его — маленькие ангелочки, всегда готовые помочь на кухне или в саду. Он совершил немало добрых дел и теперь думает: хватит, можно пожить и для себя. Нет, это не значит, что он пустится во все тяжкие, он знает, что это чревато, но и на подвиг он уже не готов, еще задницу из уютного кресла поднимать, когда он и так день за днем пахал на ниве общественно-полезных деяний.

И сосед у него такой же. И куча народу вокруг. И все они замечательные, ленивые, все заслужившие и получившие свое люди.

— А по-моему, хорошо, — сказала Вероника Михайловна, отпивая из чашки.

— Только вы вырастили не человечество, а плесень.

За окном сделалось совсем темно. Двор, забор, дорога пропали. Лишь со стороны невидимой железнодорожной насыпи посвечивали фонари.

— Погодите, — качнула пальцем Вероника Михайловна, — есть еще дети. Им все придется начинать заново, выбирать между добром и злом, оценивать свои поступки, проходить свой путь.

— Зачем? — удивился Шумер. — Или вы отнимите у них все, заработанное родителями?

— Нет, но…

Вероника Михайловна, замолчав, ущипнула себя за губу и потянулась к сигаретной пачке.

— Ну вас, — сказала она. — Вы как будто оправдываете нынешнее состояние реальности. У вас у самого-то есть понимание, что делать с божественной силой? А то все, что я не предложу, вам не нравится.

Шумер посмотрел на дно кружки. В остатках чая плавал кружок лампочки.

— Я могу сказать.

— Так скажите, — Вероника Михайловна щелкнула зажигалкой, — а я буду оппонировать.

Шумер улыбнулся.

— Вы не думайте, я вижу все, что происходит. Я вижу опустившихся женщин, умирающих детей, обманутых стариков, существ без души, сделанных из пустоты и жажды, несчастных, глупых, измученных людей, их много, их очень много.

Он выдохнул. Вероника Михайловна мотнула головой, прогоняя дым — ей показалось вдруг, что в уголке глаза ее гостя блеснула слеза.

— Я думал, как вы, — продолжил Шумер. — Я думал, мир надо изменить. Но скоро я понял, что любое изменение внешних условий не меняет самого главного. Самих людей.

— Интересный вывод.

— Вы не согласны?

— Нет, — сказала Вероника Михайловна. — Люди как раз меняются в зависимости от условий. Я думаю, вы по-разному поведете себя в условиях войны и в условиях достатка.

Шумер кивнул.

— Поведу по разному. Но изменюсь ли? Человек приспосабливается к обстоятельствам, но это не значит, что он превращается в какое-то новое, отличное от прежнего себя существо. Каким был, таким и остается. Если я трус, то и в условиях войны, и в условиях достатка я окажусь трусом. Просто во втором случае это, возможно, и не проявится явно. Просто не сложатся обстоятельства таким образом, чтобы кто-то увидел это во мне.

— То есть, вы вообще отказываете человеку в возможности измениться?

— Как раз нет!

— Не понимаю.

— Человек может измениться всегда. Только перерождение должно происходить внутри его. Это внутренняя, часто долгая и изнурительная работа. И в данном случае неблагоприятные обстоятельства, скорее, могут служить необходимым стимулом к изменению, чем искусственные рамки существования, которые вы хотели бы ему задать. Где, как ни в жестоких условиях выживания, возможны яркие проявления самопожертвования, милосердия и доброты?

— То есть, вы бы устроили конец света?

— Да нет, — сказал Шумер. — Я хочу сказать, даже в нынешних условиях человек может проявить все то лучшее, что в нем заложено. Его нужно только подтолкнуть, и Бога, чудо, доброту и справедливость он найдет в себе сам.

— Вы в этом уверены?

Шумер вздохнул.

— Иногда — да.

— Хорошо-хорошо, — подняла руки Вероника Михайловна. — Допустим, что человека, образ его мышления действительно надо менять. Как вы собираетесь это делать?

— У меня же есть божественная сила? — улыбнулся Шумер.

— И что? Вы каждому вложите свод заповедей в голову?

— Нет. Тем более, что они там уже есть. Знаете, я много размышлял над тем, что подвигает человека на плохие, отвратительные, омерзительные поступки. Что заставляет убивать и насиловать? Где зреет желание сделать больно другому человеку?

— И что придумали?

— Что это всегда имелось в нем. Что и добро, и зло, и Бог, и дьявол находятся не где-то извне, не в небесах и не под землей. Они в нем. В каждом человеке. Как зернышки предполагаемого будущего. Зло проще, доступней, оно требует меньших усилий, оно обольстительней и цветастей, оно обещает многое, но, как ни старайся, не дает покоя. Оно как воронка, знаете, все захватывает в себя, оставляя вокруг разряженное пространство. Оно — лень, тщеславие, косность, зависть. Добро же…

Шумер улыбнулся.

— Добро не может целиком поместиться в человеке. Ему тесно. Оно желает быть разделенным и прорасти в ком-то еще, в мир.

— Вот же какая зараза.

В голосе Вероники Михайловны послышалась грустная ирония.

— Ну, да, — кивнул Шумер. — Добро — сложная штука. Гораздо сложнее зла. Добро капризней и требовательней к носителю, его трудно растить в себе, его тяжело сохранять, пока оно слабо, но легко дарить.

— Вот как?

— Да, и ничего не получать в ответ.

— Ну, в ответ можно получить, что угодно!

— Человек так устроен, что часто выбирает, что проще, к чему легче приспособить свою жизнь. Потом добро ведь не подразумевает немедленных преференций. Возможность быть добрым — это возможность внутреннего роста, тех изменений, тех трансформаций, из которых складывается новый мир.

Вероника Михайловна затянулась.

— Все это хорошо, — сказала она. — Но за счет чего вы собираетесь заставить…

— Не заставить.

— Сподвигнуть? — предложила Вероника Михайловна, и Шумер кивнул. — Так за счет чего вы хотите сподвигнуть людей отказаться от привычной жизни и заняться разведением добра в промышленных масштабах?

— Сначала я подумал о чудесах, — сказал Шумер.

— Серьезно?

— Да. Кто может дать человеку толчок к изменениям? Тот, кто этих изменений достиг. Человек, способный показать людям возможности, которые им могут открыться.

— Это старая история.

— Да, есть пример.

Вероника Михайловна взглянула на гостя, наклонив голову.

— Только, кажется, история Сына Божьего ничему человечество не научила. Сколько бы чудес и кому он не показывал.

— Поэтому потом я от этой идеи и отказался.

— Ой, постойте, — Вероника Михайловна даже привстала, — у нас ведь в Пустове было нечто похожее! Лет шесть назад. Приезжал мальчик, показывал чудеса. Кажется, кого-то парализованного даже вылечил. В местном концертном зале представления давал.

Ее лицо разгладилось, сделалось светлее от воспоминаний.

— Хороший был мальчик. Потом пропал.

— Совсем?

— Исчез, — вздохнула Вероника Михайловна. — Столько людей на него молились, в очередях стояли. На Пугачеву так не стояли, как на него! Некоторые даже о втором пришествии заговорили. Светлый был мальчик.

Его любили.

Она с ожесточением размяла в пальцах сигарету. Брызнули табачные крошки. Шумер прикрыл глаза.

Пришествие, наверное, все же стоило назвать первым.

Его тогда действительно можно было принять за мальчишку. Молодое, тонкошеее существо с оттопыренными ушами и улыбкой до ушей. В душе шелестят бабочки, мальчик Сережа Шумеров полон иллюзий и совершенно детских представлений. Все ему видится простым и ясным. Вот он. Вот город. Вот он появляется на перроне…

Оркестр играл туш, но не для него, для какого-то начальства, тяжело нисходящего вагоном дальше. Какое-то время встречающим пришлось смотреть в обтянутый брючной тканью мощный начальственный зад.

Не застрял бы!

Тур-ру-ту-туру-руту! — заходился, задыхался оркестр. Бухали тарелки, повизгивал гобой, наполняли воздух торжественными звуками валторны и трубы. Держал охапку гвоздик замерший в толпе и пока не округлившийся лицом Бугримов.

Ах, Сереже Шумерову хотелось появиться эффектно! Чтобы ахи, охи, возможно, обмороки, восхищенные взгляды, рукоплескания, вспышки фотоаппаратов. К нам приехал, к нам приехал… Нет, все же без цыганщины, без медведей на поводке и цветастых юбок в хороводе, но так, чтобы поползли шепотки, оплетая Пустов: приехал! Приехал!

Кто приехал? Тс-с-с.

Впрочем, публики было мало. А уж публики, готовой обратить внимание на необычного пассажира, было и того меньше. Прибывшие и встречающие спешили через здание вокзала выбраться в город. Отъезжающие предъявляли билеты, подсаживали детей, грузили багаж и забирались в поезд сами.

Оттянуть на себя внимание от высокого начальства молодому человеку труда, конечно, не составило бы, но, подумав, он решил, что ничего путного из этого не выйдет. Не тот контингент — начальственная свита, совсем не тот. Не преисполнятся трепета, не воспарят душой, будут лишь глазеть по-рыбьи, прикидывая, как с пользой можно использовать. Наверное, и не поймут ничего про чудеса.

С ними Сережа Шумеров решил поработать позже.

Поэтому, сойдя на перрон, он ограничился лишь цветами — выхватил из воздуха букет тюльпанов, вручил пожилой проводнице.

— Это вам.

— Ой, это как?

Проводница недоверчиво приняла букет.

— Фокус, — улыбнулся он.

— Пахнут, — сказала проводница.

— Разумеется, пахнут, — подтвердил пассажир, — искусственными не балуемся.

— Спасибо.

Сережа Шумеров кивнул. Ему жутко хотелось сделать еще что-нибудь, но он сдержал себя и зашагал к вокзалу, подставив лицо теплому весеннему солнцу. Все только начинается, думал он, и был, в сущности, прав.

Оркестр отгремел.

Начальство, окруженное свитой, сонное, кислое, с лысиной, которую поспешили прикрыть шляпой, выставив вперед живот, слушало приветственную речь.

— Мы рады… мы находимся… от вашего участия…

До Сережи Шумерова доносились только отдельные слова.

Он с улыбкой, с затаенным превосходством думал: нет, не того встречают. Знали бы, ах, знали бы! Ведь через считанные недели, дни даже, все в их жизни переменится. Сами жизни переменятся! Появится смысл, пропадут тревоги и беспокойства, откроется совершенно другой мир, гармоничный, светлый и добрый.

— Документики.

Невысокий милиционер возник перед пассажиром.

— Весна, — сказал Сережа Шумеров, широко улыбнувшись. — Вы чувствуете?

Милиционер нахмурился. В его неглубоко посаженных глазах проскользнула тень замешательства. Сумасшедший? Ему — про документы, а он — про весну.

— На паспорт ваш можно взглянуть? — повторил милиционер и, стараясь придать веса своим словам, приложил пальцы к фуражке.

Пассажир втянул воздух через нос.

— Весна, — уверенно произнес он, хотя у дверей вокзала пахло лишь из рядом стоящей урны. — Время обновления.

— Документы.

— А давайте отойдем в сторонку, — сказал Сережа Шумеров.

На лице милиционера расцвело удивление, но он поддался то ли постреливающим в глазах пассажира искоркам, то ли мягкому, доброжелательному тону голоса.

— Хорошо, конечно…

Они зашли в здание вокзала, встали под неработающим информационным табло. Через десять минут негромкого разговора милиционер поверил в Сережу Шумерова и его миссию и взялся сопровождать к гостинице.

— У вас деньги есть? — спросил милиционер, перебегая впереди новоявленного мессии через скромную привокзальную площадь.

— Нет, — улыбнулся Сережа Шумеров.

Деньги были ему противны, с деньгами у него не складывалось. Возможно, и он был деньгам противен.

— Я заплачу.

Милиционер назвался Андреем Павловичем. Он был достаточно плотного телосложения, коротконог, и даже недолгий бег дался ему нелегко. Он раскраснелся и шумно задышал.

— Не надо, — улыбнулся Сережа Шумеров, — я с ними поговорю.

— Как же! — Андрей Павлович вытер лоб под фуражкой. — Там такие фурии сидят, им что вы, что господь бог.

Так все и было.

Потом Сережа Шумеров поселился в скромной гостинице за квартал от вокзала, Андрей Павлович вызвался его охранять. Рация во внутреннем кармане его кителя все время хрипела разными голосами, нервно приказывала доложить, отозваться, сообщить свое местоположение, так что через полчаса он от нее избавился, выбросил в мусорный контейнер.

Кончено!

Сережа уговорил женщину на регистрации выделить своему последователю стул. В комнату Андрей Павлович заходить отказался наотрез. Лицо его при этом сделалось твердым, замкнутым, словно ему предложили нечто противоестественное.

Там же, в гостинице, в облике саратовского командировочного Чапика Евгения Алексеевича Шумеров нашел своего второго апостола. Евгений Алексеевич был снабженцем, человеком простым, пробивным, от земли, от сельскохозяйственной базы, и к возвышенным материям не приспособленным.

В коридоре гостиницы Сережа Шумеров, улыбнувшись, посмотрел ему прямо в сердце.

Усомнись кто, что это возможно, Евгений Алексеевич объяснил бы доступным матерным языком. Возможно!

Неправильно я жил! — понял он про себя.

Для чего? Для субботних попоек? Врешь! Для досужих сплетен, для мелкого воровства? Тоже врешь! Не может человек для этого жить. Но ведь живет же, просыпается с больной головой, ползает себе меж таких же людей, а в груди растет сосущая тоска, от которой хоть в петлю лезь, да не по пьянке, а в совершенно трезвом состоянии.

Вот и подвел черту под прошлой жизнью Евгений Алексеевич, даже телеграммы отбил — в семью и на работу.

«Я жил не так тчк».

К директору концертного зала они явились уже вчетвером. По пути Сереже Шумерову попалась еще женщина, торгующая в ларьке на углу улицы продукцией местного молокозавода. Полная, некрасивая брюнетка сорока девяти лет, потерявшая всякий смысл жизни.

Сережа подарил ей этот смысл.

Покупая на деньги Андрея Павловича ряженку, он подержал ее за руку, и этого оказалось достаточно. Ларек сложил раздвижные полки и опустил ставень, а женщина, назвавшаяся Ириной, не сняв белого халата, пристроилась в спину Евгения Алексеевича. Лицо ее посуровело, губы поджались, в глазах появилась холодная решимость убежденного человека.

Директор концертного зала был несколько ошарашен делегацией.

Желающих арендовать зал было немного, в будние дни сцена и вовсе простаивала, артисты в Пустов наезжали неохотно, а местные коллективы как-то все больше гастролировали по областным клубам да поселковым домам культуры. Не любили расставаться с деньгами, ироды. Считали, что запросы распорядителя концертной площадки слишком далеки от человеческих возможностей. А муниципальных мероприятий было всего одно-два в месяц.

Тут же…

— Мы берем зал в аренду на две недели, — от дверей начал Евгений Алексеевич, а Ирина встала так, чтобы директор не смог никуда сбежать.

Ну, разве что в окно.

— Вы должны дать нам зал! — стукнул ладонью по крепкой полированной столешнице Андрей Павлович, все еще пребывающий в милицейской форме.

— Кому? — воскликнул директор. — Вы кто такие?

Ему было за пятьдесят, он был мужчина с брюшком, невысокий, с крючковатым носом и сонными глазами. Где-то в сорок он начал лысеть, и теперь остатки волос импозантной порослью окаймляли его лоб и макушку, как трава окаймляет озеро.

Звали директора Михаилом Львовичем, и опыт за плечами у него был существенный: два развода, филармония, городской комитет по культуре, год во главе молодежного театра «Пигмалион», год в передвижном цирке (это был сущий цирк!) и полгода в комиссии по охране памятников.

Делегация сразу вызвала у него нехорошее предчувствие. В его голове завихрились мысли о прохиндеях и шарлатанах, знакомство с которыми — не дай бог! — заведет в не столь отдаленные места, но тут милиционер и второй мужчина расступились в стороны и взгляду директора явился улыбающийся Сережа Шумеров.

— Зал нужен мне, — сказал он.

Тут Михаил Львович и пропал.

Он хотел было попросить предоплату, но лишь открыл рот и осекся. Какая предоплата? С приятного молодого человека, который улыбкой играет на струнах души? Ах, нет! Но доходы все же справедливо будет разделить как шестьдесят на сорок, причем большая половина, конечно, должна достаться тому, кто на свой риск…

Тут другая мысль пришла в голову Михаила Львовича. Ах, если все мы так или иначе на словах выступаем за добро в том нематериальном, атмосферном виде, что должно окружать земную нашу жизнь, то, пожалуй, пора бы и подтвердить. Значит, пятьдесят на пятьдесят. Поровну. Да нет, сорок на шестьдесят, в обратную! Или даже двадцать на восемьдесят!

И еще за Михаилом Львовичем сцена, звук и свет!

Ай, один раз живем! Даром! Даром! Ничего не нужно. Хочет молодой человек выступить, пусть выступит.

— Я согласен, — сказал Михаил Львович.

Позже он объяснит это себе и компетентным людям помрачением…

— Сергей.

Вероника Михайловна тронула Шумера за плечо.

— Да-да. Что? — поинтересовался он. — Время?

— Нет. Вы говорили, но вдруг задумались.

— О чем?

Вероника Михайловна выразила удивление приподниманием бровей.

— Это, извините, вас надо спросить.

— А на чем мы остановились? — улыбнулся Шумер.

— Вы говорили, что сначала думали о чудесах, как божественной силе для того, чтобы повернуть людей к добру.

— Да, наверное, — Шумер кивнул. — Простите, я иногда отвлекаюсь на какое-нибудь внезапное соображение. Но это не важно. О чудесах. — Он подобрался на стуле. — Я думал, да, можно пойти по испытанному пути. Подарить людям чудо, показать им, чего они могут достичь. Я уже говорил об этом?

— Да, говорили, — сказала Вероника Михайловна. — Погодите, я сейчас.

Поднявшись, она скрылась в дверном проеме, но скоро, прихрамывая, появилась опять, только уже в длинной пуховой шали, накинутой на плечи, и с новой сигаретной пачкой.

— Холодно что-то, — пожаловалась она.

— Может, печь затопить? — спросил Шумер.

— У меня дров осталось — на одну растопку.

— А где берете?

— Дрова-то? Так ездят здесь по средам и четвергам, предлагают с лесозавода некондицию. По двести рублей за кубометр.

— Дорого, — качнул головой Шумер, хотя имел смутное представление об уровне цен.

— А куда деваться? Зато уж и принесут, и сложат. Мы тут кооперируемся, скидываемся сразу вдвоем или втроем. Все экономнее выходит. Вы рассказывайте, рассказывайте. От чудес, я поняла, вы отказались.

Шумер улыбнулся.

— Не сразу. Я же прикидывал и так и сяк. Первоначальный эффект, наверное, был бы большой. Человек падок на чудеса. Возможно, на меня бы битком собирался местный стадион «Трудовик». Как на футбол. Но в дальнейшем я увидел, что, в лучшем случае, заведу небольшой отряд последователей и учеников, которые будут преданно смотреть мне в рот, а в глазах всех остальных останусь не совсем нормальным целителем и колдуном.

— Почему не совсем нормальным?

— Нормальный бы, извините, сразу же в Москву двинул.

Вероника Михайловна сорвала обертку с пачки.

— Это да. У меня тоже бы возникли сомнения.

— Но самое главное, — сказал Шумер, — я понял, что чудеса — это тот пресловутый внешний фактор, от которого я всеми силами стараюсь отстраниться. Работа должна происходить внутри человека, внутри, а не подменяться выхватыванием из воздуха цветочных букетов и прочей мишуры.

— Но если бы вы лечили людей…

— Да, это дело хорошее.

— Именно.

Вероника Михайловна закурила, бросила взгляд на простенькие настенные часы.

— Что? — спросил Шумер. — Мы уже припозднились?

— Нет, у нас еще час.

— Ну, я успею высказаться.

— Так что насчет чудесного исцеления? Не обходите этот вопрос стороной.

— Честно говоря, здесь все просто. Если бы я, обладая божественной силой, принялся лечить людей, то это ничем не отличалось бы от того же счастья даром. В конце концов, есть естественный ход вещей, времени, где смерть является такой же составной частью общего процесса, как радуга после дождя или трепет листьев от ветра.

Вероника Михайловна затянулась.

— А вы не хотите этот процесс ломать, — сказала она.

— Даже не в этом дело, — сказал Шумер, помолчал, задумавшись, и продолжил: — Допустим, в ваших руках — чудо исцеления.

— Угу, — кивнула Вероника Михайловна.

— Спасете вы одного, хорошо, спасете другого. А дальше что? Спасенные все равно умрут, пусть позже, но умрут.

— То есть, и спасать нечего? И людей из пожара выносить, и от пуль грудью защищать, и под танки бросаться?

Шумер впервые сморщился.

— Нет, это правильно. Вы не понимаете меня, Вероника Михайловна. Я, возможно, не так сформулировал. В ваших случаях люди это делают сами, без сторонней, скажем так, помощи. Понимаете? И в пожар, и под пули. Своими поступками они формируют лучшее будущее. Во всяком случае, это и есть те внутренние изменения, которые мне нужны.

— Ах, ну да! — усмехнулась Вероника Михайловна. — Чем хуже, тем лучше.

— Я не об этом, — мотнул головой Шумер. — Давайте о чуде исцеления. Итак, ко мне записываются за месяц, за год, на десять лет вперед. Я накладываю руки и лечу: астмы, пневмонию, раковые опухоли, костные болезни, параличи, лейкемию, болезни мозга и прочее. Все лечу. Меня превозносят и поют осанну. Мэры и губернаторы принимают в своих резиденциях. А меняется ли что-то в людях?

Он грустно улыбнулся сквозь табачный дым.

— Нет. В ком-то, возможно, что-то меняется. Кто успевает переосмыслить собственную жизнь. А остальные, извините, радуются халяве. И сами, и родственники их, и знакомые. Пусть даже и испытывая ко мне чувство благодарности. Знаете, что горько? Любое чудо, случившееся с ними или вокруг них, не подтолкнет их измениться.

— А разве радость от того, что близкий человек жив, не делает мир лучше?

— Делает, — сказал Шумер. — Вот настолько, — он почти соединил колечко из указательного и большого пальцев. — Потому что дальше начинается быт, неудобства, взаимные упреки, где моя грелка, я мерзну, не мешай мне смотреть телевизор, я не хочу, чтоб ты шлялась, где попало, и прочее. Мое наложение рук, получается, увы, вылечило лишь тело. Нет, видимо, чтобы человек задумался о себе, необходимо что-то другое.

Вероника Михайловна прищурилась.

— Вы, по-моему, слишком самоуверенны.

— Возможно, — улыбнулся Шумер. — Но у нас есть пример. Чудеса, воскрешение, новая религия. И каков итог?

— Я сама верующая, — сказала хозяйка.

— Простите.

— Бог с вами! — Вероника Михайловна сбила пепел и кашлянула в кулак. — Я тоже все прекрасно понимаю. Просто вы как-то… жестко.

— Ну, хорошо, чудеса не исключаются, — сказал Шумер, — но только как подкрепление других инструментов.

— Каких? Вообще, когда мне говорят «инструменты» применительно к тонкой человеческой организации, я почему-то вижу исключительно пыточные изделия. Клещи там или молоток с гвоздями.

— А я — портновский сантиметр.

— Оригинально.

Шумер пожал плечами.

— Ну, после того, как чудеса, по зрелому размышлению, не гарантировали мне успеха, а гарантировали фееричный провал, я, конечно, задумался, что может подтолкнуть человека к изменению, и не просто к изменению, а к осознанному желанию сделаться лучше, чем он есть сейчас. Ведь это моя цель. Собственно, исключая чудеса, я оставался почти ни с чем. Не насильно же заставлять человека думать о собственной душе. Представляете картину? Стоишь, значит, с плеткой, перед тобой испуганно сжался приличного вида мужчина в мятом костюме, босой, с лысиной на макушке, и ты щелкаешь у него плеткой перед носом и кричишь: думай о высоком, о высоком думай, скотина!

Вероника Михайловна фыркнула.

— Смешно.

— Смешно?

— Вполне. Я себя представила. В латексе.

— Ну, да-да, должно быть, забавно, — улыбнувшись, кивнул Шумер. — Тем не менее, проблема обозначилась передо мной во весь рост.

Вероника Михайловна скривилась.

— Сергей, прошу вас, не скатывайтесь до штампов.

— Каких?

— Проблема обозначилась во весь рост. Режет слух, извините. А в тексте резало бы глаз. Не звучит совершенно.

Шумер пожал плечами.

— Хорошо. В общем, исходя из условия задачи, я не мог сделать человека добрым по собственной божественной прихоти. И я не мог сделать его таким с помощью демонстрации своей божественной силы, то есть, распространяя среди людей чудеса. Что мне оставалось? Оставался не совсем честный прием, который, наверное, больше подходит для фильмов про легковерных граждан и иностранную агентуру.

— Да? Интересно.

— Увы, достаточно тривиально и скучно, — Шумер протянул Веронике Михайловне пустую чашку. — Можно еще чайку?

— Уже, наверное, остыл.

— Ничего. Можно без пакетика, один кипяток.

— Ну, смотрите.

Вероника Михайловна встала, но, видимо, не совсем удачно — худое лицо ее на миг скомкалось в болезненной гримасе.

— Нога? — спросил Шумер.

— Старые раны, — сказала хозяйка, подливая воды из чайника ему в кружку. — Зимой лет десять назад сломала ногу, лодыжку, на ровном месте, спускаясь по лестнице в четыре ступеньки. Можете себе представить?

— Бывает.

— О, да! — Вероника Михайловна поставила чайник на место. — Теперь-то я знаю! А тогда прооперировали, вправили, укатали в гипс, пять недель безделья и жуткой чесотки, от которой хотелось выпрыгнуть из окна, — и я, можно сказать, как огурчик. Зеленоватый и едва не повредившийся рассудком.

— Некому было помочь?

— Нет, были подружки, там, в прошлой жизни. Как-то отвлекали. Да, в сущности, одна и сейчас есть. Полумуж еще был, но это так…

— И что? Перелом плохо сросся?

— Нет, замечательно. Сделали снимок, все в порядке, боли при движении, отеков нет. Выхожу из больницы и буквально через сто метров на светофоре меня ловит на бампер некто Грушницкий на своей «хонде».

— Грушницкий — как в «Герое нашего времени»?

— Но я-то не Печорина! — воскликнула Вероника Михайловна, гася окурок. — Хотя, наверное, было бы очень символично. Грушницкий сбил Печорину. Дуэль, протянувшаяся в жизнь из литературного произведения. Впрочем, боюсь, мало кто понял бы весь юмор ситуации. Там же наоборот. Но это не важно.

Шумер отпил воды.

— То есть, новый перелом?

— Х-ха! В трех местах, со смещением, и, в общем… Ай, — досадливо махнула рукой Вероника Михайловна, — что говорить о том, что уже прошло? Никогда не любила смотреть через плечо и сейчас не люблю. Срослось вот не очень, дергает, но по-новому ломать я не дала, и так год из жизни… Вы, мне кажется, от темы ушли.

Шумер улыбнулся.

— Ушел.

— Возвращайтесь.

— Вам еще интересно?

— Да. Если что я вполне могу сдвинуть рабочее время на попозже. Настучаться по литерам я всегда успею, а вот послушать человека вроде вас да пораскинуть мозгами в мысленном эксперименте мне редко когда удается. То нет времени, то нет условий, то душа, извините, не лежит. Так что вы продолжайте.

— Продолжаю, — кивнул Шумер, покрутил кружку в ладонях. — Итак, от демонстрации божественной силы и агитации в лоб за все хорошее я решил подойти к людям окольным путем. Допустим, открыть однажды в городе фирму по неброским названием «Добрые руки» или «Доброе сердце».

— Извините, — перебила его Вероника Михайловна, — мы пока ваши проявления локализуем одним городом?

— Да, пока мы берем только один город.

— А мир? С миром, наверное, будет сложнее.

— Пока город. Вот Пустов. Возьмем его.

— Странный выбор.

— Нисколько, — возразил Шумер. — Есть такое понятие, как точка бифуркации. То есть, грубо говоря, в нашем случае — это место, в котором возможно осуществить переход на более высокий уровень не только для локального участка местности и людей, его населяющих, но и для всей системы в целом.

— Изящно. И поэтому Пустов?

— Ну, да.

— Пуп земли?

— Скорее, архимедов рычаг.

— А дальше — как по писаному?

— Не обязательно, — сказал Шумер. — Но успех, скажем так, в Пустове, означает неминуемую победу во всем мире.

— Понятно. Значит, «Добрые руки»?

— Да, я подумал, как еще можно воздействовать на людей? Скажем, исподволь, незаметно, на окраине или даже в центре города возникает некая структура с очень небольшим штатом, которая принимается помогать всем, кто в этом нуждается. Проводит тренинги, стимулирует, позволяет взглянуть на окружающее другим, просветленным взглядом.

— Секта.

— В какой-то мере. В смысле, в той мере, в какой любое объединение людей по интересам можно назвать сектантским. Впрочем, сходство еще и в том, что люди, работающие в этой структуре, стараются охватить своим движением как можно больше горожан. Листовки, плакаты, уличные инсталляции. Они призывают людей меняться, любить друг друга, делать добро и поступать по справедливости.

Вероника Михайловна покивала.

— Не ново. И кришнаиты у нас ходили с песнопениями, и разные «братья» и «сестры» предлагали посетить их собрания. Обещали чудесное преображение и верный путь. Глаза стеклянные, текст — от зубов.

— Это другое.

— Чем же другое? Вы единственный знаете, как надо жить? Как правильно и с какой ноги вступать в счастье?

— Да, знаю, — тихо ответил Шумер.

— Так и все остальные знают.

— Но у меня бы…

— Не получилось бы ничего, — отрезала Вероника Михайловна и, привстав, открыла маленькую форточку.

Она помахала рукой, выгоняя табачный дым.

— Честно, вы правы, — вздохнул Шумер. — Здесь даже не в том дело, секта или не секта. Дело опять же в невозможности сразу достичь желаемого. Дело во времени и в сомнениях. И в том, что добро требует усилий. Потому что какими бы убежденными изначально не были люди, в них копится раздражение и усталость, и отчаяние от того, что мир не собирается меняться от твоих потуг, ну, разве что чуть-чуть меняется, едва заметно, но это такие крохи…

— Потом семьи, дети, быт, болезни, взросление, старение, вечная окружающая несправедливость, — подсказала Вероника Михайловна.

— И это тоже, — согласился Шумер.

— Еще, я думаю, многие люди вряд ли вам поверили бы. Не в силу даже скепсиса, а в силу навязывания, в силу пропаганды, потому что считали бы, что сами могут разобраться в том, что хорошо, а что — плохо.

— Это-то я бы переборол.

— Не скажите. Нас за последние десятилетия, знаете, сколько обманывали? Тоже все под соусом благодати. — Вероника Михайловна принялась загибать пальцы. — Считайте. Разоблачение сталинизма, денежная реформа, приватизация, ваучеры эти, хорошего слова не подобрать, финансовые пирамиды, обещания светлой жизни по заграничным образцам, экономические кризисы, долги, бесплатная медицина. Ох, не расстраивайте меня. Я, хоть и застала еще советское прошлое, сама уже не верю ни в то, что мы были бессребренники, ни в то, что такие люди и такие отношения когда-нибудь еще появятся.

— И в меня не верите? — улыбнулся Шумер.

— Сильно в вас сомневаюсь, — улыбнулась в ответ хозяйка.

— Хорошо, это оставим, — сказал гость, обдуваемый холодком из форточки. — Размышляя примерно также, как вы, я понял, что малым десантом доброхотов город действительно не взять. Делать добро необходимо не из-под полы, как что-то постыдное, а открыто и желательно повсеместно, чтобы люди видели, как у них на глазах меняется Пустов.

— Ой, стойте! — сказала Вероника Михайловна. — Вы, наверное, про наши Пустовские страдания слышали!

— Простите?

— Я в том смысле, что не вы первый про десант придумали. У нас года три назад, в начале весны, а, может, ближе к лету, тоже то ли трудовой отряд, то ли какие-то доморощенные энтузиасты целым составом выгрузились.

— И что, тут же пошли по городу, латая заборы и штукатуря стены?

— Почти.

Вероника Михайловна задумчиво скомкала пустую пачку и пропихнула ее в банку к окуркам. Посмотрела на Шумера.

— Знаете, — сказала она грустно, — я сейчас их вспоминаю, думаю, какие замечательные были ребята. Бог знает, откуда, боевые, страстные. Глядя на них, действительно можно было поверить, что еще немного, и жизнь изменится. У них в руках все горело. Я ведь и сама участвовала в тех субботниках, которые они устраивали. Казалось, тебя подняла волна и несет, несет. И песни пели, и весело было. Коровник, верите, за день разобрали, грунтовку проложили…

— В чем же страдания? — спросил Шумер.

— А не срослось, — вздохнула Вероника Михайловна. — Сначала с городской властью, с мэром нашим, с начальством полицейским. Ребята-то и за наркотики взялись, и торговцам рыночным поперек горла встали, и парк решили защищать, который городской комитет постановил отдать под торговый центр. В общем, одно на другое, кому-то пригрозили, и он сбежал, кто-то потерял желание…

— Ясно.

— Это жизнь. Главного у них чуть ли не каждый день били. Я его лица-то нормального не видела, все время опухший, фиолетовый и желтый, гематома на гематоме. Ходил, пугал всех своей физиономией. Но стойкий был парень, надо отдать ему должное. Ничего не боялся. Его на скорой в больницу, а он на следующий день уже то в оцеплении у парка стоит, то по детским домам разъезжает.

— А потом?

— Да вроде бы в конце октября того же года все и кончилось, — сказала Вероника Михайловна. — Холодно стало, ребят общежития лишили, с которым договор был, в гостиницу селить запретили, из аварийного фонда с полицейской облавой выгнали, пригрозили проблемами — они и сдались. Разбежались кто куда. Большая часть — поездами, автобусами — отправилась по домам, кто-то здесь осел, кого-то упертого даже посадили, кажется, то ли на месяц, то ли на три, за нарушение общественного порядка, не знаю, может, вру. Некоторые еще что-то пытались делать, набережную восстанавливали, крыши старикам чинили, но…

— А город? Жители?

Вероника Михайловна усмехнулась.

— А они что? Они отнеслись к этому житейски, мол, чего не бывает. Да, хорошие ребята с хорошими идеями. Но мы и без идей этих неплохо жили. Не богато, но ведь и не бедно. Кто крутится, тому на хлеб с маслом хватает. Власть городская отдельно от нас шуршит, а мы, как водится, в стороне от нее, тихонечко.

— А вы? — прищурился Шумер.

— А я подумала, на черта мне это надо с моей ногой? Нет, первое время еще ковыляла до зальчика, что они арендовали. Чудесные были чаепития, светлые, мы еще для детей игрушки клеили, шили что-то.

Вероника Михайловна замолчала, подперев щеку кулаком.

— Я не знаю, — сказала она задумчиво, — добро в нас что ли со временем выдыхается? Или мы действительно предпочитаем более легкие пути? Меня еще в газету приняли, первый рассказ опубликовали…

— И как только у вас жизненная ситуация стала выправляться, вы решили, что с вас хватит добрых дел.

— Жестоко.

— Но правда ведь?

— Почти, — сказала Вероника Михайловна. Глаза ее неожиданно набрякли слезами. — А вы какое право имеете судить? Какое право? Божественная сила! Все, что вы придумали, не работает! Понимаете? Все дым, фикция. А знаете, почему?

Шумер улыбнулся.

— Было бы интересно узнать.

— Очень просто. Люди к вашему добру не готовы. Не готовы и не будут готовы бог еще знает сколько лет. Им ваше божественное добро не нужно, оно слишком… — Вероника Михайловна смахнула слезы ладонью. — Слишком сложное оно, Сергей, все время необходимо подстраиваться и выворачиваться наизнанку. Будто не живешь, а работаешь на рудниках, в шахте, в ошейнике. Ты все время почему-то должен себя подталкивать, доказывать, сверлить мыслью: я должен быть лучше, лучше.

— Разве это плохо?

— Это хорошо. Но невыносимо. Совершенно невыносимо.

— Как же тогда вы хотите сделать мир лучше и справедливее? — спросил Шумер.

— Что?

— Наш ведь разговор именно с этого и начался. С несовершенства мира и желания его изменить. А сейчас вы просите оставить человечество, тех же пустовских горожан, в покое, потому что им самим меняться не хочется, поскольку это трудно и муторно.

Вероника Михайловна выпрямилась.

— Вы, наверное, любите Стругацких? — спросила она.

— Читал.

— Мне напомнило… Наш диалог, он ведь очень похож на диалог Руматы с Будахом. Из «Трудно быть богом».

Шумер улыбнулся.

— И что, в конце, на просьбу отстать, я должен ответить: «Сердце мое полно жалости. Я не могу этого сделать»?

— Возможно.

Шумер улыбнулся еще шире.

— Я вам скажу еще один вариант, который у меня родился после того, как я забраковал вариант с могучим космическим десантом. Это вариант номер четыре. В своей простоте он показался мне очень элегантным и парадоксальным решением. Тем более, что от меня, как от обладателя божественной силы, требовалась сущая малость.

Вероника Михайловна, глядя в банку с окурками, качнула головой. Губы ее тронула слабая улыбка.

— Хотите меня заинтриговать?

— Обязательно!

— Не знаю. Я до сих пор под впечатлением от того, какую шутку сыграло со мной мое сознание. Оказалось, что какую божественную силу мне не дай, в душе я все равно буду считать, что люди ее не достойны.

— Это и был мой четвертый вариант.

— Какой?

— Взвалить свою ношу на людей с обостренным чувством справедливости, с четким пониманием того, как все должно быть устроено. Чтобы не я, а они попытались все изменить. Грубо говоря, я давал им волшебную палочку и говорил: дерзайте. А сам становился как бы сторонним наблюдателем.

Вероника Михайловна посмотрела на гостя.

— Вы серьезно?

— Вам не нравится?

— Мне кажется это безответственным.

Шумер вздохнул.

— Недавно вы заявляли, что знаете, что менять.

— Уже не знаю.

— Почему?

— Вы разбили мои планы в пух и прах.

— Но попробовать…

— Это в юности я могла совершать порывистые, неразумные, бесшабашные поступки, поверите, однажды пятнадцатилетней девчонкой за ребятами в Титькины пещеры полезла, без подготовки, без ничего, по большой и безответной любви. Сама даже не знаю, как выбралась. Никого не нашла, вывернула в какой-то боковой проход, бедро поранила…

— Это за городом?

— Да. Сейчас уже, кажется, взорвали тот проход, но раньше только таблички стояли предупреждающие.

— Ладно, — Шумер посмотрел на часы на стене, где минутная стрелка уже на полчаса вгрызлась в рабочее время хозяйки, и хлопнул ладонями по коленям. — Мне, пожалуй, пора.

— Постойте, — сказала Вероника Михайловна. — Вы остановились на том, что решили дать право распоряжаться божественной силой людям. Это ваше решение проблемы?

Шумер улыбнулся.

— Конечно, нет.

— Слава богу, — выдохнула Вероника Михайловна. — Просто, уж простите меня, ничего глупее придумать было нельзя.

— Ну, здесь вы не правы. Я давал бы силу не абы кому.

— А какая разница? Богу — богово, человеку — человечье. Все-таки человек — существо импульсивное, эмоциональное и за редким, конечно, исключением не способное просчитывать последствия своих действий вперед на какой-нибудь приемлемый срок. Не говоря уже о неприемлемых.

— С богами, думаете, по-другому? Вся мифология, все священные тексты, по-моему, как раз кричат о том, что боги ничем не отличаются от людей. Также мнительны, также гневливы и свирепы и также часто действуют, исходя из пристрастий или сиюминутной выгоды.

— Скорее, это человек наделил их такими качествами.

— Возможно.

— И потом, Бог — один, я в это верю, Сергей. Разве что воплощения его могут быть различны.

— Да, вероятно. Но тогда есть и его антипод.

— Дьявол?

Шумер кивнул.

— Конечно, — сказала Вероника Михайловна. — Раз, по вашему, в каждом человеке происходит борьба доброго и злого начал, то, видимо, за злое начало тоже кто-то отвечает. Только не совсем понятно, как из замкнутого, по сути внутреннего театра военных действий антагонисты умудрились выдвинуться в фигуры космического масштаба.

— Я думаю, мы сами перенесли их в мир, как коллективные проекции нашего разума. И проявления этого проецирования мы периодически и наблюдаем в нашей жизни.

Шумер поднялся. За ним встала и хозяйка.

— Очень приятно было поговорить, — сказала она.

— Мне тоже, — Шумер пожал поданную ладонь. — Проводите до двери?

Вероника Михайловна усмехнулась.

— Это я могу.

В прихожей Шумер скинул кожаные тапки. Чтобы зашнуровать ботинки, ему пришлось сесть на корточки.

— А вообще, — сказал он, — есть еще один вариант. Скажем, приехать в Пустов и просто жить в нем, не давая злу в городе победить окончательно. Возможно — ждать момента. И время от времени позволять себе точечные воздействия и крохотные чудеса.

— Это путь терпеливых, — сказала Вероника Михайловна, опираясь о стену.

От внимательного взгляда Шумера не могло укрыться, что больную ногу она держит почти на весу. Он, выпрямляясь, улыбнулся.

— Да, я не могу похвастаться терпением. А как ваша нога?

— Ноет.

— К ночи?

— О, — сказала Вероника Михайловна, — иногда кажется, она изобретает все новые предлоги, чтобы поныть. Дождь, полная луна, тепло от печки.

— Обладай я божественной силой, — сказал Шумер, снимая пальто с вешалки, — я смог бы это исправить.

Он легко коснулся бедра женщины.

— Идите уже, фантазер, — сказала Вероника Михайловна.

— Не помогло?

— Нет. Но за желание — спасибо.

— Я подумал, вдруг коллективное бессознательное…

— Идите, Сергей, мне еще необходимо поработать.

— Да-да.

Шумер, торопясь, вышел.

За спиной его щелкнуло, чуть слышно скрипнули половицы. Да, подумал Шумер, стратегия. Двор был тих и темен, скамейки пусты. Одинокий фонарь освещал забор и кусок дороги. Слабый дымок поднимался из печных труб в беззвездное небо.

— Здесь рано темнеет, — раздался голос Бугримова.

Шумер улыбнулся.

— Я знал, что ты не оставишь меня в покое.

— Как я могу? Тем более, что люблю подслушивать. Пройдемся?

— Куда?

— От первого подъезда к четвертому.

— О!

Две темные фигуры медленно двинулись по дощатым мосткам к противоположной оконечности дома.

— Слушай, — сказал Бугримов, — ты действительно решил пожить здесь спокойно?

— Да, — кивнул Шумер.

— И это твой план?

— У меня нет плана.

Бугримов рассмеялся.

— Я тебе не верю. Понимаешь? Не в моей природе верить таким, как ты. Тем более, ну не думаю я, что ты выболтал все первой встречной, угостившей тебя ужином. Это, извини, верх безответственности. Мы как-никак соперники, а ты, получается, меня и в грош не ставишь. Я ведь обязательно заинтересуюсь, листиком к стеклу прилипну: о чем они там говорят? И вдруг — нет плана, я буду ждать всеобщего просветления.

— Ну, вот так.

— Нет-нет, ты можешь уверять меня в своей безобидности, давать зуб, глаз, руку на откуп, но я тебе не поверю. Почему? Сам так делал, и не раз. Очень эффективный прием, если знать, против кого он работает. Кстати…

— Да?

Едва видимый Бугримов качнул головой. Во тьме протаяли белки глаз.

— Я стесняюсь спросить, но в твой прошлый раз, как я понял, ты вроде как готовил учеников, тех, кто сможет повести за собой к добру и светлому будущему и на войну со страшным мной?

— Глумливо.

— А как это должно звучать из моих уст? Впрочем, я совсем не о том, — Бугримов подтянул Шумера к себе. — Почему ты утаил от меня, что пытался наделить их силой?

Шумер улыбнулся.

— А должен был сказать?

— Нет, не спорю, это смотрится оригинально, даже свежо. Был один мерзкий Шумерский, стало несколько. Но, согласись, такими вещами не шутят. И раз ты мне об этом не сказал, мои сомнения насчет твоего нынешнего появления «просто пожить» утверждаются и крепнут с каждым мгновением.

— Не беспокойся, — сказал Шумер, — я сделаю тебя сам.

Бугримов расхохотался. Его фигура согнулась к земле, закашляла короткими сгустками пламени.

— Ой, не могу! Шумерский, ты как никто умеешь меня рассмешить.

— Думаешь, не сделаю?

Бугримов выпрямился.

— Вопрос ведь не в этом. Вопрос в том, что ты воюешь против человеческого в человеке. А значит, тебе никогда не победить.

— Нет, я воюю не с человеческим. Я вообще не воюю. Я пытаюсь… Мы уже спорим об этом не в первый раз.

— Тут ты прав, — согласился Бургимов. — Ладно. А все же, что там было с учениками?

— Ничего.

— Не ври! Побойся совести!

Шумер фыркнул.

— Не было ничего. Вернее, я давал им божественную силу во сне. Протестировал таким образом шестерых. Умных, честных, правильных.

— Ты смотри, — присвистнул Бугримов, — в моем городе до сих пор находятся умные и честные люди. Это я работаю плохо или все же ты ко мне предвзят?

— Третье. Они существуют сами по себе.

— О-о-о! Я так понимаю, твои протеже не оправдали надежд? Что, поиски добра и справедливости обернулись торжеством имени меня? Сколько человек из этих шестерых поставили мир на грань истребления одних самаритян другими? Если не секрет, конечно.

— Пять.

— А шестой?

— Отказался от силы.

— Вот настоящий умный человек!

— Возможно, так и есть.

— Нет, я представляю, чего они тебе наворотили! — восхитился Бугримов и причмокнул губами. — Очень разумно, на самом деле, сначала потренироваться на кошечках. Люди часто меры не знают, что в добрых делах, что в плохих.

— А у плохих дел есть мера? — спросил Шумер.

— Задеть пытаешься? — высветил веселый глаз Бугримов. — И напрасно. Моя цель состоит вовсе не в том, чтобы делать плохо снующим вокруг меня человечкам. Что мне они? Я, честное слово, давно в них разочаровался. Мне лишь хочется обеспечить себе комфортное существование. Другое дело, что комфортное существование для меня заключается в пребывании на вершине четко выстроенной пищевой цепочки, где более сильный жрет и утверждается за счет менее сильного. В этой цепочке, кстати, находится место и умным и честным людям. Пусть и в самом низу, но все-таки. Они тоже необходимы. Как планктон. И все довольны, я тебя уверяю. Все эти крики о несправедливости, о вселенском зле напоминают мне хоровые рыдания подставных плакальщиц на похоронах. Ни черта им не жалко мертвеца. Те, кто кричат о справедливости, они имеют о ней представление? Нет! Ни в коей мере! Я боюсь, их самих следовало бы по справедливости закопать. Потому что они — идиоты и ничего не понимают в процессах, о которых берутся судить. Справедливость! Жизнь по правде! Да те, кто требуют справедливости, должны в первую очередь начинать с себя, если они такие принципиальные. Справедливо ли, что у них на завтрак бутерброд с колбасой и кофе, когда другие обходятся не то, что без завтрака, но и без обеда и без ужина? Вперед, делитесь, восстанавливайте справедливость! Справедливо ли, что они живут в отдельной квартире, тогда как куча народу не имеет своего угла и мыкается по съемным комнаткам? Ау-у, радетели! Ау, борцы за чужое счастье! Где вы? Где ваша рубашка ближнему? Или ах, ах, такие были начальные условия, это не считается? Нельзя бороться за абстрактную справедливость для всех, одновременно являясь олицетворением обратной модели. Потому что это не справедливость тогда, а профанация.

Бугримов перевел дух.

— Я вообще хочу сказать, — продолжил он, — что те, кто носятся со справедливостью, понимают ее исключительно, как фетиш.

— Неправда, — сказал Шумер.

— Правда. Шумерский! Человеческое общество не подразумевает справедливости просто в силу того, что в нем правит прагматика выживания. Особи, группы, коллектива, нации. Мало того, справедливость, в широком ее понимании, вообще недостижима. И именно поэтому она — фетиш. Как, впрочем, и другие морально-этические извращения, которые, будто опара из кадки, в момент полезли, когда необходимость в выживании глобального плана у человечества отпала.

— Мы по разному понимаем справедливость.

— О, да!

— По разному.

— Порадуй, скажи, как ее понимаешь ты.

Шумер улыбнулся.

— Ты тянешь время, не пуская меня в дом?

Бугримов качнул головой.

— Уел. Готовлю сюрприз. Он уже готов. Почти. Так что ты все-таки понимаешь под справедливостью?

Они добрались до четвертого подъезда и встали у крыльца.

— Справедливость, — сказал Шумер, — это когда принятые обществом правила в виде законов и норм исполняются всеми без исключения. Соответственно, и наказание за неисполнение этих правил действует для всех и в одинаковой мере.

— Тю! Какое узкое определение.

— Какое есть.

— А если кирпич на голову? Отцу троих детей! Где здесь справедливость? А война? А кража? Или вот подвернутая лодыжка?

Шумер вскинул голову на освещенные электричеством окна своей квартиры.

— И что вообще такое добро и зло? — спросил Бугримов. — Как ни крути, это субъективные характеристики. Лисе хорошо, зайцу плохо. Зайцу хорошо, лисята голодные. А если сейчас плохо, а потом будет хорошо? Я вообще могу сказать, что работаю на тебя не меньше, чем на себя, поскольку не знаю, чем в результате моя деятельность обернется. Может быть, я тебе в будущем сделаю очень хорошо. А? Приходится жить текущим моментом.

— Я пойду? — спросил Шумер.

Бугримов несколько мгновений молчал, и чувствовалось, что он оценивает собеседника, колеблется в выборе дальнейших действий.

— Ладно, — сказал он кисло. — Я вообще с тобой не хотел разговаривать. Беспокойство от тебя одно. Бывай.

С этими словами Бугримов исчез, оставив после себя слабый запах фиалок.

Шумер постоял, хмыкнул, сделал шаг от крыльца к скамейке. Сюрприз? Нет, не интересно. Ему, конечно, достаточно захотеть, и он будет знать, что это за сюрприз, где припрятан и с какой именно целью. Но…

А ведь Бугримов боится, подумал Шумер. Во всяком случае, нервничает. Надо же, подслушивал. Наверное, каждую фразу на винтики разбирал, на скрытые смыслы, на зашифрованные послания. Может, потому и нервничает, что ничего не находит? Юстас — Алексу: продается славянский шкаф…

Шумер снова посмотрел на окна. Неужели еще один родственник объявился?

Подмигнув одинокому фонарю, он вошел в подъезд и, поднявшись по ступенькам на промежуточный пролет, обнаружил там под тусклой лампочкой долговязую фигуру недавнего соседа по купе. С верхней полки.

— Петр?

Это было совсем неожиданно.

— Ага.

Парень поднялся, отряхнул полу куртки и вытянул из под себя небольшой рюкзачок.

— Откуда ты здесь? — спросил Шумер.

Петр замялся.

— Следил.

— С утра?

Петр кивнул.

— Я просто… — сбивчиво заговорил он. — Это не важно, на самом деле. Но я что… Если никто за вами не пойдет, это же как предательство. Я целый день ходил, думал. Чуть с ума не сошел. Такое, может, раз в жизни бывает, и то не с каждым, с единицами. И что же? Тебе — свет, а ты — спасибо, не надо, и обратно во тьму…

— Постой, — сказал Шумер. — Чего ты хочешь, Петр?

Парень повесил рюкзак на плечо. Вытянулся, как солдат перед отправкой на фронт.

На его лице вдруг резко очертились нос, губы, скулы, и было не понятно, виновато тут то, что Петр качнулся, и свет упал иначе, или же он замер, до боли стиснул зубы, решаясь, и напряг все мышцы.

— Я хочу быть с вами, — сказал он твердо.

Шумер и хотел улыбнуться, но не смог.

— Зачем?

— Должен.

— Ты ничего не должен.

Петр мотнул головой.

— Себе должен.

Шумер, глядя на него, сощурился.

— Славы хочется?

Пальцы, сжимающие лямку рюкзака, побелели.

— Думайте, что хотите, — сказал Петр.

— Не будет славы.

— Пусть.

— Может, вообще ничего не будет.

— Не важно.

— Ты отрекешься от меня, — через паузу сказал Шумер.

Петр побледнел. Но в нем хватило силы духа кивнуть.

— Не исключаю.

Шумер шевельнул плечами.

Они стояли друг против друга, и Петр был выше на пол-головы. В глазах, как лампочка на издыхании, помаргивала надежда. На мгновение, проблеском, в Шумере вспыхнуло будущее: долговязая фигура, с грохотом распахивающая двери квартиры и этим же пролетом, на котором они сейчас стоят, в бешенстве слетающая вниз. Мелькает цветастая рубаха, край кожаной куртки обмахивает перила, кулак садит в стену — тварь юродивая, сука, чистоплюй!

Кажется, это все о нем.

— Спать есть где? — улыбнулся Шумер.

— Могу здесь, могу на улице, — сказал Петр. — Где скажете.

— У меня трехком…

Шумер осёкся, вспомнив о въехавших родственниках. Как все одно на другое. В дедовой комнатушке второго человека разве что на пол класть. Не в кровать же с собой.

— Ладно, — сказал он, — устроим тебя в коридоре. Коридор большой, выкроим закуток.

Петр кивнул.

— Мне большего и не надо.

— Голоден?

— Да я перекусил. Утром.

— Ладно, я что-нибудь придумаю.

Шумер поднялся на лестничную площадку.

Дверь в квартиру оказалась неожиданно заперта. А ведь он просил оставить ее открытой. Забыли или специально так сделали? Шумер несколько раз дернул дверную ручку. Петр молча стоял за спиной. Перед ним было не удобно. Следовало, наверное, сотворить одно из тех чудес, что потом попадают в разные книги или передаются из уст в уста.

«И взмахнул он рукой, и дверь бесшумно отворилась в свет». Или нет, не так. «И взмахнул он рукой, и дверь пропала, будто ее и не было». Впрочем, лучше все же, наверное, иначе: «И взмахнул он рукой, и выкатился к дверям рубчатый цилиндрик, и ухватил он ученика, сбил с ног, накрыл собой. А когда они поднялись, оглохшие и веселые, — двери будто и не было».

Шумер улыбнулся и хлопнул по двери ладонью.

— Галина!

Крикнув, он прислушался к внутренней жизни квартиры.

— Не открывают? — спросил Петр.

— Сейчас, — сказал ему Шумер. — Я просто припозднился. — Он ударил в дерево кулаком. — Галина! Виталий!

За дверью не слышалось ни звука.

— Давайте я, — предложил Петр.

— Не стоит.

Шумер постучал снова.

— Откройте!

— Вы же можете открыть дверь и так, — сказал Петр.

Шумер почесал шею.

— Могу, — сказал он, не оборачиваясь.

— Тогда почему не делаете, как можете?

Шумер уперся в дверь лбом.

— Это вопрос или возмущение?

— Глупо же.

— Ты уверен, что имеешь право об этом судить?

— А кто вам что скажет? Вы же можете все, что захотите. Так захотите, чтобы дверь открылась, и все.

Странный апостол, подумал Шумер. Забавный.

— Петр, — спросил он, — ты уверен, что хочешь следовать за мной?

— Уверен.

Заминки не было.

— Тогда почему ты сразу начинаешь во мне сомневаться?

Повернув голову, Шумер посмотрел новоявленному апостолу в глаза. Петр взгляда не выдержал, через секунду, через две заинтересовался половицей под ногой.

— Так это…

— Что?

— Ну, я бы…

Шумер легко хлопнул его по лбу ладонью.

— Прибавилось ума?

— Да блин!

— Знаешь, почему иногда лучше не использовать то, чем ты обладаешь? Потому что это не обязательно.

Петр скептически фыркнул. Голову, правда, все еще нагибал книзу.

— Так и будем что ли стоять?

— Почему? — удивился Шумер.

— Ну, дверь-то закрыта.

— Эй! — раздался вдруг из-за двери сонный женский голос. — Кто там?

— Сергей, — сказал Шумер.

— А мы уже спать легли.

Звякнул крючок. Щелкнул выключатель, брызнула светом лампочка. Галина, зевая, в зеленом халате, наброшенном на ночную рубашку, отступила с порога.

— Вы уж извините, — сказала она, откидывая с пути детский тапочек. — Виталик забыл, что вы вернетесь. Выпустил дружка своего и крючок, растяпа, накинул. А кто это с вами?

Шумер оглянулся, соображая, как лучше представить Петра.

— Приятель. Попросился переночевать.

— Вы знаете, — сказала Галина, — мы же с вами условились.

— О чем? — спросил Шумер, расстегивая пальто.

— О жилплощади.

— Я и не претендую.

Петр тем временем разулся и поставил свои кроссовки к остальной, выстроившейся под вешалкой обуви. Снял куртку.

— Так слава богу, — сказала Галина. — Но где вы хотите его положить? Здесь, видите, холодильник, комод ваш, проход в туалет.

— В комнате своей, — сказал Шумер.

Женщина фыркнула.

— А поместитесь втроем-то?

Шумер замер. Пальто, не добравшись до крючка, хлопнулось вниз. Петр торопливо его поднял.

— Как втроем?

— Так девушка ваша уже час вас дожидается, — сказала Галина, сцепив руки на груди. — Вы уж и забыли, наверное?

— Кто?

Шумер вдруг сообразил, что вовсе не Петр является обещанным сюрпризом. Что Петр? Петр, скорее, в планах Бугримова шел довеском, если вообще учитывался. А вот девушка…

— Сказала, невеста ваша, — сообщила Галина. — Я и пустила, не на лестнице же ей ждать. Вещей у нее — одна сумочка.

— Я могу и на улице, — сказал Петр, напяливая куртку обратно.

— Погоди.

Шумер шагнул к дедовой комнатке.

— Если она не ваша невеста, то я не знала, — запоздало ударило в спину.

Шумер обернулся.

— Все в порядке, — улыбнулся он.

Если гадать, много кто знал о том, где он живет. Десяток девчонок в первое пришествие точно были без ума от Сережи Шумерова. Гипнотизер! Чудотворец! Симпатичный мальчик! Может, по старой памяти?

Скрипнули под пяткой половицы. Дверь была прикрыта неплотно, в щель виднелся край кровати, облитый светом стоящей на радиоле лампы. Тот же свет ласково лежал на женской ноге в порванном черном чулке.

Шумер раскрыл дверь шире. Дуновения воздуха, видимо, оказалось достаточно, чтобы гостья открыла глаза. Или сон предполагаемой невесты был очень чуток. Если, конечно, сон вообще имел место.

— Здравствуйте.

— Ой!

Шумер не успел ничего предпринять, а к нему уже, мелькнув розовым, притиснулись, обняли, ткнулись лицом в грудь.

— Простите, — выдохнули куда-то в шею.

— Что? — Шумер вынырнул из пахнущих дымом волос. — Людмила, вы откуда?

— Я решила быть с вами!

— Стоп!

Он отстранил девушку от себя.

Вид у недавней соседки по купе был помятый, на подбородке краснела царапина, на левой щеке застыл угольный мазок, в глазах плавала пьяная тоска. Полупрозрачную блузку с Микки-маусом украшало серое пятно.

Вообще же, по чулкам, по пальто, что было сложено на кровати и измазано в какой-то бурой засохшей грязи, складывалось впечатление, что девушка пробиралась по сильно пересеченной местности.

— А где Дима? Тоже здесь? — спросил Шумер.

Людочка улыбнулась.

— Я одна.

— Подождите, а Дима?

— Я его бросила, — сказала Людочка. — Я тебе нужнее.

Она протянула руки, чтобы заключить его лицо в ладони.

— Мне?

Шумер мотнул головой, сбивая руки в сторону.

— Тебе.

— Вам кажется.

— Не-а.

Людочка снова прильнула к Шумеру.

— Он сначала отпускать не хотел, — забормотала она, устраиваясь щекой на его груди. — Ну, ты же знаешь Диму. Он не любит… а, не важно, что он не любит. Я говорю ему: это судьба, прости. Это как выстрел, хлоп! — и наповал. А он мне — какая судьба?

— Действительно.

Шумер в несколько шагов переместился вместе с виснущей на нем девушкой к кровати. Людочка дрожала и казалась очень горячей.

— Да-да, — сказала она, когда Шумер усадил ее на кровать, — в ногах правды нет.

Она не отпустила его, когда он захотел встать.

— Слушай, мне ведь всю дорогу муторно было. Куда еду, зачем еду. Меня, не поверишь, все вокруг называли девушка-одуванчик.

— Все хорошо, — сказал Шумер.

Из коридора смотрели на них Петр и Галина.

— Знаешь, почему девушка-одуванчик? — спросила Людочка, сбивая волосы с глаз грязной ладонью. — Потому что лечу, куда ветер дует. У меня характер такой, легкий. И людям со мной легко. А чего-то настоящего нет. Димка разве настоящий?

Она вздохнула.

— От меня костром пахнет?

— Немного, — сказал Шумер.

— Это я бежала. От Димки сбежала. Прямо через поле, через кусты, там еще болотина, а на полянке ребята листья жгли, те, что с осени остались. Дым такой едкий… От них я тоже сбежала. Только погрелась немного.

Людочка, отклонившись, вдруг вздернула ногу в лопнувшем чулке.

— Видишь? — спросила она, заглядывая Шумеру в глаза. — Зацепилась за что-то. Ну, думаю, кто меня в таком виде примет?

— А как вы меня нашли?

Губы у Людочки задрожали.

— Почему ты со мной на «вы»?

Шумер убрал волосы ей с лица.

— Хорошо, как ты меня нашла?

— Это просто. Мне сказали.

— Кто?

Людочка, подобрав ноги, устроила голову у Шумера на коленях.

— Мужчина. Солидный. В костюме. Он сказал, что у меня есть шанс. И сказал твой адрес. Он был очень любезен.

Шумер вздохнул.

— Я, кажется, знаю этого мужчину.

— Он — твой друг?

— Думаю, по-своему, он не хочет мне ничего плохого. Он хочет лишь, чтобы я уехал.

— Мы тоже уже уезжать хотели, а тут он… — Людочка заговорила тише и все более бессвязно. — Говорит… А я чувствую, шестое чувство или седьмое… Игла в сердце… Димка, дурачок, бежал за мной…

Она закрыла глаза.

Шумер перекинул через спинку кровати пальто, потом, подождав несколько секунд, осторожно приподнял голову Людочки и подложил подушку.

— Так мне что? — спросил из коридора Петр. — Мне оставаться?

— Ш-ш-ш.

Шумер вышел из комнатки и прикрыл за собой дверь, краем глаза заметив у окна бледный призрак деда.

— Что у вас за страсти такие? — спросила Галина.

— Обычные, — улыбнулся Шумер.

— Если за ней явится этот ее Дима, так и знайте, я первой на нее укажу.

— Хорошо.

— И где вы теперь спать будете?

Шумер посмотрел на Петра.

— Петр — кухне, я — в комнате на полу.

— Я дам вам лишнее покрывало, — решила Галина. — Но большего, Сергей Андреевич, даже не просите.

Петр сдвинул брови.

— Вы бы… — начал он, но Шумер мягко тронул его за предплечье.

— Не надо.

Он снял с вешалки дедов полушубок и старое отцовское пальто. Галина принесла серое, плотное покрывало.

— Печь натоплена, — сказала она, — ужин ваш в тарелке под крышкой. Только уж, извините, ужин на одного. Как договаривались.

— Я понял, — кивнул Шумер.

— Чайник еще горячий, но воды мало в ведре. — Галина зевнула. — И не шумите. Все спят. Я тоже пошла.

— Спокойной ночи, — сказал Шумер.

— Будем надеяться.

Галина, шаркая, пропала в темноте комнаты. Шумер потащил одежду на кухню. Он свалил полушубок и пальто в угол. Петр включил свет, пошевелил плечами.

— Тепло.

— Да, садись.

Шумер завозился, изображая из полушубка и пальто некое подобие лежанки. Петр угнездился на табурете, с интересом следя за тем, как Шумер борется с рукавами и складками.

— Зачем вы это делаете? — спросил он.

— Что? — выпрямился Шумер.

— Притворяетесь человеком.

— А я человек и есть. И как-то, знаешь, без непорочного зачатия обошлось. Ты есть хочешь?

Петр посмотрел странно.

— Это неправильно.

Шумер улыбнулся.

— Ты опять будешь меня учить?

— Нет, но…

— Обойдемся без «но», — приподняв крышку, Шумер заглянул в оставленную на столе тарелку. — Смотри, картошка с грибами и сосисками. Будешь?

— А вы? — нахмурился Петр.

— А я ел.

— Честно?

— Ты потише, — сказал Шумер. — Люди спят. Мне какой смысл тебя обманывать?

— Не знаю.

— Вот и ешь. Потом: уж о себе я всегда могу позаботиться.

Шумер подвинул к Петру тарелку, выловил ложку из жестяной ложечницы.

— Я не так себе это представлял, — сказал Петр.

— В смысле?

Петр взял ложку.

— Ну, я думал, мы пойдем против системы.

Он зачерпнул из тарелки. Несколько секунд жевал, размеренно двигал челюстью.

— Хлеб, — сказал Шумер, достав половину батона из целлофанового пакета.

— Не, я лучше так. Не люблю белый.

Ложка стукнула о тарелку.

— Слушайте, а эта девушка? — спросил Петр. — Вы всех сюда из купе перетащите?

— Вряд ли.

— Кстати, вам придется кормить еще и ее. А она, по-моему, ничего руками делать не умеет. Я еще в поезде заметил.

Сказав это, Петр занялся картошкой с грибами, а сосиску откатил к краю, оставил напоследок. Зубы его клацнули о ложку.

— Я пока не знаю, что с ней делать, — признался Шумер.

— Это я могу решить, — сказал Петр.

— Как?

— Ну, вы же не собираетесь с ней любовь крутить? А таких, как она, обязательно трахать нужно. Иначе они портятся.

Шумер улыбнулся.

— Петр, тебе сколько лет?

— Двадцать. В июле двадцать один исполнится.

— И ты все знаешь о жизни?

— Есть вещи общеизвестные. — Пожав плечами, Петр собрал в горку остатки картофеля. — Я вам говорю, она взбесится, если вы будете держать ее на расстоянии.

— Зачем же она пришла ко мне?

Петр хмыкнул.

— Затем же, зачем и все остальные телки выбирают мужиков побогаче. Они ставят на победителя, на самого успешного самца.

— Я — успешный самец? — улыбнулся Шумер.

— Я же не говорю, что все их ставки оправдываются. У них там свои соображения в голове. Это вообще инстинкт.

— Чего?

— Инстинкт продолжения рода. Ну, чтобы предполагаемые дети были обуты, одеты, не голодные.

— Понятно. Ты — циник.

— Раннее взросление. И мать у меня была не то чтоб… Так что вы знайте, — сказал Петр, — она ждет от вас этого…

Подобрав сосиску, он поднес ее к губам и сделал несколько движений, когда сосиска то наполовину скрывалась во рту, то появлялась вновь.

— Я сам в этом разберусь.

Шумер встал к чайнику, поискал глазами кружки — Галина, вполне обжившись уже, убрала их с удобной полки. Нашлись они в шкафчике.

— А у тебя, Петр, тоже инстинкт? — спросил Шумер, повернувшись к собеседнику. — Ты тоже ставишь на победителя?

Петр прекратил жевать.

— Нет, я не поэтому.

— А почему?

Шумер разлил теплую воду по кружкам. Ему было все равно, что пить.

— Вы не поймете, — сказал Петр, принимая свою кружку. — Я сам не понимаю. Это словно выше меня.

— Предназначение?

— Да. Наверное.

— Возможно, ты ошибся, — сказал Шумер. — Когда человек не понимает, почему и зачем он поступает тем или иным образом, это помутнение сознания.

— Но вы…

— Я тебя разочарую. Я не стану собирать толпы и проповедовать. Увы. Я не стану бороться с городской властью. И я не стану показывать чудеса. Все это — дела давно прошедших дней. К ним нет возврата.

Петр отпил из кружки и сморщился.

— Это что?

— Чай, — ответил Шумер.

— Гадость. А сахар есть?

— На подоконнике.

Петр булькнул в кружку два куска сахара, потом еще один. Размешал, глотнул, снисходительно качнул головой — теперь чай его устроил.

— Такое ощущение, — сказал он, — что вы хотите от меня избавиться.

Шумер улыбнулся.

— Нет. Я хочу, чтобы ты осознал, что того, что ты себе навоображал, не будет.

— Как будто вы знаете, чего я себе навоображал!

— В целом, думаю, знаю.

Петр потемнел лицом.

— Это вас совсем не красит. В конце концов, есть приватность мысли.

Шумер улыбнулся шире.

— Мой юный Петр! Для того, чтобы понять, о чем ты думаешь, мне не обязательно лезть к тебе в душу. Или в голову. Если уж ты признаешь за мной некоторые способности, то, наверное, не можешь отказать и в знании человеческой психологии. Согласись, я вполне мог в этом поднатореть.

— И что?

— А то, что ты видишь себя моей правой рукой. Этаким всесильным Малютой Скуратовым при Иване Грозном. Или Александром Меншиковым при Петре Первом. Ну, или Григорием Потемкиным при Екатерине Второй. Скажешь, не так?

Петр отвернулся к окну.

— В этом что, есть что-то плохое? — глухо произнес он. — Великие люди.

— Я — не великий человек.

— И в чем же дело? — спросил Петр, не поворачивая головы.

Его смутное отражение в стекле скривило рот. Не соответствовал Шумер его представлениям о мессии, никак не соответствовал. День, два, неделя — и Петр не выдержит и сорвется, разругается вдрызг. В этом знании были многия печали.

Шумер вздохнул.

— А надо ли мне это?

— Да как же! — Петр закрыл лицо ладонями. — Какой-то бред! Кого я пытаюсь учить? Азбучные же истины! Апостол указывает учителю! Вы так правильно в поезде говорили о деньгах и о бессмертии, что я проникся, — убрав руки, он посмотрел на Шумера. — Вы же сами убеждали нас, что надо менять людей, менять их мировоззрение, иначе тупик, капут, так меняйте, господи, у вас все для этого есть.

— Все?

— Ну, может быть, кроме желания.

Шумер потер лоб.

— Да, удивительно. Полчаса назад я думал, что закрыл для себя эту тему.

— Тема просто вечная.

— Ну, да.

Шумер отхлебнул чаю. Петр, глядя на него, сделал то же самое.

— Вы должны быть решительней, — сказал он.

— Я решителен по самое немогу, — серьезно сказал Шумер.

— И что вы будете делать?

— Ничего.

Петр поперхнулся. Несколько секунд он судорожно корчился над столом, пока неудачный глоток не вышел через ноздри.

— Кхо-кха!

Вода брызнула на столешницу, закапала у Петра с подбородка, и он неуклюже попытался прекратить ей путь ладонью. Шумер бросил ему чистую тряпку.

— А если бы я умер? — сердито спросил Петр, вытирая лицо.

— В смысле?

— Вы бы так и смотрели, как я умираю?

Шумер улыбнулся.

— Конечно, Петр, я бы тебе помог. Но, видишь, пока тебе понадобился лишь кусок ткани.

Петр посмотрел на тряпку в своей ладони.

— Понятно. То есть, вы бы не стали спасать человечество, а, в лучшем случае, обеспечили его набором инструментов.

— Должно же человечество хоть что-то сделать само.

— Тогда уж, простите, вы никакой не Спаситель, — сказал Петр, возя тряпкой по столешнице.

Шумер пожал плечами.

— Быть Спасителем — неблагодарная работа. Распнут.

— Боитесь?

— Результат настораживает.

Петр фыркнул.

— Вы действительно боитесь? У меня не укладывается в голове. Просто не понятно, зачем вы явились тогда?

— Чего ты хочешь от меня, Петр?

— Вы должны…

Шумер поднял палец.

— Постой. Ты, как я понимаю, опять настроен что-то потребовать от меня. Могу я, в свою очередь, тоже что-то потребовать?

— От кого?

— От тебя. И от людей.

Петр кивнул.

— Да, это взаимообразно.

— Что ж, продолжай.

Петр набрал полную грудь воздуха.

— Вы должны все изменить! — выдохнул он. — Мы все живем не правильно. Мы все думаем не о том. Оценивается не человек, а богатство, сколько он смог наворовать, отмыть, утаить от государства. А все остальные должны заглядывать ему в рот, завидовать и сожалеть, что им самим так не удалось.

— Хорошо, — кивнул Шумер. — По крайней мере, ты умеешь озвучивать свои мысли. Как я должен все изменить?

Петр придвинулся.

— Лишите богатых богатства!

— Может, поделить их богатства на всех?

— Это не поможет! — сказал Петр, не заметив иронии. — Вы же понимаете, как только человек поднимается на одну маленькую ступеньку выше остальных, он начинает считать себя небожителем. И ему хочется закрепления этого статуса посредством каких-то привилегий. А что такое привилегии? То, что не доступно никому, кроме него. Вы понимаете? Недоступное тире запретное. То есть, этот человек, осознано или не осознано, уже чувствует необходимость получить в пользование что-то, что находится под общественным запретом. При этом запреты могут быть самые разные, законы, правила вождения, нормы морали, этики.

— Петр, — сказал Шумер, — одноразовое исчезновение богатств не исправит людей, что ими владели.

— Да-да, — закивал Петр, — но дальше вступаем мы.

— Мы?

— Вы.

Шумер улыбнулся.

— Вступаю я. То есть, сначала мы сеем хаос, а потом снимаем сливки? Вступаю я и говорю: хотите богатства, выстраивайтесь в очередь.

— Ха-ха, — сказал Петр. — Мне начать досадовать, что вы этого не сделаете?

— Не сделаю.

— Почему? Не надо богатства, меняйте людей.

Шумер вздохнул.

Он ощутил ночь, опустившуюся на Пустов, людей, лежащих в кроватях, их сны, уловил их простые мысли. В маленьких круглосуточных магазинах дремали продавцы. Ночная смена в депо занималась ремонтом вагонных тележек. Ревел больной ребенок. Сторож обходил здание администрации. Неслась на вызов «скорая». Пели пьяные подростки. Два человека умирали в этот момент. Одна женщина рожала.

Здесь, в доме, кроме них двоих, не спали еще трое. Вероника Михайловна лупила по клавишам пишущей машинки. Грайя Ирина Трофимовна мучилась бессонницей. Пожилая женщина из второго подъезда и рада была бы уснуть, но воевала с болью.

Эта боль, почти ее обездвижившая, уходила только под утро. Шумер решил, что сегодня женщина может обойтись без мучений, и подарил ей ночь мягкого беспамятства. Вряд ли Бугримов станет возражать.

— Петр, — сказал он, — ты понимаешь, что люди должны меняться сами?

— Им нужен пример.

Шумер застонал.

— Петр, пример всегда находится у них перед носом! Они просто не любят смотреть себе в глаза, в душу, а я не могу это изменить в один момент. Пойми, это не раз и не два уже обдумано, отмерено, взвешено и найдено неверным. Они не хотят!

— Вы сейчас за всех говорите?

— За большинство.

— Я хочу! — с вызовом сказал Петр.

— Чего ты хочешь? — устало спросил Шумер.

Разговор стал напоминать ему бег по кругу. К чему мы в результате придем? К тому, что у всех своя правда. Что Петр предпочитает, чтоб его водили за ручку, показывая, что хорошо, а что плохо. А он выступает за полную автономность. Любому человеку — большое плавание. Всем и каждому.

И никто не уйдет…

— Измениться хочу, — сказал Петр.

— Меняйся.

— Как?

— Если ты следил за мной, ты видел, как я чистил дорожку по пути от вокзала. Почему ты не присоединился ко мне?

— Ну… — Петр повертел кружку в пальцах. — Это что, сделало бы меня лучше?

— Нет.

— Вот видите!

— Ты же не присоединился, и это не сделало тебя лучше.

— Но откуда я знаю, что мне будет лучше?

Шумер вздохнул.

— Тогда на что ты надеешься со мной?

— Блин, вы меня совсем запутали! Вы хотите сказать, что для внутреннего роста необходимо собирать мусор?

— И разбрасывать камни.

— Чего?

— Я хочу сказать… — Шумер посмотрел на Петра. — Вот смотри. Ты изъявил желание измениться. Будем надеяться, что оно искреннее. Я тебе сказал, как это сделать. Вернее, как начать это делать. И что в результате? В результате ты уже сомневаешься, что я прав. А почему? Потому что тебе не хочется подбирать бумажки, это унижает тебя, стыдно и глупо кланяться каждому фантику, тем более, ты уверен, что для этого есть городская служба, уж им то как раз и пристало заниматься подобными делами.

— Нет, если вы в таком смысле…

— Петр, — сказал Шумер, — большинство людей привыкло существовать в очень узких рамках. Чаще всего их мир заканчивается на самих себе. Они не связывают себя ни с другими людьми, ни с пространством вокруг. Для них это нейтральная или даже враждебная среда. И пока они не осознают… некий Петр, скажем, не осознает, что он — это не только его тело, а еще и то, что он делает, и куда стремится, и что Петр — еще и эта дорожка, этот сквер, дом, воздух, стул под ним, что он отвечает за все и за всех и всюду, до тех пор ничего не изменится.

Петр ухмыльнулся.

— Нифига вы мне ответственности навалили!

— Что, не хочется меняться в такую сторону?

— А права?

Шумер улыбнулся.

— Какие права?

— Ну, если я захочу пожить в свое удовольствие? Например, убрал я дорожку, устал, могу я, по крайней мере, получить на неделю люксовый номер в гостинице на море?

— Петр, — сказал Шумер, — а что нужно, чтобы ты сам, добровольно и без криков про права, убрал мусор с дорожки, по которой ходишь?

— Я, вообще-то, не хожу…

— Допустим, ходишь. Ежедневно. На работы и с работу. Когда тебя достанет?

— Ну, когда будет совсем не пройти.

— То есть, сначала тебе нужно сделать совсем плохо?

— Эй-эй! — запротестовал Петр. — Делать плохо — это по другому ведомству. Это, кажется, уже перебор. Мы вроде бы хотим всем сделать хорошо.

— Петр, — сказал Шумер. — Человек не просто должен, как ты, чего-то хотеть. Ты можешь сказать мне, что жаждешь чистоты, но до последнего ходить по грязи. И как я могу тебе помочь измениться? Агитировать? Показать пример? Я показал пример. Я должен дать совок или веник? Я дам. Но действие я вложить в тебя не могу.

— Дело даже не в этом, — продолжил Шумер. — Дело в том, что тебе не хочется меняться. И ты боишься признаться в этом даже себе. Ты сказал мне: я с вами. Но, повторюсь, думал ты совершенно о другом. И здесь есть две стороны. Есть побудительный мотив, исходящий из положительного примера. Когда человек мысленно говорит себе: я тоже хочу так. А есть мотив, исходящий из отрицательных внешних условий. Когда человек говорит себе: я больше не могу так.

— И опять дело даже не в этом, — сказал Шумер. — Дело в том, что даже два этих мотива в основном направлены на достижение привычного комфорта. Человек, по сути, не меняется. Он вообще меняет не себя, а часть того пространства, где обитает. Подстраивает, обставляет, уминает в удобный интерьер, чтобы потом, грубо говоря, усесться перед телевизором с пивом и больше не делать ничего. Это, конечно, не так уж и мало, но к внутреннему росту не имеет никакого отношения.

— А вам что, — спросил Петр, узя глаза в недобрые щелки, — нужно, чтобы мы ишачили без перерывов до самой смерти?

— Хорошо, Петр, — сказал Шумер. — Как ты себе представляешь жизнь вообще? Это что? Это поиск удовольствий или все-таки последовательная работа над собой? В каком случае ты сможешь сказать себе, что жил не напрасно?

— В обоих!

— Тогда не понимаю твоих претензий, что я должен все изменить. Ты всегда можешь заняться поиском удовольствий.

— Ага, — хмыкнул Петр, — а деньги? Удовольствия стоят денег.

— Так ты в действительности хочешь денег?

— Нет, просто это же мерило всего. Вы сами говорили. Вот что надо менять!

— И как?

— Ну, это вам лучше знать!

Шумер улыбнулся.

— Пойми, Петр, здесь есть взаимосвязь — мир меняется, когда люди меняются. Нельзя отменить деньги, пока люди видят в них смысл жизни. И тебя нельзя в одночасье сделать добрым или ответственным, пока ты ищешь чего-то другого. Вернее, у меня вообще не получится это сделать. Это внутренний процесс.

Он сделал паузу.

Как и в поезде, мир замер в ожидании его слов. Необыкновенная тишина сошла на кухню, прекратили скрипеть половицы и перекрытия, мебель сжалась, слиплась, не желая издать ни одного случайного звука, проглотила угли печь, за окном утих ветер, и даже лампочка у Шумера над головой забыла едва слышно потрескивать.

— Петр, — сказал Шумер, — я не знаю, как сделать людей добрыми. Потому что доброта — это не сироп и сопли, а твердое желание видеть добрым весь мир. Если ты сейчас не понимаешь, ты поймешь потом.

— Как можно сделать человека добрым? — горько произнес Шумер, взглянув на замершие стрелки часов. — Как? Как его изменить, заставить отодвинуть семью, дела, друзей, обещания, предвкушения, планы? Что мне с ним сделать? Бить? Лупить? Напоминать? Являться? Ежечасно и ежедневно? Ежеминутно? И кто я буду тогда? Я превращусь в надсмотрщика.

Нет, Петр, доброту и любовь человек должен взрастить в себе сам. И то, что он вырастит, уйдет в мир и изменит его.

Многие отступаются, Петр. Но есть хуже. Многие считают, что с них достаточно одного поступка, одного проявления, одной монетки. Или двух. Или даже трех. И все, они откупились, успокоили совесть, мысленно признали за собой великодушие. Неплохие, в сущности, люди, но можно ли их назвать добрыми?

Ведь дальше они продолжают кричать на детей, продолжают ссориться с родными, продолжают лениться, злиться, ревновать, ненавидеть или занимаются пустыми и бесполезными делами, которые ничего не добавляют в их жизнь, кроме душевного мусора.

Как их менять?

Они все, не только ты, Петр, живут с ощущением неправильности бытия, но не пытаются отвернуть с протоптанной привычками, страхом и прошлыми поколениями тропы. Куда она ведет, знаешь?

К океану смерти.

— Я бы хотел, — сказал Шумер, — чтобы было так: каждый просыпается с радостью. И думает первым делом: я должен сделать мир лучше. Не для себя, для всех вокруг. Это желание живет, звенит в сердце. Сегодня, завтра, всегда.

Уборка, душ, завтрак.

Чувство бьется бабочкой, касается крылышками — вперёд! Подмести подъезд, протереть перила, вымыть окна. Дальше — мусор, лавочки, газоны. Кажется, не охватить одному. Но ты не один. Нет, вы все здесь. Весь дом. Все соседи. Рядом с тобой подстригают, подкрашивают, собирают в мешки палые листья. Кто-то даже старается на опережение. Смешно. Здравствуйте! Здравствуйте! Доброе утро!

И снова вперёд!

На автобус, на трамвай, пешком. Льется песня, сама собой льется, ты подхватываешь, ты чувствуешь единение, Петр. Твой мир светел, потому что полон светлых людей. Ты сам такой, изменившийся, избавившийся от прежних забот и тревог. Твои глаза ласкает порядок и чистота, веселые попутчики, нарядные фасады.

О чем ты думаешь, Петр? Ты думаешь о красоте, о жизни, о будущем, каким ослепительным оно будет дальше, возможно, ты дышишь с миром в унисон. Омм. Ты пьешь с коллегами кофе или чай, а потом вы единым организмом принимаетесь за работу, помогая и поддерживая друг друга. Нет преград! Вперёд!

Рабочие часы коротки, потому что спрессовались в одно мгновение. После работы ты идешь к больным детям, чтобы подарить им немного радости, или с целым отрядом вместе ты помогаешь кому-то с ремонтом, переездом, строительством. Всюду свет и жизнь. И песни. И ощущение распахнувшегося навстречу мира.

А вечером ты приходишь домой. Ты устал, но совсем немного. Это приятная усталость, потому что она пришла от осмысленной и нужной работы. Тебя встречают жена и дети. Вы ужинаете. Дети шалят, капризничают, пересказывают тебе все, что случилось с ними за день. Вы играете всей семьей в какие-нибудь игры, в «города» или в «верю-не верю», может быть, устраиваете шахматный турнир. А может быть выходите прогуляться на улицу и чистыми дорожками забредаете в парк, к пруду, покормить уток.

Ближе к ночи ты уединяешься с женой, и она шепчет тебе, как они красили стены нового общежития, как неизвестный тебе Роберт Робертович ставил двери (сначала — не правильно), а ребята из музыкальной школы устроили целый концерт.

И вы любите друг друга.

Шумер умолк. Лицо Петра, застывшее в мечтательном выражении, скомкалось, дрогнуло секунд через пять. Он зажмурился, пряча блеск в глазах.

— Это все сказки.

— Утопия, по нынешним временам, — согласился Шумер.

— Это даже… Я не знаю, — сказал Петр, вытирая глаза ладонью. — Словно людям тотально промыли мозги, и все они такие благостные и пушистые.

— Ты же сам хотел изменений. Разве это не новые, не похожие на нынешние отношения? Или такие изменения тебя не устраивают?

— Цирк с конями.

— А по существу?

— Люди все разные, — сказал Петр. — Это по существу? Я, может, так и смог бы, с работы там еще куда-нибудь. К детям или старикам. Я понимаю. А другие?

Шумер улыбнулся.

— Другие тоже, когда дорастут.

— Ага, а я пока ишачь?

— Нет, Петр. Я нарисовал гипотетическую картину. Как один из вариантов. И я рад, что ты сам признал, что такие изменения маловероятны в силу разницы человеческих потенциалов. То есть, начни я насаждать их своей волей, получился бы, как ты выражаешься, натуральный цирк с конями.

Дом, огорошенный случившимся откровением, наконец осмелился издать несколько несмелых, на пробу, звуков — скрипнул там, скрипнул сям, дзынькнул из большой комнаты часами-ходиками.

— Не, — сказал Петр с претензией на понимание движущих мотивов, — вы боитесь, как бы чего с человечеством не вышло. Так оно так и будет гнить, пока вы тут сидите себе и девчонок приманиваете!

Шумер посмотрел на собеседника.

— Петр, ты хоть слышал меня сейчас?

— Слышал!

Петр встал и, обойдя стол, лег на приготовленное спальное место. Долго и раздраженно он выковыривал из-под себя покрывало, потом накрылся, повернулся лицом к стене.

— Свет потом выключите, — сказал он.

Шумер улыбнулся.

Интересный человек, подумалось ему. Съел чужую еду, обругал хозяина и завалился спать. И, наверное, еще уверен в том, что он прав. Точнее, уверен в том, что я не прав. А почему я, собственно, не прав? Потому что свое мнение он считает единственно верным. Замечательный человек!

А сколько таких еще?

Нет, конечно, у него получалось зажечь общей идеей и подобных Петру людей. Что удивительно, они даже держались дольше остальных. Но и разочарование их имело разрушительные последствия.

Шумер повернулся на стуле и испытал неприятное мгновение, увидев в кухонном проеме выстроившихся рядком Галину, Виталика и их детей. Они таращились на него пустыми глазами, лица их не выражали ничего.

— Забудьте, — махнул им рукой Шумер. — Идите спать.

Шлепая босыми ногами, родственники развернулись и пропали в темноте.

Шумер вздохнул и выключил свет на кухне. Решил даже не вставать. Вот же и слова мои на всех имеют разное действие, подумал он. Кто проникается, кто шипит, как кошка на воду, кто поднимается из постелей, чтобы тупо стоять передо мной. Как их всех изменить? Нет у меня ответа, к сожалению.

С полчаса Шумер сидел еще во тьме, слушая, как сопит в углу апостол, как поскрипывают половицы, как в большой комнате ворочается Виталик, чешет живот и ударенную во сне коленку. Не уснуть ему. Ага, вот встал и, пошатываясь, бредет на кухню.

Щелк! Свет включился снова.

— Ой, ё!

Виталик, кривой и помятый, вылупился на Шумера, будто увидел привидение.

— А вы что, — голос его внезапно осип, — зачем в темноте-то?

— Холодильник — в коридоре, — подсказал Шумер.

Виталик покивал.

— Осознаю.

Он ушел, но вернулся.

— А кто это у вас в углу?

— Знакомый.

— А. Вы это…

Виталик непонятно пошевелил рукой в воздухе и пропал снова. В коридоре мягко стукнула дверца холодильника, раздались шумные глотки — новоиспеченный обладатель жилплощади жадно пил то ли молоко, то ли маринад из-под огурцов.

Заглянул Виталик и в третий раз.

— Так я свет это…

Он щелкнул выключателем.

Окунувшийся в темноту Шумер зачем-то сосчитал шлепки босых ног. Получилось нечетное количество. Девять. Затем Виталик улегся в комнате на разложенный диван и, рыгнув, затих, прижался к супруге.

Самое обидное, подумал Шумер, что людей, которых, в принципе, устраивает то, как они живут, очень и очень много. Они могут взывать к справедливости, могут потрясать кулаками перед женами и детьми, могут на словах перестрелять всех чиновников и министров, но менять что-то в себе, в первую очередь, в себе, не готовы ни за какие коврижки.

Инертная масса, которую сдвинуть может только катаклизм планетарного масштаба и то лишь до следующего равновесного состояния. Если заглянуть глубже, люди, как всякая масса, коллективно хотят одного — покоя.

Получается, Бугримов прав?

Ну, да, сиди на вершине цепочки, поплевывай с высоты, кривись на недалекое, неполноценное человечество. Но с неполноценностью разве не правда? С апатичным желанием ничего не предпринимать разве не правда? Ведь спроси того же Виталика, хочет ли он перерасти самого себя, он же не поймет! Вытаращится, хохотнет, хлопнет по плечу. Свет вот выключит.

Поэтому я четыре раза уже и бежал.

Бугримову, конечно, легче. Это его парадигма, его модель. Только бесится он, наверное, не меньше моего. Редкие джедаи переходят на темную сторону силы. Впрочем, Бугримову последователи и не нужны. Еще подсидят. Вершина, она для одного. Но ведь и не пускаются люди поголовно во все тяжкие.

Господи, потер лицо Шумер, сколько раз я уже задавался этими вопросами?

С Бугримовым хорошо спорить, он едок, он точен, он стоит намертво. Но всегда с изъяном, всегда с ложью накоротке в силу своей натуры. Нет, я сдвину, я должен, я знаю, что нынешнее болото для человечества является его могилой, и вижу, какими могут быть люди. Какими… Необходимо… Шумер зевнул. Необходимо поспать. Еще Людочка, вспомнил он, бесшумно ступая по половицам. Сюрприз тоже мне. Интересно, ревнующий Дима есть в продолжении?

Шумер проскользнул в комнатку.

Людочка спала, завернувшись в тонкое покрывало. Волосы рассыпались по подушке, лицо слегка оплыло, одна нога просунулась сквозь прутья кроватной спинки. Не вывихнула бы.

Шумер постоял, прикидывая, как лучше устроиться. Под кроватью — это раз. Поза «герой-любовник». Между кроватью и комодом на коврике — это два. Поза «верная собачка». Показав чудеса гибкости, свернуться возле окна, головой к тумбе с радиолой, — это три. В платяном шкафу — это четыре. Поза «герой-любовник, модифицированная».

В конце концов, на кровати с Людочкой. В этом случае, скорее всего, мы безбожно продавим сетку.

Ладно.

Шумер осторожно, стараясь не шуметь, передвинул стул и устроился на нем у окна. Стул понятливо скрипнул вполголоса и затих. За окном проглядывала луна, маленькая, ее можно было накрыть пальцем.

Завтра — воды в соседний дом, вспомнил Шумер. Лучше с утра. Вдвоем с Петром быстрее управимся. И ему — необходимое действие. Если, конечно, Петр согласится. Может ведь и послать. И пошлет, в будущем, от этого никуда…

Шумер качнулся, закрыл глаза.

Собственно, что значит спать? Стоит ли? Он вполне может обходиться без сна. Испытанный срок — двадцать девять суток. И Бугримов, наверное, сейчас тоже не спит — пытается просчитать ситуацию, ловит самые тонкие возмущения пространства, строит вероятностные модели, взвешивает факторы. Возможно, мои набеги на его территорию представляют для него острый соревновательный интерес. Видно же, как он загорелся. Царь горы! Встретил, накормил пельменями, обхаживает и подслушивает.

Да, а что делать с Людочкой?

Допустим, проспится она и завтра поймет, какую глупость по пьяному делу совершила сегодня. Это самый простой, необременительный вариант. Ей нужны будут деньги на дорогу и на новые чулки. Это не так страшно, наскребем. Возможно, ее также придется проводить до вокзала, купить билет и посадить на поезд. На том и расстанемся. Без слез и лобызаний, с обоюдным чувством неловкости.

Но.

Если у Людочки все серьезно? Сдвинулось у человека что-то в душе, решил он все изменить, даже определенные шаги сделал в этом направлении. Что тогда? Комнатки, положим, хватит на троих, втиснемся, расстанемся с комодом, выпихнем этого мамонта к новоявленным родственникам. Вопрос не в этом. Вопрос в том, насколько Людочки хватит. И в том, с чем я останусь после.

Шумер вздохнул.

Он почувствовал, что рядом, прорастая из тумбочки с радиолой, стоит призрак деда, и открыл глаза. Дед смотрел в окно, нахохлившийся, прозрачный, слегка светящийся. Бугримова что ли увидел?

— Дед, прости, — шепнул Шумер.

На что призрак махнул рукой. Мол, не стоит.

— Согласись, что я прав, — сказал Шумер. — Нельзя жить так, как они живут. Бестолково, без проблеска, без надежды. Я обязан, понимаешь, я обречен на то, чтобы пытаться их изменить. Я не могу иначе.

Дед прижал прозрачные пальцы к прозрачным губам под усами — потише, внук. Шумер, соглашаясь кивнул.

— Да-да, — проговорил он. — Но что плохо, люди насквозь материальны.

Дед вздернул бровь. Ему, созданию нематериальному, тонкоэнергетическому, было удивительно, что его природа есть преимущество. Не сошел ли внук с ума?

— Я не сошел с ума, — сказал Шумер.

Дед проплыл сквозь стену на кухню и через секунду, слегка помутневший, проявился с внешней стороны окна. Рука его легла на стекло.

— Хочешь что-то написать? — спросил Шумер.

Призрак кивнул.

— Хорошо.

Шумер дохнул на стекло, затуманив его. Кончик дедова пальца прикоснулся к запотевшему участку. Сначала появилась буква «Ж», затем знак «равно», затем еще одна «Ж». Дед очень старался.

— Жизнь есть жизнь? — догадался Шумер.

Дед всплыл чуть выше, кивком показывая, что внук все понимает правильно.

— Это не ново, дед.

Призрак пожал плечами, показал на окно. Шумер надышал, затуманил стекло снова. Дед примостился вплотную. Скоро появились новые буквы. «Лд, — вывел дедов палец, напрочь игнорируя гласные, — мтр».

Шумер не понял.

— Что?

Дед вывел между «Лд» и «мтр» кривое «равно».

— Люди есть материя? Люди материальны? — спросил Шумер. — Так я говорю тебе тоже самое. Именно это. Они слишком привязаны к желаниям и потребностям. Или ты мне предлагаешь смириться с таким положением дел? Не пытаться сделать по другому?

Призрак показал на себя.

— Понятно, — сказал Шумер, — но тебе-то в нынешнем твоем ампуа разве что-нибудь нужно? Куда тебе стремиться?

Дед развел руками и растаял. Шумер, раздражаясь, стер оставленные им знаки. Хорошо деду, блуждай себе, где хочется, выводи фигню пальцем.

Он приблизил рот к стеклу, дохнул, написал: «Люди».

Ну, хорошо, подумалось ему. Они привязаны. К потребностям и надобностям. И это не изменить. Я не могу избавить их от чувства голода или чувства жажды, от старения клеток и изнашивающихся тел. Там язва, там аневризма. Не могу отменить инстинкты, гормональные взрывы и слабости. Тогда чего я стараюсь? Они мечтают о том, что в принципе, если и произойдет, то в очень далекой перспективе. Они, как заблудившийся в пустыне путник, медленно бредут за миражем справедливости и нового человечества, не понимая, что бредут параллельно, не приближаясь, куда-то в сторону.

А мираж застит глаза.

Шумер вздрогнул, потому что где-то в своей голове услышал Бугримова: «А я тебе что про них говорил?».

Вот и возникает вопрос: что дальше?

Я был не прав, сокрушенно подумал Шумер. С самой первой попытки не прав. Мне хотелось, как и им, всего и сразу, быстро, бегом-бегом, потому что новый мир говорил мне: я рядом, только руку протяни. Ты же меня видишь?

Я видел.

Только видел я такой же мираж. Да, с наскока у меня получалось зажечь людей, получалось повести их за собой, сплотить общей идеей, но я мог ходить по грязи и по воде, не пачкая ног, а они захлебывались и тонули. Господи, скольким я жизнь-то отравил? Хуже нет человека, чем разочарованный человек. Впрочем, ведь не встречали, не почувствовали, забыли, выкинули из памяти. Или как раз нет?

Шумер ожесточенно потер лицо ладонями, пока щеки и уши не начали гореть, как в огне. За спиной пошевелилась, не просыпаясь, Людочка. Тоже вот, бросила своего Диму, кинулась, не разбирая дороги… Наверное, предполагает от него какого-то соответствия. Чтобы ах! Чтобы на белом коне. Что она говорила-то там? Кажется, вообразила, что она мне нужна. То есть, что я в ней нуждаюсь, жить не могу.

А я могу. Значит, еще одним разочарованным человеком станет больше. Странно, может быть, все от этого, от того, что каждый за свою жизнь в чем-то неоднократно разочаровывается? В мире, в днях рождения, в чудесах, в людях? Вот и не остается в человеке уверенности в другой, неразочаровывающей жизни.

Нет, подумал Шумер, какое-то время я потерплю. Какое-то время. Возможно, Людочка вообще не уживется с Галиной. Еще один вариант — Петр отобьет ее у меня. Назудит в уши правильных слов, даст ей то, что, по его мнению, нужно таким, как она. Молодость, гормоны, девяносто процентов мыслей так или иначе имеют сексуальный подтекст. Сойдутся два сексуально озабоченных одиночества.

И она не в моем вкусе. Ветрена, внушаема, легкомысленна. Подтолкнуть их друг к другу самому? О чем это я? Ах, да!

Итак, раз мы имеем в человеке непреодолимое препятствие в виде психофизиологических, поведенческих и эмоциональных, душевных ограничений к обретению некого нового опыта и нового мировоззрения, самой логичной и адекватной обстоятельствам стратегией видится медленное, постепенное стимулирование к преодолению этих ограничений. Не оковалки же из людей делать? Тихой сапой, по чуть-чуть, личным примером…

Хотя я, наверное, свихнусь, подумал Шумер.

Впрочем, простите. Мысль была неожиданная. Разве мне многого надо? Я же не собираюсь трогать физиологию. Не собираюсь купировать дурные помыслы и желания. Моей задачей является просто научить человека обходиться без них. Вернее, поставить во главу угла другие, более человечные что ли помыслы и желания.

Если же попытаться сформулировать…

Взаимопомощь. Само желание помогать, помочь. Созидательное, деятельное начало. Неудовлетворенность текущим состоянием окружающего мира. Эмпатия. Ответственность. И как ты не крути — осознанный, понимаемый и принимаемый выбор доминирования общественной пользы, общего счастья над личным.

В этом смысле Петр, пожалуй, очередная моя ошибка.

Я вижу, вижу, он из тех, что искренне возмущаются несправедливостью, только до тех пор, пока она творится в отношении его самого. Дай Петру дом, и его протест против наглых обладателей жилья в то время, как тысячи обездоленных его не имеют, тут же угаснет. Дай Петру денег, и его яростный, до хрипоты, гнев на толстосумов и тварей, обладающих миллионными состояниями, улетучится, как эфир.

Но разве бездомные и бедные исчезнут? Нет, Петр просто перестанет их замечать. И, боюсь, для большинства людей именно на этом и заканчивается поиск справедливости. Просто потому, что они перемещаются по ту сторону протеста. А как протестовать и возмущаться самим собой? Окститесь!

Хотя, может быть, я и не прав насчет Петра. Посмотрим.

Шумер широко зевнул, окинул взглядом темную комнату, придумал два крюка, вбитых наискось в противоположные стены, чтобы иметь возможность вытянуться в полный рост и не задеть тумбу с «Жигулями», сотворил гамак, провисший между ними, и с удовольствием угнездился в нем.

Спал он чутко, какой-то частью все время ощущая дом и движение в нем, слышал, как Вика разбудила маму, и они вместе пошли в туалет, слышал, как за окном пролаяла собака, как проехал какой-то шальной автомобиль, как начал похрапывать во сне Виталий. Петр однажды, поворачиваясь, стукнул в стену коленями. С долгими перерывами из умывальника капала в жестяной таз вода. Пок. Пок. Пок.

Странно, лениво, фоном думалось Шумеру. Я из раза в раз пытаюсь спасти человечество, которое этого спасения совершенно не хочет, не понимает. Почему? Наверное, я идиот. Я-то отчетливо вижу, куда все посыпется, в какую клоаку. Но нет, не надо, тяжело, непривычно, мучительно и муторно, оставьте, мы больны, загибаемся, так оставьте. Мы здесь сами — буль-буль. Больной всеми силами отбивался от врача. И четыре раза это оканчивалось крахом, бегством, циклопическим самоедством, но я все время возвращаюсь. Все время.

Нет мне покоя.

Где, что я упускаю? То есть, это-то понятно. Не понятно, почему никто не готов идти за мной до конца. Ни один человек. Это же… Стоп. Шумер открыл глаза. Это я никогда не шел до конца, внезапно понял он. Сматывался, едва брезжила неудача. Скок-поскок на поезд — и до свиданья, я посылаю вам лучи света и пока. Но не в этот раз. Нет. Такого счастья он Бугримову больше не предоставит.

Ох, бегаю, бегаю по кругу, все это передумано тысячу раз, тысячу раз сделаны правильные выводы и произнесены тысячи клятв. И вот по-новой…

А картинка в некотором смысле жуткая, признал Шумер, вспомнив выступление перед Петром на кухне. Вроде все правильно, а оторопь берет. Не люди получаются, а роботы. С программой-распорядком.

Как же так? Или мне самому в такое уже не верится?

А какие тогда должны быть люди? Добрые, чуткие, отзывчивые, но с червоточинкой? Созидатели со спонтанными приступами деструктивного безумия? Если подумать, целый город добрых и отзывчивых альтруистов — место, пожалуй, будет страшное. Идешь так, а из окон всплывают, следят за тобой переполненные добротой глаза.

Бр-р-р. Шумер передернулся в гамаке.

Впрочем, это опять же слишком человеческая реакция, подумал он мгновением позже. Ах, добрый человек, нет ли в нем подвоха? Не злоумышляет ли чего против меня, нас? А почему? С чего вдруг? А потому что мы не такие и судим по себе. Мы, возможно, и не злоумышляли бы сами, но вот так, раскрыв объятья, с улыбкой…

Человек вообще не слишком доброе существо и поэтому сосед, который чуть отличается моделью поведения, переходит у нас в разряд чудаков, безобидных или не очень, то есть, тех, к кому не стоит приближаться, а все действия лучше воспринимать с опаской. Это вбито намертво. Это модель выживания. Все новое, все чужое — выплюнь, не смотри, не трогай, не пробуй, не повторяй.

Как бы чего не.

А потом — вот добрый человек, сделал мне хорошее. Я же должен что-то сделать в ответ. А если я не хочу? Если я не такой добрый, как он, и мне приходится себя переламывать, чтобы совершить нечто подобное? Кто он вообще такой и почему я должен что-то этакое выковыривать из себя ему на радость? А если мне, например, неудобно сейчас? Уж не лучше ли держаться от него подальше? Вдруг он сделает мне еще что-то хорошее, а я со злости, что не умею соответствовать, просто ударю его камнем. А чего он!

Это ведь вообще беззащитное состояние — быть добрым. Люди-то вокруг не пойми какие. И физиономии у них совсем не добрые. А тут я — ах-ах, ах, лютики-цветочки, мы все лапочки, все мы человеки.

Сложно быть таким.

И страшно будет подстраиваться. Это путь самоограничения, где-то даже самоотречения, но только в том случае, если в тебе много всякого дерьма. Тогда да, каждый раз придется сдерживаться, чтобы дерьмо не потекло, перепрело.

Но, в целом, что получается? Доброту одного человека воспринимают как странность, как некую душевную слабость. А доброту большого количества людей уже как ненормальность. Потому что страшно представить такой мир вокруг. Точнее, не мир, а себя в нем. Что-то сразу протестует, даже во мне. Похоже, я болен той же заразой, что и весь мир, которому страшно меняться. А ну-ка, к черту, к Бугримову, ваше однообразие, что вы все как неживые, мусор, песенки, цветочки, давайте веселиться, я научу!

Сразу хочется сломать существующий порядок.

А почему? Потому что ты-то другой, а все вокруг такие, что с очерствелой души воротит. Но у тебя — ха-ха — нет и ограничений. Кстати, чтобы я делал, если бы все были такие, как я напредставлял? Интересный вопрос. Сидел бы тихо на лавочке и умилялся? Или выискивал тревожные следы обмана?

Шумер перевернулся на другой бок. Спать, спать, сказал он себе.

И уснул.

Казалось, всего лишь на секунду прикрыл глаза — и вот его уже трясут, раскачивают гамак, нетерпеливо дышат:

— Сергей. Сережа, очнись же!

— Что? — приподнял голову Шумер.

Людочка предстала перед ним во всем своем пробудившемся очаровании — слегка помятая, слегка опухшая лицом и розовая от бьющего в окно солнца.

— Вы не можете показать мне, где у вас туалет, — отчаянно краснея, спросила она.

Шумер вытер ладонью слюну, смочившую подбородок.

— Из комнаты прямо и направо. Выключатель слева от двери. Проводить?

— Нет-нет, я сама.

— Там дырка, — сказал Шумер. — Без удобств.

— Ничего.

Людочка выскользнула из комнаты, оставив витать в воздухе слабый винный аромат. На кровати неясно изгибалась вмятина от тела.

— Встаем? — негромко спросил себя Шумер.

Он тонко чувствовал время. Было около шести утра. Без минуты и нескольких секунд.

В квартире все еще спали. В доме же как минимум половина жильцов уже топила печки и кипятила чай. Они покряхтывали вместе со стенами и поскрипывали вместе с половицами, словно между ними и зданием имелась незримая связь. Так подумать, в скором времени у деда здесь появится пышная компания. Впрочем, года три-четыре и дом снесут, наверное.

Шумер выбрался из гамака, глядя в окно, покрутил плечами, разгоняя застоявшуюся кровь. Во дворе, подняв голову на окна второго этажа, сидел пес коричневого окраса. Бугримов что ли следит вполглаза? — подумал Шумер и помахал псу. Но тот не обратил внимания, помолачивая хвостом, ожидающе смотрел куда-то правее.

Ага! Из окна третьего подъезда кто-то кинул ему, кажется, кусок курицы, перелетевший мостки и закувыркавшийся в траве. Пес был тут как тут, подхватил свой завтрак зубами и потрусил куда-то за дом. Ну, это понятно. Шумер повернулся в комнату, сложил гамак, сняв с одного крюка и повесив на противоположный.

— Сережа.

Ежась, чуть ли не на цыпочках из туалета вернулась Людочка. Лицо у нее было ошарашенное, тревожное.

— Сережа, у вас тут водопровода что, нет? — спросила она.

— Это старый дом. На кухне есть умывальник, — сказал Шумер. — Там же полотенце. Воду из-под умывальника можно сливать в тот же туалет.

— Как же тут живут?

— По разному. Бедно, в основном.

Людочка шмыгнула носом.

— Ничего, — сказала она, бодрясь, — это все не важно. Люди же как-то устроились? И мы сможем. Верно же?

Шумер заглянул девушке в глаза.

— Ты уверена?

Людочка закусила губу и кивнула.

— Я привыкну, — сказала она. — Вы не знаете, мне только привыкнуть надо. Говорят, две недели, а дальше легче.

— Домой не хочешь? — спросил Шумер.

— А ты?

Шумер окинул взглядом комнату.

— Вот мой дом.

— Значит, и мой дом тоже, — заявила Людочка и через голову сдернула блузку.

Шумер кашлянул, отворачиваясь.

— Тут дети, — сказал он, жмурясь и изгоняя из сладкой памяти полукружия женской груди. — И родственники, в общем-то. И Петр за стенкой.

— Так спят же, — прошептала Людочка. — А я грязная вся, потная. Еще с поезда. Тебе же самому неприятно будет, когда я около. А так я по-быстрому оботрусь, и назад, никто не заметит. Мне бы только полотенце какое-нибудь.

Шумер шагнул к комоду, цепляя девушку плечом.

— Извини.

Грудь снова мелькнула, прыгнула в уголок глаза — розовая, налитая, с темным соском.

— Стесняешься? — спросила Людочка.

Вместо ответа Шумер предпочел выдвинуть ящик и деловито закопаться в нехитрые дедовы вещи — майки, рубашки, носки.

— Ты не стесняйся, я теперь всюду с тобой буду, — сказала Людочка.

Шумер выдвинул второй ящик.

— А если прогоню?

— Как же? — удивилась девушка. — Сам позвал, а теперь прогонишь? Такое вот с Димой еще возможно было. Он вообще меня взял, потому что я сама с ним поехала. Я же девочка-одуванчик, помнишь?

— На!

Шумер вытянул голубое, узкое и длинное полотенце, потом, покопавшись, кинул второе, квадратное, белое, с символом Олипиады-80. С нормальными банными полотенцами у деда было туго. Подумав, Шумер достал простыню.

— Не свети тут, — сказал он.

— Я же не привидение, Сережа.

Людочка скинула простыню движением плеча и выскользнула за дверь. Стройная, соблазнительная. Шумер качнул головой, прислушиваясь, сел на кровать. В кухне несколько раз звякнул язычок умывальника. Петр не шевелился, спал.

Вот что с ней делать? — подумал Шумер.

— Кошмар!

Умывшаяся, посвежевшая, лишившаяся остатков макияжа Людочка, мелко перебирая ногами, ворвалась в комнатку и плюхнулась рядом с Шумером. Олимпийское полотенце, как ненужное, повисло на спинке. А вот голубое пошло в дело, путешествуя у Людочки по верхней половине тела, по плечам, по шее, окружая то одну, то другую грудь.

— Холодно.

Людочка покосилась на неподвижного Шумера, и тот вынуждено что-то неопределенное изобразил гримасой.

— Что, и батарей нет? — повернулась к нему девушка.

— Это старые дома, без центрального отопления.

— А можешь спину мне вытереть?

— Хорошо.

Шумер получил в пользование махровый ком и аккуратно повел тканью по гладкой коже, собирая капельки влаги. Людочка ссутулилась, потом выпрямилась.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она.

— Нравишься, — сказал Шумер, — сиди тихо. Все.

Он вернул полотенце.

— А давай по-быстренькому? — озорно предложила Людочка, отправляя полотенце в полет к стулу у окна.

— В смысле?

— Секс.

Людочка откинулась назад, привалилась затылком к стенке, пытаясь стянуть с длинных ног свою полосатую юбку.

— Сейчас?

— Ну, спят же все, Сереж. Оп!

Девушка освободилась от юбки, затем от чулок и осталась в узких черных трусиках. В глазах сквозь черточки светлой челки заплясали чертики. Шумер оглянулся на дверь. Ни шпингалета, ни крючка. Дед никогда ни от кого не закрывался, сердитого притопа ногой было достаточно.

— Постой, — сказал Шумер.

— Зачем?

Людочка потянулась к нему. От нее пахло молодостью и желанием. Он чувствовал, как внутри нее дребезжит мысль: «Сережка-дурачок», мысль необидная, скорее, смешливая, нежная, потому что Людочка искренне хотела подарить ему все, что у нее есть.

Себя.

И, возможно, Петр был не так не прав, многое мешалось в Людочке, многое было завязано на удовольствие, на легкость, когда, действительно, будто семечко одуванчика…

— Сережа.

Шумер ощутил чужие, зовущие губы на своих губах. Людочкины пальцы вслепую отщелкивали пуговицы на рубашке.

Ей кажется это правильным, понял Шумер. В ней сидят мои слова и слова Бугримова. Она убеждена, что это ее предназначение. Эта уверенность в ее голове мешалась с интересом, каково это, иметь отношения с необычным человеком или даже не человеком. Наверное, это можно будет назвать божественным сексом? А если секс будет так себе? Вот засада-то, а? С Димкой вот был хороший секс, хотя он часто занимался им по накурке. Один раз на полчаса его завело, так она два раза…

— Смотри.

Людочка отклонилась и сняла трусики.

Что я теряю? — подумал Шумер. Штаны уже сползли. Людочка нетерпеливо изогнулась. Микки-маус взирал из-под руки оценивающе и хитро: ах, ты, гусь! И в Людочке не было ничего не понятного, только будущее, в котором она еще окажется через месяц или два, когда от экзотики, дырки в туалете, холодной воды, растопки печки дровами и женской бани по четвергам захочется сбежать куда глаза глядят.

Сбежит ли?

А это будет зависеть от меня, определил Шумер. Не от того меня, который может изменить ее всю за время вдоха-выдоха. И не от того, который нарисован в ее голове. А от того, что будет с ней изо дня в день.

Нет, вздохнул он, сбежит.

И Петр у меня под боком. И то, чем я собираюсь заниматься, не прибавит мне очков. Как там, в «Иване Васильевиче»? Мессия ненастоящий!

— Погоди.

Вызванный Шумером из сна, прошлепал мимо по коридору мальчик Вова. Скрип-скрип. Людочка, озорно глядя, надула щеки. Ноги ее были призывно разведены, открывая под узкой щеточкой волос устремления всякого мужчины.

Было очень тяжело заставить себя не смотреть туда. А куда смотреть? Не в окно же. Скрип-скрип. Мальчик Вова, сделав свои дела, пошел обратно.

— В трусах это не делается, — сказала Людочка.

Она потянулась к Шумеру и замерла, когда за Вовой — бум, бум, бум — тяжело заторопился Виталик, которого с раннего утра, понятно, разбирала сухость во рту. Не в туалет, к холодильнику, где на средней полке стояла бутылочка отложенного с вечера пива. Просто замечательно, что он не уговорил ее вчера за компанию! Или уговорил? Но нет же, вот она! Сейчас — чпок! — пробочку…

— Не успели.

Шумер отвалился вбок, едва не брякнувшись на пол из-за связавших ноги штанов. В трусах еще дыбилось, но пах он торопливо прикрыл одеялом, и вдобавок подтянул подушку. Для верности. Воздвиг пуховый замок.

— Чего они вообще? — зашептала Людочка.

— Утро, — сказал Шумер.

— Ну и что? Я иногда до двенадцати сплю. А они как неугомонные, заходили. Может, ну их совсем? Это же твоя комната, можем делать, что хотим.

Людочка полезла рукой под одеяло, имея явные намерения добраться до Шумера. Собственная нагота ее совсем не смущала.

— Слушай, давай позже, — перекрыл путь руке Шумер.

Секунду или две Людочка глядела на него, определяя, в шутку он это сказал или настроен все-таки серьезно.

— А я… ради тебя… — выдохнула она и потянула к себе блузку с Микки-маусом, но тут же отшвырнула ее прочь. — Не смотри.

— Я не смотрю, — сказал Шумер.

— У тебя есть чистая футболка или рубашка?

— Дедовы, в комоде.

— Ничего у тебя нет!

Мрачная, как туча, Людочка вскочила и по очереди принялась выдвигать ящики комода, начиная с нижнего. Вид, открывшийся на Людочку сзади, заставил Шумера еще сильнее прижать подушку к низу живота.

— Было бы лучше, если бы мы все сделали наспех? — спросил он.

— Не знаю.

На Шумера полетели тряпки, носовые платки, кальсоны с протертой на коленке дырой, наволочка и кусок рыжей клеенки.

— Ага.

Людочка вытянула югославскую рубашку-поло, подарок деду от отца. Не особенно дед ее любил, считал причудой с коротким рукавом. А отец, кажется, втайне обижался, что не угодил, хотя никогда не показывал вида. Расстегнув пуговицы на вороте, Людочка втиснулась в поло. Низ рубашки слегка прикрыл бедра.

— А ничего, — сказала она, оглаживая ткань на животе.

— Шик, — сказал Шумер.

— Я на тебя зла, Сережа, — отвернула голову Людочка, потом требовательно выставила руку: — Трусики подай.

— Сейчас.

Шумер разрыл белье.

— И юбку.

За юбкой пришлось нырять к полу.

— По-хорошему, — сказала Людочка, одеваясь, — после такого люди расстаются, Сережа. Если ты не в курсе, это очень неприятно, когда тебя отвергают.

Людочка застегнула молнию на юбке.

— Я не отвергаю, — возразил Шумер.

— Именно отвергаешь, — сказала Людочка. — Ты, конечно, человек необычный, Сережа, но у всех есть свои желания. Я, например, не знаю, чего ты хочешь, но согласна тебя поддерживать, даже быть твоим этим… апострофом…

— Апостолом.

— Да, им. Я знаю, что тебе это нужно.

— Что?

Девушка встала перед Шумером, и ему пришлось отклониться и поднять голову.

— Ни один необычный человек не может быть без поддержки, — сказала Людочка так, словно разговаривала с маленьким ребенком. — Потому что они все ужасно неприспособленные. Немножко того.

— И я?

— Более чем, — кивнула Людочка. — Но я тебя поэтому и не брошу. Хоть ты меня гони и по-всякому обзывай. Только, Сережа, нам жить здесь нельзя. — Она присела перед ним, обняв за колени. — Ну посмотри сам, как здесь жить?

— Просто, — улыбнулся Шумер.

— Ага, — округлила глаза Людочка, — в туалете из дыры, знаешь, как холодом тянет? Будто кто-то холодными пальцами за задницу щупает. Водопровода нет, ванны нет…

— Батарей нет, — подсказал Шумер.

— Да! Ты, Сережа, конечно, непритязательный, можешь, наверное, и на снегу, как йог. Может, тебе вообще безразлично, что у тебя над головой творится, дождь, солнце, ты о другом думаешь, о каких-то больших вещах… — Людочка надвинулась. — Но другие люди, которые с тобой, им же тяжело. Они не привыкли. Вот взять меня…

— Хорошо.

— У меня чулок нет, все, порвались, — принялась загибать тонкие пальчики девушка, — кроме пальто и блузки одежды тоже нет. И денег нет. Вот скажи, Сережа, тебе приятно будет, когда твои ап… апостолы будут как разбойники с большой дороги?

— Нет, — вздохнул Шумер.

— Но я еще потерплю, я пойму, если ты скажешь, что надо потерпеть. Я терпеливая. Но другие за тобой не пойдут.

— Я не собираюсь никого никуда вести.

— Это тебе так кажется, — сказала Людочка. — Ты же у меня необычный, поэтому я и с тобой. И другие прилепятся.

— Погоди, сядь.

Шумер усадил Людочку рядом.

Квартира уже окончательно ожила. Виталик включил телевизор и теперь настраивал его, ругаясь на раздраконенный штекер антенны. Галина возилась у печки. Петр изображал спящего, но не спал. Петру было холодно. У детей в комнате верещал и бегал по клетке голодный Хрюня.

— Ты бы хотела измениться? — спросил Шумер.

— Это как, Сережа?

Людочка взяла его руку в свои ладони и стала играть с пальцами.

— Стать другой.

— Перекраситься? Тебе брюнетки нравятся? У меня же знаешь, естественный цвет как раз темный. И скинуть я могу килограмма два. Только грудь наращивать не буду. И губы тоже, Сереж, не хочу, как у соски какой.

— Я совсем не про это.

— А про что?

— Скажи, тебе нравится так жить?

— Как, Сережа? Я же с тобой.

Шумер улыбнулся.

— Вот как ты раньше жила.

Людочка откинула Шумерову ладонь.

— А я может раньше хорошо жила!

— И нравилось?

— Не знаю. Если вот подумать…

— Подумай.

— Прекрати! Я не тупая!

— Извини, — Шумер мягко повернул к себе обидевшуюся девушку. — Мне бы действительно хотелось понять, что для тебя значит хорошая жизнь.

Людочка прищурилась, через плечо разглядывая его открытое лицо. Неискренности, подвоха в нем было не найти.

— Ты только не смейся, да?

Шумер кивнул.

— Раньше я думала, — сказала Людочка, — что хорошая жизнь — это где-то на берегу океана. Как в фильмах. Шезлонг, столик, коктейль, зонт, волны шумят, но не так, чтобы — бум! бум-м! — с грохотом, а ласково, и ты лежишь, нежишься, и все. Нет, еще на горизонте лайнер такой, белый, как мечта. Вот.

Она вздохнула.

— Ты не смотри, я много где была, ну, из тех мест, куда все катаются… И на Мальдивах была, и в Доминикане. На Мальдивы один парень возил, давно, а по другим местам так, где за компанию, где за эскорт…

— И что там? — спросил Шумер. — Так, как хотелось?

— Сначала кайфово, особенно если знакомых много, можно тусить круглые сутки напролет, я один раз на танцполе отожгла, прикинь, до пяти утра танцевала, там коктейли хитрые, с энергетиками, скачешь, как заведенный…

— Весело?

— Ага. Только потом все равно скучно.

— Я — еще скучнее, — сказал Шумер.

Людочка ткнулась губами ему в щеку.

— Не-а. Знаешь, почему?

— Скажи.

— Я раньше тоже мучилась, почему все приедается. Даже Мальдивы, прикинь. Хотя там и пойти некуда, но потом дуреешь от этого солнца, от этой воды, пальм, домики все несерьезные, как из мультика про трех поросят. Один раз меня даже стошнило от этого пейзажа, ну просто вывернуло прямо в океан, и я до ночи вообще из бунгало не выходила. Правда, тем вечером я, возможно, перебрала. Ну, предыдущим. Там просто вообще делать нечего, вот и клюкаешь помаленьку. То есть, кажется, что помаленьку… Я про что?

— По скучно и не скучно, — напомнил Шумер.

— Ах, да, ну, вот…

Людочка сделала паузу, когда Галина крикнула Виталику, чтобы он перелил воду из ведра в умывальник — дети хотят умыться. Петр в кухне сел на своем импровизированном спальнике, удивляясь незнакомому месту и самому себе в нем.

— А потом мне, — продолжила Людочка, — один парень из Германии, он русский, но как бы немец, у него предки в Россию из Германии еще вроде бы при Екатерине переехали, только я не помню, при Великой или Второй, а он с родителями, значит, обратно… Но — не важно. Он мне сказал, что все в жизни повторяется, потому что она состоит из повторяющихся моментов, и что она вся разбита на циклы, а циклы — на эпизоды. Они как бы все разные, но по сути ничем друг от друга не отличаются. Повторяются, ага. Поэтому и скучно. Он сказал, что драматургия жизни подразумевает только один способ не залипать в эти циклы. Знаешь, какой?

Она хитро посмотрела на Шумера. Ей хотелось, чтобы он выдвинул свою версию. Ответ, впрочем, читался.

— Наверное, создавать собственные циклы, — улыбнулся Шумер.

— Люблю твою улыбку, Сереж, — сказала Людочка, — но нет. Чтобы каждый день не казался повторением вчерашнего, парень сказал, что нужна глобальная цель, к которой нужно стремиться всей душой. Лучше — недостижимая. То есть, достижимая, но отдаленная. Сечешь?

Шумер кивнул.

— Это сильно. И какая у тебя цель?

— До нее еще далеко, — сказала Людочка. — Но, знаешь, я вот в это поверила, и мне совсем не скучно. Нисколечки. Жизнь стала, как полет.

— То есть, я — не твоя цель? — спросил Шумер.

Ответить Людочке не дал осторожный стук в дверь.

— Можно?

Петр одним глазом заглянул в щель.

— Можно, — сказал Шумер.

— Воркуете?

Петр со свернутой постелью втиснулся в комнатку, сделав ее крохотной и тесной. Он повернулся, стукнувшись о комод, видимо, выбирая, куда положить принесенные полушубок и отцовское пальто, затем шагнул к стулу у окна и свалил их там.

— Ой, вы с поезда! — узнала его Людочка.

— Петр, — подал руку Петр.

— Очень приятно.

— Ночью холодно, — сказал Петр, повернув голову. — А у вас тут, смотрю, гамак.

— Сережа на нем спал, — сказала Людочка, прижимаясь к Шумеру.

— Это понятно.

Людочка, видимо, посчитала комментарий оскорбительным.

— Сережа просто особенный.

Шумер видел, что Петр с трудом сдерживает ухмылку.

— Я согласен, не возражаю. Но ему есть, куда стремиться. Мы с ним поспорили вчера насчет доброты в людях, так он просто и чрезвычайно добр.

Людочка нахмурилась.

— Не понимаю вас.

— А-а, — махнул рукой Петр, — не обращайте… — Он посмотрел на Шумера. — Здесь вымыться можно?

— Умывальник на кухне, — сказала Людочка.

— И все?

— Еще есть баня, но она работает с полудня, — сказал Шумер. — По вторникам, четвергам и пятницам.

— Вот это и надо менять! — недовольно сказал Петр. — Люди меняются, когда видят, что что-то меняется ради них. Многого ведь не нужно. О, — он подхватил полотенце с олимпийскими кольцами, — я возьму?

— Конечно, — улыбнулся Шумер. — Сейчас ты стал добрее?

— В смысле?

— Ну, ты получил что-то, что сделало твою жизнь лучше. Разве ты и сам сейчас не должен сделаться лучше?

— Вы про полотенце, что ли?

— Конечно.

Петр поднялся.

— Это другое, — он перекинул полотенце через плечо. Оно было похоже на заплатку. — Я вам про то, что без реальных подвижек по условиям существования никто про доброту даже заикаться не станет. Чего бы, блин, водопровод не провести?

— Кому? — спросил Шумер.

— Людям!

— Я про то, кто должен его проводить.

— Городское начальство, — сказал Петр.

— То есть, сами люди?

— Нет, вы должны их к этому подтолкнуть.

— Людей или начальство? — спросил Шумер.

— Да идите вы!

Сердитый Петр вышел в коридор. Судя по тому, что на кухне вовсю звенел язычок умывальника и шумели дети, водные процедуры для него пока откладывались.

— Сереж, а тут кормят? — спросила Людочка.

— Ну, завтрак мне обещали, так что разделим на троих.

— И на Петра? — удивилась Людочка.

— Он тоже претендует на апостола, — сказал Шумер.

— Он только ругается.

— Такой человек.

— Сереж, ты все же слишком добрый, — Людочка поцеловала его в плечо. — Ты многое можешь…

— Совсем немногое.

— Не ври, я знаю, — девушка запустила пальцы в спутанные волосы Шумера, повела ноготками сквозь прядки. — Ты со способностями. Но нам нужно переехать. Здесь шумно и без удобств. Как ты будешь работать?

— Я неприхотлив.

— Я тоже, — сказала Людочка. — Но ты же хочешь, чтобы люди за тобой шли. А если они увидят тебя в этих старых брюках, в этой футболке, не стриженного, меня без колготок, знаешь, что подумают? Подумают, сапожник без сапог. Зовет людей строить новый мир, а сам ничего в жизни не умеет.

— Так я не за сапогами зову.

— И кто тогда за тобой пойдет? Люди ведь сначала погонятся исключительно за сапогами. Людям сапоги нужны.

Шумер приобнял Людочку.

— Тогда они ничего не увидят, кроме сапог, — шепнул он ей на ушко.

— Сереж, ты у меня все-таки тупенький, — сказала Людочка.

Шумер улыбнулся.

— А ты — не первая, кто так говорит.

— А вот это — обидно.

Людочка дернула плечом, встала и отошла к окну, попутно отпихнув пальто с полушубком. Говорить стало не о чем. Шумер же задумался о том, почему женщины рядом с ним обязательно пытаются показать себя с худшей стороны. Статистика у него была богатая. Четыре из пяти непременно желали командовать. Некоторые напрямик, другие, обволакивая, исподволь, третьи — предлагая в обмен свое общество и, соответственно, тело. А пятая из пяти неизменно случалась жертвенной овечкой, готовой всюду следовать за своим господином, без соображения, без протеста, без воли.

Конечно, за ним шли и другие женщины, но они обычно находили свое счастье в других мужчинах, предпочитая простое и понятное бытие эфемерным призракам Шумера. Да, подумал он с горечью, я — продавец призраков. Я продаю мечту. Человеческую мечту — человечеству. А оно ахает, говорит: да-да-да! — и встает в очередь за сапогами. Или за гречкой. Или за жилплощадью.

И вот ты уже машешь в одиночестве: сюда! Сюда! А тебе цыкают: уймись, малахольный. Новый мир — не новые сапоги.

— Что, заждались?

Петр вошел в комнатку, вытирая полотенцем голову. С головы капало.

— Петр! — кинулась к нему Людочка. — Хоть ты скажи ему, что он поступает неправильно!

— Это про что?

Петр задержал руки девушки в своих руках несколько дольше, чем того требовал момент. Пожалуй, он был даже не прочь обнять Людочку, но в присутствии Шумера это выглядело сомнительным действием.

— Сережа не понимает, что для любой работы необходимы условия. Пусть мы и апостолы, но нам же нужно что-то есть, во что-то одеваться!

Петр посмотрел на Шумера, с закрытыми глазами откинувшегося к стене.

— Все он понимает, — сказал он. — Он просто нас испытывает. Он же должен убедиться, что мы не расколемся при первом же шухере.

— Шухере?

— Это из кино, — сказал Шумер.

— Я же говорю, — сказал Петр, — все понимает, все слышит. У него свои соображения, Людочка. Нам до них расти и расти.

Шумер потер лицо ладонями.

— Соображения простые, — сказал он. — Если вы со мной, то не ждите манны небесной. Если вам чего-то не хватает, то я не держу.

— Сереж, — упавшим голосом произнесла Людочка, — это значит, я и поесть не могу попросить?

— Э, у меня есть.

Петр выскочил за дверь и вернулся с тощим оранжевым рюкзачком. Согнувшись, он расстегнул на рюкзачке молнию и выудил из недр нарезанную четвертинку хлеба в целлофановом пакете, длинный огурец и сырок в фольге.

— Петр!

Людочка на радостях чмокнула студента в щеку. Петр словно случайно задержал ладонь на ее талии.

— Это еще с дома.

— Ты — замечательный! — сказала Людочка. — Сереж, ты будешь?

— Нет, вы располагайтесь, — Шумер встал, уступая кровать. — Пойду тоже умоюсь.

Он вышел из комнатки под скрип пружин и деловитое раскладывание на журнале, выдернутом из дедовой подшивки, нехитрой пищи. Мимо него с клеткой проследовала девочка Вика, остановилась, повернулась, закрыла зачем-то один глаз.

— Хотите Хрюню посмотреть?

— Нет, — сказал Шумер.

На кухне брякала посуда. Из большой комнаты шумели телевизионные голоса.

— Он не кусается, — сказала девочка.

Она шагнула к Шумеру и приподняла клетку к его лицу.

— Видите?

— Вижу, — признал Шумер.

В клетке у деревянного, с претензией на лубочный стиль домика копошилось мохнатое существо, облепленное опилками. Никакого внимания на зрителя оно не обращало, целеустремленно выискивая что-то у себя под лапками. Шумеру свинка или свин — как правильно? — напомнила человечество. Тоже ни хрена не надо.

— Извини.

Шумер обогнул девочку. Настроение у него испортилось. И даже не Людочка тут была виновата. Наложилось.

Ведро под умывальником было полно мутной воды, в самом умывальнике, как и следовало догадаться, вода кончилась. Шумер, кривясь, потрогал стерженек-язычок пальцем. Нет, конечно, он мог сделать так, чтобы в пустой емкости вдруг нашлось еще на две пригоршни умыться, но подумал, что и так, и так придется идти к колонке.

— Воды нет, — выглянула из-за печи Галина.

— Я понял. Я схожу.

— Ой, будьте добры. А я вам блинчиков пока напеку.

— Нас трое, — вздохнул Шумер.

— Так я больше напеку, — сказала Галина. — Мне это не сложно, я теста много растворила, а дети плохо едят.

— Спасибо.

Шумер подхватил помойное ведро и, прошагав в туалет, вылил мутную, пенистую воду в дыру. Внизу с шумом плеснуло. Вытерев руки клочком газеты, он вернулся на кухню, сунул жестянку с оседающей на дно грязью на прежнее место.

— Галина, питьевое ведро там у вас?

— Сейчас.

Что-то звякнуло, стукнуло.

— Вы еще Виталика моего возьмите, — перегнулась через печной угол Галина, — покажите ему, откуда брать, если что.

— Хорошо.

Шумер перехватил поданное ведро за ручку.

— Виталик! — крикнула женщина. — Виталик, сходи с Сергеем на колонку.

— Зачем? — спросил из глубины квартиры Виталик.

— Чтобы знать, где вода!

— У меня с двенадцати — смена.

— Еще восьми нет, зараза!

В большой комнате лязгнул пружинами диван. Виталик раздраженно прошлепал в кухню. Он был в спортивных штанах и в серой майке с выцветшим, застиранным рисунком.

— Галя, ты это… — Виталий обиженно выпятил нижнюю губу. — Ты при родственнике все-таки. Я что, не человек?

— Так я любя, — ответила Галина.

— Все равно.

— А я тебе — смотри что, — Галина выловила лопаткой желтый, обжигающе-горячий блин со сковороды и приподняла его в воздух. — Ну-ка, попробуй.

Виталий потянулся губами.

Шумер благоразумно сошел с траектории встречи Виталия и блина. Почти цирковое представление. Блин свисает, золотятся капли масла, повиснув на кромке, и снизу к нему, распахнутый, всплывает рот.

Ам!

Виталий задышал, заиграл лицом, перекатывая ухваченный кусок блина от щеки к щеке.

— Горячо!

— Так головой думай! — Галина отнесла остатки блина в сторону. — Больше не дам.

— Да я так…

— Иди!

Виталий вытер рот тыльной стороной ладони. Кожа на руке его залоснилась.

Шумер одел ботинки. Виталий остался в шлепанцах. Они спустились и вышли из подъезда под усыпанное облаками небо.

— Нам сюда, — Шумер направился по мосткам к ограде.

— Холодновато, — сказал Виталий, грузно семеня следом.

— Не лето.

— Ты это, на Галину ругань особо внимания не обращай. Мы дружно живем. Это она так, от радости.

— Я понял.

Они перешли насыпь, вклинились между дровяников. Окна близких домов были темны. Мигал в высоте красный фонарь на невидимой вышке. Несколько собак, оглядываясь, пробежали мимо обвалившегося сарая, не сближаясь, параллельным с водоносами курсом. Виталий нагнал Шумера и пошел с ним вровень.

— Ночью-то что было? — неуверенно спросил он.

— Ничего.

— А мне приснилось, будто мы всей семьей в дверях стоим, а ты, значит, на кухне. И пошевелиться нельзя. Как зомби.

— Такое бывает, — сказал Шумер, — на новом месте что только не привидится. Волнения, запахи, защитная реакция организма.

— Но, слушай, этот твой знакомый…

— Он съедет.

— А то, знаешь, на кухне — это не то. Мы ходим, а он спит. Я с ночи в трусах, на сушняке, Галина в ночнушке, неудобно как-то.

— Его некуда было, прости. Форс-мажор. Свалился, как снег на голову. Если уж что, то в комнатке разместимся.

Красный сарай с бледно-голубым, подбитым фанерой ларьком-прилипалой повернулся горбатой дощатой изнанкой. Шумер протопал по помосту к пульту, поставил ведро под трубу, выровнял. Включил.

Загудело. Вода хлынула в ведро, едва его не опрокинув.

— Ага, — сказал Виталий. — Это все?

— Да. Бери и неси, — сказал Шумер, отключая напор.

Он подал ведро.

— А ты?

— А я вон, — Шумер кивнул на медленно ковыляющую к помосту старушку с двумя бидончиками — желтым, литра на три, и белым, поменьше, — помогу, пожалуй, бабушке.

— Ну, дело хорошее.

Перед тем, как завернуть за угол, Виталий потоптался с ведром, словно собираясь что-то спросить или уточнить, но так и не решился.

Небо светлело и розовело одновременно. Шумеру захотелось вдруг лечь, как в детстве, на землю или на эти мокрые доски под ногами и смотреть вверх, вызывая в себе ощущение, будто какая-то неведомая сила вот-вот поднимет его в воздух. Нет, даже поднимает, приближает к себе, но так неторопливо, что каждый раз не хватает терпения, дыхания, храбрости, и возможный полет срывается в самом начале. Сейчас он, конечно, может спокойно перелететь и на десять, и на двадцать, и на сотню километров, но того тревожно-восторженного чувства ему уже не испытать.

В детстве все было по-другому. Ярче. Чище. Чудесней. Честней. Даже без божественной силы. Впасть что ли в детство?

— Здравствуйте, — сказал Шумер старушке, наконец добравшейся до помоста.

— А ты чего? — остановилась та, подозрительно сморщив лицо. — Никак деньги собираешь за воду? Так я сейчас мигом позвоню, куда следует.

Шумер улыбнулся.

— Я вам помочь хочу.

— Чего? Воды я и сама налью, будто мне кнопку не нажать!

Старушка воинственно поднялась на помост.

— Ну-ка, брысь!

Шумер посторонился.

— Я бы мог поднести. До дома.

Старушка поставила большой бидончик под трубу и покосилась на Шумера. В глазах ее читалось: прохвост!

— Вроде трезвый, а деньгу клянчишь.

— Я бесплатно, — сказал Шумер.

— Ага, видали таких!

Старушка потянулась к пульту.

— Постойте, — Шумер за ручку приподнял бидон к трубе. — Струей же собьет.

— Раньше крючок был, так обломали, — пожаловалась старушка. — А денег у меня нет, напрасно подлизываешься.

Она нажала кнопку. За стенкой загудел насос, вода жахнула в бидон, как из пушки, наполнив его в одну секунду.

— Второй! — попросил Шумер.

Вода перелилась, растекаясь влажным пятном по доскам.

— Ох ти ж.

Старушка помялась, но подала малый бидончик. Шумер наполнил и его.

— Выключайте.

Щелкнула кнопка. Насос заглох. Сделалось тихо. Старушка посмотрела на стоящего в луже неожиданного доброхота.

— Зачем полный налил?

— Я отнесу, — сказал Шумер.

— Это с чего?

— Мне не трудно.

— Тогда иди, — старушка, пропуская Шумера, отступила к стене.

За домами прогудел, простучал по рельсам короткий состав. Зажглось несколько окон. Шумер спустился, стараясь не расплескать. В мокрых ботинках чавкало.

— Прямо, — сказала старушка.

— Я понял.

Бидончики казались невесомыми.

— У вас много кому вода нужна? — спросил Шумер.

— А, так ты оптовик! — догадалась старушка и скомандовала: — Теперь налево. И почем у вас обслуживание?

Шумер повернул, уходя от насыпи в сторону железнодорожной ветки. Песок облепил штанины. Проплыл мимо сарай из серых от времени досок. За сетчатыми дверцами под навесами прятались поленницы и велосипеды. Все выглядело обветшалым, ржавым, потерянным. Под навесы, наверное, хозяева не заглядывали годами. Возможно, и сами хозяев уже в живых не было.

— Я не оптовик, — сказал Шумер. — Вчера я наносил воды жильцам в доме через дорогу, сегодня могу вам.

— Во второй подъезд, — направила его старушка к низкому, давно не штукатуренному домику. — Так ты что, грехи так замаливаешь?

— Почему сразу — грехи?

Старушка скептически чмокнула губами.

— Милый мой! Сколько лет живу, а впервые вижу, чтобы по своей воле кто-то кому-то добро делал. Стой.

Шумер выставил на предподъездную скамейку оба бидона.

— А я делаю.

— Дурной что ли?

— Кто-то же должен.

— Давай-ка присядем, — сказала старушка, запахивая длиннополый плащик и устраиваясь рядом с бидонами, — устала я за тобой гнаться, употела, так ножищами и отмахиваешь. Думаю, сейчас прибавит и скроется, только мою посуду и видели. Садись.

Она похлопала по крашеным доскам скамейки. Шумер улыбнулся и сел. Старушка просунула ему руку под локоть и, как школьница, поболтала ногами в воздухе. На ногах были яркие желтые носки и сандалии.

— Я вот, знаешь, что думаю? Люди в такое добро, как ты его представляешь, давно уже не верят, и, по совести, правильно не верят. Оно только вред несет. И тебе, и тому, кому ты свою помощь предлагаешь.

— И вам? — спросил Шумер.

— И мне. Я разве особенная? Ты слушай, — старушка поддернула его за плечо, чтобы он ниже, как ей было удобнее, пригнул голову. — Во всякой такой вещи, как доброта, основное что?

— Желание?

— Нет.

— Возможность?

— О, господи. Действительно, невелик умом. — Старушка пожевала губами, раздумывая, видимо, стоит ли открывать сидящему рядом с ней балбесу опыт своей жизни. — Ладно, — сказала она, — сделаю тебе доброе дело, за которое потом буду расплачиваться. Запомни: самое главное в доброте — необходимость.

Шумер улыбнулся.

— Я думал об этом.

— Так подумай еще раз. Добро нужно делать только тому, кто в нем нуждается и кто просит тебя о помощи. Иначе это не добро, а потакание собственной гордыне.

— Вот как? Жестко.

— Я, милок, по другому не умею.

— А человек разве может оценить, нужна ли ему помощь?

— Всегда.

Старушка была безапелляционна. Глаза ясные, рот сомкнулся — иное слово клещами не вытащишь. Шумеру стало забавно. Уж не Бугримов ли под старушку представился?

— Значит, и вам…

— Я тебя просила?

— Нет.

— Вот и слушай дальше. Когда ты человеку помогаешь, ты делаешь его не способным справиться с бедой самостоятельно. Твое великодушие становится оправданием его лени, рассеянности, беспутства, глупости. И скоро оба вы становитесь зависимы друг от друга. Ты, помогая ему, тешишь чувство собственного величия и благости. А тот, кому ты помогаешь, упивается своей ничтожностью, лишь бы на него и дальше добро, как манна, сыпалось из твоих рук. Бог же именно потому посылает нам испытания, чтобы мы смогли сами преодолеть их. Нет испытаний непреодолимых…

— Есть люди слабые.

Старушка кивнула.

— Вот слабые тебя и попросят. Тогда и помогай.

— Хорошо, — сказал Шумер. — А если человек не знает, что можно попросить о помощи? Если он не имеет возможности попросить? Если ты видишь, что помощь ему просто необходима, а он этого не осознает?

Старушка сползла со скамейки.

— Все, я отдохнула. Пошли.

— А если со всем человечеством так?

— Бидоны бери.

— Что, нет ответа?

Старушка открыла подъездную дверь. Шумер с бидонами протиснулся мимо нее.

— А как же врачи? — спросил он. — Им тоже осведомляться о допустимости помощи? Или пожарные? Или человек, прыгнувший за несчастным упавшим с моста, ему о гордыне думать или все же спасать?

— Второй этаж.

Шумер, помедлив, раздраженно затопал по ступенькам. Было темно. Лампочка наверху горела, освещая лишь простенок между квартирными дверями. Слабо пахло кошками. Дерево поскрипывало под ногами.

— Все, стой, — сказала старушка, когда Шумер поднялся на площадку.

— Так что? — спросил он. — Что с моими вопросами?

— А ничего, — легко ответила старушка, звеня ключами в кармане плащика. — Чего на глупость отвечать-то? Знаешь такое слово «кадавр»? Это нечто неживое, но неким образом ожившее. Вот и ты, милок, слепил такого кадавра, так еще хочешь, чтобы я за него перед тобой же и оправдывалась.

— Не понял.

Старушка вздохнула и, провернув ключ в замке, открыла перед Шумером квартиру.

— Ох, милок, учиться тебе надо. Тут чего непонятного? Иди за мной.

Шумер шагнул за плащиком в прохладу и в сумерки оклеенной темными обоями прихожей. Из квартирных недр в коридор беззвучно выбежал дымчатый толстый кот и застыл, видимо, потрясенный тем, что вместе с хозяйкой в его мир, на его безраздельные угодья притащилось еще одно существо. Шумер наблюдал эту оторопь в вертикальных зрачках и голубой радужке, но удалить себя не мог.

Да и не хотел.

Кот, словно не веря, мотнул башкой.

— Это Киря мой, — сказала старушка и, расстегивая плащик, толкнула дверь в кухню. — А тебе сюда, милок.

Из двери вывалился прямоугольник солнечного света. Шумер, покачивая бидонами, проследовал в проем. В кухне было чистенько, но совсем голо. Из мебели — стол да шкафчик. Будто и помощь не нужна.

— Ставь на пол, где картонка.

— Не ви… — Шумер развернулся. — А, вижу.

Старушка заглянула, проинспектировала.

— Вот и славно.

— А по поводу кадавра? Что я за глупость сказал?

— А сам не соображаешь? — старушка посмотрела на Шумера ясными глазами. — Ты между бедой и добрым делом неужто совсем различия не делаешь?

— В этом смысле — кадавр?

— В этом, в этом.

— Ну, хорошо, — сказал Шумер. — Хорошо. Беда — это одно, доброе дело — другое. Я действительно несколько переборщил. А с человечеством — что?

Он пропустил кота в кухню. Тот удостоил его ленивым поворотом головы и сунулся обнюхивать бидоны.

— А чего это ты, милок, человечеством озаботился? — удивилась старушка. — За ним уж приглядывают, будь спокоен.

— Кто? Бог?

— А ты неверующий?

Шумер улыбнулся.

— Не простой вопрос.

— Да уж куда проще.

— То есть, вас устраивает, что вокруг творится?

— Перед человечеством, милок, тоже никто не ставит непреодолимых испытаний. И оно, поверь, как-нибудь выкарабкается, если то ему предназначено.

Старушка за рукав отвела его в прихожую.

— Денег, извини, не дам, — сказала она.

Шумер качнул головой.

— Так воды здесь никому не нужно?

Старушка вздохнула.

— Упрямый? Вот так вот хлебом не корми, а дай доброе дело сделать? Здесь народ, извини, собрался поживший, много чего повидавший и наученный ко всяким благодеяниям относиться с подозрительностью, то есть, сразу проверять карманы — нет ли в них чьей чужой руки. Так что обмануть не получится.

— Я и не хочу, — сказал Шумер.

— А чего хочешь-то?

— Честно? Мир изменить.

— А сможется?

— Пока не очень получается, — признал Шумер. — Думаю, дай хоть воды наношу.

— Блаженный, — вынесла вердикт старушка. — Я знала такого, как ты, в точности, только постарше. Серафим Палычем звали. Ух, он по двору нашему носился! Я тогда не здесь жила, на Соболева, если знаешь, где это. Так он дня не пропускал, чтобы что-нибудь по двору не сделать. Говорил, что душа это человеческая. То за детскую площадку возьмется, песочницу сколотит, горку поставит, то клумбы под окнами смастерит, то, значит, оградку у клумб покрасит. То вообще придумал между деревьями флажки праздничные, треугольные повесить. Гирлянду по вечерам включит — чистая красота.

— Разве плохо? — спросил Шумер.

— Да нет. Только когда «камаз» строительный ненароком детскую площадку свернул, Серафим Палыч с ума и сошел.

— Думаете, и я могу также?

— Кто ж тебя, милок, знает? Ты вон за два бидончика убиться готов.

— Ладно, — сказал Шумер, — тогда — до свидания.

Он толкнул дверь.

— Погодь, — сказала старушка, — завтра приходи.

— Зачем?

— Если желание не пройдет, найду я тебе, кому воды натаскать нужно. Правда, может ты еще и дрова рубить умеешь?

— Умею.

— Все, милок, — старушка погладила его по плечу, — завтра с утра будет тебе фронт работ. Нам дрова куда как нужнее.

— Так и живете? — грустно спросил Шумер.

— Так и живем.

— А дети?

— Ты, милок, за собой следи, — сказала, выпроваживая его, старушка. — У детей, какие ни есть, своих проблем полно, осуждать их ты не имеешь права.

Щелкнул хлипкий замок. Шумер постоял на площадке, тряхнул головой, обдумывая последние слова старушки, и спустился вниз.

— Никакого права, — пробормотал он.

Какие все заботливые, когда не надо! Какая бы кровиночка ни была, а не тронь! Эту бы кровиночку к матери в квартиру и носом, носом, как шкодливую животинку. Кто это сделал, кто это сделал? Проблемы у них.

Шумер остановился, зажмурился. Злой что-то я сегодня. Нельзя.

Бугримов ждал его у колонки. Свистнул, привлекая внимание, догнал, пошел рядом, щеголеватый, в джинсах, цветастой рубашке, кожаном пиджаке. Улыбка до ушей.

— Смотрю, по старушкам пошел. Что, молоденькие уже не цепляют?

— Думай, что хочешь.

— У, сердитый. Не все что ли по твоему плану идет?

— Нет у меня плана, — резко ответил Шумер.

— Ну, понятно.

Бугримов на ходу прикурил, отправив погасшую спичку в ведро на подвернувшемся противопожарном щите. Песок элегантно поскрипывал под его желтыми, змеиной кожи мокасинами. Под ботинками Шумера — хрустел.

Пережидая, пока проедет какой-то шальной лесовоз, они остановились у насыпи.

— Как сюрприз-то? — спросил Бугримов, косясь и выдыхая дым.

— Замечательно, — сказал Шумер.

— Трахнул?

Дым сформировался в оплывающее сердечко.

— Нет.

— Это, знаешь, неуважительно, — сказал Бугримов.

Шумер повернулся всем телом.

— По отношению к кому?

— Ко мне, конечно же! Я же, понимаешь, постоянно думаю, чем тебе голову занять, визитер ты мой ненаглядный. Вдруг, думаю, девушка его отвлечет?

— А оставить меня в покое у тебя нет желания?

— Чтобы ты всем воды наносил?

— Хотя бы.

Бугримов скривился.

— Мелковато.

Они перешли дорогу. Шумер, заступая путь, остановился у ограды.

— Я был бы благодарен…

— Да пожалуйста, — поднял руки Бугримов, — здесь я не претендую. Личное пространство есть личное пространство. Номос, как говаривали греки, непреложный закон.

— Чего ждать от тебя еще? — спросил Шумер.

— Не знаю, — Бугримов в одну затяжку докурил сигарету до фильтра. — Была бы фантазия.

Он выщелкнул окурок в воздух, и тот рассыпался крохотным фейерверком.

— Занимался бы своими делами, — вздохнул Шумер, провожая гаснущие искры глазами. — Может, сейчас кто-то подтачивает твою пирамиду власти, а ты со мной возишься. Не боишься, что столкнут с вершины?

Бугримов оскалился.

— Там пигмеи. Самая большая моя проблема — это ты. Чего вот тебе неймется? Видишь же, люди живут, детей растят. Рамки существования, конечно, жесткие, признаю, но это, прости, не я, это они сами себе придумали. Да, да, я только поспособствовал. Водички, скажем, принес. А остальное — они, муравьишки человеческие. Воображение куцее, что поделать. Кроме того, что вкусно есть и сладко спать лучше всего за чужой счет, ничего не сообразили. Скажешь им: вселенная бесконечна, а мозг их это вместить не может. Зачем им вселенная? Они, если и найдут братьев по разуму, то, скорее всего, не поймут, что с ними делать. В лучшем случае приспособят под себя как дешевую рабочую силу. В худшем — ножки с крылышками поотрывают. А скажешь: вы бессмертны, так со скуки и помрут.

Шумер улыбнулся.

— Ну, наговорил.

Бугримов пожал плечами.

— Я просто пытаюсь тебе объяснить, кого ты хочешь потянуть куда-то в светлое будущее. Люди, они по земле ползают. Куда им в светлое будущее? И души у них, извини, в земле и в дерьме. Начерпали. Не поймут они. Или того хуже, поймут и возненавидят. А знаешь, почему? Потому что ты им ничего, кроме духовного роста, предложить не можешь.

Шумер затвердел скулами.

— Неправда.

— Правда, — сказал Бугримов. — Это диалектика. Или дихотомия? Предлагаешь материальное, забудь о духовном. Предлагаешь духовное, с голоду помрешь.

— Пока, — сказал Шумер, отворачиваясь.

— Извини, я к чему, — Бугримов, оставив ограду, мгновенно возник перед ним на мостках. — Пять секунд! В личное пространство не лезу, но у нас сегодня среда? Среда. А я хочу вручить тебе приглашение на пятницу. Я, собственно, ради этого приглашения тебя и караулил. В эту пятницу, в пять часов вечера.

Он сунул в ладонь Шумеру светлую прямоугольную карточку. Над золотым тиснением из цветов и ветвей в строгом строю стояли черные буквы.

«Приглашение».

— Куда? — спросил Шумер.

— На творческий вечер.

— Чей?

— Читай на обороте.

Шумер повернул карточку.

«Приглашаем Вас, — прочитал он, — на творческий вечер великолепного мастера иллюзий, обмана и доверительных отношений Шумерова Сергея Андреевича „Как я всех поимел“. В программе: сеанс разоблачения, зрители и участники предыдущих программ, острые вопросы из зала, концерт на нервах. ДК „Железнодорожник“, улица Железнодорожная, дом 5. Начало: 17—00».

— Придурок.

Шумер поднял глаза.

Бугримов исчез. Долю секунды на досках желтел его мокасин, но и он растаял, подернувшись мелкой рябью.

Шумер повертел карточку и запустил ее в небо. Кувыркаясь, она поднялась выше крыши соседнего, через двор, дома, но легко вернулась обратно и незаметно прилепилась выкинувшему на спину.

У третьего подъезда сидели грайи. Заулыбались соседу.

— Здравствуйте, здравствуйте.

Погода теплом не баловала, и все три грайи были одеты основательно: кто в старенькую куртку, кто в пальто, кто в длинный плащ розового цвета. Платки, вязаные носки. Одна и вовсе надела варежки — пальцы, видимо, мерзли.

Шумер нашел силы улыбнуться.

— Здравствуйте.

— У вас что, новые жильцы? — спросила самая подозрительная. — Вчера, смотрю, своей «газелиной» пол-двора перегородили. Заселялись?

— Заселялись. Родственники, — сказал Шумер.

— По матери что ль?

— По брату отца.

— Это по Олежке-то? — старуха звонко хлопнула ладонью по плащу на коленке. — Ну, понятно! Этот всегда беспутый был! Вот будто и не одних родителей сыновья, — сказала она подругам. — Андрей Всеволодович, помнится, с малых лет уже серьезный, принципиальный, правильный был, а этот…

Во взмахе руки оценка Олега Всеволодовича вышла исчерпывающей.

— Оно да, оно да.

Подруги поджатыми губами и понимающими кивками выразили полное согласие с характеристикой.

— Дети-то, небось, в папеньку.

— А в кого еще? Оба, понятно, в теле, оба, по глазам видно, наглые и с гонором, как родитель, что он, что она.

Слушать старух было противно.

— Извините, я пойду, — сказал Шумер.

— Мы на завтра ведра-то готовим!

— Конечно.

Ему подумалось: странно устроен человек. Всегда готов вспениться дурной мыслью, прорастить зернышко обиды, зависти, неприятия к другому человеку, отравляя самого себя. Почему? Зачем? Или так легче переживать собственное неустроенное положение в настоящем? Глупо. Не легче. Это иллюзия.

Ах, грайи, грайи. По глазам вижу, кто я для них сейчас. Безвольное существо. Тюфяк, пустивший, пригласивший к себе зубастых родственников. Безобидный дурачок, что по первому слову с радостью бросится на помощь. И опять же они считают это слабостью. Всякое безвозмездно сделанное добро считают слабостью. Преференцией на халяву. В их головах просто не укладывается, что такое возможно совершать сознательно. Это промашка, дефект, слабоумие. Они выросли в злом и беспощадном мире, они состарились в нем, они стали его проводниками, плотью от плоти. Разве они могут думать по другому?

Но вопрос-то в том: кто действительно сделал мир таким. Не они ли сами ежедневно и ежечасно? Разве Бугримов появился не из проросшей в них гнилости? Разве он, взобравшийся по их же головам на вершину, сомневался в том, что они эти головы подставят сами? Не их ли сладкие мечты воплощает он собой?

Шумер вздохнул. Я все больше думаю, как Бугримов. Нельзя. Мне тоже так легче? Проще? Очевидней? Но что еще интересно: чьи мечты воплощаю я? Небольшой группы блаженных? Тогда дело мое — швах.

Дверь в квартиру была приоткрыта. На пороге он чуть не подскользнулся — видимо, Виталий, возвращаясь с полным ведром, не смог вписаться аккуратно в проем. Гремел телевизор. На кухне звякала и постукивала посуда. В глубине квартиры звенел детский голосок. «Ты — мой мальчик, я — твоя девочка». Мальчик Вова стоял у холодильника и играл в игру на телефоне.

— Привет, — сказал Шумер, разуваясь.

— Здрасьте.

Мальчишка кивнул, не отрывая глаз от экрана.

— Тебя поставили в угол? — спросил Шумер.

— Не-а, я это…

— Вовка! — крикнула из кухни Галина, не дав сыну договорить. — Ты несешь уже масло?

— Да! — крикнул в ответ Вовка.

Телефон разразился трелью, и мальчишка, сердито выдохнув, открыл холодильник.

— Я из-за тебя уровень не прошел! — сказал он в сторону кухни, достав блюдце с желтым бруском масла.

— Масло неси!

— Несу!

Пропустив Вовку, Шумер шагнул в свою комнатку. Появление его вызвало некоторый эффект — Петр, бледнея, торопливо встал с кровати, на которой сидел вместе с Людочкой, а Людочка с вызовом уставилась на Шумера. В голове промелькнуло, что еще чуть-чуть, и ему заявили бы, что надо стучаться. Впрочем, вид у обоих апостолов был вполне пристойный. Насколько успел заметить Шумер, они только обнимались.

На стуле около кровати стоял небольшой поднос с блинами и двумя пустыми чашками. Чашка для Шумера белела на радиоле, чайник темнел на полу.

— А мы тебя… ждем, — произнес Петр, пряча глаза.

— Позавтракали? — спросил Шумер.

— Да! — сказала Людочка, обхватив себя руками. — А ты?

— Ходил на колонку.

Шумер наклонился и взял блин.

— Ты знаешь, — сказала Людочка, глядя, как он кусает и жует, — Петр мне все рассказал.

Шумер изобразил лицом заинтересованность.

— Что рассказал?

— Все!

— А конкретно?

— Что ты ничего не хочешь делать!

— По-моему, я это прямым текстом…

— Нет, ты хотел меня обмануть! Я ради тебя…

— Что? — спросил Шумер, перестав жевать.

Людочка посмотрела на Петра.

— Я на многое была готова ради тебя. Если бы ты знал, Сережа, с какими приключениями я бежала от Димы!

— Ты рассказывала, — сказал Шумер.

Людочка скривила губы.

— А то, что меня чуть не изнасиловали, рассказывала? Думаешь, я так просто чулки порвала? Там парни пьяные у костра…

— И это я виноват?

— Нет! Но почему ты не хочешь сделать так, чтобы это больше не происходило ни со мной, ни с другими девчонками, которые по глупости или по несчастью сталкиваются с такими ситуациями? Тебе же это не трудно!

— Я хочу, — улыбнулся Шумер.

Людочка хлопнула ресницами.

— Но Петр сказал…

— Я не хочу изменять мир под Петра.

— А под меня? — спросила Людочка.

Шумер качнул головой.

— Не получится.

— Я что, прошу чего-то сверхъестественного?

— Почти. Это долго объяснять.

Шумер наклонился, чтобы взять еще один блин.

— Ой, а что это у тебя?

Людочка отлепила карточку-приглашение у него с футболки.

— Что? — повернулся Шумер.

— «Приглашаем вас на творческий вечер», — прочитала Людочка вслух.

— Это ерунда.

Шумер сделал движение, чтобы отобрать картонку, но Людочка спрятала ее за спиной. От смущения, вызванного появлением свидетеля в комнатке, на лице девушки не осталось и следа, теперь она злилась.

— Ты устраиваешь вечера?

— А можно мне? — спросил Петр, протягивая руку.

— У него творческий вечер, — обвиняюще сказала Людочка, передавая приглашение.

— Это не я устраиваю, — сказал Шумер.

Петр щелкнул по карточке ногтем.

— Интересные дела!

— Нисколько.

— А что это за «участники предыдущих программ»? — спросил Петр, читая текст на обороте. — Мы, получается, не первые или как?

Шумер промолчал.

— Люд, а он — скотина, — сказал Петр.

— А если я тебя превращу во что-нибудь? — прищурившись, спросил Шумер.

Ему была интересна реакция Петра на угрозу. Апостол не подвел. Лицо его на мгновение застыло, а затем расплылось в улыбке.

— Я не уверен, что начинать свою деятельность в городе с наказания верного апостола…

Шумер рассмеялся, не дожидаясь окончания фразы.

— Петр! Ты ли верный апостол?

Взгляд Петра метнулся к Людочке.

— Я…

— Да-да, — сказал Шумер.

— Идеологически — я полностью на твой стороне.

— Мы верны тебе, Сережа, — сказала Людочка, встав рядом с Петром. — Ты можешь на нас рассчитывать.

— Могу?

— Да пожалуйста! — сказал Петр.

— Хорошо, — Шумер открыл дверь. — Выходим.

— Куда? — заморгал Петр.

— Сережа, я без чулок! — сказала Людочка.

Шумер улыбнулся.

— Вы же хотите изменить мир?

— Сережа, я простыну, — капризно надула губу Людочка. — В конце концов, это март. Какой я буду помощник, если заболею? А не дай бог серьезно? Тебе придется меня лечить, ухаживать за мной.

— Петр поухаживает.

Наступила неловкая пауза.

— Вот еще! — фыркнул Петр и вывалился в коридор.

Шумер подумал, что раньше никто не требовал у него чулок, как Людочка, и не вставал в воинственную оппозицию, как Петр. По крайней мере, в первые дни. Может, это общее настроение такое? А может, он просто избавился от присущего ему раньше благодушия и огрубел, стал тверже, жестче. Люди это чувствуют и, соответственно, меняются ему под стать. Какой мессия, такие и апостолы.

Ах, попытка номер три!

Оглушительный провал. С треском. И все равно — самая лучшая попытка! То ощущение близких перемен, светлого будущего до сих пор отзывается волной мурашек. Как сейчас: окно опущено, ветер врывается в купе, теребя занавески, воротнички, косынки, дышит на раскрасневшиеся лица. Ароматы лета, конца мая плывут по вагону.

Стучат колеса.

— Сергей Андреевич, а правда, все так и будет?

Он весел, он полон романтической ерунды. Где-то на дне души он держит страх, что ничего не получится. Держит. Душит.

— Правда.

— И мы будем жить так, как вы говорите?

— Обязательно! Я в это верю! И вы верьте!

— Мы верим!

Он вздымает указательный палец.

— И это правильно.

Смех. Улыбки. Бренчит гитара.

Паровоз летит вперед, жизнь летит, кажется, они догоняют свои мечты, еще чуть-чуть, еще, отрыв! Следующая остановка — Пустов.

Шумер вздохнул. Нет, это были совсем другие мальчишки и девчонки. Таких уже не найти. Они знали, что мечты достигаются только трудом, на жилах и на зубах. Впрочем, и мечты у них были другие. Правильные. Его мечты.

А о чем мечтает Людочка?

— Сережа!

— Сейчас.

Шумер выдвинул верхний ящик комода и достал оттуда коробочку с чулками. Людочка выхватила ее и завертела в руках.

— Двадцать ден, Сережа!

— И что?

— Слишком тонкие.

— Других нет.

— И это колготки!

Сказано было так, словно Шумер совершил нечто навсегда непоправимое. Возможно, подсунул дохлую крысу.

— Есть разница? — спросил он.

Людочка посмотрела на него большими глазами.

— Сережа! — затрясла она коробочкой. — Чулки — это утонченность и шик. Чулки — для обворожительных и уверенных в себе женщин. А колготки — это детский сад. Если, конечно, не от Кардена. Но это не от Кардена, это какое-то…

Людочка сощурилась, пытаясь прочитать буквы.

— Фи…

— Филодоро, — сказал Шумер.

— Ну!

Шумер выдвинул ящик на полную.

— Смотри!

— Зачем мне смотреть, Сережа? — спросила Людочка. — Ты же сам их только что сотворил! Но из вредности…

— Из вредности?

— Хорошо, из-за невнимательности, которая свойственна даже тебе, ты сотворил не то, что нужно. Пожалуйста, попробуй еще.

— Еще?

Какой несусветной чушью я занимаюсь, подумал вдруг Шумер. Чулки. Колготки. Грустно. Наверное, так случается со всеми, кто жалеет о прошлом и живет им в будущем. Наказание нисходит в виде посланных тебе людей, которые осознанно или неосознанно все твои усилия превращают…

Вот хотя бы в страдание по чулкам и превращают.

— Людочка, — спросил Шумер, глядя в ясные, молодые глаза, — а какая тебе разница?

Людочка хлопнула ресницами.

Видимо, он вложил в вопрос толику той силы, что позволяла ему срывать с мест людей, потому что лицо у девушки сначала напряглось, на мгновение осветилось мыслью, а затем вдруг погасло, как лампочка, словно мысль эта бабочкой, ветерком упорхнула из головы.

— Что? — спросила она, плавая взглядом где-то в себе.

— Колготки не сгодятся?

Людочка кивнула.

— Сгодятся, — она прижала коробочку к груди. — Это не важно. Я готова.

— К чему?

— Идти.

— А надеть?

— Это не нужно.

Механизм, существо без мысли, Людочка вышла в коридор и вручила коробочку стоящему у двери Петру. Дальше она, без обуви, без пальто, двинулась из квартиры на лестничную площадку.

— Не понял, — сказал Петр. — Я такое не ношу. Это женское.

— Надо идти, — коротко обернулась Людочка.

— Куда?

Ответа не последовало. Петр посмотрел на Шумера. Лицо его сделалось злым.

— Вот так вот, Сергей Андреевич? Круто! Не получилось убедить, так гипнозом человека к себе привязали?

— Это случайно, — сказал Шумер.

— Я вижу.

Петр выскочил за Людочкой и завел ее обратно. Наклонился, подал ей туфельки, сбегал в комнату за пальто.

— Ненавижу, — процедил он мимоходом.

Шумер кивнул.

— То есть, ты отказываешься от меня?

— Нет.

Петр, как маленькой, помог Людочке надеть пальто — просунул одну и другую руки в рукава, присев, застегнул пуговицы.

— Ты можешь идти, куда хочешь, — сказал Шумер Петру.

— Я должна идти, — сказала Людочка.

Петр выпрямился.

— Я уведу ее с собой.

Он взял девушку за руку.

— Куда? — улыбнулся Шумер.

— Не знаю, к себе.

— В общежитие?

— Да!

— Нет-нет-нет! — замотала головой Людочка. — Я должна быть здесь.

— Люда! — Петр встряхнул девушку. — Люда, очнись! Ты ему ничего не должна. Он просто манипулятор. Псих. Он думает только о себе.

— Я с Сережей, — тихо сказала Людочка.

Петр шагнул к Шумеру. Руки его сжались в кулаки.

— Расколдуй ее! — сквозь зубы, произнес он.

— К вечеру пройдет, — сказал Шумер. — Прости, я на мгновение утратил контроль. Пойми, иногда это происходит непроизвольно.

— Как мочеиспускание?

— Почти.

Виталик, появившийся в коридоре, присвистнул.

— Ну, вы это… нашли место. Давайте-ка вы с собраниями не здесь, — сказал он, скрываясь в туалете.

— Да, — сказал Шумер, накидывая пальто, — пойдемте. Людочка.

Он посторонился, и девушка, постукивая туфельками, вышла первой. Петр, брякнув в косяк кулаком, пошел за ней. Шумер помедлил. Он не знал, правильно ли поступает. Хотелось, чтобы и Петр, и Людочка последовали за ним сами. А получилось? Получилось, что оба они в той или иной мере действуют по принуждению.

О, здравствуй, новый мир и новые человеческие отношения!

Есть ли в этом его вина? Несомненно. Я есть начало и конец. Но и апостольская вина не подлежит сомнению. Как они следуют ему? Что они сделали, чтобы идти по новому пути? Ответ: ничего. Странные люди. Даже на уборку мусора приходится выгонять, словно это ему, а не им нужно. А если им это не нужно, чего же они ищут рядом со мной? Кажется, он честно их предупредил.

Шумер сморщился, помял ладонями лицо, приводя себя в должное состояние. Передернул плечами, прикрыл за собой входную дверь.

Оба апостола ждали его на мостках. Петр колупал носком ботинка какой-то сучок, Людочка смотрела через двор пустым взглядом. С лавочки третьего подъезда с любопытством пялились на них укутанные в платки грайи.

Шумер выдернул из кармана пальто черные мусорные мешки.

— Разбираем, — сказал он, вручая один мешок Петру. — Твой участок будет торцевой. До сараев все твое. Людочка…

Девушка повернулась, лицо ее вспыхнуло радостным узнаванием.

— Сережа!

— Твое место уборки — этот двор, — сказал Шумер, всовывая полиэтилен в тонкие пальцы. — Весь мусор, пробки, окурки, стекло…

Он достал из другого кармана матерчатые перчатки.

— Мне тоже, — мрачно сказал Петр.

— Пожалуйста.

Получив перчатки, Петр хмыкнул.

— Мне опять понадобился лишь кусок ткани.

— Именно, — улыбнулся Шумер. — Я буду на другой стороне, у дороги.

— То есть, мы просто собираем мусор? — уточнил Петр.

— Да.

— И мир изменится?

— Станет чище. Людочка, ты все поняла?

— Да, Сережа! — отозвалась девушка.

Перчатки на руки она так и не надела. Шумеру пришлось сделать это самому. Петр, оглядываясь, ушел за забор.

— А если мешок кончится? — крикнул он оттуда.

— Я дам следующий.

Петр издал горловой звук, должный, видимо, означать возмущение тем, что мешков у Шумера всегда в достатке.

— Сережа.

— Да? — Шумер переключил внимание на Людочку.

— А ты будешь рядом?

— Я буду у дороги.

— Ой! — Людочка присела и подняла оббитое бутылочное горлышко. — Смотри, Сережа! Это же мусор!

— Правильно, — сказал Шумер. — Собирай в мешок.

— А вон проволока!

— Ее тоже.

Шумер двинулся по мосткам.

— Сережа.

Он оглянулся.

— А мне откуда начинать? — спросила Людочка.

Голые коленки выглядели беззащитно.

— Лучше с дальнего края.

— Хорошо.

Меньше всего Шумеру хотелось, чтобы какая-либо грайя стала задавать вопросы. Ну, решили люди убрать твой двор с окурками из советских времен еще, прояви терпение, прояви такт, для тебя же в конечном счете стараются. Не в настроении они, может быть, отвечать. Но нет, не пронесло.

— Вы, значит, и мусор собираете? — спросила одна из старух.

Шумера слегка повело вбок. Он приостановился на секунду, будто подвергшийся неумелой атаке гоплит, мазнул взглядом по сведенным от любопытства морщинистым лицам, вздохнул:

— Да.

И пошел дальше.

Столько лет, думалось ему. Они ведь жили здесь. Почему не выйти хотя бы пять, хотя бы десять лет назад. Почему бы не уделять своему маленькому двору раз в неделю всего десять минут в день? Сложно? Сидят. Сидеть не сложно, взять целлофановый пакет сложно. Были же субботники, воскресники, дни чистоты. Никому не нужно оказалось, так что ли? А теперь смотрят, ахают. Как вот с вами быть? Как быть со всеми вами?

Впрочем, метров двадцать пройдя внаклонку, Шумер смягчился.

Простая, монотонная работа почему-то всегда делала его спокойней, подталкивая к неторопливой созерцательности. В мешок отправлялись осколки стекла, пробки и язычки от бутылок, обрывки фольги, гвозди, автобусные билеты, мятые рекламные листки, раскисший спичечный коробок, сломанная аудиокассета, магнитная лента из нее, куски резины, грязный пластиковый поплавок, карандаш, несколько разнокалиберных гаек.

Это я виноват, думал Шумер, отбрасывая к забору камешки. Я не смог, не научил, не показал пример. Сейчас показываю. Пусть смотрят. Жалко, что это все элементарные вещи, до которых с возрастом, пожалуй, можно дойти и самому. Но ничего. Сначала нас будет мало. Сначала буду я, будут Петр и Людочка. Скоро, возможно, останусь я один. Думаю, это очевидно. Но ничего, ничего.

Разве учить человечество чему-то новому — легкий путь? Разве менять в человеке то, к чему он привык, и что не правильно, не требует терпения и кропотливого труда? Вот я, вот труд, внутри меня — целый океан терпения.

Шумер подобрал шприц и сунул его в мешок. Туда же отправились мятая пивная банка, целая стеклянная бутылка и обрывок пластиковой ленты.

Постепенно он ушел за второй и за третий дом в направлении лесозавода. Мусора было много. Мешок наполнился, и Шумер, связав его горловину, отставил его к щелястому забору. Вздохнул, достал следующий мешок и с пустого пространства перед лесозаводом перешел на противоположную сторону насыпи.

Что я не использовал? — спросил он себя.

Все, что можно. Все, о чем рассказал Веронике Михайловне, я испробовал. Я пытался увлечь людей чудом, я пытался учить их, как человек, через которого с ними говорит Бог, но они быстро забыли или отринули мои слова. Я приходил к ним с верными помощниками, но через какое-то время даже помощники отказывались от меня. Я пытался брать их количеством, десантом в четыреста с лишним человек — люди уходили, как в песок, пропадали, растворялись, менялись, забывая самих же себя и данные себе обещания.

Обещания мне, ладно, не в счет.

Я никогда не признаюсь Бугримову, но четвертое возвращение было возвращением под знаком слабости и отчаяния. У меня не было ни плана, ни сил что-либо изменить. Я успокаивал себя тем, что ищу слабые места. И нашел.

Свое слабое место.

Почему я вернулся снова? На этот вопрос как раз очень легко ответить. Я должен. Я не перестану. Просто теперь я окончательно утвердился в том, что человечество не готово пока меняться. Не готово. Можно даже большими буквами. Плакатно. Инверсионным следом в небе.

Не готово.

Шумер кивнул и, присев, выбрал из земли осколки стекла. Вынимая особо каверзный осколок, он порезал пальцы и несколько секунд кропил насыпь кровью. Потом рана затянулась. Шумер не обратил на это внимания. Он подобрал и бросил в мешок картонную упаковку сока, за ней — обрывок ткани, видимо, от перчатки или шарфа, а следом — пуговицу и резиновую подошву.

Да, подумалось ему, это горькое понимание.

Люди не готовы ни помогать друг другу, ни думать о друг друге, ни делать добро в промышленных масштабах. Это, в сущности, нормально. Они не делали этого никогда. Во всяком случае, на его памяти. А когда ты понимаешь, что любые твои действия имеют только отдаленную перспективу, ты, как ни странно, успокаиваешься и начинаешь мыслить трезво.

Пусть человечество не готово. Это не страшно. Это рабочий материал. Значит, что? Я подготовлю его. Медленно, терпеливо, без прямого вмешательства. Как?

А как простой человек.

Шумер улыбнулся и собрал в мешок целый выводок пластиковых стаканчиков и черенок от алюминиевой ложки. И не стоит полагать, будто простой человек совершенно ни на что не влияет. Смешно. С него все и начинается.

Просто я буду делать то, что будет постепенно, исподволь менять их мысли, приоритеты, жизнь. Например, убирать мусор. Носить воду. Колоть дрова. Хорошие, бескорыстные поступки у всех на виду. Чем плохо?

Если бы это шло от меня как от мессии или уникума, мальчика-гипнотизера, пророка, то люди невольно стали бы отделять меня от себя. Кто они? Обычные обыватели, жители, городское население. Куда им за мессией гнаться? Мессия еще слов нагородит, пойми потом, что кому и в каком смысле. Там свои, мессианские, тараканы.

Кроме того, мессия может себе позволить жить так, как, собственно, и призывает. Ему положено. И вообще, в его силах. Другим, чтобы так жить, извините, никаких здоровья и терпения не хватит.

А вот когда я, простой человек, Сергей Андреевич Шумеров, живущий с многочисленными родственниками в одной квартире старого дома…

Сработает. Не сразу, наверное, но должно.

Изо дня в день, из ночи в ночь, трудно, взвою, наверное, месяц или два спустя, а через полгода еще взвою, но важно не сделаться этаким городским сумасшедшим, Бугримов уж постарается, когда сообразит.

Шумер завязал очередной мешок, поставил, чтобы не завалился.

Он работал еще с час, в конце концов, покинув старый лесозаводской район и незаметно добравшись до асфальтовой дорожки, которой буквально день назад шел от вокзала к дому. В конце ее забелел ларек с выпечкой, и Шумер решил, что на сегодня хватит. Он выпрямился, подхватил мешок и, чувствуя, как боль мягко перекатывается в плечах и в пояснице, медленно двинулся обратно.

Небо темнело, собираясь, видимо, промочить землю.

Мешков всего набралось шесть, один неполный. Не пожалев времени, Шумер всех их перенес к забору у торца, выстроив черным караулом. Должны же здесь мусор вывозить. Хотя бы раз в неделю.

И Петр, и Людочка ждали его на лавочке у подъезда. Людочка, похоже, оклемалась, отошла от его воздействия и смотрела теперь, презрительно щуря глаза. Мешок ее стоял в центре двора, заполненный наполовину. Мешка Петра видно не было.

— Ну, как вы? — спросил Шумер, подойдя.

— Ты — мерзавец, — сразу же заявила Людочка. — Я тебе что, кукла? У меня чувства есть!

— Я все ей рассказал, — сказал Петр, старательно обнимая девушку за плечи.

— Нечего рассказывать, — улыбнулся Шумер. — Это вышло случайно.

Людочку выстрелило вверх.

— А что у тебя еще случается случайно, Сережа? Может, мы все тут пляшем под твою дудочку? А ты весь такой загадочный…

— Он — никто, — сказал Петр.

Шумер посмотрел в его глаза.

— Ты хочешь уйти?

Петр поднялся вслед за Людочкой.

— Я выкинул твой мешок, — с вызовом сказал он.

— Я понял, — кивнул Шумер.

— И я следил за тобой, — сказал Петр с усмешкой. — Ты действительно собирал мусор. Сначала по этой стороне дороги, потом — по той. Просто — руками. Как обычный человек.

— И что?

— Это значит, что ты вовсе не мессия!

— А кто же?

— Чревовещатель, манипулятор, человек с гипнотическим даром, возомнивший, что может командовать людьми.

— Сумасшедший! — крикнула Людочка.

Она влепила Шумеру пощечину, не удержалась. Этого и следовало ожидать. Куда ж без пощечины?

— Спасибо, — сказал Шумер, чувствуя всплеск тепла в щеке.

— Мерзавец!

От нового взмаха рукой Шумер уклонился.

— Достаточно.

— Действительно, — Петр, взяв главенство над Людочкой, мягко отодвинул ее к лавке. — Мы же не звери, в отличие от него.

— Я ему поверила! — надрывно сообщила Людочка всему двору.

— Я тоже, — сказал Петр, — я тоже.

Шумер улыбнулся.

— Я не стану вас останавливать.

— Больно надо!

Крик Людочки взвился вверх, дрогнули стекла в окнах вторых этажей.

Однако, акустика, подумал Шумер, слушая звенящий отзвук. Он обрадовался, что грайи взяли перерыв в препровождении жизни у подъезда и то ли чаевничали, то ли обедали, то ли отправились на недолгий сон. Потом он подумал, что сейчас они должно быть торопливо одеваются, досадуя, что начало скандала прошло мимо их глаз и ушей. Ах, успеть бы, успеть бы к продолжению! — наверное, копошится в их засушенных головенках. Глупые старухи!

Он поморщился, злясь на себя.

Что-то я разошелся. С таким человеколюбием человечество не изменишь. А вот глупостей наделаешь. И самая большая — бегство.

Шумер обошел Петра и сел на лавку. Сложил руки на коленях.

— И куда вы дальше?

— Ко мне, — быстро сказал Петр, усаживаясь напротив и усаживая рядом Людочку.

— Уже сейчас?

— Да.

— Нет, — сказала девушка.

Они обменялись взглядами.

— Люд, мы же договорились, — сказал Петр, глазами показывая на Шумера.

Что, наверное, значило: не при нем.

— Я лучше обратно, в Телегин, — Людочка поднялась и сунула руки в карманы юбки.

Вид у нее сделался вызывающе-независимый, неприкаянный. Петра проняло.

— К Димочке своему? — оскалился он.

— Да!

— У тебя же денег нет.

— Заработаю! — огрызнулась Людочка.

— Как ты заработаешь?

— Как все!

Петр зло рассмеялся.

— Понятно-понятно. Ножки врозь?

— Ты!

Пожалуй, Петр заслужил свою пощечину, но Шумер встал между ними, и ногти Людочки царапнули его по уху.

— Ой!

— Вот, — не обращая внимания на испуг в Людочкиных глазах, он протянул ей кулак мятых бумажек, — этого должно хватить.

— Сережа…

— Видишь? — возник сбоку Петр. — Он хочет нас поссорить!

Шумер улыбнулся.

— Зачем?

— Затем, чтобы я…

Петр замялся, но Шумер позволил его желанию прорасти словами. В конце концов, это была правда.

— …чтобы я не смог трахнуть тебя!

— Что?

Людочка попыталась достать Петра через плечо Шумера.

— Тебе только это и нужно?

Петр моргнул.

— Это не я, — сказал он.

— А кто?

Людочка обогнула Шумера, Петр снова отшагнул за него, оставляя препятствие между собой и девушкой.

— Он! — кивнул на Шумера Петр. — Он же мастер манипуляций! Он заставил меня сказать это! Я хотел другое!

Людочка остановилась.

— Сережа…

— Да, — сказал Шумер, глядя девушке в глаза.

— Скажи честно, ты — бог?

— Не знаю.

— Значит, ты ничего не можешь?

— Почему? — улыбнулся Шумер.

— Ты не показал нам ни одного чуда, Сережа. Как же мы можем в тебя верить и следовать за тобой?

— Кстати, да, — сказал Петр, не забывая держать с Людочкой дистанцию. — Уж для своих апостолов ты мог бы сделать исключение.

— А в поезде?

Петр с сомнением фыркнул, а Людочка качнула головой.

— Это был гипноз.

— А это? — тряхнул кулаком Шумер.

Людочка осторожно вытянула из его пальцев несколько мятых сторублевых купюр.

— Ты просто нашел их, — сказала она, проверяя их на свет. — В мусоре.

— Но это ли не чудо?

— Сережа, чудеса — это чудеса.

— Ты должен кого-нибудь оживить! — загораясь мыслью, подсказал Петр. — Это будет по-честному. Ночью мы идем на кладбище, и ты поднимаешь мертвеца.

— Какого мертвеца?

— Лучше того, что постарше. Годичной давности хотя бы.

— Зачем? — спросил Шумер.

— Это будет чудо. Настоящее. Без обмана.

— У чуда должен быть смысл.

— А мы, Сережа? — удивилась Людочка. — Разве мы тебе не нужны? Ты же хочешь, чтоб мы в тебя поверили?

Шумер вздохнул.

— Это на самом деле забавно, — сказал он, помолчав. — Как легко вы все перевернули с ног на голову. Только это не я, а вы должны мне доказывать, что достойны быть моими учениками, сподвижниками, апостолами. Не я, а вы должны из кожи вон лезть, чтобы оказаться рядом и слушать меня, ловить каждое слово. И не вы мне, а я вам должен быть нужен больше самой жизни, потому что я есть обещание жизни новой.

Шумер пожал плечами.

— Почему вдруг я вам, как детям, должен устраивать представления, чтобы вы оценили, стоит ли вам верить в меня, я не понимаю.

— А вдруг ты обманщик, Сережа? — сказала Людочка. — Как я пойму твою новую жизнь?

Шумер, шагнув, коснулся пальцем югославской рубашки-поло на девушке в районе сердца.

— Новая жизнь — здесь, — сказал он. — Всегда была и будет здесь. Возможно, ты могла чувствовать тоску по ней или желание все изменить. Тогда у тебя есть шанс найти ее в себе. Если же нет, то ничего и не получится.

— Ты отказываешься от меня, Сережа?

Шумер отступил к подъездной двери и развел руками.

— Решай сама.

Петр криво усмехнулся.

— То есть, чудес не будет?

— Ты мусор не убрал, — сказал ему Шумер.

— Это обязательное условие? — крикнул Петр в ему в спину.

Шумер не ответил.

— Вся наша жизнь — мусор! — догнало его уже на лестнице.

Он чуть не вернулся и не ответил: «Смотря чья». Сдержался. Вот оно, подумалось ему горько. Они отвыкли что-то делать искренне и безвоздмездно. Даже со мной они готовы идти, только предварительно получив гарантии. Вынь им да положь чулки, положение, деньги, власть. Или вот чудо. А нужно оно им? Изменит ли оно их? Нет, как интересно…

Шумер вошел в квартиру, мимоходом взъерошив волосы стоящему у туалета Вове. Вова дернул плечом. Он играл в игру на телефоне.

— Сергей Андреевич? — выглянула из большой комнаты Галина. — Как блинчики мои?

— Вкусные, — сказал Шумер.

— А девушке вашей понравились?

Шумер посмотрел на родственницу, раздумывая над ответом.

— Она ушла, — сказал он наконец.

Галина изменилась в лице.

— Вы не шутите?

— Нет, почему я должен шутить? Она ушла, ей так лучше, ей нужны чулки, деньги, билет на поезд. В общем, мы разошлись.

— Ну и правильно, — подал голос Виталий. — Как только у бабы начинаются претензии к мужику, значит, все, любовью и не пахнет, сворачивай лавочку.

— Молчи уж, — сказала ему жена.

— Видишь? У тебя не претензия, у тебя совет.

— Я хочу полежать, — сказал Шумер, — прошу меня не беспокоить.

— Но телевизор-то можно?

— Как хотите.

Шумер закрыл за собой дверь и в пальто рухнул на кровать.

Странное было чувство. Ну, предали. Предали… Набились в апостолы и предали. Чужие люди. И двух дней вместе не провели. Чего переживать? Он не хотел их с самого начала. Это все Бугримов…

Сбросив ботинки, он зарылся лицом в подушку.

Я не о том. Не о том. Была какая-то забавная мысль. А! Шумер перевернулся на спину и уставился в потолок в пожелтевшей побелке. Улыбка снова появилась на его губах. Да, я думал о том, что интересно получилось бы, выкатывай человечество список претензий и желаний всякой божественной силе перед тем, как перейти под ее начало. То есть, схожу я, допустим с поезда на перрон, а там уже толпа, настороженная, притихшая, смотрит многоглазо, оценивающе, хорош ли я собой, соответствую ли представлениям. Дальше все это пестрое сборище, как ложноножку, выбрасывает вперед своего представителя, и тот, покашляв от волнения и избегая смотреть мне в глаза, упитанный такой дяденька, усатый, разворачивает длинный-длинный список требований и пожеланий.

«Значится так, господин хороший, если вы желаете повести нас в новый мир, в кущи там или еще куда, то мы, конечно, с радостью, но, во-первых…». И двести тридцать три пункта. Или больше. В общем, бабам — чулки, детям — мороженое, всем остальным — прочие радости, а также доказательства божественной силы, то есть, собственно, чудеса, воскрешение мертвецов, исцеление убогих, непорочное искусственное зачатие, иллюминация и спецэффекты. И они еще посмотрят, устраивают их эти чудеса или нет. Для этого предусмотрено голосование, где решение принимается простым большинством. Их, кстати, на встрече специально присутствует нечетное количество, чтобы было проще определиться. Так-то, господин хороший.

За стенкой забухтел телевизор.

Глупость же, подумал Шумер. Хотя, конечно, вполне человеческая глупость. Эгоцентризм во всей красе. Не я должен Богу, а Бог мне. Сначала он, а я потом. А вот когда молнией по темечку за такое одного-другого до смерти шандарахнет, тогда остальные от страха весь этот список, выхватывая друг у друга изо рта, сожрут.

«Господин Бог, не велите казнить, обознались, по скудоумию полагали…»

Конечно, вздохнул Шумер, по-хорошему, так и надо. За неследование моему пути — кнут, огонь и кары небесные. За веру и усердие — награда в виде… Возвышения? Вознесения? Записи в архангельское войско? Но нужно мне это войско? Ведь нет. И что делать, если люди, допустим, привыкли жить в наказании? Что делать, если они притерпелись и даже нашли в наказании прелесть существования? Вот как сейчас. Гадко живут, скудно и бессмысленно живут, кирпичиками в Бугримовскую пирамиду встроены, а все им мнится, что так и надо, что так и хорошо, соседей бы подвинуть, и вообще будет замечательно.

Куда их дальше наказывать? Сами же себе злобные буратины. Сами жуть выбрали. Сами ее полюбили. Сами запретили себе видеть, какова она есть.

Вести их…

Потому они и думают, что вправе спрашивать у меня, что я могу им предложить. Им-то хочется всего лишь вдвое, втрое больше того, что есть. На кирпичик повыше. Наступить на голову вышестоящего и приподняться. Иное звучит для них дико и невозможно. Бесконечное созидание для них как бесконечное извержение в унитаз после попойки. Ах, душа, душа. Что душа? Тьфу! Плюнуть и растереть.

А у меня кроме этого ничего и нет.

Но я-то знаю, как нужно жить! Я знаю! Я — божественная сила. Я вижу будущее в том и в другом случае. Я знаю, в чем спасение. А с другой стороны — откуда я это знаю? Не вид ли это психического расстройства? Ткни пальцем в любого-каждого, он тоже знает, как жить и в чем спасение. Только сидит, не вякает.

Я же пятый раз…

Шумер повернулся набок, подвесил в воздухе кораблик размером с ладонь и подул на белоснежный парус. Кораблик задрейфовал к двери. Из шкафа показался призрак деда, и они стали следить за путешественником вдвоем.

— Я вижу будущее, — прошептал Шумер.

Дед показал на себя.

— Ты тоже видишь? — удивился Шумер.

Дед постучал себя по призрачной голове, мол, ну ты и дурак, внук, и снова показал на себя.

— А, — сказал Шумер, — ты в смысле, что все там будем? Что будущее для всех одно и известно какое?

Дед кивнул. Кораблик доплыл до двери, попытался развернуться и пропал.

— Дело не в этом, — сказал Шумер. — Дело в том, куда мы все движемся. Ты ведь знал, зачем живешь. Ты строил мир для детей и внуков, ты хотел, чтобы они жили лучше, чем ты. Нет, чтобы они были лучше, чем ты. Образованней. Духовней. Чище. Чтобы человечество вышло в далекий космос, победило бедность и прекратило войны. И весь фокус в том, дед, что ты и такие, как ты, строили будущее для всех. Не только для своих детей и внуков, а для всех. Они не представляли, как можно менять мир по-другому, для себя одного или для ограниченной, элитной группки людей.

Дед невесомо присел на кровать рядом, скрючился, подперев подбородок кулаком. Задумался. Плечи его едва заметно шевельнулись.

— Ты думаешь, не зря ли все это было? — спросил Шумер.

Дед посмотрел на него прозрачными глазами и коротко, будто извиняясь, улыбнулся.

— Я все исправлю, — твердо сказал Шумер. — Мне только надо, чтобы люди сами попытались измениться. Или хотя бы захотели. Без этого ничего не получится. Думаю, ты понимаешь. Может, стоит начать с детей? Они более пластичны. Они могут принять будущее, как модель, как строительный план, и безоговорочно. Примерю на себя роль Голема в «Гадких Лебедях». Этого я еще не пробовал.

Дед скривился и исчез в аккурат с хлопком входной двери. По быстрым шагам стало понятно, что это вернулся Петр. Он вошел в комнатку с заранее ощеренным лицом и сразу протянул руку:

— Колготки.

— Что?

— И сумочку. Люда здесь оставила.

— Пожалуйста.

Шумер подвинулся на край кровати, открывая Петру простор для действий. Тот схватил лежащую на одеяле глянцевую, уже изрядно помятую коробочку.

— А сумочка где?

— Я не знаю, — сказал Шумер, оглядываясь.

— Только не надо, — сказал Петр, — этим вы ее не удержите. Это, знаете ли, уголовно-наказуемое деяние.

Он перевернул подушку.

— Я не видел сумочки, — сказал Шумер.

— Ну, тогда проявите свои способности и найдите ее, — Петр наклонился, чтобы посмотреть под кроватью. — Это лишний раз свидетельствовало бы… А-а, уже не надо.

Он вытянул синюю сумочку с ремешком-цепочкой на открытое место и, присев, вжикнул застежкой.

— Думаешь, я уже покопался? — спросил Шумер.

— Это чтобы Люда меня потом не обвинила, — сказал Петр, запуская руку в синие внутренности. — Вдруг вы ее паспорт вытащили?

— Быстро ты меня в шарлатаны записал.

— Ну так, — Петр выудил два цилиндрика помады, ворох заколок, каких-то бумажек, леденец, презерватив и дал всему этому стечь с ладони обратно, — вы сами способствовали.

— Жалко, цветастой рубашки у тебя нет, — сказал Шумер, наблюдая за тем, как на свет появляются солнцезащитные очки, резинки, шнурок зарядного устройства и телефон.

— Какая рубашка?

— Цветастая, яркая.

— Нет у меня никакой рубашки.

Петр понажимал кнопки, но экран телефона остался темным.

— Разрядился, — сказал Шумер. — Я, представь, видел, как ты бежишь от меня по лестнице в цветастой рубашке.

Петр фыркнул.

— Это что, сны у вас такие эротические?

Шумер улыбнулся.

— Не надо свои фантазии проецировать на меня. Я говорю о предательстве.

— Ну, я бы так это не называл, — Петр сунул телефон в задний карман джинсов. — Чтобы предать, надо сначала о чем-то договориться. А так мы просто не сошлись во взглядах. Потом, за любой труд… — он открыл в сумочке внутреннее отделение. — Ага! …полагается вознаграждение. А вы нам в этом вознаграждении отказали. На чулки, извините, не можете потратиться. Хотя, казалось бы, не машина и не квартира.

— Глупости, — сказал Шумер. — Дело совершенно не в этом.

— В этом. Надо же, — Петр пролистнул найденный в кармашке паспорт, — все на месте. Степнова Людмила Николаевна, — прочитал он, — девяносто пятого года рождения, то есть, совершеннолетняя.

— Ты сомневался? — спросил Шумер с улыбкой.

— Ну, мало ли. Хомо сапиенс, он потому и сапиенс, что во всем должен сомневаться. Акселерация достигла небывалых вершин.

Петр поднялся, взяв сумочку за ремешок.

— Пошел? — спросил Шумер.

— Да, — Петр окинул комнатку взглядом, в котором читалось лишь разочарование и недоумение, как он мог считать это чем-то большим. — Пожалуй, пойду. Денег не дадите?

— Это же вознаграждение за труд. А ты, насколько я понял, не пожелал сегодня трудиться.

— Дайте для Люды. Она-то собрала пол-мешка.

— Иди.

— Не дадите?

— Слушай, Петр, — сказал Шумер, — ты же против денег. Против системы. Против меня. Будь уж последователен, не проси то, что ты стремишься уничтожить, у того, кого ты искренне ненавидишь.

Петр сузил глаза.

— Насмехаетесь?

Он повернулся и вышел, в отместку хлопнув дверью.

— А еще борется за гордое звание хомо сапиенса, — вздохнул Шумер.

М-да, подумалось ему, если не в свой родной Телегин, то путь недалекой девушки Людочки лежит сейчас в общежитие лесотехнического колледжа.

Жалко? Жалко. Но в той мере, что ему не слишком весело все делать в одиночку. Шумер потер лицо ладонями. Сюрприз. Где здесь сюрприз? Чего, интересно, добивался Бугримов, предъявляя мне Людочку? И добился ли? То есть, понятно, ему нужно, чтобы я уехал, сбежал в пятый раз. Вот уж уписается кипятком. Но чтобы Людочка послужила спусковым крючком для этого события? Нет, очень вряд ли. Возможно, конечно, что здесь берется в расчет длинная комбинация. Петр, Людочка, странное это приглашение на пятницу. По чуть-чуть — и — вуаля! — билет на поезд. Или же Бугримов просто бьет по болевым точкам. Человек же Шумеров? Человек. Значит, и бить его стоит по человеческому. Вроде не ты бросил, Людочка бросила, а получается, что ты ее чуть ли не голышом на улицу выставил. Без чулок!

Тьфу! Отдохнул? — спросил себя Шумер. Равняйсь! Смирно! На уборку мусора шагом марш!

Он встал, сунул ноги в ботинки. Ладно. Может быть, еще не ушли. Дам, наверное, денег. Только уж точно не Петру. Надеюсь, в глаза не вцепится.

Шумер вышел в коридор и, почувствовав сухость в горле, двинулся на кухню. Там, подобрав ногу под себя, в джинсах, футболке, кофте сидела Галина и гадала кроссворд в журнале. Виктория с пластиковой ложечкой в пустом стакане из-под йогурта стояла рядом и беззвучно плакала. Щеки у нее были мокрые.

— Ну, как вы, полежали? — спросила Галина.

— Да, только долго не получилось. А что с дочкой?

— Ничего.

Шумер прошел к ведру и зачерпнул воды ковшиком.

— Она, кажется, плачет.

— Ей полезно.

— Да я так.

Шумер сделал несколько глотков.

— Областной центр на «У»? — спросила Галина.

— Ульяновск, — сказал Шумер. — Других нет.

— Точно, — качнув головой, Галина проставила буквы в кроссворде. — Я не то, чтобы держу детей в ежовых рукавицах, Сергей, вы не подумайте, просто их иногда надо ставить на место, а не потакать их капризам.

— Ну и не потакай! — громко заявила Вика.

— И это — из-за второго йогурта, — объяснила Галина Шумеру.

— А я бы вечером не ела, — сказала Вика, — я бы только сейчас.

— Угомонись.

— Сама угомонись!

Девочка бросила на пол пластиковый стаканчик и выбежала из кухни. Шумер посмотрел ей вслед.

— Мне казалось, она послушная девочка.

— На нее иногда находит, — сказала Галина, — не обращайте внимания, я уж привыкла. Сейчас подуется, а через полчаса прибежит ластиться и извиняться. А вас-то детей нет?

— Не успел еще, — улыбнулся Шумер, поднимая стаканчик.

— Ну, это дело такое, — сказала Галина, изучая пустые клетки, — мужикам до пятидесяти можно, а у нас после тридцати пяти, считай, все, не забеременела, так дурой и помрешь.

— Почему? Не все же в детей упирается.

— Ну как же? В чем же тогда смысл жизни? — она посмотрела на Шумера удивленными глазами. — Другого-то смысла и нет.

— А вот они выросли…

— Внуки, — ответила Галина. — Не знаете: оставшаяся после уборки урожая трава?

— Стерня.

— Верно, — она шариковой ручкой вписала слово. — Вы знаете, в чем дурдом? Можете называть меня клушей, наседкой, но когда я вижу женщин что в правительстве, что в бизнесе, что вот за рулем, я всегда думаю, что они, во-первых, двинутые, забывшие свое предназначение идиотки, а во-вторых, что они отнимают место у мужчин.

— Значит, мужчины такие.

— Не-а, — улыбнулась Галина, — мужики сами такими не становятся, уж поверьте. Здесь без женщины никуда.

— То есть, это хитрый женский план по завоеванию мира?

— Скорее, глупый женский план. Знаете, кем видят мужчин такие дуры?

— Догадываюсь.

Галина закрыла журнал и повернулась к Шумеру.

— Ресурсом. Рабами. А всех женщин — своими соперницами. И у них нет жалости, совершенно. Ни к тем, ни к другим.

— Вы будто столкнулись с этим воочию, — сказал Шумер.

— Был опыт.

Галина, вздохнув, открыла заслонку и полешком пошевелила угли в печи.

— Это с Виталием?

— Что? Нет, это еще до него. Я тогда… — она вдруг смутилась. — Что я вам буду рассказывать? Все уж забылось. Да и я тоже дура была.

— Мам, — подбежал Вовка, не выпуская из рук гаджета, — а мы сегодня пойдем в торговый центр?

— Нет, папе еще зарплату не выдали, — сказала Галина.

— А когда выдадут?

— Это его надо спрашивать.

— Как же его спросишь, если он на работу ушел!

Вовка возмущенно фыркнул и ускакал прочь. Гаджет его пиликнул, словно тоже решил высказать свое мнение.

— Вы извините, Сергей, — сказала Галина, — я, наверное, резко высказалась, но я хотела сказать, что в том, что у вас нет детей, виноваты, скорее, не вы, а именно женщины, которые все хотят из мужика податливого трансформера сделать. Чтоб он был и принц, и конь, и миллионер, а она, значит, госпожа, сидела на диване и ничего не делала. И начинается: ты должен это, ты должен это, мужик ты или тряпка, загрызи, укради, убей. Некоторых сразу от такого отношения на годы воротит.

— Да нет, — улыбнулся Шумер, — это не связано с женской агрессией. Я сам по себе сложный человек. Но, в общем, мне кажется, вы рассуждаете вполне разумно.

Галина рассмеялась.

— Что вы? — махнула она рукой. Лицо ее, не слишком красивое, круглое, с возрастными морщинками под глазами, вдруг осветилось внутренним светом, вызвав в Шумере желание замедлить время и любоваться. — В своих рамках я, возможно, где-то и соображаю, но чуть в сторону и — видите? — Галина тряхнула журналом с кроссвордом. — Ульяновск! Там ведь и «у» первая была проставлена.

— Бывает.

— А я про Улан-Удэ думала.

— Я просто с географией на короткой ноге.

— Ой, нас тоже помотало. Но у нас — север Казахстана, Кустанай, Рудный, и здесь, по области. Правда, с месяц мы жили в Калуге, но это так, совсем ни о чем.

— Я могу вас спросить, Галина?

— О чем?

Шумер мазнул ладонью по подбородку.

— Нужно ли менять человечество?

— Ну у вас и вопросы.

— Мне для исследовательской работы, — сказал Шумер. — Просто в общих чертах. Хотя бы: куда движется человечество и правильно ли движется.

Да я и не думала об этом, — легко сказала Галина. — Это уж, простите, мужское. Вы такое любите. О судьбах мира да глобальных проблемах. И о футболе еще. А мне бы чего попроще: как ребенка обуть, как одеть, как в хорошую школу устроить, как накормить всю свою ораву. На эти темы я с удовольствием с вами поговорю.

— То есть, вы живете хорошо?

— Да не особо. Но сейчас, знаете, не жалуюсь. А уж с квартирой!.. Вот лет семь назад, когда я Викой была беременна, Вовка маленький, Виталика уволили, работы нет никакой… — вспомнив, Галина вздрогнула всем телом. — Вот тогда беспросветная жизнь была, на гречке одной полгода сидели, курицу раз в месяц видели, хорошо, родители Виталика помогали, тянули нас, сколько могли.

— Разве это не стоило бы поменять?

Шумеру почти хотелось, чтобы она призналась: да, все не так, Сергей, все вдрызг, переверните, настройте мир по-новому, если можете.

Не дождался.

— Чего ж менять? — вздохнула женщина. — Прожито и прожито. Из сердца, из памяти не выкинешь. Тощая была — фото покажу, не узнаете.

— То есть, если бы, скажем, имелась возможность спасти человечество…

— Спасти?

— В некотором роде. Направить. Но для этого надо было бы серьезно себя изменить… Даже не так. Для этого надо было бы каким-то образом подвинуть людей на изменение образа жизни, ориентиров…

— Сергей, — сказала Галина, — оставьте вы это.

— В смысле?

— Разве у вас есть возможность что-либо изменить?

Шумер улыбнулся.

— Допустим, что есть.

— И что вы хотите сделать?

— Сделать людей лучше.

— Ой, то много кто хотел сделать! Но вообще, конечно, это не мое дело. Бог вам в помощь. Только, знаете, Сергей, я вам скажу, что у нас, среди многое повидавших, мало доверия к тем, кто хочет сделать всем хорошо.

Шумер кивнул.

— Я знаю, я не про то. Я хочу сделать лучше не жизнь, а самих людей.

— А жизнь как же?

Галина озадаченно заморгала, и все очарование ею у Шумера прошло. Ей про одно, подумал он, она про другое. Клуша.

— Жизнь изменится, когда вы изменитесь, — сказал он.

— Тут вы не правы, — сказала Галина. — Если я, например, уверую там во что-то, в секту вступлю, от мяса откажусь, деньги все в какую-нибудь пирамиду вложу, думаете, жизнь моя изменится в лучшую сторону? Это я только думать буду: ой, как мне хорошо! А на самом деле ничего хорошего в моей жизни уж точно происходить не будет.

— Я не про это.

— А про что?

— Скажем…

Шумер задумался. Как ей объяснить? И нужно ли объяснять? Про секту, про вегетарианство — это ведь глупости, нарочно притянутые как негодный аргумент. Предложить ей пособирать мусор? Понятно, что она скажет. У меня дети, Сергей, у меня — муж. У меня нет времени на такую ерунду. И с ее позиций это действительно будет ерунда, потому что — кому этим заниматься? Ей этим заниматься? Вовку с Викой взять, чтобы один порезался, а другая простыла? Нет, разве что разово, но со всем городом заодно, а не как белая ворона…

— Забудьте, — улыбнулся Шумер. — Это чисто умозрительный эксперимент. Мне, пожалуй, пора прекратить его и заняться физическим трудом.

— Вы где-то работаете?

— Мусор убираю. В рамках доброй воли.

— Мусор?

Галина, видимо, не ожидала от соседа и родственника такого ответа и напряглась лицом.

— Мусор, — подтвердил Шумер, глядя ей в глаза. — На дорожках, во дворах, на обочинах. Где найду. Думаю, это стоящее занятие.

— Вы эколог?

— Почти.

— Значит, вы считаете это делом своей жизни?

— Нет. Но раз никто из окружающих не хочет возиться с мусором, то убирать его приходится мне. Как ни странно, я совершенно не в обиде. Такие испытания, считается, закаляют характер. Вы согласны?

Галина медленно кивнула.

— А на работе как относятся к вашему увлечению?

— Я в отпуске, — сказал Шумер. — Отпускник.

— Странно.

— В смысле?

— Приезжать в Пустов убирать мусор.

— Ну, я как бы взял шефство. Ношу воду, колю дрова здешним старикам, выступаю этаким наезжающим ангелом, — сказал Шумер и подумал: зачем я вру?

Наезжающий ангел. Проезжающий. Быстро сматывающийся. Разве интересовали его старики раньше? Куда им в новую жизнь, когда они одной ногой в Царствии Небесном? В сущности, он так считает и сейчас.

Да, это стыдно. Но если не признаваться самому себе, то кому? Его контингент всегда составляли молодые. Движение — в молодых и до всего жадных, у которых, в большинстве своем, еще нет ни опыта жизни, ни разочарований. Которые могут перетерпеть, у которых нет обузы в виде семьи и всяческих обязательств. Которые открыты для нового, потому что не переполнены прожитым. Да, он пользовал стариков, но именно пользовал. Молоденький целитель Сережа Шумеров с радостью вправлял им болячки, унимал аритмию, сращивал кости, дарил зрение и слух, продлевал жизнь. Другой Шумеров, Шумеров второй и третьей попытки, строил им дома, организовывал досуг и всячески способствовал тому, чтобы они не оказались никому не нужным балластом.

Но даже тогда он полагал, что люди старше пятидесяти, возможно, старше даже сорока пяти, за редкими исключениями, не смогут принять и следовать той идее, той работе над собой, что он считал спасением. Элементарно — им могло не хватить сил. Он видел насколько тесно, насколько плотно они вросли в эту неправильную, исковерканную, извращенную реальность, что, пожалуй, резать пришлось бы по живому.

С кровью.

Может, потому он и проигрывает Бугримову, что у того все находятся при деле, все участвуют в пищевой цепочке и все, как ни странно, имеют хрупкое ощущение своего места, своей маленькой, зыбкой, но пристроенности, встроенности?

Или вот дети…

Шумер оглянулся и обнаружил себя на мостках. Вышел из квартиры, из дома и не заметил. Небо было хмурое, покрапывало. Ни Петра, ни Людмилы. Следовало ожидать.

Шумер вздохнул.

Пошарив в карманах, он достал новый мусорный мешок и направился через дорогу в сторону железнодорожной насыпи. Там, как он полагал, его ждал большой урожай. Ведь что только люди не выкидывают из окон поездов. И тюки, и матрасы, и сами, бывает, с успехом вываливаются.

А детей использовать все же подло, подумалось ему.

Закружив вокруг домов и сараев, Шумер принялся кидать в мешок щепки и камешки, многочисленные окурки, обрывки газет, стекло и пластик в разнокалиберных осколках. Даже тапок один нашел. Мысли его кружили, как и он сам.

Дети, наверное, был бы благодарный материал. В их стойкости можно было бы не сомневаться. А принятый внутренне новый мир они с упорством и яростью приближали бы с каждым новым днем.

Но это-то и пугало Шумера.

Когда кто-то борется за твою идею с большим энтузиазмом, чем ты сам, всегда возникает опасливое чувство, что в этой борьбе ты можешь погибнуть следующим. Почему? Потому что непременно, рано или поздно, ты перестаешь соответствовать образу того неутомимого борца, вождя, пророка, который им нарисовал. Тебе начинает не хватать уверенности, ты задумываешься о допустимости средств, которыми строится новый мир, об издержках и жертвах, и хорошо, если в конце концов ты заметишь, как из тебя готовятся сделать символ. Костер идеи уже разожжен, и ему, понятно, требуется бензин, чтобы ослепительно вспыхнуть. А кто лучше всего выступит в этом амплуа? Конечно, выдохшийся отец-основатель.

Возможно, именно поэтому Бугримов тоже не заигрывал с детьми. В его-то системе каждый способный ученик был потенциальной угрозой.

Впрочем, все, он уже решил, что в этот раз обходится без помощников. Пятая попытка. Пятая.

До вечера Шумер набил мусором десяток мешков, очистил несколько дворов и, утопав к «железке», внаклонку прошел, наверное с километр. Метров пятьсот к вокзалу и столько же в другую сторону. Добычей его стали: кроссворды, куриные кости, фольга во всех видах, от мелкой обертки до специальной термоупаковки, несколько кепок и панама, веревка, игральные карты, пластиковые бутылки и куски пенопласта, липкое бумажное месиво, зеркальце, россыпь рекламных карточек и визиток и многое другое.

Жители близлежащих домов проявляли законное любопытство, подходили, спрашивали, не от городского ли он хозяйства. Хвалили. По их подсказке Шумер снес мешки туда, где гарантированно проедет мусоровоз. В процессе намочил ботинки, разодрал рукав пальто о змею колючей проволоки и пропах какой-то гадостью, собрать которую так и не смог, уж больно она, наполняющая прикрытый пакетом эмалированный тазик, была отвратительна.

Дома его хватило лишь на то, чтобы удалить запах.

Он механически прожевал предложенный Галиной ужин, поулыбался Виталию, который что-то с воодушевлением ему рассказывал, то ли про работу, то ли про дорожное покрытие, то ли про политику и последний скандал с проворовавшимся губернатором, пожелал всем доброй ночи и отправился спать.

В полудреме Шумер еще успел подсмотреть за Петром и Людочкой. Они куда-то ехали, тряслись в автобусе с плохими рессорами или по плохой дороге, мимо проплывали редкие фонари, и это ощущение тряски потом преследовало его во сне. Возможно, это дорога к счастью, подумалось ему. С ухабами.

Весь следующий день он носил воду, колол дрова и снова носил воду. Сколь по-старушечьи медлительно ни распространялись новости от дома к дому, весь район уже знал о доброхоте, что никому не отказывает в помощи. Шумера ловили взмахами рук, звоном ведер:

— Заглянете к нам, Сергей?

— И к нам!

Ведра стояли у подъездов и на подоконниках первых этажей. Где-то даже дежурили, ожидая, что он завернет к их дому. Шумер улыбался и кивал, кивал и улыбался. Известность! Хотя ему было горько, что никто не следует его примеру. Нет, понятно, старики и старухи, но неужели ни у кого сил нет дойти до колонки?

Ему стало казаться, что он в цирке. Вот выходит на арену, вот кланяется, вот исполняет десятиминутный номер — идет туда и обратно, демонстрируя фокус с пустыми и полными ведрами, слушает хлопки, восторженный гул, слова признания, ах, ах, на бис, еще раз на бис, как же ловко это у вас получается, уважаемый Сергей Андреевич, нет слов, браво, просто браво. Если вы за раз четыре ведра осилите…

Ты нетерпелив, успокаивал Шумер себя. Конечно, это цирк. Это и должно в начале выглядеть цирком. А как еще это должно выглядеть, если поступок идет вразрез с тем, к чему они привыкли, с тем, что они всегда полагали верным, разумным, правильным? Они так живут. Конечно, цирк. И хвалят, понятно, и посмеиваются за спиной: ох, дурачок. Задаром!

Пусть.

Не сразу, далеко не сразу в их мозгах, в их душах ужиком свернется сомнение. Что ж это он, бедный, изо дня в день? И мусор, и воду, и дрова? Какая в том выгода? С ума он что ли сошел? Да, они будут считать его ненормальным. До какого-то времени. Будут рассказывать друг другу, как он не давал себе послаблений в дождь, в слякоть, в снег, и поглядывать в окна: носит ведра? Носит. Упрямый дурачок. Возможно, даже примутся сверять по нему часы или дни недели. Неплохие люди, но люди. Пожившие. Пооббившиеся.

Только достаточно будет кому-то подумать: а если он прав? Достаточно будет кому-то одному выйти вместе с ним собирать мусор, просто пристроиться рядом, размотав синий, белый, прозрачный, любой другой мешок и отпахать хотя бы метр по грязи или асфальту, и он перестанет быть дурачком.

Он превратится в носителя идеи.

А там, где за твоими действиями скрывается идея, там люди начинают потихоньку пропитываться ею, примерять к себе. Незаметно, подспудно. Поскрипывают мозги, в мозгах шевелятся мысли. Одна из них: а так, оказывается, можно. Другая: я, в сущности, тоже могу так. И третья: я просто попробую.

Он не станет ничего ни от кого требовать.

Идешь следом — хорошо. Взял вторые ведра — замечательно. Наполнил один, второй, третий мешок мусором — не жди, наполняй четвертый. Возможно, он кивнет, одобряя те перемены, что происходят с человеком. Но, по большому счету, эти перемены и есть самая большая награда, что можно было себе придумать.

Воздух потемнел, потом сгустился в вечер, по окнам рассыпались электрические огни, люди и ведра пропали, и Шумер, ныряя из-под фонарного света во тьму, делал заплыв с мешком к следующему фонарю, чтобы вынырнуть, будто ловец жемчуга, с добычей в руке. Правда, не с моллюсками, а с железками, стеклом, окурками, бумагой и картоном.

К ночи добрался до кладбища, расположенного за узенькой полоской пустыря. Линия домов — метрах в пятидесяти. Часть окон смотрит прямо на низкие оградки. Этакий прозрачный намек для жильцов.

Шумер прошел по дорожке к воротам кладбища, убирая фантики, лепестки искусственных цветов и хвою, нападавшую от венков, выдохнул и повернул обратно. На сегодня — все. В стороне, за пролеском, дымила труба лесозаводской котельной.

— Шумерский!

Бугримов с радостным оскалом выплыл из тьмы поставленной на обочине будки и пристроился к устало шагающему Шумеру слева. Был он в темном костюме. В галстуке отсвечивала, ловя шальной свет, золотая заколка.

— Как ты себя чувствуешь?

— Устал, — улыбнулся Шумер.

— Я в курсе, — кивнул Бугримов. — Я к тому, не сошел ли ты с ума.

— Почему?

— А ты посмотри, — Бугримов широким жестом обвел небо, лес, дорогу, дома. — Ты же один. За тобой никто не следует. Твой, так сказать, контингент, передумал с поддержкой. Да и контингент у тебя не особо ходящий. По старикам решил бить?

— Думай, как хочешь.

— Да?

Бугримов зажег огонек на пальце и приблизил его к лицу Шумера. Сверкнув глазом, Шумер легко задул его.

— Могешь, — уважительно сказал Бугримов, тряхнув кистью, — но видок у тебя тот еще. Ночью, с мешком мусора…

— Не у кладбища же его оставлять? — сказал Шумер.

— А почему нет? Но это не важно, — Бугримов выровнял шаг с соперником. — Я, собственно, не с пустыми разговорами, я напомнить. Человек ты увлекающийся, знаю, возьмешь и пропустишь встречу, а мне потом перед людьми неудобно будет. Они придут, а тебя нет. Я, например, как опытный антрепренер, прогнозирую если не аншлаг, то заполнение зала процентов на девяносто. И даже на девяносто пять. А это, между прочим, сто девяносто мест, Шумерский! Когда ты еще столько соберешь?

Шумер остановился.

— Какие люди? Какая встреча?

— Здра-авствуйте!

Бугримов цокнул языком.

За дымом из котельной мерцали звезды. Мертвыми смыслами темнели дома. До ближайшего фонаря было шагов тридцать. Штабеля бревен и пиломатериалов впереди обозначали отворотку на лесозавод.

— Не тупи, Шумерский!

— Я не туплю, — сказал Шумер.

— Я же тебе карточку дал. Приглашение.

— И что?

Бургимов, притопнув ногой, выбил звонкие искры, осветившие дорогу, и тут же с подозрением посмотрел на каблук.

— Странно, думал, получится эффектней. Теряю квалификацию.

Он притопнул снова. Искры вышли еще жиже.

— Бывает, — сказал Шумер.

— Это не «бывает», — проворчал Бугримов. — Разучился. Нет необходимости, знаешь, в разного рода чудесах. С тобой только и есть возможность как-то потренироваться, вспомнить былое и яркое.

— А с людьми?

— А им нужно? — Бугримов хохотнул. — Я почему квалификацию теряю? На хрен мне это не сдалось! У меня люди и так здесь, — он сжал кулак. — Без всяких чудес, кар, проклятий и всего остального-прочего. Так даже, признаюсь, в чем-то интересней. Залезешь в душу к человечку, клубочек желаний-чаяний распутаешь, он и твой. Где надавишь, где посулишь, где похвалишь, где пригрозишь. Шелковые становятся. Указал место, встроил человечка в систему, он — дык-дык, дык-дык — как надо и заработал. Лет через двадцать, наверное, даже искры из арсенала пропадут.

— Не прибедняйся, — сказал Шумер.

— Я серьезно! Я вот смотрю на тебя и даже завидую. Мешки из пустых карманов достаешь, переломы вправляешь, гамак, понимаешь, родил. Колготки! Не было колготок, так и те в комоде по-тихому сотворил. Но я опять же не об этом. Ты должен придти на свой творческий вечер.

Шумер улыбнулся.

— Зачем?

— А я позвал всех твоих, — глянув искоса, сказал Бугримов. — И с первого, и с второго, и с третьего твоего похода. Неужели тебе не хочется на них посмотреть? На Сереброва, на Пылеву, на Инночку твою, помнишь? Как устроились, как живут, что о тебе сейчас думают? У многих дети! Все, знаешь, как-то… Им ведь тоже интересно, каким ты стал и что им скажешь.

— Что я им скажу?

— Не знаю! — с воодушевлением произнес Бугримов. — Попросишь прощения! Обвинишь в предательстве! Что хочешь!

Шумер сошел с дороги на узенькую тропку.

— Я подумаю, — сказал он, обернувшись.

Бугримов, поблескивая золотой заколкой, посмотрел на него с насыпи.

— Ты не думай, ты приди.

— Я подумаю, — повторил Шумер, удаляясь.

— Я даже машину за тобой пришлю! — крикнул Бугримов. — Целый лимузин. Как звезде! Как Киркорову! Твои древние приверженцы ахнут.

Шумер не ответил. Несколько метров он воевал с теснящим тропку забором, потом перебрался на мостки, оставил у кучи мешков свой, собранный у кладбища, и на всякий случай, чтобы Бугримов не увязался, пересек чужой спящий двор.

Творческий вечер!

Мимо безмолвным пятном проплыл торец соседского дома, прошмыгнула кошка — набор светлых и темных пятен. Да, интересно было бы посмотреть в глаза ребятам, подумалось Шумеру. Будет ли им стыдно? Или они совершенно не жалеют о том, что не пошли со мной до конца? Что в них осталось с того времени?

Шумер качнул головой.

Нет, у Бугримова без подвоха не бывает. Чего тогда ждать? Что его обмажут в дегте и вываляют в пуху? Так сказать, представят публике во всей красе. А что он теряет? Ему, в сущности, не в первой. И, кстати, эта встреча может послужить стартом для его новой личности. Он так и объявит: я — новый человек, я больше никого не принуждаю следовать за мной. Но буду делать то, что считаю нужным.

Нет, это сразу конфронтация, Бугримов закусит удила. Значит, раскрываться не стоит, напустить туману, сказать: ждите, ждите, скоро все изменится. Даже если вы против. И Инну… да, увидеть бы. Сколько ей было тогда? Восемнадцать? Сейчас двадцать-двадцать один. Замечательная девчонка была, светлая. Возможно, даже в побег мой не верила… какое-то время. Пожалуй, замуж уже вышла, дело нехитрое.

Шумер улыбнулся.

Ему вспомнилось, как Инна обнимала его в тамбуре, как от нее пахло, травой, апельсиновым соком, свежестью, как она смеялась, когда он, уже в Пустове, такой могучий, такой всесильный волшебник, ушиб пальцы о трубу и заскакал, шипя, на одной ноге.

Впрочем, что толку об этом думать? Прошло.

Встав на мостки перед своим подъездом, Шумер отряхнул штаны, понюхал рукав пальто, не сильно ли пахнет всякой дрянью. Пальто пахло сыростью. Нормально. Почувствовав голод, он посмотрел по сторонам, не видит ли кто его, украдкой сотворил себе горячую сосиску в тесте и, сидя на лавочке, торопливо ее сожрал.

Много ли человеку нужно? Тепло разлилось по телу. Ощущение близких перемен вдруг проросло в Шумере, отдало в пятки, качнуло небом, и он, слегка оглушенный, решил, что творческому вечеру — быть! Не важно, что полагает о нем Бугримов и зачем ему это понадобилось. Он воспользуется предоставившейся возможностью.

Дверь в квартиру была открыта.

Стараясь не скрипеть полами, Шумер защелкнул замок, в темноте разулся, снял пальто и прокрался в свою комнатку. Чего он никак не ожидал увидеть, так это того, что его кровать опять окажется занята. Кто-то, поджав ноги, спал на ней в кроссовках.

Шумер включил свет.

Человек, прикорнувший на кровати, сморщился, закрыл рукой молодое лицо. Через мгновение он узнал Шумера и вскочил.

— Где она?

— Тише, Дима, — сказал Шумер, не дав парню схватить себя за грудки.

— Мне плевать! — прошипел Дима, предпринимая новую попытку что-нибудь сделать с противником. — Ты отнял у меня выигрыш, а потом — девушку.

— Успокойся.

Несмотря на тесноту, Шумер ускользнул в сторону, и Дима треснулся локтем об угол комода.

— Бли-ин!

— Поделом.

— Я тебя все равно урою!

Устроивший неудачную засаду гость быстро-быстро потер локоть. Выражение его лица было страдальческим. Шумер отступил к двери.

— Дима, — сказал он, — ты видишь со мной Люду?

— Что?

Шумер развел руками.

— Я один.

Дима нахмурился, посмотрел с сомнением.

— А где Люда?

— Уехала.

— Куда? Ты же ее это… к себе привязал. Еще в поезде.

Шумер вздохнул.

— Ага, привязал. На девять девятнадцать. Ты-то как сюда попал?

— Пустили, — Дима сел на кровать, глянул на Шумера исподлобья. — Я сказал мальчишке, что я твой брат. Младший.

— Понятно. Проходной двор! А кто тебе сказал, что надо идти именно сюда?

— Не знаю, на вокзале, кажется, в кафе, подсел какой-то мужик. Что, спрашивает, потерял любовь всей своей жизни?

— И мужик оказался знающий?

Парень опустил взгляд.

— Ага. Мы водку за дружбу пили. За суку-любовь. Он говорит, если это Людка Степнова, то искать ее надо у Шумерского. Ты же Шумерский?

Шумер улыбнулся.

— Шумеров.

— Во, значит, он правду сказал.

— Полуправду. Припозднился ты. Уехала твоя Люда с утра вчерашнего дня то ли обратно в Телегин, то ли еще куда-то. Я не следил, не интересно было.

— Почему?

— Почему уехала? Не устроила ее новая жизнь.

Дима оглядел комнатку.

— Ну, да, — хмыкнул он, — к такому она не привыкла. У нее, наверное, шок был.

Шумер вспомнил, как Людочка, сняв трусики, предложила ему заняться любовью.

— Да, — кивнул он. — шок.

— Погоди, как вчера? Что мне тогда делать? — спросил Дима.

— Не знаю, — пожал плечами Шумер. — Ты бы ей позвонил.

— Не отвечает.

— Попробуй еще раз.

Дима, шевельнув крепким плечом, потянул из кармана куртки смартфон, включил и тут же, передумав, выключил экран.

— Куда звонить? Ночь же.

— Точно, ночь.

— Ты тогда извини, — сказал Дима, поднимаясь. — Я думал… У нее бывают заскоки, это нормально. То песика пожалеет, то, видишь, такого облезлого, как ты. Чтобы позлить, быть может. Но на выигрыш ты меня все равно обул. Поэтому хотя бы денег дай, на такси. Я вообще последнее в кафе пропил.

Шумер улыбнулся.

— Сколько?

— Сотню, а лучше полторы. Или две. Ночью за сотню никто не согласится. Если жмешься, я тебе потом возмещу. Слово.

Шумер сунул руку в брючный карман и достал две сотенные бумажки.

— Бери.

— Вокзал в какую сторону? — спросил Дима, пряча деньги в бумажник.

Шумер показал в окно.

— Прямо. Не заблудишься. Километра полтора отсюда.

— Ну, пока, — Дима подал руку. — Мужик ты вроде нормальный. Хоть и больной на голову. Две сотки за мной. — Он хохотнул. — Или ты вроде против денег?

— Постой, провожу, — сказал Шумер.

Они вышли в темный коридор. Шумер открыл входную дверь. На лестничной площадке, словно нарочно, мигнула и погасла лампочка. Ступени, казалось, тут же обрушились в полнейшую черноту. Дима шагнул через порог.

— Кто ты такой? — обернулся он. — Честно. Я в поезде что-то пропустил.

— Не знаю, — сказал Шумер.

— Как это? Так не бывает.

Шумер улыбнулся.

— А ты себя знаешь, Дима?

— На сто процентов!

— Серьезно?

Ничего не ответив, Дима шагнул вниз. Свет из квартиры мазнул его по плечам, по рыжеватому затылку.

— Хоть перила есть, — донеслось уже снизу.

Потом хлопнула подъездная дверь.

Как мы все не любим копаться в себе, подумал Шумер. Он вернулся в комнатку и занялся перестиланием кровати. Сменил простыню и пододеяльник найденным в комоде постельным, натянул новую наволочку на подушку. Запах Людочки, запах ее волос, запах крепкого одеколона Димы уступили место чуть горьковатому, сухому запаху давно не используемого, слежавшегося белья.

Шумер разделся, сложил брюки и футболку на стуле, слегка их подновив, очистив от грязи и пота, и выключил свет. Лег. Комнатка погрузилась во мрак, который медленно посветлел и наполнился дымчатыми тенями.

Кто я?

Шумер сложил руки на груди и сцепил пальцы. Закрыл глаза.

У большинства людей с пониманием предназначения дела обстоят не самым лучшим образом. То есть, никак. В отличие от этого большинства, Шумер уже где-то с десяти лет знал, что должен изменить человечество. Но спроси его кто-нибудь: откуда, он бы не ответил. Просто знал. Будто это ему аккуратно вложили в голову. Произошло своего рода непорочное зачатие, если, конечно, пробовать отнестись к этому с юмором. Способности у него проклюнулись где-то в девятом-десятом классе. А до этого он извел родителей и одноклассников своими истериками, как они неправильно живут, думают, желают не того и стремятся к не тем вершинам. Родители возили его по больницам, по каким-то научно-медицинским центрам (потому что изредка от его нервной реакции трясло мебель и гас свет). Сверстники с наслаждением били. Старшеклассники били тоже.

Про себя Шумер называл эти годы «темными временами». Вспоминать о них не любил, и они потихоньку выветривались из его памяти, становясь все более похожими на когда-то прочитанное, где-то увиденное, не с ним случившееся.

Способности, которые он неожиданно обрел, не превратили его ни в кумира девчонок, ни в гордость школы, поскольку сами в ту пору еще не имели большой силы, но неожиданно примирили с несовершенством людей и мира и способствовали тому, чтобы любители использовать его в роли боксерской «груши» на заднем дворе, у пожарного выхода, навсегда перестали это делать.

Когда пять человек, ухмыляясь, загнали его туда тычками и пинками, он просто показал уже замахнувшемуся Вадику Котову («Что, невротичка, опять мы не по-твоему поступаем?») на кирпичную стену школы.

— Беги.

И Вадик Котов со стеклянными глазами с короткого разбега врезался в нее лицом, ломая нос, выбивая зубы и брызгая кровью.

Никто ничего не понял. Четверо школьников, раскрыв рты, смотрели, как их вожак, хлюпая, булькая, сползает на землю. А Шумер, Сережа Шумеров, посмотрел на Толика Андреева, рыжего, тощего парня, второго в рейтинге по издевательствам, и приказал тому:

— Себя.

Руки Толика поднялись.

В глазах его плеснуло изумление, неверие, что такое вообще возможно. Первый удар, короткий, был правой в челюсть. Второй — левой — в глаз, где изумление тут же заплыло болью и ужасом. Толик вскрикнул. Приятели отскочили от него, как от чумного. А руки Толика, выйдя из подчинения владельца, принялись бить того в живот, по ребрам, в ухо, в зубы, в пах.

— Спаси…

Когда Толик, тонко взвизгнув, засучил ногами на земле, Шумер посмотрел на остальных и спросил:

— Все понятно?

Кто-то неуверенно сказал:

— Д-да.

И он, улыбаясь, прошел сквозь дырявый строй, кого-то даже толкнув плечом.

Расплата пришла ночью, когда Шумер вдруг понял, что поступил так, как не должен был поступать. Да, исполнил мечту всякого обиженного — отомстил обидчикам, но новый мир, новое человечество, он чувствовал, от него только отдалилось.

Это было не правильно.

Напрягшись, Шумер перетянул на себя боль Вадика Котова и Толика Андреева, у него зашатались зубы, что-то хрупнуло в носу, нижняя губа надулась тугой блямбой, один глаз перестал видеть, в ушах зазвенело, а в паху появилась тягучая, отдающая в живот боль.

Наверное, с полчаса он сипел едва-едва, не слишком понимая, человек он или сгусток сигналов, и именно из той ночи вывел для себя простое правило, которого неизменно придерживался в последующем. Правило было такое: пусть уж бьют его, а ни кого другого. Сам же он ни к кому больше не притронется.

Заживать на нем заживет, а убить, пожалуй, его и не удастся.

Впрочем, больше Шумера в школе не трогали. А в параллельный класс пришел новый ученик по фамилии Бугримов.

Шумер вздохнул, потер лицо, словно собираясь избавиться от воспоминаний.

Что было дальше? Дальше был первый побег, еще нулевой, в общем-то, по классификации, в соседнюю область, в институт гуманитарных наук на исторический факультет. Он поступил туда сразу по окончанию школы. Сбежал, еще не соображая, почему ему так неуютно, так тяжело находиться в Пустове, в котором вовсю цвели перемены, кумач опадал с балконов зданий и шпилей, как будто по осени, а на углах потускневших улиц прорастали бледными, остекленными поганками ларьки с пивом, водкой и сигаретами. На вокзале круглые сутки толпился народ в надежде продать проезжающим мимо пассажирам нехитрое свое барахло. Деньги то ли менялись, то ли обесценивались.

Возможно, если бы он остался тогда…

Шумер через силу улыбнулся. Глупо об этом думать. Он здесь и сейчас. Он опытен. Он многое понял и многому научился. И Бугримову не сорок лет, а гораздо больше, наверное, к тысяче или двум. И он — далеко не первый Шумер в Пустове. Во всяком случае, в этом он был убежден процентов на девяносто. Извечная борьба.

Конечно, конечно, все, может быть, обстоит не так. Возможно, Бугримов, как и он, порождение одной и той же силы, которая один прорыв компенсирует другим. Но, возможно, он есть то препятствие, которое необходимо одолеть, чтобы вдохнуть в людей новую реальность, новую жизнь, новый смысл.

Шумер повернулся на бок и заснул.

Около восьми утра его разбудил осторожный стук в дверь. Деликатный, похожий на условный шпионский код. Тук-тук, тук.

— Сергей, вы спите? — спросила Галина и стукнула снова.

Шумер выдохнул.

— Да, — он оторвал голову от подушки. — Что случилось?

— К вам, извините, пришли.

— Опять? Я сейчас.

Шумер потянулся за штанами. Он мог с легкостью узнать, кто нанес ему визит, но предпочел гадать. Понятно, это не Людочка и не Петр. Галина их видела и так бы и сказала. Значит, человек Галине неизвестный.

Бугримов? Нет, он бы не стал являться так, без выдумки. Может, водитель, которого он прислал? Нет, слишком рано. А если вернулся Дима? Мог Вова впустить Диму и никому об этом не сказать? Ответ сам напрашивается. Мальчик, ушедший в игрушку с головой, может забыть все на свете. Только вот зачем Диме возвращаться?

Шумер напялил футболку.

А кто может еще? Если брать людей из купе, то не появлялись еще старший лейтенант с женой Настей и полный пассажир, чуть не проспавший Пустов. Ах, нет, был еще сосед слева, с «дипломатом», что настойчиво совал ему свою визитку и приглашал в двухместный гостиничный номер. Да, появиться кому-либо из них было бы вполне в духе Бугримовского сюрприза. Еще одного.

Шумер пригладил волосы и вышел в коридор.

На пороге, в проеме входной двери, его ждали грайи. Правда, было их всего две, и морщинистые лица их были смущенно-виноватыми.

— Да, — сказал Шумер. — Здравствуйте.

— Сергей Андреевич, — сказали грайи, опуская подслеповатые глаза, — вы, помнится, обещали нам воды наносить…

Шумер кивнул.

— И не отказываюсь.

Грайи переглянулись.

— Просто мы с Ириной Трофимовной…

— …Виолеттой Павловной…

— …хотели чаю попить, а воды-то и нет!

Шумер молча ждал продолжения. Последовал один сдерживаемый вздох, другой. Потом грайи решились.

— Вы не могли бы сейчас воды принести, Сергей Андреевич? А мы уж за вас молиться будем, чтобы все у вас было хорошо.

Шумер улыбнулся.

— Конечно.

Он снял пальто с вешалки.

— Вы позволите?

Старушки сдвинулись, освобождая проход.

— Ведра внизу, на лавочке.

— Я понял, — сказал Шумер.

Конечно, подумалось ему, когда он с пустыми ведрами зашагал к колонке. Конечно, берешься делать добрые дела, будь готов делать их все время. Не когда удобно тебе, а когда попросят. Что это за добрые дела, если ты не можешь отвлечься на них от каких-то своих причуд? Сначала доброе дело, потом сон. Доброе дело, потом — завтрак.

И нет-нет, самим с бидончиком — ни за что!

Добравшись до колонки, взойдя на помост к трубе, Шумер какое-то время глядел вокруг, на дома, на сараи, на шпилек вокзала, выглядывающий из-за крыш, на разъезженный, расчерченный шинами песок.

Впитывал город, впитывал утро.

Ничего особенного не чувствовалось, запахи и эмоции перемешивались, пахло сексом и выдохшимся шампанским, пахло храпом и свежей выпечкой, скандалом и раздражением, кофе и яичницей, быстрыми поцелуями и пьяными жалобами, детьми, заботами, сыростью, тепловозными гудками.

Вокруг колонки было хотя бы чисто.

Включив воду, Шумер плеснул несколько обжигающе-холодных пригоршней воды в лицо, смочил затылок и шею. Вода зазвенела, запузырилась в подставленном ведре.

Что-то он, конечно, в последнее время тяжело воспринимает человеческие недостатки. Раньше как-то терпимее был. С другой стороны, раньше и люди не старались так упорно искать малейшую выгоду от его участия. А в этот раз, как с цепи…

Только Галина с мужем и казались нормальными, но они-то первыми получили от него и квартиру и помощь в переезде.

К колонке он ходил еще семь раз, возвращаясь и встречая новые ведра и протягивающих их владельцев. Его благодарили, приглашали на чай, он улыбался. Ему было то радостно, что он востребован, что он по-настоящему помогает людям, то вдруг его охватывала жуткая, как зубная боль, досада на всех этих одиноких стариков и старух, которым дети и родственники отказали в помощи. Может, конечно, не было у них ни детей, ни родственников, но тогда жизнь их, возможно, совсем не имела какого-либо смысла.

Позавтракал Шумер, когда время уже двигалось к одиннадцати. После он собрал мусор там, куда отправлял Петра.

В подъехавший очень удачно мусоровоз удалось закинуть почти все мешки, кроме самых дальних, оставленных у железной дороги. Их Шумер перенес потом. Мусорщики, то есть, по-модному, операторы мусоросборочной машины, чумазые и угрюмые, в ватниках и заправленных в сапоги штанах, ждать его не стали.

Затем Шумер дошел до спрятавшейся за лесозаводом бани.

Баня работала сегодня на оба отделения — на мужское и на женское. Скромной суммы в двадцать пять рублей, набравшейся у него в карманах, хватило, чтобы оплатить помывочный час. В предбаннике было холодно, бледно-синие шкафчики под одежду располагались в четыре ряда. В закутке продавались веники и пиво.

Людей было немного.

Шумер получил веревочку с ключом от шкафчика, разделся, запер шкафчик и по кафельному полу, дрожа, прошлепал с ключом, надетым на запястье, в общий зал, полный деревянных скамей, жестяных тазов и вьющегося у потолка пара. Высоко синели запотевшие окна. Краны были вделаны в стены. Шумела вода, кто-то обливался, кто-то тер мочалкой худую спину. В дальнем конце зала находилась парилка, дверь которой всасывала в себя бледные заготовки человека, а выплевывала красные, распаренные экземпляры, как бирками качества проштампованные листьями.

Шумер взял свободный тазик, налил воды, мешая холодную и горячую, сел на свободную скамью, предварительно оплеснув доски. Взгляд его невольно поплыл по голым соседям, по проходящим мимо парильщикам. Не то, чтобы он сравнивал свое небольшое хозяйство с размерами чужих мужских достоинств, но все равно имел некоторый комплекс родом из пубертатной юности перед внушительными характеристиками.

Казалось бы, и люди-то должны быть — ого-го!

Мылся Шумер медленно, мылился найденным на полке у кранов мылом, сгонял грязь с рук, живота и груди, долго оттирал въевшуюся в кожу черноту между пальцев ног. Раза три менял воду, делая ее все горячее.

Головой, спутанными волосами занялся напоследок.

— Ой, здравствуйте!

Шумер не сразу узнал человека, примостившегося на соседней скамье. Только промыв глаз от щиплющего мыла и убрав волосы, опознал в худом, плохо выбритом брюнете с мочалкой через плечо давешнего пассажира с «дипломатом».

Как вспомнишь, честное слово, так и исполняется.

— Добрый день, — улыбнулся он.

— Добрый. Я рад вас видеть, — сказал знакомец. — Вы как, устроились?

— Да.

— А я один в двухместном. Правда, прихожу туда только, чтобы поспать. Поверите, даже не помню, как номер выглядит.

— Верю, — кивнул Шумер.

— Ну, вы мойтесь, мойтесь, — сказал знакомец, колыхая ладонью в тазике. — Я и сам…

— Благодарю, — кивнул Шумер, стараясь вспомнить его имя.

Максим? Владимир? Алексей? Нет, кажется оно так и не было произнесено. Аудитор. Средних размеров. Он успел смыть мыло с головы и протереть лицо ладонями, когда сосед, наклонившись, тронул его за плечо.

— Простите, — сказал он, заглядывая в Шумера бесцветными глазами в прожилках сосудиков, — вы вот в поезде про бессмертие говорили. Оно действительно возможно?

На груди у него, словно нарочно взбитое, белело пенное ожерелье.

— Вы же слышали.

— Вы сказали, что кому-то одному его давать нельзя. Но если и не делать человека бессмертным, а просто продлить ему жизнь на сорок или пятьдесят лет, чтобы мы жили, в среднем, по сто двадцать-сто тридцать лет?

— Зачем? — спросил Шумер.

— Компромисс.

— В смысле?

Сосед с тазиком на коленях пересел к Шумеру на скамью.

— Понимаете, — сказал он, — на мой взгляд, человечеству не хватает времени, чтобы дорасти до понимания своего места и своего предназначения. Ведь когда накапливается опыт, а мудрость и есть опыт, представленный совокупностью совершенных ошибок, человек в силу возраста уже мало на что способен. Малоподвижен, болен и, в сущности, уже не способен к активной деятельности и не стремится изменить мир. Так вот, если бы вы прибавили всем нам годков по пятьдесят жизни…

Шумер улыбнулся.

— Чтобы старики жили подольше?

— Нет-нет, активной жизни, чтобы человек успел вобрать в себя и переосмыслить, а старость наступала где-то после ста.

Бесцветные глаза посмотрели на Шумера с надеждой.

— Как часто вы думаете о смерти? — спросил Шумер.

Аудитор вздрогнул.

— Зачем?

Вокруг мылись и терли себя мочалками мужики, видимо, с лесозавода, какие-то вихрастые подростки обливали друг друга, шипела вода, раздавались шлепки ног, звякали тазики, какой-то мальчишка лет семи побежал за покатившейся от него желтой то ли губкой, то ли игрушкой. Дверь парилки заглотнула очередного добровольца, в ответ сыто выдохнув клубами пара.

— Я к тому, — сказал Шумер, глядя, как крутится под ладонью мыльная вода, — что обычно люди не задумываются о собственной смерти. Живут и живут. Как тут меняться и менять мир, когда тебе кажется, что ты вечен? Переоценка себя, своих поступков, увы, часто происходит только тогда, когда тело или мозг начинают тебе отказывать. Смерть, видите ли, вежливо просит поторопиться. Вот тогда человек вдруг задумывается, так ли он жил, чего, собственно, хотел, бросается исполнять давние мечты, пытается загладить вину, если еще осталось, перед кем. А по сути следовало бы думать о смерти почаще, вот и все. Поэтому, боюсь, став жить на тридцать, сорок, пятьдесят лет дольше, вы только лишь укрепите в себе ложное чувство бессмертия, посчитаете, что на исправление всех ошибок, всех замыслов у вас всегда есть запас впереди, что от вашей жизни не убудет, если бестолковая часть ее прибавит в годах.

Знакомец, неподвижно слушавший Шумера, отмер и с готовностью кивнул.

— Я понимаю.

— Я рад.

— Но давайте хотя бы попробуем? Со своей стороны я готов выступить подопытным. А вы сможете, так сказать, получить результаты наблюдения.

Шумер улыбнулся.

— Я подумаю.

Он встал.

— Я серьезно, — сказал аудитор, вставая следом.

— Нет-нет, я уже все.

Шумер опрокинул тазик над головой. Прокатившись по спине, по плечам, теплая вода с шумным плеском ударила в плитки пола.

— До свиданья.

— Извините, — вслед ему сказал голый аудитор.

Открывая шкафчик, неспешно одеваясь, отдавая ключ молчаливому гардеробщику и выходя из бани в прохладу мартовского дня, Шумер думал об одном. Он думал, что, видимо, новая тенденция в отношениях заключается в том, что у него наберется не армия последователей, а армия просителей, иждивецев, любителей халявы.

Прибавить годиков сорок-пятьдесят… За что? Что вы такого, господин аудитор, сделали? Или вам как раз времени не хватает для этого? Вы ведь даже не пообещали ничего. Как так? Может, стоит тогда попытаться Бугримову втюхать душу? Вдруг возьмет? Хотя все ваши души у него и так…

На обочине дороги у забора, ограничивающего двор, стоял облезлый, в сколах краски, проржавевший белый «мерседес». Водитель его, увидев медленно бредущего Шумера, открыл дверь:

— Сергей Андреевич? — спросил он.

Шумер остановился.

— Да, я.

— Меня послал Виктор Иннокентьевич.

— Кто?

— Бугримов, Виктор Иннокентьевич. Я должен отвезти вас в Дом Культуры, на Железнодорожную. На творческий вечер.

— Ах, да, — Шумер сообразил, что «мерседес» олицетворяет обещанный ему лимузин. — Вы готовы уже сейчас?

— Так уже почти два.

— Не рано?

Водитель пожал плечами. Он был щуплый, волосатый, в кожаной кепке.

— Я могу и подождать. Мне все равно делать нечего. Вам часа собраться хватит, чтоб с запасом?

— Конечно, — сказал Шумер.

Он прошел по мосткам к подъезду. Водитель почему-то не садился, а смотрел ему вслед поверх забора. То ли примечал, куда Шумер направляется, то ли делать ему было действительно нечего, и он изобретал себе нехитрые развлечения. Сейчас, например, гадал, в какой из четырех подъездов войдет его будущий пассажир.

Шумер махнул ему рукой.

— В три! — крикнул водитель.

В квартире было шумно, гудел пылесос, работал телевизор, дети с криком носились из кухни в комнаты и обратно.

— Здрасьте! — сказал Шумеру Вова, пробегая мимо.

— А я видела, вы мусор убирали, — сказала Вика.

— Убирал, — подтвердил Шумер.

Он плотно закрыл дверь в свою комнатку, разделся до трусов и принялся рыться в дедовом комоде. На творческий вечер хотелось явиться в чистом. Как на бой. И, в сущности, так оно и было. Что он скажет им? Что он скажет?

Вы подвели меня…

Первой нашлась светлая рубашка со слегка облетевшими манжетами. Серые полотняные брюки, извлеченные из нижнего отделения, оказались коротковаты, и Шумер их забраковал. Теплым жилетом тоже остался недоволен — подкладку проела моль. Среди салфеток, наволочек, ситцевых полотенец и перетянутых резинкой носовых платков, к счастью, затесался тонкий свитер, запакованный в целлофан, чей-то так и не примеренный дедом подарок. Шумер вытряхнул его, расправил на кровати и, натянув на себя поверх рубашки, остался доволен.

Подходящие брюки обнаружились в шкафу за уцелевшей дверцей. Кажется, они были еще отцовские, модные лет двадцать назад, бежевые, в темную полоску. Сейчас, конечно, они выглядели экстравагантно, но Шумеру было не до жиру. Он присвоил их, заправил рубашку, застегнул «молнию». Из маленького зеркальца на дверце на него глянул худой, небритый мужчина. Под глазами круги, губы поджаты, лицо кажется напряженно-нервным, видимо, как раз из-за губ.

Шумер улыбнулся.

Стало чуть лучше. Он пятерней зачесал волосы, отбросил их назад, отрывая лоб. В целом, конечно, и так не фонтан, но, по крайней мере, хоть какая-то откровенность, располагающая нотка появилась в лице. И вообще, он вымыт и чист. Он готов.

Шумер подмигнул появившемуся из стены деду, на что тот погрозил бесплотных пальцем.

— Я взял твою одежду, — сказал ему Шумер. — Творческий вечер, а у меня нет ничего своего. Ты не против?

Несколько секунд дед молча изучал гардероб на внуке, затем бесшумно выплыл в окно.

— А брюки, знаешь, отцовские, — бросил в призрачную спину Шумер.

На выходе в коридор ему встретилась Галина. Она была с бокалом, полным ароматного чая, и шла, видимо, в зал к телевизору.

— Добрый день, — сказал Шумер.

— Ой, вас и не узнать! — заулыбалась, оглядывая его, родственница. — Куда-то собрались?

— Везут на торжества, — сказал Шумер, проходя к вешалке.

— Даже везут?

Шумер кивнул.

— Сергей Андреевич, — сказала Галина, — а вы не против, если мы часть старой мебели выкинем? Под Вовкой сегодня фанера в кровати треснула.

— Я не против.

— А хотите я вам супчика налью?

Шумер, обуваясь, фыркнул.

— Что вы? Куда?

— И правда, — рассмеялась Галина. — Что это я? Вы, наверное, всяких разносолов там напробуетесь, а я с супом.

— На самом деле — испачкаться боюсь, — сказал Шумер, надевая пальто. — Но после, когда вернусь, не откажусь — ловлю вас на слове.

— Я вам оставлю.

— Закроете за мной?

— Конечно!

Шумер шагнул за порог.

Все! Замок щелкнул, дороги назад нет. Как там говорили в одном фильме? Пожалуйте в номера! Он спустился по скрипучей лестнице, толкнул подъездную дверь и неожиданно оказался под противным, холодным, мелко сеющим дождиком. Поднятый короткий ворот спасти от него, конечно, не мог. Морщась, Шумер побежал по мосткам к автомобилю.

— Сергей Андреевич!

— Да? — он притормозил перед приоткрытым окном, за которым стояла самая подозрительная грайя.

— Вы прекрасно выглядите, — сказала старушка, складывая губы в узкую улыбку.

— Это все? — спросил Шумер.

— Извините, Сергей Андреевич, а вы мусор из квартир выносите?

— Выношу, но не сейчас. Если можно, завтра.

— Я тогда вам соберу?

— Хорошо. Я тороплюсь. Простите.

— Никак на свидание?

— Да.

Проще было соврать, чем объяснять: никакое это не свидание, это творческий вечер, нет, меня пригласили, да, он мой, но не совсем, я узнал о нем за два дня, и сам я никого туда не приглашаю.

— Удачи вам, Сергей Андреевич.

— Спасибо.

Старушка, кивая, закрыла окно. Шумер сбил со лба капли. Добежав до «мерседеса», он торопливо забрался на переднее пассажирское сиденье.

— Все.

— Вы быстро, — сказал водитель, включая зажигание. — В полчаса уложились.

— Я старался.

Автомобиль рыкнул и мягко тронулся.

Едва выехали к вокзалу, Шумер позволил себе закрыть глаза. Шуршали дворники, чуть поскрипывала кожа кресел, фоном, негромко, звучала какая-то музыкальная радиостанция с бодрым ведущим. Шумер пытался угадать маршрут. От вокзала налево — Купеческая, анализировал он, на светофоре мы притормозили и ушли направо — на Красноармейскую, по ней прямо до самого конца, чтобы выбраться на Ленинградскую.

Он открыл глаза, когда «мерседес» свернул раньше.

— Мы не по Ленинградской?

— Там ремонт у Жукова, — ответил водитель, выкрутив рулевое колесо, — перековыряли с осени асфальт, и, понимаешь, деньги у них кончились. Обещали в апреле вот заделать, но в этом или в следующем, делайте ваши ставки. — Он покосился на ноги Шумера. — Штаны у вас, конечно, чума.

— В смысле?

— Самый шик сейчас. Как это? Визаж… Не, винтаж называется. Винтажные брюки. Отец у меня в чем-то таком щеголял в семидесятых. Правда, у него штанины расходились у ступней.

— Клеш, — сказал Шумер.

— Ага. Как у Волка из «Ну, погоди!».

Пестрые домики улицы Соболева поплыли справа и слева. Коммерсанты, скупившие помещения нижних этажей, развлекались кто во что горазд. Кто светодиодной подсветкой занавешивал окна, кто ставил ростовую плоскую фигуру с бокалом пива в руке и казалось, будто она панибратски предлагает каждому проходящему мимо заскочить и отметить; кто выносил над тротуаром аляповатую вывеску.

«Продукты». «Пивной бар». «Парикмахерская». А дальше кафе «Плюмбум», зоомагазин, цветочная «Анютка», аптека, магазин сантехники «Водоворот», отделение банка, снова кафе. Подсветка перемигивалась с банкоматами, светофор на углу задавал ритм.

Все наносное, думал Шумер, все для денег, для богатства, для желудка, все для насквозь материального, низменного существования.

С Бугримовым они забыли иное.

С другой стороны, глупо ожидать, что глаза вдруг зацепятся за вывеску «Все для вашей души». Или за афишу «Как жить духовной практикой». Или за витрину, за которой складно и весело, сообща, трудятся люди. Так им и скажу, решил Шумер. Вы все забыли, отринули, но еще не все потеряно. Вы увидите, что можно жить по-другому.

Соболева окончилась небольшой площадью, «мерседес» проехал мимо помпезного, недавно отстроенного, сверкающего зеркальным стеклом здания, повернул на перекрестке и покатил к южным окраинам. Буквально через двести метров дорога испортилась, автомобиль затрясло, из-под колес полетела жидкая грязь.

— Как вам? — повернул голову, ощерившись, водитель. — Чуть из центра — сразу не дорога, а дерьмо. Все у них руки не доходят.

— А сами? — спросил Шумер.

— В смысле?

— Ну, собрались компанией и заделали. Сами.

Водитель посмотрел на него с усмешкой.

— А городская власть на что? Ее тогда пинком под зад или пересажать, если все на плечи сознательных граждан взваливать. Потом, блин, это же приличные деньги, кубометра три битума, асфальтоукладчик. Плюс личное время, которого у всех всегда в обрез. Или вы предлагаете вместо работы?

Шумер улыбнулся.

— Это я так, нервничаю.

— Я вообще за то, чтобы каждый занимался своим делом, — сказал водитель, — вот тогда будет жизнь!

— А какая она будет? — спросил Шумер.

— Нормальная, — убежденно сказал водитель. — Поработал, пришел домой, поужинал, посмотрел телевизор, на выходные — на природу, на шашлычки всей семьей, можно, конечно, на какое-нибудь культурное мероприятие еще, кино, концерт, раз в месяц — в ресторан, в отпуск — куда-нибудь на море, Турция, Болгария, можно там Тунис, в Европу только ни ногой, пафосно, дорого и, честно говоря, нахрен она сдалась.

— И это все? — спросил Шумер.

— А что еще? — удивился водитель. — Ну, ладно, лет через пять-семь можно серьезно подумать о том, чтобы построить дачу, коттедж. Где еще на пенсии копаться, как не в земле? Привыкая, так сказать.

— И больше ничего не надо?

Водитель задумался и кивнул.

— Здоровье. Чтобы у родных, у детей — тьфу-тьфу.

Он постучал по деревянной плашке с иконками, наклеенной над бардачком. Они выехали на Железнодорожную, в конце которой (то есть, в самом ее начале) белели колонны Дома Культуры. На верхушке треугольного сизоватого фронтона мчался в будущее гипсовый красно-зеленый локомотив.

— А чтобы для всех людей? — спросил Шумер.

Водитель сморщился.

— Это пусть каждый за себя решает, что ему надо. А вообще специальные люди должны думать о том, что человеческому обществу требуется. Где правительство, где эти… футурологи, философы. Обычному человеку это до лампочки. Он, как я думаю, мало что в этом смысле сообразить может. У него прерогативы другие.

— И ничего менять не надо?

— Ну, как? Много чего менять нужно.

«Мерседес» въехал на узкую стоянку перед ДК и развернулся. Водитель заглушил двигатель, «дворники», поскрипывая, размазывали капли по лобовому стеклу.

— Я думаю все же, это путь в тупик, — Шумер отщелкнул дверь. — Каждый должен стремиться к тому, чтобы стать лучше.

— Слова правильные, — кивнул водитель. — Только мы уже приехали.

Шумер улыбнулся.

— Я вижу. До свидания.

По потрескавшемуся неровному асфальту он дошагал до ступеней, поднялся к колоннам и высокой входной арке, высматривая афиши.

Афиш было три. Одна сообщала о выступлении местного филармонического оркестра, другая приглашала в школу экзотических танцев, третья представляла собой расписание киносеансов в малом зале на следующую неделю. Никакого творческого вечера, тем более, сегодня, ни на одной не значилось. Шумер прошел мимо занавешенных окон вправо и влево и даже бумажки, прикрепленной на скотч, о себе не нашел.

Может, внутри? Он уже взялся за массивную дверную ручку, когда услышал со спины возглас Бугримова:

— Шумерский! Куда же ты, как все смертные?

— А куда? — обернулся Шумер.

— Через служебный вход.

Бугримов в кремовых брюках, в распахнутом бордовом пальто, из-под которого выглядывал кремового же цвета пиджак, легко взбежал на крыльцо и, поймав Шумера под локоть, повел его вниз.

— Не порть мне программу, — выговорил он, сворачивая по дорожке в обход здания. — Там уже половина фойе в желающих тебя увидеть.

— Ну и увидели бы.

— А эффект? Пошло, по-мещански, зайти и начать со всеми здороваться — это, извини, убило бы весь цимес. Это творческий вечер, а не встреча одноклассников.

— Ты боишься, что я поговорю с ними? — спросил Шумер.

Они подошли к решетчатой ограде, Бугримов, скрипнув железной калиткой, пропустил Шумера в маленький дворик, к узкой двери с надписью «Служебный вход».

— Ничего я не боюсь, — сказал он, пожав плечом. — Просто есть формат. Вот в формате вечера и поговоришь. У тебя будет два часа прямого и близкого общения с публикой. И можешь даже, если за это время не наговоришься, переместиться с народом куда-нибудь в ресторан. Но после, понимаешь, после. Это, конечно, твое шоу, но организатором его являюсь все-таки я. Надеюсь, ты не сомневаешься в моем организаторском таланте?

— Я сомневаюсь в его искренности, — ответил Шумер.

Бугримов пошлепал губами.

— Как раз искренности во мне — хоть отбавляй. Я искренне желаю тебе провалиться и уехать.

— Я знаю.

Они вошли в тамбур, миновали еще одни двери и оказались в плохо освещенном холле с низким потолком.

— Так, — сказал Бугримов, — выход в зал там, — он показал пальцем, — но нам левее, потому что тебя необходимо немножко загримировать.

— Зачем? — спросил Шумер, все же давая увлечь себя в ломаный коридор, полный дверей, ниш, сценического реквизита и лестниц наверх.

— Там специфическое освещение, а ты, Шумерский, и без него, честно сказать, зеленоват. Хочешь произвести впечатление мертвеца, вылезшего из могилы?

Шумер вздохнул.

— Наверное, так и есть.

— Ага, в пятый раз! — хохотнул Бугримов. — Ты хочешь сразу произвести отталкивающее впечатление? Сюда.

Он толкнул хлипкую дверь, за которой открылось небольшое помещение с гримировальными столиками вдоль одной стены и длинной, передвижной вешалкой с костюмами вдоль другой. Большинство костюмов были забраны в целлофан. Тускло светила лампа под потолком, оставляя углы закисать в сумраке.

— Садись!

Бугримов показал на ближний вертлявый стульчик, прошелся в конец комнаты и окунул верхнюю половину тела в незаметный, отделенный шторкой закуток.

— Олечка, — пророкотал он, вызвав там кратковременный писк и звон посуды, — что ж вы засыпаете прямо за чаем? К вам клиент.

— Извините.

Из закутка выбежала тонконогая, худенькая девушка в клетчатой юбке и блузке, сквозь которую просвечивал лифчик, и не сразу нашла взглядом Шумера.

— Ой, это вас поправить?

— Меня, — сказал Шумер.

— Так, я жду тебя у кулис, — сказал Бугримов, потом повернул руку с часами и уставился на циферблат. — Хотя можешь не торопиться. У нас еще час в запасе. Я народ, конечно, пойду обрадую, но ты жди здесь.

Шумер пожал плечами.

— Олечка, можете напоить нашего артиста чаем или кофе, — сказал Бугримов и удалился, прикрыв дверь.

— Вы выступаете сегодня? — спросила Олечка, повернув стул с Шумером к зеркалу.

Ей было едва за двадцать. Острый нос, большой рот, но красивые глаза. Карие и чуть-чуть зеленоватые.

— Похоже, что да, — сказал Шумер, глядя на себя в отражении, скукоженного, ершистого, почему-то с одним плечом выше другого.

Он выпрямился.

— Снимем пальто? — предложила Олечка.

— Да.

Шумер встал, расстегнул пуговицы и позволил унести Олечке пальто на вешалку. Двойник в зазеркалье стал выглядеть чуть лучше. Хотя, наверное, можно было сказать, что свитер к брюкам все же ему не шел.

— Осторожнее.

Олечка обмахнула скулы и подбородок Шумера кисточкой.

— Все?

— Нет, — улыбнулась Олечка. — Сейчас мы нанесем тональный крем…

Ватным тампоном она мягко обвела щеки, губы севшего Шумера, промокнула под глазами, растерла нос и надбровья. Бледная, не самая здоровая на вид кожа приобрела гладкость и розовый оттенок. Исчезли мешки, растворилась складка у переносицы. Шумер вдруг засомневался, что в зеркале находится именно он.

— Не хмурьтесь, — сказала Олечка.

— Я не хмурюсь.

— И в зале не смотрите исподлобья, софиты так направлены, что у края сцены могут затенить нижнюю половину лица.

— Я понял, — сказал Шумер. — Все?

— Почти.

Олечка гибкой пластиковой полоской убрала лишний крем. Шумер улыбнулся.

— Это новый я?

— Ага, — кивнула Олечка. — Может, вам еще кофту к свитеру? Она свободная, длинная, не застегивается, вам подойдет. У нас ее на представление дровосек надевал.

— Не стоит.

Девушка выкинула полоску в ведерко под столом.

— Тогда чай, раз у вас еще есть время?

— Не откажусь, — сказал Шумер.

— Ой, тогда я за водой! Подождете?

— Обязательно.

Олечка сбегала в закуток и с электрическим чайником в руках пропала в коридоре. Шумер, наклонившись к зеркалу, уставился на свое отражение. Что я им скажу? — спросил он себя. Ведь я виноват. Значит, повинюсь?

Его вдруг разобрала дрожь. Конечно, можно было успокаивать себя тем, что все уже прошло, поросло, забыто, но некий страх, пусть и старательно игнорируемый, жил в нем, точил ходы в душе, тенью возникал то в словах, то во сне.

Я бросил их.

Это ведь правда. Сколько не убеждай себя, что они предали тоже, первым думать о побеге начал я, подумал Шумер. И побежал первым я. Мессия оказался слаб и боязлив. Разве в этом вина апостолов? Впрочем, и не апостолы они были, а простые мальчишки и девчонки, поверившие ему сразу и без оглядки. У него был дар, он скрутил их, он поднял их, он не оставил им выбора. Никакого.

Озноб колотил Шумера, пока он не сжал кулаки и волевым усилием не подавил его. Ничего, сильные учатся на своих ошибках. Теперь он не убежит и никого не подведет. Потому что подводить, в сущности, не кого. Не Петра же?

— Чайник полон! — возвестила, влетая в гримерку, Олечка. Клетчатая юбочка окрутилась вокруг худых бедер. — Вы с вареньем любите?

Шумер улыбнулся, глядя на ее стремительное отражение.

— Можно и с вареньем.

— Сейчас.

Чайник в закутке зашумел. Олечка вынесла к столику розетку с вареньем и блюдце с нарезанным батоном. Шумер безотчетно взял кусок хлеба и стал есть его, ломая на маленькие кусочки. Смотрел, как девушка готовит место для чаепития, сдвигая баночки, пеналы, тюбики в сторону и даже перекладывая их на другой столик.

— Я с вами, можно? — спросила Олечка, на мгновение застыв перед Шумером.

— Конечно. Вы меня знаете?

Девушка кивнула.

— Ага, — просто ответила она. — Вы лет пять назад фокусы показывали.

— Почти семь, — улыбнулся Шумер.

— И людей лечили.

— Было дело.

Чайник заклокотал, и Олечка убежала к нему.

— Мне тогда, получается, четырнадцать лет было, — сказала она из закутка, постукивая чашками и наливая кипяток. — Меня мама взяла на ваше представление. Было здорово. И голуби, и с картами. У вас дар пропал, что вы потом исчезли?

Она встала перед Шумером с пластиковым подносом.

— Что-то вроде, — Шумер принял чашку, поставил ее, полез ложкой в сахарницу. — Я уезжал.

— Практиковаться? — Олечка подвинула стул к его столику.

— Скорее, для переосмысления.

— И снова даете представления?

— А они нужны?

Олечка чуть не поперхнулась чаем.

— Что вы! Конечно! Вы стольким людям тогда помогли!

— Я понимаю, — Шумер, кивнув, побрякал ложкой в чашке. — Только эта помощь не то, чего мне хотелось бы. Я убежден, что какая бы то ни было помощь ничего не даст, если человек не изменится, не желает измениться внутренне.

— Вы не правы, — сказала Олечка, аккуратно зачерпнув варенья из розетки.

— Почему?

— Ну, потому. Вам не понравится мое мнение.

Шумер наклонил голову.

— Вы попробуйте.

— А если я вам настроение испорчу?

Шумер улыбнулся.

— Значит, мне стоило его испортить. Хотя, извините, чтобы испортить мне настроение, надо очень постараться.

— Честно? — Олечка отхлебнула чаю.

— Да.

— Хорошо.

Шумер подобрался и положил ладони на колени.

— Я слушаю.

— На самом деле…

— Чаевничаете? Очень хорошо, но, увы, — заглянул в проем Бугримов. — Пора, потихоньку вливаемся в процесс.

— Как? — удивился Шумер. — Часа же не прошло.

— Не прошло, — согласился Бугримов, подступил к нему, наклонил голову, изучая внешний вид, и скорчил гримасу. — Свитер — гадкий.

— Я предлагала кофту, — сказала Олечка.

— А он не послушал, — кивнул Бугримов, словно ничего другого не ожидал. — Шумерский, свитер у тебя в дурацких складках. Все будут обращать внимание на него, а не на тебя. Позор какой-то.

Шумер оттянул свитер книзу.

— А так?

— А так ты — в дурацкой позе.

— Меня свитер не смущает.

— Это понятно. Тебя никогда ничего вокруг не смущало. Все, Олечка, мы пошли, — Бугримов отшагнул, открывая путь в коридор, сказал с оттяжкой, фиглярствуя, как конвоир перед заключенным: — Шумерский, па-апрашу на выход!

— До свидания, — попрощался Шумер, выходя.

— До свидания, — сказала Олечка, забирая со столика так и не тронутую им чашку. — Вы же за пальто вернетесь?

— Вернется, — подмигнув, сказал Бугримов, выталкивая Шумера дальше в коридор.

Со сцены доносилась музыка. Какой-то молодцеватый голос, перекрывая ее, обращался к публике, чего-то требовал, задавал вопросы (ответов слышно не было), похохатывал.

— Конферансье на разогреве, — объяснил Бугримов, подходя к вогнутому, задрапированному с внутренней стороны заднику. — Ну, как, ты готов?

Он развернул Шумера к себе.

— Вполне.

Покачивались, уходя вверх, обтрепанные кулисы, в темноте теснились какие-то угловатые фигуры и конструкции.

— Еще можешь вернуться, — сказал Бугримов.

В руке его появился железнодорожный билет. Дата, кажется, была сегодняшняя. Шумер ухватил слово «Воронеж».

— А почему Воронеж? — спросил он.

— Посмотришь город, — сказал Бугримов. — Побольше нашего Пустова. И подальше.

— Уехать я могу и после выступления.

— Это да. Но, согласись, уехать до было бы вполне в твоем стиле.

Шумер улыбнулся.

— Это раньше.

— Заматерел? — рассмеялся Бугримов. — Ну, может быть, хотя одеваешься все равно отстойно. А знаешь ли старую истину, что внутреннее содержание подчас соответствует внешнему? Так вот, судя по твоему свитеру и штанам, которые может где-то в прошлом столетии и были еще актуальны, а сейчас разве что годятся для тематической вечеринки, ты остался таким же хлюпиком и выпендрежником, что и раньше.

— Война — это путь обмана, — сказал Шумер. — Поэтому если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь.

— Ой-ой, ты одолел Сунь Цзы? — осклабился Бугримов и снова махнул билетом. — Возведите своему противнику золотой мост для отступления. Годится? Тоже Сунь Цзы, кстати.

В это время в зале сначала негромко, в разноголосицу, а потом хором, раскатисто, видимо, под управлением конферансье, женские и мужские голоса закричали: «Шу-ме-ров! Шу-ме-ров! Шу-ме-ров!».

— Слышишь, зовут? — двинул бровями Бугримов. — Я сейчас тебя представлю, и выйдешь. Понятно?

Он поставил Шумера у кулисы и выпорхнул на сцену, на ходу распахивая объятья.

— Дорогие мои сограждане, горожане, дамы и господа…

Отдуваясь, промелькнул мимо Шумера конферансье, потный, в белой манишке и фиолетовом фраке, покосился и нырнул в нишу, чтобы торопливо закурить.

— …никто не возражает, если мы начнем немного раньше? В конце концов, это не совсем официальное мероприятие.

— Да! — крикнули Бугримову.

Шумер разглядывал ту часть зала, что была ему видна. За ослепительным светом софитов уходящий вверх ряд кресел казался сумрачным, там колыхались смутные фигуры зрителей. Прорехи пустых мест были совсем символические.

— Тогда я прошу выйти на сцену человека, ради которого вы все здесь и собрались! Сергей Андреевич Шумеров!

Бугримов взмахнул рукой в сторону кулис. Огладив свитер ладонями, Шумер быстрым шагом вышел к публике. Свет ослепил его, и он чисто по наитию добрался до Бугримова и стойки с микрофоном. К краю.

Осталось только шагнуть — и вниз.

— Здравствуйте.

Установилась тишина. Шумер видел повернутые к нему пятна лиц за световой завесой. Бугримов исчез.

— Сергей Андреевич? — вдруг несмело спросил кто-то из первых рядов.

— Да, — улыбнулся Шумер.

Его неожиданно продрало холодом, словно льдистая волна нахлынула, обнимая ступни, колени, бедра, поднимаясь все выше и выше, пока не стиснула сердце и горло. Он кашлянул и, незаметно поведя плечами, повторил:

— Да, это я.

Тишина вдруг дзонкнула, будто стекло под каблуком, и зал выдохнул и наполнился голосами, блеском глаз, хлопками, вставаниями, жизнью.

— Сергей Андреевич!

— Ура!

— Не побоялись!

— А мы ждали, ждали…

— Это действительно вы?

— Рады очень вас видеть!

— Это я, — сказал Шумер.

Он смотрел на подавшихся с кресел людей и узнавал их. Алексей, Игорь, Зина с его второго пришествия, Анна, Дмитрий, Антон Викторович — с памятного третьего. Андрей Павлович, милиционер, остановивший его для проверки документов в самый первый раз. Владимир, Александр, Ольга, Ксения, Евгения, Максим, еще один Владимир, Анатолий, две Ирины рядышком, Денис Комков. Да, повзрослели, да, изменились, но это не имело значения. Это все-таки они, на какое-то время зажженные им люди.

На мгновение Шумер словно вернулся по времени назад, почувствовал напор, бурление крови, единение с этими повзрослевшими мальчишками и девчонками, что занимали кресла, но потом натолкнулся на один странный взгляд, на другой, горящий злостью, и чувство его увяло, свернулось улиткой.

— Я пришел, потому что хотел с вами поговорить, — сказал Шумер. — Я думаю, нам необходимо это сделать.

— Почему? — выкрикнул кто-то.

— Что? — обернулся на голос Шумер.

— Почему вы бросили нас?

Баскетбольного роста парень встал, в пиджаке, в темной рубашке под ним, и нехорошо искривил губы — будто заранее знал, что ему ответят.

— Я испугался, — честно ответил Шумер.

Парень издал горлом странный клокочущий звук. Санька Малышев! — вспомнил Шумер.

— А зачем вернулись?

— Потому что должен, Саша.

— Вы ничего нам не должны! — крикнул другой, круглолицый, коротко стриженный парень, сидящий двумя рядами ниже. — Мы все забыли и не хотим начинать снова!

Акустика была на высоте.

— Я не вам, Иван, должен, — сказал Шумер. — Я в первую очередь…

— Почему вы нас не слушаете? — вдруг очень тонко, на грани истерики спросила его красивая, в красном жакете женщина в четвертом ряду, по центру. Тонкая шея, высокая грудь, соблазнительное декольте. — Вы понимаете, что все уже прошло? Этого не вернуть! Того замечательного времени — не вернуть!

Инна! — обмер Шумер. Какая стала.

— Инна, — сказал он мягко. — Я не собираюсь ничего возвращать…

— Вы обманули нас! — крикнул кто-то справа.

— Мы верили вам!

— Вы все испортили!

— Мы же думали, что все получится!

Шумер моргал, слушая, как люди встают один за другим и высказывают ему все, что, видимо, копилось в них годами. Он чувствовал их горечь, их ненависть, их обманутые надежды, каждая реплика била навылет, только не думал, что это будет так массово. Бум! Бам! Бом! Предатель. Трус. Подлец. Правильно, звенело в голове. Правильно! Так и нужно. Зал качало, Шумер вздрагивал. Взгляд его оторвался от растянутых в криках ртов и поплыл по стенам, по темным отверстиям вентиляции, по лепнине. На одном из верхних рядов он вдруг увидел Людочку и Петра, которые сидели с такими лицами, будто попали в зал по ошибке. Возможно, не ожидали того напора, с каким происходил творческий вечер.

— Уезжайте, Сергей Андреевич!

— Так будет лучше!

— Не бередите!

Шумер, улыбаясь, дождался паузы.

— Ребята, — сказал он, возвращаясь в ряды глазами. — Зачем вы меня гоните? Я не уйду и не намерен снова сбивать вас с толку. Я понимаю, что разочаровал вас. Но это не отменяет того, что по большему счету я прав. Прав. Вы разве не видите, что человек остановился в развитии? Что так, как вы повсеместно живете, жить нельзя?

— А мы живем, Сергей Андреевич! — выкрикнула Инна.

— И нам нравится! — поддержал ее Эдик Симутович.

— А вы — предатель!

Собравшиеся зашумели, а Шумер, обернувшись, увидел, как Бугримов с блестящими глазами стоит за кулисами и просто-таки впитывает хлещущие из зала эмоции.

— Да, — сказал Шумер, — я предал вас. Но вернулся, чтобы все изменить. Вы не обязаны следовать за мной. Я все сделаю сам.

— Что вы сделаете? — с вызовом спросил рыжий Мишка Ясанов по прозвищу «Морковка».

— Изменю мир.

— Зачем?

— Ребята, — сказал Шумер, — вы же вместе со мной пережили многое. Я надеюсь, что хоть чуть-чуть, но вы уловили возможное будущее, дышали его воздухом, и ваши души наполнялись радостью перемен. Вы же ощущали это, я знаю. Вы видели, как может быть.

И снова встала Инна.

Наверное, три с лишним года все же были большим сроком. Из смешливой девчонки, когда-то несмело ждущей его поцелуя, она превратилась в женщину, упрямую, тертую и знающую себе цену.

— Сергей Андреевич! — сказала она, и вокруг притихли.

— Слушаю, Инна, — сказал Шумер.

— Очень приятно, что вы меня помните.

— Я всех помню.

— Это не важно, — тонкими накрашенными ногтями Инна тронула спинку кресла перед собой. — Сергей Андреевич, разве вы не видите, что ничего не можете изменить? Понимаете? Вы хотите построить утопию там, где ее не может быть по определению.

— Почему? — улыбнулся Шумер, чувствуя покалывание в груди.

— Потому что вы — идеалист! — сказала Инна.

— Это плохо?

— Это значит, что вы не видите, что творится вокруг. Вы нарисовали себе картинку, нарисовали будущее и заставили нас в него поверить. Но это только картинка! А за ней — обычная жизнь, отличная от той, что вы нам…

Инна шумно втянула воздух ртом.

— Это не картинка, — сказал Шумер.

— Помолчите! — громко сказала Инна. — Дослушайте! Сергей Андреевич, я с вами была полгода…

— Чуть меньше.

Инна сверкнула глазами, и Шумер предпочел умолкнуть.

— Вы были замечательным организатором, чудесным, — сказала она дрогнувшим голосом, — за вами хотелось бежать вприпрыжку, куда скажете, куда поведете, все казалось таким возможным, таким сияющим, будто у тебя в голове, в теле включили генератор сил и счастья. Только вы, наверное, не хотели видеть, что мы спим по восемь человек в комнате, что греем воду для того, чтобы помыть голову, потому что горячей воды нет, что питаемся вскладчину, у кого какие запасы остались, все в общий котел, что штопаем шмотки, потому что у нас нет возможности купить новую одежду. Да мы и сами не обращали на это внимания. Что у нас было тогда? Работа и вы. Вечера, полные ваших слов, вас, смеха, чудес. Я тоже, когда вспоминаю, вижу светлую картинку, но за ней…

Она сгорбилась, опустила голову и всхлипнула.

— Инна, — прошептал Шумер.

Инна подняла руку, останавливая его, и медленно выпрямилась.

— Когда я… Когда мы оказались брошены вами, то все, нарисованное вами, рухнуло. Вы слышите? — выкрикнула она. — Все! Вы бросили нас в жизнь, как котят в ведро с водой, и мы в ней утонули. И жизнь превратилась… превратилась в жизнь, в повседневность, в быт, в семью и работу. И в этом не было ничего от ваших ярких и светлых картин, потому что вы стремились в какой-то бесконечно далекий мир, до которого этому, в лучшем случае, ползти и чапать миллион лет. Понимаете?

— Инна…

— Да заткнитесь вы! — выпалила Инна, наклонившись всем телом. В голосе ее появился надрыв. — Дайте я закончу. Я мечтала… И вот вы появились снова. Нам не надо вашей мечты, Сергей Андреевич! Она лжива, за ней ничего нет. Какой мир вы зовете построить? Он не для людей, это точно. Он для… Я даже не знаю, для кого он. Может быть, для вас одного. Потому что вы можете не есть, не спать, не беспокоиться о родных. У вас есть цель, и вы к ней идете, не взирая. А мы не можем! Никто из нас так не может!

Она замолчала, тяжело дыша.

— Она права, Сергей Андреевич, — сказал кто-то. — Оставьте наше будущее нам самим, мы как-нибудь разберемся.

— Я был бы рад, — сказал Шумер. — Серьезно, ребята, я был бы рад свалить со своих плеч этот груз. Но я видел… Ребята, — он заскользил взглядом по своим бывшим ученикам, апостолам, друзьям, — если все останется таким, как есть, дальше уже ничего не будет. Конечно, не через десять, не через двадцать лет, но через столетие… Просто новое, оно всегда требует сверхусилий, пота и крови…

— А вы бежали, — перебили его из зала.

Шумер улыбнулся.

— Бежал.

— Сергей Андреевич, — встал светловолосый парень, сминая в кулаке шапку, — может вам просто уехать? Вы никогда не думали, что ни этот мир, ни мы не хотим вашего как бы спасения? Никто не хочет, ни у кого нет желания. Давайте мы тихонечко умрем, а вы не будете нас спасать. А то, честное слово, только хуже сделаете.

Кто-то рассмеялся.

— Конечно, Дима, ты в чем-то прав, — сказал Шумер, — но дело, видишь ли, в том, что и я не совсем волен в своих поступках.

— Смирите гордыню! — выкрикнул кто-то.

В зале опять рассмеялись. Шумер улыбнулся.

— Дима, что бы ты делал, если рядом с тобой тонул человек? Ты проходишь мимо, а он тонет? — спросил он.

— Не корректное сравнение, Сергей Андреевич, — встала из кресла выше рядом девушка в очках. — Знаете…

— Да, Маша, — кивнул Шумер.

— Если уж брать ситуацию для сравнения, — сказала, коротко улыбнувшись, Маша, — то ваши действия похожи не на спасение утопающего, а на то, будто вы бросаетесь наперерез человеку, переходящему дорогу, с криком, что через полчаса здесь проедет автомобиль. Причем, наверное, вы не так уж и не правы — автомобиль действительно проедет. Только человек уже будет далеко от этого места. Если, конечно, Сергей Андреевич, вы, догнав, все же не повалите его на проезжую часть.

— Браво, — сказал Шумер, — Маша, у тебя всегда была светлая голова.

— Спасибо.

Маша села.

— Но так видите вы, — сказал Шумер. — Вы не верите мне, и у вас есть на это право. Я сбегал из Пустова четыре раза…

Кто-то присвистнул.

— Да вы монстр, Сергей Андреевич!

— Поэтому я и не виню вас в том, что вы отступились от меня.

В зале недовольно зашумели, и Шумер с минуту, подняв руки, ждал, пока возгласы утихнут. Кто-то бросил в него бумажный самолетик, но, повинуясь воздушным течениям, тот отвернул от сцены и улетел в темноту запасного выхода.

— Ребята, — сказал Шумер, — я больше не зову вас с собой. Инна тут сказала, вам действительно не по силам жить так, как я вижу. Что ж, это не большая потеря. Я, вообще, привык. Но, простите, мир все равно необходимо менять. Разве вы не видите, что вся ваша жизнь построена на деньгах, на расчеловечивании отношений, на дефиците материальных благ для одних и избытке для других, для малой избранной части? Вы живете в пустоту, вы занимаетесь мертвыми занятиями. Разве вам не понятно, что будущее, которое я звал вас строить, будет от этого свободно? Может быть я и монстр, но борюсь с еще большим монстром.

У кулис фыркнул Бугримов, показал большой палец.

— Можно я?

Из середины зала поднялась рука. Шумер пригляделся и кивнул:

— Давай, Семен. Ты можешь.

Парень в куртке нараспашку, в необычной, красно-зеленой тельняшке под ней, с вязаным шарфом, намотанным на горло в три или в четыре слоя, не поднялся, как предыдущие ораторы, а остался сидеть.

— Сергей Андреевич, — наклонил он конопатое, насмешливое лицо, — вы вообще для кого новый мир строите?

Шумер на мгновение растерялся.

— Как? Для людей, Семен.

— Но если мы туда не попадаем, сил у нас нет, другие не хотят, третьи не умеют, то для кого? Он же, получается, для каких-то суперсуществ создается, добрых, честных, отзывчивых, со всех сторон положительных. У вас будут проблемы с наполнением, Сергей Андреевич, вы знаете?

— Что, и ты, Семен, не подходишь?

— Ну, если только я, — под смех согласился Семен. — Но дело не в этом. Дело в глобальном просчете, Сергей Андреевич. В вашем будущем пусто. Вы вот сказали, что мы живем в пустоту, это в какой-то мере правда. Мы, надо признаться, не часто знаем, зачем вообще живем. Для чего. Эпоха перемен. Но вы-то знаете! И все равно тянете нас в разряженное пространство. Я вот чувствую, что у вас там, в вашем будущем, жизни нет!

— Ты не прав, Семен, — сказал Шумер.

— А вы кого из нас делали, Сергей Андреевич? Вы обернитесь в прошлое. Помните? Я помню. Я помню, как мы мотались по городу и работали, работали, работали. Отряд энтузиастов! Строили счастье для детей, инвалидов, горожан, выступали с концертами, проводили акции, ездили по деревням, чиня крыши и заборы старикам и старухам. Было прикольно, я не спорю. Даже, казалось, вот-вот тебе откроется что-то важное, и сам ты что-то решительно поймешь, о себе, о мире, обо всем. Но чем это кончилось, Сергей Андреевич? Мы с вами здесь, только вы на сцене, как всегда, а мы в зале, словно по другую сторону баррикад. Ничего не открылось, ничего значительного не произошло, мир не изменился, а те, кому мы помогли, нас вряд ли уже помнят — или выросли, или умерли, или просто живут. Вы сбежали, а мы остались, армия неудачников, которая оказалась никому не нужна. Даже самим себе. Мы вот так, вместе, как сейчас, собираемся, наверное, в первый раз за два с половиной года. И что еще? Я особенно… Это как у Макаревича про костер, слышали, наверное? Ну, про спалил себя за час? Я думаю, другого с нами и быть не могло, а вспышка во тьме ничего не решает, лишь какое-то время стоит мутным пятном под веками. И все. Есть возражения, Сергей Андреевич?

Стало тихо.

Шумер смотрел в зал, на вчерашних мальчишек и девчонок, когда-то заглядывавших ему в рот и готовых по одному взмаху руки со счастливым смехом броситься выполнять его указания. Они повзрослели. И они правы, с грустью подумал он. Инна, Дима, Семен… И, может быть, я испугался, сбежав, именно этого — что они будут правы в будущем. Ведь, в сущности, едва мы высадились тогда на перрон, я уже знал, что ждет этот десант в конце, чем все обернется. Уже чувствовал. И только мое упрямство заставило их участвовать в спектакле, где четыреста человек без шанса на успех бьются о жизнь.

Ему вдруг стало жалко их, и Шумер мимолетно поправил кому легкие, кому сердце, кому выбитое колено, Сане Малышеву убрал зарождающуюся желудочную язву.

Теперь один, один. Он улыбнулся, неожиданно понимая, что больше не злится на них. Ладно, предательство обоюдное, ладно.

— У меня нет возражений, Семен, — сказал Шумер. — У нас вышел не «ледяной поход», но горький опыт. И все же я рад, что большая часть вас пришла сегодня сюда.

— И какие у вас планы, Сергей Андреевич? — спросил Семен. — Собираете новых претендентов?

Шумер качнул головой.

— Я же сказал…

— Собирает! — крикнул с верхнего ряда Петр.

Снизу заоборачивались. Петр, привлекая к себе еще больше внимания, пошел вдоль ряда к проходу.

— Я ехал с ним в одном купе, — напрягая голос, чтоб всем было слышно, объявил он. — Я был свидетелем. Он задурил голову целому вагону.

— Петр, — с укоризной улыбнулся Шумер. — Это же не правда.

— Это правда! — Петр спустился на ряд и застыл в проходе, обвинительно вскинув руку. — Он рассказывал о деньгах и бессмертии и сводил народ с ума. На весь вагон! На весь поезд! Бу-бу-бу! Следуйте за мной!

— Я такого не говорил, — сказал Шумер.

— А почему мы тогда здесь? — спросил Петр. — Или нас занесло сюда случайно? Вы же еще приняли меня в апостолы.

Шумер вздохнул. Взгляды сидящих в зале сосредоточились на нем.

— Ты сам себя им назначил, Петр.

— Да-да, — засмеялся Петр. — Скажите спасибо, что мне хватило силы воли вырваться от вас и еще прихватить Людочку, которую вы хотели использовать как сексуальную рабыню. Людочка, подтверди.

Людочка встала. В темноте, за спинками кресел, не было видно, надела она колготки или нет. Шумеру вдруг именно это стало любопытно узнать.

— Сергей Андреевич, — произнесла Людочка, не спеша соглашаться со словами Петра.

— Да, Люда, — сказал Шумер.

— Скажите, разве мы все плохие люди? — спросила Людочка, вложив в свой вопрос странную, обиженную интонацию.

— Нет, — сказал Шумер, — мне редко встречались плохие люди. А здесь, в зале, мне кажется, собрались люди исключительно хорошие.

— Но вы нами брезгуете.

— Нет.

— Вы — отец лжи! — выкрикнул Петр.

— Заткнись, — лениво одернул его парень, занимающий место рядом с Семеном в красно-зеленой тельняшке. — Сядь посиди.

— Но…

— Ты не понял?

Парень привстал, и вид его был настолько брутален — штаны хаки, армейская куртка, стрижка под «ноль», что Петр предпочел не возражать.

— Да, Людочка, — улыбнулся Шумер, — продолжай.

— Я просто хотела спросить, — сказала девушка, качнувшись, — если мы люди хорошие, и вокруг, наверное, тоже люди не очень плохие, — Шумер кивнул, — почему вы так хотите нас изменить? Почему мир для вас обязательно плохой, если в нем живут хорошие люди? Почему все у вас неправильно и требует вмешательства?

Несколько человек зааплодировало, а Шумер внутренне скривился. Дура какая, подумалось ему. Мстит, что не переспал. Чулки не подарил. Ага, все хорошие, а я, получается, дурак, потому что этого не вижу. И что объясняй, что не объясняй…

— Дело не в этом, — сказал он. — Хорошие люди за рулем автомобиля в тумане, на горной дороге, перед пропастью не перестают быть хорошими, но если не научить их управлять…

— И это только вы знаете?

— Да!

— Потому что у вас дар?

— Да!

— И именно поэтому вы каждый раз, вместо того, чтобы научить управлять, выпрыгиваете из автомобиля?

Шумер услышал, как Бугримов произнес у кулис: «Туше!».

— Я…

Стиснуло горло. Шумер неожиданно ощутил, как волна обиды, подкатив, шипит на языке, покалывает уголки глаз. Почему-то именно от Людочки, не имеющей отношения к предыдущим его походам, постороннего процентов на девяносто человека, слышать про предательство было особенно горько. Сама предала сначала Димку своего, потом меня, разменяв на придурка Петра, а туда же! И слушают, и хлопают. Ай, как остроумно! Из машины, на полном ходу… Честно, последняя капля. Зря.

— Извините, вечер окончен, — выдавил Шумер.

Он развернулся и на прямых ногах пошел со сцены прочь.

— Сергей Андреевич! — ударило ему в спину разноголосье. — Куда вы?

— Опять бежите?

Хотелось ответить: «Да!». Мелькнула кулиса, растянулось с укором лицо Бугримова, сложилось в притворную гримасу:

— Шумерский, ну, это уже свинство!

Локоть зацепили чужие пальцы.

— Ничего! — Шумер стряхнул их с рукава.

— Часа не прошло.

— И пусть!

— А билет?

Бугримов потряс выхваченной из кармана бумажкой.

— Подавись! — прошипел Шумер, выбив билет из его руки и углубляясь в ломаный, темный коридор. — Нет, подотрись!

В нише шевельнулась тень конферансье.

— Как знаешь! — крикнул Бугримов. — Провожать не буду!

— И не надо!

— Так ты уезжаешь? — вдогонку услышал Шумер и толкнул дверь в гримерку.

Обида в нем боролась с рассудительностью, а желание кинуться на вокзал и первым же поездом швырнуть себя куда-нибудь подальше от Пустова со всеми его жителями, несостоявшимися апостолами и неудачливыми учениками столкнулось с обещанием самому себе не делать больше импульсивных поступков. Помявшись, Шумер решил, что определит победителя позже. У него будет время — все-таки дорога к вокзалу лежит через пол-города. А там он, вполне возможно, и повернет.

Нет, надо же, ничего им не надо, они и так хорошие!

— Ой!

Олечка выглянула из закутка.

— Мне пальто, — сказал Шумер.

— А выступление уже кончилось?

Девушка подошла к вешалке и зашуршала целлофаном, со стуком и шелестом смещая костюмы на плечиках, чтобы добраться до пальто.

— Да.

— Вы снова фокусы показывали?

— Нет, пробовал себя в разговорном жанре.

— Стендап?

Шумер просунул руку в рукав вытянутого пальто.

— Почти. Только не так смешно.

Пока он застегивал пуговицы, пока отряхивал полы, пока наматывал на палец короткую черную нитку, обнаруженную на плече, Олечка смотрела на него с невысказанным вопросом в глазах. Чуть не привставала на цыпочки.

— Что? — не выдержав, спросил Шумер.

— Вы раздражены?

— Немного. А что?

— Я хотела сказать…

Шумер оглянулся на дверь и вздохнул.

— Я слушаю.

— Помните, вы говорили перед выступлением, что люди должны измениться?

— Возможно.

— Что без этого ничего не получится?

— Да, я в этом совершенно убежден.

Дура, подумал Шумер. Еще одна дура. И удивился всплеску злости в себе. Докатился. Вот что делают творческие вечера.

— А вы не пробовали начать с другой стороны? — спросила Олечка.

— Что? С какой стороны?

— Ну… — Олечка сцепила пальцы рук у груди. — Просто, если с одной стороны — мир, то с другой стороны — вы. Может, это не миру надо сначала измениться, а вам? Может, это с вами что-то не так? Только не примите это, будто я говорю, что вы ненормальный или что-то вроде, просто часто, по свойству психики, люди не способны взглянуть на самих себя, на свое поведение во время конфликта, происшествия или любой другой ситуации…

— Какого конфликта? — спросил Шумер.

— Ну, вам же не нравится…

— Олечка, — тяжело вздохнул Шумер, — нравится-не нравится — это никак невозможно применить к тому, что я вижу. Я вижу мир, стоящий на грани апокалипсиса. С какой стороны мне еще смотреть?

— На себя.

Шумер криво улыбнулся.

— То есть, у меня с глазами что-то не то?

— Я же не про то… — заговорила девушка, но Шумер махнул рукой.

— Я подумаю, — сказал он и выловил из воздуха коробку конфет: — Это вам.

— Спасибо.

Шумер кивнул и вышел. Странно. Изменить себя. И что? Мне станет нравиться (вот оно, это слово!), как все выглядит? Апокалипсис примет приятную глазу окраску? Ад выполнит редизайн и накрутит притягательно-психоделические круги? Бред! Ох, бред! Хотя, конечно, таким способом стрелки на него еще не переводили.

Изменить себя.

Шумер, хмыкнув, пересек полутемный холл, в дверях остановился и прошелся ладонью по щекам, стирая нанесенный, стягивающий кожу крем. Может быть, он действительно несколько утратил свежесть взгляда? Шумер посмотрел на жирные от крема пальцы. Может быть… Он вытер руку о пальто и толкнул дверь в зыбкие, серые сумерки.

Время было к шести. Фонари светили сквозь голые деревья. Шумер качнул головой. Весна, а темно по-зимнему. Ботинок попал в лужу. В несколько шагов по раскисшей земле Шумер миновал внутренний дворик Дома Культуры и взялся за решетчатую калитку ограды.

Изменить себя.

Это как? Он вдохнул и выдохнул. Внутренним усилием? Стать лучше, чище, легче, чем сейчас? Избавиться от страха, что неизменно приводит на вокзал? Шумер улыбнулся. В этом что-то есть. Он ведь никогда, на самом деле, не пытался разобраться в себе, безоговорочно принимая и дар, и непременных апостолов, и неизбывное стремление в Пустов. А Пустов в голове звучит почти как пусто в голове. Ничего, кроме.

Теперь бы найти лавочку.

— Эй, уважаемый!

Углубляясь в тень аллейки, ведущей прочь от здания ДК, Шумер не заметил три фигуры, выступившие из-за кряжистого, с обпиленной верхушкой тополя.

— Что?

— Мелочишкой не богаты, гражданин?

Шумер улыбнулся.

— Извините.

— Ну как же так? — удивилась одна из фигур, бульдожьим лицом напоминая Жана Габена. — В таких модных брюках — и без бумажек?

— Увы.

Другая фигура, помельче, в кепочке, подступила вплотную.

— Да ты не тушуйся, фраерок, — осклабилась она. — Если у тебя «бабок» достаточно нашелушится, даже шкурку тебе не попортим. Зуб даю.

Третья фигура, накачанная, крепкая, переместилась Шумеру за спину.

— А если не достаточно, Николай Алексеевич? — улыбнулся тот.

— Чего?

Фигура в кепочке отступила назад и, прищурившись, недоверчиво наклонила голову.

— Фитиль, — произнесла она, — сдается мне, нам встретился недавний поездной знакомец. Который, типа, доктор. Имя-отчество мои, смотри, запомнил?

«Жан Габен» фыркнул.

— Все равно твои имя-отчество фуфло. А гражданин, конечно, приметный.

Он вытянул руку из кармана пальто. Щелкнуло, выскакивая лезвие.

— Не шевелись, болезный.

— Не шевелюсь, Алексей Александрович, — улыбнулся Шумер. — Но денег у меня нет.

— Проверим, — «Жан Габен» скривился. — Спортсмен, — скомандовал он, — пощупай гражданина за вымя.

— Стоим, дядя, — дохнула в ухо Шумеру третья фигура.

— Стою, — отозвался Шумер.

Его охлопали по груди, по карманам брюк, вынули карточку приглашения.

— И все? — спросил «Жан Габен», без интереса повертев картонку в пальцах.

— Все, — ответил качок у Шумера за спиной.

Фальшивый Николай Алексеевич притопнул ногой.

— Ты смотри, — возмутился он, — и здесь нам этот сучонок поперек! Физию заштопал, ни следочка не видать, зажило, как будто, Сирота, ты с ним и не бодался.

— А сейчас? — спросил спортсмен.

И кулак его прилетел Шумеру в правую скулу. Бумм! Скула взорвалась болью. Несколько секунд Шумер парил среди искр и пятен, пока не обнаружил себя лежащим на асфальте, а у самой головы не проросли из кроссовок две серые джинсовые штанины.

— Что ж ты, спортсмен, без спросу-то? — пришел сверху голос.

— Да, ладно, — прогудело ему в ответ, — все равно дядя бесполезный.

— Я ж ему еще слова должен был сказать.

Шумер поморгал и вытолкнул из груди воздух. Сирота подхватил его за шиворот и встряхнул, придав телу сидячее положение. Потом хлопнул по щеке, на миг всмотревшись в приоткрытый глаз.

— Все, он слушает.

— Сейчас.

«Жан Габен» присел перед Шумером, и бульдожье лицо его пошло складками, как у шарпея.

— Уезжать вам надо, гражданин, — сказал он.

Шумер с трудом разлепил губы.

— В Воронеж?

— Почему в Воронеж? — удивился «Габен». — Просто на поезд и — ту-ту! В любое место.

— А иначе?

— Ну, иначе…

Нож в руке «Габена» сверкнул, и лезвие прошило пальто, свитер, рубашку и погрузилось Шумеру в грудь.

— До сердца достал? — тихо спросил «Габен».

— Еще сантиметр, — улыбнулся Шумер.

— А чему тут улыбаться?

«Габен» сосредоточенно надавил, нож оскреб кость и прошел глубже, до упора, до ручки. Шумер безвольно завалился набок.

— Ты куда в мокруху-то, Фитиль? — услышал он испуганный возглас «Николая Алексеевича».

— Не кипиши, — сказал «Габен». — Пациент живучий.

Шумер брызнул кровью и приветствовал асфальт лбом. Раз лавочки нет, можно и так. Он чувствовал, как в двух метрах от него топчутся, не спеша уходить, незадачливые грабители — пока двое курили, третий (Сирота) бил, хэкая, ни в чем не повинную березку, отрабатывая прямой удар. Сердечная сумка срасталась, разрезанные мышечные волокна смыкались наново. Боль затухала, отдаваясь куда-то в шею.

Если я изменюсь, лежа, подумал Шумер, что изменится? Мир или мой взгляд на мир? Или это вещи взаимосвязанные? Ведь, в сущности, я откажу чему-то в существовании. Злу в себе. Злу снаружи. Интересно, эти трое тоже исчезнут? Он дернул ногой.

— Видишь? — проворчал, видимо, заметив это движение, «Габен». — Пациент и пулю в висок выдержит.

— Может, ну его? — сказал «Николай Алексеевич».

— Ждем.

Шумер сжал зубы. Что ж, попробуем. А то скажут, сапожник без сапог. Или, скорее, врачу — исцелися сам. Кто поверит тогда? Может, в этом как раз дело? Просить других измениться, не изменяясь самому, не очень-то справедливо. Правды в словах нет. Значит, становимся лучше. С чего начать? С раздражения, со свежего чувства.

Шумер смирил дыхание. Прости, Олечка. Прости, Семен. Прости, Людочка, Петр, Инна, простите, ребята. Его словно чуть приподняло над землей. Простите.

Я глуп и злопамятен. И косноязычен. И жаден. Нет, попросту скуп. Чулки. Ха-ха, чулки! Ведь пожалел, пожалел! Я боюсь, я много чего боюсь. Во мне сидит жуткий страх неудачи. И желчь четырех поражений отравляет меня. Я боюсь темноты и смерти, чужой смерти, боюсь просьб и людей, сделавших наглость своим вторым счастьем. Я завистлив. Я завидую тем, кто живет, не ведая, что ждет его впереди, завидую их пофигистичности, завидую простоте, странностям, безумствам, завидую целеустремленности того же Бугримова. Вообще завидую Бугримову. Как у него все легко и ладно встраивается в систему, и люди, как винтики, нет, как кирпичики. Мне бы так.

Шумер выдохнул.

Казалось, он стал еще легче. Асфальт под ним вздрогнул и пошел трещинками. Мир вокруг подернулся рябью, будто едва заметная волна воздуха прокатилась по кустам, деревьям, земле, силуэтам домов, неуловимо их меняя. Сердце постукивало, ускоряя движение крови. Хрустнула, вправляясь, ударенная накачанным Сиротой скула.

В стороне, в двух метрах от Шумера тоже кое-что изменилось. К трем грабителям присоединился еще один человек в накинутом на плечи бордовом пальто.

— Ну, что, не хочет ехать? — спросил он.

— Не хочет. Пока, — ответил Фитиль.

— А чего он лежит?

— А я его ножичком поправил. Вы же сказали, что он особенный, вот я и проверил.

— Это ты зря.

Бугримов шагнул к Шумеру и, как несколько минут назад Фитиль, присел на корточки. Лицо его в сумраке казалось участливым.

— Что, Шумерский, тяжела жизнь?

Шумер улыбнулся.

— Бывало и похуже.

— Не надумал?

В пальцах качнулся железнодорожный билет. Шумер привстал на локте, с улыбкой всматриваясь в Бугримова.

— Что? — спросил тот, ощупывая подбородок и щеки свободной рукой. — Что-то не то?

Шумер сел. Спортсмен, обернувшись, перестал бить березу. «Николай Алексеевич» выбросил сигарету.

— Я знаешь, что понял? — сказал Шумер. — Мне только сейчас открылось, и поэтому я благодарен тебе за то, что ты устроил мне этот жуткий творческий вечер. Знаю, ты хотел иного, но так уж вышло.

Он умолк, глядя, как туманятся глаза визави. Бугримов, видимо, лихорадочно пытался сообразить, почему Шумер, который должен быть унижен и раздавлен встречей со своими бывшими учениками, совсем не похож на униженного и раздавленного. Ах, какая была замечательная ловушка расставлена!

— Ты…

— Я понял, — улыбнулся Шумер, — что если хочешь изменить мир, начинать делать это необходимо с себя. Если я становлюсь лучше, добрее, значит, часть будущего мира уже здесь, уже существует, это я сам, и остается только продолжить начатое. Ведь все, что во мне, так или иначе переходит в мир.

— Что ты несешь? — нахмурился Бугримов.

Шумер улыбнулся еще шире.

— А еще я понял, что ты часть меня, Виктор, — сказал он.

Бугримов качнулся назад.

— Я? — он неуверенно хохотнул. — Тебя, смотрю, хорошо ножом поддели-то.

— Нет, ты часть меня, злая, себялюбивая, эгоистичная половинка, которой ничего не надо, только бы быть на вершине. Сладко есть, сладко спать и держать всех и вся в кулаке. Знаешь, я отрекаюсь от тебя.

Бугримов фыркнул.

— Ты думаешь, я — нечто несамостоятельное?

— Ты — мое создание, — улыбнулся Шумер. — Часть меня. Гордыня моя.

— Да? А часть тебя может сделать тебе так? — Бугримов схватил Шумера за шею. — И так?

Он сжал пальцы. Шумер, багровея, кивнул.

— Это ничего… не изменит, — прохрипел он.

— Да?

Вокруг них закрутились пыль, окурки, скукоженные прошлогодние листья. Мелкими бусинами полетела вода.

— Тебя нет, — сказал Шумер. — В новом мире… тебя не будет.

— Ой-ей-ей, как страшно.

Бугримов надавил сильнее.

— Этот город — мой. И этот мир — мой. А твоего здесь разве что вот это, — второй рукой он запихнул Шумеру за ворот пальто железнодорожный билет. — Сейчас мы тебя посадим…

Бугримов обернулся.

— Эй! — крикнул он грабителям. — Чего стоите?

Шумер закашлял.

— Они тоже… прошлое.

— Сейчас это прошлое отправит тебя куда подальше. Эй!

Бугримов обернулся снова и обнаружил, что отделен от своих подручных дрожащей стеной воздуха. Рот его растерянно приоткрылся. Деревья, темный торец здания, фонари и фигуры грабителей оплыли в едва угадываемые силуэты. Прямая аллея казалась фантастически кривой. Фантики и этикетки кружились цветными блестками.

— Как? Что это?

Бугримов попытался соединить руки на горле Шумера, чтобы вытрясти из него душу и понимание, но пальцы его внезапно соскользнули и не смогли поймать даже ворот пальто. Какая-то непреклонная сила сдвинула его назад, вытеснила за границу текущего воздуха, как он ни хватался, за что придется. Искры брызгали из-под каблуков.

— Ну, нет!

Оказавшись выдворенным наружу, Бугримов с гневным криком поднялся и с усилием, с матом прорвался к Шумеру обратно, безнадежно портя дорогой костюм и пальто, отплевываясь от грязи, воды, клочков полиэтилена и пепла. За ним все еще виднелась аллея, но ни Фитиля, ни спортсмена Сироты, ни низкорослого «Николая Алексеевича» найти там было уже нельзя — растворились, пропали.

— Это мой город!

Бугримов, вытянув руки, шагнул к Шумеру. Выставленная вперед нога его заходила, словно боролась с невидимым течением. Следующий шаг он сделать не смог. Все тело его закачалось, заколыхалось. Пальто распахнулось крылом. Бугримова потянуло назад, в зыбкое дрожание, в круговерть теней, бликов, капель. Он надул щеки, оскалился, попытался упереться в ботинками в асфальт, но его все равно с каждым мгновением относило все дальше.

— Я отпускаю тебя, — сказал Шумер.

— Что? Это я…

Бугримов скрылся за пеленой, и голос его перестал быть слышен. Какое-то время тень его еще проступала, проминалась, махала руками, но постепенно истончилась и распалась на пятна.

Будущее. Новое. Другое.

Пустов вдруг посветлел. Садящееся солнце пронзило его золотыми лучами, свет протек сквозь ограды и ветки, заполнил пустоты, рассыпался по фасадам и земле. Обласканный им Шумер вытянул ноги и засмеялся. За спиной он услышал торопливый, беспокойный стукоток туфелек. Кто-то спешил к нему. Шумер загадал, кто.

Content

Возвращение в Пустов
Андрей Кокоулин