Силы сопротивления

Андрей Кокоулин

© Андрей Кокоулин, 2018

ISBN 978-5-4490-5435-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Силы сопротивления

2-е октября

На стенках ванны стыло серое, ноздреватое мочало пены.

Бурдюков привычно скривился. Ну, конечно. Мыться мы моемся, а вот смывать… Он вздохнул. Смывать некому…

Флакон «Clearico» стоял где обычно, на полке справа, у аптечного шкафчика. Там же, между двумя черепаховыми панцирями ароматического мыла, лежала губка. Розовый крокодильчик с желтым, жестким брюхом.

На всякий случай Бурдюков прикрыл дверь, чтобы, не дай бог, не разбудить Магду, опустился на колени и, закатав рукав пижамной рубашки, принялся за дело.

Вода. Крокодильчик. «Clearico».

Пена сходила тяжело, облезала, размазывалась, слоилась. Приходилось налегать грудью и помогать второй рукой. Вверх-вниз, вправо-влево. Вверх-вниз. За пятнадцать минут, осилив едва ли треть ванны, Бурдюков совершенно выдохся. Его даже замутило.

Сидя на прорезиненном коврике и задрав голову к выстроившимся на стеклянной вставке шампуням и гелям, он пытался угадать, что же за гадость дает такой эффект. Шумело в ушах. Чуть слышно журчала вода. Медленно оживали онемевшие пальцы. Вряд ли какой-то один шампунь, думал, тяжело дыша, Бурдюков. Мало будет одного. Тут два. Или три. Плюс соль какая-нибудь. Океаническая.

— …гие граждане! — прорезалось за стеной у соседей радио. — Здравствуйте! Предлагаем вашему вниманию инструментальную композицию «Городские ритмы»…

Энергично забренчала электрогитара.

Очень хорошо, подумал Бурдюков и, мотнув головой, ухватился за бортик. Сердце глухо постукивало сквозь пижаму. Во рту было сухо. Слабость накатывала волнами. Пошедший какими-то бурыми пятнами крокодильчик так и норовил плюхнуться на дно ванны.

Это все буря, сказал себе Бурдюков, упорно сворачивая губкой целый пенный пласт. Это все буря. Как ни крути. А я предрасположен.

Вчера вечером, когда они с Магдой целомудренно обнявшись сидели у телевизора (целомудренно — потому что рядом заинтересованно сопел сосед из квартиры справа), как раз объявили, чтобы остро реагирующие на магнитные возмущения были осторожны.

— Серия мощных вспышек на солнце, — шептал выкрученный на минимум диктор. Лицо у него было дряблое, бледное. Пожалуй, даже изможденное. — Возможны ухудшение самочувствия, кратковременные потери сознания, дурнота…

Бурдюкову показалось, что диктор выглядит так, словно уже испытывает магнитные возмущения на себе.

«Это что же — опять?» — сказала тогда Магда. Наверное, даже всхлипнула. Большой красивый рот ее выгнулся подковкой. И Бурдюков, предупреждая истерику, накрыл его ладонью. Навалился. Прижался щекой к щеке. Плюнув на круглый соседский глаз, свободной рукой заполз в вырез платья.

«Это же только завтра, — принялся наговаривать он в ухо, в то же время сжимая то одну, то другую Магдину грудь. — Завтра. Да мы ведь и привыкли уже. Что нам буря какая-то? Тьфу!».

Магда вяло, скорее, для вида, сопротивлялась.

Он не особо слушал, что она там мычит сквозь его пальцы. Ему казалось, слова, вырываясь с дыханием, чуть покалывая, всасываются в кожу на его руке. Запомнилось только: «Это же наше, наше солнце!»

А его как заело.

— Завтра, Магдочка, доживем до завтра.

И вот вам — завтра…

Бурдюков отстранился, давая себе секундную передышку. Пены будто и не убавилось. Свернутый пласт, распадаясь на какие-то сизоватые волокна, медленно скользил к сливу. За ним, как за улиткой, тянулся слизистый след.

Ну и ладно. Хоть что-то. Бурдюков сглотнул какую-то неожиданно накопившуюся во рту кислятину. Привстав, выглянул в узкое окно наружу. Было очень рано. Чернело обжатое коммунальными домами небо. Помаргивали редкие звезды. Одинокое облако, напоминающее фасолину, плыло на запад. У луны был флюс на правую сторону.

Бурдюков надул правую щеку, пародируя, затем перехватил крокодильчика поудобнее и сунул мятым хвостом под кран. Струйка ушла в губку будто в песок.

«А теперь — полчаса тишины», — пробормотало радио.

Нет, размышлял Бурдюков, кроме меня чистить некому. Совсем. Магда — существо воздушное. Удивительное существо. Сама любовь. Что я могу себе позволить? Только намекнуть. Но ведь обидится… обидится…

Ладонь вдруг обожгло. Ледяная, колкая вода клюнула, потекла к локтю.

Короткий озноб заставил Бурдюкова отдернуть руку и пошевелить плечами. Надо же… Одна холодная. А горячей, получается, нет, отключили. Отключили? Пять лет не отключали. Или три. А теперь вот… С бурями, что ли, как-то связано?

На всякий случай Бурдюков покрутил вентили. В одну сторону. В другую. Включил и выключил душ. Вода то текла, то прекращалась, то капала еле-еле. Но была холодная. Никакой ошибки. Холодная.

Как такой мыться?

Бурдюков моргнул, и то ли соринка попала ему в глаз, то ли ресницы сцепились, то ли все-таки жахнула по нему магнитная буря, но на несколько долгих секунд его великолепная ванна, полная плавных обводов и форсунок, с изгибом под тело, превратилась в ржавое жестяное корыто, стоящее на грязном бетонном полу и уложенных в ряд кирпичах. Вместо шелковой занавески в летящих по ветру розовых лепестках сакуры, которую Бурдюков самолично купил год назад на распродаже, появился кусок целлофана, мутный, драный и ничего толком не скрывающий. А какое-то жуткое сооружение из перемотанных изолирующей лентой шлангов и насадки с дырками, пробитыми чуть ли не гвоздем, сменило многофункциональную душевую головку.

Зрелище было настолько дикое и отталкивающее, настолько не укладывалось в голове, что Бурдюков шлепнулся на пятую точку и выронил крокодильчика, который заодно с прочими предметами претерпел трансформацию и преобразился в бурую, в пятнах тряпку.

В мыслях Бурдюкова взвихрился хаос, и он пополз, пристанывая, от ванны прочь, пока не обнаружил, что елозит по полу на месте, едва ли в метре от страшного сооружения.

Повернув голову, Бурдюков обнаружил, что на самом деле упирается в колени грязного, замызганного старика с седым пухом на голове. Старик был в одних трусах, полосатых и дурно пахнущих. Остекленелыми глазами он смотрел куда-то сквозь стену ванной.

— Вы кто? — спросил его оторопевший Бурдюков.

— Живу я здесь, — произнес старик.

— Что?

— В одной комнате спим.

Старик отвел рукой голову Бурдюкова и шагнул к ванне. Через плечо у него была перекинута тряпочка, видимо, обозначающая полотенце.

Ни слова не говоря, старик стянул трусы и голышом перебрался в жестяное корыто. Он был тощ, под кожей проступали ребра.

— Чего смотришь? — спросил он Бурдюкова и задернул целлофан.

В кране заклокотала вода. Наклонившись, старик переключил ее на душ. Тонкая ржавая струйка потекла на него сверху.

— Хорошо! — сказал старик и принялся водить ладонями по груди.

— Х-холодная же, — пробормотал Бурдюков.

— Не мели чушь! — сварливо сказал старик. — Горячая! Чего б я под холодную полез?

— Но как же…

— Изыди!

Бурдюков зажмурился.

Не может быть, пронеслось у него в голове. Это как же? Мы же с Магдой. Еще сосед, да, сосед приходил вчера, у него нет телевизора, он на вечерние новости стучится к нам постоянно, не может без новостей, не лишать же, не изверги же. Это наша квартира, никаких посторонних жильцов…

Он вздрогнул. А ванна? Это моя ли ванна?

Старик шумно отфыркивался от струйки воды, словно от целого потока. Бурдюков слышал, как он все сильнее хлопает себя по груди и бедрам.

— Ш-шампунь.

— Что? — открыл глаза Бурдюков.

— Шампунь подай, раз сидишь.

Удивительным образом привычная обстановка вернулась на место. Бурдюков заозирался, с умилением и будто по-новому узнавая яркий синий кафель на стенах, змеей изогнувшуюся сушилку, разноцветную плитку на полу, стеклянные полки, коробочки, тюбики, баночки.

Все как раньше.

Шампунь? Бурдюков встал и снял с полки над раковиной зеленый флакон «Summer suite», который как-то преподнес Магде в подарок.

— Вот.

Он протянул руку.

Занавеска с лепестками сакуры отдернулась, и перед Бурдюковым предстал мужчина в теле, розовокожий, молодящийся, с высветленными волосами и темной бородкой. Вода из душевой головки лилась на его объемный живот и разбивалась в брызги.

— Папа?

— А ты кого ожидал здесь увидеть? — хмыкнул мужчина, отбирая у Бурдюкова шампунь.

— Но как ты здесь?

Отец хохотнул.

— У тебя память отбило? Мы с тобой уже вторую неделю живем.

— Ах, да, — вспомнил Бурдюков, — ремонт.

— Именно!

Отец задернул занавеску.

— А вода? — спросил Бурдюков.

— Замечательная! Самое то. Хочешь убедиться?

— Нет-нет, я верю.

Бурдюков подобрал губку-крокодильчика и «Clearico», сложил их в шкафчик у унитаза и вышел, затворив за собой дверь. Ему нужен был покой, он чувствовал, что жуткая картина, пусть и пропала, но возникла неспроста.

Это знак, да, знак.

— Милый!

Магда, сбивая с размышлений, бросилась ему на шею. Она была радостно-возбужденная, от вчерашних страхов не осталось и следа. На ней было цветастое платье, белые гольфы и красные туфельки.

— Ты здесь!

— Я здесь, — подтвердил Бурдюков, чувствуя, как ее руки сжимают его так, что трудно дышать.

Магда поцеловала его в губы.

— Ты куда уходил?

В светящихся глазах незамутненное ожидание честного ответа.

— Никуда, — прохрипел Бурдюков. — Ванну чистил.

— Я проснулась, а тебя нет.

На круглое лицо Магды набежала тень. Она отступила.

— Ты хотел меня бросить?

— Я ванну чистил, — повторил Бурдюков, потирая сдавленное горло.

— Ты всегда так говоришь!

Магда обиженно отвернулась.

Бурдюков хотел ответить ей, что кто-то не смывает за собой пену, и она сохнет, образует налет, а он имеет обыкновение принимать душ в чистой ванне, но передумал. К чему? Это же Магда, как к ней не относись. Милая, страстная, воздушная Магда, лучше которой на свете никого нет.

— Но я же здесь, — сказал он, тронув жену за плечо.

— Я знаю!

Магда всхлипнула и повернулась к нему, чтобы спрятать лицо в его груди.

— Глупый, глупый! — Она механически затеребила ворот, рукав Бурдюковской пижамы. — А мне холодно, тебя нет, и мне холодно.

— Мне на работу…

— Конечно! — Магда хлопнула в ладоши и рассмеялась. — Но ты должен позавтракать! Я же приготовила завтрак! Садись!

Она выскользнула к холодильнику.

— Хорошо, — кивнул Бурдюков, удивляясь перепадам женского настроения, запахнул пижаму, включил свет и обнаружил, что за столом в комнате уже сидят семь человек.

Отец, покинувший ванную, оказался восьмым.

Бурдюков озадаченно кашлянул, смутно припоминая, что такое количество незнакомых людей в его квартире не является чем-то исключительным. Он узнал круглоглазого вчерашнего соседа. Остальные явно были ему знакомы, потому что смотрели прямо, без смущения и без опаски.

— Кажется, сын мой в ванной ударился головой, — сказал распаренный, красный отец, усаживаясь за стул и проводя расческой по волосам. — Меня он не узнал, так что и вас, я думаю, тоже.

— Виктор, — тут же вскочил и подал руку молодой человек в мятом костюме. — Брат.

— Чей? — спросил Бурдюков.

— Твой.

— Мой? — Бурдюков механически пожал ладонь. — Не помню.

— Я же говорил! — воскликнул отец.

— Семен, — поднялся второй мужчина, в майке и спортивных штанах. — Родственник. Дальний. Очень приятно.

— Да?

Бурдюков пожал и эту ладонь.

— Коля. С работы.

Третий человек сам схватил Бурдюкова за руку, затряс в своей. Он был улыбчив, усат и косоглаз.

— Оксана, жена брата, — встала тонкая, не в пример Магде, женщина лет сорока в сине-зеленом платье, перетянутом желтым поясом.

Протянутые пальцы, видимо, следовало поцеловать, но Бурдюков проигнорировал движение.

— Да, здравствуйте, — сказал он.

— А мы тоже твои родственники, — поднялся пожилой мужчина в клетчатых штанах и расстегнутой розовой рубашке, увлекая следом за собой крупную, густо накрашенную с утра даму в халате. — Собственно, если бы не были родственниками, чего бы мы здесь делали?

Он рассмеялся собственной шутке. Его нестройно поддержали.

— А я — Павел, — представился последним сосед.

Бурдюков жестом усадил его на место.

— Тебя помню.

— Ты садись, — сказал Бурдюкову отец.

Бурдюков, качнув головой, сел на красивый стул с высокой спинкой прямо во главе стола.

— Ах, вы мои хорошие! — появилась Магда с подносом и сразу принялась расставлять тарелки. — Любите салаты? У меня замечательный мясной салат.

Сидящие одобрительно загудели.

— Это тебе, это вам, Григорий Федорович, это вам…

Постукивали фарфоровые донца, глядел с тарелок горошек, загибались мясные рожки, заплывал майонезом мелко порезанный картофель.

— Я бы не отказался и от горячего, — сказал отец, потирая ладони. — Но раз горячего нет…

Он наклонился к блюду и втянул носом запах.

— Да, замечательно.

— А это тебе, милый.

Магда поставила перед Бурдюковым его порцию.

— Спасибо.

— Ну, — Магда, тронув Семена и Оксану, встала на другом конце стола и молитвенно сложила ладони, — желаю всем приятного аппетита.

Ее шумно поблагодарили, затем застучали ножами и вилками.

— Ах, еще чай! — вспомнила Магда.

Бурдюков проводил ее исчезновение взглядом, потом уставился в свою тарелку.

— Ешь, ешь, — толкнул его сидящий рядом отец. — Потом до вечера ничего не будет.

— Почему? — спросил Бурдюков.

— Ах, Сережа, сынок, — вздохнул отец, остановив ход ножа, набирающего майонез на вилку, — нас всех ждет работа.

— И тебя?

— Всех.

— Мы тоже идем, — подняли руки Виктор и Коля с работы.

— Понятно.

Бурдюков нацелил вилку, но тут с его зрением опять приключилась непонятная штука, помутнение, потемнение, бог знает что, и вместо своей тарелки он увидел кусок картона, размякший с краю, а вместо салата — серого цвета кашицу с крапинами то ли перца, то ли еще чего. Мух? Червей?

Кашицы было на удивление мало.

Бурдюков с отвращением отдернул вилку. Это салат? Это не салат! Что со мной? — ужаснувшись, подумал он в следующий миг. Стол предстал перед ним поставленным на козлы облезлым листом фанеры, тарелки всех остальных оказались такими же кусками картона с пятнами кашицы, похожей на собачьи экскременты. Комната превратилась в мрачное помещение с голыми бетонными стенами, обои — в следы протечек, уютная, подобранная Магдой мебель — в нагромождения картонных коробок, а стулья — в ящики или просто сложенные друг на друга кирпичи.

Но больше всего испугали Бурдюкова люди.

Отец опять стал изношенным, худым стариком в трусах. На груди — грязный развод, на левом запястье — короста. Дрожа от холода, старик с аппетитом кромсал кашицу деревянной палочкой. Брат Виктор лишился волос, ужался в теле, опал в щеках. Тонкогубый, с кругами под глазами, он сидел не в костюме, а в каком-то беспорядочно намотанном тряпье. Не лучше выглядел и Семен, вместо тряпья запакованный в картон, скрепленный скотчем и нитками. Лицо у Семена было зеленоватое, больное, вместо правого глаза из глазницы таращилась пустота. В заросшем, беззубом мужчине с трудом угадывался улыбчивый Коля. С тряпки, намотанной на его голову на манер чалмы, сочилась слизь.

Худая как щепка Оксана не шевелилась. Возможно, что умерла. Или была без сознания. Губы на белом лице были тонкие, синеватые.

На пожилых родственников сил у Бурдюкова уже не хватило — он зажмурился, едва ухватив взглядом драную кофту и обмотавшую дряблую женскую шею ленту из крашеного полиэтилена.

— Почему ты не ешь? — спросил его отец.

— Я болен, — выдавил Бурдюков.

— Ага-ага, лишь бы на работу не идти, — сказал то ли Семен, то ли Коля.

— Магда! — позвал отец.

Бурдюков вздрогнул.

Магда ведь тоже, с оторопью подумалось ему, она изменилась вместе со всеми, она уже другая, не та, что я знал.

Он стиснул кулаки.

Нужно вернуться обратно, необходимо поправить зрение, это какой-то глупый эффект, может, буря так на него влияет.

— А вот и я! — раздался радостный голос Магды. — Чай! Свежий! С лимоном! Пейте на здоровье!

— А твой муж не ест, — ворчливо сказал отец. — Прикидывается больным. Не знаю, кто его так воспитал.

— У него сегодня тестирование, — ласково сказала Магда. — Волнуется.

Бурдюков уловил ее движение, движение прогорклого воздуха, шлепки ног, потом почувствовал, как его гладят по макушке.

— Мой Се-еренький!

— Не надо, — качнулся Бурдюков, желая вывести голову из-под чужой руки.

— Что, ты меня уже не любишь?

Магда схватила его за волосы. Дернула больно, до искр под веками.

— Ай!

Отец захохотал.

— А теперь салата ему!

Бурдюков успел захлопнуть рот прежде, чем в губы ему грубо, кровя, ткнулась палочка с кашицей.

— Тьфу!

— Ну-ну-ну.

Бурдюков, отбиваясь, замахал руками.

— Ах, мой миленький!

Магда облапила, поцеловала его, зажмуренного, в щеку. Надо посмотреть, подумал Бурдюков с отчаянием, надо посмотреть, какая она. Он открыл глаза.

Сначала он увидел свои ноги и едва не вскрикнул. Ноги были совсем не такими, к каким он привык. Худые, в фиолетовых пятнах синяков, в многочисленных рубцах, они выглядывали из какой-то бумажной насмешки над одеждой. На большом пальце правой ноги не было ногтя. Заросшее мясо красовалось на его месте.

Руки…

Руки тоже подменили. Они вдруг сделались хилыми и белыми, с выступающими синими венами. На левой отсутствовал мизинец. Глубокий порез на ладони то ли он сам, то ли кто-то еще залепил какой-то гадостью. Порез зеленел.

— Тогда я съем твою порцию, — сказала Магда, забирая его кусок картона.

Бурдюков поднял глаза.

— Что? — спросила Магда, глядя, как он на нее смотрит, и заливаясь румянцем. — Все-таки будешь салат?

— Нет, — Бурдюков едва сдержал рвотные позывы. — Ешь сама.

Это не моя жена, забилась под его черепом мысль. Это невозможно. Нет-нет. Я же не слепой. Я не мог…

Он заставил себя смотреть Магде вслед.

Она шла, покачивая мощными бедрами, развернулась, села, улыбнулась ему, взяла кашицу пальцами и запихнула ее в рот.

Плямкнулось на стол отпавшее.

Из одежды на ней имелись только черная юбка с косо надорванным подолом и когда-то белый бюстгальтер, с трудом удерживающий в своих границах гигантскую грудь. Многочисленные жировые складки делали ее тело зыбким, словно бы скомканным. Сейчас Бурдюков ясно видел, что Магда, его милая воздушная Магда, психически не здорова. Это круглое лицо с вытаращенными глазами, этот рот…

Как же так?

— Твой чай!

Старик, назвавшийся его отцом, сунул Бурдюкову мятую пластиковую кружку, полную мутной воды. На поверхности плавали жучки и щепки. Никакого намека, что «чай» подогревали, не было.

Бурдюков побоялся даже пригубить.

— Не хочется, — сказал он. — Мне бы полежать.

— А работать кто будет? — сердито спросил отец.

— Да! — подтвердили остальные. — Так не годится. Все пашут — и ты паши. Каждому своя смена.

— А моя когда? — проявил непонимание Бурдюков.

— Сейчас!

Отец раздраженно залепил ему по щеке, и окружающий мир внезапно сделался прежним. Бурдюков мигнул. Ни тряпок, ни картона, ни грязи, ни голых стен. На нем — его любимая пижама. Руки как руки. С мизинцем, который послушно гнется. На столе, крепком, накрытом скатертью, — тарелки с остатками великолепного салата. Люстра. Комод. Телевизор. Серый свет из окна.

Раздобревший отец держал не кружку — высокий стеклянный бокал, где в золотистой чайной толще вихрились чаинки.

— Так будешь пить?

Бурдюков взял бокал. Пить, на самом деле, хотелось. Чай пах чаем, сколько к носу не подноси. Ладони было горячо. Откуда ему казалось, что Магда не вскипятила? Бурдюков опасливо вытянул губы трубочкой. Нет, оно, конечно, вроде бы чай, но виделось ведь и другое, жуткое, с жучками…

Вокруг уже собирались, надевали комбинезоны и робы, проверяли карманы. Отец затянул «молнию» под воротом темной куртки и теперь, морщась, наблюдал за сыном.

— Ты идиот что ли?

— Нет.

Бурдюков, пересиливая себя, отхлебнул.

— Ну и? — спросил отец.

Бурдюков проглотил выпитое.

— Чай.

— А ты чего думал, коньяк?

— Нет, просто…

— Пошли уже.

Бурдюков допил.

Магда принесла ему штаны и робу с капюшоном. Бурдюков напялил все это прямо на пижаму, гадая, какую ипостась принимает его одежда там, в искаженной реальности. Не заворачивается ли он сейчас в полиэтиленовый пакет?

Виктор, Семен и сосед Павел топтались в коридоре у двери, чтобы выйти всем вместе.

— Давай, — отец подтолкнул его к дверному проему.

— Постой, — Бурдюков обернулся. — Магда.

— Да, Серенький.

Магда, воздушная Магда, с улыбкой прижалась к нему. Где там психическое нездоровье? Нет его.

— Возвращайся.

— А ужин будет? — спросил Бурдюков.

Магда ущипнула его за шею.

— Увидишь.

Пожилая пара родственников смотрела на них с умилением. Худая жена Виктора убирала со стола.

— Ну, все, — сказал Бурдюков.

Впятером они вывалились на лестничную площадку и гулкими пролетами затопали вниз. Пролеты были светлы, холодное утреннее солнце заглядывало в узкие окна. Четыре этажа, сзади и впереди — топот ног и голоса таких же, как и они, торопящихся на смену работяг.

А чем я занимаюсь? — подумал вдруг Бурдюков и не смог вспомнить.

— Какая у нас работа? — спросил он.

Виктор и Семен рассмеялись.

— Нормальная.

Широкая подъездная дверь выпустила Бурдюкова в мир. Он заоглядывался, но отец, как маленького, взял его под локоть, и они побрели по широкому проспекту в сторону гигантского здания, украшенного навигационными огнями.

Дома свечками стояли тут и там, семи-, восьми-, девятиэтажные. Желтели электричеством окна. Трепетали растянутые полотнища, правда, прочитать ни один призыв Бурдюков не смог — складки съедали буквы, ухватить смысл не давало торопливое движение.

Из подъездов на проспект выливались все новые ручейки людей, и скоро Бурдюков обнаружил, что идет в тесной толпе. Синие комбинезоны, серые робы. Слава богу, со зрением все было в порядке.

Он задумался о природе жутких утренних галлюцинаций. То, что это были галлюцинации, у Бурдюкова уже не было сомнений. Роба была робой, штаны — штанами. Стоит пропустить между пальцев — плотная, брезентовая ткань. Фактура чувствуется. Но как странно! Холодная вода, корыто, Магда, тряпки.

Чай с жучками.

Бурдюкова передернуло. Он вскинул голову. Небо было сизым, высокие облака походили на перламутровую чешую. Буря где-то там, в вышине.

— Дорогие граждане! — грянуло со столба радио. — Поздравляем вас с новым трудовым днем! С каждым днем наши заветные цели становятся все ближе, а наши свершения — все заметнее.

Бурдюков поискал глазами отца, но тот куда-то пропал.

Помигивающее красными огнями здание приближалось. Оно казалось приподнятым над поверхностью. Потом Бурдюков сообразил, что такой эффект дает строение фасада. Многочисленные арки первого этажа как бы отрывали остальное, выпирающее вперед и возносящееся к небу здание от земли.

Кажется, мы все работаем здесь, подумал Бурдюков.

Ни охраны, ни оград он не заметил. Проспект плавно перешел в подъем. Под ногами периодически проскакивали то одна, то две ступени. Сделалось теснее. Скоро у Бурдюкова осталась лишь возможность смотреть в затылок впереди идущему.

Радио разразилось энергичной музыкой. Кто-то расхохотался.

Тень здания наплыла. Высокие косые пилоны мелькнули над головой. Подхваченный человеческим потоком, Бурдюков устремился к одной из арок. Ток теплого воздуха обдул его лоб, виски. Что-то пискнуло при проходе.

Бурдюков сбился с шага, его подтолкнули в спину, он прошел еще метров двадцать по исполинскому холлу, полному квадратных колонн, светящихся указателей наверху и под ногами и остановился на островке у длинного щита с кулерами.

Мимо шли, шаркали по разноцветной плитке люди, целеустремленность на лицах, скупое спокойствие делали их похожими друг на друга, несмотря на разницу в росте и в комплекции. Большая часть сворачивала влево, к широким, крутящимся створкам.

— Чего стоишь? — возник перед Бурдюковым человек в костюме. — Пить хочешь?

Бурдюков мотнул головой.

— Ясно, — сказал человек, приложил к Бурдюкову какую-то коробочку на ручке и кивнул прозвучавшему короткому писку. — Смотри, тебе туда.

Он показал направо. Там, ловя свет плафонов, посверкивало стекло, сквозь него проступала заманчивая синева стен, мелькали люди в белом.

Бурдюков неожиданно понял, что ему действительно нужно в ту сторону. Словно лампочка под черепом зажглась.

— Конечно, — сказал он.

— Давай, — человек стукнул его по плечу.

Людской поток стал потихоньку редеть. Бурдюков пересек его в компании подсказчика, затем тот пропал, убедившись, что Бурдюков не собирается ни останавливаться, ни сходить с маршрута. Несколько человек шагали впереди и, ныряя за стекло, превращались в размытые фигуры.

— А, ты тоже сюда, — Павел, сосед, нагнал его, и они пошли рядом.

— Тестирование, — сказал Бурдюков.

— Скорее, диагностика.

— Чего?

— Здоровья. Возможностей организма.

— То есть… А если что-то не так?

— В каком смысле?

— Ну, по здоровью.

Павел оскалился.

— Тогда все… — и добавил прежде, чем Бурдюков успел испугаться: — Больничный. Усиленное обследование.

— А-а, ну, тогда ладно.

— Ты как с Луны.

— Я же говорю — нездоровится.

Они прошли в широкие стеклянные двери, сами раскатившиеся перед ними. Волнистая синева стен была будто море.

Снова раздался писк.

Коридор преградили турникеты, и чтобы пройти через них, Бурдюкову пришлось сунуть правую руку в отверстие аппарата, поставленного рядом. Запястье мимолетно обжало, и он вынул кисть уже окольцованную оранжевой лентой. У другого турникета ту же процедуру повторил Павел, правда, у него браслет оказался желтым.

Мимо них в закрытом белом комбинезоне с маской-респиратором на лице прошел человек, нырнул в дверь. Бурдюкову вдруг жутко захотелось узнать, каким бы показала его галлюцинация. Возможно, не в комбинезоне, а в простыне?

Следуя за Павлом, он оказался в овальном, хорошо освещенном зале без окон, где и справа, и слева через равномерные промежутки размещались кабинеты.

— О! — сказал Павел.

Браслет на его запястье замигал, дверь одного из кабинетов также по контуру осветилась желтым.

— Я пошел.

— До встречи, — сказал ему Бурдюков, чувствуя, как крутит в животе.

Не позавтракал. Кашица не понравилась. А было-то — оливье.

Он постоял, дожидаясь вызова, покрутил браслет — не сломался ли? — и медленно побрел в дальний конец зала, где наблюдалось несколько таких же, как он, бедолаг. Дойти до них ему, впрочем, не довелось — одна из дверей вспыхнула оранжевым, ей с задержкой ответил, завибрировал браслет.

Говорить о галлюцинациях, не говорить? Ну, положат в больницу куда-нибудь, подумал Бурдюков. Отдохну. Отдыхать полезно. Он не помнил, чтоб у него был отпуск.

Ручки у двери не было.

Бурдюков нахмурился — может он чего-то не видит? Или надо просто толкнуть? Только не вежливо как-то.

— Проходите.

Дверь отъехала в сторону, едва Бурдюков подступил ближе.

Помещение внутри было разделено на две части. Первая служила приемным кабинетом, здесь стоял металлический стол, к нему примыкали картотечные ящики, вдоль стены располагались тумба на колесиках и стеклянный шкаф.

Вторая часть, более обширная, была до половины задернута синей занавеской. В просвет виднелось ложе белого кресла, подлокотник-желоб, плечо с мониторами на тонких штативах и полукруг за ним, густо оплетенный толстыми синими и красными проводами. Рядом стоял узкий столик для инструментов, на котором лежал инъектор.

— Здравствуйте.

Доктор в халате, перчатках и марлевой повязке на лице, выходя к Бурдюкову из невидимой ниши, полностью расправил занавеску.

Бурдюков кивнул.

— Здравствуйте.

— Садитесь.

Доктор подставил круглый, вращающийся стул. Бурдюков сел.

— Как себя чувствуете?

— Хорошо.

— Уверены?

Доктор опустился в рабочее кресло и поймал Бурдюкова за запястье, проверяя пульс. Пальцы его даже через перчатки казались холодными.

— В целом, да.

— Тошнота?

Внимательные серые глаза уставились на Бурдюкова.

— Нет.

— Приступы слабости?

— Не помню.

— Хорошо, — доктор легко коснулся пальцами шеи, ладонь его под ухом скользнула к затылку. — Галлюцинации?

Бурдюков напрягся.

— В каком смысле?

— Бывают галлюцинации? Некоторые жалуются. Такое возможно в связи с изменениями магнитосферы.

Бурдюков, подумав, кивнул.

— Сегодня.

— Угу, — доктор отклонился в кресле. — Опишите, пожалуйста.

— Ну… — Бурдюков замялся. — А меня не объявят сумасшедшим?

— Когда вы не сможете различать галлюцинации и действительность, тогда над этим стоило бы подумать, — строго выговорил доктор. — Но так как вы сознаете, что это галлюцинации, то беспокоиться вам не о чем. Смелее, Сергей Григорьевич, смелее.

— Ну, в общем…

Бурдюков, запинаясь, рассказал о том, как ванна перестала быть ванной и оказалась корытом, как уютная квартира превратилась в жуткое, грязное помещение, стол — в кусок фанеры, а люди…

— Что люди? — спросил доктор.

— Изменились, — выдохнул Бурдюков.

— В каком смысле? Перестали быть людьми?

— Нет, перестали быть теми, кого я знаю. Даже я сам… — голос Бурдюкова дрогнул. — Я стал такой… будто вешалка, тощий…

— Изможденный?

— Да!

— А сейчас?

Бурдюков поглядел на свои руки, сжал-разжал крепкие пальцы.

— Нет, сейчас все нормально.

— А не было у вас чувства, что тот вы — настоящий, а галлюцинация, наоборот, все, что виделось до этого?

Бурдюков испуганно мотнул головой.

— Нет!

— Ну, хорошо, — доктор встал, — на всякий случай мы с вами все же пройдем небольшую процедуру.

Он сдвинул занавеску, достал откуда-то снизу тонкий матерчатый чехол и ловко натянул его на кресло.

— Ложитесь, Сергей Григорьевич.

— Обувь снимать? — спросил Бурдюков.

Доктор улыбнулся.

— Не обязательно.

— А одежду?

— Сойдет и так. Ложитесь.

Бурдюков сел на край кресла.

— Это не больно?

— Нисколько.

Доктор заставил Бурдюкова сместиться к спинке. Уютно жужжащий моторчик зафиксировал кресло горизонтально.

— Руки прошу положить в выемки на подлокотниках.

Бурдюков повиновался. Доктор показал ему прозрачную желтую капсулу, которую зарядил в инъектор.

— Это ПОБС.

— Что?

— Программно-ориентированная белковая смесь. Звучит как лопающийся пузырек, не правда ли? ПОБС!

— А что это?

— Ну, это не важно. Вы все равно забудете.

Рука доктора снова нырнула к затылку Бурдюкова, раздался щелчок, и Бурдюков умер. Вернее, на время перестал существовать.

3-е октября

— Серенький!

Спросонья Бурдюков не понял, что это белеет перед ним в темноте.

— Серенький! Ты спишь?

— Что? — Бурдюков приподнялся на локтях.

И едва не упал обратно. Голова была тяжелой, а тело и руки казались ватными. Белое наплыло, присело рядом, со скрипом надавив на пружины кровати.

— Как вчера пришел, так и лег, — что-то шлепнуло Бурдюкова по щеке. — А я? А кто меня любить будет? Сосед?

— Какой сосед?

— Ты невинность не разыгрывай!

Бурдюков выдохнул.

— Магда?

Белое колыхнулось.

— Узнал. Узнал, Серенький.

Могучие руки Магды облапили Бурдюкова, большие губы с чмокающим звуком ткнулись в скулу, в нос. Не сказать, чтоб это было неприятно. Бурдюков полез руками под белое.

— Тише, тише, — навалилась Магда.

— А я работал вчера? — спросил Бурдюков.

— Конечно.

Магда опрокинула его и, обжав коленями, взобралась верхом.

— Я просто…

— Ты должен меня покатать.

Бурдюков напряг живот и ноги.

— Я не могу.

— Почему?

Магда приблизила лицо. В темноте Бурдюков едва различил провал рта.

— Не знаю.

— А я вот сейчас найду корешок твой…

Магда зашарила у Бурдюкова внизу живота и, как он не извивался, сжала найденное. Бурдюков вскрикнул.

— Сейчас как потяну.

— Магда, — простонал Бурдюков, — ты как с цепи…

— Да, я как с цепи.

— Тише вы! — совсем рядом раздался вдруг сердитый голос. — Поспать не даете!

Магда замерла.

— Кто здесь? — хрипло спросил Бурдюков.

— Люди!

— Что вы здесь делаете?

— Спим!

— Как спите?

— Так, спим.

— Но это наша комната!

— Это общая комната.

— Присоединяюсь, — сказал другой голос. — Все здесь общее. В том числе, комната.

— А другая комната? — спросил Бурдюков.

Магда, неподвижно сидящая на нем, не давала пошевелиться, и он напоминал себе бьющегося о землю выловленного из реки малька. Сколько не пытайся — нет воздуха. Рот открой и вздрагивай.

— В другой комнате тоже спят, — сказали Бурдюкову.

— Вот и вы идите.

— Здесь теплее.

— Магх… Магда.

Бурдюков предпринял попытку высвободить хотя бы одну руку.

— Магда! — он лежа взбрыкнул.

— Серенький, — как-то напевно произнесла Магда.

И вдруг пышным кулем рухнула на свою половину кровати.

— Успокойтесь уже! — раздраженно отозвался на это первый голос. — Что за акробатика? Ночь все-таки.

Бурдюков с трудом сел, протянул руку к жене.

— Магда, — он коснулся ее спины, — Магда, ты живая?

— Отстань, — сказала Магда.

— Извини.

Жена ответила обидчиво и невнятно, Бурдюков не расслышал.

— Эй! — сказал он, пытаясь разглядеть в темноте комнаты раскладушки или спальные мешки. — Вас сколько тут?

— Серый, хватит уже!

Это голос Бурдюков узнал. Он принадлежал Виктору, брату. Во тьме слева, у стены, вроде бы мотылькнула лохматая голова.

— Я просто думал, что мы одни, — сказал Бурдюков.

Кто-то беззлобно рассмеялся в другом конце комнаты.

— Да спите вы уже! — подал скрипучий голос отец. — Надоело слушать! Одним в интересном месте загорелось, другие и рады наблюдать.

Магда протяжно вздохнула.

— Ладно, сплю, — сказал Бурдюков и лег.

А что если все это галлюцинация? — подумалось ему.

Он зажмурился, вслепую натянув одеяло. Подушка как подушка, матрас как матрас. А его ли это семья — не известно. И Бурдюков ли он на самом деле? Возможно, он какой-нибудь Полуэктов. Или Иванов.

Сон, в который соскользнул Бурдюков, был короток. В нем стены квартиры облетали, отслаивались пластами, как плохая краска, и открывали под собой новые стены, с новым расположением окон и батарей отопления. Потом и эти стены с шорохом сползали вниз, уступая место голому кирпичу, который, в свою очередь, уже спешил, шелушился и сыпался под напором следующей перемены.

Во сне Бурдюков подошел к пляшущему окну, но и там не увидел желаемого постоянства. Менялись, теряли и наращивали этажи дома, гулял по окнам, перемигивался электрический и свечной свет, скакали деревья, изгибалась, раздваивалась улица, затягивалась туманом, а на ней, как сыпь, проступали полосы разметки.

Потом Бурдюков открыл глаза и обнаружил, что сон закончился. Серел потолок, желтели занавески, уткнувшись в плечо, похрапывала Магда. С ночи лицо ее так и хранило обиженное выражение.

Бурдюков привстал. Освободив тело от одеяла, он спустил ноги. Кто-то спал, завернувшись в простыню, на полу прямо у кровати. Дальше, свернувшись калачиком и присвистывая носом, спал кто-то еще. Отца Бурдюков узнал по седому — торчком — венчику волос.

Все родственники, соседи и коллеги с работы.

Бурдюков качнул головой. Как-то это неправильно. Он вообще до вчера был уверен, что живет с Магдой один. Ну, да, Павел еще, Павел появлялся к вечерним новостям. Только уходил ли? Закрывали ли они за ним? Или же он и ночью оставался полноценной единицей их семейной жизни?

Бр-р-р. Бурдюков, переступая, выбрался в гостиную. Здесь тоже лежали. Судя по слепившемуся в единое комку тел, человек семь-восемь. Откуда?

В полутьме Бурдюков не без некоторой дрожи прошлепал в ванную. Заглянул — не корыто, не жесть, благородный акрил. И пены, слава богу…

Боль неожиданно вспыхнула под черепом. Бурдюков согнулся, упираясь ладонью в бортик. Он вспомнил, как доктор вчера (вчера?) ловко под челюстью пропускал пальцы. Что там, интересно, нащупывал?

Затылок был обычный. Бугристый. Ничего примечательного. Дальше — ноги. Здоровые, волосатые. Руки — нормальные. Живот — белый, чистый.

Значит, все хорошо? У него была плановая диагностика, его поправили. Он снова готов к работе. Только какой? Он же где-то работает, он каждым утром идет вместе со всеми одним проспектом…

Силясь вспомнить, Бурдюков включил воду, подставил пальцы. Тоненькой струйкой побежала горячая.

Мозолей на руках не было. То есть, можно сделать вывод — в его работе не используется физический труд. Или используется, но мало. Ни царапин, ни ушибов.

Я что-то считаю? — предположил Бурдюков. Вожусь с бумажками? Свожу цифры? Семью семь минут тринадцать — будет… Если, значит, семью семь…

Боль шарахнула в голове так, что у Бурдюкова потемнело в глазах. Он сполз на колени, едва не оборвав занавеску.

Нет, счет, похоже, ему также чужд, как и физический труд. О числах даже думать больно.

Бурдюков прибавил воды и, сняв трусы, встал под душ. Ладно, о работе можно и за завтраком узнать. Наверное, скажут.

На всякий случай он закрыл глаза. Вслепую нащупал мыло. Если вдруг вокруг опять выпрыгнет всякая чертовщина, пусть она будет сама по себе. Он просто хочет вымыться. Горячей.

Вода струилась, мыло мылилось.

Кто-то, невидимый, вошел в соседний с ванной туалет и, покряхтывая, долго мочился в унитаз. У соседей за стеной запикало радио.

— …ское время — шесть часов ноль минут.

Человек в туалете прекратил мочиться, стукнул в хлипкую, с готовностью качнувшуюся перегородку кулаком.

— Эй, — спросил он, — кто там в ванной?

— Я, — ответил Бурдюков.

— Кто «я»? — спросил человек, прибавив несколько непечатных слов.

— Бурдюков.

— А-а, — протянул человек, — ты это, не злоупотребляй. Здесь желающих много. А времени мало. Кумекай.

— Это моя квартира! — высунувшись за занавеску и напрягая горло, выкрикнул Бурдюков.

Ответом ему был удаляющийся смех.

С минуту Бурдюков зло и нервно мылил грудь и плечи. Давайте, претендуйте на место в моей ванной, шептал он под нос. Может, еще голой компанией ко мне заберетесь? Что там, очередь уже стоит? С чего вдруг все так полюбили мыться? На работе что ли проверяют? Так я там был, не проверяют.

Он замер.

Это я, значит, не за Магдой пену смывал! — сверкнула в его голове мысль. Это я за кучей народа пену смывал! Оттирал, драил. И хоть бы кто за чистоту почесался! Ни одна тварь… Вообще, что они все у меня здесь делают?

Вода неожиданно ослабела напором.

Бурдюков покрутил вентили, но добился лишь сипения в смесителе. Струйка бежала жалкая, видимость одна, а не струйка.

В дверь стукнули.

— Серый, меру знай, да?

Ну и ладно, решил Бурдюков, вылезая и вытираясь, сбрасывая на дно жидкие ошметки пены. Сюрприз для очередников. Для любителей халявы. В чужой квартире еще из ванны гонят! Кумекай!

Он фыркнул, натянул трусы и закутался в халат, висевший на вешалке. Вот так.

Вышел уже действительно к очереди — первым стоял Виктор, дальше топтались отец в длинной цветастой рубашке и какой-то патлатый, незнакомый парень, видимо, из той кучи в гостиной.

— Что, не спится? — спросил Бурдюков.

— Ты жену поднимай, — сказал отец, поддавая замешкавшемуся в дверях Виктору ускорение ладонью. — Нам выходить скоро. Пусть завтрак готовит. А то — разлеглась!

— Пап, — сморщился Бурдюков, — ты совсем. Это ж Магда.

— Ленится твоя Магда много, — отец сбавил тон. — Готовит, впрочем, замечательно. Здесь претензий нет.

— Ладно, сейчас.

Бурдюков ошкрябал спиной стенку в тесном коридоре.

— Здрасьте, — качнулся к нему патлатый.

— Угу.

— И это, — бросил отец, — совесть имей, мой халат одевать.

Бурдюкова аж развернуло.

— Это мой халат!

— Еще скажи, все здесь твое. Виктор! — брякнул кулаком в дверную филенку отец. — Давай уже! Закругляйся! Хватит!

— Пап, — сказал Бурдюков, — а где мы работаем?

Отец посмотрел на него как на слабоумного.

— Сережа, ты маршрут не запомнил?

— Я в смысле, чем занимаемся.

— Работаем.

Патлатый хихикнул.

— Кем работаем? — решил не сдаваться Бурдюков.

— Тебе именно сейчас это стало важно?

— Да!

— Мы ходим в комплекс и там работаем, — сказал отец.

— Все ходят, — поддакнул патлатый.

— Но кем?

Отец с шумом выдохнул.

— Какая тебе разница? — Он снова стукнул в дверь. — Виктор, твою душу! Выходи!

— Заканчиваю, — донеслось изнутри.

— То есть, и ты не знаешь, — сказал Бурдюков. — А кто-нибудь вообще знает? Это секрет? Секретная работа?

— Что ты за ерунду вообще спрашиваешь? — рассвирепел отец. — Вчера ахинею нес. Сегодня с идиотскими вопросами прицепился. Честное слово, выселим мы тебя, совместно, коллективом выселим, если и дальше так пойдет.

— Это моя квартира!

— Ну да!

Отец сдвинул вышедшего мокрого Виктора и скрылся в ванной. Переругиваться через дверь Бурдюков посчитал глупым.

— Виктор! — побрел он за братом, которого не помнил, хоть убей. — Ты же тоже сейчас на работу?

Тот кивнул, вытирая прихваченным полотенцем голову.

— Скажи мне, — Бурдюков поймал его за запястье, — что мы делаем?

— В смысле? Где?

— На работе!

— Работаем.

Бурдюков простонал.

— А по какому профилю?

— По нужному, по общему, по какому надо.

В гостиной сидели, вставали, ежились, сворачивали одеяла и простыни незнакомые Бурдюкову люди. Одна девчонка была без лифчика. Кто-то по-хозяйски смотрел телевизор. Звук, правда, выкрутил. На сменяющих друг друга картинках летели ракеты, скакали лошади, какой-то азиат показывал свой улов — рыбу с него размером, всю в радужной чешуе.

— Я просто пытаюсь понять, что мы делаем, — сказал Бурдюков.

— Нужное дело делаем, — сказал Виктор. — Для страны, для людей, для будущего. Отстань.

— Но мы же не строители?

— Нет, куда нам.

Виктор перешел в спальню. Бурдюков последовал за ним.

— А у нас вредное производство?

— Магда — вот вредное производство, — сказал Виктор, указывая Бурдюкову на жену.

Мимо, бочком-бочком, с тапочками, прижатыми к груди, протиснулся смущенно улыбающийся сосед Павел, кивнул, пожал ладонь, пропал за дверью. В гостиной что-то мягко упало — то ли подушка, то ли спальный мешок. Слышимость! Виктор стянул со стула брюки и рубашку, принялся одеваться.

— Вить, — повернул его к себе Бурдюков, — это тайна?

— Что?

— То, где мы работаем?

Брат постоял, соображая, глазами ушел в себя. Пальцы его замерли, до половины вдев пуговицу в петлю.

— Н-нет, — сказал он наконец, и пальцы его вновь пришли в движение, — не думаю, глупости. Какая тайна?

— Но тогда чем мы занимаемся? — спросил Бурдюков.

— Сергей, — очень серьезно ответил ему Виктор, — мы не занимаемся, мы работаем.

— А-а! — закричал Бурдюков. — Здесь что, все старательно делают из меня дурака?

Стало вдруг тихо.

Остановилось время и всякое шевеление. Из гостиной в приоткрывшуюся дверь на Бурдюкова уставились шесть пар глаз и две голые груди. Виктор и вчерашняя пожилая чета родственников, сидящая на низких матрасах у окна в спальне, не отставали, избрав объектом притяжения своих взглядов его переносицу и брови.

Пауза длилась, наверное, секунд десять.

Бурдюков ждал ответа, а вопрошаемые, похоже, и не собирались отвечать. Во всяком случае, в лицах всех этих доселе незнакомых людей, занимающих его жилплощадь, читалась какая-то брезгливая отстраненность.

Будто он только что шумно испортил воздух.

— Се-еренький! — комкая тишину, апофеозом раздался сонный, тягучий голос Магды. — Что ты все кричишь?

Она выставила вверх пухлые руки.

— Иди сюда.

И все вновь, с едва уловимым облегчением, заработало, задвигалось, обрело звучание, люди потеряли Бурдюкова и занялись привычными делами.

— Серенький!

Магда, привлекая его внимание, сжала и разжала пальцы.

— Отец просил тебя разбудить, — наклонился к жене Бурдюков.

— А я уже встала! — сказала Магда, лукаво улыбнувшись.

Она ловко притянула его к себе, ткнулась губами.

— Погоди, — пробормотал Бурдюков, пытаясь освободиться. — Утро уже, на работу пора.

— Ты хочешь уйти от меня? — прошептала Магда, заглядывая в него большими мутноватыми глазами. — У тебя кто-то есть?

— Нет, — сказал Бурдюков, — просто завтрак…

— Я — твой завтрак. Съешь меня!

— Люди же!

— Когда нам мешали люди, Серенький?

— Почему их так… много? — спросил Бурдюков, целуемый в паузах между словами. — Я их… не знаю.

— Идиот!

Магда отпихнула его и перевалилась на кровати тяжелым комом, закуталась в одеяло.

— Магда.

Бурдюков растерялся от внезапной, враждебной перемены. Что-то с Магдой было не то. Он же не сказал ничего обидного.

— Все! Я с тобой не разговариваю.

Жена, попыхтев, села к нему спиной. Одеяло сползло, открывая возмущенные плечи. Пожилые родственники, поддерживая друг друга, тихо вышли. Причем мужчина укоряюще качнул головой. Виктор скатал матрас и засунул его под кровать. В гостиной шумели, кажется, ставили стулья и разбирали тарелки.

— Магда, не время дуться, — сказал Бурдюков.

— Да уж, Магда Иосифовна, — присоединился к нему Виктор, — вы можете не кормить мужа, но не кормить весь остальной народ не можете.

— И ты идиот! — прошипела Магда. — Я знаю.

Она величественно встала. Бурдюков отступил, пропуская ее к двери.

— Подай, — вытянула руку в сторону висящего на плечиках платья жена.

Бурдюков с братом кинулись к платью вместе. Плечики висели на гвозде. Бурдюков был сильнее и победил, спиной оттеснив претендента.

— Вот.

Магда молча взяла платье.

— Что здесь за возня? — вошел в спальню отец. — Где завтрак? Мы там сидим…

— Я уже иду.

Магда накинула платье. С вырезом в бирюзовых волнах. Виктор выскользнул в гостиную. От увиденного в приоткрытую дверь у Бурдюкова зарябило в глазах. У длинного стола толклось человек двадцать. Часть сидела, часть подтягивала диван.

— Все, — сказала Магда.

Мимоходом мстительно ущипнув Бурдюкова, она вышла, нет, величественно выплыла из спальни. Ее встретили приветственным гулом. Какой-то худой, лысый от избытка чувств с тарелкой, прижатой к животу, рухнул на колени. Цирк! Дешевый театр.

Что за столпотворение?

— Постой, — отец поймал за рукав двинувшегося из спальни Бурдюкова.

— Что?

— Какого дьявола ты делаешь?

— В каком смысле?

Отец пошевелил челюстью.

— В смысле дурацких вопросов, — сказал он.

— А я не могу…

Шлеп! Отец отвесил ему оплеуху и, развернувшись, оставил в спальне одного. Дверь пригасила звуки и веселый голос Магды: «Сегодня у нас все на скорую руку. Извините уж. Сегодня у нас — омлет».

Бурдюков закрыл и открыл глаза.

На короткое мгновение, когда отец отводил руку от его щеки, реальность вновь треснула. Словно лоскуток отстал от драпировки, и оказалось, что оттуда, из прорехи, проглядывает все та же испугавшая его вчера жуть — голые стены, полутьма, грязь и тряпки, обломки вместо мебели, драный топчан вместо широкой двуспальной кровати, обрывки газет вместо ковров и худое, сморщенное, седое существо вместо отца.

Выдохнуть получилось не сразу.

Нет-нет. Это все понарошку, сказал себе Бурдюков. Возможно, недостаток питания. Неизвестно, ел ли он вчера. Утром точно пропустил завтрак, потому что…

Он вспомнил тошнотворную кашицу и согнулся, с трудом подавляя рвотные позывы. Ох ты ж муть… Тише, тише.

За дверью говорили и много смеялись. Не над ним ли? Кто-то попытался зайти в спальню, но Бурдюков смог подставить ногу.

— Нельзя.

С той стороны не стали настаивать.

— Вот дверь, — прошептал Бурдюков, выпрямляясь. — А если тебе скажут, что это не дверь, а кусок фанеры? Ты возмутишься. Да, ты возмутишься. Но вероятность, что ты смотришь на кусок фанеры, от этого никуда не денется.

— Серенький! — донеслось из гостиной. — Я тебе положила!

— Конечно, это несколько ненормально, — продолжил бормотать Бурдюков. — Но если все вокруг…

Он поднял и осмотрел брюки, потом стал их неторопливо натягивать на себя, разведя полы халата.

— …не то чтобы видоизменяется, нет, напрочь пропадает, превращается в кошмар, в фантасмагорию, в какой-то бред…

— Серенький!

Бурдюков вздрогнул от стука в дверь.

— Я уже все!

Он подтянул брюки (брюки ли?) и вышел из спальни.

— Что ты там делал? — спросила Магда.

Перед собой она держала тарелку с желтым прямоугольником омлета.

— Одевался, — сказал Бурдюков.

Он взял тарелку из рук жены.

— Это тебе, — запоздало сказала Магда.

— Спасибо.

— Ты точно одевался? — Магда скривила рот, подозревая обман. — Там больше никого нет?

— Нет.

— Я посмотрю?

— Пожалуйста.

Бурдюков отшагнул от двери. Магда ринулась в спальню.

Человек двадцать занимали едва ли не все пространство вокруг стола, расположившись на стульях и на диване. Кто-то сидел на подлокотнике. Одетые, полуодетые, в рубашках, куртках, платьях, кофтах, чалмах из полотенец, они перебрасывались хлебом, солонками и салфетками, смеялись, что-то рассказывали друг другу. Бурдюков ловил отдельные слова, но связать их у него совершенно не получалось.

— …спим…

— …толкает…

— …норма…

Солнце из окна рассыпало по головам горячие рассветные угли и малиновой полосой мазало стену. Казалось, кто-то разом вышиб всем сидящим мозги. Звенели, скрипели о фарфор вилки. Квакали радио и телевизор, примешивая к голосам обрывки мелодий.

— …дает…

— …достаточно…

Бурдюкову сделалось дурно, и он присел на подоконник.

Изученный им омлет был слегка пережарен, но пах именно омлетом. Вилкой Магда его обделила, поэтому Бурдюков отломил омлет рукой.

Заставить себя прожевать и проглотить его оказалось не так уж сложно. Это не кашица, не какая-то дрянь, убедил себя Бурдюков, отламывая еще. При наличии яиц и молока приготовить омлет не так уж и сложно. Знай себе следи за готовностью. Другое дело, были ли у них в наличии яйца и молоко? Даже не так: были ли они на этакую толпу? Этого Бурдюков не помнил. Он не вспомнил, когда в последний раз ходил в магазин? Где он вообще находится в районе? Но, возможно, кто-то из тех, что находился сейчас за его столом, принес продукты с собой. Тогда, конечно, другой разговор.

— Серенький!

Магда в порыве радости едва не выбила тарелку из его рук.

— Что? — спросил Бурдюков, тискаемый за шею и целуемый куда-то в район лопатки.

— Ты меня не обманул!

— В смысле?

— Ты был один! — глаза Магды светились радостью. — Ты, мой Серенький, стоял там один-одинешенек. Бедный, покинутый всеми. Тебе было больно, да? Они что, смеялись над тобой? Я их накажу.

Она погладила его по щеке.

— Кушай.

— Хороший омлет, — сказал Бурдюков.

— И ты у меня хороший, — улыбнулась Магда.

— А где я работаю? — спросил он.

— А я не знаю, — ответила Магда. — Мне достаточно того, что ты всегда возвращаешься. Спроси у отца.

Бурдюков издал горловой звук, полный сомнения.

— Он темнит. Или не знает.

— А хочешь, я спрошу?

— Нет-нет, — почему-то испугался Бурдюков, но Магду уже было не остановить.

— Дорогие мои соседи! — торжественно произнесла она, подступив к столу и шутливо поклонившись. Вилки и голоса притихли. — Кто-нибудь может мне сказать, где работает мой замечательный муж?

— Что?

После секундного замешательства стол грохнул хохотом. Все заоборачивались на Бурдюкова, кто-то, подавившись, брызнул крошками омлета, ему начали стучать по спине, другой сотрапезник вместе со стулом упал на пол.

— Клянусь, лучшая шутка года! — выкрикнул кто-то.

Соседи взревывали, постанывали, пучили и утирали глаза.

— Где-где он работает?

— А я где работаю?

— Ах-ха-ха! Где мы вообще находимся, друзья?

— Замечательно, замечательно!

— И омлет хорош, и шутка!

Бурдюков смотрел на смеющихся с независимым видом. Веселятся, думалось ему. А сами-то знают, где работают? Нет, не знают, соседское дурачье. Потому и смеются, что вряд ли могут вспомнить.

С раздражением он отметил, что Магда смеется вместе со всеми. Вот же дура!

Бурдюков отвернулся, стал смотреть в окно, за которым темнел широкий пустой проспект и росли высотные дома. Можно было открыть защелку на раме и вывалиться вниз. Несколько мгновений ему думалось, что это будет забавно. Где автор лучшей шутки? Вон он, на асфальте.

Ах-ха-ха!

— Серенький, — в компании с Павлом подошла к нему раскрасневшаяся, блестящая глазами Магда, — а действительно, где ты работаешь?

Не выдержав, они прыснули оба.

— Супер! — хлопнул его по плечу Павел.

— И ничего смешного, — сказал Бурдюков, замечая, как вольно держит Магду под ручку сосед. — Я серьезно.

— Серенький, ты же проверялся, — сказала Магда. — Я думала, у тебя уже все прошло.

— Что прошло? — спросил Бурдюков.

— Болезнь.

— Какая?

— Не знаю. Это же тебе лучше знать. Все, Серенький, — Магда сунулась губами к его щеке, — тебе пора собираться.

— На работу! — добавил Павел и заржал.

Бурдюков чуть не треснул ему в рожу. В красную, шелушащуюся, всю в каких-то струп…

Кулак разжался сам. Бурдюков вздрогнул и зажмурился. Неужели опять? Что это? Действительно болезнь? Значит, его визит к доктору оказался бесполезен?

В темноте под веками перемигивались точки. Будто навигационные огни на всем известном здании.

— Поспеши, Серенький, — сказала Магда.

Бурдюков кивнул в темноту, лишь бы отвязалась. Сосед снова хлопнул по плечу.

— Бывай.

Хорошо, целоваться не полез.

Бурдюкова передернуло, едва он представил стянутый белесой коркой рот. Он слышал, как народ отставляет стулья и встает из-за стола, как собирает тарелки, как шумно одевается, сытно икая и переговариваясь, но не спешил открывать глаза.

Наверное, если он чуть-чуть опоздает…

— Тебе что, особое приглашение нужно? — рявкнул ему в ухо отец.

Бурдюков мотнул головой.

— Я попозже.

— Чего? — отец сдернул его с подоконника. — Ты еще поговори у меня! — Он сунул в руки Бурдюкову какую-то тряпку. — Твоя куртка.

— Куртка?

— Пошли.

Отец подтолкнул его в спину. Бурдюков вслепую сделал несколько шагов и, вскрикнув, напоролся бедром на что-то острое, вроде бы на угол стола, а потом носком ботинка больно ударился о ножку стула.

— Глаза разуй!

— Мне плохо.

— Пройдет!

Отец пропихнул его в коридор, где Бурдюков в толчее кое-как напялил куртку. Кто-то по-дружески нахлобучил ему шапку на голову.

— Холодно сегодня.

— Спасибо.

Во множественном топоте, держась за перила, Бурдюков спустился по лестнице вниз. Ветер на крыльце ударил ему в лицо, ветер был сырой и хлесткий, он пах мокрой шерстью и гнилью. Бурдюков коротко перебрал ногами и, толкаемый справа и слева, влился в общую массу идущих.

Семенить с закрытыми глазами было жутко. Слышалось шарканье ног и затрудненное дыхание, хрипы, надсадный свист. Бурдюков будто участвовал в марафоне, и они всей группой шли последние километры. Под веками пульсировали фиолетовые пятна, которые то распухали, делая темноту не совсем темнотой, то уменьшались до размеров спичечной головки. В боку кололо.

— Сущий кошмар, — услышал он вдруг, — мне не хватает хлеба. Мне не хватает обычного хлеба. Ржаного. Его можно сосать, особенно если корочка. Ощущать шероховатость языком. Мне не хватает хлеба, кто бы мог подумать?

Голос умолк.

Хлюп! Бурдюков попал ногой в лужу и обнаружил, что у него протекает обувь. Ступня противно захолодела.

А в ботинках ли я? — спросил себя он, и тут же ему стало казаться, что он идет чуть ли не босиком.

— А еще не хватает музыки, — раздался тот же голос. — Этюдов Шопена. У него прелестные этюды. Откуда я помню? Иногда они начинают звучать в моей голове. Особенно четырнадцатый.

Бурдюков переборол желание открыть глаза и обернуться. Пусть! Пусть! Возможно, это просто сумасшедший. Если бы человек видел весь тот ужас, что видел Бурдюков, разве он остался бы нормальным? Разве бы ему дали такое говорить? Нет, он отправился бы на профилактику!

Хлеб…

Кажется, хлеб он ел позавчера. Если это был хлеб. Визуально, во всяком случае, он выглядел хлебом. И на вкус… Бурдюков провел языком по деснам, заползая кончиком его к зубам мудрости. Остатки омлета были тверды и хрустели.

— Я живу в интересное время, — снова сказал тот же человек, явно бредущий рядом. — Я вижу страшный мир, я живу в нем, но страшен он не тем, что убог и мерзок, страшен он тем, что люди видят его вовсе не тем, чем он является. Приходится смотреть и не отворачиваться, чтобы сойти за своего. А я уже стар, у меня гастрит, я совершенно не приспособлен к такой жизни. Возможно, стоит бежать…

Бурдюков не выдержал и обернулся.

Через двух человек справа и чуть сзади он увидел унылого старика в драном пальто, едва выдерживающего общий не быстрый темп. Серый колпак на лысой голове постукивал мягким помпоном по виску. Едва старик ощутил на себе чужой взгляд, глаза его испуганно метнулись, и он резво шагнул в сторону, дав поглотить себя человеческому потоку. Бурдюков хотел было устремиться за ним, но понял, что уступает как в умении лавировать в толпе, так и в желании касаться своих соседей.

— Я живу в интересное время, — прошептал Бурдюков.

Зря, зря он открыл глаза!

В голове его почему-то промелькнуло сравнение людской массы вокруг с мертвецами, неведомой силой поднятыми из земли на Страшный Суд.

Под ветром и моросью народ шел в рванье и тряпках, где-то в одних трусах, где-то голый, где-то обернутый в полиэтилен, где-то в обгоревшей куртке. В тапках, босые, в разномастных ботинках, в одном сапоге. В язвах и синяках, бледные, синеватые, в коростах, гнойниках, трясущиеся от холода.

Люди даже не шли — тащились.

Но самым страшным в этом потоке, текущем к серому зданию-гиганту в красных огнях, было то, что никто, похоже, не обращал на свой вид, на свое состояние никакого внимания. Все было все равно.

Неслись через проспект облака.

Шапке слетела. Зато Бурдюков обнаружил, что, задрав голову, идти в толпе гораздо легче. Он страшился даже посмотреть на себя, ожидая увидеть отвратительное вчерашнее зрелище. Я такой же, червем шевелилась в голове мысль. Я такой же, я ничем не отличаюсь. Я гнилая болванка, ковыляющая на работу.

Он едва не рассмеялся, хотя его трясло.

Конечно, никто не имеет понятия, что это за работа! Как кто-нибудь из них может это знать? Они же слепы! Они тащатся, как бараны на убой. Куда? Зачем? Бараньим мозгам понимание не нужно.

Господи, что же это такое?

— Извините.

Нет, Бурдюков не мог больше находиться среди аморфно текущей людской массы. Он попытался прорваться сквозь неплотные ряды к обочине, но его кулаками, пинками, толчками загнали обратно.

— Иди как шел, — сказал кто-то зло.

Грянуло радио.

— Мы — едины! — торжественно дрожащим голосом сообщило оно. — От нашей поступи прогибается Земля. Наши мысли — в наших делах. Наш труд — это наше будущее. Мы строим новый мир!

От лозунгов, гремящих над головами, люди светлели лицами и старались идти быстрей. Бурдюкову стали наступать на пятки.

— С каждым днем! — дышал восторгом диктор. — С каждым днем преображается наша жизнь! Растут высотные дома! Связывают отдаленные уголки страны монорельсовые поезда! Расширяются фабрики и заводы!

Бурдюков не видел ни фабрик, ни монорельсовых поездов.

Пространство, которое он обозревал поверх голов, на две трети включало серую простыню неба, ниже которой тянулись жидкие струйки и завитки белесого дыма. Остальную треть занимали выстроившиеся по обоим сторонам проспекта многоквартирники и уже облетевшие по октябрю черные деревья.

Дома выглядели жутко.

В голове у Бурдюкова прошлое пало перед настоящим. Блестящие зеркальными окнами здания с весело окрашенными балконными поясами, разбитыми вокруг клумбами и аппликациями на стенах, которые он помнил детально и ярко, рассыпались и пересобрались в серый панельный кошмар, голый бетон в двадцать этажей, битые окна и грязные ленты полиэтилена, колыхающиеся на ветру. Ни света, ни уюта.

И тени жильцов в голых коробках квартир.

Как же это? — подумал Бурдюков, трясясь. Что же это? У меня — психическое расстройство?

Проспект сузился, и толпа сбилась теснее. Мелькнула ограда из прутьев, витки колючей проволоки, проплыли серые колпаки непонятных приземистых строений. Раньше Бурдюков их не замечал. Не видел? Он попробовал оглянуться, чтобы рассмотреть их внимательнее, но его сдавили так, что почти лишили возможности двигаться.

Здание, в которое стремился людской поток, нависло над Бурдюковым, обросло выступами и шипами, точками окон и потеками краски. Оно не утратило своей монструозности, но сделалось неопрятнее и грязней. Будто зубы, обозначились высокие проемы. Между ними бугрились непонятные наросты.

Еще плотнее.

Глядеть стало можно только прямо, на соседей, на их черепа и уши, на редкие остатки волос, грязные шеи и пласти…

Господи! Бурдюков обнаружил, что у каждого впереди идущего на затылке, ближе к левому уху, присутствует небольшая пластинка. На каждой — штрих-код и номер. У кого-то пластинки были телесного цвета, у кого-то — серые и розовые. Вокруг них, кружком, белела депилированная кожа.

У парня, ковылявшего правее, пластинка, правда, отсутствовала совсем, но виднелась темная полупрозрачная шторка, за которой угадывались штырьки разъемов.

Кошмар.

Бурдюков сглотнул и поискал глазами хоть кого-то, кто может разделить с ним ужас открытия. Нет, никто, похоже, не имел такого желания. Все смотрели вперед, в пустоту, в пасти здания-монстра.

Работнички! Слепые куклы! Или роботы?

Ах, если бы Бурдюков мог освободить зажатые руки, он обязательно проверил пластинку и у себя! Кажется, именно ее осматривал вчера доктор. Бурдюков запомнил это скользящее, почти интимное движение. А что он сделал потом? Выключил? Почистил и перегрузил? Неужели его, Бурдюкова, можно просто на время отключить?

Разве он лампочка? Или холодильник?

Бурдюков запнулся на нижней ступеньке, но упасть ему не дали — понесли вперед и вверх, за пилоны, к проемам, под козырек, мигающий россыпью крохотных огоньков. Поток разбился на рукава, обжатые изогнутыми барьерами.

Все было внове.

Бурдюков помнил, что проход был шире. Но ему пришлось чуть ли не протискиваться в металлическую арку, которая по ее преодолению пискнула и мягко осветилась зеленым. Потом оказалось, что рядом с арками, на небольших возвышениях-островках крутятся цилиндры, из которых прыгают с человека на человека точки лазерных лучей. В углублениях цилиндров хищно поблескивал металл. Обширный холл был плохо освещен, у дальней стены, раньше пустой и ничем не примечательной, теперь вздувалось матовое стекло, за которым слабо угадывались человеческие фигуры и голубоватые пятна экранов.

Бурдюков прошел вперед, к колоннам, и остановился.

Куда дальше? Налево, вместе с большинством, подгоняемым световой волной с высокого потолка, в вертушки дверей? Или направо, с редкими больными, снова на профилактику?

Он дотронулся до затылка. Вот она, пластинка, чуть проминается под пальцем.

— Чего стоишь?

Из-за квадратной колонны вышел человек в темном комбинезоне. На плече у него висел автомат. Бурдюков почему-то был уверен, что вчера этот автоматчик представлялся ему респектабельным работником в деловом костюме. И лицо у него было не такое жесткое, скуластое, небритое.

— Что?

— Какого хрена остановился? Завис?

Ближайший цилиндр выцелил Бурдюкова лазерным лучом, отметив красной точкой левую сторону груди.

— Я это…

Бурдюков обнаружил, что куртка на нем являет собой обрывок то ли тонкой шторы, то ли пододеяльника, а ниже вовсе и нет ничего, кроме грязных и дырявых трусов, и попытался как-то задрапировать наготу.

— Я это…

— Котлета! — выдал рифму автоматчик. — Голова болит?

Бурдюков кивнул.

— Ну так и чеши в «мозгоправку».

Охранник, стараясь не прикасаться к Бурдюкову, разворачивая, ткнул его дулом автомата.

— Пош-шел!

— Туда?

— Живее, дерьмо ходячее! — Автоматчик не удержался и пнул тупого работника носком ботинка пониже спины. — Живее!

Бурдюков заковылял вправо. Интересно, подумалось ему, сколько раз меня так били, а я не помню?

Широкие стеклянные двери разъехались перед ним. То, что раньше казалось морем, застывшим на стенах, синими волнами под ветром, приобрело вид обычной вид обычной мозаичной облицовки, кое-где даже потерявшей свои части.

Турникет никуда не делся, но аппарата по выдаче браслетов не было. Вместо него сидел человек в маске и респираторе. С маркером.

Бурдюков замешкался.

— Руку! — глухо произнес человек.

— Что?

— Ну-ка, стой, — человек привстал, разглядывая Бурдюкова. — Кто я?

— Вы?

— Ты меня видишь?

— Вижу, — кивнул Бурдюков.

— Ах, ты ж сука!

Бросив маркер, человек потянулся к чему-то на своем столе.

— Денис! — окрикнули его из глубины коридора. — Денис, все в порядке. Не надо, пожалуйста, поднимать тревогу.

Быстрым шагом к турникетам подошел мужчина в халате поверх серого комбинезона и первым делом посветил в глаза Бурдюкову маленьким фонариком.

— Это мой пациент, — сказал он.

Названный Денисом показал на Бурдюкова пальцем.

— У него сбой, Максим Андреевич. Он — видит!

— Я знаю, — кивнул мужчина. — В этом я и стараюсь разобраться. Уникальный, понимаешь ли, Денис, случай. Но, думаю, это мы поправим.

— Уникальный?

— Угу. Все, я его забираю, — мужчина поймал Бурдюкова за запястье. — Номер какой?

— Семьдесят третий.

— Не такой уж и большой наплыв сегодня.

— Это да. Вы только осторожнее с ним, Максим Андреевич.

— Мне ли не знать?

Денис сел. Увлекаемый в зал к кабинетам Бурдюков оглянулся и увидел, как Денис выводит маркером цифры на руке следующего пациента.

Доктор поднес магнитный ключ к двери, раздался щелчок.

— Прошу.

Приглашенный жестом Бурдюков шагнул внутрь и оказался в кабинете, который и не подумал измениться со вчера. Металлический стол, стеклянный шкаф, картотечные ящики — все здесь было ему знакомо. Сквозь светло-голубую занавеску проступали очертания кресла с нимбом из проводов.

Странное постоянство. Или тут нечему притворяться чем-то другим, лучшим?

— Садитесь.

Доктор подвинул покрытый клеенкой вращающийся стул.

— Может, сразу? — кивнул на занавеску Бурдюков.

— Думаете?

— Я, кажется, серьезно болен.

— Как вчера?

— Хуже.

— Подробнее, если можно.

Бурдюков сел. Желтоватые плитки пола отразили его голые ноги. Он попытался, как мог, закрыть их руками.

— Я вижу пластинки в людях, — прошептал он, наклоняясь к Максиму Андреевичу.

— Пластинки?

— Да.

— Где?

— Вот здесь, на затылке, — Бурдюков нащупал пальцами чужеродный пластик. — Она слегка проминается. На ней штрих-код и номер.

— И что это за пластинки? — спокойно спросил Максим Андреевич.

— Я не знаю.

— В чем же тогда сказывается болезнь?

— В том, что я их вижу!

Доктор покивал, что-то быстро печатая на выдвинутой из-под стола клавиатуре.

— А другие, значит, не видят?

— В том-то и дело, что нет!

Тум-тум-там-та-дам — выстучали клавиши. Максим Андреевич повернул голову.

— Еще что-то видите?

— Все то же, — сказал Бурдюков. — Все другое, изменившееся. Дома, люди, их одежда — все выглядит отвратительно и жутко. Не так, как раньше. Я не знаю, что я съел на завтрак, — понизил голос он. — Магда сказала, что это омлет, но я подозреваю, что к омлету приготовленное не имеет никакого отношения.

— Что же это было тогда?

— Не знаю.

— Так, а эта ваша Магда…

— Она — странная женщина. И мои родственники, если это мои родственники, тоже странные. У меня нет уверенности, что они как-то со мною связаны. Послушайте! — качнулся на стуле Бурдюков. — У меня какая-то прорва народу в квартире, они живут в ней, спят в ней. Обитают. А я их не знаю! Совершенно!

— А раньше? — спросил доктор.

— Раньше их не было! Или я их не видел. Ведь если я вижу одно, я вполне мог не видеть что-то другое.

Там! — вдавил клавишу палец. Точка.

— И что вы, вы сам, про все это думаете? — спросил Максим Андреевич, рассматривая что-то на мониторе.

Бурдюков сглотнул.

— Не знаю. Возможно, что у меня что-то с мозгом. Галлюцинации, выборочное зрение. Но если пластинка мне не чудится, — он вытаращил на доктора глаза, — то я, получается, уже не человек. Робот?

Максим Андреевич рассмеялся.

— Ну, батенька, вы так договоритесь до того, что все вокруг роботы. Я, по-вашему, робот?

Бурдюков вздохнул.

— Нет, вы — нет. Вы — обслуживающий персонал. Но люди вокруг… Я же спрашивал всех, чем мы здесь занимаемся. Никто мне не ответил! Ни один человек! Все лишь усмехались или делали вид, что это и так ясно.

Максим Андреевич посерьезнел.

— Ну, где-то вы, конечно, правы. А хотите посмотреть, чем заняты сейчас ваши коллеги? — предложил он. — Раз у вас нет об этом никакого понятия.

— Хочу, — сказал Бурдюков.

— Тогда вам придется расстаться с вашими тряпками, — сказал доктор. — И вымыться. Вы, извините, совершенно жутко пахнете.

— Я мылся сегодня, — краснея, сказал Бурдюков.

Максим Андреевич развернулся к нему.

— Вы уверены?

— Кажется, да. Я определенно…

Бурдюков замолчал, разглядывая свои руки. Они были какие-то серо-черные, грязные. К правому запястью прилипла полиэтиленовая ленточка. Чтобы добраться до кожи, ему пришлось растереть, размазать пальцами с обломанными ногтями верхний слой.

С ногами было еще хуже.

— Но как же? — пробормотал он. — Была же вода.

Максим Андреевич встал.

— Пойдемте.

Он сдвинул занавеску. Слева от кресла, от мониторов и пульта обнаружилась дверь, которую доктор отомкнул тем же магнитным ключом. За дверью Бурдюков увидел крохотное белое помещение с унитазом и душевой кабинкой.

— Одежду вашу сложите сюда.

Максим Андреевич подал ему пластиковый лоток.

— А потом? — спросил Бурдюков.

— Мойтесь, — сказал доктор. — Мыло на полке, мочалка висит на крючке, и осторожнее с горячей водой.

— Почему?

Бурдюков остановился, до половины стянув через голову то, что поименовал курткой отец.

— Потому что горячая. Нет, давайте я вам настрою.

Максим Андреевич протиснулся к душевой, сдвинул створку, повертел краны. Сверху хлынула вода, с шипением разбиваясь о поддон.

— Готово. Так подойдет, — сказал доктор, определив нужную температуру ладонью. — Только побыстрее.

— Спасибо, — Бурдюков, помедлив, снял трусы. — Вы будете смотреть?

— Нет.

Максим Андреевич вышел, оставив, впрочем, дверь в санузел открытой.

Бурдюков шагнул под душ. С минуту, наверное, ошеломленный, он смотрел, как грязными ручьями течет с него вода, как меняет цвет тело, проявляется бледными пятнами, как проступают рубцы, царапины и жуткого вида синяки.

Потом Бурдюков мылился, подставляя коротко остриженную голову под колкие струи, сдирал с себя, казалось, слой старой кожи и рычал от наслаждения. Нет, похоже, он никогда раньше не мылся по-настоящему. И ванна у него была корытом, и вода, если текла, то жидкой ледяной струйкой.

Почему так? — думалось ему. Почему я видел и представлял другое? Я, получается…

Он замер. Вода била по затылку, колола плечи, мутным потоком уходила в сливное отверстие, а Бурдюков стоял, зажмурив глаза от понимания того, что все в его перевернувшейся жизни было до этого грязной, фальшивой, мерзкой иллюзией.

Какая ж это болезнь? Это не болезнь. Это прозрение.

— Вы должны мне все объяснить!

Мокрый, голый, взволнованный Бурдюков решительно шагнул в кабинет. Рот его был перекошен.

— Я требую…

— Тише, — сказал Максим Андреевич и кинул ему с кресла ком ткани. — Оденьтесь для начала. Требовать что-то голым, простите, смешно.

— Я — кто? — спросил Бурдюков, капая на пол. Ком он поймал и прижал к груди. — Мне это жизненно важно. Что со мной происходит? Я — робот? Я — человек? Во мне заложена программа?

— Оденьтесь, — повторил Максим Андреевич. — Это комбинезон, в них здесь ходят все. И магнитный ключ.

Он положил пластиковую карточку на подлокотник. Бурдюков взял ее.

— Вениамин Ласкин, — прочитал он.

Доктор кивнул.

— Это ваше имя. Вы приехали из Печорского отделения посмотреть на организацию работы центра. Вот все, что вам необходимо знать.

— А старый владелец?

— Спит у себя в номере. Не думайте, что я снял ключ с трупа.

— Я не думаю.

Бурдюков принялся одеваться. Его пошатывало. Он лишь со второго раза попал в штанину ногой. Максим Андреевич прищурился.

— Вы ели сегодня?

— Я же говорю — ел омлет.

Бурдюков загнал «молнию» под подбородок. Серый комбинезон облепил его худую фигуру, обозначив пах, впалый живот, ребра.

— М-да, — оценил Максим Андреевич, — скелет. В столовую с вами в таком виде идти просто опасно.

— Так я кто? — спросил Бурдюков тоскливо. — Вы обещали мне сказать.

— Я обещал вам показать место вашей работы, — сказал Максим Андреевич, — а об остальном мы договоримся позже.

— А пластинка?

Бурдюков потрогал свой затылок, ощущая под пальцами участок голой кожи вокруг прямоугольной защелки.

— О ней тоже пойдет речь. Сами все увидите.

Максим Андреевич склонил голову набок, потом скривился.

— Нет, так не годится, — сказал он, встав. — Это обязательно нужно прикрыть. — Покопавшись в стенном шкафчике, доктор выудил плечики с висящим на них халатом зеленоватого цвета. — Будете моим ассистентом.

— Что я должен делать? — спросил Бурдюков, принимая одежду.

— Ничего. Просто держитесь рядом.

— А карточка?

— Ничего страшного, — сказал Максим Андреевич, пока его пациент путался в рукавах. — Только запомните, Вениамин Ласкин. И обращаться я к вам буду как к Вениамину. Возможно, назову Веней.

— Я — Сергей, — сказал Бурдюков.

— Забудьте, — доктор поправил ему воротник халата и перелепил карточку с комбинезона. — Так гораздо лучше.

— У вас зеркало есть? — спросил Бурдюков.

— Есть, Вениамин.

Максим Андреевич потянул занавеску с другого конца. Круглый, чуть выпуклый глаз зеркала вытаращился на Бурдюкова со стены.

— Можно?

— Пожалуйста.

Бурдюков подступил. Незнакомец в отражении сделал то же самое, потом, копируя, потрогал ладонью худые щеки, заросшие щетиной, провел пальцем по носу от переносицы до кончика, сморщил узкий лоб, показал желтые зубы и язык.

— Это не я, — сказал Бурдюков.

— Это вы, — сказал доктор.

— Мне казалось…

Бурдюков едва не вжался в зеркало, разглядывая свои глаза. В глазах, окруженные серой радужкой, плыли расширенные зрачки.

— Я был другой, — сказал Бурдюков, — честное слово.

— Возможно, — сказал Максим Андреевич.

Бурдюков повернулся. Лицо его исказилось.

— Кто я?

Он чувствовал раздвоенность. Новый Бурдюков, проросший из зеркала, отмытый в душевой кабинке, обживал тело старого Бурдюкова. Странно. Страшно. Непривычно. Он ворочался под кожей будто непоседливый жилец.

— Объясните мне, пожалуйста.

— Обязательно, — сказал Максим Андреевич, прикладывая к замку магнитный ключ. — Идите за мной.

Он вышел в зал, но направился не к турникетам, а в противоположную сторону, в сумрачный загиб, к утопленной в стене двери с надписью «Для служебного пользования». Деловитый, насупленный, чем-то озабоченный.

— Вениамин!

Окрик вывел Бурдюкова из прострации, и он заторопился следом.

— Да.

— Не отставайте.

Коридор за дверью был нарублен короткими, в три-четыре метра секциями. Они соединялись друг с другом под разными углами, и Бурдюков скоро устал от многочисленных поворотов и потерял всякое соображение, в каком направлении они идут. Направо, направо, опять направо. И налево. По пути им встречались двери и тесные площадки, по серым стенам ползли цифры и непонятные обозначения. Кое-где имелись потеки. Налево. Направо. Местами чувствовалось теплое, чуть затхлое дыхание вентиляции. Ду-у-у. Через десять минут Бурдюков был абсолютно уверен, что они забрались в толщу здания на добрую сотню метров. Если, конечно, доктор не решил водить его кругами.

— Мы обходим камеры и сканеры, — обернулся на секунду Максим Андреевич. — В сущности, наше путешествие вряд ли контролируют, но, береженого, знаете…

Редкие прозрачные створки отъезжали под писк ключа.

Секции большей частью секции были пусты, и Бурдюков задавался вопросом, обычное ли это дело.

— В рабочей зоне прошу ничего не трогать, — вновь обернулся Максим Андреевич. — Это никому не поможет, а нас погубит. Здесь.

Он становился перед самой обычной дверью. Табличка на ней гласила: «Зал 14». Все тем же ключом доктор открыл ее.

— Входите, — сказал он Бурдюкову.

Бурдюков шагнул внутрь. Максим Андреевич зашел за ним и прикрыл дверь.

Внутри царил зыбкий ртутный свет. Зал был длинен и весь занят странной формы, похожими на улиточные раковины креслами. По краю его и между рядами кресел шли желтые дорожки, видимо, как раз и разделяющие пространство на рабочие зоны, в которых что-либо трогать было нельзя.

— Здесь ваши, — сказал Максим Андреевич.

Он двинулся по дорожке, жестом показав следовать за ним.

— Мои?

Бурдюков сутулился, поспевая за доктором. От кресел несло вонью так, что хотелось зажать нос. Доктор натянул маску.

— Раньше каждый день делали санитарную обработку, — сказал он, — но потом начальство посчитало, что это лишнее. Теперь лишь раз в неделю проливают водой из шлангов. И никому нет дела. Все же и так работает.

Максим Андреевич скрипнул зубами.

Бурдюков смотрел на кресла. Сказать, кто находится внутри, было невозможно. Слишком уж хитро внутрь заворачивались бока. Правда, одно, украшенное кое-как стянутой скотчем трещиной, заставило его остановиться.

Кажется, в кресле кто-то лежал. Просматривался голый живот и рука. Бурдюков шагнул было с дорожки, но доктор за рукав халата потянул его обратно.

— Еще насмотритесь, — сказал он. — Сейчас повернем — и насмотритесь.

— Там люди? — спросил Бурдюков.

— А кто же еще?

— А почему они лежат, не работают?

Максим Андреевич издал смешок.

— Как раз работают, Веня.

Дорожка отрастила перпендикуляр, и они перебрались на него. Кресла стали ближе, и — главное — теперь глазам Бурдюкова представали их внутренности, а не пластик внешней обшивки.

— Смотрите внимательно, — произнес Максим Андреевич, замедляя шаг.

В креслах полулежали люди. Они явно были из той массы, что вместе с Бурдюковым утром текла к зданию. Об этом говорили их грязные тела и накрученные вокруг тел тряпки и целлофановые клочья, создающие видимость одежды.

Бурдюков вглядывался в лица и видел, что все они спокойны и бледны. Глаза закрыты, губы раздвинуты в слабом оскале.

— Они спят? — спросил он.

— В какой-то мере, — ответил ему Максим Андреевич. — Они подключены.

— К чему?

Доктор постучал пальцем по лбу.

— К управляющим контурам. Их мозги используются как вычислительные мощности, как командные кластеры. Я нисколько не иронизировал, ваши коллеги действительно работают.

— Но…

— Потом, Вениамин, — сказал Максим Андреевич. — Нам надо обойти зал.

Кресел было много. Бурдюков был уверен, что число их доходит до тысячи штук. От зыбкого света и округлых ракушечных форм у него зарябило в глазах.

— Вы понимаете, — сказал Максим Андреевич, коротко обернувшись, — это уже коллапс. Но никому нет дела.

— Почему? — спросил Бурдюков.

— Потому что никому не надо. Санитарная обработка — это, понимаете, лишнее. Без этого уже можно обойтись. Болванчикам оно к чему? Потерпят болванчики. Все равно ничего не заметят, не учуют и не оценят. Бессмысленная возня получается. То ли дело автоматический душ после!

Доктор взмахнул рукой.

— Сахар, глюкоза — тоже не нужны. Чего тратить драгоценные продукты! Колите ПОБС, дорогой Максим Андреевич! Не думайте. Думать вредно. Колите. А то что скорость обработки сигналов падает и процент сбоев растет из-за истощений, так болванчиков много. Один кувыркнулся, другой заменит. Автоматика только перераспределит процессы.

— Как это — кувыркнулся? — спросил Бурдюков.

— Умер, — просто сказал доктор.

Бурдюков внимательней посмотрел на людей, лежащих в креслах.

— Здесь?

— Бывает и здесь, чаще — на проспекте или в домах. В этом смысле, у нас — полная демократия, широкий диапазон.

Они снова повернули. Впереди обозначилась дверь.

— Я не видел мертвых, — сказал Бурдюков.

— Именно, что не видели. Раньше мертвецов похоронные команды выносили, а сейчас уж и не знаю, может, трупы лежат у вас в спальнях и делят места с живыми людьми.

— Я бы заметил, — нахмурился Бурдюков.

— Вряд ли, — сказал доктор. — И семья ваша, скорее всего, давно уже не настоящая ваша семья. Иные родственники, думаю, сменились по нескольку раз.

— В смысле?

— В том смысле, что вы зовете близкими совершенно чужих вам людей. Вам лишь кажется, что они — ваша семья.

— То есть, моя Магда — не Магда?

— Да.

— А мой брат? Мой отец?

— А вы узнавали их в измененном состоянии? — спросил Максим Андреевич. — Или их внешность все же разительно отличалась от вам привычной?

— Отличалась, — глухо сказал Бурдюков.

— Вот видите.

— Значит, у меня нет семьи?

— Увы.

Они подошли к двери. Пискнул ключ. Выходя из зала, Бурдюков оглянулся. Под ртутным светом с этого ракурса зал походил на гигантское засеянное поле. Бутоны кресел всходили на тонких ножках, внутри — червоточинами, загогулинами, может быть, семенами — лежали худые и грязные люди.

С потолка сыпнули искры, и несколько метров далеко в стороне погрузились во тьму.

— Сюда.

Вслед за Максимом Андреевичем длинным лестничным пролетом Бурдюков поднялся на следующий этаж. Следы запустения здесь бросались в глаза. Некоторые коридоры пугали полным отсутствием света, со стен облезала краска и мозаика, под ногами постоянно что-то похрустывало.

— Ничего уже никому не надо, — с горечью произнес доктор. — На этот этаж, представьте, уже не ходят. А над нами их еще семьдесят.

— И все пустые? — удивился Бурдюков.

— Да. — Доктор остановился у одной из матовых рамок, украшающих стену. Сдул пыль с нижней части. — А лет двадцать назад здесь было полно народу.

Он нажал на кнопку под рамкой, и она осветилась, полупрозрачный, из нее выдвинулся речной обрывистый берег, дерево склонило ветви, дымка поплыла над водой. Максим Андреевич провел сквозь пейзаж рукой, и рамка, порябив, погасла.

— Ничего не работает, — пожаловался доктор. — Я удивляюсь, как это здание еще стоит. В прошлом году было два пожара, там, наверху.

Бурдюков поднял глаза, силясь проникнуть разумом сквозь толщи перекрытий.

— Туда можно забраться?

— Можно, — кивнул Максим Андреевич. — Только зачем?

— Посмотреть.

— Там не на что смотреть.

Некоторое время они пустыми, покинутыми коридорами шагали молча. Слева и справа то и дело обозначались кабинеты, двери некоторых были распахнуты, демонстрируя неприглядные внутренности в обрывках свисающих проводов и разбитых, осыпавшихся панелей. Заглянув в один, Бурдюков подумал о том, что отсюда, скорее всего, тащили все, что может пригодиться в хозяйстве. Он и сам бы, наверное, что-нибудь прихватил. Хотя бы целую плитку с пола. Грязь всегда можно отмыть, а плитка…

Бурдюков вздрогнул, вспомнив настоящий, жуткий вид своей квартиры.

— В моем доме также, — сказал он.

Максим Андреевич, любопытствуя, сунул голову в комнату.

— Все ободрали, — скривился он. — Но у вас не так. У вас изначально была голая коробка.

— Почему?

— Потому что — зачем тратиться, когда можно сделать так, что любое помещение без удобств и мебели будет представляться вам дворцом?

Бурдюков нахмурился.

— И давно это?

— Лет пятнадцать. Я расскажу.

Они миновали забитый столами отрезок с узкой щелью прохода, дальше, составленные друг на друга, ножками вверх, вдоль стен потянулись стулья. Стульев было очень и очень много.

— Мы подходим, — сказал Максим Андреевич, — глядите, пожалуйста под ноги, не наступите на стекло.

— Здесь что-то разбили? — спросил Бурдюков, высоко поднимая ногу и выбирая место для следующего шага.

В полутьме коридора едва можно было разобрать, где смутно белеют осколки.

— Это для безопасности, — непонятно объяснил доктор.

Метров пять они шли очень аккуратно.

— Я здесь устроил что-то вроде лагеря, — сказал Максим Андреевич. — За поворотом сейчас будет растяжка.

— Что?

Бурдюков осознал смысл слова, когда нога его наткнулась на натянутую поперек коридора проволоку, а в стороне, за стеной, сигналя, громко забрякали друг о дружку привязанные железки.

— Простите.

Максим Андреевич махнул рукой.

— Ничего. Зато кое-что проверим.

Он шагнул к двери, спрятавшейся в нише. В руке у него появился вполне обычный ключ. Он провернул его в замке.

— Тихонько, — сказал доктор еле слышно и приложил палец к губам.

Первая комнатка была пуста, ободрана до штукатурки и представляла из себя тамбур, примыкающий к большему помещению. Несколько шагов — и тонкие двустворчатые двери чуть слышно скрипнули, впуская Максима Андреевича и Бурдюкова в светлый зал, простроченный солнцем через узкие оконца.

Играла, искрилась пыль. Пахло кофе. Вытертая ковровая дорожка бежала в дальний конец. У стены напротив окон стояли четыре койки, две заправленные, две с перекрученными одеялами, еще две койки углом располагались дальше, белели тумбочки, на столе, составленном из столиков поменьше, все было приготовлено к завтраку — на четырех тарелках розовела какая-то смесь, из полных чашек тянулся вверх парок. Никого из собравшихся завтракать, правда, видно не было.

Максим Андреевич огляделся, кивнул Бурдюкову и пошел вперед, нарочито громко вбивая в пол каблуки.

— Эй! — крикнул он, подойдя к столу. — Хватит прятаться!

Ему никто не ответил.

— В целом, вы молодцы, — сказал, обращаясь в пустоту, доктор. — Но все же оставлять такие явные следы присутствия нельзя.

Он постучал по столу пальцем, вызвав дребезжание ложки в ближней чашке.

— И что?

В конце зала открылась дверь, и в проеме возник низкий худой человечек в растянутом зеленом свитере и в спортивных штанах. Голос у него был тонкий и скрипучий.

— Не выливать же кофе? С таким трудом нашли.

— А то, что вы поневоле своим столом выдали как число скрывающихся здесь людей, — назидательно произнес Максим Андреевич, — так и то, что далеко убежать отсюда вы не могли, вам не пришло в голову?

— А мы знали, что это вы.

Человечек, улыбаясь, направился через зал к доктору. За ним в дверь проскользнули высокий тощий блондин и угрюмый бородатый здоровяк.

— А где Перышкин? — спросил Максим Андреевич.

— Здесь.

Из-под одной из кроватей шустро выбрался паренек в трусах и майке.

Обитатели зала столпились вокруг доктора. Бурдюков не спешил к ним приближаться. Незнакомые люди. Неизвестно, что у них на уме.

— Здрасьте, Максим Андреевич!

Перышкин, поднявшись, подал доктору ладонь.

— Здравствуй, Саня.

— Как там? — парень шмыгнул носом. — Нас ищут?

— Нет, — ответил Максим Андреевич. — Никто давно не ведет учета.

— Люди-тени, — хмыкнул тощий блондин.

— Вы принесли нам что-нибудь? — спросил человек в зеленом свитере, бросив на Бурдюкова недовольный взгляд.

— Я достал две банки консервированной свинины, но принесу их только завтра.

— Жаль. Эта паста — жуткая дрянь.

Доктор вздохнул.

— Что поделать. В распределителе только этой дрянью и можно разжиться, не вызывая подозрений.

— Понятно.

Человек в свитере, утратив интерес к разговору, отошел к столу. Вместе с ним засеменил, опустился на стул бородач. Они застучали вилками, неторопливо доедая свои порции.

— Анатолий, ну что вы! — чуть ли не обиделся Максим Андреевич. — Вы же ели пасту и похуже, здешняя — более питательная.

— Я ел не пасту, — мрачно ответил Анатолий, оттянув ворот свитера, — я ел паштеты и макароны, и рыбу, и винегрет, и курицу ел жареную, мы готовили изумительную курицу, корочка золотистая, мясо нежное…

— Вам это только казалось.

— А мне думается, что я ее ел!

Анатолий склонился к тарелке. Его нервное лицо приобрело выражение озлобленной решимости. Впрочем, ничего больше он не сказал.

— Ладно, — после некоторой заминки потянул к себе Бурдюкова доктор, — я привел к вам нового жильца!

— Ага! Саня! — улыбаясь, подал ладонь Перышкин.

Бурдюков пожал.

— Сергей.

— Я — тоже Сергей, — сказал тощий блондин.

— Это — Анатолий, это — Василий, — показал на сидящих Максим Андреевич. — В общем, устраивайтесь…

Бурдюков хотел кивнуть, но в глазах его вдруг потемнело, Максим Андреевич, отдаляясь, превратился в белое пятно, а в спину ударило что-то мягкое.

— Что с ним? — словно сквозь вату услышал он.

— Кажется, обморок.

— Он больной?

— Это голодный обморок. Дайте воды! — требовательно прозвучал голос Максима Андреевича.

— Кофе?

— Давайте!

Бурдюков почувствовал, как горькая жижа проникает в рот, и окончательно потерял сознание.

4-е октября

Очнулся он от неудобства в левой руке. Что-то стесняло ее движения в локте.

Приподняв голову, Бурдюков обнаружил, что находится все в том же зале на кровати в дальнем конце.

Руку обжимала странная манжета с поперечной металлической пластиной. На пластинке помигивал желтоватый светодиод.

Было светло.

— Ага! — поднял голову сидящий за столом тезка-блондин. — Вы проснулись?

— Да, — сказал Бурдюков и осторожно принял сидячее положение. — У меня тут это.

Он выдвинул плечо, показывая манжету.

— Это Максим Андреевич вам прилепил, — сказал блондин, подойдя. — Такой приборчик, мини-доктор. Сейчас сниму.

Он сдвинул на манжете какую-то защелку, и она с шипением опала с руки. На сгибе локтя остался кружок из красноватых точек, как от аппликатора.

— Есть хотите?

Бурдюков кивнул.

— У нас паста с консервами, — сказал блондин, помогая тому подняться. — Не бог весть что, но на самом деле вкусно.

— Долго я спал? — спросил Бурдюков, неуверенно вышагивая к столу.

— Почти день, — улыбнулся тезка.

Он подставил стул и подвинул тарелку. Бурдюков сел.

— Ешьте, — сказал блондин.

— Спасибо.

Бурдюков склонился над едой. Слабый мясной запах напомнил ему о Магде. О салатах и омлетах, которые она готовила. Или не готовила? Было ли это вообще — отец, сосед, Магда? А пластинка на затылке? Бурдюков поднял руку и коснулся черепа за ухом. Где же…

Зал на мгновение подернулся рябью, качнулся против часовой стрелки, грозя сделать пируэт, и Бурдюков зажмурился и схватился пальцами за край стола, упреждая головокружение.

— Дышите глубже, — подсказал ему блондин.

Бурдюков задышал.

— Нет, я не понимаю, — услышал он нервный голос человека, которого Максим Андреевич назвал Анатолием, — мы что, богадельня? Подбираем сирых и убогих? У одного припадки, у другого — обмороки. А по этажам кто ходить будет?

— У меня не было припадка! — выкрикнул Перышкин.

— А выпрыгнуть кто хотел?

— Это раньше!

Послышались быстрые, удаляющиеся шаги. Бурдюков открыл глаза и успел заметить, как спина Сани Перышкина пропадает в дверях. Анатолий с молчаливым бородачом Василием, сдвинув кровати и проложив между ними лист пластика, двигали по нему какие-то нелепые фигурки, кажется, играли в шахматы.

— Он вернется, — сказал Анатолий, перехватив взгляд Бурдюкова. — Псих хоть и патентованный, но быстро остывает.

— А мы кто? — спросил Бурдюков.

Сидящий спиной бородач обернулся через плечо.

— В смысле? — Анатолий поднял одну из фигурок.

— Ну, для чего мы Максиму Андреевичу?

— Это, конечно, пра-авильный вопрос, — протянул Анатолий, оценивая положение на шахматной доске, — но, боюсь, ответ вам не понравится. Он никому здесь не нравится. Мы, видите ли, изгои.

Он поставил фигурку обратно. Его оппонент хмыкнул и принялся задумчиво чесать бороду.

— Не слушайте его, — наклонился к Бурдюкову тезка. — Мы — силы сопротивления. Понимаете? Мы должны все изменить!

— Ага, — сказал Анатолий, поправляя фигурку, — именно мы для этого и подходим как нельзя кстати. У нас у всех за плечами большой и драгоценный опыт и множественные награды. Это сарказм, если что. Ходите, Василий.

Василий шлепнул губами.

Бурдюков уткнулся в тарелку. Пластиковой вилкой он отделил кусочек пасты и, наколов, отправил ее в рот.

Паста была солоноватая и мягкая. Таяла на языке.

Она на самом деле походила на пластилин или глину, но Бурдюкову неожиданно понравилось. Это был не навязанный ему вкус. Другой, честный. Он наверняка сожрал кучу дерьма, считая, что потребляет кулинарные шедевры, так что сейчас ощущал некое согласие между тем, что ел, и тем, как это в нем отзывалось.

Интересно, подумалось ему, а я страдал расстройством желудка? Должен был. Но почему-то не помню.

Бурдюкову вдруг остро захотелось вернуться домой и посмотреть, какова его квартира на самом деле. И Магда, проверить Магду.

— А где Максим Андреевич? — спросил он.

— Будет к вечеру, — ответил Анатолий. — Наш командир весь в делах.

Василий что-то буркнул.

— А я не отвлекаюсь, — сказал ему Анатолий, подвигая одну из своих фигурок на закрашенную клетку, — я одновременно думаю и ввожу нашего нового обитателя в курс дела. Человек должен знать, в каком он теперь положении находится.

— И в каком? — спросил Бурдюков.

— В аховом! Кстати, шах.

Блондин качнулся на стуле.

— Вы ешьте, Сергей, ешьте. Анатолий Георгиевич в нашей маленькой компании слывет завзятым пессимистом.

Бурдюков кивнул и вместе с пастой наколол кусочек мяса.

— Да уж, вы ешьте, ешьте, — повторил за блондином Анатолий, не отрывая взгляда от фигурок. — Впереди у нас — великие дела.

— Какие? — не удержался Бурдюков.

— Дерибан верхних этажей и воровство пасты на нижнем, — ответил Анатолий. — Это чертовски увлекательно.

— Анатолий Георгиевич! — повысил голос блондин. — Вы же знаете, что мы вынуждены так поступать! Это жестокий мир! Внизу нас никто не ждет. В любой момент по этажам может пойти проверочная команда!

— Она ходила хоть раз?

— Я слышал их однажды!

Анатолий поднял голову.

— Вы эти сказки для Перышкина оставьте. Я здесь уже три недели, и за все это время слышу только вас.

Блондин вздохнул.

— Вы слышите только себя, — сказал он.

Бурдюков задумчиво доел пасту. В двери тихо вошел Перышкин и проскользнул мимо играющих в шахматы к столу.

— Сходим наверх? — сразу предложил он.

Молодое лицо его сделалось просительным.

— Зачем? — спросил Бурдюков.

— Вам разве не интересно?

— Не знаю. Не очень. Я хочу дождаться Максима Андреевича. Он должен мне многое объяснить.

— Я вам объясню, — сказал Саня. — Давайте. Вы же поели?

Бурдюков показал чистую тарелку.

— Ну вот!

— Он вам расскажет, — покивал Анатолий и передвинул фигурку. — А что не знает, то придумает. Тебе снова шах, Василий.

Бородач в сердцах качнул лист, на котором была расчерчена доска. Фигурки заскакали по клеткам, и троица корявых пешек умудрилась спрыгнуть на пол.

— Это что, партия? — поинтересовался Анатолий.

Василий буркнул, пнул одну ни в чем не повинную пешку и с независимым видом перебрался за один из стульев, стоящих у окна. Там он взял газету из толстой подшивки на полу и уткнулся в нее глазами. Читал он на самом деле или только делал вид, Бурдюков определить не смог. Ему вообще казалось, что это не газета, а, возможно, обрывок обоев или обивки.

— Какие мы нежные, — ухмыльнулся Анатолий и, наклоняясь, принялся подбирать фигурки. — Хотите? — посмотрел он на Бурдюкова.

— Не умею, — сказал тот.

— Да, думаю, учить вас не имеет смысла, — скривившись, согласился Анатолий. — Только вас чему-то научишь, как все и кончится.

— Что кончится? — спросил Бурдюков.

Анатолий обвел зал руками.

— Все.

— Я могу сыграть, Анатолий Георгиевич, — подал голос блондин, чем вызвал в Василии скептический горловой звук.

— Можешь — садись.

— А я пройдусь, — сказал Бурдюков.

— Только не заблудитесь, Сергей, — сказал блондин, устраиваясь на кровати. — По некоторым коридорам тут можно плутать часами, а потом выйти в заколоченный тупик.

— Так я же с ним! — хлопнул по плечу Бурдюкова Саня. — И высоко мы не пойдем. Максимум на десяток этажей поднимемся.

— Чешите уже! — махнул рукой Анатолий. — Заодно туалеты новообращенному покажи, пригодится.

— Пойдемте!

Перышкин потянул нового жильца за рукав.

— Сейчас, — Бурдюков прихватил чашку с кофе. — По дороге выпью.

— Сюда.

Саня сначала побежал в один конец зала но потом резко развернулся и скорчил лицо.

— Давайте я вам еще запасной выход покажу.

Он устремился в другую сторону, к двери, над которой висел замазанный краской плафон. Бурдюков отхлебнул из кружки.

— Вы идете? — обернулся Перышкин.

— Иду.

За дверью оказалось небольшое квадратное помещение, имеющее выходы на все три стороны. Белобрысый провожатый приоткрыл пластиковую створку справа. Бурдюков увидел тумбу и часть серой стены.

— Это в глубину этажа, — пояснил Перышкин. — Там почти везде темно, света нет, мы, что могли, осмотрели уже. Но, в общем, ничего интересного. Секции и большие залы, разделенные перегородками. Ход вниз, если и есть, то до него никто из нас не добрался. Максим Андреевич сказал, что это бывший операционный этаж.

— Какой?

— Операционный. Ну, по контролю и управлению, — Саня коснулся своего затылка. — Раньше лифты, говорят, еще были подключены, но теперь они, понятно, не действуют. — Он прикрыл створку и толкнул дверь напротив. — А этой дверью попадете к туалетам и душевым. Вода есть по понедельникам и четвергам. Максим Андреевич говорит, что система полуавтономная, накапливает конденсат, так что периодически можно помыться. Ее выключили, но он снова включил.

— Ого, — сказал Бурдюков, удивляясь высокому и светлому, многооконному коридору. — А как он включил, если электричества нет?

— Там вроде батареи, — сказал Перышкин, шмыгнув носом. — У нас вечером тоже электричество бывает, тоже как-то автономно накапливается, на полчаса, на час. Дальше еще есть столовая, небольшая, они почти на каждом этаже встречаются, но мы из этой, что было, вынесли.

— А что было? — спросил Бурдюков.

— Кофе вот, — кивнул на кружку в его руке Саня. — Пришлось, правда, кофемашину расколошматить. Еще немного крупы нашли, но ее варить не на чем.

— Может, сходим туда? — предложил Бурдюков.

— В туалет?

— Нет, просто.

— Не, — мотнул головой Перышкин. — Я вас сначала на смотровую площадку отведу. Вот где классно. Я в первый раз вообще умер!

Он открыл левую дверь.

— Это вот лестница наверх. Вон, видите значки — эвакуационный выход. Сюда спускались, а потом через наш зал надо было бежать на первый этаж. Ну, это при пожаре или еще каком происшествии.

— Я знаю, — сказал Бурдюков.

Они вышли к широкому лестничному пролету, по которому строем мог вольно пройти десяток человек. Ступеньки имели желтые ограничительные полосы. Металлические перила украшали прозрачные, возможно, флюоресцентные кольца.

— У вас нет страха высоты? — спросил Саня.

— Вряд ли, — сказал Бурдюков. — Вроде не было. Я жил на седьмом… нет, на шестом…

Он нахмурился, обнаружив, что совершенно не помнит, на каком этаже находилась его квартира. Может быть, на восьмом. Может быть, на девятом. Или… Нет, точно не на первом. Он видел дом напротив, и было достаточно высоко. Значит, начинать надо с третьего.

Бурдюков зажмурился.

— Извините, — сказал Саня.

— Сейчас. Постой.

Третий тоже, если подумать, низковат.

Бурдюков попытался вызвать в памяти хотя бы дом, но понял вдруг, что в череде одинаковых панельных коробок, стоящих по обе стороны проспекта, сейчас вряд ли определит свой, даже если его перед ним поставят. И как же тогда? Куда он вернется?

Ведь к тому же, если он вернется… Узнают ли его? Примут ли за своего? Или у Магды уже новый Серенький?

Бурдюков неожиданно для себя тяжело вздохнул.

— Что? — спросил Саня.

Бурдюков двинул плечом.

— Ничего. Семью вспомнил.

— Но Максим Андреевич…

— Я знаю! — оборвал Перышкина Бурдюков. — Знаю, что другие люди. Пошли.

Они одолели несколько пролетов. На этажах им открывались обширные помещения или короткие площадки. На четвертом из-под закрытых дверей выхлестывал серый бумажный язык в пятнах графиков и текста. На пятом дверей не было, но стояла оглушительная, прямо-таки первозданная темнота. В темноте что-то чуть слышно пощелкивало, и Бурдюков согласился с Саней, что надолго здесь лучше не задерживаться.

На восьмом они прогулялись до зеркальных панелей, где Перышкин под вспыхивающей на одну-две секунды лампой показал «эффект толпы», выбегая из-за поворота навстречу. Его многочисленные отражения, белея волосами, казалось, стремились добраться до Бурдюкова первыми.

— Классно, да?

Бурдюков пожал плечами. Он допил кофе и теперь не знал, куда деть кружку.

Лестничная площадка перед десятым этажом имела прозрачный колпак и двери наружу. Колпак был грязен, небо просматривалось с трудом.

— Стойте-стойте, — сказал Саня, когда Бурдюков потянулся к дверной ручке, и сделал загадочное лицо. — Нельзя так сразу.

— Почему?

— Вы такого наверняка еще не видели.

— И?

— К этому надо подготовиться.

— Каким образом?

— Успокоиться, выдохнуть, привести мысли в порядок. Тогда гарантированно вштырит, я вам обещаю.

Бурдюков хмыкнул. Молодость. Молодость, может быть, и вштырит. А его? Он был уже не так уверен в своем возрасте, но, во всяком случае, полагал, что ему гораздо больше лет, чем безусому Перышкину. Даже если принимать во внимание то, что на его лице сказалось, что он черт-те в чем ходил и черт-те что жрал. Впрочем, все они черт-те что жрали.

— Готовы? — спросил Саня.

Глаза у него блестели радостным ожиданием. Он предвкушал за Бурдюкова, как тот выйдет и впечатлится.

Смешно.

— Показывай, — улыбнулся Бурдюков.

— Давайте вы глаза закроете, а я вас проведу.

— Ты не мельтеши.

— Ладно, я предупреждал.

Саня потянул створку. Осеннее хмурое небо, разделенное дугами перекрытий, распахнулось перед Бурдюковым, ветер дохнул в лицо.

— Ну как? — спросил Перышкин.

Чтобы его не расстраивать, Бурдюков изобразил, что смотрит во все глаза. Панорама, конечно, открывалась замечательная, но ничего сверхъестественного, такого, чтобы ах, в ней не было. Балкон метров в пять шириной убегал по изгибу здания вправо, проспект с высоты представал, как на ладони, темнели асфальтовые дорожки, тянулись вверх свечки домов, облетевшие, голые деревья выстраивались аллеями.

Далекая труба пыхала дымом. Там громоздились какие-то кучи и помигивали красные и желтые огни.

Мир казался безлюдным и заброшенным. Бурдюков не заметил ни собак, ни кошек. Одинокий ворон кружил вдалеке.

— Супер, да? — спросил Саня.

Бурдюков подошел к бетонному ограждению балкона.

— Ты помнишь, где ты жил?

— Ну, где-то там, — махнул в сторону многоэтажек Перышкин. — Жил и жил, я не заморачиваюсь. Там все фальшивое. Дух захватывает, да?

— Жутковато.

— Почему? — удивился Саня.

— Ни электричества, ни людей.

— Ну, это же постапокалипсис!

— Чего? — не понял Бурдюков.

Он пошел по балкону, огибая тумбы с сухой землей, в которых раньше, кажется, что-то росло. Перышкин побежал за ним.

— Выживание на развалинах цивилизации! — восторженно говорил он. — Понимаете? Мы жили как бы в другом мире, но оказалось, что этого мира нет, а есть полный упадок и злобные уроды, захватившие контроль над всеми выжившими!

— Ты про это? — коснулся затылка Бурдюков.

— Ну!

Плитка похрустывала под ногами. Часть ее растрескалась. Одна из тумб была опрокинута, и рядом лежал ком земли, похожий на младенца, вывалившегося из утробы. Сухие и кривые палочки корней смотрели вверх, будто ручки и ножки.

Бурдюков перешагнул.

— И мы — силы сопротивления?

— Ага! Это же круто!

— Как же мы будем сопротивляться?

— Не знаю, Максим Андреевич скажет. Не просто же так он нас освободил. У него план есть.

— И какой?

— Он пока не рассказывал.

— А я уже очень скучаю по Магде, — зачем-то сказал Бурдюков.

— А это кто? — спросил Перышкин.

— Жена.

— Настоящая?

Бурдюков вздохнул.

— А какая разница?

— Ну, она же другая, не та, которую вы видели. Она вас, наверное, и не узнает уже.

— Вся шутка в том, что я ее, скорее всего, не узнаю.

— Ой, а хотите еще? — Саня заторопился к забранному решеткой проходу в самом конце балкона. — Сейчас тоже офигеете.

Восторженный парень, подумал Бурдюков.

— Что там?

— Сюда.

Солнце всходило, вспухало сквозь дымку. Казалось, его появление должно оживить пейзаж, но получалось наоборот. На обочинах, у деревьев, на дорожках, всюду, где утверждался свет, стали заметны комки одежды и мусора. Приглядевшись, Бурдюков опознал в комках мертвых людей. Волосы зашевелились у него на голове.

Постапокалипсис.

— Ты видишь? — хриплым голосом спросил он Саню.

Перышкин посмотрел, куда показывал Бурдюков.

— Вы про что?

— Про трупы.

— А-а! Прошлую неделю больше было. Их по ночам собирают. Только чаще проспект чистят, чем собирают. Вы лучше сюда идите.

Саня вскрыл решетку и сдвинул ее в сторону.

— Это все не правильно, — сказал Бурдюков, мрачнея. — Это же люди были.

— Вот и Максим Андреевич хочет это изменить.

— Я тоже.

— Ну, видите, нас уже шестеро!

Бурдюков пролез в щель и оказался на второй половине балкона, опоясывающего часть здания. Здесь было чище, правда, в углу лежал высохший, мумифицированный голубь. Сдвинутые к стене тумбы под зелень пустовали.

— Куда смотреть?

Бурдюков выглянул. Проспект и многоэтажки заметно сместились влево, внизу серел заасфальтированный двор, загроможденный ржавыми автомобильными остовами и решетчатыми секциями, а сразу за ним бугрилась земля, словно взрытая огромной землеройкой. Тонкая линия путепровода, поблескивая, скользила над поверхностью свинцовой воды.

Река? Реки Бурдюков не помнил.

— Там, дальше, — сказал Саня.

И скрылся за плавным изгибом.

Бурдюков, последовав за ним, обнаружил Перышкина задумчиво сложившим руки на каменном парапете.

— Ого.

Саня не обернулся.

— Я же говорю — круто, — с грустью сказал он.

— Это что? — спросил Бурдюков.

— Другой мир.

— Еще один?

Перышкин кивнул.

Бурдюков застыл рядом. Посмотреть было на что. За гладью реки поднимались прозрачные купола. Там кипела жизнь — машинная, человеческая, не разобрать. Плыли по воздуху контейнеры, взмывали и садились коптеры, поблескивали, отражая солнце, многочисленные окна и зеркальные стены. Многоярусные эстакады перетекали из купола в купол, зеленели парки, горел в домах электрический свет.

И видно было, что все там устроено гораздо разумней, чем здесь.

— Сказка, да? — Саня мечтательно вздохнул. — Я часто сюда прихожу. Представляю, что живу под одним из куполов, богатый, сытый, и роботы мне прислуживают: здравствуйте, садитесь, вам налить чего-нибудь?

Бурдюков кивнул.

— Так и будет, Саня.

Перышкин рассмеялся.

— Да не, там, наверное, люди особенные. Я же так, здешний, у меня и квалификации никакой нет, ну, кроме той, чтобы в кресле мозгодонором лежать.

— Ничего, — сказал Бурдюков. — Мы же силы сопротивления. Надо будет, всему научимся. Еще может этих, из куполов, погоним.

Они помолчали. Солнце заслонили облака, но город за рекой не померк, наоборот, сделался четче, ярче, светлей.

— Ладно, — Саня отлип от парапета. — Хотите наверх? Там выше еще одна площадка есть. Только осыпается по краю.

— Да нет, — Бурдюков пошевелил плечами. — Что-то зябко здесь, пошли вниз, покажешь, где тут что.

— Ага, — Перышкин шагнул к ближайшей двери, подергал ручку. — Закрыто. Надо опять за решетку идти.

— А что, было открыто? — спросил Бурдюков.

— Не. Но вдруг? Я всегда проверяю.

— А было бы открыто?

— Вот это и была бы жуть, — сказал Саня. — Представляете? Аж мурашки.

Они выбрались на свою половину балкона. Пока Перышкин проволочкой аккуратно стягивал решетку, Бурдюков сдвинул к стене земляной выкидыш. Как-то не по себе было переступать.

— А отопления нет, — пожаловался Саня, когда они стали спускаться вниз. — Раньше, Максим Андреевич говорит, на этажах и батареи были, и обогреватели, но все давным-давно сняли. Сейчас уже холодновато по ночам, я под двумя одеялами сплю, а что зимой будет, даже и не знаю.

— До зимы еще дожить, — сказал Бурдюков.

— Ну да. Ой, давайте с девятого начнем? Мы здесь много ходили.

— Давай.

Бурдюкову было все равно.

— По большому кругу пойдем, — деловито сказал Саня.

— Не заблудимся?

— Не.

Они прошли небольшой тамбур. В пустом полутемном пространстве за тамбуром белели колонны. Из бетонного пола торчали ошметки проводов.

— Здесь, видите, — сказал Саня, показывая пальцем, — выходы автономной подсветкой обозначены.

За колоннами в двух местах на секунду замерцал свет. Потом погас. Потом замерцал опять. Бурдюков двинулся вслед за Перышкиным. Бетонная крошка громко хрустела под подошвами. Из пустоты навстречу, будто материализуясь, выплывали громоздкие бесформенные фигуры, завернутые в пленку.

— Это скульптуры, — сказал Саня.

Эхо его голоса звенело под потолком.

— Зачем? — спросил Бурдюков.

— Наверное, для красоты.

— Понятно.

Колонны кончились, пол понизился на несколько ступенек.

— Мы здесь все осмотрели, — сказал Саня, — дальнюю скульптуру Анатолий к нам притащить хотел, только она совсем неподъемная оказалась.

Они вышли в темный коридор. Перышкин смело двинулся вперед.

— Можете ладонью по стене вести, если боитесь, — сказал он. — Здесь метров тридцать. Максим Андреевич нам фонарики приносил, электрические, только их подзаряжать негде. В три дня сдохли.

Бурдюков вздохнул.

Пальцы выставленной ладони слегка касались то шершавой, то гладкой стены. Саня шаркал впереди, но видно его не было. И так узь глаза, и этак, даже распахивай в ширину коридора — темно, ни просвета.

— Сейчас поворот будет, — предупредил Саня. — Потом галерея.

— Куда поворот? — спросил Бурдюков.

— Налево.

— Ага.

Бурдюков переменил руку. Через несколько шагов пальцы окунулись в пустоту, и он, застыв на мгновение, неловко свинтил пятку.

— Вы повернули? — спросил Саня.

— Определенно.

Впереди забрезжил свет. Перышкин по пути тряс дверные ручки кабинетов.

— Все закрыто, — сказал он. — Видите? Но мы три помещения, не здесь, на другом этаже, вскрыли, а там пусто. Ничего. Вообще. Замки хлипкие, можно ногой или плечом выбить. И пустота. Только подводка торчит.

— А что ищете?

— Еду. Одежду.

Ближе к створкам из мутного стекла, за которыми и жил свет, пол пересекла мокрая дорожка. Бурдюков едва не подскользнулся.

— Это сверху, — сказал Саня. — Там кое-где протекает. Выше двадцатого этажа лет десять уже никто, наверное, не заглядывал. Не знаю, как Максим Андреевич, но мы не поднимались. Оттуда и течет периодически. По стенам. Скорее всего, из какого-нибудь резервуара. Даже представить страшно, что там творится.

— Думаю, ничего, — сказал Бурдюков. — Что там может твориться? Все то же, что и здесь. Не потоп же.

— Не знаю, — сказал Саня, — мне как-то не по себе.

Они вышли в крытую, остекленную галерею. Из галереи открывался вид все на ту же реку, правда, купола на том берегу отсекала часть здания, зато можно было разглядеть ряд длинных бараков, подходящих к самой воде.

Стекла были в грязных разводах, край одного треснул, и в щель задувал, посвистывая, ветер.

— Странно все это, — сказал Бурдюков.

— Что? — обернулся Саня.

— Еще два дня назад я думал, что у меня все в порядке, я уходил на работу и приходил с работы, меня провожала и встречала жена, рядом были родные и знакомые люди, мы смотрели телевизор, устраивали застолья, чему-то радовались, чему-то огорчались, и я был вполне доволен своей жизнью. То есть, не совсем доволен, но принимал ее как есть, строил планы, думал завести ребенка…

Бурдюков усмехнулся.

— Но оказалось, что все это существует лишь здесь, — он стукнул пальцем себе в висок. — Что все это симуляция.

— Я тоже не сразу врубился, — сказал Саня. — Серега, ну, блондин, он вообще с неделю отойти не мог, ему Максим Андреевич успокоительные колол.

Галерея окончилась лестницей. В нише стоял горшок с высохшим до короткого черного стебелька растением.

— Я не об этом, — сказал Бурдюков, спускаясь. — Я о том, что у меня никогда не было никаких подозрений, что мир вокруг выглядит не так, что я жру пасту вместо яичницы, что все жрут пасту и считают это нормальным, что вокруг голые стены, грязь и трупы, что моя одежда из целлофана, и никто друг друга по-настоящему не видит и не знает. Ну, хорошо, я осознал, что на самом деле все иначе, морок развеялся, зрение сместилось, теперь я вижу другую картинку и считаю настоящей ее. Но точно ли она настоящая? Как узнать? А что если это еще одна симуляция?

Перышкин присвистнул.

— Вот вы о чем!

Три пролета они миновали в молчании. В темноте слабо светились ограничительные полосы на ступеньках.

— Не, — наконец качнул головой Саня, — вряд ли это еще одна симуляция. Когда действительность прихорашивают, это понятно, имеет смысл. Но когда показывают, что вокруг все плохо, это зачем?

Бурдюков вынужден был признать возражение разумным.

— Пятый, — толкнулся в широкие двери Саня.

— Что здесь?

— Хотя бы более-менее светло.

Какое-то время они кружили по коридорам и секциям. Перышкин совался во все углы, каждый раз разочарованно цокая. Пусто. По потолкам растекались блеклые световые пятна, позволяя разглядеть окружающее пространство, голые стены и выгородки. За стенами прятались помещения, за выгородками — трубы и провода. Все имело вид совершенно заброшенный и забытый, шелушилась краска, расплеталась обмотка, железо ржавело, полы и поверхности собирали пыль. То и дело под ноги попадались обломки пластика и шурупы.

Бурдюков неожиданно представил, что над ним сейчас так же гниют, крошатся, медленно разрушаются семьдесят этажей, и понял Санины страхи.

— В туалет хотите? — спросил Саня.

— Не откажусь, — сказал Бурдюков, прислушиваясь к звукам на этаже.

— Здесь хорошие туалеты.

— А слив?

— Какая-то вакуумная штука. Максим Андреевич объяснял, но я не врубился. Главное, что работает. Пока.

Они повернули обратно, потому что иначе было не пройти, и пересекли небольшой зал, стены которого были облицованы белой и черной плиткой в шахматном порядке. В центре зала поднималась к потолку пирамида из нескольких столов.

— Что это? — спросил Бурдюков.

— Так было, — ответил Саня. — Шутка чья-то.

Под ногой у Бурдюкова что-то тренькнуло, и он, наклонившись, поднял алюминиевую вилку.

— Поздравляю, — с улыбкой сказал Перышкин. — Ваш первый трофей.

— И куда ее?

— Пригодится. Есть ею будете.

— Да?

Бурдюков скривился. Он все больше склонялся к тому, что шнырять по этажам в надежде напасть на склад консервов или одеял, занятие глупое. Неправильное, трусливое занятие. От брожения впотьмах и пустоты он испытывал лишь глухое раздражение. Зачем лезть наверх, когда все необходимое находится внизу? — думалось ему. Паста. Оружие. Люди.

Все внизу.

Магда внизу. Отец внизу. Пусть не такие, какими он их себе представлял. Но он привыкнет. И они привыкнут. Надо только всю гадость понапиханную им из мозгов вытряхнуть, показать, что вокруг творится на самом деле.

И если Максим Андреевич сторонник собирательства и пряток на этажах, то Бурдюкову, наверное, будет с ним по пути.

Выживет ли он один? Это можно проверить.

В туалете имелись узкие горизонтальные оконца, и вслепую нащупывать писсуары не пришлось. Саня закрылся в кабинке.

— Знаете, — сказал он оттуда, — у меня дома к унитазу была очередь.

— У меня тоже, — сказал Бурдюков, пристраиваясь к писсуару.

Зажурчало.

— Мне вот здесь очень хорошо, — через паузу произнес Перышкин, — серьезно. Раньше я вроде бы и не жил. То есть, жил…

Он умолк.

— Я слушаю, — сказал Бурдюков.

— Понимаете, — стесненно продолжил Саня, — это сложно объяснить. Как бы прошлая жизнь — это не совсем жизнь была. Работала программа, понимаете? Мне показывали: это вот черное, это белое, это рука, это стол, это твои родители, а это твой мир. Даже сомневаться не приходилось, потому что возможность сомневаться отсутствовала как таковая. Я же сам все видел, все ощущал. Черное — черное, белое — белое. Какие вопросы?

Раздался свистящий звук, затем щелкнула задвижка. Саня вышел из кабинки и направился к боковой стене, где из пяти раковин уцелело всего две. Пока Бурдюков застегивался, слушая все тот же свистящий звук, уносящий его мочу куда-то вниз, Перышкин опробовал кнопки на кранах. Водой ни один кран не разродился.

— Пусто, — сказал Саня, вытирая руки о штаны. — Бывает, знаете, что сколько-то польется. Будто накапливается.

— Тут, смотрю, не все сняли, — сказал Бурдюков.

— Туалеты почти нигде не тронуты.

— Почему?

— Не знаю, — пожал плечами Саня. — Может, смысла нет всю эту сантехнику снимать. Ее же потом где-то складировать нужно. Пойдемте.

Они направились к лестнице.

— Дальше ничего интересного, — сказал Перышкин, одну за другой толкая несколько дверей, которые распахивались в темноту. — А про жизнь здесь еще вот что скажу. Я, знаете, иногда утром лежу и слушаю, что происходит у меня в голове.

— Голоса? — спросил Бурдюков.

— Нет! Ничего! — сказал Саня. — Понимаете? Нет в голове распорядка, нет команд, нет обязательных вещей, которых ты принужден делать. Тишина. И мысли ленивые-ленивые. Мои собственные. Вот где кайф. Я его чуть ли не каждую минуту чувствую. Посудите. Вот мы с вами. Мы же ходим по этажам не потому, что так надо, а потому, что нам захотелось. И все! У меня раньше и желаний-то не было.

Ступеньки с ограничительными линиями легли под ноги.

Бурдюков задумчиво следовал за Перышкиным. Ему думалось, были ли в его прежней жизни такие желания. Он помнил свое раздражение, когда чистил ванну. Но чистил он ее по желанию или потому, что любил чистоту? Или, может быть, потому, что любил Магду? Бурдюков попытался вспомнить, что он испытывал к Магде, но оказалось, что в памяти у него хранится лишь протяжный жалобный возглас: «Ну, Се-еренький!».

Он попробовал представить себе жену, прикрыв веки. Вот если бы она стояла на лестничной площадке, в полутьме.

Магда.

— Что? — обернулся Саня.

— Ничего, — ответил Бурдюков.

— Вы звали кого-то.

— Это так, не думал, что вслух.

— А меня к своим уже не тянет, — сказал Саня. — Поначалу очень хотелось. Даже снилось, как я возвращаюсь в свою многоэтажку, подхожу к двери, даже не стучу, просто встаю у порога, а мне уже открывают.

Он усмехнулся.

— И сразу папа, мама, сестры взрослые, обнимают, прижимаются, ведут в комнату, говорят: мы тебя так ждали, так ждали! И подают мне зажаренного цыпленка, целого, мама смотрит с умилением, сестры танцуют, отец вручает вилку: ешь! Цыпленок пахнет, что слюнки текут. Но это же все навязанное, ненастоящее, я потом понял это.

— Я тоже понимаю, — сказал Бурдюков, — но это другое.

— Что другое? — спросил Перышкин. — Кстати, третий этаж. Почти пришли.

— Я думаю, что чувства никуда не делись. Предмет чувств испарился, размылся, а сами чувства еще есть.

— Это все еще программа работает.

— Может и так, — согласился Бурдюков и дернул щекой. — А Максим Андреевич эту штуку из затылка может вынуть?

— Не, — сказал Саня, — она там срослась.

Бурдюков дотронулся до пластинки.

— Когда мне ее вообще поставили?

— А вам сколько лет?

Бурдюков задумался.

— Тридцать четыре. Или тридцать пять.

— Значит, вам в пятнадцать где-то поставили.

— Не помню.

Они очутились на своем этаже, и Перышкин повел Бурдюкова в другие двери проверять, все ли в их комнате в порядке. Это была мера предосторожности на случай, если в зале находится засада.

— Такое может быть? — спросил Бурдюков.

— Максим Андреевич сказал, что у охранников в плане есть обход верхних этажей. Только он не исполняется, никому не хочется делать пустую и зряшную работу. Они тоже о себе понимают. Вот, смотрите.

Саня подвел Бурдюкова к стене и отогнул пластик. В дыру был виден угол помещения с койкой у стены и рядом окон.

— Мутно как-то, — сказал Бурдюков, разглядывая изломанные человеческие фигуры, сидящие за столом.

— С той стороны плафон повешен, потому и мутно, — объяснил Перышкин. — Ну, что там, все спокойно?

— Едят, — сказал Бурдюков. — Кажется.

— Дайте-ка я посмотрю.

Саня приник к дыре.

— Ага, — прошептал он через несколько секунд, — Анатолий Георгиевич с Василием пасту наворачивают. Как оставишь без присмотра, так сразу жрать садятся. Вы видели, что у вас мяса мало было?

— Мало? — удивился Бурдюков.

— Ну! Они все ваше мясо повыбирали. Сказали, что вам сначала привыкнуть нужно, а то у вас это, несварение будет.

— Я учту, — сказал Бурдюков.

— Все, можно идти.

Перышкин снова спрямил пластик. Они вернулись в тамбур, и Саня распахнул двери в зал.

— Оп-ля! А вот и мы, — объявил он.

Сидящий к ним спиной Василий выпрямился, но не обернулся.

— А мы тут перекусываем, — спокойно сказал Анатолий, выглянув из-за его плеча, — присоединяйтесь.

— Не рано? — спросил Перышкин.

Анатолий рассмеялся.

— О, опять псих пошел! Не беспокойся, брат наш по проживанию Александр, мы на твою порцию не претендуем. Мы просто решили чуть раньше пообедать, и все.

У Василия двинулся локоть. С некоторым запозданием Бурдюков сообразил, что тот, видимо, что-то прячет одной рукой под кофту или в штаны.

— Я не псих! — сказал Саня. — А вас уже неделю на этажах не видно!

— А смысл? — спросил Анатолий.

— Но Максим Андреевич…

— Это для новичков, — улыбнулся Анатолий. — Чтобы опыта набирались. Вы же не будете отрицать, Александр, что этажи до нас вынесли по полной?

— Нет, но выше… — произнес Саня.

Василий спрятал, что хотел, и наконец повернулся.

— Выше — тьма, — сказал он. — Я там был. Поднимаешься из тьмы во тьму, как из ада в ад. Но вверх.

Борода вкупе со сведенными бровями придавала ему серьезный, почти пророческий вид.

— И докуда вы доходили? — спросил Перышкин.

— До сорок седьмого.

Василий встал, придерживая руку у живота. В складках кофты едва заметно проглядывал какой-то твердый предмет.

— Что, плохо? — забеспокоился Анатолий, прихватывая приятеля под руку. — В туалет?

Василий кивнул.

— Паста — дерьмо.

Они прошаркали к дверям.

Едва рано отобедавшие скрылись, на одной из кроватей, накрывшийся коричневым одеялом, завозился тезка Бурдюкова.

— Ушли? — спросил он.

— Да, — сказал Бурдюков.

Тезка откинул одеяло.

— Только жрут и жрут, — он спустил ноги. — Кажется, опять консервы хомячили. Вроде решили, что экономим, но нет, куда тут.

— Ведите учет, — предложил Бурдюков.

— И кто им что скажет? — спросил Саня. — Не воевать же с ними?

Он вскрыл пластиковый контейнер, приставленный к стене у окна, и присвистнул.

— Ни хрена себе сожрали!

Бурдюков наклонился посмотреть.

Контейнер на десять где-то литров весь был заполнен розовой, пряно пахнущей пастой. Правда, в центре была раскопана яма приличной глубины, на три, а то и на четыре порции, что выкладывали на тарелку Бурдюкову.

Тезка тоже полюбопытствовал, отставив стул.

— Был не вскрытый, — сказал он.

— Консервов пять банок осталось, — Саня, показывая, приподнял звякнувшую сумку. — А был, наверное, десяток.

— Это они по банке враз жрут, — мрачно объяснил блондин.

— Давайте я с ними поговорю, — сказал Бурдюков. — Это не дело. Мы должны распоряжаться продуктами сообща. А то получается, что у нас не команда, а случайные люди собрались.

— Так и есть, — сказал тезка. — Максим Андреевич спасает, кого может.

— Я думал, мы — силы сопротивления.

— Это Максиму Андреевичу хочется так думать.

Саня расставил тарелки.

— Давайте тоже пообедаем.

Блондин посмотрел в окно, за которым, приглушая свет, ползла по небу темно-серая облачная пелена. Низкое осеннее солнце сквозь нее едва проглядывало.

— Да, уже за полдень.

Он выставил контейнер на стол. Перышкин, усевшись, следил, как блондин зачерпывает пасту ложкой. Три тарелки — три розовых, со слезой, горки.

— Знаете, чего не хватает? — сказал Саня. — Хлеба. Обычного, черного. Я даже вроде бы за ним в магазин ходил.

— Нет же магазинов, — сказал Бурдюков.

— Это понятно, что нет, — вздохнул Саня. — А все кажется, что ходил. И хлеб был такой, пах вкусно…

Тезка-блондин убрал контейнер.

— Ну, что, консерву делим?

— Не этим же оставлять, — сказал Саня.

Пластиковая ребристая банка стукнула о столешницу.

— И все равно я не понимаю, — сказал Бурдюков. — Мы действительно мало куда годимся. Для чего мы? Зачем мы?

— Есть у Максима Андреевича план, есть, — успокоил его Саня, потянув язычок на банке сверху. — Он пока не делился просто. Но, думаю, с его планом мало никому не покажется. Он придет, объяснит.

— Пора бы.

— Придет, — кивнул блондин.

Мясо было красное. Стоило зачерпнуть — распадалось на волокнистые, правильной формы куски, которые полагалось раздавить, тогда они текли соком. Бурдюков в первый раз не распробовал, оказалось, очень вкусно.

— Вы доктора не очень-то ждите, — распахнул двери Анатолий, — он с утра был, пока вы по этажам бродили.

За ним, вполне уже поправившийся, следовал Василий.

— А почему я его не видел? — удивился блондин.

— Потому что тоже выперся куда-то.

— Так я на пять минут.

— Вот и Максим Андреевич на пять минут, — ухмыльнулся Анатолий, повалившись на кровать. — Сказал, чтобы мы сидели тихо, и убежал. Да, одежду новичку передал.

Он кинул в Бурдюкова мятыми штанами.

— Погоди, — прищурился Саня, — а свинину?

— Какую свинину? — очень натурально удивился Анатолий.

— Которую он обещал. Две банки!

— Ах, свинину!

— Да!

— Дрянь оказалась, — сказал Василий. — Синтетика какая-то.

— Вот! — показал на Василия Анатолий. — Человек пожертвовал собой и спас всех остальных. Продегустировал и едва не отравился. Вы же его лишними подозрениями только от себя отворачиваете.

— А вторая банка? — упорствовал Саня. — Или Василий сразу две сожрал?

— Вот псих! Куда в него влезло бы? Тем более, ему сразу поплохело, и я его в туалет повел. А вторую банку мы выбросили, чтобы вас не искушать. Потом еще слопаете нечаянно, а мы будем виноваты.

— А мы не хотим! — добавил Василий и лег на соседнюю койку, заложив руки за голову.

Борода его торчком нацелилась в потолок. Он закрыл глаза. Впрочем, вид его для отравившегося был не особо бледен.

— Я все равно вам не верю, — сказал Саня.

— Как угодно, — отозвался Анатолий. — Все, тихий час.

Ели молча.

Бурдюков не эстетствовал, как тезка, кромсая пасту тонкими дольками, и не посасывал задумчиво по пять минут каждую ложку, как Перышкин, поэтому оприходовал свою порцию первым. Запил запасенной водой из бака и с новыми брюками забрался на свою кровать.

Брюки были великоваты. И новыми их уж точно назвать язык не поворачивался. В Бурдюкове всколыхнулось было подозрение, что на самом деле Анатолий дал ему свои брюки или брюки Василия, а новые как раз оставил себе, но он вынужден был с сожалением признать, что не помнит, в каких брюках Анатолий и Василий ходили до этого. Нет, к таким шустрым ребятам, конечно, необходимо присматриваться, только с огульными обвинениями, похоже, стоило все же обождать. У Максима Андреевича потом можно будет выяснить.

Бурдюков отложил брюки, накрылся одеялом и задремал.

Ему приснилась Магда, которая почему-то всегда была повернута к нему боком. Он не видел ее лица. «Почему, почему ты не прибираешь в квартире?» — кричала ему она и подбивала ногой чей-то скелет.

— Эй.

Бурдюкова тронули за плечо. Он поднял голову, сощурился. Солнце ушло, и лицо человека, сидящего перед ним на корточках, Бурдюков разглядел не сразу.

— Что? — спросил он.

— Поговорить надо, — сказал Анатолий.

— Тихий же час.

— Это важно.

Анатолий встал и направился к дверям. Там он остановился, придерживая створку и ожидая, пока Бурдюков нашарит разношенные ботинки.

— Сюда.

Через тамбур Анатолий повел его прямо, видимо, к туалету.

— Может, здесь? — спросил Бурдюков в полутемном коридоре.

— Можно и здесь, — легко согласился Анатолий.

Он прислонился к стене. Лицо его приобрело недовольное выражение.

— Я слушаю, — сказал Бурдюков.

— Что ты с ними возишься? — спросил Анатолий.

— С кем?

— С Лозовским и с Перышкиным. Они же дебилы. Тебе нравится возиться с дебилами? Иди под мое крыло.

— Зачем?

Анатолий усмехнулся.

— А ты думаешь, что выживешь с дебилами? Мы втроем сможем этих двоих приспособить к работе. Они будут для нас и за нас исследовать этажи. А сами мы будем распоряжаться продуктами. Не дурно же, да?

— А что с Максимом Андреевичем?

— Тоже к ногтю прижмем.

— Как?

— Пригрозим, что спустимся и расскажем охране, что он работников из режима выводит. Уверяю тебя, будет носить пасту и консервы как миленький.

Бурдюков кивнул.

— Я примерно так и думал.

— Ну! — Анатолий хлопнул его но плечу. — Так ты с нами?

— А люди внизу?

— Которые?

— Что в домах.

Анатолий фыркнул.

— А что с ними сделается? Как жили, так пусть и живут. Обитают в этом своем подкрашенном дерьме. Мне дела до них никакого нет.

— А мне есть, — сказал Бурдюков.

— Так ты что, идейный? — прищурился Анатолий.

— Нет.

— А чего тогда?

— Неправильно, когда вот так: дерьмо в фантик обернули и сказали, что это конфетка.

— Значит, идейный, — вздохнул Анатолий. — Но пойми, — он приобнял Бурдюкова, — мы ничего не можем изменить. Это государственная политика. Это не кто-то вдруг захотел и сбацал, это, брат Сергей, нынешний способ существования, определяемый экономическими возможностями и материальной базой. Из человека сделали автоматическое существо, превратили его в инструмент, а чтобы он безропотно выполнял свои задачи, придумали сунуть в мозг приборчик, который говорит ему, как у него все хорошо. Я вот себя вспоминаю, думаю, счастлив ведь был, идиот.

Бурдюков посмотрел на собеседника.

— Назад хочется?

— Упаси бог! — Анатолий даже вздрогнул. — Картинка, конечно, соблазнительная, яркая, но уже не для меня.

— А я думаю, никто не захочет, как узнает, что все вокруг него — фальшивое.

— Возможно. Но тем-то и хорошо, что они все — там, — улыбнувшись, показал глазами на окно Анатолий. — А мы здесь.

Бурдюков помрачнел.

— Но ведь есть и другие.

— За рекой?

— Да.

— А это, брат Сергей, мечта, — сказал Анатолий. — Если выбираться, то туда. Собственно, как ты понимаешь, там — элита. Вся эта масса, частью которой и мы с тобой недавно были, все эти работники, которые день за днем шевелят в креслах серым своим веществом, есть обслуживающий их персонал. Наше нынешнее положение, понятно, промежуточное, из нас двоих никого, полагаю, не устраивает. Слишком оно шаткое. И зима близко, октябрь, а с отоплением тут большие проблемы.

— И какой ваш план? — спросил Бурдюков.

— По ситуации, — улыбнулся Анатолий. — Сразу нас, конечно, никто не примет, поэтому пока, так сказать, надо нарастить жирок, кое-что обмозговать, чтобы нас обратно по проспекту не отправили.

— Ясно.

Анатолий побарабанил по стене пальцами.

— Ну так что, Сергей, переходите в мою команду?

— Я пока не готов, — сказал Бурдюков.

— Смотрите, — погрозил пальцем Анатолий, — как бы поздно не стало.

— Мне надо кое-что у Максима Андреевича выяснить.

Бурдюков шагнул к выходу, но Анатолий перехватил его за рукав.

— Я надеюсь, — доверительно посмотрел он Бурдюкову в глаза, — наш разговор вы Максиму Андреевичу пересказывать не станете.

— Не беспокойтесь, не собирался.

— Замечательно! — обрадовался Анатолий. — А то, знаете, недопонимание, мелочи всякие могут здорово подпортить отношения.

Бурдюков кивнул.

— Думаю, это лишнее.

— Я тоже. Ну, идите, досыпайте, — сказал Анатолий, — все-таки тихий час.

В зале Бурдюков сбросил обувь и долго лежал без сна. Громко похрапывал Василий. Ворочался блондин. Минут через пять тенью проскользнул к себе Анатолий, глотнув воды из чужой, стоящей на столе кружки.

Бурдюков думал.

Честно говоря, он впервые так усиленно и целенаправленно размышлял над определенными вещами. С непривычки это оказалось сложно. В бытность свою жильцом одной из квартир там, на Проспекте, ему никогда не приходилось над чем-то серьезно и подолгу задумываться, проблемы были мелкими, ничего не стоящими, а мысли всегда приходили гладкими, готовыми, он их, скорее, усваивал, как пасту, чем порождал сам. Все было невозможно просто: встал, позавтракал, ушел на работу, вернулся с работы, уснул.

Где тут найти время и мыслить?

Возможно, конечно, сидя подключенным в кресле, он обрабатывал гигантские массивы информации и находил изящные управленческие решения, но был ли в этом случае Бурдюков в классическом понимании человеческой, а не счетной единицей?

Очень сомнительно.

Что-то все время уводило Бурдюкова в сторону, то чесалась рука, и он начинал думать, нервное это или какой-то знак, то прошлое с пустолицей Магдой требовало: вспомни, вспомни ее лицо! То поневоле рисовались картины жизни за рекой, должно быть, там почти рай, полная автоматизация, бесхлопотное, комфортное существование. Уже за одно то, что эти заречные уроды превратили таких же, как они, людей в бессловесных, подчиненных скотов с пластинками на затылке, их следовало бы…

Нет, нет!

Усилием воли Бурдюков собрался и стал размышлять о нужном. Что делать? Надо как-то все изменить. Можно осторожно спускаться на нижний этаж и вылавливать охранников по одному. Это оружие и униформа. Но глупо и чревато раскрытием. Портить кресла, пожалуй, тоже не стоит. Слишком опасно. На один-два экземпляра, вышедших из строя, возможно, никто внимания не обратит, но систематические поломки вызовут нежелательный интерес. Что тогда? С Максимом Андреевичем можно спокойно изучить, где что находится. В том смысле, чтобы потом устроить глобальный коллапс. Лишить электроэнергии, отопления, вывести из строя системы жизнеобеспечения.

Да, с холодной решимостью подумал Бурдюков, нужен именно коллапс.

Он обнаружил вдруг, что скрежещет зубами. Наверное, громко. Вот же славные люди! Придумали технологию и сразу разделили общество на рабов и хозяев. И научили рабов не считать себя рабами. Как же рабу не радоваться, если по команде в его голове раздвигаются мышцы губ, а горло само выталкивает счастливый смех?

И все вокруг…

Бурдюкова затрясло на кровати от того, что он представил, участником какого жуткого обмана был. И Магда. И отец. И соседи. Пусть они уже умерли, пусть они не те, другие, незнакомые, но вины их нет.

Всех! — подумал он, сжимая кулаки. Всех! Каждого за рекой. Они заслуживают. Им тоже всем программу! Сволочи!

Бурдюков завозился, пытаясь пальцами отколупнуть защитную пластинку. Выдернуть, вытащить эту дрянь из головы!

— Эй! — раздался хриплый со сна голос Василия. — Хватит! Хочется в туалет — иди в туалет! Не мешай тут.

— Не спится, — сказал Бурдюков.

Василий не ответил.

За окнами было довольно темно. Работников, не ведающих о своей настоящей работе, похоже, уже отпустили по домам, как умную скотину, умеющую без пастуха возвращаться в хлев. Вот сейчас бы спросить: где работали?

Бурдюков спустил ноги.

Так, подумал он, кто со мной? Саня точно меня поддержит, тезка не совсем понятен, но Анатолия с Василием недолюбливает, это видно. Значит, нас трое. А Толе хочется за реку. Тварь он, вот кто. В хорошую жизнь захотелось! А все остальные здесь подыхай? Удавить бы его. Ведь сдаст, если выгодно будет.

Бурдюков поднялся и побрел к выходу.

— Давно пора, — проворчал в спину Василий.

Бурдюков и сам не заметил, как выбрался на лестницу и поднялся на десятый этаж. Выйдя на широкий балкон, он долго смотрел на серые громады домов, в которых не было и намека на электрические огни. По проспекту медленно ехал автомобиль, фонтанчиками разбрызгивая воду вокруг себя. Наверное, производил дезинфекцию.

По обочинам мелькали тени и что-то складывали на ползущую за автомобилем широкую платформу. Скорее всего, чистили местность от трупов. А кто говорил, что не собирают? Видно же, собирают.

Темнело. Солнце отметилось несколькими красными штрихами, проросшими в облачной пелене над далекими крышами.

Бурдюков сложил руки на парапете.

Ведь можно же было свет провести, подумалось ему. Почему не провели? Значит, заранее решили не тратиться. Вроде и не люди живут. Роботы. Которым картинок в головах достаточно. Сам он, к сожалению, сейчас не помнил, имелся ли свет у него в квартире. Вроде выключателем щелкал. Но, скорее всего, это была фикция, фальшивая память.

Бурдюков скривился.

Ничего настоящего в жизни не было! Жена — не жена, соседи — не соседи. Набивались побольше, чтобы тепло. С отоплением-то было как с электричеством. Отсутствовало. И еще все они вставали под пустой душ. Нет, что-то текло. Или это остатки когда-то живой, функционирующей системы? Сосед был глазастый, завистливый, на Магду поглядывал.

Вернуться бы…

Только не просто вернуться, а чтобы у Магды счастливо засветились глаза, мужики заволновались, а отец заплакал.

Бог с ним, что все они не те, кого он любил! Это все не так страшно. Важно, что люди. Такие же, к которым у него были чувства.

— Не спится?

В метре от Бурдюкова к парапету прислонился тезка.

— Нет.

— Потому что рано еще, — сказал блондин. — Этот дурацкий тихий час только с толку сбивает. Организм путается, когда спать, когда бодрствовать.

— Все равно делать нечего, — сказал Бурдюков.

Тезка пожал плечами.

— Так-то да.

Он был уже Бурдюкова в плечах, но выше ростом. И тощий. Бурдюков по сравнению с ним выглядел упитанным. А может комплекция была такая. Пшеничного цвета волосы желтым пятном плыли в полумгле.

— Знаете, чему мы свидетели? — спросил тезка, глядя на горизонт.

— Чему? — спросил Бурдюков.

— Мы видим закат цивилизации. Ее упадок. Чтобы там ни было на той стороне реки, оно тоже не просуществует долго.

— Почему?

Блондин повернулся к Бурдюкову.

— Вы же ходили по этажам?

— Да.

— Вы можете себе представить, чтобы такая махина стояла практически пустой?

— Возможно, она сделалась ненужной.

Тезка усмехнулся.

— И люди — тоже? И самые элементарные вещи, вроде освещения и бытовых удобств? Вы внимательно смотрели, что там, за рекой?

Бурдюков отрицательно качнул головой.

— Мы недолго были на том балконе.

— А я долго изучал, — сказал тезка. — Ходил, как на работу.

Он издал смешок.

— Этот прекрасный, на первый взгляд, мир — совершенно мертв. Поверьте, мертвее здешнего. Я засекал по часам — транспорт движется с равными промежутками, воздушные суда появляются и приземляются в одно и тоже время. Даже огни на улицах зажигаются по распорядку, не позже девяти часов вечера.

— И что? — пожал плечами Бурдюков. — Вполне возможно, что эти процессы управляются автоматически. Транспорт, допустим, беспилотный. А фонари зажигаются, когда, например, срабатывают датчики освещенности.

— Да, но… — тезка, скривившись, махнул рукой. — Ладно, оставим. Вы лучше скажите мне, к вам Толик подходил?

— В смысле? — осторожно спросил Бурдюков.

— В смысле, предлагал к нему присоединиться?

Бурдюков кивнул.

— Только что. Час, наверное, назад.

— А мне — вчера.

— Я понял, что он хочет сидеть на распределении пасты и консервов.

— А вы удивляетесь, почему мы — здесь, а эти — за речкой, — сказал тезка. — Дай Толику развернуться, и через месяц он превратит нас в таких же рабов. В условиях недостатка ресурсов борьба за них неизбежна.

— Он хочет за речку, — сказал Бурдюков.

— Кто его возьмет?

— Не знаю.

— Я бы понял, если б Максим Андреевич хотел за речку.

— А мы ему тогда зачем?

Тезка качнул светлой головой.

— Есть, знаете, комбинация…

— Какая?

— Ну что я буду сейчас? Нет, давайте подождем. Максим Андреевич вам еще многое расскажет. У него план.

— Перышкин тоже говорил про план.

— Всем нам хочется верить в глубокий смысл.

— Ну вам-то он рассказывал? — спросил собеседника Бурдюков. — А то как в той реальности получается. Работаем, работаем, а где работаем, никто не знает. Все морды воротят, кирпичом делают. Работаем! Так и с планом. Есть план, конечно, несомненно, план есть! А в чем он заключается — великая тайна.

— Максим Андреевич, видимо, ждет, когда мы созреем. А, может, кворума ждет. В общих чертах, его не устраивает ситуация, которая сложилась, и он хочет ее изменить. Вот.

Бурдюков покивал.

— Меня самого эта ситуация не устраивает.

— А так мы — силы сопротивления.

— Да-да.

Где-то далеко помигал и погас красный огонек.

С минуту они оба молчали. Тезка ежился и шевелил плечами, Бурдюков пытался опознать в полумгле дома. Интересно, подумалось ему, прежний я в это время, наверное, уже бы спал. Или что, смотрел неработающий телевизор? Нет, просто пялился в угол, думая, что ему показывают замечательную передачу в несуществующем аппарате.

А сбоку — Магда.

Что мы смотрели тогда? Прогноз погоды? У нее еще разболелась голова…

— Вы думаете, это единственный такой центр? — спросил тезка.

— Не знаю, — сказал Бурдюков.

— Если не единственный, то это значит, что всюду теперь так. То есть, большинство превращено в скот.

— А если единственный?

— Значит, это последний оплот цивилизации.

— Есть еще куча вариантов, — сказал Бурдюков.

— Есть. Значит, с Толиком вам не по пути? — повернулся к нему тезка.

— Скорее всего.

— Мы с Саней вас, если что, поддержим. Ну, если вы решите порядок навести. В учете консервов.

— Сергей, тебе-то чего хочется? — спросил Бурдюков.

Тезка вздохнул.

— Не знаю. Я все жду, что проснусь, и окажусь дома. Есть такие кошмары, очень явственные, внутри которых ты проживаешь дни, недели и даже месяцы. Пока ты в нем, его не отличишь от реальности. Мне хочется думать, что это один из них. А потом я проснусь, пощупаю затылок, а там ничего, никаких пластинок, волосы.

— Понятно, — сказал Бурдюков.

— Нет, если вы решите что-то, я с вами.

— Хорошо. Дождемся Максима Андреевича. Пошли?

— Я еще постою.

— Как знаешь.

Считая этажи, Бурдюков спустился в зал. Он думал, все еще спят, но на кроватях никого уже не было. У дверей его встретил недовольный, с мокрым, умытым лицом Василий.

— Расходились тут, — проворчал он, вытирая бороду полотенцем. — То один, то другой, то третий.

— Не знаю, — сказал Бурдюков. — Никого не видел.

— Не в туалет что ли ходил?

— Нет.

— Странные вы какие-то, — сказал Василий.

— Почему странные? Взрослые.

— Этот что ли? — Василий полотенцем легко шлепнул по затылку проходящего мимо Перышкина.

— Ай! — вскрикнул Саня, приседая. — Вы чего?

— Ничего. Где был?

— В туалете.

— Вода еще есть?

— Есть.

— Пойду домоюсь, — сказал Василий. — Извращенцам не подглядывать.

Посвистывая, он вышел вон.

— Придурок, — прошептал Саня.

— Перышкин! Брат мой Александр! — раздался от стола голос Анатолия. — Ты, кажется, решил манкировать своими обязанностями? Кто-то, помнится, обещал мне, что будет главным по кухне.

— Я не обещал, это вы назначили.

— Ну, возражений-то не было. Давай-давай, брат Александр, приступай. Сергей, вы как насчет раннего ужина?

— Да я, кажется, в обед на весь день наелся, — сказал Бурдюков.

— А, это бывает, — кивнул Анатолий. — Я тоже в первые дни клевал, как воробышек. Организм привыкал к нормальным порциям, теперь уже переучился, жрать хочется как не в себя.

Бурдюков сел на свою кровать.

Вернулся тезка. Минут пять спустя, отфыркиваясь, появился Василий. За окнами стемнело совсем, в прорехи чистого неба помаргивали звезды.

Бурдюков задремал.

Постукивали пластиковые ложки, слышались негромкие голоса, можно было представить, что ты дома.

5-е октября

Бурдюков долго не мог сообразить, где находится. Жесткое одеяло. Скрипучая, продавленная телом пружинная сетка. Они зашли к Зиминым и заночевали? Или их с Магдой занесло к соседям по площадке? Тогда где Магда? Они вряд ли разместились с ней вместе на этой узкой койке.

Бурдюков поднял голову.

— Маг…

Ему открылось наполненное серой предрассветной зыбью пространство с едва очерченными стенами, окнами и кроватями.

Господи! Бурдюков нащупал рукой пластинку на затылке. Не сон! Магда — сон. А это — не сон. Где-то внутри него, под горлом и у солнечного сплетения, что-то болезненно сжалось, слезы выступили на глазах, ощущение жалости к себе и несправедливости мира заставило дернуться, подобрать ноги, сунуть кулак к зубам.

Сон. Сон!

Бурдюков зажмурился. Ладно, сказал он себе. Я вижу то, что вижу. Это действительность. Это моя жизнь. Настоящая. Какая есть. Страшно, что моя жизнь такое дерьмо? Ничего, я это исправлю.

Он обнаружил, что до крови закусил пальцы. И еще сильнее сжал челюсти. На смену отчаянию неожиданно пришла злость.

Нет, все решилось. Мы — силы сопротивления. Необходимо только раздобыть оружие. Если этого не захочет Максим Андреевич… Но он захочет. Он обязательно захочет. Так дальше нельзя. Иначе зачем нас собирать?

Бурдюков выпрямился.

Это будет партизанская война. Скрытная. Сколько-то мы продержимся. Интересно, есть ли у них штурмовые группы? Или запрут нас здесь, на верхних этажах? Меньше потерь, меньше возни. Только вряд ли они смогут перекрыть все выходы, можно ведь спуститься и на веревке. Но если тепловизоры и автоматические турели…

Бурдюков долго размышлял, как добывать еду, как устраивать ловушки, как пополнять ряды бойцов. Тут просто, думалось ему. Тут аккуратно отлавливать тех, кто идет на диагностику в медицинское крыло. Дня два-три, и фальшивая картинка без необходимой подпитки даст сбой, а там — здравствуй, реальность.

Просто покажи человеку, где он жил, в чем он жил, и он будет с нами. Возможно, получится устроить целый город здесь, наверху. Правда, заметят.

Бурдюков приподнял голову — в зале, кажется, стало светлее, стекла слабо осветились розовым. Рассвет? Стараясь не скрипеть пружинами, он осторожно повернулся набок. На кроватях похрапывали, никто не шевелился. Бурдюков попытался угадать, кто где спит, но по укрытым одеялами силуэтам это было невозможно. Ну, на центральных койках, понятно, играли в шахматы Анатолий с Василием, значит, там и лежат. А Перышкин, наверное, ближе к дальней двери.

Почему вот он псих? Хороший парень. А Анатолий — тот еще урод. Из-за таких и получается, что одним — все, а другим — паста под видом мяса. Или омлета. За реку ему захотелось, под купол. А остальные? Так здесь и останутся? Пусть не настоящие, чужие, не Магда, не отец, но люди же!

С ними что?

Мысль развить не удалось — на одной из кроватей произошло шевеление, одеяло вспучилось горбом, и из-под него появилась человеческая фигура. Бурдюков замер, прикрыл глаза, задышал ровно, размеренно. Будто спит. Фигура бесшумно привстала, несколько долгих секунд, белея лицом, смотрела, кажется, в его сторону, потом поднялась и на цыпочках пробралась к столу. Солнце розовым мазнуло по бороде.

Вот сука, подумал Бурдюков.

Едва слышно откинулась крышка контейнера.

— Жрешь, сволочь? — просипел Бурдюков, опасаясь разбудить остальных. — В одно горло? Ну-ка, брысь оттуда!

Фигура на первом же слове нырнула вниз, но потом, видимо, понимая, что прятаться просто глупо, показалась из-за стола и с ложкой, полной розовой пасты, посеменила в сторону Бурдюкова.

— Я это… я же не владею… — раздался виноватый шепот.

— Чего?

— Устоять не могу.

Василий в майке, с голыми ногами предстал перед Бурдюковым в согнутой позе. На ложке круглился ком.

— Жор у меня по утрам.

— Урод ты, — сказал Бурдюков, садясь на кровати.

— Как есть, — покаянно кивнул Василий, — а что сделать? Хочешь, ты съешь. Только не говори никому.

Он протянул ложку.

— Знаешь…

Бурдюков хотел сказать, что за еду не продается, и объедать своих — самое последнее дело, но не успел. Ложка выпала из рук Василия ему на колени, испачкав розовым живот и трусы. Ком пасты, липким холодком прокатившись по бедру, шлепнулся на пол.

— Что ж ты втихую жрешь! — взревел вдруг Василий, попытавшись ударить Бурдюкова в лицо пятерней. — Мужики, у нас тут крыса!

— Чего? — опешил Бурдюков.

Перышкин и Анатолий вскочили с кроватей. Тезка-блондин лишь приподнялся.

— Крыса! — повторил Василий, хватая Бурдюкова за руки. — Смотрите, смотрите, пока он следы не уничтожил!

— Что ты мелешь, урод!

Бурдюков оттолкнул Василия, но тот и не подумал прекращать вопить:

— Смотрите! Не говорите потом, что не видели! В наглую жрал!

Бурдюковского предплечья Василий не выпустил, стремясь повалить соперника боком на кровать. Они сцепились.

— Ну ты сука! — вздергиваясь, прошипел Бурдюков.

— Сам! Сам такой! — кололся бородой Василий.

Он был толще, сильнее, но Бурдюков был жилистей. Ложка звякнула под ногами. Треснула по шву майка.

— Тварь!

— Рожа!

Василий впечатал пятерню Бурдюкову в лицо. Бурдюков зарычал сквозь чужие, крепкие, сладковато пахнущие пальцы. В тесном танце они закружили вглубь зала, и тогда их наконец кинулись разнимать.

— Стойте! Хватит!

Анатолий повис на Василии. Саня Перышкин принялся разрывать сцепку рук. Несколько секунд они вчетвером исполняли какую-то сопящую, мычащую, напряженно шевелящуюся скульптурную группу, пока не распались на две новые пары: Анатолий с Василием, Бурдюков с Саней.

— Я поймал его! — проорал Василий, протягивая руки через голову препятствующего ему Анатолия.

— Чего? — ответил Бурдюков, ощущая бешеное желание засадить Василию кулаком в глаз. — Это ты жрал!

Перышкин, стесняя движения, пытался безуспешно отбуксировать его к окну.

— Ага, ага! А ложка где?

— Урод!

— Тихо! — крикнул Анатолий. — Разберемся.

— Саня, это он, — сказал Бурдюков.

От вранья Василия злость, казалось, прожигала ему кишки. Ну, вранье же! Врет и не краснеет, сука. Будто так и надо. Обратно бы его, бородатого, в клоповник, в дерьмо с красивой картинкой. Бурдюкова затрясло. Никода он в себе такого не подозревал. Хоть Перышкина ни в чем не повинного бей. Держит и держит. А тварь — вот она, напротив.

— Убью! — рыкнул Бурдюков.

— Вот! — заскакал Василий, создавая видимость, что готов к новой схватке и только Анатолий служит ему единственной преградой. — Видите, кого нам подсунул Максим Андреевич? Его надо на проспект сплавить!

— Ты ж, сука, жрал!

— Я?

— Василий, ну-ка сядь! — Анатолий оттолкнул приятеля к кровати. — Сядь!

Бородач, подчиняясь, нехотя сел.

— А он?

— Сергей! — обернулся к Бурдюкову Анатолий. — Ты тоже сядь.

— Сюда, — притянул стул Перышкин.

— Я лучше так, — Бурдюков, оставшись стоять, повернул стул и оперся ладонями о спинку.

— Ну, тоже годится, — оценил Анатолий.

Он встал в центре зала, подставив лицо брызнувшим в окна солнечным лучам. На несколько секунд установилась тишина.

— Что? Закончили? — поднял голову от подушки блондин.

— Нет еще, — сказал Анатолий. — Но я бы не хотел разбираться, кто в действительности втихомолку ел пасту и кто кого поймал. Никому лучше от этого бы не стало. Я бы просто хотел сделать внушение и одному, и другому впредь так не поступать.

— Но он жрал! — вскочил Василий.

— Забыто! — рявкнул Анатолий. — Сходи прогуляйся куда-нибудь!

— И пожалуйста!

Василий быстрым шагом вышел из помещения. Бухнула дверь.

— Эй! Эй! — крикнул Перышкин. — Мы же могли узнать, кто ел пасту! У евшего пахнет пастой изо рта! Сладковатый такой запах. От Сергея не пахнет.

— Ты хочешь догнать Василия, брат наш Александр? — вскинул бровь Анатолий.

— Но если Сергей не ел пасту…

Анатолий посмотрел на Бурдюкова.

— Значит, он просто не успел. Василий остановил его раньше.

Бурдюков усмехнулся.

— А не наоборот?

Анатолий пожал плечами.

— Может и так. Тогда и у Василия не пахнет. Я же говорю, не хочу это выяснять. Мы должны держаться вместе, друг за друга, а не ссориться из-за мелочей. Можем, кстати, позавтракать, раз уж встали.

Он прошел к кровати, на которой спал Бурдюков, и подобрал ложку.

— Я пока не буду, — буркнул Бурдюков.

— Сыты? — повернулся Анатолий.

Учитывая улыбку в уголках губ, получилось гаденько. Бурдюков, темнея лицом, подшагнул к невысокому любителю шахмат.

— Думаю…

— Осторожнее, здесь паста, — сказал Анатолий. — Не подскользнитесь, брат Сергей.

— Я думаю, — Бурдюков, закипая, сгреб майку у него на груди, — кое-кому со своими лживыми намеками не помешает получить по физиономии.

— А я причем? — скривил губы Анатолий.

— Притом, что вы, брат наш Анатолий, не кажетесь мне искренним.

Бурдюков вздернул шахматиста так, что тому пришлось встать на носки.

— Я иск…

— Что?

У Бурдюкова возникла вдруг мысль выбросить Анатолия в окно. Второй этаж, пусть и над высоким первым. Не убьется небось. Хотя, может, лучше, чтобы убился? Или ноги переломал? Со своими гнусными разговорами и желанием сдриснуть за речку. Любитель порассуждать об элитах, мать его.

На вытянутых руках он потащил Анатолия в солнечный свет.

— Вас… Василий! — выкрикнул тот, шкрябая по полу носками тапок. — Василий!

— Не хотите посмотреть в окно?

— Василий!

— Эй! — услышал Бурдюков за спиной.

Последовавший затем удар по плечу, по лопатке был неожиданным и сильным. Бам-м! Бурдюков, вскрикнув, успел оттолкнуть Анатолия и уйти в сторону, поэтому второй удар пришелся уже вскользь, расцарапал спину.

Убью суку, подумал он.

— Чего творишь, урод?

Бурдюков повернулся, сжав кулаки.

— А ты? — ухмыльнулся Василий.

С длинной то ли деревянной, то ли пластиковой палкой наперевес он стоял напротив. С бороды капало. В палке, ближе к середине, торчал кривой гвоздь. Оторвал же где-то, подумал Бурдюков. Наверное, в одной из комнат раньше приметил. И без малейшего сомнения применил. Впрочем, ожидать благородства от человека, обвинившего другого в собственном грехе, было глупо.

Бурдюков поискал глазами какое-нибудь оружие. Ничего. Одеяло что ли на руку для защиты намотать?

— Ну! — подшагнул, скалясь, Василий.

Он попытался ткнуть палкой, как копьем. Бурдюков легко отклонил тычок рукой. Переполз, отступил под защиту Василия Анатолий.

— Представляешь… — хрипло поделился он. — В окно хотел… меня.

— Я тебе говорил, Толя, не наш он человек!

Василий сделал новый выпад. Отступая, Бурдюков едва не запнулся о стул, встретился глазами с бледным Перышкиным.

— Саня.

— Я это…

Перышкин стыдливо сдвинулся к окну.

— Что? — Василий, наступая, водил палкой, и конец ее мотался у Бурдюкова перед носом. — Не рассчитывал, что останешься один на один? Саня, он ссыкливый. Хотя, наверное, против нас подбивал, да?

— Неправда! — выкрикнул Перышкин.

— Еще в двери выбеги.

— К окну его гони, Василий, — сказал Анатолий, выглядывая из-за широкой спины бородача. — Вытолкнем, и дело с концом.

— А что скажем Максиму Андреевичу?

— Ничего. Скажем, ушел наверх.

— А этот? — повернул голову Василий, глазами указывая на севшего на кровати блондина.

Секундного переключения внимания Бурдюкову хватило, чтобы схватить пластиковый стул и с размаху опустить его на палку. Импровизированное копье переломилось, брызнуло осколками, повисло ошметком. Стулу, впрочем, тоже досталось — он потерял ножку и треснул вдоль сиденья.

— Зараза! — взвизгнул Анатолий.

Василий с удивлением посмотрел на остатки своего оружия.

— Ну ты скажи.

— Что, съел?

Пришел черед наступать Бурдюкову. Размахивая стулом, он оттеснил Василия и Анатолия к дверям, за которыми находился выход к туалетам и на верхние этажи. Теперь уже Василий зыркал, что бы такое схватить поувесистей.

— Ты полегче, полегче, — приговаривал он.

— А-а-а! — подхватив еще один стул, закричал преодолевший страх Перышкин. — Бей уродов!

Подбежав, он встал рядом с Бурдюковым. Ножки стула были направлены Василию в грудь. Взгляд Анатолия заметался.

— По-моему, — сказал он, покашляв, — мы слишком далеко зашли, братья мои.

Бурдюков кивнул.

— Определенно.

Ухмылка его сделалась кровожадной.

— Я тоже так думаю.

Блондин, оказывается, успел из простыни и банки консервов соорудить что-то вроде гирьки на весу и подошел, раскручивая ее на манер винта.

— Мужики! Ну что вы! — заулыбался Анатолий. — Как три мушкетера прямо! Это же проверка была!

Он отпихнул Василия и поднял руки.

— Про-вер-ка!

— Не верю, — сказал Бурдюков.

— Я тоже, — поддержал его тезка.

— С ума сойти! Мы с Василием просто хотели выяснить, можно ли вам доверять. Сложится ли из вас крепкая команда.

— А консервы? А паста? — спросил Саня, тыкая в Анатолия ножками стула.

— Возместим! — ответил тот, гримасничая, но покорно снося тычки.

— Как?

— Можете урезать нам порции.

— А Василий не против? — прищурился Бурдюков.

— У меня организм к еде требовательный, — мрачно сказал Василий, — я за себя не ручаюсь.

— Вася, — укорил его Анатолий.

— Пусть тогда контейнеры сторожат, чтобы у меня соблазна не было.

— Палочку, — попросил Бурдюков.

— Пожалуйста.

Василий швырнул на пол остатки своего оружия.

— Что дальше? — обернулся к Бурдюкову Перышкин.

Он растерялся от победы, для которой оказалось достаточно всего лишь поднять стул. Бурдюков пожал плечами.

— Не знаю.

— Предлагаю выселить, — сказал тезка, прекращая раскручивать банку. — Василий ночью и придушить может.

— Ага, что я, идиот что ли? — огрызнулся Василий.

— Нет, Василий, — внезапно сказал Анатолий, — ты не идиот, ты вполне на это способен. Есть в тебе наклонности.

— Толик, ты чего? — оторопел Василий. — Мы же вместе…

— Посмотрите на него! — Анатолий отступил от приятеля, становясь на одну линию с Бурдюковым и Перышкиным. — Я ему потакал! — заявил он, артистичным жестом показывая на Василия. — Я видел в нем несчастное существо, медленно оправляющееся от потрясения, вызванного новой реальностью. Учил игре в шахматы! Я и ел-то с ним заодно, чтобы не спровоцировать спонтанную агрессию.

— Толик…

— Да! Агрессии в нем много! Вы не знаете, а я хорошо его знаю! Давайте вместе прогоним его и запрем двери.

Анатолий хотел добавить что-то еще, но поперхнулся словами.

— Ой, — сказал он только, когда пониже спины ему прилетела банка на простыне.

— Пройдите на место, брат наш Анатолий, — угрюмо произнес тезка. — А то вы что-то без мыла в друзья лезете.

— Я просто думал…

Банка грохнула об пол, и Анатолий поспешно, прикрывая руками ягодицы, сделал шаг к Василию.

— Что, Толик, не срослось? — ухмыльнулся тот.

— Заткнись, — выдавил Анатолий.

— Итак, — сказал Бурдюков, — думаю, в свете произошедшего, мы с вами вместе не уживемся. Поэтому предлагаю вам откочевать на этаж выше.

— На два! — сказал Саня.

— А продукты? — спросил Анатолий.

— Вашу половину мы будем оставлять вам на лестнице.

— Пожалеете, — буркнул Василий.

— Каким образом?

— Молчи! — зашипел на приятеля Анатолий.

— Да я ничего, — сказал Василий. — Постельное надо взять.

— Это — пожалуйста, — согласился Бурдюков.

Перышкин и блондин расступились, открывая путь к кроватям. Анатолий юркнул ужом. Василий наоборот потолкался с антагонистами плечами.

Пока изгнанники сворачивали одеяла и простыни, Бурдюков думал, как быстро они перегрызлись. Но есть ли в этом его вина? Кто втихую жрал-то? Кто за речку бежать хотел? Он что ли? Хотя силы сопротивления тают, это да.

— Эй, вы можете побыстрее? — спросил Саня.

— Имей совесть, Перышкин, — сказал Анатолий. — Психовать не надо.

— Я не псих!

Подскочив, Саня ткнул ножками стула Анатолия.

— Эй-эй! — повысил голос Василий, выпрямляясь с комом постельного белья. — Это что, не псих?

— Оставь его, Василий, — сказал Анатолий, — у мальчика, видишь, помутнение.

— Я могу еще добавить! — воинственно заявил Саня.

— Остынь, — сказал ему блондин.

— Да уж, — кивнул Анатолий, — уймите своего буйного.

— Я не буйный!

Перышкин сделал шаг к Анатолию, но тот вдруг, подбив стул, ловко отклонился, переступил ногами и оказался у Сани за спиной. В руке его блеснула полоска стали.

— Тихо!

Анатолий прижал полоску к горлу замершего Перышкина.

— А вот это зря, — сказал Бурдюков.

— Что зря? — улыбнулся Анатолий. — Сейчас не мы, а вы поползете на верхние этажи. И никакой больше пасты не увидите. Что там найдете пожрать, то жрать и будете. Можете даже друг дружку жрать. Эй, беленький! — Он заметил, как блондин приподнял банку на коротком белом шнуре простыни. — Не шали! Выбрось.

— Зачем? — спросил блондин.

— За этим.

Анатолий надавил полоской на горло Перышкина, и Саня издал жалобный звук.

— Ты — его, а мы — тебя, — пообещал Бурдюков.

— Смелый? Василий, будь добр, разоружи-ка нашего нервного хлюпика.

— Как два пальца!

Василий освободился от бельевого кома, вывернул стул из вялых Саниных рук и встал напротив Бурдюкова.

— Так что, — громко сказал Анатолий, — Перышкин, получается, никому не нужен?

— Хочешь войны? Получишь.

В Бурдюкове проснулась холодная решимость. Василий, может, и посильнее, но уж злости, ненависти в нем поменьше будет. Бурдюков чувствовал, как в крови начинает бурлить гремучая смесь.

Никакой пощады, подумалось ему. С самого начала надо было, с осторожных разговоров, со смешков этих… Нашлись уроды!

Он, кажется, даже негромко зарычал, на что Василий ответил на это глумливым, утрированно-удивленным выражением бородатого лица.

— Что с тобой, придурок? В животе урчит?

— В животе, — кивнул Бурдюков.

Где-то на периферии зрения плыли глаза Перышкина, расширившиеся, переставшие моргать в ожидании скорой смерти.

Тезка крутнул банку.

— Ну, что, погнали?

Прости, Саня, подумал Бурдюков.

Он приподнял стул, намечая первый удар по Василию в район левого виска. Василий подобрался, видимо, намереваясь первым делом блокировать возможное нападение. Какой из него воин? Со спины ударить разве что.

— Так, что здесь происходит? — раздался голос от двери, в которую два дня назад Бурдюкова ввели в новую жизнь.

Все обернулись, только Перышкин ввиду своего опасного положения лишь скосил глаза.

Максим Андреевич шагнул от двери вперед. Белый халат его перекрещивали ремни от автоматических винтовок, висящих за спиной. В одной руке у доктора был крупный рюкзак защитного зеленого цвета. В другой темнел казавшийся игрушечным пистолет.

— Что здесь за цирк?

Голос у Максима Андреевича дал петуха, лицо пошло пятнами.

— Конфликт у нас, Максим Андреевич, — сказал Анатолий.

— Разность взглядов на мир, — сказал Бурдюков.

— Что?

Максим Андреевич поднял руку с пистолетом. Дуло нацелилось Анатолию в лоб.

— Максим…

— Железку выбросил, сел! — крикнул доктор. — Раз. Два…

Самодельный нож зазвенел по полу. Анатолий отпустил Перышкина и бочком примостился на краю своей кровати.

— Как скажете.

— Ты!

Пистолет выбрал целью Саню.

— Он меня чуть не прирезал! — пожаловался Перышкин.

— Тоже сел! — зашипел Максим Андреевич.

Василию ничего говорить было уже не надо. Отставив стул, он забрался на кровать к Анатолию. Тезка, подтянув банку к животу, растянул узел на простыне и сел рядом с Перышкиным. Все это он проделал молча.

— Сергей, положи стул, — обратился Максим Андреевич к Бурдюкову, который во время рассаживания всех остальных лишь щурился и кривил губы.

— Выстрелите?

— Выстрелю, — кивнул доктор и вдруг весь затрясся. — Вас, уродов, с лестницы слышно! Вы хотите мне всю операцию сорвать? Сволочи. Сволочи. Сядь! — крикнул он, совершенно рассвирипев. — Раз, два…

— Три!

Бурдюков откинул искалеченный стул, и тот с грохотом упал у стола.

— Сядь, — повторил Максим Андреевич.

— Я лучше так.

Бурдюков встал между кроватями, разделяя Анатолия с Василием и тезку с Перышкиным.

— Не важно, — Максим Андреевич отошел к столу, чтобы держать всех своих бывших пациентов под прицелом. — Сейчас я вам расскажу правду, а потом мы все вместе кое-что сделаем, чтобы изменить нынешнее положение дел. Согласны? Нет, ответа не требуется. Думаю, вы согласны.

Он поставил к стене рюкзак и освободился от автоматических винтовок, свалив их на столешницу. Пластиковые чашки и ложки посыпались на пол.

— Мы что, — спросил Перышкин, — будем воевать?

— Александр, я все объясню.

Несколько секунд Максим Андреевич смотрел на Бурдюкова.

— Н-да, — сказал он наконец, — я не ожидал, что вы все перессоритесь. Я думал, что новая действительность заставит вас держаться вместе.

Бурдюков пожал плечами.

— Хорошо, — Максим Андреевич с шумом выдохнул. — Первое: вы все не совсем люди.

— Что? — привстал Перышкин.

Василий нахмурился. Анатолий, наоборот, улыбнулся.

— В каком смысле, Максим Андреевич?

— В прямом, — сказал доктор. — Вы — искусственно выращенные люди. Тело формируется за три месяца, мозг — за девять. Затем в вас просто начинает работать программа, и вы своим ходом расходитесь по домам.

Бурдюков почувствовал, как в нем что-то оборвалось.

— Программа?

— Вот здесь, — показал на свой затылок Максим Андреевич, — в каждом из вас стоит коннектмодуль. В машинных залах вы объединяетесь в единую сеть. Грубо говоря, все вместе вы составляете вынесенный на периферию центр обработки и анализа информации с некоторыми операционными возможностями.

— Зачем же так сложно? — спросил блондин, переглянувшись с Бурдюковым. — Делали бы одни мозги и распределяли по банкам.

— Насколько я знаю, — сказал Максим Андреевич, — с течением временем мозги в банках, как вы выражаетесь, просто тухли. Причем очень быстро. Тогда к ним придумали тела. Это оказалось не сложно. Только вместе с коннект-модулем вложили еще модуль симуляции, чтобы придать вашему существованию некое подобие жизни.

— Зачем? — спросил Бурдюков.

Доктор постучал пальцем по виску.

— Эффективность отдачи. А накапливающиеся ошибки убирались перепрошивкой модуля в медицинском крыле — вы сами были запрограммированы, чтобы прийти туда, когда симуляционная реальность давала сбой. Достаточно инъекции программно-ориентированной белковой смеси с медиаторами — и вы как новенькие: вперед, с песней, по своим квартирам. Грубо говоря, смесь работала как комплекс очистки и тонкой настройки. Впрочем, для всех проводились и плановые инъекции.

— И это нормально? — спросил Бурдюков. — Никому не пришло в голову, что мы мыслим и… и прочее.

— Вы все одинаковые.

— В каком смысле?

— В прямом, — сказал Максим Андреевич. — Вы ничем друг от друга не отличаетесь. Совершенно.

— Но Василий, Саня, — сказал Бурдюков. — Они совсем не похожи…

Максим Андреевич улыбнулся.

— Это вам так кажется. Вы их так видите, Сергей. Потому что модуль в вас создает необходимые различия. Это прописывается в коренных настройках и одним отлучением от ПОБС не выключается.

— Но у Василия борода, — сказал Бурдюков.

— Да! — поддержал его Перышкин.

— Нет-нет, — качнул головой доктор, — он — ваша копия, идентичная до родинки на шее и морщинки на лбу. Еще есть набор имен, мужских и женских, штук десять, которые находятся в обороте. Василий, Андрей, Александр, Николай, кажется, Семен. Виктор. Женские — Светлана, Ирина…

— Магда, — прошептал Бурдюков.

— Магда, — кивнул Максим Андреевич. — Но на самом деле и это фикция. Вы — существа бесполые.

— Что? А это видел?

Василий, встав, приспустил трусы.

— Я вижу все, как есть, — сказал доктор, глядя Василию в глаза. — То есть, ничего.

— Ты ври-ври…

— Вы — существа бесполые, — повторил Максим Андреевич, — и все ваши половые органы и прилагаемые к ним сексуальные отношения — такая же иллюзия, как ваши семьи или жизнь.

Бурдюков подумал, что если доктор произнесет что-нибудь еще, он бросится на него с кулаками. С зубами. Рыча и рыдая. Плевать на пистолет в руке. Плевать! С каждым словом, с каждым проклятым словом Бурдюкову казалось, что свет новой реальности, который он недавно обрел, и надежда, которой он начал жить, растворяются в жуткой, очерченной Максимом Андреевичем тьме. Бесполый. Одинаковый. Запрограммированный.

Не совсем человек!

Темно, темно! Все молчали, пришибленные. Доктор, видимо, уловив что-то в общем настроении, умолк тоже. А может давал им осмыслить, кто они и как им быть дальше.

Саня Перышкин вдруг заревел. Блондин обнял его. Бурдюков сжал пластиковые дуги кроватных спинок.

— Зачем нас такими сдедали? — выдавил он.

— Не знаю. Возможно, вы были экспериментальными образцами. Возможно, по-другому было нельзя. Я про квази-реальность с домами и квартирами.

— Это все неправильно.

Максим Андреевич кивнул.

— Да. Поэтому я и решил действовать. — Его лицо исказилось. — Двадцать лет! — громко произнес он. — За двадцать лет эти твари умудрились угробить здесь все! Разворовали, распотрошили этажи! Лишнее! Бесполезное! Отсталое! А все разваливается! Комплекс, получается, уже никому не нужен. На черта возводили? Семьдесят этажей! Прорывные технологии! Теперь же что? Все в прошлом? Периферия? Аппаратура находится на издыхании. Ни дня не обходится без аврала. А этим, за каналом, нет никакого дела! Как будто все и дальше будет работать само по себе. Но ничего, ничего. Они еще пожалеют!

Доктор вытянул из кармана халата тонкую магнитную карту.

— Вот! — сказал он.

— Что это? — спросил Анатолий.

— Это? — Максим Андреевич посмотрел на карту. — Это, дорогие мои, программа закритических частот. Я не могу решить вопрос с помощью белковых смесей. Не я их программирую, а выуживать по субъекту в день, а то и в неделю — слишком опасное занятие. Да и не было бы в том пользы. Поэтому я пошел другим путем. Нужно одновременно освободить максимально большое количество людей, — подумал я. Но как? Понятно, все должно произойти во время очередного вычислительного сеанса. Иначе нет возможности. Значит, разломать кресла? И сколько я смогу разбить установок? Десять? Сто из десятка тысяч? Меня отловят на следующий день. Нет, мне необходимо было найти какой-то верный способ показать, что они зря не уделяют этим проблемам внимания.

Доктор усмехнулся, постучал стволом по краю стола.

— Считается, что здесь, за речкой, чуть ли не ссылка. Поэтому все работают как придется. Что охранники, что операторы. Говорят, что центр скоро закроют.

— А нас? — спросил Бурдюков.

— Не знаю.

— Убьют? — прошептал Саня.

Василий хмыкнул.

— Это дело простое. Самое простое — самое верное. Значит, точно убьют.

Анатолий встал.

— Максим Андреевич, я на них нисколько не похож! — сказал он. — Я требую, чтобы вы меня вывезли из этого гадюшника.

— Сядь, — Максим Андреевич шевельнул пистолетом. — Возможно, вас всех законсервируют. Или, по нашему всегдашнему пофигизму, центр закроют, самое ценное эвакуируют, а вас оставят тупо доживать свои небольшие сроки. Пять, шесть лет, вряд ли больше. Но убить тоже могут. Это, в сущности, и убийством-то будет назвать нельзя. Вы же людьми не считаетесь. Но я предлагаю вам выход.

Перышкин поднял голову. Снова привстал Анатолий. Бурдюков напрягся, пытаясь проглотить образовавшийся в горле ледяной ком.

— Какой?

Максим Андреевич бросил взгляд в окно.

— Вы вместе со мной идете в зал оперативного контроля номер три. Все, что мне будет нужно, это запустить программу с частотного поста. Программа перегрузит модули лежащих в машинных залах и выбьет их из режима симуляции. А дальше около двенадцати тысяч человек, думаю, обретут настоящую свободу. Вам же на это время придется побыть моим боевым отрядом.

— Это опасно? — спросил Саня.

— Да, — сказал доктор. — Там есть охранники. Три коридора по два охранника. И в зале еще один. Кроме того, после запуска программы сработает сигнализация. Защиту я отключу, но сигнал будет продублирован. Так что затем на вас выдвинется специальный отряд в десять человек.

Бурдюков усмехнулся.

— То есть, где-то по четыре охранника на каждого получается.

— Прошу сказать, кто со мной, — сказал Максим Андреевич. — Остальные могут остаться, но ни пасты, ни консервов, как вы понимаете, больше не будет.

Скрипнула кровать.

— Ладно, я готов, — сказал блондин. — Пора просыпаться. Если этот кошмар закончится, как знать, где я проснусь.

— Хорошо, — кивнул доктор. — Кто еще?

Перышкин несмело поднял руку.

— Я, наверное.

— Сергей, — посмотрел на Бурдюкова Максим Андреевич.

Бурдюков мотнул головой.

— Я потом, Максим Андреевич. Мне собраться надо.

— А я уже решил, — сказал Анатолий. — Я — пас. Самоубийственные вылазки на интерес, извините, не по мне. И я надеюсь, вы оставите мне весь запас пасты, поскольку вам она уже, возможно, не пригодится.

— Да обожрись! — выкрикнул Саня.

— Обожрусь и спасибо тебе скажу!

— А я, наверное, пойду, — сказал Василий. — Бороды нет, в трусах ничего нет. Интересные вещи о себе узнаешь. Странно.

— Василий, а шахматы? — обернулся к нему Анатолий. — С кем я буду играть?

— С собой. Ты и так все время играл с собой. Мы все одинаковые, слышал? — зло сказал Василий и пересел от приятеля на край кровати.

— Трое, — подвел черту Максим Андреевич. — Сергей, осталось твое слово.

Бурдюков закрыл глаза.

Солнце проникало сквозь сомкнутые веки фиолетово-зеленым отпечатком.

Бурдюков подумал, что, возможно, вся прежняя жизнь его была как этот отпечаток. Собственно, когда ты смотришь, зажмурившись, ты не видишь солнца. Ты думаешь, что фиолетово-зеленое пятно — это оно и есть. Думаешь, какое оно красивое, замечательное. И все тебе поддакивают: да, это наше солнце. Потому что все так же стоят и смотрят вслепую.

А стоит чуть приоткрыть глаза?

Ты видишь уже золотую полосу, которая обжигает сетчатку, и тоже думаешь: вот солнце. Вот оно, настоящее. Не пятно и не тухлого цвета. Солнце — это золотая полоса.

Стоит же осмелится и распахнуть глаза во всю ширь, и тебе открывается, что солнце не одно существует в мире, есть еще небо, облака, земля, деревья, простор, воздух. Можно задохнуться от великолепия.

Интересно, подумал Бурдюков, какая реальность в этом случае самая реальная? Та, в которой я нахожусь сейчас, или та, которая откроется позже? Или та, которая придет со смертью? Бурдюков обнаружил вдруг, что совершенно равнодушен к небытию. Возможно, это лишь по-новому распахнутые глаза.

Он посмотрел на Максима Андреевича.

— Да, — сказал он, — я иду тоже.

— Замечательно, — сказал доктор и подкинул рюкзак к ногам сидящих. — Разбирайте. Это форма охранников.

Блондин сорвал клапан с горловины. На свет появились серые штаны и серые рубашки с коротким рукавом.

— Саня. Василий. Сергей.

Комплекты разошлись по рукам. Новоиспеченная боевая группа принялась переодеваться.

Бурдюков отошел в сторону. Может и нет у него ничего между ног, а все равно даже пустоту выставлять напоказ он стыдился.

Штаны были на резинках — обжали в поясе, под коленями и в щиколотках. Рубашка обтянула торс.

Когда они вчетвером выстроились перед Максимом Андреевичем, Бурдюкову подумалось, что теперь они точно являются копиями друг друга. Только Василий был полноват, а тезка был самым высоким. Впрочем, вряд ли так было на самом деле.

— Хорошо, — кивнул Максим Андреевич.

— Мы одинаковые? — спросил Бурдюков.

— Более чем, — кивнул доктор. — И это проблема.

— А я вижу идиотов, — подал голос Анатолий.

— Заткнись, — сказал ему блондин.

— Там, в боковом кармашке, — поторопил Максим Андреевич, — есть темные очки и накладные усы. Усы достаточно смочить водой или слюной, чтобы приклеились. Маскарад нам, в сущности, не нужен, но пока мы доберемся до зала оперативного контроля, лучше не вызывать подозрений у тех, кто попадется нам на пути.

— Сергей, — Перышкин подал Бурдюкову короткие черные усики на пластиковой подложке.

Бурдюков оторвал усики и, лизнув их, прижал под носом.

— Хорошо? — повернулся он к доктору.

— Слева поправьте, — сказал Максим Андреевич, — сдвиньте чуть выше.

Бурдюков сдвинул.

— Так?

— Да.

— Цирк! — сказал Анатолий.

На него не обратили внимания. Василий нацепил круглые очки. Тезка обзавелся густыми рыжими усами, которые, кажется, мешали ему дышать носом.

— Оружие.

Максим Андреевич вручил каждому автоматическую винтовку.

— Предохранитель. Спусковой крючок. В магазине тридцать патронов, больше нет.

— Вообще? — спросил Василий.

— Это все, что удалось достать, — сказал доктор. — Если бы Анатолий тоже выразил согласие участвовать, то пошел бы без оружия.

— Замечательная перспектива, — прокомментировал Анатолий. — Я рад, что у меня хватило ума отказаться.

— Ладно, — сказал Максим Алексеевич, — винтовки пока можете закинуть на плечо. Я впереди, вы — попарно — сзади. Юрков, Бурдюков — первыми, Лозовский, Перышкин сзади.

Он направился к двери, мы затопали за ним.

— Ну, счастливо вам убиться! — крикнул Анатолий.

Хрустя стеклом, мы прошли по коридору, наверное, метров десять или пятнадцать, когда Максим Андреевич остановился и шагнул обратно к залу.

— Я сейчас, — обронил он.

Мы встали в кружок. Фигура доктора пропала в дверях.

— Значит, воюем? — улыбнулся всем Саня. — Я же говорил, что есть план у Макси…

Он вздрогнул, когда в зале неожиданно раздался хлопок. Словно пластиком врезали по пластику. Или что-то плашмя упало на пол.

Бух!

Мы переглянулись. Тезка пошевелил своими рыжими усами. Василий, прислушиваясь, повернул голову.

— Кажется, это выстрел, — сказал он.

— А кто стрелял? — спросил Перышкин.

Ответ не понадобился. Максим Андреевич, красный, потный, появился в коридоре, пряча пистолет в карман халата.

— Все, можем идти.

Это было понятно.

5-е октября (продолжение)

Шли долго. Спустились и завернули куда-то в обход, в технические коридоры и полутемные секции. Максим Андреевич ругался. В нем, видимо, накипело, и он все никак не мог остановиться. Кричал, какие все здесь мерзавцы, никто ничего не делает, хоть все здание взрывай, потому что вместо мозгов у всех — дерьмо.

Накроется ведь проект, обязательно накроется, не сейчас, так через месяц, через год, никто и не почешется, ни у кого сердце не болит. Ну, конечно! Было бы странно при наличии дерьма в голове иметь еще и сердце!

Пищали, пропуская их двери. Один раз мелькнул кто-то в синем комбинезоне, но быстро пропал в ответвлении. От басовитого гудения, пробившегося сквозь стены, постарались уйти подальше. Сначала шагали строго, соблюдая дистанцию, затем Перышкин стал посвистывать, чуть ли не подтанцовывать, судя по звуку шагов.

— Классно, да?

Тезка, кажется, его стукнул.

Механически переставляя ноги, Бурдюков думал: я — не человек. Искусственный человек. Бесполое существо. Даже с Магдой наедине, получается, я ничего не мог. И к соседу зря ревновал. Любил ли ее вообще? И кого любил, такое же бесполое существо? Копию?

Ему стало горько.

Сволочи. Зачем? Зачем они сделали это со мной? Горечь стояла в горле и заставляла крепче сжимать ремень винтовки.

Может быть, было бы лучше, если б Максим Андреевич его вообще не трогал. Ведь когда не знаешь, где живешь, как живешь, когда солнце твое — пятно, то это же не значит, что жизнь твоя не удалась.

Была семья, были застолья, была работа. Где-то в груди сидело теплое ощущение — было у него все это. Разумом вроде все понимается, фикция, иллюзия, имитация, а в голове все равно свербит: как бы вернуть.

— Сейчас будет первый пост, — не оборачиваясь, сказал Максим Андреевич. — Приготовьтесь.

— А что делать?

— Пока ничего. Вы меня сопровождаете.

Они вышли в хорошо освещенный коридор. Свет, будто золотая река, тек по потолку. Змеились по стенам узоры. Всплывали голографические указатели. «Зал номер один». «Контрольная зона». «Кафе». В нише, в глубоком кресле спал мужчина в костюме, извернувшись и сладко подложив кулак под щеку.

Перышкин тут же сбился с шага, но быстро выправился.

Стеклянные двери разошлись. Коридор разделился. Где-то громко шипел телевизор. Что-то брякало: динг, динг, динг.

Максим Андреевич свернул. От приложенного магнитного ключа открылись еще одни двери, уже металлические. Пол под башмаками мягко запружинил. Откуда-то издалека прилетел механический стрекот.

— Подходим, — шепнул Максим Андреевич. — Этот пост мой. Следующий берут Юрков с Бурдюковым.

Новый поворот.

Бурдюков увидел небольшое вытянутое помещение прямоугольной формы, в дальнем конце которого у раздвижных дверей за барьерами слева и справа в креслах сидели двое в таких же серых, как и у всей боевой группы, рубашках. Рыжий и брюнет. Один дремал, вытянув ноги поверх барьера. Другой оторвал взгляд от монитора, на котором что-то тренькало и пищало, лишь тогда, когда они все подошли совсем близко.

— А-а, доктор.

— Здравствуйте.

Максим Андреевич выстрелил сначала в бодрствующего, а затем в дремлющего. Тух! Тух! Бурдюков остолбенел. Как просто! Какая-то секунда! Брызнула кровь. Брюнет сполз вниз, а рыжий, похоже, и не понял, что умер.

— Вот же придурки, — сказал доктор, смахивая красные капли с тыльной стороны ладони. — Никакого чувства опасности.

Он что-то нажал с пульта за барьером. Раздался щелчок.

— Так, вход я заблокировал, но это не надолго. Вперед.

Бурдюков сам не понял, как снял винтовку с плеча и отжал язычок предохранителя. Словно кто-то внутри него, решительный и умелый, взял управление на себя. Мы — силы сопротивления. Кто же еще? Значит, да, или ты, или тебя.

Второй коридор был копией первого — тот же пружинистый пол, те же барьеры-выгородки справа и слева.

— Что там у вас за шум? — поднялся охранник.

Он оказался один. Место второго охранника пустовало.

Бурдюков выстрелил от живота, и пуля, звякнув о металл створок за барьером, отрикошетила в потолок. Он выстрелил еще. Охранник смотрел на них, открыв рот. Ему, видимо, было в диковинку вооруженное нападение.

Тох-тох-тох! — заработала очередью винтовка Василия, и охранника отбросило вбок, к углу, по серой рубашке растеклось темное пятно. Заискрил свет. Раненый как-то нелепо выбросил руку вверх, словно намеревался забраться на стену.

Бурдюков наконец попал тоже. На стене осталась неопрятная клякса, а сам охранник мешком свалился на пол.

— Не стоим, не стоим! — прикрикнул Максим Андреевич, добираясь до пульта. — Перышкин, Лозовский, ваш выход.

Бурдюков почему-то стал ощущать себя рывками. Ему казалось, он то пропадает, то проявляется обратно, перемещаясь в пространстве. Вдох-выдох. Свет-тьма. Есть створки, нет створок. Грязный коридор, чистый коридор.

И три охранника.

Может, это реальность стала сбоить? Бурдюков в курсе ее фокусов.

Тух-тух! Тох-тох-тох!

Запахло кислым. Бурдюков ощутил железистый привкус во рту — оказалось, до крови прикусил губу. Вопрос был только в том, действительно он прикусил губу или программа в его голове скомпилировала такое, подходящее к ситуации ощущение.

Он же не человек!

Бурдюков заорал и, приложив пластиковый приклад к плечу, одну за другой вогнал в серую фигуру у барьера справа две пули. За себя! За Магду! Есть охранник, нет охранника. Где еще один?

За Магду! За себя! Тух! Тох!

— Круто, да? Круто? — приплясывал рядом Перышкин. — Мы — силы сопротивления! Мы всех освободим!

В воздухе таяли сизые дымки. Кривя рот, вертел головой Василий. Тезка, бледный, даже зеленоватый, держал винтовку дулом в пол.

— Бурдюков, экономь патроны! — крикнул Максим Андреевич. — Возьми мой пистолет. Тут еще пол-обоймы.

Бурдюков едва не уронил переданное оружие.

— Куда его?

— За пояс пока засунь. Лозовский, Перышкин, остаетесь здесь. Держите коридор, ясно?

Саня, улыбаясь до ушей, кивнул.

— А долго держать?

— Как сможете.

— Трупы куда? — спросил более приземленный блондин, где-то потерявший свои рыжие усы.

— Мешают? — спросил Максим Андреевич.

Тезка неопределенно пожал плечами.

— Ну, не знаю, можете у дверей сгрузить, — предложил доктор. — Будут дополнительной баррикадой. Все, мы в зал.

Хлопнув Бурдюкова по плечу, чтобы шел за ним, Максим Андреевич подступил к створкам.

— Здесь находится дежурная смена, — сказал он, медля с карточкой ключа. — Когда-то было четыре человека, сейчас, наверное, двое. Или один.

— И охранник, — сказал Василий.

— Да, — кивнул Максим Андреевич, — охранника можете сразу валить. Сменщика — совсем не обязательно.

— Ясно.

— Открываю.

Бурдюков, обернувшись, увидел, как ерзает, обустраиваясь на полу, Перышкин, отпихивает подошвой ботинка какую-то желтую пластиковую картинку. Тезка сидел у трупа в конце коридора. То ли решал, как его положить, то ли вообще задумался о бренности жизни. Своей ли, чужой, не известно.

Глупо их жалеть, подумал Бурдюков об охранниках, они нас не жалели. Возможно, похохатывали с нас, придурков, когда мы стройными рядами шли, чтобы рассесться по рабочим креслам. Смешно же, идиот с иллюзией в голове идет. Кажется идиоту, что он, отработав свои часы, придет домой, к жене, обнимет Светлану-Ирину-Магду, потискает за грудь…

— Не спи, — толкнул Бурдюкова доктор.

Пискнул замок.

Створки разошлись, и Максим Андреевич быстрым шагом вступил в зал.

— Где стреляли? — деловито поинтересовался он.

Зал был просторный. Белый в желтых квадратах пол, выпуклый потолок, две стены — в панелях и табло, по которым, сменяясь, бежали зеленые и красные числа и скользили кадры видеокамер. Кофейный автомат.

И большая многоугольная «гайка» пульта в центре.

Из-за нее-то и выглянули две головы, а потом вытянулись две мужских фигуры.

— Мы думали, это в коридоре.

По фигуре в серой форме охранника Бурдюков и Василий выстрелили почти одновременно, расходуя бесценный боезапас.

Тох-тох-тох.

Охранника перекинуло через пульт. Второй человек, круглолицый, в сине-белом комбинезоне, вскрикнув, поднял руки.

— Вы кто?

— Силы сопротивления, — сказал Бурдюков.

— Кто?

— Не важно, — сказал Максим Андреевич.

Через боковой проем он забрался в центр «гайки» и усадил оставшегося в живых дежурного в кресло.

— Отключай энергозащиту.

— Чего? — не понял человек в комбинезоне.

— Энергозащиту рабочих залов.

— Вы что? Это не положено.

— Ну да, — Максим Андреевич дал дежурному подзатыльник. — Живо! Или вон мои ребята тебе объяснят.

— Мы можем, — с усмешкой сказал Василий, — мы сами оттуда, не совсем люди. Три месяца — тело, девять месяцев — мозг.

Дежурный открыл рот.

— Но как же…

— Отключай, — навис Максим Андреевич.

Бурдюков подошел ближе.

— Тут всего-то… я быстро…

Человек в комбинезоне, испугавшись, дрожащими пальцами нажал несколько клавиш. Одна из панелей на стене замигала. Раздался тревожный звон.

— Здесь сигнализация, — сказал дежурный, — это не я, она автоматически.

— Я знаю, — кивнул Максим Андреевич. — Ты свободен.

— Да?

Доктор развернул кресло с человеком к себе.

— Знаешь, что я скажу тебе? Вы все здесь идиоты. Мы перестреляли охрану, будто мишени в тире. Потому что у них в мозгах не укладывалось, как на них может кто-то напасть. Я украл четыре винтовки, и кто хватился? Никто! Всем на все наплевать! Все считают себя умными и не любят шевелиться. Я вообще думаю, что это не только у наших подопечных симуляционная программа работает, а у всех вокруг!

Максим Андреевич наклонился, пристально глядя дежурному в глаза.

— Ты разве не видишь, что все здесь сгнило?

— Н-нет, — неуверенно ответил тот.

— Придурок! — Максим Андреевич визгливо рассмеялся, даже на мгновение присел на корточки. — Ох, боже мой! Какой был проект! Какое величие! Все похерили, все слили в унитаз. Ладно, Бурдюков, — обернулся он, — освободи этого человека.

— Освободить?

Дежурный побледнел.

— Не надо.

Сухо щелкнул спусковой крючок.

— Тьфу ты! — рассердился Максим Андреевич, когда выстрела не последовало. — Сергей, ты что, весь магазин уже расстрелял?

— Наверное, — сказал Бурдюков.

Доктор вырвал винтовку из его рук.

— Давай пистолетом.

Человек в кресле зажмурился, когда Бурдюков приставил ствол к его голове. Показалось вдруг, что он похож на брата, на Виктора.

— Стреляй! — потребовал Максим Андреевич.

— А вдруг у него семья? — спросил Бурдюков.

— И что?

— Он же сделал, что вам необходимо.

— Чем больше трупов, тем светлее в мозгах! — закричал Максим Андреевич. — Это не обсуждается. Стреляй!

— У меня сын, — сказал человек, сжимаясь в кресле.

Бурдюков опустил руку.

— У него сын, — сказал он. — Семья.

— Придурок! — заорал Максим Андреевич. — А твои родственники? Тридцать тысяч человек на одно лицо. Сила!

— Мы же не люди.

— Правильно, вы — мозги на ножках. Биологическая фикция. Поэтому твое человеколюбие мне не понятно. Тоже хочешь семью? Сделаю я тебе семью, большую и светлую, аж уписаешься. Три жены, восемь братьев.

— А сын?

Максим Андреевич вздохнул.

— Василий, будь добр.

— Пожалуйста.

Прогрохотали выстрелы, пули продырявили кресло, снопом искр взорвался один из мониторов. Захлебывающегося кровью дежурного Максим Андреевич сбросил на пол.

— Вот, — сказал Бурдюкову доктор, усаживаясь на освободившееся сиденье, — посмотри на Юркова. И патроны сохранил, и к общему делу неравноду…

Тух!

Череп только что похваленного Василия брызнул костью и мозговым веществом. Взгляд Максима Андреевича остановился.

— Сергей…

Несколько секунд доктор не мог сказать ни слова. Он открывал рот и теребил воздух у губ пальцами.

Бурдюков посмотрел на пистолет в своей руке.

— Кажется, еще осталось, — сказал он, направляя оружие на Максима Андреевича.

— Нет-нет! — зачастил тот, обретя наконец дар речи. — Сергей, мы же хотим все изменить. Мы — те, кто противостоит всему этому бардаку вокруг. Смотри. Я сейчас достану магнитный ключ и запущу программу. Понимаешь? И программа выбьет симуляционные модули, у этих идиотов они не рассчитаны…

— Зачем? — спросил Бурдюков.

— Как? — удивился Максим Андреевич. — Вы все получите свободу!

— И станем драться за пасту?

— Свобода, Сергей. Разве не об этом ты мечтаешь? Никаких программ, никакого обмана. Честная действительность.

— Что делать только в такой действительности?

— Жить! Бороться!

— За что?

— Придумаете!

— Мы же не человеки.

— Пф-ф! — издал звук губами Максим Андреевич. — А среди людей что, людей больше попадается? Оглянись! На себя посмотри, так сказать, предмет рук и гения человеческого. Я тебе еще объясню: большинство людей — мусор. Изгадят все, залапают, разворуют, а потом пузо чешут и пузыри пускают. У меня, знаешь, какая мысль проскочила? Думаю, собрать вас всех и армией за канал двинуть.

— Зачем?

— А чтобы не думали, что вы — бесправное дерьмо.

— И что дальше?

— Все! — убежденно сказал Максим Андреевич. — Захватим купола, вышвырнем зажравшихся идиотов, будете жить как нормальные люди.

— Но в креслах в любом случае кому-то придется сидеть.

Доктор досадливо поморщился.

— Это да. Без этого никак. Значит, будете сидеть посменно. Осознанно. Сами для себя. А, Сергей? Это же лучше…

Бурдюков выстрелил.

Потом он устроился верхом на пульте, потому что вытряхивать мертвого Максима Андреевича из кресла ему не хотелось.

Возможно, подумалось ему, я совершил подлость.

Это с точки зрения Максима Андреевича. С точки зрения трупа. А с моей? Я не хочу за канал. Ни в одиночку, ни с армией двойников. Вроде бы надо мстить, надо искать справедливости, но это слишком человеческие понятия.

Да, моя жизнь — обман.

Это бесило меня поначалу. Это казалось неправильным и достойным жестоких, бескомпромиссных действий. Это было горько. Но я — подсобный инструмент, как честно было сказано, мозги на ножках. У меня, увы, нет иной задачи, как быть именно тем, для чего меня создали. Выступать против — все равно, что роботу бунтовать против того, что он не человек. Глупое, бесперспективное занятие.

Я — не человек.

Бурдюков вздохнул. Какие мы, к черту, силы сопротивления? Сопротивления чему? Обману, запрограммированному существованию? Да, это можно ненавидеть. Но как так получается, что то, что ты ненавидишь, на самом деле составляет единственное твое богатство? Ведь кроме этого, пожалуй, у меня ничего и нет.

А чтобы появилось что-то новое, необходимо дать кому-то снова залезть в голову. Но это уж, спасибо, не надо!

За дверными створками вдруг застучали выстрелы, словно какие-то настырные птицы пытались расклевать металл.

Тум. Тум-тум.

Бурдюков откинул пистолет. Интересно, Саня Перышкин додумался бы до того, чтобы принять все, как есть?

Тум. Тум-тум-тум-тум.

После длинной очереди, от которой створки покрылись пупырышками, сделалось тихо. Освещение пригасло. По стенным панелям побежала серая рябь.

Странно, подумал Бурдюков. Совсем не страшно.

Возможно, страшнее уже некуда. Действительность, которую он узнал, оказалась никуда не годна. Разве что вид с десятого этажа ее немного спасал.

Бурдюков опустил голову на грудь.

Он уловил, как в разошедшиеся створки проникли настороженные темные фигуры, как узкий свет заметался по залу, но не пошевелился.

— Смотри, — услышал он приглушенный мужской голос. — Еще один.

— С усиками, — сказал другой голос.

— Живой?

— Вроде бы.

Свет пробежал по Бурдюкову, зафиксировался на лице, заставляя того жмуриться от проникающей под веки слепящей полосы.

— Вырубай его, — сказал первый голос.

Бурдюков ощутил движение воздуха, и левая сторона черепа вспыхнула резкой болью, после чего сделалось темно.

Кажется в беспамятстве он слышал, как решалась его судьба.

— В утиль? — спросил кто-то.

— А куда еще? — ответили спрашивающему.

— Ну, ПОБС вколоть…

Происходило это в действительности или являлось проделками умирающего, сумеречного сознания, Бурдюков не знал.

7-е октября

Три дня, что отсутствовал Серенький, Магда не находила себе места.

Нет, как обычно она готовила для многочисленной родни, улыбалась соседу и тестю, поддерживала разговор за столом и вместе со всеми смотрела вечерние выпуски. В выпусках ничего о Сереньком не было. Солнце опять грозило вспышкой, где-то в океане формировался ураган, в области выпал первый снег.

Сердце работало с перебоями.

Самое удивительное, что никто отсутствия Серенького старался не замечать. Все было хорошо, все словно забыли об исчезнувшем, появился даже новенький, которого старательно подкладывали Магде в кровать.

Только до Серенького ему было далеко. Лупоглазый, слюнявый, ни успокоить не мог, ни согреть.

Магда уже совсем собралась писать городским властям о пропаже мужа, как вечером услышала, как кто-то скребется в дверь. Опять же все это почему-то проигнорировали. Странные люди!

Она выбежала в прихожую, щелкнула замком, распахнула дверь.

Бурдюков стоял там, заросший, опухший, с темными кругами под глазами, какой-то то ли виноватый, то ли потерянный.

— Извините, — сказал, — я здесь живу?

— Серенький! — кинулась ему на шею Магда. — Здесь! Здесь! Конечно, здесь! Я так тебя ждала! Здесь!

Она целовала его в грязные щеки и сухой, колючий подбородок, а сама плакала от счастья.

— Серенький.

— Магда? — хрипло спросил Бурдюков, не узнавая.

— Она самая.

— Магда!

Бурдюков ожил, наконец-то обнял ее, даже немного перестарался, грубиян. С жаром впился губами в губы.

— М-м-м…

— Где же ты был, Серенький? — спросила Магда, выдохнув после долгого поцелуя.

— Не знаю, работал.

Бурдюков повлек ее в квартиру.

— Сверхурочные?

— Да-да.

Бурдюков сбросил куртку, освободился от обуви. Переступая через тела уже улегшихся ко сну, они направились в спальню.

— Молодо-зелено, — в темноте сказал, приподняв голову, отец.

В кровати пришлось оттеснить кого-то сопящего, сонно от них отмахнувшегося. Мерзавец лишь после пары тычков перекатился на край.

— Вот же люди, — прошептала Магда, расстегивая на муже рубашку.

— Люди — разные, — сказал Бурдюков, опрокидывая ее навзничь.

— Я недорасстегнула.

— Пускай.

Страсти в Бурдюкове было — на весь город с пригородами. Он любил Магду, порыкивая и переворачивая ее с боку на бок. Дышали шумно, скрипели кроватными пружинами, кого-то, конечно, в конце концов разбудили.

— Вы это…

Тень поднялась на фоне окна.

— Вы могли бы потише?

— Спи давай.

— Тут поспишь, — сказала тень и опала.

Магда рассмеялась.

— Это ты? — тихо спросил Бурдюков после. — Ты это точно ты?

— А кто еще, Серенький? — спросила Магда в мягкой, ленивой истоме.

— Светлана, — неуверенно произнес Бурдюков. — Ирина.

Сердится на него желания не было.

— Дурачок.

— Я то ли траванулся на работе, то ли еще что, — помолчав, сказал Бурдюков. — Не помню. Меня, кажется, и откачали-то не сразу.

— Господи!

Магда положила голову Бурдюкову на грудь. Он стал слепо гладить ее волосы. Пальцы касались едва-едва.

— Такой бред виделся.

— Какой?

— Ну, будто бы все вокруг не так, как мы себе представляем. Все другое, кривое. Голые стены. Родственники — не родственники, соседи — не соседи.

— А кто?

— Посторонние люди. Нет, даже не люди. Там…

Бурдюков умолк.

— Что?

— Там я не один был, — сказал Бурдюков задумчиво. — Какой-то Саня Перышкин и блондин. Вместе что ли лежали? Но это не важно, понимаешь? Мне сказали, что я бесполое существо. И все вокруг — бесполые существа. Автоматы. Манекены.

— Неужели?

Магда скользнула ладонью под одеяло.

— Ай, — сказал Бурдюков.

— Это что? — спросила Магда.

— Отпусти.

— У бесполого существа такого не водится, Серенький.

— Ай. Я же не говорю, что так и есть.

— Погоди, я все-таки проверю, — сказала Магда и нырнула под одеяло головой.

Сил сопротивляться ей не было. В этом, понял неожиданно Бурдюков, и состояло счастье.

Content

Силы сопротивления
Андрей Кокоулин