Макс Фрай

Тяжелый свет Куртейна. Зеленый. Том 1

©Макс Фрай, текст, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Любовь моя, цвет зеленый[1]

1. Зеленый немец

Состав и пропорции:

джин                             75 мл;

зеленый яблочный шнапс       25 мл;

лед.

Наполнить олд-фэшн бокал льдом, налить в него джин, затем яблочный шнапс.

Эдо

Шел домой; на этом месте можно начинать смеяться. Ну или плакать, это почти все равно. Но он не плакал и не смеялся, а просто шел, заткнув уши плеером, в котором играла эта, как ее, ну, чудо-трубачка, в последнее время очень ее полюбил, слушать мог бесконечно, но имя пока не запомнил, у него всегда была цепкая память на впечатления и скверная на имена. Эту трубу услышал в кафе на площади, не живьем, конечно, а в записи, спросил: «Кто такой прекрасный у нас появился?» – «Не «такой», а «такая», совсем молодая девчонка, круто играет, да?» – вот это запомнил, ну, что она девчонка. А имя сразу вылетело из головы. И на флешке файлы назывались просто «truba-1», «truba-2» и так далее, всего девять труб. Это, конечно, была отличная идея – специальная флешка с домашней музыкой, чтобы слушать ее на Другой Стороне. А здешнюю музыку, симметрии ради, слушал только на Этой; на самом деле, пока всего-то два раза чуть-чуть послушал: там он не мог находиться подолгу и никогда не оставался один. Но ладно, ладно, мало ли как оно сейчас получается, все еще впереди.

В общем, слушал волшебную эту трубу и шел в то место, которое теперь считалось домом, временным, других ему не светило, да и черт с ним, вот уж это точно не горе, какая разница, где хранить вещи, мыться и спать.

Шел и вдруг увидел через дорогу яркие желтые фонари, такие уютные и приветливые, что даже наяву ну их на хрен к чертям собачьим, хватит с меня. Невольно скривился и отвернулся, вернее, хотел отвернуться, но успел заметить какого-то мужика, нерешительно, как ему показалось, топтавшегося у двери, над которой сияли желтые фонари, понял, что тот вот-вот толкнет дверь и войдет, и окончательно потерял разум, то есть по-настоящему, деятельно рехнулся, а не просто подумал что-нибудь странное, бросился через дорогу, слава богу, пустую, время-то уже за полночь, но это он потом уже понял – что поздно и дорога пустая, и спасибо, что это так, а тогда просто перебежал на другую сторону улицы, метнулся к нерешительному мужику с криком: «Не ходи, не надо тебе туда!» – и только после того, как мужик, нелепо вздрогнув всем телом, словно оно было призрачным студнем, исчез, подумал: боже, что я творю? Зачем пристаю к незнакомым людям на улице? Это не сон, это явь, не Маяк, а просто декоративные желтые фонари над входом – не куда ты сейчас подумал, а в самый обычный бар, человек покурить вышел, его внутри наверняка ждет компания, или брошенное на табурете пальто.

Стоял, пытаясь если не успокоиться, то хотя бы выровнять дыхание, старательно думал простые разумные мысли, уже понимая, что от них никакого толку, потому что явь-то она, конечно, явь, и под желтыми фонарями действительно вывеска «Amy Wine» и… в общем, еще что-то там, в пепельнице у входа дымится только что выброшенный окурок, из-за чуть приоткрытой двери доносятся хмельные веселые голоса, но мужик-то куда подевался? Он же реально исчез, нелепо и неуклюже, колыхаясь и дергаясь, как призрак из старого кинофильма, прямо у меня на глазах.

Долго еще топтался у входа в бар, не то чтобы даже всерьез рассчитывая понять, скорее, выбирая, что теперь обо всем этом думать, с какой версией будет проще ужиться, а с какой интереснее жить. То есть, ему самому казалось, что стоял там долго, целую вечность, а на самом деле секунд, наверное, двадцать. Наконец сказал себе: ладно, чего это я в самом деле, исчез и исчез, его личное дело, подумаешь, здесь у нас еще не такое бывает.

– Вот-вот. На себя посмотрели бы всего полчаса назад, когда под мостом возникли из полного ни хрена с такой наглой рожей, как будто так и положено, – это уже был не внутренний голос, а внешний, горячий щекотный шепот, словно кто-то невидимый даже не в ухо, а куда-то за шиворот это ему говорил.

Впрочем, почему «кто-то»? Ясно же кто. Знаем мы этого невидимого по имени, по всем двум дурацким его именам. Жители города Вильнюса одержимы абсурдной галлюцинацией в пижамных штанах. Ну, правда, не все подряд одержимы, а только некоторые избранные счастливчики; на самом деле, сарказм неуместен, действительно же счастливчики, просто по достоинству оценить это трудное счастье не всегда хватает душевных сил.

Ответил вслух, потому что с этой галлюцинацией иначе не договоришься, влом ей чужие мысли читать.

– Я уже сто раз вас просил человеческим голосом: являйтесь мне, когда захотите, только, пожалуйста, весь, целиком. Без мистических озарений и таинственных ангельских голосов. Какая из меня, в задницу, Жанна д’Арк.

– Ну такая, не очень, – легко согласился горячий шепот. – Хотя войско тоже запросто соберете, когда припечет. Я сейчас, если что, не нарочно морочу вам голову. Просто сплю, и мне снится, как встретился с вами на улице. А что при этом никак не выгляжу – просто техническая накладка. Во сне иногда бывает и так. Вы сами-то всегда во сне свое поведение контролируете? Вот и я нет.

Крыть было нечем. «Да и незачем крыть, – думал Эдо, сворачивая на улицу Пилимо. – Все равно свое черное дело этот негодяй уже сделал: окончательно сбил меня с толку. И настроение зачем-то без спросу поднял».

Эдгар

Проснулся в холодном поту, сердце так колотилось, словно убегал от погони и пробежал, как минимум, километра три. Янина тоже подскочила, испуганно спросила:

– Ты что, все-таки уснул? И все забыл?

Ответил, мотая головой, как будто только что вынырнул из моря и в уши попала вода:

– Да вроде бы не забыл.

Впрочем, без особой уверенности. Встал, подошел к окну. Подумал: жалко, отсюда Маяк не виден. Ладно, по крайней мере, я помню, что он вообще должен быть.

– У тебя все записано, – сказала Янина. – Ты сказал, если что, надо просто дать тебе ту тетрадь.

Кивнул, не оборачиваясь:

– Я без тетради помню. Все в порядке. Спасибо, Нинка. Ты лучше всех в мире. Прости, что разбудил. Трудно тебе со мной.

– Без тебя труднее, – отозвалась она. – Плавали, знаем. Не парься. Подумаешь, великое горе – разбудил.

Пока Янина говорила, окончательно пришел в себя. Нормально все. Память на месте, вообще все на месте, включая меня самого; собственно, начиная с меня. Ну правильно, так и должно быть, я же не уснул толком, только начал дремать. И не успел войти в ту дверь с желтыми фонарями. Даже за ручку не взялся. Спасибо тому чуваку. Интересно, кто он? Тоже сотрудник Граничной полиции Другой Стороны? Или кто-то из наших? Новенький? Старых-то я вроде всех в лицо знаю. Ладно, неважно. Кем бы он ни был, спасибо ему.

Отлип наконец от окна, подошел к постели, сел рядом с Яниной. Сказал:

– Как же все-таки круто, что ты есть на свете и живешь одновременно со мной. Правда, на Другой Стороне, ну и черт с ней, главное – ты есть. Не понимаю, за что мне такое счастье. И не пойму. И не хочу понимать. Давай-ка я тебя спать уложу и пойду, а то совсем расклеился. Глаза сами закрываются. По заднице бы им за такие дела.

– Ну это вообще нормально, что в начале второго ночи глаза слипаются, – вздохнула Янина. – Ты когда еще только пришел, уже было видно, что сильно устал.

– Устал, – согласился он. – Больше в одиночку в Элливаль не поеду, надо будет найти напарника, чтобы хотя бы половину пути не рулить, а спать. Сам понимал, что сперва надо выспаться, а потом уже все остальное. Но я тебя почти неделю не видел. Не мог сразу не прибежать.

– Я даже не буду говорить, что это ты зря, – улыбнулась Янина. – Хотя, по уму, все-таки зря.

– Ничего, – сказал он. – Сейчас пойду домой и продрыхну, наверное, сутки. А потом сразу опять к тебе. Я не зря в Элливаль съездил, отлично там заработал. Теперь долго можно никуда не мотаться, а просто спокойно жить… Тебе, кстати, когда платить за квартиру?

– Через неделю, не раньше, – отмахнулась Янина. – Пока ждет.

– Все равно лучше прямо сейчас деньги оставлю, – сказал он, поднимаясь. – А то я нас знаю, забудем потом.

Вышел в коридор, где висела его одежда, достал конверт из внутреннего кармана плаща, вернулся, положил его в шкаф на верхнюю полку. Спросил:

– Видела, куда засунул? Не забудешь?

– Не забуду, – пообещала Янина. – Кстати, слушай, давно хотела спросить: а где ты вообще деньги берешь?

– А то ты не знаешь. Сама же постоянно ржешь, что связалась с контрабандистом. И жалеешь, что никому нельзя рассказать.

– Я имею в виду, наши деньги. У вас там что, есть пункт обмена валют?

Пожал плечами:

– Ну естественно. И не один. Три банка официально меняют; о частных конторах уже и не говорю. У банков курс совершенно грабительский, а у частников иногда попадаются фальшивки, но я тут детектор купил, чтобы проверять, и теперь меняю по нормальному курсу. В общем, налажено у нас это дело. Когда чуть ли не треть населения время от времени мотается на Другую Сторону, без обмена валюты не обойтись.

– Смешно, – улыбнулась Янина. – Не знаю почему, но очень смешно. Пункты обмена нашей валюты в другом измерении! Это… ну, как пункт приема земной стеклотары где-нибудь на Альфе Центавра, для летавших к нам на выходные инопланетян.

– А кстати, пунктов приема стеклотары Другой Стороны у нас до сих пор нет, – сказал Эдгар. – Просто оказалось, никому это не надо. Выпивку отсюда многие носят, но бутылки не выбрасывают, оставляют на память. А лишние на барахолке продают; будешь смеяться, народ разбирает. В каждом доме хотя бы пара таких сувениров есть… Ты ложись давай. Тебе же завтра на работу в какую-то страшную рань. Вот так, молодец. За это я расскажу тебе сказку. Только если можно, не про обмен валюты, про это я ничего интересного не сочиню. О чем хочешь послушать?

– Про Элливаль расскажи, – попросила Янина, вытягиваясь под одеялом и закрывая глаза. – А то я пока знаю только, что там можно продать здешние сигареты вчетверо дороже, чем в вашем потустороннем Вильнюсе. Потому что далеко от границы и дефицит.

– На самом деле, Элливаль тоже Граничный город. Но граница там закрыта наглухо, причем не по какому-нибудь указу полиции, а сама по себе. Никто ее не караулит, просто из Элливаля невозможно пройти на Другую Сторону. Зато можно на нее посмотреть. Не из любого места, только из некоторых точек, но все горожане эти точки, конечно, знают наперечет и ходят любоваться видами Другой Стороны. У нас такого нет, кстати, сколько ни смотри, ничего интересного не увидишь, пока сам на Другую Сторону не придешь. А в Элливале – сиди себе и смотри на здоровье. Зато пройти, хоть убейся, нельзя. Почему так, никто точно не знает, но скорее всего, из-за мертвецов. На самом деле, сами элливальцы в этом уверены, хотя нет никаких доказательств. Ну, доказательств в подобных вопросах обычно и не бывает. Граница дело такое, темное. Ничего о ней невозможно понять человеческим умом.

Говорил таким специальным убаюкивающим шепотом, каким бабка когда-то рассказывала ему сказки на ночь – ни разу не смог дослушать ее до конца. Гладил Янину по голове, очень осторожно, едва касаясь волос, чтобы ласка не мешала ей засыпать. Любил ее очень. Сам не понимал, как так получилось. У многих случаются романы на Другой Стороне, но редко затягиваются надолго, все-таки мы слишком разные. Поначалу это как раз больше всего привлекает, но потом начинает действовать на нервы: люди здесь слишком тяжелые, осторожные, расчетливые и унылые, на то и Другая Сторона. «Но Нинка совсем не такая. Ну или я уже сам не такой, как нормальные люди, стал не таким, все-таки восемь лет прожил здесь настоящим человеком Другой Стороны, без памяти, даже без смутного понимания, кто я на самом деле. Ладно, неважно. Просто люблю ее очень, и все, – думал Эдгар. – И, положа руку на сердце, постоянно мотаться туда-сюда через границу – не самая высокая плата за то, что мы вообще хоть каким-нибудь образом друг у друга есть».

– Из-за каких мертвецов? – сквозь сон пробормотала Янина. – Это же самое интересное, а ты вдруг замолчал.

– А спать кто будет? – спросил Эдгар строгим уютным голосом своей бабушки. И сам рассмеялся от неожиданности, что так получилось. А Нинка сонно пробормотала:

– Я-а-а-а.

– Элливаль удивительный город, других таких нет, – продолжил Эдгар. – В Элливале мертвые не исчезают бесследно, как у нас и вообще везде, а становятся призраками и навсегда остаются среди живых. Почему так вышло, точно никто не знает, но, скорее всего, тамошние жрецы в старину чего-то не того намутили. Говорят, очень крутые были жрецы в те времена, которые теперь называются Эпохой Исчезающих Империй. Может, у кого-то из них зазноба молодой умерла, а может, для себя старались, сами не хотели навсегда исчезать. Сперва жители Элливаля были рады, что так получилось: даже если кто-то из близких умер, все равно можно хоть ежедневно встречаться и разговаривать. Со временем они научились обнимать своих мертвых, ну или мертвые сами придумали, как обнимать живых, а в барах стали подавать специальные благовония с запахами крепких напитков, способные радовать мертвых и даже их опьянять. Но число умерших со временем множилось, призраков в городе стало гораздо больше, чем живых, и теперь они там, можно сказать, за главных. Вроде бы ведут себя деликатно, стараются живым не мешать, селятся на окраинах, но все равно чувствуется, что Элливаль принадлежит своим мертвецам. Там такая, знаешь, совершенно особая атмосфера. Что-то вроде глубокой меланхолии; ладно, «меланхолия» это просто более-менее подходящее слово, на самом деле, не с чем сравнить. Не всем эта атмосфера нравится. То есть самим элливальцам нормально, они привыкли, а приезжим там нелегко. Я сам подолгу там не выдерживаю, три дня – мой потолок, а лучше вообще сдать товар и сразу уехать, даже не ночевать. Хотя некоторые наши, наоборот, прикипают сердцем и остаются там жить навсегда. Я троих таких знаю; собственно, один – старый друг, мой напарник, без него я бы этот бизнес не потянул… Ага, ты уже уснула. Вот и хорошо. Спи, моя маленькая. А я завтра приду, доскажу, – это он говорил почти беззвучно, медленно, чтобы не потревожить уснувшую Нинку, поднимаясь и отступая на цыпочках в направлении коридора.

Не разбудил.

Уже в подъезде вызвал такси до моста Короля Миндаугаса. На самом деле, идти тут совсем немного, максимум полчаса, но устал, как собака. Ну и, чего там, приятно лишний раз поддержать репутацию единственного в своем роде нахала, который ездит на свет Маяка в такси. Конечно, гораздо круче было бы возвращаться домой вообще без всякого Маяка, раньше иногда получалось, но после того, как застрял здесь на восемь лет, разучился. А может быть, дело не в том, кто где на какой срок застрял, а просто от Нинки уходить неохота. Все дело в желании, в том, чего хочешь на самом деле, а не поставил себе задачей. А желания, в отличие от поступков, штука неуправляемая.

То-то и оно.

Попросил водителя остановить на углу набережной, вышел, дождался, пока такси уедет, и неторопливо пошел к зданию, ослепительно сияющему ультрамариновыми огнями. Когда шел к Маяку первый раз после долгого перерыва, восемь лет прожив на Другой Стороне, чуть не сдох, так было тошно от этого синего света. А сейчас привык, ничего.

Вручил Тони Куртейну пачку вишневого табака – тот его однажды где-то попробовал и теперь ничего другого курить не желает, всех просит с Другой Стороны ему вишневый табак приносить. На благодарность привычно ответил: «Это тебе спасибо», – и почти бегом выскочил на улицу. Теперь домой. Спать. Наконец-то спать!

Ни о чем кроме сна думать не мог, но не лег. Открыл окно, уселся на подоконник, закурил и все-таки набрал номер Альгирдаса. Не стоит откладывать. Граничной Полиции надо такое знать.

Рассказал, как было: впервые за все это время нечаянно задремал на Другой Стороне и сразу увидел чертовы желтые фонари над дверью бара на улице Басанавичюс, возле мальчишки с калошей[2]; наяву там, кстати, действительно есть какая-то забегаловка, не помню, как называется, внутри ни разу не был, но мимо часто ходил. И про чувака, который прибежал с криком: «Не заходи, не надо!» – и разбудил. Что за чувак? Да черт его разберет, я толком не разглядел, может, из тамошней Граничной полиции? Нет, на смотрителя Маяка совсем не похож, что я, Тони Куртейна не знаю? Он здоровенный и белобрысый, такое и в темноте видно. Не смеши.

– Спасибо, – сказал Альгирдас, когда Эдгар закончил рассказывать. И, помолчав, добавил: – Понимаю, что нет смысла соваться к тебе с советами, все равно никого не слушаешь… Ладно, на твоем месте я бы и сам никого не слушал. Но ты бы хоть усталым туда не ходил.

Ответил:

– Да знаю, что дурака свалял. Но слушай. Я Нинку неделю не видел. Уезжал…

На этом месте осекся, потому что Альгирдас, как ни крути, полицейский. А он – контрабандист. Понятно, что Граничная полиция смотрит на это сквозь пальцы, им лишь бы люди не пропадали на Другой Стороне навсегда. Только потому, собственно, и ввели когда-то штрафы за контрабанду, что из-за нее куча неопытных любителей приключений влипает в неприятности. Но с меня-то что взять, пропащая душа.

А все равно рассказывать полицейскому, что ездил в Элливаль сбывать контрабандный товар, как-то – ну, предположим, неделикатно. Словно сам на себя настучал.

– Да что с тебя взять, – вздохнул Альгирдас, словно прочитал его мысли. – А то я не знаю, куда ты уезжал и по каким делам. Мне-то что, баба с возу, кобыле легче. Пока ты сбываешь товар в Элливале, ты не моя забота, а Граничной полиции Элливаля. Которой там все равно нет.

– Это они молодцы, – согласился Эдгар. – Зря городской бюджет не транжирят. Зачем им Граничная полиция? За покойниками следить? Я слышал, тамошние мертвецы на Другую Сторону шастают – только в путь. Но сигарет на продажу не носят. Такой уж они непрактичный народ.

– Зато ты практичный, – усмехнулся Альгирдас. – А помнишь, как хвастался, что стал богачом, и пальцем о палец теперь не ударишь? Слушать было смешно.

– Да я бы и не ударил, – ответил Эдгар. – Бездельником быть хорошо. Я бы, честно говоря, сейчас с удовольствием поучился чему-нибудь по-настоящему интересному. Например, резать по дереву. И заодно еще парочку языков.

– Ну так кто тебе не дает? – удивился Альгирдас. – Хочешь сказать, деньги уже закончились? Ты же не кутила. И не игрок.

Эдгар не собирался ему рассказывать. И вообще никому. Просто был сонный. И очень счастливый, что так удачно спасся от желтых огней. И размякший, как всегда после свиданий с Нинкой. Поэтому брякнул прежде, чем прикусил язык:

– Так я же дом покупаю. Двухэтажный с садом, на Белой улице. Три четверти сразу внес, а остальное надо заработать, и чем скорее, тем лучше. Просто чтобы закрыть вопрос.

– Зачем тебе такой здоровенный дом? – удивился Альгирдас. И тут же спохватился: – Извини, если лезу не в свое дело. Просто дом для большой семьи, а ты…

– А я один, – согласился Эдгар. – Но на самом-то деле совсем не один.

– Ты рехнулся? – прямо спросил Альгирдас.

Довольно обидный вопрос, если задавать его таким резким тоном. Но в устах человека, которому ты должен примерно полторы жизни за то, что он когда-то помог тебе, беспамятному и перепуганному балбесу, выбраться с Другой Стороны, вполне нормально звучит.

– Я помню про Первое Правило, – сказал ему Эдгар. – И нарушать его не собираюсь. Я себе не враг – любимую жену тащить сюда хитростью и в Незваную Тень превращать. Просто я, понимаешь, дураком уродился. И верю в чудеса.

2. Зеленый фонарь

Состав и пропорции:

дынный ликер         50 мл;

апельсиновый сок     50 мл;

содовая                 50 мл.

Положить в стакан хайбол кубики льда, налить все ингредиенты.

Тони Куртейн

Проснулся, как от удара, бросился вниз, кутаясь на бегу в банный халат, хорошо, что под рукой оказался, никто в целом мире, на обеих его сторонах не нагрешил на внезапную встречу с голым смотрителем Маяка, – это он уже потом, задним числом подумал и посмеялся. А тогда было не до того.

В холле, ясное дело, дверь нараспашку – не та, через которую можно выйти на улицу, впустить, или проводить гостей, а другая, обычно невидимая, она появляется только когда возвращается кто-то с Другой Стороны; ну, Тони и не сомневался. С чего бы еще ему, едва задремав, вскакивать в начале шестого утра, когда все вокруг окутано предрассветным осенним туманом, синим, словно в него пролили банку школьных чернил.

На пороге лежал человек; слава богу, не просто лежал, а ворочался, пытаясь подняться хотя бы на четвереньки – значит, все с ним в порядке, нормально, сейчас прочухается. Всех, кто слишком долго был на Другой Стороне, поначалу мутит от света Маяка, некоторые даже теряют сознание, к счастью, уже на пороге, успев открыть дверь и войти. И этот красавец успел. Кто он? Я многих в городе знаю, но этого вроде бы…

– Тони Куртейн, – хриплым шепотом, прозвучавшим в предрассветной тишине громко, как колокольный набат, сказал лежащий на полу человек и сразу привстал, сперва на одно колено, потом подтянул другое, словно имя смотрителя Маяка было чудесным заклинанием, возвращающим силы; на самом деле, конечно же, нет.

Тони его подхватил, помог подняться, доволок до ближайшего кресла и только тогда наконец узнал. Здорово изменился, конечно. Другая Сторона всех меняет. И годы тоже меняют. А Бешеный Алекс сгинул лет пятнадцать назад.

– Тебе рому налить? – спросил Тони Куртейн. – У меня обычно есть хоть какой-то выбор, но последний коньяк с другом вечером выдули. Остался только ром.

– Да какая, к чертям собачьим, разница, – ответил Алекс. Но тут же добавил: – Спасибо тебе. Давай.

Выпил залпом; впрочем, сколько там было, четверть стакана, крепкий ром для того, кто только что пришел с Другой Стороны на свет Маяка, почти все равно что вода. Сказал на выдохе:

– Звони полицейским. Я же, получается, пришел им сдаваться. Только что вспомнил, что сбежал на Другую Сторону после того, как Черного Марюса убил.

– Помню эту историю, – кивнул Тони Куртейн, подливая ему еще рома; сам он сейчас спросонок даже смотреть на бутылку не мог. – Ты учти, можно не врать. Все знают, что Марюса убила Марьяна. Сперва действительно на тебя подумали – убил, сбежал на Другую Сторону, все сходится – но Марьяна сама пришла в полицию и призналась, когда узнала, что ты пересек городскую черту на Другой Стороне. На нее смотреть было страшно, так по тебе рыдала…

– Кккак пппризналась? – дрогнувшим голосом спросил Алекс. И, вероятно, заподозрив подвох, поспешно добавил: – За каким хером Марьянка призналась в убийстве? Это же не она!

– Да ну тебя в пень, – отмахнулся Тони Куртейн. – Мне-то зачем голову морочить? Полицейским, если хочешь, морочь, а меня эти ваши дела вообще не касаются. Но я слышал, против Марьяны сыграло не только ее признание, там куча других доказательств, улик, или как это правильно называется, была…

Стакан выпал из рук его гостя, но не разбился, а покатился к стене. Зато Алекс сам чуть не разлетелся на осколки, по крайней мере, со стороны это так выглядело, что Тони Куртейн почти всерьез приготовился собирать его по полу и складывать заново, как пазл.

– Если что, суд решил, это была самооборона, – сказал Тони Куртейн. – Потому что на самом деле именно она и была. Так что твоя Марьяна ни дня не просидела в тюрьме. Слышал, она пару раз пыталась подкупить контрабандистов, чтобы провели ее на Другую Сторону, сама-то она не умеет. Но вбила себе в голову, что если туда попадет, с памятью, или без памяти, а все равно как-нибудь отыщет тебя. Однако ничего у нее из этой затеи не вышло. То ли никто не захотел брать грех на душу, то ли она даже с помощником не прошла. Теперь в баре «Злой злодей» здесь, на углу работает. Я дружу с ее сменщицей Иолантой, поэтому кое-что о Марьяне знаю. Живет, если что, одна.

И отвернулся, потому что он, конечно, много на своем веку повидал, даже со своим двойником на Другой Стороне как-то раз сидел за одним столом, а это дело совершенно немыслимое. Но смотреть, как плачет Бешеный Алекс, бывший начальник портовой охраны, от взгляда которого мгновенно трезвел любой перепивший матрос, все равно перебор.

– А я-то, дурак, сбежал, не разобравшись, ничего даже слушать не стал, – наконец сказал тот. – Решил, если уж моя Марьянка не просто хахаля завела, а так крепко влюбилась, что убила его от ревности, нечего мне больше здесь делать. Подержался за рукоятку ножа, чтобы отпечатки оставить, и сбежал. Чтобы спасти ее от тюрьмы и никогда больше не видеть. И забыть навсегда. А оно, получается, совсем не так было. А как?

– Знаешь, давай я действительно позвоню в полицию, – предложил Тони Куртейн. – Все равно ты им нужен для разных формальностей, чтобы дело официально закрыть. Заодно расскажут тебе все подробности, а не городские сплетни, как я.

– Вот прямо среди ночи придут и расскажут? – опешил Алекс.

– А почему нет? В полиции круглые сутки дежурные есть. Не представляешь, как они обрадуются – первыми такую новость узнать! Ты вообще привыкай к мысли, что теперь тебе все будут рады. Чего доброго, на улицах станут останавливать, поздравлять с возвращением. Ну, тут ничего не поделаешь, придется терпеть. Когда человек, сгинувший на Другой Стороне, вернулся домой, это радость для всех.

– Ладно, – кивнул Алекс. – Тогда звони, пусть радуются. Может, и я за компанию наконец-то обрадуюсь. А то пока только умом понимаю, что все не настолько ужасно, как мне казалось. Может быть даже почти хорошо.

Ханна-Лора

– Ну ничего себе дела! – говорит Ханна-Лора. И с удовольствием повторяет: – Ну и дела!

Начальница Граничной полиции выглядит сейчас совсем не начальственно, даже по сравнению с ее обычным демонстративно неначальственным видом. Сразу видно, что вскакивать в такую рань не привыкла. И серый брючный костюм под тонким плащом подозрительно напоминает пижаму. Можно спорить, что это и есть она.

Тони Куртейн, хмурый от недосыпа, как небо перед зимней грозой, ставит на стол кофейник, старый, с облупившимся боком. Сколько пытался варить кофе в нормальной посуде, даже собрал небольшую коллекцию медных турок с Другой Стороны, но по-настоящему вкусно почему-то получается только в нем.

– О! Я же принесла круассаны, – хлопает себя по лбу Ханна-Лора. И достает из сумки бумажный пакет. – Еще теплые, по дороге купила. Шла к тебе мимо пекарни Тима, а он уже открылся как раз… Теперь ты не так сильно меня ненавидишь?

– А я тебя ненавижу? – удивляется Тони Куртейн.

– Ну, по идее, должен. За то, что так рано пришла.

– А-а-а-а, – не то вздыхает, не то просто зевает он. – Да нет, нормально. Чего откладывать. Я бы сам до вечера не уснул. Такое событие! С прошлого года никто из сгинувших на Другой Стороне домой не возвращался. Я уже начал думать, что-то снова пошло не так. И тут вдруг целый Бешеный Алекс пришел! Со своей любовью, ревностью, смертью и внезапно вполне счастливым концом, ну или наоборот, началом, это как посмотреть. Настоящая театральная драма в стиле Восьмой Империи… или все-таки Девятой? Я в литературных традициях не силен.

– Да обеих сразу, – улыбается Ханна-Лора. – Благо большой разницы нет… Алекс – дааа! Это он нам шикарный подарок сделал, конечно. Пятнадцать с лишним лет пропадал, а все равно вернулся. Такой молодец!

– Восьмой, – говорит Тони Куртейн. – Если считать Эдо, который только наполовину вернулся. И пришел не на свет Маяка.

– Восьмой, – повторяет за ним Ханна-Лора. Загибает пальцы, как школьница: – Блетти Блис, Аура, Вера, Беата, Квитни, Ванна-Белл. Ну и Эдо, конечно. Поди такого не посчитай! Чего доброго, узнает, рассердится и сам нас не посчитает. А потом догонит и еще раз не посчитает. И будем мы с тобой как дураки дважды непосчитанными сидеть!

Говорит и сама же смеется, и Тони Куртейн почти поневоле тоже расплывается в улыбке – не потому, что шутка хороша, просто такой уж человек Эдо, заговори о нем, и настроение как-то само поднимается, что при этом ни обсуждай.

– И вот Бешеный Алекс тоже вернулся, – отсмеявшись, заключает Ханна-Лора. – Лишь бы, конечно, теперь Марьяна его на радостях не прирезала за то, что тогда сбежал. Как любительница театральных постановок, я даже не то чтобы возражаю. Но по-человечески всех было бы жалко, сердце-то у меня есть.

– Шутки у тебя, – укоризненно говорит Тони Куртейн. – Вообще не смешно. Это же Алекс! Чтобы такого прирезать, ей целую банду придется нанять. Да и то не факт, что найдутся желающие. Нет уж, придется бедняжке просто мирно от счастья рыдать.

– Считай, я тоже рыдаю от счастья. Глупые шутки у меня вместо слез. Бешеный Алекс с Другой Стороны вернулся, ну надо же, а!

– А ты тоже думала, что теперь, когда Эдо нашелся, свет Маяка потускнеет и больше никому из сгинувших не поможет? – спрашивает Тони Куртейн.

В другой ситуации он, пожалуй, не стал бы так формулировать. Но спросонок ему свойственна угрюмая прямота.

Ханна-Лора укоризненно качает головой.

– Зачем думать всякую ерунду, когда можно сходить посмотреть, или просто спросить? Коллеги с Другой Стороны говорят: твой Маяк горит даже ярче, чем год назад. В иные ночи глазам больно делается на этот ужас смотреть. Его свет даже местные видят – не все подряд и не каждый день, но многие уже видели, факт. А наши контрабандисты иногда возвращаются без товара, жалуются: ничего не успели купить, просто нервы не выдержали твоего сияния, все бросили, развернулись и побежали домой…

– Это да, – невольно улыбается Тони Куртейн. – У меня тут недавно Милый Мантас скандалил, что Маяк стал слишком ярко светить, невозможно работать на Другой Стороне, отвлекает. Я ему посоветовал витамины от нервов попить.

– А еще лучше, сменить профессию, – подхватывает Ханна-Лора. – Благо пока несложно, молодой же совсем мужик… Вот видишь, что с людьми от твоего света творится! А ты говоришь.

– Ну все-таки после Эдо никто из сгинувших до сегодняшнего дня не объявлялся. Почти целый год с тех пор прошел, и все это время на свет Маяка приходили только те, кто город не покидал.

– Это как раз легко объяснимо. Во-первых, сгинувших вообще, слава богу, очень мало. В моем списке было девятнадцать человек. Значит, теперь осталось всего одиннадцать. Во-вторых, не факт, что все они до сих пор живы – надеюсь, что все-таки да, но люди, в принципе, не бессмертны. Тем более, на Другой Стороне, где медицина, прямо скажем, не очень, а человеческая жизнь пока далеко не везде в цене. Но даже если все живы-здоровы, черт их знает, где они поселились. Может, вообще на других континентах, а туда еще поди досвети…

– Так Алекс же из Нью-Йорка приехал! – оживляется Тони Куртейн. – Тебе еще не рассказали? Это самое удивительное в его истории! Прикинь, он в Нью-Йорке, на другом континенте, за океаном однажды увидел мой синий свет. Чуть не рехнулся от необъяснимой тоски по неизвестно чему, дождался отпуска и как миленький подорвался в Вильнюс, якобы навестить могилу родителей. Вымышленных родителей, которых у него никогда не было. Хотя могилу, говорит, все-таки разыскал, причем не где-нибудь, а на Бернардинском кладбище, где давным-давно не хоронят. Притом что его настоящая мать до сих пор жива и здорова… У меня, знаешь, иногда волосы дыбом от всех этих историй с фальшивой памятью о себе и прилагающимися к ней настоящими, весомыми, оснащенными тысячами свидетельств судьбами на Другой Стороне. Ум за разум заходит, в голову не помещается, какие там творятся дела!

– Да и в мою не то чтобы помещается, – задумчиво говорит Ханна-Лора. – Удивительное все-таки это место – наша Другая Сторона, где в чудеса почти никто не верит, хотя кроме них ничего толком нет… Ладно. Главное, Алекс вернулся. Да еще, оказывается, из-за океана. Тем лучше. Тем больше шансов у остальных.

– Если бы еще желтый свет Маяка никому не снился, – вздыхает Тони Куртейн. Он морщится, как от боли; впрочем, почему «как от боли». Боль от невидимой раны может быть настоящей. Иногда такой настоящей, что, считай, только она у тебя и есть.

– Ладно тебе. – Ханна-Лора встает, кладет на его плечо маленькую горячую руку. – Свет Маяка таков, каков есть, спасительный наяву, гибельный в сновидениях. Не ты его таким придумал. Не ты этого захотел. Ты и так делаешь гораздо больше, чем можно сделать. Такими кошмарами окружил этот желтый свет, что только конченый псих вроде уважаемого профессора Ланга мог от них отмахнуться. Но кстати, он сам говорит это потому, что ты ему в детстве страшные сказки рассказывал. И у него постепенно выработался иммунитет.

Тони Куртейн все еще морщится, но одновременно смеется. Потому что шутка и правда хорошая. Ну и, как уже было сказано, Эдо такой человек, что от разговоров о нем само собой поднимается настроение. Даже если по сути это совсем невеселые разговоры – как, например, сейчас.

– Все равно я бы дорого дал, чтобы этот проклятый желтый свет Маяка перестал сниться нашим людям на Другой Стороне, заманивать их в ловушку, навсегда, безвозвратно лишать настоящей судьбы, – наконец говорит он. – Умер бы ради этого, честное слово! Если бы точно знал, что поможет… Да не смотри ты на меня зверем, я и сам знаю, что ни черта оно не поможет. А ровно наоборот.

– Так-то лучше, – вздыхает Ханна-Лора. – Но на будущее учти, я девушка нервная, темпераментная. В следующий раз за такие разговоры я тебя, ну вот честное слово, просто отколочу!

– Имеешь полное право, – соглашается Тони Куртейн. И помолчав, добавляет: – Извини, что такую мрачную ерунду говорю. Жизнь прекрасна, совсем дураком надо быть, чтобы умирать. Просто трудно жить, никогда не зная, что сейчас несет людям мой свет – спасение, или погибель? Ну или наоборот, точно зная, что одновременно и то, и то. Эдо счастливчик, за него духи-хранители Другой Стороны кулаки держали и, как я понимаю, безбожно ему подыгрывали, нарушая все правила и законы природы. Вряд ли еще кому-то так повезет.

– Ну, мои люди, сам знаешь, тоже не сидят, сложа руки, – укоризненно говорит Ханна-Лора. – Будь спокоен, никто из наших, уснувших на Другой Стороне в пределах Граничного города на желтый свет Маяка во сне не пройдет.

– То-то и оно, что в пределах Граничного города. А одиннадцать человек пока живут – и спят! – в других городах, где нет твоих патрулей. И заранее ясно, что они не последние. Рано или поздно в твоем списке появятся новые имена.

– Ну так на то и свобода воли, чтобы человек мог сотворить со своей жизнью все, что захочет, – пожимает плечами Ханна-Лора. – В том числе, сгинуть с концами на Другой Стороне, выехав за пределы граничного города. Мы, конечно, будем останавливать всех, кого сможем поймать. И отговаривать. И, если понадобится, временно высылать. В этом году троих уже, кстати, сцапали. Двух не в меру романтичных девчонок и одного старика, который с какого-то перепугу решил, будто на Другой Стороне сможет снова стать молодым, хотя до сих пор ничего подобного не случалось, возраст человека остается прежним, даже когда переписывается судьба. И имя почему-то тоже остается прежним – вот это, кстати, для меня особенно удивительно. Казалось бы, подумаешь, великое дело – имя, доставшееся тебе в силу стечения обстоятельств и родительской воли, можно сказать, наугад. Но почему-то на Другой Стороне оно остается таким, каким было дома… Ладно, неважно. Не до парадоксов Другой Стороны мне сейчас. Я на самом деле только и хотела сказать, что ты лучший из смотрителей Маяка за всю историю его существования. Совершенно невозможные вещи делаешь. Не знаю, что будет дальше, но восемь безнадежно сгинувших ты уже спас. И несколько сотен сгинувших не совсем безнадежно. И еще паре десятков тысяч даже шанса сгинуть не оставил. И это неотменяемо. Не изводись, пожалуйста. Не грызи себя.

Я

Я сплю, и мне снится – на этом месте самое время самоиронично заметить: «история всей моей жизни», – но все-таки нет. Во-первых, не всей, а только части, а во-вторых, даже то, что у меня теперь вместо жизни, далеко не всегда похоже на сновидение. И сам я регулярно вполне себе наяву проявляюсь, а не только снюсь всем подряд.

Но вот прямо сейчас я сплю, и мне снится один из моих самых любимых снов, в котором я снова художник; по большому счету, я и есть художник, мы бывшими не бываем, но формально все же не совсем он, формально я сейчас – неизвестно что не пойми откуда, не факт, что вообще существующее и вряд ли имеющее правильное название хоть в одном человеческом языке.

Я сплю, и мне снится, что я выкладываю мозаику. Такое, кстати, действительно было, я имею в виду, в моей настоящей жизни, в очень давние, так и тянет сказать, что древние времена: внезапно увлекся мозаикой, забросил все остальные дела, почти полгода с утра до ночи складывал разноцветные кусочки смальты, керамической плитки, крашеной гальки, обкатанного водой бутылочного стекла, все вперемешку, в причудливые спирали, полосы, пятна, в перерывах покрывал черной эмалью осколки битой посуды и черепицы, все потом шло в работу, мне тогда постоянно мучительно не хватало тьмы, как Нёхиси ее не хватает летом, в июне, когда ночи так коротки, что их, считай, почти вовсе нет.

Я сплю, и мне снится, что я – начинающий юный художник, неопытный, неумелый, зато наглый и страстный, каким, собственно, был всегда, но одновременно и нынешний я, поэтому когда мне не хватает тьмы, я просто беру ее из какой-нибудь будущей зимней ночи, например, со второго на третье декабря, никто не заметит, что она чуть короче положенного, а заметит, так не заплачет – никто, кроме разве что Нёхиси, но он не станет сердиться, знает, что мне для дела, не просто так.

Я сплю, и мне снится, что когда в моей мозаике не хватает света, я беру сияющие фонари, наугад, откуда придется, какой подвернется под руку, и одновременно совершенно по-человечески думаю: так вот почему в городе иногда попадаются темные, словно до изобретения электричества переулки и дворы! Вот, оказывается, что порой происходит с нашими уличными фонарями, вот по чьей милости они среди ночи гаснут, а горожане привычно думают, мэрия виновата, или кто там у нас нынче ответственный за фонари. Но тут ничего не поделаешь: я художник, мне надо, на все остальное в такие моменты плевать.

Я сплю, и мне снится, что я упахался, как ненормальный, до темноты в глазах, но при этом не особо доволен результатом. На первый взгляд, мозаика вполне ничего получилась, композиция, форма, цвет и прочая ерунда на месте, но не хватает чего-то самого главного, ради чего я брался за эту работу, если не вовсе рождался на свет. Смысла? Масштаба? Чуда? Да, точно, чуда. Мне всегда мучительно не хватает чуда, даже когда кроме него больше ничего уже нет.

Я сплю, и мне снится, что я смотрю на свою мозаику с расстояния не то нескольких шагов, не то многих дней пути. И наконец понимаю, что все это время складывал не просто абстрактную композицию, а город, каким он видится с высоты. Наш ночной сентябрьский город, темный, сияющий фонарями, окутанный сразу двумя туманами – стекающим вниз по холмам и поднимающимся вверх от реки. Ясно теперь, почему я извел на работу столько фонарного света и будущей зимней тьмы. Но их по-прежнему не хватает, я вижу прорехи, у меня точный и ясный взгляд, а вот в голове сейчас каша, как это часто бывает во сне, поэтому никак не соображу, чем заполнить оставшиеся пустые пространства. И кстати, куда вообще подевались мои материалы, блестящие стекла, осколки черепицы, речная галька, искры света, лоскуты тьмы? Буквально только что была целая куча. Неужели уже закончились? Вот так, сразу все?

* * *

– Ты в порядке вообще? – встревоженно спрашивает то ли бездна, на дно которой я медленно опускаюсь, то ли небо, где я, кувыркаясь, парю, но на самом деле ясно, конечно, кто спрашивает. Кто еще может говорить со мной в моем сне, даже не потрудившись присниться, потому что он и так есть везде.

Нёхиси довольно смешно устроен: он, с одной стороны, всемогущий, а с другой, вот прямо здесь и сейчас все-таки не совсем, потому что в таком виде его ни один нормальный обитаемый мир не смог бы вместить. Поэтому в нынешней жизни Нёхиси то и дело случаются удивительные моменты, когда он не понимает, что происходит, и как теперь быть, и от этого совершенно теряется. Он к такому не привык, еще недавно сама постановка вопроса показалась бы ему нелепой: как может чего-то не понимать тот, кто вносит полную ясность в происходящее самим фактом своего присутствия? Обычно Нёхиси это нравится, с его точки зрения, растерянность – самое интересное, что вообще может быть. И вот прямо сейчас с ним случилось это самое интересное: смотрит на меня и не понимает, что происходит. Но ему почему-то не особенно это нравится, его тревогу и огорчение я чувствую даже во сне.

– Ни за что не стал бы тебе мешать, – говорит Нёхиси, – но со стороны ты сейчас выглядишь как-то не очень. Вообще непонятно, живой или мертвый. Люди так бездыханно, по идее, не спят.

Тоже мне нашел человека, думаю я, не просыпаясь; впрочем, сугубо технически я местами вполне себе человек. По крайней мере, у меня должен быть, как минимум, пульс. И дыхание. И что-то еще в таком роде. Кровяное давление, например. А я так увлекся сном про мозаику, что напрочь о них забыл, как раньше забывал за работой поесть, выпить воды и даже сходить в туалет. Это я зря, конечно. К жизни следует относиться ответственно, особенно пока она – органическая жизнь.

Подыши пока за меня, пожалуйста, если тебе не трудно, не просыпаясь, думаю я. А то у меня работа в разгаре, я выкладываю мозаику, мне нельзя отвлекаться на ерунду. Где-то я тут налажал, а в чем – не пойму. И еще материалы то ли закончились, то ли просто куда-то пропали. Именно так в моем понимании и выглядит по-настоящему страшный сон, но просыпаться, пока не закончил работу, не вариант. Черт его знает, когда мне этот сон снова приснится. Может, вообще никогда. Так и останется болтаться в недоделанном виде в каком-нибудь тайном архиве внезапно оборвавшихся сновидений. Ненавижу незаконченные дела.

– А, мозаика! – говорит Нёхиси, переходя на совсем уж неощутимый шепот, чтобы меня не разбудить. – Это когда берут фрагменты разных реальностей и перемешивают? Хорошее дело. Обычно очень красиво получается, что ни смешай.

Он что-то еще говорит, вероятно, обещает хорошенько за меня подышать, или, наоборот, уверяет, что дыхание – необязательное излишество, он вообще-то страшный лентяй, но я больше его не слушаю, погружаюсь все глубже в сон. Как же вовремя Нёхиси мне напомнил, что такое мозаика с точки зрения всемогущего существа! И теперь наконец-то понятно, чем я собирался заполнять прорехи в мозаике, зачем вообще все это затеял, и что должно получиться в итоге – ну, то есть, по моему замыслу, должно получиться. А как будет на самом деле, черт его знает. Впрочем, не знает и черт.

Я сплю, и мне снится, что я выворачиваюсь наизнанку – наяву я так пока не умею, зато во сне это очень легко. А когда во сне выворачиваешься наизнанку, все, что в этот момент тебе снится, выворачивается наизнанку вместе с тобой. Вот и город – моя мозаика и одновременно настоящий, живой – тоже вывернулся, перестал быть самим собой, и сейчас передо мной сверкает, как груда пиратских сокровищ в детских мечтах, наша городская изнанка, так называемая Эта Сторона.

Я часто вижу Эту Сторону наяву, то издалека, то на расстоянии вытянутой руки, так что знаю ее сияющие проспекты и тайные закоулки не хуже иных старожилов. Иногда захожу туда весь, целиком – тайком и совсем ненадолго, чтобы не нарушить хрупкое равновесие, хотя будь моя воля, гулял бы там и гулял. И столько уводящих туда Проходов собственноручно открыл, что если бы все население города Вильнюса внезапно пожелало немедленно ими воспользоваться, очереди были бы примерно как в большом супермаркете к кассам самообслуживания, то есть не особенно велики. А вот во сне я Эту Сторону до сих пор не видел – разве что в детстве, как почти все дети, а потом, как и они, забыл.

Но вот прямо сейчас в этом сне изнанка нашего города – просто моя палитра, мой склад рабочих материалов, да такой роскошный, что руки трясутся от жадности, самое время захапать побольше и быстро удрать. Но я, слава богу, не такой невменяемый, каким обычно с удовольствием притворяюсь. На самом деле, для человека в моем положении, вернее, для существа, которым этот человек стал, я даже слишком вменяемый. И рассудительный. И практичный. Хорошо, что об этом никто не догадывается, а то задразнили бы. Но сейчас-то я сплю, и за мной никто не подсматривает, разве что Нёхиси, но он особо дразниться не станет, он беспредельно милосердное божество, поэтому можно внимательно оглядеть раскинувшуюся передо мной груду пиратских сокровищ, спокойно выбрать среди них то, что понадобится для работы, и аккуратно собрать в подол пестрого ситцевого сарафана – вот интересно, почему именно сарафан? откуда он вообще взялся? это моя домашняя пижама так на изнанке выглядит? или просто я вот до такой степени псих?

Правильный ответ – да какая разница. Важно, что в подол сарафана очень удобно складывать нужные мне для завершения мозаики яркие теплые янтарно-желтые огни, а потом крепко держать добычу, прижав к животу, чтобы не потерялась, когда мы вместе станем выворачиваться обратно, на лицевую сторону, в почти нормальный человеческий сон о том, как я художник и выкладываю мозаику, и у меня офигительно получается, вот теперь точно – да.

Я открываю глаза и сразу же понимаю, почему так долго не мог проснуться. Поди проснись, когда у тебя на груди привольно разлегся кот, теплый и такой тяжеленный, что поневоле вспомнишь, как Тор пытался поднять (и, вероятно, вусмерть затискать) Ёрмуганда, прикинувшегося котом, но смог только заставить его оторвать одну лапку от пола[3]. А уж с меня тогда какой спрос.

– Ты успел закончить свою работу? – строго спрашивает кот и спрыгивает на пол с таким громким стуком, что ощутимо вздрагивает не только весь дом, но и холм, на краю которого он стоит.

– Работу, – сонно повторяю я. – Какую работу?.. Ай, ну да, мозаика. Знаешь, вроде закончил. Понятия не имею, что из этого выйдет, но слушай, какая же получилась красота!

– Тогда ладно, – говорит Нёхиси, постепенно приобретая условно антропоморфный вид, пока с когтями и перьями, а каким обликом дело в итоге кончится, невозможно пока предсказать. – Я за тебя, между прочим, дышал, как каторжный, – укоризненно добавляет он.

– Устал?

– Устал – не то слово. Я упахался! Это даже трудней, чем ночь напролет посуду мыть. Не представляю, как вы все справляетесь – вот так, без перерывов на отдых, в поте лица, всю жизнь.

Небо за окном раскалывается надвое, вспыхивает молния, по оконным стеклам начинают стучать тяжелые капли дождя и даже, кажется, самые настоящие градины. Так мы вообще-то не договаривались. Как раз перед тем, как лечь спать, я честно выиграл в покер солнечный теплый сухой конец сентября, но теперь тактично помалкиваю. Нёхиси в своем праве, для него устроить бурю – то же самое, что для обычного человека пропустить стаканчик после тяжелой работы, просто чтобы расслабиться. Свинством было бы с моей стороны возражать.

3. Зеленый шум

Состав и пропорции:

базилик

джин                            30 мл;

огуречный сироп               15 мл;

ликер из цветов бузины       20 мл;

сок лайма                      15 мл;

просекко.

На дне шейкера размять пару листьев базилика. Добавить все остальные ингредиенты, кроме последнего, лед, встряхнуть.

Процедить в охлажденный бокал для шампанского, долить просекко и аккуратно перемешать.

Тони

Тони вынимает из духовки один за другим шесть яблочных пирогов. Строго говоря, в этой духовке можно одновременно испечь только два пирога. Теоретически третий противень сюда кое-как втиснется, но на практике это будет полная ерунда – слишком низко или, наоборот, чересчур высоко. Поэтому Тони всегда ставит в духовку не больше двух пирогов зараз, а вынимает – ну, сколько получится. Иногда, как сейчас, бывает нефиговый навар.

Головокружительный яблочный запах ползет по залу, как поземный туман из оврага, медленно, но неумолимо заполняет собой все пространство, отменяет прочие ароматы, как бьет все карты, вне зависимости от достоинств, козырный туз. Даже тапер, которому снится, как он здесь играет, внезапно перестает играть. Но не исчезает, в смысле, не просыпается дома, в такой момент просыпаться ищи дурака. Теперь ему, надо понимать, снится, как он нетерпеливо смотрит на Тони – не тяни, давай разрезай!

– Это уже третье за вечер покушение на мою жизнь и рассудок, но сейчас ты близок к успеху как никогда, – меланхолично говорит Стефан. Он всегда одинаково шутит по поводу Тониных пирогов, и сам понимает, что одинаково, и всем уже давным-давно не смешно слушать про покушения, но ничего не может с этим поделать. Говорит, это у него такой условный рефлекс.

– А ведь могла бы сейчас сидеть дома, как дура, – мечтательно улыбается Эва. – Но не сижу.

Все вокруг, бодрствующие и спящие, люди, оборотни и застенчивый юный шарский демон с внешностью нормальной человеческой девчонки-подростка и непроизносимым именем, что-то вроде «Рхмщлщ», которого, как котенка подобрала на улице Кара и привела сюда покормить и сдать на руки Стефану, чтобы отвел домой, синхронно кивают – дескать, и мы, и мы могли бы, как последние идиоты, но ведь не сидим, не сидим!

– Это пироги с падшими яблоками, – торжественно объявляет Тони. – Ни одного из них не сорвал, все подобрал с земли. Яблоки, как и ангелы, падшие – самые вкусные… я хотел сказать, самые лучшие, насчет вкуса как раз точно не знаю. Чего-чего, а падших ангелов я вроде пока не ел.

На этом месте дверь кафе распахивается настежь от такого сильного порыва ветра, словно ужасный тайфун «Факсай»[4], прознав о Тониных яблочных пирогах, бросил терзать Японские острова, устремился к нам и вот наконец долетел.

Впрочем, с первого взгляда ясно, что никакой это не «Факсай», очень уж аккуратно он пролетел по проходу, ни единого табурета не уронил, зато щедро насыпал всем на тарелки желтых березовых листьев, звезд из серебристой бумаги и почему-то розовых лепестков, после чего утих, напоследок захлопнув входную дверь и оставив на барной стойке тело, к счастью, не мертвое, а даже несколько более живое, чем обычно ожидаешь от тел, принесенных ветром. Возмущенно размахивающее руками, хохочущее до слез, которые натурально текут по щекам, и орущее: «Положи меня на место!»

– Ну так вот же, положил. Здесь твое место, – говорит ветер, то есть уже не ветер, а огненное колесо, медленно вращающееся над плитой, то есть не колесо, а гигантская темная тень, то есть не тень никакая, а Нёхиси, безупречно антропоморфный и одетый так тщательно, словно собрался на хипстерскую вечеринку, только почему-то с красными водорослями вместо бороды.

– И ведь хрен возразишь, – соглашается жертва тайфуна, спрыгивая со стойки и полой пальто сметая с нее шесть пустых и два полных стакана. Впрочем, посуда у Тони к таким эксцессам привычная, она не падает на пол, а взлетает к потолку.

– Это ты сейчас красиво зашел, – одобрительно говорит Стефан. И поворачивается к Нёхиси: – Спасибо, что выгрузил это счастье на стойку, а не как в прошлый раз – мне на колени. И даже не на чей-нибудь стол.

– Ну, я всегда стараюсь быть аккуратным, насколько это возможно в текущих условиях, – отвечает Нёхиси. – А в прошлый раз, что бы ты об этом ни думал, не согласно какому-то зловещему замыслу, а совершенно нечаянно его на тебя уронил.

На этом месте наконец вступает нестройный хор: «Ну наконец-то!» – «Где тебя черти носили?» – «Куда ты аж на неделю пропал?»

Тони пока молчит, потому что режет свои пироги. Еще решат, чего доброго, будто это он с ними сейчас разговаривает, начнут наперебой отвечать, и как их потом есть, таких разговорчивых? Вот это был бы провал! Но мысленно он присоединяется ко всем вопрошающим, причем возмущенным тоном. Потому что – ну, елки, это и правда не дело так надолго ни с того, ни с сего исчезать. Ясно, что все мы время от времени заняты, у всех бывают дела, но что это за дела такие, что нельзя заскочить хотя бы на четверть часа? Вон даже Стефан почти каждый вечер заходит, хотя вот уж кто по-настоящему занятой человек, а здесь, в отличие от его дома, время все-таки вполне обычным ходом идет.

– Да я спал просто, – отвечает Иоганн-Георг (слава богу, имя пока на месте, не потерял где-нибудь по дороге, надо же, какой бережливый стал) и выхватывает кусок пирога прямо из-под ножа.

По Тониным меркам, это практически преступление, но преступник примирительно говорит:

– Не серчай, что лезу под руку, радуйся, что хотя бы ее не кусаю, я неделю не жрал.

– Что, правда неделю? – изумляется Тони. – Ты зачем в аскезу ударился? Немедленно перестань.

– Так уже перестал, – мычит тот с набитым ртом. И, проглотив кусок, объясняет: – Говорю же, я спал. Очень крепко. И, к сожалению, без единого лунатического припадка, во время которых можно что-нибудь схомячить втайне от самого себя. Очень на них рассчитывал, но я, как внезапно выяснилось, от природы совершенно не склонен к сомнабулизму. За это и пострадал.

– Я даже пару раз проверял, жив ли он, – вставляет Нёхиси. – Думал, вот будет номер! Я же до сих пор еще ни разу представителей вашего вида не воскрешал. Теоретически должно получиться, но непонятно, с какого конца начинать. А вдруг получится зомби, как в кино? И куда я его потом дену? Но обошлось.

– А просто разбудить в голову не приходило? – невинно осведомляется Стефан.

– Ну так свобода воли же, – разводит руками Нёхиси. – Пока человек жив, его воля священна. А он очень просил не будить.

– Но почему? – спрашивает Тони.

– Так было надо, – говорит Иоганн-Георг. То есть, не то чтобы именно говорит, скорее, издает отдельные звуки, те немногие, которым удается пробиться через пирог: «А ыо ада».

Ладно, допустим, действительно «ыо ада». Как скажешь, дорогой друг.

От пирога, меж тем, осталась уже половина. И продолжает стремительно убывать. «Хорошо, – думает Тони, – предположим, я с самого начала вынул из духовки только пять пирогов. Или даже четыре, потому что Нёхиси тоже явно голодный и уже тянет к противню семипалую от вожделения руку. Все с ним ясно. И с пирогами. Значит, шесть минус два».

И быстро-быстро, пока необратимый процесс вычитания окончательно не обездолил всех остальных гостей, распределяет уцелевшие пироги по тарелкам. Ну, слава богу, вроде бы всем хватило. И даже себе оставил немного, буквально на два укуса… ой, нет, на один укус. «Все-таки четыре пирога слишком мало, – огорчается Тони, распробовав. – Впрочем, яблочных пирогов всегда слишком мало, сколько ни сделай», – печально думает он.

– Хочешь, я за это кофе сварю? – предлагает главный виновник скорбного вычитания. И, выдержав паузу, добавляет: – Причем вообще всем желающим. Но первому, конечно, себе. И тебе.

А Нёхиси молча достает из-под стойки корзину с остатками падших яблок. И начинает их чистить. И нарезать на куски.

– Я бы и тесто сам вымесил, – наконец говорит он Тони. – Но у тебя почему-то всегда получается лучше. Короче, давай по-быстрому напечем еще пирогов.

– Я могу взбивать яйца, – вызывается Жанна. – Ты же луддит, миксер терпеть не можешь, так я руками тебе взобью.

– А я могу никому не мешать, – говорит Стефан, так веско, что всем сразу становится ясно: это нам крупно повезло.

Предпоследние гости уходят уже под утро, а последние никуда не уходят – Стефан с юным шарским демоном Рхмщлщ, который, впрочем, наелся, угрелся и спит, свернувшись клубком на слишком коротком диване. Ни дать ни взять, настоящий помойный котенок, впервые попавший к людям, хотя с виду вполне человеческая девица, с такими кудрями, скулами и коленками, что где мои семнадцать лет, в смысле, семнадцать тысяч малых огненных трансформаций, думает Тони. К этому возрасту, по утверждению Стефана, шарские демоны как раз понемногу начинают взрослеть – ровно настолько, чтобы их отпускали на прогулки без старших. Похоже, зря. Не во всякой реальности найдется волшебный помощник, способный отвести ребенка домой. Или на самом деле во всякой? Был бы заблудившийся шарский демон, а помощник приложится? Предусмотрительно родится в нужном месте, за сколько надо столетий до рокового визита и будет прилежно учиться, чтобы к моменту встречи все уже знать и уметь?..

– Вообще-то вполне может быть. Эти непоседы ужасно везучие, не удивлюсь, если в итоге окажется, что вселенная придумана исключительно для удовольствия шарских демонов и вращается вокруг них, а все мы со своими великими целями, грандиозными планами и неизъяснимыми смыслами нужны только затем, чтобы однажды в нужный момент оказаться у них на пути, – говорит Стефан, отвечая на Тонины мысли.

Он их не нарочно читает, просто Тони иногда слишком громко думает, буквально орет, видимо, чтобы двойнику было слышно. Сам знает за собой такой грех.

Рыжий кот, в которого успел превратиться Нёхиси, потому что теперь пришла его очередь как следует выспаться, возмущенно дергает ухом во сне. Дескать, имей уважение и хотя бы в моем присутствии подобную чушь не неси.

– На самом деле, я так не думаю, – улыбается Стефан. – Просто мне нравится допускать все что угодно, верить в собственное бредовое предположение и потом очень долго, например целых десять секунд кряду, с этой верой жить. Очень бодрит!

Теперь юный шарский демон дергает – не ухом, а бровью, но тоже вполне возмущенно. Дескать, хорошо же рассказывал, почему вдруг сразу «бредовое предположение»? Пусть вокруг нас действительно вертится мир! Но не просыпается, а только переворачивается на другой бок, устраиваясь поудобнее. Тони накрывает девчонку пледом.

– Отведи уже ребенка домой, – говорит Стефану Иоганн-Георг. – По твоим же словам, существовать в человеческой форме для них все равно что нам бегать по городу в фанерных доспехах. Не смертельно, но качество жизни сильно не то.

– Ничего, потерпит, – отмахивается Стефан. – Так и тянет сказать: «В следующий раз будет вести себя осторожней и куда попало не лезть», – но врать не стану. Не будет. Завтра же скажет: «У-у-у, было круто, хочу еще!» Я этих красавцев хорошо знаю. Все как один балбесы, хуже тебя.

– Наши люди! Хоть и не люди, – одобрительно кивает тот, отправляя в рот даже не последний кусок, никаких кусков не осталось, все смели подчистую, а последнюю черствую хлебную корку. Можно начинать рыдать.

– Ребенок, между прочим, из-за тебя страдает, – говорит ему Стефан. – И дальше будет страдать. Никуда не пойду, пока не узнаю, зачем ты дрых неделю, не просыпаясь. Ты вообще не забыл, что пространство городских сновидений – подведомственная мне территория? Что ты там замутил?

– Да так. Решил кое-что переставить с места на место. Правда, я пока не уверен, что у меня получилось. Не хотелось бы хвастаться зря.

– Чем именно хвастаться? – хмурится Стефан. – Что ты там переставлял?

– Да считай, просто пару лампочек выкрутил в чужом подъезде и вкрутил в своем. Знаешь, бывают такие хозяйственные воришки, выкручивают соседские лампочки и волокут к себе в дом. Вот и я туда же, – ухмыляется он и за неимением черствых корок достает из корзины последнее битое яблоко, не поместившееся в пирог.

На этом месте у Тони не выдерживают нервы, он встает, разжигает плиту, ставит на нее сковородку и спрашивает:

– Будешь омлет?

– Буду, – вздыхает тот. – Похоже, я превращаюсь в голодного духа, как их описывают в поучительных эзотерических брошюрах. Симптомы налицо! Этого еще не хватало. Говорят, от такой напасти даже таблеток нет.

– От всего есть таблетка, – утешает его Стефан. – Моего изобретения. Называется «по башке». Но прописывать, ладно, не буду. На тебе и так лица нет.

– А что там? – искренне ужасается Иоганн-Георг, хватаясь за свою рожу. Нащупав нос, укоризненно говорит: – Ну вот зачем ты меня на ночь глядя пугаешь? На месте все.

– Вообще-то, на утро глядя. И не я пугаю, а ты сам зачем-то пугаешься. Это же просто такое выражение. Ты его тоже знаешь. Прекращай валять дурака.

– Да просто чувствую себя странно, – вздыхает тот. – Совершенно не удивился бы, если бы еще и рожа исчезла. Как будто не то в нормального человека опять превращаюсь, не то, наоборот, в поземный туман. Устал зверски. Хотя казалось бы, великое дело. Подумаешь, неделю проспал.

– Так что за лампочки ты у соседа выкручивал? – нетерпеливо спрашивает Стефан. – И кто у нас нынче «сосед»? Запутался я в твоих метафорах. Давай по-человечески объясняй.

– Желтые лампочки, – как бы неохотно, а на самом деле выразительно, с нажимом на слово «желтые» говорит Иоганн-Георг и столь же выразительно умолкает.

Удивительно все-таки, что за такую манеру вести беседу его до сих пор никто не убил, думает Тони. Наверное, он просто везучий, как шарские демоны. Потому что на самом деле это вокруг него вращается мир.

– Ну что вы так на меня смотрите, словно собрались вздернуть на дыбу? – невинно спрашивает тот. – Говорю же: желтые лампочки выкрутил. Они меня уже давно достали. Не должно такой дряни на свете быть.

– Ты имеешь в виду желтый свет Маяка? – ахает Тони, а Тони Куртейн, все это время мирно дремавший в кресле с очередным томом «Истории путешествий по воде и по суше», уникального издания, пережившего чуть ли не все Исчезающие Империи, книгам в этом смысле часто везет куда больше, чем людям, почувствовав его волнение, вздрагивает, просыпается и пытается вслушаться если не в мысли, то хотя бы в ощущения своего двойника.

Я

Я и правда чувствую себя странно. То есть я всегда чувствую себя странно. Говорят, поначалу только так и бывает; «поначалу» – читай, пока помнишь, что когда-то считал для себя нормальным, хотя даже намека на эту норму в твоей жизни давным-давно и в помине нет. Но мое обычное «странно» это все-таки хорошо знакомое «странно». Хотел бы сказать «понятное», но нет. Пока – нет.

А вот прямо сейчас я чувствую себя по-настоящему странно, то есть совсем непривычно. И черт его знает, как в таком состоянии следует жить. Как будто еще не проснулся, хотя на самом деле проснулся, конечно. И голодный, как хрен знает что, хотя сожрал какую-то немыслимую прорву нормальных материальных продуктов питания и примерно столько же миражей. Никогда не знаешь, каких именно витаминов сейчас не хватает твоему организму, поэтому лучше на всякий случай их смешивать. Или чередовать.

Тони ставит передо мной сковородку с омлетом – настоящим, я имею в виду, из настоящих яиц, купленных в супермаркете. Но сверху омлет щедро посыпан сыром, которого в холодильнике не осталось, поэтому Тони пришлось наспех вообразить, будто сыр там все-таки есть, ему это дело раз плюнуть, давно наловчился, причем его воображаемый сыр обычно даже вкусней настоящего – ну, как по мне.

– Спасибо, – говорю я, и потом даже не то чтобы ем, а словно бы со стороны зачарованно наблюдаю, как Тонин омлет исчезает в какой-то чертовой бездне. То есть во мне. И повторяю с набитым ртом: – Спасибо. Ты мой спаситель. А может, как раз не мой, а всего остального мира? Вдруг я теперь Робин Бобин Барабек[5]? Никогда не угадаешь, кем сегодня проснулся. За мной глаз да глаз!

– Не смешно, – кривится Стефан.

Естественно, ему не смешно. Потому что, во-первых, людоедов на своем веку он и без меня навидался, ничего особо смешного в них действительно нет. А во-вторых, совсем другой информации жаждет сейчас его душа.

– Да мне и самому не смешно, – вздыхаю я. – Не хочу кривых мясников сырыми жрать. А напротив, желаю вести возвышенные беседы в предрассветный час. Но сам видишь, как получается. Кстати, если хочешь дать мне в глаз, я в кои-то веки не против. Может, в себя наконец-то приду.

– Обойдешься, – ухмыляется Стефан. – Нашел себе бесплатного массажиста. В глаз ему после ужина на блюдечке подавай.

Но меня не обманешь ухмылками, знаю я этот Стефанов взгляд. И даже целиком его разделяю, сам бы сейчас так смотрел на себя.

По-хорошему, хватит уже тянуть паузу. Но я по-прежнему не понимаю, как это все рассказать. Да и что, собственно, рассказывать? Я до сих пор не уверен… вообще ни в чем не уверен.

То-то и оно.

– Значит, так, – наконец говорю я, подвигая поближе бутылку темного стекла с чем-то вряд ли известным науке, но благоухающим абрикосовым садом, где плоды перезрели на жарком июльском солнце и начали потихоньку бродить; наливать мне пока ничего крепче компота не стоит, а то, чего доброго, совершенно по-человечески окосею, но пусть просто рядом утешительно постоит.

– Значит, так, – повторяю я и снова умолкаю. Хоть и понимаю, что сейчас в меня кинут каким-нибудь тяжелым предметом. И поделом.

Однако похоже, пока я спал, Стефан с какого-то перепугу исполнился святости. По крайней мере, вместо того, чтобы швыряться предметами, он кротко, то есть, не скрежеща зубами и не стуча кулаком по столу, спрашивает:

– Ты продолжать собираешься или нет?

Чувствую себя двоечником, не выучившим урока. Но святому нельзя отказывать. Их и так все вокруг обижают. Ну, то есть обижали в недавнем прошлом. На протяжении многих развеселых темных веков.

Поэтому я говорю:

– Короче. Если я все правильно сделал, что, как мы понимаем, совершенно не факт, желтый свет Маяка больше не будет сниться странникам с нашей изнанки, чтобы их погубить. А будет просто светить наяву.

– Что?! – дуэтом переспрашивают Стефан и Тони. Только интонация у них разная. Тони переспрашивает восхищенно, а Стефан – как будто на него только что упал шкаф. Из чего следует, что оба очень хорошо меня знают. Просто, скажем так, с разных сторон.

– Если у меня получилось, то желтый свет Маяка будет теперь гореть наяву, – повторяю. – Я бы его с удовольствием вообще выключил на хрен, но не умею. Электрик из меня тот еще. Ну ладно, пусть хотя бы не во сне своих жертв подстерегает, а честно мерещится им наяву. Все-таки наяву люди в среднем получше соображают, чем во сне. И ведут себя осторожней. Сто раз подумают и все взвесят прежде, чем не пойми куда зачем-то пойти… А может, наяву он вообще станет безопасным, как обычные лампочки. По моему замыслу, в идеале, должно сделаться именно так.

– А если у тебя не получилось? – заинтересованно спрашивает Стефан.

Пожимаю плечами.

– Ну тогда, наверное, будет как раньше… или примерно как раньше. Или еще как-нибудь будет. Понятия не имею, честно говоря. Ты же все-таки учитывай, что я сам во сне эти дурацкие лампочки перевешивал, наяву мне до них не добраться. А во сне я не всегда хорошо соображаю. Примерно через раз. Ну или просто логика у меня там настолько другая, что потом, как проснусь, самому ни хрена не понятно – что я имел в виду? Поживем – увидим, я так считаю. И вам советую. А как еще?

– Мать твою! – говорят Тони и Стефан, снова слаженным хором, в смысле, дуэтом. Тони – с еще большим энтузиазмом, чем прежде, а Стефан – как будто из упавшего на него шкафа выскочил, как минимум, Люцифер без шенгенской въездной визы, и это теперь тоже будет Стефанова проблема – сразу после того, как новую башку взамен раздавленной себе отрастит.

– Предложение дать мне в глаз остается в силе, – говорю я, чтобы его если не утешить, то хотя бы рассмешить.

– Вот счастье-то! – Стефан возводит глаза к потолку, словно бы в надежде обнаружить там поддержку в лице дежурного сотрудника Небесной Канцелярии. Но хрен ему, конечно, а не поддержка. На этом потолке обычно никто кроме меня не дежурит, а сейчас там даже меня нету, я – вот он, на стуле сижу, как дурак.

– Но это же круто! – говорит ему Тони.

– Да круто, конечно, не вопрос, – легко соглашается Стефан. И закрывает лицо руками.

На этом месте мне становится несколько неуютно. Он что, собрался рыдать? Серьезно? Вот так, ни с того, ни с сего? И что теперь прикажете делать? Чудотворные слезы начальника виленской Граничной полиции в бутылочку собирать? Или развоплощаться подобру-поздорову и сизым поземным туманом в окно уползать? Вспомнить бы еще, как это делается. Я могу очень многое, да практически все, но редко по заказу. То есть я сам обычно не знаю, что способен выкинуть в следующий момент, а за что бесполезно браться. Нёхиси говорит, мне повезло, так жить интересней, но это точка зрения всемогущего существа, до сих пор приходящего в восторг от самой идеи наличия каких-то ограничений и способного искренне радоваться: «У меня не получилось, ура!»

В общем, я не растекаюсь туманом, отчасти из чувства солидарности с остальными присутствующими, а отчасти все-таки потому, что прямо сейчас не могу вспомнить, как это делается. И напоминаю Стефану:

– Не факт, что у меня вообще хоть что-нибудь получилось… – и на этом месте наконец понимаю, что он не рыдает, а беззвучно смеется. Ну, все нормально тогда.

– Лампочки он выкрутил! – сквозь смех стонет Стефан. – В соседнем подъезде! Хулиганье!

– Ты еще скажи: «родителей в школу немедленно».

– Вот, между прочим, не помешало бы, – соглашается Стефан. – Но породившую тебя бездну я пока не готов в своем кабинете принимать. Так что просто давай дневник. В смысле, стакан. А то сидишь, как засватанный… или наоборот, незасватанный? Кому из них хуже сидится? Что-то не соображу. Короче, для хулигана ты сейчас непростительно скромен. И обескураживающе трезв.

Благоухающий абрикосовый сад разлит по стаканам, опустевшая бутылка отправляется под стол, Нёхиси наскоро превращается в нечто человекообразное, чтобы не пить настойку котом, Стефан строго говорит юному шарскому демону, приоткрывшему было лучистый глаз: «Спи давай, детям такое нельзя», – словом, тихое предрассветное блаженство, обычно посещающее наше кафе на исходе всякой удавшейся вечеринки, уже готово нас всех охватить, и тут Тони спохватывается.

– А как же кошмары? – спрашивает он, да так требовательно, словно мы твердо пообещали подарить ему букет отборных кошмаров, но в последний момент передумали, пожадничали, решили оставить себе.

– Чего – кошмары? – удивляется Стефан. – Тебе что, нас мало? Надо добавить еще?

– Желтый свет Маяка в последнее время был окружен кошмарами, – напоминает Тони. – Такими, чтобы тот, кому он приснится, пугался и просыпался, или хотя бы просто поворачивал назад. Мой второй этого захотел, чтобы хоть как-то людей защитить, и у него получилось. Эдо однажды мне рассказал, что ему снилось, так я от одних разговоров чуть не поседел. Особенно от тварей, пожирающих сердце. И как он навеки застрял в стене, то есть чувствовал, будто навеки… И мне интересно, эти кошмары будут теперь у нас наяву вместе с желтым светом? Или ты придумал способ обойтись без них?

Я мысленно хватаюсь за голову – матерь божья, он прав, там же еще кошмары! Ну все, трындец. Но вслух говорю нарочито небрежно, репутация принца хаоса, в смысле безответственного балбеса, мне пока дорога:

– Понятия не имею. Может, и будут кошмары. Я о них, честно говоря, забыл.

– Очень на тебя похоже! – ехидно вставляет Стефан.

– Естественно, на меня похоже. Потому что это я сам и был.

– Лишних кошмаров нам тут, вообще-то, не надо бы, – устало вздыхает он. – Со своими разбираться не успеваем. В смысле, с теми, что и так почти ежедневно приходят в город Путями, которые открыл нараспашку – угадайте кто!

– При твоем попустительстве, подозрительно похожем на просьбу, – напоминаю я. – Можно подумать, мне одному надо, чтобы в этом городе были открыты Пути в неведомые места.

– Пути в неведомое – базовая потребность всякого города. Не только граничного, а любого вообще. Людям несладко живется в городе, где эта базовая потребность не удовлетворена, – веско говорит Нёхиси, на секунду отрывая от стакана ужасающую дыру с неровными краями, которая у него сейчас вместо рта.

Все-таки он страшный лентяй, особенно спросонок, превращается в человека хуже, чем я одеваюсь. То есть не глядя и не задумываясь. Как получилось, так тому и быть.

– Оно так, конечно, – соглашается Стефан. Еще бы он не согласился, с Нёхиси поди поспорь. – Но дополнительные кошмары все-таки не базовая потребность, – добавляет он. – И вообще не потребность, а уже какая-то патрицианская роскошь. А для меня – дополнительный геморрой.

– Ну, смотри, – говорю я. – Мы на самом деле пока вообще не знаем, что у меня получилось. Но предположим, кошмары действительно автоматически прилагаются к желтым огням. И что? Какая в этом беда? Почему это должно стать твоей заботой? Оставь их в покое, пусть цветут все цветы. Ну испугается кто-нибудь лишний раз, подумаешь, великое горе. Люди и так всего подряд боятся, а тут хоть какое-то разнообразие. Вместо скучных бытовых фобий в кои-то веки настоящий мистический ужас. Магическое приключение. Движуха! И главное, все закончится хорошо. Кошмары Тони Куртейна не убивают. Не для того они были придуманы, чтобы кого-то угробить, а чтобы наоборот, уберечь. Значит, как ни пугайся, счастливый финал тебе обеспечен: или ты удерешь от ужаса, или страхи сами рассеются. Уж как-нибудь способ найдут. Это называется «позитивный опыт». А от позитивного опыта люди обычно делаются храбрей и сильней. Ну, некоторые точно делаются. А остальные сами дураки.

– Позитивный опыт, – с нескрываемым удовольствием повторяет Стефан. – Вот, значит, как ты его себе представляешь. Ну да, а чего я хотел?

– Он мне тоже заливал про позитивный опыт, когда моя пиццерия превратилась хрен знает во что, а мы оба стали тенями и беспорядочно мельтешили на потолке, – мечтательно улыбается Тони. – Дескать, если сейчас не совсем закончимся и уцелеем хоть в каком-нибудь виде, это будет позитивный опыт, благодаря которому нам потом станет гораздо легче переносить внезапные неконтролируемые превращения без вреда для здоровья и психики. Самое смешное, что оказался совершенно прав.

– В любом случае, не перевешивать же теперь все обратно, – заключаю я. – По-моему, что угодно лучше, чем прежде было. Я давно на этот желтый свет зуб точил. Ненавижу, когда самых лучших, самых храбрых и упрямых людей обманом заманивают в ловушку, лишают памяти и судьбы. Короче, как будет, так будет. А мы поглядим.

4. Зеленая обезьяна

Состав и пропорции:

ликер «Зеленый Шартрез»     50 мл;

ликер «Galliano»                50 мл;

сок лайма                        25 мл;

апельсиновый сок               100 мл;

имбирное пиво                   10 мл.

Смешать «Зеленый Шартрез», «Galliano», сок лайма и апельсиновый сок со льдом, перелить коктейль в высокий стакан коллинз, сверху налить немного имбирного пива.

Цвета

Если бы Цветы не было, ее бы следовало придумать, так часто говорил Цветин отец. И обязательно добавлял: вот я и придумал, когда надоело без дочки жить.

Цвета ему безоговорочно верила: говорит придумал, значит, придумал. И не перестала верить даже после того, как подросла и узнала от родственников, что родилась, как все нормальные дети, просто ее мать пропала без вести, когда ей еще четырех месяцев не исполнилось, и с тех пор ни слуху, ни духу; то ли сбежала на Другую Сторону к бывшему любовнику, то ли просто умерла от внезапного сердечного приступа, когда была одна дома, и тело исчезло прежде, чем кто-то его обнаружил, очень печально, но бывает и так.

Цвету эта информация не смутила. Подумаешь, ну была мать, и была. Одно другому вообще не мешает. «Со стороны мое рождение вполне могло выглядеть, как обычное, – думала Цвета. – А что папа перед этим несколько лет ходил и заранее придумывал, какая у него будет дочка, никто не знал. О таких вещах кому попало не рассказывают. Все в тайне хранят.

Я бы тоже никому не стала такое рассказывать», – думала Цвета. Она вообще была скрытная. С раннего детства, всегда. Только отцу все рассказывала, если спрашивал. Не потому, что очень его любила и целиком доверяла – хотя, конечно, и любила, и доверяла, просто не в этом была причина ее откровенности. А в том, что если уж человек тебя придумал, он имеет полное право узнавать все, что ему интересно. Иначе нечестно, все равно что писателю не прочитать свою книгу, так считала она.

Отец Цветы был мастером инструментального цеха на заводе электроприборов. Людей, наделенных призванием своими руками и волей убеждать материю принимать не какую попало, а конкретную нужную и полезную форму, на самом деле не очень-то много, а мир, как ни крути, держится именно на них. Без них все до сих пор ходили бы голыми, жили в лесах среди ненадежных миражей и грызли шишки да съедобные корешки. Ну или силой заставляли бы друг друга работать, хотя чем так, лучше уж голыми по лесам. От вещей, сделанных как попало, по нужде, без сердечной склонности, толку примерно столько же, как от приготовленной из-под палки еды, или телесной любви ради денег и выгоды, как в некоторых фильмах Другой Стороны; в общем, понятно, что такого добра никому не надо. Поэтому хорошо, что во все времена были и есть мастера. Очень круто родиться с таким призванием и стать рабочим, фермером или строителем, они окружены почетом, как жрецы эпохи Исчезающих Империй, и зарабатывают лучше всех.

Цвета росла как маленькая принцесса, отец ей ни в чем не отказывал, все разрешал, берег от любых огорчений. Он считал, что из балованных детей вырастают самые лучшие взрослые; по большому счету, был прав. Ну, то есть, глядя на себя объективно, как бы со стороны, Цвета видела, что из нее получилась просто отличная взрослая, таких еще поискать.

Изнутри оно, конечно, выглядело не так радужно: быть Цветой оказалось довольно трудно. Но Цвета подозревала, что это у всех так. Пока смотришь на другого со стороны, думаешь: вот счастливчик! А окажешься в шкуре «счастливчика», чего доброго, быстро запросишься обратно в свою.

Когда отец еще был жив, Цвета иногда в сердцах спрашивала его: ну вот зачем ты придумал меня музыкантом, а не мастером, вроде тебя? Жила бы сейчас в свое удовольствие, горя не знала. Счастливые люди вы, мастера, всегда заняты делом, довольны собой, когда хорошо получается, а если что-нибудь не выходит, сразу понятно, что надо исправить, чему еще научиться, или кого на помощь позвать. А у нас, музыкантов, как-то глупо устроено: чем лучше у тебя получается, тем сильнее ты недоволен, тем больше тебе от себя и от всего остального мира надо, тем глубже пропасть внутри, тем слабее любые опоры, жизнь становится как Зыбкое море – помнишь, ты однажды разбудил меня ночью и повел смотреть, как оно исчезает, чтобы сразу возникнуть где-нибудь на другом конце города? Только что мы стояли на пляже, слушали шум прибоя, смотрели на волны, и вдруг у нас под ногами уже не мокрый песок, а растрескавшаяся асфальтовая дорожка, вместо воды деревья, и мы оба знаем, что это старый заброшенный Сумрачный парк, помним, что он был здесь всегда, говорят, чуть ли не со дня основания города, но про море мы тоже помним, и в руке у меня ракушка, которую я специально подобрала, чтобы потом лизнуть и убедиться, что она влажная и соленая. Ты тогда еще мне сказал: «Вечно так с нашим морем, сколько раз ходил его провожать, столько раз удивлялся, невозможно к такому привыкнуть». Совершенно с тобой согласна. Невозможно привыкнуть, да.

Отец на это всегда отвечал ей примерно одно и то же: я придумал тебя не музыкантом, а просто девочкой Цветой, которая сама однажды решит, кем ей стать. И ты решила, никого не послушала; собственно, правильно сделала. Я в современной музыке не очень-то разбираюсь, но стоит пройтись по барам весенним вечером, и в каждом втором играет твоя труба. Это что-то да значит! Люди сами выбирают, какую музыку слушать для радости, никто их не заставляет. И видишь, они выбирают слушать тебя.

Этих слов Цвете обычно было достаточно, чтобы на какое-то время заново примириться с собой. Жаль, что больше некому их говорить. Вернее, Цвете стало некого слушать. Вокруг, конечно, полно народу. Но какая разница, что они говорят.

Зоран

Эти неизбежные две, три, десять – зависит от обстоятельств – минут, когда самолет уже не катится по летному полю, окончательно остановился, пассажиры нетерпеливо вскочили, сняли с полок сумки и чемоданы, накинули куртки, и стоят в проходе, нетерпеливо топчутся, подпирая друг друга, ждут, пока подадут трап и начнут выпускать; в общем, эти минуты в ожидании выхода, с одной стороны, невыносимо томительные, особенно если всю дорогу хотелось курить, а с другой – чистое счастье, лучший момент путешествия, граница, не какая-нибудь условная государственная, отмеченная яркой желтой чертой на полу перед будками паспортного контроля, а настоящая, хоть и невидимая постороннему глазу, внутренняя граница между дорогой и целью, между сбывшимся и неизвестным, между человеком, вышедшим утром из дома, и прилетевшим пока непонятно куда пассажиром, между прошлым и будущим тобой, – думал Зоран, пока стоял, пригнувшись, даже не в проходе, забитом другими желающими постоять в неудобных позах, а между опустевшими креслами. Мог бы спокойно сидеть, но, конечно, стоял, напряженный, сосредоточенный, как бегун на старте. Самому смешно.

Когда толпа в проходе наконец зашевелилась, вздрогнула и пошла неожиданно быстро, как хлынувшая из открытого крана вода, Зоран изогнулся, одним ловким рывком вытащил из багажного отсека туго набитый рюкзак, но вместо того, чтобы устремиться к выходу, замер, неловко обнимая тяжелый рюкзак, так бешено заколотилось сердце, удары гулко отдавались в ушах, и уши, не болевшие при посадке, заныли сейчас от этих невыносимых сердечных басов. С ним такое порой случалось, причем без серьезного повода, в по-настоящему опасных ситуациях Зоран обычно становился спокойным и хладнокровным, как индейский вождь, зато перед началом кинофильма, или концерта, на пороге бара, даже просто на углу незнакомой улицы, куда решил свернуть, чтобы изменить наскучивший маршрут, сердце начинало колотиться как бешеное, кровь пульсировала в ушах, приливала к лицу, в глазах темнело, земля уходила из-под ног – не от страха, конечно, а от волнения, такого сильного, словно он вот прямо сейчас переступает невидимую черту, за которой все станет иначе. Почему вдруг станет, как выглядит это «иначе», стоит к нему стремиться или, наоборот, любой ценой избегать, Зоран не знал. Вернее, он точно знал, что от просмотра фильма, порции рома в баре, прогулки по незнакомой улице ничего в его жизни принципиально измениться не может. Перемены наступают совсем иначе, при иных обстоятельствах.

Знать-то он знал, но чувствовал именно так.

Вот и сейчас стоял со своим рюкзаком, частично загораживая проход – не настолько, чтобы совсем его перекрыть, а ровно настолько, чтобы несколько раз получить по ногам и бокам углами чужих чемоданов. Узнал об этом только по виноватым репликам: «ой, сорри! пардон! извините! атсипрашау!» – потому что ударов пока не чувствовал, вообще ничего не чувствовал, кроме сердцебиения и боли в ушах. Но извинения сделали свое дело: взял себя в руки, мысленно дал поджопник, глубоко вдохнул, с силой выдохнул, собрался, пошел.

Примерно двадцать минут спустя, когда курил на холодном, почему-то морском, соленом – хотя откуда здесь море? – ветру, стоял с идеально прямой спиной и выпученными глазами, как солдат почетного караула, только вместо винтовки в одной руке сигарета, в другой проштампованный паспорт, который до сих пор так и не спрятал в карман, зыркал по сторонам, прикидывая, где здесь станция электрички, которая, как ему рассказали, довозит до расположенного в центре вокзала всего за десять минут[6], сердце все еще бешено колотилось от несуществующего обещания неизвестно чего, но Зоран уже не обращал на него внимания, что с ним сделаешь, пусть колотится, если ему приспичило, я привык.

Искать станцию электрички не стал, поехал в автобусе, который, судя по надписи на табло, приезжал все на тот же железнодорожный вокзал. Гостиница, где его поселили, вроде бы совсем рядом, судя по гугл-картам, пешком всего десять минут.

Ехали недолго, примерно четверть часа, но за это время на улице успел подняться штормовой ветер, хлынул проливной дождь, тут же перешел в мелкий град. Зоран успел ужаснуться, вообразив, какая прогулка ему предстоит, но буйство стихий закончилось так же внезапно, как началось, так что из автобуса он вышел на мокрый асфальт под совершенно безоблачным небом, озаренным почти круглой, оранжевой, как мандарин, луной. Надо же, как удачно сложилось, а он-то уже приготовился плутать в темноте под холодным дождем. Не чуждый так называемому магическому мышлению, то есть всегда готовый увидеть в любом событии «знак», доброе предзнаменование, предостережение, инструкцию, или подсказку, Зоран подумал: «Хорошая, значит, выйдет поездка. Все бури пройдут стороной, а я буду смотреть на них из укрытия, одновременно приближаясь к желанной цели. Вот интересно, как пройдет стороной развеска? Как по мне, она и есть главная буря, а я приехал именно ради нее».

То ли в ответ на его вопрос, то ли просто так, ради собственного удовольствия, в небе сверкнула молния, да такая яркая, что весь окружающий мир на короткий восхитительный миг стал ослепительно-белым, сияющим, ясным, пронзительным, невозможным, настолько нечеловеческим, что Зоран почти поверил: это и есть конец света. Внезапно, конечно, но так, наверное, подобные события и происходят – хлоп, и все!

А потом молния погасла, исчезнувший было человеческий мир вернулся на место, свежий, умытый недавним дождем, остро пахнущий влажной землей, мелкими хризантемами с ближайшей клумбы, вокзальным креозотом, горьким печным дымом, сладкой, только-только начавшей увядать древесной листвой. И оказался так обескураживающе, необъяснимо и неопровержимо хорош, что Зоран подумал: «Я дурак, это явно не конец, а начало света. Раньше все у нас было невсерьез, понарошку, просто мерещилось, а настоящая жизнь на этой планете вот только что у меня на глазах началась».

5. Зеленый бархат

Состав и пропорции:

коньяк                      20 мл;

ликер «Блю Кюрасао»   20 мл;

сок лайма                  10 мл;

апельсиновый сок         50 мл.

Смешать ингредиенты, в бокал коллинз положить несколько кубиков льда и налить коктейль.

Эдгар

Пришел рано утром, чего обычно не делал, отличный получился сюрприз. Нинка по утрам всегда мрачная, даже если нормально выспалась, до первой чашки кофе – не человек, а ходячая меланхолия, как мертвецы Элливаля. В прежние времена, когда еще жил на Другой Стороне, а не являлся сюда набегами, старался проснуться за десять минут до Нинкиного будильника, чтобы успеть сварить кофе, принести и прямо под нос ей сунуть; когда получалось, Янина сонно бормотала: «Боже, это мне кофе? Какое счастье, так не бывает, спасибо, ты лучше всех в мире», – и начинала улыбаться уже после второго глотка.

Теперь, конечно, хрен так красиво выступишь, для этого надо подскочить еще затемно, чтобы привести себя в нормальное рабочее состояние, добраться до Другой Стороны, это тоже не минутное дело, а потом еще и до дома дойти; в общем, как ни старайся, все равно не успеешь. Лучше уж выспаться по-человечески, прийти ближе к вечеру, встретить Нинку с работы, придумать для нее какой-нибудь праздник, или просто вместе пойти домой.

Но проспав сутки с лишним, с короткими перерывами – выпить воды, съесть грушу, открыть окно, – окончательно проснулся в четыре утра, бодрым и отдохнувшим, по ощущениям, на несколько лет вперед, и сразу понял, что это отличный шанс наконец-то сварить Нинке кофе, как в старые времена. Собрался и побежал. Все успел – и кофе сварить, и разбудить, и обнять, и отвезти ее на работу; на самом деле, тут близко, пешком минут двадцать, просто Эдгару очень нравилось ее подвозить.

Потом занимался своими делами. Хоть и говорил Янине – и сам себе в тот момент верил, – что теперь можно будет долго бездельничать, не тот у него был темперамент, чтобы выгоду упускать. Да и просто любил это дело – слоняться по городу, заглядывать в лавки, прикидывать, какой товар сейчас хорошо пойдет, покупать понемногу того и другого, азартно потирая руки в почти полной уверенности, что опять угадал. От избытка энтузиазма даже съездил на Кальварийский рынок за дешевыми сигаретами, в Элливале такие отрывают с руками, для них это диковинка. Смешное все-таки место этот Элливаль. Прошелся по книжным без особой надежды найти что-нибудь из списка, обычно покупал заказанные постоянными клиентами книги в интернет-магазинах, так гораздо дольше, зато не надо искать; как всегда цапнул несколько художественных альбомов, их никто не просил, но желающие непременно найдутся, можно не гадать. Прошелся по кондитерским и кофейням; вроде нелепо еду с Другой Стороны таскать, у нас она всяко лучше, но после того, как здесь повально увлеклись шоколадом ручной работы, сразу появились его любители. Принесешь пару-тройку коробок с мыслью: «Не пойдут, так просто съем сам», – и моргнуть не успеешь, как все смели, не оставив тебе даже попробовать. Так что пробовать надо прямо сейчас, – думал Эдгар, засовывая за щеку осколок черного шоколада, в этом месте его так и продавали – не аккуратными плитками, а осколками, нарочно как попало, косо-криво на куски разломав; сперва думал, сдуру, но Янина сказала, что это просто такая новая мода – аккуратно раскладывать по нарядным пакетикам небрежно поломанный шоколад.

Все это называлось «играть в Блетти Блиса», как будто я – прежний удачливый хваткий контрабандист, который своего не упустит; формально – да, а по сути, конечно, давно уже нет. А прогулки с Яниной, походы в кино, ужины в ресторанах, редкие визиты к общим друзьям назывались «играть в Эдгара», потому что аккуратный бухгалтер Эдгар Куслевский, умник, сибарит и умеренный карьерист из меня теперь даже хуже, чем Блетти Блис.

Блетти Блис закончился, когда пересек черту граничного города здесь, на Другой Стороне, и навсегда, бесповоротно, необратимо – так тогда все были уверены – утратил память о прежней жизни и прежнем себе. А бухгалтер Эдгар закончился, когда вернулся домой на синий свет Маяка – первым из сгинувших. Раньше считалось аксиомой, что тот, кто уехал из города на Другой Стороне и утратил себя, уже никогда не сможет вернуться домой, это технически невозможно, так вообще не бывает. Но оказалось – еще как бывает. Все возможно, пока жив человек. С тех пор уже многие уехавшие вернулись. Ванна-Белл, девочка из «Железной ноты», с весны снова там поет. И Квитни-алхимик. И Эдо, друг смотрителя Маяка. И еще разные люди, с которыми он не был знаком, поэтому имен не помнил. Да и неважно, какие у них имена, главное, что вернулись. Вот интересно, они теперь тоже играют в Квитни-алхимика, профессора Эдо Ланга и красотку Ванну-Белл? Или действительно ощущают себя таковыми? Жаль, не расспросишь, о таких вещах не принято говорить, да и непонятно, как формулировать. Нет в языке нужных слов, чтобы объяснить другим людям, что больше нет Блетти Блиса, и Эдгара тоже нет, но я-то остался. И это совсем не печально, наоборот, здорово: никакого меня больше нет, и от этого я по-настоящему есть наконец-то. Как сказал бы сейчас дружище Мартинас, на всю голову есть.

Дел было переделано даже несколько больше, чем требовалось – теперь хочешь, не хочешь, а придется завтра дома хорошенько побегать, чтобы выгодно сбыть товар. А времени всего половина третьего. У Нинки сегодня, как назло, какая-то бесконечная прорва лекций, еще долго придется без нее гулять. Жалко, конечно, что она так много работает; с другой стороны, какое же счастье, что ей есть чем заняться, кроме как целыми днями ждать меня у окошка. И не ерундой, а хорошим, любимым делом. Янине нравится преподавать, – думал он и улыбался так, словно Нинка уже была рядом. Удивительная все-таки штука эта любовь, доставшаяся ему, можно сказать, по наследству от бухгалтера Эдгара, как деньги и связи от Блетти Блиса. Спасибо обоим, но Эдгар особенно круто выступил. Он был молодец.

Зачем-то спустился к реке Нерис, прошелся по набережной. Скорее всего, просто потому, что до сих пор ни разу здесь не гулял, а разнообразие – великая вещь. Где бы мы все были без возможности иногда делать что-то впервые в жизни. Пусть даже такой пустяк, как прогулка по пешеходной набережной реки.

Сел на лавку, достал сигареты, прихваченную из дома серебристую пачку «Dark Bark»; смешно сказать, но от местных его до сих пор тошнило с той ночи, когда, почти обезумев от ужаса, не понимая, что делает, шел на синий свет Маяка. Закурил, щурясь от удовольствия и одновременно нетерпеливо притоптывая ногой. Если очень долго сидеть на берегу реки, мимо проплывет труп убитого времени. И настанет момент, когда можно будет идти встречать Нинку. И куда-нибудь поужинать отвести.

Эдо

Если хочешь кого-нибудь как бы случайно встретить, просто ходи по городу и хоти, рано или поздно получится. Это правило здесь у нас отлично работает, и еще ни разу не подводило. Вопрос только в том, как долго придется гулять, но Эдо все равно был совершенно свободен. У него здесь часто выдавались свободные дни. Даже несколько чаще, чем требуется человеку, которому наедине с собой, скажем так, довольно непросто. Хотя все равно хорошо.

Была бы возможность переиграть – такой возможности никогда не бывает, но все любят о ней теоретически рассуждать – так вот, была бы такая возможность, долго бы, наверное, мучился, прикидывал, мечтал о том, как могло бы сложиться, повернись все иначе, но заранее ясно, что в конце концов отказался бы. Оставил бы все как есть. Не отменять же нынешнего себя. Потому что человек, что бы он сам о себе ни думал, это пережитый им опыт. Сумма изменившего меня опыта – это и есть я, а все остальное – ну, просто удобная упаковка. Чтобы опыт не расплескать, – думал Эдо, спускаясь к реке Нерис, не по какой-то надобности, а просто разнообразия ради. Часто пересекал ее по мостам, любил это дело, в смысле, мосты, мог подолгу стоять у перил, особенно в ледоход, после того, как зимой, в январе его научили смотреть на плывущие по течению льдины, представляя их неподвижными, тогда мост вздрогнет и поплывет, то есть просто покажется, будто он плывет, но так достоверно, что голова начинает кружиться, и нужно очень крепко держаться за перила, чтобы устоять на ногах.

Без ледохода такое тоже можно устроить, но это гораздо труднее, очень долго надо стоять и смотреть, мысленно останавливая не льдины, а волны, поди их останови, но он в конце концов научился, и с тех пор мосты притягивали его, как магнит. А вот по набережной он очень редко гулял, и почему бы вот прямо сейчас не исправить это досадное упущение, – думал Эдо, пока спускался к реке, рассеянно глядя по сторонам. Скоро наступит октябрь, и тут станет невыносимо красиво, хоть каждый день от невозможности вместить в себя всю эту красоту умирай, по крайней мере, так все говорят, дразнятся, обещают, сам-то он осень в этих краях до сих пор не видел. Ну то есть видел, конечно, когда-то. Просто не вспомнил пока.

Весь день думал о давешнем происшествии возле бара. Вчера было не до того: полдня отсыпался, потом бродил по дому сомнамбулой с ощутимо поролоновой головой, окончательно распроснулся только под вечер, но тут между ним и желанием понять, что там на самом деле случилось, встала скопившаяся работа, которая, как известно, не волк, но только в том смысле, что добровольно в лес не сбежит, зато наброситься может буквально в любую минуту. И хорошо, что так.

В общем, вчера ему было не до бара с желтыми фонарями и исчезнувшего мужика, зато сегодня можно вволю мучиться над разгадкой – куча свободного времени и ясная голова. Он даже специально сходил на улицу Басанавичюса посмотреть на тот бар. Бар как бар, самый обыкновенный, вывеска «Amy Winehouse», закрыт, откроется только в четыре пополудни, и, кстати, у входа никаких желтых фонариков; впрочем, это как раз понятно – спасибо, боже, наконец мне хоть что-то понятно! – если они не вмонтированы в стену, а просто развешены, наверняка их снимают перед закрытием и уносят в помещение, чтобы вороватые деклассированные элементы не искушать.

Ладно, бар он увидел, и не то чтобы это хоть что-нибудь прояснило. Для прояснения, как ни крути, хорошо бы встретить того мужика и расспросить, что с ним случилось; звучит, как заведомо нерешаемая задача, однако Эдо твердо усвоил правило: если хочешь кого-нибудь случайно встретить, просто ходи по городу и хоти. Но только как следует, страстно, всем сердцем хоти! «Страстно, всем сердцем» тоже звучит не особо обнадеживающе, но он всегда умел себя накрутить, выдать желаемое за очень желаемое, за настолько желаемое, что без него не прожить. Вот остановиться, сказать себе: «хватит», вспомнить, что на самом деле не очень-то надо, остыть гораздо труднее, поэтому если уж начал хотеть, хоти до победного конца.

У него уже столько раз получалось как бы случайно встретить в городе тех, кого захотел, что сейчас почти не сомневался в успехе. Только слегка опасался, что если тот мужик, топтавшийся возле бара, все-таки был призраком, может получиться неловко: он уже давным-давно здесь, вьется над головой, подает какие-нибудь сигналы, а я его не вижу, не слышу и даже толком не верю в него, – думал Эдо, до сих пор ни разу не встречавший призраков на Другой Стороне. Чего только в последнее время здесь ни навидался, но призраков – все-таки нет. Чего не было, того не было. С другой стороны, это только к лучшему. Не надо нам тут никаких призраков, мертвым не стоит крутиться рядом с живыми, ничего хорошего из этого не получается, если верить моим же собственным – пока еще, к сожалению, не воспоминаниям, а найденным дома записям о четырех, даже страшно подумать, насколько давних путешествиях в Элливаль.

Теперь, задним числом, он страшно жалел, что не вел дневники постоянно, очень бы пригодились. Но ладно, хотя бы в поездках что-то записывал, всякий раз специально покупая для этого новую тетрадь.

«Мертвецы Элливаля живут, как волшебные феи из старинных легенд, а все равно не сказать, что довольны своей судьбой. А здесь, на Другой Стороне, быть призраком, наверное, вообще полная жопа, – думал Эдо, пока шел вдоль реки. – Живым еще туда-сюда, местами вполне неплохо, но стать здесь призраком лично я бы ни за что не хотел».

В общем, в призраков Эдо не особенно верил – для их же блага. Зато верил в силу своих желаний и совершенно не удивился, когда увидел мужчину, одиноко сидящего на лавке. Узнал его прежде, чем на самом деле узнал; то есть в лицо, пожалуй, и вблизи не узнал бы, видел же только силуэт в темноте. Но сразу понял, что перед ним не местный, а человек с Этой Стороны. Специально распознавать своих он никогда не учился, да и нечему тут учиться, это просто невозможно не чувствовать, как невозможно не чувствовать резкий запах, если у тебя не заложен нос.

Словом, он понял, что перед ним путешественник с Этой Стороны, и одновременно вспомнил, что позавчера ночью на улице этого ощущения не было – интересно, почему? То есть получается, откуда-то точно знал, что это тот же самый чувак. Если говорить, или даже думать об этом линейно, словами, получается очень странно, это Эдо и сам осознавал. Но в последнее время в его жизни вообще все было странно, так что проще считать странность происходящего нормой. Вот такая новая норма теперь у нас.

Подошел, сел рядом. Незнакомец совершенно не удивился. Приветливо улыбнулся и сказал:

– Тоже иногда возвращаешься погулять на Другой Стороне? После всего, что было? Думал, я один такой псих.

«Ага. Значит, мы с ним знакомы, – подумал Эдо. – Но после моего возвращения явно не виделись, а то я бы запомнил, приметный мужик».

Ответил:

– Я даже не то чтобы иногда возвращаюсь. Я тут живу.

– Как же так? – опешил неопознанный старый знакомый. – Ты же еще в начале зимы вернулся. И цикл публичных лекций о современном искусстве Другой Стороны начал читать на позапрошлой неделе. Я сам там не был, но мне Альгирдас из Граничной полиции говорил.

Пожал плечами:

– Да. Но это всего раз в неделю, по пятницам. Необязательно ради этих лекций постоянно дома сидеть. Да я и не могу постоянно. Ты, кстати, извини, но я тебя не узнал. И вряд ли в ближайшее время узнаю. У меня даже не провалы в памяти, а вместо памяти один большой бездонный провал. Мы были друзьями? Или соседями? Или ты у меня учился? Судя по возрасту, вряд ли наоборот.

– Да скорее просто знакомыми, – сказал тот. И, улыбнувшись, добавил: – Я – Блетти Блис. Ты у меня иногда покупал здешние сигареты, хотя на Другую Сторону чуть ли не чаще меня мотался, книжки отсюда таскал мешками. Но запастись сигаретами вечно забывал.

– Ну ни хрена себе! – присвистнул Эдо. – Вот это удачно я тебя встретил. Давно хотел поблагодарить. Тони Куртейн говорит, если бы ты не вернулся, вообще ни хрена бы не получилось. Он же только после твоего возвращения поверил, что ситуация не безнадежна, есть ради чего стараться. И Маяк сразу стал еще ярче гореть. Потому что от настроя смотрителя, как ни крути, вообще все зависит. Если решит, что его усилия тщетны, какой уж там свет.

– Да, – кивнул Блетти Блис. – Это он и мне говорил.

– Ты крутой, – сказал Эдо. И с удовольствием повторил: – Ты очень крутой. А кстати, ты знаешь, что двойник смотрителя нашего Маяка, между прочим, повар от бога, назвал свой любимый нож Блетти Блисом?

– Моим именем нож назвал? – изумился тот.

– Да. Свой лучший разделочный нож. По-моему, это и есть настоящая слава, круче десятка памятников в полный рост. Специально рассказываю, потому что если бы кто-то назвал свой разделочный нож моим именем, я бы хотел об этом узнать. И даже страшно подумать, как бы зазнался. И был бы прав.

– Ладно, раз так, зазнаюсь, – кивнул Блетти Блис. – Спасибо, что рассказал. Приятно, когда тебя считают героем! Но на самом деле мне просто фантастически повезло. Причем много раз подряд. Во-первых, сам факт, что в Вильнюс вернулся. А ведь как не хотел сюда ехать! Сейчас вспоминать смешно.

– Я, кстати, тоже не хотел возвращаться. Причем уже не просто что-то там смутно чувствовал, а вполне ясно осознавал, что мне сюда срочно надо, и все равно дурью маялся, обещал себе: «Ладно, поеду, но когда-нибудь потом, не сейчас». Говорят, у всех наших такая проблема. Если уж уехал из граничного города, возвращаться сюда ни за что не захочешь. Некоторые всерьез боятся здесь умереть, другие вспоминают, как якобы сильно они этот город не любят, в общем, у всех по-разному. Факт, что очень трудно перешибить этот необъяснимый внутренний запрет.

– А мне такая девчонка попалась, что хочешь не хочешь, а пришлось к ней приехать, – признался Блетти Блис. – Это мое первое «повезло». Второе – что, пожив тут немного, стал видеть свет Маяка. Раньше такого ни с кем из вернувшихся не случалось, но у Тони Куртейна свет уже тогда сделался таким ярким, что даже некоторые жители Другой Стороны начали видеть синее зарево на горизонте. Ну и я за компанию с ними увидел. Теперь смешно вспоминать, но как же я его поначалу боялся! Думал, галлюцинации, схожу с ума. А самая большая моя удача, что наша Граничная полиция не дала мне пройти на желтый свет. Он же, зараза такая, часто мне снился и, в отличие от синего наяву, выглядел уютным и притягательным. Теперь как вспомню, так вздрогну. Чудом беды избежал.

– Да, ничего хорошего, – кивнул Эдо. – Я-то на этот хренов желтый как раз попался. Он мне стал сниться, когда я жил в Берлине, а там нет Граничной полиции. Только обычная, которая от желтого света никого не спасет.

Блетти Блис сперва решил, что ослышался. Как это – попался? Что он имеет в виду? Что его приманил желтый свет? И он… Да ну, быть такого не может. Кто пошел во сне на желтый свет Маяка, того, считай, для нас больше нет. Становится человеком Другой Стороны – весь, с потрохами. И с той непонятной, но самой важной на свете штукой, которую называют «душой». И он, что ли, стал? А публичные лекции тогда кто читает? И как это он сейчас со мной о наших домашних делах говорит? Ну и вообще, весь город знает, что Эдо вернулся, причем не на Маяк, как все добрые люди, а просто приехал в трамвае без номера; говорят, его Граничная полиция чуть ли не всем составом встречала, знатный был переполох. И Тони Куртейн, который столько лет изводился, ходит страшно довольный. И у него теперь чуть ли не каждую ночь вечеринки – прямо на Маяке.

– Просто люди, рожденные на Другой Стороне, к нам тоже иногда забредают, – сказал ему Эдо. – Обычно их быстро разыскивают и уводят обратно, так что те толком не успевают понять, что с ними вообще случилось. А кого вовремя не найдут, становится Незваной Тенью, почти без шансов дожить хотя бы до следующего утра… Да ты и сам знаешь, это все знают.

– Знаю, конечно. А ты это к чему говоришь?

– К тому, что я вернулся домой примерно таким же способом, как к нам приходят люди Другой Стороны. И на тех же правах. Несколько часов дома провести – не проблема, но потом надо уматывать. Зато назавтра можно снова прийти, если получится. У меня получается, потому что мне помогают. И это гораздо лучше, чем ничего.

Эдо вдруг понял, как давно ему, оказывается, хотелось поговорить с кем-нибудь понимающим и при этом незнакомым, или почти. Потому что близкие и так давным-давно знают, что с ним случилось. И ребята из обеих Граничных полиций – Этой и Другой Стороны. Глупо постоянно талдычить одно и то же. Было и было, обсудили, посмеялись, поплакали, придумали, как ему теперь жить – все, тема закрыта. Но на самом деле, конечно же, не закрыта. Потому что когда пережитый опыт не помещается в человека, наилучший выход – почаще о нем говорить. Переводить неизъяснимое на простой понятный язык, уменьшая его таким образом до собственного размера. И обретая если не возможность все это однажды вместить, то хотя бы убедительную иллюзию этой возможности. А с такой иллюзией уже вполне можно жить.

Блетти Блис слушал его в полной растерянности. И так сочувственно, как может только человек, который чуть не вляпался в ту же ловушку сам.

– И поэтому ты до сих пор ничего не помнишь и никого не узнаешь? – наконец спросил он.

– Ну, кое-что все-таки вспомнил. Слишком мало, конечно. И в основном, то, что мне рассказали. Пока рассказывают, в памяти что-то откликается – ну точно же, было такое! А может, просто воображение у меня хорошее, всегда готово нужное воспоминание сфабриковать. Но кое-что я вспомнил сам, без подсказок. Так смутно, как помнят прочитанные в детстве книги и некоторые сны. Но сколько расспрашивал очевидцев, вроде бы все совпадает, действительно было, я ничего не придумал, так они говорят. То есть я не совсем безнадежен. Может, в конце концов, вспомню все. И, кстати, времени дома могу проводить чем дальше, тем больше. В первый раз пробыл там всего четыре часа, а потом меня ухватили за шкирку и отвели обратно, потому что сквозь пальцы стали просвечивать фонари. Я сам ничего не заметил, пока не сказали, отлично себя чувствовал, и вдруг такая фигня; на самом деле, неважно. Важно, что сейчас я уже спокойно по семь-восемь часов кряду на Этой Стороне провожу. И наверняка мог бы больше, но стоит чуть-чуть засидеться, как за мной приходит конвой из Граничной полиции и насильственно выдворяет на Другую Сторону, хоть отбивайся, хоть криком кричи, ничего не поможет… Я, конечно, шучу про «насильственно». На самом деле ребята очень трогательно меня опекают. И не только они. Мир ко мне как-то обескураживающе добр. Собственно, оба мира. Я сперва сдуру решил, что у меня больше нет никакого дома, но на самом деле, теперь обе реальности – дом.

– У меня тоже так получилось, – кивнул Блетти Блис. – Совсем по другой причине, но итог ровно тот же: нет у меня больше дома, и одновременно обе реальности – дом.

– А что за причина?

Сам понимал, что это довольно бестактный вопрос. Не беда, не захочет, так не ответит. Но может, ему тоже хочется с кем-нибудь об этом поговорить?

– Ну так девчонка же, – улыбнулся Блетти Блис. – Та самая, из-за которой я в Вильнюс вернулся. А когда оказался дома и вспомнил себя настоящего, оказалось, это ничего не меняет. То есть на самом деле все меняет, конечно, но кроме девчонки. Ее любит не только человек Другой Стороны, которого больше нет, а весь я. Целиком.

«Вот, кстати, в частности, этим, – подумал Эдо, – мы базово отличаемся друг от друга, уроженцы Этой и Другой Стороны. Мы легко говорим о любви с посторонними, не делаем из нее великую тайну… вернее, они легко говорят о любви. Я-то как раз разучился. И не факт, что когда-нибудь снова привыкну. В этом смысле, как и во многих других вопросах, я пока – настоящий человек Другой Стороны. Хотя, по свидетельствам очевидцев, я всегда был скрытный. Заранее подготовился, молодец».

– Так что я тоже мотаюсь туда-обратно, – заключил Блетти Блис. – Мне же здесь теперь спать нельзя. Вообще никому из наших не стоит здесь спать, если только ты не великий мастер, освоивший сотню специальных приемов, но мне после всего, что случилось, строго-настрого запрещено. Мне все это твердили с первого дня, даже к начальнице Граничной полиции вызывали. Я тогда всерьез испугался, думал, мне крышка, вышлет из города, и привет. А она просто решила лично меня предостеречь, чтобы проняло. Често говоря, я думал, наши полицейские сильно преувеличивают, работа у них такая – перестраховываться на ровном месте, но ладно, пусть, я и сам осторожный. Но знаешь, ни хрена они не преувеличивали. Я буквально на днях расслабился, задремал всего на минуту и сразу же, первым делом увидел эти хреновы желтые фонари. Горели над баром, как бы для украшения. Правда, не так уж сильно меня тянуло туда войти. С прошлым опытом вообще несравнимо. Но сам факт!..

– То есть бар с желтыми фонарями тебе приснился? – удивился Эдо. – Ну надо же. А я тебя видел там наяву.

– Ты меня видел?

– И бежал к тебе через улицу с криком «Не заходи».

– Так это ты был? Ничего себе совпадение!

– Ага, прикинь. Не знаю, кстати, зачем я к тебе помчался. От чего собирался спасать? Наяву Маяк желтым светом не светит. А я-то не спал. В итоге решил, что спятил. Ну ладно, спятил и спятил, имею право. Но разобраться все равно хочется. Я сегодня туда ходил.

– Куда – туда?

– К этому бару. Оказалось, самый обычный бар на улице Басанавичюс, возле мальчишки с калошей. Называется «Amy Winehouse». Хочешь, сам сходи посмотри.

Чуть было не добавил: «И тебя я тут не просто так встретил, а потому что очень хотел расспросить», – но не стал. Телега о том, как у него теперь принято организовывать случайные встречи, даже на фоне всего остального прозвучит, как полная ерунда.

Вместо этого сказал:

– Круто, что я тебя здесь встретил. Вот это называется действительно повезло! Причем, что интересно, обычно я не гуляю по этой набережной. А тут ноги сами принесли.

– Я тоже здесь никогда не гуляю, – растерянно кивнул Блетти Блис. – У меня обычно и времени особо нет на прогулки. И вдруг почти полдня оказалось свободно. И я сюда почему-то пришел, хотя было не надо. Как будто за шиворот взяли и привели.

Помолчал и добавил:

– Странные вещи в последнее время творятся здесь, на Другой Стороне. Или всегда творились, да я не замечал? Я же вроде бы этот город знаю, как хороший хозяин свой огород. Но только за это лето раза три заблудился. В Старом городе заблудился, прикинь! Когда на месте знакомой табачной лавки буквально за ночь появляется новый магазин с разноцветными носками, это ладно, вполне объяснимо: табак переехал, а новые арендаторы очень шустро вселились. Но когда на следующий день табачная лавка снова на месте, а про носки никто даже не слышал, начинаешь думать, что крыша уже поехала оттого, что слишком часто мотаюсь туда-сюда. И ладно бы только лавки, один раз мне вообще показалось, будто улицы поменялись местами. Я стоял на углу Стиклю и Швенто Казимеро, а ведь они не пересекаются, и даже не то чтобы рядом, от одной до другой еще надо дойти[7].

– Кстати, вполне могли поменяться, – невозмутимо кивнул Эдо. – Здесь такое порой случается. Потом улицы быстро возвращаются на места, мало кто успевает заметить. А ты успел. Повезло!

– Издеваешься?

– Да ну, брось. Просто здесь так бывает, не парься. Не поехала твоя крыша. Нормально все.

– Ну ладно, – растерянно сказал Блетти Блис. – Трудно в такое «нормально» поверить, однако в моих интересах, чтобы ты оказался прав. Но как может быть, что мне снился бар с желтыми фонарями, а ты там видел меня наяву? Я, если что, потом сразу же дома проснулся – в своем здешнем доме. Причем раздетым. А во сне вроде в одежде был. А для тебя это как выглядело?

– В одежде, – кивнул Эдо. – Сперва ты выглядел как совершенно обычный человек. А потом задрожал и исчез. Я даже грешным делом подумал, что ты призрак. Хотя всегда считал, что их здесь нет.

– Вот этого я совсем не понимаю. В голове не укладывается. Или скажешь, такое тоже нормально здесь?

Эдо неопределенно пожал плечами. Рассказывать, как гулял наяву по чужому сну, ему пока не хотелось. Перебор. Сам бы решил, что собеседник спятил, если бы ему кто-то такое принялся излагать. Поэтому честно сказал:

– Я пока тоже ни черта не понимаю. И очень хочу разобраться. Интересно, как это мы с тобой так.

– Если разберешься, расскажешь?

– И если не разберусь, все равно расскажу. Узнать, чего именно кто-то из нас не понял, гораздо лучше, чем вообще ничего не узнать.

Достал из кармана новенькую визитку, подарок одной из здешних подружек. На визитке было написано «Эдо Ланг», ниже на четырех языках – литовском, английском, немецком и русском: «Я могу все». Сказал:

– Насчет «могу все» не бери в голову. Это просто шутка была. Но номер телефона тут правильный. Звони, когда будет время и настроение. Только, пожалуйста, не с утра.

– Никогда не был человеком, живущим по строгим правилам, – торжественно сказал Блетти Блис. – Но два правила у меня все-таки есть, и они нерушимы. Не таскать домой дурь с Другой Стороны и никогда не звонить людям раньше полудня, если только это не вопрос жизни и смерти.

– Отлично, – кивнул Эдо. – Легко иметь с тобой дело, Блетти Блис.

– Ты и прежде всегда это говорил, – улыбнулся тот. – Слово в слово. Ну, может, вспомнишь еще потом.

Цвета, Симон

– Это невероятное что-то было, – вздохнула Цвета. – Даже не могу сказать, что мне понравилось. «Понравилось» – неподходящее слово. Нравятся мне, к примеру, рыбный суп у Хромой Лореты, рыжий Томас, который недавно стал помощником мэра, и коричный табак. А твоя музыка мне не нравится. Трудно мне с ней. Я не знаю, что она со мной делает – отменяет? разрушает? разбирает на части, чтобы заново пересобрать? Нет, не так. Все не то! Нужных слов я тоже не знаю. Зато точно знаю, что очень хочу вместе с тобой играть.

– Ты хочешь со мной играть? – переспросил Симон. – Ты серьезно? Или это просто такой изысканный комплимент? В любом случае, спасибо тебе, дорогая. В жизни не думал, что однажды услышу от тебя что-то подобное. Потому что ты… Ай ладно, можно подумать, сама не знаешь, что ты у нас нынче – номер один.

– Да нет на самом деле никаких номеров, – отмахнулась Цвета. – Ни первого, ни второго, ни сорок третьего. Есть музыка, я и моя труба, и другие люди, каждый со своим инструментом, иногда у кого-то из нас что-нибудь так здорово получается, что в мире становится больше жизни, чем было. И это даже не наша заслуга, а просто чудо, которое с нами случается, такие уж мы счастливчики. При чем тут какие-то номера.

– Ни при чем, – улыбнулся Симон. – Но все равно ты очень крутая. Звезда. И когда говоришь, что хочешь со мной играть, у меня не только земля, а вообще все из-под ног уходит. Включая другие планеты, которых под моими ногами, по идее, отродясь не было. Но это почему-то совершенно не мешает им уходить.

– Спасибо, это ужасно приятно слышать даже просто от бывшего однокурсника. А от страшного и веселого композитора, которым ты внезапно стал, практически всемирная премия, – серьезно сказала Цвета. И, помолчав, спросила: – Это Другая Сторона тебя так изменила, да?

Симон кивнул. Плеснул в стакан контрабандного синего джина, хотя крепких напитков почти никогда не пил. Не то на радостях, не то для храбрости, не то просто руки занять. Выпил залпом, поморщился, как всегда невольно подумал: «Какого черта люди пьют эту гадость, опьянеть, если очень приспичило, можно и от вина, почему крепкая выпивка считается удовольствием, кто это вообще придумал, зачем?» А вслух сказал:

– Это было лучшее из моих решений – завербоваться в Мосты. Меня тогда все отговаривали: совсем рехнулся, двадцать лет провести на Другой Стороне в тоске и унынии, без памяти о доме, близких и о самом себе, добровольно поставить крест на музыкальной карьере, слава героя и почетная пенсия не стоят того. Но я никого не слушал, точно знал, что Другая Сторона сделает из меня настоящего музыканта. Вот честное слово, только за этим туда и шел! И получилось по-моему. Отлично я там себя чувствовал, ни дня не сидел без дела, многому научился и таких музыкантов собрал, что до сих пор не могу их бросить. И не хочу бросать. И не собираюсь. Уже полтора года, с тех пор, как всех наших досрочно увели с Другой Стороны, на два дома живу.

– Знаю, – кивнула Цвета. – Это же до сих пор главная сплетня в музыкальных кругах: что ты на Другой Стороне чокнулся и наотрез отказался возвращаться оттуда домой. А я всегда говорила, что ты правильно сделал. Глупо сидеть в одной и той же реальности, когда есть возможность жить сразу в двух. И результат впечатляет. Ты сегодня нам всем показал!

От избытка чувств Симон зажмурился, до боли в веках, до алых пятен во тьме, как жмурился в детстве, когда хотел проверить, это просто сон или правда. Если сон, от такого точно сразу проснешься. А если не проснулся, значит, явь.

Когда он открыл глаза, Цвета была на месте. И дальняя комната бара «Лиха беда», куда они ушли от шумной компании, потому что не терпелось поговорить. И стакан с остатками голубого контрабандного джина на деревянном столе.

– Я, кстати, тоже хотела завербоваться в Мосты, – неожиданно призналась Цвета. – Но меня не взяли. Якобы по каким-то психологическим параметрам не подошла, хотя даже не представляю, что их могло не устроить. Вроде нормальный у меня характер, не вздорный. И нервы крепкие. Ладно, не взяли, значит, не взяли, им видней.

– Ты хотела завербоваться в Мосты? – изумился Симон.

– Еще как хотела. Примерно из тех же соображений, что ты. Ну, если совсем по правде, еще я хотела забыть Элливаль.

– Забыть Элливаль, – повторил Симон. – Ты серьезно?

– Серьезнее не бывает.

– Ну надо же, а. Ты хотела забыть Элливаль! Тебя же там на руках носили. И единственной из всех предложили клубный контракт. Страшно тебе тогда завидовал; ай, да я до сих пор завидую! И всю жизнь буду, каким бы крутым сам ни стал. Потому что это и есть настоящее признание, заоблачная высота. Все знают, что выпускнику нашей консерватории получить контракт с филармонией Элливаля довольно легко, зато в тамошние клубы за всю обозримую историю чужаков приглашали только трижды. Великого Башу Мерлони и Алису Ли с диапазоном голоса в пять октав. Ты, собственно, третья. Что понятно. Ты всегда была лучшей из нас.

– Я была вполне ничего, – согласилась Цвета. – Но в тот клуб меня просто по знакомству взяли. По личному ходатайству одного из учредителей, умершего примерно четыре тысячи лет назад. Я была влюблена в него по уши, как ни в кого из живых никогда не влюблялась, а ему очень нравилось слушать, как я играю, поэтому не захотел меня домой отпускать. Прости, дорогой, я столько не выпью, чтобы дальше рассказывать. Просто поверь на слово: мне было что забывать.

– Я сейчас знаешь чего не понимаю, – сказал Симон, размякший от крепкого джина и Цветиной откровенности. – Мы же с тобой вместе шесть лет учились. А потом вместе работали в Элливале. Почему мы с тобой не дружили? Даже не поговорили толком ни разу. Как это мы так?

– Просто это были не то чтобы именно мы с тобой, – пожала плечами Цвета. – Совсем другие ребята. Я минус страстный роман с мертвецом Элливаля, ты минус десять, или сколько там лет беспамятства на Другой Стороне. Оба минус все остальное, что успело с нами с тех пор случиться. О чем бы они говорили, оставшись наедине? Разве что о музыке. Ну так ее играть надо, а не говорить. Поэтому я и хочу играть с тобой, дорогой. Подумай об этом, пожалуйста. Необязательно решать прямо сейчас. Не бойся, что передумаю, если сразу не согласишься. Мое слово твердо. Я буду хотеть этого завтра и послезавтра, и через год, и через десять, всегда.

– Да не о чем тут думать, – вздохнул Симон. – Я сам очень хочу с тобой играть. Вопрос, что и как? По уму, надо написать что-то новое. Для тебя специально. То есть для нас. И я это сделаю. Только не представляю когда. У меня же, понимаешь, две жизни. И основная пока, как ни крути, на Другой Стороне. Там мои музыканты, почти ежедневные репетиции, расписание концертов на год вперед. Свободное время выкроить еще как-то можно, а внимание и силы – не факт. Поэтому все у нас с тобой будет, но медленно. Хорошо если через год, но скорее все-таки через два. Если ты согласна столько ждать, хорошо. А если не согласна, я приду в отчаяние, что упустил такой невероятный шанс. Но ничего изменить не смогу.

– Ты меня неправильно понял, – сказала Цвета и ослепительно улыбнулась, накрыв его руку своей. – Я хочу поиграть с тобой и твоим оркестром, или что там у тебя, как оно называется? – ансамбль? группа? – неважно. Я хочу играть с тобой на Другой Стороне.

– На Другой Стороне? – потрясенно переспросил Симон. – Ты серьезно?

– А почему нет? – удивилась она.

– Но ты же не… – начал было он, смущенно умолк, потому что говорить о подобных вещах почему-то всегда неловко, как обсуждать пламенеющий закат со слепым, но сделал над собой усилие и прямо спросил: – Как ты туда пройдешь?

– Ну так ты меня и проведешь, – пожала плечами Цвета. – Говорят, с опытным спутником кто угодно на Другую Сторону пройдет, особенно если сопровождающий сам того очень хочет. И научишь специальным приемам, как там безопасно спать, чтобы не проснуться другим человеком. Ты же наверняка кучу полезного знаешь, а то как бы смог месяцами там без вреда для себя пропадать? Хлопотно тебе будет со мной поначалу, согласна. Привести, всему научить, помочь снять квартиру, объяснить, что там принято и чего не положено, специальные правила везде есть. Но я обычно быстро учусь. И денег хватит на любые расходы. И ближайшие выступления хоть сейчас отменить могу.

– А если домой захочешь наведаться? – нерешительно спросил Симон. – Иногда, знаешь, внезапно становится надо, как ныряльщику воздух вдохнуть. И как обратно потом?

Впрочем, ему уже было все равно, что Цвета ответит. Если скажет: «Ой, не знаю», – сам тут же придумает, как эти проблемы решить. Потому что он уже представил, как Цвета играет с его ребятами, и от этого голова шла кругом. Сама Цвета Янович! Золотая труба столетия! Играет с нами! На Другой Стороне!

– Если вдруг действительно припечет, на Маяк приду, как все нормальные люди, – равнодушно сказала Цвета. – А обратно… Ну слушай, придумаем. Попрошу какого-нибудь контрабандиста, или ты сам за мной зайдешь. Ты мне другое скажи: ты вообще этого хочешь? Я впишусь в твои планы? Не буду обузой? Говори, как есть, я не обижусь. Огорчусь, конечно, ужасно. Но переживу.

– Тебе сколько времени надо, чтобы собраться? – спросил Симон. – Я имею в виду, уладить дела.

То ли Цвета так быстро вскочила и подбежала, что Симон не успел заметить, когда она это успела, то ли просто перепрыгнула через стол, то ли и вовсе мгновенно переместилась в пространстве, не сходя с места, как, говорят, умели Старшие жрицы минувших эпох; факт, что буквально сотую долю секунды спустя Цвета заключила его в объятия, совершенно по-детски заливисто вереща от восторга, как будто Симон был любимым старшим братом, впервые позвавшим ее на рыбалку:

– Уррррра! Ты меня берешь!

6. Зеленый ангел

Состав и пропорции:

водка                     15 мл;

ром                       15 мл;

джин                     15 мл;

текила                   15 мл;

абсент                   15 мл;

кола                      40 мл;

апельсиновый ликер    15 мл;

лимонный фреш        40 мл.

В бокал для «Маргариты» добавить все компоненты коктейля в определенной последовательности: водка, далее ром, далее джин, затем текила, ликер и абсент. Рекомендуется наливать ингредиенты по стенке рюмки тонкой струйкой. Это позволит получить четкие слои.

Колу и лимонный фреш наливают в отдельные стопки. Бармен поджигает коктейль, и пока клиент пьет его через соломинку, одновременно вливает в бокал содержимое обеих стопок.

Эна здесь

Эна не проявляется постепенно, а вламывается сразу, целиком, резко, грубо, можно сказать, открыв дверь с ноги, хотя, конечно, нет никаких дверей, да и ног пока тоже нет, ноги появятся после, так уж оно устроено: сперва входишь ты, а ноги и все остальное, что может понадобиться, приложатся потом.

Грубость первого жеста – не каприз Эны, не прихоть, не выражение личной неприязни, не дань тяжелому характеру (у Эны как раз очень легкий характер – в тех случаях, точнее, в тех формах существования, когда он вообще хоть в каком-нибудь виде есть). А просто необходимость, продиктованная исключительно свойствами местной материи. Туда, где материя грубая и тяжелая, входить следует тоже грубо, резко и тяжело. Это, можно сказать, вопрос вежливости. И одновременно безопасности; собственно говоря, вежливость и есть техника безопасности. В любом месте следует вести себя так, как там принято. То есть проявлять свою силу тем способом, каким ее принято проявлять. Чтобы сразу дать понять реальности, с кем она имеет дело, и при этом ее нечаянно не повредить. И себя оградить от дополнительных неудобств, это тоже важно. Эна не любит неудобств.

Поэтому вместо того, чтобы аккуратно родиться в нужное время в подходящем месте и неторопливо дожить до возраста, совместимого с выполнением текущей задачи, или спуститься с небес в ответ на молитвы, предварительно их вдохновив, или, повинуясь зову местных стихий, выйти из каких-нибудь древних песков, трещины в камне, моря, темной пещеры, тумана, да мало ли какие бывают врата, Эна просто появляется в пустом туалете зоны прибытия Вильнюсского международного аэропорта. Возникает там, условно говоря, из ниоткуда, и все дела.

Некоторое время Эна стоит перед зеркалом, внимательно разглядывая себя; с одной стороны, временный облик не имеет никакого значения, с другой, почему-то всегда ужасно интересно, как ты на этот раз выглядишь, словно бы что-то новое узнаешь про себя. Хотя, на самом деле, не про себя, конечно, а про актуальные обстоятельства. Всякий рабочий облик просто соответствует текущей необходимости. При чем тут ты.

Сейчас Эна выглядит женщиной средних лет, по местным меркам, не особенно привлекательной. Эна здесь всегда примерно так выглядит; понятно почему: в реальности, где материя столь тяжела, что деторождение становится трудной работой, следует проявляться самкой: самки от природы выносливей, в самку можно вместить гораздо больше себя. То есть в женщину, их следует так называть; впрочем, какая разница, какими словами ты думаешь. Здесь не умеют слышать чужие мысли, а если вдруг кто-то особо чуткий случайно что-то услышит, примет их за свои и сам себе удивится – какая чушь мельтешит в голове! Эна здесь далеко не впервые и знает, как все устроено. Хотя не привыкнет, наверное, никогда.

«Никогда не привыкну», – думает Эна, но не раздраженно, а весело, с удовольствием. Эне очень нравится не привыкать.

С таким же веселым удовольствием Эна разглядывает себя в большом, во всю стену зеркале. Будь на ее месте настоящая человеческая женщина, отвернулась бы, чтобы лишний раз не расстраиваться, а Эна думает: ай, хороша! Эне нравится это новое тело, как понравился бы любой нелепый карнавальный костюм – праздник! неожиданность! радость! чудесно! смешно! – но с человеческой точки зрения Эна выглядит, прямо скажем, не очень. Так надо, чтобы не привлекать к себе повышенного внимания и не вызывать несанкционированных теплых чувств. Крупное плечистое тело с маленькой грудью и широкими бедрами, копна жестких густых волос цвета темной ржавчины, бледное невыразительное лицо с дряблыми щеками, мясистым носом, длинным тонкогубым ртом и чересчур большими глазами, такими неистово, яростно черными, что лучше бы в них никому не смотреть. Ну, тут ничего не поделаешь, как ни скрывайся, кем ни прикидывайся, а всегда будешь выглядывать из собственных глаз. Поэтому Эна достает из кармана куртки футляр, вынимает оттуда очки в бледно-голубой пластиковой оправе и надевает. Неудобная штука; то есть все ее нынешнее тяжелое твердое малоподвижное тело само по себе крайне неудобная штука, а тут еще какая-то дополнительная дрянь елозит по так называемому лицу. Зато за толстыми стеклами глаза Эны кажутся просто мутными темными пятнами. Вот и славно. Ни к чему лишний раз кого-то пугать.

Кроме того, очки отлично дополняют образ, делают его завершенным. Неброская, опрятная одежда – демисезонная куртка, юбка чуть ниже колена, удобные непромокаемые ботинки, аккуратный дамский рюкзак солидной спортивной фирмы, а теперь еще и очки.

Эна покидает туалет и идет к выходу из здания аэропорта. На первый взгляд, не было никакой необходимости проявляться именно здесь. Но, во-первых, войти в город теми вратами, которыми входит сюда большинство путников, логично и справедливо: теперь город откроется Эне тем же способом, в той же последовательности, как открывается всем остальным. А во-вторых, это просто очень смешно. Эна любит смешное, как некоторые люди любят пирожные – вполне может без него обходиться, но при всяком удобном случае с удовольствием кормится им.

Эна выходит на крыльцо, оглядывается по сторонам. Рядом стоянка такси и автобусная остановка, чуть поодаль – парковка автомобилей. Много людей с чемоданами и рюкзаками, встречающие пришли налегке, некоторые курят, другие разговаривают по телефонам, третьи растерянно оглядываются по сторонам – туристы, впервые в городе, или вернулись после очень долгого перерыва и теперь пытаются разобраться, как добраться отсюда по нужному адресу, этим труднее всех. Воздух влажный, то ли после дождя, то ли перед, то ли между двумя дождями, небо затянуто тучами, поэтому кажется, что уже наступили сумерки, хотя сейчас всего половина четвертого дня. Пахнет мокрой землей, прелыми листьями и печным дымом, этот запах – что-то вроде визитной карточки города, Эна его очень любит, то есть помнит всегда, не забывает о нем, даже когда занимается совсем другими делами, пребывая в иных телах, настолько отличных от нынешнего, что могли бы счесть этот запах неприятным, если не ядовитым. Или вовсе не способны его ощутить. С Эной происходит так много, что нет смысла подолгу помнить хоть что-то, кроме самого интересного, удивительного и прекрасного; для таких как Эна память и есть любовь.

Эна стоит на крыльце возле выхода, озирается по сторонам. Со стороны Эна выглядит одной из растерянных туристок, которые только что прилетели и не знают, куда им теперь идти. Эна действительно ощущает растерянность, но не потому, что сама чего-то не понимает. Это чужая растерянность, вокруг полно растерянного народу, как всегда бывает в подобных местах. Ничего интересного, но это как раз совершенно неважно, ощущать следует, не выбирая, все подряд.

В этом, собственно, и заключается текущая задача: войти в город, оказаться среди населяющих его людей, зверей и деревьев, испытывать чувства, которые испытывают они. Это единственный способ выяснить, как объективно обстоят дела – в этом конкретном городе и в любом месте, где окажется Эна. Эна – честное зеркало, как всякая настоящая взрослая бездна. Одно из лучших зеркал, потому что Эне нравится испытывать чувства – любые. Эна себя не бережет, не ограничивается первыми впечатлениями, не отворачивается, не убегает, толком не разобравшись, и даже окончательно разобравшись, не спешит уйти, непременно остается еще на какое-то время, дает реальности шанс сделать неожиданный ход, удивить, обрадовать или, наоборот, испугать. Если во Вселенной существует хоть какое-то подобие справедливости, Эна и есть она.

И вот прямо сейчас Эна, темная бездна, зеркало, воплощенная справедливость, стоит на крыльце, совершенно по-человечески прижав ладони к щекам, потому что реальность, от которой Эна, будем честны, не ждала ничего выдающегося, по крайней мере, уж точно не в первые полчаса, удивила ее, не откладывая, сразу, в первую же минуту. Сильнее всех человеческих чувств, обычных в подобных местах, предсказуемых, заранее ожидаемых – растерянности, усталости, облегчения, что полет наконец-то закончен, нетерпения, радости встреч, тревоги, досады, деловитой собранности, недоверчивой настороженности и всего остального, свойственного вокзалам и зонам прибытия аэропортов – оказался общий счастливый выдох, почти никем не осознаваемый, но для Эны мощный, яркий и даже отчасти знакомый, немного похожий на чувство, которое Эна неизменно испытывает всякий раз, вернувшись домой – наконец-то я здесь, спасибо, как же хорошо снова быть просто мной!

Некоторое время Эна стоит, наслаждаясь этим неожиданным подарком, и одновременно анализирует происходящее, думает: прежде здесь так не было. Мне казалось, этот тип счастья, обычно сопровождающий благоприятное изменение свойств материи, местным вообще недоступен. По крайней мере, не наяву.

Наконец Эна покидает крыльцо и садится в автобус номер один, который как раз подъехал к остановке. В автобусе необычное для здешних краев чувство счастья ослабевает, перекрывается робостью, суетливостью, досадой, раздражением, неприязнью к другим пассажирам, нервным и умственным напряжением, разочарованием, завистью к тем, за кем приехали в автомобиле, и к тем, кто может себе позволить такси, но окончательно не проходит. Все равно есть.

Вечереет, близятся настоящие сумерки, дождь закапал было, но передумал и перестал. Эна кружит по городу – высокая рыжая тетка, немолодая, не худая, не толстая, слишком нескладная, чтобы вызвать симпатию, слишком заурядная, чтобы ее замечать. Но ей все равно приветливо улыбаются – хозяева маленьких лавок, курильщики возле офисных зданий, старухи с цветами, люди с колясками, которым она уступает дорогу на узких тротуарах, бариста в кофейнях и просто прохожие – не то чтобы лично ей, скорее, просто так, от избытка, хороший выдался день, к вечеру потеплело, так пронзительно сладко и горько пахнет мокрой землей, прелыми листьями, дымом, и небо, такое небо, вы видели час назад целых три радуги, одну над другой? – а тут очкастая тетка навстречу, явно приезжая, с рюкзаком, растерянно смотрит по сторонам, хороший повод лишний раз улыбнуться, пусть думает, что мы ей рады, даже если мы рады просто так, а не именно ей.

То есть не то чтобы нет ничего кроме этой бескорыстной, беспричинной радости. Еще как есть! Прежде всего, страх и боль, но это как раз обычное дело, чем тяжелей и жестче материя, тем больше во всем живом страха и боли, понятная взаимосвязь. И все остальное, естественным образом вытекающее из страха и боли: тревожная спешка, постоянный бессознательный поиск того, что можно присвоить, и тех, кого можно присвоить и подчинить, желание мучить других и одновременно им нравиться, зависть к чужому имуществу, стремление уберечь от чужих свое – да много всего, не особенно интересного, Эну этим не удивишь, не рассердишь, не выведешь из равновесия, Эна знает о свойствах здешней материи, хорошо понимает, как велика ее власть. С самого начала чего-то подобного и ждала. Но вот чего совершенно не ожидала – что в этом хоре так внятно проявится веселая беспричинная радость, свойственная существам, состоящим из совершенно иной материи, тем, кого местные жители наивно сочли бы «бессмертными»; впрочем, были бы по-своему правы: разница между здешней и тамошней смертями столь велика, что даже как-то нелепо называть их одним и тем же словом. Хотя, по большому счету, сила, что разделяет сознание и материю, и есть смерть.

«Удивительно, какие они в этом городе стали, – думает Эна, легкомысленно и беспричинно упиваясь всеобщей легкомысленной беспричинной радостью, необычной для здешних мест, звучащей так громко, что все остальное не то чтобы вовсе не имеет значения, но к тому уже явно идет. – Люди, их звери и даже деревья, подумать только, деревья! А ведь они наиболее беззащитные существа в человеческих городах. Как быстро, оказывается, может измениться неподатливая, на первый взгляд, реальность всего лишь от нескольких дырок в небе, приоткрытых границ и других пустяковых чудес. Буквально за считаные годы можно все изменить! Сказал бы кто, не поверила бы. Собственно, и не верила. Хорошо, получается, что решила прийти посмотреть сама».

Стефан

Начальник Граничного отдела полиции города Вильнюса сидит под еще не убранным с лета темно-зеленым тентом за деревянным столом с бокалом светлого пива. Именно так он представляет себе беспредельную роскошь, разврат, декаданс: уйти пить пиво не ради деловой или дружеской (и поди еще отличи одно от другого) встречи, а в одиночку, без хотя бы завалящего повода, наяву, посреди рабочего дня.

Дело, конечно, не в самом пиве, не в одиночестве, тем более, не в работе, а в том, что каждому человеку надо время от времени каким-нибудь предельно понятным способом демонстрировать себе, что жизнь удалась и легка. Стефан делает это так – позволяет себе оставаться праздным и бесполезным аж двадцать минут кряду. А то и целые полчаса.

И в самый сладкий момент, когда бокал наполовину пуст, но наполовину все еще полон, в голове не осталось ни одной мало-мальски разумной мысли, ни единого соображения о текущих делах, а нависшая над городом дождевая туча всем своим видом показывает, что ей не печет, готова ждать, сколько понадобится, сиди спокойно, уважаемый пан начальник, прольюсь, когда сам отсюда уйдешь – как назло именно в этот момент, а не хотя бы пятью минутами позже, когда пик наслаждения праздностью останется позади, Стефан вдруг понимает: что-то случилось. И даже СЛУЧИЛОСЬ, каждая буква в этом слове до неба и полыхает адским огнем. Больше всего ощущение Стефана похоже на пробуждение от удара, только с той разницей, что он-то не спал, и никто его вроде не бил.

Необязательно, кстати, случилось (СЛУЧИЛОСЬ, СЛУЧИЛОСЬ) непременно что-то ужасное. Пока просто непонятно какое оно. Но столь сокрушительной силы событие, что без таких, положа руку на сердце, распрекрасно бы мы обошлись.

Стефан отставляет в сторону кружку, поднимается и идет, сам не зная куда. Знать в его случае и не надо. Хорошо уметь правильно выбирать направление, но настоящее мастерство заключается в том, чтобы нужное направление выбирало тебя само.

Стефан идет по городу особым Хозяйским шагом. Это его коронный номер, сам когда-то его изобрел. Собственно, практически все, что Стефан умеет, он изобрел сам. Тому, кого интересует исключительно невозможное, обычно не у кого учиться. Или, если посмотреть на это дело иначе, ему достаются лучшие учителя – случай, необходимость и весь мир. Поэтому вряд ли правильно утверждать, будто Стефан именно изобрел все, что он изобрел, в частности, эту походку. Просто однажды, когда-то очень давно ему впервые понадобилось пройти по городу Хозяйским шагом, показать, кто здесь главный, за все отвечает и решает, как будет. И он пошел. А уже потом объяснил, как это делается – себе самому же и объяснил, больше некому, в смысле, никому про Хозяйский шаг знать не надо. Нужно очень долго жить в городе и очень много здесь сделать, чтобы город тебе разрешил по улицам Хозяйским шагом ходить.

В основе Хозяйского шага лежит обычный Зрячий шаг, знакомый всем, кто умеет договариваться с реальностью на равных, один на один. Зрячим шагом ходят, перенося внимание в пятки, глядя ступнями, словно глазами, не только на землю, которой они касаются, но и по сторонам, и вверх, и обязательно вглубь – себя и всего остального, потому что когда смотришь вглубь, границ между тобой и всем остальным больше нет.

Ну, это просто, на самом деле. И не только полезно, но и очень приятно. Кто первые пару сотен раз попробует, потом уже не захочет по земле иначе ходить. Потому что ответом на каждый твой Зрячий шаг сперва становится радостное удивление, от людей земля обычно ничего такого не ждет, а на смену удивлению постепенно приходит нежность: какой ты у меня, оказывается, хороший! Оставайся со мной подольше, ходи еще!

Ощутив однажды нежность земли, невозможно оставить ее без ответа. Так к вниманию неизбежно добавляется любовь, и тогда Зрячий шаг становится Колдовским, исполненным бесконечной радости. Счастлива земля, по которой есть кому ходить Колдовским шагом; о самом идущем нечего и говорить. В первое время, когда только-только начало получаться, твой простой Зрячий шаг понемногу становится Колдовским, вообще больше ничем заниматься не можешь, только ходишь и ходишь, наматываешь какие-то сумасшедшие бессмысленные километры; Стефан когда-то почти полгода вот так ходил, ничего больше не делал и даже не понимал, зачем еще что-то, когда у него уже есть весь мир. Но потом, конечно, привык. Все привыкают. Любовь только начало всякой настоящей истории, а не ее финал.

А чтобы Колдовской шаг стал Хозяйским, надо вкладывать в него не только внимание и любовь, но и всего себя целиком, утверждать себя каждым шагом, натурально впечатывать с такой неистовой силой, как будто споришь сейчас со всем миром о чем-нибудь самом важном и любой ценой, обязательно должен его убедить.

Поэтому Стефан не очень-то любит ходить Хозяйским шагом. Как все существа, обладающие подлинной властью, он терпеть не может ее проявлять. Но иногда бывает надо. Вот, например, сейчас. Что бы там у нас ни случилось (СЛУЧИЛОСЬ, СЛУЧИЛОСЬ, СЛУЧИЛОСЬ), пусть оно заранее поймет, с кем связалось. Ну и земле, на которой построен город, не помешает лишний раз убедиться, что в обиду ее никто не даст.

Стефан кружит по городу этим своим заветным Хозяйским шагом уже добрых полчаса и начинает – не то чтобы по-настоящему закипать, но понимать, что в принципе такое может случиться. В какой-то момент он наверняка закипит. И уж тогда перестанет сдерживаться, стукнет кулаком по столу, в смысле, своим невидимым бубном по башке той части неведомого, которое пробралось в его город и не желает встречаться с хозяином. Даже если у этой долбаной части не найдется ничего похожего на башку.

– Да ладно тебе, – говорит где-то совсем рядом с ним – позади? слева? справа? Так удивительно, когда ты, чуткий и опытный, не можешь понять, откуда звучит чей-то голос, похожий на женский, если слушать человеческим ухом, а если всем собой, как привык Стефан, вообще не похожий на голос, скорее на свист в ушах, когда падаешь в пропасть. К счастью, у этой пропасти нет никакого дна. И это, с одной стороны, так круто, что хоть помирай на месте от восхищения, но с другой, а то я не знаю, зачем в мой город может заявиться Старшая Бездна. Задрали уже своими проверками. Могли бы больше мне доверять.

– Ладно тебе, – повторяет невыносимый сладостный голос, – не серчай. Я не для того пряталась, чтобы тебе досадить. Просто мне очень понравилось ощущать, как ты ко мне приближаешься. Красиво научился ходить!

– Ну ни хрена себе, какие гости, – наконец говорит Стефан, и сам не знает, с облегчением он говорит или нет. – Ты какого черта здесь делаешь? В смысле, добро пожаловать. Рад тебя видеть, но…

– Не ври, ты пока мне не рад, – отвечает Эна, бездна и справедливость, страшная гостья, лучшая из гостей. – Но позже наверняка обрадуешься. А пока не обрадовался, можешь с чистым сердцем хамить. Только не прямо на улице. Не люблю слушать грубости на ходу. Идем где-нибудь посидим, как нормальные люди. Я здесь уже почти сутки гуляю, и мне с непривычки очень понравилось быть одной из здешних людей.

– Почти сутки? – изумленно переспрашивает Стефан. И думает: это, конечно, полный провал. Бездну у себя под носом целые сутки не замечать это еще ухитриться надо. Это я молодец.

– Ты не мог меня учуять, пока я этого не хотела, – примирительно говорит Эна. – Дело не в тебе, дело во мне. Ты что, правда думаешь, будто меня в принципе возможно обнаружить, когда я сама этого не хочу? Нелепое суеверие, выкинь из головы!

– Но в конце-то концов я тебя учуял, – возражает Стефан. – Просто не сразу. Знатно стормозил.

– Вот балда! – смеется Эна. – Не учуял, а просто услышал, как я тебя позвала. Надеюсь, не очень побеспокоила? Я бы с удовольствием позвонила по телефону, да номера в справочной не нашла.

И наконец появляется рядом – справа и чуть позади, как будто немного отстала от спутника, но теперь догнала.

– Выглядишь, как черт знает что, – восхищенно говорит Стефан.

– Знаю, – кивает Эна. – В таких случаях принято отвечать: «Спасибо, я старалась», но будем честны, я не старалась совсем. Что получилось, то получилось, можно было и хуже, но так тоже сойдет.

С этими словами она берет Стефана под руку, и это, конечно, роскошный подарок. Нет ничего слаще прикосновения бездны, которая довольна тобой, а Эна сейчас очень довольна. Натурально сияет. То есть она правда немного светится, даже человеческими глазами, наверное, было бы можно увидеть, если бы уже стемнело; к счастью, до наступления сумерек еще далеко.

– Ну и какого черта ты здесь забыла? – спрашивает Стефан, пока его гостья, нелепая рыжая тетка, поправляет съехавшие на нос очки и маленькими глотками пьет горячий яблочный сок с ромом, величайшее изобретение человечества, лучший сезонный напиток этого холодного сентября.

– Я не забыла, – серьезно отвечает Эна. – Наоборот, вспомнила. Как ты хвастался, что устроишь в этом городе, когда ему наконец дадут статус Граничного. Решила посмотреть, что из этого вышло. Не от какого-то особого недоверия лично к тебе. Тебе-то я как раз доверяю. Ты всегда нравился мне. Что мне не нравилось, так это идея присваивать статус Граничного этому городу и другим здешним городам; собственно, она вообще никому не нравилась. Ты знаешь почему.

Стефан недовольно морщится. Потому что, во-первых, сто раз об этом уже говорили. А во-вторых, он сам понимает, что, по большому счету, Эна права. Все что он сделал и продолжает – вопреки этому пониманию, назло даже не оппонентам, а понимающему их правоту себе. Потому что Стефана интересует исключительно невозможное. А возможное как-нибудь устроится и без него.

– Пока людьми, населяющими реальность, движут страх и стремление мучить друг друга, реальность неизбежно имеет статус, который на вашем местном языке называется «адом», – строго говорит Эна. – А в аду не должно быть ни открытых Проходов в иное, ни, тем более, граничных городов. Но оказалось, – на этом месте она улыбается всей своей рыжей теткой столь безмятежно и ослепительно, будто никакой тетки нет, а есть настоящая Эна, бушующая стихия, погибель и сама жизнь. – Оказалось, я ошибалась! – ликует она так, словно нет ничего в мире лучше, чем как следует ошибиться в важном вопросе и немедленно повторить. – Прими мои поздравления, здесь больше не ад, а значит, вас это правило не касается, – заключает Эна. – Всей остальной реальности – к сожалению, по-прежнему да, но твоего города – нет.

Стефан недоверчиво качает головой.

– Спасибо тебе, конечно. Но на мой взгляд, до «не касается» нам бы еще дожить. Люди есть люди. Им трудно меняться, хоть живьем на небо возьми. А у меня тут не небо. Поэтому страх в них, к сожалению, все еще есть. И желание мучить друг друга не то чтобы вот так сразу прошло…

– Да, естественно, есть, – нетерпеливо кивает Эна. – Глупо ждать, что они исчезнут в обозримое время. Люди есть люди, ты прав. Просто эти две скверные нежелательные мелодии больше не звучат громче всех в общем хоре. Радость звучит заметно громче. И возвышающая, выращивающая сердце тоска по чему-то неведомому. И некоторые другие мелодии, для которых я пока не подобрала точных названий. Но это неважно, главное, они мне понравились. Поэтому пусть и дальше звучат.

– Ты серьезно? – растерянно спрашивает Стефан. – Радость – громче всего остального? Уже? Вот прямо сейчас?

– Громче, громче, – улыбается Эна. – И не только она. Кто бы сказал, сама бы ни за что не поверила. Но я здесь уже почти сутки, много всего повидала, много услышала, и могу лично свидетельствовать: это так. Ты, оказывается, не хвастался, а знал, что делаешь. Надо же, какой молодец.

– Да ни хрена я тогда не знал, – честно говорит Стефан. Он сейчас пьян, как очень давно не был пьян – не от грога, конечно, от счастья. Ну и, чего уж, от близости очень довольной им бездны. Выпивка в подобных случаях обычно более-менее протрезвляет, возвращает на землю, но ее слишком мало. Да и крепость совсем не та.

– Ни хрена я тогда не знал, – повторяет Стефан. – Только чувствовал, как, по рассказам, музыканты изредка чувствуют в самом начале удачной импровизации: ну пошло дело, сейчас мы всем зададим!

– Но это и означает «знал», – пожимает плечами Эна. – Чувство, о котором ты говоришь, и есть настоящее знание. А что же еще?

– Так тебе у нас нравится? – спрашивает Стефан.

Он уже понял, что нравится. Но желает насладиться триумфом по полной программе, слышать это снова и снова, еще и еще. Но Эна отрицательно качает головой:

– Не нравится. Это неточное определение. Смысла не передает. Мне не «нравится», я в восторге. Никогда еще такого не видела.

– Да ладно тебе, – польщенно улыбается Стефан. – Во Вселенной много таких прекрасных миров, что, при всей любви к этому городу, сам понимаю: до них нам еще пахать и пахать…

– Ну, положим, до некоторых вам и пахать бесполезно, все равно не допашете, – отмахивается Эна. – Не обижайся, речь не о «хуже»-«лучше», а о «таком» и «ином». Я сейчас вообще не о том говорила. Не о красоте твоего фрагмента реальности. А о стремительности перемен. За сколько здешних лет это все случилось? Двадцать? Тридцать?

– Чуть больше двадцати.

– Это же меньше обычного срока человеческой жизни?

– Слава богу, гораздо меньше.

– Ну вот, и я о чем. Невероятно, фантастически быстро! – заключает Эна, поставив на стол опустевший стакан. И добавляет: – Очень вкусная штука. Такая счастливая, как будто ее специально настаивали на всех благих переменах. Хотя я понимаю, что не настаивали, здесь так не умеют. Короче, давай закажем еще.

«Ага, не умеют, как же, – думает Стефан. – Это ты просто у Тони пока не была. Не помню, делал ли он настойку именно на благих переменах, но на любви у него точно есть. И на радости. И на непролитых слезах. И на несбывшихся ожиданиях. И на горьком осеннем ветре. И на солнечном свете, и на звездных лучах».

Но Стефан совсем не уверен, что Эну следует приглашать к Тони. Во-первых, там и без нее материя слишком зыбкая, наваждение класса эль-восемнадцать, которому на этой планете, будем честны, не место, куда еще добавлять. А во-вторых, если Эна захочет, куда угодно без приглашения сама придет.

– Конечно, давай закажем, – говорит он вслух, но бокалы с горячим яблочным грогом приносят раньше, чем Стефан успевает сказать хоть слово. Эна честно старается играть по правилам, но она нетерпелива, как и положено бездне. Очень не любит ждать.

– Я у вас тут, пожалуй, еще поживу, – небрежно говорит Эна, отламывая кусок лепешки, посыпанной крупной солью и розмарином. – Не беспокойся, не ради какой-нибудь дополнительной проверки. Не будет больше проверок, все ясно с тобой. А просто для собственного удовольствия. Пока не надоест.

– Ты серьезно? – спрашивает Стефан.

– Что может быть серьезнее моего удовольствия? – смеется она.

– Ну ничего себе новости. Слушай, никогда в жизни в обморок не падал, чего не было, того не было. Но сейчас, того гляди, упаду.

– А зачем тебе падать в обморок? – удивляется Эна. – Какой в этом смысл?

– Да не «зачем», а просто на радостях, – объясняет Стефан. – Чего только в этом городе не творилось, особенно в последнее время, но взрослые бездны у нас еще никогда подолгу не жили. И тут вдруг! Да не кто попало, а сразу целая ты! Еще и ради собственного удовольствия. Понятия не имею, что из твоей затеи выйдет, и как мы потом будем это расхлебывать, но всегда о чем-то таком мечтал.

– Говорила же, ты еще мне обрадуешься, – улыбается Эна. – И не ошиблась! Вот теперь ты по-настоящему рад.

7. Зеленая смерть

Состав и пропорции:

абсент                                                                                    30 мл;

шампанское (может быть заменено любым сухим игристым белым вином)     50 мл.

В высокий узкий бокал для шампанского налить абсент, потом – охлажденное игристое вино.

Эва

– Теперь соберись, моя радость, – сказала Эва и несколько раз почти беззвучно и одновременно предельно отчетливо, вкладывая в каждый звук всю себя и еще что-то, или даже кого-то, кем она вроде бы не являлась, но в такие моменты все-таки да, повторила: – Соберись, соберись, соберись. Все хорошо, боли нет и не будет, ужаса тоже не будет, а ты будешь, ты уже есть, ты – навсегда. И тебя будет становиться все больше и больше, посмотри, какой целый прекрасный ты, сотканный из огня и света, ничего красивей в своей жизни не видела. Свет здесь вместо дыхания, если все внимание на него, сразу же успокоишься, соберешься и уже никогда не рассыплешься, останешься целым, в ясном сознании, так что светись давай.

Заклинала, утешала и успокаивала этот свет, давно отвыкший быть светом, медленно, бережно, но уверенно, как раздувают костер. И так же ясно, как всегда бывает с костром, почувствовала переломный момент, после которого огонь уже не погаснет. Спасибо, боже, я это сделала, ты это сделал, мы это сделали, и все, на сегодня все.

Только теперь осознала, что все это время просидела на корточках; обычно она мгновенно уставала от такой позы, ноги начинали ныть максимум через пару минут. А сейчас, наверное, полчаса просидела и не заметила. Или не полчаса? Больше, меньше? Сколько я вообще тут пробыла?

Посмотрела на экран телефона: четверть третьего. И когда это началось, тоже была четверть третьего, это Эва запомнила, перед тем как войти в подъезд, посмотрела на часы и поняла, что наверняка опоздает на встречу, подумала, что лучше бы отложить это дело до вечера, но все равно вошла.

«Получается, целую вечность тут была четверть третьего. Черт его знает, что творится в такие моменты с временем, как оно ухитряется течь, аккуратно огибая тебя, словно ты сидишь на острове посреди этой неумолимой реки. Ну, в каком-то смысле и правда на острове. Можно и так сказать. В любом случае, здорово получилось у времени, – думала Эва. – Это оно молодец, спасибо ему. Теперь я даже на встречу с заказчиком не опоздаю. И не придется оправдания сочинять».

Поднялась, разогнула колени – надо же, совсем не болят – и вышла из подъезда жилого дома на улице Якшто, где провела последние полчаса, где не провела ни единой минуты, если верить часам в телефоне, да кто ж им в здравом уме поверит. И пошла, но почему-то не в сторону офиса, а вниз, к реке.

– Вам бы сейчас не нестись не пойми куда, сломя голову, а наслаждаться заслуженной праздностью. Кофе со мной пить, например, – сказал знакомый голос.

Эве сперва почудилось, он это сказал из ее кармана, но оказалось, из полуподвального окна, откуда высунулся по пояс – в заляпанной краской зеленой робе и самодельной малярной шапке, сложенной из газеты. Как будто и правда делает там ремонт.

Эва так обрадовалась, что чуть не запрыгала, как дошкольница на детсадовской елке с криком: «Ура!» Но взяла себя в руки и сказала спокойно и вежливо, как взрослый человек:

– Спасибо, что примерещились. Я соскучилась по старому доброму бреду, отягощенному галлюцинациями. Встречать вас в кафе у Тони все-таки немного не то. Вы там на общем фоне чуть ли не самый нормальный, у меня от вас даже глаз не дергается.

– Да ладно вам – «самый нормальный»! Я же исчадие ада! – искренне возмутился он.

– Еще какое исчадие, – поспешно согласилась Эва. – Просто среди бела дня на улице эффект гораздо сильней. А насчет праздности совершенно с вами согласна. Мне бы сейчас даже не кофе, а водки. Полный стакан. Выпить залпом и мирно уснуть под столом на ближайшие сутки. Но у меня представитель заказчика в офисе плачет. То есть пока, слава богу, не плачет. Но минут через тридцать точно заплачет, если я к тому времени не приду.

– Ай, забудьте, – отмахнулся самозваный маляр.

Эва хотела огрызнуться: вам хорошо рассуждать, вы-то почти что бесплотный дух. То есть ситуативно плотный, но явно же не настолько, чтобы вас всерьез парил ваш банковский счет. А я – скромный начинающий мистик с недовыплаченным квартирным кредитом, рано мне пока работу терять.

Но пока она подбирала подходящие слова для выражения умеренного пролетарского гнева, в кармане блямкнул телефон, заказчик сообщил о переносе встречи на завтра, с таким количеством извинений, словно эта дурацкая встреча была нужна Эве, а не ему самому, так что заготовленный монолог о классовой несправедливости временно утратил актуальность.

– Слушайте, ну вот как вы это делаете? – восхищенно спросила Эва. – Бдымц, и отменилось все!

– Да я вообще ничего не делал, – ответил тот, вылезая из подвального помещения и аккуратно прикрывая за собой окно. – Просто захотел выпить с вами кофе. Немедленно, прямо сейчас, не дожидаясь, пока начнется и закончится это ваше дурацкое совещание. А когда я чего-то хочу, всегда выходит по-моему. Реальность уже давно в курсе, что так будет лучше для всех. Хотите сильнее, громче скандальте, если весь мир на блюдечке не принесли, и у вас тоже все начнет получаться как бы само собой… Слушайте, а вас не очень шокирует, что я в таком виде? Потому что переодеться я сейчас хочу как-то неубедительно. Недостаточно сильно и страстно, чтобы изменился этот дивный наряд.

– Нормально шокирует. В меру. Не больше, чем все остальное, – успокоила его Эва. – Вы настолько вовремя появились, что грех придираться к вашему оформлению. Круто вы угадали! Или это у меня уже получается по-настоящему сильно хотеть? Мне как раз было очень надо – вас, не вас, но чего-то такого. Непостижимого и неопределенного. Вот именно прямо сейчас.

– Значит, уже получается понемногу! – обрадовался ее вымышленный друг, он же бывшая галлюцинация, он же ситуативно уплотнившийся дух непонятного назначения.

Ну, то есть как – непонятного. На самом деле очень даже понятного. Просто не очень-то выразимого словами и не укладывающегося в уме.

На набережной он решительно повернул налево. «Вот интересно, – подумала Эва, – где это мы собираемся кофе пить?»

На всякий случай сказала:

– Если мы идем в «Кофеин» на Белом Мосту, так его еще летом закрыли из-за ремонта.

– Закрыли, – подтвердил ее спутник. И с несвойственным ему обычно злорадством добавил: – Давно было пора!

– Надо же. Была уверена, вам нравилось это кафе прямо на мосту.

– Что оно на мосту, очень нравилось. Но там вечно толкались толпы народу, так что не оставалось свободных мест. При этом кофе, будем честны, ни к черту. Стабильно хуже, чем во всей остальной сети. Вот увидите, у меня гораздо лучше получится. Кофе – моя специализация, он у меня всегда выходит отлично, даже когда я его не варю.

– Понятно, – кивнула Эва.

Потому что на самом же деле понятно. Где и пить кофе с этим… скажем так, удивительным природным явлением, если не в закрытом с лета кафе, которое к их приходу, конечно, открылось, как миленькое. Ну то есть сам киоск как был заколочен, так и остался, но за ним на площадке рядом с перилами появились два неудобных металлических стула и складной деревянный стол из «Икеи». И два оранжевых картонных стакана с кофе на этом столе.

Не успели усесться, как мост под ними ощутимо вздрогнул и медленно двинулся вверх по течению, словно огромный паром. Эва даже не удивилась. Знала же, с кем связывается. Рядом с этим типом вообще что угодно может случиться. Плывущий по реке мост – еще вполне ничего.

– Извините, что в стакане не водка, – сказал Иоганн-Георг, сдвигая на затылок газетную шапку, отчего его умеренно дурацкий вид сразу стал запредельно дурацким. – Водка тоже обязательно будет, но потом. Хотя вру, вряд ли именно водка, Кара ее терпеть не может…

– Кара? – удивилась Эва. – А при чем тут она?

– При том, что сегодня я – ее посланец. Практически вестник богов. Правда, без крылатых сандалий, но только потому, что на босу ногу в них уже холодно, а надевать носки под сандалии даже для меня перебор. Так вот, божественная Кара просила вам передать, чтобы зашли за ней на Олимп, в смысле, в комиссариат на Альгирдо примерно в половине седьмого. Она бы вам сама позвонила, но у них там прямо с утра была какая-то мелкая заварушка, и ее телефон съел демон. Ну, на то и полиция, чтобы каждый день рисковать!

– Демон съел телефон, – меланхолично повторила Эва. И, запоздало осмыслив сказанное, встрепенулась: – Какой еще демон?!

– Да какой-то залетный, – неопределенно пожал плечами вестник богов. – Я сам его не видел, только рассказов наслушался. Говорят, вылез из открытого Пути на холме Тауро и принялся там бузить, даже толком не материализовавшись, что, собственно, к лучшему. Если бы набрался терпения и отсиделся в кустах до полной материализации, весь город мог бы поставить на уши, а не только ребят из Граничной полиции. Но этот звездный шанс бедняга профукал; ну, сам дурак…

– И он съел Карин телефон? – перебила его Эва. – Демоны питаются гаджетами?!

– А почему нет? Надо же им хоть чем-то питаться. Некоторые невоспитанные злобные демоны пожирают все, что попадется под руку. Вернее, под клык. Одни от неутолимого голода, а другие глотают полезные вещи специально, чтобы всем вокруг досадить. Этот был вроде как раз из второй категории. Вредный такой. Ну или вредная, хрен его разберет, мальчик оно, или девочка, или что-то еще. Кара говорила, как оно называется, да я сразу забыл. У меня ужасная память на всякую заумную терминологию. До сих пор не понимаю, как экзамен по философии в свое время сдал… ну и чего вы смеетесь? Отлично, между прочим, я его сдал, на пятерку, тогда еще пятибалльная система была. Зато потом выкинул все эти бессмысленные нагромождения звуков из головы и новые туда не пускаю. Поэтому не запомнил, как называется Карин демон. Но совершенно точно не шарский. Шарские демоны – заиньки и мимими. Они не едят бытовую технику. И не кусаются. Только обиженно ревут, как девчонки, если долго их не кормить.

– Слушайте, да с вами никакой водки не надо, – вздохнула Эва. – И так уже все хорошо. Сижу на плывущем куда-то мосту, на, готова спорить, несуществующем стуле, слушаю сплетни о демонах. И это теперь моя жизнь!

– Отличная жизнь, по-моему. Мне даже завидно. Хотя, по уму, завидовать нечему: я же тоже здесь с вами сижу. Ну, правда, сплетни про демонов не слушаю, а сам рассказываю. Рад, что вам уже водки не надо. Не зря, выходит, на свете живу.

– А были сомнения?

– Естественно. Были, есть и вряд ли однажды куда-то денутся. У человека с пятеркой по философии сомнения будут всегда и во всем, даже если окончательно перестанет быть человеком. А я пока не то чтобы совсем окончательно перестал, – усмехнулся он, доставая из газетной шапки сигарету. И сам же ей удивился: – Ничего себе, какой шикарный у меня теперь портсигар!

Отдал сигарету Эве. Сказал:

– Ваши на работе остались, я правильно понимаю?

– Ну да, – улыбнулась она. – Я же буквально на минутку выскочила. В магазин. Сумку купить хотела. Вчера увидела в витрине идеальную сумку своей мечты, но было закрыто, а тут в середине дня внезапно свободные полчаса, решила, как раз успею. Ничего кроме карты и телефона с собой не взяла. Но почему-то пошла совершенно в другую сторону. Туда, где меня поджидала работа. Впрочем, эта работа меня теперь везде поджидает, хоть вовсе на улицу не выходи.

– Значит, тоже не зря на свете живете, – заметил Иоганн-Георг.

– Да я и так не то чтобы сомневалась. У меня, в отличие от вас, по философии была тройка, и та натянута исключительно из гуманности. Так что мне в этом смысле полегче. Но только в этом. Не в остальных.

– Трудно сейчас быть вами? – прямо спросил он.

– Трудно – не то слово. Но с тем, как было прежде, конечно, не сравнить. Теперь у меня есть опора, и это – лучшее, что могло в моей жизни случиться. Когда понимаешь, что происходит, и точно знаешь, что с этим делать, а если не знаешь, есть у кого спросить, можно справиться с чем угодно. Вообще не вопрос. Если бы кто-то мне раньше сказал, что однажды я стану слышать голоса умирающих, доносящиеся из прошлого, я бы сразу, не сходя с места, свихнулась, чтобы до этого чудесного дня в сознании не дожить. Но ничего, дожила и даже этому рада… бываю. В некоторые моменты. Вот прямо сейчас – точно да.

– Голоса умирающих из прошлого? То есть уже давным-давно мертвых людей? – изумился Иоганн-Георг. – Никогда о таком не слышал. Впрочем, я совершенно не разбираюсь в смерти. Я больше по жизни специалист.

– Да, некоторые умирающие зовут на помощь из прошлого. Те, кто тяжело уходил, но имел достаточно воли, чтобы в последний момент у всего мира сразу помощи попросить.

– Ну надо же! Даже у меня в голове не укладывается, – растерянно протянул он. – Зато, конечно, многое объясняет…

– Хорошо вам. Потому что мне – ничего. Однако я их теперь почему-то слышу. Как будто мне настоящих и будущих покойников мало!

– А что об этом Гест говорит?

– Говорит, это нормально. Восприимчивость обостряется, теперь всегда будет так. Но можно не торопиться их провожать, пока нет уверенности, что получится, или просто свободного времени, или сил. Эти голоса никуда не денутся, всегда будут звать. В любой момент можно вернуться в то место, где такой голос слышала, снова его услышать и проводить. Если я правильно поняла объяснения, на пороге между жизнью и смертью времени как бы не существует. И те, кого мы сможем спасти только в далеком будущем, уже заранее спасены, даже если сто лет назад умерли. Эта идея сводит меня с ума и одновременно здорово успокаивает. Хорошо быть уверенной, что рано или поздно один из тех, кто знает, что делать, услышит, придет и проводит, спасет.

– Я помню, вас это больше всего мучило: что если вы не поможете, все пропало, без шансов, навсегда.

– Да, – согласилась Эва. – Это было совершенно невыносимо. И вдруг я узнала, что, по большому счету, ничего не потеряно, ни для кого, никогда.

– Ну так отлично же! – воскликнул он. – Внезапно выяснилось, что мир устроен гораздо разумней и милосердней, чем вам казалось. И даже, чем до сих пор казалось мне, так что спасибо за хорошую новость, больше всего на свете такие штуки люблю… А вы еще говорили – «водки». С какого перепугу вам водки? Зачем?

– Вообще-то не помешало бы, – вздохнула Эва. – Я же только что впервые сама, без присмотра и помощи проводила умершего когда-то давно – двадцать, тридцать лет назад? Не знаю, да и какая разница, хоть триста могло бы быть. Я до сих пор плохо понимаю, что сделала, и как мне это удалось. Оно как-то само собой вышло: просто вдруг развернулась, зашла в подъезд, поднялась на четвертый этаж, и понеслось. И у меня получилось, я точно знаю. И это счастье, конечно. Но и ужас – когда вот так бесцеремонно проламываешься сквозь время. Плюс ужас, который ждал меня там. Тому умирающему несладко пришлось. Понимаю, почему он так отчаянно звал. Но я справилась, как раньше справлялась с теми, кто умирал здесь и сейчас. Представляете? Я смогла.

– Да запросто представляю, – серьезно сказал Иоганн-Георг. – Все-таки я вас в деле видел. И так мне это понравилось, хоть ложись и сам помирай, чтобы в ваши руки попасть.

– Обойдетесь. У вас уже не получится. Помирать – человеческое занятие. Элитарное хобби для избранных, вы в пролете. Это вам не на потолке без подушки спать.

– На самом деле, еще как получится. Дурное дело нехитрое. Но вряд ли я когда-нибудь как следует захочу.

– Ну и слава богу, – сказала Эва. – Вам такое нельзя. Вернее, нам всем нельзя, чтобы вас не стало. Без вас никакого смысла, точно вам говорю… Слушайте, а можно вернуть мост на место? Мы же черт знает куда заплыли, тут какие-то древние замки на берегах… ой.

Осеклась, потому что в этот момент стало ясно, что никто никуда не заплыл. И на берегу никакие не замки, а знакомые высотки Сити. А по другому медленно едут автомобили, уже начался час пик.

– Вечно вы на меня наговариваете и придираетесь, – укоризненно сказал заляпанный краской маляр. – Художника всякий может обидеть. Сидели спокойно, пили кофе, как приличные люди, чирикали о пустяках, и вдруг с мостом вам что-то не так. Вот научусь рыдать, как шарские демоны, задолбаетесь меня утешать!

Поднялся, достал из-под стола ведро с яркой розовой краской и, демонстративно не обращая внимания на Эву, принялся старательно красить ржавые перила моста.

Но Эва все равно обняла его на прощание, хотя ужасно боялась заляпаться. Иногда надо совершать безрассудные поступки, весело думала она, пока шла по набережной, то и дело недоверчиво поглядывая на свои по-прежнему чистые штанины и рукава.

Кара

– Строго говоря, это был не демон, – говорила Кара, экспрессивно размахивая руками и колотя по Эвиному зонту своим, шикарным, как вообще все у Кары. – У нас дома это называется «тудурамус». Согласно Стефановой классификации, многозадачное плотоядное явление класса что-то там девяносто один. По-моему, Стефан – опасный маньяк. У меня, ты знаешь, крепкая психика, орехи можно колоть, но его терминология однажды точно сведет меня с ума. Зачем нужны какие-то классы и цифры, когда можно просто одним словом назвать? Тудурамус он и есть тудурамус. Редкий гость в наших краях. И слава богу, что редкий. Хуже бестолкового хищника, с которым невозможно договориться, может быть только прожорливый бестолковый хищник. А еще хуже – очень голодный. Представляешь, еще толком не материализовался, а уже попытался сожрать уличного кота…

– Кота? – ахнула Эва.

– Ну да. Видимо, для разминки, в качестве аперитива, чтобы потом доматериализоваться как следует и покрупнее кусок отыскать. Не переживай, кота я отбила. Каааак засандалила этой твари телефоном по морде…

– Телефоном?!

– Просто ничего больше под рукой не было. Туфлей получилось бы еще лучше, но ее долго снимать. Но и так нормально. Ему хватило. Полезная вещь телефон! Жалко его, конечно, ужасно. То есть не столько сам телефон, сколько базу номеров. Теперь заново их собирать придется. Зато кот спасен. И честь Граничной полиции с ним за компанию. Хороши бы мы были, если бы у нас на глазах какой-то зачуханный, почти бесплотный тудурамус сожрал живое существо… О, дождь наконец-то закончился! Это он молодец. Ненавижу ходить под зонтом, но мокнуть ненавижу еще сильней. Рррррррр!

Сложила зонт, спрятала его в сумку. Эва последовала ее примеру, хотя с неба все еще что-то капало. Но уже невсерьез.

– Слушай, – спросила она, – а как вообще получается, что по городу куча разных хищных существ из каких-то иных реальностей бегает, а о них даже не догадывается никто? Ни слухов, ни сплетен. Ну, то есть, я понимаю, что нормальные люди в такую ерунду не верят, но когда неведомые чудища почти ежедневно кого-то жрут, или хотя бы надкусывают, это должно вызывать, как минимум, некоторое беспокойство, разве нет?.. Или наша Граничная полиция так хорошо работает, что чудища просто не успевают ничего натворить?

– Граничная полиция неплохо работает, – согласилась Кара. – Но, честно говоря, не до такой степени, чтобы совсем уж никто не успевал навредить. Просто все эти опасные твари в каком-то смысле невидимые. Чтобы их увидеть, надо долго тренировать зрение. И не только зрение, всего себя целиком. Человеческое сознание так интересно устроено, что игнорирует информацию, которая в него не укладывается, не согласуется с представлениями о возможном, основанными на скудном житейском опыте и еще более скудных теоретических знаниях. А в тех редких случаях, когда игнорировать становится невозможно, людям обычно удается себя убедить, что им показалось. Вон даже ты – уж насколько сама с причудами, а долго не могла поверить в нас с Иоганном-Георгом. Даже после того, как мы картину в подарок тебе принесли и на стену повесили. Хотя мы вроде бы не чудовища. Не настолько чудовища, чтобы нас игнорировать! Да ты и не то чтобы игнорировала. Но все равно думала, мы тебе примерещились. Так сильно этого опасалась, что очень долго не решалась мне позвонить.

– Вы оба были слишком хороши, чтобы оказаться правдой, – невольно улыбнулась Эва. – А я по природе своей пессимистка. Если бы вы не дружить пришли, а пить мою кровь, сразу бы в вас поверила. Вообще не вопрос.

– Да, это мы как-то не сообразили, – пригорюнилась Кара. – А ведь запросто могли бы прикинуться какими-нибудь жуткими вурдалаками и не трепать тебе понапрасну нервы. Прости.

– Ничего, – великодушно сказала Эва. – Не вурдалаки, и ладно, никто из нас не идеал. Но все эти плотоядные явления, они же как раз опасные! А на опасность человек, по идее, должен реагировать адекватно: бояться, сражаться, или убегать. И детей прятать. И близких об этой опасности предупреждать. То есть, по уму, в городе должны ходить хоть какие-то слухи и сплетни. А их нет.

– Ну так ее сперва надо классифицировать как опасность. А для этого – разглядеть. И признать, что ты это действительно видишь. К тому же, ущерб в большинстве случаев наносится неочевидный. Не физические ранения и не порча имущества, я имею в виду. Тудурамус в этом смысле как раз исключение, будем считать, счастливое. Он и правда может укусить, а когда подрастет и окрепнет, сожрать, как котлету. Такой дурак! Но остальные хищники совсем иначе устроены. Они не тело едят, к сожалению. Я говорю «к сожалению», потому что нет ничего опасней неочевидного ущерба, который нельзя даже самому себе доказать. Тот же Голодный Мрак, он же Кхаррский Прожорливый Демон Отчаяния, частый гость в этом мире, накрывает жертву своей ядовитой тенью и забирает – не жизнь, а саму способность чувствовать себя живым. Сходным образом действуют Айские Вигги, но они очень мелкие, поэтому не так страшны, один укус вообще не чувствителен, максимум, охватит тоска на десять-пятнадцать минут, кто ж на такое внимание обращает? Вот если нападут большой стаей, тогда держись. А переловить всю эту подлую мелочь, боюсь, невозможно, очень уж их тут много, хоть с мухобойкой ходи… Но самое страшное, что я в своей жизни видела, это хащи. Вот это действительно адова жуть. Даже рассказывать не хочу, тьма сразу к горлу подкатывает. К счастью, этой дряни в городе больше не осталось. Всего четыре их гнезда было, всех извели, а новые, надеюсь, больше не заведутся. Все-таки мы меняемся. Я имею в виду, меняется человеческий мир.

– Меняется человеческий мир? – переспросила Эва. – Что ты имеешь в виду?

– Как-то я спросила одного, скажем так, эксперта, почему из открытых Проходов всякая опасная дрянь к нам лезет, а не какие-нибудь волшебные феи и ангельские агитбригады в венках из ромашек. И мне объяснили, что пока в людях так много страха и желания мучить друг друга, человеческий мир будет притягивать хищников, как магнит. Какая музыка из кабака доносится, такая публика туда и пойдет – так он мне сказал.

– Метко, – мрачно хмыкнула Эва. – В этом смысле у нас тут, конечно, пивнуха у рынка. Не для фей.

– Но в последнее время с музыкой в нашем кабаке стало заметно получше. Явно сменился диджей. Поэтому публика тоже понемногу меняется. Всякой хищной мелочи как и раньше полно, но по-настоящему опасные твари уже оставили нас в покое. Того же Голодного Мрака в городе с зимы не видели. Мы сперва думали, сами лажаем, утратили бдительность, плохо следим, но знаешь, вроде бы все-таки нет. Стефан периодически ставит всех на уши, но сам ходит довольный, как сытый кот. И не то чтобы прямо говорит, но достаточно громко думает: так и должно быть. Город меняется, люди меняются, на новый визит очередного Голодного Мрака мы – я имею в виду всех горожан как зыбкую сумму постоянно изменяющихся слагаемых – просто не нагрешили. В смысле, не набоялись, не наскрипели зубами, не намечтали о зверских расправах над всеми, кто нам почему-то не нравится. На тудурамуса – да, но не больше того… На этой оптимистической ноте самое время закончить лекцию. Мы пришли.

– Куда? – растерялась Эва, оглядевшись по сторонам и обнаружив, что они стоят на площади Йоно Жемайче, с одной стороны забор Президентуры, с другой – военное министерство, ни кофеен, ни баров поблизости нет, только ресторан «Аделия» при гостинице через дорогу, даже с виду убийственно скучный, с белыми скатертями, совершенно не в Карином вкусе, насколько она успела ее изучить. С другой стороны, может, эта «Аделия» не то, чем кажется? Что-то вроде Тониного кафе?

– Ко мне, – улыбнулась Кара. – Я вон в том доме живу. Давно собиралась позвать тебя в гости, да все как-то не складывалось. А сегодня сложилось. Пошли.

Эва даже не ожидала, что так удивится. Это получается, у Кары есть дом! Ну, то есть квартира в обычном доме. И значит, после работы она не вылетает в трубу с адским хохотом, по крайней мере, не каждый день в нее вылетает, иногда просто идет домой, как нормальный человек. Может, еще в магазин по дороге заходит за хлебом, сыром и яйцами. И, матерь божья, стиральным порошком. С одной стороны, это совершенно естественно, а с другой, почти невозможно поверить. Даже трудней, чем в демона, или как его?.. – а! – тудурамуса, сожравшего телефон.

То ли Кара прочитала Эвины мысли, то ли просто уже не раз сталкивалась с подобным недоумением, во всяком случае, она рассмеялась:

– У меня, не поверишь, даже сушилка в подсобке разложена, а на ней трусы и полотенца висят. Но в подсобку мы не пойдем, чтобы тебя окончательно не шокировать. В гостиной посидим.

Поднялись на третий этаж, Кара отперла старую деревянную дверь длинным латунным ключом, щелкнула выключателем, впустила Эву, на вопросительный взгляд: «разуваться?» – отрицательно помотала головой, провела ее через длинный узкий коридор в просторную гостиную с огромным окном и высокими книжными стеллажами вдоль стен. Эва подошла к ближайшему и пропала: книжные девочки, как художники, бывшими не бывают. То есть она могла бы пропасть, если бы хозяйка не рассмеялась: «Ты что, в библиотеку записываться пришла?» – увела от соблазнительного стеллажа и усадила в кресло-мешок, сконструированное по образу и подобию болотной трясины – угодив туда, без посторонней помощи вряд ли выберешься. И не захочешь выбираться, вот в чем беда.

– Ну все, – сказала Эва, – я в ловушке.

– Да, – подтвердила Кара. – Попалась. Теперь я тебя, беспомощную, беспрепятственно напою.

Вышла и тут же вернулась с небольшой узкой бутылкой необычного темно-красного стекла.

– Это «Белый день», белое элливальское вино урожая позапрошлого года, – объяснила она, разливая в бокалы жидкость, прозрачную, как вода. – В Элливале довольно умеренный климат, но в семнадцатом году там была ужасающая жара. Людям не особо понравилось, зато для винограда это отлично, по крайней мере, виноделы так говорят…

– В Элливале? – переспросила Эва. – Это у меня беда с географией, или это ваше… оттуда… из твоего дома, с нашей изнанки вино?

– Именно так, – подтвердила Кара. – Вино с Этой Стороны. Причем не какое попало, а раритет. На самом деле, я не то чтобы великий гурман, но тут и меня проняло. Решила, что ты обязательно должна это попробовать. «Как если бы солнце умело плакать от счастья» – так о нем говорят.

Отдала Эве бокал, встала, распахнула окно. Сказала:

– Если замерзнешь, жалуйся, дам тебе плед. Неохота бегать курить на кухню. Не для того мы здесь так элегантно расселись! Значит, надо устроить сквозняк.

– Уже жалуюсь, – откликнулась Эва. – Ветер сегодня какой-то холодный, словно дует из будущего ноября. Давай плед прямо сейчас.

– Да не вопрос, – согласилась Кара и швырнула в гостью светло-серое облако. То есть на самом деле, конечно, плед – невесомый, тонкий почти до прозрачности, но теплый, как целая груда одеял.

– Плед из шерсти ушайских коз, – объяснила она. – Это что-то вроде здешнего кашемира, только гораздо круче. И дороже примерно в сто раз; ладно, может, не в сто, но правда гораздо дороже, потому что ушайских коз очень мало. А еще меньше ремесленников, умеющих работать с их пухом. С этими козами, в принципе, все непросто: вроде бы они – овеществленный сон какого-то древнего пастуха, жившего еще до Исчезающих Империй. С тех пор весь наш мир изменился много тысяч раз, а козы остались прежними, на правах затянувшегося сна. Так-то с виду нормальные козы, можно погладить, если догонишь, они пугливые, говорят. Но с технологией выделки там как-то ужасно сложно: пух из коз вычесывают наяву, зато прядут в каком-то сомнамбулическом трансе, иначе не получается. Ну а потом из этой сновидческой пряжи уже можно нормально ткать.

– Ничего себе у вас народные промыслы, – счастливо вздохнула Эва. И поплотней закуталась в облачный плед.

Вино оказалось такое же облачное – невесомое, почти неощутимое, первый глоток как сладкая родниковая вода, во втором ощущается легкая, как бы выдуманная горечь, а по всему телу разливается похожее на эту сладость и горечь, тоже словно бы выдуманное, примерещившееся тепло. С каждым глотком ощущения становятся ярче, и вот уже во всем твоем теле дует веселый солнечный ветер, причем его дуновение – тоже вкус.

– Ты чего смеешься? – спросила Кара.

– Вспомнила, как днем водки хотела, – сквозь смех объяснила Эва. – А получила ее абсолютный антоним, который и вообразить не могла, пока он со мной не случился. Говоришь, солнце плачет от счастья? Душевно плачет, зараза! Так что пусть. У вас там все такое? И при этом ваши контрабандисты от нас что-то носят? И люди добровольно платят за это деньги? Господи, вот дураки!

– Да ну что ты, конечно, не все, – улыбнулась Кара. – Честно говоря, аналогов «Белого дня» я пока не встречала. Большая удача, уникальное совпадение: Элливаль сам по себе довольно странное место даже по нашим меркам, плюс аномально жаркое лето, жгучий солнечный свет пробился сквозь облака, которыми там всегда затянуто небо. А что касается здешних напитков, так у нас их как раз за то и любят, что на наши совсем не похожи. Чужой кусок всегда слаще, скажешь, нет?

– Ай, не знаю, – честно ответила Эва. – Ничего я сейчас не знаю. И хорошо. Слушай, мне так хорошо! Сейчас, чего доброго, вместе с солнцем от счастья заплачу. Это я, что ли, от бокала так окосела? А по ощущениям легкое же совсем вино!

– Легкое, – согласилась Кара. – Это не вино, моя дорогая, а сквозняк. Иди-ка сюда.

– Куда идти? – удивилась Эва. – А может, не надо? Думаешь, я смогу вот так сразу выбраться из этого кресла? Переоцениваешь ты меня.

– Ничего, я помогу.

Вскочила и подала ей руку. Хочешь не хочешь, пришлось вставать. Впрочем, об этом усилии Эва не пожалела, стоять оказалось даже приятней, чем утопать в кресле-мешке. Пол под ногами почти не ощущался, словно к подошвам приделали воздушные подушки, спине так нравилось быть прямой, что она практически пела, а колени дрожали – не от слабости, а от какой-то веселой сладкой щекотки, как будто ходить – равно хохотать.

Кара явно понимала, что с ней творится, бережно поддерживала под локоть, словно Эва и правда в хлам напилась. Подвела к окну, спросила:

– Ну как тебе? Нравится?

За окном была площадь, освещенная разноцветными фонарями, как будто ее уже нарядили к далекому пока Рождеству. Дома, похожие на расписные шкатулки, уличное кафе под украшенным блестящими звездами тентом, цветочный базар, перелившийся с тротуара на проезжую часть, аккуратно объезжающие его автомобили, веселый уличный гомон, деликатный звон приближающегося к остановке трамвая, откуда-то издалека доносится музыка, и воздух теплый, остро пахнущий морем, как на каком-нибудь средиземноморском курорте – что это вообще?

– Это явно не площадь Йоно Жемайче, – наконец сказала Эва.

И Кара согласилась:

– Не она. Это площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов. Я же тебя к себе домой пригласила. А мой дом – Эта Сторона. Чего я совершенно не ожидала, так это что у нас с тобой настолько легко и быстро получится. Думала, вино успеем допить. Тебя оказалось проще, чем любого из наших, на Эту Сторону провести. Моя квартира – служебная, она находится в двух реальностях одновременно; даже не спрашивай, не я ее такой сделала, сама не понимаю, как это возможно, знаю только, что оно так. В общем, квартира специально приспособлена для того, чтобы войти в одной реальности и выйти в другой. Но обычно мне все равно приходится подолгу стоять у окна, рассказывать байки, чтобы ввести спутника в легкий транс, в котором переход становится возможен. А тебе сквозняка хватило. Одного сквозняка!

– И бокала вина, – напомнила Эва. – Может, это оно так подействовало?

– Понятия не имею. И вряд ли стану проводить повторный эксперимент. Я обычно не жадина, но когда у поставщика запасы уже на исходе, все-таки да.

Рассмеялась, разлила остатки вина по бокалам. Сказала:

– Добро пожаловать, дорогая. Рада тебя здесь видеть. Допивай давай, ужинать пойдем.

– Не уверена, что меня можно выпускать на улицу, – вздохнула Эва. – Я же буду идти вприпрыжку, беспричинно смеяться, показывать пальцем на все интересное и тянуть тебя за рукав, канюча: «Купи мороженое!» – «А где у вас такие штаны продаются?» – «Давай повернем туда!»

– Совершенно нормальное поведение взрослой самостоятельной женщины, – усмехнулась Кара. – У нас все примерно так себя и ведут.

Обещание Эва не выполнила. Даже шла не вприпрыжку, а словно бы плыла в невесомости, явственно ощущая постоянное ласковое прикосновение чего-то невидимого, словно это невидимое заключило ее в объятия и чуть-чуть приподняло над землей. Не смеялась, а только растерянно улыбалась. И молчала, слушая Кару, благо ее не надо было тянуть за рукав и расспрашивать, сама рассказывала, ее было не остановить.

– Здесь, – говорила Кара, – конечная остановка трамвая, того самого, которого у вас, видимо, для равновесия нет. Двадцать первый маршрут проезжает практически через весь город, отсюда и аж до Безлунной улицы, где я родилась и выросла, это самый край города, а в этом сезоне у нас там море и пляж; собственно, только с августа, перед этим море было за Заячьим парком, а еще перед этим практически в самом центре, где Большой Летний проспект. Я тебе уже рассказывала про наше Зыбкое море? Оно у нас странное, само решает, где ему быть, пляжи то в центре, то на окраинах, горожане постоянно заключают пари, когда и куда море в следующий раз переместится, даже специальный тотализатор есть, мой отец был везучий, часто угадывал, и тогда мы всей семьей шли кутить! А я никогда не угадываю; впрочем, не то чтобы часто пробовала. Только в юности, всего пару раз… Знаешь, в чем ужас? Никак не могу выбрать, где мы с тобой будем ужинать. Сама давно не была дома, соскучилась, хочется всего сразу, а тут еще и тебя надо удивить. И не просто удивить, а поразить в самое сердце. Поэтому давай сейчас я куплю нам блины в киоске, чтобы не скитаться голодными, а с удовольствием выбирать.

Блин из киоска оказался не только вкусным, но и на удивление достоверным. Эва даже удивилась, попробовав.

– Надо же, совершенно как настоящий. А я думала, тут у вас все невнятно-облачное, как твое вино.

– У нас все разное, – улыбнулась Кара. – Мы любим разнообразие. Я имею в виду, сама наша реальность больше всего на свете любит разнообразие. Были времена, когда тут вообще все ежедневно менялось… на самом деле, не просто ежедневно, а чаще. Непрерывно изменялось, всегда. Но теперь только Зыбкое море скачет с места на место. А улицы остаются где были. И сапожник с окраины не просыпается первым имперским министром, чтобы по дороге на завтрак оказаться прокравшимся в резиденцию вором, или еще кем-нибудь там.

– Вот настолько хаос творился? – изумилась Эва. – Невозможно представить. Как в таких обстоятельствах жить?

– Ну а как люди во сне живут? Пока спишь, кажется, все нормально. Если я правильно понимаю, в старину жизнь у нас была устроена по логике сновидения. Сколько людей, столько реальностей, некоторые иногда пересекались, а некоторые – никогда. Люди, которые умели навязывать свою версию реальности сразу многим, становились жрецами. Мир – хоть какое-то его подобие – держался их волей. Веселые были времена! Даже слишком. Некоторые романтики до сих пор о них грустят и мечтают однажды вернуть. Но, как по мне, зыбкость реальности хороша в меру. И определенность хороша тоже в меру. Сейчас у нас как раз торжествует она. Но нас с тобой это не касается – я меру имею в виду. Ужинать мы сегодня будем три раза. Возражения не принимаются. Я вспомнила три совершенно изумительных места, и выбрать между ними, хоть убей, не могу.

Ужинали действительно трижды. Ели изумительный, немного похожий на Тонин «Немилосердный» острый томатный суп в маленьком полутемном, опутанном какой-то светящейся паутиной погребке, потом – свежую, наскоро запеченную на углях морскую рыбу в освещенном яркими фонарями душистом саду, потом долго плутали по переулкам, подгоняемые внезапно поднявшимся сильным, но по-летнему теплым ветром, ныряли в темные подворотни, Кара смеялась: «Нет-нет, это не мир у нас снова стал зыбким, это я просто давно в «Звездном котле» не была, забыла, куда сворачивать!» – но в конце концов привела к трехэтажному дому, на крышу которого пришлось подниматься по винтовой лестнице. Усилия того стоили, на крыше обнаружилась закусочная, где подавали горячие пироги, порция – девять небольших кусков, чтобы перепробовать все имеющиеся в наличии начинки. После каждого кусочка Эва неуверенно бормотала: «Ну все, я пас», – и приступала к следующему. Случаются в жизни моменты, когда слово держать совершенно не обязательно. И даже крайне нежелательно бывает его держать.

– Самое время пропустить по стаканчику в «Злом Злодее», – решила Кара, когда они спустились вниз и вышли на улицу. – Смешное место и работает допоздна. И находится возле Темной Башни, я имею в виду, возле нашего Маяка, а это, как ни крути, достопримечательность номер один… Ой, смотри, трамвай. Двадцать первый! Нам крупно повезло, он по ночам остается один на маршруте и появляется редко, примерно раз в полтора часа. И остановка через дорогу. Раз так, поехали к морю! Ну его к черту, «Злого Злодея», в другой раз сходим. Первое, второе и третье правило моей жизни: удачей нельзя пренебрегать.

Ехали долго. Эва буквально прилипла к окну, за которым мелькали уличные фонари и неторопливо проплывали жилые дома. По мере приближения к окраине постройки становились все ниже, а окружающие их сады – все пышней. Кара сидела рядом, тоже смотрела в окно, рассказывала:

– Это Разноцветная улица, я тут когда-то почти три года прожила. Специально переехала в тихое место, когда писала диссертацию, чтобы меньше соблазнов было вот прямо под носом, с моим темпераментом трудно подолгу дома сидеть. Но цветущий сад оказался даже худшим соблазном, чем ярмарки, танцы и кабаки, я туда выходила на минутку покурить и проветриться, и, можно сказать, теряла сознание – хлоп! – ничего вроде не делала, сидела на травке, а три часа уже почему-то прошло; в общем, в библиотеке потом дописывала, в дальнем читальном зале, я – герой. А на этой остановке у меня случилось первое любовное свидание. То есть вообще самое-самое первое, нам было примерно по девять лет, я его чмокнула в щеку и убежала, даже имени не узнав. В следующий раз мы встретились почти через тридцать лет, но это уже совсем другая история… А вон там, где белые ставни, совершенно отличная лавка, она работает только по выходным, там можно купить бумажного воздушного змея и самому его прямо на месте расписать, хозяин дает краски и предоставляет место, ну и поможет, если руки не оттуда растут.

Кара говорила, не умолкая, Эва очень внимательно слушала, ловила каждое слово, но, на самом деле, мало что понимала. Просто больше не могла вмещать новую информацию, одновременно обыденную и невозможную, только самые яркие образы пробивались в сознание: разноцветные воздушные змеи, детский поцелуй на остановке трамвая, цветущий сад.

«Надо же, – думала Эва, обмирая от счастья и предпринимая вполне явственные усилия, чтобы нечаянно не взлететь к потолку. – Надо же, я сейчас на изнанке реальности. Я – на изнанке! В нее и поверить-то до конца невозможно, а я вся, целиком тут. Еду в трамвае к морю. К Зыбкому морю я еду в трамвае по изнанке реальности! Это все равно что в книжку живьем попасть. Или даже не в книжку, в легенду. В миф».

– Подъезжаем к конечной, – наконец объявила Кара. – Ты как вообще?

– Счастлива, – коротко ответила Эва. И, помолчав, добавила: – Оказывается, никогда этого не умела. Все, что раньше принимала за счастье, знаешь, как в том анекдоте, «жалкое подобие левой руки».

– То, что тебе сейчас кажется счастьем, естественное следствие состояния материи, – серьезно сказала ей Кара. – В момент перехода с одной стороны на другую материя, из которой мы состоим, трансформируется; кстати, нечто подобное происходит, когда мы заходим к Тони в кафе. У них же там тоже иная реальность. Не такая, как здесь, а вообще ни на что не похожая. За что, собственно, и люблю… А у нас – вот так. Я хочу сказать, мы тут всегда примерно так себя чувствуем. Это считается нормой. Даже в горе, в душевном раздрае, или в моменты сильной усталости фоново присутствует бесшабашная легкость, которая кажется тебе счастьем. Ну, у тебя, конечно, сейчас ощущения гораздо острей, чем у нас, но это просто с непривычки, по контрасту с обычным для тебя состоянием. Прожила бы здесь хотя бы полгода, привыкла бы. И уже с трудом представляла бы, что когда-то было не так. Специально это говорю, чтобы ты знала: не в тебе дело. Не в том, что ты чего-то там всю жизнь не умела, и потом, дома, снова не будешь уметь. Просто свойства материи здесь такие. А у вас, на Другой Стороне, – иные. А нашим базовым психофизическим состоянием командует, в первую очередь, она.

– Значит, мы самим состоянием материи на уныние обречены? – вздохнула Эва. – Нечестно получается.

– Нечестно, – легко согласилась Кара. – Но тут ничего не поделаешь, мир устроен не справедливо, а интересно. И в этом смысле мы все неплохо устроились: интересно везде. И у нас, и у вас, на Другой Стороне. И в совершенно иных невообразимых реальностях, не имеющих к нам отношения. С этой точки зрения, справедливость, получается, все-таки есть.

Трамвай остановился не то чтобы даже на площади, скорей на лесной поляне, освещенной одиноким сиреневым фонарем, под которым стояли две деревянные лавки с резными спинками. Перед тем как выйти, Кара спросила водителя, когда трамвай снова вернется. Водитель, оказавшийся совсем юной курносой девицей с копной белокурых волос, что-то ответил; Эва не разобрала. Да и какая разница, если есть Кара. Она разберется, вовремя назад приведет.

По дорожке, усыпанной мелким гравием, добрались до края поляны, перешли улицу с вымощенной булыжниками мостовой, свернули в узкий проход между домами, почти сразу снова свернули, Эва еще ничего толком не разглядела в темноте, но услышала рокот прибоя. И, глупо улыбаясь от уха до уха, спросила:

– Так ваше море – настоящее море? Оно правда есть?

– Еще как есть, – заверила ее Кара. – Сейчас выйдем на берег. Надеюсь, в последний момент Зыбкое море не решит исчезнуть специально, чтобы нас подразнить. А то, знаешь, случается. Люди такие приходят на пляж с полотенцами, полными торбами пива и несгибаемым намерением хорошо посидеть, а море у них на глазах – бдымц, и нету, привет. Было бы довольно обидно – с учетом, что наш трамвай уже уехал обратно в город и вернется только через полтора часа.

Зыбкое море, спасибо ему за это, проявило великодушие и не стало исчезать. Продравшись сквозь заросли цветущего буйно, как летом, шиповника, они наконец вышли на пляж, и пока Эва, не веря своим глазам и ушам, сомнамбулически брела по сырому песку, размазывая по щекам счастливые слезы, Кара деловито огляделась, торжествующе воскликнула: «Отлично! Еще не закрылся! Ромас Убийца Крабов – величайший из смертных и соль земли!» – и потащила Эву к пляжному бару-палатке с тентом в виде огромного пучеглазого краба, с непередаваемым энтузиазмом повторяя: «Будем пить!» В ее исполнении это обещание звучало натурально, как «будем жить».

– Вот как чувствовал, что не надо мне закрываться, – улыбнулся седой загорелый мужчина, увидев их на пороге палатки. И, подмигнув Каре, добавил: – На самом деле, просто ужасно лень было тент убирать. Знаешь, как некоторые не могут оторваться от компьютера, потому что слишком устали, чтобы дойти до кровати. Вот и я так. На гостей, честно говоря, уже не рассчитывал. Но на то и Граничная полиция, чтобы без предупреждения вламываться в нашу мирную жизнь. Пиво у меня уже теплое, сидр – скажи спасибо, что не вареный. А игристое кончилось еще на закате. И чем вас поить?

– А глинтвейн? – спросила Кара. – Я о нем уже полчаса мечтаю. С тех пор, как мы в трамвай вскочили. Ехала и представляла, что твоя палатка открыта и ты варишь глинтвейн.

Тот виновато развел руками.

– Слишком тепло еще для глинтвейна. Но ради тебя – ладно, могу сварить.

– Вари. А мы за это поможем тебе сложить тент, – пообещала Кара. – Ну что ты с таким ужасом смотришь? Я умею складывать тенты. Ничего не сломаю. Когда-то у меня был роман с твоим предшественником. Или даже пред-предшественником. Короче, с владельцем такого же пляжного кафе. Бедняга иногда был готов ночевать в палатке, лишь бы ее не складывать. А я близких в беде не бросаю, даже если беда – это всего-навсего тент.

Четверть часа спустя тент был сложен, киоск заперт, Ромас Убийца Крабов отправился домой, а Эва и Кара с огромными полулитровыми картонными стаканами, разувшись, брели по кромке прибоя. Вода была очень теплая. И соленая – Эва ее несколько раз попробовала. Настоящая морская вода.

Наконец Кара отошла туда, где песок посуше, села, выразительно похлопала ладонью рядом с собой – дескать, садись и ты. Достала сигареты, долго возилась с зажигалкой, гаснущей на ветру. Наконец закурила. Сказала:

– Поздравляю тебя, дорогая. Знаешь, сколько мы с тобой здесь находимся? Уже семь с лишним часов.

– Семь часов? – ахнула Эва. – Ничего себе время летит!

– Ну, время-то как раз вполне нормально идет, – отмахнулась Кара. – Мы сперва часа полтора в экстазе слонялись по городу, потом ели суп в «Страшном погребе» – это примерно час. Пока дошли до «Морского сада», пока нам рыбу готовили, пока мы ели, считай, два часа. Потом блукали в поисках «Звездного котла», плюс пироги – еще полтора часа, минимум. В трамвае ехали минут сорок, шли, болтали с Ромасом, возились с его тентом… В общем, понятно, на что время ушло. Но дело не в этом. А в том, что ты по-прежнему в полном порядке.

– А должна быть в неполном? – удивилась Эва.

– Обычно люди Другой Стороны так долго у нас не выдерживают, – сказала Кара. – Часа три-четыре – максимум.

– А потом что?

Эва не то чтобы испугалась, скорее просто не поняла, в чем может заключаться проблема. Чего тут не выдержать? Хотя, может, люди просто в истерику впадают от непривычного счастья? Наверное, так.

– Таять начинают, – обыденным тоном, словно обсуждая мелкую житейскую неприятность, сказала Кара. – Постепенно превращаются в так называемые Незваные Тени. У нас Незваных Теней традиционно побаиваются; на самом деле это просто глупое суеверие. Всех нас в детстве ими пугали, чтобы не убегали гулять по ночам. Незваные Тени совершенно беспомощны, нет от них никакого вреда. И они продолжают стремительно таять, обычно окончательно исчезают еще до утра. Но ты не беспокойся, я в этих вопросах опытный специалист. Слежу за тобой очень внимательно, если что, сразу отвела бы назад, благо у меня это быстро делается, почти из любого места буквально за десять шагов на Другую Сторону прохожу. Но до сих пор никаких тревожных признаков я не заметила. Скорее всего, их уже и не будет.

– Да я и не думала беспокоиться, – улыбнулась Эва. – Потому что я, во-первых, с тобой. А во-вторых, здесь. Этого совершенно достаточно, чтобы не беспокоиться. Я даже исчезла бы тут с удовольствием, если иначе нельзя. Вот честное слово, не жалко! Все равно самое невероятное со мной уже случилось. Но, конечно, круто, что можно не исчезать.

– Знаешь, что это означает? – спросила Кара. И, не дожидаясь ответа, сказала: – Эта Сторона тебя приняла.

Эва так обрадовалась, что все вопросы – как такое возможно? за что? почему? – слились в неразборчивый ликующий внутренний крик.

– Такое на самом деле очень редко случается, – заметила Кара. – Так редко, что, считай, почти никогда. Всего четырнадцать человек с Другой Стороны за последние двадцать лет смогли здесь остаться. А раньше, говорят, и этого не случалось. Ну, может, мы кого-нибудь проморгали, но совершенно точно не целую толпу. Но на твой счет я заранее была почти совершенно уверена…

– А почему ты была уверена? – встрепенулась Эва. И, вспомнив все, что слышала от подруги о здешних делах, ахнула: – Хочешь сказать, я на самом деле отсюда родом? Просто утратила память и обрела фальшивую биографию, а заодно маму и сестру? Или из моих предков кто-нибудь у нас заблудился и осел навсегда?

– Да вроде бы нет, – с сомнением покачала головой Кара. – Хотя предки – дело темное, кто их разберет. В любом случае, ты-то сама точно на Другой Стороне родилась. Дело не в происхождении, а в твоих занятиях.

– В каких занятиях?

– Я имею в виду вот это все, что ты с умирающими творишь.

– А при чем тут умирающие? – растерялась Эва. – Это же не имеет отношения к путешествиям между реальностями. Хотя…

– Вот именно. На самом деле у меня есть теория, что чем больше человек занимается, условно говоря, магией, то есть сознательным нарушением очевидных законов природы на свой страх и риск, и чем дальше на этом пути продвинулся, тем охотнее его примет любая реальность. Кто же в своем уме откажется от такого добра? Теория не просто так в моей голове не пойми откуда взялась, а основана на наблюдениях за коллегами из вашей Граничной полиции. Вот уж для кого не вопрос просидеть у нас, сколько захочется, хоть весь отпуск целиком провести. Но их одних для проверки теории мало, конечно. И у всех одинаковый род занятий. И общий шеф, да такой, что само его присутствие изменяет человеческую природу и вообще все вокруг. Поэтому я не просто для нашего обоюдного удовольствия тебя сюда пригласила – хотя и для удовольствия тоже! – а поставила эксперимент. Ты в Граничной полиции не работаешь. Вообще другими вещами занята. И Стефана только в Тонином кафе видела, да и то всего пару раз. Я решила, если с тобой все пройдет как по маслу, значит, я двигаюсь в правильном направлении. Надеюсь, ты не в обиде.

– Не в обиде, – заверила ее Эва. – Особенно если повторный эксперимент поставишь. А еще лучше, целую серию. Мы, лабораторные мыши, любим служить науке. В смысле, непрерывно кутить.

– Кутить – вообще не вопрос, обеспечим, – улыбнулась Кара. – Но эксперименты можно больше не ставить. И так все ясно. Эта Сторона тебя уже приняла, и это неотменяемый факт.

– То есть я смогу сюда еще приходить?

– Ты смогла бы даже здесь поселиться, если бы захотела.

– Если бы захотела? – переспросила Эва. – Если бы захотела?! Вот этого счастья, которое тут считается нормой? В рай угодить при жизни? Как можно такого не захотеть? – но тут же сама себя перебила: – Не захотеть невозможно, но будем честны, делать мне здесь, по большому счету, нечего.

– Ну как это «нечего»? – почти возмутилась Кара. – Интересных занятий у нас тут еще и побольше, чем на Другой Стороне.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась ей Эва. – Но, по большому счету, все-таки нечего. Ты сама много раз говорила, смерть у вас тут хорошая, легкая. И всего одна.

– А, ты об этом.

Кара какое-то время молчала, обдумывая услышанное. Наконец энергично кивнула:

– Ты совершенно права. Умирать на Другой Стороне – не подарок. Таких как ты, кто помогает справляться с тамошней смертью, по пальцам можно пересчитать. Я бы на твоем месте тоже осталась. Собственно, я и на своем осталась. Практически безвылазно сижу там у вас! Зато теперь у меня есть повод почаще выбираться домой. Я, пока мы в трамвае ехали, вспомнила еще примерно полсотни шикарных забегаловок, где нам с тобой обязательно надо поужинать. За остаток ночи не справимся, факт.

8. Зеленый Змей

Состав и пропорции:

водка                         15 мл;

абсент                       15 мл;

ром светлый                15 мл;

текила                      15 мл;

ликер «Мидори»            30 мл;

лимонный сок               20 мл;

ликер «Блю Кюрасао»      5 мл;

лимонад «Bitter Lemon»   50 мл;

лед.

В бокал хайбол положить несколько кубиков льда и вылить все ингредиенты в указанном порядке.

Нёхиси

Этот пешеходный мост через речку Вильняле еще не достроен, но ходить по нему уже можно. В том смысле можно, что он не рухнет под ногами безрассудного путника, а официально, по правилам все же пока нельзя, и проходы к нему перекрыты строительными заграждениями; впрочем, через них, при желании, легче легкого перелезть.

Перил у недостроенного моста пока нет, но они обязательно когда-нибудь будут. А то, что когда-нибудь обязательно будет, в каком-то смысле уже есть – прямо сейчас и вообще всегда. Тому, у кого линейное восприятие времени, то есть любому нормальному человеку, представить такое непросто, но тут ничего не поделаешь, надо стараться, этот навык нам еще не раз пригодится, все по-настоящему интересные вещи почти невозможно вообразить.

В общем, перил у моста пока нет, но на них все равно сидят, будем считать, что люди. Проще сказать: «сидят люди», – чем пытаться придумать название для того, что удобно расселось на будущих перилах недостроенного моста под видом двух, условно говоря, человек. Один босоногий, в ярко-желтом осеннем пальто и пляжной соломенной шляпе, из-под которой выбиваются рыжие волосы и душистые травы, второй в заляпанном краской рабочем комбинезоне и самодельной шапке-пилотке, сложенной из газеты, зато в шикарных белых башмаках. И тот, который в желтом пальто, говорит:

– Извини. Ты же честно выиграл теплый конец сентября, а я все равно устроил очень холодный, с такими сладкими заморозками по ночам, что сам от них шалею, как юные Вечные Демоны от Синей Шор-Обрианской Тьмы. Не нарочно, просто увлекся. Исправлюсь. В октябре с процентами отдам.

– Да ладно, – великодушно отмахивается тот, который в комбинезоне. – Пусть будет, как тебе нравится. Все-таки ты это ты, а не кто-нибудь посторонний. Что ни сделаешь, все хорошо.

– Вот это сейчас был отличный заход, – смеется тот, который в соломенной шляпе. – Теперь мне точно придется лупить себя по рукам весь октябрь, чтобы не приморозить нечаянно. А не то совесть совсем загрызет.

– С каких это пор у тебя появилась совесть? Откуда она взялась? И к какому месту ты ее привинтил?

Существо в желтом пальто и соломенной шляпе совершенно всерьез задумывается. Наконец говорит:

– По-моему, совесть все-таки ни к чему не привинчена, а свободно болтается внутри организма. Сам не знаю, откуда она там взялась, но я подумал – смешная штука, пусть будет. Я люблю необычные ощущения.

– Экстремал.

– Ну естественно. Не будь я, как ты выражаешься, «экстремалом», не ввязался бы в эту затею. Я имею в виду, ни за что бы сюда не попал. Сам прикинь, это насколько же надо быть безрассудным придурком, чтобы по доброй воле подписать нелепый контракт, ограничивающий твое всемогущество в обмен на сомнительную карьеру Старшего Духа-Хранителя даже не богом забытой реальности на обочине мироздания, а всего лишь одного из ее городов. Но я, как выяснилось, именно вот настолько безрассудный придурок. Мне с собой повезло!

– И нам всем за компанию.

– Это правда, – легко соглашается Нёхиси, беспредельно добродушное божество, с размаху швыряя в реку несколько мелких спелых плодов инжира, который не растет на берегах Вильняле, климат не тот, а он давно хотел, чтобы речка Вильняле попробовала фиги, винные ягоды, смоквы, да как их только не называют, у плодов инжира почему-то очень много имен. Не по какой-то особой причине, просто с реками регулярно должно случаться что-нибудь невозможное, инжир с далеких чужих берегов в этом смысле ничем не хуже дождя из лягушек, вполне подойдет. В общем, хотел он давно, да руки не доходили, но вот наконец все сложилось: вовремя вспомнил, добыл, сам не слопал, принес.

– Место, где мне хорошо живется, автоматически становится благословенным. Так что у этого города просто нет выбора, – беспечно добавляет он.

Цвета

На Другой Стороне почему-то оказалось гораздо холоднее, чем дома. Как будто не сентябрь в разгаре, а уже наступила зима. Ветер, не просто сырой, а промозглый, пробирающий насквозь, до костей, дул отовсюду, сразу со всех сторон. И небо так плотно затянуто тучами, что Цвета всерьез усомнилась: а есть ли вообще на Другой Стороне луна и звезды, или здесь придется обходиться без них? Никогда специально об этом не думала, никого не расспрашивала, а зря, надо было спросить. Даже запах печного дыма, который ей всегда очень нравился дома, здесь казался слишком горьким и едким; в общем, чужим. Все тут было чужое и незнакомое, но при этом не будоражащее новизной, не вдохновляющее, не зовущее к приключениям, а подчеркнуто, демонстративно унылое. Словно бы над городом висел невидимый, но каким-то образом явственно ощущаемый лозунг: «Нет смысла ни в чем».

Пока они шли по темным улицам, освещенным слишком тусклыми фонарями и таким же тусклым, безрадостным светом из окон жилых домов, Цвета неплохо держалась, как говорится, сохраняла лицо. С преувеличенно заинтересованным видом глазела по сторонам, хотя увиденное ее совершенно не радовало. Объективно – дома как дома, даже архитектура не то чтобы разительно отличается от привычной. То есть разница есть, но не такая большая, как, например, с Элливалем, который застыл в завершенной форме еще до наступления эпохи Исчезающих Империй, потом несколько раз перестраивался людьми, а не сам собой изменялся, как все нормальные города, поэтому получился вообще ни на что не похож. И автомобили, изредка проезжавшие мимо них по нешироким мостовым, тоже вполне обычные. «И деревьев здесь много, почти как у нас, это добрый знак, – думала Цвета, – где хорошо деревьям, там может жить человек».

Но все равно она не могла избавиться от ощущения, что оказалась в каком-то страшном сказочном королевстве, где обитают чудовища-людоеды. Впрочем, ощущения не так уж ее обманывали. Еще неизвестно, где страшней с непривычки – в сказочном королевстве или впервые в жизни на Другой Стороне.

Однако Цвета хранила стойкость, вежливо улыбалась, воздерживалась от так и лезущих на язык язвительных комментариев, внимательно слушала Симона, который, не умолкая, рассказывал, как тут будет красиво днем, при солнечном свете, потому что листья кленов и ясеней уже начали желтеть, просто в темноте их не видно; какой дорогой можно быстро дойти до большой реки; где тут круглосуточный супермаркет; в какие кофейни имеет смысл заходить почаще, а в какие не стоит, если не хочешь окончательно утратить веру в добро.

На этом месте Цвете захотелось спросить его: «А что такое добро?» – и дико захохотать, как психи из кинофильмов Другой Стороны; понятно теперь, как им так удается, тут и учиться не надо, достаточно этим тяжким воздухом подышать.

Но хохотать, конечно, не стала, держала себя в руках. Помнила, что вся эта нелепая эпопея с переходом на Другую Сторону – ее, а не чей-то чужой каприз. А Симон – надежный товарищ и настоящий герой: мало того что все здесь для нее организовал и подготовил, так еще и сам, без дополнительной помощи сюда привел, хотя у Цветы не было способностей к переходам между реальностями. Она даже в детстве ни разу нечаянно на Другую Сторону не забредала – притом что почти с каждым вторым ее одноклассником такое хоть раз да случалось, детям подобные штуки гораздо легче даются, но Цвете они не давались никогда. Симону, кстати, тоже не давались, он не умел проходить на Другую Сторону, пока не завербовался в Мосты, прожил здесь без малого десять лет, вернулся домой и только тогда наконец научился, теперь хоть каждый день может бегать туда-сюда. И Цвету сумел провести, хотя сам не особо верил в успех, это было заметно. Но Цвета почему-то с самого начала не сомневалась. «Мне очень надо, значит, у нас все получится», – она всегда примерно так рассуждала, и в большинстве случаев оказывалась права.

Но когда они наконец добрались до дома и вошли в квартиру, которую Симон для нее снял, Цвета не выдержала и расплакалась прямо в полутемном коридоре, освещенном тусклым желтоватым светом лампы под белым абажуром в виде цветка. Потому что это освещение было невыносимо, и запахи были невыносимы – объективно, ничего особенного, то есть не какая-то страшная вонь, просто чужие незнакомые запахи чужой незнакомой жизни, обычное дело, но вот прямо сейчас – кошмарная жуть.

«Я здесь точно не смогу, я не выдержу», – думала Цвета. И от этого рыдала все горше. И одновременно с равнодушной неприязнью, как чужого постороннего человека спрашивала себя: а чего я, интересно, ждала?

Чего ждала, Цвета сама толком не знала. Видимо, что переход на Другую Сторону будет похож на обычную поездку в соседний город. Она много и с удовольствием ездила на гастроли по другим городам, включая совсем глухие медвежьи углы, была вполне равнодушна к комфорту, совсем не придирчива к обстановке, крыша над головой есть, вот и ладно, я сюда не дом обживать приехала, а играть. И сейчас она себе тоже напоминала: «Я здесь, чтобы играть с Симоном его странную прекрасную невозможную музыку, он согласился, все получилось, он меня провел, я пришла, это же настоящее чудо, мне сейчас, по идее, от счастья надо плясать».

Но это не помогало. Цвета не плясала от счастья, а плакала, стоя в коридоре чужой неуютной квартиры, уткнувшись лицом в деревянную вешалку для пальто.

* * *

– Это нормально, – сказал Симон, когда Цвета начала успокаиваться, но не потому, что ей полегчало, просто невозможно бесконечно рыдать.

– Ты Кару из Граничной полиции знаешь? – спросил он.

– Знаю. Не лично, просто кто же не знает Кару, – сквозь слезы улыбнулась Цвета.

Вспоминать о Каре, смуглой, седой, черноглазой, обескураживающе элегантной, звенящей, как натянутая струна, оказалось очень приятно. Ну наконец хоть что-то приятно. Не щедра на удовольствия Другая Сторона.

– Давно, еще до того, как Кара стала служить в Граничной полиции, она иногда приводила сюда желающих погулять в безопасности, под присмотром. Одних по магазинам, других на концерты, третьим достопримечательности показать. Так вот, по ее словам, почти все взрослые люди плачут, оказавшись здесь в первый раз. Детям обычно сразу все нравится, но чем старше человек, тем ему трудней привыкать.

– Что, правда? – удивилась Цвета.

– Ну да, – подтвердил Симон. – Нормальная реакция здорового организма на изменения, которые в нас происходят, когда мы попадаем сюда. Поэтому не бери в голову. Все нормально с тобой. И с Другой Стороной все нормально, она не такая ужасная, как поначалу кажется. А сейчас надо срочно что-нибудь съесть, или выпить, так быстрей перестроишься. И все пройдет. Я купил вино, винью верде, так называемое «зеленое», хотя на самом деле, оно прозрачное, как вода. На мой вкус, самое лучшее из всего, что тут продается, но если тебе не понравится, есть еще виски. И сыр. И килограмм винограда. И штрудель с лососем…

– Штрудель с лососем?! – возмутилась Цвета. – Это как? Штрудель должен быть с яблоками!

– Знаю. Но этот штрудель однажды решил, что он никому ничего не должен. И теперь он – рыбный пирог.

Кухня съемной квартиры сперва показалась Цвете такой же ужасной, как коридор – тесная, длинная, узкая, как игрушечный трамвайный вагон, чужие ненужные пыльные запахи, стены обклеены дурацким зеленым кафелем, неудобные табуреты и очередная невыносимая тусклая лампа под потолком. Но Симон распахнул окно, и в помещение влетел свежий ветер, не такой ледяной, каким был на улице, а почти по-летнему теплый, пахнущий совершенно как дома – морем и мокрой травой.

– Иди-ка сюда, – сказал ей Симон. – Видишь синее зарево над горизонтом? Это свет нашего Маяка.

– Свет Маяка, – повторила Цвета. И снова чуть не заплакала, на этот раз от облегчения. Но слез больше не было, все потратила. Никогда не умела рассчитывать, экономить, копить.

– Я специально искал для тебя квартиру с окнами в нужную сторону, – улыбнулся Симон. – Еле нашел. Здесь кухня, сама видишь, не очень, всего две комнаты, и половину мебели выкинуть бы к чертям, но за такой прекрасный вид на Маяк любые недостатки, по-моему, можно простить. Я-то сам хорошо тут прижился, у меня с Другой Стороной нет проблем. Но вообще все наши считают, нет большего утешения, чем возможность в любой момент увидеть Маяк.

После нескольких глотков легкого, словно бы слегка газированного вина Цвета окончательно примирилась с происходящим. Тяжело тут, конечно. Но вообще-то она знала, на что шла.

О Другой Стороне чего только не говорят; но в сумме, как ни крути, выходит, что это недоброе место. Жизнь здесь – не радость, а тяжелый самоотверженный труд. Мало кому тут нравится, даже опытные контрабандисты редко надолго задерживаются, разве только если закрутят роман. То есть находятся, конечно, любители – та же Кара из Граничной полиции. И тот же Симон. Но их очень мало, и все с каким-нибудь прибабахом. «Симон-то понятно с каким, – думала Цвета. – Если бы я такую музыку начала здесь писать и так ее исполнять… Собственно, а почему «если бы»? Может, как раз и начну. Я же за этим сюда пришла. За музыкой! А не чтобы в новом месте приятно пожить».

– Отпускает? – спросил Симон, внимательно за ней наблюдавший.

Цвета молча кивнула. Встала, пошла в коридор, где оставила вещи, взяла футляр с трубой. Сразу поняла, что играть вот прямо сейчас не получится, на это пока нет сил. Поэтому просто принесла футляр в кухню, села, поставила его на колени, обняла, прижала к груди. Удовлетворенно заключила:

– Так уже совсем хорошо.

Симон улыбнулся, разлил по стаканам остатки вина. Сказал:

– Тебе сейчас, на самом деле, наклюкаться бы поскорей. И спать завалиться. Наутро станет совсем нормально. Тело привыкнет здесь быть, и ты вместе с ним.

– Так спать же опасно! – спохватилась Цвета. – Ты сам говорил, что без специальных приемов во сне можно превратиться в человека Другой Стороны. И обещал меня этим приемам научить. Это как вообще, трудно? Думаешь, справлюсь? А если напьюсь?..

– Да, естественно, справишься, – улыбнулся Симон. – Контрабандисты же как-то справляются, даже самые бестолковые. Чем ты хуже Золли Кармана или Дедушки Любы? Но сегодня можешь расслабиться. Ничего не придется учить. Я тебя в первую ночь одну не оставлю. А это самая лучшая защита, какую только можно придумать – когда рядом с тобой находится кто-нибудь с Этой Стороны.

– Что, правда? – обрадовалась Цвета. – Слушай, вот это отлично! Потому что прямо сейчас чему-то учиться совершенно нет сил. Тело как будто чужое. И ноги ватные. И голова дурная… эй, я сама знаю, что это ее обычное состояние, но поверь на слово, сейчас она гораздо дурней, чем всегда!

– Да брось, отличная у тебя голова, – серьезно возразил Симон. – Уж точно получше моей. Я же помню, как в консерватории у тебя половина группы работы по теории списывала.

– Но ты, между прочим, не списывал, – заметила Цвета.

– Не списывал, – подтвердил тот. – Вообще ничего, никогда, даже контрольные в школе. Я всегда хотел все делать сам.

– И вот каким ты в итоге стал! Вот как прекрасно это закончилось! – воскликнула Цвета, от избытка энтузиазма уронив на пол пустой стакан и с изумлением обнаружив, что напиться у нее уже получилось. Хотя сколько там его было, этого зеленого вина.

– Ну что ты, – мягко сказал Симон. – Какое, на хрен, «закончилось». Все, можно сказать, буквально только что началось.

Спальню Цвета уже не разглядывала, даже свет там включать не стала, ей было все равно. В постель она не легла, а натурально рухнула. Но тут же снова подскочила, вернее, дернулась, встать по-настоящему не хватило сил. Попросила Симона:

– Принеси мне трубу, пожалуйста. Буду ее обнимать.

Симон принес из кухни футляр с трубой, положил его рядом с Цветой. Укрыл их тяжелым одеялом и сам, не раздеваясь, лег рядом. Сказал:

– Извини, дорогая, что так бесцеремонно, но мне тоже обязательно надо поспать.

– Одна труба хорошо, а две лучше, – сонно пробормотала Цвета. – Чур, ты как будто тоже моя труба.

– Договорились, – согласился Симон. – Спокойной ночи. Вот увидишь, завтра все будет отлично. И не стесняйся, буди, если вдруг станет страшно. Или просто как-то не так.

Зоран

Спал, как в детстве, крепко, без задних ног; вроде бы невелико чудо, но для человека, чей организм в любой непонятной ситуации и в доброй половине понятных выбирает бессонницу, еще как велико. Спал! В незнакомом гостиничном номере! Накануне развески! За два дня до открытия выставки, когда не готово вообще ничего, и еще вопрос, как работы доехали, в каком они состоянии – пугающий, между прочим, вопрос. При этом устроители выставки даже не потрудились приехать за ним в аэропорт, просто прислали инструкцию, как куда добираться, с ссылкой на гугл-карту, которую он открыл бы и сам. Не то чтобы Зоран действительно жаждал торжественной встречи с оркестром и лимузинами, но об уровне организации это многое говорит.

В подобных обстоятельствах Зоран обычно не мог уснуть до утра, начинал дремать и сразу подскакивал, как ошпаренный. Выпивка не помогала, только усиливала тревогу, он много раз проверял. Даже рекомендованное знакомым врачом снотворное не очень-то помогало, от него провалы в сон становились чуть более продолжительными, а пробуждения скорее скорбными, чем паническими, зато потом весь день была тяжелая, отупевшая голова. Поэтому Зоран всегда старался уснуть без таблетки; обычно напрасно старался, а тут вдруг отлично все получилось. Даже немного слишком отлично: собирался выйти поужинать, на минутку прилег на гостиничную кровать, чтобы вытянуть ноги и расслабиться; ну, в общем, расслабился, так уж расслабился. Уснул одетым, прямо на покрывале, с распахнутым настежь окном. Что снилось, он не запомнил, но явно что-то хорошее, судя по тому, что проспал почти двенадцать часов и проснулся беспричинно счастливым, с заледеневшим носом, в коконе из покрывала, одеяла и двух полотенец, которые, не приходя в сознание, как-то на себя намотал. Даже не простудился, только проголодался, зато так сильно, что пока мылся в душе, тихонько рычал. И съел целых два завтрака – сперва обильный гостиничный, а потом еще один, дополнительный, соблазнившись запахом выпечки из кафе.

День был пасмурный и холодный, слишком холодный для сентября. Впрочем, оно и понятно, все-таки Балтика, север. Это дома в сентябре еще лето, жара. Зоран порадовался, что предусмотрительно взял с собой куртку и запас свитеров. Еще вчера, собираясь, чувствовал себя нелепым перестраховщиком. А оказалось, просто в кои-то веки разумно поступил.

В городе многие говорили по-русски, это стало приятным сюрпризом. Английский у Зорана был так себе, на уровне «спасибо», «пожалуйста», «принесите», «где здесь», «ваше здоровье», «это прекрасно», «фак офф». А русский почти родной, его мать была родом из Харькова и постоянно перескакивала с одного языка на другой.

Понимать речь примерно трети прохожих и напрочь не понимать всего остального оказалось забавно; некоторое время Зоран развлекался, договорившись с собой считать все понятные фразы пророчествами, но пророчеств вышло чересчур много. За полчаса на добрых три жизни их накопил, причем не особенно интересных. Так, серединка на половинку. Полных повседневных забот, недовольства погодой, школьных оценок и разнообразной еды. Впрочем, одну реплику Зоран все-таки оценил и запомнил. Проходившая мимо женщина громко, с нажимом говорила спутнику: «Но это же миф!»

«Именно то, что надо, – думал Зоран, пока брел по узкой извилистой улице в заманчивое «куда-то», почти тождественное «никуда». – Миф – это то, чего сейчас всем нам, формально благополучным, сытым, растерянным, обожженным отсутствием смысла, как незаслуженной оплеухой, мучительно не хватает. И хорошо, что мучительно, только неутолимым голодом по невозможному мифу и жив человек».

Едва дотерпев до одиннадцати утра – раньше звонить было неловко, – связался с организаторами своей, теперь уже послезавтрашней выставки. Вернее, с девчонкой из галереи, на которую свалили все хлопоты по его приему. Судя по растерянному сонному голосу, все равно разбудил, но тут ничего не поделаешь. Рисунки сами себя не развесят. А как было бы хорошо!

Перед процессом оформления и развески Зоран всегда терялся. Как рисовать, ему с детства было понятно – что стоит перед внутренним взором, отменяя не только так называемую реальность, но и саму способность ее видеть, то и рисуй. Но выигрышно, или хотя бы просто более-менее аккуратно располагать зыбкие фрагменты своего внутреннего пространства в надежном трехмерном внешнем он никогда не умел.

Обычно эта проблема как-нибудь да решалась – во всех мало-мальски серьезных галереях и выставочных залах работают специально обученные инсталляторы, которые только радуются, когда художник говорит: «делайте, что хотите, мне все равно», – и не путается под ногами, не скандалит в процессе, вырывая картины из рук. И в финале, за полчаса до открытия не требует срочно все переделать, а вежливо благодарит. Но все-таки несколько раз ему приходилось развешивать выставки самому, и это был сущий ужас. Как-то, конечно, в итоге выкручивался, то есть валяться на полу картины не оставались. Но, честно говоря, только и радости что не на полу.

И вот сейчас тоже влип. Причем заранее знал, что так будет. Но все равно согласился. И не потому, что персональная выставка в другой стране – это обычно хорошо для карьеры; о пользе Зоран даже не вспомнил, он вообще был тот еще карьерист. Теоретически знал, как надо устраивать дела, а на практике обычно посылал это знание к чертям собачьим и поступал, как левая пятка захочет. Левая пятка Зорана была взбалмошной дурой, но он все равно всецело ей доверял.

А на этот раз не только левая пятка, он весь целиком был счастлив, когда литовцы запали не на старые работы, которые нравились более-менее всем, а на последнюю серию графики, с которой все пока было сложно. Ну, это как водится: когда делаешь первый шаг в сторону от тобой же самим проторенных путей, поначалу все вокруг, в лучшем случае, вежливо улыбаются, аккуратно подбирают ободряющие слова, а за спиной сочувственно обсуждают, что ты вообще ничего, всегда был нормальный, а сейчас, вероятно, просто устал. Потом-то, конечно, привыкают и принимают; ну или нет. На самом деле, неважно, что будет потом, но вот прямо сейчас встретить восхищенное понимание – подарок, который нельзя отвергать. Поэтому Зоран, не задумываясь, принял предложение со всеми вытекающими последствиями. Собственно, из последствий только одно было по-настоящему тяжким – развеска. Неизбежная и неотвратимая. Вот прямо сейчас.

«Вот прямо сейчас» – это был, как выяснилось, необоснованно оптимистический прогноз. Девчонка с ключом добралась до галереи только около двух. Зоран к тому времени успел выпить литра полтора кофе и ящик водки; правда, последний – только в воображении. Пьяный в доску художник, орущий песни у входа, – отличная месть бестолковым организаторам. Вешайте теперь, что сможете, куда захотите, я – богема, что с меня взять.

Но богема из Зорана была, честно говоря, так себе. Врожденное чувство ответственности никаким рисованием не перешибить. Да и водки ему как-то недостаточно сильно хотелось. В воображении – да, а так – нет. Поэтому мечты остались мечтами, а он вошел в галерею трезвый и хмурый. Осмотрел пустые белые стены, усилием воли добыл из чулана пассивной памяти английскую фразу: «А где рисунки?» – после чего девчонка пришла в замешательство и схватилась за телефон.

По итогам переговоров выяснилось, что папка с графикой, отправленная заранее, лежит в другом месте. В каком именно, Зоран так и не понял, зато с горем пополам разобрал, что единственного владельца связки ключей от этого тайника сейчас нет в городе. И только чудом от этого откровения не поседел.

Сотрудница галереи успокаивала его как могла. Говорила, что рисунки привезут обязательно, просто не сегодня, а завтра утром, часов в одиннадцать. Или в двенадцать, как пойдет. Но совершенно точно не позже. Ну, то есть она почти уверена, что не позже. Когда начальство так твердо что-нибудь обещает, обычно не опаздывает, самое большее, на час-полтора.

На этом месте Зоран приготовился хлопнуться в обморок; на самом деле до сих пор он еще никогда не терял сознание, но тут почувствовал, что наверняка получится. Главное – стараться и верить в себя.

– Мы успеем сделать развеску, – уверяла его девчонка. – Мы все прекрасно успеем! У нас будет весь завтрашний день и часть послезавтрашнего, открытие выставки только в шесть. К тому же, у вас будет помощник. Профессиональный инсталлятор. Наверное, правильно говорить «волонтер». Друг каких-то друзей хозяина галереи. Он нам помогает, когда совсем форс-мажор.

При слове «помощник» Зоран несколько приободрился. И с обмороком решил повременить. Сказал себе: профессиональный он там или нет, не особенно важно, вряд ли хоть кто-нибудь в мире сможет сделать развеску хуже меня самого. Лишь бы он действительно появился. В таких ситуациях два, вопреки арифметике, обычно не вдвое, а втрое, а то и вдесятеро больше одного.

– Ладно, – сказал Зоран. – Ничего не поделаешь, завтра так завтра.

И ушел.

Думал, что остаток дня станет для него кошмаром; о ночи нечего и говорить. «Выставка! Все пропало! Развеска! Даже не начал! И еще неизвестно, привезут ли завтра рисунки! А если и привезут, все равно ничего не успею! Хоть убейся, невозможно успеть за полтора дня!» – примерно так должен был выглядеть его внутренний монолог. Даже в более благоприятных обстоятельствах он обычно так выглядел – вычеркиваем панический крик про рисунки, «полтора дня» заменяем на «два с половиной», а все остальное оставляем как есть.

Но на этот раз Зоран почему-то, наоборот, успокоился – стоило выйти из галереи и пройти буквально квартал. Думал с удивлявшим его самого хладнокровием: «Ну, самое худшее, накроется выставка, ну и что? Некоторые мероприятия иногда срываются по независящим от нас причинам, это довольно обидно, но не смертельно. Заберу рисунки и уеду домой. А сегодня можно бездельничать, точнее, нельзя не бездельничать. Будем считать, это мне от судьбы персональный подарок – неожиданный выходной, чтобы беспечно гулять по незнакомому городу; в юности мне от таких прогулок крышу сносило, вот и сейчас пусть снесет».

Пока он ходил и думал, погода становилась все лучше, даже солнце выглянуло из-за облаков. Выпил кофе на улице, в блаженном оцепенении, как будто лежал на пляже, а не сидел за столом. Ближе к вечеру наскоро пообедал в пиццерии под вывеской «Юргис и Драконас»; сперва не обратил внимания на название, но на последней четверти пиццы до него внезапно дошло, что «Юргис» – местный вариант имени Георгий, а «драконас» – ясное дело, дракон, с таким компаньоном печки не надо, и порадовался за эту парочку, что так хозяйственно разрулили старый, им самим даром не нужный, давным-давно неинтересный конфликт.

В какой-то лавке купил бутылку местной настойки с малиной и имбирем – не столько из желания выпить, сколько из любопытства. Ну и согреться, в перспективе, не помешает; пока вроде не холодно, но солнце скоро зайдет, думал Зоран, пока шел от лавки, снова неизвестно куда, в этом городе, как ни пойди, в любом направлении будет «неизвестно куда». Вот поэтому в юности так любил путешествовать, все равно что за город, лишь бы новое место, вспомнил он. Первые пару дней в незнакомом городе все кажется необычным, как будто спишь и видишь длинный подробный сон. Потом острота ощущений притупилась, до сих пор думал, с возрастом, но если снова вернулась, получается, возраст тут ни при чем.

Неожиданно вышел к неширокой быстрой речке, удивился: вроде бы этот город стоит на большой реке. Из любопытства полез в телефон, но пока карты грузились, сам вспомнил: все правильно, рек тут две. И, между прочим, где-то сразу за этой маленькой речкой должен быть такой специальный район художников, когда-то читал в интернете про тамошнюю конституцию, из которой запомнил только, что кошка имеет право быть кошкой, а человек – жить у реки[8].

Обрадовался: вот хорошо, что вспомнил про это интересное место, прямо сейчас туда и отправлюсь, но вместо этого почему-то просто пошел вдоль берега, постепенно удаляясь от центра; во всяком случае, нарядные здания, смешная, похожая на игрушку крепость и шпили костелов остались у него за спиной.

Краем глаза заметил скамейку внизу, у самой воды. Спустился, сел, огляделся. Здесь было настолько безлюдно, словно забрел на дальнюю городскую окраину, хотя, по идее, не мог успеть. Вспомнил про малиновую настойку, достал бутылку из рюкзака, открыл. Не задумываясь, плеснул немного настойки в реку, и сам удивился: это я зачем? Но на самом деле, довольно неискренне удивился, словно бы исполняя обязанность, долг любого разумного человека – удивляться собственным иррациональным поступкам. Чтобы хоть какая-то видимость порядка была в голове.

При этом Зоран готов был спорить, что река обрадовалась угощению. Даже как-то сразу быстрей потекла. «Твое здоровье», – сказал ей Зоран, почти беззвучно, но все-таки вслух.

Потом сам сделал глоток. Настойка оказалась сладкая, не особенно крепкая, обжигающая скорей не спиртом, а имбирем. В простуду, наверное, милое дело. Впрочем, и без простуды неплохо зашло. Опьянение больше походило на выздоровление; знать бы еще, от чего. Река зажурчала громко и требовательно, как мурлычет голодный кот. «Тебе что, добавить?» – рассмеялся Зоран. И плеснул в реку еще.

В итоге настойку они поделили, большая половина досталась реке. Что, собственно, только к лучшему. Таскаться с бутылкой Зорану не хотелось, а выдуть все в одно рыло – деньги на ветер. То есть не деньги, конечно, а вечер на ветер. В первый вечер в незнакомом городе хорошо быть веселым, но все-таки трезвым. Чтобы все видеть и понимать.

В сумерках, когда шел обратно, теперь навстречу храмовым куполам, вдруг увидел, что весь берег, и асфальтовая дорожка, и трава под ногами, и небо, и его подружка река, и дома на другом берегу, и стройка по левую руку, и деревья с еще по-летнему густой зеленой листвой – все вокруг окутано сверкающей золотой паутиной, течет, переливается и дрожит, и эта дрожь почему-то его лично касается, как будто весь мир на своем языке с ним сейчас говорит. Зоран чуть не заплакал, так все это было невыносимо – в хорошем смысле невыносимо, в наилучшем из смыслов, но, мать вашу, как же это в себя уместить.

Вспомнил вдруг, что подобное часто случалось с ним в детстве – окружающий мир начинал течь, вибрировать и сиять. Но в детстве, конечно, гораздо проще с этим сиянием справиться, потому что, во-первых, еще не знаешь, что людям такие зрелища не положены, а во-вторых, детям, если станет совсем уж невыносимо, можно сколько угодно без видимой причины рыдать.

* * *

Пришел в себя уже на обычной улице, сидящим на краю бетонной цветочной клумбы и терзающим телефон. Запросы: «Вильнюс, центр, магазин, художественные товары, канцтовары», – в конце концов, дали неплохой результат, привели его в магазин на центральном проспекте аж за целых двадцать минут до закрытия. То есть даже было время порыться в куче бумаги, фломастеров, маркеров и что-то более-менее подходящее выбрать, а не хватать все подряд.

Думал – не то чтобы именно думал, просто объяснял себе, пока шел в магазин, чтобы его поведение было похоже не на безумие, а на нормальный рабочий план: вернусь в гостиницу, посижу, порисую. Ну если уж накатило, что делать. Куда еще себя такого девать. Но, конечно, идти в гостиницу ему совсем не хотелось. Там стол неудобный, низкий. И освещение вроде не очень. И самое главное – то, чего он даже сформулировать не решался, но знал без всяких формулировок – в гостиничном номере еще живет тень прежнего, никуда не годного, озабоченного развеской, не вдохновенного меня. Пока все такое хрупкое, зыбкое, не начавшееся, не надо мне этой тени. Накроет, и все, привет.

Прошел несколько – два? четыре? десять? да кто их считал – кварталов, прижимая пакет с покупками к сердцу, хотя он отлично влез бы в рюкзак. Иногда замедлял шаг возле какого-нибудь кафе, ресторана, бара, но проходил мимо, все ему было не так.

Теплые желтые фонари он увидел издалека, они ему почему-то сразу понравились, решил: чем бы это заведение ни оказалось, если оно открыто, пойду туда. Заведение было баром, и Зоран вошел туда, не раздумывая. То есть свернул, не раздумывая, но на пороге притормозил от знакомого, очень неприятного чувства – если сейчас войду в этот бар и сяду там рисовать, какой-то трындец случится. Или ограбят меня, или будет драка, и мне тоже достанется, или завтра выяснится, что рисунки повредились в дороге, или просто отменится выставка; ну или все пройдет гладко, выставка откроется вовремя, я наслушаюсь комплиментов, получу два десятка выгодных предложений, а потом по дороге домой разобьется мой самолет.

Эти тревожные мысли, когда пересказываешь их словами, звучат очень глупо, но пока они стремительно проносятся в голове, кажутся не просто глупыми мыслями, а самым настоящим предчувствием скорой беды, которой можно избежать, если вот прямо сейчас повести себя правильно, не совершить роковой ошибки, не заходить в бар, не садиться в красный автобус, не надевать подаренные часы, не застегивать две верхних пуговицы на рубашке или, наоборот, наглухо все застегнуть; короче говоря, рецепты спасения от неизвестной беды все время разные, нелепые, но такие убедительные, что поди с ними совладай. Зоран раньше часто им поддавался, потому что и правда считал самыми настоящими предчувствиями, предупреждениями, которые ему милосердно посылает судьба, но со временем разобрался, понял, что предчувствия тут ни при чем, просто расстройство психики, у многих такое бывает, спасибо, что в легкой форме, и не надо постоянно производить какие-то сложные действия, чтобы потом целых пять минут верить, что еще какое-то время, возможно, останешься жив.

Но понимание не отменяет остроты ощущений, вот в чем беда. И когда на тебя в очередной раз накатывает, приходится становиться героем, беспечным и беспощадным, равнодушным к собственному желанию уцелеть. Так жизнь превращается в череду удивительных подвигов, о которых никому не расскажешь. Не о чем там рассказывать: застегнул рубашку, сел в красный автобус, надел часы. Или вот, как сейчас, вошел в бар, где оказалось довольно много народу, но для него нашелся свободный стол у окна, под такой прекрасной лампой дневного света, как будто ее повесили специально для Зорана. Чтобы при нормальном освещении рисовать.

Взял джин-тоник, от которого не пьянел, достал из пакета золотистый и зеленый картон, золотой и темно-зеленый маркеры, этот город надо рисовать зеленым по золотому и золотым по зеленому, он это еще возле речки понял, то есть как раз пока от нее в город шел и видел, как реальность сияет, движется и течет, распадается на пятна и линии, и он даже запомнил, какие именно, как они вспыхивали и исчезали, в каком ритме двигался – вечно движется – этот невыносимый прекрасный поток.

Опомнился, только когда картонки закончились. Обругал себя дураком – почему не запасся? Но, справедливости ради, он-то как раз запасся, купил целую дюжину. Думал – ну две, ну ладно, четыре за вечер истрачу. Просто не рассчитал.

Подняв глаза, Зоран обнаружил, что его окружила публика; ну то есть как – публика. Пять человек, включая бармена, по такому случаю вышедшего из-за стойки. Надо отдать должное, они очень тихо стояли. И продуманно – так, чтобы не заслонять ему свет. Пока Зоран обводил их почти невидящими глазами – кто такие? откуда взялись? а я кто такой? и где? и зачем? – бармен поставил перед ним полный стакан с чем-то бледно-зеленым, как его изрисованные картонки. Что-то сказал по-литовски, а потом повторил по-английски:

– Это за счет заведения. Ты крутой.

Зоран смотрел на него и остальных четверых, улыбался бессмысленно, как младенец. Он и чувствовал себя сейчас натурально младенцем – родился, можно дышать и хочется плакать, а вокруг – удивительный, пока непонятный человеческий мир. Наконец вспомнил, как надо себя вести в таких случаях. Взял стакан и вежливо поблагодарил.

9. Зеленый попугай

Состав и пропорции:

ликер «Киви»       50 мл;

просекко            100 мл;

лимонный сок       1,5 столовой ложки;

киви;

лед.

Ликер, лимонный сок и лед перемешать в шейкере и процедить в бокал коллинз. Долить просекко. Украсить бокал кружочками киви и лимона.

Эна здесь

Эна идет по городу. У Эны нет цели, она просто гуляет, как по такому городу не гулять, у него веселый беспокойный характер, сам не любит стоять, замерев без движения, и другим не дает, буквально хватает за ноги, щекочет, толкает ласково, как щенок: пошли, ну пошли еще! Такой хороший. Не бывает, не должно быть в реальности этого типа таких городов. А он есть. Уже вот прямо сейчас он есть, а не однажды, может быть, будет, как когда-то обещал Стефан. Никто ему, конечно, не верил, умилялись – смешной, расхвастался. А он, получается, знал, что делает. Не просто хвастался, заклинал.

В общем, Эна гуляет, как обычная праздная дама, расслабленная туристка, которой некуда торопиться, не скоро еще уезжать. Ничего этакого Эна устраивать не планирует; ей, по уму, и не следует ничего здесь устраивать, хотя, конечно, если очень хочется, можно, Эне все можно, для Эны не существует не то что слова, а даже самой идеи «нельзя». Но рабочая этика все-таки существует, и Эна всегда старается ее соблюдать, в первую очередь потому, что это красиво – быть хаосом, совершенно самостоятельно и добровольно обуздывающим себя.

Поэтому еще нынче утром Эна была твердо намерена половину местного дня погулять по городу, а потом пообедать и подумать, чем бы еще заняться, но как это с ней часто случается, увлеклась, засмотрелась по сторонам, замечталась и сама не заметила, как пошла в таком специальном ритме, примиряющем любое человеческое тело с нечеловеческим содержимым, а это настолько приятное состояние, что голова идет кругом, как у юной девицы от бокала шампанского, и хочется танцевать; в Энином случае «хочется» означает, что она уже прямо сейчас танцует, у таких как Эна слово не расходится с делом, и желание не расходится с делом, и вообще ни черта.

То есть, с точки зрения стороннего наблюдателя, крупная рыжая тетка в скромной приличной одежде не пустилась внезапно в пляс, а продолжает неторопливо идти по набережной маленькой быстрой реки. Просто одновременно рыжая тетка теперь идет и по берегу Зыбкого моря, одной ногой на лицевой стороне города, другой на его изнанке – когда бездны танцуют, у них получается так.

Эна понимает, что происходит: увлеклась, рассыпалась, разделилась, пошла гулять сразу по двум сторонам, чего в реальностях такого типа делать никому не положено, и вообще считается невозможным, а значит, выглядит грубо, неделикатно, не надо здесь так. Но Эне нравится, как получилось, и она говорит себе: ладно, еще немного так погуляю, пока я в человеческом теле, от меня не может быть никакого вреда, а идти одновременно по двум сторонам все-таки очень приятно. И познавательно. Хоть одним глазом – правым! море справа, значит, получается, правым – посмотрю, что и как там у них на изнанке сейчас.

«Самое смешное, – думает Эна, глядя на заборы, увитые красными виноградными листьями, и одновременно на веранду пляжного кафе под тентом в виде пучеглазого краба, – что если смотреть на обе стороны этого мира беспристрастно, разница между ними совсем не так велика, как их жителям кажется. Исчезающе невелика!»

В этот момент, словно бы желая немедленно подтвердить ее вывод – хотя Эне не требуется подтверждений, сомнения ей неведомы, Эна всегда права и знает об этом, быть правой для Эны естественно, как дышать – однако именно в этот момент на набережной маленькой узкой речки, текущей по плотной тяжелой Другой Стороне, ей в колени утыкается добродушная волчья морда, на самом деле, конечно, собачья, некоторые породы лаек выглядят так. А на зыбком берегу Зыбкого моря к Эне подбегает мелкая кудлатая псина, извалявшаяся в мокром песке, и начинает восторженно прыгать, как бешеный заколдованный мяч. Обе собаки исполнены дружелюбия и несгибаемого намерения непременно лизнуть незнакомую тетку в нос, до которого еще надо как-нибудь дотянуться, но никакие преграды не остановят собаку, исполненную любви. Два голоса, мужской и женский, одновременно с разных сторон говорят: «Ой, извините, не бойтесь, он, она не кусается, просто очень понравились вы ему, ей», – и Эна смеется: «Да вижу, что не кусается, привет, ты мне тоже нравишься», – и гладит обеих собак, большую и маленькую, одновременно, одной горячей рукой. И уходит в совсем уж приподнятом настроении, хотя еще недавно казалось, некуда дальше его поднимать.

Эна идет по городу, сразу по двум городам. И набережная, и пляж остались далеко позади, теперь Эна идет по двум городским – еще не окраинам, но уже не центральным улицам, а тихим жилым районам, где заборы опутаны хмелем, девичьим виноградом и лиловым вьюном, любуется черепичными крышами, рыжими и лазурными, с любопытством заглядывает в сады – как же они, оказывается, красивы, когда смотришь одновременно на обе стороны сразу, жалко, люди так не умеют, вот бы их научить. И вдруг из-за угла ей навстречу внезапно выскакивает длинноногая девица в круглых очках, размахивает огромным ножом, жестами и всем своим видом выражая готовность вонзить его себе в сердце, и орет, как скаженная: «Волей и кровью своей останавливаю тебя, дальше ты не пройдешь!»

– Дура, что ли? – удивленно спрашивает Эна.

Так ее еще никто нигде не встречал.

Это довольно невежливо, зато сраженная Эниной прямотой девица замирает как вкопанная. По крайней, мере, больше не порывается вонзить себе в грудь острый жертвенный жреческий нож.

– Что за манеры? – укоризненно спрашивает Эна. – Вроде бы молодая девчонка, а приемы даже не старомодные, а архаические. Тебя вообще где такой ерунде научили? И когда?

Девица виновато, как школьница отвечает:

– В эпоху Второй Империи. А потом еще раз в самом начале Восьмой.

И глаза у нее явно на мокром месте от облегчения. Похоже, начала понимать, что убивать себя не придется. И вообще никого не придется сейчас убивать.

– Перемудрили твои учителя, – сдержанно говорит Эна.

На языке у нее сейчас крутятся совсем другие формулировки, самая мягкая из которых «сраная хренота», но когда имеешь дело с такими отчаянными девчонками, хочется вести себя деликатно, будь ты хоть тысячу раз старый солдат.

– Ну кто так зло останавливает? – вздыхает Эна. – Тоже мне великая преграда – твоя кровь.

– Нормальная, между прочим, преграда, – обиженно говорит девчонка. – Во времена Исчезающих Империй добровольная смерть Верховной жрицы распрекрасно любое непобедимое зло останавливала. Правда, не навсегда. Но, как минимум, на число отведенных ей по изначальному природному замыслу и не прожитых из-за самоубийства лет. Просто та эпоха ушла безвозвратно; туда, собственно, и дорога. И ты, наверное, все-таки не совсем зло. А… даже не представляю, что ты такое. Но реальность от тебя уже зашаталась. Знаю я это ее состояние, в котором улицы начинают меняться домами, а люди судьбами. И Зыбкое море, того гляди, выйдет из берегов, потом само же радо не будет. Нам тут сейчас такого не надо. Пожалуйста, уходи.

Эна и сама понимает, что девчонка совершенно права. Она тут – слон в посудной лавке. Даже два, или три слона. Изнанка этой реальности так хрупка, пластична и переменчива, что чихни лишний раз, и сразу же воцарится хаос. Хорошая штука хаос, но людям не особо подходит. В общем, это я зря, конечно, устроила, – думает Эна. И говорит девчонке:

– Понятия не имею, откуда взялась твоя чашка, и что в ней налито, но если оно горячее, пей скорее, а то остынет. Мое угощение, если уж оно появилось, не следует выливать. А ты, оказывается, везучая! Думаешь, такое часто случается? Ну уж нет! Я не особо хозяйственная. Не люблю хлопотать.

Они больше не стоят посреди улицы, напротив увитого хмелем забора, а сидят на лавке на берегу крошечного пруда, где плавают черные утки с белыми клювами. То есть на самом деле не утки, а лысухи, они же водяные вороны, но если уж плавают, пусть для простоты считаются утками, Эна в зоологии не сильна.

Ханна-Лора

– Так это мы, что ли, уже на Другой Стороне? – оглядевшись, спросила Ханна-Лора. – Вот это да! А я-то считала себя опытной путешественницей, какими только путями сюда не ходила. Стефан меня даже бубном, как потустороннего духа, несколько раз вызывал…

– Ужас какой, – посочувствовала ей широкоплечая рыжая женщина в очках с очень толстыми стеклами, из-за которых ее глаза казались мутными темными пятнами. – Живого нежного человека как потустороннего духа! Все-таки он редкостное хамло.

– Я ему то же самое говорила. Но если честно, было здорово. Я бы не отказалась еще! После этого я решила, что вот теперь уже точно все знаю про способы быстро добраться до Другой Стороны. Но сейчас вообще не заметила, как мы тут оказались. Ну и чудеса! Спасибо тебе.

Ханна-Лора наконец набралась мужества, которое ей всегда требовалось, чтобы попробовать незнакомую еду или напиток, и отхлебнула из чашки. Обрадовалась:

– Ух ты, так это компот! Горячий, как будто только что с плиты сняли. Кисленький. Вкусный! Хотя не могу понять, из чего… А чашку можно забрать с собой? Это же чокнуться можно какой талисман!

– Сделай мне одолжение, забери, – усмехнулась рыжая тетка. – Не хочу таскаться по городу с посудой в карманах. – И, помолчав, добавила: – Ты уж меня извини. За «дуру» и за то, что ввалилась без приглашения. Сама знаю, что мое присутствие вам не на пользу. Ничего не хотела портить. Просто очень уж хорошо гуляла и увлеклась… А ты храбрая!

– Храбрая, – легко согласилась Ханна-Лора. – Но не в данном случае. У меня позитивный опыт, как сейчас говорят. Я уже много раз так умирала. Знаю, что бывает после смерти с Верховными Жрицами, и ничего не имею против: после смерти нам просто отлично. И рождаться заново было приятно, хотя многим, я знаю, это дело очень не нравится. Но что-что, а нормально родиться мне в ближайшее время точно не светит. Просто не успею, Стефан прибежит, воскресит. Еще и скандал устроит, что нарушила наш столетний контракт, воспользовавшись первым же плохоньким форс-мажором. Он вообще отличный, но по ту сторону очень любит скандалить, ему только повод дай.

– Это потому, что человеком когда-то родился, – снисходительно объяснила ее собеседница. – Людям так проще уцелеть в мире духов на первых порах. Человеческие шаманы такие трогательные, когда скандалят, что никто их в обиду не даст. И все для них сделают с большим удовольствием. Невозможно же устоять!

– Как люди не могут устоять перед нахальными котиками? – невольно улыбнулась Ханна-Лора.

– Да, что-то вроде. Поэтому пусть скандалит на здоровье. Может себе позволить. Ему идет.

Ханна-Лора кивнула. Ей ужасно хотелось спросить: «А кто ты вообще такая?» – но она и сама понимала, что это будет глупый вопрос. Вот же она – оно, непостижимое существо, немыслимое явление, невозможное чудо – здесь, рядом. Чем расспрашивать, просто сиди и смотри. И ощущай. И вмещай в себя столько правды об этой удивительной встрече, сколько поместится, а что пока не помещается, на будущее запоминай.

– Все ты, по большому счету, правильно понимаешь, – сказало немыслимое явление. – Удивительно, что сразу не поняла. Нашла от кого защищаться! Ты вообще сама представляешь, как это выглядело? Я иду, никого не трогаю, и вдруг не пойми откуда выскакивает такая красивая – обнять и плакать. Девица с огромным ножищем, из-за угла!

Рыжая тетка махнула рукой и расхохоталась так заразительно, что вслед за ней рассмеялись дети, игравшие на другом берегу пруда, в камышах пронзительно завопили лысухи, а с верхушки старого дуба им вторил здоровенный ярко-зеленый попугай, каких здесь отродясь не водилось. Ничего себе развлекается Другая Сторона!

– Ну так реальность же по швам начала расползаться, – наконец сказала Ханна-Лора. – Никто ничего еще не заметил, но я-то этого горюшка навидалась, почти при всех Исчезающих Империях пожила. И была уверена, что больше у нас ничего подобного не случится… ну как «уверена», скорее, очень на это надеялась. Мы много сделали, чтобы больше никогда не было так. У нас сейчас многие романтизируют старые времена, когда на Этой Стороне царил такой хаос, что мало кто просыпался в том же доме, в котором уснул, тем же человеком, которым был вчера. Звучит красиво, но на практике, знаешь, не очень. Веселья много, а смысла мало. По крайней мере, в долгосрочных усилиях его вовсе не было. Что ни сделай, завтра исчезнет, в лучшем случае, останется записью в старой тетради, тексты почему-то в меньшей степени подвержены переменам. А все остальное – тщета. Но людям, даже когда они сами об этом не знают, очень нужен смысл.

– Не могу сказать, что целиком с тобой согласна, но доля правды в твоих словах все-таки есть, – вздохнула рыжая тетка. – Вы в недостаточной степени люди, чтобы избежать хаоса, но и не настолько бесплотные духи, чтобы им наслаждаться. Смысл вам нужен не меньше, чем здешним. Нормальный человеческий высший смысл. Поэтому и правда, пусть лучше все остается, как есть. Тем более, что между двумя сторонами всякой реальности всегда устанавливается особого рода баланс. Чем больше в вашей жизни стабильности, тем больше здесь, – она выразительно похлопала ладонью по деревянной лавке, – животворящего хаоса. А здесь, сама знаешь, хаос нужен как воздух. Без него тут всему хана.

– Да, – кивнула Ханна-Лора, – и это тоже. Я давно поняла, почему Стефан так печется о наших делах и помогает поддерживать их в порядке, хотя не обязан. Это он так выравнивает баланс.

– И у него получается, – заметила рыжая женщина. – И у тебя получается. У обоих вас. Только очень тебя прошу, закопай свой жертвенный нож в огороде. Большая уже девочка, хватит в игрушки играть. Когда-то ритуальное самоубийство Верховной Жрицы и правда было жестом такой силы, что шокированная им реальность замирала и получала временную передышку. Но те времена давным-давно ушли. Многое изменилось – и ты сама, и ваши порядки, и весь остальной мир. Гибель начальницы Граничной полиции – трагическое событие, но реальность таким происшествием уже не шокируешь. Разве только меня насмешишь.

– В любой ситуации делай что можешь, и будь что будет, – пожала плечами Ханна-Лора. – Уж всяко лучше, чем не делать вообще ничего. Ты прими во внимание: у меня же просто времени не было сесть и подумать. Тем более, посоветоваться или помощи попросить. Слишком внезапно это случилось: только что отлично все было, и вдруг я собственными ушами слышу звон рвущихся линий мира, вижу, как реальность начинает расползаться по швам, и точно знаю, что это означает, и чем может для нас закончиться, слышала, видела уже много раз. Поэтому я взяла нож и пошла тебе навстречу – как дура, ты совершенно права… Но, между прочим, все равно же сработало! – торжествующе добавила она. – Ты сразу ушла целиком на Другую Сторону. И меня с собой прихватила – за это, кстати, отдельное спасибо, я с самой весны здесь не была… Так что, может, и хорошо, что я такая старомодная дура? Не была бы дурой, сидела бы без твоего компота до конца времен.

– И ведь не возразишь! – одобрительно воскликнула рыжая тетка, она же немыслимое явление, и от избытка чувств хлопнула себя по колену. С явным удовольствием повторила: – И ведь не возразишь!

Ханна-Лора решила ковать железо, пока оно горячо. В смысле, пока немыслимое явление довольно происходящим в целом и лично ею. Потому что настроение у немыслимых явлений обычно меняется даже быстрей, чем погода в сентябре.

– А что вместо ножа? – спросила она. – Если старый защитный жест больше не работает, как мне теперь останавливать то, что надо остановить?

Рыжая тетка долго не отвечала, Ханна-Лора даже начала опасаться, что настроение у нее все-таки испортилось, не успела, эх! Но та наконец улыбнулась и ответила:

– Как и раньше, волей. Крови больше не надо, воли хватит. Но на всякий случай можно добавить еще.

И сняла очки. Понятно, почему она до сих пор в них ходила, – но об этом Ханна-Лора будет думать потом. А вот прямо сейчас нет никакой Ханны-Лоры. И тетки очкастой, и лавки, и пруда с лысухами, и дерева, и зеленого попугая, вообще ничего. Только тьма и свет в этой тьме. Этот свет и есть настоящая Ханна-Лора, но об этом она тоже подумает позже, а сейчас надо просто сделать вздох. Первый вздох. Ханна-Лора всегда любила рождаться, много раз это делала, но ей кажется, только теперь по-настоящему родилась.

– Ну и хватит пока, пожалуй, – будничным тоном сказала рыжая тетка и надела очки. – Я имею в виду, теперь твоей воли хватит, чтобы любое несчастье одним яростным взглядом остановить. Кроме меня, конечно. Но со мной еще проще: меня достаточно попросить. Сказать таким, знаешь, противным голосом, как вконец избалованное дите: «Ну ты же обещааааала!» – давай, попробуй! Репетиция не повредит.

Ханна-Лора еще даже не начала понимать, кто она такая, где находится, и что происходит, но послушно повторила: «Ты обещааааала!»

– Никуда не годится, – вздохнула только что поглотившая ее бездна. – Вот у Стефана очень хорошо получается. Попроси, чтобы тебя научил.

10. Зеленый Дьявол

Состав и пропорции:

джин                         30 мл;

ликер мятный зеленый      30 мл;

сок лайма                    10 мл;

мята, лайм.

Влить в шейкер джин, ликер и сок лайма, хорошо смешать. Вылить в бокал поверх дробленого льда и украсить веточкой мяты. К мяте можно добавить кусочек лайма.

Коктейль можно подавать как в олд-фэшн бокалах, так и в тумблере, и в стакане для виски.

Эдо

Синий свет Маяка не видел с конца июля. Хотя знал, в какой стороне его надо высматривать. И что лучше не пристально таращиться, а следить боковым зрением – так человеческому уму проще согласиться воспринимать и обрабатывать разную спорную информацию, в том числе свет, источника которого в этой реальности не существует. Но не то чтобы эти знания помогали ему на практике. Изредка, в исключительных случаях – да, но обычно все-таки нет.

«Это не катастрофа, конечно, а просто нормально, большинство населения Другой Стороны свет Маяка вообще никогда не видит. А я теперь и есть это самое население, – напоминал себе он. – Но все-таки хотя бы иногда вижу Маяк. А что не вижу прямо сейчас – ну, дело житейское. На самом деле, скажи спасибо: ты настолько счастливчик, что для тебя существуют и другие пути».

«Ты счастливчик» Эдо говорил себе постоянно. Потому что и правда же счастливчик, особенно если смотреть на себя беспристрастно, со стороны. А что счастье досталось, скажем так, не совсем user-friendly[9] – ну так сам же никогда не искал легких путей. Зато жить интересно. «Зато интересно», – это он еще чаще себе говорил. Особенно по утрам, когда, проснувшись, лежал в постели, вытаращив глаза, и не мог вспомнить не только, что ему снилось, но и что перед этим произошло наяву. И с кем, собственно, оно было? Две судьбы, две жизни, две памяти иногда слишком много для человека, а иногда – гораздо меньше, чем ни одной. Вот в такие моменты «счастливчик» звучал совершенно неубедительно. А «интересно» – вполне себе аргумент.

Выбрал в списке недавних звонков номер Кары, долго слушал гудки, собирался уже дать отбой – значит, сегодня ничего не получится; ладно, черт с ним. То есть на самом деле не «ладно», а ужасно обидно. «Ненавижу, когда рушатся мои планы, но, объективно, ничего страшного», – думал Эдо, несколько более мрачно, чем обычно себе позволял. Но пока он думал, Кара все-таки взяла трубку и затараторила как пулемет:

– Извини, дорогой, у нас тут страшный бардак. То есть не обычный страшный бардак, который считается нормой, а выдающийся, феерический. Даже жалко, что я не пишу мемуары, о сегодняшнем дежурстве было бы что написать! А ты же домой, наверное, хочешь? Слушай, это совершенно ужасно, но я вот прямо сейчас уезжаю по срочному вызову, до ночи точно вырваться не смогу. И вместо себя послать некого, вот даже так с ходу не соображу, как нам быть… Ай да я!

Она так искренне огорчилась, что Эдо принялся ее утешать:

– Ладно, не бери в голову. Мне просто так, не по делу. Необязательно. Переживу.

– А может, сам попробуешь? – предложила Кара. – Мало ли, вдруг получится? Ну вдруг? Все-таки моя квартира существует одновременно на двух сторонах. Зайдешь, откроешь окно в гостиной, постоишь там… ну, я не знаю сколько. Например, полчаса. Или просто пока не надоест. Может, площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов вместо Йоно Жемайче появится. Иногда это даже с людьми Другой Стороны случается, причем вообще без усилий, как бы само. Тогда просто запирай окно и выходи. Куда ты оттуда выйдешь, тоже, конечно, большой вопрос, но если все-таки куда надо, не забудь позвонить Юстасу, чтобы прислал кого-нибудь проводить тебя обратно. А если ничего не получится, не бери в голову, значит, когда-нибудь в следующий раз… Короче, если хочешь попробовать, я тебе ключ оставлю в комиссариате на Альгирдо. На проходной. Только документ какой-нибудь им покажешь, у них так принято. У тебя же есть водительские права?

Собирался сказать: «Ты что, дорогая, спятила? Я сейчас не вижу даже света, мать его, Маяка! А ты говоришь, площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов из окна…» Но вовремя спохватился, вспомнил фундаментальное правило своей нынешней жизни: дают – бери. И ответил:

– Можно попробовать. Вот смеху будет, если получится. Спасибо тебе.

Это было совершенно нелепо и уже поэтому настолько прекрасно, что следовало хотя бы раз пережить – забирать Карин ключ от квартиры в доме, построенном таким хитрым образом, что существует одновременно на Этой и Той Сторонах, в обычном полицейском комиссариате у юной пухлощекой дежурной, показав ей водительские права, выданные восемь лет назад в Берлине, который сейчас казался такой же не имеющей отношения к его жизни абстракцией, как, например, Элливаль, получить конверт с надписью «Эдо Ланг», внезапно обрадоваться, осознав, что имя, в точности как Карина квартира, тоже существует одновременно в обеих реальностях, вот как это так получается, что имена, случайные сочетания звуков, оказываются гораздо прочнее нас? Вся эта нехитрая процедура сама по себе выглядела так абсурдно – ключ от дома между двумя реальностями! в полиции! предъявив водительские права! – что подняла ему настроение. Которое, конечно, само дурак, что зачем-то упало. Но упавших следует поднимать.

Все-таки у чуваков невшибенное чувство комического, – думал Эдо, спускаясь вниз по улице Басанавичюс, мимо давешнего бара с желтыми фонарями; впрочем, сейчас, несмотря на стремительно сгущающиеся сумерки, над входом не было никаких фонарей. – Гораздо круче, чем у меня самого. Я бы ни за что не додумался разместить невозможную, несуществующую, с точки зрения местных, Граничную полицию в обычном полицейском комиссариате и потом годами морочить коллег, чтобы не замечали подвоха. Причем не в силу какой-то насущной необходимости, а просто потому, что это смешно! С другой стороны, куда мне до такого додуматься, я же человек, а не какой-нибудь дух. И не великий шаман, вроде Кариного начальства. Даже не мелкий. Вообще никакой не шаман. Это я, кстати, зря. Сейчас пригодилось бы. Ходил бы домой какими-нибудь хитрыми шаманскими тропами и горя не знал. Никогда заранее не угадаешь, какое образование следует получать.

Достал из кармана плеер, сунул в уши, включил трубу – пусть будет хотя бы такой внутренний бубен, раз уж шаманского не полагается. В прошлый раз остановился на «truba-4», она сейчас была у него самой любимой, под нее как-то особенно хорошо, легко ходилось, поэтому послушал два раза подряд. И сам не заметил, как пришел.

Очень странно было входить в Карину квартиру одному, без нее. Отпирая дверь ключом, сомневался, что это вообще получится. А когда ключ легко повернулся в замке, невольно подумал: вот будет номер, если я сейчас открою дверь, а там – ничего, пустота!

Но за дверью все-таки был коридор, выключатель сразу нашелся, и вспыхнул свет. Он даже ощутил легкое разочарование, и сам над собой посмеялся: мало тебе чудес? Жути хтонической для полноты бытия не хватает? Обидно, что бездна под ногами не разверзается? Не хочет, зараза такая, меня поглощать!

Прошел в гостиную, не разуваясь, как принято дома, на Этой Стороне, где грязь не настолько реальна, чтобы о ней беспокоиться; собственно, не одна только грязь, у них – нет, стоп, не «у них», а у нас! – материя в целом тоньше, легче, пластичней, сговорчивей, нет у нее задачи людям жизнь усложнять. Поэтому если кто-то и моет дома полы, то не потому, что они запачкались, а только ради блеска и запаха влажных досок; еда без холодильника месяцами не портится; сколько ни выпей, можно, если захочешь, в любой момент протрезветь; ноги, хоть сутки гуляй, не устанут от пешей ходьбы; да много еще подобных отличий. На первый взгляд, в мелочах, но на самом деле эта разница – фундаментальная, она проявляется вообще во всем. И здесь, на Другой Стороне, сразу гораздо легче становится, когда вспоминаешь, как чувствуешь себя дома; в идеале, хорошо бы вообще никогда, ни при каких обстоятельствах об этом не забывать. Наверное поэтому Кара и не велит гостям разуваться: входишь в ее квартиру на Другой Стороне, а порядки тут уже наши, домашние. И, кстати, много раз замечал: сколько здесь ни топчи, полы все равно остаются чистыми. Теоретически это необъяснимо, грязь-то на ботинках, как ни крути, настоящая, тяжелая, местная, но так уж Кара воспитала свой дом.

Лампу в гостиной включать не стал, достаточно было света из коридора. Открыл окно нараспашку, уселся на подоконник, закурил. Смотрел вниз, на автомобильную парковку напротив военного министерства. Вот белый «Ниссан» торопливо, небрежно паркуется вкривь и вкось, чуть ли не поперек разметки. А вот здоровенный джип, наоборот, выезжает с площадки. Этот молодец, не торопится, каких-то идущих по проезжей части девчонок вежливо пропустил.

Пока глазел на машины, вдалеке в темноте вспыхнули яркие синие фонари, и Эдо натурально схватился за сердце – вот настолько все оказалось просто? Значит, отсюда я могу увидеть свет Маяка? И пойти на него, и прийти на Маяк, как раньше всегда возвращался? Вот будет номер, если действительно да!

Но синий свет постепенно сменился лиловым, лиловый – розовым. Все с ним ясно, просто кто-то украсил разноцветной подсветкой витрину лавки или вход в ресторан. И со мной тоже ясно, хрен мне, а не свет Маяка.

Разочарование оказалось гораздо сильней, чем он обычно себе позволял; по-человечески это, конечно, понятно. Сижу тут, как последний дурак, смутно надеюсь на невозможное, которое не спешит становиться возможным, что с меня взять. Ну и вообще весь день такой выдался – не то что плохой, просто нелепый и дерганый. Все сегодня не так. Как не понял с утра, кто я сам, что тут делаю и почему до сих пор не сбежал на край света от такого невыносимого счастья, так до сих пор толком и не понимаю. Собственно, как раз поэтому и хотел сегодня домой. Ввалиться к Тони и с ним – даже не просто выпить, а натурально нажраться. Вдрабадан. Терпеть не мог напиваться, но сегодня очень хотел, потому что пьяному простительны любые проявления слабости; их от него, можно сказать, даже ждут. А значит, в кои-то веки не надо будет прикидываться, что у меня все в полном порядке, не заливать, будто устроился лучше всех, развалившись меж двух миров, как царь на перинах, а честно признаться, что иногда бывает совершенно невыносимо, настолько, что ну бы ее вовсе к чертям собачьим, такую волшебную жизнь. А потом, когда полегчает, быстренько протрезветь и жить дальше, как ни в чем не бывало. И небрежно отмахиваться от дружеского сочувствия: ай, да не бери в голову, это была не исповедь, а просто художественная декламация, нашел вообще кого слушать, а то сам не знаешь, я не умею пить.

В общем, такие были планы на вечер: нажраться в хлам, устроить минуту слабости часа на полтора-два, отвести душу, а потом горделиво все отрицать. Но, похоже, судьба хранила – не его самого, а Тони Куртейна от сомнительного развлечения утирать ему пьяные слезы. «Судьба молодец, все правильно понимает, – думал Эдо, доставая новую сигарету. – Тони и так хлебнул со мной лиха. Если уж беречь кого-то из нас, одного, на выбор, то лучше его».

Курить ему больше не хотелось, но надо же чем-то себя занимать, пока кукуешь на подоконнике с видом на скучнейшую из площадей Старого города, разглядывая парковку напротив военного министерства и вечерних прохожих, идущих, бредущих, спешащих, летящих вприпрыжку по своим делам, кто куда. Сидел, вертел в руках незажженную сигарету; подумал, что еще можно было бы свесить с подоконника ноги и болтать ими в воздухе, тоже ничего себе развлечение, но не стал. Каждому жесту свое настроение, умеренно безрассудные выходки хороши далеко не всегда.

Поэтому просто достал телефон и проверил погоду – сейчас-то она вполне ничего, плюс пятнадцать, но к ночи сильно похолодает; ладно, зато никакого дождя. Это значит, если ничего не получится – «если»? да я офигеть оптимист! – можно будет просто гулять, пока ноги держат, хоть до утра. Собственно, гулять в любом случае можно, но все-таки не хотелось бы меланхолично скитаться под бурно рыдающим небом. Сейчас вообще не его, а моя очередь рыдать! – весело думал Эдо, хотя уже не мог вспомнить, почему собирался рыдать. То есть вспомнить-то дело нехитрое, просто он больше не понимал, вернее, не чувствовал, зачем это вдруг понадобилось. Искренне удивлялся: что мне вдруг стало не так? У меня же сейчас отличная жизнь. Не «сравнительно неплохая», не «лучше, чем ничего», а объективно отличная, всегда чего-то такого хотел. Даже если не принимать во внимание, что и этого могло бы не получиться, шансов вернуться домой хотя бы отчасти, на птичьих правах, как сейчас, практически не было; короче, без всяких скидок на обстоятельства, жизнь у меня крутая – по моим же собственным меркам. Но других мерок у меня и нет.

Он мечтательно улыбался, глядя на экран телефона, на пиктограммы, символизирующие переменную облачность в темное время суток (из-за тучи выглядывает месяц), на драматический график стремительного падения температуры (+15, +10, +7, +5), на стрелки, указывающие направление ветра (северный, северо-западный, снова северный). И долго еще смотрел бы, не видя, думая о своем, но экран телефона моргнул, погас и больше не реагировал на прикосновения. Похоже, просто завис; ай, ладно, это его проблемы, жить захочет, отвиснет, – сказал себе Эдо, отложил телефон, и только тогда наконец заметил, как ярко сияют разноцветные фонари на площади – да уж конечно, не Йоно Жемайче. А Восьмидесяти Тоскующих Мостов, где стоят торговцы цветами, осенними вечерами их здесь собирается столько, что загораживают проезд, хорошо хоть на трамвайных рельсах свои ведра пока не расставили… господи, я что, правда здесь?!

Получилось, вот черт. У меня получилось! Зря я не верил Каре; впрочем, она себе тоже не особенно верила, это чувствовалось по голосу, просто у Кары есть прекрасный рабочий принцип: хочешь чего-то добиться – делай. Не получилось – ну, эка невидаль, у всех поначалу не получается, пробуй снова, опять и опять. В самом худшем случае, отлично проведешь время, потому что даже расшибить лоб об неприступную стену в тысячу раз веселей, чем сидеть и страдать.

«Ясно теперь, почему у меня так резко изменилось настроение, – подумал Эдо. – Это не я такой молодец, а реальность. Эта Сторона не дает унывать. Горе здесь может быть очень острым, и душевная боль обычно гораздо сильней, чем на Другой Стороне. И гнев, и обида, и злость, да все, что угодно, звучит тут в полную силу, мы совершенно точно не просветленные ангелы, отлично умеем страдать. Но уныние – нет, этот номер у нас не проходит. И угрюмое недовольство жизнью. И бессильная жалость к себе. Вот интересно, как я собирался Тони на жизнь жаловаться – здесь, дома, на Этой Стороне? Для этого надо заполучить его к себе в гости, а не самому сюда приходить. Уж там-то я бы ему устроил… или он бы сам мне устроил? Каково оно, интересно – неподготовленному человеку в хлам напиться в моей компании на Другой Стороне?»

Вспомнил, Кара ему говорила, это еще вопрос, в какую реальность ты выйдешь из дома. Ну, оно и понятно, в таких делах не бывает гарантий, даже вид за окном может снова в любой момент измениться, пока я тут сижу, а не там хожу. Поэтому к черту сюрпризы, сейчас мне нужен свидетель, пусть потом подтверждает, что было, если я сам решу, что просто в отчаянии примерещилось. Надо ковать железо, пока горячо.

Слез с подоконника, подошел к стационарному телефонному аппарату, который Кара держит в самом дальнем углу. На Другой Стороне он успешно справляется с ролью давным-давно сломанного, который ленятся отнести в ремонт, а здесь нормально работает – и как служебный для срочной связи, и просто как городской телефон. Набрал номер Тони Куртейна, тот ответил сразу, как будто специально рядом стоял и ждал. Сказал ему: «Ты не поверишь», – и выложил все, с начала и до конца. Заключил: «Теперь я намерен напиться с тобой на радостях – если, конечно, выйду из дома у нас. А если все-таки на Другой Стороне, предлагаю тоже напиться. По отдельности, но все равно как бы вместе, повод-то один на двоих».

Даже слушать толком не стал, что ему говорил Тони, очень уж был взволнован случившимся и возбужден предстоящим выходом из подъезда – получится? не получится? и если да, на что это будет похоже, на нормальную жизнь, или на счастливый бессвязный сон? а если нет, что я почувствую, когда снова превращусь в человека Другой Стороны? как будто внезапно проснулся? или просто резко упадет настроение? или как иногда бывает, словно бы реальность отвесила тебе оплеуху – ты где шлялся, подлец? Сейчас это было совсем не страшно, а неописуемо интересно: все-таки совершенно новый опыт! что дальше, как пойдет процесс? Дома он всегда становился немного чересчур вдохновенным, как и положено гостям с Другой Стороны, они здесь все поначалу шалеют. То есть шалеем. Мы.

В общем, слушать не стал, просто не смог сконцентрироваться на голосе, глухо звучавшем в трубке, сказал: «Так, дружище, если ты сейчас говоришь что-то умное, зря стараешься, я все равно ни хрена не разбираю, у меня голова идет кругом и звон в ушах. Поэтому я пошел, и одно из двух: или буду у тебя максимум в течение получаса, или не буду. Это значит – не получилось, сегодня не жди, забей».

Что не получилось, он понял еще буквально на пороге квартиры, когда открыл дверь, а показалось, будто, наоборот, дверь перед ним захлопнулась. И в каком-то смысле оно было так.

Подумал: ну я и дурак. Надо было через окно вылезать, глядя на площадь, тогда бы все получилось… наверное. С другой стороны, хрен там вот так запросто вылезешь. Все-таки высоко, а я – так себе акробат. Разве что Карины простыни порвать и сплести веревку, узники из старинных романов всегда делали так. Отличная, блин, идея: и хозяйке приятный сюрприз, и мне возни примерно как раз до утра.

Подумал: ну я и дурак. Надо было попросить Тони, чтобы зашел за мной и за руку вывел на улицу. Вот это наверняка бы сработало. И, кажется, он же сам предлагал такой вариант, надо было слушать внимательно и соглашаться, а не звенеть от восторга. Хотя как, интересно, я мог в тот момент не звенеть?

Подумал: ну я все-таки и дурак! На всякий случай вернулся в гостиную, снова открыл окно, за которым, конечно, уже была площадь Йоно Жемайче, военное министерство, стоянка автомобилей, криво припаркованный белый «Ниссан». Разочарование оказалось так велико, что сам себе удивился – чего это я? Как будто не один-единственный вечер, а вся дальнейшая жизнь вот прямо сейчас ухнула адскому псу под хвост. Хотя ничего никуда, если разобраться, не ухнуло. А ровно наоборот. Совершенно невозможное у меня только что получилось. Ненадолго, но попал же домой самостоятельно, без посторонней помощи. Не просто грезил, глядя в зачарованное окно, а весь, целиком перешел на Эту Сторону, даже по местному телефону смог поговорить. И это – только начало, потом будет проще. То есть мне сейчас радоваться надо, а не ныть.

Раз десять повторил себе: «надо радоваться». Конечно, не помогло.

Закрыл окно, запер дверь, спустился, кинул ключи в Карин почтовый ящик, сунул в уши плеер, пусть играет «truba-4», отличная все-таки девчонка, ее труба одновременно утешает и рвет мне сердце, ну как это она так?

Шел по улице; сперва просто так шел, куда глаза глядят, лишь бы не стоять на месте. Только минут десять спустя заметил, что идет обратно, в сторону комиссариата на Альгирдо, куда ему ни за каким чертом не было надо, просто бездумно возвращается, как по рельсам, бессмысленный человек-трамвай.

Гнал из головы мрачные мысли о Тони Куртейне, который вот прямо сейчас сидит дома, ждет, беспокоится, и до утра небось будет ждать, хотя я же ему сказал человеческим голосом: если через полчаса не приду, значит, не получилось, забей. Но мало ли кто что кому сказал. Я бы на его месте точно так же беспокоился. И тоже бы не пойми чего до рассвета ждал. Не следовало, конечно, ему звонить. Нелепый поступок. Близких надо беречь. Приспичило обзавестись свидетелем, ну так позвонил бы Юстасу из Граничной полиции, ему за моими перемещениями по долгу службы следить положено. А по-человечески все равно.

Чувствовал себя из-за всего этого свиньей, «сквозняком», как в юности говорили. Пообещал и не сделал, сказал: «скоро буду», – и не пришел. А что не по своей вине – так даже хуже. Всегда ненавидел беспомощное «не получилось». Уж лучше бодро соврать: «не захотел, передумал», – чем так. Но Тони поди соври.

Шел, пока не увидел впереди желтые фонари – над баром, конечно, они просто висят над входом в бар, я не сплю, это совершенно точно не сон, а даже если бы спал, что они мне теперь сделают? Я уже и так человек Другой Стороны.

На самом деле даже обрадовался этим желтым огням – все-таки развлечение, шанс спасти испорченный вечер. Можно зайти, осмотреться, попытаться понять, это просто так фонарики для украшения, или в них таится дополнительный скрытый угрожающий смысл? Что за странное место такое этот бар, который видят и бодрствующие, и спящие? Ну, во всяком случае, один конкретный спящий однажды совершенно точно сюда попал. Вряд ли я вот так сразу во всем разберусь, но если не пробовать, не соваться, не лопаться от любопытства, тогда уж точно, со стопроцентной гарантией вообще ни хрена никогда не пойму.

На пороге бара его внезапно накрыл даже не страх, лютый ужас, от которого бросило в пот: а что, если этот желтый свет – тот самый проклятый желтый? Специально для меня теперь горит наяву, заманивает в ловушку, чтобы снова забыл даже те крохи, которые вспомнил? И бесповоротно утратил способность возвращаться домой – хотя бы так, как сейчас, с посторонней помощью, всего на несколько часов?

Глупость несусветная, но на какой-то миг он в нее не просто поверил, а всем сердцем, больше того, каждой клеточкой тела твердо знал, что именно так и есть. Но поступил с этим страхом, как всегда поступал со своими страхами: боишься? Ну, тогда без вариантов – иди. Потому что если отступишь – раз, другой, третий, десятый, тебе только волю дай – рано или поздно ничего кроме страха от тебя не останется. И тогда – такой смешной парадокс – не о ком тебе станет бояться, некого будет спасать.

Короче, испугался до полусмерти, до темноты в глазах, до замирания сердца. И вошел в чертов бар, победительно улыбаясь – все как всегда. Очень на самом деле любил в себе это дурное упрямство, отлично заменявшее ему настоящую природную храбрость, которой не обладал, хотя, не будь его, до сих пор бы небось дома припеваючи жил. Но «жить припеваючи» только в минуты слабости звучит привлекательно, а на самом деле очень так себе цель.

«Собственно, – вдруг вспомнил Эдо, – я же когда-то на Другую Сторону стал чуть ли не ежедневно ходить именно потому, что в самый первый раз чуть не умер на месте от ужаса. Даже не от самой Другой Стороны, а еще в момент перехода. Когда почувствовал, что изменяюсь, как мне с непривычки тогда показалось, необратимо и навсегда. Ну и стал потом бегать туда-обратно, без какой-то особой цели, просто так, себе самому назло; а все остальное – интерес к культуре Другой Стороны, со временем ставший профессией, вдохновляющие открытия, бесконечный материал для исследования, освоить который сотни жизней не хватит – появилось уже потом».

Этого ему никто не рассказывал – да и откуда бы другим людям знать, что когда-то творилось в его голове? И в дневниковых записях ничего подобного не было, переживания он никогда не записывал, только идеи и факты. То есть, получается, вспомнил – сам вспомнил, без подсказок и помощи, причем не дома, где вспоминать помогают обстановка и обстоятельства, да буквально сам воздух, а здесь, на Другой Стороне.

«Надо же, – весело думал Эдо, озираясь в поисках свободного места, – испугался, что если войду, заново все забуду, а вышло ровно наоборот».

Сел у стойки, заказал какой-то неизвестный прежде коктейль из джина, мяты и лайма; на самом деле только из-за названия заказал – «Green devil», а по-литовски гораздо смешнее – «Žalias velnias», то есть не романтический «дьявол», а простецкий «зеленый черт». Мысленно чокнулся с Тони Куртейном – прости, друг, вместе выпить сегодня не получилось, но одновременно все-таки можно. Не знаю, как ты, но я, сам видишь, выполняю свои обязательства. Рrosit!

Отпил глоток, наконец-то расслабился, устроился поудобнее, огляделся – ну, в общем, обычный бар. Ничего инфернального. И прельстительного, погибельно райского тоже вроде бы ничего. И люди как люди, на спящих не особо похожи. Да и с чего бы кому-то спать в такую рань. Или уже не рань?

Достал телефон, посмотрел. Начало одиннадцатого. Ну ничего себе! Это я у Кары, получается, просидел почти три часа? С другой стороны, хорошо хоть сегодня – еще сегодня, а не послезавтра, или, упаси боже, не какое-нибудь одиннадцатое декабря. Время и само-то по себе странная штука. А когда мы занимаемся всякими удивительными вещами – к примеру, сидим на подоконнике, глядя, как за окном одна реальность сменяется другой – оно вообще хрен знает что вытворять начинает. Имеет полное право. В самом деле, чем оно хуже нас.

Коктейль оказался – ну, скажем так, странный. Только и счастья, что черт. Пить его не особо хотелось. Но и бросать неспортивно. Поэтому довольно долго с ним просидел. Один раз вышел на улицу покурить, на пороге прислушался к своим ощущениям – вроде бы ничего особенного. То есть вообще ничего.

Курил, стоя прямо под фонарями, сам желтый от их ярко-желтого света, просто себе назло – чтобы в следующий раз неповадно было бояться обычных декоративных фонариков. Хватит уже, на всю жизнь вперед набоялся, по самое не могу.

Когда заходил обратно, переступая порог, тоже ничего не почувствовал. И решил, что вопрос можно закрыть. Расследование то ли зашло в тупик, то ли, наоборот, благополучно из него вышло. Нет в этом баре ничего необычного. Отрицательный результат – тоже результат.

Можно было одеваться и уходить окончательно, но сперва все-таки следовало допить этого чертова черта. Как-то глупо половину стакана оставлять. На этом месте друзья бы привычно заржали – вот же экономный немец! Но экономным он отродясь не был. Просто не любил выливать и выбрасывать. «В мире и так слишком много всего пропадает напрасно, так пусть хотя бы не при моем участии. Не из-за меня», – думал он, в очередной раз оглядывая публику, уже заметно поредевшую. Скучные люди, сидят, выпивают, болтают о ерунде, нет чтобы мистически затрепетать и исчезнуть, как положено сновидению. Ну или ладно, если исчезать, не допив, неохота, хотя бы взлететь к потолку.

Только потому, что беззастенчиво разглядывал публику, заметил художника. Человека, который сидел в дальнем углу у окна и так самозабвенно, с формально сдержанной, но по сути неистовой страстью долбал по картонке толстым маркером, что даже смотреть немного неловко, как на слишком пылких влюбленных в общественном транспорте, но не смотреть уже невозможно, глаз от такого зрелища не отведешь. Плюнул на деликатность, встал, подошел поближе; впрочем, художник его не заметил, как, похоже, вообще ничего сейчас не замечал.

Чтобы разглядеть рисунки как следует, пришлось бы совсем уж беспардонно нависнуть над столом, а он не хотел помешать. Но и так было ясно, что художник незаурядный. Очень сильный, с точной и нежной рукой. И вот этот эффект удивительный, который, наверное, только лучшие из абстрактных экспрессионистов умеют – когда из невнятного хаоса вдруг проступают узнаваемые черты реальности, не внешней, конечно, а внутренней, и почему-то лично твоей. Твоего персонального опыта – невыразимого и невнятного, но гораздо более достоверного, чем все остальное. Того единственного, что можно, умирая, забрать отсюда с собой.

Долго так стоял. Наконец натурально за шиворот оттащил себя от художника обратно, к стойке. Взял свой стакан, допил остатки «зеленого черта» буквально одним глотком. Мгновенно опьянел – вряд ли от самого коктейля, скорее от суммы всех сегодняшних впечатлений. Шепотом сказал бармену, потому что был сейчас безусловно счастлив, а счастьем надо делиться:

– У вас там гений в углу затаился. Реально очень крутой художник сидит, рисует. Вы его знаете?

Бармен отрицательно помотал головой.

– Ну, значит, ангел небесный, – заключил Эдо. – Спустился к нам сюда на пленэр.

Из бара не просто вышел, на крыльях вылетел. Настроение было – как в самые эйфорические первые полчаса дома, на Этой Стороне. «Отличный все-таки оказался «черт», хоть и с привкусом зубной пасты. И художник тоже отличный. Надо было ему это сказать, – думал Эдо. – И угостить чем-нибудь, даже не ради самого угощения, а чтобы стало понятно, насколько он меня впечатлил. Художникам обязательно надо при всяком удобном случае говорить, какие они крутые, для них это важно, для них восхищение зрителей – топливо, им иначе нельзя. Вернуться, что ли? Ай, ладно, не буду я возвращаться. Лучше просто однажды случайно встречу его где-нибудь в городе, я же умею. Я вообще до хрена всего такого непростого уже умею, вот о чем нельзя забывать».

Я

– Тоже хочу уметь, как ты, – говорю я Нёхиси, которому наконец надоело кружить надо мной целой стаей черноголовых речных чаек, «мартышек», как их дед называл.

Но это ему только кружить надоело, а горланить – пока что нет. Поэтому он на меня уселся – дружно, всей стаей. И поднял такой крик, что уши закладывает. Однако ничего не поделаешь, если связался с непостижимым, надо терпеть все его дурацкие выходки, иначе нечестно. Оно же как-то терпит мои.

– Что именно ты хочешь уметь? – интересуется Нёхиси.

Он, конечно, не человеческим голосом спрашивает, а чаячьим криком, но я уже давно научился в любых обстоятельствах его понимать.

– Быть целой толпой народу, как ты – птичьей стаей, – объясняю я.

Нёхиси натурально хватается за голову. Ну, правда, не руками, а крыльями – одновременно за добрый десяток взъерошенных птичьих голов. И что-то пытается мне объяснить, но и сам понимает, что чаячьи крики, при всех несомненных достоинствах, не самый подходящий язык для разумной беседы. Некоторых смысловых нюансов не передают.

Поэтому стая «мартышек» дружно взмывает в небо, откуда немедленно низвергается уже цельным однородным предметом в форме падшего ангела. Нёхиси в последнее время пристрастился к этому облику, и его можно понять: крылья у ангелов не хуже птичьих, при этом сохраняются все сугубо человеческие преимущества, включая способность есть, пить, говорить и корчить смешные рожи. Ходить в таком виде по городу среди бела дня было бы довольно бестактно, у нас же тут, на минуточку, католическая страна. Но сейчас поздний вечер, темно и безлюдно, вполне можно позволить себе побыть красивым крылатым ангелом, не провоцируя массового обострения религиозных чувств.

У самой земли стремительно падающий с неба ангел выполняет какую-то сложную фигуру высшего пилотажа, не то «штопор», не то «кобру», не то вообще «мертвую петлю», как по мне, один черт, я их не различаю, а потом аккуратно приземляется рядом со мной. И говорит:

– Извини, но я против. Толпа тебя – это все-таки перебор. Одного для счастья вполне достаточно. И для несчастья тоже. Вообще для всего!

– Ладно, – соглашаюсь, – как скажешь. В бытности одним экземпляром есть свои преимущества. По крайней мере, ни с кем не придется делиться – ни ужином, ни пальто, ни властью над миром. Можно все оставить себе.

Обрадованный моей сговорчивостью, Нёхиси немедленно становится ветром, подхватывает меня и несет, превращая по дороге то в кленовый лист, то в облако дыма, то в воздушного змея, то в недописанное письмо, где добрая половина строчек так густо зачеркнута, что даже я сам не знаю, кому и о чем оно.

– Вот это сейчас круто было! – выдыхаю я, когда ноги, во-первых, снова откуда-то у меня появляются, а во-вторых, касаются твердой земли.

Нёхиси стоит рядом. Он больше не ветер и даже не ангел, а вполне себе классический человек. Навскидку, студент художественной академии, или кто еще может носить прямо поверх пальто густо заляпанный краской холщовый передник, а на голове армейскую фуражку с кокардой в виде кота.

– Вот такие штуки, – говорю я ему, отдышавшись, – тоже, конечно, хотелось бы уметь самому.

– Ну так ты уже все умеешь! – отвечает Нёхиси. – А что не сам, так в одиночку подобные вещи просто не делаются. Для этой игры нужны двое, чтобы один был ветром, а второй – тем, что ветер подхватил и несет. Как по мне, гораздо труднее позволить подхватить себя и нести, не сопротивляться полету, не мешать превращениям. Мало кто на такое способен, а ты безупречно справляешься, умеешь мне целиком доверять. И еще кое-что ты, как выяснилось, просто отлично уже умеешь, – добавляет он.

– Что я умею?

Вместо ответа Нёхиси почти неощутимым касанием поворачивает мою голову в сторону улицы и показывает на яркие желтые фонари, украшающие вход над баром через дорогу.

– Твоя работа, – говорит он. – И, кстати, не только это. В городе их теперь полно. Я пока даже не искал специально, но уже восемь штук насчитал.

– Восемь штук – чего именно?

– Входов в разные заведения, освещенных желтыми фонарями. Интересно у тебя получилось. Ты этот желтый свет из чужих сновидений разодрал на куски и по разным местам рассовал. Собственно, правильно сделал. Пусть шансов будет как можно больше.

– Шансов на что именно? – с содроганием, достойным лучшего применения, спрашиваю я.

– А то сам не знаешь.

– Естественно я не знаю! Я же все это провернул во сне. И уже забыл добрую половину. Да и в процессе довольно слабо понимал, что творю. Только чувствовал, как замечательно у меня получается. Но что именно – это еще вопрос.

– Здорово ты все-таки устроен! – радуется Нёхиси. – Даже завидно. Хотел бы я тоже так!

– Как – «так»?

– Не понимать, что делаю. Хотя бы иногда. А потом запоздало догадываться, или от других узнавать, чего натворил. И каждый раз удивляться. Такая интересная была бы жизнь!

Нёхиси в своем репертуаре. Ну, на то и всемогущие существа, чтобы восхищаться чужой когнитивной беспомощностью. Это для нас, счастливчиков, быть дураками естественно, как дышать.

Тормошу его:

– Так что же я натворил?

– Да примерно то же, что и всегда, – безмятежно улыбается Нёхиси. И наконец, заметив, что я не на шутку встревожен, укоризненно говорит: – Ты вообще давай уже привыкай, что любой твой поступок – безусловное благо.

– Так уж и любой.

– Любой. Потому что ты сам отличный. Следовательно, не можешь натворить бед. Это просто технически невозможно. Даже если страшно разозлишься и устроишь извержение вулкана, предварительно его, уж не знаю откуда, добыв, рано или поздно непременно окажется, что это было чрезвычайно полезное извержение. Например, из какой-нибудь Десятой Области Запредельной Илайи явится толпа юных фей, чтобы полакомиться лавой, которая для них – что-то вроде леденцов. И человеческий мир тут же исполнится вечной ликующей радости, просто от взмахов их рукавов.

Это звучит настолько прекрасно, что я незамедлительно прихожу в деловитое настроение. И спрашиваю:

– Слушай, а может, нам действительно что-нибудь подобное провернуть? Правда, я никогда не устраивал извержений. И не знаю, откуда взять лишний вулкан. И куда его здесь у нас присобачить, тоже не представляю, но…

– Вот когда узнаешь, тогда и проворачивай на здоровье, – ухмыляется Нёхиси. – Потому что я и рад бы тебе помочь, да не имею права. У меня обязательства. Ограничение всемогущества, все вот это вот. В списке катаклизмов, которые я ни при каких условиях не должен здесь устраивать, извержения вулканов стоят семнадцатым пунктом. Местные законы природы только-только со мной смирились, не хотелось бы их подводить. Но нам тут и без вулканов отлично живется. Скажешь, нет?

– Да, неплохо, – неохотно соглашаюсь я. – Просто раздразнил ты меня. Это же все как мы любим! Вулкан, извержение! Феи, грызущие лаву! Эпидемия ликования, распространяющаяся взмахами их рукавов!

– На самом деле это была шутка. Причем довольно дурацкая. Я нарочно придумал совершенно абсурдный пример, чтобы тебя насмешить. Общеизвестно же, что феи, приносящие ликование, обитают не в Десятой, а в Третьей Области Запредельной Илайи. И вулканическую лаву они, увы, не едят.

– Общеизвестно, значит, – повторяю я. – Общеизвестно! Только я один на всем белом свете этих элементарных вещей не знал.

– Да, эрудиция не самое сильное твое место, – соглашается Нёхиси. – Но это не страшно. У всех свои недостатки. Никто из нас не идеал. Зато с ликованием у тебя все настолько в порядке, что уже никаких фей из Запредельной Илайи не надо. Ты у нас вместо фей.

– Так что там с желтыми огнями? – напоминаю я. – Ты сказал: «пусть будет больше шансов», – а что за шансы, так и не объяснил. Это нечестно. Я страдаю от недосказанности. Ты же не хочешь довести фею до слез?

– Вообще-то не отказался бы, – честно признается Нёхиси. – Обычно феи не плачут, так что это редкое зрелище, я бы с удовольствием поглядел. Но ладно, лучше дождусь удобного случая и доведу до слез какую-нибудь постороннюю фею, а не тебя. С твоими желтыми фонарями все просто. Ты, кстати, и сам мог бы догадаться, если бы включил элементарную логику. Теперь, после твоего вмешательства они – сумма прежних себя и тебя. Смотри!

С этими словами он подносит руку к моим глазам. Жест, на первый взгляд, непоследовательный – сказать: «смотри», – и тут же закрыть обзор. Но, конечно, в нашем случае все иначе. Потому что это мои глаза и его рука. Теперь я вижу не хуже, а лучше прежнего. То есть даже не «лучше», а просто не так, как привык. Все-таки зрение у меня вполне человеческое, тут ничего не поделаешь, какое тело при рождении выдали, то и носи.

– Видишь? – нетерпеливо спрашивает Нёхиси. – Ясно тебе теперь, во что превратился Проход, над которым висят фонари? Понятно, куда он ведет?

– Да ни черта мне не понятно, – вздыхаю я. – Я же пока не знаю, что обозначают все эти линии, дыры и пятна, ритм их движения, оттенки внутреннего огня. Это все равно что пытаться прочитать книгу на иностранном языке. Видишь разные значки, между ними пробелы, понимаешь, что это скорее слова, чем просто бессмысленные узоры. А какие именно, можно только гадать. Но как же это красиво! Ты всегда так реальность видишь? Все вокруг? И всех? И меня?

– Да по-всякому я вижу, – отмахивается он. – Разными способами. Глупо было бы всегда смотреть на мир одним зрением и видеть примерно одно и то же. Не представляю, как люди с этим справляются. Я бы точно с ума сошел!

– Судя по тому, как сияет этот Проход, он должен вести в хорошее место, – неуверенно говорю я.

– Да конечно в хорошее! – нетерпеливо соглашается Нёхиси. – По крайней мере, я всем сердцем на это надеюсь. Было бы обидно, если бы этот бар внезапно оказался паршивым. Тогда в него мало кто захочет ходить.

– Так там просто бар?

– Ну конечно. Бар остался на месте. Не сменился какой-нибудь бездонной пропастью, я это имею в виду. Думаю, это только к лучшему. Люди не особо любят падать в бездонные пропасти, и они по-своему правы. Значит, лишние бездонные пропасти нам тут ни к чему, – говорит Нёхиси. И убирает руку, закрывавшую мне глаза.

Пока я растерянно моргаю и одновременно готовлюсь закатить безобразную сцену, потому что будь ты хоть тысячу раз всемогущим, а нельзя бесконечно морочить мне голову и не нарваться на шумный скандал, возможно даже с битьем посуды – при условии, что ящик ненужной посуды свалится сейчас откуда-нибудь с небес прямо к моим ногам – так вот, пока я моргаю и спешно подбираю подходящие к случаю бранные выражения, Нёхиси внезапно исполняется милосердия и начинает совершенно нормально, по-человечески объяснять.

– Раньше этот желтый свет снился людям, чтобы целиком, навсегда и бесповоротно заманить их в новую судьбу, – говорит он. – И это его свойство никуда не делось теперь, когда желтый свет горит наяву. Но прежние изменения считались нежелательными, условно «плохими» – для меня это, сам понимаешь, очень спорный вопрос. Мне трудно понять, чем судьба человека, принадлежащего этой реальности, хуже, чем судьба уроженца ее изнанки. С моей точки зрения, они просто разные, вот и все. Но поскольку люди считают именно так, мне легче согласиться, чем дискутировать, в конце концов, заинтересованным лицам видней, что для них зло, а что благо. Хотя мне-то ясно, что свои преимущества есть у любой из сторон.

– Положа руку на сердце, если бы раньше, то есть до того, как мы с тобой встретились, и все вот так завертелось, мне бы предложили выбирать, я бы не глядя поменялся судьбой с любым жителем нашей изнанки, хоть с распоследним пьяницей, хоть с нищей вдовой, – признаюсь я. – Все-таки они там живут почти как твои волшебные феи, у которых ликование от каждого движения рукава. И ни черта не боятся, по сравнению с нами, здешними… ладно, допустим, почти не боятся, почти ни черта. И жизнь у них всяко поинтересней. И смерть там, рассказывают, легка.

– Я понимаю, о чем ты, – кивает Нёхиси. – Теоретически. Для полного понимания я пока все-таки недостаточно пожил среди людей. Но будем считать, что да, прежде перемены были условно дурные. Зато теперь они безусловно добрые. То есть, даже с моей точки зрения, это именно так. Потому что теперь новые судьбы, поджидающие тех, кто пришел на желтый свет фонарей, – твоих рук дело. А мне нравятся все твои дела.

– Моих рук дело, – ошеломленно повторяю я. – Новые судьбы – моих рук дело? Это как?

– Раньше желтый свет Маяка служил этой реальности. И поступал с людьми так, как ей нравилось, – с интонацией школьного преподавателя, диктующего новую тему балбесам-ученикам, говорит Нёхиси. – Эта реальность любит присваивать и не отпускать, такова особенность ее характера. Хозяйственная у нас она. А теперь этот желтый свет служит тебе. И поступает с людьми так, как хотел бы ты. А ты, по большому счету, всегда хочешь одного и того же: чего-нибудь невозможного. Как-то даже и не припомню, чтобы ты всерьез чего-то другого хотел. Поэтому теперь людям, пришедшим туда, где горят желтые фонари, будут доставаться невозможные судьбы. То, что совершенно точно не могло бы с ними произойти, теперь непременно случится. Со всеми, конечно, разное. С каждым – что-нибудь свое.

– Ну надо же, – изумляюсь. – Вот это я лихо выступил. Везуха любителям выпить! Хоть сам теперь в этот бар каждый вечер ходи.

– Тебе что, невозможного мало? – смеется Нёхиси. – Добавить еще?

– Добавляй. А то сам не знаешь, мне всегда мало, сколько ни дай.

Тони Куртейн

Злился неописуемо. Хотя злиться было несправедливо, да и совершенно бессмысленно, это он сам понимал. Просто злиться – ну, веселее, что ли. Всяко лучше, чем уныло слоняться из угла в угол, украдкой поглядывая на часы, хотя смотреть на часы даже более бессмысленно, чем злиться. Эдо сказал: «Если не приду через полчаса, значит, не получилось, забей», – а уже прошло два раза по полчаса.

– Вот не буду я с тобой пить, – сказал вслух Тони Куртейн. – Это у нас не вечеринка получится, а какая-то мрачная ерунда. Потому что, во-первых, надо было внимательно меня слушать, если уж сам позвонил. А во-вторых, делать, как я говорю. Посидел бы у Кары еще буквально десять минут, матерь божья, это всего одна сигарета, не о чем говорить, я бы быстро, бегом добрался, вместе бы вышли, и было бы все отлично. Так нет же! Ты же, как всегда, самый умный. И все можешь сам, распрекрасно без помощи обойдешься. Вот и дальше обходись, на здоровье. Напивайся теперь один, как дурак.

Пока говорил, открыл буфет, достал оттуда бутылку контрабандного темного рома. Отвинтил крышку, налил полную рюмку, выпил и сам рассмеялся от такой непоследовательности. Но одно дело – в сердцах ругаться, и совсем другое – не выполнить просьбу. Нельзя быть совсем уж свиньей.

Подумал: глупо пить стоя, как в дешевом бистро. Хоть бы за стол, что ли, сел.

Но вместо этого отправился в спальню, сменил домашние штаны на примерно такие же мятые, но официально считающиеся уличными, надел тонкий свитер прямо поверх футболки, в последний момент спохватился: носки же еще, чертовы носки, вечно о них забываю. И если бы только о них! Голова смотрителя Маяка, какой бы умной ни была от природы, целиком заполнена ветром, дующим между мирами. Всему остальному, включая очень полезные вещи, места в ней нет.

Ладно, как-то в итоге оделся. Даже куртку накинул, а в последний момент взял шарф. Вот интересно, зачем? Вечер-то теплый, почти безветренный, и ночь, по прогнозу, должна быть не хуже. Куда тебе еще шарф.

Сунул в один карман куртки бутылку с ромом, а в другой завернутый в фольгу бутерброд, спросил себя: погоди, а куда ты вообще собрался? В кругосветное путешествие? Внезапно покорять ледяные вершины и суровые северные моря? Пожал плечами: не знаю. Ничего я не знаю.

Он правда не знал.

Думал: «Пройдусь, проветрюсь, развеюсь. Все лучше, чем сидеть дома, вернее, бродить по огромному дому, по всем его этажам, украдкой, как бы нечаянно, между делом, поглядывая на часы. Все лучше, чем продолжать злиться на Эдо, которому, по идее, сейчас еще хуже. Могу представить, как это обидно: увидеть за окном площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов, поговорить со мной по телефону, быть уверенным, что все уже получилось, а потом выйти из дома и обнаружить, что нет, ни хрена. «Обидно» – еще мягко сказано. Лично я бы на его месте сейчас рвал и метал. Формально, ничего страшного, просто изменились планы на один-единственный вечер, а самом деле, трындец же. Должно ощущаться как полный провал. Даже я ощущаю это как полный провал, причем почему-то мой собственный, хотя я вообще ни при чем. Ничего не делал, просто сидел дома и ждал», – думал Тони Куртейн, зачем-то обматывая вокруг шеи теплый шерстяной шарф. Хотя ему вовсе не было холодно, наоборот, впору расстегиваться и закатывать рукава.

На остановке оказался одновременно с трамваем. Вообще-то он не собирался никуда ехать, просто так мимо шел. Но когда перед самым носом раздвинулись двери, не задумываясь, вскочил в вагон. И уже потом, когда трамвай приветливо звякнул, дернулся и неторопливо двинулся вперед, сообразил: так это же двадцать первый. У него сейчас конечная возле Зыбкого моря. Вернее, это берег Зыбкого моря сейчас оказался рядом с конечной двадцать первого; ай, ладно, один черт. Главное, наконец-то ясно, зачем мне шарф внезапно понадобился. И зачем бутерброд.

Идея устроить пикник на пляже ему понравилась. Если и существует способ спасти безнадежно испорченный вечер, то это он. Даже обидно, что сам не додумался… или как раз додумался? В конце концов, пришел же я зачем-то к остановке трамвая. И вот теперь еду в нем.

Ехал, смотрел в окно, за которым мелькали огни фонарей и освещенные окна домов. Думал: как же давно я здесь не был, а ведь самый любимый район. Мог бы, кстати, хоть каждый день тут гулять, а я сижу на Маяке, как привязанный, хотя никакой практической необходимости в этом нет. А что вбил себе в башку, будто когда я дома, Маяк светит ярче, так это просто глупое суеверие. Можно тогда заодно от белых кошек шарахаться. И не улыбаться, глядя на радугу, чтобы она всю радость себе не забрала. Да мало ли на свете дурацких примет.

Думал: пока я здесь, а мой двойник на Другой Стороне, Маяк будет гореть. И не имеет значения, сколько раз на дню мы выходим из дома и чем занимаемся. Мы существуем, и этого совершенно достаточно, потому что мы и есть свет. Собственно, оба света – спасительный синий наяву, проклятый желтый во сне. Не потому, что мы сами этого захотели, и не потому, что как-то специально стараемся. Просто так почему-то устроено. Такие действуют правила: земля внизу, небо сверху, Зыбкое море – где само пожелает, а мы – свет.

Думал: когда я в последний раз гулял у моря? Получается, почти год назад. Да и то при условии, что можно назвать «прогулкой у моря» провальную попытку до него добежать. Впрочем, мне-то как раз грех жаловаться, отлично тогда получилось. То есть сперва все-таки лютый ужас, до сих пор вспоминать стыдно, как испугался, внезапно очутившись на Другой Стороне, а отлично было уже потом, когда сидел за столом со своим двойником, чего теоретически быть не может, а на практике – было же, было! Жаль, что больше не повторялось с тех пор. Хотя это, наверное, уже совсем наглость – однажды совершив невозможное, не восхищаться этим до конца жизни, а жалеть, что не получается повторить.

Думал: голос, который я иногда явственно слышу, старый друг моего двойника, а значит, в каком-то смысле, и мой, на это сейчас сказал бы, что для невозможных вещей мне теперь не хватает отчаяния. И был бы прав. Я и сам уже знаю, что на этом топливе проще всего совершать невозможные чудеса. Но, положа руку на сердце, если судьба, или кто там этим распоряжается, спросит меня человеческим голосом, согласен ли я и дальше жить, не испытывая отчаяния, я скажу «да».

Так задумался, что не заметил, что приехали на конечную. И продолжал сидеть, пока юный кондуктор не спросил: «Вы решили ехать обратно?» – тогда подскочил: «Ой, спасибо, конечно нет!» Вышел, огляделся. Столько лет здесь не был, а все осталось, как прежде. Остановка «Безлунная улица» выглядит как лесная поляна, освещенная одиноким бледно-лиловым фонарем, а сама Безлунная улица – вон та едва заметная тропинка, уводящая как бы в глухую тьму; на самом деле дома и сады просто скрываются за поворотом, но прямо отсюда кажется, что очутился на краю света. На самом дальнем его краю.

Обернулся, спросил у кондуктора:

– А пляж-то в какой стороне?

Парень махнул рукой:

– Вон там, почти сразу за улицей Пасмурных Вечеров. Совсем близко, идти буквально пару минут.

Оказалось, и правда близко. Перешел улицу, нырнул в проход между домами и сразу услышал, как шумит прибой.

Вышел на пляж, сказал вслух:

– Ну здравствуй. Сегодня позволишь поближе к тебе подойти, или как в прошлый раз заставишь побегать? Честно говоря, хотелось бы погулять в щадящем режиме. У меня, понимаешь, типа пикник.

С Зыбким морем не всегда можно договориться. Но когда оно в настроении и не имеет на твой счет каких-то особых планов, это обычно легко. Вот и сейчас спокойно дошел до самой кромки прибоя; повинуясь порыву, разулся, снял носки, закатал штанины и вошел в море по щиколотку. Пока разувался, говорил себе: «Идиот, конец сентября, вода уже ледяная», – но она оказалась неожиданно теплой. Не как жарким летом, конечно, но вполне можно жить. Какое-то время он медленно шел вдоль берега, наконец начал замерзать, и вот тут-то шарф пригодился: одним его концом кое-как вытер ноги, а другим потом, усевшись, их замотал, как пледом. Отлично получилось вообще.

Отличный пикник получился, думал Тони Куртейн, с удовольствием отхлебывая ром прямо из горлышка и чувствуя себя от этого молодым дураком с бродяжьей душой, которым когда-то был. Дело, понятно, не в возрасте, а в бродяжьей душе, которой пришлось превратиться в оседлую душу. В душу смотрителя Маяка. Нет, ничего не жалко, я все правильно сделал; если бы вдруг оказалось, что последние двадцать три года были сном, и теперь нужно принимать решение заново, согласился бы, не задумываясь, как тогда. Но на самом деле все-таки жалко, иначе и быть не может. Человек – штука сложная, противоречивая, ненасытная и хочет сразу всего, мы же явно созданы, чтобы проживать великое множество разных жизней, а жизнь при этом почему-то одна, думал Тони Куртейн, разворачивая бутерброд и заранее недоумевая, почему не взял их побольше. Надо было хотя бы два!

Больше не злился на Эдо. То есть он и раньше не то чтобы по-настоящему злился, а просто накручивал себя, потому что, во-первых, как уже было сказано, злиться веселее, чем тосковать. А во-вторых, умение злиться на Эдо – это была, можно сказать, его суперсила: людей, способных рассердиться на Эдо Ланга, даже меньше, чем потенциальных смотрителей Маяка, а Тони Куртейн умел это с детства – с пол-оборота, легко. И тут как с любым талантом: если не хочешь его утратить, надо тренировать. Но на сегодня хватит. Закончена тренировка. Теперь у меня в расписании тихий вечер у моря, ром, табак, бутерброд.

Снова отвинтил пробку, сделал глоток – ладно уж, черт с тобой, за тебя засра… в смысле, дорогой друг. Запоздало спохватился – а морю? Хорош гость, пришел с бутылкой, пьет и не делится. В шею таких гнать! Встал, подошел к воде, плеснул в море рома – щедро, почти целую треть. И не потому что рука дрогнула, а нарочно. Это же море! Нельзя для него жалеть.

Сказал морю вслух:

– Прости, что сразу не угостил. Я не жадный, а просто тормоз. Только сейчас сообразил.

Вернулся на место, снова замотал ноги шарфом. Отхлебнул рома и окончательно понял, что пикник удался.

11. Зеленая миля

Состав и пропорции:

абсент                                 30 мл;

апельсиновый ликер «Куантро»    30 мл;

киви 1 штука;

свежая мята 1 веточка (для украшения).

Ликер «Куантро» можно заменить бесцветными апельсиновыми ликерами «Triple Sec» или «Grand Marnier».

Коктейль подают без льда, поэтому перед смешиванием все ингредиенты нужно хорошо охладить. Киви очистить от кожуры, порезать на кусочки и сложить в блендер. Добавить абсент и Куантро. Взбивать в блендере до получения однородной массы (примерно 30–40 секунд). Готовый коктейль перелить в бокал для мартини через стрейнер (ситечко), чтобы убрать черные зернышки киви. Украсить «Зеленую милю» можно веточкой мяты или долькой киви. Коктейль получается густым, поэтому через трубочку его не пьют.

Ханна-Лора

Вошла без стука, потому что было открыто; ну, это обычное дело, Тони Куртейн никогда не запирает дверь Маяка. Ему кажется, если закрыть входную дверь на замок, закрытой может оказаться и та, через которую возвращаются домой с Другой Стороны. И что тогда делать тому, кто пришел на свет Маяка? Стучать, пока не откроют, взламывать замок отмычкой, вышибать дверь, или разворачиваться и идти назад?

Это, конечно, полная ерунда. Все его предшественники преспокойно запирались, и это никогда никому не мешало войти с Другой Стороны, потому что двери-то разные, между ними нет никакой связи. Но Тони Куртейну все равно кажется, будто связь есть, вернее, она может внезапно возникнуть, буквально в любой момент, без каких-то причин, поэтому ну их к черту, те двери, лучше пусть всегда остаются открытыми, не стоит рисковать.

Ладно, Тони есть Тони. Все смотрители Маяка с прибабахом, а Тони Куртейн – лучший смотритель за всю историю, так что и прибабах у него соответствующего масштаба. На добрый десяток умеренно безобидных городских сумасшедших могло бы хватить.

В общем, Ханна-Лора вошла без стука. В холле было темно, гостиная освещалась только уличными фонарями, а наверх она не пошла. Крикнула: «Тони!» – и еще громче: «Эй, ты дома?» Никто не откликнулся, так что, видимо, нет. То ли в кои-то веки ушел, то ли спать завалился. Да ну, быть не может – в такую рань?

Набрала его номер. В ответ тут же весело затренькал лежащий на подоконнике телефон. Ну, это заранее можно было предсказать. Для того и придумали мобильные телефоны, чтобы забывать их дома, когда уходишь. Раньше, до изобретения телефонов, людям приходилось забывать другие полезные вещи – кошельки, сигареты, водительские права, а теперь стало гораздо проще, не надо маяться выбором, в любой ситуации первым делом забывай телефон, – думала Ханна-Лора. Ей было немного смешно и ужасно, неописуемо досадно, потому что когда приходишь в гости с вином и благими вестями, хочется фейерверков, музыки и цветов, а не топтаться в темной гостиной, прикидывая, куда подевался хозяин. Может, кстати, просто на угол, в «Злого Злодея» пошел?

Пока она думала, искать его, подождать, или просто вернуться завтра, входная дверь распахнулась, и Тони Куртейн сказал:

– Ничего себе у меня гости! Ты долго ждешь?

Ханна-Лора не стала ему отвечать, а сделала то, ради чего пришла: повисла на шее и восторженно завопила:

– Ты лучше всех в мире! У тебя получилось! Ура!

От него пахло немного ромом, чуть-чуть табаком и морем – так сильно, словно Зыбкое море сюда вместе с Тони Куртейном пришло. С него бы вообще-то сталось, оно это запросто может, но вокруг пока, слава богу, сухо, волны не бьются в окна, даже на пороге лужи не натекло. Купался он, что ли?

– Совсем сдурел – купаться в конце сентября? – спросила Ханна-Лора, не размыкая объятий.

Тони Куртейн, ошалевший от такого приема, явно обрадовался, что наконец-то прозвучал простой, понятный вопрос. И ответил:

– Да не купался я. Так, ногами в прибое пошлепал. Вполне ничего, кстати, оказалась вода. А почему я лучше всех в мире? Приятно слышать, но хотелось бы знать, как ты пришла к такому нетривиальному выводу? И что именно у меня якобы получилось, пока я гулял?

– Да все у тебя получилось! Вообще все, прикинь!

От избытка чувств Ханна-Лора напоследок легонько стукнула его кулаком и отпустила. В смысле, спрыгнула с шеи. Достала из кармана пальто небольшую бутылку темно-красного стекла. Тони Куртейн понимающе присвистнул:

– Так вот кто скупил все остатки «Белого дня»!

– Беззастенчиво воспользовавшись служебным положением, – подтвердила Ханна-Лора. – Последний ящик у Кары из-под носа увела, ловко задурив ей голову якобы срочными поручениями. Решила, что так будет лучше для всех. Для всего человечества сразу! Потому что Кара вообще ни с кем никогда не делится. А я делюсь. С некоторыми. Иногда. Стаканы давай.

Открыла бутылку, разлила вино. Улыбнулась растерянному Тони Куртейну. Держать паузу было чертовски приятно, но хорошего понемножку, нельзя бесконечно из человека жилы тянуть. Сказала:

– Не светится больше желтым твой Маяк.

– Что?!

– Что слышал. Согласно докладам моих патрульных, желтый свет Маяка примерно с начала осени никому не снится. Больше того, он вообще исчез с территории сновидений Другой Стороны. А если они говорят, значит, так и есть. Ребята не первый год на границе дежурят, знают эту территорию лучше, чем собственные дворы и квартиры. Это я к тому, чтобы ты не метался, не переспрашивал: «А вдруг они просто не увидели, прохлопали, упустили?» Будь уверен, не упустили. Нет.

– Быть такого не может! – выдохнул Тони Куртейн.

– Я то же самое говорила, – усмехнулась Ханна-Лора. – Слово в слово. Но надо уметь признавать очевидные факты, даже когда они слишком хороши, чтобы оказаться правдой. Нет больше желтого света твоего Маяка. А насчет синего можешь не переживать, все с ним в полном порядке. С Другой Стороны докладывают, как светил, так и светит. Яркий, аж тошно, прикрутить хочется; по крайней мере, так говорят.

Тони Куртейн обмер, кажется, даже дышать перестал. Сидел, смотрел на нее округлившимися глазами. Наконец сказал:

– Не могу поверить, что это правда. И наверное никогда не смогу. Но если вдруг все-таки правда, то я понятия не имею, как оно получилось. Не по адресу были твои похвалы. Я ничего специально не делал. Да и что я мог сделать с желтым светом, который – ну, просто есть? Это все равно что ночь отменить, к примеру. Или, наоборот, день. Или время остановить. Или всю Другую Сторону целиком закопать в своем огороде, чтобы никто туда не ходил…

– Кстати, – оживилась Ханна-Лора, – в древности, то есть очень давно, задолго до первой из Исчезающих Империй, жил некий одноглазый жрец с именем, звучавшим как свист, который примерно это и сделал. Ну, правда, он закопал не саму Другую Сторону, а только ведущие туда пути. И не в своем огороде, а в дремучем лесу. Но факт остается фактом – закопал, подлец! После этого лет триста никто не мог на Другую Сторону проходить. Потом, правда, новые пути научились прокладывать. Это же с тех пор повелось, что каждый сам на Другую Сторону ходит, своими личными тропами, если у него получается, а кто не умеет, тот дома сидит. А пути, которые тот одноглазый жрец закопал, были простые, понятные и доступные всем. Все знали, где они начинаются, и каждый в любой момент мог пройти… Может, кстати, однажды еще найдут этот клад, и все станет как встарь. То-то тогда контрабандисты попляшут! Вмиг останутся без работы. Все сами смогут ходить на Другую Сторону, как в соседнюю лавку. И сигареты с карандашами без наценки там покупать.

– Ты серьезно? – удивился Тони Куртейн. – Жрец закопал пути на Другую Сторону? Это вообще как?! Никогда ни о чем подобном не слышал. А ведь я всерьез историю изучал.

– Ну так эту историю надо было изучать при Первой Империи, – отмахнулась Ханна-Лора. – А потом первоисточники превратились черт знает во что, и привет. Просто у меня память хорошая. Всегда считала, что смерть – не повод забывать интересные вещи. Вам всем крупно со мной повезло: я – трепло. Вечно разные жуткие древние тайны выбалтываю всем подряд. Правда, мало кто их всерьез принимает. Думают, это я так оригинально шучу… Впрочем, ребята из Дорожной полиции, которым я пару лет назад проболталась про этот клад, теперь действительно его ищут. Такое у них появилось хобби: в выходные бродить с лопатами по окрестным лесам.

– Чокнуться с тобой можно! – восхищенно заключил Тони Куртейн.

– Со мной – точно можно, – подтвердила она. – Я имею в виду, вполне можно себе это позволить. Рядом со мной безопасно сходить с ума. Я умею приводить в чувство, когда вижу, что пока хватит. В общем, никто до сих пор от моего общества всерьез не пострадал.

– Значит, я буду первым.

– Да не будешь ты первым. Тебе-то чего сходить с ума? Все же хорошо получилось. Лучше, чем просто отлично! Как ты и хотел. Так изводился из-за этого желтого света, словно он по твоему личному недосмотру горит и людей морочит. А теперь его больше нет.

– Я не верю, – признался Тони Куртейн. – Не тебе, а ему не верю. Поморочит нам головы, дождется, пока обрадуемся, расслабимся, уберем патрули, и загорится вновь с утроенной силой. Чтобы побольше народу погубить.

– А с чего ты взял, будто я уберу патрули? – удивилась Ханна-Лора. – И не подумаю! Я суеверная, не хуже тебя. Как стояли, пусть так и стоят. Ребятам теперь будет скучновато дежурить, но ничего не поделаешь, поскучают. На то и служба, чтобы жертвовать собой. Но скажу тебе по секрету, дорогой друг, – и только тебе, больше никто от меня никогда ничего подобного не услышит! – желтый свет Маяка в сновидения уже не вернется. Я точно знаю. Не спрашивай только откуда. То есть спрашивай, сколько влезет, но я не отвечу. Некоторые вещи просто знаешь, и все.

Тони Куртейн залпом допил вино, которое с каждым глотком делалось все горче, но в самом конце снова стало едва различимо сладким, как родниковая вода. Сказал:

– Если даже твоя невозможная новость – действительно правда, я не понимаю, как это получилось технически. Ни черта об этом не знаю. Я тут вообще ни при чем.

– Формально, может, и ни при чем, – пожала плечами Ханна-Лора. – Но по сути, это твоих рук дело. Ты столько лет так сильно и страстно хотел, чтобы не было губительного желтого света, так по-честному изводился, жизни себе не давал, сознательно отравлял горькими мыслями каждый свой счастливый час, что все наконец стало по-твоему. Бывают желания такой неистовой силы, что заставляют перевернуться мир.

Тони Куртейн закрыл лицо руками. Глухо, едва слышно сказал:

– Ты учти, я сейчас, чего доброго, разрыдаюсь. Если не готова к такому зрелищу, прячься под стол.

Эна здесь

Эна идет в магазин за вином и хлебом; это звучит, да и выглядит довольно нелепо, но когда обзаводишься человеческим телом, вскоре обнаруживается, что его надо кормить. Не «можно, если захочется», а именно надо, обязательно, необходимо. Если тело проголодалось, лучше сразу все бросить и срочно, безотлагательно его накормить, иначе такой скандал закатит, что не обрадуешься, от любых удовольствий будет отвлекать. Проще дать ему, чего требует, и закрыть вопрос.

И тут внезапно сталкиваешься с проблемой, о которой не беспокоилась до сих пор. То есть вообще не задумывалась, как-то даже в голову не приходило, что можно таким образом поставить вопрос. Короче, теоретически еды вокруг предостаточно; строго говоря, здесь вообще все потенциально еда, поскольку состоит из той же самой материи, что и тело, но при этом – удивительный парадокс! – телу в качестве пищи почти ничего не годится. Камни, песок, кирпичи, древесные листья и все остальное хорошее, плотное, материальное, которое всегда, в любой момент под рукой, эта капризная зараза не жрет. А что оно жрет, то под ногами на улице не валяется. Разве только яблоки с грушами, но они, во-первых, валяются не везде, а во-вторых, уже надоели ужасно, ну их совсем. Поэтому за едой приходится ходить в специальные учреждения, где люди друг другу ее продают.

К счастью, таких учреждений в городе много – разных, на любой вкус. В одних еду готовят и подают прямо на месте, красиво разложив по тарелкам, в других раскладывают некрасиво, а из третьих ее надо забирать и уносить с собой. Эне по душе такое неоднородное устройство мира, она вообще любит разнообразие и свободу выбора; проблема в том, что большинство пунктов продажи еды не работают по ночам. Считается, будто ночью все люди спят, поэтому наяву никому ничего не нужно – нелепое заблуждение! Чтобы его развеять, достаточно выйти ночью из дома и оглядеться по сторонам, увидишь прохожих на улицах и горящие окна в домах.

Впрочем, люди не совсем лишены здравого смысла, поэтому по ночам еду все-таки можно найти. Например, в пиццерии возле вокзала и в большом магазине на вершине холма. Эна, проголодавшись, предпочитает ходить в магазин, в пиццерии ей не нравится освещение и общая атмосфера, в такой обстановке надо не ужинать, а стены крушить. И сама еда, которую готовят без удовольствия, из-под палки; то есть на самом деле палками никто никого не бьет, Эна сама проверяла, специально ходила на кухню посмотреть, чем там занимаются повара. «Из-под палки» это просто такое выражение, чтобы описать – как это называется человеческими словами? – а! безрадостный принудительный труд.

Короче говоря, еда в привокзальной пиццерии невкусная и не особо полезная, даже в недолговечное иллюзорное тело лучше такую не класть. Ресторанов, где еду готовят с удовольствием, в городе пока не сказать чтобы много; оно и понятно, такая уж тут непростая реальность, впору удивляться, что они вообще есть. Эна уже насчитала целых семнадцать, притом что специально их не искала, просто заглядывала, когда гуляла, и что-нибудь пропустила наверняка. Но по ночам они, к сожалению, не работают. Серьезный просчет!

Поэтому если проголодаешься среди ночи, лучше сразу идти в большой круглосуточный супермаркет на вершине холма. Во-первых, дорога туда приятная, Эне нравится неторопливо подниматься на холм. А во-вторых, там всегда есть еда, от которой тело ликует – хлеб и вино. Вроде бы тоже не развлечения ради люди их производят, а чтобы заработать денег на жизнь, но хлеб и вино почему-то не особо портятся от принудительного труда. Видимо, злаки и виноград содержат так много радости, что их почти ничем не перешибить, – думает Эна, пока несет покупки в кассу самообслуживания. За хлеб она платит деньгами, ей это нравится. Она бы и за вино с удовольствием заплатила, но продавать вино по ночам запрещают какие-то нелепые местные правила, поэтому вино приходится брать просто так.

Эна спускается вниз с холма, на ходу жует бублик и энергично размахивает кошелкой с покупками. Иногда Эна подпрыгивает и крутит кошелку над головой – не потому что это зачем-нибудь надо, а просто от избытка хорошего настроения. И вообще от избытка – всего. Поэтому когда ее ноги отрываются от земли, в первый момент Эне кажется, что это она сама чересчур увлеклась; Эна успевает подумать медленной человеческой головой: «Вот это я молодец, давно было надо, тело телом, но нельзя же постоянно ходить по земле, не взлетая, на то и законы природы, чтобы их иногда нарушать», – и только потом понимает, что это она не сама взлетела. Другая, посторонняя сила ее несет. И это так смешно, что Эна хохочет, как от щекотки; ну это и правда немного напоминает щекотку – неожиданный, бесконтрольный и очень неторопливый полет. «И сила тоже смешная, – думает Эна. – Явно нездешняя, если уж сумела меня унести, в этой реальности такое точно никому не под силу. Но я уже много раз ощущала здесь похожее настроение – веселое бесстрашное любопытство, способное все превратить в игру… А, поняла, почему мне так кажется. Дети! Дети примерно так чувствуют, когда, заигравшись, удирают от нянек и плохо себя ведут.

Ну, теперь-то понятно, кто меня уволок, – думает бесконечно довольная Эна. – В этой реальности высшие духи начинают вести себя совершенно как дети. Впрочем, ровно наоборот: это здешние дети умеют вести себя как высшие духи, пока смерть и любовь – то, что здесь считается любовью и смертью – их не сломают. Но ладно, хоть так, все-таки опыт есть опыт, его, как тут говорят, не пропьешь».

Наконец Эне надоедает лететь, смеяться и думать, поэтому она садится на землю, ставит рядом кошелку с покупками и говорит:

– Привет.

– Привет, – отвечает ей ветер; впрочем, он больше не ветер, а огнедышащий зверь и чуть-чуть человек, и тяжелая темная тень их обоих, горькая ледяная вода и дурманящий дым.

– Хорош! – почти невольно улыбается Эна. – Что ты точно умеешь, так это с первого взгляда бесповоротно очаровать.

Огнедышащий зверь по-кошачьи бодает ее в плечо, человек обнимает, тень ложится под ноги ласковой тьмой, влага течет по щекам чужими слезами, дым щекочет гортань, и все они вместе, хором, радостно заключают:

– Я тебя знаю! Я знаю тебя!

– Конечно, знаешь, – смеется Эна. – Еще бы ты меня не знал! Ты любишь таких, как я. Всегда, всюду, в каких угодно обличьях находишь и узнаешь. Даже пока мы сами себя не нашли и не знаем. Особенно пока не нашли и не знаем! Это самое интересное для тебя.

– Люблю, – соглашается Нёхиси, усаживаясь рядом, насколько может усесться рядом с человеческим телом влажная дымная тьма. – Рядом с воплощенной бездной любая реальность начинает сиять. И приходит в движение, оставаясь при этом на месте, словно бежит наконец-то к себе от самой же себя. От моего присутствия реальность тоже меняется, но совершенно не так.

– Ну так это потому что ты всегда действуешь, вечно пылаешь и пляшешь, – говорит ему Эна. – А я просто есть.

– Я существую, пока своей волей изменяю реальность, – кивает Нёхиси. – А оттого, что ты существуешь, реальность изменяется по собственной воле, сама. И вот это, конечно, очень красиво устроено – что одного из нас никогда не достаточно. Обязательно должны быть и такие, как ты, и такие, как я. – И, помолчав, мечтательно добавляет: – Вот интересно, что станется с человеческим языком теперь, после того, как мы с тобой его использовали, чтобы поговорить о себе? По идее, язык от этого должен прирасти новыми смыслами. Невозможными для человеческого языка.

– Да уж, этому человеческому языку крупно повезло! – смеется Эна. – Вовремя он нам с тобой подвернулся, такой молодец!

– И этой земле повезло, что мы с тобой рядом на ней сидим, – соглашается Нёхиси. – По идее, ничего подобного с ней не могло случиться. Такие, как мы, обычно встречаются в совсем иных обстоятельствах, в других местах. Но получилось, как получилось. И это неотменяемо. Что было, то уже было. И хорошо. Я рад.

– Еще бы ты был не рад, – понимающе улыбается Эна. – А чего раньше поздороваться не пришел?

– Ну понимаешь, – хмурится Нёхиси и от нового, совершенно необычного для него чувства, которое люди называют смущением, окончательно принимает человеческий облик. – Вышло так, что я связан особого рода договором, подразумевающим ограничение всемогущества, причем довольно суровое. Иначе эта реальность просто не выдержала бы меня. Я из любопытства в эту авантюру ввязался, и теперь очень доволен, что так поступил, но у моего нынешнего положения есть свои недостатки…

– При чем тут какие-то ограничения? – изумляется Эна. – Или ты заодно сгоряча дал Стефану клятву никогда не встречаться на его территории со Старшими Безднами? А почему сейчас ее нарушил тогда?

– Да ну что ты. Подобных обещаний я бы давать ни за что не стал. Где и с кем я встречаюсь, никого не касается. Это называется «частная жизнь».

– Ну и в чем тогда дело?

– Да в том, – говорит Нёхиси, еще больше смущаясь и одновременно ликуя, что ему удалось испытать столь удивительные ощущения, надо же, как повезло! – Дело в том, – повторяет он, – что… Ну сама посуди: ты – Старшая Бездна. Я таких, как ты, очень люблю. И хочу быть в ваших глазах ослепительно прекрасным. Выпендриваться, как здесь говорят. А у меня – ограничение всемогущества. То есть особо не покрасуешься. Не отразишься в лучшем из своих обличий в твоих вечных глазах. И я подумал: зачем вообще встречаться тогда?..

– Правда, что ли? – восхищенно вздыхает Эна. – Ну ты и дурак!

– Есть немного, – легко соглашается Нёхиси. – Тут ничего не поделаешь: ты – Старшая Бездна, а я так устроен, что люблю нравиться таким, как ты.

– Ты так устроен, что просто не можешь не нравиться. Всем подряд, без разбору: и таким, как я, и не таким…

– Да, я тоже об этом подумал. Просто не сразу. Понимать не мгновенно, а медленно, как человек – забавный навык, но влечет за собой ряд небольших неудобств. На этот раз я сперва почти всерьез опечалился, впервые за все время, что здесь живу. До сих пор-то мне все очень нравилось, включая ограничения всемогущества. Даже начиная с ограничений! Увлекательная оказалась игра.

– Тут я, наверное, тебя понимаю, – кивает Эна. – Это примерно как мне постоянно в человеческом теле ходить. И весело, и нелепо, и ужас как интересно, но и муторно с непривычки иногда. Одни только телесные желания чего стоят – то ему поесть, то ему попить, то, прости господи, в глаз соринка попала, изволь все бросить и ее вынимать… Но меня от такого только азарт разбирает. Ну, думаю, я тебе покажу! И отлично, между прочим, справляюсь. Я уже даже спала в этом теле, не покидая его, представляешь?

– Да ладно! – изумляется Нёхиси.

– Целых четыре раза, – гордо подтверждает Эна. – И обязательно буду пробовать еще.

– Лично я, чтобы хорошенько выспаться, превращаюсь в туман, или в кота, – говорит Нёхиси. – Даже не знаю, какой вариант мне нравится больше. Но спать человеком я дважды честно попробовал, и – нет уж, спасибо, хватит с меня.

– Зато человеком можно отлично выпить за встречу, – заключает Эна, внезапно вспомнив о содержимом кошелки. – Люди изумительно приспособлены для вдумчивой дегустации вин. Ты какое любишь? Красное? Белое?

– Я люблю запивать белое красным, – ухмыляется Нёхиси. – А можно наоборот. Ограничения ограничениями, но все-таки не настолько жалкое у меня положение, чтобы я был вынужден что-то одно выбирать!

Он так доволен, что в ночном небе появляется радуга, будем считать, что лунная – надо же как-то это удивительное метеорологическое явление объяснить. А что занимает полнеба, сияет, как три дюжины адовых луна-парков, и цвета расположены как попало – голубой, оранжевый, синий, снова оранжевый, красный, зеленый, желтый, лиловый, оранжевый еще раз – не будем придираться, на радостях еще и не такое сотворишь. Тем более, в четвертом часу утра никто ее не увидит, кроме дежурных патрульных Граничной полиции и двадцати восьми особо везучих туристов и горожан.

Стефан

Самая страшная – ладно, на самом деле, ничего пугающего в ней нет, просто невообразимая, в которую без доказательств даже никто из близких друзей не поверит – так вот, самая сокровенная, тайная правда о Стефане заключается в том, что иногда он запирается дома, прячет в шкаф свой якобы вечно звучащий невидимый бубен, облачается в старый домашний свитер и трикотажные спортивные штаны, которыми, по-хорошему, плотоядных демонов надо распугивать, а не на живых людей надевать. И сидит там один, как сыч, безвылазно, как минимум, сутки, а бывает, что и несколько дней подряд. Именно так он представляет себе идеальный отдых, а все остальное, включая развлечения и удовольствия, для него – работа, дела.

Ясно, что отдыхает Стефан не от самой работы, а от работающего себя. Потому что – ну, правда, надо. Остановиться, выдохнуть, попросить весь мир помолчать (а заодно постоять в углу и подумать о своем поведении), слышать только скрип половиц, птичий щебет в саду и музыку, которую сам же включил, видеть только поверхность предметов, а не их тайную суть, посидеть в кресле с книжкой и бутербродом, поспать безответственно и беспамятно, как это принято у нормальных людей.

В общем, иногда Стефан запирается дома, чтобы побыть совершенно нормальным человеком. А что наслаждаться нормальностью ему приходится в доме, застывшем в давным-давно минувшем пасмурном сентябрьском дне две тысячи шестого года – ну, ничего не поделаешь, никто не безупречен. Какой дом себе выбрал, в таком и отдыхай, – благодушно думает Стефан, заваривая в кружке чайный пакетик и нарезая лимон. Когда Стефан от себя отдыхает, он только чай с лимоном и пьет. На пиво и все остальное в такие моменты даже смотреть не хочется. Быть пьяным нормальным человеком – то еще удовольствие. Утрата душевного равновесия, помутнение ума, нарушение координации движений, головокружение, иногда тошнота и головная боль – с подобными симптомами не особо расслабишься, тут впору бежать к врачу. «Ну ее к чертям собачьим, такую священную сому, – смеется Стефан, – никуда она от меня не денется, наверстаю потом».

Для Стефана сейчас даже кофе – избыточно сакральный напиток. Слишком горек и звонок, как пощечина от влюбленной в тебя по уши и очень ревнивой жизни – ты куда, негодяй, подевался? С кем там шляешься? А ну быстро назад!

Словом, кофе хорош, чтобы быстро прийти в себя – в того себя, от которого отдыхал. Стефан именно так его и использует – как персональный обратный билет в рабочее состояние, заводской гудок и театральный звонок. Поэтому кофе он себе сварит, конечно. Такой крепкий, чтобы чертям в аду стало завидно. Но не сейчас, потом.

Не сейчас, с удовольствием думает Стефан, устраиваясь в старом потертом кресле, таком удобном, словно было сшито по его меркам, с учетом всех особенностей телосложения, как хороший костюм. Обычно о таких вещах не задумываешься – когда ты в рабочем состоянии, сидеть и лежать удобно абсолютно на всем. Точнее, любые процессы, в которых ты задействован, столь упоительны, что об удобстве как-то не вспоминаешь. Не оцениваешь происходящее с этой точки зрения. Можно сказать, даже не представляешь, что такое «удобство» и чем оно отличается от «неудобства», которое совсем уж невозможно вообразить.

«Комфорт для слабаков, – весело думает Стефан, с наслаждением вытягивая ноги. – Хорошо иногда побыть слабаком!»

У Стефана сладкий чай с лимоном, два бутерброда с сыром и два с ветчиной; когда он от себя отдыхает, он совсем не гурман, в такие моменты еда должна быть простой, привычной и только умеренно вкусной, излишняя острота ощущений сейчас ни к чему.

Рядом с креслом на сундуке с плоской крышкой, исполняющем в доме роль то журнального, то обеденного стола, громоздятся баррикады из книг, в основном художественных альбомов; для шамана разглядывать некоторые картины – даже если смотреть на них только глазами, а не всем своим существом – все равно что встретиться с коллегами и поболтать по душам: о, у вас, значит, тоже такое бывает! И это вы, получается, видите, и то понимаете, и вот так наглядно все это описываете – ну, хорошо. А эти ваши лимонные пятна – просто утешение сердца! И бурые вихри, устремленные вглубь и одновременно ввысь. Был у нас прошлым летом один непростой случай, долго рассказывать, но по сути – вот точно, как тут у вас нарисовано, один в один.

Короче, диспозиция такова: совершенно нормальный по собственным меркам человек Стефан сидит дома, в пасмурном четверге двадцать первого сентября две тысячи шестого года, в удобном кресле, вытянув ноги, пьет чай, закусывает бутербродами, листает альбомы экспрессионистов, старых и новых, как письма далеких друзей; он не то чтобы именно счастлив, «счастлив» это все-таки рабочее состояние, а Стефан сейчас отдыхает. Поэтому ему просто чертовски хорошо. И, в общем, несложно понять его возмущение, когда домашняя идиллия нарушается требовательным стуком в дверь.

– Ну и какого хрена? – строго спрашивает Стефан, у которого пока нет ни одной здравой идеи, кто бы это мог быть. Все-таки его дом надежно спрятан от незваных гостей в давно минувшем сентябре, просто так с улицы сюда не зайдешь. Да и сложно тоже не зайдешь. Вообще никак не зайдешь без хозяйского приглашения, потому что время неумолимо. Это начинаешь понимать особенно ясно после того, как сам однажды каким-то чудом его все-таки умолил.

– Понятия не имею, какого именно, – отвечает нелепая рыжая тетка и аккуратно прикрывает за собой дверь. – До сих пор как-то даже не задумывалась о разнообразии хренов. Я вообще не сильна в естественных науках. Ничего не знаю о сортах ваших местных овощей! – жизнерадостно тараторит она, поправляя съехавшие на кончик носа очки с толстыми стеклами и деликатно отводя взгляд.

Стефан давно настолько сильно не удивлялся. Даже успел забыть, что бывает так. Поэтому он совершенно по-детски говорит: «Ой!» А потом встает и решительным шагом идет к плите варить кофе. Потому что выходные закончились, без вариантов. Работа сама в гости пришла.

– Видишь, иногда я тоже бесцеремонное хамло! Почти такое, как ты, – смеется Эна, устраиваясь в хозяйском кресле. – И знал бы ты, как я этому рада! И горда достижением. Но, справедливости ради, мне, чтобы стать хамлом, потребовалось напиться. А ты и на трезвую голову так умеешь. Это у тебя божий дар!

Кофе еще не готов, поэтому Стефан пока не в форме. Но на этом месте рабочая форма возвращается к нему без всякого кофе, сама. Потому что глупо, а значит, решительно невозможно продолжать оставаться нормальным человеком, не способным по достоинству оценить красоту момента – пьяная Бездна ввалилась в гости и рассуждает про «божий дар». А Стефан хозяйственный, своего не упустит, ему нужна вся красота этого мира. И остальных допускающих ее возможность миров.

– Ты настолько бесцеремонное хамло, – говорит Стефан, – что прямо на Базелице[10] сидишь. И правда, есть чем гордиться! Но ты все-таки вынь его, пожалуйста, из-под задницы. Он, между прочим, живой еще. Во влип мужик! – и натурально заходится хохотом. Не потому что сесть на художественный альбом действительно так уж смешно, просто когда рабочее состояние возвращается настолько стремительно, избыток энергии требует выхода. Поржать – самое то.

– Я что, на живого человека села и не заметила? – изумляется Эна. – А, всего лишь на книжку! Ну и почему тогда «мужик влип»?

– Уверен, когда Бездна садится на книжку с твоими картинами, это должно как-то влиять на самочувствие, или судьбу, – отсмеявшись, говорит Стефан. – Или вообще на все сразу. Я, правда, эту гипотезу пока не проверял. Не ставил экспериментов. Но чую, что так и есть.

– Ну, от меня, в любом случае, только польза, – пожимает плечами Эна. – Ничего, кроме пользы, не может от меня быть!

– Безусловно. Но знаешь, человек не всякую пользу выдержит. Хрупкие мы… они. Будешь кофе?

– Ни в коем случае. Человеческие тела от кофе трезвеют. А мне сейчас надо наоборот.

– То есть тебе чего-то покрепче?

– Ну да! – восклицает Эна. – Гулять, так гулять!

Стефан озадаченно качает головой:

– Я знаю, что Бездны никогда не обманывают, просто потому, что каждое ваше слово мгновенно становится правдой, даже если изначально, по замыслу было враньем. Наблюдал этот эффект многократно. Но все равно, когда ты говорила, что собираешься пожить тут для собственного удовольствия, не понимал, до какой степени это правда. Просто не мог эту правду вообразить.

Он наливает кофе в кружку и выпивает его, как лекарство, практически залпом, не добавляя сахар, хотя собирался его положить. Потому что сейчас ему нужна не просто хорошая рабочая форма, а наилучшая из возможных. Нелегкая предстоит работа – с воплощенной Бездной кутить.

После второго стакана, будем честны, дрянного лже-шампанского Santo Stefano, в которое только что превратилось купленное на прошлой неделе пиво; оно явственно издевается, и это целиком искупает все недостатки напитка, Стефан любит, когда реальность смеется над ним – так вот, после второго стакана шампанского разрумянившаяся Эна снимает свои дурацкие очки и смотрит на Стефана так внимательно, что кого угодно хватил бы кондратий, но Стефан к подобным взглядам давно привык.

– Вот теперь, – говорит Эна, – я достаточно напилась, чтобы с легким сердцем нарушать правила.

– Типа на трезвую голову какие-то правила для тебя существуют, – ухмыляется Стефан. – И ты прям с утра до ночи выполняешь их.

Эна укоризненно качает головой.

– Ну что ты, как маленький. Разумеется, некоторые правила для меня существуют. В том смысле, что я их знаю и добровольно воздерживаюсь от нарушений. Причем воздерживаюсь исключительно по собственному решению, а от него отступать – ну, сам согласись, как-то странно. Оно же мое! Но тут мне внезапно повезло с культурным контекстом…

– С чем с чем тебе повезло? – изумленно переспрашивает Стефан.

Не то чтобы он сомневался в способности Бездны Эны вызубрить какие бы то ни было выражения. Но «культурный контекст» в ее устах – все-таки перебор.

– С культурным контекстом, – терпеливо повторяет Эна. – Я выяснила, что в рамках местной культуры считается совершенно нормальным и даже чуть ли не обязательным нарушать различные правила вследствие невоздержанного пьянства. Люди это не то чтобы открыто одобряют, но относятся с пониманием и заведомо друг от друга ждут. Хороший обычай! Очень удобный. Поэтому сейчас я ему последую и нарушу одно очень важное правило.

– Валяй, – храбро соглашается Стефан, одновременно внутренне содрогаясь: интересно, какое из них?

– Ты знаешь, я никогда не даю советов, – говорит Эна. – В первую очередь, потому, что в моем положении совет не особо отличается от приказа. А это уже ни в какие ворота – приказы вам тут отдавать.

– Да, это было бы слишком просто, – кивает Стефан. – Такой простоты пока никто во Вселенной не заслужил.

– Вот именно. На то и свобода воли, чтобы всем вам жизнь усложнять! И даже сейчас, когда я, как здесь выражаются, на рогах, которых у меня, в отличие от некоторых, не будем показывать пальцами, отродясь не было, приказывать все равно не готова. Но полезный житейский совет так и прет из меня! Легче высказать его вслух, чем лопнуть. Поэтому давай сделаем так: ты меня сейчас внимательно выслушаешь. А потом все равно будешь сам решать. Как если бы это не я сказала, а просто… ну, к примеру, очень умный и понимающий человек.

– В гроб ты меня загонишь! – смеется Стефан. – «Умный и понимающий человек» – твое второе имя! Не переживай, я вредный. С запретом еще кое-как могу согласиться – на время, пока не придумаю, как его обойти. Но в жизни не стану делать, чего не хочу.

И открывает вторую бутылку шампанского, пока Бездна Эна не спохватилась, не вспомнила, что не настолько она человек, чтобы подчиняться каким-то дурацким биохимическим процессам, протекающим в иллюзорном, будем честны, организме, не протрезвела и, чего доброго, не передумала давать ему полезный житейский совет. Потому что умереть от любопытства – это, конечно, был бы красивый финал его интересной жизни. Но Стефан предпочитает в любых обстоятельствах как можно дольше оставаться в живых.

– Твой город не единственный граничный город в этом мире, – говорит Эна. – Есть и другие граничные города.

И умолкает с таким значительным видом, словно уже все сказала. Можно начинать аплодировать и дарить цветы.

– Я в курсе, – нетерпеливо кивает Стефан.

– Еще бы ты не был в курсе. Статус граничных они получили твоими стараниями. То есть просто за компанию с твоим городом, так-то лично ты за них не просил.

– Не просил, но был очень рад, что так получилось. Больше всего на свете люблю добрые дела, которые совершаются сами собой, без усилий, просто потому что карта удачно легла.

– Ну вот я бы не сказала, что эти твои дела именно «добрые», – задумчиво говорит Эна. – Непонятно пока.

– Почему вдруг?

– А ты сам подумай, – ухмыляется Эна. И снова заглядывает ему в глаза, видимо, в надежде, что шоковая терапия поспособствует эскалации мыслительного процесса.

Ну кстати, способствует, да.

– Потому что там нет меня? – спрашивает Стефан. – Ты это хотела сказать?

– Бинго! – смеется Эна. – Там нет тебя. А на изнанках нет никого вроде этой чудесной девочки-жрицы. Оно и понятно. Поди такую вторую найди! И, самое главное, там нет таких, как у вас отличных духов-хранителей. Собственно, вообще никаких нет, кроме древних местных, давным-давно одичавших в окрестных лесах, или свихнувшихся от жизни в современном городе и постоянной близости такого огромного числа людей.

– Это да, – сочувственно подтверждает Стефан. – Старикам приходится нелегко!

– Ну и как, по-твоему, живется в граничном городе, предоставленном самому себе?

– Весело и интересно? – ухмыляется Стефан. Он, конечно, просто из чувства противоречия дразнится; на самом-то деле ясно, что она имеет в виду.

– Можно и так сказать, – вздыхает Эна. – Только это нечестно, по-моему. Приоткрыть границы между двумя сторонами реальности и оставить их без присмотра. И пусть сами это счастье расхлебывают, как сумеют – и люди, и их города. Но штука в том, что они не сумеют. Сами не справятся. Уже вот прямо сейчас не справляются, вот в чем беда.

– А меня это каким боком касается?

– Таким, что это – твое дело. Формально – нет, но на практике – все-таки да. Это, как минимум, прямое следствие твоих поступков. А свои дела лучше держать в порядке. Просто потому, что это красиво. Ты такие вещи, по идее, должен уже понимать не хуже меня.

– Иногда я тоже думаю о других граничных городах, – неохотно признается Стефан. – Но стараюсь поскорее выбросить эти думы из головы. Что толку париться, когда все равно ничего сделать не можешь? Я-то, в любом случае, всего один. И не могу разорваться… то есть могу, конечно. На много геометрически совершенных, но бесполезных кусков. Предварительно написав завещание с просьбой закопать мои мощи под стенами граничных городов. Только, знаешь, по опыту, толку от таких ритуалов обычно гораздо меньше, чем от целого живого меня.

– Ну и кто из нас, интересно, напился? – укоризненно спрашивает Эна.

– Оба. Теоретически. А на практике от таких разговоров с меня весь хмель слетел.

– Ты что, решил, будто я тебя порваться на куски уговариваю? – изумляется Эна. – Дурак, что ли, совсем?

– Одно из двух, – ухмыляется Стефан. – То ли дурак, то ли просто слишком хорошо знаю тебя.

– Наоборот, слишком плохо ты меня знаешь. Ну, оно и понятно. Рано еще тебе хорошо меня знать. Если бы я этого не понимала, рассердилась бы сейчас.

– И была бы права, – говорит Стефан. – Что-то я говнюсь не по делу. Разорвать на куски и поделить – это была моя глупая шутка, а не твоя идея. Просто тема такая… Непростая она для меня.

– Ну и отлично, что непростая. Значит, кое-что ты и сам понимаешь.

– Ну и фигли толку от моего понимания? Я же правда всего один.

– Один. Но ты не обязан сидеть тут как привязанный…

– С ума сошла? – перебивает ее Стефан. – Пока жив, я этот город не брошу. Да и после смерти – не факт.

– Да кто ж тебе даст его бросить? – удивляется Эна. – Зачем бросать? Когда я говорю, что ты не обязан сидеть, как привязанный, я имею в виду, что ты вполне мог бы позволить себе небольшой отпуск. Или командировку. Как тебе нравится, так и называй.

– Чтобы – что? – спрашивает Стефан.

Эна молчит. И, в общем, правильно делает. Потому что он сам знает ответ.

– На всякий случай напоминаю, – наконец говорит она, – что мой совет – это просто совет. Следовать ему совершенно необязательно. Мы об этом заранее договорились, помнишь, нет?

Стефан пожимает плечами – дескать, мало ли о чем мы заранее договорились. От этого твой совет не перестает быть твоим. И разливает по стаканам шампанское. Ну а что еще делать – смотреть на него?

Эна разводит руками:

– Ну извини. Не смогла промолчать. Я, понимаешь, все время об этом думаю. То есть не то чтобы именно думаю, но не могу не чувствовать, какой сильный получается перекос. Хорошо, что у тебя здесь так круто все вышло, жаль, что остальным граничным городам до этого далеко. Сам знаешь, чужих бед не бывает. В хвором теле здоровое сердце рано или поздно тоже станет больным. А любую твердыню может разрушить чудовище, которое случайно приманил на свой хутор сосед. Все-таки твой город не на отдельном метеорите по Вселенной летает, он – часть всего остального человеческого мира, хочешь ты того или нет.

– Отдельный метеорит это тема, – невесело ухмыляется Стефан. – Будь моя воля, непременно устроил бы так!

– Да ничего бы ты не устроил. Ты же любишь свой город, а не какой-то абстрактный. А к этому городу прилагается вся остальная реальность. Он из нее вырос, такой прекрасный, как дерево из земли. Да не хмурься ты так! Выход-то из положения есть. И такой простой, что ты сам мог бы додуматься. С другой стороны, получить от меня подсказку – это даже круче, чем «сам».

– Твоя правда, – говорит Стефан. – Мне бы об этом лучше не забывать. А то спорю с тобой, как с подружкой. Это я зря.

– Да ладно, – улыбается Эна. – Если получается со мной спорить, значит, тебе это можно. В любом деле так: если можешь – имеешь право. А нет – ну и сиди.

– А о каком выходе ты говорила? Потому что я их целую кучу успел придумать, пока тебя слушал. Но ни один из них простым не назовешь.

– Как по мне, найти городу хорошего духа-хранителя – проще простого. Благо достойных кандидатов во Вселенной полно. Которые сами пока не знают, что они – достойные кандидаты. Но это как раз не беда, ты хороший охотник. Умеешь очаровывать и убеждать.

– Найти городу духа-хранителя, – повторяет Стефан. – И все?

– А тебе мало? Могущественный дух-хранитель – даже не половина дела, а гораздо больше. Смысл, опора, защита. Необходимый и достаточный шанс.

– То есть, – просветлев лицом, заключает Стефан, – все остальное мне делать необязательно? Ни отделения Граничной полиции на обеих сторонах реальности организовывать, ни запирать Пути, ни стирать нежелательные вероятности, ни доверенными чудовищами вакантные места заполнять?

– Ну мы же оба взрослые… черт нас знает, кто именно, но несомненно взрослые! – смеется Эна. – И понимаем, что все перечисленное – просто твои игрушки. В твоем городе они совершенно необходимы, но только потому, что тебе нравится развлекаться именно так. Шикарно ты все тут устроил, в жизни такой абсурдной красотищи не видела; готова спорить, скоро из высших миров экскурсии начнут к вам сюда водить. Но это совершенно не означает, что везде надо действовать сходным образом. Все граничные города разные, и подход к каждому нужен свой; ты чуткий, на месте сразу поймешь какой. А если вдруг не поймешь, тоже невеликое горе. Были бы духи-хранители, остальное приложится! Они уж сами как-нибудь разберутся, что делать. Или не разберутся, если совсем дураками окажутся, но это уж точно не твоя ответственность. Твое дело – предоставить шанс.

В доме воцаряется умиротворенное молчание. Рыжая тетка качается в кресле, ради ее удовольствия ставшем качалкой, Стефан задумчиво смотрит на третью бутылку псевдошампанского, прикидывая, не пора ли ее открывать, свежий ветер давнего сентября ласково хлопает ставнями, а время просто стоит на месте, но чертовски выразительно на нем стоит.

– Если тебе неохота возиться, то и не надо, – наконец говорит Эна. – Я не обижусь. Может, даже обрадуюсь, что кто-то наконец меня не послушался. Я серьезно, не хочешь – не делай, забей.

– Да я бы и забил, – отвечает Стефан. – Но я еще никогда в жизни не был в отпуске. Просто, понимаешь, как-то не приходило в голову. А ты подсказала. Мне ж теперь жизни не будет, пока не попробую, что это за штука такая «отпуск», и какого рода удовольствие можно от него получить. Я вредный, конечно, но все-таки не настолько, чтобы отказаться от отпуска, лишь бы сделать тебе назло.

12. Зеленый мексиканец

Состав и пропорции:

ликер «Pisang Ambone»                    25 мл;

лимонный сок (без сахара и мякоти)     10 мл;

текила (прозрачная, охлажденная)      10 мл.

В шот налить 25 мл ликера, при помощи барной ложки сформировать второй слой коктейля из лимонного сока (важно не допустить смешивания ингредиентов на этом этапе), оформить третий слой из текилы. Именно в такой последовательности композиция лучше раскрывается и состав приобретает особенный вкус. Пить коктейль следует залпом.

Зоран

Он, для начала, тупо проспал. Будильник не ставил, в полной уверенности, что сам подскочит еще на рассвете, чтобы маяться до одиннадцати утра, когда можно будет наконец отправиться в галерею, поцеловать закрытую дверь, звонить девчонке, ждать ее до полудня, а дождавшись, выяснить, что рисунки привезут ближе к вечеру, и с чистым сердцем сойти с ума. Заранее смирился, что все так и будет, но вместо этого дрых без задних ног до половины двенадцатого и подскочил только от телефонного звонка. Сперва услышал понятный школьный английский: «Рисунки привезли, приходите в галерею, я вас тут жду», – и только потом проснулся по-настоящему. Как есть чудо, всегда бы так!

Не позавтракал, только выпил кофе – по дороге, практически на бегу, зато целых два раза. И выпил бы в третий, но как-то неожиданно быстро пришел. Убедился, что рисунки в порядке, нормально доехали и уже вставлены в рамы, на его вкус, чересчур громоздкие, неподходящие для графики, но ладно, какие есть. Перевел дух и только после этого традиционно впал в тихую панику: теперь это все надо развешивать! И что, и как, и куда?! Стоял посреди пустого зала в полной растерянности, галерейная девица что-то тараторила по-английски, он с трудом ее понимал, но все-таки разобрал: «волонтер», «обещал», «очень скоро». Ну точно, мне же положен волшебный помощник, как в сказке. Она еще вчера говорила, что какой-то помощник придет.

Но ждать было невыносимо, поэтому Зоран принялся раскладывать рисунки на полу – как попало, без какой-то системы, без понимания, чем это ему поможет, лишь бы себя занять. Разложил, посмотрел и окончательно понял, что это будет не выставка, а какой-то ужас позорный – ему всегда так казалось, когда развешивал сам.

– Ужас какой, – произнес вслух мужской голос у него за спиной. И поспешно добавил: – Рамы – ужас. И дешевые рыхлые желтоватые паспарту. А рисунки – убиться крутые. Вам вообще нормально, что я по-русски? Мне сказали, вы понимаете. Соврали, нет?

– Не соврали, – ответил Зоран. И обернулся.

Перед ним стоял человек средних лет, чуть выше среднего роста, элегантно небритый, одетый с явно продуманной небрежностью; в общем, очень типичный персонаж художественной среды. Только взгляд у него был какой-то бешеный, непонятно, что ждать от такого – то ли на шею бросится, то ли начнет всех вокруг убивать. Зоран никогда не считал себя робким, но тут невольно отступил на шаг.

Незнакомец, конечно, не стал никого убивать, ни, тем более, обниматься. А просто вытащил из ушей наушники, спрятал плеер в карман и улыбнулся – криво, одним уголком рта, но тепло, как старому другу. И – не спросил, утвердительно сказал:

– Так я же вас вчера видел в баре. Вы там в дальнем углу сидели и рисовали – охренеть можно что. Если бы мне гарантировали, что в следующей жизни тоже так смогу, застрелился бы, не задумываясь, прямо сейчас. Хотел вам это сказать, но помешать не решился. А оно вон как смешно повернулось. Причем я же этих красавцев, галерейщиков ваших, собирался послать подальше, три раза мне перезванивали: «ой, мы еще не готовы, ой, у нас тут форс-мажор, ой, давайте, пожалуйста, завтра», – а у меня других дел полно. Но не послал почему-то. Получается, правильно сделал. Хорош бы я был, если бы вас прозевал.

– А еще говорят, это у нас на Балканах бардак, – вставил Зоран, обрадовавшись, что можно высказаться по существу дела, потому что от комплиментов всегда терялся, просто не знал, что на них отвечать. И, будучи честным человеком, добавил: – У нас-то, конечно, бардак. Но все-таки не настолько. Когда мне вчера сказали, что рисунки черт знает где заперты и ни у кого нет ключей, это был… скажем так, интересный опыт. Такое со мной в первый раз.

– Ну так здесь тоже Балканы, – усмехнулся убийца с улыбкой, то есть волшебный помощник, ангел, спустившийся с небес, чтобы милосердно избавить его от тягот развески. – Балтийский ваш филиал. Я когда сюда переехал, это почти сразу понял. И только поэтому никого до сих пор не убил.

– А мы успеем вообще до завтра? – нерешительно спросил Зоран. – До завтрашнего вечера? Открытие вроде бы в шесть часов…

– До завтра? – удивился помощник. – Еще чего не хватало! – и прежде, чем Зоран схватился за сердце, добавил: – Здесь возни максимум на пару часов. Помещение крошечное. И самое тягомотное за нас уже сделали, не придется в рамы вставлять. Хотя это трындец, конечно, а не рамы. Так нельзя. Половина эффекта насмарку. Будь моя воля, я бы просто приколотил бы ваши рисунки степлером к стенам. Чтобы необъятный простор и ничего священного. И лишнего – ничего.

– Ну так приколотите! – обрадовался Зоран, который и сам думал, что гораздо лучше без рам.

– Нельзя, – поморщился тот. – Меня очень просили не выходить из берегов. В смысле, забыть о своих амбициях и оставить картины в хозяйских рамах. Обычно я в таких случаях разворачиваюсь и ухожу, но хозяин галереи – школьный приятель моей подружки, которая – ангел. А ангелов нельзя огорчать. Ладно, ничего. Все равно будет круто, – пообещал он таким угрожающим тоном, словно собирался вместо развески устроить погром. И красивым, почти драматическим жестом сбросил на пол пальто.

– Вам помогать надо? – спросил его Зоран, втайне надеясь услышать обычное в таких случаях «нет» и пойти наконец-то позавтракать. Но помощник энергично кивнул:

– Естественно, надо! Никому не должно быть слишком легко. – И, коротко рассмеявшись, добавил: – Забыл же представиться! Ваше имя я из афиши знаю, а меня, если что, Эдо зовут.

Легко никому действительно не было. Эдо припахал и Зорана, и галерейную девицу – подержать, забрать, принести, унести, постоянно быть рядом, восхищаться и сострадать. Сам он носился по залу, как вихрь, с лицом маньяка-убийцы. Ну, то есть вдохновенная сосредоточенность в его исполнении почему-то выглядела именно так.

Через полтора часа все рисунки были развешаны. Зоран поверить не мог, что все так быстро закончилось. Причем настолько удачно, что собственная выставка теперь казалась ему чужой. Каждый рисунок в отдельности – его, знакомый, но все вместе – явно же какого-то другого художника. Очень крутого, до которого ему самому еще пахать и пахать. До сих пор всегда думал – да какая разница, в каком порядке рисунки по стенам развешивать, главное, что не валяются на полу, а теперь своими глазами эту разницу видел. Хотя по-прежнему не понимал, почему оно так.

Пока подбирал слова, чтобы все это как-то выразить, Эдо озирал результат, скривившись, словно от физической боли. Наконец сказал:

– Лампы бы здесь поменять на нормальные. Освещение совсем ни к черту. Так нельзя.

И взялся за телефон. После нескольких звонков и напряженных, как Зоран понял по интонации, переговоров на незнакомом ему языке, торжествующе расхохотался, взмахнул рукой так, словно телефон был мечом, извлеченным из груди поверженного противника, и объявил:

– Купят они новые лампы. Какие надо. И сегодня же привезут. Вечером обещали. Но вы не берите в голову, это не ваша забота. Сам заскочу, поменяю. Тут работы максимум на двадцать минут.

– Спасибо, – наконец сказал Зоран. – Мне-то кажется, и так все отлично. Но меня слушать не надо. Я совсем не чувствую выставочное пространство. И вообще никакое. Даже мебель в квартире расставить – мука. Не понимаю, чего куда, пока кто-то другой не сделает. Вот тогда вижу, что хорошо.

– Да и ну его на фиг, – отмахнулся Эдо. – Зато вы другое пространство видите. Которое не видит никто, но многие безошибочно узнают, когда вы его показываете. Я уже говорил, что вы очень крутой художник? Ну ничего страшного, повторюсь. Я на самом деле ужасно рад, что все так совпало. Что это именно ваша выставка, и что Люси меня попросила, и что я не смог ей отказать… Так, а теперь стойте. Главное – не уходите прямо сейчас.

«Да я вроде и не собирался», – подумал Зоран. Но промолчал.

– Какие у вас планы? – спросил Эдо, так строго, словно собирался усадить его за уроки или загнать в спортзал.

– У меня были планы до ночи тут убиваться, – честно ответил Зоран. – А потом продолжать убиваться всю ночь напролет.

– А, ну отлично! – обрадовался Эдо.

Удивительно это у него получалось: только что был суровый и хмурый, а теперь натурально светился изнутри.

– Значит, я ваши планы разрушил, – сказал он. – Стыдно должно быть: хорошему человеку спокойно убиться не дал. Тогда идемте обедать. По дороге я буду вас охмурять. В смысле, уговаривать подарить мне одну из картинок, которые вы вчера рисовали в баре. Я же всю ночь с боку на бок ворочался, локти кусал, что сразу не подошел и не выпросил. Ну или не купил. Но выпросить круче, конечно. Не потому что мне денег жалко, а потому что – добыча, азарт!

Зоран хотел сказать: «Да хоть все забирайте, это же просто наброски, так, баловство», – но в последний момент спохватился, понял, что слишком легкая добыча сразу утратит ценность, поэтому наскоро изобразил на лице сомнение. Вряд ли убедительно, но тут уж ничего не поделаешь, как смог. Наконец махнул рукой – типа решился. Сказал:

– Одну я вчера, растрогавшись, подарил бармену, который поставил мне выпивку. Даже как-то логично обменять еще одну на еду.

Эдо так красиво мучился, выбирая, что Зоран, в конце концов, отдал ему два рисунка. Пообещав: «За это я очень много съем». И честно выполнил обещание, недоумевая, как вообще столько времени продержался. С учетом, что вместо завтрака у него была пицца – вчера днем.

Еще в галерее Зорану начало казаться, что они с Эдо уже давно знакомы – работа сближает, как ни крути. А примерно к середине обеда он чувствовал себя так, словно знал Эдо с детства, то есть вообще всю жизнь. На самом деле Зоран был, как мать иногда в сердцах говорила, «псих-одиночка», мало с кем близко сходился, а так стремительно – вообще никогда. Но тут как-то само получилось. Хотя вроде бы ни о чем таком особо сближающем не беседовали. Так, обо всем понемногу – где в этом городе вкусно кормят, какие бары работают по ночам, о Берлине, где Зоран однажды прожил полгода, а Эдо, как выяснилось, много лет, об искусстве, конечно, и о погоде, как не говорить о погоде в такой холодный сентябрь. Эдо, посмеиваясь, рассказывал городские легенды – дескать, духи-хранители Вильнюса постоянно играют на погоду, то в нарды, то в карты, то чуть ли не в бадминтон, силы примерно равные, поэтому погода иногда радикально меняется несколько раз в сутки. Но сейчас, похоже, тот из них, который за тепло, очень крупно продулся и отдает долги, иначе это климатическое издевательство не объяснишь, – и все в таком роде. Ничего особенного, вполне обычная застольная болтовня. Но Зорану почему-то казалось, что на самом деле между ними происходит что-то гораздо более важное. Примерно как вчера, когда выпивал с рекой. Если рассказывать, то считай, не о чем. Но не потому, что действительно не о чем, просто не хватает возможностей языка.

– Слушайте, ужасно обидно, – сказал Эдо, когда принесли счет. – Еще толком говорить-то не начали, а мне уже надо бежать. А потом еще свет до ума доводить в галерее; короче, до ночи точно не освобожусь. Но у меня есть предложение. Может быть, странное, а может быть, нет. Короче, хотите вечернюю экскурсию по городу? Не такую, как вы сейчас наверняка представили, а реально крутую. Потому что Люси – та самая, которая друг вашего галерейщика и одновременно ангел – так по городу водит и такое рассказывает, что лично я после этого жить здесь остался. Ну, то есть не только из-за одной ее экскурсии, но в том числе.

Зоран и правда сразу представил себе лютую скуку: «Посмотрите направо, это выдающийся образец позднего барокко; посмотрите налево, здесь жил такой-то поэт». Но Эдо не производил впечатления человека, который станет хвалить всякую ерунду. Такой если заскучает, сразу развернется и уйдет, у него это на лбу написано вместе с другими интересными сведениями. Чрезвычайно информативный у чувака лоб.

– В общем, очень советую, – сказал ему Эдо. – Лучший способ познакомиться с городом. Я серьезно. Мало кому так везет. Люси у нас знаменитость, к ней очереди выстраиваются, некоторые специально из других городов приезжают только ради нее. Но с вами она готова сегодня вечером прогуляться, потому что вы у ее приятеля выставляетесь. Ну и я попросил. Мне показалось, вам отлично зайдет. Но если не хотите, не надо, я не обижусь, а Люси – только обрадуется. На самом деле, я ее уболтал чудом. Она собиралась весь вечер смотреть какой-то кровавый скандинавский детектив.

Зоран обрадовался, что можно отказаться, никого не обидев, собирался сказать: «Так может, лучше ее сегодня не дергать, пусть человек отдыхает», – но вместо этого почему-то спросил:

– А это вообще удобно – ради моего удовольствия девушку от кровавого детектива отрывать?

– Если прямо сейчас, то нормально, – заверил его Эдо. – Пока она первую серию не включила. Вот после этого уже свинство было бы не дать ей выяснить, кто убийца. На такое я бы и сам не пошел.

Люси

Если бы это был не Эдо, ни за что бы не согласилась, ни в коем случае не сегодня, потому что вскочила ни свет ни заря, отчитала две пары, а потом три часа водила по городу кузину коллеги с дочкой, причем не хотела же, заранее чувствовала, что с этими дамами у нее не заладится, но Пятрас очень за них просил, не смогла отказать. А надо, надо уже научиться слушать себя и отказывать наотрез, когда все внутри заранее протестует. То есть ничего ужасного на экскурсии не случилось, формально все прошло гладко, просто снулые какие-то тетки попались, ничего им толком не интересно, ничем не проймешь, не расшевелишь, рядом с такими на исходе последнего часа всегда начинает казаться, что полной ерундой занимаешься, пора с экскурсиями завязывать, причем умом понимаешь, что тебе только кажется, но чувствуешь – именно так.

Устала настолько, что даже к Тони решила не заходить, а это уже ни в какие ворота; она, конечно, не каждый вечер ужинала у Тони, по-разному складывались ее вечера, но хотела туда неизменно, всегда, а сегодня никакого желания – ну их, эти бодрые и энергичные мистические видения, сил моих нет, хочу запереться дома, надеть пижаму, заварить полулитровую кружку чая и тупо смотреть кино. Такое, чтобы трупов, трупов побольше. Примерно на восемнадцатом трупе меня наконец-то попустит, и я всем все прощу, – думала Люси, сидя на веранде кофейни, названной в честь вкусного и полезного алкалоида теобромина, выделенного из семян какао-бобов[11]. Сюда она тоже заходить не планировала, собиралась прямо домой, но автопилот зачем-то свернул в кофейню, купил ей стакан горячего шоколада, плюхнул в него двойной эспрессо – на самом деле, именно то, что сейчас было надо, автопилот молодец, – думала Люси, чувствуя, как к ней возвращается еще не сама способность наслаждаться жизнью, но хотя бы память о том, что такая опция в принципе есть.

В общем, когда позвонил Эдо с предложением все бросить и как следует поработать, Люси сразу сказала: «Если ты от меня отстанешь, я, так и быть, не прокляну тебя страшным старинным проклятием, от которого в полнолуние вырастают коровьи рога», – а он, конечно, ответил: «Лучше бы буйволиные, но ладно, какие получатся, я не особо капризный, мне что угодно сойдет». На этом деловые переговоры, по идее, должны были завершиться ко всеобщему – ладно, только к Люсиному – удовольствию, но Эдо есть Эдо, хрен от него вот так сразу избавишься. То есть Люси даже не особенно удивилась, обнаружив, что не убрала телефон в карман, а зачем-то продолжает слушать страстный монолог про художника из далекой страны Монтенегро – того самого, между прочим, художника, ради которого я по твоей же просьбе полдня сегодня бесплатно пахал! И теперь ему обязательно надо прогуляться по городу в самой лучше на свете компании, очень сильно надо, вот прямо сейчас; правда, он сам об этом пока не знает, но это как раз нормально, мы все не знаем, чего нам на самом деле надо, пока оно не обрушивается на нас.

Все это было красиво закручено, а добрый алкалоид теобромин тоже не сидел сложа руки, производил полезное воздействие на усталый организм. Совместных усилий Эдо и алкалоида оказалось достаточно, чтобы поднять Люсино настроение до отметки «почти отличное», но чтобы заставить ее работать, все-таки нет. И вдруг она словно бы со стороны услышала, как говорит: «Ладно, черт с вами обоими, если ты так ставишь вопрос, пусть приходит на Ратушную, но через час, не раньше, мне сперва надо что-нибудь съесть», – и изумилась: боже, ну я и дура! Опять попалась на его уговоры. Почему с этим типом все всегда соглашаются? Как он вообще это делает? Он что, гипнотизер?

Но и сама понимала, что просто ухватилась за внезапно открывшуюся возможность исправить испорченный день. Закрыть бессмысленную прогулку с вялыми тетками черногорским художником, который так сильно понравился Эдо, а это о чем-то да говорит.

Художника она узнала еще издалека – высокий, похожий на цыгана, медленно шел по Ратушной площади, с вопросительным выражением разглядывая всех подряд, включая китайских туристов и женщин с колясками, сразу видно, что ищет кого-нибудь незнакомого; вот интересно, как Эдо меня ему описал? – весело думала Люси, шагая ему навстречу и приветственно размахивая рукой, но это не помогло, он ее не заметил, пока не подошла совсем близко и не сказала: «Я Люси, привет». Тот смущенно ответил по-русски, совсем без акцента: «Я Зоран. Извините, что не дал вам посмотреть кино», – и Люси окончательно поняла: правильно сделала, что согласилась. Сразу видно, отличный мужик.

Ну и дальше пошло так прекрасно, что никакого кино не надо, и пижамы не надо, и чаю, вообще ничего, потому что Люси не работала, а отдыхала: гуляла по лучшему в мире городу с человеком, который очень хорошо понимал, что город именно лучший в мире, не «один из», а единственный в своем роде, таких больше нет. Смотрел по сторонам, как ребенок, внезапно оказавшийся в сказочном королевстве, слушал, натурально открыв рот. И принимал все ее байки с таким безоглядным доверием, что Люси приходилось напоминать: я же просто городские легенды вам сейчас пересказываю! На самом деле нет в том дворе никакого василиска. И никогда не было. Он жил в подвале дома напротив, а потом переехал, когда там капитальный ремонт начался. Очень меня просил не выдавать новый адрес, потому что любопытные зеваки его уже задолбали. И от взгляда замертво почему-то больше не падают, непробиваемый какой-то пошел народ. Примерно на этом месте все обычно начинают смеяться, но Зоран только серьезно кивал: «Да, проблема. Я часто об этом думаю. Не о вашем василиске, конечно, а о том, что старые мифы постепенно перестали работать. Вот поэтому от взгляда василиска замертво никто и не падает. Но свято место пусто не бывает, какие-то новые мифы обязательно на смену придут, потому что без мифа разумная жизнь невозможна, мифом жив человек».

Когда переходили по мосту через Вильняле, потому что нельзя же настоящему живому художнику наш Ужупис не показать, Зоран поздоровался с речкой, как со старой знакомой: «Добрый вечер, рад тебя видеть. Ты вообще как? Голова после вчерашнего не болит?» – и объяснил, не утрачивая серьезности: «Мы с этой рекой вчера выпивали вместе. Точнее, я безбожно ее напоил какой-то вашей местной настойкой, кажется, имбирь и малина; по-моему, ей понравилось, в такой холод – самое то». От этого признания Люси растаяла окончательно и бесповоротно. Человек, который, едва приехав, сразу пошел на берег с бутылкой, безошибочно почуяв, что Вильнялечка любит заложить за воротник, точно наш человек.

И на «Улицу смерти», то есть во двор, заполненный странными инсталляциями, она его затащила, и к сфинксу[12] повела поздороваться, по дороге сворачивая во все незапертые дворы, и кофе пили, как положено, не где попало, а в «Coffee-1», едва успев туда до закрытия, бариста уже столы с улицы убрала, поэтому сидели не в кофейне, а на маленькой площади у ног ангела-трубача, на удобном ангельском постаменте, и Люси как раз планировала нанести последний смертельный удар, то есть отвести гостя на территорию арт-инкубатора, где самая высокая в городе плотность возвышенного абсурда на квадратный метр, но тут услышала звон трамвая, и даже не удивилась, хотя, по идее, должна бы, в этом месте трамвай на ее памяти никогда прежде не проезжал. Но сейчас его появление выглядело совершенно закономерно – такой уж Зоран счастливчик. Удивительный человек.

Удивительный человек тоже совершенно не удивился; впрочем, приезжим в этом смысле легко, они не знают, как тут у нас все устроено, чему случаться положено, а чему нет. Даже если перед поездкой где-нибудь прочитали, что в Вильнюсе нет трамваев, вряд ли цепко держатся за эту ненужную информацию. Какая разница, какой транспорт курсирует в городе, куда ты приехал всего на несколько дней.

В общем, Люси сказала совершенно будничным тоном: «О, а вот и трамвай, поехали покатаемся? Не все ж нам с вами пешком ходить». А Зоран, конечно, сразу же согласился, только спросил, продает ли водитель билеты. Люси порылась в карманах, нашла два жетона, показала ему – даже покупать не придется, живем.

Думала, будет, как это обычно бывает: доедем, например, до площади Восьмидесяти Тоскующих Мостов, там сейчас как раз, по идее, должна начаться осенняя ярмарка, выпьем по стакану глинтвейна, поглазеем, послушаем музыку, а потом аккуратненько отведу его обратно через проходной двор. И если у него будут вопросы – вопросы всегда потом появляются, только мало кто решается их задать – я ему честно отвечу, что это было, и где мы гуляли, потому что кому-кому, а Зорану явно можно все рассказать. Даже нужно. Он справится. Не испугается задним числом. И не станет перед собой притворяться, будто ничего необычного не произошло.

И поначалу действительно было, как со всеми бывает. Зоран сидел в трамвае, смотрел, не отрываясь в окно. Не говорил: «Надо же, в этой части города я еще не был, не понимаю, где это, какой же у вас центр, оказывается, большой», – но наверняка что-то подобное думал. Ну или не думал, черт его разберет. Главное, улыбался мечтательно, и лицо у него было такое, словно вот-вот заплачет от счастья. Нормально, значит, ему зашло, – думала Люси, и сама чуть не плакала, потому что, во-первых, была рада за Зорана, а во-вторых, Эта Сторона всегда на нее так действует. Сколько здесь ни бывай, невозможно привыкнуть к этому хмельному, острому ощущению счастья и какой-то внезапной пронзительной ясности, словно со всего мира разом влажной тряпкой вытерли пыль.

Вышли на ярмарке, и Люси сразу потащила Зорана к палатке с белым мускатным глинтвейном. Вроде простая идея – продавать подогретым не только сухое красное, а и разное другое вино, но у нас почему-то никто из белого муската глинтвейн не готовит, только Тони, но Тони не в счет, он – практически сон.

Зорану горячий мускат понравился, выпил его почти залпом, утерся, сказал: «Вот спасибо, что посоветовали, я почему-то раньше всегда только красный брал», – и это было нормально, но когда он вынул из кармана монетку, положил на прилавок, спросил: «Вы же не против, если я вас угощу?» – Люси натурально похолодела, потому что монетка у него была здешняя. Местная. Не евро с Другой Стороны.

Зоран, меж тем, говорил; да какое там «говорил», тараторил, не затыкаясь, хотя до сих пор казался ей молчуном. О том, как же удачно они познакомились, случайно столкнувшись в толпе, и какая она молодец, что ему этот белый глинтвейн посоветовала, и как глупо быть консерватором, никогда не пробовать ничего нового, а он, Зоран, увы, таков, но теперь непременно исправится, и как жалко, что ему срочно надо возвращаться домой, работать, потому что открытие выставки в галерее «Эпсилон Клауса» уже на следующей неделе, а он еще совершенно к ней не готов. Напоследок сунул Люси в руки визитку с телефоном и адресом, взял с нее обещание, что непременно позвонит, или хотя бы придет на выставку, посулил чем-то там удивительным на открытии угостить, Люси особо не вслушивалась, потому что была в глубочайшем шоке, только кивала: да-да, спасибо, выставка это круто, я обязательно к вам приду. И только когда совершенно довольный новым знакомством Зоран растворился в толпе, спохватилась, бросилась следом – он же тут без меня пропадет! Хотя на самом деле уже было ясно, что того Зорана, который мог бы пропасть, больше нет.

Близко не подходила, чтобы не смущать человека, не сбивать его с толку, сохраняла дистанцию, прошла за Зораном два квартала до большой автомобильной стоянки, увидела, как он садится в синий «Эйлис» и уверенно выруливает на мостовую, успела достать телефон и сфотографировать номер. А потом полезла в рюкзак за другим телефоном, местным. Всегда на всякий случай таскала его с собой, хотя до сих пор он ей понадобился всего два раза. Но как же хорошо, что телефон тогда был под рукой! И что сейчас есть, тоже отлично. И что Ханна-Лора сразу трубку взяла. И сказала подчеркнуто беспечно, как всегда говорит в сложных случаях: «Ну ты же знала, что такое бывает. Теперь своими глазами увидела как. Я тебя поздравляю. И ужасно завидую, что это случилось у тебя на глазах. Обычно подобные вещи без свидетелей происходят. И потом уже не докажешь, как оно было на самом деле. Везучая ты».

Люси и правда знала – до сих пор только теоретически – что так иногда бывает. Изнанка реальности очень редко принимает людей Другой Стороны. Но если уж примет, человеку сразу начинает казаться, будто он здесь родился и всегда жил. И не ему одному так кажется, а вообще всем вокруг, включая налоговую инспекцию, продавца в ближайшей зеленной лавке, банковских клерков и бывших учителей. И одноклассники у него объявляются, и приятели, и коллеги. И на работе ждут, и квартирный хозяин, придя за оплатой, припомнит долг за давно прошедший июль, и соседи здороваются, спрашивают, как дела. Только ни родителей, ни детей у таких людей не бывает, вообще никакой родни. И возлюбленных нет. И друзей – настоящих, близких. То есть потом могут и появиться, просто автоматически, из ниоткуда они не берутся. И слава богу, это уже был бы перебор.

Собственно, думала Люси, примерно то же самое происходит у нас с людьми Этой Стороны, когда они выезжают за пределы города. Только наша реальность всех подряд, до кого дотянется хапает, а Эта Сторона избирательна. Кого полюбит, того себе и берет. Вот интересно, по какому принципу она выбирает? И ведь статистику не соберешь. Ханна-Лора права, такие вещи обычно без свидетелей происходят. А потом уже все, не прикопаешься, не заподозришь неладное: человек не просто считается местным, а таковым является. Куча народу помнит, как он тут в школу ходил!

Отдала Ханне-Лоре визитку Зорана, показала фотографию синего автомобиля, на котором он укатил – мутная, но номер можно кое-как разобрать. Хлопнула здоровенную стопку коньяку, не опьянела, зато наконец разрыдалась в объятиях начальницы Граничной полиции, и это было отлично, от сильного потрясения помогает хорошо пореветь. Получила заверения, что ситуация под контролем; собственно, тут уже особо и нечему быть под контролем: кто вспомнил свою здешнюю жизнь и обнаружил в кармане ключи от дома, не превратится в Незваную Тень, напомнила ей Ханна-Лора. Но мы, конечно, просто на всякий случай, все равно за ним проследим.

Люси, все еще шмыгая носом, спросила: «А дома? Что будет дома? Как его отсутствие объяснить?» – и Ханна-Лора ответила: «Обычно никому ничего объяснять не приходится, человек целиком исчезает, не оставляя ни памяти о себе, ни следов. Но сейчас, может, будет как-то иначе, потому что остался свидетель – ты. Вот и выясни, как ваша реальность будет выкручиваться. И мне потом расскажи».

Люси еще немного посидела у нее в кабинете, покурила, более-менее успокоилась и пошла обратно, домой. Она всегда старалась не особо задерживаться на Этой Стороне. Не то чтобы всерьез боялась растаять, Люси была опытной путешественницей, знала, что при необходимости сможет очень быстро уйти. А даже если не сможет, есть куда метнуться за помощью; тот же Юстас из Кариного отдела, он у них главный по экстренной депортации, суперпрофи, пока у тебя есть хотя бы намек на тело, он отсюда буквально за пять минут уведет. Просто Люси очень не хотела однажды собственными глазами увидеть, как ее руки начинают становиться прозрачными. Одно дело теоретически знать, что такое, в принципе, может случиться. И совсем другое – лично на практике убедиться, что восхитительная Эта Сторона тебя отвергает. После этого очень трудно будет ее любить.

Когда вышла из проходного двора на улице Базилиону – самый короткий и безотказный путь – первым делом побежала в галерею проверить, висит ли афиша выставки. По дороге набрала номер Эдо. Всего половина двенадцатого, детское время, он точно не спит; впрочем, даже если и спал бы, это ничего не меняет. Бывают ситуации, когда на вежливость можно забить. Еле дождалась, пока он возьмет трубку, без объяснений спросила: «Ты его еще помнишь?» Эдо даже не стал уточнять, кого «его». Ответил: «Естественно, помню». И сразу, без паузы спросил: «Ты вообще где сейчас? Зайдешь, или мне куда-то прийти?»

Встретились у галереи, пришли туда почти одновременно, Люси буквально секунд на пятнадцать раньше, как раз успела увидеть афишу и схватиться за сердце, сама не зная, рада она или нет, а потом разглядела, что имя художника на афише в траурной рамке. И разрыдалась так горько, словно Зоран и правда умер, а не сидит сейчас у себя дома на Этой Стороне.

Эдо не стал ее утешать, подождал, пока сама успокоится, потом усадил на ближайшую лавку, велел: «Рассказывай давай». Ну и Люси, конечно, все ему выложила, то смеясь, то снова плача от облегчения, что теперь будет знать правду о Зоране не одна.

Эдо слушал ее так внимательно, словно питался словами, а сегодня как раз весь день не ел. Только хмыкнул: «Надо же, какая Эта Сторона у нас переборчивая! Меня, хоть убейся, обратно не принимает, а гения сразу – цап себе! Ну и молодец, все правильно сделала, из нас двоих я бы тоже выбрал его». Люси только теперь запоздало подумала, как ему должно быть непросто все это принять, но Эдо выглядел совершенно довольным. И даже отчасти самодовольным, как человек, только что успешно закрывший трудный проект.

Дослушав Люси, он достал из рюкзака папку, а из нее две картонки, зеленую и золотую: «Посмотри, что наш покойник вчера нарисовал». И тогда Люси всерьез пожалела, что весь вечер ревела, слезы уже закончились, а как бы они пригодились сейчас!

Долго рассматривала рисунки в бледном фонарном свете, все эти невыносимые пятна и тени, и что-то еще такое, чему названия нет. Эдо сказал: «Одна, так и быть, твоя, только наугад, выбирать не надо, – спрятал рисунки за спину: – В какой руке?» Люси ухватилась за правую руку, ей досталась золотая картонка, и это, конечно, было огромное облегчение, что он так придумал, сама бы выбрать одну из двух ни за что не смогла.

Потом они пошли на улицу Басанавичюс, буквально за минуту до закрытия вломились в бар; на пороге сердце Люси вдруг сжалось от какого-то тягостного предчувствия, но ничего трагического не случилось, и вообще, можно сказать, ничего. Только в обслуживании им вежливо отказали, сославшись на расписание, но такую беду уж точно легко пережить. Зато увидели приколотую над стойкой картинку с золотыми тенями и набросились на бармена с расспросами – откуда взялась? Тот только плечами пожал: кто-то из клиентов забыл на столе, или нарочно оставил, потому что ему не надо, а я забрал, мне нравится, пусть висит.

На этом их следовательский пыл угас, да и нечего больше было расследовать, разве что позвонить галерейщику и расспросить о якобы покойном художнике, откуда он вообще взялся такой, но это точно не в два часа ночи. Придется отложить до утра.

Эдо проводил Люси до дома, милосердно зашел вместе с ней, сидел, развлекая разговорами на посторонние темы, пока Люси не начала клевать носом, и это было сущее благословение – так сильно захотеть спать. Она даже не надеялась, что сможет уснуть до рассвета. Получается, зря.

Когда Эдо уже стоял на пороге, спросила: «А вдруг завтра утром мы с тобой тоже его забудем? Или уже не забудем, потому что рисунки остались? Или не из-за рисунков, а потому что я его на Эту Сторону сама проводила, а ты меня на это подбил?» «Честно? Понятия не имею, – пожал плечами Эдо. – Но окажись на моем месте Кара, она бы сейчас непременно сказала: ну уж нет, мы с тобой ничего никогда не забудем, потому что в этой игре мы больше не фишки. Мы игроки».

13. Зеленые доски

Состав и пропорции:

водка                    50 мл;

лимонад «Тархун»     100 мл;

лед.

В бокал хайбол положить лед, налить водку, потом лимонад. Подавать с тремя зелеными соломинками.

Я

Иногда я просыпаюсь не в духе. Не в переносном смысле, в прямом.

«Не в духе» в моем случае означает, что я проснулся – дурак дураком, то есть человек человеком, а не черт знает чем, как привык. Раньше такие дни казались мне катастрофой; строго говоря, это и есть катастрофа. С отвычки очень мучительно быть человеком, особенно по утрам.

Но когда катастрофы случаются регулярно, с неумолимостью океанских отливов, выбор невелик: или страдать, или смириться, или научиться получать от них удовольствие. Страдать мне надоело еще до того, как впервые попробовал, а смиряться я не умею, просто не знаю, каким местом это следует делать и с чего начинать. Поэтому пришлось устроить из беды развлечение; на самом деле, даже странно, что я так долго с этим тянул. Это же, можно сказать, моя основная специализация – устраивать развлечения из всего, что под руку попадет.

Но ладно, лучше поздно, чем никогда. Теперь, проснувшись от тяжести собственных век, дыхания и судьбы, я говорю себе: «Отлично, значит, сегодня буду играть в человека, жить, как будто я и есть человек, возомнивший себя великой мистической хренью, потому что без бредовых фантазий этому глупому человеку совсем трындец». Звучит так нелепо, что невозможно не улыбнуться. А человек, способный улыбаться вот прямо с утра, еще кофе не выпив и даже его не сварив, существо настолько удивительное, что быть им – честь для меня. И почти удовольствие – при условии, что на свете есть удовольствия, настолько не похожие сами на себя, – вот о чем я думаю, поднимаясь с продавленного дивана, который, будем честны, давным-давно пора превратить в ортопедически безупречное королевское ложе, ну или просто выкинуть и новый в IKEA купить. Тот факт, что я до сих пор не сделал ни того, ни другого, на самом деле чрезвычайно оптимистический: он означает, что я крайне редко сплю на этом диване. Гораздо реже, чем, к примеру, на потолке.

Поднявшись с дивана, я говорю вслух: «Если ты здесь, имей в виду, я тебя сейчас не вижу и даже не слышу, прости. Можешь меня за это поколотить, до меня так обычно лучше доходит, ты знаешь». Иногда после этого я действительно ощущаю прикосновение, не слишком похожее на удар, но и на том спасибо; что бы ни говорили о моем тяжелом характере, я не способен устроить скандал только потому, что меня недостаточно сильно стукнули по башке. Но чаще ничего не происходит, потому что Нёхиси просто нет рядом, опять где-нибудь загулял. Собственно, это взаимосвязано – его загулы и мои не в меру человеческие пробуждения, поди проснись человеком рядом с ним.

Нёхиси сам считает, что не следует надолго оставлять меня без присмотра, просто у всемогущих существ настолько своеобразное чувство времени, что, с человеческой точки зрения, его, можно сказать, вовсе нет. Нёхиси вполне может задремать где-нибудь, прикинувшись полным отсутствием ветра, туманом в овраге, дополнительной звездой в небесах, или пылинкой в библиотеке, потому что на книжных полках снятся самые интересные сны, и объявиться только через неделю в полной уверенности, что прилег всего на четверть часа. И долго будет потом удивляться, как много за эту несчастную четверть часа успело случиться, какие же мы все шустрые, сколько всего ухитрились без него натворить.

Вот и сейчас небось тоже где-нибудь дрыхнет. В последний раз я видел Нёхиси позапозавчера; на самом деле, страшно соскучился, но таков уж Нёхиси, что скучать по нему – тоже радость. И отдельная радость – представлять, как отлично он спит. Поэтому я его не искал, не звал, даже думать о нем старался осторожно, негромко, без лишних эмоций, чтобы нечаянно не разбудить.

Ладно. Нёхиси в любом случае нет рядом, а объективно, или только с точки зрения моего дурацкого восприятия – один черт. Главное, не забывать, что в нашем случае «нет» – не навсегда, а временно. Ненадолго. Равно как и мое текущее состояние. Равно как и жизнь на земле, – подсказывает саркастический внутренний голос, которым я обзавелся давным-давно, с непонятной мне самому сейчас целью. Видимо, чтобы жизнь сахаром не казалась; впрочем, она им тогда и так не казалась. Ни единого дня.

Того былого меня давным-давно нет, а мрачный внутренний голос, доставшийся мне от него в наследство, все равно регулярно звучит. Убедить себя, будто он говорит забавные вещи, оказалось гораздо проще, чем избавиться от него. Поэтому я нарочно, с несколько преувеличенным удовольствием повторяю: «Временно, как жизнь на земле», – и наливаю сварившийся наконец кофе в чашку. И делаю первый восхитительно горький глоток. Все. Вот теперь мне вообще ничего не страшно. С чашкой кофе в руках я бессмертен. И совершенно точно непобедим.

Поэтому я одной рукой мою джезву, а в другой держу чашку с кофе. И одеваюсь, не выпуская чашку из рук. И из дома выхожу тоже с чашкой, потому что кофе еще не допил. Не то чтобы я куда-то опаздывал, к сожалению, как раз никуда. Но штука в том, что сидеть на месте, в старом доме, когда-то доставшемся мне по наследству от деда и с тех пор блуждающем по речным берегам, в моем нынешнем состоянии – последнее дело, худшее, что можно придумать. Так я долго не продержусь.

Методом проб и ошибок я выяснил, что, проснувшись человеком, надо немедленно выметаться из дома и отправляться – да все равно куда, лишь бы ходить по городу, где мы с Нёхиси за последние годы знатно понатоптали, здесь теперь всюду наши незримые следы, а наступать на них, по изначальному замыслу, крайне полезно для всякого человека – гарантированно приводит к выходу из собственных берегов.

Забавно, что на меня наши следы ровно так же воздействуют. С другой стороны, это целиком соответствует моим представлениям о справедливости. Хочешь регулярно наступать на неведомо чьи следы, от которых сердце поет и пляшет, ум замирает в смятении, а все остальное твое существо приподнимается на цыпочки и завороженно пырится в небо – наследи себе сам. Вот о чем я думаю, пока спускаюсь с холма и иду под ледяным моросящим дождем вдоль реки с чашкой в кармане, потому что кофе уже допил. И, кстати, не откажусь от добавки. А потом не откажусь от нее еще раз. Чем больше будет добавок, тем лучше, меры я никогда и ни в чем не знал.

То есть все со мной ясно, буду сегодня шариться по кофейням, как пьянчуга по кабакам, пока не наступит ночь и они не закроются на хрен. Отлично проведу время, думаю я, ускоряя шаг.

«У нас день рождения, нам сегодня одиннадцать лет, – говорят мне в первой же кофейне, где я прежде вроде бы не был, а сейчас зашел наобум, просто потому, что она по дороге. – Каждому одиннадцатому посетителю кофе в подарок, вы одиннадцатый, что вам налить?» «Для вас какая-то девушка оплатила три чашки кофе, на словах передавать ничего не просила, сказала, пусть хоть что-нибудь в вашей размеренной жизни будет окутано тайной; в общем, одну вычеркиваем», – говорят во второй кофейне, куда я заглядываю так часто, что все бариста знают меня в (человеческое) лицо. В третьей кофейне мне просто молча дают чашку черного, а потом беззастенчиво лгут, будто я им уже только что заплатил. Ну не драться же с ними, беру.

В последнее время со мной постоянно такое случается в те дни, когда я выгляжу достаточно по-человечески, чтобы можно было скромно встать в общую очередь и обычным образом кофе себе заказать. Как будто сама реальность заботится, чтобы я, упаси боже, не остался без кофе, если деньги вдруг перестанут сами собой появляться в карманах пальто. На самом деле в такой опеке нет большой практической необходимости. Человек-то я, конечно, пропащий, но при этом довольно хозяйственный. То есть мелочь на кофе в доме всегда держу. Зато забота реальности о моем пропитании трогает сердце, а это важнее всего.

Дождь, меж тем, прекращается, из-за туч неохотно выглядывает нечто хмурое, заспанное и очень условно напоминающее звезду. Где-то читал, что ученые-астрономы обзывают наше Солнце «желтым карликом», и сейчас, глядя на небо, начинаю понимать почему. Впрочем, не мне придираться к звездам. На себя бы в зеркало посмотрел! – думаю я, устраиваясь на деревянном стуле под тентом. Только и счастья, что не особенно желтый, и размеры вполне приличные, но даже это не моя заслуга, просто с генетикой повезло.

Одновременно на деревянных стульях под тентом устраиваются другие любители кофе, свежего ветра и желтого карлика, ни одного свободного места не осталось на летней веранде кафе. И это понятно. Холодрыга сегодня, конечно, изрядная, зато дождь наконец прекратился, а всем уже осточертело в четырех стенах сидеть. Так что я пью свой кофе в полном одиночестве и одновременно в большой шумной компании, очень пестрой, как обычно у нас. За шестью столами говорят, как минимум, на восьми языках, два из которых я знаю с детства, один когда-то долго учил, еще один смутно разбираю на слух, а остальные просто умиротворяюще чирикают и журчат.

Невозможно решить, что мне нравится больше – вообще ничего не понимать или подслушивать обрывки чужих разговоров. Все мне нравится, все давайте. И реальность такая щедрая – на! «Нашел, представляешь?» – «Если не хочешь, не будем летать» – чирик-чирик-чирик – «…потому что здесь должно быть семьдесят восемь» – ур-мур-мур-бур-бур – «Ты мне снился с двумя разными лицами, причем второе сидело у тебя на плече, как попугай у пирата» – бур-бур-чирик – «Сначала слышать о кошке не хотела, а теперь мне не отдает», – и над всем этим победительно громыхает немецкое «шайзе», – причем с такой интонацией, словно человек не ругается, а признается всему миру в любви.

Вроде бы ничего выдающегося, но на меня эта сумма слов, настроений и смыслов производит совершенно удивительное воздействие: примиряет с необходимостью быть человеком и одновременно напоминает, до какой степени я – больше не он. Потому что я же помню, как было раньше. Иногда чужие разговоры казались мне довольно забавными, иногда бесили и раздражали, но, в общем, мне было плевать. Уж точно сердце не сжималось от нежности непонятного происхождения – какая вообще может быть нежность? А она почему-то есть. И еще благодарность, словно бы оттого, что совершенно посторонние люди сидят на улице в холодный сентябрьский день, пьют кофе и болтают о ерунде, моя собственная жизнь прирастает какими-то новыми смыслами. И весь мир за их хорошее поведение гладит лично меня по голове. Потому что это мой город. Мое хозяйство. И пока тут у нас все в порядке, считается, будто не кто-то, а именно я молодец. Когда начинаешь пересказывать все это словами, звучит довольно нелепо. Но ощущается так же ясно и достоверно, как горечь кофе, влажный холодный ветер и солнечный свет.

Я сижу, подставив лицо бледным, словно бы вымышленным солнечным лучам, откинувшись на спинку легкого шаткого стула и ради баланса вытянув ноги – это я, кстати, зря, потому, что они у меня сегодня какие-то бесконечные и перегораживают тротуар; спишем на счет беспардонной мистики тот удивительный факт, что никто до сих пор об них не споткнулся и не упал. Кручу в руках чашку с остатками когда-то горячего, а теперь ледяного кофе, который уже давно надо было допить, или вылить и отправляться дальше, но я к этому стулу, похоже, прилип. Как-то подозрительно мне тут хорошо. Даже чересчур – не в том смысле, что хотелось бы чуть похуже, а в том, что превосходит мои ожидания. Я-то, когда выходил утром из дома, рассчитывал – максимум, ненадолго отвлечься от своего прискорбного положения, как больные отвлекаются детективами и сериалами от скучной обязанности страдать. И с горем пополам дотянуть до того момента, когда смогу сам, без дополнительной потусторонней помощи, о которой терпеть не могу просить, зайти поужинать к Тони. Ну или, если дела мои совсем плохи, не поужинать, а пообедать – уже завтра днем. В общем, спокойно, без паники и окончательной утраты веры в себя дождаться, когда войти в Тонино кафе снова станет технически возможно – такой был у меня план. А что бессмысленно шариться по кофейням окажется настолько приятно, я совсем не рассчитывал. Получается, зря.

На самом деле, надо было отдирать себя от этого чертова стула и уносить ноги подобру-поздорову, пока все так упоительно хорошо. Как в юности уходил с вечеринок буквально на взлете, в самый разгар веселья, не дожидаясь, пока надоест. И всегда потом выяснялось, что правильно сделал, не досидел до очередной дурной пьяной свары, после которой какое-то время довольно непросто продолжать всех любить.

Но в последние годы я, конечно, расслабился. С наших нынешних вечеринок незачем заранее уходить. У нас обычно чем дальше, тем интересней. А в нормальной человеческой жизни по-прежнему, мягко говоря, когда как.

– …собираются засудить ветеринара, который спасал зверей, – говорит симпатичная кудрявая барышня за соседним столом. – Ему приносили больных собак и кошек на усыпление. Не безнадежных, а просто больных, хозяевам было жалко платить за лечение, убить дешевле. Так этот ветеринар подписывал договоры на эвтаназию, забирал зверей, за свой счет их лечил, а потом пристраивал в хорошие руки. В конце концов, на него накатала жалобу какая-то злобная дура, причем не откуда-нибудь, а из комитета по охране животных. По охране, прикинь! И теперь доктора будут судить.

– Но за что? – спрашивает ее собеседник, мальчик с желтыми волосами и аккуратно подстриженной бородой. – За что его можно судить?!

Счастливчик, он удивляется. А я – нет. Слишком долго жил человеком и успел уяснить: здесь постоянно подобные вещи случаются. Когда очередное умертвие поднимается из своей тошнотворной мглы, чтобы губить живое, все под него прогнется – и житейская логика, и человеческие законы, и остальные, включая физические, даже решетки в такие моменты становятся тверже, яд – ядовитей, а гибель – бессмысленней и страшней. Умертвиям весь этот человеческий мир подчиняется, здесь – их власть.

– То ли за мошенничество, то ли за воровство, – хмурится барышня. – Уже не помню. Я в интернете читала, там подписи собирали в его защиту[13]. Я тоже хотела, но не смогла, потому что доктор живет где-то в России и подписи принимали только от граждан. Психанула и выключила все.

Будь моя воля, я бы сейчас тоже психанул и все выключил. Причем сразу весь мир. Но нет моей воли, и меня самого уже тоже практически нет. Ничего не осталось, кроме бессильной ярости, от которой физически больно, примерно как сердце тупой пилой пилить. Потому что – ну просто есть вещи, о которых мне лучше не знать, не задумываться, не догадываться, даже в кошмарах не видеть и в горячечном бреду не воображать. Я так по-дурацки устроен, что один-единственный намек на победу всесильных умертвий над жизнью отменяет для меня все смыслы разом. И заслоняет собой весь мир, который мы, великовозрастные придурки, с какого-то перепугу возомнившие себя локальными божествами, своими беспомощными радугами и пирожками зачем-то пытаемся оживить.

На самом деле это, конечно, неправильно. Как минимум, просто нечестно по отношению ко всем остальным. Я и сам понимаю, что в такие моменты веду себя, как свинья. Миру и так несладко, и тут я, такой невшибенно красивый, еще ему добавляю – аааааа, не хочу, чтобы ты вообще был! Живите в этой мерзости сами, я пошел. Где тут выход? – и ну колотить со всей дури в сияющие небеса, как пьяный в чужую дверь.

Знаю, что так нельзя, но не могу с этим справиться. Со всем на свете могу, а с отчаявшимся собой – нет. Как будто во мне нажимают какую-то тайную кнопку, приводящую в действие дремавший до поры взрывной механизм. И поскольку отменить весь мир я, к счастью, не в силах, обычно начинаю сам умирать. Правда еще ни разу толком так и не умер, спасибо Нёхиси, он умеет быстро приводить меня в чувство. Но сейчас-то его рядом нет. И вот это засада, потому что умирать мне, будем честны, даже прямо сейчас совершенно не хочется. У меня были такие прекрасные планы на ближайшую тысячу лет! Но все равно, нет моего согласия дальше, как ни в чем не бывало, жить в мире, где такое творится, думаю я, и сам понимаю, как это глупо. Но мое понимание ничего не меняет. Вообще ничего.

– Это же не в твоем городе происходит, – очень тихо говорит кто-то, и на мое плечо опускается чья-то рука.

Непростая рука, это я даже сейчас, дураком-человеком, сквозь пелену бессильного гнева и боли способен почувствовать. И, кажется, незнакомая. То есть это не Нёхиси. И совершенно точно не Стефан. Ай, ладно, плевать.

– Плевать, в каком городе, – отвечаю неизвестно кому. – Не в моем, значит, в соседнем, даже если он на другом материке. Для меня все города – соседние. Это мой мир. Я тут живу. И такого здесь быть не должно. Оно не имеет права. А если почему-то имеет, значит, здесь не должно быть меня. Я не согласен с этой дрянью мирно сосуществовать.

Говорю, а сам чувствую, что боль отпускает. Еще есть, но словно бы в сторону на шаг отошла, и стало вполне терпимо. И это, с одной стороны, отличная новость. А с другой, совершенно ужасная. Никто не должен без спросу меня воскрешать.

– Хорошая постановка вопроса. Все города и правда соседние. Это очень маленький мир, – соглашается голос.

Странный голос. Вроде бы женский. Но почему-то звучит откуда-то изнутри, как мой собственный. И одновременно ничей, просто голос. The Голос. Вот прямо сейчас для меня – единственный на земле.

– Постановка вопроса правильная, но все остальное вообще никуда не годится, – добавляет удивительный голос. – Хуже, чем просто дерьмо. То есть сам добрый доктор для тебя не аргумент. И не повод жить дальше. Одна какая-то дура бессмысленная всех, получается, перевесила – и самого доктора, и людей, которые за него заступились, и счастливых спасенных зверей? Нельзя же так переоценивать зло! Пока ты придаешь ему чрезмерно большое значение, оно обретает дополнительную силу. С твоей помощью становится непобедимым, прикинь. Уши бы тебе оторвать за такое, да жалко. Люди довольно нелепо выглядят без ушей.

Говорит и смеется. От смеха, звучащего одновременно внутри меня и снаружи, я окончательно прихожу в себя – настолько, что даже зрение возвращается. Из окутавшего меня стеклянного злого тумана понемногу проявляется окружающий мир. И я наконец-то вижу, кто со мной разговаривает. Какая-то незнакомая очкастая тетка, веселая и одновременно сердитая, того гляди, действительно драться полезет, но не со зла, а как я сам лез когда-то – от избытка ярости и любви. Короче, такая прекрасная, словно я сам ее выдумал, чтобы еще веселей стало жить. Только у меня от этой прекрасной тетки почему-то волосы дыбом, как шерсть у испуганного кота. И сердце колотится со скоростью три миллиона ударов в минуту. И я сейчас, кажется, как кисейная барышня в обморок упаду.

– Вот даже не вздумай! – строго говорит тетка. Снимает очки и смотрит мне прямо в глаза. И я понимаю две вещи: во-первых, я, похоже, все-таки уже умер. А во-вторых, смерть моя оказалась как-то почти неприлично, упоительно хороша. Наконец-то я это только я – не человек, которым когда-то был, не демоническая сущность малопонятной конфигурации, которой по причине удивительного стечения разных немыслимых обстоятельств стал, даже не причудливая смесь их обоих, а – ну просто я. Без дополнительных наворотов. Свет и смех, и покой, и воля. И как же это, оказывается, хорошо.

– Хороший такой ребенок! – смеется моя незнакомка. И снова надевает очки. Она, оказывается, рыжая, как лисичка. А я почему-то живой. Сижу на летней веранде кофейни, снова дурак дураком, в смысле, человек человеком, а вокруг шумит, сияет, пахнет кофе, дует ветрами, лает собаками, смеется детьми, звенит телефонами, шагает прохожими весь остальной мир.

– Вообще-то я уже давным-давно взрослый дядька, – наконец говорю я и для наглядности достаю сигареты.

На самом деле, конечно, черт его знает, как я сейчас выгляжу, но руки вроде мои, большие. И ноги по-прежнему такие длинные, что перегораживают тротуар. Значит, точно не малыш пятилетний. И пусть только попробует поднять крик, что детям нельзя курить.

Но рыжая плевать хотела на мои сигареты.

– Вот примерно так себя чувствуют люди, когда ты на них беспардонно пялишься, вывернувшись бездной наружу, – назидательно говорит она.

– Серьезно? – удивляюсь я. – А чего они тогда от меня шарахаются? Что им не так? Я бы на их месте ходил потом следом, дергал за рукав и просил еще.

– Так то ты, – смеется рыжая тетка. – У тебя известно какие пристрастия! Ты вообще иногда селедку вареньем закусываешь. Скажешь, нет?

Соглашаюсь:

– Ну, тоже правда. Я – тот еще псих.

И только теперь до меня запоздало доходит, что пора бы, как минимум, удивиться. А по-хорошему, охренеть. Это же черт знает что такое у нас тут творится. Откуда взялась эта странная тетка? Что она со мной сделала? И почему так много про меня знает? Включая бездну и варенье с селедкой. Кто она такая вообще?

– Неохота мне про себя рассказывать, – отмахивается от моих мыслей рыжая. – И не потому что прям какая-то великая тайна, просто скучно сейчас о себе говорить. Самое главное ты обо мне уже знаешь. А остальное друзья расскажут, можешь их расспросить. Короче, со мной потом как-нибудь разберешься. А сейчас мы будем разбираться с тобой. Я тебя специально в минуту слабости подкараулила, чтобы не особо упиваться радостью встречи, а сразу человеческими словами о самом важном поговорить.

– Если человеческими словами, да еще и о важном, пойду возьму кофе, от него голова обычно включается, – говорю я. – Вы будете? Вас угостить?

– Обязательно угостить! Только очень прошу, не латте. Когда в моем кофе оказывается слишком много молока и сиропа, над этим миром нависает угроза. Я, как и ты, не со всем способна смириться. И далеко не на любых условиях готова здесь жить.

– Кто бы мне однажды сказал, что спасти мир будет настолько легко и недорого. Все-таки моя жизнь смешнее, чем сама жизнь.

Встаю и иду в кафе.

– Очень удачно, что ты сам решил угостить меня кофе! – говорит незнакомка, с явным удовольствием сделав первый глоток. – Потому что теперь я хоть немножко, а все же твоя должница. От меня не убудет, а для тебя полезно и хорошо.

С точки зрения моего человеческого практического ума, она сейчас говорит ерунду. Великое дело – купить кому-нибудь чашку кофе. Тоже мне охренительный долг.

Но с точки зрения всего остального меня, правильно она говорит. Потому что когда рядом с тобой оказывается нечто превосходящее твои самые смелые представления о немыслимом, величайшая удача – возможность сказать ему не «дай», а «возьми». Не попросить, а сделать ему одолжение. Хоть какой-то малостью, да одарить.

– Смотри, чего у нас получается, – говорит рыжая тетка. – С одной стороны, ты правильно делаешь, что не смиряешься с жестокостью, тупостью и остальной унылой паскудной херней. Ну, то есть «правильно», «неправильно» – дурацкая постановка вопроса. У тебя особо выбора нет. Ты здесь, чтобы своим присутствием ад отменять, а не просветленно с ним примиряться. Еще чего!

– Что просветленно примиряться необязательно – просто отличная новость. Наконец кто-то мне это по-честному вслух словами сказал.

– Ну так проблема не в этом. А в том, что ты делаешь со своим несогласием. И вот тут у тебя прокол. Ты, киса такая нежная, сразу жить рядом с этим отказываешься. А это – не разговор. Потому что когда ты позволяешь злу себя убивать, ты его возвышаешь. Ставишь его над собой. И над всем, что ты любишь. Как будто оно тут самое главное, а все остальное, включая твоих близких и ваши с ними удивительные дела – так, игрушки. Но это же вранье!

Я киваю. И отвечаю ей – неохотно, потому что терпеть не могу признавать свои слабости:

– Это я уже и сам понимаю. Просто справиться с собой не могу.

– На самом деле нормально, что ты не можешь, – неожиданно соглашается рыжая. – Неукротимая дурь отчаяния – твоя самая сильная сторона. Где бы ты сейчас был, если бы по всякому пустяковому поводу не приносил себя в жертву? Да, пожалуй, уже нигде бы и не был. Это в высших мирах с нами цацкаются, сколько положено, а здесь такие, как ты, если быстро не входят в силу, недолго живут. Слабость, с которой ты не справляешься, – просто обратная сторона твоей силы. Обычное дело, всякая палка о двух концах. Но этот конец пришло время рубить, пока от тебя не стало больше вреда, чем пользы. Поэтому подскажу метод. Когда тебя снова накроет отчаяние оттого, что в этом дурацком мире все устроено не так, как тебе кажется правильным, ты с этим не смиряйся, конечно. Больно тебе от несовершенства мира – молодец, дело хорошее, сиди, страдай. Просто держи в голове, что лечь и умереть – слишком простой выход. Для слабаков. Боль надо в себя вмещать. И спокойно жить дальше, соглашаясь – не с вызвавшим ее злом, конечно, а с самой болью. Боль от несовершенства мира это нормально. Невозможно, да и не нужно обходиться совсем без нее. И самое главное, это вопрос личной выгоды. Позволяя боли в нас помещаться, мы очень быстро растем.

– Так вот как теперь у нас выглядит личная выгода, – невольно улыбаюсь я.

И рыжая очень серьезно, без тени улыбки подтверждает:

– Да.

Снимает очки и снова смотрит на меня так внимательно, словно впервые увидела. И все, что я до сих пор считал собой, опять исчезает, а вместо него появляюсь я сам. Теперь-то понятно, что это никакая не смерть, а просто слишком сильное счастье. Отчасти даже знакомое мне по опыту. Человек, который уже неоднократно развеивался по ветру и клубился туманом, мог бы сразу это понять.

– Это тебе от меня подарок, – говорит рыжая. – В обмен, предположим, на кофе без сиропа и молока. Когда снова пойдешь вразнос, просто вспомни, как я на тебя смотрела. И все на свете сразу станет легко. Все ты сможешь – и вместить в себя боль, сколько бы ее тебе ни досталось, и согласиться с ней жить, и радоваться, как ни в чем не бывало. И причинивший тебе эту боль человеческий мир – жестокий, глупый, несовершенный – любить всем сердцем, как в счастливые времена.

– Даже немного обидно получить такой драгоценный подарок в обмен на кофе, который не сам сварил, – говорю я, былой, настоящий и совсем уж какой-то невообразимый будущий; кофе такая важная тема, что у нас получился на редкость слаженный хор. – Потому что я варю кофе лучше всех в этом городе. А возможно, и в мире. Я известный хвастун, но про кофе все-таки – чистая правда. Хотел бы я вас однажды им угостить!

– Ну так еще угостишь, – улыбается Эна; теперь я откуда-то знаю, что рыжую так зовут. – Никуда я отсюда не денусь, пока не закончу наши с тобой дела. Так, шкуру твою я спасла, уши не оторвала, на угощение раскрутила, проповедь прочитала, инструкцию выдала, подарок отдала, – перечисляет она, старательно загибая пальцы, словно только что научилась считать. – Осталось – что? А, ну самое главное! Встретить тебя случайно на улице и ужасно обрадоваться. И чтобы ты тоже от счастья до неба скакал, и хоть разочек до него реально допрыгнул. Но это потом. Не сейчас.

Она поднимается и уходит – крупная плечистая тетка в темной демисезонной куртке и трекинговых ботинках, а я молча смотрю ей вслед. Было бы очень неплохо сейчас разрыдаться от счастья и облегчения, и еще от чего-то такого, чему названия нет. Но я, во-первых, не знаю, как это делается, где у меня внутри специальный слезоточивый кран, чем его надо откручивать, и как потом снова перекрывать. А во-вторых, сижу в каком-никаком, а все-таки общественном месте. Люди сюда пришли выпить кофе, а не смотреть на зареванного постороннего мужика.

Поэтому, черт с ним, обойдусь без рыданий. Никогда хорошо не жили, не стоит и начинать, подсказывает саркастический внутренний голос. Это он сейчас красиво выступил, всегда бы так.

Поднимаюсь и тоже иду. Куда – да черт его знает, лишь бы идти. Чувствую себя как с утра – дурак дураком, то есть человек человеком. И одновременно – чем-то таким, чего сам пока не могу представить. Но недостаток воображения совершенно мне не мешает этой загадочной штукой быть.

Эдо

На этот раз его натурально выдворяли на Другую Сторону силой; ну, как бы силой, понятно, что сопротивлялся он не всерьез, но обидно было совершенно по-настоящему. Очень не хотел вот прямо сейчас уходить. Как в детстве, когда только-только хорошо разыгрались, и тут вдруг появляются взрослые, тащат тебя обедать, или к врачу, или в гости. И как ни скандаль, не поможет, доиграть все равно не дадут.

Вот и сейчас не дали. Он только закончил скопившиеся за несколько дней дела, ввалился к Тони и, будь его воля, до утра бы на Маяке с ним сидел, потому что новостей накопилась какая-то чертова прорва, да и просто соскучился, словно не виделись год. Но воля была не его. Она никогда не была его – конкретно в этом вопросе, самом важном из всех. Не успели даже чайник поставить, как на пороге образовался Юстас из Граничной полиции, очень милый и очень вежливый, совершенно неумолимый, смерть-человек. Сказал:

– Откладывать дальше некуда, вы здесь уже почти восемь часов.

– Восемь? Да быть такого не может! – возмутился Эдо. Хотя и сам был в курсе, что провел дома – «дома»? серьезно?! – семь часов и пятьдесят с чем-то минут.

Он же только прикидывался беспечным балбесом, за которым надо присматривать, а на самом деле еще как следил за временем, буквально глаз от циферблата не отрывал. Справедливости ради, не столько из осторожности, сколько из желания зафиксировать новый рекорд, а потом говорить себе и другим заинтересованным лицам: «Года еще не прошло с моего возвращения, а я уже вдвое больше времени могу дома пробыть», – подразумевая, конечно: «Значит, постепенно привыкну и однажды смогу остаться тут навсегда», – хотя одно из другого совершенно не следовало. Никто ему такого не обещал.

Со своими рекордами Эдо носился, как с писаной торбой – отмечал, записывал и безбожно хвастался всем вокруг. Потому что оптимизм в этом смысле хуже новорожденного котенка: сдохнет, если непрерывно его не кормить.

Вот и сейчас первым делом посмотрел на часы – до нового рекорда осталось всего две минуты, но кому от этого легче; ладно, будем считать, что мне – и поднес руки к лампе:

– Видите, я пока вообще не прозрачный. Давайте мы еще хотя бы полчаса посидим.

Юстас задумался, и это был натурально прорыв, новый этап отношений с конвоем, прежде у неумолимого Юстаса на любые аргументы был один ответ: «Так нельзя, извините, мне очень жаль». Но беда пришла, откуда не ждали. Тони вдруг что-то не то примерещилось, и он подскочил:

– Слушай, по-моему, ты уже начинаешь просвечивать. Ну его к черту, не надо нам этого счастья. Пошли, я вас провожу. По дороге будем бухать в подворотнях под надзором полиции, если Юстас не возражает. – И зыркнул на Юстаса с выражением: «Я тебе возражу!»

На улице Эдо и сам заметил, что сквозь пальцы стал виден фонарный свет. И по телу разлилась такая приятная истома, еще ненастоящая усталость, больше похоже на лень. В общем, все симптомы налицо. Ладно, я здесь уже восемь часов четыре минуты. Все равно есть рекорд.

О пьянстве в подворотнях после этого, разумеется, речи быть не могло. Эти двое его натурально волоком волокли. Хотя непонятно, зачем так спешить. За пару часов совершенно точно ничего фатального не случится, превращение в незваную тень – неторопливый и, будем честны, чертовски приятный процесс. Но Юстас был непреклонен; оно и понятно, человек на работе, ему, если что, Кара голову оторвет. А Тони был еще более непреклонен, что, в общем, тоже понятно. То есть прекрасно он все понимал и был благодарен им за опеку; на самом деле это до ужаса трогательно, совершенно невозможно привыкнуть к тому, что тебя так старательно берегут. Но все равно, конечно, потрепал нервы обоим, то и дело демонстративно замедляя шаг. Как будто по-детски доказывал свою независимость – что хочу, то и делаю, ни хрена не боюсь! Собственно, почему «как будто», он же и правда доказывал. Просто не своим спутникам, а дому, милому дому, будь он трижды неладен. Не хочешь меня признавать, принимать обратно, а я все равно – вот он, тут!

Тони это, естественно, понимал, поэтому даже не прикидывался сердитым. Смотрел так сочувственно, хоть в драку с ним лезь. Проводил их до Юстасова любимого проходного двора, откуда на Другую Сторону можно попасть буквально за двадцать шагов, сказал:

– Завтра вечером я совершенно свободен. Если сможешь, давай, приходи.

А Юстас, неумолимый смерть-человек, который прежде всегда вежливо держал дистанцию и подчеркнуто не совался в его дела, вдруг предложил:

– Если хотите, я завтра сам за вами зайду, чтобы провести с Другой Стороны. Мне несложно и не займет много времени. Только скажите заранее, в котором часу.

Это был натурально контрольный выстрел, или даже контрольный осиновый кол, заколоченный прямо в сердце. Как, скажите на милость, сохранять стойкость в мире, который одновременно так суров и так бесконечно добр.

Поэтому, оказавшись на Другой Стороне, совершенно расклеился – у него это так называлось. Шел, не видя куда, улыбался, как полный придурок, чуть не плакал от злости, думал: «какое же счастье» и по-хамски грозил кулаком небесам, благо никто не видел. Юстас обычно выводит на пустынную набережную, где по вечерам никто не гуляет, только изредка пробегает какой-нибудь малахольный ночной спортсмен.

Идти домой в таком состоянии было сущим безумием – что там делать? На стены лезть? Идеально, конечно, было бы закончить вечер в кафе у Тониного двойника. Это даже логично: если с оригиналом надраться не получилось, используй запасной экземпляр. Но сам он к Тони в кафе попасть не мог, как ни старался. Ну, то есть на самом деле не особо-то и старался, сунулся туда пару раз, поцеловал заколоченную дверь и забил. Решил, хватит с меня разочарований. Если припечет снова получить мистический опыт, мелконарезанный, в соусе, хорошо пропеченный, настоянный на душистых весенних травах, добавленный в суп, можно просто позвонить Каре. Или ее подружке Эве. Или Люси. У них разговор короткий: возьмут за руку и отведут, куда надо. С такими девчонками не пропадешь.

Но сейчас никому звонить не хотелось. Хрен его знает почему. Хотя на самом деле, конечно, понятно. Просто осточертело уже быть беспомощным, постоянно кого-то о чем-то просить. Сколько ни говорил себе и другим: «Весь мир меня теперь бессовестно балует, и это приятно», – сам понимал, что первое – правда, а второе – все-таки нет. Ни хрена. Приятно – это когда можешь все сам. «Я так привык, – думал Эдо, поднимаясь с набережной на мост. – Поздно мне уже переучиваться. Да и не факт, что надо. Совсем не факт».

Холодно было зверски, как будто не сентябрь заканчивается, а уже начался ноябрь. Но, по крайней мере, дождь, моросивший с утра, перестал. И на том спасибо. Когда бредешь по городу поздним вечером и не знаешь, куда приткнуться, великое утешение оставаться при этом сухим.

В любой непонятной ситуации сперва выпей кофе, а потом уже с новыми силами не понимай – это простое правило выручало его всю жизнь. Хорошо, что в городе Вильнюсе есть улица имени города Вильнюса[14], а там – кофейня, которая работает аж до самой полуночи. Это они молодцы.

До полуночи оставалось всего полчаса, но до кофейни от набережной быстрым шагом можно добраться минут за десять. Он и пошел, потому что кофе – правда дело хорошее. И, кстати, разнообразных баров на той же улице Вильняус – завались. Можно будет потом накатить там для храбрости, вернее, для наглости. И отправиться-таки к Тони. А если в том дворе опять никакого кафе не окажется, то… ну, даже не знаю. Смотря, сколько к тому моменту успею выпить. Может даже и дверь эту их дурацкую заколоченную в щепки разнести.

На самом деле Эдо особо никогда не буянил. Даже в школьные годы дрался редко и только с теми, кого по какой-то причине боялся – им и себе назло. И, уж тем более, отродясь ничего не разносил в щепки. Он любил строить, а не ломать. Но думать, что, в принципе, это возможно, храбрости ему точно хватит, и отчаяния хватит, и дури, очень любил. Это всегда поднимало ему настроение и придавало сил. Ну и поскольку было правдой – действительно же готов! – обычно меняло в его пользу любой неудачный расклад. Реальность гораздо охотней идет навстречу, когда ты – угроза. Угрозу лучше учитывать. И уважать.

Но пока угроза из него была очень так себе, это Эдо и сам понимал. Слишком все-таки лирическое настроение. Как себя ни накручивай, а все равно же – счастливый дурак. И дома был счастлив все восемь часов без остатка, и здесь, на Другой Стороне, где всех наших сразу лютой тоской накрывает, да и местные, говорят, подолгу тоскуют и маются, вернувшись от нас домой. «А на меня, – думал Эдо, – Другая Сторона действует, как на юного Шарского демона, о которых Кара рассказывала. Приключение началось, ура! Может, я на самом деле и есть Шарский демон? А настоящего Эдо Ланга я, например, сожрал с потрохами, с именем, биографией и судьбой, то-то до сих пор помню так мало – просто профессор пока еще не усвоился. Например, у меня демонически медленный метаболизм. Правда, Шарские демоны не людоеды. Но я вполне могу быть первым, кто покусился на человечину. Пассионарием. Нонконформистом. Все-таки я – это я».

Так развеселился от этих мыслей, что даже сломанный аппарат в кофейне не испортил ему настроения. Но и планов не изменил. Мало ли что тут у вас поломалось, это ваши проблемы, а я свой кофе все равно получу. Знал, что за полчаса до закрытия бариста иногда сами отключают кофемашину, чтобы уйти пораньше, и врут посетителям, будто она неисправна, но девчонки вроде огорчились вполне всерьез. Предложил: «А давайте я посмотрю», – и, не дожидаясь ответа, нырнул под стойку. Хозяйским жестом похлопал блестящий бок, сказал: «Сейчас все будет нормально». На самом деле в профессиональных кофейных машинах Эдо понимал чуть меньше, чем ни хрена, но техника его всегда любила и буквально от прикосновения чинилась сама. Теперь-то понятно, почему так: дома рядовые поломки бытовой техники устраняются почти неосознанным усилием воли. Об этом никто специально не думает, тем более, даже в голову не приходит вслух обсуждать настолько очевидные вещи, просто все еще в детстве как-то незаметно, повторяя за взрослыми, приучаются строго и ласково смотреть на забарахливший прибор: ты чего это? Надо работать! Ты здесь для того, чтобы пользу нам приносить.

Удивительно, кстати, что этот навык продолжает работать на Другой Стороне, где совсем иного рода материя, гораздо тяжелей и плотней. По уму, одного усилия воли здесь никак не может оказаться достаточно, но у Эдо приборы всегда оживали как миленькие. И до сих пор продолжают оживать, принося ему славу супергероя, побеждающего энтропию. Вот и сейчас – подергал наугад какие-то рычажки, с умным видом ткнул на кнопку перезагрузки, и машина деловито зафыркала, а девчонки-бариста торжествующе завопили: «Ура!»

Был окрылен этой мелкой победой настолько, что честно заработанный кофе подействовал на него, как шампанское. В таком настроении вообще все действует, как шампанское, что ни проглоти.

Сидел снаружи, прямо на подоконнике, потому что уличные столы уже начали убирать. Но на широком низком подоконнике было даже удобней, чем на шатком металлическом стуле, так что не беда. Пил опьяняющий кофе, вдыхал ледяной опьяняющий воздух, курил совсем уж сшибающий с ног табак. Был доволен собой, весел, сердит, восхищен, растерян и беспредельно бездомен – ключ от съемной квартиры в кармане в этом смысле ничего не менял. Чувствовал себя так, словно только что в этот город приехал, где-то бросил рюкзак с вещами и сразу пошел гулять. Изумительное ощущение. Этого ему в новой двойной полупризрачной жизни больше всего не хватало – дурацких счастливых поездок неизвестно куда, не ради какой-то цели, а ради самой дороги и неизменно сопутствующей ей блаженной растерянности беспечного небожителя, внезапно свалившегося на землю: ой, а что это тут такое замечательное у вас?

– Надо же, какой вы везучий, – произнес у него над ухом знакомый голос.

Эдо сначала почти сердито подумал: «Галлюцинаций я пока не заказывал», – и только потом понял, что источник голоса, малоизученное, зато регулярно выдаваемое ему в ощущениях локальное мистическое явление по прозвищу Иоганн-Георг сидит рядом на подоконнике. Совершенно как настоящий, если не знать по опыту, не догадаешься, что это просто популярный многосерийный виленский бред. И одет, разнообразия ради, нормально. И тоже с картонным стаканом. То ли правда пьет кофе, то ли ловко маскируется под рядового посетителя кофейни, поди разбери.

Ответил ему:

– Везучий, факт. Сам удивляюсь. Я как раз сидел, думал, как было бы круто сейчас зайти к Тони на какой-нибудь полуночный суп, и сокрушался, что сам не умею…

– Что, кстати, странно, – перебило его чудесное видение. – По идее, давно должны бы уметь. Вы же там что-то ели и пили, причем много раз. Это должно сработать как клубная карта. В смысле, открыть перед вами двери. Со всеми Тониными завсегдатаями, которые к нему наяву приходят, было именно так.

– Мне говорили, – кивнул Эдо. – Но у меня пока не получается, хоть убейся. Может, еще слишком мало там съел?

– Да ладно вам – мало. Не прибедняйтесь. У Тони никто мало не ест. Это все ваш скептический ум и железная воля. Страшное сочетание в хороших руках! Вбили же небось себе в голову, что то ли нас не бывает, то ли ладно, бываем, но по какой-то зловещей тайной причине не желаем вас принимать; короче, не знаю, какая у вас концепция, вам видней. Но на вашем месте я бы ее сменил. Просто потому, что реальность, в которой мы с вами в равной степени есть и ходим друг к другу в гости, гораздо веселее, чем та, где у нас вечно не складывается. Вас же это, по идее, должно ужасно бесить!

– Бесит, – согласился Эдо. – Но не ужасно. Так, в меру. Может, в этом как раз проблема? Что мне надо, но не позарез? Иногда девчонки приводят к Тони в кафе за руку, и мне вполне хватает для счастья. На самом деле, правда хватает. Потому что в жизни в последнее время и так слишком много невероятного происходит. Оно уже не помещается в меня.

– Это я хорошо понимаю. Но тут помогает жадность. Возвышенное, благородное чувство, надо его в себе развивать. В меня моя жизнь, думаете, помещается? Да меня еще двадцать лет назад на куски разорвало! И каждый день продолжает заново разрывать. Но я все равно норовлю побольше захапать. Берите с меня пример!

«Вам хорошо говорить, вы мистическое явление, – подумал Эдо. – А меня же, если что, по-настоящему разорвет».

Но вслух сказал:

– Вот как раз сегодня я захотел, как вы говорите, захапать побольше. Решил, выпью для храбрости, пойду в тот двор и буду лбом об эту дурацкую дверь колотиться, пока не откроют. И вдруг – оп-па! – и лоб уже можно не расшибать, потому что рядом сидит проводник. Я правда нереально везучий. С вами-то, ясное дело, куда угодно можно пройти.

Проводник расхохотался так, что кофе расплескал.

– Вы меня в такой интересный момент встретили, что к Тони я сейчас сам хрен попаду, – сквозь смех сказал он. – Но это тоже можно считать везением. Просто своеобразным. Как, по-моему, вообще все у вас.

Эдо опешил. Он что, издевается? Это теперь у него такой новый прикол?

– Правда, правда, – заверил его Иоганн-Георг. – У меня сейчас, можно сказать, нервный припадок. Тяжелое обострение человечности. Или человекообразности? Короче, хронического антропогенеза. Я был плохой гоминидой. Допрыгался. Эволюционировал куда-то не туда… Извините, я сам понимаю, что слишком много и совсем не смешно шучу. Просто уже по самое не могу намолчался, и теперь меня несет.

– Да нормально вы шутите, – великодушно сказал Эдо. – Особенно «я был плохой гоминидой» – эту формулу раскаяния надо перевести на латынь и выучить наизусть, в католической стране пригодится. Просто все это… ну, как-то дико звучит. Что вы к Тони зайти не сможете из-за обострения человечности. Ну какой из вас человек?

– Примерно такой же, как из вас, – усмехнулся тот. – Еще и почеловечистей! Я все-таки здесь человеком родился, а вы – на изнанке. С нашей точки зрения, вы там все какие-то, прости господи, эльфы. Беспечно порхаете с цветка на цветок.

Эдо окончательно растерялся.

– Что, правда родились человеком? Я был уверен, вы… ну, странное что-нибудь. Например, падший ангел, или свихнувшийся демон, или чей-то удачно овеществившийся сон.

– Бинго! – обрадовался тот. – Сон и есть. Действительно крайне удачно овеществившийся! Просто не чей-то, а того человека, которым я долго был. И вот прямо сейчас снова стал на какое-то время. Ну, я надеюсь, что только на время. По крайней мере, до сих пор это всегда само проходило, буквально за пару дней.

– Ладно, – решил Эдо. – Если вы меня разыгрываете, то и черт с вами. Не в первый и, спорю на что угодно, не в последний раз. Будем считать, я настолько дурак, что поверил. От меня не убудет, а вам радость. Раз так, пошли выпьем. Я же еще когда мы с вами угнали рождественский поезд, решил, что с меня причитается. И с тех пор хочу… ну, для начала, как минимум, вас напоить.

– А чего до сих пор молчали? Тренировали волю?

– Ну так момента подходящего не было. Кого угощать? Видения? Голоса в голове? А в тех редких случаях, когда вас можно пощупать, вам и без меня наливают, только держись. Зато сейчас у меня никаких конкурентов. Глупо было бы такой момент упустить.

– Ладно, пошли, – согласился Иоганн-Георг, или как его там на самом деле. – Только учтите, – добавил он, поднимаясь с подоконника, – мне сейчас можно, максимум, бокал сухого вина. Как старшекласснице на новогодней вечеринке. Не знаю, какими делами вы занимались, пока мы не виделись, но даже если с утра до ночи отнимали чизбургеры у сирот, на пьяного меня-человека все равно не нагрешили. Никто во всем мире на это не нагрешил.

– Правда? – обрадовался Эдо. – Отлично! Я тоже в этом смысле не очень. В смысле, совсем не подарок. Значит, если все-таки чересчур увлечемся, устроим безобразный дебош.

– Вот сразу видно, что вы со мной совсем недавно знакомы, – кротко заметил тот. – А то бы вам в голову не пришло, будто безобразный дебош в моем исполнении это смешно.

В итоге отправились в «Шампанерию», взяли там бутылку какого-то заоблачно дорогого розе и, едва пригубив, вышли на улицу покурить. Стояли как два придурка с бокалами ледяной шипучки на ледяном же ветру без пальто, зубами пока не стучали, но к тому явно шло, и Эдо спросил:

– А вы правда с другом на погоду в карты играете? Или это Люси сама придумала?

– И в карты иногда тоже, – флегматично кивнул тот.

– Текущая холодрыга – ваша работа?

– И хотел бы еще больше испортить себе репутацию, но нет. Я нежный тропический овощ, я всегда за тепло.

– Значит, вы крупно продулись, – печально заключил Эдо.

– Да ни фига не продулся. Я как раз выиграл нам всем в покер шикарный, очень теплый конец сентября. Но друг внезапно слетел с катушек и устроил внеплановый климатический ужас. Не со зла, просто ему иногда становится очень надо все вокруг заморозить. Прям позарез. Как вам, к примеру, сходить домой и у моря там посидеть. Ну надо, так надо, что тут поделать. Обещал, вернет с процентами в октябре. Посмотрим. До сих пор вроде всегда возвращал. Но я, если что, давить на него особо не стану. Не настолько я склочный. В жизненно важных вопросах – нет.

Эдо хотел расспросить, почему холодрыга это жизненно важно, и не лучше ли ее любителям просто почаще проводить выходные в каком-нибудь ледяном аду, но в это время мимо прошли два совсем юных мальчишки с большущими рюкзаками. Они что-то возбужденно обсуждали по-испански, если слух его не обманывал, и озирались по сторонам, явно в поисках нужного адреса. Соображения про погоду сразу вылетели из головы. Сказал с завистью, какой сам от себя не ожидал:

– Счастливчики. Явно же только приехали. Сейчас отыщут свой хостел, бросят там вещи и всю ночь по городу будут гулять.

– Ну, мы с вами в этом смысле еще лучше устроились, – заметил Иоганн-Георг. – Они погуляют немного и уедут к чертовой матери. А мы здесь всегда живем.

– Приехать, погулять и уехать – это же счастье, – вздохнул Эдо. – Именно так я его себе всегда представлял. Ужасно мне этого сейчас не хватает. То есть я, упаси боже, не жалуюсь. Я же правда везучий, как в сказке. Отличная у меня получилась жизнь на границе между мирами, одной ногой здесь, другой там. Местами совершенно невыносимая, но крутая. Примерно такая, как всегда было надо – вот лично мне. Но все равно иногда очень хочется сесть в первый попавшийся поезд, или в автобус, поездов здесь все-таки слишком мало, одни электрички, толком не из чего выбирать… Знаете, как я раньше путешествовал? Наугад. Устраивал себе лотерею. Приходил на вокзал, смотрел расписание и уезжал на ближайшем поезде, куда бы он ни шел. Иногда до конечной станции, иногда выходил где-нибудь на полпути, зависело от того, сколько у меня было свободного времени и денег. Но даже на пригородной электричке до соседней деревни все равно было круто. Настоящее приключение, потому что оно само меня выбрало, а не я запланировал и осуществил.

– Класс какой! – восхитился его собеседник. – Даже жалко, что это не я придумал. Мне бы тоже отлично зашло. А почему вы больше так не катаетесь? Настолько много работы? И забить нельзя?

– Работы, кстати, действительно до фига, – согласился Эдо. – Я еще даже толком не вспомнил, кем был и чем занимался до того, как сгинул. Мне бы, по-хорошему, переучиться всему с нуля. Но моя прежняя карьера как-то сама на меня напрыгнула, и понеслось – хочешь не хочешь, а надо, давай! Не приходя в сознание, подписался вести курс новейшей истории искусств Другой Стороны; ну, мне, справедливости ради, и правда есть, что на эту тему рассказать. Это два дня в неделю, плюс дополнительно публичные лекции по пятницам, плюс время на подготовку, плюс я примерно о том же одновременно две книги пишу, для студентов и для широкой аудитории. Я, как внезапно выяснилось, на эту тему уже много чего в свое время понаписал. Перечитал и чуть со стыда не сгорел. Такой был наивный зайчик. Но, конечно, считал себя выдающимся знатоком, который все понимает. И даже Все Понимает – с заглавных букв. Теперь хочешь не хочешь, надо эти грехи замаливать. То есть что-нибудь осмысленное написать… Но дело не в этом, конечно. Лекции я бы спокойно подвинул, мне бы слова дурного никто не сказал, а книги и в разъездах можно понемногу долбать. Просто мне же нельзя выезжать за пределы граничного города…

– Как – нельзя? – опешил Иоганн-Георг. – С какого вдруг перепугу вам чего-то нельзя? Вы же теперь что-то вроде покойника, только в хорошем смысле. Я имею в виду, все самое страшное с вами уже благополучно случилось, и бояться вам больше нечего. Нечего стало терять!

– Я тоже так думал, – кивнул Эдо. – Но все наши – Ханна-Лора, Кара и остальные – натурально встали стеной. Они просто не знают, что со мной может случиться. Нет прецедентов. Никогда еще такого не было, чтобы кто-то только наполовину вернулся домой. Может, забуду все, что успело со мной с декабря случиться, и то немногое, что начал вспоминать? А может, вообще перестану быть Эдо Лангом, который с любым набором воспоминаний хоть сколько-нибудь, да я? Стану, к примеру, Фердинандом, владельцем компании электротехнического оборудования? Или бомжом Донатасом, только что пропившим найденный в парке чужой пиджак. Или певицей Аленой, собравшейся наняться на круизный корабль, – да мало ли вариантов… Ну или просто помру, к чертям, на границе города. Есть и такая безумная версия, будто при повторном пересечении эта долбаная граница – чистый яд.

– Они там все с дуба рухнули?

– Я этот вопрос задавал, – невольно улыбнулся Эдо. – И получил ответ: мы-то, может, и рухнули, а все равно не надо тебе рисковать, пока точно не выясним – вот интересно, как они собираются выяснять? Десять лет экспериментов на лабораторных мышах и лягушках? Я бы, пожалуй, забил на запрет, не настолько я законопослушный. Но Тони Куртейн, к сожалению, тоже верит во всю эту ерунду. А на него забить гораздо сложнее, чем на весь наш Граничный отдел. Я когда-то по-свински с ним поступил. Страшно разозлился на полную, в сущности, ерунду, смертельно обиделся и уехал из граничного города, типа на своей шкуре попробовать, каково это – сгинуть на Другой Стороне, а на самом деле, чтобы он потом всю жизнь себя проклинал, пока я тут с новой судьбой развлекаюсь. И вышло по-моему. Всю, не всю, но ее солидный кусок Тони на это угрохал. Месть удалась. Я победил, и мне это не понравилось. Ни о чем не жалею, но конкретно этот эпизод, если бы мог, отменил. Поэтому когда Тони попросил меня больше не делать резких движений, я ему обещал.

– Ну и зря, – сказал Иоганн-Георг так сердито, словно Эдо не себя, а его связал по рукам и ногам ненужными обязательствами. – Выдумали себе на ровном месте какое-то нелепое покаяние. Зачем оно вам?

– Выдумал, – согласился Эдо. – Потому что проще выдумать нелепое покаяние, чем признаться себе, что я сам боюсь до усрачки заново все потерять.

Сказал и сам удивился – тому, что это чистая правда. А еще больше – тому, что прежде этой правды не осознавал.

– Принято, – кивнул его собеседник. – Но почему вам всем отказала элементарная логика, все равно, хоть убейте, не понимаю. Вы же теперь технически, то есть физически – человек Другой Стороны. Не будь это так жили бы спокойно дома, не превращаясь там в Незваную Тень. В вашем нынешнем положении есть свои недостатки, но и преимущества тоже есть. Самое главное заключается в том, что люди, рожденные на Другой Стороне, могут спокойно, ничем не рискуя, пересекать городскую черту хоть триста раз в день. И ездят, куда захотят, а потом возвращаются. Ну и зачем держать вас практически под домашним арестом, раз так? Вы сами – ладно, лицо заинтересованное. Изнутри ситуации всегда бывает непросто объективно рассуждать. И с Тони Куртейном тоже понятно все. Но Кара-то, Кара! Чем она думала? У нее же самая светлая голова по обе стороны нашей границы. И умная, как примерно десяток моих.

– Ну так Кара тоже заинтересованное лицо. Она же тогда меня отпустила. Не стала силой задерживать, хотя, по идее, могла. И даже была обязана. Зная ее, уверен, что особо не горевала, у Кары к таким вещам здравый подход – делай что хочешь, и будь что будет, только учти, что будет оно не с кем-нибудь, а с тобой. Но когда я вернулся и начались проблемы, Кара приняла их очень уж близко к сердцу. Ближе, чем обычную рабочую ситуацию, я имею в виду.

– Все с вами со всеми ясно, – усмехнулся Иоганн-Георг. – У всех сердце, нервы, тревоги, привязанности, раскаяние, долг, дурные предчувствия и другие возвышенные эмоции, а нюхательной соли не подвезли. Говорю же, нежные эльфы. Один я суровый логик, без пяти минут Аристотель. Ладно. Хотите, прямо сейчас закроем этот вопрос?

– И как мы его закроем? – спросил Эдо. Голос при этом предательски дрогнул, потому что он уже догадывался как.

Тот отдал ему свой почти полный бокал. Сказал:

– Допивайте, вам сейчас не помешает легкий наркоз. Заодно, если верить народной примете, мои мысли узнаете. Все полторы. А мне больше нельзя, я за рулем.

– За каким вы рулем?

– Вероятно, за круглым. Надеюсь, ничего принципиально нового в последние годы не изобрели. Не переживайте, я когда-то отлично водил. Не думаю, что успел разучиться. И трезвый, как задница, сами видите, едва пригубил.

Он оглядывался по сторонам с таким хозяйским видом, что Эдо, обреченно вздохнув, сказал:

– У меня в телефоне есть специальное приложение для аренды автомобилей. Сейчас закажу машину, не надо ничего угонять.

Иоганн-Георг рассмеялся, страшно довольный:

– Это вы вовремя вспомнили. Значит, сегодня обойдемся без уголовщины. Ну ничего, наверстаем в следующий раз.

От восторга, решимости, ужаса – что я делаю? почему согласился? совсем дурак? – и бутылки вина, выпитой почти в одиночку, Эдо мало что соображал. То есть машину он, с грехом пополам попадая в телефонные клавиши, все-таки заказал и даже нашел почти сразу, хотя она стояла в настолько неочевидном месте, что долго можно было в переулках блуждать. Сел на пассажирское сиденье, пристегнулся, и на этом его интеллектуальная жизнь окончательно завершилась. И началась просто жизнь. Непривычно легкая, немыслимо безответственная, возможно даже счастливая, этого Эдо пока не понимал. И при этом такая страшная, что ему хотелось орать дурным голосом, как в детстве на ярмарке в Павильоне Ночных Кошмаров. Но он, разумеется, не орал, а мужественно курил в окно. Пытался вообразить, как все будет, когда автомобиль пересечет городскую черту. Если, предположим, я действительно все забуду, что начну вместо этого помнить? Кем стану? И как эту загадочную поездку с незнакомцем себе объясню? Или он просто исчезнет, окажется где-нибудь у себя дома и потом даже не вспомнит этот эпизод? Говорят, подобные случаи уже бывали, когда кто-то из наших, решив схитрить, покидал граничный город со спутником. Но этот-то, что бы ни заливал о приступах человечности, все-таки мистическое явление. По идее, не должен исчезать, пока сам не захочет… Или наоборот?

Мистическое явление оказалось хорошим водителем. То есть на удивление вменяемым и даже немного чересчур аккуратным; такое со многими случается после долгого перерыва, но в сочетании с его репутацией загадочного существа, привносящего хаос во все, до чего дотянется, аккуратность производила очень странный эффект, как будто он издевается. Хотя на самом деле, наверное, все-таки нет.

– Рано или поздно вы бы все равно это сделали, – рассудительно говорил он. – Предварительно усложнив жизнь и поистрепав нервы себе и еще целой куче народу. И, возможно, преждевременно поседев. Скорее всего, еще долго бы маялись, выполняя свое дурацкое обещание сидеть на месте, но в один прекрасный день плюнули бы и поехали, все равно куда, лишь бы отсюда. Ну так лучше сделать это прямо сейчас и в моей компании. Рядом со мной все всегда заканчивается хорошо. Сам в это не очень-то верю, я же мрачный скептик, еще и похуже вас, просто таково свойство моего организма. Возможно, биохимическое, хотя кто его разберет. А сегодня у меня еще такой день… наверное, можно сказать, счастливый. Хотя это все-таки не про счастье, а – сам пока не знаю про что. Короче, мне как раз позарез было надо срочно что-то этакое устроить. С кем-нибудь поделиться вот этим прекрасным не знаю чем. А тут вы подвернулись под руку – говорю же, вы очень везучий. И я тоже везучий – не каждый день выпадает возможность подарить кому-то весь мир. А вам как раз всего мира не хватало для полного счастья. Отлично, я считаю, совпало. Сошелся у нас пасьянс.

Говорил, не умолкая. И правильно делал, на Эдо его голос действовал умиротворяюще. Даже трудно поверить, что раньше бесил.

Когда выехали на трассу, еще не за городскую черту, но ясно, что буквально вот-вот из темноты появится табличка с перечеркнутым названием города «Вильнюс», и тогда все, ну или не все, но господи, как же страшно этой таблички ждать, Эдо преувеличенно бодро сказал:

– Если вы ошиблись в расчетах, и я все забуду к чертям, стану расспрашивать, кто вы такой и откуда взялись, просто скажите, что вы тот самый мистический тип в пижамных штанах с медвежатами. Потому что их из моей памяти никакой силе уже не стереть, в это я верю свято. Глядишь, так и вылезу из ямы забвения, ухватившись за ваши штаны.

– Всегда знал, что все остальные мои достоинства меркнут в сравнении с умением удачно принарядиться, – кивнул Иоганн-Георг. – Даже немного жаль, что никакой ямы забвения вам не положено. Неоткуда вылезать! Не пригодятся штаны. Мы уже в пяти километрах от города. И с вами нормально все.

– Как – в пяти километрах? – подскочил Эдо. – А где указатель? Его же не было!

– Был недавно, сразу после бензоколонки. Вы его проглядели. Я вас заболтал.

Он еще что-то говорил, но Эдо не разбирал, потому что практически умер от облегчения. Но, конечно, тут же воскрес. Полез за сигаретами, но руки так дрожали, что никак не мог попасть в свой карман. Собирался спросить: «А вам жертвы вообще приносят? Может быть, надо заколоть какого-нибудь черного петуха?» – лучше глупо шутить, чем лезть обниматься с водителем автомобиля, несущегося по трассе со скоростью сто с чем-нибудь километров в час. Но в этот момент краем глаза заметил-таки табличку с перечеркнутым «Вильнюсом» и возмущенно заорал:

– Эй, так мы же только сейчас из города выехали!

– Только сейчас, – согласился Иоганн-Георг. – Я вам нарочно про указатель соврал. Чтобы расслабились и перестали всякие ужасы воображать. Потому что у вас скептический ум и железная воля, как я уже говорил. И оптимист из вас даже хуже, чем из меня. Так себя всю дорогу накручивали, что я всерьез испугался: а вдруг вам удастся повернуть все по-своему, вопреки законам природы? И заодно мне назло, чтобы оказался неправ. А что вам же потом всю жизнь этот ужас расхлебывать, так для упертого, вроде вас, человека – нормальная цена. Короче, я вам наврал и правильно сделал. Потому что отлично же все получилось: мы выехали из города, и вы настолько в полном порядке, что теперь мечтаете заехать мне в глаз. Что, будем честны, нелогично. Я же только что положил к вашим ногам весь мир.

– Спасибо, – растерянно ответил Эдо. – И ведь действительно положили. Какой вообще может быть глаз.

– Тем лучше, – кивнул тот. – В любом случае, колотить меня пока рано, я за рулем. И не собираюсь останавливаться на достигнутом. Хочу, чтобы у вас не осталось сомнений. Если останутся, непонятно, зачем вообще было все это затевать. Поэтому поехали куда-нибудь дальше. Да хотя бы в Тракай.

– Почему в Тракай?

– Во-первых, там замок красивый, а я его уже целую вечность не видел. Во-вторых, тут ехать всего ничего. И при этом Тракай – совершенно точно не Вильнюс. И даже не какой-нибудь пригород. Отдельный самостоятельный город. Чтобы окончательно развеять сомнения, вполне подойдет.

Ночной Тракай оказался совершенно пустынным, даже все окна в домах были темные, горели только уличные фонари. Остановились неподалеку от замкового моста, вышли из машины. Эдо, размякший от облегчения и похмелья, совсем не рвался гулять, но его спутник настоял.

– Обязательно надо! Это пригодится вам завтра. Когда начнете во всем сомневаться, ваши ноги вспомнят, как по Тракаю ходили, и это будет веский аргумент. Собственной дурной голове легко не поверить, но невозможно не верить ногам. Память о чувственных ощущениях вообще великая вещь. Поддерживает, когда не остается других опор. Я сейчас сам в себя верю, в основном потому, что мое тело помнит, что оно чувствовало, когда превращалось в туман.

Не успел он договорить, как над озером начал подниматься туман. Как потерявшийся пес – услышал, что его позвали по имени, обрадовался и прибежал. Это было фантастически красиво, но окутанный туманом городок окончательно утратил сходство с реальностью. Эдо всерьез огорчился. Похоже, удивительная поездка все-таки – просто сон. И, проснувшись, придется заново совершать этот подвиг. Ну или не совершать.

– Не припомню другого случая, когда красота была бы настолько некстати, – усмехнулся Иоганн-Георг. – Тракай так хочет нам с вами понравиться, что выглядит миражом. И вы стремительно утрачиваете веру в реальность происходящего, причем вас легко понять… Но слушайте, на самом деле это вообще не проблема! У вас же есть телефон?

– Телефон? – удивился Эдо. – Естественно, есть.

– Ну так сфотографируйте что-нибудь. Только не меня, пожалуйста. Мне не жалко, но мои изображения иногда безобразно себя ведут, зачем вам лишняя путаница? Лучше замок сфотографируйте, например, – как он исчезает в тумане. Деревья, лодки, да все, что угодно. Чем больше нащелкаете, тем лучше. Телефон же автоматически отмечает место, где сделан снимок. И вы завтра собственными глазами прочтете: «Тракай», «Тракай», «Тракай».

– Гениально, – вздохнул Эдо. – Даже непонятно, как я сам до такой простой штуки не додумался. Но задним числом оно всегда кажется так.

Вытащил телефон из кармана, сфотографировал облако, в которое превратился замок на острове, получилось как-то неожиданно хорошо, а удача, даже такая мизерная, его всегда окрыляла, поэтому стал снимать дальше, еще и еще, уже не ради отметки геопозиции, а потому что с ума же сойти, как красиво, пусть будет, весело думал он.

Остановился после чуть ли не сотни кадров, да и то только потому, что осталось всего восемнадцать процентов зарядки, а он не любил, когда телефон разряжается в ноль.

Его спутник сидел на причале, окутанный туманом, подсвеченный фонарем, то есть вид имел беспардонно, почти неприлично мистический. Но, справедливости ради, здесь и сейчас так выглядел бы любой. Заметил, что Эдо его разглядывает, встал и пошел навстречу, слегка пошатываясь, словно все это время квасил тайком. Но выглядел спокойным и собранным. Спросил:

– Вы как?

– Да охренеть, – кратко ответил Эдо, сразу про все.

– Из вас уже шипучка выветрилась? Машину сможете вести? Если нет, ничего страшного, сам как-нибудь доеду. Но если вы уже можете сесть за руль, лучше побуду бессмысленным грузом. Как-то внезапно понял, что очень устал.

– Вообще не вопрос. Я уже и забыл, что было какое-то вино. А организм о нем еще раньше забыл – в тот момент, когда мы указатель проехали. С удовольствием вас сменю.

Ехать и правда было одно удовольствие, хотя он не особо любил водить за городом, на автомагистралях сразу начинал зверски скучать. Но сейчас все ощущалось совершенно иначе – трасса, безлунная ночь, ползущий вдоль дороги туман, и постепенно нарастающее ликование: я возвращаюсь в город, из которого час назад уехал. Уехал! И ничего со мной не случилось! Пересек городскую черту и не потерял себя! И теперь, получается, будет можно… Мама дорогая, да вообще все!

– Слушайте, – сказал он своему спутнику, – я, наверное, веду себя, как неблагодарная свинья. Но я – не она. Просто до меня очень постепенно доходит, что произошло. И только теперь дошло окончательно. Вы же мне реально весь мир подарили! И меня самого в придачу. Это дорого стоит – переступить через свой самый тайный, парализующий волю страх. А я даже спасибо вам не сказал.

– На самом деле сказали. Еще по дороге в Тракай, когда решили меня не колотить. И ведь действительно ни разу не стукнули. Ангел милосердия и терпения – это вы, – улыбнулся Иоганн-Георг.

Улыбка у него получилась такая вымученная, что Эдо вдруг как-то сразу поверил в его человеческое происхождение. Ничего толком не зная о духах, он был совершенно уверен, что страдать и одновременно прикидываться, будто все в полном порядке, они точно не умеют. Надо родиться и хоть какое-то время побыть человеком, чтобы вести себя настолько как человек.

Спросил:

– Я вам чем-то могу помочь? Только не заливайте, что все в порядке. Я же вижу, что нет.

– Ну так, – неопределенно поморщился тот. – На самом деле, вполне в порядке. Просто быть человеком отвык. Очень от этого устаю. А сейчас еще и голодный. Целый день только кофе пил, потому что он для меня в таком состоянии как веселящий бензин. Еще и дело удачно закончил. Поэтому организм с чистой совестью скис. Противно все это ужасно. Но ничего страшного точно нет.

– Ну слушайте, кофе я вам обеспечу, – с облегчением выдохнул Эдо. – И накормлю… наверное. Точно не помню, но кажется, какая-то еда в доме все-таки есть. Как минимум, банка ананасового компота из «Лидла». Вы его любите?

– Почти ненавижу. Но все равно съем.

– Отлично. А потом уснете на моем диване, скрипя зубами от ненависти. У нас, людей, свои нехитрые радости, и это – одна из них.

– Звучит неплохо. Но если честно, я бы вам не советовал меня к себе в дом тащить. Я сейчас – плохая компания. Не в том смысле, что учиню какое-то безобразие, это как раз, к сожалению, вряд ли. Просто когда мне хреново, хреново становится всем. В радиусе… на самом деле даже не знаю, какой у меня радиус поражения. Сейчас, может, и небольшой. Но вам точно хватит, чтобы как следует пригорюниться. И познать тщету всего сущего. Серьезно вам говорю.

– Ничего, переживу, – отмахнулся Эдо. – А то я без вас, можно подумать, тщету ни разу не познавал.

Хотел развить эту тему, благо о чем о чем, а о тщете всего сущего с понимающим собеседником можно говорить бесконечно. Но тут его осенило. Сказал:

– Слушайте, а может, вас лучше в Тонино кафе отвезти?

– Это было бы идеально. Уж там-то всегда найдутся желающие быстро привести меня в чувство, а потом догнать и снова в него привести. Но хрен вам. То есть мне. То есть нам обоим. Я в таком состоянии нашу дверь не увижу. Не говоря уже о том, чтобы открыть и войти.

– Ну так, может, я ее наконец-то увижу, – упрямо сказал Эдо. – Вы же сами говорили, что, по идее, должен. Столько там съел, что уже пора. Попробовать-то всяко можно. А если ничего не получится, потащу вас к себе домой и буду пытать ананасовым компотом. В обмен на тщету и тлен.

Иоганн-Георг не стал спорить. Кивнул:

– Как скажете.

И закрыл глаза, подтвердив свою репутацию мастера драматического жеста. То есть Эдо всерьез за него испугался, как за настоящего человека. Собственно, он и был настоящий. Кто тут вообще настоящий, если не он.

Тони

В кафе сегодня, мягко говоря, не аншлаг. То есть пусто, как в дырявом кармане. На закате заглянула небольшая компания подземных – духов, не духов, черт знает, как они правильно называются, в общем, каких-то подземных существ. Тони их уже не раз принимал, знает, этим не надо ни супа, ни пирогов, ни наливок, они сыр очень любят, особенно козий, едят его, как не в себя и щедро платят золотыми монетами, которые лет пятьсот уже не в ходу. И коллекционерам не сбагришь, потому что при свете дня сразу превращаются в пыль. Впрочем, это как раз не проблема, Тони изредка снятся скучные, но полезные сны, где фигурируют бесконечные лабиринты, в которых скрываются пункты обмена волшебной валюты на нормальные деньги, и если найдешь хоть один и будешь торговаться, как цыган, там за одну такую золотую монетку аж двести евро дадут. Потом просыпаешься страшно усталый и злой на все потустороннее человечество разом, зато богатый, как Крёз.

В общем, подземные жители смели все запасы козьего сыра и головку простого коровьего, закусили пачкой рикотты, оставили Тони четыре золотые монетки по числу едоков и, совершенно довольные удавшейся вечеринкой, вылезли в то окно, в которое даже Стефан выглядывать опасается. Не каждый день и не в любом настроении, скажем так. А после них были только Альгирдас с Ари из Граничной полиции и девчонка из Минска по имени Аня; полицейские зашли поужинать наяву, а девчонка, конечно, во сне. Приехала на рассвете, весь день гуляла по городу, рано свалилась спать и очень удачно заснула прямо в Тонином кафе. Приезжим в этом смысле довольно часто везет, им увидеть кафе во сне гораздо проще, чем местным, особенно почему-то девчонкам. Как магнитом их тянет сюда.

Тони был совершенно уверен, что ближе к полуночи как всегда набежит толпа – если не завсегдатаев, то хотя бы случайных сновидцев – но не угадал. И на пианино сегодня никто не играет, хоть сам начинай одним пальцем бренчать. То ли не спится нашему Карлу, то ли на другие сны нечаянно нас променял, думает Тони и достает из духовки пирог с творогом и дикими грушами, всего один. То есть, сколько поставил, столько и вынул, а это уже ни в какие ворота. Пирогов всегда должно прибавляться! Он твердо рассчитывал, как минимум, на второй. Хотя прямо сейчас кроме него тут нет едоков. Но мало ли, думает Тони, может, еще кто-то появится, до рассвета пока далеко.

Тони отрезает себе кусок пирога, наливает в кружку горячий чай, добавляет лимон и ром, садится на табурет и укоризненно смотрит на дверь: «Что, неужели никто вот прямо сейчас не войдет? И не помешает мне спокойно поужинать? Серьезно? Что за нелепый день!»

Другой бы на его месте только порадовался, что можно передохнуть, но Тони устроен иначе. Чем больше в кафе народу, чем труднее работа, чем быстрее приходится чистить, нарезать, лепить и помешивать, тем ему лучше живется, тем больше появляется сил. То есть в самом конце вечеринки, уже под утро, он, конечно, будет валиться с ног, но такая усталость – отдельное удовольствие. Все равно что в детство вернуться, когда весь день бегал, играл и плавал, а потом, не раздевшись, упал в кровать.

«Но сегодня так не получится. Ладно, – говорит себе Тони, – должны быть разные дни. Разнообразие – основа мира, здесь же самый главный прикол как раз в том, что ничего нельзя в точности повторить».

Правильно говорит, но это не очень-то помогает. Потому что одно дело теоретически рассуждать, и совсем другое – куковать в одиночестве по ту сторону всех реальностей с охренительным, лучшим за всю твою поварскую карьеру грушевым пирогом, который никто не пытается у тебя восхищенно отнять.

«И этот красавец куда-то запропастился, – мрачно думает Тони. – Это ты, дорогой друг, зря».

То есть не в том беда, что Иоганн-Георг давно сюда не заходит; собственно, это вообще неправда, напоминает себе Тони, мы же виделись буквально вчера! Но сегодня его как-то тотально, вопиюще, вызывающе, до безобразия нет. Словно бы невидимая дыра от него в пространстве осталась и тонко, противно звенит.

Ничего не поделаешь, так иногда бывает. Хотя лучше, конечно, не бывало бы никогда. Потому что когда с ним неладно, все остальное тоже начинает идти как-то не так. Ничего конкретного, никаких неприятностей, просто настроение неуловимо меняется и становится не то чтобы даже откровенно плохим, а просто – не очень. И в кафе, и вообще во всем городе. Тонкая штука, так сразу и не заметишь. Но Тони-то замечает. А настроение – самое важное, что есть здесь у нас.

«Может быть, – осеняет Тони, – надо приносить ему кровавые жертвы, когда вот так пропадает? Ну он же все-таки до какой-то степени дух, а духи должны на жертвы приманиваться. Хотя нет, кровавые ему не зайдут, он даже колбасу кровяную не любит. Зато кофейные жертвы – именно то что надо. И табачные. И ромовые. И селедочные, например. Нет, правда, надо попробовать. Хуже-то точно не будет. Осталось придумать, где поставить алтарь и как его расписать».

В этот момент в дверь начинают стучать, вернее, так колотить, словно Тони тут слушает какой-нибудь адский Black Sabbath на не менее адских колонках в пять тысяч ватт. Это, как минимум, странно. Обычно в его дверь не стучат. Ее или вовсе не видят, или видят и тогда самостоятельно открывают, она же не заперта, а только прикрыта, чего стучать, удивленно думает Тони. Но, конечно, встает и идет открывать.

На пороге, обнявшись, как перебравшие леший с русалкой – и поди разбери, кто здесь кто, – стоят двое. Эдо, друг его двойника, и собственно сам Иоганн-Георг, которого только что мучительно не хватало, а теперь сразу стало так много, что почти перебор. И глаза у обоих пылают голодной решимостью, как у юных оборотней, впервые попробовавших человечий борщ.

«Ну надо же, – думает Тони, – какой он оказался сговорчивый. Даже алтарь сооружать не надо, хватило мыслей об алтаре!»

А вслух говорит:

– Выглядишь, как будто не день где-то шлялся, а год голодал. От тебя половина осталась.

– Будем надеяться, лучшая. В любом случае, имеет смысл ее накормить.

С этими словами он решительно отодвигает Эдо и самого Тони и идет к пирогу. Можно сказать, на него выступает, как полководец на враждебное королевство. Заранее ясно, что пирог обречен.

– Если будете и дальше стоять на пороге, вам даже попробовать не останется, я этого типа знаю не первый год, – говорит Тони второму гостю.

И поскольку тот пока пребывает в обычной для новичков прострации, сам отрезает ему кусок пирога, то есть практически вырывает из пасти хищного монстра. Который, между прочим, при этом натурально рычит. Ну хоть не кусается. Вполне можно жить.

Вручив Эдо пирог и практически силой усадив его на табурет, Тони достает из буфета бутылку настойки на смехе. Это был, можно сказать, спонтанный алхимический эксперимент. Всех, кто в ту ночь у него сидел, включая почти десяток сновидцев, заставил поочередно смеяться в эту бутылку, а потом заткнул пробкой и убрал с глаз долой, чтобы как следует настоялась. Недавно вспомнил, достал, попробовал, отличная получилась настойка, практически вопреки ожиданиям. То есть он думал, от этой настойки все будут смеяться, как от щекотки, но почему-то нет. От нее просто спокойно становится. И мир кажется очень добрым местом. Гораздо добрей, чем он есть.

– Ну ни хрена себе, – выпив свою порцию залпом, наконец говорит Эдо. – Все-таки дверь открылась. И я к вам сюда вошел.

Ну так еще бы вы сюда не вошли, в такой-то компании, думает Тони. Но не успевает это сказать, потому что победитель пирога, не прекращая его истреблять, с набитым ртом поясняет:

– Если ты еще не заметил, я пока – человек на всю голову, совершенно бесполезный балласт. Так что он сам. По-честному сам! Причем, что смешно, никакого входа в твое кафе мы оба так и не увидели. Только дурацкую разрисованную хулиганами дверь, как нормальным людям положено. Я от этого зрелища, честно говоря, чуть не чокнулся. Потому что одно дело теоретически предполагать, что к тебе сейчас без посторонней помощи вряд ли войду, и совсем другое – убедиться в этом на практике. Экзистенциальный кризис, утрата веры в себя, крушение основ! Но Эдо крутой. В смысле, упертый. Сказал: «Разнесу ее на хрен в щепки», – и ну стучать. Я был уверен, сейчас соседи полицию вызовут, и успел представить, какое начнется веселье, когда Стефан будет нас отмазывать от коллег, но ты нам почти сразу открыл. Вот это, я понимаю, мистика! Тайная магия свирепого кулака.

И хохочет так, что оконные стекла дребезжат, никакого Black Sabbath не надо. И колонок тоже не надо, обойдемся без них. Были бы мы хоть немного реальней, перебудили бы сейчас весь двор. Впрочем, может, и так уже разбудили, просто пока неизвестно кого. Или что. «Лишь бы только не Ктулху, – думает Тони. – Старику у нас вряд ли понравится. С точки зрения Ктулху, у нас тут все-таки недостаточно фхтагн».

Но вместо Ктулху пробуждается Эдо. То есть его взгляд наконец становится осмысленным, причем сразу настолько, что Тони, будь его воля, предпочел бы слегка прикрутить. Поворачивается к Иоганну-Георгу и спрашивает сурово, как кинематографический прокурор:

– Я же правильно понимаю, что вы в машине нарочно прикинулись без пяти минут умирающим? Чтобы мне еще сильнее захотелось сюда войти?

– Ну да! – энергично кивает тот. – То есть на самом деле ровно наоборот. Я перестал прикидываться веселым и бодрым, хотя мог бы еще какое-то время продолжать в том же духе. Но мне правда в тот момент больше всего на свете хотелось ветхой тряпочкой в каком-нибудь темном углу полежать.

– Напугали меня, между прочим. Это было чуть ли не хуже, чем выезжать из города.

– Да ладно вам – хуже. Не настолько уж я помирал.

– Тряпочкой, кстати, запросто, – вставляет наконец Тони. – У меня тут, сам знаешь, до хрена темных углов.

– Спасибо, дорогой друг. Темные углы это почти так же бесценно, как твой яблочный пирог.

– Грушевый! – возмущается Тони.

– Что?

– Мой пирог был с грушами, – повторяет Тони. – И с творогом. – И, повернувшись к Эдо, говорит: – Боюсь, он вас не разыгрывал. Чтобы перепутать мои начинки, это уже даже не при смерти, это привидением надо быть.

– У-у-у! – коротко взвыв и неубедительно взмахнув руками, привидение сползает с барного табурета и повисает на Тони. – Где тут у нас нынче покойницкая? Давай тащи!

Но возле двери, ведущей в подсобку, она же мастерская, спальня и кабинет, он останавливается и, обернувшись к Эдо, очень серьезно ему говорит:

– Я был заранее совершенно уверен, что ради кого-то другого вы легко сделаете то, чего не можете сделать для себя. Проверил. Сами видели, получилось. Все сходится! Имейте в виду, этот метод – рабочий. Безотказный. Ваш. Точно знаю, сам примерно такой же. Где бы я сейчас был, если бы не хотел спасти всех на свете. Или, к примеру, кофе нормальный вам с Тони сварить.

И решительным, хоть и нетвердым шагом идет к плите.

14. Зеленый крокодил

Состав и пропорции:

перно                        30 мл;

ликер «Блю Кюрасао»     20 мл;

апельсиновый сок          80 мл;

сок маракуйи              80 мл;

лед в кубиках;

колотый лед;

ломтик апельсина для украшения.

Верхнюю часть шейкера наполнить кубиками льда. Добавить соки, перно и «Блю Кюрасао». Шейкер закрыть и встряхивать с усилием 10 секунд. Бокал коллинз на треть заполнить колотым льдом. Вылить туда же содержимое шейкера, процеживая его через барное ситечко. Ломтик апельсина надрезать и прикрепить к кромке бокала. Подавать с соломинкой.

Цвета

Она еще где-то между первой и второй репетициями поняла, что напрасно все это затеяла. Дурацкий был план. Потому что на самом деле неважно, какую ты играешь музыку, с кем, и как у вас получается, даже где ты находишься, дома или на Другой Стороне, тоже оказалось не особенно важно. Важно только, кто из тебя играет. Кто ты сама. А Цвета как была, так и осталась Цветой, просто в иных обстоятельствах, вот и все.

Она, конечно, помалкивала. Виду не подавала. Цвета не любила сдаваться, признавать, что ошиблась, была неправа. Да и просто нечестно было бы сейчас заявить: «У нас ничего не получится», – и сбежать домой. Потому что Симон так старался, ее тут устраивал, хлопотал, успокаивал, поддерживал и всему учил. Первые несколько дней ни на минуту не оставлял в одиночестве, всюду таскал за собой, а ночью ложился рядом, чтобы она нормально поспала, а не ворочалась с боку на бок в паническом ужасе утратить память, стать неизвестно кем и исчезнуть, в смысле, остаться тут навсегда. Хотя Симону постоянно названивала какая-то девчонка и, судя по доносившимся репликам, была не особо довольна сложившейся ситуацией – ну а кто бы на ее месте был?

Цвета понимала, как Симону с ней трудно, и очень ценила его усилия. Сама ни за что бы не стала ни с кем так возиться, вот хоть застрели. А ведь он еще своих музыкантов уговаривал и спешно менял репертуар специально под Цвету. Чтобы была не сбоку припеку, а при деле, с ведущими партиями. Непонятно, как Симон вообще с этим справился. С ума можно сойти.

Но сам Симон был счастлив, как у них все удачно складывается, в неизменном восторге от совместной игры. И его ребята тоже вроде вполне довольны. То есть поначалу, конечно, не особо обрадовались новенькой, но первая же репетиция их примирила с Цветой, даже, можно сказать, до известной степени окрылила; короче, расставила все по местам. «Ну ничего себе девочка!» – присвистнул Йонас. Он был старше всех и такой крутой кларнетист, что даже в элливальском «Вчерашнем дожде» с ним бы сразу контракт подписали, Цвета на что угодно спорить могла.

Йонас казался Цвете беспечным экс-ангелом, даже не падшим, а просто случайно забредшим сюда с небес. Ну, как бывает, на что-то засмотрелся, увлекся, там посидел, тут выпил, где-то еще добавил, что было дальше, не помню, у какой-то девчонки на ночь остался, с утра спохватился – где крылья, где нимб, где моя лестница в небо? Как – больше нет?! И не будет? Ай, и черт тогда с ними, плевать.

И играл он как ангел – дело даже не в технике, хотя и в технике тоже, Йонас был заоблачно крут. Но важно не это, а необъяснимое ощущение, что когда Йонас играет, он спасает мир. Ежедневно, как минимум, часа по два-три кряду спасает, поэтому жизнь на земле продолжается. Остальные – сам Симон, стриженная под ноль девочка Яна с острыми скулами и глазами-озерами, меланхоличный красавчик Ганс – тоже отличные музыканты, но все-таки ничего не спасают, Йонас в этом смысле незаменим.

Йонас первым почувствовал, что у Цветы с ними ничего не получится, хотя вряд ли именно так это ощущение себе объяснил. Сказал ей как-то в конце репетиции: «Ты чудо-ребенок, райская птичка, фея из волшебной страны, тебе бы не сидеть тут с нами в подвале, а с цветка на цветок порхать». Все решили, это такой изысканный комплимент, но Цвета поняла его с полуслова. И потом, когда никто больше не слышал, сказала: «Вы правы, во мне мало силы. То есть много, но какая-то она у меня не та». И Йонас очень серьезно кивнул: «Трудно тебе будет с нами». Цвета пожала плечами: «Да лишь бы не вам со мной».

Справедливости ради, им и не было трудно. Отлично вместе играли. Просто смысла особого в этом не было. Мало ли с кем можно отлично играть.

Цвета, конечно, надеялась, что все изменится, что однажды она проснется… да неважно на самом деле какой. Просто другой. Не девочкой Цветой, а человеком, заблудившимся между мирами, одиноким, сильным и страшным – то есть это сейчас представляется, что именно страшным, а изнутри-то, наверное, будет казаться, что нет. Постоянно напоминала себе: некуда торопиться, ты еще даже толком не начала здесь жить. Всего неделю одна ночуешь, да и то с утра, не продрав толком глаза, сразу звонишь Симону – голос услышать, убедиться, что все в порядке, на Другой Стороне есть человек, который знает меня и помнит, откуда я здесь взялась. Сам-то Симон прежде, чем начал писать свою новую музыку, здесь целых одиннадцать лет болтался, причем большую часть – в полном беспамятстве. «Может, и мне надо было – сразу в беспамятстве? – думала Цвета. – С этого и следовало начинать?»

Как-то раз расхрабрилась, решилась, не стала проделывать специальные защитные фокусы перед сном. Но, конечно, просто без них не уснула, даже бутылка вина не помогла. Лежала, крепко вцепившись в трубу, которую потащила с собой в постель, суеверно рассчитывая, что тогда проснется не кем попало, а именно музыкантом, тряслась от ужаса, таращилась в потолок до утра. То есть не в потолок, а в окно, конечно. На утешительное синее зарево над горизонтом, на свет домашнего Маяка. Пока он горит, жить на Другой Стороне не страшно. Ну, то есть страшно, конечно, но не настолько чтобы сломя голову убегать.

С самого начала Цвета решила не уходить на выходные домой. Знала, что вряд ли ей хватит пороху вернуться обратно – теперь, когда уже ясно, что мгновенного чуда от Другой Стороны ждать бессмысленно, зато тоскливо и безнадежно здесь вот прямо сейчас, каждый день. Дала себе слово продержаться хотя бы до первого совместного выступления в начале октября. Симон почему-то считал его очень важным. То ли сам клуб был какой-то суперпрестижный, то ли фестиваль, в рамках которого они должны были выступить, Цвета не стала вникать. Хочет Симон, чтобы они хорошо там сыграли, значит, ради него надо сыграть. Ей еще в детстве отец очень убедительно объяснил, почему надо быть благодарной, причем выражать благодарность не словами, а делом. Не отблагодарить означает не взять то, что дали. То есть формально событие не отменится, не сотрется из памяти, и подарок никто не отнимет, просто он не пойдет тебе впрок.

Стиснула зубы и терпела – день за днем, проснуться, умыться, сварить себе кофе и играть, сразу играть, пока играешь, все остальное неважно. Жалко, что невозможно не останавливаться, приходится отдыхать. И вот это, конечно, беда, потому что здесь, на Другой Стороне, которая с каждым днем кажется все более унылой и безобразной, пока отдыхает тело, смертельно устаю вся остальная я. Гораздо хуже, чем в Элливале. А ведь в Элливале было ох как нелегко! Поначалу там многим нравится, потому что непривычно, ни на что не похоже, словно не просто пару тысяч километров проехал, а на другую планету попал. В первое время все в один голос твердят: «Какая тут волшебная атмосфера!» – но быстро от этого волшебства устают, и тех, кто согласился продлить двухлетний контракт с тамошней филармонией за всю историю на пальцах можно пересчитать. Кто-то из оркестра, кажется, Витас однажды сказал: «Как будто живешь под водой, и дышишь почему-то нормально, но в рыбу не превращаешься, и сам знаешь, что ты не рыба, поэтому буквально перед каждым вдохом какой-то миг сомневаешься, получится на этот раз или нет». И это было так точно, что Цвета даже записала для памяти, хотя никогда не вела дневник.

Но с Элливалем как раз понятно, почему так долго там продержалась. Там был Сайрус, который даже через четыре тысячи лет после смерти прекраснее всех живых. Пока Сайрус просил: «Оставайся», – она оставалась. Но здесь-то Сайруса нет.

Зоран

– Если бы мне гарантировали, что в следующей жизни тоже буду так рисовать, застрелился бы, не задумываясь, прямо сейчас.

Зоран удивленно моргнул. В принципе, он привык к комплиментам. Но не к таким. С другой стороны, он от многих слышал, что профессор Ланг человек эксцентричный, причем явно подразумевалось «чокнутый», просто об уважаемых людях «чокнутый» вслух обычно не говорят. Все-таки чувак, на минуточку, ведущий эксперт по новейшему искусству Другой Стороны. Поэтому в его устах любое доброе слово – натурально медаль. Хотя, может быть, он со всеми художниками так разговаривает? Кого увидит, того и хвалит? Потому что мы – не его тема, значит, никакой профессиональной ответственности за высказывание, а он при этом – ну, просто добрый человек?

– Вы круты, – сказал профессор. И повторил: – Нереально круты. Можно подумать, что на Другой Стороне учились; впрочем, там настолько сильных художников тоже на пальцах можно пересчитать.

Зоран невольно расплылся в улыбке, потому что чокнутый он или нет, а слышать все это было ужасно приятно. И помотал головой:

– Не учился. Я там вообще не бывал, даже в детстве не провалился ни разу. Не умею туда проходить.

– Надо же. А иллюзия полная. Ну или просто у меня взгляд предвзятый. Профдеформация. Кажется, что все самое интересное на Другой Стороне происходит, а у нас таких крутых художников не может быть. Хотя могут, конечно. Вот вы, например, уже есть.

– Спасибо, – ответил Зоран. И добавил с удивившей его самого откровенностью: – Не представляете, как вы вовремя! Мне обычно более-менее все равно, кто чего говорит. Но сейчас закончил развешивать выставку, и вдруг осознал, что мне ни хрена не нравится. Больше не понимаю, зачем весь год это делал и с какого перепугу вдруг решил, что результат можно кому-то показывать. Хоть отменяй все к черту и на край света беги. На самом деле оно у меня всегда примерно так перед выставкой, я уже привык. И заранее знаю, что скоро пройдет. А все равно нелегко. И тут вдруг вы приходите и говорите, что я крутой. И я смотрю на рисунки уже не своими, а вашими глазами. И вижу: да отлично же все!

– Отлично – не то слово. Только, будь моя воля, я бы слегка изменил экспозицию. Не шибко выигрышная она у вас, – сказал профессор. И, помолчав, добавил: – Вообще бы все, к чертям, перевесил, честно говоря.

– Да я бы тоже, – признался Зоран. – Если бы понимал, что именно тут надо поменять. Просто Андрюс внезапно загулял. С ним бывает, причем всегда в самый неподходящий момент, но поскольку он племянник Клауса, его до сих пор не выперли… ай, да неважно. Факт, что завтра открытие, а инсталлятора нет на месте. Он вчера всего одну стену закончил, а остальное мне сегодня пришлось самому добивать. А я выставочного пространства совершенно не чувствую, вечная моя беда.

– Да и ну его на фиг, – отмахнулся профессор. – Не чувствуете, и не надо. Вы по другим пространствам специалист. По тем, которые, по идее, не видит никто, но получается, все-таки как-то, да видят. И потом на ваших картинах безошибочно узнают.

Зоран вдруг отчетливо вспомнил, что профессор Эдо Ланг ему уже однажды то же самое говорил, буквально этими же словами. Хотя, конечно, быть такого не может. Они до сих пор и знакомы-то не были. Обычное дежавю.

– Скажите честно, эти рамы вам дороги? – спросил его тот.

Зоран пожал плечами:

– Вот уж точно нет. Я их не выбирал. Какие Клаус мне выдал, такие и взял.

– Я бы убрал их к черту и прифигачил ваши рисунки степлером к стенам. Чтобы необъятный простор и ничего священного. И лишнего – ничего. Вас же не смутит испорченный край?

– Ну так край все равно под обрезку оставлен, – пожал плечами Зоран. – Невелика беда. Но не уверен, что Клаус согласится все вот так привольно, как на студенческом показе развесить. Еще и степлером стены долбать…

– Да кто его спрашивать будет, – ухмыльнулся профессор Ланг. – Потом еще спасибо мне скажет… если догонит. А я быстро бегаю. Поэтому валите все на меня.

Рассмеялся – коротко, угрожающе, как лесной разбойник из старинных преданий, выскочивший из-под куста с топором навстречу безоружному каравану. И красивым, почти драматическим жестом сбросил на пол пальто.

– Вам помогать надо? – спросил Зоран, совершенно ошеломленный его напором. Но и безмерно воодушевленный им. Потому что это круче любых комплиментов – когда человек обезумел, взглянув на твои рисунки. Причем настолько, что готов ночь напролет работать, лишь бы их на стенах выигрышно разместить. Сам Зоран на такую жертву ни для кого бы не пошел.

Тот энергично кивнул:

– Естественно, надо! У меня только дури много, а времени – мало. И вечно так! Поэтому давайте, снимайте свои рисунки. И вынимайте из рам.

Зоран думал, они до утра не закончат, а на самом деле управились за два часа. Причем могли бы еще быстрее, но примерно в середине процесса их застукал хозяин галереи Клаус, который еще в обед уехал домой и, судя по тому, что заранее предупредил Зорана о вечернем визитере, не собирался возвращаться до завтра. Но вдруг вернулся, видимо, сердце-вещун подсказало, что в галерее бесчинствуют силы зла. С порога запустил в профессора Ланга пустой корзиной для бумаг, завопил: «Ты что творишь?» – и потом они гонялись друг за другом по галерее, швыряясь многострадальной корзиной, но через разложенные на полу рисунки при этом аккуратно перепрыгивали, молодцы. Орали: «Мои стены!» – «Великий художник!» – «Все испортил!» – «Испоганить не дам!» – «Позорище!» – «Ретроград!» – «Да кто тебя вообще сюда пустил?» – «Ты!» Оба получали от этого настолько явное удовольствие, что Зорану стало завидно. Он всегда был довольно сдержанным человеком. И сейчас начал думать, что зря.

В конце концов эти двое устали бегать, орать и швыряться корзиной, уселись рядышком на пол, и Клаус совершенно спокойно сказал:

– Ну ладно, стены, хрен с ними, замажем. Но это же ужас кромешный – рисунки без рам, приколочены, как попало, словно дошкольник развешивал. Отсутствие нормального оформления обесценивает объекты искусства в глазах неискушенного зрителя. Так нельзя.

– Да можно, – заверил его профессор. – Иногда даже нужно. Короче, сейчас так модно. Будешь самый продвинутый. Вот просто на слово мне поверь. – И объяснил Зорану: – Мы в школе вместе учились. И все десять лет вот так же лупили друг друга учебниками по башке. Правда, я уже ни хрена не помню, но Клаус так говорит.

– Знал бы, чем это кончится, в жизни не дал бы тебе контрольные списывать, – проворчал Клаус. И укоризненно спросил Зорана: – Вы-то куда смотрели? Почему разрешили этому варвару ваши рисунки степлером пробивать?

– Мне самому так больше нравится, – честно признался Зоран. – Я его, можно сказать, подстрекал.

– А ты вообще красавец, – добавил профессор. – Оставил художника накануне открытия в одиночку работы развешивать. Ну кто так делает, а?

– Я ему поклялся, что завтра с утра за ухо приволоку сюда Андрюса, и мы все отлично развесим. Зоран сам не захотел ждать, – огрызнулся Клаус.

Встал, отряхнул штаны, вышел и почти сразу вернулся с бутылкой того самого элливальского вина, о котором этой осенью все вокруг говорили, как о чем-то из ряда вон выходящем, из лавок смели мгновенно, а Зоран, как всегда, заработался и прозевал.

Ну и дальше все уже было мирно, сидели и выпивали, причем профессор как-то ухитрился буквально между двумя бокалами приколотить к стенам оставшиеся рисунки. Закончив работу, сказал им обоим:

– А вот теперь встаньте рядом со мной и посмотрите.

Зоран вроде бы наблюдал весь процесс развески от начала до конца, даже сам в нем активно участвовал, но такого эффекта все равно не ожидал. Просто его же собственные рисунки без рам на пустых белых стенах, казалось бы, чему удивляться. Но теперь они выглядели так, словно сама реальность вдруг решила вмешаться в работу художника и кое-что переделала на свое усмотрение, как человек не смог бы. В эпоху Исчезающих Империй такое считалось вполне обычным делом, Зоран когда-то об этом читал.

– Не понимаю, как вы это сделали, – наконец сказал Зоран. – Ни хрена себе, а.

– То есть вам нравится? – сердито спросил его Клаус. И, вздохнув, признался: – На самом деле мне тоже. Я обезумел. Закончился как арт-дилер. Вон из профессии. Пристрелите меня.

– Я бы с радостью! – заверил его профессор Ланг. – Но некогда. Если еще немного тут задержусь, стрелять будут уже в меня. Причем человек пять, по самым скромным подсчетам. Кто-нибудь да попадет!

Поднял с пола брошенное пальто, отряхнул, небрежно накинул на плечи, сказал Зорану: «Вы круче всех в мире, еще увидимся», – послал обоим опереточный воздушный поцелуй, и был таков.

Эдо, Кара

– Я чуть не спятил, когда увидел, – сказал Эдо. – Те же рисунки, практически один в один. То есть на Этой и Другой сторонах сейчас идут две почти одинаковые выставки художника Зорана Беговича, якобы трагически погибшего еще в прошлом году и живого-здорового. Причем обе в итоге развесил я. Только здесь рамы пришлось оставить, а у Клауса я от них наконец-то избавился. Закрыл, блин, гештальт.

– Ты псих вообще, – вздохнула Кара. – Гештальт он закрыл! А ключ от него небось романтично выбросил в море.

– Так не выбросил. Вот же, тебе принес.

– Не буди во мне зверя, – строго сказала Кара. – А то проснется голодный, и придется его твой кровью кормить. Нет, ну правда. Ты же взрослый, мать твою, человек. Даже по-своему умный. Да еще с таким опытом, какого ни у кого больше нет. Мог бы додуматься, что тебе этого Зорана надо обходить десятой дорогой. Просто чтобы человеку не навредить.

– Так я и додумался. И почти неделю честно его обходил. Даже на выставку решил не соваться, ну его к черту. Но очень хотел посмотреть, как он на Этой Стороне рисует. Поэтому напросился зайти в галерею вечером, за день до открытия. Был уверен, там в это время сотрудники впахивают, а художник уже где-нибудь заранее отмечает. Ну или просто дома сидит. Но нет. Карма у него такая, у Зорана, – во всех реальностях от развесок страдать. Ну и у меня тоже, как оказалось, карма – его спасать.

– Все люди как люди, а у этих внезапно какая-то карма! – фыркнула Кара. – Зачем она вам?

Теоретически ей сейчас полагалось по-настоящему рассердиться. Но на практике почему-то не получалось. Поди рассердись на человека, который так сияет, что хоть темные очки надевай. Да и толку-то на него сердиться теперь, задним числом.

– Ты о художнике подумал? – спросила Кара. – Каково ему будет, если начнет вспоминать то, что с ним, с твоей точки зрения, произошло, а с точки зрения его, да и самой реальности – никогда не было. Не представляю, насколько должны быть железные нервы, чтобы с таким совладать.

– О художнике я не просто подумал. Я теперь о нем вообще всегда думаю, словно нет своих дел. Потому что, дорогая моя, это же реально чокнуться можно! Он там рисует то же самое, что рисовал здесь. И не в том дело, что рисунки похожи, это как раз понятно, все-таки одна рука. А в том, что он рисует, полагаясь на свой здешний, а не иллюзорный тамошний опыт… Погоди, не кривись, я сейчас объясню наглядно. Смотри сюда.

Достал телефон, показал Каре несколько фотографий. Два наброска, сделанные золотистой краской по зеленому фону, третий, наоборот, зеленым по золотому. Кара не считала себя знатоком, но тут и знатоком быть не надо, достаточно элементарной насмотренности, чтобы сразу понять: очень сильный художник этот Зоран Бегович. Но не о том же был разговор.

– Качество, конечно, отвратное, – вздохнул Эдо. – Всегда считал, что фотографировать искусство телефоном – бесчеловечное преступление. Но у меня просто не было выхода: один из этих рисунков теперь у Люси, а второй вообще в баре висит…

– Все преступники говорят, что у них не было выхода, – ехидно вставила Кара.

– Про преступников тебе точно видней. А теперь вот на это посмотри.

Положил перед Карой тонкий выставочный буклет галереи «Эпсилон Клауса». Нетерпеливо ткнул пальцем в одну из иллюстраций и снова сунул под нос телефон:

– Ты видишь? Он эту картинку почти в точности повторил. А теперь вот что я тебе скажу. Это, конечно, формально, по всем критериям, абстрактный экспрессионизм – такой, обновленный; ну, он, как любое интересное направление раз в какое-то время заново возрождается. Но интересно сейчас не это, а то, что на самом деле он не абстрактный ни разу. А предельно конкретный.

– Ты вообще учитывай, что я не искусствовед, – заметила Кара.

– А разговор у нас с тобой тоже не искусствоведческий. Обычный житейский разговор. О том, что у некоторых людей иногда включается такое… – даже не знаю, как лучше сказать – особое, дополнительное, что ли, зрение. И тогда начинаешь видеть мир вот в точности таким, как здесь нарисовано – зыбким, текучим, переливающимся, окутанным почти невидимой сияющей паутиной, которая явственно связывает все со всем. Я сам здесь два раза такое видел. В первый раз, когда стоял на мосту через Вильняле, то ли уже наяву, то ли еще в чужом сне; подозреваю, на самом деле ровно посередине, между тем и другим.

– Это когда ты только в город приехал, и тебе морочил голову наш общий друг?

– Ну да. А второй раз уже сам, без посторонней помощи. Хотя черт его знает, может, и с помощью, просто я о ней ничего не знал. Шел по набережной Вильняле в том месте, где сейчас с другой стороны новостройки, и вдруг накрыло меня. Хотя ничего специально не делал. Даже не вспоминал. Музыку слушал в плеере, думал о каких-то своих делах, и вдруг – бабах! Счастье было невероятное. Может быть, вообще самое крутое, что со мной в жизни случилось. В обеих жизнях, или сколько их там у меня… Да, и был еще один случай. Но не здесь, а дома. Или мне теперь полагается говорить: «Не дома, а у вас»? Короче, на Этой Стороне. Возле моря, когда я туда в одиночку сбежал, ты еще потом страшно ругалась.

– Да я много раз страшно ругалась, – невольно улыбнулась Кара.

– Ну, значит, в один из этих разов. Я сидел на пляже, ничего особенного не делал, то ли вспоминал, как когда-то вот так же у Зыбкого моря один сидел, то ли просто придумывал, будто вспоминаю. И вдруг, ни с того, ни с сего, тоже сияние отовсюду, словно поверхностью моря, в которой отражается предвечернее солнце, стало вообще все. Так вот, знаешь, что самое главное? У нас, на Этой Стороне, сияющая паутина совсем другая. Не золотая, а перламутрово-белая. И тоньше, и движется гораздо быстрей. И фон, то есть весь остальной мир, не зеленый, а голубой. Я уже потом подумал, это, наверное, потому, что разные свойства материи там и здесь.

Он замолчал, почти невольно пытаясь уцепиться за это воспоминание – может быть, если как следует сосредоточиться, все повторится? Мир снова вспыхнет, засияет и потечет?

Но ничего, конечно, не вышло. Почему-то нарочно, волевым усилием такие вещи не получаются никогда.

– Ничего себе, какие внезапно подробности выясняются, – наконец сказала Кара. – Так странно все это от тебя слышать! Словно ты – какой-нибудь древний жрец. Они, говорят, видели зыбкие линии мира, связывающие все со всем. То есть не просто «говорят», это как раз вполне несомненная штука. Ханна-Лора до сих пор так видит, если захочет. И Стефан однажды при мне этими сияющими линиями мира своих сотрудников вдохновенно грузил. Типа, не надо руками за них хвататься, если показалось, будто что-то неладно, следует немедленно его вызывать. Для меня-то эти «линии мира» пока просто слова. Никогда их своими глазами не видела. И тут вдруг ты!..

– Да ладно бы я, – нетерпеливо отмахнулся Эдо. – Что с меня взять, я псих. Может, в древние жрецы так и записывались, кто их знает: сперва заводили себе несколько жизней, потом от этого дела аккуратно, не особо кидаясь с топорами на окружающих, сходили с ума. Короче, я – это сейчас неважно. А вот художник – да! Ты прикинь, исчезнув отсюда, оказавшись на Этой Стороне, с новой судьбой, памятью и полной уверенностью, что там родился и всю жизнь прожил, он рисует Другую Сторону. Ее тайные линии мира, зыбкость, золотое сияние – вот это все. То есть чувственный опыт есть чувственный опыт. Вот уж что не пропьешь! Знаешь, что мне это напомнило? Как я сам, уехав из Граничного города, сменив судьбу и все позабыв, продолжал чинить сломавшиеся приборы домашним способом, каким-то мне самому непонятным невнятным усилием воли. И, собственно, до сих пор продолжаю чинить. Просто я не художник, хотя формально какое-то время числился таковым. У меня другое призвание – примусы починять. А то бы тоже небось сидел, рисовал с утра до ночи линии мира. Только не золотые, а перламутрово-белые. На голубом.

Кара озадаченно покачала головой.

– Про приборы ты раньше мне не рассказывал.

– Да просто как-то к слову не приходилось.

– Ну и дела.

– Ты, кстати, возьми буклет на работу. Покажи его Стефану. Спроси, это вообще похоже на здешние линии мира? Или мы оба что-то другое видели? И если другое, то что тогда? И заодно всю историю про художника ему расскажи.

– Да историю-то он знает. Но буклет давай. Покажу, конечно. И спрошу. Да ты и сам его расспросить можешь. Он у Тони почти каждый вечер сидит.

– Он-то, может, и каждый, да я не каждый, – усмехнулся Эдо. – Только когда есть подходящее настроение в дверь до посинения колотить. Это, как я понимаю, мой персональный способ вхождения в пространство чудесного – расшибать об него лоб. Другой вариант – чтобы притащили за шиворот. Или даже как младенца на руках принесли. Это бывает чертовски приятно. Но ты меня знаешь, я люблю все делать сам.

– Ну так можно чередовать, – пожала плечами Кара. – Сегодня принесли на руках, завтра сам.

– Да можно, конечно. Но на самом деле, не стоит. Когда часто носят на руках, в организме потом отчаяния не хватает. И лоб как-то неубедительно расшибается об чудеса.

– Совсем дурак, – улыбнулась Кара. – Но тебе, конечно, видней, что со своей жизнью делать.

– Первое – чистая правда, – в тон ей ответил Эдо. – Насчет второго – да черт его знает. Хотел бы я, чтобы было так.

– От художника ты теперь уже не отстанешь, я правильно понимаю? – прямо спросила она.

– Да опять же, черт его знает. Может, как раз и отстану. У меня своих дел невпроворот, а в сутках всего двадцать четыре часа, из которых дома можно провести никак не больше восьми. Но тогда кто-то другой должен начать к нему приставать. Потому что… ну слушай. Он же сейчас, по сути, примерно в таком положении, в каком я долгие годы был. Старую жизнь потерял, новую получил, сам ничего не понял и, как ни в чем не бывало, продолжает скакать. Только я-то, в отличие от него, уже знаю, что можно получить в одни руки две своих жизни разом. И что на практике это означает – обе навсегда потерять, а самому при этом остаться. Это, конечно, ужас невыносимый, с точки зрения беспомощной человеческой головы. Но одновременно немыслимое сокровище – если в хороших руках. А Зоран очень крутой художник. Значит, руки у него хорошие. Еще и получше моих.

– На самом деле совсем не факт, – заметила Кара. – То есть напрямую это точно не связано. Может быть, нет, может быть, да.

– Ну, пока не попробуешь, не узнаешь. Я считаю, всегда лучше пробовать, чем смирно на месте сидеть. Сама знаешь, мне тут многие помогали. И, собственно, продолжают – вы все продолжаете мне помогать. Значит, я сам тоже должен оказывать помощь – при условии, что могу. Правда, в этом я как раз не уверен. С другой стороны, слушай, а кто вообще может быть хоть в чем-то уверен в такой ситуации? Не случалось же ничего подобного никогда!

– Я тоже об этом все время думаю, – подхватила Кара. – Что не было прецедентов. Эта Сторона уже не раз себе здешних людей забирала – приезжих, одиноких, которых никто не ждет; то есть где-нибудь дома их, может, и ждали, но в нашем городе – точно нет. А чтобы вот так, при свидетелях, да еще и сохранив их следы на Другой Стороне, причем не какие-то мимолетные, а целую выставку, на которую куча народу может прийти – не было такого при мне. И при Ханне-Лоре тоже ничего подобного не случалось. А как оно было до нее, дело темное. Никто в ту пору за подобными вещами специально не наблюдал… Ай, да неважно. Важно, что это случилось. У нашей Люси и отчасти, опосредованно у тебя на глазах. Как будто нарочно вам показали: смотрите, и так бывает! Я, видишь ли, полагаю, что у реальности есть своя воля. И, пусть непостижимый для нас, но все-таки разум. Она не действует сдуру, наугад. И вот зачем бы ей это понадобилось? Пока не могу понять.

– А может, просто кусок такой вкусный, что не смогла мимо рта пронести? – рассмеялся Эдо. – Такой отличный художник, срочно хочу, дайте мне немедленно, и плевать на свидетелей! Губа-то не дура. Я бы на месте любой реальности сам такое добро к рукам прибрал.

– И это возможно, – вздохнула Кара. И с несвойственным ей обычно мечтательным видом повторила: – Все возможно. В том и штука, что вообще все.

15. Зеленый шершень

Для украшения:

перец халапеньо;

лайм;

соль;

сахар.

Приготовить сироп: смешать в кастрюле сахар и воду. Поставить кастрюлю на плиту и нагревать до тех пор, пока сахар не растворится. Снять кастрюлю с плиты и полностью охладить сироп. Добавить в охлажденный сироп мяту и кинзу, перемешать ручным блендером до пюреобразного состояния, процедить.

Натереть края четырех низких бокалов («рокс») перцем халапеньо и лаймом. Погрузить края бокалов сначала в соль, затем в сахар. Насыпать в бокалы лед. Смешать в шейкере половину травяного сиропа, сок одного лайма и 1/2 стакана текилы. Процедить коктейль в два бокала. Повторить с оставшимися ингредиентами. Долить в бокалы имбирное пиво. Украсить коктейли ломтиками лайма.

Тони

– Кто хочет добавки? – спрашивает Тони, и все семь, условно говоря, человек, засидевшихся у него сильно за полночь (и правильно сделали, зачем отсюда куда-то еще идти), отвечают: «Я!» – таким слаженным хором, словно месяц каждый день репетировали, готовились к показательному выступлению, и вот настал звездный час.

При этом супа в кастрюле осталось, в лучшем случае, полторы порции, но Тони, не дрогнув, выстраивает в ряд восемь мисок – последнюю для себя, он сейчас тут самый голодный, весь вечер работал без продыху, не поужинал толком, только что-то откусывал и отхлебывал на ходу – и наполняет их почти до краев, благо суп сегодня получился сговорчивый, сколько повару надо, столько его и есть. Вся бы еда так себя вела! Интересно, это он от родниковой воды такой покладистый или от пряностей, которые Жанна аж из Индии привезла? Или от лунного дня зависит? Или еще от чего?

– Баста, – говорит Тони, раздав добавку и усевшись на табурет. – Если кому-то чего-нибудь не хватает, сами выкручивайтесь, как хотите, а у меня перерыв на обед.

Поэтому хлеб режет Нёхиси, самое милосердное существо если не в целой Вселенной, то уж точно среди собравшихся здесь. И распечатывает новую пачку бумажных салфеток с веселыми осьминогами. И разливает по стаканам прошлогоднее смородиновое вино, которое теоретически, по науке, совершенно не сочетается с острым супом, зато отлично сочетается с жизнью в целом. А суп – это тоже жизнь.

– Вот это сейчас Тони вовремя забастовал, – говорит Стефан. – Не каждый день удается выпить с твоей руки.

– А каждый день вообще ничего делать не надо, – отвечает Нёхиси. – Мне недавно как раз рассказали, что если каждый день повторять одно и то же, пусть даже очень приятное действие, рано или поздно оно обязательно надоест. Я сперва захотел попробовать, интересно же, как это – «надоест»? Но мне объяснили, когда что-то надоедает, оно просто не приносит никакой радости. И я решил, ну его.

– Потрясающе! – восхищенно вздыхает Вечный Демон Виктор Бенедиктович, отхлебнув ложку супа и пригубив смородиновое вино.

Он редко бывает у Тони, очень уж занят, работает человеком, обыкновенным пожилым горожанином, двадцать четыре часа в сутки, ежедневно, без выходных, и вот прямо сейчас до него внезапно доходит, что это он зря. «Хватит уже убиваться на этой работе, – просветленно думает Вечный Демон Виктор Бенедиктович. – Мало ли что трудоголиком уродился. Надо избавляться от зависимостей и вредных привычек, развиваться, расти духовно, как-то себя изменять».

– Это не суп, а приворотное зелье, – смеется Кара. – О вине уже не говорю. Вот скажи на милость, как после этого заставлять себя хотя бы изредка ужинать в каких-то других местах?

– Силой? – подсказывает ей Тони. – Мужественно собрав волю в кулак? Героически стиснув зубы? Ай, нет, не пройдет у тебя этот номер, стиснув зубы, особо много не съешь.

– Да просто не приходя в сознание, – раздается пророческий глас с потолка. – Всегда так делаю.

Кара и Тони одновременно возводят очи горе с совершенно одинаковым непростым выражением: «Ты-то – дааа».

Таня из Граничной полиции, набегавшаяся за день и крайне удачно уснувшая прямо в этом кафе, куда зайти наяву вечно нет времени, печально смотрит то на стакан, то на присутствующее здесь начальство. Ей вот-вот заступать на дежурство, иными словами, переходить из этого в высшей степени приятного сна в суровое рабочее сновидение, а всем известно, что после выпивки черт знает куда можно заснуть. Но начальство ей сегодня приснилось какое-то на удивление добродушное и расслабленное, вдруг скажет, что немножко все-таки можно? Хотя бы просто попробовать это чудо-вино? И Стефан, наконец заметив ее терзания, действительно говорит:

– Да ладно, ничего тебе от Тониного вина не сделается. Во-первых, ты сейчас вообще дома дрыхнешь. А во-вторых, мы его еще прошлым летом допили. Строго говоря, это же скорей иллюзия, чем вино.

– Что совершенно не мешает нам всем периодически бывать от этой иллюзии на рогах, – напоминает глас с потолка. – Но ты пей спокойно, Татьяна. Вашей работе рога не помеха. Видел я твое начальство пару раз в страшных снах! И ты такая будешь, красотка. Попомни мои слова!

Стефан привычно грозит ему кулаком, потому что традиция есть традиция, время от времени надо грозить. Говорит:

– Если хочешь получить в глаз, давай слезай оттуда. Я за тобой по потолку гоняться не стану, мне лень.

– А драться тебе, значит, не лень?

– Лень – не то слово, – зевает Стефан. – У меня вообще уже два часа как начался отпуск, я даже приказ подписал. Так что сегодня самообслуживание. Сам возьмешь мою руку, сам куда надо приложишь. Ты сильный, ты справишься. Я верю в тебя.

Стефан еще долго мог бы продолжать в том же духе, говорить ему совершенно точно не лень, чай, не мешки ворочать, но тут его наконец перебивает нестройный хор: «Какой отпуск?» – «У тебя отпуск?!» – «В каком месте надо было смеяться?» – «Это как?»

Только Кара сохраняет полную невозмутимость. Но не потому, что ее ничем не проймешь. Просто она свою партию уже отыграла днем, сразу после обеда. Стефан ей первой сказал, что она теперь остается за старшую – дня на три. Ну, может быть, на неделю, или на пару недель, но совершенно точно не дольше, чем до Нового года. Хотя отпуск такое дело, никогда не знаешь заранее, в какой момент он закончится. И где ты при этом себя обнаружишь. И кем… Эй, с каких это пор ты шуток не понимаешь? Три дня, и точка. Я уже купил обратный билет.

Вот тогда она тоже вопила: «Какой отпуск? У тебя отпуск?! Это как? Вообще не смешно!» – не начинать же все заново. От повторений никакой радости, Нёхиси правильно говорил.

– Самый обыкновенный отпуск, – пожимает плечами Стефан, наслаждаясь произведенным эффектом. – Что ж я, не живой человек? Желаю совершить на досуге увлекательное туристическое путешествие. Я даже чемодан уже купил.

– Какой еще чемодан? – трагическим голосом спрашивает Альгирдас из Граничной полиции, до сих пор флегматично истреблявший суп, потому что перед этим наяву на границе двенадцать часов дежурил и устал как собака, а проголодался, как целая стая ездовых собак. Но перспектива надолго утратить начальство его изрядно взбодрила. Все равно как если бы по городскому радио объявили, что начался Рагнарёк.

– Черный, – отвечает ему Стефан. – Пятьдесят пять на сорок на двадцать три, согласно требованиям авиакомпании к размерам ручной клади. Совершенно обычный, миллионы таких. Я сперва хотел купить синий в оранжевых розах, на него как раз была отличная скидка. Но передумал в последний момент.

– Вот это ты зря, – раздается укоризненный глас с потолка.

– Сам в шоке. Такого консерватизма я от себя не ожидал.

– Ну, может, оно и к лучшему, – утешает Стефана Нёхиси. – С тобой и так-то все сложно. Куда тебе розочки еще.

А Тони, решительным жестом отставив в сторону миску, идет к буфету и достает оттуда небольшую бутылку из непрозрачного, словно бы дымного стекла. И объясняет затаившей дыхание аудитории:

– Это настойка на сердце странника, который счастлив вдали от дома, но все равно стремится вернуться домой. Как знал, что однажды эта штука здорово пригодится. Хотя даже не подозревал, при каких обстоятельствах и кому.

– Ты серьезно? – удивляется Стефан. – Вот это, я понимаю, действительно выпивка к случаю! А как ты ее замутил? Только не говори, что прирезал какого-нибудь туриста ради его вкусного и полезного сердца, исполненного возвышенных чувств. При всем моем уважении к человеческим жертвоприношениям, практиковать их без крайней необходимости я бы не рекомендовал.

– Да зачем мне кого-то резать? – удивляется Тони. – От живых людей тоже бывает польза. Когда наша Жанна в феврале уезжала на месяц в Индию, я дал ей пустую бутылку. Попросил всюду носить с собой, лучше за пазухой, но, на худой конец, можно и в рюкзаке. Честно говоря, совершенно не был уверен, что из этого выйдет хоть какой-нибудь толк, однако он вышел. Жанна, конечно, ангел: бутылку не потеряла и не разбила, даже не выбросила в сердцах. А честно повсюду таскала, еще и спала с нею в обнимку по ночам. Мало кто согласился бы ради чужого каприза так хлопотать!

Тони разливает настойку по рюмкам и спрашивает Стефана:

– Слушай, а самолет с тобой на борту вообще нормально взлетит?

– А почему бы ему не взлететь? – удивляется тот.

– Ну черт тебя знает, из какой материи ты состоишь, – неуверенно говорит Тони. – Вдруг ты самим фактом присутствия гравитацию уменьшаешь? Или, наоборот, увеличиваешь? Или как-нибудь изменяешь ход времени? А в самолете приборы точные, ты же им небось все расчеты собьешь.

– Ай, не выдумывай, – отмахивается Стефан. – А то со мной договориться нельзя! В жизни ни с кем по пустякам не собачился, тем более, с посторонними приборами. Какая материя им нужна для полета, из такой и буду состоять.

– Да тебя вообще через досмотр не пропустят! – с эсхатологическим восторгом предрекает глас с потолка.

– Чего это вдруг не пропустят? Я не жидкий, не острый, не ядовитый. И не взрывоопасный… не в том смысле взрывоопасный, чтобы это помешало пройти досмотр.

– Психоделики тоже нельзя проносить на борт. А ты и есть психоделик. Хуже любого, прости господи, мухомора. Весь, целиком.

– Ну есть немного, – скромно соглашается Стефан. – Но я внимательно прочитал правила. Так вот, хорошая новость заключается в том, что вскрытие живым пассажирам перед посадкой не делают. И даже кровь на анализы не берут. Ты мне лучше скажи, что посмотреть в Берлине, если время свободное будет? Желаю отдыхать, как культурный человек.

– Так Бойса же! – по такому поводу пророческий глас наконец-то не просто доносится, а целиком, то есть вместе с прилагающимся к нему пророком, обрушивается с потолка. – В музее Hamburger Bahnhof как раз его до фига! Ужас как интересно, что ты там своими глазами увидишь. И как потом будешь выкручиваться, пытаясь человеческими словами это пересказать.

– Да уж как-нибудь выкручусь, – ухмыляется Стефан. – Теперь главное вокзалы не перепутать. А то буду потом расписывать, какие у твоего Бойса отличные получились скорые и пригородные поезда.

Стефан

Телетрап не подали, пассажирам пришлось выходить на взлетное поле, где их поджидал автобус; в принципе, неудобно, но Стефан этому только рад, потому что, спустившись с неба, сразу ступить на землю, а не на пол в зале прилета – достойное, вежливое поведение. Красивое начало знакомства. Если бы не полагался на случай, а сам планировал встречу, организовал бы ее именно так.

Ну, здравствуй, думает Стефан, опуская правую ногу на влажный от недавно прошедшего дождя бетон так осторожно и бережно, что это уже называется «ласково». Потом ставит левую – вроде бы рядом с правой, но почему-то на плитку, или брусчатку, или как там на самом деле правильно называется это покрытие, черт его разберет.

Оглядевшись, Стефан даже не то чтобы с удивлением, скорее просто с искренней благодарностью обнаруживает, что от толкотни в автобусе он избавлен. И кружить с чемоданом по зданию аэропорта, постепенно приближаясь к заветному выходу, не придется: он уже и так снаружи стоит. Сам ничего ради этого немудреного, а все-таки чуда не сделав, даже толком его не захотев, потому что у Стефана есть твердое правило – в любой непонятной ситуации сперва осмотреться, принюхаться, разобраться, как тут все устроено, а уже потом начинать чего-то хотеть. Или, наоборот, не хотеть.

«Ну вот, считай, разобрался, – весело думает Стефан. – Подробности неясны, перспективы пока туманны, но самое главное – мне тут рады. А это самое главное. Значит, точно подружимся. Отличный чувак оказался граничный город Берлин».

В ответ на его «подружимся» земля под ногами приходит в движение. И не только земля, а и светлое пасмурное небо, и стены здания аэропорта, и навесы, и дорожные знаки, все вокруг мельтешит и пляшет, кружится и несется, словно реальность больше не надежная твердь, а легкомысленная волна.

«Так меня еще нигде не встречали, – думает растроганный Стефан, расставляя ноги пошире и вцепившись в ручку назначенного якорем чемодана, чтобы как-то посреди этой счастливой, исключительно ради него поднявшейся и для него одного существующей бури устоять. – Это ты, получается, здорово без меня заскучал?»

И город Берлин, который совсем недавно был для него просто точкой на карте, ничего не значащим именем, словом чужеземного языка, всем своим пестрым огромным телом, всеми домами, дворами, дорогами, фабриками, садами, ангарами, трамваями, электричками, светофорами, продуктовыми рынками, вывесками кафе, автомобильными гудками, смехом, криками, плеском воды, фырканьем кофеварок, фортепианными гаммами, воем сигнализаций, басами и барабанами, звоном церковных колоколов, телефонов и разбитых стаканов, каждым псом, каждой нахальной белкой, каждым голубем и воробьем, каждой запертой дверью, каждым открытым окном отвечает: «Да!» – и нетерпеливо спрашивает, натурально дергает за штанину: «Поиграем? Ты же пришел со мной поиграть?»

Стефан, который, по идее, старый солдат, но вот прямо сейчас состоит практически из одного бесконечного сердца, думает: ну а что еще с тобой делать? А потом, не столько влача за собой черный как ночь чемодан, сколько на него опираясь, чтобы не улететь вверх тормашками, идет в направлении остановки автобусов, доставляющих пассажиров из аэропорта Тегель на центральный вокзал.

На этом месте можно было бы красиво приврать, будто Стефан внезапно увидел шаманским внутренним зрением предначертанный путь и теперь ему вдохновенно следует, но будем честны, для целенаправленных передвижений по городу на общественном транспорте шаманское зрение не особо хорошо приспособлено. Поэтому маршруты и номера подходящих автобусов Стефан заранее посмотрел в интернете, еще с утра, по дороге в аэропорт.

Но к остановке он, конечно, идет не просто так нога за ногу, а рабочим колдовским шагом, исполненным зоркости и любви. И ощущает, как откликается город, натурально же верещит от восторга и норовит хоть чем-то – облаком дыма, порывом ветра, дружелюбным непоседливым псом, веткой, обознавшейся барышней, полой чужого пальто, обрывком старой афиши – обнять.

«Ясно все с тобой, дорогой, – думает Стефан. – И правда соскучился. Давненько, значит, по твоим улицам никто умеючи не ходил. Ничего, мы это исправим. Теперь только держись».

Получасом позже, оставив чемодан в камере хранения на вокзале – сейчас он больше не нужен, но еще пригодится на обратном пути, – «Стефан выходит на улицу. Пересекает вокзальную площадь, останавливается возле невысокого заграждения, отделяющего тротуар от проезжей части, и адресует себе самому и как бы всей реальности сразу вопросительный взгляд.

Когда-то давно, устав от безмолвия мира, с которым, будь ты хоть трижды его любимчик, нормальными человеческими словами о делах особо не поговоришь и не спросишь совета, Стефан изобрел очень удобное правило: если хочешь получить подсказку, сформулируй вопрос и внимательно оглядись по сторонам. Что после этого первым делом случится, и есть она.

В этот момент несколько юных девиц, длинноногих, растрепанных, с разноцветными волосами, в модных драных штанах наперегонки подбегают, пихаясь локтями, хохоча и подзуживая друг друга, лезут через ограждение на проезжую часть, хотя нормальный удобный пешеходный переход буквально в нескольких метрах отсюда, и сейчас для прохожих как раз загорелся зеленый свет. Одна из девчонок, потеряв равновесие, хватается за Стефаново плечо, смущенной скороговоркой тараторит неведомо что; впрочем, примерно догадаться несложно: «Извините, простите, я нечаянно, ой!» – и убегает вслед за подружками.

«Ну спасибо, – думает страшно довольный Стефан. – Все, как мы любим. Да будет так».

Перемахнув через ограду, по примеру девчонок, Стефан тоже перебегает дорогу и чрезвычайно удачно впрыгивает в уже почти отъезжающий от остановки ярко-желтый трамвай. Садится возле окна, место рядом с ним остается пустым, но Стефан явственно чувствует, как его подпирают сбоку, а на плечо ложится что-то вроде тяжелой горячей звериной лапы, легкой прохладной руки или призрачного крыла.

«Обниматься – отличная тема, – думает Стефан, – я и сам это дело люблю. Но ты вообще, моя радость, прими во внимание, я с дороги такой голодный, что еще немного, и на людей бросаться начну».

«Пусть у нас сегодня все будет как в сказке, – думает Стефан. – То есть ты меня первым делом накорми, напои и спать уложи. Не пожалеешь, сытый и пьяный я в сто раз круче, чем голодная трезвая демоверсия. А знал бы ты, какие у меня отличные сны! Короче, сегодня по случаю встречи гуляем, а завтра начнутся суровые рабочие будни. Такой примерно у меня план».

Ровно в полночь Стефан, успевший четыре раза отлично поужинать и еще четырежды выпить пива дополнительно, без еды, пройти километров двести – то есть, ладно, будем честны, примерно десяток из них пройти, а все остальные стремительно пролететь дополнительным, не предсказанным синоптиками восточным ветром, потому что ищи дурака по огромному городу, который хочет показать тебе все свои сокровища сразу, только медленными человеческими ногами бродить – в общем, в полночь Стефан, наконец-то спокойный, собранный, угомонившийся и почти взаправду усталый, открывает дверь первого попавшегося дома, мимо которого в этот момент проходил, уверенно поднимается по лестнице на третий этаж, достает из-под коврика ключ, вставляет в замок, поворачивает, заходит в пустую, аскетически обставленную квартиру, куда явно уже давно никто не заглядывал, строгим взглядом сметает пыль, не включая свет, проходит в гостиную, открывает окно и садится на подоконник, потому что когда хочешь как следует разглядеть город, обязательно надо посмотреть на него из окна жилого дома, а лучше – из нескольких окон разных домов.

Стефан сидит на подоконнике и говорит – наконец-то вслух, потому что здесь его точно никто посторонний не слышит:

– Ты реально крут, дорогой. Спасибо. Как же я рад, что приехал! Ты меня заслужил. То есть на самом деле гораздо больше, но для начала – хотя бы меня. Будем считать, я – твой прожиточный минимум, начиная с этого дня.

А город Берлин вполне человеческим голосом, зато на нечеловеческом языке, который Стефан, в отличие от разных нелепых басурманских наречий, понимает практически с детства, отвечает:

– Значит, это я тебя заслужил? А не наоборот? Точно-точно? Ну ты нахал!

И смеется, мигая окнами и уличными фонарями – когда города смеются, небольшие аварии практически неизбежны, но это легко решаемая проблема. За возможность жить в веселом довольном городе, будем честны, вообще не цена.

Стефан просыпается за полдень, проспав двенадцать часов. Что снилось, он помнит довольно смутно; такое с ним нечасто случается, и означает, что сон был скорее развлечением, чем работой. Ну, ничего не поделаешь, иногда тоже надо. «От отдыха, – рассудительно думает Стефан, – еще никто не умирал».

Он встает с кровати, подходит к распахнутому настежь окну. За окном идет дождь.

– Ты это, давай завязывай, – говорит дождю Стефан. – Я обычно не придираюсь к погоде. Считаю, погода – это вообще не моего ума дело, нечего привередничать, какую в небесной канцелярии выдали, с такой и живи. Но мне сегодня весь день работать. А я без зонта. Так что будь другом, войди в положение и меня не мочи.

Через десять минут, когда Стефан выходит на улицу, из-за облаков многообещающе выглядывает солнце, а мокрый асфальт – единственное, что напоминает о только что прошедшем дожде.

«Вот и спасибочки», – думает Стефан. И повторяет вслух, благо прохожих поблизости нет:

– Спасибо за понимание. Эй, а это у тебя что? Это мне?

Он наклоняется и поднимает с тротуара браслет – совсем простой, скорее всего, самодельный, круглые деревянные бусины на резинке, такие обычно делают для детей. Резинка растянута практически до состояния нитки, но цела. «Добрый знак», – думает Стефан. Он любит добрые знаки. Чем больше добрых знаков, тем меньше работы, это знает любой нормальный ленивый шаман.

На бусинах нарисованы разноцветные буквы: «S», «U», «N», «N», «Y». «Санни», – читает Стефан. И говорит, снова вслух, благо людно вокруг не стало:

– Привет, дорогая Санни. Теперь-то ты точно никуда от меня не денешься. Так что лучше давай сама приходи.

Соня

«Да что ж за день такой сраный, – думает Соня. – Не успела проснуться, а ощущение, что уже наступили поздний вечер, апокалипсис и глубокая старость и я навсегда продолбала все. Еще и дождь на улице. Сраный паршивый дождь!»

Соне непросто, у Сони похмелье и одновременно, похоже, мигрень. Вместе они тянут, как минимум, на начало агонии, то есть настолько ужас, что даже почти смешно, думает Соня, картинно закатывая глаза и поднося руки к вискам таким грациозным жестом, словно ее снимают на кинокамеру. Хрен бы она к себе домой прямо с утра кого-то пустила, но все равно жалко, что не снимают, красивый получился бы кадр.

Соня растирает виски и думает: ладно, не страшно, иногда бывают вот такие сраные дни. И молодцы, что бывают! Сраные дни тоже нужны. Потому что чем хуже, тем – нет, не лучше, конечно, но интереснее. Больше всего на свете Соня любит, когда становится интересно. Жизнь в целом довольно паскудная штука, но все может спасти интересный сюжет.

«День такой сраный, – думает Соня, пока бродит по кухне, где нет ничего, кроме мусора, частично рассортированного, а частично разбросанного в приступе гнева, когда надоело сортировать, – что в доме не осталось ни сока, ни чая, ни кофе – даже паршивого растворимого кофе! Он-то, интересно, куда подевался? Я точно его не пила. И что теперь делать? Хоть воду из крана лакай».

Ну и пьет, конечно, куда деваться, жадно припав к водопроводному крану, так пить неудобно, лучше было налить в стакан, или хотя бы ладонь подставить, но Соне нравится касаться губами металла. Неожиданно приятное ощущение оказалось. Предположим, сегодня Соня любит металл.

Наконец, напившись, оторвавшись от сладкого гладкого крана, Соня идет в душ. Вода ледяная, похоже, колонка сломалась, но в такой сраный день – чем хуже, тем лучше! – сойдет. Ощущения непривычные. Интересные. И такие острые, что даже перестала болеть голова. «То есть один раз так помыться отлично, – думает Соня, яростно натирая свое смуглое сильное тело жесткой мочалкой. – Но второй уже будет скучно, постоянно мыться холодной водой – просто закалка, сраный зож, хорошее поведение, бессмысленное мучение, а значит, придется что-то решать с колонкой, а лучше со всей квартирой сразу, здесь у меня уже все на хрен сломалось, нормально работают только лампочка в коридоре, светильник в спальне и плита, на которой все равно приготовить нечего, потому что в доме ни крошки, в кошельке ни копейки, да что ж за сраный день такой, черт, черт, черт.

Ну так американец же, – вдруг вспоминает Соня, заворачиваясь в полотенце, которое так давно пора постирать, что уже не имеет смысла, ничего не имеет смысла, твою мать! Хренов американец, – с отвращением думает Соня, – откуда он вообще взялся? Кто его ко мне в дом привел, и почему я этих засранцев пустила? Не помню! Короче, американец, который так хотел купить моего быка, что чуть не рыдал.

Ладно, хрен с ним, – думает Соня, разыскивая телефон, – вот посмотрим сейчас. Если написал мне, пока я спала, его счастье. Не написал – сам дурак».

В телефоне не одно, а целых четыре сообщения от чертова американца, по одному в каждом мессенджере плюс обычное смс. «Настырный какой, – с невольным уважением думает Соня. – Ладно, решила, значит, решила. Три тысячи на дороге не валяются, бык – его».

Берет телефон и с присущей ей непоследовательностью пишет: «fuck off», – четыре раза, по числу сообщений, потому что надо быть вежливой, и на каждый запрос дать достаточно внятный ответ. Дописав, Соня швыряет телефон на кровать, валится следом, дрыгает ногами и хохочет: чем хуже, тем лучше! На хрен сраные деньги, что я, денег не видела? Были уже у меня деньги, много раз! И в кошельке, и на карте, ничего они не меняют, с ними точно так же паршиво живется, хренов американский буржуй, fuck off! Мой бык для Диты. Я его нарисовала для Диты, нужен он ей или нет, меня не колышет. Мне самой нужно, чтобы этот бык был у Диты. Не кому-то, а мне!

И в этот момент Соня наконец понимает, что именно сегодня не так, почему такой сраный день, не в похмелье же дело и не в мигрени, и не в том, что закончился сок, а колонка сломалась, так было уже сто раз, и ничего страшного не случилось, тоже мне горе – голова всегда быстро проходит, это же моя, а не чья-нибудь голова, поломанное чинится, соком кто-нибудь угощает, а деньги откуда-то появляются, ну или не появляются, и хрен с ними, это не повод ложиться и помирать. А вот что больше нет браслета – это да, вполне повод, думает Соня, беспомощно разглядывая свою левую руку, на которой еще вчера ночью браслет точно был, она это помнит, потому что по дороге домой за него держалась, звучит нелепо, но она и правда в каком-то смысле держалась. И удержалась, это же Дитин браслет! Дита сама его сделала, своими руками нанизала бусины, скрепила резинку крепким узлом, а на бусинах написала несмываемым акриловым маркером «Санни», «Солнечная», Дита меня так почему-то зовет, хотя какая же я «солнечная», я круглолицая как луна и холодная, как луна, и такая же круглая дура, думает Соня. Она бы сейчас заплакала, но заплакать – это ужасно мало, несравнимо с размером горя. Я! Потеряла! Дитин браслет! И теперь…

Страшно подумать, что теперь будет. Нет, а правда, интересно, что теперь с нами будет? – оживляется Соня. – Дита умрет? Да ну, нет. Быть такого не может. Это же я, а не она потеряла браслет. Я умру? Да, такое возможно. Вот интересно, что со мной после смерти случится? Готова спорить, смерть это не конец! После смерти я превращусь в чудо-дракона, одновременно ледяного и огненного, об этом нигде не написано, нету такой религии, где людям обещают, что после смерти они превратятся в драконов за хорошее поведение или, наоборот, за грехи; у людей просто воображения не хватило такую религию выдумать, они слишком глупые и серьезные, чтобы о чем-то подобном мечтать. Ну так они и не станут драконами, перебьются. Но про себя-то я точно знаю! Ну, почти точно. Девяносто девять процентов. Жуть как жалко, что нельзя заранее сделать ставку, заключить пари.

Или никто из нас не умрет, просто мы с Дитой поссоримся, как обычные дуры? – думает Соня. – А ведь точно, поссоримся. Можем в любой момент! Я что-нибудь этакое устрою, от избытка счастья и нежности, почему-то от избытка нежности очень хочется все вокруг ломать и крушить. В общем, я когда-нибудь обязательно снова сорвусь, и Дита меня прогонит, она еще в прошлый раз грозила, когда из-за меня пришлось вставлять два окна. И, кстати, тогда из квартиры тоже прогонит, я же ей не платила… года три не платила точно, хотя деньги у меня появлялись, но Дита сама говорила, не надо, живи просто так, все равно квартира стоит пустая, а мы друзья. Но если мы с Дитой поссоримся, я и сама не захочу у нее жить.

Интересно, какая жизнь у меня будет без Диты? А у нее без меня? – думает Соня. Ей больше не хочется плакать. Ей до смерти интересно, как теперь все повернется, потому что на горизонте внезапно возник неожиданный, совершенно новый сюжет. Никогда не думала, что такое хотя бы теоретически возможно. Была уверена, все пройдет, все однажды закончится, мы все умрем, но Дита-то, Дита останется! У меня всегда будет Дита, которая лучше всех, на самом деле, вообще единственная живая, настоящая женщина в мире, остальные не в счет, я в них даже не верю. Люди – видимость, галлюцинации, тени. Не живут, только кажутся, суетятся, шумят, мельтешат, стараются, чтобы я в них поверила. Но я-то не дура, я вижу: на самом деле их нет.

А может, вообще ничего не случится, – устало думает Соня. – Ну подумаешь, великое дело, потерялся браслет. Почему это непременно должен быть какой-то мрачный мистический символ, пророчество, дурной знак? В книжке, спорим, так бы и было. Или в кино. Но мы-то с Дитой не в кино и не в книжке, мы просто живем. Не по чужому сценарию, а как попало: ничто ничего особенного не значит, все события – просто так. И это, с одной стороны, обидно. А с другой, хорошо. Потому что раз нет никаких сценаристов, совершенно не страшно, что я потеряла Дитин браслет. Попрошу ее сделать новый, вот и все.

А все-таки, – думает Соня, вставая с кровати, – надо подарить Дите моего быка! Вот прямо сегодня, пока все живы и не поссорились. Потому что… ну, мало ли что.

Через десять минут Соня выходит из дома под моросящий дождь. Внимательно оглядывает свое отражение в витрине мебельного магазина – надо причесаться, или сойдет и так? В ее доме нет ни единого зеркала, даже маленького в косметичке; впрочем, косметички у Сони тоже отродясь не водилось, она не пользуется декоративной косметикой, ей кажется беспредельно нелепой идея ежедневно заново дорисовывать саму себя.

В общем, зеркал дома нет, и дело вовсе не в том, что Соня не любит свои отражения – еще как любит! Соня – красотка, по крайней мере, она сама считает именно так. Просто рядом с зеркалами ей неуютно живется. Вроде нет в них угрозы или опасности, а все равно как-то стремно в одном помещении с отражающими поверхностями спать. «Что-то не так с этими зеркалами, – думает Соня, пока крутится перед витриной, пытаясь понять, как лучше – пригладить кудри или еще больше их растрепать. – Не знаю, что именно, но могу спорить, люди зря окружают себя зеркалами, что-то с ними точно не так!»

Наконец Соня отворачивается от витрины и оглядывается по сторонам, так нетерпеливо, словно назначила здесь свидание или заказала такси, хотя, конечно, не назначала и не заказывала. Соня всегда, выходя из дома, словно бы спрашивает: дорогая реальность, что у тебя сегодня хорошего для меня?

Реальность, надо отдать ей должное, балует Соню гораздо чаще, чем остальных. «А что еще с таким сладким котиком делать, – весело думает Соня. – Только баловать. И любить».

В ответ на эти безрассудно нахальные мысли ветер швыряет Соне под ноги два желтых ясеневых листа и почти такую же желтую скомканную бумажку. Соня поднимает ее и хохочет: пятьдесят евро! Пятьдесят! Не десять и даже не двадцать, а полновесный полтинник. Вполне можно жить. А для начала – кофе. И пожрать, раз так удачно сложилось. Надо не полениться, дойти до «Обломись, детка», в смысле, до «No Fire No Glory», у них там дивные яйца пашот.

Соня идет по бульвару неторопливо, озираясь по сторонам, как восторженная туристка. Соня ходит здесь почти каждый день, но до сих пор глазеет на город, словно видит его впервые, как будто только вчера приехала, а не сколько-то, кто их считает, лет назад.

Словом, Соня идет, сворачивает, переходит дорогу, пересекает сквер, ловко носком ботинка подбрасывает в воздух круглый блестящий шоколадный каштан, растерянно улыбается, глядя, как каштан улетает в небо и, вопреки неумолимым законам гравитации и прочей дурацкой физики, не падает, а исчезает неведомо где, в облаках. Соня еще долго стоит, смотрит вслед исчезнувшему каштану и не рыдает от счастья только потому, что сила воли у нее – о-го-го. Любой, кто знаком с Соней, лентяйкой, неряхой, бездельницей, которая ходит где вздумается, гуляет сама по себе, никогда не выполняет своих обещаний, не возвращает долги и даже пишет, в лучшем случае, три-четыре картины в год, хотя могла бы клепать их десятками и жить припеваючи, потому что девочка, по общему мнению, незаурядный талант, но безалаберная и совершенно безбашенная; короче, любой на этом месте заржал бы: сила воли? У нашей Сони? Га-га-га.

Но на самом деле у Сони железная воля, просто приоритеты другие. И никому ведь не объяснишь! Важнее всего на свете для нее – уцелеть, не взорваться, не кричать и даже не плакать в такие удивительные моменты, как, к примеру, вот прямо сейчас, когда, запулив в бесконечность дурацкий каштан, идешь по мокрому тротуару под низким сумрачным небом, и сердце рвется на части от бесконечно счастливой, невыразимой, горькой, мучительной, хоть и разделенной, взаимной любви. Это по-настоящему, физически больно, хоть «Скорую» вызывай, но Соня отлично держится, не настолько она романтична, чтобы прямо сейчас, не позавтракав, умереть от разрыва сердца, или что там на самом деле должно разорваться, когда не помещаешься сама в себя. От этого слишком невыносимого счастья неизменно помогает крепкая выпивка, но скучно постоянно быть пьяной, поэтому Соня ни за что, хоть стреляйте, не станет напиваться прямо с утра. И сейчас Соня мысленно обнимает себя, представляет, как гладит по голове и спине: «Успокойся, девочка, все хорошо», – медленно, бережно дышит, каждый вдох – шесть шагов, выдох – сколько получится, скучно считать все время, главное, постараться, чтобы выдох был долгим-долгим, обязательно дольше, чем вдох.

Соня уже привыкла каждый день умирать от любви, Соня любит Берлин, как – наверное, точно она не знает – люди любят других людей. Не все и не всех, но с некоторыми иногда что-то похожее точно случается, когда страсть сносит им крышу, будит кровожадное внутреннее чудовище, но нежность не дает разорвать любимого и себя на куски. В Соне столько любви, что на весь мир хватило бы, но человек так глупо устроен, что нельзя за одну, даже за сотню прогулок обойти и обнять весь мир, а Берлин за сотню все-таки более-менее можно. Этот огромный, нелепый, веселый, красивый, уродливый, расслабленный, деловитый, аккуратный, как новенький офис, грязный, как адские коридоры город, кое-как помещается в Соню, он – ее космос и ее отражение, поэтому Соня любит Берлин.

Часом позже Соня покидает кафе под названием «No Fire No Glory», словно бы специально придуманным, чтобы дразнить лично ее. Но сейчас Соня даже в шутку на них не сердится, Соня спокойна и благодушна, потому что сыта. Еда в этом смысле вполне заменяет выпивку – если заставить себя по-настоящему много съесть, целую порцию, а не кусочек того, крошку сего, как Соня привыкла, тоже на какое-то время тупеешь, в смысле, успокаиваешься немного. И сердце не болит, и дыхание не останавливается, даже когда выходишь из полумрака кафе на улицу, а там внезапно синее небо, почти по-летнему теплый ветер, веселый солнечный день. Ничего особенного все равно не почувствуешь, только легкую радость, умиление, или как там оно называется, довольно приятное ощущение, но такое слабое и незначительное, все равно что почти ничего. Поэтому Соня не особо любит быть сытой, тогда лучше уж сразу пьяной, все-таки быть пьяной в сто раз интересней и веселей. Но изредка можно и сытой – просто разнообразия ради. Соня любит разнообразие, с ее точки зрения, только ради него и придумана жизнь.

«Вот сейчас, пока я такая спокойная, сытая и всем на свете довольная, надо зайти к Дите, – думает Соня. – Дита обрадуется. И быка ей сейчас отнесу. И скажу, что браслет потеряла. И может быть, наконец пореву. И попрошу Диту со мной хотя бы всю осень не ссориться, назло моим глупым предчувствиям. И дураку-сценаристу, если он где-нибудь все-таки есть».

16. Зеленая Вдова

Состав и пропорции:

ликер «Блю Кюрасао»      50 мл;

апельсиновый сок           75 мл;

лед.

В шейкере со льдом встряхнуть «Блю Кюрасао» и апельсиновый сок. Процедить в бокал для мартини.

Эдо

Встретил их в переулке между Вингрю и Пилимо. Шел в кофейню, которая возле музея, а ребята как раз выходили из ресторана Gaspar’s. Блетти Блиса он узнал издалека и первым делом подумал: ну надо же, бывают и совсем случайные встречи, просто так, а не потому, что я захотел. Я бы, может, и захотел, просто забыл о нем начисто, слишком много всего успело с тех пор стрястись. И он тоже хорош, обещал объявиться в ближайшее время, а сам не позвонил. Хотя черт его знает, может, он-то как раз и звонил, просто не заставал, я же вечно болтаюсь где-нибудь вне зоны обслуживания. Самый недоступный в этом городе абонент.

Пару секунд колебался – подойти или лучше не надо, все-таки чувак не один. Но любопытство оказалось сильней деликатности. Интересно же, что там за девчонка, из-за которой Блетти Блис не вылезает с Другой Стороны. Остальные хлебнувшие здесь забвения и чудом вернувшиеся домой теперь даже слышать о Другой Стороне не хотят, палкой их сюда не загонишь. Я-то не в счет, у меня просто нет выбора. С другой стороны, у него, получается, тоже нет.

В общем, помахал им и подошел, заранее приготовившись сразу сослаться на дела и уйти, если ему не особо обрадуются. Но Блетти Блис, наоборот, как-то даже слишком сильно обрадовался, словно они были не едва знакомы, а крепко дружили всю жизнь. Воскликнул:

– Ну ничего себе! Нинка, прикинь, это он и есть! Который все может. – И объяснил удивленному Эдо: – Как раз сегодня нашел в бумажнике твою визитку и весь вечер ей о тебе рассказывал. Мифы и легенды о профессоре Ланге это у нас теперь новый жанр устного творчества. А я – народный сказитель. Когда совсем надоест работать, буду на ярмарках за еду выступать.

– Эпос, – подхватила его спутница. – Практически «Песнь о Гайавате», только гораздо лучше, потому что боги, битвы и чудеса на месте, а с голоду никому не пришлось помирать.

– Да, – согласился Эдо, – чего не было, того не было. Я – противник диет.

Она ему очень понравилась; то есть даже не так, «понравилась» – это умозаключение, вывод, оценка, а он не успел ни подумать, ни, тем более, оценить, просто как-то сразу стало понятно, почему Блетти Блис на Другой Стороне целыми днями сидит. И что правильно делает, тоже сразу стало понятно. Такими девчонками – смешливыми, теплыми, звонкими – разбрасываться нет дураков.

Было ясно, что между этими двумя нет секретов, можно обо всем говорить без утайки, поэтому он сразу сказал:

– Я пару раз заходил в тот бар с желтыми фонарями. Так ничего и не понял. Вроде совершенно обычный бар, не застрявший между мирами и временами, даже не чей-нибудь сон. И люди там нормальные, местные, законов природы особо не нарушают. В какой реальности родились, в такой пиво и пьют.

– Мы тоже туда заходили, – кивнул Блетти Блис. – Мне, честно говоря, стремно было, но Янина сказала, вместе точно не пропадем. И оказалась права, не пропали, как видишь. Даже голова поутру не болела; ну, правда, мы и выпили всего ничего.

– Я там пил смешной коктейль с зубной пастой, – вспомнил Эдо. – Назывался «Зеленый черт». И привкус такой, будто этот черт только что зубы на ночь почистил. Сначала плеваться хочется, но примерно к середине стакана как-то незаметно примиряешься с чистоплотностью черта, и потом уже хорошо идет.

Вообще-то он планировал заскочить в кофейню, хлопнуть двойной эспрессо самой жесткой обжарки, какая найдется, прийти в сознание, позвонить Каре и попроситься домой, хоть под конвоем, хоть тушкой, хоть чучелком, потому что весь день работал как проклятый… ладно, ладно, благословенный, но все равно упахался так, что теперь только ужин в «Гусином горе» и пара рюмок портвейна с Тони на Маяке могли снова превратить его в живого разумного человека. А иначе – бездарный, пропащий вечер с головной болью и мировой скорбью, уж настолько-то он свой организм знал.

Но рядом с этой парочкой Эдо ожил досрочно, не дожидаясь кофе, ужина и портвейна. Почувствовал такой душевный подъем, словно сам внезапно стал счастливым влюбленным, для которого каждый вечер – единственный, лучший в жизни, самый последний и одновременно вечный; удивительное ощущение, если даже когда-то прежде его испытывал, то напрочь забыл.

В общем, жалко было вот так сразу от них уходить, поэтому прямо спросил:

– Скажите честно, вас лучше оставить в покое или можно какое-то время не оставлять? Только учтите, сейчас я реально страшен. Весь день сидел дома и молча писал такую заумную хренотень, что сам под конец перестал себя понимать. Вышел в город, как хищник из логова в поисках жертвы. Только мне бы не клыками терзать, а потрепаться бесхитростными человеческими словами о простых понятных вещах.

Они, конечно, дружно закивали: если не клыками, терзай на здоровье! Кто же в здравом уме откажется с живым персонажем эпоса по городу погулять.

Эдо честно исполнил угрозу, то есть оправдал ожидания аудитории, тараторил, не затыкаясь, словно с цепи сорвался, честное слово, хуже, чем Люси – кстати, а вы знаете Люси? Как, не знакомы?! Люси – лучший экскурсовод во вселенной и наш главный городской ангел. И, как все ангелы, дурно влияет на окружающих. Меня, например, научила без умолку болтать.

Так он, можно сказать, нечаянно, но как нельзя более своевременно призвал на помощь всемогущую Люсину тень. Вещал за нее, как Дельфийская жрица от имени Аполлона; правда, не одаривал своих спутников туманными пророчествами о гибнущих царствах, а просто развлекал. Посмотрите налево, в этом кафе, по слухам, торгуют новыми судьбами; правда, выбрать судьбу на свой вкус технически невозможно, они запечатанные, без аннотаций, приходится брать наугад. Посмотрите направо, мне рассказывали, что иногда сразу после полудня в том баре северный ветер, ненадолго воплотившись в человеческом теле, пьет горячий шоколад с кальвадосом; вкусы, по-моему, несочетаемые, но ветру, безусловно, видней. А в этом доме, по свидетельствам очевидцев, лет восемь, что ли, назад жил ангел смерти, снимал квартиру в мансарде, чтобы иметь возможность иногда выпить чаю с конфетами и выспаться, как нормальный человек. Но ему район не понравился, слишком тут шумно, поэтому переехал куда-то поближе к реке.

Рассказывал им о туристе-Кроносе, смеху ради ускорившем ход времени в некоторых местах, а в других, напротив, замедлившем; о Нарядной Даме, приносящей удачу в любви тем, кто знает, как правильно с ней поздороваться; о василиске, которого никто до сих пор своими глазами не видел, но только потому, что он – убежденный хикки, а не потому, что никаких василисков в природе якобы нет; об улицах, меняющихся местами, и волшебных лавках, иногда возникающих из ниоткуда максимум на день-два, а потом опять исчезающих; о русалках, заплывающих в реку Нерис из притоков, как деревенские кумушки приезжают в столицу, чтобы прошвырнуться по магазинам и посидеть в кафе; о призрачных полуночных ярмарках с каруселями на Ратушной площади и прочих мелких, по выражению Люси, городских чудесах. Иногда внезапно вставлял в свой рассказ исторические подробности о дворце Радзивиллов, квартире, где гостил поэт Бродский, доме боярина Кесгайлы, иезуитском новициате, стеклодувной мануфактуре и францисканском монастыре. Знал по опыту, что сухие документальные факты придают достоверности выдуманным историям, помнил, как сам под давлением авторитета Кесгайлы и Бродского поневоле начинал принимать за чистую монету весь остальной Люсин безответственный гон.

Говорил без умолку, и сам удивлялся, как много, оказывается, запомнил, хотя побывал всего на трех с половиной Люсиных экскурсиях, после которых в голове оставалась не столько конкретная информация, сколько восторженная уверенность, будто Вильнюс по каким-то не поддающимся внятной формулировке причинам лучше всех городов на земле. И только в финале прогулки до него наконец дошло, что память тут ни при чем, а шутка про Дельфийскую жрицу – не то чтобы именно шутка. Это же один из напрочь забытых домашних навыков внезапно ожил.

Когда тебе кто-нибудь нравится, хочется узнать – не предположить, не придумать, а всем собой, кожей, сердцем и прочими потрохами почувствовать – каково этим человеком быть. На Этой Стороне такое желание, как и умение ненадолго забираться в чужую шкуру, считается совершенно естественным. Так делают более-менее все, особенно в ранней юности, когда сердце и глаза нараспашку, и невообразимо прекрасным кажется буквально каждый второй. Но и с возрастом не то чтобы теряют к этому интерес, просто обычно становятся более избирательными и одновременно искусными, хотя, конечно, и то, и другое необязательно, у всех по-разному. По большому счету, зависит от темперамента, как и все в вопросах любви.

Он всегда был влюбчив – во всех смыслах сразу, но в этом особенно. Пока жил дома, из чужих шкур практически не вылезал. Всеми вокруг интересовался, всех подряд хотел перепробовать, то есть почувствовать изнутри. Но на Другой Стороне эта способность, в отличие от умения договариваться с приборами, его покинула, только изредка проявлялась в виде смутной тоски о недостижимой близости с незнакомцами, и тогда он мечтал, как было бы здорово хоть на короткий миг превратиться в девчонку на скейте, подвыпившего студента, уличного портретиста, строгую медсестру с птичьим профилем, веселого водителя мусоровоза, актрису с журнальной обложки, смуглого старика-циркача. Не вообразить, не придумать, а по-настоящему побыть таким человеком хотя бы пару минут. И если, к примеру, девчонка с утра разбила колено, пусть ее колено у меня тоже болит.

Был уверен, это просто причудливые фантазии вместо более традиционных эротических, легкий заскок, безопасный для окружающих бзик. А оказалось – память. Вернее, смутная тень памяти о том, что такое возможно и уже случалось не раз.

Вернувшись на Эту Сторону, Эдо мало что вспомнил об утраченном прошлом. Но это как раз нормально, в его случае вспомнить хоть что-нибудь уже великое чудо, так все компетентные специалисты ему говорили; собственно, до сих пор говорят. Ладно, чудо, так чудо. Такие, значит, теперь у нас чудеса – постепенно, вслепую, почти наугад извлекать из забвения фрагменты даже не столько давних событий, сколько былого себя.

Эпизоды прежней жизни всплывали в его памяти медленно и неохотно, обычно только после того, как кто-нибудь напоминал. Знакомых он не узнавал в упор, при этом былые чувства – любовь, восхищение, враждебность, симпатия, доверие, неприязнь, интерес, желание опекать – возвращались мгновенно, при первой же встрече, и, по свидетельствам старых друзей, совпадали с прежними, хотя изнутри поначалу казались вздорными, необоснованными, похожими на каприз. С практическими навыками было лучше всего – он регулярно обнаруживал, что умеет делать разные штуки, о которых прежде вроде бы даже представления не имел – выступать перед огромной аудиторией, управляться с моторной лодкой или усилием воли так замедлять падение, что оно становилось почти полетом. Но ничего хотя бы отдаленно похожего на внутреннее превращение в постороннего человека с ним пока не происходило. Да и желания такого не возникало: когда собственная жизнь в тебя едва помещается, становится не до других.

И вдруг ни с того, ни с сего этот навык восстановился – без сознательного намерения, без каких-то усилий, сам. И сразу же все получилось круто, всерьез, надолго, с такой полнотой погружения, как раньше, пожалуй, никогда не бывало; ну или просто не вспомнил пока.

Он же и правда не подражал Люси, не копировал ее поведение, не пересказывал услышанное наизусть, а, можно сказать, отчасти в нее превратился. Все это время болтал, как Люси, рассуждал и сочинял на ходу, как она, водил спутников Люсиными, а не своими любимыми маршрутами, даже кофе себе по дороге купил в ее вкусе, латте с миндальными сиропом, до сих пор был уверен, что согласится пить эту мрачную сладкую хрень разве что по приговору суда. И всю дорогу был, как Люси, в полном восторге от ерунды, которую нес, потому что – тоже, как Люси, ему самому такое бы в голову не пришло – явственно ощущал свою болтовню строительным материалом, из которого постепенно, шаг за шагом, слово за слово, кирпич к кирпичу возводится новая вечная тень этого старого юного города, новый прельстительный, сладостный, лживый, самый правдивый на свете миф.

Наконец, отшагав причудливыми зигзагами бог знает сколько улиц, площадей и дворов, они дружно рухнули в плетеные кресла летней веранды Ужупской пиццерии с видом на ангела-трубача и его соседа железного кабана, толстой цепью прикованного к велосипедной стоянке. Пряный яблочный грог, о котором знакомые рассказывали с благоговейным придыханием, примерно как о Тониных пирогах, действительно оказался на диво хорош. И как нельзя более кстати: только понемногу начав согреваться, Эдо осознал, как зверски за эту прогулку замерз.

Посмотрел на часы: ничего себе погуляли, уже начало десятого! Если звонить Каре и проситься домой, то прямо сейчас, иначе останусь без ужина, кухня в «Гусином горе» работает не то чтобы допоздна. Да и Кару совсем на ночь глядя неловко тревожить. И с Тони потом засижусь до утра, что само по себе неплохо – было бы, если бы я мог прямо там завалиться спать. Но это как раз совершенно точно нельзя.

Поставил на стол пустую кружку, собираясь поблагодарить за компанию и попрощаться, но в этот момент услышал далекий звук, обыденный и одновременно совершенно немыслимый, невозможный. То есть на самом деле, конечно, еще как возможный – дома, или в Берлине, в Таллине, в Цюрихе, в Праге, в Вене, во Львове, в паре десятков знакомых ему городов и в тысячах пока неизученных. В общем, практически где угодно, но только не тут.

Так и замер в нелепой позе, чуть приподнявшись, с нависшей над кружкой рукой. Показалось? Или действительно?.. Да ну, быть не может. Я же не Люси. За мной никогда не приезжает чертов трамвай. Или я так убедительно ею прикидывался целых два с половиной часа, что дежурные ангелы Небесной Канцелярии, ответственные за чудеса и знамения в городе Вильнюсе, нас перепутали? Ну и дела.

Когда трамвай неторопливо вывернул из-за угла, сверкая гладким зеленым боком в неярком свете уличных фонарей, Блетти Блис явственно побледнел – вот интересно, с чего бы? Вроде человек бывалый, профессиональный контрабандист, должен был навидаться этих невозможных пограничных трамваев больше, чем я обычных троллейбусов за всю свою жизнь.

Зато Янина восхищенно всплеснула руками:

– Ой, трамвай! Как ты рассказывал! А я, если честно, не верила. Думала, все остальное правда, но трамвай, который иногда заезжает в город с изнанки и может кого угодно туда увезти, все-таки сказка, ты его присочинил просто для красоты.

– Я и сам примерно так думал, – растерянно признался Блетти Блис. – Об этом трамвае много чего рассказывают. Но до сих пор никто из моих знакомых его своими глазами не видел, даже глубокие старики. Считается, вроде как домашний трамвай нашим людям тут никогда не показывается, он не за нами сюда приезжает, он – ловушка для людей Другой Стороны.

– Да ладно тебе, – усмехнулся Эдо, удивляясь собственному хладнокровию. – Почему вдруг сразу «ловушка»? Больно надо кого-то ловить. Ну вот, предположим, набили мы полный вагон уроженцами Другой Стороны – и что потом с ними делать? Куда это счастье девать? Мы же их не едим. Уж на что Ханна-Лора ужасная, но даже она за все семь своих жизней ни одной сироты с Другой Стороны не съела; впрочем, ходят слухи, что однажды, очень давно, по молодости, у кого-то отобрала кулек леденцов. Короче, отставить панику. Это же наша восьмерочка! От Старого ипподрома до Белой улицы, через весь центр. Не «ловушка», а приглашение. Можно сказать, счастливый билет. Короче, вы как знаете, а я этой удачей воспользуюсь. Как раз на вечер домой смотаться хотел.

Блетти Блис отрицательно помотал головой, но Янина вскочила, опрокинув плетеное кресло, твердо сказала ему:

– Слушай, нельзя упускать такой шанс!

И вприпрыжку, как школьница, сбежавшая с последнего урока, понеслась к остановке, к низким оранжевым лавкам под зеркальным, отражающим свет фонарей козырьком, невесть откуда возникшим там, где только что стояли велосипеды и примкнувшая к их элегантному сообществу смешная металлическая свинья.

Эдо шепнул оцепеневшему Блетти Блису:

– Ты вокруг посмотри внимательно. Не о чем думать. Мы уже там. В смысле, здесь.

Тот встрепенулся, кивнул и бегом припустил за Яниной. Догнал и даже чуть-чуть перегнал, так что вскочил на подножку первым и подал ей руку. Это красиво у него получилось. Почти ритуальный жест.

Эдо вошел в трамвай вслед за ними. Он так демонстративно не спешил, наслаждаясь иллюзией власти над чудом – хрен же ты без меня куда-то уедешь! – что чуть не получил дверью по носу. Вот, между прочим, было бы поделом.

Машинально порылся в карманах в поисках мелочи и внезапно обнаружил там целую пригоршню трамвайных жетонов. Это, пожалуй, было самое необъяснимое. Они-то откуда взялись, да еще и в таком количестве? Я же дома вроде всюду хожу пешком.

Посмотрел на своих спутников, стоявших в обнимку на задней площадке, сбитых с толку, растерянных, но уже наконец-то почти счастливых, постепенно осознающих, как на самом деле им повезло, сказал таким специальным нарочито спокойным, уверенным, чуть-чуть снисходительным тоном, каким обычно разговаривают преподаватели и доктора:

– Все в порядке, у меня есть жетоны, сейчас заплачу за проезд.

Опуская первый жетон в смешной старомодный кассовый аппарат, вдруг вспомнил, как Иоганн-Георг ему говорил после удачного завершения штурма невидимого кафе: «Ради кого-то другого вы легко сделаете то, чего не можете для себя».

Подумал: похоже, именно так и есть. Я же об этом дурацком трамвае уже давно мечтать перестал. Не приезжает за мной, и не надо, без него проживу. Меня бы и Кара домой распрекрасно доставила. Не сегодня, так завтра, на лекцию точно бы отвела. Это уже не дружеское одолжение, а обязательства Граничной полиции перед университетской администрацией – по расписанию меня доставлять. Короче, дураку ясно, что трамвай не для меня появился. Трамвай – для них.

Он даже сперва рассердился – на трамвай, который не ради него приехал, и на Иоганна-Георга, какого черта вечно так получается, что этот мистический хрен с горы самый умный и все понимает про сложного, загадочного меня? И на себя рассердился тоже – ишь, выискалась новая мать Тереза, для других теперь, значит, будем просветленно стараться, забив на свои интересы, как тебе нимб, не жмет?

Хотя чего тут сердиться. Такая, значит, смешная судьба досталась. Совершенно точно не сам ее выбирал. В лотерею на какой-то тайной небесной ярмарке выиграл. Ну или, наоборот, проиграл.

Эдгар

Когда говорил себе и другим, будто верит в чудеса, на самом деле ни черта в них, конечно, не верил, а только хотел, чтобы чудеса с ним случались. То есть даже не абстрактные «чудеса», а чудо. Понятно какое. Одно. «Остальное, – думал Эдгар, – мы с Нинкой можем и сами. Сообразим, заработаем, наколдуем, сложим, построим, со всеми договоримся, как-нибудь утрясем».

Хотел этого чуда больше всего на свете, а когда оно внезапно взяло и случилось, поверить в него не смог. Должен был, по идее, обрадоваться, орать, смеяться и прыгать до неба, а он испугался, как в жизни еще не боялся – никогда, ничего. Сразу решил, это ловушка, засада, какой-то подвох.

В общем, если бы Янина не побежала к трамваю, он бы так и остался сидеть. И Нинку никуда не пустил бы, если бы спросила его разрешения. «Но она и не думала спрашивать, Нинка вообще молодец. И Эдо Ланг молодец, что вовремя ткнул меня носом в оранжевые скамейки, – думал Эдгар. – На Другой Стороне отродясь ничего похожего не было. Значит, мы уже дома. Мы дома, а Нинка никуда не исчезла. Вот она, здесь!»

Он, конечно, знал, что люди Другой Стороны не исчезают мгновенно. Несколько часов, как минимум, надо, чтобы превратиться в Незваную Тень. И спасти человека нельзя только на самой последней стадии, когда от тела уже ничего не осталось, а так-то любого, даже совсем прозрачного можно домой отвести, и все с ним будет в порядке, останется цел.

С тех пор, как вернулся с Другой Стороны и понял, что жизни ему не будет без Нинки, с кем только на эту тему не говорил. И даже ребята из Граничной полиции, которых хлебом не корми, дай всех вокруг запугать придуманными опасностями, объясняли ему, что любой человек с Другой Стороны может здесь спокойно гулять часа три-четыре – если пройдет, конечно. Пройти к нам с изнанки – вот это и правда проблема. Мало у кого получается, и обычно совершенно случайно. Нельзя человека с Другой Стороны вот так запросто в гости сюда привести.

Тут они привирали, конечно. На самом деле еще как можно. Наверняка! Иначе откуда бы взялось пресловутое Первое Правило, официальный запрет приводить сюда людей Другой Стороны, если бы это было совсем невозможно? Все равно что принимать закон, запрещающий топить печи льдом.

Другое дело, что мало таких мастеров. И, можно спорить, большинство из них служат в Граничной полиции. Поэтому ради его удовольствия точно стараться не станут, еще и ссылкой за попытку нарушить Первое Правило пригрозят. Альгирдас, уж насколько отличный мужик, а в ответ на любой намек сразу теряет человеческий облик и начинает орать: даже не вздумай! Первое Правило не дураки ради собственного удовольствия сочиняли! Тебе Незваная Тень нужна или живая жена?

Ну это как раз понятно, у человека просто условный рефлекс срабатывает, привык знакомым контрабандистам всякими ужасами грозить. Однако что люди Другой Стороны превращаются в Незваные Тени мгновенно, буквально от первого вдоха – такой ерунды ему даже Альгирдас не говорил. Эту чушь Эдгар только в детстве слышал от таких же глупых мальчишек, любителей сочинять страшные байки, верить в них и самим же бояться, и пугать дворовых друзей. Но когда приехал этот чертов трамвай, и Нинка к нему побежала, взрослый умный опытный Эдгар сразу не пойми куда подевался. А перепуганный мальчишка остался. И очень громко, заглушая все здравые мысли, вопил.

Теперь он стоял на задней площадке последнего вагона, одной рукой обнимал Янину, а другой держался за поручень так крепко, словно трамвай не ехал спокойно по рельсам, а собирался с разгона взлетать. Смотрел в окно, в темноту, освещенную бледно-лиловыми фонарями – вроде Конная улица? Ай, нет же, Тенистая, в этом районе они все на одно лицо. Ну, в общем, неважно. Главное, мы действительно дома. Едем с Нинкой в трамвае. С Нинкой! В восьмом трамвае! Чокнуться можно, я ее все-таки сюда притащил! Хотя, конечно, понятно, что на самом деле не я.

Эдо Ланг подошел к ним, размахивая ярко-зелеными билетами, блестящими, как фантики от конфет. Сунул билеты ему в карман, обнял их с Нинкой, сразу обоих, как будто они были детьми. И сказал таким обыденным тоном, словно собирался обсудить, к примеру, где покупать зимние башмаки:

– Когда я только вернулся домой, мог проводить здесь максимум четыре часа, потом руки начинали насквозь просвечивать. Мне говорили, так со всеми, кто пришел с Другой Стороны, обычно бывает. Примерно плюс-минус час. Так что смотрите, минимум три часа у вас гарантированно есть. Может быть, больше. Ты за пани Яниной присматривай. Имейте в виду, что обычно процесс начинается с рук. Если ее ладошки станут прозрачными, не паникуй, все нормально, у вас еще куча времени, чтобы уйти домой. По идее, ты сам ее легко сможешь вывести. Кто один на Другую Сторону часто ходит, нормально пройдет и вдвоем. Да ты сам все это знаешь лучше меня…

Эдгар отрицательно помотал головой.

– Откуда? Я такими вещами сроду не занимался. Людей не водил, только товар носил.

– Ну, неважно, – нетерпеливо отмахнулся тот. – Главное, что сам проходить умеешь. Значит, и ее проведешь. Но если вдруг возникнут проблемы, вот тебе телефон Юстаса из Граничной полиции. Уж этот кого хочешь выведет, а потом догонит и выведет еще раз. Да ты не кривись. Ничего он тебе не сделает. Ты не нарушил Первое Правило. Не притащил ее сюда силой…

– Силой? – изумленно переспросила Янина. И рассмеялась: – Еще чего! Я сама захотела. Первая побежала в трамвай!

– Вот именно, – согласился Эдо. – На Другой Стороне внезапно появился трамвай, и вы в него сами запрыгнули. А мы с Эдгаром бросились следом вас выручать. Двери закрылись, и мы все вместе уехали. И оказались здесь. Такова официальная версия, она же – практически чистая правда. А я – свидетель. Возможно, еще и невольный виновник, но это неточно. Короче, если что, валите все на меня.

– Ладно, – кивнул Эдгар, – если что, будем валить. Спасибо. В жизни полиции не боялся, но как подумаю, что за нарушение этого хренова Первого Правила по закону полагается ссылка за пределы граничного города – и как я к Нинке буду ходить?.. Нет, слушай, это не дело. Что-то я сегодня всего на свете боюсь.

– Ничего, – сказал Эдо Ланг, – так всегда бывает, когда появляется, что терять. А потом привыкаешь и… да все равно боишься, конечно. Но живешь и действуешь так, словно не боишься уже ни черта.

– А почему ты сказал, что ты виновник? – вспомнил Эдгар. – Ты что, умеешь приманивать этот трамвай? И специально для нас его вызывал? Чтобы я Нинке Эту Сторону показал?

Тот пожал плечами:

– Пока не знаю. Может, вызвал, а может, он сам приехал. Может умею, а может, нет. Может, просто пани Янина такая везучая. Ну или ты научился достаточно сильно хотеть. А может, все сразу, все втроем постарались. Скорее всего, так и есть. Хорошо погуляли, хорошо поболтали, выпили грога и на радостях перевернули мир. Были бы музыкантами, сказал бы, что круто мы втроем сегодня сыграли. Отличный у нас получился джем. Если вы оба не против, я выйду на следующей остановке. А вы гуляйте. Хорошего вечера вам.

Отпустил их и пошел к выходу. Эдгар только сейчас осознал, какая у профессора железная хватка. Чего доброго, на плече теперь будет синяк.

Сказал ему вслед:

– Спасибо. Я… даже не знаю, до какой степени я теперь твой вечный должник.

– Есть такое дело, – кивнул тот. – Ты – мой, а я – твой. То есть ваш с пани Яниной общий, один на двоих. Думаешь, я каждый день влипаю в такие истории? Да хрен мне с маслом! В лучшем случае, пару раз в год.

Рассмеялся и выскочил на остановке «Улица Лисьих Лап». И уже снаружи помахал им рукой на прощание. Эдгар машинально взмахнул в ответ и сказал Янине:

– У восьмерки конечная – Белая улица. Интересно совпало. Я как раз на Белой улице купил дом. Не знаю, что на меня нашло. Мне одному такой большой дом не нужен. И маленький тоже не нужен, вообще никакой. Я же почти все время у тебя провожу, сюда только спать возвращаюсь. А я взял и купил. Все, что заработал, на этот дом угрохал, и еще, при самом удачном раскладе, примерно полгода буду остаток платить. Очень уж район дорогой, лучший в городе: самый центр и при этом малоэтажный квартал. Парой трамвайных остановок подальше уже было бы вдвое дешевле; по уму, дурака я свалял. Совершенно идиотский поступок, но я о нем не жалел ни минуты. Это, знаешь, как принести жертву: все отдать, не торгуясь и без гарантий, а потом ждать и верить, что это не зря. Был уверен… ай, нет, ни в чем я не был уверен, а только надеялся, втайне мечтал, что если куплю этот дурацкий, самый прекрасный в мире огромный домище, однажды смогу привести туда тебя.

И Нинка, которая знала его как облупленного, успела изучить за столько-то лет, насмешливо спросила:

– И ты еще боялся, что я исчезну? Из реальности, где у нас с тобой здоровенный дом в центре города?! Дура я, что ли, совсем?

Цвета

После репетиции Симон сказал ей тихонько, когда никто их не слышал: «Офигеть, ты сегодня играла почти как дома». Ясно, что хотел ее приободрить – типа, видишь, как все хорошо, ты уже снова в форме, быстро освоилась, и уж теперь-то дело пойдет, только держись. Но Цвету его комплимент подкосил.

«Почти как дома! Почти как дома! – мысленно повторяла она. – Это значит, я тут стала играть не лучше, а хуже! А теперь кое-как подтянулась до прежнего уровня. Но я же не за этим сюда пришла! И весь этот ужас лютый почти целый месяц терпела не для того, чтобы всего лишь «как дома» играть!

Никогда не была особо чувствительна ни к критике, ни к похвалам – подумаешь, мало ли кто чего говорит, меня это не касается, может, человек не с той ноги нынче встал, или, наоборот, у него хорошее настроение, а я со своей трубой случайно попалась навстречу, вот и все».

Однако Симон сказал правду, которую Цвета и без него знала, но старательно от нее отмахивалась, надеялась, что просто себя накручивает, а на самом деле все совершенно не так. Но теперь, когда Симон ее похвалил, не получится отвертеться, придется знать: я здесь испортилась, сдулась, стала играть кое-как, вполсилы, и не потому что ленюсь, а потому что иначе не получается, только эти «полсилы» у меня тут и есть. Ай, да на самом деле гораздо меньше, какие «полсилы», в лучшем случае, треть, или четверть, одна десятая силы, или даже вообще ничего.

Пришла на Другую Сторону за каким-то невообразимым, невиданным вдохновением и была совершенно уверена: достаточно просто попасть в это жуткое место, не сбежать сразу, а остаться пожить, подышать здешним тяжелым воздухом, попить невкусной, слишком жесткой воды, побродить в серых сумерках среди грязных, исписанных беспомощной бранью стен, проваляться сотню часов без сна в неуютной выстуженной квартире, чтобы его обрести. Думала: я тут быстро стану даже круче Симона, оседлаю эту свинцовую тьму, пусть несет меня к новому страшному небу. А вышло, что вышло. То есть ровно наоборот.

При Симоне она, конечно, сдержалась, сохранила лицо, не стала ни спорить, ни обижаться, даже не съязвила в ответ, только плечами пожала: ну как скажешь, тебе со стороны должно быть видней. Но с этого момента была сама не своя. Хорошо хоть репетиция уже закончилась, если бы попыталась играть в таком состоянии, опозорилась бы навсегда. А так всего-то и оставалось – спрятать трубу в футляр, надеть пальто и сбежать.

Пока она собиралась, остальные решили пойти выпить пива. Цвета наотрез отказалась, хотя ребята позвали ее не формально, а искренне, от души. На Другой Стороне сердечные приглашения редкость, чужое настроение здесь мало кто чувствует, поэтому все постоянно вежливо врут и сами же верят – и себе, и другим. Многие даже не знают, что бывает как-то иначе, думают, это и есть настоящая крепкая дружба – когда никто никому особо не нужен, но все стараются друг друга не обижать.

Но сейчас ребята не врали, честно, по-настоящему звали с собой, Янка даже огорченно переспросила: «Точно-точно не можешь? Хоть на полчасика?» Это было очень приятно – ну, что Янка так сильно хочет, чтобы Цвета с ними пошла. Цвета и сама хотела, вернее, хотела бы захотеть посидеть с ними в баре, выпить пива, расслабиться, посмеяться и поболтать. Но какое уж тут «расслабиться», когда хочется только биться об стенку башкой и рыдать.

Крепко обняла Янку – плевать, что здесь так не принято, идите все к черту, захотела и обняла. Сказала: «Не серчай, самой ужасно обидно, но уже опаздываю на встречу. В следующий раз обязательно с вами пойду». И убежала от них натурально, как Золушка с бала, только обувь осталась при ней, поди потеряй туго зашнурованный высокий башмак. Но на бегу Цвета чувствовала, как ее невидимая карета превращается в тыкву, невидимый кучер – в дохлую крысу, а она сама – в жабу. В горько ревущую жабу с выпученными глазами и беспомощно перекошенным ртом.

То есть правда бежала по городу, прижимая футляр с трубой к животу, и ревела в голос, как последняя дура, как младенец в мокрых пеленках, захлебываясь и подвывая на потеху редким прохожим. И ничего не могла с этим сделать, даже звук прикрутить. Слишком долго не давала себе воли, сдерживалась, терпела – теперь непонятно, ради чего. В ней накопилось так много разочарования и обиды – на себя, на кого еще обижаться, – что система контроля сломалась. И теперь – так Цвете казалось – она вообще никогда не сможет успокоиться. Всю жизнь будет куда-то бежать, не разбирая дороги, и горько рыдать.

Удивительно, кстати, что не упала, потому что и так темнотища, фонари на Другой Стороне тусклые, экономные, не то что у нас, а из-за слез вообще ничего не видно. Тем не менее, романтическая пробежка в расстроенных чувствах завершилась не внезапно носом на тротуаре, а постепенно, сама по себе, потому что слезы закончились, и силы тоже закончились, а горе – конечно, нет.

Хотя, если разобраться, никакого особого горя не было. «Какое может быть горе, пока я жива и цела, и даже трубу не посеяла, – думала Цвета. – А значит, все поправимо. И это не пустые слова, а руководство к действию: раз поправимо, давай поправляй. Я же могу хоть сейчас уйти домой на свет Маяка. Говорят, это у всех получается, даже у совсем мелких детишек, которые нечаянно на Другую Сторону забрели. Специально учиться не надо, нечему тут учиться, просто идешь на синий свет Маяка и приходишь в дом, где сидит Тони Куртейн, смотритель, а оттуда уже через нормальную дверь на знакомую улицу, в настоящую жизнь… Жалко, что отсюда Маяк не видно, – думала Цвета. – У меня от него всегда камень падает с сердца. Хотя бы один из миллиона моих камней. Взобраться, что ли, на холм?»

Не поленилась, поднялась по ступенькам на вершину холма Тауро, откуда открывался прекрасный вид на здание за широкой рекой, сияющее синим светом. «Местные этот свет не видят, только мы. Поверить почти невозможно, свет ослепительно-яркий, но они и правда не видят, это неоднократно проверенный факт. На самом деле даже приятно так явно от них отличаться: мы волшебные люди, а местные – нет. Готова спорить, всем нашим приятно, просто об этом не принято говорить. Хотя все-таки непонятно, – думала Цвета, – как такое сияние можно не разглядеть? Яркое, холодное, победительное, невыносимое, как сама жизнь».

Многие этот оттенок синего терпеть не могут, а Цвете он всегда очень нравился – сам по себе, не из-за Маяка. Был период, когда она даже дома точно такими синими шторами окна в спальне завесила. Теперь, задним числом, можно сказать: «Как чувствовала, что однажды этот синий станет моим единственным утешением», – но по правде, ничего такого она не чувствовала, ей просто нравилось, проснувшись, смотреть, как через плотные ярко-синие шторы пробивается солнечный свет. Потом надоело, сняла. Хорошо хоть сразу не выбросила, как другие надоевшие вещи, а спрятала в шкаф. «Вот вернусь домой, снова эти синие шторы повешу, – пообещала себе Цвета. – Буду смотреть на них каждый день и думать: что бы я делала на этой дурацкой Другой Стороне без нашего Маяка? Точно бы чокнулась. А так… ну, тоже, конечно, вполне себе чокнулась. Но в меру. Держусь пока».

Подумала: а может, и правда плюнуть и просто пойти домой? Прямо сейчас, не откладывая. Труба со мной, а больше ничего и не надо. Ничего не хочу отсюда забирать. И одежду, в которой здесь ходила, дома сразу же выброшу, – решила Цвета. И с удивившей ее саму неприязнью покосилась на рукав ни в чем не повинного джинсового пальто.

«Не получилось у меня романа с Другой Стороной, – думала Цвета, стоя на вершине холма и глядя на синее пламя, полыхающее над рекой. – Интересно, а с чего я вообще решила, будто непременно получится? Из-за того, что Симон здесь крутую музыку стал писать? Ну так все люди разные, Симону Другая Сторона на пользу, а мне от нее один вред. Ошиблась, бывает. Все иногда ошибаются. Ну и зачем тут дальше сидеть? Чтобы Симон не расстраивался? Но это нелепо. Не умрет же он с горя. И даже концерт не отменит. У Симона все будет нормально и без меня».

По идее, ей должно было здорово полегчать. Когда сдаешься, признаешь, что ошиблась, и себя за это прощаешь, сразу становится легче. По крайней мере, так говорят, Цвета пока не пробовала. Никогда еще не сдавалась и не признавала ошибок. Как-то просто не надо было до сих пор.

В общем, считается, что должно полегчать, но Цвете не полегчало. Потому что она заранее знала, чем все это кончится. «Сейчас еще тут постою, – мрачно думала Цвета, – пожалею себя, и все равно никуда не пойду, потому что концерт в субботу, и я обещала Симону… то есть себе обещала его не подводить. Ну, сама дура, что тут скажешь. Но я – такая, – думала Цвета. – Если сбегу до концерта, это буду уже не я, а какая-то чужая противная неблагодарная безвольная тетка. Совсем не таких я ждала перемен!

Ладно, – сказала себе она. – Концерт в субботу, сегодня вторник. И этот паршивый вторник почти закончился. Значит, осталось всего-то четыре дня. А потом объясню Симону, что не рассчитала силы, поблагодарю, попрощаюсь по-человечески и уйду».

Вот теперь ей и правда стало гораздо легче. Потому что этот сценарий выглядел достоверным и вполне выносимым. «Четыре дня – это же действительно мало. Быстро пролетят. В ночь с субботы на воскресенье уже буду дома. В понедельник всех обзвоню и сразу впрягусь в работу, чем больше ее скопилось, тем лучше, все беды лечатся так. За это и выпьем», – весело подумала Цвета и поняла, что выпить сейчас действительно не помешало бы. Немного, под веселый дружеский разговор. Даже достала телефон, чтобы позвонить Симону, который сейчас где-то сидит с ребятами, спросить: «А хочешь, я к вам приду?» В самый последний момент передумала. Вспомнила, что морда зареванная. Сколько ни умывайся, глаза теперь еще долго будут красные и опухшие, все, чего доброго, станут расспрашивать, что случилось; в общем, не надо к ним в таком виде идти.

Однако выпить ей и правда хотелось. Даже не ради состояния опьянения, а осуществить ритуал: я праздную, следовательно, мне есть что отпраздновать. И после этого наконец-то поверить, что избавление близко, а поражение – не поражение, просто опыт. Будем считать, месяц в очень странном санатории провела.

Сравнение с санаторием насмешило Цвету и придало ей не то что храбрости, скорей куража. Решила: сейчас зайду в какой-нибудь бар, пропущу стаканчик, заодно в туалете умоюсь. А там поглядим.

Цвета уже бывала здесь в барах – чаще всего с Симоном, однажды выпила пива с Йонасом, ну и со всей большой компанией пару раз. И у нее сложилось впечатление, что на Другой Стороне женщины в одиночку по барам не ходят. Во всяком случае, она тут еще не видела, чтобы какая-нибудь тетка зашла в бар одна, без спутников. С кавалерами или с подружками – сколько угодно, а в одиночестве – никогда. Даже спросила Симона: это что, запрещается? К тому моменту она как раз успела понять, что на Другой Стороне существует великое множество как официальных, так и неписаных, но общеизвестных запретов, регламентирующих поведение, часто настолько абсурдных, что хоть убейся не угадаешь, что еще эти странные люди придумали друг другу не разрешать. Симон тогда только плечами пожал: да нет, конечно. А почему не ходят? Ну, наверное, просто не хотят. Мало кому нравится выпивать в одиночку, скажешь, нет?

Тут не поспоришь, конечно. Тем не менее, одинокие мужчины часто бывали в барах, а женщины без спутников – нет. Дома Цвете в голову не пришло бы наблюдать и подсчитывать, никогда не обращала внимания на подобную ерунду, но на чужой территории, поневоле начинаешь держать ухо востро. У Цветы с первого дня создалось впечатление, что на Другой Стороне к женщинам относятся странно. Как будто все люди как люди, а женщины все-таки не совсем. Вроде ничего неприятного не происходит, никто тебе грубостей не говорит, ниоткуда не прогоняют взашей, ничего открыто не запрещают, а все равно чувствуется этакое снисходительное пренебрежение, как если бы в школе тебе заранее, автоматом поставили тройки по всем предметам, ни разу не проверив тетрадки и не вызвав к доске.

Симон говорил ей на это: ты себя не накручивай. Раньше здесь так действительно было, но с тех пор все сто раз изменилось, уже давным-давно никто девчонок не обижает; ну, может, в атмосфере какая-то память об этом осталась, а ты чуткая, все улавливаешь. В общем, забей.

«Ладно, – думала Цвета, пока шла по улице, оглядываясь по сторонам, – по идее, Симону должно быть видней. Он так давно живет на Другой Стороне, что уже практически свой, все здесь знает, все понимает. Может, я и правда просто себя накручиваю? А может, тут не только к женщинам, а вообще ко всем так относятся? Пока наглядно не докажешь обратного, по умолчанию считается, ты – так себе человек? А кстати, похоже на правду. Вот еще почему мне с ними так тяжело! Мы-то дома сперва очаровываемся практически любым незнакомцем, а уже потом разбираемся, кто перед нами, а здесь поступают ровно наоборот. Ладно, какое мне дело. В субботу сыграем, уйду домой, и ноги моей здесь больше не будет. Пусть и дальше сидят с кислым видом и ставят друг другу тройки, а я лучше дома снова в отличницах похожу. Вот за это и выпьем!» – подытожила Цвета. И решительно перебежала дорогу, потому что на противоположной стороне улицы призывно подмигивал веселыми желтыми фонарями вход в какой-то совершенно по-домашнему уютный, как ей показалось из-за теплого леденцового света в окнах, бар.

Вроде сама решила зайти в этот бар, он ей понравился, как мало что нравилось на Другой Стороне, но на пороге Цвету натурально обожгло беспричинным паническим ужасом: что я делаю? Зачем? Почему добровольно иду поздно вечером в опасное место, где сидит куча пьяных незнакомцев? А вдруг они начнут ко мне приставать? Или ограбят? Отнимут мою трубу! Я же совсем не умею драться! В драке мне могут выбить передние зубы, и как я тогда буду играть?

Все это было так абсурдно, настолько противоречило Цветиному характеру, здравому смыслу и даже фактам – Другая Сторона может сколько угодно бесить, но, при всех ее недостатках, здесь живут цивилизованные мирные люди, какие могут быть ограбления с выбитыми зубами? откуда взялся в голове этот бред? – что Цвета испугалась еще больше, теперь уже за свой рассудок. Впервые в жизни всерьез. «Вот так живешь, думаешь, что у тебя иногда сдают нервы, ничего страшного, на Другой Стороне это совершенно нормально, надо взять себя в руки, пройдет, и вдруг – хлоп! – сходишь с ума, без шуток, по-настоящему, так что доктора из Бархатной Рощи не вылечат. А может, все-таки вылечат? – неуверенно подумала Цвета. – У нас хорошие доктора».

Успокоилась она так же внезапно, как перед этим перепугалась. Весь этот ужас только пересказывать долго, а на самом деле уместился максимум в пару секунд. Цвета настолько пришла в себя, что даже сойти с ума больше не боялась, только думала удивленно: боже, какие же глупости иногда в голову лезут! Все-таки у меня слишком буйное воображение. И нервы совсем не такие крепкие, как мне дома казалось. Теперь понятно, почему меня послали подальше, когда хотела завербоваться в Мосты. Граничная полиция хорошо разбирается в людях. А люди в себе, получается, нет.

«Тем более, надо что-нибудь выпить, – решила Цвета. – Чтобы весь этот бред окончательно и бесповоротно выветрился из головы».

Уселась на табурет за стойкой, бармен адресовал ей неприязненный кислый взгляд. «Ну да, – насмешливо подумала Цвета, – по вашим меркам я совсем не красотка, я уже в курсе. Ну и сами, дураки, виноваты, что видите только поверхность, форму и совсем не чувствуете внутреннего огня, который – главное в человеке. Мне-то все равно, я сюда не романы крутить пришла. Но вам же самим от этого хуже. Столько красоты упускаете! И ладно бы только одной красоты».

Но перевоспитание населения Другой Стороны или хотя бы отдельно взятого бармена совершенно точно не являлось ее задачей. Поэтому Цвета тоже скорчила кислую морду и заказала коктейль, не задумываясь, не выбирая, просто ткнув наугад в длинный список. Получила набитый колотым льдом стакан с, как ей сперва показалось на вкус, чистым апельсиновым соком. Но, справедливости ради, уже после второго глотка поняла, что ошиблась. От сока не расслабляются все мышцы разом, и не кружится голова. Это оказалось так неожиданно и приятно, что Цвета чуть не рухнула с табурета – хотела на спинку откинуться, а спинки-то и нет. Полезла в карман за сигаретами; она почти не курила, но под выпивку – самое то. Бармен заметил, как она чиркает зажигалкой, и сказал очень сухо, почти сердито: «В баре курить запрещено». Цвета смутилась и одновременно разозлилась – вечно я забываю, что здесь не только в кофейнях, но и в барах нельзя курить! На Другой Стороне столько нелепых, бессмысленных, унизительных правил, явно придуманных с единственной целью еще больше испортить людям и без того непростую здешнюю жизнь, что они просто не помещаются в нормальной человеческой голове.

Не извиняясь, спрятала зажигалку, допила залпом крепкий коктейль. Положила на стойку десятку, дождалась сдачи, просто из принципа, чтобы ни копейки этому кислому типу не оставлять, и вышла на улицу. «Хорошо посидела в баре! Отлично провела вечер! Нет слов, – мрачно думала Цвета, оглядываясь по сторонам в поисках какой-нибудь уличной скамейки, на худой конец, удобного подоконника или, чем черт не шутит, пня. – Если уж я в кои-то веки захотела покурить с комфортом, будьте уверены, покурю!»

Во дворе, окруженном кованой высокой оградой, увидела столы и стулья, сваленные в кучу и обмотанные цепями – видимо, летом это открытая веранда при баре, а теперь закончен сезон. «Ладно, договорились, это меня устроит!» – решила Цвета и, не раздумывая, полезла через забор.

Не сказать, что у Цветы была хорошая подготовка, в последний раз она лазала через заборы, когда училась в начальной школе, так что, по идее, могла сорваться, пораниться или порвать пальто. Но злость и коктейль сделали свое дело, Цвета легко перемахнула через ограду, не помешал даже футляр с трубой. Уселась там на груде скованных стульев – не сказать, что удобно устроилась, зато смешно – закурила и поняла, что жизнь наконец-то снова ей по-настоящему нравится. Не как дома привыкла, но все равно хорошо. Великое все-таки дело – мелкое хулиганство, нарушение глупых правил, попрание никому не нужных дурацких основ. Всего-то и нужно оказалось для счастья – без спроса вломиться в запертый двор.

Вдохнула полной грудью холодный осенний воздух, подумала: как хорошо! – но вместо того, чтобы улыбнуться, вдруг снова заплакала. От облегчения, от обиды, от внезапно открывшейся ей гармонии чужого враждебного мира, от клокочущего в крови коктейля, оттого, что рано или поздно придется выбираться из-за этой дурацкой ограды, а у нее уже вышел кураж, и оттого, что папа давным-давно умер, и ему не расскажешь, а значит, не расскажешь вообще никому, как однажды сидела пьяная ночью на Другой Стороне за решеткой, на скованных цепью стульях и одновременно на руинах собственной – ладно, предположим, не жизни, а всего лишь одной, но самой главной мечты.

– Эй, вы чего ревете? – спросил из темноты мужской голос.

– Потому что могу! – рявкнула Цвета и сама же первая рассмеялась сквозь слезы.

– Аргумент, – согласился голос. – Вы крутая. Я тоже так хочу.

Цвета опомниться не успела, как источник голоса, оказавшийся высоченным мужиком, одним прыжком перемахнул через кованую ограду, уселся рядом с ней на перевернутый стол и заплакал так горько, словно только что осиротел.

– Эй, вы чего? – ошеломленно спросила Цвета, инстинктивно прижимая к себе футляр с трубой, потому что явно же сумасшедший. Черт знает, что от такого ждать. А она с ним, можно сказать, заперта в одной клетке. Вряд ли выйдет удрать.

– За компанию, – ответил незнакомец, жалобно шмыгнув носом. Всхлипнул в последний раз, вытер рукавом мокрые щеки и сказал совершенно спокойно, тоном гурмана, распробовавшего новый деликатес: – Действительно очень неплохо. Освежающее ощущение. Надо его запомнить и время от времени повторять.

Он был похож на разбойника с большой дороги, как их показывают в кино. Хотя топором не размахивал и одет был прилично. Но с такой хищной рожей, пылающим взглядом и перекошенным от внутреннего напряжения ртом, что топора и не надо. Он сам – топор.

– Вы совсем псих, – обреченно заключила Цвета.

– Приятно слышать, – улыбнулся тот.

Улыбка у разбойника оказалась совершенно обезоруживающая. С трогательными ямочками на щеках. И он сразу перестал казаться разбойником. Скорее уж добрым ангелом, сбежавшим на выходные с небес.

– На самом деле вы мне безбожно льстите, – добавил он. – Псих-то я псих, но сегодня какой-то до смешного нормальный. Сам удивляюсь. Тихий, мирный и всем довольный, как слон.

Хренассе – «до смешного нормальный». А ненормальный тогда будет какой? – подумала Цвета, и незнакомец ответил на ее мысли, словно она высказала их вслух:

– Ну слушайте, а что было делать? Иду и вдруг вижу: такая хорошая гостья с изнанки сидит и ревет. Непорядок! Ну я и утешил, как мог. По-моему, отлично у меня получилось. Вы больше не плачете. Я вроде тоже. Добро победило зло!

«“Гостья с изнанки”? – изумилась Цвета. – Это же он про меня сказал: “гостья с изнанки ревет”? Это как?! Что он имеет в виду? Может, это просто метафора? Цитата откуда-нибудь? Здесь же про нас никто не знает! Даже не могут такое вообразить. Симон говорил, про Эту Сторону лучше никому не рассказывать, даже самым близким друзьям, если вдруг заведутся. И не потому, что великая тайна, которую надо оберегать, а просто никто не поверит. С точки зрения местных, другая реальность у них под боком – самая глупая чушь, какую только можно придумать. Если проговоришься, сочтут тебя душевнобольной, в лучшем случае, станут смотреть, как на дурочку-фантазерку, которую нельзя принимать всерьез.

Но наши-то, – вспомнила Цвета, – на Другой Стороне часто бывают. Мы с Симоном не одни такие дураки. Десятки контрабандистов каждый день туда-сюда бегают. И какие-то сотрудники Граничной полиции постоянно дежурят здесь. Вот я бы совершенно не удивилась, если бы оказалось, что этот тип из Кариного отдела. Они же там с прибабахом все».

– Так вы, что ли, тоже наш? – наконец прямо спросила Цвета. – Тогда понятно…

– Что именно вам понятно? – снова улыбнулся тип с разбойничьей рожей. И снова волшебным образом преобразился, хоть обниматься с ним лезь.

– Почему вы такой классный, – честно сказала Цвета. – Вот хоть стой, хоть падай. Офигеть!

Это же только на Другой Стороне не принято признаваться незнакомцам, что они тебе нравятся, а дома кому угодно можно такое сказать, и это ничего особенного не значит, никого ни к чему не обязывает, просто человеку будет приятно, и все.

– Да, я вполне ничего, – согласился он. – Но не «ваш», извините. Тутошний я.

– Но как же тогда?.. – опешила Цвета.

Незнакомец рассмеялся, явно наслаждаясь ее замешательством.

– Ну так все люди разные, – наконец сказал он. – И у вас, и у нас, везде. Некоторые из наших к вам в гости запросто ходят, одни наяву, другие – во сне, а третьи просто не отличают одно от другого; собственно, правильно делают, разница, в сущности, невелика. Лично у меня на Этой Стороне куча друзей и знакомых, поэтому с первого взгляда отличаю ваших от местных. Это легко, когда знаешь, как и на что смотреть.

Цвета молча кивнула. Подумав, сказала:

– Значит, мне повезло.

– Вы пока не представляете, до какой степени, – усмехнулся незнакомец. – Судьба к вам даже как-то подозрительно добра!

Достал из внутреннего кармана пальто какой-то небольшой прямоугольный предмет и протянул его Цвете. Она взяла.

Предмет оказался карманной флягой, такой холодной, словно не на живом человеческом теле перед этим хранилась, а лежала в арктических льдах.

– Там, скорее всего, отличный коньяк, – неуверенно сказал владелец фляги. – Если только не превратился во что-то другое, в моих карманах напитки порой шалят. Я с ними страшно ругаюсь, это помогает на какое-то время, но потом они опять берутся за свое. В последний раз я устроил скандал на прошлой неделе, так что, по идее, его благотворное действие еще должно продолжаться. Да вы просто понюхайте. Если покажется подозрительным, отдавайте обратно, я с ним разберусь.

И погрозил Цвете кулаком. То есть не самой Цвете, а фляге, которую она держала. Так выразительно, что Цвета на месте бедняги приложила бы все усилия, чтобы оставаться наполненной именно коньяком.

Понюхала – вроде и правда коньяк. Даже не отпила, а попробовала кончиком языка. Толком не разобралась, но все-таки сделала небольшой глоток. Сказала, отдавая флягу:

– Не ругайте ее. Коньяк отличный. Просто я больше пока не хочу.

– Да кто ж вам даст больше? – рассмеялся тот. – Вам еще через забор обратно карабкаться. А для этого надо, как минимум, стоять на ногах.

– Ой, да, – вспомнила Цвета. – Обратно же будет надо! Вот чертов забор!

Но вместо того, чтобы приуныть, пришла почему-то в такой восторг, словно всю жизнь мечтала встретиться с этим забором. И вот он наконец пришел. Они оба пришли – забор и ангел-разбойник. И теперь точно-точно все будет хорошо.

Ну то есть, понятно, что это коньяк так подействовал, в сочетании с коктейлем из бара, о котором Цвета уже забыла, но он-то о ней не забыл. В смысле, никуда не делся из организма, содержался в крови и делал свою работу. А теперь к нему еще коллега коньяк в гости зашел. И от этого сочетания Цвета почувствовала себя совершенно как в детстве – счастливой и храброй, заранее готовой обрадоваться всему.

– А теперь скажите мне, пожалуйста, что вы, такая прекрасная, у нас на Другой Стороне забыли? Зачем это вам? – спросил ее ангел-разбойник.

Очень строго спросил. И одновременно сочувственно. В точности доктор, к которому пришла непростительно поздно, с запущенной многолетней болезнью – как же вы, милочка, до такого себя довели?

– Вас же здесь от всего тошнит, – добавил он. – Ничего вам не нравится. И вас, в общем, можно понять. Вашим людям здесь трудно приходится, особенно поначалу. Мне многие говорили, так тяжко становится, хоть в петлю лезь. Надо быть очень особенным человеком, чтобы на Другой Стороне понравилось. Я бы сказал, «конченым психом», но Кара мне этого не простит.

– Ну, я думала, я тоже «очень особенный человек», – призналась Цвета. – Но оказалось, нет.

– Просто вы в другую сторону особенная, – утешил ее незнакомец. – Вы музыкант, каких больше нет.

– Откуда вы знаете? – подскочила Цвета.

– Да отовсюду сразу, – улыбнулся тот. – Я не умею только из какого-то одного места знать.

– Вы из здешней Граничной полиции? – наконец сообразила Цвета.

– И хотел бы сказать вам: «бинго!» – потому что слово хорошее. Красиво, звонко звучит. Но все-таки нет. Для службы в полиции я чересчур богема и анархист. Ни за что не согласился бы дежурить по графику и на совещаниях заседать. Поэтому вашего досье я не изучал. Зато однажды полночи слушал вашу музыку в записи. Попросил поставить из любопытства, а потом до утра выключать не давал. С тех пор я ваш должник. Так это было вовремя, вы не представляете! Я в тот день как раз… скажем так, приболел. Чувствовал себя даже не человеком, а драной тряпочкой, восставшей из ада, где ею долго и тщательно протирали адскую пыль. И тут вдруг ваша труба, чистая небесная радость, как живая вода из сказки. Я под нее тогда так отлично ожил, что до сих пор хожу спокойный и безмятежный, как летнее море в штиль.

– Ой, как здорово! – воскликнула Цвета. – Мне вот именно это сейчас позарез надо было услышать! Что от моей игры кто-то ожил!

– Ну вы все-таки учитывайте, в моем случае «ожил» это просто метафора, – серьезно сказал тот. – Я не лежал бездыханный. Боюсь, будь я настоящим покойником, понадобилось бы что-нибудь посильней.

– А вы еще спрашиваете, что я на Другой Стороне забыла, – усмехнулась Цвета. – Вот это и забыла. Силу! Я за силой сюда пришла.

– Ну и как, добыли?

– Наоборот, растеряла, – мрачно призналась она.

– А это потому, что впали в уныние. Его здесь у нас действительно – завались. Масса ошеломительных возможностей легко и недорого приуныть. Но я бы никому не советовал так развлекаться. От уныния еще ни у кого не прибавлялось сил. От него только все портится – и сам унывающий, и весь остальной мир.

– Да ладно вам – весь мир, – отмахнулась Цвета. – Вот прямо пришла я такая ужасная, приуныла и все тут испортила. А до меня на Другой Стороне, типа, был рай.

– Да почему сразу рай? По-разному было. И до сих пор по-разному есть. Но факт остается фактом: чем сильней человек, тем больше вокруг себя может испортить, сам того не желая, одним своим настроением. А у вас-то силищи – будь здоров! К дому, где вы поселились, лучше теперь близко не подходить, так настроение портится. Уж не знаю, как ваши соседи справляются; справедливости ради, большинство людей унынием не удивишь, но это не значит, что они заслужили добавки. В этом смысле вы сейчас – чуть ли не самый опасный в городе террорист. Будь это кто-то другой, я бы ему за такие дела голову открутил. Но вы – это вы. Ваша голова такие звуки из трубы извлекает, что ладно, оставим ее на месте, как есть. Делайте, что хотите, хоть вусмерть обунывайтесь, вам все можно, потому что я – ваш должник.

– Ну ничего себе заявление, – пробормотала Цвета. Хотела сказать сердито, но вышел растерянный писк.

Она уже окончательно перестала понимать, что происходит. Кто с ней вообще говорит? Городской сумасшедший, невесть кем себя возомнивший? Или сотрудник здешней Граничной полиции, мало ли, что не признается, может, ему служебная инструкция не велит? Или?.. Впрочем, остальные версии звучали настолько безумно, что Цвета предпочла поскорее выкинуть их из головы.

– Вы сами сказали, что пришли к нам за силой, – пожал плечами незнакомец. – А я просто объяснил, как обстоят дела. Пока вы унываете, толку не будет. Не поможет вам Другая Сторона. Сюда не за унынием следует приходить, а за отчаянием. К вам отсюда ходят за радостью, а к нам от вас – за безграничным отчаянием. Такой пока расклад.

– За отчаянием? – недоверчиво переспросила Цвета. – Можно подумать, у нас своего нет.

– Чувство, которое вы называете словом «отчаяние», у вас, безусловно, есть. Но настоящее безоговорочное отчаяние обреченных вам недоступно. У вас для этого слишком радостно жить и слишком легко умирать.

Цвета невольно содрогнулась, не столько умом, сколько измученным долгим пребыванием на Другой Стороне телом осознавая, насколько он прав.

Наконец спросила:

– Ну и зачем оно нужно?

– Как по мне, в большинстве случаев, совершенно незачем. Просто у нас тут обычно выбора нет. Родился на Другой Стороне слишком умным и не в меру чувствительным, получи приз. Однако мир настолько разумно устроен, что любая, самая страшная палка непременно оказывается о двух концах. Из отчаяния, доведенного до предела, можно взять очень много силы – если стойкости хватит. Ну или упрямства. Я сам в свое время взял. Но не рискнул бы настойчиво рекомендовать этот метод. Не пытайтесь повторить в домашних условиях, так в подобных случаях говорят.

Цвета молча протянула руку. Незнакомец без слов ее понял, достал флягу, дал. Сказал:

– Не надо вам никакого отчаяния. У вас и без него все отлично. Родились на Этой Стороне, стали там крутым музыкантом, на чистую радость вам силы хватает, куда еще добавлять?

Цвета свинтила тугую пробку, сделала глоток, такой обжигающий, словно там был не коньяк, а огонь. Отдала флягу, ответила:

– Чтобы совершить невозможное. Больше, чем то, для чего родилась.

– Мертвых из могил поднимать собрались? – усмехнулся тот.

Она чуть не закричала: «Откуда вы знаете?» – и одновременно: «Заткнитесь, не смейте так!» – и еще: «Да что вы все понимаете?» – как подростки родителям говорят. Но сдержалась, не стала кричать. А спокойно согласилась:

– Ну, например. Почему бы и не поднять.

Незнакомец спрятал флягу в карман. Сказал:

– Вам не понравится. Это только звучит красиво: «сила», «отчаяние», «поднимать из могил». А на практике – полный трындец. Ежедневная агония смысла, который и есть сама жизнь. По сравнению с предельным отчаянием даже наше фирменное уныние – рай. Лучше идите домой, дорогая. Правда. Не надо все это вам. Я бы сам не захотел никакого отчаяния, если бы жил на изнанке и так круто играл.

Встал, зябко поежился, застегнул пальто, подошел к высокой ограде и одним движением, без видимого усилия вырвал из земли несколько металлических прутьев, как пучок травы. Цвета оцепенела. Смотрела то на него, то на открывшийся ей проход.

– Я подумал, вам перелезать сейчас неохота, не то настроение. А мне совсем нетрудно помочь, – объяснил ангел с разбойничьей рожей. И несколько раз повторил, с нажимом, как будто вколачивал слова в ее голову: – Идите домой, дорогая. Идите домой. Идите домой.

Цвета заставила себя встать. Пошла, прижимая к груди футляр с трубой, так крепко, словно незнакомец грозился ее отобрать. Переступила границу между двором и улицей, где только что высились прутья ограды, а теперь был гладкий асфальт. По инерции прошла еще несколько шагов, наконец обернулась, чтобы то ли сказать «спасибо», – то ли спросить: «это вы вообще как?» – то ли завизжать наконец-то от ужаса, на самом деле давно было пора.

Ограда стояла на месте, целая, невредимая, как будто никто ее не выдергивал, да и невозможно такую громадину голыми руками выдернуть, что за глупости, даже подумать смешно. А самого незнакомца не было – ни во дворе, ни на улице, ни за углом, куда Цвета помчалась в нелепой упрямой уверенности, что он где-то тут, совсем рядом, просто успел свернуть.

Когда убедилась, что незнакомца нигде нет, не удивилась, не испугалась, даже не усомнилась в его существовании, не решила, что примерещился, а рассердилась, как давно не сердилась ни на кого. Потому что так нечестно. Нельзя быть таким прекрасным, сидеть рядом, угощать коньяком, хвалить Цветину музыку, называть себя ее должником, рассказывать страшные вещи, совершать чудеса, а потом просто взять и исчезнуть, буквально на полуслове. Ничего кроме глупого «идите домой» на прощание не сказав.

Цвета устала так, что глаза слипались. И ноги казались даже не ватными, а жидкими, как вода. Но домой все равно не пошла. Просто чтобы не послушаться, не выполнить указание, не поступать, как этот тип сказал. Хотя понятно, конечно, что он имел в виду не съемную квартиру, а Эту Сторону. Вали отсюда, хватит портить своим унынием наш альтернативно прекрасный мир.

«Все равно не пойду, – упрямо думала Цвета. – Ни туда, ни туда!»

Но ноги сами несли ее к набережной. Легко идти вниз с холма. Даже когда на ходу засыпаешь, ноги сами шагают – раз-два, раз-два. Поэтому не сразу заметила, что происходит. Даже когда оказалась на набережной, поначалу не поняла, что тут стало не так. Вроде река течет, как обычно, шумят деревья, зеленеет трава, на другом берегу сияют огнями высотки Сити… они-то сияют, но где же синий? Где Маяк? Где наш Маяк?!

Цвета металась по набережной, как безголовая курица, туда-сюда. Отворачивалась, закрывала глаза, открывала их снова: вдруг Маяк от этого появится? Не появился. А если еще раз? А если перейти на тот берег и подойти совсем близко, я же помню примерно, где тот дом стоял, может, увижу? Может быть, просто слабо светится наш Маяк? Кто знает, от чего его яркость зависит, люди про это разное говорят. Например, смотритель пошел погулять, или уснул, или даже просто влюбился, отвлекся от дела, и все, свет погас? А потом Тони Куртейн вернется, проснется, возьмет себя в руки, и все станет, как прежде? Ну вдруг оно устроено именно так?

Бежала по мосту, словно за ней гналась толпа Лучезарных демонов, кровожадных маньяков и бешеных собак. На бегу трясущимися руками терзала телефон, снова и снова набирая номер Симона, который не отвечал, хоть ты тресни. Лег спать? Пошел на свидание? Просто выключил телефон? Было бы здорово. Все, что угодно, здорово, лишь бы где-нибудь в этом мире по-прежнему был Симон. Тогда он рано или поздно найдется. Возьмет телефон, ответит, – думала Цвета. – Когда-нибудь точно ответит. Не может быть, что исчезло все сразу – и Маяк, и Симон.

С другой стороны, это даже логично, что исчезло все сразу. Вместе было, вместо и должно исчезать! Например, – думала Цвета, – я от чего-нибудь умерла. Не мучилась, просто сердце остановилось, как когда-то у папы, это тоже логично, я же в него пошла. И вот такая глупая смерть на Другой Стороне оказалась – лежишь мертвая и не понимаешь, что умерла. Просто у тебя больше нет ни живых друзей, ни света Маяка. И никогда не будет – ни их, ни покоя, ни жизни. Ничего здесь больше не будет, кроме одинокой, утратившей смысл меня. Не зря все наши так сильно боятся на Другой Стороне умереть.

Или, например, – думала Цвета, – я-то жива, зато дома внезапно наступил апокалипсис, как в древних книгах описывали. Жрецы считали, что такое в любой момент может случиться. Вдруг раз – и исчезла Эта Сторона. И все наши люди тоже исчезли, даже те, кого в тот момент не было дома. Отовсюду поисчезали, и все дела. А я почему-то осталась. Или на самом деле я тоже исчезла? Просто тот, кто исчез, сам об этом не знает? И я буду теперь вечно скитаться по этой дурацкой набережной и гадать, что случилось? Небытие выглядит так?

Сидела на набережной на лавке, держала в руках трубу, время от времени дула в нее изо всех сил. Понятно, что при таком подходе из трубы доносилась не музыка, а только разрозненные звуки, протяжный вой, невыносимый визг, жалобный хрип. «Дыхание есть дыхание, – думала Цвета. – Пока труба откликается, я жива. Хотя такими жуткими звуками, как у меня получаются, вот разве что действительно мертвых из могил поднимать».

И тут в кармане завибрировал телефон. Симон кричал в трубку, как ненормальный: «Что случилось? От тебя за два часа было сорок восемь звонков!» Цвета слушала его и молчала. Не нарочно, чтобы теперь он как следует испугался, просто ни слова произнести не могла. Наконец собралась с силами и сказала:

– Отведи меня прямо сейчас домой, пожалуйста. Если получится. Я больше не вижу свет Маяка.

Дома Цвета первые сутки пролежала на спине, лицом кверху, причем не в постели, а на твердом полу. Это было до ужаса неудобно, все тело ныло, и не удавалось надолго уснуть, зато неприятные ощущения успокаивали, Цвета им безоговорочно верила. «Если ощущения неприятные, значит, они точно есть. Значит, и я есть, – думала Цвета. – И мой дом тоже есть. Я же сейчас именно здесь, а не где-то лежу на полу. И все остальное, получается, есть: дом не в пустоте болтается, а стоит на улице. А улица находится в городе. А город – в огромном мире, который везде. Существует и продолжается, как ни в чем не бывало. Не было никаких апокалипсисов. И не могло их быть. Я же сама сто раз и читала, и на публичных лекциях слышала, что древние жрецы ошибались, когда утверждали, будто мы можем исчезнуть в любой момент. Кто угодно может ошибаться, почему вдруг они – нет? Пока существует Другая Сторона, мы не исчезнем. Это технически невозможно. А Другая Сторона – настолько неприятное ощущение, что уж оно-то сто пудов есть».

17. Зеленый Монстр

Состав и пропорции:

сухой яблочный сидр                   100 мл;

светлое пиво (Lager)                   100 мл;

водка                                     15 мл;

апельсиновый ликер «Куантро»      15 мл;

ликер «Мидори»                        30 мл;

персиковый шнапс                      15 мл;

персиковый ликер Southern Comfort   15 мл;

лед.

В бокал коллинз положить лед, налить водку, шнапс и ликеры, потом добавить сидр и пиво.

Стефан

Стефан пьет кофе. Эта чашка уже вторая. Он не такой уж великий любитель, но тут вдруг его проняло. Кофейня «Beh Rahim» – опасное место, натурально ловушка. Вот так свернешь на минутку из любопытства и, чего доброго, сдуру достигнешь самадхи. «И как из него потом выбираться обратно? – весело думает Стефан. – Не к тому меня готовила жизнь!

Вот это, дорогой друг, – адресно и немного злорадно думает Стефан, расплатившись за третью порцию кофе, – тебе обязательно надо попробовать, чтобы перестал зазнаваться. Не навсегда, упаси боже, я не настолько монстр, чтобы такого тебе желать, но минуты на полторы совершенно точно не помешает, просто для новизны ощущений». – И метко отправляет почти полную чашку изумительно сваренной «Эфиопии» в оставленный на вокзале чемодан.

Он туда вчера во время прогулки уже кучу всего отправил – пакетик лакричных конфет в форме Ктулху, камень со дна реки Шпрее, бутылку мозельского вина, дизайнерский шарф из плюшевых пауков, лужу, в которой красиво отразилось красное кирпичное здание, сухой платановый лист. Стефан много раз слышал от опытных путешественников, что из поездок непременно надо привозить сувениры и подарки друзьям. И, конечно, совсем дураком надо быть, чтобы самолично не выяснить, какого рода удовольствие можно получить от такого эксцентричного поступка. «Ну и чемодану полезно быть не просто для вида, а заниматься делом, – думает Стефан. – Это называется самореализация. Исполнение предназначения. Отличная штука. Всем бы советовал. И мне самому, кстати, тоже не повредит».

Стефан встает из-за стола, выходит на улицу, собирается с мыслями – что теперь?

С Проходами тут не сказать что шикарно, всего один нараспашку открыт, думает Стефан, вспоминая вчерашнюю обзорную экскурсию; он, конечно, безответственно веселился, но самое важное все-таки примечал.

«Один открытый Проход из потенциально возможных восьмидесяти восьми, не Граничный город, а детский сад, – снисходительно думает Стефан. – Впрочем, оно даже к лучшему. Больше нуля, вот и ладно. Им хватит пока.

Мне бы теперь этот Проход рассмотреть поближе, нос туда сунуть, пощупать руками и всем остальным», – громко и внятно думает Стефан. То есть уже не просто ради собственного удовольствия думает, а с городом говорит. И сразу же чувствует, как тот откликается, натурально подпрыгивает: да, давай развлекаться! Все-таки удивительно дружелюбный чувак этот Берлин.

«Я вчера, в принципе, понял, где у вас этот открытый Проход, – думает Стефан. – И сейчас направление вижу: отсюда на юго-восток. Но если тебе по приколу, отведи меня сам, так будет гораздо быстрее. Заодно моими глазами на себя поглядишь».

Город – существо огромное, сложное, в человека не помещается, поэтому подобные предложения ему даже в шутку не следует делать. Но Стефану еще и не такое можно. Чего только ему не доводилось в себя вмещать. Даже весь мир пару раз – и вот это было действительно то еще приключение. До сих пор непонятно, как тогда уцелел. «Пожалуй, на одной только наглости и продержался, – весело думает Стефан. – Ну и правильно сделал. Все, что человек делает по велению сердца, – правильно, если уцелеешь в процессе. А я до сих пор жив.

Давай, – громко думает Стефан, – не тяни, чего тут думать, дают – бери. Помещайся в меня, дорогой, погуляем. Будет круто, тебе понравится: очень странно и очень смешно».

До сих пор Стефан даже не мог представить, что однажды сделает подобное предложение не своему, а чужому, почти незнакомому городу. С другой стороны, такую отличную прогулку, как у них с Берлином вчера получилась, он тоже заранее не представлял. Был готов к гораздо более сдержанной встрече. Думал, убеждать придется, соблазнять, приручать, доказывать, что он, во-первых, полезный, а во-вторых, всегда прав. А получилось – как получилось. Жизнь полна приятных сюрпризов. Дома за эти шашни, чего доброго, получу по ушам, весело думает Стефан. И сам не может решить, что ему больше нравится – повод для скандала или сам предстоящий скандал.

Стефан идет по городу; одновременно город Берлин идет по городу Берлину вместе с ним. И еще неизвестно, для кого это большее приключение. То есть на самом деле известно: все-таки для Берлина. Чего только с этим городом ни случалось, но человеческими ногами он до сих пор по своим улицам не ходил. И человеческими глазами себя не видел, и не слышал ушами. И не обдумывал впечатления человеческой головой.

Стефан идет и смеется – внутренне. Но снаружи тоже улыбается как дурак и ничего не может с собой поделать. Потому что с точки зрения города, разглядывающего себя его человеческими глазами, окружающая действительность выглядит абсурдно, нелепо и ужасно смешно. Как будто в «комнату смеха» с кривыми зеркалами попал, и знакомые прежде предметы стали сами на себя не похожи. Ясно, что это они и есть, но почти невозможно поверить. И оторваться от этого зрелища тоже невозможно. Вечно бы на все так смотреть!

«Да ладно тебе, – снисходительно думает Стефан. – Вечно вообще ничего делать не надо, а то надоест».

Стефан идет неспешно, еле ноги переставляет, но тут ничего не поделаешь, иначе никак. Все-таки город огромный. И очень медленный, как все огромные существа. И к ходьбе не приучен, он привык просто быть сразу везде. «А ходьба в человеческом теле с непривычки, наверное, хуже, чем на ходулях, – сочувственно думает Стефан. – Я бы на его месте и десяти метров не прошагал». Мысленно спрашивает: тебе вообще как, нормально? Интересно? Гуляем дальше? И город восторженно отвечает: «Да!»

И столько всего еще говорит ему город, что разобрать невозможно, это ощущается, будто в голове один за другим взрываются фейерверки, и каждый разлетается на тысячи разноцветных негасимых смыслов-искр. Но кое-что Стефан все-таки понимает, или угадывает, или просто додумывает, потому что ему это на руку: «Пошли кататься! Поедем на электричке! Я люблю поезда!»

«Да вообще не вопрос, – думает Стефан, сворачивая к станции Хаккешер-Маркт[15]. – Конечно, пошли кататься. Еще бы! Пешком мы с тобой туда добирались бы год».

Дождавшись поезда, Стефан входит в вагон, садится и тут же по-детски прижимается носом и растопыренными ладонями к оконному стеклу.

Стефан знает, как обычно ведут себя в общественных местах нормальные взрослые люди, и старается не особо от них отличаться, лишнее внимание ему ни к чему. Но сейчас совершенно невозможно спокойно сидеть со скучающим видом, как будто Голодного Мрака натощак проглотил. Город желает себя разглядывать, ему непременно надо увидеть через пыльные стекла электрички свои мосты, автомобильные трассы, жилые дома, стройки, промзоны, сады, торговые центры, лесные участки и все остальное. Интересно же чуваку!

Они бы так, пожалуй, ехали до конечной, до самого Эркнера, но Стефан человек опытный, поэтому заранее, за целых две остановки до станции назначения, мысленно говорит городу: «Для начала хватит, мой дорогой. Теперь мне надо работать. Будь другом, отпусти». И, конечно, в его голове тут же взрываются тысячи фейерверков. Сумма их негасимых смыслов на этот раз сводится к одному недовольному крику: «Не хватит! Мы только начали! Хочу еще!»

Но Стефан в подобных вопросах совершенно ужасный, хуже любой воспитательницы детского сада: переспорить его невозможно и силой победить не получится, и скандал не поможет, и при этом всерьез рассердиться на него тоже нельзя. В общем, огромное счастье для всего мироздания, что у Стефана нет задачи его заставить немедленно съесть кашу, котлету и борщ.

* * *

Поэтому на станции Фридрихсхаген[16] из электрички выходит самый обычный Стефан; на этом месте можно начинать смеяться, ему и самому смешно.

Самый обычный Стефан медленно идет по платформе самым обычным колдовским шагом, самым обычным рабочим всевидящим взглядом смотрит вокруг, самым обычным опытным телом чутко прислушивается к колебаниям линий мира – возле открытых Проходов они всегда натянуты туго, как струны; короче, где мир звенит громче, туда и надо идти.

Стефан выходит из здания станции, приближается к перекрестку и ускоряет шаг, чтобы успеть перейти дорогу, пока на светофоре зеленый свет. Но потом идет не медленнее, а быстрее, быстрее, еще быстрее и невольно жмурится от удовольствия, потому что это, кроме всего, такое простое телесное счастье – приближаться к открытому нараспашку Проходу, взяв след.

Десять минут спустя Стефан выходит к озеру по имени Мюгельзе[17] – приятно познакомиться, дорогое, привет. «Ну, в общем, – думает Стефан, – это закономерно. У большой воды не просто легко открывать Проходы, а почти невозможно ни одного не открыть».

Некоторое время Стефан стоит у высокой ажурной ограды, внимательно разглядывая скрывающееся за ней старинное трехэтажное здание, окруженное садом. С виду типичная умеренно респектабельная пригородная гостиница, внизу ресторан с открытой верандой над самой водой. Только и гостиница, и ресторан явно давным-давно не работают, окна закрыты ставнями, двери, слава богу, не заколочены, но так обветшали – кажется, пальцем ткни, рассыплются в труху, клумбы заросли сорняками, а садовые скульптуры так растрескались, будто их взбесившийся Кронос самолично погрыз. Однако на деревянном настиле над озером все еще стоят круглые белые пластиковые столы и такие же кресла, усыпанные мокрыми желтыми листьями и сиреневыми лепестками каких-то цветов.

«Надо же, как элегантно у них тут устроено, – думает Стефан. – Даже завидно! И у нас где-нибудь, что ли, завести такую же красоту? Открытый Проход – внаглую, у всех на виду, но ломиться туда никто в здравом уме не станет: табличка «Частная территория, входить запрещено» выглядит крайне убедительно, а калитка заперта на замок. При этом можно сколько угодно стоять и разглядывать Эту Сторону через прутья ограды. А можно и не стоять, а просто мимо идти. То есть куча народу каждый день хотя бы мельком, на бегу, краем глаза, а видит иную реальность, простодушно принимая ее за свою территорию. Обожаю такие штуки. Нет слов».

Стефан говорит здоровенному навесному замку, от одного вида которого хочется убраться подальше: «А давай ты окажешься просто иллюзией, потому что если я начну всерьез тебя взламывать, тебе не понравится, да мне и самому лень». Воспользовавшись секундным замешательством обескураженного таким нахальством замка, он толкает калитку, входит в сад и снова жмурится от удовольствия. Отличное все-таки место – изнанка нашей реальности! Где ни пройдешь, везде упоительно хороша.

Стефан идет по садовой тропинке – в кои-то веки не своим колдовским, а обычным шагом, как шел бы сейчас любой случайно угодивший на изнанку реальности человек. Внимательно смотрит под ноги, не потому что боится споткнуться, а чтобы увидеть как можно меньше и не взорваться от охватившей его, как всегда случается на изнанке, слишком пылкой, испепеляющей, неукротимой любви.

Хорошо быть Стефаном, кто бы спорил, но в его положении есть один существенный недостаток – на зыбкой изнанке реальности, которой принадлежит его сердце, ему всякий раз приходится обуздывать чувства, ограничивать свои проявления, уменьшать себя практически до отсутствия, чтобы не навредить. Стефана слишком много, он слишком большой и шумный, его взгляд чересчур тяжел, а воля несокрушимо тверда. Для Другой Стороны все это, конечно, совершенно не слишком, а в самый раз. Без избытка силы с Другой Стороной не поладишь. Не сумеешь настоять на своем – сам дурак, несись в общем потоке, живи, как получится, жри, что дают. А так мы не договаривались. Еще чего.

Но на чуткой, отзывчивой изнанке реальности Стефан хуже слона в посудной лавке, одним чересчур страстным взглядом может здесь все с ног на голову перевернуть. Поэтому Стефан бывает на Этой Стороне очень редко и только по исключительно важным делам. Впрочем, эта беда, как вообще все, что с ним происходит, – большая удача. Невозможно стать настоящим шаманом без такой неразделенной вечной любви.

«Ничего не поделаешь, у всех свои недостатки, – думает Стефан, ощущая, как тревожно дрожит под его ногами земля. – Зато я красивый… если подслеповатыми глазами мертвого Вечного Демона с расстояния трех километров смотреть. И не буйный, как в юности был. И пришел, такой молодец, без подарков, в смысле, ничего ужасающего, кроме себя, сюда не притащил. Короче, полчаса я тут в твоем темном углу, возле самой границы побуду счастливым, а ты, моя радость, как-нибудь потерпи».

Стефан садится на стул, не смахнув с него мокрые листья, кладет руки на стол, опускает на руки голову, закрывает глаза и, сладко качаясь на зыбких течениях этого мира, как шлюпка на волнах прибоя, говорит почти беззвучно, изо всех сил стараясь оставаться спокойным и равнодушным, ничего по-настоящему не хотеть:

– Ну рассказывай, как у тебя тут дела.

Четверть часа спустя Стефан поднимает голову и улыбается. Не смеется он только потому, что обещал вести себя тихо, веселье придется отложить на потом. А место правда смешное. Даже представить не мог, что на изнанке огромного мегаполиса – сколько там миллионов жителей? три? четыре?[18] на самом деле неважно, чтобы шокировать человека, который когда-то учился считать на пальцах, достаточно самого слова «миллион» – так вот, на изнанке огромного города Берлина оказался совсем крошечный городок с населением около пяти тысяч. Даже по меркам Этой Стороны, где тесниться особо не любят, почти ничего.

«То есть теоретически это понять несложно, – думает Стефан. – Граничные города – не близнецы. И судьбы у них по-разному складываются. Скажем, у нас город разделен на две части, Левый и Правый берег, а на Этой Стороне никаких двух берегов быть не может, там вообще Зыбкое море вместо нашей реки Нерис. Ну и здесь понятно, как дело было: на Другой Стороне крошечный Граничный городок Фридрихсхаген в свое время стал частью большого Берлина, а на Этой остался сам по себе. Но все равно смешно получилось… то есть это мне, постороннему, весело, а на месте Берлина я бы с такой горе-изнанкой, пожалуй, чокнулся, пытаясь понять, Граничный я город или все-таки нет. А он распрекрасно держится. Даже характер у него не испортился. Потрясающе стойкий город этот Берлин!» – восхищенно думает Стефан, наблюдая, как снизу, от озера к нему торопливо поднимается человек в длинном тонком сером плаще с закрывающим лицо капюшоном. Хотя дождя вроде бы нет.

«Отлично, что ребята тут держат охрану, – думает Стефан. – Это они великие молодцы».

Великий молодец в сером плаще издалека машет рукой и что-то говорит – строго и одновременно доброжелательно. Стефан в аналогичных ситуациях, когда надо аккуратно вывести заплутавшего путника за пределы опасной для него территории, сам примерно так говорит.

Немецкого языка Стефан не знает, но это совсем не проблема. Чтобы понимать другого человека, Стефану достаточно просто быть рядом, когда он говорит. А чтобы самому быть понятным, достаточно особым образом «громко», то есть внятно, с усилием, адресно думать. Ну, правда, от собеседника тоже много зависит. Встречаются такие тупицы, которых не прошибешь. Но с ними и говорить совершенно не о чем, так что нормально все.

Человек в сером плаще, тем временем, приближается, внимательно смотрит на Стефана и смеется от облегчения – явно понял, что этого гостя не надо отсюда за ручку домой уводить.

– Я Валентин, – говорит он. – Привет. Подожди секунду, я мигом, – ну, может, не слово в слово, но примерно как-нибудь так.

Валентин убегает обратно, к озеру. Там у него, – видит Стефан, – привязана лодка. Маленькая моторка с надписью на борту «Südwind», «Южный ветер». «Подходящее имя для лодки, сразу ясно, отличный мужик этот Валентин. И даже лучше, чем просто отличный, – думает Стефан, наблюдая, как Валентин достает из лодки бутылку с узким высоким горлом. – Умеет гостей встречать.

А я при таком раскладе, получается, Восточный ветер, – думает Стефан, уже специально для Валентина. И без особой уверенности: – Это я вообще правильно вспомнил? Или как всегда перепутал?» – повторяет вслух:

– Ostwind.

Валентин одобрительно кивает, на ходу ловко открывает бутылку, отпивает первый глоток, обернувшись, выливает немного в озеро – ну вот все человек правильно делает, приятно смотреть! – подходит, вручает бутылку Стефану и даже отвешивает какой-то смешной церемонный поклон. Усаживается напротив и задвигает длинную прочувствованную речь, смысл которой, это Стефану ясно, сводится к тому, что нет ничего в мире лучше некоторых незваных гостей.

«Вы круты, что сторожите границу. Разумный подход. И людям с Другой Стороны защита, если через забор перелезут, и у вас Незваные Тени не скачут по огородам, всем хорошо, – думает Стефан, пробуя вино.

Вино тут, кстати, шикарное – с виду обычное белое, прозрачное, как вода, а на вкус скорее как сладкий морозный «айсвайн»[19]. Стефан достает телефон и фотографирует этикетку – надо будет показать Каре, какие дивные вина на свете бывают. Она же наверняка может почтой пару ящиков заказать. «И потом добровольно, без принуждения, – весело думает Стефан, – поделиться с начальством в моем лице».

Валентин изумленно смотрит на телефон, и Стефан смеется. Думает: ну, чувак, ты же тут постоянно крутишься на границе с Другой Стороной, знаешь, как там жизнь устроена, давным-давно уже в шкурах босые не бегаем, а с техникой еще и получше, чем у вас обстоят дела. Ну и почему бы мне не завести телефон для удобства? Если такой великий шаман, то сиди, как наказанный, с бубном и колотушкой? Нет, не пойдет!

Валентин смущенно кивает – а, ну да. И говорит что-то вроде:

– Просто ты с виду скорее какой-нибудь демон неизвестной породы, чем просто шаман.

«Ну так одно другому не мешает, – думает Стефан. – Это знаешь, как старые психиатры обычно все с прибабахом. С кем поведешься, в того и превратишься, коротко говоря».

Валентин улыбается, оценив сравнение. Надо же, как точно все ловит. А с виду – вполне обычный. Нормальный человек Этой Стороны. В смысле, не какое-нибудь затаившееся среди людей волшебное существо. И даже не древний жрец, тех-то сразу видно. То ли школу прошел хорошую, то ли просто сам таким уродился. Интересный мужик этот Валентин, думает Стефан и отдает Валентину бутылку, натурально отрывая ее от сердца. Неохота, но надо делиться. Не настолько я демон, чтобы по-хамски все выжрать в одно лицо.

– У нас тут… – объясняет ему Валентин; дальше следует не до конца понятный Стефану образ. Что-то вроде «добровольной народной дружины», но не совсем. Но по сути-то ясно: горожан достали Незваные Тени, да и жалко стало гостей с Другой Стороны, которых ждет такая незавидная участь. К ним же наверняка дети толпами забираются, вот уж кого хлебом не корми, дай перелезть забор, тайком проникнуть в запретные чужие владения и поискать там призраков, или хотя бы старинный клад. В общем, местные – те, кто в теме, – однажды собрались, договорились и теперь дежурят на границе по очереди, возвращают гостей домой. Ну и сами на Другую Сторону регулярно ходят, конечно. Чего ж не ходить, если Проход открыт.

«Вот интересно, как вы с Другой Стороны домой возвращаетесь?» – думает Стефан.

– Да какие проблемы? – удивляется Валентин. – Какой дорогой туда ушел, такой и обратно вернулся. У нас каждому совершеннолетнему горожанину полагается ключ от замка.

«А если кто-то уснет на Другой Стороне и память утратит? – думает Стефан. – Или, упаси боже, за пределы Граничного города усвистит? Другая Сторона жадная, любит вашего брата присваивать. У вас есть что-нибудь вроде Маяка?»

– Ну так на то и правила техники безопасности, составленные многими поколениями путешественников, – говорит Валентин. – Не совсем же мы дураки, чтобы пренебрегать правилами… Хотя, – неохотно добавляет он, – чего только порой не случается. Все люди разные. Некоторым просто нравится нарушать правила. Я сам по молодости несколько раз нарушал.

Вот сейчас Стефан понимает буквально каждое его слово. Без сомнений, натяжек и вольных интерпретаций. Просто тема такая важная. Хочешь не хочешь, а надо все понимать.

– У нас нет настоящего Маяка, как у вас, на востоке, – продолжает объяснять Валентин. – Насколько я знаю, во всем мире больше ничего подобного нет. Никто не сумел такую странную штуку построить, а ваши сумели. Все-таки именно в ваших краях в Эпоху Исчезающих Империй был самый великий хаос и самые могущественные жрецы. Зато у нас есть Дита. Дита живет в Берлине, на Другой Стороне. Наши приходят к ней, когда попадают в беду. Так всегда получается: если попал в беду, рано или поздно обязательно придешь к Дите, даже если о ней не знаешь. Ноги сами в ее бар принесут. А дальше Дита уже разберется. Возьмет за руку и отведет домой.

«Вот это действительно интересно, – думает Стефан. – Что за Дита такая прекрасная? И почему меня вчера ноги к ней сами не принесли?»

– Так тебе же не была нужна помощь, – объясняет ему Валентин. – Ты сам отлично справляешься. А Дита – для помощи. Но ты все равно к ней зайди. Я уверен, Дита обрадуется. Она таких, как ты, любит. Я тебе расскажу, как ее найти.

Стефан, конечно, привычно думает: да ладно, зачем рассказывать, а то я сам не найду. Но тут же мысленно отвешивает себе затрещину за несвоевременный приступ гордыни – я не на своей территории, и времени мало, хрен его знает, что там за Дита, может, у нее с городом договор чужаков без особой надобности близко не подпускать? – и говорит вслух, то ли вспомнив нужные слова, то ли просто выудив их из воздуха:

– Заг, битте. Пожалуйста, расскажи.

Дита

Дита никогда не открывает бар раньше пяти, но зайти к ней можно в любое время, достаточно в окно постучать.

То есть правда, в любое время можно прийти, постучаться, и Дита откроет, хоть в семь утра. Если Дита при этом спит, не проблема, откроет, не просыпаясь. Дите нравится впускать в свои сны посторонних и смотреть, что из этого выйдет; никогда не угадаешь, кто как себя поведет в чужом сновидении. Вот правда, действительно никогда.

Если Диты при этом нет дома, получается еще веселей: Дита открывает гостю из недавнего прошлого или ближайшего будущего, смотря когда дел и народу вокруг было или будет поменьше, чтобы не мешали спокойно поговорить. Дите развлечение, а гость потом еще долго не может понять, как ухитрился выйти из бара за два часа до того, как вошел. Или, наоборот, заглянуть ненадолго в обед, поболтать пять минут, даже кофе не выпив, и выйти глубокой ночью. Последний вариант обычно чреват неприятностями: всех подвел, везде опоздал, телефон был вне зоны обслуживания, коллеги и близкие на ушах, тебя уже успели трижды выгнать с работы и мысленно похоронить десять раз. Пытаешься объяснять, что случилось, не верят; да и сам не особо веришь себе.

Когда Диту начинают расспрашивать, что за дурные шутки порой с ее баром время творит, или, наоборот, это бар черт знает что вытворяет с временем и всем остальным, Дита только пожимает плечами: «Ничего не поделаешь, такое уж тут странное место. Если вам не нравятся необъяснимые происшествия, лучше вовсе сюда не ходить».

Дита всегда говорит правду – не всю, конечно, ровно столько, чтобы отстали. Никогда не врет, не выкручивается и не сочиняет утешительных небылиц, хотя еще как могла бы, фантазия у нее будь здоров. Просто от вранья автоматически уменьшается сила всякого слова, а Дите такого точно не надо. Ей бы лучше наоборот. Потому что пока силы Дитиных слов редко бывает достаточно для осуществления замыслов. Без плясок с бубнами – «пляски» это просто метафора, с бубнами Дита отродясь не плясала, она современная женщина, горожанка до мозга костей и совсем не поклонница этники – в общем, без дополнительных усилий особого толку не будет, от одной говорильни мало что интересного произойдет.

Иногда Дита думает, что надо было назвать честно свой бар «Странное место»; предупрежден, значит вооружен. А чтобы не выглядело совсем уж банально, можно по-русски: «Strannoe Mesto», – так и написать. Или по-сербски «чудно», или, например, по-венгерски, чтобы никто ничего не понял. Или вообще на урду. Смешная идея – простыми человеческими словами, крупными буквами всему миру правду о себе рассказать.

Но Дите лень заказывать вывеску. Это же целое дело! И что бар у нее вообще без названия, ей до сих пор по душе. И самому бару пока не надоело быть безымянным местом. Значит, оставим как есть, – вот о чем лениво думает Дита, пока караулит кофе, который варится на плите. В баре, конечно, есть аппарат, но Дите кофе из машины не нравится. И френч-пресс ей не нравится, и, тем более, фильтр, и все эти новомодные приспособления для издевательств над благородным напитком, и даже итальянская мока[20], которую все нахваливают, типа такой отличный крепкий кофе в ней получается, а на Дитин вкус, гадость ужасная, горький яд.

Поэтому Дита варит кофе на плите, в старой кастрюльке. «Давно, конечно, пора нормальную посуду купить, бывают такие медные, как их – турка? – да, турка, – думает Дита. – Красивая штука, вот такую бы мне».

Она уже лет двадцать так думает, но, конечно, не покупает. Жизнь и так сложная штука, зачем на кухне лишнее барахло? Кастрюлька привычней. Когда твоя жизнь представляет собой почти непрерывное буйство хаоса, то укрощенного, то не очень, пусть хотя бы в быту торжествует консерватизм.

В окно стучат, да так, что чашки в буфете подпрыгивают. Дита смеется: Ну Санни, ну девочка, ну твою мать! И ведь честно старается стучать осторожно, чтобы я не сердилась, – думает Дита. – А получается… ну, как всегда».

Дита кричит: «Заходи через двор!» – и открывает дверь черного хода, которая – вот она, тут, совсем рядом, от плиты можно не отходить. А то знаем мы этот кофе. Самый вредный на свете напиток. Полчаса может на сильном огне вариться, делая вид, будто еле нагрелся, а отвернешься на миг – сбежит.

Кофе и сейчас попытался сбежать, когда Дита буквально на шаг отошла от плиты, чтобы открыть дверь, но она его фокусы уже давным-давно изучила. И ловко сняла кастрюльку с огня в самый последний момент.

Сонечка, Санни врывается в кухню и повисает у Диты на шее, как будто полгода не виделись. И тараторит с какой-то почти ужасающей скоростью, не то что слова, мысли не вставить: «Привет, так соскучилась, случилось страшное, я несчастная дура, твой браслет потеряла, не представляю, как теперь жить, утром нашла у подъезда полтинник, шикарно позавтракала, без твоего браслета я точно умру, дома колонка не пашет, надо мастера вызвать, но это не к спеху, потом, я тебе принесла ту картинку с быком, ты ее видела и захотела, то есть мне показалось, что ты ее хочешь, но виду не подаешь, так, представляешь, на нее покупатель нашелся, богатый американец, но я его на хрен послала, он какой-то противный, вроде ничего плохого не сказал и не сделал, но мне не понравился, не хочу, чтобы он вообще в мире был, нельзя ему отдавать картину, мылась сегодня холоднющей водой, ну зачем мне какие-то тысячи, все равно улетят со свистом, а так хотя бы картина тебе останется, слушай, это полный капец, я же твой браслет потеряла, не сердись, сделай мне новый, пожалуйста! Сделаешь? Я так и знала! Спасибо тебе!» – и от избытка чувств звонко целует Диту в обе щеки, хотя та еще не успела ответить: «Сделаю». Но и так же ясно, что сделает. Там работы минут на десять, не о чем говорить.

Через четверть часа счастливая Соня в новом браслете, на этот раз не деревянном, а из цветного стекла, варит новую порцию кофе, потому что тот, который Дита сварила перед ее приходом, почти целиком достался ей.

Соня подходит к плите так редко, что можно сказать, никогда. Даже Дите обычно не под силу ее уговорить, а жаль! Соня совершенно не умеет готовить, ей яйцо-то сварить проблема, или чайный пакетик залить кипятком, надо неотлучно быть рядом и подсказывать каждый шаг, зато получается фантастически вкусно, просто оттого, что Соня своими руками сделала, это факт. Дита иногда жалеет, что нельзя припахать девчонку на кухне – Соня есть Соня, может всем сердцем тебя обожать, но это совершенно не означает, будто она согласится делать, что ты захочешь. Не станет, хоть ты стреляй.

Но сейчас Соня сама вызвалась сварить кофе. Ее благодарность не знает границ. «Потому что – браслет же! Сделала! Дита сделала новый браслет! И не обиделась, что я старый посеяла! И картину с быком взяла! И сказала спасибо! И не спрятала с глаз долой, а сразу на стену повесила, в зале, где обычно клиенты сидят. Ну, значит, точно ей картина понравилась, – думает Соня. – Дита хорошая, все понимает. И я молодец!»

– Ты лучше всех в мире, – говорит Соня, нетерпеливо – какого черта этот сраный кофе так долго варится?! – подпрыгивая у плиты. – Такая добрая! Совсем на меня не сердишься! Лично я бы очень сердилась, если бы кто-нибудь мой подарок, как дурак, потерял!

– Чего на тебя сердиться? – отвечает ей Дита. – Все-таки это не чей-то, а мой подарок. У него своя воля. Захотел и ушел.

– На меня обиделся? – у Сони становятся совершенно круглые глаза. – Я что-то не то сделала? Поступила неправильно? Жила как-нибудь не так? И браслет меня разлюбил?!

– Да ну тебя в пень, – улыбается Дита. – Почему сразу ты сделала? Почему непременно он разлюбил? Некоторые люди и вещи вредничают просто так, потому что характер тяжелый, без особых причин.

– Ой, это правда! – смеется Соня. – Я же сама такая! И твой браслет стал похож на меня! Ну здорово, если так! Я, получается, не такая уж пропащая дура! Одно дело потерять твой подарок, и совсем другое – нечаянно его перевоспитать! Может, он отправился искать приключения? Новый хозяин – это же приключение для браслета? А когда надоест, снова уйдет, незаметно так с руки свалится, будет на тротуаре лежать, следующего выбирать…

Дита отбирает у нее кастрюльку с готовым кофе, пока на пол не уронила от избытка энтузиазма. Разливает кофе по чашкам – себе побольше, Соне поменьше, сердце-то у девчонки почти человеческое, и не сказать, что особо прочное, хватит с нее пока.

– У тебя все самое вкусное в мире! – восхищается Соня, попробовав кофе.

Она даже не вспоминает, что сварила его сама. И про картину, можно спорить, уже через неделю не вспомнит, так было уже сто раз. Однажды придет и похвалит: «Отличная какая картина! Где ты ее взяла?» Или, наоборот, надуется: «Вешаешь всякую ерунду, лучше бы меня нарисовать попросила. Я в сто раз круче умею. Сними немедленно эту фигню!»

«Такой прекрасный ребенок, – думает Дита, глядя на счастливую Соню, которая замерла у окна, любуясь, как преломляется в разноцветных бусинах солнечный свет. – Трудно ей с нами. А мне-то как трудно! Но все равно хорошо, что Санни меня нашла».

– Ой, слушай! – Соня кричит так громко, что звенят стаканы на барной стойке, и восхищенно прижимает руки к щекам. – Меня же Питер просил в его кофейне стулья раскрасить! И даже что-то заплатить обещал! А у меня сейчас как раз настроение. Вот просто зубами вцепилась бы в стул! Ух, они у меня попляшут! Питер сам рад не будет, что со мной связался… а может, как раз наоборот, будет рад? У него вроде вкус хороший, а то бы я с ним ни за что не дружила. Это ничего, если я прямо сейчас к нему побегу? Пока настроение не пропало. Быстренько раскрашу эти сраные стулья, чтобы чертям в аду стало тошно от зависти, и сразу к тебе вернусь.

Не дожидаясь ответа – зачем ей какой-то ответ, если сама уже все решила? – Соня обнимает Диту и вопит ей в самое ухо:

– Спасибо, спасибо, спасибо! За кофе и за браслет!

И выскакивает, на прощание хлопнув дверью так сильно, что на недавно отштукатуренной стене появляется трещина. Соня вечно что-то ломает, но тут ничего не поделаешь, Санни есть Санни, думает Дита, с удивляющей ее саму нежностью глядя девчонке вслед.

18. Зеленая фея

Состав и пропорции:

белый ром                           15 мл;

водка                                15 мл;

серебряная текила                15 мл;

абсент                              15 мл;

ликер «Блю Кюрасао»            10 мл;

дынный ликер                      15 мл;

лимонный сок                      30 мл;

энергетик (RedBull или Bern)    100 мл;

кубики льда                        150 грамм;

коктейльная вишня и лимонная цедра для украшения

Высокий бокал слинг наполнить льдом. Поочередно добавить лимонный сок, «Блю Кюрасао», дынный ликер, ром, водку, текилу и абсент. Доверху долить энергетиком, затем аккуратно (будет много пены) перемешать барной ложкой. Украсить готовый коктейль двумя вишнями на шпажке и лимонной цедрой. Пить через соломинку.

Эна здесь

– Нет, – говорит Эна, – ну нет же, балбесы! Вы неправильно поняли! Это не то, о чем вы подумали! Октябрь на дворе! Это не весна наступила, а просто я мимо прошла.

Молодые каштаны удивленно смотрят на Эну; правильней будет сказать, что они удивленно констатируют ее присутствие на осязаемой территории, все-таки у деревьев нет человеческих глаз, зато восприятие в целом у них гораздо острей. Деревья не провести! Когда рядом вдруг появляется столько жизни сразу – кипит, трепещет, звенит и клокочет – все ясно, нас не обманешь, думают молодые каштаны; они, кстати, действительно вполне себе «думают», не словами, но образами, довольно близкими к тем, которыми думаем мы. Деревья вообще похожи на людей гораздо больше, чем мы способны представить. И в юности примерно такие же прекрасные дураки. Поэтому что бы ни говорила Эна юным каштанам, они, приободренные живительной близостью Бездны, открывают бутон за бутоном – тепло же! движение! радость! никак нельзя не цвести!

Эна и сама это понимает. Поэтому не тратит время на бесполезные уговоры. Говорит со всей возможной (то есть почти никакой) суровостью:

– Ладно, что с вами делать. Цветите, если приспичило. Но чур потом – сразу спать!

Тщетно стараясь уравновесить торжествующий внутренний хохот укоризненным выражением человеческого лица, Эна отворачивается от цветущих каштанов и идет дальше. У Эны назначена важная встреча, и не одна. Все Энины встречи важные, потому что они же не чьи-нибудь, а ее, и одновременно совершенно неважные, потому что сам принцип разделения ложный: ничего «важного» или «неважного» в мире нет.

Но первая из назначенных Эной встреч – деловая, рабочая, а значит, пусть считается так называемой «важной». Эна очень ответственная, для Бездны, пожалуй, даже слегка чересчур, но это нормально, у всякого живого существа должен быть хоть какой-то изъян. Несовершенство – неотъемлемый признак жизни, может быть, даже главный, хотя соревнований между ними пока никто не устраивал; вот интересно, кто бы из признаков жизни победил? – оживляется Эна. – И по каким критериям выбирали бы победителя? И, самое главное, какой был бы приз?

Вечный демон Виктор Бенедиктович стоит у открытого кухонного шкафа и с отвращением смотрит на три разных пакета с якобы полезной для здоровья овсянкой – в каком помрачении я их купил? И что теперь делать? Варить эту пакость, или все-таки выйти за нормальной едой в магазин?

От размышлений его отвлекает дверной звонок, который заунывно воет и одновременно пронзительно верещит, получается очень похоже на голос Седой Негодующей Твари в летнем доме старшего мертвого брата над вечной пропастью Йенн. Демону Виктору Бенедиктовичу так нравятся эти звуки, что иногда по ночам он выходит на лестничную площадку и звонит в свою дверь. Но когда голос Седой Негодующей Твари раздается неожиданно, без предупреждения, будто она сама прибежала ластиться, получается лучше всего.

Демон Виктор Бенедиктович неторопливо идет в коридор, шаркая прорезиненными подошвами теплых войлочных тапок, у дурацкого тела сейчас дурацкое обострение совсем уж дурацкого ревматизма, тяжко стало ходить. Открывает рот, чтобы спросить: «Кто там?» – но ответ на вопрос с каждым шагом становится все очевидней. Хороший ответ, кто бы спорил. Однако для старого слабого тела совершенно невыносимый. «Мне бы хоть на ногах удержаться», – думает Вечный демон Виктор Бенедиктович, отодвигая щеколду. Пятится, пропуская гостью, и все-таки тяжело оседает на пол. Ах ты ж твою мать.

– Твою мать, – бормочет он вслух, обеими руками схватившись за грудь, которая болит так, словно его пытают раскаленным железом. На самом деле, демона Виктора Бенедиктовича раскаленным железом, слава богу, никогда не пытали, не те сейчас времена, но он несколько раз обжигался об плиту, и ощущение было похожее, только сейчас болит не конечность, а сердце. «Это что, у меня инфаркт?!» – изумленно думает Вечный демон Виктор Бенедиктович, погружаясь в неуютную ватную тьму.

– Ты чего, драгоценный Вечный? Совсем сдурел – помирать? – изумленно спрашивает высокая широкоплечая женщина с копной ржаво-рыжих волос.

Эна опускается на колени, обнимает грузного старика, больше человеком, чем бездной, чтобы слабому телу не навредить, но и бездной, конечно, тоже, совсем без бездны в таком деле нельзя. Гладит его по голове и спине, шепчет первые пришедшие на ум воскрешающие заклинания, знать бы еще, на каком языке. Но на самом деле нет разницы, она могла бы сейчас хоть доказательство теоремы Лейбница, хоть заутреннюю молитву, хоть детскую считалочку бормотать, все равно бы подействовало. Это же не кто-то, а Эна. И не где-то, когда-то, а прямо здесь и сейчас.

Вечный демон Виктор Бенедиктович открывает глаза и говорит, еле ворочая заплетающимся, как у пьяного языком:

– Вот если бы хоть раз в год так с тобой обниматься, вполне можно было бы жить.

– Обойдешься, о драгоценный Вечный! – фыркает Эна. – Это чересчур шикарные командировочные даже для тебя!

Помогает ему подняться, ведет на кухню, усаживает там на диван. Сам демон Виктор Бенедиктович уже весел, бодр и почти безгранично счастлив, но его старое человеческое тело, только что исцеленное от инфаркта, очень медленно приходит в себя.

– Что с тобой тут случилось? – спрашивает Эна. – Почему в твоем временном доме такой безобразный бардак?

– Разве бардак? – удивляется тот, оглядывая кухню. – Вроде я с утра прибирал.

– При чем тут твоя уборка? Я говорю о теле. На эту развалину даже со стороны смотреть страшно, а ты в ней живешь!

– А то ты сама не в курсе, что человеческие тела от времени портятся, – укоризненно говорит Вечный демон Виктор Бенедиктович. – И мое испортилось, как положено. Не быстрее и не медленнее, чем у других. У меня, сама знаешь, задача наблюдать за этим Граничным городом. А вести наблюдение следует не с высоты своего положения, а изнутри. Мне и так, на самом деле, непросто быть объективным: я же помню, кем на самом деле являюсь, откуда пришел и зачем, а это огромное утешение и поддержка, у людей ничего подобного обычно нет. Ну так пусть хотя бы физические ощущения будут максимально приближены к человеческим. Я считаю, если уж взялся за работу, надо делать ее хорошо.

Эна хмурится, но кивает:

– Конечно, ты прав. Извини. Я и сама всегда так считала – теоретически. Пока не увидела, как тебе тут тяжко приходится. Ну ничего, драгоценный Вечный, закончены твои мучения. Дома отдохнешь.

– Как закончены? – вскидывается демон Виктор Бенедиктович. – Мне же, согласно контракту, еще почти пятнадцать лет тут сидеть. Я что, уволен? Почему? Чем моя работа вас не устраивает? Отчеты чересчур оптимистические? Решили, я введен в заблуждение? Или злонамеренно вру, потакая местной администрации? Или теперь новая мода – только в молодых здоровых телах стало можно работать? Прямо говори!

– Да не хипеши ты, – улыбается Эна. – Никто не уволен. Нормальные были отчеты. Просто твоя командировка завершилась досрочно в связи с изменением статуса этого Граничного города с временного на условно вечный – до конца его персональных времен. Хотя твоя идея насчет здоровых тел мне понравилась. От избытка примитивных страданий объективности еще ни у кого не прибавлялось… Но это мы с тобой обсудим потом.

– Изменение статуса? – потрясенно переспрашивает демон Виктор Бенедиктович. – С временного на условно вечный? Ты серьезно?! Учти, меня сейчас на радостях второй инфаркт кряду, чего доброго, хватит, – добавляет он.

– Ну а что тут такого невероятного? – пожимает плечами Эна. – На то и статус, чтобы меняться сообразно обстоятельствам. Хороший Граничный город, я им довольна, чего тянуть. Короче, пакуй манатки, о драгоценный Вечный. Пора домой.

– А когда можно? – дрогнувшим голосом спрашивает демон Виктор Бенедиктович.

Пока было ясно, что хочешь не хочешь, а еще пятнадцать лет, согласно контракту, лямку тянуть придется, он стойко держался. Но теперь, когда держаться больше необязательно, потому что избавление близко, на него навалились вся печаль и усталость разом. Тяжелая получилась командировка. Спасибо, хотя бы короткая, всего-то в одну человеческую жизнь.

– Да хоть сейчас, – великодушно решает Эна. – По-хорошему, надо бы, как положено, подобрать все концы. С работы уволиться, сказать соседям, что уезжаешь, квартиру кому-нибудь сдать или подарить, и что у вас тут еще приходится делать, чтобы после твоего ухода в реальности не образовалась дыра? Но ты забей, о драгоценный Вечный! Все равно какое-то время тут еще поболтаюсь, заодно закрою твои дела.

Вечный демон Виктор Бенедиктович плачет – не потому, что он такой уж слабак, просто у человеческого тела до обидного мало возможностей выразить настолько сильные чувства. И лучше плакать, чем в обмороке лежать.

– Тогда зайду вечером к Тони, – сквозь слезы говорит он. – Съем напоследок его Немилосердного супа, когда еще доведется. Употреблять местную еду, даже совсем колдовскую, лучше человеком, чем своей подлинной сутью, так гораздо вкусней. И потом, если ты разрешаешь не возиться с делами, сразу домой.

– Ну ничего себе! – изумляется Эна. – Это что же за суп такой удивительный, если ради него ты готов еще целых полдня просидеть в этом теле?

– А вот такой! – Вечный демон Виктор Бенедиктович размахивает руками, тщетно пытаясь визуализировать достоинства Тониного супа, и повторяет: – Такой.

Эна сидит на речном берегу, у самой воды, прямо на влажной земле.

Эне нравится река Нерис. С виду речка как речка, а делит город на две половины, похожие друг на друга куда меньше, чем просто разные города. И на изнанке нет даже тени ее, ни намека на отражение, только Зыбкое море. Но море не может быть изнанкой реки.

Эна достает из кармана ключ от квартиры Вечного демона Виктора Бенедиктовича. Чтобы войти туда снова, ключ ей, конечно, не требуется. Зато Виктору Бенедиктовичу был нужен хоть какой-то внятный, наглядный символ, что он действительно сдал ей дела, а то никак не мог в свое счастье поверить. Все-таки шестьдесят с лишним лет тут прожил почти совсем человеком. Теперь еще долго будет в себя приходить.

Эна роет ключом – инструмент не особо удобный, но гораздо лучше, чем совсем ничего, – неглубокую ямку, достает из другого кармана зеленую стеклянную бусину, кладет на дно, присыпает землей, трамбует, закрывает листьями и травой. Ну все, готово. Отлично вышло, даже самой не видно, что здесь кто-то что-то зарыл.

– Ты что, клад закопала? – спрашивает черноголовая речная чайка, усаживаясь Эне прямо на голову. Еще примерно дюжина чаек кружит над ней и восхищенно вопит. – Серьезно? – нетерпеливо щебечет чайка, возбужденно хлопая крыльями. – Здесь теперь зарыт клад?!

– Тогда уж скорее зерно посадила, – смеется Эна. – Я тот еще огородник, даже не представляю, что из него прорастет. Но это и есть самое интересное. Не так уж много осталось в мире вопросов, на которые я честно, без скидок не знаю ответ.

– Та же беда, – соглашается Нёхиси и устраивается рядом с Эной.

Он больше не стая чаек, но выглядеть человеком ему пока неохота, он уже им по горло навыгляделся сегодня с утра. Поэтому сейчас Нёхиси – просто тень, темная и бесформенная. Но не лежит на земной поверхности, как теням положено, а плотным кольцом окружает Эну – типа, это они так дружно сидят в обнимку. Ладно, чего придираться, как могут, так и сидят.

«В общем, хорошо, что в этой части набережной обычно никто не гуляет, – умиротворенно думает Эна. – Говорят, у людей есть какая-то «психика». И все наперебой настоятельно рекомендуют ее беречь».

– А как именно ты не знаешь, что у тебя получится? Каким способом добиваешься неведения? – тормошит ее Нёхиси. – У меня-то ограничение всемогущества, я в этом смысле отлично устроился, теперь не знаю целую кучу вещей! А ты – как?

– А у меня изворотливый ум, – улыбается Эна. – Умею грамотно поставить задачу, вот и все. Я зарываю в вашу землю разные штуки с изначальным намерением: пусть из них вырастет неизвестно что.

– Много разных штук уже закопала?

– Да откуда ж я знаю, с какого числа у вас тут начинается «много»? – смеется Эна. – Сколько надо, столько зарыла, в самых разных местах. Будут потом вам подарки – неизвестно когда, неведомо что, неясно откуда взялось, но городу точно понравится. Вот и славно, он заслужил. Я ему благодарна. Радует меня, как давно никто не радовал. А я-то считала, что знаю, чего следует ждать от человеческих городов.

– Это мы! – торжествующе восклицает Нёхиси. – Вот этими вот руками! Ну, справедливости ради, не только моими. Но – в том числе!

По такому случаю у бесформенной тени появляются руки, которые она патетически воздевает к небу – все примерно три тысячи девятьсот шестьдесят. И от избытка сильных и сложных чувств взлетает – не чайками, тенями чаек. Впрочем, орут и галдят эти тени совершенно как нормальные птицы. Только громче в сто раз.

Эна идет по набережной, по той ее части, где стоят скамейки и фонари. И люди тут ходят – не то чтобы толпами, но время от времени попадаются. По большей части, собачники и бегуны.

На одной из скамеек сидит человек – то, что кажется окружающим человеком, респектабельным широкоплечим мужчиной с сединой в волосах. Эна подходит к нему, не здороваясь, садится напротив на корточки, заглядывает ему в лицо снизу вверх, наконец снимает очки с толстыми стеклами, и человек – то, что кажется человеком, – вздыхает от облегчения, о котором до сих пор не мечтал, потому что не представлял, что такое вообще бывает и, тем более, может случиться с ним.

Наконец седой широкоплечий мужчина говорит, как положено местному жителю, по-литовски, и одновременно его прекрасная суть вторит своей иллюзорной оболочке на хэйском наречии, широко распространенном среди высших духов диалекте вечного пред-языка:

– Теперь не больно, спасибо.

Эна кивает. И отвечает на том же хэйском наречии, очень удобном и емком:

– Твое навсегда.

Если бы они говорили на человеческом языке, Эна сейчас бы многословно ему объясняла: никому не должно быть больно вечно, во всех временах. Ты – это ты, понимаю, тебе совсем без боли нельзя, однако теперь можешь давать себе передышку. Когда сам захочешь, в любой момент, достаточно вспомнить, как я на тебя смотрела, и боль покинет тебя.

То есть Эна совсем иначе сказала бы, но по смыслу – примерно так. А на хэйском наречии весь этот смысл распрекрасно умещается в короткое двусложное слово, которое в пересказе звучит как «твое навсегда», но это, конечно, неточно. И не может быть точно – просто в силу принципиального отличия всех человеческих от вечного языка.

Поэтому о чем эти двое говорили потом, пересказать не получится. Надо быть ими, чтобы их понимать. Но будем считать – и это даже немного похоже на правду, как сложенная из бумаги птица на свой живой прототип, – что седой мужчина сказал рыжей тетке: «Бездны обычно таких подарков нашему брату не делают», – а рыжая тетка ответила: «Нет никакого множества Бездн и никакого «вашего брата». И уж точно нет никакого «обычно». Есть ты и я. Прямо сейчас».

На исходе синих осенних сумерек Эна стоит на пешеходном мосту между двумя берегами широкой реки Нерис и смотрит на воду. Думает: ну и денек! Какая-то я сегодня… как же это тут называется? «Бизнес-леди», не «бизнес-леди»? А! «Деловая колбаса»!

Эна смотрит на воду, на вечернее небо, на кроны прибрежных деревьев, пламенеющие по случаю наступления октября – слава богу, хоть эти от меня не цветут! Эна не то что устала, даже в человеческом теле она вряд ли хотя бы теоретически может устать, но быть «деловой колбасой» ей уже надоело. «Лучший отдых – смена занятий, – думает Эна. – И мне пора отдыхать. Для начала, не делать ничего, что хотя бы условно считается «делом», а просто быть и молчать».

В этот момент мост, на котором стоит чрезвычайно довольная наступившей паузой Эна, вздрагивает и начинает медленно двигаться вверх по течению, как огромный тяжелый паром. Эна смеется от неожиданности – надо же, точно, как в детстве! «Но я же для этого ничего не делала, – с некоторым сомнением думает Эна. – Да точно не делала, что я, себя не знаю? Я тут ни при чем!»

– Это, – говорит у нее над ухом знакомый голос, гораздо более бодрый, чем в прошлый раз, – мой способ скакать до неба от счастья, случайно встретив тебя на улице. Прыгун из меня очень так себе. Даже если с шестом.

– Смешно получилось, – не оборачиваясь, говорит Эна. – Ты даже не представляешь насколько! Именно с этого фокуса для меня когда-то все началось.

– А у таких, как ты, бывает начало?

– Начало есть у всего. Это только конца не бывает. Все, что сумело однажды начаться, есть всегда, во всех временах. Всякая вечность состоит из бесконечного множества начал, а что некоторые из этих начал кому-то могут показаться завершениями, так это исключительно проблема интерпретаторов. Не умеешь оптимистически интерпретировать – не берись!

Некоторое время они молчат, глядя на неподвижную темную воду, по которой неторопливо движется мост.

– Справедливости ради, – наконец говорит Эна, – старт мне достался полегче, чем некоторым, вроде тебя. Человеком в том смысле, как это здесь понимают, я никогда не была. С моей нынешней точки зрения, разница несущественная, но объективно, она достаточно велика. Для простоты предлагаю считать, что я родилась в стране фей, но таких… с ограниченными возможностями.

– «Феи с ограниченными возможностями» это пять. Надо будет запомнить.

– Запоминай, – великодушно соглашается Эна. – Собственно, только и хотела сказать, что на моей изначальной родине, при всех ее несомненных достоинствах, мало кому удавалось играть в подобные игры с реальностью, а у меня получилось с первой попытки, стоило захотеть. Только у меня был не мост, а пирс. Он уплыл далеко в открытое море, оставаясь при этом на месте, но обе позиции были в равной степени правдой, как сейчас у тебя. Мне к тому времени, если пересчитывать на ваши реалии, исполнилось примерно лет пять. В общем, мало. Но воля изменить мир – неизвестно как именно, непонятно зачем, просто так, потому что я есть, и это надо отметить – во мне впервые проснулась тогда. С тех пор мне известно, что я – воля мира быть измененным. Кроме воли ничего нет.

– Воля мира быть измененным, – повторяет ее собеседник. – Надо бы мне поскорее забыть эту формулу, чтобы однажды додуматься до нее самому.

– Забывай, – соглашается Эна. – Дело хорошее. Я за тебя спокойна, додумаешься как-нибудь. А пока давай, тормози понемногу. Причаливай. А то с таким пассажиром хрен знает куда уплывешь. Ты-то ладно, что тебе сделается. Но с мостом неудобно получится. Будь ты хоть сто раз местным духом-хранителем, нельзя отбирать у города мост!

Мост, напоследок подпрыгнув на волнах, как рыбацкая лодка в шторм, замирает на месте, а река, спохватившись – чем я тут вообще занимаюсь? о чем задумалась? заснула, что ли? – снова течет.

Эна наконец оборачивается, поправляет очки, но пока не снимает, еще не время, потом. И говорит, как ни в чем не бывало:

– Привет. Отлично выглядишь. А все потому, что я тебе в прошлый раз уши не оторвала. Уши тебе к лицу. За это с тебя причитается. Я сегодня узнала про удивительный Немилосердный суп, ради которого некоторые искушенные в наслаждениях существа готовы идти на серьезные жертвы. До сих пор я ваш притон стороной обходила, просто из деликатности. Но теперь мое терпение лопнуло. Веди.

Тони

Проснулся поздно, в обед, зато сразу таким счастливым, хоть святых выноси; хотя выносить-то как раз нелогично, они что, наказаны? Нет уж, святых – вноси.

Впрочем, никого не внесли и не вынесли, и это, конечно, к лучшему. Человек рожден для счастливого одиночества по утрам. Тони и так-то обычно просыпается чрезвычайно довольным – и очередным новым днем, и фактом своего существования как таковым, а особенно его, существования, качеством – но сегодня это просто праздник какой-то. «Был бы прибор, замеряющий уровень счастья при пробуждении, наверняка зафиксировал бы мировой рекорд, – весело думал Тони, пока ставил на плиту кофе и сковородку. – Когда ты повар, одинокое утро – твой единственный шанс пожарить здоровенный омлет и ни с кем потом не делиться. Всегда бы так!

Ай, нет, не надо всегда, – спохватился Тони, вспомнив другие утра, когда ему приходилось делиться завтраком, и это тоже было чистое счастье, просто иного рода. – Давай через раз.

Да что ж такое со мной творится? – удивлялся Тони, жонглируя кофеваркой и сковородкой, не на публику, которой тут не было, а просто так, от избытка чувств и всего остального. От избытка себя самого. – Был бы деревом, точно сейчас зацвел бы! – смеялся Тони, отправляя в рот первый горячий кусок. – Теперь понятно, почему они иногда не в срок зацветают, хотя впереди зима, темнота, мороз».

Сам не заметил, как смел весь омлет прямо со сковородки. Налил себе кофе, пил его, не присев – не прибирался, ничего не готовил, просто ходил по пустому кафе, зачем-то выглядывал в окна, ставил чашку поочередно на все столы, снова брал. Думал: вот интересно, это мое чересчур хорошее настроение или Тони Куртейна? Когда очередной экзистенциальный ужас случается, сразу ясно – валим на двойника, он это дело умеет и практикует, видимо, чтобы форму не потерять. А когда без особых причин вот так замечательно – поди разбери.

Думал и сам над собой смеялся: ну я красава! Лишь бы рациональненько все объяснить! Нормальные люди в таких случаях валят все на гормоны, и что там еще в организмах бывает, а я – на двойника из соседней реальности. Но по сути-то один и тот же процесс – беспомощная попытка рационализации необъяснимого. Ай да я! Впору писать мемуары: «Как провести десять лет в мире духов и остаться дураком»… Блин, не десять, пятнадцать! Или уже даже больше? В любом случае, отличная получилась бы книжка. Модная. И обучающие тренинги в интернете можно потом проводить.

Но вместо того, чтобы немедленно сесть за создание модной обучающей книжки, Тони спустился в подвал. Осмотрел свои запасы холстов и красок. Прямо скажем, негусто. Давно их не пополнял. И совершенно напрасно. Будь ты хоть сто раз мистическим существом никому не понятной природы, а особо расслабляться не следует: буквально в любой момент в тебе может проснуться дикий первобытный художник и потребовать в хищные волосатые лапы щетинную кисть.

Короче, три холста, натянутых на подрамники, он в подвале нашел. Один подрамник кривой, как тропы пьяных сновидцев, но два других вполне ничего. «И несколько тюбиков краски – масляной, не акрила, сохнуть будут примерно вечно, зато как она пахнет! – вспомнил Тони. – Это же лучший в мире запах – масляной краски и разбавителя, вот он, почти половина флакона, спасибо, боже, номер четыре, пинен.

Как же я, оказывается, соскучился! Ну, сам дурак – так долго не рисовать. Чуть ли не с прошлого года, – думал Тони, с усилием выдавливая на палитру подсохшие краски из тюбиков. Изумрудная, травяная, виридоновая зеленая, окись хрома, желтые охры с кадмием – ну и набор! Сезонный, для осенних пейзажей. Как будто нам с природой выдали один комплект на двоих», – понял Тони, поглядев в то окно, из которого виден обычный двор, тот самый, куда попадаешь, когда выходишь из дома, а не с трудом постижимое черт знает что.

Ничего не готовил, даже какой-нибудь дежурный суп на плиту не поставил, был совершенно уверен, что сегодня в кафе никто не придет. Обычно именно так и бывает: если Тони не до готовки, клиенты и не приходят – вот уже хотя бы поэтому имеет смысл держать не какое попало, а волшебное невидимое кафе, наваждение класса Эль-восемнадцать, как Стефан его называет. Когда не хочешь работать, ты как бы вовсе не существуешь ни для кого, кроме близких друзей, которые, если что, сами картошку почистят и сварят. Или пожарят. И может быть даже, если звезды удачно встанут, не спалят при этом ни единой сковороды.

Но на закате, когда Тони поневоле прервал работу, потому что стало слишком темно, и как раз прикидывал, принести из подсобки специальный прожектор или просто включить верхний свет, дверь распахнулась, и в кафе нетвердой походкой вошел Вечный демон Виктор Бенедиктович. Отличный мужик, но близким другом Тони его не назвал бы. И даже постоянным клиентом. Демон Виктор Бенедиктович – редкий гость. Поэтому чистить картошку его не посадишь. И в супермаркет за хлебом для бутербродов не попросишь сгонять.

Тони приготовился извиниться: «Сегодня кухня закрыта», – в утешение налить гостю рюмку настойки за счет заведения и распрощаться до лучших (для клиентов) времен. Но демон Виктор Бенедиктович сказал с порога таким трагическим голосом, словно пришел пробоваться на роль короля Лира:

– Как чувствовал, что окажусь тут некстати, ноги сами поворачивали назад. Но я все равно пришел. Извините. В другой день не стал бы столь бесцеремонно навязывать вам свое общество. Но это мой самый последний шанс еще раз отведать вашего Немилосердного супа. Нынче домой ухожу.

– Домой? – удивленно переспросил Тони, который еще толком не вернулся к реальности, вернее, к тому, что здесь ее с грехом пополам заменяет, и теперь тщетно пытался сообразить, при чем тут какой-то дом.

– Командировка внезапно закончилась, – объяснил демон Виктор Бенедиктович. – Знаете, сам до сих пор не могу поверить, что все настолько удачно сложилось! Я еще в полдень мог отсюда уйти. Но решил дотерпеть до вечера и зайти попрощаться – с вами и с вашим великим Немилосердным супом. Честно говоря, в первую очередь с ним.

После таких его слов повар Тони молча отодвинул в сторону беснующегося художника Тони и пошел к плите. Потому что не каждый день сюда являются демоны – то есть сами-то демоны как раз практически каждый день, но демоны, желающие в последний раз вкусить Немилосердного супа перед отбытием в свой удивительный демонический мир, все-таки далеко не каждый. На самом деле Виктор Бенедиктович вообще первый такой. Свинством было бы разбить ему сердце. В смысле, не накормить.

– Только придется подождать, – сказал Тони гостю. – Как минимум, полчаса. Я могу ускорить некоторые процессы без ущерба для конечного результата, но есть несколько ключевых моментов, когда суп лучше не трогать. Он должен входить во вкус с удобной ему скоростью, без грубого вмешательства, сам.

Демон Виктор Бенедиктович кивнул:

– Конечно-конечно! Не торопитесь. Пусть варится, сколько надо. Полдня ждал и еще подожду.

Суп варил в самой большой кастрюле на двадцать пять литров – чего мелочиться. Не пропадет. Немилосердного супа много не бывает, это давно известно. Особенно в такие холодные осенние вечера. Ну и, в общем, Тони уже понимал, что за едоками дело не станет. Предчувствовал их скорое появление. Совсем не сердился, что нарушились его планы всю ночь беспрепятственно красить холсты, но удивлялся: раньше я всегда сам командовал парадом событий, как мне надо, так все и складывалось. Почему вдруг сегодня нет?

Демон Виктор Бенедиктович съел три большие тарелки Немилосердного супа, ну и Тони с ним за компанию полторы. Выпили на дорожку по рюмке настойки на несбывшихся диких сливах, она простая, но силы и нежности в ней, пожалуй, побольше, чем во всех остальных. Потом гость положил на стойку бумажник, сказал: «Мне больше не надо, а вам пригодится. Вы же продукты, как нормальный человек покупаете, а не достаете откуда-нибудь с речного дна». Судя по толщине бумажника, это был самый дорогой ужин в мире. Льют сиротские слезы Рамзи и Дюкасс[21]!

С трудом, кряхтя, едва сгибая колени, демон Виктор Бенедиктович вскарабкался на подоконник, на прощание обернулся, улыбнулся так ослепительно, что из-под морщинистого человеческого лица явственно проступил причудливый полуптичий лик, вспыхнул разноцветным праздничным пламенем и взлетел в затянутое тучами небо альтернативно падучей звездой.

«Блин, красиво, – подумал Тони. – Всем бы так уходить! И ведь не нарисуешь такое, хоть на куски изорвись. В динамике – невероятное зрелище, но на холсте точно получится ерунда».

От этих мыслей внутренний художник, временно обезвреженный внутренним поваром, очнулся и с воплем – ну это мы еще поглядим! – метнулся к холсту, но сегодня явно был не его день. Дверь опять распахнулась. На пороге стоял Иоганн-Георг, и в первый момент Тони подумал, что вот это как надо гость, с ним рисовать даже круче, чем в одиночку. Ну и за хлебом все-таки надо бы выйти. Самому неохота, а его как раз можно попросить.

Но увидев его лицо, Тони внутренне содрогнулся и невольно подумал, совершенно как в старые времена, когда они оба были людьми в человеческом мире: «Интересно, это он напился до изумления, наширялся, или просто о смысле жизни задумался?» – потому что со стороны отличить невозможно, ясно только, что этот ласковый яростный взгляд никому ничего хорошего не сулит. Впрочем, сразу опомнился – как это «ничего хорошего»? Ничего, кроме хорошего, теперь у нас так.

И только потом Тони заметил, что старый друг пришел не один. За его спиной стояла очкастая тетка – почти такая же высоченная, в возрасте, но не седая, а ржаво-рыжая, как сгоревшая жарким летом каштановая листва. И, несмотря на ее приветливую улыбку, как-то сразу стало ясно, что за «не сулит ничего хорошего» – это сегодня к ней.

– Мы тут это… – начал было Иоганн-Георг, но запнулся, рассмеялся, махнул рукой и рухнул на ближайший ко входу стул: – Короче, выпить налей. Срочно. А то у тебя тут так умопомрачительно пахнет пиненом и маслом, что я сейчас окончательно просветлею и цинично у вас на глазах вознесусь. И кукуйте потом без меня. Но немедленно выпить обычно помогает от досрочного вознесения. И сейчас поможет. Наверняка.

– Прикидывается, – успокоила Тони рыжая тетка. – Никуда он не вознесется. Рано еще ему! Но выпить и правда не помешает – за встречу. Я Эна. На самом деле, совершенно не такая ужасная, как тебе сейчас показалось. То есть вообще не ужасная. Просто ко мне надо привыкнуть. Но это обычно довольно быстро случается. Привет.

Шагнула к Тони и, не церемонясь, его обняла. И тогда Тони понял, что сам сейчас, чего доброго, вознесется по примеру демона Виктора Бенедиктовича, по удачно проложенной им траектории, сияющей звездой в небеса.

Но будучи ответственным гостеприимным хозяином, Тони как-то остался на месте и спросил вполне человеческим голосом:

– Настойка на несбывшихся сливах всех для начала устроит? Просто бутылка уже откупорена. И под рукой.

Взял с полки стаканы – какие могут быть рюмки, дураку ясно, что с такими гостями малыми дозами не обойдешься, – и собрался было разлить настойку, но в этот момент все три окна, включая ведущее в неизвестное даже Стефану измерение, распахнулись настежь, и в помещение с ревом ворвалась волна – три волны, или целое море, а может быть, даже весь Мировой океан, бесконечно огромный, но, по крайней мере, спасибо боже, не особо холодный. «Навскидку градусов двадцать», – думал Тони, пока тщетно пытался вынырнуть на поверхность. – Шикарная температура воды для октября».

К счастью, больше ничего подумать он не успел, а ведь мог бы! И это были бы крайне неприятные мысли, вроде «ну все, холстам трындец, и плите заодно». Но прежде, чем образ погибших в бушующих волнах материальных ценностей встал перед его внутренним взором, в кафе снова сделалось сухо, тихо и мирно, словно не было никаких бушующих волн.

– А почему всего три стакана? – удивился Нёхиси, снимая шикарный водолазный шлем из красной меди; под шлемом обнаружилась на удивление традиционная человеческая, только почему-то бритая наголо голова. – Понимаю, у вас тут теперь новый культ поклонения Бездне; никаких возражений, сам бы на вашем месте его основал. Но это не повод вот так резко перестать приносить жертвы старому доброму локальному божеству в моем лице. Я милосердный. И беспредельно полезный в хозяйстве. Я, например, хлеба купил, – и торжествующе взмахнул над головой авоськой с батоном.

«Круто, конечно, – подумал Тони, метнувшись за четвертым стаканом. – Но будем честны, батон – это нам на один укус».

– За кого ты меня принимаешь? – укоризненно спросил Нёхиси. – Естественно, этот батон до утра не закончится. Но правда, только если его не ломать руками, а аккуратно резать специальным хлебным ножом.

Немилосердный суп пользовался грандиозным успехом; впрочем, сегодня все пользовалось грандиозным успехом – и суп, и горячие бутерброды, на скорую руку сделанные из бесконечного батона и вымышленного сыра, который всегда как-то сам заводится в холодильнике, главное, ему не мешать, и настойки, все четыре бутылки… нет, уже пять. «Иногда трое гостей это гораздо больше, чем дюжина, – думал Тони, разливая по тарелкам остатки супа. – И чем полторы дюжины. И чем две».

Чувствовал себя легким как воздух, звенящим, как праздничный колокол, но и изрядно контуженным – в точности как в те дни, когда это кафе только-только появилось на месте его пиццерии, и они с основным виновником происшествия, который старательно делал вид, будто все идет по плану, а на самом деле, охренел чуть ли не больше, чем Тони, регулярно обнаруживали себя то текущими по полу, то разбившимися на осколки, то тенями, мечущимися на потолке. Но ничего, как-то справлялись, снова принимали привычную форму, хохотали, как ненормальные от радости и от ужаса, выпили все запасы спиртного, худо-бедно помогавшего им ненадолго слегка протрезветь, но при этом точно, без тени сомнения знали, что это и есть абсолютное счастье, причем еще в мягкой, щадящей форме, в какой они, возможно, смогут его пережить. «Ну значит, – оптимистически думал Тони, доставая из духовки противень с новой партией подрумянившихся бутербродов, – и сейчас тоже смогу».

В конце концов Тони все-таки выдохся, рухнул на стул, положил руки на стол, голову опустил на руки, сказал:

– Все, дорогие мои, дальше сами. Давно так не уставал.

– Ну так просто кофе надо сварить, – спохватился Иоганн-Георг. – Сейчас быстро поставим тебя на ноги. А с них, как мы любим, на голову. И повторим.

– Давно пора было! – оживилась рыжая Эна, до сих пор помалкивавшая, то ли из деликатности, то ли потому что не имела привычки говорить с набитым ртом. – Ты же всю дорогу расписывал, как варишь кофе. Обещал меня удивить.

– Забыл, представляешь? – улыбнулся тот.

– Забыл?! – восхитился Нёхиси. – Ты забыл сварить кофе? Чтобы похвастаться? Ты?! Я был уверен, это для тебя, как дыхание. А иногда даже вместо дыхания – помнить, что в мире есть кофе и его обязательно надо срочно сварить.

Кофе, надо сказать, отлично подействовал. Сперва у Тони открылись глаза, потом голова перестала клониться к столешнице. А потом он весь целиком встал. И легкость, и звон во всем теле, и острое счастье не то что ослабли, просто стали восприниматься как норма. Словно всегда было так.

«А может, кстати, и было, – думал Тони, отправляя в духовку очередную партию гренков для ненасытной компании. – По идее, а как иначе-то? Все-таки у нас тут не Мидгард для общего пользования, а наваждение класса Эль-восемнадцать, или как там его».

– Я поняла, почему у тебя еда такая вкусная, – вдруг сказала ему Эна. – Ты, конечно, отличный повар, спору нет. Но на тебя еще и свойства этой иллюзии работают. У вас тут уникальная смесь обычной материи человеческого мира с тонкой материей сновидений, плюс фрагментарные вкрапления материй разных миров; как минимум, четырнадцати, а может и больше, я противница точности, не стану считать. Нарочно такого, пожалуй, и не сделаешь, только наобум, сдуру, не имея ни малейшего представления о границах возможного. Шикарно получилось. Нет слов.

– Спасибо, – отозвался Иоганн-Георг. – Я старался. Собственно, до сих пор стараюсь иметь представление о границах возможного как можно реже. В идеале, совсем бы его не иметь.

– Старайся дальше, дело хорошее, – кивнула рыжая. – Но важно сейчас не это. А то, что от смеси разных материй вкус еды становится сложным, как будто ее из одних и тех же исходных продуктов приготовили одновременно в разных мирах. Короче говоря, чистая физика. Интересный эффект! Но твоих заслуг это совершенно не умаляет, – добавила она, заметив, что Тони, уже давно привыкший считать себя кулинарным гением, слегка приуныл. – Эти материи настолько разные, что обычно не соглашаются соединяться. Но соединяются как миленькие в твоих руках.

– Похоже на то, – невольно улыбнулся Тони. – То-то у меня всегда ощущение от готовки, будто я немножко школьный учитель. И не просто размешиваю и шинкую, а воспитываю распоясавшееся хулиганье.

– Правильно чувствуешь, – кивнула Эна. – И воспитываешь как надо. За твою еду можно душу продать. А я бы, кстати, и продала, пожалуй. Точнее, сдала бы в аренду. Ненадолго, конечно. Скажем, на год – полтора.

– Что? – изумленно переспросил Тони. – За мою еду – душу? Ну, слушайте. Спасибо, конечно. Но я вас и так с удовольствием в любой момент накормлю.

– Вот был бы здесь сейчас Стефан, – мечтательно вздохнул Нёхиси, – поймал бы тебя на слове и немедленно подсунул хотя бы годичный контракт.

– Стефан – дааа! – рассмеялась Эна. – Но у него этот номер со мной не прошел бы. Он для этого недостаточно круто готовит. То есть вообще никак. Он только бутылки откупоривать мастер. А Тони – другое дело. Видишь, я нарочно сама нарываюсь. А он не ведется. Ну так мне теперь еще больше надо! Кого не раззадорит отказ?

Тони хотел было сказать, что он ни от чего пока не отказывался, просто еще не понял, что происходит – какая душа, какой, к лешим, контракт? Но слова, казавшиеся вполне подходящими к случаю, пока крутились в его голове, смущенно затормозили на выходе, поэтому вместо человеческой речи у него получилось что-то вроде протяжного «мяу».

Рыжая тетка смотрела на него с веселым сочувствием, как опытный парашютист на клиента, пристегнутого к нему для совместного прыжка.

– Может показаться, что я шучу, – сказала она. – Но на самом деле это серьезное предложение. И выгодное нам обоим. Сейчас, погоди, объясню.

Встала, открыла буфет, где Тони держит настойки, достала очередную, наугад. Настойку на пепле сгоревших записей. Тони совершенно случайно ее изобрел – шел однажды мимо гаснущего костра, в котором тлели бумаги, и подумал: интересно, что будет, если на этом пепле сделать настойку? Я же понятия не имею, что там было написано. Может, заметки на память, может, любовные письма, или записи карточных игр, или вообще черновик романа? Вот сделаю, выпьем и поглядим.

И теперь он, конечно, заново гадал, что там было, и как это могло отразиться на вкусе настойки. И не лучше ли открыть какую-нибудь другую бутылку. Все-таки гостья такая… Непростая, короче, гостья. Не хотелось бы чем попало ее поить.

– Это были старые договоры, доверенности и счета, – сказала Эна, отвечая на его мысли. – Сомневаюсь, что вышло вкусно. Зато идеально подходит к случаю. Обожаю вписываться в контекст.

Вкус у настойки и правда получился так себе. Не ужас-ужас, просто не шедевр, как обычно. «Надо же, – удивился Тони, – моя настойка, и вдруг не шедевр!»

– Отлично зашло! – обрадовалась Эна. – Вот теперь можно вести серьезный деловой разговор! Слушай меня внимательно. Штука в том, что, согласно правилам, которые проще назвать законами природы, чем подробно объяснить, откуда они взялись, зачем существуют, и какими силами поддерживаются, мне нельзя надолго поселиться в вашем городе. Не то чтобы кто-то мог мне запретить, а потом наказать за ослушание; будем честны, это вряд ли. Просто от моего длительного присутствия необратимо нарушится порядок вещей – весь сразу, а не фрагментами, как мы любим. А это вам, да и мне самой пока ни к чему. При этом мне тут интересно и нравится. Прямо сейчас уходить неохота. Я бы еще у вас пожила! А единственный способ задержаться здесь, не нарушая законы природы, – контракт. Я имею в виду типовой шаманский контракт с высшим духом. Вроде того, что Стефан в свое время заключил с этим красавцем, – она кивнула на невероятно довольного таким поворотом Нёхиси. – Из меня, конечно, примерно такой же дух, как из тебя шаман. Но в правила мы оба, хоть с натяжкой, да втискиваемся. И скажу тебе честно: ты – мой единственный шанс. Потому что составление контракта возможно только после того, как дух, благодаря усилиям шамана, испытает наслаждение настолько высокого уровня интенсивности, что искренне, всем своим существом захочет его отблагодарить. Обычно этот эффект достигается специальными ритмами, почти для каждого можно подобрать свой, но меня такой ерундой не проймешь, не стоит даже пытаться. Я сама себе лучший в мире ритм. Однако все же не сама себе суп, вот в чем штука! И твой острый суп меня покорил. Иными словами, приблизил к нужному уровню наслаждения. То есть формальные условия соблюдены.

Из всего этого совершенно ошеломленный Тони пока понял только про суп – что тот оказался достаточно вкусным, чтобы за него действительно можно было продать душу. Официально. С контрактом. Вот это поворот!

– Что, правда настолько крутой суп получился? – переспросил он.

Рыжая тетка нетерпеливо передернула плечами:

– Мы с тобой не настолько давно знакомы, чтобы ты успел убедиться, что я никому не делаю комплименты. Не хвалю просто так, желая сделать приятное. Поэтому просто прими во внимание, что в подобных вопросах не врут. Было бы не настолько круто, мы с тобой просто контракт не смогли бы составить. А мы можем. Ты давай, не сиди, бумагу тащи.

Тони огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, где у него тут бумага. Спросил:

– Салфетки не подойдут?

– Я бы вам не советовал, – вмешался Нёхиси. – На твоих салфетках нарисованы осьминоги. Это может фатально изменить смысл. Для контракта обязательно нужна чистая поверхность. Лучше белого цвета. Я где-то читал, белый цвет – это смесь всех спектральных цветов. Не уверен, что это действительно имеет значение, зато красиво. А значит, и для договора хорошо.

– Боюсь, белый у меня тут только холст, – растерянно сказал Тони.

– Ну и отлично, – нетерпеливо кивнула Эна. – Давай свой холст и что-нибудь, что оставляет на нем зримые следы… Так. Точный текст договора кто-нибудь помнит? Или мне придется извлекать его из своих потаенных глубин?

– Извлекай, – вздохнул Нёхиси. – Стефан в отъезде, а он у нас единственный бюрократ. Я-то, как только срок моего временного контракта закончился, первым делом навсегда, необратимо его забыл!

– Ты хороший художник, – заметила Эна, ловко орудуя кистью и косясь при этом на другой, уже зарисованный холст. – Но все-таки хуже, чем повар. Потому что практикуешься реже. Оно и понятно: у тебя даже не столько времени нет, сколько внимания не хватает. Куда тебе еще и картины, когда вокруг такое творится. И ладно бы просто творилось, ему еще подавай обед! Тебе нужны выходные, это любому понятно. А то сидишь тут на кухне, как приговоренный. И пашешь ежедневно, как вол.

– Пашу, – согласился Тони, зачарованно наблюдая, как на холсте появляются буквы какого-то неведомого языка, странные знаки всех оттенков желтого и зеленого цвета, какие в его палитре нашлись. – Но быть мной и пахать это счастье. Отличный мне вынесли приговор.

– Отличный, – согласилась рыжая тетка, поправляя сползающие на кончик носа очки. – Не приговор, а приз! В интересной такой лотерее. Тем не менее, выходные тебе точно не помешают. В жизни должно быть разнообразие. Разнообразие – это, собственно, и есть жизнь! И теперь оно тебе обеспечено. В смысле, разнообразие. И выходные тоже. Буду тебя иногда подменять.

– Подменять?! – Тони ушам своим не поверил.

– Ну да. Согласно контракту. Вот как раз прямо сейчас вписываю свое генеральное обязательство: работать на тебя в обмен на твою еду. Но ты особо не расслабляйся. Есть я буду каждый день, а работать – не каждый. Ох, не каждый! Изредка. Иногда. Если бы ты сам составлял контракт, мог бы закрутить гайки, а так – не можешь. Не хватает юридической компетенции! А я в этих делах не то что собаку, а трех белых карликов съела. Так что контракт сохраняет за мной максимально возможную в положении плененного духа свободу действий. Извини, дорогой, но в деловых вопросах следует блюсти свои интересы. И я их сейчас прямо у тебя на глазах бессовестно и бессердечно блюду!

Тони наконец пришел в себя настолько, чтобы сказать с максимально доступной ему суровостью:

– Еще чего не хватало – каждый день за меня работать! Кто ж вам даст?!

– Наняться в помощники к трудоголику – лучшее, что может произойти с бездельником, – удовлетворенно кивнула Эна. – Я всегда умела хорошо устроиться, факт. Но иногда отдыхать ты теперь все-таки будешь, причем получая от этого колоссальное удовольствие. Твое удовольствие – обязательное условие. Вписываю его в наш контракт. Так, теперь возьми эту штуку в руки, я подпишу договор. Это важно: в момент подписания договора шаман должен держать его в руках или в удобной для обеих сторон точке пространства, но обязательно своей волей, или силой, или руками, или щупальцами; короче, неважно чем, лишь бы сам держал!

– Охренеть вообще, – сказал Тони, сняв с мольберта подрамник с холстом. – Хорошо, что вы меня предварительно напоили, а то бы я точно свихнулся…

– Мы тебя напоили? – изумился Нёхиси. – Правда, что ли? А независимому наблюдателю в моем лице показалось, ты нас!

– Вы меня доконали своей канцелярией, – вдруг сказал Иоганн-Георг таким страдальческим голосом, что Тони в первый момент поверил и почти испугался. – Ишь чего удумали, ироды! Договоры подписывать! Официальные! В моем присутствии! Еще и чистый холст на бюрократию извели. Ничего святого! Воистину пришел конец времен. Часть вод становится полынью по вкусу, особенно некоторые настойки, и многие люди умирают от этого. Например, я.

С этими словами он откинулся на спинку большого черного офисного кресла, издал душераздирающий стон, смежил веки и – все-таки, слава богу, не умер, а то ли грохнулся в обморок, то ли просто крепко уснул.

– У него, как принято говорить в таких случаях, травма, – объяснил Нёхиси. – Причем производственная. Он однажды работал начальником чего-то бессмысленно скучного – давно, в свои человеческие времена. И всякие договоры с утра до ночи подписывал. Или, наоборот, с ночи до утра? Точно не помню, но подписывал, факт. Продержался на этом месте недолго, но для травмы как раз хватило. Ничего, он сильный, он справится. И однажды снова обретет чудесную способность брать в руки папку с деловыми бумагами, сохраняя человеческий облик и не издавая страдальческий вой.

– А кресло-то откуда взялось? – спросил Тони. – У меня такой мебели отродясь не было. Даже ты ничего подобного в дом не приволок, когда решил украсить кафе избранными сокровищами городских помоек. Но от кресла твое милосердие нас все-таки не спасло.

– Точно не знаю, – признался Нёхиси. – Я так внимательно следил за составлением договора, что пропустил момент появления кресла. Но готов спорить, оно от твоей настойки на документах отросло. Это называется «тяжелый побочный эффект». На самом деле ничего страшного, к утру отвалится. В смысле, само пройдет.

Я

Я просыпаюсь, по ощущениям, примерно в одиннадцати местах одновременно, а это слишком даже для меня. Даже для меня после вечеринки формата «уснул, где упал». Но может, кстати, я просто упал в одиннадцать мест сразу? Вот это вполне на меня похоже. Мог.

Когда из множества мест, в которых одновременно проснулся, надо выбрать одно, чтобы там уже аккуратно встать, глаза разбегаются. Не то чтобы все они одинаково хороши, одно из них вообще на улице, точнее, на речном берегу, другое в паршивом хостеле, в душном вонючем номере на дюжину человек, третье – в IKEA, прямо на стенде; надеюсь, я там достаточно элегантно лежу, чтобы поднять продажи красных диванов BACKABRO и клетчатых пододеяльников MOSSRUTA. Но есть и более комфортные варианты, включая двухэтажную кровать в детской спальне с плюшевым крокодилом под боком, и номер в шикарном отеле, понятия не имею, в каком, я в шикарных отелях не то чтобы разбираюсь; может быть, кстати, зря – просыпаться в таком оказалось приятно. Короче, выбрать есть из чего! Но в моем положении надо заботиться не столько об удовольствии, сколько о точности попадания. Поэтому первым делом я проверяю, в каком из вариантов есть кот.

Нёхиси любит спать, превратившись в кота; с тех пор как впервые попробовал, за уши его не оттащишь. Вроде такой любитель разнообразия, а котом готов становиться практически каждый день. Впрочем, по-человечески его можно понять. Совершенно не сомневаюсь, что спать котом так же приятно, как, к примеру, пить кофе, будучи мной. Но почему он при всякой возможности укладывается мне на голову, как обычный нахальный кот, готовый пожертвовать личным комфортом, лишь бы человеку не слишком легко жилось, остается загадкой. В моей голове обычно такое творится, что лично я, будь такая возможность, сам бы с радостью спал хотя бы километрах в пяти от нее.

Ладно, дело хозяйское, о вкусах не спорят. Если Нёхиси для полного счастья необходимо регулярно залезать мне на голову, черт с ним, пусть. Зато в непростых ситуациях вроде сегодняшней становится легко ориентироваться: из множества вариантов выбирай тот, где вздохнуть невозможно, потому что вместо воздуха всюду кот.

Поэтому я открываю глаза не на речном берегу, не на стенде IKEA и, увы, не в шикарном отеле, а как последний босяк под столом; впрочем, грех жаловаться, все-таки не на голом полу здесь валяюсь, а на толстой стопке пледов и одеял. Вторая половина стопки находится сверху, то есть укрыли меня на совесть, даже, можно сказать, спеленали. Узнаю руку Тони. Интересно, я что, буянил? Вроде не должен был. Не те сейчас времена.

В любом случае, надо разворачивать этот кокон и выбираться из-под кота, желательно не особо его потревожив. Иными словами, с предельной осторожностью вынув лапу из уха, а рыжий хвост – практически изо рта. Потому что затем и придумали утро, чтобы у людей был повод пить кофе. А кофе сам себя не сварит; впрочем, в этом доме как раз вполне может, но это будет не то. У меня получится лучше. Значит, надо вставать.

В кафе царит полумрак, потому что окно, которое выходит во двор, закрыто старыми ставнями. А два других нараспашку, но толку от них немного; то есть много, конечно, но не в качестве освещения помещения. От этих окон, распахнутых куда-то в неведомое, совсем другой толк.

Но сварить кофе можно и в полумраке; честно говоря, после такой вечеринки полумрак – самое то. В мире духов не бывает похмелья, но я в этом смысле везунчик, у меня есть человеческая составляющая. И после хороших загулов иногда начинает казаться, что нет вообще ничего, кроме нее. Но сам знаю, что только кажется. Трудно всерьез считать себя совсем уж пропащим, в смысле, окончательным человеком, когда бесстыдно паришь над плитой, потому что ноги, видите ли, пока плохо слушаются. А воспарить – ничего, нормально зашло.

Но после первой же чашки кофе все эти проблемы утрачивают актуальность. Уходят в прошлое, причем сразу в доисторическое, чтобы два раза не вставать. Даже квадратная голова снова приобретает приятную мозгу округлую форму. А жизнь начинает казаться настолько прекрасной, что хоть в обнимку с плитой рыдай от избытка эмоций. Как та смешная девчонка сказала: «Потому что могу!»

Но все-таки рыдать – слишком тяжелое физическое упражнение для неподготовленного меня. Поэтому я не рыдаю, а мою джезву и снова ставлю ее на плиту. Того гляди, Тони проснется. А не проснется, ему же хуже. Впрочем, не хуже. Если что, я и третью сварю.

Тони приходит в чрезвычайно удачный момент, когда третья порция кофе уже готова, а вторую я еще не допил, поэтому мне не жалко делиться. С чувством времени у него все в порядке; возможно, это особенность всех крутых поваров.

– Под стол вы меня, конечно, красиво задвинули, – говорю я, протягивая ему чашку. – Но спасибо хоть не выбросили в окно.

– Зачем в окно? – удивляется Тони. – Мы тебя не «задвинули», а заботливо уложили. Нёхиси сказал, тебе нравится спать под столом.

А. Ну если Нёхиси сказал, значит действительно нравится, уж он-то знает меня. Или раньше когда-то нравилось, или потом понравится. Нёхиси существо нелинейное, нормально, что он путает времена.

– Что это было вообще? – спрашивает Тони, усаживаясь на табурет.

– Да-да, мне тоже интересно, что вчера было? – подхватываю я. – Как я мог так внезапно свалиться? Финал реально не помню. Как будто человеком бухал.

– Это, наверное, бюрократическая настойка тебя свалила, – покаянно вздыхает Тони. – Которая на пепле подписанных договоров и прочего. У тебя даже кресло от нее отросло!

– Какое кресло? – подпрыгиваю я, невольно ощупывая задницу. Потому что – ну вдруг и правда там какое-то кресло болтается. А я не заметил спросонок. И теперь так и буду ходить.

– Офисное, – говорит Тони. – Черное. На колесиках. Такое непростое, начальственное… да не ищи ты его, оно быстро исчезло. А то как бы мы смогли тебя уложить?

– Точно, – наконец вспоминаю я. – Было кресло! Я в нем сидел, крутился, сначала было прикольно, а потом встать не смог. И вы еще развели хтонический ужас. Какие-то контракты подписывали. Это меня и добило – ваше зловещее колдовство.

– Оно меня самого добило, – ухмыляется Тони. – Проснулся сегодня с мыслью: я же контракт подписал! С этой твоей подружкой. Вроде по смыслу она теперь считается плененным духом. Но у меня стойкое ощущение, что плененный дух у нас все-таки я.

– Да ладно тебе, – говорю. – Посмотри на себя в зеркало, какой из тебя плененный дух?

– Ну такой, – после паузы задумчиво отвечает Тони. – Небритый. Но в принципе, вполне ничего. А кто она, эта тетка? Откуда вообще взялась?

– Понятия не имею, – вздыхаю я. – Хреновый из меня теоретик. Но в жизни еще не встречал ничего круче ее.

– Да Бездна же, – сонно бормочет кот, в смысле, Нёхиси. – Персонификация определенной части вселенской силы, ужатая до выносимых масштабов. Как и я, собственно; только у меня часть силы другая. Короче, было бы что понимать.

– Бездна? – растерянно спрашивает Тони. – Персонификация? «До выносимых масштабов»? «Ужатая»? Вряд ли это приятно – уменьшать себя до чужих масштабов, а она ничего, молодец, бодро держится и вовсю веселится… Но зачем ей это вообще? Я имею в виду, что у нас тут такого, чего у нее самой нет?

– Например, твой суп, – напоминаю я. – Он, как я понимаю, существует только в этой точке Вселенной. Хочешь не хочешь, а или ужимайся, или без Немилосердного супа дальше сиди. Ну и вообще – движуха же! Интересно! Игра! Какой смысл быть частью вселенской силы, если время от времени не играть?

– Спасибо, – говорит Нёхиси. – Что-то такое я и сказал бы. Но ужасно лень было окончательно просыпаться, превращаться во что-то антропоморфное и подробно все это объяснять.

С этими словами он поглубже зарывается в одеяла и сворачивается таким уютным клубком, что становится завидно. Почему я сам, черт побери, до сих пор не научился превращаться в кота?!

Правильный ответ: да потому что был занят по горло другими вещами. Движуха, интересно, игра.

– Интересно, еще день или уже все-таки вечер? – меланхолично говорит Тони, явно желая отвлечься от размышлений о повадках Бездн. Ставит чашку на стол, подходит к окну, открывает ставню. Судя по залившему помещение мягкому свету, еще не вечер, но к тому постепенно идет.

Тони стоит у окна так долго, что мне становится интересно, какое чудо он во дворе увидел? Как по мне, у нас довольно скучный двор; впрочем, оно и неплохо. Чтобы уравновесить наше демоническое заведение общепита, вокруг должен быть беспредельно неинтересный двор.

Наконец Тони поворачивается и спрашивает:

– Это твоя работа?

– Что именно? Если солнце на небе, то все-таки вряд ли. Я спал, никого не трогал. Уверен, оно само.

– Да при чем тут солнце? – отмахивается Тони. – Где наш двор?!

Не дожидаясь ответа – и это разумно, где ж я ему возьму ответ, если у меня пока нет даже вопроса? – Тони выскакивает на улицу. А я – куда деваться – следом за ним.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спрашивает Тони.

– Что-нибудь понимаю. Я знаю этот двор. Бывший монастырь бенедиктинок. Проходной с Швенто Игното на Доминикону. Очень условно проходной. Когда в конце вон того прохода дверца открыта, можно выбраться на пустырь за гимназией Саломеи Нерис. А когда она на замке – ну, извините. Придется обходить.

– Да, я тоже этот двор знаю, – нетерпеливо кивает Тони. – Но это же не наш двор! Не на Бокшто. Мы, получается, переехали, сами того не заметив? Это твоя работа? – повторяет он.

– Да понятия не имею, – честно говорю я. – Но все-таки вряд ли. Я такие штуки пока не умею; ладно, положим, не уметь – не повод не делать, со мной вечно так. Но у меня и в мыслях не было куда-то переезжать. Может, тоже побочный эффект от твоей документальной настойки и бюрократических процедур? Например, я всем сердцем захотел оказаться подальше от этого ужаса. И случайно нас всех переместил.

– Ясно, – мрачно кивает Тони. – То есть ты не знаешь, как вернуть нас назад?

– Понятия не имею. Думаешь, надо?

– Не знаю, – вздыхает Тони. – Клиентов жалко. Они придут, а нас нет. И что там теперь на нашем месте, вот это еще вопрос.

– Да ничего там особенного. Обычный пустой дом.

Мы с Тони синхронно поворачиваемся. На пороге, который теперь, надо понимать, считается нашим, стоит длинная рыжая тетка в очках, и это, наверное, к счастью. Энин взгляд – все ее взгляды – лучшее, что со мной в жизни было. Но, пожалуй, все-таки не с утра.

– Перепутала! – весело говорит Эна. – С покупками входят с улицы в дом, а не из дома на улицу. Вроде большая выросла, должна бы такие простые вещи уже понимать. Но больше не повторится!.. Ну или повторится. Но нескоро и вряд ли при вас. Ай, неважно, как я вошла, главное, круассаны на завтрак купила, сама их в подворотне не съела, вам принесла. Давай, иди кофе вари! – Голодная Бездна нетерпеливо дергает меня за рукав. – Понимаю, что неохота. Сама ненавижу стоять у плиты. Но кофе у тебя действительно фантастический получается. Желаю еще раз пережить этот незабываемый опыт. Короче, сам виноват.

– Так это твоя работа? – спрашиваю я, водружая на плиту сразу две джезвы. Я бы и четыре поставил, по числу конфорок, но у Тони их, по моему недосмотру, до сих пор только две.

– Что именно? Если жизнь на земле, то вряд ли. Всех своих дел я не помню, но могу спорить, это не мой проект. Я бы все совершенно иначе устроила, уж свой почерк я знаю, – улыбается Эна, явно заранее довольная списком претензий, которые мы с Тони приготовились ей выкатить.

Ну, я сам на ее месте был бы доволен, чего уж там.

– Что мы переехали, – мрачно говорит Тони. – И за дверью теперь чужой двор.

– Ой, а тебе двор не нравится? – с притворным сочувствием спрашивает Эна. – Ну ничего. Завтра все равно в другом месте проснешься. Или не завтра, а через неделю. Понятия пока не имею, каков алгоритм, но скоро, факт.

– Так это твоя работа! – возмущенно орем мы таким звонким дуэтом, что Нёхиси просыпается. И по-кошачьи потягивается. И зевает, и дергает ухом. И все остальное, что в таких случаях проделывают коты. Явно готовится нас с Эной мирить.

Спасибо ему, конечно, только с Эной хрен рассоришься. Вертела она наши возмущенные вопли на всех предметах, которые в потаенных глубинах бездны можно найти. Сидит довольная, выразительно размахивая пустой чашкой, и лопает круассан.

– Это не столько моя работа, сколько ваша недоработка, – наконец отвечает она. – Но грех придираться. Как могли, так и сделали. Отличная получилась иллюзия, или как ее там – наваждение класса Эль-восемнадцать? В общем, оно. Но неподвижное, привязанное к одному месту. А это неправильно. На то и наваждение, чтобы блуждать, это младенцу понятно. – И, обернувшись к Нёхиси, укоризненно спрашивает: – А ты-то куда смотрел?

– В тарелку, – мечтательно говорит рыжий кот. – И в стакан. И в кастрюли со сковородками. Я, хвала всем создавшим меня течениям, не ресторанный критик. Чего придираться, если и так хорошо?

– Все-таки ты лучше всех в мире, – восхищенно вздыхаю я.

– Это мое естественное состояние, – соглашается Нёхиси. Сейчас его слова звучат особенно убедительно, все-таки кот есть кот.

– Я тоже лучше всех в мире, – хохочет Эна. – Только в другом. Ну, так просто удобней. Чтобы потом не драться, поспорив, кто лучше, имеет смысл миры заранее разделить.

Но тут на сцену выходит Тони с совершенно новой для него партией обиженного сироты. И отлично справляется! Говорит так печально, что будь я адресатом его выступления, сделал бы все, как он хочет, лишь бы эту жуть немедленно прекратить.

– Ну трындец же на самом деле. Скоро вечер. Люди в кафе придут. И не только люди. И не только придут. Некоторые не пойми откуда появятся, а другие уснут. И куда? Кафе-то больше нет!

– А это что? – изумляется Эна, озираясь вокруг. – Магазин строительных материалов? Чайная лавка? Кладбище домашних животных? Салон красоты? Завязывай ныть, короче. Было кафе, и осталось кафе!

– Но оно не там, где должно быть! – упрямо говорит Тони. – Слушайте, у нас же с вами вообще контракт! И вы вроде взяли обязательство мне помогать, а не портить. С работой я на самом деле справляюсь, вообще ничем грузить вас не буду. Только давайте вернем кафе на место, а?

– Ты не понял, – смеется Эна. – Ай, ладно, на твоем месте я бы сама, пожалуй, не поняла. Это же не я твое кафе в другой двор переставила. Делать мне больше нечего – чужие порядки менять. Просто у вашей иллюзии был один небольшой изъян, противоречащий самой ее природе, – статичность, привязка к месту. А теперь больше нет никаких изъянов. Тут ничего не поделаешь: от моего присутствия все исправляется – добровольно, само. Становится таким, каким должно быть согласно идеальному изначальному замыслу, без искажений. Только так называемые «реальные» вещи исправляются медленно, на протяжении долгих веков, а то и тысячелетий. А всякое легкомысленное волшебство – мгновенно. Раз, и все!

– Очень удобно, – вставляет Нёхиси. – Хотя вносить изменения своими руками все-таки интереснее… или нет?

– Чужой кусок всегда слаще, – снова смеется Эна.

А я, снимая джезвы с огня, спрашиваю:

– На тебя рассчитывать, или ты пока еще кот?

– А вот даже не знаю, – зевает Нёхиси. – Котом хорошо! Но и кофе хочется. Сфинксом, что ли, попробовать?

– Лысым котом, что ли? – ужасается Тони. – И чем тебе это поможет?

– Да не лысым котом, а мифическим чудищем с кошачьим телом и человеческой головой. По-моему, очень удобно! – оживляется Нёхиси. – Кофе и прочее вкусное как раз именно в голову и кладут.

– Только загадок не надо, пожалуйста, – говорю я, протягивая чашку мифическому чудищу. – Вот просто не надо нам никаких загадок, ладно? Забей.

– А зачем загадки? – удивляется Нёхиси, тщетно пытаясь ухватить чашку лапой. – А, ты имеешь в виду древнегреческий миф? Но миф никого не обязывает целиком ему соответствовать… Да, лапы, пожалуй, недостаток этой конструкции, – добавляет он, явно огорченный провалом. – Все-таки руки нужны!

Сказано – сделано. Руки у него немедленно появляются. Но не вместо передних лап, а в придачу к ним.

– Клиенты! – напоминает нам Тони. – Скоро придут! А адрес сменился. И что, и как?

– Ну что ты как маленький, – укоризненно говорит ему Эна. – Заладил – «адрес», «клиенты». Ты что, серьезно думаешь, люди по конкретному адресу засыпают? И будут теперь во сне уныло скитаться по пустому двору?

– Ну… – неуверенно тянет Тони. – Предположим, не будут. И те, кто раньше влезал в наши окна, точно так же будут влезать. Но люди, оборотни и остальные? Они-то ко мне вполне нормально ходили. Через дверь.

– Невидимую для подавляющего большинства населения, – напоминает Эна.

– Да. Но все-таки эта дверь находилась в конкретном месте. А теперь…

– А теперь условия изменились! – подхватывает Эна. – Возможно, кому-то и правда станет сложней. А кому-то проще. По крайней мере, за оборотней точно можешь не беспокоиться, они же чуткие. По запаху тебя без проблем найдут. А все остальные… ну, посмотрим, что будет. Кто сразу придет, словно всегда так и было, кто станет тебя искать, кто огорчится, а кто обрадуется, что было, что будет, чем сердце успокоится, и сколько в казенном доме нынче ночью соберется пиковых королей. Это же и есть самое интересное, эй!

Не давая нам всем опомниться, Эна встает, ставит пустую чашку на стол, подходит к Тони, крепко его обнимает и говорит:

– Я пошла. Но непременно вернусь начистить тебе три ведра картошки. Возможно, буквально на днях! Короче, как карта ляжет. Не унывай, шеф.

Дверь за ней закрывается, и Тони вздыхает:

– «Ужатая», ты говорил? «До выносимых масштабов»? Точно-точно «до выносимых»? По-моему, все-таки нет.

– Ты так чудесно волнуешься, что сегодня сюда никто не придет, – говорит Нёхиси, – что мне даже завидно стало. Тоже хочу так уметь. А ну-ка иди сюда, – просит он Тони.

Тот с видом обреченного самурая стоит у плиты и мешает суп, который на этом этапе совершенно не нуждается в помешивании, мог бы спокойно вариться сам. Но когда ты так нервничаешь, непрерывно помешивать суп – вполне себе утешение. Лучше, чем ничего.

– Он загадку тебе загадает, – ухмыляюсь я. – Точно тебе говорю, загадает загадку! Спасайся кто может! Беги!

Я довольно глупо шучу, и сам это понимаю. Но когда нервничаешь за компанию, глупо шутить, свешиваясь с потолка, как гигантская липкая лента для мух, – тоже вполне себе утешение. И тоже лучше, чем ничего.

Тони укоризненно качает головой – дескать, мог бы уже и сменить пластинку – и подходит к Нёхиси, который в приглянувшемся ему обличье сфинкса лежит на пороге. Даже, можно сказать, возлежит.

– О! Отлично! – восхищенно кивает Нёхиси. – Получилось! Я теперь тоже волнуюсь! Какое интересное ощущение, даже отчасти… нет, не приятное. Честно говоря, совсем неприятное. Ой, знаешь, мне хватит. Пожалуйста, отойди!

– Мне самому не нравится, – вздыхает Тони. – Когда-то из-за любого пустяка вот так волновался, но уже совершенно отвык. И не хотелось бы привыкать заново. Но я, понимаешь, не знаю, как это прекратить.

Бдымц! – это не просто чашка с полки свалилась, а прозвучал фортепианный аккорд. Мы втроем синхронно оборачиваемся к пианино. Да это же Карл! Ура, мы ему приснились! Карл пришел!

– Охххх! – выдыхает Тони с таким непередаваемым облегчением, что Нёхиси жмурится от удовольствия. И говорит тоном записного гурмана:

– Ну слушайте, если волнение всегда так приятно заканчивается, вполне можно его потерпеть.

Дверь, у порога которой он торжественно возлежит, открывается, и в кафе входит наш с Тони старый приятель Виткус, по рождению дикий лесной оборотень, а по факту – цивилизованный городской. Замирает, во все глаза глядя на Нёхиси. Виткуса можно понять. Чего только у нас тут не творилось, но сфинкс на пороге гостей до сих пор не встречал.

– Кто утром ходит на четырех ногах, днем – на двух, а вечером – на трех? – сурово вопрошает Нёхиси. И торжествующе глядит – не на растерянного беднягу Виткуса, вряд ли способного опознать цитату, а на меня.

Он, конечно, красиво с этой загадкой выступил, но мне в кои-то веки не до шуток, я на радостях не столько спрыгиваю, сколько обрушиваюсь с потолка, и заключаю Виткуса в объятия, издавая при этом пугающие меня самого звуки, символизирующие, надо полагать, торжество.

Ближе к полуночи все столы у нас заняты, полный аншлаг; оно и понятно: Тони страстно хотел клиентов и получил клиентов, все-таки его желание здесь закон. Так что теперь я сижу на потолке не ради собственного удовольствия, а потому, что особого выбора нет. И Нёхиси тоже со мной тут сидит, потому что пугать клиентов на пороге загадками – дело хорошее, но в такой теснотище, чего доброго, даже мифическому чудищу вполне могут отдавить хвост.

Горшочек, не вари, – думаю я, но горшочек варит и варит, так что Кару с подружкой на подоконник пришлось усадить. Лично мне это только на руку: к сидящим на подоконнике очень удобно с моего места свешиваться, таскать у них огурцы из тарелок и дергать за локоны вместо косичек; ничего не поделаешь, есть у меня такая слабость – люблю девчонок дразнить.

Дверь снова открывается, и тут уже даже Тони издает не восторженный вопль, а жалобный стон, потому что подоконники тоже заняты, а на потолке кроме нас с Нёхиси почему-то никто не хочет сидеть, включая сновидцев, хотя, казалось бы, им-то какая разница? Консервативный все же у нас народ.

Ладно; в любом случае, на пороге не сновидцы, а наша Люси. Причем, похоже, с экскурсией. По крайней мере, из-за ее спины выглядывают две головы, мужская и женская, с одинаковыми разноцветными косами и совершенно круглыми глазами счастливых людей, готовых решительно ко всему.

– Привет, – растерянно говорит Люси. – Я не нарочно. Хотела ребятам монастырь бенедиктинок показать, свернула во двор, а тут… Нет, погоди, Тоничек, вы мне правда не примерещились?

– До такой степени не примерещились, что у нас даже выпить можно, – улыбается Тони. – Вот насчет поесть не уверен. Сама видишь, натурально негде присесть.

Люси берет у него две рюмки с веселой звездной настойкой для экскурсантов, третью – себе, решительно выпивает залпом и спрашивает:

– Так вы теперь что, вообще везде?

И Тони, взмахнув поварешкой, отвечает, как ни в чем не бывало, словно ничего из ряда вон выходящего не происходит:

– Мы – везде.

19. Зеленый Дракон

Состав и пропорции:

водка                               50 мл;

ликер «Зеленый Шартрез»      25 мл;

лед.

Ингредиенты смешать в шейкере со льдом. Процедить в бокал для мартини.

Стефан

Все-таки очень смешно и странно идти по конкретному адресу – улица, номер дома – как навигатор в телефоне подсказывает, а не обычным образом, повинуясь движению линий мира, которые сами тебя ведут. Стефан с непривычки даже пару раз не туда свернул; на самом деле неудивительно, потому что чем ближе был безымянный бар без названия, вывеска – синий овал, тем сильнее ему хотелось пойти в двух направлениях сразу. То есть и в Дитин бар, и еще в какое-то место, по ощущениям, примерно кварталах в пяти-шести, причем туда его тянуло не обычное любопытство, которому подавай все интересное сразу, а ощущение близости цели, обещанной утром встречи, деревянный браслет так разогрелся в кармане, что чуть не прожег там дыру. В общем, хоть разорвись! Но разорваться как раз не получится. Стефан, при всех своих несомненных достоинствах, не целое войско. Его даже не двое. Стефан всего один.

Он бы, пожалуй, плюнул и свернул туда, куда тянет, благо встреча с Дитой не назначена на определенный час; собственно, она вообще ни на какой час не назначена, Дита пока не знает о существовании Стефана. Ну или ладно, знает, если такая крутая, как Валентин расписывал, но совершенно точно не сидит сейчас, пригорюнившись, и не ждет.

В общем, свернул бы, повинуясь чутью, зову браслета и сердца, если бы не привычка неукоснительно исполнять все принятые решения. Вернее, не привычка, а метод. Одно дело, когда договорился с собой действовать по обстоятельствам, и пусть все идет как идет, и совсем другое, когда принял решение и уже начал его осуществлять. Отступиться на середине означает ослабить свою же волю, что ж я, совсем дурак, – думал Стефан, возвращаясь из переулка, куда его ноги только что сами вынесли, на проложенный навигатором маршрут.

Ладно, с грехом пополам добрался. С виду обычный бар, и люди там сидели обычные, по крайней мере, мужики за столом у распахнутого окна – люди как люди. Двое о чем-то болтали, а третий читал газету – бумажную, вот это да! Но пристрастие к чтению старомодных бумажных газет вовсе не свидетельствует о нечеловеческом происхождении, нет никакой корреляции между этими качествами, по крайней мере, пока.

Так что из явных, видимых глазу странностей – только отсутствие каких бы то ни было надписей на овальной вывеске красивого синего цвета Ив Кляйн[22] и круглые зеленые наклейки с нарисованной сигаретой на окнах и входной двери. «Вот это, я понимаю, действительно сверхъестественное явление! – изумился Стефан. – Курящий бар! У нас ради возможности курить в помещении пришлось создать наваждение класса Эль-восемнадцать, а это не хрен собачий. Все, что угодно, только не хрен».

* * *

Порог переступал предельно внимательно, всем собой – ну, это обычное дело, иначе входить нет смысла. Очень много можно узнать о любом помещении, переступая его порог.

Порогов здесь оказалось даже не два, как заранее ожидал, а целых три сразу. Обычный, материальный, который делает помещение зримым и доступным для всех. Тайный порог, характерный для наваждений класса Огамма – не Эль, как у Тони, попроще, зато с текущей реальностью легко совмещается; вот кстати, – подумал Стефан, – красивая штука и в хозяйстве полезная, надо у нас таких хотя бы дюжину завести. А третий порог, мать честная, примерно как дома – в том доме, где Стефан живет двадцать первого сентября две тысячи шестого года. Только дома порог стабильный, а здесь зыбкий, капризный, дурно воспитанный, то есть плохо откалиброванный; с другой стороны, может, так и задумано? Стабильность нужна не всегда и не всем.

В любом случае, ясно, что хозяйка умеет договориться с временем. Ну ничего себе девочка жжет.

«Девочка», то есть женщина средних лет, пышная, черноглазая, со смоляными кудрями, небрежно собранными в пучок, смотрела на Стефана во все глаза. Не настороженно, а восхищенно, как будто он въехал в бар на цирковом одноколесном велосипеде, испуская разноцветный дым из ушей и жонглируя спелыми ананасами. Хотя чего не было, того не было, Стефан очень скромно зашел. И с виду он человек неприметный – если просто глазами смотреть.

Подошел, положил локти на стойку, подумал: «Ну здравствуй, моя дорогая». А хозяйка сказала вслух:

– По-немецки ты не говоришь, понятно. Остаются французский и польский, на других языках я только «здравствуйте-до свиданья» могу.

– Польский? Серьезно? – удивился Стефан.

– Он мне, считай, родной, – кивнула хозяйка. – У меня бабка из Польши, в детстве я с ней жила.

– Мне тоже родной… наверное, – Стефан невольно задумался, наконец нетерпеливо махнул рукой: – Ай, не помню уже, давно дело было. Да и какая разница. Главное, мы с тобой можем вслух, как нормальные люди поговорить. Я почти два дня ни с кем по-человечески не болтал и страшно по этому делу соскучился. Оказалось, я очень общительный, раньше даже не подозревал. А кстати, старую жреческую речь ты, случайно, на Этой Стороне не учила? Вот совершенно не удивился бы, если да.

– Не учила, – удивленно сказала хозяйка. – Даже не знала, что такая есть… Так, погоди. Ко мне приближается дядя Вальтер с опустевшим стаканом. И в том зале девчонки машут руками, недвусмысленно намекая, что я должна все бросить и немедленно к ним подойти. Они в своем праве, но это не дело. Не дадут нам нормально поговорить. Давай ты пока где-нибудь сядешь, запасешься терпением, я тебе чего скажешь налью, и примерно в течение получаса все отсюда уйдут.

– Просто не захотят оставаться? – понимающе улыбнулся Стефан. – Вспомнят, что у них есть другие дела?

– У кого-то дела, у кого-то изменится настроение, у кого-то, возможно, заболит голова, кому-то внезапно назначат свидание, но в целом, все правильно понимаешь. Когда мне надо, чтобы в баре поскорей стало пусто, у каждого найдется своя причина уйти. Кстати, я Дита. Люблю, чтобы меня называли по имени – и в мыслях, и вслух.

– Да я уже знаю, что Дита, – кивнул Стефан. – Но не потому, что такой уж всеведущий. Мне Валентин сказал. И, кстати, просил передать, что с тебя теперь причитается. С удовольствием передаю.

Рядом со стойкой мест не нашлось, поэтому отправился в дальний зал. Вошел и сразу, можно сказать, получил по лбу – таким замечательным образом, что не отказался бы каждый день вот так получать. На дальней стене между окнами висела картина – на светлом фоне синяя клякса, по форме похожая на тень быка, столь разъяренного, что его тень время от времени явственно вздрагивала, даже если просто человеческими глазами, без всяких дополнительных ухищрений на картину смотреть.

В общем, картина была хороша, но дело, конечно, не в этом. А в том, что цель внезапно оказалась настолько близка, что кровь быстрей побежала по жилам, а найденный утром браслет истерически забился в кармане, как сердце пойманного зверька.

«Ну спасибо! – подумал Стефан, мысленно посылая воздушный поцелуй двум судьбам сразу, своей и пока неизвестно чьей. – Я, конечно, сам по себе везучий, работа такая. Но когда настолько красиво складывается, ясно, что дело не только во мне. Как же я люблю удачливую добычу, которая хочет быть пойманной даже больше, чем я – поймать!»

Сел в укромном углу, там как раз нашелся свободный стол, очень маленький, два пивных бокала поместятся, а третий уже с трудом. Зато вместо стула здоровенное старое кресло с облезлой обивкой цвета свернувшейся крови, даже немного слишком удобное, словно сам для себя любимого, с учетом всех своих потаенных пристрастий и чаяний, его наколдовал.

– Такое ощущение, что это кресло рождено для меня, – сказал он Дите, когда та принесла ему грог.

– Правильное у тебя ощущение, – улыбнулась она. – Стол здесь стоит всегда, но при нем обычно не кресло, а стул, такой же, как все остальные. Надо же, как ты моему бару понравился! Не припомню, чтобы он когда-нибудь ради постороннего гостя сам мебель менял. Страшный ты человек!

– Ну так, местами, – скромно согласился Стефан. И достал крепчайшие ароматные сигареты из обрезков сигарного табака. Потому что хорошая дымная жертва ни в каких обстоятельствах лишней не будет. Ну и если уж оказался в таком удивительном баре, где до сих пор не запретили курение, глупо, почти преступно было бы не закурить.

Сидел, разглядывал Дитиных клиентов. Публика оказалась не особо оригинальная, видывал он компании и попестрей. В основном, местные жители, плюс трое гостей с Этой Стороны; судя по тому, как держатся, не в беду попали, а просто в гости зашли. Под потолком дремлет призрак – очень старый и совершенно безобидный, из тех, кто бескорыстно любит подслушивать разговоры, поэтому старается держаться поближе к живым, но при этом никому не показывается, не завывает, не беспокоит, держится скромно, чтобы не вздумали изгонять. Один по-настоящему интересный мужик, такие редко встречаются, по происхождению, что называется, «вымышленный друг». То есть не родился у человеческой женщины, а был придуман неизвестно кем и при каких обстоятельствах, но скорее всего, одиноким ребенком, или, к примеру, писателем, иногда бывает и так. А потом каким-то образом овеществился, отделился от выдумщика, с тех пор живет вполне обычной человеческой жизнью, и сам совершенно уверен, что такой же, как все люди вокруг. По опыту Стефан знает, что таких лучше не трогать, не рассказывать им об их настоящей природе. Пользы от этого мало – ну выдумали, и что теперь с этой информацией делать? подружкам хвастаться? – а риск развоплощения довольно велик.

Выдуманный мужик, кстати, ушел из бара первым, и десяти минут не просидел. И это закономерно, выдуманные люди – самые чуткие. Какой бы им ни придумали в свое время характер, вольнолюбивый, строптивый, гордый, но сама их природа требует повиноваться чужим невысказанным желаниям, а со своей изначальной природой мало кто может совладать.

Впрочем, остальные клиенты тоже недолго сопротивлялись Дитиной воле. Поднимались и уходили один за другим. Стефан слышал, как они прощаются с хозяйкой, шутят, смеются, что-то ей обещают, желают хорошего вечера; в общем, все прошло как по маслу, и минут через сорок они с Дитой остались в баре одни.

– Ну теперь рассказывай, откуда ты взялся, такой прекрасный, и зачем по мою душу пришел! – потребовала Дита, придвинув стул и усевшись напротив.

– Долго рассказывать, – усмехнулся Стефан. – Тем более, если ты старый жреческий не учила. Где ж я тебе возьму подходящие слова про себя? Нет уж, мы проще сделаем. Иди-ка сюда.

С этими словами встал, ухватил Диту, обалдевшую от такой фамильярности, в охапку, поднял со стула, обнял и принялся легонько постукивать по спине. Дита дернулась, пытаясь высвободиться, Стефан сказал:

– Эй, расслабься, не надо со мной воевать. Все равно ни хрена не получится, только зря кучу сил потратишь. Это я не по-хамски к тебе пристаю. И поколотить не пытаюсь. Это просто такой доверительный разговор.

Еще раз стукнул, и снова, и снова, как будто Дита была не человеком, а бубном – собственно, сейчас и была – сперва осторожно, неторопливо, стараясь поймать нужный ритм, подходящий для них обоих, это всегда самое интересное, когда начинаешь налаживать диалог, но и самое трудное. Впрочем, с Дитой получилось легко. Хорошая все-таки девочка. И в теме, хотя бы отчасти. И в доску своя.

Когда шаману удается найти общий ритм с другим существом, границы между участниками диалога стираются, и это дает возможность узнать о другом – все, не все, а сколько в тебя поместится. Чем больше, сильнее и опытнее ты сам, тем больше узнаешь. Но совсем без добычи никто не останется. Хоть что-нибудь из этого разговора да унесет.

«Поразительная девчонка, – думал Стефан, обнимая Диту. – Такая же, как я сам, только совсем молодая и пока что неопытная. Первой сотни лет еще не прожила. Но наглости ей точно не занимать. И храбрости, и ума, и удачи. Может, вырастет еще и покруче меня. В жизни у людей ничему не училась; я и сам всегда хвастаюсь, что у людей не учился, но все-таки мне помогли хоть с чего-то начать, сделать несколько первых шагов, да просто твердо, без тени сомнения знать, что быть колдуном – нормально, это не дурость и не фантазии, а хорошая профессия, приносящая хлеб и почет. А у нее и этого не было, потому что другая эпоха, современным в этом смысле гораздо труднее приходится – где они, те учителя. Весь человеческий мир говорит им слаженным хором: «Не дури, чудес не бывает, мало ли что показалось, шизофрения, гормоны, опухоль мозга, забудь, откажись, не надейся, живи как все нормальные люди, а лучше сразу ляг и умри». Но эта девчонка еще в детстве просекла, что можно говорить не с людьми, а с землей, водой, облаками и звездами, с «небесными духами», как она их себе представляла, словом, со всем миром сразу. И, чего почти никогда не умеют дети, держать это в тайне, ничем себя ни разу не выдать, ни родным, ни подружкам ни слова не рассказать. И у нее понемногу что-то начало получаться; на самом деле, почти у всех, кто пытается говорить с этим миром, хоть что-то да получается. Мир нам достался дружелюбный, общительный, а собеседников у него нынче мало, люди этого не умеют; естественно, мир высоко ценит всякого, кто с ним хоть как-нибудь говорит. Главное – голос иметь погромче. То есть силы побольше. А у девчонки ее – будь здоров. Ну и отлично все вышло. Жила себе и училась – у всего мира сразу, а не у бабки какой-нибудь, и не из глупых эзотерических книг. Правильно делала, реальность – лучший учитель, когда умеешь с ней говорить. А две реальности сразу – это уже, считай, в университет поступила. Предположим, на подготовительный курс».

– Ну ничего себе ты какой! – выдохнула Дита после того, как Стефан ее отпустил.

Принесла из бара бутылку виски, плеснула в стакан, выпила залпом, сказала:

– Теперь, пожалуй, не чокнусь от всего этого. Тебе налить?

Стефан отрицательно помотал головой:

– Не надо. Мне сейчас для дела полезно чокнутым еще какое-то время побыть.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Дита. – Тоже мне чокнутый. Ты самый нормальный, кого я в жизни встречала. И при этом все равно круче всех.

– Ты, дорогая, тоже вполне ничего, – подмигнул ей Стефан. – Представляешь, я же был совершенно уверен, что ты родом с Этой Стороны! Поспорить бы мог на деньги, если бы желающие нашлись. Ну и продул бы. Наверное, потому, что ты совсем мелкой девчонкой туда забрела. И там уже повзрослела. Поэтому выглядишь, ощущаешься и звучишь как нездешняя. Интересные дела!

– Да, – улыбнулась Дита, – я рано попала на Эту Сторону. В тринадцать лет. Даже не могу сказать, что случайно, хотя не подозревала ни о какой изнанке реальности – откуда мне было такое знать? Но я ужасно, больше всего на свете хотела уйти туда, где нет людей, как вокруг, и никогда не стать такой, как они, не превратиться в работящую семейную женщину, не повзрослеть. Я тогда как раз научилась с землей договариваться, такими специальными шагами ходить, чтобы ей нравилось; в общем, стали мы с нашей землей дружить, и я постоянно просила ее увести меня в какое-нибудь волшебное место. Была совершенно уверена, что такое где-нибудь есть. Должно, обязано быть! И однажды земля действительно меня привела – на Эту Сторону. Так легко получилось, что я испугаться не успела, а потом поздно стало пугаться: уже пришла. А на Этой Стороне, сам знаешь, захочешь, особо не испугаешься. И все вокруг такие веселые, добрые, ласковые, особенно с непривычки, и дышится там легко, и все время хочется верещать от восторга. Я тогда еще была совсем наивная дурочка, сказок полная голова, решила, что попала в страну фей. И сперва ужасно удивлялась, что эти феи почти не умеют колдовать. Ну так, по мелочи, понемножку. Я сама к тому времени уже в сто раз больше могла! И они сразу решили, что я – самая великая ведьма в мире, специально пришла с Другой Стороны им во всем помогать. Носились со мной как с писаной торбой! Это было ужасно приятно. Но и грустно тоже. Мне-то хотелось встретить там старших, взрослых, великих волшебников, чтобы у них всему научиться. Что за страна фей такая, если тут самая главная фея – я?

– Ну да, на Этой Стороне колдовать в сто раз легче, – понимающе кивнул Стефан. – Кто здесь у нас хоть на какую-нибудь пустяковую мелочь способен, там сразу выходит в дамки. Я же тоже совсем молодым впервые туда попал. Ну, правда, в очень интересные времена. Ты про Эпоху Исчезающих Империй слышала? Вот примерно тогда.

– Ну ты-то вообще! – вздохнула Дита. И повторила: – Ты – вообще! Валентин до конца жизни столько не выпьет, сколько я ему теперь по справедливости должна за тебя поставить. Даже если тысячу лет проживет.

– А кстати, кто он? – оживился Стефан. – Интересный мальчик этот твой Валентин!

– Ему вообще-то уже за сорок, – заметила Дита.

– Ай, для меня вы все дети, – отмахнулся Стефан. – Ладно, специально ради твоего удовольствия пусть будет не «мальчик», а «интересный мужик».

– Действительно интересный, – кивнула Дита. – У него в юности шило в заднице было таких размеров, что хватило бы на семерых искателей приключений. Кино о нем можно снимать! Лет девятнадцать ему, кажется, было, когда уехал из Берлина. Хотя знал, что с такими дураками случается, об этом у нас все знают, детишкам страшные сказки рассказывают о потерявшихся на Другой Стороне. «Один мальчик покинул Граничный город и сразу стал несчастным стариком, у которого все родные умерли, а другая девочка уехала из Граничного города, вышла замуж за противного человека и прожила с ним без любви, ради денег всю жизнь». В общем, чего только у нас о жутких судьбах Другой Стороны не рассказывают! Но Валентин именно поэтому и удрал. Решил, что когда есть возможность прожить несколько разных, не похожих одна на другую жизней, надо брать, не раздумывая, а уже потом разбираться, нравится тебе или нет. Короче, наш Валентин сгинул с концами. Никто не надеялся, что он вернется, все знали, что так не бывает, оплакивали его горше, чем любого покойника. Но через шесть, что ли, лет Валентин вдруг объявился в Берлине. Приехал на гастроли с панк-группой, в которой тогда играл. И однажды ночью вломился в мой бар – я его тогда как раз только-только открыла. Решила, что надо нашим здесь, на Другой Стороне, помогать, а то постоянно влипают в разные неприятности, уже пошли разговоры, что надо запретить прогулки и поставить у прохода охрану. А я натурально холодею, когда слышу слово «запретить». Из всех зол на свете запреты – худшее зло! Поэтому я предложила городскому управлению помощь, они ее приняли и согласились не препятствовать свободному перемещению горожан. А мне к тому времени и самой уже стало интересно пожить в Берлине, где все так разительно изменилось, а уж я-то как изменилась – слов нет!.. В общем, открыла я бар, и тут вдруг Валентин вернулся. И прямиком ко мне! Говорил потом, что совершенно случайно ко мне заглянул, без каких-то особых тайных предчувствий, просто шел мимо пьяный, искал, где добавить, а у меня свет горел. Везучий, чертяка! Ну я-то его сразу узнала. И домой практически волоком отволокла. Вернее, отвезла в такси, пообещав отпадную вечеринку с оргией в заброшенной гостинице. Обманула беднягу! Впрочем, он был только рад. Дома-то наш Валентин совсем не по оргиям. Ему бы книжку в гамаке почитать. Ужасно все-таки интересно, как иногда радикально меняется личность от забвения на Другой Стороне! Притом что человек тот же самый. Дома вспоминает свои приключения и за голову хватается – столько лет прожил, как в диковинном сне! Впрочем, я пока мало видела. Таких, чтобы не просто заблудились в Берлине и забыли дорогу домой, а выехали из города – всего двоих. Валентин и еще одна взбалмошная девчонка сбежала от несчастной любви. Справедливости ради, когда вернулась домой, на любовь ей было уже плевать, так с новой судьбой намучилась. Надеюсь, больше таких дураков, как эти двое, не будет. Хотя бы не в ближайшее время. Эти везучие, оба домой вернулись, целые, невредимые, и встряска явно пошла им на пользу. Но все равно не нравится это мне! Я имею в виду настолько тотальное, всеобъемлющее забвение, да еще и с полной подменой личности и судьбы. Очень я таких штук боюсь! Как же мне повезло, что сохранила память о своей прежней жизни, когда забрела в «страну фей»! И ты тоже никогда себя не забывал, да?

– И я, – кивнул Стефан. – Так, кстати, редко бывает. Эта Сторона мало кого из наших соглашается принимать, но если уж берет, то с концами – вот тебе новая биография, добро пожаловать, дорогуша, ты жил здесь всегда. Мы с тобой удивительные счастливчики. Мало кому так везет! Я сперва был уверен, дело не столько в везении, сколько во мне самом. Думал, я крутой, поэтому ничего не забыл. Чем ты круче, тем выше шансы, что любая игра будет идти на твоих условиях, потому что ты сам игрок… Все это чистая правда, конечно. Но с Этой Стороной не проходит. Там натурально лотерея, как есть. Я знал нескольких замечательных практиков, которые, оказавшись на Этой Стороне, немедленно вспомнили, как всю жизнь там прожили, и перестали узнавать старых друзей. И других, кого Эта Сторона не приняла, несмотря на всю их непомерную крутость. Я бы на ее месте двумя руками вцепился в такую добычу, а она – нет, не взяла. И совсем простых людей, которые даже собственных снов никогда не помнили, о большем не говорю, однако на Этой Стороне не истаяли и память о себе сохранили, я тоже встречал. По какому принципу она выбирает, наверное, никогда не пойму.

Дита улыбнулась, плеснула в стакан еще виски. Сказала:

– Совершенно сейчас от него не пьянею. Наоборот, прихожу в сознание. Действует как противоядие – от тебя!

Стефан рассмеялся, страшно довольный.

– Ты понимаешь. Именно так и спасаются добрые люди от избытка меня! И от избытка себя, и вообще от любого избытка. Выпивка отупляет и возвращает на землю. Полезная штука для тех, кто не хочет внезапно стать сверхновой звездой. А лично я, если честно, не очень. Это, как минимум, невыгодно для карьеры. Звезд на небе и без меня хватает. Отлично ребята справляются. А тут я такой один.

– Вот это точно! – подтвердила Дита. – Не понимаю, как земля тебя носит, но это она молодец.

– Да с удовольствием она меня носит! – рассмеялся Стефан. – И всегда просит добавки: давай, ходи еще!

Решил – надо ее еще больше обрадовать, гулять, так гулять! – встал, подошел к Дите и снова ее обнял. На этот раз не с познавательной целью, все, что хотел, он о Дите уже узнал, а просто чтобы ободрить. Потому что одно дело словами сказать: «И ты такая крутая будешь, куда теперь денешься», – и совсем другое – наглядно показать, как именно это случится, все возможные варианты, все великое множество разных, но в одинаковой степени великолепных, бесконечных вечных путей. Тут уже не отвертишься, не скажешь: «не верю», – потому что верить не надо, надо просто смотреть.

Наконец сказал:

– Ладно, хватит с тебя. А то ты столько виски не выпьешь, сколько надо, чтобы в себя прийти. Пузо лопнет!

– Не лопнет, оно у меня вместительное, – ответила Дита, едва ворочая языком и с трудом вспоминая слова. Но ведь ворочала и вспоминала! Стойкая девочка, молодец.

В этот момент входная дверь хлопнула, вернее, громыхнула, словно ее не открыли, а вышибли, и в бар ворвался ослепительный вихрь. То есть формально просто до изумления пьяная длинноногая девица с всклокоченными кудрями, но на самом деле все-таки именно вихрь.

– Матерь божья, ну и красота! – выдохнул Стефан и завороженно замер, потому что как бы ни заливал о своей жесткой хватке, сколько бы ни твердил, будто дело прежде всего, а от правды никуда не денешься: прежде всего он – эстет. И гурман. И любитель небывалых, невиданных зрелищ. А все остальное – потом.

– Это Сонечка, – мрачно сказала Дита, опускаясь на стул. – Очень пьяная Сонечка. Полный капут. Но сейчас она даже вовремя. Будет мне вместо нашатыря.

«Ну надо же, – думал Стефан, изумленно разглядывая девчонку. – До сих пор я считал, юные Шарские демоны надолго у нас не задерживаются. Пойти погулять, увлечься, забыться и потеряться для них обычное дело, но куда бы ни забрели, в этом месте непременно сыщется волшебный помощник, поймает, обнимет, накормит, утешит и отведет домой. Сам уже тысячу раз оказывался этим горемычным помощником и был совершенно уверен, что удачливость Шарских демонов – часть их природы, как две системы кровообращения для двух токов крови, ледяной и горячей, короткая память, способность легко превращаться в красивых девчонок и семнадцать незримых беспокойных сердец, по одному на каждый из видов любви.

А этот бедняга здесь надолго застрял. Лет двадцать, если не больше, в таком виде скачет, человеческий облик к нему уже крепко прилип. Вот уж на что не рассчитывал, собираясь в Берлин, так это получить здесь наглядный ответ на вопрос, что станется с шарским демоном, которого слишком долго никто не спасает», – думал Стефан, глядя на разгневанную девчонку, которая шла к ним нетвердой походкой, по дороге расшвыривая стулья и столы, и орала так, что стены тряслись. По-немецки, конечно, орала, но тут и языка знать не надо, и особо чутко вслушиваться не обязательно, чтобы понять смысл: девчонка крайне недовольна поведением Диты, присутствием Стефана, жизнью в целом и вообще всем на свете. И грозится за это уйти навеки и больше никого никогда не любить.

– Санни! – вздохнула Дита. – Мать твою, Сонечка, да что ж ты за дура такая нелепая, а?!

Девица подошла совсем близко, яростно сверкнула глазами, разноцветными, как у сибирских хаски, карим и голубым, и вдруг во всю глотку запела что-то очень торжественное; слов Стефан не понял, но пафос исполнения оценил.

Дита расхохоталась, закрыв лицо руками. Объяснила:

– Это государственный гимн ГДР. Специально мне в наказание! Сонечка знает, как я те времена ненавижу, и однажды, когда мы с ней поругались, не поленилась, разучила слова и мелодию, чтобы спеть под окнами бара. Это был грандиозный успех. Соседи с балконов цветы ей кидали. Ну, правда, прямо в горшках… Смешно, но на самом деле совсем не смешно! Ей нельзя так себя изводить. Она же только с виду здоровая лошадь, а сердце слабенькое. А я таких, как она, не умею лечить.

– Да за сердце можешь особо не волноваться, – усмехнулся Стефан. – Их там семнадцать штук.

– Ого! – присвистнула Дита. – Знала, что Санни волшебное существо, но даже не подозревала, до какой степени.

– Она давно в таком виде живет? – спросил Стефан, вернее, рявкнул, чтобы перекричать Соню, которая, увидев, как они приятно беседуют, окончательно разозлилась и прибавила мощности, не столько пела, сколько орала, так, что стекла в окнах звенели, а стены тряслись.

Дита развела руками – дескать, точно не знаю. И, поскольку пытаться состязаться с Сонечкой в громкости было практически бесполезно, не сказала, а подумала специально для Стефана: «Мы знакомы почти девять лет, но до этого она тут уже долго жила, некоторым старожилам Пренцлауэр-Берга кажется, Соня была всегда».

Пение предсказуемо перешло в горький – даже не плач, а младенческий рев. Захлебываясь слезами, но упрямо выкрикивая: «Deutsche Jugend! bestes Streben! unsres Volks in dir vereint!»[23] – Соня кое-как доковыляла до стены, сняла с гвоздя картину и направилась к выходу, прижимая ее к груди. Шла нарочито медленно, театрально пошатывалась, драматически ударялась бедрами обо все столы и рыдала все горше, явно ждала, что ее остановят и начнут утешать. Дита, конечно, хотела остановить, но Стефан отрицательно помотал головой. Сказал:

– Я с ней разберусь. Но не в баре. Он у тебя чересчур материальный, если что, на ремонте потом разоришься. Ну его.

– Только не!.. – ахнула Дита.

– Ну ты даешь, – вздохнул Стефан. – Внимательно на меня посмотри. Думаешь, я могу обидеть юного Шарского демона? Вот эту кукусиньку? Да я бы за такое своими руками в болоте себя утопил!

– Шарского демона, – мечтательно повторила Дита. – Вот моя Сонечка как называется. Ничего-то я не знаю о мире. Совсем ничего!

– Ну так мир же непознаваем! – уже с порога крикнул ей Стефан. – Я сам о нем почти ничего не знаю. Так, нахватался чуть-чуть по верхам.

Соня

Со стульями внезапно вышел облом. Питер, засранец, уже передумал. И так ловко отмазался – типа разговор был почти три года назад, когда он только открыл кофейню и придумывал интерьер, а потом Соня куда-то запропастилась; ну, не беда, выкрутился сам.

Да уж, выкрутился, так выкрутился, столы как школьные парты, неудобные табуреты, кафель цвета несвежего висельника, худшего говнища в жизни не видела, непонятно, как в такой обстановке люди что-то пьют и едят? Так ему и сказала, а Питер не обиделся, рассмеялся – сам в шоке, детка. Такой уж у нас стойкий народ!

Это плохо, что рассмеялся, Соня хотела, чтобы Питер по-настоящему огорчился, страшно переживал. «Потому что иначе нечестно, нечестно! – думала Соня. – Мне так хреново, я хочу рисовать, красить стулья, а этот сраный придурок сидит довольный, как будто ему кто-то невидимый задницу чешет. Да пошел он вообще!»

– Да пошел ты, – сказала Соня и вышла на улицу, на прощание хлопнув дверью так, что керамическая табличка с надписью «открыто-закрыто» грохнулась на тротуар и разлетелась на сто осколков; табличка была красивая, в углах такие дурацкие кренделя, хорошие, как будто я рисовала, жалко ужасно, но сраный Питер сам виноват.

Шла куда-то, не разбирая дороги, лишь бы идти, ревела навзрыд, оплакивая все сразу – разбившуюся табличку с красивыми кренделями, стулья сраного Питера, упустившие шанс стать чем-то большим, чем просто сраные стулья, самого Питера, который родился таким тупым дураком, и себя, еще худшую дуру, опоздавшую на три года, вообще-то могла бы уже запомнить, что люди, даже те, которых считаешь друзьями, обычно столько не ждут, им надо быстро, еще быстрее, прямо сейчас, вчера, а что такое настоящее вдохновение, и почему его обязательно надо дождаться, бессмысленно им объяснять.

«А какие были бы стулья! – думала Соня. – Я их вот прямо вижу, перед глазами как живые стоят! Стул-обломок кирпичной стены, стул-мухомор, на котором пляшут фигурки шаманов, как в книжке про чукчей; стул в серебристых чешуйках, как рыба; стул с зеркальными ножками, краски такой вроде нет, но бывает специальная зеркальная пленка, можно наклеить; черный, как космос стул с надписью на сиденье «бездна», чтобы задница всматривалась в нее, такой я бы и дома хотела», – подумала Соня и рассмеялась сквозь слезы, представив себе этот стул.

Из бара через дорогу – как его, «Томски», не «Томски»? нет же, «Томски» в другой стороне – кто-то выскочил и помчался навстречу, размахивая руками. «Знакомая рожа – а! это вроде бы Сандра, она ко мне как-то клеилась на вечеринке, – вспомнила Соня. – Богатая тетка! То ли веганскую бутербродную держит, то ли арт-галерею, то ли все вместе; неважно. Выпить мне сейчас точно не помешает, а эта Сандра меня угостит. А может, она разноцветные стулья себе захочет? Чтобы веганам веселее было в галерее сидеть?» И спросила Сандру, которая как раз добежала и заключила ее в объятия:

– Слушай, а у тебя стулья есть?

Шесть с половиной часов спустя, так и не раскрасив ни единого стула – Сандра сперва страшно обрадовалась: «Ах, как интересно! Как вовремя! Я как раз собираюсь сменить интерьер! Разрываюсь, выбирая между бохо, эклектикой и бионикой, а с твоими работами получится онто-стиль[24]!» – но до дела, естественно, не дошло, потому что сперва по коктейлю за встречу, потом по второму, по третьему, а когда они все-таки пришли к Сандре домой, оказалось, что стулья там есть, но неправильной, совершенно неприемлемой формы, и ни кистей, ни красок, вообще ничего, а Сандра хочет не сменить интерьер, а Соню, а Соня, как всегда, никого, только еще накатить и что-нибудь такое устроить, чтобы всем вокруг стало так же тошно, как ей самой – в общем, шесть с половиной часов спустя, выпив гораздо больше, чем собиралась, наскандалив гораздо меньше, чем ей бы хотелось, так и не раскрасив ни единого стула, Соня вышла на улицу, мрачно раздумывая: «Все-таки надо было хорошенько ей вмазать, да что ж я такая дурацкая дура, почему не люблю причинять настоящую сильную боль, и как же глупо устроено, что людям больно, когда их бьют, нет бы просто подскакивали, как мячи, и прыгали, прыгали, ух я бы тогда всех с утра до ночи лупила! Никто бы не ушел от меня!»

Соня расхохоталась, потому что картина драки, где участники подпрыгивают от ударов, встала у нее перед глазами, яркая, как видеоклип. «Жалко, что в жизни так не получится, – думала Соня. – Это был бы прекрасный, добрый, веселый фантастический мир».

Подумав про добрый мир, Соня спохватилась: «Так Дита же! Дита! У Диты в баре полным-полно стульев, Дита точно разрешит их раскрасить, она только обрадуется, Дита любит, когда вокруг красота. Вот я дебилка! – подумала Соня. – Какому-то сраному постороннему Питеру раскрашивать стулья пошла, а Дита осталась сидеть как дура, но это я дура, а не она. Стыдно, ой, как же стыдно! Но это можно исправить! – наконец догадалась Соня. – Прямо сейчас! Дита на месте, и стулья в баре стоят. Можно пойти их раскрасить! Жалко, конечно, что я напилась. Когда напиваюсь, я плохо рисую, косо-криво, и цвет совершенно не чувствую, потом самой противно смотреть, но ничего, по дороге я протрезвею, отсюда до Диты – сколько? – кварталов пять, или шесть. А если не протрезвею, просто возьму какой-нибудь стул, напишу на нем слово «бездна», и мне полегчает. Хоть немножко попустит меня».

Пятнадцать минут спустя, конечно, не протрезвев, даже надеяться было глупо, Соня переступила порог безымянного бара, и в первый момент восхитилась: надо же, вечер в разгаре, а тут никого. Пусто, как будто закрыто, но у Диты в это время никогда не бывает закрыто, значит, просто разбежался народ. Вот молодцы, как почувствовали, что пора убираться, не надо нам с Дитой мешать, мне – красить стулья, а ей – сидеть рядом и радоваться. И иногда чего-нибудь наливать.

Диты за стойкой не было, и Соня уже собиралась крикнуть: «Эй, ты где? Я пришла!» – но не успела, потому что увидела в дальнем зале Диту и какого-то мужика, который ее обнимал. Соня сперва решила, это просто клиент напился и пристает, так иногда случается, люди, в принципе, страшные свиньи, когда напиваются, лезут обниматься со всеми подряд, как будто это приятно, а на самом деле противно, просто фу! «Вот сейчас смеху будет, когда Дита даст ему в лоб, – думала Соня; на самом деле, просто себя уговаривала, потому что уже увидела, почувствовала, поняла, что мужик совершенно ужасный, то есть хороший, такой же, как Дита, настоящий, живой, как она. А значит, – думала похолодевшая Соня, – это он не спьяну пристает, как дурак, Дита по-настоящему с ним обнимается, потому что он ей нравится. Нравится! Даже больше, чем я. Ну все, – подумала Соня, – приехали! Вот теперь точно все! У настоящей Диты есть другой настоящий. Без меня отлично теперь проживет. Значит, вот почему потерялся браслет. Не просто так. Не от дурного характера. И не потому, что захотел приключений. Это было пророчество. Роковое пророчество! – думала Соня. – И вот оно сбылось!»

Соня не хотела скандалить и ссориться. «Все, что угодно, лишь бы не поссориться с Дитой, – думала Соня, – мне с ней навсегда расставаться нельзя!» Но когда тебя на кусочки разрывает от горя, и больно, как будто кожу сдирают, только не кожу, а что-то внутри, невозможно терпеть и молчать.

Поэтому Соня крикнула:

– Ах ты, сраная сука!

От крика ей сразу же стало легче, а когда замолчала, снова скрутило, ничего не поделаешь, значит, придется дальше орать что попало, лишь бы Дите было обидно, расшвыривать ее сраные стулья, пинать ногами столы:

– Ну и подумаешь! – кричала Соня. – Мне ничего не надо! С ним теперь и дружи! Обнимайся с кем хочешь, раз ты такая! А я уйду навсегда! И заберу свой подарок, чтобы тебе не остался! Американцу за кучу денег продам! А ты соскучишься, но будет поздно! Я стану богачкой и навсегда перееду! И ты меня не найдешь!

– Мать твою, Сонечка, – вздохнула Дита, – да что ж ты за дура такая нелепая, а?

И так противно это у нее получилось, так ласково – видно же, что совершенно не сердится, а должна сердиться, должна! «Если бы любила меня, обязательно рассердилась бы, – думала Соня. – А когда не любишь, можно быть добреньким, тебе все равно!»

Подошла к ним поближе, посмотрела на постороннего мужика, хотела подумать: «Какой противный дурак, и вовсе не настоящий, мне показалось спьяну, и Дите тоже показалось, Дита скоро опомнится, разберется, прогонит его», – но не смогла так подумать, потому что вблизи этот дурацкий чужой мужик оказался совсем-совсем настоящим, таким же живым, как Дита, даже больше, чем Дита, живым, и это было совершенно ужасно, хуже всего на свете – ясно же, что Дита не дура, чтобы его прогнать. Никуда теперь не отпустит, будет всегда с ним дружить, – окончательно поняла Соня, и это было такое горькое горе, такая больная боль, такой ужас ужасный, что не только ругаться, а даже умереть не поможет. И Соня – ну, просто от безысходности, потому что все кончено – запела сраный гэдээровский гимн, хотя обещала Дите больше никогда так не делать, забыть эту дрянь навсегда, лучше уж мебель ломать или драться, если приспичит устроить скандал. Соня не просто пообещала, а поклялась, сама на ходу придумала клятву, хорошую, настоящую, такую нельзя нарушать! Но теперь нарочно взяла и нарушила – специально, чтобы Дите стало так же плохо, как ей.

Дита закрыла руками лицо. Соня решила, она заплакала, и тут же себя обругала за гимн, невыносимо, когда Дита плачет, нельзя так ее обижать. Но оказалось, сраная Дита смеется. И сраный настоящий мужик тоже смеется. Они оба смеются над ней. И говорят на каком-то дурном, непонятном, нелепом, шепелявом, смешном языке, специально, чтобы Соня не понимала. И почувствовала себя чужой и ненужной – окончательно, навсегда.

«Ах вы сраные гады, – подумала Соня. – Ну все, вы меня достали. Я вам теперь покажу!»

Хотя сама понимала, что ничего им не сделает. Что сделаешь людям, которые только что обнимались, как самые близкие в мире, а теперь вместе смеются над Соней, и им хорошо.

Это было настолько невыносимо, что Соня заплакала. Не хотела при них реветь, само получилось. Хуже всего, что когда так горько рыдаешь, становится трудно петь. Но Соня старалась. Не столько пела, сколько орала сквозь слезы: «Deutsche Jugend! bestes Streben! unsres Volks in dir vereint!» Но сама понимала, что получается не обидно, а жалко. Таким пением никого не обидишь. Значит, придется забрать быка.

На самом деле Соня не хотела забирать у Диты картину, подарки не забирают, подарить, а потом отнять – хуже всего. Она просто грозилась, чтобы Дите стало обидно, чтобы ее проняло. «Но теперь-то, – поняла Соня, – точно придется забрать моего быка! Может, тогда до Диты наконец-то дойдет, что она натворила? Может, хотя бы ради картины выберет меня, а не этого мужика?» – думала Соня, снимая свою картину со стены, где она так отлично висела, прекрасно смотрелась и украшала бар.

К выходу шла специально медленно, чтобы дать Дите последний шанс. «Пусть встанет, обнимет меня, извинится, попросит не уходить, пообещает прогнать чужака, – думала Соня. – Или хотя бы скажет, что любит меня больше всех в мире. Ну или ладно, если просто прямо сейчас меня обнимет, так и быть, может ничего не говорить!»

Но Дита не встала, не догнала, не обняла, не попросила остаться. «Никогда раньше так не было, – думала Соня. – Дита всегда спешила со мной помириться! Боялась, что иначе я от горя умру. Ну да, теперь-то ей больше меня не надо! Могу умирать, сколько влезет. У Диты есть новый друг».

Некоторое время Соня топталась у входа на улице. Думала, может, Дита все-таки выйдет следом. Сперва не хотела мириться, рассердилась за гимн и что отняла подарок, но если чуть-чуть подождать, Дита опомнится и прибежит.

Но Дита не прибежала. Даже вразвалочку не пришла. И тогда Соня очень медленно, как будто по горло в воде, пошла, прижимая к груди картину. Не домой – у меня больше нет дома! – а просто так, куда-нибудь, никуда.

На углу Соня остановилась, потому что когда идешь никуда, невозможно решить, в какую сторону поворачивать. И вот тогда она почувствовала – не погоню, за ней, было дело, гонялись разные тупые придурки, и это ощущалось совсем не так – короче, не погоню, скорее чье-то внимательное присутствие. И снова, в который раз за этот сраный день разрыдалась, но теперь наконец-то от внезапного острого счастья – что больше она не одна. И уже никогда не будет одна!

Обернувшись, Соня увидела, что к ней приближается незнакомый мужик; ну как – незнакомый, тот самый, из бара. Только в баре он был совсем небольшой, а теперь стал ростом до неба и почему-то сиял. «Но это как раз понятно, – с удивившей ее саму рассудительностью подумала Соня. – В баре быть таким огромным невежливо, пробьешь головой потолок, и потом разбирайся с соседями. А если начнешь светиться, нарушишь уют. Зато на улице можно все».

Великан приближался, Соня зачарованно смотрела на него и думала одновременно две мысли двумя разными голосами: «Зачем он за мной погнался, это он сейчас приставать ко мне будет или просто картину решил отобрать?» – а второй мыслью был ей самой пока непонятный, зато счастливый, как в детстве, ликующий крик.

– Попался, который кусался! – сказал великан, так ласково, как с Соней даже Дита не говорила. И вообще никто, никогда. Наверное, чтобы стать таким ласковым, надо быть огромным до неба, а он как раз, по счастливому совпадению, был.

Взял Соню – не на руки, а в руку, посадил на ладонь, как бабочку, осторожно погладил, то ли пальцем, то ли взглядом, то ли лунным лучом, и от его прикосновения все наконец-то закончилось. То есть, наоборот, началось.

Соня куда-то – везде, никуда, во всех направлениях сразу – летела и ликовала, хохотала от нежности, ластилась сразу ко всем – к удивительному великану, к холодному восточному ветру, который подхватил ее и кружил, к тополиным стволам, к стенам, каменным и кирпичным, к какому-то странному мокрому темному существу, которое оказалось рекой; ай, да неважно, главное, Соня летела, ликовала, любила – себя, такую прекрасную, и весь мир сразу, и еще много миров, и то ли думала, то ли кричала вслух: так и знала, даже когда ничего не знала, что я чудесный дракон! – хотя уже понимала, что никакой она не «дракон», уж точно не такой, каких придумали люди, чтобы рисовать на картинках, совершенно другой.

Ладно, я – это просто я, – думала Соня, то есть никакая уже не Соня, а молодой Шарский демон, но его имя невозможно написать буквами, оно звучит, как треск сухих толстых сучьев в костре, а если сучья тонкие, или сырые, или вообще поленья, получится совершенно другое имя, чужое, не Сонино, хотя человеческое ухо вряд ли различит. Короче, проще продолжать называть Соню Соней, чем жалкой пародией на – ее? его? – настоящее имя, типа «хщш» или «хшщ».

Потом, налетавшись, наликовавшись, накричавшись от пуза, окончательно вспомнив себя и сто раз удивившись, Соня лежала в таком специальном потаенном пространстве на границе между мирами людей и духов, шарские демоны любят там отдыхать, для них это что-то вроде курорта на берегу сразу двух океанов, где то с одной, то с другой стороны накатывает волна. И сияющий великан был рядом, гладил ее по двум спинам сразу, огненной и ледяной, очень ласково, но без трепета и почтения, как люди гладят котят. Недопустимая фамильярность, но ужасно приятно. Вот бы так было всегда!

«Ладно, – думал молодой Шарский демон, – этому можно гладить меня без трепета. Ему все можно, у него такие красивые сияющие рога! Я тоже хочу такие, вот интересно, почему у нас не растут? Ладно, мы и без рогов самые красивые в мире», – умиротворенно думал молодой Шарский демон, который все-таки немножко остался Соней, даже помнил про улетевший в небо каштан, Диту, сломанную колонку, надпись «бездна» на стуле, и как его в человеческом мире зовут.

Наконец Соня спросила:

– Почему ты так долго не приходил меня спасать? – и тут же сама себя перебила: – Ай, ну да! Ты же мог вообще никогда не прийти! Ты не обязан! Просто любишь всякие чудеса.

– Приятно встретить столь полное понимание, – кивнул великан. – Но попадись ты мне раньше, спас бы тебя с большим удовольствием. Мало ли что не обязан. Просто Берлин – не моя земля, я сюда в гости приехал. За всем миром не уследишь! Он большой, а я маленький. То есть вполне огромный, но для всего мира пока все-таки маловат.

– А чья земля Берлин? – оживился молодой шарский демон.

– Да пока особо ничья. Ждет своего хранителя.

– Ой! – от избытка чувств юный шарский демон весь, целиком стал горячим. – Если ничья, можно я ее себе заберу? Не обижу, ничего не сломаю, буду играть аккуратно. Или даже просто смотреть. Такой хороший город, этот Берлин, хоть и люди его построили. Как они ухитрились, никогда не пойму!

– Твоя правда, отличный, – согласился великан. – Одно удовольствие с ним дружить. Не будь у меня своей земли, прибрал бы его к рукам! – и рассмеялся: – Ох, чую, за такие разговоры мне дома влетит!

– Люблю его так, что аж сердце болит! – воскликнул молодой Шарский демон. – То есть раньше болело, когда я был человеческой девочкой. Быть девчонкой ужасно интересно и весело, как на качелях кататься, но у людей вечно что-нибудь, да болит. То только тело, то все существо целиком. Устал ужасно. Трудно жить в человеческом теле, забыв себя и свой дом!

– Да, проблема, – кивнул великан. – Но для таких, как ты, есть замечательный выход: можно быть и собой, и девчонкой сразу. Чтобы интересно по-прежнему было, а больно – все-таки нет.

– Одновременно собой и девчонкой? Чтобы не больно и интересно? И водку пить будет можно? И рисовать картины? И гулять? И есть шоколад? И при этом не загибаться от глупой человеческой боли? И помнить про дом? Правда, что ли? Скорее, скорее меня научи!

– Ну ты учти, – неожиданно строго сказал великан, – я только спасаю вашего брата бесплатно, очень уж мне это дело нравится, каждый день бы кого-то спасал. А так-то я человек хозяйственный, выгоду получать люблю. Бесплатно возиться с тобой не стану. Но если согласишься сделать одну работу, я тебя, так и быть, научу.

– Научишь! Научишь! Я стану всем сразу! Я буду играть! – завопил юный Шарский демон.

От избытка эмоций он снова взлетел и долго потом кувыркался в небе, ну то есть, в той части отсутствия привычного нам пространства, которая условно считается небом на границе миров.

Наконец спохватился, спустился, спросил:

– А какую надо делать работу? Я не на все соглашусь! Если надо каждый день мыть полы или кого-нибудь мучить, я лучше сразу домой пойду.

– Мыть полы и кого-нибудь мучить – шикарный набор! – обрадовался великан. – Но лично мне от тебя такого совершенно точно не надо. И вообще ни от кого в мире. Полы у меня и так вполне чистые, а мучить и мучиться люди сами умеют, как мало кто. Моя работа тебе понравится. Тем более, ты ее уже и так почти сорок лет делал совершенно бесплатно. Совсем простая работа: жить в Берлине, любить Берлин.

– А разве любить – работа? – изумился молодой Шарский демон.

– Конечно, работа. Любое занятие становится работой, если специальный контракт подписать, – заверил его великан, поспешно извлекая откуда-то, то ли из мира духов, то ли все-таки из мира людей, большой лист плотной черной бумаги. И драгоценный ларец, в котором лежала печать. И восхитительный, душу за такой продать можно, подумала Соня, которой на миг снова стал очарованный канцтоварами молодой шарский демон – серебряный карандаш.

Пока пробудившаяся в Шарском демоне Соня алчно разглядывала карандаш, прикидывая, можно ли будет оставить его себе, ну, например, на память о заключении рабочего соглашения, Шарский демон, чье имя звучит, как потрескивание толстых сухих сучьев в костре, внимательно прочитал текст контракта – великан не соврал, мыть полы и мучить не надо, только любить и беречь! – и спросил дрожащим от волнения голосом:

– А как ты думаешь, мне дедушка разрешит?

– Типа, ты у него всегда разрешения спрашиваешь, – ухмыльнулся великан.

– До сих пор никогда не спрашивал, – покаянно вздохнул Шарский демон. – Но раньше и спрашивать было особо не о чем, я же просто гулять ходил. А когда официально устраиваешься на работу, наверное, надо поставить в известность семью?

Дита

Приготовилась ждать до утра, или дольше, сколько придется, столько и ждать, но они вернулись буквально через полчаса. Вдвоем и в обнимку, как перебравшие на вечеринке старые друзья, за много лет наловчившиеся подпирать друг друга, образуя устойчивую конструкцию из двух неустойчивых тел.

Санни с порога принялась тараторить, но справедливости ради, вдвое медленней, чем обычно, и разборчивей в добрую тысячу раз:

– Представляешь, у меня теперь целых восемнадцать сердец. И все бьются, живые! Ни у кого столько нету, ай да я! Ты извини, что забрала картину. И теперь уже не верну. Она где-то на границе миров потерялась, я ее нечаянно обронила, когда превращалась в себя. Но Стефан сказал, это даже отлично, пусть мироздание привыкает, что в пустоте между мирами людей и духов у нас теперь не казарма, а искусство культурно висит.

Села рядом, по-детски уткнулась носом в плечо и притихла. Такой умиротворенной Дита ее прежде не то что не видела, вообразить не могла.

– Открою там картинную галерею, – подтвердил Стефан. – Всегда мечтал заняться арт-бизнесом, но будем честны: в текущих условиях какой из меня, в задницу, галерист.

Он был бледный, усталый, похудевший практически вдвое, но при этом ужасно довольный. Сел – не в кресло, на подлокотник. Подмигнул Дите:

– Вот теперь тащи сюда виски. Попала, хозяйка! Полный стакан наливай.

Выпил виски залпом, как воду, сказал:

– Остальное завтра. Уложи меня где-нибудь и сутки не трогай. Но потом, если сам не проснусь, поднимай с применением силы, хоть водой из ведра поливай. У меня самолет послезавтра. Если ничего не путаю, днем.

Хоть и попросил уложить, но не стал дожидаться, пока Дита отведет его в свободную комнату и постелит белье. Встал и сам куда-то пошел. Ну, Дита особо не беспокоилась. Найдет где устроиться. А дом ему, можно спорить, еще и кровать обеспечит, не хуже этого кресла. Такой точно не пропадет.

– Представляешь, – сказала Санни, – он мне отдал свое сердце! Вот так прямо – хрясь! – рукой разорвал себе грудь, достал и в меня засунул, я опомниться не успела, а оно уже бьется, как будто всегда было мое.

– Грудь разорвал? Достал? – повторила Дита. – Ну ничего себе у него методы. Вот это я понимаю, олдскул.

– Да ужас! – горячо подтвердила Санни. – В смысле, прекрасное волшебство! Я думала, он теперь умрет – без сердца-то! – а он такой как ни в чем не бывало: «Да ладно, не парься, я крепкий, если дать мне нормально выспаться, новое к утру отрастет».

– Трындец, – заключила Дита. – А тебе-то зачем? Своего, что ли, мало?

– У меня их вообще-то семнадцать, – улыбнулась Санни. – Ты не волнуйся, это не болезнь, а нормально, нам положено так. Но оказалось, семнадцати все равно мало! Стефан сказал, без хорошего шаманского сердца мне с непривычки будет трудно удерживать в себе две разных природы сразу, а с ним как по маслу зайдет. И был совершенно прав. Я сейчас и то, и другое. Снаружи девчонка, а внутри… ну, как бы дракон. Не как на картинках, но немножко похоже… О, я тебе нарисую! В подарок, вместо быка!

– Вот это было бы круто, – вздохнула Дита. – Автопортрет фантастического существа!

– Сделаю! – пообещала Санни. – Не обману, вот увидишь. Мне теперь все легко, потому что больше не больно. Как говорят в таких случаях, душа не болит.

– А раньше болела, – сказала Дита. Не вопросительно, утвердительно. Что-что, а это она про Санни знала с первого дня.

– Давай макароны сварим, – предложила Санни. – Или картошку. Я тебе помогу. Голодная – ужас! А Стефан сказал, что волшебным существам вроде меня надо есть много настоящей реальной еды – для баланса. Я, если честно, толком не поняла, что за баланс такой, и почему надо есть именно продукты, а не, к примеру, камни, но поверила на слово. Он страшно умный, по-моему! Как мой дед.

– Я не такая умная, – сказала Дита, – но почему не камни, догадываюсь. Еда просто гораздо вкусней.

– Может быть, – согласилась Санни. – Но вкусы у всех разные. Пока не попробуешь, не узнаешь, что тебе по-настоящему нравится! Но я согласна начать не с камней… И слушай, у меня еще просьба! – крикнула она вслед уходящей на кухню Дите. – А можно я на каком-нибудь из твоих стульев слово «бездна» напишу?

– Пиши на здоровье, хоть на всех, – ответила Дита. И на всякий случай, потому что кто знает, что теперь эта девочка может, строго добавила: – Но только напиши, и все. Настоящую бездну к сиденьям не приделывай! Будет неловко, если кто-то из клиентов туда провалится. Как мы будем его доставать?

Стефан оказался точен, как часы. Проснулся ровно сутки спустя, из ведра поливать не пришлось. Бар к тому времени как раз опустел – не по Дитиной воле, а естественным образом, потому что завтра всем на работу. Скромно потупившись, встал возле стойки, сказал:

– Кофейку бы, хозяйка.

– Из машины не очень, – честно предупредила Дита.

– Ай, да какая разница. Горький, горячий, и ладно. А то никак толком не распроснусь. Что-то я совсем задолбался ваших демонов починять!

Сказал, и сам рассмеялся, страшно довольный. Все бы так задалбывались, как он.

– Сердце-то у тебя выросло? – спросила Дита. Шепотом, хотя кроме них в баре не было никого.

– Пока сам не понял, – зевнул Стефан. – Но ты не переживай. Куда оно денется, отрастет, как миленькое. Не сейчас, так на днях. – И, заметив, как изумленно таращится Дита, добавил: – Я же не кусок мяса от себя оторвал. Девочке от него толку мало, а мне пока пригодится. Я ей свое шаманское сердце отдал, которое бьется в невидимом теле. Его как раз полезно регулярно менять: новое всегда отрастает лучше прежнего. В общем, хорошо я устроился. Чем чаще подарки делаю, тем больше навар.

– Как же жалко, что ты уезжаешь, – вздохнула Дита. – Столько всего от тебя было бы можно узнать!

– Да ерунда, – отмахнулся Стефан. – Приехал, уехал – какая разница? Вода дала, вода взяла. Главное, мы с тобой уже встретились, дорогая. Такие встречи всегда навсегда.

– Теоретически да, – согласилась Дита. – Но на практике я буду скучать. И мучиться от любопытства – что это было? Откуда ты такой взялся? Я про тебя вроде бы много знаю. Но почти ни черта не поняла.

– И это нормально. Жизнь штука длинная. Успеешь еще понять, – пожал плечами Стефан и вернул ей пустую чашку. – Добавь еще. И не вешай нос. А то ты мне присниться не можешь, когда соскучишься… Ай, да ты пока не можешь, этому в одиночку обычно не учатся. Ладно, я тебе сам приснюсь.

– Правда, что ли, приснишься? – просияла Дита.

Тот развел руками:

– А куда я теперь денусь, сама подумай. Ты – кукусинька и красотка, а я живой человек. Кстати, о красотках, наше общее горькое горюшко где?

– Шляется где-то. Сказала, у нее теперь такая работа – по Берлину гулять. Это правда? Я имею в виду, Санни все правильно поняла? Или самое главное пропустила мимо ушей?

– Она бы, может, и пропустила, – усмехнулся Стефан, – да не было чего пропускать. В ее рабочем контракте четко и ясно прописана основная обязанность: «Жить в Берлине, любить Берлин». Остальное целиком на ее усмотрение. Хоть гулять, хоть устраивать вечеринки, хоть водить электрички, хоть птицей в небе летать, лишь бы ей самой нравилось. Вот, кстати, с Валентином ее познакомь. Эти двое отлично подружатся, у меня на такое дело наметанный глаз. Мальчику пара-тройка сотен сатори не помешает, а девочке радость. Таким, как она, для счастья очень нужны друзья.

– Ладно, попробую, – улыбнулась Дита. – Но какой в этом смысл? Не в знакомстве, а в вашем «рабочем контракте»? Делать-то она что должна?

– Так я же сказал – ходить, где вздумается, делать, что взбредет в голову, и наслаждаться жизнью, остальное как-нибудь да приложится – без специальных усилий, само. Зря смеешься. Всякий человеческий город расцветает, когда по его улицам гуляет счастливое, по уши влюбленное в него божество. «Божество», конечно, очень условный термин. На самом деле любой высший дух подходит на эту роль.

– А демоны тоже высшие духи? – оживилась Дита.

– Да кто как. Демоны разные. Я всех существ из нестабильной материи, не обладающих всемогуществом, называю «демонами» – вынужденная уступка несовершенству человеческого языка. Среди них иногда такая гопота попадается, что волосы дыбом. Но шарские демоны – да, вполне себе высшие духи. Элита! Круче, наверное, только Вечные, особенно их мертвецы… Извини, увлекся. Куда тебе сейчас еще и Вечными демонами голову дурить? Эту тему мы будем проходить позже. В осеннем семестре какого-нибудь две тысячи шестидесятого года, например.

– Ты серьезно? – спросила Дита. – Шестидесятого года? Ты так долго будешь со мной возиться?

– Гораздо дольше. Так легко от меня не отделаешься теперь. Я на самом деле зануда, каких свет не видывал, ты со мной еще горько наплачешься. Но придется терпеть.

Дита была готова терпеть бесконечно долго, и начать прямо сейчас, но это не удалось. Стефан допил остывший кофе и мечтательно сказал:

– У меня всего ночь на разграбление города. Обещал ему еще раз до отъезда просто так, бескорыстно, без рабочей надобности погулять. А с утра, до отлета еще в музей успеть надо…

– В какой музей? – опешила Дита.

– В Hamburger Bahnhof, – невозмутимо ответил Стефан. – Меня дома на порог не пустят, если Бойса не посмотрю. Скажут: «Да иди ты в задницу, дурак некультурный», – и весь разговор.

Рассмеялся, подмигнул Дите и был таков.

20. Зеленый зверь

Состав и пропорции:

сахарный сироп        15 мл;

лимонный сок          15 мл;

абсент                  30 мл;

вода без газа          20 мл;

огурец две дольки для украшения;

лед.

Бокал сауэр охладить льдом. Выкинуть лед, налить сахарный сироп, лимонный сок, абсент и воду. Снова добавить лед, долго перемешивать коктейль барной ложкой, чтобы охладить и разбавить его.

Сверху положить еще немного свежего льда, украсить дольками огурца.

Стефан

Стефан выходит из здания аэропорта, волоча за собой чемодан на колесах, вернее, его придерживая, чтобы никуда не сбежал, потому что за время, проведенное в камере хранения, чемодан психологически возмужал, проникся анархическими настроениями и теперь желает сепарироваться от владельца и начать самостоятельную жизнь. Стефан, собственно, совершенно не против, он уважает свободу воли, чужое стремление к сепарации и готов отпустить чемодан, просто чуть позже, когда раздаст всем подарки – не тащить же их прямо в руках.

В общем, Стефан выходит из здания аэропорта, вдыхает теплый осенний воздух, пахнущий вчерашним дождем, сегодняшней влажной землей, завтрашним печным дымом, послезавтрашней прелой листвой, а еще чем-то смутным и сладким из такого далекого будущего, что поди разбери – то ли майской черемухой, то ли переспевшими, забродившими прямо на ветках дикими сливами, то ли ванилью из кондитерской, которую однажды откроет вот этот проезжающий мимо в коляске годовалый малыш. И морем, конечно, пахнет, у нас всегда пахнет морем. Не Балтийским, которое в трехстах с небольшим километрах отсюда, а Зыбким морем нашей изнанки, недостижимо далекой, ошеломительно близкой Этой Стороны.

«Ну хорошо, все в порядке, – думает Стефан с облегчением и одновременно незнакомым ему прежде ревнивым чувством. – Отлично, значит, они тут живут. Как-то справились без меня. – И сам над собой смеется: – Чего, обидно? А ты, значит, хотел, чтобы не справились? Чтобы тут за три дня все рухнуло без тебя?

Да упаси боже», – искренне содрогается Стефан. Но ревнивое чувство никуда не девается. Смешная штуковина – человек.

«Ладно, – думает Стефан, – сколько можно топтаться на месте, типа, мне пойти совсем некуда, бедному сироте». Делает шаг и едва успевает отскочить, увернуться от летящего прямо в голову мусорного ведра. Ну, правда, не металлической уличной урны, а легонькой пластиковой офисной корзины для бумаг, которой, по идее, совершенно неоткуда взяться здесь, у выхода из зала прилета, но елки, на то и магический мир, чтобы проявляться, когда ему самому вздумается, непредсказуемым образом, а не только как приятно тебе.

Короче, Стефан, конечно, великий шаман, поэтому успевает отпрыгнуть, но мусорная корзина тоже не пальцем делана и, пролетая мимо, густо посыпает его разноцветными бумажными конфетти, серебристыми звездами из фольги и почему-то засахаренными фиалками. «Вот это уже перебор, – сердито думает Стефан. – Люди же смотрят! Просто цветы – еще ладно бы, но засахаренные – все-таки моветон».

Но ему, чего греха таить, ужасно приятно, что нелепое ревнивое чувство – значит, прекрасно без меня обходился? хорошо погулял без меня? – испытывает не только он. Человек – чрезвычайно смешная штука, но и город – смешная штука. Один – один, такой счет.

«Ладно, – думает Стефан, снимая с плеча засахаренную фиалку и отправляя в рот. – Прямо на голову мне это ведро не наделось, уже спасибо. А ведь к тому шло! Будем считать, обнялись. Осталось выпить за встречу. Где у нас тут сейчас самая шикарная вечеринка? Вопрос риторический, но ты все равно веди», – последнюю фразу Стефан додумывает уже по инерции, поспешно запрыгивая в отъезжающий от остановки маленький красный автобус, которому нынче разнообразия ради придется стать почти что трамваем. То есть следовать, как по рельсам, по его шаманской тропе.

Стефан выходит на остановке «Aušros Vartai», то есть «Ворота Зари». Чемодан упирается, он хотел еще покататься в автобусе, но у него ни единого шанса: связался со Стефаном, значит, терпи.

Стефан и чемодан входят в город через упомянутые ворота, и Стефан на мгновение чувствует себя натурально туристом, впервые приехавшим в Вильнюс, восторженно озирается и с нарочитой, наигранной сдержанностью думает: а ничего тут у них. Он идет по булыжной мостовой своим колдовским шагом так старательно, словно делает это впервые и очень хочет понравиться городу с первого взгляда. Даже не просто понравиться – восхитить.

«Вот это, кстати, открытие, – думает Стефан. – Не уехал бы, не догадался бы так поставить вопрос. Давних друзей надо каждый день очаровывать заново, в полную силу, волнуясь – а вдруг не получится? – словом, как будто впервые встретились. Чем они хуже чужих?

Возле филармонии Стефан сворачивает на улицу Субачюс и идет в направлении улицы Бокшто, но не доходя до нее полквартала, снова сворачивает в огромный проходной двор, в центре которого стоят гаражи и дровяные сараи. Стефан смеется – хренассе новости, мы теперь, значит, гуляем, где вздумается, и мерещимся, где самим припечет! – дергает ручку перекошенной, в прошлом зеленой, а теперь облупившейся двери и входит – с точки зрения независимого (от прельстительных потусторонних видений) наблюдателя, как бы в чужой сарай.

– Дверь закрывай, – говорит ему разлегшийся на пороге кафе вызывающе клетчатый Burberry-сфинкс. – А то кое-кто сегодня уже оставил ее нараспашку, так одна старушка из двора меня заметила и начала креститься, как заведенная. Ничего не имею против крестных знамений, но не уверен, что для человеческого здоровья полезно выполнять этот ритуал пятьдесят раз подряд.

– Ну это, знаешь, как отжимания, – оживляется Стефан, которого хлебом не корми, дай порассуждать на отвлеченные темы. – Если не стараться сразу выдать рекорд, а постепенно увеличивать нагрузку, то и двести раз вполне ничего. А старушки, я думаю, все тренированные. На то человеку и долгая жизнь!

Сфинкс наконец вспоминает, что его видовое название переводится как «душитель», и пытается соответствовать. В смысле, лезет к Стефану обниматься. Это действует как выстрел стартового пистолета: на Стефана наваливается, по его ощущениям, примерно половина населения города. Хотя на самом деле всего несколько че… существ. «Дурной пример заразителен», – умиленно думает Стефан, заживо погребенный под кучей тел разной степени материальности. Впрочем, у него нет претензий, что именно заживо. Это как раз хорошо.

– Что-то вы окончательно охренели, – говорит Стефан, устроившись в кресле. В одной руке он держит бокал, то ли издевательски, то ли, наоборот, заботливо, чтобы легче шла адаптация, наполненный пивом Berliner Weisse, а другой придерживает окончательно разбушевавшийся в процессе трансформации материи чемодан.

– Мы – даааа, – дружно подтверждают присутствующие. Громче всех – тот, что свешивается с потолка, куда только что непонятно зачем забрался. Мест свободных вокруг полно. И посторонних девчонок-сновидиц, шокировать которых одно удовольствие, здесь пока нету. Все свои.

Стефан достает из чемодана чашку кофе от «Beh Rahim» – слава богу, еще горячий, за два дня не остыл – и молча протягивает свисающему. Дескать, оцени.

– Отличная обжарка! – оживляется тот, попробовав. – Даже заурядный бариста ее не особо испортил.

– Заурядный бариста? – угрожающе переспрашивает Стефан. – Не особо испорил, да?

– Ну, так… – мнется Иоганн-Георг, который, похоже, совершенно не собирался разбивать ему сердце, а искренне старался похвалить угощение; как мог, так и похвалил. – Для машины вполне ничего. А зерна реально отличные. Богатая Эфиопия. Обжарка – вообще зашибись! Если бы в раю установили адские сковородки, там бы всех праведников примерно так и обжаривали – до состояния сияющего абсолюта. Ты, случайно, не привез нам пару мешков? Ай, ну ясно, какие мешки, даже полкило не купил, тебе лишь бы дразниться. Вот вроде бы взрослый, серьезный мужик, не богема бессмысленная, а никогда о запасах не думаешь. Беда!

– Да ладно тебе, – говорит Тони. – Главное, ты теперь знаешь про эти зерна. Значит, они у нас в городе однажды появятся. Вопрос только, где и когда.

– Вот именно, что «однажды»! Неизвестно когда! А мне до тех пор страдать?

С этими словами страдалец закатывает глаза и падает с потолка прямо на Стефана. Счастье, что он сейчас ничего не весит. Все равно что кленовый лист.

– Ты у меня однажды допрыгаешься, – говорит Стефан, стряхивая его на пол. – Вспомню еще какое-нибудь твое имя, а еще лучше глупую школьную кличку, всем вокруг разболтаю, то-то попляшешь тогда.

– Ну так самое дурацкое ты уже вспомнил! Думаешь, легко вечно быть Иоганном-Георгом? – хохочет тот. – Нечего мне терять! – и без паузы, все так же смеясь, добавляет: – Не представляешь, как я соскучился! Вроде отлично мы тут развлекались, а все равно до ужаса не хватало тебя.

– Не подлизывайся, бесполезно. Второй чашки кофе у меня все равно нет, – ухмыляется Стефан, с удивлением констатируя, что кратчайший путь к его сердцу по-прежнему, как восемьсот лет назад лежит через грубую, беззастенчивую лесть.

Шарф из плюшевых пауков болтается на шее полиловевшего на радостях сфинкса, пакет с лакричными Ктулху пошел по рукам, все дружно плюются, горячо обсуждают, как ненавидят лакрицу, но при этом почему-то продолжают жевать. Камень со дна реки Шпрее со свистом улетел в одно из распахнутых окон – в умеренно непостижимое, откуда обычно заходят клиенты-сновидцы; неплохая судьба для камня, который всю жизнь был уверен, что его не то что в умеренно непостижимое, а просто с места на место вряд ли кто-то однажды перенесет. Сухой платановый лист выкинули во двор: в нашем городе не растут платаны, им тут, по идее, холодно, они южаки, поэтому платановый лист в траве – отличный подарок городу, чудо похлеще многих других. Лужа, в которой чрезвычайно удачно отразилось красное кирпичное здание, лежит на полу за стойкой, как новый ковер. «Интересно, – думает Стефан, – она тут надолго останется, или сама собой высохнет? Или Тони надоест в нее ежедневно вляпываться, и он ее куда-нибудь вынесет? Или закинет на потолок?»

Но пока Тони ужасно доволен новенькой лужей и отражением в ней. Даже специально разулся и азартно шлепает пятками по воде, озираясь в поисках штопора. Куда он мог подеваться? Нет, правда. Это уже не смешно.

– Ты штопор ищешь? – спрашивает очкастая рыжая тетка, только что вошедшая с улицы. – Прости, нечаянно сунула его в карман. Только в магазине заметила. Ты пакеты давай забирай.

Тони ставит мозельское вино обратно на стойку, берет пакеты, и глаза его делаются такими круглыми, словно реальность внезапно, без предупреждения превратилась в аниме-сериал.

– Двенадцать бутылок водки, – наконец говорит он. – Спасибо, конечно. Мы что, слишком трезвые? Тебе с нами скучно? Ну, предположим. Но почему именно водка? Не виски, не ром, не коньяк?

– Да ну, ерунда какая, – смеется Эна. – Нет, шеф, мы не станем всю ночь угрюмо пить водку. Даже если захотите, не дам. Мы с тобой сейчас будем делать настойку. На бездне.

– На чем?!

– На бездне, – повторяет она. – То есть на мне. Даже удивительно, что ты сам не додумался. Или просто не рискнул предложить? Ну и зря. Мне нетрудно подержать бутылку за пазухой. Думаю, получаса хватит. Поэтому сразу побольше купила. За вечер как раз управимся. И будет потом запас.

– Настойка на бездне? – глаза Тони округляются еще больше, хотя только что казалось, круглее уже нельзя. – И как, ты думаешь, она будет действовать?

– Представления не имею! – разводит руками Эна. – Вот заодно и узнаем. Самой до ужаса интересно, что будет, если водку на мне настоять.

К Стефану наконец возвращается дар речи, и он спрашивает:

– Ты что тут делаешь вообще?

– Я тут работаю, – невозмутимо говорит Эна. – На полставки. По факту даже на четверть. Шеф гуманный попался, особо не загружает. Впрочем, в рабочем контракте четко прописано, что и не должен. Удачно я продала ему душу за суп!

И хохочет, страшно довольная произведенным эффектом. «Похоже, – вдруг понимает Тони, – она всю эту интригу с контрактом затеяла специально, чтобы потом рассказать Стефану и на его лицо посмотреть».

– Понятно, – кивает Стефан. – Чего тут не понимать. Обычное дело: Старшая Бездна заключила рабочий контракт с наваждением класса Эль-восемнадцать. Приехали. Полный трындец. Ваше счастье, что мне сейчас лень ругаться. Совершенно не то настроение. Но запишите в свои бальные книжечки… нет, в свои молескины…

– В «напоминания» в телефонах, – подсказывает Иоганн-Георг.

– Точно, спасибо. Запишите в «напоминания», с меня как минимум двухчасовый скандал. Каждому из присутствующих лично, наедине. В индивидуальном порядке. А то я вас знаю, как соберетесь вместе, сразу начинается балаган – ну и толку тогда ругаться? Не люблю ничего делать зря.

– И мне тоже устроишь скандал? – восхищенно спрашивает Нёхиси. – Правда? Круто! Ты еще ни разу со мной не ругался. А рассказывают, у тебя здорово получается. Я и не мечтал!

– Господи, ну так сказал бы, что хочешь со мной поскандалить, – смеется Стефан. – Какие проблемы? Когда это я для тебя чего-то жалел?

В этот момент чемодан, воспользовавшись ситуацией, совершает молниеносный бросок к дальнему, самому непостижимому и неопределенному из Тониных окон, выбрасывается в него и исчезает в… ну скажем так, в сияющей неизвестности, которая вместо пространства и времени там.

– Вот же засранец! – восхищенно говорит Стефан. – А ведь только в Берлин и обратно со мной прокатился. Причем там в камере хранения все время лежал. И такой стремительный рост сознания! Хотя, казалось бы, не живое существо, чемодан.

– Ну так с кем поведешься, – рассудительно говорит Нёхиси. – Рядом с тобой поди сознание не отрасти.

– Да, – вздыхает Стефан. – Но, справедливости ради, у других существ этот процесс обычно гораздо медленней происходит, хоть на руках их носи. Получается, мое подлинное призвание – воспитывать чемоданы? Посвятить, что ли, этому всю дальнейшую жизнь?.. А может, не во мне дело? – осеняет его. – А в Бойсе?

– В Бойсе? – потрясенно спрашивает Иоганн-Георг. – Ты что, ходил в музей с чемоданом?

– Чего не было, того не было. Зато я сунул в него альбом. Здоровенный такой талмуд, страниц на триста. И весом примерно в четыре кило. Ну, будешь теперь сидеть как сирота без подарка. Не уследил я за ним, прости.

– Да ладно, – великодушно говорит тот. – Может, так даже лучше? Мы же до сих пор толком не разобрались, что творится за тем окном. Даже ты, сколько раз на моей памяти пробовал, ни разу туда не прошел.

– Потому что плохо старался, – честно говорит Стефан. – Стремно мне там.

– Ну да. Раньше мы об этой хрени вообще ничего не знали, кроме того, что она стремная и непостижимая. А теперь точно знаем: где-то там скитается чемодан, воспитанный Бойсом, с его альбомом в утробе. По-моему, отличная новость про любую стремную непостижимую хрень.

Эна вынимает из-за пазухи бутылку водки и отдает ее Тони.

– Прошло уже полчаса. С нее хватит. Следующую давай.

– О! – вспоминает Стефан. – Я же и тебе подарок привез!

– На хрена мне подарок? – искренне изумляется Эна.

– Ну я подумал, раз ты у нас теперь девочка…

– Что?!

– …тебе нужны ювелирные украшения, – невозмутимо продолжает Стефан. И с невинным видом поясняет: – Чтобы выгодно оттенить природную красоту.

– Ах ты засранец! – хохочет Эна.

Стефан достает из кармана простой самодельный браслет, круглые деревянные бусины на резинке, на бусинах нарисованы разноцветные буквы: «S», «U», «N», «N», «Y».

Эна берет браслет, читает:

– «Санни», – и задумчиво умолкает. После долгой паузы говорит: – Вот оно, значит, как.

– Боевой трофей, – ухмыляется Стефан. – Типа засушенной головы врага. Только, конечно, не врага, а друга. И не то чтобы именно голова. Ты бы видела эту кукусиньку! Даже жалко было такую чужому городу отдавать. Я подумал, ребенку пойдет на пользу, если ты согласишься его здешнее имя на запястье чуть-чуть потаскать.

– Ты все-таки иногда жуть какой умный, – одобрительно говорит Эна. – Все понимаешь. Это я вообще молодец, что связалась с тобой.

Эдо

Гадалка была та самая. Не просто похожая, а точно она – смуглая, сероглазая, с радужными волосами, в джинсовой куртке, заляпанной краской, словно над ней встряхнули мокрую кисть, разноцветные счетные палочки вместо стеблей тысячелистника, быстрые, плавные движения рук. Только в прошлом году в Берлине она говорила по-немецки, без малейшего акцента, как местная, а теперь щебетала по-литовски, по-русски, по-польски, легко переходя с одного языка на другой.

Сидела в «Кофе-ване»[25], в нижнем просторном зале с камином, гадала желающим по Книге Перемен. Денег не требовала, но поставила на стол пиалу для пожертвований и объясняла: «Если вам понравится результат гадания, имеет смысл что-то оставить, чтобы он крепче к судьбе прилип».

Конечно, не смог пройти мимо. А кто бы смог.

Гадалка его не узнала, ну или просто сделала вид; с другой стороны, это она такая одна на свете, а случайных клиентов много, поди уследи. Когда снова выпала шестьдесят четвертая гексаграмма, Вэй-цзи, «еще не конец», Эдо совершенно не удивился, только подумал: похоже, это моя судьба зачем-то ходит по свету, притворяется человеческой женщиной, морочит всем головы – ладно бы только мне одному. И что у судьбы куртка заляпана краской, недвусмысленно намекая: «я на самом деле художница», – это многое объясняет. Для нормального человека я все-таки чересчур с прибабахом, но вполне удался как художественный проект.

На этот раз ему не пришлось цитировать канон в переводе Щуцкого[26], гадалка сама сказала по-русски:

– Еще не конец. Свершение. Молодой лис почти переправился. Если вымочишь хвост…

– …не будет ничего благоприятного, – подхватил Эдо. – Но стойкость к счастью, раскаяние исчезает – нормально, живем.

Достал из кармана пальто пригоршню мелочи, несколько увесистых двухевровых монеток и постепенно выходящих из обращения старых зеленых пиастров Этой Стороны, примерно того же достоинства. Подумал: ну я красавец, совсем расслабился, деньги носить вперемешку это уже чересчур; с другой стороны, гадалка первая начала, сама виновата, сатори в обмен на сатори, все честно. Поэтому не стал поспешно прятать зеленые пиастры в карман, бормоча: «ой, откуда тут игровые фишки», – а высыпал ей в пиалу все, что достал.

Гадалка одобрительно улыбнулась. Сказала громко и внятно: «А эо хасс», – или что-то похожее, и Эдо мгновенно узнал старый жреческий. Эти нарочито долгие гласные и звучащий, как шорох, «х», если однажды слышал, ни с чем не перепутаешь. Но смысла сказанного он, конечно, не понял. Потому что забыл, как почти все остальное; впрочем, скорее всего, никогда и не знал. Когда учился, считал старый жреческий самым бесполезным предметом, на нем сейчас никто не разговаривает, и текстов практически не осталось, а те, что все-таки сохранились, давным-давно переведены. Короче, на старый жреческий он забил, благо строго спрашивали только с филологов, а зачет потом получил автоматом, написав реферат.

Вспомнить все это, включая удачно подобранный вычурный старомодный шрифт реферата, прямо сейчас, на Другой Стороне, в кофейне, а не дома, на берегу Зыбкого моря, даже не на мосту над рекой, было здорово. Как всякое отвоеванное у забвения воспоминание, оно привело его в состояние эйфории; это единственное разумное объяснение, почему Эдо не стал приставать к гадалке с расспросами, а послал ей воздушный поцелуй и выскочил из «Кофе-вана», повторяя про себя, чтобы выучить и спросить при случае Ханну-Лору, что это значит: «А эо хасс, а эо хасс». Не шел, а бежал вприпрыжку, был так счастлив, что совсем не запыхался, хотя улица в этом месте вела круто вверх.

Зачем-то пришел к Бернардинскому кладбищу, где ему ничего не было нужно; впрочем, для уроженцев Этой Стороны Бернардинское кладбище в каком-то смысле мемориальное место. Когда кто-то из наших теряется на Другой Стороне, забывает себя и получает взамен иную судьбу, в этой фальшивой судьбе буквально у всех, кого удалось расспросить, родители и бабки с дедами значатся похороненными именно на Бернардинском кладбище. И многие рассказывают, как, приехав в Вильнюс, навещали якобы родные могилы. Что характерно – нашли! Причем после их возвращения на Эту Сторону, когда ложные воспоминания утратили власть, надгробные камни с именами фальшивых родителей не исчезли, остались, где были, надо думать, навек.

«Это, наверное, одна из самых курьезных загадок Другой Стороны, – думал профессор Эдо Ланг, атакуя грушевое дерево, росшее буквально в десятке метров от центрального входа на Бернардинское кладбище. Груши на нем были мелкие, твердые, но при этом такие вкусные, хоть селись под этим деревом до зимы.

Получается, – думал он, вламываясь в соседний малинник, где росли крупные спелые ягоды, на рынке таких сейчас уже не найдешь, – что вымышленные могилы фальшивой родни на Другой Стороне, появившись однажды, остаются с нами по обе стороны жизни и парадоксальным образом уравновешивают невозможность традиционных кладбищ у нас, где мертвецы исчезают бесследно… Ох, ничего себе тема наметилась. Без поллитры не разберешься, – смеялся Эдо, набивая рот спелой малиной. – Да и с ней – совершенно не факт».

Объевшись малиной, набив карманы сладкими грушами, зачем-то долго бродил по Бернардинскому кладбищу – просто так, не с какой-то конкретной целью, у него-то здесь не было даже вымышленных могил. Согласно легенде, вернее, ложной памяти, появившейся на Другой Стороне и до сих пор, невзирая на понимание настоящего положения дел, ощущавшейся подлинной биографией, он приехал в Берлин еще подростком, с родителями, по программе возвращения этнических немцев и уже там, годы спустя, осиротел. Никогда не ходил на кладбище, не видел в этом никакого смысла – что там делать, кому от этого станет легче, зачем? А теперь думал, что при случае надо будет обязательно смотаться в Берлин и сходить проверить, что в Берлине творится с могилами вымышленных предков. Существуют они в реальности или нет?

«Вот кстати, – думал Эдо, спускаясь по скользкому, местами довольно крутому склону холма вниз, к реке. – В Берлин, не в Берлин, а смотаться куда-нибудь – тема. Я уже – сколько, неделю? да чуть ли не две! – точно знаю, что спокойно могу выезжать из Граничного города хоть каждый день. И чего? Где мои вожделенные сто билетов во все концы сразу? Ну я и тормоз! Раньше не был таким».

Внизу, у самой ограды нашел скамейку, чуть влажную после прошедшего ночью дождя, сел, достал телефон, зашел на сайт поиска и продажи авиабилетов и, особо даже не вчитываясь, куда и когда ему предлагают лететь, купил несколько первых попавшихся спецпредложений, действительно очень дешевых – почему бы и нет? Тоже своего рода лотерея, как была с поездами, только можно не ходить на вокзал, а обеспечить себя на полгода вперед приключениями, сидя у подножья кладбищенского холма.

Уже оплатив билеты, вспомнил кое-что про выпавшую ему гексаграмму Вэй-цзи и тут же, не откладывая, проверил, загуглив ее в переводе Щуцкого. Ну точно, вторым пунктом идет призыв: «Затормози свои колеса».

«Слушаю и повинуюсь, – ухмыльнулся Эдо. – Переходим на крылья. Колеса затормозил».

Прочитал любимый фрагмент комментария к этой части: «В то время когда человек проходит через хаос, единственное, на чем он может держаться, это на самом себе, ибо в хаосе не на что положиться». Ну да, а как еще, как?

Спрятал телефон в карман и с неприязнью уставился на высокую ограду, отделявшую кладбищенскую территорию от идущей вдоль реки пешеходной тропы. Перелезть – да можно, конечно, дурное дело нехитрое, но как же сейчас неохота карабкаться, цепляясь за железные прутья долгополым пальто. И вдруг заметил чуть в стороне калитку – не нараспашку, но явственно приоткрыта. «Если это не добрый знак, – торжествующе заключил Эдо, – то вообще непонятно, что тогда он».

Вернулся в центр счастливым и, несмотря на груши с малиной, очень голодным; вроде никуда не спешил, но тратить время на еду за столом в ресторане – пока еще что-то там принесут! – было жаль. Купил два пирожка, с курицей и с грибами, и ел их одновременно, откусывая по очереди, так вкуснее, ну и просто смешно.

Свернул к галерее, где еще шла выставка Зорана – не случайно, конечно, здесь оказался, нарочно пришел. Галерея была закрыта; все музеи и галереи почему-то закрываются рано, после шести вечера любителям искусства только и остается водку с горя пить. Ладно, здесь хотя бы окна большие, через них примерно две трети выставки худо-бедно можно разглядеть.

Долго стоял, прижавшись носом к стеклу, думал: все-таки очень крутой художник. Отлично ему нынче живется на Этой Стороне. Даже завидно… нет, на самом деле не завидно. Но теоретически могло бы быть. Оставить его, что ли, в покое? Ну правда, чего человека дергать? Хорошо же ему.

Но потом, конечно, подумал: если бы судьбу можно было выбирать и заказывать, хотел бы я на месте этого Зорана, чтобы меня оставили в покое? И только не надо выкручиваться – типа «я это все-таки я». Он еще круче. Ладно, «круче», «не круче» – глупая постановка вопроса. Он офигенный, без всяких сравнений. И судьба примерно такая же долбанутая феечка, как моя.

Так задумался, что когда на него с разбегу налетел человек и завопил: «Я твою визитку посеял, и вдруг ты навстречу, ура!» – сперва не понял, что происходит, потом узнал Блетти Блиса и первым делом подумал: я что, на Эту Сторону провалился нечаянно? Теперь таким способом буду домой попадать?

На радостях аж в глазах потемнело. Но потом, конечно, сообразил, что никто никуда не проваливался. Просто Блетти Блис целыми днями торчит на Другой Стороне.

Старался скрыть разочарование, но Блетти Блис все равно спросил:

– Я настолько не вовремя? Дай визитку, и я отстану. Завтра позвоню, или когда сам скажешь. Прости.

Эдо отрицательно помотал головой.

– Еще как вовремя! То есть даже позже, чем надо. Я же до сих пор не знаю, чем у вас тогда прогулка закончилась. Решил, что раз ты не звонишь, а ребята из Кариного отдела до сих пор не устроили мне «темную», значит, скорее всего, все у вас хорошо.

– Хорошо – не то слово! – подтвердил Эдгар. – Я на следующий день хотел позвонить, но оказалось, что твоя визитка непонятно куда подевалась. А я номер так и не переписал. Несколько раз специально заходил на Маяк к Тони Куртейну, но тебя не застал. Наконец догадался посмотреть расписание твоих лекций. Завтра как раз собирался тебя ловить. Но видишь, поймал сегодня, сам себя обогнал!.. Слушай, а сейчас точно нормально? А то так перекосило тебя…

– Да просто когда тебя увидел, решил, что на Этой Стороне оказался, – признался Эдо. – И типа теперь так будет постоянно случаться. Раскатал губу до самого горизонта. А перекосило – это когда обратно ее закатал.

– Ясно, – сочувственно сказал тот. – С другой стороны, может, и хорошо? Я бы тоже не отказался туда-сюда легко, одним шагом скакать. Но вот так, ни с того, ни с сего, бесконтрольно, наверное, все-таки лучше не надо. Бывают, знаешь, такие моменты, когда это совсем не с руки.

Эдо почти невольно представил себе, что это могут быть за моменты, и рассмеялся.

– Ты прав. Спасибо, вот теперь действительно попустило. Долой неконтролируемые чудеса! Пошли где-то сядем – да хоть в угловой кофейне. Они, насколько я помню, вполне ничего.

– Шесть часов, – сказал Блетти Блис, когда они уселись на деревянные стулья. И повторил: – Шесть часов, прикинь!

Эдо сразу понял, о чем речь.

– Хороший срок, – кивнул он. – Не три, даже не четыре. Шесть – это уже вполне можно жить.

– На самом деле, Нинка даже через шесть часов была в полном порядке. Ни намека на прозрачность. Хотя я, как ты понимаешь, следил внимательно. Каждые пять минут руки на свет смотрел. В конце концов, просто нервы не выдержали, увел ее домой. Теперь страшно себя ругаю. Думаю: может, она могла там остаться? Вообще навсегда? Вроде, когда Эта Сторона чужаков принимает, они сразу вспоминают, как якобы с детства всегда тут жили, а Нинка ничего такого не вспомнила. Так что навсегда – это все-таки вряд ли. Но шесть часов – это шесть часов! Слушай, а вообще так бывает? Чтобы и не растаять, и память не потерять?

– По-моему, вообще все бывает, – пожал плечами Эдо. – Просто некоторые вещи так редко, что считается, никогда. Но мало ли что считается. Пока ты с Другой Стороны после восьми лет отсутствия не вернулся, все тоже думали, что так не бывает. И со мной примерно та же фигня. В любом случае, поздравляю. Очень хотел, чтобы у вас все отлично сложилась. Девчонка у тебя золотая. Да и ты вполне ничего, Блетти Блис. А что теперь?

– Вот! – горячо подхватил тот. – Что мне теперь делать? Я затем тебя и искал, чтобы спросить. Больше некого. Не в Граничную же полицию с такими вопросами идти.

– С какими вопросами? – искренне удивился Эдо. – Как вам жить? Ну так это кроме вас никто не решит.

– Решить-то – дело нехитрое, – вздохнул Блетти Блис. – Будь моя воля, я бы Нинку на Эту Сторону каждый день приводил. И она не против. Ну, это мягко сказано, что «не против». На самом деле ей у нас очень понравилось. Ужасно хочет вернуться туда.

– Ну и?.. – удивился Эдо.

– Но как? Технически? Сколько гуляли в Ужуписе возле ангела, трамвай за нами больше не приезжает. Ни там, ни в других местах.

– Да, трамвай дело такое, – подтвердил Эдо. – Большая удача, скорее аттракцион, чем надежное средство передвижения. А чем вам Маяк не угодил?

– Маяк? – опешил Блетти Блис. – Так Нинка его свет как не видела, так и не видит. Вернее, пару раз что-то такое синее за рекой заметила, но это очень быстро прошло.

– Да я сам его света с лета не видел, – усмехнулся Эдо. – Что не мешает мне чуть ли не через день ходить домой. Ну, правда, только с проводником, но для вас это не проблема. Чем ты не проводник?

– Представляешь, мне даже в голову не пришло, что так можно, – признался Блетти Блис. – «А как же Первое Правило, его нарушать нельзя, меня за такое могут выслать из города, а вдруг с Нинкой что-то ужасное случится, если я потащу ее на Маяк?» Вот это, знаешь, единственное, что по-настоящему плохо, когда находишь любовь. Сразу становишься трусливым и осторожным, как тысяча стариков Другой Стороны.

– Да знаю, – кивнул Эдо. – Появляется, что терять, и герою конец. Сам недавно чуть не обделался, когда друг предложил прокатиться за город. Хотя, по идее, понимал, что ничего мне не будет. Я же, если говорить о технической части вопроса, обычный человек Другой Стороны. На самом деле оно и неплохо. Я имею в виду, легко быть храбрым, когда терять нечего. Но бояться и все равно делать, потому что страх не смеет диктовать нам решения, по-моему, высший пилотаж. Ты, когда трясся от страха за пани Янину в трамвае, но ехал дальше, прикидывая, куда ее отвести и что показать, как устроить ей праздник, был гораздо круче, чем когда от избытка лихости выехал за пределы Граничного города. Хотя чувствовал себя слабаком. Но с настоящей храбростью вечно такая беда. Не особо эффектно выглядит. Особенно изнутри.

– Ну хорошо, если так, – вздохнул Блетти Блис. – А то знаешь, с непривычки противно. Как будто я – не я, а какой-то совсем пропащий чувак.

– Попробуй с пани Яниной на Маяк прогуляться, – посоветовал Эдо. – Первое Правило придумали, чтобы защитить людей Другой Стороны, которые физически неспособны к нам пройти. С такими на входе и правда может стрястись беда. Но, кстати, Тони рассказывал, гораздо чаще ни с кем ничего этакого не случается, просто наш Маяк внезапно оказывается обычным офисным зданием, стоящим на Другой Стороне, навстречу выходит сонный охранник и вежливо спрашивает, какого лешего вы ломитесь в служебную дверь. И тут уже у проводника едет крыша, его самого потом под присмотром приходится отводить домой.

– Я бы от такого точно тронулся, – вздохнул Блетти Блис. – Особенно сейчас.

– Ну вот, теперь, если что, не тронешься: предупрежден – значит вооружен. Но, по идее, у вас не должно быть таких проблем. Пани Янина уже однажды приехала на Эту Сторону в трамвае, шесть часов, по твоим словам, там гуляла, и все с ней было нормально, даже таять не начала. Что ей на Маяке сделается? В конце концов, не одна же она пойдет, ты будешь рядом. А что от страха за нее умрешь по дороге раз двести – ну, ничего не поделаешь. Нормальная цена. Если хочешь, я завтра поговорю с Тони Куртейном, расскажу ему вашу историю, чтобы, увидев тебя с контрабандной девчонкой, с перепугу полицию не позвал.

– Да, поговори с ним, пожалуйста, – кивнул Блетти Блис. – Только полиции нам не хватало. Не так я себе представляю приятный вечер с подружкой. Совершенно не так!

Эдо проводил его почти до самого дома. Всю дорогу, не затыкаясь, рассказывал истории о счастливых союзах между людьми Этой и Той Сторон, якобы услышанные от Тони Куртейна. На самом деле от Тони он знал только о двух случаях, причем совсем не похожих, там одного чувака с Другой Стороны как-то приманили во сне, а второй оказался родным сыном кого-то из наших, такие свет Маяка обычно не видят, но легко приживаются на Этой Стороне. В общем, пришлось сочинять на ходу. Получалось так убедительно, что сам себе начал верить, и, расставаясь с Блетти Блисом, Эдо был совершенно спокоен за них с Яниной – уже столько народу отлично выкрутилось, значит, и этим не сделается ничего.

Цвета

«Зря я пришла, – думала Цвета. – Клин клином вышибать только при колке дров хорошо. Человек, к сожалению, не полено. Не настолько полено, как ему самому иногда бы хотелось. Не надо в себя клинья совать».

Хотела встать и уйти – собственно, она все полтора часа хотела встать и уйти, но не вставала и не уходила. Почему – да черт разберет. Вроде ни особо стеснительной, ни чересчур деликатной отродясь не была. Когда становилось неинтересно, поднималась и уходила – из кино, из театра, со всех вечеринок, даже с концертов, хотя на концертах как раз лучше бы оставалась, а то вот так выйдешь, и тут же шепот по залу: «Цвета Янович ушла, это полный провал! – наоборот, ей завидно стало!» – интриги, драмы, рушатся судьбы, множится число сторонников и врагов, пока ты совершенно невинно, без какой-либо задней мысли идешь в буфет выпить пива или сделать срочный звонок.

В общем, Цвета не стеснялась уходить даже с выступлений лучших друзей, а тут вдруг некстати смутилась – это же весь ряд поднимать придется – и осталась сидеть на ненужной, мучительной лекции, то и дело спрашивая себя: дура, зачем?

– Стремительное развитие искусства Другой Стороны традиционно принято объяснять инертностью материи нашей изнанки, ее избыточным постоянством, линейной последовательностью исторических и прочих глобальных процессов, – говорил профессор Ланг. – Проще говоря, у них не было эпохи Исчезающих Империй, как у нас, а если и была, то так давно, что даже свидетельств не сохранилось. Поэтому люди Другой Стороны успели окончательно сами себе надоесть, заскучать и пуститься во все тяжкие, инициировать фундаментальные перемены – на самом деле, не только в искусстве, во всех областях, ни для кого не секрет, что мы позаимствовали у жителей Другой Стороны большинство современных технологий и вообще многому у них научились. При этом искусство – область, где добиться изменений проще всего, чисто технически: не надо годами экспериментировать в лабораториях, строить заводы и торговаться с потенциальными инвесторами, достаточно взять в руки карандаш или кисть. Все это правда, в достаточной степени очевидная, странно было бы спорить, тем более, мне рассказывали, что первым эту идею сформулировал не кто-нибудь, а я сам, а я вроде довольно умный. Но с тех пор я – не то чтобы передумал, просто немного больше узнал. И сейчас мне кажется, что основной движущей силой развития искусства Другой Стороны стала смерть.

На этом месте он, конечно же, сделал паузу, чтобы публика успела и похихикать над кокетливым «я вроде довольно умный», и осознать значение слова «смерть» в соответствующем контексте, и скорбно вздохнуть.

– Общеизвестно, что смерть Другой Стороны настолько страшна, что психика тамошних жителей не справляется с осознанием ее неизбежности и выстраивает множество разнообразных защит, обсуждать которые мы не будем, чтобы присутствующие здесь профессиональные психологи не перестали со мной здороваться, их добрым отношением я пока дорожу, – он отвесил почти шутовской поклон каким-то своим приятелям в зале, предоставив собравшейся аудитории возможность еще больше его полюбить. – Скажу только, что наиболее сильные, интересные, значительные художники обычно получаются из людей, чья психика не справилась с формированием защитных реакций в необходимом объеме, поэтому вынуждена ежедневно справляться с задачей еще более непосильной – жить с осознанием собственной смертности, в теле, которое заранее знает, какой ужас неизбежно ему предстоит. Я хочу сказать, что художник Другой Стороны, чем бы ни занимался, в первую очередь противостоит страшной тамошней смерти. Далеко не всегда осознанно, но деятельно – всегда. В этом противостоянии он заранее обречен на поражение и знает об этом, если не совсем дурак. Но делает, что может, и это само по себе – победа. Духа над материей, воли над обстоятельствами, субъективно ощущаемой силы над объективной слабостью – в целом, примерно так. И вот этот парадокс поражения, раз за разом наглядно превращающегося в победу неизвестным, не могущим существовать, но при этом явно существующим способом, создает драматическое, я бы сказал, магическое напряжение, которое так привлекает нас в искусстве Другой Стороны.

Он взмахнул рукой, как будто держал в ней нож, обрезающий нить рассуждений. Это выглядело убедительно поставленной точкой. Профессор отцепил от лацкана микрофон, отдал его ассистенту и уже без усиления, обычным человеческим голосом, но так отчетливо, что слышно было даже в задних рядах, сказал:

– Я не художник Другой Стороны, а всего лишь любитель, знаток и популяризатор тамошнего искусства; если называть вещи своими именами, просто трепло. Но вы мой треп сейчас почти два часа слушали, забывая дышать – вот поэтому. Таково обаяние – не мое персональное, а навсегда накрывшей меня тени Другой Стороны.

«Пижон, – подумала Цвета. – Просто пижон. Для препода отличное качество, нам бы в свое время такого, историю искусства никто бы не прогуливал, даже я. То-то на его публичные лекции ломятся, как на концерт. Ну, концерт и есть, собственно. Смотреть и слушать – одно удовольствие, если не придавать большого значения тому, что именно он говорит.

Да на самом деле не говорил он ничего такого особенного, – сердито думала Цвета. – Обычную романтическую ерунду для умеренно просвещенной публики, как публичному лектору и положено. Все с удовольствием слушают, но серьезно к таким вещам никто не относится, близко к сердцу не принимает, не все такие впечатлительные идиоты, как я. Вряд ли все вот прямо сейчас дружно встанут и на Другую Сторону побегут, как ему, могу спорить, хотелось бы. Обидно же, наверное, что он там влип, а мы – нет».

На этом месте Цвета сама поняла, что перегнула палку. Никто на свете не заслужил, чтобы о нем думали такую херню. Тем более, профессор Эдо Ланг, который, на самом деле, купил ее с потрохами – так интересно и убедительно говорил. И это было хуже всего. Цвета не хотела ему верить. Потому что, если он прав, получается, Другая Сторона хорошее, полезное место для художника – победа духа, вот это все, что Цвета нафантазировала, послушав музыку, которую стал там писать Симон. «А на самом деле Симон просто сам по себе такой гений, – упрямо думала она. – Отлично обошелся бы без Другой Стороны. Может даже стал бы еще в сто раз круче, если бы десять лет там не потерял. Теперь не проверишь, конечно, сослагательного наклонения не бывает, но…»

Так задумалась, что, сама не заметив, осталась в зале одна. Как-то быстро публика разошлась. «Ну хоть на бис вызывать этого пижона не стали», – ехидно подумала Цвета. Обрадовалась, как будто это была не лекция, а концерт, где если на бис ни разу не вызвали, ясно, что полный провал.

Наконец встала и пошла к выходу. Чего тут сидеть.

У Цветы и в мыслях не было разыскивать лектора и объяснять, насколько и почему он неправ. Но профессор стоял на улице у служебного входа, совершенно один и курил с такой самодовольной мечтательной рожей, что Цвета не выдержала, остановилась и сказала:

– Дрянь эта ваша Другая Сторона. Может, местным художникам что-то там и на пользу – ну а куда им деваться? Где родился, там и живи. Иной жизни им не положено, и иной смерти тоже. Какие там у людей вообще могут быть варианты? Или ты тупица и просто об этом не думаешь, или думаешь и сходишь с ума, спиваешься, пилишь вены, или учишься убивать, чтобы смерть считала тебя полезным помощником и подольше не забирала. А если повезло родиться мастером самообмана, идешь в художники. И какое-то время перед собой же прикидываешься, типа, ты офигенно чему-то противостоишь…

Профессор ее перебил:

– Долго там жили, да?

– Вечность, – криво усмехнулась Цвета. – Но формально месяц. Даже немножко меньше. Просто мне хватило – вот так! – и провела ладонью над головой.

– А. Ну значит, без забвения обошлось.

– Еще чего не хватало! – возмутилась Цвета, как будто он не констатировал факт, а предложил ей срочно это забвение пережить.

Но профессор не обратил внимания на ее возмущение, только спросил – не снисходительно, а сочувственно, как у коллеги своей:

– В первый раз там так долго пробыли?

– Вообще в первый раз.

– Ох, первый раз это полный трындец, – неожиданно согласился профессор. – Лютый ужас. Даже не столько сама по себе Другая Сторона, а то, как изменяешься в момент перехода. Как будто тебя вот прямо сейчас превращают в неведомое чудовище, и ты все чувствуешь, все понимаешь, но назад откатить не можешь. И кажется, что изменения необратимы. Навсегда.

– Да, превратили. В очень несчастное, перепуганное чудовище, которому нестерпимо жалко себя, – потрясенно сказала Цвета, совершенно не ожидавшая услышать от постороннего человека настолько точное описание ее собственных ощущений, которые никому из близких друзей так и не смогла объяснить, хотя говорила примерно этими же словами, а они слушали и кивали, но по глазам было видно, что не понимают вообще ни черта. А этот пижон понимал.

– Именно так, – согласился он. – Я в первый раз с перепугу чуть не помер на месте. А ведь думал, что великий герой. Так на себя тогда разозлился, что стал бегать туда-обратно при каждом удобном случае. Ну, в итоге, конечно, добегался. Как мало кто.

Рассмеялся, словно речь и правда шла о чем-то смешном, хотя Цвета понимала, что он имеет в виду жуткую историю, которая даже просто в виде слухов и разговоров в голове не вмещается – ну, как он пошел во сне на желтый свет Маяка и превратился в человека Другой Стороны, поэтому теперь домой только в гости приходит, вот уж где настоящая лютая жуть. А он рассмеялся, да так беззаботно, что завидно стало, выбросил докуренную сигарету, подмигнул Цвете, сказал:

– На самом деле вы все правильно говорите про художников Другой Стороны. Деваться им некуда, выбора нет, противостояние смерти – самообман. Просто в результате этого самообмана рождаются невероятные вещи. А иногда случаются настоящие чудеса. Я об этом, собственно, и рассказывал. Что вот такая невероятная штука происходит вопреки здравому смыслу и вообще всему. А вовсе не призывал наших художников немедленно бежать на Другую Сторону за вдохновением. А что, прозвучало так, как будто призываю? Я серьезно спрашиваю. Сам знаю, что меня могло занести.

– Прозвучало, – подтвердила Цвета. И честно добавила: – Только на самом деле ни к чему вы не призывали. Это я так услышала, потому что все время об этом думаю. Ругаю себя, что не смогла продержаться на Другой Стороне.

– Не смогли, и не надо, – твердо сказал профессор. – На самом деле, Другая Сторона мало кому на пользу. И не «избранным», как вы, наверное, думаете, а – ну просто с такими специфическими особенностями. Мы же не считаем «избранными» всех заик или правшей. Знаете что? Идемте-ка выпьем. Я вас травмировал, мне и лечить. Благо есть еще почти полчаса до ареста…

– До ареста? – изумилась Цвета.

– До прихода сотрудника Граничной полиции, который меня депортирует. В смысле, любезно поможет вернуться на Другую Сторону, пока я не начал превращаться в Незваную Тень. Извините, это была моя любимая глупая шутка, за которую друзья скоро начнут меня лупить. Но у вас-то не должно быть особых претензий, вы ее слышите в первый раз.

Коктейль был какой-то странный; ну, положим, в «Разбитой кукушке» все коктейли странные, по рецептам Другой Стороны и из тамошних, контрабандных напитков, но этот был странный даже на фоне всех остальных – сладкий, на вкус очень слабый, а по воздействию хуже водки, вот честное слово, хоть не допивай, подумала Цвета, отодвигая стакан в сторону. Но тут же снова взяла и отпила еще глоток.

Сказала, потому что поговорить об этом очень хотелось, но было невозможно, немыслимо, и лучше сказать сейчас, пока почти все равно, чем молчать вечно; в общем, сказала:

– Я же как раз пошла на Другую Сторону за этим. Ну, о чем вы там говорили – победа духа над обстоятельствами, то-се. Потому что у меня перед глазами был пример – о-го-го, какой! Вы Симона Валенски знаете? Слушали?

Профессор отрицательно помотал головой.

– Послушайте обязательно, даже если не меломан. Даже если ненавидите музыку…

– А бывает, что именно ненавидят?!

– Все бывает. Неважно. Послушайте. Это как раз ваша тема. Поймете потом почему. Симон много лет прожил на Другой Стороне и стал там великим музыкантом. Все, что вы о художниках Другой Стороны рассказывали, умножить примерно на десять, и это будет о нем. И я так же хотела. Но вышло иначе. Я там поломалась. Несчастное чудовище, в которое превращаешься, когда переходишь, играло не лучше, а хуже меня. Потом начало понемножку подтягиваться до прежнего уровня. Но про какие-то взлеты вообще речи не шло.

– Месяц! – сказал профессор с таким страдальческим видом, что Цвета сперва решила, у него разболелся зуб.

– Что – месяц? – удивилась она.

– Вы сами сказали, что прожили там месяц. Меньше месяца. В первый раз! Это даже не начало, а так – первая примерка. Считайте, ничего еще не было. Не о чем говорить.

– Ну, не было, значит, не было, – пожала плечами Цвета. – В любом случае, второй примерки не будет. Не пойду туда больше. Неделя уже прошла, как вернулась, а до сих пор трясет.

– Не будет, и не надо, – улыбнулся профессор. – Свет клином на Другой Стороне не сошелся, точно вам говорю. Я этого вашего… – елки, имя уже забыл! Кто там у вас стал великим?..

– Симона Валенски, – подсказала Цвета.

– Да. Запишите мне, если нетрудно – да хоть на салфетке. Послушаю все, что найду. Но точно вам говорю, совершенно необязательно гробить себя на Другой Стороне, чтобы стать крутым музыкантом. Есть же эта девчонка с трубой… Да что ж за башка такая дырявая? Беда с именами собственными! Сто раз уже ее имя записывал и все равно забыл.

– Девчонка с трубой? – мрачно переспросила Цвета.

– Да. Вы точно знаете. Ее все знают, везде ее записи крутят. Суперзвезда. Я слышал, вроде она на Другой Стороне ни дня не была. Ничему там не училась. А круче у нас сейчас никого нет, по-моему. Я на Другой Стороне ее постоянно слушаю. Такой красивый баланс получается: я там, в ушах играет труба из дома. И мне – труба.

– Да почему же ни дня не была? Почти целый месяц, – сказала Цвета и разревелась – впервые с тех пор, как вернулась; ну, будем честны, к тому давно шло.

И не в том даже дело, что профессор, не зная, с кем говорит, стал Цвете Цвету нахваливать, Цветину музыку многие слушают, а в лицо ее мало кто знает, вернее, просто не узнают без трубы и сценического костюма, она неприметная, распространенный типаж, так что подобные совпадения на ее веку часто случались и всегда радовали, но точно не до слез. Просто – ну надо было ей однажды оплакать ту ночь, когда металась по набережной, как курица с отрубленной головой, воображая апокалипсис и прочие страсти-мордасти, и себя – храбрую девочку Цвету, которой была до той ночи, а теперь больше не станет никогда, и Симона, которого подвела, и надежды на неизвестно что, но точно прекрасное, гораздо большее, чем формальный успех. А при этом профессоре точно можно поплакать. Кто-кто, а уж он-то поймет.

– А. Ну если вы и есть та самая девчонка с трубой, то всему трындец, – сказал профессор.

Это было так неожиданно, что Цвета почти перестала плакать и спросила:

– Да почему сразу трындец-то?

– Потому что вы слишком круты, чтобы сдаться.

– Оказалось, не слишком, – мрачно буркнула Цвета, вытирая слезы салфеткой. – Уже сдалась.

– Неделя! – сказал профессор с таким же страдальческим видом, с каким перед этим говорил: «Месяц». Поэтому Цвета сразу его поняла. И ответила:

– Да, неделя не срок. Но вряд ли я когда-нибудь передумаю. Я там в последнюю ночь перестала видеть свет Маяка. Вот тогда и сломалась. Даже играть с тех пор не могу. Хожу, как мертвецы Элливаля – все вижу, все понимаю, даже кое-что чувствую. Но точно знаю, что не живу. Пошла сегодня на вашу лекцию нарочно, чтобы… ну, что ли, хоть разозлиться. Все же знают, что вы всегда поете дифирамбы Другой Стороне. А я, по удачному совпадению, ее ненавижу. Решила, что вы – мой шанс.

– Ну так разозлились же? – спросил профессор. – Вон как наехали на меня, спасибо хоть драться не стали. А то пришлось бы мне от вас, не докурив, убегать.

– Еще как разозлилась! – призналась Цвета.

– Ну вот. А потом еще так отлично ревели. Значит, точно живая. Какой из вас, к черту, мертвец.

– Живая, – растерянно согласилась Цвета.

– Ну видите, – заключил профессор. – Всего неделя прошла после вашего апокалипсиса, а вы уже снова живая. Ничего себе у вас темпы. Говорю же, всему трындец.

Цвета рассмеялась, хотя не собиралась смеяться. После возвращения с Другой Стороны думала, теперь вообще больше никогда в жизни не засмеется, и вдруг! От этого внезапного приступа веселья она чувствовала себя странно – легко, словно выздоровела после тяжелой болезни, и одновременно полной дурой, жертвой мелкого жулика. Как будто этот тип каким-то хитрым, нечестным, наверняка уголовно наказуемым способом добыл из нее смех.

– Предлагаю сделку, – деловито сказал профессор.

– Какую сделку?! – заранее возмутилась Цвета.

– Я не стану позорить вас в общественном месте, падая на колени, по старинному обычаю целуя вам ноги и громко причитая, что вы меня спасли, хотя пару раз было дело, спасали – не от гибели, так от черной тоски. Короче, я не буду вас компрометировать, а вы за это согласитесь со мной дружить. Я имею в виду, если вам вдруг снова понадобится на кого-нибудь разозлиться или просто пореветь в хорошей компании, обращайтесь. Я тут, конечно, набегами, но есть расписание лекций, поэтому меня совсем несложно поймать.

– Вот еще, – фыркнула Цвета. – Больно надо тебя ловить.

– Тебе же хуже, – в тон ей ответил профессор, страшно довольный, что она перешла на «ты». – Вызнаю адрес, стану канючить под окнами: «Тетенька, дай автограф!» И, чего доброго, швырять в окна цветы.

– Шантаж и угрозы, – невольно улыбнулась Цвета.

– Да, дорогая. Они.

21. Зеленый луч

Состав и пропорции:

ликер «Самбука черный»       25 мл;

ликер «Зеленый Шартрез»     25 мл.

В шот слоями налить охлажденные компоненты: вначале «Самбуку», сверху «Шартрез».

Мы

Тони Куртейн неохотно покидает любимое кресло, услышав громкий, требовательный стук в дверь. Не в ту, через которую приходят с Другой Стороны, а в обычную, уличную.

«Ну и какого черта стучать, у меня же всегда открыто», – думает Тони Куртейн. Но и сам понимает, что чужие люди о его привычках знать не обязаны. Это вообще нормально – вежливо постучать.

Тони Куртейн открывает дверь. На пороге стоит его двойник, одетый явно не по погоде, в футболке с короткими рукавами, как будто август в разгаре, а не октябрь.

«Ну все, приехали, – думает Тони Куртейн. – Допрыгался. Это уже не смешно. Похоже, пора подавать в отставку. Смотритель Маяка, конечно, по умолчанию с прибабахом, но во всем нужна мера. Прибабах должен быть небольшой, аккуратный и чтобы делу на пользу. А галлюцинации – так себе симптом».

Он даже успевает прикинуть: как только Ханна-Лора подпишет отставку – а подпишет, куда она денется, я теперь настоящий псих, – сразу возьму машину и дуну, куда глаза глядят. Жалко, Эдо не сможет. Пришла его очередь сидеть дома и люто завидовать; фиговое утешение, но лучше, чем ничего. А потом, когда свежий воздух и таблетки подействуют, вернусь домой и попробую восстановиться на историческом. Вроде они обещали, если что, сразу обратно принять.

«То есть, – говорит себе Тони Куртейн, – это мне сейчас только кажется, что перестать быть смотрителем Маяка – худшее, что может случиться. Отличная у меня будет жизнь».

Но тут галлюцинация переступает порог, заключает его в объятия и говорит:

– Только не заводи шарманку, что, типа, так не бывает. Может, и не бывает. Но я-то уже пришел.

– Ты как сюда попал? – наконец спрашивает Тони Куртейн, успевший сообразить, что все-таки вряд ли существуют галлюцинации, способные так достоверно сымитировать прикосновение двойника.

– В трамвае приехал, – смеется тот.

– Серьезно?

– Ну. Сам в шоке. Иду по городу, никого не трогаю, и тут едет он. Никогда раньше своими глазами этот чудо-трамвай не видел, только слышал кучу историй… Ай, неважно. Лучше дай какой-нибудь свитер, у нас лето внезапно вернулось, а здесь ветрище и колотун. Но я все равно хочу с тобой погулять. К морю пойдем? У меня выходной и бутылка настойки на бездне.

– На чем?!

– На бездне. Не спрашивай. Ну или спрашивай, что с тобой делать. Бездна – которая, кстати, меня сейчас подменяет, и гарантированно распугает всего половину постоянных клиентов, потому что вторая половина феноменально везучая, а значит, сегодня к нам не придет – так вот, сама воплощенная Бездна носила ее за пазухой. Посмотрим, что получилось. С кем этот ужас пробовать, если не с тобой.

* * *

Вайда идет домой. У нее был трудный день на работе. Трудный, но очень хороший, Вайда все разрулила, кое-что натурально чудом, она вообще молодец. А теперь идет домой и думает обо всем понемногу – что надо будет завтра на свежую голову очень внимательно перечитать договор, и что новая няня все-таки супер, с бывшей мальчишки раз двадцать на дню ей звонили, а теперь, как договаривались, только в обед, после школы, и не потому что нельзя, просто заняты по уши, эта тетка им скучать не дает, настоящая Мэри Поппинс, как в книжке, таких не бывает, хоть бы она от нас не ушла. И что с Дарюсом в последнее время как-то не складывается, а Линас так смотрит, что ясно с ним все, зато с тем французом вообще ничего не ясно; жаль, потому что француз красавчик, но кто-то из девчонок говорил, он вообще не по бабам, а кто-то, что он женат, а кто-то – что-то еще.

«Но на самом деле все это сейчас совершенно неважно, – весело думает Вайда. – Будет, что будет, не угадаешь. И как бы ни повернулось с французом, договором и няней, жизнь все равно хороша».

Вайда смотрит на часы в телефоне. С одной стороны, хорошо бы вернуться пораньше и отпустить няню до девяти. А с другой, так хочется остановиться, передохнуть, помолчать, подумать, побыть наедине с собой, что Вайда решает: ай, ничего, подождут. Тем более, пятница, вечер, теплый, почти как летний, весь город гуляет, земля гудит. «В конце концов, я была хорошей девочкой», – думает Вайда и улыбается, потому что «хорошая девочка» правда очень смешно звучит.

«Полчаса сладкой жизни я заслужила, – твердо говорит себе Вайда и сворачивает в ближайший бар, над которым призывно сияют круглые ярко-желтые лампочки, как будто уже на носу Рождество. – Специальный бар для очень хороших девочек, – думает Вайда. – Даже называется по-девчачьи: “Ваниль”».

Но на пороге специального девчачьего бара Вайду внезапно охватывает панический страх, такой сильный, что аж дышать становится невозможно. Как в юности, когда во всех кафе, куда ходила с мальчишками, и во всех подворотнях, где пряталась, чтобы покурить, ей мерещились мамины подружки, которые заметят, узнают и донесут. Так и теперь, только с утроенной силой, стало ясно, что по закону подлости в баре сейчас окажется бывший муж, или его сестрица, или кто-нибудь из друзей, заметят, узнают, донесут, что я уже в одиночку спиваюсь, и тогда он опять начнет войну за детей; был бы нормальный, так ладно, чего воевать, но этот придурок, чуть что, хватается за ремень…

«Дура я сумасшедшая, боже, какая дура! – изумленно думает Вайда, переступив порог и оглядываясь по сторонам. – Вот так на ровном месте до панической атаки перепугаться – это уже к психиатру записаться пора. Придет же такое в голову: что у меня мальчишек отнимут за то, что один раз в бар после работы зашла! Как будто живу в какой-то жуткой антиутопии, а не среди нормальных людей. А жизнь, между тем, прекрасна. И на самом-то деле очень ко мне добра, особенно в последнее время. Прости меня, дуру пугливую, дорогая жизнь!»

Вайда выдыхает и идет в туалет умываться. Прощай, макияж, зато здравствуй, нормальная я. Берет клубничную «маргариту» и садится за стол у окна, выходящего на ярко освещенную улицу Вильняус, по которой в это время гуляют толпы народа – нарочно, себе назло. «Пусть все прохожие видят, как я тут сижу с коктейлем. И пусть я, дура, своими глазами увижу, насколько им все равно», – весело думает Вайда.

Отпивает глоток, поворачивается к окну и цепенеет, потому что вместо знакомой улицы Вильняус за окном какая-то невозможная сказочная красота. Белый дворец, или храм, ни на что не похожий, огромный, под сияющим куполом, и небо зеленое, как северное сияние, только не отдельными сполохами, а все, целиком.

* * *

Стефан сидит в своем кабинете на вымышленном четвертом этаже Второго полицейского комиссариата на улице Альгирдо, где с присущей ему несусветной, избыточной наглостью расположен Граничный отдел. Всех сотрудников разогнал, в смысле услал по делам, настоящим и наскоро сочиненным, и теперь делает вид, будто сам тоже занят по горло; впрочем, в каком-то смысле, Стефан действительно занят: он ждет.

Рыжая тетка входит в кабинет, привычным жестом поправляет сползшие с носа очки в дешевой пластиковой оправе, с любопытством оглядывается, говорит:

– Слушай, какое смешное место! В настоящем полицейском комиссариате! С общей для всех проходной! Там же реально паспорта проверяют! И выписывают пропуска в твой отдел. Короче, насладилась по полной программе. Если бы меня в принципе можно было шокировать, это прямо сейчас и случилось бы. Один-ноль в твою пользу. Даже полтора-ноль.

– Спасибо, – говорит Стефан. – Рад, что ты оценила. Я, знаешь, сам до сих пор горжусь, что на ровном месте, без какой-то практической надобности устроил такой бардак – просто так, чтобы было, из бескорыстной любви к абсурду. Иногда смотрю на это дело со стороны и думаю, что с чуваком, который такое творит, надо бы подружиться. А потом вспоминаю, что все у нас уже получилось. Так, блин, сдружились, что мне теперь до конца дней с ним жить.

Рослая рыжая тетка ставит на пол хозяйственную кошелку, из которой зачем-то вызывающе торчит баклажан, и говорит:

– Чему я особенно рада, так это тому, что напрасно к тебе пришла. В кои-то веки решила поиграть в доктора, а пациент здоров. Вот вроде бы знаю, как ты устроен, все вижу, меня не проведешь. Но как ты всего за несколько дней отрастил себе новое сердце в настолько неподходящих условиях, хоть убей, не пойму.

– Да я сам пока не пойму, – ухмыляется Стефан. – Просто поставил эксперимент. Сказал двум очень крутым девчонкам, что сердце – полная ерунда, за ночь отрастет лучше прежнего. Они поверили, и – вуаля. За ночь, не за ночь, но трех дней, как видишь, хватило. Очень на это рассчитывал. Некогда мне рассиживаться, ждать целый лунный месяц, или сколько там полагается?..

– Вообще-то, в реальности подобного типа не месяц, а минимум год. Быстро здесь только кошки родятся, а сердца с такой скоростью обновляются исключительно в высших мирах, – вздыхает Старшая Бездна. – Это же шаманское сердце, не хрен собачий. В смысле, не кусок мяса, который у любого дурака за полчаса отрастет…

– Не отрастет, – напоминает ей Стефан. – В этой реальности без куска мяса, как ты выражаешься, ни одно тело и минуты не проживет. Зато без шаманского сердца все живут и не тужат. То есть на самом деле еще как тужат, но это отдельный вопрос.

– Да, точно! – Эна картинно хлопает себя по лбу. – Прости, перепутала. Это же только там, где я родилась, плоть мгновенно регенерирует, а здесь у вас еще и с этим беда. Ладно, в любом случае, шаманское сердце есть шаманское сердце. Обычно его только в мирах высших духов удается вот так по-быстрому заново отрастить.

– А знаешь, – мечтательно улыбается Стефан, – я как раз нынче утром подумал: может, мы так хорошо поработали, что мир духов – это теперь прямо здесь?

Эна укоризненно качает головой, от этого ее рыжая тетка автоматически становится похожа на школьного завуча; честно говоря, ей не особо идет.

– Не говори «гоп», пока не перескочишь. Ну или ладно, говори, если хочется, просто держи в башке своей непутевой, что тебе еще скакать и скакать.

– Ну а чем еще заниматься? – пожимает плечами Стефан. – «Не скакать» – точно не вариант.

– Тогда вот тебе дополнительный повод для будущих скачек. Не просьба, тем более, не поручение, а так, информация. На Берлине свет клином не сошелся. Есть и другие граничные города. Собственно, все города и поселки в этом мире граничные. А также пустыни, леса, озера, саванны, моря, и все остальное, что тут у вас есть. Вопрос только в том, где с чем проходит граница, насколько трудно ее открывать, от чего надо беречь, и так далее. Все, как ты любишь – какой кашей кормить, куда новое сердце впендюривать, когда на горшок сажать…

– Да, я понял, – ухмыляется Стефан. – Спасибо, что принимаешь так близко к сердцу мое желание поскакать. Пошли, что ли, выпьем, дорогая Старшая Бездна. А то взорвусь я к черту на радостях. Срочно нужны хоть какие-то тормоза.

* * *

Эдо спросил: «Слушай, а ты, случайно, в универе Старый Жреческий не учила?»

Кара кивнула, подливая ему вина:

– Не поверишь, еще и спецкурс брала.

– Ого. И как, пригодился?

– У тебя на глазах пригождается. Вот прямо сейчас.

Рассмеялся:

– Ну разве что. Может, знаешь, как переводится «а эо хасс»?

– А никак не переводится, – усмехнулась Кара. – Просто приветствие. Это тебя кто-нибудь из студентов так разыграл?

Удивился.

– Нет. А почему «разыграл»? И почему именно «из студентов»?

– Первое, что пришло в голову. Просто это такое специальное приветствие, которым младшие жрецы приветствуют старших жрецов.

– Младшие старших? – переспросил Эдо. – Ну нормально. Конечно, я тут старший жрец. Да чего мелочиться, сразу верховный. Я – даааа.

– Так где ты это услышал? – нетерпеливо спросила Кара.

– Гадалка сказала.

– Что за гадалка?

– Понятия не имею. Странная тетка. Год назад видел ее в Берлине, а теперь вдруг объявилась у нас. Сидела в «Кофе-ване», гадала по «Книге Перемен» – знаешь такую?

– Знаю только, что она есть. Не вникала в подробности. А чего нагадала-то? Все будет хорошо?

– Ну так. Лис замочил хвост, благоприятна стойкость, раскаяние исчезает… короче, все сложно – как на самом деле и есть. Причем она мне оба раза нагадала одно и то же. Гексаграмма с оптимистическим названием «Еще не конец». Что само по себе утешение, только конца мне сейчас не хватало.

– Целиком разделяю твою позицию, – улыбнулась Кара. – Хорошо же сидим – и вот прямо сейчас, и в целом. Не надо нам тут никаких дурацких концов!

– В Берлине, – помолчав, сказал Эдо, – она мне гадала как раз перед тем, как я во сне вляпался в желтый свет, а потом приехал сюда. Короче, раз ты не в теме, внятно хрен объяснишь, но оба факта – и с желтым светом, и как мне потом фантастически здесь везло – идеально соответствуют смыслу гексаграммы. Именно в сочетании, вместе, не по отдельности. Каждый по отдельности – это уже была бы совсем другая история. А вместе – да.

– Ну ни хрена себе, – вздохнула Кара. – Ты меня озадачил. Даже не представляла, что это еще для меня возможно – до такой степени ничего не понимать.

* * *

Дмитрий Сергеевич приехал на переговоры, но они внезапно сорвались, другая сторона не явилась, и это было, с одной стороны, досадно, а с другой, не его проблемы, не его ответственность, не его вина. «Зря съездил, конечно, это само по себе обидно, но можно изменить точку зрения, и тогда «зря съездил» превращается в дополнительный подарочный выходной с оплаченной ночевкой в гостинице и поздним вылетом, то есть завтра высплюсь еще», – вот о чем думал Дмитрий Сергеевич, пока шел по вечернему городу, почти не глядя по сторонам, потому что был равнодушен к городской архитектуре, пейзажам и прочему, за чем обычно туристы гоняются, ему все города, кроме, может, Венеции, которая очень уж необычная, казались на одно лицо. Но в Вильнюсе ему, в принципе, нравилось. Тепло, как летом, и воздух чистый, аж с непривычки кружится голова, люди приятные, почти все понимают по-русски, и кормят тут вкусно и не особо дорого – везде, куда заходил.

Осталось попробовать местное пиво. Дмитрий Сергеевич мало и редко пил, всем говорил, что желудок больной, чтобы не уговаривали, а на самом деле мог гвозди глотать, просто не любил себя пьяного – никакого удовольствия, только резко глупеешь, и хочется спать.

«Но сегодня-то можно, – решил Дмитрий Сергеевич. – Даже нужно. Интересно попробовать литовское пиво, когда еще доведется. И просто в приятном месте перед сном посидеть».

Хотел выбрать бар поближе к гостинице, чтобы потом до койки недалеко было ползти, но когда шел по улице Вингрю, издалека заметил яркие желтые фонари, как будто уже заранее к Новому году готовятся, вернее, к Рождеству, здесь же больше празднуют Рождество. Подошел посмотреть поближе, оказалось, не Рождество, а просто вход в паб, то есть в бар под названием «Little Big Pub», «маленький большой», его это почему-то тронуло, как будто ребенок придумал название, а кто-то из взрослых внезапно решил: пусть будет так.

В общем, зашел туда. И чуть сразу не выскочил обратно на улицу в приступе паники. Вроде нормальное, вполне приличное место этот «маленький большой» паб, но Дмитрию Сергеевичу в первый момент показалось, будто он угодил в ловушку, из которой нет выхода. Причем этой ловушкой был не столько сам паб, сколько его собственный организм, бунтующий, непокорный, вышедший из подчинения. Станет пить пиво бокал за бокалом, не остановится до утра, потеряет – я потеряю! – контроль, пропью все деньги, что есть на карте, окончательно одурею, устрою драку, попаду в местную тюрьму, в лучшем случае, просто депортируют со скандалом, потеряю работу, и на этом кончится нормальная жизнь, начнется какой-то тупой беспросветный ужас, так нормальные люди и попадают в бомжи, – думал Дмитрий Сергеевич, обливаясь холодным потом на пороге паба в чужом городе, за границей, практически на краю земли.

Справедливости ради, он совсем недолго эту чушь думал, буквально секунды три, потом его попустило. И сразу стало неописуемо стыдно: ладно бы, чего-то нормального испугался, а это уже даже не фобии, а какая-то тупая пропагандистская брошюра общества трезвости. «Откуда она взялась в моей голове? Это я настолько контрол-фрик, получается? – изумленно думал Дмитрий Сергеевич. – Или просто пугливый дурак? А ведь когда-то был храбрый мальчишка. То есть, по своим тогдашним меркам, просто нормальный, но все вокруг считали, я – герой и лихач.

Куда что девается? – думал Дмитрий Сергеевич, пока бармен цедил ему пиво из крана. – Куда мы сами деваемся, а?»

Сел за стол, попробовал пиво – ну так. Нормальное. Но ничего выдающегося. «Зато можно не допивать, – утешил себя Дмитрий Сергеевич. – Такое оставлять не обидно». И ехидно спросил себя: значит, без тюрьмы обойдется? Без депортации, запоя и драк?

Музыка в пабе была хорошая, вот приятный сюрприз. «Не так много сейчас в мире мест, где играют блюз. Хотя на самом деле откуда я знаю, много их или мало? – мрачно подумал Дмитрий Сергеевич. – Я же по барам практически не хожу».

От всего этого – блюза, пива, недавнего приступа паники, острого недовольства собой – Дмитрий Сергеевич утратил обычное душевное равновесие. Ему было непривычно грустно и одновременно как-то удивительно, по-детски легко, все вокруг ему очень нравилось – и обстановка, и посетители паба, в основном, молодежь – но при этом было обидно и завидно, что сам не один из них. Больше не молодой и совсем не храбрый. И вообще завтра уже уезжать. А дома – ну что интересного может быть дома? «На то и дом, чтобы там тосковать», – думал Дмитрий Сергеевич и от этих мыслей окончательно растерялся, не знал, куда себя такого девать.

Вдруг вспомнил – боже, надо же, лет двадцать об этом не вспоминал! – что в юности, когда становилось вот так же одновременно тошно и счастливо, то есть почти всегда, придумал выход – писать. Просто записывать все, что приходит в голову, не разбирая, не правя, поток. В итоге друзья, иногда читавшие эти записи, объявили его крутым авангардным поэтом; это было очень смешно, потому что сам не считал свои записи стихами, но и приятно: он любил нравиться и казаться кем-нибудь необычным. В этом смысле прослыть крутым авангардным поэтом – самое то.

«Какой же классный я был, – неожиданно заключил Дмитрий Сергеевич. – Отличный! Сам бы хотел с таким подружиться. Только тот мальчишка со мной сегодняшним, заурядным, осторожным, устроенным, умеренно успешным хмырем, не стал бы и говорить».

Достал из кармана ручку, взял салфетку, попробовал что-то на ней написать. Ничего из этой затеи не вышло, тонкая мягкая бумага сразу порвалась. Но Дмитрия Сергеевича это не остановило. Пошел к бармену, спросил, нет ли тут, случайно, бумаги, получил несколько криво вырванных из школьной тетради линованных страниц, вернулся за стол, записал так поспешно, словно это был пароль, который можно в любой момент забыть, и тогда все пропало: «На то и дом, чтобы там тосковать».

И потом уже писал, не задумываясь, останавливался, только чтобы отхлебнуть пива и покурить; на улицу пару раз выходил, слушал там непонятные, как птичий щебет, веселые разговоры, давал зажигалку желающим прикурить, возвращался и писал дальше – что писалось, то и писал. Совершенно не беспокоился о результате, но при этом чувствовал себя так, словно пишет прошение о помиловании в какую-то тайную небесную канцелярию и одновременно письмо тому мальчишке, которым когда-то был.

«Если ему понравится, может, согласится со мной дружить, и тогда… да какая разница, что тогда будет, лишь бы оно у нас было», – думал Дмитрий Сергеевич. И писал на листочке в линейку: наше общее, одно на двоих, мое и мое «тогда».

* * *

Ханна-Лора поудобней устраивается в шезлонге, вытягивает ноги, зябко кутается в плед. Ветрище сегодня страшенный. Но осенние пикники на пустынном пляже – ее слабость. И лучшей компании, чем Кара, для этих вылазок нет. Не жалуется на холодрыгу, не ноет, когда ветер уносит тарелку с кексом, не предлагает поехать домой.

– Вот мы с тобой физику не учили, – говорит ей Кара. – И совершенно зря.

– Почему? – рассеянно удивляется Ханна-Лора.

– Потому что процесс, который мы сейчас наблюдаем, все больше похож на диффузию.

– На что?

– Диффузия это когда соприкасаются два вещества и проникают одно в другое…

– Чего-о-о?

Больше всего на свете Ханна-Лора любит корчить дурочку, а возможностей у нее в этой области мало. И вдруг – диффузия! физика! вещества! Можно дать себе волю. На самом-то деле она, конечно, уже поняла.

– Кофе с молоком, – нетерпеливо говорит Кара. – Мешок соли в луже. В воздухе тает дым от костра. Все смешивается, потому что… – вот мы с тобой физику не учили, поэтому у меня романтическое объяснение, для нашего с тобой девичника – в самый раз. Вещества, понимаешь, друг другу нравятся. Их молекулам интересно, чего там по соседству дают. И самые шустрые начинают шастать в гости к соседям. Вот примерно так процесс запускается. И потом уже – все, идет.

* * *

Надя думала: «И ничего здесь не страшно! И чего они все про тоску заливали? Не грызет меня никакая тоска. Здесь странно, конечно, особенно запахи. И люди вроде приветливо держатся, но говорят с чужими, непривычными интонациями. И походка скованная почти у всех, и лица такие, словно им постоянно больно, а они старательно делают вид, будто все нормально, кричать и жаловаться воспитание не велит.

И еще в голове все время немножко туман, как будто я только встала с похмелья, – думала Надя. – Вот это да, неприятный момент! И все время мысли какие-то дурацкие лезут, как будто меня сейчас рассекретят, догадаются, что нездешняя, и потащат в полицию проверять, хотя ясно, что такого не может быть. Всем известно, что здесь в нас вообще не верят, как в каких-нибудь сказочных фей, какие уж тут подозрения. Даже если очень захочешь спалиться, все равно не сможешь ничего доказать… Вот вроде все понимаю, а все равно как-то не по себе! – думала Надя. – В этом смысле здесь и правда опасно. На саму себя положиться больше нельзя!

Но это и круто, – думала Надя. – Как по канату без страховки ходить. Главное, не бояться сделать ошибку, помнить, как в детстве умела падать – когда не падаешь, а летишь. И твердо знать, что, если все-таки свалишься, опять полетишь, как миленькая, все у тебя получится, взрослые тоже умеют летать. Взрослым это гораздо труднее, чем было в детстве, поэтому удовольствия меньше, но все равно оно как бы само получается в моменты большой опасности, когда другого выхода просто нет».

Надя провела на Другой Стороне уже почти шесть часов. Ее предупреждали, что в первый раз здесь надолго оставаться не надо, и она уже сама поняла, что действительно лучше не стоит. Очень устала, как будто не просто гуляла, глазея по сторонам и покупая подарки, а в поте лица трудилась, отрабатывая какой-нибудь новый трюк.

В общем, Надя решила, что пора возвращаться, и пошла в ту сторону, где истошным пронзительно-синим, каким-то отчаянным светом сиял домашний Маяк. Но по дороге решила заглянуть напоследок в какой-нибудь бар – не потому, что хотела выпить, а просто из любопытства. Интересно же, что и как у них там? На Другой Стороне все совершенно иначе устроено, даже кондитерские и кофейни, словно не наша родная изнанка, а чужая планета в миллиарде парсеков, или чем там принято измерять бесконечность космоса; в общем, так далеко, что считай, вообще нигде.

Этот бар ей с первого взгляда понравился, потому что у входа курил настоящий красавчик, высоченный кудрявый брюнет, а над дверью были развешаны красивые, очень яркие, праздничные, почти домашние фонари.

Только уже на пороге бара до Нади дошло, что праздничные фонари горели не каким-нибудь, а ярко-желтым светом. «Ну все, допрыгалась, – поняла Надя. – Теперь мне конец!» Не заорала от ужаса только потому, что оцепенела от страха. Так и стояла на пороге, загородив весь проход, пока докуривший кудрявый брюнет не сказал у нее за спиной: «Позвольте пройти».

Вздрогнула, словно это был не тихий вежливый голос, а выстрел, отскочила в сторону и тогда наконец-то вспомнила, что желтый свет Маяка бывает опасен только во сне – если приснится тому, кто потерялся на Другой Стороне. «Но я же не потерялась! – с облегчением подумала Надя. – И не сплю. И вообще это просто фонарики для украшения. А Маяк далеко отсюда. Не прямо тут!»

Заказала самбуку; никогда раньше ее не пробовала, даже не слышала, просто слово понравилось: «сам-бу-ка». Танец должен так называться, или песня, а не напиток. Спросила бармена, что это такое. Он явно удивился вопросу, но не стал отчитывать за невежество, а невозмутимо ответил: «Крепкий ликер». Надя храбро кивнула: «Тогда давайте», – и получила блюдце, на котором стояла рюмка с прозрачным напитком, а рядом с рюмкой зачем-то лежали три кофейных зерна[27]. Села за стол возле входа, залпом проглотила самбуку; честно говоря, чуть на месте не померла, такая жуть оказалась. Как будто лекарство, настоянное на спирту. Ну зато сразу стало ясно, зачем нужны кофейные зерна. Сунула одно из них в рот, разгрызла и поняла: вот так и выглядит счастье здесь, на Другой Стороне. Только что все было ужасно, и вдруг внезапно прошло.

Развеселилась от этого открытия. И заодно от самбуки, все-таки очень крепкая штука оказалась, хуже водки, хоть и ликер. Так ударила в голову, что Надя решила порадовать собравшихся в баре людей. И вместо того, чтобы просто встать и уйти, перепрыгнула через стол, сделав сальто, до дверей прошлась колесом и выкатилась на улицу под такие бешеные аплодисменты, каких, наверное, никогда еще не срывала. Ну, оно и понятно: на представлении от тебя заранее ждут трюков, а в обычной жизни – нет. И принимают любой пустяк, как подарок, особенно здесь, на Другой Стороне, где неожиданностей почти не бывает, да и те, в основном, неприятные – это Надя знала из кинофильмов Другой Стороны и нескольких прочитанных книг.

«Вот что на самом деле им надо! – умиленно думала Надя, пока шла к широкой реке, на другом берегу которой призывно сиял Маяк. – Просто побольше неожиданностей и чудес! Может быть, тогда они перестанут все время кривиться, как будто им больно. Они же хорошие, ничем нас не хуже. Могли бы тоже весело жить.

Для начала, – думала Надя, – можно предложить девчонкам из циркового кружка ходить сюда, на Другую Сторону – ну, например, раз в неделю. И устраивать представления в самых неожиданных местах. Чтобы было так: люди сидят, выпивают, ждут автобуса или спешат по делам, и вдруг мы такие выскакиваем неизвестно откуда, кувыркаемся, жонглируем, показываем фокусы и быстренько убегаем, пока зрители не опомнились… Или, наоборот, не надо никуда убегать? А устраивать настоящие представления на площадях и ходить по дворам? И так, и так будет здорово. Главное – здешним людям праздник. Им, по-моему, позарез надо, чтобы почаще случались всякие неожиданные чудеса».

* * *

Я стою на вершине горы; ну то есть, это просто холм, на котором сохранились остатки Верхнего Замка, так называется – типа Замковая гора. Мы, конечно, те еще горцы. Этого у нас не отнять.

В общем, я стою на вершине условной горы, которую уже несколько лет обхожу стороной, с тех пор, как здесь вырубили деревья, до сих пор страшно злюсь, но ладно, в виде исключения можно, обзор отсюда уж больно хороший, а нам сегодня как раз нужен обзор.

– Видишь, ты видишь? – нетерпеливо спрашивает Нёхиси, который сейчас никак не выглядит, вернее, выглядит тьмой, которая окутывает меня с ног до головы – отчасти ради маскировки, если хочешь, чтобы тебя не увидели ночью, самое милое дело прикинуться тьмой, а отчасти чтобы отвлечь меня от мрачных мыслей о вырубленных деревьях, трудно продолжать горевать и злиться, когда тебя окутывает такая дружелюбная тьма.

– Только ты не глазами смотри, – напоминает мне Нёхиси. – Не подходят пока человеческие глаза. Давай поплотнее тебя окутаю, может, моими глазами хоть что-то увидишь? Удивлюсь, если нет.

На какое-то время становится так темно, словно земля вывернулась наизнанку, и вершина горы стала подземной пещерой. Но я уже опытный, знаю: чтобы победить темноту, всего-то и надо – очень долго, с интересом и безграничной любовью в нее смотреть. И какое-то время спустя, действительно вижу, как во тьме один за другим вспыхивают огни, постепенно проступают очертания города, очень похожие на мозаику, которую я когда-то – целую вечность, сто жизней, почти целый месяц назад – собирал во сне. Только сейчас она явственно движется, искажается, изменяется, гаснет и снова вспыхивает, приближается к нам и опять отдаляется, как набегающая на берег волна.

– Мир понемногу меняется, – знакомым голосом Нёхиси говорит окутавшая меня тьма. – Не в том повседневном смысле, который обычно имеют в виду, когда говорят, будто мир изменился. А в глобальном – в том единственном смысле, который есть, даже когда ничего больше нет. На уровне даже не базовых свойств материи, а еще глубже, на том, где материя принимает решение, для чего и зачем она есть. Пока совсем незначительный сдвиг, для людей незаметный. Но я-то вижу, что за игра начинается. Собственно, уже началась, идет.

Я молча киваю, глядя на волны у нас под ногами и сверху, самого себя ощущая волной, на которой сам же качаюсь, да так, что на ногах устоять невозможно. Хорошо, что тьма меня не только окутывает, но и аккуратно придерживает за шиворот. А то бы уже унесло меня этой волной.

– Этот город научился вести себя совершенно как море, – говорит Нёхиси. – Пришла волна, ушла волна, что-то вспыхнуло, что-то исчезло и опять появилось, ура! То есть ты своего в итоге добился. Получай свое море, распишись, оставь позитивный отзыв о службе доставки. Мы сами теперь – оно.

Примечания

1

Строка из «Сомнамбулического романса» Федерико Гарсиа Лорки в переводе А. Гелескула.

2

Речь о памятнике известному французскому писателю и мистификатору, единственному лауреату двух Гонкуровских премий, дипломату, Генеральному Консулу Франции, уроженцу Вильнюса Ромену Гари. Памятник установлен на углу улиц Басанавичюс и Миндауго.

3

Тут отсылка к истории, рассказанной в «Младшей Эдде». Ётун (великан) из Утгарда по имени Локи (тезка более известного аса) зачем-то превратил Мирового Змея Ёрмуганда в кота и дал задание Тору эту кису поднять. Потом, впрочем, признался в подлоге и назвал «величайшим деянием» тот факт, что Тор сумел вынудить кота оторвать одну лапку от пола. Из чего становится ясно, что средневековые исландцы знали о котиках уж точно не меньше, чем мы сейчас.

4

Тайфун «Факсай» обрушился на столичный регион Японии 9 сентября 2019 года. По данным Японского метеорологического агентства, максимальная скорость ветра вблизи центра тайфуна достигала 57,5 метров в секунду.

5

На всякий случай – ну вдруг не все в детстве одни и те же книжки читали – приводим здесь цитируемую английскую детскую песенку в переводе Корнея Чуковского:

Робин Бобин Барабек

Скушал сорок человек,

Съел корову и быка,

И кривого мясника,

И телегу, и дугу,

И метлу, и кочергу,

Скушал церковь, скушал дом

И кузницу с кузнецом,

А потом и говорит:

– У меня живот болит!

6

На самом деле даже за семь.

7

Идти там всего пару минут быстрым шагом. Но не пересекаются, нет.

8

Речь о конституции республики Ужупис (Заречной республики), которая уже давно стала своего рода визитной карточкой Вильнюса и, благодаря интернету, известна даже тем, кто у нас не бывал. Статья «Человек имеет право жить рядом с Вильняле, а Вильняле течь рядом с человеком» там действительно есть, а насчет кошек сказано только: «Каждый имеет право любить и опекать кошку» и «Кошка не обязана любить своего хозяина, но в трудную минуту обязана прийти ему на помощь».

9

Слово из компьютерного сленга; впрочем, достаточно широкоупотребимое. Означает буквально «дружественный по отношению к пользователю», то есть понятный, легкий в освоении, не доставляющий ненужных проблем.

10

Георг Базелиц – немецкий живописец, график и скульптор, неоэкспрессионист, один из основоположников стиля «Новые дикие».

11

Кофейня «Теобромин» («Theobromine») в Вильнюсе действительно есть.

12

В одном из дворов на улице Полоцко, неподалеку от Бернардинского кладбища возле крыльца жилого дома действительно стоит сфинкс.

13

Если речь идет о нашумевшей осенью 2019 года истории челябинского ветеринара Баграта Агажанова, то многочисленные выступления в его защиту помогли, уголовное дело даже не начали, словом, все закончилось хорошо.

14

Улица Vilniaus, то есть Вильнюсская имеется в виду.

15

Hackescher Markt – площадь и одноименный транспортный узел в центре Берлина.

16

Friedrichshagen – район и одноименная станция городской электрички на юго-восточной окраине Берлина.

17

Mueggelsee – самое большое из берлинских озер.

18

На самом деле 3 миллиона 700 тысяч человек (информация на декабрь 2018 года).

19

Eiswein, «ледяное вино» – вино из замороженного естественным путем, то есть на лозе, винограда.

20

Гейзерная кофеварка.

21

Гордон Рамзи и Ален Дюкасс – знаменитые шеф-повара и владельцы ресторанов высокой кухни, входящих в число самых дорогих ресторанов мира.

22

Он же IKB (International Klein Blue) – оттенок синего цвета, запатентованный французским художником Ивом Кляйном.

23

Это слова из третьего, последнего куплета гимна ГДР, переводятся примерно как «Молодежь – краса отчизны и грядущего оплот». То есть Соня очень упорная, допела гимн почти до конца.

24

Онто-стиль, он же онтоарт («искусство бытия») – одно из течений в искусстве (включая искусство интерьера); в его основе лежит убеждение создателя, итальянского психолога и философа Антонио Менегетти, что истинная эстетика рождается, когда человек вступает в непосредственное взаимодействие с произведением искусства, выстраивая свои взаимоотношения с миром на метафизическом, не поддающемся рациональному объяснению, уровне. В идеале, интерьер в онто-стиле должен целиком представлять собой арт-объект.

25

Речь о кофейне «Coffee-1» на улице Ужупё в Вильнюсе; она уже не впервые упоминается, но ничего не поделаешь, такова правда жизни, мы все и правда часто ходим туда.

26

Ю. К. Щуцкий – русский филолог-востоковед, философ, переводчик. Автор классического перевода и интерпретации «Книги Перемен».

27

Подавать самбуку с тремя кофейными зернами – традиционный итальянский способ. Он называется «con mosca» и дословно означает «с мухами».

Content

Макс Фрай
Тяжелый свет Куртейна. Зеленый. Том 1

1. Зеленый немец

Эдо

Эдгар

2. Зеленый фонарь

Тони Куртейн

Ханна-Лора

Я

3. Зеленый шум

Тони

Я

4. Зеленая обезьяна

Цвета

Зоран

5. Зеленый бархат

Эдгар

Эдо

Цвета, Симон

6. Зеленый ангел

Эна здесь

Стефан

7. Зеленая смерть

Эва

Кара

8. Зеленый Змей

Нёхиси

Цвета

Зоран

9. Зеленый попугай

Эна здесь

Ханна-Лора

10. Зеленый Дьявол

Эдо

Я

Тони Куртейн

11. Зеленая миля

Ханна-Лора

Эна здесь

Стефан

12. Зеленый мексиканец

Зоран

Люси

13. Зеленые доски

Я

Эдо

Тони

14. Зеленый крокодил

Цвета

Зоран

Эдо, Кара

15. Зеленый шершень

Тони

Стефан

Соня

16. Зеленая Вдова

Эдо

Эдгар

Цвета

17. Зеленый Монстр

Стефан

Дита

18. Зеленая фея

Эна здесь

Тони

Я

19. Зеленый Дракон

Стефан

Соня

Дита

20. Зеленый зверь

Стефан

Эдо

Цвета

21. Зеленый луч

Мы

Примечания