Хэрриет Эванс

Место для нас

Harriet Evans

A PLACE FOR US

© Сосновская Н., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Беа и Джоки – с любовью

Часть первая. Приглашение

Семья – милый осьминог, от щупальцев которого нам никогда до конца не ускользнуть. Впрочем, в глубине души мы и не хотим до конца ускользать.

Доди Смит, «Милый осьминог»

Марта

Август 2012

День, когда Марта Винтер решила разрушить свою семью, начался обыкновенно, как всякий другой день.

Проснулась она рано. Она всегда просыпалась рано, а в последнее время ей вообще не спалось. Этим летом она к пяти часам утра чаще всего бывала уже одета: слишком много было такого, о чем требовалось подумать. Не имело смысла валяться в постели.

В это конкретное утро Марта проснулась в половине пятого. Глаза открылись, пришли воспоминания, и подсознание явно усвоило грандиозность того, что она собралась совершить. Марта села, потянулась и ощутила тупую боль в костях и острую – в колене. Она надела старый шелковый розовый халат с рисунком из павлиньих перьев и тихонько прошла по спальне. При этом, как водится, наступила на скрипучую половицу и, как водится, бесшумно закрыла за собой дверь.

Дэвида не было. Марта могла по пальцам пересчитать те ночи, когда они не спали вместе, и эта ночь была из таких. Дэвид уехал в Лондон, чтобы присмотреть за подготовкой выставки, и Марта собралась осуществить свой план сегодня, пока он не вернулся и не сказал ей, что она не права.

В конце августа солнце еще всходило рано над холмами, окружавшими Винтерфолд. Пышные кроны деревьев рассеивали оранжево-розовый свет. «Скоро, – словно бы шептали листья, когда ветер шевелил их по ночам, – скоро мы высохнем и умрем; все когда-то умирает». Да, кончалось лето, и Большая Медведица по ночам появлялась на западе. В вечернем воздухе уже стояла прохлада.

Не потому ли, что скоро осень? Или потому, что скоро ее восьмидесятый день рождения? Что с такой силой подталкивало к тому, чтобы сказать правду? «Наверное, – подумала Марта, – дело в выставке». «Война Дэвида Винтера» – вот как она будет называться. Дэвид сказал, что в Лондон едет из-за выставки – встретиться с галеристами и просмотреть старые рисунки.

Но Марта знала, что это ложь. Она хорошо знала Дэвида и всегда понимала, когда он врет.

Вот из-за чего все началось. Кто-то в какой-то лондонской галерее решил, что настало время устроить такое шоу, – решил, плохо понимая, какой вред это принесет. Мол, прошлое умерло и похоронено, от него теперь не будет никакого зла. «А помните, у Дэвида Винтера были неплохие работы – виды разбомбленного Лондона?» – «Дэвид Винтер? Тот, что рисовал комикс «Уилбур»?» – «Он самый». – «Вот это да! Понятия не имел, старина. А откуда он родом?» – «Из Ист-Энда, кажется. Да он не только мультяшных собачек рисовал и прочую муру». – «Отличная мысль. Напишу ему, спрошу».

И планы были составлены, и все завертелось. Правда неизбежно должна была явить себя миру.

Каждое утро Марта заваривала себе чай в чайнике. И при этом напевала. Она любила петь. Кружку она всегда брала одну и ту же – из корнуэльского фаянса, с синими и белыми полосками. Марте нравилось обхватывать горячую кружку скрюченными пальцами. Теперь у нее было время пить чай галлонами, а чай Марта любила крепкий. «Крепкущий» – как называла его Доркас. Славное сомерсетское словечко, Марта узнала его во время войны. Ей было семь, когда их эвакуировали в Бермондси. Четверо ребятишек в одной комнате. В войну жизнь и смерть выпадали так же случайно, как, скажем, складывалась судьба мухи – прихлопнут ее или промахнутся. В один прекрасный день Марту просто-напросто впихнули в поезд, а на следующее утро она проснулась в незнакомом доме с деревьями за окном. С таким же успехом можно было оказаться на луне. Марта тогда спустилась по лестнице в слезах и увидела Доркас, сидевшую за столом.

– Чашку чая, детка? Вкусного, крепкущего, а?

Как это было давно!.. Марта выпила первую кружку чая и разложила на столе ручки и гладкую кремовую бумагу, готовясь к тому моменту, когда сможет начать писать.

Сколько уже прожито в этом чудесном доме, где каждый дюйм устроен с заботой, переделан с любовью. Сорок пять лет! Поначалу Марта думала, что им не справиться. Когда они увидели этот дом, картина возникла жуткая: половицы сгнили, викторианские деревянные панели были покрыты зеленой краской, а сад представлял собой огромную кучу компоста – правда, это был не навоз, а гора подгнившей мульчи.

– Не получится, – сказала Марта Дэвиду. – У нас не хватит денег.

– Я заработаю, Эм, – сказал он ей. – Что-нибудь придумаю. Мы должны жить здесь. Это знак.

Дети весело прыгали, держа родителей за руки. Малышка Флоренс возбужденно скакала, как обезьянка, и что-то невнятно бормотала. Билл подбегал к окнам и выглядывал наружу.

– Смотрите, смотрите! Вон там большущая дохлая крыса валяется, и ее кто-то пытался сожрать! Да смотрите же!

Даже у Дейзи глаза загорелись, когда она увидела, сколько вокруг места – а значит, Уилбуру будет где побегать.

– А деньги-то у вас есть? – спросила Дейзи обеспокоенно. Марта знала, что Дейзи слышит все.

Дэвид взял дочку на руки.

– Я заработаю денег, моя крошка. Заработаю. Разве не стоит заработать на такой дом?

Марта навсегда запомнила то, что Дейзи сказала потом. Она вынудила отца поставить ее на землю и, строптиво скрестив руки, заявила:

– Мне тут не нравится. Слишком красивенько. Пошли, Уилбур.

Марта и Дэвид с усмешкой переглянулись.

– Мы все-таки будем жить здесь, – сказала она, чувствуя прикосновение яркого солнца к макушке. У нее за спиной весело перекликались дети.

Дэвид улыбнулся.

– Даже не верится. А тебе?

– Скажем им почему?

Муж поцеловал Марту и нежно погладил ее щеку.

– Думаю, не стоит. Пусть это будет наш секрет.

Тогда денег у них не было, а теперь, разумеется, были. Дэвид придумал пса Уилбура и девочку Дейзи, которой казалось, что она понимает собачий язык. Сейчас практически в каждой семье есть книжка комиксов и кухонное полотенце с изображением Уилбура. А тогда, до Уилбура, у Винтеров мало что было, кроме друг друга. Только Марта и Дэвид знали, через что им пришлось пройти, чтобы оказаться в тот жаркий день тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года на лужайке перед этим домом и решить, что они купят Винтерфолд.

Она не забыла ничего – ничего из того, что случилось раньше этого дня и потом. Не забыла тех секретов, которыми обрастает каждая семья. Одни из этих секретов были маленькими – крошечные нескромности, неприметные шуточки. Другие были большими, слишком большими. Такими, что Марта больше не могла их терпеть.

Утреннее солнце поднялось выше деревьев. Марта прошлась по кухне, ожидая, когда заварится еще одна порция чая. Искусству терпения она научилась давным-давно. Когда у тебя есть дети, начинаешь жить медленнее, теряешь мечты о собственной карьере и постепенно совсем о них забываешь. Ей тоже хотелось стать художницей – не меньше, чем ее мужу. Но каждая беременность все крепче привязывала к дому. Ты лежишь на боку, не в силах заснуть, и ощущаешь движения ребенка; спина болит, дышится тяжело, и остается лишь ждать, когда родится дитя. А потом ты старишься и живешь еще медленнее, а дети растут и покидают тебя. Сколько угодно прижимай их к себе, но в один прекрасный день они уйдут, и это так же неизбежно, как то, что солнце встает по утрам.

«Билл пока здесь», – напомнила себе Марта. Впрочем, Билл с самого начала был особенным. Когда они перебрались в Винтерфолд, ему исполнилось восемь. Дейзи и Флоренс весь день проводили в саду или в лесу – в домике на дереве. К ним прилипали друзья, грязь и бесчисленные истории. А Билл, как правило, сидел дома, возился с конструктором, играл сам с собой в «морской бой» или читал книжки. Его милое серьезное лицо светилось надеждой, когда он приходил в кухню или в гостиную и обращался к ней со словами: «Здравствуй, мама. Ты себя хорошо чувствуешь? Тебе чем-нибудь помочь?»

И тогда Марта, которая чинила розетку или затыкала мышиную норку (дом постоянно требует заботы), улыбалась, зная, в чем дело: Билл считал минуты до их встречи, потому что хотел быть рядом с ней все время, но понимал, что нельзя. Это было по-девчачьи, и Дейзи уже дразнила Билла, а тем более мальчишки в школе. Поэтому Марта, если решала, что ничего страшного не будет, обнимала сына и давала ему какое-нибудь задание – помыть посуду или порезать овощи. И он, и она делали вид, будто Биллу вовсе не хочется находиться здесь, что он просто ей помогает… Где же теперь этот серьезный кареглазый мальчик, каждый день разбивавший ей сердце своей любовью?

Но хотя бы он остался здесь, поблизости. А дочери – нет. После Билла родилась Дейзи. В то самое мгновение, когда Марте принесли дочку, когда она взглянула в зеленые глаза Дейзи – точно такие же, как у нее, – Марта сразу все поняла. Она великолепно разгадывала сердитые, то и дело меняющиеся выражения личика дочки, а потом – ее любовь к одиночеству и маленькие хитрые замыслы. За шесть десятилетий совместной жизни Марта и Дэвид до хрипоты спорили только из-за Дейзи. Люди ее не понимали.

«Дейзи? О, у нее все прекрасно. Она редко нам пишет и звонит – очень занята, да и оттуда, где она живет, не так просто позвонить, там со связью проблема. Но иногда она присылает сообщения. Мы очень ею гордимся». Да, в этом было некоторое лукавство, однако Марта знала: Дейзи выросла хорошим человеком. А вот Флоренс… Флоренс часто казалась Марте жирафом, выросшим в семействе угрей. Марта любила ее, очень гордилась ею, восхищалась ее интеллектом, страстностью и тем, что дочь, невзирая ни на что, стала такой особенной. И все же порой Марте хотелось, чтобы она была не такой уж… Флоренс.

Билл, Дейзи, Флоренс. Марта убеждала себя, что любит своих детей одинаково, но в тайном уголке своей души она хранила нечто наподобие считалочки: Билл был ее первенцем, Дейзи – первой дочкой, а Флоренс была дочкой Дэвида. Марта напевала слова считалочки, когда пропалывала грядки в саду, или шла в деревню, или чистила зубы. Слова застряли в голове, как навязчивая песенка, и ее запись звучала порой даже по ночам.

Марта стала ловить себя на том, что боится – вдруг кто-то сможет заглянуть в ее сердце и увидит, что она натворила. Однако время секретов закончилось. Наступало другое время. Скоро, очень скоро все тайны будут раскрыты.

Но захочет ли кто-нибудь вернуться после того, как будет сказана правда? В Винтерфолде все торжества проходили по заведенному порядку, никаких отклонений, даже по мелочам. Вечеринка с выпивкой на Рождество была самым грандиозным событием на многие мили вокруг: глинтвейн варили на чугунной плите «Aga» и подавали в здоровенном, высотой в два фута глиняном горшке. Знаменитые имбирные пряники Марты в форме звезд развешивались на ленточках по веткам рождественской елки, которую ставили в гостиной у застекленных дверей. Так происходило много лет подряд, так и будет продолжаться. А угощение в Валентинов день, когда дети подавали гостям сэндвичи в форме сердечек, а гости пили слишком много тернового джина, и на обратной дороге глубокой ночью до деревни совершалось немало любовных ошибок (подросток Билл, как-то раз сошедший с автобуса поздно вечером, возвращаясь с другой вечеринки, клялся, что видел, как миссис Тэлбот, работавшая на почте, целовалась с миссис Экройд, хозяйкой «Зеленого человечка», по другую сторону павильона автобусной остановки)! Каждый год в ночь Гая Фокса[1] устраивали фейерверки, а на Пасху – невероятно популярные поиски яиц. Ну и конечно, обязательная летняя вечеринка в августе. Люди продумывали, когда уйти в отпуск, чтобы эту вечеринку не пропустить. На лужайке ставили тент, а вдоль всей подъездной дорожки развешивали бумажные фонарики.

Ничего не менялось – даже после той кошмарной летней вечеринки… когда же это было… в тысяча девятьсот семьдесят восьмом или в семьдесят девятом? В общем, тот праздник стал местной легендой. Никто не знал почему и не смог бы объяснить, как это получалось, что в гостях у Марты и Дэвида все было так особенно. Красивый дом, вкусная еда, всегда – теплая компания, всегда – весело. Марта стремилась только к одному – чтобы каждому было хорошо. Кем бы ты ни был – телевизионной актрисой из особняка на холме или почтальоном, который летом каждый день останавливался поболтать с мистером Винтером про крикет. И чтобы никогда не было «толпы». Они с Дэвидом хотели создать дом как место, не похожее на их прошлое. Чтобы у детей было такое детство, которое навсегда останется с ними. Чтобы дружно трудиться. Чтобы быть счастливыми.

В саду в траве прыгал черный дрозд и тыкал ядовито-желтым клювом в землю цвета какао. Дрозд глянул яркими, словно стеклянными, глазками на Марту, сидевшую у окна с заготовленными для письма ручками, затем вспорхнул и полетел к живой изгороди, а Марта сделала еще глоток чая и буквально секунду помедлила, наслаждаясь последними мгновениями покоя. Потому что знала: как только она начнет писать, заработает часовой механизм бомбы. Она отправит приглашения, и все соберутся на праздник, и она, Марта, наконец сможет рассказать, что она наделала. И после этого уже ничего никогда не будет как раньше.

Единственная слеза упала на обшарпанный кухонный стол. Марта выпрямилась. «Возьми себя в руки, старушка. Пора».

Кончик ручки осторожно заскользил по бумаге. Линии начали пересекаться и извиваться и в конце концов образовали… дом – длинный приземистый дом. Крыша, деревянные контрфорсы, старинная парадная дверь. А под рисунком Марта написала красивым курсивом:

Дэвид и Марта Винтер приглашают вас на праздник в честь 80-летия Марты.

Будет сделано важное объявление.

Очень просим вас приехать.

Фуршет для друзей – в пятницу, 23 ноября 2012, в 19.00. Семейный обед в 13.00, в субботу, 24 ноября. Винтерфолд, Винтер-Стоук, Сомерсет. R.S.V.P.[2]

Дэвид

Это было ошибкой. Ему не стоило возвращаться.

Дэвид Винтер сидел в одиночестве в уголке паба и всеми силами старался не подавать вида, насколько ему здесь не по себе. Вернуться туда, где ты жил раньше, – это одно, но устроить здесь встречу… Зря он это предложил. С другой стороны, он просто не знал, куда еще пойти. На месте «Lyons Corner House»[3] теперь разместился банк, другие старые заведения в окрестностях либо исчезли, либо настолько обуржуазились, что и на пабы-то перестали походить.

Дэвид размял ноющие пальцы и вновь посмотрел на часы, часто моргая. Бывали дни, когда он чувствовал себя лучше. А случались такие дни, когда черная туча норовила поглотить его целиком. Она казалась мягкой, как подушка, и манила уплыть вместе с ней. Он ужасно устал. Все время чувствовал себя усталым. Был готов лечь и умереть. Но не мог. Пока не мог.

Семьдесят лет назад, когда он был мальчишкой, самым крутым пабом в округе было заведение под названием «Spanish Prisoners»[4]. Ходили слухи, будто некогда тут выпивал Потрошитель, а за барной стойкой вроде бы закопана убитая барменша. Избитые фразы здесь не были смешными, они были правдивыми. В «Spanish Prisoners» можно было встретить Биллов Сайксов всех мастей, да и Нэнси[5] тут попадались – женщины наподобие матери Дэвида. Не существовало ничего такого, чего Дэвид не знал бы об этих темных уголках, запуганных женщинах, о страхе, который настолько въедался в тебя – до самых костей, что дай бог избавиться от него к концу жизни, освободиться от тени этого ужаса.

Паб «Spanish Prisoners» пропах табаком, мочой и потом, плесенью, помоями и крепким портером. Туда приходили мужики, помнившие, как по Ислингтон-Хай-стрит гнали овец на Смитфилдский рынок. Еще они помнили, как умерла старая королева, сыновья которой погибли на англо-бурской войне. Дейви Дулан собирал мелочь, которую кидали матери, когда она играла на пианино, а потом ждал, чтобы помочь ей довести до дома мужа. Если тот решал идти домой… Снаружи паб выглядел обыкновенным георгианским домом: лондонский кирпич, большие окна. Поразительно – как только он мог внутри быть таким мрачным логовом. Чтобы туда войти, надо было либо ничего не бояться, либо помирать от жажды.

Теперь, в две тысячи двенадцатом, паб стал неузнаваем. Сверкающий храм кофе и микропивоварни. Дэвид жалел, что у него болят руки, не то он обязательно вытащил бы блокнот и принялся делать наброски. Сияло полированное дерево, сверкало стекло. Меню пива было длиннее руки Дэвида от локтя до кончиков пальцев. Он не мог решить, с чего начать, и в итоге остановился на апельсиновом соке. Бармен был с бородкой и в черепаховых очках. Когда он, закончив смену, проходил к выходу, Дэвид заметил опытным глазом мультипликатора, что бармен в шортах, носках, мокасинах и с холщовой сумкой с принтом. А раньше он принес Дэвиду маленький стакан свежевыжатого сока из валенсийских апельсинов и вежливо произнес:

– Четыре фунта, пожалуйста.

Четыре фунта за стакан апельсинового сока? Дэвид подумал о том, как рассмеялась бы Марта, если бы увидела, что он – впервые в жизни! – возмутился ценой. Но Марты рядом не было, и Дэвид не мог об этом ей рассказать. Ему приходилось врать насчет этой поездки в Лондон. А врать жене было противно.

Строго говоря, ложью было не все: действительно предстояла выставка его ранних ист-эндских работ. Когда ему позвонили, он ведь согласился, правда? Через две недели после звонка из галереи с идеей выставки Дэвид наконец вытащил рисунки, десятки лет пролежавшие внутри папок. Эти папки хранились в шкафу, который стоял в кабинете Дэвида. Он дождался момента, когда Марта вышла из дома, и, стиснув зубы, вытащил папки из шкафа. Поначалу все было не так плохо, а потом вдруг стало невыносимо – невыносимо снова смотреть на эти работы, снова взваливать на себя тяжесть этой ноши. Дэвид опустил голову, прижался лбом к столу и заплакал как ребенок. И никак не мог успокоиться, даже пришлось сказать Марте, что у него опять разболелась голова и что ему надо лечь. Вот тогда он и осознал, что это значит. Это значит, что он должен позвонить ей и умолять о встрече.

– Дейви?

Кто-то прикоснулся к его плечу, и Дэвид вздрогнул от неожиданности.

– Не надо, не вставай.

– Да что ты… – Он с трудом поднялся, часто дыша. Каждый вдох давался с трудом. – Конечно, я встану. Кэсси, дорогая.

Он положил руку на ее плечо.

Они смотрели друг на друга. Глаза в глаза – после сорока четырех лет разлуки.

Она была одного роста с ним – для женщины многовато, но ему это всегда в ней нравилось. Глаза холодные, ясные, серые; казалось, они видят тебя насквозь и смеются над тобой. Гладкие пепельно-русые волосы собраны в аккуратный пучок. Обручального кольца на руке не было. Она выглядела… стильно.

– Ты все такая же высокая, – сказал Дэвид. – Высокая, стройная и красивая. Я бы тебя сразу узнал.

Она, не сводя глаз с Дэвида, стала вертеть в руках пояс своего пальто.

– Про тебя я так не скажу, Дейви. Ты выглядишь… хорошо. Я бы тебя не узнала.

Дэвид едва заметно улыбнулся.

– Позволь, я закажу тебе что-нибудь выпить.

– Нет, Дейви. Я сама. Сиди.

Она вернулась с ромом и колой.

– Пять фунтов восемьдесят! Пять фунтов восемьдесят, Дейви, просто грабеж!

Ее грустная улыбка позволила Дэвиду расслабиться. Он указал на свой апельсиновый сок.

– Четыре фунта.

– Мир сошел с ума.

– Да уж.

Потянулась неловкая пауза. Кэсси сделала глоток рома. Дэвид кашлянул.

– Ну… как у тебя дела?

– Спасибо, все в порядке.

– Где ты живешь?

– У меня квартира недалеко от Эссекс-Роуд. Вернулась сюда, как видишь.

– Я рад, – произнес Дэвид.

– Теперь тут все не так. Никого из прежних знакомцев нет. Вокруг одни банкиры да адвокаты. Или молодежь. Я никого не знаю. – Ее глаза под густой челкой наполнились слезами. – Далеко до Мюриел-стрит, где ты живешь, да?

Он кивнул. Теперь ему здесь было не место. Он надеялся, что потом удастся прогуляться, но эти улицы для него по-прежнему были наполнены страхом. Дэвиду вдруг нестерпимо захотелось оказаться дома, в залитом солнцем кабинете, и чтобы было слышно, как в кухне поет Марта… Дэвид часто заморгал. Дейзи уехала, да? Флоренс тоже… А Кэт с нами? Нет, уехала и Кэт. Все уехали.

– У тебя есть еще дети? Прости, я ведь ничего о тебе не знаю. – Дэвид смущенно рассмеялся.

– Ты помнишь: я не хотела, чтобы мы с тобой общались, – сказала Кэсси. – Послушай, у нас обоих своя жизнь. Нет, у меня нет детей, Дейви. У нас с Терри не было детей. – Она посмотрела на него заплаканными глазами. – Ты понимаешь, о чем я.

Дэвид положил руку поверх руки Кэсси.

– Но вот объясни: зачем ты захотел меня увидеть? После стольких лет.

Дэвид поерзал на стуле.

– Я умираю, – сказал он и улыбнулся, стараясь не обращать внимания на боль, которая никогда его не покидала.

Серые глаза Кэсси широко раскрылись.

– Дейви… Рак?

Ему всегда нравилось, как протяжно она произносит гласные. «Раак». Типично лондонское произношение. Сам он от него избавился намеренно. Очень старался как можно скорее научиться говорить иначе.

– Нет. Сердце. – Дэвид сжал пальцы в кулак и разжал – как ему показывал доктор. – Умирает сердечная мышца. Больше не хочет работать. В один прекрасный день я просто… пфффф. И все.

И тут у нее закапали слезы. Маленькие черные кружочки появились на свежеотполированной крышке стола.

– Ох, Дейви.

Он ничего не сказал Марте. Знал обо всем только его сын, Билл. И когда Кэсси обняла его, подставив ему под голову свое плечо, сотрясаемое беззвучными рыданиями, Дэвид вдруг осознал, что она – единственное, что связывает его с тем, откуда он родом. Многие годы он старался забыть ту жизнь и стремиться к другой, золотой жизни, которую он пообещал себе и которой заслуживала Марта – и все только ради того, чтобы теперь так страстно, так одержимо вновь разыскивать свое прошлое.

«Понимаете, некоторые работы… – болезненно морщась, проговорил сегодня утром Джереми, директор галереи на Дувр-стрит. – Я не уверен, что их стоит выставлять. Какая будет реакция… Надо же учитывать чувствительность зрителей. Вот эта работа, например».

Он подвинул к Дэвиду картину, выполненную акварелью, гелевой ручкой и тушью.

На любую из своих работ Дэвид смотрел, прижав руки к бокам, – так легче вспоминалось, что перед ним, почему он это зарисовал и как тогда все было. На самом деле этот рисунок он помнил хорошо. Разбомбленный квартал в Лаймхаусе[6]. Он ходил туда утром после бессонной ночи. Ракеты «Фау-2» начали падать на Лондон уже в конце войны, и они были намного страшнее бомб времен «Блица»[7]. Ракета летела почти бесшумно. Ты ее слышал, только если ракета не летела прямо на тебя. А если она летела на тебя, то ты ее слышал, когда было уже слишком поздно.

С того дня, когда на их улицу упала бомба, Дэвид спал мало и плохо. Ему снилось, будто он вытаскивает из-под обломков мать и сестру и они вместе бегут куда-то в безопасное место. Нет, не в убежище, а далеко-далеко, за город, где есть деревья, а мертвых людей нет. И еще нет отца – огромного и черного, от которого пахнет пивным перегаром и чем-то другим, чем пахнут мужчины.

В то утро Дэвид проснулся рано. Он шел и шел – как любил. Он мог часами ходить по городу. В конце концов, никому до него дела не было. Он прошел вдоль канала до Лаймхауса, мимо разбомбленных складов и брошенных кораблей. На скамейке спала девушка; по ее щекам была размазана помада, тускло-зеленая твидовая юбка скомкалась вокруг ног. Дэвид подумал: наверное, это одна из «таких» девушек, и остановился было, чтобы нарисовать ее, однако появился полисмен на велосипеде и прогнал его. Он шел и шел дальше, потому что Джон, мальчишка с их улицы, сказал ему, что там, дальше, очень страшно.

Наброски, сделанные тем утром в районе Виктория-Корт, со временем превратились в ту самую картину, на которую ему указали сегодня утром, почти семьдесят лет спустя, в тихой белой галерее в Мэйфейр. Но даже спустя столько лет он все еще помнил, как все было тогда. Рыдающие женщины с растрепанными, выбившимися из-под платков волосами. Обезумевшие мужчины, разбиравшие завалы. И, как ни странно, тишина. Вблизи от проезжей части уцелела одна стена дома; Дэвид присел на корточки и стал ее рисовать.

Утренний ветерок шевелил обрывки желтых обоев с рисунком в виде ленточек. Половинка разбитой чашки, пакет риса, оловянная тарелка с пятнами облезлой голубой краски. А еще рука ребенка, видимо – грудного. Ткань хлопчатобумажной рубашечки разлохматилась там, где ручку оторвало от тела силой взрыва. Крошечные согнутые розовые пальчики.

«Безусловно, эту работу надо оставить», – сказал он.

Джереми растерялся.

«Дэвид, на мой взгляд, работа прекрасна. Но она слишком мрачная».

«Война вообще штука мрачная, – произнес Дэвид, едва не лишившись чувств от боли. – Если вам нужны щекастые оборванцы, роющиеся в обломках домов, готовьте другую выставку».

Склонив голову, он вспоминал и вспоминал те дни. Разговор прекратился.

А теперь, обнимая Кэсси, он понял, что уже не знает ее и что обязан сделать то, ради чего сюда пришел. Дэвид откинулся на спинку стула и погладил руку Кэсси.

– Не плачь, дорогая. Позволь мне объяснить, почему я хотел с тобой встретиться.

Кэсси утерла нос платочком.

– Хорошо. Только не расстраивай меня. Паршивец ты, до слез довел – через столько лет. Ты ведь меня бросил, Дэвид.

– Не начинай. Разве я тебе не помогал?

– Ты мне жизнь спас, – сказала Кэсси. – А потом – моей малышке. Я всегда помню об этом. Дейви… – Она горько вздохнула. – Жаль, что все не вышло по-другому, да?

– Не знаю, – проговорил Дэвид. – Может быть. А может быть, если бы все вышло иначе, я не попал бы в Винтерфолд. Я не встретился бы с Мартой. У меня не было бы детей.

– Послушай, назови мне их имена. Как их зовут? Старший Билл, это я помню. Где он?

– О, Билл никогда не уезжал далеко. Живет в деревне. Врач-терапевт. Столп общества, можно сказать. Женат на очаровательной девушке, Карен, она намного моложе его. Это второй брак у Билла, у него есть взрослая дочь, зовут Люси. Потом – Дейзи. Она… Мы теперь с ней редко видимся. Она в Индии. Занимается благотворительностью. Очень предана своему делу. Собирает средства для школ в Керале[8].

– Ничего себе! Часто приезжает домой?

– Все очень печально. Совсем не приезжает.

– Совсем?

– Уже много лет. У нее тоже есть дочка. Кэт. Живет в Париже. Мы вырастили ее… после того, как Дейзи… уехала.

Эта новость явно удивила Кэсси.

– Она бросила собственного ребенка?

– Да. Дейзи не поддается объяснению. Она… это непросто понять. Мы ею очень гордимся.

Привычная ложь давалась легко. На самом деле, теперь Дэвид много думал о Дейзи. Гадал, что с ней было не так, не виноват ли в этом он. Может быть, наследственность…

– А другая дочка, Дейви… как ее зовут?

– Флоренс – сущее дитя. Хотя очень высокая.

Кэсси встретилась с Дэвидом взглядом.

– Как отец.

– Как отец, да, и мы с ней очень близки. Она… – Дэвид немного помедлил. – Вся в науке. Она профессор, Кэсси. Искусствовед. Живет во Флоренции.

– Живет во Флоренции, и ее зовут Флоренс.

Дэвид улыбнулся.

– Да, верно.

Подошла ленивого вида официантка и поинтересовалась, будут ли они заказывать еду. Ее вопрос словно разрушил некие чары. Дэвид посмотрел на часы и отказался. Кэсси убрала бумажник в сумочку. Затем поцокала языком и спросила:

– Так чего же ты хочешь?

Дэвид вдохнул поглубже, не обращая внимания на трепещущую боль в груди.

– Я хочу, чтобы ты приехала в Винтерфолд. Чтобы ты со всеми познакомилась. Пока я не умер.

Кэсси рассмеялась. Ее смех изумил Дэвида – он был громким, утробным, немного истеричным. Кэсси смеялась и смеялась, пока не начали оборачиваться другие посетители паба, которым стало любопытно, что так рассмешило двух стариков за столиком в углу.

Отсмеявшись, Кэсси сглотнула сдавивший горло ком и допила остатки рома с колой.

– Нет, – сказала она. – Ни за что. У тебя своя замечательная жизнь, а у меня своя. Мы давно договорились. Хотела бы я, чтобы было по-другому, но нет.

– Нужно все открыть, исправить! Я хочу, чтобы это случилось прежде, чем… Я не знаю, долго ли протяну. Может, несколько месяцев, а может, несколько лет. Но…

Кэсси сжала запястье Дэвида. Ее глаза ярко сияли.

– Дейви, ты всегда говорил, что я умней тебя. Помнишь? Так вот послушай. Оставь прошлое в покое. Забудь, что повидался со мной, хорошо?

– Но разве для тебя ничего не значит семья, совсем ничего?

Дэвид попытался удержать руку Кэсси, однако она высвободила ее и встала.

– Да, мой дорогой, кое-что значит. Семья для меня означает боль и страдания, и с этим очень крепко связан ты. Живи, сколько тебе отпущено судьбой, и радуйся. – Кэсси поправила большой яркий шарф, не глядя на Дэвида. Голос у нее дрожал, но она решительно произнесла: – Да будет так, Дейви. Благослови тебя бог.

Карен

Карен Винтер сидела за маникюрным столиком, а девушка-маникюрша держала ее пальцы и удаляла кутикулу. За окном со свинцово-серого неба непрерывно лил дождь, и из-за этого золотистый батский камень[9], из которого были выстроены дома, казался скучным, грязным песчаником. Пешеходы торопливо проходили мимо маникюрного салона, их фигуры за запотевшим стеклом расплывались в тусклые пятна. Карен рассеянно смотрела на экран настенного телевизора, настроенного на музыкальный канал.

Приглашение принесли сегодня утром, когда она выходила из дома. Что все это означало? Черт побери, что задумала Марта? Верна ли ее догадка?.. Вообще-то Карен сначала действовала, а уж потом размышляла. Когда у них гостила ее падчерица Люси, она доводила Карен до бешенства. Люси валялась в постели чуть ли не до обеда, драматично вздыхала, говоря по телефону, с бешеной скоростью набирала тексты эсэмэс, а свои мудрые мысли записывала в книжечку, которую именовала дневником. На взгляд Карен, все это выглядело ужасно претенциозно. Потом Люси являлась в кухню в середине дня и сообщала, что совсем не выспалась, потому что «много думала». Карен, которая была всего на десять лет старше Люси, хотелось прошипеть: «А ты не могла «много думать» и при этом разгрузить посудомоечную машину?»

Большая поклонница мотивационных книг по психологической самопомощи, Карен знала, что главным принципом эффективной жизни, как о том написано в книге «7 навыков высокоэффективных людей», является поведенческая этика. Люси недоставало поведенческой этики. А у Карен она была, и поэтому… Ладно, замнем для ясности, как говорится.

Карен вздохнула. Корейли посмотрела на нее.

– Все хорошо, мисс?

– Да.

В маникюрном салоне было тепло, уютно, многолюдно. До Карен доносились обрывки непринужденной болтовни женщин. В «Marks & Spencer» – распродажа одежды, чей-то ребенок отказывается есть спагетти, кто-то отправляется на Минорку[10] по системе «все включено».

– Я вчера плоховато спала, – добавила Карен неведомо почему.

– Ох. Нехорошо. А почему?

Корейли помассировала руки Карен, нанесла крем и старательно втерла его в кожу.

Карен мучительно хотелось почесать щеки – она так делала с детства, попадая в неловкую ситуацию.

– Так, по семейным обстоятельствам.

– О, семья… – Корейли кашлянула.

Карен улыбнулась.

– Моя свекровь устраивает вечеринку. А мне не очень туда хочется. Понимаешь?

– Конечно, понимаю. – Корейли сделала большие глаза. – А где они живут?

– К югу отсюда. Их поместье называется… Винтерфолд.

Карен посмотрела на Корейли, ожидая, что та узнает название и как-то отреагирует. Реакции не последовало.

Впрочем, с какой стати этой девушке знать про Винтерфолд? Да, люди произносили «Винтерфолд» негромко и торжественно – так произносят слова типа «королева» или «Национальный фонд». Винтеры были знамениты, они знали всех на много миль вокруг, их приемы считались легендарными, и все благодаря Марте. У нее в шкафу лежало множество шерстяных одеял для летних пикников. Она готовила терновый джин, мариновала зеленые помидоры, шила флажки для дней рождения, помнила обо всех годовщинах и приносила родителям новорожденных детей круглую лазанью. При этом она не задерживалась, не квохтала над младенцем – просто отдавала лазанью и уходила. Марта не стремилась стать лучшей подругой; она просто делала так, чтобы ты чувствовал себя как дома. Она умела слушать.

Единственная попытка Карен сотворить что-то подобное – фуршет в канун Нового года дома у них с Биллом – с треском провалилась. Сьюзен Тэлбот, которая заведовала в деревне магазином и почтой под одной крышей и с которой, следовательно, нужно было обращаться мило и ласково, а не то Винтер-Стоук скатился бы в средневековье, слишком низко наклонилась к шведской рождественской горке со свечами, которую Карен смастерила по инструкции, взятой из журнала… Словом, у Сьюзен загорелись волосы. И все было безнадежно испорчено. Их дом оказался слишком мал для тридцати гостей, а запах жженых волос не желал уходить даже после того, как были открыты нараспашку все окна и двери.

«Так похоже на нас с Биллом!» – подумала Карен. Они не умели хорошо «развлекать». По крайней мере дочка Билла привносила в дом немного жизни, хотя была неаккуратна, горласта и прыгуча, как Тигра[11]. Глядя на Люси, Билл улыбался. Когда она гостила у Билла и Карен, к ним начинали заглядывать гости. Девочка потрясающе соединила в себе качества бабушки и дедушки. Как Дэвид, она излучала тепло. Как Марта, она могла сотворить нечто из печеной картошки и упаковки ветчины и превратить это в восхитительный зимний ужин, и потом рекой текло вино, а от шума и смеха дом расцветал, словно пустыня после дождя… Карен купила Сьюзен купоны в салон красоты «Tony & Guy», чтобы извиниться за новогодний конфуз, но Сьюзен жутко обиделась. Если бы в происшествии со Сьюзен была виновата Люси, она бы сделала так, что через несколько секунд все бы уже весело хохотали и выпивали, а Сьюзен Тэлбот ушла бы домой обласканная вниманием и благодарная за бесплатную стрижку.

Потом, когда они легли спать, Карен сердито сказала Биллу: «Не сомневаюсь: у твоих родителей на вечеринке такого ужаса не случилось бы ни за что».

Билл рассмеялся.

«Еще до тебя у нас случилась «Катастрофа летнего праздника».

«Что?»

«О, много лет назад. Наш пес, Хэдли… – Билл улыбнулся, помолчал и добавил: – На самом деле все было ужасно. Но гости остались до трех часов ночи, невзирая на дождь. И даже конгу[12] отплясывали, если мне память не изменяет».

Хотя ей до смерти хотелось узнать, что именно стряслось на том празднике, Карен отвернулась от мужа и сделала вид, будто засыпает. У них была вечеринка, случилось что-то кошмарное, и тем не менее это тоже стало поводом для веселья… Винтеры во всей красе!

Может, тогда их брак и дал трещину… Впрочем, этого, конечно, никто не замечал. Карен ненавидела себя за то, что недолюбливает свекра и свекровь, однако ничего не могла с собой поделать. В конце концов, Винтерфолд – всего лишь усадьба, а не храм. И Винтеры всего лишь семейство.

– Моей свекрови исполняется восемьдесят лет. У нее красивый дом, – сказала Карен маникюрше. – Не так далеко отсюда. И вот… они устраивают семейный праздник.

– Это же хорошо, – спокойно отозвалась Корейли. – Почему вы не хотите к ним ехать?

У Карен на скулах заходили желваки.

– Потому что… мы очень разные. Мне там не по себе.

Карен даже фамилии Корейли не знала, не знала, где она живет, но эти слова было проще сказать ей, чем мужу. Она уже четыре года была замужем за Биллом и знала каждую родинку и веснушку на его стройном теле. Знала, какую он любит яичницу и что он имеет в виду, когда на пятнадцать разных ладов произносит «гм-м-м», а вот как сказать ему об этом – не знала. «Мне там не по себе».

– Не по себе?

Ловкие пальцы Корейли сжали мелкие косточки в кисти руки Карен. Она вздрогнула.

– Будто бы… мне там не место. Ладно, пустяки.

– Вы чувствуете себя глупой с ними рядом. Понимаю. – Корейли взяла со стойки рядом со столиком флакончик с бесцветным лаком для ногтей и встряхнула его.

Карен изумленно уставилась на флакончик.

– Что-то в этом духе.

Карен представила себе, какое было бы лицо у Марты, услышь она ее слова. А знала ли Марта о том, как себя чувствовала Карен? А Билл знал? Или его безумная сестрица, чокнутая Флоренс? Флоренс практически не замечала Карен, словно ее не существовало. Карен еле слышно рассмеялась. Она вспомнила, как они познакомились с Биллом и он сказал ей, что у него есть сестра, изучающая искусствоведение.

«Она весь день просто смотрит на картины? Правда? Такая у нее работа?»

«Да, боюсь, что так», – ответил Билл таким тоном, словно Карен сказала что-то смешное, и она покраснела. Спокойный мужчина, который был – на сколько же? – лет на десять старше ее, до странности красивый и вежливый. Карен хотелось разговаривать с ним только ради того, чтобы слышать его мягкий голос и видеть, как светятся глаза, когда он смотрит на нее. А она при первой же встрече выставила себя дурой.

Забавно было вспоминать об их первой встрече. Тогда Карен подумала: «Он мог бы стать отцом моих детей». Она в одно мгновение со всей полнотой ощутила, что нашла надежного, спокойного, веселого и доброго человека. Только с возрастом Карен ошиблась – Билл оказался старше ее на семнадцать лет, он почти что в отцы ей годился. Он был двадцать лет женат, у него была дочь-подросток. Довольно серьезная ошибка. «И вот теперь мне приходится за это платить, – подумала она. – Я плачу за то, что мне среди них не место».

Карен услышала жужжание мобильного телефона – пришло текстовое сообщение. Она опустила глаза, посмотрела на сумочку. Ее руки были в плену.

– А можно мне покрыть ногти лаком другого цвета? Не хочу бесцветный.

– Отлично. Какой цвет вы хотите?

Корейли указала на стойку у нее за спиной, где многоцветными рядами выстроились бутылочки с лаком, похожие на конфеты. Карен кивнула.

– «Пятая авеню», пожалуйста. Третий с конца.

Корейли обернулась и взяла с полки третью бутылочку с краю. Повернула к себе донышком.

– Точно, «Пятая авеню». А вы как догадались?

– Просто знаю, – пожала плечами Карен.

– Яркий, сексуально-красный цвет. – Корейли притянула к себе тонкую загорелую руку Карен и отвинтила колпачок флакончика с лаком. – Куда-то собираетесь вечером?

– Нет, – ответила Карен. – Останемся дома.

– Ага! – улыбнулась Корейли. – Хотите хорошо выглядеть, да? Вечерок с муженьком.

– Что-то вроде того. – Карен вымученно улыбнулась.

Флоренс

– О господи, – пробормотала Флоренс Винтер, торопливо шагая по улице и на ходу засовывая приглашение во вместительную, но туго набитую соломенную сумку. – Что же это значит?

Она расстроилась. Приглашение упало на холодные плитки пола в прихожей, когда она пила кофе. Много лет назад ее брат Билл шутил: мол, она потому поехала учиться в Италию, чтобы там пить кофе, сколько душе угодно. Вскоре он шутить на эту тему прекратил – ведь Флоренс жила в Италии уже двадцать лет. К тому ж теперь во Флоренции повсюду встречались либо пабы наподобие ирландских – итальянцы на них просто помешались, либо безликие пиццерии, обслуживающие непрерывно вращающуюся карусель японских, американских, французских и немецких туристов. Где выпить приличный кофе?

Флоренс уже не так комплексовала из-за того, что самыми ужасными туристами зачастую оказывались англичане. Они были то жирными и раздраженными из-за того, что им приходится находиться в этой битком набитой культурой, но почти лишенной развлечений дыре, то, наоборот, отчаянно пытались выставить себя итальянцами. При этом они размахивали руками, тараторили что-то типа «grazie mille,», «il conto» и «por favore»[13], будто вот это и превращало их в итальянцев и будто каждый официант не говорил по-английски, потому что теперь без этого никак было не обойтись. Флоренс было то стыдно за свою родину, то печально за мир, в котором она обитала. Благородный цветок Возрождения, прекрасная Флоренция превращалась в город-призрак, в историко-тематический парк, наполненный стаями посетителей, которых подгоняли вперед розовые зонтики и микрофоны. И все же она любила Флоренцию всем сердцем.

Много лет назад, совсем маленькая, она спросила отца, почему ее назвали Флоренс.

«Потому что мы ездили во Флоренцию в свадебное путешествие и были там счастливы, – серьезно ответил ей Дэвид. – Я упросил твою маму пообещать, что, если у нас родится девочка, мы назовем ее Флоренс, чтобы она каждый день напоминала нам о том, как сильно мы были влюблены друг в друга».

«А почему же вы Дейзи так не назвали? Она же первой родилась?»

Отец рассмеялся.

«Ей это имя не годится. А тебе в самый раз».

И он поцеловал ее макушку.

В детстве лучшим подарком на день рождения Флоренс была поездка в Лондон с любимым отцом. В Лондоне они всегда проводили время одинаково. Сперва – Национальная галерея, где они любовались картинами эпохи Возрождения, а особенно «Благовещением» Фра Филиппо Липпи. Флоренс нравилась история о целомудренном монахе, который бежал из монастыря с золотоволосой монахиней. Она обожала спокойное и сосредоточенное лицо отца, когда тот смотрел на прекрасного кудрявого ангела, на изящный изгиб склоненной головы Марии, узнающей о своем предназначении.

«Самое прекрасное произведение искусства в мире», – говорил ее отец всякий раз, и всякий раз было видно, что эта картина его по-настоящему трогает.

Затем они пять минут шли пешком до Джермин-стрит и обедали в одном и том же старомодном ресторане «Brights», где официанты были ужасно чопорные, а столы прятались под белоснежно-белыми льняными скатертями. Флоренс здесь чувствовала себя очень взрослой. Она пила имбирное пиво из огромного хрустального бокала, ела стейк размером с ее голову и вела подобающие беседы с отцом. В кои-то веки – никаких разговоров об Уилбуре; все окружающие обязательно интересовались этой дурацкой собакой. А когда Флоренс была рядом с отцом, люди непременно желали узнать, не Дейзи ли она. Флоренс ужасно злилась. Дейзи это тоже пришлось бы не по вкусу, но злилась бы она не так сильно.

Во время этих обедов Флоренс могла спрашивать отца о чем угодно, поэтому он не говорил о такой скукотище, как капризы Дейзи, о девчонках в школе и спорте. А говорили они о том, что случалось увидеть отцу во время его путешествий, потому что он, когда был моложе, где только не побывал.

«Пока ты не женился на Ма и не родились все мы».

«Ма тоже ездила со мной. Мы оба были художниками и хотели увидеть мир. А потом родились все вы, мы переехали в Винтерфолд, и нам уже не очень-то хотелось куда-то ездить».

На самом деле Флоренс не понимала, зачем они перебрались в Винтерфолд, когда могли бы жить в Лондоне. Ее тянуло в Лондон, но стоило ей спросить отца, родившегося и выросшего в Лондоне, о его жизни здесь, как он неизменно отвечал: «Лондон мне никогда особо не нравился».

Напрямую о своем детстве он не рассказывал, не говорил ничего типа: «У твоей бабушки были голубые глаза» или «Мы жили на такой-то улице». Лишь туманно упоминал о событиях из своей жизни. Флоренс восхищалась отцом, и ей хотелось узнать о нем как можно больше. Она слышала рассказы отца о мистере Уилсоне, учителе рисования в школе, который разрешал Дэвиду оставаться после уроков и брать домой цветную бумагу и пастель. Рассказы о мальчишке, жившем на соседней улице, – он родился без носа. Отец утверждал, что это чистая правда. А еще – о том, как однажды отец сел на поезд до Бата, а потом несколько часов шел пешком, пока не увидел Винтерфолд и не дал себе слово, что когда-нибудь сюда вернется. В ту пору отец любил ходить пешком. Во время войны он ходил пешком в центр, на концерты в Национальную галерею. Все картины вывезли в пещеру в Уэльсе, зато в то время там играли на рояле. Как-то раз прозвучала сирена воздушной тревоги, и Дэвиду пришлось вместе с остальными несколько часов прятаться в подвале. Там были служащие из ближайших кварталов, молодые влюбленные, встречавшиеся во время ланча, старики-аристократы. Очень напуганные, они пели песни, а один старик-аристократ угостил Дэвида шоколадным батончиком.

Много лет спустя Флоренс побывала в Национальной галерее – она читала лекцию студентам перед картиной Учелло «Битва при Сан-Романо». Мысли у нее начали блуждать, и она вдруг осознала, что во время «Блица» ее отец был совсем маленьким, не старше девяти-десяти лет. Страшно было представить, что он в таком возрасте один ходил по улицам в разгар войны. Когда она потом заговорила с ним об этом, отец улыбнулся.

«Для своего возраста я был взрослым. А твое детство было безопасным, Фло».

«Чему я очень рада», – сказала она тогда. На самом деле, радовалась она, когда ей удавалось остаться наедине с книжкой, а еще лучше – сразу с несколькими книжками, и чтобы ей не мешали собаки, родители, и чтобы Дейзи не приставала.

А отец сказал: «Ну, так это же хорошо, верно?»

Флоренс часто гадала, не было ли ее детство чересчур безопасным. Сейчас, почти в пятьдесят, ей казалось, что надо бы покрепче встать на ноги, ухватиться за жизнь, а та все вернее ускользала от нее, как уходящий поезд. Маленькая девочка, которая была слишком высокого роста для отвергнутых ухажеров старшей сестры и которой хотелось только читать и смотреть на картины, стала профессором, сотрудником Британского колледжа истории искусств во Флоренции, автором двух монографий и соавтором еще нескольких книг, профессором лондонского Института искусств, иногда участвовала в радиопередачах, а в прошлом году ее пригласили в телешоу Мелвина Брэгга «В наше время». Впрочем, большую часть из того, что она там сказала, вырезали. Когда Флоренс нервничала, она начинала путаться в словах, и зачастую было невозможно уловить ее изначальную точку зрения. Когда она писала в одиночестве своей квартиры или просто размышляла, для нее все было совершенно ясно. Терялась она тогда, когда требовалось говорить вслух и общаться с людьми. Ей было трудно совладать с реальностью.

Когда Флоренс в последний раз побывала в Англии, в июле, ее пригласили на ужин в дом коллеги по Институту Курто, Джима Бакстона. В годы учебы в Оксфорде Джим был ее бойфрендом и остался добрым, хорошим другом. Он был женат на Амне, профессоре-исламисте из Университетского колледжа в Лондоне. Амна большую часть года проводила в жутко далеких местах типа Ташкента и говорила на шести разных языках. Флоренс, честно говоря, ее побаивалась. Они жили в Ислингтоне, недалеко от центра города, но из-за целого ряда несчастий, включающих разбитые очки и оторвавшуюся подметку, Флоренс приехала поздно и была смущена и растерянна. Когда Джим представил ее остальным гостям, одна из них, известный редактор из издательства «Penguin» по имени Сюзанна, привстала, пожала руку Флоренс и сказала: «О, знаменитая профессор Винтер! Мы слышали вас по радио, вы говорили о Мазаччо. В целом я с вами согласна, но что касается вашей трактовки «Изгнания Адама и Евы» – оно уж слишком упрощенное, если не сказать больше… О!»

Сюзанна изумленно воскликнула, поскольку Флоренс, державшая в руках холщовую сумку для книг, служившую ей дамской сумочкой, неведомо зачем низко наклонилась. При этом из карманов на пол высыпалась мелочь, Флоренс попятилась, полуоторванная подошва подвернулась, и она едва не упала. Флоренс ушла в туалет на нижнем этаже и просидела там пять минут, понимая, что следовало бы извиниться за опоздание. Сказать про разбитые очки, и как из-за этого она села не на тот автобус, и что из-за оторванной подошвы она шла медленно… Вот только не удавалось придумать, как же все-таки поизящнее извиниться, чтобы неловкий момент был забыт.

Когда Флоренс вышла из туалета, все уже перешли в столовую. Она села за стол, и другие гости на нее особо внимания не обращали. А она бы почти что предпочла, чтобы эта редакторша Сюзанна и в самом деле сочла ее чокнутой. Пусть бы вообще все сочли ее чокнутой. Тогда не обязательно заморачиваться, хитро выпутываясь из ситуаций, связанных с общением с людьми.

На следующий день Флоренс зашла в кабинет Джима.

«Извини меня за вчерашнее, Джим. Прости, что я надолго застряла в туалете. Я была слегка не в себе. И мой ботинок тоже. Хо-хо».

А Джим с улыбкой ответил: «Не переживай. Сюзанна жуткая. Испортила весь вечер, можно сказать».

Этот вопрос преследовал ее неотступно. Какой же детали не хватало в головоломке? Она точно знала, что эта деталь существует, но никак не могла ее разглядеть. Неужели она зря потратила последние двадцать лет, глядя на одни и те же картины, разрабатывая одни и те же мысли, при этом не придя ни к каким ценным выводам? Она просто тасовала свои мнения, раскидывала их по журналам, книгам и группам студентов. Разве не за то же самое платят банкирам, перекладывающим деньги из одной пачки в другую? Флоренс любила Флоренцию, но не по одной ли единственной причине она жила здесь – ради мужчины, которому было абсолютно все равно, существует она на светеили нет?

«Нет, – говорила она себе в те мгновения, когда была повеселее, – ему не все равно. Не все равно».

Флоренс торопливо прошагала по мосту Понте Санта-Тринита, почти не глядя на туристов, что толпились на мосту Понте-Веккьо между крошечных магазинчиков. Флоренс удавалось блокировать современный мир, отключаться от него – пожалуй, даже слишком успешно. Если бы на мосту появился Лоренцо Великолепный верхом на коне и спросил у Флоренс на восхитительном итальянском эпохи Возрождения, не согласна ли она сопроводить его в палаццо, чтобы там полакомиться жареным диким вепрем, она бы не удивилась.

Она так увлеклась, представляя себе, как оделся бы Лоренцо де Медичи в будний день для прогулки по городу – а он действительно ходил по городу и именно поэтому был великим государственным деятелем, по-настоящему Великолепным, – она ушла в такие глубокие раздумья, что, свернув на улицу к колледжу, оступилась и рухнула на мостовую со странным чувством – наверное, так пьяный человек теряет ощущение собственного тела.

– Attento![14] Синьора, осторожнее, пожалуйста! – прозвучал сердитый голос, от которого у Флоренс часто забилось сердце.

Она лежала на мостовой, шевеля руками и ногами, словно перевернувшийся на спину жук.

– О, это вы. Ради бога, смотрите под ноги, ладно?

Флоренс сама поднялась, а Питер Коннолли с такой силой оторвал от своей ноги кожаные ремешки ее сумки, что Флоренс едва не вскрикнула.

– О господи, – пробормотала она, глядя вокруг. – Где мои очки?

– Понятия не имею. – Питер потирал ногу. – Жутко больно, Флоренс. Вы…

Он умолк и огляделся.

На них с любопытством смотрели подходившие к колледжу студенты. Как же – романтичный, слегка эксцентричный, но все еще производивший впечатление профессор Коннолли, автор бестселлера об эпохе Возрождения, на основании которого историю Медичи превратили в «мыльную оперу» в сериале BBC. Он был знаменит, этот сериал смотрели мамочки студентов! А рядом – чудачка, профессор Винтер: волосы растрепаны, ищет очки. Пластиковая оправа потрескалась, тонкие проволочные дужки зачастую слетали с ушей, когда она наклонялась. Кто-то видел, как на прошлой неделе, проходя мимо Уффици, Винтер распевала какую-то песню группы «Queen». Довольно громко.

У Флоренс закружилась голова. Она смущенно посмотрела на Питера и отбросила с лица прядь волос. Он сильно изменился после выхода этой треклятой книжки – похоже, с упоением слушал голоса сирен Славы. Книжка подавала все легко и стильно, академично приглаженно – как любят на телевидении. Но как же Питер стал не похож на кудрявого, чуточку разочарованного мужчину, которого Флоренс когда-то узнала и полюбила – полюбила так сильно, что…

– Вот… – Профессор Коннолли поднял сумку Флоренс и повесил ей на плечо.

– Ха-ха! Отпустите меня, профессор Коннолли! – громко проговорила Флоренс, прижав руку к груди.

Слетавшие с ее языка шутки всегда выходили совершенно нелепыми. И, как водится, она жутко выглядела. Чокнутая старая карга, в которую никто никогда не был влюблен, а уж тем более профессор Коннолли – единственный из всех людей, кому она надеялась открыть душу.

Профессор наклонился и что-то подобрал с мостовой.

– Вы уронили, – сказал он, с любопытством устремив взгляд на листок бумаги. – Симпатичное приглашение. От вашей родни? Своеобразный способ приглашать гостей на праздник. А что означает последняя фраза?

Флоренс осторожно взяла письмо из руки Коннолли и прикусила губу.

– Спасибо. Приглашение от родителей. Понятия не имею, что это значит. Видимо, чтобы узнать, придется слетать домой.

– Снова покидаете Флоренцию? – с едва заметной улыбкой произнес Коннолли. – Мы начинаем осваивать искусство скучать по вам.

Он качнулся с носка на пятку и приподнял воображаемую шляпу.

– А разве… разве я вам зачем-то нужна, Пи… профессор?

Коннолли одарил Флоренс взглядом, полным искреннего изумления.

– Боже, нет. С чего вы взяли?

Еще шуточка, еще одна маленькая издевка. Флоренс к этому привыкла. Она знала его секрет и была рада хранить его до следующего раза, когда у Питера возникнет потребность прибегнуть к ее услугам. Флоренс склонила голову, словно дама, прощающаяся с рыцарем.

– Что ж, вынуждена проститься с вами, хотя и не навсегда, – произнесла она изысканную фразу. Увы, и это у нее получилось кое-как.

Коннолли направился к двери-турникету, даже не попрощавшись. Флоренс захромала ко входу. Держа в руке письмо, она непроизвольно бросила взгляд на него и снова удивилась. Ма хотела, чтобы они все вернулись домой.

Зачем? Что-то с отцом? Или с Дейзи?

А потом Флоренс вдруг поняла, что знает зачем.

Джо

Джо Торн всем весом навалился на дубовую барную стойку и скрестил руки на груди. Середина утра, середина недели. Он ожидал, что паб будет… ну, если не битком набит, то, по крайней мере, сюда заглянет несколько завсегдатаев, закажут по пинте пива, а может, на ланч явится и парочка ранних пташек. Увы. Дуб, в честь которого именовался бар, отбрасывал угрюмую тень. Огонь в камине не развели – было еще не настолько холодно. Миски со свиными отбивными с хрустящей корочкой, собственноручно пожаренные и нарезанные Джо, стояли на стойке нетронутые. Бочонки с пивом были полны, бокалы сверкали.

А в баре – ни души.

Шейла Купер, владелица бара, появилась на пороге кладовой.

– Не стой сложа руки, Джо, – проговорила она, шутливо хлопнув Джо кухонным полотенцем. – Никто не захочет зайти в паб, если заглянут и увидят, что ты рычишь на них, как свирепый медведь. Пойди-ка лучше порежь хлеб. Я тебя еще час назад попросила.

– Да зачем? – проворчал Джо уныло, однако послушался и вошел в небольшую кухню.

Он взял свежеиспеченный батон дрожжевого хлеба и взвесил в руках. Джо любил хлеб, его запах и текстуру. Любил пружинящую мягкость свежеприготовленного теста, любил хлопнуть ладонью по низу только что вынутого из печи каравая и услышать приятный звук, похожий на удар барабана. Ему нравилось, что в домашнем хлебе запечена любовь и забота – нечто вроде новой жизни. Джо принялся отрезать тонкие, ровные куски хлеба, держа нож крепкими пальцами. «Для кого я это делаю? – думал он. – Какой в этом прок?»

Шесть месяцев назад Джо покинул Йоркшир, Джейми и свой дом, чтобы приехать сюда и начать работать на Шейлу. Пятнадцать лет она проработала в Лондоне в разных ресторанах, а в прошлом году вернулась на родину, в Винтер-Стоук, с кое-какой наличностью в карманах и мечтой возродить «Дуб». Ей хотелось сделать этот паб лучшим заведением в Сомерсете, где можно было поесть, но чтобы «Дуб» при этом остался хорошим местным пабом. «Получше «Спортсмена» в Уитстейбле, получше «Звезды» в Хэроуме. «Хочу обзавестись мишленовской звездой» – так сказала Шейла Джо, и у Джо чаще забилось сердце. Он поверил этой женщине и, хотя совсем не был с ней знаком, почему-то не усомнился, что у нее все получится. А Джо, с его послужным списком, был самым подходящим кандидатом на должность повара. На собеседовании он приготовил для Шейлы свиное брюшко с фенхелем, азиатские паровые булочки, ремулад с капустой и тройной карамелизированный десерт: мороженое с попкорном, крем-карамель с ирисом и компот с маршмэллоу. Сам он не был таким уж любителем карамели с морской солью, но по телефонному разговору с Шейлой понял, что ей нравятся модные блюда.

Джо согласился на предложение, потому что доверял Шейле. Он не мог отказаться, от таких шансов не отказываются, да и вообще настала пора покинуть Йоркшир. Если бы не Джейми, Джо уехал бы давным-давно. Да, тот ресторан имел мишленовскую звезду, но там он научился всему, чему хотел. Шеф-повар ресторана был психопатом, закоренелым консерватором, и работа там не приносила удовольствия – больше приходилось заботиться о красоте оформления блюд и своевременном приготовлении, нежели о бережной выпечке и готовке с любовью. Джо готовил еду, чтобы радовать людей, а не слышать, как они обмирают от восторга, видя настурции в салате или вкушая сорбет, приправленный сумахом. Да мало ли всяких глупостей в наши дни приходилось творить, чтобы прослыть крутым молодым шеф-поваром!

Джо хотелось работать в заведении, крепко ушедшем корнями в народ. Ему хотелось видеть стариков-завсегдатаев, которые за кружкой пива вспоминают войну, а еще – чтобы одинокие люди заходили почитать газету. Чтобы ресторан был местом свиданий, годовщин, свадеб, поминок. Словом – чтобы все были как одна семья. Джо представлял себе развеселые компании за стойкой, и чтобы вечером люди пели песни, а он бы подавал им вкусную, с любовью приготовленную еду. Такую еду, которая людей объединяет и радует. А Джо готовил самую лучшую еду, какая только…

Но так не получилось. Прошло шесть месяцев, а весь народ до сих пор ходил в «Зеленого человечка» – паб, расположенный дальше по главной улице. В «Зеленом человечке» можно было смотреть «Sky Sports»[15], там лежали велюровые ковры, а у двери валялись горы окурков, которые никто не думал выметать. Подавали там чипсы с ароматом маринованных огурцов и зачерствевшее печенье, а по субботам почти регулярно случались драки. Короче, та еще дыра. Но почему-то именно туда тянуло жителей Винтер-Стоука и окрестностей. «Дуб» был закрыт слишком долго, а изменить привычки людей очень непросто.

У Шейлы оставалось еще несколько месяцев; если к Рождеству дела не пойдут на лад, она запросто сможет сказать Джо, что они безработные. Ей придется продать паб, а Джо, образно говоря, вылетит на улицу, и тогда ему останется только одно – уехать к матери, в Пикеринг. В последние несколько недель дела шли так, что этот вариант выглядел вполне вероятным. Впрочем, Джо скучал по дому, по матери и сестре – скучал сильнее, чем сам ожидал. Однако больше всего он тосковал по Джейми.

Порой, когда Джо думал о Джейми, он был почти готов собрать вещи и рвануть в Йоркшир. Так случалось, когда он вспоминал его курчавые светлые волосы и темные круги под глазами, и красное родимое пятнышко над верхней губой малыша, и слова, от которых у Джо разрывалось сердце: «Когда я вырасту, пап, я буду жить на Луне. А ты будешь ко мне приезжать по такой длиннющей трубе, которую тогда построят, ладно?»

И чем больше Джо старался не думать о сыне, тем хуже ему становилось. Теперь он знал, что, глядя на фотографии Джейми на экране смартфона, он его к себе не приблизит. По идее, Джо мог встречаться с Джейми раз в месяц, однако получалось не всегда. То Джемма отправлялась в отпуск в Турцию, то был день рождения у лучшего друга Джейми, то школьная экскурсия заканчивалась слишком поздно, и Джейми не мог приехать в Сомерсет, или Джо не мог взять его к своей матери в Пикеринг. Беда была в том – и Джо это отчетливо осознавал, – что со временем все станет только хуже, потому что Джейми не будет жить с ним постоянно. Конечно, не будет, он должен жить с мамой. Но Джо тосковал по нему, и стоило ему вспомнить о сыне, как у него словно прищепкой сжимали сердце, а в носу щипало, и глаза заволакивали слезы. Тогда он сглатывал слюну, опускал голову и молился за Джейми и за все, чем бы его сын ни занимался. Играл на переменке, рисовал за маленьким столиком, или возился на полу с игрушечными динозаврами, или танцевал под песню «Телефон», которую пела Леди Гага. Джейми что угодно мог делать под эту песенку.

– Джо! Джо? – донесся голос Шейлы.

– Почти закончил. – Джо сморгнул слезы и утер лоб тыльной стороной ладони. – Почти закончил.

– Нет. Я не про хлеб. Тебя миссис Винтер спрашивает.

Джо вздрогнул и мгновенно вернулся в настоящее. Нож выскользнул из руки, лезвие угодило по пальцу и рассекло его. Все произошло словно в замедленной съемке: Джо почувствовал, а самое паршивое – увидел, как мелькнула перед глазами белая твердая кость. Почти без интереса он наблюдал за тем, как длинная толстая линия окрасилась кровью, черно-красная кровь хлынула из раны, причем ее было очень много, и белая форменная одежда Джо покрылась алыми пятнами.

Шейла вскрикнула:

– Что за… О, Джо, милый, что ты натворил!

Джо поднял вверх залитую кровью руку. Обмотал ее полотенцем. В этот момент наконец пришла сильная боль. Он улыбнулся, у него слегка закружилась голова.

– Дурак я. Прости. Ты меня напугала. Миссис Винтер… Она в баре?

– Ничего, я ей скажу…

– Нет. – Джо покрепче затянул узел на полотенце. – Никому не отказывай, а уж особенно – из таких людей.

И он следом за Шейлой вышел из кухни.

– Здравствуйте, Джо. – Марта Винтер бросила взгляд на окровавленное полотенце. – О господи, что у вас с пальцем?

– Производственная травма. – Джо снова ощутил пульсирующую боль. – Чем могу помочь?

– С вами точно все в порядке?

Джо кивнул. Марта посмотрела на него немного неуверенно.

– Хотела с вами поговорить… Мне интересно, сможете ли вы приготовить угощение для праздника, который состоится у нас в ноябре. В пятницу будет фуршет, и понадобятся канапе для пятидесяти гостей.

Чуть хрипловатый, начисто лишенный акцента голос подействовал на Джо успокаивающе.

– Что ж, отлично. – Он начал мысленно подсчитывать, во что Марте Винтер обойдутся канапе на пятьдесят человек. – Не проблема.

– А потом еще обед в субботу. – Марта немного помедлила. – Главное торжество.

– А в субботу сколько человек?

– Только семья. Семеро, я полагаю.

Винтеры в этих краях были знаменитостями, и Джо всегда казалось, что семья у них побольше. Он с любопытством произнес:

– Я думал, родня у вас многочисленная.

– Верно. Нас было около двадцати, – ответила Марта. – Но я всех убила и закопала в саду.

– Оставшихся проще накормить, – сказал Джо, и они оба смущенно улыбнулись.

– Дэвид говорит, что вы потрясающий повар.

– Он слишком добр.

Дэвид Винтер иногда заглядывал в паб выпить виски. Джо он очень нравился. Практически только с ним и удавалось по-настоящему поговорить.

– Да, он хороший человек. И к еде относится серьезно, – улыбнулась Марта.

– Это я знаю, – кивнул Джо. – Никогда не видел, чтобы кто-то так быстро ел пирог.

По улыбающемуся лицу Марты пробежала тень.

– В общем, он посоветовал заранее предложить вам работу на нашем празднике. Он опасается, что вы скоро уедете. – Марта оперлась локтями о стойку. – Дайте нам шанс, хорошо?

Джо замер.

– Я вовсе не… Мне тут очень нравится, миссис Винтер.

– Давайте без формальностей, ладно? – поморщилась Марта. – Я лишь хотела сказать, что понимаю, как вам непросто. Когда я только приехала сюда, я тут никого не знала. Я тогда была болтушкой-кокни и думала, что здесь сущее захолустье. Дыра, одним словом.

Джо не мог поверить, что миссис Винтер когда-то была кокни.

– Так вы из Лондона?

– Да, из Бермондси. Когда началась война, меня эвакуировали, и… – Она махнула рукой. – Ладно, не будем. Я понимаю, вам здесь тяжело. Но люди в этих краях хорошие. Просто нужно время.

У Джо кружилась голова, а палец так пульсировал, что, казалось, вот-вот лопнет.

– Да, конечно. – Пытаясь сосредоточиться, Джо взял со стойки ручку и неловко сжал ее пальцами правой руки. – Давайте я напишу вам расценки.

– Вы левша? Господи, а вы левую руку поранили… Я тоже левша, и Дэвид. Все самые достойные люди – левши. И моя внучка Кэт тоже. Она живет в Париже. – Марта торопливо добавила: – Она вам понравится. Надеюсь, она приедет на наш праздник. Я ее давно, очень давно не видела.

Джо попытался кивнуть и поморщился от боли. Она была права. Нет, левая!.. Смешно!

– Что ж, я рад за вас. Так о чем мы… – Боль от порезанного пальца растеклась по всему телу. – Простите…

– Похоже, у вас очень сильное кровотечение, – сказала Марта.

Она взяла его за руку, и прикосновение ее теплой кожи подействовало на Джо почти опьяняюще. Зеленые глаза Марты излучали сочувствие. Голова закружилась еще сильнее.

– Думаю, лучше отвезти вас к Биллу – на всякий случай.

– Нет… я не хотел бы… Нет-нет, не волнуйтесь… – Все перед ним вдруг закачалось. Джо ухватился за поручень стойки правой рукой и сглотнул сдавивший горло ком. – Я сейчас, сейчас, мне только надо…

Пол начал подниматься вверх, веки жутко отяжелели. Когда у Джо подкосились ноги, он увидел лицо Марты – изумленное и встревоженное, и ее губы в форме буквы «О». А потом перед глазами все медленно почернело.

Кэт

Вечно она опаздывала. Вечно ей нужно было куда-то бежать. Кэт торопливо шагала по рынку мимо бесконечных кричаще-красных цикламенов, узловатых гераней с потускневшими цветами, кустиков с яркими оранжевыми ягодками. Когда работаешь на цветочном рынке, обязательно замечаешь смену времен года. Кэт каждый год страшилась прихода зимы – ведь нужно было целый день стоять под открытым небом и неотвратимо замерзать. Но в первую неделю сентября все еще царило лето; туристы по-прежнему заполоняли узкие улочки острова Сите и двигались медленно, словно зомби, опустив голову и пялясь на экраны своих смартфонов.

Кэт шла по узкому пешеходному мосту у подножия Нотр-Дама, пробираясь через толпу. Всегдашняя группа джазовых музыкантов играла печальную ритмичную версию песенки «There’s a Small Hotel»[16], и Кэт немного замедлила шаг. Это была одна из любимых песен ее бабушки. Она напевала ее по вечерам, расхаживая по кухне с кружкой чая в руке.

– Привет, англичанка! – крикнул один из музыкантов, когда Кэт проходила мимо.

Кэт сделала большие глаза. Она столько лет тут прожила, а все еще оставалась «англичанкой» – и это притом, что по-французски говорила получше прочих. В Париже парижанин не вопил направо и налево о том, что он француз. Это было бы outré[17]. И все же сквозило здесь нечто такое, особая утонченность, отношение к жизни… Кэт утешила себя тем, что теперь ее и за француженку принимали. Она была стройной – стройной по-французски, а не за счет особых стараний: просто она не так много ела. Ее темно-серые глаза прятались под сдобренными муссом для волос прядями густой черно-каштановой гривы. Из дорогих вещей на ней были только ярко-красные «балетки» от «Ланвин», которые купил Оливер в ту пору, когда у них все было хорошо. Несколько месяцев назад Кэт пыталась продать их на eBay, потому что отчаянно были нужны деньги. Ведь глупо носить обувь за триста фунтов, когда тебе на сэндвич денег не хватает. Но на одной туфельке имелось пятно от оливкового масла – напоминание о происшествии с Люком, и покупательница отказалась брать «балетки», когда Кэт по-честному показала ей пятнышко. И Кэт была рада, что туфли остались у нее, потому что они были красивые – блестящие, кораллово-красные. Она и не думала, что обувь способна приносить такую радость. Как все настоящие модницы, даже бывшие, Кэт презирала культ лейблов. «Вот, посмотри, у меня на солнечных очках крупными буквами написано «GUCCI», а значит, у меня водятся денежки». И все-таки стоило ей глянуть на свои красивые красные туфельки, и она не могла удержаться от улыбки, даже когда день был особенно паршивым, а улыбка вымученной. Это удивляло и утешало Кэт – убедиться, что она еще умеет испытывать радость. Хотя думала, что эта способность у нее напрочь растоптана.

Кэт быстро шагала по главной улице острова Сен-Луи. Ее гибкая фигурка ловко лавировала в перемещающейся по улице толпе туристов, глазеющих на витрины boulangerie[18] и fromagerie[19]. Кэт видела очередь у дверей «Berthillon» – знаменитого glacerie[20], где стояли сверкающие мраморные столики. Кэт любила «Berthillon». Она понимала, что ходить туда – это абсолютно и бесповоротно по-туристически, но порой, когда ей невыносимо хотелось полакомиться, когда над двумя островами сгущался туман и Кэт становилось особенно тоскливо, в обеденный перерыв она перебегала через мост и заказывала крошечную чашечку расплавленного горького шоколада, которую подавали с желтыми сливками в маленьком сливочнике из полированного серебра. Увы, финансы не позволяли делать это часто, и уже больше года Кэт сюда не ходила – с тех пор, как перестала получать деньги от Оливье.

Она зашла в продуктовый магазин за углом дома, где жила, чтобы купить вермут. Вермут был умопомрачительно дорогой – но на острове Сен-Луи все было умопомрачительно дорогое, и к тому же Кэт покупала вермут не для себя, а для мадам Пулен. «На хорошее денег жалеть нельзя» – таков был девиз мадам Пулен, хотя она тщательнейшим образом пересчитывала все деньги, что давала Кэт, да и ничем с ней не делилась. Это было определено четко и ясно. За покупками для себя Кэт ходила в «Lidi» или «Franprix»[21]. Ожидая, когда продавец принесет ей бутылку, Кэт улыбнулась, глядя на ряды баночек с дижонской горчицей. Вот что делало Париж цивилизованным, несмотря на многое, что в нем могло раздражать. В маленьком продуктовом магазинчике можно было обнаружить пять разных сортов дижонской горчицы. Moutarde de Dijon, mais bien sûr[22].

– Bonsoir, Madame.

– Ah, bonsoir, Catherine. Ça va?

– Ça va bien, merci, Madame. J’ai prix le vermouth. Je vous offre un verre?

– Oui, oui[23].

Старушка, сидевшая в кресле-качалке, громко захохотала. Кэт торопливо поставила завернутую в бумагу бутылку на огромный старинный буфет. Если она сразу задаст вопрос, который ей отчаянно хотелось задать, мадам Пулен рассердится. А если подождать минутку, она будет довольна.

Кэт сделала вдох, взяла с полочки стакан и проговорила:

– Ваше лекарство, мадам, – я его заберу в аптеке завтра, хорошо?

– Конечно. – Мадам Пулен загасила сигарету. – Только на этот раз пусть все тщательно проверят. От неверной дозировки мне делается дурно. Просто совсем дурно. Дозировка должна быть правильная. – Она закурила новую сигарету. – Можешь налить мне вермута, пока ты снова не умчалась? Разумеется, я понимаю, ты жутко занята, но все-таки…

– Конечно, – отозвалась Кэт, стараясь не улыбнуться. Когда она впервые вошла в квартиру мадам Пулен с видом на Сену и дальше на юг, на Латинский квартал, она была потрясена простором комнат, деревянными стропилами, старыми ставнями с резными железными ручками, чугунной решеткой балкона. А теперь на туалетном столике красного дерева (из Виши, приобретенном при таинственных обстоятельствах отцом мадам Пулен, трусом и предателем, о котором она если и говорила, то потом обязательно сплевывала в пепельницу) лежали только сигареты с ментолом, стояла пепельница и бутылка с сиропом от кашля. Собственно, эти предметы, как часто отмечала Кэт, в большой степени характеризовали ее квартирную хозяйку.

– Много покупателей было сегодня? – Мадам Пулен потянулась в кресле-качалке, сжала и разжала крючковатые пальцы длинных рук.

– На рынке народа было много. А у нас не сказать. Анри озабочен.

– Еще бы ему не быть озабоченным. Теперь, когда всем заправляет этот тупица, мы обречены. Не думала, что увижу, как погибает социализм. Когда я была маленькая, мы бы такого человека назвали фашистом. Ха!

Мадам Пулен погрузилась в приступ кашля. Кэт принесла ей стакан воды, а в другой стакан налила вермут, то и дело взволнованно прислушиваясь к другим признакам жизни в квартире. Но, увы, ничего не услышала.

Постепенно кашель утих. Мадам Пулен оттолкнула стакан воды и потянулась за вермутом. Кэт дала ей таблетки, и старушка приняла их, одну за другой, вздыхая перед каждой, а после каждой удушливо кашляя. Так происходило каждый вечер последние три года. Оливье пару раз видел мадам Пулен и терпеть ее не мог. Он говорил, что все это притворство, что она придуривается. Еще говорил, что мадам Пулен и ее родня были коллаборационистами. Откуда ему это известно, Кэт понятия не имела, но самую большую bête noir[24] Оливье питал к притворщикам.

Не думай об Оливье. Один… два… три… Желая отвлечься, Кэт обвела взглядом комнату и стала считать предметы. Теперь она знала, что делать. Когда в ее мысли вторгался Оливье, а это случалось слишком часто, она начинала вращать карусель из разных предметов, иначе просто сошла бы с ума и так рассвирепела, что от злости что-нибудь разбила бы. Она подумала о Винтерфолде. Вспомнила Рождество, когда они с Люси слепили снеговика и нацепили ему на голову пластиковое ведерко, к которому прилип песок с пляжа, где они резвились прошлым летом в Дорсете. Вспомнила прогулку до деревни в осенний день, когда листья были желтые, как айва. Вспомнила дядю Билла с корзинкой для бумаг на голове, пытающегося пройти от одной стены гостиной до другой. Вспомнила, как сидела на кровати в своей уютной солнечной комнате летом по утрам и смотрела в окно, как взбирается по холмам за домом персиковый, фиолетовый, бирюзовый рассвет. Вспомнила лоскутную подушку, которую для нее сделала бабушка, – с ее именем на синих шестиугольниках. Вспомнила, как злилась Люси, потому что ей такой подушки не досталось. «Она тут живет, и у нее все есть!» – кричала Люси. Она была на три года младше Кэт. Порой эта разница в возрасте казалась пропастью. «А теперь, наверное, мы бы ее и не заметили», – подумала Кэт.

Она очень многого не знала. Какая теперь Люси – такая же? – часто гадала Кэт. Она хотела стать знаменитой писательницей и жить в замке. Только об этом всегда и мечтала. Болит ли все еще нога у Левши? Поет ли бабушка весь день напролет? По-прежнему ли мимолетно улыбается, если поправить ее, когда она путает слова? Цела ли та лоскутная подушка?

Кэт видела все это удивительно ясно. Помнила каждую скрипучую ступеньку, каждую вмятину на любом деревянном столбе, каждую старую потрепанную книжку на полке напротив кресла: «Балетные туфельки»[25] рядом с «Шпионкой Гарриет»[26] и «Историей Трейси Бикер»[27]. Последнюю подарил отец, хотя для этой книги Кэт была уже слишком взрослая.

Она их всех словно бы отрезала от себя, а теперь не могла вернуться. Год за годом она чувствовала это все сильнее – и менялась. Она стала другой Кэт – такой, какой втайне всегда боялась стать. И неизменно вздрагивала, когда хлопала дверь.

– Как Люк? – наконец спросила она, когда мадам Пулен перестала кашлять.

– Спит. Свернулся клубочком где-нибудь в теплом местечке. Ты его портишь. Говорят, что англичане балуют домашних питомцев, а на детей внимания не обращают. Он твой питомец, м-м-м?

Поскольку мадам Пулен, похоже, кормила Люка одними бисквитами, Кэт не хотела начинать разговор на эту тему. Она не могла рисковать – ни затевать спор, ни каким бы то ни было образом менять статус-кво. День клонился к вечеру, и она так устала, что едва на ногах держалась.

Кэт потерла пальцами щеки. Лицо у нее немного обгорело на солнце, и ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы пришла зима. Чтобы настали морозные ясные дни и уютные вечера, а не эта высушенная, напряженная жара.

– Пойду посмотрю на него. А потом приготовлю вам омлет, да?

– Ну… – Для мадам Пулен проявление заботы о другом живом существе было тратой времени, которое можно посвятить сигарете. – Что ж, ступай… О, пока ты не ушла. Твоя бабушка звонила.

Кэт замерла. Сердце забилось часто и громко.

– Бабуля звонила? Сюда? Объяснила, в чем дело?

– Она хочет понять, почему ты не ответила на приглашение.

Кэт кашлянула.

– Я не… какое приглашение?

– Вот и я ей так сказала. Французская почта. Этот тип угробит страну. Я не…

– Мадам Пулен, пожалуйста. – Сдерживаемое отчаяние Кэт наконец прорвалось наружу.

– Сегодня принесли. Я твоей бабушке так и сказала, когда она позвонила. И еще я ей сказала, что отдам тебе приглашение, как только ты вернешься домой. – Мадам Пулен провела костлявой рукой по подлокотнику кресла-качалки. Вид у нее был как у ребенка, скрывающего тайну. – А они не знают, м-м? Не знают про твою маленькую ложь, да?

Она протянула Кэт кремовый конверт, а та сжала его в руке осторожно, как нечто волшебное.

– Не ложь… – еле слышно произнесла Кэт. Адрес, написанный знакомым, изящным почерком Марты.

Когда что-то просто скрываешь, это ведь не ложь?

Ее почерк Кэт знала лучше, чем чей бы то ни было. Кто еще писал ей бесконечные истории, снабженные чудесными крошечными иллюстрациями? Кто засовывал в контейнер для ланча записки, которые Кэт потом читала, усевшись рядом с обшарпанными и скользкими скамейками на спортивной площадке и уткнув подбородок в разбитые коленки?

По утрам бабушка, бывало, сидела в кухне рядом с заварным чайником – стройная, подтянутая, неподвижная. Она смотрела за окно, на сад, строила планы на предстоящий день и записывала разные маленькие идеи, замыслы и шуточки в блокнот. И конечно, писала записки. Эти записки Кэт потом находила рядом с сэндвичами, поспешно комкала и выбрасывала, боясь, что их прочтут одноклассницы.

Бабуся пишет тебе любовные записочки? Ой-ой-ой, пусеньки-маляпусеньки. А мамочка твоя хиппи, это всем известно. Она из дома смылась, потому ты у бабки и живешь! Хиппи, хиппи, хиппи! Кэти хиппи!

Нахлынули давно похороненные воспоминания…

Бумага конверта была плотной, тяжелой и холодной. У Кэт дрожали пальцы. Она с трудом расклеила конверт. Ей хотелось порвать его, поскорее узнать, что там, внутри. И все же она этого боялась. Мадам Пулен наблюдала за ней, выставив голову за спинку кресла, отчего стала похожей на горгулью.

– Нож для бумаг лежит на туалетном столике, Катрин. Не рви конверт. Не делай глупостей.

«О, заткнись, ненавистная, жуткая, кошмарная, злобная, мерзкая старуха. Заткнись, или я стукну тебя. Размозжу тебе башку твоей драгоценной севрской вазой и буду смотреть, как ты подыхаешь. Буду смотреть и смеяться».

Она уже не удивлялась тому, как легко ей в голову приходят подобные мысли.

Кэт прочла приглашение, написанное от руки, и ощутила вложенную в эти слова мольбу. А когда оторвала взгляд от листка бумаги, уставилась в одну точку, и голоса, терзавшие ее от рассвета до заката, зазвучали с мучительной пронзительностью. Домой, в Винтерфолд? Могла ли она теперь хотя бы подумать об этом? Как рассказать им о том, что случилось с ней после отъезда из Англии? С чего начать? Да и как она туда доберется? Денег у нее нет. На прошлой неделе не удалось купить билет на несколько поездок на метро, что уж говорить о поездке домой на «Евростар». Домой.

Кэт уронила листок на пол и начала нервно сжимать одну руку в другой.

– Я с удовольствием съем омлет, – сообщила мадам Пулен. – Если ты не собираешься проведать Люка, почему бы тебе не приготовить мне омлет?

– Да, сейчас.

«Все в порядке», – сказала Кэт себе мысленно, отправившись в кухню, а когда услышала вопросительное мычание мадам Пулен, осознала, что произнесла это вслух по-английски.

Люси

– Люси! Собрание! Ты идешь? – бросила Дебора через плечо на ходу.

Негромкий голос, внезапно прозвучавший так близко, произвел на Люси обычное действие: ее пробрало холодом до костей.

– Конечно, конечно. Минутку.

Люси торопливо написала строчку в блокноте и выскочила из-за письменного стола. «Не потеть. Не говорить слишком много. Ты всегда слишком много говоришь, поэтому просто заткнись и хотя бы раз промолчи! Говори, только когда будет совершенно необходимо. И уж тогда говори по делу и блестяще. Как Кэтрин Грэхем. Или Нэнси Милфорд. Или бабуля. Будь как бабуля». Поспешно зашагав вперед, Люси налетела на Лару, недавно повышенную в должности корреспондентку из отдела моды. Столкновение вышло неслабым: Люси отбросило назад, к столу, и она ударилась бедром об острый угол металлического шкафа с папками.

– Ох, пожалуйста, осторожнее, Люси. – Лара даже с шага не сбилась – просто пошла дальше с таким видом, будто коридор был ее собственной беговой дорожкой. Шагала она забавно – слегка враскачку, словно модель на подиуме. Обернувшись вполоборота, она указала вниз. – Они новые, понимаешь? А ведь я могла бы нести кофе.

Люси, морщась от боли, проводила взглядом удаляющиеся ноги Лары – ведь Лара именно этого хотела. Ну конечно же, на Ларе были «хайтопы» – кроссовки с высоким берцем, эксклюзивная модель, представленная «Grazia»[28] исключительно для «Liberty»[29]. Ну, ясное дело. Все теперь носили хайтопы. Люси не хотела такие носить, но, похоже, придется. А вдруг придумают кроссовки на шпильках? Какой в этом смысл? Никакого. Все равно что натянуть колготки на жирафа. Однако, проработав год в редакционном отделе, Люси знала, чего можно ожидать от моды. Мужчинам вообще ничего не нужно было делать – вполне достаточно носить паршивый костюм, а вот женщинам приходилось истово следовать всем новым трендам. Допустим, ты сроду не слышала о креме «BB»[30], а им вдруг оказывались забиты все полки, и если ты им не пользовалась, то с таким же успехом могла бы открыто заявить: «Я себя терпеть не могу, я лузер».

Люси встревоженно опустила глаза и глянула на свой короткий блейзер. Может, короткие блейзеры уже успели выйти из моды? Ей подскажут? Или ее схватят за руку, оттащат в сторону, заставят снять пиджачок и сожгут его в бочке, вокруг которой будут стоять кольцом злобные, скалящиеся копы из полиции моды?..

– Люси!

– Иду! Прости, Дебора!

Люси припустила трусцой по коридору, не обращая внимания на колющую боль в ноге. Чудесная погода – ясный ветреный день, пушистые облака над разбушевавшейся Темзой. Вот бы оказаться под открытым небом – может быть, погулять в парке на Набережной Королевы Виктории. Посмотреть на дроздов, клюющих что-то на земле. Наверное, в Винтерфолде листва начала менять цвет. Сначала листья на деревьях вдоль аллеи становились бледно-зелеными, и эта перемена была едва заметна. Потом листья становились горчично-желтыми, а через несколько недель – огненно-оранжевыми, перечно-красными, жарко-розовыми.

Люси вбежала в комнату, где проходило собрание, и села. Платье с принтом-батиком, купленное в интернет-магазине, было ей маловато и, когда она садилась, натягивалось и врезалось в ноги выше колен. Люси все ее вещи были слегка маловаты. Она сидела, опустив глаза, смотрела на ноги, покрытые пупырышками гусиной кожи, и думала, не уехать ли на выходные к бабуле.

Конверт с приглашением лежал в кармане блейзера, колол жестким краешком. Люси всегда казалось, что она в курсе планов бабушки, но приглашение застигло ее врасплох. Утром Люси сразу позвонила отцу, чтобы выудить у него подробности, однако толку от него не было никакого. Интересно, а Флоренс и Кэт приедут на этот загадочный праздник? А Дейзи?

Дебора кашлянула.

– Так. Все здесь? – Она обвела взглядом комнату, задержала взгляд на Люси и отвела глаза. – О, Бетти. Мне нравится твой шарфик. От Стеллы Маккартни?

– Да. Хорошенький, правда? Интересная палитра.

Остальные согласно заворковали. Люси с опозданием присоединилась к общему хору:

– Миленький.

Ровно год назад Люси поступила на работу в «Daily News» в должности ассистента редактора в отдел светских новостей. Предыдущий день, воскресенье, она провалялась в постели, размышляя о своих финансах – вернее, об их отсутствии. Денег едва хватало, чтобы платить за квартиру, что уж говорить о шарфиках от Стеллы Маккартни… Как же другие девушки могли позволять себе такие модные штучки – сумки от Марка Джейкобса, сандалии от Кристиана Лабутена, солнечные очки «Ray Ban»? В попытке следовать моде Люси в прошлом месяце купила темные очки с названием «Rey Sans» по сниженной цене на Лестер-сквер и торжественно явилась в них на работу. И что? Дебора упрекнула ее за содействие модному пиратству.

– Оттенок цвета замечательный, Бетти. Очень эффектно смотрится. Ладно, давайте начнем.

Дебора положила ногу на ногу, при этом смахнув воображаемую соринку с длинной тонкой лодыжки. Люси поняла: Дебора это сделала потому, что заметила хайтопы Лары и просто обязана была ей показать, что сама она хайтопы недолюбливает (в этом Люси с ней была солидарна) и предпочитает им «шпильки». В данном случае это были туфли от Джимми Чу из голографической кожи, с каблуками высотой в три дюйма.

– Собрание посвящено идеям. На прошлой неделе с этим у нас было паршиво, мы практически не предложили ничего такого, что могли бы использовать. – Она говорила монотонно и негромко, и Люси, как обычно, пришлось немного наклониться к столу, чтобы слышать начальницу. – Очень надеюсь, что все вы на этой неделе в лучшей форме. В «Stylist» опубликован грандиозный материал о трендах осеннего сезона, а что у нас?

– Как насчет блокировки цветов? – спросила Бетти. – Сейчас жутко модно. Я видела потрясающие фотографии Гвинет Пэлтроу во время школьного кросса.

– Отлично. Люси, запиши.

– Зимние пальто, – сказала Сьюзи, приглашенный редактор. – Есть несколько серьезных анонсов от…

– Нет, это все уже выработано до последней капли. Поздновато.

Дебора медленно провела пальцами по блестящим, тонким, взбитым в кок волосам. Лицо Сьюзи окаменело, губы сложились в маленькую букву «о».

– Что еще?

– Брови, – предложила Лара, а Сьюзи принялась что-то с сердитым видом набирать на клавиатуре своего «BlackBerry». – Теперь в моде густые, верно? Мы могли бы составить инструкцию, как правильно создавать густые брови. Ну, то есть… косметические средства для бровей от Кары Делевинь. «Густые брови возвращаются». Лорен Хаттон. Брук Шилдс.

– Неплохо. – Дебора быстро хлопнула в ладоши. – Что еще?

Все немного расслабились и загомонили.

– Горячие туристические точки на 2013 год. Будет очень популярен Иран.

– Шерри возвращается.

– В будущем году гвоздь кулинарии – цыплята на гриле.

– Подтяжка ягодиц.

– Ювелирные украшения для ног.

Люси все записывала. Слова были разные, но идеи каждую неделю одинаковые. По ее мнению, это было не креативное собрание, а упражнение в беспорядочном построении фраз. Часто ей казалось, что она запросто могла бы встать и заявить: «В 2013 году будет запущено массовое производство сабо с подошвами из окаменевших костей динозавров», и все эти одинаковые платиново-бриллиантовые блондинки, чьи женихи гребут денежки лопатой, дружно станут кивать, а потом жутко испугаются – как же это они ничего не слышали про подошвы из костей динозавров.

– Ну что ж, кое-что есть. – Дебора отвела руку от клавиатуры телефона. – Всем спасибо. Теперь по поводу новых материалов. Кто-нибудь подготовил…

– У меня есть кое-какие идеи, – раздался голос Люси, слишком громкий, слишком высокий. Слова поплыли по кругу и повисли в воздухе. – То есть… прости, Дебора, я тебя прервала.

– Да, конечно. – Дебора поджала губы и наклонилась к столу с таким видом, словно собралась поделиться с присутствующими личной тайной. – Девочки, – промурлыкала она, – сегодня ровно год, как Люси пришла к нам в отдел. На прошлой неделе мы с ней говорили, и она упомянула о том, что у нее есть кое-какие соображения. Верно, Люси?

На самом деле разговор этот Дебора передала не совсем точно. Начался он с того, что Люси попросила о повышении либо хотя бы о прибавке к зарплате, а закончился заявлением Деборы, что, откровенно говоря, она не видит для Люси будущего в журналистике.

Люси привыкла к печальному чувству ненужности и отчужденности, определяющему жизнь в офисе, к постепенному угасанию надежд и мечтаний. Она была официанткой, набивальщицей конвертов, секретарем-референтом, стажером и младшим репортером в «Bristol Post», а потом ее сократили, и вот теперь она работала здесь и считала, что ей очень, очень повезло.

Работу ей предложил Левша. Он до сих пор рисовал по комиксу в месяц для «Daily News». На первой странице газеты появлялась большущая синяя розетка с надписью большими золотыми буквами: «В номере – новый Уилбур!», и тогда количество проданных экземпляров возрастало как минимум до десяти тысяч. Люси дважды побывала на собеседовании, отправляла резюме, встречалась с четырьмя разными людьми, и все же ее не покидало смутное подозрение, что на работу взяли внучку Дэвида Винтера. Если не считать деда, она никак не была связана с разными важными вещами и существовала совершенно отдельно от странного мира модного Лондона, где люди жили как бы совсем в другой плоскости и мыслили по-особому, на манер сайентологии. Они знали про всплывающие окна, новые вкусы коктейля «Маргарита» и YOLO[31], а Люси перечитывала книги Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт[32] и выбиралась на долгие экскурсии в такие исторические дома, как Чарлстон-хаус, Чатсуорт-хаус и Хайклер-хаус[33]. Вдобавок – и это самое кошмарное – у нее был десятый размер. То есть для всех на работе она толстуха.

Люси открыла блокнот и начала, стараясь говорить как можно более непринужденно:

– Предлагаю юмористическую статью о том, как обзавестись большим количеством подписчиков в Твиттере. Когда я публикую что-нибудь по поводу кампании «Нет третьей странице»[34], на это никто не обращает внимания. А стоило опубликовать фотографию собаки, высоко подпрыгивающей на пляже, и у меня сразу появилось тридцать новых подписчиков.

– Идея неплохая, Люси. К сожалению, нечто похожее мы уже публиковали в августе. Ты, видимо, тогда была в отпуске.

Последовала пауза. Кто-то тактично кашлянул.

– Или… «Горячие десятки». «Горячая десятка» советов, как выжить, когда тебя бросили.

Кто-то прыснул от смеха. Люси почувствовала, что у нее начинает краснеть кожа на ключицах. Раздражение поползло вверх по шее, кожу защипало.

– В прошлом году меня бросили. Как это пережить. Потому что «Обещать – не значит жениться» – отличная книга. – Люси помедлила, чувствуя, как красные пятна все выше взбираются по шее. – Мне ее дала моя мачеха, и я думала, что я эту книгу возненавижу, а она оказалась прекрасная.

Люси была уверена, что те несколько недель после того, как она узнала о том, что Том изменяет ей с Амелией (о чем знали все до единого, кроме нее самой), привьют ей рефлекторный страх перед новым домом отца. Она ездила туда каждые выходные, лежала на кровати и плакала, пока не начинала походить на зомби – лицо жутко распухало от слез, а нервы отказывали до такой степени, что не удавалось поддержать простейший разговор. Она то начинала фразу и замолкала на середине, то пялилась в одну точку и лила слезы. В очередную субботу Карен оставила под дверью ее спальни книгу с запиской: «Надеюсь, это поможет». Вообще, когда мачеха пыталась сделать доброе дело, получалось почему-то с подвохом.

Дебора ледяным тоном произнесла:

– Нет, не сейчас. Что-нибудь еще?

Бетти нервно рассмеялась – отчасти сочувственно. Остальные наблюдали за шоу с холодными улыбками.

Люси глубоко вдохнула и посмотрела на список в блокноте.

Подписчики в Твиттере. Роковое число 267 – большинство людей имеет не больше 267 подписчиков.

Когда тебя бросили. Большая статья о том, как перестроить свою жизнь и найти в ней позитив.

Брови. Почему в бровях всегда найдется один по-настоящему длинный волосок, которого ты не заметила?

А ниже:

Утреннее приглашение. Написать о нашей семье? Что-нибудь про Левшу?

– Да, вот еще… Брови. – Люси подняла голову. – Вы никогда не замечали, что один волосок на правой или на левой брови длинный, почти дюйм длиной, и он вдруг завивается и торчит совсем как… волосы на лобке?

В наступившей тишине Люси услышала шум кондиционеров и жужжание жесткого диска в ноутбуке кого-то из сотрудниц.

– Не думаю, что… – проговорила Дебора. – Ладно, проехали. Мы ищем материал помощнее. Ок, спасибо, Люси. Больше ничего?

Словно хозяйка зоомагазина, решительно накрывающая одеялом клетку с кричащим попугаем, Дебора повернулась к остальным подчиненным, и собрание продолжилось.

Вернувшись на рабочее место, Люси вырвала страницу из блокнота. Посмотрела на нее и сердито швырнула в корзинку для бумаг. Строчка «Статья о нашей семье» жгла ее глаза. Она стала думать о том, как вечером вернется в свою холодную и сырую квартиру, вытащит из сумки открытку из толстой кремовой бумаги и поставит ее на письменный стол в спальне. Вновь увидит слова, написанные красивым четким почерком бабушки: «Важное объявление».

Что это значит? Что там происходило?

У Люси заныло сердце – как всегда, когда она думала о Винтерфолде. Это был ее дом, хотя она не жила там постоянно; ее ахиллесова пята. «Daily News» еженедельно публиковал псевдопсихологические статьи о релаксации: «Отправьтесь в свое счастливое место». И Люси всегда отправлялась в Винтерфолд. Она гадала, скоро ли воздух начнет пахнуть осенью. Тогда там набухали ягоды терна на кустах у реки, и в октябре их уже можно было собирать, и приходили первые заморозки, и всходила Охотничья Луна[35].

Когда ее родители разошлись и продали безалаберную, захламленную виллу в Редленде – районе Бристоля, где выросла Люси, – ее это не слишком огорчило. Кэт переживала из-за Дейзи, своей мамы, или переживала из-за какой-то противной девчонки в школе (Кэт вообще очень много переживала), а Люси, которая была младше, являла собой воплощение здравого смысла. Когда у ее отца настали тяжелые времена и Люси на несколько месяцев после университета переехала жить к нему, она то держала его за руку, то помогала красить стены в бывшем приюте – маленьком доме, который он купил в деревне, или слушала, как он рассказывает о своих родителях, или смотрела вместе с ним «Крестного отца» по кабельному каналу. В Винтерфолде ей было хорошо. Только там она чувствовала себя по-настоящему в безопасности и была счастлива.

Люси пробормотала что-то себе под нос, встала и подошла к угловому кабинету. Постучала в дверь.

– Да? – Дебора посмотрела на нее. – О, Люси. Слушаю тебя.

– Можно мне кое-что сказать?

– Еще кое-что?

Дебора потянула вниз кончик кисточки длинной золотой сережки.

Люси провела рукой по коротким непослушным кудряшкам.

– Да. Прошу прощения за то, что наговорила раньше. Но у меня есть идея, и она лучше всего того, что я предлагала на собрании. Ты мне посоветовала мыслить масштабно.

– Надеюсь, речь не о диетах?

В прошлом месяце Люси написала статью под названием «Миф о диетах: почему 85 % веса, потерянного на диете, возвращается через шесть месяцев». Дебора тогда чуть не поперхнулась своим соевым латте. «Господи Иисусе, если бы люди знали, что это правда, половина читателей нашей рекламы попросту испарилась бы. Ты с ума сошла? Женщинам нравится читать о диетах, понимаешь?»

Ощущая холодный осуждающий взгляд Деборы, Люси втянула живот.

– Нет, не о диетах. Понимаешь, в будущем году откроется выставка работ Лев… моего деда. И мне хотелось бы написать статью о нашей семье. Думаю… могло бы получиться интересно.

Дебора не то чтобы мгновенно заинтересовалась, но она, во всяком случае, перестала смотреть за плечо Люси.

– И что за статья?

– Ну… Как это было – расти рядом с моим дедом. – Люси хотелось верить, что она не покраснела. – Какой он чудесный. О нашей семье. О доме. Ты же знаешь, что они живут в прекрасном доме, и…

– Про дом я знаю, – прервала ее Дебора. – Так. Понадобятся фотографии. Идея хорошая, Люси. Теплые воспоминания. «В то время, как наш любимый картунист отмечает такую-то годовщину творческой деятельности выставкой работ, показывающих наш город в годы войны, ассистент редактора отдела развлечений «Daily News» рассказывает нам о жизни с дедом, создающим самую любимую страницу комиксов в стране». – Она кивнула. – Мне нравится. Обо всем семействе? Есть какие-то «скелеты в шкафу», про которые мне следует знать?

– Моя мать – ботаник, она живет в Стоукс-Крофт, в Бристоле, ее зовут Клер, – сильно побледнев, пробормотала Люси. – Так что… Вряд ли.

Дебора рассмеялась.

– Я имею в виду семью твоего деда.

– А, понятно. Моя тетя Дейзи… ну, наверное, тут нет никакой особой тайны.

– А что с твоей тетей Дейзи?

Голос Деборы прозвучал почти легкомысленно.

– Гм-м-м… Я не могу понять, серьезно это или нет. Но мне всегда казалось довольно странным… – Люси вдруг стало не по себе. Имела ли она право говорить об этом? Впрочем, отступать поздно. – Моя тетя пропала… не то двадцать, не то тридцать лет назад. Испарилась. Оставила ребенка у моих бабушки и дедушки, когда девочке было всего пять недель, и уехала.

– Что ты имеешь в виду – пропала? Умерла?

– Нет. В смысле… Она жива. Моя бабушка время от времени получает от нее мейлы.

– Если твоя бабушка получает от нее мейлы, куда же подевалась твоя тетя?

В голосе Деборы прозвучали нотки нетерпения. Типа «Что же это за семейка, где мать не знает, где обретается ее дочь?»

Люси хотела объяснить, но поскольку толком сама не понимала, что к чему, то и начальнице растолковать было трудновато.

– Думаю, она… довольно непростой человек.

Как-то раз, когда ей, девочке-подростку, не разрешили пойти на вечеринку к Кейти Эллис, она раскапризничалась, и отец закричал: «Боже, Люси, только не веди себя, как Дейзи!», словно хуже Дейзи себя вести было невозможно. А Люси видела Дейзи всего четыре раза в жизни.

– Она очень крутая. Ну, то есть… В общем, она рано забеременела, и, наверное, это стало для нее большим стрессом? – Чуть ли не умоляя Дебору согласиться, Люси развела руки в стороны. Она лихорадочно обшаривала мозг в поисках подходящих слов. – Мы об этом не говорим… Ну, знаешь, как бывает в семье – происходят странные вещи, а люди ведут себя так, словно ничего особенного и нет. Понимаешь, о чем я?

Она понуро опустила плечи. Конечно же, Дебора ничего не понимала.

А Дебора сказала:

– О, мне объяснять не надо. Моя мать не знала, кто ее отец. Выросла, веря, что он умер. Ну вот, как-то раз вечером мои мать с отцом сидят дома – а я в то время уже училась в университете, – и тут стук в дверь. Входит мужчина и объявляет: «Здравствуй, я твой отец, я тебя десять лет разыскивал».

– Что? – Люси вытаращила глаза.

Проработав здесь год, она ничего не знала о Деборе – кроме того, что та из Доркинга, хотя сама говорит, что родилась «в окрестностях Гилдфорда». И еще как-то раз Дебора попросила Люси заказать для нее «Пятьдесят оттенков серого» – весьма эротическую штучку. Дебора решила прихватить фильм с собой, собираясь летом в отпуск.

– О господи, – выдохнула Люси. – А что потом?

Дебора покачала головой и закинула ногу на ногу, словно пожалев, что разоткровенничалась.

– Не имеет значения. Я просто хотела сказать, что согласна с тобой – в том смысле, что в семьях всегда много странного. Продолжай. И что же случилось с… как ее зовут, твою тетю? Ее убили?

– Нет. Дейзи. Она убежала в Индию и стала там работать в школе, а мои бабушка с дедушкой вырастили ее ребенка – Кэт, мою двоюродную сестру. Собственно, это почти все. Дейзи осталась в Индии и до сих пор там живет, даже помогала строить школу, за что, кажется, получила какую-то награду. Домой она приезжала четыре или пять раз. Как правило – просить денег.

Люси нахмурилась, вспомнив худенькую, загорелую тетю, красивую и экзотичную и при этом гармонирующую со стариной и безопасностью Винтерфолда. Дейзи приехала на нежданную свадьбу отца Люси с Карен. Свадьбу устроили настолько поспешно, что Люси мрачно ждала скорого известия о беременности мачехи, но оно не воспоследовало. Все ужасно удивились приезду Дейзи – это Люси запомнила. Впечатление она производила странное. В Винтерфолде она присутствовала как бы наполовину: вроде бы очень хотела влиться в семью, однако всегда была готова уехать. У нее был серебряный слоник, которого она всегда носила в кармане. И большие зеленые глаза – слишком большие для ее худого лица. Люси вообще никогда не встречала более худощавых людей. Дейзи явно не имела понятия о том, сколько лет Люси, и постоянно спрашивала у нее, читала ли она «Знаменитую пятерку»[36], да еще и разговаривала с ней, сюсюкая. За день до свадьбы Дейзи поссорилась с отцом Люси из-за денег. И еще она что-то сказала Кэт. Что именно – этого Люси так и не узнала, но Кэт потом безутешно рыдала у себя в комнате, обнимая свою старую подушку, и с тех пор почти не возвращалась, а Люси по ней очень скучала, хотя Кэт стала холодной и далекой.

– Дейзи обычно ссорится с моим отцом или бабушкой и дедушкой, – закончила рассказ Люси. – Она уезжает и говорит, что больше никогда не вернется.

– Значит, она оборвала с вами все контакты?

– Не совсем. – Люси не хотелось преувеличивать. – С моим отцом она, пожалуй, никогда не была близка. И с Фло, моей второй тетей. Зато бабушке она все еще шлет мейлы. Это странно, потому что… в остальном мы всегда были счастливой семьей. А она словно бы из другого мира пришла.

И тут Люси почувствовала, что когда-то они действительно были счастливой семьей. Когда-то. Не теперь. Все изменилось, все они стали печальнее, и объяснить этого она не могла.

Дебора прижала руки к щекам.

– Что ж, ты права, это интересно. Статья о том, как ты выросла с дедом, милый дом… а потом вот это все про Дейзи. Очень сочно. Да. Полагаю, твой дед не станет возражать?

Она стала похожа на кошку, готовящуюся броситься на мышь.

Люси осторожно проговорила:

– Я не уверена, что обо всем этом стоит писать.

– Почему нет? Люси, не противоречь себе.

– Я действительно думала о материале, посвященном нашей семье – какие мы веселые, что мы любим. Как Левша рисует для нас маленькие картинки… Ну, ты понимаешь.

У Деборы покраснели крылья носа.

– Послушай… – Люси постаралась говорить решительно. – Мой дед не любит, когда люди копаются в его прошлом. Он даже отказался дать интервью насчет своей предстоящей выставки человеку из «Bath Chronicle». Вряд ли он захочет, чтобы ты опубликовала статью о… Дейзи и всем прочем.

В голосе Деборы появились медовые нотки.

– Конечно, конечно. Люси, послушай, вовсе не обязательно вкладывать в эту статью излишнюю эмоциональность. У очень многих людей всякие проблемы. А вдруг ты потом сможешь выяснить что-то новое о своей тете и это обрадует твоих бабушку и дедушку? У нас два миллиона читателей. Наверняка найдется кто-то, кто что-то знает о ней. – Дебора тактично кашлянула. – Буду откровенна. Ты мне нравишься, Люси. Я хочу тебе помочь. Понимаешь? В смысле… ты ведь хочешь это написать?

– Я могла бы спросить у него, – растерянно произнесла Люси. – В скором времени у нас семейная встреча. Вот только приедет ли Дейзи… Просто мне неловко…

– Поговори с дедушкой и бабушкой. Или с ее дочерью. Или сама отправь мейл тете и спроси, собирается ли она на семейную встречу. Ты представь, могла бы получиться великолепная завязка для статьи. Наверняка у тебя найдется ее адрес. – На столе у Деборы зазвонил телефон, но она отклонила звонок, ткнув в клавишу костистым пальцем. – Когда ты на прошлой неделе пришла ко мне просить о повышении зарплаты, ты сказала, что мечтаешь заниматься журналистикой. Я же не прошу тебя опорочить свою семью; я просто говорю: подумай, не покопать ли немного – а вдруг что-нибудь нароешь.

Люси кивнула.

– Хорошо.

– Ты умеешь писать, Люси. – Дебора тряхнула головой, и ее кок стал таким, каким был задуман при укладке. Она взъерошила его кончиками пальцев и подкрасила губы блеском. – У тебя неплохо с идеями. Но пока ты еще ничего не сделала.

Дебора встала из-за письменного стола – на редкость нескладная – и набросила на плечи длинное пальто: просто один в один Круелла де Виль[37].

– Мне пора. Я обедаю с Джорди. Подумай о статье.

С этими словами она ушла, оставив Люси в большом стеклянном кабинете. Мысли бешено метались. «Ты умеешь писать». Она вынула из кармана открытку с приглашением от бабушки. Люси понятия не имела, что делать дальше, но в одном была уверена: где бы ни находилась Дейзи, на предстоящий праздник она не явится.

Дейзи

Март 1969

Ненавижу этот дом.

Мы прожили здесь целый год, и я точно знаю, что ненавижу его. Мне почти восемь, и я не дура, хотя, похоже, все думают про меня именно так, потому что я не люблю читать книжки, как малявка Флоренс, и терпеть не могу торчать в кухне с Ма, как Билли-Лили. А он ненавидит, когда я его так называю!

Когда я в первый раз увидела этот дом, я не поняла, что жить в нем будем только мы. И сказала папе: «Он такой здоровенный! А нас всего пятеро и только две собаки!»

Мама с папой решили, будто я сказала что-то жутко веселое. Взрослые не понимают, когда ты говоришь серьезно.

Они провели нас по саду, и Фло с Биллом там очень даже понравилось. Много места, куча деревьев. А я этот сад ненавижу. Мне тут страшно. Лучше бы мы вернулись в Путни, где все дома одинаковые и жить безопасно.

И вот теперь мы живем тут, и дом для нас слишком большой. Папа ужасно собой доволен, потому что сумел этот дом купить, потому что раньше у него не было денег и детство у него было невеселое. Я слышала, как он про это рассказывал Ма. Я все время слушаю их разговоры, когда они думают, что меня рядом нет. И все-все знаю про его отца и про то, как умерла его мама. Все деревянное (в доме) покрашено в зеленый цвет, повсюду крысы и мыши; Уилбур их вообще не ловит. Когда они выходят, он забивается под буфет, а однажды забрался под комод с игрушками. И Ма постоянно злая. Она хочет рисовать, а рисовать не может, потому что нету времени, а времени нету из-за мышей и собак, и еще надо нас в школу отвозить, и еду готовить, и кучу всего делать по дому. Папа частенько уезжает в Лондон, у него там деловые встречи и обеды с друзьями. Домой он возвращается поздно и улыбается, а Ма на него шипит и делается злющая. Они кричат друг на друга. А еще они шепчутся, вот тогда я и люблю подслушивать – когда они лежат в кровати и не знают, что я стою у двери.

Переехали мы сюда, и все стало по-другому. Тут и Флоренс. Как только она появилась, стало хуже. Мы и переехали из-за нее. Пришлось покинуть Путни, наш старый дом с маками и обоями с кукурузой. Все было хорошо, пока она не родилась. Было тихо и чудесно, и я знала, что к чему, и все были на своих местах – я и Билл, папа и Ма. И у Ма было время для меня и Уилбура. А теперь она постоянно сердитая.

А еще у нас денег мало, не хватает, чтобы платить за дом. И я переживаю. Очень хочется сказать Ма и папе: «Денег не хватает потому, что вы мне когда-то сказали, будто папа получает сто фунтов за рисунок или картину, а дом стоит шестнадцать тысяч». У Ма денег совсем нет. Она тоже из бедной семьи – правда, не из такой бедной, как папа. Мы с ее родней видимся не часто. В Путни места было мало, они не могли нормально гостить, а сюда приехали на прошлой неделе и ночевали. Очень надеюсь, что больше не приедут. Сестра Ма говорит с каким-то странным акцентом и со мной ведет себя грубо. Мне хотелось подольше поболтать про Уилбура, а она велела мне заткнуться. И я что сделала: взяла осколок стекла (я его сберегла с того дня, когда разбила зеркало, а сказала, что его разбила Флоренс; я спрятала несколько осколков в дупле дерева у грядки с маргаритками) и сунула ей в сумочку. Вот полезет за носовым платком и порежет пальцы. А хорошо бы, чтобы не порезала, а отрезала.

В общем, я хочу сделать три вещи. Во-первых, вернуться на Парк-стрит, в Путни. Во-вторых, избавиться от Флоренс. Вроде того несчастного случая с Джанет, только не так. В-третьих, чтобы все признали, что Уилбур – моя собака, моя, а не всехная. Пусть всехный будет Криспин, а Уилбур – мой. Я его нарисовала несколько раз, когда он проделывал разные смешные штуки, и рисунки эти у себя в комнате повесила. На одном рисунке Уилбур прячется со змеями и стремянками в буфете, когда видит мышку. На втором он подскакивает высоко-превысоко у стола, когда кто-то держит в руке кусок еды. И Уилбур очень смешной. А на третьей картинке Уилбур спускается рядом со мной по холму в школу. Он каждый день меня провожает, а потом возвращается домой и сидит с Ма, ждет, когда я вернусь домой. Я Уилбура больше всех на свете люблю. Цветом он похож на песок, и он, кажется, помесь лабрадора с ретривером.

Вот насчет чего я сейчас переживаю: прямо перед каникулами Джанет Джордан из нашей школы насмехалась над Уилбуром и сказала, что он урод, совсем как дворняжка. А на следующий день Джанет упала на лестнице, головой стукнулась и теперь разговаривать не может. Совсем.

Вот я и боюсь, что это я сделала с Джанет. Нет, я ничего такого специального не делала, хоть иногда и делаю, но все равно я про это много думала. Я же хотела, чтобы она умерла за то, как она говорила про Уилбура. Правда хотела. Я иногда смотрю на что-нибудь очень-очень пристально и точно знаю: я могу немножко взглядом вещи передвигать. Мне даже страшно. Когда поздно ночью я смотрю на книжки в своей новой комнате, у меня перед глазами начинают прыгать цвета, и они как будто бы со мной разговаривают. А когда я в зеркало на себя смотрю, со мной говорит кто-то злой, я его прямо вижу. И я тогда думаю: «Ну и что? Джанет была нехорошая, она надо мной насмехалась за то, что я новенькая и ношу фартук, и с другими девочками она тоже грубая, а как только увидела, какой у меня большущий дом, сразу стала такая прямо добрая. Так что заслужила».

А когда со мной Уилбур, то все хорошо. Говорят, что в саду могут насыпать яда для крыс. Если Уилбур съест этот яд, то он умрет. Так что надо ему привыкнуть спать у меня в комнате. Мне нравится, когда он со мной. Тогда мне не страшно. Мы с ним друзья. Он ложится на пол, а я его рисую. Я не умею рисовать хорошо, как папа, но я стараюсь так же садиться за стол, как он – чтобы спина стала круглая, и так же ноги под стулом скрещивать – у него это очень уютно получается. Уилбур очень умный, но иногда ведет себя глупо. Миссис Гуди говорит, что мои рисунки с Уилбуром очень хорошие и что мне стоило бы их повесить в классе, но я не хочу, чтобы на мои рисунки смотрели другие люди и чтобы они охали и ахали, поэтому я только у себя в комнате свои рисунки вешаю.

Папе мои рисунки нравятся.

«Молодчина, Дейз, – говорит он, глядя на рисунок, где Уилбур прячется от крысы в комоде с игрушками. – И идея отличная. Очень смешно».

А ничего смешного нет. Все очень даже серьезно.

Джо

Через десять дней после того, как Джо порезал палец, он вышел из «Дуба» и, осторожно держа под мышкой сверток в коричневой бумаге, зашагал к Винтерфолду. Он никак не мог сдержать волнение. Накануне в разговоре с хозяйкой он упомянул о том, что должен приготовить закуску на несколько человек.

– О-о, так ты к Винтерам собираешься, да? Хорошее дело, – кивнула Шейла. – Боб, слышишь? Джо отправляется в Винтерфолд!

Боб, один из завсегдатаев «Дуба», вздернул брови.

– Вот как, – только и сказал он, но был явно впечатлен.

Раннее осеннее солнце лило туманно-золотистый свет на тихие улочки, когда Джо шагал мимо военного мемориала и почты. Сьюзен Тэлбот, почтмейстерша, стояла на пороге и разговаривала со своей матерью, Джоан. Джо вяло помахал ей перевязанной рукой, и Сьюзен радостно помахала ему в ответ, улыбаясь от уха до уха. К Сьюзен Джо относился так себе. С настороженностью. Сам не знал почему, просто она то и дело пыталась его запрячь или зазывала к себе. В последний раз попросила перетащить какие-то коробки, потом позвала на чашку чая и все такое, а потом жутко удивилась, когда в разговоре (точнее, когда она его в лоб спросила) он ей объявил, что в данное время не ищет отношений. Вот прямо сейчас – не ищет.

«Нет времени на любовь? Одна сплошная работа и никаких развлечений? – Сьюзен лучисто улыбнулась ему, а он нахмурился, потому что терпеть не мог, когда Сьюзен вот так на него пялилась. – Джо, дорогуша, ты такой красавчик. У тебя чудесные голубые глаза, а твои скулы… да за такие скулы и помереть можно – и все это псу под хвост? Надо же кому-то и радость доставить. Нельзя бобылем в квартирке ночь за ночью торчать».

Это прямо отпугнуло Джо. Еще как отпугнуло. И теперь он только дружески кивнул ей и торопливо пошел дальше, так сильно сжимая под мышкой коричневый сверток, что раненый палец опять разболелся.

Медсестра в больнице в Бате, куда Джо отвезли в тот день, сказала ему, что Билл спас ему палец, а то и всю руку. Джо подумал, что медсестра немножко преувеличивает, но ему объяснили, что начнись заражение крови – и все было бы куда как хуже. А кому нужен шеф-повар, который не способен нож в руке держать, замешивать соус, пончик поджарить? Что бы он тогда делать стал? Без работы остался бы точно. Пришлось бы чем-то еще заняться – например, стать барменом. А он, помимо прочего, хотел помогать Джемме деньгами, хотя она и отнекивается. «Мне ничего от тебя не надо», – то и дело говорила она ему теперь, когда у нее появился Йен.

Последний визит Джо к сыну Джемма отменила. Это было пару недель назад. Сказала что-то насчет театральной постановки «Груффало»[38], и что Джейми этот спектакль никак не может пропустить, что весь класс идет в театр. Сына Джо не видел уже два месяца. В конце июля, когда начались школьные каникулы, Джейми жил с ним. Так было здорово! Они плавали в реке в Фарли-Хангерфорде, а потом устроили пикник на участке Шейлы. Комнатки Джо над баром были тесными, а Шейла сняла коттедж с садом, тянувшимся до самого леса, где было слышно, как дерутся лисы и ухают совы, и еще какое-то странное шуршание, издаваемое неведомыми зверьками. Они развели костер, и Джо поджарил фирменные колбаски с пряностями, и уложил их внутрь собственноручно испеченных булочек с розмарином и фундуком, и смазал горчицей. И они сидели с Джейми вдвоем под звездами и жевали булочки с колбасками, и Джо не мог припомнить, когда еще в своей жизни чувствовал себя таким счастливым. Для Шейлы он приготовил вкуснейшие шоколадные трюфели, чтобы отблагодарить за то, что она позволила устроить пикник на ее лужайке. Вместе с Джейми они сделали для конфет коробочку из картона и украсили ее – разрисовали фломастерами. Пятнышки от этих фломастеров до сих пор остались на кухонном столе – синие, оранжевые и зеленые в тех местах, где Джейми промахивался мимо коробки. Теперь они каждый вечер попадались Джо на глаза, и он ощущал острую боль из-за того, что сына нет с ним рядом. Вечером на следующий день после того, как Джо отвез Джейми в Йорк, он преподнес Шейле коробку с конфетами, и она умиленно заворковала.

«Не стоило… Мне было приятно. Он такой милашка. Наверное, ты им очень гордишься».

«Да, – кивнул Джо, сглотнув подступивший к горлу ком. – Хотя я тут ни при чем».

«Шутишь? Да он же копия ты, дорогуша! – Тут Шейла заметила выражение лица Джо. – Точно тебе говорю, Джо! И я рада буду видеть вас у себя, когда ты только пожелаешь».

За эти слова Джо был готов расцеловать Шейлу, и все же жизнь здесь чем дальше, тем сильнее отдаляла его от сына. Он работает в двухстах пятидесяти милях от Джейми. Почему он не вернулся в Йорк или хотя бы в Лидс, почему не поехал к матери в Пикеринг, не стал ей помогать?

В будущем году Джемма и Йен собирались пожениться, и хотя Джо искренне желал им счастья и был рад за Джемму – ведь теперь она сможет позволить себе любой маникюр, какой захочет, – он ощущал себя брошенным и покинутым. Он никогда ей не подходил и сам понять не мог, зачем он ей тогда сдался. Они были, если можно так выразиться, из разных весовых категорий. В клуб он попал только потому, что один из шеф-поваров уволился. В клуб этот ходили футболисты, а Джемма была из тех девушек, которые гуляют с футболистами.

Мишель, сестра Джо, предупреждала его: «Жду от нее беды, Джо. Ей твои денежки нужны».

Джо спокойно ответил: «Она отлично знает, что нет у меня никаких денег».

«Ты для нее просто ступенька к другой жизни, Джо. Перекантуется с тобой, пока не найдет себе миллионера, – вот как заявила ему Мишель. – Ты в женщинах ничего не смыслишь. Ты ведь давно уже не жирный прыщавый мальчишка в носках до колен и в мамином фартуке, который стоит у плиты и печет брауни, понимаешь, братец? Ты… гм-м-м… симпатичный парень и добрый к тому же. Все мои подружки без ума от тебя. Так что думай головой, я тебе так скажу».

Они встречались всего несколько месяцев, когда Джемма сообщила Джо о том, что беременна. Джо был на седьмом небе от радости, а Джемма нет. Она была напугана. Теперь-то Джо понимал, в какую игру тогда играла Джемма: она искала для себя безопасности и благополучия, потому что школу закончила кое-как, у матери ровным счетом ничего не было, а отец давно умер. Джемма была совсем как Мишель: она ничего не умела, у нее не было ни специальности, ни образования. А было у нее только собственное тело и хорошенькая мордашка, вот этим она и взяла Джо – мужчину, который никогда не поднял бы на нее руку и не стал бы ей изменять.

Стоило ей выйти за Джо, как она поняла, что не любит его по-настоящему. Но к этому моменту прошло уже почти пять месяцев.

Если бы они были постарше и поумнее, может, у них что-то и получилось бы. Будь Джо более опытен, он бы заметил, как Джемма юна и как сильно испугана. Он понял бы, сколько глупостей она наделала из-за того, что боялась и хотела его проверить, и, может быть, тогда он ее удержал бы. Но она стала пропадать по вечерам, когда Джейми было всего несколько недель, и возвращалась, когда хотела, а в остальное время они ссорились. Она кричала, что его вечно нет, что он мало зарабатывает, да еще квартирка в Лидсе была крошечная, и оба они тогда ужасно уставали и постоянно срывались друг на друга. Когда Джемма начинала вопить, она становилась совершенно дикой, просто жутко дикой. А Джо смотрел на своего сына, на его маленькое красное морщинистое личико, и серьезно поджатые губы, и черные бусинки широко раскрытых глаз, и внезапную улыбку, когда его брали на руки, и гадал: слышит ли Джейми те ужасные слова, которые папа с мамой говорят друг дружке? Плохо ли ему от этого? Наверное, он думает, что весь мир полон злости и печали?

Как-то раз Джо вернулся из ресторана в четыре часа утра, а они исчезли. Осталась только записка. «Прости, Джо. Больше не могу. Можешь видеться с Джейми, когда захочешь. Дж. P.S. Ты был хороший».

Поначалу все было неплохо. Джо виделся с Джейми то в субботу, то в воскресенье, а то и два выходных подряд. Он водил сына в разные места: в парк, в игровую группу в церковном дворе. Джейми нравилось играть с другими детьми, мамочки всегда были дружелюбны, и Джо это было по душе. А потом Джемма переехала в Йорк, и встречаться с Джейми стало сложнее, но все равно было не так уж плохо. Джо продолжал работать не покладая рук. Жизни у него, считай, почти никакой не было – ну, ходил время от времени на свидания, да порой выпивал пинту пива со старым дружком. А на самом деле он всю неделю ждал выходных, которые проведет с Джейми. Дни с сыном он словно бы складывал, как кладут кирпичи, возводя стену, – чтобы хорошенько их запомнить.

А когда отмечали третий день рождения Джейми, появился Синклер, адвокат. Джемма подстриглась. Джо попросил ее выйти с ним и спросил, что этот человек делает у них в гостиной, и с какой стати он тут щелкает своим здоровенным дорогущим фотоаппаратом «Nikon», и почему явился с подарком для Джейми – ярко-красной пожарной машиной. Джо приехал с опозданием – привез торт «Губка Виктории», который испекла его мать и долго возилась, украшая разноцветным драже. Торт, пока Джо ехал в автобусе, помялся. Джо стоял у стены, разговаривая с Лайзой, соседкой Джеммы, и захотел взять Джейми на руки, но мальчик отпрянул. Потом Джо подарил ему лук со стрелами, и Джемма чуть было не укололась стрелой. «Ты что придумал, Джо, черт тебя побери? Что ему с этим делать прикажешь? Гулять в Музейных садах и стрелять в кого-то?»

Йен принес здоровенный торт, размером с поезд, а для взрослых – французскую помадку. И торт, и конфеты он заказал в «Bettys»[39]. Подарок Джо был убран в пластиковый пакет и лежал на полу у дивана. Возвращаясь из туалета, Джо заметил помятый торт, приготовленный его мамой и оставленный нетронутым в новенькой, с иголочки, стерильной кухне. Жирный крем стекал на картонные тарелочки, которые Лидди аккуратно разложила по краю торта. В итоге Джо сильно напился с Лайзой, соседкой Джеммы, и они пошли к ней, и у них был секс. Секс точно был, только Джо почти ничего не запомнил.

Но еще хуже было вот что: когда Джо уезжал и пришел попрощаться, Джемма вышла из дома. Ее просто трясло от злости.

«Кое-что меняется, Джо. Понял? – Она постучала пальцем по стеклу джипа Йена, на котором она теперь возила Джейми в детский сад. – Мне надоело, что ты болтаешься тут, как бездомный пес».

Джо видел Джейми, сидевшего на заднем сиденье и пристегнутого ремнем безопасности. Полусонный малыш удивленно смотрел на отца, сунув в рот палец; к вспотевшему лбу прилипли густые кудряшки. Джейми потянулся к дверце и постучал по стеклу указательным пальчиком.

«Папа?»

«Убирайся и живи своей жизнью, – прошипела Джемма, глядя на Джо в упор. – Я серьезно».

Конечно, она права. Просто Джо не знал, какая она – его жизнь. Отец ушел, когда Джо не было пяти лет, а Мишель было восемь. Первое время отец часто возвращался, а затем перестал. Дерек Торн, врун и картежник, отнимал деньги у матери Джо и Мишель, а однажды, напившись, ударил ее. Куда подевался отец, Джо понятия не имел. Мать не хотела об этом говорить. Даже и трагедии не было никакой. Он просто испарился, вот и все.

Теперь Джо понимал, как легко и просто может такое случиться. Понимал, насколько осторожно ему следует себя вести, чтобы сохранить хорошие отношения с Джеммой и Йеном. Потому что воспоминания о встречах с Джейми становились для него все более и более драгоценными. Отцом Джейми был он, а не Йен, тут ничего измениться не могло. Джо не какой-нибудь там идиот из Союза борьбы за права отцов. Он не собирался мешать Йену. Потому что ночью, когда Джейми проснется, рядом окажется Йен, а не Джо. И Йен обнимет Джейми, когда тот скажет, что его напугало чудище, которое сидит под кроватью. Да, все это будет делать он…

Джо остановился на полпути вверх по холму. Он стоял, вдыхая запах опавшей листвы, древесного дыма, дождя, и смаргивал едкие слезы, застилавшие глаза. Удивительно радостно было вспоминать, как Джейми прижимался к нему крепким, жилистым телом, когда они обнимались, но к радости примешивалась колющая сердечная боль. Джо вспоминал, как пахло костром от волос Джейми тем летом. Вспоминал негромкий голос сына и то, как он спал, крепко сжав кулаки; так он спал с тех пор, когда был совсем маленьким. Вспоминал его ровные зубы, веселую болтовню про одноклассников и про подружку по имени Эсме.

Джо понимал, что жизнь не остановить, что надо двигаться дальше, раз уж он оказался в таком положении. Но он чувствовал, что начал все портить. И наверное, уже было слишком поздно.

До Винтерфолда оставалось идти минут десять. Подъем по травянистому склону стал круче. Тропа виляла между деревьями, вела мимо развалин старинного монастыря и заканчивалась перед деревянными воротами. На невысоком заборе у ворот было высечено название поместья: «Винтерфолд». Прежде чем отодвинуть засов, Джо немного помедлил. Не то чтобы он трепетал перед знатными и богатыми, но все же очень волновался, шагая по усыпанной мелким гравием подъездной дорожке. Другой мир!

На темно-оливковой зелени пестрели желтые прожилки. Ветви еле слышно шелестели. Джо шагал вперед и смотрел на Винтерфолд. Парадная дверь находилась в центре дома, имевшего форму буквы «Г», и из-за этого казалось, что дом тебя словно обнимает. Нижняя половина постройки была сложена из золотисто-серого батского камня, кое-где покрытого белесым лишайником. Здание венчали четыре величественные мансарды, обшитые стругаными досками – по две с каждой стороны. От земли к нижнему стропилу тянулась глициния. Джо заглянул в одно из витражных окон у двери и отпрянул. Внутри кто-то ходил.

Большая дубовая дверь с резьбой в виде орнамента из ягод и листьев потемнела от времени. Дверной молоток имел форму совы; ее глаза смотрели на Джо не мигая. Джо решительно постучал и отступил на пару шагов. Он чувствовал себя Джеком, явившимся к дому великана.

Прождав целую вечность, Джо протянул руку к молотку-сове, чтобы постучать снова, когда дверь открылась. Джо качнуло вперед, и он чуть не упал в объятия Марты Винтер.

– О, привет. Рада вас видеть. Как рука?

– Намного лучше. – Джо достал сверток, который держал под мышкой. – Я вот тут вам принес кое-что. Чтобы отблагодарить. Мне сказали, что, если бы доктор Винтер не сделал все так быстро, я мог бы потерять палец.

– Входите. – Марта развернула бумагу и провела кончиками пальцев по потрескавшейся корочке хлеба. – Тигровый хлеб[40]. Мой любимый, представляете? Как мило с вашей стороны, Джо! Но меня не стоит благодарить – на моем месте так поступил бы каждый. Благодарить вам надо моего сына.

– Да, – кивнул Джо. – Конечно.

– Вы ведь здесь прежде не бывали, верно? Тут красиво по вечерам, когда солнце начинает опускаться за холм.

Джо и не заметил, как Марта сняла с него пальто и повесила на один из странных резных крючков. Когда они шли по прихожей, он бросил взгляд влево, в огромную светлую гостиную. Вдоль беленых стен, рассеченных черными столбами, стояли темные деревянные буфеты. Французские окна были открыты нараспашку, а за ними начинался сад. На фоне зеленоватой дымки мелькали красные, синие и розовые пятна.

– Прекрасное выдалось лето для садовников! То и дело дождь. Домик на дереве совсем сгнил. Правда, у нас тут теперь нет детишек, которые всюду носятся как угорелые, и домик на дереве больше никому не нужен… – Марта открыла дверь кухни, и Джо вошел туда следом за ней. – Я дверь закрою, потому что Дэвид в кабинете и может захотеть к нам присоединиться.

– А это плохо?

– У него сроки подпирают, с выставкой. А он обожает отвлекаться – услышит ваш голос и явится. – Марта взъерошила коротко стриженные волосы. – Садитесь, угощайтесь имбирной коврижкой.

Она отодвинула от стола деревянный резной стул с подлокотниками и подтолкнула по столешнице к Джо бело-голубую полосатую тарелку. Джо с радостью взял кусок коврижки. После травмы его постоянно мучил голод, и он не мог понять, в чем дело, – может, какой-то длительный шок? Марта Винтер ходила по просторной кухне, а Джо следил за ней взглядом. За открытыми дверями располагалась столовая, отделанная деревянными панелями. На буфете стояла банка из-под варенья с ярко-розовыми и сиреневыми цветами душистого горошка. Лидди, мать Джо, сажала душистый горошек возле дома и упорно направляла его вверх по решетке у забора, окружавшего их маленький коттедж. Джо с наслаждением вдохнул сладкий, головокружительный аромат цветов и думал о том, что надо бы что-то сказать, чтобы Марта поняла: он профессионал и годится для работы, которую она хотела ему поручить.

– Флоренция? – спросил он, указав на висевшую на стене акварель.

Марта посмотрела на картину и улыбнулась.

– Да. Мы написали эту картину во время медового месяца. Вместе.

– Очень красиво. А я учился в Италии. Курс кейтеринга – целый семестр там провел.

– Моя дочь живет во Флоренции, – сказала Марта. – Учились в Италии? Как чудесно. А где именно?

– В деревушке, где-то в глуши, в Тоскане. Было здорово. А ваша дочка чем занимается?

– Она профессор искусствоведения. Большую часть времени преподает в Британском колледже искусств там, но иногда и здесь читает лекции. Она очень умная. Не то что я. Я изучала историю искусств, но говорить не мастер.

– Так вы тоже художница?

Марта сложила руки и посмотрела на обручальное кольцо.

– Была когда-то. Мы с Дэвидом оба получали стипендию в школе изобразительных искусств имени Слейда. Нас называли «нищими ист-эндцами». Там учились жутко аристократичные и богатые дети из «домашних графств»[41]. В комнате со мной жила девушка по имени Фелисити, дочь бригадного генерала. Ой как она смешно про него рассказывала… – Губы Марты немножко разжались, и стала видна прореха между верхними зубами. – Сейчас-то запросто можно заглянуть в смартфон и посмотреть, что такое «бригадный генерал», а тогда я понятия не имела, кто это такой. Примерно через месяц я спросила об этом у Дэвида.

– А вы его с детства знали?

Марта вдруг резко захлопнула книгу кулинарных рецептов, лежавшую на столе, и встала.

– Нет. Мы были из разных районов Лондона. Хотя я виделась с ним раньше. Один раз. – Ее голос зазвучал по-иному. – В общем, я больше не пишу. Почти. Когда мы сюда перебрались… стало слишком много других дел. – Она стесненно улыбнулась. – Ваш чай.

«Не любит говорить о себе», – сделал вывод Джо.

– Но когда вы еще этим занимались, какие у вас были картинки? Ой, простите, какие у вас были работы?

Марта весело рассмеялась.

– «Работы»! Слишком громко сказано! А рисовала я много всякого. Пастель, акварели, копировала картины знаменитых художников. Бывало, продавала свои картины в Гайд-парке по воскресеньям… Это было давным-давно. Дети не способствуют тому, чтобы стать вторым Пикассо, понимаете?

– Так у вас, стало быть, двое детей?

– Трое. – Марта отошла к раковине. – Есть еще Дейзи. Средняя. Она живет в Индии. Работает волонтером – обучает грамоте детей в провинции Керала.

Джо не стал говорить: «Уилбур и Дейзи. Я про них все знаю». Почему-то он не думал, что маленькая девочка из комиксов, которые он обожал в детстве, существует на самом деле.

– Индия. Какая экзотика.

– Экзотика ни при чем – при ее-то работе. Она добилась больших результатов. – Марта вымыла яблоко, расплескав воду вокруг себя. – Хотите?

Джо покачал головой.

– Тогда, быть может, составим список? У меня есть пара идей и несколько предложений.

– А она приедет на ваш день рождения?

Марта непонимающе посмотрела на Джо и села к столу.

– Кто?

– Дейзи, – ответил Джо нервно. – Ваша дочка.

Марта принялась ножом счищать кожуру с яблока.

– Люблю, чтобы получалась неразрывная ленточка, а в последнее время я растеряла навыки. – Наступила тишина. Серебро врезалось в блестящую зеленую кожуру. Словно бы спохватившись, Марта добавила: – Дейзи не приедет, нет.

– Простите. Не стоило мне спрашивать.

Джо, смутившись, извлек из кармана блокнот.

– Все в порядке. С Дейзи ничего такого… ужасного. Просто она всегда чуть… отличалась. Рано родила… У нее был роман с парнем, с которым она познакомилась в Африке. Кажется, он там занимался бурением скважин, воду искал. Приятный молодой человек. – Марта сдвинула брови и полуприкрыла глаза, словно стараясь представить этого парня. – Гайлз, кажется… Вот ведь ужас, все забываю. Да, милый парень… Ну да ладно. В общем, она в Индии и многого там добилась. Теперь в том районе, где она помогла построить школу, одинаковая посещаемость у мальчиков и девочек, а в прошлом году мы… точнее, она… да, она практически все сделала сама – собрала деньги, и их хватило, чтобы подвести водопровод. Вот так всегда: стоит ей что-то задумать, и она ни перед чем не остановится.

– А вы столько об этом знаете, – восхищенно произнес Джо.

– Ну, мы… скучаем. Мне интересно то, что интересует ее. А ее дочь Кэт… печально, что тут скажешь.

У Марты заблестели глаза.

– Она никогда не видела своего ребенка? Ни разу?

На стол легла спиральная ленточка яблочной шкурки.

– Видела несколько раз за все годы. Мы сами вырастили Кэт. Дейзи встречается с ней, когда приезжает.

– И когда она приезжала в последний раз?

Марта задумалась.

– О… Надо припомнить. На свадьбу Билла и Карен? Четыре года назад. Она была немного на взводе. Дейзи… у нее пыл неофитки, понимаете. Некоторых это раздражает. И ее брата, и сестру раздражает, если уж говорить откровенно. Просто… – Марта помедлила. – Да нет, ничего.

Джо заинтригованно проговорил:

– Расскажите. Просто – что?

Марта растерянно оглянулась через плечо, на гостиную, залитую золотистым осенним светом.

– Просто… О, Джо, дети не становятся такими, какими ты их себе представляешь, когда они маленькие. Когда впервые берешь свое дитя на руки и смотришь на него. Вот тогда ты видишь, каким человеком он станет, твой ребенок. Понимаете, о чем я?

Джо кивнул. Он прекрасно помнил то мгновение после родов, когда Джемма, изможденная, лежала на спине, а акушерка, стоявшая у кровати, повернулась и, словно фокусница, протянула ему белый сверток, издававший мяукающие звуки, слегка похожие на назойливый рингтон. «Уааа, уааа, уааа».

«Ваш сын!» – радостно произнесла акушерка. И Джо уставился на круглое лиловое личико. Глаза новорожденного на краткий миг открылись, и в то мгновение Джо пришла такая мысль: «Я знаю тебя. Я знаю, кто ты такой».

– Да, – проговорил Джо после небольшой паузы. – Я понял, какой он, сразу же, как только его увидел. Я словно бы увидел его душу.

– Именно. Но это… это не то, чего мы для нее хотели. – Марта умолкла, и ее зеленые глаза наполнились слезами. Она пожала плечами. – Простите. Я просто скучаю по ней.

– Конечно, я понимаю.

Сердце Джо распахнулось для Марты. Он глотнул чая, доел пряник. Они немного посидели в дружелюбной тишине. Джо снова ощутил до странности знакомое чувство покоя рядом с этой женщиной. Казалось, он знает ее давным-давно.

– В общем, так, – сказал он, поставив кружку на стол. – У меня появилось несколько идей. Хотите обсудить?

– Конечно, – кивнула Марта и смахнула что-то со щеки, мимолетно улыбнувшись. – Я так рада, что этим занимаетесь вы, Джо.

– Да я с удовольствием. – Джо смущенно улыбнулся. – Я подумал, что для семейного ланча в субботу мы могли бы приготовить ассорти тапас и много разных соусов и мясных закусок. Сходим вместе с вами в магазин копченостей на Левелс-стрит и выберем там колбасы, лососину, паштеты и всякое такое. А потом надо будет купить молочного поросенка. Поркетта с семенами фенхеля и шалфеем – отличное главное блюдо, а я много разных овощей приготовлю. На десерт – фруктовый салат и большой именинный торт, и еще большая сырная тарелка. По возможности, я хотел бы максимально использовать местные продукты. Ну как вам?

– Великолепно! Я не сомневалась, что могу на вас положиться. – Марта наклонилась к столу и похлопала Джо по здоровой руке. – У меня уже слюнки текут. Можете воспользоваться травами из нашего сада, это было бы чудесно…

Позади них распахнулась дверь, и Марта обернулась – отчасти раздраженно, отчасти удивленно.

– Дэвид, милый, всего десять минут прошло. Неужели ты… Люси! Здравствуй!

– Привет, бабуля! – В кухню вбежала высокая кудрявая девушка и порывисто обняла Марту. – Ой, как же я рада вернуться… А где Левша?

– Почему ты приехала? – поправив волосы, спросила Марта.

– Прости, что напугала тебя. Просто решила… Я не знала, что у тебя гость.

– Меня зовут Джо, – представился Джо, встав перед Люси. – Рад с вами познакомиться.

– Люси. Привет.

Люси протянула Джо руку, внимательно глядя на него.

У нее были большие глаза цвета лесного ореха, светлая кожа и широкая искренняя улыбка. Верхние резцы, как и у ее бабушки, были расставлены немного широко. Глядя на Джо, девушка покраснела и растерянно прижала левую руку к груди.

– О, какой приятный сюрприз! – Марта вновь обняла внучку и поцеловала в макушку. – Люси, Джо – новый шеф-повар в «Дубе». Он будет готовить еду для праздника.

– Как здорово! – с искренним восхищением воскликнула Люси. – Моя мачеха много о вас рассказывала. Она говорит, что вы – самое лучшее, что случилось у них в деревне с тех пор, как она туда приехала. – Люси взяла с тарелки кусок коврижки и села. – М-м-м… Бабуля, как же здорово!

– Так… А кто ваша мачеха? – Джо отправил в рот очередной кусок имбирной коврижки.

– По-моему, она в вас влюбилась, так что будьте осторожнее. – Люси кокетливо покачала своим куском коврижки. – Карен Бромидж. Знаете ее? Ей за тридцать, она невысокого роста, похожа на Гитлера в женском обличье, носит облегающие топы.

– Люси, не говори глупостей, – вмешалась Марта. – Джо, с вами все в порядке?

Джо встал, закашлялся и очень старался не поперхнуться.

– Немно… – Он не мог говорить. – Я…

– Налей ему воды, – распорядилась Марта.

Люси вскочила, побежала к раковине, протянула Джо стакан. Он сделал глоток, тяжело дыша и чувствуя себя полным идиотом. Вот ужас!.. Девушка изо всех сил стукнула его ладонью по спине. Джо откашлялся и сел.

Люси взяла салфетку, стерла крошки с губ и повернулась к Марте:

– Итак, бабуля, что за грандиозная идея? Я имею в виду твой праздник. Я получила приглашение. Хотя, между прочим, ты его отправила на мой старый адрес.

– Детка, ты то и дело переезжаешь. У меня нет твоего нового адреса. А что было не так со старой квартирой?

– Всякие проблемы, – коротко ответила Люси. – Настало время переехать.

– Ты ведь там всего три месяца прожила!

– Ну… голубь то и дело насиловал голубок на крыше рядом с окном.

– Что?!

Люси проглотила последний кусочек коврижки.

– Каждое утро. Этот голубь раздувал перья на шее и гонялся за голубками, а они пытались от него улететь. А я лежала в кровати и слушала непрерывные крики и воркование, а потом смотрела за окно, и мне было жалко этих несчастных голубок.

– Круговорот жизни, – вздохнула Марта. – Задернула бы шторы.

– Не было там никаких штор.

Марта закрыла лицо ладонями и расхохоталась.

– Теперь я живу с Айрин. И все нормально.

– Кто такая Айрин?

– Айрин Хуанг? Айрин из Алпертона? Бабуля, ты же с ней познакомилась, когда мы обедали в «Либерти». Она блогер, пишет о моде. Более или менее… если честно, порой она жутко действует на нервы. Оставляет на холодильнике записочки про своего кота, у которого расстройство кишечника, мол, я не должна – ни в коем случае – кормить его сама.

– Люси! – одернула Марта внучку таким тоном, словно той было лет восемь. – Не надо за столом говорить о расстройстве кишечника.

– Разве это неприлично? – удивилась Люси.

– Чертовски неприлично говорить о расстройстве кишечника у постороннего кота.

– Кота зовут Председатель Мяо. И это очень даже прилично. Замечательная кличка, она меня очаровала, а теперь уже слишком поздно.

– А почему вы решили с ней жить? Ну, кроме кота? – спросил Джо, пытаясь дышать ровно, хотя он до сих пор не понял, в какой части глотки у него застрял кусок имбирной коврижки.

– Она живет в Далстоне. А Далстон в наше время – центр всего на свете.

– Даже не слышала о таком районе, – покачала головой Марта.

– Это в Восточном Лондоне, – сказал ей Джо. – Очень модный район.

– Представь Гринвич-Виллидж пятидесятых годов сегодня, – пояснила Люси.

– О, понятно, – кивнула Марта. – Как дела на работе? Люси работает в редакции «Daily News», – сказала Марта, переведя взгляд на Джо.

– Работа? Все прекрасно, – ответила Люси радостно. – Просто блеск. Послушай, я хотела тебя кое о чем спросить. Как ты думаешь…

В холле послышались шаги. Люси мгновенно покраснела, пожала плечами и поспешно добавила:

– Ладно, ничего.

Дверь кухни со стуком открылась, и на пороге появился Дэвид Винтер. Створку двери он придержал тростью.

– Чаю можно попросить, Эм?

– Конечно. – Марта почему-то посмотрела на Джо. – А что-то случилось?

– У меня сложности с Уилбуром. Ты не могла бы прийти ко мне и сделать вид, будто гоняешься за своим хвостом? – Тут он увидел Люси, и его лицо озарилось радостной улыбкой. – Люси, милая! Какая радость! Пойдем ко мне в кабинет. Мне нужно, чтобы ты побегала по кругу.

Люси весело рассмеялась.

– И Джо здесь, чудесно! Приветствую, сэр. Вы, наверное, пришли обсудить планы грядущего праздника?

– Здравствуйте, Дэвид. – Джо встал и пожал руку хозяина дома. У него слегка закружилась голова. – Да мы, в принципе, уже договорились насчет меню.

Дэвид наклонился к столу.

– Что ж, чудесно. А теперь я возьму вот этот кусочек коврижки и вернусь к себе в кабинет. Люси?..

– Мне нужно бабулю кое о чем расспросить. – Люси посмотрела на Марту. – А Джо не мог бы?

– Джо, пожалуйста, пойдемте со мной. Я вас попрошу побегать по кругу, притворившись собакой, ладно? – произнес Дэвид с улыбкой.

И Джо второй раз за время пребывания в Винтерфолде подумал, что для человека с такой улыбкой можно сделать что угодно.

– Конечно.

– А знаете, проще было бы посмотреть, как собака гоняется за своим хвостом, на ютубе, – сказал Джо, когда они вошли в кабинет Дэвида.

– На ютубе? – переспросил Дэвид и с трудом опустился в рабочее кресло. Он тяжело дышал.

Джо присмотрелся к нему. Под карими глазами Дэвида залегли коричневые круги.

– А мне и в голову не пришло… Отличная идея. – Дэвид откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Вам нездоровится?

– Немного устал. В последнее время плохо сплю. Было время, снотворное принимал. Больше не могу. – Он похлопал ладонью по груди. – Мотор барахлит.

– Сочувствую.

Джо обошел большой дубовый письменный стол, встал рядом с креслом Дэвида и принялся набирать команды на клавиатуре старого компьютера, системный блок которого опасно разместился на краю стола, рядом со стопкой бумаги, большой кружкой, набитой карандашами, и бесформенной грудой дисков с триллерами. Дэвид смотрел в одну точку, вяло сложив руки на коленях.

– Этот стол опасен для здоровья, – сказал Джо, чтобы поддержать разговор. – Просто аварийный.

Слава Дэвида смущала его, заставляла нервничать. В ресторан в Лидсе ходили совсем другие люди: футболисты или те, кого выгнали из реалити-шоу. Они заказывали пиво «Cristal», а потом подолгу сидели за столиками и неотрывно пялились на экраны своих смартфонов. В Дэвиде было что-то такое, что по-настоящему восхищало Джо – восхищало всю жизнь, и это было странно, очень странно.

– На своей кухне я бы вам ни за что работать не позволил.

– Ха, – хмыкнул Дэвид. – Тут работа всей моей жизни. Плюс все наши бумаги. Да, жуткий бардак, и в один прекрасный день кому-то предстоит тут основательно разобраться. Надеюсь, не мне. – Он сел ровнее, когда Джо запустил видео. – Подумать только, а? Но откуда вы знали, какой собакой был Уилбур? Это же его точная копия!

– У меня были все книжки ваших комиксов, – смущенно ответил Джо. – Дядя дарил мне их каждое Рождество. С Дейзи и Уилбуром я знаком лучше, чем с большинством своих родственников.

– Правда? – обрадовался Дэвид. – Чудесно! А как зовут вашего дядю? – Толстые красные пальцы попытались обхватить карандаш, однако тот выскользнул. – Проклятье. Руки сегодня меня практически не слушаются.

– Его звали Альфред. Он уже умер, так что можно не записывать. – Джо накрыл ладонью руку старика. Он был очень тронут. – В школе, где я учился, Уилбура все обожали.

– Неужели? Очень приятно!

– Да. – Джо улыбнулся. – Ну, я вас оставляю, не буду мешать работать.

– Нет-нет, пожалуйста, поболтайте со мной, – взмолился Дэвид. – Терпеть не могу оставаться один. Особенно в такие дни.

– Мне бы надо вернуться. А миссис Винтер хочет, чтобы вы доделали какую-то работу.

Ко всему прочему, у Джо уже было такое чувство, что он провел в этом доме достаточно времени и вмешался во все здешние дела. То, как обитатели дома притягивали к себе, даже не спрашивая, хочешь ты этого или нет, сводило с ума, очаровывало и сбивало с толку. У Джо голова шла кругом.

– А мне в паб пора, скоро вечерняя смена.

– Вот как… – разочарованно протянул Дэвид. – Ужасная новость. – Он вытащил кусок коврижки из кармана куртки. – Я должен съесть это, а потом вздремну. Марте не говорите. Сроки сдачи работы перенесли.

Джо вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь, и направился к кухне. Подходя к ней, он услышал сердитый голос Марты:

– Нет, Люси. Нет и нет. Просто поверить не могу! Как они вообще посмели тебя просить? Мало разве Левша сделал для них за все годы?

Что-то упало и разбилось. Похоже, фарфоровая чашка.

– О черт! Надо бы мне позвонить им и задать трепку.

Джо растерялся, не зная, войти или нет. Но и подслушивать у него желания не было.

– Пожалуйста, не звони, бабуля. Это была моя идея.

– Твоя идея! – Марта расхохоталась. – Люси, только этого еще не хватало!

Люси хрипло проговорила:

– Против твоей воли я бы ни за что не стала ничего такого делать, бабуля. Если ты считаешь, что идея ужасная, – все, забыли. Я просто подумала написать Дейзи мейл и спросить у нее, почему она…

Марта ответила шепотом, Джо с трудом расслышал ее слова.

– Даже не думай об этом. – И, словно поняв, что возле двери кто-то есть, она резким тоном добавила: – Джо, вы здесь? С какой стати вы подслушиваете?

– Простите.

Джо вошел, смущенно почесывая макушку. Люси покраснела. Марта ласково погладила ее мягкие кудряшки.

– Прости меня, детка. Зря я сорвалась на тебя… Джо, хотите еще чаю? Или бокал вина? Я бы не отказалась от бокала вина.

Джо посмотрел на настенные часы.

– Мне лучше поскорее тронуться в обратный путь. Давайте обговорим остальное меню, и я пойду.

Люси встала и отодвинула стул от стола.

– А я наведаюсь к папе, заброшу вещи. Потом поужинаем, ладно, бабуля? Прости меня. – Ее глаза блестели почти лихорадочно. Она сглотнула слюну и повернулась к Джо: – Вам кто-то звонил. И сообщения приходили.

– Наверняка моя мама… – смущенно произнес Джо.

Лидди то и дело забрасывала его эсэмэсками. Но, опустив глаза, он увидел на экране номер абонента, отправившего ему последнее текстовое сообщение, и у него пересохло во рту.

«Ну вот, – подумал Джо, – меня нашли».

Увидимся попозже? Могу смыться.

Люси виновато смотрела на бабушку, и Джо не мог понять, прочла ли она сообщение. Палец, которым Джо прикоснулся к экрану смартфона, дрожал так, будто в его тело вонзилось множество отравленных дротиков.

– Ну что ж… Я как-нибудь загляну к вам в паб, ок? – сказала Люси.

– Конечно, – кивнул Джо. – Заходите в любое время. Можете у себя в газете про нас рассказать. Пусть приедут, отведают. Нам такая помощь не помешает.

Люси задумчиво на него посмотрела.

– Пожалуй, я так и сделаю. Спасибо, Джо… Ну все, стартую к отцу, – сказала она и на прощанье одарила Джо быстрой секретной усмешкой.

А он не понял, что бы это могло значить.

Флоренс

– Pronto![42]

– Профессор Ловелл! Вы хотели меня видеть?

Джордж Ловелл положил на стол ручку и свел вместе подушечки пальцев. Зажмурив глаза и слегка склонив голову набок, он произнес:

– Да. Adesso, Signora[43].

Флоренс закрыла за собой дверь и села на один из стульев красного дерева с высокой спинкой. По слухам, профессор Ловелл «вызволил» эти стулья из заброшенного палаццо неподалеку от Фьезоле.

– В общем, – сказала Флоренс, – я хотела попросить у вас маленький отпуск в ноябре. На три дня примерно.

– Насколько я понимаю, это не для работы на «Курто»?

– Нет, просто выходные. Надо навестить родителей.

Флоренс сунула руки в карманы юбки и улыбнулась настолько очаровательно, насколько могла.

Профессор Ловелл вздохнул и закатил глаза, словно пытался рассмотреть соринку, прилипшую к брови. Флоренс наблюдала за ним, гадая, как ему удается так долго сохранять неподвижность. Он был похож на сову.

– Джордж? – произнесла Флоренс через несколько секунд. – Джо-ордж…

– Флоренс. Опять?

– Что «опять»?

– Отпуск в середине семестра.

Флоренс лихорадочно попыталась припомнить, на что он намекает.

– А, вот вы о чем! Но это было два года назад, и речь шла об операции. Мне удалили родинку, что вызвало последствия.

– Ну да, да, ваша знаменитая родинка на спине, – проговорил профессор Ловелл таким тоном, словно сильно сомневался в этой истории.

– У меня потом было заражение крови. Я чуть не умерла.

– Полагаю, это некоторое преувеличение?

Флоренс скрестила руки на коленях. Она давно знала профессора Ловелла и понимала, что спорить с ним бесполезно. А она до сих пор ясно помнила монахинь в больнице и то, как она то приходила в себя, то снова теряла сознание. Будто сквозь туман до нее доносились голоса монахинь, тихонько переговаривавшихся по-итальянски и пытавшихся понять, католичка ли эта синьора и хотела ли бы она, чтобы над ее телом были произнесены молитвы, поскольку пребывать на этом свете ей явно осталось недолго.

– Пожалуйста, простите. Мне жаль, что так получилось. – Спорить с Джорджем, когда он был в таком настроении, не стоило. – Моей матери исполняется восемьдесят лет. Я просто обязана присутствовать на семейном торжестве.

– Гм-м-м. – Профессор Ловелл кивнул. – Ну да, пожалуй. Но, профессор Винтер, мы с профессором Коннолли вот о чем говорили на днях…

При упоминании имени Питера Флоренс едва заметно улыбнулась.

– Это была его идея, и, наверное, сейчас самое подходящее время, чтобы спросить вас… Не желаете ли вы немного отдохнуть?

Уж не сошел ли профессор Ловелл с ума?

– Об этом я и веду речь. Да. Три дня в ноябре.

– Нет, Флоренс. – Рука профессора решительно легла на крышку старинного письменного стола. – Я имею в виду семестр. Или пару семестров. Чтобы у вас было время поразмыслить над своими планами. – Он старался не встречаться с Флоренс глазами. – Вы у нас женщина занятая – особенно теперь, когда появилась работа для Курто.

Слово «Курто» он произнес так, как мог бы произнести «злокачественная опухоль» или «нацист».

Флоренс озадаченно воззрилась на профессора.

– Как же… Мне нужно закончить доклад «Беноццо и идентичность» для конференции в декабре – вряд ли вы об этом забыли, Джордж. И моя книга… мне еще много предстоит прочесть, чтобы закончить ее. Очень много.

Профессор Ловелл насмешливо хохотнул.

– Ваша книга? Ну да, конечно.

– Безусловно, она не того уровня, что книга Питера… – начала Флоренс.

Джордж фыркнул. «Ну, ясное дело, не того уровня», – подумала Флоренс.

– Тем не менее она важная. А курс весенних лекций… Мне нужно всего лишь три дня в следующем месяце, а вовсе не два семестра.

– Так… – Джордж Ловелл откинулся на спинку рабочего стула и опустил руки на подлокотники. На его гладкой желтоватой лысине выступили капельки испарины. – Флоренс… я постараюсь объяснить. Мы полагаем, что вам пора сделать шаг назад, если можно так выразиться. Это не понижение в должности. И не связано с возрастом. Однако для выполнения учебной программы нам нужны лекторы с более широким подходом, поэтому…

– Что?

– Поэтому, – повторил Джордж, не обращая внимания на Флоренс, – профессор Коннолли назначил доктора Талиту Лиф ассистентом на факультете искусствоведения. Я уверен, что вы с ней прекрасно сработаетесь. Талита очень талантлива и энергична. Она специализируется на творчестве Филиппо Липпи и Беноццо Гоццоли…

Флоренс ощутила себя Алисой, свалившейся в кроличью нору и угодившей в мир, лишенный всякого смысла.

– Но… но это же моя специализация! – Она показала вверх, за спину профессора Ловелла. – Посмотрите! Посмотрите на книгу позади вас, на полке. «Исследование работ Беноццо Гоццоли и Фра Филиппо Липпи, под редакцией профессора Флоренс Винтер». Вот почему я у вас работаю, Джордж. Вам не нужна никакая… Табита Лиф. Я…

– Талита Лиф, – поправил ее Джордж неизвестно зачем.

Флоренс прищурилась, пытаясь мыслить четко. Так вот, значит, в чем дело. Уволить ее из-за возраста они не могли, потому что в прошлом году пытались избавиться от Рут Уорбойз и взять на ее место двадцатичетырехлетнего мальчишку с прилизанными волосами и аккаунтом в Твиттере. А Рут наняла адвоката и устроила руководству показательную порку. С тех пор про двадцатичетырехлетнего сосунка никто слыхом не слыхивал. Профессор Ловелл питал слабость к молодым блондинам-англосаксам, Флоренс это отлично знала. Они с Джорджем учились в Оксфорде в одно время, и она помнила, как однажды он явился на торжественный обед[44] с подбитым глазом – свидетельством неправильно понятых намеков со стороны одного из членов студенческого хорового общества Королевского колледжа. Джордж порой рисковал слишком опрометчиво. Флоренс давно заметила, что это свойственно непривлекательным мужчинам.

Но девицы, девицы вроде этой Талиты… Талита, да?.. Лиф не входили в сферу его интересов. Что-то здесь не так.

– Мы это долго обсуждали с профессором Коннолли. К тому же мы учитываем вашу дополнительную нагрузку в Курто, не говоря уже о вашей склонности часто ездить на различные конференции, а также ваше… поведение. Словом, все это в совокупности смотрится не в вашу пользу.

Профессор Ловелл поерзал на стуле.

– Мое поведение? – озадаченно переспросила Флоренс.

– Будет вам, Флоренс. Вы понимаете, о чем я.

– Нет, не понимаю. – Флоренс вздернула подбородок.

– Вы немного… непредсказуемы. Особенно в последнее время. – Джордж постучал кончиками пальцев по кадыку. – О вас ходит много слухов, различных инсинуаций… ну, и так далее.

– Инсинуаций? – Флоренс показалось, что ее тело изнутри наполняется водой, начала кружиться голова. – Прошу вас, Джордж, растолкуйте. Боюсь, я понятия не имею, что вы имеете в виду.

Профессор Ловелл оскалил зубы в улыбке.

– Будет вам, Флоренс. Факты, связанные с вашей нагрузкой, говорят сами за себя. – И добавил, явно стараясь смягчить тон: – Видимо, вы переутомились, моя дорогая.

– А у Питера не слишком большая нагрузка? – требовательно вопросила Флоренс. – После выхода книги и телесериала он здесь почти не бывает. И ошибки делает. А я ошибок не делаю. Вряд ли я заслуживаю увольнения – притом что ваш заведующий кафедрой вообще решил стать медийной персоной.

– Это совсем другое дело! – пискляво воскликнул Джордж. – «Королева красоты» – настоящий хит. Важность того, что Питер стал… как вы изволили выразиться, «медийной персоной», для нас неоценима.

– Да он даже дату «Костра тщеславия»[45] точно не назвал! – проговорила Флоренс, всеми силами стараясь не повышать голос. – Он участвовал в какой-то дурацкой утренней программе Би-би-си и не мог сказать, когда произошло самое значительное из печально известных событий Ренессанса!

– Оговорка, не более того, – раздраженно парировал Джордж. – Прямой эфир, Флоренс. В книге ведь все указано верно, не так ли?

– Ясное дело, в книге все верно! – прокричала Флоренс и заставила себя замолчать.

Они с Джорджем уставились друг на друга широко раскрытыми глазами.

«Не говори об этом. Не стоит». Флоренс прикусила язык.

– То, чем занимается Питер, – это будущее, Флоренс. А то, что вы каждые два месяца летаете в Лондон, где делаете доклады по своим изысканиям в Курто, не очень-то работает на общее дело, вам не кажется?

Как только стало известно, что Флоренс взяли на работу в институт искусств Курто, просочились и слухи о том, что профессор Ловелл одновременно с ней подал документы на замещение той самой вакантной должности, но ему отказали. Его специализация – Холман Хант[46] – вышла из моды. Флоренс Ханта терпеть не могла, и ее весьма радовало то, что Джордж не мог понять, почему, кроме него, больше никто не интересуется гиперреалистичными морализаторскими изображениями символических козлов, падших женщин и отвратительных розовых и голубых младенцев.

Ситуация была совершенно прозрачной: «клуб старых приятелей» смыкал ряды. Флоренс отлично понимала, что натворит, сколько наделает бед, если только выпустит все свое безумие на волю. А она уже чувствовала, как в ее сознании формируются фразы:

«Вам прекрасно известно, что большую часть книги Питера за него написала я. И если я решу кому-нибудь рассказать об этом, грянет такой грандиозный скандал, что колледж могут и закрыть».

И все же она не могла этого сделать. Не хватало храбрости. Или хватало?.. Сейчас бы выпить кофе. После кофе она всегда соображала лучше.

Флоренс сидела молча, понурив плечи и почти обмякнув на стуле с высокой спинкой. Сидела и слушала негромкий, четкий голос Джорджа.

– Срочности нет. Желательно, чтобы перемены произошли в январе две тысячи тринадцатого года. У доктора Лиф свадьба в Рождество, и работу здесь она начнет с нового года. Она бы очень хотела познакомиться с вами и разработать программу, согласно которой вы вдвоем…

Флоренс резко встала.

– Который час? Мне пора идти. Извините, у меня встреча с… – она подняла глаза к потолку, стараясь говорить спокойно и ровно, – …с дератизаторами. В доме завелись крысы. Ладно, Джордж, я подумаю о том, что вы мне сказали, и зайду попозже.

Профессор Ловелл выпятил пухлую нижнюю губу.

– Если не зайдете, я вам позвоню.

Флоренс сжала дрожащими пальцами дверную ручку и сделала глубокий вдох.

– Безусловно, мы еще поговорим. И предупреждаю вас: я буду очень старательно защищать свои права. Кстати, в вашем письменном столе завелись жучки-древоточцы. Всего хорошего.

Флоренс даже смогла весело кивнуть Джорджу на прощание.

Она бежала, пока совсем не выбилась из сил. Только на другом берегу реки Флоренс остановилась и осознала, что дрожит с головы до ног. Ссориться она не любила почти так же сильно, как не любила мышей. Именно поэтому отказалась от преподавания и занялась наукой – только ради того, чтобы с опозданием понять, что мир науки очень похож на Флоренцию четырнадцатого века, что и здесь царят междоусобица, коварная политика и молчаливое предательство. Чем дальше, тем сильнее в последнее время она вспоминала свое детство рядом с Дейзи – игру, правил которой она не знала и не могла угадать. Но флорентинцы хотя бы время от времени убивали друг дружку во время мессы, чтобы воздух стал чище. Это было куда более честно, чем потаенная агрессия и скрытое напряжение, которые мучили Флоренс точно так же, как ожидание любого из маленьких злобных замыслов Дейзи.

Талита Лиф. Что это за имя? Флоренс с дрожью размышляла, уместно ли расспросить о ней Питера.

– О, Питер, – произнесла Флоренс вслух и шаркнула подошвой изношенной туфли по древней мостовой. Каждый крошечный момент того жаркого лета запечатлелся в ее сознании фотографией из курортного альбома, и любой снимок она могла при желании увидеть, а желание приходило часто. Думая о Питере, о том, что было между ними, она всегда чувствовала себя самой обычной женщиной. Рядом с ним ей нравилось вести себя так, словно все хорошо, а особенно – когда рядом были другие люди. Мысль о том, что о них могут сплетничать, будоражила ее. «Профессор Винтер и профессор Коннолли?» – «О да. У них явно был летний роман несколько лет назад». – «Он по ней с ума сходил, я слышала».

Да, ей хотелось, чтобы люди о ней думали именно так. Флоренс Винтер: выдающийся ученый, страстная любовница, умная и энергичная современная женщина.

Что-то прикоснулось к ее бедру. Флоренс вздрогнула, но тут же поняла, что это ее собственный палец – в кармане юбки обнаружилась дырка. Флоренс почесала кожу ногтем. Ноги у нее были волосатые; она не могла вспомнить, когда в последний раз их брила. А вдруг бы она встретила Питера, прямо здесь, идущего по улице, как в тот день в январе. Он шел ужинать к своим друзьям в Ольтрарно[47]. Их звали Никколо и Франческа, Флоренс запомнила имена. А вдруг бы они заговорили, и она пригласила бы его на бокал вина. И они бы потом сидели на террасе на крыше – крошечном пятачке размером с одеяло для пикника – и смотрели бы на «Торре Гуэльфа»[48] и Арно. И смеялись бы над Джорджем и его похождениями, как это было раньше, до того как Питер начал охладевать к ней и ее стесняться. И он мог бы положить руку ей на колено, когда она сказала бы что-то смешное, и расхохотался бы. «О, Фло». Раньше он частенько называл ее «Фло», и это напоминало ей о родном доме. «Я скучаю по тебе. А ты?»

«Иногда», – ответила бы она, чуть лукаво улыбнувшись.

А он, наверное, взял бы ее за руку и повел в спальню, и снял бы с нее одежду, и они бы предались любви в теплой комнате со стенами цвета терракоты, и звенели бы колокола вдалеке, и шуршали бы простыни, их лица порозовели бы, а глаза сияли бы от радости… И если бы все это случилось, ему ведь было бы все равно, бритые у нее ноги или нет, верно? Раньше ему было все равно. Так хорошо было раньше, так…

Флоренс запрокинула лицо к синему небу в обрамлении черных сумрачных домов и прижала ладони к пылающему покрасневшему лицу. На ее губах играла тайная улыбка.

Кто-то рассмеялся, и Флоренс почти удивленно обернулась. На нее таращились две старые девы. Явно туристки и явно англичанки. Флоренс торопливо пошла дальше.

Верхний этаж старинного палаццо на Виа дель Сапити теперь был поделен на квартиры. Квартира Флоренс некогда служила дожу спальней, и когда Флоренс обосновалась здесь десять лет назад, в квартире находилось несколько предметов мебели, о происхождении которых Джулиана, хозяйка квартиры, ничего не знала. Флоренс нравилось думать, что эти вещи простояли здесь несколько столетий, что какой-нибудь вельможа-злоумышленник прятал письма в свадебном сундучке, а под большим деревянным креслом у него лежал нож.

Тяжелая дверь, закрывшись, сразу отделила ее от внешнего мира. Голова слегка кружилась, нужно было выпить кофе. Флоренс вошла в крошечную кухню. Здесь имелась газовая горелка с пьезоподжигом и несколько запылившихся коробок с пастой и томатным пюре. А еще, как ни странно, на подоконнике стоял горшок с пышным кустиком базилика. Совсем как в истории Боккаччо об Изабелле и горшке с базиликом, который, увы, всегда напоминал Флоренс о еще одной жуткой картине Холмана Ханта[49]. Как же это типично для человека типа Джорджа! Неужели можно жить здесь, посреди великих произведений искусства, и продолжать восторгаться Холманом Хантом?

Флоренс поставила на газовую горелку старую, обшарпанную кофеварку «Bialetti» и распахнула покосившиеся двери, ведущие на террасу. Она с наслаждением сделала глубокий вдох. Лучи золотистого вечернего солнца прикоснулись к ее лицу. С улицы доносились голоса детей.

В такие мгновения она осознавала, как сильно ей здесь нравится. Солнце, запахи, ощущение того, что она жива… Впервые приехав сюда в отпуск – двадцать лет назад, – она не планировала оставаться. Однако здесь ее головной мозг работал так, словно именно тут его включали в правильную розетку. Как она тосковала по Италии, находясь в Англии, где сырость и серость пробирали до костей и все время казалось, что промокли ноги! Она не хотела, чтобы у нее, как у отца, руки искорежил ревматизм, не хотела быть бледной и страдающей по яркому солнцу или, как мать, закрыться от большого мира. Именно здесь Флоренс узнала, кто она такая.

В ожидании, пока закипит кофеварка, Флоренс положила на стол книги, которые принесла домой, и стала рассматривать репродукцию фриза «Поклонение волхвов»[50], которую она много лет назад прикрепила к стене. Вспомнился разговор с Джорджем. Флоренс не отличалась быстротой реакции. Ей всегда нужно было уединиться и обдумать полученные сведения.

Ладно, если придется – уедет. И почему она прилипла к этому второсортному колледжу и терпит унижения от мужчин, которые в интеллектуальном плане ей в подметки не годятся? Почему это для нее так важно?

Впрочем, она прекрасно знала ответ. Из-за Питера. Она будет жить и работать здесь, пока здесь он. Как знать – вдруг в один прекрасный день она ему снова понадобится? Порой Флоренс гадала, не сама ли она избрала Питера чем-то вроде мотора, благодаря которому она двигалась вперед – а теперь уже слишком поздно признаваться в том, что она ошиблась в выборе.

Флоренс смотрела на пришпиленные к стене картины и искала в них какую-то подсказку. Ее взгляд упал на единственную картину в раме – репродукцию любимой картины отца, «Благовещение» Фра Филиппино Липпи. Каждый год в день ее рождения они с отцом ходили смотреть на эту картину. Флоренс внимательно изучала спокойное, прекрасное лицо ангела. Что-то очень важное, спрятанное в глубине ее сознания, стремилось к поверхности усталого мозга. Мысль, воспоминание, нечто, нуждавшееся в спасении… Флоренс еще внимательнее вгляделась в лицо ангела, в луч света на животе Марии.

Что происходит?

Кофеварка, стоявшая на газовой горелке, затарахтела, черная жидкость полилась через край. Флоренс налила себе кофе. Едва она сделала первый обжигающий горло глоток, как в дверь позвонили. Звук звонка был таким пронзительным и неожиданным, что Флоренс вздрогнула, чашка в ее руке качнулась и кофе пролился на пол.

– Черт побери, – пробормотала Флоренс еле слышно и пошла к двери.

Ее эксцентричная домохозяйка имела обыкновение выжидать полчаса после возвращения Флоренс с работы, а затем являться и требовать что-то перевести, или что-то объяснить, или рассказать о своем споре с кем-то по какому-то поводу.

Но это оказалась не Джулиана. Открыв дверь, Флоренс окаменела.

– Флоренс, привет. Так и думал, что ты дома.

– Питер? – Флоренс ухватилась за ручку двери. Неужели она вызвала его сюда силой мысли? И настоящий ли он? – Что ты здесь делаешь?

– Мне нужно было увидеться с тобой. Можно войти?

Она знала его в совершенстве. Каждый дюйм поверхности его тела давно запечатлелся в памяти, потому что столько лет она то и дело вспоминала его и мечтала о нем. Часто – как сейчас – ее удивляло, что он одет в незнакомую ей одежду. Стоя на пороге, Флоренс улыбалась Питеру, слушала поскрипывание его новых туфель и вдыхала еле ощутимый аромат лосьона после бритья.

– А я только что пила кофе.

– Конечно, понимаю.

Он едва заметно улыбнулся.

Она покраснела. Он знал ее лучше всех.

Питер кашлянул.

– Я хотел с тобой поговорить. У тебя есть что-нибудь выпить? В смысле вино?

– Конечно. – Флоренс сунула руки в карманы, чтобы перестать комкать в пальцах ткань юбки, и прошла в кухню. – У меня есть прекрасное вино «Гарганега» – такое мы…

«Такое мы с тобой пили в «Da Gemma» в тот вечер, когда ты ел ягнятину, а я телятину. Мы много выпили, а потом поспорили насчет Уччелло и впервые поцеловались. Ты был в галстуке с маленькими лилиями, а я – в синем сарафане».

– О, замечательно. Спасибо. Фло, старушка, ты уж прости, что я вот так к тебе врываюсь. – Питер вошел следом за Флоренс в кухню и растерялся. – Господи, как давно я тут не был! Милое у тебя местечко. Как говорится…

Он смешливо фыркнул, она тоже – почти не веря в происходящее. Неужели это явь, а не ее старательно выстроенная фантазия? «Этого не может быть! Неужели я окончательно сошла с ума?»

Некая часть Флоренс осознавала, что верить Питеру нельзя. И тем не менее она была убеждена, что он до сих пор питает к ней какие-то чувства. Даже если бы он сейчас влепил ей пощечину, или объявил, что уже десять лет женат, или попросил стать крестной матерью его ребенку, даже если бы он нагло помочился на пол, она все равно отметила бы, что он здесь побывал, и смогла бы добавить свежие воспоминания в мысленный фотоальбом. «На самом деле, – лихорадочно думала она, бережно подтолкнув Питера к выходу на крошечную террасу, – ничто из того, чем я владею, о чем думаю, не значит для меня больше этого самого мгновения».

Питер сел в глубокое кресло и подтянул под себя длинные ноги. Флоренс водрузила на столик старые поцарапанные стаканы и протянула гостю миску с оливками. Он взял одну, пожевал и выбросил косточку на улицу.

– Треклятые туристы, – проворчал Питер, и стрекотание японцев на улице мгновенно стихло.

Флоренс протянула ему стакан.

– Salute, – сказала она.

– Salute, – ответил Питер и чокнулся с Флоренс. – Рад тебя видеть, Фло.

– И я рада, Питер. В последнее время мы отдалились друг от друга.

– Я тебя вчера искал. Хотел спросить про надписи в Санта-Мария-Новелла[51].

– Вот как? Мог бы позвонить.

Ей хотелось говорить и выглядеть убийственно. Хотелось быть в его глазах успешной независимой женщиной, живущей собственной жизнью, но при этом всегда ждущей встречи с ним.

– Да. Пожалуй, надо было позвонить.

Потом наступила тишина. Флоренс просунула палец в дырку в кармане юбки, выгнула спину и подумала – не стоит ли удалиться на несколько минут, чтобы побрить ноги. «Будь готов – всегда готов!» – с этим девизом жил ее брат Билл, завзятый скаут. К этому девизу он пытался приучить своих безалаберных сестер. Тщетно.

Послышался колокольный звон, вдалеке стих вой полицейской сирены. Флоренс вдохнула вечерний воздух, пропитанный запахом бензина и ароматом сосен.

– Я тоскую по тебе, – сказала Флоренс через некоторое время. – Прости. Я знаю, что происходит разное другое, но… Я скучаю по тебе. Жаль, что…

Она потянулась к Питеру и прикоснулась к его руке.

И словно бы сработал выключатель. Питер запрокинул голову и резко повернулся к Флоренс.

– Я как раз об этом. Вот почему мне нужно поговорить с тобой. Это должно прекратиться.

– Поговорить со мной… о чем?

– О тебе. О тебе… и обо мне. О твоей безумной идее, что между нами что-то есть. – Улыбка сошла с лица Питера, его взгляд стал сердитым. Он наставил на Флоренс палец. – Намеки, инсинуации. Я знаю, ты сказала парню из Гарварда, что у нас с тобой был роман. Господи боже, Флоренс! А группа, посещающая семинар по изучению эпохи Возрождения? Один из студентов спросил меня, правда ли это. Послушай, я на тебя в суд подам за клевету!

Флоренс с силой потянула себя за кончики прядей волос.

– Я… что ты сказал?

– Ты отрицаешь это?

– Я ни разу никому не рассказывала об этом, никому – о наших отношениях! Питер, как ты мог!

В голосе Питера зазвучала насмешка.

– Какие отношения?! – Он залпом допил остатки вина. – Флоренс, было всего три ночи. Четыре года назад. Не говори глупостей. Это не отношения.

– Четыре, – дрожащим голосом произнесла Флоренс. – Ночей было четыре. И ты говорил… говорил, что любишь меня.

– Нет! Не говорил! – Питер вскочил, покраснев от гнева. – Когда ты наконец избавишься от своих жалких фантазий, Флоренс? Я знаю, чем ты занимаешься. Делаешь намеки, киваешь и улыбаешься, произносишь туманные неоконченные фразы, и люди верят, что что-то действительно было.

– Я никогда… ничего подобного!

Питер утер платком губы, глядя на Флоренс с отвращением.

– Ты сказала Анджеле, что видела мою спальню, но больше ничего говорить не вправе. Ты сказала Джованни, что мы собирались пожениться! И попросила его об этом молчать. А он мне потом позвонил и спросил, правда ли это! Ты должна это прекратить, это… – Питер огляделся по сторонам в поисках нужного слова и покачал головой. – Это чушь! У нас было три… ну хорошо, четыре ночи. Вот и все. Понятно?

Наступила жуткая пауза.

– Ты точно говорил, что любишь меня! – пробормотала Флоренс.

Питер наклонился ближе к ней. На его нижней губе белел сгусток слюны.

– Одна фраза после моря вина – против четырех лет безразличия! И ты предъявляешь мне обвинения на основании этого? Не выйдет. – Он помахал длинными тонкими руками перед ее лицом. – Да ты хоть отдаешь себе отчет, как жалко ты выглядишь?

Флоренс встала – словно бы для того, чтобы размяться. Она сделала глубокий вдох и бережно погладила руку Питера.

– Питер, перестань злиться. – Ей нужно было оправдаться, следовало убедиться в том, что после его ухода все будет хорошо. – Прости, что рассердила тебя. Явно некоторые люди… меня неверно поняли, вырвали сказанное мной из контекста. – Она посмотрела на Питера сверху вниз и поправила очки на переносице. – Ну, так о чем ты хотел со мной поговорить? Или действительно об этом?

– Об этом, да. И еще кое о чем. Наверное, ты согласишься, что все на свете взаимосвязано, – с пафосом произнес Питер, глядя на Флоренс, впрочем, с некой неуверенностью.

И она поняла: пусть ненадолго, но перевес вернулся на ее сторону. Он боялся женщин – малопонятной группы людей с молочными железами, гормонами и менструациями.

– Хорошо, выпей еще вина, – сказала Флоренс, вернулась в кухню и взяла со стола бутылку.

– Ради бога! – Густые брови Питера вдруг задрожали от возмущения. – Нет, серьезно, ты не понимаешь, о чем речь? Прекрати немедленно все выворачивать по-своему! Просто выслушай меня.

– Черт побери, Питер, какой же ты грубиян, – проговорила Флоренс, стараясь, чтобы ее голос звучал легко и весело. – Почему ты так ведешь себя – потому что стал большой звездой, да? И не хочешь, чтобы тебе напоминали о прошлых ошибках? Об ошибках, Питер. Ты же совершал ошибки, правда?

– Что это значит? – Питер опасливо уставился на Флоренс.

Они никогда не говорили о том, что она сделала для него. Однако сейчас Флоренс была настолько сильно расстроена, что слова сами начали слетать с языка.

– Ты отлично понимаешь, что это значит. Напомни-ка мне, сколько недель «Королева красоты» держалась на первом месте рейтинга?

– Заткнись.

– А сколько издатели предложили тебе за новую книгу? – Вопросы, пропитанные горечью, помимо воли покидали губы Флоренс. – И что ты им ответил, когда они потребовали книгу, такую же хорошую, как предыдущая? Ты ответил, что тебе придется попросить меня написать эту новую книгу! Так?

– Понятия не имею, о чем ты, – прошипел Питер, выпучив глаза. Его лицо побледнело, несмотря на загар.

Флоренс расхохоталась. Она была вне себя от злости, и ей уже было все равно, чем закончится разговор.

– Между прочим, меня Джим так и спросил – не я ли написала эту книгу. Вот просто взял и спросил.

– Джим? Какой Джим?

– Джим Бакстон. Из института искусств Курто.

– О, перестань. Он идиот. Все, что Джим Бакстон знает об эпохе Возрождения, можно на спичке написать.

– Он знает меня. И он сказал: по стилю сразу ясно, что книгу написала я, а не ты.

– Это потому, что он переспать с тобой хочет. Он всегда был чудаком.

Питер смотрел на Флоренс с отвращением, а она едва удерживалась от смеха. Его неприязнь к ней выглядела просто карикатурно.

– Джим не… – Флоренс обхватила себя за плечи длинными руками. – Как бы то ни было, он четко и ясно спросил меня, не я ли писала эту книгу. Он сказал, что стиль явно мой, что это легко определить, если ты читал другие мои работы.

Питер Коннолли рассмеялся.

– Ты жалкая!

– И вовсе я не жалкая, – с усмешкой ответила Флоренс, почти обретя уверенность. Питер не имел права так с ней обращаться, не имел права ее отталкивать. Он должен был понять, что она готова ради него на все и что она уже отдала ему все. – Ты слишком многим мне обязан. Но видишь ли… я не возражаю. – Она пошла к нему. Верно ли она рассчитала момент? – Мне это нравится.

Она пристально всмотрелась в его лицо, в умные темные глаза, в пухлые губы с опущенными уголками.

– О господи… – вырвалось у него.

– Понимаю, – кивнула Флоренс. – Теперь мы квиты, да? Милый, для тебя я готова на все.

Однако он отстранил ее. На самом деле не отстранил, а оттолкнул. Ее словно силовым полем отнесло назад, и Флоренс ухватилась за ржавый поручень террасы.

– Боже, – повторил Питер. Страшно было смотреть на его искаженное отвращением лицо. – Ты не понимаешь, да? Нет, ты ничего не понимаешь!

– Чего я не понимаю? – спросила Флоренс, тяжело дыша. Опять он заговорил с ней голосом, похожим на палец, которым кто-то тебя толкает в спину, когда ты стоишь на самом краю пропасти.

– Чего? Да того, что через несколько недель я женюсь. Разве Джордж не сказал тебе? До приезда Талли мы должны реорганизовать кафедру, и нам с тобой надо обсудить, как лучше это сделать. – Его тон стал более примирительным. – Послушай, раньше мы хорошо работали вместе… вот почему я подумал, что отпуск на пару семестров мог бы пойти тебе на пользу. Чтобы и ты, и Талли привыкли к новой ситуации.

– Талли? – непонимающе произнесла Флоренс.

– Доктор Талита Лиф.

– Ты женишься на… ней?

– Да. На ней.

Питер смотрел на нее с опаской.

– Ты не сможешь, – услышала собственный голос Флоренс.

– Что?

– Если ты женишься на ней… я… я всем скажу, что «Королеву красоты» написала я. Я засужу тебя, Питер. Тебя и издателей.

– Не получится.

Он откинулся на спинку кресла и презрительно расхохотался, словно она была никчемной вошью, недостойной его высокого внимания.

– Чушь!.. Послушай, Талли сейчас в Сорбонне. Скоро ты с ней познакомишься. Тебе просто надо привыкнуть к этой мысли и понять, что твоя преподавательская нагрузка несколько изменится… После нашей свадьбы Талли переедет во Флоренцию, и, конечно же, Джордж любезно согласился помочь ей освоиться здесь, а это значит… – Он не договорил. – Флоренс. Флоренс!

Флоренс быстро прошла по квартире к тяжелой старинной двери. Отперла дверь.

Питер не спускал с нее глаз.

– Нет. Ты не смеешь так со мной обращаться, – сказала она четко. – Этому конец.

– О, перестань! И не вздумай убегать, как ты всегда делаешь, когда…

Питер в отчаянии вскочил с кресла, но Флоренс уже переступила порог и с такой силой захлопнула дверь, что показалось, будто весь дом задрожал. Она сбежала по лестнице, проскочила мимо старого синьора Антонини и его маленькой старушки жены и мимо Джулианы, которая громко подвывала какой-то итальянской попсовой песенке. Выбежав из двери старинного палаццо, Флоренс помчалась по улице, не замечая, что выскочила из дома босиком, и теперь по ее пяткам больно били булыжники древней мостовой. Волосы развевались у нее за спиной. Она миновала Порта Романа – старинные ворота на южной границе города. Солнце уже село, цвет неба стал лавандово-синим, в просветах между тучами сияли золотистые звезды.

Она бежала, и вдруг к ней явилось странное воспоминание: тот день, когда Дейзи прижала ее к стенке и шепотом вылила в ушки младшей сестры грязный поток лжи про отца, про всех Винтеров, про все, во что верила Флоренс.

Тогда Флоренс тоже убежала – через лес перед домом. Этим лесом порос холм, через него дорога вела в деревню. Колючки ранили худенькие ноги, но она бежала и бежала. В конце концов она добежала до церкви и рухнула на землю на кладбище – спряталась за надгробьем, изображавшим фигуру ангела. Ангел стоял над могилой ребенка, умершего много лет назад.

Флоренс было девять. Она еще ни разу не уходила так далеко от дома и не знала, как вернуться назад.

Нашел ее отец ближе к вечеру. Флоренс сидела, подтянув коленки к подбородку, и тоненьким голоском пела песни Гилберта и Салливана, чтобы не слышать, как стучат зубы в холодных весенних сумерках. Отец присел на корточки и положил испачканную чернилами руку на голову каменного ангела.

– Кто это тут у нас? Моя малышка Фло? – Его голос звучал весело, но немного напряженно. – Детка, мы тебя искали. Нельзя так убегать.

Флоренс уставилась на лишайник на старом камне.

– Дейзи сказала, что вы – не мои мама и папа.

Дэвид перестал гладить ее по голове и в удивлении замер.

– Что она сказала?

– Она сказала, что вы – не мои мама и папа, что мои настоящие мама и папа от меня отказались и поэтому я не такая, как все вы.

Отец бочком, словно краб, придвинулся к ней.

– Милая моя… Ты ей поверила? И поэтому убежала?

Флоренс кивнула.

Потом отец долго молчал, и Флоренс испугалась. Ей стало намного страшнее, чем тогда, когда Дейзи говорила ей все эти страшные слова. Она боялась, что отец скажет: «Да, это правда. Я не твой папа».

Она до сих пор помнила то чувство, ту черную дыру страха – сейчас у нее отнимут человека, которого она любила больше всего на свете. Страха, что Дейзи права.

Отец обнял ее и прижал ее голову к своей груди. Флоренс услышала, как часто он дышит. И затаила дыхание. «Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это не случится. Пожалуйста…»

Прошло несколько мгновений, и он прошептал ей на ухо:

– Какая чепуха! Ты же знаешь: ты намного больше моя дочь, чем она. Только не говори никому, что твой старый папа сказал такое, ладно?

– Нет, не скажу, – отозвалась Флоренс и заговорщицки улыбнулась отцу.

А потом Дэвид протянул ей руку.

– Пойдем? Мама испекла лимонный пирог. Она ужасно волновалась за тебя. Мы все волновались.

Флоренс встала и отряхнула сырую черную землю с передника и колготок.

– Дейзи не волновалась. Она меня ненавидит.

– Только что умер Уилбур. Она очень сильно переживает. Давай все посочувствуем ей. У нее нет того, что есть у нас.

Единственный раз отец признал это по-настоящему, и Флоренс это запомнила навсегда.

– Пора возвращаться домой, Фло.

Они медленно пошли по дороге к Винтерфолду, а у ворот отец произнес:

– Пусть это все останется между нами, ладно? Ты будешь вести себя с Дейзи так, словно она ничего такого тебе не говорила. А если скажет что-то такое, пусть придет ко мне, и я ее приструню.

Флоренс кивнула. Когда отец сердился, его можно было испугаться. Флоренс потом гадала, не сказал ли он что-то Дейзи, потому что она пару месяцев к ней не приставала – до следующего раза, до случая с осиным гнездом. Флоренс едва не погибла, но она прекрасно поняла, что обвинить в случившемся Дейзи никак не выйдет. Дейзи была не дура. Она всегда точно знала, когда напасть.

Через какое-то время Флоренс остановилась и без сил рухнула на расписанную граффити скамью на старой площади. На этот раз никто за ней не придет и не заберет ее домой, не скажет, что все чепуха и вранье. Никто не скажет ей: «Все они ошибаются, а ты права».

Флоренс почувствовала, что отец сказал ей неправду. Дейзи в таких делах не ошибалась. И когда она больно схватила Флоренс за руку и прошипела: «Ты, ублюдочная сиротка, никому не была нужна, вот они и вытащили тебя из навозной кучи, младшая сестренка, а иначе осталась бы ты в детском доме», Флоренс ей поверила. Она понятия не имела, откуда это известно Дейзи, но та знала, как находить потайные места, как подслушивать секретные разговоры и как хитро себя вести – так, чтобы добиваться желаемого.

И тут Флоренс, сидя на скамейке посреди пустых бутылок от воды «Peroni» и сигаретных окурков, под прохладным ветром, охлаждавшим вспотевшее тело, вдруг поняла, что теперь все точно так же, как было раньше. Она снова себя обманывала.

Фло сидела, обхватив голову руками, и думала о том, не всегда ли в глубине души она понимала, что в какой-то момент ей придется вернуться домой и вновь встретиться лицом к лицу с правдой.

Карен

– Привет, любимая. Прости, я задержался. Как твои дела?

– О, привет, Билл. – Карен не встала с дивана, на котором лежала и читала журнал – или делала вид, будто читает. Только вздернула бровь и перевернула страницу. – Как прошел день?

Ей не нужно было смотреть на мужа, наблюдать за его ежевечерним ритуалом. Она этот ритуал знала наизусть. Сначала Билл медленно оборачивал шарф вокруг перил лестницы. Всегда только один раз. Потом снимал пальто, аккуратно расстегивая пуговицы – раз, два, три. Потом легонько встряхивал пальто и, подцепив пальцем петельку под воротом, ловко вешал пальто на крючок. Потом откашливался и потирал руки. И его лицо всегда было добрым и полным надежд.

Как сейчас.

– Все хорошо, спасибо, любимая. Прости, что задержался. Миссис Дэвиш… у нее после падения все время дрожь. Я зашел к ней ненадолго, чтобы занести таблетки, и в итоге остался на чашку чая. Ну, а у тебя как дела?

– Так себе. Тоска.

– Жаль это слышать.

Билл взял почту со столика в прихожей и внимательно перебрал конверты. Карен молча смотрела на него.

В последнее время их брак держался на молчании. Чем дальше, тем больше. О самом главном они молчали, а говорили о сущей ерунде.

Через минуту-другую Билл оторвал взгляд от распечатки с банковской карты и нахмурился. Карен прекрасно понимала: пытается вспомнить, что она ему сказала, поймать ускользнувшую нить разговора и не сбиться в танце.

– И что случилось? Что-то по работе?

Карен пожала плечами.

– В следующем месяце ожидаются сокращения.

Глаза Билла на миг сверкнули, он встретился взглядом с женой.

– Ты опасаешься? Да нет, наверняка нет, ты сделала великолепный обзор.

Карен была не в том настроении, чтобы соглашаться с мужем.

– Сделала – четыре месяца назад, Билл. Компания большая, все быстро меняется. Ты не… – Она прижала ладони к щекам. – Да нет, ничего. – Она понимала, что ее голос звучит истерично. Порой ей казалось, что от всего этого она сойдет с ума. – Голова начинает болеть. Пожалуй, мне стоит прогуляться, подышать свежим воздухом. Я обещала заскочить к Сьюзен. Отнесу ей поздравительную открытку.

– О, вот как. – Билл положил небольшую стопку конвертов на бюро, подошел к дивану со стороны спинки и поправил одну из подушек. – Это хорошо.

– Что хорошо? – осведомилась Карен, снова взяв журнал.

– Что ты собралась навестить Сьюзен. Я рад, что вы снова дружите.

– В смысле, после того, как я ей волосы подпалила?

– Ну… просто хорошо, что у тебя в деревне есть подруга.

Карен устремила на мужа взгляд, наполненный удивлением и упреком.

– Послушать тебя, так это прямо большое достижение.

Билл отправился в кухню.

– Про достижение я не говорил.

Он никогда не поддавался на провокации. Карен это сводило с ума. Ей очень хотелось, чтобы он велел ей заткнуться и перестать быть такой стервой. Чтобы он схватил ее за плечи и рявкнул, что она нуждается в хорошей трепке. Чтобы он смахнул треклятые письма с гадкого столика в холле, задрал ее юбку, швырнул на безупречно чистый бежевый диван, а потом они упали бы на пол, и их руки и ноги переплелись бы, а ее волосы растрепались, и они бы улыбались, а их теплые тела горели от ощущения наготы. Карен хотелось увидеть в Билле того мужчину, в которого она когда-то влюбилась – очаровательно неловкого, скрупулезного и доброго. Мужчину, который опоздал на их первое свидание, потому что по пути остановился, чтобы помочь молодой мамочке, у которой заглохла машина. Мужчину, который жил, чтобы помогать другим, который сам себя сделал незаменимым, который, говоря с дочерью, хохотал, как малыш, которому щекочут пятки, а на Карен смотрел так, словно она богиня, ожившая у него на глазах. Когда Билл находился рядом, все всегда было хорошо.

Карен поморгала, глядя в одну точку, и пошла следом за Биллом в кухню.

– Ну так как у тебя день прошел? – спросила она, чувствуя вину перед мужем и обязанность проявить внимание.

Билл устало потер пальцами глаза.

– О, все нормально. Приходила Дороти, у нее невесело… О, случайно встретился с Кэти! Она получила от мамы приглашение на фуршет в пятницу. Похоже, все в восторге от того, что в Винтерфолде снова устраивается праздник. Это очень мило.

Карен подошла к холодильнику.

– Ужин готов. Хочешь бокал вина?

Билл покачал головой.

– Для начала лучше бы чашку чая.

– Я чай не готовлю. Я открываю вино.

– Ладно, я тогда поставлю чайник, – невозмутимо отозвался Билл.

Карен налила себе вина, села и стала в уме прокручивать план на завтра. Ей нужно было рано встать и выехать восьмичасовым поездом из Бристоля в Бирмингем на конференцию. Деловой костюм висит в гостевой комнате. Сэндвичи, чтобы перекусить в поезде, лежат в холодильнике. Презентация защищена паролем и загружена на ноутбук. Замечания Рика распечатаны. Карен любила порядок. Любила и профессиональные вызовы, любила на них отвечать. Лайза, ее лучшая подруга из времен жизни в Фромби, всегда говорила, что Карен создана, чтобы иметь детей.

«Ты – самый организованный человек из всех, кого я знаю, – сказала она в последний раз, когда Карен ездила домой. – Ты бы отлично справлялась с… ну, пусть будет Меган, ладно? Ты бы отлично справлялась с детьми, хотя тебе пришлось бы не сводить с них глаз, все готовить утром. Ты бы знала, как это делается – одного засунуть в ванну, второму налить чай… Нет! Найелл, немедленно прекрати, чудище маленькое! Ты меня достал, слышишь?.. Правда, Карен, ты стала бы отличной матерью… Есть такие планы?»

Есть ли планы? Есть ли планы? Карен отлично запомнила пытливое, немного лукавое выражение лица Лайзы. Так смотрят на бездетных женщин все мамочки – так, словно бездетная подружка должна понять, каково это – иметь детей. Понять – притом что они и близко не догадывались, как это восхитительно, естественно и ответственно. Вскоре после этого разговора Карен уехала, однако никак не могла забыть тепла, создаваемого беспорядком и обилием случайного в жизни Лайзы. Ее бунгало у моря, горы сломанных игрушек и рваной, ненужной одежды. Жутковатые детские рисунки, раскиданные повсюду. Дурацкие магнитики на холодильнике, типа «Лучшая в мире мамочка», и всякое такое. Но при всем том это был дом – уютное, надежное и гостеприимное место. Раскладывая маленький обеденный стол, Карен размышляла о своей жизни с Биллом. Она не могла представить, каким образом любое число безруких кукол и деталей «Лего» сможет создать в их коттедже домашнюю атмосферу.

Родители Карен развелись, когда ей было десять лет. Она и ее мать с ума сходили по чистоте и порядку, и ничто не радовало их сильнее, чем возможность повозиться у плиты. После того как мать Карен, миссис Бромидж, в первый раз побывала в Винтерфолде – незадолго до свадьбы Карен и Билла, – по дороге домой она крепко сжала руку дочери. «Боже, камин! – проговорила она в тоске. – Неужели он их не нервирует? Это же горы пепла! Почему не купить электрический камин с эффектом угольков? Или не перейти на газ?»

Карен часто думала о том, что разница между ее миром и миром Винтеров состояла в том, что она предпочитала газовое отопление, а в Винтерфолде массу времени тратили на то, чтобы разводить и поддерживать огонь в огромном камине в гостиной. Но своей матери она об этом не сказала: следовало хранить верность этой странной семье, в которую ей предстояло войти. Тем не менее она заранее удостоверилась в том, что камин в доме Билла газовый.

«Новые коттеджи» представляли собой ряд из четырех богаделен рядом с церковью. Один из этих домиков Билл приобрел после своего развода. За пару месяцев до свадьбы Карен, по договоренности с Биллом, декорировала дом на свой вкус, чтобы он стал немного более современным – чуть менее похожим на жилище людей, которые надевали нейлоновые ночные сорочки и от которых пахло туалетной водой «Английская лаванда». Карен перевезла сюда свои вещи – те, которые не переехали раньше – из однокомнатной девичьей квартирки в Бристоле. Хотя места для них фактически не было. В самый первый вечер в своем крошечном доме они ели готовую китайскую еду и запивали белым вином, сидя на одеяле, расстеленном поверх нового светло-кремового ковра, поскольку новый диван еще не привезли. Билл тогда сказал: «Если появится что-то еще или кто-то еще, придется нам поразмыслить о пристройках, да?»

Он произнес эти слова так, как умел только Билл – с легкой шутливостью, сдвинув брови, – и Карен не могла толком понять, насколько он серьезен. А когда полтора года спустя Карен сказала: «Я уже год не принимаю противозачаточных таблеток, Билл… Разве не странно, что ничего не происходит?», муж только улыбнулся и ответил: «Думаю, сразу не получится. Тебе тридцать один, а я стар. Мне уже пятьдесят!» И потом он постоянно повторял: «Сразу не получится». Со временем Карен смирилась – как смирилась с очень многим за время их супружества. Билл был закрытым, как двустворчатый моллюск. Совсем как его мать. Карен нравилась Марта, всегда нравилась. Но она ее не знала. Просто понимала, что за спокойным фасадом кроется что-то – какая-то тайная буря.

Чем дальше, тем больше Карен впадала в отчаяние. Чего только она не перепробовала, пытаясь вывести Билла из равновесия. Когда год назад она швырнула в мужа чайную кружку и осколок задел его лодыжку, Билл произнес: «Это небезопасно, Карен. Думаю, тебе не стоит делать так снова». Шесть месяцев спустя она убежала из дома из-за ссоры по поводу какой-то чепухи – сейчас она даже вспомнить не могла, из-за чего именно они тогда повздорили. Убежала и не возвращалась до утра. А Билл отправил ей первое эсэмэс ближе к ланчу:

«Ты не знаешь, где фонарик?»

Как можно быть таким инертным, таким безразличным? Это жутко бесило Карен. В первое время она еще пыталась изменить Билла. Затем отказалась от этих попыток.

Они ужинали молча, сидя друг напротив друга за маленьким столом. Билл ел медленно и методично. Каждый кусочек еды он поглощал так сосредоточенно, словно балансировал на канате. Порой это завораживало Карен. И когда из куриной котлеты «по-киевски» вылетела водянистая струйка масла с чесноком и угодила на салфетку, а не на рубашку Билла, Карен почти расстроилась.

Она промолчала – привыкла к такому. Прежде она пошутила бы по этому поводу, а теперь ей было легче невозмутимо продолжать есть – меньше разочарований. Они стали похожи на супружеские пары, которые Карен видела в отпуске, – на людей, которым нечего сказать друг другу. Карен стала предаваться раздумьям – о том о сем… Мысли метались. Если дать себе волю… Она живо представила себе разговор с мужем о сексе, как вдруг услышала его голос:

– Интересно, Дейзи приедет на это мероприятие?

– На какое мероприятие? – Карен часто заморгала.

Билл нацепил горошину на один зубец вилки.

– Мамин праздник. Интересно: вспомнит ли она вообще, что речь о юбилее – что ее матери исполняется восемьдесят?

Карен даже не знала, что ответить.

– Конечно, приедет, она про такие вещи не забывает. К тому же ваша мама попросила всех присутствовать, верно? Я про ее странное приглашение.

– Не знаю, странное оно или нет. Типичная мама. Такое у нее необычное чувство юмора.

Карен сомневалась. На ее взгляд, тут было нечто иное, помимо своеобразного чувства юмора.

– Ну ладно. Так или иначе, я уверена: Дейзи появится.

Билл открыл рот и тут же закрыл, а потом медленно произнес:

– Ты ее не знаешь.

«Он хочет об этом поговорить», – поняла Карен.

– Зато я знаю, что вы все про нее говорите. Вернее – что вы все про нее не говорите. По крайней мере, Дейзи явно любит мать – и пусть она тебе и Флоренс не нравится.

– Конечно, она мне нравится. Она моя сестра.

– «Нравится» – неправильное слово.

Билл вздохнул.

– Я хотел сказать… что-то все-таки есть. Несмотря на все, что она натворила, я ее люблю. Мы – одна семья.

– Так что же она натворила, конкретно?

Билл пожал плечами – совсем по-мальчишески.

– Ничего. Просто она не очень… – Он раздавил несколько горошин ножом. – Она вредная.

Карен хохотнула.

– Вредная! Что – прятала твои вещи и обзывала тебя вонючкой? Это не причина ее не любить, Билл!

– Она меня называла «Лили», – буркнул Билл, глядя в тарелку. – «Билли-Лили». Потому что она была Дейзи Вайолет, а второе имя у Флоренс было Роуз, и она говорила, что я – самая девчонка из всех. – Он потер пальцами глаза. – Но ты права, это глупо. Она не сделала ничего ужасного…

– А я думала, что она украла деньги у герлскаутов во время церковного праздника и купила на них травку.

– Ну да. – Билл потер кончиками пальцев переносицу. – Откуда ты знаешь?

– У меня свои источники информации, – пошутила Карен. – Люси сказала.

– А она откуда об этом знает?

– Твоя дочь знает все, – ответила Карен. – А еще она сказала мне. что Дейзи чуть было не устроила пожар в амбаре, когда курила косяк с каким-то парнем из деревни.

Билл несколько секунд пристально смотрел на жену, словно не мог решиться – продолжать разговор или нет.

– Ну… да, она немного баловалась с наркотиками до своего отъезда. И творила всякое. Я часто думал…

– О чем ты думал?

– Знаешь, если сказать об этом вслух, то это прозвучит довольно истерично. Я имею в виду события, которые я не в силах постигнуть разумом. А теперь, когда Дейзи превратилась в ангельскую персону, спасающую сироток и собирающую деньги на благотворительность, нам не позволяют говорить о ней плохо. – Он рассмеялся. – Только маме ни слова, ладно?

– Вы все ненормальные, – объявила Карен, взяв со стола тарелки и практически швырнув их на кухонный островок, за которым находилась кухня. – Почему вы храните молчание? То есть почему она вообще уехала? Почему не видится с Кэт? Безумие какое-то. – Карен сама услышала надменные нотки в своем голосе – и чем дальше, тем больше их становилось. – И Кэт ненормальная, если на то пошло. Засела в Париже и никому не разрешает ее навестить – будто она прокаженная.

– Ничего подобного. Кэт иногда приезжает домой.

Карен знала, что Билл очень любит племянницу.

– Просто она очень занята.

– Она на цветочном рынке работает – чем же она так занята? Раньше была потрясающей журналисткой, писала о моде и тусовалась со всеми великими дизайнерами, и все такое прочее, – а теперь торгует растениями в горшках. – Карен понимала, что говорит жестокие слова, но ей ужасно хотелось хотя бы раз вытащить мужа из раковины спокойствия, чтобы он дал волю подавленным эмоциям. – Билл, она не была дома больше трех лет. Ты не задумываешься почему?

Но ее муж просто пожал плечами.

– У нее там был парень, Оливье. Похоже, какой-то ненадежный. Он уехал в Марсель, а собаку по кличке Люк оставил на попечение Кэт – так говорила мама. В общем, там все грустно, у бедолаги Кэт. – Билл подлил себе вина. – А этот Оливье – просто кошмар.

Карен поймала себя на том, что ей хочется заорать.

– Что это значит? Он был наркоман? Что ей пришлось пережить?

– Я не знаю, Карен, – ответил Билл печально. – Не знаю и поэтому чувствую себя паршиво. Я с ней не говорил. За всем не уследишь, верно? – Он потер пальцами лоб, уставился на скатерть. – Я тебе рассказывал про Люси? Она хочет обо всем этом написать какую-то статью для газеты. Типа «Семейные тайны Дэвида Винтера».

Карен не сразу сумела переварить эту новость.

– Ничего себе название…

Билл растерялся. Карен заметила, как печальны его глаза, и у нее больно кольнуло сердце.

– Ты же знаешь, каковы эти газеты. Они не меняются. Обожают вынимать скелеты из… отовсюду.

Карен зазнобило в теплой комнате. Она встряхнулась, чтобы прогнать дрожь. Билл сложил руки на столе перед собой и подался вперед.

– Я не хочу говорить ей «нет», и все же вряд ли идея хорошая – ворошить все это. Мама будет расстроена.

– Я никогда толком не могу понять, что ты имеешь в виду, – призналась Карен. – Если ты меня спросишь, я скажу: Дейзи эгоистка. Кэт тоже. Они могли вернуться, но не возвращаются. Что касается Флоренс, то она не от мира сего. А Люси… Ей пора всерьез задуматься о своей карьере. Она то и дело говорит, что хочет стать писателем, достичь большого успеха и всякое такое, но при этом она ничего не делает.

Близость Билла с дочерью вызывала у Карен раздражение, и обычно, когда они ссорились, ей хотелось уколоть мужа. Да, ее раздражало то, как они смеялись над одним и тем же, как у него загорались глаза, когда он видел отправленную ему Люси открытку, или голосовое сообщение, или комикс из «New Yorker». Люси жила с отцом после развода, и их близость друг к другу не оставляла места для Карен. Люси была полна жизни, она была похожа на порыв свежего воздуха, она была слишком велика и неуклюжа для их крошечного дома. Карен не входила в их мир и старалась не переживать из-за этого, однако порой к ней все же подбиралось гадкое, ревнивое, детское желание причинить боль.

– Похоже, ты единственный, кому есть дело до родителей. Тебе одному приходится взвалить на себя все, что здесь происходит.

– Ничего я на себя не взваливаю. – Билл грустно усмехнулся. – Мне нравится навещать маму и папу. Я не похож на сестер. Я скучный. И люблю спокойную жизнь.

Они сидели за маленьким столиком и смотрели друг на друга. Наступила короткая пауза. Карен понимала, что испортила вечер и, видимо, ей лучше уйти. Она встала и скрестила руки на груди.

– Извини, день получился долгий. Я очень много работаю. Ты не возражаешь, если я сейчас отнесу открытку?

Билл остался за столом.

– Билл?

Помолчав еще немного, Билл произнес:

– Ты к Сьюзен идешь, да?

Дрогнувшим голосом Карен ответила:

– Да.

– Передай ей привет от меня.

– Передам…

Карен отвернулась и стала надевать пальто.

– Я тут вот о чем подумал, – проговорил Билл медленно и откинулся на спинку стула. – Пожалуй, тебе стоило бы отдохнуть. После нашего семейного праздника. Съездили бы во Флоренцию. Или в Венецию. Маленький отпуск в декабре, перед Рождеством. Как полагаешь?

Сердце Карен забилось так громко, что она испугалась, не слышит ли Билл. Она порылась в карманах пальто и протянула руку к связке ключей, лежавшей на столике. Она тянула время.

– Конечно.

Билл встал и подошел к жене.

– Я понимаю, тебе трудно…

Карен кивнула и запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее муж. Его карие глаза, такие серьезные, такие милые и добрые. Воспоминания вспыхнули кометой во мраке памяти. Эта вспышка напомнила Карен о том, что она не ошиблась, что между ними что-то было такое, особенное…

– Мы оба заработали отдых. Могли бы немного поупражняться в зачатии ребенка, – проговорил Билл тихо, будто по секрету.

Карен согнула руки в локтях, они с Биллом переплели пальцы. Карен сделала вдох и медленно выдохнула, стараясь утихомирить нахлынувшую волну тошноты. «Ты же врач, – хотелось прокричать ей. – Неужели ты не замечаешь, что на этом фронте больше трех лет ничего не происходит?»

Но она только покачала головой.

– Я не против.

– О… – Билл негромко рассмеялся и сжал ее пальцы. Руки у него были теплые. Он всегда был теплым.

Карен сказала:

– Мне пора. Сьюзен…

– Да-да, – кивнул Билл. – Наверное, я буду спать, когда ты вернешься. Трудный день.

– Конечно, конечно…

Карен взяла со столика открытку и отперла дверь.

– Доброй ночи, – произнес Билл еле слышно.

Поспешно шагая прочь от дома и дрожа от резкого осеннего вечернего холода, Карен понимала, что должна чувствовать себя свободной – но не могла.

Кэт

Кэт!

Я не смогу присмотреть за Люком в ближайшие выходные в ноябре. И вообще, Люк больше не моя проблема. Ты это ясно дала понять, когда забрала его у меня. Теперь по-другому не получится.

Если ты встретишься с Дидье в баре «Георг» в одиннадцатом[52], он передаст от меня конверт. В нем – кое-что тебе в помощь. Надеюсь, ты оценишь.

Оливье

Кэт прочла мейл и с такой силой захлопнула крышку лэптопа, что покоробившийся пластик стойки треснул. Вода стекала с края крыши и падала на орнаментальную лаванду, золотистые ноготки и герань. Туристы уныло толпились у клеток с яркими канарейками. Неустанное пение птиц наполняло воздух, но Кэт давным-давно перестала его слышать.

Времени на встречу с Дидье практически не было, и все же встретиться было необходимо. Ей следовало ехать в Винтерфолд, а денег на поезд не хватало. Однако сама мысль о возвращении в одиннадцатый округ злила – получалось, что Оливье все еще в силах своей властью затащить ее в прежнюю жизнь.

Когда-то Кэт жила неподалеку от одиннадцатого округа – до знакомства с Оливье. После университета она год не могла никуда устроиться, лишь время от времени подрабатывала садовницей, и наконец в один волшебный день получила работу ассистента редактора в журнале «Women’s Wear Daily». Многомесячные тщетные рассылки резюме основательно вымотали Кэт. Ее вера в себя иссякла. Когда в Винтерфолд прибыло письмо (она сохранила его, это письмо, которое привело ее сюда и которое теперь казалось далеким, как мираж) с предложением работы, Кэт от радости прыгала по прихожей, а потом крепко обняла бабушку, отчасти надеясь на то, что Марта станет умолять ее остаться. Хотя Кэт всегда только о том и мечтала, чтобы жить в Париже, и на такую работу она даже надеяться не смела, все равно ей казалось, что слишком тяжело будет покидать место, где ей было так хорошо, безопасно, где она была так счастлива. Да, конечно, она уезжала отсюда – ведь она училась в университете в Лондоне, но после определенного периода она всегда возвращалась в Винтерфолд, всегда знала, что вернется туда. А это было совсем другое. Ей исполнилось двадцать два, и начиналась настоящая жизнь.

«Я не хочу с вами расставаться. Не хочу убегать… как Дейзи».

Произносить имя матери было тяжело. «Д» звенело колокольчиком, и Кэт чудилось, что люди сейчас обернутся и скажут: «О, это же та самая девчонка. Дочка Дейзи Винтер. Интересно, что из нее получится».

Но бабушка повела себя на удивление твердо.

«Ты – не твоя мать, милая. Ты совершенно на нее не похожа. Кроме того, ты не какая-нибудь затворница, никогда не покидавшая стен родного дома. Ты провела три года в Лондоне, ты получила диплом, и мы тобой гордимся, дорогая наша девочка. Я уверена, что надо ехать, что это правильно. Не бойся ничего. Просто обязательно возвращайся».

«Конечно, я вернусь…»

Кэт хорошо помнила, какой нелепой тогда ей казалась мысль о том, что она может не вернуться в Винтерфолд. Но при всем том она понимала, что бабушка права. Все ее друзья и подруги устраивались на работу и уезжали. Пришла пора и ей сделать то же самое.

Она приехала в Париж весной две тысячи четвертого года, неуверенная в себе и уже тоскующая по дому, и нашла квартирку неподалеку от кафе «Георг», за бульваром Вольтера. Там у нее были четыре заоконных цветника, за которыми она старательно ухаживала, а еще – чайный сундучок, привезенный из дома и служивший журнальным столиком, кровать из «IKEA» и комод, который ее бабушка и дядя Билл привезли на машине две недели спустя. Между двумя стоячими вешалками с рынка натянули проволоку, и получился такой открытый гардероб; на проволоке висели деревянные плечики со штемпелем «Диор», купленные на том же рынке в тот же день. Кэт нравилось играть в «домик», в свой первый взрослый дом. В этой игре она впервые в жизни ощутила себя независимой.

Впрочем, ее минималистичная красивая квартирка часто пустовала. Кэт либо находилась в офисе, либо куда-то ездила с начальником. Она делала заметки во время встреч с дизайнерами, посещала студии для приватных фотосессий, а во время Недели моды, проводимой два раза в год, моталась с одного показа на другой и сидела в самом дальнем ряду вместе с другими малооплачиваемыми журналистами из мира моды. Больше всего Кэт любила посещать частные ателье и наблюдать за работой дородных парижских портних, проработавших много лет на Диора. Ей ужасно нравилось смотреть, как их порхающие пальцы пришивают сотую блестку на сверкающий шлейф, или закалывают булавками крошечный потайной шовчик на шелковой блузке, или строчат на машинке толстенные бархатные детали. Быстрые ловкие пальцы превращали безжизненные куски ткани в нечто совершенно волшебное.

В детстве Кэт считала мир моды смешным – но не этот мир, не это бьющееся сердце бизнеса. Вот почему она всегда любила возиться в саду с бабушкой. Она уже знала, что создание красоты, которой потом будут любоваться другие, требует большого труда, что называется, за кулисами. Все необходимо сделать идеально – даже шов, который никто не увидит, потому что уж если делать, то так, чтобы оно того стоило. Бабушка говорила, что у работы в саду есть только одно правило: «Чем больше труда вложишь, тем большую награду получишь».

Кэт регулярно посылала Марте отчеты о новостях, письма, а потом – мейлы. Поначалу Кэт приезжала в Винтерфолд нечасто – наверное, потому, что слишком сильно любила поместье и длительный перерыв казался ей лучше частых поездок. Потом, когда она пустила корни в Париже, визиты домой стали еще более редкими. Раз в год в Париж приезжала Марта, и это было чудесно. Они ходили за покупками в галерею Лафайет и гуляли в парке Монсо.

Однажды, когда они шли вдоль Сены и разглядывали винтажные репродукции и антикварные книги, бабушка спросила:

– Ты счастлива? Тебе тут нравится? Ты понимаешь, что в любой момент можешь вернуться, правда?

Кэт тогда ответила просто:

– Да, дорогая бабуля. Мне здесь очень нравится. Мне… подходит.

Марта ничего не сказала, только улыбнулась, однако Кэт заметила слезы в ее глазах и подумала, что бабушка вспомнила о Дейзи. Из пепла, из почти что ничего, кроме любви бабушки и дедушки, Кэт и выстроила эту жизнь. И когда она сказала Марте, что Париж ей подходит, это было сказано совершенно искренне.

А потом она встретила Оливье.

Кэт встретила его жарким июньским днем в булочной неподалеку от дома. Это было так по-парижски, так романтично. «Мы познакомились в булочной в Париже», – говорила она девушкам в офисе, улыбаясь и краснея от счастья. «Оливье покупал круассаны, а я – пуалан[53], и мы перепутали пакеты, voila!.. Собственно, Оливье зашел купить круассаны для друга. Когда статус-кво был восстановлен, Кэт поинтересовалась, что за друг, и выяснилось, что это девушка, которая ждет Оливье в постели в то время, когда он флиртует с другой. Он тогда сказал: «Мне нравится твое платье, англичанка», а Кэт обернулась, чтобы резкой репликой поставить наглеца на место, но была сражена наповал его взъерошенными черными волосами, карими глазами и красивыми розовыми губами, на которых почти всегда лежала удивленная улыбка. Оливье каждый вечер играл на трубе в баре «Sunset», у него была своя джазовая группа; ребята пытались пробиться. То, что он был хорош как музыкант, Кэт почему-то поняла сразу.

То ли она немного стыдилась, то ли немного гордилась тем, что они переспали в этот же день, – она потом не помнила, какое именно чувство тогда испытывала. Ну да, он пригласил ее на чашку кофе, а она сказала, что купит ему бокал вина вечером, так что после работы они встретились в маленьком полуподвальном баре за Пале-Рояль, заказали кир[54] и тарелку с колбасками и корнишонами. После двух бокалов коктейля Оливье просто сказал: «Не хочу больше выпивать. Пойдем ко мне?»

Квартирка у него была крошечная, окна и ставни нараспашку. Всю ночь с улицы доносились голоса подвыпивших гуляк, разговоры, ссоры и песни. Кэт и не представляла, что так бывает и что ей это так нужно. Организованная и сдержанная, больше всего на света она боялась стать такой, как давно бросившая ее мать – женщина, мало понимавшая, как жить собственной жизнью, убежавшая от всех на край света, чтобы помогать людям, которые жили еще хуже, чем она.

Поначалу Кэт была просто в ужасе, обнаружив, что через три года после переезда в Париж, когда она выстроила свою жизнь так красиво, все вдруг рухнуло как карточный домик. Разве она могла представить себе, что гладкие сильные пальцы Оливье, сжимающие ее груди и скользящие по ее рукам от плеч до кистей, его колено между ее ног, его губы, прикасающиеся к ее шее, и слова, которые он шептал ей на ухо, грязные, гадкие слова, от которых она стонала, – что все это так легко и просто сделает из нее нового человека, а вернее – новую женщину, потому что еще никогда в жизни она не чувствовала себя более женственно, чувственно и сексуально. Остаток того лета запечатлелся в сознании болью между ног, потому что ей хотелось, чтобы Оливье всегда находился внутри. Она стала бледной и худой. Ее сотрудницы были загорелыми после отпусков, моря и солнца, а ее выходные терялись в тумане повторяющихся циклов секса, сна, еды. Кэт возродилась здесь, в Париже, с Оливье. Он не знал ее веснушчатой, угловатой, худенькой девочкой-подростком, которая росла без матери. Он видел ее только той, какой она себя сделала, и он ее любил такую – по крайней мере говорил, что любит, а она любила его за это, хотя постоянно гадала: «Когда же он меня распознает?»

Потом Кэт поймет, каким кратким на самом деле было время ее счастья. К зиме все признаки беды уже были налицо, но она предпочла не обращать на них внимания. Как можно было быть такой тупицей?!

Под Новый год Кэт съехала со своей квартиры и перебралась к Оливье. В две тысячи восьмом съездила домой, на свадьбу Билла. На все хитрые расспросы родни (особенно усердствовала Люси) насчет таинственного бойфренда Кэт отмалчивалась. И родственники сдались. Она уже давно стала скрытной и насмешливой и никого не удивляла тем, что не сообщает пикантных подробностей о своем французском дружке. «Типичная ты, – сказала тогда ее тетя Фло. – Ты всегда была темной лошадкой, Кэт».

«Вовсе нет, – хотелось заявить всем им Кэт. – Боюсь, я совершила ужасную ошибку».

После торжества в Винтерфолде и забавного бракосочетания в Гилдхолле Кэт собралась отправить эсэмэс Оливье: сидела и думала, что он хотел бы от нее услышать. Как вдруг что-то прикоснулось к руке Кэт, и она вздрогнула. Рядом стояла ее мать. Дейзи.

Кэт уставилась на тонкие, похожие на кости скелета пальцы Дейзи, сжавшие ее руку.

«Я хотела отправить эсэмэс», – попыталась отговориться Кэт, чувствуя себя не в своей тарелке.

Дейзи наклонилась. Ее обтянутое кожей лицо было ужасно знакомым – Кэт словно смотрела на себя в зеркало.

«Не делай вид, что я не твоя мать, Кэтрин. Мы с тобой одинаковые. Я это знаю. Мы абсолютно одинаковые, так что перестань притворяться, будто ты лучше меня. Не лучше».

Запах лилий в прохладной столовой, белое платье Карен, которое Кэт видела краем глаза, жаркое солнце снаружи, лучи которого падали на начавшую желтеть траву, голос матери, хриплый и серебристый.

«Я-то знаю, какая ты, Кэт. Перестань бороться, смирись, живи с этим».

Кэт сняла пальцы Дейзи со своей руки и отстранилась от ее жуткого худого лица.

«Если я такая, как ты, помоги, господи, и мне», – сказала она, встала и пошла к открытым дверям.

Тогда она видела Дейзи в последний раз. Кэт возвратилась в Париж, понимая, что никому из родных не может объяснить, что на самом деле происходит. Просто ей нужно было брать от жизни лучшее, потому что ей повезло, так ведь? И это чудесно, правда? Главное, перестать быть такой тяжелой, как это называл Оливье. Перестать быть тяжелой и заткнуться.

О, какое скучное клише. Начались постепенные перемены… За несколько месяцев восхитительная уверенность в том, что Оливье ее любит, сменилась неопровержимой уверенностью в том, что он ее презирает, причем по праву. Его внезапные отлучки, необъяснимое поведение, часы ожидания… А потом он появлялся и злился на нее за то, что она ждала его не в том месте. Кэт потеряла всякое доверие к своей способности принимать решения. Сколько раз ближе к вечеру, успев проголодаться, она стояла в прихожей и гадала, начать ли готовить ужин для Оливье. Может, он уже где-то рядом и хочет есть? Или он вернется гораздо позже и накричит на нее за то, что еда остыла? «Как я могу это есть, черт побери, как есть эту дрянь, Катрин? Ты жуткая эгоистка – не могла еще час подождать? Ну, не час, пусть полтора? Я встретился с друзьями, для важного разговора, и должен сломя голову мчаться домой, потому что иначе меня оставят без ужина?» Всегда получалось, что прав он, а ей в итоге приходилось просить прощения.

Они купили собаку – жесткошерстного фокстерьера по кличке Люк. Люком звали англичанина, деда Оливье, солдата, который остался в Бретани. Кэт это рассмешило – назвать собаку в честь деда. Поначалу Оливье был просто одержим собакой – Люк стал для него почти ребенком или лучшим другом. Он водил его гулять в сад Тюильри, а однажды даже взял на репетицию, и Люк послушно сидел на стуле рядом с футляром для трубы. Оливье всегда радовался, когда Люк какал на паркет. Но очень скоро – Кэт начала замечать, что так происходит со всем в жизни Оливье, – увлечение прошло и сменилось равнодушием, раздражением, а потом и открытым презрением. Люк, которому еще и года не исполнилось, не мог понять, почему, когда он с надеждой подбегал к хозяину, тот отгонял его большой волосатой рукой: «Давай проваливай, тупой пес».

Именно на примере Люка Кэт начала осознавать, какую ошибку совершила. Довольно скоро она поняла, что это не ее ошибка, что Оливье ее просто обманул. Она была для него хорошенькой игрушкой, а как только наскучила, от нее, как от Люка, стало мало толку. В тот день, который изменил все, она пила кофе с Вероникой – милой, очень близкой подругой с работы. Когда-то они были почти одинаковыми – девушками с длинными каштановыми волосами и челкой. Они хихикали над мужчинами-моделями на показах и провожали друг дружку до такси после слишком большого числа бокалов шампанского. Порой они вместе с трудом поднимались по лестнице в свои крошечные квартирки, ночевали друг у друга на диване и угощали одна другую обедом. Но теперь Вероника выглядела почти пародией на все то, чего мечтала для себя добиться Кэт. Вероника ушла из «Women’s Wear Daily» и работала в «Vogue». Сияющие гладкие волосы, настоящие кожаные сандалии от Марни, черный шифоновый топ от Пола и Джо, а поверх него – розовый блейзер, сшитый на заказ, да еще и лак на ногтях в цвет этого блейзера. Кэт, которой в последние месяцы было почти наплевать на то, как она выглядит, пришла в кафе в грязных джинсах и футболке с бретонской полоской[55], а волосы затянула в хвостик на затылке. Одеться понаряднее не было ни желания, ни потребности. Ее постоянно тошнило, при этом она не хотела есть и не могла спать.

– Что с тобой творится, черт побери? – с ходу спросила Вероника, а когда Кэт попыталась объяснить, в ужасе пожала плечами. – Так почему же ты до сих пор здесь? Ради бога, уезжай, Катрин! Этот человек тебя медленно убивает. А вдруг у тебя будут дети от него?

По щеке Кэт медленно стекла слеза.

– Да понимаю я… Шесть месяцев назад у меня был выкидыш. И Оливье обрадовался.

Она расплакалась, стала утирать слезы кулаками и раскачиваться на стуле. Ей было все равно, видит ее кто-то или нет.

Через какое-то время она сказала:

– Иногда мне хочется, чтобы он меня ударил. Чтобы я все поняла окончательно. Наверное, я этого заслуживаю.

Вероника резко откинулась на спинку стула – как будто кто-то ударил ее. Потом они долго молчали.

Кэт не ушла от Оливье ни в тот день, ни на той неделе, но произнесенные слова будто начали материализоваться. Взгляд Вероники – изумление, жалость, едва заметное отвращение… Примерно так могла Кэт описать реакцию подруги, которая стала для нее чем-то наподобие звонка будильника.

Когда все было кончено, Кэт смогла увидеть, как сильно ей повезло. Она ушла от Оливье раньше, чем он успел еще глубже затянуть ее в трясину. Столько воды утекло под мостом – и не под одним мостом, что теперь она никак не могла позвонить бабушке и все объяснить. Бабушке – которая так гордилась Кэт, которая вырастила ее, чтобы она стала собой, а не такой, как ее мать.

В последний раз Кэт виделась с Мартой перед Рождеством год назад, когда та приезжала за рождественскими покупками и «чтобы повидаться с тобой, милая, потому что у меня такое чувство, будто я ничего не знаю про твою жизнь».

Они встретились на площади Абесс и ели утиные ножки конфи[56] в бистро с темно-красными стенами. Все было совсем не так, как раньше. Очень многого Кэт теперь не могла рассказать бабушке. С ней произошло нечто очень значительное, и в процессе этого она была вынуждена всех от себя отсечь, чтобы справиться со случившимся.

О себе Кэт старалась говорить как можно меньше. После бистро они уныло ходили по магазинам, а потом Марте вдруг пришла пора отправиться на вокзал, и она уехала. Однако перед этим она долго держала Кэт за руку своей рукой, затянутой в перчатку, и прошептала ей на ухо: «Мы всегда рядом, когда понадобимся тебе, милая».

В тот момент желание выговориться чуть было не взяло верх. Кэт мучительно хотелось поплакать на плече у бабушки, рассказать ей об Оливье, о Люке, о мадам Пулен, о том, что у нее ничего не осталось и порой нет денег на ланч, а иногда она незаметно крадет в бистро хлеб. Теперь она все делала неправильно и не могла просто взять и изменить что-то одно. Заново нужно было начать все, чтобы иметь хоть какую-то надежду распутать нити в клубке собственной жизни.

Но в эту роковую секунду Марта отвела взгляд и посмотрела на часы.

– Мне пора, милая. У тебя точно все хорошо? Скажи! Ты же мне всегда все говоришь, правда?

– Да, да. – Кэт поцеловала бабушку еще раз и увидела, как гаснет в конце туннеля крошечный лучик света. – Пожалуйста, не волнуйся за меня. Разве можно быть несчастной, живя здесь?

Быстро летящие по небу декабрьские тучи, мерцающие золотистые огоньки рождественских гирлянд в сгущающихся сумерках, величественные башни Нотр-Дама, гудок прогулочного парохода внизу, когда Кэт провожала взглядом Марту, спешившую к метро… Она повернула к дому, вновь оставшись одна. Слишком много времени прошло, слишком многое изменилось. Она никогда не сможет вернуться. Такова ее жизнь – сама она ее выбрала или нет.

На следующий день, ближе к вечеру, Кэт вошла в бар «Георг», рядом с улицей Шаронн. Несмотря на нежелание сюда возвращаться, ей нравился одиннадцатый округ. Здесь жили настоящие парижане, семьи – и это напоминало ей о более счастливых временах в ее жизни.

Кэт помахала рукой Дидье, хозяину бара, и села на табурет у стойки.

– Ça va, Catherine?[57] – Дидье протирал кофейные чашки. Он не выразил никакого удивления, увидев Кэт по прошествии трех лет. – Un café?[58]

– Non, merci[59], – ответила Кэт по-французски. – Дидье, я вчера получила мейл от Оливье. Он написал, что у тебя конверт для меня.

Дидье кивнул:

– Да.

И продолжил полировать кофейные чашки.

– Ну так… могу я его получить? – спросила Кэт.

– Он в большой печали, Катрин, – сказал Дидье. – Ты была слишком холодна.

Кэт медленно зажмурилась.

– Ага, – произнесла она и кивнула, представив себе, что сворачивается в крошечный шарик, как мокрица, – чтобы ее нельзя было ни увидеть, ни ранить. «Думай только о том, что ты должна сделать».

Дидье запустил руку под холодную мраморную крышку стойки и вытащил квадратный конверт из коричневой бумаги. Конверт был пухлый.

Кэт недоуменно посмотрела на него.

– Мне? – спросила она, заранее зная ответ.

Ее имя было написано на конверте слишком знакомым почерком.

– Да.

– Значит, ты с ним виделся? – спросила Кэт.

– Я ездил в Марсель на джазовый фестиваль. Он спросил, не помогу ли я. Ну, и я с радостью согласился.

Дидье придвинул конверт к Кэт.

Кэт не знала, стоит ли открывать конверт при Дидье. И хотя руки у нее дрожали от нетерпения, она встала, взяла конверт и помахала им на прощанье.

– Merci, Didier. Au revoir[60].

– Не хочешь узнать, как он поживает?

Кэт остановилась и обернулась.

– Оливье? – Ей хотелось рассмеяться. – Гм-м… А ему есть дело… до нас?

– Конечно, ему есть дело до вас, – ответил Дидье, постаравшись скрыть недовольство. – Как ты можешь так думать?

– Все говорит именно об этом.

– Это ведь ты ушла от него.

Кэт застыла на месте.

– Я была беременна.

– Да, и…

Она не дала Дидье договорить.

– Он меня едва не погубил, – сказала Кэт так тихо, что сама не поняла – расслышал ее слова Дидье или нет. – Он бы точно так же поступил с… Люком.

– Он любил этого мальчика. Точно так же, как он любил свою собаку, а ты…

Кэт покачала головой.

– Нет, ты ошибаешься, – сказала она, уже опасаясь, что Оливье где-то здесь, что он потребует, чтобы она разрешила ему увидеть Люка, что потащится за ней домой, как это бывало раньше, и что все это подстроено. – Он выбрал ему имя – назвал его в честь своей дурацкой собаки. Ты разве не видишь, что это чистой воды безумие?! Разве ты не видишь, что я сделала все для того, чтобы обрести покой? Чтобы не дать ему…

Все это не имело значения теперь, никакого значения не имело, но стоило ей только об этом подумать, как пришли воспоминания, до какой степени она была унижена. Ей нужно было поскорее уйти отсюда и вернуться к сыну.

– Au revoir.

– C’est pour Luke[61], – донесся голос Дидье за секунду до того, как она захлопнула за собой дверь и вышла на узкую улочку.

Дрожащими пальцами Кэт разорвала конверт. Сама себе она казалась поразительно нелепой, стоя на улице и не имея терпения дождаться возвращения домой. Ее пальцы нащупали что-то гладкое, а не шершавое и немного измятое, и она вынула из конверта… кусок картона. Пухлого гофрированного картона, на котором шариковой ручкой было коряво нарисовано окровавленное сердце с вонзенной стрелой.

Под рисунком Оливье написал:

ЭТО СДЕЛАЛА ТЫ. НАДЕЮСЬ, ТЫ СЧАСТЛИВА.

Первым ее порывом было рассмеяться. Потом Кэт охватил гнев – вот так притянул ее, словно собачку на поводке. И теперь она слышала, как он смеется над ней. Кэт оглянулась по сторонам, посмотрела наверх, словно ожидая, что увидит смуглое лицо Оливье, скалящегося на нее откуда-нибудь из окна верхнего этажа. Он всегда обожал розыгрыши, обожал дурачить людей. Он смеялся над ее глупостью, над тем, что она считала себя свободной, но свободной не была, потому что все бросила и помчалась получать от него послание.

Она была похожа на собаку, на собаку, которую отстегали плетью. Он так и назвал ее в тот день, когда убежал Люк. Пес выбежал на улицу, и с тех пор его больше не видели. Бедный Люк. «Теперь ты моя собака», – объявил Оливье, схватил Кэт за шею, сунул ей в рот кусок хлеба и держал, пока она не начала задыхаться.

Кэт швырнула кусок картона в урну.

Зазвучавшие в голове голоса призывали ее совершить какую-нибудь глупость, вернуться в бар к Дидье и заорать, что его дружок – скотина, что это он сделал ее такой, что он уничтожил любую возможность встретиться с сыном. Колоссальным усилием воли Кэт совладала с собой и пошла вперед, шаркая подошвами туфель по грязным улочкам. Ей казалось, что с каждым шагом она словно счищает Оливье со своих ступней. Добравшись до метро, Кэт сбежала по лестнице на платформу, поплотнее запахнула кардиган и обхватила себя руками, чтобы никто не заметил, как сильно она дрожит.

Она знала, где найдет их – совсем рядом с мостом Мари в маленьком парке Альберта Швейцера. Когда Кэт подходила к скамейке, Симона, мать друга Люка, Франсуа, отвела взгляд от журнала.

– Bonjour, Catherine.

Кэт с улыбкой кивнула.

– Merci beaucoup, Simone[62].

Симона была одной из многих людей, перед которыми Кэт была в неоплатном долгу. Она полагалась на сердечность чужих людей, которым никогда не смогла бы объяснить до конца свою ситуацию.

– Маман!

Кэт обернулась на звук голоса и топот маленьких ножек.

– Мамочка, мамочка, маман!

Он бросился в ее объятия, малыш Люк. Его густые темные волосы, крепкое маленькое тело, его умильная болтовня, его чудесный тонкий голосок и то, что он то и дело сбивался с английского на французский, как и она сама…

Ее сын, только ее ребенок. Только он и был важен для нее.

– Маман, Жозеф есть улитку на прошлой неделе. Он есть улитку!

Кэт крепко обняла Люка и провела губами по его лбу.

– Съел.

– Съел. А можно нам поесть пасту с чаем?

Вспомнив свой жалкий вид, когда она стояла на тротуаре и с волнением открыла конверт, в котором вместо денег нашла оскорбительный выпад в противной маленькой игре, затеянной Оливье, Кэт вдруг ощутила, как что-то внутри ее поднялось вверх и улетело, и покатилось вдоль по дорожке парка, и, упав в Сену, уплыло по волнам. И она почувствовала себя свободной. Попрощавшись с Симоной, они с Люком перешли дорогу и отправились к мосту. Кэт с такой силой сжала ладошку сына, что Люк выдернул руку из ее пальцев.

Дела шли на лад. Теперь уже видно. В один прекрасный день все станет хорошо. Она поцеловала руку Люка. Это было что-то вроде победы для того, из кого какое-то время назад была напрочь выбита способность сражаться.

Тем вечером Кэт тихонько вышла из chambre de bonne[63] и спустилась по лестнице в кухню. Мадам Пулен, как обычно по вторникам, ушла играть в бридж. Это было единственное время, которое Кэт могла уделить себе. Она могла освободиться от крошечной комнатушки, где было невыносимо жарко летом и столь же невыносимо холодно зимой, освободиться от пропитанной вермутом болтовни мадам Пулен и от боли в пояснице после долгой работы на цветочном рынке. Иногда она смотрела сериалы, которые ей одалживал Анри – сейчас она пристрастилась к «Игре престолов», – а иногда читала.

Кэт приготовила себе омлет и салат и рассеянно ела, глядя в окно на темную Сену и сияющие огни левого берега. Она особо ни о чем не думала – позволила измученному мозгу немного притормозить. А потом забралась с ногами в большое кресло, прихватив бокал вина и зеленую книжку в мягкой обложке издательства «Penguin», которую ей подарил один из торговцев книгами на набережной Сены – симпатичный старик; они здоровались каждое утро, встречаясь на мосту. Чем дальше, тем больше Кэт тянуло к книгам своего детства, стоявшим на полках на верхнем этаже в Винтерфолде: Эдмунд Криспин, Джорджетт Хейер, Мэри Стюарт.

Когда зазвонил телефон, Кэт сосредоточенно читала и на экран глянула недовольно. Наверняка звонил Анри, чтобы проведать мамочку.

Но нет. Appel international. Международный звонок.

– Алло?

Растерянный голос:

– Кэт?.. О, привет, Кэт!

Кэт помедлила с ответом. По городскому телефону мадам Пулен ей никогда не звонили.

– Кто это?

– Люси! Ну, слава богу! Твой мобильный выключен. Я даже не знала, дозвонюсь ли тебе по этому номеру. Прости, ты чем-то занята?

Кэт отложила книжку и осторожно произнесла:

– Нет. Рада тебя слышать. Как… как твои дела?

– Хорошо, хорошо. – Люси словно бы немного растерялась. – Знаешь, похоже, у меня за углом живет Человек-Пчела. Я отчасти поэтому тебе и позвонила.

– Не может быть.

– Может. У него и футболка есть, и все прочее.

– Неужели черно-желтая?

– Именно.

Человек-Пчела был неотъемлемой частью их отдыха на море в Дорсете. Он появлялся на пляже ближе к середине дня, неизменно одетый в черные трикотажные штаны, черную бейсболку, в черную с желтым полосатую футболку и большущие черные очки. Веса в нем было порядка трех сотен фунтов, и он очень медленно прогуливался по променаду. Однажды Люси сказала Кэт, что видела, как Человек-Пчела помочился на привязанную к столбу собаку, но Кэт в это не поверила. Люси была немножко фантазерка.

Кэт забралась в кресло поглубже.

– Фантастика. И где же ты его увидела?

– По дороге на работу. У него огромные наушники. Слушает Бон Джови и «Guns & Roses» на полной громкости.

Кэт не смогла удержаться от смеха. Ком, сдавивший горло, начал мало-помалу рассасываться.

– Пожалуйста, пожалуйста, сфотографируй его! – попросила она. – Ты должна его сфотографировать!

– Постараюсь сделать это незаметно. Обычно он проходит мимо меня, когда я иду по Кингслэнд-Роуд.

– Далстон? Что ты там делаешь, Люс?

– Ну… живу, – ответила Люси. – Тут очень мило.

– Уезжай оттуда. Далстон был самым криминальным районом, когда я училась в Лондоне.

– А ты когда отсюда уехала? – с упреком спросила Люси. – Восемь лет назад? Далстон теперь что-то… что-то наподобие нового Хокстона.

– Да, похоже, я сморозила глупость.

Последовала пауза.

– Послушай, – сказала Люси немного смущенно, – я не задержу тебя надолго. Просто хотела узнать, собираешься ли ты приехать на праздник к бабуле в следующем месяце.

– Гм… Надеюсь, – ответила Кэт.

– О…

Кэт услышала в голосе Люси разочарование. Она понимала, что Люси просто так не позвонила бы, что сестра соскучилась по ней, поэтому поспешно добавила:

– Приеду, да. Точно. Просто мне нужно забронировать билет и… ну, и еще кое-что по мелочам.

– О, здорово!

Люси искренне обрадовалась, и Кэт стало тепло.

– Это так здорово, – повторила Люси.

– Спасибо тебе! – воскликнула Кэт и с любопытством добавила: – Кстати, ты не догадываешься, что означают странности в этом приглашении?

– Понятия не имею.

Возникла небольшая пауза. Кэт жалела о том, что нет такой кнопки, которую можно было бы нажать и перенестись в ту радость, которую она когда-то делила с Люси, в легкость, которая возникала между ними всякий раз, когда они встречались в дни школьных каникул, в банковские выходные, на Рождество. Клер, мать Люси, часто уезжала, и тогда Билл забирал дочку в Винтерфолд. А кроме того, каждое лето девочек увозили в Дорсет, и там они жили в коттедже старого друга бабушки и дедушки на берегу залива Стадленд-Бей. Хотя между ними была разница в несколько лет, им нравилось общаться, и какое-то время они скорее были родными сестрами, нежели кузинами. Люси, дерзкая и наделенная богатым воображением, придумывала пьесы и песенки. Мастеровитая Кэт могла сделать руками что угодно – прически для пьесы про греческих богов и пушистые хвосты для пьесы по книжке «Лев, колдунья и платяной шкаф», а однажды она попала в большую беду – тем летом, когда разрезала платья своей матери, чтобы сшить одежду для кукол.

Марта вышла из себя, когда после начала школьных каникул застала Кэт и Люси за тем, что они изготавливали платьица для кукол из лоскутов платьев Дейзи, скрепляя их между собой с помощью здоровенного степлера. Никогда раньше Кэт не видела свою бабушку такой сердитой. Морщины на красивом нежном лице Марты превратились в гримасу гнева, краешки ноздрей покраснели, тонкие брови выгнулись дугами. Она даже зубы оскалила и стала похожей на рассвирепевшую кошку.

– Это комната Дейзи! Она оставила эти платья для тебя, Кэт! Когда уезжала. Ты помнишь?

– Как я могу помнить? Мне был всего один месяц.

– Не дерзи!

Кэт была почти уверена, что бабушка даст ей пощечину.

– Она сказала, чтобы их никому не отдавали, и уж точно она не хотела, чтобы ты их испортила. Как… как ты могла? – Марта взяла в руки бесформенные лоскуты, и они, выскользнув из ее пальцев, упали на пол. – Только это, только это она подарила тебе! Она хотела, чтобы эти платья были твоими, а ты их уничтожила. Я не могу… нет, не могу…

В ее глазах набрякли прозрачные лужицы слез. Она отвернулась и вышла.

Кэт было велено до утра не выходить из своей комнаты, а Люси положили спать на полу в комнате отца. Цветастые длинные платья от Лоры Эшли, какие могла бы носить средневековая принцесса, и скромное фиолетовое бархатное, и белое кружевное для конфирмации, и шелковые сарафаны с принтом – все, что было порезано на мелкие кусочки, куда-то унесли, и больше Кэт никогда не видела этих покалеченных вещей. Каникулы потянулись своим чередом, завертелась непрерывная карусель глупых голосов, смешных танцев, спрятанных сокровищ и песенок. Но все уже было не так, как раньше. После несчастья с испорченными платьями Кэт никогда не говорила с бабушкой о своей матери.

– Если по-честному, – сказала Люси, нарушив молчание, – там все довольно странно. И приглашение – только часть этих странностей.

От страха у Кэт противно засосало под ложечкой.

– Вот и мне показалось, что приглашение как-то необычно написано.

– Похоже, бабушка решила что-то всем нам сообщить…

– У нее все хорошо?

– Думаю, да. В смысле ей вот-вот исполнится восемьдесят. – Люси шумно вдохнула. – Левша немного сдал.

– Правда? Откуда ты знаешь? Что с ним? Что он…

Слова, что называется, умерли во рту у Кэт. Поезжай домой, сама все увидишь.

– Дело не в нем.

– А в ком? – спросила Кэт.

Она не могла понять, на что намекает кузина, но почувствовала страх. Люси для нее была чем-то наподобие ворот в Винтерфолд, в мир, который Кэт пришлось для себя закрыть.

Люси вновь шумно и хрипло вдохнула.

– Ох, даже не знаю… Чем больше я думаю обо всем этом… Может, не стоит говорить.

– Слушай, Люс, – промолвила Кэт. – Если не хочешь – не говори.

– Это касается моего отца. Его и Карен. Я волнуюсь за него. Вернее, за нее.

– То есть?

– Что-то происходит. – Люси поцокала языком. – Полагаю… В последний раз, когда я была там, я слышала, как она разговаривала с кем-то по телефону. Я уверена: у нее роман.

– О нет, Люс! – Кэт поставила на столик бокал с вином. – Правда? Разве она не могла разговаривать с твоим отцом?

– Папа был в ванной. И распевал что-то из «Гондольеров»[64]. Я точно знаю, она говорила не с ним. Это было… понятно. – Голос Люси зазвучал отстраненно. – Причем с таким волнением… Она была счастлива. Я давным-давно не слышала у нее такого радостного голоса. О, бедный мой папа. Я так и знала, что она его огорчит! – сердито выплюнула Люси. – Черт побери, стоило ее лишь увидеть…

– А мне Карен нравилась, – сказала Кэт. – Может быть, ты что-то неправильно поняла? Ты не догадываешься с кем?

– Нет, – ответила Люси. – Я подумала, что, может, с Риком, тем типом с ее работы, она то и дело о нем щебечет.

– Кто он такой?

– Ее босс. И она обмолвилась, что не хочет создавать ему проблемы с персоналом… чтобы у него не было неприятностей из-за нее. И все это таким жутким кокетливым голоском. Тошнотворно. Но вообще… Ох, не знаю. – Стало слышно, как Люси сглатывает слюну. – Просто… я понятия не имею, что делать. Думаю, не поговорить ли с папой, не попробовать ли осторожно объяснить ему…

– Иногда ничего поделать нельзя, Люс, – сказала Кэт. – Ты всегда слишком сильно переживала за отца. Все у него будет хорошо.

Как часто случается с высказанной вслух правдой, слова повисли в воздухе, словно были написаны самолетом для воздушной рекламы. Люси и Кэт какое-то время молчали.

– Ты права, – промолвила Люси. – Ты уж меня прости, я не за тем тебе позвонила, чтобы поплакаться. Хотела спросить, поедешь ты домой или нет. Ну и просто твой голос услышать. Как… – Она явно растерялась. – Как твоя жизнь?

– Хорошо. А у тебя как дела?

– Нормально. Жаловаться не могу. – Люси стала говорить немного скованно. – Мне повезло, что есть работа, я то и дело это себе твержу. Ах да, вот еще что. В квартире, где я живу, завелись мыши, а здешний кот их не ловит. Плюс в личной жизни катастрофа. Ну разве что только… в местном пабе новый парень, он бы тебе понравился. Я уже влюбилась по уши.

Кэт знала, что Люси становится болтливой, когда нервничает.

– Он работает в пабе в Далстоне? Хипстер? Усатый? Брюки подворачивает?

– Да нет, Кэт! Паб «Дуб» в Винтер-Стоук! Джо, новый шеф-повар. Раньше у него была мишленовская звезда. Он потрясающий. И… стеснительный. Такой стеснительный, что слова лишнего не вытянешь. И у него такие чудесные синие глаза, и он смотрит, как будто…

Кэт прервала ее:

– «Дуб»? Самый занюханный паб в мире? Почему же он там работает?

– Там все полностью переделано. Но вот что грустно – никто туда не ходит. Я сказала Джо, что уговорю Джеребоума Тагендхэта посетить «Дуб» и написать о пабе. Он отличный ресторанный критик в «Daily News». И старый извращенец, обожающий звать на ужин молоденьких девиц. Я обещала, что схожу с ним на ужин в начала декабря – у него это единственное «окошко». А если начнет руки распускать, пожалуюсь отцу, он его быстро на место поставит.

Кэт улыбнулась, хотя никак не могла представить себе своего милого дядю Билла врывающимся в паб и дающим кому-нибудь по морде.

– Собираешься назначить Джо свидание?

Люси изумленно вскрикнула:

– Нет, что ты! Он на меня не клюнет. Ну, то есть… он со мной ведет себя любезно и всякое такое, но он очень грустен. Скучает по сыну. У него есть сын. Джо такой молчун, что просто беда. Ну да ладно, хватит о нем, я буду держать тебя в курсе. Может, мне и стоит позвать его куда-нибудь, не знаю… А все-таки, у тебя как дела, Кэт? – спросила она, не переводя дыхание. – Жаль, что я тебе раньше не звонила. Давно мы не разговаривали. Представь…

– О, все хорошо, – поспешно вставила Кэт, – спасибо. – Она умела переводить разговор на другую тему. Надо выдавать ровно столько информации о себе, чтобы собеседнику и в голову не пришло расспрашивать о главном: о том, что она хранила в тайне. – Тут еще довольно тепло. Я люблю Париж в это время года. Туристов меньше, да и мадам Пулен становится лучше, когда заканчивается лето.

– Ты и эта безумная старушонка – странная компания. Никогда не могла этого понять.

– Я обожаю окружать себя тайнами, Люс. На самом деле я шпионка.

– Ха! Смешно… То есть смешно, что ты так говоришь. Потому что мне нужно кое о чем спросить тебя для статьи.

– Так ты пишешь для газеты? Замечательно!

– Ну, только планирую. – Люси помолчала. – Наверное, мне лучше подождать до нашей встречи в следующем месяце. Ты ведь занята.

Кэт сделала глоток вина.

– Да нет, продолжай. Ничем я не занята сейчас.

– Тогда ладно. Я хотела спросить тебя кое о чем насчет твоей мамы.

Кэт удивилась:

– О чем насчет моей мамы?

Стало тихо. Люси, которая никогда не была скупа на слова, явно соображала, как сформулировать просьбу.

– Даже не знаю, стоит ли об этом говорить по телефону.

«Она еще такая юная, – подумала Кэт. – Неужели она всего на три с половиной года младше меня? Я чувствую себя настоящей старухой».

– Я пишу статью о Дейзи, и… Ой, прости, у меня второй телефон звонит…

Послышалось шуршание. Кэт пристально уставилась в одну точку на противоположной стене, нервно сжимая и разжимая пальцы ног. Она словно ожидала, что может что-то произойти, как будто звучание имени ее матери способно вызвать некий дух. «Прекрати», – скомандовала она себе, сделав вдох-выдох через боль, через напряжение долгого дня, через постоянные старания примирить тело и душу, через битву за себя, за Люка. Но сейчас Кэт не могла думать о своем сыне. Не могла думать, как сильно боится того, что повторяет ошибки прошлого, что она – в точности мать, что она стала тем самым человеком, как предсказала Дейзи.

– Ты здесь? – заговорила Люси. – Айрин звонила. Господи, от нее с ума сойти можно! Моя соседка, мы с ней вместе квартиру снимаем, у нее этот кот, и…

Кэт не дала Люси закончить.

– Ты пишешь статью о моей… маме?

Кэт виделась с матерью всего четыре раза в жизни и никогда толком не понимала, как ее называть. «Мать» – чересчур по-викториански, а «мама» слишком… слишком похоже на ту, которая для тебя настоящая мама, каковой Дейзи определенно не являлась.

– В общем, такое дело… Я предложила написать что-нибудь о Левше в связи с его предстоящей выставкой, а тут они услышали про Дейзи и очень заинтересовались. Всей этой историей насчет Уилбура и Дейзи, и куда она подевалась. И… вот я и решила спросить тебя, что ты об этом думаешь, прежде чем я двинусь дальше. Если ты согласна поговорить…

Кэт не раз слышала от добросердечных учителей и друзей семьи, как ей повезло, что она живет в таком красивом доме со своими бабушкой и дедушкой, в окружении любящих людей. Но мамы у нее не было. В корне неверна поговорка «Нельзя скучать по тому, чего у тебя нет», – ибо Кэт скучала. Скучала все время, по мелочам. Например, ей стало ужасно тоскливо, когда она увидела, как после Дня спорта Тамсин Уоллис целует ее мать. На церковном поле, которым викарий разрешал пользоваться. Кэт ясно помнила тот день: они с Тамсин, взявшись за руки, бегут к ее маме. А мать Тамсин, с улыбкой от уха до уха, со светлыми волосами торчком и качающимися зелеными сережками, расставила руки так широко, что могла бы обнять пятнадцать дочек. Однако обняла только одну, свою. И подхватила на руки. Кэт осталась стоять в стороне, тяжело дыша, а Джулия Уоллис крепко обняла дочку, отбросила волосы с ее лица и поцеловала в лоб – так, словно Тамсин была самой большой драгоценностью в мире.

Теперь Кэт все понимала. А тогда это ее просто удивило; она подошла к Джулии Уоллис и попросила, чтобы та ее тоже поцеловала. Джулия грустно посмотрела на нее и чмокнула в щеку. «Конечно, Кэт».

– Так что ты думаешь?

Только сейчас Кэт заметила, что телефонная трубка выпала у нее из руки. Она сидела в кресле и смотрела в окно, за которым уже стало темно. Открылась дверь подъезда и с щелчком закрылась.

– Что я думаю о чем?

– Тебе не интересно, где она? – громко прозвучал голос Люси на фоне потрескивания статики в телефонной трубке. – И как странно, что она почти не возвращается домой?

Было слышно, как поднимается по лестнице мадам Пулен.

– Какой глупый вопрос, – проговорила Кэт намного грубее, чем хотела. – Она была моей матерью… Она и есть моя мать. Изменить я ничего не могу, но это не значит, что я о ней не думаю. Или что я желаю говорить с тобой, чтобы ты написала об этом для какой-то там газеты.

– О, Кэт. Послушай, я ведь только…

Кэт протестующе подняла руку – так, словно кузина могла ее сейчас увидеть. Гнев бушевал в ее сердце.

– А ты, оказывается, настоящая маленькая проныра, да? Суешь нос не в свои дела. Ты столько времени не звонила, тебя не интересовало, что со мной, а тут появляешься, такая вся дружелюбная, потому что тебе от меня что-то нужно.

– Глупости, Кэт! Ты сама мне даже мейлов не шлешь! – Голос Люси задрожал. – Ты нас всех от себя отрезала – совсем как твоя мама, так что не делай из меня предательницу, ладно?

– У меня есть причина не приезжать домой. Ты не понимаешь…

Дверь квартиры с громким стуком открылась. Мадам Пулен швырнула на пол свой старый лиловый зонт.

– Идиоты! – выругалась она.

Кэт заметила, что сильно дрожит.

– Повзрослей, Люси, – сказала она, и ей было все равно, насколько грубо это звучит. – Просто повзрослей. А теперь уже мне некогда. Пока.

Она резко опустила трубку телефона на базу, тут же пожалела о своих словах и отвернулась от аппарата, стараясь унять горючие слезы, набрякшие в уголках глаз.

– Можно мне чая, Катрин? – Мадам Пулен швырнула пальто на пол и плюхнулась в кресло. – Не бери эти бокалы, я боюсь, что ты их разобьешь. Чаю можно? Большое спасибо.

Кэт расправила плечи и быстро потерла глаза.

– Конечно, мадам. Надеюсь, вы хорошо провели вечер?

Она посмотрела на наручные часы. Еще минут десять притворного разговора, а потом можно будет подняться к себе, лечь в кровать и смотреть на Люка, на его теплое и мягкое тело на кушетке рядом с ее диванчиком, на то, как он дышит. Лежать и ждать, когда навалится сон, а потом в комнату прокрадется серое утро и все начнется заново.

Готовя чай, Кэт молилась о том, чтобы ей не приснилась мать. Такие сны порой случались: Дейзи бежит к ней по пляжу в Дорсете, и ее волосы развеваются за спиной. А потом она крепко прижимает к себе Кэт и шепчет ей на ухо: «Прости меня. Теперь я вернулась и больше никогда не уеду. Ты моя малышка, и больше ничья». Кэт даже знала, где они станут жить – в крошечном коттедже директора школы рядом с церковью, пряничном домике с соломенной крышей и розами у входной двери. Этого домика хватило бы только для двоих.

Марта

Марта всегда любила подготовку к Хэллоуину, хотя теперь праздновать его было почти не с кем. Мало кто сейчас мог постучать в дверь и прокричать «Сласти или страсти!», не говоря уже о том, что свои дети выросли, а в деревне мало кто жил постоянно. Когда дети были маленькими, на Хэллоуин в Винтерфолде устраивали легендарное празднество. В те годы Хэллоуин был в новинку, а сейчас праздник, импортированный из Америки, стал повсеместным. Была у Марты «Комната ужасов», куда детей заводили с завязанными глазами. Там они могли прикоснуться к разным жутковатым сокровищам – например, к куску лимона, вставленному в бутылочное горлышко. Если любопытный посетитель «Комнаты ужасов» совал палец в горлышко бутылки, то впечатление у него было в точности такое, как если бы он потрогал глазницу мертвеца. А еще там были стоны призраков, и шорохи, создаваемые мятой газетой, и самый настоящий скелет, приобретенный Дэвидом для рисования с натуры. Скелет подвешивали на пути жертв «Комнаты ужасов» так, чтобы они могли прикоснуться руками к костям.

Дети всегда вскрикивали, порой плакали, а потом с аппетитом уплетали огромные порции чили с мясом. Это блюдо подавали украшенным верхушкой из золотистой кукурузной муки, с запеченным картофелем и сыром. Ожидание праздника царило в деревне несколько месяцев – какой новый ужас в этом году придумает миссис Винтер? Когда она приходила в Винтер-Стоук, ее сразу окружали восьмилетние ребятишки. «Миссис Винтер, а правда, что вы нашли голову, наколотую на копье?», «А правда, что у вас есть мертвый волк и вы собираетесь сделать из него чучело?», «А правда, что вы поймали привидение и держите его в комнате наверху?».

«Да», – отвечала Марта на любые вопросы. Дети визжали от восторга и разбегались. «Ой, в этом году будет еще страшней!»

Марта продолжала устраивать праздники, пока подрастали Кэт и Люси. Люси их обожала, а Кэт по-настоящему боялась. Дейзи много лет назад, конечно же, любила Хэллоуин.

Сегодня все было иначе, но Марта до сих пор ставила у двери старый пластиковый «котелок ведьмы», набитый конфетами, – на всякий случай, вдруг кто-то придет. И в этом году она была вознаграждена: около шести часов вечера пришли Поппи и Зак, дети викария Кэти[65]; Поппи в костюме Гермионы Грейнджер[66], а Зак в образе ужасного зомби. Красная краска и серебрянка у него на лице расплылись под дождем, и кое-где проглядывала кожа. Марта немного удивилась: когда прежний викарий, словно бы выходец из Викторианской эпохи, только переехал в эти края, он не разрешал своим внукам праздновать Хэллоуин – дескать, это языческий праздник, совершенно не годящийся для тихой патриархальной деревни. А детям Кэти праздники у Марты очень нравились. Они были хорошо воспитаны, радовались приключениям и очень любезно поблагодарили Марту за сласти – еще бы, ведь Марта никогда не жадничала.

Как только она выпустила Поппи и Зака на улицу, дождь полил снова, и Марта улыбнулась, слыша, как дети вопят от радости. Они побежали к поджидавшему их отцу, а Марта поежилась и вернулась в гостиную. Наклонилась и подбросила полено в камин. Затрещала смола, вверх подскочил шарик золотых искр, которые рассыпались над большим очагом. Марта от неожиданности отшатнулась и едва не упала. Она немного постояла неподвижно, прислушиваясь к стихающим крикам детей на извилистой темной аллее, к потрескиванию дров в камине, к вою ветра за окнами. В прошлое воскресенье часы перевели на час назад. Осень выдалась непогожая: мокрая, ветреная, с резкими и неожиданными заморозками. «Ну да, – подумала Марта, – ты еще скажи: «Сезон туманов». Вот ведь сентиментальная идиотка!»

Ее старый преподаватель в колледже искусств, мистер Макинтайр, зимой водил студентов на этюды и говорил, что мрачность в природе для творческих людей полезна. Он любил поэзию и велел им читать разных поэтов, а сам частенько цитировал Джона Донна. «Whither, as to the bed's-feet, life is shrunk»[67]. Да, срок жизни избыт. Что ж, если так суждено, то так тому и быть. Теперь ей нечего бояться, она то и дело напоминала себе об этом. Та ноша, которую она так долго несла на своих плечах, скоро исчезнет.

Марта старалась думать только о хорошем: соберется вся семья. Приедут Флоренс, Карен, Билл и Люси и, конечно, ее обожаемая Кэт, которая не приезжала почти четыре года.

Именно после того притворно радостного ланча с Кэт в прошлом году в Париже Марта осознала, что обязана что-то изменить. Кэт нуждалась в ней, и Билл тоже, и Флоренс, и Люси, и… Да все они в ней нуждались. Когда они были близки между собой, она держала их вместе, словно невидимая шелковая нить; она соединяла себя с ними, обвивала их. Но прошли годы и изменили их, и только Марта способна все исправить, для чего и задумала этот семейный обед. Что там, в будущем, за двадцать четвертым ноября?

Она не заметила, как впала в раздумья, глядя в самую сердцевину пылающего в камине пламени, однако донесшийся из комнаты за прихожей звук заставил ее очнуться и вздрогнуть. Это был крик боли.

– Дэвид? – Марта поспешила в кабинет.

– Нет-нет, ничего…

Ее муж низко наклонился к столу. Одним кулаком он придавил груду скомканной бумаги и стоял в очень странной позе.

– Что случилось? – крикнула Марта с порога, не зная, хочет Дэвид, чтобы она вошла, или нет.

– Проклятье, – выговорил Дэвид.

В профиль он выглядел ужасно: около губ и на лбу залегли глубокие морщины – гримаса боли. Он стоял в странной позе, повернувшись лицом к стене, и у Марты больно кольнуло сердце от испуга – как он исхудал, как сильно поседел.

– Ничего такого, – повторил Дэвид. – Опять треклятые руки… Я очень быстро устаю, дорогая. Прости меня.

– Они ужасно распухли. – Марта посмотрела мужу в глаза. – Хуже еще не бывало. Ох, милый.

– Я не могу, – проговорил Дэвид и чуть ли не всхлипнул. – Им что-то нужно к пятнице. И я сказал, что завтра отправлю.

– Ничего страшного. Поймут.

– Не поймут. – Дэвид медленно закрыл глаза. – Все кончено, Эм. А статья, которую просят у Люси… Это просто удар в спину. Ищут любую причину, только бы избавиться от меня.

– Милый, она не будет писать эту статью. Я попросила ее, а она сказала, что разговаривала с Кэт и сама решила, что такое писать не очень-то тактично. Так что не переживай.

– Бедная Люс, она заслуживает продвижения.

Марта не смогла удержаться от смеха.

– Любовь моя, ты слишком добр. Забудь о стервятниках из газеты. Не обращай на них внимания. – Она бросила взгляд на торопливый набросок на листе бумаги и посмотрела в добрые темные глаза мужа, наполненные болью. – Нельзя убивать себя, выдавая им по два комикса в неделю. Это несправедливо. Это не…

– Пожалуйста, Эм, – сказал Дэвид. – Еще один раз, и все.

Что-то было необычное в голосе мужа и в гипнотическом шуме дождя за окнами, заключающем его и Марту в круг света зеленой лампы, под которой лежал листок кремово-белой бумаги, светящейся в темноте кабинета.

Марта сглотнула подступивший к горлу ком.

– Ладно, в последний раз, милый. Это слишком долго тянулось. И это нечестно по отношению к тебе. Ты себя загоняешь.

– Все равно я умираю, – хрипло произнес Дэвид.

– Нет. Не умираешь, пока я не скажу!

Он улыбнулся.

– Работа не дает мне сойти с ума.

Марта склонила голову, села за письменный стол, взяла авторучку со стальным пером и начала рисовать. Ей не пришлось спрашивать у мужа, что он задумал; они были женаты более пятидесяти лет, так что он мог ничего ей не говорить.

Дэвид сел в кресло рядом с женой и стал через ее плечо смотреть, как она делает наброски быстрыми уверенными штрихами.

– Спасибо тебе, – сказал он. – Моя дорогая. Я бы без тебя пропал.

– И тебе спасибо, Дэвид. – Марта оторвала взгляд от рисунка. – Посмотри, сколько ты всего сделал для меня.

– Если бы люди знали…

– Думаю, это касается большинства семей, – покачала головой Марта. – У всех есть свои тайны. У нас есть дом. Мы есть друг у друга, у нас есть дети…

– Эм, тебе не кажется, что в этом-то и беда?

Марта в испуге посмотрела на Дэвида.

– Мы так долго твердили, что оно того стоит, а я… я уже не уверен, что оно того стоило. – С огромным усилием Дэвид встал из глубокого кресла и подошел к окну. Серебристый дождь занавесом опускался на голые плети глицинии. – Все эти годы ты держала нас вместе, моя дорогая, а я не делал ничего. Ничего кроме…

– Прекрати. – Голос Марты прозвучал громче, чем ей хотелось. – Прекрати так говорить, Дэвид. Конечно, все это стоило наших стараний! Ты вытащил себя из той жизни, ты спас себя, и Кэсси… ты привез меня сюда. Ты зарабатывал деньги. Ты подарил мне наших детей. Я благодарна тебе за каждый день нашей жизни.

– Кэсси… – промолвил Дэвид, не отводя взгляд от окна. – Она не желает меня видеть. И всех нас.

– Что?

Дэвид не обернулся.

– Посмотри, как все обернулось. Как много мы лгали. Посмотри на нас – мы несчастны.

– Вовсе нет! – Марта хлопнула ладонью по столу. – Мы с тобой старые, мы устали, сейчас зима, нам просто нужно справиться с хандрой. Скоро Рождество, все плохое забудется. Ты снова будешь счастлив, обещаю тебе.

– Не знаю.

Дэвид внезапно состарился. У Марты болело сердце, когда она смотрела на него.

– Дэвид, ты подарил мне столько счастья! И подарил радость миллионам людей. Не я это сделала. – Она отложила ручку, потерла кончиками пальцев переносицу и вдохнула поглубже. – У меня не получается действовать спонтанно, беззаботно, творить беспорядок и не переживать о том, что будет потом. Это ты мастер на такое. Ты всегда таким был. Вот за что тебя любят люди.

В кабинете стало очень тихо. Доносился только шум дождя да стонал камин за спиной у Марты.

– У тебя были другие дела. – Лицо Дэвида приобрело землистый оттенок. – Ты делала все остальное. – Последнее слово прозвучало как рыдание. – Милая, дорогая моя девочка. Не знаю, как бы я без тебя…

Марта наклонилась и протянула руку, чтобы прикоснуться к мужу. Его распухшие, утратившие гибкость пальцы лежали неподвижно в ее маленькой теплой руке. Они посмотрели друг на друга. Через пару мгновений Марта снова взяла ручку и принялась рисовать.

– Ты им скажешь про Дейзи, да?

На рисунке оживали фигурки: маленькая танцующая девочка и безалаберный веселый пес.

– Марта?

– Да, – отозвалась она. – Я им скажу.

– Что она умерла? Все расскажешь?

Ручка споткнулась на невидимом бугорке, едва заметно надорвав бумагу. По листу растеклись синие чернила.

– Не все, – сказала Марта после паузы и продолжила работу.

Часть вторая. Праздник

Теперь, мой милый мальчик, ты мой!

Посмотрим, вырастет ли одно дерево таким же кривым, как другое, если его будет гнуть тот же ветер!

Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

Дейзи

Август 1973

Уилбур умер. Вчера вечером мы похоронили его на клумбе с маргаритками. И только я одна переживаю.

Он был старый, так сказал ветеринар мистер Бэрроу, но я думаю, он не только поэтому умер. Вон сколько старых людей, взять хоть миссис Уайт в деревне, у которой – вот ведь жуть – на подбородке седые волосы! Ей девяносто пять лет, и она всем об этом рассказывает. Тупая старуха. Уилбуру было столько же лет, сколько мне (а мне в октябре исполнится двенадцать). Какой же он старый!

Ма добрая. Она помогла мне похоронить Уилбура. Мы вырыли большую яму, завернули его в простынку и пропели «Abide with Me»[68]. Потом зажгли свечи. В сумерках летали мотыльки.

А остальные недобрые. Билл сказал, что я глупая, раз устроила собаке похороны, и ушел в лес с игрушечным ружьем. Смешно – то, что он всегда один. От кого он прячется, в кого стреляет? Однажды я к нему подкралась незаметно и выстрелила по одной из его мишеней, так он чуть штаны не обмочил. Да наверняка обмочил.

А Флоренс сказала, что Уилбур ей не нравился, потому что он любил прыгать и пугал ее, вот она и не захотела пойти его хоронить. Она смотрела на нас из окна в нашей комнате. Трусливая и глупая свинья. СВИНЬЯ.

Папа был в Лондоне, уехал туда с ночевкой. Мама ему позвонила и сообщила про Уилбура. А он хоть бы хны. Но мама мне так не сказала. Она сказала: «Папа очень расстроился. Он просил передать тебе, что он тебя очень любит». Но я точно знаю, что ничего такого он не сказал. Папа меня не любит. Он любит немного Билла и еще побольше Флоренс, потому что она любит картины, и она противная маленькая проныра, гадина и еще одно слово, совсем плохое, я его не напишу.

Меня папа не любит, он думает, что от меня одна беда. А ВОТ И НЕТ. Это я ему подсказала насчет Уилбура. Все эти годы Уилбур был с нами, он был опорой и поддержкой (эти слова я вычитала в книжке про ужасную жизнь кухарок в Викторианскую эпоху), а моей семье было все равно, и никто не пришел смотреть, как хоронят Уилбура, только мы с мамой. Папа воровал у меня идеи, вот еще что. Он-то знает. Он знает мои истории про Уилбура. Вот почему он теперь такой знаменитый, а хоронить Уилбура все равно непошел.

И это еще не все. Я думаю, что Уилбур меня понимал, а я его. Потому что он был лохматый и неуклюжий (я-то не такая, я очень аккуратная), и он был очень подвижный, поэтому порой он людей пугал, а на самом деле был очень дружелюбный. Я думаю, что люди, которые собак не понимают, очень тупые.

Флоренс, я заношу твое имя в свой список. Хочу, чтобы ты умерла. Если уж Уилбур умер, то ты уж точно должна умереть.

Флоренс тут не место. Она даже не наша. Посмотрите на нее – и на меня посмотрите.

Возле нашей комнаты, под крышей, есть осиное гнездо. Оно было, когда мы сюда только приехали, и вот теперь осы вернулись. В прошлом году осиное гнездо было в сарае, и Джозефа, садовника, осы сильно покусали. Ему пришлось лечь в больницу. А про это гнездо я никому не говорила. Искусство войны – это не дурацкая стрельба Билла из тупого пластикового ружья бумажными детскими пульками. Это значит вот что: уметь строить планы.

Я ночью лежу в кровати и слышу, как осы жужжат под крышей. Они любят дерево, трухлявое дерево. Иногда они жужжат тихо, а иногда жужжание становится громче, и тогда кажется, что осы вот-вот влетят в мою комнату. Мне даже становится страшно, но я люблю, когда мне страшно. Мне это нравится. Ненавижу скуку. Честно, скуку ненавижу больше всего на свете.

Я собираюсь составить список и все в моей жизни распланировать: все-все, что я буду делать. Когда стану взрослой. Не могу дождаться, когда повзрослею. Скорей бы. Ненавижу здесь жить.

1. Уйду из Винтерфолда, как только смогу.

2. Разбогатею.

3. У меня будет муж. А детей не будет. Не хочу никаких детей.

4. Людям придется несладко, если они сделают мне что-то плохое.

5. Я не вернусь, даже чтобы маму повидать.

6. Я стану знаменитой, и все пожалеют, что не были ко мне добрее.

7. Флоренс, Верити и другие девочки из школы – мои подружки, которые меня злят и не хотят со мной разговаривать, – я им всем отплачу.

8. У меня будет новая собака, и я ее назову Уилбур.

9. Сделаю так, чтобы все узнали правду о Флоренс.

Для начала я должна сказать правду ей. А я знаю, что она ничего не знает. Понимаете, вчера я слышала, как мама с папой ссорились. В своей комнате. А я стояла рядом с дверью и слушала, даже не пряталась. Если бы меня увидели, я просто сказала бы: «А я в ванную иду».

То, о чем они говорили, надо хорошенько обдумать. Пока я точно не знаю, правильно ли их поняла. Теперь они не ссорятся так, как тогда, когда мы только приехали жить в этот дом. Наверное, привыкли уже к тому, что мы все здесь.

Мама сказала: «Ты обещал, когда появилась Флоренс, что ты будешь о ней заботиться». А папа сказал: «Обещал. Но и ты, Эм, говорила, что отправишь Дейзи в частную школу, если она будет продолжать плохо себя вести».

Тогда мама сказала: «Я этого не хочу. Уж ты-то должен знать почему».

Вот так они и сказали, слово в слово, и теперь я знаю две вещи: Флоренс откуда-то появилась, а папа хочет отослать меня из дома.

Я не нарочно себя плохо веду. Просто так получается. Я или скучаю, или злюсь, или чего-то не понимаю, а потом вдруг берется разбитое стекло, сломанная школьная доска, и кто-то плачет. Я хотела бы чувствовать себя виноватой, но не чувствую. А папа не чувствует себя виноватым из-за Уилбура? Мисс Тут говорила, что я должна чувствовать раскаяние после того, как мокнула Верити головой в унитаз. Верити трусиха, она вопила и плакала. Я вот не плачу. Мамаша Верити явилась в Винтерфолд и кричала на мою маму, мол, чтобы я больше близко не подходила к дому Верити. Подумаешь, больно нужно. Верити живет в жутком доме, у нее даже цветного телевизора нет, а от ее отца пахнет потом. Терпеть не могла ходить к ним чай пить.

Сижу в нашей комнате, угловой. Вижу, как Билл и Фло играют в какую-то дурацкую игру с Хэдли, нашей новой собакой. А еще вижу старые мечи Билла на лужайке возле моей клумбы с маргаритками, моей клумбы с маргаритками, моей, моей! Они должны были у меня спросить, потому что это мое место, и им нельзя там играть, особенно теперь, потому что там Уилбур похоронен. Это мое место, мое, и только я туда могу ходить. Фло вечно торчит в нашей комнате, когда я хочу побыть там одна. Я их вижу там, и это меня очень, очень, очень, очень злит. Еще я вижу маму в саду, она подрезает розы, и у нее шарфик на голове. Красивый шарфик.

Я знаю еще две вещи. Хэдли – опасный пес. Его отца усыпили за драку. Он мне не нравится. Его взяли, когда узнали, что Уилбур умирает.

И осы. Я вижу, как они залетают под крышу. По одной залетают. Значит, строят там гнездо. Потом их будет больше, и в один прекрасный день они разорвут этот дом на мелкие кусочки.

Мне здесь не нравится. Вот бы убежать. Мама то и дело меня спрашивает, почему мне не бывает стыдно. Не знаю, как это – стыдиться. Я, может, и хотела бы, хотела бы стать такой, как они, но я другая. Я всегда это знала.

Флоренс

21 ноября 2012 г.

Уважаемый профессор Ловелл!

С огромной печалью пишу Вам это письмо. Но поскольку мне ясно дали понять, что мое положение в Британском колледже находится под угрозой, я вынуждена действовать.

Вопрос, которого я хочу коснуться, – не что иное, как самое серьезное из преступлений в сфере науки. Плагиат.

Я пишу для того, чтобы подробно изложить Вам обвинение, которое я выдвигаю против нашего коллеги, профессора Питера Коннолли. А именно: я обвиняю его в том, что его книга «Королева красоты: война, секс, искусство и Бог во Флоренции эпохи Возрождения» (бестселлер номер один, переведенный на пятнадцать языков) содержит целые разделы, написанные мной, однако это нигде не упомянуто. По моим подсчетам, мной написано примерно семьдесят пять процентов книги.

Пожалуйста, прочитайте прилагаемое к этому письму факсимиле главы, посвященной портретным изображениям семейства Медичи, с моими пометками для профессора Коннолли на страницах. Оригинал хранится в надежном месте и может быть изучен Вами в любое время. Мой коллега, профессор Джим Бакстон из Института искусств Курто, готов выступить в качестве эксперта и свидетеля, если это дело будет рассмотрено в суде. Поверьте, для меня чрезвычайно болезненно даже думать о том, чтобы предать человека, которого я когда-то…

– Фло? Флоренс, хочешь чая?

– Сейчас приду!

– Стынет!

– Мама, ну что ты, в самом деле. Я скоро.

Флоренс улыбнулась, слыша собственный голос. В будущем году ей пятьдесят, а стоило пробыть хотя бы один день дома, и все возвращалось на круги своя. Выгнув спину, она покачала головой и услышала хруст позвонков. Старательно моргнув несколько раз подряд, Флоренс уставилась на экран и стерла последнее предложение. Она написала:

Когда-то я считала профессора Коннолли самым прекрасным мужчиной, а он не более чем…

Нет, нельзя давать им никаких письменных свидетельств.

Поверьте, профессор Ловелл, я прибегаю к этому обвинению с огромной неохотой. Все дело исключительно в том, что Вы и профессор Коннолли подвергли сомнению мои труды и репутацию…

Нет. Слишком много обиды. Звучит как попытка мести. А она ведь не из обидчивых, верно?

Буду ждать Вашего ответа. Как видите, я отправляю копии этого письма моим коллегам из Института Курто, а также литературному агенту профессора Коннолли и его издателям.

Искренне Ваша, профессор Флоренс Винтер

Флоренс сохранила документ и открыла страницу электронной почты.

Странно было работать за письменным столом отца. На полу вокруг стола лежали его рисунки, наброски были развешаны по стенам, за спиной у Флоренс стояла пробковая доска, а к ней были пришпилены листки бумаги с записанными дрожащей рукой отца идеями для комиксов, а еще пожелтевшие открытки и записки от друзей и поклонников. В рамочке висело письмо на бумаге с водяными знаками с Даунинг-стрит, 10. В семье все знали это письмо наизусть. Флоренс повернулась к стене, чтобы в который раз прочитать:

Уважаемый мистер Винтер!

Премьер-министру очень понравился Ваш комикс во вчерашнем номере «Daily News», где Дейзи и Уилбур бросают яйца в манифестанта. Премьер-министр – горячий поклонник Вашего творчества. Он просит меня передать Вам наилучшие пожелания.

Ваш, и т. д.

А ниже – абсолютно неразборчивая подпись. «Вежливо, вежливо», – сказал Дэвид и вставил письмо в рамку «на память». Трудился он, чтобы сохранять остроту восприятия, а не становиться вежливым. «Ваш, и т. д.» – стало домашней присказкой. Когда слов не хватало.

На этот раз приезд домой отличался от прежних. На прошлой неделе, перед отъездом из Флоренции, Флоренс послала мейл Дейзи и подписала: «Твоя, и т. д.». Ответа, разумеется, не последовало. Во время полета до Лондона Флоренс стала гадать, зачем она вообще возвращается домой. Но теперь, уже здесь, Флоренс начала понимать: что-то происходит. Мать на грани нервного срыва – но конечно же ни за что в этом не признается. А отец стал совершенно отрешенным, углубившимся в собственные мысли. Он улыбался, слушая рассказы Флоренс, и в каком-то смысле она вновь превратилась в маленькую девочку, болтающую с отцом о том, что она вычитала в книжке.

Флоренс открыла свой почтовый ящик и укоризненно пощелкала языком, прочитав просьбу одной из студенток об отсрочке сдачи курсовой работы. Флоренс быстро написала:

«Не может быть и речи, Камилла. Меня совершенно не волнует, когда начинается горнолыжный сезон. Жду работу к пятнице, самое позднее».

И нажала значок «Отправить».

В спешке, желая поскорее покончить с этим, она чуть было не упустила еще одно входящее письмо.

От кого: Дейзи Винтер

Кому: Флоренс Винтер

Вт. 20 ноября, 2012, 23.30

Фло!

На воссоединительный обед я не приеду. Все сложно. Мама объяснит почему. Надеюсь, у тебя в Италии все хорошо.

Д.

Сердце Флоренс замерло и пропустило несколько ударов. Она наклонилась ближе к монитору – словно вглядевшись в экран более пристально, могла бы получить больше информации о сестре. Дейзи, Дейзи, пожалуйста, ответь.

Шесть лет назад, за два года до свадьбы Билла, она приезжала домой. Очередной сбор денег для благотворительного фонда. В Винтерфолд запорхнула на одну ночь – больше не могла себе позволить. Флоренс с таким трудом вырвалась сюда, но, к счастью, вскоре ей надо было уезжать на конференцию в Манчестер. Она не знала, почему ей так хочется повидаться со старшей сестрой, которая все детские годы терзала и мучила ее, однако увидеть Дейзи ей хотелось – странно, правда?

Дейзи произвела тогда сильное впечатление – когда разглагольствовала насчет безграмотности, чистой питьевой воды и женского образования. Заставила Флоренс почувствовать себя никчемной – как водится. Оказывается, Дейзи наградили медалью, но говорить об этом она не хотела (собственно говоря, всем о медали сообщила Марта). Она много разъезжала, чтобы посмотреть, как продвигается работа по другим проектам. Сказала, что приедет на Рождество – может быть, ей удастся снова повидать Кэт?

В итоге на Рождество Дейзи не приехала, потому что школа была открыта и в Новый год, и еще какое-то время после праздников. Она прислала посылкой бумажные фонарики – складные бежевые и красные звезды с дырочками в форме звездочек, сквозь которые проникал свет. Марта развесила фонарики в столовой, и все они выпили за здоровье Дейзи, у которой наконец дела пошли на лад.

Дейзи появилась летом, два года спустя, на свадьбе Билла и Карен. С тех пор Флоренс с нетерпением ждала новой встречи с ней, надеялась, что все наладится. Тогда она была невероятно счастлива. Роман с Питером Коннолли был в апогее, и она впервые в жизни чувствовала, что вселенная к ней благосклонна, что она больше не уродина, как ее называли за спиной. Вот и Дейзи тоже – она перестала быть жестоким ребенком, который наводил страх на Флоренс. В самые страшные мгновения детства она боялась, что Дейзи ее убьет. Сестра! Родная!.. Конечно же, она ошибалась.

«Ты вроде подстриглась со времени нашей последней встречи, Фло… Вот уж не думала, что ты решишься!» И Дейзи небрежно провела рукой по каштановым, тронутым сединой, стриженным «ежиком» волосам Флоренс. Та от неожиданности отпрянула. Она напрочь забыла, что ее сестрица всегда отличалась большой несдержанностью в движениях. Когда Дейзи была совсем маленькая, она порой обнимала незнакомых людей, во время постановки Рождественской мистерии стала гладить руку учительницы, а когда доктор Филлипс перевязывал руку Флоренс после случая с растрепанной веревкой на качелях, Дейзи его больно ущипнула.

Нет, слишком широка оказалась пропасть между ними, Флоренс не могла дотянуться до сестры. За завтраком после свадьбы Дейзи нервничала, ерзала на стуле, то и дело встревала в разговоры и проделывала длинными тонкими пальцами дырочки в хлебном рулете на своей тарелке. Ничего не ела. В тот день их отец должен был лечь в больницу на давно запланированную операцию на колене, а когда Марта спросила, может ли Флоренс отвезти его в больницу, пришлось объяснять, что, к сожалению, после обеда ей обязательно нужно ехать в Лондон, на конференцию по творчеству Пьеро делла Франческа. Флоренс пыталась объяснить это и заодно узнать, сможет ли она еще увидеться с Дейзи в Лондоне до ее отъезда, а Дейзи, с презрительной надменностью старшей сестры по отношению ко всем достижениям младшей, только рассмеялась.

«Какая ты потешная, Фло. Наслаждайся своей конференцией. На здоровье! А я скоро улетаю, и мы не увидимся. Мне нужно собирать деньги на реальные проблемы. Например, на рытье колодцев, чтобы людям было что пить. И на устройство канализации, чтобы они не умирали от заразы, понимаешь?»

Она послала Флоренс воздушный поцелуй, вышла из кухни и весь день проторчала в своей комнате. Это была их последняя встреча.

Теперь, глядя на электронное письмо от Дейзи, Флоренс стала потирать руки и хмуриться. Она читала и перечитывала электронное письмо до тех пор, пока оно окончательно не потеряло значение. «Все сложно».

– Фло! Твоя пышка почти совсем остыла! – Тяжелая дверь распахнулась, и на пороге возникла Марта. – Чем ты занята?

– Да ничем, ничем! Просто немного поработала. Проверила почту.

Марта прищурилась и сунула руки в карманы полинявшего синего халата.

– Вот как? Ну, хорошо.

– Сейчас приду. Сейчас.

Фло нажала клавишу «стереть», и письмо от Дейзи упало в виртуальную мусорную корзинку. Глядя на экран монитора, Флоренс вспомнила о пластиковых пакетах от чипсов, которые они с Биллом и Дейзи, бывало, поджаривали над костром и смотрели, как пакеты коробятся и сморщиваются. Потом они пользовались этими кусочками пластика, как жетонами. Тот, у кого их набиралось больше, считался победителем. Флоренс пыталась рассказать об этом одной девочке в школе: «Летом мы играем в лесу, и у нас есть жетоны из расплавленных пакетов от чипсов. Мы ими как бы расплачиваемся друг с другом. У кого жетонов набирается больше, тот король или королева дня».

Как это обычно бывало с разными моментами жизни семейства Винтеров, рассказ был встречен непониманием.

– Чему ты улыбаешься? – спросила Марта.

Ее голос звучал легко, но Флоренс показалось, что мать, прислонившаяся к дверному косяку, выглядит как-то неестественно.

– Да вот вспомнила, как мы жгли костры в саду и плавили пластиковые пакеты от чипсов. – Флоренс встала. – То и дело мысленно возвращаюсь к тем временам. Может быть… может быть, дело в зиме, – робко закончила она фразу, глядя за окно на непрекращающийся дождь. – Какой ужасный день.

– Да, просто кошмар, улицу перейти невозможно, сплошные лужи! Даже здесь, на возвышенности. Джо еле до нас добрался.

– Джо?

– Джо Торн, повар, будет готовить угощение на пятницу и субботу. Потрясающе симпатичный. Пойдем, познакомишься с ним и попьешь чая. – Марта взяла дочку под руку. – С тех пор как приехала, ты только и делаешь, что работаешь.

– Ну да… Знаешь, в колледже произошло нечто странное.

Марта остановилась.

– Что именно?

– О, похоже на плагиат. Боюсь, дело до суда дойдет, – сказала Флоренс.

Произнесенные вслух, эти слова прозвучали просто фантастически. Неужели она действительно осмелится отправить это письмо Джорджу Ловеллу? Запечатает в конверт и отнесет на почту?

– До суда? К тебе же это не имеет отношения? – Марта ласково погладила руку Флоренс. – Тебе никогда ни у кого ничего красть не приходилось, верно?.. Смотрите, кто пришел! – возгласила она, переступив порог кухни.

Кухня выглядела аккуратнее обычного. Флоренс огляделась по сторонам и поняла, что к порядку приложил руку профессиональный повар. Посреди обычного милого бардака она заметила ровные ряды канапе. В углу горланило радио – третий канал. Марта стала глуховата, хотя и не желала в этом признаваться.

Отец Флоренс сидел в кресле и разгадывал кроссворд. Он покусывал карандаш, а другая его рука, распухшая, лежала на колене.

– Привет, милая, – сказал Дэвид. – С миром науки на сегодня покончено?

Флоренс положила руку на плечо отца и села рядом с ним.

– Да. Спасибо, папа. Прости, что пришлось тебя выселить из кабинета. Мне нужно было… кое о чем позаботиться.

Тепло улыбнувшись, Дэвид похлопал ее по руке.

– Ничего страшного.

– Папа… – начала было она, но тут хлопнула дверь черного хода, и вошел высокий темноволосый мужчина.

– О черт… Простите, – спохватился он. – Могу я протиснуться? – Мужчина пробрался к чугунной плите за спиной Флоренс и вытащил оттуда противень с маленькими тарталетками – желтыми, как яичный желток, похожими на цветы подсолнуха. Он поставил противень остужаться на подставку, а в духовку поставил другой и закрыл дверцу. – Прошу прощения. Еще минута – и они бы подгорели. – Он вытер руки фартуком. – Здравствуйте. Меня зовут Джо. А вы, видимо, Дейзи.

После короткой неловкой паузы Флоренс проговорила:

– Я Флоренс. – Она торопливо пожала руку Джо. – Я… я… Флоренс. Да.

К щекам Джо прилила краска.

– Простите, пожалуйста. Я забыл. Флоренс, конечно. – И он еле слышно прошептал: – Флоренс.

– Ничего страшного. Нас тут слишком много, не переживайте, – сказала Флоренс. – Приятно познакомиться. Мама очень довольна тем, что вы делаете.

– Выпейте чашку чая, – предложил Дэвид и подвинул к Джо чайник. – Марта имбирную коврижку испекла. Вам понравится. Даже вам, профессиональному повару. Садитесь.

– Я уже пробовал. Очень вкусная, – сказал Джо и снял кружку с крючка над столом. Выдвинув стул и сев, он снова извинился перед Флоренс: – Мне правда очень неловко. Конечно, вы Флоренс, вы живете в Италии и знаете все о живописи.

– Вроде того, – смущенно ответила Флоренс.

Она давно привыкла к тому, что ей суждено стоять последней в ряду после своего брата – местного героя – и экзотичной, коварной сестрицы. Привыкла она и к тому, что незнакомые люди или друзья родителей говорят: «А вы, видимо, Флоренс. Я слышал (слышала), что вы самая умная в семье!» А однажды ей сказал: «О, ты так изменилась, дорогая», – пожилой редактор газеты. Сказал сразу после того, как проговорил, глядя на Дейзи: «Милочка, ты ослепительна. Никогда не думала стать моделью?» Флоренс это хорошо запомнила, поэтому поспешно изменила тему:

– С другими членами нашей семьи уже познакомились?

– Да… с большинством, – ответил Джо. – Ваш брат – он мне палец зашивал, когда я поранился два месяца назад. Прекрасная работа.

Он поднял руку, и Флоренс удивленно посмотрела на нее.

– Какая жалость!

– Для меня была бы просто катастрофа, если бы не отличная операция. Я… в большом долгу перед ним. – Джо допил чай и встал. – Простите, мне нужно еще пройтись по магазинам и кое-что купить. Было приятно с вами познакомиться, Флоренс.

Он поднялся и ушел, даже не помахав рукой на прощание. Марта пошла его проводить.

– Смешной парень, – сказала Флоренс, сделав глоток чая. – Он всегда такой?

– Какой? – осведомился ее отец.

– Испуганный, – ответила Флоренс. – Как будто только что стащил у тебя бумажник.

Дэвид вертел рукой стаканчик с карандашами, стоявший на столе.

– Не будь снобом, Фло. Думаю, ему немного не по себе здесь. Почему-то.

– Вовсе я не сноб! – горячо возразила Флоренс. – Просто он довольно странно себя вел. Так, словно опасался, что мы его за что-нибудь арестуем.

Дэвид прикрыл рукой один глаз, откинулся на спинку кресла и тихо произнес:

– Ой, не спрашивай меня. Я ведь теперь только рисую да сплю.

– Ты? – весело проговорила Флоренс, однако обратила внимание на то, как щурится отец – будто не может ее четко рассмотреть. – Ну, это вряд ли.

– Большего себе позволить не могу, моя милая.

Флоренс пристально на него поглядела.

– Что это значит?

– То, о чем я говорю, – ответил Дэвид, не повернув к ней головы.

– Папа, – произнесла Флоренс с часто бьющимся сердцем, – с тобой все хорошо? Ты выглядишь не очень.

Дэвид рассмеялся и сел чуточку прямее.

– Учтивое дитя.

– Прости. У тебя цвет лица нехороший.

Дэвид усмехнулся.

– Не извиняйся, я действительно выгляжу паршиво. И чувствую себя погано.

Флоренс почувствовала, как ком сдавливает горло и глаза заволакивает слезами.

– Насколько все серьезно?

Дэвид взял руку дочери и поцеловал.

– Помнишь, мы с тобой ходили в Национальную галерею в твой день рождения?

– Конечно, – ответила Флоренс. Неужели отец мог подумать, что она об этом забыла?

– Мне бы хотелось как-нибудь еще разок съездить с тобой в Лондон.

– Да, папа, я с радостью. Мы могли бы полюбоваться «Благовещением» и пообедать. Съесть по отбивной, прогуляться по Грин-парку, зайти в твой любимый магазин сыров…

Они сидели вдвоем в теплой тесной кухне. Дэвид улыбнулся.

– Самое прекрасное изображение материнства в западном искусстве. В это мгновение Мария – это любая женщина, умершая или ныне живущая.

– Это я так написала, – удивленно вымолвила Флоренс.

– Знаю, – кивнул отец и посмотрел в окно, мимо которого шла Марта, несущая что-то в корзинке с огорода.

Она улыбнулась Флоренс, свободной рукой прикрывая голову от дождя. Джо Торн сел в машину, что-то сказал Марте и захлопнул дверцу. В кухню донесся шум мотора, стих, снова взревел. Добравшись до начала подъездной дороги, Джо развернулся и поехал по кругу.

– Возможно, другого шанса у нас не будет, – промолвил Дэвид поспешно. Флоренс пришлось наклониться поближе к нему, чтобы расслышать его слова. – Послушай. Я люблю всех вас, но тебя я люблю не так, как других детей. Ты ведь это знаешь, правда. Для тебя в моем сердце всегда находилось особое место. Ты моя золотая девочка. Я тебя спас.

– Папа?.. – Флоренс покачала головой. У нее пересохло во рту. Она пристально посмотрела в лихорадочно блестевшие глаза отца. – О чем ты говоришь?

– Дай мне слово, что всегда будешь помнить: ты была моей любимицей. В один прекрасный день ты все поймешь. Я очень горжусь тобой, моя милая.

– Льет как из ведра! – послышался за дверью голос Марты.

Флоренс не пошевелилась. Она неотрывно смотрела в глаза отца, слегка сжимая его руку.

– Папа, пожалуйста, все же объясни, что ты имеешь в виду.

– Скоро, – проговорил Дэвид и улыбнулся, а Флоренс от этой его улыбки захотелось расплакаться. – Очень скоро.

Машина Джо набрала скорость. Как сквозь туман, до Флоренс донесся голос Марты:

– До свидания!

Дальше все происходило как в замедленной съемке. Флоренс перевела взгляд на окно и сквозь пелену дождя увидела, что ее мать машет рукой, потом роняет корзину и кричит, прижав руки к щекам. Потом удар, звон разбитого стекла, чей-то визг, чьи-то крики. И тишина.

Флоренс вскочила, Дэвид с трудом поднялся из кресла. Они успели заметить стройную фигурку, бегущую по подъездной дороге.

– О боже, – вырвалось у Флоренс. – Что там…

Бегущая женщина кричала:

– Люк! Люк! О боже, детка, Люк!

Флоренс выронила кружку с чаем, та упала на пол и разбилась.

Перед окном появился мальчик, еще совсем малыш, сунувший в рот большой палец. Его лицо побагровело от крика, со лба текла кровь. Он кричал, тянул себя за темные волосы и размазывал кровь по щекам.

Подбежала женщина. Ее рот был широко раскрыт, глаза выпучены так, что сверкали белки. Она схватила ребенка на руки, а он вывернулся и упал на землю, продолжая дико вопить от боли.

– Люк! – воскликнула женщина, оглядываясь по сторонам. И вдруг закричала, заметив их в окне: – Бабуля! Левша! Помогите! Люк… он… ему плохо.

Она подняла малыша и прижалась к нему, рыдая и гладя его волосы.

Кэт

В кои-то веки она буквально превзошла себя. Просто чудо. Поезд «Евростар» прибыл вовремя, и Кэт без проблем арендовала машину. Правда, было страшновато брать незнакомый автомобиль – она ведь несколько лет не садилась за руль, да и машина оказалась с левым рулем. Кэт пристегнула Люка ремнем безопасности и поехала по Юстон-роуд, одной из самых загруженных магистралей Лондона. К счастью, во второй половине дня движение было поспокойнее, и Кэт вела машину под моросящим дождем почти что с легким сердцем. Доехав до Ричмонда, она включила радио и стала подпевать песне группы «Blondie» «One Way or Another». «Так или иначе». Она ехала домой. И с ней Люк.

– Что мы там увидим, маман? Мы увидим тигра, который придет на чай?

Люк был очень взволнован. Он никогда не бывал в Лондоне, в Англии, вообще никуда не выезжал из Франции. Он пока еще не до конца понимал, что наполовину англичанин, хотя Кэт говорила ему об этом каждый раз, когда укладывала его спать в их крошечной комнатке. Маленький, он еще не понимал, что можно быть родом и из другой страны.

Как только они выехали на скоростное шоссе, Люк заснул, и Кэт пару раз оборачивалась, чтобы посмотреть на него. Румяные щеки, надутые губы, царапина на лбу, уже начавшая подживать, – результат спора с Бенуа из-за мячика в детском саду. Ее сын. Здесь, рядом с ней.

За неделю до отъезда, вечером, когда Кэт сидела на кровати, погрузившись в чтение книги Найо Марш[69], она вдруг услышала шорох. Ручка Люка высунулась из-под края одеяла и нашла ее руку.

– Я хочу поехать с тобой!

– Что ты сказал?

– В Англию.

– Ох, Люк… – проговорила Кэт. Ей и в голову не приходила мысль, что сын может поехать с ней. Она долго занималась планированием, все тщательно продумала, чтобы Люку без нее было безопасно и тепло. – Ты не хочешь побыть с Жозефом? Всего два дня. Тебе будет весело.

– Я хочу увидеть королеву. И еще хочу увидеть бумажных собачек.

– Тех собачек, которых для меня нарисовал Левша, милый?

У Кэт ком сдавил горло.

– Тех, которые в рамочках. Хочу их увидеть.

Детский голосок ясно звучал в темноте.

В итоге, как обычно бывает с грандиозными проектами, решение пришло спонтанно. А почему, скажите на милость, и правда не взять сына с собой? Ему еще не исполнилось четырех лет, билет был не нужен. Когда она позвонила, чтобы это уточнить, оператор ответила, что на поезд, который уходил днем раньше, объявлены скидки, поскольку на тот поезд, которым Кэт собралась ехать изначально, продано слишком много билетов. Кэт обрадовалась и забронировала билет со скидкой. Она приедет в Винтерфолд раньше и устроит всем настоящий сюрприз – покажет дедушке и бабушке своего сына, свою тайну, своего обожаемого, драгоценного малыша. И каким-то образом решение приехать на день раньше прогнало страх перед реальностью. Перед тем фактом, что Кэт не знала, где ее мать. Перед причиной всеобщего сбора на юбилейный обед. А самое главное – перед тем, что рождение ребенка она держала в тайне от семьи целых три года.

Когда Кэт поняла, что беременна, она покатилась по наклонной плоскости. Оливье перестал диктовать, во что ей одеваться, прекратил орать в ярости, нагонять на нее страх до такой степени, что она ходила вокруг него на цыпочках, а он из-за этого злился еще сильнее. Теперь он просто открыто ее презирал. Дома он уже почти не появлялся, а когда приходил, его сопровождали люди – музыканты, художники, философы. Они засиживались далеко за полночь, разговаривали, слушали музыку, пили пиво и отстукивали ритм на стареньком журнальном столике Кэт, в прошлом – чайном сундучке. Кэт к их компании не присоединялась. Она вышла на работу, за цветочный прилавок на рынке, на краю острова Сите; следовательно, нужно было рано вставать. Кэт согласилась, потому что совершенно не знала, чем еще заняться, а Оливье ясно дал понять, что не желает, чтобы она слонялась по дому в то время, как он отсыпается после бурной ночи. Работа Кэт нравилась – только вот день тянулся слишком долго, платили сущие гроши, и стоять за прилавком надо было при любой погоде. И конечно, ни о какой карьере речь не шла. По вечерам она возвращалась домой изможденная и падала на кровать, молясь, чтобы Оливье ее не позвал, и чтобы она не увидела тех, кого он привел с собой, и чтобы он не насмехался над ней. Он запросто мог сказать: «Это жирная англичанка живет со мной. Она жалкая, как моя собака. Таскается по пятам, высунув язык».

Однажды ночью Кэт разбудили звуки. Оливье занимался сексом на диване с ладной рыжеволосой девицей лет восемнадцати. Утром эта девица снисходительно поглядывала на Кэт и даже предложила ей кофе, когда та, полусонная, в мешковатой футболке, шла к ванной комнате. С тех пор Кэт стала пользоваться берушами. Она просто не знала, что делать. Не было у нее ни силы, ни воли, ни энергии для сражений.

Шестью месяцами раньше у нее случился выкидыш, и она сразу начала пить противозачаточные таблетки. Когда не пришли месячные, Кэт не придала этому особого значения – у нее и прежде бывали сбои цикла; ее организм вообще вел себя странно. Еще через месяц Кэт сделала тест на беременность и была потрясена: как могли эти отношения, эта жуткая ядовитая смесь унижения и тоски, что-то породить? Оливье не желал иметь детей, в прошлый раз он это ясно дал понять. Где-то с неделю Кэт сама не хотела признавать своей беременности – надеялась, что все как-то само собой рассосется. Или она решится прервать беременность.

В свое время Кэт окунулась в отношения с Оливье, думая, что они дадут нечто такое, чего у нее прежде не было – свой дом, свою семью. И как же иронично, что силы порвать с ним дала беременность. Впрочем, требовалась тщательная подготовка. Надлежало вести себя как ни в чем не бывало. Когда приехала бабушка, Кэт ничего ей не сообщила. Она ходила выпить с Вероникой и той тоже не сказала ни слова. Вот так были посеяны зерна секретности.

К тому времени, когда Кэт проинформировала о своей беременности Оливье, план эвакуации уже был разработан. Ее новый начальник с цветочного рынка, Анри, то и дело сетовал на тяжелое положение своей старенькой матери. У мадам Пулен был настолько скверный характер, что никто из жильцов у нее надолго не задерживался. Требовался человек, который будет делать для нее покупки, забирать лекарства в аптеке и следить за тем, чтобы она вовремя эти самые лекарства принимала. Мадам Пулен лечилась от рака, а в последнее время у нее возникли проблемы с сердцем, диабет и остеопороз. В последующие годы Кэт часто напоминала себе об этом – какой бы стервой ни была ее квартирная хозяйка, она действительно страдала от многих заболеваний. И не возражала против ребенка. В квартире имелась «комната гувернантки» – крошечная каморка на верхнем этаже. А на противоположном берегу реки был государственный детский сад. Все складывалось удачно.

Кэт казалось, что близится счастливая развязка фильма ужасов.

И вот, когда она была беременна уже четыре месяца и это стало заметно, в один прекрасный весенний день, когда Париж оживал, покрываясь зеленью, Кэт уложила все свои пожитки в чайный сундучок, поцеловала на прощание фокстерьера Люка, поливая слезами его кудрявую мягкую шерсть, и ушла. Неделю спустя юрист, работавший в издательстве «Women’s Wear Daily», специалист по семейному законодательству, написал Оливье письмо и объяснил, что Кэтрин Винтер беременна, что отцом будущего ребенка является он и что от него потребуется выплата на содержание ребенка.

Кэт ни разу не получила от Оливье ни гроша, однако кое-чего все-таки добилась: из девушки, которая короткое время интересовала Оливье, что было сопряжено с опасностью, она превратилась в тоскливую сучку, пытавшуюся выбить из него деньги. Ошибку Кэт совершила, выбирая имя для ребенка. Через пару месяцев после того, как она ушла от Оливье (вскоре после ее ухода убежал и бесследно исчез фокстерьер Люк), тот, решив пощекотать Кэт нервы, ухитрился обвинить ее в пропаже собаки и потребовал, чтобы она назвала ребенка Люком, если родится мальчик. Зачем? Чтобы каким-то образом напоминать Кэт о том, что она ему принадлежит?

Впрочем, по большому счету, Кэт было все равно. Имя «Люк» ей нравилось, пса с этой кличкой она любила. Игры, которые затевал Оливье, ее больше не интересовали – по крайней мере, так она себе говорила. Когда Люку исполнился год, Оливье переехал в Марсель. Бывая в Париже, он несколько раз наведывался к сыну. Привозил подарки – плюшевого слона, который занял собой целый угол в крошечной комнате, записи джазовой музыки. Однажды принес пару туфелек – совершенно новых, только ошибся с размером.

Кэт хотелось, чтобы Люк знал, что у него есть отец, поэтому она позволяла Оливье видеться с сыном. В последний раз Оливье опоздал на три часа, явился небритый, грязный, разя перегаром. Люк уставился на него и сказал: «Ты воняешь. – И расхохотался: – Вонючка!»

Кэт заметила, как сузились глаза Оливье – сейчас последует вспышка злобы, – как задрожала его нижняя губа. Он таким тоном произнес: «Больше никогда так не говори», что Кэт стала бояться за сына – мало ли что с ним сотворит любящий папочка.

Так и шла их жизнь: они ютились в крошечной гостевой комнатке на верхнем этаже, на острове Сен-Луи, день за днем, и дни складывались в недели, а недели – в месяцы, и вот ребенку уже исполнилось три года.

Кэт поймала себя на том, что, став матерью, она начала часто думать о своей матери. Кто ее отец и где он живет, Кэт знала. Он был работником благотворительной организации и жил в Кете с тремя детьми и женой по имени Мари. Связь с Кэт он поддерживал постоянно – по крайней мере, в такой степени, что насчет его наличия сомнения не было. При редких встречах Кэт удивлялась их родственной связи – ее породил Винтерфолд, а вовсе не этот милый, добрый, мягкохарактерный долговязый мужчина, носивший очки без оправы.

Когда Кэт было девять лет, в качестве подарка к Рождеству отец повез ее на рождественское представление в Бат. Он сказал: «Думаю, ты могла бы называть меня «Джайлс» – хорошо, Кэтрин?» Пока они ели пиццу, он говорил о голодающих народах. Когда после представления желающих пригласили на сцену и Кэт подняла руку, он зашептал: «Нет, Кэтрин, серьезно, лучше не надо. Я за тебя в ответе, в конце концов… Понимаешь? Прости. Мне очень жаль…» Кэт сердито уселась на место и потом с завистью смотрела, как выбрали не ее, а девочку по имени Пенелопа. Потом эта Пенелопа выстрелила из игрушечной пушки, качаясь на качелях, и ее держал за руку сам Лайонел Блер[70]. А Джайлс отказался покупать и программку, и мороженое, а потом забыл, где припарковал машину. Кэт вернулась домой и сказала бабушке, что ее отец похож на сову.

Они виделись и потом – вместе обедали в Лондоне, а когда Кэт училась в университете, она даже гостила у отца в Кенте, но именно ту, рождественскую встречу она запомнила ярче других и, став взрослой, чувствовала себя виноватой. Только когда у нее появился Люк, она поняла, как непросто было Джайлсу оставить своих (тогда еще маленьких) троих детей с женой накануне Рождества и приехать на машине из Кента в Сомерсет, чтобы отправиться с капризной девочкой на дорогостоящее представление.

Кэт нравилось то, что отец всегда посылает ей рождественские открытки, что он никогда не скрывался («Дорогая Кэтрин, извещаю тебя о том, что мы переехали – на случай, если тебе понадобится со мной связаться. Мы все здоровы. У Эммы…»).

Кэт могла связаться с Джайлсом, если бы захотела; она просто не очень этого хотела. Нет, ее преследовал образ матери. Все мучительно жаркое лето перед рождением Люка Кэт лежала в крошечной комнатушке и думала о Дейзи: пыталась собрать и связать между собой то малое, что ей было известно о матери. Единственным конкретным доказательством существования Дейзи были оставленные ей для Кэт платья. По платью на каждый год, на каждый случай, и все эти платья она аккуратно развесила на плечиках в шкафу, а потом просто вышла из дома и шла, и шла, и шла… Вот так. Кэт было почему-то очень жаль свою мать, которой отчаянно хотелось, чтобы у дочки были свои собственные вещи. Когда приезжала погостить Люси, Кэт щедро делилась с ней игрушками, а Люси часто начинала скучать и уходила в сад. «Надоел мне твой домик для Синди, Кэт. Я лучше вот с палочкой поиграю». Это и навело Кэт в тот роковой день на мысль разрезать материнские платья и сшить из них платья для кукол. Ей показалось, что платьям хватит висеть в шкафу без дела – носить их она уж точно не собиралась.

Кэт родила Люка в больнице Пите-Сальпетриер недоношенным; его забрали в детское отделение и держали в боксе. Кэт лежала в палате этажом ниже. Она не могла спать, поэтому по ночам медленно ходила по коридорам в новой желтой ночной сорочке. Живот у нее все еще был сильно растянут и побаливал, и самой себе она напоминала переваливающуюся с лапы на лапу утку. На третий день после родов взыграли гормоны, и медбрат нашел беспомощную от усталости Кэт в коридоре – горько рыдающую, уткнувшуюся головой в стену. Она переживала за своего крошечного ребенка, переживала из-за того, что у нее слишком мало молока, и из-за того, как понесет его домой из больницы в ужасный, мрачный, кошмарный мир, в котором он родился и от которого она не может его защитить.

Медбрат усадил Кэт на пластиковый стул в стерильно-чистом коридоре, где тишину нарушал только приглушенный плач младенцев, и долго гладил руку Кэт, а она горько плакала и поливала слезами до блеска вымытый пол.

«Живи день за днем, – посоветовал ей медбрат; Кэт только потом осознала, что он говорил с ней по-английски. – Просто день за днем. Не думай о будущем. И о прошлом не думай. Думай только о сегодняшнем дне и о том, что тебе предстоит в этот день сделать и пережить. Тогда все будет хорошо».

Так она и жила. А если переживала о будущем, о том, что нельзя Люку бесконечно жить в крошечной комнатушке с матерью, и что у нее нет денег, и что настанет день, когда придется рассказать все дедушке и бабушке, и о том, как она умудрилась позволить всему этому случиться… то стены ее комнатки начинали сжиматься и давить. Тогда Кэт заставляла себя думать лишь о том, что должна была сделать немедленно. «Сходи в банк. Купи вермут для мадам Пулен. Откладывай двадцать евро в неделю на новые туфли для Люка. Дыши. Простодыши».

Настанет день – и она попытается все изменить. Начнет садоводческий бизнес – будет делать все, что угодно, начиная с заоконных цветочных ящиков и заканчивая полноценными, самодостаточными овощными огородами. Вот только как вести бизнес, если ты сама не самодостаточна? Когда-то Кэт была энергичным и динамичным человеком; увы, того человека давно нет. Кто знает, удастся ли когда-нибудь разыскать прежнюю Кэт и надеть ее на себя, как платье из гардероба Дейзи, и носить, как носила до тех пор, пока они с Люси эти платья не изрезали ножницами.

У Стоунхенджа Кэт разбудила Люка, и они вышли из машины. Люк был потрясен. Он встал как можно ближе к камням, огороженным проволочным забором, и внимательно глядел по сторонам, хотя все вокруг было затянуто дымкой моросящего дождя.

– А откуда они взялись, эти камни?

Кэт запрокинула голову. Стоунхендж находился сравнительно недалеко от ее школы, и учеников довольно часто возили сюда на экскурсии. К сожалению, она немногое запомнила из того, что рассказывали экскурсоводы.

– Хороший вопрос. Понятия не имею.

– Они очень большие. – Люк всмотрелся в одну из табличек. – Я читать не умею.

– Кажется, их укладывали на каталки и тащили.

Похоже, это объяснение Люка не удовлетворило.

– А еще мне кажется, что тащили их из Уэльса. Откуда-то оттуда. Каждый валун весит около двух тонн.

Они стояли и смотрели на гигантские монолиты. Кэт успела забыть, какие они на самом деле огромные.

– Здорово, правда?

Люк кивнул и улыбнулся.

По пути через обширную солсберийскую равнину Кэт указывала на таинственные курганы и земляные насыпи, на могилы захороненных здесь королей, на овец, пасущихся на склонах холмов, а Люк смотрел в окошко, прижав к стеклу нос и указательный палец – так сильно, что его кончик побелел.

Когда дорога пошла на плавный долгий подъем к Винтер-Стоук, Кэт начало подташнивать. Голова закружилась, накатила усталость, а адреналин забушевал в крови с такой силой, что она боялась лишиться чувств за рулем. Предстоящая сцена неоднократно возникала в воображении Кэт, как едва ли не самый важный момент в ее жизни после рождения Люка. Возвращение. Может быть, даже новая встреча с матерью. После телефонного разговора с Люси у Кэт появилась уверенность, что этот семейный сбор неким странным образом связан с Дейзи. Так или иначе, скрывать свою тайну больше не имело смысла. Кэт то и дело напоминала себе, что ее приезд с Люком – дело хорошее. И все же ей было страшно.

День, когда ей исполнилось тринадцать! День, яркой вспышкой озаривший тусклую (как ей казалось) жизнь. Декабрь тысяча девятьсот девяносто пятого года. Они отправились в «Пицца-хат» в Бате – бабуля, Левша, пятеро лучших подружек Кэт и Люси. Потом они пошли в кино, смотреть «Золотой глаз»[71]. Люси в кино пойти не разрешили, она была слишком мала и раньше остальных вернулась домой. Кэт, Лайза, Рейчел, Виктория и… кто же еще был с ними?.. После кино все приехали в Винтерфолд, девочки остались ночевать, и Марта позволила им выпить по полбокала шампанского. Бабуля знала толк в праздновании дней рождения. Девочки веселились, резвились, просидели допоздна, слушая «Take That», и плакали из-за того, что из группы уходит Робби[72]. А когда стали укладываться спать, Рейчел, самая крутая, сказала: «Ух ты, Кэт, я тебе прямо завидую. И бабушка у тебя просто отпад». Правда, эти слова Рейчел пробормотала, засыпая, в подушку, и Кэт сомневалась, что другие девочки их услышали. Но она-то услышала! И до сих пор помнила то чувство – когда какая-то девочка (бог знает, что с ней стало теперь) ей позавидовала.

Дождь все еще шел – не холодный, но сильный. Люк отвернулся от окошка и принялся сосать большой палец. При этом он тихонько чавкал и что-то себе говорил по-французски. Затем вдруг закричал:

– Мам! Маман! Le grand cheval blanc! Le cheval![73]

– Тс-с-с, – прошептала Кэт.

Ее сыну часто снились страшные сны про львов и гигантских зебр, и она подумала, что Люк заснул и увидел сон.

– Все хорошо, нет никакой белой лошади, детка.

– Да, да, есть! Маман! Смотри!

Кэт чуть отвернулась от руля и внимательнее посмотрела направо, при этом вспомнив, что белые лошади тут на каждом шагу. И точно: вдалеке, на склоне холма, была видна белая лошадь – пятнышко цвета обнаженной кости на фоне зелени.

– Конечно. Прости. Какая я глупая. Тут водятся белые лошади. Люди их держат.

– А зачем? Мамочка, зачем? Мамочка, маман? – требовательно вопросил Люк.

– Не знаю. Вот доедем и посмотрим в книжке. В книжке по истории Британии. Про Стоунхендж я тебе тоже все объясню. Сможешь рассказать в детском саду, что мы там побывали. И про вестберийскую белую лошадь расскажешь.

Вестберийская, точно. Прямо само лезет в голову.

Воспоминания становились все ярче. Наверняка лишайники сейчас стали серебристо-серыми, в живых изгородях полным-полно терна, а река Фром, текущая рядом с поместьем, разбухла от осенних дождей.

– Уже близко. Мы почти приехали, Люк.

Они поднимались по серпантинной дороге к Винтерфолду.

– Мамочка здесь очень давно не была, – пробормотала Кэт, готовясь свернуть на подъездную дорогу. В горле встал ком – так она заволновалась. – Ты вот-вот познакомишься…

И тут послышался оглушительный удар. Страшная сила надавила на грудь Кэт и отбросила ее назад. Шею сковала жгучая боль. Машину завертело на месте. Кэт не понимала, что происходит. Она заметила только, что дверь открылась, что повсюду осколки стекла, что кричит Люк. Надо выбираться… Потом ее руки стали ощупывать кресло, где сидел Люк, в поисках пряжки ремня безопасности. По лбу сына красными струйками текла кровь. Неужели она действительно вернулась домой, в Винтерфолд? Но почему дом выглядит другим, почему окна такие большие?

– Люк…

Как только Кэт поставила малыша на землю, он побежал прочь, а у нее от шока подкосились колени. Впрочем, она тут же вскочила, вся дрожа, и побежала по дорожке – словно во сне. Она выкрикивала имя сына и вскоре, приближаясь к дому, увидела впереди себя маленькую фигурку. Это Люк? Кто же это? На гравии она заметила кровь. Она помнила этот гравий. Потом она увидела высокого, испачканного кровью мужчину, державшего на руках ее сына. Люка, он держал Люка. Кэт увидела бабушку и деда. Кто-то истошно закричал. Мужчина повернулся к Кэт и о чем-то ее спросил, но она его не расслышала – вот почему она решила, что это сон. Потому что перед глазами у нее потемнело.

Марта

Им повезло – так сказал оператор службы спасения. Неотложка проезжала мимо, бригада возвращалась с вызова. Марта провела всех в дом, чтобы ждать врачей не под дождем. Столпились посреди гостиной. Флоренс торопливо расстелила на полу одеяло, разложила подушки. Люк непрерывно кричал, его мать тоже. Она сидела на полу, прижимая к себе темноволосую голову сына. Голубой джемпер Кэт был залит кровью. Время от времени малыш переставал кричать, обводил глазами комнату, где было так много взрослых, а потом закрывал глаза и снова кричал.

Марта смотрела на внучку и мальчика, нервно двигая челюстью. Разум у нее работал не слишком хорошо; словно она сама во что-то врезалась. Было ясно, что у Люка – малыша звали Люк, верно? – ничего серьезного. Кажется, у Кэт раньше была собака по кличке Люк… Да, он был ранен, но рана представляла собой глубокий порез, не более того. Ранение и сильный шок. Собственно, в шоке были все. Марта вглядывалась в лицо внучки, такое осунувшееся, заляпанное грязью и кровью, залитое слезами. Ее Кэт. Ее Кэт – мать. Марта, всегда знавшая, что будет есть на ужин послезавтра, никак этого не планировала.

– Какого черта? Как вы могли? – закрывая рукой голову сына, воскликнула Кэт и посмотрела за спину Марты, в дверной проем.

– Простите, я так виноват, так виноват, – вымолвил Джо, опустившись на колени рядом с Люком. – Не понимаю, как так получилось. Я просто не увидел вас, когда выезжал, и…

– Да вы ненормальный, вам нельзя садиться за руль! – дрожащим голосом воскликнула Кэт. Стоя на коленях, она повернула Люка лицом к себе, спиной к Джо. На щеках Кэт горели красные пятна, по бледной коже текла кровь. Марта помнила, что когда Кэт была маленькой, она легко краснела – от гнева или от радости. – О чем вы думали, черт бы вас побрал? И не вздумайте сказать: «Гм-м-м, я ехал со скоростью, как всегда, двадцать миль в час». Вам не пришло в голову на повороте по сторонам посмотреть?

Джо тихо ответил:

– Я отвлекся. Думал о другом. Конечно, это меня не оправдывает.

Кэт одарила его взглядом, в котором жалость смешалась с отвращением. Джо присел на корточки рядом с ней. Он нервно сплетал и расплетал пальцы. Потом бережно потрогал плечо Люка и тихонько проговорил:

– Эй, малыш, прости меня. Все будет хорошо.

Серые глаза Кэт словно заледенели от гнева.

– Уберите руки! Не трогайте нас.

Люк заерзал и обернулся.

– Что ты такое плохое с машиной сделала? Она меня по голове стукнула! – Он всхлипнул и икнул. – Стукнула меня по голове, и… Maman, je ne comprend pas nous sommes ici[74].

Кэт еще крепче прижала ребенка к себе.

– Все хорошо, мой сладкий. Врачи уже едут, они скоро…

В это самое мгновение прозвучала сирена, и на стенах гостиной заплясали голубые и белые огни. Люк в испуге замер.

– Все хорошо, Люк, – сказал Джо. – Даю слово. Приехали хорошие, добрые люди, они осмотрят твою голову, а потом дадут тебе пирожное.

– Прекратите с ним разговаривать! – рявкнула Кэт, встала, взяла Люка на руки и прищурилась. – Катитесь к черту, ясно?

– Кэт, – проговорила Марта.

– Прости, бабуля. – Кэт повернулась к бабушке и, откинув волосы с лица, в отчаянии произнесла: – Он нас чуть не убил. Нельзя было…

Джо попятился к французским окнам. Кэт с Люком на руках прошла мимо него. Донесся приближающийся вой сирены неотложки. Оказалось, что первой подъехала машина полиции.

– Всегда для начала посылают полицию, если случается дорожно-транспортное происшествие, – шепнул Дэвид на ухо жене. – С малышом все будет в порядке, Эм. Не волнуйся.

Марте хотелось повернуться к мужу, обнять его, поцеловать в морщинистую щеку, погладить горячие, распухшие руки. Он всегда был рядом.

– Она вправду вернулась? – пробормотала Марта.

– Да, вернулась, – сказал Дэвид, глядя на Джо, который пошел навстречу молодому полисмену, вышедшему из машины.

Дэвид указал на бампер автомобиля Джо, покачал головой и постучал пальцем по груди.

– Бедняга Джо… Бедный парень…

Парамедики Йен и Тоби уехали, унося с собой печенье и термос с горячим чаем, а Люк остался дома, с крошечной полоской аккуратных швов у кромки волос. Полицейские сняли показания у всех присутствующих, несколько раз обошли вокруг машины Джо и тоже уехали. Тогда Джо подошел к Марте в прихожей. Она в это время неведомо зачем сметала метелкой несуществующую пыль с рамы картины.

– Я сделал заявление. Признал вину, чтобы не пострадала страховка Кэт. Самсу я отнес в кладовку, маленькие пирожки тоже. Что еще я могу сделать, Марта?

– Просто ступайте домой, Джо, – сказала Марта, посмотрев на него. – Если только не хотите еще чашку чая.

Он покачал головой.

– Машину оставьте здесь, пройдитесь пешком, вам полезно подышать свежим воздухом.

В прихожую вошла Кэт и остановилась, строптиво сложив руки на груди.

– Вид у вас изможденный, дружок. Если вы понадобитесь, я вам позвоню. Хотя, думаю, вопросов больше не будет.

– Мне нужно испечь еще тарталетки. Испеку дома, – пробормотал Джо, не глядя на Кэт. – Миссис Винтер, еще раз прошу…

– Это был несчастный случай, Джо. Пожалуйста. Просто несчастный случай, никаких сомнений. А вам надо отдохнуть.

– Спасибо. – Джо вымученно улыбнулся. – Я в последнее время плоховато сплю. Столько разных мыслей. Я получил известие, которое меня потрясло… Это не оправдание, конечно.

Марта заботливо посмотрела на него. Что-то было в Джо такое, отчего он напоминал ей маленького мальчика. Печальные глаза, решительная нижняя челюсть, сомкнутые губы. То, как он неуклюже, смущенно объяснялся, его улыбка – уж если он улыбался, – широкая и добродушная, как медвежьи объятия. Улыбка Джо охватывала тебя теплом.

– Все хорошо? – спросила Марта с тревогой.

– Да. – Джо взял со столика ключи.

Кэт шарахнулась в сторону, словно испугалась, что он ее ударит.

– Счастливо оставаться. Я завтра принесу… Мне завтра прийти?

Марта громко рассмеялась.

– Только попробуйте не прийти, Джо!.. Ну все, все. Это был несчастный случай. Верно, Кэт?

Кэт уставилась в пол.

– Да, – процедила она сквозь зубы.

Марта открыла дверь и осталась на пороге, провожая Джо взглядом. Он шагал по дорожке на негнущихся ногах и был похож на робота.

– Пока! – крикнула Марта ему вслед, но он ее не услышал. – Ну вот, ушел…

– Слава богу, – проворчала Кэт.

Марта закрыла дверь и с задумчивым видом обернулась, держа руку на засове.

– Это кто был? – спросил Люк, вышедший из гостиной.

– Да, кстати, – подхватила Кэт, – кто этот идиот?

– Шеф-повар. Он готовит все угощение для нашего праздника. Бедняжка, – Марта покачала головой, глядя на Люка. – Кэт, он бы тебе понравился, если бы вы познакомились при других обстоятельствах.

– Сомневаюсь. – Кэт поцеловала Люка в макушку. – Милая бабуля. Мне… Не так мне хотелось вернуться. Я задумала сюрприз… – Она еле заметно, робко улыбнулась. – Прости. За все это.

Марта шагнула к внучке и коснулась рукой ее гладкой бледно-розовой щеки. Затем погладила густые волосы Люка, провела рукой по его голове. Ее правнук… Марта закрыла глаза. Это мгновение было таким удивительным, что грозило поглотить ее целиком.

Марта опомнилась и открыла глаза.

– Тебе не за что, совершенно не за что просить прощения, моя дорогая. Давай-ка выпьем чая. Флоренс? Можешь поставить чайник? И принеси жестянку с печеньем. Она в кладовке рядом с чаем в пакетиках.

– О, ты перекрасила стены! – воскликнула Кэт, войдя в кухню следом за бабушкой. Она все еще была бледна, но улыбнулась. Кэт села на стул, обняла Люка и усадила к себе на колени. – О, синий стул на месте. И миска с лаймами… Боже… Люк, вот тут жила твоя мамочка.

Люк кивнул, глядя по сторонам и посасывая большой палец. Было видно, что малыш в полном восторге от всего, что его окружает, хотя он явно устал и ослабел. Марта глаз от него не могла отвести. Ее правнук!

– Раньше стены были апельсинового цвета, а теперь цвета глины… Модные, – кивнула Кэт.

Марта рассмеялась.

– В первый раз стены здесь я покрасила сама, как только мы переехали. Флоренс было четыре года, и она сунула ноги в банку с краской. Помню, по всему дому были оранжевые следы.

– Правда? – удивилась Флоренс. – Ох, какая жалость. Нет, правда?

– Увы. Причем краску с твоих ног пришлось отмывать очень долго. Но вон там на плитках пола твои следы были очень похожи на цветочки. А в последний раз я наняла маляра. Обленилась. – Марта нежно провела пальцем по щеке Люка. – Как ты себя чувствуешь? Ты вел себя очень храбро.

– Я был очень храбрый. А мне хотелось плакать. Вот у меня что… – Люк потрогал голову и расплакался. – Больно! Маман…

Он залопотал по-французски, и Марта перестала его понимать.

Дэвид, остановившийся на пороге кухни, протянул руку к малышу.

– Люк, детка, пойдем-ка со мной. Хочу кое-что тебе показать. И у меня в кабинете есть вкусности.

Люк вопросительно посмотрел на прадеда, кивнул, подбежал к нему и взял за руку. Когда они ушли, а следом за ними ушла и Флоренс, Кэт опустилась в резное деревянное кресло Левши и устремила взгляд в одну точку.

– Он нарисует ему маленький комикс с Уилбуром, да?

Марта вспомнила о том, как Дэвид пытался нарисовать Уилбура в последний раз, – получилась жалкая пародия на ту собаку, которую прежде удавалось изобразить за пять секунд для нетерпеливого ребенка или зачарованной поклонницы.

– Он что-нибудь придумает.

– Просто поверить не могу, – вздохнула Кэт. – Мы здесь… – Она расправила хрупкие плечи. – Бабуля, наверняка ты хочешь знать, что случилось. Почему я… не говорила тебе про Люка, кто он такой, и все такое прочее.

– Что ж, я догадываюсь, что он – твой сын, что его отец черноволосый… Как-то так, – с усмешкой произнесла Марта. – А узнать мне хотелось бы, почему ты раньше мне о нем не сказала.

Кэт промолвила что-то настолько тихо, что Марта не расслышала.

Она наклонилась к столу:

– Я стала немного глуховата. Повтори.

Еле слышно Кэт проговорила:

– Я запуталась.

– В каком смысле?

– Со стороны, наверное, глупо… – призналась Кэт. – Моя подружка Вероника называет такое состояние «туманом». Я словно заблудилась в тумане и не могу найти выход.

Марта поставила на стол старый заварной чайник и вытащила из шкафчика кружки. В этот момент открылась дверь, и в кухню вошла Флоренс.

– Вот вы где! Па отлично проводит время с Люком, между прочим. А я хочу кофе сварить. Кэт, радость моя, тебе тоже кофе?

– Предпочту чай. О, мои старые приятели, – обрадовалась Кэт, глядя на чайные кружки. – «Серебряная свадьба», «Ежик в очках», «Замок в Лидсе»…

Марта заметила, что Кэт роняет слезы на деревянную крышку стола.

– Почему ты плачешь, детка? – спросила она, гладя ее плечи.

Кэт склонилась к столу и уронила голову на руки. Негромкие рыдания сотрясали все ее тело. С минуту или даже дольше она не могла вымолвить ни слова. Флоренс тактично занялась мытьем посуды. Марта села рядом с внучкой. Ей вдруг стало невыносимо стыдно.

И вдруг где-то глубоко внутри отчетливо прозвучал голос Дейзи: «Она должна узнать, ма. Объясни ей, что ты сделала».

Голос прозвучал настолько явно, что Марта обернулась, но, кроме нее, Флоренс и Кэт, в кухне никого не было. Марта взяла себя в руки и обняла вздрагивающие от рыданий плечи внучки.

– Милая, скажи мне, что случилось. Почему ты плачешь?

Кэт посмотрела на нее и тихо произнесла:

– Все не так, все плохо. Не надо мне было возвращаться домой. Не надо было видеть эти чайные кружки и рисунки Левши на стенах, и дверной молоток – сову. Я… я не могу вернуться сюда, теперь я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Как сильно я это ненавижу. Я не… мы больше так не можем.

Она прижала ладони к лицу.

– Оставайся здесь, – возразила Марта. – Ты и малыш Люк. Тебе совсем не обязательно возвращаться в Париж.

Кэт нервно рассмеялась.

– Мы не можем остаться здесь.

– Да нет же, можете, – прошептала Марта ей на ухо. – Детка, ты дома. Тебе больше не нужно уезжать.

Только произнеся эти слова, она вспомнила, кому их говорила раньше и почему.

Люси

В семь часов утра яростно задребезжал дверной звонок. Люси попыталась притвориться, что не слышит – чаще всего она так и делала по утрам, но потом вздохнула и тихонько зарычала от злости. Слезла с кровати и поплелась по прихожей к входной двери. Дождь прекратился, но когда она отперла дверь, в прихожую пропахшей сыростью квартиры хлынул поток холодного зимнего ветра.

– Посылка, – объявил угрюмого вида курьер, протянув Люси коробку и маленький телефон «BlackBerry» с безнадежно поцарапанным тачскрином. – Распишитесь, пожалуйста.

Люси провела на экране прямую линию, гадая, существуют ли правила росписи на курьерских мобильниках. Ей сроду не удавалось изобразить ничего похожего на свое имя. Курьер удалился, не сказав больше ни слова. Обычно они всегда вели себя так, словно она заставила их ждать за дверь десять минут, а не десять секунд. Люси захлопнула дверью – чуть громче, чем было нужно.

– Почта для тебя, Айрин, – буркнула Люси и бросила коробку у закрытой двери комнаты своей соседки по съемной квартире. Айрин была одержима покупками на eBay, и как минимум раз в день на Амхерст-Роуд доставляли что-нибудь важное. Над каждой вещицей Айрин охала, ахала, фотографировала ее и размещала снимки в своем блоге. Каким образом Айрин позволяет себе все эти покупки, Люси понять не могла, но ей вовсе не хотелось оказаться за решеткой в качестве подручной в подлоге, поэтому она взяла за правило не задавать никаких вопросов. И конечно, мечтала о том, чтобы снять квартиру только для себя.

Люси собралась было сварить кофе, когда вспомнила, что решила воздерживаться – прочла статью о том, что каждая чашка кофе сокращает человеку жизнь на три с половиной минуты. Поэтому она плеснула в чашку кипятка и положила дольку лимона – именно такой напиток употребляла в начале дня Лара, о чем оповещала весь офис трубным голосом: «Прекрасно очищает организм! И ко времени завтрака не чувствуешь голода».

Говорила она одно и то же каждое утро.

Квартира располагалась на нижнем этаже викторианского дома в самом центре района Хэкни. Комната Люси была намного просторнее комнаты Айрин; вскоре после переезда сюда Люси поняла, почему Айрин выбрала меньшую комнату. Люси у себя мерзла даже летом. Окно выходило на северо-восток, и свет солнца почти никогда не проникал в огромное, открытое для любого сквозняка эркерное окно. Здесь едва заметно пахло кошками и сыростью, а в комнате Айрин царили запахи чистящих средств и туалетной воды «Gucci Envy».

Забравшись под еще не успевшее остыть одеяло с чашкой лимонного напитка, Люси взяла с пола лэптоп, включила его и в ожидании уставилась на темный экран. Хотелось избавиться от чувства тревоги, овладевшего ею в последнее время. Оно, словно грозовая туча, нависло над головой. Но что вызывает это чувство, Люси понять не могла.

Дело было не только в испуге, который она ощущала, вспоминая о приглашении на бабушкин юбилей, и не только в том, какие стали у бабушки испуганные, жуткие глаза, когда Люси заговорила с ней о треклятой статье. Дело было и не в осунувшемся лице Левши, не в его распухших руках. Завтра в это время Люси будет в доме отца и Карен. Карен наверняка купит круассаны от «Marks & Spencer». Отец, как обычно, что-нибудь ей покажет, какую-нибудь смешную книжку или вырезку из газеты. А Карен… Карен будет пить кофе и молча на них смотреть.

Когда Люси в последний раз побывала там, две недели назад, она почувствовала, что между отцом и мачехой что-то происходит. Карен была на нервах, ничего не ела. Отец тоже вел себя странно. Его привычная дружелюбная живость стала деланой, утрированной. Так отец себя вел только тогда, когда был чем-то обеспокоен: чем сильнее он тревожился, тем веселее становился. Люси это видела на протяжении многих лет. В детстве, если ее мать вставала в дурном настроении, отец обязательно готовил в кухне французские тосты и напевал из Гилберта и Салливана: «Тут все прекрасно! Не на что смотреть!»

– В общем, в Винтерфолде порядок, – сказала в тот день Люси. – Бабушка говорит, что подготовка идет полным ходом. Она отполировала все столовое серебро.

– О, вот как? – воскликнул ее отец. – Еще кофе, Карен? Праздник, ура. Будет здорово!

Карен оторвала взгляд от журнала.

– Нет, спасибо. – Она отодвинула от себя тарелку с круассаном, к которому почти не притронулась. – На самом деле мне нездоровится.

– Ох, – вздохнул Билл и добавил: – Бедняжка. Ты в последнее время очень много работаешь.

Люси заметила, что отец как-то особенно пристально смотрит на Карен; взгляда его она не поняла, и ей стало не по себе.

– Да, слишком много. – Карен потянулась, встала и проговорила небрежно: – Кстати, все собираюсь тебе сказать… На семейном обеде я, конечно же, буду, но что касается фуршета в пятницу вечером – не уверена. В шесть тридцать вечера у меня интернет-конференция со Штатами.

– О нет! – воскликнула Люси, извечная Поллианна[75]. – Разве нельзя им объяснить, как это важно?

Карен стояла в дверях кухни.

– Да я уже пробовала, причем несколько раз, – сказала она, потирая пальцами усталые глаза и глядя на мужа. – Рик ничего слушать не желает. Однако на следующий день я буду обязательно.

– Как же грустно, что ты пропустишь фуршет – эти праздники у бабули и Левши всегда самые чудесные, – сказала Люси, которая и вправду не могла придумать ничего чудеснее семейного сборища в Винтерфолде, в доме, полном гостей, света и смеха.

Ее отец помолчал, затем встал из-за стола, подошел к раковине и вымыл детали кофеварки.

– Жаль, Карен, – коротко обронил он и принялся напевать себе под нос: – «И я прав, и ты права, и все у нас прекрасно!»

Люси сделала глоток напитка и поморщилась. Лимон оказался горьковатым, а вода в холодной комнате быстро остыла.

Огорчать отца не хотелось. После расставания с ее матерью он стал похож на печальную старую собаку. Бродил по новому дому в деревне в шлепанцах, пытался приглашать гостей на странные сборища типа вечеринки с корейским барбекю. Карен ему подходила. И – Люси была вынуждена признаться – Карен ей нравилась.

С ней было весело – когда она не смотрела странным взглядом. Карен любила «X Factor» и попкорновые фильмы, могла запросто цитировать «Предложение»[76] и «Отпуск по обмену»[77]. Как и Люси, она терпеть не могла «Реальную любовь»[78] – говорила, что фильм слишком сусальный. Карен была умная, и работа у нее была просто потрясающая. Однажды Люси слышала, как Карен говорила по телефону с боссом и произнесла примерно пятнадцать фраз, в которых Люси не поняла ровным счетом ничего. Она очень хорошо подходила Биллу: расслабляла его и успокаивала, в то время как мать Люси изводила мужа вечной депрессией и разными причудами типа тай-чи, маточной перезагрузки и бикрам-йоги. Люси выросла с ними и видела, как тяжело приходилось отцу рядом с ее матерью. Карен была не из тех женщин, которые только берут, берут, берут. Она давала отцу Люси возможность быть самим собой. В самом начале, когда они только поженились, казалось, что Карен обожает его и внемлет ему так, словно он – голос мудрости. Порой у Люси возникало ощущение, что ее отец несет на себе клеймо «винтеризма» – надо делать вид, что все прекрасно, когда на самом деле дела шли плохо, и поддерживать настроение у окружающих на высоте, когда радоваться было нечему. Больше всего на свете ему хотелось получить одобрение родителей. При этом он всегда жил по соседству, под рукой, отличался неконфликтным характером и в итоге одобрения не получал. Люси расстраивалась. Он был самым лучшим отцом на свете, он был потрясающим врачом. Для него не существовало ничего тривиального. Он искренне заботился о людях. Взять хотя бы коленный бурсит у старого мистера Дилла – бедняга не мог ходить. Билл навещал его каждый день целых две недели, приносил бульон, просто сидел с ним и слушал его рассказы. Или палец Джо Торна. На прошлой неделе Джо рассказал Люси, когда та зашла в паб, что он порезал палец и потерял бы его, если бы не помощь ее отца. А еще Билл спас жизнь кошмарного Джеральда Лэнга на летнем празднике; это происшествие стало легендарным в семействе Винтеров. Еще был случай, когда отец Люси прыгнул в речку и вытащил на берег Туги, последнюю собаку бабули и Левши. Туги был одержим погонями за выдрами.

Люси и ее тогдашний бойфренд Том стояли на берегу и все видели.

Том потом сказал: «Знаешь, я бы и сам полез в воду, но решил не унижать твоего отца. Думаю, ему это было нужно».

«О да, конечно, – хотелось съязвить Люси. – Тебе двадцать пять, ты бывший гребец, ты каждый день совершаешь пробежки. А моему отцу скоро пятьдесят, у него коленки при ходьбе хрустят. Как благородно с твоей стороны!»

Почему она сама ничего не сделала?

Шум в коридоре. Скрип половиц и мяуканье. Значит, проснулась Айрин и собирается кормить Председателя Мяо. Семь часов тридцать две минуты. Надо встать, первой попасть под душ, пораньше прийти на работу, а когда Дебора в четвертый раз спросит, что происходит со статьей о Левше, она ответит: «Прошу прощения. Мне нужно еще какое-то время, чтобы подобрать материалы и определиться с ракурсом подачи. Но у меня появилась идея статьи о Кардашьянах[79]. А еще о Рианне[80]. Или о Дженнифер Энистон[81] и ее тайной несчастной любви».

Люси позвонила бабушке и заверила ее, что не будет трогать семейную тему. И она сказала правду. Разговор с Кэт по телефону потряс ее, причем не только потому, что Кэт так… разозлилась. Тут было нечто большее. В последние несколько недель Люси тянула время, чтобы решить, то ли ей действительно отказаться от этой идеи, то ли все же копнуть чуточку поглубже – если не для статьи, то просто для себя. Она чувствовала: что-то не так, неправильно.

Люси быстро пробежала глазами входящие электронные письма. Обычная утренняя дребедень. Сообщения о скидках, апдейты новостей светской жизни, открытие микропивоварни в пабе за углом… Она чуть не пропустила мейл от матери – письмо было отправлено поздно ночью. Люси тревожно напряглась, открывая текст письма.

Привет, детка.

Напоминаю, что завтра я лечу в Индию. Мне не так просто было бы остаться здесь и присутствовать на семейном торжестве. Твои бабушка и дедушка меня как бы вычеркнули. И для меня это – источник печали.

Отвечаю на твой вопрос: я лично пыталась связаться с Дейзи. Мне хотелось получить какие-то советы о том, как путешествовать в одиночку по Индии, особенно по Дели. Несколько раз я пыталась наладить с ней контакт – увы, тщетно. Но я помню, что она взяла другую фамилию, когда отправилась в Кералу: Дейзи Дулан.

Пройди по ссылке. Хотя сведения четырехгодичной давности, думаю, тебе будет интересно.

https:/bitly.com/perssonch

Она не сообщила твоим дедушке и бабушке, что ее выгнали? И что с ней было потом?

Если она ответит, я дам тебе знать.

Вернусь за неделю до Рождества. Если нужно будет связаться со мной по какому-нибудь срочному делу, мое расписание и все подробности насчет ашрама[82] есть у Реймонда. Береги себя, моя милая, будь здорова, будь полна света и любви.

Клер. Целую, целую.

Что еще за Реймонд? Мама в своем репертуаре!.. Люси кликнула ссылку и стала медленно читать. Ближе к концу у нее глаза на лоб полезли.

Сотрудница благотворительной организации уволена и с позором отправлена домой.

Местные жители признаются в том, что они шокированы и опечалены уходом англичанки Дейзи Дулан из школы «Солнечный свет». Она многое сделала для того, чтобы увеличить посещаемость школы, и ее успехи в этой области неоценимы. Не так давно Дейзи Дулан была награждена медалью, которую ей вручил мэр (см. фотографию). В 1983 году, когда мисс Дулан прибыла в Кералу, грамотность здесь уже была на высоте, однако посещаемость школы была низкой, а уровень бедности ужасающим. Мисс Дулан удалось собрать два миллиона рупий на строительство нового здания школы для девочек, и, как нам известно, пятеро учащихся этой школы поступили в Бомбейский университет на различные факультеты. Директор школы утверждает, что мисс Дулан за пять с лишним лет присвоила порядка одного миллиона рупий. В настоящее время ее разыскивает полиция. Одна из ее коллег утверждает, что она возвратилась в Англию.

Кэт

К пятнице у Кэт уже было такое чувство, что она находится дома несколько месяцев. Пожалуй, непривычным был только самый первый вечер, и причем только в ванной наверху, которая за эти годы совершенно не изменилась – те же обои с петухами Уильяма Морриса[83], та же кружка для зубных щеток в форме свинки. Тот же коврик, те же покрытые пылью бутылочки старинного шампуня «Body Shop Ice Blue» и гель для душа с грейпфрутом. Кэт посмотрела на себя в зеркало – усталая и измотанная после долгого трудного дня – и чуть было не вскрикнула, осознав, что правду о тебе говорят только старые зеркала. Она подумала: «Я похожа на нее. Я в точности похожа на нее».

В ту первую ночь Кэт спала, как будто приняла снотворное. Люк тоже спал очень крепко. Впервые в жизни они спали в разных комнатах, и Кэт опасалась, что ранка на лбу может разболеться и Люк проснется. И все же… уложить сына в отдельной комнате – одного этого было достаточно, чтобы вернуться домой. Когда она заглянула к Люку, мальчик крепко спал, разметавшись во сне так, словно собрался кого-то обнять. Одеяло обернулось вокруг его ног, щеки раскраснелись.

Как ни странно, погружение в здешнее житье прошло легко и просто. Здесь все словно бы ждало ее возвращения – ее и ее сына. Это было приятно и в то же время пугало. Изменилась ли она, стала ли другим человеком? А они – бабушка, дедушка, другие родственники? Кэт то и дело задавала себе эти вопросы, а день юбилейного обеда приближался, и вот наступила пятница.

– Яблоки, молоко для Люка, пакеты для мусора. Вернусь домой к ланчу… Люк? – Она огляделась. – Люк?

– Он с Левшой. – Флоренс вошла в кухню, где сидели Кэт и Марта, и подлила себе кофе. – Что-то вместе мастерят. Перепачканы в краске с головы до ног.

Кэт встала.

– Здорово. Никогда его таким не видела. Обычно он побаивается мужчин.

– Твой дед во многом остался ребенком, – с улыбкой проговорила Марта. – Еще лимонов купи, хорошо? Так… и можешь оказать мне услугу?

– Конечно. – Кэт порылась в кошельке, вопреки всему ожидая, что найдет там какие-то английские деньги.

– Можешь заглянуть в «Дуб» и сказать Джо, что я нашла бокалы для шампанского на чердаке, так что привозить их не надо?

– Конечно, без проблем.

Если Марта и заметила легкое замешательство Кэт, она ничего не сказала, лишь протянула внучке тарелку с шоколадными бисквитами.

– Съешь кусочек, детка. Ты такая худенькая. Не спеши. Ланч готов, с Люком все в порядке.

Шагая от дома вниз по склону холма к деревне, Кэт размахивала руками и вдыхала влажный воздух, пропахший опавшей листвой. С Люком все было хорошо, даже лучше, чем хорошо. Оказавшись в Винтерфолде, он непрерывно разговаривал на привычной помеси французского с английским и что-то напевал, бегая по гостиной, хватал книжки со стеллажей и задавал Левше сотни вопросов. А его двоюродная бабушка Флоренс… Люк и ею был очарован, ведь она столько всего знала!.. «Почему у тебя волосы такие лохматые?» – спросил Люк вчера за ужином, причем произнес это слово нараспев: «лохма-а-атые», а Флоренс только запрокинула голову и громко расхохоталась.

Кэт вспоминала о радостном смехе Флоренс, о том, что вся семья сидела за столом и как было легко и весело, и у нее вдруг больно кольнуло в груди. Сколько бы она себе ни твердила: «Ты приехала только на выходные, вот и радуйся», теперь она отлично понимала: одна из причин, почему она так не хотела возвращаться сюда, как раз в том, что отсюда будет почти невозможно уехать.

Здесь, в погожий день, она не могла себе и представить ту жизнь в Париже. Извилистая тропинка убегала вниз, вдалеке виднелась деревня, верхушки деревьев обрамляла нежная дымка рыже-коричневой листвы. Чистое серо-голубое небо, маленькие белые облачка, похожие на клочки ваты… Кэт вдохнула поглубже, чтобы попробовать мыслить яснее.

– Еще три дня, – сказала она себе, зашагав через лес по знакомой старой тропинке через речку. – Забудь про все прочее. Будь как Люк. Радуйся.

Перевалило за двенадцать, когда Кэт с покупками вошла в паб. Ее щеки раскраснелись на резком влажном ветру, продувавшем деревню насквозь. Дверь за спиной захлопнулась, и женщина, стоявшая за барной стойкой, обернулась. Единственные посетители – парочка, сидевшая за столиком в углу, – были погружены в беседу.

– Что угодно? – осведомилась владелица паба.

Кэт широко раскрыла глаза.

– Шейла? А я Кэт! Кэт Винтер! Ты снова приехала в Винтер-Стоук? Вот это да, привет!

Шейла присмотрелась к Кэт и хлопнула в ладоши.

– Чтоб меня! Кэт, дорогуша! Иди же сюда, поцелуемся! – Она крепко обняла Кэт. – Слыхала я, что ты собираешься объявиться, но никак не думала, что это правда. Наверно, пришла с Джо поговорить насчет завтрашнего вечера?

– О… – произнесла Кэт растерянно.

Шейла решительно объявила:

– Да он уже почти свободен… Джо!

У Кэт сердце ушло в пятки, когда мужчина, сидевший за столиком в дальнем углу за стойкой, обернулся и, увидев ее, встал. Женщина, с которой он разговаривал, вскочила.

– Кэт! – радостно воскликнула она.

Кэт замерла.

– Карен? Карен! – Она видела ее всего один раз и так давно, что не сразу узнала. – Как ты?

– Очень хорошо, Кэт. Как здорово, что ты приехала. Я знаю: все ужасно рады, что тебе удалось вырваться.

Под заплаканными глазами Карен лежали желтые круги. Словно желая защититься, она плотнее закуталась в черный кардиган, а Кэт, стараясь не опережать события, тепло улыбнулась жене дяди.

– О, спасибо.

Думать Кэт сейчас могла только об одном: Люси была права. Она пожалела о том, что кузины нет рядом, пожалела и о том, что в конце телефонного разговора произнесла такие сердитые слова.

Кэт облокотилась о стойку, а другой рукой помахала Джо.

– Привет. Простите, что отвлекала. Бабуля просила кое-что вам передать.

Джо скосил глаза на Карен, и та поспешно выпалила:

– Представь, я только что зашла поговорить насчет именинного торта для твоей бабушки. Мы изрядно посмеялись, пока придумывали… да… Джо?

Перед именем повара она сделала паузу – словно не смогла сразу его вспомнить.

Кэт кивнула, перевела взгляд на Джо, и их глаза встретились.

Кэт решила, что Джо выглядит ужасно – еще хуже, чем в среду. Впрочем, не исключено, что так он выглядит всегда. Кэт помнила, что Люси его так расхваливала – красавец, синие глаза, все такое. А на взгляд Кэт, он напоминал человека, которого долго и упорно мучили. Лицо землистого цвета, небритый, на подбородке черная щетина торчком, глаза красные.

Джо смущенно потер подбородок.

– Как ваш малыш? – спросил он. – А машина? Вы все уладили с компанией по прокату автомобилей? Вы мне дадите знать, что потребуется от меня?

– Да, спасибо. С Люком полный порядок. Спасибо.

– На самом деле, я кое-что для него приготовил. Я не…

– Честно – все хорошо. – Кэт кашлянула. – Послушайте, я просто хотела вам сказать, что бабушке не нужны дополнительные бокалы для шампанского. Она нашла нужное количество на чердаке.

Джо кивнул, не спуская глаз с Кэт.

– Все нормально? – спросила она через несколько секунд.

– Джо, – резко вмешалась Шейла, – ответь ей.

Джо вздрогнул.

– Конечно. Здорово. Спасибо, что сообщили. На вас столько всего обрушилось…

– На меня? Я в полном порядке, – ответила Кэт. – А вы? Вид у вас… нездоровый.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – с деланой веселостью произнесла Карен, не обращаясь ни к кому конкретно. – Скоро увидимся. Пока! Спасибо за выпивку, Джо.

Она вышла, дверь за ней громко хлопнула.

Джо поморщился и покачал головой.

– Простите… Я просто устал.

Шейла добавила:

– Он почти не спит. Все из-за этого праздника, да, Джо?

– Типа того. – Джо невесело улыбнулся. Его телефон издал сигнал о поступившем текстовом сообщении, однако Джо, не глядя на экран, убрал телефон в карман. Глянув на Кэт, он спросил: – Могу я предложить вам выпить?

Несмотря ни на что, Кэт вдруг стало его жалко. Стоя у барной стойки с опущенными плечами, он казался одиноким и потерянным. Этот человек угробил свою машину и причинил серьезный ущерб арендованной машине Кэт, не говоря уже о том, что чуть было не убил ее сына. А Карен? В каких Джо отношениях с женой Билла? С какой стати они о чем-то беседовали среди дня?

– Нет, спасибо. Вы, стало быть, знакомы с Карен? – спросила Кэт чуть более дерзко, чем следовало бы.

– Да. – Джо взял со стойки картонную подставку для пивной кружки и сломал ее пополам. – Она многим мне помогла, когда я сюда только приехал.

– Ну да, – неуверенно проговорила Кэт. – Конечно.

– Так странно – уехать далеко от своей… своей семьи. – Джо устремил взгляд за окно, на серое небо. – Ты никого не знаешь. И хотел бы стать своим, а не свой… Я ей благодарен.

Кэт, ожидавшая какого-нибудь уклончивого ответа, нахмурила брови.

– Да, да, понимаю.

Джо помотал головой, словно призывая себя вернуться в настоящее.

– Послушайте, у меня есть книга для Люка. Я так и так собирался ее сегодня вам завезти. Когда Джейми был в его возрасте, он ее очень любил.

Джо исчез за стойкой и извлек из-под кассы пакет. В воздух взметнулась пыль, и это показалось Кэт ужасно символично – пыль в безлюдном пабе.

– О… – растерянно произнесла Кэт. – Ну что вы. Не стоило беспокоиться.

– Пожалуйста, возьмите. Мы с Джейми то и дело ее читали.

Он протянул Кэт пакет, а она вытащила оттуда большую, не слишком толстую книгу.

– «Человеткин»[84], – прочитала Кэт. – Так… «От автора «Груффало». Спасибо. Ни разу не слыхала про «Груффало», но, наверное, книжка хорошая.

Джо негромко произнес:

– Прошу прощения… Никогда не слыхали про «Груффало»?

– Нет. Гм-м-м. – Кэт очень не хотелось проявить невежливость. – Наверняка это очень хорошая книжка. Выглядит просто круто.

– Никогда не слыхали про «Груффало»? – повторил Джо. – Серьезно? Или вы шутите?.. Может, во Франции у этой книги другое название. Посмотрите на оборот обложки. Там есть картинка, изображение Груффало.

Кэт раздраженно перевернула книгу.

– Ничего знакомого. – Она убрала книгу в пакет. – Сейчас так много детских книжек…

– Позвольте, я вам кое-что объясню. Не знать Груффало – все равно что ни разу не слышать о Винни-Пухе.

– Да ладно!

– Именно так, – настойчиво произнес Джо.

– Что ж, сегодня же почитаю Люку «Человеткина». Спасибо.

– Честно говоря, Человеткин – дурачок, по большому счету. Он то едва не сгорает на костре, то его птица в клюве уносит. «Груффало» – вот что вам на самом деле нужно. Просто гениальная вещь. – Он пристально посмотрел на Кэт. – Знаете, я вам свою книжку отдам.

– Вы держите при себе детскую книжку? Вот это уж точно странно, правда?

Джо вдруг усмехнулся.

– Я неправильно выразился. У меня есть эта книга, и мы ее читаем с Джейми, когда он приезжает погостить. Мой сын. Вы можете пока взять почитать. Я ее как-нибудь завезу.

– Вечером. Ведь сегодня у нас фуршет.

– Да, – кивнул Джо и после небольшой паузы добавил: – Конечно. Извините, мне пора. Вам от меня больше ничего не надо?

– Нет, больше ничего. – Кэт вдруг почувствовала себя неловко. – Еще раз спасибо за книжку. До встречи. – Она помахала рукой Шейле. – Рада была снова повидаться, Шейла.

С этими словами она направилась к выходу.

– Постойте! – крикнул ей вслед Джо. – Простите меня, пожалуйста.

Кэт обернулась.

– Вы со мной говорите?

– Да. – Джо вцепился пальцами в волосы. – Я ужасно виноват. Стоит вспомнить это маленькое личико, как мне становится худо. Поверьте, я счастлив, что все обошлось.

Он уставился в пол.

Шейла ушла в кухню, в пабе никого не осталось. Кэт скрестила руки на груди.

– Послушайте, произошел несчастный случай. Ну ведь так?

Она смотрела на Джо, дружелюбно улыбаясь.

– Конечно, так, Кэт.

– Я пошутила, – сказала Кэт. – На самом деле я вовсе не думала, что вы хотели нас убить.

– Хорошо, – Джо смущенно почесал макушку. – Признаться, я теперь почти перестал понимать шутки. Вот сегодня утром один парень из пивоварни мне показал «козу», так я ему чуть по физиономии не заехал.

Кэт рассмеялась.

– Видимо, у вас слишком много забот с нашей вечеринкой.

– Так ведь ничего другого почти нет. Здесь работы мало… Мне бы хотелось, чтобы ваш праздник прошел на высшем уровне. Чтобы угощение понравилось и люди начали ходить сюда. Ну и… В общем, наверное, я слишком много об этом думал.

Кэт внимательно на него смотрела.

– Я чем-то могу вам помочь?

Джо смущенно улыбнулся:

– Восторженно восклицайте, когда будете пробовать еду, и говорите, что никогда ничего вкуснее не пробовали. Вот такая помощь не помешала бы.

Кэт расхохоталась.

– Хорошо. Бабуля и сейчас говорит, что все будет потрясающе. А она никогда не лжет.

– Но ведь вы живете в Париже. Вам трудно угодить.

– Поверьте, вовсе не так трудно. Жду не дождусь вкусной ресторанной еды. Я питаюсь замороженными продуктами да время от времени позволяю себе круассаны.

Она подумала, но вслух не сказала: «Еще мне перепадают объедки от Анри и мадам Пулен, а однажды я съела багет, который кто-то оставил нетронутым на скамейке в саду Тюильри. Вообще, я ем очень мало, потому что мы живем на восемь евро в неделю, а мне делают комплименты – дескать, какая я стройная».

– Что ж, надеюсь, вам понравится – и сегодня, и завтра за обедом. Для вашей бабушки очень важно, чтобы все было идеально, – сказал Джо и прошел за стойку.

Кэт проводила его взглядом, восхитившись, как легко, без усилий, он убрал с прохода ящик с бутылками тоника, словно одним пальцем поддел.

– Спасибо, – сказала Кэт, стараясь говорить так, чтобы ее слова не прозвучали слишком оборонительно. – Пожалуй, я понимаю, о чем речь.

Их глаза снова встретились. Глядя на Джо, Кэт всякий раз испытывала странное чувство – как будто они где-то встречались, как будто он ей знаком.

– Ваша бабушка очень рада, что вы вернулись. И ваш дедушка тоже. Ему сейчас нездоровится, да?

Кэт покачала головой. Ее сердце часто билось.

– Я… я не знаю.

– Он приятный человек. Я хотел спросить у кого-нибудь из родственников, как он себя чувствует.

– Вы всегда можете поинтересоваться у Карен, – сказала Кэт непринужденно.

Пауза.

– Да. – Джо склонил голову и зажмурился. – Послушайте, Кэт…

Что он собирался сказать, Кэт не узнала, поскольку дверь паба снова распахнулась.

– Привет, Джо. О, Кэт, привет!

Кэт обернулась.

– Привет, – произнесла она с опаской.

Пухлая женщина, старше ее – лет сорока, с коротко стриженными волосами песочного цвета и улыбкой от уха до уха, плюхнулась на стул рядом с тем местом, где стояла Кэт. А Кэт лихорадочно рылась в памяти. Кто это?

– Чем могу тебе помочь, Сьюзен? – спросил Джо.

Кэт бросила на него благодарный взгляд.

– Чем сам захочешь, Джо, ты же знаешь! – проворковала Сьюзен.

Джо натянуто усмехнулся.

«Сьюзен… – Кэт задумалась. – Сьюзен Тэлбот! Почтмейстерша! Дочка Джорджа и Джоан Тэлбот».

– Привет, Сьюзен. Рада тебя видеть.

– И я рада, дорогая, – проговорила Сьюзен, усмехнувшись. Глаза у нее как-то воровато забегали. – Жду не дождусь сегодняшней вечеринки. Полный сбор! Надо решить, как одеться! – Она покровительственно улыбнулась Кэт, держа руки ниже большущего живота. – А зашла я, чтобы купить бутылочку спиртного с собой на вечер. Поможешь мне с выбором, Джо?

Джо кивнул, наклонился и поставил на стойку три разные бутылки.

– Конечно. Что-нибудь из этого подойдет?

– Сегодня с собой приносить ничего не нужно, – сказала Кэт, глядя на Сьюзен, которая не сводила глаз с Джо. Что-то в ее взгляде Кэт не понравилось. Сьюзен всегда была слегка чокнутая. В памяти Кэт начало раскручиваться одно из многих воспоминаний. В школьные годы Сьюзен обвинила одного из учителей в педофилии, и учителя уволили. Потом выяснилось, что это была неправда.

– Как это «ничего не нужно»?! Я хочу поучаствовать, вы для меня все как родные! Винтеры!

Сьюзен достала кошелек, глядя на Джо из-под густых черных ресниц, плохо гармонировавших с ее белой кожей.

Кэт на миг встретилась взглядом с Джо.

– Ну, мне, пожалуй, пора. – Она взяла пакет с книгой и сумку с покупками. – Скоро увидимся. Еще раз спасибо за книгу. Начнем с этой и будем ждать вторую… «Граффл», да?

– Вроде того, – кивнул Джо.

Кэт не поняла, шутит он или нет.

Оставив его и Сьюзен в баре, Кэт зашагала вверх по холму к Винтерфолду. Ей ужасно хотелось, чтобы поскорее приехала Люси. Чем дольше она жила здесь, тем менее уверенной себя чувствовала.

Карен

– Я очень расстроена из-за того, что не смогу пойти. Честно, Билл.

Карен сидела у подножия лестницы, смотрела, как Билл надевает пальто, и пыталась встретиться с ним взглядом.

Он застегивал пуговицы, упорно не поворачиваясь к жене.

– Конечно, понимаю.

– Просто… – Карен плотнее запахнула халат. – Мне еще сильно нездоровится. Я лучше лягу после видеоконференции, хорошенько отдохну. А завтра точно пойду.

Билл молча шагнул к входной двери и прижал руку к косяку.

Карен сглотнула подступивший к горлу ком и ощутила во рту привкус металла. Она чувствовала слабость, и ей очень хотелось, чтобы он что-то сказал. В последние несколько дней она постоянно ждала, чтобы он хоть что-то сказал. Потому что знала.

– Хорошо? Ты меня слышишь?

– Люси уже там, мне пора идти. До свидания, Карен, – промолвил Билл.

– Послушай, я несколько недель назад тебя предупредила, что пойти не смогу. К сожалению… Ты иди и передай всем привет, скажи, что я их всех люблю. А завтра я со всеми увижусь.

Только в это мгновение Билл встретился с ее умоляющим взглядом, и ей показалось, что он улыбается, потому что согласен с ней. На краткий, благостный миг Карен представилось, что в мире все исправилось. А потом Билл отпер дверь и произнес:

– Думаю, тебе и завтра лучше не приходить, Карен. Думаю, ты это понимаешь.

В маленький, душный дом хлынул поток свежего морозного воздуха.

– О чем ты? Конечно, я пойду завтра!

– Карен, не надо вести себя со мной так, словно я дурак. Я не дурак.

Карен замерла.

– Я не понимаю.

– Прекрасно понимаешь. Я все знаю про тебя и про него.

Дверь была открыта нараспашку. Мимо проходили люди, поглядывали на их дом.

– Привет, Билл! О, Карен! Увидимся в Винтерфолде, да?

Билл развернулся на сто восемьдесят градусов с воинской четкостью, продолжая держать руку на косяке двери.

– Вечер добрый, Клавер. Уже иду. До скорой встречи. – Он закрыл дверь, подошел к Карен и наклонился к ней. – Я уже несколько недель знаю.

Карен облизнула пересохшие губы.

– Кто тебе сказал?

– И это… это все, что тебя интересует? – Его голос был пронизан гневом, а гнев – это эмоция. А ведь Билл никогда не отличался эмоциональностью. – Ты мне изменяешь, и при этом тебя интересует только одно – как я об этом узнал? Сьюзен Тэлбот мне сказала, вот как я узнал! В прошлом месяце она ко мне пришла на прием, посоветоваться насчет бородавки. А в середине нашей беседы сообщила, что есть нечто, о чем мне следовало бы узнать.

Голос Билла стал хрипловатым. Карен отвела взгляд, ей нестерпимо было видеть мужа таким. Все посеянные ею семена, все, что она натворила, – все вышло наружу. Ей оставалось лишь сидеть тут и слушать.

– Вот как я узнал, что моя жена… что моя жена… – Билл закрыл лицо руками, – …с кем-то спит.

Он отвернулся и, тяжело дыша, уставился на пустой книжный шкаф.

– Это не… – начала было Карен, но поймала себя на слове. Сплошные клише, да? «Это не то, что ты думаешь». Как же объяснить Биллу, что это такое? Факты незамысловаты: она несколько месяцев спала с другим мужчиной.

«Я люблю тебя. И знаю, что ты меня не любишь. Вот почему».

Карен встала, не обращая внимания на накатившую волну тошноты. Держась за перила лестницы, она проговорила:

– Да, это правда.

– Спасибо, – произнес Билл таким тоном, словно был доволен тем, что оказался прав. – Скажи мне, кто он.

– Билл…

– Черт побери, скажи мне, кто он!

Карен попятилась за спинку дивана.

– Я не стану тебя бить, – выдохнул Билл. – Не веди себя глупо. Просто скажи. Назови имя.

– Джо, – прошептала Карен. – Это Джо Торн.

– Я так и знал. – Билл склонил голову. – Тот самый… Господи. А я думал, между нами что-то есть. Знаю, у нас были проблемы, понимаю, мы с тобой люди разные, но я думал, что ты меня любишь.

– Люблю, – тихо ответила Карен. – Билл, я всегда любила тебя. Но ты меня не любишь. В твоем сердце нет места для меня.

Билл словно не слышал ее.

– Давно это продолжается?

– Нет… Это не продолжается. – Карен сложила руки. – Да и было всего несколько раз. В последний раз – в сентябре, а потом Джо… порвал со мной. Узнав, что я замужем.

«В тот вечер, когда я сказала, что иду отнести Сьюзен поздравительную открытку, если точнее, – подумала Карен. – Твоя дочь в Винтерфолде случайно обмолвилась при нем, что у нее есть мачеха по имени Карен Бромидж. Прежде он ни о чем не догадывался. Так что можешь сказать «спасибо» Люси. Спасибо тебе, Люси, большое!»

– Он порвал. Не ты. – Билл опустил глаза. – Он… О боже, Карен.

– Я вовсе не собиралась… Я не искала… – Как жалко звучат слова! – Мы с ним похожи. Он хороший человек.

– Хороший человек! Карен, твое понимание того, что хорошо, а что плохо, весьма сомнительно, позволю себе заметить.

– Он… – Глаза Карен были полны слез. – Он такой же хороший, как ты. Он понимает… многое. Понимает, каково здесь жить.

– Что? Какую такую ужасную жизнь вы ведете в нашей деревне? У тебя чудесный дом и прекрасная работа! – Глаза Билла потемнели от гнева. – Просто ты всегда считала, что слишком хороша для нас, Карен. Так, верно?

Рассмеявшись, она скрестила руки на груди.

– О чем ты? Боже мой, какая чепуха! Если уж и говорить об этом, то все совсем наоборот! Это я для вас недостаточно хороша, и вы обожаете мне на это указывать.

Билл покачал головой.

– Ты думаешь, что всегда права. Существует только твоя точка зрения и ничья другая. Я не раз видел, как ты снисходительно усмехаешься, глядя на мою родню, – если Люси слишком энергична, если мама говорит про сад, или еще что-то в этом роде.

– Вовсе нет!

– Да, Карен. Фло ты считаешь чудачкой. – Билл стал говорить тише. – А она самый чудесный человек, какого я знаю, только ты не желаешь это видеть. Ты считаешь всех нас снобами, однако заметь, моя сестра не пользуется кондиционером для волос и не делает маникюр. Так что сноб – ты, Карен. – У Билла порозовело лицо. – А если мы обсуждаем прочитанную книгу или просмотренный фильм, да что угодно, имеющее хоть отдаленное отношение к культуре… я видел, как ты к этому относишься, Карен. С глубоким вздохом, как будто считаешь всех нас компанией законченных идиотов. Всех, кто интересуется чем-то интеллектуальным, ты считаешь неудачниками.

– Нет, Билл, – возразила Карен, боясь, что в голосе сквозит презрение. – Просто было бы неплохо, если хотя бы раз кто-то из вас не пожелал разговаривать о книгах, картинах или четвертом канале радио. Хотя бы раз.

Билл гневно выпалил:

– Значит, в данном случае мужчина, который зарабатывает на жизнь, жаря курицу с картошкой, – человек твоего уровня, да?

– Он прекрасный шеф-повар, ты… дурак! Мы с ним, по крайней мере, разговариваем! И смеемся! Мы с ним не сидели молча, ничего не делая, вечер за вечером! Он был со мной рядом, в то время как тебя никогда нет! У тебя только мистер Дил с этим заболеванием, миссис Купер с тем заболеванием… С отцом ты видишься два раза в неделю – и как раз в те дни, когда я возвращаюсь с работы.

На лице Билла застыло обиженное выражение, так хорошо знакомое Карен.

– Папе хуже всего по вечерам. Особенно если мамы нет дома. Ты не понимаешь.

– Потому что ты мне никогда ничего не рассказываешь! – У Карен сорвался голос. – Ты любишь быть нужным, Билл. А я!.. Ты мне нужен, я твоя жена…

Она закрыла лицо руками, злясь на себя за слезы.

На третьем свидании они с Джо поехали на пляж в Кливдоне: сидели там на красивой старой пристани и ели сэндвичи, приготовленные Джо. У сэндвичей был довольно странный вкус. Джо взял из машины одеяло и укрыл им ноги Карен. Было прохладно. Они долго молчали и только улыбались друг другу.

Потом он сказал: «Я целую неделю практиковался – готовил сэндвичи с котлетой по-киевски. Ты… Когда мы на прошлой неделе с тобой говорили, ты сказала, что в детстве это у тебя было любимое блюдо. Не знаю, насколько хорошо у меня получилось».

Карен перевела взгляд с серого моря, бескрайнего белого неба и кружащих над морем чаек на тихого и аккуратного мужчину, сидевшего рядом с ней. Он взял ее за руку под одеялом.

«Чувствую себя пенсионеркой», – сказала Карен.

«А я впервые за долгое время – нет. – Джо наклонился и поцеловал ее очень нежно, и столь же нежно обнял. Потом погладил ее по щеке. – Ты – самое красивое, что я видел в жизни».

Карен, которая знала, что выглядит очень неплохо – платье от Карен Миллен, туфли на шпильках, сумочка в тон, – ему поверила. Она понимала его, понимала их совместный мир. А потом… потом начали закрадываться сомнения. Одиночество и нужда во внимании – ее всегдашний грех, но ведь она не ребенок, чтобы так сильно нуждаться во внимании, верно? Чтобы постоянно хотеть с кем-то разговаривать и смеяться?

Карен остервенело потерла руками щеки. Вот как все стало – и может быть, теперь уже навсегда.

После долгой паузы Билл проговорил:

– Поверить не могу, что так ошибался в тебе.

Карен с трудом сдержала рыдания.

– Дело не только во мне, Билл. Ты… ты такой далекий. В последнее время – все дальше и дальше. Ты отгораживаешься от меня.

Билл стал расхаживать из стороны в сторону. Два шага туда, два обратно.

– У меня сейчас слишком много на уме.

Карен пристально на него посмотрела.

– Это никак не связано с тобой. Это…

Билл устало потер глаза.

– Билл, неужели ты не можешь мне сказать? Дело в вашем завтрашнем обеде? В том, что собралась объявить твоя мать?

– Дело не в ней. Дело в папе… Как бы то ни было, сейчас речь не о том, Карен. И не пытайся перевести разговор на другую тему.

– Я не пытаюсь, Билл, – сказала Карен. – Не пытаюсь. Это ты пытаешься. Как только мы с тобой поженились, между нами словно пропасть образовалась. И с годами она все глубже. Я это вижу, ты – нет. Ты просто закрыл глаза. На меня закрыл глаза. На то, как мы стали далеки друг от друга. Я… я не знаю, как еще сказать об этом.

Билл моргнул и тихо произнес:

– Значит, все кончено? С ним? С нами?

– С ним кончено. – Карен с трудом сглотнула сдавивший горло ком, молясь о том, чтобы не начать задыхаться.

Как рассказать ему остальное?

– О, это он с тобой порвал! Бедняжка!

В голосе Билла прозвучало презрение. Билл никогда раньше не поддразнивал ее, не хотел причинить боль. Он всегда был мягок, бережен.

– Так… может, я и хотел бы задержаться, но уже некогда. Оставляю тебя наедине с твоим ущемленным эго. Пожалуй, стоит поесть шоколадных конфет и посмотреть сентиментальный фильм… – Билл сжал кулаки. – Будь ты проклята, Карен! Именно сейчас, выбрала же время! Почему тебе надо было…

– Я ничего не выбирала. Я ничего этого не выбирала.

Она вновь стала до боли тереть щеки.

– И не делай вид, что для тебя это большой сюрприз. Ты знала, что я знаю. Я за тобой наблюдал в последние дни. Ты похожа на крысу, загнанную в угол.

– Да, так и есть, – сказала Карен откровенно и заметила удивление в глазах мужа. – Так и есть. Я в западне. Сядь, Билл. Мне нужно с тобой серьезно поговорить.

Дейзи

Январь 1983

Она еще спит. Если я продолжу свое дело, может быть, она и не проснется.

Кулачки сжаты. Сердитое жуткое маленькое личико наморщено. Мерзкие согнутые коленки и длинные ножки торчат в кроватке из подгузников, которые я никак не могу правильно нацепить. Булавка тупая[85]. Пытаюсь проколоть треклятый подгузник и задеваю ее тельце.

Я то все вижу ясно, то совсем ничего не вижу. То я спокойна, то нет. Я боюсь ее поранить. Вряд ли она это заметит – по крайней мере, я себя так уговариваю. Она крошечная, сердитая и маленькая, она не открывает глаза – ну то есть открывает, но только для того, чтобы уставиться в никуда. Я не хочу, чтобы она меня любила, не для этого я ее родила. Я могла бы вообще от нее избавиться. Я просто хочу, чтобы она на меня смотрела.

Иногда, когда я пытаюсь ее покормить грудью, а у меня не получается, и я ей даю заменитель молока, а она не пьет, я лежу в кровати и плачу тихо-тихо, чтобы не слышали, а она плачет и плачет без конца. А потом засыпает, и я смотрю на нее, красную и сморщенную, лежащую у меня на животе. Ее губы раскрываются и становятся похожими на бабочку. Внутри меня она казалась такой большой, а теперь такая маленькая.

Ненавижу жить здесь. Всегда ненавидела, я тут как в ловушке. Они считают, что это мое большое достижение. Ненавижу их снисходительность. На Рождество Билли-Лили изрек: «Такой успех, у любого должен быть ребенок, Дейзи!» Что он понимает!.. А эта отвратительная, зацикленная на себе самой хиппушка, с которой он встречается!.. Она сильно ошиблась в нем, и это очевидно, а все радуются, что Билл наконец завел подружку, и плевать, что она страшна как смертный грех, да вдобавок грубиянка и дура. Терпеть ее не могу.

А Флоренс! О ней даже говорить не могу, аж трясусь от отвращения. Наверное, у меня на нее аллергия. Ненавижу ее за то, что она такая… очевидная. Она ничего не понимает. Честно, я считаю ее умственно отсталой. Она гениальная, я знаю, вы все про это постоянно твердите. Но она совершенно не умеет элементарный разговор поддержать! Даже поздороваться не может без того, чтобы потом не произвести с десяток разных нелепых звуков, гоняя по лицу очки. Ненавижу ее. И ничего удивительного.

Она явилась на Рождество, тыкала ребенка пальцем, гладила ее личико, как какая-нибудь извращенка, и ворковала над ней. А я мечтала ей заявить: «Тебе тут вообще не место, Флоренс. Ты не часть семьи. Почему бы тебе просто не убраться отсюда?»

Хотя на самом деле не место тут мне. Я ведь вижу: они все так думают. Никак понять не могут, что мне-то тут как раз самое место, а вот ей – нет. Но ладно, раз так, то уйду.

А это существо… Я думала, не подбросить ли ее под дверь Джайлсу. Этот болван от страха аж трясется: вдруг его девица узнает, что мы с ним трахались. Прямо после того, как мы с ним этим занялись, он сказал: «Это была ошибка». Миленько, да? Скатился с меня в палатке, лежал рядом и потел. А снаружи визжали и спаривались гиены.

Я ничего ему не сказала. Повернулась на бок и сделала вид, будто сплю. Помню, что матрас был шершавый и всю ночь мне в шею впивался конский волосок. Он не давал мне спать, колол меня, найти его никак не удавалось. А это существо всю ночь пускало в меня корни.

Мне и раньше случалось этим заниматься: с ребятами из деревни вроде Лена, сына фермера, или того парня, который привез отцу гранки на просмотр – долговязый такой хлюпик, слегка похожий на Джайлса, если подумать. Пожалуй, я стала слишком в себе уверена и не ожидала, что Джеральд Лэнг из Халла меня вправду ударит… Я говорю им, что буду ждать в лесу, и жду, а сама без трусов, и разрешаю меня потрогать, сами понимаете где, и тогда им хочется этим заняться, даже если раньше они не хотели, ну, вы понимаете, про что я, да? Потому что считают, что отказаться было бы не по-мужски. По-моему, все мужики просто жалкие.

Джеральду не понравилось, что у него в первый раз толком ничего не получилось. Он спросил, можно ли еще раз со мной встретиться. Я сказала «да». И мы с ним снова встретились в чаще леса, и на этот раз он вел себя иначе. Он меня ударил. А потом с такой силой в меня вошел, что несколько дней все внутри болело и даже кровь текла. Я кричала, а он продолжал. Сказал, что я тупая шлюха, то и дело это повторял. И я не могла его остановить. Я только твердила: «Ты делаешь мне больно». То и дело повторяла.

И ему это нравилось.

А еще вот что странно: когда все было кончено, он вдруг стал опять нормальным и сказал: «Считай, я тебя проучил, девчонка».

«Девчонка». Мы вместе выросли. Я на шесть месяцев старше его. А он – «девчонка».

На следующей неделе я увидела его на улице. Теперь, четыре с лишним года спустя, я знаю: это было изнасилование. Точно, изнасилование. А он мне рукой помахал: «Привет, Дейзи, старушка, как дела?»

Я не понимаю мира. Не понимаю, как в нем все устроено. Чем дальше, тем больше.

Моя жизнь – череда преподанных мне уроков. Так вышло и с Джайлсом. Днем я была героиней, а по ночам мне становилось страшно, и я не знала, куда деваться. Тогда я и решила: заниматься этим надо с тем, кто не был бы со мной груб. А Джайлс не был груб, он был хлюпик и хиляк. Он был похож на холодную мокрую тарелку с вареным шпинатом. Я-то считала – ничего особенного, подумаешь, а вышло вот как…

Не понимаю, с какой стати я должна дать ей имя. Не хочу я ей ничего давать, чтобы и связи у нас никакой не было. Тогда будет намного проще.

Мама и папа ходят вокруг меня на цыпочках. Верят каждому моему слову. Делают вид, что это нормально, когда она часами надрывается от плача, – не хотят вмешиваться, ждут, когда Дейзи соизволит отреагировать.

А я мало-помалу сортирую в гардеробе одежду. Все мои любимые платья, одно за другим. Конечно, это по-детски, ну и что? Разве не по-детски было, когда я отдавала все то Флоренс, то Кэролайн из деревни? Да всем подряд! Никогда у меня ничего своего не было. И вечно я всюду ходила в толпе, и со всех сторон меня толкали.

Скоро рассвет. Опять она плачет, а я не могу ее накормить. Я пытаюсь, но это такая мука. Говорят, что станет лучше… Не становится. Ничего не понимаю, не понимаю, что мне делать. Я смотрю на нее в колыбели. Она такая сердитая, рот – огромное лиловое «О». Личико тоже лиловое, и пахнет от нее противно. Если накрыть ее полотенцем, вопли звучат тише. Как же хорошо, когда тихо!

Я сижу на краю кровати и качаю колыбель. Если она перестанет вопить, я тут же сниму с нее полотенце.

Ну вот, затихла. Снимаю с нее полотенце. И знаете, что странно: она орет, а я этого больше не слышу.

Словно впервые смотрю на лицо своей дочери. Кто ты такая? Ты вправду вышла из меня? Я знаю, что это так, знаю, что она во мне нуждается, и от этой мысли меня саму тянет плакать. Ее лицо изменилось, видно даже в темноте. Она стала похожа на маму.

Я не могу тут оставаться. Хватило бы храбрости уйти.

И я пишу записку. Вся эта одежда – для нее.

Смотрю на нее в колыбели, прикасаюсь к ее щеке. Она очень, очень мягкая. Наверное, я всегда буду помнить, какой мягкой была ее щека, даже когда забуду, как ужасно было все остальное в эти последние несколько недель.

Да, как только я закрою за собой дверь, я перестану быть матерью. Я могу автостопом добраться до Лондона, а Гэри сказал, что забронирует для меня билет. Порой хотелось бы, чтобы не все выходило так легко и просто.

Я смотрю на нее, спящую. Прощай, малышка. Жаль, что ты – часть меня. Надеюсь, что ты вырастешь совсем на меня непохожей.

Люси

Все считали, что вечеринки у Винтеров – самые лучшие. И хотя мог выдаться, как сегодня, холодный вечер, когда по проезжим дорогам и аллеям стелется туман и тянет остаться дома, удобно устроившись на диване с бокалом вина, никто из приглашенных в Винтерфолд никогда так не поступал.

Прибывающие гости сразу видели, что Марта превзошла саму себя. В воздухе разносился голос Эллы Фитцджеральд, и до аллеи долетал гомон тех, кто уже приехал. На ветвях деревьев и на живой изгороди вдоль подъездной дороги покачивались разноцветные пластиковые фонарики, из витражных окон лился золотистый свет, разгонявший мелкую морось. Парадная дверь стояла распахнутой настежь. Кто-то из детей викария помогал посетителю снять пальто, а кто-то еще – сама Марта, невероятно элегантная, в платье полночно-синего цвета и золотом жакете из тафты, сверкающая зелеными глазами и улыбающаяся, или умная и удивительная Флоренс, яркая, словно петух в зелено-лиловом платье, и тоже улыбающаяся, или тактичный дружелюбный доктор Винтер, Билл, всегда заботливый, внимательно выслушивающий жалобы на артрит или страхи насчет рака, – в общем, кто-нибудь из них целовал вас в щеку и предлагал бокал шампанского, и вы сразу чувствовали себя желанным гостем. Вас провожали с холодной улицы в радостную гостиную, где в огромном камине, обложенном синими и белыми изразцами, весело плясал огонь, и вскоре к вам подходили с подносом аппетитных канапе. После первого обжигающего глотка шипучего шампанского вы смотрели по сторонам и замечали привлекательную смуглую девушку у стены, а рядом с ней – улыбающегося Дэвида. Неужели это вправду Кэт, пресловутая внучка, вернулась из Парижа?.. Вдыхая атмосферу тепла и безопасности, наслаждаясь этим светом в зимней тьме, вы испытывали бесконечное удовольствие.

Собралась почти вся деревня. Викарий Кэти, хозяйка паба Шейла… Трепетные молодые родители Том и Клавер – парочка, про которую говорили не иначе как «эта милая молодая чета из деревни», – на сегодня наняли няню. У Тома волосы торчали дыбом, а очаровательная Клавер сияла в платье со слишком откровенным декольте. Старшие бойскауты, которые никогда не приходили ни на какие деревенские мероприятия, здесь присутствовали. Напыщенный сноб Джеральд Лэнг из Стоук-Холла и его жена Патрисия, после определенного события не заглядывавшие в Винтерфолд много лет, – даже они приехали. Самой большой сенсацией было появление актрисы, сыгравшей главную роль в полицейском телесериале, с супругом-режиссером. Эта пара обитала в огромном доме выше на холме, и они никогда никуда не ходили. И все же они, как и вы, оказались просто гостями в этом милом доме и радовались, и некой вашей крошечной частице захотелось бы жить здесь, стать членом этого семейства, сделать эту жизнь своей.

Однако со временем вы бы почувствовали, что теперь у Винтеров возникли проблемы. Вы бы поняли, что о Дейзи лучше не говорить, а другая дочка становится все более чудаковатой. А почему загадочно отсутствовала холодная как льдышка Карен, новая жена сына, о которой всю неделю азартно рассказывала Сьюзен Тэлбот?.. Вечер продолжался, и вскоре вы могли узнать о том, что вернулась Кэт с сыном, существование которого пыталась скрыть, Билл слишком много пьет, его дочка Люси болтает без умолку, а милый старик Дэвид выглядит ужасно усталым, верно? Просто жутко выглядит. Юбилярша так вообще не в себе – рассеянная, на вопросы отвечает механически, как будто ее и нет здесь.

Но хотя все было именно так, когда примерно через час после начала вечеринки симпатяга Джо Торн внес именинный торт с таким количеством горящих свечек, что казалось, он несет блюдо с огнем, и все хором запели «Happy Birthday», лицо Марты, озаренное сиянием пламени, согретое шампанским и сердечной атмосферой, словно зажглось изнутри, наполнившись чувством. И вы ощутили бы, что, хотя, конечно, всем нелегко, как бы Винтеры ни выглядели со стороны, все равно они счастливая семья.

В тот самый момент, когда Люси в очередной раз прошла по гостиной с подносом канапе, она заметила, что Кэт уводит упирающегося Люка спать. Кэт обернулась и одними глазами сказала кузине: «Как все странно!»

Люси вынуждена была признать – действительно, в происходящем сквозило нечто нереальное. Она устало потерла глаза. День выдался долгий и утомительный. Кэт приехала с сыном. Карен на праздник не пришла. Остальное вроде бы не изменилось – мерцающие огни, тарелки дизайна Кларисс Клифф[86], за долгие годы потускневшие от колбасных рулетиков и мытья, старые хрустальные бокалы для шампанского, знакомые с детства лица гостей. Некоторые уже сгорбились, а между ними сновали дети. Бабушка о чем-то сосредоточенно беседовала с женщиной-викарием, и вид у нее был усталый; Люси решила, что она переутомилась. Большая чаша с пуншем, горящий камин… И все же сейчас все выглядело иначе. Люси замерла на месте, обводя взглядом гостиную, и у нее возникло жгучее желание как можно скорее уйти отсюда и увиденное описать, чтобы зафиксировать нелепое чувство, что мир вращается все быстрее, как взбесившаяся карусель, пока музыка вдруг резко не оборвется…

– Привет, дорогая. – Флоренс обняла Люси за плечи. – За весь вечер мы с тобой и словом не перемолвились. Как ты?

Люси поцеловала тетку и мотнула головой, стараясь прогнать сонм нахлынувших мыслей.

– Все в порядке. Послушай, ты не видела Джо?

– Красавчика Джо? – усмехнулась Флоренс. – Он ужасно мил.

– О, ничего такого… – Люси почувствовала, что краснеет. – Просто нужно ему кое-что сказать. Кстати, Фло, тебе бесподобно идет сочетание лилового и зеленого. Почаще одевайся ярко. Ты похожа на Клеопатру.

Флоренс запрокинула голову и рассмеялась.

– Глупости какие! – Тем не менее она явно осталась довольна комплиментом и вообще сегодня вечером вся сияла. – А если честно, я себя сегодня чувствую как-то особенно бодро.

– Почему?

Флоренс допила шампанское.

– Люси, понимаешь… я, можно сказать, навожу порядок в доме.

– Ты как-то туманно выражаешься.

Услышав дребезжание стекла в углу, Люси заглянула за плечо тети и увидела, что ее отец дрожащей рукой пытается поставить пустой бокал на поднос.

– Ну, пожалуй… Понимаешь, я исправила одну ошибку, для чего мне понадобилось немало храбрости. И теперь назад дороги нет.

Многое во Флоренс нравилось Люси, и в частности то, что она легко относилась к тем вещам, которые Люси казались крайне важными.

– Фло, ты все еще говоришь загадками.

– Кое-кто меня предал. Извини за выспренность. – Ее взгляд затуманился, она вдруг стала испуганной и очень юной. – Я была полной дурой. Но решила, что больше не стану с этим мириться. Господи, очень надеюсь, что я не совершила ужасной ошибки.

– Так что же ты сделала? – спросила Люси.

– Как-нибудь расскажу, – ответила Флоренс. – Может, ты даже сумеешь мне помочь.

– Как именно?

– Ну… – Флоренс прикусила губу. – Пока я не хочу об этом распространяться. Не исключено, что в какой-то момент мне потребуются твои связи в мире журналистики. Моя племянница, восходящая звезда Флит-стрит[87].

– Ой, какая я звезда, – махнула рукой Люси. – Я не смогла…

И тут на нее кто-то налетел. Люси крепче сжала ножку бокала, но шампанское все же пролилось. Обернувшись, она увидела отца, вертящего в руке телефон.

Люси протянула отцу поднос с маленькими «флорентини»[88]. Билл посмотрел на печенье, перевел взгляд на дочь – с таким видом, словно пытался вспомнить, зачем он здесь находится. Глаза у него слегка затуманились.

– Ты как, Уильям? – Флоренс посмотрела на брата, и Люси лишь сейчас заметила, что ее тетка тоже не слишком трезва. – Подумать только, у тебя еще есть веснушки! А помнишь, как летом мы соединяли все веснушки на твоем теле отцовской авторучкой?.. Когда мы стали постарше, он пытался от нас отбиться, но Дейзи всегда была сильнее, верно, Билл?

Билл пожал плечами.

– Она была удивительно сильной.

– Сестры были сильнее тебя? – удивилась Люси.

– Да! – Флоренс расхохоталась.

– Как же я забыл, я ведь для вас ходячая шутка? – проговорил Билл.

– Ох, Билл, нет, я хотела сказать, что она… – попыталась сгладить ситуацию Флоренс, но Билл ее прервал без всякого стеснения:

– Слушай, мне пора идти. Чувствую себя кое-как, а завтра предстоит трудный день.

– Я пойду с тобой, – вмешалась Люси.

– Зачем же? Оставайся. – Билл крепко сжал плечо дочери. – Думаю, бабуле понадобится помощь. По-моему, я сказал, что Карен нездоровится? Можешь переночевать в комнате Кэт.

Люси взяла отца под руку.

– В чем дело, папа? – произнесла она еле слышно. – Все хорошо?

– Все отлично, детка. – Он часто заморгал и слегка покачнулся. – Не надо мне было выпивать. Я спиртное не переношу.

– Это точно, – вздохнула Люси. – Помнишь мой день рождения?

– Ну, там в баре было жутко шумно. И я точно просил одинарные порции, а мне наливали тройной джин с тоником.

– Глупости. – Люси взглядом попросила поддержки у тетки, но Флоренс удалилась. – Папа… я пойду домой с тобой.

– Нет. – Билл решительно мотнул головой. – Я тебе сказал: оставайся.

– Пожалуйста, я провожу тебя, – настаивала Люси, чувствуя, как слезы щиплют глаза. – Хочу убедиться, что ты дойдешь до дома. Я не стану входить…

Сзади раздался голос:

– Кому еще шампанского?

– О, привет, – радостно проговорила Люси. – Папа, это Джо. – Люси едва заметно поддела отца локтем и лучисто улыбнулась Джо, который ошеломленно замер с бутылкой в руке. Люси смущенно одернула подол цветастого платья, сожалея о том, что оно такое обтягивающее. – Я… я…

– Надо ли мне еще шампанского? – громогласно вмешался ее отец. – Ты об этом спрашиваешь?

Люси, не обращая внимания на отца, объявила:

– А у меня хорошая новость. Все забывала вам сказать, Джо. Наш ресторанный критик готов побывать в «Дубе». Он назвал дату – седьмое декабря, и…

Умолкнув, она перевела взгляд с Джо на отца. Они стояли по обе стороны от нее и смотрели друг на друга.

– Надеюсь, ты сгоришь в аду за то, что сделал, – тихо произнес Билл.

Он поставил свой бокал на стол и столкнул пустую пластиковую чашку. Джо ловко подхватил чашку, а Билл, опустив голову и не глядя ни на кого, вышел из гостиной. Гомон гостей рябью расплескался по гостиной. С грохотом захлопнулась тяжелая парадная дверь.

На лице Джо застыла вежливая улыбка, однако Люси встретилась с ним глазами и все поняла. В это мгновение она все увидела ясно – почти все. Как она могла быть настолько слепа? Ну конечно!.. Джо стоял напротив нее с бутылкой шампанского и пустым бокалом.

Окружающее вдруг показалось Люси невыносимо лживым. А ей хотелось правды. Вот ведь зачем они все здесь собрались.

Кэт

– Так ты вернулась, дорогая. И надолго ли?

– Я слышала, у тебя… сынок? И сколько же ему?

– Ты все еще работаешь… на цветочном рынке, да?

– Наверное, чудесно жить в Париже, милая?

– Твоя бабушка часто о тебе говорит, дорогая. Наверное, она рада, что ты здесь.

Спрятавшись в туалете возле прихожей, где царил невыносимый холод, Кэт гадала, долго ли сможет тут просидеть. До тех пор, пока кто-то не постучит в дверь? Она жалела, что не прихватила с собой бокал, но и так уже выпила многовато. Следовало немного поесть. Канапе были просто превосходные. Джо Торн чуть не убил ее сына и угробил взятую напрокат машину, но готовить умел, а Кэт, как всякая уважающая себя парижанка, к еде относилась серьезно.

Она и представить не могла, каким сложным будет для нее возвращение домой. Она провела здесь два дня – и более или менее свыклась, но это было до праздничной вечеринки. А сегодня, после того как на протяжении часа ей наперебой задавали вопросы, чмокали в щечку и просто тщательно разглядывали, Кэт была готова прятаться. Ей всегда недоставало жизнерадостности Люси. Если кто-нибудь вроде Клавер, пустоголовой деревенской мамашки, задавал Люси вопрос, на который она не хотела отвечать, например: «У тебя уже есть бойфренд, Люси?» (Кэт подозревала, что Клавер этот вопрос задает всем и всегда), то Люси ловко переводила разговор на другую тему: «О нет, в данный момент – нет. А ты смотришь «X Factor» или «Танцы со звездами»? Я в этом году подсела на «Танцы».

Кэт просто-напросто так не умела. И когда Патрисия Лэнг, сверля ее глазами, вопросила: «Почему же ты долго не приезжала, дорогуша?», Кэт почувствовала, что от раздражения заливается краской. Ей никогда не нравилась миссис Лэнг, а ее муженек вообще вызывал отвращение. Джеральд напоминал ей красномордую лягушку-быка.

«Как же ты на м-мамочку свою-у похожа», – прогнусавил он как-то раз после полночной мессы, на которую пришел подвыпившим, и пробежался большой мясистой ручищей по ее ребрам и животу, словно пытаясь определить размер. Кэт, которой тогда было тринадцать, схватила его за руку и больно вонзила зубы в подушечку ладони, и вдобавок заехала ему коленом между ног. Джеральд потом хромал по крыльцу, волоча ноги, и сдавленно ругался, а она, удивленная и немного встревоженная жестокостью своего поведения, сорвалась с места и бежала всю дорогу до дома.

Сейчас ему было пятьдесят или шестьдесят, но Кэт осознавала, что он ей мерзок до сих пор. Разве не странно, что такие сильные чувства вызывают люди, про которых ты годами не вспоминаешь? Раньше она, бывало, боялась, что Джеральд придет. Бабуля всегда как-то туманно говорила, мол, не стоит удивляться, что он почти не приходит на их праздники после того, что с ним тут случилось. Что именно случилось – вытянуть из нее было невозможно. В общем, Джеральд – жуткий агрессивный тип, не понимающий, что он динозавр. А его женушка стала еще более пронырлива, чем раньше, и Кэт просто не знала, что ей ответить. Она покраснела, извинилась и убежала сюда, в туалет.

Тук-тук!

Кэт испуганно вздрогнула.

– Простите! Тут есть кто-то?

Кэт быстро включила воду, омыла руки и вытерла полотенцем.

– Уже выхожу.

Открыв дверь, она увидела прямо перед собой луноликую физиономию Клавер.

– О, прошу прощения, я не знала… Не могла понять, есть тут кто, потому и постучала. Я постояла у двери, и так долго было тихо, понимаешь, а мне приспичило… У нас дома няня, пора возвращаться. Жаль, в кои-то веки выкроили вечерок.

Она одарила Кэт улыбкой – наверняка думала, что улыбка неотразимая, – и поинтересовалась:

– А ты в Париже часто ходишь куда-нибудь, Кэт?

– Нет, не очень.

– Ну да. Ясное дело, – кивнула Клавер с таким видом, словно Кэт открыла для нее Америку. – А отец Люка, он…

Кэт не дала ей закончить вопрос.

– Угадала. Он.

– Ха-ха! – слишком громко рассмеялась Клавер. – Ну, ты храбрая. Скажи-ка, ты грудью сыночка кормила? Спрашиваю, потому что слышала, будто во Франции мамочки совсем от грудного вскармливания отказались. И очень жаль, между прочим. Одна моя подружка из родительской группы…

– Замечательно! – сказала Кэт и похлопала Клавер по спине. – Рада тебя видеть. Собираешься уходить? Погода сегодня не ахти, да? Ну, пока.

Клавер стала отступать внутрь туалета, бормоча что-то насчет игровых приставок, когда из кухни вышла миссис Лэнг.

– Ой, приветик еще раз, дорогуша. А я как раз сказала Джеральду, что надо бы выспросить у Кэт, есть ли…

У Кэт кончились силы.

– Спасибо! – выпалила она. – Извините, мне нужно выйти из дома. Бабушка дала поручение.

Она залпом выпила вино из бокала, стоявшего на буфете в прихожей, открыла дверь и выбежала на улицу.

Дождь все еще шел, легкая дымка тумана, что поднималась от лужайки, смешивалась со светом из окон и порождала мерцающее сияние. Кэт торопливо прошла вокруг террасы, мимо гостиной и силуэтов гостей, обрамленных окнами, словно рамами картин. Эти фигуры в окнах походили на иллюстрации в детской книжке. Кэт остановилась и обвела взглядом окрестности. Темная, непроглядная ночь. Пелена дождя спрятала луну и звезды.

«Ты храбрая».

Кэт повернула за угол дома, имевшего форму буквы «Г», и пожалела о том, что впервые за много лет у нее нет при себе сигареты.

– Эй, кто тут? – неожиданно спросили негромко.

Кэт вздрогнула и прижала ладони к губам.

– Это Кэт. А вы кто?

– Кэт… Это Джо.

Из темноты возник Джо Торн, и Кэт опустила руки.

– О, слава богу. – Чувство облегчения, выпивка и адреналин вызвали у Кэт чуть ли не экстаз от радости при встрече с ним. – А что вы тут делаете?

Джо негромко топнул ногой по мшистой земле.

– Захотелось подышать свежим воздухом. Надеюсь, ничего страшного не случится, если я сделаю перерыв на пару минут. Тем более вечеринка постепенно рассасывается.

Кэт подошла и встала рядом с ним под козырьком на заднем крыльце.

– Наверное, вы устали.

Джо кивнул.

– Да. Но вечер был хороший. Мне хотелось, чтобы ваша бабушка осталась довольна.

– Я точно знаю, что она довольна.

Повисла неловкая пауза. Струи дождя негромко стучали по камням террасы.

– Люк в полном восторге от «Человеткина», – сказала Кэт. – И… я посмотрела «Груффало» в интернете. Похоже, я – единственный человек, ни разу не слыхавший об этой книжке. Стыдобища.

– Может, эта книга запрещена во Франции? Скажем, из-за конкуренции. Наверное, у французов есть какой-то свой Груффало.

– Наверняка есть. Знаете, порой мне чего-то не хватает, когда я с Люком. Мы с ним читаем каждый вечер, и ему это нравится, но мы не… – Она опустила глаза. – Ну да ладно. Жизнь там у нас довольно странная. Вот почему так здорово быть здесь. Со всеми.

Джо скрестил руки на груди.

– Верно.

Кэт украдкой посмотрела на него. Он всегда выглядел серьезным и усталым.

– Наверное, вы так представляете себе ад, да?

– Вовсе нет. – Джо оглянулся на дверь. – Полагаю, семейные праздники у меня вызывают…

Он не договорил.

– Вам нравится «Игра престолов»? – неожиданно для самой себя спросила Кэт.

– Откуда вы знаете?

– Заметила DVD у вас в пакете вчера, на кухне.

– Только не говорите, что «Игра престолов» напоминает вашу семью. – Джо с притворной тревогой огляделся по сторонам. – Винтерфелл. Винтерфолд. А вы… Старки? Или Ланнистеры? О нет, только не будьте Ланнистерами.

Кэт прижала ладонь к губам и тихонько рассмеялась.

– Вы шутите!.. Я лишь хотела сказать, что вам почти наверняка приходится это все как бы подсаливать, что ли. Семейные сборища. А иначе… перебор.

Джо кивнул.

– Да. В общем, если забыть об «Игре престолов», семейные праздники вроде сегодняшнего вызывают у меня… печаль.

Кэт попыталась ему помочь.

– Тоскуете по дому?

Джо рассмеялся.

– Затоскуешь тут! Мать шлет мне эсэмэски каждые пятнадцать минут. «Ты знаешь, что Ди Марден женился?», «Ты слышал, что Стива и его кроликов показали в «Look North»[89]?»… Нет, дело в моем сыне. – Он резко сменил тон. – Вот по нему я тоскую.

– Понимаю. Его зовут Джейми, да?

– Да.

– А где он живет?

– В Йорке, со своей мамой. Это вы так тактично поинтересовались моим семейным статусом?

– У меня самой такой опыт… А когда вы разошлись? – Кэт помолчала. – Простите. Я задаю лишние вопросы. Вы не обязаны отвечать.

Джо потер руки. Кэт заметила длинный свежий шрам на его левой кисти.

– Ничего. Ему был годик. Совсем крошка. – Джо вдруг резко запрокинул голову и решительно произнес: – У нее теперь другой. Хороший парень. Он может дать Джейми все, что нужно.

– Но вы по-прежнему его отец.

– Конечно. Только… имеет ли это значение?

– Имеет. – Кэт шагнула в сторону, отступив в самый темный угол крыльца. – Он – ваша семья.

«А моя мама – это моя мама, – хотелось ей сказать, – и часть меня будет всегда любить ее», – но не могла произнести этих слов. Она провела руками по груди, пытаясь себя успокоить.

– Кровь не подменишь, – наконец удалось промолвить Кэт. – Он ваш сын, и не важно, что вы редко видитесь. Даже если вы далеко, вы всегда можете вернуться домой.

– В смысле, как вернулись вы.

– Да, как я. Хотя и не сразу.

Джо негромко произнес:

– Вы молодец.

Кэт топнула ногой и отошла еще дальше в темноту. «Не надо со мной любезничать», – сердито подумала она.

– Разговор не обо мне. Я одна. Я не знаю своей матери, да и отца толком не знаю. У меня нет братьев и сестер. Я свыклась с этим и живу.

Кэт хотелось отмахнуться от него, как она отмахнулась от миссис Лэнг, но Джо вдруг просто, искренне проговорил:

– Нелегко вам пришлось, да?

И его голос был таким добрым, что глаза Кэт заволокло слезами.

– Ничего. Так уж сложилось. – Она сглотнула подступивший к горлу ком. – Ладно, хватит обо мне. Может быть, ей без вас лучше.

– Кому?

– Вашей бывшей.

– Не сомневаюсь, – кивнул Джо, мрачно усмехнувшись.

– Нет, я не то хотела сказать, – виновато пробормотала Кэт.

– Я понимаю, что вы хотели сказать. И это правда.

– Я хотела сказать, что вы не подходили друг другу. И не имело смысла делать друг друга несчастными.

– Да, мы делали друг друга несчастными. Но я должен был отбросить все в сторону и мириться с этим ради Джейми. Он заслуживает того, чтобы с ним были оба родителя, которые… Понимаете, о чем я?

– Нет, – сказала Кэт, покачав головой. – Нет, нет. Не так. Ни за что на свете мне не было бы хорошо, если бы я осталась с отцом Люка. Ни для меня ничего хорошего не было бы, ни для Люка.

В это самое мгновение чувство вины, терзавшее ее все эти годы, спало с плеч и улетело во тьму ночи.

– Все же неправильно жить в одиночку. – Джо повернулся к Кэт лицом. – Думаешь, что у тебя все в порядке, – и вдруг осознаешь, насколько сильно погряз в самом себе. Сидишь, размышляешь о всяком, что на самом деле совершенно не важно…

– Вам бы не стоило предаваться таким мыслям, Джо. Смысла нет.

– Да я особо и не предаюсь. Только по вечерам. Если не работаю. Я думаю о Джейми. Раньше я перед сном всегда ему что-нибудь читал. Джемма читать не любила. А я ему долго читал одну и ту же книжку. Он меня просил. «Как кролик убегал»[90]. Готов об заклад побиться – про нее вы тоже не слышали.

Кэт покачала головой:

– Не слышала.

– Хотелось бы посмотреть, что за книжки во Франции. «Как кролик убегал» – великолепное чтение. – Его негромкий голос тепло звучал в темноте. – Знаете, про кролика, который…

– Который убегает?

– Нет. Он основывает инвестиционный банк. Потом, конечно, убегает.

Джо улыбнулся, и Кэт отметила, как сильно улыбка меняет его лицо.

– Значит, этот кролик…

– Терпеть не могу такие истории, – сказала Кэт. – Я от нее заплачу?

– Может быть. Я плачу. Каждый раз.

– Почему?

– Потому что кролик то и дело говорит: «Я убегу и превращусь в рыбку». А его мама-крольчиха говорит: «Если ты превратишься в рыбку, я превращусь в рыбака и поймаю тебя, потому что ты мой маленький крольчонок». Тогда он говорит: «Если ты превратишься в рыбака, я превращусь в высокую-превысокую скалу», и тогда его мама говорит, что станет альпинистом и заберется на эту высокую-превысокую скалу… Ну, в общем, ясно, в чем там смысл. Куда бы ни пожелал убежать кролик, мама говорит ему: «Я всегда найду тебя!»

– Понятно, – сказала Кэт, изумленная тем, как скоро она могла расплакаться. Она сглотнула сдавивший горло ком и сдавленно рассмеялась. – Какая глупость.

– Ну да, глупость, – кивнул Джо. – Но я все равно всякий раз плачу. Эта книжка доводит меня до слез, потому что… Он ведь мой мальчик, согласны? И он должен порой нуждаться во мне, когда ему страшно, или когда кто-то с ним жесток, а меня нет рядом, потому что я ушел от него. Понимаете, я считал, что так будет правильно, что надо дать его маме и ее другу свободу, а самому начать новую жизнь, а теперь думаю… какого черта я здесь делаю?

– О, Джо. Не говорите так.

Он опустил глаза.

– Когда только и хочешь, что радовать людей, готовя для них вкусную еду, и стараться быть хорошим человеком.

– А я привыкла к одиночеству, – резко проговорила Кэт.

– Понятно, – сказал Джо.

Кэт рассмеялась.

– Вы разочарованы?

Джо резко повернул к ней голову.

– Я…

Смутившись от собственной дерзости, Кэт покраснела.

– Я не… Я ничего такого не имела в виду. Простите.

Джо шагнул вперед, и на лицо Кэт легла его тень.

– Слушайте, мне пора идти, – сказала она.

– Конечно. Кэт?

Он стоял лицом к ней.

– Да.

– Хорошо, что мы все прояснили. Я ужасно виноват перед вами. И я очень рад, что вы меня… не ненавидите.

– Вас? – Она вдруг ощутила, что в голове у нее чисто и ясно, как не бывало много месяцев. – С какой стати мне вас ненавидеть?

– Из-за… ну, из-за истории с машиной… Ладно, достаточно, – произнес он еле слышно.

Их разделяло всего несколько дюймов.

– Я простила вас за это, – сказала Кэт, глядя на Джо в упор, и взяла его за руку. – Честно.

– Не надо, – прошептал Джо, но не шевельнулся. – Пожалуйста…

Кэт чувствовала его пальцы, сжимающие ее руку. Такой милый и до странности старомодный жест. Они долго простояли так, прижавшись друг к другу, дрожа от холода и сплетя теплые руки.

– А я попробую…

Кэт зажмурилась, потянулась к Джо и поцеловала его.

Ее щеки уколола щетина. Джо прижал ее к стене дома, а она отчаянно прильнула к нему, ощущая его вес, его вкус, слыша его тяжелое дыхание…

И вдруг он резко отступил и покачал головой.

– Прости меня… Нет.

Кэт рассмеялась. Ее губы еще хранили вкус его губ. Она чувствовала себя пьяной и смелой.

– Что?

– Нет. – Джо снова покачал головой. – Не надо.

Он смотрел на нее так, словно она была призраком.

– Отлично, – процедила Кэт сквозь зубы. – В чем проблема?

– Я… я не должен был этого делать. Вот и все.

Кэт начала очень быстро трезветь.

– У тебя кто-то есть?

– Нет, – ответил Джо. – То есть да. Я не знаю…

– Что это значит, черт побери?

Джо прижал кончики пальцев к губам, часто дыша.

– Это значит, что я не должен был целовать тебя.

– Это я тебя поцеловала. Потому что хотела.

– И я хотел. Но нельзя.

Кэт прижала руку к стене дома, чтобы устоять на ногах.

– Карен… – произнесла она, внезапно все осознав. В то же мгновение выпитое шампанское дало о себе знать кислотой в желудке. – Ты спишь с Карен. Люси мне говорила… Когда я вас увидела вдвоем в пабе, я сразу подумала… – Она не договорила. – О боже. О черт. Ну конечно!

Джо потянулся к ее руке.

– Кэт, все очень сложно…

Она отшатнулась от него.

– Ничего себе! Да ты настоящий змей-искуситель! Сегодня вечером ты здесь, подаешь нам шампанское, болтаешь со мной про детские книжки, подлизываешься к моим бабушке с дедушкой. «О, Джо такой чудесный!» А сам… спишь с Карен? – прошипела она. – Дрянь ты такая. Мой дядя… моя кузина… Убирайся отсюда! Пошелпрочь!

– Хотел бы. – Джо покачал головой. – Но не могу. Пока не могу.

– Вряд ли по тебе тут будут скучать.

– Я ищу выход, – тихо проговорил Джо. – Честное слово. Послушай…

– О господи! – Кэт утерла губы рукавом платья. – Какая же я дура. Поверить не могу.

– Конечно, нельзя было. Но ты не представляешь, как сильно мне хотелось поцеловать тебя.

Кэт чувствовала, как горят глаза от невыплаканных слез. Она отвернулась.

– Я пойду в дом. И больше не смей ко мне…

– Тс-с…

Джо схватил ее за руку и повернулся к саду, насторожившись, словно зверь, учуявший запах опасности.

– Нечего тут командовать… – начала было Кэт.

Рука Джо крепче сжала ее руку, а она проследила за его взглядом.

На выложенной плиткой дорожке между клумбой с маргаритками и овощной грядкой появилась фигура женщины, бесшумно и быстро шагающей под дождем. Кэт и Джо инстинктивно попятились к стене. Дождь усилился, разглядеть незнакомку было невозможно до тех пор, пока она не обошла край грядки.

– До завтра, милая Дейзи, – еле слышно произнесла она, повернувшись лицом к темному лесу, и послала воздушный поцелуй в ночь.

Кэт затаила дыхание и помимо воли вновь потянулась к руке Джо – теплой и сильной. Отдернула руку она только тогда, когда Марта устремила взгляд почти прямо на них и ее глаза сверкнули в темноте. А потом Марта повернула к парадному входу в дом и скрылась из глаз.

Дейзи

Август 2008

Не надо было мне возвращаться.

Я и не догадывалась, как будет больно.

Ну не получается из меня такой человек… Какой человек, кстати говоря? А сестричка, которая бросает конфетти и радуется за своего брата. Вот такой человек.

В общем, Билл снова женится; мы стоим вокруг и выглядим счастливыми. Если честно, мне все это кажется дикой ерундой. Я всегда считала, что он либо гей, либо из таких холостяков… ну, знаете, их порой описывают в детективных романах. Вот наш старый викарий был из таких. «Просто я не из тех, кто женится» – так они о себе говорят.

А я, пожалуй, не из тех, кто выходит замуж. И всякий раз, стоило мне глянуть на Билла и на эту крысоподобную девицу, которая вцепилась в него цепкими красными лапками, мне хотелось расхохотаться. Как же это глупо – люди роются в мусоре, чтобы найти себе пропитание, дети тысячами умирают от укусов насекомых, женщин каждый день насилуют и убивают, и никто и глазом не моргнет, а тут на тебе – солнечный день, и все такие чистенькие, в ратуше… Благостные и респектабельные. И дочка моя тут. Каждый улыбается и говорит: «Привет, как поживаете?», словно мы все здесь дальние родственники на семейном сборище.

Она совсем на меня не похожа. И хорошо. Она и на отца не похожа. Тоже хорошо – Джайлс был хлюпиком. Она похожа на маму, вот и славно. Мама стареет. У Левши распухло колено, он едва ходит, и вид у него подавленный. Билл наконец достиг среднего возраста, к чему он, похоже, рьяно стремился с самого детства. Флоренс… О боже, Флоренс в точности та же самая, но при этом хихикает и нарядилась в цветастое платье от Лоры Эшли, и все было бы замечательно, если бы не выглядело так нелепо. Похоже, она таки уговорила какого-то идиота ее трахнуть, потому что скалится от уха до уха.

Господи, ненавижу Бат! Ненавижу быть дома и снова ходить по этим дорожкам. Не такой я человек. В Керале я другая, совсем другая. Я встаю утром и знаю, что делать, и никто не пялится на меня, никто не вынюхивает запах прошедших лет, разочарований и страха – а именно так меня обнюхивают здесь. Постоянно твержу себе, что скоро вернусь в Кералу, надо лишь немного подождать. А потом вдруг вспоминаю, что я натворила и что вернуться туда я не могу.

Какая же я дура, какая треклятая дура! Сколько я всего хотела – намного больше, чем имела. Дом покрасивее, одежду пошикарнее, денег на машину. Ну хоть чуточку радостей для себя! И вокруг говорили, что я всего этого заслуживаю. А если честно – вот совсем-совсем честно? Столько для них сделала – конечно, заслужила! Но я слишком доверчива. Я связалась с плохими людьми, и они меня предали, понимаете? За последние несколько месяцев я потеряла все и теперь ни на что не гожусь.

Кэтрин очень худенькая. У нее синяки под глазами, и она так стеснительно улыбается, словно не знает, позволено ей радоваться чему-то или нет. Недавно она сошлась со своим бойфрендом и работает в парижском журнале мод. Я удивлена – мне она казалась одиночкой. Не могу ее раскусить. И никогда не могла. «По-моему, мода – совершенно не ее дело», – сказала я маме, а она мне ответила: «Ужасная ирония судьбы, Дейзи. Детка, неужели ты не понимаешь, почему она занялась этой работой?»

«Детка». Конечно, не понимаю, потому что не понимаю ничего.

Если бы я только могла получить какую-то помощь, хоть что-нибудь, что успокоило бы меня, чтобы все вновь стало далеким и туманным. Такое впечатление, что находишься в помещении, где полным-полно людей, которые тебя вроде как любят. Мне ненавистна даже мысль о том, что они считают, будто имеют на меня какое-то право. Если честно, то я жутко устала. Просто ужасно устала от всего. Хотя вряд ли кто-то это понимает. Не надо мне было возвращаться.

Когда Карен бросила свой свадебный букет – жуткие, будто пластиковые, герберы, – его поймала Люси и принялась прыгать, словно жирный щенок. Кругом смеялись и хлопали в ладоши, Карен поцеловала Люси, а на ступенях ратуши уже ждала другая толпа идиотов, сопровождавших очередную парочку, решившую связать себя брачными узами. И я подумала тогда, что лучше мне уйти. Я ушла и встала около входа в спортивный магазин напротив. Сопляки-хулиганы, околачивающиеся у полок с кроссовками, все как один повернулись, когда мои родственнички начали громко приветствовать новобрачных. А я стояла там, в красивом платье, наполовину в мире света, конфетти и улыбочек, наполовину в нормальном мире – сером, тоскливом и скучном. Фотограф выстроил все семейство, крича: «Только близкие родственники, пожалуйста!»

Ну вот они, во всей красе. Улыбаются, что-то бормочут.

И никто не стал искать меня, никто не спросил: «А где Дейзи?»

Вот тут-то я и поняла, что, если я уйду, никто не заметит. Я стояла в магазине у полок с кроссовками, смотрела на счастливое семейство, и мне жутко хотелось их поколотить, чтобы они хоть немножко ощутили, как мне больно, чтобы они себя возненавидели так, как себя ненавижу я. А больше всего мне хотелось совсем ничего не чувствовать. И понять, что все кончено.

Суббота, 24 ноября 2012

Ровно в час после полудня на следующий день после вечеринки Марта встала в дверном проеме гостиной и позвонила в гонг.

– Прошу всех к столу, – объявила она с широким жестом, повернулась и прошла через кухню, а все остальные Винтеры молча последовали за ней. Кэт шла последней. Положив руку на плечо Люка, она бережно подтолкнула его вперед, повернула голову и поймала на себе пристальный взгляд Джо, который в это время машинально протирал полотенцем металлическую миску.

Усталый, затуманенный легким похмельем мозг Кэт, можно сказать, поскрипывал на оборотах. Ей вдруг жгуче захотелось отгородиться от всех закрытой дверью. Вот сейчас семейство аккуратно рассядется за длинным дубовым столом, и будут стулья скрести ножками по полу, и начнутся еле слышные бормотания, и на лицах застынет тихая паника. Все понимали, что вот-вот что-то произойдет, что-то грянет, как смерч на равнине. А ведь где-то у кого-то была милая, обычная суббота – поход по магазинам или игры в саду с детьми в этот не по сезону золотистый день.

Тяжелые хрустальные фужеры искрились в лучах осеннего солнца, а нетронутое шампанское в них сияло, словно мед в банке. Плотные, белоснежные льняные салфетки, сверкающее столовое серебро, старинный обеденный сервиз от «Веджвуд», купленный после первого гонорара Дэвида за комикс с Уилбуром. В рисунке на тарелках – бело-синий ободок, а в центре сочетание желтого с кораллово-красным – было что-то китайское. Но теперь краски потускнели, приобрели пастельные тона, а фарфор испещрили сотни тоненьких линий – результат многолетних семейных трапез. Эти тарелки повидали немало рождественской гусятины, печеного картофеля в Ночь фейерверков, жареной курятины в дни рождения и рыбных пирогов по пятницам.

Кэт обратила внимание на большую зеленую вазу с ветками акокантеры посреди стола. Желтые цветы смотрелись бликами солнца на фоне темных дубовых панелей. Марта села во главе стола, лицом к двери кухни, Левша занял место напротив нее и уставился на свою тарелку. Билл обводил комнату равнодушным взглядом. Флоренс словно пребывала в собственном мире: намазывала масло на хлеб, наливала в бокал воду, но под глазами у нее залегли темные круги. Люси вела себя тихо, с испуганным видом ломала хлеб на кусочки. Рядом с Левшой сидела Карен. Кэт подумала: какая она красивая без косметики! Разительное отличие от обычной внешности Карен – коралловая губная помада, «квадратные» деловые костюмы, решительная манера поведения. Она то и дело проводила тонкими пальцами по щекам, оставляя красные отметины на бледной коже. Карен вздрогнула, когда Марта встала. Кэт обернулась и увидела Джо на пороге кухни.

Марта постучала кончиком пальца по своему фужеру.

– Люк, – сказала она и выдержала паузу. – Джо отведет тебя в гостиную. Он испек особый пирог и приготовил тебе чипсы. Пока мы обедаем, можешь посмотреть «Рататуй».

Люк посмотрел на мать, изумленный тем, что ему достается такое роскошное угощение. Кэт кивнула, улыбнулась и поцеловала его темные волосы, а малыш побежал мимо нее и торопливо взял Джо за руку.

Скользящие двери столовой закрылись. Кэт услышала, как Люк что-то тараторит, обращаясь к Джо, как удаляется звук их шагов по старым плиткам на полу кухни. А потом все стихло.

– Чуть погодя мы приступим к еде. – Марта указала на огромное блюдо с говядиной на ребрах и чаши с овощами, стоящие на буфете. Опершись обеими руками о стол, она наклонилась вперед и обвела всех взглядом из-под челки. – Как вы знаете, я должна вам кое-что сообщить. Вот почему я задумала эту… этот день рождения. – Ее губы дрогнули. – День рождения особенный, как видите. И настало время сказать вам правду.

– Нет!

Все вздрогнули от звука голоса Дэвида с противоположного края стола.

– Я не хочу. – У него под подбородком затрепетала складка кожи, губы нервно задергались; он стал кусать их и щеки изнутри. Осунувшийся, побледневший. – Я передумал.

Марта торопливо встала, пошла к мужу и по пути едва заметно сжала плечо Карен. Карен от испуга побледнела.

– Любовь моя, – шепнула Марта на ухо Дэвиду, – нельзя так. Все зашло слишком далеко.

Надтреснутым голосом Дэвид произнес:

– Не хочу, чтобы ты оказалась под огнем. Это я должен сделать, а не ты, Эм.

– Нет, это должна сделать я, – тихо ответила Марта. – Я. – Она взяла Дэвида за руку. – Мои дорогие. Я всегда хотела только одного – чтобы у вас был дом. – Она обвела взглядом сидевших за столом. – Но дело в том, что я потерпела фиаско.

– Глупости, ма, – четко выговорил Билл.

Карен почувствовала, как у нее сжалось сердце.

– Разве? – Марта улыбнулась ему. – Мой милый мальчик, только ты тут и остался. – Она подняла руку, предупреждая возражения. – Я хочу, чтобы все вы кое-что поняли. Поняли, почему я сделала то, что сделала. Я так долго пыталась добиться, чтобы все было идеально… Вы знаете: во время войны меня эвакуировали. Я оказалась в семье, очень похожей на нашу. В доме, – с улыбкой проговорила она, – очень похожем на этот. А до того я жила в Бермондси с отцом, которого никогда не бывало дома, и мамой, которая силилась поднять нас на ноги. У меня не было обуви, я недоедала, страдала от вшей и рахита… В общем, плохого у меня было больше, чем хорошего.

– Марта, – Дэвид посмотрел на нее. – Не надо, любимая.

– А потом я встретила Дэвида, и он сделал так, что все на свете показалось возможно. – Она посмотрела на мужа. – Именно так. Мы с ним оба вышли из серых, тусклых миров – и вдруг возникли живопись, и музыка, и поэзия – то, с чем я раньше никогда не встречалась. Не было оперы, которую я бы не слушала, ни одного стихотворения, которое я бы не смогла прочесть наизусть. Я все схватывала на лету, моментально впитывала. А когда мы поженились… что ж, я отказалась от идеи стать художницей. Пожалуй, я сяду. Трудновато мне стоять.

Марта вернулась к своему месту, пройдя через всю столовую.

– В то время женщины и думать не должны были о том, чтобы иметь и то, и другое. И любимую работу, и желанную семью. А жаль, потому что мне очень нравилось рисовать. – Она опустилась на стул и пару секунд молча смотрела на букет из веток акокантеры. – Очень нравилось. Но потом случилось то, что случилось. Вы были такие маленькие, вы все так нуждались во мне. Особенно ты, Фло.

Флоренс наклонилась к столу и пытливо посмотрела на мать.

– Почему я? – резко вопросила она.

Люси заметила, как изменилось ее лицо, – в чертах Флоренс возникло нечто такое, чего прежде Люси никогда не замечала. «Что она знает?»

– Ты стала сюрпризом для меня, – ответила Марта. – Чудесным сюрпризом. Но я о другом. Убрав с глаз долой мольберт и сотни кистей, которые собрала за годы, я дала себе слово, что вместо картин создам идеальную семью. Ведь именно этого хотят все, правда? Хотят построить дом и потом на ночь поднимать крепостной мост, чтобы детям нечего было бояться.

Карен приглушенно всхлипнула и прижала пальцы к губам. Люси зажмурилась и обхватила себя руками.

Марта устремила взгляд на сад за окнами. Спокойный, тихий взгляд. Она говорила так, словно выучила текст наизусть.

– Думаю, мы хорошо вас воспитали. Думаю, мы дали вам все. Мы старались беречь вас, предоставить вам возможность выйти в мир. Но мы так сильно старались для вас, что, видимо, в какой-то момент что-то на этом пути пошло не так. То, что казалось мелочами, выросло, как снежный ком, и теперь этот ком нас поглощает. – Марта посмотрела на Флоренс. – Мы не были честны с вами.

Она сделала глоток шампанского, и все услышали, как шипит янтарная жидкость в бокале.

– Все начинается с Дейзи. И на ней заканчивается. Я даже не знаю, как об этом сказать. – Марта коротко рассмеялась и повертела кольца на пальцах. – Странно… столько лет планировала, обдумывала…

– Мама, – хрипло выговорил Билл, – где Дейзи?

Марта и Дэвид переглянулись.

– Она здесь, – ответила Марта после довольно долгой паузы. – Дейзи здесь.

На этот раз пауза получилась долгой и мучительной.

– О чем ты? – через несколько секунд спросила Кэт. – Она… здесь? Где… где она?

Марта в отчаянии устремила взгляд на внучку.

– Милая моя, мне так жаль…

– Где она? – еще раз спросила Кэт.

Марта перевела взгляд на залитый солнцем сад и произнесла чистым, спокойным голосом:

– Я похоронила ее в клумбе с маргаритками. Мы вместе сажали там маргаритки, когда она была маленькая, и она очень любила эту клумбу. Уилбура мы тоже там похоронили. И я подумала, что она хотела бы лежать там.

– Похоронила? – выпалила Флоренс дрожащим голосом, и в это же мгновение Билл произнес:

– Она умерла? Она… Дейзи…

– О нет, – услышала свой собственный голос Люси. – Бабуля, нет…

Но Марта сказала:

– Она убила себя. Здесь. Несколько лет назад.

– Не верю, – пробормотала Карен.

Билл уронил нож на тарелку, и тарелка треснула.

– Она не хотела, чтобы об этом узнали. Она хотела исчезнуть, понимаете? Постепенно растаять, чтобы у всех вас возникла мысль… что ее больше нет.

– Что? – Флоренс покачала головой. – Ма, ты ей помогла?

Она сжала и разжала пальцы и опустила руки на крышку старого дубового стола. А потом потянулась к отцу и сжала его руку.

Но Дэвид словно не почувствовал этого. Он сидел и смотрел в одну точку. Крупная слеза скатилась по его щеке ровной серебристой линией.

Кэт застыла, не в силах произнести ни слова. Марта хотела взять ее за руку, однако Кэт откинулась на спинку стула, сцепив пальцы. Она смотрела на сад, в сторону клумбы с маргаритками.

Марта сказала:

– Я вернула все деньги. Мы возместили ущерб. И еще. У меня есть все отчеты о ее работе. Дейзи… она сделала кое-что хорошее. Она не была… – Гладкое спокойное лицо Марты покрылось сетью морщин. – Она не была плохим человеком. Она очень старалась.

Потом Марта откинулась на спинку стула, и ее руки с разбухшими венами сжали скатерть. Она обвела взглядом мужа и детей и, словно бы сама этому удивившись, расплакалась.

Марта

Август 2008

Марта осознала, насколько плохи дела, когда было уже слишком поздно.

На следующий день после свадьбы Билла и Карен Дейзи сказала, что ей нездоровится. С утра Дэвид уехал на такси – его ожидала операция на колене, которую долго откладывали. Это стало первым шагом возврата к обычной жизни после на редкость натянутого свадебного дня.

– Не позволяй ей манипулировать тобой, – сказал Дэвид Марте, когда она помогала ему сесть в машину. – До завтра.

Марта поцеловала мужа.

– Не позволю. Да она этим больше и не занимается. Честное слово.

Дэвид вздохнул и улыбнулся.

– Ты всегда позволяешь ей играть тобой, милая. Не надо. Будь Мартой. Будь сильной.

Марта понесла Дейзи чашку чая – наверх, в ее прежнюю спальню, в которой потом жила Кэт. Кэт с утра уехала в Париж, к своей новой жизни, и комната вернулась к Дейзи. Марта невольно подслушала их прощальный разговор. «Рада была повидаться с тобой, Кэтрин. Будешь в Индии, приезжай ко мне погостить!» – сказала Дейзи, а Кэт, на пути к машине, в которой ее ждала Флоренс, чтобы довезти до Лондона, обернулась. «Вот это да. – Она шагнула к матери, и у Марты душа ушла в пятки. – Можно будет у тебя остановиться, да? И что, мы там на слонах покатаемся?»

Дейзи озадаченно посмотрела на дочь; на ее лице играла ленивая полуулыбка. А Кэт, зардевшись от гнева, покачала головой. «Я шучу. – Ее лицо исказилось от злости. – Не поеду я в Индию, чтобы повидаться с тобой. А больше ты ничего не хочешь мне сказать? Ты ни разу не спросила, как у меня дела, как я живу… Тебе все равно? – Она пожала хрупкими плечами. – Ну и ладно. Прощай, Дейзи. – Она посмотрела на дом, обвитый глицинией, похожей на свадебные гирлянды. – Прощай, дом».

У Марты сложилось впечатление, что внучка прощается со всеми и навсегда, и ей стало тревожно за Кэт. Впоследствии это мгновение выветрилось из ее памяти. Редкая промашка. Ведь Марта гордилась тем, что всегда знала, когда она нужна любому из своих детей.

– Ты – единственная в семье, кого мне не хотелось убить, – призналась Дейзи матери после отъезда Кэт.

Она сидела в постели с чашкой чая. Марта присела рядом.

– Порой ты говоришь глупости, – осторожно произнесла Марта.

С самого рождения Дейзи никогда не плакала. Помяукала, появившись на свет, – и все. В больнице сначала подумали, что ребенок чем-то болен. А Марта понимала, что это не так. Просто девочка была спокойной и принимала все окружающее. Она смотрела на Марту, и ее глаза напоминали лужицы разлитой ртути. В отличие от Билла, Дейзи всегда выглядела спокойной, и нельзя было догадаться, что может с ней произойти и что стало причиной того или иного поступка. Как-то раз летом, в Дорсете, после того как Дейзи пнула ногой песчаный замок, который Билл старательно возводил на берегу несколько часов подряд, Билл, ребенок по натуре добрый и мягкий, очень сильно ударил Дейзи. Отвесил ей пощечину. Конечно, Марта и Дэвид его за это наказали, но не слишком сурово. Дейзи разрушила замок нарочно, всего лишь потому, что проходивший мимо мужчина похвалил творение Билла – восхитился четырьмя башнями и зубчатыми стенами. А Билл – редкий случай для него – искупался в лучах славы, и ему это понравилось. После той пощечины Билл был отправлен спать без ужина. Марта до конца лета не находила себе места. Почему Дейзи так поступила? Марта прекрасно знала, что Дейзи не похожа на Билла, который, чуть что, плакал навзрыд, и на Флоренс, любительницу устраивать истерики. Дейзи могла молча посидеть на месте и уйти, и ты ни за что не догадался бы, что происходит в ее голове, за глазами цвета мха.

Поначалу над ее поведением подшучивали: «Дейзи? О, она либо нас убьет, либо станет королевой» – так говорил Дэвид. Однако некоторые мелочи, которые замечала в своей дочери Марта, со временем начали обретать смысл. И чем больше смысла они обретали, тем сильнее Дейзи пугала мать. Вспомнить хотя бы, как Флоренс оказалась минут на десять в своей комнате наедине с осиным гнездом, притом что дверь была закрыта слишком плотно – должно быть, рассохлась за лето. А Дэвид что-то пилил циркулярной пилой, поэтому никто не слышал криков девочки. Потом у Флоренс была истерика, и она говорила про Дейзи безумные вещи. Наверняка лгала!.. Частые странные происшествия, после которых на руках у Флоренс оставались синяки и порезы. Ярмарка герлскаутов, когда все собранные деньги пропали. А четыре месяца спустя Дейзи исключили из школы за курение травки. Марта до сих пор думала, что только она одна и догадалась связать между собой первое и второе. Потому что она уже знала: Дейзи всегда берет тайм-аут. Перед самым Рождеством в том году, когда случилось происшествие с песчаным замком, Билл поскользнулся в ванной, наступив на пролитое на полу масло «Johnson’s Baby», и сломал лодыжку.

Тогда-то Марта и осознала, что боится поднимать эту тему с Дэвидом. Боится того, что он может подтвердить ее худшие опасения. Каждое утро, когда Винтеры садились завтракать с овсянкой или тостами, Флоренс негромко распевала латинские глаголы, болтала ногами, затянутыми в чулки, и всем весело рассказывала, какие у нее сегодня уроки в школе. Сидя рядом с отцом и что-то рисуя на листке, Билл спокойно объяснял основные задачи последнего полета «Аполлона». Марта внимательно наблюдала за Дейзи, которая молча аккуратно ела, смотрела и слушала, но мыслей своих не выдавала. Черная дыра в сердце семейства. Потом, убрав со стола после завтрака, Марта отгоняла мрачные раздумья и смеялась над своими выдумками. Глупости!

Она так хорошо знала Дейзи, потому что увидела малышку буквально через несколько секунд после появления на свет, когда ее принесли. Тогда у нее на лице было то самое выражение, как сейчас, сорок семь лет спустя. Спокойная, как Марта, – все говорили, что она похожа на Марту, но, кроме спокойствия, было в ней что-то еще. «Сдержанная клиентка, – пошутила медсестра в роддоме, глядя на младенца. – Впервые вижу ребенка, который не плачет».

– Что случилось, детка? – спросила Марта у Дейзи.

Приближалось время ланча. Марта гадала, спустится дочь к ним или останется у себя.

– Мне нужно с тобой поговорить кое о чем, – сказала Дейзи, вертя в пальцах бахрому цвета бланманже на краю старого вытертого покрывала. – И тебе это не понравится.

Марта едва заметно сдвинула плечи.

– Говори.

– Ты заметила, что в последнее время я не слишком весела, верно?

– Заметила, – кивнула Марта. – Что случилось? Что-то случилось, я вижу.

Дейзи убрала пряди волос с лица. Под глазами у нее темнели круги.

– Долго говорить не могу.

– Почему?

Дейзи сглотнула слюну.

– Просто не могу. – Она накрыла рукой руку матери. – Послушай. В прошлом месяце меня уволили. Я вернулась навсегда.

– Уволили? – Марта была потрясена. – Милая, почему?

Дейзи потерла кулаками глаза.

– Длинная история. Я украла деньги. Ну, то есть так сказали. Так скажут, если спросить. Хотя это неправда, я просто понемножку брала взаймы. Только я одна знала, где там что. Понимаешь? – Она ущипнула кончик носа. – Но – да, деньги были потрачены на наркотики. На наркотики, да.

Марта сидела неподвижно. Она не знала, как реагировать.

– Это все?

Дейзи кивнула.

– Я опять все испортила. Очень жаль, потому что Индия – это единственное, что мне удалось сделать за всю жизнь. Ты понимаешь. – Ее голос звучал почти радостно. – Ну вот… Как же мне порой хочется выдать себя за кого-то другого!

За окном проплыла туча. Дейзи посмотрела на мать. «Она стареет».

А Марта в этот момент осознала: ее дочь – женщина средних лет, а не жестокая красивая маленькая девочка. Она давным-давно миновала возраст, когда что-то можно было списать на молодость и неопытность. У Марты словно сердце пронзило стрелой. Это она сделала ее такой, разве нет?

Но сказала она то, что говорила всегда, потому что не знала, что сказать:

– Ты умная, талантливая девочка. Я горжусь тобой. Ты найдешь что-то еще, ты сможешь…

– Нет, – прервала ее Дейзи – в кои-то веки грубо и резко. – Нет. Послушай, мне нужна твоя помощь.

– Хорошо, – отозвалась Марта осторожно.

Как правило, такие разговоры шли о деньгах. Бывало и другое – например, происшествие с учителем в школе. А как-то раз пришлось забирать Дейзи из полицейского участка в Бристоле – ее задержали, когда она бродила одна по улицам после того, как на сорок восемь часов исчезла из дома. Но в последнее время обычно разговор заходил о деньгах.

– Я всю ночь не спала – думала, – сказала Дейзи.

– Конечно, милая. Ты уверена, что нельзя подать апелляцию? Вернуться и попробовать…

Дочь вновь прервала ее:

– Слишком поздно, ма. Они не хотят, чтобы я возвращалась.

– Но разве нельзя хотя бы попробовать…

– Господи! Я надеялась, что ты поймешь. Послушай, если я вернусь в Индию, меня там арестуют!

– О… – Марта на миг зажмурилась. – Понятно.

– Мне просто нужна твоя помощь. Я всю ночь не спала, все думала об этом. Можно мне парочку таблеток Левши – ну, которые в шкафчике в ванной?

Перед операцией Дэвиду прописали снотворное и обезболивающее для ноющего коленного сустава.

– Нет, Дейзи, – решительно покачала головой Марта. – Ни за что. Я сказала тебе в тот раз, что больше никогда. Они слишком сильные.

– Ладно, ладно, – буркнула Дейзи, отпила немного чая из чашки, легла на спину и закрыла глаза.

Рука Марты сжала загорелое запястье дочери. Кожа Дейзи была горячей на ощупь.

– Может быть, я засну. Спасибо, ма. Есть не хочу. Оставь меня одну.

Уже в эти минуты она показалась матери полусонной. Марта вышла, закрыла за собой дверь и немного постояла на лестничной площадке возле комнаты дочери. Она прислушивалась к тишине, надеясь, что Дейзи успокоится и заснет. Марта понимала, что свадьба и встреча с Кэт дались ее старшей дочери нелегко.

Стараясь унять набегающие слезы, она взяла корзину с бельем и принялась машинально складывать полотенца. И вдруг, неожиданно для себя самой, начала тихо напевать мелодию из «Микадо»[91] – мюзикл вчера передавали по радио в серии променадных концертов[92], когда она с дочерями и внучками наводила порядок после скромного свадебного завтрака. На взгляд Марты, свадьба получилась странной. Надо бы разобраться, что происходит и чем она могла бы помочь. Мать Карен вроде бы симпатичная; может, пригласить ее осенью на выходные? Жизнь Кэт в Париже какая-то… подозрительная, следует серьезно с внучкой поговорить. Флоренс ведет себя необычно, но, похоже, она счастлива. Явно что-то задумала…

Когда пять минут спустя Марта вошла в ванную комнату, она прислушалась – не храпит ли Дейзи. Ей очень хотелось, чтобы дочь уснула. Она даже улыбнулась своему отражению в зеркале, когда мыла руки. Возраст берет свое: вот уже Дейзи храпит…

Возникло неприятное колющее чувство. Нет, не нытье в бедре, не головные боли… Коротко вскрикнув, Марта резко открыла дверцу аптечного шкафчика – заранее зная, что там увидит. Баночка со снотворными таблетками была пуста.

Марта бросилась к двери ванной комнаты, переступая через полотенца и простыни, приготовленные для закладки в стиральную машину, зацепилась ногой за валявшуюся на полу наволочку, упала и закричала во весь голос, но вспомнила, что она в доме одна: Флоренс увезла Кэт в Лондон, а Дэвид уехал на операцию. Прихрамывая, Марта поспешила к спальне Дейзи.

Еще не успев открыть дверь, она знала, что увидит. Дейзи лежала на кровати с запрокинутой головой. Она не храпела. Глаза у нее были полуприкрыты, как в раннем детстве. Марта наклонилась к ней – сердце билось так громко, что заглушало все звуки, – и выкрикнула имя дочери. Снова и снова, несколько раз подряд. Принялась трясти ее за плечи.

И тут увидела записку. Листок бумаги с бурыми потеками от чая, исписанный аккуратным мелким почерком Дейзи.

Моя самая дорогая мамочка!

Не печалься. Когда ты пришла, я уже приняла таблетки. Я рада, что успела поговорить с тобой, прежде чем начала засыпать. Я сделала только то, что хотела сделать. И я уверена, что поступила правильно, потому что продумала все. Одна из причин, почему меня уволили из благотворительной миссии, – героин. Да, представь, героин. Один добрый парень из НПО подсадил меня на эту дрянь несколько лет назад. Трудно ожидать такого от работника благотворительной организации, правда? Надежный способ убить себя, если знаешь, с чем эту дрянь смешивать. Так что попутно я подхватила еще пару-тройку болячек.

Никаких дел у меня не осталось, да и то, что я делала, я делала плохо. Мы все знали, что я ни на что не способна. А жить тут, с вами, я не могла. Папа – насквозь фальшивый. Ненавижу его за то, что он обо всем лгал. О том, откуда он родом. Откуда взялась Флоренс. Она же его незаконнорожденный ребенок, верно? Я знаю, что она не твоя дочь. Я помню то лето. Когда ты вдруг уехала, а вернулась с ребеночком, а мы вроде как дурачки и ничего не понимаем. У него был роман на стороне, так? Он врал тебе. Я знаю, что она его дочка, он ее любит больше, чем меня и Билла, сама видишь.

Я всегда чувствовала, что мне здесь не место. Здесь?.. Я столько мест перепробовала, так далеко уехала, как только могла, а места мне все нет, нет нигде.

Я слышу, как ты поешь «Солнце, чьи лучи», и мне хочется, чтобы ты пела и пела. Ты раньше пела часто, а теперь, по-моему, тебе грустно. Спасибо за то, что ты сказала, что не дашь мне таблетки. Ведь так все намного яснее, правда?

Мамочка, можешь похоронить меня рядом с Уилбуром? В саду. Уилбур был моим другом.

Я устала. Пожалуйста, позаботься о Кэтрин, ладно? Она…

Записка обрывалась.

Марта стояла в душной жаркой спальне и смотрела на свою дочь. Руки и ноги у Дейзи стали тяжелыми, кожа на щеках обвисла. Она наконец обрела покой.

Потом Марта ушла к себе. Она сидела на краешке кровати и смотрела за окно, в сад, на аккуратные грядки с салатом, на яблони вдалеке. На клумбу с маргаритками, испещренную кротовыми норками. А потом встала и перекрестилась, хотя сама не понимала, зачем и почему и чем это ей поможет. А потом пошла в сарай и взяла лопату. «Время рождаться и время умирать, и я была при том и другом. Я люблю тебя, Дейзи; теперь ты будешь рядом со мной – близко, как никогда прежде».

Марту многому научили годы жизни в деревне во время войны. Она знала, как хоронить стариков и мертвых овец. В свое время она захоронила несколько собак Винтеров. Хэдли она хоронила сама – его пришлось усыпить после летнего праздника, когда он напал на одного из гостей. Марта трудилась весь долгий день и старалась ничего не чувствовать, а когда из Лондона вернулась Флоренс, раскрасневшаяся и радостная – явно что-то происходило, – сообщила ей, что Дейзи уехала.

– Пришел мейл из приюта насчет полученного гранта. – Сидя за кухонным столом, она маленькими глоточками пила остывший чай, и этот чай ее словно с чем-то связывал.

– То есть Дейзи просто взяла и уехала? – удивилась Флоренс. – Вот так номер! Даже не попрощалась!

– Ты же ее знаешь, – пожала плечами Марта. – Наверное, что-то срочное.

– Глупости. Просто никто на нее внимания не обращал, и ей здесь надоело. Дейзи во всей красе! – Флоренс глянула на наручные часы. – О, мне надо позвонить! – Она радостно улыбнулась. – И кое над чем поработать.

С этими словами Флоренс выпорхнула из кухни и устремилась к кабинету Дэвида. Марта проводила ее взглядом, встала и пошла следом.

– Ты такая радостная…

– Да нет, ничего такого! – ответила Флоренс, и ее губы дрогнули. Но вдруг она нахмурилась. – Хм. Yahoo Дейзи открыт.

– Что?

– Ее почта. Похоже…

Флоренс взялась за «мышку».

– Оставь! – повысила голос Марта, кое-что осознав. – Дай-ка я сама. Дейзи торопилась, вот и не закрыла почту.

Флоренс была в тот день еще больше не от мира сего, чем обычно. Она послушно встала, отошла от письменного стола и принялась что-то искать на книжных полках, напевая себе под нос.

– Почему ты это поешь? – спросила Марта, сев к компьютеру и глядя на экран. Нужно просто выйти из почты Дейзи, и больше она никогда сюда не вернется. Вот так…

– Что пою?

– «Солнце, чьи лучи».

Флоренс обернулась.

– Понятия не имею. «Микадо» вчера передавали, кажется?

У Марты бешено колотилось сердце. Она открыла профиль аккаунта Дейзи. У тебя есть примерно десять секунд. Если затянешь процесс, будет выглядеть подозрительно. «Мой аккаунт. Введите новый пароль. Девичья фамилия вашей матери. Дата вашего рождения».

Марта сглотнула подступивший к горлу ком.

– Мне жаль, что вы с ней разминулись.

Господи, хоть бы Флоренс сейчас на минуту вышла из кабинета!.. Марта поспешно изменила пароль на удобный для себя «Daisy61».

– Я бы выпила чаю, если ты будешь заваривать, – сказала Флоренс.

Марта пристально на нее посмотрела.

– Не собиралась. Ладно, увидимся позже.

Она тихо поднялась наверх и заперла дверь спальни Дейзи на ключ.

На следующее утро после отъезда Флоренс Марта стащила тело своей старшей дочери вниз по лестнице, внесла в кухню, а потом выволокла в сад. При жизни Дейзи была хрупкой до болезненности и очень легкой, а в смерти стала тяжелой. И старушка Марта плакала, когда тащила ее к могиле. Плакала, потому что это было недостойно, а ей хотелось, чтобы было достойно, чтобы стал таким, как положено, конец жизни ее ребенка, жизнь ее девочки, которую она, Марта, ухитрилась сломать и разрушить. Она любила ее то ли слишком сильно, то ли слишком мало. Дейзи никогда не была правильным ребенком. И вот теперь наконец Марта могла сделать что-то, чего ее дочь хотела для себя, и сделать это нужно было правильно. Под лучами послеполуденного солнца Марта завернула тело Дейзи в черную ткань, которую они обычно стелили на лужайку, и обвязала синтетическим шпагатом. Порой Марте приходилось прерывать работу, потому что ее охватывала боль, и тогда она опускалась на колени возле дочери и тихо плакала. А потом считала до пяти, вставала и пыталась представить, будто делает что-то другое. Что-то совсем простое, обыденное.

И пока она этим занималась, Мартой владело странное чувство, что вот-вот кто-нибудь придет и увидит, чем она занимается, и остановит ее. Но никто не приходил, и она была этому рада, потому что знала, что так хотела ее дочь. Перед тем как Марта закрыла лицо Дейзи, она заставила себя успокоиться, погладила лоб дочери, провела пальцем по ее переносице, как делала давным-давно, чтобы малышка закрыла глаза и заснула. Уложив тело Дейзи в могилу, Марта засыпала его землей и старательно уложила на место дерн, надеясь, что никто не будет здесь ходить хотя бы несколько месяцев. Дэвид после операции далеко ходить не сможет, а больше в саду теперь никто не гулял. Кэт уехала, у Билла была Карен, Люси выросла. Остались только Марта и Дейзи.

В погожие дни Марта ходила к клумбе с маргаритками. Иногда она разговаривала с Дейзи, а чаще просто сидела рядом с клумбой и молчала. Она прекрасно понимала, что глупо думать, будто Дейзи интересно слушать ее болтовню о жизни их семьи. Ей и при жизни до этого дела не было, а уж теперь – тем более.

Марта

Ноябрь 2012

Первой молчание нарушила Карен. Она встала, подошла к буфету и плеснула в бокал красного вина.

– Вот, выпейте, – предложила она, опустившись на корточки рядом со свекровью и протянув ей бокал.

Потом вынула из кармана Марты аккуратно сложенный носовой платок и подала ей. Марта, продолжая плакать, высморкалась, а Карен стала гладить ее руку, плечо, затылок.

– Не надо плакать, не надо, – тихо приговаривала она. – Все хорошо. Вы все сделали правильно. Вы все правильно сделали.

Остальные смотрели на Марту не шевелясь, словно какое-то колдовство пригвоздило их к стульям. Рыдания Марты повисали в тяжелом безмолвном воздухе. Тишину нарушали только еле слышные звуки музыки из мультфильма, который смотрел Люк далеко от столовой.

Карен встала, выпрямилась и вернулась на место. Потом широко развела руки и коротко, истерически рассмеялась.

– Знаете, кто-то должен что-нибудь сказать.

Она повернула голову к мужу, но тот не встретился с ней взглядом. Его глаза были полны слез.

– Я посылала ей деньги, – произнесла Флоренс через несколько мгновений. – Для ее школы. В прошлом году. И между прочим, она написала мне письмо. Пару дней назад. Ма, это сделала ты?

Марта кивнула.

– Ты посылала мейлы от ее имени всем нам? – хрипловато спросила Флоренс. – Все это время?

– Со дня… свадьбы Билла и Карен. – Марта вытерла нос и убрала платок в карман. – Раньше она вам писала сама.

– А что случилось с деньгами? – спросил Билл.

– Вот что тебя волнует? – Марта повернула голову к сыну. – Серьезно, Билл? После всего, что ты услышал, ты лишь это хочешь узнать?

Билл негромко ответил:

– Насколько я понимаю, мама, речь идет о немалой сумме.

– Благотворительный фонд и администрация приюта обвинили Дейзи в воровстве. Я вернула им деньги от ее имени с извинениями. И потом продолжала посылать им деньги как бы от нее – от всех нас. – Марта, держа руки в карманах, пожала плечами. – Полагаю, она бы этого хотела.

– Дейзи была эгоисткой… – начала было Флоренс, однако замолчала. – Прости, мама. – Она утерла нос рукавом, посмотрела на отца, перевела взгляд на мать. – Это же… Ма, это безумие какое-то. Какая-то безумная жуть. Почему ты никому не сказала?

Марта выпрямилась. Это было самое трудное.

– Я хотела… чтобы люди думали о ней хорошо. Она была не такой, как вы. Ей было трудно жить.

– Мне… – вырвалось у Флоренс, но она снова сдержала себя. – Нам всем порой трудно живется, ты знаешь, ма. Это не значит, что можно лгать, красть, жульничать, бросать людей, делать им больно и… – У нее сорвался голос.

– Знаю. – Марта прижала кончики пальцев ко лбу. Она словно бы тянула время. Но в итоге не выдержала и посмотрела на старшую внучку. – Кэт?

Кэт покачала головой. Она сидела, крепко сжав губы и покусывая их изнутри. Дэвид потянулся к ней, погладил ее руку.

– Моя бедная девочка, – проговорил он почти шепотом.

Кэт продолжала молчать.

– Я не знаю, что делать, – сказал Билл почти спокойно, как будто речь шла о чем-то обыденном. – Честно – я не знаю, что нам делать.

– По-моему, надо позвонить в полицию. – Флоренс обвела взглядом семью. – То, что ты сделала, мама, противозаконно. Прости.

– Ой, только вот этого не надо, Флоренс, – наконец подала голос Люси.

Флоренс отозвалась:

– Рано или поздно кто-нибудь узнает. Нельзя просто оставить ее здесь.

– Можно, – сказал Дэвид. – На собственной земле человек имеет право хоронить кого угодно.

– Но не так же! – Флоренс часто заморгала. – Билл, как это называется? Есть какое-то название?

– Избавление от тела и незаконное погребение.

– Вот именно. Ма, ты можешь угодить в тюрьму. Ну почему… – Флоренс расхохоталась. – Дикость! Безумие!

Люси повернулась влево и указала на свою тетку.

– Прекрати. У тебя сердца, что ли, нет, Флоренс? Ради бога!

Флоренс смотрела в одну точку и качала головой, словно не в силах поверить в происходящее. Люси помедлила, пытаясь сообразить, что делать.

– У кого-нибудь есть знакомый юрист? Думаю, нам нужен юрист. Адвокат.

Карен сказала:

– У меня есть.

Люси кивнула.

– Отлично.

Билл посмотрел на жену, сидевшую напротив.

– И кто же это?

Карен посмотрела на мужа печально и повернула голову к Кэт:

– Кэт, милая, мы все потрясены. Почему ты молчишь?

Кэт, по-прежнему глядевшая в пустоту, покачала головой, а потом прошептала еле слышно:

– Я не знаю, что сказать.

Билл подвинул стул ближе к племяннице и обнял ее.

– Кэт, что бы ни случилось, мы сейчас вместе, правда? И мы очень рады, что ты вернулась, что ты привезла Люка. Он – наш, как и ты, как я… – На миг он остановил взгляд на Карен, затем опустил глаза. Тарелка, на которую он уронил нож, разбилась пополам; Билл аккуратно сдвинул две половинки. – Дейзи… никогда не была счастлива. Возможно, это…

Он не договорил.

– Это к лучшему? – Кэт нервно рассмеялась. – Не знаю. – Ее глаза были полны слез. – Что с ней было не так? Что не так со мной?

– О, милая, – сокрушенно проговорила Флоренс, – с тобой ничего неправильного нет. Милая моя, бедная девочка. – Она встала. – И все же я думаю, что надо позвонить в полицию.

– Нет. – Карен покачала головой. – Не надо ничего предпринимать. Хотя бы пару дней. Потом решим, как быть.

Флоренс искоса глянула на нее, но промолчала.

– А кто тебе дал право говорить от имени семьи? – вопросил Билл.

– Брось, Билл, – вздохнула Карен, устало отмахнувшись от мужа. Правой рукой она вертела на безымянном пальце левой руки обручальное и помолвочное кольца.

– Уходи, – внезапно заявил Билл. – Ты вообще не должна тут находиться.

Карен ошеломленно посмотрела на него.

– Правда, Билл? Мне уйти?

– Послушайте, – вмешалась Марта, – не сейчас.

– Папа. – Люси предостерегающе подняла руку. – Не сейчас, папа. Если ты собираешься…

Билл повернул голову к дочери.

– Не бойся, Люси, моя милая.

– Папа, пожалуйста, не надо…

– Люси! – Билл сменил тон. – Это не твое дело.

– Нет, мое! – крикнула Люси надтреснутым голосом. – Все это мои дела, и все это касается всех нас.

– Нет, – слабым голосом вмешался в их перепалку Дэвид. – Нам нельзя ссориться. Мы семья, черт побери. Ради чего я делал все это? Ради нашей семьи.

Карен встала, Билл повернулся к ней и схватил ее за руку.

– Я только одного всегда хотел: сделать тебя счастливой, создать с тобой дом, наш дом вдали от тревог. А ты что сделала? Зачем ты здесь?

– Ты прав, мне не стоило приходить, – сказала Карен. – Мне всегда тут было не место. Очень жаль – потому что я думала, что смогу… Ты прав. – С каждым словом она говорила все громче и не замечала тех, кто стоял на пороге. – Вы так боитесь быть честными друг с другом, хоть раз сказать правду, открыто поговорить о том, что происходит, – и вот куда вас это привело!

– Чертова лицемерка! – заорал Билл.

Марта в ужасе смотрела на сына. Его лицо было искажено диким гневом.

– Она беременна, представляете? Три месяца беременности! И да будет вам известно, отец не я! – Он указал назад, в сторону дверного проема. – Отец – вот этот идиот, Джо! Он отец, о господи, а я, видите ли, тот, кто не был честен!

Карен прижала руку к шее.

– Билл, я же вчера сказала тебе. Ребенок, может быть, от него, а может быть, и нет. У нас несколько лет ничего не получалось… – Она покачала головой. – Давай не будем.

– Почему же? – Билл вытянулся во весь рост и сжал дрожащие губы.

– Папа, прекрати, – сказала Люси. – Не надо!

– Я не могла с тобой поговорить. – В глазах Карен заблестели слезы. – Четыре года вместе – и ничего. Я думала, дело во мне, ведь у тебя есть ребенок. А поговорить с тобой я не могла.

– Ну уж нет! – воскликнул Билл. – Могла!

– Не могла, Билл. Я пыталась… ты знаешь, что я пыталась. Ты для всего находишь время, дорогой. Только не для меня. – Слова давались с трудом. – Единственный раз, когда я не… я посмела… Единственный раз, когда мы не… Все перепуталось. Я…

Карен закрыла лицо руками и стала беззвучно рыдать.

– Мам, я досмотрел мультик, – донесся тоненький голосок. – И мне тут больше не нравится. Я хочу домой.

На пороге стояли Люк и Джо.

Карен резко дернулась, опрокинув на пол стул, и вышла мимо Люка и Джо, словно их не замечая.

– Карен, – обернувшись, тихо произнес Джо. – Куда ты? Карен?

Он бережно подтолкнул Люка к матери. Кэт крепко обняла мальчика и пристально посмотрела на Джо.

– Ступай за ней, – сказала она.

Джо кивнул и вышел из комнаты. Через несколько секунд все услышали, как хлопнула входная дверь.

Марта проговорила:

– Ваши расходы я, разумеется, компенсирую.

– Не говори глупостей! – Флоренс встала и подошла к матери. – Ох, ма, ты такая храбрая. Сколько тебе потребовалось мужества, чтобы рассказать нам все! Я не знаю…. Не знаю, почему она была такой.

Марта пристально посмотрела на дочь и прижала ладони к щекам.

– Фло. О, Флоренс, милая, ты… – Она сильно побледнела, глаза неестественно расширились. – Я тоже не знаю почему, детка. Таковы семьи. Я должна была рассказать, ты ведь понимаешь, правда?

Билл подошел и встал рядом с Флоренс.

– Фло права. – Он поцеловал макушку матери. – Прости, мама. Мне очень жаль.

– Я только хотела, чтобы все раскрылось. Мне хотелось… чтобы мы вновь стали счастливы. – Она повернула голову и вдруг закричала: – Дэвид! Дэвид!!!

Люси посмотрела на деда и ахнула. Голова Дэвида упала на грудь, рот раскрылся.

– О нет, нет. Нет! – Билл бросился к отцу и упал возле него на колени. Распустил галстук на его шее, похлопал по щекам. – Люси, вызови неотложку!

Люси выбежала из столовой.

Марта с трудом поднялась со стула и подошла к мужу.

– Срочно! – гаркнул Билл вслед дочери, держа голову отца двумя руками. – Скажи, что срочно! – Он повернулся к Кэт и кивком указал на Люка. – Уведи его отсюда.

Кэт вышла. Остальные переглядывались, не скрывая охватившей их паники. Тусклое послеполуденное солнце озаряло душную комнату.

– Помоги мне, – попросил Билл, глянув на Флоренс.

Они вдвоем осторожно приподняли отца и уложили на старенький, потертый ковер.

Лицо Дэвида стало землистым, губы скривились, словно в жуткой усмешке. Он с трудом прохрипел:

– Шляпа Вайолет.

– Что он говорит? – Марта подошла ближе.

– Вайолет. Похороните меня с моей старой шляпой.

– Что? – Флоренс сидела рядом с отцом на полу и прижимала к себе его голову. – Какая шляпа? Та, что висит у тебя на двери? Конечно, папа, милый, но что за глупости. – Она сглотнула слезы и с трудом выдавила: – Ты поправишься.

Дэвид приподнял руку, пытаясь коснуться Флоренс, однако был слишком слаб.

– Ты моя девочка, – прохрипел он. – Я так горжусь тобой, Фло. – И обмяк.

Флоренс нежно держала голову отца и что-то в отчаянии шептала ему.

Пять минут спустя Дэвид умер. Марта, стоявшая на коленях рядом с мужем, краем глаза заметила движение за окном: по саду шла Кэт за руку с Люком.

Послышался вой автомобильной сирены. Все переглянулись и, словно по команде, посмотрели на Марту.

Им нужно было, чтобы всем руководила она. Да, она могла всем руководить.

– Он устал, – сказала Марта очень спокойно. – Он отдыхает. Не впускайте их. Не надо пока. Все будет хорошо. Просто ему нужно еще немного времени.

В наставшей тишине она чувствовала на себе все взгляды. А потом раздался стук дверного молотка, оглушительно резко прозвучавший в притихшем доме.

Часть третья. Прошлое и настоящее

Дорога вьется ввысь на всем пути?

Да, вся за кругом круг.

Смогу ли за день я туда дойти?

Весь день и ночь, мой друг.

Кристина Россетти, «Путь в гору» [93]

Марта

Однажды, много лет назад, Марте было видение. Видение смерти. Она никогда и никому не пыталась об этом рассказать: слишком невероятно все выглядело.

Как-то раз они рано поужинали; она в кухне мыла посуду, Дэвид работал в кабинете. Наверху спала двенадцатилетняя Кэт.

Выдался один из светлых весенних вечеров, когда негромко поют птицы, черная земля пропитана обещаниями, а прохладный воздух сладок. По радио звучала «Рапсодия в блюзовых тонах». Марта любила Гершвина. В какой-то момент она перестала мыть посуду и начала постукивать деревянной ложкой по краю раковины в такт с роялем, рассеянно глядя на мыльную воду. И вдруг перед ее глазами предстала ясная картина.

Она и Дэвид. Они вместе идут по тропинке, как в день их первой встречи. Дэвид в шляпе, подаренной ему Вайолет много лет назад. Сквозь листву деревьев на землю струится свет – вроде бы радостный, солнечный. Внезапно этот свет становится плотнее и будто окутывает ее. Марта поднимает голову к небу и видит только серое и тяжелое ничто; не понимая, что происходит, она начинает кричать, звать на помощь. Тропинка, деревья, живая изгородь, Дэвид – все исчезло, осталась лишь окружающая серость. Марта кажется себе самолетом, летящим сквозь тучи. Она слышит, как ее зовет Дэвид, слышит собственные крики, чувствует, что в отчаянии куда-то бежит, но почему-то ничего не получается, не меняется, и она мчится в туман, в ничто…

Марта побежала в кабинет, распахнула дверь и только тут поняла, что вся мокрая. Волосы, щеки – все было в мыльной воде. Она плакала и дрожала с головы до ног.

– Любовь моя, что случилось? – спросил Дэвид, встав из-за письменного стола.

– Я… – пробормотала Марта, почувствовав себя очень глупо. «Я только что видела, как умру. Я покину тебя». Как такое сказать?.. Дрожь не прекращалась, во рту возник острый металлический привкус. – Я мыла посуду и увидела нечто ужасное. Просто безумие. Как… ты и я…

Тишину в доме нарушала только доносившаяся из кухни музыка. Дэвид обошел письменный стол и обнял жену.

– Милая. Мыть посуду опасно, да? Страшно до дрожи?

Дэвид крепко прижал к себе Марту, а она положила голову ему на плечо, как всегда. В тот миг она любила его сильнее, чем когда-либо в жизни – если такое вообще возможно. И она догадалась, что он все понял.

– Не могу объяснить. Но я очень испугалась.

Дэвид стал нежно гладить ее спину.

– Понимаю.

– Я не хочу покидать тебя. Не хочу без тебя жить. Никогда.

– Этого не случится, – проговорил Дэвид веселым голосом. – Глупышка. Я сижу в кабинете и рисую, и через двадцать лет я буду сидеть в кабинете и рисовать.

Однако Марта смеяться не могла.

– Честное слово?

– Честное слово. Ты и я, помнишь? Только мы.

Из радиоприемника в кухне донеслись последние бравурные аккорды «Рапсодии», барабанная дробь и аплодисменты. Это сняло напряжение, и Дэвид с Мартой дружно рассмеялись.

– Я так глупо себя чувствую, – пробормотала Марта, но сила мертвящего страха не покинула ее.

Дэвид снял с крючка на двери свою старую потрепанную шляпу.

– Так или иначе, я на сегодня работу закончил. Давай-ка прогуляемся и выпьем, – предложил он. – Первый, можно сказать, пикник в этом году.

Позже, вечером, когда они сидели на ступенях веранды, Дэвид неожиданно сказал Марте:

– Если бы ты ушла от меня, я бы умер, ты ведь знаешь, правда?

– Дэвид, не драматизируй.

Марта полностью пришла в себя, вновь стала спокойной и здравомыслящей. Как не похожа на нее была сцена в кабинете! В их семье романтиком был Дэвид. Это он плакал, смотря кино. Это он прослезился, когда у Кэт выпал последний молочный зуб, и они в последний раз сыграли с ней в зубную фею, и Дэвид нарисовал мелом цветы и звездочки на полу у кровати внучки. Это он привез их всех сюда, это он взял в семью Флоренс, это он зубами и когтями сражался за собственную жизнь. А Марта была прагматиком, принимавшим решение усыпить собаку и способным починить электропроводку.

В молодости они побеждали все, а потому о будущем не думали. Оно их не пугало. Марта на много лет выкинула видение из головы. Ни ей, ни Дэвиду никогда не приходила мысль о том, что их жизни друг с другом может прийти конец.

Дэвид

Июнь 1968

Встревоженно поджав губы, Марта стояла в прихожей. Дэвид надел шляпу и взял свой старый портфель, в котором лежала, как надеялся, его лучшая работа.

– Если он скажет «нет», – проговорила Марта, – тогда ты… ну, тогда тебе придется спросить, что еще ты мог бы для него сделать. Комиксы или еще какую-то работу. Ты должен вернуться с чем-нибудь, Дэвид. Он тебя столько лет знает, не выбросит же просто.

– Ради бога, Марта, люди вроде Хораса Сейерса услуг не оказывают. И я тоже. Это встреча… она очень важна. И позволь мне самому решать.

– Это ты захотел нас сюда перевезти! – Когда Марта сердилась, в ее речь возвращался выговор кокни, от которого она вроде бы давно избавилась. Дэвид был крепче. Он никогда не позволял своему прошлому поднимать голову.

– Мы оба хотели сюда вернуться.

– Господи, Дэвид! – Эта ссора то и дело вспыхивала в последние несколько месяцев. – Ты заверил, что тут будет прекрасно. А в столовой протекает потолок, и крысы повсюду. Цвет стен отвратительный, при такой жаре все портится, а холодильник мы себе позволить не можем. Дейзи нужны новые туфли, боже мой, у нее единственная пара, и она пальчики поджимает, чтобы в них втиснуться. Ходит как калека! А все из-за тебя и твоего дурацкого комплекса переписывания истории. – Марта шагнула ближе к мужу, ее зеленые глаза гневно сверкали. Она отбросила пряди волос с лица. – Ради этого я отказалась от любимой работы, Дэвид.

Дэвид понимал, что она говорит правду. Но почему-то только сильнее разозлился.

– Дейзи – треклятая врушка! Она что угодно скажет, лишь бы перетащить тебя на свою сторону.

– Отлично. Делай что хочешь.

Марта отвернулась, ушла в кухню и хлопнула обитой зеленым сукном дверью.

Лучше бы он промолчал – Марта и слова не желала слушать против Дейзи. Дэвид стоял в пустой прихожей, смотрел по сторонам и гадал, стоит ли все это проблем и ссор, но убеждал себя, что стоит и что он должен исправить положение, иначе верх возьмет что-то другое. Когда он решил в последний раз поправить галстук, ему под колено ткнулся мокрый нос. Дэвид присел на корточки.

– Тебе тут нравится, старина? – спросил он у Уилбура, который смотрел на него темными серьезными глазами.

Розовый язык свисал из пасти набок.

Уилбур негромко, но звонко гавкнул, словно желая сказать: «Нравится». Дэвид погладил теплые мягкие уши и прижался щекой к его морде.

Из-за спины донесся тихий голосок:

– Пап?

Дэвид вздрогнул. Рядом с ним стояла Дейзи. Он никогда не мог заметить ее приближения.

– Пап, ты посмотрел рисунки? Как я Уилбура нарисовала?

– Детка, прости, пожалуйста. Не посмотрел.

– О. – Маленькое личико Дейзи приобрело сердитое выражение. В такие моменты ее глаза смотрели просто убийственно.

– Посмотрю вечером.

Он выпрямился и взял портфель. Ему хотелось, чтобы дочка ушла, хотелось посмотреться в зеркало и немного поговорить с самим собой. Дейзи сбила его с толку. Как ни странно, зачастую он ловил себя на том, что хотел бы держать Дейзи от себя на расстоянии вытянутой руки.

– А как же ты его нарисовала?

Дейзи накрутила на палец выбившуюся прядь волос.

– Рисунки тут. – Она осторожно вытянула лист бумаги из книги о полевых цветах, лежавшей на комоде. – Посмотри сюда. Он подпрыгивает так высоко, как вчера, чтобы схватить кусочек мяса, и ударяется головой о мою руку, ну и падает. А вот тут он ждет, когда я вернусь из школы, и делает такой странный звук – ты знаешь какой. А вот тут он гоняется за своим хвостом. И говорит: «Это совсем как карусель. Вот поймаю хвост и слезу».

Ее глаза сияли. Дэвид рассмеялся, глядя на листок с рисунками, который Дейзи крепко сжимала в руке. Смешная малышка… Дэвид наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Тебе нравится? – спросила она.

– Очень, детка. У тебя хорошо получился мокрый нос. Остальные рисунки посмотрю потом. Не обижай Флоренс.

Голос Дейзи стал капризно-удивленным.

– Папочка! Конечно, я не буду обижать Флоренс. Я ее никогда не обижаю, просто…

Дэвид похлопал Дейзи по плечу.

– Надо идти, а то на поезд опоздаю.

Шагая по подъездной дороге, Дэвид в очередной раз отметил, что створки ворот повисли на петлях и нужно их укрепить на новых столбиках. В кронах деревьев лениво ворковали лесные голуби. Дэвид обернулся, чтобы посмотреть на покидаемую им долину, и сделал глубокий вдох, впитывая глазами этот вид. Вспомнилось, откуда он ушел, чтобы оказаться здесь. Что угодно было лучше того, откуда он ушел.

– Входи, входи, старина, садись. Выпьешь чего-нибудь? Джун, принеси мистеру Винтеру выпить. Джин с тоником? Виски?

– О… виски, пожалуйста.

– Чудесно, чудесно. Ты поняла, дорогуша? Отлично. Дэвид, рад тебя видеть. Как поживает твоя красотка жена?

– Хорошо. Говорит, что надо бы нам как-нибудь зазвать тебя в Винтерфолд.

– Я бы с радостью. – Хорас Сейерс наклонился к письменному столу, вытянул перед собой руки и соединил кончики пальцев. – А как твой дом? Я слышал, место просто потрясающее?

– Да, мы очень довольны.

– Ты – и в такой дыре, в самой что ни на есть английской глубинке. Просто чудеса. Сколько ты уже там?

Хорас засунул в ухо длинный указательный палец и с интересом повертел им.

– Уже почти год. – Дэвид положил на стол портфель, мечтая поскорее его открыть. Вести светскую беседу совершенно не хотелось, а говорить о доме не планировал вовсе.

– Обживаетесь помаленьку, надеюсь.

Дэвид вдруг вспотел от волнения. День выдался тяжелый, гнетущий. Над Лондоном нависли грозовые тучи и прижали к земле жару. В совещательной комнате журнала «Modern Man» было душно, пахло застоявшимся сигаретным дымом: типичный офис в Сохо.

– Не терпится поглядеть, что ты мне привез, старина, – сказал Хорас, закурив очередную сигарету и отодвинув от себя стакан с виски. – Суть в том, что срочно нужен материал для номера, который выходит на следующей неделе. Может быть, сегодня твой счастливый день.

Дэвид осторожно, один за другим вытащил из портфеля листы цветной бумаги. Несколько месяцев он трудился день и ночь. Конечно, звучит помпезно, но это была вершина того, чего он мечтал достичь как художник. Он не обращал внимания на Марту, прогонял от себя детей и ничего вокруг себя не видел, передвигаясь по скрипучему дому. А в это время от зимних дождей протекала старая крыша и в кухне резвились грызуны.

Надвигались и миновали сроки сдачи работ. Ежедневный комикс для «News Chronicle», иллюстрации для «Punch», маленькие веселые вставные рисунки для театральной колонки в «Daily News»… Он все отложил в долгий ящик, а последние недели гонялся за каким-то призраком.

– Сейчас покажу… Я сам насчет этого волнуюсь. – Он кашлянул. – Ну вот, начнем.

– Давай. – Хорас нетерпеливо потер руки.

Однако натянутая улыбка на его лице окаменела, когда Дэвид начал раскладывать перед ним рисунки.

– Как ты знаешь, я начал эту серию зарисовок, когда был… – Дэвид сглотнул подступивший к горлу ком, и его голос зазвучал высоко и официально. – …когда был моложе. Серия родилась из пережитого мной во время войны. Мне давно хотелось возвратиться к этой теме, изучить, как сказались последние двадцать лет на местах бомбардировок Лондона, что там теперь и как живут люди. Я отправился в Ист-Энд, поговорил с тамошними жителями и нарисовал новые пейзажи – рядом с воронками от взрывов, которые до сих пор не засыпали.

– Понятно, – кивнул Хорас, на самом деле не слушая Дэвида. Он просматривал рисунки, барабаня пальцами по столу. – Так… посмотрим… О, вижу… Да… Очень мрачно, Дэвид.

– Так и было.

Перед его мысленным взором замелькали образы: падающие с неба дождем осколки кирпичной кладки, дома, рвущиеся на части, как бумажные, трупы на улицах, руины повсюду, а еще звуки – крики, свист бомб, рыдания, отчаянные призывы на помощь, истерический плач напуганных детей. И запахи – запахи испражнений, мочи, страха, песка и огня.

И вдруг он перенесся туда. Свернулся калачиком на полу в кухне, а рядом с ним мать. Это она велела ему свернуться. «Вот так, малыш. Если ты спрячешься, он тебя не увидит и не ударит. Так что ты сделайся маленьким. Вот так».

Воспоминания приходили подобно колющей боли в сердце, и Дэвид не мог им помешать; приходилось их просто терпеть, – как и всегда, когда такое случалось.

– Дэвид? – Жесткий голос вернул его в настоящее. – Дэвид, ты слышишь?

– Прости. – Дэвид сжал губы, пытаясь унять частое сердцебиение. – Меня унесло…

Хорас смотрел на него с любопытством.

– Послушай, ты сегодня вечером еще здесь? Я собрался в один клуб в Пимико. Думаю, тебе понравится. Там…

– Нет, – прервал его Дэвид резче, чем собирался. – Я приехал только для того, чтобы показать тебе это. Мне нужно сегодня вернуться. Работа и… другие дела.

Ему хотелось верить, что его волнение незаметно. Так, словно истинная причина, почему он должен вернуться домой, не в том, что он терпеть не мог разлучаться с Мартой – независимо от того, разговаривала она с ним или нет. Но это было так. Он был счастлив только рядом с Мартой, он мог работать, только если слышал ее негромкий чистый голос, разносящийся по всему дому, где бы она ни находилась.

– Что ж, очень жаль. – Хорас снова обозрел рисунки, выполненные пером, поскреб подбородок, поболтал тающий лед в стакане и пробормотал что-то почти нечленораздельное себе под нос.

Дэвид различил слово «прирученный».

– Послушай, – произнес Хорас через пару секунд. – Серия, безусловно, впечатляющая. Отдаю тебе должное, старина. Это довольно… смело. Но я, признаться, думал, что ты усвоил урок, после того как продемонстрировал мне в прошлом году умирающие фабрики.

Дэвид смотрел на листы бумаги, разложенные по столу.

– Это не какие-нибудь летние этюды в Гайд-парке, Хорас. Это дело всей моей жизни. То, что произошло там… почти забыто. Мы строим новые здания, создаем себе новые жилища, там все закапывают и перекапывают, а мы не должны забывать, вот и все. – Он услышал свой голос, наполненный отчаянием, и попытался изменить тон. – Понимаешь, я надеялся, что ты захочешь поместить в журнале что-то наподобие серии рисунков участника войны. Помнишь, ты сотрудничал с Ронни Сирлом?

– Да, отличный парень… Как бы то ни было, людям сейчас этого не нужно, Дэвид. – Хорас лениво покачал жидкость в стакане. – Мир теперь хипповый, безумный, все меняется, старый порядок приказал долго жить, и…

– Вот именно, – произнес Дэвид. – И я хочу…

Хорас Сейерс сердито нахмурился.

– Ты мне дашь договорить, а? Скажу честно и откровенно. Мы можем предложить тебе работу – только что-нибудь легкое, развлекательное, понимаешь? Мы хотим, чтобы наши читатели смеялись, хотим дать им отдых от тяжелой и скучной повседневной жизни.

Дэвиду было нестерпимо смотреть на свои рисунки, лежащие на столе. Он представил себе просроченный счет за электричество, усталое лицо Марты, покосившиеся створки ворот. Он увидел собственную глупость и нелепость – увидел, как попытка вырвать себя из прошлого привела его с семьей в этот дом, какая это была дурость – захотеть того, что он не мог себе позволить.

– Похоже, я ошибся, – пробормотал он, – плохо представлял, что именно тебе нужно. Сам виноват.

Дэвид говорил и говорил – пытался всеми силами привлечь внимание Хораса, в отчаянии перевел разговор на общие темы – что угодно, лишь бы скрыться от преследовавших его демонов.

Не переставая лихорадочно соображать, как быть, он отдавал себе отчет в том, что от этого момента зависит все.

– Как насчет собак? Они тоже не годятся?

– Ты о чем?

– У нас есть пес по кличке Уилбур. – Мысли Дэвида бешено метались. Он пытался сохранять спокойствие и говорить так, словно это тоже было частью его плана до прихода к Хорасу. – Очаровашка. Дворняга. Очень преданный, немного туповат, но по-своему мудр. Понимаешь? – Дэвид чуть приподнял подбородок, встретился глазами с Хорасом и ласково улыбнулся – как будто они оба знали какой-то анекдот, который он пока даже не придумал. – Пару лет назад мы его подарили старшей дочке, Дейзи, на Рождество. Дейзи – девочка непослушная, и Уилбур ее спасает от наказаний. И они отлично ладят. Вот, к примеру, вчера ближе к вечеру захожу я в кухню. День был жаркий, и я мечтал о бутылочке пива. И увидел, как Уилбур гоняется за своим хвостом, круг за кругом.

Он повертел пальцем в воздухе. Хорас кивнул. Дэвид понял: есть поклевка.

– Дейзи за ним наблюдала, серьезно покачивая головой, и мне показалось, что пес словно что-то говорит ей. Что-то вроде: «Устроил себе карусель, дружочек. Вот поймаю свой хвост и спрыгну».

Хорас расхохотался.

– А во время ужина Уилбур дежурит у стола и становится похожим на скачущий боб – то и дело подскакивает вверх в надежде на лакомый кусочек. Он просто жутко смешной. Сейчас я тебе покажу. У тебя найдется… – Дэвид поискал глазами чистый лист бумаги. – Ну да ладно. – Он перевернул один из своих рисунков, вытащил из кармана авторучку и быстро нарисовал то, что ему утром показала Дейзи, – Уилбура, гоняющегося по кругу за своим хвостом. Затем пририсовал и саму Дейзи, сдвинувшую брови, скрестившую руки на груди и озадаченно глядящую на Уилбура.

– Примерно так. Маленькая девочка и ее пес. Можно назвать «Приключения Дейзи и Уилбура». И печатать страничку комикса каждую неделю. Как Уилбур помогает семье – и в то же самое время всем мешает. – Дэвид снова быстро заработал ручкой. Он понял, что нужно делать, и сразу взял себя в руки. – А вот Уилбур ждет в конце аллеи, когда Дейзи вернется домой из школы. Ждет каждый день. Это так мило!.. Но он не узнает ее, подбегает к чужим людям, лижет им руки, и им часто… ну, им это не очень нравится. Молодая мамочка с коляской кричит: «Не трогай мою Сьюзен!» А вот викарий. Уилбур любит кусать край его плаща. А вот барменша из паба «Дуб». Зачем туда заглядывает Уилбур, ты догадываешься, конечно.

Хорас весело хихикнул.

– Слушай! Идея восхитительная. Ты умный малый, Дэвид. Мне нравится. Думаю, в этом что-то есть. А твоя дочка не будет возражать?

– Дейзи? Ей шесть лет. Не беспокойся. – Дэвиду хотелось поскорее убрать со стола рисунки. – Она будет в полном восторге. Ну, привезти тебе что-нибудь через пару-тройку дней? У меня, конечно, в других издательствах сроки поджимают, но для тебя я всегда…

– Нужно завертеть эту историю как можно скорее, – сказал Хорас. – Пойдем в мой личный кабинет и обсудим условия.

– А как насчет этих работ? – Дэвид указал на рисунки и принялся укладывать их в портфель. – Не хотел бы взглянуть на них еще раз?

– Я тебя умоляю!.. Сюда, пожалуйста. Джун, налей мне еще виски со льдом, будь добра. Дэвид, тебе тоже? Отлично. По-моему, сейчас мы начинаем нечто очень особенное.

Немного погодя Дэвид вышел из здания издательства с контрактом. Он закурил и думал сразу пойти на Паддингтонский вокзал, однако, выйдя из Сохо, зашагал по Блумсбери, под пышными деревьями широкой, идущей на подъем Розбери-авеню, к Ангелу[94].

Он не знал, зачем идет в ту сторону, – столько лет прошло. Он просто шагал и шагал, и подходил все ближе и ближе. Ему казалось, что он совершенно спокоен, все в полном порядке, просто решил посетить знакомые места. Но стоило ему увидеть пожарную станцию в Кларкенуэлле, и глаза сразу защипало. Как часто после смерти матери он стоял тут и ждал новостей – вместо того чтобы идти домой. Ждал, как будто, если простоять тут достаточно долго, кто-то сообщит ему, что она не умерла, что это ошибка. Он слышал звон колокола, видел несущиеся на полной скорости пожарные машины. К концу войны он так к этому привык, что по одному звуку рушащихся домов мог определить, где это происходит и грозит ли опасность их жилищу.

Вспышки воспоминаний нахлынули снова, когда Дэвид перебрался через Сити-Роуд и пошел переулками к Чепел-Маркет. Щебень, сыпавшийся дождем, крики младенцев, испуганные личики сбившихся в кучку детей, которых вели в укрытие – на станцию метро Энджел… И снова у него засосало под ложечкой. Он давно ничего не ел. От виски, которым угостил Хорас, свернулось молоко – утром Дэвид пил кофе с молоком. Желчь подступила к гортани, глотка распухла. Дэвид шел и шел. Мимо львов на Трафальгарской площади, мимо старой гостиницы «Peacock».

– Ты в порядке, парень? – спросила у него старушка с тюрбаном на голове. Она вгляделась в лицо Дэвида, когда он ухватился за парапет набережной, боясь, что его стошнит.

Он шагал по Чепел-Маркет, мимо того места, где когда-то находилась монастырская миссия. Мать ходила туда, чтобы ей обработали раны или синяки после того, как отец бил ее кулаком или сковородкой, или подносил к ее лицу горящий уголь, или… да мало ли что он творил.

Образы в сознания Дэвида становились все ярче. Он не мог избавиться от холодного пота, тошноты, от звуков в ушах. Он вернулся в прошлое, он входил в адские муки своей жизни дома, к той морозной ясной ночи в январе тысяча девятьсот сорок пятого года.

Дэвид заметил отца в пабе и понял, что тот уже сильно пьян. Что делать? Идти домой после воя сирены, чтобы посмотреть, все ли в порядке с матерью и малышкой? Или не идти – потому что, возможно, на этот раз отец доберется и до него. И Дэвид бежал по улице под завывание сирен, а потом, готовясь к худшему, подходил к подъезду, прокрадывался дальше и слушал рыдания и приглушенные крики матери, которую пьяный отец дубасил тем, что ему сегодня попалось под руку. Том Дулан не боялся долбаных немцев; он, мать твою, никого не боялся, в отличие от маленького кусочка дерьма, которого она называла его сыном.

Когда бомбы только начали падать, Дэвиду было десять. Он успел привыкнуть к бомбежкам, к убежищам, трагедиям и рыданиям. Он научился перебираться через развалины, делая вид, что ему не страшно. Но в тысяча девятьсот сорок пятом, когда все думали, что война заканчивается, она началась вновь. Полетели «Фау-2». Поначалу Дэвид ничего не понимал: ведь союзники уже высадились в Нормандии, и Франция была освобождена, так разве все не закончилось?.. Увы, в январе, феврале, марте новые, гораздо более страшные бомбы ударили по Лондону, а слышно их становилось только тогда, когда было уже слишком поздно. Вот когда Дэвиду стало по-настоящему страшно.

Мать совершенно выбилась из сил. Почти все ее время отнимала новорожденная девочка. Малышка появилась совершенно нежданно. Дэвид не ощущал с ней никакой связи. Ему было четырнадцать, почти пятнадцать; что общего с ним у этого мяукающего комочка, сгустка кожи и костей? Дэвид злился на мать за то, что́ она позволяла делать с собой отцу. Неужели не научилась больше не иметь детей?

В ночь, когда она погибла, они услышали свист «Фау-2», летящих к Шордичу и Сити. Звук был слышен, когда ракета летела не на тебя, но менее страшно не становилось. Это означало всего-навсего, что ты не услышишь свиста следующей ракеты, а тогда уже будет поздно. Дэвид бежал домой от «Испанских узников» – паба на той улице, где они жили. Возле паба торговал из-под полы апельсинами один мужчина. Приятель Дэвида отвлек продавца, однако Дэвида апельсины не интересовали. Он торчал возле паба, чтобы проследить за отцом – в каком тот будет настроении, когда отправится домой. Надо было успеть предупредить мать, надо было позаботиться о ней.

Когда Дэвид добежал до дома, в квартире этажом выше в очередной раз из-за чего-то ругались, а мать играла на рояле – вероятно, чтобы заглушить шум скандала. Она сидела такая невозмутимая, и локоны на тонкой шее закручивались вверх, а рядом в выдвижном ящике комода спала малышка, и ее крошечные ножки время от времени подрагивали. Дэвид подумал, что ей холодно. Одеяльце сползло на пол.

– Мама, – проговорил Дэвид. – Ты разве не слышала воздушную тревогу?

– Нет. Я пела, чтобы ее развеселить, – ответила мать, с улыбкой обернувшись. – Привет, мой милый мальчик. Наверное, нам стоит пойти в метро.

– Слишком поздно, мама, – сказал Дэвид, и злясь на мать, и гордясь ею.

Она играла на своем стареньком, пыльном, выкрашенном масляной краской рояле – в то время, когда вокруг рушился город.

– Да и отец возвращается, – добавил Дэвид. – Опять набрался.

Он запомнил ее лицо в этот момент.

– Ох, Дейви…

Они спрятались под роялем, потому что Дэвид был уверен, что времени добраться до убежища нет, но теперь он не мог понять – от бомб они прячутся или от отца. Спокойное дыхание матери, теплые руки, отбрасывающие пряди волос с его лба… Он до сих пор помнил прикосновение порезов на ее покрасневших, стертых чуть не до крови пальцев. Какой маленькой она всегда казалась ему, когда сворачивалась клубочком рядом с ним.

Десять жутких минут они сидели тихо, как мыши. Малышка молчала. И как раз тогда, когда безмолвие растянулось до невообразимости, девочка проснулась и начала плакать. И в то же самое мгновение раздался взрыв – кошмарная сила нанесла удар, будто сама планета треснула пополам. Рояль прогнулся под весом обвалившегося потолка. Дэвид почувствовал, как на него и младенца сверху легло теплое, тяжелое тело матери, а вокруг начал рушиться дом. Казалось, это продолжалось вечно и ничего более громкого, оглушительного на свете нет. Что-то очень тяжелое рухнуло сверху, девочка завизжала. В спину Дэвиду словно вонзилось сразу несколько ножей. Тело матери сильно давило на него, а на нее давило что-то еще, похожее на таран.

Все стало белым. Дэвид не помнил, как свернулся в комок – такой маленький, какой только можно себе представить. Мать всегда его этому учила; видимо, на этот раз получилось. Он лежал так до тех пор, пока не перестали падать бомбы и не утих шум, и тогда он краем глаза увидел небо, ставшее вместо черного серым. Дэвид невольно подумал, что обычно неба из их квартиры не видно; что-то изменилось.

Прошло время. От него пахло собственной мочой, и вряд ли он смог бы пошевелиться. Откуда-то доносились голоса, оклики. Дэвид медленно выполз из-под матери и еле сумел проморгаться – едкая пыль висела в воздухе и застилала глаза. У матери оторвало одну руку и бок; были видны ребра и рваные полосы мышц. Дэвид посмотрел на лицо матери, и его стошнило.

– Есть тут кто? Это квартира Эмили?

О сестренке он вспомнил только тогда, когда из-под тела матери послышался тоненький голосок. Вот она, крошка. Мать вытащила ее из выдвижного ящика стола, служившего колыбелькой. Ножки малышки все еще дрожали, она была покрыта толстым слоем пыли. Дэвид завернул ее в одеяло, осторожно поднял с пола и прижал к себе, как девочки прижимают кукол; он видел девочек с куклами в местах бомбежек. Ноги у него подкашивались, и все же он пошел в ту сторону, откуда доносились голоса. Он не мог сообразить, где дверь и куда он идет.

– Тут ребенок!.. Ой, сынок! Ты как? Слышишь меня?

– Это мальчишка Эмили. А где Том Дулан? – прозвучал другой голос. – Может, под обломками?

На краю непонятно чего Дэвид увидел дыру – увидел и понял, что это дверь подъезда. Он прополз в это отверстие, прижимая к себе сестренку. Свет был ярким, а его глаза еще щипало от пыли.

– Все хорошо, Кэсси, – сказал он крошечному свертку, в котором, как ему казалось, почти нет жизни, нет даже почти ничего человеческого. – Остались только мы с тобой. Но у нас все будет в порядке.

Он не возвращался туда с того дня, когда… Он хорошо знал, с какого именно дня. Это было пять лет назад, и теперь Дэвид гадал, работает ли она до сих пор за углом. Может быть, именно это и подтолкнуло его к подъему на холм. Надежда вновь ее увидеть.

Слегка прихрамывая, Дэвид добрался до «Испанских узников» и, поскольку делать больше было нечего, вошел в паб. И до войны, и во время нее это заведение было мрачным, но не таким, как сейчас. Тогда, по крайней мере, в пабе собирались компании – компании бедных, отчаявшихся и напуганных людей. Его мать иногда играла там на пианино, а он садился рядом с ней на длинную обшарпанную деревянную скамью и пел старые песни. Все приходили сюда даже притом, что уходили жутко пьяными и готовыми подраться. Просто все сюда ходили.

Теперь тут было грязно, пыльно и неухоженно. Худой, согнувшийся почти пополам старик за стойкой. Мухи, жужжащие над полузасохшими сэндвичами рядом с кассовым аппаратом. Переполненные окурками пепельницы. Несколько угрюмого вида завсегдатаев, тупо глядящих на пустые стаканы. Только мужчины… Может, среди них его отец? Дэвид понятия не имел, остался ли тот в живых, или погиб под каким-нибудь железнодорожным мостом, или свалился в реку после драки. Или выжидал момента, чтобы явиться и затребовать своего сына – страшилка из ночных кошмаров Дэвида.

В кишечнике нестерпимо урчало. Он зашел в туалет, расположенный на заднем дворе, и в тесной и грязной кабинке его пронесло. Хорошо, что рядом никого не было. Потом Дэвид вернулся в бар и, выпив джина, стал думать, что делать дальше. Если бы хватило храбрости, он походил бы по району и попробовал разыскать ее – хотя бы взглянуть, хотя бы просто убедиться, что с ней все в порядке. Тетя Джем говорила, что теперь она живет здесь и работает совсем рядом. Он ведь для этого вернулся, верно? Или она не захочет его видеть?

А еще этот дурацкий комикс… Дэвид нарисовал в блокноте картинку с Уилбуром, вырвал страничку и положил на грязную деревянную стойку перед собой. Голова кружилась. На что он согласился там, в кабинете Хораса? И зачем, черт побери, пришел сюда?

Дэвид допил джин и не спеша зашагал по Чепел-Маркет. По дороге купил яблоко и стал его жевать; вместе с кисло-сладким соком вернулось ощущение себя, своей истории. Он выбрался из-под завалов, он вытащил сестренку. Он поступил в институт Слейда, получил диплом. Он познакомился с Мартой, и это его спасло – совершенно точно. Марта стала его ангелом, любовью всей его жизни, его музой, другом. Он все делал для нее – сначала для нее, потом для детей. Порой он гадал, что с ним стало бы, если бы в тот день они не встретились.

Каким-то образом ему удалось уйти от отца и от той жизни, которая его едва не засосала. И все же он ничего не забыл. Он не мог забыть, как бы сильно сам этого ни хотел.

А вот и место работы Кэсси – лавочка, где продавали багет и рамы; забавно, притом что он стал художником. Лавочки были почти не видны за рыночными лотками. У входа какой-то старик торговал поношенной обувью, так что заглянуть в магазинчик издалека Дэвид не мог. Он остановился возле стойки торговца рыбой и посмотрел на витрину сбоку, чтобы увидеть за стеклом ее яркие волосы. Нет, не видно… Дэвид даже обрадовался. Что бы он ей сказал?

– Дейви! Дейви, это ты?

Он замер на месте.

И тут же понял, что искать ее было ошибкой. Он приказал себе: «Храни спокойствие. Веди себя так, будто ничего не случилось».

– Дейви! – Голос вырвался из толпы. – Дейви!.. – Послышались приглушенные звуки. – Пропустите меня!.. Пожалуйста, остановись! Это я, Кэсси!

У Дэвида не хватило мужества просто идти дальше.

– Здравствуй, Кэсси, – сказал он и повернулся так быстро, что она чуть не налетела на него.

– Это ты! Не ошиблась я, разрази меня гром! – Кэсси хлопнула его по плечу. – А ты оглох или что? Уж как я орала, чуть глотку не надорвала.

Дэвид смотрел на нее, и сердце колотилось как бешеное. Ему хотелось ничего не чувствовать, хотелось видеть незнакомку. Увы, не узнать ее было невозможно, она осталась такой же долговязой, худой и угловатой. И такой молодой… Сколько же ей, двадцать четыре? Он вспомнил их последнюю встречу. Тогда она выглядела испуганной и усталой, но на ее бледном лице застыла решимость.

– Как поживаешь? – спросил Дэвид.

– Хорошо, – ответила сестра, пожав плечами, и он понял: она жалеет о том, что окликнула его.

Кэсси сложила руки на груди. Ее стриженные ежиком волосы дрогнули на ветру.

– Терри получил работу на комиссионном дворе возле Эссекс-Роуд. Мы и живем теперь в тех краях. Потешно как все складывается, да? А ты… ты как, Дейви?

– Неплохо.

Он почти не мог смотреть ей в глаза. Его младшая сестра, которая с такой силой сосала большой палец, что на нем образовалась красная болячка. Его сестра, у которой были густые черные ресницы и крошечные, чуть загнутые вверх пальчики на ногах, которая визжала, как попавшаяся в ловушку крыса, если ее волосики пытались закрепить заколкой. Его сестра, которая так сильно походила на мать.

– Давно не виделись, да?

– Еще как давно, разрази меня гром. Я тебя в газете увидала – про какую-то там выставку писали. «Ты глянь на него! – сказала я Терри. – Это кем же он себя возомнил, мать твою!»

– Что ты имеешь в виду? – Дэвид пожал плечами. – Такая у меня работа, ничего не поделаешь.

– На тебе был чертов галстук в цветочек, такой прямо модник.

– Да просто я так одеваюсь…

Дэвид не договорил. Кэсси рассмеялась.

– Да я подкалываю тебя, Дейви! Я ж твоя сестра, а? Мне-то можно? У тебя, кроме меня, родни ведь нет!

На самом деле теперь это было не так, и Кэсси сама это поняла.

– Ну, как твои?

– Все хорошо.

Сердце забилось чаще, заболело.

– А она как, Дейви? Моя малышка?

Он понял, почему так испугался – вдруг Кэсси захочет забрать девочку.

– Она умница, Кэсс. Жадная до знаний, обожает историю. Я ей каждый вечер книжки читаю перед сном.

– А ты ей не говоришь, откуда она взялась? – Кэсси отошла на шаг в сторону. Дэвид подумал – не убежит ли.

Он покачал головой.

– Нет. Как ты хотела.

Кэсси схватила его за запястье. Ее худое лицо даже при свете солнца казалось бледным.

– И не говори никогда! Ты мне слово дал, так ведь? Я-то родилась по ошибке. Папашка меня ненавидел. Знаю, каково это. Ей лучше с тобой.

– Если захочешь, навещай ее в любое время, Кэсс. – Он очень жалел, что не может поделиться с сестрой хотя бы толикой радости, которую ему приносила ее дочь, ставшая его дочерью. – Она чудесная. Мы с ней вместе приезжаем в Лондон, вдвоем, и ходим в галерею, и обедаем, и она всегда…

– Не говори со мной про нее! – повысила голос Кэсси, потом опустила голову и отвела глаза. Ее лицо исказила гримаса страданий. – Не хочу ничего знать. Хочу все начать сначала, понимаешь? Мы с Терри… у нас скоро будут свои детишки. А эта малышка, она была ошибкой. – Ее лицо помрачнело. – Помнишь того хлыща, учителя музыки, да? Тетя Джем все думала, что я выучусь играть так же хорошо, как мама, а он всю дорогу только и мечтал ко мне в трусы залезть.

Именно тетя Джем позвонила Дэвиду. Из телефонного автомата рядом со станцией подземки. И он взял трубку, слава богу. «Кэсси в беде».

Примерно так, после… сколько же прошло времени? Десять лет? Дэвид сразу понял, кто виноват, что за беда и чего они хотят.

Ей было почти девятнадцать. А он был ее учителем музыки. Она любила фортепиано – совсем как мать. Сентиментальная Джем дарила племяннице уроки игры на пианино каждый год на день рождения. Худющий, с мечтательными глазами, вечно голодный парень приехал из Эдинбурга изучать музыку и говорил, что страстно влюблен. Его звали Ангус. Он хотел жениться на Кэсси, а Кэсси, обезумевшая от страха и стыда, ему отказала. Она уже встречалась с Терри. И не хотела из-за залета уходить из колледжа, где она осваивала профессию секретарши. В конце концов Ангус дал согласие оплатить подпольный аборт, а тетя Джем, женщина, полная неожиданностей, знала нужных людей. Но любовник испарился днем раньше и денег, разумеется, не принес. У тети Джем денег не было. Кэсси стала говорить, что убежит: родит ребенка, закопает и убежит. Вот тогда Джем и позвонила племяннику. «Я не знаю, что делать. Боюсь, она навредит себе. Или ребенку. Ты мог бы… мог бы приехать и повидаться с ней?»

Тем летом он побывал здесь в последний раз… А через какое-то время поехал за своей новой дочерью. Конечно, в районе Кингз-Роуд тогда многое менялось. А вот в рабочих кварталах Уолтэмстоу, где жила Кэсси с тетей Джем, девятнадцатилетняя мать-одиночка очень скоро могла остаться без друзей и знакомых. И Терри нашел бы себе другую подружку, приличную. И из секретарского колледжа пришлось бы уйти.

Всем было сказано, что Кэсси проводит лето в Ирландии и помогает заболевшей тетушке. На самом деле они с тетей Джем вернулись в прежний район, сняли комнату рядом с рынком, на Пентон-стрит, и вскоре Кэсси родила ребенка в Университетской больнице на этой же улице.

Когда Кэсси протянула Дэвиду девочку, которой исполнилось десять дней, он бережно взял малышку и уложил ее головку на сгиб локтя. «А теперь слушай, – сказала ему Кэсси, очень спокойно. – Ни видеть, ни слышать ее больше не желаю. Вообще не хочу иметь с этим ничего общего. Я начинаю жить заново».

Дэвид запомнил лицо сестры, когда она произносила эти слова. Только люди, на долю которых выпало такое детство, как у них с Кэсси, смогли бы понять, что такое «начать жить заново», и навсегда оставить прошлое позади. В конце концов, он и сам так сделал, верно?

– Конечно. – Дэвид наклонился и поцеловал ее в лоб. – Не волнуйся, Кэсс. Ни о чем больше не переживай.

И вот теперь Флоренс день ото дня подрастала в Винтерфолде, а по водосточным канавам утекала вода, просочившаяся сквозь дыры в крыше, и последние денежки.

– Я не жалею о своем поступке, – сказала Кэсси. – Может, должна жалеть, но не жалею.

И тут Дэвид произнес первые искренние слова за весь день:

– Я тоже рад, что ты так поступила, Кэсси. Я люблю ее больше, чем… чем если бы она была моей родной дочерью.

Если эти слова и порадовали Кэсси, она этого не показала.

– Как же вы ее в итоге назвали?

– Флоренс. А дома чаще всего зовем «Фло».

– Фло, – несколько раз подряд произнесла Кэсси. – Симпатично. Похожа на меня?

– Да, похожа, – ответил Дэвид. – Очень похожа. Она умная.

– Ой, да ну тебя к черту.

– Разговаривает, правда, более литературно.

Кэсси рассмеялась.

– Она высокая, долговязая, но очаровательная.

– Это в папашу, того дылду придурочного.

– И от нас кое-что есть. От мамы, например.

Они отошли в сторону, чтобы пропустить двух шаркающих подошвами старушек.

– Ну, скажи, права же я была? Что отдала ее тебе? Скажи мне, права?

– Да, ты была права.

Дэвида подташнивало, и в его голосе, наверное, проскальзывало осуждение.

– Не хочешь как-нибудь приехать и посмотреть на нее? – Он представил себе Флоренс, стоящую утром на коленях на кровати и старавшуюся сложить из бумаги цветок. Девочка так старалась, что даже высунула язык. – Она такая милая.

Кэсси на миг зажмурилась и горько усмехнулась.

– Нет, Дейви, мой дорогой. Я не хочу ее видеть, ясно? И пожалуйста, больше меня об этом не спрашивай. Ты сказал, что не вернешься. Что за дела?

– Сам не знаю, – пожал плечами Дэвид.

Его отец не хотел появления Кэсси, и все же на некоторое время он оставил их мать в покое, и это было хорошо. Зато он переключился на Дэвида. Как-то раз усадил сына на каминную доску; Дэвид сидел там и дергал ногами, потому что горячие угли жгли босые ступни, а отец ел ужин и хохотал. А когда мать вернулась домой, бросилась к Дэвиду и сняла его с камина, отец ударил ее кулаком по лицу. И сломал ей нос.

Всякий раз, стоило Дэвиду подумать о матери, как что-то еще всплывало в памяти и уводило далеко в прошлое. До сих пор он не сознавал, что воспоминания важны, что их не надо хоронить глубоко в сердце, что так он только делает себе больнее.

Он был уверен, что Дейзи знает правду – откуда? И порой он чувствовал, что Марта не понимает Флоренс так, как понимает ее он.

Кэсси положила руку ему на плечо.

– Слушай, Дейви, я лучше пойду. Меня могут хватиться. А я сказала, что иду на почту. Возвращайся-ка ты домой, к Молли и детишкам.

– К Марте.

– Ну, пусть так. – Она взъерошила пятерней волосы.

Кэсси прекрасно помнила имя его жены. Это была чистой воды бравада – то, с помощью чего они пробивались в жизни. Они, Дуланы с Мюриел-стрит.

Дэвид вдруг осознал, что его сестра теперь носит фамилию Боурн – фамилию Терри. И он сменил фамилию, стал Винтером. Тетя Джем умерла от инфаркта в прошлом году. От их прежней семьи, от фамилии отца ничего не осталось.

Дэвид извлек из кармана маленький блокнот, написал свой адрес, вырвал страничку и вложил ее в холодные пальцы сестры.

– На всякий случай. Вдруг я тебе понадоблюсь.

Кэсси покачала головой и крепко сжала губы. В ее серых глазах засверкали слезы.

– Больше не ищи меня, – сказала она вскоре, посмотрела на листок и убрала его в карман. Она это сделала точно так же, как Флоренс, уверенно и до странности неловко. – Мне пора на работу. Рада была встретиться, старший братец.

– И я рад. – Дэвид поцеловал ее в щеку. – Терри с тобой хорошо обращается?

Кэсси покачала головой.

– То так, то сяк. Он нормальный. И у меня все нормально. Надеюсь, в будущем году заведем ребенка. Так Терри хочет. Ну и я, пожалуй. Ладно, пока.

Она подняла руку, словно сигнальщик с флажком, и ушла.

Когда Дэвид шагал по многолюдным переулкам, по старым, хорошо знакомым дорогам, мимо того места, где в свое время находилась монастырская миссия, мимо кладбища Гримальди, старого рыбного рынка, по Келли-Роуд к Черинг-Кросс, он уже знал, что ничего не скажет Марте о встрече с Кэсси. Сидя в поезде, везущем его к Винтерфолду, Дэвид заново просмотрел свои рисунки, на которых были изображены разбомбленные районы Лондона. Вернувшись домой, он уберет эти работы и, вероятно, никогда больше на них не взглянет. Наверное, Кэсси права – следует оставить их в прошлом.

До конца пути в поезде Дэвид упражнялся в изображении Уилбура. Черный дым оставлял пятнышки сажи на стекле вагона, уносившего его все дальше и дальше от ада к дому. Его собственному дому.

Когда он вошел в кухню в тот вечер, дети уже попили чай и играли в саду, что-то распевая. Марта готовила ужин, резала лук. Дэвид замер на пороге и засмотрелся на нее. Тонкие пальцы жены сбрасывали полукольца с разделочной доски в красную кастрюлю. В какой-то момент Марта утерла слезы и отбросила волосы с лица. А потом часто заморгала, рассмеялась и увидела мужа.

– Ой, привет! – воскликнула она, и он понял, что любит ее сильнее всех и всего на свете.

– Привет. Прости за сегодняшнее утро. Прости за все. Я не продал рисунки, зато у меня появилась идея. Восхитительная идея. – Дэвид сжал плечи Марты и поцеловал ее. – Все будет чудесно.

Она отступила на шаг, держа в руке нож и продолжая улыбаться.

– Осторожно, я вооружена. Ну, новость хорошая. Но что это на тебя нашло?

– Поверь: все в точности так, как я говорю. – Дэвид бросил шляпу на стол. – Все плохое в прошлом. В будущем все хорошее.

Марта провела пальцами по его скуле, по коже на краю глазницы.

– Вид у тебя изможденный.

От ее пальцев так сильно пахло луком, что у Дэвида заслезились глаза. Он снова поцеловал Марту. Она сперва отстранилась, выгнула спину и уперлась руками в его грудь, затем припала к нему и крепко обняла.

– Пожалуйста, прости, – прошептала она на ухо, положив голову ему на плечо. – Ненавижу ссориться с тобой. Я люблю тебя, мой милый.

– Эм, Эм. – Он вдыхал ее запах, закрыв глаза. – Я сейчас налью нам с тобой выпить. Я люблю тебя.

Когда он налил им обоим крепкого джина с тоником и лаймом, Марта положила шепотку тимьяна со своего огорода в жаровню, где лежала курятина, и они вышли из дома и сели в шезлонги на лужайке и стали смотреть на своих детей, гонявшихся за пляшущими в воздухе стрекозами. Марта откинулась на спинку шезлонга и что-то напевала без слов, время от времени окликая кого-то из детей. Дэвид выпил свой джин залпом, как пьет воду умирающий. Он знал, что сегодня видел свое прошлое во всех его проявлениях. И теперь должен переделать свое будущее.

Марта

Март 2013

Билл, Дейзи, Флоренс.

Шли недели после смерти Дэвида, и Марта вдруг поймала себя на том, что перестала ясно соображать. Она потеряла способность судить о том, что нормально, а что нет. Она видела испуг в глазах людей, когда появлялась в деревне, заходила в магазин или в церковь. Испуг, ужас, тоску. Она чувствовала себе меченой, прокаженной. Люди хотели держаться от нее подальше из-за того, что она сделала, из-за того, что в тот день произошло в ее доме.

Пришлось кое-что изменить в своей будничной жизни. Поначалу было трудно, затем пошло легче.

В кабинет она не заходила. Настанет время, когда надо будет разобрать бумаги Дэвида, рисунки, наброски, семейные документы. Но не сейчас. Потом.

Поздно вечером того дня, когда это случилось, Марта зашла в кабинет, а там сидела Флоренс. И что-то такое было в ее лице, в ее ищущих глазах, похожее на предупреждающий сигнал. Слишком много всего сосредоточилось в этом кабинете, все словно бы пропиталось Дэвидом. Марта пока не могла туда заходить, и никто другой не мог.

– Мне нужен кабинет, – сказала она Флоренс. – Тут есть бумаги, которые надо найти.

– Я просто искала кое-что. – Глаза у Флоренс были кроваво-красные. Она сглотнула ком, плотно сжавший горло. – Ма… – И разрыдалась.

Марта смотрела на осунувшееся лицо дочери и понимала, что не может ничего ей сказать. Она только бережно погладила ее руку.

– Пожалуйста, дай мне пару минут тут побыть. Полиции нужны кое-какие документы.

На следующий день Флоренс уехала. Покинула дом меньше чем через сутки после смерти отца. Сказала, что едет по поводу рукописи, которую ей могут выдать в Лондоне лишь на один день. Солгала, конечно.

– Если я сейчас не уеду… Не могу объяснить.

Она порывисто шагнула к Марте и быстро обняла ее. В то мгновение, когда Марта вдохнула знакомый запах Флоренс – кофе, какие-то специи – и ее мягкие волосы коснулись ее щеки, Флоренс тихо вскрикнула, и казалось, этот звук застрял у нее в горле.

– Я не знаю, что еще сказать тебе, – пробормотала Флоренс.

Потом Марта не могла понять, что именно Флоренс хотела ей сказать. Потому что… как могла ее малютка, которую она не выбирала, но которую ей принесли на блюдечке и которую она поначалу не любила, совсем не любила… как она могла узнать? Была ли то правда о годах, откатившихся назад, подобно камню, и открывших пустоту начала, громадную ложь, лежавшую в самом сердце всей ее жизни?

Когда ты была крошкой, ты любила кусать мой палец. Твои длинные, белые, худенькие пальчики сжимали мою руку, твои крошечные беззубые челюсти и розовые губы начинали сосать мой большой палец, а твои голубые глаза были ясными, как летнее небо. И я ощущала твой крошечный вес на моих руках. Ты была на своем месте среди нас. И я полюбила тебя, хотя ты не была моей.

Потом Флоренс приехала на похороны – в тот жуткий, холодный, промозглый день, когда все, кроме Марты, плакали, а земля промерзла настолько, что копать могилу пришлось вдвое дольше обычного. В землю словно врос лед, блестевший под ногами. Вся семья стояла у открытой могилы, смотрела, как туда опускают гроб. Марта видела ком земли, который ей кто-то подал, чтобы она его бросила на крышку. Видела лица своих детей и внучек. Глаза Билла затуманились от тоски, у Флоренс налились кровью от слез. Люси стояла нахохлившись, с красными щеками, уголки губ были скорбно опущены, как у грустного клоуна. Кэт кусала палец через вязаную перчатку.

Марта не плакала. Тогда не плакала.

После похорон Флоренс исчезла. Совсем как Дейзи. Она отстаивала какое-то дело в суде. Вечно занятая… «Завтра мне надо встретиться с моим адвокатом». «Мне надо закончить статью». Говорила, что вернется, – и не возвращалась. «Остаюсь у Джима в Лондоне. Позвоню». И не звонила. «Суд в мае».

А в декабре и январе казалось, что до мая очень далеко. К тому времени и он вернется. Все походило на тот случай в кухне, когда ей стало дурно. Он ушел и вернулся. И сейчас вернется. Это только логично.

Билл, Дейзи, Флоренс.

Вот что Марта вспоминала вновь и вновь: как все было, когда почти пять лет назад они с Дэвидом приехали из больницы. Стоял жаркий летний день, холмы за домом золотились в лучах предвечернего солнца. Дэвид прихрамывал, колено у него пока было забинтовано. Марта помогла ему выйти из машины и повела по саду.

– Хочу тебе кое-что показать.

Рука Дэвида тяжело легла на ее плечо. Она помогала ему шагать по каменистой тропке к клумбе с маргаритками, на которой коричневел шрам из свежей земли.

– Что происходит? – спросил Дэвид странным голосом, и Марта догадалась: он понял.

– Дейзи, – проговорила она. – Милый… она ушла.

Пальцы Дэвида крепко, судорожно сжали рукоятку металлической трости, которую ему выдали в больнице.

– О, Дейзи, – тихо вымолвил он, поднял голову и посмотрел на Марту. Его глаза потемнели. – Что случилось, Эм?

– Она… сама. – У нее не хватило сил произнести «Она убила себя», это было слишком жестоко. – Она… И я ее похоронила.

Дэвид не отрывал глаз от подсохшей земли, от сломанных маргариток вокруг прямоугольной могилы. После долгого молчания он спросил:

– Ты не хочешь кому-то об этом рассказать, Эм?

Дейзи хотела только одного – чтобы ее похоронили здесь и больше не тревожили. И Марта почувствовала, что должна исполнить просьбу дочери. Позвонить в полицию? Конечно, можно. Но с того дня, как это случилось, она поняла: как ни странно, ей все равно, что скажут другие люди. Важно было одно: ее дочь, которая никогда себя здесь не чувствовала как дома, наконец пожелала остаться здесь.

«Ты не хочешь кому-то об этом рассказать, Эм?»

– Не стоит никому рассказывать, – ответила Марта. – Пусть все думают, что она просто снова уехала.

– Да, – кивнул Дэвид.

– Я… Я думаю, что теперь она тут счастлива. А ты?

У Марты сорвался голос, нахлынули слабость и тоска. Она зарыдала, привалилась к Дэвиду, и он с трудом ее поддержал.

– Ты понимаешь меня?

– Да, да, конечно.

Тело Дейзи выкопали. Трое полицейских, судмедэксперт и патологоанатом. На клумбе с маргаритками поставили большую белую палатку. Свет от огромных дуговых ламп озарял дом. На земле появились новые коричневые холмики. Марта сидела у окна, смотрела на экспертов, пила чай, жевала имбирную коврижку и старалась внушить себе, что никто ее дочку уже не потревожит. А потом она встала и задернула шторы окна в столовой, выходившего на клумбу с маргаритками и сад. И с тех пор не открывала их.

Билл, Дейзи, Флоренс.

Ему было восемьдесят два. Немолод. Ближе к Рождеству Марте стало невыносимо видеться с кем бы то ни было, кроме близких родственников или совсем незнакомых людей, потому что кто-то из знакомых мог сказать: «Неплохо пожил все-таки – восемьдесят два», а Марта боялась, что после таких слов с собой не совладает.

«Он не говорил мне, что болен. Я могла бы помочь ему, а он мне не сказал. И я смотрела, как он умирает».

В итоге она прекратила ходить в деревню. Покупки для нее делала Карен, а когда под Новый год Карен переехала к Джо, покупки для Марты стал делать Билл. Билл и Люси.

Карен побывала в Винтерфолде в тот день, когда увезли Дейзи – через две или три недели после юбилейного обеда. Посидела с Мартой в столовой. Она привезла с собой лэптоп и делала вид, будто работает, но время от времени отрывала взгляд от экрана и отвлекала Марту каким-нибудь вопросом, шла в кухню и заваривала чай или приносила книгу.

От Карен исходили покой и здравомыслие в эти дни после ухода Дэвида, когда приближалось Рождество, и все должно было идти по заведенному обычаю. Марта была рада, что Карен рядом.

А сразу после Рождества Карен ушла от Билла и поселилась у Джо. Не осталось никого – ни Дэвида, ни Дейзи. Флоренс, Кэт и малыш, новый правнук, уехали. В Билле с трудом угадывался худенький, серьезный и хмурый мальчик. Марта думала, что Дэвид в детстве мог быть таким же. А потом опять думала о Билле. О малыше, который так любил ласкаться, который бегал с ней по аллеям, задавал вопросы, прыгая, как кенгуру, а потом уехал в университет изучать медицину и перед уходом обернулся на пороге – неуклюжий, угреватый восемнадцатилетний парень – и сказал: «Спасибо за прекрасную жизнь, мама».

Помахал рукой и уехал.

Билл, Дейзи, Флоренс.

Долгими зимними ночами Марта лежала без сна, смотрела в сине-черный потолок и прислушивалась к тишине за стенами дома. Совсем тихо не бывало никогда – то слышалось уханье сов, то от живой изгороди, где совершались ночные убийства, доносился визг или писк, то вдалеке лаяла одинокая собака, и всегда с ближайшего дерева звучала песня черного дрозда.

Однажды ночью Марта лежала, не отводя глаз от потолка, как будто это был экран кинотеатра, и вдруг повернула голову в сторону и посмотрела туда, где обычно спал Дэвид. Его подушку давно убрали, а книга, которую он читал, все еще лежала поверх одеяла. «День Шакала»[95]. Из книжки торчала потрепанная зеленая плетеная закладка – ее сделала девятилетняя Кэт в скаутском лагере. Книгу Дэвид дочитал до середины.

Внезапно Марта увидела, что все вокруг нее покрыто тоской, словно небом. И словно небо, эту тоску невозможно было разорвать. Опять серый туман начал наполнять комнату: стелился по полу, заползал на кровать, покрывал Марту, будто вода.

Он никогда не вернется.

Он есть. Не думай об этом.

Он никогда не вернется, Марта. Ты бросила ком земли на его гроб. Ты навела порядок в его шкафу, выбросила все ненужное. Он мертв. Дэвид мертв.

Она стала сражаться с туманом – в буквальном смысле. Откинула одеяло, вышла из комнаты и надежно затворила дверь. Завихрились воспоминания. Дэвид в одних подштанниках красит стены в кухне. Дэвид с Биллом валяются на траве и слушают по радио трансляцию матча по крикету. Милое, полное надежды лицо Дэвида рядом в постели. Долгий печальный день, когда они забрали Флоренс у Кэсси из палаты в родильном доме, и радость во взгляде Дэвида, когда в гостиничном номере Марта держала малютку на руках. А вот он стонет и всхлипывает от страшного сна, да так громко, что Марта просыпается и будит его…

Она всегда была нужна ему, где бы он ни находился. Кто же теперь его обнимет, кто утешит, кто будет рядом, чтобы пригладить его волосы, подержать за руку и прошептать на ухо ласковые слова, кто поможет ему рисовать, готовить еду, построить дом – дом и семью? Он никогда не оставался без нее, и он был очень нужен ей, сейчас еще больше, чем когда бы то ни было. Хотя бы еще раз его увидеть, еще раз сказать ему главные слова, провести вместе еще один вечер…

Слезы потекли по щекам Марты. Ее вырвало. От тоски сдавило горло; вот-вот потеряет сознание. Она прислонилась к стене, тяжело дыша, всхлипывая и ловя ртом воздух. Некому было услышать ее в пустом доме. Некому.

Мало-помалу она отдышалась. Прижала руку к шее – скорее бы ушел удушающий ком. Затем выпрямилась и прижала ухо к двери спальни, словно могла что-то услышать.

В доме царила тишина.

– Он где-то здесь, – пробормотала Марта тихонечко.

Стоя в темноте, она улыбнулась, вдруг все поняв. И сразу решила, что никому ни слова об этом не скажет.

Просто нужно подготовиться, кое-что сделать, и тогда она снова его увидит.

Марта перестала уходить на ночь в свою комнату – спала в комнате Кэт, крепко обнимая старую лоскутную подушку с синей аппликацией в виде ее имени; от подушки исходил еле заметный запах. Она не отвечала на звонки Люси, потому что Люси хотела приезжать и заботиться о ней, командовать, совать всюду нос и во все вникать. Марта не могла позволить Люси разгуляться.

Марта стала ездить за покупками в Бат. Ходила по супермаркету, катила перед собой корзину и составляла меню на ужин, а порой встречала людей, похожих на себя. С пустыми глазами, с гладкими холодными лицами. И тогда Марта думала: «Я знаю, почему они такие. Они тоже кого-то ждут. Надеются, что те скоро вернутся».

Она не прибирала в доме, не заглядывала в почтовый ящик и не отвечала на звонки. Она читала и перечитывала старые книжки по садоводству. Узнавала название каждого растения, интересовалась, какая ему нужна почва, откуда оно родом, из какого семейства. И все запоминала – на всякий случай. Вдруг кто-нибудь заведет разговор о Дэвиде, мол, как это печально, тогда она могла бы просто кивать, улыбаться и не слушать, а перебирать в памяти разные сорта незабудок. Не будет слушать подобные слова – и не впустит их в свою жизнь. С самого первого дня, с того дня, когда она встретилась с Дэвидом, а у него на голове была та дурацкая шляпа, когда они вместе ушли от своего прошлого к будущему, он всегда был с ней рядом.

Карен

– Тихонечко, тихонечко, – проговорила Дон, когда Карен забросила на плечо ручки сумки с покупками. – Давай-ка я дверь придержу. А Джо где?

– У него встреча с поставщиками мяса, – ответила Карен. – Спасибо, Дон. Теперь я управлюсь сама.

Дон уставилась на большой куполообразный живот Карен, прикрытый пальто.

– Ты только глянь! Немаленький там ребеночек-то, а? Уверена, что не двойняшки?

И Дон разразилась визгливым смехом.

Карен улыбнулась, еще раз поправила сумку на плече и отперла дверь ключом.

– Счастливо.

– Тебе точно хорошо? – Дон не собиралась так просто сдаваться. Она с любопытством заглянула в унылую прихожую с потертым ковром на полу и лестницей, которая вела наверх, к квартире Джо.

Карен понимала, что Дон не терпится как можно больше вызнать о любовном гнездышке Джо и Карен, изменившей мужу. Сколько бы раз она ни говорила людям: «Мы с ним не пара. Я просто поживу у Джо какое-то время», – никто ей не верил. Ну, не так же все было на самом деле, да?

– Да, хорошо. Пока я не решу, как мне быть дальше. Спасибо Джо, что приютил меня.

– Хмпф, – фыркнула Дон. – Небось одиноко тебе. Нынче Джо и Шейла трудятся как пчелки – ведь что в пабе теперь творится!

– Я ничего против не имею. Он это заслужил. Они оба это заслужили.

– Нет, ну ведь с ума сойти просто, скажи?

Дон сложила руки на груди и прислонилась спиной к двери.

– Да все отлично. Пожалуйста, Дон. Надеюсь, ты не будешь против, если я возьму вторую сумку и…

Карен всеми силами старалась не сорваться. Чем дольше она стояла на одном месте, тем сильнее у нее болели ноги. Надо срочно сесть, а то рухнет тут, на ступеньках, и будет дожидаться возвращения Джо с работы, чтобы он дотащил ее до квартиры, как мешок.

– Так, Карен… – Из паба вышла Шейла. – Помогу-ка я тебе с сумками, ладно? Пока, Дон, рада была тебя повидать. Лен в порядке?

– В последние дни нормально, – ответила Дон. – Как только варикозные вены удалили, буквально новым человеком стал. Вот спасибо доктору… – Она осеклась. – Ну ладно, пока.

– Она нормальная, но не знает, чем себя занять, – сейчас, когда Билл починил ноги Лена и после операции ему нельзя ходить. – Шейла быстро поднялась по лестнице в крохотную кухню и водрузила сумки с покупками на стол.

Карен вошла следом за ней.

– Раньше она потому по деревне не моталась, что всюду за ним хвостиком бегала… Может, чайник поставить?

Карен медленно опустилась на стул и уложила распухшие ноги на журнальный столик.

– Было бы здорово, поставь.

– Долго тебе еще ходить?

– Рожать в мае. Хоть бы это скорее закончилось! Знаменитости, у которых берут интервью для «Hello» и всяких прочих журнальчиков, напропалую болтают о том, что никогда не чувствовали себя лучше. Чистой воды бред! А мне еще почти два месяца…

– Журнальчики эти сговорились против женщин, чтобы мы свое место знали. Наверняка интриги церковников, – мрачно произнесла Шейла, немало удивив Карен. – Ну да, последние недели всегда самые трудные, – добавила она нормальным голосом. – А для младенца ты все приготовила?

Одни и те же вопросы, по двадцать раз в день. «Сколько тебе еще ходить?», «Ты все приготовила?», «Мальчик или девочка?», «Как себя чувствуешь? Выглядишь очень хорошо!». От женщин, посещавших вместе с ней школу материнства, Карен узнала, что существует еще масса вопросов, которых ей не задают. Останутся ли они в этой квартире или переедут куда-то, где будет попросторнее, например. Никто в Винтер-Стоук у Карен об этом не спрашивал.

– Кое-что купила, но не хочу ничего лишнего, пока не родила. Я суеверна. К Джо приезжала одна журналистка из Лондона, так она просто помешана на IKEA. Он теперь тоже слегка сдвинулся: норовит все покупать в интернете. Так эти интернет-магазины деньги делают, верно?

– Да взять хоть эти треклятые винные бокалы! Десять фунтов за двенадцать штук. И продают их в картонных коробках с разделителями внутри. – Шейла со смехом облокотилась о крышку стола-тумбы. – Каждый раз я даю себе слово, что куплю только письменный стол для офиса или еще что-то, а выхожу с горой бокалов – впору на грузовике везти. И что характерно, этими картонными коробками с разделителями я сроду не пользуюсь.

– Наверное, для того, чтобы туда ходить, надо слегка сойти с ума. – Карен попробовала дотянуться до щиколотки, но мешал живот. – Возьми Джо. Он просто жутко любит там ошиваться. А я IKEA терпеть не могу. Ползаю там, как выкинутый на мелководье кит. Нет, ни за что.

– А выглядишь прекрасно, – отметила Шейла и налила чай в кружку. – Честно. Тебе идет, что ты немного… – Она не договорила. – Ну ладно, это я так.

– Ну вот, теперь я буду переживать, – улыбнулась Карен.

На самом деле она никогда не тревожилась по поводу своей внешности. Она знала, что привлекательна, и прагматично воспринимала это как данность. Даже зачастую испытывала досаду – господи, мужчинам достаточно, что ты небольшого роста и с большими сиськами! Отчасти поэтому Карен и выделила Билла. Ему было почти все равно, во что она одета, какая у нее прическа, как выглядят ее ногти. И даже то, что она на семнадцать лет моложе, его не особо волновало. Ему нравилась она сама.

Украшала она себя ради Джо – как будто знала, что должна сыграть роль блудницы и тем самым придать смысл происходящему. И вот ведь что иронично – Джо это вовсе не привлекало. Переспали они всего раз пять, встречались много чаще. Летом, а потом в сентябре… пока он не обнаружил, что она не просто Карен Бромидж, незамужняя девушка на два года старше его, приехавшая сюда недавно с севера, чертовски сексуальная и жутко веселая, с которой можно говорить о его сыне, о странностях этой деревни и о том, как бы начать жизнь заново, а потом, после разговоров – секс, мощный, жаркий, безмолвный, в поту, под стать жаркому влажному лету. Он не знал, что ее имя в замужестве – Карен Винтер, что она живет неподалеку с тем самым врачом, который зашил его порезанный палец. Она была замужем, а Джо… Джо был благоразумен до занудства – теперь Карен начала это понимать.

– Ты должна была мне сказать, – произнес он тихо, но ледяным тоном. Было начало октября, и в его маленькой квартирке, где прошло их тайное лето, стало прохладно. От лета и следа не осталось. – Это меняет все.

– Какая разница? О любви у нас речь не шла! – Карен было плевать, что она срывается на истерику и их могут услышать. Она была уже беременна – две или три недели. – Ты нигде не хотел со мной появляться, не хотел выходить со мной на люди. Я точно знаю: не хотел. Я думала, что ты будешь рад – никаких обязательств, роман как роман, так что же тебе теперь не так?

– Что мне не так? – гневно переспросил Джо. – Карен, нельзя беззастенчиво врать! Ты мне действительно нравилась. Да я… если бы я знал тогда…

На самом деле совратить его было непросто. Потом она решила, что если будет играть роль плохой девчонки, то начнет и сама в это верить. Но так не получилось. В общем, сама придумала и устроила всю эту грустную историю, и теперь оставалось только плыть по течению, пытаясь извлечь из случившегося хоть что-то хорошее.

Воспоминания заставили Карен поежиться. Она взяла из жестяной коробки печенье и обмакнула его в кружку с чаем, который ей налила Шейла.

– О, прекрасно. Спасибо, Шейла.

С тех пор как Карен перебралась к Джо, сразу после Рождества, Шейла была очень к ней добра. А ведь вряд ли радовалась, что ее звездный шеф-повар обзавелся пышущей гормонами, бездомной, беременной подружкой всего через четыре недели после публикации в ресторанной колонке «Daily News».

Да, забавно все получилось, если подумать. Сначала Люси несколько недель кряду болтала про этого дядьку с работы – какой он старый, да как он от нее без ума, и прочее, и что он все время обещает, что напишет обзор про «Дуб», а Карен ей не верила – опасалась, что Люси по уши втюрилась в Джо.

Порой Карен гадала, осознает ли сама Люси, насколько кардинально ей удалось все изменить. Просто-таки все. Обзор вышел через неделю после похорон Дэвида, в субботу, первого декабря. Его копию в рамке повесили над стойкой в пабе.

«…В кулинарии Джо Торна, молодого скромного шеф-повара, который два года учился под руководством Жана-Мишеля Фоллана в «Ле Жарден» в Лидсе, мы видим самое лучшее, что есть сегодня в британской кухне. За кажущейся простотой блюд скрывается чрезвычайная сложность их приготовления. Прессованная ветчина, рулетики из лосося со свекольным привкусом, равиоли с козьим сыром – все это звучит просто, да так оно и есть, потому что это меню не для снобов, созданное ради того, чтобы ослеплять. Скорее, это меню для загородного ресторана, расположенного, волею судеб, в пабе, ровеснике Гражданской войны, в идиллическом уголке Сомерсета, неподалеку от Бата. Продукты покупают у местных поставщиков – по старинке, реалистично, без досконального выяснения состава кормов и прочего занудства. Оформление паба превосходное, атмосфера, за которой орлиным взором следит хозяйка паба Шейла Коупер, – дружелюбна, гостеприимна, старомодна. И есть в ней доля волшебства. Взять хотя бы букетики из бутонов роз на столиках и сливовую наливку, которую мне предложили после еды. На следующую неделю я снова заказал себе столик там. Трудно перехвалить это замечательное заве-дение».

Все произошло на редкость быстро. Люди немедленно начали заказывать столики для ужинов и рождественских вечеринок. На шесть, восемь, десять человек. Потом – ланчи в выходные, потом – заказы на праздники, аренда кабинетов, обслуживание корпоративов. К Рождеству все места были зарезервированы на две недели вперед, и хотя Шейла и Джо ждали, что в январе активность пойдет на спад, этого не случилось. В деревне начали ворчать по поводу того, что автомобили перекрыли главную улицу и что к стойке теперь не протиснуться из-за орды лондонцев, поэтому некоторые стали уходить в «Зеленого человечка». Но Джо уверял Карен, что он этих посетителей вернет. Если понадобится, они купят поле позади дома Тома и Клавер и превратят его в огород и автостоянку. Может быть, станут устраивать вечера только для местных жителей, которым потом приходил домой счет в виде муниципального налога, и каждому нужно было только заказать столик, и поужинать можно было вдвоем на сорок фунтов с вином.

Джо был полон планов. И Шейла тоже. Карен жила рядом с ними и улыбалась, глядя на их энтузиазм. Между тем бесконечная зима прошла, и дни стали более влажными и долгими, а тело Карен начало разрастаться и тянуть ее книзу. Она понятия не имела, что ждет ее впереди. Она слишком сильно боялась задавать себе этот вопрос и старательно избегала ситуаций, где кто-то мог ее об этом спросить.

От Билла она ушла после Рождества. Со дня смерти отца он превратился в робота – в человека, который с утра надевал пальто, шел на работу, занимался пациентами, а вечером либо спешил в Винтерфолд, к матери, либо садился в кресло и слушал старые выпуски передачи «Полчаса Хэнкока»[96]. При этом он смотрел в одну точку и барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Карен старалась чем-то помочь: ходила за покупками для Марты, отвечала на звонки и письма. Но Люси с ней не разговаривала, Флоренс бесследно исчезла, а Кэт вернулась в Париж. Карен волновалась – было видно, что Марта с потерей не справляется. В ней появилось нечто странное – даже в том, как она стала разговаривать, какие слова употребляла. В кое-что из того, о чем она рассказывала, Карен не верила. Ей казалось, что Марта не в себе.

Она пробовала поговорить с Биллом, спросить у него, что он об этом думает, чего он хотел бы к чаю, что хотел посмотреть по телевизору, а он всякий раз отвечал что-то вроде: «Не знаю, Карен. Делай что хочешь».

В канун Нового года Билл сидел перед телевизором, держа в руке стакан с джином и тоником. Под слоем кубиков льда лежала толстая четвертушка лайма. Он всегда предпочитал лайм лимону, точно так же, как Марта и Дэвид. Это было нечто чисто винтеровское. На столе в Винтерфолде даже посреди зимы стояла коричневая блестящая керамическая миска с зелеными лаймами, похожими на драгоценные камни. Карен остановилась у мужа за спиной, нервно сплетая и расплетая пальцы.

– Билл, Билл?

Он обернулся, и она увидела в его глазах слезы, заметила, что у него остановившийся взгляд. На самом деле он вовсе не смотрел телевизор.

– Да.

Он прокашлялся и встал. Их разделял диван.

– Думаю, мне стоит переехать, – сказала Карен. – Я просто хотела узнать, что ты об этом думаешь. – Последовала пауза; Карен так боялась ответа Билла, что поспешно продолжила: – Думаю, нам нужно какое-то время пожить врозь. Чтобы ты понял, как относишься ко всему этому. А сейчас у тебя столько дел…

Билл покачал головой.

– Нет, все не так, Карен.

Он аккуратно поставил пустой стакан на полку. Карен нравилось, как осторожно и старательно он все делает, какие у него точные и тихие движения, как уютно он обживает свое пространство, как безопасно и надежно она себя чувствовала рядом с ним.

Карен прижала ладони к глазам, чтобы он не увидел ее слез.

Билл тихо проговорил:

– Я думаю, что тебе стоит переехать, потому что тебе надо понять, чего ты хочешь. Я не могу сделать тебя счастливой, это ясно. Я любил тебя. Если ты хочешь уйти, думаю, лучше уйти. У нас ничего не получилось, верно? – Он запрокинул голову, его глаза скосились к переносице, губы искривила неловкая усмешка. – Риск был с самого начала, правда? Но, думаю, рискнуть все же стоило. – Тут он обошел вокруг дивана и сжал ее руку. – Тебе есть куда уйти?

Карен стиснула зубы, чтобы Билл не увидел, как она не готова уйти. Она ни гостиницу не забронировала, ни подруге не позвонила… Впрочем, подруг у нее теперь не было.

– О да, я подумала, что… я… да, поживу у подружки, – солгала Карен.

– Правда? – Билл взял со столика ключи. – Ну что ж, – негромко произнес он, – оставлю тебя наедине, чтобы ты могла спокойно собраться. А я навещу маму.

Он стоял в паре метров от Карен. Они почти одновременно кивнули друг другу, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Расстояние между ними… Потом Билл надел пальто.

– Дай мне знать, как устроишься.

С этими словами он вышел и оставил ее одну в маленьком доме. Карен начала собирать вещи, роняя слезы на стеганое одеяло на кровати. Она видела все камешки на дорожке, которая привела ее к этому моменту, все ошибочные повороты, все промашки. Она осталась совершенно одна, и в честь завершения ее отношений с Биллом никто не устроил фейерверка. А он готовил ей сэндвичи с котлетами по-киевски. Почему-то сейчас она вспоминала только об этом.

Джо встретил ее в конце улицы и помог донести чемодан. Он не задавал вопросов и в первую ночь уступил ей свою кровать.

– Я посплю в комнате Джейми. Никаких проблем.

Она вели себя друг с другом очень сдержанно.

– Спасибо, – ответила Карен, глядя на его короткие курчавые волосы, на темные волосы на руках, на крепкие пальцы, державшие ее сумку. Она пыталась вспомнить, каково было чувствовать себя обнаженной в его объятиях, но вспомнить не могла. – Я ненадолго. Начну искать что-нибудь.

Джо задержался на пороге.

– Прошу тебя, Карен, живи, сколько захочешь. Я понимаю, как тебе трудно. Но ведь и я за это в ответе. – Он кашлянул. – Верно?

– Наверняка, – ответила Карен. – Все об этом говорит.

Джо облизнул пересохшие губы. На долю секунды он явно испугался. Но это было настолько мимолетно, что Карен могло и показаться. Джо прижал к груди полотенце.

– Ты ведь знаешь, Карен, я люблю детей. Я не брошу вас. Я буду помогать, обещаю.

Четыре месяца спустя Карен услышала громоподобные шаги на лестнице, и ее сердце забилось чаще.

– А вот и он, – улыбнулась Шейла. – Он сейчас все для тебя сделает. Пусть только попробует не сделать.

– Да ты сама все уже сделала, Шейла, – сказала Карен и взяла со стола кружку с чаем.

Вошел Джо.

– Шейла! Брайан все-таки согласился стать нашим поставщиком, и мы будем продавать его мясо в пабе.

Джо перескочил через спинку дивана и упал рядом с Карен. Ее подбросило вверх, и она пролила на себя чай.

– Ой! – Карен принялась смахивать с юбки воду.

Джо подставил ладонь под кружку.

– Прости, прости, Карен. Как ты?

– Я устала, но это меня взбодрило. – Она улыбнулась Джо. – Давай я тебе чаю налью.

– Я сам, – сказал он и встал. – Я ненадолго.

– Я думала, ты сегодня вечером не работаешь? – спросила Карен, стараясь скрыть разочарование.

В конце концов, на сегодняшний день они были просто соседями по квартире, и Джо ясно дал понять, что во всем ей поможет. Они очень серьезно поговорили о покупке для нее полуразрушенного коттеджа через два дома от паба. Карен выводила на экран своего лэптопа таблицы Excel и заполняла графы цифрами. Она разрабатывала некий план, который ее, честно говоря, то пугал, то угнетал. Все сводилось к тому, что после рождения ребенка Джо было бы удобно приходить и помогать ей как можно чаще и даже ночевать там, когда будет приезжать Джейми, – ведь коттедж был куда просторнее, к тому же рядом сад. В общем, Джейми и его будущему сводному брату или сестренке будет где поиграть и порезвиться.

В те редкие вечера, когда Джо бывал дома, они с Карен смотрели телевизор на диване. При этом садились на расстоянии не меньше пары футов друг от друга. Да и договориться между собой о том, что смотреть, они никак не могли. Карен любила документальные фильмы о людях с физическими расстройствами. Джо любил американские телесериалы. Он считал, что она похотлива, если выбирает программы о мужчинах с увеличенными яичками или о сиамских близнецах. А она считала его кровожадным из-за того, что ему нравится смотреть фэнтези, как король убивает проститутку или как кто-то носит на шее собственную отрубленную руку. Все это Карен понимала, но шутить об этом не могла, как в свое время шутила над Биллом из-за его любви к старым комедиям студии «Ealing»[97].

– Работаю, прости, – сказал Джо, заглянув в комнату через окошко, соединявшее ее с кухней. – Но я сейчас быстренько тебе приготовлю картошку с капустой. Большую часть того, что нужно, я принес… Шейла! – Он бросил в окошко скомканные в шарик листы бумаги. – Вот заказ для торговца рыбой. Он говорит, что мы теперь его лучшие покупатели. И окажи мне услугу, включи воду, чтобы для Карен ванна наполнилась.

Шейла расправила листы бумаги с заказами и убрала в карман куртки.

– Горячая ванна и еда на подносе? О, да ты счастливица, Карен!

Карен сидела на диване и смотрела на окошко, за которым сновала из стороны в сторону голова Джо. Она чувствовала, как шевелится в животе ребенок, а думать могла только о том, что картошка с капустой – любимое блюдо Билла, и он готовит его, подпевая альбомам с записями северной музыки в стиле «соул» фальшивым неуклюжим басом.

– Ну да, еще бы, – сказала она.

Кэт

Через какое-то время Кэт все-таки продала свои красные туфли «Lanvine» на eBay за сто евро. Она взяла с собой эти деньги и кредитную карточку, чтобы расплатиться за билеты на «Евростар» для себя и Люка и в начале апреля навестить в Винтерфолде бабушку. Они приехали поздно вечером в пятницу, а уехать Кэт собиралась утром в воскресенье.

Она смотрела из окна вагона на холодную английскую весну и говорила себе: все-таки правильно она сделала, что поехала, хотя бабушка ей приезжать не велела. В тот день в ноябре все изменилось, и теперь нет смысла чего-то бояться. Нет смысла держаться за воспоминания. И есть смысл влезать в долги, если людям, которым ты нужна, ты нужна сейчас.

В первую ночь после приезда Кэт лежала рядом с Люком на одной из двух кроватей, составленных вместе, в спальне Люси, и гадала, правильно ли все же поступила. Марта спала в ее комнате. Сказала что-то насчет протечки в своей спальне, но Кэт ей не поверила. Еще она сказала, что утром надо куда-то съездить за молоком. Когда Кэт спросила куда, Марта ответила: «В Бристоль». Кэт рассмеялась, подумав, что это одна из непонятных шуток бабушки, но оказалось, что та говорила совершенно серьезно.

Куда бы она ни посмотрела – дом был словно покрыт пеленой, как покойник саваном. Шторы задернуты, повсюду пыль. Двери где закрыты, а где и заперты. На диванах и креслах – шали и одеяла, которых она раньше никогда не видела. Когда Кэт спросила, зачем это, Марта ответила коротко: «Они опасны. К ним нельзя прикасаться».

– Конечно, – осторожно ответила Кэт, стараясь не показать Люку, как сильно ее это испугало. На самом деле все это было сделано потому, что на этих диванах и креслах сидел Левша, именно этой мебелью он пользовался чаще всего. Его кресло в кухне – тяжелое, дубовое, с резными подлокотниками и ножками; Марта говорила, что его поели жутки-древоточцы и что его, пожалуй, придется выбросить.

Утром в субботу они сидели в тишине. Люк гонял ложкой кашу в миске, Кэт жевала тост. Марта сидела почти неподвижно, смотрела в одну точку и что-то еле слышно напевала себе под нос.

День был до жестокости холодный. Серое небо – и никаких признаков весны.

– Я через минуту выезжаю. Дорога до Бристоля будет посвободнее.

Марта встала из-за стола.

– Бристоль? – Кэт успела об этом забыть. Она потерла заспанные глаза. – Ну нет, бабуля. Не говори…

Она не произнесла начатую фразу до конца.

Бабушка ответила ей подчеркнуто спокойно – так, словно Кэт закатила истерику:

– Мне нужно молоко, а в местном магазине я его теперь не покупаю. Проблемы со снабжением.

– Бабуля, ну правда же, не стоит тебе ехать в Бристоль. Я чуть погодя схожу в деревню и куплю молока и все остальное, что тебе нужно.

– Нет, спасибо. – Марта собрала со стола тарелки, хотя Кэт и Люк свою еду не доели.

Люк забрался на кресло Дэвида, сбросил на пол шаль и стал раскачиваться вперед и назад возле стола.

– Люк, перестань, – сказала Кэт.

Марта, стоявшая около раковины, обернулась.

– Не делай этого, – сказала она.

Люк и не подумал ее послушаться. Он качнулся всем весом назад, и старое кресло заскрипело.

Кэт сказала:

– Люк, прекрати сейчас же.

– Я хочу в нем посидеть, – заявил Люк. – Я по нему скучаю. Скучаю по Левше.

С безучастным лицом Марта прошагала через кухню, решительным движением сжала пухленькую руку Люка и выдернула его из кресла, как тряпичную куклу. Едва заметно покачнулась, держа внука на весу. Люк отчаянно болтал ногами. Марта отпустила руку, и Люк упал на пол.

– Я же сказала: не делай этого.

Люк лежал на полу и плакал, изумленно глядя на прабабушку. Кэт наклонилась к нему и помогла подняться.

– Детка, тебя ведь просили не качаться. – Она обняла сына и прижала к себе. – Прости, бабуля. Он вчера намучился в поезде – все-таки весь день ехали…

– Мне все равно. – Марта отвернулась от них, подняла шаль и снова набросила ее на кресло. – Пожалуй, вам лучше пойти прогуляться. И действительно, сходи в магазин.

Кэт, привыкшая сама всем управлять, чувствовала себя беспомощной. Она не могла припомнить, чтобы, находясь в Винтерфолде, она так хотела уехать отсюда. Она не знала, как разговаривать с бабушкой. Люси, с которой они теперь регулярно говорили по телефону, предупреждала ее, но только теперь Кэт осознала, что недооценила ситуацию.

Они шагали по аллее. Люк радостно бегал зигзагами. Кэт держала в руке список покупок, который ей дала Марта. Она была просто шокирована, снова увидев на листке слова, написанные твердым, изящным, с мягким наклоном, почерком бабушки:

Молоко

3 лайма

3 картофелины

Джин «Бомбей сапфир». Купить в пабе. Не на почте. Там продают только «Gordon».

Сунув клочок бумаги в карман, Кэт побежала вперед, чтобы догнать Люка. В паб ей идти вовсе не хотелось. Она не желала видеть Джо. Порой долгими зимними ночами в Париже, лежа в холодной, крошечной комнатушке горничной в доме на набережной Бетюн, она думала: «Положение почти комичное: первый мужчина, к которому я позволила себе ощутить что-то похожее на любовь, первый, с кем я поцеловалась за несколько лет, о ком я подумала: «Вот наконец ты, хороший надежный парень…» Ха-ха!»

В мужчинах она не разбиралась – это было ясно; наверное, еще легко отделалась. Оливье, Джо… сердце черное у обоих. Но когда Кэт думала о том, как его губы прикасались к ее губам, как прижимались друг к другу их тела в тот холодный дождливый вечер, и как он притворялся таким добрым и понимающим и хитро искал путь к ее сердцу, а в это время Карен, его беременная подружка, ее тетя, лежала в постели у себя дома меньше чем в миле от Винтерфолда… Поравнявшись с деревенским магазином, Кэт покачала головой, поразившись тому, какими яркими остались воспоминания о Джо пять месяцев спустя – такими яркими, что она жутко разозлилась. Придется ей солгать бабушке. Сказать, что в пабе джин «Бомбей сапфир» закончился.

После того как Кэт сделала все покупки в магазине и купила джин в отделе продуктов при почтовом отделении, она попрощалась с Сьюзен и повела Люка по главной улице к детской площадке. Насколько она знала, «Дуб» стал настолько знаменит, что очередь туда начиналась с улицы – посетители, ресторанные блогеры, местные завсегдатаи, критики и зеваки, поджидающие, когда из паба выйдет кто-нибудь вроде Лили Аллен[98], которой тут очень понравилось. И Кэт стало любопытно увидеть, как там теперь все. Притворившись, будто ее интересуют новые уродливые здания в тупике главной улицы, выстроенные прямо в поле, Кэт на ходу заглянула в окна «Дуба». Было еще утро, свет не горел, и табуреты и стулья стояли на столах. Никаких признаков жизни. Кэт запрокинула голову и посмотрела на окна над пабом. Она знала, что Карен живет там с Джо.

Когда они повернули обратно и по дороге к детской площадке пересекли залитую талой водой деревенскую лужайку, у Кэт полегчало на сердце. Она словно изгнала из себя глупую подростковую влюбленность и теперь, когда все было кончено, могла признаться себе в том, что Джо ей нравится. И целоваться с ним было очень приятно. Красивый, смешной, стеснительный, Джо Торн любил «Игру престолов» и рассказал ей про «Груффало». Ну да, потом выяснилось, что не все так хорошо. И что? Обычный мужчина, с кем она целовалась после долгого трудного дня и слишком большого количества выпитого вина. Теперь с этим покончено. Последние несколько лет она вела жизнь монахини, а ей нужно было побольше таких экспериментов вроде Джо.

– Мамочка, покачай меня, – попросил Люк, прыгая возле Кэт.

Его лицо раскраснелось от холода, большие глаза глядели умоляюще.

– Сейчас.

Непросто быть матерью-одиночкой. Например, с тобой рядом нет человека, который взял бы ребенка за другую руку. И Кэт сделала так, как делала обычно, когда сын просил его покачать. Она взяла Люка под мышки и закружила его, переступая с ноги на ногу на мокрой траве. В итоге у обоих закружилась голова. Кэт повертела сына раза четыре и сделала вид, что больше не может.

– Ну ладно, все, – сказала она.

– Я еще не накружился! Нет! Еще! Посильнее!

Люк хохотал и подпрыгивал, как мячик. Кэт рассмеялась в ответ, радуясь тому, что она наедине с сыном на этой просторной лужайке, вдалеке от темного пыльного дома. Ее легкие наполнялись свежим пьянящим воздухом.

– Ладно. Только один разочек.

– Ладно! Ладно! Ладноладноладно! – прокричал Люк, снова принявшись скакать на месте.

– Закружу! – прокричала Кэт и, неловко переступая с ноги на ноги по неровному кругу, завертела сына, держа его за подмышки.

Радостный визг Люка звучал все громче и громче, а Кэт кружила Люка все быстрее и быстрее. Она была в резиновых сапогах и вдруг оступилась, потому что один сапог увяз в грязи и воде. Кэт упала, Люк повалился на нее.

– О нет! Теперь я вся в грязи!

– Джо Торн! – воскликнул Люк. – Мамочка, там Джо! Он на меня наехал на своей машине! – Люк проворно встал на ноги и показал в сторону площадки для крикета – с таким видом, будто увидел чудо. – Мамочка! А с ним мальчик! Мальчик!

Люк вырвался из рук Кэт и помчался к двум фигурам на другой стороне площадки. Его маленькие ножки быстро топали по земле.

– Люк! – прокричала Кэт. – Вернись!

И наконец нагнала сына, тяжело дыша.

– Привет, – пробормотала она, не глядя на Джо. – Люк, больше так не убегай, ты меня слышишь?

– Я хотел увидеть Джо, мамочка, не ругайся.

Люк снова запрыгал на месте. Он был просто вне себя от радости, видя Джо, а с ним – большого мальчика.

– Ты разве не хочешь его увидеть? А ты кто? Кто это? А куртка у него синяя или зеленая? Не могу понять.

Джо подтолкнул мальчика вперед.

– Это Джейми. Ему пять лет. А Люку три года, Джейми. И он тоже любит «Груффало».

Джейми стеснительно кивнул. Густые курчавые светлые волосы обрамляли голову пушистым нимбом. Кожа у него была цвета темной карамели, а глаза теплого серого цвета.

– Привет, Джейми. Меня зовут Кэт.

– Привет, – ответил Джейми баском. – А «Монстров Моши»[99] он любит?

– Люблю их! Еще как люблю!

Люк продолжал подпрыгивать – так, словно стоял на невидимом тренажере-кузнечике. Джо положил руку ему на плечо и рассмеялся.

– Ну вот, рад тебя видеть, Люк.

Джо выглядел в точности таким, каким его запомнила Кэт. Ну разве что немного похудел. Щетина на мужественном подбородке, короткие курчавые волосы. Кэт ощутила разочарование, и это ее удивило.

Джо пристально смотрел на нее.

– Я не знал, что ты приехала.

– Только на выходные, – ответила Кэт.

– А я думал… – Джо кашлянул. – Думал, как ты поживаешь.

– Ненавижу мадам Пулен, – продолжал тараторить Люк. – А раньше мне она нравилась. Джо, а мы посмотрим «Рататуй» еще раз?

– Люк, Джо разговаривает со мной.

– Я во Франции живу. Джейми, а ты? Ты по-французски говоришь?

Джейми молча стоял рядом с отцом. Было видно, что он слегка встревожился.

– Что это с ним, папа? – спросил он тихонько.

Кэт прикрыла рот ладонью, с трудом удерживаясь от смеха.

Джо наклонился и прижал руку к затылку Джейми.

– Послушай, Джейми, покажешь Люку качели? Он их еще не видел. Они новые. Покажешь?

– Да, – сказал Джейми и серьезно посмотрел на отца. – Но мы же скоро обедать пойдем, пап?

– Конечно, – кивнул Джо. – А сможешь нарвать немного лавровых листьев? Было бы просто отлично. Ты знаешь, как они выглядят, да?

Он приподнял Джейми и сделал вид, будто готов опустить руки. Джейми расхохотался и побежал в сторону детской площадки. Люк помчался за ним. Красная куртка и синяя. Или зеленая.

Кэт и Джо стояли рядом и провожали детей глазами. Джо кашлянул.

– Не стану спрашивать, как там у вас дела. Наверняка еще тяжело.

Кэт сунула руки в карманы.

– У нас все хорошо.

Да уж, лучше некуда. Волны тоски, накатывавшие на нее днем, когда она стояла за прилавком на цветочном рынке, и вечером, когда она смотрела в окно из гостиной мадам Пулен и по ее щекам текли слезы, а Люк говорил: «Мамочка, иди ко мне! Маман! Почему ты плачешь?» Вспышки воспоминаний: дед в старом темно-синем шерстяном свитере, который он надевал, чтобы не мерзнуть в кабинете, а свитер был поеден молью и стал тоненьким, как паутина. Его улыбчивые, сияющие глаза, его родные руки, распухшие, больные. И мать – о матери Кэт пока не могла толком думать. Что же касается бабушки и всей прочей родни – вообще было непонятно, с чего начинать и откуда, как найти ниточку, которая помогла бы выбраться из лабиринта.

Кэт повернула голову, чтобы Джо не заметил слез в ее глазах.

– Это неправда. На самом деле совсем у нас нехорошо.

Джо понимающе кивнул, но не стал пытаться обнять Кэт, в отличие от Сьюзен Тэлбот, и не взял ее за руки со слезами в глазах, как Клавер, не покачал головой сокрушенно и сочувственно. Он просто сказал:

– Мне очень жаль, Кэт.

– Мне тоже.

– Как миссис Винтер?

– Даже не знаю. Порой я не уверена, что она до конца понимает, что случилось.

– То есть?

Кэт поймала себя на том, что не может объяснить.

– Она… Похоже, она думает, что он вернется. Бабушка… она же всегда права. И у нее всегда есть план. Я понятия не имею, что делать.

– Вряд ли тут можно что-то сделать, – пожал плечами Джо. – Просто будь с ней рядом.

– Но я ведь не рядом, верно? Я в Париже.

– Прости. Это… это не мое дело.

– Точно, – сказала Кэт.

Джо явно напрягся, и Кэт пожалела о своих словах. Она вовсе не хотела его обидеть, а ответила как ребенок. После смерти Левши, после того как было найдено тело Дейзи, Кэт постоянно подводили попытки думать о чем-то другом, о чем-то обычном, нормальном. У нее даже была такая идея, что теперь она должна сосредоточиться исключительно на мыслях о них, горевать о них и совсем не думать о таких маленьких глупостях, вроде того, что мадам Пулен неаккуратно красит губы помадой и что у нее на лице полным-полно мелких вен, сбегающихся к вечно мокрому носу. И о том, какая бесконечная выдалась в этом году зима и что от термоносков никакого толка. И о том, что ее ненависть к Оливье с каждым днем только сильнее – до такой степени, что порой тянет разыскать его и схватить за шею, как он порой хватал ее, и сжимать так, чтобы у него на лице надулись вены, а в глазах вспыхнул страх. «Ты чуть не прикончил меня, – думала она в такие моменты. – Но у меня наш сын, и я выживу, а ты больше никогда со мной такого не сделаешь». И как же она злилась на Джо и даже на воспоминания о том вечере, когда они разговаривали на заднем крыльце, отгороженные от мира занавесом моросящего дождя.

Кэт переступила с ноги на ногу.

– Слушай, извини. Забудь про все это.

– Что же… что случилось с нами, Кэт? – проговорил Джо, повернувшись к ней. – На меня не похоже.

– Не похоже? То есть?

Он зажмурился и пожал плечами.

– Я не должен был. Я плохо поступил.

– Ты ведь знал, что она беременна, когда мы с тобой целовались.

– Да.

– Ну вот.

Джо был готов продолжать, но Кэт ему не дала.

– Как поживает Карен? – спросила она.

– Хорошо. Устает. Набрала вес. До родов еще пара месяцев, но она теперь ходит медленно. Говорит, что тяжело.

– Понятно.

– Она живет у меня.

– Да, я знаю.

Кэт припомнился голос Люси, когда та сообщила ей эту новость по телефону.

«Она просто взяла и переехала к нему, сразу после Нового года! Ни стыда ни совести! Похоже, они хотят перестроить старый коттедж Барба Флетчера!»

В тот день больше, чем когда-либо, Кэт порадовалась тому, что никто не знает, что они с Джо целовались.

«Тот, который со старым камином и здоровенным садом? Там еще туалет на улице, да?»

«Ну, Джо может себе это позволить. Он теперь как сыр в масле катается. Не могу поверить, что я устроила для него обзор в ресторанной колонке. Просто не могу поверить!»

«Но он этого заслуживает, – возразила Кэт. – Он действительно хорош».

«Верно, – буркнула Люси. – Подумать только, я в него втрескалась! О господи! В то самое время, когда он трахал Карен. В то самое время…»

В то самое время.

Кэт стояла рядом с Джо под открытым небом и понимала, что пора уходить.

– Мне бы лучше вернуться к бабушке, – сказала она.

– Прости, Кэт. Мне правда очень жаль. Я не хотел, чтобы так случилось.

Кэт сделала маленький шаг ближе к Джо. Он говорил очень тихо, она сомневалась, что верно расслышала его слова. Люк бегал кругами вокруг Джейми, держа в руке несколько листьев лавра и громко сообщая Джейми разные важные сведения:

– Я в школе в одной пьесе играю рыбку… Мы с Габриэлем ели говяжий бургер… Мы читаем книжку про машины…

– Хорошо, спасибо, – произнесла Кэт тоном школьной отличницы.

Джо опустил глаза, посмотрел на пакет с продуктами в руке, снова вернулся взглядом к Кэт.

– Ладно. Можно мне кое-что сказать?

– Что?

– Кэт, послушай, я все время думаю…

Потом, вспоминая этот день, она часто гадала, как он собирался закончить фразу. Но Джо просто замолчал. И дети не кричали, и никто не мешал, и не бог послал знамение, как это бывает в романтических комедиях. Просто замолчал. А потом сказал:

– Знаешь, наверное, нам пора.

– Что у тебя там? – ни с того ни с сего спросила Кэт.

– О! – Джо заглянул в голубой пластиковый пакет. – Мы с Джейми кое-что собрали. Гуляли и по пути нарвали… Дикий щавель, руккола, немного розмарина, кое-какие коренья. Вернусь в паб – хочу немного поэкспериментировать.

– А знаешь, где растет дикий чеснок? На холме, когда Айфорд перейдешь. Его там полно. Скоро уже можно собирать. А в мае в подлеске много батской спаржи.

– Не знал. Спасибо.

– Да. Тут много чего растет. Я когда-то собирала все это с… Не важно. Люк, пойдем! Нам пора домой!

– Домой? – Люк остановился и замер, совершенно потрясенный. – Ты же говорила, что мы на выходные приехали!

– Домой – в смысле, к бабуле, – поправила себя Кэт. – Нам нужно вернуться к бабушке и приготовить обед.

– Хорошо! – прокричал Люк.

– Ну, пока, – сказала Кэт Джо, желая проститься с ним на дружеской ноте. – Удачи тебе во всем.

Джо кивнул:

– И тебе. Спасибо.

Джейми подбежал к отцу и уткнулся головой в его живот. Джо притянул мальчика к себе и накрыл полами пальто.

Джейми несколько секунд стоял неподвижно, а потом выглянул из-под пальто и прокричал:

– Бууууу, папа!

Джо запрокинул голову и расхохотался. Кэт вдруг поняла, что ни разу не видела, чтобы он даже улыбнулся. Джо поднял сына на руки и крепко поцеловал. Повернув голову, он увидел, что Кэт и Люк стоят на месте, словно дети, которые ждут, чтобы их забрали домой после школы.

Кэт направилась к северному выходу из деревни. Она шла быстро, и резкий весенний ветер обдувал ее щеки. Люк с трудом за ней поспевал.

– А мы еще увидим Джо? – спрашивал он то и дело.

– Нет, – отвечала ему Кэт. – Мы возвращаемся домой. Завтра.

Домой.

На следующий день поезд был переполнен, и почти всю дорогу Люку пришлось сидеть у Кэт на руках, рядом с марокканкой, которая угощала Люка то питой, то кусочками кураги. Кэт думала о бабушке. Находиться рядом с Мартой было почти так же тяжело, как уезжать от нее, потому что помочь ей она не могла. Помочь ей не мог никто, и Кэт не понимала, что будет дальше.

Все они дружелюбно посмеивались над Люси из-за ее сентиментального отношения к Винтерфолду – к церемониям наград в Рождество, к пришпиленным к стенам спискам того, что она любит делать в каникулы. Но ведь сами они были не лучше, правда? Люси была просто-напросто самым честным и откровенным членом семейства. Она хотя бы говорила правду.

Поезд въехал в туннель под Ла-Маншем. За окнами пролетала тьма. Люк прижался лбом к стеклу и смотрел на мелькавшие фонари. Кэт строила планы. Она решила постоянно звонить бабушке и Люси, писать простые письма и мейлы – и пусть бабушка не хочет никого слышать. Она будет ездить в Винтерфолд хотя бы два раза в год – и пусть бабушка не желает никого видеть. И еще она будет помнить Левшу и пытаться вспомнить жизнь матери, а еще – не забывать о своих ошибках, чтобы не повторить их вновь. Она говорила себе о том, что скоро настанет лето и все будет по-другому.

Но потянулись недели, и Кэт была чуть ли не рада тому, что снова похолодало и начались дожди. Появилось оправдание для того, чтобы чувствовать себя несчастной.

Марта

Адвокат Натали, подруга Карен, была темноглазой и немного резкой. Марте показалось, что она даже чем-то на Карен похожа.

– У нас хорошие новости, – сказала Натали, разложив на обеденном столе бумаги. – В общем, если коротко…

– Могу я открыть шторы, прежде чем вы начнете? – Билл поднялся. – Тут темновато.

– Все нормально, – сказала Марта. – Не надо открывать.

– Но ведь очень темно, ма.

– Билл, мама сказала: не надо открывать шторы. Если она так хочет, пусть так и будет.

Флоренс нервно забарабанила пальцами по столу.

Натали посмотрела на Марту, не зная, как реагировать. Билл вернулся на свое место, крепко сжав зубы. Снаружи ярко сияло солнце, стояли первые ясные весенние дни. Солнечные лучи пробивались сквозь ткань штор в комнату, где горела люстра. Под стрехами крыши заливались птицы.

Марта знала, как теперь, в такой день, должна выглядеть клумба с маргаритками. Однако миновало шесть месяцев, а она до сих пор не посеяла там траву и не посадила маргаритки. Ничего, все сделают, когда он вернется. Все сделают вместе и вместе будут вспоминать Дейзи. Марте нравилось думать обо всяких мелочах, которые они будут делать вместе. Когда он вернется.

– Мама!

Марта поняла, что к ней кто-то обращается.

– Да? – встрепенулась она. – Прошу прощения, Натали. Продолжайте.

– Нам повезло. – Натали сделала глоток воды из стакана. – Мы обговорили дату суда. Полагаю, в других графствах или при других обстоятельствах нам бы предстоял судебный процесс или, как минимум, та или иная разновидность ареста, но в данном случае я совершенно уверена, что вас просто вызовут в суд магистрата и назначат условное наказание.

– На мой взгляд, не так-то это просто, – сказал Билл, осторожно взглянув на мать.

Флоренс недоверчиво произнесла:

– И больше ничего? После того… что случилось?

– Да. – Натали перевела взгляд с матери на дочь. – Вы удивлены, Флоренс. У вас для этого есть причина?

– Нет. Вовсе нет.

Флоренс скрестила руки на груди.

Марта не знала, что сказать Флоренс. У ее дочери давно покраснели веки, как будто она страдала экземой. Такое у нее бывало в детстве, у Билла тоже. А у Дейзи – нет. У Дэвида экзема давала о себе знать, когда он нервничал или переутомлялся. Марта купила ему специальную мазь у старого аптекаря в Бате. Такой мазью когда-то пользовалась Джейн Остин. Отличное средство, всегда помогало. Марта задумалась, осталась ли у нее еще эта мазь, и взяла на заметку, что надо проверить, посмотреть наверху.

– Будет небольшой штраф, и еще, миссис Винтер, вам придется оплатить судебные издержки. И все.

Марта кивнула, глядя в одну точку. В ее сознании беспорядочно вращались мысли. Она слышала, как Билл что-то говорит Натали. Та повернула голову к нему и сказала:

– Нечестную игру тут приписать не смогут, ибо отвечать не за что. У нас достаточно доказательств того, что имело место самоубийство. И, что более важно, у нас есть показания нескольких свидетелей – и я уверена, что вы эти показания поддержите, – о том, что в течение недель, предшествовавших смерти дочери, миссис Винтер испытывала сильнейший психологический стресс, и стресс этот большей частью был вызван поведением дочери. Ее психическое равновесие было нарушено.

– Это у Дейзи психическое равновесие было нарушено, – буркнула Флоренс, резко вытянув ноги под столом. – Она была безумна.

– Нет, Флоренс. – Марта стукнула кулаком по столу. – Не была.

Натали кашлянула.

– При всем уважении, для нашего дела важно именно состояние психики миссис Винтер. И мы выскажем уверенное предположение о том, что это сыграло важную роль в ее нехарактерном поведении.

Билл сидел, сложив руки на груди. Вид у него был такой, словно он стремится поскорее уйти.

– Значит, это все?

Марта сообразила: Натали – подружка Карен. Наверное, следовало пригласить другого адвоката. А Билл в последнее время стал странный – всеми пытался командовать, влезал куда надо и не надо и вообще вел себя как хозяин. Причем сам Билл всегда был уверен в том, что он – неудачник, что он и близко не станет таким, как Дэвид. Марте вдруг захотелось рассмеяться. Таким, как Дэвид, не дано стать никому, никому ни на небесах, ни на земле – или как там еще говорят в церкви.

– Что – все? – резко вопросила Флоренс.

Билл зыркнул на сестру.

– Полагаю, с этим делом все? Вопрос закрыт?

– Ты действительно так считаешь? – расхохоталась Флоренс. Она подалась вперед и постучала пальцем по столу рядом с Натали. – Натали, неужели в самом деле обсуждать больше нечего? Вы больше ничего не хотите нам сообщить?

– Флоренс, какой бы топор ты ни хотела заточить… – неприязненно начал Билл.

Флоренс развернулась и гневно посмотрела на брата.

– Заткнись, – свирепо проговорила она. – Просто, к чертям собачьим, заткнись, Билл. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Я-то как раз имею понятие, потому что именно я…

Флоренс прошипела еле слышно, словно они в столовой находились вдвоем:

– Я тебе сказала: заткнись. Ради бога, Билл, жалкий ты человек. Ты ведь не в курсе, да? – Она повернула голову к матери. – Он не в курсе, да?

Марта не знала, как ответить. То стихотворение… Давным-давно, в школе, они должны были заучить его наизусть. А теперь оно не выходило у нее из головы. Первая строчка заставляла думать о дороге к дому.

Дорога вьется ввысь на всем пути?

Дальше она вспомнить не могла. Она смотрела на Билла и Флоренс, а они смотрели на нее, и все трое – словно незнакомцы, посторонние друг другу люди, впервые встретившиеся в этой комнате. «Они ненавидят друг друга, да? Этот сдержанный мужчина с поджатыми губами и эта дикая, психованная женщина – кажется, они мои дети? Кажется… ну, не забавно ли?»

Она встала. Бедра болели, колени, распрямляясь, захрустели. В последнее время она чувствовала себя старой. Старой и хрупкой, построенной из костей, а не из плоти.

– Благодарю вас от всей души, Натали, дорогая. Вы останетесь на ланч?

Натали укладывала бумаги в пластиковую папку и взглядом с Мартой не встретилась.

– Спасибо за приглашение. Увы, мне нужно вернуться. Я свяжусь с вами после того, как снова побеседую с КПС.

– КПС?

– Королевская прокурорская служба.

– О, конечно. – Марта сплела пальцы и равнодушно осведомилась: – Печенья? Еще чая?

Натали покачала головой.

– Вы всегда очень гостеприимны, миссис Винтер. И хотелось бы задержаться, но не могу. Большое вам спасибо. Будем на связи. – Она посмотрела на часы. – Надеюсь, что в ближайшее время мы получим удовлетворительное заключение.

– А как насчет тела? – поинтересовалась Флоренс.

Марта вздрогнула.

– А оно тут при чем?

Натали несколько удивленно посмотрела на Флоренс.

– Вы имеете в виду тело Дейзи?

– Конечно. Если только в саду не закопан еще кто-то.

Билл в сердцах ударил ладонью по столу.

– Ради бога, Фло, почему ты сегодня ведешь себя как последняя с-с-с-сучка?

Последнее слово, произнесенное с сильным заиканием, повисло в тяжелой атмосфере, воцарившейся в столовой, и Флоренс впервые за весь день смутилась.

– Я… наверное, я просто хочу, чтобы мы были честны друг с другом. – Она повернулась к Марте: – Спрошу еще раз. Ты больше ничего мне не хочешь сказать? Ничего?

– О чем? – удивленно спросила Марта.

Да, уж если Флоренс что-то взбредет в голову, она пойдет до конца. Но Марта не могла раскрыть тайну, потому что знала: если скажет, то что-то изменится навсегда. Дэвид ужасно рассердился бы. Флоренс никогда и ни за что не должна узнать об этом. Дверь кабинета должна оставаться закрытой. А самой Марте надо просто молчать.

– О чем ты, детка? – спросила она еще раз.

Флоренс гневно глянула на Марту, однако выражение ее лица тут же смягчилось, и она печально проговорила:

– Ни о чем. Не важно.

Маленькая Флоренс восхищала Марту, потому что во многом не была ее творением. Она была похожа на экзотическое создание, поселившееся в доме, и об этом создании следовало заботиться. А во всем остальном она была мини-Дэвидом – длинные руки и ноги, улыбка на пол-лица, дружелюбие и честность. Она знала имена персидских цариц, названия редких бабочек, авторов симфоний, которые звучали по радио, разные виды греческих колонн. И вот теперь она сидела напротив – совершенно незнакомая женщина.

Сознание Марты, измученное бессонницей и эмоциональными вспышками, опустело. Она теперь мало что воспринимала ясно и четко. Главенствовала одна мысль: «Я должна вести себя так, как сейчас».

Флоренс снова и снова скатывала в рулон и разворачивала тонкую пластиковую папку, не спуская глаз со стола. Марта гадала, почему Флоренс принесла с собой папку и что в ней. И вдруг Флоренс без всякого предупреждения резко встала и отодвинула от стола стул.

– Пора идти. Меня ждут в Лондоне. Когда вернусь сюда – не знаю. Натали, я вам еще понадоблюсь?

– Нет. – Натали продолжала убирать файлы в папку. Она явно чувствовала себя неловко. – Это все. Благодарю всех вас.

– Мне нужно взять кое-что наверху, а потом я уеду, – громко произнесла Флоренс. – Я недолго. А попрощаюсь сейчас.

– Ты не зайдешь в ванную комнату? – спросила Марта с подчеркнутой вежливостью.

– Что?

– В ванную комнату. Можешь заглянуть в медицинский шкафчик и посмотреть, есть ли там лишний тюбик отцовской мази от экземы? Если нет, то надо будет ее купить.

Флоренс покачала головой.

– Не знаю, что с тобой происходит, мама. Честно, не понимаю. Спасибо, Натали. До свидания, Билл.

Билл даже не посмотрел на Флоренс, когда та размашистым шагом вышла из комнаты. Минуту спустя все услышали ее шаги в коридоре на верхнем этаже, шум в ванной комнате. Флоренс хлопала дверцами шкафчиков.

– Что она там ищет, черт побери? – пробормотал Билл, поднявшись. – Простите, пожалуйста, – сказал он, посмотрев на Натали. – Она… расстроена. Мы все расстроены. Мне не стоило так срываться, но она… Ладно, не обращайте внимания.

Он сел и закрыл ладонями лицо.

– Конечно, – смущенно отозвалась Натали.

Флоренс продолжала шуметь наверху. Марта безмолвно ждала. Она ведь наверняка войдет в комнату и скажет ей, в чем дело, верно? Но входная дверь хлопнула, а через минуту по подъездной дорожке с ревом промчалась машина.

У Марты зазвенело в ушах, и она зажала уши ладонями.

– Ну что ж, – проговорила Натали после короткой паузы. – Флоренс спросила насчет тела. Я свяжусь с офисом дознавателя. Нам придется просить разрешение на перезахоронение или кремацию тела вашей дочери – что вы выберете.

Звон в ушах стал громче. Если теперь все знали про Дейзи, значит, это случилось. И он ушел. Дэвид ушел, и теперь она никогда не услышит, как он смеется у телевизора, как он говорит с кем-то по телефону негромким добрым голосом, не увидит, как он отрывает взгляд от книги и смотрит на нее нежными карими глазами поздно вечером, когда они сидят вдвоем в уютной гостиной. Никогда она не повернется к нему в вечерних сумерках и не скажет: «В другой раз, Дэвид, дорогой».

Она никогда не возьмет хранящую тепло его руки авторучку и не станет заканчивать его рисунок, а он никогда не обопрется на ее плечо. Она никогда не войдет в комнату, зная, что он ждет ее там. Никогда не обнимет его среди ночи, когда ему приснится что-то страшное, и он будет кричать и плакать, кого-то звать хриплым голосом и просыпаться в рыданиях, в промокшей от пота пижаме, и только она одна могла тогда сказать ему, что все хорошо. Ее мальчику, ее мужчине, ее любимому мужу.

Звук стал очень громким. Он походил на жужжание ос в комнате Флоренс. Марта чувствовала, как ком сжимает горло. Боль кольнула сердце. Она представила себе, что шторы не задернуты, вообразила, как выглядит сад. Сосчитала все цветущие деревья за спиной Натали.

– Они могут отказать – учитывая обстоятельства. Но как только мы все проясним и процедура следствия будет закончена, на этом все и завершится.

– Завершится – в каком смысле? – спросил Билл.

– В том, что ее перезахоронят или кремируют и выдадут вам урну с прахом, и дело будет закрыто, – ответила Натали, шагая к двери с таким видом, словно воздух в этом доме был отравлен и она не желала здесь задерживаться ни на минуту. – И вы все сможете жить спокойно.

Билл и Марта обвели взглядом опустевший стол, переглянулись и одновременно кивнули.

– Хорошо, – произнес Билл.

Марта смотрела на него, но никак не могла разглядеть. А потом вообще перестала видеть что-либо, кроме черноты. И застыла, надеясь, что это пройдет.

Люси

«Клуб «Индия». На Стрэнде[100]. Прямо перед мостом Ватерлоо. После института Курто».

Люси еще раз прослушала сообщение и озадаченно огляделась. Мимо с пугающей скоростью неслись автобусы и такси, задевали плечами пешеходы, спешившие от Стрэнда к Ланкастер-Плейс. В первые теплые дни Люси обычно не успевала приспособиться к погоде, и сейчас она была в темно-синем платье с длинными рукавами из ткани с примесью шерсти. Платье прилипло к спине, мокрой от пота.

– Черт меня побери, не вижу я никакого клуба, – пробормотала она, шагнув назад и обозревая витрины. – О-о-о-о-о, Флоренс…

– Флоренс? – Добродушный с виду мужчина средних лет, стоящий в дверях, шагнул к Люси. – А вы… Прошу прощения, наверное, это довольно странно… вы Люси, не так ли? Меня зовут Джим Бакстон. Я… я знакомый вашей тети.

Он протянул руку. Люси неуверенно ее пожала.

– Добрый день, – проговорила она и подумала, что сейчас похожа на героиню военной драмы, которая опасается нападения от незнакомца. Кто знает, что у него на уме. – Я ищу клуб «Индия». У меня там встреча кое с кем.

– Да, она там. Пожалуйста, проходите наверх, – с улыбкой сообщил Джим, сунул в карман телефон и открыл обшарпанную черную дверь. – Я вас провожу.

Люси обнаружила Флоренс на втором этаже, в маленьком ресторанчике с тускло-желтыми стенами. Посетителей было очень мало. Флоренс сидела за большим столом, вокруг были разложены бумаги, она что-то торопливо и сердито писала на листе, а рядом с ней на тарелке лежал недоеденный рисовый блинчик «доса».

– Привет, тетя Фло, – громко произнесла Люси.

Она не была уверена, услышит ли ее Флоренс.

– Флоренс, – окликнул ее Джим. – Это твоя племянница. Я ее на улице встретил. Люси.

Флоренс оглянулась, сдвинула сползшие очки на переносицу и улыбнулась.

– Привет, милая. – Она неуклюже, крепко обняла Люси. – Так ты знакома с Джимом?

– Нет, Флоренс, – терпеливо проговорил Джим. – Я с ней на улице встретился. – Он потянул вниз дужку очков и стал немного похож на Эрика Моркама[101]. – Я забыл спросить: ты к ужину вернешься?

– Нет. Томас хочет устроить мне интернет-конференцию с юристами.

– А меня Хесус позвал на солнышке погреться.

– Молодец, – сказала Флоренс и откусила кусок лепешки.

– Я тебе возьму немного запеканки навынос, пойдет?

– Просто восторг. А я оставила в кухне на столе номер «Лондонского книжного обозрения», кстати. Погляди. Насчет Гомбрича они совершенно не правы, но статейка хороша.

Люси, не понимая ни слова из разговора, села за стол и вожделенно уставилась на лепешку.

– Амна сегодня вернется?

– Нет, – ответил Джим.

Что-то в его голосе прозвучало такое, что заставило Люси с любопытством поднять голову.

– Она уехала до мая.

– Юристы хотят с ней поговорить. – Флоренс подвинула к Люси меню. – Закажи себе что-нибудь, Люси. Еда тут превосходная.

– О чем они с ней хотят поговорить? – спросил Джим.

– Да так, чепуха. Защита Питера утверждает, что у нас с тобой роман. И поэтому ты – ненадежный свидетель-эксперт. Ну и так далее. – Флоренс сделала большие глаза. – Идиот чертов. Полагаю, он в отчаянии.

Джим потянул себя за прядь клокастых седых волос.

– Понятно. Флоренс… Может быть, нам стоило бы обсудить все это потом.

– Само собой, – кивнула Флоренс. – Я ведь живу у тебя. Мало ли что люди подумают. Мы должны все тщательно обсудить. Я надеялась, что Амна даст разъяснения или сделает какое-то заявление… – Она перебрала несколько листов бумаги. – Где-то здесь… Ага, вот. Ох, я забыла про этот фрагмент.

Она взяла шариковую ручку с трещиной и принялась яростно черкать что-то на листе.

– До свидания. Да нет, она меня не слышит… – Джим бережно коснулся плеча Флоренс и повернулся к Люси: – До свидания. Было очень приятно с вами познакомиться. Рад наконец увидеть кого-то из родных Флоренс. А то я уж начал думать, что ее нашли в капусте… Попробуйте пакору[102], очень хороша.

– Я… – Люси хотела поблагодарить Джима, но он ушел.

Флоренс рассеянно помахала ему рукой на прощанье, продолжая неровно, крупными буквами писать.

– Один момент. – Она написала еще строку и положила ручку на стол. – Извини, Люси. Спасибо, что пришла.

– Да я с радостью. Так приятно видеть те… – начала Люси.

– Я хотела тебя кое о чем спросить.

Люси с любопытством смотрела на тетку. Флоренс была не из тех тетушек, которые пригласят тебя на балет или на чай в «Fortnum’s»[103]. Она была из тех тетушек, которые могут часами с тобой сражаться в какую-то игру или совместно сочинять дурацкие песни. Но не так уж часто на нее нападало желание вести откровенные беседы.

Почему-то вспомнилось нечто такое, что с того самого жуткого дня то и дело всплывало в памяти Люси. Вечер, когда умер Левша. Люси вбежала в его кабинет, чтобы позвать Флоренс ужинать, и обнаружила ее сидящей в кресле Левши с открыткой, на лицевой стороне которой красовалась репродукция какой-то картины.

Флоренс горько рыдала. Люси переступила с ноги на ногу на пороге. Флоренс заметила ее, торопливо вытерла нос носовым платком и судорожно вздохнула.

«Это правда, – промолвила она, глядя сквозь Люси остекленевшими глазами, и отодвинула в сторону листок бумаги, лежавший на блоттере-промокашке. Отодвинула – и тут же схватила и скомкала. – О нет. – Ее лицо искривила гримаса. – О нет. Это действительно правда.

Люси подошла к столу.

«Фло, что – правда?»

«Ничего. – Флоренс промокнула платком нос. – Ерунда. Я уже иду», – сказала она, сложила открытку вдвое и убрала в один из вместительных карманов.

При этом она не сдвинулась с места до тех пор, пока не пришла Марта и не вывела ее из кабинета.

А теперь Люси осторожно спросила:

– Так что случилось?

– Почему бы тебе не сделать заказ? – проговорила Флоренс. – А потом я тебе расскажу.

Когда Люси принесли пакору, которая действительно оказалась превосходной, она несколько минут ела в тишине, потому что была жутко голодна. В последнее время ей только есть и хотелось.

– Ты в Хэкни живешь, да? – спросила Флоренс. – Не так далеко от Джима и Амны.

– Конечно.

– Джим очень умный. И большой души человек. Мы с ним с Оксфорда знакомы и очень хорошо ладим.

– Да, симпатяга, похоже.

Люси посмотрела на часы.

– Ты бы зашла как-нибудь вечерком. Потрясающая квартира. Битком набитая книгами. Джим занимается…

– Фло, объясни, в чем дело, – прервала ее Люси. – Не хочется проявлять невежливость, но мне к двум надо вернуться на работу.

Тетя заметно напряглась, и Люси поспешила добавить:

– На работе просто жуть. Не могу долго отсутствовать.

Флоренс впилась зубами в недоеденную лепешку.

– А почему жуть?

– Я не гожусь для своей должности. А моя начальница меня гнобит.

Ей хотелось добавить: «Особенно сейчас, когда не стало Левши», но она не смогла.

О статье насчет Дейзи теперь и речи быть не могло. Не могло быть и речи о повышении в должности. На прошлой неделе Лара уволилась и ушла работать в «Vogue». Дебора посмотрела на Люси и сказала: «Ты зря стараешься. Я вовсе не хочу тебя обидеть, просто говорю как есть. Понятно?»

Вот об этом Люси и рассказала Флоренс.

– Да… И чем бы ты хотела заняться?

Вопрос застал Люси врасплох. Ей и в голову не приходило, что она может заняться чем-то еще.

– О… Ну… я хотела бы стать писателем.

Флоренс не рассмеялась, не удивилась, не стала смущенно кашлять. Она сказала:

– Хорошая идея. Рада это слышать. Кстати, сможешь мне помогать.

Люси вытаращила глаза, а Флоренс замахала руками.

– Люс, идея просто отличная. Ты умеешь писать. Помнишь, как ты рассказывала Кэт смешные истории? Их бы стоило записать.

– Я их не записала. – Люси негромко рассмеялась. – Ну, то есть… какие-то мелочи я записываю.

На самом деле в последнее время она взяла за обыкновение делать записи в любое время, даже поздно ночью. Об отце и Карен, о бабушке и Левше.

– Была у меня одна идея… насчет нас. Это… – Она опустила руки, потому что у нее вдруг сильно вспотела кожа под мышками, но тут она вспомнила, что Флоренс на такое никогда не обращает внимания, и успокоилась. – Пока не спрашивай. Я еще даже не знаю, как к этому подступиться, с чего начать.

– Начинать всегда лучше с начала, – мрачно произнесла Флоренс. – А что бы тебе хотелось сочинять?

– Рассказы, – рассеянно ответила Люси.

Сейчас, когда она произнесла в разговоре с другим человеком фразу «Я хочу стать писателем», ей вдруг стало жутко жалко, что она не может ухватить поток слов, парящих в воздухе между ними, и упрятать их в шкатулку, чтобы потом они могли выскочить из нее чертиком на пружинке.

Она пожала плечами и весело проговорила:

– Когда-нибудь приступлю… Ну а ты – давно в Лондоне?

– Больше месяца. На прошлой неделе пришлось съездить на денек домой, в Винтерфолд. А у Джима я буду жить до июня, наверное. Ты слышала о судебном процессе, который я затеяла?

– Конечно.

– Он начинается на следующей неделе, – сказала Флоренс. – Я обвиняю Питера в плагиате и намереваюсь взыскать с него долю авторских прав на книгу и долю гонорара.

– Ничего себе. А он же этот… красавчик с ТВ. И ты ни разу не…

Флоренс прервала ее:

– Да, да, я была законченной идиоткой. И я не хотела, чтобы все зашло так далеко. – Она невесело улыбнулась. – На самом деле я немного опасаюсь того, что могут раскопать его адвокаты. – Она нервно рассмеялась и прижала очки к переносице. – Какую-нибудь нелепую дребедень.

– Например?

– Люс, я одинокий человек. Столько лет живу сама у себя в голове. К этому привыкаешь.

– Понимаю.

– Правда? Появляются какие-то мысли… Как бы то ни было, из-за него я стала полной дурочкой. – У Флоренс дрогнул кадык – она сглотнула. – А теперь стоит об этом задуматься – и мне делается нехорошо. И… одиноко.

Последнее слово она произнесла с запинкой.

– Ты не одинока.

Люси накрыла руку тетки своей, но тут же убрала.

– Одинока. Поверь мне. А теперь, когда не стало папы, после всего остального…

Она прикусила нижнюю губу и закрыла руками лицо.

– От процесса можно отказаться, – сказала Люси.

Флоренс выпрямилась и сложила руки на столе. Ее взгляд стал решительным, она вздернула подбородок.

– Репутация – единственное, что у меня есть, Люси. Для мужчины средний возраст считается расцветом сил. А женщины средних лет никому не нужны, моя дорогая. Поживешь – увидишь. – Она помедлила, и Люси подумала, что этими словами Флоренс старается убедить и себя. – Послушай. Мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь?

– Ты можешь написать статью? Для своей газеты? Небольшую. Такую, чтобы привлечь на мою сторону внимание общественности? Это было бы очень и очень полезно. – Флоренс наклонилась к столу, при этом выпачкав волосы в чатни. – Я не хочу… не хочу выглядеть глупо. Симпатичную статью про то, как меня уважают… Ваша газета могла бы это сделать?

– Нет. – Желая потянуть время, Люси положила вилку рядом с тарелкой и промокнула губы салфеткой, затем протерла салфеткой испачканный кончик пряди волос Флоренс. – Пойми, я – твоя племянница, Фло. Это будет выглядеть нелепо. «Почему Флоренс Винтер великая». Автор – Люси Винтер (не родственница)». Тогда они раскопают что-нибудь из нашей семейной истории. Ведь уже хотели материал про Левшу и Дейзи, но я не смогла на это решиться, А потом… потом случилось все остальное.

– То есть – ты не сможешь? Несмотря на мое положение?

Люси беспомощно посмотрела на тетку.

– Невозможно просто писать статьи о своих родственниках без какого-то особого ракурса. Вот почему я не стала этого делать раньше.

– А какого ракурса они хотели?

– Ну… о тоскливой жизни Левши в детстве и юности…. И тому подобное. О его дочери Дейзи.

Флоренс наклонилась к столу и взяла с тарелки Люси кусочек курятины.

– А если я тебе кое-что подброшу?

Люси уставилась на руки тетки. Они дрожали.

– Что? – недоверчиво спросила Люси.

Флоренс прошептала:

– Я… так… Ну, Фло, решайся, – произнесла она еле слышно. – Послушай, Люси, я… я не твоя тетя.

– Ты не… что?

Сердцевидное лицо Флоренс стало серым от тоски.

– О господи… Фло, о чем ты?

– Меня удочерили. Вот о чем я.

Люси от изумления поперхнулась.

– Удочерили? Не может быть!

– Увы, боюсь, может. – Флоренс криво усмехнулась. – Мне в детстве об этом говорила Дейзи. Я ей не поверила, она вечно затевала какие-нибудь каверзы… И все же это правда. Я… – Флоренс замолчала и уставилась на остывшую еду на тарелке. – Я нашла свое свидетельство о рождении. В тот вечер, когда умер Левша.

– Я видела тебя в… – начала Люси.

– Да. Я искала паспорт Дейзи, он был нужен для полиции. Твоя бабушка сказала, что он там, и я пошла его искать. Я просматривала папку со старыми рисунками… папы. С пейзажами Ист-Энда. И наткнулась там на свидетельство – тонкое, как тряпочка. Я его чуть не выбросила.

– О боже. Фло…

– Я… Я всегда знала, правда. Я знала, что не похожа на них. И все-таки эта находка… какой удар… – Ее глаза заполнились слезами. Она сердито подвинула очки на переносицу. – Ладно! Я думала, что ты сможешь мне помочь. Написала бы статью, и не важно, моя ты племянница или нет. Я просто хочу, чтобы было какое-то прикрытие, чтобы я не выглядела чокнутой. Для меня сейчас очень важно выиграть этот суд. Надо после него сохранить репутацию, понимаешь?

– Флоренс, – пробормотала Люси, – пожалуйста, погоди минутку. А папа знал? Кто знает? Ты знаешь, кто твоя мать?

Флоренс яростно покачала головой.

– Какая-то восемнадцатилетняя девчонка. А кто отец – понятия не имею. А она живет где-то в Лондоне. Я записала ее имя. Кэсси… как-то там еще. Фамилия ирландская. – Она прижала длинные пальцы к лицу, и ее плечи затряслись. – Я всегда знала, что моя мать не любит меня так, как всех вас, всех остальных. Только я не могла понять почему. – Ее голос зазвучал приглушенно. – Можешь все это с треском раскрыть, если хочешь.

– О, Фло! Бабуля любит тебя, конечно, очень любит! – Люси потянулась к тетке через стол. – Она всегда нам о тебе говорила – какая ты потрясающая и что ты умеешь все на свете.

Флоренс откинулась на спинку стула и сказала очень тихо:

– Послушай, Люси, я думала, что счастлива. Думала, какая разница, что на самом деле я чужая, ведь для всех разговоров у меня есть мой папа, а наш дом – безопасное место. Теперь я вижу, что все это ложь.

– Наш дом был и есть чудесное место!

– Нет. Мы разбежались, каждый пошел своим путем, а почему? Задай себе этот вопрос. К примеру, только что я думала, что ты захочешь мне помочь, замолвить словечко кому-то в газете, чтобы кто-то написал статью, если ты сама не можешь…

Флоренс встала и принялась засовывать листы бумаги и газетные вырезки в потрепанную красную папку.

Люси откинулась на спинку стула. У нее просто голова шла кругом и в прямом, и в переносном смысле слова.

– Ты слышала, что я сказала?

– Да, я слышу тебя, Фло. Просто не знаю, что сказать.

– Ты мне не веришь.

– Верю. О, Фло. Тебе бы надо об этом поговорить с бабулей.

– Я пробовала. Она – как кирпичная стена. – Губы Флоренс искривила жуткая ухмылка. – Люси, я правда пыталась. Если бы папа был жив… Я не могу к ней пробиться. И я поняла, что сейчас лучше не пытаться.

Люси крепко зажмурилась.

– Ты нужна ей. – У нее сердце болело за Фло, за бабушку. – О, Фло, ты же знаешь, ты до сих пор одна из…

– Не говори этого. Не говори: «одна из нас». Люси, клянусь… Просто не говори этого. – Флоренс взяла папку под мышку. – Значит, ты мне не поможешь.

– Написать статью о том, что ты приемная дочь Левши? Только для того, чтобы создать о тебе благоприятное общественное мнение? Не может быть и речи, Фло, разве ты не видишь, что это жуткая идея? Ты… ты просто ужасно расстроена и не соображаешь, что говоришь.

Неправильно, неверно, нельзя было так разговаривать с тетей! Флоренс поджала губы. Люси нахмурилась. «Как это мы можем не быть родными? Она ведь ужасно похожа на своего отца!» Мысли по-прежнему скакали. Люси представляла себе осколки семейного китайского фарфора на полу, и это было невыносимо. Неужели только ей одной хочется собрать эти осколки?

– С меня хватит. Я выговорилась, и даже полегчало, теперь буду жить сама по себе, без вас. – Флоренс вытащила из кармана пальто деньги. На пол посыпались чеки и монеты. Она положила две банкноты на стол. – Прощай, Люси.

– Фло, не уходи.

Флоренс размашистым шагом покинула ресторан, по пути опрокинув стул. Люси оцепенела. Подошел смущенный официант и протянул ей счет, после чего принялся ликвидировать устроенный Флоренс беспорядок.

«Я все напутала, – думала Люси с тоской. – Бабуля столько лет скармливала мне идею об идеальном семействе! А теперь ясно, что это неправда. Потому что после таких ужасных происшествий мы, похоже, друг другу совсем не помогаем. Мы рушимся, как карточный домик».

Официант принес сдачу. Монетки звякнули, упав в керамическую пиалу. Люси повернула голову и посмотрела за окно, на бледно-голубое небо, и услышала приглушенный гул Лондона. Она пожалела о том, что никто не заберет ее отсюда, не увезет из города, не доставит в яркую, теплую комнату в Винтерфолде, и она не услышит, как Марта поет внизу, а Левша рассказывает ей о чем-то, как воркует радио, лает пес… Этот мир исчез навсегда, и Флоренс права.

Люси взяла сдачу и медленно пошла вниз по лестнице, к теплу лондонской весны.

Дэвид

Июнь 1947

Днем раньше он рисовал в районе Лаймхаус и там увидел четверых детишек, которые подрались из-за куклы. Кукла была с личиком китаянки, с розовыми кружочками на щечках, на месте носа – дырка, на лбу вмятина, и когда дети тянули ее, каждый в свою сторону, кукла трещала по швам.

– Отдай, отдай, отдай, гад такой, она моя, моя!

– Не отдам, отцепись!

– Вот я мамаше твоей скажу, как ты со мной разговариваешь, Джим.

– А мне плевать, говори.

Кукла была из разбомбленного дома в конце короткой улицы. Завалы после бомбежки разобрали, но в живых не осталось никого. Эта кукла кому-то принадлежала. Ее подарили маленькой девочке – быть может, в последнее Рождество. И никто не думал, что скоро кукла попадет в чужие руки.

Дэвид делал зарисовки, которые никогда никому не показывал. Он замечал такое, такие подробности, которые не всем бросались в глаза. К примеру, до сих пор где-то можно было увидеть фрагменты человеческих тел. Однажды в куче щебня он нашел палец – совсем рядом с тем местом, где играли дети. Палец был стариковский, судя на распухшему суставу и морщинистой коже.

И вот теперь он, его отец и Кэсси ожидали, как очень многие лондонцы, завершения строительства новых домов, которое началось после войны. Строили вдоль Сити-Роуд и за рынком. Скоро у их семьи будет новый дом. Смешно. Можно подумать, у них настоящаясемья.

Тетя Джем и дядя Сид переехали в Уолтэмстоу. Время от времени тетя Джем заходила на чай повидать малышку Кэсси – так она говорила. Чтобы убедиться, что о ней хорошо заботятся. Хотя никогда не задерживалась больше чем на час. В Ислингтоне ни тетя Джем, ни дядя Сид не появлялись по другим причинам. Слишком много плохих воспоминаний. Они видели, как бомба угодила в статую Ангела, были свидетелями мародерства, знали, как изменились люди. У дяди Сида двоюродного брата посадили в тюрьму за воровство свинца после авианалета. Тетя и дядя говорили, что им слишком тяжело возвращаться. Однако Дэвид знал, что, помимо всего прочего, Сид и Джем не хотят видеться с Томом Дуланом. Они посылали Кэсси маленькие подарки – вязаные кофточки, ленточку для волос, всякое такое. А Дэвиду не посылали ничего. Ему было уже почти семнадцать. У него все будет хорошо – ведь он ходил в расфуфыренную художественную школу в Блумсбери, неподалеку от того места, где они теперь жили, верно? Мистер Уилсон, учитель живописи, написал в институт художеств; Дейви попросили прийти и показать свои работы, а потом предложили ему полную стипендию. Тетя Джем и гордилась этим, и недоумевала – как же это так, чтобы ее племянник, который ничегошеньки не делал, а только рисовал… «Эмили ужасно радовалась бы, мой дорогой», – говорила она.

В самую жаркую субботу года тетя Джем зашла на чай и принесла песочное печенье, которым соседка с ней расплатилась за сшитые занавески. Дэвид и тетка уселись на полу по обе стороны от старого комода, служившего столом, в первой комнате квартиры. Кэсси сидела на корточках рядом с ними и играла с куклой. Она с ней никогда не расставалась. Эту куклу для нее смастерила мать – зимой, незадолго до гибели. Фигурка девочки была заботливо скроена из крошечных лоскутков.

Хотя за небольшим окном в дальнем углу виднелось голубое небо, в комнате было темно. Громко жужжали мясные мухи, бившиеся в стекла. Они кружили и над сидевшими на полу и пившими чай людьми.

Тетя Джем нервничала, постоянно ерзала и вздрагивала от каждого звука на улице.

– Так тебе что же, платят за то, что ты на уроки ходишь, сидишь там и рисуешь, да? – спросила она, тыкая пальцем в крошки печенья, упавшие на пол. Она собирала эти крошки так старательно, словно боялась оставить здесь следы своего пребывания.

– Да нет, на самом деле не платят, конечно. У меня есть стипендия, которая покрывает плату за обучение. А за все прочее надо платить. За обувь, и так далее. – Дэвид с надеждой посмотрел на тетку. – Мне работа нужна, тетя Джем.

У брата дяди Сида, Клайва (в тюрьме сидел другой его брат), имелась рыбная лавка на Кэлли-Роуд. До войны мать водила туда Дэвида, и ему разрешалось выбрать кусок копченой рыбы к чаю – в хорошие времена. Дэвиду ужасно нравилось туда ходить. Можно было засунуть руку в ведро с угрями – блестящими, скользкими, похожими на змей существами цвета смолы.

– Клайв не ищет себе помощника, не знаете?

Джем покачала головой.

– Нет, мальчик, не ищет. А если послушаешь моего совета, то не стоит его и спрашивать.

– Почему?

– Да вот так уж, мальчик, – сказала тетка, наклонилась и провела кончиками пальцев по щеке Дэвида.

– Тетя Джем? – Маленькая Кэсси посмотрела на тетушку. – А можно мне пожить у тебя?

Кэсси принялась играть с бахромой шали тети Джем.

Джем рассмеялась и бросила опасливый взгляд на дверь.

– У меня? О… посмотрим. Было бы хорошо.

Она произнесла это туманно – так взрослые всегда делают, когда хотят незаметно сказать «нет».

– Тут мне больше не нравится.

– Почему не нравится, малышка Кэсс? – спросила Джем, разыграв удивление.

Дэвиду в этот момент хотелось влепить тетке пощечину или ущипнуть ее руку. «Ты отлично знаешь почему. Мы живем с отцом, а он – чудовище».

– Папа очень плохой, – тихо сказала Кэсси, оглядываясь по сторонам. – Он меня по голове стукнул за то, что я шумела.

У Джем глаза заполнились слезами.

– О, детка…

– Он и Дейви бьет, и кричит еще.

– Он… только дерется? – Джем наклонилась ближе к Кэсси, сжала ее тонкие запястья. – Он больше… ничего не пытается сделать?

Но Кэсси непонимающе смотрела на нее.

– А чего это?

Она то и дело так говорила Дэвиду: «А чего это?», когда речь шла о том, чего она не понимает. А Дэвиду было противно из-за того, что это было нечто плохое, а он не знал, как это объяснить сестренке. Как ей объяснить, почему отец их бьет, почему кругом мухи, и почему на соседней улице прошлой зимой насмерть замерз старик, и почему женщины идут по рынку и плачут на ходу? «А чего это?»

– Все нормально, – вмешался в их разговор Дэвид. – Нет, он ничего такого не делает. И не надо ей страшных мыслей в голову вкладывать. Не спрашивайте ее ни о чем таком. – Он поднялся с пола. – Вы шли бы лучше, а то на поезд опоздаете, тетя Джем. Спасибо большое, что навестили нас. Очень порадовали.

Его тетка с трудом поднялась на ноги, надела шляпку и крепко взяла его за плечи.

– О, Дейви…

Дэвид сделал шаг назад.

– Не хочется мне покидать вас.

Дэвид терпеть не мог смотреть, как она разыгрывает чувство вины. Одно притворство.

– Еще раз спасибо, тетя Джем.

– Не могу я вам толком помочь. Ни Кэсси, ни тебе. Сид этого не одобряет. Не желает он, чтобы я близко подходила к вашему папаше. Мол, теперь, когда мы уехали так далеко от Ангела, это все уже не для меня. А мне так жалко… Стоит только про Эмили подумать… ой, господи боже… Бывало, так ее колошматил… – Она громко шмыгнула носом. – Ну ведь он вас… не очень сильно бьет, а?

Дэвид собрался было сказать ей то, что она хотела услышать. «Ну да, конечно. Мы в полном порядке, я и Кэсси! Волноваться не о чем…» Однако что-то остановило его. Затхлая жара, жужжание мух. Личико Кэсси – все в синяках. Какой тихой она была в эти дни.

– Не сказал бы. Он… он пьет день и ночь напролет. Однажды ударил Кэсси так сильно, что она до конца дня ничего не слышала. И сейчас еще порой туга на ухо. Я… я просто не знаю.

– Это ты о чем? Чего ты не знаешь? – спросила тетя Джем, нервно облизнув пересохшие губы. В ее глазах застыл холодный страх.

Дэвид ответил, глядя в пол:

– Он выбил ей два молочных зуба. Так ведь не должно быть, тетя Джем.

– Ой, боже… – пробормотала Джем.

С начала войны в каждом доме с кем-то что-то стряслось. У кого-то дочку убило во время авианалета, у кого-то сын пропал в Бирме или во Франции. У кого-то отца в тюрьму посадили за избиение детей. А у кого-то мать судили за кражу из разбомбленного дома. Война всех изменила. Теперь, увидев на улице мертвую собаку, ты просто проходил мимо. Может быть, все еще могли вернуться к тому, как жили до войны… вот только Дэвид не мог вспомнить, какая она была, жизнь до войны. Все чаще и чаще в памяти всплывало лишь прикосновение ее волос, когда она сидела рядом с ним за пианино, да звучание ее голоса, когда она напевала ему среди ночи. Она любила Гилберта и Салливана.

Молю, не ошибись,

Побудь со мной.

Мы устремимся ввысь

С луной, с луной[104].

Дэвид старался не думать о матери, не вспоминать, какой она была, когда с улицы донеслись крики. Кто-то выругался. Женщина проорала:

– Будь ты проклят и катился бы ты в ад, Томми Дулан! Мерзавец ты…

– Идет! – прошептала Кэсси, сев прямо на полу – тоненькая как тростинка. А глаза у нее стали огромные, как блюдца. – Идет домой.

Тетя Джем сглотнула слюну, сделала глубокий вдох и что-то пробормотала еле слышно. Дэвид разобрал только имя матери. И тут у Джем покраснели краешки ноздрей, и она вскочила.

– Слушай меня, Дейви… Слышишь? Уходи отсюда!

– Вы о чем, тетя Джем?

– Сматывайся отсюда, вот о чем! – Она обхватила руками его шею, повернула лицом к себе. – Вас обоих я забрать не могу. Уж прости. Не могу. Понимаешь, да?

Он не понял, но кивнул. Джем стала тверже, как только приняла решение.

– Сид ни за что не согласится. Одному богу известно, как я Кэсси в дом приведу, но я это сделаю. Ничего, смирится. А потом и привыкнет. А если я с вами обоими заявлюсь, он меня как пить дать из дома выкинет. О, Эмили, моя дорогая, прости меня! – Она подняла голову, тихо всхлипнула и погладила худенькое плечико Кэсси. – Пойдем, детка. Мы уходим.

Кэсси непонимающе уставилась на тетушку.

– А чего это?

– Я забираю тебя домой. Ко мне домой. Только надо уйти быстро и тихо. Не хочу, чтобы твой папа нас услышал. – Она присела на корточки – Хочешь пожить у тети и дяди?

Кэсси посмотрела на брата.

– А Дейви?

– Со мной все будет хорошо, – сказал Дэвид. – Я же в колледж поступаю. Так что долго тут не задержусь.

Том Дулан остановился на улице – с кем-то переругивался. Дэвид его видел. Он еле держался на ногах, стоя у изгороди, правая рука болталась из стороны в сторону, словно простыня на ветру.

«Я его прикончу, – думал Дэвид, – если этого не сделает кто-то другой».

Кэсси строптиво скрестила руки на груди и повернулась к тетке.

– Хочу тут остаться, с Дейви.

– Нет, Кэсси, милая, – жалобно произнесла Джем. – Тебе надо отсюда уйти. Пора уходить, понимаешь?

– Кэсси, – вмешался Дэвид, – я скоро уеду в колледж. У меня планы есть. Ты мне не нужна, слышишь?

Кэсси уставилась на брата и сунула руки в карманы. Так она делала, когда принимала решение.

– Не хочу уходить. – У нее задрожала нижняя губа. – Хочу оставаться тут, с тобой. Ты же говорил, что мы с тобой вместе, что ты и я против всех других. Ты вот как говорил.

Да, он постоянно повторял эти слова, когда падали бомбы и приходили мародеры, когда отец являлся домой среди ночи, а они прятались в простенке, где стояла кровать Дэвида, и когда у них не хватало еды, и когда было страшно и холодно, и одиноко. Он все время ей это твердил.

Дэвид крепко зажмурился. Он сказал себе, что ему будет проще заботиться только о себе самом, и надо в это поверить. Он несколько раз повторил эти слова мысленно, открыл глаза и сжал запястье сестренки.

– Послушай, Кэсси, я не хочу больше с тобой жить. Надоела ты мне. Так что лучше выметайся и живи у тети Джем. Там о тебе позаботятся.

Кэсси ухватилась ручонками за рваную рубаху Дэвида. По ее худенькому личику было видно, что она потрясена до глубины души.

– Ты же говорил – ты и я одна семья! Ты же вот как говорил, Дейви!

– Говорил, говорил… Врал я все. Так что топай давай.

Он вытянул руку и как бы равнодушно прикоснулся к ее светлым кудряшкам. В последний раз. «Мы с тобой одна семья».

Глаза Кэсси были полны отчаяния и тоски. А потом она отвернулась.

– Пойдем, тетечка Джем.

– Как нам выйти? – тихо спросила Джем, не скрывая страха. – Он же вот-вот может ввалиться.

Дэвид открыл дверь нараспашку, очень стараясь не встречаться взглядом с сестрой. Он вряд ли смог бы сейчас вынести ее взгляд.

– Пойдемте, я вас проведу.

– А ночную рубашечку? – Кэсси обвела взглядом тесную комнатку с покрытыми плесенью стенами, служившую им домом в последние два года.

– Нет времени, детка, – сказала Джем. – Мы тебе все-все новенькое купим. Не волнуйся.

Кэсси наклонилась.

– Я возьму Фло. – Она подняла с пола любимую тряпичную куклу, обняла ее и прижала к худенькой груди.

– Да, возьми свою Фло, – пробормотал Дэвид, торопливо вышел в коридор и постучал в последнюю, дальнюю дверь. – Джоан! – крикнул он в отчаянии. – Джоан, впусти меня. Папаша идет!

Дверь осторожно приоткрыла старушка с растрепанными, кое-как собранными в пучок волосами под аккуратным шелковым шарфом.

– Ой, кто к нам пришел! – воскликнула она и ласково ущипнула щечку Кэсси. – Хорошо, хорошо. Заходите, а он уж мимо проскочит. Он же ничего такого. Просто злой. О, привет, Джем. Что надо-то?

– Ты их просто впусти, Джоан.

На лестнице загремели тяжелые шаги.

– Потом покажи Джем пожарную лестницу. – Дэвид сжал руку Джем выше локтя. – До свидания. Вы все правильно делаете. Тетя Джем, вы же знаете.

Его тетка втолкнула Кэсси в комнату соседки и на мгновение задержалась на пороге.

– Ты славный мальчик, Дейви. Навещай нас, хорошо?

Возле подмышки Джоан появилось лицо его сестренки.

– Дейви? – По ее щекам текли слезы. – Хочу к Дейви.

Дэвид старался сохранять спокойствие. Он слышал шаги отца, его тяжелый топот по скрипучим половицам. И ругань.

– Где этот маленький кусок дерьма, этот гребаный мальчишка, а? Какого черта он не идет, когда я ему велел? Какой-то мерзавец хотел отцу родному по морде заехать, а треклятый мальчишка и ухом не ведет! Слышать не желает. Ну я ему сейчас…

Дэвид наклонился.

– Слушай меня, Кэсси, – прошептал он. – Ты должна поехать с тетей Джем. Станешь постарше – сможешь приезжать. Когда отца дома не будет. Хорошо? А если я тебе понадоблюсь, ты просто приходи сюда и спроси про меня в пабе или на рынке, и кто-нибудь меня разыщет. Слово даю. Я всегда буду тут, если понадоблюсь.

Он сжал тоненькие плечики Кэсси.

– Ты меня поняла? Обещай.

Девочка кивнула.

– Но все это только тогда, когда ты станешь старше, – сказал Дэвид и сглотнул подступивший к горлу ком. У него словно кто-то сердце резал острым ножом.

Кэсси снова кивнула:

– Да.

Она отвернулась и ушла в комнату, крепко прижимая к себе куклу Фло. Дэвида слегка замутило из-за запаха, исходившего из-под мышки Джоан. Он встал.

– Ну, до свидания.

Тетя Джем поцеловала его в щеку и до боли сжала руку.

– До свидания, Дейви. Скоро я заеду к тебе. Ты и сам выбирайся отсюда, как только сможешь. Трудись как полагается да веди себя хорошо, договорились?

Слова застревали у нее в горле. Она отвернулась и захлопнула дверь.

Дэвид развернулся… Перед ним стоял отец.

Тома Дулана люди и до войны побаивались, но тогда все было по-другому. Он же, как ни крути, воевал в Первую мировую. Был ранен шрапнелью в колено, прихрамывал. В общем, хотя теперь превратился в злодея, когда-то он был героем. Попадались мужчины и похуже. У него-то и работа имелась, и жена, и кое-кто его даже уважал, несмотря на то, что он мог жену на пол повалить, ударив вазой, которую она купила в бакалейном магазине, а сынишке мог в сердцах кулаком по лицу врезать. И что с того, что Дэвид порой слышал крики и рыдания среди ночи, когда другие спят. Зато у них был дом, крыша над головой.

Теперь Том Дулан стал старой развалиной. Пьяницей он был всегда, сейчас же просто не просыхал. Дэвид его жутко боялся. Ведь они ютились втроем в однокомнатной квартирке на Эссекс-Роуд, предоставленной городским советом. Порой Дэвид просыпался среди ночи и видел, что отец смотрит на него или на спящую Кэсси. Сидит в углу комнаты, и его черные глаза сверкают. На прошлой неделе он стащил Кэсси с кровати, ухватил за тонкие ручонки и колошматил ее головой о стену, пока она не стала кричать. Вот почему она до сих пор плохо слышала. А все за что? За то, что она в тот вечер, когда у них даже чая не было, сказала, что хочется кушать.

Конечно же, ей хотелось есть. Дэвид не работал, он ничего не мог принести в дом. Жили на подачки от соседей и тети Джем и на то, что могла дать социальная служба. Им еще повезло, что досталась хоть такая квартирка. Тысячам семей вообще было негде жить, их подселяли в квартиры к другим людям. Впрочем, Дэвид и не прочь был бы поселиться рядом с кем-нибудь, потому что тогда отец не смог бы колотить своих детей.

Но только тогда, когда их отец несколько раз назвал Кэсси «Эмили», Дэвид осознал, какая опасность угрожает его сестренке. Если бы мать не убила бомба, наверняка очень скоро ее убил бы отец. А теперь он убьет кого-то из них – Дэвид это знал точно.

– Ты что же это всюду нос свой суешь? Шастаешь, как пронырливый маленький воришка?!

Отец схватил Дэвида за руку, рванул к себе и ударил об стену, после чего поволок за собой к их квартире. Пронзительная, жгучая боль в плече заставила Дэвида вскрикнуть. Отец швырнул его в дверной проем, переступил порог и захлопнул дверь. Он стал пьяно оглядываться по сторонам, а Дэвид, лежа на полу, смотрел на него в упор.

Отец был светловолосым и высоким. До войны люди про него говорили, что он похож на киноактера. Теперь он обрюзг, физиономия от пьянки стала красная, зубы почти все выпали, губы то и дело кривились в безобразной гримасе, а налитые кровью глаза всегда были открыты, и он постоянно стрелял ими по сторонам, ожидая беды.

– Эмили где?

– Кэсси, отец.

Отполз назад и поднялся. Плечо и шея у него горели, будто после ожога. Первая мысль пришла в голову такая: «По крайней мере, рисую я не плечом».

– Не Эмили. Кэсси. Твоя дочка.

Том Дулан шагнул к Дэвиду и ударил его кулаком в лицо. Дэвид откачнулся. Отец продолжал надвигаться.

– Она ушла. И не вернется, – сказал Дэвид. – Ее забрала полиция. Сказали: если станешь ее искать, они тебя арестуют.

И он плюнул отцу в лицо.

– Кэсси устроят в семью, где ее будут любить и заботиться о ней, как она того заслуживает. А такого отца, как ты, она не заслуживает. Даже Гитлер не заслуживает такого отца, как ты.

Сердце Дэвида билось так громко, что он боялся, как бы не треснула грудная клетка.

«Ну вот и все. Мне конец. Прощай, мир».

– Маленькое ты дерьмо, – процедил сквозь беззубые челюсти Том Дулан, схватил сына за шею и, толкнув к батарее в углу комнаты, прижал к горячему железу. Дэвид кричал и кричал, и звал на помощь, а отец колотил его головой о батарею, цепко держа пальцами ниже затылка. А ведь всего несколько минут назад там лежала рука Джем, нежная и любящая.

– Никто от меня не уйдет! И никто на меня руку не поднимет, слышишь, ты? Слышишь ты, гребаный слюнтяй?

Дэвид извивался, как безумный, пытался вырваться из рук отца, отбиться от его ног. Но отец держал его надежно. И когда Том Дулан сжал его шею с такой силой, что Дэвид уже и слова не мог вымолвить, он уставился на физиономию отца, в его налитые кровью глаза, и снова плюнул в него, и продолжал брыкаться. Глубинное, первобытное чувство подсказывало, что надо сражаться с отцом, пока тот его не убил. Дэвид уже ничего не видел перед собой и не мог толком соображать, но все же он отбивался и лягался из последних сил. И вдруг отец его отпустил, и Дэвид сполз на пол вдоль стенки, став тяжелым, словно якорная цепь.

Отец пнул его ногой в живот и плюхнулся в кресло.

– Я тебя скоро пришибу. Тебе это даром не пройдет, слышишь меня?

Дэвид сидел неподвижно, он только дышал и думал о Кэсси и Джем. О том, как за ними закрылась дверь черного хода, и о том, где они теперь. Наверное, уже сидят рядом в автобусе и едут на северо-восток. Тетя Джем приведет Кэсси к себе в дом, в новый красивый дом, о котором всегда мечтал Дэвид. Он там ни разу не бывал, но ему нравилось рисовать этот дом. Плитки на дорожке, ведущей к парадной двери, витражные стекла в окне и дверной молоток в виде совы – он видел такой на одном из богатых домов на их улице, и этот молоток ему очень понравился. Может быть, возле стены дома там даже растет жимолость. Дверь откроет дядя Сид, и он не будет ругаться и сердито смотреть, и его взгляд не скажет: «Что тут делают эти отродья Эмили?»; обычно он именно так на них смотрел. Нет, он улыбнется и скажет: «Здравствуй, Кэсси! Что это ты тут делаешь, солнышко мое?»

А Джем ответит: «Она будет у нас жить. Пойдем, малышка, я тебя покормлю».

И они войдут в дом, и повесят пальто на вешалку, и войдут в кухню, а в кухне будет стоять раздвижной стол – Дэвид видел такие столы, они специально раздвигались, когда приходили гости, – например, Дэвид. Может быть, он придет на Рождество. Дэвид нарисовал рождественское застолье, которое увидел через окно в том самом доме, где на двери висел молоток в виде совы, на Торнхилл-сквер. Дэвиду нравились совы.

В тот день он стоял и смотрел через окно на гостиную в том доме, и сжимал верхний край изгороди с такой силой, что потом у него ладони пропитались рыжей ржавчиной. С потолка свисали яркие бумажные цепи, а на стуле стояла маленькая девочка и пела для себя рождественские песни. Она радостно прыгала на стуле, и ей нравилось все – и этот дом, и этот день. Дэвид точно знал, что она чувствует.

Он стоял и смотрел в окно, и тут вошел мужчина с рождественским пудингом, и все, кто сидел за столом, захлопали в ладоши. А Дэвида, прижавшегося к стеклу, никто не замечал.

У Джем и Сида обязательно будет рождественский пудинг. И красивая гостиная с мягкими диванами и стульями, чтобы сидеть и весь день напролет читать книжки. И еще у них будет приемник. Кэсси любит слушать радио.

И все это – для его сестренки, которая теперь в безопасности в доме у других людей.

Дэвид зажмурился, притворился мертвым и стал ждать, когда заснет отец. Тогда он сможет выйти из дома и еще немного порисовать. И если повезет, сегодня он останется в живых.

Люси

Май 2013

– Угощайся имбирной коврижкой, – предложила Марта.

Люси взяла кусок коврижки и опустила глаза, чтобы увидеть картинку, которая открывалась на тарелке всякий раз, когда кто-то брал с нее кусочек. Отправляя квадратик коврижки в рот, Люси прищурилась, чтобы разглядеть знакомое изображение трех китайцев, шагающих через крошечный узорчатый мостик. Ничто в мире не могло сравниться с имбирной коврижкой Марты – рассыпчатой, пряной, пропитанной густым сладким ароматом. Сегодняшняя немного залежалась, но все равно была вкусной.

– Проголодалась, Люс? – спросил отец, едва заметно улыбаясь.

– М-м-м, – отозвалась Люси и сказала то, что, как ей казалось, хочет услышать бабушка: – Просто восторг. Лучше не бывает, бабуля.

Марта кивнула.

– Рада слышать.

Она сидела напротив кухонного окна, смотрела вдаль и вертела в пальцах бирку для маркировки проводов.

Атрибуты дома, некогда очаровательные, теперь были готовы его поглотить. Пиалы с монетками тех лет, когда еще не ввели евро, обрывки бумаги, щелкунчики, оставшиеся с Рождества, рассыпанные по буфету деревянные прищепки. Кружка с отбитой ручкой одиноко стояла посередине стола, покрытая тонким слоем пыли.

На работе у Люси начались жаркие летние деньки, и хотя она ушла пораньше, в выходные транспорта на дорогах было столько, что она успела в Винтерфолд только к чаю. Было темно, и моросил дождик, словно плащом накрывавший всю долину. Когда Люси вошла в дом, бабушка сказала ей, что у нее есть какие-то дела наверху, и оставила внучку в гостиной. Люси не знала, можно ли к чему-то прикасаться, снимать шали и шарфы со стульев и кресел, наводить чистоту. Она жалела, что не остановилась у отца. Она так старалась, так гнала себя сюда, а бабушке, похоже, было все равно, есть она или нет. Странное было время. Работа нагоняла тоску. Люси слишком много ела, плохо спала. Она находилась либо в редакции «Daily News» и ненавидела ее, либо дома – и страшилась следующего дня. Она из-за всего волновалась, делала глупые ошибки. То у нее не было мелочи на кофе, то она не могла найти парные носки, то забывала подзарядить телефон. Как будто все, чему она успела научиться, куда-то ускользает, да и она сама ускользает куда-то…

Люси положила кусочек имбирной коврижки на тарелку и с грустью обвела взглядом темную захламленную комнату. Марта проследила за ее взглядом.

– Как видишь, я не все успеваю сделать. Вот, не смогла комнату приготовить к твоему приезду. Там спала Кэт. А я не думала, что ты тут захочешь остановиться. Думала, что ты остановишься у отца.

– Могу и у отца. Но мне хотелось посмотреть, как у тебя дела. – Люси вдруг поймала себя на том, что говорит слишком громко. – Чудесная новость – то, что не будет расследования.

– Да, – равнодушно произнесла Марта. – Воистину чудесно.

Люси от неловкости сложила руки на столе перед собой.

– Прости, я не то хотела сказать.

Билл постучал пальцами по столу.

– Ну, мама, по крайней мере, мы все закончили.

Марта подлила себе чая.

– Что мы закончили?

Пальцы Билла выстукивали ровный, почти завораживающий ритм.

– Главное, больше ничего не нужно предпринимать. Ты… ты ведь могла оказаться за решеткой, между прочим.

– Да, знаю.

– Можно двигаться дальше. Я насчет Дейзи.

Марта словно не слушала сына.

– Насчет ее похорон. Мне сказали, что мы можем ее перезахоронить. Не здесь, но стоит подумать… подумать о том, чего бы ты хотела, мама. Мама?

Марта строптиво сложила руки на груди и мимолетно улыбнулась.

– Думаю, да.

Люси поглядывала на отца, терпеливо спорящего с бабулей.

– Тут ужасно темно, мама. Можно, я включу свет? – Билл поднялся, подошел к стене и щелкнул выключателем. – О…

– Они перегорели. – Марта подлила себе чая. – Лампочки. Одна за другой. Я все собираюсь их заменить, да как-то руки не доходят. – Она пожала плечами. – У меня вот эта есть. – Она включила старую настольную лампу из спальни, которую разместила рядом с плитой. – Вот так хорошо.

– Схожу в прихожую, возьму несколько лампочек…

– Я же сказала: так хорошо! – повысила голос Марта. – Знаешь, Билл, я решила, что летом продам Винтерфолд. Уеду отсюда.

Люси подняла голову и изумленно посмотрела на Марту. Билл неловко поерзал на стуле.

– Ты уверена, мама? – спросил он. – Не слишком ли скоро?

– Скоро? Что же, ждать еще год – и тогда я буду готова уехать? – Она рассмеялась. – Не стоит сентиментальничать насчет этого дома. Уже не стоит.

Люси сглотнула сжавший горло ком, и ей стало больно.

– По-моему, идея, в принципе, хорошая, бабуля. То есть она хороша для какого-то момента.

– Для какого момента? – вопросила Марта тоном обвинителя и резко повернулась к внучке. – Я тебя спрашиваю: для какого такого момента?

Она смотрела на Люси в упор и явно ждала ответа, а Люси, усталая и печальная, не знала, что сказать. Она только плечами пожала.

– Хорошо, давайте обсудим это позже. Я мог бы вызвать агента по недвижимости, чтобы он произвел оценку дома, если ты хочешь, – сказал Билл. – Просто дай мне знать, чего ты хочешь.

– Дам, – ответила Марта.

Люси заметила, как во взгляде бабушки вспыхнула паника.

Билл сменил тему:

– Похоже, на следующей неделе судебная тяжба Фло закончится. Я сегодня прочел кое-что об этом в газете. Вряд ли у нее все так уж хорошо.

– Вот как? – Марта устало улыбнулась. – Она мне ничего не говорила.

– Не хотела тебя беспокоить.

– Понятно. Как думаешь, когда мы узнаем результат?

– Когда она позвонит, наверное. Фло очень странно относится к мобильному телефону. Она сейчас живет у Джима и его жены в Ислингтоне, но у меня нет их номера.

– Ислингтон, – равнодушно произнесла Марта. – Ясно. Понятия не имела, что она там. Забавно, правда?

Люси не поняла, что тут такого забавного.

– Джим симпатичный, – сказала она. – Я с ним на днях познакомилась, Фло пригласила меня пообедать. Он…

– Ты обедала с Фло? – удивленно спросила Марта.

– Да, она меня пригласила.

– Зачем?

«Вечером, в день смерти Левши, она узнала, что она не родная ваша дочь, а приемная, и, наверное, ей хотелось с кем-то об этом поговорить, потому что раньше ей никто об этом не сказал», – подумала Люси.

– Ну… В общем, она хотела, чтобы я написала о ней хвалебную статью. Я отказалась. Я сказала ей, что «Daily News» вряд ли пойдет на такое. – Люси пожала плечами. – Она очень… обеспокоена.

Марта начала аккуратно собирать посуду со стола.

– Флоренс всегда жила в своем собственном мире. Ее трудно заставить прислушаться.

– Бабуля, ей нужна твоя… – начала Люси, но оборвала себя.

Она не имела права рассказывать Марте о том, что узнала Флоренс. А сама она не знала точно, правда это или нет. В последнее время Люси вообще плохо различала, что правда, а что нет.

– Не заставляй меня чувствовать себя виноватой. Да, я слишком строга с ней. – Марта покачала головой с таким видом, будто разговаривала сама с собой.

Люси стала накручивать на палец подол юбки. Посмотрела на отца. Тот молчал. Было слышно, как струи дождя льются в ведро у задней двери.

Внезапно Марта проговорила:

– Мы ошиблись, понимаете? И я все делала неправильно. Я думала: когда все прояснится, станет лучше. Он хотел создать теплый дом для семьи. Место, где нам всем было бы хорошо и безопасно и чтобы мы были все вместе. И мы так старались, но с какого-то момента что-то пошло не так.

– Да нет, мама, ты ни в чем не виновата, – произнес Билл.

– Во всех семьях свои проблемы, – добавила Люси.

– Только вы и остались. – В голосе Марты появилась горечь, раньше Люси такого не замечала. – От него жена ушла. – Марта указала пальцем на Билла. – Обе жены, если на то пошло. Флоренс тоже сбежала. И Дейзи. Я вырастила ее дочь, а она сбежала.

– Не обе мои жены ушли, – возразил Билл. – Клер от меня не ушла. – Он говорил с деланой суровостью, пытаясь превратить этот разговор в шутку. – Просто мы с ней решили, что так будет лучше. А Карен… Она тоже не ушла. Просто переехала. Мы решили, что так лучше для нее.

«Папа! – хотелось крикнуть Люси. – Ну постой же ты за себя!»

Марта повернула голову к сыну, и ее зеленые глаза сверкнули.

– Билл, ты живешь в вымышленном мире. Ты даже не заметил, что твоя жена почти полгода крутит роман у тебя под носом.

Билл встал и понес к раковине несколько тарелок.

– На самом деле заметил. Я все время знал.

– Что?

– Сьюзен Тэлбот мне сказала. Однажды она увидела, как они целовались. – Его лицо исказила гримаса. – Но я уже и так все понял. Я ведь не дурак. Я все прекрасно знал с того времени, как… ну да ладно. Я считал, что она одумается. Я считал, что мы держимся вместе из-за того, о чем друг другу не говорим, а не наоборот.

– Какой странный способ сохранения брака, – сказала Марта.

– Так может показаться. – Билл сел за стол и быстро допил чай. – Ну ладно, пойду, пожалуй. – Он встал, шагнул к двери, но остановился и посмотрел на дочь. – Люси, увидимся завтра. Заскочишь на кофе?

– Обязательно.

Люси жалела о том, что не может пойти с ним сейчас, обнять его, вернуть шум и жизнь в его дом. Она вдруг поняла, что не хочет оставаться наедине с бабушкой.

– Дай нам знать, если будут новости от Флоренс, – попросила она отца. – И скажи ей, что мы все переживаем за нее.

– Да, дай нам знать… – Марта протянула руку, когда сын проходил мимо, а он наклонился, чтобы она могла поцеловать его в щеку. Марта взъерошила его волосы. – Билл, любимый мой мальчик. Прости меня.

Билл обнял мать и зажмурился.

– Все в порядке, мама.

Она сжала его запястье.

– Билл?

– Ма?

Ее зеленые глаза затуманились. Марта смотрела не на сына, а на что-то позади его головы.

– Начинается… Опять оно здесь. Не могу прогнать. Я прогоняю, а оно возвращается и возвращается. – Она отвернулась. – Нет, нет.

– Ма, все хорошо, – твердо произнес Билл и положил руку на плечо матери. – Все хорошо.

– Вряд ли ты понимаешь.

– Конечно же, понимаю. – Билл наклонился, чтобы посмотреть матери прямо в глаза. – У тебя период отрицания, ма. Это нормально.

– Нет-нет, – еле слышно проговорила Марта. – Я просто… иногда я его ненавижу.

Билл присел рядом с ней на корточки, как ребенок, и убрал за ухо прядь ее волос.

– Послушай, ма, могу я дать тебе совет?

– Конечно.

– Не форсируй события и настроение. Ничего не форсируй, не нагнетай. Перестань пытаться всем управлять.

Марта посмотрела на сына в упор.

– Я хочу это прекратить. Хочу научиться прогонять это.

– Но не получается, так ведь?

Люси в испуге наблюдала за этим разговором.

– Ма, – ласково произнес Билл, – его нет. Он ушел и не вернется.

К ужасу Люси, лицо ее бабушки перекосилось, рот превратился в черную дыру, нижняя челюсть выпятилась.

– Он сказал, что вернется. Он солгал мне. – Ее голос задрожал. – Жаль, что я не знала. Я бы ему помогла. Чтобы он чувствовал себя лучше…

– Нет, – со стальной решимостью ответил Билл. – Ма, я все знал и не мог помочь ему, хотя я врач. Ты бы совершенно ничего не смогла сделать. Пожалуйста, прошу тебя, поверь. Он прожил намного дольше, чем должен был по моим подсчетам. Но он увидел Люка, своего правнука, верно? И Кэт вернулась и повидалась с ним. Предстояла выставка его работ. Он хотел, чтобы мы гордились этой выставкой и отпраздновали ее. И он знал, что с тобой все хорошо и что будет хорошо. Помни об этом.

Билл коснулся щеки матери ладонью. Марта кивнула. Жуткая ухмылка сошла с ее лица.

– Ма, ты веришь мне?

– Не знаю…

Они втроем вышли в прихожую и остановились на пороге входной двери. Молчание нарушила Марта.

– Что ж, до свидания, – сказала она, отвернулась, ушла в кабинет и закрыла за собой дверь.

– Ты как живешь один? – спросила Люси, когда они с отцом рядом пошли по подъездной дороге. – Нормально? Ты точно не хочешь, чтобы я поехала с тобой?

Дождь прекратился. Тяжелые капли падали со свежих зеленых листьев.

– Это совершенно не нужно, спасибо тебе, – отозвался Билл и стряхнул блестящие капли с куртки. – Утром увидимся.

– Да, папа. – Люси хотелось спросить у него, что же будет дальше и что им всем делать, но она видела его понурые плечи и печальные глаза и понимала, что он ничем не сможет помочь. – Тебе бы стоило быть более таким… ну, ты понимаешь.

– Более каким?

– Более четким. Более деятельным, папа. У тебя это отлично получается.

Билл беспомощно рассмеялся.

– Боюсь, я не такой, Люси.

– Нет-нет, ты такой, ты просто думаешь, что не такой. Ей нужно, чтобы ты говорил ей правду.

Он снова рассмеялся.

– Я никогда толком не понимал, что такое правда. – «Это доказывает, что я прав, и все такое прочее». Он обнял Люси. – Пока, Люс. Ты в последнее время стала такая взрослая. Я тебя с трудом узнаю.

Люси с любопытством вгляделась в глаза отца.

– Папа, я прежняя.

– Ничто не остается прежним, Люс, – сказал Билл. – И чем быстрее мама свыкнется с этой мыслью, тем лучше.

Шагая обратно по подъездной дороге, Люси разглядывала дом. Деревянный мезонин в сумерках казался серым, оконные рамы поросли мхом. На гравийной подъездной дороге вылезли сорняки. Словно для того, что поддержать мрачное настроение, снова зарядил дождь – густой, как туман. Впечатление было такое, словно дом исчезает. Люси было жаль, что она не может щелкнуть кнопкой и переключить изображение… чтобы наступил день, когда ей исполнилось десять лет. В тот день дом превратился в пиратский корабль, а Кэт подарила Люси свою старую футболку «Benetton». Или тот день, когда Флоренс, разъяренная отзывом какого-то критика на ее лекцию о какой-то старой картине, вышвырнула книгу из окна кабинета на лужайку. Книга ударила Билла по макушке, а Левша, Кэт и Люси так хохотали, что у Кэт лимонад из носа полился. Или тот день, когда Люси целовалась с Ксавье, французским студентом, приехавшим по обмену учиться в Англию. А целовались они в лесу, где в это время выросла просто уйма дикого чеснока. Люси помнила вкус его губ, запахи чеснока и сырой земли. Любой день годился, кроме сегодняшнего.

Осторожно приоткрыв дверь кабинета, Люси увидела Марту, сидящую за письменным столом Левши, и это зрелище ее слегка шокировало. Марта держала в руках детализированный счет за телефон, а на поле квитанции красовался набросок с изображением Уилбура, бегущего по периметру листка.

У Люси вырвалось:

– Ох!

Она старалась не смотреть на Уилбура, потому что при виде этих рисунков у нее наворачивались слезы. А Марта, глядя на внучку, медленно порвала листок на две половинки.

– Зачем?! – возмущенно воскликнула Люси.

– Ты не понимаешь, – сказала Марта. – Это я нарисовала. Это мой Уилбур. Больше я никогда не смогу его нарисовать. Теперь, когда он умер, Уилбур тоже умер.

Люси ударила ладонью по столу.

– Уилбур не твой, чтобы ты его рисовала. О чем ты вообще говоришь? Черт побери, что с тобой не так?

Марта в испуге глянула на внучку зелеными глазами.

– Что со мной не так? Ничего. Это со всеми вами что-то не так, а не со мной. – Она расхохоталась. – Господи, я правда схожу с ума, да?

– Бабуля, а что это значит – со всеми нами что-то не так? – спросила Люси, сердито скрестив руки на груди.

– Да сама мысль о том, что мы все здесь, в этом месте… – Марта разрывала листок бумаги на все более мелкие кусочки. – Все было ложью. Я думала, станет лучше, если я расскажу про Дейзи… Но не стало.

– Нет! – неожиданно для самой себя воскликнула Люси. – Мы сильные. Сильные.

Марта улыбнулась – почти ласково.

– О, Люси, нет. Посмотри по сторонам.

– Тебе все кажется мрачным и тоскливым, и я могу понять почему, – начала Люси, переплетая пальцы. – Никто не бывает радостным постоянно. Я знаю, что не все было идеально, но, бабуля, не все было ложью. Мы были по-настоящему счастливы. Я очень любила сюда приезжать. Мне нравилось тут расти, быть рядом с Кэт… быть твоей внучкой. – Она облизнула пересохшие губы. – Постоянно видеть тебя и Левшу, и варить кофе, и читать книжки с Флоренс, и все прочее. Это все было, бабуля, это не выдумано.

Марта покачала головой.

– Очнись, Люси. Назови мне хоть одного человека из нашей семьи, кто выстоял после всего этого… Уходи. Оставь меня одну, ради бога.

Люси подбоченилась. Она вся дрожала.

– Не уйду!

И тут Марта вдруг закричала на нее хриплым от злости голосом:

– Уходи! – Она указала на дверь. – Господи, Люси, ты и понятия не имеешь. Ты никогда не просыпалась, гадая, не в этот ли день отец забьет тебя до смерти, как это бывало с Левшой. Или что тебя посадят в поезд и ушлют от твоей семьи на четыре года, как отослали меня, а когда ты вернешься, ты станешь настолько другой, что тебя никто не будет узнавать. А ты порхаешь тут и говоришь, что хочешь стать писателем, и что ты так любишь бывать здесь, а как это прекрасно – «семья», и ты… Ты ошибаешься. – Ее голос смягчился. – Я знаю: ты идеализируешь Винтерфолд – наверное, из-за развода родителей, но… но ты ошибаешься.

Люси с трудом сдержала слезы.

– Ладно.

– Прости меня… – начала Марта.

Люси попятилась за порог, в холл, подальше от бабушки, взбежала вверх по лестнице в комнату своего детства и захлопнула дверь. Ее спальня находилась над гостиной, в другом крыле Г-образного дома – не в том, где располагалась спальня бабушки и деда. Поэтому частенько среди ночи сюда прокрадывалась Кэт и забиралась в кровать к Люси; они шептались и смеялись до тех пор, пока золотая луна не вставала высоко и не светила сквозь тонкие цветастые шторы, словно полночное солнце. Сдвинутые односпальные кровати были застланы все теми же старыми, потертыми шерстяными покрывалами, похожими на саваны. В этой комнате у Люси начались первые месячные, здесь она написала свой первый рассказ «Девочка, которая съела луну». Здесь она покрасила волосы лаком для волос, а потом пришлось их срочно состричь, вследствие чего потом она ходила с уродской неровной челкой. Здесь она демонстрировала Кэт свою грудь, а Кэт – ей. Люси созрела рано, а Кэт поздно. На широком окне с деревянной рамой лежали ее любимые детские книжки: «Семейка Белл», «Фонари на снегу», «Шкатулка с чудесами». В Рождество после развода родителей здесь Люси провела все каникулы. Валялась в кровати и читала. Никто ей не досаждал, никто не старался «составить ей компанию». Она жалела те семьи, где всегда приходилось «вливаться в компанию». Здесь ты просто жил своей жизнью, а порой в твою жизнь входили все остальные. Марта готовила яйца по-шотландски исключительно для Люси, только для нее одной, а еще они с Кэт сами ездили на автобусе в Бат и смотрели «Братство кольца». А потом наступило Рождество, когда…

Люси стояла и смотрела за окно, прижимая к груди блокнот и размышляя о Марте, о Флоренс, обо всех. Потом она села на кровати по-турецки. В доме было очень тихо, слышался только стук маятника напольных часов в прихожей. Люси взяла ручку с прикроватной тумбочки и начала писать в блокноте – спокойно и ясно.

Ты говоришь, что мы не были счастливой семьей, бабуля. Но я помню Рождество, когда мне было девять лет. Наша машина сломалась по дороге до Винтерфолда – на шоссе «А» сразу после Бристоля. Мама психанула и пошла в паб, а мы позвонили Левше, и он приехал, чтобы забрать нас, но только мама к тому времени была вне себя, поэтому из паба уходить не хотела, и они с папой остались там выпивать, а я поехала с Левшой. Я сидела на заднем сиденье машины, закутавшись в большое одеяло (то, оранжевое, которое Сьюзен Тэлбот связала с лиловым пятном посередине, потому что она близорукая, нитки перепутала).

Отлично помню, как это было здорово – оставить их в этом пабе. Потому что не такая уж это была страшная тайна – то, что их брак распадется. Я это поняла намного раньше, чем они сами. Мне просто хотелось, чтобы они осознали, что не подходят друг другу; чтобы они смирились с этим и перестали притворяться счастливой семьей. Ты забываешь, бабуля, что я раньше жила в несчастливой семье. Совершенно ужасно быть единственным ребенком между двумя людьми, которые лгут тебе, потому что думают, что так лучше.

Я часто вспоминаю то Рождество – правда! – потому что тогда я впервые поняла, что дети часто бывают правы, но их никто не слушает. Левша всю дорогу, пока вез меня сюда, насвистывал, а ехал он очень медленно, потому что дороги были скользкие из-за гололедицы, и когда мы были уже не так далеко от Винтерфолда, стало темно. Мы подумали, что дело к ночи, а на самом деле это была снежная туча. Мы пели «Jingle Bells», «Blue Christmas» и «Let It Snow» – у Левши была с собой кассета «Крысиной стаи»[105] с новогодними песнями. Левша подражал Дину Мартину – как всегда ужасно, – и мы жалели о том, что тебя нет в машине и ты с нами не поешь, потому что ты всегда знала слова и любила петь. Забавно. Ты любишь петь, и мой папа любит, и Левша. И Флоренс. Вы все поете, все время.

Когда мы подъезжали, ты услышала шум машины и стояла в дверях, и я помню это Рождество лучше всех других именно из-за этого момента. На тебе был рождественский фартук – с ягодками, и ты украсила дверь ветками падуба и плющом. Блестящие листья сверкали в лучах фонаря над крыльцом. К этому моменту кто-то будто расстегнул облака, и снег посыпался, словно перья из подушки. Мы выскочили из машины и побежали к тебе, и я до сих пор помню, как пахло в тот день в доме – этот прекрасный сосновый аромат, и запах дыма, специй и рождественских елок, земли, снега, мороза… Все это смешалось, когда я обняла тебя.

А ты сказала: «Как я рада, что путешественники вернулись».

Вернулись – как будто мы куда-то уходили.

Мы смотрели из окна, как ложится на долину снег, словно белая пелена на серые деревья. Когда стемнело, появились мама с папой, а ты всегда знала, как развеселить и приободрить маму. Ты налила ей ромашкового чая, расспросила о ее родителях, и мы все угостились твоей медовой коврижкой, а потом украсили елку. Отвечали за украшения мы с Кэт, но вы с Левшой то и дело все передвигали и вешали на елки какие-то странные штуки, когда мы не смотрели, а потом мы бились в истерике от смеха. Это мог быть пакетик бумажных платочков, или носок Кэт, или твои очки для чтения, да много еще что. В ту ночь мы с Кэт придумали пьесу в сопровождении песни «She’s Electric» группы «Oasis». Пьеса получилась такая дурацкая… Мы понимали, что никому ее не покажем. А потом мы до трех часов утра смотрели «Роман с камнем»[106] на новеньком телевизоре с видеоплеером. Мне очень понравился «Роман с камнем», потому что Кэтлин Тернер играет там настоящую писательницу. У нее скучная жизнь, и сама она выглядит так себе – до тех пор, пока не начинаются чудесные приключения. Тогда у нее и волосы становятся гуще, и румяна ей к лицу, и покрой шелковых блузок.

На следующий день был канун Рождества, и снега нападало много, несколько дюймов. Мы слепили снеговика, напялили ему на голову ведерко, одно из тех, с которыми ездили на море в Дорсет, и он стал похож на песочного человека. Щеки у нас раскраснелись, коленки и руки промокли. Мы превратили снеговика в замечательного робота. Вместо рта у него была старая электрическая розетка, вместо глаз – электрические пробки. Проволочная вешалка играла роль индикатора на металлическом корпусе. Руки мы ему смастерили из насаженных один на другой маленьких горшочков для рассады. В общем, постарались сделать его как можно более механическим. Он был пяти футов высотой. Тогда я сама была такого роста.

Для нас был готов рождественский кекс, а мы с Фло приготовили валлийские гренки. У Фло всегда подгорают тосты. До сих пор, кстати говоря. А ты заварила чай в старом коричневом чайнике, и к этому времени приехала не только Фло, но заявился Гилберт Пранди, он принес из сарая еще один обогреватель. (Я его помню очень хорошо, старый викарий всегда носил вышитые жилеты и перстень с печаткой со странным масонским символом. Мы были уверены, что с помощью этого перстня можно открыть проход в другое измерение, как в фильме про Индиану Джонса.) Ты была в кухне и уронила тарелку – одну из тех, голубых, с изображением ив, и она разбилась, и мы вместе с тобой подметали осколки. А ты приговаривала: «Легко пришло, легко ушло» – и пожимала плечами, и я подумала: «Вот так я хочу жить». Меня тогда потрясли твои слова. Это же совсем другой взгляд на жизнь. Я всегда была паникершей, трусихой, всегда о чем-то переживала. А ты помогла мне понять, что все прекрасно и идеально такое, как есть. Сейчас, в это самое мгновение. Потому что мы были счастливы тогда, подметая осколки голубой тарелки. Ты напевала песни Дина Мартина, а Левша подтягивал из кабинета. Вот что я помню, когда пытаюсь думать обо всех нас. То Рождество. И дело не в красивом доме и милом украшении стола, не в угощениях, которые ты, наверное, готовила несколько дней. Дело было во всех нас, в том, что все мы были вместе. И пели. Голос Левши, дрожащий и ужасный. Как теперь у папы и у Фло. Правда, забавно, бабуля, что у Кэт голос похож на их голоса? А у тебя голос красивый. Мне он всегда напоминал кларнет.

А сейчас я пишу все это и плачу. Я до сих пор ясно вижу нашего снеговика – песочного робота. И горящий камин, и елку, и тепло. И такое ощущение, будто ты выдыхаешь и с этим выдохом уходит все плохое, потому что мы были в безопасности, вместе, за закрытой дверью, за окнами, отгородившими нас от остального мира. И это всегда есть, даже тогда, когда этого нет. Оно никуда не денется.

Марта

Они стояли у подножия лестницы и смотрели друг на друга. Марта читала написанное на тонком листке бумаги, и ее руки дрожали. Через несколько минут она положила листок на столик в прихожей и ушла в гостиную, не взглянув на Люси. Встала перед выходом на веранду и устремила взгляд на лужайку, на небо. Она ощущала собственное дыхание: вдох, выдох, вдох, выдох, чувствовала движение лопаток на спине: вверх, вниз. Она здесь. Она жива.

Было очень тихо. Марта понимала, что должна что-то сказать.

– А я все это не так помню, – наконец проговорила она.

– Конечно, – отозвалась Люси. – А как ты это помнишь? Понимаешь, бабуля, я была счастлива. Это не какая-то фантазия, не плод моего воображения. Я знала, что мои родители не ладят, я знала, что многое в этом мире ужасно. Но когда я попадала сюда, я была счастлива.

Марта обернулась и посмотрела на внучку. Похожее на сердечко лицо Люси зарделось.

– Я помню, что было… Наверное, я помню… – Она запнулась. – Не знаю. Может быть, я все путаю. Я помню Дейзи. Помню, как я жалела, что ее нет рядом с нами. А так хотелось, чтобы она была здесь. Ради всех нас, а больше всего – ради Кэт, конечно.

– Но ведь ее никогда тут не было – как же Кэт могла тосковать о ней? – Люси почесала шею. От ключиц вверх ползли красные пятна. – И нам не нравилось, когда она приезжала. Сразу становилось напряженно. Вы все были как на иголках. И у нее всегда плохо пахло изо рта.

Марта от удивления вздрогнула.

– Что?

Люси часто заморгала.

– Не надо мне было этого говорить.

– Плохо пахло изо рта?

– Да. Будто она съела… что-то гнилое. Мне не нравилось с ней обниматься.

– А Кэт тоже так думала?

Люси медленно кивнула, стараясь не встретиться с бабушкой взглядом.

– Да, бабуля. Ей всегда хотелось, чтобы Дейзи поскорее уехала. Когда она была тут, нам было не по себе.

– Из-за плохого запаха?

– Нет, из-за того, что она была притворщица. Мне было неприятно рядом с ней находиться. С Кэт она вела себя слишком ласково, понимаешь? – Люси не спускала глаз с бабушки. – Нет, не понимаешь. Ну просто… чересчур ласково. Выше крыши. Зато с Флоренс она обращалась просто кошмарно. Бесконечные хитрые подколки, насмешки. А Фло просто терпела… Ты же знаешь, какая она. Она со всем мирится, потому что живет не в этом мире…

У Марты засосало под ложечкой, когда она вспомнила семилетнюю Флоренс, идущую по подъездной дороге. Рыжие косички вымазаны грязью, слишком длинная школьная юбка порвана. А Флоренс сосет большой палец и плачет, а потом заторможенно говорит: «Ох, я, кажется, упала». А еще – осы, которые ее чуть не убили, и заклинившая дверь. Книги с вырванными страницами, которые она попросту пропускала и читала дальше.

Флоренс… Марта посмотрела на часы, перевела взгляд за окно – как будто Фло могла вдруг приехать, хотя Марта прекрасно понимала, что это невозможно. Ей отчаянно захотелось увидеть ее, обнять свою угловатую, свирепую дочку, сообщить ей правду, попросить у нее прощенья, а еще сказать, какой она, ее мать, была глупой. Марта устало потерла глаза кончиками пальцев.

– Нам с Кэт нравилось, когда вокруг были люди, – продолжала говорить Люси. – И чтобы Левша рисовал что-то смешное. А ты пела. И помогала нам ставить пьесы. И самые странные напитки.

Марта не спускала глаз с лица внучки. Люси, милая Люси, ее честность, ее открытость. Люси, которая сказала ей правду, потому что никогда не умела врать. Люси, любившая этот дом и все, созданное Мартой, несмотря на тайны и недосказанности, которые – как теперь ощущала Марта – оплели Винтерфолд паутиной. Ей повсюду виделись шелковые паучьи сети.

«Значит, все же что-то из сделанного мной получилось. Люси всему поверила». Марте было ненавистно представлять Дейзи врагом, она не была такой! Но Марта вдруг поняла, что слишком долго оберегала ее, поддерживала. Может быть…

Ее сердце забилось чаще. Во рту появился странный металлический привкус. Страшно было даже подумать о том, что кому-то все виделось иначе. Что можно попробовать на все смотреть иначе.

И тем не менее она должна была это сделать. Марта заморгала и зажмурилась, и заставила себя задуматься о сказанном Люси.

– Яблочный… как же он назывался, твой любимый напиток? – спросила она чуть погодя. – Мы готовили его всякий раз, когда ты приезжала.

– Точно, – кивнула Люси. – Я любила «Яблочный Минго», а Кэт…

– «Банановую бомбу», – подхватила Марта. Она почувствовала, что ей стало легче дышать – словно невидимая тяжесть, давившая на грудь, исчезла. Вся любовь, которую она должна была отдать, похороненная так глубоко… «Кэт, Кэт, моя милая, милая девочка, что же я натворила, почему позволила тебе уехать вот так…» – «Банановая бомба» и у меня была любимая.

– Нет, самым лучшим был «Яблочный Минго», только Кэт нам ни за что не желала говорить, что там намешано, – очень серьезно сказала Люси. – Я до сих пор считаю, что она туда подливала кленовый сироп. И это было нечестно, потому что мы договорились не использовать сахар. И еще… Ой!

Люси вздрогнула, потому что Марта подошла к ней и убрала прядь волос с ее лба.

– Милая моя Люси. – Марта подвела пальцы под подбородок внучки, посмотрела на ее покрасневшие щеки, заглянула в красивые глаза цвета лесного ореха. – Спасибо тебе.

– За что? – рассмеялась Люси. – С тобой все хорошо, бабуля?

Марта обняла ее.

– «Яблочный Минго». – Она крепче прижала к себе Люси – так крепко, что та приглушенно пискнула.

– Ого, бабуля, ты сильна, ничего себе… – Люси отстранилась. – Ты о чем? Теперь ты мне веришь?

– Да, верю. – Марта задумалась. – Вот только… Да, верю. Но послушай, Люси. Нельзя быть счастливым постоянно. Жизнь – не золотая череда милых воспоминаний.

Люси печально улыбнулась.

– Конечно, я это понимаю, бабуля. Я тебе так и сказала, помнишь? Не забывай, что в тринадцать я пережила развод мамы и папы. Это было просто жутко, хотя мы все радовались, что они наконец приняли решение… И я помню, как папа женился на Карен – уж точно не самый приятный момент.

– Мне нравится Карен.

Люси вздернула брови, словно собралась что-то сказать, затем передумала и сказала другое:

– На самом деле… знаешь, самое печальное, что мне она тоже нравилась.

– Она не умерла, – сказала Марта.

Какое-то время обе молчали, стоя в сумрачной гостиной.

– Я никогда не перестану скучать по Левше, – призналась Люси. – И все же… – Она взяла Марту за руку и сплела свои пальцы с пальцами бабушки. – Я говорю себе: «Это ужасно – то, что ты ушел, но мы очень рады, что ты был с нами. Что мы знали тебя, что ты был в нашей жизни». Я грущу, но не могу не радоваться тому, что знала его так долго.

Марта положила руку на плечо Люси.

– Да, – проговорила она тихо, думая обо всех историях, для Люси неведомых. О том, что пережил ее дед, чтобы оказаться здесь, в Винтерфолде. О том, сколько радости он принес людям, как силен был его дух. Как он спас Кэсси, как забрал Флоренс, как они нашли друг друга… Все это – для другого дня. – Да, ты права. – Марта глубоко вздохнула и кивнула.

Теперь она видела выход. Видела, как начать все заново.

Она сказала:

– Ну хорошо. Это все меняет.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что довольно. Я снова у штурвала. Давай-ка поставим чайник и решим, что нам делать. Что буду делать я. – Она тихо добавила: – Теперь я все должна делать иначе.

Марта подошла к высокому шкафу в прихожей и взяла с полки несколько электрических лампочек.

– Время для электрических лампочек, – возвестила она, а Люси, успевшая уйти в кухню, крикнула оттуда:

– Что ты говоришь?

– Ничего, ничего.

Пока закипал чайник, Марта сняла зеленый шарф со старого кресла Левши, и Люси забралась на кресло, и встала на цыпочки, и вкрутила лампочку. Тут неожиданно кресло издало жалобный треск и покосилось. Люси испугалась и спрыгнула с кресла в то самое мгновение, когда оно рухнуло на пол. Щеки Люси покрылись пунцовым румянцем.

В страхе глядя на Марту, она пробормотала:

– Кресло Левши… Ой, бабуля. Мне так жалко. Я отдам его в починку.

Марта не спускала глаз с кресла.

– Господи! Ты не ушиблась?

– Я в полном порядке, – ответила Люси. – Я же знаю, как он любил это кресло, и…

Марта присела на корточки и провела рукой по гладкому, теплому дереву, прижала ладонь к потрескавшимся задним ножкам, одна из которых сильно подвернулась.

– Оно столько пережило, – покачала головой Марта и погладила щиколотку внучки. – Не переживай. Это я виновата.

Люси хотелось рассмеяться.

– Прости. Твоя толстожопая внучка сломала кресло.

– Старое кресло. Думаю, завтра нам надо с тобой съездить в Бат и купить новое. Да? А этого старого приятеля мы сожжем, – сказала Марта, отодвинула ногой кресло в сторону, встала и выпрямилась. – Легко пришло, легко ушло, моя дорогая. Так, теперь давай-ка попробуем заказать билеты.

Часть четвертая. Конец и начало

Думаю, сейчас мы здесь не нужны. Думаю, лучше быстро и тихо уйти.

Э. Несбит, «Дети железной дороги»

Флоренс

Комплекс Королевского судного двора находится близко к Институту искусств Курто, в том районе Лондона, который ей был очень хорошо знаком. Лучи солнца пробивались сквозь утренние серо-лиловые дождевые тучи. Когда Флоренс прошла по огромному залу здания, построенного в стиле викторианской готики, где вокруг нее сновали мужчины и женщины в черном, она вынуждена была зажмуриться, ступив на тротуар. Ее приветствовала огромная толпа. Люди что-то кричали, скандировали… До сих пор сомневаясь, правильно ли расслышала слова судьи, она была совершенно ошарашена.

На улице собрались зеваки и телевизионщики с камерами. Флоренс, еще не оправившаяся от шока, остановилась. Протестующие размахивали плакатами. Неужели ее так сильно ненавидят? «Газуйте отсюда!» – гласил один из транспарантов. И тут Флоренс вспомнила, что, когда утром чистила зубы в квартире Джима и хмуро глядела на свое отражение в зеркале, краем уха слушала по радио новости. Ну конечно, сегодня в апелляционном суде должны были пройти слушания о правах какой-то газодобывающей компании на бурение в Сассексе с целью добычи сланцевого газа.

Одним из признаков паранойи является убежденность в том, что все против тебя ополчились. Но нет, не сегодня. Флоренс судорожно рассмеялась и с нескрываемым облегчением пошла навстречу сердитой толпе. Она была отчасти тронута силой убежденности и страстью, горевшей в глазах людей. Она тоже когда-то была такой, но теперь, когда она отказалась от самообмана, вскрыла истину в своей печальной, странной жизни, теперь она не знала, что, черт побери, будет делать.

Флоренс покачала головой, пытаясь сохранять спокойствие и найти место, где можно прорваться сквозь толпу.

«Дело не о научном споре и не об академической некомпетентности. Дело об обмане и мошенническом получении дохода, основанном на презумпции добросовестности. Вы заставили общественность поверить, что являетесь искусствоведом, не только написавшим сценарий авторского документального сериала, но и выпустившим привязанную к этому сериалу книгу, за которую получили немалый аванс, а именно пятьдесят тысяч фунтов стерлингов от издательства «Робертс Миллер пресс». Управляющий директор издательства мисс Хопкин утверждает, что поверила, как и вся общественность, что вы являетесь автором этой книги, которая содержит такой мощный научно-исследовательский материал, что способна привлечь хвалебные отзывы не только научного мира, но и телевизионного зрительского сообщества, и простых читателей. Таким образом, вы получили сто тысяч фунтов стерлингов за новую книгу, не считая значительных авторских отчислений за вашу первую книгу. Профессор Коннолли, дело, возбужденное против вас профессором Винтер, – это дело о доверии к авторитету. Профессор Винтер, судя по всему, выдающийся эксперт в своей области, и ваша циничная попытка эксплуатации ее познаний, ваша наглость и откровенное предательство вызывают откровенное возмущение. Я нахожу профессора Винтер достойной доверия, а вам назначаю оплату всех издержек по этому делу. Жалоба истицы удовлетворена».

Она не сошла с ума, не ослышалась, правда? Совершив странный, совершенно несвойственный ей поступок, она победила?

После оглашения решения суда Флоренс какое-то время стояла возле узкой деревянной скамьи, не зная, что делать дальше. Адвокат, цветущий молодой человек по имени Доминик, похлопал ее по плечу и испарился. Джима она видела утром, но он читал лекции и не мог прийти на суд. Люси прийти тоже не могла, конечно. Не могли оказаться тут и Билл, и Марта. Флоренс всех отфутболила.

Прежде она думала, что близка с братом. Нет, они с Биллом не перезванивались ежедневно, однако время от времени болтали – не подолгу, потихоньку. Билл рассказывал ей о деревне, о том, что она пропустила в тамошней жизни, спрашивал о работе – в общем, всякое такое. Билл был забавный и добрый. Очень добрый. А еще он был спокойный и всегда видел события в перспективе. Вернее, раньше он был спокойный. А теперь он словно настроился против нее. И не с кем было Флоренс поговорить о том вечере, когда умер отец. В общем, теперь она осталась одна. И лучше к этому привыкнуть.

Да-да, привыкнуть. Теперь ко многому предстояло привыкать. Флоренс часто заморгала и зажмурилась. Ей так хотелось обрести мгновение покоя на солнечной улице!..

Стоявший рядом молодой человек с блокнотом, неряшливо одетый, подозрительно на нее поглядывал, и Флоренс, демонстративно отвернувшись, стала вертеть пуговицу своего нового костюмного пиджака, приобретенного за день до начала судебного процесса.

«Ты должна быть в чем-то таком… немного деловом, – сказал ей Джим и рассмеялся, глядя на то, как она смущена. – Нельзя появиться в зале суда в пятнистой юбке, расшитой маленькими зеркальцами, или вон в том платье с огромными карманами. Даже я так думаю». Из уст Джима это был сильнейший аргумент, если учесть, что сам он с марта по сентябрь разгуливал в штанах и рубашках из мятой марлевки. В общем, Флоренс отправилась в благотворительный магазин на Аппер-стрит и вернулась домой с этим пиджаком, которым была очень довольна.

Сегодня она сомневалась, какой же пиджак в итоге купила – мужской или женский. Висел-то он на вешалке с женскими вещами, но выглядел просто жутко. В нем Флоренс напоминала бизнесмена из телесериала типа «Даллас».

Она снова расстегнула пуговицу и всмотрелась в даль – не идет ли автобус, на котором можно доехать до дома, где жил Джим. И тут ее окликнули:

– Ну что, довольна?

Флоренс обернулась, сердце застучало как бешеное.

– О, Питер! Я думала, ты… Впрочем, не имеет значения. Да, я довольна. Спасибо.

«Спасибо» прозвучало более триумфально, чем ей хотелось.

Питер Коннолли стоял в нескольких метрах от нее на краю толпы манифестантов. Его подбородок, как всегда во второй половине дня, покрывала черно-седая щетина. И вообще он порядком зарос. Волосы в ушах, в ноздрях. Не такой уж красавчик, если приглядеться.

Он кивнул на прощание своему адвокату и медленно пошел к Флоренс, а когда поравнялся с ней, изрек:

– Ну что ж, пожалуй, ты свою правду доказала. Ты действительно злобная старая вешалка, да?

– Все кончено, Питер. Хватит.

Он был так зол, что буквально брызгал слюной.

– Живешь в своей тоскливой маленькой квартирке со своими тоскливыми маленькими воспоминаниями и ждешь. Как паучиха в сети, поджидаешь, чтобы сцапать меня!

Питер сунул руки в карманы, сделал непроницаемое лицо и прошелся по кругу, подражая походке Флоренс. Протестующие против бурения с целью добычи сланцевого газа с любопытством посмотрели на него. Пара-тройка из них, узнав Питера, поддели друг дружку локтями.

– Питер!

Подошла Талита Лиф и прижала бледные пальцы к мятому рукаву синего льняного пиджака Питера. Он всегда надевал этот пиджак, когда его снимало телевидение. И был в нем в тот день, когда Флоренс увидела его в ресторане «Da Camillo» с двумя студентами и сделала вид, будто идет мимо, но остановилась поздороваться, и им пришлось ее пригласить…

– Нет, – прошептала она себе самой. – Ни за что…

– Бог мой, – произнес Питер, и его огромное лицо повисло над Флоренс. – Я… Ты представить себе не можешь, до какой степени я жалею, что пальцем к тебе прикоснулся!

Талита произнесла еле слышно, скривив губы в холодной ярости:

– Питер, ради бога, заткнись! Повсюду прессы.

– Пресса, – машинально поправила ее Флоренс и удивленно заметила, что неряшливого вида молодой человек с блокнотом направляется к ним.

Он остановился перед странной троицей и дружелюбно произнес:

– Здравствуйте, я из «Guardian». Не хотите как-то прокомментировать сегодняшнее решение суда?

– Что ж… – Флоренс почувствовала пот на спине между лопатками. Она понятия не имела, как правильно ответить на этот вопрос. – Я в восторге.

Питер покачал головой и еле слышно процедил сквозь зубы:

– Ты пожалеешь об этом. Тебе конец – так или иначе. Ты сожгла мосты. Джордж не пожелает…

Кто-то окликнул Питера, и выражение его лица мгновенно изменилось. Он обернулся и произнес медоточивым голосом:

– О, привет, Кит! Привет-привет, Джен!

– Здравствуй, Питер, – проговорила первая женщина довольно холодно.

Флоренс узнала ее. Это была продюсер того самого телесериала.

– Спасибо, что пришли! А я гадал – придете или нет. Спасибо за поддержку, Кит.

Кит сказала:

– Мы обязаны были прийти. Нас вызвали повесткой.

Питер продолжил:

– Я помню, я должен приехать на озвучку. В последнем фрагменте, рядом с Санта-Кроче[107].

Флоренс впервые в жизни заметила, как сильно Питер похож на английского викария-сноба из «Комнаты с видом»[108], и поняла, каким образом этот снобизм стал частью его харизмы. Для всех, и для нее в том числе. Ну, и аффектация работала, ясное дело. А настоящий Питер был натуральным лицемером.

Женщины ушли, на прощание вежливо кивнув Питеру. Старшая из них неожиданно остановилась и что-то прошептала той, что помоложе. Потом она побежала обратно – к Флоренс, при этом очень стараясь не встречаться взглядом с Питером.

– Возьмите, – сказала она и торопливо сунула Флоренс маленькую карточку.

Краешек карточки врезался в ладонь Флоренс. Она удивленно опустила глаза.

– Нам бы хотелось поговорить с вами об одном проекте, который мы задумали. Сейчас не самое подходящее время, я понимаю. Но вы нам просто фантастически помогли бы. Я – Кит, выпускающий редактор. Позвоните мне, потому что… Ладно, скажу иначе: вы вели себя просто потрясающе. Я по-настоящему вами гордилась… Как-то так.

Не глядя на Питера, который был нескрываемо ошарашен, Кит отвернулась и торопливо зашагала по тротуару туда, где ее дожидалась Джен.

Не вымолвив больше ни слова, Питер и Талита удалились в противоположную сторону. Шпильки Талиты злобно стучали по асфальту – совсем как туфли для чечетки. Флоренс осталась одна посреди улицы с визитной карточкой в руке. Ни разу в жизни у нее так сильно не кружилась голова.

Протестующая толпа зашумела громче. Телевидение… А что случится со следующими эпизодами сериала Питера? Что будет с его контрактом на новую книгу, с его виллой под Сиеной, с квартирой в Блумсбери, с его должностью лектора в университете королевы Марии? Она разрушила все – но ради чего?

– Итак, – произнес журналист из «Guardian».

Флоренс и забыла, что он здесь.

– Что теперь? Я хочу сказать… Вы считаете, что данный судебный процесс отражает нынешнее состояние академической науки, а также репертуарную политику телевидения?

– О, даже не знаю, – растерянно проговорила Флоренс. – Я обязана была сказать правду. Чтобы все узнали.

– Понятно. – Журналист что-то записал в блокнот. – Конечно… И скажите, это правда, что вы – дочь Дэвида Винтера?

Флоренс, к собственному ужасу, обнаружила, что не способна говорить. Ее глаза наполнились слезами, пальцы вцепились в ремешок сумочки.

«На самом деле – нет. Нет, я не его дочь».

– Видимо, вы тоскуете по нему, – продолжал журналист. – Его все так любили, верно?

Да как он смеет задавать такие вопросы?.. Флоренс растерянно смотрела на журналиста, не понимая, как быть. По счастью, кто-то заботливо взял ее под руку.

– Пойдем, Фло.

Флоренс вздрогнула, повернула голову и увидела стоящего рядом с ней Джима. Он тяжело дышал – запыхался от быстрой ходьбы.

– Пойдем выпьем.

– О, Джим!

Флоренс хотелось обнять друга, она вовремя вспомнила о том, что за ними с любопытством наблюдает журналист.

– Прости, мне не позволили отменить лекцию. На кафедре только об этом и говорят! – Джим повернулся к репортеру. – Всего хорошего, – выговорил он решительно – настолько решительно, насколько способен от природы неловкий и стеснительный человек, и взял Флоренс под руку. – Вернемся в институт? – спросил он, ведя Флоренс через дорогу. – Там тебя будут встречать как героиню, представляешь?

– О нет, я хочу посидеть где-то в тишине.

– Ладно. Может быть, мне уйти тогда?

– Нет-нет, не уходи, пожалуйста.

Она с такой силой сжала руку Джима, что он рассмеялся.

– Хорошо. Давай зайдем в паб.

В пабе на Флит-стрит с названием «Ye Olde Cheshire Cheese» – крошечном, похожем на кроличий загон, Флоренс нашла столик в углу, под низкими сводами, и Джим отправился к барной стойке. Флоренс сидела и ждала его, сжимая лежащую на коленях сумочку и всеми силами желая, чтобы вокруг стало тише. Голоса казались ей оглушительно громкими.

Вернулся Джим и протянул ей стакан крепкого джина с тоником.

– Поздравляю! – воскликнул он и чокнулся с Флоренс. – Как ощущение?

Флоренс выпила половину спиртного залпом.

– Пожалуй, что-то наподобие облегчения, – сказала она. – Рада, что все закончилось.

Джим пристально на нее посмотрел.

– Ты не собираешься матери позвонить? Брату?

– Может быть, попозже. – Флоренс покачала головой. – Они не переживают. Я им не так много и говорила. На самом деле практически ничего.

– Да ладно, Фло. Они на седьмом небе от счастья будут. Мы все на седьмом небе!

Сказать ему то, что так хотелось сказать, Флоренс не могла. То, что она сказала Люси, – нет, не могла. Ей невыносимо было даже подумать о том, чтобы снова произнести: «Они – не моя семья. Я ничья».

Джим негромко проговорил:

– То, как адвокаты Питера пытались тебя унизить, было ужасно. Ты могла бы еще подать на Питера в суд за оскорбление личности.

У Флоренс щипало глаза от усталости. Речи адвокатов вспоминались с ужасом. Она вообще с трудом могла вспоминать о четырех днях судебного процесса – например, о первом выступлении защитника Питера, который целых пять минут описывал, как жалко и тоскливо протекает жизнь Флоренс среди людей.

– Конец моим мучениям. – Она допила остатки джина. – Пожалуй, не стоило мне этого делать. Жаль, что до такого дошло.

– Да ты что, Фло! – искренне изумился Джим. – Как ты можешь так говорить!

– Это унизительно. – Флоренс с удивлением уставилась на опустевший стакан. – Они добились того, что я выглядела такой… такой жалкой. Я так себя не чувствовала с тех времен, когда…

«Со времен Дейзи».

– Дай-ка я тебе кое-что напомню, Фло, – покачал головой Джим. – Ты хотела доказать свою правоту. Ты хотела показать им, что они не имеют права помыкать тобой. Эксплуатировать тебя.

– Да. Да… Наверное, так. Я теперь уже не в силах вспомнить, чего я хотела. – Она озадаченно потерла лоб ладонью. – Питер… Они с Джорджем пытались от меня избавиться. А ведь я лучше их обоих. И я не знала, что мне делать.

– Ты могла вернуться из Флоренции сюда.

– И чем тут заниматься?

– Фло, ты только что выиграла дело по иску о плагиате. В решении суда сказано, что ты написала крутейший бестселлер о Ренессансе. Студенты приезжают в институт Курто со всего света, чтобы услышать твои лекции. На твой курс записалось на шестьдесят процентов больше студентов, чем в то время, когда ты пришла к нам работать.

Флоренс пожала плечами.

– Ты написала еще три книги. Ты… ты будешь востребована. Привыкай к этому. Прекрати считать себя изгоем.

– Ладно. Конечно. Просто…

Джим заботливо спросил:

– Просто что?

Флоренс подняла голову и увидела, что Джим смотрит на нее добрыми серыми глазами. И она подумала о том, как хорошо его знает и как же ей повезло, что посреди всего, всего этого, у нее есть друг. Единственный друг.

Дело в том, что она хранила в особой сумке носовой платок, оставленный Питером Коннолли в ее квартире. И листки дневника, где было написано о том, чем они занимались. Она нашла их в одной из рукописей, которая до сих пор находилась у Питера. Нашла и забрала. И то, что она рассказывала коллегам, и записки, которые писала ему… А чашку, из которой он пил, она никогда не мыла и тоже хранила в этой сумке. Клочок розовой бумаги, приклеенный к холодильнику, и флаер – приглашение на совместную лекцию профессоров Коннолли и Винтер. Когда Флоренс видела их фамилии, написанные рядом, она долго ощущала сладкую дрожь – даже после того, как бумага потускнела и потрескалась на флорентийском солнце.

Флоренс всегда всем говорила, что ей безразлично мнение окружающих. Она и Дейзи говорила, что ей безразличны записочки, которые та оставляла на ее кровати, и осиное гнездо, и постоянные щипки и синяки, достававшиеся ей от сестрицы; все остальные их словно не замечали. Только раз она не выдержала и пожаловалась маме, прокравшись тайком в кухню, когда Дейзи гуляла с Уилбуром. По ее чумазому лицу текли безмолвные слезы. А мама поцеловала ее и сказала: «Фло, ты должна научиться ладить с другими людьми, птичка моя. Или давай сдачи».

Флоренс застыла с открытым ртом. Она много чего хотела рассказать матери, но была чересчур напугана. «Если я начну давать ей сдачи, она меня, чего доброго, убьет».

Флоренс предпочитала замыкаться, уходить в свой мир. А кто ей мог помочь в этом мире, кто мог за нее заступиться, кто ее послушает? Она сожгла мосты в отношениях со всеми, кроме Джима. И чувствовала, как сама тянет на себя дверцу мышеловки, внутрь которой отступает. Она так долго жила в своем собственном мире, что теперь уже сомневалась, сможет ли жить где-то еще.

В раздумья вмешался Джим:

– Чем теперь займешься?

Флоренс кашлянула и постаралась придать голосу деловой тон:

– Думаю на следующей неделе вернуться во Флоренцию. Надо продолжить кое-какую работу. Написать статью об отношениях между Лоренцо де Медичи и Гоццоли для гарвардского журнала. С акцентом на то, как Гоццоли создавал публичный образ Медичи… не только за счет фресок, а… – Она заметила, что Джим смотрит на нее несколько недоумевающе, и прервала рассказ. – В общем, мне надо работать.

– А как насчет людей с телевидения?

– О, я думаю, они просто проявили любезность, или ты так не считаешь?

– Они не в благотворительной организации состоят. Тебе стоило бы им позвонить.

– Слушай, Джим, – сказала Флоренс, желая сменить тему разговора. – Спасибо тебе. Спасибо за все, что ты для меня сделал в последние месяцы. Не знаю, что со мной стало бы без тебя. Наверное, я сошла бы с ума. И за то, что разрешил у тебя пожить, спасибо. По счастью, Амна не против того, что я у вас поселилась и шастаю по дому.

Джим рассмеялся.

– Да уж, вряд ли ее это удручает.

– Когда она возвращается?

Джим что-то говорил насчет поездки Амны в Стамбул на конференцию, но конференции не длятся по целому месяцу. Флоренс была так занята своими делами, что только теперь до нее до шло: такое долгое отсутствие необычно.

– Ну… она вернулась. Пару недель назад, на самом деле.

Джим кивнул и уставился на свой стакан.

– Вернулась? – переспросила Флоренс. – И где же она?

Неужели все эти дни Амна завтракала вместе с ними, по вечерам делилась сплетнями научного мира, готовила пасту в кухне, – а она ее попросту не замечала, настолько погрузилась в свои дела?

– Флоренс, мы расстались.

– Кто?

– Господи, ну сосредоточься!.. Мы с Амной. – Джим сокрушенно покачал головой.

– Я понятия не имела…

– Ты не спрашивала.

– Мог бы сказать. – Флоренс стало не по себе. – Я бы не стала у вас жить, если бы…

Джим засмеялся.

– Как викторианская девственница? Ты считаешь, что нам неприлично оставаться в доме вдвоем в отсутствие Амны в качестве твоей компаньонки?

– Не смейся надо мной, – покраснев, пробормотала Флоренс.

– Я не смеюсь, прости. – Милое пожилое лицо Джима стало серьезным. – Я ее почти не видел. Она отсутствовала дома три недели из четырех. А мой дом слишком велик для одного человека, который ждет, когда второй человек вернется домой. И… конечно, ничего удивительного… у нее есть другой.

– О… О господи. – Флоренс порывисто положила руку поверх руки Джима, которой он сжимал стакан. – Я и не догадывалась… Мне очень жаль. У меня такое чувство, что я не была тебе другом, пока все это происходило, а ты был… – Ей снова захотелось плакать, и она до боли вцепилась пальцами в ногу выше колена.

«Ради бога, прекрати себя жалеть. Будешь себя жалеть, когда домой вернешься. Тогда и поплачешь. Тогда и решишь, как быть со своей жизнью».

В это мгновение в почву ее раздумий упало зерно и проросло, и она поняла, что это – единственное решение для всего, всего на свете. Но Джиму она ничего не сказала, хотя тот пытливо смотрел на нее.

– Со мной все в порядке, – сказал Джим. – На самом деле она несколько лет… В общем, теперь я смогу зажить своей жизнью. Оставлю прошлое позади. – Он кашлянул. – Понимаешь, о чем я?

Они долго смотрели друг на друга.

– Да, – сказала Флоренс. – Наверное, понимаю.

– Все изменилось, – сказал Джим и подсел ближе к Флоренс.

Флоренс отодвинулась так резко, что повалила на пол табурет. Джим поднял табурет и повернулся к ней. Флоренс смотрела на него и понимала, что ни к чему такому не готова. По крайней мере, не сейчас. А может быть, и никогда.

Милый Джим.

С жутким усилием Флоренс нацепила на лицо улыбку.

– Давай сменим тему. Хочу спросить – как тебе Талита Лиф? Я слышала от кое-кого в научном мире, что она встречалась с Дэвидом Старки, а потом уж вцепилась в Питера. Ты с ней раньше не пересекался?

Джим немного помолчал, а потом заразительно расхохотался. Флоренс была рада, что ей удалось развеселить его и оставить все прочее позади. Наконец она могла посплетничать, поболтать о ком-то еще. А когда вернется во Флоренцию, сделает следующий шаг, последний. Но не сегодня.

Кэт

С тех пор как они вернулись в Париж, Люк то и дело спрашивал, когда же они снова поедут к Левше, когда снова отправятся в Англию. Он по-прежнему плакал, когда она оставляла его в яслях, – не привык за пять месяцев. Люку исполнилось четыре года, он стал непослушным – притом что в два и в три года, в возрасте, который считается самым трудным, был милым и добрым мальчиком.

Кэт взяла себя в руки, набралась мужества и попыталась связаться с Оливье. Спросила, могут ли они с Люком навестить его в Марселе. Теперь, когда она окрепла духом, быть может, настало время немного ослабить поводья и позволить Люку познакомиться с отцом – хотя изо всех сил этому противилась.

Но Оливье просто испарился. Кэт отправила ему несколько мейлов, даже звонила ему, переборов страх. Все без толку. Сходила в бар «Георг» и навела справки у Дидье. Ей сообщили, что Оливье вроде бы уехал из Марселя и теперь живет на острове Реюньон. Его новая подружка, хозяйка джаз-клуба в городе Сен-Дени, предложила Оливье постоянную работу. Дидье угостил Кэт кофе-кортадо, и она сидела за стойкой, дрожа от гнева и облегчения. Благодатного, сладкого облегчения при мысли о том, что Оливье перестал быть проблемой, что чувства вины и тревоги, мучившие ее, словно чудища из детских страшных снов, уже не выскочат из-под кровати и не утащат ее сына.

С Рождества Люк вырос почти на фут и стал слишком велик для маленькой квартирки с запутанной планировкой. Он начал грубить и вообще вел себя так плохо, что мадам Пулен отказывалась за ним присматривать. Отказалась даже тогда, когда Кэт нужно было сходить к врачу с распухшим пальцем на ноге. Две недели назад она поскользнулась на мокром булыжнике, огибая группу итальянских школьников у Нотр-Дама, и повредила палец. Тот ужасно раздулся и покраснел – как мультяшная травма в книжке про Астерикса. Кэт не могла заснуть, в пальце стреляло и горело. Она еще и Люка будила вскрикиваниями.

– Не стану я смотреть за этим ребенком! Плохой мальчишка. Он рисует отвратительных тварей.

– Знаю… Я прошу прощения.

Дракон, нарисованный на стене ванной комнаты зеленой ручкой, никак не отмывался, хотя всю последнюю неделю Кэт по два раза в день пыталась его отскрести.

– И еще он грубо меня обзывает.

Кэт, стоя на пороге, скрестила руки.

– Как?

Мадам Пулен потрясла кулаком.

– Троглодитом! Он говорит… – Она прокашлялась. – Говорит, что этому слову его научил прадедушка. Просто отвратительно – приписывать ложь твоему дорогому, недавно почившему дедушке.

У Кэт затряслись плечи. С ней такое случалось, когда она не знала, смеяться или плакать.

– Мне очень стыдно. Простите… Пожалуйста, если бы вы только согласились…

Но мадам Пулен отказалась наотрез, и Кэт пришлось взять Люка с собой. Они шли по мосту к бульвару Сен-Жермен. Люк визжал и кричал:

– Нет! Не тащи меня!

Кэт, прихрамывая, шла по улице. Больной палец был забинтован, а на ногу надет карикатурный пластиковый сапожок. Кэт снова оступилась на мостовой и чуть не налетела на опрятно одетого старика.

– Excusez moi, Monsieur[109].

Старик обернулся.

– Ничего страшного, – произнес он голосом столь похожим на голос Левши, что Кэт вздрогнула от неожиданности. – Не извиняйтесь. Тут ужасно скользко.

Кэт пошла своей дорогой дальше, стараясь не плакать. Дождь лил все сильнее. Интересно, откуда этот старик узнал, что она англичанка? Что она нездешняя?

Кэт сильнее, чем когда-либо, ощущала себя чужой.

– Люк, пожалуйста, убери свои ручки и помоги мне разложить стол!

– Не могу я, не могу, – ответил Люк. – Я должен дорисовать… Груффало… очень аккуратно. Это очень влажно.

– Важно. Потом его дорисуешь. После ужина.

– Просто чудовище, – произнесла мадам Пулен внутрь бокала с вермутом.

– Так и есть, – рассеянно отозвалась Кэт.

Сквозь маленькую щелочку в запотевшем окне кухни проникала струйка дождя. Вонь от раковины и мусорного ведра била в ноздри Кэт. Сломанный палец болел просто адски. Теперь она не сомневалась, что совершила ошибку, сходив к врачу. Большой палец так туго прибинтовали к соседнему, что теперь боль пульсировала уже не только в пальце, но и во всей ноге.

Внезапно мадам Пулен заорала на Люка:

– Убери свои цацки! Немедленно! Это мой дом, мои правила, грязный ты, несносный мальчишка!

– Мадам Пулен… – проговорила Кэт устало.

– Нет! – прокричал Люк, схватил свои фломастеры, сжал в кулачке и швырнул в мадам Пулен. – Ненавижу тебя! Ненавижу! И жить тут ненавижу! Ты жуткая, ты нас тут в плену держишь, как ведьма. Отпусти маман! Надеюсь, ты превратишься в птицу, улетишь и наткнешься на электрический столб, и зззззззз! Ты сгоришь и сдохнешь, вот жуть будет!

Кэт, окаменев от ужаса, смотрела на происходящее. Люк схватил фломастер, лежавший ближе остальных, ядовито-зеленый, и побежал к белой стене. В это мгновение зазвонил мобильный телефон Кэт. Она вздрогнула, бросилась к сыну, схватила его под мышки.

– Люк! Нет! Нельзя!

Кэт выхватила фломастер и шлепнула Люка по руке, понимая, что действует беспомощно и жалко. Люк посмотрел на нее чуть ли не насмешливо. Снова зазвонил телефон, и Кэт в ярости сбросила его со стола.

– Отведи ребенка наверх и оставь там. А потом…

Мадам Пулен растерялась, не зная, как быть, что сказать еще. Между ними не было официального договора, их ничто не связывало.

Кэт стояла на месте, тяжело дыша, прижимая к себе визжащего Люка. Телефон, упавший на пол, зазвонил снова. Кэт резко отпустила сына, и он нечаянно наступил ей на ногу, прямо на перебинтованный палец. Кэт закричала от боли, просто взвыла. Люк посмотрел на нее испуганными темными глазами.

– Прости. Палец… Все… все хорошо.

Мадам Пулен не пошевелилась. Кэт очень медленно дохромала до обеденного стола, наклонилась и подняла с пола телефон. Обхватив рукой плечи Люка, пробормотала:

– Пожалуйста, Люк. Попроси прощения. – Невзирая на кошмарную боль в стопе, она взяла трубку. – Алло?

– Там у вас никого не убивают? – послышался ясный чистый голос.

– Кто… кто это? – медленно выдохнула Кэт. – Это ты?

– Да, детка.

– Бабуля?.. Что ты тут делаешь?

– Я внизу, – сказала Марта.

– Где? – не веря своим ушам, переспросила Кэт.

– Внизу. Жду на улице. Ты же сказала, чтобы я приехала тебя навестить. Ну так вот, я здесь. Время подходящее? Я слышала совершенно ужасные звуки. Даже сквозь шум дождя.

– Сейчас… сейчас очень подходящее время, – со смехом ответила Кэт.

– Я к тебе поднимусь.

Она обвела взглядом тесную, заставленную слишком яркими вещами квартиру, похожую на антикварный магазин. Посмотрела на холодную и злобную физиономию мадам Пулен. На Люка, испуганного и сердитого, глядящего в пол.

– Нет. Стой там. Я спущусь к тебе. Не хочу, чтобы ты сюда заходила.

– Что ты сказала, детка? На секунду пропал звук.

– Подожди-ка…

Кэт с каждым мгновением мыслила все яснее и яснее – словно солнце всходило.

– И когда ты вернешься? – ледяным тоном осведомилась мадам Пулен. – Мне нужно еще вермута и льда. Кто тебе позвонил, Кэт? Кто внизу?

– Моя бабушка, – ответила Кэт и усадила Люка к себе на колени. – Люк, давай-ка наденем туфли. – Она бросила взгляд на морщинистое лицо мадам Пулен. – Я не знаю, когда вернусь, мадам Пулен. Не ждите меня. Я позвоню Анри. Он придет и поможет вам. Люк, надень плащ, пожа-луйста.

Глаза у мадам Пулен жутко округлились, глазные яблоки выпятились из впалых глазниц.

– Не смей так говорить! Ты сказала, что сегодня вечером наведешь порядок в ванной. Мне нужно, чтобы там все было идеально к тому времени, когда я приду мыться!

Кэт выдвинула ящик бюро, вытащила и незаметно сунула в карман джинсов два паспорта. Картотека ее сознания внезапно открылась, и все, что лежало внутри, начало само себя перелистывать – постоянно метавшиеся в голове мысли о том, что нужно сделать, что нужно там и сям забрать, что можно себе позволить, что у нее есть, и все это аккуратно, скрупулезно разбито по разделам… И тут она поняла, что нужен ей только Люк. А еще способ – как увезти Люка из этого душного стеклянного зверинца, от тени его отца, который даже не удосужился хоть раз появиться со времени их возвращения, подальше от красивого странного острова здешней жизни, которая день за днем медленно пытала их обоих до смерти.

Сердце так колотилось, что Кэт боялась, как бы оно не вылетело из груди.

– Прощайте, – сказала она, застегивая пуговицы на дождевике Люка. – Спасибо.

Взяла сумку со стареньким «макбуком», схватила сумочку, распахнула дверь и похромала вниз по лестнице, зовя за собой Люка. И наконец открыла настежь дверь подъезда. А там, в широком желтом дождевике, стояла Марта, и ее зеленые глаза были обрамлены тускло-коричневыми кругами.

Не говоря ни слова, Кэт обняла бабушку и заплакала, уткнувшись лицом в скользкий желтый дождевик. Марта притянула к себе Люка. Они втроем стояли на узком тротуаре, крепко прижимаясь друг к другу.

– Бабуля! – прокричал Люк, вырвавшись из объятий. Он подпрыгнул и повис на руках у Марты, едва ее не повалив. – Бабуля, ты тут! Ты тут!

По щекам Кэт слезы текли вперемешку со струями дождя, и она вдруг осознала, что же это было – это чувство печали с радостью пополам, которое так часто посещало ее в последнее время. Это была любовь.

– Пойдемте, выпьем горячего шоколада. – Взяв бабушку под руку, Кэт повела подальше от дома. – Думаю, он нам всем не повредит.

Марта взяла за руку Люка.

– Конечно. А тебе… тебе не нужен зонтик? А как быть с твоей кошмарной квартирной хозяйкой? Ей не надо сказать, куда вы ушли?

– Я ей позвоню потом и скажу, что мы зайдем попозже. – Кэт разглядела в сером небе серебристый просвет. – А может, и нет. Может, мы вообще никогда туда не вернемся. – Она взяла сына за другую руку. – Что думаешь?

Да, она задала Люку этот вопрос – не то чтобы совсем серьезно, но и не совсем в шутку. Отчасти она хотела дать сыну понять, что их положение должно измениться. А Марта сказала:

– Думаю, это правильная идея.

Кэт глянула на нее.

– На самом деле я пошутила.

– Понимаю, но… А тебе вправду надо вернуться? Ну, в смысле – вещи собрать, или… или твои вещи могла бы забрать я… Знаете что? – Марта присела на корточки рядом с правнуком. – Я прямо сейчас схожу в вашу квартиру и заберу паспорта. И вечером мы все поедем домой. В Винтерфолд.

Дрожащей рукой Кэт вынула из кармана паспорта.

– Вот они.

– Зачем ты их взяла? – рассмеялась Марта.

– Даже не знаю. Просто… услышала твой голос. – Она расплакалась. – И решила, что лучше туда не возвращаться. Я всегда пытаюсь придумать какой-то выход. Постоянно. – Она икнула. – Уже привыкла.

– Что еще вам нужно? – негромко спросила Марта.

Кэт посмотрела на сына.

– Ничего. Но так поступить… так грубо обойтись с мадам Пулен… и…

Голос сорвался. Мысль о том, чтобы навсегда уйти отсюда, оказалась такой заразительной, такой опьяняющей – как глоток шампанского. От осознания того, что эта часть ее жизни, годы одиночества, тоски и нищеты закончены, у Кэт едва не закружилась голова.

– Послушай, дорогая моя девочка, по-моему, все очень просто, – сказала Марта. – Ты нужна мне. А я нужна тебе. А Люку нужно и кое-что, кроме этого.

Кэт растерялась, немного подумала и сказала:

– Да. Точно. Да.

Они снова обнялись и прижались к стене дома, чтобы пропустить шикарную старую даму, шагавшую по улице со своей собачкой. Дама воззрилась на странную троицу из-под зонта. Улыбающееся лицо Кэт было обрамлено разметавшимися мокрыми прядями черных волос, Люк весело прыгал на месте, а Марта, прикрывая руками глаза, старалась не разрыдаться. Дама красноречиво пожала плечами: «Чокнутые англичане».

Кэт взяла Люка на руки и крепко прижала к себе, другой рукой обняла бабушку, и они зашагали по улице.

– Почему ты здесь, бабуля? – спросила Кэт. – В смысле – что заставило тебя приехать?

– Слова Люси, – загадочно ответила Марта. – Не уверена, что смогу объяснить. Пока – вряд ли. Пока все это не закончу.

Дождь барабанил по мостовым. Под мостом текла разбухшая черно-серая Сена, в лучах проглядывающего сквозь тяжелые тучи послеполуденного солнца золотились шпили Нотр-Дама.

– И не надо объяснять.

– Надо. Тебе, Флоренс… понимаешь?

Кэт попыталась что-то сказать, но Марта ей не дала.

– Я должна все исправить. Я всегда старалась держать все под контролем, всем управлять, ты это знаешь. Я была не права, уберегая вас от правды. Тебя и Флоренс.

Люк вертел пальцами пуговицы-«бочонки» на своем плаще. Закручивал их так туго, что они потом резко раскручивались. Кэт, глядя на сына, спросила:

– А с Флоренс это как связано?

– Я собираюсь навестить и ее. Если она мне позволит. Она выиграла суд. А как это связано с Флоренс – я тебе потом скажу. – Марта поежилась. – Погодка вправду противная. Где же это местечко с горячим шоколадом?

– Да, противная, противная! – радостно подхватил Люк. – Противная погодка!

– За углом. – Кэт покачала головой, и во все стороны разлетелись дождевые капли. – А ты… Мне все же надо бы вернуться и взять кое-какие вещи для Люка.

– Конечно. Я пойду с тобой. Не стоит убегать, как вору среди ночи, Кэт. К тому же мне хотелось бы посмотреть, где ты жила. И с мадам Пулен я не прочь познакомиться. А потом мы уедем, и я даю тебе слово: больше ты никогда сюда не вернешься. Так, решено. И ведь как легко и просто получилось, правда? – Марта опустила глаза. – А ты хотел бы вернуться домой, Люк? В Винтерфолд? Хочешь поехать туда и немножко пожить со мной?

– Благодарю тебя, младенец Иисус и Святая Богоматерь, – торжественно произнес Люк, молитвенно сложив руки. – Наконец вы меня услышали.

С этими словами он толкнул плечом дверь маленького уютного кафе, где в дождливый день собралось немало посетителей, и остановился на пороге, глядя на мать и прабабушку. А те, держась за руки, снова не могли понять – плакать им или смеяться.

Флоренс

Сандалии громко шлепали по холодному мрамору. Флоренс тащила вверх по лестнице чемодан с колесиками и взмокла от пота в послеполуденной жаре. Она пробыла вдали от Италии почти два месяца, а за время ее отсутствия пришло лето.

Стоило ей открыть дверь, и на нее обрушилось облако застоявшегося тепла. На полу валялась рассыпавшаяся груда писем и открыток. Напечатанные на них названия сразу бросились в глаза: Оксфордский университет, Гарвард, Би-би-си, Йельский университет… Да, на нее возник спрос, как все и предсказывали.

Повсюду лежал тонкий слой пыли – на маленьком деревянном столике, служившем обеденным столом, на граненых стаканах на подоконнике возле балконной двери. В квартиру залетал еле заметный ветерок. Флоренс провела руками по волосам, обвела взглядом крыши за окном и попыталась обрадоваться тому, что она дома. Но вот ведь что удивительно: возвращение сюда совсем не радовало – после всего, чем обросла ее здешняя жизнь за последние пару месяцев.

Рейс вылетел с опозданием. Она жутко устала и чувствовала себя какой-то потерянной, как часто бывает после долгих странствий. Флоренс сварила себе кофе и принялась распаковывать вещи. В это время зазвонил городской телефон. Она не стала брать трубку. Тут же зазвонил мобильный; Флоренс продолжала перебирать вещи. Часть одежды она сунула в стиральную машину, расставила по полкам в кабинете книги. Снова зазвонил городской телефон. Бумаги, имевшие отношение к судебному процессу, Флоренс уложила в картонную коробку и крепко закрыла крышку. Она больше не желала их видеть. Лучше ей было умереть прямо в зале суда. Регламенты заседаний, инерция хода процесса позволяли держаться, но в последовавшие затем недели стали терзать воспоминания: записки, заявления свидетелей… Они преследовали ее с такой силой, что напрочь выметали все остальные мысли. Флоренс отправилась в суд, чтобы постоять за себя, а превратилась в посмешище.

Вот этого они и хотели – люди, продолжавшие ей названивать и писать. Все жаждали отщипнуть кусочек от ее пресловутой известности, а ее ум, ее личность им не нужны. И этому конца не будет. Не будет конца и надрывному звону в ушах, бесконечным думам о том, кто же она теперь такая.

– И все это сотворила я сама, сделала собственными руками, – пробормотала Флоренс, взяла чашку с кофе и села просматривать почту, скопившуюся за два месяца ее пребывания в Англии. Три письма от издателей, желавших «побеседовать» о ее новом проекте. Две телекомпании, помимо Би-би-си, просили о встрече. Множество писем со словами поддержки или с мерзкой руганью от незнакомых людей, которые неведомо каким путем добыли ее адрес. Одни говорили ей о том, как ею восторгаются, другие писали, что ей должно быть стыдно за себя. В одном из писем были даже такие слова: «Вот из-за таких женщин, как вы, сегодня в мире творится сущий ужас».

Это написал мужчина. Флоренс задумалась – не написать ли ему ответ. Красивый, изысканный – такой, чтобы поставить хама на место, чтобы ему больше и в голову не взбрело писать кому-то подобные письма.

Однако она твердо сказала себе: не стоит, бессмысленно.

А потом она наткнулась на его письмо. Вернее, открытку. Сассетта[110]. Святой Франциск, усмиряющий губбийского волка. Маленький, похожий на собаку, волк, подающий лапу святому Франциску, а позади него – груда оторванных зубами рук, ног и истерзанных тел. Одна из любимых картин Джима.

Дорогая Фло!

Посылаю тебе эту маленькую открытку, чтобы поздравить тебя с возвращением и сказать:

НАДЕЮСЬ, ЧТО ТАМ ТЫ РАЗОБЬЕШЬ СТОЛЬКО ЖЕ ЧАШЕК, СКОЛЬКО РАЗБИЛА У МЕНЯ.

И еще:

ВОЗВРАЩАЙСЯ СКОРЕЕ,

потому что я пишу тебе эти слова, а ты только что уехала… вот проклятье, ну почему бы мне просто не написать все, как есть? Я скучаю по тебе. Я так по тебе скучаю, Фло.

Джим х[111]

Флоренс прижала открытку к груди и почувствовала, как часто забилось сердце. Милый, добрый, чудный Джим. И тут же вспомнила, что именно так всегда поступала с письмами от Питера, какими бы они ни были. Здесь, в этой самой комнате.

И словно бы она вызвала его дух, – стоило Флоренс положить открытку от Джима на столик, как ее взгляд упал на знакомый почерк на маленьком белом конверте. Черная ручка, мелкие буквы, неразборчиво. Трясущимися руками Флоренс распечатала конверт и взволнованно огляделась, как будто хотела, чтобы сейчас рядом с ней кто-нибудь был – какой-нибудь дружелюбный дух, готовый сразиться с демоном. Здесь, в этой самой комнате.

Дорогая Флоренс,

уверен, мне не следовало бы писать это письмо. Уверен, это заведет меня в еще большую беду. И все же мне хочется кое-что прояснить.

Я в самом деле сожалею обо всем, что я сделал.

В самом деле.

Я сожалею о том, что разрушил свою карьеру из-за тебя и твоего второсортного мозга. Ты мнишь себя классным специалистом, а на деле и гроша ломаного не стоишь. Как ты получила работу в институте Курто – для меня тайна и загадка. Для меня и для Джорджа. Ты никакой не эксперт в своей области. Ты самый худший ученый, какой только может быть, ты груба и невежественна.

Секс с тобой и то, что я видел тебя раздетой, – одно из самых больших огорчений в моей жизни. Оно того не стоило – и слишком многого мне стоило в итоге.

Теперь, когда суд окончен, я в последний раз прошу оставить меня и Талиту в покое. Я считаю тебя очень странным и депрессивным человеком с уймой проблем. Самая большая из твоих проблем, на мой взгляд, что ты понятия не имеешь о реальной жизни. Я очень жалею о том, что встретился с тобой. Еще сильнее я жалею о том, что мы живем рядом. Кроме того, в свете ужасного судебного разбирательства, будучи сотрудником того института, в штате которого ты состоишь, настоятельно рекомендую тебе обратиться за помощью к психиатру.

С множеством сожалений,

Питер Коннолли

Письмо потянуло руку вниз неимоверным грузом. Флоренс нахмурилась, вспоминая последний вечер в доме Джима в Ислингтоне. Она вспоминала, как грызла пармезан, когда они в последний раз готовили пасту и она чувствовала на себе его взгляд. Его добрые серые глаза, его милое лицо, длинное и худое, и все еще красивое, хотя он и постарел немного.

Взять бы его сейчас за руку и поцеловать. Только разочек.

Ведь все бы устроилось… Теперь, вернувшись сюда, она это ясно понимала, но почти наверняка уже слишком поздно. Флоренс сжала письмо Питера двумя пальцами, гадая, сохранить его или нет.

И тут ей на глаза попалась бутылочка с таблетками, стоявшая на «свадебном» сундучке. Господи, как легко было бы… Мысль пролетела незаметно, почти невесомая мысль, невидимая, но она начала разрастаться. Так выдох превращается в порыв ветра, а потом в бурю. Эффект бабочки.

«Никто не пожалеет. Никто… Папа умер».

Она словно читала список. «Суд. Завтра утром встать и продолжать жить. Дом. Как ужасно я вела себя с Люси, с Биллом, с мамой… Папа умер. Папа умер, он умер, а я не знаю, кто я». Осознание этого уже несколько лет пробивалось к поверхности ее разума, еще до смерти Дэвида. Когда прибыло приглашение на семейный праздник, Флоренс уже почти год размышляла об этом. Или даже больше. Наверное, всю жизнь. И все подозрения, все опасения, все думы вели к этому мгновению, к этому озарению, к этому первому вечеру возвращения сюда, домой. Флоренс с такой силой прикусила язык, что ощутила вкус крови. «Не думай о папе». Она знала, что если будет думать об отце по-настоящему, то расплачется. А если расплачется, ни за что не сделает того, что собралась сделать.

Флоренс не могла понять, долго ли просидела за столиком. На верхнем этаже старинного палаццо было тихо.

Наступил вечер, солнце садилось за крышами соседних домов. Флоренс сидела неподвижно, почти ни о чем не думая. Опять зазвонил телефон, и снова она не стала брать трубку. Мотыльки бились о стекло дверей, ведущих на веранду, по улице стремительно проезжали машины «Скорой помощи».

Через какое-то время, когда стало почти совсем темно, Флоренс встала и подошла к шкафу. Она слышала звук своих шагов и думала о том, как все это странно. Слух, ощущения, вкус. Насколько трудно будет их отключить, отделить от себя?

Она взяла бутылочку, вытряхнула на ладонь горсть таблеток. За рекой зазвонил церковный колокол, громко и протяжно. И тут Флоренс неожиданно вспомнила историю о враче Лоренцо де Медичи. Он так опечалился смертью князя, что прыгнул в колодец. Между прочим, неплохой поступок. По крайней мере, храбрый.

Снова зазвонил телефон. Флоренс протянула руку и выдернула провод из стены. И с изумлением уставилась на провод в руке и на дыру в том месте, где обвалилась штукатурка.

– Ну вот, – пробормотала она, смахнув со щеки слезу.

И тут впервые за все время внимательно посмотрела на бутылочку. Прочла этикетку… и расхохоталась.

Джо

Все началось с того, что Джо решил нарвать молодой крапивы – приготовить крапивный суп. Выдался погожий майский день, сидеть то в квартире, то в пабе смертельно надоело. Хотелось размять ноги и увидеть синее небо над головой. У себя на родине он бы в такой денек первым делом отправился на болота, шагал бы по пружинящему торфу, а в ушах звучал бы голос матери: «Вернешься к ланчу, Джо Торн, а не то я тебя сама притащу, и уж ты у меня пожалеешь!»

– Я только в лес схожу и обратно. Не дольше часа. – Он растерянно комкал в руках пластиковые пакеты. – Хочешь пойти со мной? Прекрасный денек!

Лежа на диване, Карен читала журнал и жевала какие-то чипсы.

– Неужели похоже, что я хочу пойти с тобой?

– Не знаю. Я подумал, вдруг…

Карен коротко хохотнула – почти гавкнула.

– Я бы с радостью прогулялась, но после ста метров чувствую себя так, будто пробежала марафон. Нет, я пас, спасибо.

– Понятно. Извини.

Эти слова Джо, похоже, вызвали у нее еще более сильное раздражение.

– А я не говорю, что ты виноват. Я просто говорю, что не хочу идти.

– Конечно, конечно.

Джо улыбнулся.

До даты родов оставалось еще примерно три недели, а в квартире уже царило тоскливое ожидание. В последнее время, когда бы они ни оставались наедине, у Джо возникало чувство, что Карен на него сердита. Он не мог ее развеселить, обнять, помассировать ей ноги. Живя с ней в крошечной квартирке и притом, что их объединяли четыре-пять ночей, они были чужими друг другу.

Несколько недель назад Шейла пыталась его расспросить:

– Но вот вы вдвоем… Все хорошо? Ты-то как это воспринимаешь?

– А как я могу воспринимать? Я в ответе за этого ребенка.

На самом деле Джо хотелось ей сказать, чтобы не лезла не в свои дела.

– Ну нет, в ответе она! – заявила Шейла. – Узнав, что она замужем, ты перестал с ней встречаться. Ты понятия не имел, кто она такая, когда у вас все начиналось. Да может, и ребеночек-то не твой!

Джо пожал плечами. Ведь не объяснишь Шейле, что так или иначе он обязан поступить правильно. Карен ждала ребенка. Малыша, которого он будет носить на руках, о котором будет заботиться, которому поможет войти в мир. На этот раз Джо собирался все сделать как надо. У этого ребенка будет правильный папа. Он будет приходить к ним каждый день, будет готовить малышу самые вкусные во всем графстве ланчи, которые тот будет брать с собой в школу, и жить будет по соседству – чтобы услышать, если они проснутся ночью. Может, и не самый привычный способ растить ребенка, но у них все получится.

Карен поерзала на диване. Джо заметил ее распухшие лиловые лодыжки, желтоватые круги у глаз, руку, подсунутую под поясницу – Карен массировала спину, поддерживающую огромный живот. Джо охватило сострадание. Нет, нельзя и в этот раз все испортить.

Он робко прикоснулся к ее плечу.

– Пойдем, тебе полезно выйти из дома.

– Я просто боюсь… как бы на кого-то не наткнуться.

Карен не хотелось бы встретиться с Биллом и с кем-то из знакомых.

– Понимаю. Хотя рано или поздно это все равно случится. Я же здесь, верно? Пойдем, Карен, дорогая. Не спеша. Тебе на пользу. А когда вернемся, я наполню ванну и заварю твой любимый чай. Будешь крепче спать, а утром почувствуешь себя лучше. Обещаю.

– Спасибо тебе, Джо. – Глаза Карен наполнились слезами. – Я тебя не заслуживаю. В самом деле не заслуживаю… – Она глубоко, судорожно вздохнула. – Прости.

– Ой, только не начинай! – весело произнес Джо и обошел вокруг дивана. – Послушай, я прекрасно понимаю, что все далеко не идеально, но мы же выстоим, правда?

– Еще как выстоим. – Карен спустила ноги с дивана. – Ладно, я с радостью с тобой прогуляюсь. Пошли.

Выдались первые по-настоящему теплые выходные. Джо и Карен медленно шли по главной улице, а в воздухе витали ароматы цветущих деревьев и барбекю. Джо принюхался, а Карен рассмеялась.

– Два самых прекрасных запаха в мире, – сказала она. – Я бы сейчас гамбургер убила и съела.

– Я попозже приготовлю.

Карен растерялась.

– Было бы здорово. Спасибо, Джо.

Он постоянно старался что-то для нее сделать. Вкусно накормить, дать то, чего ей хочется, чтобы она радовалась, а он не слушал по ночам ее всхлипывания в ванной, где для шума текла вода и работало радио. Но впервые готовя для нее макароны с сыром, он приправил их маслом, настоянным на трюфелях, и Карен стошнило. Про его чизкейк с маракуйей, которую некоторые зовут «плодом страсти», Карен сказала, что получилось слишком «страстно».

«А я люблю все самое простое… Прости, дорогой».

Он приготовил ей пиццу, и тут выяснилось, что она не любит перец и к тому же, на ее взгляд, пицца получилась слишком тонкой. Впрочем, в тот раз они хотя бы посмеялись.

Джо бережно коснулся руки Карен.

– Послушай, я знаю, ты не любишь об этом говорить, но… мы готовы?

– Все в порядке, я этим занимаюсь. Даже таблицу составила. – Они дружно улыбнулись. – Думаю, нужно еще прикупить распашонок, остальное есть. Мама кое-что привезет после рождения ребенка. – Карен посмотрела на Джо. – Кстати, ничего, если она останется на какое-то время? Я в том смысле, что мы с тобой не слишком опытны.

– Ну, с Джейми… – начал было Джо, но осекся.

Карен покачала головой.

– Я вечно забываю, что ты это все уже проходил. Прости.

– Я о другом. И очень здорово, что твоя мама хочет приехать.

Карен остановилась посреди улицы, у военного мемориала, поднялась на цыпочки и чмокнула Джо в щеку.

– Джо, ты такой хороший человек!

Ее живот мешал им обняться, и они рассмеялись. Джо перегнулся и тоже чмокнул Карен в щеку.

– Ты тоже. Славная, хорошая женщина. Из тебя получится отличная мама.

Карен присела на скамью возле мемориала.

– Ох, спина просто отваливается… Посижу, пожалуй, немного.

– Джо Торн! – неожиданно послышался детский голосок.

Джо и Карен замерли, словно их застигли за чем-то нехорошим. А к ним бежал маленький мальчик.

– Джо Торн! Привет! Привет!

Джо прищурился.

– Люк?

Длинные волосы мальчика разметались от ветра. Он остановился перед Джо и Карен, тяжело дыша после быстрого бега.

– Привет, привет, Карен, – выпалил Люк, глядя на нее. – У тебя ребеночек в животе.

Слова он выговаривал с легкой французской интонацией, поэтому последняя фраза прозвучала как вопрос.

– Да, – ответила Карен. – Малыш родится через несколько недель…

Она запнулась, заметив, куда смотрит Джо. А он смотрел на две женские фигуры, появившиеся из-за поворота. Марта несла авоську с открытой упаковкой яиц, к которым прилипли грязь и соломинки, что-то рассказывала и размахивала свободной рукой. Рядом с ней шагала Кэт, держа в руке букетик лесных цветов – зонтики дикой моркови, желтые первоцветы, ярко-алые смолевки. К ее голубому свитеру, джинсам и волосам прилипли листы подорожника. Марта, похоже, добралась до самой изюминки рассказа, ударила кулаком о кулак, а Кэт запрокинула голову и весело, гортанно расхохоталась.

Джо смотрел на них как зачарованный. Обе заметили его и Карен и подошли к скамье.

– Здравствуй, Джо, – кивнула Марта. – Карен, дорогая моя, как ты себя чувствуешь? Выглядишь хорошо.

В ее облике сквозило такое спокойствие, такое изящество… При последней с ней встрече в деревне Джо поразился – лицо перекошенное, губы поджаты, в глазах застывшая злость. Теперь она как будто бы расслабилась, от чего-то освободилась. Словно кто-то отрезал веревки, к которым она была привязана, как марионетка.

– Чувствую себя неплохо, спасибо, – вежливо ответила Карен. – Уже недолго ждать, и… – Она смущенно умолкла.

– Да, – решительно проговорил Джо, не в силах оторвать глаз от Кэт, хотя и понимал, что не следует ему так на нее смотреть, потому что для остальных все было ясно, верно? В тот день, когда они встретились около игровой площадки, она была так бледна, так худа и печальна! Как облетевшее деревце на ветру. С тех пор Джо твердо и решительно выбросил Кэт из головы. Теперь ему хотелось обнять ее, согреть и водить на долгие прогулки, чтобы у нее порозовели щеки.

С огромным усилием Джо взял себя в руки, на миг зажмурился и повернулся к Карен.

– Мы очень волнуемся.

– Чудесно!.. – Марта дружески улыбнулась Карен.

– Я слышала, что Флоренс выиграла дело в суде. – Карен прижала руки к животу. – Я рада. Она скоро приедет?

Счастливый блеск в глазах Марты на миг затуманился.

– Я… я не знаю. Ее друг Джим сообщил, что она вчера вернулась в Италию. Мне нужно связаться с ней. Я ей звоню, а она не отвечает. – Марта улыбнулась. – Да, она выиграла дело, и нам нужно поскорее вернуть ее домой.

– Похоже, этот ее противник – настоящий мерзавец.

– Думаю, так и есть, – с улыбкой произнесла Марта. – А она себя вела потрясающе храбро, правда? Это так похоже на Флоренс!

– Фло-ренс! Фло-ренс! – нараспев выкрикнул Люк, потом замер и посмотрел на Карен. – А когда у тебя родится ребеночек?

– Через три недели, – ответила Карен. – Предположительно.

– А где Билл? – спросил Люк.

Прикусив губу, вперед шагнула Кэт.

– Выглядишь просто потрясающе, Карен, – сказала она, поцеловав Карен в щеку. – Ты уж прости, что я тебя не навещала. Просто чувствовала себя неловко, не знала, как вы между собой договорились, да и захочешь ли ты кого-то из нас видеть…

Карен сглотнула подступивший к горлу ком.

– О, Кэт, спасибо. Конечно, я… – Она бросила нервный взгляд на Марту. – В такой ситуации… Ладно. А я и не знала, что ты вернулась.

– Мы здесь уже почти две недели, – сказала Кэт. – Решили перебраться к бабушке, да, Люк?

Люк улыбнулся.

– Да. Мы теперь тут живем! И я больше никогда не увижу Франсуа. У него вонючие ноги, и он кусается. Он меня укусил и Жозефа укусил.

– Ну… мы не поэтому уехали из Парижа, – улыбнулась Кэт.

– А почему вы уехали? – спросила Карен.

Кэт поморщилась.

– Когда знаешь, что можешь что-то сделать, надо взять и сделать. – Она пожала плечами и снова улыбнулась. – Звучит безумно, понимаю. Как будто я хиппи…

– Нет, звучит как раз вполне понятно, – протянула Карен, и Джо с любопытством на нее глянул. Карен из всех людей меньше всего походила на хиппи. – А чем ты собираешься заняться? В плане работы, в смысле?

– Что-нибудь подыщу. – Кэт скорчила рожицу. – Со временем мне бы хотелось открыть сад для детей. Выращивать там зелень и травы для еды, лаванду и розы, чтобы делать масло… как-то так. Устроить кафе и зону для тихих игр. – Она улыбнулась. – Но это пока воздушная мечта. Мы с бабулей говорили – может быть, что-то такое организуем в Винтерфолде. А пока мне надо найти какую-то работу.

Марта вмешалась:

– Еще раз повторяю: не надо прямо сейчас работу искать. Погоди несколько месяцев, успокойся и уясни для себя, чем хочешь заняться.

Кэт ответила решительно:

– Я всегда работала. Я не смогу сидеть у тебя на шее. И сидеть сложа руки не смогу. Я должна строить планы на будущее – ради Люка.

Слова сами слетели с языка у Джо:

– Если ты раньше работала официанткой, работа найдется в пабе.

– Работала. – Кэт изумленно посмотрела на Джо. – Ты серьезно?

– У нас уйма посетителей. Конечно, серьезно. Но ты сама уверена? А как же садоводство, продажа растений?

– Всему свое время. Пусть Люк привыкнет к новой школе, я приду в себя – а потом уж браться за дело. Кстати, хочешь совет по обустройству кухонного огорода? Полезная вещь! – Кэт склонила голову к плечу, глядя на Джо. – Спасибо за предложение насчет работы. Спасибо. Мне позвонить…

– Да, позвони Шейле, – торопливо сказал Джо. – А совет насчет кухонного огорода мне не повредит. Это будет наш следующий…

Он оборвал себя на полуслове.

– Послушайте, я уж дальше не пойду. – Карен встала и оперлась на руку Джо. – Вы, наверное, пойдете сразу к Шейле и поговорите насчет работы для Кэт. А я вернусь домой и вздремну. Как вам такой вариант?

– Я могу отвести Люка домой, если хочешь, – предложила внучке Марта.

Люк запрыгал на месте и схватил Джо за свободную руку.

– Джо, а мы спали в лесу в прошлые выходные. Мы с мамой в поход ходили, шалаш построили, вот!

– Это было ужасно, – покачала головой Кэт. – Я глаз не сомкнула. Успела забыть, как тоскливо кричат совы. К тому же вокруг нас то и дело шуршала листва – кто-то там бегал. И еще летучие мыши. Повсюду. – Ее губы тронула искренняя широкая улыбка. – В саду я испытываю блаженство, а лес, шалаш… это не для меня. Бедняга Люк.

Джо сказал:

– Послушай, Люк, а я люблю ходить в походы. Я бы с тобой пошел.

Карен посмотрела на него, и он почувствовал, что краснеет. «Нет. У тебя есть сын. А им ты не нужен. Ты нужен Карен».

– То есть… Когда-нибудь.

– В выходные? В следующие выходные, да?

Кэт наклонилась к сыну.

– Люк, Джо будет очень занят, потому что скоро родится ребенок. Может быть, он возьмет тебя в поход попозже летом или когда приедет Джейми. Помнишь Джейми? Вы сможете пойти в поход вместе.

Люк кивнул и улыбнулся Джо. И тут Джо захотелось заплакать, обнять Люка, крепко прижать к себе – просто для того, чтобы ощутить его хрупкое тело и вдохнуть запах, исходящий от маленького мальчика, обмануть себя и решить, что обнимает он на самом деле Джейми.

Он сглотнул сдавивший горло ком, поднял голову и встретился взглядом с Кэт. А она смотрела на него, щурясь от солнца, и ее щеки раскраснелись. Впрочем, она тут же отвела глаза.

– Мы собирались набрать бузины для наливки, но еще рановато. Так глупо – я совершенно забыла, когда что цветет и зреет в родной стране. Что ж… – Она посмотрела на Марту. – Если тебе не тяжело, бабуля…

– Не тяжело, – кивнула Марта. – Вернусь домой и попробую еще разок позвонить Флоренс. Пока. И удачи.

– По-моему, прекрасно, – сказала Шейла и перебросила через плечо кухонное полотенце. – Я ужасно рада, что ты здесь, Кэт. Честно говоря, понятия не имела, что у тебя есть опыт работы официанткой.

– Да я кем только не работала! – махнула рукой Кэт, усаживаясь за столик возле барной стойки, и сделала большой глоток белого вина из бокала, который ей поднесла Шейла. – Есть что-то очень нехорошее в том, чтобы выпивать без причины до вечера.

– Почему же без причины? – возразил Джо. – Шейле не придется самой работать официанткой. Как она обслуживала – за этим процессом просто-таки больно было наблюдать, уж поверь.

– Ладно тебе, Джо Торн. Сам бы попробовал, – усмехнулась Шейла.

Кэт громко рассмеялась, и Шейла ей улыбнулась.

– Как здорово, что ты вернулась, дорогуша. Ну все, я вас покидаю. Дай знать, когда будешь готова поговорить о кухонном огородике, Кэт. Затея, по-моему, очень интересная.

Шейла удалилась. Джо остался около столика.

Кэт махнула рукой.

– Присоединишься? Не могу же я пить вино в одиночестве.

Джо посмотрел на наручные часы.

– А-а, у тебя, наверное, куча дел перед подачей ужина. – Кэт подвинулась на скамье. – Ладно, не буду отвлекать.

– Нет… нет. – Джо опустил руку на стол. – Немного времени у меня есть. Пожалуйста, не уходи. – Он налил себе вина в бокал, взяв бутылку из холодильника за стойкой, и сел напротив Кэт. – Выпьем, – сказал он, – за новое начало.

– В разных смыслах, – подхватила Кэт и чокнулась с Джо. – Удачи с маленьким Джо или Карен.

Кэт забросила за ухо прядь волос и, взяв свой бокал за ножку, заглянула в желто-зеленоватую жидкость. В пабе было очень тихо. Теплое солнце лилось в окна и озаряло половицы, но до их столика не добиралось. На миг Джо задержал взгляд на Кэт. Ее тонкие пальцы, коротко подстриженные ногти, едва заметно подведенные глаза. На носу появились редкие веснушки – раньше он их не замечал. На самом деле он ее не знал. Совершенно не знал.

Джо кашлянул.

– Мы очень волнуемся. И я, и она.

– Я думала, что вы пара. Ты и Карен, – откровенно призналась Кэт. – А бабуля говорит, что нет.

– О. Ну, как сказать. Она живет у меня.

– Это понятно.

– Она беременна, и я ей помогаю.

– Да.

Джо сдержанно проговорил:

– Я ее не оставлю. По всей видимости, мы купим коттедж на этой улице, а я поселюсь по соседству, чтобы все время быть рядом. Ну, понимаешь… Потом я смогу забирать его… или ее… из школы, когда Карен будет задерживаться на работе. Как-то так.

– По-моему, план просто замечательный, – кивнула Кэт и улыбнулась. – Знаешь… о, нет, мне не стоит этого говорить.

– Скажи, – заинтригованно произнес Джо.

Кэт выпила еще немного вина.

– Мне уже в голову ударило. Когда я в последний раз перебрала, закончилось тем, что я тебя поцеловала.

– Ну и… мне это понравилось, – сказал Джо.

– Мне тоже. – Их взгляды встретились, они улыбнулись друг другу. – Я просто хотела сказать… Прости, что повела себя так грубо с тобой. Я подумала, что ты немножко бабник.

Джо пожал плечами.

– Я многих огорчил. Гордиться нечем.

– О чем ты? Кого огорчил?

Джо покачал головой.

– Не важно. Забудь.

Как ему хотелось быть человеком, который мог бы открыто говорить о своих чувствах! Он смотрел на Кэт и представлял, как произносит такие слова: «Прости меня за то, что так подло поступил с тобой. Я был полным идиотом. Карен роскошная женщина, она забавная, и мне было весело и приятно с ней, и тут я узнал, что она замужем. Она мне нравится. Но ты мне нравишься еще больше. Мне все нравится в тебе – твоя улыбка, и то, как ты хмуришься, и то, как ты рассуждаешь. И как ты себя ведешь с Люком и Джейми. Какая ты храбрая».

Но он бы ни за что этого не сказал. Не мастак объясняться, он любил работать, а слова давались ему с трудом.

Джо потер подбородок и, глядя Кэт прямо в глаза, произнес:

– Хотя у тебя нет никаких причин мне верить, что касается Карен…

Кэт подалась к столику и потянулась вперед.

– Не пойми меня превратно, – сказала она, – но я должна это сделать.

И она его поцеловала.

Кэт

Она успела забыть сладкий вкус его губ. Все их прикосновения казались точными, правильными.

Джо, сидевший напротив за столиком, поцеловал ее в ответ, подавшись к ней со странным тихим звуком. И тут же отпрянул.

– Зачем ты это сделала, черт побери? – в испуге вымолвил он.

Кэт пожала плечами и скрутила волосы в конский хвостик.

– Мне просто хотелось… начать сначала. Забыть задетое самолюбие. Я была груба с тобой. Ты глупо поступил, поцеловав меня, но ведь я тебя тоже поцеловала. Мы не дети.

– Вот именно. Кто угодно мог войти… Карен…

Кэт подняла руку.

– Мы оба пережили тяжелые времена, верно? – Сердце бешено колотилось в груди – да нет, почти в горле. «Просто выскажись и покончи с этим». – Ты мне нравишься, я нравлюсь тебе. Я выбрала неудачное время, вот и все. – Она кивнула и прижалась спиной к стене. – Ясно?

– Ясно? – Джо негромко рассмеялся, но смех получился какой-то беспомощный. – Кэт, да ты просто с ума сошла. Ты решила исправить положение, выбрав безумный способ, понимаешь?

Кэт снова пожала плечами.

– Я сходила с ума. А теперь я – чистая доска, можно писать заново.

Продолжая посмеиваться, Джо не сводил с нее взгляда.

– При том, сколько всего случилось, у меня такое чувство, что это было несколько лет назад. Мне бы не хотелось, чтобы ты считал меня какой-то жертвой. Не хотелось бы, чтобы ты ходил с чувством вины, чтобы между нами остался осадок, неловкость и холодок, чтобы, задевая друг дружку плечами, мы с неприязнью думали: «Ох, она испортила еду. Ох, какой же он вредный».

Его по-прежнему мучили сомнения.

– Я еще раз повторю: а если бы кто-то вошел?

– Поверь, никто не переживает за твою жизнь больше тебя самого, – дружески проговорила Кэт. – Это главное, что я усвоила за последние несколько лет. Больше тебя самого – никто. – Она снова наклонилась к столу. – Знаешь, что происходит между мужчинами и женщинами? Знаешь, что самое паршивое в отношениях?

– Что? – осторожно спросил Джо.

– Когда люди начинают играть роли. Вам с Карен стоило бы просто делать то, что вы хотите.

– Что ты имеешь в виду?

– До встречи с Оливье я была очень в себе уверена. Я знала, как повесить полку, как поспорить с полицейским, как заказать правильный стейк. А потом – из-за него, из-за того, как я себя чувствовала, когда была с ним, какой ничтожной он меня заставлял себя ощущать, – я изменилась. Он обращался со мной как с куском дерьма, и все остальные начали так со мной обращаться. Я стала стеснительной, жалкой, всего боялась. Просто-напросто смирилась с происходящим. Отношения двоих людей – как раз про это. Хорошие, настоящие отношения. Дело не в том, что кто-то главный, а кто-то подчиненный или что один звезда, а второй восхищенно аплодирует. Бабуля и Левша… они были друг для друга всем. Как говорится, полный комплект. Что-то удавалось лучше ему, что-то ей, но они оба были главными. – Кэт провела кончиками пальцев по стенкам бокала и задумчиво опустила взгляд. – Они были партнерами, потому что знали, что для них важно, и все выстраивали вокруг этого. Иногда звездой был он, иногда она.

Кэт видела, что Джо наблюдает за ней, но сейчас, сосредоточенная, она не могла себе позволить сделать паузу и посмотреть на него.

– А если ты начинаешь играть роль, то рано или поздно настает такой момент, когда ты не можешь из нее выйти… Вот все, что я хотела сказать. Не вспомню ни одного дня в моей жизни с Оливье, когда я была самой собой.

– Так же и у нас с Джеммой, – сказал Джо. – Мы на редкость не подходили друг другу. За год до свадьбы я был жирным прыщавым парнем, вообще не из ее круга. Я поверить не мог, что она за меня пойдет.

– Но ведь ты женился на ней не потому, что она была какой-то там ослепительной моделью. Она тебе нравилась.

– Да. Вернее сказать, я чувствовал, что смогу о ней заботиться. Что я не стану ублюдком вроде моего отца. Спасу ее от всех этих скользких мерзавцев, которые ее осаждали и плохо с ней обращались.

Кэт смотрела на Джо, а он водил кончиками пальцев по заросшей щетиной щеке.

– И где она теперь?

Джо облокотился о стойку и повернулся лицом к Кэт.

– О, теперь она живет с неким Йеном Синклером.

– Кто такой Йен Синклер?

– Из тех, у кого все есть. Он юрист, у него милый домик в Йорке. Водит большущую «Subaru», покупает, что пожелает. Джейми учится в частной школе… всякое такое. – Джо пожал плечами. – У ее матери теперь своя квартира – Йен купил. Он просто волшебник.

– Разве ты не счастлив за нее, за Джейми?

– Конечно, счастлив, – нетерпеливо кивнул Джо. – Конечно.

– А тебе не приходило в голову, что, если бы не встреча с тобой, не рождение Джейми, ее жизнь могла бы сложиться гораздо хуже? Что она могла сойтись с каким-то мерзавцем, и кто знает, чем бы это закончилось?

– Джемма – женщина крепкая, – буркнул Джо.

– Я тоже была довольно крепкая, когда познакомилась с Оливье. У женщин порой попросту нет выбора – затягивают обстоятельства. Моя мама ушла из дома, когда мне было всего несколько недель. – Кэт прикоснулась к руке Джо, отчаянно желая, чтобы он ее понял. – Наверное, ей было больно; раньше я об этом не задумывалась, я вообще думала только о себе. Маме казалось, что у нее нет выбора, и это ужасно. Мы живем в сексистском мире. Мы убеждаем девочек, что главное – это внешнее благополучие, а потом они не удивлены, когда с ними обращаются как с дерьмом.

– Твоя бабушка тебя никогда в таком не убеждала.

– Конечно, нет. Но я выросла без матери и отца. – Голос Кэт смягчился. – И мне по-настоящему хотелось нравиться людям, всю жизнь хотелось. Хотелось, чтобы приехала мама и сказала, что любит меня и будет заботиться обо мне, а она не приехала. Думаю, так и становятся человеком, который отчаянно ищет одобрения. – Ее глаза затуманили слезы; Дейзи все еще обладала властью над ней, однако Кэт чувствовала, что эта власть ослабевает. – Послушай, Джо, я хочу сказать только одно: возможно, ты спас Джемму от чего-то худшего. Ты пришел и полюбил ее, и ты подарил ей Джейми. У тебя родился сын. А Карен… она и мой дядя изначально друг другу не годились. Думаю, она тебя слегка использовала. Или ты так не считаешь?

– Я тоже ее использовал, – вздохнул Джо. – Жить здесь, без Джейми… – Он что-то смахнул со лба, и Кэт заметила, как по его лицу пробежала тень эмоций. – Я был ужасно одинок. А Карен, если что-то наметила для себя, действует решительно…

Кэт не хотелось слушать, как Карен хороша в постели. Она вообще не хотела думать о том, что кто-то другой прикасается к Джо, обнимает его. Этих радостей ей хотелось только для себя. Оставить бы все как есть. Как есть – в этом безлюдном теплом зале, и чтобы садилось солнце, и чтобы они оба сидели возле барной стойки в своем собственном, совершенно нормальном мире.

Однако очарование уже начало рассеиваться. Кэт допила вино.

– Что ж, Карен повезло. Повезло в том плане, что ты хороший парень, Джо. И я уверена: у вас все получится. – Она подвинула бокал в сторону. – А мы будем друзьями, да?

Сказала – и сама была потрясена тем, какая это вопиющая ложь. Ей хотелось, чтобы Джо стряхнул с себя бремя ответственности и сказал бы: «Я хочу тебя, Кэт. Хочу прямо сейчас. Я оставлю Карен, пусть она рожает сама по себе, она справится. Мне хорошо с тобой. Я это знаю, и ты это знаешь. Я запру дверь паба, закрою шторы, мы с тобой ляжем на пол, и это будет самый лучший секс в твоей жизни, Кэтрин Винтер. Это будет секс с разметавшимися волосами и вздыбленной землей, а потом мы будем жить с Джейми и Люком, и нарожаем еще детей, и будем выращивать зелень, готовить еду и любить друг друга каждый день. И будет так, как положено быть».

Она едва заметно улыбнулась и протянула руку. Джо сжал ее и с чувством потряс.

– Спасибо тебе огромное, Кэт, – сказал он и чуть иронично усмехнулся. – Хорошо иметь друга. Честно. Спасибо за… за понимание.

– Конечно, – кивнула она.

Кэт возвращалась в Винтерфолд, сгорая от стыда и влюбленности. На едва успевших зазеленеть полях тени становились длиннее. Приближался вечер. Теплый ветерок ласкал и успокаивал Кэт. В зеленых изгородях расцветал шиповник, слегка покачивались ростки батской спаржи. Кэт нарвала немного, чтобы на следующий день взять с собой на работу. Она представила себе лицо Джо, как он обрадуется, увидев эти ростки, и улыбнулась. Она понимала, что им не суждено быть вместе. И хорошо. Она понимала – почему. После всего, что случилось, Джо мог стать ей другом – и это больше того, на что она могла рассчитывать. Их отношения с каждым днем теплели.

Подходя к дому по подъездной дороге, Кэт увидела Люка и Марту. Люк играл в мяч, а прабабушка то обрезала цветы, то пила чай из кружки и ходила от стола к клумбам и наоборот. Услышав шаги Кэт, она обернулась.

– Детка! Как славно, что ты вернулась. Люк, беги в дом и принеси маме кружку для чая. И кусок пирога.

Люк убежал, а Марта пошла навстречу Кэт.

– Ну, как все прошло?

– Хорошо, – ответила Кэт. – Очень… хорошо.

Марта пытливо на нее посмотрела.

– Он славный, – сказала она.

– Очень славный, – сердечно отозвалась Кэт. И заметила, что выражение лица ее бабушки стало печальным. – Все хорошо.

Марта покачала головой.

– Никак не могу связаться с Флоренс. И Джим не может. – Губы Марты вытянулись тонкой ниткой. – Ее мобильный не отвечает, а городской вообще не работает. И ни у кого нет от нее никаких вестей.

Флоренс

Ночью после возвращения домой Флоренс спала так, будто потеряла сознание, а когда проснулась – от воя сирены автомобиля на улице и чьего-то крика, – состояние у нее было затуманенное, похожее на похмелье. Казалось, голова набита сырым песком. Как сквозь пелену, она разглядывала свою крошечную спальню, больше похожую на комнатушку горничной. И тут увидела маленькую поцарапанную пластиковую бутылочку, по самое горлышко набитую малюсенькими белыми таблетками. Вспомнив вчерашний вечер, она внимательно прочла надпись на этикетке.

Марта Винтер

Таблетки магнезии

По 2 таблетки в день при запорах

Срок годности до 09/12/12

НЕ ПРЕВЫШАТЬ УКАЗАННУЮ ДОЗИРОВКУ

Постер для выставки Мазаччо на стене напротив кровати за годы выцвел настолько, что фигуры на нем выглядели как зеленовато-желтые призраки. На холодном каменном полу валялись разрозненные машинописные листки. Флоренс повернулась на бок и часто заморгала. «Она, судя по всему, выдающийся эксперт в своей области, и ваша циничная попытка эксплуатации ее познаний, ваша наглость и откровенное предательство вызывают откровенное возмущение».

Флоренс медленно села и обратилась к призракам на постере.

– Доброе утро!.. Я с тобой разговариваю, – сказала она фигуре Адама. – Да-да, с тобой. Ой, как грубо с твоей стороны! Ну что ж, не обращай на меня внимания.

Сидя на краю постели, она поболтала ногами и потянулась. Затем встала и сварила себе кофе.

Письмо от Питера лежало вместе с остальной почтой на «свадебном» сундучке. За ночь листок с письмом свернулся в трубочку, как будто пытался скрыться, кануть в небытие. Флоренс собрала почту: письма, журналы, приглашения, рекламные листовки – все, кроме открытки от Джима, – и выбросила в мусорное ведро.

– Видели бы вы меня сейчас, профессор Коннолли, – сказала она вслух, ожидая, когда заворчит кофеварка, и вдыхая знакомые, успокаивающие запахи дома. Ее взгляд упал на письменный стол, и при мысли о том, что она вот-вот снова похоронит себя в какой-нибудь работе, ей чуть не стало дурно. – Да, я говорю сама с собой. Да, я чокнутая. И мне плевать, черт побери!

В квартире не было беспроводного интернета, поэтому Флоренс не могла узнать, кто пытался с ней связаться, тем не менее она понимала, что надо проверить автоответчик на домашнем телефоне, да и в смартфон заглянуть – и тот, и другой звонили непрерывно. Мобильный переполнился пропущенными вызовами, однако единственное, на что Флоренс обратила внимание, – и сердце ее радостно забилось – это текстовое сообщение от Джима. Флоренс вдохнула поглубже и прочла его:

«Благополучно добралась домой? Без тебя тут довольно одиноко».

Она почувствовала себя такой храброй, что ответила на сообщение. Торопливо набрала текст, делая в каждом слове ошибки и чертыхаясь:

«Прекрасно добралась. Долгая темная ночь моей души… но все позади. Спасибо за милую открытку. Я тоже скучаю по тебе, Джим. Могу я вскоре приехать и пожить у тебя? Привезу новых чашек для битья».

Отправив сообщение, она жутко испугалась – что же она натворила! – и швырнула телефон на диван; тот скользнул между подушек. А Флоренс даже мысль о том, чтобы его искать, была нестерпима. Она уже не сомневалась в том, что совершила ужасную ошибку, и чувствовала себя как подросток.

Демоны минувшей ночи ушли, но Флоренс прекрасно понимала, что они могут вернуться, и это несколько сбивало настроение. И все же она чувствовала необычайную радость и гадала – а будет ли она над чем-нибудь смеяться сегодня? Например, над тем, как пыталась покончить с собой снотворным отца, а случайно прихватила слабительное матери? На ее взгляд, в этом было что-то символическое: Дейзи убила себя таблетками из того же самого шкафчика, но Дейзи взяла правильные таблетки, и, кроме того, она принимала героин. Короче говоря, Дейзи знала, как себя убить.

И вот теперь Флоренс, которая так долго, все несколько последних месяцев, шла к этому моменту наедине с таблетками, к решению завершить свою жизнь, встала перед вопросом: что делать дальше?

Она позволила себе расслабиться и дать волю мыслям. Либо она что-то изменит в жизни, либо последует той же тропой и смирится с тем, что, начиная с какой-то точки, пойдет по кругу и вернется к той же развилке. Долгие годы Флоренс тренировала свой мозг: питала его, упражняла и развивала. Теперь ей предстояло прислушаться к нему и в миг просветления найти верный путь. Флоренс попыталась отследить нужную мысль, но, вероятно, цельная картина еще не сложилась.

– Я поступила правильно, – сказала она громко, подобрала страницы расшифровки стенограммы судебного процесса и аккуратно сложила на письменном столе. Взяла открытку от Джима. – Я поступила правильно. Я поступила правильно, – повторила она, сделала глубокий вдох и протянула руку к домашнему телефону, чтобы позвонить матери, но тут вспомнила, что вчера выдернула из стены телефонный провод.

Она воткнула вилку в розетку, но телефон не ожил. Тогда Флоренс сунула руку за диван и нащупала у стены свой мобильник. Помимо прочих, высветились два голосовых сообщения от Марты. Флоренс встала коленями на диван, скрипнувший под ее весом, и внимательно прослушала последнее сообщение.

– Послушай, Фло… Пожалуйста, позвони мне! Я не знаю, где ты. Ты вернулась в Италию? Похоже, у тебя не работает телефон. Дорогая моя, пожалуйста, позвони. Я… Здесь Кэт. Она вернулась с Люком. Мне нужно поговорить с тобой, кое-что тебе сказать. Я хочу увидеться с тобой. Позвони мне, милая.

Флоренс устремила взгляд на открытку от Марты, пришпиленную к стене – то давнее приглашение на юбилей, – вдохнула поглубже и почувствовала себя так, будто смотрит вниз с борта самолета, а за спиной у нее ранец с парашютом.

Приготовив еще чашку кофе, она позвонила матери.

– Алло?

– Алло? Кто это?

– Это я, ма. Фло.

– Флоренс! – с радостным облегчением воскликнула Марта. – О господи, милая, как ты? Я… я столько времени пытаюсь дозвониться. Я начала всерьез волноваться.

– Волноваться?

– Ну… у меня возникло какое-то глупое чувство…

Флоренс скосила глаза на пузырек с таблетками и улыбнулась.

– Да, я дома. Накануне вечером прилетела. У меня все очень хорошо. А у тебя?

– У меня тоже все хорошо. Фло…

Флоренс прервала Марту, вдруг испугавшись того, что произойдет дальше:

– Ма, я кое-что забыла, когда в последний раз была в Винтерфолде. Мои старые заметки о Филиппо Липпи. Они мне нужны для статьи.

– Хорошо, скажи, где они лежат, и я отправлю их тебе почтой.

– У отца. В кабинете. Вместе с остальными моими бумагами, на полке в шкафу, под энциклопедиями. Матерчатая папка, красно-черная.

Флоренс услышала, как мать идет по дому.

– Так, так… вижу папку. Выслать тебе?

– Да, мама, пожалуйста.

– Отлично.

Наступила пауза. Небольшая, наполненная ожиданием.

– Я хотела кое-что тебе сказать.

– Да? О… ну ладно. Давай первая.

Флоренс рванула с места в карьер.

– Прости меня за то, как я себя вела, когда была у тебя в последний раз. Понимаешь, предстоял суд, и все такое. Это меня слегка выбило из колеи. Я была несчастна. И эгоистична. Я не… В общем, прости меня.

– Простить тебя? – Марта рассмеялась.

Флоренс напряглась. Она уже гадала, не стоит ли положить трубку, когда Марта произнесла смягчившимся голосом:

– Не тебе надо просить прощения… Милая Фло, когда ты вернешься? Очень хочу повидаться с тобой. Поговорить. Поговорить по душам.

Одним пальцем Флоренс осторожно подвинула пузырек с таблетками по кухонному столу.

– Точно не знаю… Я ведь только что сюда возвратилась. Какое-то время я не смогу уехать, есть дела… Может быть, в августе?

– В августе? – произнесла Марта упавшим голосом.

– Мама, тебе нужно, чтобы я приехала?

– Нет. Да.

– Что происходит? С тобой все хорошо?

– Со мной все просто прекрасно… – Марта вздохнула. – Фло, дорогая, ты кое-что должна узнать.

Флоренс ушла из залитой солнцем кухни в полумрак большой гостиной. Ее сердце стучало, как барабан. Чтобы крепче стоять на ногах, она оперлась ладонью о бюро. Хорошо, что она дома одна и никто не видит ее лица. Этого мгновения Флоренс ждала большую часть своей жизни – точнее говоря, с тех пор, когда ей было девять лет, и вот теперь этот момент настал, а она не хотела, чтобы это произошло.

– Знаю, – вымолвила она.

– Знаешь? Что ты знаешь? – чуть не выкрикнула Марта в микрофон телефонной трубки.

– Я всегда знала, мама. – Последнее слово покинуло ее губы так, словно было ужасно тяжелым. – Я знаю, что я не твоя дочь. Я знаю, что моя мать бросила меня на улице и вы взяли меня из какого-то приюта. Мне Дейзи сказала, мама. После того как умер Уилбур. Она тогда себя вела просто жутко. То и дело мне шептала на ухо всякие гадости по ночам.

Молчание. Тихий всхлип.

– Ма? – робко проговорила Флоренс после долгой паузы.

Чуть погодя ее мать произнесла:

– Ой. Сейчас еще так рано, десяти утра нет…

– Что?

– Прости. Не знаю, что сказать. Это просто ужасно, милая. Она прямо так тебе сказала?

– Ну да, мама. Ты не верила, когда я тебе рассказывала про нее. Поэтому я… перестала рассказывать.

– Дейзи… – Голос Марты звучал еле слышно. – Флоренс, моя дорогая, любимая девочка, ты вовсе не из приюта. Ты племянница папы. Твоей матерью была его сестра. Ей тогда… ей было всего девятнадцать.

По узкой улице слишком быстро проехала машина, кто-то выругался, залаяла собака. Флоренс стояла не шевелясь.

Чуть погодя у нее вырвалось:

– Я – папина… я его… племянница?

– Его племянница. Ты всегда была его частью, о, моя дорогая, да, конечно.

– Его сестра? – Флоренс медленно повернулась на месте. Раз, и еще, и еще. – Его сестра – моя мать?

– Тогда были другие времена. Она была помолвлена… мы согласились… мы захотели забрать тебя. Ты стала нашей.

Флоренс застыла, закрыв лицо ладонью и зажмурившись, словно боялась того, что может увидеть.

– Почему ты мне не говорила?

Голос Марты зазвучал хрипло:

– Кэсси просила нас никому не говорить. И твой отец дал ей такое обещание. У них было ужасное детство и… Я не могу тебе сейчас всего объяснить. Ох, Дейзи, Дейзи, что же ты наделала… – Марта всхлипнула. – Дейзи солгала, милая. Не понимаю, как она узнала, видимо, услышала какой-то наш разговор… Ты же помнишь, какой она была.

– Помню, мама, – ответила Флоренс.

– Но она ошиблась. Ты не папина дочь, ты его племянница, однако ты… Он очень тебя любил, больше всех. «Мой ангел», вот как он тебя называл.

– А кто был… отцом? – Флоренс не хотелось говорить «моим отцом».

– Учитель музыки. Старше ее. Он скрылся. Конечно, мы могли бы… О боже, боже… – Марта вдруг рассмеялась – словно зазвенели тихие серебряные колокольчики. – Все не так. Я хотела вернуть тебя и Кэт, вот чего я хотела. Я хотела говорить с вами с глазу на глаз. Я не хотела, чтобы ты узнала вот так… – Она сделала глубокий вдох. – По телефону.

– Я все время знала, мама.

– А ты все время знала… – Марта тяжело дышала. – Прости. Кажется, я схожу с ума.

– Где она? – спросила Флоренс, стараясь, чтобы ее голос не звучал испуганно.

– Кто?

– Моя… моя настоящая мать.

– Кэсси. Я… Девочка моя любимая, я не знаю. Мы ее много лет не видели.

– Правда?

– Да. – Марта снова вдохнула поглубже. – Жаль, что я… Я только начала разбирать бумаги в кабинете. Бумаги твоего отца. Там что-то должно быть. Последнее, что я слышала, – она где-то в Уолтемстоу.

– Когда это было?

Пауза.

– Двадцать лет назад.

Флоренс склонила голову.

– А папа никогда не…

– Я набирала ее номер, милая. Она там больше не живет. Я… Мы подумаем, хорошо? Мы разыщем ее. Кэсси Дулан. Она вышла замуж и наверняка сменила фамилию, а фамилии ее мужа я не знаю. Но, Фло, дорогая, она не хотела никаких контактов. Твоему отцу она об этом заявила совершенно определенно.

– Правда?

– Да. И все же мы начнем ее искать. Мы ее найдем.

– Мама, мне надо обо всем этом подумать. Осознать.

– Конечно, моя милая.

Звуки молчания, треск в телефонной трубке. Флоренс представила себе телефонные кабели, проложенные по дну моря, несущие этот груз, эту тяжесть молчания между ними.

Марта кашлянула.

– Конечно. Времени достаточно. Фло, дорогая, я могу приехать повидаться с тобой? Я буду у тебя к чаю. Ты не против?

Флоренс сжала пальцами спинку потрепанного плетеного стула.

– Ма, ты, видимо, ошибаешься. Я сейчас во Флоренции. Я скоро приеду к тебе, мы увидимся, обещаю.

Марта проговорила удивленно:

– Я отлично знаю, где ты находишься, дорогая. У меня еще шарики за ролики не заехали. Я хочу тебя навестить.

– Что? Нельзя ведь просто сию минуту прыгнуть в самолет и…

Флоренс умолкла. А почему, собственно, нельзя?

– Мы вместе с Кэт посмотрели расписание рейсов. Есть билеты на утренний рейс из Бристоля. Я хочу сесть напротив тебя и сказать тебе все это сама, глядя на тебя, моя милая.

– Но это же не значит, что ты должна… – Флоренс огляделась по сторонам. Ее мать, здесь? – Ма, так далеко!

Марта возразила:

– Вовсе нет. Скоро увидимся. Да. Сегодня вечером мы с тобой выпьем. Джина с тоником. Позаботься о…

– Конечно, о лаймах. А как же иначе. Ты кем меня считаешь?

Флоренс улыбнулась, но от волнения ком сжал ей горло.

– Я знаю, кем тебя считаю, моя милая. Ну, пока. – Голос Марты зазвучал деловито, отрывисто, словно все происходящее было совершенно обыденно. – Адрес твой у меня есть. Билл тебе сообщит, каким рейсом я вылетела. От аэропорта преспокойно доеду на такси. А ты выпивку приготовь. До встречи, моя милая девочка. Скоро увидимся.

И наступила тишина. Флоренс, вытаращив глаза и раскрыв рот, оторопело смотрела на телефонную трубку.

Карен

Май 2013

Боль началась утром, сразу после того, как она вызвала такси. Но такие боли у нее бывали и раньше, и акушерка говорила, что это ложные схватки. Поэтому Карен продолжала собирать вещи. Много времени не понадобилось – она точно знала, что надо взять с собой. В списке было указано: «ночные сорочки» – кто их теперь носит? Итак: три комплекта треников, множество футболок, мягкие угги, шлепанцы, вкладыши в бюстгальтер, несколько бюстгальтеров для кормления грудью. Собственно, все. Трусики. iPad с загруженными вторым и третьим сезонами сериала «Современная семья». Распашонки, подгузники, крошечная шапочка и носочки, при взгляде на которые ей хотелось плакать – такие они были маленькие. И множество разных одежек для новорожденного ребенка. Вещи можно будет потом отправить ее матери, или пусть Джо сохранит их, вдруг понадобятся.

Карен не была упрямой, она была решительной. Она привыкла знать, чего хочет в жизни, и идти к цели. За дерзость вознаграждались только мужчины; женщине порой следовало сделать шаг назад и сменить стратегию. Но в этот день, единственный из всех дней, все должно было пойти именно так, как она хотела.

Джо ушел рано утром, думая, что все нормально.

– Пока, Карен, скоро увидимся, – сказал он на полпути от кухни к лестнице, мысленно уже в ресторане и предстоящих делах. Вдруг он обернулся и встретился с ней взглядом. – Все хорошо? Да?

– Просто отлично. Спасибо, Джо. Огромное спасибо.

– Ладно. – Он неуверенно улыбнулся, словно не поняв, что это значит. – Ты мне позвони, если что-то понадобится.

Карен ждала, пока не хлопнула входная дверь. Потом она вытащила из-под кровати маленький чемодан и, двигаясь медленно, как бегемот, сложила туда последние из своих немногочисленных пожитков. Решила не брать книгу «Проектный менеджмент для «чайников». Эту книгу ей подарил Билл. Своеобразная шутка. Билл знал, как Карен любит книги по бизнесу, как любит все планировать, все делать правильно. Прочтет три странички – и успокоится.

«Часть IV. Управление кораблем: как вести свой проект к успеху». На самом деле какое-то время Карен действительно занималась планированием задуманного – с того дня, как они с Джо встретились на улице с Кэт. Знали ли они об этом? Они оба – знали ли? С ними что-то случилось. Раньше. Ну да, он наехал на машине на ее ребенка – не сказать, что удачное начало отношений, верно?

В тот вечер она спросила Джо о Кэт, и он ответил: «Да, замечательная девушка. Я очень рад, что она вернулась».

Карен чувствовала, когда люди скрывали свои чувства. Она была не дура. И Джо был не дурак. Карен насторожилась – а через неделю встретила Кэт на деревенской лужайке.

– Джо? Великолепный человек! Я ужасно рада, что у нас хорошие отношения, – весело ответила Кэт, а Карен всматривалась в ее лицо, выискивая трещинки в маске. Однако ничего не высмотрела.

Ее тогда вдруг замутило, повело в сторону, она даже испугалась, что ее сейчас стошнит. Кэт подхватила ее, помогла устоять на ногах; Карен пришлось извиниться и уйти.

– Сахар в крови упал… Пожалуй, пойду домой.

Медленно шагая к квартирке над пабом, Карен кусала ногти. Вот тогда, тогда она поняла, что все не так, неверно, фальшиво – этот уговор, чтобы жить рядом с Джо, как брат с сестрой.

Как она могла уйти от Джо, когда он столько сделал для нее, когда он так ждал этого ребенка? Когда ребенок почти наверняка от него? Карен понимала, что загнана в угол. Она понятия не имела, как быть; одно она понимала четко: решения о глобальных переменах в жизни не принимают с крошечным младенцем на руках. Если только, конечно, ты не Дейзи, а Дейзи не была для Карен ролевой моделью.

А еще через неделю Карен увидела нечто волшебное. Она увидела брошенное полотенце.

Она ела у окна черную смородину, запивая ее газированной водой, и с тоской думала, что иных развлечений в ее жизни после рождения ребенка не будет. И тут вдруг увидела, как в воздух взлетело кухонное полотенце. А потом увидела, как будто в замедленной съемке, руки Джо, поднявшиеся вверх и бросившие полотенце, и руки Кэт, поймавшие полотенце и прижавшие к груди, и ее сияющие глаза, и губы, расплывшиеся в радостной улыбке.

– Так себе подача, Джо Торн, – сказала Кэт. – Теперь я понимаю, почему тебя выгнали из крикетной команды. У Джейми и то лучше получается.

– А у тебя координация, как у новорожденного ягненка, Кэт Винтер. Ноги дрожат, а руки работают, как крылья сломанной ветряной мельницы.

Кэт от возмущения широко раскрыла рот.

– Да-да, так и есть. Паршивый ты полевой игрок!.. Ладно, за работу.

Дело было даже не в том, что они флиртовали. Просто они были совершенно счастливы, полностью поглощенные друг другом.

Два дня спустя Карен зашла на почту и увидела их возле прилавка. Они выбирали семена из каталога. Сидели, склонив головы над картинками, и рассуждали, почему один сорт тимьяна лучше другого и хватит ли на огороде места для щавеля. «Кому нужен щавель? – подумала Карен. – Кто его вообще ест?»

Ощущая себя мисс Марпл, расследующей деревенскую тайну, Карен кашлянула, и эти двое обернулись, чтобы извиниться, если кому-то помешали. И увидели ее.

– Привет! – с лучистой улыбкой воскликнула Кэт. – Вау, кофта отменная! Жаль, я так не модничала, когда была беременна.

– О, привет, Карен, дорогая, – вскочил Джо. – Все хорошо?

– Все отлично.

Она холодно кивнула Сьюзен, а Сьюзен смущенно заерзала на стуле за прилавком.

– Скоро освобожусь, – заверил Джо. – Принесу тебе чего-нибудь к чаю, да?.. Кэт, мне бы хотелось попробовать посадить немного вот этой вербены. Или сейчас не время покупать кустарники?

– С них мы и начнем. Если, конечно, наконец построим теплицу. – Кэт рассмеялась. – Наверняка она развалится при первом порыве осеннего ветра. Сьюзен, как думаешь, Лен нам поможет? Ведь это он строил теплицу в Стоук-Холле?

– Да, и она получилась здоровенная. Хозяева очень ею довольны!

– Ну что ж, можно сказать, вопрос решен. – Кэт облокотилась о прилавок. – Попозже зайду с ним поговорить. И будешь выращивать кабачки и всякое такое – что твоей душеньке угодно, Джо. – Она повернулась к Карен. – И ребенок сможет есть домашние овощи и зелень.

«О боже, домашние кабачки. Ненавижу кабачки, – подумала Карен. – И не собираюсь становиться одной из тех мамочек, которые с утра до ночи все превращают в пюре. Для этого есть супермаркеты».

И все же она улыбнулась Кэт, не в силах противиться ее заразительному энтузиазму.

– Лучше вырасти побольше сэндвичей с беконом, Кэт, дорогая, а я тебе помогу их выкопать.

– Договорились.

Кэт кивнула, а Джо похлопал ее по плечу.

– Так как насчет вербены, Кэт? Мне бы хотелось добавлять ее в приправу к рагу из ягнятины. Очень деликатно, конечно, – надо посмотреть, как пойдет.

Кэт повернула голову и улыбнулась Джо. Карен снова слегка замутило.

– Конечно. Давай выберем подходящую.

– Хорошо.

Джо начал заполнять бланк заказа.

Он даже не смотрел на Кэт, когда разговаривал с ней, – так, как внимательно, участливо и нервно смотрел на Карен, когда спрашивал у нее, как дела или чего ей хочется. Он вел себя с ней так, словно она – китайский фейерверк с непонятной инструкцией, напечатанной иероглифами, и этот фейерверк может внезапно взорваться.

Карен вышла, хлопнув дверью. Звон обшарпанного колокольчика ввинтился дрелью в ее усталую голову.

Карен о многом не знала. Она не знала, сознает ли Джо, что влюблен в Кэт. Сознает ли это Кэт. Она не знала, где ей рожать; прежде она планировала ехать в больницу в Саутпорт. Она не знала, что ей делать потом, как она будет одна растить ребенка. Она не знала, захочет ли Билл даже разговаривать с ней, да и стоит ли пытаться с ним заговорить. Она была почти уверена, что он ответит «нет». Ей хотелось, чтобы он боролся за нее. А он решил ее отпустить. Она не знала почему и не знала, как теперь спросить его об этом. Дни казались все более и более долгими, и она все чаще думала о многом, что бы ей хотелось сказать ему.

«Я думала, что у нас не может быть детей.

Я думала, что ты меня больше не любишь.

Мне очень, очень жаль, что твоего отца не стало. Я тоже его любила».

Лишь в двух вещах Карен не сомневалась. Во-первых, она не была влюблена в Джо, а он – в нее, и тянуть дальше уже совершенно нечестно. Он был добр к ней, однако настала пора ей повзрослеть и взять на себя ответственность.

Во-вторых, надо уехать отсюда и дать им свободу, потому что сам Джо ее не оставит. Если она не уедет сейчас, пока дитя еще не родилось, то застрянет здесь надолго. И будет сидеть наверху, в квартирке над пабом, с орущим младенцем на руках и прислушиваться к звукам радости, к звукам текущей внизу жизни.

Настало время уходить.

Боль усилилась. Карен еще раз позвонила в диспетчерскую таксомоторной компании.

– Вы могли бы передать водителю, что мне понадобится помощь с багажом? И еще…

Она сдавленно вскрикнула и наклонилась над кроватью, тяжело дыша. По лбу стекали струйки пота.

– Мэм? С вами все хорошо, мэм?

– Да. Я бере… а-а-а-а…

Карен положила телефонную трубку на стеганое одеяло и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Схватки? Вряд ли, никаких других признаков не было. И до родов оставалось еще две недели, что бы ей ни говорили насчет преждевременных родов. Она знала, когда они в последний раз спали с Джо. Отлично знала. Значит, схватки ложные, причем происходят уже несколько дней.

Карен посмотрела на наручные часы.

– Мэм? Водитель к вам подъехал.

Оставалось несколько минут, чтобы спуститься по лестнице до того, как вновь начнутся схватки. На поезд опоздать нельзя. Карен стиснула зубы.

– Спасибо, иду.

Посередине журнального столика она аккуратно положила записку, написанную заранее. Она сочиняла ее несколько дней и в итоге ясно и четко изложила причину своего отъезда, а в последнюю минуту, сегодня утром, неожиданно для себя самой, приписала внизу:

«P.S.: Думаю, ты влюблен в Кэт, только не знаю, осознаешь ли ты это. И она в тебя влюблена. Я хочу, чтобы ты был счастлив, Джо. Ты хороший человек. Целую».

В итоге она таки спустилась по лестнице, а когда вышла под яркое солнце, водитель такси на нее ошарашенно уставился. Карен поняла, что зрелище она собой представляет еще то. Волосы схвачены в хвостик на макушке, бесформенное коричневое длинное платье походило на мешок для картошки, а сама она была красная как рак, потная, и по щекам текла тушь с ресниц. Но она приосанилась и улыбнулась таксисту.

– Едем на станцию Бристоль-Паркуэй. Нужно успеть на двенадцатичасовой поезд.

Карен опустила голову к сумочке, а потом обернулась и посмотрела на заднее сиденье – не забыла ли чего.

– Прямо не знаю, мэм, – с сомнением произнес таксист. – Прямо не знаю, стоит ли вам в машине ехать. Я слышал, как вы там, наверху, кричали. У вас… какая-то беда?

Карен повернулась к нему лицом. Ей искренне хотелось верить, что в один прекрасный день она сможет над этим моментом весело посмеяться. «Еще какая беда».

– Все у меня в порядке, – решительно произнесла она и прикрыла ладонью глаза от солнца. – Мне просто нужно… – Она запнулась. – Мне просто нужно, чтобы вы отвезли меня на вокзал.

– Вы родить собираетесь?

– Не сию минуту, дорогуша, – отрезала Карен. – Вот почему я не желаю тут торчать и вести пустопорожние беседы, ясно? Мой багаж наверху. Вы могли бы за ним сходить?

Водитель мигом исчез за входной дверью и вернулся с чемоданом, однако энтузиазма в его действиях явно не прослеживалось. Уложив чемодан в багажник, он снова с опаской воззрился на Карен.

– Знаете, мне надо в офис позвонить. Потому что, по-моему… мы не имеем права… я насчет здоровья и безопасности…

Карен зажмурилась. Она всеми силами пыталась сохранить спокойствие и не расплакаться.

– Послушайте, я вас вызвала заранее и попросила отвезти меня по указанному адресу. Вы будете выполнять свою работу или нет?

– Я тебя отвезу, – прозвучал холодный, спокойный голос у нее за спиной.

Карен оцепенела, словно ее поймали за чем-то нехорошим.

– Я отвезу тебя, Карен.

Она обернулась и увидела Билла.

Карен медленно выпрямилась.

– Здравствуй, Билл.

Он смущенно почесал затылок.

– Как себя чувствуешь?

– Я… Не очень хорошо. – Карен с трудом сглотнула. – Этот идиот не хочет везти меня на вокзал.

– Вот странно. – Билл доел яблоко и аккуратно завернул огрызок в бумажную салфетку. Это было настолько ему свойственно, что от знакомого спокойствия, исходившего от него, у Карен закружилась голова. – А куда ты хочешь ехать?

– На станцию Бристоль-Паркуэй, – ответила Карен, стараясь скрыть испуг. – Уезжаю домой.

Билла она не видела несколько недель. Он держался сам по себе и, насколько слышала Карен, провел несколько дней с матерью в Италии, навещая Флоренс. Когда-то они планировали вместе туда поехать. Он загорел, а сейчас едва заметно улыбался. Карен смотрела на него так, словно перед ней был не человек, а большой стакан холодного напитка – сладкого, со льдом.

Таксист закончил разговор по телефону с диспетчерской.

– Значит, так, мэм. Отвезти вас я не могу. Страховка этого не покрывает. Прошу прощения.

– Эй… – Карен судорожно огляделась по сторонам. На главной улице, жарящейся в лучах утреннего солнца, было тихо. – Но мне надо срочно ехать!

Билл повторил:

– Я тебя отвезу.

– Не шути со мной, – промолвила Карен, чуть не плача.

Она так проворно вытащила свой чемодан из багажника, что Билл не успел ей помочь. Мотор такси взревел. Карен в отчаянии отступила назад.

– Пошел ты! Гад! Мерзавец! – прокричала она вслед стремительно удаляющейся машине.

Водитель нажал на клаксон. Звук получился сердитый и долгий. Такси выехало из деревни и помчалось вверх по холму.

Карен повернулась к Биллу.

– Я уезжаю домой, к маме, – проговорила она изможденно. – Мне надо попасть туда как можно скорее. Иначе…

Она умолкла и часто заморгала.

– Иначе ты родишь посреди улицы, – подсказал Билл.

– Да нет, – отмахнулась Карен. – Я пока еще не рожаю.

– Я бы на твоем месте не утверждал этого так уверенно.

– А ты откуда знаешь, черт побери?

– Ну… Я все-таки врач, кое-что понимаю. – Он бережно прикоснулся к ее руке. – Послушай, пойдем до… Давай вернемся в «Новые коттеджи».

– Нет, Билл! – невольно громко воскликнула Карен. – Я с тобой не пойду! Не пойду!

Старик, медленно идущий по другой стороне узкой улицы, с любопытством обернулся, но тут же побрел дальше, старательно глядя прямо перед собой.

– Я не намерен тебя похищать. Просто тебе сейчас лучше сесть и выпить чего-то прохладного. Я тебя осмотрю, и мы решим, что делать дальше. Хорошо?

Билл протянул Карен руку. Карен бросила взгляд на паб, на длинную узкую лестницу, ведущую к квартире Джо. Может, стоит вернуться туда, плюхнуться на диван и лежать до конца дня, ждать, когда вернется с работы Джо, а потом вести себя так, словно ничего не случилось?

Нет, она не могла так поступить. Безумие это или нет, теперь, когда решение принято, надо идти дальше.

– Я ухожу от Джо, – сказала она, взяла Билла под руку, и они пошли по тротуару. Билл катил за собой ее чемодан. – Я знаю, – сказала Карен, – сейчас не лучший момент для такого разговора, но ничего не получится, если мы с Джо станем жить вместе.

Карен не знала, что Билл на это может ответить; на ее взгляд, он имел полное право говорить что угодно. Однако он остановился и мягко проговорил:

– Что ж, пожалуй, хорошо, что ты это осознала. А Джо что думает?

Карен не стала отвечать.

– Думаю, лучше мне уехать к маме. А потом видно будет.

– Разумно, – кивнул Билл.

– Не смейся надо мной, – тихо произнесла Карен, и по ее щеке скатилась слеза.

Билл остановился перед Карен на узкой улочке и смахнул дрожащую слезу с ее щеки.

– Я бы ни за что не стал над тобой смеяться, Карен. Уверен: ты приняла верное решение. Ты всегда отличалась рациональностью. Ну, как правило. Пойдем.

Карен вспомнила, почему с самого начала Билл ей понравился: она его не пугала, в то время как многие мужчины от нее шарахались. Она умела быстрее их рассчитать чаевые по счету в ресторане, лучше водила машину, могла больше выпить и не опьянеть и мыслила масштабнее и яснее. В первый год, когда они с Биллом начали встречаться, он купил ей в подарок книгу «7 привычек высокоэффективных людей»[112] и прочел вслух во время отпуска на Сейшелах, пока она нежилась на солнышке. А еще Карен вспоминала, как им обоим нравилось ее загорелое, сияющее тело, скользкое от крема для загара, и ленивые послеполуденные часы, когда прохладный ветерок залетал в комнату, где они часами предавались любовным утехам и оба поражались тому, как им хорошо вместе. И его добрый, ровный взгляд, и широкую улыбку на его губах на вершине экстаза, и его мальчишество. Билл, похоже, и вправду только притворялся взрослым, а на самом деле почти всегда жаждал одобрения и хотел радовать людей.

Предложение он ей сделал в Бристоле, на вершине башни Кабота, откуда открывался вид на весь город. А потом они проходили мимо детской площадки, и Билл уселся на качели, а она завязала шнурки на его туфлях, а он держался руками за холодные цепи качелей и шаркал подошвами по земле, и по-особому смотрел на нее, радостно и тепло, и медленно раскачивался. Он был так полон надежд. Так рад.

Карен покраснела и прогнала от себя воспоминания.

– Как ты поживал, Билл? – спросила она, когда они медленно шли по улице.

– Хорошо, спасибо. Весь в делах.

– Как тебе Италия? Ты ведь там был?

Она оперлась на его руку, радуясь тому, что он рядом.

– Да, четыре дня. Отлично! Слонялся по улицам, смотрел город. У Фло там чудесная квартира.

– Она рада, что суд закончился в ее пользу?

– Она гораздо больше рада тому, как продолжается ее жизнь. Целый ряд телепродюсеров приглашают ее в проекты. Тебе не кажется, что она будет волшебно выглядеть на экране телевизора? – Билл улыбнулся. – Представляю, как она размахивает руками перед какой-нибудь картиной, да?

Шаг, еще шаг, медленно и спокойно. Карен стало лучше.

– Да. Она просто великолепна. Я рада за Флоренс. Очень рада.

– Я тоже рад. Общаемся по Скайпу, так удобно… В августе она приедет в гости. Мама уже готовится.

– А нужна какая-то особая подготовка?

Билл растерялся.

– Долгая история. Дейзи… ну, ты понимаешь. Папа… и все прочее. – Он посмотрел на Карен, и его глаза опечалились. – Как-нибудь в другой раз расскажу.

Карен понимала: она больше не имеет права выспрашивать о его семье, о Винтерфолде. А Билл продолжал:

– Думаю, Фло только притворяется, что ей нравится жить одной. На самом деле это не так. – Он остановился. – Думаю, это никому не может нравиться.

Несколько минут они молчали. А когда они проходили мимо церкви, Билл тактично кашлянул.

– Так… Джо знает, что ты ушла от него?

– Нет.

– Не стоило ли ему сказать?

– Я оставила записку.

Они подошли к дому Билла, к их старому дому.

– Ты, безусловно, права, Карен. Не пойму только, почему тебе понадобилось уходить именно сегодня.

Билл отпер дверь; Карен вошла в дом и радостно обвела взглядом гостиную, которая всегда казалась душной, а сегодня встретила ее свежестью и прохладой.

– Мне нужно добраться до мамы, прежде чем родится ребенок, – выдохнула она, тяжело опустившись на диван. – Иначе я осталась бы там… застряла бы в ловушке над этим пабом. Я бы ни за что не смогла уйти.

Стоя перед ней и покусывая большой палец, Билл спокойно произнес:

– Да нет, смогла бы. Неужели ты вправду думаешь, что не смогла бы?

– Да, – сказала она, как отрезала. – Послушай, спасибо тебе, но мог бы ты принести мне стакан воды, взять ключи от машины… и давай поедем? О-о-ооооо…

Карен медленно сползла на пол, встала на четвереньки, прищурилась и попыталась сосредоточить взгляд на стеллаже. Она считала все, что попадалось на глаза, лишь бы только не закричать от разрывающей нутро боли. Ей было все равно, где сейчас Билл, смотрит ли он на нее. Казалось, что боль продолжается целую вечность, а когда она отступила, Карен вновь села на диван – оглушенная, с кружащейся головой, выставив перед собой распрямленные ноги, как ребенок.

Билл поставил перед ней стакан воды.

– Карен, ты позволишь осмотреть тебя?

– Что?.. – Она часто заморгала. – Нет! Ни в коем случае!

Билл усмехнулся.

– Позволь опять тебе напомнить, что я врач. Ты всегда жаловалась, что я слишком много работаю. Так, может, теперь понимаешь, почему меня подолгу не бывало дома?

– Мне все равно. Ты не…

Она еле сдержала стон от боли.

– Ох, милая. – Билл смотрел на нее заботливо и с тревогой. – Я всерьез считаю, что ты рожаешь. В свое время мне не раз доводилось видеть родовые схватки. У тебя воды отошли?

Карен жалобно покачала головой.

– Нет. Все хорошо. Мне просто надо, чтобы ты…

Билл присел на корточки рядом с ней.

– Я отвезу тебя.

– К маме?

– Нет. В больницу. Недалеко, в Бат. В Королевскую университетскую больницу. А потом уж к маме. Если ты этого хочешь, я соберу твои вещи и вещи ребенка и отвезу тебя. Пустяки, потрачу несколько часов. Пожалуйста, перестань волноваться.

– Но почему ты хочешь сделать это?

– Ты моя жена, Карен, – сказал Билл, и его голос едва не сорвался.

– То есть потому что этот ребенок по закону твой…

Карен уронила голову на руки Билла.

Билл пожал плечами.

– Нет, потому что мы пока не разведены, а я давал клятву любить и оберегать тебя. Вот почему.

Карен подняла голову. Почему она до сих пор не замечала, как сильно Билл похож на отца?

– Я все еще люблю тебя. Не тревожься, ничего тут нет такого особенного, я это обязательно переживу. Но я хочу позаботиться о тебе, потому что тебе нужна помощь, и ты… ты рожаешь. – Он взял со столика ключи от машины. – Готова мне довериться?

– Почему ты это делаешь?

Карен утерла пот с ямки между ключицами.

– Потому что… я только что сказал.

– О…

– И потому что я… я недостаточно делал для тебя, пока мы жили вместе. Я был… слишком жестким. Вел себя не так, как мой отец. – Билл закатал рукава. – Давай об этом потом. Сейчас у тебя хватает забот.

– Спасибо, Билл, ты очень добр.

Карен хотелось сказать ему, как ей жаль, что все так вышло, как она все перепутала, как она называла его родню снобами, а снобом была сама. Как страстно она мечтает вновь стать частью этой жизни, но только… Она покачала головой, ожидая новой волны боли.

– Ну, приступим, – проговорил Билл.

– Дай мне одну минутку. Позволь посидеть неподвижно.

Он улыбнулся и сел рядом на диван.

– Знаешь, – сказал он доверительно, – я так и так подумывал перебраться в Бристоль. Мне там всегда нравилось.

– И я люблю Бристоль…

Потом, по прошествии времени, она вспоминала, что в этот момент словно бы услышала негромкий хлопок, но, наверное, она ошиблась. Так или иначе, внезапно повсюду разлилась вода – она хлынула на пол, вылилась из нее бурным потоком. Карен потерла усталые глаза и попыталась встать.

– Посмотри… О нет, как мне стыдно! О господи… Я обмочила весь диван. О боже! О боже, боже!

Билл опустил глаза.

– Нет. У тебя отошли воды. Я же говорил, что ты рожаешь. Поехали.

Карен с полминуты сидела неподвижно.

– Диван испорчен! Я так любила этот диван!

– А я его ненавидел, – улыбнулся Билл.

Карен отвела взгляд от своего живота.

– Что ты говоришь?! Мы его купили на распродаже в кожевенной мастерской! Ты заверял меня, что тебе нравится этот цвет!

– Он скользкий, и ему тут не место. – Билл надел ветровку и сунул ключи в карман. – На самом деле тут ничему не место. Ну все, пойдем. Не могу ничего обещать и все же скажу, что мамочкой ты станешь к пятичасовому чаю.

– Билл… – Карен обвела взглядом липкую лужу на диване и полу. – Спасибо.

Ей хотелось сказать больше. Ей хотелось сказать ему, как он разбил ее сердце, как он постепенно отталкивал ее от себя, как сильно она его любила. Но конечно же, сейчас она не могла этого сказать.

– Я… я никогда не хотела сделать тебе больно. – Карен улыбнулась. – А вообще-то… Чушь! Нет, мне хотелось сделать тебе больно. Мне хотелось, чтобы ты меня заметил.

Билл наклонился, чтобы взять чемодан, а когда выпрямился, выражение его лица стало напряженным, и он тихо выговорил:

– Я тебя всегда замечал.

– Нет, Билл. Прости. Прости, но ты меня просто с ума сводил. Да, да!

Карен засмеялась сквозь слезы.

– Вот как. – У Билла дернулся кадык. Он на миг зажмурился, словно от боли, и кивнул. – Видимо, да. С детства я привык жить сам по себе, мне Люси все время об этом говорит. Но я изменился. Надеюсь.

Карен прижала ладонь к его руке.

– Извини, мне не следовало так говорить, сейчас не время, и давай…

– Время просто идеальное. – Его милое, грустное лицо озарилось улыбкой. – Карен, пойдем, вставай, иначе ты родишь под забором. Обо всем остальном – потом, договорились?

– Договорились, – кивнула Карен.

Они улыбнулись друг другу, Билл помог ей подняться с дивана, взял чемодан, и они вышли из дома. За запертой дверью остался испорченный диван, стерильная гостиная и пластиковые герберы в вазе. За дверью дома, который им никогда особо не нравился.

Кэт

Июль 2013

– Думаю, вечеринка с сюрпризами – ужасная идея, – сказала Кэт, допивая кофе. – Зачем устраивать праздник, суть которого звучит примерно так: «Мы тебя любим, хотя ты приемная и не знаешь, кто твои мать и отец»?

– Ничего не ужасная! – гневно возразила Люси. Она наклонилась к кухонному столу и потянула к себе масленку. – Все будет просто отлично! Вечеринка под девизом «Добро пожаловать домой», понимаешь? Большущий транспарант, и все такое прочее. Для тебя и Люка тоже праздник. И мой папа может прийти с Беллой и Карен. Все вместе.

– И что же будет написано на транспаранте? «Добро пожаловать домой!»? – спросила Кэт, всеми силами пытаясь не расхохотаться – так ее смешил энтузиазм Люси. – Ну и еще – «снова»?

– Именно! – Люси посмотрела на Кэт. – А-а, ты надо мной смеешься…

– Я просто не уверена, захочет ли Флоренс смотреть на здоровенный баннер с надписью «Ты приемная». А что насчет Карен?

– Гм-м-м… – задумчиво протянула Люси. – Карен сейчас не замечает практически ничего, кроме Беллы.

Кэт знала из «Фейсбука», что двухмесячная Белла Винтер (девочка получила фамилию Билла, и Билл был весьма заметен на всех фотографиях) – чудесный младенец, хотя, судя по рассказам Люси, Белла плохо спала и уже проявляла сходство с матерью в том смысле, что была чрезвычайно решительна и, когда у нее были открыты глаза, смотрела на всех сердито.

– Бьюсь об заклад, твой папа не имеет ничего против.

– Конечно, нет. Ты же знаешь папу. Тем не менее… – Люси добавила шепотом, – они сделали тест на отцовство.

– Правда?

– Папа сказал, что должен выяснить, его это ребенок или нет. Вряд ли он станет возражать, если окажется, что Белла не его дочка. В смысле… – Люси пристально посмотрела на Кэт. – Ладно, давай не будем оценивать… репродуктивные способности моего отца и Джо Торна. Бр-р-р!.. Поехали дальше. В общем, устроим милую вечеринку в честь возвращения Флоренс, а заодно скажем: «Привет, Белла» – и так далее. Или устроим вместо этого вечеринку с крестинами? В общем, вернется бабуля из Лондона, и я ей предложу, пусть выбирает.

– Она надолго туда уехала?

Люси пожала плечами.

– Сказала – на два дня. Мол, должна одобрить выставку. Но я ей не верю.

– Ты о чем?

– Не знаю. Она сильно изменилась в последнее время.

– Еще как, – кивнула Кэт. – Она стала даже не такая, какой была, когда Левша был жив. Странно, да? Никак не могу взять в толк, что с ней случилось.

– Она такая… – Люси намазала маслом тост и посмотрела за окно. – Такая легкосердечная. Вот как это называется. Бедная бабуля. – Они немного помолчали, а потом Люси сказала: – Погляди, как красиво во дворе. Думаю, здорово я придумала – устроить на лужайке зону отдыха.

– Идея изумительная, – согласилась Кэт. – О, Люс, как же я рада снова тебя видеть!

Она окунула последний кусочек тоста в чашку с кофе и постаралась не расплакаться. В последние месяцы ее почти все доводило до слез. Она словно наверстывала годы самоконтроля. Она плакала, слушая новости, плакала, увидев мертвого кролика на обочине дороги. Плакала, когда воспитательница из нового детского сада сказала, что Люк «милый и добрый мальчик».

– Я тоже рада, Кэт. А ты по Парижу совсем-совсем не скучаешь? – задумчиво спросила Люси, пережевывая тост. – Или по чему-нибудь парижскому?

– По правильным круассанам. По гелю для душа «Маленький марселец». Как-то так. – Кэт растерялась. – Не особо. То есть скучаю, наверное, но по чему-то такому, что витает в воздухе. По ощущению, когда идешь рано утром по улицам и впитываешь волшебство. Это чувствуется даже в самые плохие дни.

– Что ж, – вздохнула Люси, – надо будет как-нибудь собраться и съездить туда. Я с удовольствием погуляю по Парижу. А ты покажешь мне достопримечательности.

Люси была младше, но всегда знала, что делать, чем заняться, – с детства.

– О, было бы здорово! Не хочу, чтобы Люк забыл эту часть своей жизни. – У Кэт вдруг пересохло во рту. – Пусть помнит, что он наполовину француз, даже если больше никогда не увидит Оливье.

Кэт впервые за долгое время произнесла ненавистное имя, и ее удивило, как оно для нее полегчало. Она стала сильной.

Две кузины сидели за столом друг напротив друга и улыбались. Сидели именно так, как всю жизнь садились за этот стол: Люси горбилась над едой, поставив ноги на перекладину между ножками стула, и слизывала крошки с пальцев. Кэт сидела на обшарпанном синем стуле, широко расставив локти, упершись ими в крышку стола и прижав кончики пальцев к щекам. И любовалась своей двоюродной сестрой, более юной, веселой и куда более энергичной, чем она.

– А знаешь, – внезапно проговорила Кэт, – Люк меня вчера спросил, какая у меня самая любимая песня, потому что у Зака любимая песня – «Firework» Кэти Перри, а все, что делает Зак, это просто совершенство. И я не знала, что ответить. Мне пришлось пойти наверх и порыться в старой коробке с CD, чтобы вспомнить, какая музыка мне нравилась. Словно… Да, сама виновата, и все-таки он превратил меня в ничто, этот Оливье.

– Себя-то ты с какой стати винишь, черт возьми? – возмутилась Люси. – У вас были токсичные отношения, Кэт. Не улыбайся и головой не мотай. Именно токсичные. Так с какого перепуга ты себя обвиняешь?

Кэт почувствовала, как вверх по шее ползут красные пятна. Она скрестила руки на груди и криво усмехнулась. Ей хотелось верить, что усмешка не вышла слишком горькой.

– Человек всегда винит себя, Люс, что бы ему ни говорили. Просто так получается. – В окно залетел порыв легкого ветерка, принес аромат жимолости и роз. Кэт встала. – Мне пора на работу. Ты точно сможешь забрать Люка?

– Точно, – ответила Люси. – А пока пойду немного полежу. Почитаю газету. Расслаблюсь и подумаю, что делать дальше.

– Будешь искать другую работу?

– Честно говоря, не думаю, что меня кто-то ждет с распростертыми объятиями, – вздохнула Люси.

– Как насчет того, чтобы сочинить бестселлер о нашем семействе? – Кэт заметила блеск в глазах кузины и воскликнула: – О, Люс, я угадала! Ты собираешься написать роман. Можно я придумаю название?

– Не говори глупостей. – Люси отнесла свою тарелку в раковину. – Не собираюсь я ничего писать, а собралась бы, так уж точно никому ничего не сказала бы.

Она с грохотом бросила в раковину ложку и вилку.

– Ладно, – помотала головой Кэт. – Как скажешь… Только пусть меня там будут звать Жакетта! Так романтично!

– В последний раз говорю: забудь. – Люси склонилась к раковине. – Не буду я ничего писать. По крайней мере, сейчас у меня полно дел с папой и Карен. Я обещала посидеть с Беллой, когда они вернутся от мамы Карен. А еще я обещала бабушке помощь в организации выставки Левши. Ее передвинули на октябрь, а люди меня уже о ней спрашивают. И только потом буду искать новую работу – такую, чтобы я ее не ненавидела.

– Поначалу новую работу никто не любит. Ну, то есть многие. Думаю, ты чересчур строга к себе.

– Ты уж мне поверь, это не так. – Люси подлила себе кофе и остановилась на пороге. – Честно. Не переживай за меня. Мне просто нужно немножко подождать, разобраться. Как Лизль[113] в «Звуках музыки». Я знаю, что хочу стать писателем, но не уверена в том, как именно это сделать. Некоторые рождаются на свет, зная, чего хотят, – как мой папа. Он всегда хотел стать врачом. Или Левша – художником.

– Левша мне однажды сказал, что сначала терпеть не мог свое занятие. Ему хотелось стать серьезным художником, а его то и дело просили рисовать комиксы, иллюстрировать отзывы на игру Джона Гилгуда[114] в «Ричарде II» или изображать дамочек, сидящих в очереди к ветеринару с больными попугаями. А его тянуло рассказать историю о тех местах, где он вырос, – но это никого не интересовало. И тут неведомо откуда возник Уилбур.

– Ну, это был его пес.

– Да, но внезапно возникла идея изобразить его в комиксах, я так понимаю. Я только хочу сказать, что Левша за долгие годы устал от Уилбура. Я помню его в слезах от артрита. Он говорил, что больше не может. Однако продолжал, верно? Он любил этого пса, потому что знал, что его любят другие люди. А он обожал ублажать людей, наш Левша. Он был великим ублажителем.

Люси раскрыла рот.

– Что? – спросила Кэт.

– Не важно, – отмахнулась Люси. – А что ты, собственно, хотела сказать?

– О, ну… – У Кэт возникло чувство, что где-то посреди реки разговора она прозевала опасный водоворот, и теперь гадала, не слишком ли далеко зашла, подтрунивая над Люси. – Я хотела сказать, что не всем нам достается работа мечты. Не у всех рядом любимый и любящий человек, не всегда у нас хватает еды и питья – как там говорится в пословице? Ты можешь надеяться – а это уже больше, чем у большинства людей.

– Что ж, спасибо, сестричка, – торжественно изрекла Люси. – Глубокая мысль.

– Очень глубокая. – Кэт забросила сумку на плечо. – До вечера, сестричка.

Кэт любила ходить на работу пешком. По вьющейся по холму тропинке от Винтерфолда до деревни, в полуденной дымке, мимо живых изгородей в густой летней зелени, под воркование лесных голубей. Добравшись до подножия холма, она срезала путь и шла наискосок через поле, перешагивала длинными ногами через перелазы и поглядывала на кустики ежевики, обрамлявшие дорогу. Ягоды все еще были твердыми и зелеными, хотя некоторые начинали розоветь и лиловеть. Джо обещал через недельку-другую пойти собирать ежевику, чтобы потом варить варенье, печь песочные пироги и рулеты. На следующей неделе он должен был приехать в Винтерфолд и посмотреть на яблоки – Марта сказала ему, что он может взять сколько захочет, когда они созреют. Через пару месяцев примерно. Лето кончалось, надвигалась осень. Не то чтобы прямо надвигалась, но уже чувствовалась. Прошел почти год с тех пор, когда бабуля разослала родным приглашения. Прошел целый год, и как все изменилось!

Кэт нравилась работа в пабе, и тем не менее она понимала, что ей нужен какой-то план, какой-то проект, благодаря которому сложилось бы ее будущее. Помимо прочего, она не хотела всегда жить под одной крышей с бабушкой. Как бы ни был мил и прекрасен Винтерфолд, это был не ее дом, хотя… просыпаться каждое утро в своей старой комнате, спускаться к завтраку, смотреть на поля, прикасаться к теплому дереву, видеть, как Люк носится по саду, – это был сон, от которого не хотелось просыпаться. И все же Кэт хотела, чтобы ее жизнь снова обрела ощущение реальности – впервые за несколько лет. Ей хотелось сделать свою ставку – потому что теперь она знала: место для нее и Люка здесь, посреди этих уютных зеленых холмов.

Здесь же развеян и прах ее матери. Быть может, мизерная частица этого праха витала в воздухе, которым они дышат. В этом воздухе, в ней самой, в Люке, на листьях яблонь, на клумбе с маргаритками, на крыше дома. Дейзи кремировали через неделю после того, как суд магистрата оштрафовал Марту и освободил. Прах развеяли в саду. К моменту церемонии, если можно так выразиться, Кэт уже неделю жила дома. Она занималась прополкой овощной грядки, когда Марта вышла из кухонной двери и крикнула:

– Думаю, пора!

Кэт поднялась наверх, в свою комнату, которая когда-то была комнатой ее матери, сняла джинсы и надела платье. Глупо, конечно, но она почувствовала, что сама должна это сделать, проявить нечто вроде уважения к Дейзи, которая избрала для себя такой выход; наконец попрощаться с ней, как положено. И когда Кэт сошла вниз, в саду ее ждали адвокат Натали, викарий Кэти, бабушка и Билл.

– Я позвала вас, – сказала Марта, – потому что так будет правильно.

Все молча стояли рядом. Билл сжал руку Кэт выше локтя, когда она шла мимо него, и вдруг ей стало страшновато от того, что предстояло сделать. Она взяла первую пригоршню праха, касаясь дрожащими пальцами холодного металла капсулы, и торопливо бросила пепел на ветер. Целый человек – а как мало пепла…

Кэт передала урну Марте и заметила, что выражение лица бабушки стало непроницаемым. Губы мрачно вытянулись тонкой ниточкой.

Марта не шевельнулась, и Кэт растерялась – как быть. Ее выручил Билл. Он протянул руку, взял урну и тихо произнес:

– Прощай, Дейзи. Покойся в мире.

С этими словами Билл вытряхнул остатки пепла на ладони и побежал по лужайке. Остальные стояли лицом к саду и огороду, к долине, раскинувшейся внизу. Билл взметнул руки ввысь, и закатное солнце озарило пылинки пепла, поплывшие, подобно рою пчел или ос, золотистые и легкие.

И не осталось ничего, никаких следов, что когда-то здесь была Дейзи. Кэт стало отчасти грустно, а отчасти она наконец осознала правду, а правда заключалась в том, что на самом деле Дейзи здесь, по-настоящему, никогда не жила. И никогда она по-настоящему не была ни матерью Кэт, ни сестрой Билла, ни дочерью Марты. А самой-то собой она когда-нибудь была где-то еще? Или нет? И еще один вопрос пугал Кэт, хотя ни к кому она с ним обратиться не смела: похожа ли она на мать? Кэт часто думала о том, как просто ей удалось убедить Джо, что она в него не влюблена. Как легко ей было оттолкнуть его и подавить собственные чувства. Почему? Да потому что спрятаться и затаиться легко, но очень, очень трудно потом пробиться к кожуре, загрубевшей и сморщившейся под солнцем, и очистить себя от нее.

Когда Кэт вошла, в пабе было тихо. Из радиоприемника звучала мелодия «Call Me Maybe»[115]. Из сада за пабом доносился голос Шейлы, она подпевала. Кэт пошла в ту сторону.

Шейла склонилась к крошечному кустику розмарина и отщипывала веточки, которые укладывала в карман фартука. При этом то и дело имитировала жест «позвони мне», делая вид, будто держит в руке телефон.

– Привет, дорогуша, – поздоровалась она с Кэт. – У нас опять рук не хватает. Джон взял выходной. Говорит – варикоз. Какой, к черту, варикоз, ему двадцать восемь! Наверняка подслушал, как Дон жаловалась на свои вены. Похмелье у него, а не варикоз. Пьянчуга гадский. – Она вдруг выкрикнула: «Call Me Maybe!» Последовала долгая пауза – Шейла прислушивалась к доносящейся из паба музыке, а потом снова взревела: – «Call Me Maybe!» Слов не знаю, – призналась она, заметив, что Кэт смотрит на нее и смеется.

– Ну, некоторые знаешь, – сказала Кэт.

– О, что за песня! Уж получше, чем «Blurred Lines»[116]. Терпеть не могу эти рэперские скороговорки! – Шейла фальшиво пропела припев, подчеркнув исполнением несусветную нелепицу текста. – Чем могу помочь, дорогуша?

Кэт поискала глазами Джо, не увидела и взяла у Шейлы ножницы, решив потянуть время.

– Не стоит так наклоняться… Что еще тебе нужно из зелени?

– Вот спасибо, дорогуша. А я что тут делала, когда ты пришла? Ах да, хочу взять немного тимьяна, большой пучок петрушки и чуток эстрагона.

– А, понятно. – Срезая веточки пряных трав, Кэт бросила взгляд на живую изгородь. – Слушай, Шейла, я кое о чем подумала…

– О, вот здесь можно потанцевать! – воскликнула Шейла. – Нравится мне этот кусочек. Круто она поет, правда? Хороша песенка. О, как я обожаю танцевать!

– Я тоже! – просияла Кэт. – Я тоже!

Они немного потанцевали в саду, хлопая в ладоши и подпевая песенке и хохоча. Через какое-то время Шейла вернулась на террасу и выключила радио.

– О-о-о-о… Бока мои болят. Кэт, дорогуша моя, ты просто озарила собой это место, теперь тут все светится.

– Ой, да ладно. – Кэт пожала плечами, стараясь не показать, как ей приятна похвала. Она сняла кардиган. – Я хотела кое о чем попросить тебя, Шейла. Я об этом говорила с Джо, но с того разговора прошло уже порядочно времени… Ты не думала о том, чтобы расширить сад? Чтобы устроить овощную грядку вон там, подальше, а поближе к пабу поставить столики под навесом?

– Обязательно сделаем, только летом. Просто руки пока не дошли – то одно, то другое. Завтра я иду к Вестону – никак не поймет, зачем мне отпуск. – Шейла сложила руки на груди. – Работа, работа, работа! Ему все подавай вчера. Что ж, теперь подождет.

– Джо повезло с тобой.

Шейла хмыкнула.

– Дорогуша, это мне с ним повезло. Несмотря на все его заскоки. А сейчас от него просто с ума сойти можно, да?

– Ты о чем, не пойму, – проговорила Кэт, стараясь не выдать волнения.

– О Кэт, все ты понимаешь. Да он же как медведь с больной головой в последнее время!

– Из-за Карен?

– Ну естественно. Просто не в себе. Никогда его таким не видела.

Кэт отошла к кустику эстрагона.

– Я думала… что он обрадуется ее уходу. Я и не представляла… Ага, вот тут…

Кэт сглотнула сдавивший горло ком; всю ее прежнюю радость как рукой сняло. Шейла с любопытством за ней наблюдала.

– Наверное, ему очень тяжело. – Протягивая Шейле пучок эстрагона, Кэт почувствовала, что щеки запылали румянцем. Она сменила тему: – Так как насчет кухонного огородика? Давай выберем время и все обсудим.

Шейла кивнула, не спуская глаз с Кэт.

– Хорошая идея. – Она перегнулась через подоконник и постучала по стеклу кулаком. Только теперь Кэт заметила, что окно между верандой и пабом открыто. – Эй, Джо, поди-ка сюда! Кэт подсказала, как нам лучше переустроить сад. Побеседуй с ней. По-моему, она дело говорит.

Несколько секунд спустя в дверях появился Джо.

– Привет, Кэт, – сказал он.

– Привет, – отозвалась Кэт.

После ухода Карен их легкие, непринужденные разговоры прекратились, а в последние недели они и вообще почти не общались. Как-то раз Кэт остановила Джо в темном коридоре и решилась спросить, как дела. Джо неестественно замер, сжал кулаки и уставился на нее. «Все хорошо, спасибо. А что?» – «Да ничего, – отозвалась Кэт. – Просто мы с тобой давно не разговаривали». – «Я очень занят. Прости, я лучше пойду».

С этими словами он толкнул плечом дверь, ведущую к туалетам, и оставил ее в коридоре.

И вот теперь он стоял перед ней и Шейлой, скрестив руки на груди.

– Шейла, в овощной доставке сегодня не оказалось грибов портобелло. Ты не могла бы позвонить поставщикам и выяснить почему? Иначе у нас сегодня будет только два вторых блюда.

– Я их убью, честно. Это уже в третий раз за месяц! – Шейла слезла с подоконника. – Кэт, подойди ко мне попозже! – крикнула она, уходя. – Джо, а ты послушай, пусть она тебе изложит свою идею. Идея отличная, просто супер. Пойду разберусь с этими паршивцами.

Кэт и Джо остались в тенистом дворике, куда еще не добралось солнце.

– Прости меня, ладно? Мне надо за супом следить, – сказал Джо и отвернулся, намереваясь уйти внутрь паба.

Кэт прошла за ним в тесную белую кухню и устремила взгляд на жужжащую муху, подлетевшую опасно близко к ультрафиолетовой ловушке для насекомых.

– В кои-то веки нет ветра, – проговорила она, мысленно ругая себя за неумение вести светские беседы.

– Июль, – отозвался Джо. – У меня двое работников не вышли, а должен явиться ресторанный критик и компания на ланч из десяти человек. У тебя работы будет по горло. – Последние слова он произнес чуть ли не с удовольствием. – Ну, так о чем разговор?

Кэт не могла найти себе места. Ей казалось, что она всюду будет мешать, да и не было желания говорить с Джо в таком тоне. Прежде он не срывал дурное настроение на окружающих, наслаждаясь их растерянностью.

– Насчет сада… Впрочем, можно и не сегодня.

– Не сегодня.

– Да. В другой раз?

Усталые глаза Джо превратились в щелочки.

– Ты разговаривала с Люси?

– С Люси? Да, а что? – удивленно спросила Кэт.

– Винтеры!.. Держитесь вместе, да? Не следовало мне об этом забывать.

Он бросил на Кэт презрительный взгляд.

– А при чем тут Люси?

– Ты прекрасно знаешь при чем. Ты тут вальсируешь, приплясываешь по саду с Шейлой… Стараешься и ее втянуть в свою маленькую шайку? «Привет-привет, я одна из них, нас все любят, мы лучше остальных».

С таким же успехом Джо мог отвесить ей пощечину.

– Какого черта? О чем ты говоришь?! – возмутилась она. – Ты совершенно ничего про нас не понимаешь! Мы вовсе не держимся друг за дружку, как какой-нибудь клан!

– Еще какой клан. Жутко аристократичный, – процедил Джо сквозь зубы и скорчил лицо в неприязненной гримасе.

– О, прекрати! – бросила Кэт. Ей вдруг захотелось стать улиткой и спрятаться в раковину. – Все это твои фантазии. В последние недели тебя бросает то в жар, то в холод. Ведешь себя как маленький мальчик, обиженный на весь свет…

– Обиженный на весь свет? – прокричал Джо, и Кэт в испуге отшатнулась. – Смешно! Я бы и сам посмеялся. – Он прикрыл глаза рукой. – Вы-то небось теперь рады до смерти – этот ребенок вырастет без меня. А ведь может настать такой день, когда девочка пожалеет о том, что не я ее отец. Она теперь ваша. Вот ведь жизнь…

Джо отвернулся и начал давить зубчики чеснока деревянной ложкой.

– О, ты о маленькой Белле? – Кэт прикусила губу. – Пришли результаты теста на отцовство?

Не отвечая, он продолжал методично мять чеснок. Тяжело дыша, снимал шкурки и превращал зубчики в пюре. Кэт не спускала глаз с его спины. У нее защипало глаза.

– Она от Билла, да?.. Джо, мне очень жаль.

Она не видела его лица.

– Почему же тебе жаль? Я ее совсем не знаю.

– Для тебя было бы хорошо, если бы она… – Нет, совершенно неправильно. Атмосфера накалялась с каждым словом. Кэт утерла пот со лба. – Я лишь хочу, чтобы ты был счастлив. Извини, зря я так сказала.

– Нет. – Джо положил ложку, однако к Кэт не повернулся. – Это ты меня прости. Я не имел права так орать. – Он посмотрел в окно. – Сорвался на тебя… Ладно, проехали.

– Ты на самом деле хотел, чтобы ребенок оказался твоим, да?

Джо пожал плечами.

– Может быть.

Кэт потянулась к нему и легонько похлопала его по спине. И отступила назад. Джо опустил голову и вновь закрыл глаза рукой.

– Глупо, конечно… Я как Люка увижу… всякий раз, как увижу его, так думаю про Джейми: «Ну вот, Джейми познакомился с Люком, они играли вместе». Теперь, когда я вижу твоего сына, возникает какая-то связь с моим, хотя он в двухстах милях отсюда. Потому что я безумно по нему скучаю. Чушь, да?

Когда Дейзи приезжала домой, восьмилетняя Кэт запомнила все, к чему ее мать прикасалась. Книгу с рисунками для ткани Уильяма Морриса. Оранжевую форму для кассероли. Телефон. Стул в кухне справа от кресла Левши, много лет назад покрашенный голубой краской. Кэт до сих пор садилась именно на этот стул – по привычке. Так вот почему. Она только теперь поняла почему.

– Я понимаю, о чем ты, Джо.

– Я думал, что с этим ребенком все будет иначе. И насколько иначе все вышло – я даже не отец! – Он обернулся с грустной улыбкой. – Сегодня утром узнал. Сходил на почту. По почте пришел ответ. Как старомодно. И я… так потрясен…

Джо умолк, понурился. Кэт подумала, что он плачет, шагнула к нему и бережно погладила его руку выше локтя.

– Наверняка это очень тяжело.

Джо тихо произнес:

– Как-то раз ухожу я на работу и перед уходом с ней прощаюсь, а она на меня посмотрела и сказала: «Спасибо, Джо». Я тогда еще подумал – как-то странно это звучит. «Спасибо, Джо». Вернулся с работы – а ее нет. Пусто.

– Хочешь с ней увидеться? Повидать Беллу? Уверена: Карен вернется. Мало ли как у нее с Биллом сложится…

– У них все будет хорошо. Я всегда это знал.

– Правда? – удивилась Кэт.

– Ей нужен мужчина постарше. Кто-то, кто шагает другой походкой.

– Если честно, я эту пару никогда не понимала, – призналась Кэт. – Карен мне нравится, Билла я люблю, он мой дядя. А вместе их не представляю.

– А я представляю. Наверное, больше, чем представляла сама Карен. Послушай, Кэт, мне надо работать. Извини, если я тебя напугал.

– Честно, Джо, все нормально. – Кэт еще раз рискнула и похлопала его по плечу, слегка опасаясь – не раскричится ли он снова. Нет, не раскричался. – Жаль, что тебя это так огорчило. Если захочется кому-то душу излить… ладно?

– Ладно, – кивнул Джо. – Ты хороший друг.

Кэт жалела о том, что не может больше ничего сделать для Джо – к примеру, отобрать ребенка у Билла и отдать Джо хоть на пару часов, чтобы он увидел девочку, поздоровался с ней… Она тихо закрыла за собой дверь кухни и вышла в паб.

– Кэт, сложишь салфетки? – спросила Шейла, стоявшая за барной стойкой, и указала на корзину с белоснежными скатертями и салфетками.

– Конечно. Думаю, надо поторапливаться.

На самом деле говорила она не с Шейлой, а с самой собой. День был прекрасный, жаркий, а Кэт в прохладе паба пробирал озноб. Она дрожала и старалась не обращать внимания на старый знакомый голос, который кричал и пытался напугать ее, вновь унизить. Голос, который твердил ей, что она похожа на мать, что Люку грозит опасность, что любые любовные отношения – это беда, что лучше жить в маленькой уютной норке, а не в громком большом пугающем мире, страшном, как «американские горки» в парке аттракционов в Бристоле, где они побывали на прошлой неделе. Напевая «Call Me Maybe», Кэт принялась складывать салфетки. Она почти научилась не слушать этот голос. Почти.

– Так ты с ним поговорила? – осведомилась Шейла. – С Джо?

– Сейчас не самое подходящее время, – ответила Кэт, прижав ладонью стопку салфеток и ощутив кожей прохладную гладкость льняной ткани.

Марта

Август 2013

В то утро, разомкнув веки, она осознала, что мало и плохо спала. Думала, дремала, видела сны. В последнее время такое случалось часто.

Марта лежала в кровати и смотрела на потолочные стропила, и вдруг к ней вернулся сон, который она увидела ночью. Катастрофический летний праздник, вот только в каком он был году – в семьдесят восьмом или в семьдесят девятом? Она так давно не вспоминала… и на тебе, проявилось. Словно метель внутри снежного шара успокоилась.

Лето выдалось просто жуткое. Неделями шли дожди. Лужайка превратилась в трясину, так что Хэдли (собака, которую они завели после Уилбура), пес с нервическим складом психики, тонул в бочажинах всякий раз, когда его выводили на прогулку. Приходилось его вытаскивать – с таким чавканьем, какое издает вантуз, когда прочищаешь засор. В те годы еще не существовало сборных беседок из металла и пластика, поэтому Марта с помощью (но больше с помехами) Дэвида соорудила обычный навес из зыбких сочетаний бамбуковых палочек, двух железных шестов и полиэтилена. Это полиэтиленовое полотно каждый год после праздника аккуратно сворачивали в рулон и убирали, а в августе опять выносили на лужайку и хорошенько встряхивали, чтобы прогнать поселившихся в нем за зиму пауков, которые резво разбегались по аккуратно подстриженной траве. Ритуал выноса полиэтилена, раскладывания его на траве – в этом для Марты и было лето. Как бухта Стадленд[117], как шляпа Дэвида, которую он напяливал всякий раз в солнечный день.

В том году, невзирая на непрерывные дожди, Марта и Дэвид воздвигли навес, украсили цветами столики, приготовили угощение и стали ждать вечера. Втайне они надеялись, что ряд гостей может не явиться по такой погоде – но нет, гости потянулись по подъездной дороге. В резиновых сапогах, в длинных цветастых платьях, кафтанах и джинсах, в костюмах с галстуками. Марта смотрела, как гости собираются кучками под навесом, со смешанным чувством изумления и отчаяния. Весь вечер компания так и держалась под навесом. Люди поглядывали на затянутый дождевой дымкой сад, где Марта так старательно трудилась все лето, чтобы он идеально выглядел в этот вечер. Окно в гостиной было открыто нараспашку, оттуда доносилась музыка. Звучал альбом «Высшее общество»[118], по саду растекались голоса Луи Армстронга и Бинга Кросби. Женщины увязали в траве – все, кроме шестнадцатилетней Флоренс, которая гордо всем демонстрировала, что она – в шлепанцах. Билл, студент медицинского факультета на каникулах (длиннющие ноги и острый кадык), дисциплинированно разносил напитки, вежливо беседовал с гостями, расспрашивал, кто как провел отпуск, как поживают дети, как здоровье. Дейзи нигде видно не было – куда-то ушла на целый день. Сказала, что по магазинам. Осенью она уезжала учиться в Кингстон, в политехнический институт, изучать социологию. Но почему-то ее планы не выглядели реальными – как обычно бывало с Дейзи.

Вообще Марта любила праздники – идеи, нюансы, угощение. Собрание людей, при котором зачастую требовалась деликатность в общении. Но только не сегодня. Ей хотелось одного: чтобы это поскорее закончилось. Оказаться в доме, где тепло и сухо. Прекратить присматривать за Хэдли, который вел себя гораздо более распущенно, чем обычно. Пес бегал кругами у навеса, то и дело отряхивался и осыпал гостей ошметками грязи и мокрой травы. Праздник не клеился, все были холодны друг с другом, вели себя формально и раздраженно. Злились, скорее всего, на нее. А она жалела, что нельзя забраться в постель с горячим пуншем, а может быть, даже с грелкой. Дэвид стоял рядом с ней, и они тихонько посмеивались над самыми неудачными моментами вечеринки.

Она и теперь ясно это вспоминала, видела, как сейчас – мгновение, когда Хэдли, выскочив словно бы ниоткуда, вдруг перестал гоняться за своим хвостом на лужайке, зарычал на толпу гостей и бросился к навесу. Задев болтающийся на ветру хвостик шпагата, пес врезался головой в ближайший столб, после чего понесся к Джеральду Лэнгу, жителю Стоук-Холла, которого Винтеры терпеть не могли. Билл называл его мошенником, а Флоренс говорила, что он – сексуальный извращенец. Вроде бы он пытался ее облапить во время церковного праздника. И вот теперь Хэдли сбил Джеральда с ног.

Навес накренился, гости с криками начали разбегаться в стороны. Марта увидела, как желтые зубы Хэдли вонзаются в бедро Джеральда. Патрисия, отвратительная новобрачная жена Джеральда, попыталась оттащить собаку, но в слегка ненормальную башку Хэдли что-то взбрело, и оторвать его от жертвы было практически невозможно.

Билл, обхватив пальцами одной руки морду пса, сжал коленями его туловище, и в итоге ему удалось одним рывком оттащить Хэдли. Гости, разбежавшиеся кто куда под дождем, в ужасе наблюдали за происходящим.

На лужайку выбежала Дейзи.

– Я вызвала «скорую»! – крикнула она, остановилась и одарила Джеральда улыбкой. – Надеюсь, он тебе хрен откусил, мерзавец.

– Дейзи! – воскликнула Марта.

Дэвид подбежал с поводком, пристегнул его к ошейнику, увел пса и запер его в сарае в глубине сада.

На следующий день, когда ветеринар сообщил им, что Хэдли пришлось усыпить («Увы, пришлось. Сделав такое раз, он, несомненно, способен на повторение»), Дейзи пришла в бешенство. Она заявила матери, что та наверняка сбрендила и все выдумала. Между ними произошла жуткая ссора, и на следующий день Дейзи уехала в Лондон к каким-то школьным друзьям. Вернулась она за неделю до начала занятий в политехническом институте, но только для того, чтобы собрать вещи. Родительский дом перестал быть ее домом.

Впрочем, тогда они этого еще не знали. Не знали, что Хэдли придется умереть, что Дейзи уедет и больше никогда толком не вернется, что у Джеральда и его молодой жены не будет детей. Потом начали ходить слухи о том, что Джеральд, с которым, выражаясь тактично, было лучше не сталкиваться на вечеринках с выпивкой, как мужчина стал не тот. Для Дэвида и Марты это происшествие и его последствия превратились в черный юмор, в их личную шутку. Услышал бы кто-то со стороны – ужаснулся бы.

После того как «неотложка» увезла Джеральда Лэнга, Марта улучила момент и ненадолго скрылась в кухне. У нее сильно кружилась голова. Немного постояв, она открыла дверь кухни и увидела сына, которого тошнило в ведро для дождевой воды.

– Никак не отойду, – выдохнул Билл, утирая губы. – Понимаю, как это противно. Бедняга Джеральд.

– Ты просто молодчина, Билл. – Марта взяла сына за плечи. – Ты совсем взрослый! Молодец. Из тебя получится отличный врач. Ты такой храбрый!

Она поцеловала руку сына, невероятно им гордясь. На пороге кухни появился Гилберт Пранди, старик викарий.

– Герой часа. Уильям Винтер. Отличная работа, старина. Просто чертовски отличная работа.

Вот что было странно в том вечере: праздник продолжился. На самом деле он даже затянулся. Гилберт Пранди прихватил с собой коллекцию пластинок Оскара Питерсона, и Марта с Дэвидом пели и танцевали. Ким Ковальский, новый владелец коттеджа на склоне холма, играл на гитаре. Праздник продолжался, можно сказать, на руинах: порванный навес валялся на земле, старый сервировочный столик сломался. Луна в ту ночь не вышла из-за облаков, но в обилии вина и пиммса[119] всем на это было наплевать. К полуночи дождь полил вовсю, поэтому гости перешли в дом, и праздник закончился только на рассвете. Марте, которая наконец ухитрилась расслабиться, стало хорошо. Потому что более ужасную вечеринку представить себе было невозможно, и все же почти никто не ушел – притом что даже кролики, которые летом непрерывно скакали по лужайке, где-то прятались от дождя.

Готовя ланч, Марта вспоминала о том празднике. Она готовила ланч для первого семейного сборища после смерти Дэвида. Бедолага Хэдли. И что на него нашло в тот вечер? Они потом долго гадали. Нет ли их вины? В итоге Дэвид сказал: «Спишем это на синдром сломанного выключателя». Однако примерно с месяц после того происшествия он Уилбура не рисовал.

– А что же ты рисовал целый месяц? – проговорила Марта вслух. – Никак не могу вспомнить.

Ланч был готов: холодные нарезки, пирог, салаты и бургеры. Марта ходила по кухне, прикасалась к знакомой посуде и ощущала удивительный покой. «Что плохого теперь может случиться? Ты уже все приготовила».

Она думала о Флоренс и Джиме – они сейчас были в пути. О Люси, распевающей песни под душем наверху. О Люке и Кэт, которые спустились к речке. О Билле и Карен, ушедших на раннюю утреннюю прогулку с Беллой. Вчера вечером они приехали из Бристоля, где недавно сняли квартиру. А еще Марта думала о Белле, своей самой маленькой внучке, которую никогда не увидит Дэвид.

Побольше времени. Она только этого и хотела – немного времени. Еще неделю, еще один день или хотя бы еще один час рядом с ним. Вот и все. Просто еще немножко времени – посидеть в кухне, как сидела она сейчас, обхватив пальцами ту самую старую кружку, и смотреть в окно, зная, что он тоже в доме. Наверху – бреется перед зеркалом в ванной и поет. Или в своем кабинете – над чем-то смеется. Или кричит, высунувшись в коридор: «А как насчет чая? Можно рассчитывать на чашечку, Эм?»

Его голос. Марта услышала его так ясно, словно он действительно прозвучал. Она вдохнула, ощущая плотный комок боли, поселившийся чуть повыше легких с того самого дня, как умер Дэвид. Из-за этого комка она не могла дышать, он заставлял ее плакать, от тоски у нее распухала глотка. Он никак не проходил, этот комок, не исчезал, не рассасывался.

«Как насчет чая, Эм?»

А если бы на одну минуту она поверила, что Дэвид вправду здесь, напротив нее? Она сидела и ждала. Она почувствовала, как что-то холодное промелькнуло мимо нее, и обнаружила, что не может открыть глаза. И нехочет.

И тогда она поняла, что он здесь. Что он ждет ее.

Марта замерла и очень медленно разомкнула веки. Перед ней, на пороге кухни, стоял Дэвид. Без трости.

– Как насчет чашки чая, Эм?

– Конечно, – ответила она и улыбнулась ему, и все стало так, как будто ничего не случилось. Как будто он всегда был тут и только ждал момента, чтобы переступить порог. – Чай немного перестоял, надо бы свежего заварить.

– Мне и этот годится. – Дэвид уселся в свое кресло. – А с креслом что стряслось? Какое-то оно другое стало.

– Люси на него залезла, и оно сломалось. – Марта налила Дэвиду чая. Она не могла от него глаз оторвать. Морщинка на рубашке – совершенно реальная. Его глаза, подбородок, грудь. Он снова был здесь. Рука дрогнула, и чай пролился на стол. – Я починила твое кресло.

– Ясное дело, – кивнул Дэвид и подтолкнул к Марте по столу кухонное полотенце с изображением Рочестерского замка.

Он щурил глаза и весело улыбался. Он сидел напротив нее. А она каким-то образом продолжала на него смотреть, и он при этом не исчезал.

– Столярный клей и липкая лента творят чудеса, – добавила Марта.

– Никаких чудес. Ты способна починить что угодно, милая, – кивнул Дэвид, и они стали пить чай, сидя в теплой кухне, и в этом не было ничего особенного.

Вдруг Марта поймала себя на том, что не знает, что сказать, и ком отчаяния с такой силой сжал ее горло, что она едва не задохнулась.

– Я тоскую по тебе, Дэвид, – наконец выговорила она со слезами на глазах.

– Знаю, Эм, – произнес Дэвид.

– Я все спутала, все испортила. Не следовало мне устраивать тот праздник.

– Нет, милая. Они должны были узнать правду.

– Но я потеряла тебя.

– Я все равно ушел бы. – Он словно менялся прямо у нее на глазах. Неужели действительно в его волосах стало меньше седины и сам он стал моложе? – Эм, я умирал, тут ничего не поделаешь. Ты должна была сказать им правду про Дейзи. А я должен был умереть. Таковы факты. Всему свое время.

«Всему свое время». Впервые в жизни Марта в это поверила.

– Да.

Стол был слишком широким. Она не могла дотянуться до Дэвида, прикоснуться к нему. Она растерялась.

– Мне так плохо без тебя здесь. Ненавижу этот дом без тебя.

– Знаю. Но раньше… – проговорил Дэвид, – раньше… мы этот дом так любили. Мы были счастливы здесь. Мы и сейчас счастливы.

Марта утерла глаза тыльной стороной ладони.

– А то, что я затеяла сегодня, правильно?

– Конечно, да, – ответил Дэвид.

– Я уже не понимаю. Я теперь как-то совсем ни на чем не могу сосредоточиться. Все считают, что мне стало намного лучше, но это не так. Я… мы… мы…

У нее сорвался голос, Марта всхлипнула, склонила голову и стала растирать рукой грудь.

А Дэвид сказал:

– Я здесь, ты это знаешь. Я всегда с тобой. Я никогда не уйду.

Он протянул руки к ней, через стол. Руки. Марта смотрела на них. Сильные и крепкие.

Марта подалась вперед, попыталась притронуться к его пальцам, а он не шевельнулся.

– Не могу дотянуться до тебя… – Слезы заливали ее глаза. – Дэвид, я не могу…

Она встала, пошатнулась, а когда посмотрела на Дэвида, он пропал.

Кто-то постучал, тихо постучал в заднюю дверь. Марта вздрогнула и обернулась. «Я была здесь. И он был здесь».

– Марта? – Дверь скрипнула и открылась.

– Ма?

Вошла Карен с крошечной дочкой на руках, за ней следом – Билл.

– Все хорошо? – спросила Карен, пристально глядя на Марту. – Вы так бледны.

Марта оторопело смотрела по сторонам. Ведь он еще здесь, верно? За дверью, где-то совсем рядом.

– Я… Вы никого не видели?

Билл присмотрелся к матери.

– Кого?

– Я… никого. – Марта покачала головой, поцеловала в щеку невестку и погладила темные волосы внучки. Она решила вести себя так, словно все нормально, словно его и не было с ней рядом только что. Хотя, конечно, он был. Марта посмотрела за спины сына и невестки, и ей показалось, что она заметила там Дэвида – у двери, ведущей в столовую. Правда, может быть, это всего-навсего свежий ветерок взметнул шторы.

Марта перевела взгляд на стол и увидела кружку с чаем, из которой пил Дэвид. Наполовину пустую.

– Ну что, все готово?

– Что?

– Ланч в честь Флоренс?

– Ее еще нет. Пока нет. А так – все готово. – Марта поморгала, пытаясь сосредоточиться. – Знаешь, Билл, я сегодня вспоминала тот летний праздник.

– Тот, когда Флоренс напилась джина и распевала «Luck Be a Lady»[120], высунувшись из окошка ванной?

– Нет. Другую. Жуткую.

– О, мой бог. Что тут скажешь… – Билл потер глаза. – Грандиозная была вечеринка.

– Не для Джеральда, ясное дело, – усмехнулась Марта.

– Конечно, – сокрушенно кивнул Билл. – Бедолага Джеральд. Я вечно о нем забываю.

– А что тогда случилось? – спросила Карен.

– Ну… – начал было Билл, но запнулся. – Это было давно. Быльем поросло.

Кухонная дверь стукнула с такой силой, что все вздрогнули. Марта резко обернулась, однако ничего и никого не увидела. Белла проснулась и расплакалась.

– Когда она просыпается, я должна ее кормить, – сказала Карен. – Билл, у тебя моя…

Они исчезли в холле, негромко переговариваясь.

И тут прозвучал голос:

– Не думала, что так долго просплю. А что это был за чертовский грохот?

На пороге стоял человек – до такой степени похожий на Дэвида, что Марта снова вздрогнула, и у нее вдруг онемели руки.

Лица у них были одной формы, и глаза совершенно одинаковые. Только она была младше, и морщин у нее на лице было не так много, и кожа гладкая. Немного полноватая… впрочем, скорее статная. Сдержанная, пожалуй, чуть стеснительная. Когда она приехала вчера вечером, разговор дался Марте с трудом. Они не виделись почти пятьдесят лет, и обе остро ощущали отсутствие Дэвида, его талант вести легкую, непринужденную беседу.

Серебристо-золотые волосы были аккуратно собраны в старомодный шиньон. Воплощение элегантности. Как и ее брат, она себя создала и переделала.

– Кэсси, – проговорила Марта.

Та шагнула вперед.

– Хорошо ли ты спала?

– Хорошо. Я проснулась давно. Приняла ванну и смотрела старые комиксы Дэвида с Уилбуром.

Она вошла в кухню. Марта взяла ее за руки.

– Я рада, что ты приехала. Спасибо тебе.

– Что ж, он этого хотел. Он хотел, чтобы я сюда приехала, когда он был жив. Мне… мне жаль. Жаль, что я не приехала раньше.

– А он мне даже не сказал, что встречался с тобой… – Марта крепче сжала руки Кэсси. – Я несколько месяцев не заходила в его кабинет, понимаешь? Я не видела твоего письма.

Она несколько раз ездила в Лондон и разыскивала сестру Дэвида. Сидела в государственном архиве района Кью, просматривала книги записей приютов и документы по переписи населения – и ничего не нашла. Она даже к Ангелу ходила и бродила по улицам, так хорошо знакомым Дэвиду, и все искала и искала женщину, похожую на него и на Флоренс. Однако все было тщетно, и Марта начала впадать в отчаяние.

Только три дня назад, когда она искала что-то для организаторов выставки Дэвида на Мюриэл-стрит, Марта наконец открыла маленький ящичек его письменного стола и увидела там письмо. Оно лежало поверх старых ластиков и огрызков карандашей, промокашек и стержней для шариковых ручек. Дэвид открывал этот ящик каждое утро, чтобы достать свои орудия труда, и видел письмо каждый день до самой смерти – с того дня, как оно пришло. А теперь, когда Дэвида не стало, никто не удосужился заглянуть в ящик, – и уж меньше всех туда собиралась заглядывать Марта.

Дорогой Дейви!

Прости, что не писала и не звонила тебе с того дня, как мы с тобой выпивали. Было так радостно снова увидеться. Правда, очень радостно.

Я много думала о том, что ты сказал мне. Про семью. Про то, что только мы с тобой и остались из тех, кто помнит. Мне бы хотелось как-нибудь приехать и всех вас увидеть. Увидеть Флоренс, мне бы хотелось с ней познакомиться. Можно ли мне как-нибудь приехать в ваш расфуфыренный дом и попить чая, как леди? Обещаю вести себя хорошо, как только смогу.

Мой номер телефона на обороте.

Может быть, это плохая идея. Прямо не знаю. Просто подумала – дай-ка спрошу.

С любовью, Кэсси,

Твоя сестренка, х

– Я слышала, что он умер, – сказала Кэсси, когда Марта ей позвонила. Ее голос дрожал. – Но я не знала, как тебе позвонить. Я не знала, нужно ли это кому-то, чтобы я позвонила.

Флоренс ожидали домой в субботу. Она везла с собой Джима, который провел с ней в Италии большую часть лета. Вроде как на одну ночь (Флоренс придумала целую историю – будто Джиму позарез нужно посетить музей Холберна в Бате и посмотреть некий портрет работы Джезефа Райта из Дерби; историю не очень убедительную). На самом деле событие это было куда более грандиозное, чем какая-то галерея с каким-то там портретом.

Билл вез домой Беллу и Карен. Люси, Кэт и Люк уже были здесь.

Так что соберутся все. Марта думала о потерянных впустую месяцах, потраченных на розыски Кэсси. Она думала о том, как вечером, в тот день, когда умер Дэвид, Флоренс обнаружила свое свидетельство о рождении и ничего ей не сказала. Марта тогда попросила Флоренс уйти из кабинета, а если бы она задержалась там еще на пару минут, нашла бы и письмо от Кэсси.

А если бы нашла, что тогда? Не был ли Дэвид прав? Всему свое время. И она, Марта, должна быть готова все изменить, переписать историю семьи.

Кэсси сказала:

– Я бы ответила сразу, если бы знала…

– Понимаю, да и нам следовало разыскать тебя раньше. Это я виновата.

Кэсси покачала головой.

– Все нормально. Ох, Марта, понимаешь… Я так психую из-за всего этого, – откровенно призналась она и села в кресло Дэвида. – А если она отшатнется от меня? Такое потрясение.

– Знаю. – У Марты пересохли губы. – Знаю. Но это должно случиться. Она хочет познакомиться с тобой. Честное слово. Она в курсе, что я тебя разыскиваю и что я не могла тебя нигде найти.

– Мы любили прятаться в толпе – и я, и Дейви. Наверное, от нашей мамы передалось. Приходилось прятаться. В общем… я рада. Это ведь должно было случиться рано или поздно, так ведь?

– Да, так. – Марта смотрела на свояченицу, сидевшую в кресле Дэвида, и внутри у нее словно что-то улеглось, устоялось. Впервые за долгое время она ощутила покой.

– Понятия не имею, что я ей скажу. – Кэсси вертела пуговицы блузки, ее длинные белые пальцы заметно дрожали. – Я же не мамочка. Я не знаю, как это – быть мамочкой.

Марта взяла ее за руку.

– Ты мамочка, – сказала она.

Шуршание колес машины по гравию. Плач Беллы. Шаги Люси, сбегающей вниз по лестнице, шум, суматоха.

– Да.

Марта оставила Кэсси одну в кухне и поспешила к парадной двери.

– Фло! Джим! – Люси шла навстречу паре, подошедшей к дому, и несла на руках Беллу. – Смотрите, моя новая сестричка! Твоя новая племянница, Фло, погляди на нее! Разве она не прелесть? Посмотри, какие у нее пухлые щечки! – Она поцеловала темноволосую, черноглазую Беллу. Та равнодушно уставилась на свою тетку и Джима. – Ну входите же, входите! – чуть более громко, чем нужно, сказала Люси.

– Спасибо, – откликнулась Флоренс и обняла Карен и Билла. – Билл, – сказала она, сжав его локти. – Рада видеть тебя, милый братец. А это… это Джим.

Она прижала указательный палец к спине Джима и подтолкнула его вперед. Джим, облизнув пересохшие губы, протянул руку.

– Билл, рад знакомству. Привет, Марта.

Он поцеловал Марту в щеку, а она, познакомившаяся с ним в Италии, с улыбкой сердечно его обняла.

– Как здорово, что ты приехал, – прошептала она. – Просто замечательно. – Она повернулась к Флоренс. – Привет, моя милая.

– Ма… – Флоренс поцеловала Марту в щеку. – Здравствуй. Слушай, я тебе миндальный кекс привезла – такой, какой ты любишь. – Она неловко сунула в руки Марты большой пакет из вощеной бумаги. – Вот.

Наступила пауза. Люси нарушила ее:

– Пойдемте в дом.

– Да, пожалуйста, – произнес Джим мягким голосом, и все нервно рассмеялись.

Люси пошла первой.

– Ну вот, мы собрались, – подытожила она. – У бабули сюрприз для тебя, Флоренс.

«Как это сделать? Как теперь себя вести?»

А просто вдохни поглубже – и вперед.

Люси открыла дверь гостиной. Билл лежал на диване, положив голову на плечо Карен. Карен сидела, поставив ноги на маленькую скамеечку, вид у нее был усталый. Когда вошла Люси, Карен протянула к ней руки, чтобы взять дочку. Люси тихонько рассмеялась и прикрыла за собой дверь.

– Она только что…

Дверь закрылась, голоса зазвучали приглушенно.

– Джим, – негромко произнесла Марта, – Фло должна войти в кухню первой.

– Почему? – Флоренс заглянула в кухню. За столом неподвижно сидела незнакомая женщина, повернув голову к двери. – Кто здесь? – пробормотала Флоренс и замерла. – Ма, кто это?

Она посмотрела на Марту, а Марта часто заморгала и кивнула. Ей хотелось что-то сказать, хотелось умолять Флоренс не любить эту новую маму больше, чем ее. Ей хотелось вбежать в кухню, загородить Флоренс дорогу и крикнуть Кэсси: «Будь к ней добра, скажи ей, какая она чудесная! Спроси у нее про ее новую книгу. Не заставляй ее чувствовать себя неуклюжей или глупой. Над ней нельзя подшучивать. Она любит солнечный свет и кофе. Как ее отец. Как Дэвид. Пожалуйста, не забирай ее у меня. Пожалуйста, не обижай ее».

Обернувшись, Флоренс прикоснулась кончиками пальцев к щеке Марты.

– О, ма… – произнесла она. – Вот это да…

В дверной проем Джим и Марта увидели, как скованно поднялась Кэсси.

– Здравствуй, Флоренс, дорогая, – вымолвила она. – Я… Я Кэсси.

Флоренс застыла в полной растерянности.

– Привет, Кэсси, – наконец сказала она очень тихо, прижав руку к дверному косяку.

Марте хотелось подтолкнуть ее вперед, но она понимала – нельзя.

– Рада с вами познакомиться, – сказала Флоренс.

А потом она закрыла за собой дверь, в темном холле воцарилась тишина. Слышался только голос Люси и приглушенный смех Карен. А потом и вовсе стало тихо.

Джим и Марта стояли лицом друг к другу. Джим взял Марту за руку.

– Прогуляемся? Покажете мне сад? – спросил он. – Я бы с радостью посмотрел.

– А я с радостью покажу, – ответила Марта, взяла Джима под руку и по пути к выходу прихватила секатор.

Глициния слишком сильно разрослась, а жимолость грозила в один прекрасный день заглушить все остальные растения. В саду всегда находилась работа. Марта с Джимом вышли на озаренную солнцем лужайку и пошли в сторону клумбы с маргаритками, прочь от дома и людей, оставшихся в нем. Ненадолго.

– Прощай, любовь моя, – прошептала Марта, запрокинув голову к небу. – Спасибо тебе. Прощай.

Кэт

К первым домам деревни тянулась полоса леса, где текли впадающие один в другой ручьи с окрестных холмов. Все они соединялись в одном месте, и здесь над мелководной речкой нависали деревья. Вода громко журчала и была полна маленьких блестящих рыбок. Речной поток огибал Винтер-Стоук и потом бежал рядом с деревенской лужайкой.

Сидя на берегу, Кэт болтала ногами в воде, закатав брюки до колен. На голове у нее красовалась шляпа, сложенная из газеты.

– Ты где? – послышался голос с другого берега речки, и между стеблями осоки появилась мордашка Люка, вымазанная сажей от жженой пробки.

– Я здесь, – ответила Кэт.

– Сиди тут. Я пока еще лодку не построил. А попробуешь убежать, так мои парни поколотят тебя и забьют насмерть палками, – объявил Люк и снова исчез.

– О нет, – простонала Кэт. – Я все равно убегу. Потому что у меня особые силы есть. Я уже превратилась в чудовище. Вот переплыву через речку и съем тебя.

– Нет! – вскричал Люк. – Ты не сможешь меня съесть!

– Еще как смогу! – гаркнула Кэт, ступила в воду и медленно пошла по колено в воде. – Съем тебя, съем… Ох, сынок, прости… – воскликнула она, увидев, что Люк в испуге залился слезами.

Кэт торопливо пересекла мелководную речку, обняла сына и взяла на руки.

– Я не люблю чудовищ, мам.

– Я тоже. Но они ведь не настоящие, правда?

– Ну… иногда настоящие. Зак говорит… Когда умрешь, попадешь в ад, а там чудовище будет тебя кушать каждую ночь, а потом этот кусок снова вырастает. У него же мама викарий, она ему так сказала.

– Понятно. – Кэт поцеловала сына в макушку. – Зак тебе глупости говорит. Это неправда.

Люк, дрожа, прижался к ней.

– Все равно страшно.

– Ну пожалуйста, Люк, прости меня, – пробормотала Кэт, крепче обнимая мальчика.

– Пойдем домой.

– Мы не можем сейчас пойти домой. Пока что нельзя. У бабули важная гостья, она хочет встретиться с Флоренс, и я сказала, что мы пока пойдем погуляем. – Кэт не знала, как лучше объяснить настоящую причину. – Смотри-ка, я вот это тебе показывала? – Она вытащила из кармана моток бечевки. – Настоящие пираты закалывают рыбу прямо в воде. А ученики пиратов – они вот так ловят рыбу.

– Это где они ее так ловят?

– Да везде, во всем мире. Но больше всего на Амазонке. – Кэт прилепила к бечевке кусок хлебного мякиша, а другой конец привязала к палочке. – Держи, это твоя удочка.

– А мы домой когда сможем пойти? – спросил Люк, внимательно глядя на палочку и осторожно опуская бечевку в воду.

– Попозже. Когда поймаем рыбку.

– Джейми рыбку не ест. Мы ему не дадим.

– Джейми? Да, точно, – рассеянно отозвалась Кэт.

– А папа Джейми любит рыбу. Кушать любит. Он мне говорил, что есть такие маленькие рыбки, которых целиком можно кушать, прямо с головой. – Люк поддел Кэт локтем. – Мам! Почему ты меня не слушаешь? Почему ты все время про что-то думаешь?

– А я… такой задумчивый пират, – сказала Кэт.

– А о чем ты думаешь?

– Да так, ни о чем. О, смотри! Вот и они!

Она расслышала шаги. Шелестение сухой листвы и хруст сучков в подлеске.

– Эй, привет! – крикнул Джо, приближаясь к Кэт и Люку. – Привет, привет, Люк. Как твоя лягушка?

– Какая лягушка? – удивилась Кэт.

– У меня лягушка в коробочке есть, – ответил Люк. – Мы когда в поход ходили с Джейми и Джо. – Он помахал рукой Джейми. – А твоя лягушка как?

– Умерла, – вздохнул Джейми, порылся в рюкзаке и достал маленькую сумку-холодильник. – Сэндвич хочешь?

Люк посмотрел на Кэт.

– А пираты едят сэндвичи? Да?

– Едят, едят, – кивнул Джо. – Если с рыбой, так едят их прямо с костями.

Люк вытаращил глаза, и Джо поспешно добавил:

– Но это только в кино. Не на самом деле.

– Ладно, Джо, – радостно проговорил Люк.

– Ты тоже пират, Люк, – сказал ему Джо. – Ты не должен бояться других пиратов, ведь один палец на ноге не боится других пальцев.

Джо сел рядом с Кэт.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего. А что?

– У тебя такой вид, словно ты ночь не спала.

– Я-то знаю, что мы с тобой снова друзья, – сказала Кэт. – Но мой тебе совет: ты про это особо никому не рассказывай.

Джо промолчал, искоса на нее взглянув. Кэт взяла сэндвич и откусила большой кусок, наслаждаясь тем, как пышен дрожжевой хлеб, как хрустит корочка.

– М-м-м, вкусно! А с чем он?

– С остатками вчерашней говядины. Немного майонеза и водяного кресса. По дороге нарвали. Нравится?

– Я же уже говорила, Джо, ты печешь самый вкусный хлеб на свете.

– Приятно слышать. Честно. По части хлеба вы с Люком мои лучшие ценители.

Мальчики отошли дальше в лес и радостно перекликались. Люк обернулся и помахал рукой матери. Его глаза весело сверкали.

– Пока, мам! Если не вернусь, ты не очень огорчайся, ладно?

– Ладно! – крикнула Кэт. – Ладно, Роджер! Веселый Роджер!

Джо и Кэт какое-то время сидели молча. Кэт снова опустила ноги в воду. Жара чувствовалась и здесь, несмотря на лесную прохладу. Над речкой носились в воздухе две стрекозы, пятнышки солнечного света играли на их крылышках. Кэт невольно ими залюбовалась.

– Спасибо, что согласился встретиться. Дома суета, и мне захотелось на какое-то время уйти.

– Понятно, – кивнул Джо. – Семейное сборище?

Кэт посмотрела на него.

– Да, все собрались. – Она откусила еще кусок сэндвича. – И Карен там с Биллом. И с Беллой.

– Ясное дело, – негромко произнес Джо.

– Я так, на всякий случай говорю.

– Я слышал, что он хочет купить практику в Бристоле.

– Да.

– Жаль…

– О, Джо.

– Я хочу сказать, что он отличный врач и нам будет его не хватать. – Джо прожевал кусок сэндвича. – Перца маловато, Кэт. Извини.

Кэт помолчала.

– Ты очень осторожно говоришь о Белле.

– Я рад за них. – Джо наморщил нос. – Но я хотел бы ее как-нибудь увидеть, малышку.

Кэт в который раз благодарно подумала о том, как ей с ним легко. Он все на свете понимал.

– На самом деле главная сегодня Флоренс, – проговорила Кэт немного погодя. – Она знакомится со своей матерью. Настоящей матерью. Флоренс – племянница Левши, они с бабулей ее удочерили. Его сестра не смогла бы вырастить ребенка, у них было очень тяжелое детство, и он захотел помочь ей – как-то так. Левша о своем прошлом был не любитель рассказывать.

– Почему?

– Я видела его рисунки – старые. Которые отобрали для предстоящей выставки. Это просто жуть… В общем, теперь его сестра приехала. Ну, я и подумала – уведу Люка, погуляем на солнышке.

Она сделала глубокий вдох.

Джо улыбнулся.

– Так ты поэтому не захотела оставаться там сегодня утром? Из-за своей мамы?

Кэт протянула руку к яблоку.

– Может быть.

– Но почему?

– Дочки-матери… Мне от этого всего еще тоскливее.

И, к ужасу Кэт, ее глаза сами заполнились слезами.

Джо притянул ее к себе, обнял за плечи.

– Эй, не плачь.

Она прижалась к нему.

– Прости. Я не хотела.

Джо погладил ее по спине.

– Бедняжка. До сих пор тяжело, да? Мне очень жаль.

Кэт кивнула, повернулась к Джо, и он обнял ее крепче.

– Поплачь, если хочется. – Его голос прозвучал тихо, приглушенный копной ее волос.

Кэт сидела, прижавшись к Джо и благодаря свою счастливую звезду за то, что у нее есть такой друг, что им так легко вдвоем.

– Все эти годы, – пробормотала Кэт, отстранившись и утерев нос рукой, – …я столько лет думала, что в один прекрасный день мы с ней станем близки, она меня разыщет и отвезет домой, понимаешь? – Кэт выпрямилась, шмыгнула носом и убрала с лица пряди волос. – Просто я представляла ее себе какой-то другой, даже после того, как поняла, что она всегда будет меня только огорчать. И все же мне кажется, что какой-то ее частичке я была нужна… что она тосковала обо мне… О господи, во мне заговорил восьмилетний ребенок. Прости.

Джо наклонился к Кэт и погладил ее щеку.

– Не за что просить прощения, Кэт. И никогда не проси за это прощения.

Кэт пристально на него посмотрела. На россыпь веснушек у него на носу, на его синие глаза. И он не отрывал от нее взгляда.

– Утром бабуля сказала, что сегодня ровно год с того дня, как она разослала всем нам приглашения на свой праздник, – сказала Кэт чуть погодя.

– Я слышал, что угощение на этом празднике было просто потрясающее.

– А я слышала, что шеф-повар был так себе. Чуть не задавил правнука юбилярши и вдобавок переспал с ее невесткой.

– Зато его миниатюрные канапе «жаба в норке» произвели сенсацию.

– Да, хорошо было, верно? – спросила Кэт и развела руками. – Все… это. Весь этот год.

– О. Да, конечно.

Они улыбнулись друг другу. Она могла смотреть в его глаза и не видеть в них ничего спрятанного – только честность, правду и доброту. Себя и его, и всех остальных. И ей вдруг стало страшно – как будто журчащая речка могла разлиться и поглотить их.

Кэт бережно прикоснулась к руке Джо и встала.

– Мне пора. Ты мог бы час-полтора присмотреть за Люком?

Джо поднялся.

– А ты куда?

– Мне нужно вернуться домой.

– Зачем?

– Просто нужно, – ответила Кэт. Она должна была уйти. – Договорились?

– Нам придется забрать шапку Джейми в Винтерфолде, так что я через какое-то время Люка приведу. К тому же неплохо бы со всеми поздороваться.

Все в нем было прямо и честно. Никаких хитрых игр и задних мыслей. Он был чист, как вода в ручье.

– Конечно, – сказала Кэт.

Лишь бы он не подумал, что она его отталкивает. Ей было ужасно жалко, что под ногами нет пыли – тогда она бы поддела пыль ногой, скрылась бы в ее облаке и убежала.

– Спасибо. Пока.

Кэт вышла из леса и стянула с себя футболку – так, словно в нее впились шипы, которые потащат ее назад. Отряхнув футболку, она надела ее и побежала вверх по склону холма, сглатывая слезы. Она уже себя презирала.

Ближе к вершине холма тропинка делала плавный поворот. Оказавшись там, Кэт вздрогнула. На скамье сидела женщина с младенцем. Пряди длинных волос закрывали ее лицо. Похоже, и женщина, и ребенок спали. Кэт замедлила шаг. У нее все еще кружилась голова.

Волосы женщины были озарены солнцем. Кэт почему-то вспомнился прах ее матери, рассеянный по саду и до сих пор где-то порхающий на крыльях ветра над холмами.

На спинке скамьи красовалась надпись: «Отдохни, усталый путник».

Белла лежала на руках у Карен, почти целиком закутанная в старую шаль Марты. Малышка быстро и ровно дышала. Кэт, успевшая подзабыть, какое быстрое дыхание у младенцев, в первый момент встревожилась. Она не могла отвести глаз от девочки. Неожиданно у Беллы непроизвольно пошевелились пальчики на одной руке, и это было похоже на пасс фокусника. Кэт тихонько рассмеялась.

– Привет, – проговорила Карен, подняв голову и открыв глаза.

Кэт еще вчера, когда они приехали, подумала, как изменилась Карен, как ей идет такая внешность – без косметики. Она стала выглядеть намного моложе.

– Я научилась отключаться на несколько минут, как говорят – спать по-кошачьи. Извини. Пошла прогуляться с ней после кормления, на солнышке погреться, и заснула. А ты нас небось за бродяжек приняла.

– У вас обеих был такой безмятежный вид, – с улыбкой сказала Кэт и села рядом с Карен, стараясь не шуметь.

– Да и вообще следовало уйти из дома на какое-то время. – Карен убрала с лица пряди волос. – Детский плач – не самый лучший аккомпанемент для… Ну, ты меня понимаешь, да?

– Совершенно согласна, – кивнула Кэт. – Ты мудро поступила.

– А где Люк?

– С Джо и Джейми, вон там, у речки. Им там весело. – Кэт поерзала на скамье. – Он хотел бы увидеть тебя и Беллу, я точно знаю.

– Правда? А у меня от него никаких вестей. Я ему и мейлы отправляла, и звонила.

– Он был жутко расстроен. Ты ведь знаешь Джо. Он обожает детей. – Она рассмеялась, уже злясь на себя за то, что убежала от Джо. – Вот почему я подарила ему мою семью.

Карен пристально посмотрела на Кэт и вдруг просияла.

– Прекрасно, Кэт! Я просто не понимала… Наконец-то вы вместе!

– О, нет, Карен, – поспешно проговорила Кэт. – Я совсем не это имела в виду. Я подарила ему… Нет-нет, он просто присматривает за Люком. Час-полтора, вот и все.

Карен переложила спящую Беллу на другую сторону.

– Вот как.

– Между мной и Джо ничего нет, – в ужасе принялась оправдываться Кэт. – Мы с ним друзья. Очень хорошие друзья. Правда. И я рада. Очень рада.

В ее глазах сверкнуло солнце.

Карен пытливо посмотрела на нее и вдруг рассмеялась:

– Чепуха какая!

– Что?

– Я говорю, что все это чепуха. Кэт, он влюблен в тебя.

Белла медленно разжала веки и сонно посмотрела на мать.

– Джо? – произнесла Кэт таким тоном, словно Карен ее не поняла.

– Да. Я поняла, о ком ты говоришь. Джо Торн. Рост шесть футов и один дюйм, синие глаза, брюнет. На одном пальце шрам, обожает «Игру престолов», печет отличный хлеб. – Карен произносила слова медленно – так, словно Кэт была глуховата. – Он влюблен в тебя.

Кэт поглаживала темные волосики Беллы. Ее сердце забилось чаще.

– Да нет же, нет. У нас с ним не такие отношения. Мы только один раз… ну ты понимаешь. Один раз только…

– Кэт, но это так очевидно. Я видела вас вдвоем. Видела, как он на тебя смотрит. Вот почему я ушла. Это было несправедливо и по отношению к нему, и к тебе. И ко мне. И к Биллу. – Она едва заметно улыбнулась, приподняла Беллу и застегнула кнопку на слинге. – Слушай, дело, конечно, не мое, но, по-моему, тебе не надо оглядываться на прошлое. Забудь обо всем, что случилось. Думаю, нам всем это не помешает.

– Да, – кивнула Кэт, глядя на Карен, и встала. – Да.

Она посмотрела туда, куда вела подъездная дорога, в сторону старого дома. Из открытых окон доносился смех. Кэт присмотрелась получше и увидела туманные силуэты людей за стеклами окон.

Она могла бы сейчас вернуться домой. Войти, поздороваться с нашедшими друг друга Флоренс и Кэсси. Быть частью этой семьи – племянницей, внучкой, кузиной. А потом Джо приведет Люка и поздоровается со всеми, и все будет хорошо, конечно, хорошо. А потом он уйдет, а она увидится с ним на следующий день, и на следующий день, и на следующий день…

Однако ей не хотелось быть частью той семьи. Вернее, хотелось, но не так. Ей хотелось своей собственной семьи. Она хотела Джо. Она хотела, чтобы они были вместе. Она хотела ребенка внутри себя, хотела еду, приготовленную Джо, хотела жить рядом с ним. Хотела подарить ему такую радость и надежность, каких он никогда не знал в своем тоскливом одиночестве, из-за которого вечно хмурился. Кэт хотела, чтобы у Джо был дом, где Джейми чувствовал бы себя дома.

«Я хочу нашу жизнь. Нашу семью. Наш дом».

А вдруг уже слишком поздно?

– Карен, скажи всем, что я вернусь позже, ладно? Мне нужно… Я должна забрать Люка.

– Хорошо, – кивнула Карен. – Конечно.

– У меня… все в порядке, – неизвестно зачем объявила Кэт. – Просто мне надо идти.

Да, да, надо спешить.

Она поняла, что должна делать, но что, если уже слишком поздно? Вдруг непостижимым образом при вращении Земли произойдет нечто непредсказуемое и дорогу, по какой они идут, уже невозможно будет повернуть вспять? Вдруг она упустила свой шанс?

Кэт сорвалась с места и побежала.

Она среза́ла путь, где только могла. Перепрыгнула через ручей и помчалась дальше – так, словно за ней гнались.

И увидела Джо на опушке леса, в самом начале тропинки, ведущей вверх по склону холма.

– Эй! – крикнула Кэт.

Она разглядела Джейми и Люка в саду перед домом Зака. Мальчишки качались на тарзанке. Джо указал на детей большим пальцем.

– Люк здесь! Все хорошо!

– Джо! – прокричала в ответ Кэт, чуть ли не боясь, что он может исчезнуть, испариться у нее на глазах. Она видела его ботинки, твердо стоящие на земле, завернутые в вощеную бумагу сэндвичи, торчащие из кармана, и видела его глаза, всегда такие теплые, когда он смотрел на нее и улыбался, он все время улыбался. Он пошел к ней навстречу, и они столкнулись у подножия холма.

– Куда ты так разлетелась? – спросил Джо, схватив Кэт за руки. Она едва сумела затормозить. – Эй, что-то случилось?

Кэт огляделась по сторонам. Она тяжело дышала и не могла произнести ни слова. Мальчики на ее появление не обратили никакого внимания. Из-за угла выехала машина. Джо и Кэт посторонились.

Кэт сжала руку Джо. Она стояла очень близко к нему. Кончик ее указательного пальца гладил его ладонь.

– Я должна была сказать тебе, пока не стало слишком поздно.

– Кэт… – негромко произнес Джо.

Она догадалась: он все понял. Но все равно она должна была сказать.

Даже сейчас ей было очень страшно. В крови бушевал адреналин. Да, она была напугана, всерьез напугана, потому что это ведь жизнь – влюбляться, растить детей, опасаться худшего и желать лучшего.

– Я должна сказать, – пробормотала она, прижав его ладонь к своей щеке, и его пальцы стали гладить ее кожу. Их разделяло всего несколько дюймов. – Позволь мне сказать…

Они стояли как зачарованные и улыбались друг другу.

Кто-то из мальчиков окликнул их из сада, но они не обернулись.

– Я с тобой как дома, – призналась Кэт. – Совсем как дома. Впервые в жизни. Навсегда.

Джо кивнул:

– Знаю.

– Я не хочу, чтобы мы были друзьями, – торопливо проговорила Кэт. – Пожалуйста, мы можем не быть друзьями?

Его глаза затуманились – на мгновение.

– Да.

– Я хочу тебя, – прошептала Кэт и прижалась к Джо, преодолев последнюю пропасть между ними, и поцеловала его, ощущая тепло, и надежность, и то, как хорошо она его знает. И сразу оторвалась от него. – Мне было страшно. Я боялась таких глупостей, – сказала она.

Джо притянул ее к себе и подвел пальцы под ее подбородок.

– Кэт, я влюблен в тебя с ноября, слышишь? Я просто не знал, что делать. Я пытался притворяться, что этого нет.

– Я тоже, – сказала она.

Кэт освободилась от тяжести былых чувств, от напряжения, от груза лет. Джо был рядом, она обнимала его и целовала, и он любил ее, хотя она не могла себе представить, что он может любить ее так сильно, как она любит его.

– Но здесь ведь нельзя, – сказала она ему чуть погодя.

– Можно – если это до конца наших дней, – сказал Джо и разъединил их сплетенные пальцы, и нежно прижал ладони к щекам Кэт, и поцеловал ее.

Небо над ними было безоблачным, а близкий лес – темно-зеленым, в нем царили последние вспышки лета. Кэт знала, что если обернется, то увидит на холме дом. В саду викария играли мальчики, не обращая на них никакого внимания, и Кэт снова поцеловала Джо. В мире были только они, только он и она.

Эпилог

Август 1948

В затхлом утреннем воздухе висел запах фекалий и еще чего-то гниющего. Дэвид осознал, что разбудил его шум на улице, и встал на колени, чтобы открыть окно. Он увидел отца, медленно спускающегося по лестнице. Словно бы зная, что Дэвид смотрит на него, отец обернулся, и мальчик спрятался за поеденной молью зеленой шторой, молясь о том, чтобы отец не заметил его, чтобы штора не пошевелилась.

После того как отец скрылся за углом, Дэвид сел на полу и обвел взглядом комнату. Два матраса на полу, комод, пожертвованный ближайшей церковью, кувшин с водой и таз для умывания. Отец в очередной раз воспользовался тазом как ночным горшком. Когда отец напивался вдрызг, он не удосуживался ходить в туалет.

Надевая старые грязные штаны, Дэвид заметил надпись детским почерком на обоях, сделанную зеленым карандашом, и вспомнил, когда в последний раз видел Кэсси – прошлым летом, через три месяца после того, как ее забрала к себе тетя Джем. Он доехал на поезде до Ли-он-Си, а потом они вместе ходили на пляж. Кэсси исполнилось три года, и она не уставала напоминать об этом Дэвиду. Милая девочка – тугие кудряшки, улыбка до ушей… И очень походила на мать. Кэсси успела измениться даже за три месяца, но знала, кто он такой. Правда, теперь ее любимицей стала тетка. Дэвиду было немного обидно смотреть, как Кэсси забирается на руки к тете Джем, как бежит показывать ей маленького краба, забравшегося в ведерко, как что-то кричит ей во все горло. Однако он сам сделал такой выбор и понимал, что выбор правильный.

– Она – просто копия Эмили, правда, дорогуша?

Тетя Джем разлеглась на песке, из скромности подтягивая вниз подол хлопчатобумажного платья.

Дэвид молча кивнул. Он пока еще не мог говорить о матери. Он смотрел на сестренку, упрямо охотящуюся за какой-то водорослью и весело смеющуюся, играющую с другими детьми. Смотрел – и еще никогда в жизни не чувствовал себя более одиноким. Он понимал, что от встреч с сестрой толку не будет. Ему эти встречи приносили только боль. Кэсси никогда не возвратится с ним в Лондон. Время неумолимо идет вперед, и он тоже. Этому научил тысячи лондонских детей «Блиц» – научил тому, что все может быть сломано и разрушено. Ты мог потерять друзей, родителей, сестер и братьев. Но все преходяще, все оставалось в прошлом. И ты играл на развалинах, ты поселялся в новом доме, и у тебя появлялся новый брат или сестренка – или они не появлялись. Джем время от времени посылала ему открытки – так сказать, поддерживала связь. Только и всего – но ведь Дэвид именно этого и хотел, правда? Его план сработал. Просто надо напоминать себе: с Кэсси все в порядке. Главное, что она не рядом с отцом.

Неожиданно Дэвид ощутил странную легкость. Он еще раз выглянул из окна, чтобы убедиться, что отец не возвращается. Потом торопливо натянул рубашку, схватил блокнот, фотографию матери и медальон, который был на ней в день ее гибели, и вынул из стены кирпич – там отец хранил деньги. Дэвид забрал все. Он не стал писать записку. Отец не умел читать. Да к тому же он не хотел оставлять следов.

На самом деле он не знал, куда уходит. Хотелось просто уйти куда-то, где все будет не так, как здесь, на этом клочке Лондона, который ему слишком хорошо знаком. Первым делом он сел на автобус, намереваясь сойти у Букингемского дворца, но заснул, и его вытолкали из автобуса у Паддингтонского вокзала. Сперва Дэвид решил прогуляться по Гайд-парку, потом прикинул, что идти слишком далеко. Было еще довольно рано, меньше половины десятого утра. Домой возвращаться не хотелось.

И тогда ему вдруг в голову пришла мысль: он вообще не обязан возвращаться, если не хочет. Теперь у него была стипендия, а с сентября – комната неподалеку от школы искусств. До сентября оставалось всего две недели. Тот самый учитель, который отправил его работы в институт Слейда, мистер Уилсон, предоставил ему свободную комнату в своем доме на Кэлли-роуд, а арендную плату на себя взял городской совет. У Дэвида были деньги, украденные у отца, а кроме того, его обещал взять на временную работу отец Билли, студента, его однокашника из Ковент-Гардена. Предстояло развозить овощи по магазинам. Так что возвращаться домой было совсем не обязательно, верно? Ну, верно же?

Очень давно Дэвид не испытывал такого восхитительного чувства. Он мог бы спать в живых изгородях. Мог рисовать все, что пожелает. Он мог бы даже сесть на поезд на вокзале Виктория, а потом доплыть на пароходе до Франции!

Конечно, этого Дэвид делать не собирался – пока нет. Однако сегодня он должен был уехать из Лондона, это он понимал четко. Сегодня.

Где-то рядом прозвучал резкий громкий свисток. Дэвид вздрогнул, обернулся и увидел поезд. Из трубы паровоза в дымный воздух вокзала вылетали маленькие облачка пара.

– Куда идет этот поезд? – спросил Дэвид.

Кондуктор кивком указал в сторону.

– На запад, – обтекаемо ответил он.

На запад. Что ж, нужно ведь было куда-то ехать, правда? Удивительное чувство свободы его не покидало, и хотелось им просто наслаждаться. Дэвид вошел в вагон поезда с туманной мыслью, что можно бы доехать до Бата, посмотреть там на места бомбежек и сделать несколько зарисовок для коллекции. Может быть, перекусить в каком-нибудь загородном пабе. Да мало ли что. Перед ним простирался день… нет, не день, а все время – восхитительное, бесконечное, как идеально чистое, голубое небо.

Дэвид сидел в поезде, глядя на пролетающие мимо дома и груды мусора, оставшиеся после бомбежек. Мужчины трудились на стройках, восстанавливали город. Пустые склады, исчезнувшие улицы. И сколько историй на их месте – о потерях и тоске, а порой – о надежде и счастье. Дэвид вовсе не кичился своей страной, ощущал он только странное онемение, великую радость из-за того, что они с Кэсси остались в живых. Сойдя с поезда на станции Бат-Спа, он огляделся, гадая, что за шум доносится до него. Как будто маленький винтик звенел, задевая какие-то струны или пластинки. Что же это – орган? И тут Дэвид догадался: пение птиц! Это было так красиво, что у него слезы навернулись на глаза. В Лондоне теперь услышать птичьи трели было невозможно.

Дэвид вышел из здания вокзала, вход в который перекрывала чугунная решетка, и посмотрел по сторонам. Перед ним лежала пустая площадка, где когда-то стояли дома. Тогда он повернул и пошел – куда, ему было безразлично. Он шел и шел вверх по холму, где стояли изящные виллы и раскинулись тенистые сады, и наконец перед ним открылся прекрасный вид на окрестности. Дэвид шел дальше. На вершине самого высокого холма, на ровной площадке он увидел паб под названием «Скрещенные ключи». И зашел туда. Хозяйка подала ему хлеб с сыром. С сильным акцентом (Дэвид раньше никогда такого не слышал) она сообщила, что он оказался в самых красивых местах на земле. Уходя из дома, Дэвид забыл взять шляпу, так что перед тем, как продолжить путь, он закатал брюки до колен и покрыл голову носовым платком, завязав узелки на углах. Попрощавшись с хозяйкой, Дэвид продолжил путь.

Он видел внизу город, выстроенный из домов в георгианском стиле; город напоминал золотисто-кремовую раковину, воткнутую в широкую долину. Над его головой проплывали идеальные белые облака, но небо сохраняло глубокий, добрый голубой цвет. И Дэвид продолжал идти. На его пути встретилась речка, потом – поля, а вдалеке он увидел лес. Он посмотрел на наручные часы, подарок мистера Уилсона при поступлении в школу Слейда. Оказалось, что он идет уже два часа, и только тут у него мелькнула мысль, что вообще-то неплохо бы вернуться на станцию, если только он не раздумал возвращаться вообще, а решил остаться здесь, в этих сказочных краях. Кто бы стал скучать по нему? Он был, можно сказать, получеловеком – так можно назвать того, кто может не прийти ночевать и никто не всполошится. Жизнь в тени жизни других людей.

И Дэвид улегся на траву, только-только начавшую пробиваться на опушке темного леса. Трава оказалась сырой и прохладной, и это было прекрасно. Дэвид лежал на спине и жевал сорванный по пути колосок пшеницы. Лежал и просто смотрел в небо.

Когда он встал и продолжил путь, встретившийся ему холм оказался крутым, и идти стало трудно. Чем дальше, тем сильнее Дэвид жалел, что у него нет шляпы. И все же со временем его ходьба приобрела четкий ритм. Ноги у него были сильные, сердце билось легко и ровно. Через некоторое время он обнаружил в рюкзаке два яблока, заботливо подсунутые хозяйкой паба, и с благодарной улыбкой одно из них съел. Примерно через полчаса подъема на холм он достиг его высшей точки. Отсюда гряда холмов шла к северу. И тут Дэвид увидел темную, тенистую подъездную дорогу, обрамленную старыми дубами, а еще – скамейку, на спинке которой красовалась надпись: «Отдохни, усталый путник».

Тяжело дыша, Дэвид уселся на скамейку и, глядя по сторонам, съел второе яблоко. Неподвижные пышные деревья с тяжелыми ветвями. Извилистая тропинка, спускающаяся к речке. Дома, разбросанные тут и там в плюшевой низине. Над трубами некоторых из них поднимался белый дымок, а над головой быстро сновали ласточки, они взмывали ввысь и пикировали внутрь живых изгородей. Наплывал аромат цветущего шиповника и запах дровяного дыма.

Доев яблоко, Дэвид зашагал по подъездной дороге, готовый, если понадобится, пуститься наутек. За месяцы странствий по полуразрушенной столице он приобрел быстроту реакций и научился быстро бегать, да и чувство опасности у него обострилось.

На краю последнего витка подъездной дороги стоял дом. Тихий, приткнувшийся к склону холма. На первом этаже – стены цвета коричневого ириса и витражные окна, а на втором – высоченные, остроконечные дощатые мансарды и крыша, поросшая мхом. По золотистому фасаду карабкались вверх лиловые цветы. Стекла сверкали в лучах закатного солнца. Множество розовых, красных и желтых цветов (их названий Дэвид не знал) свисало по обе стороны дома с карнизов. По правую сторону зеленели овощные грядки. Чувствуя себя Кроликом Питером[121], Дэвид понял, что умрет, если не отведает хотя бы несколько листочков салата, торчавших из прохладной черной земли. Из дома доносились смех и крики.

Дэвид сам не знал, почему и зачем он пошел к парадной двери. Приподнял дверной молоток в форме большущей совы, улыбнулся и постучал в дверь. Громко.

На стук вышла женщина, седые волосы которой были собраны в аккуратный пучок. На ней была блузка, расшитая кружевами, а на голове – поношенная соломенная шляпа. Она очень прямо держала спину. Женщина вопросительно посмотрела на Дэвида.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросила она, глядя на гостя большими глазами цвета лесного ореха, с голубыми и карими искорками.

– Мэм, прошу прощения за беспокойство, – проговорил Дэвид. – Я весь день провел в пути и очень хочу пить. Можно попросить у вас воды?

Женщина распахнула дверь.

– Конечно. Этот холм кого угодно утомит, мне ли не знать… Меня зовут Вайолет Герон. – Она протянула руку, и Дэвид немного удивленно пожал ее. – Пожалуйста, входите.

Следом за ней Дэвид вошел в прихожую. Неподалеку кто-то радостно вскрикнул. Дэвид посмотрел влево и увидел двух детей, весело барахтающихся на полу, – девочку в платье с порванным фартуком и мальчишку, у которого шорты были в пятнах чего-то черного, вроде смолы или креозота.

– Это Эм пришла? – прокричал кто-то из детей. – Где она? Сказала же, что придет и поиграет с нами!

– Не обращайте внимания на моих невоспитанных внуков. Прошу прощения, – извинилась дама, хотя было видно, что поведение невоспитанных внуков ее нисколько не смущает.

– А где Эм, бабушка, ты знаешь? – спросила девочка.

– Наверху, читает. Сказала, что скоро спустится. Не надо так громко кричать. – Она повернулась к Дэвиду. – Нас приехала навестить девушка из Лондона, она жила здесь во время эвакуации.

Вайолет открыла дверь, ведущую в кухню. У стола стояла краснолицая женщина и что-то месила руками в коричневой керамической миске.

– Доркас, – сказала миссис Герон, – молодой человек просит воды.

Доркас вывалила на мраморную крышку стола гору блестящего эластичного теста и прижала к нему ладони. Затем смерила Дэвида оценивающим взглядом.

– Глянуть на него, так сдается мне, ему воды маловато будет. Хочешь рагу с хлебом?

Дэвид растерянно кивнул и посмотрел в окно, откуда открывался вид на долину. Ни разу в жизни ему не доводилось бывать в таком красивом месте.

– Говорят, что в ясные ночи, когда на Бат падали бомбы, можно было слышать звон колоколов Уэлского собора[122]. – Миссис Герон пожала плечами. – Верится с трудом, но думать об этом почему-то приятно. – Она на миг задержала взгляд на Дэвиде. – Доркас, будь добра, принеси поднос с едой на террасу… Пойдемте.

Когда она открыла дверь, в глаза хлынул свет закатного солнца, и Вайолет надела шляпку. Она указала на каменную террасу, ниже которой раскинулся сад, плавно переходящий в лес.

– Садитесь.

Дэвид сел. Солнце прогревало до костей, и на него снизошло невероятное чувство радости и покоя. Время будто остановилось. Из всех звуков осталось только жужжание пчел, птичьи трели в лесу да время от времени – эхо детских голосов из дома. Все это было словно во сне. Дэвид до сих пор не мог понять, как он здесь оказался, почему ноги понесли его по этой дороге.

– Их отец пропал без вести в битве при Монте-Кассино[123], – неожиданно сказала миссис Герон. – Они все еще верят, что он вернется.

Дэвид сел прямее.

– Мне искренне жаль. А где… где их мать?

Миссис Герон устремила взгляд вдаль, на долину.

– Погибла в Лондоне, – тихо сказала она. – Во время одной из бомбежек.

Дэвиду хотелось сказать: «Моя мама тоже погибла», но язык не повернулся. Вышла Доркас с подносом, на котором лежал хлеб и стояли тарелка с остывшим рагу и стакан с водой. Рагу оказалось жидковатым и больше напоминало похлебку – с мясом в стране еще были трудности, – но ничего более вкусного Дэвид никогда не ел. Ему уже казалось, что он ушел из Лондона несколько месяцев назад. С каждым шагом от станции он словно бы уходил все дальше от войны, от угроз отца, от плача сестры, от предсмертных криков матери.

Миссис Герон села рядом с ним и сложила руки на коленях, а когда Дэвид доел рагу, она спросила:

– А чем вы занимаетесь?

– В данный момент ничем, – ответил Дэвид. – Со следующего месяца я иду учиться живописи в институт искусств. Школа Слейда, – с гордостью добавил он.

– Господи, а выглядите вы старше… Откуда вы родом?

– Из Ислингтона, – честно ответил Дэвид.

– А я выросла в Блумсбери, совсем рядом со школой Слейда, – сказала миссис Герон. – Скучаю по магазинам. И высоким домам.

Дэвид улыбнулся.

– Как же вы можете по чему-то скучать, живя в таком красивом месте?

– О, по чему-нибудь всегда обязательно скучаешь, – улыбнулась в ответ миссис Герон. – Но пожалуй, вы правы. На самом деле… нет, не скучаю.

– А давно вы здесь?

– Пятьдесят лет. Столько, сколько этому дому.

Дэвид обмакнул кусочек хлеба в остатки рагу.

– Вы… вы его построили?

– Мой муж построил его для меня. Винтерфолд стал его свадебным подарком. Муж умер десять лет назад. Я рада, что он не дожил до войны, это его доконало бы. Он сражался во время Первой мировой, и…

Ее голос дрогнул, она отвела взгляд. Дэвид заметил, что в прекрасных светло-карих глазах сверкнули слезы.

– Жизнь продолжается, – проговорила миссис Герон.

Дэвид попробовал сменить тему:

– Винтерфолд? Так называется этот дом?

– Да. Ближайшая деревня называется Винтер-Стоук, а наш дом находится как бы в складке холма[124]. По-моему, отличное название.

Девичья фамилия матери Дэвида была Винтер. Он сел прямо.

– Прекрасное название.

– А как вас зовут, молодой человек? – добродушно спросила миссис Герон.

– Меня зовут Дэвид, – ответил Дэвид. – Дэвид Винтер. – Его губы дрогнули. – Теперь меня так зовут.

Отец Дэвида тоже сражался во время Первой мировой. Он вернулся с покалеченной ногой, по ночам орал, потому что снились кошмары, но при этом он был наделен железной силой, вот только расходовал ее не по назначению. Дэвид мог бы рассказать об этом миссис Герон. Мог бы назвать ей свою настоящую фамилию, стать реальным человеком, которого она потом могла бы разыскать, если бы захотела. Он мог бы стать сыном своего отца. Отца, который на прошлой неделе избил свою новую подружку, Салли из мясницкой лавки. Избил так, что ее увезли в больницу. Сыном отца, который нашел черную матерчатую папку, набитую рисунками с изображением лондонских детей, разбомбленных домов, гор щебня, надежды и пережитого, поставил Дэвида на колени у стены, чуть не удушил и прижимал его к стене коленом, а сам порвал на ровные полоски все до одного рисунка. Полоски падали на пол, и из них получались разноцветные гнезда.

– Да. Меня зовут Дэвид Винтер. По матери. – Он вздернул подбородок и запрокинул голову, чтобы не расплакаться. – Не хотите – можете мне не верить.

Миссис Герон кивнула, глядя на Дэвида добрыми глазами.

– Конечно же, я вам верю.

Дэвид сразу пожалел о сказанном и почувствовал себя глупым и маленьким. Он слишком многое открыл этой женщине, да и приходить сюда ему не стоило. Ему вдруг стало ужасно неловко.

Дэвид выудил из кармана носовой платок с узелками на уголках.

– Спасибо за вашу доброту. Мне, пожалуй, пора.

Ему хотелось уйти немедленно, но он смутился. Приход сюда словно что-то высвободил внутри, и теперь ему казалось, что не стоило стучать в эту дверь, что надо было просто посмотреть на дом снаружи и пуститься в обратный путь вниз по склону холма.

Они молча вернулись к дому.

– Что ж, спасибо вам огромное еще раз, – сказал Дэвид. – До свидания.

Вайолет Герон на миг замерла, а потом сняла старую соломенную шляпу и протянула Дэвиду:

– Вот, возьмите. Для прогулок. Это шляпа моего мужа. У меня есть другая, а эту я хочу подарить вам. По-моему, она вам впору.

Шляпа была старая, помятая, с обтрепавшимися полями.

– Очень любезно с вашей стороны. Я не заслуживаю такого подарка, и… – Дэвид не договорил, у него язык отнялся. – Правда, – выдавил он с трудом.

И тут прозвучал голос:

– Миссис Герон! Я ухожу. Мне нужно успеть на поезд.

Девушка, вышедшая из дома, вскинула руки, чтобы поправить шляпку на изящной голове. Она была ровесницей Дэвида – ну, может быть, на год младше.

– Спасибо вам, все было просто прекрасно. Ой! – Она остановилась и посмотрела на Дэвида. – Прошу прощения. Не знала, что у вас гость.

«Южный Лондон», – оценил говор Дэвид.

Миссис Герон повернулась к девушке.

– Ты нам не помешала, дорогая. Тебя дети искали. Надеюсь, они не испортили твою работу.

– Все хорошо. Еще раз спасибо. Здравствуйте. А вы кто такой?

Она протянула Дэвиду руку. Он, не спуская глаз, пожал ее тонкие пальцы.

– Я Дэвид Винтер. – Его имя прозвучало совершенно идеально, точно и верно. – Так меня зовут.

«Какой же я идиот. Зачем я так сказал?»

Девушка смотрела на него, как на дурачка.

– Хорошо.

– Эм сюда эвакуировали во время войны, – объяснила миссис Герон, обняв девушку за плечи. – Пять лет она здесь прожила, пять прекрасных лет. Мы ужасно скучаем по ней. И вот она приехала на выходные нас навестить.

Эм смутилась. Она сунула в сумку блокнот для рисования и провела рукой по блестящим, коротко стриженным волосам.

– Пока, миссис Герон. Надеюсь, скоро увидимся.

– Осенью навестишь нас?

– Я пока еще толком не знаю расписания. Я вам напишу. – С теплой улыбкой она поцеловала миссис Герон в щеку. – Еще раз спасибо за все.

Она была такой уверенной в себе – как ей удается?.. Дэвид сунул палец в дырку на своих засаленных старых брюках. Раньше он не переживал из-за внешнего вида. Наверное, девушка приняла его за бродягу.

– Приезжай в любое время и оставайся, сколько захочешь, дорогая моя девочка. – Миссис Герон улыбнулась. – Мы скучаем по тебе.

– И я по вам скучаю и по Винтерфолду. Как по нему не скучать? – Девушка повернулась к Дэвиду. – Здесь был мой дом, понимаете? Никакой другой дом не может быть лучше.

И Дэвиду тут же захотелось подарить ей этот дом, волшебным образом вынуть его из земли и протянуть ей на ладони. Прямо здесь.

– Послушайте, я тороплюсь на поезд и до станции пойду пешком. Так что мне пора.

– Мне тоже нужно на станцию, – сказал Дэвид и услышал собственный голос, писклявый и глупый. – А вам на какую? В Бат?

– Да, – кивнула девушка, пожала руку миссис Герон и зашагала к подъездной дороге. – Ну, – бросила она через плечо, – вы идете?

Дэвид бросился за ней бегом, помахав на прощание миссис Герон, а она крикнула им вслед:

– До свидания, мои дорогие, до свидания!..

Дэвид плотнее напялил старую соломенную шляпу. Она села на его голову идеально, прохладная солома приятно коснулась разгоряченного лба. Дэвид обернулся к миссис Герон, комично приподнял поля шляпы, и она довольно кивнула.

Больше он ее никогда не видел – но не забывал. Она долго махала им вслед рукой, а потом скрылась из глаз, когда дорога повернула.

Когда они поравнялись с началом тропинки, бегущей вниз по склону холма, где стоял знак с надписью «Винтерфолд», девушка остановилась и спросила:

– Как вас зовут, скажите еще раз?

– Дэвид, – ответил он.

– Ах да, Дэвид. А меня зовут Марта. Хотя я люблю, когда меня для краткости называют Эм. А про вас я спрашиваю на всякий случай – вдруг вы на меня нападете, и мне придется заявлять в полицию.

Дэвид не понял, шутит она или нет. Он не привык к легким беззаботным разговорам, а уж к флирту – тем более.

– Мне бы в голову не пришло… Я не собираюсь…

– Шучу, не бойтесь, – сказала Марта и улыбнулась Дэвиду. – Тут красиво, правда?

– Да. Очень. Я и не думал… что такие места есть в настоящей жизни. Хотел бы сделать набросок.

– Вы тоже рисуете? – с любопытством спросила Марта, словно впервые его заметив.

– Да. А вы?

– Обожаю рисовать! – Марта прижала к себе сумку с блокнотом. – В будущем году попробую поступить. Либо в колледж искусств в Челси, либо в школу Слейда. Я обязательно стану знаменитой художницей. Смогу рисовать все, что только захочу. По воскресеньям буду продавать картины в Гайд-парке и за один вечер заработаю столько, сколько нужно. Я могу делать копии любых картин, представляете? Вот что я скопировала в прошлом месяце.

Она вытащила из сумки рисунок.

– «Мыльные пузыри»![125] – Дэвид был потрясен. – Ух ты! Вы сами нарисовали? Пастель? Где вы ее раздобыли?

– Подарок на Рождество и день рождения сразу, от папы. День рождения у меня в ноябре, понимаете? – Она свернула рисунок в трубочку. – Я же вам сказала, что я гений. А вы гений?

– Не такой, – ответил Дэвид. – Скорее… даже не знаю. – Он пожал плечами. – Мне трудно об этом говорить.

– Да, настоящий художник! – Марта пошла рядом с ним, склонив голову и подражая его походке. – Он просто слишком хорош. Он не может говорить о своем творчестве! – Она рассмеялась.

Дэвид остановился и с улыбкой сдвинул шляпу на затылок.

– Будет вам!.. Просто я мало с кем говорю об этом.

И не только об этом. Обо всем.

– Ладно, пусть так, я понимаю.

И Дэвид почему-то почувствовал, что она действительно понимает и что больше ничего говорить не надо.

– Я сюда приехала рисовать, мне тут очень нравится. Тут приходят в голову самые лучшие идеи.

Дэвид снова заглянул в ее танцующие глаза, думая о том, что никогда не видел ничего красивее.

– Понимаю почему.

– А вам идет эта шляпа, – неожиданно объявила Марта и добавила: – Вам бы тоже сюда еще приехать неплохо.

– Я обязательно приеду, – сказал Дэвид, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринужденно, а сердце у него при этом бешено колотилось.

Они пошли дальше вдвоем. Горизонт был затянут жарким маревом. Золотые снопы света падали на лежавшую впереди тенистую дорогу.

Примечания

1

Ночь Гая Фокса, также известная как Ночь костров и Ночь фейерверков, – традиционное для Великобритании ежегодное празднование в ночь на 5 ноября. Праздник установлен в честь раскрытия так называемого «порохового заговора».

2

Répondez s’il vous plaît (фр.) – «Пожалуйста, ответьте».

3

«Угловой дом со львами».

4

«Испанские узники».

5

Билл Сайкс – убийца и грабитель из романа Чарльза Диккенса «Оливер Твист». Нэнси – его подручная.

6

Район на юго-востоке Лондона.

7

«Блиц» (англ. The Blitz; в некоторых источниках также встречаются названия «Лондонский блиц» и «Большой блиц») – бомбардировка Великобритании нацистской Германией в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941-го, часть Битвы за Британию.

8

Керала – штат на юго-западе Индии.

9

Особая разновидность известняка с фрагментами карбоната кальция.

10

Остров в архипелаге Балеарских островов (Испания).

11

Персонаж сказки Алана Александра Милна «Винни-Пух и Все-все-все».

12

Танец афрокубинского происхождения. Во время танца танцоры выстраиваются цепочкой и держат друг друга за талию.

13

Большое спасибо, счет, пожалуйста (итал.).

14

Внимание (итал.).

15

Sky Sports – бренд спортивных телеканалов в Великобритании и Ирландии, входящих в состав компании спутникового телевидения Sky. Самый популярный платный спортивный телеканал в Великобритании и Ирландии.

16

Песня Ричарда Роджерса и Лоренца Харта, сочиненная в 1936 году. Среди исполнителей – Элла Фитцджеральд, Фрэнк Синатра, Джозефина Бейкер.

17

Экстравагантно (фр.).

18

Булочных.

19

Сырных магазинов.

20

Кафе-мороженого.

21

Недорогие сетевые супермаркеты.

22

Дижонская горчица, конечно.

23

Добрый вечер, мадам. – А, добрый вечер, Катрин. Как поживаешь? – Хорошо, спасибо, мадам. Я купила вермут. Налить вам стакан? – Да, да (фр.).

24

Самое ненавистное, предмет особой ненависти (фр.).

25

Книга для детей Ноэль Стритфилд, написанная в 1936 году.

26

Книга для детей Луис Фитцью, написанная в 1964 году.

27

Книга для детей Жаклин Уилсон, написанная в 1991 году.

28

Итальянский дом моды.

29

Индийская компания – производитель дорогой кожаной обуви.

30

Тональный крем. «BB» – это сокращение от Blemish Base, Blemish Balm или Beauty Balm Cream. В переводе означает «крем против несовершенств».

31

Эта аббревиатура означает «You only live once».

32

Знаменитая английская писательница, создательница книг для детей.

33

Исторические поместья в Великобритании.

34

Кампания 2012 года по сбору подписей, имевшая своей целью убедить владельцев и издателей газеты «Sun» перестать публиковать на третьей странице фотографии обнаженных моделей.

35

Октябрьское полнолуние.

36

Серия книг для детей английской писательницы Энид Блайтон.

37

Персонаж книги «Сто один далматинец», злодейка.

38

Гру́ффало (также Гра́ффало) – персонаж английской детской литературы, большой и страшный лесной зверь. Придуман писательницей Джулией Дональдсон, впоследствии по книге был снят одноименный анимационный фильм.

39

Знаменитая кондитерская.

40

Тигровый хлеб также известен под названием «голландский хруст». Его название происходит от особого вида верхней части батона, который достигается путем нанесения пасты из рисовой муки перед выпечкой. Эта паста не содержит клейковины, поэтому не растягивается вместе с поднимающимся тестом. В процессе выпечки, когда батон расширяется, подсохшая паста начинает расходиться трещинами.

41

Графства, расположенные вокруг Лондона, – Беркшир, Бакингемшир, Эссекс, Хартфордшир, Кент, Суррей и Суссекс.

42

«Да», «алло», «слушаю» (итал.).

43

Входите, синьора (итал.).

44

Давняя традиция Оксфорда – торжественные студенческие обеды со строгим дресс-кодом.

45

Костер тщеславия (итал. falò delle vanità) – сожжение светских книг («Декамерон», Овидий и др.), музыкальных инструментов, игральных карт и костей, парфюмерных продуктов, богатых нарядов и зеркал, конфискованных у граждан Флоренции по указанию религиозного реформатора Джироламо Савонаролы. Самая пышная церемония такого рода была проведена на городской площади в Жирный вторник 7 февраля 1497 года.

46

Уи́льям Хо́лман Хант (1827–1910) – английский живописец, один из основателей Братства прерафаэлитов.

47

Ольтра́рно (итал. «За Арно») – исторический квартал Флоренции, находящийся на левом берегу реки Арно.

48

Отель в центре Флоренции, расположенный в старинном палаццо.

49

«Изабелла и горшок с базиликом» – картина британского художника Уильяма Холмана Ханта, написанная им в 1856 году. Картина изображает сцену из одноименной поэмы английского поэта Джона Китса на сюжет из новеллы о горшке с базиликом из «Декамерона» Боккаччо. Изабелла ласкает горшок с базиликом, в котором она закопала отрезанную голову своего любовника Лоренцо.

50

Возможно, имеется в виду барельеф на стене баптистерия в Парме.

51

Базилика Са́нта-Мари́я-Нове́лла (итал. Basilica di Santa Maria Novella) – церковь во Флоренции, Италия, находится на одноименной площади в непосредственной близости от центрального городского вокзала, носящего ее имя.

52

Имеется в виду одиннадцатый округ Парижа, расположенный на правом берегу Сены.

53

Главный хлеб из парижской пекарни Poilâne – это большой круглый серый хлеб, миш, как называют его французы, считается чуть ли не самым лучшим хлебом в мире. Для его производства используется только свежесмолотая мука жернового помола и закваска, а выпекается этот хлеб только в дровяной печи.

54

Кир (фр. kir) – коктейль-аперитив, изобретенный в Бургундии в первой половине XX века. Представляет собой смесь белого сухого вина и черносмородинового ликера Creme de Cassis.

55

Поперечная полоска, напоминающая полоски на тельняшке.

56

Утиное конфи́ (также утка конфи) – блюдо французской кухни: утиные ножки, приготовленные методом конфи (медленное томление в жире).

57

Как поживаешь, Катрин? (фр.)

58

Кофе? (фр.)

59

Нет, спасибо (фр.).

60

Спасибо, Дидье. До свидания (фр.).

61

Это для Люка (фр.).

62

Большое спасибо, Симона (фр.).

63

Комната горничной (фр.).

64

Мюзикл Гилберта и Салливана.

65

В англиканской церкви викариями (приходскими священниками) могут быть женщины.

66

Персонаж цикла романов о Гарри Поттере.

67

«Избыт на смертном ложе жизни срок». Строчка из стихотворения Джона Донна «Вечерня в День святой Люции, самый короткий день в году». Перевод Д. Щедровицкого.

68

«Со мной останься» – христианский гимн на стихи Генри Фрэнсиса Лайта.

69

Новозеландская писательница, автор детективов.

70

Британский актер, хореограф, телеведущий.

71

Семнадцатый фильм «бондианы».

72

В 1995 году британскую поп-рок-группу «Take That» покинул Робби Уильямс и начал сольную карьеру.

73

Большая белая лошадь! Лошадь! (фр.)

74

Мама, я не понимаю, почему мы здесь (фр.).

75

Девочка, героиня романа Элинор Портер, сирота, воспитывающаяся у строгой тетки. Придумала для себя и окружающих «игру в радость».

76

«Предложение» (англ. The Proposition) – драматический вестерн Джона Хиллкоута по сценарию Ника Кейва. История кровавой банды братьев Бернс, разворачивающаяся в конце XIX века в австралийской пустыне. Фильм участвовал во внеконкурсной программе Sundance Film Festival 2006 года.

77

«Отпуск по обмену» (англ. The Holiday) – американская романтическая комедия 2006 года режиссера Нэнси Мейерс. Главные роли исполнили Кейт Уинслет, Камерон Диас, Джуд Лоу и Джек Блэк.

78

«Реальная любовь» (англ. Love Actually) – британский фильм 2003 года в жанре рождественских рассказов.

79

Американская семья, участники реалити-шоу «Семейство Кардашьян». Наиболее известна актриса и фотомодель Ким Кардашьян.

80

Рианна (англ. Rihanna); полное имя – Робин Рианна Фенти) – барбадосская певица, актриса, музыкальный продюсер, модный дизайнер и филантроп.

81

Американская киноактриса.

82

Ашрам – обитель мудрецов и отшельников в Древней Индии, которая обычно располагалась в отдаленной местности – в горах или в лесу. Сейчас термин «ашрам» часто используется для обозначения духовной или религиозной общины, куда человек приходит для медитации, молитвы, духовного обновления.

83

Британский художник и поэт Уильям Моррис (1834–1896) занимался, в частности, прикладным искусством и создавал рисунки для тканей, шпалер и обоев.

84

«Человеткин» (англ. Stick Man, «человек-палочка») – английская детская книга писательницы Джулии Дональдсон с иллюстрациями Акселя Шеффлера, опубликованная в 2008 году. История об антропоморфном человеке-палочке (веточке), волею судеб оказавшемся вдали от родного дома и вернувшемся под Рождество благодаря Санте.

85

В 1983 году еще не существовало подгузников с «липучками», и для них продавались специальные безопасные булавки с пластиковой головкой.

86

Британская художница-керамист, представитель стиля арт-деко. В настоящее время права на производство посуды, разработанной ею, имеет фирма «Веджвуд».

87

Улица в Лондоне, где находятся редакции ведущих британских газет.

88

Итальянское хрустящее печенье со вкусом миндаля и карамели.

89

«Посмотри на север» – новостная программа BBC для ряда графств Великобритании – Йоркшира, Дербишира и Ноттенгемшира.

90

«The Runaway Bunny» – книга в картинках британской писательницы Маргарет Уайз Браун.

91

Мюзикл Гилберта и Салливана.

92

«Променадные» концерты Би-би-си (англ. BBC Proms) – серия ежегодных «променадных» концертов, проходящих в концертном зале Альберт-холл в Лондоне в июле – сентябре. Название происходит от того, что на эти концерты продается много дешевых стоячих мест.

93

Перевод Валентина Савина.

94

Статуя на площади Пикадилли.

95

«День Шакала» (1971) – роман английского писателя Фредерика Форсайта.

96

Шоу британского комика Тони Хэнкока, выходившее на радио с 1954-го по 1956 год, затем – на телевидении.

97

Старейшая киностудия в Великобритании. С 1947-го по 1956 год специализировалась на съемках черных комедий, многие из которых вошли в золотой фонд британского кино: «Шум и крик» (1947), «Добрые сердца и короны» (1949), «Виски в изобилии» (1949), «Банда с Лавендер-Хилл» (1951), «Человек в белом костюме» (1951), «Замочить старушку» (1955) и др. В этих лентах снимались одни и те же актеры – такие, как Алек Гиннесс и Стэнли Холлоуэй.

98

Британская актриса, певица, телеведущая.

99

Японский мультфильм, снятый на основе одноименной компьютерной игры.

100

Стрэнд – центральная улица Лондона, соединяющая районы Вестминстер и Сити.

101

Джон Эрик Бартоломью, кавалер ордена Британской империи (1926 –1984), известный под своим сценическим псевдонимом как Эрик Моркам, британский комик, выступавший в комедийном дуэте «Моркам и Уайз» с Эрни Уайзом. Носил очки в толстой оправе.

102

Индийское блюдо, обжаренная в панировке смесь овощей, специй и рисовой муки.

103

Fortnum & Mason – легендарный чайный магазин с рестораном и салоном в лондонском Сохо.

104

Отрывок из оперы «Микадо».

105

«Крысиная стая» (Rat Pack) – команда деятелей американского шоу-бизнеса 1950-х и 1960-х годов, которая группировалась вокруг Хамфри Богарта и его супруги Лорен Бэколл. В начале 1960-х годов лидеры «Крысиной стаи» – Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Сэмми Дэвис – часто выступали в клубах Лас-Вегаса и на телевидении с импровизированными комическими и музыкальными номерами. В команду входили Нэт Кинг Коул, Эррол Флинн, Микки Руни, Кэри Грант, Джуди Гарленд и Фрэнк Синатра, которого называли «мэтром».

106

«Роман с камнем» (англ. Romancing The Stone) – американский приключенческий фильм режиссера Роберта Земекиса.

107

Базилика в центре Флоренции.

108

«Комната с видом» (англ. A Room with a View) – мелодраматический кинофильм режиссера Джеймса Айвори, вышедший на экраны в 1985 году. Экранизация одноименного романа[en] Э. М. Форстера. Три премии «Оскар».

109

Простите, мсье.

110

Итальянский художник начала XVI в. Настоящее имя – Стефано ди Джованни Сассетта.

111

В традициях интернетной переписки буквой «х» обозначается слово «kiss» – «целую».

112

Книга Стивена Кови.

113

Старшая дочь капитана фон Траппа в фильме «Звуки музыки».

114

Британский актер, один из лучших исполнителей ролей в пьесах Шекспира.

115

«Может, позвонишь мне?» Песня канадской певицы Карли Рэй Джепсен. Сингл занял первые места в хит-парадах многих стран мира в 2012 году.

116

«Размытые линии» – песня, записанная американским певцом Робином Тиком при участии музыканта и продюсера Фаррелла Уильямса и рэпера T.I. в качестве вокалистов.

117

Один из лучших пляжей в Великобритании, находится в графстве Дорсет.

118

Саундтрек к кинофильму в жанре музыкальной комедии с музыкой и песнями Коула Портера, снятый в 1956 году в США. Главные роли исполняют Грейс Келли, популярные певцы Бинг Кросби и Фрэнк Синатра, а также певец и музыкант Луи Армстронг.

119

Pimm’s – традиционный английский ликер на основе джина и пряных трав, применяется для изготовления пуншей и коктейлей.

120

Песня Фрэнка Лессера из мюзикла «Парни и куколки».

121

Персонаж книг английской писательницы Беатрис Поттер.

122

Уэлский кафедральный собор (также собор Святого Андрея Первозванного, англ. Wells Cathedral) – собор англиканской церкви, расположенный в городе Уэлс, графство Сомерсет.

123

Битва под Монте-Кассино – серия из четырех кровопролитных сражений в 1944 году, в результате которых союзные войска прорвали линию немецких укреплений, известную как «Линия Густава», и овладели Римом.

124

Fold – складка (англ.).

125

«Мыльные пузыри» (англ. Bubbles) – картина английского художника Джона Эверетта Милле, законченная в 1886 году. Получила в Великобритании широкую известность, так как долгие годы использовалась для рекламы мыла марки Pears и до сих пор ассоциируется с этим товаром.

Content

Хэрриет Эванс
Место для нас

Часть первая. Приглашение

Марта

Дэвид

Карен

Флоренс

Джо

Кэт

Люси

Дейзи

Джо

Флоренс

Карен

Кэт

Марта

Часть вторая. Праздник

Дейзи

Флоренс

Кэт

Марта

Люси

Кэт

Карен

Дейзи

Люси

Кэт

Дейзи

Марта

Марта

Часть третья. Прошлое и настоящее

Марта

Дэвид

Марта

Карен

Кэт

Марта

Люси

Дэвид

Люси

Марта

Часть четвертая. Конец и начало

Флоренс

Кэт

Флоренс

Джо

Кэт

Флоренс

Карен

Кэт

Марта

Кэт

Эпилог

Примечания