Бойл Том Корагессан

Чикшулуб

Чикшулуб

Т. Корагессан Бойл

Chicxulub

Моя дочь идёт по обочине шоссе поздним вечером и время, честно говоря, слишком позднее, нежели позволено быть одной на улице девочке семнадцати лет, даже в таком безопасном городке как наш. Тем более, когда идет дождь, первый этой осенью, и асфальт покрыт столь тонкой скользкой несмешиваемой смесью воды и битума, что даже автоледи, пребывающей в своих лучших кондициях, а не той, которая прежде чем сесть за руль уже пропустила парочку яблочных мартини да тройку высоких бокалов Пино Нуар, придётся ещё попыхтеть, чтоб её авто не выскочило на тротуар, ливнесток, кустарник или центральную разделительную полосу, не дай боже ... Впрочем, я, собственно, хотел поговорить не об этом, или, во всяком случае, не прямо сейчас.

Слыхали о Тунгуске? Что в России?

Это район последнего известного науке столкновения с земной поверхностью крупногабаритного космического объекта, случившегося около ста лет назад. Но это не совсем так – на самом деле, метеор диаметром предположительно 55 метров до земли не долетел. Энергия прохождения метеорита сквозь атмосферу, мощное давление и нагрев её перед ним, привело к его взрыву на высоте около 8 км от земли, хотя термин "взрыв" не совсем соответствует сути этого явления. Это была детонация – световая вспышка и ударная волна – взрывная мощность которой была в восемьсот раз выше атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. В полусотне километров от эпицентра катаклизма его взрывная волна настигла и сразила наповал целые стада скачущих от неё галопом северных оленей, а в полусотне километров в другую сторону одежда у какого-то охотника вспыхнула как факел, даже невзирая на то, что он перед этим был свален на землю. Около двух тысяч квадратных километров сибирской тайги были сровнены с землей в один миг. Припозднись этот метеор лишь на каких-то четыре часа, то он ахнул бы над Санкт-Петербургом, истребив всё живое в этом знаменитом городе архитектурного стиля барокко. А ведь он был каменной глыбой всего лишь каких-то 55 метров в диаметре.

К чему я клоню? А к тому, что лучше бы вам встать на колени да помолиться своим богам, поскольку этот гигантский вращающийся шар, на котором мы летаем, каждый год пересекает орбиты порядка двадцати миллионов астероидов, из которых как минимум тысяча имеют диаметр более полутора километров.

Но вот моя дочь. Она сейчас где-то там под дождем, в темноте, идёт домой. Мы с Морин купили ей машину, Хонда-Сивик, самую безопасную штуковину из всех, что ездят на четырех колесах, да только вот беда, она подержанная или "секонд-хэнд" на дилерском жаргоне, и, как водится, пока что пребывает на автосервисе из-за проблем с трансмиссией, ну а так как дочке сегодня просто приспичило встретиться с подругами в торговом центре, чтоб посудачить да похихикать, помахивая сдвоенными палочками с гладкими радужными ломтиками сырой рыбы и маринованного имбиря, то её туда подбросила подруга Кимберли, которая должна была завезти её и назад домой. У нашей дочки, Мэдди, есть мобилка и, в принципе, она могла бы позвонить нам, но не позвонила ... или так оно выглядит. И вот она идёт пешком, под дождем. А Элис К. Питерман из дома №16 по Брайер-лейн, белая, разведенка, риэлтор с фирмы Хайпириэн, которая в баре сначала ковырялась в салате, а потом забыла на барной стойке свои очки, не справляется с управлением своей легковушкой.

Время уже за полночь. Я лежу, в чём мать родила, в постели с книгой, не в силах сосредоточиться на словосочетаниях и строго нисходящих абзацах, поскольку Морин сейчас в ванной облачается в прозрачный черный пеньюар, купленный ей мною в магазине Викториез-сикрит к дню её рождения, и каждый её звук – скрип петель дверцы туалетного шкафчика, шорох зубной щетки при чистке зубов, шум воды из крана – заводит меня. Я зажег свечу и жду, когда Морин войдет в спальню, чтоб затем погасить свет. Перед этим мы пили коктейли, а к ужину бутылочку вина, потом, сидя рядышком на диване у камина, пустили по кругу косячок, ведь нашей дочери не было дома и мы могли сделать это так, чтобы никто ничего не узнал. Я прислушивался к тихим звукам из ванной, соблазнительным, пьянящим. Я уже готов. Не то слово, как готов. – Эй, – зову я, понижая голос, – ну ты идёшь или нет? Ты же не заставишь меня ждать всю ночь?

В дверном проеме появляется её лицо, сквозь облегающий черный шелк просвечиваются светлые очертания её грудей и темные соски. – О, ты ждёшь меня? – говорит она, превращая это в игру. Она застывает у двери и я вижу, как на её губах возникает улыбка наслаждения моментом и желания продлить его. – А то я подумала, не спуститься ли мне во двор да поработать немного в саду – не надолго, может, на пару часиков. Ну, знаешь ли, разбросать навозика, подсыпать перегнойчика под розы. Ты ведь подождёшь меня, да?

Тут вдруг звонит телефон.

В течение первых двух звонков мы тупо пялимся друг на друга, после чего Морин говорит, – Я лучше возьму трубку, – а я ей, – Нет-нет, не вздумай. Нам не до чего. И не до кого.

Но она уже идёт.

– Не вздумай, – ору я ей, а её голос отзывается, – А если это Мэдди? – и потом я вижу, как она прижав губы к трубке, шепчет, – Алло?

В ночь, когда взорвался тунгусский метеорит, небосвод над Европой был неестественно ярким – даже в таком отдаленном от эпицентра взрыва Лондоне люди среди ночи гуляли в парках, под открытым небом читали романы, на полях продолжали пастись овцы, а на деревьях встревоженно суетились птицы. Ни звезд, ни луны видно не было – лишь блеклый мерцающий свет, словно бы весь цвет неба вылинял. И всё же та "белая ночь" и гибель тех несчастных сибирских оленей были пустяками в сравнении с тем, что случилось бы, если бы в земную атмосферу вторгся ещё более крупный космический объект. По статистике объекты более ста метров в диаметре бомбардируют нашу планету раз в пять тысяч лет, а астероиды размером в восемьсот метров штурмуют её с интервалами в триста тысяч лет. Да, триста тысяч лет – это долгое время по любым меркам. Однако если – когда – такое столкновение всё же случится, то взрыв мощностью порядка миллиона мегатонн укроет всю атмосферу пылью, после чего вся поверхность планеты покроется толстым слоем льда, который уничтожит практически всю растительность на срок более одного года. Не будет ни урожаев, ни кормов, ни солнечного света.

Случилось ДТП, сообщил голос на другом конце телефонной линии моей жене, жертвой которого, в соответствии с удостоверением личности, найденном медиками в её сумочке, стала Маделин Бин, проживающая в доме №1337 по Лорел-драйв. (Эта маленькая, не больше книги в твёрдом переплете, сумочка с узким ремешком и серебряной защёлкой,  вонзившейся от удара при наезде в мышечную ткань под её рукой на глубину 12 миллиметров, была точно такой же, как носят все девушки, словно она является частью униформы.) Затем голос спросил у жены, кем она приходится пострадавшей – матерью или опекуншей.

Я слышу, как жена отвечает, – Я – её мама. – Тут её голос срывается, – С ней всё в пор...?

Нет, на такие вопросы они не отвечают, не дают такой информации, тем более, по телефону. Следующие десять секунд мы проводим в осознании жуткой беды, жена оцепенело застывает на месте с телефонной трубкой в руке, словно это какой-то неопознанный объект, найденный ею на улице, а я соскакиваю с кровати чтобы схватить свои штаны и туфли ... где же мои туфли? Ключи от тачки? Мой бумажник? Это была самая настоящая паника – полное разуверение и потеря самоконтроля, озвучивание запретных имён, отчаянная попытка отдышаться как после удара кулаком под дых. Всё, что я нашёлся сказать, чтобы хоть услышать собственный голос, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию, было: – Она попала в ДТП. Это они сказали?

– Её сбила машина. С ней всё в ... нет, они не знают. Она в реанимации.

– Какая больница? Они сказали, какая больница?

Жена тоже начинает суетиться, её пеньюар сейчас нелеп, неадекватен ситуации, стянув его через голову, она швыряет его на пол и тут же хватает блузку, шорты, вьетнамки, – все, что попало, чтобы прикрыть свою наготу и выскочить из дому. Из кухни доносится визг нашей собаки. Снаружи слышен гул дождя по крыше, усиливающийся до грохота в ливнестоках. Я наплевал на туфли – нет никаких туфлей, не существует в природе, – а моя рубашка болтается на плечах как тряпка, незастёгнутая, мятая, полы не заправлены. И вот мы в машине, дворник с водительской стороны колбасит невпопад со вторым, а ночь заглатывает нас своей черной пастью.

А ещё был Чикшулуб. Шестьдесят пять миллионов лет тому назад некий астероид (а, может, и комета – наверняка не знает никто) врезался в Землю в районе, известном сейчас как полуостров Юкатан. Исходя из размера ударного кратера (около ста девяноста двух километров в диаметре), этот объект, гигантский огненный шар, был размером порядка десяти километров в диаметре. После его взрыва день превратился в ночь, которая длилась так долго, что не менее семидесяти пяти процентов всех известных видов живых существ вымерло, включая динозавров практически во всех их разновидностях и численности, а также около девяноста процентов океанического планктона, что в свою очередь истощило пелагическую пищевую цепь. На какой же скорости он прилетел? Согласно наиболее точным расчетам его скорость составляла порядка 90000 километров в час, то есть в шестьдесят раз больше скорости пули. Астрофизики называют подобные объекты "терминаторами цивилизаций" и оценивают вероятность того, что катастрофа такого масштаба случится в течение жизни любого человека, составляет один к десяти тысячам, то есть такая же, как погибнуть в автокатастрофе в ближайшие десять месяцев, или, более наглядный пример, как дожить до ста лет вместе со своей супругой.

Всё, что я вижу, это окна, бесконечная вереница светящихся окон, громоздящихся одно поверх другого, уходящая в ночь, в то время, как наша машина проносится по проезду за табличкой "ТОЛЬКО ДЛЯ СПЕЦАВТОМОБИЛЕЙ" и вплотную притирается к бордюру. Обе двери одновременно распахиваются. Морин уже на тротуаре, уже захлопывает за собой дверь и бросается бежать, а я прямо по пятам за ней, бросив ключи в замке зажигания и включенными фары, бьющие в серое подбрюшье припаркованной по диагонали скорой помощи – да пусть заберут её, пусть кто-угодно заберет мою тачку и оставит себе навсегда, лишь бы сказали мне, что моя доченька жива. – Только скажите мне, – бормочу я, торопясь, запыхавшись, насквозь взмокший, – только скажите мне и она ваша, – это уже молитва, первая из длинной чередующейся их вереницы, адресованной ко всему одушевленному и неодушевленному, что может её услышать. А над нами небо в приступе ринита, черное вверху и серебристое снизу, дождь хлещет в продуваемые арки, чего я, впрочем, даже и не заметил бы, если б не то, что мы внезапно и мгновенно до нитки промокли, наши волосы спутаны и слиплись, одежда пристала к гладкому эпителию кожи, словно липучка для мух.

Бок о бок мы входим внутрь через испуганно отпрянувшие от нас двери, и мне почему-то приходит в голову, что больница – это фабрика смерти и что мы пришли в нее словно ходячие мертвецы – измученные, бледные, босые зомби. – Моя дочь, – говорю я медсестре у стойки регистратуры, – она ... нам звонили ... вы звонили. Она попала в аварию.

Морин, стоящая рядом, тянет себя за пальцы одной руки так, словно пытается стянуть с неё невидимую перчатку, плечи поникли, губы поджаты, промокшая блузка прилипла к телу как термоусадочная плёнка. – В автомобильную аварию.

– Имя? – спрашивает медсестра. (Что касается этой медсестры, то она молодая филиппинка с мутными глазами и формой лица, очень похожей на череп мертвеца, да и немудрено, ведь она каждый божий день видит смерть, которая ухудшает ей зрение. Поэтому она не видит нас. Она видит монитор компьютера, видит установленный в углу телеэкран и тени мелькающие там, она видит стены, пол и свет голой флуоресцентной трубчатой лампы. Но не нас. Не нас.)

На один оглушительный миг, дважды аукнувшийся у меня в ушах, я не могу вспомнить имя своей дочери – я представляю себе её, вгрызающуюся в гору учебников, сооруженную на столе в нашей столовой, где свет верхнего светильника создаёт из её волос нимб мученицы, когда она бросает на меня печальный взгляд, сопровождаемый жалобной улыбкой, как бы говорящими, "Для нынешнего школьника вся эта куча книг – обычное задание на день. Тебе очень повезло, пап, что ты уже не школьник." – а вот её имя моей памятью утеряно.

– Мэдди, – отвечает жена, – Маделин Бин.

Загипнотизированный, я наблюдаю, как бесплотные пальцы медсестры манипулируют мышью, а её глаза уткнулись в стоящий перед ней монитор. Щелчок. Еще щелчок. Затем её глаза поднимаются, чтобы запомнить нас так, чтобы не забыть нас даже после того, как они снова теряют нас из виду. – Она пока ещё в реанимации.

– Где это? – спрашиваю я настойчиво. – Какой кабинет? Куда нам пройти?

Тут в дело вмешивается голос Морин, примитивный, холодный, и то, что она произносит, не вопрос, не требование, это мольба: – Что с ней?

Снова щелчок мыши, хотя этот только для видимости, да и глаза совсем не отрываются от монитора. – Произошло ДТП, – отвечает медсестра. – Её привезла скорая помощь. Это всё, что я могу вам сообщить.

И в этот момент я осознаю, что мы тут не одни, что кроме нас под регистратурой топчется много прочего народу – таких же зомби как мы, наспех одетых и истекающих водой так, что бежевая ковровая дорожка на полу аж почернела, пропитавшись ею, – шаркающих, ноющих, цепляющихся друг к другу, с тоской и безысходностью в глазах. И почему, спрашиваю я себя, мне пуще всех, кого я когда-либо знал, ненавистна эта медсестра, эта молодая, ненамного старше моей дочери, девушка с волосами забранными в пучок и натянутой поверх него белой бейсболкой вроде сувенира, девушка, которая просто выполняет работу? Почему мне так хочется протянуть руки над разделяющей нас стойкой и быстро пробудить в ней ясное осознание терзающих меня чувствах ненависти, страха и страдания? Почему?

– Тед, – окликает меня Морин и я чувствую на своём локте её хватку, после чего мы вновь пускаемся в путь, торопливо, быстрым шагом, практически бегом, – прочь отсюда, вдоль по коридору под ярким светом ламп, которые и сами по себе смертоносны, в места похуже, гораздо хуже.

Но то, что будоражит меня в связи с Чикшулубом, кроме того, что он истребил динозавров и вызвал катастрофические и необратимые глобальные изменения, это более глубокий вывод о том, что мы, как и все наши деяния, опасения и пристрастия, так безнадежно непоследовательны. Да, мы знаем, что смерть уничтожает нашу индивидуальность, но поскольку онтогенез воспроизводит филогенез, то наш род продолжается, человеческая жизнь и культура наследуются – что при отсутствии бога позволяет нам смириться со смертью индивидуума. Но если всерьёз отнестись к опасности Чикшулуба ... или грядущего Чикшулуба, гигантского астероида, который с жутким рёвом может рухнуть на землю, стерев с неё всё и вся в любой миг, даже сейчас, когда ваши глаза бегают по строкам этой страницы, – что с нами будет?

– Вы её родители? – Мы уже в другом помещении, более глубоком и очень узком, громкоговорители бормочут свои бесконечные заклинания, "Доктор Чандросома в реанимацию", "Доктор Белл, вызывается доктор Белл", и здесь нас ждёт другая медсестра, ещё старше и суровее первой, с ещё более мертвецкими глазами и линиями вроде кисетных тесёмок, туго опоясывающими губы. Она обращается к нам с женой, но я не в состоянии ничего ответить, ни "да", ни "нет". Я парализован, ошеломлен. Если я признаю Мэдди своей, а значит я снова вступаю в правоотношения, то тогда я, конечно же, накличу на неё беду, ведь те возможные и невозможные силы, те боги бесконечно больших и бесконечно малых миров, увидят, как безмерна моя к ней любовь, и заберут её, чтобы просто из вредности проучить меня за моё в них неверие. Вуду, Худу, Сантерия, Господи простите меня, ибо грешен я ... Тут до меня доносится голос жены, исходящий словно из запертого сейфа, единственное односложное тихое слово, – Да, – и затем вопрос, – Она будет жить?

– У меня нет такой информации, – отвечает медсестра голосом нейтральным, даже, можно сказать, бездушным как у робота. Это ведь не её дочь. Её-то доченька, небось, дома, спит в ворохе плюшевых мишек, розовых простынок и пуховых подушечек и её ночничок поблескивает словно всевидящее око охранника.

Я не сдерживаюсь. Всё эта её нейтральность, эта бесящая бездушная нейтральность – а когда уже кто-то начнет отвечать за что-то? – А какая информация у вас есть? – вопрошаю я, наверное, излишне громким голосом. – Разве это не ваша работа, прости господи, знать, что здесь происходит? Вы звоните нам посреди ночи, говорите, что наша дочь пострадала в ДТП, а теперь говорите, что у вас нет никакой грёбаной информации?

Другие посетители поворачивают головы, испепеляют нас взглядами. Одни из них сутулятся в оранжевых пластиковых стульях, расставленных по полу, другие бродят по коридору и, беззвучно шевеля губами, молятся. Они тоже жаждут информации. Все мы жаждем информации. Мы жаждем новостей, добрых новостей: Всё это было недоразумением, так, мелкие ссадины и ушибы (правильный термин – травмы) – ваши дочь, сын, муж, бабушка, двоюродный племянник выйдет с минуты на минуту вон из той двери...

Медсестра буравит меня взглядом, после чего выходит из-за стола, низенькая, коренастая, чуть не карлица, и проворно семенит к двери, которая распахивается в следующий, более отдаленный, кабинет. – Не угодно ли вам пройти за мной? – говорит она мне.

Тут же оробев, я склоняю голову и следую за ней, но лишь в паре шагов после жены. Кабинет этот поменьше, диагностический, с весами, на стенах графики, столешница его стола застелена листом антисептической бумаги.

– Ожидайте здесь, – говорит она нам, тут же смещая вес на одну ногу, чтобы улизнуть. – Доктор вот-вот подойдет.

– Что за доктор? – хочу я знать. – Зачем доктор? Что ему надо?

Увы, дверь за ней уже захлопнулась.

Я поворачиваюсь к Морин, застывшей посредине кабинета, боящейся к чему-то прикоснуться или сесть или даже пошевелиться из-за страха разрушить магию момента. Она прислушивается к шагам, её взгляд застыл на второй двери, той, что находилась в конце кабинета. Я слышу, как мямлю её имя, после чего она, вся в слезах, в моих объятиях и я понимаю, что должен обнимать её, понимаю, что это нужно нам обоим, человеческий контакт, любовь и поддержка, но единственное, что я чувствую, это её тяжесть, и нет никого и ничего, что могло бы это исправить, неужели она не понимает этого? Я не хочу никого поддерживать и не хочу, чтобы меня поддерживали. Не хочу, чтобы меня касались. Я лишь хочу, чтобы мне вернули мою дочь и ничего больше.

Голос Морин доносится из таких глубин её горла, что я едва могу разобрать смысл её слов. Даже когда она с красным сморщенным лицом отходит от меня, мне требуется какое-то мгновение, чтобы понять, что это её молитва, озвученная громким шепотом: – Она ведь выживет, правда?

– Конечно, – отвечаю я, – она выживет. Всё у неё будет хорошо. У неё, наверняка, несколько ушибов, может, даже пара переломов ... – я осекаюсь, пытаясь представить себе это – костыли, гипс, лейкопластыри, бинты: наша дочь возвращается к нам в ореоле мерцающего света.

– Это был автомобиль, – говорит жена. – Автомобиль, Тед, понимаешь? Её сбил автомобиль.

Кабинет так тарахтит и жужжит будто это работает на пределе мощности более крупное предприятие, и я невольно задумываюсь о куче проводов, проложенных внутри стен, кабелях, снабжающих энергией рентгеновскую лабораторию, ЭКГ– и ЭЭГ-аппараты, системы жизнеобеспечения, и о мириадах труб и текущих в них жидкостях. Её сбил автомобиль. Полторы тонны стали, хрома, стекла, чугуна.

– Как она могла додуматься пойти домой пешком? Ведь знает же, что нельзя этого делать.

Жена кивает, мокрые нитки её волос хлещут ей по плечам словно цепи кающихся грешников. – Наверняка, она повздорила с Кимберли. Могу поспорить, что так и было. На что угодно могу поспорить.

– Ну и где он? – злюсь я. – Где этот хренов доктор.

В этом кабинете, этом чистилище, мы торчим уже больше часа. Пару раз я высовываю голову из двери, одаряя медсестру уничижительным взглядом, но всё бестолку, новостей – нет, доктора – нет, ничего – нет. И вот, наконец, в четверть третьего, внутренняя дверь распахивается и на тебе, какой-то типчик, слишком молодой для доктора, пацан с гладким бледным лицом и коком, торчащим вверх над лбом. Только говорить ему ничего не нужно, ни единого слова, поскольку я и без слов уже вижу, какую весть он нам принёс, и моё сердце сжимается тисками ужаса. Он глядит на Морин, затем на меня и прячет глаза. – Мне очень жаль, – мямлит он.

Когда метеор вторгается в земную атмосферу, он в считанные секунды прорывается через неё и врезается в землю. При этом, вследствие трения о воздух, метеор испаряется и образует огненный шар диаметром в несколько километров, температура которого в этот момент может достигать 60000 градус по шкале Кельвина, что в десять раз выше температуры поверхности солнца. Если этот метеор окажется размером с Чикшулуб и он врежется в один из наших материков, то он выбросит в атмосферу около двухсот тысяч кубических километров земного грунта, а тепловое излучение взрыва вызовет пожары в городах и лесах планеты. Этот взрыв также возбудит сейсмическую и вулканическую активность такого масштаба, которого доселе ещё не знала история человечества. А в довершение всего этого на планете воцарится черная ночь глобальной зимы. Если же этот метеор угодит в море, как это было с Чикшулубом, то вместо грунта взрыв поднимет в атмосферу тонны перегретой воды, затмив солнечный свет и инициируя тот же самый сценарий сейсмической катастрофы и вековой зимы, а параллельно отправляя вибрирующее кольцо воды высотой в пять километров, чтобы потрясти континенты как блюдца на подносе.

И какое это имеет значение? Разве есть для нас вообще что-то, что сейчас  имеет значение? Мы всё равно бессильны. Нам не на кого надеяться. А боги – любые боги всех времён и народов – это всё байки.

Мы в реанимации, лейтмотивом которой является колесная койка или "каталка", и народу на этих каталках так много, словно на дворе война, крючковатые носы жертв торчат из ворохов простыней как вереницы топографических вех на ледяном поле. Хотя эти несчастные пока ещё живы, – в их вены сочится жидкость из капельниц, их признаки жизни контролируются аппаратурой, медсестры кружат над ними словно стервятники, но, увы, это ненадолго – скоро все они помрут. Это уже как пить дать. Впрочем для нас сейчас из всех этих каталок значение имеет лишь одна – та, что у дальней стенки, на которой накрытое с головой покрывалом лежит тщедушное, будто бы искусственно уменьшенное, тельце. Провожая нас через палату, доктор приглушённым голосом сообщает нам о внутренних повреждениях, разрыве селезенки, травме мозгового ствола и я едва держусь на ногах. Морин жмется ко мне. Лампы тускнеют.

Знаете ли вы, как трудно поднять это покрывало? Тонкая перкалевая ткань, а так тяжела словно сделана из свинца, чугуна, иридия, словно она вмещает в себя всю темную материю вселенной. Доктор отступает назад, сложив руки на груди. Весь штат палаты или дежурная смена или как там они называются затаивает дыхание. Морин придвигается ко мне так, что наши плечи смыкаются и я, чувствуя тепло её плоти, думаю об этом дите, плоде нашей любви, этом существе под покрывалом, а рука жены нащупывает мою ладонь, после чего цепкими пальцами сжимает её мёртвой хваткой. Край покрывала медленно миллиметр за миллиметром приоткрывается, эдакий стриптиз смерти, и я, не в силах сделать это, замираю ... Морин бросается вперед и одним махом срывает чертову тряпку прочь.

На миг мы цепенеем – в шоке от вида набухшей блеклой плоти, засохшего пятна крови на виске и ералаша волос, этого наглого осквернения всего, что мы знали, любили, лелеяли – прежде, чем нас захлёстывает волна эйфорического облегчения. Ведь наша-то Мэдди как и мать рыженькая и хоть ей уже семнадцать, но она всё ещё по-детски поджара и худощава, с несуразно длинными конечностями, а кроме того, у неё никогда не было пирсинга на гладком нежном участке кожи под нижней губой. Не в силах говорить, всё ещё под кайфом от этого случайно открытого для себя общедоступного наркотика, я порхаю по палате, больнице, всей планете. Морин озвучивает это за меня: – Это не наша дочь.

Нашей дочери в больнице нет. Наша дочь спит в своей комнате под дружелюбными взорами стенных плакатов, Бритни, Бреда и Джастина, её вещи разбросанны вокруг неё как на таможенной распродаже. Наша дочь спит в своей комнате под дружелюбными взорами стенных плакатов, Бритни, Бреда и Джастина, её вещи разбросаны вокруг нее как на барахолке. Наша дочь и в правду ходила в кафе Хана-Суши в торговом центре, как и планировала, после чего Кимберли отвезла её домой. Наша дочь, не сообщив об этом ни нам, ни ещё кому-то, слегка нарушила закон, – так, саму малость, ничего серьезного, то, что каждый подросток делает без задней мысли, – она одолжила своё удостоверение личности своей второй лучшей подруге, Кристи Червин, поскольку той ещё только шестнадцать, а она так хотела, аж умирала, посмотреть в синеплексе фильм с Бредом Питтом, куда пускают только с семнадцати. Нашей дочери невдомёк, что мы были в больнице, она ничего не знает ни об Элис К. Питерман, ни о её Пино Нуар, ни очках, забытых на барной стойке, не знает она и о том, что прямо сейчас телефон звонит в доме Червинов.

Я сижу на диване со стопариком, уставившись на пепел в камине. Морин в кухне с кружкой Оувалтина рассеянно глядит из окна на улицу, где первые лучи рассвета начинают очерчивать стволы деревьев. Я пытаюсь представить Червинов – Эд и Люсинда несколько раз бывали в нашем доме – и долго у меня это не получается, и вот, наконец, словно в лучах задней подсветки мне является сцена прошлого – вечеринка во дворе их дома, взрослые стоят вокруг барбекю со стаканами джина с тоником, по радио звучит какая-то забытая песня, дети, наши дочери, превратив это в игру, гоняют по вымощенной галькой подъездной дорожке на великах, виляя, лавируя, задирая передние колеса от земли, да так быстро, что их волосы развеваются позади них, и солнце пробивается сквозь деревья.

Брось монетку десять раз и может десять раз подряд выпасть орел, а может и ни разу. Каменная глыба, новый Чикшулуб, летит к нам, пробиваясь сквозь тьму и холод, чтобы искалечить судьбу кому-то из нас.

На этот раз меня пронесло. Сегодня вечером он нагрянул к Червину.

Content

Бойл Том Корагессан Чикшулуб