Губай Гариф

Дочь бакенщика

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Сирота

— Папочка... Папа, — позвала негромко Ильсеяр и, приподняв с подушки голову, прислушалась. Мэрдан не отозвался. Ильсеяр опять окликнула его, но, так и не дождавшись ответа, огорченно опустилась на подушку, закрыла глаза. Уснуть, однако, не удалось. Тикали на стене ходики, за печкой верещал сверчок. Это мерное тиканье и верещанье назойливо лезли в уши, вселяя в нее непонятное беспокойство. Потом, словно вспомнив что-то, девочка мигом поднялась, потерла кулачком глаза и выглянула в растворенное окошко. Усыпанное звездами небо светлело на востоке.

Ильсеяр снова принялась за свое:

— Папочка, ну, папа же!..

Отец все не просыпался и не просыпался. Но Ильсеяр очень хотелось разбудить его... Она выбралась из своего угла на нарах, подползла к отцу и, вытянув пушинку из подушки, пощекотала ему за ухом. Мэрдан отмахнулся, но «муха» успела улететь, потом еще прилетела и еще улетела. А там и вовсе полезла в ухо. Мэрдан, который давно проснулся и лишь притворялся спящим, чтобы позабавить дочку, поймал-таки «муху».

— Ага-а... Вот какая муха кусала меня...

Ильсеяр залилась смехом, но, взглянув на мирно спавшего возле печки деда, притихла. Прильнув к отцу, она стала упрекать его:

— Ты всегда, как зажигаем бакены, обещаешь наутро подняться со мной на гору, и все только обещаешь...

Отец прижал дочку к широкой груди.

— Уже обиделась... Обязательно поднимемся, дочка, поднимемся, моя радость...

Ильсеяр действительно была единственной радостью Мэрдана.

Жена Мэрдана Варвара умерла давно.

В тот день, когда родилась Ильсеяр, в избу неожиданно ввалились староста, мулла и еще несколько мужиков — их приспешников. Приземистый, кривоногий староста, с лицом настолько красным, что, казалось, щелкни — кровь из него брызнет, впился зелеными глазками в Мэрдана и угрожающе шагнул к нему:

— Последний раз говорю тебе, Мэрдан! Не погань деревню! Забирай свою мразь и щенка ее да уходи нынче же прочь. Не то, ей-богу, соберемся завтра после ранней молитвы, обольем твой дом керосином и спалим. Видит бог, спалим!..

Потрясая длинным посохом, подхватил его угрозы и мулла:

— Исчезни, проклятый, исчезни с наших глаз! Коран запрещает мусульманину жить с неверной. Если твоя баба не примет ислама, уходи из деревни немедленно. А то, вон Худояр сказал тебе, — мулла кивнул на старосту, — завтра после молитвы вместе с мразью своей изжаришься, подохнешь в огне! Счастье твое, в тот день в караулку ты успел забежать, голодранец Карим с дружками тебя под защиту взял. Смотри, на сей раз не спасешься, нечестивец!

Развевая полы накинутого поверх шубы джиляна[1] мулла гневно двинулся на хозяина.

— Тьфу, гяур[2] ... — бросил он и, круто повернувшись, вышел из избы.

За ним последовали остальные.

Что было делать?

Мэрдан всего несколько месяцев назад приехал с женой в свою родную деревню. Во время забастовки на шахте он избил одного жандарма и бежал, чтобы не попасться в руки полиции. Куда же им теперь деться? Он подошел к Варваре, которая, закутавшись в тряпье, лежала с ребенком в углу на нарах, заглянул в ее полные слез глаза.

— Ты поняла, Варюша? Они все о том же… Велят уходить из деревни, грозятся. Э-эх, Варюша, а куда мы пойдем?

— Пойдем на другую шахту, Мэрдан.

— Не добраться нам, Варя. С одеждой у нас плохо. Боюсь, ребенка сгубим. Был бы паспорт, я бы и в городе работу приискал. Да куда без паспорта, мигом схватят.

Варвара вытерла слезы, прижала к груди ребенка, которого еще даже не нарекли, и тяжело вздохнула:

— Все равно уйдем, Мэрдан! Сердцем чую беду...

И они решили уходить, продать за любую цену избу, одиноко прикорнувшую на краю деревни, и уйти утром, пока люди будут в мечети, податься в одну из дальних деревень, побатрачить там до весны.

— А весной, как потеплеют дни, справим паспорт на вырученные за избушку деньги и на Урал, на шахту…

Сговорившись с одним из сельчан о продаже избы, Мэрдан вернулся домой и уснул было в последний раз в родных стенах, но скоро его разбудил отчаянный лай соседской собаки. Когда он, испуганный, соскочил с постели, изба уже вся была охвачена огнем. Значит, не стали дожидаться даже службы в мечети!

Пока Мэрдан одевал еще слабую, не оправившуюся после родов жену, заворачивал безмятежно спавшего ребенка, дверь в избу рухнула и пламя ворвалось внутрь, огненные языки поползли по стенам.

Сильным ударом ноги Мэрдан вышиб в окне раму, помог жене вылезть на улицу и выпрыгнул за ней сам. Одной рукой он прижимал к себе ребенка, другой поддерживал Варвару, и они побежали прочь от горящего дома в сторону занесенного снегом поля. Мулла со старостой и их дружки, видно, ожидали выхода «преступников» у двери, чтобы бросить их обратно в огонь. Но приговоренные к дикой смерти Мэрдан и Варвара успели уже скрыться за околицей.

Было морозно. Темно. Высоко в небе то угасали, то загорались холодные звезды. Ветер, как нарочно, дул прямо в лицо. Он был так пронзителен, что, казалось, тысячами игл впивался в тело. А идти надо, иначе их застигнет смерть. И они пошли, держа путь по молодому месяцу, который медленно клонился к темнеющему вдали лесу.

Только тут Мэрдан заметил, что идет с непокрытой головой. Он быстро снял сапоги, размотал портянки и повязал ими голову. Чтобы не замерзли ноги, Мэрдан с ребенком в руках побежал вперед. Да разве от этого станет теплее ногам, обутым в холодные сапоги! У Мэрдана заныли пальцы. Бежать быстрее — Варвара отстанет. Она и так еле тащилась за ним. Мэрдан то поджидал Варвару, прислонясь к гудящему от мороза телеграфному столбу, то, боясь отморозить ноги, шел ей навстречу и опять бежал вперед.

После долгого мучительного пути во мраке замелькал огонек. То было родное село Варвары — Ивановка. Хорошо бы добраться туда затемно, чтобы не заметил их никто. Варвара знала, что ей нельзя попадаться на глаза отцу, но была у нее в селе подруга детства. Они смогут попроситься к ней, отогреться. Варвара покормит ребенка, подруга, может, найдет им какую-нибудь одежонку. А там — подальше от дурных глаз, можно и в город.

Но, как они ни торопились, дошли до Ивановки только на рассвете. В избах во всех концах деревни зажигались огни. На улицах стали встречаться люди. Варвара не решилась идти дальше с Мэрданом: если там, откуда они бежали, был мулла, здесь — поп. Она оставила Мэрдана у моста, на краю села, и поспешила с дочкой к дому подруги. Надежды Варвары оправдались. Ей удалось и покормить и закутать потеплее ребенка. Подруга дала ей свою шубейку, а для Мэрдана нашлась старая шапка.

Конечно, хорошо бы еще поесть горячей картошки, да нельзя — совсем уже рассвело.

Варвара заторопилась к мужу. Но сразу же за воротами столкнулась с людьми, которые, наверное, возвращались с заутрени. В маленьком долгополом человеке, шедшем впереди других, она узнала сельского попа. Варвара остановилась как вкопанная. Повернуть назад? Кинуться в сторону?.. Но ноги не подчинялись ей.

Поп вгляделся в лицо молодой женщины и вдруг закричал:

— Да не Варька ли это, не Матвея ли нашего дочь? Глядите, она! Истинный бог, она! Эй, православные!..

— Доброго утра, батюшка, — не произнесла, а еле пролепетала Варвара и низко поклонилась.

Но поп будто не слышал ее, все кричал:

— Христиане, православные! Это она надругалась над святой верой нашей, покрыла нас позором. Это она великого греха не убоялась, с татарином спуталась, собачья душа!

Толпа сомкнулась вокруг Варвары. Все глаза устремились на нее со злобой. Словно волчьи, они были дики и зловещи. Толпа зашумела. Все громче раздавались выкрики:

— Ах, бесстыжая, бесстыжая!

— Шею надо свернуть ей, поганой!

— Разорвать на клочки и бросить собакам!

— Я с нее шкуру сдеру, с проклятой, — сказал один и, словно собираясь выполнить свою угрозу, снял рукавицы.

Он отбросил их в сторону и шагнул к Варваре, жавшейся к воротам. Но тут кто-то загородил ему дорогу:

— Погоди сдирать. Сперва свою вырасти, с нее и сдирай!

— Ах ты, бродяга, заступаешься!

— Дай ему самому, Гриша!..— послышался голос поповского зятька Зиновия.

— Не больно-то дашь!

Поп забеспокоился: такой ход дела его не устраивал.

Ища себе поддержку, он шарил глазами в толпе и увидел понуро стоявшего позади всех Матвея Ивановича, отца Варвары.

— Эй, христиане! — Истошный визг попа покрыл все остальные голоса. — Вон стоит отец блудницы. Пусть он докажет свою преданность святой церкви, пусть сам судит изменницу!

— А ну, Матвей Иванович!..

Высокий кряжистый Матвей Иванович покачнулся и медленно вышел вперед. Варваре показалось, что в ее отце собрано сейчас все существующее на свете зло. Она смотрела в его налитые кровью глаза и знала, что не дождется от него пощады. А вдруг, вдруг проснется в нем отцовское чувство — мелькнула мысль. Варвара с мольбой упала на колени перед Матвеем Ивановичем.

— Отец! Родный мой!

— «Отец»! Хи-хи-хи… — послышался опять голос попа.

Его визгливый смех будто повис над толпой. Этот смех еще сильнее разжег загоравшийся в набожном старике гнев.

— Отцом тебя называет, Матвей Иванович, хи-хи-хи... Родным называет... Что ты скажешь?..

— Я?..

Старик шагнул к Варваре.

Несколько мужиков, почуяв недоброе, преградили ему дорогу:

— Брось, Матвей!

Матвей Иванович, кажется, и не слышал. Отшвырнул всех, будто перед ним были легкие снопы, а не люди, и схватил огромной рукой дочь за ворот:

— Вот что скажу!.. — Старик ударил ее изо всей силы по лицу и тут же сбил с ног свою старуху, которая прибежала на крики и пыталась заслонить Варвару.

Поп, путаясь в длинных полах рясы, подбегал то к одному, то к другому:

— Православные! А вы что смотрите!

Несколько человек, которые только и ожидали «благословения», накинулись с кулаками на валявшуюся в снегу Варвару и на тех, кто старался поднять ее на ноги.

Раздался раздирающий душу вопль Варвары:

— Дите, дите мое убивают, а-а-ах!

Бессильные руки матери потянулись к упавшему под ноги ребенку. Вот она схватила завернутый в тряпки живой комочек и, прижав к груди, упала ничком: «Я вытерплю... вытерплю. Только бы дочку не убили, не покалечили...»

— Ради Христа!.. Ради ребёночка! — молила она всех.

Поп пронзительно закричал:

— Ребеночек?.. Хи-хи-хи... Не ребеночек, а ублюдок. Спасемся от напастей, православные, заслужим милость господню, изничтожим хулителей нашей веры!

Слова попа еще сильнее разъярили Матвея Ивановича.

— Грех на душу принимать из-за тебя, сукина дочь! Для этого я тебя растил? — зарычал он и снова бросился на Варвару.

Но на этот раз старуха и еще кто-то из мужиков удержали его.

— Довольно, образумься, Матвей... Батюшка чего не скажет!

— Точно!

Старик обхватил руками голову и, застонав, тяжело шагнул в сторону.

Неожиданная защита вселила в Варвару надежду на спасение. Ей даже показалось, что у нее прибавилось силы, и она, опираясь на локоть, попыталась подняться, чтобы скорее бежать отсюда со своим ребенком. Но тут к ней подскочил худосочный, отталкивающей наружности человек, сдавил ей коленями грудь и схватил сухими, цепкими пальцами за горло.

Это был сельский староста. У него свои счеты с Варварой. Еще давно, когда она была подростком, заприметил он редкую ее красоту. А как подросла, сватов начал к ней засылать.

«Отец у меня урядник, самого прочат в старосты. О достатке и говорить нечего!.. Конечно, пойдет», — говорил он.

Но девушка не пошла против своего сердца, не задумываясь, отвергла жениха. Урядников сын грозился, что убьет Варвару, всячески стращал ее, даже избил как-то при встрече с глазу на глаз, однако уломать не смог.

«Все равно со света сживу гордячку», — поклялся он тогда.

И вот теперь настал момент, когда староста мог дать волю своей злобе. Расслабив немного пальцы, он склонился к самому лицу Варвары, обдав ее смрадным духом самогонного перегара.

— Подыхай, гордячка… Подыхай!

— Пустите, Василий Гаврилович!

— Пущу, когда с тобой покончу.

Смерть черной тенью нависла над Варварой.

— Мэрдан!..— прохрипела она.

И в этот миг в самую гущу толпы ворвался Мэрдан. Выхватив из-за голенища нож, он закричал:

— Зарежу, отойдите!

На него страшно было смотреть. Он размахивал длинным ножом и в исступлении повторял:

— Зарежу!

Убийцы отступили. Мэрдан кинулся к жене… но было уже поздно.

Голова Варвары упала набок, изо рта текла кровь, а рядом на снегу бился в тряпках ребенок.

Мэрдан вскочил, как обезумевший, и замахнулся на попа. Тот юркнул за широкую спину Матвея Ивановича.

Старуха, мать Варвары, упала без памяти на мертвое тело дочери.

— За что убили? За что?! — с отчаянием повторял Мэрдан.

Люди вдруг осознали содеянное ими, отступили назад.

— За что убили?!

Эти слова хлестали их с грозной, устрашающей силой. Люди отшатнулись еще дальше и постепенно — сначала по одному, а там группами — стали расходиться. Лишь Матвей Иванович да поп со старостой и его родней остались на месте. Поп все не унимался:

— Православные! Жив еще враг нашей веры, куда спешите?

Но его крик уже не действовал на людей. Они не только не набросились на Мэрдана, а горько упрекали себя за то, что поддались подстрекательству и оказались участниками убийства человека. Но Матвей Иванович не уходил. Он смотрел на Мэрдана с лютой ненавистью, только его считая виновником гибели дочери. Старик весь трясся, готовый броситься на молодого татарина. Мэрдан понял, чем может это кончиться, быстро схватил девочку и кинулся бежать. Кто-то кричал, гнался за ним, а он мчался без оглядки до самого леса. Дальше Мэрдан не помнил, что было с ним. Пришел он в себя в домике лесника, который, оказывается, наткнулся на него, лежавшего в снегу, без памяти, с ребенком.

Когда Мэрдан немного поправился, он стал подумывать о возвращении обратно в свою деревню, ведь Варвары уже не было. Однако лесник Андрей посоветовал ему уехать из этих мест.

— А дочка? Нет, Мэрдан, нельзя тебе возвращаться к своим, — сказал он. — Забирайся куда-нибудь подальше. Не то погубишь и себя и девчурку. Что поп, что мулла — одна сатана. Не ходи, брат, в деревню.

Мэрдан послушался лесника Андрея. Побрел с дочкой на руках в сторону реки Белой, нанялся бакенщиком, и стали они жить вот в этой самой будке. Год прожили, два, три, четыре... И ей уже минуло тринадцать лет — девочке с голубыми глазами и длинными русыми косами, и все больше она походила на его любимую жену Варвару. Так и выросла Ильсеяр без матери, на руках отца. Вот почему она была единственной радостью Мэрдана.

… Мэрдан посмотрел в глаза дочери, которая и не догадывалась о трагической судьбе матери, и повторил еще раз:

— Радость моя единственная…

Ильсеяр снова затараторила:

— Да, вечером говоришь одно, а утром опять не берешь меня на гору.

— Не обижайся, умненькая. Видишь, заря занялась, надо к бакенам спешить, опоздали мы с тобой нынче. А завтра непременно поднимемся. На горе я тебе покажу…

— Что покажешь, папа?

— Увидишь сама…

Ильсеяр, словно рыбка, выскользнула из рук отца и, подбежав к окошку, повисла на подоконнике.

Глава 2

Рассвет над Белой

Бодрящий, освежающий все существо, прохладный рассвет. Рассвет на Белой.

Тихо. Очень тихо. На небе гаснут последние звезды. За кустарниками на озере закрякала, разбудила своих утят кряква. А вон и Белая, прекрасная река Белая, о которой сложено так много песен, поведано так много сказок!.. Легкий, прозрачный, поднимается над ней туман. У самого берега покачивается на воде одинокая лодка. А на той стороне, у редких зарослей камыша, настороженно плывет белый лебедь.

Ильсеяр не отрываясь смотрела на Белую и шепотом повторяла:

— До чего же хорошо, папа! До чего красиво...

Мэрдан уже встал и тоже выглянул в окошко:

— И впрямь хорошо! Пойдем со мной бакены гасить.

Через минуту они уже были на берегу реки. Ильсеяр глубоко и радостно вздохнула, прислонилась головкой к отцу.

— А наша Белая на рассвете лучше всего, правда, папа?

— Да, милая.

— Во-он, смотри, небо загорается. Солнце выглянет скоро оттуда, правда, папа?

— Правда, правда...

— Дедушка шутит. Вовсе солдаты не вытягивают солнце багром, правда, папа?

Мэрдан рассмеялся, а Ильсеяр со звонким смехом потянула отца за руку, потащила за собой.

— Папа, посидим вот тут… Немножечко, ну чуть- чуть…

Отец и дочь сели на густую и мягкую траву, свесив ноги с крутого обрыва, и замолкли, словно боялись нарушить красоту наступающего утра.

Вот едва приметно заалела заря. Над горизонтом, напоминая не то вздыбленную пенистую волну, не то огромный снежный сугроб, клубилось пышное облако. Круглая, бледная, выглядывала из него луна, а чуть повыше мерцала утренняя звезда, самая яркая и красивая среди звезд на небе. Узенькой, длинной полоской тянулся отсвет звезды по глади реки до самого берега. Но стоило повеять легкому ветерку, по воде пробегала рябь и серебристая полоска, качнувшись, разрывалась на части. Замирал ветер, и она опять, ровная, тянулась по реке.

Небо на востоке алело все больше и светлело. Красные и белые огоньки бакенов, расставленных по Белой вдоль берегов, стали заметно тускнеть. Там, где клонилась к закату луна, появились откуда-то две стайки диких уток. Навстречу им, оставив ненадолго белесый след на небе, стремительно пронеслась падучая звезда и в мгновение ока исчезла за горизонтом. Утки, легко взмахивая крыльями и покрякивая, будто переговариваясь друг с другом, летели прямо в камыши. Осторожный лебедь, точно кликнул его кто, резко повернул и скрылся в зарослях.

Ночная пелена над Белой постепенно рассеивалась. Река приняла свой обычный зеленоватый цвет. Сейчас уже было видно ее плавное течение, убыстряющееся на повороте. Там вода весело всплескивалась и журчала, ударяясь о прибрежные камни.

Подул ветер.

Ильсеяр поежилась и придвинулась к отцу:

— Папа!..

— Что, моя умница?

Ильсеяр показала рукой вниз, под обрыв:

— Вон вода бежит и бежит. И меньше ее не становится, почему, папа?

— Почему не убывает, говоришь? Гм-м... Как бы тебе объяснить? Ведь только в наших местах сколько родников. А по всей Белой?.. Еще ручьев сколько: Ширбетсу, Учтармак, еще Ик, к примеру... Вот они все вливаются в Белую и текут вместе большой рекой. Тоже и дожди да снеговые воды свою долю вносят…

— А куда течет Белая?

— Она впадает в Каму.

— А Кама куда?

— В Волгу!

— А Волга?

— Волга… Волга — в море.

— Она такая же большая, папа?

— Еще какая!.. Разве ее сравнишь с Белой! Широкая и глубокая к тому же.

— О-о…

— И потом она длинная очень.

— Море тоже длинное, папа?

— Дли-инное.

— А оно куда впадает?

— Море, что ли?

— Ну да.

— Про это, дочка, ты у дяди Андрея спроси. Не у бакенщика Андрея, а у лесника. Он человек ученый, знает. А я ведь неграмотный. Ты вот, как советская власть пришла, хоть зиму одну поучилась. Прогонят беляков, снова пойдешь в школу. Мне так и не пришлось учиться…

Девочка совсем прильнула к отцу и, как бы боясь, что кто-нибудь услышит ее, зашептала ему на ухо:

— А белых когда прогонят, папа?

Отец, хотя и знал, что здесь некого опасаться, оглянулся по сторонам и вместо ответа спросил так же шепотом:

— А тебе не все равно?

— Нет.

— Почему?

— Мы бы тогда зимой в деревне жили, весело, как и в прошлом году. Я бы опять в школу ходила... Были бы и у меня подруги.

Мэрдан погладил дочь по головке.

— Вон оно что... Ну, тогда скоро их прогонят.

— Ах, папа, ну скажи правду...

— Скоро, дочка, скоро. Красная Армия уже вовсю теснит белых. Еще немного, и они побегут отсюда. Бои уже в верховьях идут... Да ты ведь и сама часто слышишь, как гремят пушки.

Не успел Мэрдан замолкнуть, точно в подтверждение его слов, далеко, очень далеко раздалось несколько орудийных выстрелов.

Ильсеяр взглянула на отца.

— Это красные, папа?

— Красные, дочка, красные.

— Они сюда идут, папа?

— Конечно, конечно, сюда.

Бакены, которые еще недавно, прорезая своими огнями ночную тьму, освещали Белую, теперь померкли. Сейчас уже виднелись не огни их, а белые и красные воронки, да тени легко покачивались на тихой воде.

Мэрдан медленно поднялся на ноги и потянулся.

— Пойдем, Ильсеяр, бери весла. Бакены надо поту-шить. И так они даром горят. За всю ночь хоть бы один пароход проплыл... А вот кончится война, увидишь… О-о… тогда по-иному все пойдет. Не успеет пароход показаться снизу, как сверху приплывет другой. А там загудят буксиры, барж сколько пойдет… еще пароходы да лодки...

— А тогда здесь одни красные будут?

— Только одни красные, дочка.

— Пойдем скорее, папа.

Ильсеяр вприпрыжку сбежала с берега и влезла в лодку. Дождавшись отца, она наладила весла и, медленно погружая их в воду, начала грести. Вдруг наверху залаяла собака. Это Актуш, который уже давно выскочил из дома и успел намаяться, бегая по полю и разоряя кротовые норы, увидел Ильсеяр и подавал ей голос:

«Гав! Гав!»

— Актуш, Актуш, беги сюда!

Собака спрыгнула с обрыва вниз, кинулась в воду и, пошевеливая торчавшими из воды ушами, поплыла за лодкой.

Мэрдан оглянулся:

— Ишь, как соскучился по тебе Актуш.

— Собаки умеют скучать?

— А как же!

— Так же, как я по тебе?

— Об этом мы у него самого спросим... Поторапливайся, Актуш! Хозяйка тут кое о чем спросить тебя хочет.

Ильсеяр засмеялась. Актуш быстро доплыл до них, и Мэрдан втащил его в лодку.

— Ну, поговорите теперь…

— Он же не умеет разговаривать…

Отряхиваясь от воды и вертя мокрым хвостом, собака тыкалась мордой к Ильсеяр и к Мэрдану. Мэрдан схватил ее за ошейник и посадил на дно лодки.

— Сиди здесь. Не трясись, не трясись, одежу забрызгаешь. Сколько ты мышей поймал все-таки? — пошутил он.

Собака взвизгнула.

— Вот вчера он поймал так поймал, папа, — сказала Ильсеяр, забывая грести. — Куропатку, вот такую!

Собака, словно в подтверждение ее слов, взвизгнула еще раз.

Ильсеяр снова схватилась за весла, а Мэрдан, прижав к себе локтем рулевой гребок, начал скручивать, цигарку.

Как старательно ни гребла Ильсеяр, большая лодка двигалась неторопливо. Закурив цигарку, Мэрдан взял в руки гребок, и лодка чуть накренилась по движению гребка. От утренней ли прохлады, или просто хотел он согнать дремоту, Мэрдан встряхнулся. Лодка качнулась, и вокруг по воде пробежали легкие волны.

Когда погасили второй бакен, лодку пустили по течению. Ильсеяр, оставив весла, заправила под платок выбившиеся на лоб волосы. Потом повела веслами раза два и снова выпустила их, взглянула отцу в глаза:

— А завтра ты меня возьмешь на гору, да, папа?

Мэрдан широко улыбнулся ей, кивнул головой и запел сильным своим голосом протяжную песню:

Прекрасны нашей Белой берега,

Разгоняют все горестные думы...

Они подплыли к последнему бакену. В эту минуту показался огненно-красный диск солнца и вся гладь реки осветилась золотистым отблеском его лучей. Тут же сверху раздался мягкий, ласковый оклик:

— Ильсея-ар!..

— Вон и дед твой поднялся, дочка.

Ильсеяр вскочила и взглянула вверх. На самом краю обрыва стоял старик; казалось, он вот-вот сорвется оттуда.

— Де-е-душка-а!.. — закричала Ильсеяр и изо всех сил загребла к берегу.

Скоро лодка ткнулась острым носом в песок. Не дожидаясь, пока отец поставит лодку на причал, Ильсеяр выпрыгнула из нее и полезла по крутизне к деду. Актуш тоже не отставал, резвясь и прыгая, бежал за хозяйкой.

Мэрдан крикнул вслед дочери:

— По тропке лезь, коза! Упадешь!

Однако в его словах не было и тени недовольства или наставления. Наоборот, Мэрдану явно нравилось, что его дочь растет выносливой, проворной и ловко, как дикая козочка, взбирается по крутым склонам Белой. Видно, Ильсеяр чувствовала это, она даже глазом не повела в сторону тропинки и продолжала карабкаться напрямик.

— Хорошо поспал, дедушка?

— Как медведь.

Ильсеяр повисла на шее у старика с добродушным лицом, сильно похожего на ее отца, но только невысокого ростом.

— Рыбу удить, дедушка?

— Ежели клюнет.

Дед Бикмуш — отец Мэрдана — был стар, доживал седьмой десяток лет. Большую часть этих лет он провел на шахтах Урала, рубил уголь. Но, как начал стареть и терять силы, хозяева прогнали его с работы. Тогда дед Бикмуш пошел со своей старухой пешком за семь или восемь сотен верст в родную деревню к сыну Мэрдану. Брели они, питаясь подаянием сердобольных людей. Ночевали, где пустят, ели, что подадут.

Только сломилось на половине пути крыло деда Бикмуша — умерла его старуха, с которой он прожил вместе сорок лет. После ее смерти для деда Бикмуша, уставшего от вечных невзгод, жизнь и вовсе потеряла смысл. Ноги едва тащили его, и за подаянием у чужих окон дед останавливался редко, лишь когда совсем терял силы.

Бедный старик все плакал и плакал. Развертывал он узелок со скудной едой, а кусок все равно в горло не лез, не с кем было делить его теперь, не было с ним подруги, с которой вместе переносил он все горести и беды жизни. Так, в слезах и горьких размышлениях, прошел дед Бикмуш свой долгий путь, и наконец нога его ступила на землю, которую он когда-то возделывал своими руками. Плетка помещика, кнут нужды… И все-таки родина!.. По родной земле и ноги его пошли шибче. Приободрился старик.

… Показался минарет мечети. Вот и околица. Стог, скирды… Все знакомо, все близкое, родное! Остается повернуть за угол...

Дед Бикмуш повернул за угол. Но тут сломилось и второе его крыло. Повстречавшийся ему старик пастух поведал о том, что Мэрдана давно уже изгнали из деревни, рассказал, какая жестокая судьба постигла сына.

Оказалось, что и начавшийся в краю голод мулла свалил на жену Мэрдана. Потому, дескать, недород, что неверная пьет воду из нашего родника. Даже колышка на дворе не оставили. Все сожгли. До последнего камня заставил мулла вырыть и выбросить в падалище.

Дед Бикмуш упал ничком на отчую землю, заросшую бурьяном и крапивой, поплакал и пошел, выпрашивая милостыню, искать своего сына.

После долгих хождений добрел он до берегов Белой, и стали они жить с той поры втроем — Мэрдан, Ильсеяр и дед Бикмуш. Старик с внучкой помогали Мэрдану, летом ловили рыбу, а зимой и на охоту ходили. Дед Бикмуш любил рассказывать Ильсеяр о шахте, о людях с кожей, навеки впитавшей угольную пыль, об их бунтах против хозяев.

Так и жили они последние годы.

… Ильсеяр вмиг сбегала к будке и принесла жестяную банку.

— Смотри, дедушка, черви-то какие жирные. Я их еще с вечера накопала… Дай, я сама понесу.

И, не дожидаясь ответа деда, Ильсеяр выхватила у него из рук удилище и побежала вниз, к реке.

В это время Мэрдан вычерпывал из лодки воду. Дед Бикмуш оставил Ильсеяр и подошел к сыну. Он что-то шепнул ему, указав головой в сторону будки. Мэрдан молча кивнул и крупными шагами направился к тропе, которая взбиралась наверх. Дед Бикмуш окликнул Мэрдана, еще что-то сказал ему и вернулся к внучке. Та, конечно, стала бы расспрашивать, о чем это там шептался дед, но старик тут же перевел ее мысли на другое:

— Может, искупаемся сначала? Погляди, вода как сверкает, так и зовет к себе.

— А рыбу не вспугнем?

— Нет… Мы отойдем туда, подальше.

Ильсеяр побежала за широкоствольный, развесистый дуб, одиноко возвышавшийся на берегу.

— Ты далеко не заплывай, как бы течением не унесло, — сказал ей вслед дед Бикмуш, развязывая лапти.

А Ильсеяр уже нырнула в воду, потом вынырнула и, легко взмахивая руками, поплыла к середине Белой.

Дед Бикмуш заковылял к самому краю берега и закричал:

— Куда ты?

Ильсеяр же, будто и не слыша вопроса, стала звать деда к себе:

— Дедушка!.. Плыви сюда!..

Нет, старику за ней не поспеть.

— Ты сама сюда плыви!

Ильсеяр подплыла к нему. Нырнув перед самым его носом, она показалась из воды далеко за его спиной и спряталась за бакен. Видя, что дед тревожно оглядывается, она закричала кукушкой:

— Ку-ку, ку-ку…

— Ты где? Вот шельма… Не пугай меня так.

Накупавшись вволю в прозрачной теплой воде Белой, дед Бикмуш с Ильсеяр закинули удочки. Долго сидели дед и внучка, глядя на поплавки. А поплавки и не шелохнулись ни разу. У Ильсеяр стал пропадать интерес к ужению. Она то и дело вытаскивала удочки, меняла наживку, а рыба все равно не брала.

— И не притрагивается к червячкам. Хоть бы какая красноперка клюнула.

Набивая трубку, посетовал и дед Бикмуш:

— И рыб, что ли, всех на Белой спугнули? Может статься! Ведь с самой весны — бух да бах, бух да бах. Никак не выберутся отсюда, вражины.

— Кто?

— Кому бы еще, белые…

— Белые? Дядя Андрей говорит, не будь белых, войны бы не было, — прервала Ильсеяр деда.

Такое начало разговора пришлось ей по душе, она даже пересела поближе к старику. Тот спокойно ответил ей:

— Что поделаешь, появились вот на беду.

— Откуда же они взялись, дедушка? Раньше и не слыхать было про них.

— Да уж взялись…

— Я и говорю, откуда?

— Одни из чужих земель, другие…

— А где эти чужие земли?

— Далеко.

— Сколько верст?

Старику стало досадно, что не может он толком рассказать ничего.

— На этакое у меня, внучка, поплавок легковат. Знаешь у кого спроси — у дяди Андрея. Он уж мастак…

Ильсеяр выбросила в воду червяка, которым собиралась наживить крючок, отвернулась от деда:

— Просто ты не хочешь говорить. Папа тоже, что ни спросишь, начинает про дядю Андрея.

— Эх, внучка, как же я тебе скажу, чего не знаю! Ежели сказать, что красные за бедных, а белые за богатых, тебе и самой про то известно. Ну, а коли дальше, тут уж я мелко плаваю, милая, мелко.

Ильсеяр живо повернулась к нему:

— А ты чьей хочешь победы?

— Ежели бы только от моего хотенья зависело…

— Ну скажи, дедушка… А, дедушка…

— По мне бы — красные.

— И папа говорит — красные.

— И папа, конечно. Вся беднота одного желает.

— Да… А почему дядя Муса и дядя Гайса ходят в белых? Они ведь тоже бедные?

— Их беляки силой забрали.

— Зачем?

— Солдаты им нужны.

— Что же они сами в солдаты не идут?

Дед Бикмуш, словно ища подмоги, оглянулся кругом. И помощь действительно явилась — загудел аэроплан.

Старик схватил внучку за руку и шепнул:

— Скорее под дуб. Как бы не заметил, еще бомбу сбросит.

Они затаились под развесистыми ветвями. Здесь было спокойно, и сверху невозможно было их увидеть. Но дед Бикмуш прикинулся встревоженным. Ему хотелось отвязаться от вопросов внучки. А для Ильсеяр аэроплан над головой уже не был редкостью: она настойчиво ткнула деда в спину и зашептала:

— Дед, а дед, скажи!.. Почему сами в солдаты не пойдут?

— Тише.

— Да не видно им, дедушка, скажи, а?

Дед Бикмуш почесал затылок, поморщился:

— Ну и липучая же ты, внучка.

Ильсеяр сделала вид, что не поняла деда.

— Почему ты не отвечаешь, дедушка? — спросила она, ластясь к нему.

— Уф!..

— Эй, Ильсе-яр!

Ильсеяр повернулась на оклик. И, как будто торопилась увидеть отца после долгой разлуки, перебежала вприпрыжку песчаную полосу и полезла вверх по откосу.

Глава 3

Гость

В будке сидел незнакомый старик.

Увидев его, Ильсеяр остановилась у порога. Старик прервал разговор и внимательно посмотрел на нее. Потом повернулся к Мэрдану и, как бы выражая согласие, едва заметно кивнул головой. Мэрдан тоже ответил ему кивком и подошел к окошку. Ильсеяр сразу заметила их молчаливые знаки и поняла, что тут кроется тайна и что неспроста давеча на берегу шептались отец с дедом.

Вот незнакомый старик опять обернулся к Ильсеяр:

— Ну как дела, красавица?

Ильсеяр не ответила.

— Ай-яй-яй, уж не рыба ли тебе язык откусила, когда ты купалась?

Ильсеяр смущенно опустила голову:

— Не откусила.

— Тогда ничего… — улыбнулся старик и, слегка отпустив пояс, вынул из-за пазухи большое румяное яблоко.

— На-ка, умница, возьми. Да иди же, бери, не стесняйся, — протянул он яблоко Ильсеяр.

Ильсеяр взглянула краешком глаза на его руку и, придвинувшись бочком, взяла яблоко.

— Спасибо, дедушка…

Ильсеяр сказала это так тихо, что старик понял ее лишь по движению губ.

— Ну, Ильсеяр… Рыба-то здорово клюет?

«Скажешь — не клюет, на смех поднимет. Скажешь — клюет, будет неправда». Ильсеяр решила лучше промолчать и подошла, вроде как по делу, к столу.

— Теперь понятно. Ей не нравится, что я зашел к вам, потому и не разговаривает… Пожалуй, уйду, — проговорил гость и в самом деле вышел из будки.

Ильсеяр смутилась. Она опустилась на корточки возле отца, который возился со скатертью, собираясь, по деревенскому обычаю, готовить место для чая на полу.

— Папа…

— Да он шутит, дочка. Сейчас вернется…

— А кто он, этот дед?

— Прохожий, дочка. В Каенсар идет. Заблудился и зашел к нам. Вот как выпьем чаю, ты его проводишь до большака, который через лес за избушкой лесника проходит. Только поведешь не по полянке, а по тропке дяди Андрея.

— Что же, он один не сумеет пойти?

— Не сумеет, не здешний он. Первый раз в наших краях.

— A-а… Тогда я его до самого Каенсара доведу, через гору…

— Не надо. Устанешь. Хватит, если проводишь до большака. Оттуда ведь прямая дорога, сам найдет.

— Ладно… — протянула Ильсеяр и, взяв из рук отца хлеб, стала резать его большими ломтями.

Чай вскипел.

Гость возвратился в будку, пошучивая, что он решил остаться, что поживет у них пару месяцев и тогда все станут с ним разговаривать.

Скоро вернулся и дед Бикмуш. Серая кошечка Фатима, которая смирно умывалась на подоконнике, сразу соскочила и, мурлыча, пошла ему навстречу.

— На твою долю и наловил-то всего, — сказал дед Бикмуш, бросив на пол три рыбешки, нанизанные на веревочку.

Рыбки затрепыхались, а Фатима кинулась на них с проворством, присущим лишь кошкам.

— Не клюет, шельма, — проворчал дед Бикмуш, вешая свою белую войлочную шляпу. — Не клюет… Думал — угощу гостя рыбкой. Не вышло. Уж ты не обессудь.

— А мы и так обойдемся, — сказал гость, посыпая солью ломоть хлеба. Потом он налил в блюдце чай и стал шумно тянуть его.

Все молчали, а Ильсеяр следила за каждым движением незнакомца, отца и дедушки.

«Почему это папа сам чаю не пьет, все гостя потчует да то и дело выглядывает из будки? А дедушка-гость что-то уж спешит очень?»

Гость действительно торопился. Он выпил, обжигаясь, еще одну чашку и, вскочив, снял с гвоздя свою котомку.

Отец почему-то не стал удерживать гостя. Даже вроде выпроводил его скорее и сам вышел за ним. Это показалось довольно странным Ильсеяр. Она бы выбежала вслед, да постеснялась чужого человека. Конечно, можно было и у деда порасспросить о нем, но Ильсеяр не успела. Только она раскрыла рот, как Мэрдан с гостем возвратились обратно.

Старик свернул цигарку, затянул покрепче пояс.

— Пора, — сказал он Мэрдану и, выжидающе взглянув на него, спросил: — Значит, Ильсеяр, говоришь, проводит?

— Проводит, проводит… — ответил Мэрдан и ласково провел рукой по головке дочери.

— Проводи дедушку-гостя в лес, доченька, ладно?

— Ладно.

— Иди, обуй лапти, а из лесу — прямо домой, с ягодами там не замешкайся. Запоздаешь.

— Хорошо, папа.

Дед Бикмуш высунул голову из окошка, глянул на солнце:

— Отдохнул бы малость, гость. Рано ты двинулся,— сказал он.

Но тот спешил.

— Пора. Путнику лучше быть в дороге.

— И то верно. Так вы до лесу по раннему холодку доберетесь.

— Это уж как Ильсеяр своих лошадок погонит…

«Занятный дед какой! Откуда же у нас лошадям-то быть?» — подумала Ильсеяр.

Гость надвинул низко на лоб войлочную шляпу и вышел из будки.

— Ладно, прощайте… Пойдем, умница…

— Счастливого пути.

Старик взял Ильсеяр за руку и пошел сначала медленно, потом все быстрее, а когда будка скрылась из глаз, зашагал не по возрасту легко и быстро. А у самого спина сгорблена крючком, борода и волосы седые, даже брови совсем побелели. Пожалуй, он был старее деда Бикмуша, ходил же куда шибче его. Ильсеяр, как отправлялась с дедом, всегда опережала его, даже утомлялась, поджидая в дороге, а тут чуть ли не бегом, и то едва поспевала.

Они шли молча до самого леса. Гость заговорил лишь в лесу, когда Ильсеяр повела его в сторону от тропинки.

— Дорога-то ведь слева осталась, Ильсеяр, — озабоченно сказал он.

— Так мы напрямик выйдем.

— А не заблудимся?

Ильсеяр уже почти освоилась с гостем, поэтому и ответила ему, как привыкла говорить с отцом и дедом Бикмушем.

— Фи, — сказала она.

Это, видимо, означало: «По таким ли еще местам я хаживала, тут я и с завязанными глазами не заблужусь».

Старик так и понял ее и зашагал без колебания за Ильсеяр, пробираясь меж деревьев и разросшихся кустарников. Через некоторое время он спросил:

— Далеко еще?

— Папа сказывал, что одиннадцать верст.

— Он тоже здесь ходит?

— Ага.

— А ты часто сюда приходишь?

— Ага.

— Зачем?

— К дяде Андрею.

— Кто это дядя Андрей?

— Лесник. Лес сторожит.

— И он у вас бывает?

— Ага.

— И не боишься одна по лесу ходить?

— Фи.

В лесу становилось все темнее. Когда они углубились версты на две, мрак сгустился еще больше. Здесь началась такая чащоба, что и пробираться уже было трудно. Ветви деревьев вверху сплелись друг с другом, и свет едва пробивался сквозь заросли. Поэтому путники и не заметили, как набежали тучи. Только выбравшись на поляну у лесного озерка, они увидели, что небо стало почти сплошь свинцовым.

Старик взглянул на тяжелую черную тучу, плывшую низко, чуть не задевая верхушки деревьев.

— Ого-о… — протянул он, — кругом обложило. — И, подумав, что Ильсеяр испугается надвигавшейся грозы, хотел уже сказать ей что-нибудь в успокоение, но девочка весело вскрикнула:

— Ох и здорово будет сейчас! Такой польет дождь!.. Пойдем, дедушка, торопись, — и потянула старика за руку.

Тот удивился.

— Здорово, говоришь, будет?

Налетел ветер, закачались деревья.

— И-и, дедушка, видать, ты не бывал в лесу, когда дождь льет, когда гроза настоящая.

Старик промолчал, а потом коротко ответил:

— Не приходилось.

— А мне приходилось.

— Бывалая, значит, ты девочка.

— Ага.

Так дошли они до срезанного когда-то молнией, обугленного с одного боку могучего дуба. Влево от него вела стежка к дому лесника. Увидев за деревьями избушку, дед спросил:

— Большак вон за той избушкой проходит?

— Да, дедушка, — ответила Ильсеяр и что-то хотела еще добавить, но старик прервал ее.

— Вот и хорошо. Спасибо тебе. Отсюда я и сам дорогу найду. Иди, возвращайся.

Ой… А ведь Ильсеяр еще не узнала ни имени гостя, ни сколько ему лет, ни того, зачем он идет в Каенсар.

И о детях его, о том, как их зовут, не успела расспросить. Ильсеяр собиралась поговорить с ним обо всем, когда грянет гром и польет дождь и они будут вынуждены укрыться под деревом… А тут, как назло, ни грома, ни дождя настоящего, чтобы прятаться.

Старик погладил Ильсеяр по мягким золотистым волосам, дал ей еще одно яблоко и, сказав: «До свиданья, милая», — пошел быстрыми шагами по тропинке влево.

Что-то грустно стало Ильсеяр; жалко было расставаться с этим удивительным дедом. Растерянная, она постояла немного и окликнула его:

— Дедушка! — Ильсеяр сначала хотела сказать, что хочет проводить его еще немного, но замялась и спросила:— Не заблудишься, дедушка?

— Нет, нет… Ты иди, тебе домой пора.

Ильсеяр хотела зайти к леснику, но вспомнила, что ей надо еще сходить в Салавычи за молоком. К тому же сегодня и спать надо лечь пораньше. Ведь завтра отец возьмет ее с собой на гору. Как-никак, а там он покажет ей что-то необычайное. Ильсеяр заторопилась обратно. И все же не выдержала, обернулась посмотреть, не видно ли где дочери лесника, и… застыла от удивления.

Вот тебе и на!..

Старик шел вовсе не к большаку, а прямо к избушке дяди Андрея и все озирался по сторонам. Ильсеяр села на корточки возле обгорелого дуба. Старик повел глазами вокруг и чуть не бегом добрался до избушки.

«Что это такое? — спрашивала Ильсеяр у самой себя. — Кто же он? Может, бродяга какой? Может, враг дяди Андрея? Не убивать ли его он собрался?»

Ильсеяр не на шутку струхнула. Но любопытство пересилило страх. Прячась за деревьями, она пошла за подозрительным стариком.

Только леснику он совсем не показался страшным человеком, как предполагала Ильсеяр. И сам дед вел себя спокойно, подошел к избушке и постучал. Дядя Андрей выглянул в окошко и, радостно улыбаясь, выбежал деду навстречу, крепко обнялся с ним. Потом, переговариваясь, они направились прямо в лесную чащу. Хотя страх Ильсеяр и поубавился, старик приобрел в ее глазах еще большую загадочность. И девочка, словно охотник, выслеживающий добычу, тихонечко пошла за стариком и дядей Андреем.

Ильсеяр кралась за ними на расстоянии двадцати — тридцати шагов. В ее голове кружился рои предположений и вопросов, но ни на один из них она не находила ответа. Она знала одно: он идет не в Каенсар. Обманул и папу с дедушкой и ее. У него с дядей Андреем есть какое-то тайное дело… Ага… они нашли зарытый клад… Да, да, клад.

Ильсеяр вспомнила сказку, которую ей еще давно рассказывала прохожая старушка. В той сказке в таком же темном лесу два человека нашли закопанные под деревом семь сундуков золота. Один из тех людей тоже был сгорбленный старик, а другой…

Однако все вышло иначе. Подозрительный дед развязал пояс, потом скинул старый чекмень, длинную холщовую рубаху. И… сердце у Ильсеяр на мгновение перестало биться, голова ее, будто над ней пролетел камень, втянулась в плечи... Подозрительный старик превратился в молодого русоволосого мужчину с румяным лицом, да такого здорового, про каких говорят: захочет — железо перерубит. Седые волосы, борода, даже брови оказались у него ненастоящими, а вместо горба под сермягой была просто старая ушанка.

Но это еще не все. Дядя Андрей поднял с земли палку, два раза крепко ударил ею по сухой сосне… И вдруг откуда-то взялся вооруженный башкир в казакине-безрукавке, надетом поверх белой рубахи, и в отороченной мехом круглой бархатной шапке.

Дядя Андрей что-то сказал башкиру, тот повел гостя с собой, и они оба скрылись в чаще. Потом дядя Андрей собрал в охапку скинутые «стариком» вещи и, улыбаясь чему-то, пошел к своей избушке.

Ильсеяр стояла ни жива ни мертва, а как пришла немного в себя, начала пятиться назад. С той стороны, где скрылся гость, донеслось ржание коня. Ильсеяр отступила еще на несколько шагов и опрометью кинулась бежать.

Избушку лесника Андрея Ильсеяр обошла стороной. Теперь дядя Андрей представлялся ей не прежним веселым другом, который сажал ее на колени и забавлял разными веселыми историями, а хмурым разбойником с огромными черными глазищами и отточенным ножом в руке. Чтобы не попасться ему на глаза, Ильсеяр выбрала не прямой путь к дому, а узкую, заросшую тропинку. Она шла, то и дело оглядываясь. Ей мешали свесившиеся низко ветви. Высохшие сучья цеплялись за ее платье, царапали руки и ноги. Но Ильсеяр ничего не замечала, все спешила, спешила. Надо было скорее выбраться из лесу, добежать домой и рассказать, что дедушка-гость вовсе не дедушка, а злонамеренный человек.

Может, еще по дороге кто знакомый попадется. Ильсеяр охотно поделится и с ним своей новостью.

Ильсеяр бежала, прижав маленькие кулачки к груди. Голова ее была откинута назад. Лицо побледнело. Волосы растрепались на ветру. В другое время от усталости Ильсеяр повалилась бы на землю, а сейчас она не чувствовала ничего, все мчалась и мчалась вперед.

Лес уже остался позади.

Вот развороченная снарядом глубокая яма, вот еще одна. Ильсеяр всегда обходила их, а тут, не задумываясь, перепрыгнула первую, вторую…

Ильсеяр боялась обернуться. Ей чудилась погоня, будто вот-вот крикнут: «Стой, застрелю!» И вдруг в самом деле раздался страшный, грозный окрик:

— Стой, кто идет?

Ильсеяр вздрогнула и покачнулась, как от удара. Прямо на нее со штыками наперевес бежали два дюжих солдата, один другого рослее.

Ильсеяр оцепенела от страха. Вот солдаты приблизились к ней и направили на нее штыки.

— Стой! — повторил один из них, щелкая затвором винтовки.

— Кто ты? — закричал другой. Потом оглядел девочку с ног до головы, как бы пытаясь установить, опасна она для них или нет, и, отводя штык в сторону, повторил свой вопрос: — Ты кто?

— Я… я дочь бакенщика, дядя солдат. Вон в той будке живем.

— А какого ты черта бежала так?

Ильсеяр увидела, что за этими солдатами идут еще и еще другие. Страх ее немного улегся.

Пусть все подойдут, тогда Ильсеяр расскажет, почему бежала. Она поведет солдат в лес, и они выловят тех разбойников.

Прежде всего она покажет на того, кто обманул ее, обманул ее отца… На того самого, который вырядился стариком и заставил проводить его в лес.

Ильсеяр подняла голову, чтобы начать свой рассказ, но тут увидела всадника, — офицера с длинными рыжими усами. Она вспомнила недавнюю историю с ташкисарскими крестьянами и от ужаса крепко зажмурила глаза. Ведь эти офицеры и солдаты согнали на площадь мужиков, встречавших с хлебом-солью красных, пороли их розгами, а зачинщиков повесили на воротах. Вот этот рыжий поддел тогда штыком младенца за рубашонку, назвал его большевистским щенком и бросил матери. А потом их обоих затоптал своим конем.

Перед взором Ильсеяр прошли страшные картины, свидетельницей которых она тогда случайно оказалась, и девочка твердо решила ничего этим пришельцам не рассказывать и в лес их не водить.

Солдат нетерпеливо крикнул:

— Тебе говорят! Что вылупила глаза?

— Я волка в лесу видела, двух волков, — жалобно протянула Ильсеяр и взглянула исподлобья на солдат: не заметят ли они обмана.

Солдаты переглянулись.

Усатый офицер закричал зычным голосом:

— Бросьте! Строй-сь! Живо!

Солдаты стали в строй, а другой офицер скомандовал:

— Смирно-о!

Затем он дважды больно щелкнул оцепеневшую Ильсеяр по лбу.

— Иди! — крикнул он после первого щелчка. А после второго добавил еще грознее: — Прочь с глаз!

Ильсеяр попятилась.

Прочь, говорят тебе, щенок! — взвизгнул офицер и замахнулся на нее.

Ильсеяр бросилась бежать и не оглядывалась до самого дома.

Вот она ударилась всем телом о дверь будки. Дверь была заперта изнутри. Ильсеяр заколотила в нее обоими кулачками. Послышался испуганный голос деда Бикмуша:

— Кто там?

— Я, дедушка, отвори!

Как только дверь распахнулась, Ильсеяр упала на грудь дедушки и залилась слезами. Как ни старался дед Бикмуш, он не мог ни успокоить внучку, ни узнать причину ее слез.

Ильсеяр горько всхлипывала, сердце ее билось так, что слышно было даже деду, и все тело тряслось мелкой дрожью.

Исцарапанное лицо внучки, разорванные рукава ее платья еще больше встревожили старика.

— Что случилось с тобой, внученька?

На плач Ильсеяр в сени вышел Мэрдан.

— Что с тобой? Говори скорее!

Ильсеяр не могла вымолвить и слова.

— Напугали ребенка! — сокрушенно вздохнул дед Бикмуш. Он протянул Ильсеяр ковш с водой.

Выпив студеной воды, девочка как будто успокоилась немного. Обхватила отца за шею.

— Папа...

— Доченька, — взмолился отец, — радость моя, расскажи, что приключилось? — И, взяв ковш из рук деда Бикмуша, протянул ей еще воды.

На этот раз Ильсеяр выпила весь ковшик.

— Папа! Дедушка-то гость обманул нас всех. Ведь он разбойник, папа!

Мэрдан, конечно, не принял всерьез слов дочери, но все же попытался узнать, с чего она это взяла.

— Почему ты так говоришь?

Ильсеяр рассказала, как они шли вдвоем, о чем говорили и что она увидела своими глазами.

— Разбойник он, папа… — убеждала она отца. — И борода и волосы — все у него отлипается. Только провел рукой — и отошло. Снял с себя чекмень и превратился в здорового молодца. Там их много, папа, пожалуй, будет десяток, а то и сотня. Тот, который к нам приходил, наверное, главарь ихний. Увидели его остальные разбойники и прямо на руках понесли, обрадовались так…

Мэрдан старался удержаться от смеха, но не выдержал:

— Ах, дочка… Вот оно в чем дело… Разбойник, говоришь, а? Ха-ха-ха!

Этого уж Ильсеяр никак не ожидала. Все виденное в лесу в ее воображении начинало теперь приобретать другой, не менее таинственный характер. Ошеломленная, она смотрела на отца широко раскрытыми глазами.

Мэрдан перестал смеяться, лицо его приняло обычное выражение. Он сел на корточки перед Ильсеяр и сказал ей:

— Ты у меня умница, и я доверяю тебе. Ты никогда никому не расскажешь о том, что видела в лесу, ладно? Успокойся, ничего страшного тут нет. И наш гость и его товарищи хорошие люди. Хорошие они люди, дочка… А об остальном потом расскажу… — И Мэрдан быстро ушел в будку.

Ильсеяр успела увидеть в дверь, что там собрались человек пять-шесть. Один, в черной сатиновой косоворотке, что-то тихо говорил, а другие внимательно его слушали.

Для Ильсеяр такие сборища и долгие, иногда на всю ночь, беседы не были новостью. И она не придала этому никакого значения. Пока еще мысли ее были заняты тем таинственным гостем.

Хорошие люди… А кто они — хорошие люди? Кто он — человек, скрывающий свое обличье? Чем они занимаются там, в лесу? Почему отец ничего об этом не сказал?

Глава 4

Таинственная гора

Ильсеяр проснулась задолго до зари. Да иначе и нельзя было: сегодня отец возьмет ее на гору. Он сказал, что туда надо попасть раненько, еще до того, как он бакены пойдет гасить. Значит, надо вставать. Мало того, торопиться надо. Ильсеяр откинула бешмет, которым была укрыта, свернула и сложила возле кадки в сенях свою постель и осторожно отворила дверь в будку.

— Папа!

Мэрдан уже не спал и, не подшучивая, как вчера, над дочерью, крепко обнял ее.

— Ну, как ты, дочка?

— Хорошо, папа.

— Я уж побаивался, думал, заболеешь.

— С чего бы, папа?

— Здорово тебя вчера напугали.

— Да-а…

— Тот офицер, который в Ташкисаре ребенка конем затоптал, был, говорят, управляющим у помещика Салимхана…

— А-а… — промолвила Ильсеяр. В другое время она бы не отстала от отца, обо всем бы подробно расспросила, но сейчас боялась, что опоздают они на гору, поэтому промолчала.

И сам Мэрдан не стал вдаваться в подробности, начал одеваться. Ильсеяр, радостно похлопывая ладошками, кружилась около отца.

— Папа, на гору поднимемся, да?

— Да, милая.

Ильсеяр быстренько надела лапти, затянула покрепче оборы.

Взявшись за руки, отец и дочь вышли из будки. А дед Бикмуш и кошка Фатима все еще спокойно спали.

— Свежо, — сказал Мэрдан. — Надо бы тебе бешмет накинуть.

Взволнованная ожиданием чего-то необычного, Ильсеяр, хоть и поеживалась, но старалась не показывать виду.

— Нет, папа, не холодно, вовсе не холодно.

На гору они поднялись довольно быстро. Гора не была очень высокой, но оттуда ясно проглядывалась вся окрестность.

Вон на той стороне, где воды Белой слились с небом, скоро взойдет заря, всегда равнодушная и к горю и к радостям людей и всегда прекрасная. И, как будто мстя природе за ее великую красоту, как будто желая омрачить ее, оттуда же доносился глухой взрывной гул. То казалось, что бурей валит громадные сосны, то слышался дробный треск, словно били в треснувший барабан. Там разрывались снаряды. Временами гул затихал, временами усиливался. Но Ильсеяр не слышала его. Сейчас ее занимало одно: что таинственного нашел отец на этой горе? Ведь здесь она была столько-столько раз и ничего особенного не замечала…

Мэрдан подвел Ильсеяр к покачивающимся на ветру молодым деревцам.

— Становись на колени, дочка, — сказал он, и девочка, ничего не понимая, стала на колени у камня, лежавшего под шумящей листвой берез. Камень был такой большой, что один человек с места бы его не сдвинул.

Мэрдан направил на камень фонарь.

— Теперь прочти, что там написано.

Сбоку камня, почти у самой земли, Ильсеяр видела вырубленные на нем крупные буквы и, с трудом складывая их, прочла:

ВАРВАРА МАТВЕЕВНА

Потом прочла еще раз и удивленно воскликнула:

— На камне имя нашей мамы написано!

Мэрдан прижал ее голову к груди.

— А под ним, дочка, ее могила. Это третья могила твоей матери, — сказал он, отворачиваясь, чтобы скрыть слезы.

Не отрывая затуманенных слезами глаз от камня, Ильсеяр слушала рассказ отца.

— … После того, как провалялся я больной в сторожке у Андрея, начал искать, где похоронена твоя мама. Тело бедняжки, оказывается, лежало у церкви до самого свету, а как рассвело, Матвей Иванович — пожалел все-таки он свою дочь — с бабушкой вдвоем перенесли ее домой. Только поп запретил хоронить Варвару на кладбище. Да дед твой не послушался: с кем-то из своих взял и захоронил ее ночью. Однако донесли об этом попу. Тот рассвирепел, собрал своих сподручных и — на кладбище. Разрыли они могилу, гроб свезли и бросили в яму в лесу. Занесло его там снегом. Андрей разузнал и помог мне найти это место в лесу.

А потом… Что мулла не даст похоронить Варю на татарском кладбище, мы и не сомневались. Как устроился я здесь на работу, посоветовались мы с Андреем и тайком перевезли маму сюда. Вот и получается, что здесь третья ее могила…

Мэрдан прервал свой рассказ и долго сидел, глядя на камень, будто видел сквозь него свою Варвару.

— Давно ли, — заговорил он опять, — была она девчонкой, чуть повыше тебя. А я — мальчишкой. Вместе росли. У одного помещика батрачили, из одной чаши горе хлебали. Стала она девушкой — невестой. А я — рослым парнем. Эх… жизнь, жизнь… Мулла учит ненависти к русским, а поп — к татарам. И прежде было так, и сейчас. А почему? Да потому, что знают: если татары да русские дружно заживут, тогда объединятся они вместе и повернут свою ненависть против богатеев…

Ильсеяр поняла теперь, почему ее отец каждую весну уходил сюда с лопатой и частенько, будто маленький, собирал в поле цветы. Ей стало обидно, что он до сих пор скрывал от нее могилу матери.

— Если бы я знала, что здесь лежит мама, я бы всегда приносила ей цветы.

Склонившийся над могилой Мэрдан распрямил слегка плечи и покачал головой.

— Нет, Ильсеяр, нельзя было… Говорят, что в давние еще времена у подножия этой горы были погребены какие-то святые. Узнали бы муллы, что мама твоя здесь покоится, посчитали бы, что оскверняет она прах святых, и такое бы началось!.. Теперь ты уже подросла, будешь знать, что надо держать в тайне эту могилу. А как установятся Советы — и скрывать не придется. Руки будут тогда коротки у попов и мулл. Мы с тобой холмик насыплем на могилу, цветы посадим. А вот тут, у изголовья, поставим красивый камень и высечем на нем:

ВАРВАРА МАТВЕЕВНА

Попы и муллы убили ее за то,

что она вышла замуж

за татарина

Ильсеяр вскочила и, всхлипывая, побежала вниз, в окутанную прозрачным белым туманом долину, собирать цветы.

Глава 5

Темной ночью

Мэрдан сегодня должен был до света отправиться в город. Поэтому Ильсеяр встала чуть не с полночи, чтобы проводить отца.

Было еще темно. На востоке горизонт едва окрашивался в розовый цвет, а на западе, будто лес, чернеющий вдалеке, был окутан густым мраком. С безоблачного неба смотрели звезды — большие и малые. Они чуть приметно мигали, словно угасали и вновь загорались…

Ильсеяр постояла, любуясь на звезды, потом взяла коромысло с ведрами и пошла к реке. Внизу под старой ивой был родник с вкусной студеной водой. Ильсеяр спустилась туда, набрала полные ведра родниковой воды и медленно поднялась к будке. Разожгла немного в стороне костер. Налила полный чайник и повесила его посредине костра на таганок. Сухой хворост занялся быстро, затрещал, вспыхнув ярким огнем. Алые языки пламени подобрались к чайнику, охватили его со всех сторон. От костра тянуло острым запахом горящей смолы. Ильсеяр машинально подбрасывала в костер хворост и задумчиво смотрела на гору, где под березками таилась одинокая могила.

Из носа чайника поднялся легкий пар. Вода закипела, бурля и выплескиваясь на пламя. В эту самую минуту Ильсеяр услышала за спиной чужие голоса. Вздрогнув, она обернулась.

К костру, волоча что-то тяжелое, подходили двое незнакомых мужчин. Когда они приблизились, Ильсеяр увидела, что на одном из них была шинель, потом она разглядела и наган у него за поясом. А то, что они волокли за собой, оказалось пулеметом.

Дотащив пулемет до костра, неизвестные остановились и, не обращая никакого внимания на Ильсеяр, присели у огня на корточки, молча скрутили цигарки. И только после этого тот, который был в шинели, спросил у Ильсеяр:

— Ты кто?

— Я… дочь бакенщика.

— Иди, зови отца.

Ночью в дом солдаты приходят не к добру. В позапрошлом году ночью они увели дядю Андрея. Так он всю зиму в тюрьме и просидел. А недавно из Ташкисара человек пять-шесть забрали; они до сих пор еще не вернулись. Поэтому, когда ей велели позвать отца, Ильсеяр ужаснулась. «Уведут папу, уведут», — решила она про себя. И, не шелохнувшись, как могла спокойнее ответила:

— Папы нет дома.

— Куда запропастился спозаранок?

Ильсеяр, не поняв вопроса, испуганно взглянула на говорившего.

— Где отец?

— В городе.

— А мать где?

— У меня нет мамы.

— Значит, отец в городе? — недоверчиво спросил человек в шинели и, резко схватив ее за плечо, повернул к себе.

Ильсеяр, словно пойманная птичка, забилась под его рукой. Но тут из будки вышел Мэрдан, видевший все в окошко. Он шел размеренными шагами, стараясь скрыть охватившую его злобу. Человек в шинели, увидев Мэрдана, тотчас отпустил Ильсеяр.

Он встал на ноги, смахнул с колен пыль и, явно желая произвести устрашающее впечатление, крикнул, выпятив грудь:

— Это ты бакенщик?

— Я.

— Перевези нас на тот берег! Живо!

Краешком глаза Мэрдан взглянул на пулемет и патронный ящик. Надо было узнать, кто же эти люди. И он с напускной степенностью ответил:

— Нельзя. Не велено нам в казенной лодке неведомо кого возить. За это меня и обвинить могут.

В разговор вмешался второй из пришельцев, одетый в простую крестьянскую одежду.

— Не бойся, брат, не бойся, не обвинят, — сказал он. — Или ты нас за большевиков принял?

— Не узнаешь нынче, на лбу ведь у вас не написано…

Тот расстегнул пуговицы бешмета. На груди у него на тоненьком кожаном ремешке, надетом вокруг шеи, висела железная бляха величиной с ладонь. Придвинувшись к огню, человек заносчиво заявил:

— Вот! Не на лбу, так здесь написано. Слава богу, двадцать лет носим… Я — староста. А он — сын муллы из нашей деревни. В царское еще время офицером стал. Мы добровольцами подаемся к своим.

— Кто же они, свои-то?

— Да уж известно не красные.

Чтобы не показать все более накипавшую в нем злость, Мэрдан, как бы раздумывая, отвернулся от него.

Офицер же уверенно потянул пулемет к берегу.

— Ну-ну… Некогда нам торговаться с тобой, знай свое дело.

Мэрдан постоял немного и с видом человека, вынужденного подчиниться, сказал:

— Сейчас…

Потом обратился к Ильсеяр:

— Иди, принеси весла, дочка. Я добровольцев перевезу.

Ильсеяр отправилась за веслами, а сама все оглядывалась.

«Папа терпеть не мог таких и вдруг сразу согласился перевезти… С чего бы это?» — удивилась она. А когда, притащив на берег весла, увидела, что отец стоит в воде и помогает офицеру влезть в лодку, она и вовсе встревожилась.

Боясь свалиться с покачивающейся лодки, офицер с опаской прошел к скамье. Мэрдан и староста погрузили в лодку пулемет. Староста уселся рядом с товарищем и подтянул пулемет ближе к себе. Оттолкнувшись от берега, Мэрдан сел напротив своих пассажиров и начал медленно грести.

— Я скоро вернусь, дочка, — крикнул он Ильсеяр. — А ты ступай, дедушку пора будить.

В лодке воцарилась тишина. Слышался лишь легкий плеск воды под веслами. Когда лодка немного отплыла от берега, офицер запел, сначала тихо, потом во весь голос.

Мэрдан с деланной улыбкой сказал старосте:

— Не с пустыми руками, с гостинчиком едете. — Он кивнул на пулемет.

— Как же, — промолвил тот самодовольно. — Без него никак нельзя. Мой он, собственный. Я его, как красные отступали, у пулеметчика отнял. Понимаешь, ихние все давным-давно ушли из деревни, а этот, окаянный, чувашин был, кажись, забрался с пулеметом на соседний чердак и знай сыплет по нашим. Не стерпел я, влез тихонько и р-раз его по темени шкворнем, он тут же и повалился… А теперь…

Сердце Мэрдана бешено заколотилось, лицо исказилось от гнева.

— Да-а… — протянул он глухо и спросил: — А вы откуда будете?

— Мы не здешние. С самого Киектау идем.

При слове Киектау Мэрдан выпустил из рук весла и, подавшись к старосте, впился в него глазами. Староста удивился:

— Что, или признал?

— Ты не староста Худояр?

— Он самый.

Староста осветил зажженной для цигарки спичкой лицо Мэрдана.

— Погоди, погоди… Не Мэрдан ли ты?

— Допустим, он.

— Гм-м…

Офицер перестал петь. Он тоже стал вглядываться в Мэрдана. Староста — тот самый староста, который тринадцать лет назад грозил уничтожить Мэрдана, подпалил его избушку, чтобы живыми сжечь Варвару и Ильсеяр, сейчас растерялся, словно вор, пойманный на месте преступления. Помолчав, он сказал офицеру:

— Помнишь, был у нас в деревне один, «урусом-Мэрданом» его прозвали? Это он и есть.

— Да, да! Помню, был такой. Ах, мерзавец. Ну, греби, греби! Как только тебе доверяют бакены?!

— Уж тебя об этом не спросили! — проговорил Мэрдан, не скрывая злобы, но все еше сдержанно.

— Молчать, мерзавец!

— Не кричи, брат, не в отцовском доме.

— Вот как? Мы там, на фронте, кровь проливаем, а вы здесь разговаривать?!

Офицер вскочил на ноги. Лодка закачалась. Офицер потерял равновесие и шлепнулся на скамью, продолжая осыпать Мэрдана бранью.

Мэрдан едва сдерживал себя. «Нельзя связываться с собакой, надо перевезти и отделаться от них скорее», — думал он, но повел несколько раз веслами и бросил грести. Ненависть к этим людям, вошедшая в плоть его и кровь, вспыхнула с новой силой, душила его. Вынув из кармана кисет с табаком, Мэрдан набил трубку и начал шарить в карманах, чтобы найти спички.

Офицер не унимался.

— Слушай, бакенщик! Не шути со мной. Я тебе приказываю: сию минуту вези нас на тот берег!

— Замолчи! — резко выкрикнул Мэрдан и с силой вырвал из уключины весло.

— А-а-а, — истошно завизжал офицер. — Бунтовать? Подыхай, красная собака!

Он выхватил из кобуры наган, однако не успел выстрелить. Мэрдан ударил его по голове веслом, и тот, как сноп, повалился на дно лодки. Староста закричал:

— Кара-у-ул! Убивают!

— Вот где мы встретились с тобой, царская ищейка! — плюнул ему в лицо Мэрдан.

— Не смей! Не трогай меня! Офицера убил и меня хочешь?

— А ты кого убил? Кого убивать собрался с пулеметом своим, а?

Мэрдан схватил его за горло и изо всех сил ударил о край лодки:

— За Варвару. За пулеметчика, паразит…

Дед Бикмуш, который выбежал из будки на крики, видел, как качало лодку из стороны в сторону. Потом он услышал лязг цепи, всплеск воды от падения чего-то очень тяжелого. Старик спросил у внучки:

— Ильсеяр, у этих людей был груз какой?

Ильсеяр живо подбежала к старику. Поискала глазами лодку. Лодка уже повернула от бакена назад, к берегу.

— А что, дедушка?

— Там, за бакеном, что-то тяжелое сбросили с лодки, — промолвил старик.

Ильсеяр все вглядывалась в окутанную сероватой мглой реку.

— Наверное, пулемет, дедушка… А люди куда девались?

Дед Бикмуш сообразил, в чем дело, и поспешил к реке, навстречу Мэрдану.

— Ну, сынок, не подумавши поступаешь ты все-таки…

Лодка пристала к берегу. Мэрдан легко выпрыгнул из нее.

— Не беспокойся, отец. Все продумано. На, спрячь это подальше, — сказал он, протягивая деду Бикмушу пулеметные ленты и наган.

Старик взял их дрожащими руками и молча пошел к будке.

Ильсеяр, недоумевая, спросила у отца:

— Папа… а куда ты тех людей подевал?

Мэрдан погладил дочь по щеке:

— Тех?.. Про них я тебе потом расскажу. Иди, вынеси мне котомку.

— Чайку бы попил, папа. Чай вскипел.

— Чай? Что ж, пойдем, выпьем по чашке.

Мэрдан, не заходя в будку, взял через окно из рук Ильсеяр чашку и, обжигаясь, выпил горячего чаю. Потом поднял свою котомку.

— До свиданья, доченька, пожалуй, часа через четыре буду дома, — сказал он и быстро зашагал к берегу, окликнув на ходу старика: — Пойдем, отец. Перевези меня на тот берег.

Дед Бикмуш, вздыхая, пошел за сыном. Ильсеяр кинулась догонять их.

— Папа!.. Папа!..

Мэрдан не откликнулся. Он стоял у самой воды, и глаза его были устремлены далеко, высматривая что-то на Белой.

— Чу, дочка, — шепнул он, не поворачиваясь к Ильсеяр.

— Что там, папа?

— Вон, смотри прямо туда, на излучину, где красный бакен.

Ильсеяр искала глазами, что же так привлекло внимание отца? И вот глаза ее остановились на какой-то медленно движущейся точке. Ильсеяр всмотрелась и закричала звонко, радостно:

— Пароход!..

Появление сейчас парохода на Белой было так же странно, как странен снег в пору полного цветения яблонь.

— Пароход же, папа!.. Наверное, красивый!

— Значит, не ошибся я! — сказал Мэрдан, хмурясь. — Да, пароход. Только радоваться тут, дочка, нечему. Это белые. Против красных едут воевать… Может, он и красивый, да толку что, когда на нем врагов полно.

Глава 6

Пароход

Лето тысяча девятьсот восемнадцатого года на реке Белой было совсем не похоже на прежние, когда пароходы так и сновали по ней вверх и вниз… Бывало, плывут спокойно, словно лебеди, а как поравняются с будкой, коротко загудят. Ильсеяр срывала с головы платок и махала вслед пароходам, провожала их. Пассажиры — все такие нарядные — тоже, бывало, машут ей в ответ платочками с палубы… Капитаны пароходов, привыкшие видеть Ильсеяр на берегу, иногда в шутку приветствовали ее долгим, торжественным гудком. А однажды, когда Ильсеяр с отцом заливала бакены керосином, один капитан бросил ей с парохода огромное яблоко. Не успела Ильсеяр выловить его, как в воду шлепнулось еще одно яблоко. Еще, еще… Потом арбуз… Еще один… Ильсеяр знала, когда этот пароход вернется назад из Уфы, и вышла ему навстречу с большой охапкой самых красивых полевых цветов. Она ждала его на обрыве, там, где пароходы проплывали совсем близко от берега, и бросила цветы капитану.

… Что и говорить, весело было раньше на Белой. Встречаешь пароходы, провожаешь… Сначала показывается золотисто-желтый свет на мачте, потом выплывают огни, зажженные по бокам, — синие, красные. Еще красивее, чем сами огни, их отражения на воде. Вот доносится шум колес, всплески. Пароход плывет, прорезая и вспенивая воду острым своим носом, а к берегу медленно перекатываются волны, волны!..

Нынче же пароходы, можно сказать, и не показывались. Редко-редко когда появится какой. Да и тот проплывет быстро и голоса не подаст. Нет на них и пассажиров, всё солдаты, и ходят они по палубе с ружьями наперевес. Наверху, на капитанском мостике, обязательно стоит пулемет, а возле него офицер и несколько часовых. На крыше тоже полно солдат. Кто сидит, кто лежит… Курят, а некоторые чинят свои гимнастерки.

И этот, наверное, тако-ой же… — протянула Ильсеяр, но тут же весело добавила: — А все-таки пароход! — И, сорвав с головы платок, замахала им, закричала: — Ур-ра, пароход!..

— Пароход-то пароход, дочка, да больно чудно идет он…

— И впрямь…

Вот мелькнул красный огонек и тут же — зеленый. Опять показался красный. И опять зеленый… Значит, пароход заносило из стороны в сторону. Он поворачивал то вправо, то влево, точно искал что-то на воде.

Ильсеяр была удивлена этими странными поворотами. Ничего подобного на ее памяти еще не происходило. Да и Мэрдану, который уже тринадцать лет сторожил эти берега, не случалось видеть такого. Пароход шел зигзагами, не обращая никакого внимания на бакены.

— Папа, зачем он так? — спросила она.

Мэрдан пожал плечами.

— Не пойму, дочка. Ежели сказать, что руль у него не в порядке…

Пароход приближался. И чем ближе, тем яснее выступал его большой белый корпус. Это был хоть и однопалубный, но вместительный пассажирский пароход.

Возле его низкой закопченной трубы вытянулся высокий солдат — часовой. Он стоял, как пригвожденный, потом, видно желая согреться или стряхнуть сон, потопывал ногами и снова застывал. У его ног, подобно псу, готовому кинуться на человека, ощерился пулемет. А рядом с пулеметом, перед штурманской будкой, стояла мелкокалиберная пушка. Внутри будки два человека в потрепанных белых фуражках держались за штурвал и, крутя его во все стороны, пели какую-то песню. Внизу сквозь иллюминаторы, почти касавшиеся воды, на реку падали снопы бледного света. В одной из кают виднелся огонь, но с наступлением зари он стал тускнеть. У окна этой самой каюты стоял еще один часовой.

Заметив солдат, Ильсеяр юркнула за спину отца. Потягивая его за рукав, она зашептала:

— Как бы не выстрелил, папа!

— Стрелять-то не будут… Только вот на бакен могут наскочить, — сказал Мэрдан с тревогой.

А пароход, точно козел, собравшийся пронзить рогами котенка, несся прямо на красный бакен. Это уже было действительно опасно! Пароход сядет на мель, а Мэрдана обвинят в том, что он неправильно расставил бакены, и расстреляют без всякого.

— Папа, дай скорее сигнал, а то на мель сядут! — потянула Ильсеяр отца за рубаху.

Мэрдан и сам видел, что нельзя медлить, и, подняв к губам поржавевший рупор, крикнул:

— Эй! Влево! На мель лезете!..

Штурманы, видно, не слышали.

Мэрдан крикнул еще раз, те не обратили внимания. А когда выбежавший на сигнал Мэрдана капитан дал команду «Влево!», было уже поздно. Пароход с ходу повалил бакен, с грохотом протащился немного вперед, дрогнул всем корпусом и стал как вкопанный. Капитан в белоснежной своей форме кубарем полетел по лестнице, его белая фуражка покатилась и упала прямо в воду. Часовой на мостике покачнулся и опрокинулся навзничь. Из трубы парохода повалил густой черный дым, и тут же раздался гудок — осипший, тревожный. Он понесся по Белой, ударяясь о крутые берега, и затих где-то очень далеко.

По тревоге в каютах один за другим зажглись огни. На палубу высыпали солдаты, офицеры, — кто в шинели, кто в гимнастерке. Все кричали, ругались.

Суматоха прекратилась быстро. На капитанском мостике показался очень худой, жилистый офицер в белых перчатках, и все, словно обвиняемые в ожидании приговора, тотчас же затихли.

Капитан подошел к офицеру и, отдав честь, обратился к нему:

— Разрешите доложить, господин полковник. Пароход сел на мель, штурманы оказались пьяными, вывели пароход с фарватера. Виновные взяты под арест. Позвольте отправить человека к здешнему бакенщику для наведения справок о местности.

— Привести ко мне его самого!

Мэрдан облегченно вздохнул. Рапорт капитана выручил его из весьма возможной беды. Даже Ильсеяр сообразила это и вылезла из-за спины отца. Не ожидая приказа, Мэрдан спустился вниз, забрался в лодку и, широко взмахивая веслами, отчалил к пароходу.

Все, кто стоял на палубе, повернулись к Мэрдану. Низкорослый офицер с рыжей бородкой коротко спросил у него:

— Ты кто?

— Бакенщик я, ваше благородие, с этого участка.

Офицер хотел сказать что-то еще, но его прервал голос полковника с капитанского мостика:

— Далеко до пристани, бакенщик?

Полковник подошел близко к перилам. Один его глаз был прикрыт черной повязкой, другой, здоровый, в упор смотрел на Мэрдана из-под опухшего века Кожа под глазом тяжело обвисла, покрылась синевой.

Желая выяснить нрав полковника, Мэрдан тянул с ответом, сделал вид, что не расслышал его.

Полковник выплюнул в воду разжеванный окурок папиросы и, заложив руки за спину, повторил:

— До пристани далеко?

Услышав раздражение в голосе полковника, Мэрдан ответил, снимая с головы войлочную шляпу:

— Двадцать три версты, ваше благородие, сухопутком — девятнадцать.

Полковник вытаращил единственный свой глаз.

— Скверно, очень скверно, — процедил он сквозь зубы. — Нам во что бы то ни стало надо сегодня же быть в Белебее. Если задержимся… Нет, нет… Это невозможно… — Полковник повернулся к капитану, который подобострастно пытался ему что-то объяснить, и отчеканил: — А вас — под суд! В трибунал! Взять его!

Лицо капитана как-то сразу посерело. Он подался всем корпусом к полковнику, точно желая просить пощады, но тот брезгливо отмахнулся от него и повторил:

— Взять!

Несколько солдат схватили капитана и потащили вниз. Взгляд полковника остановился на вытянувшемся в струнку первом помощнике капитана.

— Обязанности капитана возлагаю на вас.

Уж так повелось: мышке — слезы, кошке — смех. Одетый с ног до головы в белое, новый капитан, силясь скрыть свою радость, молодцевато шагнул вперед, отдал честь:

— Рад стараться, ваше благородие!

Полковник небрежно взмахнул двумя пальцами и приказал:

— Надо послать людей на пристань за буксиром!

Капитан натянуто улыбнулся:

— Слушаюсь, ваше благородие. Только будет ли от этого польза? Нынче на пристанях пусто, как в желудке отощавшего волка. Там, пожалуй, не только буксира, но и разбитой лодки не сыщешь.

Полковник, покусывая губу, вопрошающе смотрел на Мэрдана. Мэрдан, как бы говоря: «Да, капитан прав», — кивнул головой. Полковник опять обернулся к капитану:

— Все-таки необходимо отправить на пристань. Оттуда по телефону сообщить в штаб о создавшемся положении. Думаю, что буксир найдется. — Полковник поманил пальцем одного из офицеров — Возьмите отделение солдат и немедленно отправляйтесь на ближайшую пристань. Сообщите о несчастье в штаб по телефону и потребуйте буксир!

— Будет исполнено, ваше благородие.

Офицер отступил на несколько шагов назад и, как рыба, сорвавшаяся с крючка, скрылся с глаз.

— А вы — за мной, — приказал полковник рыжебородому офицеру. — Пойдемте!

Тот взглянул на Мэрдана, словно хотел в чем-то уличить его, но, не сказав ни слова, пошел за полковником.

— Тьфу, собака! — сказал Мэрдан про себя и спустился по трапу вниз.

Там его встретил солдат-башкир и стал о чем-то расспрашивать.

Следившая за отцом Ильсеяр нетерпеливо крикнула:

— Папа!

— Сейчас, дочка…

Мэрдан спрыгнул в лодку и начал грести к берегу.

— Ловкий молодец, — проговорил солдат, глядя ему вслед.

Глава 7

Такие же люди

Сегодня с утра все шло по-необычному, не как в другие дни. Началось с того, что пришлось увести Актуша.

В одной версте от будки, если идти вниз по течению реки, была вырытая глубоко под обрывом пещера. Рассказывали, что давным-давно, когда шел Пугачев на Москву, прятались там башкирские крестьяне, которые шли на соединение с войском атамана. Ильсеяр это не было доподлинно известно. Но она знала другое: несколько лет назад в этой пещере с самого ледохода до поздней осени жил рыбак. Только, ой, был ли он рыбаком-то! По утрам, в самую пору клева, он спал, а вечером вылезал из пещеры, закидывал удочки и сидел, поглядывая на поплавки. А как темнело, уходил бродить по деревням и возвращался только к рассвету. Однажды в полночь заглянул он к ним в будку, простился со всеми и как ушел, так и не вернулся.

— Ну и человек!.. Вот это человек!  — восхищался тогда им отец.

Похоже, были у того рыбака дела и поважнее ловли рыбы… Как бы там ни было, сегодня Ильсеяр отвела и заперла Актуша в той самой пещере.

— Подальше от греха,  — сказал ей отец.  — Еще укусит кого. Поди, дочка.

Нет, нынче было не так, как в другие дни.

Дедушка, который каждый день еще до чая ставил снасти, проверял верши и подпуск, поставленные с вечера, куда-то исчез. А отец забрался с удочками и засел в мелководье, где рыба и не водилась вовсе. Он все курил свои цигарки и следил не столько за поплавками, сколько за пароходом. Для Ильсеяр, которая привыкла по утрам после купанья убегать по ягоды или собирать хворост для очага, тоже нашли странное занятие. Ее заставили забраться в кусты шагах в ста  — ста пятидесяти от будки возле тропинки, что вела к деревне, примостившейся за горкой. Когда на той тропинке покажется каенсарский кузнец Гаяз, Ильсеяр тихонечко подойдет к нему и скажет, что напротив будки на мели застрял пароход белых, и еще шепнет, как велел ей отец, три слова:

«Остуди железки землей». После того, как Гаяз уйдет обратно, Ильсеяр подбежит к отцу и крикнет: «Папа, чай вскипел…» Интересно, что вчера отец сам посылал ее к Гаязу звать его с товарищами на рыбалку. Нет, тут, несомненно, крылась тайна. А Ильсеяр, что и говорить, любила все таинственное. Лишь бы увидеть, услышать необычайное, укрываться же в кустах она согласна день и ночь, и еще день, и еще ночь…

Однако сидеть в своем зеленом укрытии ей пришлось недолго, можно сказать, и вовсе не пришлось. Едва успела Ильсеяр повторить про себя заветные три слова, как раздались шаги. Ильсеяр струсила. Вот на тропинке показались люди. Три человека. И один из трех  — тот, кто и был нужен Ильсеяр,  — кузнец Гаяз. При виде его страх и сомнения Ильсеяр вмиг улетучились. Она осторожно, как учил отец, вылезла из-за кустов и пошла навстречу кузнецу. Он тоже приметил Ильсеяр и, отделившись от товарищей, поспешил к ней.

— Дядя Гаяз…

— Что, моя умница?

Ильсеяр потянулась к уху кузнеца и шепнула ему слова, переданные отцом. Кузнец удивленно, будто не верил своим ушам, поглядывал на Ильсеяр и махнул рукой спутникам. Те остановились. Кузнец, пригнувшись, подбежал к ним и что-то сказал. Его товарищи взволновались и, прячась в кустах, быстро пошли обратно. Кузнец Гаяз, также хоронясь, поспешил за ними.

«Вот оно что,  — решила про себя Ильсеяр,  — дяде Гаязу и его товарищам нельзя попадаться на глаза белым. Потому, значит, и понадобилось мне встречать их здесь…»

Радуясь, что сумела выполнить поручение отца, Ильсеяр вприпрыжку побежала обратно.

А отец все еще сидел у реки, закинув свои удочки. Возле него два солдата разложили на песке несколько ракушек и, передвигая их с места на место, о чем-то оживленно рассказывали. Мэрдан, покачивая головой, внимательно их слушал.

Нарушилась обычная для Белой тишина: человек десять  — пятнадцать солдат в защитных гимнастерках плыли в шлюпке к берегу, другие с шумом и криком купались у самого парохода; одни плавали, другие, стоя по грудь в воде, в шутку, наверное, толкали пароход назад.

Скоро между берегом и пароходом стало полно купающихся. Солдаты вылезали из трюма парохода и, раздеваясь на ходу, кидались в воду. Пожалуй, на пароходе остались лишь часовой на крыше возле пулемета и недалеко от него, на капитанском мостике, рыжебородый офицер.

Лицо у офицера было сердитое. Кажется, не нравилось ему, что солдаты шутили и смеялись

Ильсеяр следила за солдатами и думала: «Такие же люди, как и все, а вот оденутся в шинели с погонами да фуражки с кокардами наденут и опять страшными сделаются».

Ильсеяр взглянула на пароход.

По трапу на капитанский мостик поднимался полковник. Рыжебородый офицер вытянулся, как свеча, поднял руку к фуражке. Полковник что-то сказал ему и сошел с мостика. Офицер подошел к перилам и, криво усмехнувшись, крикнул:

— Смирно-о!

«Скажи пожалуйста, какой щуплый, а голос громкий!»  — подумала Ильсеяр.

Густые звуки офицерского голоса словно всколыхнули воздух над водой. Солдаты сразу повернулись к пароходу и, доплыв до мелкого места, стали во фронт. Только один, ростом ли он был маловат или под ним была яма, никак не мог стать на ноги, то погружался, то всплывал. Наконец и он успокоился и, плавая на одном месте, вытянул голову в сторону офицера.

На трапе снова появился полковник. Приказал что-то рыжебородому. Тот подал команду:

— На пароход!

Солдаты поспешили к пароходу. Те, кто были на берегу, набились в шлюпку. Мэрдан проводил беседовавших с ним солдат до самой воды и помог оттолкнуть шлюпку от берега. Только в эту минуту Ильсеяр вспомнила, что ей надо было окликнуть отца.

— Папа, чай вскипел!

Отец сразу вскочил на ноги, схватил удочки и, с видом человека, отделавшегося от какой-то напасти, легко поднялся на берег.

Глава 8

Грабители

Мэрдан с дочерью только уселись завтракать, как послышались шаги. Они насторожились. Кто-то подошел к окошку, потом стал медленно пригибаться. В растворенном окне показались сначала увешанная крестами и медалями грудь, а затем острая, клинышком, рыжая борода, злые, растянутые в улыбке губы и злые же, очень злые глаза.

Ильсеяр испугалась, узнав в нем того самого густоголосого офицера, который недавно еще стоял на капитанском мостике. Он всем своим обликом вызывал у нее отвращение, и, чтобы не встретиться с его взглядом, она спряталась за спину отца. Мэрдан ожидал, что скажет офицер. Но тот все улыбался и молчал. Мэрдан не выдержал и спросил, повысив голос:

— Что нужно?

Деланная улыбка сразу слетела с лица офицера. Маленькие глазки выпучились.

— Я офицер! Разговаривай со мной стоя, дурак! И не «что нужно», а «ваше благородие», дурак, татарин!

Мэрдан понимал, что лучше не отвечать. Молчал. Офицер долго сыпал руганью, потом приказал:

— Сейчас же выходи ко мне! Живо!

Мэрдан вышел из будки. Снизу на кручу один за другим поднимались вооруженные солдаты.

— А ну скажи, где тут поблизости богатая деревня?

Мэрдан ожидал этого и даже успел кое-что предпринять: лишь только пароход сел на мель, он послал деда Бикмуша в окрестные деревни сказать, чтобы крестьяне спрятали хлеб и скотину. И все-таки, когда офицер приказал показать ему деревни, Мэрдан внутренне весь сжался. Самому показывать дорогу грабителям? А если молчать, спасет ли это деревни от ограбления? Они обязательно пойдут — не в ту, так в другую.

Мэрдан повел офицеров за будку и показал пальцем на ограбленные недавно деревни с торчащими на местах недавних пожарищ обгорелыми трубами.

— Вот вам деревня. А вон другая.

— Которая богаче?

— Ежели говорить о богатстве, вы уже всех одинаково обогатили…

— Ну, ну, знай меру!

— Как не знать. Вон те печи остались на память от господ, которые до вас побывали.

— У-у, гололобый!.. — Офицер замахнулся на него.

Ильсеяр, видевшая все в щелку из сеней, пронзительно закричала. Офицер, вздрогнув, оглянулся. Не ударил. Но, отходя, со злостью ткнул Мэрдана рукояткой сабли.

Мэрдан промолчал.

Когда офицер в сопровождении солдат отправился в деревню, Ильсеяр выбежала из сеней.

— Папа, зачем они пошли в деревню?

Мэрдан тяжело вздохнул:

— Зачем прежние ходили, затем и эти, дочка. Грабить, жечь…

Ильсеяр хорошо знала значение этих слов. Еще недавно такие же вот солдаты на глазах у Ильсеяр обобрали соседнюю деревню до нитки. Тех, кто сопротивлялся, били розгами. Если кто не отворял ворота, так поджигали дом. А дядю учителя за то, что он говорил против грабителей, связали и бросили живого в огонь. И вот сейчас, при словах «грабить, жечь», перед глазами Ильсеяр вновь встала эта страшная картина.

Ильсеяр посмотрела на отца. Лицо у него было серьезное, задумчивое. Он словно не мог найти себе покоя, все ходил взад и вперед возле будки.

Мэрдана и в самом деле обуревали тревожные думы. Четыреста винтовок, восемь пулеметов, три пушки, еще патроны! Сколько людей погубит это оружие! Ведь оно поможет белой банде и пусть ненадолго, но задержит наступление красных…

Возможно, скоро придет буксир и вытянет пароход с мели. Вернутся эти грабители, погрузятся на пароход и уплывут… Что же делать?

Вдруг Мэрдана осенила мысль: в лесу скрывается отряд партизан. Они готовятся к прорыву фронта белых, чтобы присоединиться к частям Красной Армии. Что, если сообщить отряду об этой своре? Да, но как? Под каким предлогом отлучиться от будки?

Недолго думая Мэрдан вошел в сарай и вскоре появился оттуда, нацепив на себя холщовый фартук. В руках он держал ведерко со смолой и паклю. Размеренным, спокойным шагом он пошел по обрыву дальше от будки и, спустившись к берегу, направился к расколовшейся древней лодке, которая лежала на отмели. Мэрдан решил повертеться для отвода глаз возле лодки и потихоньку скрыться, пойти низом в соседнюю деревню, а оттуда пробраться в лес, к партизанам. Но напрасно возился он. За ним упорно следили несколько солдат, и Мэрдан, махнув рукой — дескать, бесполезный труд, — снял фартук и, бросив его в лодку, поднялся по откосу к себе, в будку.

А время шло.

День становился жарче. Редкие белые облака растаяли, словно снег под весенним солнцем. Небо прояснилось. Пробегавший временами ветер совсем утих. Солнце тянулось к зениту, взбиралось все выше и выше.

Мэрдан выглянул из будки и окликнул дочь. Ильсеяр не отозвалась. Обеспокоенный Мэрдан поспешил к обрыву и сбежал по крутой тропинке к реке. Ильсеяр сидела, прислонясь спиной к покривившейся березке, которая росла у самой кромки берега, и пошлепывала маленькими ножками по воде. Ясные глубокие ее глаза в упор смотрели на пароход.

По палубе парохода расхаживали взад и вперед двое часовых, а внизу раздавались звуки гармони, брань и крики. Ильсеяр было как-то страшно и жутко, но она и сама не понимала, что заставляло ее сидеть и смотреть на пароход, казавшийся ей огромным чудовищем. Только время от времени она быстрее и сильнее шлепала ногами, чтобы всплески воды заглушали шум и гогот, доносившиеся с парохода.

Когда тебя одолевает вопрос, который ты никак не можешь разрешить, лучше на время отвлечься от него совсем. И Мэрдан, как бы отбросив удручающие его думы, подошел, насвистывая какую-то песенку, к дочери и присел возле нее на корточки.

— Вода теплая, дочка?

— Теплая.

— А ты купалась сегодня?

— Нет.

Ильсеяр отвечала неохотно, и Мэрдан понял, что и она сильно растревожена.

Рассказ отца о трагической смерти матери, сожженные и разграбленные деревни, повешенные крестьяне, заживо брошенный в огонь учитель… да и обрывки разговоров, которые она слышала дома, когда у отца собирались люди с завода и деревень, — все это наводило Ильсеяр на размышления, делало ее старше. Она уже, как говорил дед Бикмуш, начинала отличать черное от белого. Поэтому так беспокоили ее и этот пароход, и рыжебородый офицер, отправившийся грабить деревни, и солдаты.

Мэрдан скинул рубаху и умылся. Потом опять присел подле Ильсеяр и, чтобы рассеять ее немножко, нашел ей дело.

— Может, уху сваришь, дочка? Что-то есть захотелось. В вершу, которую дядя Григорий смастерил, три вот таких красноперки попало. Иди-ка. Дед тоже скоро вернется.

Ильсеяр тяжело поднялась и побрела наверх, к будке. Скрылась из глаз и снова появилась у края обрыва.

— Папа!

— Что, дочка?

Ильсеяр поманила его пальцем. А когда Мэрдан торопливо вскарабкался по откосу, показала ему на тучу пыли над полем.

Возвращались грабители. Каждый нес что-нибудь в руках: курицу, гуся, лукошко с яйцами, масло. Один тянул за рога овцу. Овца упиралась, отчаянно блеяла. Гоготали гуси, кудахтали куры, стоял невообразимый шум. Немного позади, спотыкаясь и плача, шли три девушки. Руки их были закручены назад, платья порваны. У одной из них на лице и под ухом запеклась кровь. За каждой из девушек шли по два солдата, почти касаясь их штыками. А рыжебородый офицер то и дело подходил к девушкам и грозился, что-то кричал.

На заметном расстоянии от солдат шла толпа крестьян: бабы, мужики, дети, старики. В толпе раздавались плач, крики, стоны. Толпа рвалась вперед, но человек пятнадцать солдат медленно шагали, обернувшись лицом к толпе, и сдерживали ее напор штыками. Наиболее отчаянных, пытавшихся прорваться сквозь заслон, солдаты били прикладами. Толпа ненадолго затихала, а потом взрывалась еще более яростными криками и проклятиями.

Мэрдан взглянул на дочь. Ильсеяр рванулась было вперед из-под раскидистых веток дуба, за которым они притаились, но Мэрдан схватил ее за руку, прижал к себе.

Вот солдаты с награбленным добром и тремя девушками дошли до берега. Увидев пароход, девушки истошно заголосили.

Толпа тоже подвигалась к берегу. И чем ближе, тем громче раздавались гневные крики. Чем ближе, тем более грозной казалась толпа.

— И ружей не боятся, — сказала Ильсеяр, удивленно вглядываясь в каждое лицо.

Руки людей были сжаты в кулаки, глаза горели ненавистью. Передние шли, почти напирая грудью на штыки. Казалось, груди эти были сейчас тверже штыков.

Видно, кто-то из солдат в ответ на возмущение толпы сказал, что «им-де, тоже есть надо». Одна из баб зло выкрикнула:

— Не воюй, ежели нечего жрать! Какой леший тебя просит!

— Когда только вы, проклятые, грабить перестанете? — подхватил ее слова старик в камзоле поверх белой льняной рубахи, с белыми же, как лен, волосами. — Когда?! С японцами воевали — нас грабили! С германцем воевали — нас грабили. Теперь опять мы должны вас кормить? Мучители! Верните нам наше добро, проклятые! Верните!

Худое, стянутое кожей лицо старика покрылось испариной. Он смахнул пот пальцами и продолжал кричать.

Немного в стороне от толпы шла старуха. Вся сморщенная, она еле передвигала ноги. Руки у нее тряслись. С потрескавшихся губ слетали одни и те же слова:

— Внучку… внучку мою… отдайте! Не трогайте ее! Дом до последнего колышка унесите. Нищенствовать буду. Только верните внучку. Верните мою внученьку…

Старуха выжидала, смотрела вокруг с надеждой, не заступится ли кто за ее внучку. А внучка — самая юная и пригожая из трех девушек — все оборачивалась к своей бабушке и причитала:

— Бабушка, миленькая… Увозят меня, бабушка!

Девушка ничего больше не успела сказать. Их всех погнали, подталкивая прикладами, к пароходу. Старуха в отчаянии бросилась за ними, но тут же повалилась на землю.

Солдаты сложили на берегу награбленное имущество и стали оттеснять толпу, пуская в ход приклады.

Снизу, с парохода, поднимались еще солдаты… И толпа невольно начала отступать.

Глава 9

В лес, к партизанам

Мэрдан отпустил руку Ильсеяр и потянул за полы двух проходивших мимо них мужиков. Оба они были очень возбуждены и, как видно, пытались удержать людей от отступления.

— Чу!.. Слушайте! Это я, — сказал Мэрдан, притянув их к себе под дерево. — Так ничего, кроме кровопролития, у вас не выйдет. Связаться бы вам с каенсарским кузнецом Гаязом. Нет, он должен быть в Малиновке. Верхового туда пошлите. Соберитесь, потолкуйте. По-моему, сейчас надо поднимать народ и вооружаться кто чем может. И соседние деревни тоже. А об остальном потом договоримся… Только действуйте осторожно…

Мужики внимательно выслушали Мэрдана и, видимо, согласившись с ним, кивнули головами и вскоре смешались с толпой. Мэрдан повернулся к Ильсеяр.

— Зайдем-ка, дочка, домой…

Мэрдан впустил Ильсеяр в будку, а сам задержался в сенях и сквозь щели меж досок еще раз осмотрел все вокруг. Потом вошел в будку. Постоял у окна.

— Доченька, дело у меня есть к тебе, — сказал он, наконец, глядя прямо в глаза Ильсеяр. — Надо тебе сейчас же в лес пойти. К дедушке-гостю... Я сам было попробовал, да ничего не вышло: солдаты за мной следят.

Ильсеяр вздрогнула. Мэрдан начал ее успокаивать:

— А ты будь смелее, дочка. Придется уж сказать тебе… Ведь дедушка-гость — партизан. Командир партизанский. Костин его фамилия. Товарищи, которые встречали его в лесу, тоже партизаны. Они, как и красноармейцы, за бедняков борются.

Заметив солдат, проходивших мимо будки, Мэрдан стал спиной к окну, заслонив его широкими плечами.

— Иди… Расскажи дяде Костину все, что видела. Четыреста, скажи, солдат, восемь пулеметов, две пушки. Не забудешь? Еще передай, что крестьяне придут на подмогу. Иди, дочка, торопись.

Ильсеяр все еще не могла успокоиться. Не предстоящая встреча с дедушкой-гостем пугала ее, а серьезность поручения отца, важность тайны, которую он ей доверил. Она молча смотрела на отца широко раскрытыми глазами. Мэрдан, которому нелегко было в такой обстановке отпускать от себя маленькую дочь, старался не показывать своего волнения. Он улыбнулся Ильсеяр и, подхватив, поднял под самый потолок.

— Ну, доченька, о чем же ты задумалась?

Ильсеяр не ответила. Мэрдан опустил ее на пол, погладил по мягким волосам.

— Не бойся, смотри веселее!

Чтобы не выдать отцу своего смятения. Ильсеяр, опустив глаза, смотрела под ноги.

— Я… не боюсь, папа, я сейчас…

— Вот и хорошо… Иди, счастливого пути тебе. В руки возьми лукошко. Если встретятся солдаты или кто да начнут расспрашивать, скажешь, что идешь в лес по грибы. Самое главное, сохраняй спокойствие, не робей. Но смотри поторапливайся. Опоздаешь немного — и упустим пароход.

Ильсеяр вышла из дому, заранее обдумывая, что она скажет партизанам, как поведет себя, если встретит кого по дороге.

Жара начинала спадать.

Народ возвращался в свою разграбленную деревню. Люди теперь уже не спешили, а едва брели, низко опустив головы. Издали казалось, их деревня осталась такой же, как и была: на железном куполе чуть покривившегося минарета мечети, на медном его полумесяце играли блики солнца; пронизанные солнцем улицы, приземистые, крытые соломой ветхие избы и дома поприглядней под тесовыми или железными крышами, — вся деревня как бы погрузилась в тихий покой.

На берегу два солдата возились с овцой, той самой, которую они приволокли из деревни. Третий, в белом колпаке, тут же точил о камень нож с широкой, как у топора, плашкой.

У  самой реки, над обрывом, Ильсеяр увидела лошадь, запряженную в тарантас. В тарантасе сидел средних лет мужчина. Это был лавочник из Кзыл-Яра. Сам он всегда ездил из деревни в деревню, торговал красным товаром, а в лавке за него сидели жена или дочка. Дочка была старше Ильсеяр и очень любила важничать и ломаться. То меняла ленты в волосах, а то напяливала на голову шляпку с розовым бантом. На улицу она выходила, набив рот и карманы ландрином. Попросит у нее какая девочка ландрину, она сначала заставит ее кусочек глины проглотить, а потом уж дает весь обсосанный ландрин. Тьфу!..

Ильсеяр ненавидела не только дочку, но и самого лавочника. Это он, когда ее отец, Мэрдан, пошел к нему соль покупать, ругал его при народе на чем свет стоит, упрекал, что безбожник он, что даже в большие праздники в мечеть не ходит, и выгнал из лавки…

Сейчас кзыл-ярский лавочник вылез из тарантаса и, сняв шапку, униженно кланялся одноглазому полковнику, поднимавшемуся на обрыв.

— Доброго здоровья, господин полковник, — проговорил он почтительно.

— С кем имею честь? — лениво процедил полковник.

Тот подобострастно приложил руки к груди:

— Лавочник я из той деревни, где побывали в гостях ваши солдаты, Галлям-хаджи, Галлям Хангильдин. Просим прощения за беспокойство. Услыхали о вашем прибытии и поспешили лицезреть вас. И привезли маленький подарочек.

Он вытащил из обоих своих вместительных карманов пачки денег, протянул полковнику:

— Уважаемые люди округи просили передать вам это с глубочайшим почтением.

Открытый глаз полковника блеснул на мгновение, губы чуть раздвинулись в улыбке. Он обеими руками принял деньги, кивнул головой:

— Благодарю.

— Вас благодарим, господин полковник, — сказал Галлям-хаджи и, порывшись под козлами тарантаса, вытащил из свеженакошенной травы две запечатанных четверти водки.

— А это, чтоб красных покрепче били… Хи-хи-хи…

Полковник ухмыльнулся. Жестом приказал двум стоявшим за ним солдатам забрать бутыли.

— Прошу в мою каюту, — сказал он Галляму-хаджи, махнув белой перчаткой в сторону парохода.

Ильсеяр взглянула на пароход. Солдаты волокли по палубе тех самых трех девушек. Сердце Ильсеяр залило волной жалости. В эту минуту она еще острее почувствовала важность порученного ей дела и заторопилась в лес.

Только она завернула за угол будки, как увидела двух солдат с винтовками, медленно шагавших один навстречу другому. Увидела и остановилась. Ноги ее, будто после долгой болезни, ослабели. Она хотела шагнуть, но ноги не подчинялись ей

Страх обуял Ильсеяр. Догадались, подумала она, сговариваются схватить ее… Один, кажется, и рот раскрыл, чтобы сказать: «Ага, попалась, девчонка, сейчас задерем тебе платье, дадим розог и бросим в трюм парохода…» Ильсеяр стало душно, даже уши у нее загорелись. Нет, она не выдержит, закричит и бросится в будку…

Она уже оглянулась назад, но, увидев отца, который стоял возле двери будки и как-то удивительно серьезно смотрел на нее своими спокойными глазами, почувствовала одновременно и стыд и облегчение и даже про лукошко вспомнила. Оказывается, она уцепилась за него обеими руками и держала за спиной… Хоть и через силу, Ильсеяр улыбнулась отцу и, повесив лукошко на левую руку, уже бодрее зашагала по тропинке, будто за грибами. А солдаты не только не тронули ее, но даже не спросили, куда она идет.

Все же Ильсеяр сначала шла медленно. Боялась, как бы солдаты чего не заподозрили. Зато, когда часовых не стало видно, она пустилась бежать с такой силой, что очень скоро почувствовала усталость. На половине пути Ильсеяр выдохлась окончательно. Даже пустое лукошко оттягивало руку. Недолго думая девочка бросила его. Но вскоре же раскаялась. А вдруг ей в лесу встретятся солдаты и спросят, куда она идет? И пришлось возвращаться за лукошком.

Ноги, сначала так и несшие ее вперед, теперь плохо слушались Ильсеяр. Казалось, с каждым шагом они наливались тяжестью. Вот Ильсеяр споткнулась и полетела через кочку. Лежать бы так, не подниматься! Но перед ее глазами встали оборванные, измученные люди, несчастные девушки с закрученными назад руками. Казалось, все они смотрели на нее и говорили: «Скорей, скорей, Ильсеяр!» Ильсеяр оперлась дрожащими руками о землю, встала медленно на ноги. С Белой, словно ободряя ее, подул прохладный ветер, зашевелил легкое платье Ильсеяр. Собрав последние силы, она опять побежала. Но вот лесная тропинка исчезла, затерялась в густых зарослях. Чем дальше в лес забиралась Ильсеяр, тем труднее становилось идти. Теперь уже ей приходилось продираться сквозь цепкие кустарники, пролезать под свесившимися до земли тяжелыми ветками деревьев.

Вдобавок кругом стало темно. Хотя день еще не угас, здесь царил обычный для лесной чащи мрак. Ильсеяр начала тревожиться: пока она пройдет эту чащобу, можно и опоздать.

Вот над самой ее головой вспорхнула какая-то птичка и вмиг исчезла с глаз. Как завидовала ей сейчас Ильсеяр! Вроде бы и не смышленая совсем, а летает. А человек разумный, да не летает. Почему бы это? Обернуться бы ей птичкой хоть на время, пока не доберется до партизан… Она бы широко расправила крылья, взвилась над лесом и…

Только надобности в птичьих крыльях, оказалось, уже не было. За деревьями мелькнул огонек — сторожка лесника Андрея. А партизаны должны быть немного в стороне…

В другое время, попав сюда, Ильсеяр, прежде чем положить первый гриб в лукошко или ягоду в туесок, забегала в сторожку к дочери дяди Андрея, делилась с ней всеми новостями, играла. Сегодня она и не подумала об этом. Дяди Андрея, она знала, нет дома, а с его дочкой сейчас не хотела встречаться, боялась, что задержится, и обошла избушку стороной.

Ей надо было дойти до того самого места, где она рассталась с дедушкой-гостем, и свистнуть. Ильсеяр оглянулась вокруг и по-мальчишечьи, сунув два пальца в рот, свистнула.

Красногрудый дятел, старательно долбивший дерево над самой головой Ильсеяр, взглянул умным глазком вниз. Он или не заметил Ильсеяр, или просто не обратил на нее внимания и снова спокойно застучал длинным клювом по стволу.

На свист никто не откликнулся.

— Тихо получилось, — сказала Ильсеяр, — не слыхали.

Она прошла еще несколько шагов и свистнула так пронзительно, что звук отдался где-то далеко в лесу. Дятел на этот раз и глазом вниз не повел, взмахнул крыльями и скрылся из виду. А на свист опять никто не откликнулся.

Ильсеяр слушала затаив дыхание.

«Может, идет кто-нибудь? Или разговаривает!»

Никто не шел, никто не разговаривал. Стояла глубокая тишина. Даже листья на деревьях не шелестели. Только вдали стучал дятел. Не тот ли, который улетел отсюда?

Ильсеяр, стараясь не шуметь, продвинулась вперед еще шагов на пятнадцать, постояла немного. Ни звука. Утомился ли дятел, насытился ли, но перестал стучать. Казалось, Ильсеяр была в лесу одна, птицы и все живое впало в сон, а партизаны провалились под землю.

Ильсеяр стало не по себе.

Что делать? Свернуть вправо? Влево?.. Повернуть назад?.. Убежать?... Ждать?..

А может, вернуться? Нет, ни за что! Она будет искать, пока не найдет. До ночи, до утра… А если, опоздает? Если партизаны уйдут отсюда?.. Или уйдет пароход?..

Ильсеяр тихо пробиралась по чаще. И вдруг остановилась, потянула носом.

— Да, да… Запах дыма, — вскрикнула она радостно. — Запах дыма. Значит, они где-то близко. — И, развеселившись, подпрыгивая, как шаловливый жеребенок, нашедший после долгих поисков свою матку, Ильсеяр пошла на дым.

Но напрасно она радовалась.

Правда, она нашла костер, над которым, почти невидимый, вился дымок. Людей же не было. От костра, разложенного на дне глубокого оврага, осталась уже одна зола да куча угля. Пахло печеной картошкой. Деревьев в овраге росло мало, поэтому внизу было не очень темно. Ильсеяр спустилась в овраг. Там между двумя молодыми кленами стояла большая кадка для воды, рядом лежали два колеса с поломанными спицами. Немного в стороне валялись ободранный бешмет, рогожи. Подальше — ветхое седло и шкура, не то овечья, не то козья. А посредине оврага в беспорядке лежало несколько срубленных деревьев.

— Здесь и жили партизаны, да ушли, — решила Ильсеяр, погрустнев. — И ушли-то недавно. Костер еще тлеет.

Как беглец, преследуемый врагом, Ильсеяр приникла, прижалась ухом к земле: может быть, услышит шаги. Но ничего не услыхала.

— Верно, далеко, сказала она потеряв всякую надежду, и приподнялась на колени. На глаза ее уже навертывались слезы.

Но вдруг она вспомнила, как дядя Андрей говорил ее отцу: «Никогда не предавайся отчаянию, брат. Потеря надежды равносильна смерти!» И точно кто-то придал ей новые силы. Ильсеяр пошла по оврагу, успокаивая и подбадривая себя.

— Нет, не вернусь. Все равно найду, — твердила она.

Внезапно Ильсеяр остановилась. Нагнулась к самой земле, стала что-то разглядывать. Недалеко опять застучал по дереву дятел, однако Ильсеяр ничего не слышала. Она ползла на коленях, вглядывалась, искала…

И, словно путник, который долго шел по бескрайней пустыни и, не ведая сам, ступил ногой в прохладный ручеек, закричала ликующе:

— След!.. Следы! Свежие следы, — и, будто убеждая в этом кого-то, сказала: — Идут вон в ту сторону! А вон следы копыт…

Ильсеяр побежала по следам. Потом снова прильнула к земле, прислушалась. На этот раз ухо явственно уловило звуки шагов. Она вскочила и вложила в рот пальцы, чтобы свистнуть, но в эту минуту перед ней, как из-под земли, появились два человека. От неожиданности и испуга Ильсеяр отскочила назад, будто наступила на хвост страшной змеи.

Глава 10

Папа велел торопиться

— Стой! Руки вверх!

Сердце у Ильсеяр забилось, словно хотело выскочить из груди.

— Попалась, — сказала она про себя, но тут же глаза ее блеснули радостью. Она увидела на высоких папахах этих людей пущенные наискосок новенькие красные полоски Интересно: красные ленты, винтовки, а на ногах лапти… Люди в папахах переглянулись и отвели от Ильсеяр свои винтовки.

— Ты кто такая? — громко спросил один из них, но, видя, что опасаться здесь не приходится, понизил голос. — Что это ты, девочка, бродишь одна по лесу да посвистываешь?

А другой, считая осторожность не лишней, оглядел Ильсеяр с ног до головы и строго повторил свой вопрос:

— Ты кто такая?

— Мне бы дядю Костина, — промолвила Ильсеяр, успевшая успокоиться.

— Костина? — удивленно, словно не веря своим ушам, переспросил первый.

— Да, дядя.

— Зачем он тебе?

Ильсеяр говорила спокойно, как со своими старыми знакомцами:

— Так уж, нужно… Поведите меня скорее к дяде Костину.

Те опять переглянулись. Один покачал головой и вытащил из кармана кисет. Заметив, что они не торопятся, Ильсеяр настоятельно сказала:

— Мне скорее… Дело у меня спешное.

— Спешное дело? — Тот, который стоял с кисетом, вопросительно посмотрел на товарища и резко кашлянул.

В это же мгновение откуда-то появились еще два человека. За плечами у них были обрезы, на боку сабли, в руках кнуты. Они взглянули на Ильсеяр, о чем-то пошептались с первыми двумя и тут же повернули обратно. Ильсеяр разглядела из-за веток, что они сели на коней и ускакали. Человек с кисетом сел на поваленное дерево, начал закручивать цигарку.

— Посиди пока, девочка, — сказал он Ильсеяр.

Ильсеяр несмело уселась на другом конце дерева.

Не прошло и пяти минут, как послышался конский топот. Шагах в пятнадцати остановились два всадника. Ехавший на вороном коне мужчина спешился и быстро направился прямо к Ильсеяр?

— Это ты, Ильсеяр?

Ильсеяр сразу узнала в нем дедушку-гостя, которого она поила чаем, провожала в лес. И была на нем та самая кожаная куртка с широким ремнем, в которой он остался тогда, сбросив с себя стариковские лохмотья.

Ильсеяр вскочила и побежала ему навстречу. Она, как большая, поздоровалась с ним за руку и стала шепотом рассказывать все, что отец велел передать ему. Потом оглянулась кругом, чтобы убедиться, не слушают ли ее другие, и снова зашептала.

— Что? — переспросил ее вдруг Костин.

Ильсеяр повторила и уже во всеуслышание сказала:

— Папа просил торопиться, очень торопиться.

Костин изменился в лице. Взгляд его стал жестким, на лоб набежали морщины. Он повел Ильсеяр к лошадям.

— Спасибо тебе, Ильсеяр, спасибо, моя умница, — говорил он, поглаживая ее по голове. — Через час мы будем там. Ну-ка, садись на Юлбарса, устала небось, — добавил он, подсаживая ее на лошадь.

— Я сама, — сказала Ильсеяр, залезая на такую же вороную, как и у Костина, лошадь. Она поискала ногами стремена и не могла дотянуться до них, хотя и вытягивала ноги вниз, чуть не сползая с седла.

Партизаны рассмеялись.

Один даже сказал:

— Эх, и не доросла-то ведь ты самую малость, красавица…

Ильсеяр резко обернулась к говорившему. Возле лошади стоял юноша башкир. Он выделялся среди других не только своей молодостью, но и одеждой. На нем была добротная голубая куртка с блестящими медными пуговицами, на голове голубая фуражка с черным козырьком. Какой-то особенной чернотой отличались и продолговатые его глаза, и волосы, и брови. Юноша, улыбаясь, поднял выше стремена.

— Тебе придется пешочком пройтись, Уметбаев. Сам видишь, гостья… — сказал ему Костин и вскочил на своего коня.

— Есть пешочком!

Лошади тронулись. Какое-то время они ехали меж кустарников, потом въехали в реденький сосняк. За сосняком раздавался сухой треск валежника, слышались беспорядочные шаги.

Лошадь Костина рванулась вперед, и через минуту они выехали к партизанам, врассыпную следовавшим за группой конников.

Отряд остановился.

Костин приподнялся на стременах, окинул всех взглядом и крикнул:

— Товарищ Храбрый, товарищ Султанов, ко мне!

Двое из конников отделились от отряда, подъехали к Костину

— Слушаем, товарищ командир!

Командир партизанского отряда Костин коротко передал им то, что рассказывала Ильсеяр, и выжидающе посмотрел на них.

— Что скажешь, товарищ Храбрый?

— Надо идти.

— Товарищ Султанов?

Командир конников — татарин в потертой тужурке — склонил голову, как будто собрался основательно поразмыслить, но тут же поднял взгляд на Костина.

— Идти! Окружить банду и разгромить!

— Правильно! Я тоже так думаю, товарищи командиры… — сказал Костин и, тронув деревянную кобуру большого маузера, повернул коня к отряду.

— Дядя Шахи!

— Чего-о?

— Поди сюда!..

К Костину подошел старый крестьянин. Костин тихо шепнул ему:

— Пойдем, дядя Шахи, выводи отряд на дорогу к Белой. — И дал команду: — Отряд, за мной!

Партизаны двинулись за командиром и дядей Шахи.

Пройдя с полверсты, отряд вышел на пересекавшую лес проселочную дорогу. Здесь Костин объяснил партизанам, что путь их следования изменился, и дал команду строиться по трое. Впереди отряда, рядом с Костиным, стояли командир пехотного взвода Храбрый и Султанов. Горячий конь Султанова нетерпеливо переступал ногами, вскидывал голову, пытаясь освободиться от туго натянутого повода.

— Отряд, смирно-о!

В это время Ильсеяр, которая с трудом удерживалась на резвом вороном, искала глазами юного партизана в голубой куртке с медными пуговицами.

«Ну его, пусть сам сядет на этого Юлбарса, — говорила она себе. — Он совсем как крылатый конь из дедушкиной сказки. Еще скинет…»

Но так и не успела найти джигита. Послышалась новая команда:

— Шагом марш!

Привыкший к команде Юлбарс стремительно обошел отряд.

«Погибла, — решила Ильсеяр, — сейчас сбросит».

Но умный Юлбарс не сбросил Ильсеяр. Обогнав строй, он вышел на свое обычное место рядом с Костиным и перешел на легкую рысь.

Позади, теснясь на узкой дороге, скакали конники.

Копыта стучали глухо, и лишь временами раздавался звонкий удар подков о торчавшие на дороге корневища. С треском ломались, задевая винтовки конников, сучья придорожных деревьев, с шорохом осыпались сухие листья, пофыркивали лошади. За конницей дружно шагали пешие партизаны.

Ильсеяр очень хотелось оглянуться назад — ее особенно интересовало, насколько отстали от них пехотинцы, — да боялась: «Вдруг закружится голова и слетишь. Вон дядя Костин все время оборачивается… Но уж он-то привык, конечно…»

Вот голые ноги Ильсеяр обдало прохладным ветром. Она подняла голову, склоненную до самой гривы Юлбарса. Отряд уже выбирался из лесу. Впереди, окутанные вечерним маревом, широкой зеленой полосой лежали прибрежные луга. Ильсеяр радостно, словно добралась до своего дома, вскрикнула:

— Ой, как быстро!

Костин натянул поводья, поднял вверх руку. Конники придержали лошадей и вскоре остановились на опушке.

Застоявшиеся в лесу, отдохнувшие лошади, видно, не были довольны. Они фыркали, беспокойно били копытами.

Костин повернул своего коня, подъехал ближе к отряду и, снова подняв руку, тихо, будто боялся разбудить кого, произнес:

— Тсс…

Не только партизаны, но и лошади как-то сразу затихли.

— Спешиться!

Партизаны безмолвно, словно тени, сползли с лошадей и так же безмолвно отвели их поглубже в лес, привязали к деревьям.

Командир вынул часы, взглянул на них, поднеся близко к глазам.

— Через пять — десять минут отряд нагонит нас. Пока отдыхайте, — сказал он и тут же добавил: — Только не курить. — Он легко спрыгнул с коня, подошел к Ильсеяр: — Ну, Ильсеяр, не устала?

— Нет, дядя Костин.

Но она лишь говорила так. На самом деле у нее с непривычки болели ноги, ломило поясницу. Она особенно остро почувствовала боль, когда Костин, сняв ее с седла, поставил на землю. Однако Ильсеяр крепилась изо всех сил и так же, как партизаны, деловито оглядела Юлбарса, погладила, похлопала его по бокам и привязала на опушке к небольшому, как и она сама, деревцу.

Костин ласково провёл рукой по золотистым волосам Ильсеяр, спадавшим ей на плечи, и усадил на толстый пенек.

— А теперь мы поговорим с тобой кое о чем, ладно?

— Ладно, дядя Костин.

— Прежде всего скажи, сколько осталось пути отсюда до вашей будки?

— Версты две.

Костин вытащил из полевой сумки маленькую карту и, внимательно вглядываясь, сделал на ней какие-то пометки.

— А от будки до берега?

— Это вымерено: две с половиной сажени.

Костин опять сделал пометки.

— Так… Какая высота у обрыва возле будки?

— И это вымерено: четыре сажени.

— А внизу от обрыва до воды близко?

— Там семь с половиной саженей, дядя Костин, — сказала Ильсеяр, довольная, что может ответить на вопросы командира.

— Спасибо, умница. Не сможешь ли еще вспомнить, далеко ли от берега до парохода?

Ильсеяр смущенно покачала головой:

— Вот этого уж я не знаю.

— Все-таки, приблизительно? — Костин взял ее за подбородок. — Две версты? Три?..

— «Версты»… — протянула Ильсеяр… — Белая, она в самом широком месте не больше ста саженей будет.

— Разве?.. А Сазлы-куль далеко от вас?

— В трех верстах.

— А теперь скажи мне, где стоят дозорные белых?

— Когда я уходила, у обрыва стояли четыре солдата да у будки двое. И еще трое — за будкой в кустах.

Командир пометил что-то на карте, и по-прежнему серьезно спросил:

— А зубов сколько у твоего дедушки?

— Четыре, — ответила Ильсеяр не задумываясь, и, тут же сообразив, что Костин пошутил, смутилась и закрылась рукой. — Ну вас…

Командир ласково засмеялся и похлопал Ильсеяр по спине.

— Спасибо, милая. Ты только не обижайся. Мы ведь с тобой друзья теперь.

У друзей опять завязалась беседа. Ильсеяр с детской непосредственностью начала сама расспрашивать Костина.

— Ты из какого города, дядя?

— Почему ты решила, что из города? Может, я деревенский?

— Нет.

— Отчего же нет?

— Деревенские не такие бывают.

— Какие же они?

— Вон такие... — Ильсеяр показала на партизан в лаптях, в потертых шапках или войлочных широкополых шляпах, в сборчатых бешметах или казакинах, в полосатых домотканых штанах.

Костин промолчал.

— Ну скажи, дядя Костин.

— Дальний я. Слышала про Казань?

— Слыхала.

— Вот я из этого самого города... У меня там есть сестренка, такая же, как ты, Марией зовут.

— А как отца твоего зовут?

— Серафим Петрович.

— Больно длинно… А дедушку?

— Дедушку… у меня нет дедушки.

— Ой… Как же ты рыбачишь, на охоту с кем ходишь?

— Ни с кем не хожу.

— Ой… Рыбу не ловишь, на охоту не ходишь… Что же вы едите тогда?

Костин, который с довольной улыбкой слушал расспросы Ильсеяр, вдруг стал серьезным.

— Эх, сестреночка… Именно потому, что нечего было есть, и поднялись мы. Мы не ели, мы только трудились. Ели богачи… — Костин собрался что-то объяснить ей, но тут в лесу раздался тяжелый топот шагов. Костин поднялся и пошел навстречу приближающемуся отряду. — Стой! Не курить!

Затем он изложил предстоящую задачу.

— Думаю, вам понятно, товарищи, что представляет из себя враг и что от нас требуется. Мы идем на противника, который раз в пять превышает нас численностью, хорошо вооружен и искушен в зверствах до предела. Поэтому каждый партизан должен действовать с умом, с хитростью. Итак, наш план и условные сигналы всем известны. Сейчас тронемся. Уметбаев, ко мне!

Глава 11

Сигнал

На расстоянии ста — ста пятидесяти шагов не доходя до будки возвышался ветвистый старый дуб. Полчаса спустя к дубу подползли два человека. Приподняв головы, они сначала осмотрелись вокруг, а потом, словно кошки, крадущиеся к намеченной жертве, начали осторожно карабкаться на дерево. Это были Костин и Ильсеяр.

Ильсеяр раздвинула густые ветви и шепнула на ухо командиру:

— Отсюда гляди, дядя Костин, отсюда все видно. Видишь, наша будка? А там вон часовые. В сторонке еще трое. Видишь? Двое на корточках, что ли, сидят. А один все расхаживает…

Костин взглянул и снова взялся за карту.

— Хорошо. Все хорошо, — сказал он, засовывая карту обратно в сумку. — Ты оставайся здесь, следи за окрестностью, что увидишь, расскажешь мне. Я скоро вернусь, — добавил он и, перебираясь с ветки на ветку, быстро спустился вниз, распластался тенью на земле и пополз обратно.

Ильсеяр, не отрываясь, до боли в глазах следила за часовыми. Потом спустилась на ветку ниже и прислонилась грудью к стволу. Тут она почувствовала страшную усталость. Ее клонило ко сну, глаза невольно закрывались. Она через силу раскрыла глаза и вспомнила, что нынче совсем не ела и не пила.

В эту минуту до уха Ильсеяр донеслось нежное журчание воды. То, конечно, был ее любимый родник. Ильсеяр постоянно следила за ним. Чтобы тварь какая не замутила воду — обнесла его оградой из березовых жердочек. Чтобы не было голо вокруг — обложила родник дерном. А дорожку к нему всегда посыпала песком. Ильсеяр вспомнила, как, наигравшись с Актушем, прибегала к роднику и тянула губами прохладную воду. Она даже облизнулась: эх, до чего же вкусна и студена родниковая вода…

Из трубы будки вился дымок. У Ильсеяр от усталости и дремоты щипало в глазах, но она упорно и долго смотрела в ту сторону.

«Дед с вечера хлеб ставил, видно, печет уже», — подумала она.

От мысли о пышных горячих караваях, о крупной рассыпчатой картошке, дымящейся в большом чугуне, у нее защекотало в горле. Вот дедушка отрезает Ильсеяр мягкий ломоть хлеба. А картошку она сама достает из чугуна… Ильсеяр зачмокала губами, глотнула слюну. Она уже с трудом раскрывала глаза. Чтобы не заснуть до возвращения Костина, она приседала и снова поднималась. Ведь надо было следить: вдруг случится что-нибудь, и она не заметит, а потом дядя Костин еще будет недоволен ею. Но все равно сон сморил ее. Он всячески подступал к Ильсеяр: то вызывал зевоту, то вовсе смыкал ей глаза и, наконец, победил.

И тут вокруг Ильсеяр стали происходить непонятные вещи. Невесть откуда появились двуглавые люди и еще какие-то чудища… Оскалившись в смехе, уставился на нее рыжебородый офицер с парохода и вдруг нахмурился и кольнул Ильсеяр штыком прямо в лоб. Она схватилась за штык и… чуть не сорвалась с дерева. Одна ее нога уже соскользнула с толстого сука, а лоб зудел от укуса комара.

Под дубом что-то зашуршало. Ильсеяр потерла кулачками глаза, глянула вниз. Оттуда на дерево взбирались Костин и еще кто-то, кажется Уметбаев.

— Ну, о чем будет рапортовать наблюдатель? — спросил Костин.

Ильсеяр не поняла ни к кому относится вопрос, ни самого вопроса. Костин, довольный, смотрел на заслонившие полнеба черные тучи.

— Замечательно, замечательно, — повторял он. — Тучи-то черные, что деготь. Хоть под самый нос к врагу ползи, не заметит. Здорово, черт возьми! Ну, Ильсеяр, мир тут не перевернулся еще?

— Ты все разговариваешь как-то…

— Ох, сразу и обиделась… Ничего не случилось тут?

— Нет, дядя Костин.

— Ладно. Ну-ка, взгляни под тот телеграфный столб…

— Гляжу…

— Видишь?

— Что?

— Посмотри внимательней.

— Да не видно ничего, дядя Костин!

— Хорошо… Теперь посмотри вон на тот холм.

— Ну.

— Что там есть?

— Тоже ничего нет, дядя Костин.

— Хорошо… А как под тем кустарником на берегу?

— Ой, что ты все спрашиваешь? И там нет ничего.

— В том-то и дело, что есть, Ильсеяр, голубушка! Там люди, наши люди. Они ползут, как мы с тобой давеча ползли. Поняла? Только они закутались в зеленые холсты, замаскировались, понимаешь?

— Ой, дядя Костин! — От восхищения Ильсеяр даже притопнула ногой.

— То-то…

— Что они там будут делать?

— Скоро увидишь.

— А как скоро?

— Потерпи немного. Что там за огни, Ильсеяр?

— Это в Ташкисаре, в ограбленной деревне.

Костин промолчал. Протянул бинокль Уметбаеву.

— Наблюдай как следует, товарищ Уметбаев!

— Есть наблюдать как следует!

Черные, немного узкие в разрезе глаза Уметбаева сосредоточенно смотрели вперед.

Через несколько минут он шепнул:

— Четвертый и седьмой номера у цели, товарищ командир.

— Хорошо. А отряд?

— Отряд еще в сорока — сорока пяти саженях позади нас.

— Это тоже хорошо.

— Солдат возле будки осматривается, почуял, видно…

— Вот это плохо.

— Взялся за винтовку.

— Ах, черт…

— Третий номер добрался.

— А как второй?

— Замер, товарищ командир. Его, кажется, заметили.

— Очень плохо.

— Нет, ползет.

— Дай! — Командир взял в руки бинокль и весь отдался наблюдению.

— Ага, ага… Готовься, джигит.

Уметбаев откашлялся, перелез на толстый сук с более открытой стороны дуба. Вытянул голову вперед.

— Начинай!

«Чу!.. Что такое?..»

Ильсеяр, не веря своим глазам, смотрела на Уметбаева, потом перевела взгляд на Костина. Но странно, командир все высматривал что-то возле будки, не обращая никакого внимания на молодого партизана, который заливался соловьем.

Ильсеяр приходилось и раньше слышать подражание пенью соловья. Но тогда сразу чувствовалось, что поет не соловей. А этот совсем, ну совсем настоящий… Ильсеяр, напрягая зрение, вглядывалась в губы партизана и не замечала ни свистульки, ничего. Губы были просто слегка выпячены, как у человека, посвистывающего от удовольствия. И щелкает, да так красиво щелкает. Подумать только!..

Ильсеяр стояла завороженная «соловьиным» пением. Она уже не думала ни о горячем, только что выпеченном хлебе, ни о своем студеном роднике. Она размышляла лишь о том, как бы подружиться с молодым партизаном, заполучить его к себе в гости и научиться щелкать по-соловьиному.

Командир отряда рывком схватил Уметбаева за руку.

— Довольно.

Соловьиная трель оборвалась. Командир опустил бинокль и облегченно вздохнул. Сказал шепотом:

— Чисто, чисто работают! Молодцы! — Он спрыгнул на землю. — Пошли!

Ильсеяр спрыгнула и тут же легла на землю. Командир, нагнувшись, ласково коснулся ее плеча.

— Вставай, — сказал он, улыбаясь. — Теперь до самой будки можешь идти и песни распевать. Часовых уже нет.

Ильсеяр ничего не поняла.

— Куда же они делись?

Вынув из кармана белый платок, командир взмахнул им, и отряд, который выжидал, прижавшись к земле, саженях в пятнадцати — двадцати от дуба, поднялся и пошел к ним широким полукругом.

— За мной, — приказал Костин партизанам и пошел, ведя с собой Ильсеяр, к будке.

Недалеко от будки их встретил Мэрдан. Держа в одной руке прикрытый старым казакином фонарь, другой, свободной, он крепко прижал к себе дочь. Поздоровавшись с командиром, Мэрдан сообщил ему:

— Поднялись четыре деревни. Народ собрался в трех верстах отсюда у Сазлы-куля. По сигналу подойдут.

— Сколько человек?

— Около четырехсот.

— Прекрасно, прекрасно. А как у них с оружием?

— С оружием плоховато... Вы сами понимаете, какое у них оружие, вилы да топоры.

— Ну ничего. Дать сигнал!

Мэрдан повернулся спиной к пароходу и сдернул с фонаря казакин. Голубоватый свет осветил на несколько секунд окрестность и погас.

— Дядя Шахи, Ивашин, Хасан! Идите навстречу своим землякам, — сказал командир и приказал залечь придвигавшемуся к будке отряду.

Сам вместе с Мэрданом вошел в будку. Ильсеяр же пошла осматривать посты белых.

Часовые все лежали на земле. Руки у них были связаны, у кого рот заткнут его собственной скомканной фуражкой, у кого забит травой. Возле каждого стоял с винтовкой или с наганом партизан.

Заинтересованная таким происшествием, Ильсеяр решила порасспросить об этом и дернула одного партизана за рукав:

— Дяденька…

Партизан погрозил Ильсеяр пальцем.

— Тсс! Нельзя… Уходи.

Ильсеяр осторожно, на цыпочках, побежала к будке. У самых дверей она столкнулась с Уметбаевым и сообщила ему шепотом, как большую тайну:

— Ну и осрамили же партизаны часовых. Забили им рты травой.

— Да ну? — протянул молодой партизан к удовольствию Ильсеяр. И, покачивая головой, будто и в самом деле был удивлен ее сообщением, пошел туда, где лежали часовые.

Ильсеяр же поспешила со своей новостью к отцу и дедушке.

Глава 12

Штурм

Ночь была темная. С Белой подул тихий ветер. На слабо освещенном пароходе лениво скулила гармонь. Кто-то голосил песню. Бакены почему-то горели необычно тускло. Несколько партизан повели тех самых связанных часовых с заткнутыми ртами в кусты за будкой. Для чего, интересно?.. А отряд, притаившись за поленницей, готовился к штурму, принимая последние указания командира.

Костин торопился, старался быть возможно более кратким.

— Стрелять лишь при крайней необходимости. Действуйте холодным оружием, а лучше всего берите живыми. Еще раз предупреждаю: над пленными самосуда не чинить. Всё.

Стоявшие недвижно партизаны зашевелились. Однако никто ничего не вымолвил. Командир сделал Мэрдану знак рукой. Мэрдан кивнул и пошел к обрыву. Костин снял фуражку, кинул на траву и, усевшись, стал стягивать сапоги. Вскоре все партизаны, босые, с открытыми головами, поползли к обрыву. Едва отряд спустился к берегу, как в кустарниках показалась куча людей. Выбравшись из-за кустов, многие из них легли на землю и поползли за партизанами. Ильсеяр, как велел ей отец, пошла в будку и заперла за собой дверь.

— Дедушка, — сказала она с порога, — что же ты в темноте сидишь? Задуй огонь, дедушка.

Сидевший у окошка дед Бикмуш шевельнулся. Но промолчал.

— Дедушка, свет…

— Нельзя, — прервал ее дед Бикмуш, — нельзя зажигать свет. Иди, согрею тебя, замерзла небось.

Ильсеяр молча подошла, прижалась к деду.

— А я, дедушка, в лесу…

— Тсс, после расскажешь… Вон гляди!

Ильсеяр глянула на Белую и увидела, как от берега оттолкнулась лодка. На дне лодки желтыми и красными огнями мерцали фонари. В сидевшем на веслах человеке Ильсеяр узнала отца.

— Дедушка, а что он с фонарями делает в эту пору?

— Не видишь разве, как плохо светят бакены, должно, фонари менять будет.

Но почему свет на бакенах стал вдруг тусклым и почему понадобилось менять теперь фонари, дед Бикмуш так и не сказал.

— Стой, кто идет?

Ильсеяр и дед Бикмуш оторвали глаза от лодки, взглянули туда, откуда раздался окрик. На капитанском мостике в удручающе тусклом желтоватом свете возникла фигура солдата. Солдат перегнулся через перила.

— Кто идет? — повторил он.

Мэрдан поднял голову:

— Это я, бакенщик.

Солдат, видно успокоенный, повернулся и скрылся из глаз. Мэрдан, живо двигая веслами, подплыл к белому бакену и сменил фонарь. Потом повернул лодку к красному бакену, горевшему у кормы парохода.

Наверху снова показался тот же солдат и наклонился над лодкой: наверное, попросил закурить. Мэрдан бросил ему кисет. Солдат отошел к фонарику на капитанском мостике, свернул цигарку и подошел к перилам, чтобы кинуть кисет обратно. В эту минуту за спиной солдата появился партизан, видно подплывший к пароходу под прикрытием лодки Мэрдана. В руках у него блеснул нож, и солдат, не издав ни звука, повалился как подкошенный.

После этого партизаны, притаившиеся на берегу, проползли песчаную отмель и, подняв винтовки над головами, вошли в воду.

Мэрдан, который менял фонари лишь для того, чтобы иметь возможность приблизиться к пароходу, вовсе погасил бакены. Вокруг парохода сразу стало темно. Прошло немного времени, и Мэрдан вместе с партизаном, заколовшим часового, показались на верхней палубе парохода. Они повернули пулемет дулом к трапу. Ильсеяр и дед Бикмуш с трудом различали их тени в тусклом свете фонарика, горевшего на капитанском мостике.

А людей входило в реку все больше и больше.

Кто раздеваясь, а кто прямо в одежде, спешили мужики в воду за партизанами и так же, как они, плыли к пароходу, чуть приподняв головы над водой.

Ильсеяр была вся захвачена происходящим и, боясь пропустить что-нибудь, совсем высунулась из окна. Ей хотелось разглядеть на мостике отца и того смелого партизана, который заколол часового, но она так и не увидела никого.

Между тем на палубе парохода показались партизаны. Их становилось все больше и больше, а вскоре и партизаны и мужики появились и на крыше парохода. Вдруг грянуло дружное «ура». Один за другим раздались выстрелы. Коротко затрещал пулемет. Потом с парохода метнулся сноп огня, и послышался оглушительный взрыв. Такого Ильсеяр еще никогда не слыхала. Она в страхе отшатнулась от окна. Но второго взрыва не последовало, и Ильсеяр опять полезла на подоконник.

Дед Бикмуш схватил ее за плечи.

— Нельзя, внученька. Слышала, из пушки выстрелили? Хоть и наши, а все-таки лучше отойди подальше. Того гляди, перестрелка начнется, — сказал он, оттаскивая Ильсеяр от окна.

Но Ильсеяр никак не хотела слушаться. Она упиралась руками и ногами. Всем своим существом она рвалась туда, к пароходу, где стреляли из винтовок, кричали «ура». И она начала умолять деда:

— Дедушка, ну чуточку погляжу!

— Брось… Ты что думаешь, игрушки там, что ли? Ишь… Это же война.

— Война-а!..

На пароходе еще раз загремело «ура», и Ильсеяр снова начала вырываться из рук деда.

— Дедушка, дедусенька, пусти меня, миленький. Я завтра тебе из лесу много-много ягод принесу.

— Не балуй, как хватит нечаянная пуля…

— Дедушка, ну пусти, пожалуйста, я сейчас же вернусь…

Молчание деда Ильсеяр приняла за добрый признак и начала всячески улещать его.

— А ягод, дедушка, в лесу нынче... Сладкие, крупные, точно орешки… А запах…

— Гм…

— Я тебе много их насобираю, ладно, дедушка?

— Ладно.

Решив, что она уломала деда, Ильсеяр схватилась за висевший на стене коротенький свой бешмет. Дед Бикмуш тут же поймал ее за руку:

— Э, нет, не пойдешь. Я лепешек вкусных напек, вон они, в печке. И чай там, в чайнике. Покушай, пока горячие, да ложись. Маялась сколько…

Но нет. Не так-то просто было заставить Ильсеяр отказаться от ее желания. Ведь, когда надо, она, как говорится, вмиг развязывала свой мешочек хитростей — находила выход. Ильсеяр съела сначала лепешку, которая в самом деле оказалась очень вкусной, потом, как бы невзначай, вспомнила о собаке и принялась ворчать на деда:

— Целый день держал собаку голодной. Хорошо, если не подохла!

Дед даже растерялся. Актуш и впрямь целый день сидел взаперти в пещере под обрывом… Тут уж старик не мог спорить с внучкой. К тому же и выстрелы прекратились. Да Ильсеяр уж и не послушалась бы его, она замешала горячую болтушку, накинула бешмет и с озабоченным, не допускающим возражений видом пошла к двери.

— Смотри, Ильсеяр, — напутствовал ее дед Бикмуш, — стороной обойди. Держись подальше от парохода.

Глава 13

Народный гнев

Ильсеяр подоспела к самому «интересному» моменту.

На пароходе не смолкало ликующее «ура!». Слышались крики: «Руки вверх!» «Вяжи его и бросай в трюм!». Опять коротко затрещал пулемет. Со звоном посыпались стекла разбитых окон. Кого-то бросили в воду, кто-то сам спрыгнул с палубы. Люди, оставшиеся на берегу, тоже суетились, шумели. Одни бежали к лодкам, чтобы догнать солдат, пустившихся вплавь. Другие зажигали костры. Ильсеяр узнала в них мужиков из разграбленного Ташкисара и других соседних деревень.

Она смотрела во все глаза на красные в зареве костров лица, на топоры, вилы, шкворни в поднятых руках. Потом побежала в дровяник, отыскала там свое деревянное ружье, выструганное дедом еще несколько лет назад, и, оставив ведро с болтушкой, возвратилась на берег. Не так уж Актуш был голоден. Ведь Ильсеяр утром успела скормить ему пребольшущую красноперку.

Сейчас Ильсеяр думала, к какому бы ей подойти костру. Вон тот, у родника, и горит ярче всех и народу вокруг него много… Только там собрались одни мужчины. Она выбрала другой костер, разведенный под кривой березкой, опустившей листья до самой воды. Тут сидели и женщины, и та бабушка, которая давеча умоляла спасти ее внучку. Она все еще плакала и казалась еще более съежившейся, сморщенной. Из-под платка на лоб выбились седые волосы. Голова и руки ее тряслись.

— Вы говорите: «терпи»! Говорите: «не плачь»! Она же единственная у меня. Ведь в каких муках я ее вырастила. Чтоб сыта была, день и ночь гнула горб у помещика, сама недоедала. Чтоб одета была, ночами ткала ей полотно. Чтоб не мерзла, в холод, крадучись, таскала дрова из помещичьего лесу. На нее, дорогую, отдала все силы. А нынче пришли и угнали ее. Уж так она убивалась, милая. Вырвалась из ихних рук, кинулась ко мне, а один пнул ее прямо в живот…

Старуха воздела в горе руки, но они тут же бессильно упали ей на колени.

— Ох, тошно мне, так тошно. Ведь птица и та о камень бьется, коли птенчика у нее отнимут. Каково мне отдавать свое дите на поругание двуногим зверям.

У самой воды разожгли еще два костра. Вспыхнувшее пламя озарило Белую. И в отсвете его показалась двигавшаяся к берегу однопарная лодка, а впереди нее, погружаясь и выныривая из воды, плыло несколько человек. Народ на берегу заволновался и как-то сразу затих. Вот, один за другим, поднимая руки, выбрались на отмель те, которые плыли впереди лодки. Это были офицеры. Два мужика с вилами и топором двинулись им навстречу.

Все столпились у воды. И старуха, опираясь на палку, побрела за другими. Дрожа всем телом, размахивая палкой и бормоча что-то, она сделала несколько шагов и упала. Ильсеяр подбежала к ней, помогла подняться.

— Вставай, бабушка, садись вот сюда, — сказала она и, сняв с себя бешмет, прикрыла им проглядывавшие из-под лохмотьев костлявые плечи старухи. — Не бойся, бабушка, сейчас партизаны спасут и твою внучку. Где есть партизаны, там ничего не страшно. Я ведь знаю и тебя и внучку твою Зухрэ-апа[3]. Она мне в прошлом году дудочку вырезала из рябиновой ветки.

Ильсеяр не договорила. Из лодки, приблизившейся к берегу, послышался звонкий голос:

— Эй, други! Принимайте «гостей»! Потешьте их пока, чтобы не скучали! Особенно следите вон за тем толстопузым…

Кто-то подбросил в костер хворосту, и пламя осветило круглое белозубое лицо кузнеца Гаяза. Старуха, не обращая внимания на уговоры Ильсеяр, поднялась, засеменила к нему:

— Гаяз, это же ты! Где моя Зухрэ, почему не вывез ее?

Старуха испуганно смотрела на Гаяза. Тот спокойно ответил:

— Не тревожься, бабушка Сарби, здорова твоя внучка. И подруги ее здоровехоньки. Там у нас в стычке ранило кое-кого. Девушки перевязывают их. В следующий раз привезу. — Гаяз сел в лодку и начал грести к пароходу.

Один из крестьян, встречавших «гостей», крикнул ему вслед:

— Что же вы этих проклятых прямо на месте не смогли, что ли?..

Другой, будто разъясняя, что означает «прямо на месте», добавил:

— В воду бы их, вниз головой… — и ткнул в бок «толстопузого»: — У-у, мучитель!

Старик в казакине-безрукавке, подпоясанный домотканым полотенцем с красными каймами, сжимая в руке тяжелый шкворень, с ненавистью смотрел на «гостей», еще не очухавшихся от водки.

— В огонь их бросить, треклятых! — сказал он. — Пусть корчатся, покуда не подохнут!

Офицеры были кто в нательной рубахе, кто в гимнастерке. С них ручьями бежала вода.

— Обыскать надо! — крикнул один из толпы. — Может, у них где оружие припрятано.

При этих словах многие отшатнулись назад.

Двое посмелее подошли, обыскали офицеров. Увидев, что никакого оружия у них не нашлось, все опять осмелели.

Какая-то баба с ребенком на руках, стоявшая позади, крикнула:

— Раздавите этих гадов! Что уставились? Не напоказ же их к нам привели…

Проталкиваясь, вышел вперед усатый человек на костыле, в оборванной солдатской шинели, в папахе николаевской пехоты. Пригладил усы, подошел ближе к офицерам:

— Ну, господа! Вкусная ли была курятина? Больше ничего не желаете у меня получить?.. Паразиты же вы! Ведь за вас я в огонь ходил, за вас воевал. Ногу на германской оставил. А вы пришли и последнюю мою курицу сожрали. Еще что хотите от меня? А?! Все. Ничего у меня для вас не осталось, кроме вот этого…

И старый солдат потряс огромным своим кулаком.

— Вот! Вот что осталось для вас!

Народ зашумел. Офицеры испуганно жались друг к другу. Кулак старого вояки со всего размаха ударил толстого офицера прямо под глаз. Офицер покачнулся и безмолвно грохнулся на землю.

Толпа только этого и ожидала. Все что-то кричали, ругались. Одни кулаками, другие чем попадя начали бить офицеров.

— Сыпь крепче!

— Не давай подниматься проклятому!

— Пускай испробует силу нашу!

Шум, гвалт разрастались, уже нельзя было понять, кто и что кричал. Но тут зычный, густой, словно пароходный гудок, голос покрыл все остальные голоса:

— Стойте!.. Стой!..

Многие неохотно стали отходить, а некоторые все еще продолжали дубасить офицеров.

— Стойте!

С лодки выпрыгнул партизан. Он выхватил из-за пояса револьвер и дважды выстрелил в воздух.

Народ затих. Руки, поднятые для удара, застыли. Партизан протиснулся в середину толпы.

— Брось, братва, — сказал он спокойно. — И ногтем не прикасаться до безоружного врага. Так приказал командир отряда.

Люди отступили. Но им не по нраву пришлись слова партизана.

— Командир приказал?.. А почему у них приказ не таков? Еще неделя только, как эти звери трех пленных красноармейцев замучили — привязали к конским хвостам и волокли по улицам: другим, мол, урок будет. Звезды выреза́ли у них на живом теле. А ты даже ударить этих убийц не позволяешь!

— И не позволю. Мы не бандиты, мы красные партизаны. У нас есть закон, есть правый суд. Как рассветет, судить будем. Вот тогда вынесем правое решение… да такое, что их тоже до печенки проймет.

Мужики нехотя стали отходить.

— Их счастье, ты подоспел, — сказал кто-то партизану. — Вынули бы мы из них душу, ей-богу, вынули бы…

Партизан молчал. Закурил от костра цигарку и пошел к лодке.

Офицеров повели вверх по обрыву.

Люди еще долго шумели, спорили, собравшись вокруг костров. Ильсеяр подошла к старухе Сарби, позвала ее к себе в будку.

— Пойдем бабушка, потихонечку поднимемся наверх. Пока внучку привезут, поспишь у нас. В будке тепло…

Деда Бикмуша не оказалось дома. Ильсеяр поставила перед старухой еще не успевший остыть хлеб, чугун с вареной картошкой. Старуха дрожащей рукой поднесла ко рту кусок горячего хлеба.

— Да ниспошлет тебе бог блага, детка…

Ильсеяр попотчевала старуху, потом показала ей, где лечь спать, и помчалась из будки.

Глава 14

Пленник Ильсияр

Ночь выдалась холодная, ветреная. Тучи, обгоняя друг друга, текли на восток. Из-за туч тут и там выглядывали звезды. Людей, видно, поприбавилось, костров у реки стало куда больше.

Вон у того костра, где больше всего народу, один старик о чем-то рассказывает, размахивая оживленно руками. Остальные внимательно его слушают.

Ильсеяр направилась было туда, но вдруг остановилась. А все-таки Актуш проголодался, наверное!.. Девочка поспешила обратно, взяла в дровянике ведро с болтушкой, повесила через плечо свое ружьишко и отправилась к Актушу. Она кормила его и ласково поглаживала. Но ласка-то лаской, а какая живая душа захочет сидеть взаперти? Особенно собака!.. Да разве песье это дело быть вдали от людей!.. В такой суете, когда вокруг хозяйского дома снует неведомо кто, даже самая паршивая собака не станет прятаться…

Актуш даже болтушку не доел, начал рваться на волю.

— Нельзя, Актуш, — увещевала его Ильсеяр. — Ты же не умеешь с людьми разговаривать как надо, все горячишься… И куснуть тебе ничего не стоит. А зубы твои… Ну-ка, покажи зубы… Ой-ой… Нет, не выпущу, Актуш. Завтра, ладно? Знаешь, куда я тебя поведу завтра?.. Погоди, я и сама еще не придумала… Ладно, куда-нибудь обязательно пойдем…

На прощанье Ильсеяр обняла собаку и, выбравшись из пещеры, плотно подперла дверь колом.

Актуш, конечно, отчаянно завизжал. Интересно, что он хотел сказать?.. Обижается, наверное… Ничего, завтра отойдет. Завтра, если что-нибудь попадется в вершу, Ильсеяр опять угостит его рыбкой.

Когда Ильсеяр отошла от пещеры, на пароходе снова зашумели, заругались. Раза два выстрелили…

— Интересно, что это там?

От парохода вниз по течению что-то стремительно неслось.

Ох и быстро несется! Да нет, не несется, а человек плывет.

Когда неизвестный поравнялся с красным бакеном, стало видно, как широко взмахивал он руками.

— Наверняка офицер или солдат, — решила Ильсеяр. — Видно, бросился, когда партизаны начали ловить… И в мундире, не успел, значит, снять…

Девочка стояла в смятении. Как ей быть?

«Поднять крик? Он повернет к противоположному берегу и скроется. Если побежать к своим, чтобы сообщить, тоже успеет скрыться…»

Пока Ильсеяр размышляла, человек круто повернул и поплыл к берегу.

Оторопевшая Ильсеяр недолго думая засела за опрокинутым на берегу старым, расшатавшимся паромом.

«Прослежу, где он спрячется, а потом пойду, скажу людям…»

Пловец, по-видимому, совсем выбился из сил. Он выплывал и снова погружался в воду, кажется, он время от времени искал ногами дно, но не доставал до него.

— Не больно-то, — сказала про себя Ильсеяр. — Здесь глубоко. — И, не дыша, стала наблюдать, что будет дальше.

Пловец, хоть и с большим напряжением, все же приближался к берегу. Ильсеяр уже слышала его тяжелое дыхание, видела, с каким трудом поднимались над водой его руки. Вот он опять погрузился. И только Ильсеяр подумала: «Наконец-то утоп», — как он вынырнул и начал загребать руками. Вот он достал до дна, уже шел, а не плыл, и с каждым шагом становился все выше, выше… и все страшнее. Вскоре человек уже стоял на песке, очень высокий, тощий, готовый упасть от малейшего дуновения ветра. Он сделал еще один шаг и вытащил из кармана наган. Тяжелый наган оттянул его ослабевшую руку вниз. Он оглянулся вокруг и, пошатываясь, как пьяный, направился к парому, за которым сидела Ильсеяр.

Ильсеяр вся сжалась от страха. Ее то мороз пробирал по коже, то ей становилось жарко. Чтобы не видеть нагана в руках выплывшего человека, чтобы не смотреть в страшное его лицо, Ильсеяр зажмурила глаза.

«Зачем я не побежала к людям? Вот сейчас он заметит меня и схватит…»

Однако человек не только не схватил, но и не увидел Ильсеяр, сделал несколько шагов и упал ничком на песок.

«Эх, не запирать бы мне Актуша… Да кто знал!..»

Ильсеяр робко разглядывала человека в щелку на пароме. Он дышал редко и глубоко, а наган лежал у вытянутой на мокром песке правой руки.

Сердце у Ильсеяр бешено заколотилось. Набравшись смелости, она выползла из-за парома, протянула трясущуюся руку к нагану и тут же испуганно отдернула назад. Еще раз протянула и еще раз отдернула. В этот миг человек шевельнулся, поднял голову. Ильсеяр попятилась и скрылась на свое прежнее место.

Человек приподнялся, облокотился на руки… Ильсеяр испуганно дернулась и опрокинула ведерко. Человек вздрогнул, поднял голову и, повернувшись к парому, застыл с широко раскрытыми глазами. Глаза были огромные, ужасные. Ильсеяр терпела, сколько могла, и, не выдержав, завизжала во всю мочь:

— Папа-а!.. Дедушка!.. Папа!..

На голос Ильсеяр отчаянным лаем откликнулся Актуш.

Ильсеяр вскочила и, позабыв о всякой осторожности, полетела по отмели к кострам. Отбежав порядочно от парома, она снова подняла истошный крик:

— Дяденьки, дяденьки!

Навстречу Ильсеяр из кустарников вышли два мужика с охапками хвороста.

— Что случилось, девочка?

— Я… там… Офицер с парохода выплыл, дяденьки…

— Это где?

— Вон там!.. Вон!..

Мужики бросили хворост, который собирали для костра, и побежали к парому. Завидев припустившегося от парома офицера, закричали:

— Стой!

— Стой, гад!

Офицер вряд ли был намерен сдаться. Он, вероятно, передохнул и бежал довольно быстро. Вон там, вверх по обрыву, разрослись кустарники. Он хотел скрыться в них. Однако доносившийся с той стороны угрожающий лай собаки заставил его повернуть влево. Крестьяне же намеревались перерезать беглецу дорогу.

Офицер понял это и, остановившись, круто повернулся к ним, прицелился из нагана и спустил курок. Но похоже, что в воде отсырел патрон, и револьвер дал осечку. Преследователи, сначала испугавшиеся направленного на них нагана, теперь осмелели, кинулись на офицера и скрутили ему руки.

— Пойдем-ка с нами!

— Куда?

Один из крестьян махнул отнятым у офицера наганом в сторону костра.

— Вон туда…

— Не пойду.

Тот замахнулся на него тяжелой рукояткой.

— Еще как пойдешь!

Пленный понял, что у него нет сил бороться и хлюпая водой, заполнившей сапоги, тяжело затопал вперед. Ильсеяр обошла его, оглядывая со всех сторон, и дернула за пояс крестьянина в длинном казакине.

— Дяденька… Это, наверное, самый главный офицер. У него крестов да медалей сколько на груди, — зашептала она.

Над Белой забрезжила заря. Свет зари в быстром своем наступлении рассеял серую мглу на реке. Восток окрасился в бледно-розовый цвет. Сейчас уже четко вырисовывались фигуры партизан, сновавших по пароходу. Ильсеяр нашла среди них Уметбаева. У него за плечами болталось несколько винтовок, за поясом торчали три или четыре револьвера. Он ловко пробрался между партизанами и поднялся на капитанский мостик. Взяв медный рупор, крикнул в толпу на берегу:

— Сейчас же переправьте сюда обе лодки! Эй!..

Двое крестьян бросились к лодкам и отчалили к пароходу.

Уметбаев подождал немного и приказал матросам:

— Команда, спустить шлюпку!

Видя медлительность матросов, Уметбаев повторил свой приказ таким грозным голосом, что не только матросы, а даже Ильсеяр вздрогнула.

«Ну и строгий этот джигит, — подумала Ильсеяр. — Пожалуй, он не станет учить щелкать по-соловьиному».

Стало еще светлее. Заслонявшие небо мрачные тучи будто устыдились сияющего утра, запрятались за горизонт. Небо прояснилось. Погасли последние звезды, мерцавшие в вышине. На востоке показался горящий краешек солнца, а потом оно, словно огненный диск, вынырнуло все и стало постепенно взбираться по небу. И чем выше, тем желтее, тем меньше оно становилось. Протянувшиеся чуть ли не до того берега тени партизан, копошившихся у костров, все укорачивались. Из зарослей камыша, шелестя крыльями, поднялась стайка диких гусей и взяла путь прямо к солнцу.

К берегу пристала шлюпка с последней партией взятых в плен белых. Крестьянин, схватившись за вилы, как бы готовясь вонзить их в дикого зверя, проговорил:

— Эти вроде поважнее… — и еще крепче сжал вилы. — Видишь, груди медалями увешаны.

— Пожалуй, — поддержал его другой. — У этих, брат, и пузо не из простых…

— На пузо не льщусь, дружки, вот усы — это да! Что до меня, я бы у него усы…

Позарившийся на офицерские усы мужик потрогал свои жиденькие усики.

Офицеров вывели из шлюпки. Один из партизан — кавалерист с выгнутыми слегка ногами, с веселым, вздернутым носом — подошел и вытянулся перед офицерами:

— Просим извинить, господа, что оторвали вас от ночного вашего пиршества и привели сюда. Не вовремя вас побеспокоили. Сами знаете, у нас еще мало опыта. Ведь это наш первый серьезный штурм. Поживем, пообтешемся!..

Все рассмеялись. Ильсеяр узнала среди пленных того низкорослого рыжебородого офицера, который грозился ее отцу и грабил вчера деревню. Сейчас он не выглядел таким храбрым, как тогда. Руки заложил назад, опустил голову и шагал, словно ожидающий удара вороватый кот. Казалось, он стал еще короче ростом и еще более рыжим.

Вдруг глаза его встретились со взглядом старухи Сарби, которая стояла рядом с Ильсеяр. Непрестанно дрожащее согнутое тело бабушки Сарби точно сразу набралось силы. Она даже распрямилась немного и неожиданно быстрым движением шагнула к офицеру.

— Вот он! — крикнула она гневным голосом. — Это он вытащил мою внучку из погреба, где она пряталась! Он, вражина!

Офицер шел мимо старухи, втянув голову в плечи. Кровь кинулась в лицо бабушке Сарби. Она вцепилась сухими пальцами в горло офицера:

— Подыхай, зверюга, околевай! Околевай, проклятый… Сына в тюрьме сгноили. Старика в шахте похоронили. А внучку… Убить тебя мало за все, мучитель!..

Пальцы старухи впились в горло офицера. Тот глянул, выпучив глаза, на старуху и, вырвавшись, пошел быстрее. Старуха в изнеможении опустилась на песок. Люди подняли ее.

— Бабушка, бабушка, — радостно затеребила ее Ильсеяр, — глянь, Зухрэ-апа идет. Да вон она из лодки вышла…

Глаза старухи устремились на лодку, причалившую к берегу, и, собрав последние силы, она побежала навстречу своей внучке:

— Внученька! Светик мой! Внученька!..

Глава 15

Суд над белыми

Наверху, над обрывом, заиграл горнист. На его зов отовсюду начали стекаться партизаны.

Когда горн замолк, Ильсеяр побежала в будку.

Там за столом сидели Костин и еще несколько партизан, а перед ними стояли двенадцать офицеров различных рангов. Среди них был и тот, которого обнаружила ночью Ильсеяр. Он был самый высокий и стоял наклонив голову, чтобы не задеть за потолок. Хмурый взгляд офицера останавливался то на лежавшем тут же на столе собственном его нагане, то на лице командира партизанского отряда, который его допрашивал. Уже закончив допрос, Костин спросил офицера:

— Между прочим, как получилось, что вы не убежали, когда девочка выскочила из-за парома? Ведь вы вполне могли еще до появления крестьян скрыться в зарослях?

Этот вопрос заинтересовал Ильсеяр больше всех.

Офицер отвечал неохотно:

— Мне показалось, что за паромом есть твои люди: в меня оттуда целились из винтовки.

Командир удивленно обернулся к Ильсеяр:

— Какая там еще винтовка?

— Никакой, — начала Ильсеяр, но потом вспомнила и смутилась. — Ой, это мое ружье, мне дедушка выстругал… Я его положила на старый паром, там оно и осталось.

Поднялся смех. Ильсеяр же заволновалась, не забрал ли кто ее ружье, хотела побежать к парому, но Костин остановил ее.

От унижения офицер заскрежетал зубами. Словно побитый злой пес, он прорычал что-то невнятное, и отступил назад.

Командир зажег погасшую цигарку и обратился к полковнику с черной повязкой на глазу:

— Рассказывайте, полковник, куда и зачем двигался ваш отряд?

Полковник не ответил. Он уже не был оживлен, как в тот момент, когда получал от лавочника Галляма-хаджи свертки с деньгами и водку. Он низко опустил голову и все щупал глазом свой пистолет, лежавший в куче на столе перед командиром. Дескать, взять бы его и прямо в атамана…

— Говорите, полковник.

Полковник опять промолчал. Он с ненавистью взглянул на командира и резко повернулся к нему спиной.

— Итак, отказываетесь отвечать?

— Я дворянин. Считаю унизительным для себя говорить перед твоим судом.

— Почему же, господин полковник?

Полковник кинул презрительный взгляд на собравшихся партизан.

— Потому что все они разбойники и ты, их атаман, такой же разбойник, — прошипел полковник.

Среди людей, скучившихся снаружи у окна, произошло движение. Вперед пробралась баба с ребенком, та самая, которая вчера требовала уничтожить офицеров.

— Нет, — гневно бросила она в будку. — Не он, а ты, ты сам разбойник, истукан одноглазый!

Отвечать отказались многие из офицеров. Но из честного признания пожилого офицера Редько выяснилось, что батальон направлялся на помощь отступавшим по Белой интервентам, что большинство солдат были мобилизованные силой крестьяне и что многие из них готовы перейти на сторону, красных.

В заключение офицер Редько сказал:

— Я сам… Вы, может быть, не поверите… Возьмите меня к себе, я не хочу быть среди тех, кто продает мою родину, нашу Россию. Поверьте, не хочу. Я, кадровый офицер, отдам свои знания и опыт отряду. Говорю это совершенно искренне… Что слова… Я докажу это делом.

Среди офицеров послышались во́згласы удивления и презрения.

— Что вы делаете? — крикнул одноглазый полковник. — Вы с ума сошли.

— Наоборот, я еще только набираюсь ума.

Полковник хотел еще что-то сказать, но тут вбежал партизан с подвешенной на перевязи рукой.

— Товарищ командир, прибыл буксир, посланный штабом белых снять с мели пароход. Только команда, кажись, засомневалась, буксир обратно повертывает. На борту у него, кроме матросов, еще человек двадцать солдат. Что делать?

— Сам пойду, — ответил командир. — Гражданин Редько, идите со мной.

Офицеры переглянулись. Ведь на буксире возвратился их взвод… Они напряженно прислушивались к голосам, доносившимся с парохода. А Ильсеяр, как всегда, не утерпела, выскочила вслед за командиром.

Костин на ходу что-то говорил Редько, показывая на отплывающий буксир. Офицер подошел к краю обрыва и, взяв протянутый ему кем-то рупор, дал приказ команде буксира:

— Что за самовольство!.. Слушай мою команду! К пароходу! Даю десять минут на снятие парохода с мели! Поручик с солдатами — ко мне!

Буксир взял обратный ход. Матросы забегали по корме, готовя тросы, чтобы прицепить пароход. Солдаты начали спускать шлюпку, собираясь переправиться на берег.

Костин вместе с Редько вернулся в будку.

— Еще чем можете доказать желание служить отряду? — спросил он у бывшего офицера.

— Могу сообщить план верховного командования. Кроме того, можете узнать у солдат о моем отношении к ним. Если этого мало, покажут будущие бои против интервентов.

— Пока достаточно, — сказал Костин и, проглядев список с фамилиями офицеров, снова обратился к Редько:— Скажите, все ли офицеры здесь?

Редько, помедлив, ответил:

— Нет поручика Сагитова.

— Поручик Сагитов? — удивленно спросил Костин. — Он был с вами на пароходе?

— Да. По всей вероятности, он бежал.

— Жалко, — сказал Костин. — Поручик Сагитов…

— Вы с ним знакомы?

— Да, если он тот самый, казанский…

— Это, вероятно, известно его другу. — Редько кивнул на одноглазого полковника. — По-моему, у него даже была фотокарточка Сагитова.

Тот, не ожидая, приказания командира, бросил на стол тоненький блокнот.

— На! — сказал он сухо. — Напрасно стараешься. Сумел убежать, сумеет и скрыться.

Костин вынул из блокнота вложенную в него карточку и стал ее рассматривать.

— Да, он и есть… Интересная была бы встреча. — Костин хотел скомкать карточку, но раздумал и протянул сидящим рядом с ним партизанам. — Знакомьтесь. Провокатор Сагитов. В 1912 году предал полиции девять казанских большевиков.

Ильсеяр протиснулась ближе и увидела на карточке черноусого человека средних лет с узкими черными глазами и низким лбом.

Костин передал карточку командиру конного взвода Султанову:

— Возьмите, товарищ Султанов! Сейчас же на всякий случай отправьте людей из вашего взвода на поиски провокатора. Времени у нас в обрез, но, возможно, он еще не успел уйти далеко.

— Есть.

Султанов вышел из будки.

Через минуту послышался топот коней. Султанов возвратился в комнату и, поглядывая на арестованных, молча прислонился к дверному косяку.

Костин, шепотом переговорив с товарищами, громко зачитал список с фамилиями одиннадцати офицеров и обратился к собравшимся в будке партизанам и крестьянам:

— Товарищи, какой будет приговор этим врагам революции, врагам трудового народа?

— Смерть!

— Расстрелять их, проклятых! — послышались голоса за окном.

— Итак, мнения сошлись, — сказал Костин, — приговор вынесен: расстрелять! А бывшего полковника Редько определить в штаб партизанского отряда!

Костин и Редько пожали друг другу руки. Несколько офицеров кинулись было в ярости на Редько, но навстречу им вытянулись штыки партизан.

— Товарищ Храбрый, уведите арестованных для исполнения приговора.

— Есть, товарищ командир. Дед Бикмуш, нам бы лопаты...

— Этим займутся потом, — прервал его Костин. — Нам надо спешить… — Он подозвал к себе Султанова и тихо сказал: — Товарищ Султанов, до следующей пристани конников поведете берегом. Старайтесь держаться ближе к пароходу. Вперед отправьте разведку.

— Есть, товарищ командир.

Султанов повесил карабин за широкую спину и вышел из будки. За ним двинулся и Костин, пригласив с собой Редько.

— Гражданин Редько, пойдемте со мной!

— Есть, товарищ командир, я с вами до последней капли крови, — ответил, не скрывая своего волнения, бывший полковник.

Выйдя из будки, командир отряда быстрыми шагами направился к толпившемуся на берегу народу. Когда он проходил мимо пленных солдат, кто-то потянул его за рукав. Это был старый, обросший бородой партизан. Он переступил с ноги на ногу и, наконец, вымолвил:

— Ежели бы их тоже того… — Он показал винтовкой на солдат.

— То есть, как «того»?

— Уж понятное дело…

Старый партизан, не решаясь, видимо, сказать при самих солдатах, сделал движение, будто нажимает на спуск.

— Что тут с ними… — добавил он, сжимая в руках винтовку, и, подавшись ухом вперед, стал ожидать ответа.

Костин взглянул на торчавшую из широкого ворота шинели худую шею старика, на его сутулые плечи и молча повернулся к солдатам.

А солдатам уже давно не терпелось вступить с командиром в беседу, узнать, какая их ожидает судьба. Однако ни у кого не хватало духа начать разговор, каждый подталкивал своего соседа. Наконец один из них крякнул, прокашлялся и, глядя в сторону, спросил:

— Что-то в горле першит, товарищ. Вот солдаты и интересуются: что, ежели мы закурим по цигарке…

— Можно, курите.

Получив спокойный ответ на вопрос, заданный просто для затравки, солдат еще разок крякнул и, уже глядя прямо в глаза Костину, заговорил о главном:

— Что с нами будет, товарищ?

Костин стоял, всматриваясь в говорившего солдата. Тот смутился и спрятался за спину соседа. Наступила такая тишина, что можно было услышать, как летит муха.

Костин улыбнулся:

— Что с вами будет? Будет то, что сами пожелаете, брат. Те, кто не сочтут для себя достаточным быть просто за советскую власть, а захотят встать на ее защиту с оружием в руках, пойдут с нами. Ну, а кто привык помогать одними лишь словами, — бог, мол, тебе в помощь, сосед, — те разойдутся по домам.

Среди солдат прошел шумок оживления. Ожидавшие расстрела или, в лучшем случае, заключения в тюрьму, они сразу ободрились. Старик часовой пожал плечами и отвел в сторону штык, направленный на солдат.

Командир продолжал говорить:

— Вот так, братья. Вы же не враги нам. Я не о всех говорю, конечно, о большинстве. Мы ведь знаем, что многие из вас — насильно мобилизованные крестьяне…

Склоненные вниз головы поднялись. На лицах засветилась радость, раздались дружные возгласы:

— Урр-ра!

— Да здравствуют партизаны!

— Да здравствует командир!

— Да здравствует Ленин!

Руки вскинулись вверх, взлетели папахи, фуражки.

На ликующие крики, поднявшиеся над толпой пленных солдат, со всех сторон стали собираться крестьяне.

Костин встретил их с признательной улыбкой.

— Спасибо, товарищи! — сердечно сказал он. — С вашей помощью мы разгромили большую силу контр-революции.

Одна баба, держа в руках узел, бойко заговорила:

— Вам спасибо. Вот и добро наше помогли вернуть.

Стоявший рядом с ней мужик хватил ее локтем в бок.

— Молчи, чесотка. Не можешь не встрянуть…

Баба, охнув, схватилась за поясницу, но тут же как ни в чем не бывало подняла любопытные глаза на командира.

— Мы отправляемся в путь, — продолжал Костин. — Каждому из вас еще раз спасибо от всего отряда. Теперь возвращайтесь домой. Будьте готовы встретить советскую власть. А кто пожелает — и вы, крестьяне, и вы, солдаты, — можете вступить в отряд. Чем сильнее будут народные отряды, тем скорее придут Советы. Народ избавится от гнета, от грабителей. Пошли к нам, в наш отряд, товарищи!..

Старик партизан, который стоял на карауле возле пленных, все еще не понимал случившегося и, хлопая глазами, смотрел, как разбредались солдаты.

— Вот тебе на, — недоуменно протянул он. — Ловко получается: вчера он со штыком на тебя шел, а нынче, выходит, пожалуйста, иди домой… Да еще в отряд их зовут.

— Да нет, тут есть своя тонкость, — сказал крестьянин, подпоясанный полотенцем с красной каймой.

— Какая еще тонкость?..

— А вот такая… Кто он, солдат? Рабочий и крестьянин. Может ли он по своей охоте поднять штык против власти рабочих и крестьян? Нет. Ежели он сейчас воюет на стороне белых, так это же поневоле. Не пойдет воевать, так его в момент завиноватят, под расстрел подведут. Потому только он и стал «ать-два». Вона, где тонкость-то… Верно я мыслю, товарищ? — спросил он, ища глазами Костина.

Но Костин в это время сидел уже за столиком, вынесенным из будки, и записывал желающих в отряд.

— Пиши меня: Иванов Федор из Малиновки.

— Меня запиши…

— Меня, товарищ… Ахтари, сын уруса Ибрая… из Каенсар.

— Меня.

— Меня тоже.

Костин, который не мог особенно похвастаться привычкой к письму, не успевал записывать. Наконец он собрал бумагу и карандаш, сунул их в сумку.

— Ладно, товарищи, — сказал он, — кто хочет в партизаны, забирайся на пароход и на буксир. Сейчас каждая минута дорога, некогда тут задерживаться… Скоро в путь.

Одни из людей, те самые, которые, как говорил командир, любят помочь соседу лишь добрым словом: «Бог, мол, тебе в помощь», — так и остались стоять на месте. Некоторые и вовсе смылись «по доброму здоровью», подальше от греха… Однако большинство, опережая друг друга, пустилось к пароходу.

Старик с вилами в руках тихо сказал соседу:

— Слушай, Гатаулла, дело мирское, не знаешь, как оно обернется, давай попрощаемся. Ежели что, не поминай лихом. Скажешь старухе, пускай не тревожится. Ну, чего ты вылупился на меня? Ехать я порешил, вот тебе и весь сказ. Ежели не сочтешь за труд, захвати вилы с собой.

— Нет, брат Аухади, — ответил Гатаулла, — я и сам думаю, кому бы топоришко подбросить. Всем миром поднялись, а я тут сидеть буду?

— Брось, Гатаулла, у тебя ведь оба сына…

— Ничего, и мне рядом с ними место найдется… Вот ежели товарищ командир выделит нам какое ружьишко…

— Да ведь тебе за шестьдесят перевалило…

— Мои шестьдесят — что твои пятьдесят, — недовольно оборвал его Гатаулла. — На лбу, что ли, написано? А как возьмусь бороться, я тебя сразу на лопатки положу… Положу или нет?

— Положишь.

— А ежели положу, стало быть, все… — сказал он и, бросив топор на дровяник возле будки, засеменил по-стариковски к пароходу, но увидел Ильсеяр и остановился.

— Ильсеяр, голубушка, коли придется быть в Ташкисаре, занесешь топор тетушке Минлебикэ… Что же ты, неужто не знаешь, где наш дом?.. Внизу лавка, наверху горница… Да разве тот дом Галляма-хаджи? Вот оказия, а я думал — мой. Гляди сюда. Во-он, видишь, изба наклонила лохматую голову да подмигивает одним глазом, — старик показал на видневшуюся вдали, покосившуюся под соломенной крышей избушку, одно из двух окошек которой было забито досками. — Это и есть наши хоромы, смотри не забудь. Тетушка Минлебикэ свежим творогом тебя угостит. Ведь у нашей коровы отменное молоко. Что удивляешься? Опять не так? Вот тебе на́, да неужто коза? А мы все думаем, что у нас корова. Ну прощай, голубка. Зайдешь к нам, ладно? Пошли, Аухади, будем друг дружки держаться.

Ильсеяр стояла, закусив палец, и удивленно смотрела вслед занятному старику.

Глава 16

«До свидания, дядя Костин»

Партизаны быстро перебрались на пароход. Последним переправлялся в лодке Костин. Он сидел на носу и поторапливал деда Бикмуша.

— Греби живее, дед, каждая секунда дорога. Пусть Мэрдан завтра же расскажет обо всем в комитете. Сколько приняли в отряд солдат и крестьян, трудно пока сказать. Э, нет. Не каждого, кто погрузился на пароход, мы можем считать своим. Но пускай товарищи не беспокоятся: как только пароход тронется, о каждом расспросим. Подозрительных высадим, ну, а если волки попадутся в овечьей шкуре, то… Ладно, прощай. Спасибо. Мэрдан знает, кому отдать пакеты. Скажи, пусть остерегается…

Лодка ткнулась носом о борт парохода. Костин сильной рукой схватился за поручни и перемахнул на палубу. И тут только увидел понуро стоявшую на корме лодки Ильсеяр. Он с жалостью посмотрел на нее.

— Ах, милая, я тебя и не заметил второпях. Не обижайся, ладно? Ты совершила большой подвиг, оказала неоценимую услугу делу революции. Спасибо тебе, Ильсеяр. Не отряду одному, а всей стране ты помогла. Прощай!

Костин улыбнулся. Ильсеяр тоже широко улыбнулась в ответ. Обида ее уже прошла. Она вскочила на ноги.

— До свидания, дядя Костин! Как побьете всех белых, приезжай к нам!

Ильсеяр что-то еще крикнула, но Костин уже не услышал ее. Мощный пароходный гудок поглотил все остальные звуки.

Пароход загудел еще раз и тронулся, прорезая Белую острой своей грудью. Лодка, слегка покачиваясь на вздыбленных пароходом волнах, плыла к берегу.

Поглядывая на волны и на пароход, дед Бикмуш сказал Ильсеяр:

— Садись, сорвешься.

Слышала или нет Ильсеяр, но она все стояла на ногах и махала вслед пароходу цветастым своим платком.

Пароход полным ходом шел навстречу солнцу. На палубе партизаны и солдаты слушали командира Храброго, который, размахивая руками, что-то им рассказывал. Костин с Уметбаевым и Редько стояли на капитанском мостике, наблюдая путь. А путь перед ними лежал открытый, ясный, солнечный…

За пароходом, сопя и фыркая, следовал буксир. На его палубе какой-то партизан лихо растягивал гармонь. А другие, словно боясь заглушить звуки гармони, вполголоса тянули песню.

По краю обрыва легкой рысью шел конный взвод.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Через несколько дней...

Осень, ночь.

Жгучий ветер.

Ветер лез в будку сквозь щели в прогнивших бревнах, пробирался через ветхие рамы окошка, стучал крупными каплями дождя в стекла… Ветер бесновался. Бился о будку то с правой, то с левой стороны, словно хотел повалить ее наземь. Ветер кружил со свистом в трубе, выл за стеной, как голодный волк, не сумевший пробраться в овчарню.

Вот дверь в будку распахнулась настежь. Дед Бикмуш, глухо кашляя, ступил через порог. В тусклом свете фонаря блеснула мокрая от дождя черная кожанка. Дед поставил фонарь на пол и сел на порог, прислонившись плечом к косяку.

Ильсеяр, которая лежала под старым бешметом и разным тряпьем, узнала в пришедшем деда и устало закрыла глаза. Уже несколько дней ее трясла лихорадка.

Сколько раз за этот вечер дед Бикмуш входил в будку, весь промокший от дождя. Сколько раз опускался он на порог и зажигал от фонаря свою трубку. Только прежде он обязательно что-нибудь да говорил Ильсеяр: «Не видать еще» или «Запоздал что-то». Спрашивал заботливо: «Как ты там, Ильсеяр, внученька?» Утешал, обещал, ежели раздобудет чесноку, отварить его в молоке. «Выпьешь, и лихорадку враз слизнет», — уверял он ее. А сейчас дед Бикмуш молчал, обхватил руками голову и уставился задумчиво на фонарь.

Это испугало Ильсеяр. Она приподнялась, облокотилась на подушку:

— Дедушка, ты что поскучнел как?

Старик, приподняв фонарь, осветил угол, где лежала Ильсеяр, и увидел устремленные на него мокрые от слез глаза.

— Никак, плачешь, внучка?

— Нет… Это я так, дедушка. А вдруг с папой что-нибудь случилось? Что мы будем делать тогда, дедушка?..

— Не горюй, ничего не случится. Вернется скоро. Дел у него много. Дядя-то Костин сколько ему дал поручений. Не успевает небось.

— Ведь двое суток будет скоро, дедушка. А он всегда в тот же день оборачивался. Белая вон как шумит, не перевернуло ли у него лодку, дедушка?

— Полно… Мыслимо ли это… Уж волнам-то Белой руки твоего отца не поддадутся.

Ильсеяр, словно боясь, не подслушивают ли их, едва слышно прошептала:

— А если схватили его?

Это, конечно, было вполне возможно. Вскоре после того, как партизаны отплыли на пароходе, сюда нагрянули жандармы. В будке целый день стоял невообразимый шум. Ни за что, ни про что повесили старика бакенщика с верхнего участка. Да еще старухе его строго-настрого запретили раньше чем через неделю снимать его тело. «Смотри, бабка, ежели наперед сроку снимешь, самое повесим!» — грозился жандарм. Добрались и до лесника Андрея, увели… Не миновать бы и Мэрдану виселицы или тюрьмы, да выручила хитрая выдумка Костина. Когда партизаны уже подготовились отплыть на пароходе, Мэрдан, по совету Костина, побежал в штаб белых. Там он в изнеможении упал со словами: «Меня к вам с парохода, который сидит на мели, прислали. Спешите, на пароход напали партизаны».

А пока из штаба прибыл вооруженный отряд, и от парохода и от партизан след простыл. Так или иначе, но хитрость удалась, Мэрдана не тронули.

Только мало ли какая продажная душа могла затесаться в толпу крестьян, помогавших партизанам. Разве можно поручиться, что никто из них не побежал в тот же штаб и не открыл всей правды? И Мэрдана могли схватить в городе, когда он выполнял тайные поручения Костина…

Дед Бикмуш все время думал об этом, но ничего не говорил Ильсеяр, старался успокоить ее.

— Да нет, — после некоторого молчания сказал он, — Мэрдан поехал с бумагой от пристани, получать лампы и стекла для бакенов… Спросят его: «Ты кто?» — «Бакенщик». — «Куда направляешься?» — «Туда-то, мол, и туда-то». — «Документ?» — «Пожалуйте», — он и вынимает пристанский квиток…

Ильсеяр посветлела.

— И то верно, дедушка. Тогда расскажи что-нибудь. Хоть про помещика Салимхана, а,  дедушка!

— Разве я не все тебе про него рассказал?

— А ты про его собак…

— Про то не стоит, внучка, плохой сказ, милая. Как вспомню, так в сердце и заскребет.

— Все равно расскажи, дедушка, ну, пожалуйста…

— Вот дернуло меня за язык… Еще, пожалуй, во сне тебе приснится, напугаешься.

— Нет, нет, дедушка.

— Ну так и быть, слушай.

Дед Бикмуш прикурил от фонаря погасшую трубку и начал свой рассказ.

— Действительно, был он злодей из злодеев. Ежели кто и называл его по имени, которым мулла его нарек, так это небось и были отец с матерью да жена. А в народе его прозвали Залимхан, «залим» — это тиран, стало быть. У изверга того всегда водилось десятка с полтора собак. Что ни собака — отдельное помещение. Да не вроде конуры твоего Актуша. Из ладных сосновых бревен, каждое не меньше, пожалуй, чем наша будка. Кормили их только свежей говядиной. Так собаки набаловались, что, коли с душком мясо, не принимали. А что собаки не ели, батракам шло на питание…

— Ой…

— Да это что… Он, проклятый, заставлял баб деревенских грудью щенят кормить. Ощенится собака, тут же посылал своих людей по деревням. Те и волокут самых что ни на есть здоровых баб, у которых грудные дети. Выходит Залимхан к ним и своими руками щенят распределяет: каждой по два щенка. «Ваша, — говорит, — голь и так вырастет!» Бабы — в голос, крик, слезы… А у помещика свой суд… Настращает, розог надает… Вот бабы и смирятся. Слезами заливаются, бедняжки, а щенят кормят. Свои детки в это время без материнского молока с голоду пухнут, помирают…

— Зачем же он делал так, дедушка?

— Хотел будто собакам человечий разум дать. Дал, как бы не так… Вот один мужик, которого забрали в солдаты и не успели еще отправить из города, попросился на побывку домой. Пришел, а жены нет в избе. Двойняшки у них были. Те лежат посиневшие, с раздутыми животиками, ножками сучат. А недавно еще были прямо как картинки. Спрашивает солдат у старой бабки: «Где Василиса?» Плачет бабка, отвечает: «Вот уже два месяца, как щенят кормить ходит к Залимхану». Прибежал солдат в именье. И верно, жена сидит со щенками. Тут солдат бросился прямо в горницы помещика и на глазах у его жены и детей задушил Залимхана, Понятно, схватили солдата. Заковали в кандалы руки, ноги и на каторгу.

— Знал же он про каторгу, дедушка, зачем же убивал Залимхана?

— Есть, внученька, на земле светлой души люди, себя не пожалеют ради народа. Видать, был солдат из таких. На каторгу попал, но за всех рассчитался с Залимханом. Оно, конечно, как говорится, не нога, так копыто барское осталось. Только сын-то хвост поджал. Не заставлял баб щенят кормить.

Дед Бикмуш замолк.

Ильсеяр и про хворь забыла, привстала на постели, ожидая продолжения рассказа.

А старик подымил трубкой и, подойдя к окошку, поднял занавеску.

— Будто в могиле, ничего не видно.

— Дедушка, расскажи еще что-нибудь.

Дед Бикмуш постоял, схватившись за поясницу, возле окна, потом обернулся к Ильсеяр:

— Ты лучше ложись, внучка. Вторую ведь ночь не спишь. Ложись, спи. А я поесть чего сготовлю. И в доме захолодало. Обветшал весь, совсем тепла не держит. Вот, даст бог, вернутся Советы, попросим избу новую.

— А дадут, дедушка?

— А как же. Просторную да высокую…

Ильсеяр, ободренная, легла на подушку. В эту минуту кто-то дернул дверь, и на пороге показался человек с забинтованной головой, в черной сатиновой рубахе, подпоясанной широким желтым ремнем, в заляпанных глиной сапогах. С него ручьем стекала вода.

— Папа! — вырвалось у Ильсеяр.

— Чу, дочка, тише.

Ильсеяр вскочила с постели и бросилась отцу на шею. Они прижались друг к другу. Платье на Ильсеяр сразу вымокло от рубашки Мэрдана, но она не чувствовала этого, все жалась к отцу.

— Как ты долго, папа! — говорила она, захлебываясь от слез. — Мы тут напугались… Ой, у тебя же голова в крови!

Мэрдан молча посадил ее на нары и обратился к деду Бикмушу:

— Отец, где тот сверток?

— Там же, сынок.

— Давай скорее сюда!

— Погоди, сынок, рубаху смени. С тебя же вода бежит. С головой-то что приключилось?

— Не спрашивай, отец. Тороплюсь. За мной гонятся. Я бежал, когда схватить меня хотели. Если кто зайдет от Костина, передай: все поручения выполнил. Давай скорее сверток!

Дед Бикмуш поднял одну половицу, вытащил какой-то сверток и протянул сыну. Мэрдан быстро развернул его и, взяв наган того офицера, который с неделю назад пошел ко дну, остальное бросил в горящую печку. Потом крепко поцеловал Ильсеяр и кинулся вон из будки. При свете вспыхнувшего в печке пламени лишь блеснули железные подковы его сапог… Шатаясь от слабости, Ильсеяр выбежала за отцом. Но тот мгновенно добежал до обрыва и с веслами в руках спрыгнул вниз. Ильсеяр пустилась догонять его, но, когда она добралась до крутого яра, Мэрдан уже был у реки. Он с разбегу столкнул лодку и, прыгнув в нее, изо всех сил стал грести против волн, с яростью кидавшихся на берег. В пенистых, вздыбленных волнах отец и даже большая лодка показались Ильсеяр совсем маленькими. Она еще не представляла себе, какая опасность грозит отцу, и закричала ему вслед:

— Папа! Когда вернешься, папа?

Разгулявшийся ветер унес куда-то слова Ильсеяр. Она опять крикнула, но ответа не дождалась.

Холодный дождь лил то прямо, то косо, подстегивал ее со всех сторон и вмиг промочил одежду до нитки. Ильсеяр снова почувствовала и жар и озноб.

Шумел темный лес, растянувшийся далеко-далеко по берегу Белой. Шумела Белая. Седые волны, обгоняя друг друга, бросались на огромные камни, лежавшие на отмели, будто хотели обхватить их и унести с собой, но тут же сникали и скатывались назад, уступая место еще более грозно надвигавшимся волнам.

На той стороне Белой аспидно-черное небо прорезалось молнией. Заглушив шум леса и рев волн, загрохотал гром.

Вот опять сверкнула молния. Ильсеяр вглядывалась широко раскрытыми глазами — искала в волнах отца.

«Только бы не перевернулась лодка, только бы не сломались весла», — думала она.

Вдруг позади зафыркали лошади, послышались голоса каких-то людей. Она обернулась и увидела верховых, которые, спешившись, окружали будку. В слабом свете, падавшем из окна будки, Ильсеяр разглядела их черные шинели, шашки, нагайки. Один из них заметил Ильсеяр и с хриплым возгласом бросился к ней;

— Кто там?

Ильсеяр оцепенела от ужаса.

Цепкая рука схватила ее за худенький локоток. Ильсеяр рванулась и, словно взывая о помощи, протянула руку к бесновавшейся реке.

— Ты чья?

Ильсеяр не успела ответить; над Белой, на этот раз совсем близко, сверкнула молния и осветила лодку, качавшуюся в волнах, будто легонькая щепка.

— Папа! — закричала Ильсеяр, позабыв обо всем, и забилась, пытаясь вырваться из рук казака.

Молнией полоснуло тучу, загремел гром. Теперь и казак увидел лодку Мэрдана, борющуюся с волнами.

— Ага!.. — сказал он и, не отрывая глаз от лодки, кликнул остальных: — Эй… Здесь он! Сюда, сюда!

Оцепившие будку казаки кинулись к обрыву.

— Где?! — спросил один, с приплюснутым носом.

— В лодке, переправляется на тот берег.

— Далеко?

— Середину переплыл…

— Это еще кто?

— Кажись, дочка.

— За мной!

Казак с приплюснутым носом прыгнул с обрыва вниз. Другие последовали за ним. И тут же послышались беспорядочные выстрелы.

Вот опять засверкала молния. Казаки заметили лодку и стали стрелять в нее. Еще не успел прогреметь гром после первой молнии, как ярко сверкнула вторая, и Ильсеяр увидела на волнах опрокинутую лодку. Отца же не было видно нигде. Все тело Ильсеяр вдруг налилось тяжестью, она хотела шагнуть, но ноги не слушались ее. Ведь только что отец держал ее в своих объятиях… А сейчас… У нее вырвался душераздирающий вопль:

— Папа!..  Папа!..

Ильсеяр скатилась с обрыва вниз. Ей навстречу, споря друг с другом, поднимались казаки. «Моя пуля попала», — говорил один. «Нет, моя», — хвастался другой.

Ильсеяр упала им под ноги и, хватая за липкие сапоги, пыталась остановить их.

— Что вы наделали, дайте мне папу, вытащите его…

Тяжелый сапог отбросил Ильсеяр в сторону, кто-то наступил ей на руку.

— Прочь, щенок!

Прибежал дед Бикмуш и поднял сотрясавшуюся в рыданиях Ильсеяр. Он пытался утешить ее, да разве поможешь словом такому горю!.. Дед Бикмуш и сам не выдержал, заплакал горькими слезами.

— Неужто и без отца тебя оставили!..

Казак с приплюснутым носом ткнул деда рукояткой сабли:

— Ну, ну, успеете наплакаться. Иди, старый хрыч, покажи, где жил разбойник!

— Еще неизвестно, кто разбойник, — пробормотал дед Бикмуш и, прикрыв полой своего бешмета Ильсеяр, стал карабкаться вверх.

Казак, который, наверное, не расслышал слов старика, а может, не обратил на них внимания, шел молча, закрываясь рукавом шинели от дождя, бьющего прямо в лицо.

— Ух… Небо, что ли, рушится.

— На твою бы голову, проклятый, — прошептал дед Бикмуш, прижимая к себе плачущую Ильсеяр.

В будке негде было повернуться. Казаки, шумно переговариваясь, курили кто папиросы, кто махорку. Всю комнату заволокло едким дымом. Высокий казак, видно офицер, похлопывая себя нагайкой по сапогу, сел за стол и приказал всем выйти.

— К коням!.. Останутся только трое!

Казаки нехотя двинулись к двери.

— Пузин, Кадырмаметов! — позвал казак с приплюснутым носом и взглянул на высокого, как бы испрашивая его одобрения.

Тот молча обвел глазами будку и буркнул:

— Обыскать! Все как через игольное ушко пропустите!

Трое казаков начали все переворачивать, перетряхивать, полезли в подпол. Офицер погладил тыльной стороной руки свои торчащие усы, взглянул на старика с девочкой.

— Подите сюда!

Те, прижавшись друг к другу, шагнули вперед.

— Ближе, — проворчал офицер и обратился к деду Бикмушу. — Кем тебе приходился тот, который в Белой окачурился?

— Хоть бы в такую тяжкую пору по-человечески разговаривали…

— Ну, ну! Языку воли не давай! Кем он тебе приходился?

— Сыном, — прохрипел дед Бикмуш.

— Что он тут делал?

— Бакенщиком был…

— Это известно! Еще!

— Рыбачил…

— Дурак, — зашипел офицер. — Я тебя спрашиваю об его политических делах, о тех, кто собирался у него. У вас, вот здесь.

— Здесь никто не собирался.

— Врешь!

— А чего мне врать.

Офицер стукнул по столу кулаком:

— Ты что, смеяться вздумал надо мной? Я заставлю тебя говорить, мерзавец!

Дед Бикмуш молчал.

— Ну!..

— Мне нечего сказать.

— Не скажешь?

— Нет, — спокойно ответил дед Бикмуш. Сейчас он думал не о том, что ему ответить на вопрос офицера, а о сыне, который погиб, об Ильсеяр, которая осталась круглой сиротой.

Разъяренный офицер вскочил, прошелся по комнате и, остановившись перед дедом Бикмушем, изо всей силы ударил его рукояткой нагайки по подбородку.

— У-у, гололобый!

Старик покачнулся. Ильсеяр закричала и обхватила деда руками.

— Взять его! — приказал офицер казакам.

Те перестали рыться в углах и схватили деда Бикмуша. Один, выворачивая руки Ильсеяр, оторвал ее от деда, и старика повели из будки.

— Прощай, внучка, — сказал, обернувшись у порога, дед Бикмуш. — Ежели что, не забывай…

— Не говори так, дедушка! — Ильсеяр застонала и, чтобы не упасть, прислонилась к стене.

Офицер вытер вспотевший лоб и сквозь зубы спросил у нее:

— Ты дочка бакенщика?

Ильсеяр молчала.

— Ах, ты тоже разучилась разговаривать? — Офицер приоткрыл дверь.— Эй, кто-нибудь, возьмите девчонку! — крикнул он в темноту.

Ильсеяр, плача, опустилась на пол:

— Не трогайте, не трогайте нас! Оставьте меня с дедушкой здесь. Ведь теперь у меня никого, кроме дедушки, нет. О-ой, не трогайте!..

Офицер со злобой пнул ее ногой.

— Ты еще хныкать?..

Ильсеяр вся скорчилась от боли и, с трудом переведя дух, обратилась с мольбой к другому казаку:

— Дяденька, скажи, чтобы меня не трогали! Ведь болею я…

Вошел пожилой казак с седеющей бородой и вытянулся перед начальником.

— Забирай щенка! — распорядился офицер.

Казак снял с гвоздя бешмет и осторожно поднял Ильсеяр.

— Не противься, девочка, вставай, — сказал он шепотом, — уведут все равно.

Услышав мягкий голос, Ильсеяр удивленно подняла голову.

— На, надень пальтишко. На ноги есть что-нибудь?

Ильсеяр послушно надела лапти.

— Куда нас поведете, дядя?

— В город, видать…

Распухшие от слез глаза Ильсеяр встретились с добрым взглядом старого казака.

— Зачем?

Тот попытался успокоить ее:

— Кто знает… Говорят, что твой отец привел партизан к пароходу, что у вас тут какой-то штаб подпольный. Может, хотят порасспросить вас. Подержат немного и отпустят.

— Эй, долго ты будешь возиться с этим щенком?! — нетерпеливо бросил офицер. — А ты что копаешься? — накинулся он тут же и на казака с приплюснутым носом.

Тот понуро ответил:

— Все обыскали, ваше благородие, ничего не обнаружили…

— Болван! — Офицер резким движением поднял воротник и вышел из будки.

Глава 2

В город

Когда Ильсеяр и бородатый казак вышли из будки, все были уже на конях.

— Веди щенка сюда, — раздался низкий, злой голос. — Слышишь?!

Ильсеяр не стала дожидаться, пока ее отведут, сама пошла на голос. Вдруг навстречу ей бросился Актуш и, будто понимая все, оперся передними лапами ей в грудь и начал лизать ее руки, лицо и жалобно повизгивать.

— Скорее, скорее, — повторил тот же голос, обращаясь к бородатому казаку, и крепко выругался.

Ильсеяр осторожно отстранила от себя Актуша и побрела туда, где между нетерпеливо переступавшими, продрогшими под дождем лошадьми стоял дед Бикмуш. Актуш не отставал от нее, прыгал и ласкался.

— Собака и та жалеет, — промолвил дед Бикмуш.

Офицер повернул коня и крикнул казакам:

— Убрать собаку!

Кто-то схватил Актуша за задние лапы.

— Пш-шла вон!

Актуш зарычал и вмиг вцепился зубами в руку казака. Тот заорал не своим голосом:

— Помогите, чего смотрите!

На Актуша со всех сторон посыпались удары нагаек. Но чем больше получал он ударов, тем яростнее огрызался на казаков, хватал зубами нагайки

— Актуш, уходи! Они убьют тебя, Актуш!

Актуш, словно подчинившись Ильсеяр, отбежал в сторону, но продолжал отчаянно лаять. Кто-то схватил Ильсеяр за плечо и толкнул вперед. Актуш тут же кинулся на него. Казак с приплюснутым носом расстегнул кобуру.

— Позвольте прикончить, ваше благородие?

«Его благородие» не ответил. Вынул неторопливо револьвер, прицелился и выстрелил в собаку. Истошно взвизгнув, Актуш рванулся на офицера, но тут же упал под ноги деда Бикмуша и Ильсеяр. Он тянулся к ним мордой и тонко, жалобно скулил.

Ильсеяр упала на колени прямо в грязь и обхватила руками своего верного друга.

— Ой, Актуш, куда тебя ранило, Актуш, миленький!

Актуш судорожно подтянул простреленную лапу и взглянул на Ильсеяр полными слез глазами, как бы прося прощения за то, что не смог помочь ей.

А «его благородие», между тем, гордо, будто совершил подвиг, вложил наган в кобуру и приказал казакам трогаться.

Кто-то поддел Ильсеяр ногой и заставил ее подняться.

— Шагай!..

Дед Бикмуш взял Ильсеяр за руку и, тяжело переступая ногами, двинулся вперед. За ними, меся копытами липкую глину, зашагали кони.

Собака попыталась привстать, поползти за своей хозяйкой, но не смогла и вытянулась на земле, уткнувшись мордой в след ноги Ильсеяр.

Темно.

Позади глухо шумит лес. Ветер, словно желая показать свою мощь, дует все сильней и порывистей. Волны, как и прежде, ревут, клокочут. Сыплет холодный дождь. На небе то и дело вспыхивают молнии, раздаются зловещие раскаты грома.

Кажется, вот сейчас с кеба рухнет что-то огромное, неотвратимое и раздавит, похоронит под собой горы, камни, лес, реку…

Все еще темно.

Неужели никогда не наступит рассвет и солнце не взойдет никогда? Неужели будет вечно бушевать ветер и шуметь лес? Ведь они идут так долго. И будка, и круча над Белой остались где-то далеко позади. Ильсеяр казалось, что они прошли много десятков, а может, и сотен верст. Ее слабые ноги, хлюпавшие по грязи, ныли от усталости. Не только больная Ильсеяр, но, кажется, и кони выбились из сил. Они то и дело повертывались боком, чтобы дождем и ветром не хлестало им в морды. Казаки сидели, пригнувшись к лукам седел, и ругались на чем свет стоит, поминая и ветер, и дождь, и молнии. А кто-то тянул сквозь зубы бесконечную унылую песню.

Дед Бикмуш и Ильсеяр шли, низко опустив головы, прикрывая лица рукавами бешметов. Старик поддерживал внучку за плечи. Однако ноги уже не держали ее. Она спотыкалась, падала в грязь, но тотчас поднималась, боясь попасть под копыта шагавшей за ней лошади.

Ильсеяр уже не плакала. Однажды дядя Андрей рассказывал ей, как революционеры шли в ссылку в далекую Сибирь, в мороз и стужу неделями, месяцами шли по тайге. Случалось, они отмораживали руки, ноги, голодали, но не плакали, не просили милости у конвоиров… Думая о них, Ильсеяр и сама крепилась из последних сил.

Но есть граница всякому терпению. Вдруг дед Бикмуш поскользнулся и выпустил руку Ильсеяр. Девочка сделала один лишь шаг без поддержки и тут же повалилась в грязь. Дед поднял Ильсеяр, поставил на ноги, но они у нее опять подкосились. Старик обернулся, схватил за повод лошадь офицера:

— Долго вы будете издеваться над ребенком?

— Прочь руку! — крикнул офицер и ударил деда Бикмуша нагайкой по руке.

— Бей! У нас шкуры привыкшие. А ребенка мучить не позволю!

Офицер расхохотался.

— Слыхали, что дед сказал? «Не позволю!» — говорит… Ах ты, черт старый! — Он заскрежетал зубами и замахнулся на старика.

Дед Бикмуш отшатнулся. Подошел к Ильсеяр, поднял ее, а она не только идти, но и стоять-то на ногах не могла, упала на руки деда.

— Дедушка, за что они нас так мучают?

— Мучают? — с издевкой протянул один казак. — Это еще пока прогулочка, а не мучение, барышня… Вот дойдешь, тогда узнаешь, что такое мучение.

— Да ведь дитя еще она, и больная к тому же. Видишь, на ногах не стоит. Взял бы лучше в седло к себе.

— В седло? Ха-ха-ха… Видали принцессу?!

Казак с приплюснутым носом замахнулся на девочку. Дед Бикмуш заслонил ее собой.

— Постыдился бы малость. И без того еле жива.

— Довольно, старый хрыч! — На этот раз нагайка взвилась над стариком.

— Не стращай. Когда меня нагайка впервой коснулась, тебя еще на свете не было. Всего навидался.

— Навидался, говоришь? — Казак хлестнул нагайкой по лицу деда Бикмуша. — А такое тоже видал?

Дед Бикмуш не ответил. Закрыл обеими руками лицо и отвернулся. Ильсеяр не выдержала, заплакала от жалости к деду…

Наконец забрезжил рассвет.

Ветер утих немного. И дождь перестал.

Впереди, совсем близко, стал виден город, о котором Ильсеяр знала только понаслышке.

Когда Ильсеяр и дед Бикмуш совершенно выбились из сил и переход начал из-за них затягиваться, двое казаков взяли их к себе в седло. Но теперь, лишь только показался город, офицер велел ссадить их.

Ильсеяр, ступив на землю, взглянула на деда. «Как он тогда стерпел, не крикнул?» — подумала она, увидев на лице старика след от нагайки. След кровавым рубцом тянулся от левого виска к правому уху. Распухшее, почерневшее веко закрыло левый глаз.

— Очень болит, дедушка?

Старику не хотелось огорчать Ильсеяр.

— Нет, не очень. А ты как? — спросил он ее и сам же ответил: — Горишь вся. И губы обметало…

Ильсеяр не успела вымолвить и слова, как казак с приплюснутым носом, что-то давно молчавший, гаркнул.

— Эй, вы! Не скулите!

Когда они ступили на узкую городскую улицу, уже совсем рассвело. Но солнце еще не показывалось. По обеим сторонам улицы тянулись дома, большей частью двухэтажные. Встречались и каменные здания. Только город, судя по всему, претерпел немало испытаний. Стекла во многих окнах были выбиты, у некоторых домов сорваны ворота. Витрины, двери лавок были наспех заколочены досками вдоль и поперек тут же валялись покореженные жестяные вывески. Было безлюдно. Лишь изредка попадались солдаты с котелками в руках. Над котелками поднимался пар, и ветер доносил вкусный запах щей, до боли дразнивший голодный желудок Ильсеяр.

Солдаты останавливались и удивленно смотрели на деда Бикмуша и Ильсеяр, а некоторые провожали их добрым, сочувственным взглядом.

Справа показался трехэтажный кирпичный дом. Перед домом ходили двое часовых. Вот часовые остановились и принялись скручивать цигарки. Один зажег спичку, другой пригнулся к его руке, чтобы прикурить. В эту минуту на втором этаже распахнулось окно и оттуда спрыгнул мужчина с густыми спутанными волосами, одетый в куртку. В руке у него был наган. Он мгновенно вскочил на ноги и помчался по улице, держась ближе к заборам. За ним кинулся один из часовых, потом остановился и с колена выстрелил несколько раз в беглеца. Затем снова побежал. На помощь часовому, стреляя из карабина, поскакал казак с приплюснутым носом, за ним еще несколько казаков, но беглец, видимо, уже был у цели. Он круто повернулся, выстрелил в приближающегося к нему всадника и перемахнул через забор. Казак, словно куль с мукой, скинутый с телеги, свалился с седла. Казак с приплюснутым носом спрыгнул с лошади и полез было за беглецом, но тут раздался еще выстрел, и он, отчаянно взвыв, повалился на землю.

Ильсеяр, позабыв о своих горестях, весело заулыбалась. Довольный, ухмыльнулся и дед Бикмуш.

— Кажется, подох. Слава богу… — сказал он, обнимая Ильсеяр.

— Да, дедушка.

— Молодец парень, что и говорить…

Соскочив с коней, казаки окружили лежавшего и, сняв фуражки, перекрестились. Перекрестились и казаки, оставшиеся около Ильсеяр и деда Бикмуша. Затем тронули лошадей и поехали дальше, подгоняя старика с девочкой.

Вскоре они вышли на широкую, мощенную булыжником площадь. Здесь собралось много народу. Слышались крики, плач. Кто-то бросил камнем в вооруженных солдат, стоявших около телеграфных столбов.

Дед Бикмуш поднял глаза и вдруг остановился как вкопанный. К телеграфным столбам были прибиты перекладины и на них, покачиваясь на ветру, висели люди. Четверо повешенных.

— Ох, звери! — глухо проговорил дед Бикмуш, сжимая кулаки.

— Ой, дедушка! — судорожно вцепилась в старика Ильсеяр. — Смотри, там наш дядя Андрей! За что его?..

— За что? Эх, Андрей, сынок…

— Не разговаривать! — раздался окрик офицера.

— Не дери глотку! — с ненавистью ответил ему дед Бикмуш.

Казак, заскрежетав зубами, замахнулся на старика, но не ударил, лишь выругался непристойно и приказал:

— Налево!

Дед Бикмуш, держа Ильсеяр за руку, свернул в переулок. Оттуда крупными буквами вывески смотрел на них трехэтажный, весь облупившийся дом.

Девочка испуганно прижалась к деду и, потянувшись к его уху, шепнула:

— «Тюрьма» написано, дедушка. «Городская тюрьма».

— Видать… — глухо ответил дед Бикмуш, оглядываясь на женщин, которые с узелками в руках стояли возле тяжелых, выкрашенных в черный цвет ворот. — Передачу принесли…

Офицер подъехал к воротам и, пригнувшись, крикнул в пробитое в них маленькое зарешеченное окошко:

— Отвори!

Но ворота не отворились.

Казак раздраженно соскочил с лошади и начал стучать кулаками в ворота. Не достучавшись, он пошел к входу на другом конце здания и, ругаясь, скрылся за дверями.

Из тюрьмы неслись душераздирающие крики. Ильсеяр поглядывала на окна, но никого в них не замечала.

— Дедушка, почему кричат там?

— Крики в тюрьме не диво, милая. В тюрьме всегда кричат. Все кричат. Избивают небось кого… Ох и бьют тут крепко!

— Ой, дедушка!..

— На тебя, пожалуй, у них руки не подымутся… Но постращают обязательно. Допытываться станут, кто к нам ходил, зачем. Насчет парохода и партизан захотят узнать. Конечно, обозлены они сейчас, могут и ударить, как увидят, что ты не отвечаешь. А отвечать нельзя. Терпи, но молчи, милая. Ты про одного скажешь, а по его следам знаешь сколько заберут и погубят. Коли стали на этот путь, надо выдержать!

Ильсеяр молчала.

Дед Бикмуш прислушался, не подходит ли кто отпирать ворота, и решил, пользуясь заминкой, подбодрить, поддержать дух маленькой измученной своей внучки.

— Муки телесные стерпеть можно, — сказал он. — А вот душевных мук не выдержишь. У меня была такая история… Катили мы с товарищем пустую вагонетку. В забое это было. Подбегает к нам незнакомый человек, просит спрятать его. Мы недолго думая завели его в дальний закуток и завалили углем. А вслед за ним прибежали жандармы. Был, оказывается, тот человек главным во время забастовки на шахте. Прибежали жандармы, и нас к ответу: где он, куда делся? Мы стоим на одном — не видали, мол. А жандармы не верят. Подняли нас наверх и в каталажку. Допрашивали да били, били да допрашивали. Видят, ничего у них не получается, придумали новый способ пытки. Внесли в камеру целый таз розог, замоченных в соленой воде. Пока один прут в работе, другие, свежие, уже готовы. Взяли, стало быть, набухшую розгу и приказывают: «Ложитесь!» Легли. Как только ожгли меня раз по спине, так товарищ мой вскочил и заявил: в таком-то, мол, он штреке, в таком-то забое... Того, конечно, в момент нашли и в тот же день на глазах у всего народа повесили

Напарник-то мой тоже присутствовал при казни. Так вот, приговоренный увидел его и уже с петлей на шее крикнул: «Эх ты, продажная душа!»

Через год, — продолжал дед Бикмуш, — меня выпустили из тюрьмы, раны мои зажили, а у предателя так в ушах и звенело всю жизнь: «Эх ты, продажная душа!»

Так и пропал он. Умирал, тем же бредил. А уж о презрении шахтеров и не расскажешь. Не было ему от них житья. Сколько шахт переменил, все равно везде его ожидала слава предателя…

Вдруг распахнулись ворота. Ильсеяр шагнула вслед за дедом Бикмушем во двор, низко опустив голову, чтобы тот не видел ее наполнившиеся слезами глаза.

Глава 3

Новые друзья

Ильсеяр проснулась в страхе от приснившихся ей кошмаров и с недоумением оглянулась по сторонам. Она лежала в большой мрачной комнате. Куда же она попала? И вдруг Ильсеяр с ужасом вспомнила все, что произошло.

Как только перед ними отворились двери тюрьмы, ее повели на допрос. Больная, трясущаяся в лихорадке, она уже не могла стоять на ногах. А те, кто допрашивал, не верили ей, обвиняли в притворстве, угрожали плетьми, шашкой. Один даже наганом пригрозил.

Потом вошел низенький человек в халате. Его все называли доктором, только по халату своему он был похож скорее на мясника, чем на доктора. Он вынул из кармана часы, подержал Ильсеяр за кисть и покачал головой. Тогда ее оставили в покое и привели вот в эту самую комнату. У Ильсеяр потемнело в глазах, и она упала на пороге. Что было дальше и сколько прошло с тех пор времени, она не представляла себе. Одно лишь знала Ильсеяр, что в комнате с ней находились дед Бикмуш и еще много других людей.

Сейчас в камере, несмотря на то что время едва приблизилось к полдню, было темно. Единственное заделанное железной решеткой окошко, выдолбленное в толстой каменной стене, было такое маленькое, что легко занавесилось бы носовым платочком. За решеткой то и дело мелькала фигура часового. На штыке его винтовки играли солнечные лучи.

Освещалась камера двумя крохотными коптилками, горевшими в фонарях, повешенных на стены одна напротив другой. В их тусклом свете можно было разглядеть женщину, которая возилась около печки с какими-то вещами. Иногда она оборачивалась и смотрела на Ильсеяр, лежавшую на приделанных вдоль всей стены широких нарах.

Из коридора или из соседней камеры донеслись хриплые голоса. Ильсеяр повернулась на другой бок и сразу почувствовала тяжесть окутавшей ее одежды. Чем только она не была укрыта: бешмет, шинель и еще бешмет… Ильсеяр нащупала такие же вещи и под головой. Откуда все это взялось?

Увидев, что Ильсеяр открыла глаза, женщина быстро подошла к ней:

— Вот и хорошо! Проснулась, детка?

В словах этой женщины Ильсеяр почувствовала такую теплую ласку, что ей и самой захотелось сказать в ответ что-нибудь очень хорошее. Но она застеснялась и тихо промолвила:

— Проснулась, апа.

— Не лихорадит теперь?

— Нет… Голова болит.

— Пройдет. Я тебя сейчас напою сладким лекарством.

— А ты, апа, живешь здесь или…

— Ежели объяснить покороче — заключенная. Такая же, как и другие здесь. Только я из соседней, женской, камеры. Пока мужчины на прогулке, я зашла, чтобы одеть тебя. А ты спала, да так сладко, что я пожалела будить тебя. А теперь ты сама проснулась. Давай оденемся, пока не вернулись мужчины.

— А дедушка, где мой дедушка?

— Не волнуйся, он сейчас придет.

Женщина сняла висевшие возле печки вещи Ильсеяр и подала ей. Они были хорошо выстираны и уже просохли. Ильсеяр в каком-то порыве прижалась щекой к руке доброй женщины и, заливаясь слезами, рассказала ей об отце. Однако женщина уже знала обо всем от деда Бикмуша и, стараясь отвлечь девочку от горестных мыслей, стала одевать ее и причесывать, рассказывая, что с ней произошло:

— Привели тебя сюда, положили на нары, а ты начала бредить. Бредишь, а самое лихорадка бьет. Все об отце и еще о каких-то людях говорила. А потом заснула и сразу полсуток проспала. Проснулась и опять стала заговариваться. Сама побелела, глазки закатились. Думали, что помрешь.

— А я ничего не помню, апа.

— Э-э… ты многого не помнишь, — сказала женщина и, поднявшись с нар, принесла пузырек с лекарством.

— На, выпей это. Пей, пей. Нет, допивай, а то пользы не будет… Вот так… Теперь непременно поправишься. Жалко нам стало тебя. А как дед твой рассказал, что ты сделала, мы тебя и вовсе полюбили. Мы ведь тут все политические. Не понимаешь, что это значит? Про революционеров слышала? Ну вот, вроде них же… Как только тебе хуже стало, мы заставили привести к тебе доктора. Он и дал это лекарство. Потом по его совету докрасна натерли тебя сухим полотенцем и закутали как следует. Тебе сразу полегчало. Ты попросила водички, выпила и опять уснула. Снова полсуток проспала…

Женщина заплела Ильсеяр косички. Потом достала из-под нар бутылку с молоком, хлеба и несколько яблок.

— Теперь покушай, детка. Вчера день передачи был. Родные да друзья принесли нам все это. И на твою долю осталось. У меня есть такая же дочка, как ты, Зейнапбану ее зовут. Уже два месяца не видела я ее. Это она: прислала яблоки, моя Зейнапбану… Да нет, сама не может приходить, она на фабрике работает… А вечером свидания не дают… Ну кушай, кушай…

— Спасибо, апа. А где мой дедушка?

— На допросе. Не бойся, придет. Ешь, детка, ешь.

Уже двое суток во рту Ильсеяр не было и крошки. И все же она совсем не могла есть. Отвернулась и от молока, и от хлеба, даже самого любимого яблока — румяной анисовки не захотела. Откусила раз и отодвинула. Женщина все же заставила ее съесть. А после яблока Ильсеяр и сама разохотилась, попросила молока. Обрадованная женщина ласково похлопала ее по спине.

— Вот видишь! Значит, дело пойдет на поправку.

Ильсеяр хотела было еще о чем-то спросить, но тут в коридоре послышались шаги. Она испуганно взглянула на женщину. Та ближе подвинула к ней еду и спокойно сказала:

— Не бойся. Свои…

Загремели тяжелые засовы, и медленно, со скрежетом и лязгом распахнулись железные двери. В камеру один за другим стали входить заключенные. Первый же из них на цыпочках подошел к Ильсеяр и, увидев ее сидящей на нарах, крикнул остальным:

— Проснулась! А ты и одеть ее успела, тетя Рахилэ?

Женщина кивнула головой и, дав несколько советов, как присматривать за девочкой, поспешила из камеры.

Между тем заключенные окружили девочку. Здоровались с ней, расспрашивали о здоровье.

Ильсеяр поначалу стеснялась, а потом стала осваиваться, разглядывать их добрые, открытые лица. Один заключенный даже показался очень похожим на отца. Такой же, как он, высокий, здоровый, широкоплечий. И лицо улыбчивое. Только этот чернявый, а отец Ильсеяр посветлей. Вот он отделился от других и, порывшись в углу, принес ей полную шапку лесных орешков.

— Отведай, маленькая революционерка, — сказал он серьезно, без всякой шутки.

За ним и другие, каждый чем мог, стали потчевать Ильсеяр. Наевшись досыта, Ильсеяр рассказала, как партизанский отряд штурмовал пароход белых.

Вдруг в коридоре раздались крики, стоны. Все повернулись к дверям. Опять загремели замки.

— Новенький, — шепнул один из заключенных.

Но он ошибся. В дверях показались два красномордых надзирателя в черных шинелях. Они втолкнули в камеру деда Бикмуша и захлопнули дверь. Старик стоял, покачиваясь из стороны в сторону, потом тяжело опустился на колени и, не выдержав, со стоном повалился ничком на пол. Заключенные осторожно подняли деда Бикмуша и положили на нары.

Ильсеяр с плачем кинулась к деду:

— Ой, дедушка, избили тебя, дедушка!.. Ты же весь в крови.

Дед Бикмуш не ответил, чуть приоткрыл глаза, хотел улыбнуться Ильсеяр, но не смог, весь сморщился от боли и снова опустил веки. Сквозь разорванную рубаху виднелось его исполосованное плетьми костлявое тело. Опухшее лицо все было в кровоподтеках, дыхание совсем ослабело.

Заключенные сидели молча, с нахмуренными лицами. Ильсеяр взяла бутылку с оставшимся в ней молоком и попыталась влить его в рот дедушке. Но зубы старика были плотно сжаты. Молоко белой полоской потекло с губ на подбородок и дальше, на едва приметно бившуюся грудь.

Словно ища помощи, Ильсеяр смотрела на заключенных. Один из них наклонился над дедом Бикмушем и приложил ухо к его груди. Остальные с ужасом смотрели, как мертвенная бледность покрывает лицо старика.

За дверьми снова послышалась возня. Снова на пороге появились надзиратели в черных шинелях.

— Ильсеяр Бикмуллина! — крикнул один, показывая на выход. — Давай скорее, ждут!

Ильсеяр, как жеребенок, напуганный волчьей стаей, прижалась к деду:

— Дедушка, миленький! Уводят меня, дедушка! И меня ведь так будут бить, дедушка!

Старик молчал.

Надзиратель еще суровее повторил:

— Живее! Ждут!

Ильсеяр беспомощно посмотрела на всех и громко заплакала.

Заключенные, которые с возмущением следили за этой тягостной сценой, переглянулись. Один из тех, кто стоял ближе к двери, схватил табуретку и шагнул к надзирателю:

— За ребенка принялись, бесстыжие!

За ним двинулись и остальные. Чуя, что это добром не кончится, надзиратели выскочили из камеры и захлопнули дверь. Табуретка с силой ударилась о кованое железо и разлетелась вдребезги.

Заключенные, возбужденно переговариваясь, окружили деда Бикмуша.

Как? Выживет? — спросил один тихо.

Тот, который, наклонившись над стариком, слушал его дыхание, кивнул головой:

— Выжить-то выживет. Да уж избили основательно…

Воцарилась гнетущая тишина.

По коридору, твердо печатая шаг, приближались какие-то люди. Опять распахнулась дверь. На пороге показались надзиратели с фонарями и с обнаженными саблями в сопровождении маленького жирного человечка. Он снял с переносицы золотое пенсне, протер белой перчаткой стекла и снова надел. Постоял, глядя на заключенных сквозь толстые стекла пенсне, и вдруг рявкнул:

— Бунтовать, мерзавцы!.. — Лицо его налилось кровью, губы дрожали. От злости он не мог говорить.

Один из надзирателей, взяв под козырек, тихо спросил его о чем-то и повернулся к заключенным, стоявшим плотной стенкой впереди Ильсеяр.

— Мы не комедии разыгрывать пришли к вам. Немедленно отдайте Ильсеяр Бикмуллину! Не то сейчас же дам команду…

Заключенные переглянулись, пошептались. Потом один из них вышел вперед:

— Даст ли господин следователь слово возвратить девочку невредимой?

— Безусловно.

— Тогда берите ее. Но в залог у нас останется старший надзиратель.

Глаза маленького человека забегали. Он снова протер стекла пенсне и процедил:

— Хорошо, давайте сюда девчонку!

Ильсеяр отшатнулась. Мужчина, похожий на отца, погладил ее по головке.

— Иди, детка, иди, — сказал он. — Они обещали не трогать тебя.

— А дедушка как же? Нет, я не оставлю дедушку… — И она уткнулась в грудь лежавшего без движения деда Бикмуша.

Старик, чуть приоткрыв один глаз, шевельнул губами. И Ильсеяр поняла по их движению, что он сказал ей: «Молчи…» Но тут следователь взял ее за руку и потянул за собой к двери. Затем он поднял перчатку, и по его сигналу оба надзирателя выскочили в коридор и захлопнули двери. Поняв, что они обмануты, заключенные бросились за ними, но ключ уже повернулся в тяжелом замке.

Глава 4

Ты не одна!

Шум, поднятый в камере, гулко отдавался под каменными стенами тюремного коридора. Ильсеяр слышала, как ударяли чем-то тяжелым в железную дверь, стучали в стены. Из камеры доносился такой грохот, что казалось, сейчас рухнут стены, повалится дверь и заключенные выбегут в коридор.

— Не бойся, девочка, будь стойкой! — донеслось до нее.

Это, наверное, крикнул добрый дядя, похожий на отца. Ильсеяр узнала его голос.

— Будь стойкой! — подхватили другие, и уже не шум, а грозные слова «Интернационала» вырвались из камеры:

Вставай, проклятьем заклейменный…

«Для меня поют. И шум из-за меня подняли…» Мысль об этом дала новые силы Ильсеяр. Она зашагала тверже. И слезы сами по себе высохли на ее щеках.

Следователь искоса смотрел на Ильсеяр. Этот жирный человек с маленькими глазками, одетый лучше и чище других тюремщиков, представлялся сейчас Ильсеяр самым гадким, подлым и жестоким среди них.

А вслед неслось:

…И в смертный бой идти готов!

«Интернационал» звучал так победно, с такой силой, что эти мрачные стены, низкие своды, железные решетки, вся тюрьма с надзирателями и следователем сразу показались ничтожными, жалкими.

Ильсеяр увидела, как открылся глазок в двери одной из камер, мимо которых они проходили, и оттуда грянули голоса:

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем…

Как бы ей дослушать эту песню! Ильсеяр остановилась, сделав вид, что ей надо завязать оборы на лаптях, но надзиратель ткнул ее в плечо:

— Ну-ну, шагай, чего застыла!

Ильсеяр выпрямилась и посмотрела на следователя и надзирателей. Чтобы не слышать пения, они громко разговаривали друг с другом, а один стучал кулаками в двери, откуда доносилось пение, и орал: «Прекратите, прекратите!» Но песня не только не прекращалась, а, подхваченная всеми камерами, становилась все более мощной.

Ильсеяр тоже присоединилась бы к пению заключенных, да она еще не знала слов этой прекрасной, впервые услышанной песни.

Потрясенная до глубины души могучей силой «Интернационала», Ильсеяр и не заметила, как кончился длинный коридор и ее вывели во двор, квадратный, глубокий, как колодец. Оттуда ее провели в большую комнату и вышли, оставив одну. Изумленными глазами смотрела девочка на не виданное доселе убранство, на окна, которые были размером каждое не меньше стены их будки, на белые атласные шторы на этих окнах. Вскоре в одной из внутренних дверей показался мужчина. Припадая на левую ногу, он подошел к столу и, не замечая Ильсеяр или просто не обращая на нее внимания, уселся и начал перебирать какие-то бумаги. Чтобы дать знать о себе, Ильсеяр приоткрыла и снова захлопнула дверь. Мужчина медленно поднял голову и взглянул на девочку, которая возле массивных дверей и высоких стульев казалась маленькой, как кукла. Сняв большие, в толстой оправе очки, он положил их на стол. Взгляд Ильсеяр встретился с прятавшимися до сих пор за стеклами красными глазками этого человека. Он вдруг вскочил и, словно увидев дорогого гостя, вышел из-за стола навстречу Ильсеяр.

— Подойди, девочка, подойди ближе.

Ильсеяр сделала несколько шагов и смущенно остановилась.

— Не стесняйся, — сказал красноглазый мужчина, — присаживайся вот тут.

Ильсеяр, потупившись, села на уголочек большого стула.

— Ты сядь поудобнее, детка.

Ильсеяр исподлобья взглянула на медали с лентами, украшавшие его грудь.

— Как тебя зовут? Кажется, Ильсеяр?..

— Да.

— Очень хорошо, красивое имя. По смыслу получается — любящая свою родину… — сказал мужчина и пересел на стул рядом с Ильсеяр. — О-о, у тебя синяки под глазами. Намучилась ты, я вижу. Да, я и запамятовал… Твоего отца… И дедушку… Нехорошо поступили. Мне стыдно за этих болванов. Одного потопили, другого избили! Вот я покажу им за это!

Он поднялся и, подойдя к столу, позвонил в колокольчик. В дверях мгновенно появились двое стражников.

— Сейчас же приведите ко мне старших из казачьего отряда, доставивших сюда старика с девочкой, и следователя тоже. Быстрее! Потом пригласите доктора. Пусть захватит лучшие свои лекарства. Видите, как замучился ребенок.

— Слушаюсь, господин начальник.

— Поторапливайтесь!

— Слушаюсь, господин начальник.

Стражники скрылись из комнаты так же мгновенно, как и появились. Начальник налил из графина стакан воды, выпил и обратился к Ильсеяр:

— Ты им приказываешь одно, а они, черти, делают по-своему. Не волнуйся, детка, вот придет доктор и полечит тебя…

Распахнулись двери. Сопровождаемые стражниками, вошли двое из казаков, которые привели Ильсеяр с дедушкой в тюрьму, и тот самый следователь в белых перчатках. Начальник сердито накинулся на них, особенно на следователя:

— Почему ты велел бить старика? Отвечай сейчас же. Ну!

— Я… Я… прошу прощения, я ошибся… я…

— Сейчас же вели заложить коляску и отправить старика в больницу. Слышишь?

Следователь покорно склонил голову:

— Будет исполнено, господин начальник.

— Можешь идти! Смотри, обеспечь уход за стариком!

— Будет исполнено, господин начальник. — Следователь быстро повернулся и вышел.

— Ну!.. Подойдите ближе! — угрожающе обратился к казакам начальник. — Я вас послал за бакенщиком, чтобы порасспросить у него о партизанах. А вы утопили его, болваны!

Казаки стояли, не зная, как оправдаться.

— Мы… мы… — хотел что-то сказать один, но начальник тюрьмы прервал его.

— Слушать вас не желаю. Снять оружие!

Казаки молча сняли сабли и наганы и положили на стол.

Начальник позвонил в колокольчик и приказал вошедшим стражникам:

— Посадить обоих в камеру!

Стражники подошли к казакам и повели их, подталкивая в спины.

— Я вас проучу! — крикнул им вслед начальник, вытирая лоб. Потом налил дрожавшей рукой еще стакан воды и залпом выпил.

— Ты не волнуйся, Ильсеяр. Это у меня нервы расстроились. Я еще проучу их за нарушение законности, — сказал он и благодушно улыбнулся Ильсеяр.

Ильсеяр не знала, что и думать. «Как же это получается? Сам белый — и такой хороший… А зачем красных держит в тюрьме, раз хороший? Или он такой же, как тот старый офицер, который перешел к партизанам?..»

Начальник тюрьмы прервал мысли Ильсеяр.

— О чем задумалась, детка? — спросил он, поглаживая свои гладко выбритые щеки. — Вот дедушку твоего подлечат, и вы отправитесь к себе домой. На лошадях отвезут. Я уже послал людей на Белую, чтобы нашли тело твоего отца. Сами похороните как следует.

При этих словах Ильсеяр горько заплакала.

— Не надо… Крепись… Ты ведь большая. — Начальник погладил Ильсеяр по спине.

В эту минуту в одну из дверей просунулась девочка лет шести-семи, с маленькой корзинкой в руке. Она вприпрыжку подошла к столу и, вытянув губы, сказала:

— Па-апка…

— Ау, ла-апка… — так же протянул начальник и сделал вид, что прячется от дочки.

Девочка схватила отца и со смехом повисла на его шее.

— Посмотри, какие большие яблоки я сорвала для тебя, — сказала она, протягивая отцу корзину.

— Сама?

— Они низко, низко висели.

— Ты у меня молодчина… У-у-у, какие крупные да душистые, — сказал красноглазый и, взяв из корзины яблоко, стал вытирать его платком.

— Угости нашу гостью, Ханзифа.

Дочь начальника повернулась к Ильсеяр, сделала перед ней реверанс по всем правилам и протянула свою корзиночку:

— Возьмите, пожалуйста.

— Вот так, — сказал начальник. — Теперь иди покажи гостье наш сад. А ты, детка, если захочешь есть, скажи. Ханзифа тебя поведет к нам в дом и накормит. Идите поиграйте.

Ильсеяр все больше и больше верила в добрые чувства начальника. Ей так хотелось сказать ему: «Спасибо вам, дядя», но что-то предостерегало ее. «Зачем он держит в тюрьме революционеров?.. Да, но ведь тот офицер тоже раньше против красных воевал...»

Пока Ильсеяр раздумывала, Ханзифа потянула ее за руку к двери.

— Пойдемте… Я попрошу у мамы моих больших кукол. У меня есть во-от такие куклы.

В другое время Ильсеяр бегом побежала бы смотреть на кукол, но сейчас ей было не до игрушек. Она медленно, словно нехотя, пошла за девочкой.

Но сад очень понравился Ильсеяр. Здесь было много разных деревьев и росли такие душистые и красивые цветы, каких она никогда не встречала на лугах Белой.

Ильсеяр ела какие-то особенно сладкие груши. Мать девочки угостила ее еще очень сладкими замороженными молочными шариками. Она и на качелях покачала Ильсеяр. Накормила ее обедом, какого та и в жизни не пробовала. А куклы!.. Они были совсем как живые и такие нарядные…

После обеда девочки опять побежали в сад. Там уже прогуливался начальник тюрьмы.

— Ну, детка, — спросил он у Ильсеяр, — хорошо здесь?

— Хорошо.

Начальник уселся в большое плетеное кресло.

— Если тебе понравится у нас, приедешь и летом. У нас летом еще лучше.

— Да, — подхватила Ханзифа, — птички разные поют, клубника поспевает на грядках.

Начальник прервал ее:

— А ты заранее обо всем не говори. Ей тогда будет интереснее. Приедет, все повидает. Ты лучше расскажи, чем гостью потчевала?

Девочка начала считать, загибая по очереди растопыренные пальцы. Ильсеяр коснулась рукава начальника:

— Спасибо вам, дядя.

Начальник ласково провел рукой по волосам Ильсеяр.

— Ладно… ладно… Сейчас из больницы человек приезжал. Дедушка твой хочет нынче же вечером и уехать.

— Если отпустите.

Начальник даже обиделся.

— Что ты говоришь, деточка, зачем я буду вас задерживать? Хоть сию минуту…

Ильсеяр поняла, что своим недоверием обидела хозяина, и робко опустила глаза. А маленькая девочка начала ее упрашивать:

— Ты не уезжай, оставайся у нас насовсем.

— Оставайся, дитя мое, — предложила и жена начальника. — И тебе самой, и Ханзифе будет веселее.

— Приеду, — несмело ответила Ильсеяр, — как похороним папу. Я вам лесных орехов, калины и рябины привезу. Я знаю место, где сторожей помещичьих нет. Там много рябины.

— О-о, наша Ханзифа обожает рябину. Значит, договорились, после похорон папы, когда дед совсем поправится, приедешь к нам. Пойдем, бери свой бешмет. Вот тетя сама тебя к деду отведет.

Начальник тюрьмы поднялся с кресла и вошел в дом. Ильсеяр поспешила за ним.

— Не задерживайся, Ильсеяр, милая Я тебя здесь подожду, — крикнула ей вдогонку жена начальника.

Глава 5

Вот оно что!

Пройдя за начальником в комнату, где они встретились в первый раз, Ильсеяр взяла с дивана свой коротенький бешмет и, кланяясь с благодарностью, попятилась к выходу.

— Прощай, дядя, большое тебе спасибо!

— До свидания, деточка, до свидания, — сказал начальник, подходя к Ильсеяр с протянутой рукой.

Ильсеяр уже успела успокоиться немного. Они сейчас вдвоем с дедушкой поедут на лошади домой. Наверное, там уже нашли отца. Они похоронят его на горе рядом с матерью.

Когда придут красные, к ним будут приезжать новые друзья из тюрьмы. С бакенами они как-нибудь вдвоем с дедом справятся… Летом они будут рыбу ловить, зимой охотиться. А когда Белая станет, переедут жить в деревню.

Ильсеяр учиться начнет там. Весной же, как лед сойдет, они с дедом опять будут бакены на Белой зажигать и гасить…

Ильсеяр так хотелось подойти к доброму начальнику, обнять его крепко за шею, высказать ему, как полна она благодарности к нему, но у нее не хватило смелости. Она еще раз смущенно сказала «спасибо» и взялась за ручку двери.

— До свидания, детка, не обессудь, — произнес начальник. — Приезжай, ладно? Вначале тебе, конечно, трудно будет без отца… Но ты почаще наведывайся к его друзьям. Мэрдан был человек хороший. Значит и товарищи у него неплохие. В трудные дни помогут тебе. Да и веселее как-то с людьми…

— Да, — подтвердила Ильсеяр, уже окончательно убеждаясь в том, что начальник тюрьмы такой же хороший человек, как тот пожилой офицер с парохода.

Но, когда начальник присел к столу и, вытирая стекла очков, спросил: «А ты найдешь, где они живут, папины друзья?», в сердце Ильсеяр вкралось подозрение: «Зачем ему это? Какое ему дело, где они живут?»

Все это с быстротой молнии промелькнуло в голове Ильсеяр. Чтобы не показать начальнику свою тревогу и сомнения, Ильсеяр начала поправлять оборы лаптей и, как бы вспоминая, ответила:

— Знала, где жил дедушка, у которого мы муку покупали, только он умер. В прошлом году еще.

— А больше никто к вам не приходил? Скучно, значит, вы жили.

— Нет, приходили.

— Кто же?

— Прохожие заходили, рыбаки.

— Так ты говоришь, что они вместе собирались у вас?

— Вовсе не говорю. Вместе они не приходили.

— А что они у вас делали? О чем говорили? — спросил начальник с безразличным видом.

— Одни дорогу расспрашивали, чай пили. Рыбаки ведро одалживали уху варить.

Начальник не отрываясь следил за выражением лица Ильсеяр.

— Вот это уж мне не нравится, деточка, — сказал он. — Мы ведь с тобой подружились. Ты мне очень полюбилась. Если бы не так, твой дедушка еще мучился бы в тюрьме, вас бы сейчас не ожидала запряженная лошадь… Я пожалел тебя, полюбил как родную. А ты говоришь мне неправду. Дедушка твой признался, что у вас в будке собиралось по многу людей, а ты отрицаешь. Дедушка говорит, их Ильсеяр приводила, а ты говоришь совсем другое.

«Кого я приводила? Когда? Это он сам все выдумал», — растерялась Ильсеяр и сделала вид, что ничего не понимает:

— Знала бы, так сказала, дядя. Чего мне скрывать…

Начальник потерял всякую надежду на добровольное признание Ильсеяр. Его маленькие крысиные глазки зло блеснули под стеклами очков. В эту минуту где-то очень далеко загудел пароход. Ильсеяр обрадовалась гудку, точно человек, который после долгой слепоты увидел свет, и, забыв, где она находится, вскрикнула:

— Пароход!

«Вовремя напомнила, — подумал начальник. — Теперь уж я заставлю тебя заговорить». И ласково произнес;

— Да, пароход. Слушай, детка, а ты была там, когда пароход на мель сел?

«Вот ты какой хороший…» — подумала Ильсеяр, а сама как ни в чем не бывало ответила:

— Была.

— Откуда же там партизаны появились?

— Кто их знает…

— Ну ладно, ладно, — махнул рукой начальник, будто ему был безразличен ответ Ильсеяр. — Тебе, конечно, известно, кто позвал партизан. Просто ты мне не доверяешь. Так ведь?

— Нет, дядя, не так.

— Нет, так.

— Вовсе нет. Я и не заметила, как партизаны пришли. Спала я тогда… И папа и дедушка тоже спали…

— Ну зачем ты скрываешь! И, главное, от кого скрываешь…

— Зачем же я стану говорить, чего не было…

Тут в кабинет вошел часовой, доложил начальнику, что его ожидают в штабе. Начальник взглянул на часы и, увидев, что опоздал, разозлился. Ему уже было жалко потраченного на «эту упрямицу» времени, и он резко спросил:

— Значит, ты не хочешь ответить на вопросы?

Ильсеяр жалобно посмотрела на начальника:

— Я сказала правду, дядя.

— Смотри, детка, если будешь так упрямиться, я рассержусь и уж потом не отойду. Видела, как я с казаками расправился? Подумай и скажи, где живут люди, которые ходили к вам?

— Ничего я не знаю, дядя.

— Не знаешь?

Зазвенел колокольчик. Опять в дверях появились стражники… Начальник, чуть не топая ногами, закричал:

— Немедленно прекратить лечение старика! Привезти его из больницы и всыпать еще двадцать плетей! Солдат, посланных на поиски тела бакенщика, вернуть! Быстро!

— Слушаюсь, господин начальник! — рявкнули в один голос стражники и вышли.

— Вот так, деточка, — с издевкой произнес начальник. — Мы только с хорошими хороши…

У Ильсеяр потемнело в глазах. Она закрыла руками лицо и, припав к стене, заплакала. При мысли о том, что будут бить деда, на котором и так не было живого места, ее охватил ужас. А тело отца…

Ильсеяр с мольбой повернулась к начальнику:

— Не делайте, пожалуйста, этого. Я ведь ничего не знаю.

— Не знаешь? Что ж, зато теперь узнаешь. Идем со мной! — Начальник выдвинул ящик стола и вынул оттуда ременную плетку. — Не хочешь добром, мы найдем, как заставить тебя признаться…

Пройдя узким темным коридором, они вошли в холодную и сырую, как погреб, камеру, освещенную только коптилкой.

Ильсеяр едва разглядела там расхаживавших из угла в угол двух здоровенных людей.

Завидев Ильсеяр, они оба повернулись к ней, потом спокойно сняли со стены плети. Ильсеяр отшатнулась и прижалась спиною к стене.

— Снимай платье, щенок! — приказал ей начальник. — Снимай!

Ильсеяр испугалась и смутилась одновременно.

— Снимай, говорят тебе!

— Ведь я…

— Снимай!

Ильсеяр, плача, сняла платье. Ее худенькие, почерневшие на солнце плечи тряслись от рыданий. Она опустилась коленками на холодный пол.

Начальник, хромая, приблизился к ней.

— Если хочешь, чтобы мы остались твоими друзьями… Смотри, еще не поздно…

Ильсеяр не ответила.

— Ну!

Ильсеяр продолжала молчать.

— Скажи пожалуйста, сколько упрямства в этом щенке, а? Ну, скажешь или нет?

— Не знаю я ничего.

— Ложись!

Ильсеяр закрыла руками лицо и повалилась на пол.

Плетка змеей взвилась над ней и ожгла щуплую спинку. Ильсеяр вся сжалась.

Подыскивая место помягче, плетка взметнулась, задержалась на миг и, не найдя его, вытянулась еще раз вдоль лопаток.

Впервые испытавшая такую дикую боль, Ильсеяр дрогнула и застыла как в столбняке. Она долго не могла перевести дыхание, а потом судорожно глотнула воздух и заплакала.

— Может, теперь у тебя язык развяжется?

Ильсеяр, продолжавшая лежать ничком, лишь покачала головой.

Начальник выплюнул на Ильсеяр разжеванный окурок папиросы.

— Встань!

Ильсеяр шевельнулась, но встать не смогла.

Один из тюремщиков, рванув за руку, поднял ее.

— Одевайся!

Но Ильсеяр не могла и пальцем шевельнуть.

— Иди сюда!

Бессильно опустив плечи, покачиваясь, Ильсеяр с трудом шагнула к начальнику. Начальник с ненавистью уставился на нее красными глазками и вдруг ударил ее со всего размаха по щеке.

— У-у, собачья дочь!

Ильсеяр отлетела к стене.

— В шестнадцатую!

Через несколько минут Ильсеяр, пошатываясь, вошла в «шестнадцатую» и опустилась на пол у ног дедушки.

Без слов, с нескрываемой жалостью смотрели на нее заключенные. Тот, который был похож на отца Ильсеяр, намазал каким-то жиром ее вспухшую от плетки спину и, оторвав полосу от подола своей рубашки, перевязал ее.

Отдышавшись немного, Ильсеяр рассказала, как хотел обмануть ее начальник, какую строил ей ловушку. Все слушали ее, не издав ни звука

Вдруг дед Бикмуш тяжело застонал. Ильсеяр поднялась и обняла его за шею, обвязанную окровавленными тряпками.

— Дедушка, ты слышал меня?

— Да, родная, слышал, — прохрипел дед Бикмуш. — Спасибо тебе…

— Что ты, дедушка! — Ильсеяр утерла кулачками брызнувшие из глаз слезы. — Очень больно тебе?

Старик приподнял голову, мягко провел рукой по плечам внучки:

— Ты обо мне не беспокойся. Я свое прожил. Лишь бы тебя в самое время, когда светлая жизнь наступает, не погубили. Лишь бы тебя не погубили, внучка.

Глава 6

Так сказал матрос…

— Отпусти руку!

Заключенные все обернулись к двери. Два надзирателя тащили в камеру немолодого, но еще кряжистого человека в матросской робе. Перешагнув порог, арестованный рванулся опять.

— Отпусти, говорю!

— Замолчи, старый черт! — крикнул один из надзирателей.

— Это я старый черт?

Матрос с силой вырвал руку, повернулся и так ловко ударил надзирателя кулаком под ребро, что тот, весь скорчившись, вывалился в коридор. Видя, что и ему не миновать матросского тумака, второй надзиратель выскочил из камеры и прихлопнул двери. А матрос еще долго отводил душу, ругаясь и потрясая кулаками перед закрытой дверью. Потом вразвалку подошел к заключенным.

Ильсеяр, с восхищением следившая за матросом, вскочила ему навстречу:

— Садись, дядя!

Матрос с удивлением уставился на Ильсеяр.

— Постой, постой… ты почему здесь, а не в люльке? — спросил он.

— Это она с дедом, да и сама…

Когда заключенные рассказали новому своему товарищу о том, что перенесла Ильсеяр, матрос удивленно покачал головой:

— Вот оно что... Рано ты начала, барышня, рано. А дело доброе ты сделала, даже завидно становится. Ну давай будем знакомы: Егор Иванович Маврин. Наводчик в отставке.

Ильсеяр, ничего не понимая, во все глаза смотрела на него, а тот стал искать в карманах спички, чтобы закурить трубку.

Старик, который, сидя у окошка, чинил рубашку, поднял голову и спокойно спросил у матроса:

— Здоров ли, ровесник? Каким тебя ветром в эти края занесло?

— Да вот заносит, оказывается!.. Ого! Мустафа! Как дела, брат? Сколько лет, сколько зим! Здоровье-то как, ничего? И ты, я гляжу, всю жизнь с этими господами не можешь договориться…

— Никак общего языка не найдем.

— Да, это трудновато…

— Слышал я, что ты ушел из флота, брат Егор. Какими же делами здесь ворочал?

— Делами… Дела, видишь, сами меня своротили.

— Да-а…

— Глаза стали подводить, мишень не разгляжу. Целюсь вправо — попадаю влево, а влево стрельну — попадаю вправо. Вот самому и не пришлось… А двух своих мальцов я потихонечку к партизанам переправил. За это меня и…

— Глаза-то, может, и подводят, а руки у тебя правильные, — рассмеялся старик. — Надзирателю-то в самую точку попал.

— Что ж рука… Сейчас-то она не ошиблась, а вообще стала давать маху. Видать, не по нраву ей, что до шестидесяти добрался.

— Не удалось, стало быть, вырваться?

— На прогулку! — раздалось в коридоре.

Дверь камеры распахнулась. Сидевшие целый день в спертом, прокуренном воздухе заключенные кинулись к выходу. В камере остались Ильсеяр с дедом и Егор Иванович со своим старым приятелем Мустафой.

— Не удалось! Да ведь точно мыши летучие, по ночам шастают, проклятые. Еще ладно только меня взяли. Не то вдвоем с гостем сюда прикатили бы. К счастью, успел проводить его.

— Что за гость-то?

— Хороший мужик. И встретились мы с ним совсем необычно. Ты, ровесник, знаешь, человек я морской. На море родился, на море вырос. Суша для меня что? Пустяки! Мне водный простор нужен и чтобы волны, как львы, кидались. Ну тут у вас, известно, ни воды серьезной не увидишь, ни волн. А вот пару дней назад на Белой настоящая буря была, волны настоящие. Вот они, волны, и вынесли ко мне того хорошего человека…

— Ты, брат, о чем-то шибко загадочном собираешься рассказывать, — сказал Мустафа.

— Вот послушай, — продолжал матрос. — Получил я задание в этих местах с человеком связаться, лесником он работает. Шел, это значит, берегом Белой. Ночью было дело. Ветер, дождь. Волны точь-в-точь по моему вкусу. Вдруг слышу выстрелы. Стреляют с того берега. Постой, думаю, пуле пропуск не требуется, возьмет и влетит в тебя. Спрятался за камень. А стреляют все чаще да чаще. Пули стали вокруг меня посвистывать. Ни людей не видать, ни разговоров не слыхать. Кто стреляет, в кого — неизвестно. Постреляли, постреляли да перестали. Вылез я из-за камня. Стоп! Тут молния как сверкнет, как засветит, я и вижу — человек к берегу плывет. Барахтался, барахтался, но выплыл, а у самого голова перевязана…

— Дедушка, это же он о нашем папе рассказывает! — крикнула Ильсеяр, кинувшись к деду Бикмушу.

Дед Бикмуш, и сам взволнованный, приподнялся на нарах и пытался опустить ноги на пол. Ильсеяр расплакалась.

Дед Бикмуш замахал на нее рукой, но тоже не выдержал, всхлипнул.

— Бакенщик он был? Мэрдан? — спросил он, подавшись к матросу всем телом.

— Да… да… бакенщик. Мэрдан Бикмуллин.

— Папа! Жив мой папа! — закричала Ильсеяр. — А нам говорили, что он умер, утонул.

— Утонул? Э нет, ему тонуть нельзя. У него дел много, — сказал старый матрос. — Переночевал у меня и пошел. С мужиками ему в деревнях потолковать надо. Скоро, значит, они дадут белякам знать о себе…

Глава 7

Прекрасны Белой берега

Хороши на Белой лунные ночи!..

Синее, словно васильковый цвет, небо сверкает россыпью звезд. А полная луна забралась высоко и заливает сиянием плавно бегущие воды Белой. И в путь хорошо отправиться вдоль по берегу Белой в такие ночи!.. Отрежешь у первого же придорожного дерева добрый сук себе в товарищи и идешь, любуешься на луну, на звезды, на серебристое сияние реки. Ты шагаешь себе, а луна — словно истомилась она в одиночестве, словно радуется этой встрече — движется вместе с тобой…

Вот на луну набегают легкие, прозрачные облака. Гаснет свет на воде, и Белая сразу становится печальной. А облака все плывут, похожие то на подтаявший снег, то на вспененные бурей волны.

Ты идешь, восхищенный всей этой красотой, и даже не замечаешь, сколько прошел верст. Однако ноги все же притомляются. Ты взбираешься выше по откосу, ложишься под копною ржи или просто под деревом и начинаешь, глядя в высокое небо, на легкие, перистые облака, вспоминать прошлое, загадывать будущее. А будущее представляется тебе небывало прекрасным, светлым и вольным. Да, да, именно таким: прекрасным, светлым, вольным. И ты улыбаешься, безмолвно вздыхаешь, точно боишься спугнуть тишину, и опять отдаешься окружающей тебя красоте.

Какая вокруг тишина! Какое спокойствие! Только вдали звенит, журчит по камням ручеек. И кажется, что сердце твое тоже откликается на журчание ручья, и, как в старинной песне, рассеиваются все твои горестные думы, и тебе самому хочется запеть. И ты поешь — хорошо ли, плохо ли, все равно поешь:

Через Белую реку, ой, плыву-у,

Раз взмахну веслом и пою-у…

А потом встаешь и снова в путь вместе с луной!

Вот и нашу Ильсеяр тропка вела в эту ночь по берегу Белой, а в вышине за ней неотступно следовала луна.

Ильсеяр перекинула через плечо свои лапотки и шагала босиком. Она шла по песчаной отмели, торопилась. Вода порою добиралась до щиколотки и свежила своей прохладой ее усталые ноги. Ильсеяр видела, как сверкают в лунном сиянии брызги на ее ногах. Она любовалась ими и бежала, оставляя маленькие следы на влажном песке. Но сейчас Ильсеяр бежала не в страхе перед солдатами и надзирателями, а к себе домой, и потому на душе у нее было несказанно легко.

Позавчера в тюрьме Ильсеяр узнала, что отец жив. Товарищи по камере добились перевода дедушки в больницу. Правда, в больнице на окнах тоже решетки и двери окованы железом, но там не избивают все-таки, а лечат. А какие у нее друзья есть теперь среди заключенных! Ее выпустили из тюрьмы с их помощью, выпустили после страшных мучений и испытаний. О, Ильсеяр есть чему радоваться! Есть куда спешить. Пусть она не ела целые сутки. Ей не до еды. Ей надо торопиться.

Чем быстрее идет Ильсеяр, тем бодрее делаются ее шаги. Она хочет скорей уйти от холодной, мрачной тюрьмы с ее коварным начальником, от конных казаков, рыскающих по улицам неприютного города. Чем дальше уходит от них Ильсеяр, чем сильнее она ощущает близость природы, красоту Белой, тем призрачнее становятся пережитые кошмары. С каждым шагом дышится легче, вольней.

Вот склонилась над рекой березка, такая же юная, как Ильсеяр. Беленькая, тоненькая, она как бы любуется своим еще более прекрасным отражением в воде. Вверх ведет стежка. По ней и поднялась Ильсеяр на кручу. Только она не прилегла отдохнуть под копной. Оглянулась по сторонам и повернула вправо к деревне с голубой мечетью, примостившейся на склоне горы.

Тут все знакомо Ильсеяр: и мечеть, и сады — вся деревня. Однако здесь она шагает не так вольно, как по бережку. Опасается чего-то. И не по дороге идет, а по сжатому ржаному полю. Пройдет немного и оглянется или краешком глаза поведет по сторонам. Ногам Ильсеяр больно от сухой стерни, и она ступает осторожно, придавливая ее скользящим шагом.

Наконец Ильсеяр дошла до околицы деревни и стала пробираться задами, по огородам. Вот она постояла возле чьего-то плетня и быстро шмыгнула в глубь огорода к бане, прикорнувшей среди зелени. Тихо-тихо стукнула в окошко.

— Иди к дверям, — раздался изнутри знакомый голос.

Ильсеяр и раньше прибегала сюда с разными поручениями.

Но тогда она не понимала, зачем ее посылали. А сейчас…

Дверь отворилась.

Ильсеяр обдало теплым, спертым воздухом.

— Входи!

Ильсеяр вошла в еле освещенную коптилкой баню и протянула руку хозяину:

— Здравствуй, дядя Джаббар.

— О-о, — протянул Джаббар. — Откуда ты взялась?

Ильсеяр расстегнула бешмет и вынула пачку небольших желтых листовок.

— Нате… Из города, дядя Громов послал.

— Товарищ Громов?

— Да… Который на моего папу похож. Раздать велел по деревням вот по этому списку.

— Ничего не понимаю… или ты…

Ильсеяр рассказала ему все, что с ней произошло.

— Бумаги эти мне позже передали… В пути догнали меня…

— Сам товарищ Громов?

— Нет, сам он в тюрьме остался. Его жена, тетя Марфа.

— Ничего не понимаю.

— Чего же тут не понимать? Вчера, когда ему принесли передачу, дядя Громов дал знать жене, что меня выпускают, и велел, чтобы через меня послали бумаги. Тетя Марфа меня в поле уже догнала. Она видела, как я вышла из тюрьмы, но подойти ко мне в городе побоялась.

— Откуда же она тебя знает, Марфа?

Ильсеяр, конечно, могла бы сказать, что тетя Марфа и раньше несколько раз заходила к ним в будку, только Ильсеяр не знала, что она жена Громова. Но стоит ли вдаваться в эти подробности?

— Не знаю, дядя Джаббар, — ответила она спокойно.

Джаббар даже оторопел. Он внимательно смотрел на Ильсеяр, на листовки, потом подвел Ильсеяр к крохотному окошку, сквозь стекла которого падал лунный свет.

Да, та самая Ильсеяр, которая всегда прибегала передавать весточки от отца и сама, конечно, не понимала, что кроется за словами: «Отец получил письмо с фронта от младшего брата» или «Отец приглашает на рыбалку». Та самая Ильсеяр, дочь бакенщика.

Джаббар ласково поднял ее и прижал к груди. Под бешметом Ильсеяр зашуршала бумага.

— Или еще есть? — спросил Джаббар.

— Те не для вас, — ответила Ильсеяр и, сказав, что ей надо торопиться, пошла к выходу.

Вдруг из-под полка вылезли несколько человек. Ильсеяр подозрительно посмотрела на хозяина.

— Свои, — сказал тот и протянул товарищам листовки: — Нате!

Те схватили листовки и, низко склонившись над лавкой, на которой стояла коптилка, стали читать. Ильсеяр присела на порог, чтобы надеть лапти. В эту минуту постучали в окно. Джаббар вышел и тут же вернулся обратно. За ним следовал высокий, широкоплечий старик, русский. Он сразу заметил Ильсеяр и как-то странно посмотрел на нее из-под низко надетого картуза. Потом спросил у Джаббара:

— Чья?

— Это наша Ильсеяр, дочь бакенщика.

— Дочь бакенщика? Не Мэрдана ли?

— Она самая, Матвей Иванович.

Старик вдруг покачнулся и, обхватив руками голову, прислонился к стене:

— Наконец-то! Господи, помилуй!..

Все ошеломленно переглянулись.

— Что с тобой, Матвей Иванович? — промолвил Джаббар.

Матвей Иванович, не отвечая ему, опустился на колени возле Ильсеяр:

— Дочка моя!..

Это еще больше поразило всех.

— Ты что, Матвей Иванович, девочку пугаешь? Ведь ее отец Мэрдaн.

— Да… Мэрдан… А я отец ее матери. Я сам первый поднял на нее руку за то, что она вышла замуж за татарина, — глухо произнес старик.

Да, это был отец Варвары. Он очень скоро раскаялся тогда в своей жестокости. Но ненависть к Мэрдану, которого Матвей Иванович считал врагом своей веры, главным виновником гибели дочери, не утихала. Старик решил, что его душа не найдет покоя до тех пор, пока он не расправится с Мэрданом, пока не отнимет у него ребенка.

Дошли до него слухи, что Мэрдана приютил лесник Андрей. Но тот понял, что не для доброго дела расспрашивал старик о муже покойной дочери, и постарался замести его след, пустил слух, что Мэрдан ушел не то в Донбасс на шахты, не то на Урал.

Матвей Иванович горько запил, пропил все, даже свой клочок земли, и ушел со старухой в Белебеевский уезд, где, он слышал, жизнь была посытней. Нанялся там в батраки к одному кулаку-мироеду и, возможно, так и смирился бы, прожил бы до конца своих дней, да революция все перевернула. Началась гражданская война, и понял батрак Матвей Иванович, что не тех он ненавидел всю жизнь, кого следовало… А совсем недавно, когда с боями вошел в их село отряд Костина, старик подружился с партизанами и услышал от них о штурме парохода на Белой, о Мэрдане с маленькой дочерью узнал.

Тогда он и решил во что бы то ни стало найти свою внучку.

Костину как раз надо было послать человека в город на Белой. Матвей Иванович охотно взялся выполнить поручение. Он надеялся попасть из города к Мэрдану. Однако человек, к которому его направил Костин, сообщил, что ни бакенщика, ни дочки его сейчас не найти. Зато он попросил старика связаться с Джаббаром, передать ему записку. Так и попал Матвей Иванович в эту самую баню.

Сейчас старик не знал, как и говорить с внучкой.

Он протянул к Ильсеяр руки и тотчас же опустил их.

— Сиротка моя бедненькая!.. — бормотал он. — И глаза голубые, точно у матери, и косы русые… Эх, донюшка, Варюша моя! — застонал старик.

Ильсеяр растерялась. Ее охватили самые противоречивые чувства: и горькая обида и жалость к этому сломленному горем человеку. Она вскочила и выбежала в предбанник. Завязав там кое-как лапти, поднялась на ноги, чтобы уйти, но кто-то вышел из бани и схватил ее за руку.

То был Матвей Иванович.

— Внучка…

Это простое слово, произнесенное Матвеем Ивановичем, заставило Ильсеяр содрогнуться. Она отпрянула, отвернулась от старика. А он опять зашептал:

— Не бойся, не гнушайся меня, внученька! Прости меня! И за мать и за отца прости. Ведь я и отца твоего искал тогда, чтобы убить. Рай мне за это был обещан попом на том свете. А тот самый поп нынче вместе с помещиком Шахвали деревни грабит! Нет, не татары, оказывается, были мои враги, а попы да помещики. Мне бы теперь отца твоего встретить, прощение у него вымолить за все. И ты прости меня, внучка…

Широкие, сильные плечи старика затряслись от рыданий.

— Не плачь, дед, — прошептала Ильсеяр.

Через несколько минут Ильсеяр уже выбралась за плетень. Матвей Иванович шел за ней.

— Ну прощай, внучка, — сказал он наконец.— Завтра, как стемнеет, отправлюсь в путь, к своей старухе, а может, сразу к партизанам. Эх, жалко, отца твоего не пришлось повидать. Легче бы на душе стало. Но кончится война, наладится жизнь, встретимся обязательно. Бабушка-то твоя обрадуется как! Ох, обрадуется!.. Может, тебе лучше к ней. Нет, далеко очень… Ну прощай!

Ильсеяр протянула руку Матвею Ивановичу:

— До свидания, дед.

— До свидания, цветочек мой…

Расстались.

Взволнованная нахлынувшими на нее мысями о судьбе матери, Ильсеяр шла, то ускоряя, то замедляя шаги. Перед ней встала картина жестокого убийства матери, как будто она сама была свидетельницей этой нечеловеческой расправы. И, словно желая уйти от тяжелого видения, девочка стремглав побежала вперед.

Деревня была уже далеко позади, когда Ильсеяр услышала громкий окрик:

— Внучка!

Ильсеяр вздрогнула, будто внезапно пробудилась ото сна, и оглянулась. За ней, перепрыгивая через валяющиеся под ногами снопы ржи, по-стариковски грузно бежал Матвей Иванович.

— Внучка, — повторил он, догнав Ильсеяр и переводя дыхание.

Ильсеяр, которая еще находилась под впечатлением тяжелых дум о матери, смотрела на старика отчужденным взглядом. В ней сейчас боролись два совершенно противоположных чувства к Матвею Ивановичу: вражды и сострадания.

Матвей Иванович чувствовал это и стоял перед ней, не находя слов, чтобы начать разговор. Потом торопливо расстегнул ворот рубахи и снял с цепочки с нательным крестом маленький перстень.

— На, возьми колечко твоей матери. Я его снял с пальца покойной. Как память о ней хранил. Теперь ты его носи.

Матвей Иванович протянул перстень растерявшейся Ильсеяр и дрожащими руками надел его ей на палец.

— Не поминай меня лихом, внучка. Что поделаешь? Я бы сейчас душу отдал, чтобы мать твоя была жива. Что я могу сделать?..

И вдруг он неожиданно резким движением сорвал с шеи цепочку с большим медным крестом.

— Вот он повелел мне убить родную дочь! Он! — Старик застонал и с силой швырнул крест оземь.

Крест, глухо звякнув, ударился о камень и упал в дорожную пыль.

Матвей Иванович стоял в расстегнутой рубахе — страшный и жалкий.

Ильсеяр, оцепенев, смотрела в его страдающие глаза, потом перевела взгляд на перстень. И странно, ей почудилось, будто из блеснувшего в свете луны камешка на нее глянула мать, красивая и добрая, как рассказывал ей отец. Ильсеяр даже поднесла перстень ближе к глазам, но видение уже исчезло.

Девочка словно онемела. Матвей Иванович понял, какое смятение он внес в еще не окрепшую ее душу, и хриплым от волнения голосом сказал:

— Прости, внучка, до свидания. До свидания, дорогая. Ежели свидишься с отцом наперед меня, передай ему поклон.

— Передам. До свидания, дед Матвей.

Ильсеяр повернулась и побежала к Белой, туда, где стояла их будка. Но вдруг она вспомнила, что за пазухой у нее лежат еще листовки. Она остановилась. Жена дяди Громова велела передать их каенсарскому кузнецу Гаязу. Во-он она, деревня Каенсар, на высоком берегу впадающей в Белую речки. Отсюда виднеется только ее кладбище. Идти туда или отложить на завтра, а сейчас пойти домой, поспать немного? Нет, тетя Марфа говорила, что надо скорее…

Ильсеяр свернула на дорогу в Каенсар.

Глава 8

В кузнице

Вон показался мост через речку. Единственная проезжая дорога, большак, по которому белые привозят оружие и увозят награбленное в окрестных деревнях добро, проходит через этот мост. Поэтому и охраняют его крепко. Однако, несмотря на охрану, мост поджигали уже дважды. Кто поджег, осталось неизвестным. Но с той поры гражданских через мост не пускали. Так и пошло: пешие переправлялись на лодках, а кто на лошадях — объездом, через каменный мост, до которого отсюда полдня пути. Ни то, ни другое не устраивало Ильсеяр: чтобы переехать на лодке, нужны деньги, а делать крюк некогда, да и заморилась она очень. Девочка решила перебраться на противоположный берег другой известной ей дорогой.

Свернув от большака влево, Ильсеяр через овражки и кустарники выбралась к берегу и сползла вниз до самой воды. Сидевшие на песке лягушки, испуганные ее появлением, одна за другой шлепнулись в воду. Мелкие рыбешки, приплывшие к берегу в поисках пищи или прячась от больших рыб, сверкнули серебристой чешуей, вильнули задорно хвостиками и скрылись в глубине. Ильсеяр внимательно прислушалась, осмотрелась кругом. Потом разделась, завернула в одежду листовки и, привязав узел с платьишком к голове, влезла в воду. Высунув из воды только голову, она бесшумно, совсем как те партизаны, которые захватили пароход белых, поплыла на тот берег. Выбравшись на отмель, Ильсеяр быстро надела свою одежонку прямо на мокрое тело. Затем, держась самой стенки обрыва, дошла до Каенсара, до тропки, которой женщины деревни ходят по воду. Чутко прислушиваясь к каждому шороху, Ильсеяр медленно поднялась наверх. Поднялась и тут же в страхе опустилась на корточки.

По улице с винтовками за спиной шагали два солдата, а напротив дома Карим-бая стояло несколько оседланных лошадей.

Ильсеяр поползла вниз под обрыв. Дом, где жил кузнец Гаяз, недавно сгорел, и теперь Ильсеяр не знала, где его разыскивать. Самое верное, конечно, спрятаться пока в прибрежных камышах. Скоро займется день, и женщины спустятся к реке за водой. У них и спросит Ильсеяр, как найти Гаяза.

Ильсеяр уже сползла было до низу, как кто-то окликнул ее по имени. Она вздрогнула от неожиданности, но не очень испугалась: голос был ласковый и удивительно знакомый.

Ильсеяр стала вглядываться туда, откуда послышался этот голос, и увидела притаившуюся за большим камнем, лежавшим в стороне от тропинки, девичью фигуру. То была Зухрэ, внучка бабушки Сарби, девушка, которую партизаны вырвали из рук белых. При виде ее Ильсеяр сразу почувствовала облегчение. Широко улыбаясь, она побежала к Зухрэ. Та и сама кинулась навстречу Ильсеяр, обняла ее.

— Ах ты мой цветочек, пригожая ты моя! — приговаривала она, целуя Ильсеяр в щеки, в глаза.

Потом спросила, зачем она пришла в деревню. Ильсеяр, не вдаваясь в долгие объяснения, заявила Зухрэ, что она очень торопится.

— Мне бы только Гаяза-абы повидать, Зухрэ-апа, — сказала она.

— Да ведь, дома его нет, миленькая, — ответила Зухрэ. — Но идем скорее отсюда. Здесь опасно. Сюда белые лошадей пригоняют поить. Солдаты у нас в деревне на постое. Много очень их… Я заметила, как ты поднималась к деревне, да не успела добежать. Я вон оттуда следила.

— А-а… — протянула Ильсеяр, хотя и не поняла, за кем следила Зухрэ.

Они зашагали прочь от деревни и скоро оказались у землянки, вырытой под обрывом на самом крутом месте. Ильсеяр и прежде бывала здесь. Раньше тут пережигали уголь, курили смолу. Еще весной Ильсеяр приходила сюда с дедушкой за смолой, чтобы лодку просмолить.

Сейчас в землянке, к удивлению Ильсеяр, была кузница. У горна, в котором неярко горели угли, стояло точило. Его большой, как жернов, камень крутил мальчик. Он был, пожалуй, еще меньше Ильсеяр. Крутил старательно, обеими руками. Покрутит немного и забавно так подтянет одной рукой сползающие штаны. Потом опять крепко возьмется за ручку точила. За точилом работал старик, весь в саже. Он натачивал, то и дело поднося к глазам, какую-то длинную, узкую металлическую вещь.

Мальчишка оказался проворным. Как только увидел вошедшую с Зухрэ чужую девочку, толкнул босой ногой старика. Тот всем корпусом повернулся к двери. Зухрэ поспешила его успокоить:

— Своя, дед Юлдаш, к Гаязу-абы пришла.

— Как дела, дочка, с чем пожаловала? — спросил старик, а сам, не останавливаясь ни на миг и в то же время ожидая ответа Ильсеяр, продолжал работать.

Когда Ильсеяр, подойдя поближе, увидела, что точил старик, ее даже оторопь взяла. В руках у него была самая настоящая блестящая сабля, как у тюремных надзирателей. Она и ответить-то смогла только после того, как старик еще раз поинтересовался, зачем она пришла в кузницу.

— Мне Гаяз-абы нужен…

— Зачем?

Ильсеяр промолчала.

— Серп, что ли, у тебя, милая, затупился? — пошутил старик.

Но Зухрэ прервала его:

— Да не мучь ее, дед Юлдаш. Заморилась она, далеко шла. Сядь, Ильсеяр, посиди. А ты, Габдулхак, иди постой за камнем, да следи внимательно… — Зухрэ кивком указала мальчику на дверь, а сама стала на его место.

Мальчик ушел. Старик повертел перед глазами саблю, осторожно провел по ее лезвию пальцами и, сдвинув на затылок тюбетейку, слегка коснулся саблей своих волос, ставших от частой, видимо, пробы совсем неровными. Когда в корытце с водой под точильным камнем упало несколько седых волосков, дед Юлдаш весь засиял, будто помолодел, и, ухмыляясь, протянул саблю Зухрэ.

— На, дочка, готова железка!

Вдруг Ильсеяр вспомнила, как она поджидала в кустах на берегу Белой кузнеца Гаяза и передала ему таинственные слова отца: «Остуди железки землей». Не об этих ли железках шла тогда речь? Уверенная в правильности своей догадки Ильсеяр проследила глазами за Зухрэ, которая, взяв саблю в обе руки, пошла в темный угол за печкой, и, как бы между прочим, сказала:

— Не лучше ли студить железки землей, поглубже их закапывать?

Старый кузнец внимательно посмотрел на Ильсеяр и, улыбнувшись, ответил:

— Было время, глубоко закапывали, а нынче нельзя. Надо, чтобы поближе были, на всякий случай.

Он взял с пола длинный брусок железа и, бросив его на угли, стал раздувать мехи. Уже погасшие было угли, вспыхнув, засверкали искрами.

— Та-ак, — протянул дед Юлдаш, — стало быть, ты издалека к нам пришла?

— Издалека, дедушка.

— Та-ак, — протянул еще раз старик и перевернул накалившийся с одного боку брусок.

Зухрэ вышла из-за печки и подложила в горн углей. Затем по знаку деда Юлдаша выхватила клещами из огня раскаленный брусок и положила на наковальню. Старик взял тяжелый кузнечный молот и стал мерными ударами бить по бруску.

В это время в кузницу влетел Габдулхак и сообщил, что какой-то солдат ведет коней на водопой. Старик плюнул с досады. Отбросив поднятый для удара молот, он взял из рук Зухрэ сплющенное железо и сунул его в мокрый песок, потом, ворча себе под нос, бросил на угли серп с поломанными зубьями и стал неторопливо раздувать мехи.

— Прикуривать заходят сюда… — объяснила Зухрэ.

Однако солдат не показывался. Вскоре опять прибежал Габдулхак и, сказав, что солдат уже напоил коней и поднимается к деревне, вышел из кузницы.

— Такие вот дела, дочка. Кому как, а нам эдак, — вздохнул дед Юлдаш, вытаскивая из песка железо.

Ильсеяр, которая с любопытством следила за суетой в кузнице, сочувственно покачала головой и обратилась к Зухрэ:

— А как же Гаяз-абы?

Занятая работой Зухрэ даже забыла о деле Ильсеяр.

— Он, миленькая, не вернется до завтрашнего вечера, — промолвила она смущенно.

Ильсеяр с опаской взглянула на старика. Но Зухрэ знаком дала ей понять, что его можно не бояться. Тогда Ильсеяр вынула из-за пазухи свернутые листовки и протянула им.

— Спрячьте, пожалуйста, вот это получше. Как Гаяз-абы вернется, сразу ему передайте…

Старик и девушка ошеломленно смотрели на Ильсеяр, потом оба как-то сразу потянулись за свертком.

— Пожалуйста, Зухрэ-апа.

— Не сомневайся, милая.

Это было сказано так твердо, что Ильсеяр успокоилась.

А старик все еще был в каком-то недоумении. Он уже видел в Ильсеяр не ребенка, а человека, который совершал важные дела. Его руки, которые были тверды даже когда он тайком ковал сабли для отряда красных, сейчас дрожали от волнения.

— Поди, дочка, спрячь, — сказал он Зухрэ.

Зухрэ понесла бумаги за печку, где прятала сабли. Долго возилась там, потом вышла к Ильсеяр. Та поднялась ей навстречу.

— Я пошла, Зухрэ-апа.

Ее пытались уговорить остаться ночевать, но Ильсеяр не согласилась.

— Погоди, хоть чайку попьешь, — сказала ей Зухрэ.

На раскаленных углях шумел большой жестяной чай-ник, а с полки заманчиво выглядывало полкаравая пышного, ноздреватого хлеба. Только Ильсеяр не стала задерживаться, взяла в руки лапти и, попрощавшись, пошла к двери.

— Я провожу тебя. Есть у тебя деньги на лодку?

Ильсеяр покачала головой. Зухрэ достала с полки яичко.

— На. Дашь лодочнику.

А старик, подумав немного, протянул ей ведро.

— Ежели на дороге солдат или кто остановит, скажешь, что ведро приносила чинить. Держи!

«Ой, какой хитрый дед», — подумала Ильсеяр. А как вышли за дверь, сказала об этом и Зухрэ.

— Он такой, — подтвердила Зухрэ.— Это отец Гаяза-абы. Сабли для красных кует. С ума прямо сходит на этом деле. Кузница ведь у них с сыном в деревне была. Спалили ее и перешли вот сюда.

— Сами спалили?

— Ну да. Уж очень на виду она была.

Ильсеяр восхищенно сказала:

— Ох, какой хитрый.

— У него и прозвище — лиса, — рассмеялась Зухрэ, собираясь рассказать Ильсеяр историю прозвища деда Юлдаша, но вдруг остановилась и, поцеловав Ильсеяр, побежала обратно.

— Ой, заругает. Железо-то небось уже накалилось. До свидания, милая…

Луна скрылась за сгрудившимися на горизонте облаками. Сразу стало темнее, и Ильсеяр заторопилась к переправе.

Глава 9

Актуш и Фатима

Радости Ильсеяр не было границ. Она сразу, как увидела, хотела позвать их. Но… уж очень уютно они лежали. Окликнешь — вскочат тут же. И она молча, издали любовалась ими. Вон Актуш растянулся во всю длину возле порога будки, а Фатима уткнулась мордочкой ему в бок и безмятежно спит.

Возможно потому, что не было у них поблизости «сородичей», жили они вовсе не «как кошка с собакой». Правда, стоило лишний раз приласкать Актуша, как раздавалось недовольное мяуканье Фатимы, а если оказывали предпочтение Фатиме, не обходилось без ворчания Актуша. Но это случалось редко. Да и недолго они сердились друг на друга, тут же забывали обо всем и резвились, катались вдвоем на травке. Все же до такой дружбы, как сейчас, они еще никогда не доходили. Наверное, сблизила их полная заброшенность, несчастье, постигшее их дом.

Чтобы не разбудить Актуша и Фатиму, Ильсеяр шла на цыпочках. Но собака есть собака. Самые осторожные шаги и те разбудили Актуша, и он, хоть и через силу, но поднял голову и залаял. Лениво потянулась и проснувшаяся от лая Фатима.

… После того как чужие люди увели его хозяев, Актуш долго еще лежал на дороге, положив голову на след Ильсеяр, и скулил. Утром, когда перестала кровоточить простреленная лапа, когда солнечные лучи согрели его рану, Актушу стало немного легче. Он пополз вперед, принюхиваясь к следам Ильсеяр, но следы смыло ливнем, и ему пришлось повернуть обратно. Волоча лапу, он с трудом добрался до будки. Фатима, тоже почуявшая несчастье, но не слишком, кажется, опечаленная, сидела у порога и спокойно умывалась. Увидев Актуша в таком состоянии, она перестала мыться и с жалостью уставилась на него. Актуш, повизгивая, подполз к ней и растянулся рядом, подставив под лучи солнца раненую лапу. Больше он уже не поднимался. Если где поблизости раздавались шаги или подозрительный шорох, он чуть вытягивал свою острую морду, лаял в меру своих сил и снова умолкал. Фатима как будто понимала, что с ее другом случилась беда, садилась возле него, заботливо облизывала его, но больше ничего сделать для него не могла. Есть им было нечего. Может, в доме и осталась еда, но двери оказались плотно притворены.

… Первым заметил Ильсеяр Актуш. Хоть и раненый и крайне отощавший от голода, он попытался встать на лапы, однако тут же свалился. И все же преданный пес не хотел встретить так свою хозяйку. Актуш собрал последние силы и снова поднялся. Он дрожал, его ослабевшие лапы подкашивались. Ильсеяр казалось, что он вот-вот упадет. Но Актуш не упал. Неверными, шаткими шагами пошел навстречу Ильсеяр. Не доходя нескольких шагов, он устало опустился на задние лапы и тихонечко тявкнул.

Ильсеяр поняла его. Это он выражал свою радость. Да могло ли быть иначе? Ведь они росли вместе. Не было дня, когда бы они разлучились, когда бы они не резвились вместе. И вот впервые они не виделись в течение стольких дней. Конечно, Актушу было бы удобнее лежать в своей конуре, но он не отходил ни на шаг от будки, стерег дом. Голодал, мерз, а от порога не ушел.

И вот Ильсеяр, его долгожданный друг, вернулась. Девочка подбежала, опустилась на колени, обняла собаку и расплакалась.

Как он соскучился, бедняжка!.. Вот и Фатима подошла и, мурлыча, стала тереться о ноги девочки.

Ильсеяр скорее повела обоих в будку, достала с полочки хлеб и, намочив его, поделила между ними. Фатима, зажмурившись от удовольствия, тут же принялась за еду. Но Актуш все еще не мог успокоиться, он лизал руки хозяйки и повизгивал.

Ильсеяр ласково гладила его по голове и уговаривала:

— Ешь, мой умненький, ешь, Актуш. Ну будет, будет… Не уйду я от тебя никуда, никогда не уйду.

Актуш глядел на Ильсеяр, точно спрашивая, почему не ест она сама, и, наконец, жадно накинулся на хлеб.

— Вот так… Уже съел?.. А больше и нету!

Ильсеяр принесла из сеней ковш воды, налила в блюдце перед ним.

— Теперь попей водички… Очень соскучился, да? Что, и тебе дать воды? Сейчас, сейчас, Фатима… На, миленькая. До чего же у тебя язычок симпатичный, Фатима… Нет, потом… Вперед поспи, потом поиграем, ладно?

Теперь, когда ее накормили, когда вернулась любимая хозяйка, которая никогда даже мимоходом не забывала погладить ее и всегда брала с собой спать, Фатима окончательно успокоилась и, зная, что скоро в окошко заглянет солнце, вскочила на подоконник и улеглась поудобней. Актуш же остался сидеть у дверей и каждый раз, как Ильсеяр проходила мимо него, ласково заглядывал ей в глаза.

Ильсеяр согрела воду, смыла запекшуюся кусками кровь с лапы Актуша, перевязала чистой тряпочкой рану, а затем принялась убирать разоренную казаками комнату.

Все в доме было разбросано, раскидано. Подушки, посуда валялись на полу, тюфяки — в них что-то искали — были распороты. Кровля, видно, отодралась и протекала. Печка вся была в желтых подтеках, в комнате стоял смрад сырости.

Ильсеяр распахнула окошко. Ей еще надо везде вытереть пыль, вымыть пол, стены… Она присела отдохнуть на нары и прислонилась к стене. И только в этот миг почувствовала, что беспредельно устала и очень хочет спать. Ее устремленные на Актуша глаза постепенно смыкались и, наконец, закрылись совсем.

Ильсеяр крепко заснула.

Она спала недолго. Ласковые лучи солнца упали ей прямо на глаза и невольно заставили их открыться.

Ильсеяр так давно не видела солнца. В тюремную камеру оно не проникало, а двор там был узок и окружен высокими стенами, поэтому солнечные лучи никогда не падали туда.

— Какое красивое, какое теплое солнце! — воскликнула Ильсеяр восхищенно. Она потерла сонные глаза и посмотрела на Актуша. Тот лежал у порога, уткнувшись мордой в лапы, и спокойно спал.

Ильсеяр встряхнулась и на цыпочках прошла к двери, чтобы выйти из будки, не разбудив Актуша. Однако Актуш вскочил и, взвизгнув, уселся на пороге, точно не хотел выпустить Ильсеяр из комнаты.

— Не бойся, Актуш, никуда я без тебя не пойду, — сказала Ильсеяр.

Актуш все повизгивал. Ильсеяр поняла, что он сомневается, и, схватив его за ошейник, лаская, повела с собой.

Еще рано. Солнце только поднялось над горизонтом. Небо, будто свежевымытое, голубое и ясное. Воздух так неподвижен, что даже листья не шелохнутся. Травы, березки, ивы, склонившиеся над Белой, кустарники вокруг будки — все уже тронуто желтизной. Лишь сосны да ели в бору на той стороне реки стоят в вечнозеленом своем наряде.

Белая течет и течет себе мирно… Она так спокойна, даже не верится, что совсем еще недавно бесновалась, кидалась с диким ревом на берег… Как красива, как тиха она в это ясное, безветренное утро.

Белая сбрасывает с себя свой тонкий ночной покров: рассеиваясь, медленно плывут над ней легкие клочья тумана. Она сверкает под лучами солнца, весело плещется о камни на излучине, словно зовет Ильсеяр к себе.

Вон с востока, пересекая Белую, стаей летят дикие гуси. Они долетели до середины и плавно опустились на сверкающую гладь воды. Наверное, устали гуси и решили передохнуть. А может, прощаются с Белой… Они плывут медленно, отдавшись течению реки. У Ильсеяр даже глаза утомились, так долго следила она за ними. Вот гусей донесло до будки. Один загоготал громко, за ним другие. И вдруг все разом взмахнули крыльями, поднялись в воздух и скоро совсем скрылись из глаз.

— Осень настает, Актушечка. Видишь, и гуси улетают… — сказала Ильсеяр и стала спускаться с обрыва.

Подойдя к берегу, она быстро разделась и бросилась в воду. Актуш, который обычно не отставал от Ильсеяр, и сейчас было последовал за ней, да, похоже, не хватило у него силенок, он чуть коснулся воды передними лапами и тут же отступил. Только тявкнул, глядя на Ильсеяр, как бы желая сказать: «Не заплывай далеко, утонешь».

После нескольких взмахов руками в холодной воде Ильсеяр почувствовала облегчение, точно смыла всю усталость. Купалась она недолго, вылезла на отмель и потянулась на солнышке. Вскинула руками, взмахнула, будто собралась лететь за дикими гусями.

«Эх, подняться бы сейчас высоко-высоко… И чтобы увидеть оттуда всех: и папу, и дедушку, и заключенных. Посмотреть бы на дядю Костина и еще на башкирского парня Уметбаева, который умеет соловьем свистеть…»

Погревшись на солнышке, Ильсеяр снова прыгнула в реку и, сильно шлепая по воде ногами, поплыла к противоположному берегу. Она плавала долго. Когда уставала — отдыхала, держась за бакены. И, лишь почувствовав дрожь в теле, вылезла из воды.

Вот Ильсеяр опять прибежала к будке и стала разводить костер. Найдя старый жестяной чайник, она наполнила его чистой водой из своего любимого родника под обрывом и повесила на таганок. Засыпала в чайник травяного чаю, собранного и высушенного дедом. А покушать? Пошарив в будке по полкам, Ильсеяр нашла горбушку черствого хлеба и три-четыре слипшихся ландрина. После бесчинства казаков во время обыска каким-то образом оказалась уцелевшей одна чашка с отбитой ручкой. Ильсеяр прихватила и ее к костру.

«Эх, были бы здесь папа и дедушка! — думала она про себя. — Папу бы посадила вот тут, а дедушка сел бы там…»

Ильсеяр постелила салфетку на траве и с удовольствием принялась пить чай, до которого всегда была охотница. Актуш по своей привычке уселся подальше, а балованная Фатима устроилась прямо на коленях Ильсеяр. Отрезав себе один ломоть от горбушки, Ильсеяр намочила оставшийся хлеб в горячем чае и поделила его между друзьями. Те вмиг проглотили угощение. Ильсеяр призадумалась немного и положила перед Актушем и Фатимой оставленный для себя кусок хлеба. Однако его тоже хватило ненадолго. А может, в вершах или подпуске есть какая-нибудь рыбешка? Ильсеяр бросила пить чай и побежала к берегу.

Подпуск порвался, но зато в верше лежали три рыбы, одна из них — довольно крупная красноперка. Вот Ильсеяр посолит ее и пожарит над огнем! Но куда там… Красноперка только в верше лежала бедненькой, не двигалась; попав в руки, она тут же вывернулась и выскользнула в воду. На ладошках Ильсеяр остались лишь несколько скользящих чешуек да запах рыбы. Ах, ты!.. Остальные рыбки были совсем маленькие. Одну Ильсеяр бросила Фатиме, прибежавшей за ней и чинно поджидавшей добычу, а другую, которая так жалобно глядела на нее зеленоватыми глазками и разевала крохотный свой рот, Ильсеяр пустила обратно в реку. Пустила, но, заметив Актуша, стала раскаиваться. Вытащила бы обратно, да поздно.

— А тебе я потом удочкой поймаю, мой умненький… Первая же рыбка будет твоя, какая бы ни попалась, — большая или маленькая, ладно?

Глава 10

Ишь как разговаривает…

После чая Ильсеяр пошла искать лодку, в которой чуть не погиб отец, когда его преследовали казаки. Конечно, Актуша было невозможно уговорить остаться дома. А запереть его у Ильсеяр рука не поднялась. Уж очень он стосковался по ней. Вон как ластится! Пришлось взять его с собой. Но бедный пес вскоре начал уставать. Пройдет немного и усядется, высунет язык. Ильсеяр приходилось приноравливаться к его шагу, поджидать его.

Пройдя по берегу порядочное расстояние, Ильсеяр наткнулась на весла, выброшенные волнами на берег. Лодки же нигде не было видно.

— Значит, отнесло еще дальше, — решила Ильсеяр и, прихватив весла, продолжала свой путь.

Актуш медленно плелся позади.

— Тебе бы остаться надо, Актуш… Может, посидишь здесь?

Пес тявкнул ей в ответ. И тут Ильсеяр услышала, что ее зовут:

— Ильсея-ар!

Она оглянулась вокруг. Зов повторился. На этот раз Ильсеяр увидела на противоположном берегу махавшую платком жену бакенщика соседнего участка и радостно вскрикнула:

— Гюльбану-апа!

Гюльбану легко сбежала к воде, села в лодку и начала грести к Ильсеяр. Еще не доезжая до берега, она закричала:

— Ой, Ильсеяр, милая!.. Мы уже думали, что вас обоих сгубили там. Дедушка-то тоже вернулся? Жив, здоров?

Лодка врезалась носом в песок. Из нее выпрыгнула молодая башкирка в выцветшем ситцевом платье и таком же фартуке, повязанная белым платком. Ильсеяр поняла, что женщина что-то слышала о них, но тем не менее не стала откровенничать. Можно было подумать, что они с дедом сходили только в лес за орехами, так спокоен был ее ответ:

— Здоров, велел кланяться тебе.

Жена бакенщика как будто даже обиделась:

— Ишь ты, как разговаривает… Вся в отца, слова из нее не вытянешь. Давай садись… Ежели сумеем наладить, лодку свою заберешь.

— Разве наша лодка у вас, Гюльбану-апа?

— Где же ей быть!.. Давай лезь.

— Вот спасибо, Гюльбану-апа. — Ильсеяр уселась на носу лодки.

Около нее примостился и Актуш. Бакенщица стала грести, ловко направляя лодку наискось против течения.

— Наутро, как поутихло малость, выехала я бакены гасить, — рассказывала женщина, — а тут плывет что-то. Гляжу — лодка. Опрокинутая. Вытащила ее, оказалась ваша. Ну, думаю, унесло небось в бурю-то. Решила подъехать, сказать, чтобы зря не искали, а у вас даже бакены не потушены и самих нету нигде… Вижу, в кустах внук дяди Егора из Голодовки бродит, будто ягоды шиповника собирает. Узнал меня и все как есть рассказал... Его, оказывается, мать послала передать: пусть, мол, не беспокоятся об отце...

Чтобы Ильсеяр почувствовала, что она тоже кое в чем разбирается, Гюльбану поведала ей новость:

— Ты знала лесника Андрея?

— Знала.

— Его ведь раньше вас забрали. Ой-ой… Смотри ни-кому не передавай, ведь Андрей-то, говорят, большевик… У них в городе комитет или что-то еще там другое было. То-то, думаю, когда к ним ни зайдешь, дома его не застанешь. Выходит, в комитете своем и сидел все. Только смотри не проболтайся кому. И мост на Ике определенно он сжег.

Несмотря на то что Гюльбану рассказывала Ильсеяр неизвестные ей вещи о леснике, для Ильсеяр сейчас было слишком тяжело слушать о нем. Ведь ее дяди Андрея уже нет в живых, и никогда уже больше она его не увидит…

Бакенщица, которая была уверена, что теперь-то у девочки непременно развяжется язык, заметила, что та стала еще бледней и серьезней.

И, видя, что Ильсеяр продолжает хранить молчание, не обиделась, а покачала головой, восхищаясь выдержкой девочки. Потом добавила:

— Теперь уж сами будете зажигать бакены. Да, керосин у вас кончился. На сегодня только и хватит.

Ильсеяр даже вскочила со своего места.

— Так ты все дни зажигала наши бакены? — спросила она.

— А как же иначе? Попробуй не зажигай, в момент дойдет до пристани. А на пристани, как узнают, тут же на ваше место другого человека пришлют.

Ильсеяр перешагнула через Актуша, лежавшего у ее ног, и, присев возле Гюльбану, крепко обняла ее. Потом без утайки рассказала обо всем, что с ними случилось.

— Да-а… — протянула Гюльбану. — Малое еще ты дитя, а чего только не сделала, чего не пережила…

Такое признание наполнило радостью сердце Ильсеяр и в то же время смутило. Она поспешила перевести разговор на другое:

— А что, лодку сильно потрепало, Гюльбану-апа?

— Очень. Не знаю даже, как ты на ней поедешь.

Хотя лодка оказалась потрепанной не так уж сильно, как говорила Гюльбану, увести ее в таком виде было невозможно. На дне зияла пробоина величиной с медный пятак, а сбоку еще одна, поменьше. С этой возились недолго. Гюльбану застрогала бутылочную пробку и плотно заткнула дыру. А с той, которая была на днище, все-таки помучились. Пробовали заткнуть тряпкой — просачивалась вода. Хотели забить деревянной пробкой, да побоялись, что не выдержат, треснут доски. Пришлось разыскать паклю и, заделав ею пробоину, залить заплатку смолой.

Спустив лодку в воду, Гюльбану сначала сама проехала на ней вдоль берега и лишь после этого разрешила Ильсеяр.

— Должно, выдержит… — сказала она. — А все же будь осторожней.

— Спасибо тебе, Гюльбану-апа. Я уж поеду.

— Куда торопишься? Хоть чашку чаю выпей, самовар у меня там кипит.

— Нет, Гюльбану-апа, спасибо, приеду в другой раз.

— Ну хорошо, когда вернется дедушка, с ночевкой приезжай. В лес за орехами сходим. Нынче их тьма. Погоди, может, проголодаешься в дороге-то, возьми с собой.

— Не проголодаюсь.

— Бери, бери. Где уж там не проголодаешься.

Гюльбану завернула в лопух большую жареную рыбу и сунула в руки Ильсеяр.

— Спасибо тебе.

— Смотри приезжай, ладно?

— Ладно, Гюльбану-апа.

Ильсеяр уселась в лодку и быстро заработала веслами.

— Забирай ближе к тому берегу, здесь течение быстрое.

— Хорошо. До свидания.

— До свидания, миленькая, до свидания!

Нелегко было Ильсеяр грести против течения. Она часто останавливала лодку у берега и отдыхала. С сере-дины пути ухудшились и дела Актуша. Он было сидел спокойно на корме, но Ильсеяр, надеясь, что без Актуша лодка станет легче, как ни жалела, спустила его на берег. Так и пришлось Актушу плестись, прихрамывая, по мокрой отмели.

Ильсеяр с состраданием посматривала на него.

— Тяжело тебе, бедненький?

Актуш поводил ушами, будто пытался понять слова, и опять ковылял по берегу. В другое время он бы прыгал из стороны в сторону, взбирался бы по обрыву и снова сбегал, а теперь шел прямо, рассчитывая каждый свой шаг. И все же Актуш очень устал.

Ильсеяр тоже устала… Лодка подвигалась медленно, взмахи весел становились все реже. А пока Ильсеяр, вынув из воды весла, вновь погружала их, лодка почти совсем останавливалась.

Ильсеяр не выдержала, повернула лодку носом к берегу и выпрыгнула на песок. Расстелив свой бешмет под растущими немного выше на берегу соснами, Ильсеяр прилегла отдохнуть. Актуш, как всегда, устроился у ее изголовья. Наступившую тишину первым нарушил Актуш.

«Гав!»

Ильсеяр молчала. Пес гавкнул еще раз. Видно, он просил есть.

Рыбу, полученную от Гюльбану, они моментально проглотили, как только добрая женщина скрылась в своей будке. Да, именно проглотили. И не так уж много оказалось ее для двух голодных желудков. Аппетит лишь раздразнили.

Ильсеяр поднялась и погладила Актуша по голове.

— Нет ведь ничего, Актушка. Когда еще вернется папа да достанет муки? — вздохнула Ильсеяр. — Может, день, а то и неделю и много недель проведем без хлеба. Ну да ничего, будем ловить рыбу. А не поймаем, так поголодать тоже можно. Зато мы на воле сейчас, Актуш, не в тюрьме. На воле, понимаешь?

Взяв свой бешмет, Ильсеяр уже бодрее прыгнула в лодку и схватилась за весла. Актуш, высунув язык, вопрошающе посмотрел на нее и встряхнулся всем туловищем. Оно и лучше, что он ничего не понял. Ведь сейчас, наверное, у него в мыслях была вкусная болтушка, которую он привык получать от Ильсеяр каждый вечер.

Когда Ильсеяр с Актушем добрались, наконец, до своей будки, солнце уже почти закатилось, а небо над ним было красное, будто огнем полыхало. Ничего хорошего это, как говаривал дед Бикмуш, не предвещало. Бывало, увидит дед багровый закат и скажет: «Помяни мое слово, внучка, с ночи или к утру погода испортится».

Поэтому Ильсеяр поспешила закончить все свои дела: в камышах на излучине приладила две верши, налила керосину в фонари, зажгла бакены. Вытянула лодку как могла выше на берег и крепко привязала ее.

А потом, закутавшись в старый отцовский бешмет, легла спать. Чтобы не думать о еде, Ильсеяр ушла в мечтания о тех добрых днях, которые, она надеялась, скоро наступят. Так и уснула в мечтах. Пока хозяйка не спала, Актуш сидел, ожидая своего привычного ужина, но тут и он вытянулся у порога, положив голову на лапы, и закрыл глаза.

Глава 11

Портрет Ленина

Долго спать не пришлось. Кто-то осторожно с перерывами стучал в окошко. Актуш, вскочивший после первого же стука, подошел к постели Ильсеяр и, схватив зубами рукав бешмета, которым она была укрыта, с силой потянул его. От этого или от стука Ильсеяр проснулась и, подбежав к окошку, приподняла край занавески.

— Дедушка! — вскричала она и побежала отпирать дверь. — Дедушка! Вернулся! Здоров ли ты?

— Да уже ничего, внучка. Сама-то как?

— Я очень хорошо! Как же тебя выпустили, дедушка?

— Ежели скажу, что выпустили, не совсем будет верно, внученька.

Ильсеяр, ничего не понимая, смотрела на него.

— Есть у меня подозрение, что и ты еще не вольна.

Ильсеяр смотрела на деда широко раскрытыми глазами: «Неужто бредит?»

Старик продолжал:

— По-моему, это — ловушка… Не понимаешь? Сейчас поймешь. До них, видать, дошла весть, что отец твой остался живым… Вот и надеются: дескать, услышит Мэрдан про нас и вернется домой, а тут соберутся и те, кого ищет полиция. И в этот момент — стоп машина!

— Дедушка, тогда давай в лес…

— Нельзя. Нельзя показывать, что мы догадались. От будки никуда не отходи. А ежели придут, станут спрашивать, ты ничего не знаешь!

— А вдруг придет папа и они его схватят?

— Съездишь к Гюльбану… Нет, не сейчас… Гюльбану передаст Гаязу. А тот знает, где хоронится отец.

— Что же это, так и будет папа прятаться всю жизнь?

— Нет, зачем?.. У белых там голова кругом пошла. Будто волки почуяли охотника — не знают, куда и кинуться. А в городе что делается нынче… Прямо столпотворение.

— Ну-у…

— Вот именно. Еще два-три дня, и каюк им. Советская власть придет, наша власть, — сказал дед Бикмуш и подошел к полке, где обычно лежал хлеб. Не найдя там ничего, пошарил в очаге, выбрал несколько окурков и, высыпав оставшийся в них табак в трубку, закурил. Потом, как есть, одетый, улегся и стал рассказывать Ильсеяр о тюрьме, о событиях в городе, о том, как простые люди в городе ждут не дождутся красных. Но так и не договорил, заснул…

Ильсеяр уже не спалось. Она приподняла голову с подушки и смотрела на дедушку. А он спал крепко и спокойно, даже улыбался во сне. Видно, смешались у деда сон с явью, он тихо сказал: «Ленин», — и опять улыбнулся.

Ленин! Какое красивое имя! Его Ильсеяр впервые услышала в тюрьме. Старый матрос, дядя Егор, даже нарисовал ей обуглившейся спичкой его портрет на стене.

Ильсеяр все время смотрела на этот портрет. А добрая женщина, которая ухаживала за ней, тоже про Ленина рассказывала.

«Какой большой человек, оказывается, Ленин!..»

Утром на поверке надзиратели озлились и стерли портрет мокрой тряпкой. Только дядя Егор снова на-рисовал его, еще больше и лучше прежнего.

«Ты счастливая, увидишь Ленина. Вот кончится война, и ты всегда будешь видеть его дела, слышать его слова», — сказал ей тогда матрос. Если бы так… Ильсеяр сразу узнала бы его. Узнала бы и…

Мечтая о том, как она встретится с Лениным, Ильсеяр не обратила внимания, что дед открыл глаза.

— Ты что не спишь? — спросил дед Бикмуш.

Ильсеяр забралась к нему на лежанку и, взглянув на затворенное окошко, прошептала:

— Ты во сне крикнул «Ленин», дедушка!

— Его имя скоро по всей Белой будет греметь. Не во сне, а наяву! Не шепотком вроде тебя, громко, во весь голос его назовут! Завтра или послезавтра проснемся мы с тобой, а красноармейцы и партизаны с красным знаменем пройдут по Белой со словами «Ленин» и «Советы».

Дед Бикмуш замолчал. Но Ильсеяр хотела все слушать и слушать о Ленине и, чтобы втянуть деда в разговор, спросила:

— Дедушка, старый матрос сам видел Ленина, а ты тоже видал?

— Не приходилось, милая. Но увижу. Думается мне, что увижу. — Он лег поудобнее и стал рассказывать все, что слышал о Ленине. — Товарищи с нашей шахты видели его. Он тогда в ссылке был, Ленин. На востоке есть земля — Сибирь называется, вот там как раз…

Глава 12

Джумагул Уметбаев

Подозрения деда Бикмуша оправдались. На следующий же день в будку стали захаживать странные «рыбаки». Ведро попросят уху сварить, чайник. А сами такие щедрые: угощали Ильсеяр конфетами, пряниками. Один назвался дезертиром, от белых, мол, скрывается. «Не знаете ли, — говорит, — где партизаны, к ним бы подался». — «Ах, вот ты кто!» — закричал дед на него и живо прогнал.

Еще какой-то человек встретился им, когда они бакены отправлялись зажигать. Подошел и прямо упал, задыхаясь: «Меня, — сказал он, — послал товарищ Костин. Нас было двое. Одного поймали в дороге и убили. Скорее! Мне нужен Мэрдан. Костин велел ему людей созвать…»

Этому дед Бикмуш пригрозил, что заявит о нем в штаб белых. «Ежели встречу вашего Костина, вот этим топором его зарублю…» — шумел он.

Увидев, что тут не клюет ни на какую приманку, «рыбаки» перестали показываться. Но это еще не значило, что будку оставили в покое. Как-то Ильсеяр возвращалась с пристани, несла керосин для бакенов. По пути к ней пристал незнакомый человек:

— Ты кто?

— Ильсеяр, дочь бакенщика.

— Где твой отец?

— Нет у меня отца.

— Куда же он делся?

— Убили.

— За что?

— Не знаю. Казаки убили.

— Партизаном, что ли, был?

— Не знаю.

— В лесу скрывался?

— Зачем? У нас же дом есть.

— А с кем сейчас ты живешь?

— С дедушкой.

— Тогда я у вас переночую сегодня.

— Нам не велено пускать посторонних. Давно еще какой-то прохожий заходил чай пить, так сколько ругали отца за него…

— А ведь отец твой жив.

— Нет, помер. Я сама видела.

— Как же ты видела, хоронили, что ли, вы его?

— Да нет… Видела, как утонул.

— Что ж друзья отца не поискали его тела, чтобы захоронить?

— У него и не было друзей. Мы ведь на отшибе живем…

И на эту приманку не попалась «рыбка».

А тут еще дочка Галляма-хаджи, которая раньше почти и не показывалась в их краях, стала устраивать прогулки на Белую.

Собирала с подругами ягоды шиповника да все возле будки вертелась, пыталась задобрить Ильсеяр, угощала ее ландрином, даже целый каравай хлеба принесла им как-то из дома. А у самой глаза так и шныряли, искали чего-то.

И лошади Галляма-хаджи, несмотря на осень, стали больно потливыми. Работник лавочника, что ни день, водил их купать в Белой. И никак не уходил, не посидев с дедом Бикмушем да не покурив с ним табаку.

Так один за другим проходили дни, полные напряжения и даже увлекательных опасностей. Ильсеяр и дед Бикмуш каждый час, каждую минуту ожидали прихода красных.

А их все не было.

Белые не ушли ни завтра, ни послезавтра, как это предполагал дед Бикмуш. Не хотели они так быстро оставить берега Белой, богатые ее земли и леса. Ногтями и зубами цеплялись они за эти места. Сегодня отступали на одну пядь, а назавтра старались продвинуться на версту. Они всеми силами стремились вытеснить, выбить Красную Армию, вернуть царскую, помещичью власть…

Однажды утром, когда заря едва обозначилась на горизонте, Ильсеяр и дед Бикмуш проснулись от яростного лая Актуша.

— Ильсеяр!

— Дедушка!

Ильсеяр прислушалась.

— Дедушка... Может, опять шпионы ходят?! — с тревогой в голосе спросила она.

— Не знаю, — так же тревожно ответил дед Бикмуш.

Он осторожно подошел к окну и, присев на корточки, глянул из-под занавески. Ильсеяр тоже подкралась за ним.

Недалеко от будки виднелся какой-то мужчина. Актуш с лаем наступал на него, норовя половчее схватить его. А человек все вертелся, отбивался от пса.

Кто бы он ни был, деду пришлось подать голос. Он распахнул окно и, высунув голову, позвал Актуша. Пес неохотно отошел от пришельца. Тот бросился к окну:

— Мэрдан-абы!

— Нет его.

— Это ты, дед Бикмуш?

— Я… А ты кто будешь?

Вдруг Ильсеяр потянула деда за рукав.

— Это ж партизан! Тот самый, который соловьем свистит! Он, он, дедушка! — взволнованно проговорила девочка и побежала отворять дверь. — Заходи, заходи, Джумагул-абы!

Уметбаев был крайне изможден. Это было видно уже по тому, как он вошел и, сразу повалившись на сундук, попросил пить.

Ильсеяр обрадовалась ему совсем как маленькая. Еще бы не радоваться, она научится у него свистеть по-соловьиному!..

А для деда Бикмуша его появление здесь было страшнее, чем приход «рыбаков». Даже не порасспросив Уметбаева о здоровье, он сообщил ему, как опасно для него оставаться у них в доме.

Уметбаев поспешил успокоить:

— Им не до твоей будки теперь, дед. Дня через два…

— Э, нет, сынок. Отдохни малость и перебирайся в нашу нижнюю горницу.

— Неужели вы под таким подозрением?

— Вот именно. Но об этом после. Тебя никто не заметил?

— Никто…

Дед Бикмуш успокоился немного и, одевшись, сел напротив Уметбаева, зажег свою неизменную трубку.

— Давай скидывай тужурку, устраивайся поудобнее.

Вот ведь оно как… И тебя довелось повидать. Возмужал, что ли, ты немного?..

Уметбаев улыбнулся.

— Ну, как там партизаны, сынок?

— Кто живой — тот ничего, дед.

— Стало быть, и погибшие есть?

— Война, дедушка, без жертв не бывает.

— Не бывает… А как сам товарищ Костин?

— Жив-здоров.

— Слава богу. Скажи-ка, тот офицер, который к вам присоединился…

— Редько? Храбрый как лев, дедушка. Мы думали, что он только и умеет на солдат покрикивать во время боя… Ан нет!..

— Смотри-ка!..

— Помнишь, говорил, докажу в первом же бою?..

— Ну?

— И доказал. Мы в тот же день, как уехали отсюда, прорвались через фронт белых и присоединились к красному батальону. А наутро уже пошли в бой. Вот в этом самом бою… Ох и лютый!..

— Скажи ты, а?!

— Прямо смотреть страшно. Так и крошит штыком. Крикнет: «За матушку-родину!» — и вперед… Поранило там его. Костин сказывал, что после госпиталя не пустит его в бой. Пусть, говорит, учит нас военному делу, в штабе работает.

— И то верно.

— Ну, а что потом, я уже не знаю. Послал меня командир в дальнюю разведку, в город ваш… А там схватили меня белые. Только я скоро убежал… Во время допроса из окна выпрыгнул.

— Постой, постой! — перебил его дед Бикмуш. — Это не тебя ли мы там видели?..

— Ты через забор перелез и двух казаков убил! Ну конечно, ты! — радостно заявила Ильсеяр.

— Казаков-то я и впрямь убил, — продолжал Уметбаев, — но и они меня подстрелили. Вот, видите…

Юноша показал на правый рукав куртки и поморщился.

— Уж не оторвало ли часом тебе руку?

— Оторвать-то не оторвало… — Уметбаев расстегнул левой рукой пуговицы и показал подвязанную к шее руку.

Все трое примолкли. Ильсеяр с глубоким состраданием смотрела в глаза раненому, а дед Бикмуш, тяжело вздохнув, произнес:

— Эх, сынок…

Уметбаев взглянул на свою неподвижную руку:

— Вот так-то!.. Но все-таки скрылся от них. Спрятался в подвале у одного хорошего человека. Дней десять провалялся там, пока рука особенно болела. А как стала подживать, решил к своим двигаться. Да трудно знать, где они теперь! И пришло мне в голову: давай переберусь к старым друзьям! — Уметбаев ласково подмигнул Ильсеяр. — Там и дождусь своих. Наш батальон должен бы в этом направлении двигаться. Дня через два, смотришь, и придут!..

Юноша осторожно вложил конец рукава в карман шинели. Ильсеяр, словно боясь причинить боль, едва касаясь пальцами, пощупала пустой рукав.

— Очень больно, Джумагул-абы?

— Теперь уже ничего.

Дед Бикмуш и Ильсеяр спрятали Джумагула в пещере под обрывом, где когда-то запирали Актуша. Там он проспал весь день. А вечером, за скромным ужином, молодой партизан рассказал им свою историю.

Юноша башкир Джумагул Уметбаев попал к партизанам совершенно случайно. Сам он был родом из Белебеевского уезда. Последние три зимы он учился в Уфе в техническом училище, а в летние месяцы работал у уфимского богача приказчиком. После революции, когда дела у богачей сильно запутались, Джумагул вернулся в деревню к отцу. Пожил там немного и решил провести лето в Каенсаре у своей замужней сестры. Только все вышло не так, как задумал Джумагул. Светлые воды Белой вдруг неожиданно обагрились кровью трудового люда. У крестьян прибрежных деревень, недавно лишь вздохнувших свободно, вновь захлестнулось дыхание. За бандой, теснившей красные части, замелькали помещичьи цепи, казачьи нагайки. И вот лучшие сыны деревень стали организовываться в партизанские отряды и уходить на помощь Красной Армии. Собрался к партизанам и зять Джумагула. Однажды поделился он с Джумагулом своей тайной. Подумал, поразмыслил джигит и отправился вместе с зятем.

Вначале он казался мягковатым, но потом освоился, стал настоящим, смелым партизаном. В отряде были люди, воевавшие в японской и германской войнах. У них Джумагул научился владеть винтовкой, даже из пулемета научился стрелять и был вне себя от радости, когда узнал, что командир взвода Храбрый просил Костина «уступить» его, Джумагула, пулеметчикам. Но Костину не хотелось расставаться с «врожденным кавалеристом». Джумагул, однако, не переставал изучать пулемет и даже тосковал, когда приходилось расставаться с ним надолго.

Вот и сегодня, сидя в пещере под обрывом, он поделился своими огорчениями с Ильсеяр, которая принесла ему поесть.

— Скучно… Привык я к своему отряду, трудно без него… Эх, будь «максимка» со мной!

— Зачем?

— Все-таки не один был бы.

— А кем он тебе приходится?

— Да не человек он: «максимка» — пулемет.

— Пулемет?

Ильсеяр вдруг вспомнила тот пулемет, который утянул за собой в воду старосту и офицера. Она вскочила и, сказав: «Ты ешь, Джумагул-абы. Я сейчас…» — побежала к деду Бикмушу, который срезал в тальнике прутья для верши.

— Вряд ли, — протянул старик, выслушав Ильсеяр. — Тогда отец твой и Костину про пулемет говорил. А Костин только рукой махнул. Не удастся вытащить его, не удастся.

Однако дед Бикмуш задумался и добавил:

— Большое было бы это богатство нынче. Шибко пригодился бы он партизанам. Да как его, дьявола, вытащишь?

Дед положил прутья, уселся на пожухлую траву и свернул цигарку. Молча и долго курил ее, пока не стало обжигать пальцы. Потом бросил окурок и поднялся:

— Пойдем, посоветуемся с Джумагулом, что он скажет.

— Пойдем скорее, дедушка!

С Уметбаевым долго разговаривать не пришлось. Услыхав о пулемете, он обрадовался, как мальчишка.

— Вы помните то место?

— Тут рядом. Видишь красный бакен? Вот пониже от него аршин двадцать — тридцать будет, не больше…

— Прекрасно, дедушка! Мы найдем его, так ведь, Ильсеяр? — словно за поддержкой обратился к девочке Уметбаев и уже собрался вылезти из своего убежища.

Старик схватил его за руку:

— Ты куда? Нельзя тебе. Ты только посоветуй нам. Мы уж сами.

Глава 13

Пулемет упрямится

Однако найти пулемет оказалось не так легко, как предполагал это Джумагул Уметбаев. Когда начали поиски, солнце еще заметно пригревало землю, а сейчас оно уже закатилось. Угасла и вечерняя заря. На небе показалась тонкая доля луны, вокруг нее одна за другой засветились звезды. А пулемет все еще не нашли. Сначала пробовали захватить его бреднем — не удалось. Забрасывали подпуски с крючками — тоже не получилось. Крючки, зацепившись за что-то, обломились, а некоторые разогнулись. Ильсеяр с дедом Бикмушем вернулись домой усталые и завалились спать. Только один Уметбаев, в которого, как шутил дед Бикмуш, «вселился пулеметный бес», не мог уснуть. Словно улитка, выглядывавшая из своей раковины, он лежал, высунувшись до пояса из пещеры, и все думал…

«Что делать?» В его голове рождались десятки мыслей, но ни одна из них не давала ответа на этот вопрос.

Джумагул, приподняв голову, долго смотрел на реку, на дне которой даром пропадал пулемет. Потом, морщась, скрутил здоровой рукой папиросу. Выкурил ее. Скрутил другую, но, не зажигая, швырнул в сердцах на землю. Тем временем к нему подоспел дед Бикмуш. Значит, хватило ему и короткого сна, чтобы передохнуть.

— Погляди, что я нашел. Ежели из него сделать кошку… — Старик показал Джумагулу длинный железный прут с мизинец толщиной.

— Давай попробуем, дед Бикмуш, — сказал Джумагул. — Я все равно без этого пулемета отсюда не уйду.

Время едва перевалило за полночь. Дед Бикмуш затопил печку. На горячих дубовых углях накалил железный прут и с тысячами мучений согнул его. Затем, остудив, обточил напильником выгнутый конец прута. Таким образом у него получилось нечто подобное кошке. После этого дед Бикмуш разбудил Ильсеяр, и они вдвоем, собрав все имеющиеся в хозяйстве арканы, бечеву с лодки и подпуска, сплели их вместе. Один конец этого довольно крепкого каната они привязали к кошке и подвесили грузило. Прикрепив канат другим концом к лодке, старик с внучкой выехали на середину Белой.

Опустив кошку в воду, они долго, почти не переговариваясь, бороздили реку вокруг того места, где мог лежать пулемет. Наконец крюк зацепил что-то. Ильсеяр дернула за канат и, обрадовавшись, стала изо всех сил тянуть его. Но, как ни тянула, сдвинуть с места не могла. Проверив, прочно ли привязан канат к лодке, дед Бикмуш передал Ильсеяр второе весло. Но, сколько ни напрягались они, лодка даже не шелохнулась. Попробовали грести по течению — тоже ничего не вышло. Тогда они повернули лодку к берегу и вдруг почувствовали, что канат сильно натянулся и лодка тронулась, потянув что-то за собой.

— Пошло!

Дед и внучка с облегчением произнесли это слово и налегли на весла.

Лодка двигалась медленно, рывками: то тяжело, то легче, а то и вовсе останавливалась. Лишь на рассвете они добрались до берега. Дед Бикмуш и Ильсеяр быстро соскочили на берег и стали вытягивать свою находку. Боясь, что вместе с пулеметом из воды вылезут и утонувшие офицер со старостой, Ильсеяр тянула канат, повернувшись спиной к Белой.

Вот из воды показалось что-то черное и уперлось одним краем в песок. Ильсеяр осторожно оглянулась.

— А люди где, дедушка? — шепотом спросила она.

На песке не было не только людей, но и пулемета.

То, что старик и девочка вытянули из воды с неимоверными усилиями, оказалось огромной, со множеством растопыренных корней дубовой корягой.

— Тьфу, будь ты проклята!..

Дед Бикмуш отшвырнул канат. Джумагул, который, ликуя, наблюдал из своего убежища за приближением лодки к берегу, тяжело вздохнул и, опустив голову на здоровую руку, задумался.

Дед Бикмуш и Ильсеяр долго сидели на песке, сердито уставившись на свой улов. Но вот старик встал покряхтывая, отряхнулся и, подняв канат, пошел к лодке.

— Коль не можешь — не берись, а взялся — не лечись! Помнишь, так говорил Андрей. Пошли, Ильсеяр!

Они снова поплыли к середине реки.

И на этот раз им пришлось немало покрутиться со своей лодкой, поворачивая ее и влево, и вправо, чтобы как-нибудь набрести на пулемет. И только в полдень, когда солнце вошло в зенит, пулемет был найден.

Теперь, когда пулемет уже лежал на отмели, возник еще вопрос: где его разбирать? Тащить в будку или в пещеру к Уметбаеву — одинаково опасно. Пораздумав, подняли пулемет наверх, устроили у самого обрыва в глубокой, просторной яме, которая густо заросла со всех сторон шиповником. Сначала наломали веток, чтобы было чем прикрыть сверху, если покажется кто из посторонних, затем принялись очищать пулемет от песка и водорослей. Уметбаев не мог налюбоваться на него.

— Как будто на дне сундука лежал, красавец мой, все у него на месте, все целехонько! — говорил он, поглаживая пулемет рукой.

После долгой возни пулемет, наконец, разобрали. Яма стала походить на походную военную мастерскую. Кругом лежали пулеметные части, шомпола, ружейное масло. Каждую часть Ильсеяр тщательно протирала керосином. Дед Бикмуш выкопал и притащил патроны, которые он тогда сам зарыл в землю. Патроны в земле отсырели, и их высушили, разложив на солнышке.

Работа кипела.

Но, когда принялись за сборку, дело пошло медленнее. А с замком и вовсе застопорилось. Боевая пружина никак не желала влезать в замок. Тут, конечно, нужны были и сила и сноровка. Пружина же, будто чувствовала, что правая рука у Уметбаева не действует и что опыта у него тоже маловато, — все баловала: то вырывалась из рук, то в самый момент, когда, казалось, уже все в порядке, выскакивала из замка. Словом, для руки, которая с трудом закручивала даже цигарку, эта работа была очень трудной.

Прежде у Ильсеяр бывали дни, казавшиеся ей такими долгими, что она с сомнением посматривала на солнце: не остановилось ли оно? Она как-то поделилась своими подозрениями и с лесником Андреем.

Тот засмеялся:

«Солнце? С ним это иногда случается, заглядится на красивую девчонку и стоит смотрит. Наверняка ты ему на глаза попалась…» — сказал он.

«А бывает, солнце слишком быстро заходит, правда, дядя Андрей?»

«И это бывает. Увидит, что в Белой девочка-чумичка купается, возьмет и закатится».

«Ну да?..»

«Так и делает».

Когда Ильсеяр немного подросла, она поняла, что дядя Андрей подшутил над ней, и даже обиделась на него.

А вот теперь занятой делом Ильсеяр представлялось, что солнце зашло гак быстро, точно пристанские крючники зацепили его крюком и стащили с неба. Вон уже и нет его! Над Белой сгустились сумерки, а пулемет все еще не был собран. Они с дедом Бикмушем зажгли бакены. Старика после вкусной жирной ухи, сваренной с луком и перцем, стал одолевать сон. Чаем из сухих листьев его уже нельзя было перебороть.

— Ты иди спать к себе в горницу, мы к себе, — сказал дед Бикмуш Уметбаеву. — Есть у меня верный человек. Старый солдат. Ежели он еще не успел податься к партизанам, я на рассвете найду его. Он-то уж знает его язык, — кивнул старик на пулемет.

— Вы идите, а я еще повожусь, — отказался уходить Уметбаев.

Дед Бикмуш с Ильсеяр направились было к будке, да старик тут же повернул обратно.

— Не выйдет так… Как же ты один? — сказал он, задумываясь. — Вот что. Ты, внучка, останься помогать Джумагулу. А я возле будки посижу. Только, смотрите, осторожно. Ежели что — я крикну: «Хватит тебе, внучка, возвращайся, завтра найдешь. Кому нужна твоя сломанная гребенка!» Ладно?

— Замучаешься ты, дед Бикмуш. Лучше ложись, поспи.

Старик только рукой махнул.

Втроем они вбили по краям ямы заготовленные днем колышки, натянули на них сшитое из мешков полотнище, а сверху набросали веток и травы.

— Ха-а, не хуже шатра Салават-батыра получилось.

Уметбаев опустился возле пулемета на колени и снял свою куртку с фонаря. В яме сразу посветлело.

— Спасибо, дед Бикмуш, ты уж иди к себе. А ты, Ильсеяр, подержи-ка вот это…

Долго они трудились так. Но вот Джумагул заметил, что Ильсеяр частенько позевывает, и велел ей прилечь.

— Когда понадобишься, разбужу.

Ильсеяр не стала противиться, легла в сторонке и укрылась курткой Уметбаева. Уметбаев поднялся, выглянул из ямы и, провожая глазами убегающий за облака месяц, произнес про себя:

— Интересно, молодой это месяц или на ущербе?

Собственно, не так уж это было ему интересно. Не все ли равно юному партизану, зародился месяц или уже убывает?

Джумагул бросил взгляд на Ильсеяр: спит.

Однако Ильсеяр не спала. Ей уже давно расхотелось спать. Она просто лежала и смотрела из-под куртки на Уметбаева.

А тот, из боязни ли, что могут заметить их, или пожалел керосин, убавил свет в фонаре и опять занялся замком.

Сначала, чтобы не разбудить Ильсеяр, он возился тихо. Потом, собрав все силы, принялся вставлять пружину в замок. Нажимал здоровой рукой на пружину, а раненой придерживал замок. Рука, вероятно, сильно болела. Лицо Джумагула исказилось, но он продолжал свое дело. Пружина уже не раз выскакивала из гнезда. Как-то даже больно ударила Джумагула по плечу.

Дед Бикмуш, когда у него что-нибудь не ладилось, всегда ругался, поминал всех чертей и отплевывался. Уметбаев же не выругался, не плюнул и ни одного черта не вспомнил. Взял отскочившую пружину и снова начал налаживать замок.

На воле поднялся ветер. Заморосил дождь. Наступила полночь. А Ильсеяр лежала, борясь со сном, и все наблюдала за Уметбаевым. Она и восхищалась им, и жалела. Ей хотелось сказать ему: «Ложись, Джумагул-абы, устал ты», — но она постеснялась. Наконец девочка решительно поднялась.

— Зачем же ты встала, умница?

— Ну да, сам говорил — разбужу, а вот не разбудил!

— Да пока не надо еще. Спи, милая, — сказал Уметбаев, — спи. Я сам справлюсь.

— Одному тебе трудно, Джумагул-абы. Давай я подержу.

Ильсеяр взяла обеими руками замок и прижала его к кожуху. Уметбаев, довольный, смотрел, как старается помочь ему Ильсеяр. И еще энергичнее стал прилаживать пружину. Однако у Ильсеяр глаза явно слипались, и Джумагул опять пожалел ее.

— Иди спи. Ты ведь еще ребенок. У нас в Белебее дети давно уже спят…

Эти слова не понравились Ильсеяр. Сегодня ей почему-то совсем не хотелось, чтобы Уметбаев смотрел на нее как на маленькую. И держала она себя точно большая.

— «Ребенок», — передразнила она его. — Ты и сам…

— Что «сам»?..

— Ты ведь и сам не дорос до дяди Костина.

Уметбаев смущенно покачал головой.

После долгих мучений пружина, кажется, начала поддаваться. Она уже почти вошла в гнездо. Уметбаев, забыв обо всем, стал подталкивать ее и раненой рукой.

— Ага, ага!.. Держи крепче, Ильсеяр!..

И вдруг он застонал. У него было такое ощущение, будто тысячи игл вонзились в его рану. Не стерпев боли, он отпустил пружину. Пружина с силой отскочила и ударилась о землю.

Ильсеяр увидела, как бинт на руке Уметбаева окрасился кровью.

— Джумагул-абы, у тебя кровь! Джумагул-абы!

Уметбаев весь сжался от боли.

— Развяжи, — простонал он, — скорей…

Ильсеяр развязала бинт.

— Кровь бежит у тебя!

— Ничего, — сказал Уметбаев, опять застонав. — Приложи вату и завяжи потуже. Туже, еще туже…

Ильсеяр, волнуясь, туго перевязала руку и с жалостью уставилась на побледневшее лицо Уметбаева.

— Больно ты напрягся, Джумагул-абы. Говорил ведь дедушка — остерегайся, рану не растрави, а ты не послушался.

Уметбаев ничего не ответил.

Да и что ему оставалось говорить! Он снова потянулся к замку.

— Ты иди домой, моя умница, ложись спать.

— А ты почему не ложишься?

— Я… У меня работа…

— Тяжело же тебе с раненой рукой.

— Раненой? А, да. — Уметбаев, поморщившись, взглянул на свою руку. — Тяжело… Как я на фронте с ней буду, если она не заживет? Скоро наши придут. Мне надо отправляться с ними на фронт. А, Ильсеяр?

— Что же сделаешь? С такой рукой воевать, Джумагул-абы, не придется. Учиться поедешь в Уфу.

— О-о, нет.

— А рука?

— Что рука… Если и совсем отнимут руку, не отстану я от своего отряда. Нет, Ильсеяр, не отстану.

Глава 14

Шумят волны на Белой

Дед Бикмуш один раз уже наведывался к ним. За полночь он пришел опять. Ильсеяр и Уметбаев оба спали.

Услышав шаги деда, Ильсеяр приподнялась:

— Случилось что-нибудь, дедушка?

— Нет, нет. Спи спокойно.

Ильсеяр снова легла, но тут же, вспомнив о чем-то, взглянула на Уметбаева.

Тот, видно, как вставлял патроны в пулеметную ленту, так, положив голову на пулемет, и заснул. Рядом с ним стояла плошка с патронами, а лента была в его руках.

— Спит, — мягко произнесла Ильсеяр и повернулась к деду: — Дедушка, ведь собрали мы пулемет. Я тоже помогала. Джумагул-абы сказал, что, если утро будет спокойное, мы испытаем его, только не на воле, а внизу, в пещере.

Дед Бикмуш, довольный, потянулся к пулемету, но так с протянутой рукой и застыл. Где-то недалеко раздались такие мощные орудийные выстрелы, каких не было слышно с той поры, как началось отступление красных.

Ильсеяр вскочила с места:

— Стреляют, дедушка!..

— Стреляют, внучка, стреляют. Приближается фронт, — сказал обрадованно дед Бикмуш и еще больше подкрутил фитиль в фонаре.

— Да уж не наши ли это, дедушка?

— Наверняка наши! Вон опять, слышишь? Пойду-ка взгляну.

— И я, дедушка!

— Что ж, пойдем, накинь только бешмет.

Схватив бешмет, Ильсеяр торопливо полезла за дедушкой из ямы.

Было еще темно.

Грохот пушек раздавался где-то невдалеке.

Дед Бикмуш не ошибся. Тесня и громя банды белых, шли долгожданные красные части, партизанские отряды. Их повсюду встречали с ликованием. Трудовое крестьянство, изнывавшее под сапогом белобандитов, группами присоединялось к красноармейским частям. Закаленная и окрепшая в боях, Красная Армия наступала все яростнее, и враг, как волчья свора, убегающая от огня, откатывался перед грозным натиском. Красная Армия освобождала всё новые деревни и города. На Белой утверждалась советская власть.

Ильсеяр догнала деда, шагавшего к будке.

— Дедушка, стреляют-то на этой стороне, — сказала она и, словно испугавшись своего собственного голоса, прижалась к деду Бикмушу и повторила шепотом: — На этой, дедушка.

— Да, Ильсеяр.

— А красные придут и не уйдут уже больше, дедушка?

— Теперь уж нет.

— Тогда они тоже близко совсем подходили, а вот ушли. А зачем они ушли, дедушка?

— Тогда это было тогда, а нынче — это нынче, — заявил дед Бикмуш уверенно. — Давай-ка мы с тобой поднимемся на гору. Оттуда видней.

— Давай, дедушка.

На горе дул слабый, но по-осеннему холодный ветер. Тучи, которые не так давно едва виднелись на горизонте, заволокли половину неба. А здесь над головой еще мерцали звезды. Внизу, на Белой, светились огни бакенов.

Ильсеяр и дед Бикмуш молча смотрели туда, откуда доносились орудийные выстрелы. Вот Ильсеяр, не отрывавшая взгляда от окаймленного лесом дальнего берега, вдруг вскрикнула:

— Дедушка, пароход!

— Где?

— Да вон же, вон, уже до леса доплывает!

— Может, это бакены?

— Да нет же, пароход, дедушка.

Дед Бикмуш долго всматривался в даль и произнес, почесав подбородок:

— Не ошиблись твои глаза, внучка. И впрямь пароход. Похож на скорый, шибко идет очень.

— Дедушка, смотри, сзади еще один показался.

— Еще один?

— Ох, дедушка, вот этот несется так несется!.. А вдруг дядя Костин возвращается со своими, а, дедушка?

— Э, нет… Не Костин. Рассказывал ведь Джумагул, что они пробились к красным. Давеча с пристани на катере приезжали, велели бакены поярче засветить. Стало быть, неспроста. Беляки, значит, удирают. Ну пойдем, спустимся, что ли. Хоть бы скорее пронесло их…

Небо становилось все более черным от надвигавшейся тучи. Тучи заслонили и первые алые проблески зари. Далеко, на самом краю неба, вспыхнула зарница, будто кто-то взмахнул тонким золотым клинком. Внезапно на гору налетел порывистый ветер, пригнул до земли окружавшие одинокую могилу березки. Осыпавшиеся сухие листья шурша покатились под гору.

— О-о… Не к добру это! Быть буре. Ты беги к Джумагулу, а я пойду верши выну.

— Сейчас, дедушка. Ну и торопятся же.

— На свою бы голову торопились!

— Да, дедушка.

— А бакены у тебя не погаснут?

— Что ты, дедушка, нет!

Ветер с воем закружил по склону горы. Березки опять склонили головы к земле. Оторвавшиеся сухие листья взвихрились, завертелись вокруг деревьев, словно не хотели расставаться со своими ветвями. На землю упали крупные капли дождя.

Дед с внучкой, торопя друг друга, начали спускаться с горы.

Внизу Ильсеяр попыталась разыскать на реке пароходы, но, не увидев их, поднялась обратно на несколько шагов.

— Дедушка, а дедушка, — вдруг сказала Ильсеяр. — А хорошо бы, если этот пароход тоже сел на мель. Правда?

— На мель?

— Да.

— А зачем это нам?

— Красные бы догнали его и захватили в плен.

— Вот ты к чему. Погоди, погоди… Ежели он сам не сядет, мы его можем посадить.

— Как?

— Очень просто! Переставим бакены. Вот тебе, как говорится, кума, и подарочек…

— Ой, дедушка, давай так и сделаем!

Ильсеяр прыгнула, радуясь возможному событию. А в голове ее уже кружился рой мыслей о том, как лучше переставить бакены.

— Сказать-то сказал, а получится ли? — вслух подумал дед Бикмуш и, нахлобучив глубже шапку, обхватил Ильсеяр за плечи. — Что же, Ильсеяр, так и быть, в добрый час.

— В добрый час, дедушка. А сами удерем в лес, туда, где партизаны прятались. Там нас век не найдут. Так ведь, дедушка?

— Да, внученька. Теперь иди. В момент слетай предупреди Джумагула. Нет, его не возьмем, только предупредить надо. Смотри не задерживайся. А я за веслами схожу.

Ильсеяр побежала к яме, где сидел Уметбаев.

— Джумагул-абы, пароход! Джумагул-абы! — закричала она на бегу. — Мы его на мель посадим. Жди нас, скоро вернемся!

Уметбаев, который проснулся от канонады или oт того, что ветром сдуло полотнище, прикрывавшее яму, спросонок не мог сообразить, что происходит. Услышав крик Ильсеяр, он выбрался наверх.

— Что там, какой пароход? Погоди, Ильсеяр!

Однако девочка не расслышала его. По тому, как быстро она убежала, Уметбаев понял, что дело у нее срочное.

— Пароход. Как понять — хорошая это весть или плохая?

Уметбаев спустился обратно в яму, погасил фонарь и, вытянув на всякий случай пулемет, подкатил его к краю обрыва, откуда хорошо проглядывалась вся Белая.

В это время Ильсеяр с дедом были уже в лодке.

— Надо торопиться, дедушка. Видел, как летит пароход, не опоздать бы нам, — говорила, волнуясь, Ильсеяр.

Дед Бикмуш еще раз прошептал:

— В добрый час, — и, крепко упершись ногами, начал грести.

— Держи прямо на красный бакен! — сказал он Ильсеяр, сидевшей с гребком на корме.

Девочка направила лодку на бакен, светящийся красным огоньком.

Только лодка не торопилась. Встречный ветер мешал движению, крупные капли все усиливающегося дождя непрестанно били по ней, будто тоже хотели задержать ее. Волны кренили лодку из стороны в сторону, ударяли с носа, с бортов.

— Правильно ли идем? — спросил дед Бикмуш.

— Правильно, правильно, дедушка, — успокоила его Ильсеяр.

Через некоторое время дед Бикмуш опять нетерпеливо спросил:

— Ну как, подъехали, что ли?..

— Нет еще, дедушка.

— И парохода не видать?

— Нет.

— Гм…

— А что, дедушка?

Дед Бикмуш не ответил. И лишь спустя некоторое время пробормотал:

— Хоть бы ветер утих малость…

Но ветер не утихал. Ветер становился все яростнее и яростнее. С каждым порывом ветра злее и выше поднимались волны. Ничуть не стесняясь, они уже забирались в лодку.

Дед Бикмуш греб, широко забирая веслами. Погружая их в воду, он слегка приподымался и после каждого взмаха кряхтел. Ильсеяр понимала, что дед кряхтит от крайней усталости. Ей очень хотелось помочь ему, но нельзя было выпускать гребок из рук, иначе лодка могла опрокинуться. Иногда девочку так и подмывало крикнуть деду: «Скорее же, дедушка! Скорее!» Но старик все равно не мог грести быстрее, и Ильсеяр молчала, боясь напрасно рассердить его.

Вот на какое-то мгновение наступило затишье. Дед Бикмуш раза два сильно взмахнул веслами, и этого оказалось достаточно, чтобы достигнуть цели. Когда снова налетел ветер, Ильсеяр уже крикнула:

— Доехали!

Дед Бикмуш обернулся и, схватившись за бревенчатую раму бакена, проворно снял красный фонарь и поставил его в лодку.

— К белому! — коротко сказал он и опять навалился на весла.

Ильсеяр тотчас повернула лодку — и к белому бакену. Теперь ветер подгонял их сзади, и добраться до бакена было не так трудно. Несколько взмахов — и дед Бикмуш сложил весла, снял белый фонарь и заменил его красным.

— Готово. Пароход сейчас пойдет по эту сторону бакена. Прямо на мель. А нам этого только и надо! — довольный, сказал он и снова взялся за весла.

Лодка качнулась несколько раз на волне вместе с бакеном и скользнула в сторону.

— Держи к берегу.

В голосе деда Ильсеяр услышала такое же радостное, гордое волнение, какое чувствовала в эту минуту сама.

«Вот бы сейчас запеть «Интернационал», как пели заключенные в тюрьме,— подумала она. — И чтобы его подхватили сейчас и дедушка, и Уметбаев, и весь окружающий их мир — ветер, бушующие волны, гулкий лес!..»

На повороте засветился голубой огонек. Это показалась пароходная мачта. Тут же засияли и боковые огни на капитанском мостике.

— Идет! — проговорил дед Бикмуш.

Ильсеяр обернулась и повторила за ним:

— Идет! — Но не успела добавить: «Ой-ой, гонит, ведь это же скорый…» — как на пароходе погасли все огни и его сразу не стало видно, будто он растворился во тьме.

— Почему погасили огни, дедушка?

— Стало быть, наши близко. Боятся, как бы не заприметили и не стали стрелять по ним…

Ильсеяр улыбнулась. Ей так хотелось кинуться на шею дедушке, но нельзя было трогаться с места, и она только воскликнула:

— Эх, дедушка!

По этому возгласу дед Бикмуш понял, что́ переживает, какими чувствами полна сейчас Ильсеяр. И она даже в скупом свете прихваченного с бакена фонаря, мерцавшего сквозь сплошные дождевые нити, разглядела довольную ухмылку деда.

Так они плыли спокойно... Но вдруг лодка сразу отяжелела. Это выскочила просмоленная пакля, которой их соседка Гюльбану заделала днище, и в пробоину забила вода. Дед Бикмуш, первым заметивший беду, закричал:

— Вода! Смотри!

Ильсеяр стремительно протянула ногу и прижала босую пятку к пробоине. Вода почти перестала просачиваться, но лодку, накренившуюся от порывистого движения Ильсеяр, одна за другой захлестнули две волны и до половины наполнили водой. В ту же минуту в зловещем мраке раздался треск, скрежет: пароход на полном ходу наскочил на мель.

Оглянувшись, Ильсеяр увидела, что пароход, словно большой остров, взгромоздился на середине реки.

Казалось, настала минута безудержной радости, ликования. Но надвигавшаяся опасность затмила все. Как ни налегал дед Бикмуш на весла, лодка ничуть не подвигалась к берегу. Мощными волнами ее отбивало к середине реки, уносило вниз по течению. Вот они уже поравнялись с убежищем Уметбаева. Ильсеяр по совету дедушки несколько раз окликнула его. Однако или крик Ильсеяр не дошел до Уметбаева, или ему нельзя было подавать голос, берег ответил им молчанием. А вода в лодке все прибывала. Она добралась до голени Ильсеяр, потом поднялась до скамеек. Дед Бикмуш греб изо всей силы, но лодку несло все дальше и дальше вниз. Встречные бакены, словно плыли они вверх по реке, мгновенно оказывались позади них.

— Мы вовсе не приближаемся к берегу, дедушка.

— Вижу.

— Что же будем делать?

Дед Бикмуш оставил весла и стал снимать казакин.

— Ничего не выйдет, внучка, прыгай в воду! — сказал он и, подождав, пока Ильсеяр прыгнула навстречу вздыбившейся волне, бросился за ней.

— Держись ко мне…

Дед Бикмуш не договорил, их обоих накрыло взметнувшейся волной.

Из-под волны первым вынырнул старик, за ним выплыла Ильсеяр. Дед Бикмуш нашел ее глазами и договорил наконец:

— … ближе… — и, прорезая широкими взмахами воду, поплыл к берегу.

Тюремные муки, бессонные ночи, усталость от гребли — все это теперь сказывалось, тянуло деда Бикмуша вниз.

Но он старался не поддаваться не столько для своего спасения, сколько ради внучки. Он старался не выпускать ее из виду, то и дело окликая:

— Ильсеяр?

— Я здесь, дедушка!

— Не забирай круто, наискосок плыви!..

Ильсеяр не могла плыть быстро. Даже тонкое платье казалось ей теперь невероятно тяжелым. Волны, накатываясь сбоку, накрывали, били ее, отнимали последние силы.

— Де…

Захлебнувшись в набежавшей волне, Ильсеяр не смогла говорить дальше. Волна схлынула, и она снова позвала деда:

— Дедушка!

— Что с тобой?

Ильсеяр хотела сказать, что она устала и не может плыть дальше, но, подумав, что старику самому не легче, спросила:

— Далеко еще, дедушка?

Дед Бикмуш сразу понял, в чем дело, и, повернувшись, схватил Ильсеяр за руку.

Не легко было старику плыть. Борясь с волнами и поддерживая Ильсеяр, он скоро выдохся. В тихую погоду здесь можно бы идти на ногах, вода в этом месте доходила ему по грудь. Но разве смог бы он выстоять перед натиском волн? Все же дед Бикмуш нащупал ногами дно, передохнул немного и опять поплыл.

Вот ноги его задели о дно. Он поднялся и опустил Ильсеяр. Но она тут же стала валиться. Дед Бикмуш едва успел подхватить ее.

— Ильсеяр?!

Ильсеяр не отвечала. Дед Бикмуш поднял ее на руки и, с трудом преодолевая удары волн, спотыкаясь, пошел к берегу.

— Ильсеяр?! — сказал он еще раз и, не дождавшись ответа, с тревогой стал вглядываться в лицо внучки. — Только бы не умерла, — шепнул он в страхе.

А застывшее лицо Ильсеяр, казалось, говорило в улыбке: «Нет, дедушка, не умру».

Когда дед Бикмуш положил Ильсеяр на землю, на востоке уже прочертилась заря. Сильными волнами и течением их унесло слишком далеко от будки. И красный огонек бакена, словно угасающий свет коптилки, чуть виднелся сквозь густую пелену дождя. А там, ближе к будке, раздавались гулкие выстрелы. Стреляли с парохода, стреляли по пароходу, кричали, но людей не было видно.

Немного передохнув, дед Бикмуш взял на руки Ильсеяр и, шатаясь от усталости, побрел в сторону будки.

Вдруг там, у будки, раздались крики «ура». Перестрелка усилилась. На пароходе застрекотал пулемет. Тут же у самой головы старика прожужжали пули. Еще… еще… Поняв, что его заприметили и целятся в него, дед Бикмуш быстро пригнулся. Надо было уходить, найти какое-нибудь укрытие. Однако вокруг не было даже былинки. Дед Бикмуш уже решил, что надо залечь и укрыть собой Ильсеяр, как вдруг его ожгло чем-то и он невольно схватился рукой за сердце. У него закружилась голова. По пальцам, прижатым к груди, заструилась кровь. Ильсеяр, которую он держал другой рукой, скатилась прямо на песок.

Деда Бикмуша ранило тяжело. Он и сам понимал это, но все еще не сдавался, нагнулся, чтобы перетащить Ильсеяр в более безопасное место, а подняться уже не смог; опершись руками, продержался какую-то долю секунды и повалился на землю. Силы покидали его. В глазах потемнело, в голове стоял шум, во рту и в горле пересохло. Но он опять сжал одной рукой рану и подполз к Ильсеяр. Он смочил пересохшие губы водой, стекавшей с волос Ильсеяр, и приложил ухо к ее груди.

Что же это такое? У девочки сердце совсем не бьется…

Собрав последние силы, дед Бикмуш встал на колени и сделал отчаянную попытку подняться на ноги, но так и не смог.

В это время сверху до его слуха дошли голоса людей, идущих, переговариваясь, в их сторону. И он исступленно крикнул:

— Помогите! Помогите!..

Больше дед Бикмуш не мог произнести ни слова и в изнеможении склонился на грудь Ильсеяр. Однако тут в затуманенном его мозгу мелькнула страшная мысль: «А вдруг это белые, с парохода?»

Старик напрягся и протянул слабеющую руку к лежавшему на песке камню. Но что он может сделать сейчас с этим камнем?..

Голоса приближались. И вдруг дед Бикмуш услышал, как кто-то произнес:

— Товарищ командир!

Старика охватило глубокое волнение. Он бы вскочил сейчас, кинулся навстречу этим людям, сказал бы им самые горячие слова благодарности не только за себя и внучку, но и за Белую, за то, что они спасают Россию, только все его тело было словно налито тяжестью и язык прилип к гортани, он не мог и пошевельнуть им.

Красноармейцы осторожно подняли деда Бикмуша с Ильсеяр, положили их на шинели и понесли к будке.

Будка была совсем рядом. Возможно, из-за дождевой завесы она показалась тогда далекой выбившемуся из сил старику. Дошли до нее очень скоро. Уметбаев, который и повел людей на поиски старика с девочкой, помог уложить деда Бикмуша на лежанку, а сам, устроив Ильсеяр на нарах, упорно принялся делать ей искусственное дыхание.

Дед Бикмуш стал приходить в себя. Глаза его медленно открылись, и он беспокойно повел ими по будке и, увидев лежавшую неподалеку Ильсеяр, с болью произнес:

— Внучка моя…

И это были последние его слова. Он хотел протянуть руку к Ильсеяр, но рука, которая еще недавно с таким упорством боролась с волнами, безжизненно опустилась…

Седобородый военный врач нагнулся и приложил ухо к груди старика. Выпрямившись, он нашел глазами командира батальона и, как будто был виновен в чем-то, сказал, тяжело вздохнув:

— Да… в таких случаях медицина бессильна.

Командир, высокий худощавый человек с воспаленными от бессонных ночей глазами, снял шлем и низко склонил голову. За ним обнажили головы и остальные. Наступившую тишину нарушали лишь Уметбаев и еще один красноармеец, хлопотавшие вокруг Ильсеяр. Вдруг Уметбаев вскрикнул:

— Товарищ командир! Ильсеяр дышит!..

В мгновение ока красноармейцы окружили Ильсеяр.

Уметбаев пропустил командира батальона на свое место.

— Дышит, дышит! — радостно повторял он, до боли сжимая руку стоявшему рядом с ним красноармейцу.

Ильсеяр раскрыла глаза и, увидав вокруг себя людей в серых шинелях, съежилась от страха. Ей показалось, что это опять пришли за ними. Но тут она заметила Уметбаева и еще красные звездочки на фуражках и сразу успокоилась.

«А почему они собрались в будке? И я почему лежу так? — подумала она. И вдруг вспомнила пароход, лодку, бурю на реке, как она чуть не утонула. — Значит, они спасли нас!.. А дедушка? Где же дедушка?»

Ильсеяр обратилась к Уметбаеву:

— Где дедушка, Джумагул-абы? А, Джумагул-абы?..

Уметбаев молчал. Чтобы не встретиться взглядом с Ильсеяр, он, как будто у него было какое-то спешное дело, отошел в сторону. А врач протянул Ильсеяр чашку.

— На-ка, выпей!..

Ильсеяр выпила из кружки что-то сладкое, похожее цветом на крепкий чай, и ей сразу стало легче. Но она все порывалась встать, разузнать о деде. Врач понял это и помог ей подняться. Ильсеяр шагнула к Уметбаеву.

— Где мой дедушка, Джумагул-абы? Почему ты не отвечаешь?

Уметбаев продолжал молчать. Тогда командир тихо наклонился над Ильсеяр и погладил ее по влажным волосам. Затем он сделал знак красноармейцам, заслонившим деда Бикмуша, чтобы те отошли.

Увидев распростертое на лежанке тело дедушки, Ильсеяр упала как подкошенная.

— Дедушка! — застонала она и на коленях подползла к нему. И, словно боясь разбудить уснувшего вечным сном деда, тихо и горько заплакала: — Ой, дедушка, милый… Как же, как же это ты умер, дедушка милый…

Глава 15

Это могила дедушки

Когда Ильсеяр вышла из будки, дождь уже перестал, ветер утих, тучи, застилавшие все небо, рассеялись. В синем небе погасли последние звезды. За рекой, у самого горизонта, в рваных, словно потрепанные паруса, облаках плыл месяц. Казалось, было у него свое горе: он вздрагивал чуть приметно и то бледнел, то покрывался желтизной.

Тянуло влажной прохладой.

Стояла тишина.

Тишина царила и на пароходах. Там уже не было белых. Там отдыхали изнуренные в пекле жестоких боёв красноармейцы.

Ильсеяр отвела глаза от парохода, сделала несколько шагов и остановилась. Потом шагнула еще раз и, не в силах идти дальше, заплакала навзрыд.

— Ой, дедушка, — шептала она, задыхаясь от слез, — вот и красные пришли, скоро, наверное, вернется папа. А ты… ой, дедушка, милый!..

— Ильсеяр!..

Ильсеяр оглянулась. За ней, печально склонив голову, стоял Уметбаев. Встретившись с Ильсеяр взглядом, он бросился к ней и, поглаживая ее по золотистым волосам, стал утешать как мог, пытаясь найти самые ласковые слова.

Сначала Ильсеяр как бы не слушала Уметбаева, но его утешения постепенно действовали на нее, и она начала успокаиваться. Она подняла голову и увидела, что лоб Уметбаева перевязан марлей и на мочке левого уха запеклась кровь.

— Тебя опять ранило, Джумагул-абы?

— Ранило? А, да… Но это пустяки, царапина. Они, наверное, решили мне в ухе дырку пробить, чтобы я вроде цыгана серьгу носил. Только не рассчитали в темноте, попали выше.

— Хорошо еще не в голову.

— Э, нет. В голову нельзя. Мне еще воевать надо. Вот как ночью…

И Уметбаев стал рассказывать, что произошло прошлой ночью:

— На этом вон пароходе, который вы посадили на мель, размещался штаб белых. А на том — наши, красные. Они гнались за белыми.

— На такой маленькой буксирке и столько красноармейцев?

— Да нет. На буксирке всего-то их было человек тридцать или сорок. А тут целый батальон, оказывается, шел после большого боя на отдых вон к той деревне. Только когда пароход сел на мель, они еще не показывались. Буксирный тоже был у того, дальнего бакена. А как наскочил скорый на мель, поднялся шум, гам. Одни кричат: примем бой, другие — сойдем, мол, на берег и удерем. И спускают шлюпку да к берегу… Тут я и дал по белякам первую очередь. Они всполошились, а я кричу: «Пулемет правого фланга — огонь!» Дескать, не один я. Подал команду и нажал на гашетку. Заработал мой «максимка» беспрекословно. Сам подаю команду, сам стреляю… На шлюпке тоже с ответом не задержались. Пули так и засвистели вокруг меня. Слышу, стекла в окошке вашей будки посыпались. Несколько пуль ударило в «максимку». А я никак ума не приложу: как, думаю, видят они меня в темноте? После сообразил: я-то стоял напротив окошка, свет прямо на меня и падал.

Вот тут-то из-за будки с криками «ура» появился батальон. Подоспел и буксирный. В эту минуту ухо мне и царапнуло… Но это неважно, пустяки! И говорить не стоит…

Из будки вышел красноармеец и позвал Уметбаева к командиру. Уметбаев побежал, сказав на ходу:

— Я сейчас…

Ильсеяр опять почувствовала себя одинокой, оторванной от всего мира. Ей почему-то хотелось, чтобы Уметбаев все время был с ней. Она бы рассказала ему о дедушке и поплакала. Однако он не показывался. Ильсеяр постояла немного и, медленно ступая босыми ногами по мокрой траве, пошла к кустам шиповника.

— Эй, барышня!..

Ильсеяр обернулась на крик и, увидев стоявших поодаль от кустов офицеров, испуганно остановилась. Голос повторил:

— Ведерка воды не найдется, барышня?

Это спрашивал, кажется, старший из красноармейцев, охранявших пленных офицеров.

— Завтрак у гостей был солоноват, — добавил красноармеец, улыбаясь Ильсеяр. — Пить вот захотели. Уж ты принеси.

Ильсеяр безмолвно сходила в будку, принесла ведро воды и поставила его перед пленными.

Пленные, словно овцы, застигнутые бурей, стояли, тесно прижавшись друг к другу. Один был одет в серую солдатскую шинель, остальные — в шинелях из тонкого голубого сукна, с блестящими погонами на плечах.

Ильсеяр пристально смотрела на пленных и чувствовала, что ее снова начинает бить озноб. Вот они, офицеры, стоят совсем рядом с ней. А ведь кто-то из них убил ее дедушку. У Ильсеяр перехватило дыхание, руки сжались в кулаки. О, найти бы этого убийцу… Она обвела взглядом каждого из пленных. Кто-то из них… Конечно… Постой, а почему, собственно, она поит водой убийц своего деда! Ильсеяр уже хотела опрокинуть ведро, как вдруг глаза ее остановились на пленном в серой шинели. Странно, лицо этого солдата, который стоял съежившись и пряча руки в длинные рукава, показалось Ильсеяр очень знакомым.

«Кто же это? — спрашивала себя Ильсеяр, не сводя с него глаз. — Кто? Не знаю… Но я видела его…»

Офицеры один за другим подходили к ведру и пили воду. Наконец подошел и солдат. Ильсеяр так и впилась в него глазами. Она уже собралась сказать ему: «Я, дядя, где-то видела тебя», — но услышала торопливые шаги и оглянулась. К ней подошел Уметбаев.

— Пойдем, Ильсеяр, — сказал он и, помедлив, тихо добавил: — Попрощайся с дедом.

Ильсеяр безмолвно пошла с ним в будку.

Дед Бикмуш лежал на полу на свежем сене. На него надели белую сатиновую рубашку и суконные брюки — одежду, в которую он наряжался только по большим праздникам, когда ходил в мечеть. Усы и борода его были аккуратно подстрижены.

Ильсеяр, плача, припала на грудь дедушки, крепко обняла и поцеловала его. Затем сняла с косы красную ленту и, завязав бантом, приколола к его груди.

Командир батальона и несколько красноармейцев медленно понесли деда Бикмуша на гору, где была похоронена мать Ильсеяр, Варвара. Ильсеяр вместе с остальными красноармейцами шла за ними. Уметбаев все порывался подойти к девочке, утешить ее, сказать, что дед Бикмуш умер славной смертью, что он пожертвовал собой ради победы революции, и еще многое… Но успокоит ли это ее? Он сдержался, молча сменил одного из красноармейцев, которые несли деда Бикмуша, и зашагал так же, как Ильсеяр, низко опустив голову.

… Деда Бикмуша хоронил почти весь батальон — и красноармейцы и командиры. Каждый почел своим долгом бросить горсть земли на могилу этого славного старика, отдавшего жизнь за революцию.

Когда могильный холм был насыпан и командир батальона сказал над ним несколько теплых слов, раздались прощальные залпы. Командир постоял в молчании над могилой, потом с глубоким поклоном положил на нее свою буденовку и, круто повернувшись, пошел вниз. За ним последовали и остальные.

У свеженасыпанного могильного холма не осталось никого, кроме Ильсеяр с Актушем и двух красноармейцев, которые собирались обложить могилу дерном.

Актуш сидел в стороне и, глядя на могилу и склонившуюся рядом Ильсеяр, протяжно выл. А Ильсеяр в это время кончиком сломанного серпа выводила что-то на надгробном камне матери с той стороны, которая была обращена к могиле деда Бикмуша.

Ильсеяр возилась долго. Камень под ее рукой постепенно покрывался неровными буквами. Яркие лучи взошедшего солнца упали на камень, и в их сиянии какими- то особенно красивыми показались даже и эти буквы. Когда красноармейцы, закончив работу, остановились у камня, они увидели нацарапанную на нем надпись:

ЭТО МОГИЛА ДЕДУШКИ

ОН ПОГИБ ЗА РЕВОЛЮЦИЮ

ПРОЩАЙ, ДЕДУШКА

Глава 16

Кто же он?

В дни тяжелого горя человеку всегда легче, когда рядом с ним есть близкие люди. Ильсеяр же осталась совсем одна и не знала, куда приклонить голову. Хорошо еще, здесь был Уметбаев. Однако и он все убегал к командиру.

Грустная и одинокая, брела Ильсеяр меж разбитых на берегу палаток. Среди них сновали красноармейцы в потрепанных шинелях, обросшие, с заскорузлыми руками. Девочка постояла у помеченных красными крестами зеленых палаток, в которых лежали раненые. Понаблюдала, как хлопочут над ними приветливые санитарки. Потом пошла к пленным. Подняв воротники и засунув руки в рукава шинелей, они лежали на земле как попало. Вокруг них по-прежнему стояли часовые.

Ильсеяр поискала глазами того человека в серой шинели, который показался ей знакомым. Однако его среди офицеров уже не было.

Ильсеяр обратилась к часовому, который попросил ее давеча принести воду для пленных:

— Дяденька, а тот солдат где?

— Он теперь не солдат, красноармеец. Добровольно вступил в Красную Армию.

— А где другие солдаты?

— Другие… Другие убиты в бою. Но их и было немного. Это ведь штаб. А в штабах солдат мало бывает. Солдаты — они воюют, в штабе же — все больше офицеры да золото, награбленное ими в городских банках.

— А ведь тот, который записался в Красную Армию, тоже солдатом был?

— Он, милая, денщиком был. Ну, как тебе объяснить? На побегушках у офицеров был, сапоги им чистил и все такое…

— А я, дяденька, видала его где-то. Только не помню где. Может, он из здешних мест?

— О-о, нет. Не здешний он, барышня. Ты не могла его видеть. Дальний он, питерский.

— А все-таки я его где-то видела, — настаивала на своем Ильсеяр.

Часовой заинтересовался:

— А зачем он тебе нужен, барышня?

— Да нет, не нужен, — ответила Ильсеяр, а сама, дождавшись, когда освободится Уметбаев, который что-то рассказывал командиру, показывая на окрестные деревни, заговорила с ним о том же: — Джумагул-абы, ты не знаешь того солдата?

— Да нет, что-то не встречал…

Но где могла видеть Ильсеяр этого узкоглазого, низколобого человека в серой шинели?..

Желая отделаться от преследовавшей ее мысли, Ильсеяр пошла в будку и разбудила спавшую на окошке Фатиму.

— Вот мы и остались без дедушки, Фатима, — печально сказала она. — Без дедушки, поняла? Эх, ничего ты не понимаешь…

Она опять уложила кошку на подоконнике и, всхлипывая, пошла вниз к пещере, где сидел взаперти Актуш. Собака не то что кошка, она все чувствует.

Актуш и в самом деле лежал понурый и даже не шевельнулся, когда к нему подошла Ильсеяр. Ильсеяр присела подле него и повторила все те же, гложущие ее сердце слова: «Остались мы без дедушки, Актуш», — и погладила его по голове.

Актуш, который в другое время прыгал, визжал бы от удовольствия, не обратил на ласку и внимания. Ильсеяр очистила его хвост от прицепившихся репейников, повела с собой к берегу и села на камень у самой воды. Она обняла за шею собаку и безмолвно устремила глаза на реку.

Белая, Белая!

Как безмятежно, спокойно и красиво она течет! Мерцающее сияние разлилось по всей ее глади. Резко вскрикивая, летают над ней чайки. Все как прежде. Крутые берега, дремучие леса, горы — все на своем месте. Нет только дедушки. Нет дедушки, который только вчера еще в это же время с пойманной рыбой в руках, довольный, поднимался вон по той тропинке.

Ильсеяр склонила голову на шею Актуша и горько заплакала: «Дедушки только нет, Актуш…»

В эту минуту там, наверху, красноармейцы в несколько голосов запели «Интернационал». Ильсеяр перестала плакать. Перед мысленным ее взором встали заключенные, певшие эту песню в тюрьме. Ильсеяр казалось, что они сейчас тоже поют вместе с красноармейцами.

Рассказать бы сейчас друзьям в тюрьме о гибели дедушки… Эх, вскочить бы на белого коня, который стоит у палатки и все переступает ногами, крикнуть красноармейцам: «Айда, дяденьки, к тюрьме! Я знаю, где тюрьма. Там томятся революционеры!» — и повести их за собой…

Тут в голове Ильсеяр мелькнула мысль, что, действительно, надо рассказать о тюрьме командиру, и она полезла по откосу наверх. Там, как будто навстречу ей, из палатки вышел командир. Он оглянулся кругом и крикнул:

— Тарасов!

Молодой боец, лихо плясавший неподалеку в кругу красноармейцев, сразу остановился и подбежал к командиру. Тот отдал ему какое-то распоряжение. Боец взял под козырек и побежал к палаткам.

Командир, заметив Ильсеяр, подошел к ней и опустился рядом на тронутую осенью, желтеющую траву.

— Ну, Ильсеяр, пока я могу порадовать тебя вот чем: желание твое исполнилось. С нынешнего дня ты воспитанница нашего батальона.

Ильсеяр, с огромным интересом следившая за сестрами, которые ухаживают за ранеными красноармейцами, перевязывают их, сказала Уметбаеву, что она охотно помогала бы сестрам, если бы ей позволили…

«А знаешь, — подхватил ее мысль Уметбаев, — сейчас самый подходящий момент, чтобы стать тебе сестрой». — «А если вернется папа?» — «Ну и что же, и ты вернешься. Не вечно же будет война. Ну месяц, два, от силы — три… И еще другое: неужели ты думаешь, что Мэрдан-абы после всех этих дел согласится сидеть тут и бакены зажигать? Как бы не так!..»

Значит, он уже успел переговорить с командиром?! Говоря по правде, после разговора с Уметбаевым Ильсеяр показалось, что это и увлекательно и вместе с тем очень просто. Но теперь, когда часть собралась дальше, в поход, ей стало грустно от мысли, что она покинет берега Белой. И отец! Где-то он теперь?..

— Спасибо, дядя командир, — тихо проговорила она.

Командир хотел еще что-то сказать Ильсеяр, но его внимание отвлек конский топот, и он вскочил на ноги. К ним во весь дух скакал красноармеец. Натянув поводья, с трудом удерживая коня, он крикнул:

— Товарищ командир! Верстах в десяти отсюда показался какой-то отряд. Девять конных, остальные пешие.

— С какой стороны идут?

— Вышли из лесу, свернули с большака сюда.

— Проверить! Если наши, пускай идут, а если враги — немедленно сообщить мне.

— Есть проверить!

Красноармеец погнал лошадь назад. Командир нагнулся и протянул руку, чтобы погладить Актуша, но, видя, что тот оскалил зубы, спрятал руку за спину.

— Ого! — промолвил он. — Вот ты какой… Прекрасно. Мы его научим помогать разведчикам, верно, пригожая?

Ильсеяр не поняла: как это собака будет разведчикам помогать? А командиру было недосуг объяснять ей.

Он выпрямился и, сказав: «Ну иди, собирайся», — торопливо зашагал к разбиравшим палатки красноармейцам.

Ильсеяр, уже немного успокоенная, направилась к своей будке и вдруг остановилась. Тот самый человек, который был для нее просто загадкой, стоял с несколькими красноармейцами возле будки и, посмеиваясь, курил цигарку. Девочка опять всмотрелась в его узкие черные глаза и вспомнила… Вспомнила и отшатнулась.

— Он, он! — вскрикнула Ильсеяр невольно, да так громко, что командир, который успел отойти уже шагов на двадцать, сразу обернулся.

— Что случилось, девочка? — спросил он, подходя к Ильсеяр.

— Дядя командир!

— Слушаю тебя.

— Вон тот, который сейчас идет сюда, очень страшный человек, дядя командир.

— Ничего не пойму.

— Страшный человек, белый офицер. Сагитов его фамилия.

— Интересно, откуда ты это взяла?

— Я знаю. Он бежал с парохода, который захватили партизаны. У дяди Костина есть его карточка.

— Не ошибаешься ты?

— Нет.

— Сагитов? Командир вдруг заволновался, вытащил из нагрудного кармана бумаги и внимательно прочел одну из них. — Может, это он и есть? — сказал он про себя и добавил, обращаясь к Ильсеяр: — Нам уже сообщали о побеге этого Сагитова.

А Сагитов уже приближался к ним. Командир велел Ильсеяр не показывать виду, а сам присел на колоду, достал из полевой сумки карту, красный карандаш и стал что-то чертить. Когда тот поравнялся с ним, командир, как бы нечаянно, уронил карандаш. Сагитов мгновенно нагнулся и, подняв карандаш, протянул командиру:

— Ваш карандаш, товарищ командир.

— Спасибо, товарищ красноармеец.

— Пожалуйста.

— Так, товарищ красноармеец… Скоро начнем наступление на город.

— Я полон чувства мести, товарищ командир. На меня одного мало будет и целого их гарнизона.

Командир сделал вид, будто все его внимание сосредоточено на карте, и заметил:

— Что ж… Надеюсь, не подкачаете.

Довольный тем, что ему так легко удалось вступить в разговор с командиром, Сагитов поспешил ответить:

— Никогда. Петроградские рабочие никогда не подводили, товарищ командир.

Помолчав секунду, командир спросил:

— Интересно, кем вы работали в Петрограде?

— Я... слесарем.

— Замечательно. Значит, вы весьма нужный для нас человек. Хорошо, что мы с вами разговорились, — сказал командир и тоном дружеского упрека добавил: — А то и не узнал бы, ведь в прошении своем вы об этом ничего не написали… Вы вообще слишком скромны. Ничего не сообщаете о фактах вашей жизни. Умолчали и о том, что работали в Казани…

В глазах Сагитова, казалось, что-то мелькнуло, брови сдвинулись, но лицо осталось спокойным.

— В Казани? Ах, да… Но ведь я был там всего месяца три…

— А там вы кем работали?

— И там слесарем, — вздрогнув слегка, ответил тот и, облокотившись на винтовку, вынул из кармана кисет с табаком.

— Когда вы были в Казани?

— В тысяча девятьсот пятнадцатом. Закурить не желаете? Превосходный табак.

— Спасибо. Скажите, пожалуйста, вам не приходилось слышать там о провокаторе Сагитове?

Человек побледнел, глаза его сощурились. Но это продолжалось лишь какое-то мгновение, и Ильсеяр даже не заметила в нем перемены.

— Сагитов, говорите?

Командир все еще как ни в чем не бывало водил карандашом по карте, что-то отмечал. Сагитов подумал немного и ответил:

— Не помню, товарищ командир!

Командир спокойно, как учитель, задающий вопрос ученику, спросил:

— Может быть, вы помните поручика Сагитова из ударного батальона?

Сагитов задрожал, будто по всему его телу прошел электрический ток. Кисет выпал у него из рук, и табак рассыпался. Он весь как-то опустился, но тут же взял себя в руки и, рывком схватив винтовку, замахнулся на командира:

— У-у… змея!

Ильсеяр закричала от страха:

— Ой, дядя командир!

Увернувшись от направленного в его грудь смертельного удара, командир молниеносно вырвал у Сагитова винтовку.

Сагитов не стал даже бороться за нее, а навалился всей тяжестью на командира и, зажав ему левой рукой рот, правой потянулся к его кобуре.

Но к ним уже спешили услышавшие отчаянный вопль Ильсеяр красноармейцы. Боец Тарасов прибежал первым и схватил Сагитова за плечи. Провокатор рвался, точно волк, попавший в лапы льву, но, почувствовав, что взят крепко, выругался.

— Встань, гадина! — крикнул молодой красноармеец.

Сагитов встал и, взглянув исподлобья на окруживших его красноармейцев, заскрипел зубами.

Командир поправил гимнастерку и обратился к красноармейцам:

— Бывает, товарищи, и такой враг. Он самый вредный, самый ядовитый и опасный! Будьте знакомы: под этой безобидной солдатской шинелью хотел скрыться провокатор Сагитов, погубивший девять казанских большевиков.

Красноармейцы удивленно переглянулись. Такого не жалко задушить своей рукой! Кольцо, окружившее провокатора, стало еще плотнее. Руки еще сильнее сжали винтовки. Перед глазами провокатора блеснули штыки. Красноармеец-башкир, выделявшийся среди других своим необычайно высоким ростом и широкими плечами, растолкал всех и вышел вперед.

— Девять большевиков! А ты знаешь, что значит девять большевиков? — сказал он и схватил провокатора за ворот.

Он уже замахнулся, собираясь нанести ему сокрушительный удар, но командир остановил его:

— Отставить!

Красноармейцы нехотя отступили.

Приняв заступничество за проявление милости, провокатор повалился в ноги командиру:

— Спасите меня, спасите! Я ошибся. Я виноват. Но в первом же бою искуплю…

Командир батальона с отвращением взглянул на ползавшего по земле и хватавшего руками за полу его шинели провокатора.

— Возьмите его!

Несколько красноармейцев силой заставили Сагитова подняться.

Зазвеневшим от внутреннего волнения голосом командир батальона произнес:

— Именем революции провокатор Сагитов приговаривается к расстрелу!

Провокатор покачнулся и в то же время, ища возможность вырваться, повел кругом трусливыми глазами.

— Нечего осматриваться! Иди! — крикнули ему с разных сторон красноармейцы.

Через несколько минут из-за будки донесся короткий залп.

— А теперь трубите в поход! — приказал командир. Он подозвал к себе растерявшуюся Ильсеяр и сказал ей: — Большое тебе спасибо, умница моя. Иди собирайся. Через пять минут батальон отправляется в поход.

Ильсеяр облегченно вздохнула, словно освободилась от тяжести, давившей ей грудь, и побежала к будке.

Глава 17

Ильсеяр

Когда, повесив через плечо отцовскую охотничью сумку, Ильсеяр вышла из дома, командир уже сидел верхом на белом коне, том самом, которым она недавно любовалась.

Девочка направилась было к командиру, но, о чем-то вспомнив, вернулась обратно. У двери, сидя на солнышке, спокойно умывалась, терлась лапкой Фатима.

— Гостей намывает, — улыбнулась Ильсеяр, вспомнив поверье. Она взяла кошку на руки и, ласково поглаживая, понесла в будку. — Ведь ты ничего не знаешь, Фатима. А я уезжаю. Только ты не волнуйся, ладно? Сюда кто-нибудь да придет, пришлют бакенщика. Может, и папа скоро вернется. Да и я сама не стану особенно задерживаться. А пока прощай, моя красавица.

Ильсеяр вытащила из котомки большую копченую рыбу и положила ее на блюдце кошки.

— Ешь, Фатима!

Потом Ильсеяр взяла со стола записку, которую она оставила для отца, еще раз прочитала ее и, подправив несколько букв, положила обратно.

— А тебя, Актуш, я возьму с собой. Пойдешь? Конечно, пойдешь! Иди простись с Фатимой… Эх, вы, и прощаться-то не умеете. Не знаете, что расстаетесь. — Ильсеяр с удовольствием научила бы их прощаться, но сейчас ей было некогда, и она, схватив Актуша за ошейник, побежала к батальону.

Командир отдавал последние приказания:

— Ровно через два часа мы должны быть там. Сейчас трогаемся. — Затем он повернулся к стоявшей в нерешительности Ильсеяр: — Ильсеяр Бикмуллина, ждем тебя… Товарищи красноармейцы, — обратился командир к бойцам. — Наш батальон сегодня пополнился новым товарищем. Он еще совсем юн, этот товарищ, но успел совершить дела, которые у всех нас вызывают истинное удивление. Он настоящий патриот! Вот он перед вами.

Красноармейцы смотрели на Ильсеяр с нескрываемым восхищением. А молодой боец с наганом за поясным ремнем снял с фуражки красную звездочку и нацепил ее девочке на грудь.

Ильсеяр сконфузилась, а встретившись глазами с Уметбаевым, который прикреплял пулемет к тачанке и улыбался ей, вовсе покраснела и опустила голову. Ее подвели к невысокой лошади, показавшейся ей самой красивой, и, подняв, посадили в седло. Ильсеяр смущенно глянула вокруг, не смеется ли кто над ней, но, увидев лишь дружеские улыбки, успокоилась и взялась за поводья.

В это время на дороге показался дозорный красноармеец, который должен был разузнать о появившемся неподалеку отряде, и еще двое верховых. Один из них, доехав до будки, заглянул в окошко и, соскочив с коня, вошел в будку. А другой, подъехав к командиру, доложил:

— Мы партизаны. Собрался наш отряд недавно. Семьдесят два человека, восемнадцать винтовок, шестьдесят сабель, один пулемет. Хотим присоединиться к вам.

Услышав знакомый голос, Ильсеяр невольно натянула поводья. Лошадка легко вынесла ее вперед, туда, где стояли командир и партизан. Удивленно вглядываясь в лицо старика, грузно сидевшего на лошади, Ильсеяр окликнула его:

— Дед! Дед Матвей…

Ильсеяр не ошиблась — это был Матвей Иванович. Он медленно повернулся к Ильсеяр. В первую секунду он, как бы не узнавая, смотрел на нее, потом сразу потянулся к ней:

— Внучка, внучка моя!

И командир батальона и красноармейцы изумленно смотрели на них. Матвей Иванович низко опустил голову и в нескольких словах поведал, кем приходится ему Ильсеяр.

— Грешный я человек, — сказал он наконец. — Грех у меня на душе, товарищ командир.

Командир покачал головой.

— Чего только не бывает в жизни! Хорошо, что все ушло в прошлое. А сейчас я даже завидую вашей встрече, — произнес он с какой-то грустью в голосе. — Когда- то еще я увижу своих… Ну ничего, — добавил он, помолчав немного, и спросил у Матвея Ивановича: — Кто начальник отряда?

Матвей Иванович взглянул в сторону будки, потом перевел глаза на Ильсеяр, хотел что-то сказать командиру батальона, но в это время появился из будки второй партизан и, вскочив на коня, подъехал к ним. То был худой, давно не бритый человек.

— Я начальник отряда, — представился он.

— Папа! — вдруг закричала Ильсеяр, узнав в нем отца, и бросилась к партизану.

Тот едва успел подхватить ее. В первую минуту он не мог выговорить и слова, потом прошептал:

— Доченька!..

— Папа! — все прижималась к нему Ильсеяр.

Мэрдан крепко держал ее в своих объятиях и целовал в щеки, в распустившиеся волосы. Потом, посмотрев на командира, сказал:

— Вы… вы извините меня. Это моя дочь… Ильсеяр…

— Да, Ильсеяр, — повторил за ним командир. — «Любящая родину»… Ваша дочь очень любит свою родину. И родина будет любить ее.

Тронув свою лошадь, он приблизился к ним, и его большая шершавая рука опустилась на плечо Ильсеяр.

— Родина будет любить тебя, Ильсеяр! — взволнованно сказал он.

Повеяло ветром, теплым и мягким. Зашуршали листья на деревьях, будто вторили словам командира:

«Родина будет любить тебя, Ильсеяр!..»

1938

Примечания

1

Д ж и л я н — легкое длинное одеяние, вроде халата, часть одежды муллы. — Прим, переводчика.

2

Г я у р — неверный. — Прим, переводчика.

3

А п а — обращение к старшей по возрасту женщине или девушке

Content

Губай Гариф Дочь бакенщика

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1 Сирота

Глава 2 Рассвет над Белой

Глава 3 Гость

Глава 4 Таинственная гора

Глава 5 Темной ночью

Глава 6 Пароход

Глава 7 Такие же люди

Глава 8 Грабители

Глава 9 В лес, к партизанам

Глава 10 Папа велел торопиться

Глава 11 Сигнал

Глава 12 Штурм

Глава 13 Народный гнев

Глава 14 Пленник Ильсияр

Глава 15 Суд над белыми

Глава 16 «До свидания, дядя Костин»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1 Через несколько дней...

Глава 2 В город

Глава 3 Новые друзья

Глава 4 Ты не одна!

Глава 5 Вот оно что!

Глава 6 Так сказал матрос…

Глава 7 Прекрасны Белой берега

Глава 8 В кузнице

Глава 9 Актуш и Фатима

Глава 10 Ишь как разговаривает…

Глава 11 Портрет Ленина

Глава 12 Джумагул Уметбаев

Глава 13 Пулемет упрямится

Глава 14 Шумят волны на Белой

Глава 15 Это могила дедушки

Глава 16 Кто же он?

Глава 17 Ильсеяр

Примечания