Моника Вуд. Один на миллион

Посвящается Джо Сиройсу, который вошел в нашу семью, и Гейлу Хохману, который затеял всю авантюру

Информация от издательства

Monica Wood

The One-in-a-Million Boy

Издано с разрешения Andrew Nurnberg Associates International Ltd

На русском языке публикуется впервые

Перевод с английского Ирины Климовицкой

Дизайн серии и внутреннего блока Макса Зимина, иллюстрация Татьяны Россоленко (дизайн-студия «Космос»)

Вуд, Моника

Один на миллион / Моника Вуд; пер. с англ. И. Климовицкой. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2020.

ISBN 978-5-00169-110-5

11-летний мальчик в рамках скаутского задания помогает по хозяйству пожилой леди с необычным именем Уна. Каждую субботу, после того как птичьи кормушки наполнены, а садовый инвентарь разложен по местам, Уна угощает мальчика печеньем и рассказывает о событиях 104 лет своей жизни. Однажды на пороге дома Уны появляется отец мальчика с печальной новостью о сыне.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2016 by Monica Wood. By arrangement with the Author. All rights reserved.

© Перевод на русский язык, издание на русском языке> ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

Предисловие автора

В романе приводятся списки мировых рекордов, большая часть которых взята из различных изданий Книги рекордов Гиннесса. За исключением четырех очевидных случаев, имена и номинации являются реальными, однако они, как и сама Книга рекордов Гиннесса, используются здесь, чтобы проиллюстрировать мир, который существует только в моем воображении. Некоторые рекорды, вероятно, были побиты за то время, что прошло между написанием книги и ее публикацией. Я также использовала информацию с сайта Геронтологической исследовательской группы — организации, которая отслеживает долгожителей по всему миру. Эпизод, в котором фигурирует реально существующий музыкант Дэвид Кросби, является вымышленным.

Часть первая. Brolis (брат)

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем историю ее жизни. Часть номер один.

Начинаем?

…

Нет, невозможно ответить на все эти вопросы. Мы с тобой тут до Страшного суда просидим.

…

Отвечу на первый, и хватит.

…

Я родилась в Литве. В 1900 году. Не помню ничего про то место. Ну, разве что какие-то домашние животные припоминаются смутно. Была там то ли лошадь, то ли корова. Белая, в пятнах.

…

Скорее, корова.

…

Понятия не имею, коровы каких пород водятся в Литве. Знаешь таких пятнистых буренок, которые встречаются везде? Мне кажется, такая и была.

…

Голштинки, говоришь. Спасибо. Да, и еще вишневые деревья. Прекрасные вишневые деревья, по весне напоминали мыльную пену. Огромные, пышные, все в цвету.

…

Потом было долгое путешествие, мы на корабле плыли через океан. Помню что-то урывками. Да у тебя на этой бумажке миллион вопросов…

…

Вижу, что пятьдесят. Не придирайся, это просто оборот речи. Не обязательно задавать их по порядку.

…

Потому что история человеческой жизни никогда не начинается с начала. Неужели тебе в школе этого не объясняли?

Глава 1

Она все-таки ждала его — или кого-нибудь, хоть никто ей так и не позвонил.

— Где мальчик? — крикнула она с крыльца.

— Он не смог прийти, — ответили ей. — Вы миссис Виткус?

Он пришел, чтобы насыпать корма в кормушки для птиц, вынести мусор, посвятить шестьдесят минут своего времени уходу за ее хозяйством. По крайней мере, на это он способен.

Она разглядывала его с недовольным видом, ее лицо, лишенное красок, напоминало сморщенное яблоко, на котором выделялись, как яркие семечки, встревоженные глазки.

— Птицы умирают с голоду, — сказала она. — Не могу же я лазать на стремянку.

Ее голос хрустел, как разбитое стекло под ногами.

— Миссис Уна Виткус? Дом сорок два по Сибли-авеню? — на всякий случай уточнил он.

Добираться пришлось через весь город на автобусах с двумя пересадками.

Зеленое бунгало затаилось в заросшем деревьями тупике, в двух кварталах от супермаркета и в нескольких шагах от тротуара. Стоя возле дома, Куин одинаково хорошо слышал и щебет птиц, и шум автомобилей.

— Вообще-то мисс, — надменно ответила она.

Он уловил в ее речи акцент, правда едва заметный. Мальчик ничего об этом не говорил. Ее путь, наверное, пролегал через остров Эллис[1], как у сонмища других переселенцев.

— На прошлой неделе он тоже не явился, — сказала она. — На этих мальчиков совсем нельзя положиться.

— Тут я ничего не мог поделать, — ответил Куин, ощетинившись.

С чего он взял, что встретит здесь фею с розовыми щечками? Место напоминало логово ведьмы: клумбы с засохшими цветами, черепичная крыша тростникового цвета, клинья мансардных окон.

— Надо же этих мальчиков учить послушанию. Чтобы росли толковыми, добрыми, послушными… Добрыми, послушными и… — она хлопнула себя по лбу.

— Аккуратными, — подсказал Куин.

Мальчик умер. Очень аккуратно умер. Но Куин не смог произнести этого.

— Аккуратными и почтительными, — закончила женщина. — Они же мне обещали. Клялись. Я поверила, что все будет по-настоящему, без дураков.

Снова акцент проскользнул еле слышным отголоском: какая-то шершавость согласных, менее музыкальное ухо ничего бы не заметило.

— Я его отец, — сказал Куин.

— Да я уж догадалась. — Она закуталась в свою куртку из килта. На голове у нее была шапка с помпоном, хотя на улице стоял конец мая, припекало так, что пот выступал. — Он что, заболел?

— Нет, — ответил Куин. — Где у вас корм для птиц?

Старуха вздрогнула. Ее ноги в чулках напоминали две грабли, обутые в черные башмачки.

— Там, в сарае, — сказала она. — У двери, если мальчик не переставил. Он на все завел свои порядки, знаете ли. Лестница тоже там. Но вы высокий. Может, вам она и не понадобится.

Она смерила Куина взглядом от ступней до макушки, словно прикидывала размер его одежды.

— Если я повешу кормушки ниже, вы сами сможете наполнять их, — предложил он.

Она уперлась кулаками в бока.

— Как же это все доканывает меня, — сказала она с таким видом, будто вот-вот расплачется, и эта внезапная, разительная перемена заставила Куина поторопиться. Он сказал:

— Пойду займусь делом.

— Я буду в доме, — она указала костлявым пальцем на дверь. — С таким же успехом смогу наблюдать за вами из окна.

Голос ее звучал энергично и настолько не вязался с дряхлостью тела, что Куин даже усомнился в словах Белль, будто Уне Виткус сто четыре года. После смерти мальчика Белль стала воспринимать реальность как-то искаженно. Он боялся и самого горя, и того, что горе сломает ее. Он бы хотел защитить Белль, но не имел таланта строить отношения и был способен лишь на одно — тупо исполнять ее указания в знак искупления своей вины. Вот почему он очутился здесь: чтобы по приказу своей дважды бывшей жены закончить доброе дело, начатое сыном.

Обшарпанные двери сарая открылись легко. Похоже, петли недавно смазали. Внутри оказалась стремянка со сломанной ступенькой. Воняло животными — не кошкой или собакой, а какими-то грызунами, мышами, что ли. Или тощими, наглыми, зубастыми крысами. Садовый инвентарь, тронутый ржавчиной, расположился по диагонали на дальней стене крючьями, зубьями и остриями наружу. Куин подумал, что мальчик мог запросто получить травму во время своей еженедельной миссии милосердия, если бы у стремянки надломилась ступенька, подточенная червем. Сомнительная реклама для скаутского отряда номер двадцать три.

Но мальчик не получил травму. Он, выражаясь его языком, «получил заряд вдохновения». Куин обнаружил птичий корм в знакомом пластиковом ведре. Когда-то оно вмещало пять галлонов смеси, которая пошла на шпаклевку стен в гараже Белль — перед их окончательным расставанием, перед тем, как она превратила его репетиционный зал в склад для растворителей, средств против сорняков и запасных шин. В ведре Куин нашел совок внушительного размера, блестящий и вишнево-красный, веселый, словно реквизит для рождественского спектакля. На соседней полке он заметил еще девять таких же совков. Мальчик был барахольщиком. Невозможно объяснить, почему он собирал какие-то вещи. Накануне похорон Белль пустила Куина в комнату мальчика, но велела ничего не двигать и не трогать. Вот что он насчитал там: птичьих гнезд — десять штук, журналов Old Yeller — десять штук, фонариков — десять штук, свиней-копилок — десять штук, пособий для бойскаутов — десять штук. Там же имелись палочки от леденцов, желуди, катушки от ниток — все аккуратно собрано в комплекты по десять штук. Компьютер один, но к нему десять мышек. Стол один, но на нем десять пеналов. Накопительство, утверждала Белль, это естественная реакция на отсутствие отца, чье внимание утекает, как вода из поломанного крана. «Сам посуди, — однажды сказала она ему, — зачем одиннадцатилетнему ребенку окружать себя этой крепостью из вещей?»

«Затем, что с ним что-то не так», — мысленно ответил Куин. Но в тот скорбный день они осмотрели комнату мальчика молча. Белль вышла первой, а Куин задержался, взял дневник мальчика — блокнот на пружинках, пять на семь, черного цвета — и засунул в карман куртки. Еще девять блокнотов так и остались лежать нетронутыми, запечатанными в пленку.

Куин подтащил мешок с птичьим кормом к кормушкам мисс Виткус, он представил себе, как остальные члены отряда номер двадцать три бодро творят добро, занимаясь куда более интересными делами. Командир скаутов Тед Ледбеттер, учитель средней школы и отец-одиночка, заявлял, что его любимое занятие — ходить в лесные походы, и, судя по всему, он сбагрил мисс Виткус на самого безответного ребенка, который заведомо не стал бы протестовать. Вот она постукивает по стеклу, давая понять Куину, что надо пошевеливался.

Между домом и высокой березой мисс Виткус натянула бельевую веревку в тридцать футов длиной и увешала ее кормушками для птиц. Куин с его ростом не нуждался в стремянке, а вот мальчик, маленький и худенький, как эльф, без нее обойтись не мог. Куин тоже был мелким до одиннадцати лет, а на двенадцатое лето вымахал одним рывком, так что кости ломило и из одежды ничего не годилось. Возможно, мальчик с возрастом тоже вырос бы. Рослый барахольщик. Рослый собиратель странных вещей.

Куин начал со стороны березы; едва он снял крышку с первой кормушки, птицы оживились, запорхали с ветки на ветку, и те закачались. Птенцы, догадался Куин. Все новое за последние две недели он узнавал благодаря аккуратному, правильному, старомодному почерку своего сына. Загадочный плод слабосильных чресл Куина, мальчик, как выяснилось из дневника, замахивался на почетный значок за умение распознавать птиц — «Орел скаутов».

Мисс Виткус открыла окно.

— Они приняли вас за мальчика, — крикнула она, когда птицы спорхнули вниз. — Такая же куртка.

Свежий воздух ворвался в легкие резко и безжалостно. Мисс Виткус наблюдала за ним, свитер топорщился на ее впалой груди. Он ничего не ответил, и она закрыла окно.

Наполнив кормушки и пройдясь газонокосилкой по лужайке, Куин вернулся к дому. Мисс Виткус стояла на пороге, ждала его. Беловатый пух у нее на голове, который и волосами-то не назовешь, напомнил Куину одуванчики. Она сказала:

— После работы я угощаю его печеньем.

— Нет, спасибо.

— Это входит в дежурство.

Пришлось зайти, но куртку он снимать не стал. Куртки у них с мальчиком были, как заметила мисс Виткус, совершенно одинаковые: кожаные бомберы с заклепками, отчего Куин походил на рок-н-рольщика, а мальчик — на суриката, вырвавшегося из капкана. В этой куртке Белль его и похоронила.

Куин ожидал, что окажется посреди кошек и носовых платков, но нет, жилище мисс Виткус было просторным и полным воздуха. На одном конце кухонной столешницы лежала стопка газет, но в остальном он сиял чистотой. Краны над раковиной блестели. Наверняка и участок возле дома когда-то выглядел не хуже, чем у соседей, — ровные дорожки, аккуратные клумбы посреди подстриженных газонов — просто с возрастом у нее кончились силы поддерживать порядок.

На столе две разнокалиберные тарелки, пачка маленьких крекеров в виде фигурок животных, колода карт и уродливые очки для чтения из аптеки. От стульев пахло полиролью с лимонной отдушкой. Он постарался представить, как мальчик чувствовал себя здесь.

— Говорят, вам сто четыре года, — сказал Куин, просто чтобы нарушить молчание.

— И сто тридцать три дня. — Она раскладывала крекеры по тарелкам один за другим, как раздают карты. Молока, похоже, не предвидится.

— А мне сорок два, — сказал он. — Для музыканта все равно что восемьдесят четыре.

— Выглядите старше, — она стрельнула в него искрой зеленоватых глаз.

В своем дневнике мальчик записал, как всегда, без единой ошибки: «Мисс Виткус дает НЕВЕРОЯТНЫЙ заряд вдохновения — она настоящая волшебница, и жизнь прожила просто ПОРАЗИТЕЛЬНУЮ!!!» В дневнике было исписано двадцать девять страниц, повседневная хроника чередовалась с короткими восторженными заметками о мисс Виткус, его новом друге.

— Вам кто-нибудь помогает? — спросил Куин. — Кроме скаутов?

— Меня обслуживает «Еда на колесах», — ответила она. — Я их стряпню расковыриваю и готовлю заново, выходит экономия на продуктах.

Она взяла крекер в виде динозавра.

— Это они привозят вместо десерта. — Она снова взглянула на Куина. — Ваш мальчик говорил, что вы знаменитость. Это так?

— Разве только в своих мечтах, — рассмеялся он.

— Какого рода музыку вы играете?

— Любую, кроме джаза. С джазом в крови надо родиться.

— Как Элвис?

— Именно.

— Ковбойские песни играете?

— Если хорошенько попросить.

— Мне всегда нравился Джин Отри. А как вам Перри Комо?

— Хоть Перри Комо, хоть Джин Отри, хоть «Лед Зеппелин», хоть реклама кошачьего корма. Лишь бы платили.

— Я никогда не слышала Эда Зеппелина, но рекламой кошачьего корма сыта по горло. — Она несколько раз моргнула. — Значит, на все руки от скуки.

— Поденщик, — сказал он. — Надо же зарабатывать.

Она опять взглянула на него.

— И все-таки вы талантливый.

— Я обыкновенный.

Что мальчик наплел ей? Куин чувствовал себя жуком на булавке под лупой.

— С семнадцати лет работаю без передышки.

Она не нашлась, что ответить, и промолчала.

— Гитаристом, в смысле. В основном я работаю гитаристом.

Снова молчание, и Куин сменил тему:

— Вы прекрасно говорите по-английски.

— А почему бы мне не говорить по-английски? Как-никак живу в этой стране сто лет. Чтоб вы знали, я была секретарем у директора школы. Академия Лестера. Слыхали?

— Нет.

— Как же, доктор Мэйсон Валентайн. Блестящий мужчина.

— Я учился в бесплатных школах.

Она теребила свой свитер, экспонат из сороковых годов с большими стеклянными пуговицами.

— На этих мальчиков совсем нельзя положиться. У нас же с ним были планы. — Она посмотрела на Куина.

Куин сказал:

— Постараюсь заменить его.

— Как вам будет угодно. — Она барабанила пальцами по затертой колоде карт, которые были несколько меньше обычных.

— Сын говорил, что вы показываете фокусы, — не удержался Куин.

— Но не бесплатно.

— Вы брали с него плату?

— С него нет. Он же ребенок.

Она надела очки — чересчур большие для ее лица — и поглядела на колоду.

Мальчик писал: «Мисс Виткус НЕВЕРОЯТНО талантливая. Она умеет делать так, что карты и монеты ИСЧЕЗАЮТ. А потом ПОЯВЛЯЮТСЯ снова!!! И улыбка у нее удивительная».

Да, именно так он выражался и в жизни.

Куин спросил:

— Сколько?

Она перетасовала карты, настроение у нее переменилось.

— Что ж, позабавлю вас, — сказала она c царственным пренебрежением. Каких только шарлатанов не повидал Куин в своей жизни, но эта старая карга была почище многих.

— Лишь бы фокус удался, — сказал он, посмотрев на кухонные часы.

— Вы спешите, — заметила она. — Все спешат.

Она перекидывала колоду из руки в руку не так эффектно, как ей казалось, но вполне впечатляюще.

— Летом 1914 года я сбежала из дома с бродячей труппой, тогда и освоила искусство престидижитации[2].

Она приподняла брови, будто это слово само по себе уже было магическим заклинанием.

— Через три месяца я вернулась домой и прожила самую заурядную жизнь, какую только можно себе представить, — она произнесла это c особым, но не вполне понятным ему чувством. — Я показываю фокусы, чтобы напомнить себе, что когда-то была молодой.

Покраснев, она добавила:

— Я рассказала вашему мальчику много историй. Может быть, слишком много.

Не зря он боялся приходить сюда: мальчик был повсюду. Куину никогда не хотелось иметь детей, и отец он был из рук вон плохой, по большей части отсутствовал, и вот теперь, после смерти мальчика, не испытывал ни парализующей заморозки шока, ни ранящей остроты скорби, разве что мучительную и мрачную иронию, изнуряющую сердце.

Мисс Виткус помахивала картами в ожидании. Зубы у нее были длинные, неровные, но белые узловатые пальцы — на редкость проворные, а ногти — гладкие и блестящие.

— Пять баксов, — сказал Куин, вынимая бумажник.

— Читаете мои мысли. — Она взяла банкноту и засунула куда-то под свитер.

Через мгновение Куин спохватился:

— А где же фокус?

Она перегнулась через стол и собрала карты.

— Пять долларов за вход, — сказала она, и он разглядел выражение ее глаз — в них была злость. — За представление еще пять.

— Это же вымогательство.

— Я не вчера на свет родилась, — ответила она. — В следующий раз приведите с собой мальчика.

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем историю ее жизни. Это снова часть номер один.

Как, восемьдесят восемь минут? На этой маленькой штуковине?

…

Ловлю тебя на слове. Что ж, поехали.

…

Ну, появилось радио. Хорошая штука, кстати. И еще печатная машинка. Застежки «велкро». Миксер электрический. О, и еще много замечательных изобретений по части женского нижнего белья. Трудно выбрать что-то одно.

…

Да, а потом у меня появилась стиральная машина — автомат. Точно, автомат. Не помню, когда я перешла на нее. Вот ты трешь нижнюю юбку на стиральной доске, а вот у тебя уже двое детей-подростков и «майтаг»[3] последней модели, не успеешь и глазом моргнуть. А куда подевалось то, что между, непонятно.

…

Вот и все. Больше мне нечего сказать.

Глава 2

Куин покинул дом мисс Уны Виткус на пять долларов беднее и обделенный магией. На автобусе он доехал до Норт-Диринга, вышел у самого дома Белль и застал ее у забора — она расчищала граблями клумбу с тюльпанами. Он всегда считал этот дом домом Белль — что было верно в юридическом смысле — хотя сам прожил здесь в общей сложности пять с половиной лет. Окна-эркеры напоминали ему о ситкомах шестидесятых годов, которые он в детстве запоем смотрел по телевизору, в них фигурировали образцовые мужья и отцы, надежные парни, которые вечерами сидели дома и заботились о том, чтобы семейная лодка не пошла ко дну.

— Ну что? — спросила Белль. Даже голос у нее стал тонким, словно из него вырезали нижние ноты.

— Это в районе Вестбрука, — ответил он. — Двор в ужасном состоянии.

— Он подрядился работать у нее до середины июля. Я сказала Теду, что мы возьмем это на себя.

— У нее там штук двадцать кормушек, висят очень высоко. Работенка была прямо для него, лучше не придумаешь.

Белль оглядела улицу.

— Ты пешком?

— Я продал свою «хонду», — он вынул из кармана чек и протянул ей.

После второго развода он посылал ей деньги на ребенка каждую субботу и ни разу не пропустил платежа.

Она посмотрела на него без всякого выражения.

— Я же сказала, Куин. Теперь нет необходимости.

Он подумал уже не в первый раз: а может ли человек умереть от горя, в буквальном смысле? На ней была розовая блузка, такая мятая, словно ее только что вынули из стиральной машины в общественной прачечной.

— Белль, — сказал он. — Прошу тебя, возьми.

Она не взяла, и он стоял с протянутым чеком, который трепыхался на ветру, кровь пульсировала в висках, он дал ей понять, что не отступит. Она сдалась, взяла чек, не сказав ни слова, в висках перестало стучать.

Вокруг все изменилось до неузнаваемости. Расцвели поздние весенние цветы, окна блестели чистотой, очередная партия вещей дожидалась старьевщика.

— Снова убиралась? — спросил он.

— Просто барахло, от которого решила избавиться.

Почему решила, непонятно. Он пригляделся к куче забракованных вещей: мягкий стул, блендер, настольная лампа, какая-то посуда. Взгляд выхватил предмет, который стоял в стороне: его первый усилитель, два ватта, подарок на тринадцатилетие.

— Это, никак, мой «марвел»?

Они оба уставились на него, словно на дохлого зверька. Дешевая штука, японский импорт, полированный корпус блестел, словно мокрый, даже под тридцатилетним слоем пыли.

— Он уродский. К тому же не работает, — сказала Белль. — Кому он нужен?

— Мне его мама подарила.

Шестидюймовый усилитель, три кнопки, хлам по большому счету, единственная сохранившаяся память о детстве. И о матери, если уж на то пошло.

— Между прочим, он работает, — сказал он на этот раз с нажимом.

Куин любил этот усилитель. Он много значил для него.

— Почему бы тебе не забрать свой мусор из моего дома раз и навсегда? Теперь тебя здесь ничего не удерживает.

— Белль, не надо, — попросил он.

Он пропустил два последних свидания с сыном, и теперь ему нет и не может быть прощения. Некоторые вещи, особенно не заслуживающие прощения, удается рассмотреть лишь в застывшем свете времени. Он огляделся. В течение двух недель семья Белль роилась в доме, словно стая шершней, под предводительством Эми, сестры Белль. Даже Тед Ледбеттер засветился, важная персона. Но сегодня в доме тихо, никого не видно.

— Тед здесь?

— Нет. А тебе какое дело?

— Прости. А где все?

— Тетушки разъехались по домам. Эми отправляет открытки с благодарностями. Я делаю вид, что у меня много дел, чтобы хоть четыре секунды побыть в покое.

Она прислонила грабли к дереву, сделала глубокий выдох, который напомнил ему о занятиях для беременных, где учат правильно дышать во время родов. Он вслед за ней вошел в дом, и она, заметив его, удивилась.

— Можно мне попить? — попросил он.

Она прошла на кухню, налила стакан воды. Дом был аккуратным — образец загородной классики, хотя, строго говоря, находится в городской черте Портленда. Некогда ухабистый участок поделили на газоны. Качели, скворечники на деревьях, собаки. Родители Белль купили этот дом и передали ей с условием, что имя Куина не будет фигурировать в документах на право собственности.

— Она говорила про него? Старуха?

Куин покачал головой.

— Она выманила у меня пять баксов.

— Они вели друг с другом замечательные разговоры, — сказала она. — Я знаю.

— Не понимаю, как он вообще с ней ладил.

Куин очень старался, чтобы это прозвучало легко, но от чрезмерного старания слова упали, словно камни, как падало все в последнее время.

— А ты сказал про него?

Он залпом осушил стакан. От крекеров в форме животных смертельно хотелось пить.

— Кому, ей?

— Ей! Кому же еще, Куин?

— Нет, — ответил он и добавил: — Не смог.

Ледяная корка враждебности, покрывавшая ее, начала подтаивать.

— Нет ничего странного в том, что он ладил с ней, это в его характере, — сказала она наконец. — Она же немыслимо старая.

— Я это заметил.

Она коснулась пальцами его руки.

— Это все, о чем я тебя прошу. Он дал ей слово, а для него слово кое-что значило. Я могла бы и сама, но это, — она будто поискала нужное выражение пальцами в воздухе, — это долг отца.

Куин ничего не сказал. Что тут скажешь? Он ушел, когда мальчику было три, и вернулся, когда исполнилось восемь. Он добровольно покинул мальчика на пять лет, разбил хрупкую скорлупу отцовства. Бостон, Нью-Йорк и, наконец, Чикаго, пока до него не дошло, что его новая жизнь ничем не отличается от старой, от которой он сбежал, только более одинокая. За этим последовал долгий унизительный путь на автобусе домой. Он прилично зарабатывал — всегда прилично зарабатывал, только этим и мог гордиться — и все равно боялся встретить бывших товарищей по группе и администратора, которые станут шептаться: «Ха-ха, нет, он не смог ничего добиться, и да, он вернулся навсегда».

— Я же не говорю, что не буду ходить к ней. Всего лишь сказал, что она совсем не божий одуванчик в клетчатом фартучке.

— Бедненький, — ответила Белль. — Какие еще дела у тебя запланированы на сегодня?

— Свадьба в пять.

— Вечно у тебя свадьбы в пять, мистер Нарасхват.

Раньше она всегда его так поддразнивала, и теперь, когда возобновила эти подколки, он почувствовал себя не таким одиноким. Белль однажды сравнила его манию выступать с хроническим алкоголизмом. Куина это задевало, правда была в том, что в своей незначительной и бестолковой жизни он, лишь играя на гитаре, чувствовал, что способен дать другому человеку именно то, в чем тот нуждается.

Он прошел вслед за Белль в гостиную, но сесть ему не предложили. Он оглядел комнату, заметил что-то странное, потом сообразил: она убрала книги. Она обычно читала запоем, по четыре-пять книг зараз, и они, распластанные ее страстью, лежали повсюду корешками вверх. Сколько вечеров они провели, когда она пересказывала ему сюжеты, а он, смеясь, умолял не раскрывать, чем все кончилось. Но она всегда так поступала: если ей нравилась книга, она рассказывала историю целиком. Теперь книги аккуратно по росту стояли в шкафу, который, казалось, только-только натерли полиролью.

— Осталось не так уж много суббот, — сказала она.

— На самом деле семь.

— Значит, семь. Неужели ты при всей своей занятости не выкроишь пару часов в субботу?

— Да, но потом придется есть отравленное печенье.

Она засмеялась каким-то лающим смехом, и они оба вздрогнули. Он взял ее руки в свои и не отпускал, сострадание переполняло его до краев. Оно было бездонным.

— Можно мне еще раз заглянуть в его комнату? Всего на минутку?

Он хотел положить дневник обратно, пока она не обнаружила пропажу. Невозможно представить, что она не знает о существовании дневника, она, которая так пристально следила за жизнью мальчика, словно верила, что в будущем ему потребуется биограф.

Она отняла руки.

— Не сейчас.

Наказывала его, эта жестокая и любящая женщина, его подлинный друг. Он заслужил, но он слишком хорошо знал ее, знал, что жестокости ей хватит ненадолго.

— Мне нужно подписать открытки, — сказала она. — Твой отец прислал соболезнование. И Аллан звонил, из самого Гонконга.

Она помолчала и добавила:

— Аллан не слышал о нашем разводе. Возможно, он не слышал даже о нашем первом разводе.

Он пожал плечами:

— Ты же нас знаешь.

Его отец круглый год жил во Флориде, брат — на другом конце света. Они редко общались.

Десять утра. Ему нужно чем-то заполнить время до пяти вечера.

— Ты что-нибудь ешь? — спросил он.

Этот вопрос, похоже, застал ее врасплох.

— Наверное, — ответила она. — Думаю, что ем.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Куин, — ласково сказала она. — Ты мне сейчас ничем не поможешь.

Это была правда, и от правды ему стало больно, как от свежего синяка. Белль проводила его до обочины, словно там ждала машина.

— Я теперь какая-то другая, — сказала она, и даже если было в его жизни время, когда он знал, что делать с такими признаниями, то это время давно миновало. Он не сводил с нее глаз, пока она не попрощалась с ним медленным кивком.

Он взял с собой усилитель — тот ничего не весил — и нес его в руке через свой бывший район и дальше по Вашингтон-авеню, потом по бульвару, по наклонной Стейт-стрит до Барклетт-стрит, а потом вверх по лестнице через три темных пролета до квартиры, где не было ничего, кроме музыкального оборудования в идеальном состоянии, кой-какой подержанной мебели и фотографии мальчика в рамке. Скаутская форма, зубы чуть видны, что означает готовность откликнуться на просьбу. Его попросили улыбнуться, и он сделал все, что мог.

ПТИЦЫ

1. Самая маленькая птица. Пчелиная колибри. 2,24 дюйма и 0,056 унции.

2. Самая быстрая птица на земном шаре. Страус. 45 миль в час.

3. Птица, которая летает выше всех. Белоголовый сип. 37 000 футов.

4. Самая разговорчивая птица. Кличка Пруди. Африканский серый попугай (жако). 800 слов.

5. Птица, у которой больше всего перьев. Американский лебедь. 25 216 перьев.

6. Птица, у которой меньше всего перьев. Краснозобый колибри. 940 перьев.

7. Птица, которая летает медленнее всех. Американский вальдшнеп. 5 миль в час.

8. Самый длинный клюв. 18,5 дюйма. Австралийский пеликан.

9. Самая красивая птица. На мой взгляд, черношапочная гаичка.

10. Самый дальний перелет. Речная крачка. 16 210 миль.

Глава 3

В ту первую субботу, в начале мартовской оттепели, мальчика привез серый фургон, за рулем которого сидел атлетического сложения командир скаутов в отглаженной униформе. Капало отовсюду: с водосточных труб, с перил, с кормушек для птиц и с боковых зеркал автомобиля. Командир скаутов выбрал одного мальчика из отряда — остальные ребята выглядели и крупнее, и ленивее — и с ним промаршировал к крыльцу. Он представился как Тед Ледбеттер, потом представил выбранного им хрупкого мальчика, чей сдержанно-прилежный вид сразу взволновал ее.

Первое слово, которое возникло в ее сознании, словно отлетевшая рикошетом градина, — brolis. Она зажмурилась, будто это слово и впрямь ударило ее по голове.

Брат.

Ему было одиннадцать, хотя по виду он мог сойти и за восьмилетку. Поверх скаутской формы — нелепая непромокаемая кожаная куртка, из которой торчала голая шея, худенькая и неестественно белая. Он выглядел беззащитным и ранимым. Командир скаутов оставил мальчика, перед этим дав ему по-военному несколько указаний, и пообещал забрать через два часа.

Фургон с грохотом отъехал, мальчик молча стоял перед Уной, хрупкий и простодушный, как кузнечик.

— Как приятно с вами познакомиться, — произнес он.

— Хм, — ответила Уна.

— Сколько вам лет? — мальчик внимательно посмотрел на нее.

У нее в голове промелькнуло и сорвалось с губ еще одно слово: šimtas.

Он моргнул.

— Что?

— Сто.

— На каком это языке?

— Не знаю, — ответила Уна озадаченно. — На литовском, наверное. На самом деле мне сто четыре года, а не сто. Один-ноль-четыре.

Они стояли вдвоем в мире, истекающем капелью, и оценивали друг друга. Мальчик восхищался весом живого столетия, а Уна удивлялась, откуда, черт возьми, взялись два никак не связанных между собой слова на языке, которого она до сих пор не помнила.

— Ну что ж, заходи, — сказала она.

Он вошел и вежливо остановился на коврике — с его ботинок натекла вода.

— Я хочу дать тебе несколько поручений, — сказала она. — Если ты не сможешь или не захочешь их выполнять, то лучше сразу скажи.

— Я смогу.

— Ты ведь еще не знаешь, какие поручения.

— Все равно смогу.

Произношение у него было прекрасное, только порой он делал маленькие, едва заметные паузы в неподходящих местах, как иностранец или человек, которому не хватило воздуха.

Работником он оказался хорошим: исполнительный, старательный и довольно тщательный. По субботам вывозили мусор, и он доволок ее мусорный бак от бордюра аж до самого сарая, как она и рассчитывала, и заменил веревку на крышке бака, на что она совсем не рассчитывала. Он поснимал все птичьи кормушки, наполнил их до краев, а потом повесил обратно с усердием оформителя витрин. Он счистил с дорожек остатки снега. Когда она угощала его печеньем, приехал командир скаутов.

Уна сказала, что согласна взять мальчика на работу. У мистера Ледбеттера просто камень с души свалился — всех предыдущих кандидатов она отвергала в первый же день.

В следующую субботу — после того как он проделал все манипуляции строго в том же порядке, что и неделю назад, отчего она подумала, уж нет ли у него на ладошке шпаргалки, — мальчик признался, что обожает рекорды. Они сидели за столом, ели крекеры в виде животных, и мальчик откусывал поочередно хвост, лапы, голову. Каждый раз в той же последовательности.

— Нет, не спортивные рекорды, — объяснял он. — А рекорды типа… Во-первых, как долго можно вращать монету. Во-вторых, самая большая в мире коллекция карандашей. В-третьих, самый длинный волос в ухе. — Он перевел дыхание. — В-четвертых…

— Рекорды из Книги Гиннесса, — сказала Уна.

Она слушала его, не испытывая раздражения, и это само по себе уже доставляло ей удовольствие.

— Вы знаете о ней! — он ужасно обрадовался. — Между прочим, попасть туда труднее, чем многие думают.

Обычно скауты наводили на нее тоску: подсчитывают, кто заработал больше очков, обсуждают итоги футбольных матчей, ленятся работать и пытаются схалтурить. Однако этот мальчик принес с собой ощущение второго детства: ей казалось, она говорит с ребенком, которого могла знать, когда ей самой было одиннадцать. Она с легкостью поместила его в дом Мак-Говернов[4], представила у белого мраморного фонтана со стаканом шоколадного ситро. Она могла вообразить, как он играет в стикбол на Уолд-стрит вместе с мальчиками в белых рубашках или открывает дверцу черного REO[5] Джо Пребби. Было в нем что-то странноватое, отчего он казался пришельцем из других времен, из иных миров.

Он помог вспомнить ту пору, когда люди ей еще нравились. И что она прожила не одну жизнь. Она вынула из кармана монету в двадцать пять центов. Примерилась несколько раз и закрутила ее.

— Итого пять секунд, — объявила она после того, как монета поколебалась и подчинилась силе тяжести. — А рекорд сколько?

— Девятнадцать целых тридцать семь сотых секунды, — ответил мальчик. — Установил мистер Скотт Дэй, страна Великобритания. У вас стол недостаточно ровный.

Уна посмотрела на шарф с блестящими наклейками, который висел у него на груди.

— А рекорд по наградным значкам ты знаешь?

— Мистер Джон Стэнфорд, гражданин США, получил сто сорок два почетных значка. — Он взглянул в окно. — Есть значок за распознавание птиц.

— В самом деле? Это снегирь, — она проследила за его взглядом.

Уна научилась у Луизы узнавать самых распространенных птиц в ту пору, когда жизнь еще преподносила маленькие сюрпризы. Вела записи почти десять лет, но сейчас даже не помнила, когда в последний раз действительно наблюдала за птицами. Кормила их из жалости.

— Я уже знаю кое-каких птиц, из обыкновенных, — сказал он. — Во-первых, ворона. Во-вторых, малиновка. В-третьих, дубонос. В-четвертых, синица-гаичка. Но чтобы получить значок, во-первых, нужно знать двадцать птиц. Во-вторых, нужно построить скворечник. В-третьих, нужно угадать пять птиц по их голосам.

Уголки его мягких губ опустились:

— А у меня нет музыкального слуха.

— В самом деле? Мой муж Говард был несостоявшимся певцом, поэтому у меня к музыке неоднозначное отношение, — Уна похлопала себя по уху. — Но птичье пение совсем другое дело. Правда, я перестала улавливать высокие тона. Последний раз я слушала птиц, когда мне было семьдесят два. Даже у малиновки порой пропадает звук, будто у сломанного радио.

— Как это грустно, — сказал он, тело его замерло в позе, которая передавала глубокое сочувствие, и она ощутила сильное, настоящее сожаление из-за того, что лишилась всех этих птичьих голосов и напоминающие флейту звуки больше не могут просочиться через ветхие перепонки ее внутреннего уха. Закончив ухаживать за Луизой, которая доживала дни на последней стадии рака, Уна не смогла вернуться к своим прежним занятиям и решила, что они последовали за Луизой в Великое Неведомое. «Только смотри, не превратись в старого краба, — предостерегала ее Луиза в те последние дни. — Это проще всего». И да, именно это с ней произошло: она превратилась-таки в старого краба.

— Мистер Джон Резникофф, гражданин США, попал в Книгу Гиннесса, потому что коллекционировал волосы, — сказал мальчик. — Во-первых, волосы Авраама Линкольна. Во-вторых, волосы Мэрилин Монро. В-третьих, волосы Альберта Эйнштейна. В-четвертых…

Список был длинным, и она дослушала до конца, не перебивая. Он не сводил глаз с ее лица. Он хранил в памяти невероятное количество рекордов, все в том же роде: про коллекционирование волос, про вращение монет. Он тоже коллекционирует — понемногу, признался мальчик. Чтобы коллекционировать по-настоящему, требуются деньги и возможности, которых, разумеется, нет у обычного пятиклассника.

— Мистер Джон Резникофф покупает волосы для коллекции, — уточнил мальчик. — Не думайте, что он раскапывал могилу Линкольна.

— О! А я уж подумала.

— Мистер Ашрита Фурман, гражданин США, прошел восемьдесят целых девяносто шесть сотых миль со стеклянной бутылкой молока на голове.

— За один раз? — недоверчиво переспросила Уна.

— Мистер Ашрита Фурман также поставил рекорд по числу рекордов. — Мальчик помолчал. — Во-первых, где мне взять стеклянную бутылку с молоком? Во-вторых, как мне отмерить восемьдесят миль? В-третьих, разве мама разрешит мне прошагать восемьдесят миль с бутылкой на голове, даже если я соберусь?

Он снова помолчал и добавил:

— Таковы мои дела.

Хотя о себе он рассказывал немного, Уна догадалась, что школа была для него пыткой: день за днем он прятался на заднем ряду в страхе, что его вызовут. На переменах он, наверное, стоял в одиночестве. Ее сыновья легко обзаводились друзьями, особенно Фрэнки — такой солнечный, он всем нравился. Этот мальчик, с его размеренным голосом и сдержанными манерами, гораздо больше походил на ее ребенка, чем собственные сыновья.

— Я знавала человека, который жонглировал мышами, — сказала она.

Он широко раскрыл глаза, и она вдруг брякнула о своем побеге из дома.

— Вы сбежали из дома? — переспросил мальчик, и она поняла, что подверглась переоценке в его глазах. — Вы бросили свою маму?

— Время было занятное, в воздухе пахло войной. Я в том году укоротила все свои юбки, сколько их у меня было, да и другие девушки в Кимболе сверкали икрами.

Подстегиваемая внимательным взглядом серых глаз мальчика, Уна продолжала:

— Мистер Холмс был хозяином труппы; шулер, насколько я могу судить. Представление у него было так себе, обычное дело для бродячих трупп, больше походило на карнавал вроде тех, что устраивают сегодня в торговых центрах.

— О! — воскликнул мальчик. — Я однажды был на таком.

— Ну и как тебе?

— Карусель крутилась очень быстро.

— Ну, у нас была старая каруселька, которую мистер Холмс выиграл в покер, — добротный такой двухрядный «Армитаж Хершелл», переносная модель. Приехал — разобрал, собрал — уехал. Видал такие?

— Никогда, — мальчик снова широко раскрыл глаза. — Вот бы повидать.

Уна вынула карты и начала их тасовать.

— Они старались изо всех сил: эта карусель, какие-то третьеразрядные трюки, попугай, который исполнял «Те самые дни» голосом Софи Такер. Слышал ее?

— Нет. А можно послушать?

— Моя «виктрола»[6] давно сломалась, — ответила она. — Шесть вечеров подряд я ходила смотреть на это представление. А на седьмой вечер влюбилась прямо там, возле карусели.

Да разве и могло быть иначе? Знойный вечер, запах кокосов и подсохшей тины, паровая карусель с разноцветными лошадками, навечно застывшими в неистовой скачке.

— Я до сих пор помню выпученные глаза этих лошадей, — сказала она мальчику. — Ты себе даже не представляешь, какие тогда были краски! Ничего общего с нынешней тусклятиной. Выбери карту из колоды.

Мальчик посмотрел удивленно:

— Сейчас?

— Когда будешь готов. Я тебя немного позабавлю.

Она узнала слово «позабавить» от Мод-Люси Стоукс, учительницы из своего детства, чья грамматически безупречная речь внушила маленькой Уне первое, хоть и неправильное, впечатление об Америке как о стране исключительной точности, в чем ей со временем пришлось разочароваться. Уна полюбила английский с самого начала и обращала на него огромное внимание, постоянно подмечала разные языковые феномены: синтаксические катастрофы своих родителей, повседневную ругань жестянщика, чистейшее произношение Мод-Люси. Стиль речи может заставить слушателей испытать жалость, проникнуться почтением, купить банку тушенки, которая не нужна. Мод-Люси учила Уну строить предложения сознательно, и в конечном счете та выработала свой стиль, смешав высокий жанр с низким, что вполне соответствовало ее неоднозначному отношению к человечеству.

— Вот так все и случилось, — говорила она мальчику. — Стояла я в толпе других девочек — своих соседок, смотрела, как эти чудесные лошадки все бегут и бегут по кругу, а Виктор, ученик татуировщика, прохаживался мимо, словно мы уже встречались во сне. Белокурый красавец Виктор, русский.

Он украл сначала ее сердце, потом невинность, а затем деньги.

— До этого я ни разу мальчика даже за руку не держала. Я была не из таких.

— А из каких?

— О, — вздохнула она. — Ну, как тебе сказать. Из невинных. Вроде тебя. И почему, скажи на милость, я все это тебе рассказываю?

— Не знаю. — Взгляд мальчика упал на нее, словно яркий солнечный луч.

Она на миг почувствовала себя голой. Так подействовало на нее воспоминание о Викторе. О Викторе, которому сто девять лет. Который давно умер, похоронен и теперь флиртует с ней из могилы.

Наконец мальчик выбрал карту. Он рассматривал ее секунд тридцать, не меньше, а потом протянул Уне. Она сделала вид, будто возвратила ее в колоду.

— Готово, — сказала она и метнула его карту на стол справа от колоды.

У мальчика отвисла челюсть.

— Бога ради, ты что, никогда не видел карточных фокусов?

— Настоящих — нет. В классе есть мальчик, который показывает фокусы, но очень плохо, — он нахмурился. — Все думают, Трой Пакард такой крутой.

Травят мальчика в школе, догадалась Уна.

— Ну что ж, тогда смотри сюда, — сказала она, раскладывая карты для простейшего фокуса «Перевернутая карта», как делала множество раз для испуганных мальчиков в приемной академии Лестера в бытность секретарем директора. Самых младших и самых напуганных учеников она учила этому фокусу, как сейчас мальчика.

У него были замечательные пальцы, и старания хватало, но напрочь отсутствовала способность пускать пыль в глаза.

— У тебя хитрости ноль, — сказала она. — Лучше не пробуй показывать этот фокус в школе.

— Мировой рекорд по карточным домикам — сто тридцать один этаж.

— Может, тебе стоит заняться этим. Установи новый рекорд.

— Я пробовал.

— Сколько этажей у тебя получилось?

— Одиннадцать.

— На каждый год жизни по этажу.

Ему, похоже, понравилось ее замечание, и он сказал:

— Мисс Виткус, у вас такие прекрасные руки.

В третью субботу, в благодарность за комплимент, полученный впервые за многие десятилетия, Уна продемонстрировала полный арсенал своих карточных фокусов — можно сказать, от и до, и совершенно даром. Но мальчик оказался слишком наивным, чтобы оценить разницу между элементарной простотой «Трех королей» и изощренной сложностью «Утренней почты». Во время манипуляций даже не было необходимости, передергивая карту, отводить ему глаза болтовней, но она все равно отвечала на его вопросы. Впервые за долгое время, если не за всю жизнь, кто-то проявлял такой интерес к самым обычным фактам ее биографии.

У мальчика была манера слушать, с которой она никогда не встречалась: вообще не двигаясь. Глаза, плечи, ноги — все тело замирало. Только пальцы шевелились — в сдержанном, но различимом жесте, словно он что-то подсчитывал. Из слегка сжатого кулака высовывался мизинец, потом безымянный, потом средний, потом указательный, потом большой. Затем вступала другая рука: первый, второй, третий, четвертый, пятый. Затем кулаки опять сжимались, и все повторялось сначала, неизменно, ритмично. Своеобразная престидижитация — казалось, движением пальцев он рассекает ее историю на отдельные пункты невидимого списка и самые обыкновенные сведения превращаются в чудесную поэму.

1. Мисс Виткус приехала в Америку, когда ей было четыре года.

2. Ее родителей звали Юргис и Алдона.

3. Ее родная страна называется Литва.

4. Она находилась под управлением России.

5. Которая хотела забрать всех литовских мужчин и отправить в армию.

6. Так Юргис и Алдона оказались в Кимболе, штат Мэн, где было семь фабрик.

7. Юргис устроился на фабрику, Алдона пошла на сортировку вторсырья.

8. Они решили вырастить свою дочь настоящей американкой.

9. Поэтому не разговаривали с ней по-литовски.

10. А говорить с ней по-английски не могли.

— А вам не было одиноко? — спросил мальчик. — Если бы моя мама не разговаривала со мной, с кем еще на свете я мог бы поговорить?

Он собрал пальцы в кулаки и замер в ожидании очередной десятки фактов. Она почувствовала себя обязанной ответить.

— Мои родители разговаривали со мной, — сказала она.

Мизинец.

— Просто словарный запас у них был ограничен.

Безымянный.

Сквозь толщу лет донеслось до нее многократно повторенное имя: «Уна, ты куда, Уна? Уна, вежливо улыбнись, Уна. Уна, славное платье, Уна. Уна» — единственно разрешенное слово родного языка, слабое утешение, мыльный пузырь, напоминающий о родине. Всплывают картинки из детства… Вот Уна прижимается ухом к двери родительской спальни, жадно и взволнованно вслушивается, как родители шепчутся на родном языке: «пшика-пшика-пшика» — загадочное шуршание, которое напоминает шелест листьев на дереве.

За пределами спальни звучал только английский, английский, английский. Алдона работала целыми днями на картонной фабрике, Юргис — ночами на целлюлозно-бумажной и после смены привозил на пароме запас новых слов и выражений. Когда Уне исполнилось шесть, они приобрели собственный дом в три этажа с открытой верандой. На углу Уолд-стрит и Чэндлер-стрит дом Виткусов, бревнышко к бревнышку, возвышался как доказательство их стойкости и правильности сделанного выбора. На крошечном заднем дворе они возродили уголок любимой Летувы — разбили огород с таким удивительным расчетом, что урожай овощей собирали три раза в году.

— Каких овощей? — спросил мальчик.

— Помнится, было много капусты.

— Капусты! — воскликнул мальчик. Похоже, удивить его не стоило большого труда.

1. Юргис и Алдона скопили денег и построили жилье в Кимболе.

2. Дом был трехэтажный.

3. Назывался многосемейный.

4. На заднем дворе у Виткусов росла капуста.

5. Пастернак тоже рос.

6. Маленькая Уна Виткус и ее родители жили на первом этаже.

7. На втором этаже жили другие люди.

8. А на третьем этаже жила молодая леди из Граньярда, штат Вермонт.

9. Ее звали Мод-Люси Стоукс.

10. Она учила играть на пианино и преподавала детям иммигрантов английский язык.

«Хорошее разговаривание», сказал Юргис, когда привел маленькую дочь на третий этаж к Мод-Люси. К блистательной, изысканной Мод-Люси Стоукс. Юргис хотел сказать: «Научите ее чему-нибудь! У нас языки связаны».

— У меня был жуткий английский, — сказала она мальчику.

— Вы прекрасно говорите, — ответил он.

— Но не тогда. Я говорила на чудовищной смеси: американский сленг, сдобренный итальянскими и французскими словечками, которых нахваталась на улице. Мои родители понимали, что я ничего не добьюсь в жизни с такой кашей во рту.

— Но ведь ваши родители не говорили по-английски. Откуда они могли знать, что вы говорите плохо?

— Они были иностранцы, но не глухие же, — ответила Уна. — Мод-Люси занималась со мной бесплатно, просто потому, что я ей нравилась. Она занималась со мной каждый день.

— Вдобавок к школе? — спросил мальчик, отпрянув и в ужасе позабыв отогнуть палец.

— Вместо школы. Школа провоняла немытыми мальчишками и дымом. Учительница ненавидела девочек.

Вместо школы Уна каждый день поднималась на третий этаж к Мод-Люси. К неспешной полнотелой Мод-Люси, которая стриглась до дерзости коротко, питала отвращение к пассивному залогу, держала у себя пианино, кошку и шкаф с книгами в темных толстых переплетах. К Мод-Люси, у которой в комнатах пахло чернилами и лавандой. Которая утверждала, что ей не нужны мужчины. Которая мечтала о ребенке и воспринимала Уну как замену ему. Которая угощала ее глаголами, как шоколадными конфетами.

— Боже мой, вот до чего ты меня довел. — Уна посмотрела на свои пальцы.

Мальчик вдруг спрятал свои руки. Спустя мгновение он спросил:

— А вы скучали по маме с папой? Когда сбежали из дома с цирком?

— Не с цирком, — ответила она. — Уж не воображаешь ли ты, что я скакала по арене на слоне?

— Нет, что вы.

— Ты уж, небось, вообразил, что я отплясывала на спине у слона, верно?

Он засмеялся, как будто развеселившись. До сих пор он не проявлял чувства юмора, только различную степень серьезности.

— Разлука с родителями далась мне легче, чем ты думаешь, — сказала она. — К тому времени я себя ощущала скорее дочерью Мод-Люси, чем своих родителей. Но тем летом ей пришлось уехать к себе в Вермонт, чтобы ухаживать за больной тетушкой. А мои родители строили планы, как вернуться на родину. Так что уйти из дому было нетрудно. Мне исполнилось четырнадцать, довольно большая девочка. Скучала я только по Мод-Люси.

Мальчик немного помолчал.

— По-моему, тут один человек любит мою маму. Это секрет. — Он отвел глаза в сторону. — Может, однажды он станет моим папой.

— А, ну это немного другое.

— Иногда мне кажется, что этот человек и правда мой отец. Примерно как вы считали Мод-Люси своей мамой.

— Я поняла, о чем ты.

— Мой настоящий папа — отличный музыкант.

Он указал в окно:

— Это какая птица?

— Зяблик, — ответила она.

Мальчик схватил рюкзак, вытащил чистый блокнот и добавил зяблика в свой список.

— Теперь восемь, — сказал он. — Осталось еще двенадцать.

Он всматривался в зазеленевшие кусты спиреи[7]: наконец-то наступила весна.

— Мне не хватает утреннего щебета, — сказала Уна. — У птиц такие высокие голоса.

— Я должен научиться распознавать пять птичьих голосов.

— Увы, не смогу тебе помочь.

— Будь у птиц голоса пониже, вы могли бы их слышать.

— Тут уж ничего не поделаешь, таков замысел Божий.

Мальчик немного подумал.

— А ваши мама с папой живы?

— Господь с тобой! Ты считать умеешь?

Он помолчал, считая в уме.

— Что с ними стало?

Вот уж чем вообще никто на свете не интересовался.

— Они подшлифовали свой английский, — сказала она. — Ушли с работы и открыли бакалейную лавку. Работали там, пока хватало сил, пожили и умерли. Как это происходит со всеми людьми.

— Не со всеми, — ответил он. — Взять хотя бы вас.

Внезапно его подсчеты, похоже, завершились результатом, который так взволновал его, что это отразилось во всем теле.

— Слушайте, — сказал он и встал. — Мне пришла в голову одна мысль.

Его веки дрожали. Он схватился тонкими руками за голову, словно пытался удержать ее на плечах.

— А что, если… мисс Виткус, что, если вы… самый старый человек на планете?

Уна могла бы отнестись к этой новости по-разному.

— Господи, — сказала она. — Надеюсь, что нет.

Он вприпрыжку шагал по кухне, все еще сжимая голову руками, словно удерживал рвущееся ликование.

— Слушайте, мисс Виткус, вы ведь можете попасть… в Книгу… рекордов… Гиннесса!

— И получу денежный приз?

— Во-первых, вы получите сертификат, — говорил он, его голос взмывал вверх. — Во-вторых, вы получите почет. В-третьих, вы получите бессмертие!

— Ну, это все довольно трудно измерить в деньгах, я полагаю, — сказала она.

Тут в дверях возник несносный командир скаутов и увез мальчика домой.

Глава 4

В пабе «Побег из тюрьмы» пахло пивом и ветхостью, но его посетители фонтанировали энергией: всем под тридцать, девушки с тонированными волосами, в откровенных блузках, парни с накачанными бицепсами и искусственным загаром. Они любили танцевать, эти парни, положив руки на извивающиеся бедра партнерши, словно управляли ею. Им нравился старый добрый рок-н-ролл, музыка их родителей.

Куин приходил сюда играть каждую неделю вместе со старыми приятелями, с которыми когда-то сколотил группу под названием «Раздолбаи». В пору бесшабашной молодости они сочинили несколько средненьких мелодий, а со временем превратились в возрастную кавер-группу.

— Может, ты заработался, — говорил Куину Ренни.

У «Раздолбаев» начался второй перерыв, и Куин возле барной стойки потягивал сильно охлажденную колу. На этот напиток он перешел после того, как одиннадцать лет назад в ночь, когда родился мальчик, пообещал Белль завязать.

— Ничего я не заработался, Рен.

Куин сбился с тональности и пропустил вступление, чего никогда раньше с ним не случалось. Он просто совсем не спит, вот и все, но говорить об этом не стал.

Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы его жалели.

— Когда ты последний раз отдыхал? — гнул свое Ренни.

— Мне не нужно отдыхать, Рен, мне нужно больше работать. У меня… долг.

— Долг? У тебя же никаких кредитов, — это прозвучало с завистью.

— Ситуация изменилась.

— Могу подбросить тебе парочку смен, — сказал Ренни.

У него был интернет-магазин, который не раз выручал Куина, когда тот оказывался на мели. Своим заработком музыканта Куин за долгие годы научился управлять, он представлялся ему в виде речного русла, которое то выходит из берегов, то пересыхает. Фокус заключался в том, чтобы удерживаться на плаву в этом живительном колеблющемся потоке и во время приливов, и во время отливов. Ему это удавалось лучше, чем многим. «Не бойся работы, солнышко, — говорила ему его молодая мать перед смертью. — Для тебя это будет самым лучшим занятием».

— Это не тот долг, Рен.

Он слышал, как Гэри и Алекс болтают за столиком с молодыми учительницами, которые отмечают день рождения. Его товарищи выросли вместе с ним в районе трехэтажек на Манджой-хил. Сейчас Ренни управляет своей интернет-империей, у Алекса юридическая фирма, Гэри держит кабинет хиропрактики. «Побег из тюрьмы» для них — свет в конце недели. Им приходится быть отцами смурных или веселых детей, подстригать газоны, заполнять налоговые декларации, выполнять нудные поручения по дому, и в минуты нередкой тоски им кажется, что хорошо бы поменяться местами с Куином, который выбрал жизнь профессионального музыканта.

— Ну ладно, оставлю тебя в покое, — сказал Ренни и пошел в бурлящий зал.

Никогда Куину не хотелось выпить сильнее, чем в вечер после похорон мальчика, когда он с головой окунулся в понедельничную рутину — прикидывал доходы и расходы на неделю. Рука замерла, не дописав цифру, озарение пришло, словно телеграмма с того света: основная статья его расходов — мальчик, которому требуются деньги на медицинскую страховку, школу, завтраки, стрижку волос, ботинки, будущую учебу в колледже, но мальчика больше нет. Он перевел дыхание и посчитал, какую сумму выплатил бы, доживи мальчик до восемнадцати лет. Цифра получилась ошеломительная, но он решил отдать Белль эти деньги во что бы то ни стало и как можно скорее, вроде епитимию на себя наложил. Десятину. Он не хотел, чтобы из-за смерти мальчика его жизнь сделалась легче.

Вот в тот самый вечер он и отдыхал последний раз.

В заднем кармане завибрировал телефон. Куин дважды подумал, прежде чем ответить, — он ждал этого звонка, и под ложечкой засосало, когда он услышал ее голос. Он вслушивался в разъяренные интонации и представлял телефонное соединение в виде пуповины, пурпурной и влажной, которая связывает их.

— Я собирался его вернуть, — сказал он. — Еще вчера, честно. Но ты не пустила меня в его комнату.

Он медленно закрыл глаза, чтобы остаться с ней наедине, пусть даже так. Но она всхлипывала, повторяя имя мальчика, раз, другой, третий. С каждым жалобным стоном Куин хлопал глазами — хлоп, хлоп, хлоп, словно она выдергивала его из сна.

— Белль, — ласково сказал он. — Успокойся.

— Да не успокоюсь я! Не успокоюсь! Может, ты дашь мне урок спокойствия, Куин? Поучил бы меня, мастер спокойствия! Будь так добр, прошу тебя! Сделай милость. Сейчас, когда у меня такое горе, мне бы очень пригодился, чертов ты робот, твой урок, урок спокойствия!

— Белль, ради бога. — Он заметил бармена.

— Мог бы хоть сказать, что взял дневник. Но ты струсил, вечно ты трусишь, — плакала она навзрыд, и сгустки отчаяния разрывали телефонную пуповину.

— Я принесу его, Белль, — сказал он. — Сегодня же принесу, даю слово. Сам не знаю, зачем я унес его.

И он правда не знал. Но теперь, когда дневник мальчика оказался у него, расставаться с ним не хотелось.

Боковым зрением он заметил, что Гэри помахивает палочками, призывая Куина на сцену. Теперь плач Белль звучал не громче обычного.

— Это ведь его личный дневник, — всхлипывала она. — Какое ты имел право забирать его? Ты не заслужил такого права.

— Я знаю, знаю, — ответил он, горя желанием успокоить ее.

Отпущенный ему запас любви был скуден — одна женщина после Белль сказала, что стрелка датчика на нуле, — и весь потрачен на Белль.

— Я же пошел к мисс Виткус, Белль, — сказал он с искренним отчаянием. — Как ты велела. Ты велела пойти, и я пошел.

— Это твоя обязанность. И свидания с сыном тоже твоя обязанность. Все люди так поступают.

Хорошо хоть, она говорит с ним. Сколько раз они, бывало, разговаривали в такой поздний час: у Куина сна ни в одном глазу, Белль борется со сном, чтобы побыть с ним. Как хотелось ему поговорить с ней сейчас, как разговаривали прежде, во время полуночных откровений, полушепотом, чтобы не потревожить чуткий сон сына.

— Белль, я принесу его.

В пятнадцати шагах от него стоят образцовые отцы и мужья, уж они-то на его месте точно знали бы, что сказать. Их жены считают их чуткими. Их талантливые дети радуют их ежедневно. Они верят в любовь, в Бога, они верят, что у животных есть душа, они верят, что их умершие матери наблюдают за ними с небес.

— А все эти годы, когда ты пропадал? — сказала она. — Когда тешился своей свободой?

Теперь она говорила совсем тихо:

— Я ждала от тебя большего.

— Белль, прошу тебя.

— Я хотела получать от тебя не только деньги. Еще и заботу. Нам не хватало тебя. Он скучал по тебе воображаемому, а я — по тебе настоящему.

— Я почувствовал его присутствие, — сказал Куин. Слова выпали у него изо рта, будто выбитые зубы, — сам не знал, как это произошло.

— Что?

Наградой ему стала вся полнота ее внимания.

— Там, в доме у старухи. Все было так, как он рассказал в своем дневнике. Преддверие волшебства, как он писал.

Белль хмыкнула, несмотря на свое горе, потому что обожала словечки и высказывания мальчика. Он читал запоем — руководства, учебники, слишком взрослые романы, выискивая в тексте разные блестящие штучки, как сорока — цацки на обочине дороги.

— Расскажи об этом, — попросила она.

Ему хотелось утешить ее, исцелить, вытащить из того беспросветного мрака, в который она погрузилась. Сознание, что он абсолютно не годится для этой задачи, только усиливало его решимость.

— Как будто он присутствует там, в ее доме, — сказал Куин.

Дыхание у него перехватило. Он отчаянно импровизировал, дополняя то, что на самом деле почувствовал, тем, что хотел бы почувствовать, и тем, что, по его мнению, почувствовали бы Ренни, Алекс или Гэри на его месте.

— На мгновение показалось, что он… — Куин поискал слова. — Вернулся из небытия.

После долгой, напряженной, как пружина, паузы Белль сказала:

— Наш сын не исчез. Мальчик просто умер, Куин. Однажды прекрасным майским утром он проснулся, поехал на своем велосипеде неведомо куда, неведомо зачем и упал замертво до того, как полностью рассвело.

Чего она добивалась, повторяя это? Снова и снова. Зачем? Как ему хотелось вернуть их прежнее тепло, тот несравненный покой.

— Может, тебе сходить туда вместе со мной, — предложил он. — Может, там, в том доме, ты сможешь почувствовать его.

Эта мысль казалась ему хорошей, пока пребывала в голове, но как только оформилась в слова, он осознал свою промашку. Он промазал так блестяще, что мог бы рассчитывать на первый приз, если бы награждали худшего стрелка.

— Я чувствую его и тут, — сказала она. — В доме, где он жил. И куда ты тоже вселялся дважды, как муж и как отец. Разве ты не чувствуешь его здесь, в его родном доме? Тебе не кажется это странным? Как можно настолько отдалиться от собственного сына, чтобы почувствовать его так называемое присутствие в чужом доме?

В ее голосе послышались не свойственные ей ноты, какая-то ледяная отстраненность, которую он замечал в женщинах совсем другого типа. Три года тому назад он возвращался автобусом из Чикаго, проезжал мимо складов цвета сепии и, терзаемый раскаянием, пестовал наивную надежду, которой обольщается душа в середине жизни: он собирался стать лучшей версией себя. Белль с мальчиком встречала его на станции, мальчик замер, словно опасаясь чего-то. Но Белль отметала всякие опасения, всегда. «Вернись ко мне, — прошептала она ему в сыром тумане. — Будь ему отцом». Через несколько недель они поженились второй раз.

— Из всех вещей, которые мог забрать, ты забрал у меня его последние слова, — сказала она охрипшим голосом.

— Прости, Белль.

Он услышал, что парни настраивают инструменты. Его телефон запикал.

— Белль, погоди. У меня телефон разряжается.

— Какая неожиданность, — ответила она и отключилась.

Куин проковылял на сцену, парни избегали смотреть ему в глаза. Бармен выключил фоновую музыку, Гэри устроился за своими барабанами. Набрасывая на шею ремень гитары, Куин сказал Ренни: «Я возьму несколько смен», на что Ренни ответил: «Заметано».

Куин посмотрел на радостную толпу и заиграл набившую оскомину мелодию, которую исполнял с семнадцати лет. Потом подошел к микрофону и стал подвывать в такт.

Глава 5

В четвертую субботу, прежде чем приступить к работе, мальчик показал Уне распечатку с биографией мадам Жанны-Луизы Кальман из французского города Арля, которая умерла в 1997 году, будучи самой старой за всю историю долгожительницей на планете, и чей рекорд, судя по всему, до сих пор не был побит.

Самой старой за всю историю.

— Сто двадцать два года и сто шестьдесят четыре дня, — зачитал мальчик голосом средневекового глашатая.

— Просто смешно, — сказала Уна. — Дай-ка взглянуть.

На самом деле ничего особенного там не было, жизнь мадам Кальман, как у большинства людей, состояла из череды заурядных дней, что не помешало ей, как большинству людей, осчастливить человечество советом.

— Каждый день пить шоколад? — спросила Уна. — И в этом секрет долголетия?

Мальчик перечитал это бессмертное изречение и спросил:

— А что такого?

— А как же вино? Французы помешаны на вине. — Уна посмотрела на него. — Скажи, бога ради, где ты это откопал?

— Вы когда-нибудь слышали про интернет?

— Конечно, я слышала про интернет. Я прошла курсы компьютерной грамотности при городской библиотеке в 2000 году. Много шума из ничего. Хуже, чем пялиться в телевизор.

Она еще раз посмотрела на него: все же, несмотря на свои аристократические манеры и полувоенную форму, которые могут ввести в заблуждение, он был, как ни крути, ребенком двадцать первого века. За свою жизнь ей довелось стать свидетельницей появления самолетов, распространения автомобилей, стиральных машин — автоматов, атомных бомб, космических шаттлов, одноразовых подгузников, кнопочных телефонов, и она приняла их как должное, ее способность удивляться была исчерпана в 1969 году высадкой человека на Луну, но этот старомодный мальчик с телефоном не больше детской погремушки, который получает информацию из Франции с помощью машины в своей спальне, представлял для нее головоломку. Она провела руками по голове, словно приводя в порядок хранившиеся там сведения о технологиях.

Он вынул еще несколько листков — разные интервью мадам Кальман, которые Уна прочитала от начала до конца, пока мальчик стоял у нее за плечом. Его дыхание было теплым и скорее приятным.

— Да твоя мадам Кальман болтушка, как я посмотрю.

— Прочитайте вот это, — указал мальчик.

Уна прочитала: «У меня всего одна морщина, и на той я сижу».

— Значит, вот что твоя знаменитая рекордсменка решила поведать людям? Оставить на память потомкам? Или следует сказать — проигравшим?

Мальчик громко рассмеялся — своим нервным смехом, похожим на лай или всхлипывание. Начал и закончил словно по секундомеру.

Уна неодобрительно цокнула языком:

— Подумать только, что подобная честь свалилась на особу столь низкого пошиба.

Она еще раз взглянула на фотографию мадам Кальман, сделанную в день рождения, когда бедняге исполнилось сто двадцать лет.

— Такую рожу хоть об наковальню бей, ничем не испортишь, — пробормотала она.

Уна попыталась сравнить перезревшую физиономию мадам Кальман с другими лицами, но не смогла припомнить ни одной живой души приблизительно того же возраста, если не считать самой мадам Кальман. Надо надеяться, что у нее волосы выглядят получше, чем у мадам Кальман.

— Как этой старой кляче удалось столько протянуть?

Мальчик снова ткнул пальцем в листок с изречениями мадам Кальман.

— Šokoladas ir vynas, — проговорила Уна.

Шоколад и вино. Эти слова сами вырвались у нее, и мальчик дернул головой, как птица, когда прислушивается.

— Вот вы опять, — сказал он.

— Знаю, — она с силой постучала себе по голове.

— Когда у вас день рождения? — спросил он, вытаскивая из кармана блокнот.

— Двадцатого января.

Он записал несколько чисел и медленно произвел какие-то вычисления.

— Значит, вам требуется восемнадцать лет девяносто девять дней, чтобы побить рекорд.

— Я столько не протяну, — ответила Уна. — Эта женщина просто какая-то аномалия.

Но в тот момент, когда она произносила эти слова, время показалось одолимым. С тех пор как ей исполнилось девяносто лет, каждое утро она просыпалась с мыслью: «Это может произойти сегодня». А теперь французская болтушка меняет правила игры. Кому дано знать времена и сроки, которые Бог положил в своей власти?

— Однако я не прочь посоревноваться с этой мадам Болтушкой.

Мальчик прямо вспыхнул от радости и заговорил:

— Во-первых, соискатели должны ставить четкие цели. Во-вторых, соискатели должны понимать условия соревнования.

Он подошел к своему рюкзаку, расстегнул молнию на одном из множества отделений и вынул очередной листок.

— Самой старой женщиной из ныне живущих является миссис Рамона Тринидад Иглесиас-Джордан. Возраст сто четырнадцать лет. Страна Пуэрто-Рико. Миссис Рамона Тринидад Иглесиас-Джордан является также вообще самой старой из ныне живущих людей.

Он помедлил, прежде чем объявить:

— Самым старым мужчиной из ныне живущих является мистер Фред Хэйл. Возраст сто тринадцать лет. Страна США.

Он посмотрел на Уну, чтобы оценить, какое впечатление произвели его слова.

— А каков рекорд продолжительности жизни у старых крабов?

Мальчик воспринял ее вопрос, как и все вопросы, без юмора.

— Во-первых, о своем намерении установить рекорд необходимо заявить лично. Во-вторых, рекорд должен быть зафиксирован свидетелями. В-третьих, характер рекорда не должен выходить за ограницы закона.

— Во-первых, нужно говорить «границы закона». Во-вторых, Пуэрто-Рико не страна. Эта территория входит в состав США.

— Спасибо, — поблагодарил он, перелистал свой блокнот и сделал две пометки, на одной странице и на другой.

Уна перечитала страничку с краткими, но жизненно важными сведениями, пытаясь сохранять спокойствие и не увлекаться. Рекорд мадам Кальман, конечно, из ряда вон выходящий, а вот с остальными можно посоревноваться.

— У миссис Пуэрто-Рико хорошие шансы на победу, — сказала Уна. — А вот сколько человек между мной и мистером Хэйлом? У мужчин продолжительность жизни как у грызунов. Я, наверное, третья или четвертая в очереди.

— Я все выясню! — воскликнул он и сделал еще одну пометку. Вид у него был ну невероятно довольный, как вспоминалось ей позже. Даже его короткие белые зубы показались все до единого.

— Самая старая ныне живущая особа, — сказала Уна. — Очень утешительно звучит «ныне живущая».

— Но нам же нужен рекорд на все времена. Для потомков.

— Давай не будем опережать события. Есть еще парочка игроков, которые могут нас обставить.

Мальчик прикрыл глаза и процитировал наизусть:

— Соискатели, имеющие намерение улучшить существующий рекорд, обязаны целиком и полностью соблюдать требования, сформулированные в соответствующем разделе Книги рекордов Гиннесса.

— А именно?

— Во-первых, вы получите официальное письмо из Книги рекордов Гиннесса со всеми инструкциями. Во-вторых, вы получите официальные бланки Книги рекордов Гиннесса для свидетелей. В-третьих, вы получите… — Он потряс головой, приводя в порядок мысли. — Во-первых, мы должны подать официальную заявку, чтобы ее рассмотрели. Стандартным путем или кратчайшим путем.

Он заглянул в свой блокнот.

— Подадим на кратчайший путь.

— Сколько раз ты это проделывал?

— Восемь. Но люди перехватывают мои идеи раньше, чем я успеваю все довести до конца.

Пока мальчик лихорадочно писал план действий, напомнив Уне, как выглядит человек, поглощенный срочным делом, она безмятежно сидела, в голове у нее был приятный легкий туман, она смотрела в окно на птичьи кормушки и представляла свое имя написанным в Книге рекордов. Сначала — скромное, короткое имя, потом — длинная, как хлыст, фамилия. Уна Виткус. Она похвалила себя за то, что в свое время проявила предусмотрительность и вернула себе девичью фамилию, добиться чего в 1948 году было ох как непросто. Неожиданно ей понравилась собственная неприметная жизнь: банальное ожерелье из искусственного жемчуга, в котором нет-нет да и сверкнет настоящая драгоценность. Мальчик упорно смотрел на нее как на призовую корову, она и почувствовала себя такой коровой: упитанная, с округлыми боками, намытая и начищенная до блеска, безоговорочная победительница.

Когда мальчик закончил работу по хозяйству, она налила молока и угостила его печеньем.

— «Еда на колесах» оказалась очень шустрой, — сказала она. — Не успела я привыкнуть к крекерам в виде животных, как мне привезли какое-то подобие миндального печенья.

Мальчик дожевал печенье и скорчил недовольную рожицу.

— Знаю, знаю, — кивнула Уна. — Но все равно мне положено мурлыкать от благодарности, как кошка, которой бросают крохи со стола.

На второй сотне лет жизни больше всего ее раздражало то, что окружающие считают, будто она бедствует, и ждут благодарности, и недовольны тем, что она не в маразме. С каких это пор простого «спасибо» стало недостаточно? Каких только благотворителей она не повидала за последние двадцать пять лет, начиная с «дочерей Изабеллы» и заканчивая городской социальной службой, и все, кроме мальчика, считали, что она сильно недодает им по части благодарности.

Только после того как допил молоко и дважды проверил свой список птиц, мальчик признался, что у него есть еще одна цель. Каждый его поступок имел внутреннюю логику, которую она никогда не угадывала. Уже перед самым уходом он вынул из потайного кармана рюкзака маленький приборчик.

Диктофон размером в полшоколадки подарила ему тетя, которая работала журналистом в Калифорнии.

— Нам задали записать рассказ о жизни старого человека. Мистер Линкман сказал, что старики любят поговорить.

— Прямо так и сказал?

— Мистер Линкман посоветовал нам взять интервью у наших бабушек и дедушек, но я выбрал вас.

Уна посмотрела на миниатюрную машинку, которую мальчик положил на стол между ними. Она отрицательно покачала головой.

— Вы уже рассказали мне десять историй, — напомнил он.

— Это совсем другое.

— Я не буду никому проигрывать запись, — пообещал он. — Ее никто не услышит.

Умоляюще глядя на нее, он нажал кнопку.

— Ну, не знаю.

— А что, если вы станете рекордсменкой Книги Гиннесса? Все начнут брать у вас интервью, голос охрипнет отвечать. А вам достаточно нажать на эту кнопку, — он указал на приборчик. — Раз — и готово, он рассказывает про вашу жизнь, а вы едите печеньки.

В конце концов она согласилась, лишь бы только он сидел на месте. На прошлой неделе своими подпрыгиваниями по кухне он выбил ее из равновесия. Двигался он не так, как все дети, дергал руками, словно марионетка, и это вызывало у нее жалость.

Мальчик перемотал ленту и снова включил приборчик.

— Говорит мисс Уна Виткус, — торжественно объявил он. — Записываем историю ее жизни. Часть номер один.

Уна уставилась на крошечные колесики. Часть номер один? Она начала перебирать в уме годы жизни.

— Уже записывается? — спросила она.

Мальчик приложил палец к губам и кивнул. Очевидно, он хотел оставаться в тени. Он придвинул ей листок с напечатанными вопросами, наверное, выданный мистером Линкманом, и ткнул пальцем в вопрос номер один. «Где вы родились?» И дальше еще сорок девять вопросов.

— Нет, невозможно ответить на все эти вопросы. Мы с тобой тут до Страшного суда просидим.

Мальчик ничего не сказал, только посмотрел на приборчик, словно тот мог заговорить вместо нее.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.

Мальчик посмотрел на нее.

— Позабавьте меня, — проговорил он одними губами.

Уна нашла такой оборот довольно дерзким: одно дело — болтать с глазу на глаз, а другое дело — формулировать свои мысли с тем, чтоб их потом оценивал мистер Линкман. Но по дружбе она не смогла отказать мальчику. Она ценила дружбу.

— Так и быть, я отвечу на первый вопрос, — сказала она. — Но на этом все.

Из этого ничего не вышло.

Она сделала несколько попыток, однако страх сцены лишил ее дара связной речи. Наконец мальчик из жалости выключил диктофон. Он улыбнулся, показав свои короткие зубы:

— Это было здорово.

И опять включил диктофон.

— Говорит мисс Уна Виткус, — объявил он. — Записываем историю ее жизни. Снова часть номер один.

Глава 6

Утром Куин сел на первый автобус и поехал на фирму к Ренни — сияющий склад размером с ангар позади торгового центра, в котором процветала ГЮМС — «Грейт Юниверсал Мэйл Системс», третья по величине служба оптовой интернет-торговли в Новой Англии. Склад раскинулся на зеленой лужайке, как на скатерти для пикника. Вестибюль из стеклянных панелей, забранных решеткой с цветочным орнаментом, придавал заведению необычный колорит — словно здесь размещался головной офис фирмы по производству предметов интерьера. В солнечную погоду стекло блестело с утра до вечера.

Молодая администраторша встретила его с жизнерадостным видом, который возникает от прекрасного социального пакета. На ее столе стояла ваза с ирисами.

— Вы пришли к…? — спросила она.

Гладкие волосы облегают голову, сексуальная стрижка ветреной модницы двадцатых годов. Перед его глазами, сбивая с толку, возник ни с того ни с сего образ мисс Виткус, какой она могла быть в двадцатые годы: бесшабашная девица с ярким румянцем на щеках, отплясывает чарльстон в одном из этих платьев, которые болтаются, словно на вешалке.

Куин представился, жалея про себя, что побрился кое-как.

— Ренни сказал, что даст мне несколько смен.

— Ах, простите, — пробормотала она, вставая. — Вы зашли не туда.

Она подвела его обратно ко входу и прижала палец с алым наманикюренным ногтем к стеклу.

— Видите, вон там сбоку флигель? Пристроен буквой «г»? Вам надо туда.

— Мы с Ренни друзья, — сказал Куин. — Я подумал, может…

— Ах, увы, у него сегодня целый день совещания, одно за другим, — прочирикала она. — Очень, очень плотный график.

— Мы здорово с ним дружили по молодости лет.

Администраторша кивнула, ужасно обрадованная:

— Ах, это просто замечательно!

Куин помедлил мгновение. За спиной улыбающейся девушки — пастельная ширма, из-за которой веет самодовольной беловоротничковой атмосферой процветающего бизнеса: бесшумно открываются-закрываются двери, каблуки-шпильки шуршат по ковру, приглушенно булькает вежливый смех. Где-то там в глубине находится Ренни, и Куин позавидовал, уже не в первый раз, умению своего друга устраиваться в жизни, сам он был этого начисто лишен.

— Вам прямо вон туда, видите большие черные двери? — сказала девушка, постучав по стеклу. — И машину нужно переставить, если вы припарковались перед этим входом. Стоянка для рабочих вон там, видите фонарные столбы?

Она упорхнула на свое место и уже оттуда попыталась улыбкой выпихнуть его за дверь.

— Я знаю, — сказал он. — Передайте Ренни, что я приходил.

— Обязательно! Не забудьте переставить машину.

Во флигеле Куина встретила другая администраторша, на этот раз в джинсах и красной футболке с надписью.

— Я уже регистрировался, — сказал ей Куин.

— С тех пор прошло больше года. — Она протянула ему блокнот. — Нужно зарегистрироваться снова.

По окончании инструктажа для новичков — тоскливой процедуры, которая завершилась предоставлением персонального шкафчика и бесплатного купона в столовую, — Куин проследовал за начальником участка в цех — открытое пространство, заполненное ярким светом и всепроникающим машинным шумом, от которого либо постепенно перестаешь обращать внимание на звуки, либо медленно сходишь с ума. Его прикрепили к женщине с куриным лицом и кудахтающим голосом по имени Дона. Куину уже не раз доводилось выполнять эти операции — после рождения мальчика, после первого развода, после великого возвращения и поспешной второй женитьбы, после второго развода, — и он поднаторел, поэтому Дона сочла его гением обучаемости. Они поладили и образовали в империи Ренни дуэт мечты, обслуживающий сложную станцию, которая сортирует, маркирует, маршрутизирует почтовые отправления и раскладывает их по мешкам. Воздух вибрировал от шума конвейера, от гула суперсовременных механизмов и от звуков старомодного ручного труда.

Первые пятьдесят минут Куин наклеивал этикетки, вторые пятьдесят минут заправлял этикетировочную машину. Третьи пятьдесят минут снимал с конвейера брошюры с zip-кодами и стягивал их резиновым жгутом. Затем наступило время ланча, и он воспользовался своим бесплатным купоном, а потом побродил по ровным дорожкам площадки, которая называлась «кампус». Ренни предоставлял работникам регулярные отпуска, курсы английского, начальную зарплату девять баксов в час. У него почти не было текучки. Куин узнал группу сомалийских женщин, которых встречал в прошлый раз.

В два часа Дона перевела его на станцию, запрограммированную для обработки огромной партии каталога офисной мебели. Машина выполняла операции не спеша, и Куин заснул бы, не зажуй сортировщик бумагу, что потребовало его вмешательства.

В три часа цех исторгнул Куина на улицу. Он сидел на заднем сиденье автобуса, впереди его не ожидало ничего, кроме длинного пустого вечера без концерта. Обычно он созванивался с кем-нибудь из приятелей, ужинал у него в окружении шумного семейства или съедал где-нибудь гамбургер, но тут он вдруг почувствовал себя человеком с прозрачной кожей. Мысль, что знакомые будут смотреть на него — в него, вызвала у него отвращение.

На первой пересадке он, повинуясь какому-то импульсу, вскочил на маршрут номер четыре, идущий через Сибли-стрит на запад. Он дернул за шнур, вышел и побрел под негреющим солнцем к дому мисс Виткус. На телеграфных столбах болтались ярко-зеленые листовки, которые оповещали о собрании жителей района. Они потрескивали, как пойманные жуки.

Участок выглядел ухоженным. Трава была аккуратно подстрижена, у кормушек мельтешили птицы. Все дышало порядком, и он почувствовал прилив гордости от того, что приложил к этому руку.

— Это вы, — сказала она, встретив его на пороге. Она посмотрела в сторону улицы. — Почему вы без машины?

— Я продал ее, — ответил он. — Деньги понадобились.

Его не заботило, как она воспримет его слова, — за свою жизнь она, надо думать, всякого наслушалась.

— На что? На выпивку?

— Заплатить долг совести, — непонятно, зачем он говорит ей это. — Но не сработало.

— Деньги редко срабатывают, — только и сказала она.

Он протянул ей пять долларов.

— Вы обещали мне показать фокусы.

Она взяла деньги, окинув его придирчивым взглядом, и пропустила на кухню.

Куин сел, ноги ломило от цементных полов у Ренни. Карты лежали на том же месте, куда она их положила в прошлый раз, а монеты и газеты исчезли со стола, если не считать одной вырезки, аккуратно свернутой.

— Сын говорит, вы даете ему заряд вдохновения.

Она посмотрела на него с непроницаемым выражением.

— Вы выпили?

— Одиннадцать лет не пью.

— У меня есть свисток, — объявила она, потряхивая тонкой цепочкой, висевшей у нее на шее. — У нас на улице случилось ограбление.

Из недр своего мятого свитера она извлекла пластмассовую штуковину, из числа кнопок вызова, которые носят старики, боящиеся умереть в одиночестве.

— Я нажимаю на кнопку — и готово, — сказала она, указывая на коробку, которая напоминала звукозаписывающий прибор из студии сороковых годов. — Какой-нибудь спасатель тут как тут.

Интересно, выглядит он так же потерянно, как себя чувствует, подумал Куин. Он подвинул ей колоду:

— Давайте же.

Он понятия не имел, чего ждет от нее. Она старше всех, кого он знал, — должна сама понимать, как поступить.

Она помедлила, потом резко наклонилась и схватила газетную вырезку.

— Вы надули меня, — сказала она. — Это вы фокусник, а не я.

Она трясла вырезкой, глаза у нее сделались большие и разгневанные.

Он понял, в чем дело.

— Ко мне и раньше приходили мальчики помогать, — говорила она. — Никто из них не хотел работать. Работу за них вечно доделывали отцы, и они всегда находили тысячу оправданий. У моего сына очень много уроков, моего мальчика зачислили в бейсбольную команду, — она сердито задрала подбородок кверху:

— Из-за вас я подумала, что ваш мальчик не лучше.

Куин уставился на шею мисс Виткус: ее кожа напоминала жатый сатин.

— Но интуиция меня не подвела. Что-то я прочитала, что-то услышала. Я слушаю новости. И читаю газеты, только некрологи пропускаю. Не из религиозных соображений, как раньше. Просто почти все мои знакомые давно умерли.

Она взяла очки и пристроила их на переносице.

— Тут говорится: внезапно. — Она посмотрела на Куина. — Вот уж воистину внезапно.

Куин с трудом выдержал ее взгляд, который полыхал горем.

— Это называется синдром Романо — Уорда, — сказал он. — Электрический сбой в сердце.

— Мерцательная аритмия?

— Да, что-то в этом роде, — кивнул Куин. — Основной симптом — летальный исход.

— Откуда это у мальчика? — ее голос смягчился.

— Может развиваться как реакция на некоторые препараты, может передаваться по наследству. Он получил по наследству от родителей. Это редкое заболевание. Очень.

— По наследству от родителей? — она нахмурилась. — Значит, вы следующий?

— Если дожил до среднего возраста, то риск сводится к нулю. Я дожил до своих лет, ничего не зная об этом.

— Если только причина в вас, — сказала она. — А если в его матери?

— Давайте лучше считать, что во мне. У матери и без того тяжело на сердце. — Он похлопал по колоде. — Я вам заплатил сполна.

— Да, верно.

Она взяла колоду и начала тасовать ее, перебрасывая карты из одной руки в другую. Ее пальцы, несмотря на старческую узловатость, двигались ритмично. Она явно поддерживает форму тренировками.

— Он у вас один? — спросила она.

— Да, один, — ответил Куин, наблюдая за скольжением карт.

Мальчик тоже сидел здесь, наблюдал за этими же манипуляциями. Его сын в преддверии волшебства.

Она раскинула колоду веером.

— Выберите карту.

Он вынул королеву треф, вернул ее в колоду и подождал, пока она перетасует карты. Достав из колоды его карту, она перевернула ее.

— Эта?

Куин кивнул, удивленный.

— Я едва не ошиблась. Сегодня я не в своей тарелке.

— А теперь заставьте что-нибудь исчезнуть, — попросил Куин, вынимая из бумажника еще пять долларов.

Ее брови — точнее, складки, где некогда находились брови, — приподнялись. Она спрятала деньги и подождала. Воздух между ними замер в предвкушении. Вдруг она так быстро, что Куин даже не был уверен, видел ли он это, схватила газетную вырезку со стола и сжала ее в своем веснушчатом кулаке, а когда разжала кулак, то там оказалось пусто, пустая ладонь с рисунком, который на ней выгравировало время за сотню лет.

— Где она? — спросил Куин.

— Вы заплатили за магию. Вы получили магию.

От того, что она не сочувствовала ему — по сути, злилась на него, — он немного приободрился.

Он протянул ей еще пять долларов.

— Что еще вы умеете?

— Дети благодарны за то, что им дают. А взрослым вечно мало, — сказала она и добавила: — Мы с вашим мальчиком были друзьями.

— Мне следовало сразу все вам сказать.

Она откинулась назад и сложила большие руки на столе.

— А я уж подумала, что ваш мальчик оказался таким же, как все. Бездельником, на которого нельзя положиться.

Казалось, ее губы задрожали, хотя трудно было распознать это под штриховкой морщин.

— Его безупречная репутация оказалась запятнана без малейшей его вины. Я переживаю из-за этого. Почему же командир скаутов мне не позвонил? Мой телефон исправен. У нас с мальчиком были планы.

Куину стало жарко, словно на него направили лампу, как в полицейском участке. Он огляделся вокруг, отыскивая признаки какого-то незаконченного дела.

— Какие планы?

— Теперь это вряд ли имеет значение.

Он отметил, что выражение ее лица меняется.

— Он был хорошим мальчиком, и мне ужасно жаль, — сказала она. — Это невыносимо, пережить своих детей.

— Вам это довелось?

— Фрэнки погиб на войне, — сказала она. — Рэндалл умер от рака. Он так и не угомонился — менял женщин, а женой не обзавелся — хотя адвокатом был прекрасным. На его похоронах люди говорили много хорошего.

— Сочувствую.

— Можно сказать, это дом Рэндалла. — Она взглянула на Куина. — Как вы думаете, есть ли что-нибудь хуже, чем унаследовать деньги своих детей?

— Вряд ли. Я вас понимаю.

— Тогда у меня почти не было средств, а впереди маячила сомнительная благодать одинокой старости, — говоря это, она перегнулась через стол.

— Вы не должны ничего объяснять.

— Рэндаллу был шестьдесят один год. Немного прожил. Но и не мало. — Она помолчала. — Фрэнки — вот по кому я скучаю.

Прошла минута.

— Его матери приходилось напоминать мне о свиданиях с сыном, — проговорил Куин. — И все равно я их пропускал. Я плохо знал его. Вот что правда.

Мисс Виткус сунула руку Куину под куртку, в теплое нутро. Он почувствовал прикосновение ее руки к груди, словно птица на миг присела и вспорхнула, она вынула руку — и некролог материализовался у нее на ладони вместе с завернутой в него пятидолларовой бумажкой. Она молча протянула их Куину. Словно откуда-то издалека прилетела к нему острая жалость к мальчику, который не видел этого фокуса. То, что Куин сумел почувствовать что-то, кроме стыда за себя, само по себе походило на чудо.

— Почему вы пропускали свидания? — спросила она. В ее голосе слышалось любопытство.

Он сдался, уступив ее возрасту, выразительному взгляду, повелительной манере.

— Я не понимал, что у него в голове, — признался он. Горе подступило откуда-то из глубины и обрушилось на него. Глаза у нее по-прежнему молодые. — Я не понимал, как вести себя с ним.

Она выслушала его без осуждения, как показалось Куину, и сказала:

— Мы с Рэндаллом так и не нашли общий язык. Он был хороший мальчик, но не было у нас с ним ничего общего. Такой независимый, честолюбивый, с самого детства. Я никогда не чувствовала, что он по-настоящему нуждается во мне.

Куин встал, положил вырезку с некрологом в карман, а пять долларов оставил на столе.

— Может, нужно что-нибудь сделать? Пока я тут?

— У меня в гостиной перегорела лампочка. А я ненавижу залезать на стулья.

Он взялся менять лампочку, для этого потребовалась стремянка. Которой, в свою очередь, потребовалась починка.

В назначенный день — в субботу — Куин опять пришел, и в следующую субботу тоже.

Май сменился июнем, Куин приходил вместо мальчика, без опозданий, с инструментами, и делал все, чтобы целиком и полностью исполнить долг сына, как он это понимал.

— Сегодня у меня торт, — сказала она. — Вам понравится. В нем есть секретный ингредиент.

— Кому же не понравится секретный ингредиент?

— Полагаю, вы можете звать меня Уна.

— Вы же зовете меня Куин.

— Я да. Но вы джентльмен и моложе меня. А я старая дама.

— Разрешите называть вас Уна? — улыбнулся он.

— Разрешаю. У меня водосточные трубы засорились, между прочим.

И он прочищал водостоки, перевешивал дверь, заменял ступени на крыльце, наблюдая медленный приход лета. Каждую субботу он оставался, чтобы вкусить крекеров в виде животных или торта и обменять пятидолларовую бумажку на неизменные «Пеструю ленту», «Переворачивающуюся семерку» или «Руку-магнит». Иногда она заставляла исчезать что-нибудь: карту, или монету, или носовой платок, подрубленный вручную. Исчезновения — эти ловкие трюки, незаметные маневры, забавные «вот есть — и нет», для которых требуется чуть больше, чем средней руки престидижитатор, и зритель, который жаждет быть обманутым, — стали его фаворитами.

Глава 7

Придя в пятый раз, мальчик принес плохие новости: Уна просто зеленая молодежь.

У нее чуть ли не сотня соперников по всему свету, от Мексики до Сибири. Это упущение — то, что он нашел непосредственных кандидатов на титулы «старейший долгожитель» и «старейшая долгожительница», но не учел других претендентов, — похоже, огорчило мальчика не на шутку.

Медленно-медленно он открыл свой рюкзак. Тот выглядел совсем новеньким, словно только что из магазина, блестящий и красный, как вишня из супермаркета. Мальчик стал зачитывать новую распечатку, мрачное выражение контрастировало с нежными чертами его лица.

— За миссис Рамоной Тринидад Иглесиас-Йордан из Пуэрто-Рико, которое входит в состав США, следует второй старейший житель Земли, тоже женщина, она проживает в Румынии, ей тоже сто тринадцать лет, — читал он. — Третье место занимает также женщина, проживает в Японии, ей также сто тринадцать лет. На четвертом месте находится мистер Фред Хэйл. О нем мы уже знаем.

Он протянул листок Уне.

— Даже если миссис Рамона Тринидад Иглесиас-Йордан, леди из Румынии, леди из Японии и мистер Фред Хэйл умрут, все равно старейшим жителем земли останется другая леди, миссис Флосси Пейдж, возраст сто одиннадцать лет, гражданка США.

— Хм, — Уна пробежала взглядом список, — восемьдесят два официальных претендента, в основном женщины.

У миссис Япония и миссис Румыния были непроизносимые имена, первое состояло из одних гласных и напоминало дуновение ветра, второе — из одних согласных и напоминало каменную крепость. Они были включены в список исследовательской группой, которая выявляет долгожителей по всему миру. Все соперники были более чем солидного возраста, самая младшая — на восемь лет старше Уны, а самая старшая — на десять лет младше абсолютной рекордсменки.

Уна представила себе, как мадам Кальман хихикает, покачиваясь на небесах в кресле-качалке.

— Тут буквы очень мелкие, — сказала Уна, поднимаясь со стула. — Возьму очки. Идем.

Мальчик помялся на пороге гостиной. Уна сообразила, что никогда не приглашала его дальше кухни. Он положил листки ей на колени, а сам присел на подлокотник высокого кресла, пара которых досталась Уне вместе с домом.

— Нет, вы только полюбуйтесь на это старичье, — сказала Уна. — Какого хрена они подсыпают себе в овсянку?

— Вы не имеете права вступать в соревнование, пока не станете суперсентинарием, — слово слетело с его языка, словно он отрепетировал его. — Это значит, пока возраст не превысит сто десять лет. Полагают, что на свете таких примерно четыреста человек. Точную цифру сложно назвать.

Он спрыгнул с кресла и провел пальцем по столбцу цифр на листке с краю.

— Смотрите, тут рядом с именем указан возраст. Кому сколько лет и дней.

Уна заметила в списке женщину из Осло, другую из Таиланда, еще несколько с юга США. Упоминались там и несколько мужчин, чаще японцы.

— Кто находит этих людей?

— Ученые. Называются геронтологи.

Уна прищурилась:

— Твоя мама учительница?

— Моя мама библиотекарь.

— Ты говоришь как библиотекарь.

— У меня нет друзей.

— У меня тоже, если честно. Мы пьем чай с дамами из церковной общины, но от их жалоб на здоровье того и гляди заболеешь. Ты хороший мальчик. Почему у тебя нет друзей?

— Люди не любят тех, кто не занимается спортом. И даже карточные фокусы не помогают.

— Я же тебя предупреждала.

— Во-первых, я не люблю спорт. Во-вторых, я не люблю большие компании. В-третьих, я не люблю перерывы на ланч.

— Я же тебя просила не показывать эти фокусы в школе.

— Я предпочитаю другие занятия, — сказал он. — Я люблю заниматься другими делами.

Она не вполне поняла, что он имеет в виду под другими делами. Навещать старых леди? Выискивать информацию в интернете? Убеждать людей поставить мировой рекорд, для которого не требуется таланта ни на йоту?

— Значит, никого не интересуют люди в возрасте от ста до ста десяти лет? — спросила Уна.

— Их слишком много. Почти треть миллиона, если брать всю планету. Так я думаю.

— И где ж они все скрываются?

— Не знаю, — мрачно ответил мальчик.

— Слушай, я тут подумала, что мне не хватает всего одной-двух пневмоний до мирового рекорда. У нас нет причин впадать в уныние.

Он печально покачал головой.

— Все в порядке, — сказала она. — Прорвемся.

Она достала колоду карт, чтобы отвлечь их обоих от грустных мыслей, и в течение нескольких минут морочила ему голову фокусом, который даже колли с пониженным интеллектом раскусила бы за полминуты. Он не был тупым — вовсе нет, — просто очень доверчивым.

— А что стало с Виктором, с тем красавцем-блондином из России? — спросил он.

Уна покраснела. Жуткая фотография рекордсменки-француженки застряла у нее в голове. Неужели сама она тоже выглядит как гнилое яблоко? Не слишком ли многого она хочет от этого мальчика, рассчитывая, что он мысленным усилием отбросит прочь ее нынешний облик — запавшие глазницы, кожу, которая висит на костях, как мешок на вешалке? Когда-то она была красива. Способен ли этот мальчик двадцать первого века на такой полет воображения, который требуется, чтобы представить ее юное тело, тонкие щиколотки, глянцевые плечи, золотисто-каштановые волосы, с помощью яичного белка уложенные марсельскими волнами? Способен ли он увидеть вместо застиранной кофты и слаксов блузку из яркого поплина, купленную в галантерейном магазине Мак-Кэя в июне 1916 года? Уна решила, что способен.

— Ты ничего не забываешь, — сказала она. — Замечал это за собой?

— У меня много недостатков, — с сожалением ответил он, глядя на карты. — Так что стало с Виктором, с тем красавцем-блондином из России?

— Самая старая история из этой книжки, — сказала она. — Какой же дурой я была.

Он ждал. С невозмутимым терпением кошки. В этом не было ничего общего с каким-либо недостатком.

— Kūdikis, — произнесла Уна и прижала ладонь ко рту.

— Что такое kūdikis?

Уна внимательно рассматривала мальчика; что могло разбудить ее память; может, его униформа похожа на ту, что носили много лет назад; может, его старинные манеры; может, его глаза с голубовато-серой радужкой выдают возраст и мудрость, которых у него, казалось бы, не может быть.

— Ребенок, — призналась она. Под ложечкой засосало. — Я ни одной живой душе об этом не говорила.

Его пальцы затрепетали.

— У вас родился ребенок? Прямо в цирке?

Она нежно прикрыла его пальцы своей рукой. Он положил ладони под себя и сел на них. И ждал.

— Я вернулась домой после побега, — тихо сказала она. — Обесчещенная.

Он продолжал ждать. Она сосредоточилась. На кухне стояла тишина. Во дворе тоже. Воздух, свет, пыль на подоконниках, имена, имена в списке.

— Ты знаешь, откуда берутся дети? — спросила она.

— Дети берутся из спермы и яйцеклетки, — мальчик ответил, не шелохнувшись.

— В общем, у меня родился ребенок, — продолжила она, сама не понимая зачем. — И я отдала его.

Его пальцы снова пришли в движение.

— Что с ним сейчас?

— Он врач.

Мизинец загнулся.

— Какой врач?

— Хирург.

Безымянный.

— Что оперирует?

— Сердце, насколько я помню.

Средний.

— Как его зовут?

— Лаурентас.

Указательный.

— А фамилия?

— Лаурентас Стоукс.

— Это же фамилия вашей учительницы. Мод-Люси Стоукс — так звали вашу учительницу, которую вы любили больше, чем свою маму.

Она хлопнула его по лбу, ни в чем не повинному.

— Тебе и диктофон не нужен. У тебя память размером со слона.

— Вашему ребенку сейчас девяносто лет.

Большой палец не загнулся. Возможно, мальчик не знал, к какой категории отнести этот факт.

— Девяносто? — потрясенно переспросила Уна.

Конечно, мальчик прав. Она встречалась с Лаурентасом всего один раз — если не считать дня его рождения — в 1963 году, и он законсервировался в ее памяти как мужчина средних лет, красивый, мужественный, похожий на Виктора. Какое-то время они переписывались — многозначительные короткие письма подписывали полным именем с фамилией, потом переписка свелась к обмену рождественскими открытками время от времени.

Уна встала, ощущая на себе взгляд мальчика. Достала из шкафа пакет.

— Вот последняя открытка, которую я получила.

На одной открытке стоял почтовый штемпель пятилетней давности, на другой — восьмилетней.

— Мы довольно вяло переписывались.

Мальчик прочитал адрес: Брайдл-Пэт-лейн[8].

— У вашего сына есть лошадь?

— Что ты, он жил в квартире, — сказала она. — По крайней мере, десять лет назад.

«Наконец-то вышел на пенсию. Новая квартира очень хороша. С уважением, Лаурентас Стоукс».

У нее вдруг испортилось настроение.

— Теперь ты будешь плохо думать обо мне.

Он взглянул на нее.

— Почему?

— Потому что знаешь мой секрет.

— Какой секрет?

Она помахала конвертом.

— Про ребенка?

— Да!

— А разве это секрет?

Уна почувствовала, что впервые за много лет в ее обороне появилась брешь.

— Разумеется, это секрет, — ответила она. — Даже мой муж ничего не знал об этом.

Говард был столь равнодушен в спальне, что даже ее шрама не замечал.

— И должна тебе сообщить, что уж никак не предполагала, что в конце жизни разболтаю свой секрет.

Но вот она разболтала, и теперь почувствовала опустошение в теле, пустую камеру, которую требовалось заполнить.

— А почему вы назвали вашего сына Лаурентас Стоукс?

— Имя ему дала Мод-Люси. Я хотела назвать его Иосиф — в честь мужа Марии, непорочной девы. Мод-Люси увезла его к себе в Граньярд и там воспитала среди своей родни.

— Вы с Виктором поженились? — спросил мальчик.

— Разве сумасброда пришпилишь к своей юбке? — Она погладила конверт. — После того как Мод-Люси увезла Лаурентаса в свои яблочные края, в прекрасную жизнь, я два года сортировала тряпье на целлюлозной фабрике, а потом мама отправила меня в Портленд на курсы секретарей в колледж Брукса, а потом я вышла замуж за вдовца Говарда Стэнхопа, он был старик — тридцать девять лет.

Мальчик ничего не говорил, только не сводил с нее доброго взгляда.

— Жизнь с Говардом была, скорее, несчастьем, — призналась она. — Это тоже секрет, пожалуй.

— Я умею хранить секреты, — сказал мальчик, глядя на нее так пристально, что она почувствовала себя раздетой — в хорошем смысле, словно сбросила дряхлость и стыд.

— Ну, довольно, — заметила она. — Посмотри, сколько в этом списке имен. Не думаю, что я когда-либо смогу вступить в соревнование. Не в этой жизни.

— Вы очень даже можете победить, — сказал он. — От вас требуется только одно — не умирать.

— Это, мой юный друг, легче сказать, чем сделать.

Мальчик положил диктофон между ними.

— Говорит мисс Уна Виткус, — объявил он. — Записываем историю ее жизни. Часть номер два.

— Не мог бы ты подыскать другое выражение вместо «история жизни»? Что-нибудь менее торжественное?

«А как надо сказать?» — спросил он одними губами. Свое объявление он произносил очень торжественно, а дальше придерживался прежней линии молчаливого участия, только шевелил губами и тыкал пальцем в вопросы мистера Линкмана («Ваше самое яркое воспоминание о Второй мировой войне? Что, по вашему мнению, является крупнейшим изобретением двадцатого века?») или по ходу дела составлял новые вопросы, без единой ошибки и для ее удобства поделив на части, и подвигал ей листок осторожно, чтобы шорох бумаги не записался на магнитофон.

Иногда он выключал магнитофон, чтобы задать какой-нибудь побочный вопрос («А как выглядел ваш ребенок?»), что приводило ее в замешательство и вызывало странное желание, чтобы он включил магнитофон и увековечил ее ответ. Его сосредоточенное внимание действовало на нее подобно эликсиру, развязывало язык и освежало память. Порой он забывал, что секрет, а что нет. Да и она, в общем, тоже.

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем историю ее жизни. Часть номер два.

Не мог бы ты подыскать другое выражение вместо «история жизни»? Что-нибудь менее торжественное?

…

Ну не знаю. Воспоминания. Эпизоды. Мелочи — мелочи, из которых сложится что-нибудь — может быть. Хочу надеяться.

…

Ну ладно. Поехали.

…

Да какая разница, как он выглядел? Тощенькое, желтушное существо. Голова лысая, как яйцо. Бедняге чертовски не хотелось вылезать на свет божий. Хоть кость у меня была широкая, а в нем веса как в цыпленке, все равно пришлось его из меня вырезать. Слышал о таком? Кесарево сечение называется.

…

Ну да, ты же книгочей. Полагаю, ты все на свете знаешь.

…

Ну так вот. Нет, Лаурентас не был недоношенным, напротив, он был переношенным. Слава богу, я была молодая. Сейчас в это трудно поверить, но я была молодая. И выносливая.

…

Это очень мило с твоей стороны, спасибо тебе. Что со мной? Один комплимент — и голова кругом.

…

Да, про ребенка. Папа вырезал его, блестящая работа, по сравнению с этим фокусом блекнет все, что я видела, когда сбежала из дома. Мой собственный отец, типичный фермер с виду. Если бы не папа, я бы умерла. Надеюсь, я не очень пугаю тебя?

…

Вот и хорошо.

…

Ах да, верно. Для потомков: Юргис Виткус. Мой славный отец. Он не мог сдержать слез. До и после. Но только не во время операции. Во время операции он был само спокойствие. Я тоже ни разу не пискнула. Хватит того, что навлекла на родителей такой позор. Поэтому я терпела боль два с половиной дня, пока, наконец, папа — который, насколько я знала, был фермером, разводил вишни до того, как поступил в Америке на фабрику, — достал откуда-то кожаный чемоданчик, принес его в спальню и вынул оттуда скальпель, от его блеска я чуть не ослепла. Я вообще не понимала, что происходит. «Папа, — крикнула я. — Папа, что ты делаешь?»

…

Я даже подумала — на минутку, правда, — я подумала, он хочет меня убить за то, что я спуталась с русским.

…

Прости. Я забылась на секунду.

…

Что было перед этим? Ну, несмотря ни на что, я с радостью вернулась домой после всех приключений. Беременная, ясное дело. Мод-Люси приехала из своего Граньярда и заботилась обо мне.

…

Да, она бросила свою больную тетушку. Ради меня. Папа с годами стал неплохо говорить по-английски, но писал чудовищно. Мама еще хуже. Делала такие ошибки, что глаза на лоб лезли. Я никогда не видела этого письма, но из него Мод-Люси сделала вывод, что я умираю от чахотки. Представь себе ее удивление, когда она застала меня в полном здравии и круглую, как тыква.

…

Да-да, это так! Понятно, что нужно поднапрячь воображение, но я была пухлой и крепкой девушкой.

…

У тебя с воображением, конечно, все обстоит прекрасно. Кто еще вообразил бы, что такая старая развалина, как я, может побить мировой рекорд?

…

Продолжаем. Короче. Мод-Люси забрала меня к себе на третий этаж и взяла под свою опеку, читала мне книжки, а я уплетала зефирки из коробки, задрав ноги кверху. Она играла мне на пианино, пела и читала вслух очень длинный роман Чарльза Диккенса.

…

Холодный дом. Долго мы его читали. Я была совершенно счастлива. Может, это обстоятельство — женщина, которую я любила больше всех на свете, нянчилась со мной — ввело меня в заблуждение, что время можно повернуть вспять. Ты еще слишком мал и не понимаешь, как заманчива эта мысль. Я вообще забыла, что жду ребенка. Но срок рожать подошел и принес столько сюрпризов!

…

Сюрприз номер один — выяснилось, что от Мод-Люси Стоукс никакого проку — она только рыдала в голос и заламывала руки так, что чуть не вывихнула их. Мама поила меня виски из фарфоровой рюмочки для яиц, расписанной листочками. Еще одна вещь с родины, которую я никогда раньше не видела. «Ша, ша, ша», — приговаривала она. — «Ша, ша, ша».

…

Уж не знаю почему, только мне это помогало. Мод-Люси маячила где-то вдалеке, выла и кричала на папу. Довольно грубо, нужно отметить.

…

«Ради всего святого, Юргис, давай отвезем ее в больницу!» Сюрприз номер два — правильно, разгибай палец — мама с папой не послушались ее. «Нет, — сказали они. — Нет, нет и нет».

…

Потому что больница в Кимболе была местом мрачным и зловещим. Мама то от одного, то от другого слышала разные истории, и они всегда кончались одинаково: туда — ногами, оттуда — вперед ногами.

…

Сюрприз номер три — ну, это просто феерия: папа со скальпелем в руке. Он вынул из чемоданчика еще какой-то пакетик, мама высыпала его в виски, я выпила и успокоилась. «Уна, душа моя», — прошептал он. Глаза у него были синие, любящие. «Нет пугаться, нет пугаться», — сказал он. Я и не стала пугаться. Голова только кружилась, ты представь себе: лежу я там, вокруг суетятся родители, о которых я почти ничего не знаю. Мне так безумно хотелось поговорить с отцом на языке, который у меня отняли. Но было уже поздно, я стала американкой, меня вырастила Мод-Люси. Я не знала ни единого слова на родном языке. «Я думала, ты был фермером», — сказала я папе. «И врачом», — ответил он, а потом я вдруг увидела голову Лаурентаса и услышала его крик. У цыпленка оказались сильные легкие.

…

Нет, никогда. Может, им не хватало слов? Как ты по-английски расскажешь про скальпель? Про виски в рюмочке из-под яйца? Про сельского доктора, который разводит вишни, а потом со своей семьей срывается с места, переплывает через океан и устраивается на фабрику? Это очень сложно рассказать по-английски.

…

Так, значит, про Мод-Люси. Мне даже в голову не приходило, что она собирается увезти ребенка в Вермонт и растить там, среди своих. Разве мыслимо, чтобы такая женщина смогла вернуться к этим скучным яблоням? К этим крепким квадратным дядюшкам и бледным хворым тетушкам?

…

А она смогла. Вернулась. Мод-Люси и сама была крепкая, коренастая. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что она совсем не красавица. Для богатого мужа — недобор, для бедного — перебор. В ту пору незамужние женщины занимали нижнюю ступеньку на социальной лестнице. Мод-Люси оказалась в Кимболе в 1905 году, когда возвращалась с озера Рэнгли-Лейкс, куда ездила писать пейзажи. Она отправилась в это путешествие, чтобы сбежать от отца: он пытался выдать ее замуж за какого-то идиота, который торговал лесом. Ошибка ее отца заключалась в том, что перед этим он дал ей слишком хорошее образование.

…

Там что-то сломалось на железнодорожных путях, и все пассажиры бросились искать ночлег в городе, а Мод-Люси наткнулась в «Кимбол таймс» на объявление моей матери, что сдается квартира. Как раз за три дня до этого родители достроили свой дом.

…

Так мы и встретились. Мы с ней считали, что сам Бог стал режиссером этой пьесы. Мать держала меня за руку, маленькую девочку с косичками, в платье, сшитом из мешка из-под муки. Мод-Люси всегда говорила, что я выглядела так, будто меня омыло солнцем.

…

Скажи, разве это не удивительно? Такая прекрасная история: взаимная любовь с первого взгляда. Она переночевала у нас в тот раз и больше не смогла расстаться со мной.

…

Да, дома ее ждал какой-то идиот, торговец лесом. Но каждый сам сочиняет свою историю, а я тебе рассказываю свою. Почти без утайки. В конце концов она вернулась домой с младенцем на руках.

…

Мы с мамой проводили ее до станции. Мод-Люси выглядела как обычно: без шляпы, без перчаток, поношенное пальто по моде 1890-х годов. Знаешь, меня и сейчас пробирает дрожь, если уйду в прошлое с головой. Погода была жуткая, один из таких промозглых ветреных дней. Мод-Люси купила билет, приоткрыла одеяло, чтобы показать мне лицо ребенка. Я не видела его со дня рождения. Я не хотела целовать его, но Мод-Люси настояла. От него пахло спелым персиком.

…

Мама плакала, если честно. «Будет ли так лучше для мальчика?» — сказала она. Потом Мод-Люси зашла в вагон. Я могла думать только о воронах.

…

Ты ведь знаешь, как они скачут, такие черные, и хлопают крыльями? Потом паровоз дал гудок перед отправлением. Я до сих пор слышу его.

…

«Ту-у-у», — гудел он. Да, именно так: «Ту-у-у». А у меня в голове звучало: «Будет ли так лучше для девочки?» Для меня.

…

В общем, я смотрела, как она уезжает, что тут добавишь? Я ведь сама была еще ребенком. Поезд удалялся, увозил Лаурентаса по рельсам в будущую жизнь, в ней будут науки, книги, горячие споры, в которых докапываются до сути, чтобы потом что-то записать, а что-то отбросить. Я была единственным человеком на свете, который понимал, как повезло Лаурентасу. Он уезжал и увозил с собой ее острый ум, ее горячую преданность, ее редкую независимость. Ее любовь ко мне.

…

Прости, что?

…

Нет, она больше не вернулась, даже за своим пианино.

Глава 8

Мальчик решил не оставлять все на произвол судьбы. В шестую субботу он принес ей список несчастных случаев, которые, по статистике, чаще всего сопровождаются летальным исходом, начиная со смертей при погружении в подводные пещеры («по причине потери ориентации, по причине нехватки воздуха, по причине нападения со стороны морских хищников») и заканчивая смертями у дверного проема («по причине зажатия между створками дверей, по причине сгорания заживо при пожаре из-за потери ключей, по причине падения с лестницы, не замеченной по другую сторону двери»). Всего в списке было пятьдесят два пункта.

— Обратите внимание на этот пункт, — предупредил он. — Не хотите же вы дожить до ста двадцати двух лет и ста шестидесяти четырех дней и вдруг умереть из-за того, — он заглянул в свой список, — из-за того, что поранились, разрезая рогалик.

— Да и сейчас не хочу, если честно.

После того как они изучили список смертей и увечий, он достал дополнения: комплексы упражнений для пожилых людей, обновленный список претендентов (женщина из Японии умерла, как и довольно сомнительная кандидатка из Гуама) плюс десять досье на кандидатов старше ста десяти лет, которые он бог весть где раздобыл. Она представила себе интернет как магический кристалл, который переливается новостями.

— Смотри-ка ты, — сказала Уна. — Эта женщина, Харли, до сих пор читает без очков.

Уна прищурилась за стеклами очков, перебирая листки. Среди кандидатов попадались наполовину слепые, или глухие, или выжившие из ума — этих она пропускала с содроганием, — но большинство было в норме.

— Этот парнишка, Вонг, сам подстригает газон. С ним у нас могут быть проблемы.

— Может, мы придумаем рекорд, который вы сможете поставить уже сейчас. Не дожидаясь ста двадцати двух лет, — сказал мальчик.

— Ты имеешь в виду, что я не дотяну до ста двадцати двух.

— Нет! Вовсе нет! — он широко открыл глаза.

Она поверила ему.

— Старейший парашютист известен. И старейший пилот. И старейшая артистка мюзикла. — Он нахмурился. — Все эти рекордсмены намного моложе вас. Как вы относитесь к тому, чтобы побить какой-нибудь из существующих рекордов?

— Для этого не потребуется пересадка костей?

Он вытащил список совершенно абсурдных номинаций — акробатические трюки на крыле летящего самолета, ходьба на ходулях, — но Уна не смогла придумать подходящей для себя номинации, разве что «старейшая женщина, которая умудрилась профукать семнадцать лет после смерти Луизы».

— Вы уже на тридцать шесть дней старше, чем в тот день, когда мы с вами познакомились.

— Точно.

Он посмотрел в окно и спросил:

— Слышите их?

— Нет, — печально ответила она. Она их видела — щеглов, которые затеяли перебранку, — но их голоса не попадали в доступный ей диапазон.

На его лице отразилось сочувствие. Он сказал:

— А мне не хватает еще шести птиц для значка.

— Весна уже на пороге. Подожди чуть-чуть. — Она улыбнулась, обрадованная тем, что испытывает симпатию к нему. Он совсем ребенок, за одно это его можно полюбить.

— Это ваша машина вон там? — спросил он.

— Конечно, это моя машина. Чья же еще?

Старый «релиант» Рэндалла.

Он перевел взгляд на нее, словно пригвоздил. Ему пришла в голову идея.

— Она исправна?

— Вероятнее всего, да. Я прохожу техобслуживание раз в году. Один человек из «Рыцарей Колумбуса» подгоняет ее на станцию техобслуживания вместо меня: в последний раз мне не удалось продлить права на вождение, а не могу же я заявиться на станцию техобслуживания с просроченными правами в бумажнике.

— Эх, черт подери, — сказал он.

— Я не употребляю такое выражение.

— Я-то думал, что вы водите. Водите машину.

— Разве я сказала, что не вожу? Я сказала только, что у меня нет действующих прав. — Она наклонилась к нему. — Потому что из-за возраста меня заставили пересдать экзамен, и этот шестнадцатилетний инструктор меня завалил.

— Возможно, тут он ошибся.

— Церковным дамам я сказала, что сдала. Соврала. — Она надеялась, что он ее не осудит.

— Я тоже врал в своей жизни, — ответил он. — Сказал папе, что мне нравится музыка. Но это неправда. Там очень много аккордов, и так трудно следить за пальцами, чтобы попадали куда надо.

— Ну-ка, послушай, — сказала она.

Она выпрямилась и напела ему несколько тактов из «Прекрасного мечтателя».

— Как красиво, мисс Виткус.

— Значит, тебе нравится музыка. Тебе не нравится, когда тебя учат музыке, и надо признаться, что я тебя понимаю. — Она коснулась рукой его трепетных пальцев. — В общем, я езжу на машине каждую неделю, проезжаю полторы мили до супермаркета и обратно одним и тем же маршрутом.

— Кажется, это вполне безопасно, — нежные очертания его рта смягчились.

— Скажи об этом той любопытной тетке, которая всюду сует свой нос. Ты знаешь, что такое риелтор?

— Человек, который продает дома.

— Ага, только этот риелтор — человек, который захватывает дома. По всему городу натыкаешься на ее портреты. Ядовито-зеленый жакет, рыжие лохмы. Ей до смерти хочется вырвать этот участок из моих дряхлых рук, и она следит за мной, как кошка за мышью.

— Это такая с красным лицом?

— Она самая.

— Ни за что не выпускайте свой дом из своих дряхлых рук.

— Да уж не сомневайся.

Его глаза поменяли цвет с серого на синевато-серый — одно из тех удивительных свойств, которое она заметила в нем с самого начала.

— Мистер Фред Хэйл, возраст сто восемь лет, гражданин США, зафиксировал рекорд как самый старый водитель автомобиля.

— Погоди-ка. Разве мистер Фред Хэйл не один из моих главных конкурентов? Возраст сто тринадцать лет. Или я что-то путаю?

— Мистер Фред Хэйл, возраст сто тринадцать лет, удерживает рекорд как старейший из ныне живущих мужчин. Еще за ним значится другой рекорд — старейший водитель автомобиля. Но этот рекорд он поставил в сто восемь лет. Не в сто тринадцать.

— Может, его завалили, когда он сдавал экзамен в следующий раз.

— Об этом я не подумал.

— А может, это был рекорд ради славы. Может, он и не собирался на самом деле водить машину со своими новенькими блестящими правами.

— Об этом я тоже не подумал.

— Ну, мне-то права нужны не ради славы. На самом деле я бы с огромным удовольствием ездила на законном основании. И промчалась бы мимо этой миссис Красная Рожа, а она бы только рот разинула.

Он поднялся.

— А можно получить права заново?

— Для этого нужно сдать письменный тест. Ну, с этим и обезьянка справится. Потом нужно проверить зрение. Со зрением у меня все в порядке. Экзамен по вождению — вот что пугает меня.

Его руки взлетели к голове.

— Мисс Виткус, но если вы сдадите письменный тест, если проверите зрение, если сдадите экзамен по вождению, то…

— Погоди, не горячись. Я должна подготовиться. Я все время езжу — хоть и нелегально, — но вообще-то не собиралась сдавать экзамен еще раз. Для этого надо потренироваться.

— Вам нужна книга.

— Какая книга?

— Учебник по вождению, — ответил он. — Тогда вы сможете получить права снова, а через четыре года и один день станете старше нынешнего рекордсмена Фреда Хэйла и вас официально внесут в Книгу рекордов Гиннесса как нового рекордсмена!

— Но через четыре года снова потребуется продлевать права. Это нужно делать каждые четыре…

— Так вы и продлите, верно? Придете на площадку, попросите, чтобы у вас приняли экзамен по вождению, и продлите права еще на четыре года, верно?

— Так мне ж будет сто восемь лет, господи помилуй! А тебе, между прочим, будет пятнадцать. Ты и думать про меня забудешь.

— Нет, ни за что, — заверил он. — Каждый кандидат Книги рекордов Гиннесса имеет свою группу поддержки.

Он помолчал и продолжил:

— Я ваша группа поддержки.

Он еще помолчал и закончил:

— У вас получится.

— Старейший водитель автомобиля, хм. Сто восемь лет. Подумать только.

— А еще вы станете самым старым долгожителем. Нужно поставить абсолютный рекорд на все времена. Не забывайте.

— Уж будь спокоен, про конечную цель я не забуду, — сказала она. — А оставшееся время мы прекрасно скоротаем — нам есть чем заняться.

— И вы станете обладательницей двух рекордов! — Он вцепился в волосы двумя руками. — Дважды попадете в Книгу Гиннесса! Двойное бессмертие!

Снова ей довелось увидеть, как этот странный, прекрасный мальчик подпрыгивает от радости. Прямо у нее на кухне. Радость не заглядывала на ее кухню с тех пор, как умерла Луиза. Радость приняла облик этого мальчика, который так запросто убедил ее задержаться на белом свете еще на двадцать лет.

— Давайте сейчас же позвоним в отдел транспортных средств. Где у вас телефонная книга?

Он улыбался во весь рот. Как ей нравились его короткие зубы.

Вот почему в следующую субботу они перешли от слов к делу, и она на своем «релианте» проехалась до супермаркета и обратно под руководством одиннадцатилетнего инструктора. Ей пришлось уговаривать его, чтобы он бросил обычные свои хозяйственные дела на ее участке. Как ни смешно, он оказался прекрасным наставником. Спокойным и методичным.

— Какую дистанцию, в секундах, нужно соблюдать между автомобилями на скользкой дороге? — спросил он, когда она въехала в разреженный субботний поток машин на Брайтон-авеню. Он экзаменовал ее по брошюре, утвержденной отделом транспортных средств.

— Да какая разница? Я же никогда не выезжаю в дождь, — ответила она, но все же непроизвольно снизила скорость, потому что, и правда, дистанция была маловата.

— Вам могут задать такой вопрос на экзамене.

— Хорошо. — Она взглянула на него. — Пять секунд?

— Мне очень жаль, но ответ неправильный. Правильный ответ — от трех до четырех секунд.

— Спроси еще что-нибудь.

— Какой участок дороги по ходу движения водитель должен держать в зоне внимания в городском потоке? Один квартал, два или три?

Опять она сильно сократила дистанцию до машины впереди. Его вопросы служат предостережением, сообразила она. Он готовит ее сразу и к экзамену по вождению, и к письменному тесту.

— Учителя говорят тебе, что ты умный?

— Мистер Линкман говорит, что не надо все пересчитывать по пальцам. — Он не сводил глаз с брошюры, дожидаясь ее ответа. — В четвертом классе моим учителем тоже был мистер Линкман. И тоже говорил, что не надо пересчитывать.

— Два квартала? Два квартала по ходу движения?

— Мне очень жаль, — сказал он. — Вы опять ответили неправильно. Правильный ответ — один квартал по ходу движения.

— Разрази меня бог, — пробормотала она. — А нельзя поставить рекорд как самый старый водитель, который ездит без прав?

— Нельзя, — ответил он. — Они не поощряют противозаконное поведение.

— Разве это преступление, если пожилая дама сама ездит в супермаркет?

— Но у вас должны быть права. Для того и выдаются тренировочные тесты. Чтобы вы могли подготовиться к экзамену. — Он перевернул страницу. — Это тренировочный тест номер один. Всего их шесть.

Он перевел взгляд на нее.

— Убедитесь, что вы включили поворотник в тот момент, когда…

— С меня довольно, — сказала она, резко поворачивая на пустую боковую улицу. — Неужели кто-то в состоянии сдать этот идиотский тест? Тут куча бесполезной информации.

— Вы же говорили «с письменным тестом справится даже обезьянка», — напомнил он. — Вы боялись только экзамена по вождению.

Она остановила автомобиль и сказала:

— Мозги как ватные. Это оказалось труднее, чем я думала.

— Но вы говорили, что это проще всего. Что же будет с проверкой зрения? Вдруг тоже окажется труднее, чем вы думали?

— Не надо, не нагнетай.

Он выглянул из окна.

— Если вы паркуетесь у обочины, то…

— Это я знаю, знаю! — перебила она. — Поставьте машину как можно ближе к обочине, не далее восемнадцати дюймов.

— Правильно! — воскликнул он. — Это правильный ответ!

— Спроси еще что-нибудь.

— Когда вы паркуетесь возле пожарного гидранта…

— Десять футов!

— Тоже правильно!

— Ну ладно, нечего так сильно удивляться. — Она завела машину. — Все в порядке, мои мозги пришли в себя. Поехали домой, а по дороге ты меня еще поспрашиваешь.

— Мисс Виткус!

— Погоди, не отвлекай.

Она выбралась снова на Брайтон-авеню, до дома оставалось несколько кварталов, и он сказал:

— Вы молодец, мисс Виткус. Но вам нужно еще немного приналечь и позаниматься.

— Да, я знаю. — Она вздохнула. — Ведь перед нами великая цель.

— Это правильный ответ!

Она скосила глаза на него и увидела, что он улыбается. Он пошутил! — и весьма удачно и к месту.

Когда они вернулись домой, он настоял на том, что выполнит всю работу по хозяйству как обычно, и был на грани нервного срыва от страха, что не успеет сделать все как следует, поэтому она позвонила командиру скаутов и попросила заехать попозже. Она разложила печенье на тарелке, налила молока и, ожидая его, стала перелистывать брошюру. Нужно немного поднапрячься и позаниматься, она не хотела огорчать его.

— Передохни, — сказала она, когда он пришел на кухню, и впервые за время их знакомства вдруг ощутила, что ей не терпится, когда он, наконец, включит диктофон.

— Говорит мисс Уна Виткус, — объявил он.

Они добрались до части номер пять. Она примерно догадывалась, сколько частей он планирует записать.

Для начала он подвинул ей через стол листок, на котором безупречным почерком вывел собственный вопрос. Его самодельные вопросы, плод безмолвного обдумывания, неизменно открывали какой-то шлюз в ее памяти, и на нее обрушивался наплыв воспоминаний. Поразительно, как мало она этому сопротивлялась. Он выключал диктофон либо если она просила, либо если полагал, следуя своей загадочной логике, тему исчерпанной, либо если приезжал командир скаутов. И только когда лежавший между ними диктофон замирал, она осознавала, как сильно ей — никогда никуда не выезжавшей — хочется путешествовать.

В последующие субботы они с удовольствием предавались своим обычным занятиям: хозяйственным делам, записи ее рассказов и подготовке к экзамену по вождению. Еще они обсуждали обновленный список соперников, в котором постоянно происходили изменения, эта геронтологическая игра на выбывание увлекала больше, чем карты.

— Миссис Дифилиппо умерла, — сообщил мальчик.

— Да уж вижу, — кивнула Уна.

Она давно переживала за миссис Дифилиппо, возраст сто одиннадцать лет, потому что та трижды развелась и после жила одна.

— Два самых распространенных типа транспортных развязок? — спросил мальчик.

Он завел манеру устраивать ей викторины врасплох, видимо, по примеру мистера Линкмана.

— Ромб и «клеверный лист».

— Правильно! В каких случаях разрешается вести транспортное средство по обочине?

— Вопрос с подвохом. Ни в каких.

Он улыбнулся.

— Это правильный ответ, — сказала она. — Я же учила.

По мере того как ее соперники выбывали — не умирали, как мухи, а облетали, словно лепестки, яркие, но увядшие, — она испытывала жалость и вместе с тем легкую тревогу за свои прибывающие дни. Имена умерших напоминали ей то ли список пассажиров корабля, то ли список бойцов неведомого фронта, о сражениях которых никто не подозревает, пока они не проиграют свой последний бой. Розалия, Витторио, Ясу, Клементина. Она представляла их членами одной семьи: знакомые и загадочные одновременно, как мальчик, который привел их в ее дом.

ВЫДАЮЩИЕСЯ ДОСТИЖЕНИЯ

1. Самая старая певица, которая попадала в топ хит-парадов. Шер. Возраст 52 года. Страна США.

2. Самый старый олимпийский чемпион. Оскар Сван. Возраст 72 года. Стрельба по подвижной мишени, олимпиада 1920 года. Страна Швеция.

3. Самая старая участница марафона. Дженни Вуд-Аллен. Возраст 90 лет 145 дней. Страна Шотландия.

4. Самая старая невеста. Флосси Беннет. Возраст 97 лет. Страна Восточная Англия.

5. Самый старый пилот. Полковник Кларенс Корниш. Возраст 97 лет. Страна США.

6. Самый старый парашютист. Хильдегард Феррара. Возраст 99 лет. Страна США.

7. Самый старый практикующий доктор. Лейла Денмарк. Возраст 103 года. Страна США.

8. Самый старый звонарь. Реджинальд Брей. Возраст 100 лет 133 дня. Страна Великобритания.

9. Самый старый приходской священник. Отец Альваро Фернандез. Возраст 107 лет. Страна Испания.

10. Не самый старый, но больше всех работающий гитарист. МОЕ СОБСТВЕННОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ!!! Куин Портер. Возраст 42 года. Страна США.

Глава 9

С наступлением девятой субботы Уна осознала, что начинает ждать прихода мальчика задолго до назначенного часа и никак не может дождаться. Чтобы ускорить течение времени, она открыла окно и стала прислушиваться к пению птиц. Ей удалось уловить отрывок из перелива малиновки, ругань вороны, один такт из одиннадцати нот белошейной овсянки. Вроде бы расслышала выделяющийся голос гракла — похожий на скрип ржавых ворот. Все остальные птичьи голоса ускользали от нее, и хотелось их вернуть.

Наконец он пришел и, покончив с хозяйственными делами, заявил, что у него есть новости.

— Я хочу стать ученым-геронтологом, — сообщил он.

У него были три интонации: монотонная, взволнованная и провозглашающая. На этот раз он провозглашал.

Она вынула пирог, на который ушло два часа, заполненных хлопотами и ванильным ароматом.

— Из тебя получится шикарный геронтолог, — сказала она.

— Во-первых, старикам нужна помощь. Во-вторых, среди кандидатов много самозванцев.

Из своего бездонного рюкзака он вынул список мошенников. Бастер Бален из Феникса (заявляет, что ему сто пять лет, на самом деле девяносто один); Флория Перез из Байя, Калифорния (заявляет, что ей сто четырнадцать лет, на самом деле сто один). Список оказался длинным.

— Мне даже в голову не приходило, что и тут встречаются мошенники, — сказала Уна, начиная тревожиться. — Как же они ухитряются пролезть в кандидаты?

— Обманом, — ответил мальчик.

Он показал ей распечатку: мистера Балена поймали на том, что он представил документы своего отца вместо своих; миссис Перез вывели на чистую воду, потому что сопоставили ее возраст с документально подтвержденным возрастом дочери — получалось, что миссис Перез родила в пятьдесят шесть лет.

— Требуется представить три документа, — сказал мальчик. — Подлинных, разумеется.

— Три документа? — Уна ошарашенно уставилась на него. — И ты говоришь мне об этом только сейчас?

Он открыл рот, потрясенный не менее, чем она.

— Как — у вас нет документов?

— Я-то думала, приглашаешь гостей на свой сто десятый день рождения — и готово, ты официальный кандидат.

Мальчик испуганно потряс головой:

— Да кто же вам поверит на слово! Захотят проверить ваши документы! Этим как раз и занимаются ученые-геронтологи!

Позже Уна объяснит тогдашний взрыв — своего азарта? соревновательного духа? — воздействием, которое произвели на нее и солнечный день, и воспоминания о птичьем пении, и предвкушение предстоящей диктофонной записи, ангельски-розовые щеки мальчика; но в ту минуту ей казалось, что это приказ, долетевший до нее с того света, от Люси Ханны, или Маргарет Скеет, или даже от самой мадам Жанны Луизы Кальман. Она схватила с холодильника листок со списком продуктов, перевернула и приготовилась писать на обороте.

— Хотелось бы насладиться славой, пока жива, премного вам благодарна, — обратилась она к мальчику, который не спускал ястребиного взора с ее ручки. — Документы, значит. Посмотрим, что у нас есть. Карта «Виза». Карточка социального страхования. Читательский билет сохранился.

— А они подтверждают ваш возраст? — спросил он.

Уна перестала писать.

— Они подтверждают мою личность. Удостоверяют, что я это я.

— Удостоверение личности — это одно. — Всем своим телом он извинялся перед ней. — Бывают документы другой категории.

Его интонация изменилась, голос зазвучал взволнованно:

— Нам требуются документы другой категории.

— Какие, например?

— Во-первых, свидетельство о рождении.

— Вряд ли оно у меня есть.

— Подумать только. — Он замолчал, совершенно убитый.

— Я допустил большую ошибку, — сказал он, вжимаясь в спинку стула. — Я думал, что у всех американцев есть документы.

— Слушай, — сказал она. — Ты забыл про мои водительские права. Если все пойдет по плану, скоро мне выдадут новенький документик, и там будет указан мой возраст, и мой рост, и даже мой вес. Так что никаких проблем.

— Права не в счет, — сказал он и дальше процитировал: «Мы отдаем предпочтение документам, выданным в детстве».

— Отдают предпочтение? Почему?

— Потому что взрослые часто врут про свой возраст, — он кивнул на список мошенников.

— Ну, я-то не вру. Я точно знаю, сколько мне лет.

— Но это серьезная организация! — он едва не свалился со стула. — У них серьезные правила!

Она положила руки на его узкие плечи:

— Успокойся, прошу тебя.

— Хорошо, — кивнул он, но огорчение не вмещалось в его глаза.

— Нам просто нужно раздобыть немного информации, вот и все, — сказала она.

— Я могу, — сказал он. — Я умею работать с информацией.

— Еще как умеешь. — Она постучала ручкой по столу. — Может быть, потребуются отпечатки пальцев. Или запись из церковной книги о крещении. Меня крестили в Литве, на месте той церкви сейчас, наверное, «Бургер кинг». Я не знаю, в каком городе это было, не говоря уж про церковь, и на свете нет ни души, у кого можно спросить.

Пораженная, она отложила ручку.

— По сути, я ведь не знаю, откуда я родом.

Вдруг в сознании, словно капли дождя, упали слова: Pasienis. Laivas. Kelione. Граница. Корабль. Путешествие.

Мальчик готов был заплакать:

— Что же нам делать?

Она похлопала его по плечу:

— Давай посчитаем.

— Во-первых, — тихо сказал он. — Свидетельство о рождении.

Он вырвал листок из новой записной книжки — она даже не представляла, чего это ему стоило, — и сверху вывел: ДОКАЗАТЕЛЬСТВА. Затем он написал ПУНКТ ПЕРВЫЙ аккуратным, округлым почерком, что, судя по всему, немного успокоило его. Он перевел взгляд вверх и вручил ей листок торжественно, словно приходской священник той давно исчезнувшей церкви, подтверждая существование Уны.

Он заверил ее, что в следующий раз принесет точный перечень документов, которые требуются от нее. Когда приступили к записи воспоминаний, она нервничала и боялась, что ничего не успеет. Пленка заканчивалась: с одной стороны оставалось уже немного ленты, зато с другой стороны намоталась толстая бобина — ее жизнь!

— Часть номер восемь? — переспросила она. — Ты ничего не путаешь?

Они записали часть номер восемь.

— Ты не показывай эту часть своему учителю, — попросила Уна. — И следующую тоже.

— Не покажу, — пообещал он. Он и так понял. Он, похоже, всегда все понимал.

Когда приехал командир скаутов, она попросила его подождать снаружи. Они записывали часть номер девять. Командир сбегал по своим делам, потом вернулся. Но они не успели закончить. Уна попросила его подождать еще немного. В итоге они записали десять частей — ведь диктофоном управлял мальчик.

Этого как раз хватило. Уне нечего было прибавить. Мальчик унес все ее воспоминания. Точнее, она отдала их ему.

Остаток дня она провела, разыскивая по всему дому свое свидетельство о рождении, пока не вспомнила, куда оно делось. Она собиралась сказать об этом мальчику — предстояла их десятая встреча, — но он не пришел. Не пришел он и в одиннадцатую субботу, когда ее кусты внезапно покрылись птицами радужных расцветок, чьего щебета Уна не слышала.

А в следующую субботу пришел отец мальчика.

Часть вторая. Sūnūs (сыновья)

Глава 10

Куин работал с утра до вечера без передышки. В конце недели, после посещения Уны, он выделял время, чтобы сходить в банк, положить наличные на счет и выписать чек на сумму вдвое больше, чем платил раньше. Потом на автобусе ехал к Белль, чтобы отдать чек. Из-за этого ритуала у него появлялось слишком много времени для размышлений, но он считал, что обязан вручать чек лично.

Визиты к Белль доставляли много неприятностей — терпеть их он тоже считал своей обязанностью. Приходилось сталкиваться то с грозной сестрой Белль, Эми, то с какой-нибудь из ее хамоватых тетушек, то с нервной матерью, то с отцом, что было гораздо хуже, то с Тедом Ледбеттером, что было хуже всего. Куин все равно приходил, потому что это наименьшее, что он мог сделать. И наибольшее. Белль простила ему кражу дневника — он вернул его, и она молча взяла.

Когда Куин вышел из автобуса недалеко от дома Белль, зазвонил телефон.

— Привет, Папаша! — раздался знакомый голос. — Выручай нас.

— Дай угадать, — ответил Куин, шагая против ветра под косыми лучами солнца. — Кузен Зак кинул вас в последнюю минуту — загремел в рехаб?

— Пойми, это же болезнь, — сказал Брендон.

Ему двадцать один год, он верит в Иисуса. Все они верят, почему бы и нет? Молодые счастливчики, ямочки на подбородках, отличные зубы. Они назвали свою группу «Тропа воскрешения».

Куин вынул из кармана календарь.

— Когда?

— Завтра. Восемь городов, семь дней. Возвращаемся в субботу.

— Ожидаются хорошие сборы?

— Мы горим, Папаша, — засмеялся он звонким тенорком.

— Ладно, я черкну тебе.

«Тропа воскрешения» платила хорошо и быстро благодаря Сильвии — супермамочке Брендона, которая споро говорила и так же споро вела дела. Куин никогда не встречался с этой заблудшей овцой, кузеном Заком, гитаристом, которого ему приходилось заменять раз за разом.

— Обалдеть можно, он черкнет! — пророкотал на заднем фоне Тайлер, брат Брендона. Их кузены, Джейсон и Джефф, которых собирательно звали «два Джи», входили в общий молитвенный круг.

— Ну хорошо, погоди минутку, — сказал Куин.

Утро субботы у него было занято: нужно еще раз навестить Уну Виткус, до сих пор он ее не подводил.

— Так что?..

— Нет проблем, — ответил Куин. — Я выйду.

— Обалдеть можно, он выйдет! — пророкотал кто-то из двух Джи.

Куин почувствовал прилив гордости, с примесью тревожащего отеческого чувства. Несмотря на то что ребята молились чуть не каждый раз перед тем, как взять горсть чипсов из пачки, Куин их любил. Они писали весьма приличные песни и вели себя как профессионалы, хотя их щенячья привязанность порой напоминала ему об апостолах, ведомых из города в город Христом. Он научил их знаменитым мелодиям Хендрикса и Клэптона, посоветовал держать гитары пониже. «Да сорвите рубашку, поорите, прямо как Dave Clark Five». Они называли его мистер Поттер, но он попросил этого не делать, тогда они придумали Папашу, и так оно и повелось.

— Помнишь последний концерт в Ворчестере, в марте? — вмешался один из двух Джи. — Песню, которую мы там впервые спели? Мы изменили вступление и добавили проигрыш, как ты советовал, теперь ее крутят по радио, честное слово!

Он имел в виду христианское радио. Тем не менее. Сильвия всучила песню приятелю приятеля диджея из Омахи, который ставил ее более или менее регулярно в течение трех недель, в результате «Тропа воскрешения» выбралась из безвестности, как евреи из Египта.

— Это случилось, Папаша!

Снова Тайлер. А может, Брендон. Они говорили, как пели, — в унисон.

— Ты можешь нами гордиться!

— Внемлю тебе, внемлю тебе, — сказал Куин с придыханием.

Парни рассмеялись, потому что так называлась песня.

Он подошел к дому Белль и остановился на пороге, чтобы собраться с духом, но дверь распахнулась, перед ним стояла Эми.

— Она спит, — сообщила Эми. — Перепутала день с ночью.

Это сообщение больно задело его своей иронией — их биоритмы никогда не совпадали, а теперь, похоже, совпали.

— Я подожду, — ответил он.

Лицо Эми замкнулось. Она была эффектнее Белль: волосы темнее, кожа смуглее, почти красавица, если бы не отцовское бульдожье выражение лица, когда челюсти сжимаются даже невольно. Она взглянула на чек, который он держал в руке.

— Куин, — пробормотала она. — Не понимаю, что ты надеешься купить?

Он ничего не ответил, прошел за ней на кухню, где она продолжила драить раковину, словно хотела стереть ее с лица земли. Солнце через окно зажигало утварь, и та сияла холодным металлическим блеском, в котором того и гляди она растворится — то ли из-за яростной чистоплотности Эми, то ли из-за полного пренебрежения Белль к материальной стороне жизни. Тостер был уже едва различим в лучах.

— Эми, послушай.

Он подождал, пока она взглянет на него, но нет, она не обратила к нему осунувшегося замкнутого лица. Вместо этого вытерла руки, открыла холодильник, налила лимонаду, клацнул лед в стакане.

Она подошла к столу, молча отхлебнула.

— Чем могу быть полезна?

— Я ведь нужен ей, — хотел он убедить ее, потому что сам начал в это верить.

— Да буде и так, времена, когда твое присутствие в этом доме пошло бы ей на пользу, давно миновали. Поелику в ее жизни появился весьма и весьма достойный человек.

Он огляделся.

— Что-то его нигде не видно.

— У него есть дети, — ответила она. — Которым он уделяет весьма и весьма много времени.

Его задело, но он не был уверен, что она метила в него. В минуты боли или злости Косгроувы начинали употреблять какие-то попахивающие стариной слова: да буде и так, поелику, весьма.

— Подожду еще, — повторил он. — Она никогда не умела спать днем.

— Зато теперь еще как умеет.

Он ждал, молча наблюдая, как Эми мечется туда-сюда, вынимая из закромов бутылку за бутылкой моющие средства. Сестры Косгроув переняли у своей матери манеру любое горе зачищать. Но чистящее средство, способное справиться с нынешним горем, в ассортименте отсутствовало, и все же Эми отчаянно, чуть ли не яростно продолжала поиски — из соседних комнат доносилось лязганье, когда она распахивала и захлопывала дверцы шкафов. Он слушал эти звуки — словно взвизгивает раненое животное, подумалось ему; Эми опять появилась с красными разъеденными руками.

— Ты останешься на все лето? — спросил он.

Она распахнула один шкафчик — когда-то Куин хранил в нем концертную сумку — и вынула оттуда половую тряпку. В Лос-Анджелесе она вела финансовую колонку, которую продавала нескольким изданиям, теперь она разместила свой офис в гостевой комнате, что через коридор напротив закрытой двери в комнату мальчика.

— Дождусь окончания судебного процесса.

— Какого процесса?

— Да будет тебе известно, что мы подали иск о причинении смерти в результате неправомерных действий.

— Мы подали?..

— Мы. Не ты же.

— С кем вы судитесь? — спросил он в искреннем недоумении. — С Богом?

— Не будь идиотом.

Ее глаза густого золотисто-коричневого цвета напомнили мрачный оттенок умирающих листьев.

— Так с кем же тогда? С врачом?

Куин вспомнил эту докторшу старой закалки, которая считала, что все детские болезни сами проходят с возрастом. Он никогда не встречался с ней, но Белль держала ее номер на быстром наборе. Даже имя всплыло в памяти:

— Вы судитесь с доктором Мак-Нейл? Ты шутишь.

— Доктор Мак-Нейл уволилась. Белль звонила в «Центромед».

— Значит, с «Центромедом», — сказал Куин.

Он знал это заведение: огромный штат врачей, никогда не попадешь к одному врачу дважды, зато можно записаться на прием в кратчайший срок.

— Вы судитесь с «Центромедом»? Зачем?

— Не с «Центромедом», а с помощником врача, который работает там. Помощник обязан помогать, на то он и помощник. Короче, чем меньше ты об этом будешь знать, тем лучше.

Предоставь это Косгроувам, которые и впрямь бы подали в суд на Господа Бога, будь такое возможно. Он представил, как они таскают Белль по душным залам суда и ее бледное лицо становится пепельно-серым. Он рассердился:

— Вы подаете в суд на помощника врача за то, что он не обнаружил болезнь, которую невозможно обнаружить? Ты подумай, Эми!

— Лучше сам подумай, — огрызнулась она. — Если ты назначаешь ребенку препарат, то перед этим обязан прочитать, что там написано мелким шрифтом, если ты, конечно, профессионал.

Куин перестал понимать, мозговые извилины напряглись, будто гитарная струна перед тем, как лопнуть.

— О чем ты говоришь?

Она скрестила руки на груди.

— Синдром Романо — Уорда может быть либо наследственным…

— Я знаю, — перебил он. — Все это я знаю.

— Либо приобретенным. Это невозможно установить постфактум. Если он унаследовал этот синдром, — тут Эми посмотрела на Куина с подозрением, — то мог бы прожить долгую жизнь в блаженном неведении, но тут препараты сыграли свою роль. Если он не унаследовал этот синдром, тогда во всем виноваты только препараты.

Слова Эми доходили до него с задержкой, восприятие на пару тактов отставало от звука.

— Объясни, какие препараты? — спросил он.

Она помолчала, потом ответила:

— Антидепрессанты. Против хронической тревоги. Ты разве не знал об этом? Таблетки не помогали, тогда помощник врача назначил немного нейролептиков примерно за два месяца до смерти.

— Нейро… чего? Господи Иисусе.

— Думали, что они спасут от ночных кошмаров.

Слеза поползла по ее щеке, упала с подбородка и закатилась в ямку между ключиц.

— Но помощник врача очень торопился: работы много, выше головы, ну все такое.

Куин стоял в окружении сияющего металла обмякший, ошарашенный и гадал, о каких, черт подери, ночных кошмарах идет речь, если только не имеются в виду эти жуткие, странные подъемы, чтобы пописать, когда мальчик садился, широко открытыми, прозрачными глазами смотрел в одну точку и неясно было, проснулся он или нет.

Голова у Куина заболела. Вроде ведь и у Ренни дочь принимала какие-то таблетки? И кто-то из славных малышей Гэри — стал Куин припоминать. Ребята часто обсуждали это, только он все пропускал мимо ушей, о чем сейчас жалел. Да нет ребенка в Америке, которому врачи что-нибудь не прописали, Куину это хорошо было известно.

— Какова была вероятность летального исхода? — наконец выговорил он. — Речь идет об одном случае на миллион, что-то в этом роде?

— Помощник должен был послать его на ЭКГ сначала. Провести обследование. Должен был позаботиться.

Они смотрели друг на друга несколько мгновений, атмосфера накалялась из-за их давнишнего соперничества.

— Когда она собирается выйти на работу? — спросил Куин.

— Она уже выходила, — ответила Эми.

Белль работала в архиве штата, и ей часто приходилось помогать обычным людям, которые ищут своих предков, чтобы построить генеалогическое древо. «Какой в этом смысл?» — однажды спросил Куин. Он не знал своих бабушек-дедушек, его мать умерла молодой, его отец и брат были для него пустым звуком. Он спросил между прочим, как бы пожал плечами вслух, но Белль ответила со своей обычной вдумчивостью: «Они рассчитывают на то же самое отношение со стороны потомков».

— Даже два раза выходила, если быть точными, — сказала Эми. — Но она не может читать имена умерших.

Эми повернулась к нему, лицо у нее припухло от многонедельного плача:

— Как тебе удается так много работать, Куин?

— Как-то удается.

— Почему ты не скорбишь? Почему не дома сейчас, не корчишься от боли на кровати?

Потому, подумал он, что не заслужил облегчения, которое приносит скорбь.

— Может, будь ты другим отцом, у тебя и сын был бы другим человеком, — продолжала она, дыхание у нее становилось тяжелым и прерывистым. — Он не испытывал бы страха, уверенность была бы у него в крови, и не требовались бы ему таблетки, чтобы выдерживать напор жизни, и не пересчитывал бы он постоянно всё на свете, и не вздумалось бы ему в пять утра гнать на велосипеде бог весть зачем, и не разорвалось бы у него сердце, и не лежал бы он там на обочине с поцарапанной щекой.

Она уткнулась лицом в ладони.

— Господи, — выдохнула она. — Господи, какая же я мерзавка.

Она виновато посмотрела на него.

— Не слушай меня, ради бога. Это не я.

Куин не сводил с нее глаз. Несмотря ни на что, он считал ее своей родней. Он страдал сейчас от ее гнева или отчаяния, жалобы — как это ни назови — и делал это с готовностью, словно заслужил, потому что чувство, которое он испытывал до сих пор после смерти мальчика, нельзя считать страданием. Его сердце заболело за Эми, за Белль, за всех. И за мальчика, особенно за мальчика, которого уничтожил безумный Бог задолго до трехзначного рубежа в сто десять лет.

— Ты когда-то хорошо ко мне относилась, Эми.

— Да. — Она вытерла слезы кулаком. — Но не в качестве мужа своей сестры.

Он еле расслышал.

— Я восхищалась тобой. Меня тоже манило творчество, но ступить на эту дорогу — кишка тонка оказалась.

— Да ступить на эту дорогу проще простого, — сказал он. Ему всегда нравился ее грудной певческий голос, она несколько раз пела с «Раздолбаями» в пору их шальной и безрассудной молодости. — Вот удержаться на ней…

— Посложнее будет.

— Пожалуй.

Она обхватила себя скрещенными руками.

— Я посчитала, сколько дней провела с ним, — пробормотала она. — Как это характеризует меня, его тетю, если я могу сосчитать, сколько дней провела с ребенком, который прожил на земле одиннадцать лет?

Куин начал понимать, что Эми находится здесь не потому, что сестра в ней нуждается, наоборот. Ведь это Эми купила красный велосипед, на котором он гнал тем погожим ясным утром своей смерти.

— И сколько? — спросил он.

— Что?

— Сколько дней?

— Шестьдесят один, — ответила она, и голос ее оборвался, словно упал с большой высоты. — Шестьдесят два, если учесть день похорон.

Ей исполнилось сорок лет, у нее был женатый любовник, и она страстно хотела ребенка. Куина вдруг озарило, что она соперничала с ним не за Белль, а за мальчика.

— Ты живешь в Лос-Анджелесе, — сказал он. — Учитывая это, шестьдесят один день — до хрена как много.

Она заплакала.

— Эми, помнишь тот мини-диктофон, который ты прислала ему пару лет назад?

Она вытерла глаза рукавом.

— Угу.

— Он всегда гладил его, как котенка.

— Да, я знаю.

— Это единственная вещь, которая оставалась у него в одном экземпляре, всех остальных было ровно по десять. Он обожал тебя, Эми. Тебе не в чем себя винить.

— Я… — начала она, не закончила и стала смотреть в пронзительно чистое окно.

Ветер затих, сменился парализующим солнцепеком, и Куин остолбенел, увидев в окно, как Белль в пижаме размеренно двигалась от клумбы к клумбе и методично срезала ножницами пышные головки цветов.

— Что она делает? — спросил он.

— Не знаю, я думала, она спит.

— Пойду к ней.

— Куин!

Он оглянулся. Она всхлипывала.

— Спасибо тебе, — сказала она и возобновила уборку, а он вышел во двор в легком недоумении, но признательный Эми за то, что избавила его от стыда, не спросив, сколько дней с мальчиком провел он сам.

Он спускался по длинному склону, который славился тем, что его трудно косить. Мальчик был слишком хилым, чтобы управляться с электрокосилкой, хотя освоил ручную газонокосилку, эта реликвия досталась им от Эрика Чэпмена, сумасшедшего соседа Белль. Сегодня газон выглядел идеально, гладкий, как биллиардный стол, чувствовалось, что тут приложил руку взрослый — Тед Ледбеттер, без сомнений, — этот непревзойденный организатор.

Белль перешла к бордюру из ромашек, окаймлявшему сборный домик для инструментов — совместный отцовско-сыновний проект, который томился месяцами в ожидании, когда же Куин придет на родительское свидание с сыном, и остался незаконченным. Сейчас домик стоял полностью собранный, выкрашенный в вялый зеленый цвет. Тед со своими сыновьями включил домик в план скаутской работы — прекрасная затея, которая обеспечила мальчикам аж по два значка, что-нибудь вроде «за столярную работу» и «за работу в команде». Белль срезала головку у цветка и наблюдала, как та падает на землю.

— Что не в порядке с цветами? — спросил Куин.

— Смотреть не могу на их счастливые физиономии. — И Белль отсекла еще одну цветочную голову.

— Хм, не хочешь же ты обезглавить их всех.

— Откуда тебе известно, чего я хочу? — сказала она, но отдала ему секатор и позволила положить на траву.

— Судебный иск — это идея твоего отца?

— Нужно же людям чем-то занять себя. Я сказала, что подпишу заявление, если это всех так осчастливит.

— Ты не обязана делать то, что говорит отец.

Мак Косгроув, в прошлом титан бизнеса, носил броги по выходным; крутой парень, с таким не поспоришь, особенно если ты его дочь.

— Такие дела могут тянуться годами, Белль.

— Мне все равно, какой вынесут приговор и сколько времени это займет. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. — Она посмотрела она него. — Как твое скаутское дежурство?

Она всегда начинала с этого вопроса, ее интересовало абсолютно все: сколько совков корма ушло, чтобы заполнить кормушки, какую ступеньку крыльца он починил — конкретно, первую или вторую.

— Она угостила меня пирогом.

— Каким?

— По вкусу похож на шоколадный, но она добавила туда томатного супа.

— Похоже, ты стал плохо слышать.

— Нет, честно. Секретный ингредиент. В первый раз она не призналась, но сегодня я припер ее к стенке. — Он помолчал. — Осталась еще пара недель.

— На этом твои отцовские обязанности официально закончатся.

Она не взглянула на него посмотреть, как ее слова будут восприняты. Вместо этого она, прищурившись, глянула на небо и спросила:

— Что-нибудь еще можешь рассказать?

— Я говорил тебе, что она выписывает три газеты?

— Какие?

— Тебя интересуют конкретные названия?

— Вот именно. Конкретные названия.

— Press Herald. Times. Globe.

Она три раза дернула головой — три быстрых кивка. Считает, догадался он.

Вид у нее был безумно неряшливый: в пижаме, вспотевшая, с опухшими от сна глазами и сбившимися набок волосами.

— Она не отстает от жизни, вот что я хочу сказать. Она в отличной форме, просто невероятно.

— Спорим, в лучшей, чем ты, — на ее лице мелькнула тень прежней улыбки.

— Да уж.

Белль погладила оставшиеся цветы, взъерошила лепестки, словно просила прощения. Он ждал, когда она наконец посмотрит на него.

— Я ничего не знал про лекарства, — сказал Куин со стыдом.

— Не надо осуждать меня задним числом, — сказала она. — Я и сама с этим прекрасно справляюсь.

— Я не осуждаю тебя, Белль. — Он беспомощно посмотрел на нее. — Ты была прекрасной матерью.

— Он тоже так думал. Написал об этом. — Она закрыла глаза. — Куин, скажи мне. Ты когда-нибудь проверялся на синдром Романо — Уорда?

— Нет.

— Потому что если ты проверялся…

— Я не проверялся.

— Потому что боишься, что у тебя его найдут?

Он помолчал, потом ответил:

— Потому что боюсь, что у меня его не найдут.

Он смотрел, как до нее доходит смысл его слов.

— Помнишь, как я одолжила машину у отца и въехала задом в дом? Он до сих пор думает, что это ты.

Он рассмеялся, несмотря ни на что.

— Переживу. Я ему никогда не нравился.

Она села на траву, он опустился рядом с ней на колени.

— Как ты, Куин? — спросила она.

У него защипало глаза: оттого, что она спросила, оттого, что захотела знать.

— Собираюсь в турне с Божьими братьями.

— Мне всегда нравились эти ребята. Кузен Зак снова в рехабе?

— Верно.

Она сжала пальцами траву.

— Дело в том, Куин, что даже если у нас обоих есть синдром Романо — Уорда, давай допустим, что у обоих, это не имеет никакого значения. Мы живы-здоровы, мы не умерли молодыми, мы проскочили эту опасность. — Она покачала головой. — Он тоже проскочил бы эту опасность, если б не таблетки, которые я ему давала. Я перечитала все, что об этом написано, Куин. Его погубили таблетки, то ли сами по себе, то ли усилив врожденную предрасположенность.

Она рассмеялась низким печальным не-смехом.

— Каково словечко — усилитель! Эти новые таблетки, которые я давала ему каждый день, такие безобидные с виду, розового цвета, два месяца он глотал их и запивал яблочным соком.

— Белль, зачем ты себя мучаешь?

— Лучше бы я умерла молодой. — Казалось, ее лицо исхлестано ветками. — Но тогда я не смогла бы дать жизнь этому удивительному ребенку.

— Белль, дорогая.

— Дело в чем? Дело в том, что ему было чертовски плохо. — Ее губы задрожали. — Он не мог выйти из комнаты, не пересчитав все вещи. Буквально все. Он спал под кроватью.

— Почему же ты мне ничего не говорила?

— Ох, Куин, ты же помнишь, как все сложилось.

— Может, тогда сложилось бы иначе.

Сложилось так, что его родительские свидания с сыном свелись к обедам в каком-нибудь тематическом ресторане, не чаще двух жалких раз в месяц, и мальчик отвечал на однообразные вопросы Куина законченными предложениями, обязательно нумеруя их: во-первых, во-вторых — словно строил блочный забор, только из слов. «Тебе с ним скучно?» — недоверчиво спросила Белль после того, как Куин отменил последнее свидание.

— Ему ведь стало лучше, — продолжала она. — Ты не заметил? Ему стало лучше.

— Ты ни в чем не виновата, Белль. И никто не виноват. Виноват случай. Один на миллион.

Она закрыла глаза.

— Наш мальчик, один на миллион.

— У которого была прекрасная мать.

Под безобразной пижамой ее плечи обвисли, словно тело собиралось рухнуть, не дожидаясь ее согласия. Казалось, чтобы просто удерживать себя в вертикальном положении, ей требуются огромные усилия.

— Ты должен кое-что знать, — сказала она. — Я не говорила тебе раньше, потому что отец считает, что ты помешаешь.

Куин напрягся — любое упоминание о старике не сулило ничего хорошего.

— Возможно, ты знаком с помощником врача, — наконец проговорила Белль. — Он представился мне Ричардом, но все зовут его Лабухом.

— Лабух Блейкли? Тот самый помощник врача? Так ты с ним судишься?

— Он совсем недавно стал помощником врача, у него мало опыта. Мне следовало насторожиться. Задать ему побольше вопросов. Если б он сказал, что был музыкантом, я бы насторожилась. Нужно подходить более ответственно, когда дело касается твоего ребенка. Мой единственный, мой незабвенный мальчик.

Куина, чья ответственность вообще не заслуживала упоминания, мгновенным электрическим разрядом пробил страх за Лабуха Блейкли. Он стоял рядом с Куином у ограды парома, отплывавшего на остров Рэнсом, накануне того дня, когда родился мальчик. На причале их подобрали трое парней в леденцово-красных пикапах, куда они загрузили свое оборудование, и отвезли в летний дом, который возвышался на вершине поросшей травой скалы. Хозяин острова предупредил их группу — она называлась «Ночной полет», — что выступать нужно в белых рубашках и черных джинсах, и Куин намеревался затраты на эти предметы одежды компенсировать в конце вечера качественным алкоголем из бара под открытым небом. Этот концерт совпал с периодом его жесточайшего пьянства, после чего он навсегда завязал.

У Лабуха Блейкли был отличный слух и проворные пальцы, и Куин сам подошел к нему во время первого перерыва. Они сидели на плоском валуне, смотрели на море и дружно завидовали многоэтажному дому с теннисными кортами, эстрадной площадкой и сногсшибательным видом. Им обоим тридцать один год, оба женаты, оба ушли с гуманитарного факультета и получили сертификат мастера по ремонту электроники после двухлетних курсов. Лабуху удалось сделать кой-какие сбережения несмотря на пятилетнего ребенка. Он подумывал о том, чтобы снова пойти поучиться и освоить какую-нибудь полезную профессию, может, из области медицины.

До заката ситуация оставалась стабильной: программа, зацикленная на Ван Моррисоне, тупые шутки от Фредди, лидера группы, бесконечные представления со сцены каких-то людей в безупречных костюмах, несколько раундов «с днем рождения» в честь полупьяной именинницы. Куин и сам был немного навеселе от морского воздуха, от улыбающихся гостей, вроде бы как-то связанных с кинобизнесом, и у него возникло чувство, что он снимается в кино. Где-то в полдесятого свекор именинницы представил — «та-дам!» — специального гостя, старого друга семьи Дэвида Кросби. Дэйв чертяка Кросби из «Кросби, Стилс энд Нэш». Куин ощутил невероятную легкость в голове, все вокруг то казалось раскрашенным от руки плоским рисунком, то приобретало глубину и яркость и словно принадлежало ему. Даже качество темноты менялось по мере того, как на сине-черном небе проступали звезды, сначала еле-еле и медленно, потом все ярче и быстрее. Дэвид Кросби перекинул через плечо ремень от протянутой ему гитары и спросил: «Рванем?» Они играли песни, которые знали, которые знали все, и они — Куин, Лабух и Дэвид Кросби — Дэйв, так называл его Куин, — играли, сначала поочередно солируя, потом Лабух, похоже, понял, как это важно для Куина, и отступил на второй план, взял на себя аккомпанемент. За эту услугу Куин по гроб жизни будет ему благодарен.

В тот вечер сцену окутала братская сплоченность, невесомая, как свет прибывающей луны. Куин и Лабух обменялись благоговейными взглядами, понимая, что никогда не забудут этот вечер, который завершился плавно, очень плавно и нежно, композицией Teach Your Children, уносившей в прошлое, когда Куин ее слушал тысячи раз в своем одиноком отрочестве, сидя у себя в комнате, склоняясь над гитарой, полузакрыв глаза, отгородившись от злости отца, от деловитости брата, притворяясь, что мама жива и мурлычет что-то под нос, похлопывая себя по бедру, как обычно. Дэйв вел мелодию, Лабух — гармонию, а Куин изображал стальную гитару Джерри Гарсиа, налегая на педаль громкости, как когда-то в старших классах школы. Их голоса переплетались, взмывали и разлетались над гостями, которые прижимались друг к другу и брались за руки, охваченные грустью по прошлому, а может, и любовью, и души, слившись воедино, словно парили высоко над зеленым и бурным морем.

Когда песня унеслась к облакам, Куин услышал, как его друг Дэйв смеется, опьянев от праздничной обстановки, от музыки, от обожания толпы, которая покачивалась в блаженстве. «Взгляните на чувака! — выдохнул он в микрофон. — Это же просто чудо!» Куин тоже засмеялся, как бы соглашаясь, а его пальцы все еще касались струн, и мелодия длилась, затихая, красиво сходила на нет, пока не исчезла навсегда. Аплодисменты, аплодисменты, потом возбужденная именинница вскарабкалась на своих умопомрачительных каблуках по ступенькам на сцену и велела почетному гостю сказать еще несколько слов, и он сказал: «Какое прекрасное место, люблю!» Куин понял, что «место» означает «эта сцена и эти ребята», и да, он тоже любил. Любил это прекрасное место.

В какой-то момент той длинной волшебной ночи Куин распрощался со стариной Дэйвом, ему запомнились крепкое рукопожатие, заговорщическое подмигивание. На рассвете Куин стоял на паромном причале, щурился на малиновое небо и тешил себя горячечным, ошибочным, похмельным убеждением, что Дэвид Кросби хочет играть с ним и даже вроде пригласил в гастрольный тур. В глубинах сознания плавало смутное воспоминание о том, что они обменялись телефонами, но он не мог найти никаких тому доказательств, хотя много дней подряд перетряхивал содержимое всех шести карманов.

В течение следующих одиннадцати лет он будет вспоминать эту историю, приукрашивая, но опуская конец. Ворвавшись в комнату, исполненный новых неопределенных планов на будущее, он обнаружил на столе записку от Эми: «Будь добр доставить свою задницу в больницу. Ты стал отцом». Именно Лабух Блейкли помог ему тогда выгрузить оборудование и предложил подбросить до больницы.

Сейчас эта история — его волшебная история — отдавала тухлятиной. Он поднялся на ноги, постоял среди разноцветных трупов цветов, раскиданных по свежескошенному склону. Спросил:

— А Лабух знает об этом?

— Понятия не имею.

— Он еще не был помощником врача, когда мы общались, — сказал Куин. — Ребенок у него был. И жена. Славный парень, так я всегда считал. И музыкант хороший.

— Я не желаю слушать. Не желаю слушать все это.

— Ладно, — сказал он.

Может, он ошибается. Может, месть — многолетний судебный процесс — поможет ей справиться с горем.

— Белль!

Она поднялась с земли.

— Я не к тому, чтобы осуждать тебя, Белль, — сказал он, шагая вслед за ней вверх по склону. — Вовсе нет. Я просто спрашиваю. Эми сказала, что у него была хроническая тревожность. Это так?

— Не знаю, что там у него было, — обернулась она. — Но совершенно точно у него были мы. Твое тело плюс мое тело, и он родился таким, каким родился.

Белль смотрела на него, сначала рассеянно, затем пристально.

— Теперь это все тебя не касается, — сказала она очень тихо. — Теперь это все не твое дело.

Затем враждебность понемногу, понемногу покинула ее, и она превратилась в прежнюю, настоящую Белль. Белль, которая любила детей, стариков и его, Куина, проступила вместе с румянцем на ее щеках. Ее руки повисли вдоль тела.

— Я не могу плакать, — голос ее дрожал. — Не могу плакать, сколько можно мучить их своим горем.

— Тогда мучай меня, — сказал он.

Это было как раз то, что надо. Она бросилась в его объятия и плакала тихо, некрасиво, душераздирающе. От ее страдания он почувствовал себя избитым, а собственные переживания показались недостойными упоминания. Его несчастье — или как там его ни назови — похоже на жизнь под возрастающим давлением или на долгое пребывание под водой, когда заканчивается кислород. Она все плакала и плакала, а он обнимал ее.

— Тед — это просто проклятие, — сказала она наконец, вытирая лицо рукавом. — Настоящее проклятие. Ему пришлось столько выстрадать после смерти жены. Но у него… у него есть сыновья. Я ненавижу его из-за этого. Меня прямо тошнит от зависти.

Она подняла на него покрасневшие глаза.

— Я говорю тебе все, потому что ты меня не осудишь.

— Нет, конечно. Ты имеешь право.

— Нет, не имею я никакого права. У него чудные мальчики. Очень добрые. Даже самый младший, Эйван, ему только девять, он такой добрый. И тем не менее. Эта зависть. Я просто больна ею.

Она махнула рукой в сторону дома.

— И еще Эми, господи. Я же чувствую себя как букашка под микроскопом.

Пора возвращаться, он понимал это и повел ее к крыльцу. В доме вынул чек из кармана. Он оставлял себе столько, чтобы платить хозяину за жилье, на всем остальном экономил: гасил свет за собой, кофе пил дома, перейдя на черный, чтобы не тратиться на сливки. Он отключил стационарный телефон, а для мобильного выбрал самый дешевый тариф.

— Мне с ним не было скучно, — прошептал Куин. — Ничего подобного.

Он положил чек на столик, который когда-то служил для их общей почты.

— Перестань, Куин. Деньги тут ни при чем.

— Больше у меня ничего нет.

— Долг перед ним ты не сможешь погасить, — тихо сказала она.

Чек она оставила лежать на столике. Не взяла и не вернула. Просто оставила лежать. Ее злость на Куина, похоже, прошла, сменилась жалостью.

— Попроси Божьих братьев помолиться за меня, — сказала она и прошла на кухню без него.

Наконец-то можно уйти. Передав ей деньги, он чувствовал себя еще хуже. Может, в этом все дело, предположил он.

Выйдя из автобуса, который увез его из центра, Куин прошел пешком мимо художественного музея, вглядываясь через ограду в хорошо знакомую скульптуру: огромная человеческая фигура из стальной проволочной сетки, чья внутренность заполнена камнями. Фигура буквально клонится к земле, гигантским коленом упирается в нее, торс наполовину согнут, голова поникла. Человек, думал Куин, страдает в одиночестве. Он безмолвен. Укрыт от глаз ухоженными деревцами. Чтобы обнаружить его, нужно знать, что он там.

Куин достал телефон, в списке непринятых звонков значилась сточетырехлетняя женщина. Как такое могло случиться?

— Ах, это вы, — сказала она, узнав его голос. — А я уж подумала, что снова тот тип из Пакистана, который пытается всучить мне кредитную карту.

— Я не смогу прийти в следующую субботу, — сказал он и хотел этим ограничиться, но не удержался — она растрогала его, узнав по голосу, едва он произнес «здравствуйте». — Как насчет воскресенья?

— Вы полагаете, что у меня один день не отличается от другого? Потому что я старая?

— В субботу у меня концерт, я не могу его пропустить.

— А я по воскресеньям пеку печенье.

— Так испеките его в субботу.

— Кроме того, за мной заезжает церковная дама и отвозит на мессу к десяти тридцати.

— Значит, я приду пораньше.

— Вы никогда не приходите пораньше.

— Я приду пораньше, Уна.

Если смотреть долго, то начинало казаться, что статуя подрагивала, словно камни вздымались, и грудь человека дышала.

— Понимаете, у меня есть знакомые ребята. У них гитарист заболел, надо его заменить, а они, похоже, должны выстрелить.

— Ой!

— В хорошем смысле, — уточнил он. — В смысле, прославиться.

— А то я подумала, они собираются кого-то убить. — Она помолчала. — А эти ребята — они какую музыку играют, рок-н-ролл?

Он улыбнулся ее словам.

— Евангелический рок, — ответил он. — Даже ваша бабушка не смутилась бы.

— Моя бабушка так далеко, что ее ничем не смутишь.

— Они дико талантливые. А их матушка — ходячий банк.

— Ага. Удача стучится в дверь.

— Будем надеяться.

— Надеяться рискованно, Куин.

— Знаю.

Ему хотелось закончить на мажорной ноте, но нет — тут как тут эта острая, почти духовная боль, открытая рана, которая требовала врачевания. Откуда Уне это известно?

— Хорошо, пусть будет воскресенье, — живо сказала она. — Субботняя месса ничуть не хуже воскресной. Но все равно, даже если у дамы один день не отличается от другого, невежливо вынуждать ее в этом признаваться.

— Приму к сведению.

— Вот-вот, примите.

— Печенье — звучит очень заманчиво.

— Приму к сведению.

Статуя по-прежнему дышала или так казалось. Куин внезапно сам ощутил такую тяжесть, словно его грудную клетку заполняли камни. Каменный человек прятался за деревьями. «Подымись», — прошептал Куин, но каменный человек не двигался с места, замер в нерешительности, готовясь то ли распрямиться вопреки своему бремени, то ли наконец рухнуть под невыносимой тяжестью.

САМЫЕ ТЯЖЕЛЫЕ

1. Самая тяжелая бабочка. Более 25 граммов. Птицекрыл королевы Александры. Страна Папуа — Новая Гвинея.

2. Самый тяжелый ребенок, рожденный от здоровой матери. 22 фунта 8 унций. Страна Италия.

3. Самый тяжелый автобус, который тянули волосами. 17 359 фунтов. Тянул Летчеманах Рамасами. Страна Малайзия.

4. Самая тяжелая градина. 1,02 килограмма. Страна Бангладеш.

5. Самый тяжелый предмет, изъятый из желудка. 5 фунтов 3 унции. Трихобезоар (волосяной ком). Страна Великобритания.

6. Самая тяжелая летающая птица. Дрофа. 46,3 фунта. Страна Венгрия.

7. Самое тяжелое сердце. Около 1500 фунтов. Синий кит. Океан.

8. Самая тяжелая кошка. Кличка Гимми. 46,8 фунта. Страна Австралия.

9. Самая тяжелая собака. Кличка Келл. 286 фунтов. Страна Англия.

10. Самый тяжелый человек. Джон Миннох. 1400 фунтов. Страна США.

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем фрагменты ее жизни. Часть номер три.

…

Что-то не нравятся мне эти фрагменты.

…

Потому что они наводят на мысль о каких-то осколках, из которых пытаются собрать разбитую вазу.

…

Ну да, может, воспоминания. Хоть на самом деле нет. Пожалуй, это что-то другое, не совсем воспоминания.

…

Впрочем, неважно. Фрагменты так фрагменты, отлично. Поехали.

…

Я тебе скажу, что я делала: ждала. Как делают матери сейчас. Как делали матери всегда от начала времен. Рэндалл учился на юридическом факультете, плоскостопие спасло его от армии, и он корпел над налоговым законодательством. А Фрэнки, он поступил во флот, практически через мой труп.

…

Я говорила ему: «Ты посмотри на этих раздавленных мальчиков, которые вернулись с прошлой войны. Взгляни хотя бы на своего свихнувшегося отца». Но Фрэнки не умел слушать, в отличие от тебя. Он любил говорить. Какие дивные письма он присылал со своего танкодесантного корабля, когда служил на Марианских островах.

…

Это такое большое судно, которое перевозит грузы. Обычно танки и людей. Переправляет через огромный зеленый океан и вытряхивает в какое-нибудь опасное место. Видел бы ты его письма. Говард отнял их у меня, когда я уходила.

…

«Мама, я видел птицу с трехметровыми крыльями». «Мама, у меня отличные товарищи, мне здорово повезло». Все в этом роде. «Мама, небо здесь такого цвета, как подбитый глаз у боксера». Мой Фрэнки умел подбирать слова.

…

Ну… Через шесть месяцев его вычислил снайпер, когда мальчиков отпустили на берег после битвы при Сайпане. Их редко отпускали. Все сидели, смотрели фильм, но только не мой Фрэнки. Он взял джип и поехал кататься, без спроса, конечно, как всегда. Веселая прогулка по безопасной дороге. Которая оказалась не такой безопасной, как он считал. Наверняка обошлось не без выпивки. И не без девушки. Даже на том пустынном, богом забытом острове Фрэнки отыскал бы себе девушку.

…

Ты знаешь, я задала тот же самый вопрос! Буквально тот же самый. Но никто не смог на него ответить. Все считают это неважным. Думаю, какой-нибудь фильм с Бобом Хоупом.

…

О, Боб Хоуп был великолепен. Он очень забавный. Но это всего лишь моя догадка. Скорее всего, они смотрели один из тех дурацких фильмов, в которых Боб Хоуп и Бинг Кросби все время в дороге, а Дороти Ламур бегает в своем белом балахоне. Представь себе этих пай-мальчиков, их воспитали матери, которые не мне чета, и эти мальчики делают что им велят, сидят и смотрят кино с хорошенькой Дороти Ламур. А мой Фрэнки, он мчится в своем джипе мимо плантаций сахарного тростника.

…

Может быть. Я никогда об этом не задумывалась. Хм. С одной стороны, эти острова известны открытыми просторами. Но, с другой стороны, джип издает столько шума. И озвучка тогда была не идеальная. Я не думаю, что он мог разобрать слова. Но он мог по интонации догадаться, где смешные реплики. Бинг и Боб славились выразительными интонациями.

…

Мне тоже. Мне хочется верить, что звук доносился до него. И он умер с улыбкой.

Глава 11

В историю про то, что диджей из Омахи прославил группу от побережья до побережья, Куин окончательно поверил, только когда отправился в тур, где их встречали толпы восторженных мальчиков и девочек, которые подпевали всем текстам и были одеты в футболки с надписью «Тропа воскрешения». Диски с записями группы раскупались вовсю, концерты продолжались подолгу, а Куин проскакивал невнятные аранжировки блудного кузена и импровизировал свои собственные переходы, пребывая в приподнятом и радостном настроении.

Это походило бы на обычную работу — в компании добродушных, как телята, и дико талантливых почитателей Христа, которые называли Куина Папашей, — если бы каждый раз не повторялось одно и то же — Куин начинал об этих ребятах заботиться. Они приставали, спрашивали совета, и он раздавал советы, как деньги, в которых не нуждался, чувствуя себя большим и нужным. В Провиденсе он перетасовал программу, в Спрингфилде отрегулировал местную негодную звуковую систему, в Ворчестере добился привилегированного положения. Он держал в поле внимания и возросшую толпу поклонников, и продажу футболок. Он вникал во все: и в их музыку — прямолинейные композиции, оживляемые неожиданными аккордами, — и в то, как их музыка меняет все эти возбужденные лица. Вечером после каждого концерта у него ныла челюсть от улыбок.

Как всегда, Сильвия держала все под контролем, хотя в присутствии Куина у нее почти не оставалось поводов для беспокойства. Во время саундчека он починил испорченную проводку, что для Сильвии было равносильно тому, как если бы он собрал микроволновку из канцелярских скрепок и зажигалки.

— Господи, откуда ты только все умеешь? — вопрошала она.

— Чему только не научишься, если двадцать пять лет имеешь дело с сильно поношенным оборудованием и пытаешься отрегулировать громкость и звук в барных залах, где акустика не лучше, чем в заднице.

— Мои мальчики вряд ли розетку сумеют починить, — сказала она. — А Дуг и того хуже. Я вышла замуж за нейрохирурга, который не в состоянии даже домовую сигнализацию включить.

Шел последний концерт, начался перерыв, и они прохаживались возле шаткого столика, на котором Сильвия разложила груду футболок с эмблемой группы. Она обернулась к помощнику, волонтеру из администрации кампуса, цветущему мужчине в пестрой ковбойке.

— Кто-нибудь сосчитал зал? — спросила она.

— Человек шестьсот запросто, — ответил тот.

Куин осознал эту цифру.

— Все эта песня, — сказал мужчина. — Ее парень из местных все время играет.

— Куин велел приберечь эту песню на бис, — сказала Сильвия. Она поцеловала пальцы и шлепнула Куина по подбородку. — Потомите их как следует, так велел профи.

Ей было пятьдесят пять лет, но выглядела она моложе Куина: кожа блестела, как нектарин, волосы дорого отливали золотом. Она оглядела зал, и ее глаза прищурились за блестящими модными очками.

— В последний раз в Бостоне собралось сорок семь человек, — ей приходилось повышать голос, чтобы перекрыть гомон в зале.

— Должна же когда-то улыбнуться удача, — сказал Куин.

— Пятьдесят дней в дороге — какая это удача, — сказала Сильвия. — Держи, солнышко.

Сильвия протянула футболку девушке, которая бросила на Куина взгляд сквозь пряди фиолетовой челки. Христианская тусовка — это не сплошь девочки-ромашки, как думают люди.

— Подвернись мне пятидесятидневный тур, я бы жил — не тужил, — сказал Куин.

Сильвия внимательно посмотрела на него. За последние три года они провели бок о бок довольно много времени и сдружились в какой-то мере.

— Мне кажется, человека, который столько времени проводит на колесах, как ты, это должно раздражать, — сказала она.

На сцене ребята заиграли алтарный призыв — обращение к тем, кто еще не спасся, чтобы открылись Иисусу. Никаких адских корчей, мелодия напоминает приглашение на вечеринку для своих. Покрытые бусинами пота фанаты закрутились водоворотами вокруг сцены, наставники разводили их по комнатам и углам, чтобы помолиться, раздать бесплатную Библию, обсудить дела насущные. Идея заключалась в том, чтобы настроить свой дух на Иисуса, а потом заполнить личные карточки, привезенные в картонных коробках по двести штук, там нужно было продолжить фразы типа: я обещаю…, мне нужна дополнительная информация о…, я хочу получать рассылку с еженедельной медитацией от «Тропы воскрешения». Это была официальная часть шоу, разработанная для ряда площадок, со всеми деталями которой ребята хорошо ознакомились за время турне.

Самой собой, Куин не участвовал в этом.

— Иногда я в толк не возьму, как вышло, что мы с Дугом не приучили детей к труду. Они ничего не делают, только репетируют и выступают. И молятся, конечно. Молятся, молятся, молятся, — сказала Сильвия.

— Ты говоришь так, словно это плохо.

— К твоему сведению, мы с Дугом униаты[9].

— Ты шутишь! — рассмеялся Куин.

— Они считают, кузен Зак ходит по водам. Он вышел после первого рехаба крутой, как скала, и они проглотили эту пилюлю. Наверное, я должна радоваться тому, что они не нюхают кокаин. Вместо этого они подсели на иглу Иисуса.

Она посмотрела на Куина.

— Они просто отдыхают душой, когда ты с нами, Куин. Я тоже отдыхаю душой, когда ты с нами. Вот что я хочу тебе сказать.

Сильвия обратилась к мужчине в ковбойке:

— Присмотрите пока тут.

Она отвела Куина в сторонку.

— Мои мальчики думают, что все люди хорошие, — заговорила она, опять повысив голос, чтобы ее не заглушал шум вокруг. — Что ничего плохого не может случиться, хотя кузен Зак своим примером доказывает обратное. У тебя ведь есть дети, верно?

Он не ответил «да», но и «нет» тоже не сказал. В группе ничего не слышали про смерть мальчика, а если и слышали, то не связали это с Куином. Его устраивало такое положение, хотя он испытывал угрызения совести, пусть не настолько отчетливые, чтобы придавать им значение, оттого, что так давно знаком с этими ребятами и их матерью, но так мало рассказывает им о себе. Они относятся к нему примерно так, как он относился к своим учителям в старшей школе, которые переставали существовать, как только выходили из ярко освещенного класса.

— Даже Брендон, — продолжала Сильвия. — Уж он-то, казалось бы, должен понимать в жизни больше остальных — все же двадцать один год, женат, вполне взрослый человек, так нет, витает в облаках и ловит журавлей в небе. Спрашивается, почему бы и нет? Жизнь же катится как по маслу, спасибо старушке маме. Я боюсь, что у них сложилось ошибочное представление — совершенно ошибочное представление — о том, что такое музыкальный бизнес. Как ты думаешь, у них сложилось ошибочное представление?

— Новенький автодом на колесах, — сказал Куин. — Вот что такое ошибочное представление.

Сильвия, которая проявляла щепетильность в денежных делах, заметила:

— Я не об этом.

— Ты имеешь в виду тех парней, которые нарисовались в Провиденсе, в таких серьезных черных очках? — предположил Куин. — Это другое дело. Что они предлагают?

— Ничего интересного. Пока.

В зале толпились фанаты, прижимали к груди Библию, некоторые со слезами на глазах. Внезапно пахнуло, как ни странно, сиренью.

— Дуг считает, что я не в себе, — призналась Сильвия, в ушах блеснули геометрические серьги, когда она кивнула головой. — Мои сыновья — пустоголовые младенцы, когда дело касается бизнеса. Зак — единственный из всех, у кого когда-то имелась настоящая работа. Наркоман, который привел их к Иисусу. Как тебе такая ирония судьбы?

— Это за гранью, сказал бы я, если тебе действительно интересно.

— Я вот думаю: не правда ли, удобно проповедовать Путь, Истину и Жизнь, когда мамочка покрывает все накладные расходы?

— Давай ты будешь моей мамочкой. Поделим расходы.

Ему всегда удавалось ее рассмешить. В зале вспыхнул свет.

— Ах, я просто изливаю душу. Сказать тебе честно? Все эти люди, — она сделала неопределенный жест рукой, указывая вокруг, — они раздражают меня. Я скучаю по декорированию интерьеров. Все это не моя сфера.

Подлинная сфера Сильвии, понимал Куин, это демонстрировать образцы ковров красивым женщинам с замороженными ботоксом лбами. Подлинная сфера Куина — играть на гитаре, и ему, по большому счету, было все равно, где и когда. Но теперь — когда он, как пастырь, опекал из города в город этих сияющих мальчиков, мальчиков на пороге славы и богатства, — старая, тощая, уставшая надежда начала трепыхаться у него в душе, надежда, с которой, как ему казалось, он давно покончил.

— Все так… — Сильвия пошевелила пальцами. — Так неопределенно. Словно что-то грядет.

— Я не в обиде.

— Я и не думала, что ты в обиде. С чего бы мне так думать? — Она поправила свои солидные очки, словно созданные для представительских приемов. — Все, что я наболтала, не надо принимать всерьез. Даже пожелай я соскочить с поезда, уже слишком поздно.

Теперь он увидел: она боится. Она вернулась к столу и бросила стопку магнитиков для холодильника в коробку.

— Пять минут, народ! — Она обернулась к Куину и посмотрела ему прямо в глаза. — Я вовсе не имела в виду, что не могу взять себя в руки. Могу, еще как могу.

Ее губы обмякли, на мгновение она стала выглядеть как женщина ее возраста, и Куин понял, почему она доверилась ему. Парадоксально, но если ты молния в человеческом обличье, как Сильвия, то человек вроде Куина может отлично тебя заземлить.

Свет замигал снова, и Куин направился к сцене, по дороге его остановила девушка с фиолетовой челкой и попросила подписать диск, который Сильвия оформила слегка расфокусированной фотографией мальчиков на фоне восхода. Даже Зак — он был старше и толще остальных, с крутым лбом и красным от кокаина носом — выглядел на этой фотографии свеженьким, словно сию секунду после причастия.

— Я не вхожу в основной состав, — сказал Куин девушке, перекрикивая шум. — Я заменяю Зака.

— А, — сказала девушка. — Тогда ясно.

Что ей стало ясно? Почему у него такое старое потрепанное лицо? Он поднялся на сцену, туда, где свет софитов, крики толпы, громкие аккорды последнего сета. Толпа подпевала, а Куин старался забыть, что он всего лишь заместитель, что эта возбужденная публика не имеет к нему отношения. Он принял волну обожания, ликующие вопли, неразборчивое подвывание, странную жестикуляцию, которой сопровождались христианские восхваления. Он смирился с мотивационными карточками, которыми размахивали спасенные. Он смирился даже с потными лицами спасенных, которые просили играть еще и еще.

В два часа они были на пути к дому, Брендон сидел за рулем, автострада поблескивала в лунном свете. В уютном салоне автомобиля крошечные огоньки выдавали, кто чем занят: два Джи вяло перебрасывались в карты, а Тайлер, откинувшись в винтовом кресле с «Кэрри» Стивена Кинга, погрузился в чтение.

Когда выехали из Уэлса, штат Невада, Куин сообразил, что пропустил пятничную смену, не предупредив Дону, свою жизнерадостную начальницу.

— Вот дерьмо, — пробормотал он. — Черт подери.

— Ну и выражения, — откликнулся один из Джи и отложил свои карты. — Что-то случилось, Папаша?

— Я подвел одного человека.

— Только не нас. У нас ты зажигал по полной.

Куин рассчитывал, что это станет зачином большого, подробного разговора о том, как именно он зажигал и что куда там до него кузену-кокаинщику. Он ждал продолжения разговора и хотел рассказать о своей манере играть, рассказать просто и понятно, но нет, ребята погрузились в молчание, если не считать Брендона, который репетировал свою партию для их новой песни, и его хрустальный тенор подогревался горячей верой в Христа. Эти дети не дружили с иронией, и все равно Куин не мог удержаться, чтобы не воображать себя частью их семьи — таким прибившимся язычником.

Мальчикам давно пора спать, а они только к часу ночи завершили погрузку — Сильвия оставила Куина ответственным и умчалась на своей «мазде». Со вторника никто не вспоминал про Зака. Если Куин правильно читал между строк, то «Тропа воскрешения» вот-вот потеряет одного из своих участников. Навсегда.

— Чему ты смеешься? — спросил Тайлер, отрываясь от книги.

— Превратностям судьбы, — загадочно ответил Куин.

— Нет никаких превратностей судьбы. Есть только непостижимый промысел Божий, — возразил Тайлер и улыбнулся. Ребята понимали, как странно выглядят со стороны, но ничего не могли с собой поделать.

Раздался хор голосов: «Аминь». В последнее время мальчики мало спали и ели много фастфуда, но молодость и здоровье брали свое — они сияли, как свежевымытые румяные яблоки.

— Намерен ли Господь непостижимо промыслить так, чтобы те парни из Провиденса подписали с вами контракт? — спросил Куин.

Мальчики хранили молчание — ясно, что Сильвия приказала им держать язык за зубами.

— Мы молимся об этом, — наконец проговорил Брендон.

Как умудрились эти ребята, почти дети, открыть дверь, в которую Куин так тщетно ломился всю жизнь? Столько долгих лет, столько разных групп, столько напрасных надежд, столько застарелой, неутоленной жажды.

Проехали еще несколько миль, Куин встал, прошел в переднюю часть салона, где сидел Брендон, положив руки на руль строго в положении «десять часов — два часа». У него было лицо архангела и жена, которая преподавала во втором классе.

— Да, я отлично провел время, — сказал Куин, пристегиваясь.

— Да здравствует гитара! — откликнулся Брендон.

— Верно. Я вот что хочу сказать, — продолжил Куин. — А если ваш парень не вернется?

— Вернется, — ответил Брендон. — Он всегда возвращается.

— Да. А если не вернется?

Куин обернулся, чтобы обращаться ко всем, спиной чувствуя, что сжигает мосты.

— Я вот что хочу сказать. Я ни разу в жизни не пропустил ни одного концерта.

Это правда: он выходил на сцену с гриппом, со сломанной лодыжкой, с похмелья, после бессонной ночи, когда новорожденный ребенок плакал семь часов кряду до самого рассвета. Он даже не опоздал ни разу.

Они, эти мальчики, смотрели на него спокойно, в их ясных голубых глазах читалось искреннее сочувствие, а сочувствие произрастает на почве материального благополучия. Они росли в светлых домах, где полно игрушек, их не бог весть какой хит крутят по радио, к ним принюхиваются хваткие деловые люди, деньги их семьи старше, чем Моисей. Куин представил себе: туры с продюсером, концерты на главных сценах, в культурных центрах и филармонических залах. Он представил себе: «Белль, я сделал это! Вот твоя половина».

В висках застучало от страха.

— Ребята, а вы не допускаете, что этот человек вовсе и не обязан, хм… идти с вами по тропе воскрешения?

Он чувствовал на себе взгляды всех этих спокойных глаз, и ему стало не по себе, словно он оказался голый.

— Он из нашей семьи, — ответил Брендон.

Что правда, то правда.

Когда фургон затормозил перед домом Куина, была глубокая, тихая ночь. Брендон выпрыгнул, чтобы достать усилитель Куина и поставить на тротуар, и на какую-то секунду Куина ужалило ощущение, будто он немощный старик. Окрестности выглядели пустынными в этот час: в многоквартирных домах темно и тихо, машины приютились до утра вдоль улицы в ожидании хозяев. Отсюда видно и мост, и кусок залива, но никому в голову не придет называть эту картину видом.

— Ты же знаешь, что ты наш человек, Папаша, — сказал Брендон. Его глаза, похожие на летнее небо, смотрели прямо. — Человек, на которого мы всегда можем положиться.

Вдруг Куин заметил, что эти ребята смотрят на него свысока, и подумал: интересно, сын тоже со временем посмотрел бы так?

Куин дождался, пока машина уедет, и потащил барахло наверх к себе. Некоторые женщины находили его обиталище очаровательным, но он отказался от плотских утех из-за страданий Белль и своих собственных запутанных переживаний. В комнате стояла двуспальная кровать, довольно аскетичная, и висели деревянные полки, заполненные книгами и дисками. На полку, которая находилась на уровне глаз, он поставил фотографию мальчика.

Куину вспомнилось, как он однажды вернулся домой, а ребенок не спал и смотрел сквозь освещенные луной прутья кроватки. Куин вспоминал ночную комнату, ребенка, который тихо лежал в кроватке, свое неожиданно накатившее желание сыграть на детской гитаре — материнском подарке, которая в расчете на какое-то неясное будущее хранилась под кроваткой. Он сел рядом с мальчиком, заиграл тихо-тихо, как только мог, напевал колыбельную, которую ему пела мать, и следил за тем, как ребенок переводит взгляд прозрачных глаз с блестящей гитары на него, Куина, словно понимая, откуда на самом деле берется музыка. Куин глазам не поверил, когда младенец наконец заснул, но после этого всякий раз, когда Куин начинал играть сыну, ребенок вздрагивал, сжимался и хныкал, так что со временем Куину стало казаться, что тот ночной эпизод ему приснился.

Сейчас та самая гитара стояла в углу спальни, вся дека в шрамах от долгой службы. Он держал ее при себе, как держат старую собаку — из сентиментальности и благодарности. Куин взял гитару с собой в кровать, настроил ее, дышать стало легче, эта ужасная жажда немного отпустила. Утром он пойдет к Уне, заполнит кормушки для птиц, подстрижет газон, потом отнесет половину своей недельной выручки Белль. Он закрыл глаза, радуясь этим обязанностям, пусть незначительным.

Ночь иссякала. Куин тихонько наигрывал, низко склонив голову над декой, и пришел в состояние благодати, которое можно сравнить — с натяжкой, приблизительно — с молитвой. На рассвете он откинулся на подушку и заснул с гитарой в руках.

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем ее воспоминания и фрагменты жизни. Часть номер четыре.

…

Про войну? Снова?

…

Да, ты прав. Другие-то дети из твоего класса принесут рассказы бабушек, которые, небось, помнят только Вторую мировую. А может, и ее не помнят. У тебя будет самый старый рассказчик, не иначе.

…

Я даже не удивлюсь, если мистер Линкман начислит тебе дополнительные баллы.

…

Мы не называли ту войну Первая мировая. Откуда мы тогда могли знать, что будет еще и вторая?

…

Да, я жила здесь.

…

Уж не вообразил ли ты, что я в шлеме отправилась через океан? Я провела всю войну здесь, в Портленде, штат Мэн, работала по десять часов в машинописном бюро и жила с тремя простофилями в промерзшей квартире.

…

На улице Вязов. Там действительно рос вяз, настоящий красавец, как раз напротив моего дома. Через шесть месяцев после перемирия Говард заприметил меня, когда я возвращалась из гостей, одни мои знакомые жили в доме возле парка. Ходила к ним послушать пластинки на их новом граммофоне.

…

О, вязов в те времена росло множество. В Портленде они встречались на каждом шагу. Ты никогда не видел таких деревьев. Была весна. Май месяц. Война закончилась, эпидемия испанки тоже, а она унесла пятерых девушек, с которыми я работала в страховой компании. Она закрылась в ноябре на две недели, и согреться было негде, потому что все позакрывалось: кинотеатры, танцзалы, церкви, буквально все. А тем временем битком набитые автобусы привозили в город всех этих покалеченных войной мужчин — кто без ног, кто без рук. Но в мае город был уже готов пробудиться от этого страшного сна. И той весной Говард Стенхоуп, вдовец с прекрасными манерами, которого я знала с детства, окликнул меня по имени.

…

Это такой старинный аппарат для воспроизведения звука. Проигрыватель по-нынешнему. В первую очередь я услышала гимн «Звездное знамя» в исполнении Маргарет Вудро Вильсон, дочери президента.

…

Господь с тобой, это было ужасно! Бедняжка сипела, как недобитый комар.

…

Я не могу. Я в этом деле не сильна.

…

Ну, не знаю: ме-е-е, ме-е-е, ме-е-е, что-то в этом роде. Примерно так.

…

Не смейся, она пела как могла. Ох, ты и меня заставил петь!

…

Да, именно там, на углу улицы Вязов и улицы Конгрессов Говард и окликнул меня своим по-джентльменски вежливым голосом. «Мисс Виткус, если не ошибаюсь», — позвал он меня. Ты знаком с людьми такого типа? Они само очарование.

…

Да, не скрою. Я была в восторге, что меня узнали. Да еще человек с родины. Я знала, что он держал музыкальный магазин на Торговой улице в Кимболе. Жилось так тяжело в ту пору. Мне исполнилось девятнадцать лет, взрослая женщина, а в душе я все ждала, когда же Мод-Люси вернется ко мне. И тут вдруг на тебе — этот господин в шляпе, который помнит, как меня зовут. Я, дурища такая, приняла свой восторг за любовь.

…

Что касается Первой мировой войны. Говард к тому времени давно вышел из призывного возраста, ему уже было тридцать девять, но он добровольно записался в водители санитарной машины, когда все кругом просили отсрочки. Я его за это уважала. Он вернулся с травмой, но его травма проявлялась необычно.

…

Во-первых, он оглох на одно ухо и наклонялся очень близко к собеседнику, чтобы лучше слышать, так что люди думали — он после Франции проникся огромной симпатией к соотечественникам. А вообще-то он и выглядел, и вел себя как нормальный человек, деловой человек с безупречными манерами.

…

Музыкальная фирма Стенхоупа. Он продал свой магазин в Кимболе перед уходом на войну, а после переезда в Портленд унаследовал магазин отца с тем же названием. Он находился на Форест-авеню. Я устроилась к нему на работу, точно так же работала у него первая миссис Стенхоуп в Кимболе. Через восемь месяцев, поддавшись непростительному самообману, я вышла за него замуж.

…

Потому что была одинока, полагаю.

…

Да, спасибо тебе. В самом деле, тогда эта причина казалась вполне уважительной для вступления в брак. Наш дом в Вудфорде до сих пор стоит на месте. Там открыли такое заведение, где тебя обкладывают водорослями, чтобы кожа сделалась молодой.

…

Конечно, не помогает. Ничего не помогает. Не существует на белом свете такого волшебного средства, которое вернет мне молодость и красоту.

…

Как мило с твоей стороны. Передай своим родителям, что они тебя прекрасно воспитали.

…

Ну, значит, маме передай. На чем я остановилась? Ах да, Говард. Когда я узнала, как сильно война его искалечила, было слишком поздно. Ты должен сказать своему мистеру Линкману, что женщины тоже страдают от войны. Вот спросить бы прямо сейчас этих молодых женщин, чьи мужья прямо в эту минуту сражаются на этой идиотской войне в стране, которую почти никто из нас не сможет найти на карте, только представить себе этих мужчин — и женщин, женщин с детьми на руках! — и вот как они возвращаются в Америку с войны, и куда им деться от того, что они видели, слышали, пережили.

Я не имела в виду тебя. Даже не сомневаюсь, что ты можешь найти Ирак на карте. Ох, давай лучше не будем говорить про войну. Для многих людей война — это не тема для разговора, а камень на сердце. Ты знаешь, что я впервые проголосовала в 1920 году?

…

Точно, в том году женщин впервые допустили до выборов. Ты хорошо знаешь исторические даты. О, расскажу тебе еще одну байку. Я проголосовала тогда, только неофициально!

…

Дело в том, что в день выборов мне полутора месяцев не хватало до двадцати одного года. Всю осень Говард записывал речи кандидатов в своем магазине — по две записи в месяц: одна для демократов, другая для республиканцев. По два доллара за каждую запись, трехминутная речь. Своих клиентов-республиканцев Говард заставлял платить, а речи демократов разрешал слушать бесплатно. Люди приходили дюжинами, чтобы послушать губернатора Кокса. Специально.

…

Что он говорил? Да все то же бла-бла-бла, что и сейчас говорят. Дескать, война, которую ведет президент Вильсон, нужна для спасения цивилизации. Я не хочу преувеличивать, но с приближением дня выборов к нам приходило столько народу, что не протолкнуться.

…

Что ты, нет, конечно! Говард меня и близко не подпускал к этому граммофону. Моя работа была подавать сидр и печенье, но тайком от всех я готовилась к выборам.

…

Потому что выяснилось, что у одной нашей покупательницы та же проблема — день рождения в январе. Ее звали Джейн. Джейн Бакстер. Бакстеры жили в прекрасном доме в Вест-Энде, тогда домовладельцы еще не начали крушить эти дивные особняки. Миссис Бакстер приходила в наш магазин раз в неделю за новыми нотами — она играла на скрипке. Если за прилавком стояла я, мы с ней болтали.

…

Боже правый, нет! Джейн не могла быть моей подругой — слишком богата. Женщина вообще из другого круга. У нее были серьги-гвоздики с бриллиантами, подарок ее прекрасного мужа. Она затеяла провести у себя дома пробные выборы для женщин, которые моложе двадцати одного года и не могут голосовать. С полудня до часу дня, результаты обнародуются в час пятнадцать вместе с ударом часов. Она пригласила меня.

…

Конечно, я пошла, а то как же! В день голосования приехала на Нил-стрит ровно в двенадцать часов, в доме полно молодых женщин. Они были во всех чистых, прекрасных залах, с африканскими масками на стенах. Нам подавали пунш и слоеные пирожные с кремом, сестра Джейн играла на блестящей арфе. Кабинка для голосования стояла в конце того зала, где мы заполняли наши бюллетени.

…

Не помню. Да и какая разница — походили наши бюллетени на настоящие или нет. По крайней мере, мне было все равно. Я заполнила свой и бросила в нарядную коробку. Сестра Джейн подсчитывала голоса и записывала в амбарную книгу — точь-в-точь такую же, как в нашем магазине. Ожидание результатов было восхитительным. Сам понимаешь, что пришло много суфражисток. Мистера Бакстера нигде не было видно.

…

Это такие дамы, которые боролись за право женщин голосовать. Они ездили по всей стране, произносили речи. Некоторые имели несколько мужеподобный вид, честно говоря. Иногда люди швыряли в них чем-нибудь.

…

О да, некоторых сажали в тюрьму только за то, что они выражали свои взгляды. Но было много и обычных женщин, серых мышек вроде меня, которые тем не менее успели обзавестись детьми.

…

Всего нас было двадцать семь женщин. Я не знала никого, кроме Джейн. Мы потягивали пунш, гадали, кто из кандидатов победит, шутили — может, выдвинуть в кандидаты сестру Джейн. Много смеялись, нам было так весело. Еще одна сестра Джейн, ей было тридцать лет, перед объявлением результатов произнесла речь минут на пятнадцать о том, что значит голосовать всерьез.

…

Это было так интересно. Но когда я вернулась домой, снова погрузилась во мрак.

…

Ну что ж, признаюсь тебе: у меня не было подруг. Ни одной. Не то что Джейн Бакстер, вообще никого.

…

Это ужасно. Мальчик твоих лет не должен понимать, каково это — не иметь друзей. Впрочем, мне было легче, чем тебе, потому что через месяц родился Рэндалл, а когда ты растишь ребенка, работаешь в магазине, следишь, чтобы муж в гневе не порубил мебель кухонным ножом из-за того, что не публикуют его жалкие песни, у тебя просто не остается времени на мечты о дружбе.

…

Говард задал мне такой же вопрос, и я ответила: «За Юджина Дебса». «За социалиста? — воскликнул он. Не мог поверить своим ушам. Прямо глаза вытаращил. — Моя жена голосовала за социалиста?»

…

Понятно, мой голос вообще не учитывался. Именно так Говард к этому и отнесся. Но в душе я мечтала: а вдруг мистер Дебс через друзей и знакомых Бакстеров как-нибудь узнает, что несовершеннолетняя девушка с Вудворд-стрит, без пяти минут избирательница, хочет, чтоб его выбрали в президенты?

…

Следующие выборы? К тому времени у меня было уже двое детей, я голосовала за мистера Роберта Лафолетта, и на этот раз мой голос засчитали.

…

Боже, как Говард вышел из себя. «Опять за социалиста?» — возмущался он. «Он не социалист. Он прогрессивный», — ответила я. Бедный Говард подавился овсянкой. «Ну, почему, Уна? Бога ради, почему?»

…

Потому что я так хотела. Вот почему. Я была замужней женщиной, которая не имела ничего своего. Даже одежды. Но у меня был мой голос, не так ли? Почему бы не отдать его социалистам? Иной раз мне даже не верится, что я сумела с этим скупым, подозрительным, мрачным, очень мрачным человеком прожить столько лет.

…

Двадцать восемь лет. Пропасть сколько времени, на самом деле. После этого я провела еще двадцать лет в академии Лестера, просидела за своим письменным столом с откидной крышкой перед кабинетом доктора Валентайна с таким чувством, словно вот-вот произойдет нечто необыкновенное.

…

Нет, ничего не произошло. Целыми днями я печатала на машинке и регистрировала документы. Но я так любила это чувство — чувство предвосхищения.

…

Да нет, пожалуй. Вряд ли тут можно чем-то поживиться для нашей записи. А потом еще двадцать лет на пенсии — ту-ту. Тоже просвистели. И еще двадцать лет, уже старым крабом. А сейчас…

…

Ох, спасибо тебе. Мое мнение: надо продержаться еще двадцать лет. А то уж я подумала, что пора покидать поле битвы.

…

Еще бы, мой верный малыш. Мы догоним эту французскую козу, чего бы ни стоило.

…

Ну, ладно, так и быть: ме-е, ме-е, ме-е.

Глава 12

Уна наблюдала из окна, как Куин занимается хозяйственными делами, а под конец полил из шланга дорожку перед домом. Его футболка покрылась пятнами пота. У него были красивые мускулистые руки, возможно, побочный эффект того, что он всю жизнь играл на гитаре. Когда он вернулся в дом и без приглашения схватил кекс, она осознала, как давно никто не вознаграждал ее бесцеремонностью.

Еще одно слово словно с неба упало: sūnūs. Встреча с отцом мальчика напомнила о сыновьях.

Она налила ему молока и сказала, глядя сверху на его макушку:

— Вам пора подстричься.

Ей хотелось сказать это ласково, но голос все равно прозвучал по-старчески брюзгливо и вместо заботы получилось что-то противоположное. У нее всегда все выходило наоборот.

Он рассмеялся:

— Стрижка стоит денег, Уна, да и времени нет, уже столько недель кручусь как белка в колесе.

Столько недель? Неужели? Он починил ей раздвижные двери, привел в порядок зимние рамы, заново засеял облезший газон, который когда-то наполнял ее гордостью. Она и сама выбиралась в эти неожиданно солнечные дни: то прополет цветы в саду, то прогуляется шаткой походкой по улице — она вновь ощутила уснувшую было страсть к прогулкам. Район выглядел зеленым, обновленным, почти незнакомым, словно она вернулась из дальних странствий.

— И как вам только это удается! — сказал он, запихивая в рот половину второго кекса.

Он ел как Фрэнки — словно впервые видит еду. И ресницы у него как у Фрэнки — длинные и влажные.

— Секретный ингредиент — толченые грецкие орехи, — сообщила она. — К следующей субботе испеку еще.

Его рука с кексом замерла на полпути ко рту.

— Уна. Сегодня у меня последний день.

Время остановилось.

— А! Разрази меня бог. Вы уверены?

— Семь недель. Сегодня закончилась седьмая неделя.

— Я, видно, запуталась, — сказала Уна. — Надо было считать внимательней.

Известие о его уходе отозвалось в ней болью, наподобие сердечного приступа, и выявило ее слабое место, доселе скрытое.

Он взял в руки колоду карт, что делать строго-настрого запрещалось.

— Как насчет фокуса на дорожку? — спросил он.

Она выхватила у него карты, пока он не заметил лишних тузов, подложенных для фокуса «Увидеть невидимое»: трюк требовал такой ловкости рук, о которой он мог только мечтать, этот гитарист со своими длинными изящными пальцами. Фокус она вспомнила однажды ночью, когда смотрела новости, и отчетливо восстановила весь сложный порядок исполнения. Этот фокус чего-нибудь да стоит. Пять долларов как минимум.

Он ждал ее ответа. Самонадеянно. Рассчитывая получить фокус даром. Он еще раз улыбнулся, и эта улыбка поразила ее, заставила задуматься о той части его жизни — а это девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента, — которая протекает за пределами ее видимости. Она поняла, что просьба показать фокус сегодня — это проявление сочувствия, сочувствия к дряхлой старушке, которая будет скучать по нему. Он никогда не унижал ее жалостью, ни разу, вплоть до сегодняшнего дня.

— Пять баксов, — потребовала она.

— Нет, так не пойдет.

— Разве вам не понравились фокусы, которые я показывала раньше? — спросила она. — Тогда вы охотно платили. Разве я не оправдала ваших ожиданий и разочаровала вас?

— Серьезно, Уна. У меня нет пяти баксов.

— Если меньше пить, будет больше оставаться на развлечения.

Он рассмеялся очень громко, и она тоже рассмеялась невольно, потому что прекрасно знала — он в рот не берет спиртного, хотя раньше пил. Ее реплика возвратила к более раннему периоду их дружбы, обозначила едва уловимую траекторию их короткого знакомства, указала, что дорога, по которой они шли, оступаясь и спотыкаясь, сейчас подходит к концу. Только в начале она не доверяла ему, а теперь доверяет.

— Вы действительно не станете показывать мне фокус? — спросил он.

Луиза. Уна показала Луизе сотни фокусов, особенно много в последние дни, когда та была еще в сознании. Прекрасная, умирающая Луиза. Опять откуда-то из безоблачных высот упало слово: draugas.

Друг. Уне ничего не оставалось, как признать: ее сердце разбито.

— Так что же? — спросил Куин.

Ей стало жарко, как во время климактерического прилива, не иначе. Как будто ей снова пятьдесят.

— Выберите карту, — сказала она.

Она выхватила у него туза пик, вставила обратно в колоду, затем наклонилась и вытащила карту у него из-за воротника.

— Это ваша карта?

— Да, вы и сами знаете.

— Куин, если вы собираетесь уходить, можете идти. — Она скрестила руки на груди. —  Iki.

— Это значит «до свидания»?

Она кивнула, глаза смотрели колюче.

— Только не спрашивайте, откуда я это знаю, потому что не знаю.

Разве смеет она винить его за то, что он уходит? Ей хорошо известно, как это нелегко — заканчивать дела, начатые твоим ребенком. Когда Фрэнки погиб, именно она закрыла его небольшой счет в банке, раздала его книги и пристроила гитару, сообщила в колледж, куда он поступил, что он выбыл теперь уже навсегда.

Порой родителям случается пережить своих детей, от этого никуда не денешься. Но ведь мальчик не погиб на войне, как Фрэнки, и не умер от рака в пожилом возрасте, как Рэндалл, он был всего лишь бойскаутом, который ехал бог весть куда в пять утра. Почему она позволила себе скромное удовольствие привязаться к нему, пусть немного? Она вступила во второе столетие своей жизни с твердой уверенностью, что все смерти остались позади, кроме ее собственной.

И правда, кто бы мог такое предположить? Какова вероятность? Ведь мальчику было всего одиннадцать. Она на девяносто три года старше. И вот она жива, а мальчик покинул ее, и теперь покидает его отец. Его отец, в присутствии которого для нее оживали их сыновья. Ее сыновья и его сын.

Куин встал, собираясь уйти.

— Я вам буду позванивать, Уна, — сказал он. — Узнавать, как у вас дела.

— Узнавать про мои дела не очень-то интересно, но благодарю вас за эту готовность.

— Вы же помните, что речь шла про семь недель? Мы же так и договаривались.

— Ну конечно, помню. Просто я сбилась со счета, вот и все.

— Я работаю по выходным, Уна. Ложусь спать в три ночи.

Вид у него сделался несчастный, как у человека, который бросает котенка на обочине дороги.

— Я просто не могу приходить все время, вот я о чем.

— Вы и так молодец, — она похлопала его по руке. — Не могли бы вы достать вон ту кастрюлю, пока не ушли?

Она показала на верхнюю полку буфета. Сегодня она сварит суп, съездит в супермаркет со своими просроченными правами, купит овощей и куриных бедрышек и сварит суп, чтобы занять чем-то дневные часы, а через три или четыре дня выльет почти всю кастрюлю.

— Ваше желание — закон для меня, — ответил он.

«Мое желание, — подумала она. — А какое у меня желание?»

Он поставил кастрюлю на стол. И тут, когда он посмотрел за спину Уны, его лицо застыло. Она обернулась и увидела на крыльце за дверью хрупкую безжизненную женщину. Несмотря на дымчатое стекло, Уна сразу поняла, кто это. Почувствовав неожиданный приступ солидарности, она поспешила к двери.

— Ты встал вместе с птицами, как я вижу, — сказала Куину мать мальчика.

— Да, если ты имеешь в виду сов, — ответил Куин.

На лице матери мелькнула тень улыбки, ее лицо выразило столько противоречивых чувств, что Уна поскорее отвела глаза. Что касается Куина, то в нем она заметила такую нежность по отношению к бывшей жене, что поверила — все у них наладится.

— Как поживаете? — спросила Уна.

— Как я… О, ужасно. Но спасибо.

Голову она давно не мыла.

— Я глубоко сочувствую вашей утрате, — сказала Уна.

Несмотря на открытую дверь, мать мальчика — Белль, так ее, кажется, звали, Белль — оставалась стоять на крыльце. Она словно позабыла, где находится.

— Ваш мальчик был лучше всех, — добавила Уна. — Очень пунктуальный. Я получала такое удовольствие от общения с ним.

— Да, общаться с ним было одно удовольствие, — отозвалась она. У нее были такие же глубокие, словно океан, глаза. Как у мальчика. — Мало кто понимал это.

Уна посмотрела на подъездную дорожку и удивилась, как эта бедняжка управляется со своим автомобилем, гигантом наподобие джипа, чересчур огромным для нее. Гостья наконец прошла в дом и остановилась, глядя на Уну взглядом как у мальчика и ожидая указаний. На Куина она не обращала внимания.

Уна не любила, когда на нее пялятся, но не знала, как бы повежливей об этом сказать.

— Я обязательно пришла бы на отпевание, — сказала она. — Но я слишком поздно узнала.

Она бросила взгляд на онемевшего Куина.

— Я очень переживала из-за этого. Очень.

— Все в порядке. Понятия не имею, кто там был, кто нет.

Белль порылась в обширной сумке и вытащила большой плотный конверт, уже распечатанный.

— Это письмо пришло на мой адрес. Полагаю, оно для вас.

Вид у конверта был официальный. Уна напряглась — ей от родителей передалось недоверие ко всему официальному. Но в конверте не оказалось ничего неприятного, только пакет документов для кандидата на рекорд из штаб-квартиры Книги рекордов Гиннесса в Лондоне.

— Эти люди пишут ему постоянно, — сказала Белль. — Я чуть было не выбросила письмо, но потом сообразила, что держу в руках его последние заботы в каком-то смысле, то, о чем он думал в последние дни.

Мать мальчика прошла в гостиную, внимательно разглядывая все вокруг.

— Куин ощущал здесь его присутствие, вы знаете?

— Нет, не знаю.

Уна снова взглянула на Куина, который смотрел на свою бывшую жену как на раненое животное — с жалостью и опаской.

— Это совсем не похоже на Куина, сказать такое. Он просто втирает очки, хочет выпутаться из паутины личных связей. Если Куин Портер что-то ненавидит, так это паутина личных связей.

— Белль, я здесь, рядом, — сказал Куин.

Белль изучала потолок, словно ожидала — не материализуется ли мальчик из патрона электрической лампочки.

— Он приносит мне деньги. Будь на его месте кто-то другой, я бы обиделась. Но я понимаю, почему он это делает.

Она помолчала, потом закончила:

— Куин — порядочный человек, просто у него кое-какие детали поломаны.

Куин ничего не говорил. Он был преисполнен терпения, готов выдержать все. Этого Уна раньше не замечала.

— Он мне очень помог, — сказала Уна.

Белль молчала, молчание затягивалось. Уна стала перебирать листки из письма от Книги Гиннесса, чтобы шелестом бумаг скрасить тишину. Белль по-прежнему молчала, Куин смотрел, как она молчит.

Уна не знала, как поступить, поэтому вынула из конверта листок и стала вслух читать написанное от руки послание эксперта с неанглийской фамилией — Флоренс Ву. Госпожа Ву прониклась симпатией к мальчику и взяла на себя труд подробно объяснить ему, что его «старшая подруга» должна сделать, чтобы зарегистрироваться как претендент на следующие рекорды: а) самый старый долгожитель из ныне живущих; б) самая старая долгожительница из ныне живущих; в) самый старый из когда-либо живших долгожителей; г) самый старый водитель с правами. Во всех случаях требовалось одно и то же: куча документов — «бумажек», как Уна их называла, и еще, как обычно, предупреждали о недопустимости подлогов и мошенничества.

Заканчивала чтение она, уже залившись жарким румянцем.

— Это все же было глупо с моей стороны, — сказала она.

— Он заявил вас в четырех номинациях, — ответила Белль. — В какой у вас больше шансов?

— Для первых трех я слишком молода. Что касается автомобильных прав, то ваш мальчик очень хорошо подготовил меня к письменному тесту, но насчет вождения я не вполне в себе уверена.

— Может, вам нужно пройти переподготовку, — сказала Белль.

— И потом, у меня нет нужных документов. Мы просто фантазировали.

Ее гости снова замолчали, поэтому Уна нарушила молчание рассказом обо всех тонкостях регистрации рекордов. Она сравнила число официальных претендентов, перешагнувших рубеж ста десяти лет во всем мире, с возможным общим числом долгожителей, дала краткую справку о каждом из недавних рекордсменов, добавила все известные ей подробности о непристойно долгой жизни мадам Жанны-Луизы Кальман. Она говорила очень авторитетно, с интонацией, заимствованной — до малейшего оттенка — у мальчика. Ее монолог, казалось, успокаивал мать мальчика, Белль, это странное больное существо, оказавшееся в ее доме, да и сама Уна при этом успокаивалась. Поток информации так благотворно действует на психику, словно транквилизатор, это так умиротворяет: собирать факты, располагать их друг за другом наподобие забора, построить из них загончик, в котором все упорядочено, и укрыться там от непредсказуемостей человеческой судьбы.

Как ужасно Уна скучает по нему.

— Так что же выходит? — спросила Белль. — Вы просто витаете в облаках? И нет никаких доказательств вашего существования?

Она произнесла это с пафосом.

— Есть много доказательств моего существования, — ответила Уна. — А вот что касается продолжительности моего существования — другой вопрос.

Давление подскочило, кровь вдруг прилила к голове, и, чтобы прекратить головокружение, Уна присела.

— Белль, — подал голос Куин, и сделал это весьма кстати. — Давай-ка я лучше отвезу тебя домой.

— На чем? На проездном?

— На твоей машине. А обратно вернусь автобусом.

То ли Белль не расслышала его, то ли решила проигнорировать.

— Я так полагаю, что у вас с ним сложился заговор, — сказала она, и снова тень улыбки промелькнула на ее лице. — Он высчитал ваш возраст с точностью до дней, он постоянно твердил про вас, но я не понимала, что за этим стоит. Я пыталась переключить его с этих мировых рекордов на что-нибудь более полезное — скауты там или музыка.

Она бросила взгляд на Куина. Он хранил молчание. Какая выдержка, подумала Уна. Ее восхищало в мужчинах такое качество, как выдержка, она находила его прекрасным.

— Надо было попросить его, чтобы помалкивал обо мне, — ответила Уна. — И сейчас я не в восторге от того, что оказалась в центре внимания.

Она уже в который раз задавалась вопросом: что случилось с диктофоном? Она доверила ему столько тайн, а теперь он лежит невесть где, может, в рюкзаке мальчика, в потайном кармане, и никто об этом не знает. Может, никогда и не узнает. Не узнает о том, что между ней и мальчиком существует эта земная связь. Уна не могла придумать, как спросить про диктофон, не выдав себя. Она медленно встала, кровь пульсировала в висках.

— Мой сын обожал секреты, — сказала Белль. — Не темные и страшные, а добрые, вроде сюрприза ко дню рождения.

Куин слегка дотронулся рукой до плеча Белль, но она, казалось, не заметила этого.

— Считайте это сюрпризом ко дню рождения, — проговорила Уна. — То, что он интересовался такой старой глупой курицей.

Она засунула комплект документов для претендента на рекорд обратно в конверт.

— Белль, — сказал Куин. — Давай-ка я лучше…

— Нет, ну наверняка же у вас есть свидетельство о рождении, — прервала его Белль.

— Есть, но не здесь.

— Как это понимать?

— Мое свидетельство о рождении находится у человека, которого я очень давно не видела. Это все, что я считаю нужным сообщить по этому вопросу.

Белль хлопнула по конверту — Уна прижимала его к груди, словно это был мальчик, которого она ни разу не обняла при жизни.

— Хотелось бы мне поглядеть, как ее внесут в Книгу рекордов, — сказала Белль.

Она обернулась к Куину:

— Правда, правда, вот бы поглядеть на это.

Уна почувствовала себя загнанной в угол и совершенно сбитой с толку, над ней издеваются, как над глупой девчонкой, в ее же доме!

— Слушайте, а почему бы вам не связаться с человеком, у которого ваше свидетельство о рождении?

— Белль, — тихо сказал Куин. — Мне кажется, она не хочет говорить на эту тему.

Белль вроде как внезапно опомнилась, пришла в себя или в некое подобие себя, которым еще владела.

— Простите меня. Я как… как в бреду. Сама не понимаю, что творю.

Она взяла руку Уны и пожала.

— Вы нравились моему сыну, мисс Виткус. Ему нравились люди, которые относились к нему по-доброму. Благодарю вас за доброе отношение к нему. Вот, собственно, все, зачем я пришла.

Она направилась к выходу, Куин проводил ее до гигантской машины, возле которой они обменялись парой нежных слов, которых Уна не слышала. Затем Белль села в машину и уехала.

— Боже мой, — обратилась Уна к Куину, когда он вернулся. — Не думаю, что бедняжка в своем уме.

— Нет, конечно. Она до сих пор в шоке.

— За ней нужно присматривать.

— За ней присматривают.

Его лицо — по нему, как у Фрэнки, легко было читать — выразило любовь и стыд. Куин огляделся кругом и спросил:

— Нужно что-нибудь еще? Пока я не ушел?

Он явно спешил теперь. Уна почувствовала себя девочкой, которая машет с платформы вслед поезду, который увозит Мод-Люси Стоукс.

— У меня есть кое-что для вас, Куин, — сказала Уна. — Я приберегала это, чтобы отдать вам в последний день, но не думала, что он наступит так внезапно.

Она вынула из комода и протянула ему маленький, хорошо сохранившийся валик для фонографа, который обнаружила в коробке со всякой всячиной, когда искала свидетельство о рождении.

— «Те самые дни». Софи Такер. Тысяча девятьсот одиннадцатый год, — прочел Куин. — Это что, звукозапись?

— Полагаю, вам потребуется аппарат Эдисона, чтобы проиграть ее.

Уна осознала всю нелепость своего поступка: подарить музыканту музыку, которую он не может услышать.

Но Куин улыбался, вынимая валик из футляра. Облачный след, оставленный убитой горем матерью мальчика, слегка рассеялся, пока он удивленно рассматривал странный старинный предмет. Даже Уне он показался странным, и она на мгновение перенеслась в квартирку Мод-Люси Стоукс на третьем этаже: да еще Куин мыл голову каким-то шампунем, который пах как накрахмаленные салфетки Мод-Люси.

— Замечательно, Уна. А это что такое — ноты? — спросил он, вынимая со дна футляра сложенный вчетверо выцветший листок. — Тайник мистера Говарда Стенхоупа?

— Ну-ка, ну-ка, дайте взглянуть, — попросила Уна.

И впрямь это была одна из песен, написанных Говардом семьдесят пять лет назад. Но как этот листок оказался среди ее вещей, она понятия не имела. Может, Говард спрятал в надежде, что однажды он попадется ей на глаза и она затоскует по нему. Как ни странно, она и так тосковала по нему, но вообще, как тосковала по всей прожитой жизни.

— Говарду страсть как хотелось пробиться в большую музыкальную индустрию. Но песни он писал ужасные.

— Такие амбиции могут человека уничтожить, — заметил Куин и стал, глядя в ноты, напевать мелодию.

— Вы умеете читать с листа?

— Так, чуть-чуть.

Мод-Люси прекрасно читала ноты, и Говард тоже, но больше Уне такие люди не встречались. Ей очень нравилось слушать рассказы Куина о его концертных поездках. Прошлую неделю он провел с какими-то ушибленными религией ребятами, которые казались Уне неподходящей компанией для Куина, пока он не сказал, сколько они платят. На этой неделе он снова собирается в поездку с ними. Его рассказы напоминали ей о том, как Мод-Люси ходила в Оперу в Кимболе, чтобы послушать про конголезские джунгли или Дикий Запад, про далекий неведомый мир.

— Вы себе не представляете, сколько денег Говард выкинул на разных мошенников, которые обещали его прославить и озолотить, — сказала Уна.

— Кажется, есть вещи, которые со временем не меняются, — он улыбнулся с каким-то самоуничижением.

Вот так и продвигалась их дружба, мелкими шажками да малыми рывками. Он продолжил, спотыкаясь, напевать эту мелодию, которая Уне запомнилась как совершенно идиотская вещь — человек пытается договориться с Богом за бутылкой виски, плод религиозного периода, который переживал Говард после того, как убили Фрэнки, и перед тем, как она ушла от него. Сколько раз она сидела на Вудворд-стрит в этом лохматом зеленом кресле, слушала унылый протестантский голос Говарда, умирая от желания поставить на их проигрывателе «кросли» пластинку Джимми Дуранте.

— Говард был абсолютный трезвенник, — сообщила Уна. — Так что сухой закон вообще никак на нас не сказался.

Куин продолжал напевать.

— Честное слово, Уна, это совсем неплохо.

— Может, твоим религиозным приятелям понравится, — сказала она. — Которые скоро выстрелят.

— Очень может быть, — ответил он и напел еще несколько тактов. — Я представляю, как это будет звучать с профессиональным виброфоном.

Уна понятия не имела, что такое виброфон, почему-то это слово напомнило ей, как подпрыгивали ящики с нераспроданными нотами в кузове грузовика, который привез их на Вудворд-стрит. Бедный Говард, такое великое разочарование. Вдруг ей пришло в голову: она подарила Куину граммофонный валик, чтобы показать, что не чужда музыке.

— Надеюсь, вы не позволите этим ребятам спасать вас, — сказала она.

— В их смысле — точно нет, — хитро посмотрел он.

— Ага, у вас на них свои виды, — ответила она.

— Если собрался большой зал, какая разница, кому молиться — Богу или дьяволу, — пожал он плечами.

— Я постепенно урегулировала свои разногласия с Богом. Но вы мне, пожалуй, симпатичней в союзе с дьяволом.

— Во мне не больше дьявольского, чем в страховом агенте, Уна, — сказал он. — У меня есть только работа. Вот что я люблю.

— Так это же просто прекрасно, — ответила она.

— Хочется верить, что твой выбор чего-нибудь да стоит, — тихо заметил он.

Он спрятал листок с нотами и протянул ей руку.

— Рад был познакомиться с вами, Уна.

— Так вы же ничего не знаете обо мне. Я ничего вам не рассказывала.

— Вы даже удивитесь, как хорошо я читаю между строк.

И она вдруг почувствовала, что ее и правда разглядели, и простила ему то, что он уходит.

Затем послышалось бодрое фырчанье на подъездной дорожке, это командир скаутов подъехал на своем сером фургоне.

— Здравствуйте, мисс Виткус! — крикнул он, вылезая. — Простите, что мы поздно!

Красивый, здоровый, доброжелательный, он шел по дорожке, ведя за собой мальчика — того же возраста, что предыдущий, — в несуразно сидевшей одежде и с одним-единственным значком. У этого мальчика не было круглых серьезных серо-голубых глаз. У этого мальчика не было тонких, как прутик, запястий. Этот мальчик не сказал: «Как приятно с вами познакомиться», будто романтический герой из фильма сороковых годов.

Этот мальчик вообще не произнес ни слова, пока двое мужчин меряли взглядами друг друга.

— Я как раз закончил работать, Тед. Семь недель, как договаривались, — сказал Куин.

— Да, я знаю.

Маленький скаут вертел головой, глядя то на одного мужчину, то на другого.

— Я не ожидала нового мальчика, — сказала Уна.

— Мы не хотим бросать вас на произвол судьбы, мисс Виткус, — сказал командир скаутов. Его униформа была безупречно отглажена, несмотря на жару. — Это Ноа.

Новый мальчик пробормотал что-то нечленораздельное. О нет, он совсем не годится. Наверняка окажется тупым, или скучным, или ленивым, вплоть до отвращения к труду. Как бы то ни было, Уне хотелось, чтобы они оба поскорее убрались прочь, эти близнецы — столпы общественного порядка в одинаковых коричневых рубашках. Даже если соглашаться на другого мальчика, пусть он приходит по воскресеньям. Или по пятницам. Ей не нужен новый субботний мальчик.

— Ты ошибся на неделю, Тед, — сказал Куин. — Поспешил.

Командир скаутов вытащил ту же штуковину, что в прошлый раз.

— Давай проверим, — сказал он, тыкая в экранчик. — Нет. Вот, гляди. Все верно.

У него было красивое, честное, располагающее лицо.

— Оставалось еще семь недель. Сегодня как раз седьмая, — ответил Куин.

Как много, много недель миновало: сначала зимние и весенние субботы с сыном, потом весенние и летние субботы с его отцом. И время шло, и казалось, все только начинается, пока не наступило сегодня — конец.

Воспоминание о мальчике, пусть косвенное, сгустило напряженность на крыльце. Новый скаут прятался в тени командира и не скрывал тупого смущения. О нет, он совсем не годится.

— Ну что ж, тогда до следующей недели, — сказал командир скаутов, закрывая календарь. — В любом случае познакомьтесь, это Ноа. Впрочем, кажется, я это уже говорил.

Пока посетители возвращались к своему фургону, младший что-то проскулил, он, похоже, выражал недовольство поручением, на которое ему надлежало направить свои благотворительные усилия. Может, он вообразил, что она своими руками убила прежнего мальчика? Снова она почувствовала себя старой каргой из мертвого дома в глухом переулке.

— Очевидно, святой командир скаутов не умеет считать, — сказал Куин. — Я случайно не говорил, что он запал на мою бывшую жену?

— Точно не говорил.

— Возможно, она влюблена в него.

— Боже мой!

— Любящий отец-одиночка. Сам воспитывает детей. Жена умерла. Такого парня трудно возненавидеть, но я, кажется, сумел.

— Что ж, он отец по призванию. К тому же добрый и сговорчивый, во вкусе некоторых женщин.

Куин рассмеялся, чары рассеялись, и они наконец стали прощаться. Он забрал валик, ее музыкальный подарок, и протянул ей руку. Она пожала ее, подержала и отпустила.

— Двор никогда не выглядел лучше, чем сейчас, Куин, — сказала она. — Благодарю вас за… за доброе отношение.

— Мне было приятно. — Он сбежал по ступенькам.

— Ir man malonu, — проговорила она.

Он резко обернулся.

— Что вы сказали?

— Думаю, это значит «мне было приятно».

Он помедлил на нижней ступеньке, зажав подарок под мышкой, щеки вдруг порозовели, как у девочки — точнее, как у мальчика. Не будет ли это чересчур смело предположить, что ему жаль расставаться с ней? У него за спиной на политой дорожке поблескивали капли, в которых десятицентовыми осколками отражалось небо. Не успев подумать, она крикнула:

— Куин, мне нужно съездить в Вермонт. В Граньярд.

Он посмотрел на нее долгим внимательным взглядом.

— Кто у вас в Вермонте?

— Мой сын, — ответила она и предупредила его следующий вопрос: — Мой первый сын. Я сама тогда была еще ребенком.

Она поколебалась и добавила:

— Я рассказала все вашему мальчику. Полагаю, это больше не секрет.

И она повторила отцу историю, рассказанную сыну. Не целиком. Только суть. Куин выслушал, глаза у него были темные и теплые, а ресницы — как у Фрэнки.

— Вам придется подождать неделю, — сказал он. — Я уже договорился с этими братьями во Христе.

Он вынул из кармана календарь, и она слегка воспарила на крылышках радости.

— Через неделю — это прекрасно.

— И нам придется воспользоваться вашей машиной.

— О, у меня хорошая машина, Куин. Ни пятнышка ржавчины. Прогон двадцать пять тысяч миль.

— А по дороге я потренирую вас водить, — предложил он. — Если вы захотите.

— На автостраде я представляю опасность. Да еще с просроченными правами.

— Это меня никогда не останавливало, — сказал он, и, завороженно глядя на его улыбку, Уна обнаружила еще одно сходство между отцом и сыном.

ПУТЕШЕСТВИЯ, ТРАНСПОРТ

1. Самый длинный маршрут, пройденный задом наперед. 8000 миль. Пленни Винго. Страна США.

2. Самый большой педальный велосипед. Рассчитан на 82 ездока. Страна Швеция.

3. Самое длинное автомобильное путешествие. 383 609 миль. Эмиль и Лилиана Шмид. Страна Швейцария.

4. Самое быстрое передвижение в ванне. Грег Маттон. Проехал 36 миль за 1 час 22 минуты 27 секунд. Страна Австралия.

5. Самый большой парад автомобилей «БМВ». 107 участников. Страна Нидерланды.

6. Минимальное время, за которое собаке удалось открыть окно без электрического привода. 11,34 секунды. Кличка Страйкер. Страна США.

7. Самый высокий лимузин. 10 футов 11 дюймов. Страна США.

8. Максимальная скорость, развитая диваном с мотором. 87 миль в час. Эдд Чайна. Страна Великобритания.

9. Самый тяжелый автомобиль, удерживаемый на голове. 352 фунта. Джон Эванс. Страна Великобритания.

10. Самый старый водитель с правами. Фред Хэйл. Возраст 108 лет. Страна США.

Часть третья. Kelione (путешествие)

Глава 13

В день отъезда Уна проснулась от того, что в ее уме крутилось ужасное слово: mirtis. Что, если Лаурентас умер?

Она отмахнулась от этого слова. Конечно же, Лаурентас жив-здоров, процветает и наслаждается жизнью в том самом доме, адрес которого хранится у нее в сумочке, как же может быть иначе. Она ожидала этого дня с воодушевлением, которым заразилась от мальчика, некогда делившего с ней заинтересованность в результате. Это путешествие посвящалось ему, а значит, Лаурентас должен быть жив.

Однако в суете приготовлений Уна стала эту сторону поездки упускать из виду. Путешествие превратилось в самоцель: и новизна, и удовольствие заслонили все. Впервые за двадцать пять лет она сделала прическу: девушка-парикмахер с помощью лака превратила ее седые космы в твердый шлем, что обошлось Уне в кругленькую сумму, которой ей было ничуть не жаль. Всю неделю она чувствовала себя молодой и полной сил, мысленно говорила Луизе: «Я собираюсь в путешествие с бродячим музыкантом».

Ее первые сознательные воспоминания были также связаны с путешествием, и предстоящая одиссея воскресила яркие, как вспышки, но бессвязные картины. Изможденная лошадь, которую пристрелили на мясо. Цыганка, которая достает персики из мешка. Клубы пыли цвета припудренной розы. Она вспоминала, как утыкается лицом в шею отца, как слезы матери капают на страницы контрабандной книги с запрещенным латинским алфавитом. Они бредут и бредут куда-то, скучая по своему палисаднику в пышном цвету, по желтым цыплятам и вишневым деревьям, по любимой ферме, которую спустя десять лет сожгут немцы, о чем с гневом поведает дядя Бронис в письме, помеченном черным крестом: смерть в семье.

Несмотря на пыль и опасность, все же в том путешествии они чувствовали, что двигаются вперед. К чему — не столь важно. Уна родилась в двадцатый день двадцатого века, хорошее предзнаменование, по мнению ее суеверных родителей-католиков. Они выбрали страну, которая провозгласила прогресс своей религией. Алдона подкупила пограничника, наплела ему, что у ее дочери особенная болезнь и ей требуется особенный врач, нарочно запутала историю, чтобы сбить с толку, а Уна в нужный момент принималась плакать. Пограничник — парнишка лет двадцати — помахал рукой вслед явно доведенной до отчаяния женщине с маленькой девочкой и запасом провизии на несколько дней. Так перешли они через границу, а Юргис прятался под досками тележки, которую тащил ослик. В конце концов они добрались до города, сели на корабль, пересекли океан и потом преодолели трудный путь по суше с пришитыми к одежде ярлыками «Кимбол, штат Мэн».

Такова была эта история, собранная из обрывков английских фраз родителей, но лишь сейчас Уна пережила ее. Она вспомнила, как вокруг сильно кашляли, горизонт качался, а мать обгрызла звездчатую плесень с кусочка сыра и, очистив, отдала его Уне. Как родители шепотом вели долгие, взволнованные разговоры, как презирали других эмигрантов, обитавших в битком набитых тесных блошиных сараях, будто сардины в банках. Как боялись потерять свои документы, как ненавидели российскую армию, как радовались, что сумели убежать и никто их не задержал.

Выкатилась откуда-то еще одна драгоценность, на этот раз целая фраза: Dievas davė dantis, Dievas duos duonos. Бог дал нам зубы, Бог даст и хлеб.

Должно быть, когда-то она знала свой родной язык, иначе откуда бы возникали в памяти ни с того ни с сего эти фразы. Уна не любила иронии, но ей виделась какая-то жестокая ирония в произошедшем: ее родители бежали в Америку среди прочего и потому, что русские хотели лишить их языка предков. Она гадала — вдруг этот язык хранится в потайном уголке ее существа не в виде осколков и обломков, которые стали в последнее время откуда-то вылетать, а в законченном виде, и в один прекрасный момент вырвется наружу, и она заговорит на нем легко и свободно.

До сих пор в ее жизни такой момент не наступал.

Куин прибыл минута в минуту, как договаривались.

— Проснись и пой, — воскликнул он, с шумом задвигая за собой двери.

— Проснулась я несколько часов тому назад, — сказала она. — А поют пусть те, кто помоложе.

— Уна, вы сияете, как новый саксофон. А прическа-то!

— Да, такую прическу даже пуля не пробьет, хоть на войну иди. Она обошлась мне в сорок долларов.

У него на щеках проступил румянец. Путешествия ему были по душе, она это понимала: такие люди, как Куин, которые всегда убегают от себя, любят дорогу. Он взял ее вещи и прошел к машине. Возраст машины произвел на него огромное впечатление, и он похвалил Уну за обычай заводить ее дважды в неделю и выезжать за покупками, и она почувствовала себя польщенной в глубине души. Куин помог ей сесть на пассажирское место, поддерживая за локоть длинными пальцами, что вызвало в ней парадоксальное ощущение: приступ беспомощности с приливом энергии.

Она разглаживала брюки на коленях, пока Куин запрыгнул на место водителя и взял в руки руль. Она ожидала, что они рванут с места в карьер и одолеют путь в кратчайший срок (интересно, подумала она, каков рекорд скорости), но он вел машину с величайшей осторожностью, пропустил самый удобный съезд на шоссе и неожиданно свернул в сторону скопления ухоженных домов.

— Куда мы едем, черт подери? — спросил Уна.

— Спасать кой-кого, — ответил Куин. — Дамочка в беде.

Он подъехал к кварталу домов рядом с Вашингтон-авеню.

Уна догадалась, где они, и ее тряхнуло от ужаса.

— Мы что, возьмем с собой эту тронувшуюся мать?

— Она сама захотела, — ответил Куин. — Исполнять ее желания — отрада для меня, вы себе даже не представляете какая.

Белль вышла из дома с набитой сумкой в руке. Ее провожала какая-то женщина.

— Охо-хо, — пробормотал Куин.

У другой женщины, в отличие от Белль, были черные волосы и крепкая фигура. Издалека казалось, что вид у нее такой же непроницаемый и невозмутимый, каким Уне запомнились ученицы академии Хеннефорда — школы для девочек, которую держала сестра Лестера. Однако при ближайшем рассмотрении это впечатление рассеялось. Женщина переживала горе, была напряжена и встревожена.

— Могу я, пожалуйста, сказать тебе несколько слов, — спросила брюнетка у Куина.

Куин вышел из машины, и Белль сразу же заняла его место.

— Белль…

— Я сама поведу, — прервала его Белль. — Ты ужасный водитель.

Глядя на мешки под ее глазами, Уна прикинула — она месяца три страдает бессонницей, трудно поверить, что человек может столько времени обходиться без сна, но после смерти Фрэнки Уна тоже долго не могла спать.

Куин пристально смотрел на Белль, а брюнетка сверлила сердитым взглядом их компанию.

— Хорошо, — кивнул он Белль, потом повернулся к брюнетке, которая начала устраивать ему разнос театральным шепотом.

Белль бросила сумку на заднее сиденье, где она прибилась к теплой куртке Куина. Уна коснулась своей прозрачной и жесткой, как панцирь, прически.

— Позвольте спросить?

— Я сказала Куину, что ему нельзя ехать одному.

— Мне не нужна нянька, — ощетинилась Уна.

— Я и не собираюсь с вами нянчиться, — ответила Белль. — Мне просто нужно вырваться из этого чертова города. Вы себе не представляете, как мне хочется вырваться из собственной шкуры.

Но Уна очень даже представляла. После смерти Фрэнки она почувствовала такое облегчение, когда села за руль и просто сдвинулась с места. Она постаралась проглотить свое недовольство. Ей не хотелось походить на тех стариков, которые ненавидят сюрпризы, — Луиза как раз от этого и предостерегала ее. Но она не могла справиться с разочарованием. Накануне вечером она изрядно помучилась со своими тугими кранами, но все же наполнила ванну до краев и брызнула в воду миндального масла. Утром она подушилась за ушами. Ее не привлекала роль третьей лишней. В блузке с длинными рукавами стало жарко, и она почувствовала себя размякшим пудингом, забытым кем-то в машине.

Белль открыла бардачок.

— А карты нет?

— Карта есть, — ответила Уна. — Я же не настолько слабоумная, чтобы отправиться в путь без карты.

— Ладно, обойдемся.

Белль возилась с зеркалом заднего вида, и Уна уловила запах ее тела. Возле машины Куин с брюнеткой продолжали о чем-то, если так можно выразиться, дискутировать.

— Это моя сестра, если вам интересно.

— Не интересно, — ответила Уна.

Она уставилась в одну точку, ей стало стыдно. Как она смеет злиться из-за того, что у бедной женщины будет хоть небольшая передышка?

— Куин рассказал мне о вашем сыне, — сказала Белль. — Надеюсь, вы не против.

— Полагаю, не имеет значения, против я или нет.

Однако она ничего не имела против и сама удивилась этому. Ее секрет выпущен на волю, безобидный, как бабочка. Уна уже совершенно не помнит, почему скрывала его ото всех столько лет. Девяносто лет.

— Когда я рядом с вами, мне легче верить, что мой сын все еще где-то здесь. — Белль зажмурилась. — Спасибо вам за это.

— Пожалуйста, — ответила Уна.

У нее было наоборот. Она бережно убрала мальчика со сцены и поместила куда-то в Лимб. Теперь он был меньше, чем живой, но больше, чем воспоминание: голос из-за кулис, одушевленная тишина. Когда же в свет софитов вторгалась истерзанная горем мать, Уне не удавалось забыть, что мальчик умер.

Куин наконец вернулся.

— Эми позвонила отцу, — сказал он, усаживаясь на заднее сиденье. — Великий человек уже в пути.

Сестра наклонилась к окну Белль, она держала крошечный розовый телефон.

— Солнышко, ты можешь хотя бы дождаться папы?

— Скажи ему, что поздновато разыгрывать доброго папочку, — ответила Белль. — Нет ли поблизости фирмы, которую нужно разорить?

— Позвони мне, когда доедете, — сказала сестра. — Могу я попросить тебя об этом, пожалуйста?

Она сунула розовый телефон в руку Белль и поцеловала кончики ее пальцев.

— Не позволяйте ему втянуть ее во что-нибудь, — проинструктировала она Уну, хотя их так и не представили друг другу.

Белль громко вздохнула.

— Скажи папе, что мы повезли одну знакомую повидаться с сыном. Очень хорошая женщина, скаутское задание его внука.

— Но простите, — открыла рот Уна.

— Нужно забронировать место в мотеле, — сказала Эми Куину. — Если не забронировать заранее, кончится тем, что будешь спать в машине.

— Это было пятнадцать лет назад, Эми, — ответил Куин.

— Тед дико разозлился, чтоб ты знал.

— И где же он?

— Со своими детьми, — ответила Эми. — Занимается своими детьми. Чтоб ты знал.

Она разогнулась, по-матерински погладила Белль по голове и пошла к дому.

— Это было чересчур, — сказала Уна.

— Именно что, — подал голос Куин с заднего сиденья.

Белль сказала, пристегивая ремень:

— Эми всегда была медведем.

— Подходящее слово, — кивнула Уна.

— Радуйтесь, что она не надумала отвезти нас сама.

— О, я рада. После вашей сестры будешь рада любому водителю.

— Молодец, Уна, — сказал Куин, и Уна почувствовала себя польщенной, даже смешно.

Белль завела машину — на этот раз прогулочную, можно сказать, — и пробежала рукой по кнопкам.

— А где кондиционер?

— Это автомобиль, — ответила Уна. — А не каюта на «Королеве Мэри».

Она все еще обижалась на то, что ее назвали «скаутским заданием».

Белль обмахнула хрупкие ключицы воротом блузки.

— Я вообще-то отличный водитель, мисс Виткус. Доставлю вас в целости и сохранности.

— Только если твой отец сейчас нас не застукает, — заметил Куин. — Трогай уже.

Наконец они поехали с разумной и приемлемой скоростью и через несколько минут выехали на шоссе. По мере того как расстояние от дома увеличивалось, между путешественниками налаживался неплохой контакт. Они обсудили и предстоящие выборы, и войну в Ираке, и «Ред Сокс», потом замолчали. В полусне вглядываясь в прошлое, Уна увидела свою мать: та стоит у окна, волосы собраны потертой лентой. Ветки скребутся об оконный переплет. Белая собака вздыхает о чем-то. Где это было? Можно ли помнить край, который ты покинула в четыре года? Неужели и впрямь можно что-то вспомнить через сто лет?

Спустя час, когда они пересекли границу с Нью-Гемпширом, Белль вернулась к оставленной теме.

— Мой отец — тяжелый человек, — сказала она Уне. — Но он сам сделал себя из ничего. Он ставил перед собой большие цели. Этим нельзя не восхищаться. Конечно, семью пришлось принести в жертву.

Скосив глаза, она посмотрела на Уну в зеркало бокового вида.

— Другие дети на нашем месте его простили бы. Но папе достались мы с сестрой, а мы из тех, кто не умеют прощать.

— Ты не из тех, кто не умеет прощать, — возразил Куин. — Эми, может быть. Но не ты.

Уна напрягала слух, чтобы слышать его. Она поняла, что они продолжают только им понятный разговор на свои извечные темы. Возможно, только так они и могут общаться. Уна погрузилась в молчание, и вдруг до нее дошло, что именно ее присутствие делает возможным общение между ними, пусть болезненное, но все же общение. Уна видела эту женщину только раз, но вполне вероятно, что Белль, которая сейчас резко бросает раздраженные реплики, гораздо ближе к подлинной Белль, чем тот невменяемый зверек, который ворвался к ней в дом на прошлой неделе. Возможно, поэтому Куин там, у себя на заднем сиденье, совсем не выглядит обеспокоенным.

— Чем занимается ваш отец? — спросила Уна.

— Игрушками, — ответил Куин. — Только не думайте, что это ерунда.

Он положил руки на спинку переднего сиденья, как обычно делали Рэндалл и Фрэнки в автомобиле Говарда модели А.

— Он начал с игрушечного самолета, — сказала Белль с некоторой гордостью. — Который заезжал в такой хорошенький ангарчик.

— На этом он стал миллионером через семь месяцев, — продолжил Куин. — После этого он заказал кому-то проследить генеалогическое древо Косгроувов, и оказалось, что среди их предков куча герцогов. Так что Белль с Эми выросли в убеждении, что в них течет королевская кровь.

Уна поняла, что они играют в старую игру. Луиза называла этот сценарий «парная связка»: точно так пара птиц передает ягоду из клюва в клюв.

— Ну, допустим, не через семь месяцев, — сказала Белль.

— Он сам так говорит.

— А через семь лет. Куин любит приукрашивать, — сказала Белль.

— Косгроув? — переспросила Уна.

Белль Кивнула.

— «Игрушки Косгроува»? Так это ваш отец?

— Чисто номинально. Он приезжал к нам из Нью-Йорка всего несколько раз в году.

Белль объехала грузовик, за рулем в нем сидел старик, который, судя по лицу, испугался.

— Однажды он провел целых три года на Тайване, а мы с мамой оставались дома. Это чудо, что они до сих пор не развелись. Он поселился здесь навсегда после того, как отошел от дел.

— Отошел от дел — так они называют тюремный срок, — сказал Куин. — Великому человеку пришлось посидеть за то, что намухлевал с налогами.

— За уклонение от налогов. Там было очень небольшое нарушение закона.

— Я помню этот игрушечный аэроплан. «Самолет будущего» назывался.

— Правильно! — обрадовалась Белль. — Самолет будущего.

— Мальчики из академии Лестера тайком приносили его на уроки, — сказала Уна. — Академия Лестера. Может, вы слышали про нее. Я там работала профессиональным секретарем директора.

Белль быстро взглянула на нее, потом снова стала следить за дорогой.

— Я так и думала, что вы раньше работали.

Уна хихикнула про себя — надо же, ее признали способной к работе.

— Сейчас там кондоминиум, — сказала она. — Все эти прекрасные здания изуродованы отвратительными решетками. Посадить бы, кого надо, за это.

Белль улыбнулась. Уна помнила этот этап — как трудно открывать изменившуюся себя людям, какого напряжения требует самый простой разговор.

— Вы живете одна? — спросила Белль.

— У меня была подруга, но она умерла.

— А домашние животные?

— Две кошки были и тоже умерли.

— Мне тут сзади плохо вас слышно, — вмешался Куин.

Он снова навалился на переднее сиденье, и на Уну повеяло запахом его шампуня, который напомнил ей накрахмаленные салфетки в гостиной Мод-Люси.

— Я говорила вашей даме про своих кошек, — пояснила Уна.

Рыжий полосатый Джинджер умер первым. Потом наступила очередь Китти, а после нее Уна решила никого не заводить, чтобы не оставлять бедное животное бездомным после своей смерти.

Это было в то время, когда волосы у нее еще росли. Заведи она тогда третью кошку, уже пережила бы ее и сейчас переживала бы четвертую.

Мили мелькали друг за другом, Куин отчаялся расслышать их разговор и откинулся на спинку сиденья. Уна и Белль время от времени обменивались репликами — то по поводу ястреба, который присел на столб с дорожным знаком, то по поводу мотоциклиста, который гнал слишком быстро, — и дружно следили за дорогой.

— Знаете, — сказала Уна. — А у меня дома должен быть где-то такой самолетик. Если найду, то с радостью подарю вам.

Только пока она нигде не наткнулась на него, хотя во время отчаянных и напрасных поисков свидетельства о рождении перерыла весь дом.

Белль улыбнулась — на этот раз искренне.

— Вы точь-в-точь такая, как он описывал, — сказала она.

Уна не нашлась, что ответить, только покраснела так сильно, что векам стало жарко. Куин негромко хмыкнул, и Уна поняла, что здесь третий лишний он, а не она.

В Кине остановились возле закусочной, и Уна предложила заплатить за всех из своего надолго замороженного фонда «на путешествия».

— Нет, что вы, — сказала Белль.

— Пусть заплатит, — сказал Куин. — Она совсем не бедная.

Он стукнул косточкой пальца по запястью Уны — и в самом деле раздался стук, кости об кость. Значит, он преподносит ее в виде дара, поняла Уна, так кошка притаскивает липкого от крови воробья к ногам хозяйки. Обычно подобное поведение приводило ее в ярость, но сейчас — потому что знала, что других даров у него нет, и потому что он знал, что она знает это, — она почувствовала себя нужной, почти возликовала. Она переживала звездные минуты. Даже если поездка к Лаурентасу не оправдает надежд, ее стоило предпринять.

Когда Уна открыла меню, ей на мгновение померещилось, будто она еще не родилась, будто ей только предстоит родиться, а вся долгая жизнь лишь подготовка к настоящему спектаклю, перед которым вот-вот подымется занавес. Она заказала сыр на гриле и песочную корзиночку с клубникой, твердо вознамерившись съесть всё.

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем ее воспоминания и фрагменты жизни. Часть номер пять.

…

На самом деле мы с ним однажды встретились. Мод-Люси взяла с него обещание. Перед своей смертью. Он не смел отказать.

…

В ноябре 1963 года. В тот день, когда застрелили президента.

…

Бог с тобой, какого Линкольна? Кеннеди. Ехал в открытом автомобиле по Далласу — и бац, прощай, Америка. Об этом сообщили в новостях. Не прошло и двух часов, как Лаурентас постучал в мою дверь.

…

Не помню точно. Наверное, «здравствуй». Он вроде бы назвал меня «мать». Фрэнки обычно называл меня так, но в шутку. «Да, мать. Слушаюсь, мать» — это означало, что он собирается поступить как раз наоборот.

…

Я бы назвала это неловкость, сам посуди, столько времени прошло. Ему было сорок девять лет, я предложила ему сесть. Он сел на стул возле кухонного стола и проплакал минут пять.

…

Да, верно. Просто ужасно это было.

…

Если честно, я так и не поняла, из-за чего он расстроился: из-за того, что убили президента, или из-за того, что увидел меня.

…

Да, ты прав, пожалуй. Она была для него матерью и умирала мучительно. Он многое пережил. Да еще этот развод. Со второй женой, насколько я помню.

…

Полагаю, что так. Разводиться тяжело. Но иногда развод бывает к лучшему.

…

Думаешь, не бывает? Никогда?

…

Ну ладно. Развод никогда не бывает к лучшему. Разве что иногда. Как, например, в моем случае. Говард совершенно тронулся умом.

…

Давай с тобой сойдемся на том, что правильным ответом будет слово «иногда». Но не у всякой задачи бывает правильный ответ. Наступит время, и ты это поймешь. Идет?

…

Да, телевизор у меня работал весь вечер. Там все время сообщали, как себя чувствует Джеки.

…

Джеки — жена президента. Весь костюм у нее был в крови. Люди ужасно переживали. Я расспрашивала Лаурентаса, как ему жилось, про яблоки, дядюшек и уроки музыки. Но в конце концов ему надоело рассказывать, и он отвернулся к телевизору. Я приготовила ужин, а потом послала Лаурентаса в соседнюю булочную за пирогом — в память о Мод-Люси, она любила их выпечку. Он собрался и пошел, как послушный сын, застегивая пальто на ходу.

…

Прости?

…

Ах да, конечно. Конечно, слушать про Мод-Люси было тяжело. Я не видела ее много десятков лет, но его рассказы ударили по всем больным местам, бац, бац, бац. Все эти больные места не исчезают, цепляются за тебя. Боже мой, это был ужасный день.

…

Конечно, спросил. Прямо с порога и спросил про Виктора. Для чего еще он, по-твоему, пришел? Знаешь, глаза у него были как у Виктора, с такими темными крапинками на радужке, словно перец рассыпался. А своего я в нем вообще ничего не нашла.

…

Ведь Мод-Люси перед смертью уже рассказала ему всю историю. Что я могла добавить — разве то немногое, что знала про его отца. Что было ему лет восемнадцать и он делал прекрасные татуировки. Он был очень вежливый, сказала я Лаурентасу, и он правда был вежливый — если вы приходили к нему сделать татуировку. Особенно ему удавались розы. Получалось очень похоже, как живые.

…

Бутончик, пара шипов, скрупулезная работа.

…

А вот это тебя, пожалуй, не касается.

…

Ничего, ничего, все в порядке. Ты же ребенок. Откуда тебе знать, что прилично спрашивать у дамы, а что — нет. Но если тебе так важно знать, то да, у меня есть татуировка. В таком месте, которое я не могу показать.

…

Не извиняйся. Если честно, мне даже приятно, что ты спросил. И не удивился ответу.

…

Потому что многие считают меня неживой статуей без прошлого, вот почему. А ты здесь, у меня на кухне напоминаешь мне, что я это я. Итак, о чем мы?

…

Верно. Я спросила у Лаурентаса: «Ты доктор?» Мод-Люси обещала мне, что он станет доктором. «Хирург», — ответил он. «Твой настоящий дедушка был хирургом, — сказала я. — Но не в Америке, здесь он работал на фабрике. А твой отец ловко управлялся с иглой. У них были отличные руки».

…

Что ж, спасибо тебе. Мне не приходило в голову, что Лаурентас мог унаследовать руки от меня. А потом я услышала такое, что у меня кровь закипела в жилах.

…

«Мать, знай я про тебя, навестил бы раньше».

…

Да, верно. Мод-Люси не проронила обо мне ни слова. А сама писала мне письма, называла своей дорогой девочкой, солнышком и все такое. Когда Лаурентасу исполнилось два года, попросила у меня фотографию, чтобы поставить рядом с его кроваткой. Ты представляешь, чего это стоило — сфотографироваться в 1916 году? Я-то думала, мое лицо будет напоминать ей о той маленькой девочке, которую она учила и любила, и Лаурентас приучится думать обо мне хорошо, а она, оказывается, все это время вытравляла память обо мне самым расчетливым образом, какой только можно представить.

…

Да! Та самая Мод-Люси, которая волей случая очутилась в Кимболе и осталась там ради меня. И вот спустя сорок лет наш мальчик стоял передо мной, в моей квартире, в тот печальный день, когда убили президента, стоял с глазами, полными слез, хирург в элегантном костюме, и признавался, что ему не хватало матери.

…

О, я нарисовала ему прелестную картинку. Ее кошки на пианино. Ее книги в гостиной. Растения на окнах и салфетки на столиках. Я расписала ему, как девочки и мальчики выстраивались в очередь на ее занятия, даже дети отцов города, которые на свои средства построили и содержали школу в Кимболе.

…

Потому что тем самым я как бы рассказывала ему о себе. Я была воспитанницей Мод-Люси. Я отдала Лаурентасу все письма, которые она мне писала, эти выведенные идеальным почерком послания на пастельной бумаге, где она делилась поэтичными соображениями о музыке, рассказами о расцветающих или отцветающих яблоневых садах, материнскими советами, как носить вуаль на шляпке или предотвратить пожелтение перчаток. По сути, больше эти письма мне не принадлежали. «Ты здесь найдешь замечательные рассказы о твоем детстве», — сказала я ему.

…

Она прекратила писать, когда ему исполнилось восемь лет. Может, испугалась, что мне придет в голову навестить их. А он достиг того возраста, когда станет задавать вопросы, на которые придется как-то отвечать. Но у меня к тому времени появились другие дети и не было возможности путешествовать.

…

Лаурентас? Сказал, что ему жаль. Полагаю, что не покривил душой.

…

Я сказала: «У меня родились еще два сына. Мод-Люси всегда была тебе матерью». Конечно, я не была так спокойна, как пыталась казаться. В душе у меня все кипело от ярости. Все это время по телевизору звучал голос Уолтера Кронкита и с каждой секундой становился все пронзительней.

…

Это журналист из новостей, в ту пору журналистам полагалось знать, что происходит. Лаурентас взял письма. Я хранила их завернутыми в муслин.

…

Он сказал: «Благодарю вас. Она была прекрасной матерью».

…

Я согласилась, конечно. Уж мне ли было этого не знать? «Я соболезную твоему горю, Лаурентас», — сказала я ему, и он собрался уходить. Он спускался по лестнице, а я стояла на крыльце, обняв себя руками, потому что было холодно, и ждала, когда он появится уже на улице. Из всех квартир доносились звуки телевизора, все вокруг переживали национальную трагедию, и только я стояла на крыльце в своем тонком свитерке и переживала свою банальную трагедию на фоне этой великой, глупую трагедию девочки, которую предала женщина, и эта трагедия обрушилась на меня так внезапно, и я ощутила ее с такой силой — думаю, гораздо сильнее, чем если бы это случилось в другой день, а не тогда, когда костюмчик Джеки обагрился кровью.

…

Нет, больше ничего. А что еще могло быть? Он же пришел, потому что выполнял волю Мод-Люси. У него к тому времени была своя семья, а в ней сложности, ему и этого хватало.

…

Я увидела, что у дома припаркован красавчик «крайслер». Подумала, где же Лаурентас переночует. Надо было предложить ему остаться у меня.

…

Что потом? Я вернулась к себе, что же еще. Выключила свет в холле, пошла в гостиную, села на диван и все глаза выплакала от жалости к президенту.

Глава 14

Было четыре часа, и Белль миновала указатель «Добро пожаловать в Граньярд», когда Куин подумал, что пора спросить Уну про адрес ее сына. Небо нависало над полоской земли, беспорядочно застроенной домами сельского вида, которая весьма далека была от картины садово-яблочного буйства, которую ожидал здесь увидеть Куин.

— Ого! — сказал Куин, заметив гранитное сооружение. — Я тут однажды выступал.

Он забыл название этого заведения, но тут перед глазами появилась вывеска: «Христианский колледж Гобсона». Квинтет из пяти бездушных зданий на двадцати акрах утратившей святость земли. Технический сбой во время саундчека привел ребят на грань нервного срыва, но Куин успокоил их: «Парни, пробки перегорели, молитва тут бесполезна».

— Куда дальше, Уна? — спросила Белль. Теперь они запросто обращались друг к другу по имени, проникшись женской солидарностью после двадцатиминутного разговора о кошках. Куин в очередной раз подивился тому, как женщины умудряются установить контакт на пустом месте.

— Чего-чего? — переспросила Уна, прижимая ладонь к уху. Они открыли все окна, что, по мнению Куина, только зря выпускало тепло. Но с ним больше никто не считался.

— Нужен адрес, — сказал Куин. — Он ведь у вас есть, верно?

Они с Белль всегда путешествовали так — в ту пору, когда еще путешествовали, — без карты, без цели, прорываясь сквозь пространство, ведомые интуицией и прихотью. В автомобиле с Уной, которая не внушала особого доверия, этот образ действий утратил характер юношеской бесшабашности.

— Конечно, есть, — ответила Уна. — Что я, по-вашему, гусыня безмозглая?

Она погрузилась в темные глубины своей большой черной сумки. Извлекаемые оттуда вещи: леденцы Life Savers, скомканные квитанции, магазинные чеки, потемневшие от времени.

— Я точно знаю, что конверт здесь, — раздраженно бормотала Уна. — Там еще про лошадей говорится.

Снова и снова она погружалась в загадочные глубины, дрожа от волнения, а волосы, недавно уложенные в прическу, топорщились, как перья у плохо ощипанного цыпленка.

Она уставилась на Куина и Белль. Ее лицо почти растворилось в белесоватом свете на фоне лобового стекла, если не считать ярких, колючих глаз и полоски помады.

— Я же клала его в эту сумку, — сказала она и посмотрела на Куина. — Вы брали его?

— Зачем мне его брать?

— Чтобы уточнить адрес, например, — надула она увядшие губы.

— Не брал.

— Куин, у тебя память короче заячьего хвоста.

— Ну уж если бы я порылся в дамской сумке, наверняка запомнил бы такое.

— Ничего, есть же телефонная книга, — сказала Белль. — Не волнуйтесь, Уна, мы его разыщем.

Куин понял, что Белль перешла в стадию оттаявшего сердца. Он чувствовал себя как гид, который привел свою группу на какую-то непонятную городскую площадь только для того, чтобы застать там публичную казнь.

— Значит, я положила его в чемодан, — сказала Уна, на этот раз более раздраженно.

— Давайте посмотрим, — сказала Белль. — Сейчас посмотрим.

Она притормозила на островке безопасности и открыла дверь, впустив густой, хоть кусай его, поток воздуха.

— Погодите, погодите, — сказала Уна, вытаскивая мятый конверт из чрева своей сумки. — Вот же он.

Она дряхлела с каждой минутой. О чем он, черт подери, думал, когда согласился взять женщину такого возраста в такой дальний путь, да еще в машине без кондиционера? С самого ланча — два с половиной часа — она сидит неподвижно. Разве это не вредно для нее?

Куин рассматривал конверт.

— Сколько лет этому письму?

— Какая разница?

— Вы созвонились с ним, верно?

— Это было бы странно — звонить ему ни с того ни с сего. Я не звонила.

— Брайдл-Пэт-лейн, четырнадцать-двадцать, — прочитала Белль на конверте. Она держалась спокойно, по-матерински. — Держу пари, мы уже недалеко. Сердцем чую.

Куин чувствовал себя сразу и мошенником, и жертвой. Уна втянула его в эту поездку, но только после того, как он сделал вид, что будет дико рад оказать ей услугу. Сам привел механизм в действие — вот и получил. Он стал обдумывать эту ситуацию в надежде скоротать минут двадцать, а тем временем, может, выяснится, что дом сына обрушился из-за урагана, или сменил владельца, или переделан в гончарную мастерскую.

— Спросите-ка вон у той девушки, в какую сторону ехать, — велела ему Уна.

Несмотря на дурные предчувствия, он пересек проезжую часть и по блестящему щебню дошел до рыжеволосой девушки со щеками абрикосового цвета, которая проверяла газ. Она напомнила ему Белль в молодости: такое же ненасытное выражение лица. Со временем Белль его утратила, ее лицо стало выражать не то чтобы удовлетворенность, а просто отсутствие аппетита, но после смерти мальчика это голодное выражение вернулось, только теперь оно не восхищало Куина, как раньше. Слово «ненасытное» к нему больше не подходит, скорее, «изголодавшееся». Он купил три шоколадных батончика и бегом вернулся к машине, словно убегая от какого-то недоразумения.

— Вперед и прямо, — объявил он. — Мили три-четыре.

Он раздал подтаявшие шоколадки.

— Мне припоминается, что там среди зеленых холмов извивается река, — сказала Уна, когда Белль снова завела мотор. — Мод-Люси писала такие дивные письма. Они жили в пригороде. Может, там будет посимпатичнее.

Брайдл-Пэт-лейн оказалась справа — длинный мощеный пригорок, окруженный домами, похожими на пироги, в конце квадратом расположились низкие кирпичные здания под прозрачным атриумом, перламутровым, как брюшко бабочки. На фасаде красивая деревянная вывеска: «Кондоминиум “Фруктовый сад”». Под вывеской — лесенка из табличек, как меню в мороженице: САМОСТОЯТЕЛЬНОЕ ПРОЖИВАНИЕ, ПОЛУСАМОСТОЯТЕЛЬНОЕ ПРОЖИВАНИЕ, ПРОЖИВАНИЕ С УХОДОМ, ПРОЖИВАНИЕ С УСИЛЕННЫМ УХОДОМ, УХОД ДЛЯ УТРАТИВШИХ ПАМЯТЬ. Под табличками — адрес большими буквами: БРАЙДЛ-ПЭТ-ЛЕЙН, 1420.

— Это дом престарелых, — сказала Белль и схватила конверт с приборной доски.

— Он же писал, что живет в квартире, — нахмурилась Уна.

— Не может быть, — Белль широко раскрытыми глазами изучала многоуровневую табличку. — Сколько лет вашему сыну?

Уна неуклюже вышла из машины, в белесом ярком свете казалось, что она скукожилась, а ее одежда выцвела, на негнущихся ногах она обошла большой горшок с пышными петуниями.

— Уна, погодите секунду, — позвал Куин, но она не обратила внимания. Вход был деликатно закрыт, но автоматическая дверь бесшумно открылась и закрылась, поглотив Уну.

Белль вспотела и тяжело дышала, открыв рот.

— Господи, — озиралась она в отчаянии. — Господи. А что, если он в коме?

Ее спокойствие в мгновение ока испарилось, голос упал до шепота:

— Сколько ему? Лет семьдесят пять?

— Девяносто.

— Господи, мне и в голову не приходило. Сын же все-таки. Говоришь, девяносто? — Она потрясла головой, словно пыталась уложить в ней эту цифру.

— Белль, ей было четырнадцать, когда она родила. Я же тебе рассказывал.

— Я все помню, — оборвала Белль. — Неужели ты думаешь, что я не помню? Просто я не в ладах с проклятой математикой.

Он вдруг заметил, что ее блузка вся в пятнах.

— Ты говорил, что у нее есть сын, которого она давно не видела. Конечно, я помню — то есть мне в голову не приходило, — я забыла. Я не в ладах с математикой.

Куин никогда не отличался даром предвидения, и все же, шагая следом за Белль в вестибюль, он прикидывал возможное развитие событий, не исключая скоропостижную смерть Уны и экстренную транспортировку Белль в ближайшую психиатрическую лечебницу. Он взвешивал вероятности этих исходов, от большей к меньшей, а у самого иголки впивались в глазные яблоки, как во время панического приступа, когда мальчик умер.

Вестибюль напоминал холл компании «Грейт Юниверсал Мэйл Системс»: узорчатые ковры, люстры под хрусталь, стеклянная стойка администратора, деревья в горшках. Уна бесследно исчезла. Из-за створок двойных дверей доносились звуки спрятанной за ними жизни: стук по кафелю ходунков и четырехопорных тростей прерывался паузами оттого, что человек забывал на полпути, куда шел. Мать Куина, которую рак унес молодой, умирала в похожем заведении, только поменьше. Еще ребенком он научился терпеть влажные испарения больных и старых тел, привык к эстетике автобусной остановки в больничных палатах, но лязганье ортопедических приспособлений почему-то всякий раз производило на него сильнейшее впечатление, эта аритмичная, бессмысленная, нескончаемая перкуссия[10]. Цок… пауза… цок-цок… пауза… Он пытался уловить мелодию в этом хаосе — детская привычка, — но ритм не выстраивался.

Вестибюль был выстужен кондиционером, и Белль дрожала, мрачно уставившись на свои туфли — разные, как лишь теперь заметил Куин. Один носок был круглый, другой — заостренный.

— Не понимаю, что я тут делаю, — бормотала она. — Ты не знаешь, что я тут делаю?

Она ждала ответа, словно Куин, который никогда не мог ответить на самый простой вопрос вроде «Когда ты вернешься домой?», обрел вдруг способность отвечать на столь сложные.

— Если хочешь, я отвезу тебя домой сегодня вечером, — сказал он успокаивающе. — Уне закажу комнату в гостинице и завтра приеду за ней.

Она плакала без слез, такого он ни разу не видел за двадцать лет жизни с ней. Неужели и правда — человек может выплакать все слезы?

— Я не хочу домой, — прошептала она. — Не хочу быть дома. Вообще не хочу быть.

Она на минуту уткнулась лицом в ладони, а когда отвела их, ее глаза были совершенно сухими.

Высокая тонкая женщина появилась неизвестно откуда.

— Я велела сиделке проводить вашу маму в туалет, — сказала она.

Куин оглядел ее длинные ноги, накрашенные ногти и плетеные сандалии. Блузка с глубоким вырезом, элегантный жакетик — не больничный, но белый. Серьги в ушах меняли цвет, когда она кивала.

Ее звали Арианна. Она отработанным жестом пожала им руки и предложила воды из кулера.

— Вы хотите перевезти к нам вашу маму? — спросила она, забирая у них пустые стаканчики.

— Перевезти к вам мою маму — это было бы замечательно, — вяло ответила Белль. — Только вам сначала придется вытащить ее из дома.

Арианна смерила Белль быстрым взглядом, поняв, что ошиблась насчет потенциальной клиентки «Фруктового сада».

— Простите меня, — сказала Белль. — У меня сын умер.

— Мне очень жаль, — сказала Арианна, оставив тон менеджера по продажам и не зная, куда девать глаза.

— Это не наша мать, — вмешался Куин. — Это наша знакомая, она разыскивает человека, который, возможно, живет у вас.

С фамилией вышла заминка. Никакой Виткус здесь не числился.

Наконец появилась Уна — потная, расстроенная — и села.

— Я хотела бы повидать Лаурентаса Стоукса, — сказала она с деловым видом, но еле слышным от усталости голосом. — Возможно, он работает у вас врачом.

— Ах, ради всего святого! — воскликнула Арианна и рассмеялась каким-то воздушным смехом. — Вы имеете в виду Ларри.

Она наклонилась в сторону Куина, адресуясь к нему как к ответственному представителю странной компании:

— Он живет по-прежнему в корпусе В, но днем находится в отделении с усиленным уходом. Ваши близкие в надежных руках. — Она посмотрела на Уну. — Это ваш родственник?

— Я его родила, — сказала Уна. — Если вас это интересует.

Обескураженная улыбка Арианны отделилась от ее лица, как у Чеширского Кота. Белль переступала с ноги на ногу, словно пол обжигал ее.

— Идите за мной, — сказала Арианна, и они последовали за ней молчаливой процессией через двойные двери и далее по сияющим белизной коридорам. Куин взял Уну за руку, терзаемый сомнениями, — он всегда начинал беспокоиться слишком поздно, когда уже ничего нельзя изменить. Не зря Белль давно его в этом упрекала.

Палата дневного пребывания была заставлена инвалидными колясками, на которых сидели дряхлые люди и глядели в одну точку перед собой. Хотя Уна, бесспорно, походила на них, она столь же явно от них отличалась. Куину вспомнились фильмы про похитителей тел, хитрые уловки, на которые пускаются ради этого пришельцы, но всегда же можно послать их к черту.

— Который из них он? — спросила Уна. Она была сильно возбуждена, даже кожа подрагивала.

— Вон там, — ответила Арианна слегка встревоженно.

Она отвела их немного в сторону, к большому окну, выходившему во двор, у которого в высокотехнологичном кресле сидел высокий человек. На груди у него болтались стетоскоп и пара биноклей.

— Ларри, — окликнула женщина, касаясь его плеча. — К вам гости.

Ларри с трудом повернул голову, добрая, нежная улыбка осветила его лицо. У него были выразительные глаза и широкий лоб, как у Уны.

— Что ты здесь делаешь, Лаурентас? — спросила Уна.

— Мы с вами знакомы?

Она уперла руки в боки.

— Я Уна Виткус.

— Как вы сказали?

— УНА ВИТКУС, — повторила она. — ТВОЯ МАТЬ.

— Ах, боже милостивый, вот оно что, — тихо пробормотал он. — Боже милостивый, какой сюрприз.

— Что ты здесь делаешь?

— Я живу здесь, боже милостивый, — ответил он.

— Сегодня у вас просто праздник, верно, Ларри? К вам пришли гости, — вмешалась Арианна. — Я оставлю вас, чтобы вы могли поболтать.

Ее шаги затихли, и Куин почувствовал себя брошенным.

— Я вышел на пенсию в девяносто втором году, — объяснял Ларри Уне. — Мои дети живут далеко отсюда.

Он указал рукой во двор:

— Вон там моя комната, в угловом корпусе. С самостоятельным проживанием, как вы понимаете. А днем мне выделяют уголок в гостиной.

Куин пододвинул Уне стул, и, к его облегчению, она села, но на самый краешек. Хочет, что ли, выглядеть моложе перед сыном? Каковы бы ни были ее намерения, Куин проникся к ней симпатией.

— Здоровому человеку тут не место, — сказала она. — Ты здесь работаешь доктором, лечишь больных?

Куин чувствовал присутствие Белль у себя за спиной, ее сосредоточенное внимание носило почти музыкальный характер, как пауза между тактами.

— У меня случился небольшой инсульт в прошлом году, — спокойно сказал Ларри. Он теребил свой стетоскоп. — Но я все равно делаю обходы, прямо на этом кресле. Говорят, я вселяю надежду.

Он улыбнулся своим потенциальным пациентам, которые демонстрировали разную степень интереса к гостям.

— Я думала, ты переехал в квартиру, Лаурентас. Лично у меня собственный дом.

— Это и есть квартира, — смущенно сказал Ларри и снова указал во двор. — Я наблюдаю за желтогрудой иктерией[11]. Вчера тоже видел одну. Большая редкость для этих мест.

Во дворе виднелись тропинки, кормушки для птиц, лабиринты из цветущих кустарников. Куин вытянул шею, чтобы лучше видеть, хотя понятия не имел, как должна выглядеть иктерия. Вот мальчик, наверное, знал. Он составлял списки птиц, как и всего на свете.

— Отсюда лучше видно, — сказал Ларри.

Уна, моргая, смотрела на сына, вид у нее был жалкий. Вошла санитарка с целой горой простыней и скрылась за следующей дверью.

— Держу пари, он был симпатичный, — прошептала Белль. Она восхищенно смотрела на Ларри.

Куину хотелось поскорее уйти отсюда, уж больно все было ему поперек души.

— Я кормлю птиц, — сказала Уна.

— Простите?

— Я кормлю птиц. ВО ДВОРЕ СОБСТВЕННОГО ДОМА. Этот человек приходит помогать мне, но вообще-то срок его дежурства уже закончился. Он завершил свое дежурство. ВОТ ОН, ЭТОТ ЧЕЛОВЕК.

Все воззрились на Куина, словно ожидали, что тот раздаст им таблетки или проверит суставы. Куин даже порадовался, что утром надел новую футболку и чистые джинсы.

— Не припоминаю этого, — сказал Ларри. — Наверное, вылетело из головы. В последнее время такое бывает, должен признать, как ни жаль.

Он похлопал себя по макушке:

— То одно, то другое вылетает из этой старой непутевой головы.

— А я и не кормила птиц тогда, — сказала Уна. — Тогда времени не хватало. ДЕЛ БЫЛО МНОГО.

— Как у нас у всех, дорогая, — он улыбнулся, показав такие же крупные квадратные зубы, как у матери.

В общем, он не слишком заинтересовался Уной. С завидной легкостью, очень непринужденно принимал он превратности и капризы старости. Должно быть, доктор Стоукс относился к той вымирающей категории людей, которые переезжали из дома в дом, насвистывая модную песенку. Он нравился Куину. Бросив взгляд на Белль, Куин убедился, что она наконец-то расслабилась. Пусть эта встреча матери с сыном прошла не так, как она воображала, — начать с того, что сын оказался намного старше, чем в ее фантазиях, — все равно она преобразилась. Выглядела довольной.

— Что стало с твоими вещами? — спросила Уна.

Ларри похлопал по уху, словно включая слуховой аппарат, хотя не носил его.

— ТВОИ ВЕЩИ? ГДЕ ОНИ? — повторила Уна. — Мебель там. Книги. Важные документы. ГДЕ ТВОИ ВЕЩИ?

— Ах, боже милостивый, мои вещи, — сказал он. — Там такое дело. Девочки забрали серебро. Мальчики, наверное, технику. Остальное продали вместе с домом на аукционе.

Он покрутил регулятор на подлокотнике и откинул спинку кресла назад. У птичьих кормушек никто не появлялся. Куин начал думать: может, желтогрудая иктерия — вымерший вид, наподобие дронта, и никогда не появится.

— Очень рада познакомиться с вами, — сказала Белль.

Ларри коснулся полей воображаемой шляпы.

— А это кто у нас?

— Меня зовут Белль.

Неужели она улыбалась во весь рот? Да, улыбалась.

Ларри снова обратился к Уне:

— А вы тоже хотели что-нибудь взять себе, дорогая? Если б знал, я бы приберег что-нибудь для вас.

— Может, тебе встречалось мое свидетельство о рождении? Случайно?

Ларри снова похлопал по уху.

— МОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ.

— Зачем мне ваше свидетельство о рождении, дорогая?

— Мои родители отдали мои документы Мод-Люси на хранение. ТВОЯ МАТЬ ЗАБРАЛА ЕГО.

Белль толкнула Куина сильнее, чем хотела, наверное. Они стояли очень близко друг к другу.

— О чем она? — прошептала она. Но он понятия не имел. Уна не рассказывала ему всю историю целиком.

Уна положила свою костлявую руку на костлявую руку сына и наклонилась к его уху:

— Она хранила документы в красной эмалевой шкатулке.

Он поднял голову к ней, и она распрямилась.

— Мои родители ПАНИЧЕСКИ БОЯЛИСЬ КОНФИСКАЦИЙ, и не без причины, — продолжала она. — А твоя мать была ЕДИНСТВЕННЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРОМУ ОНИ ДОВЕРЯЛИ БЕЗОГОВОРОЧНО.

Вдруг одна из пленниц заверещала, как птенец:

— Доуктор, доуктор, доуктор!

— Одну минутку, — сказал Ларри.

Он отъехал на своем кресле в противоположный угол палаты к женщине с совершенно лысой головой, поговорил с ней минуту, послушал сердце стетоскопом и вернулся.

— Я мало чем могу помочь, — пояснил он. — Только унять приступ страха.

— ЛАУРЕНТАС, МНЕ НУЖНО МОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ.

— У меня нет вашего свидетельства о рождении. Скорей уж у вас должно быть мое.

Когда он говорил, то до жути становился похожим на Уну: каким-то изгибом губ, этими квадратными зубами.

Уна помолчала секунду-другую, потом снова пошла в атаку.

— Мы говорим о людях, которые хранили деньги в КОНСЕРВНОЙ БАНКЕ, — говорила она сыну. — У них был дом, а потом еще и бакалейный магазин, но они всего боялись. Они нигде не могли укорениться. В этом их беда. Они не могли укорениться даже в собственной шкуре.

Ее голос на мгновение приобрел блеск:

— Твоя мать была полной противоположностью.

— Простите. Что вы сказали?

— ТВОЯ МАТЬ БЫЛА ПОЛНОЙ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬЮ. Эта женщина могла укорениться где угодно. Не то что эти нынешние люди. ЭТИ ЛЮДИ, — повторила она, указывая на Куина. — Эти нынешние люди понятия не имеют, где они находятся. И где бы ни находились, им кажется, что попали не туда.

Белль тихонько рассмеялась. Куин почувствовал, что она удаляется куда-то, где ее не достать, и что день неотвратимо катится к ужасному концу. Он остался в полном одиночестве среди трех непостижимых человек, и на каждом из них вдруг проступил яркий и своеобразный отпечаток будущего, которое ожидало его в ближайшие минуты или часы.

— Если моя мама забрала что-то из ваших вещей, то они погибли в пожаре, как и все остальное, — сказал Ларри.

— В каком таком пожаре? — спросила Уна.

Она впервые обернулась к Куину:

— Вы можете заставить этого типа говорить разумно?

Но Куин ничем не мог ей помочь. Он стоял замерзший в своей новенькой футболке и пытался постичь, чего она добивается. Одно было очевидно: она приехала сюда не ради душещипательного воссоединения с плодом чрева своего. Она приехала за своим свидетельством о рождении. Он мог бы догадаться с самого начала. Впрочем, он все равно повез бы ее в Вермонт — внезапно понял он и удивился этому новому знанию о себе.

— В каком таком ПОЖАРЕ? — повторила Уна.

— В том самом пожаре, — ответил Ларри. — Я был ребенком, конечно, но, кажется, помню все, так часто она рассказывала про пожар. Семейное поместье, видите ли. Семь домов и один из фруктовых садов погибли за ночь.

Куин переводил взгляд с одного лица на другое, потом в окно, словно птица, которую высматривал Ларри, вот-вот появится, как почтовый голубь, а к лапке привязана записочка: «Эй, Уна, нет у него ничего».

— ТВОЯ МАТЬ ПИСАЛА МНЕ МНОГО ЛЕТ С ОДНОГО И ТОГО ЖЕ АДРЕСА, — сказала Уна.

Она, прищурившись, вглядывалась в Ларри, словно устанавливала его личность.

— Ее отец построил новый дом на месте сгоревшего. Точнее, два дома. Один для себя, другой для нас, — Ларри мечтательно улыбнулся. — Как я скучаю по тому дому, боже милостивый. Мы потом продали его какой-то фирме, она там все застроила многоквартирными домами. Я отвечу перед Всевышним за это, но ведь фирма платит за мое пребывание здесь.

— Вот те на, приехали, — сказала Уна.

Ларри посмотрел на нее.

— Боюсь, я забыл, как вас зовут, дорогая.

Наступила пауза. Куин пытался перехватить взгляд Белль, но она не сводила глаз с Ларри, словно в трансе.

Уна прижалась чуть ли не вплотную к ушной раковине своего сына:

— Уна, — сказала она. — Уна Виткус.

— Это, кажется, польское имя?

— Литовское.

— Подумать только! Надо же, моя биологическая мать была родом из Литвы, — он покачал головой с болезненным выражением. — Откуда мы с вами знакомы, дорогая?

От кондиционера, гнавшего арктический холод, волосы на голове Уны наэлектризовались и парили над черепом.

— Мы с твоей матерью были подругами, — сказала она так тихо, что он не мог расслышать.

Она распрямилась и махнула рукой.

— Мы уходим. Прощай, Лаурентас.

Она поднялась со стула, и Белль встрепенулась, очнувшись от забытья:

— Уже уходим?

— Побудьте еще, — попросил Ларри. — Девушки сварят нам отличный кофе, превосходный.

Белль улыбнулась:

— Звучит заманчиво.

— Мы не можем здесь оставаться, — заявила Уна. — У меня срочные дела.

Куин был бы очень даже рад вернуться в автомобиль и оттуда наблюдать за продолжением спектакля, но у Белль были свои планы.

— А я не прочь посмотреть на эту птицу, — сказала она новому знакомцу, глядя ему в глаза взглядом, который Куин хорошо знал по собственному опыту и от которого, конечно, растворятся известковые бляшки в сердце старого чудака. — На эту желтогрудую хрень, как ее там.

— Иктерия, — сказал старик, протягивая ей бинокль. Тут только Куин заметил, что у него одна рука парализована.

— Мой сын любит птиц, — сообщила ему Белль.

Ларри, который, казалось, разбирал ее речь без всякого труда, ответил:

— Чем их больше, тем веселее.

— Мы уходим, — заявила Уна.

Белль ответила, глядя в окно:

— Я остаюсь здесь с Ларри.

— Ты прекрасно выглядишь, Лаурентас. Я рада, что у тебя все в порядке. Прощай, — с этими словами Уна направилась к выходу.

— Эй, — окликнул Куин.

Белль уже не обращала внимания на него — она расположилась на освободившемся стуле Уны и беседовала с ее сыном про детей и птиц. У Ларри четыре дочери, два сына, девять внуков и выводок правнуков и праправнуков — Уна про них даже не спросила. Все потомки Ларри, похоже, были кочевниками, устремленными за горизонт.

— Видите ли, ведь мой биологический отец был циркачом, — сообщил он Белль с какой-то грустной гордостью, нежась в тепле ее внимания.

«Да она заигрывает с тобой, приятель», — подумал Куин. В прежние времена он сказал бы это вслух, и его замечание позабавило бы Белль, она бы рассмеялась и призналась, что не может удержаться от флирта с детьми и стариками. Сейчас все было иначе, Куин видел, как тепло из ее изболевшегося, истерзанного нутра изливается на подточенного молью дедулю, который каким-то загадочным образом связывает ее с потерянным сыном. Похоже, она себя тут чувствует как рыба в воде. Куин словно увидел ее изнутри. Может, все эти годы она об этом и просила — увидеть ее такой? Может, наконец-то он исполнил ее заветное желание? Резкий свет, падавший из окна, размывал ее профиль, выбеливал волосы, и ее тоже можно было принять за девяностолетнюю старуху, больную, трясущуюся, дряхлую. Куин вообразил себя мужем старой женщины, и в уме живо нарисовалась картинка, как он еще раз предает Белль, уже в конце жизни.

Он повернулся и пошел прочь, вышел из вестибюля под предзакатное солнце и возле крыльца обнаружил Уну, почти осевшую на тротуар. Дрожа от страха, он помог ей, насколько она позволила, дойти до машины и усадил, открыл все окна и отогнал машину в дальний конец стоянки под большое раскидистое дерево, то самое, которое, судя по всему, красовалось на обложке рекламного буклета «Фруктового сада». Достал бутылку воды из дорожной сумки. Их одежда впитала испарения палаты, и в салоне тоже запахло больницей. Его подруга (именно так он мысленно назвал Уну, когда держал бутылку с водой, а она оправляла потную одежду) впала в мрачное расположение духа.

— Уна, — начал он. — Не хотите вернуться в палату?

— Зачем мне туда возвращаться?

— Просто вы побыли там совсем недолго. Вот что я имел в виду.

— У этой поездки была сугубо деловая цель. Вы предложили отвезти меня, и я согласилась.

— Да, но вы сказали, что давно не видели сына.

— Если вы пороетесь в своей девичьей памяти, то обнаружите там, что я сказала: мне нужно съездить в Вермонт, только и всего. Все остальное присочинили вы с вашей дамой, потому что вам так заблагорассудилось. Обычное поведение.

Он подумал: неужели всякий, кто совершает доброе дело, так обижается, когда его благие намерения оказываются ошибочными?

— Я отменил концерт ради этой поездки, — сказал он.

Ему захотелось поскорее вернуться в Мэн, под защиту своей гитары, где он сможет давать веселым, болтающим, танцующим людям именно то, чего они ждут.

— Мне жаль, что причинила вам неудобства.

— Да это же — Уна, поймите, — просто дурацкая Книга рекордов, для тех, кто ради дурацкого бессмертия готов на руках ходить, буквально.

— Таращить глаза и жонглировать бензопилой, — подхватила она. — Да, я прекрасно все понимаю. Но я хочу этого. Раньше не понимала, что хочу, а теперь понимаю.

Помолчав, она добавила:

— У вас есть музыка, которая вас переживет. Вам не понять меня.

Пока Куин переваривал это величественное, но ошибочное представление о нем как наследнике музыкальной традиции человечества, Уна молча погрузилась в себя, вид у нее был изможденный и какой-то раздавленный из-за неоправдавшихся надежд.

Белль, напротив, вернулась очень оживленной.

— Я видела иктерию, — сказала она. — Вы действительно много потеряли.

И обратилась к Уне:

— У вас прекрасный сын.

Потом она приказала Куину пересесть на заднее сиденье и завела мотор.

СЕМЬЯ И СООБЩЕСТВО

1. Встреча членов самой большой семьи. 2369 человек, семья Басси. Страна США.

2. Женщина, родившая самое большое число детей. Супруга Федора Васильева, 69 человек. Страна Россия.

3. Самая волосатая семья. Виктор и Габриэль Рамос Гомез. 98 процентов тела покрыто волосами. Страна Мексика.

4. Самое большое число братьев и сестер — альбиносов. 3 человека. Семья Уноаруми. Страна Великобритания.

5. Самый успешный дуэт отец — сын в Бейсбольной высшей лиге. Бобби и Барри Бонд. Страна США.

6. Самая населенная страна. Более 1 миллиарда человек. Страна Китай.

7. Самое большое число доноров. 3403 донора за 12 часов. Страна Колумбия.

8. Самая большая индюшачья ферма. 10 миллионов индюшек. Семья Мэтьюс. Страна Великобритания.

9. Самая большая встреча клоунов. 850 человек. Страна Великобритания.

10. Самая длинная цепочка из людей. 370 миль, 2 миллиона человек. Страны: Эстония, Латвия и Литва.

Глава 15

Уна уповала на то, что постыдные эманации ее тела будут приняты за остаточные запахи, впитанные во время пребывания в больничной палате. О, какое ужасное место, заполненное старыми доходягами, которые спасовали перед жизнью, как кузнечик перед кошкой. Она провела в этой палате десять мучительных минут, орала, как торговка рыбой, чтобы пробиться сквозь изношенные ушные раковины своего первенца, и вот теперь взопрела в мокрых трусах, с ужасом осознавая, что не одна она осознает это. И несмотря на все пережитые неприятности, ничего не добилась.

— Вот здесь остановитесь, — сказала она, заметив вывеску «Яблочный край. Автозаправка, кафе».

— Еще только пять часов, — ответила Белль. — Можно осмотреть достопримечательности. Ларри сказал, тут есть красивые места, нам просто не повезло, что мы оказались в ужасном районе.

— Нет, — взмолилась Уна. — Я себя… плохо чувствую.

Белль заехала на парковку, и Уна вышла.

— Мне срочно нужна моя сумка. Сию секунду.

Белль посмотрела на нее недоуменно и протянула Куину ключи. Он открыл багажник, положив свободную руку ей на плечо. До туалета в доме престарелых — общественной уборной с блестящим кафелем и кусочками розового мыла — она дойти успела, но, в спешке закрывая дверь, защемила край блузки, поэтому моча полилась прежде, чем она уселась на унитаз, и вот она стоит, ладонью прикрывает блузку в месте оторванной пуговицы, мокрые панталоны прилипли к телу, а перед ней — пустой багажник. Ее сумка исчезла: дорожный саквояж, с которым она в 1948 году ушла от Говарда.

— Нет, только не это, — простонала Уна.

— Черт подери, — сказал Куин. — Наверное, я забыл ее положить.

Дальше события развивались как в ускоренной перемотке: какой-то фрагмент выпал у нее из сознания, потому что она, похоже, сознание потеряла, хоть и устояла на ногах, очнулась она в вертикальном положении уже возле стойки мотеля, а ее спутники брали ключи у тощего мальчика — взращенного, видимо, на местных яблоках.

Белль проводила ее в комнату на первом этаже. Куин направился в соседнюю. Обеим дамам предстояло заселиться в одну комнату. Согласится ли Уна на это?

Белль села на кровать, а Уна пошла в ванную. Она стащила с себя брюки, которые промокли лишь местами, и панталоны, которые промокли так, что повторному употреблению не подлежали. Подол блузки (слишком длинной, потому что та принадлежала высокой Луизе с длинной талией), тоже влажный, помялся оттого, что был заправлен в брюки. Она стояла на холодном кафеле, полураздетая, в порванной блузке, в окружении зеркал, и чувствовала себя как безумная старая мышь. Ее чудесное путешествие второй раз потерпело фиаско.

Она села на унитаз и зарыдала. Как бы ей хотелось увидеть Фрэнки: ему восемьдесят лет, и неважно хорошо он выглядит или нет, был у него инсульт или нет. В ту секунду, когда она увидела Лаурентаса — Ларри! — образ ее дорогого, ее недосягаемого Фрэнки ворвался в сознание, перед ней возникло его родное лицо, веселое и искреннее, как всегда.

— У вас все в порядке?

Скрипнула дверь, в щелочку заглянула Белль. Она выглядела почти оправившейся от горя — визит к Лаурентасу вернул краски ее лицу, — хотя Уна не доверяла таким быстро сменяющимся настроениям. Когда Белль вошла в ванную, ее вид внушал полное доверие, лицо раскрылось, как цветок магнолии. Не видя другого выхода, Уна решила во всем признаться.

— Я обмочила панталоны, — прошептала она. — Не так, чтобы насквозь, вы понимаете. Но все же надевать их опять немыслимо.

Уна вытерла слезы с глаз.

— А моя сумка пропала и переодеться не во что.

Белль сняла полотенце с крючка и с сочувствием протянула Уне.

— Со мной тоже такое случилось однажды, когда я была беременна, — сказала она. — Куин играл концерт, пришлось просить полотенце у бармена.

Она наполнила раковину водой, намылила брюки и панталоны.

— А с блузкой что? — спросила она, легко, на раз-два, открутив над ванной краны с водой.

Уна взялась за блузку.

— Не смотрите на меня, пожалуйста.

Белль помогла Уне снять блузку.

— Это будет наш маленький секрет, — успокоила она ее и помогла залезть в ванну, вода встретила опозоренное и костлявое тело Уны неодобрительным всхлипом.

Время шло, моментами Уна не отдавала себе в этом отчета. Когда она вылезла из ванны — самостоятельно, категорически отвергнув помощь Белль, — оказалось, что ее вещи висят на вешалке для полотенец и с них капает вода, а на крышке унитаза лежит какая-то молодежная одежда, которую, видимо, ей предлагают надеть.

— Что это такое?

— Это все, что я взяла с собой, — откликнулась Белль. — Нужно время, чтобы ваши вещи высохли.

— Надо было одеваться в полиэстер, — пробормотала Уна, разглядывая джинсы, красную футболку, бюстгальтер размера А и шелковые трусики с рисунком из бабочек, порхающих на попе. Все выстирано, выглажено и аккуратно сложено — плод сверхзаботы темноволосой сестры.

Уна изучала трусики, словно вновь открывала утраченную женственность. Прошло более пятидесяти лет с тех пор, как у нее последний раз были месячные. Она натянула их, почти уверенная, что сейчас появится джинн и предложит ей вернуть месячные. Усеянный бабочками шелк висел, как сдутая мышца. Как это произошло? Она посмотрела на пустые мешочки вместо груди, на выпирающие бедренные кости и сорвала с себя трусики с такой силой, что лопнула резинка.

Первым подарком, который Уна много лет назад получила от мальчика, была бабочка. Ей четырнадцать лет, она радостно возвращается домой с танцев в Механическом институте, сравнивает свою бальную карточку с карточками девушек с Уолд-стрит. И тут возле дома Тибодо ее догоняет Мервин Фикетт, мальчик с кривыми зубами, и кладет ей в ладонь радужное сокровище. Приколотое к бархатному квадрату, мертвое создание переливалось в лунном свете. Где раздобыл это сокровище, Мервин не сказал, но признался, приоткрыв кривые зубы, что дарит бабочку Уне, потому что глаза у нее точь-в-точь как крылья бабочки.

Это прелестное создание вызвало у нее головокружительный приступ желания — какого, она и сама не понимала. Той первой летней ночью 1914 года — в отсутствие Мод-Люси — славный глупый Мервин Фикетт невинно заложил первый камушек в ту дорожку, по которой покатилась жизнь Уны. Пока Мод-Люси ухаживала за своей тетушкой у себя в Вермонте, Уна пустилась в бега, опять влекомая желанием, а через десять месяцев вернулась домой, страдая от раскаяния и невыносимого стыда, и произвела на свет мальчика, переданного на воспитание Мод-Люси.

Виктор украл у нее бабочку и продал за пять центов. Уна жалела, что тогда не спрятала ее как следует, не сберегла, ей хотелось бы подарить бабочку сыну Белль. Может, ему она и предназначалась, и уж как бы он захлебнулся от радости. И дал бы ей имя. И включил в список. И берег. Никто из людей, которых она знала, не сумел бы оценить ее так, как он.

— Ничего не подходит, — крикнула Уна через дверь. — Придется подождать.

Молчание.

— Вам одолжить ночную рубашку?

Время то растягивалось, то сжималось, голова проскользнула в цветастый балахон, Уна почувствовала бретельки на своих плечах.

— Вы наверняка были хорошей матерью.

Уне запомнилось, что она произнесла эти слова, а потом проснулась среди жестких накрахмаленных простыней, на столике возле кровати пластиковая чашка с чаем. Белль стоит разговаривает с Куином, который топчется на пороге. И там еще кто-то — в тумане, спросонок Уне показалось, что она узнала крепкую фигуру командира скаутов.

— Я не хочу неприятностей, — говорил кто-то.

Уна села, к ней вернулась обычная ясность сознания. Она натянула одеяло поверх скользкой рубашки Белль. Да, так и есть: мистер Тед Ледбеттер собственной персоной.

— Что происходит? — спросила Уна. — Что здесь делают все эти люди?

— Ничего, — сказала Белль и захлопнула дверь перед носом мужчин.

За дверью мужские голоса становились то громче, то тише, двое мужчин боролись за женщину, которая носит бабочек на попе. Уна снова откинулась на подушки, взбитые, видимо, рукой Белль в пышное суфле.

— Господи Ииусе, — пробормотала Уна. — Уж не дуэль ли они собираются устроить?

— Эми рассказала Теду, где мы остановились, — объясняла Белль. — Иначе он до сих пор колесил бы по Граньярду в поисках вашей машины.

Она тяжело опустилась на постель рядом с Уной и уставилась на свой розовый телефончик.

— Он так и будет преследовать меня. Всю жизнь.

Волосы нечесаными прядями свисали на глаза Белль, ее одежда пропотела за день или, что вероятней, за неделю.

Уна почувствовала быстрый, острый, как игла, укол материнской тревоги — чувство, которого не испытывала более полувека.

— Итак, все дело в том, что вы думали, будто ваше свидетельство о рождении у Ларри, — сказала Белль. — Больше ничего?

Уна не знала, как вести с себя с людьми тонкой душевной организации, она почти всю жизнь провела среди тех, кто попроще.

— Лаурентас прекрасно справляется без меня уже девяносто лет, — ответила она. — Придумывать что-то на этот счет — значит втискивать меня в историю, которая не имеет ко мне отношения.

— У Ларри шестеро детей, — сказала Белль. — Четыре дочери, два сына.

— Я помню.

— У вас есть прапрапраправнуки.

Белль помолчала и продолжила:

— Почему вы не обрадовались встрече с ним? Не подпрыгнули от радости?

— Вы не знали Мод-Люси. Человеку, у которого такая мать, больше никто не нужен.

— Я говорю не про Мод-Люси.

— А я про нее.

Столько писем, полных заботы и ласки. И ни слова о пожаре. Ни полслова о том, что происхождение Лаурентаса хранится от него в тайне.

Она поглубже устроилась в постели, натянула одеяло до подбородка.

— Вас ведь не удивит, что я была так себе матерью, даже плохой матерью. Я все время раздражалась и сердилась, по молодости лет мне не хватало терпения. У меня рождались одни мальчики, совсем не было подруг, я вышла замуж за человека намного старше и ненавидела семейную жизнь с ним. У Говарда были раздутые амбиции, которые слишком дорого обошлись нашей семье.

— Это напоминает мне Куина.

— Куин — оптимист. А Говард сошел с ума. В этом я виню президента Вильсона. Но, как ни крути, на звание «лучшая мать года» я не тяну.

И, когда пришла телеграмма с извещением о смерти Фрэнки, ее первая мысль была: «Я это заслужила».

— Я совсем не то, что вы, — продолжала Уна. — Вашему мальчику с вами повезло. Но если вам от этого будет легче, добавлю, что все же я своих сыновей любила.

Какое-то время обе молчали. В комнате пахло их телами и почти выветрившимся средством для чистки давно не чищенных ковров.

— Если честно, я не верю, что его больше нет, — сказала Белль. — Я продолжаю думать, что он здесь, просто прячется от меня где-то.

Медленно, почтительно, измученная и уставшая, прижалась она своим гладким, без морщин лбом к костлявой груди Уны.

Секунды не колеблясь, Уна стала гладить это бедное, страдающее существо, как когда-то однажды погладила Фрэнки. Из него еще до армии воспитали мужчину — на погибель, как оказалось, ведь Говард считал, что мальчиков нужно закалять.

— Во время битвы при Сайпане мой Фрэнки должен был вытаскивать из воды ребят, которых прибивало приливом, — пробормотала Уна. — Он вытаскивал их, а они распадались у него в руках. Это были его товарищи по службе на корабле, которых он так любил. Его задачей было снять с них жетон, привязать к останкам цепь для веса и бросить обратно в море.

— Боже мой! — прошептала Белль.

— Двадцати лет от роду он исполнял свой долг перед военно-морским флотом Соединенных Штатов: обматывал цепями чьих-то сыновей. Как мог мой сын выдержать такую работу? Как вообще это можно выдержать?

Она снова откинулась на подушку, а Белль опустила голову ей на грудь, и теперь Уне было тяжело. Она поняла, спустя столько лет, что при всей своей любви к Фрэнки дочь она любила бы еще сильнее.

— Говард ужасно страдал после смерти Фрэнки, — сказала она. — Помню, купил игрушечный джип в магазине Бинни Морриса на Форсайт-авеню. Может, это был один из тех джипов, которые выпускал ваш отец, подумалось мне сейчас, игрушечная копия того самого джипа, на котором ехал Фрэнки, когда его убили. Болезненный, детский поступок, так я всегда считала. Он поставил этот джип на камин, хотя мне при виде его становилось дурно. Вот тогда я и решила тайком поступить в школу секретарей, на всякий случай.

Дыхание Белль стало глубже. Может, она уснула.

— Знаете, у меня всегда было такое странное чувство. Как будто я была там рядом с Фрэнки, — сказала Уна. — Нет, не когда его убили. А когда он выполнял свою работу, второй раз предавая тела этих несчастных ребят воде. Я почти видела, как тело погружается в воду, словно в каком-то сне наяву, словно я стояла рядом со своим сыном, когда он выполнял свою жуткую работу.

Уна ласково провела рукой по худенькой спине Белль, пересчитывая позвонки.

— Мне так жаль, — прошептала Белль. — Очень жаль.

— Нужен примерно год, чтобы избавиться от этого невыносимого чувства, — призналась Уна.

— Я не выдержу год, — ответила Белль. — Правда, не выдержу.

Белль затихла, Уна продолжала гладить ее и не стала говорить, что второй год будет хуже первого. Вместо этого она шептала «ша, ша, ша», повторяя старый баюкающий припев своей матери.

Мужские голоса затихли, но спорщики все еще были там, их присутствие ощущалось по усиленной концентрации тестостерона даже через закрытую дверь. Почему, думала Уна, на закате ее дней Всемогущий соблаговолил снова втянуть ее в гущу страстей? Она ни в ком не нуждалась, сама управлялась прекрасно. Просто шикарно. Потом вдруг ей был ниспослан этот мальчик, который расшевелил в ее душе желания — давным-давно уснувшие мертвым сном желания, исполнить которые она не в силах, слишком стара. А теперь еще и это: ну как ей в своей стремительно убывающей, прожитой почти до конца жизни найти место для этой славной жалкой маленькой замарашки, которая напомнила ей о том, что лучше забыть?

— Друзья очень добры ко мне, — вдруг сказала Белль, подняв голову. — Но у них у всех дети, и они не выпускают их, держат за руку. Своих детей, я имею в виду. Когда я рядом. Словно боятся меня. Они даже не замечают этого. Словно внезапная смерть заразна. А на что же милость Божья?

Белль глубоко, судорожно вздохнула.

— Он ведь почти не занимал места. Сыновья Теда, они везде. Кругом все разбрасывают. Повсюду их сэндвичи, кроссовки, учебники, рюкзаки, и на полу, и во дворе, и под кроватью, ну ничего, папочка потом приберет. Мой сын был не таким. Я думала, это в нем от меня. Мое отраженное влияние. Но нет, вы знаете, это было в нем от него. Он был таким сам по себе.

Она села прямо, скрестила руки на груди.

— Каждый день я просыпаюсь оглушенная. У меня такой заряд злой воли в груди, он душит меня. Я хочу, чтобы все поняли, каково мне, но понять это можно, только пережив то же самое. И все равно я хочу, чтоб они поняли. Даже если для этого нужно пережить то же самое.

Ее лицо сморщилось, но она не заплакала.

— Вы понимаете, что я чувствую?

— Да, — кивнула Уна. — Я не знала Лаурентаса и не собираюсь каяться в этом. Но я так хотела, чтобы Фрэнки вернулся ко мне, мой самый лучший, самый любимый.

Белль долго смотрела на Уну.

— Раньше я бы вам понравилась, — сказала она наконец. — Я была хорошим человеком.

Она попыталась улыбнуться:

— Спросите кого угодно.

Мужчины снова завели свой спор — слов Уна не могла разобрать. Как это приятно, наверное, подумала она, когда за тебя так ревностно сражаются. Кто-то из них постучался в дверь, но Белль не обратила внимания. Meilė, подумала Уна. Любовь.

— Ваш мальчик сделал мне подарок, — сказала Уна.

— Какой? — Белль наклонилась вперед.

— Мой родной язык, — ответила Уна. — Он стал возвращаться ко мне с той самой минуты, когда я впервые увидела вашего мальчика. Посыпались обрывки, словечки. Я не знаю, как это объяснить, разве что он знал волшебный секрет.

— Да он сам был волшебный секрет, — Белль сжала руку Уны. — Этот чай я приготовила вам.

Уна ничего для нее не сделала, но пока Белль шла через их комнатушку к двери, в которую стучали, пустое пространство словно наполнялось ее благодарностью.

Когда Уна снова открыла глаза, было темно.

— Сколько я спала? — спросила она у Белль, которая сидела, скрестив ноги, на соседней кровати. Судя по ее лицу, она тоже вздремнула.

— Около трех часов. Сейчас девять, — ответила Белль и зажгла лампу.

— Моя одежда высохла?

Стыд вспыхнул с новой силой: напустить лужу, как глупый пудель, на глазах у женщины с молодым и розовым мочевым пузырем, который может выдержать даже ураган!

Белль отвернулась, пока Уна стягивала с себя полупрозрачную ночнушку и облачалась в свои вещи. На ее блузке оторвалась пуговица, поэтому она взяла ту, которую предложила Белль, — красную, с золотистыми пуговками. Блузка приятно пахла и не имела ничего общего с тем, что когда-либо носила Уна, и в ней снова пробудился дух приключений, с которым она проснулась утром, сейчас оно казалось таким далеким.

— А мистер Ледбеттер все еще здесь? — спросила она.

— Угу, — кивнула Белль. — Я сидела тут, думала.

Она взяла с прикроватного столика ручку и потрясла, распределяя чернила.

— Я помогу вам.

— Мне помощь не нужна.

— А мне кажется, что нужна. — Она взмахнула ручкой, настроение у нее совершенно изменилось. Неудивительно, что мужчины воюют за ее благосклонность.

— Куин говорил вам, где я работаю?

— Вы библиотекарь. В библиотеке, надо думать.

— В государственном архиве, и если что-то на свете умею делать, так это отыскивать информацию.

— Охотно верю, — ответила Уна, и снова, вопреки ее желанию, в душе зашевелилась надежда. — Но что можно отыскать в сгоревшем доме?

— Вы правы, там ничего отыскать нельзя, — сказала Белль, и даже воздух вокруг нее изменил цвет. — Но существуют отчеты о переписи населения.

Уна даже поперхнулась — настолько яркая картинка промелькнула в голове: молодой человек стоит на пороге их дома. В костюме и галстуке. Волосы рыжие, как зажженная спичка. Мод-Люси, придерживая подол юбки, спускается по лестнице, чтобы переводить.

— Переписи населения в штате Мэн проводятся начиная с семнадцатого века, — объявила Белль.

Она схватила записную книжку с логотипом мотеля.

— Если вы родились не раньше семнадцатого века, дело в шляпе. — Она приготовилась писать. — Где, говорите, вы жили в детстве?

Уна встала. Блузка Белль сидела на ней идеально.

— В Кимболе, штат Мэн.

— А когда вы поселились там?

— В 1904 году. Мне было четыре года.

— Поразительно, какой долгий век иногда выпадает людям. И нет в этом ни логики, ни смысла, — глухо пробубнила Белль себе под нос.

Может, она ожидала, что Уна возразит — лучше бы я умерла вместо вашего мальчика. Белль хотелось думать, что Уна согласилась бы, предложи ей Господь такой выбор, хотя в глубине души понимала, что это не так. Дело не в том, что Уна такая уж эгоистка или бессердечная. Просто у нее полно собственных желаний. Увидеть, как зацветут ее гортензии. Проголосовать на следующих президентских выборах. Дождаться конца этой войны. Вписать свое имя в Книгу рекордов Гиннесса. Она предпочитает жизнь смерти, вот и все. Как и большинство людей.

— Какой у вас был адрес?

— Просто Уолд-стрит. Там дома без номеров.

— Кто были ваши родители?

Очередная россыпь слов в голове будто цепляется за слово, и вдруг складывается фраза: Aš esu lietuvis! «Я Литовец!» — доносится до нее голос отца с приглушенным закрытой дверью отчаянием.

Молчание, только скрип ручки по бумаге.

— Но свидетельство о рождении только один из документов, — робко произносит Уна, а про себя думает: «Кто я? Кто я на самом деле?» — Всего их нужно три.

— Ваши сыновья родились в Кимболе?

— Только Лаурентас, но он не зарегистрирован на мое имя. А Рэндалл и Фрэнки родились в Портленде.

— В их свидетельствах о рождении указана дата рождения матери.

Уне показалось, что комната номер сто четырнадцать мотеля «Яблочный край» превратилась в ковер-самолет, и она испытала приятное ощущение полета.

— Я вам так благодарна.

— Готово, — Белль поставила точку и засунула записи в свою сумку. — Пусть же исполнится мечта этого прекрасного мальчика.

Раздался очередной негромкий стук в дверь. Белль поднялась, безуспешно пытаясь причесать рукой взлохмаченные волосы.

— Мы с Тедом переночуем в другом месте, — оглянулась она на Уну. — Если только…

— Мне не нужна нянька.

— Вообще-то Куин будет рядом.

— Вообще-то мне не нужна нянька.

Белль открыла дверь, и в комнату вошел командир скаутов, свежий, как новобранец, несмотря на несколько часов, проведенных в машине. За ним, соблюдая дистанцию, которой придерживается собака, соперничающая с другой, возник Куин с сердитым видом.

— Уна, как вы там, в порядке? — спросил он.

Его голос разрезал теплый вечерний воздух и попал ей прямо в учащенно бьющееся сердце.

— Конечно, в порядке, — заявила она, обращаясь ко всем и каждому. — Почему бы мне не быть в порядке, скажите на милость?

Уна вслед за Белль и мистером Ледбеттером вышла в коридор, на пороге Белль одарила Куина новым выражением лица — сочувственным, что ли, сложно обозначить все оттенки эмоций, которые всплывают из глубинных слоев отношений между двумя близкими людьми с давней историей.

— Мы придем утром, — сказала Белль. — И я отвезу вас домой.

— Куин и сам может отвезти меня домой.

— У него какой-то непорядок с правами, срок истек, что ли, — вмешался мистер Ледбеттер.

— Я заплатил за продление, — ответил Куин. — В любом случае Уна от этого не пострадает.

— Ни капельки, — Уна с радостью встала на сторону Куина. Она так давно не участвовала в людских перепалках, что жадно ловила все, даже то, что ранило.

— Так вы уходите или нет? — спросил Куин.

Мистер Ледбеттер замялся в нерешительности.

— Мы вернемся утром, — сказал он и посмотрел на Уну с подкупающей искренностью. — Мы с Белль поедем за вашей машиной, так что в случае чего сможем подхватить вас, мисс Виткус.

— Черт подери, мне не требуется торжественный эскорт, Тед, — ответил Куин. — Забирай свою подружку и убирайся.

Командир скаутов потер себе виски — не от злости, а как главнокомандующий в отставке, чей план потерпел провал.

— Мисс Виткус…

— Я серьезно, Тед, — перебил Куин. — Отправляйся уже на поиски гостиницы с занавесками в цветочек. Давай, иди уже.

— Куин, не веди себя как засранец, — сказала Белль и похлопала Уну по плечу. — Вы ведь не против, если мы уйдем?

— Совсем нет, — ответила она, снова занимая сторону Куина. — Ступайте и отдохните в объятиях этого славного человека.

— Мне очень не хочется оставлять вас без помощи, мисс Виткус, — снова подал голос славный человек.

Уна отказалась от нового мальчика — «летом я прекрасно обойдусь сама», — но сейчас решила, что по осени примет скаута, кого бы ей ни прислали, даже самого негодного.

— Тед, с чего ты взял, что она остается без помощи, — взорвался Куин. — Глаза разуй, ты не видишь, что я тут стою?

— Я не остаюсь без помощи, мистер Ледбеттер, — сказала Уна. — Разве что обстановка необычная.

Белль направилась к машине, потом вернулась.

— Покорми ее, — сказала она Куину. — Последний раз она ела в Кине.

Уже наступила ночь, и Белль исчезла в ней.

— Ну хорошо, тогда я полагаю, что… — командир скаутов обратился к Уне.

— Она в порядке, Тед. Иди уже.

Наконец-то Тед Ледбеттер повернулся к Куину, своему сопернику. С точки зрения молодой женщины, выбор был вполне очевиден, а Уна, возможно потому, что облачилась в красную блузку Белль, посмотрела на них глазами молодой женщины. Куин: в облике легкая диковатость, высокий, сутулится, резкие черты лица. Мистер Ледбеттер: домашний, как имбирный пряник, в рубашке поло с голыми локтями, долговязый простак, добродушный, неженатый мужчина с детьми в поисках матери семейства.

Он повернулся к Куину и посмотрел без всякой злобы.

— Я любил твоего сына, — признался он.

В его голосе не было ни капли издевки или враждебности. Это прозвучало как признание сострадающего человека, и Куин, казалось, понял это, поэтому отступил, полностью обезоруженный.

Мистер Ледбеттер тихо вышел на улицу. Они смотрели, как он садится за руль и вливается в негустой поток машин, которые направляются обратно в Граньярд.

— Вы хотите есть? — спросил Куин. — Кафе вроде выглядит прилично.

— Пожалуй, можно и перекусить.

Точнее говоря, она зверски проголодалась. Ее погоня за бессмертием, оборванная давним пожаром в старом доме, возобновилась под влиянием упрямой женщины, которая вторглась в запланированное путешествие. Как произошло, что Уна Виткус после стольких лет одиночества оказалась замешана в дела любви и соперничества, затянута в клубок страданий, ревности, неуклюжих попыток примириться? И разве это был не настоящий спектакль: людские желания пересекались, складывались в узоры, стремились к цели, пока стрелки на земных часах тикали, отсчитывая минуты?

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем ее воспоминания и фрагменты жизни. Часть номер шесть.

Начинаем. Первый вопрос.

…

Ревущие двадцатые? Дай-ка подумать. Век джаза? Великая депрессия? Ясно, к чему ты клонишь. Если тебя интересует история двадцатого века, возьми почитай учебник. Скажи своему мистеру Как-его-там, что люди не живут в параграфах и разделах.

…

А, Линкман. Так вот, скажи мистеру Линкману, что мисс Уна Виткус провела Век джаза, стирая пеленки и читая «Современную Присциллу».

…

Это журнал по домоводству. Но про Великую депрессию я тебе одну вещь скажу. Даже две вещи, ты ведь любишь списки.

Во-первых, некоторые люди пережили ее очень даже неплохо.

Во-вторых, думаешь, что переработку отходов изобрели сейчас? Мы в свое время повторно использовали бумагу из-под мяса.

…

Сначала смываешь с нее пятна.

…

От мяса. От свинины там, говядины и так далее. Потом смачиваешь уксусом всю поверхность. Потом высушиваешь и используешь заново. У себя в магазине мы заворачивали в эту бумагу гитарные струны.

…

Давай-ка поищем вопрос, на который я могу ответить. Ага, вот: про людей, которые на вас повлияли. Задай мне его.

…

Разумеется, Мод-Люси сразу приходит в голову, кто ж еще. Это если говорить про детство. А потом Луиза. Луиза была гораздо позже. Иногда я вижу ее, отчетливо, как луну в полнолуние.

…

Нет, не буквально. Буквально не вижу, боже мой. Но она здесь, перед моим мысленным взором.

…

Вот как? И сколько лет он отсутствовал?

…

Пять лет — это большой срок для ребенка. В моем возрасте уже нет. В моем возрасте пять лет — все равно как глазом моргнуть. А что было, когда он вернулся?

…

Бог ты мой. А во второй раз он надолго ушел?

…

А тебе нравится новый друг твоей мамы? Это и есть тот самый секретный человек, который, может, станет в будущем твоим отцом?

…

Ты как-то раз упомянул об этом, вскользь. Между прочим, не у тебя одного неплохая память.

…

Похоже, он очень хороший человек.

…

Конечно, ты любишь своего папу. Должна заметить, однако, что не будет преступлением полюбить и маминого нового друга, если он хороший человек и к тебе относится по-доброму.

…

Конечно, конечно. На чем мы остановились?

…

Ах, да. Луиза была особенной: королевская осанка, гордый взгляд — просто красотка, ей-богу. К сожалению, я превращалась рядом с ней в мышь. Я ушла от Говарда, чтобы стать профессиональным секретарем, так что ты ведь не думаешь, что я была мямлей? Но есть такие женщины — они повелевают, и ты подчиняешься.

…

Благодарю тебя. Нет, я совсем не такого склада. Мне всегда требовалось заполнить себя, а если ты относишься к такому типу людей, то ищешь человека, который способен заполнить тебя. Она была способна.

…

В академии Лестера не было женщин, если не считать меня и поварих, которые хозяйничали на кухне, и тут ворвалась Луиза — как осенний листопад. Да, мы были своего рода подругами, я и Луиза. Академия Лестера была для нас как остров в океане, я умирала от голода, а Луиза накормила меня.

…

Мальчики у нас были хорошие, следует признать. Ничего общего с нынешними. О присутствующих не говорю.

…

Да, конечно. В основном они приезжали из Бостона. Плата за обучение была нешуточная, но на плаву академию поддерживала втайне от всех грозная миссис Эммалин Симпсон, праправнучка основателя школы. Миссис Симпсон росла в Лестере, где у женщин не было никаких устремлений, но каким-то образом умудрилась получить степень бакалавра искусств в колледже Свартмора.

…

О, это такое прямо аристократическое место, в Пенсильвании, кажется. Каждый год в июне она посещала нас, пышные седые волосы, перламутровые гребни, платье за восемьдесят фунтов, одного платья хватило бы на портьеры.

…

Цель у нее всегда была одна: чтобы на уроках английского языка и литературы больше внимания уделялось женщинам-писательницам.

…

Таким, наподобие миссис Брэдстрит[12]. Миссис Симпсон обычно выдвигала свое предложение, а мужчинам предоставляла принимать свое, так сказать, решение, после чего выписывала ежегодный чек. На прощание обязательно дарила мне коробку итальянских конфет.

…

Это поэтесса, из числа первых поселенцев. Довольно много писала про своего замечательного мужа.

…

Ничего страшного. Я сама про нее поздно узнала.

…

Так вот, миссис Симпсон умерла. Попечители думали, что старая мошенница завещала свои деньги приюту для бездомных кошек. Но нет, она поступила лучше, гораздо лучше! Ее гигантское состояние — миллионы и миллионы — переходило академии Лестера, но при одном условии. Отныне в академии для мальчиков на факультете английского языка и литературы должна преподавать женщина.

…

Да, я согласна. Бездомные кошки тоже заслуживают наследства. Но ты не представляешь, как эти попечители заламывали себе руки на заседании совета! А как же традиции академии Лестера — закатывали они глаза.

…

Нет, напротив, это было ужасно забавно. Один за другим они вставали и начинали нудить: традиции, традиции, традиции. Они бы ели эти свои традиции, если б могли. Причесывались традициями. Ну и денек был. Женщина на факультете? Немыслимо. Я вела стенограмму, это входило в мои обязанности, и некоторые слова приходилось опускать, потому что для них нет стенографических значков.

…

Конечно, они согласились. Денежный аргумент убеждает лучше всего. И вот осенью 1954 года появилась Луиза, женщина, которая одна может сделать погоду.

…

Хм. Умная. Это во-первых. Независимая. На самом деле, ее невозможно описать — нужно было ее видеть. Война очень изменила некоторых женщин. Не забывай, что это происходило после Второй мировой войны.

…

Ничего страшного, я подожду.

…

Некоторых женщин, верно. Глядя со стороны, можно подумать, что я тоже одна из этих женщин, которых изменила война. Я потеряла бедного Фрэнки. Я ушла от Говарда. Я уехала из своего города и начала новую жизнь. Но в душе я оставалась все той же девочкой, которой была всегда, лошадкой на привязи, если не считать единственного побега из стойла в возрасте четырнадцати лет, о его последствиях я уже рассказала этой твоей штуковинке — под давлением, нужно добавить.

…

Не извиняйся. Ты хороший мальчик. Твоя готовность слушать равна моему желанию рассказывать. Но я хотела объяснить, как война изменила Луизу — она потеряла двоих сыновей в один день, но эта потеря, казалось, сделала ее самой собой.

…

Сделала ее живее. Ярче. Ей было сорок два, а выглядела она на тридцать. Мне было пятьдесят четыре, а выглядела я на шестьдесят.

…

Поначалу она прекрасно справлялась. Если не считать одной заварушки, которая случилась из-за Шекспира. Мистер Шекспир, похоже, тот еще был хитрец и проказник, и мистер Валентайн возмутился интерпретациями Луизы. Так что в первый год вышла небольшая стычка, но ничего серьезного. Второй год прошел вообще спокойно, по меркам Луизы. Она учила, как ее просили, все были довольны. Но на третий год она почувствовала почву под ногами и принялась импровизировать.

…

Учебный год плавно подходил к концу, я помню — деревья выплюнули зеленые листочки. И тут врывается Луиза, в своем облегающем габардиновом костюме, таком алом, словно кровь пульсирует в его жилах. До сих пор она меня не замечала — «здравствуйте», вот и все, что я от нее слышала, поэтому приклеила к ней ярлык зазнайки.

— Доложить мистеру Валентайну, что вы пришли? — спрашиваю у нее. Очень вежливо, разумеется. Я же на работе.

— Доложите, если посмеете, — отвечает она.

…

Да, верно. Очень смешно. И она смеется этим своим смехом, похожим на пароходный гудок, и плюхается лицом ко мне, а пятой точкой на мой стол, прямо на стопку неотправленных писем.

…

У доктора Валентайна была мания: он все переделывал по сто раз, поэтому я не отправляла корреспонденцию до конца дня, чтобы он еще раз ее проверил. Мне было все равно, что Луиза взгромоздилась мягким местом на мой стол, но вот оставлять ее без присмотра наедине с этими письмами не хотелось. Поэтому я сидела, не уходила. Как заложница.

…

То же, что и ты. Осматривалась. Оценивала обстановку.

…

Дело вот в чем: Луиза подумала, что у нее неприятности из-за Джордж Элиот — это писательница девятнадцатого века. Луиза обсуждала тайны любовной жизни Джордж Элиот на своих лекциях. Позвонили родители — чья-то мать, потом чей-то отец.

…

Но ее вызвали вовсе не из-за Джордж Элиот, и я не знала, как ей об этом сказать, а она сидела и тараторила, что Джордж Элиот была любительница наказаний в отношениях с мужчинами. Я и сама в то время не возражала против порки по причинам, о которых не буду здесь распространяться. «Но ведь это же, — говорила мне Луиза, — делало ее прозу такой сочной!» Она произнесла слово «сочный» и причмокнула, словно сатана вгрызается в спелое яблоко.

…

Сочной.

…

Примерно так. Из меня плохая актриса. «Неужели мистер Валентайн думает, что писатели черпают вдохновение из праха? — вопрошала Луиза. — Или из воздуха?»

…

Я, конечно, понятия не имела, откуда писатели черпают вдохновение, я пыталась сообразить, как мне быть: предупредить Луизу, что доктор Валентайн вызывает ее совсем по другому поводу, или нет.

…

Ну, в общем, по школе гулял слух.

…

Про Луизу и одного ученика.

…

Хокинса из старших классов. Рослый, крепкий парень, брился два раза в день. Веснушчатый восьмиклассник запустил этот слух, и вот, нате вам — об этом шептались по всем углам. Бедняжка Луиза болтала про Джордж Элиот, а на самом-то деле ее хотели притянуть за нарушение общественной морали. Роковая женщина.

…

Ну, соблазнительница. Женщина-соблазнительница.

…

Это женщина, которая вынуждает другого человека испытывать какие-то чувства помимо его воли. Мужчины тоже такими бывают.

…

Она, как бы сказать, заставила того юношу влюбиться в нее.

…

Я понятия не имела, правда это или нет, но я забеспокоилась.

…

Потому что она была единственной женщиной, которую я видела каждый день. Я не хотела, чтобы единственную в нашем заведении женщину уволили.

…

Я ей сказала: «Может, если вы будете на лекциях поскромнее, то перестанете привлекать к себе столько внимания».

…

Нет, что ты. Это было уже позже, когда мы подружились. Но Луиза обожала привлекать к себе внимание. Она всегда была центром внимания.

…

Ты тоже станешь. Погоди немного. Девочки выстроятся в очередь у твоих дверей.

…

Уверяю тебя, выстроятся. Такое обаяние, как у тебя, девочки способны оценить, только когда повзрослеют.

…

Лет в восемнадцать или около того. В двадцать один.

…

Нет, ждать не так уж долго. Сам увидишь.

…

Так вот, восседает Луиза на моих неотправленных письмах, готовится вступить врукопашную с мистером Валентайном. «В душе они такие трусы, эти мальчики, — говорит она мне. — Совсем как их папаши. Вы замечали, мисс Виткус?»

Это, нужно уточнить для протокола, была первая законченная фраза, с которой она обратилась лично ко мне. И она продолжает что-то говорить, хотя дверь кабинета открывается и на пороге появляется мистер Валентайн, он стоит в десяти шагах от нас, весь наэлектризованный от волнения, а рядом с ним стоят мистер и миссис Хокинс, их огнедышащую ярость я ощущала даже корнями волос.

…

Боже мой, да, я чуть не умерла. Но Луиза шестым чувством улавливает присутствие зрителей, поэтому убирает задницу с моего стола — и даже ни одного письма не сдвинула, встает и, прежде чем повернуться, тихо говорит мне, но так, чтобы слышали все: «Мисс Виткус, знаете, чего боятся все самцы без исключения? Женщину с тайнами».

…

Вот именно, ух ты. До сего дня не знаю, кого она имела в виду — миссис Джордж Элиот с ее тайнами, себя или меня. В любом случае, я вспыхнула — да, чуть не сгорела, — потому что после этих слов Луизы доктор Валентайн перестал смотреть на нее.

…

На меня. Он стал смотреть на меня.

…

Конечно, а как же иначе. У меня были свои тайны.

Глава 16

Куин проснулся поздно, замотанный в отбеленные гостиничные простыни, совершенно истерзанный самобичеванием — зачем заварил эту кашу. Он минут десять барабанил в дверь Уны и в полном изнеможении позвал администратора мотеля — того же мальчишку с носом-клювом, который встречал их накануне вечером. Тот отпер дверь запасным ключом, и перед ними предстала жуткая картинка: Уна в ночной рубашке до колен, выходящая из ванной. Куин взвизгнул, как кошка, которой прищемили хвост.

— Что вы здесь делаете? — взвыла Уна. — Убирайтесь вон!

Администратор стремительно ретировался, а Куин прикрыл глаза ладонями.

— Я стучал пятьдесят миллионов раз, Уна, — сказал он, поворачиваясь к ней спиной. — Я уж подумал…

Он смотрел в открытую дверь, за ней маячил дневной свет и манила машина Уны с газовым двигателем. Он был сыт по горло добрыми делами. Предпринятая Тедом спасательная операция, с ее театральностью, полностью отбила у него охоту к благотворительности.

— Убирайтесь вон, — повторила Уна. — Я собираюсь сдохнуть не раньше чем через восемнадцать лет.

Спустя час они поедали убогий завтрак в замасленной забегаловке при мотеле, где вчера отужинали. Куин хранил растерянное молчание и мрачно отхлебывал водянистый кофе, пока Уна уплетала тройную порцию блинчиков с черникой. Сезон яблок, похоже, еще не начался.

Уна первая потянула за нить разговора:

— Не кажется ли вам, что успешный хирург, который жил в атмосфере любви и доброты, заслуживает лучшего финала, чем кататься в коляске по дому престарелых с биноклем на шее?

— Человек не может сам сочинить свой финал, — ответил он.

— Лично я собираюсь сочинить свой.

Если не считать инцидента с ночной рубашкой, она выглядела на удивление жизнерадостной благодаря Белль, которая, поддавшись порыву, предложила помочь ей с документами, о чем Уна упомянула уже четыре раза.

— Мы могли бы заскочить на обратном пути еще раз повидаться с вашим сыном, — предложил он. — Не хочу вас огорчать, Уна, но, возможно, другого шанса не будет.

— Не беспокойтесь, — она подмигнула ему через стол. — У Лаурентаса есть в запасе еще лет десять.

— Я был ужасным отцом, — сказал он так тихо, что она могла и не расслышать.

Уна кивнула, без осуждения.

— Бывает кое-что и похуже.

— Например? — ему на самом деле захотелось узнать.

— Например, плохие матери. — Она отхлебнула глоток кофе. — Плохих отцов — десять из десяти, кто на это обращает внимания? Каким бы плохим отцом вы ни были — а я уверена, что не таким уж плохим, — вы наверняка делали все, что могли, а от мужчины никто и не требует большего.

— Белль требовала.

— Хочу сказать вам, Куин, — серьезно произнесла она, обратившись к нему по имени, что его обескуражило. — Веди вы себя как подобает страдающему отцу, ваша леди могла бы вернуться к вам.

В ее лице он увидел заботу, поэтому смиренно спросил:

— А как ведут себя страдающие отцы?

Она помолчала какое-то время, потом ответила:

— Примерно так, как этот парень, Ледбеттер.

Уязвленный, Куин промолчал, и тут в кафе ввалилась компания из семи старшеклассников, все в командных футболках, ухают, как совы. Они заняли отсек у окна и развалились там, словно хозяева кафе, города, своих душ, воплощение всей радости и беззаботности мира.

— Я попросил бы вас не называть Белль моей леди, тем более, что это совсем не соответствует действительности, — сказал Куин.

— Вы задали мне вопрос. Я ответила.

Ему подумалось: что, если встать и уйти, бросить ее здесь. Пусть поломает голову, как доставить свою костлявую особу, так обожающую Ледбеттера, обратно в Портленд за двести тридцать миль отсюда, если вдруг святой командир скаутов больше не объявится.

Куин прекратил разговор, и они закончили завтрак в молчании. Уна взяла салфетку с колен и промокнула подбородок.

— Интересно, в Книге рекордов Гиннесса есть номинация «самые вкусные блинчики»?

Куин смотрел на нее мгновение:

— Не понимаю, как ему удалось заразить вас этим помешательством на рекордах. — Он допил свой кофе. — Вы просто по уши увязли.

— Во-первых, никакое это не помешательство. Во-вторых, он заразил меня энтузиазмом.

Куин по-прежнему упускал из виду важнейшую черту своего сына: мальчик был энтузиастом, это правда. Его смех прорезывался ни с того ни с сего, пугающий, как собачий лай в ночи. Он тщательно прятал свои чувства, словно козыри в рукаве, чтобы метнуть их в самый неожиданный момент. То есть, то нету. То есть, то нету. В отличие от Белль, в отличие от Эми, в отличие от тех, кто питал слабость к мальчику, Куину от этих карточных трюков с чувствами становилось не по себе, он всякий раз терялся. Внезапно его обступили воспоминания о странностях мальчика: металлический голос, списки, пересчитывание, неподвижное лицо и вечно подвижные пальцы. Он чувствовал себя неуютно рядом с мальчиком, ему внушал тревогу мир, в котором тот жил.

— Смотрите-ка, — сказала Уна. — Кто к нам пожаловал.

Тед и Белль: Тед прижимал к груди огромный веник из бордовых и рыжих лилий, Белль шла в премиленьком белом сарафане, которого Куин ни разу не видел. Лямки с красным кантом казались съедобными. Волосы блестели. «Браво, Ледбеттер, — подумал с горечью Куин. — Отличная работа».

— Нам нужна помощь, — сказала Белль. — Только не говорите «нет».

Не успел Куин спрятаться, как она швырнула гранату:

— Мы с Тедом женимся через полчаса, нам нужны свидетели.

Старшеклассники зааплодировали, Белль посмотрела на них испуганно, потом улыбнулась. Тед расцвел, как подсолнух, а голова Куина наполнилась осами.

— У вас свадьба? — спросила Уна и порозовела.

Куин отметил про себя, что при правильном освещении ей можно дать лет, скажем, девяносто пять, не больше.

— Мы получили свидетельство утром, — ответил Тед. — Но, чтобы оно вступило в законную силу, нужны свидетели.

— Городские чиновники не слишком-то любезны, — добавила Белль.

— Это ж Вермонт, — пояснил Тед. — Они не очень разговорчивы.

— Короче, нам требуются два человека, которые нас знают. — Белль повернулась к Уне: — Я подумала, что вы наверняка еще здесь. Куин с окончания школы не встает раньше десяти.

— Это все не так уж неожиданно, как ты думаешь, — Тед обратился к Куину. — Мы с Белль обсуждали это довольно долго.

И он окинул Белль любящим взглядом.

Белль приподняла ногу в белой сандалии с золотыми ремешками.

— Я купила их в «Уолмарте». Мы встали в шесть утра.

Она выглядела не то чтобы счастливой, но менее несчастной.

— У меня концерт сегодня вечером, — сказал Куин, в голове по-прежнему гудели осы. — Нам следовало выехать минимум десять минут назад.

Однажды бейсбольный мяч влетел ему прямо в лоб, но сейчас было гораздо хуже.

— Ах, эти религиозные ребята, — Уна обратилась ко всем. — Они же не простят ему, если он хоть на минуту опоздает.

— Это не займет и пяти минут, — сказала Белль. — Я же не требую звезд с неба, Куин, но, если я тебе не безразлична, ты можешь сейчас доказать это.

Она смотрела сквозь него широко открытыми глазами так долго, что этот взгляд вместил всю их семейную жизнь. Этот взгляд — все, что ему осталось от нее.

Таким же взглядом смотрела она на него вечером накануне третьего дня рождения мальчика, усадив в темной комнате после того, как он приехал с концерта и затащил свое оборудование.

— Не так я себе представляла нашу совместную жизнь, — сказала она ему, включая лампу. — Меньше всего я ждала одиночества.

Это был один из тех моментов, когда часы прекращают тикать.

— Лучше быть одной, чем все время злиться на тебя, — сказала она. — Лучше одиночество без тебя, чем одиночество рядом с тобой.

Измочаленный после долгой езды по мокрой дороге под дождем, он вынул вечернюю выручку из кармана.

— Я зарабатываю на жизнь, — сказал он. — Выполняю свой долг.

— Мало зарабатывать на жизнь, — прошептала она. — Нужно еще и жить.

Ему хотелось лечь в постель, почувствовать рядом теплое тело жены, забыться часа на два или три, пока не разбудит своим криком сын, который боится насекомых, и пыльных плюшевых зайцев, и лохматых пальто, и желтого цвета. Каждое утро одно и то же: тремоло ужаса с диапазоном в октаву, от которого Белль пулей выскакивала из кровати, а у Куина начиналась головная боль из-за выброса адреналина.

— Я думала, мы будем преодолевать препятствия лучше, чем мы это делаем, — сказала она.

Конечно же, Белль удавалось преодолевать препятствия. Если бы высоту препятствий научились измерять, то стало бы ясно, что Белль вскарабкалась на скалистый пик под ледяным ветром, босиком, преследуемая волками.

— Что? — спросил Куин, встревоженный ее интонацией. — Погоди-ка.

Слова вмещают мириады смыслов, а из него плохой толкователь. Куин почувствовал, что у него голова кружится, как у пьяного, хотя он не пил с того самого дня, когда мальчик появился на свет. Их сын отстает от нормы по росту и весу, но собирает пазлы, рассчитанные на десятилетних детей, и переписывает в тетрадку слова из книг. Тетушки Белль, которые поочередно сидят с ребенком, жалутся, что само его присутствие изматывает.

— Вот список, чего я хочу от тебя, — сказала Белль, разворачивая лист бумаги внушительных размеров. — Я хочу, чтобы ты починил забор. Я хочу, чтобы ты приучился рано вставать. Я хочу, чтобы ты водил нас в парк по субботам. Я хочу, чтобы ты перестал ездить на концерты.

Она помолчала.

— Я хочу, чтобы ты вел себя так, как будто нас любишь.

В ее голосе появился особый призвук, как у старинного деревянного инструмента, таким же протяжным тоном она сообщила ему, что беременна. Забыла выпить противозачаточную таблетку — проявление бессознательного желания иметь детей, так они решили позже, — однако в тот момент она недоумевала, как такое могло произойти. «Но раз уж это произошло, наше дело — принять». Потом, как сейчас, она подпалила мосты: «Ты можешь уйти, Куин. Многие парни так бы и поступили на твоем месте».

— В Кембридже открывается студия звукозаписи, — осторожно сказал он. — Я знаком с этим парнем.

Белль закрыла глаза.

— Нет, Белль, послушай. Он ищет студийных музыкантов. — Куин взял ее руки. — Нам не потребуется переезжать. Я буду ездить туда-сюда.

— О, Куин, — Белль вздохнула и закрыла глаза. — Все было так прекрасно. Мне нравилось проваливаться в кроличьи норы. Но это было раньше.

— Белль, послушай…

— Мне нравилась твоя музыка, — сказала она. — Я думала…

Она положила руки на колени, покрытые ночной рубашкой, и листок с пожеланиями громко хрустнул.

— Что ты думала?

— Я верила в тебя. Верила во все это.

То, что она использовала глагол в прошедшем времени, наполнило его горечью. Когда-то он ворвался в ее дортуар после концерта «Раздолбаев» во дворе кампуса, Белль было девятнадцать, на стенах спальни пульсировали абстрактные картинки в сосновых рамках.

— Я думала, что хочу чего-то особенного, — добавила она тихо. — Мне бы хотелось хотеть чего-то особенного. Правда, Куин. Но оказывается, я хочу того же, чего и все люди.

Ее голос сохранял этот тембр, этот утомленный призвук. Голос, созданный для пения, только Белль неспособна воспроизвести ни одну мелодию. Ему нравилась эта черта в ней: для Белль всякая музыка была чудом.

Он сказал:

— Мне бы тоже хотелось хотеть чего-то особенного.

— Я хочу, — она посмотрела на него, — еще одного ребенка.

— О, нет, Белль. Нет. Я не могу.

Она торжественно кивнула:

— Я знаю.

У него в сердце кольнуло:

— У тебя кто-нибудь есть?

— Нет, — ответила она, а он услышал в ее ответе: «Пока нет».

Он не ушел тогда, он женился на ней, хотя проще было бы этого не делать, в доказательство того, что любит ее, — словно нуждался в таком доказательстве. Он согласился на ребенка. Он никогда не винил ее за то, что она забыла принять таблетку. Надежда, что он порядочный, не такой, как «многие парни», поддерживала его в трудную пору их затянувшегося расставания. Ультиматумы чередовались с примирениями и долгими, мучительными ночами любви, было много нарушенных и снова данных обещаний, много слез, и в конечном счете длинный список заветных желаний Белль ужался до одного пункта: стань кем-нибудь другим.

Когда он наконец пустился в странствия, то поклялся сделать именно это, стать кем-нибудь другим, как золотодобытчики или биржевые игроки на Диком Западе, которые гнались за горизонтом, а деньги высылали домой. Он установит контакт с хорошей студией звукозаписи, станет мастером, музыкантом из музыкантов, видной фигурой, его имя будет значиться в буклетах и титрах альбомов. Он докажет ей, насколько состоятельны его мечты.

Судебное постановление о разводе настигло его в Чикаго, там он прочитал все эти напечатанные мелким шрифтом параграфы, все эти условия, которые напоминали об их жизни, так тесно сплетенной друг с другом, что разделить их можно было только силой закона. Пять лет спустя, когда они заключали брак снова — «Потому что я скучала по тебе, и мальчику нужен отец», — он сказал «да» с такой горячностью и готовностью, что она рассмеялась в голос.

Он был совершенно искренен, когда говорил второй раз «да», даже притом, что их загадочный сын стоял рядом: глядел, слушал, шевелил костлявыми пальцами, что-то пересчитывая. Может, он пересчитывал мысли Куина? Может, их он пересчитывал?

Куин чувствовал себя бульдогом, которого подарили мальчику, хотя тот просил попугая.

Достаточно ли он старался, сделал ли все, что мог? Куин считал, что да. Через год, отупев от сборки звуковых систем на «Бест Бай», Куин почувствовал застарелую, невыносимую, ноющую, как зуд, тоску, а Белль все время заводила разговоры о детях. Его пальцы болели от того, что он не играет, а острое желание непременно сделать Белль счастливой притупилось за месяцы однообразной работы.

— Он любит составлять списки всего на свете, — осмелился заметить Куин однажды вечером, когда мыл посуду, а Белль ее вытирала. — Разве это нормально?

Долгое время Куин удерживался от этого вопроса, и все же он вырвался помимо воли и нарушил семейную идиллию.

Белль пожала плечами.

— Один, два, три — его первые слова.

Эти слова мальчик произнес, когда ему пошел четвертый год, одна из многих настораживающих подробностей его развития, о которых Куин постепенно узнавал после возвращения.

Эми, которая приехала погостить на выходные, тут же вступила в разговор:

— Это значит, у него яркая индивидуальность, Куин.

И словно в порядке компенсации за то, что набросилась на него, отломила кусок домашнего имбирного пряника и протянула ему, но у него руки были мокрые, и он отказался.

Он робко сказал:

— Это значит, другие дети так себя не ведут…

Он помолчал, подбирая в уме слова.

— Я думаю, может, тут есть поводы для беспокойства. Может, надо вмешаться как-то.

Белль продолжала тереть полотенцем тарелки, но ее поза свидетельствовала, что она внимательно слушает.

— Что ты разумеешь под поводами для беспокойства? — спросила она, подтвердив его предположение, что планирует выдавать ему информацию небольшими порциями из опасения разрушить восстановленный семейный союз. Его смятение несколько умеряла лишь гордость за свое умение читать ее мысли без слов.

— Во-первых, он смотрит в упор, — ответил Куин, разгибая пальцы и тем самым намекая на еще один, пока не названный, повод для беспокойства. — Во-вторых, он не размахивает руками при ходьбе.

Теперь Белль смотрела на него, держа в руках блюдце с филигранью. Она завела обычай подавать кофе в старинном сервизе, что смущало его как некий перебор.

— Он не жестикулирует, как другие дети, — продолжал Куин. — Руки у него словно манипуляторы у робота. Свисают вниз. По бокам. Будто его связали.

Белль наморщила лоб.

— Ты сейчас смеешься над ним?

— Нет, что ты! Господь с тобой, Белль, конечно, нет. Я же отец… которому не все равно.

Он испуганно посмотрел на Эми.

— У меня же нет опыта общения с детьми. — Он снова скосил глаза на Эми. — Поэтому я просто не знаю, что нормально, а что нет…

Молчание.

— В-третьих, — сказал он, — похоже, у него в голове магнитофон. Если он раз что-то расслышит неправильно — имя, например, — то записывает это, как на пленку, и потом ошибку не исправить.

Раз уж Куин проделал дыру, нужно продолжать копать дальше.

— Мне кажется, тут есть несколько поводов для беспокойства. Может, парочка проблем. С социальным развитием или как там это называется.

— По словарному запасу сверстники даже близко к нему не стоят, — сказала Эми.

— Я знаю, да, у него огромный словарный запас. Феноменальный словарный запас.

Куин понятия не имел, откуда мальчик берет все эти слова или этот усложненный синтаксис, которыми изводит всех.

— Ладно, а как насчет того, что он упорно называет своего учителя мистер Линкман? Я поправлял его тысячу раз, но он все равно говорит «мистер Линкман». И это притом, что он прекрасно знает шестнадцатого президента Соединенных Штатов Авраама Линкольна. Он вам расскажет уйму всего: как называется родной город Линкольна, как звали жену Линкольна, какую пьесу смотрел Линкольн в театре, когда его застрелили, имена людей, которые входили в кабинет Линкольна, кто построил Мемориал Линкольна, и все равно он почему-то называет своего учителя мистер Линкман, хоть ты тресни.

Белль с Эми обменялись насмешливо-понимающими взглядами.

— Может, потому, что его учителя зовут мистер Линкман, — сказала Белль. — Энди Линкман.

Женщины расхохотались, и постепенно нагнетавшееся в ходе разговора напряжение разом разрешилось, так что все испытали облегчение.

— Черт возьми, Куин, — сказала Эми. — Похоже, это у тебя в голове магнитофон.

— Не задирай его, Эми, — дружелюбно сказала Белль. — Мне нравятся люди, которым не все равно.

— Согласен, это неудачный пример.

Но ведь есть же и другие примеры: мальчик говорил вместо «границы» — ограницы, вместо «пружинки» — кружинки, вместо «брусника» — грусника, вместо «благодарность» — флагодарность.

Женщины снова рассмеялись, особенно Эми. Он терпеливо дал ей время отсмеяться, потому что упорно работал над собой, чтобы стать лучшей версией себя, и сказал:

— Я что имею в виду: неважно, сколько раз он увидит или услышит слово «пружинка», он все равно будет говорить «кружинка». И вот меня беспокоит — если ты не возражаешь, Эми, — нет ли тут проблемы. Меня это беспокоит, потому что я неравнодушный отец.

Белль напряглась.

— С ним все в порядке.

— Ты не слышишь меня, — начал он заводиться без причины, почему — и сам не мог разумно объяснить. — Разве учителя не могут ему помочь?

— Не знаю, Куин. Почему бы тебе самому не прогуляться до школы, если ты ее сможешь найти, и не поговорить с мистером Линкольном? Если тебе кажется, что твое терпение лопнуло, скажи мне сей момент.

И, похоже, такой момент настал. Полтора года Куин был начеку, осторожно формулировал вопросы, искусно маневрировал, а мальчик тем временем занимался своими таинственными делами.

— Я просто хочу знать, ладно? — сказал Куин. — Как отец. Вот он сейчас у себя в комнате, что он там делает? Шнурки от ботинок пересчитывает? Заучивает мировые рекорды по боулингу? Сортирует две сотни пустых дисков по непонятной системе или составляет очередной абсурдный список? Почему у него нет друзей? Какого черта он все пересчитывает?

Эми выпрямилась на стуле. «Какие диски? — вопрошал ее взгляд. — Что значит “нет друзей”?» На лицо Белль снова вернулось выражение беспомощности и протеста. Может, тогда она и решила прибегнуть к таблеткам? Именно тогда, когда Куин закатил истерику из-за того, что мальчик не в себе, а Эми заподозрила неладное и выпрямилась на стуле?

Позже вечером, когда Белль проделывала с мальчиком тщательно разработанный ритуал отхода ко сну: десять глотков воды, десять ударов, чтобы взбить подушку, десять глубоких вдохов — Куин спросил у Эми:

— Разве девятилетний мальчик не должен быть членом бейсбольной команды?

— Он записан в отряд скаутов.

— Да, но он не может назвать ни одного ребенка из своего отряда.

Как раз тем утром Куин отвез мальчика в скаутский лагерь и там мог наблюдать, как Тед Ледбеттер, его будущий, как позже выяснится, соперник, демонстрирует свой талант управляться с детьми.

— Тебе не кажется это странным, Эми? Для составителя списков? Что он не может назвать по имени ни одного ребенка из отряда?

Они пили скотч в гостиной, точнее, Эми — скотч, а Куин — спрайт.

— На самом деле странно то, что ты сто раз назвал учителя мистером Линкольном, а он тебя не поправил, хотя знал, что это не так.

Куин молча пил свой бесполезный безалкогольный напиток.

— Он боится тебя, Куин. Тебе надо больше стараться. — Она налегала на свой напиток, который ударял ей в голову. — Хочешь, дам совет, как сестра? Белль считает, что ты никогда не любил своего ребенка. Что ты к нему не привязан. Неважно, правда это или нет, — она сделала многозначительную паузу. — Но твои замечания про характер мальчика и про его странности только подливают масла в огонь.

Куин ненавидел слово «привязан», оно напоминало ему о договорах страхования, и он заподозрил Эми в том, что она употребила его нарочно, чтобы позлить его. Но она просто слегка опьянела, и в общем-то они нормально ладили, так что он пропустил это слово мимо ушей и ответил:

— Привязаться к нему не так-то легко.

— Что может быть легче? — спросила она без злого умысла. — Он прекрасен, прекрасный ребенок. Я люблю его.

И она посмотрела на него таким доверчивым, беспомощным взглядом, и было в ее взгляде что-то такое мучительное, болезненное, что у него не хватило духу выдержать этот взгляд.

Белль с Тедом ожидали его ответа. Он кожей чуял, как старшеклассники наблюдают за ними из своего угла.

— Я давно не была свадьбе, — прочирикала Уна. — Меня не приглашали.

— Вообще-то я хотел устроить регистрацию у нас дома, но здесь тоже неплохо. Даже прекрасно, — сказал Тед. Он повернулся к своей нареченной, не в силах скрыть растерянности. — Правда, моя мама и мальчики огорчатся.

— Мы же устроим для них вечеринку. Потом когда-нибудь, — ответила Белль. — Может, повторим церемонию.

Она просунула руку Теду под локоть, как когда-то поступала с Куином.

«О, Боже, — подумал Куин. — Так она любит этого парня». А почему бы и нет? Тед Ледбеттер мечтал устроить настоящую свадьбу, и созвать свою скрипучую матушку и очаровательных сыновей, и весь отряд номер двадцать три, и учителей из средней школы Кинга, и подруг своей ангелоподобной покойной жены, он хотел собрать всех на пляже, чтобы возвестить о своей любви под звуки чаек и виолончелей, но Белль не выносит сборищ друзей и любвеобильных родственников — не сейчас, а вообще, — поэтому Тед согласился произнести несколько шаблонных фраз перед вермонтским чиновником с ничего не выражающим лицом. Он обязуется взять на себя заботу об останках любимой женщины, которая искалечена горем, о судебном иске, который будет тянуться годами, о невестке, которая втянет его в пожизненные душеспасительные разборки, о тесте, который перемелет его в фарш и проглотит, не поперхнувшись.

Куин попытался отыскать в душе ревность или обиду, но вместо этого откопал сюрприз: восхищение этим парнем.

— Это займет минуть пять, не больше, — сказала Белль.

— Я с удовольствием, — ответил Куин, но улыбнуться не смог.

Тед шагнул вперед, от него пахнуло мятой, вчерашняя рубашка не имела ничего общего с тем свадебным смокингом, который уже несколько месяцев хранился в мешке из химчистки.

— Она не пожалеет, что согласилась, Куин, клянусь тебе.

В этом Куин и не сомневался, как бы ему того ни хотелось. Тед — тот самый мужчина, за которого Белль следовало выйти замуж с самого начала.

— Черт подери, — сказал Куин шепотом. — Да пойдемте уже.

Уна встала из-за стола.

— Я совершенно не одета, чтобы присутствовать на свадьбе, а тем более в ней участвовать.

— Я тоже, — сказал страстно влюбленный Тед. — Но даже это меня не остановит.

Оказалось, что гигантский веник состоит из двух букетов, и один из них Тед вручил Уне со словами:

— Почетной подружке невесты.

Улыбка больше не сходила с его лица, он, судя по всему, бросил переживать, и его счастье не могло омрачить ничто: ни присутствие Куина, ни отсутствие матери и сыновей, ни бюрократизм церемонии.

— Я принимаю ваше предложение, — заявила Уна, словно Тед просил руки у нее.

Куин бросил на нее грозный взгляд в наказание за то, что она так быстро переметнулась на другую сторону, но она только открыла глаза пошире, молча призывая его преодолеть очередное препятствие.

— Удачи вам, ребята! — крикнула старшеклассница, девушка в розовой бейсболке.

Куин заплатил по счету, Уна взяла его под руку, словно они присутствовали на официальном свадебном торжестве. Мак Косгроув вечно поучал Куина, что нужно общаться с «достигаторами целей», брать с них пример. И вот в эту самую минуту он сопровождает одного такого к машине, а Белль подкрасила губы и приятно пахнет.

— Ты настоящий джентльмен, — сообщила она ему, когда они выходили из дверей с жирными отпечатками на стеклах. — Ты поступаешь по-джентльменски.

Несмотря на возраст, немощь, неуклюжесть, Уна в красной блузке Белль, опираясь на локоть Куина, умудрялась парить над землей, как девушка, которой некогда была, и взгляды, которые она бросала на Куина, льстили ему. Он находил их чрезвычайно приятными. Она смотрела на него так, словно любовалась бриллиантом, и ему ничего не оставалось, как только занять место рядом с женихом и постараться блеснуть.

Часть четвертая. Draugas (друг)

***

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем ее воспоминания и фрагменты жизни.

Часть номер семь.

…

Мы говорили про Луизу. И про те ужасные слухи. Вскоре после этого Луиза впервые пришла ко мне домой.

…

Думаю, это было в октябре. Зима еще не наступала. Но почему-то мне это запомнилось так, словно она пришла посреди зимы, щеки у нее горели, как с мороза. Перед глазами встает как будто январский вечер, воздух похрустывал, как бывает зимой. Тебе знакомо это ощущение — будто воздух вот-вот расколется?

…

Вот как. Раньше климат был другой. Я только что приготовила вкуснейший ужин — и на тебе, Луиза Грэйди на пороге.

…

Мясной пирог, к нему жареная капуста. Секретный ингредиент — тмин, если ты знаешь, что это такое.

…

Такие семечки. Наверное, я думала о своей маме. Она умерла тем летом, папа-то скончался задолго до этого. А мама вплоть до лета 1955 года жила на Уолд-стрит и в девяносто один год все еще выращивала петрушку. На грядку с петрушкой она и упала в своем саду в жаркий июльский день. Я тогда еще подумала: какая легкая смерть.

…

Тебе не кажется, что вся эта растительная дребедень должна успокаивать? Нарядная грядка с морковкой, она как будто говорит: «Не бойся смерти! Тут, под землей, так уютно и тепло!»

…

Согласна. Смешно. Так вот, Луиза и ее румяные щеки в октябре. Я пригласила ее поужинать со мной — деваться было некуда, ведь она стояла на пороге с явным намерением зайти.

…

«Ну, что вы, благодарю вас, мисс Виткус» — вот что она сказала, словно мое приглашение было нежданным подарком в праздничной обертке.

…

О, она любила поесть, наша Луиза. В те времена красивыми считались пухленькие. Костлявые вешалки в нижнем белье не разгуливали повсюду, как сейчас. На Луизе был ее алый костюм.

…

О, господи, нет, конечно. Я женщина, совсем не созданная для костюмов. Зато у меня был полный шкаф блузочек. «Что привело вас ко мне в такой холодный вечер, мисс Грэйди?» — так я спросила после того, как она принялась уплетать пирог.

…

Она сказала: «Мисс Виткус, мне нужна союзница». Для чего ей понадобилась союзница, я понятия не имела. Ученика, который распустил этот гнусный слух, отчислили. К несчастью, он был из бедной семьи, учился на стипендию, родители работали на консервном заводе.

…

Потому что Луиза поговорила с этим парнишкой прямо в присутствии всего семейства Хокинсов, и к концу разговора миссис Хокинс, вся в слезах, извинялась перед ней на разные лады. И мальчики тоже оба были в слезах.

…

Эта история закончилась, да, но Луиза не хотела рисковать. Как и у меня, у нее не было мужа, который оплачивал бы счета. «Как вы относитесь к тому, чтобы снова сесть за парту, мисс Виткус?» — спросила она.

…

«Я не сидела за партой с четырнадцати лет, мисс Грэйди», — ответила я. И поскорее прибавила, чтобы она не подумала, будто я какая-то недоучка, что у меня была блестящая учительница.

…

Именно! Мод-Люси Стоукс, которая обучала меня как графиню.

…

Луиза сказала: «Тогда вас обрадует возможность вернуться к учебе, мисс Виткус», и пригласила меня на свой литературный семинар для старших классов. По понедельникам с часу до трех вместо того, чтобы торчать на рабочем месте, я буду ходить на семинар, и мистер Валентайн не возражает. Ты себе даже не представляешь, до чего смелым было такое предложение в 1955 году.

А тебе никто не говорил…

…

Про твое лицо. Оно у тебя просто удивительное.

…

Не за что. Итак, я говорю Луизе: «Для меня большая честь посещать ваш семинар, мисс Грейди». А Луиза отвечает: «Зовите меня Луизой».

…

Конечно, я согласилась. Потом я порылась в своем буфете и обнаружила бутылку шерри от предыдущего жильца. У меня не нашлось правильных бокалов, но мы все равно выпили.

…

За что? За здоровье, наверное. Я точно не помню. Помню только, как дзинькнули наши неправильные бокалы, когда мы чокнулись, и как я жалела, что у меня нет правильных. Думаю, что в тот день, в тот самый момент — дзинь! — и началась наша дружба. Я рада, что ее начало отметил такой звук.

…

Ну, мы и отличились, скажу тебе! Приговорили половину бутылки, а к выпивке я не привыкла и потому вставляла в разговор имя доктора Валентайна не раз и не два. Чаще, чем нужно.

…

О, я обожала его! Он был такой… культурный! И Луиза обо всем догадалась.

…

Уходя от меня, она оглянулась на пороге и спросила: «Как давно, Уна Виткус, вы влюблены?» Ее руки обвили меня. От нее пахло фиалками даже в такой морозный вечер. «Он ваша тайная любовь, — сказала она. — Но, Уна, дорогая, разве он любит вас?»

…

Прости. Я забыла о тебе на минуту. У тебя есть удивительное свойство — растворяться. Ты знаешь, что значит слово «безответный»?

…

Без-от-вет-ный… Впрочем, неважно. Тебе это слово знать ни к чему, такому красивому мальчику.

…

Он ничем особенным не отличился. Бедняга остаток семестра повесил на Луизу и зашел так далеко, что позволил ей самостоятельно составить программу заключительных модулей семинара. Это словечко доктора Валентайна, модуль. Думаю, он сам его изобрел, хотя в шестидесятые годы его стали употреблять все кому не лень.

…

Суть заключалась в том, чтобы распределять учебные часы с максимальной пользой для незрелых юношеских умов. Революционная по тем временам идея, хотя доктор Валентайн, знаешь ли, не был бунтарем. Он был обычным человеком, который занимается не своим делом. Больше всего любил пить чай с кексами по утрам. Если честно, он был просто более умной, более приятной, более образованной, более красивой, более привлекательной версией Говарда.

…

Верно, Луиза готовилась к заключительному модулю литературного семинара для старших классов, а цель этого модуля заключалась в том, чтобы завалить мальчиков по уши Натаниэлем Готорном, Уолтом Уитменом и Генри Вордсвортом Лонгфеллоу.

…

Напыщенные болтуны девятнадцатого века, которые изрекают банальности. Но Луиза добавила в программу несколько писательниц со скандальной биографией.

…

«Мальчикам полезно будет поглубже погрузиться в живительные воды литературы», — повторяла она. Я думала, что она совершенно права, только кто ж меня спрашивал.

…

О, мальчики были в восторге. Сопротивляться женскому бунту не так-то легко. Тем более, что к этому времени они были полувлюблены в Луизу.

…

Потому что она умела слушать. Вот как ты слушаешь сейчас. Бедной Луизе приходилось отстаивать каждую книгу из своего списка. Она считала своим долгом воспитать из этих мальчиков будущих мужей, с которыми их будущие жены смогут поговорить о чем-то за кофе с булочками и не проткнут их кухонными ножами.

…

Потому что Луиза сама была замужем за недостойными мужчинами, пережила два развода. Осталась без детей, и ее переполнял избыток неизрасходованной материнской заботы. Луиза считала, что матери этих мальчиков не справляются с задачей.

…

Не сомневаюсь, они делали все, что могли.

…

Да, я действительно так считаю и совершенно согласна с тобой. Но, по мнению Луизы, этого было совсем недостаточно. Она сама взвалила на себя обязанность не только осчастливить человечество самыми лучшими мужьями на свете, но и спасти их от женитьбы на сварливых дурочках.

…

Как? Например, заставив прочитать хотя бы того же «Ребенка Дезире» — это потрясающая история, ее написала Кейт Шопен. Подвижница — вот кто такая Луиза. Ее мать была одной из первых суфражисток в Филадельфии.

…

Прости, снова забыла про тебя. Знаешь, перед человеком проходит за много лет много людей, но бывают такие годы и такие люди…

…

Которые оставляют особый след. Огромный след. Я прожила замужем за Говардом двадцать восемь лет, а он оставил в моей памяти совсем крошечный след. Так, еле заметная зарубочка. А есть другие люди — они врываются в твою жизнь, как к себе домой, и все в ней переворачивают. Это люди с размахом.

…

Я бы сказала «да». Я бы сказала, что ты мальчик с размахом.

…

Не за что. Так вот, Луиза принесла все книги доктору Валентайну на утверждение. Но она действовала осмотрительно, наша Луиза. Сложила книги, стопка за стопкой, в шаткую гору. У стены возле кабинета доктора Валентайна стояли в ряд шесть стульев, и на них мы разложили Луизины книги, на эти стулья с прямыми спинками, на которых мальчики после какой-нибудь дурацкой выходки ждали вызова к директору и потели от страха.

…

По стопке на каждый стул. Ты не видел ничего смешнее, все эти книжки возвышались аккуратными башенками примерно такой же высоты, как сидящие мальчики. Так и хотелось нахлобучить на них сверху кепку.

…

Совсем наоборот. О, когда Луиза предъявила свои книги, вид у нее был такой невинный, как у леденца на палочке. Надела обтягивающую красную юбку и белоснежную блузку с рукавами-фонариками. Туфли под стать: красные, с белыми перепонками. Я о таких и мечтать не смела: практически говорящие туфли.

— Я предлагаю вот это, — сказала она доктору Валентайну. — И это, и это, и это. Необходимо ваше мнение.

Доктор Валентайн был мужчина по-своему видный, но малость неуклюжий. Руки-ноги плохо привинчены. Он склонился над одной стопкой, поддел одну книжку, склонился над другой — как эти птицы с длинной шеей, которые прохаживаются вдоль болота и клюют головастиков.

…

Не так смешно, как ты думаешь.

…

Потому что в докторе Валентайне была своя элегантность. И вот у нас шесть стульев с книжками и доктор Валентайн в полной растерянности. К тому же Луиза притащила столько действительно скандального, что по сравнению с этим книги, которые она на самом деле выбрала, казались по-девичьи наивными.

…

Например, чтиво в мягких обложках из десятицентового магазина. Или какое-то коммунистическое занудство. Или рассказ о женщине для утех семнадцатого века. В общем, книги, которые она на самом деле выбрала для семинара, проскользнули незамеченными.

…

Тебе не очень скучно? Это точь-в-точь напоминало фокус бродячих мошенников: ты показываешь дурачку говорящую сороку и, пока он учит ее говорить «Цинциннати», обчищаешь его карманы.

…

Ты прав! Все сегодня напоминает мне о птицах. Посмотри в окно. Сегодня прилетал сероголовый юнко. Ты можешь вписать его под номером пятнадцать. Еще через пару недель у тебя будет уже двадцать птиц, а потом и больше.

…

Тридцать тоже не проблема. Сможешь дойти и до тридцати.

…

Так вот, бедному доктору Валентайну потребовались две недели, чтобы разгрести эти горы книг. «Ребенка Дезире» он пропустил, и другие хорошие книги тоже, зато выловил книжку «Миссис Дэлоуэй» Вирджинии Вулф, которая даже не американка, и отнес ее своей жене почитать.

…

Про леди, которая отправляется купить цветы для торжественного обеда. Хотя в этом нет никакой необходимости.

…

Потому что у нее куча денег. Она может послать кого-нибудь за цветами. Или заказать цветы с доставкой.

…

Знаешь, я вдруг вспомнила, как звали жену доктора Валентайна. Сэйди. И она тоже давала обеды.

…

Меня на них никогда не приглашали. Но Луиза, она бывала на всех. Сэйди Валентайн оказалась неутомимой читательницей, потому что дошла до сцены, где одна леди целует другую леди, а это происходит почти в самом конце «Миссис Дэлоуэй».

…

Нет, обедом все заканчивается. Действие книги занимает всего один день. Луиза молодец, что выбрала ее. За этот день леди, которая устраивает обед, проживает две жизни — реальную, но ложную, и настоящую, но воображаемую.

…

О, нет, Луиза все равно обсудила эту книгу на семинаре. Не думаю, что об этом узнал доктор Валентайн. Это не длинная книга. Я, конечно, не специалист, но Луиза была изумительным педагогом. С таким упоением я не училась с детских лет.

…

Да, так! Это было великолепно! Правда заключается в том, что люди заменимы.

…

Да-да, заменимы. Если живешь долго, то понимаешь это. Я ждала тридцать пять лет, чтобы кто-то занял место Мод-Люси, и дождалась, Луиза, другая гениальная женщина, пожелала взять на себя заботу о моем образовании.

…

Я не сильна в аннотациях. Думаю, можно сказать — если в одной фразе, — что это книга о немыслимом одиночестве. Ух ты, вот и твой юнко. Номер пятнадцать.

БРАКОСОЧЕТАНИЯ

1. Самая длинная помолвка. 67 лет. Октавио Гильен и Адриана Мартинез. Поженились в 82 года. Страна Мехико.

2. Больше всего раз женились друг на друге. 66. Лорен и Дэвид Блэйр. Страна США.

3. Наиболее высокий процент браков среди населения. 35,1 на 1000 человек. Страна США, Виргинские острова.

4. Самый большой свадебный торт. 15 032 фунта. Страна США.

5. Самый долгий брак. 86 лет (1743–1829). Ларзарус и Молли Роу. Страна США.

6. Самое большое число пар, зарегистрированных во время одной церемонии. 35 000. Страна Южная Корея.

7. Самая большая аудитория у телетрансляции бракосочетания. Принц Чарльз и леди Диана. Страна Великобритания.

8. Самый длинный шлейф у свадебного платья. 2545 футов. Страна Нидерланды.

9. Город, в котором проходит больше всего брачных церемоний. Лас-Вегас. 280 в день. Страна США.

10. Самый долгий поцелуй. 30 часов 59 минут 27 секунд. Луиза Алмадовар и Рич Лэнгли. Страна США.

Глава 17

Если верить секундной стрелке на часах Куина, церемония, которая проходила на втором этаже в бежевом офисе мэрии Граньярда, заняла шесть минут двадцать семь секунд. Новобрачные отправились домой в свежевымытом фургоне Теда. Куин загрузил Уну в «релиант» и сел за руль. Миль двадцать обе пары следовали друг за другом, но потом Куин потерял терпение, догнал убогий «виндстар» Теда и нажал на газ, с букета почетной подружки невесты посыпалась нарядная лиловая пыльца.

Свадьба дала обоим обильную пищу для размышлений, поэтому разговаривали они мало. Поездка была приятной, погода нежаркой, и Куин думал о мальчике. Куина все пять лет отсутствия не покидало чувство, будто он вращается по земной орбите, а настоящая жизнь проходит там, далеко внизу, едва видимая его глазу. После возвращения в домашнюю атмосферу он испытал сладостное чувство приземления и в течение нескольких месяцев усилием воли удерживал это чувство. Неизбежный крах дал о себе знать зимой, во время очередного эксперимента по «укреплению привязанности» между отцом и сыном, задуманного как серия уроков игры на гитаре.

Куин отработал два дня в музыкальном магазине на Форест-авеню, при музыкальной компании Стенхоупа; он давал там уроки музыки. Выяснилось, что учитель из него ужасный. Хозяин магазина сказал, что он «чересчур требователен, это пугает учеников», и добавил, что он не понравился многим (видимо, лишенным музыкальных способностей) ученикам.

— Но ведь это совсем другое, — убеждала его Белль. Куин до сих пор помнит, как шевелятся ее губы, произнося эти слова. — Он же твой сын.

Был их шестой по счету урок, и Куин, как всегда, позвал мальчика в теплый, уютный, просторный гараж Белль, из которого вынесли все вещи перед ремонтом. Куин принес два стула и разложил небольшую, тщательно подобранную коллекцию дисков.

— Самое длинное расстояние, пройденное марширующим оркестром, составляет сорок семь целых семь десятых мили, — сообщил мальчик.

Куин воткнул в розетку две гитары. Белль заглянула, оставила перекус, погладила обоих по голове и вышла.

Мальчик взял с тарелки одно печенье «орео», сделал ровно один глоток имбирного лимонада.

— Они маршировали от города Ассена, страна Нидерланды, до города Марума, страна Нидерланды, — сказал он. — Девятого мая 1992 года.

Куин охотно допускал, что способ адекватно реагировать на подобные декларации существует, но только никак не мог до него додуматься. Он обратил внимание мальчика на звукоизоляцию из утиля, устроенную уже после их предыдущего урока, и на оборудование, запасливо приобретенное у местной разорившейся студии звукозаписи.

— Марш продолжался тринадцать часов и пятьдесят минут, — продолжал мальчик. — Стартовали шестьдесят участников марша, финишировали пятьдесят два.

Проблема с бетонным полом — весь в трещинах — оставалась пока не решенной, а может, и не поддавалась решению в рамках их бюджета. Но в ту пору, когда Куин заново обрел дом, его голова кружилась от несбыточных надежд, и он с ослиным упрямством продолжал верить, что к весне студия звукозаписи будет готова и он приступит к руководству ею.

— Это идея твоей мамы, — говорил он мальчику. — Мы сломаем эту стену, перенесем двери и будем сдавать в аренду для репетиций.

Куин улыбнулся с вожделением:

— И еще будем оказывать услуги звукозаписи.

Он намеренно говорил «мы», чтобы вовлечь мальчика, и продемонстрировал ему новую установку (какой же мальчишка не любит технику?), но тот пока не выказал ни малейшего интереса.

— Я стану студийным музыкантом, — Куин похлопал по гитаре, которая лежала у него на коленях. — Буду по вечерам сидеть дома у камелька.

Мальчик молчал, и Куин спросил:

— Ты знаешь, что значит слово «компромисс»?

Поразмыслив какое-то время, мальчик ответил:

— Не думаю, что это поможет.

Что он имел в виду — можно только гадать, и Куин предложил ему представить себе будку звукорежиссера за стеной, сценическое пространство спереди, подвесной магнитофон над головой, книгу заказов, исписанную до последней страницы, всю эту империю звуков, но у мальчика были трудности с пространственным восприятием и он вообразить эту картину не смог.

— Ничего страшного, — сказал Куин. — Скоро все это увидишь наяву. Ты послушал песни, которые я дал тебе?

— Да.

— По три раза, как я просил?

— И потом еще по семь. По десять раз, — ответил мальчик испуганно.

— Это же не экзамен. Успокойся. Что ты думаешь о них?

— В песнях очень много нот.

Невыносимая невольная мысль пробила дыру, и уже не первую, в защитном сооружении, которое Куин так старательно выстраивал: этот ребенок не может быть от него. Просто не может.

— Музыка должна вдохновлять тебя, — сказал Куин.

Внешне мальчик был копией Белль: открытое лицо, невинность щенка, готового подставить пузико. Те черты, которые не походили на Белль, напоминали Куину скрытного норного зверька и его собственного отца, который редко разговаривал, чаще изрекал.

— Хорошо, — сказал мальчик.

Казалось, он улавливал каждую враждебную мысль Куина. Как ему это удавалось? Однако же удавалось. Куин почувствовал, что загнан в угол, попал в ловушку, вынужден расплачиваться за свое пятилетнее отсутствие. Но он решил принимать все, что выпадет ему на долю — не только сейчас, вообще всегда.

«Вам, мальчикам, пора стать мужчинами, — однажды сказал его отец. — Ваша мать умерла, и с этим ничего не поделаешь».

На урок музыки мальчик облачился в скаутскую форму, и логика этого поступка превосходила дедуктивные способности Куина. Он полагал, что военная форма с погонами и прочими прибамбасами может сгодиться для чего угодно, только не для занятий музыкой. Куин вставил юниорскую гитару — дешевую подделку под «Лес Пол» — мальчику в руки и прошел с ним гамму, без всякого успеха.

— Не думай, — сказал Куин. — Просто чувствуй.

— Что чувствовать? — спросил мальчик.

«Слезами ее не вернешь. Эти вещи нужно погрузить в грузовик».

— Может, десять раз — это очень много, — предположил мальчик.

Он держал гитару, словно радиоактивный предмет. У Куина в голове не укладывалось, как это возможно, чтобы человеческое существо не любило музыку.

— Вот так, — сказал он, ставя пальцы мальчика в первую позицию гаммы. — В прошлый раз мы учили переход «первая — четвертая — пятая позиции», давай повторим. Просто чтобы вспомнить, как это звучит. Потом перейдем к другой гамме, я научу тебя — помнишь упражнение «Блюз бокс»?

Уголки губ у мальчика заметно опустились вниз.

— Вот и хорошо. Замечательно. Когда придешь в школу в понедельник, девочки выстроятся в очередь, чтобы нести твой портфель.

— У меня нет знакомых девочек.

— Появятся, если ты сыграешь блюз.

— Ты же говорил, это рок.

Куин сделал глубокий вдох, помолчал.

— На чем основан рок-н-ролл, душа и стержень всей современной музыки?

— На блюзе, — хмуро ответил мальчик.

— А как называется блюз, который лучше всех исполняет белый парень? — Куин уже завелся и старался скрыть это.

— Летняя мура[13]. Исполняет Эрик Чэпмен.

Эрик Чэпмен — так звали соседа через дорогу, который каждый день мыл свой автомобиль и сушил его листодувкой. Эрик Чэпмен однажды заявил Куину, привалившись объемной задницей к своей газонокосилке, что мужчина, у которого нет мужской работы, не имеет права заводить детей.

— Клэптон, — сказал Куин сыну в сотый раз. — Эрик Клэптон. Клэптон, Клэптон, Клэптон.

Он убрал гитару с худеньких колен мальчика и положил ее на пол.

— Давай, может, просто послушаем?

— Да, слушать я могу, — сказал мальчик, явно обрадованный тем, что избавился от тяжкого — в переносном смысле — груза гитары.

Куин понимал, что дуэт отца и сына у них совсем не ладится, но ничего не мог поправить.

«Пора бы тебе заняться нормальным делом, мистер. Или ты хочешь, чтобы я сломал твою бандуру пополам?»

— Просто расслабься и слушай, — сказал Куин, напевая.

Он отрегулировал колонки, мелодия, которую играл Клэптон, поступала в динамик, а ритм отводился в фон.

Огромные, как луны, глаза мальчика вбирали то ли все, то ли ничего. Кто смог бы понять? По мере того как мелодия развивалась, Куин впервые в жизни ожидал апофеоза клэптонского мастерства со страхом. В голове у него пульсировало.

— Слышишь, слышишь, вот сейчас соло начинается? — спросил он, изо всех сил пытаясь влезть в шкуру мальчика. — Прислушайся, это же как вопрос и ответ.

Он восхищенно покачивал головой, как делал обычно, но сейчас, опять же впервые в жизни, это жест показался ему механическим, и он начал винить мальчика, что тот отравил ему самый надежный источник блаженства.

— Это же разговор, который он ведет с самим собой. Слышишь? Как будто что-то вздымается из глубины. Ты только вслушайся.

«Ты играешь совсем как на пластинке, солнышко», — восхищалась мама, стоя на пороге его спальни. Всю жизнь он помнит: ее костлявые пальцы постукивают по дверному косяку, отмеряя ритм. Ее ногти пожелтели от болезни. Его мама, она любила музыку. Любую. Но больше всего ту, которую играл он.

Когда всю комнату залило мелодическое ликование, мальчик наконец-то повернул голову в сторону динамиков. Похоже, он ощутил физическую боль: стал задыхаться с приоткрытым ртом. Куин всматривался в непостижимую глубину неподвижных глаз своего сына. Не та песня, не та группа, догадался он. Слишком много звуков, слишком много ошеломительных сокровищ, особенно для ребенка, который даже ногой не притопывает и головой не покачивает в такт и вообще никак не выражает что-то, хоть отдаленно напоминающее восторг.

— Постарайся уловить это, — сказал Куин, имея в виду изысканную фразировку Эрика Клэптона-Клэптона-Клэптона. — Ты слышишь ноты, которые он не играет? Слышишь, как напряжение растет, растет-растет-растет, а потом — бам! — и он убежал куда-то далеко, но ты слышишь ноты, которые он не сыграл?

Куин нажал на «стоп».

— Это призраки нот. Их нет, но ты их слышишь. От этого у тебя просто дух захватывает, да?

— Да, — сказал мальчик.

— Я не жду от тебя, что ты будешь играть так же. Ты ведь понимаешь это, да?

— Да.

— Главное — почувствовать. Все начинается с умения чувствовать.

— Да.

Мальчик прирос к стулу, как приговоренный к смертной казни, который сидит в уже прибывшей к эшафоту повозке и ожидает исполнения приговора.

— Расслабься, дружище. Это всего лишь рок-н-ролл.

— Ты же говорил «блюз», — губы мальчика задрожали.

— Да, говорил, — согласился Куин. — Я так говорил.

Мальчик приободрился — похоже, он был не таким уж нюней, каким казался. Куин взял свою гитару и повторил соло в медленном темпе, ноту за нотой.

— Что значат слова «отцовский ад»? — спросил мальчик. — «Отцовский ад постепенно сгинул»?

Это были слова из песни «Учите своих детей», которую они слушали три недели назад.

«Немедленно прекрати шуметь! А то я поднимусь к тебе — хуже будет!»

— Я не знаю, — ответил Куин. — Чтобы знать, нужно быть поэтом.

— Я не поэт, — сказал мальчик. — А ты поэт?

— Пожалуй, нам пора закругляться.

Мальчик торжественно поднялся со стула.

— Я думаю, так будет лучше, — печально произнес он.

Взял тарелку с печеньем, стакан и прошел к выходу, на пороге оглянулся.

— Во-первых, команда, которая маршировала под музыку в стране Нидерланды, называлась «Марум» — как город, в который они направлялись. Во-вторых, самая большая электрогитара в мире имеет длину сорок три фута и семь целых пять десятых дюйма. В-третьих, ты играешь гораздо лучше Эрика Чэпмена.

— Это уж точно, — кивнул Куин, представив себе этого психа с толстой задницей, Эрика Чэпмена, верхом на газонокосилке.

Куин дождался, пока мальчик скроется в доме, и опять заиграл знаменитое соло, он не допустил ни единой ошибки, но его исполнению недоставало всего того, что придавало Клэптону такой нестерпимый блеск: его интонации, его фразировки, его врожденного чувства ритма. И осознание этого причиняло Куину боль, как всегда, и все равно он так сильно любил это соло, движение, которое в нем развивалось, утешение, которое оно предлагало, места, куда оно уносило, историю, которую оно рассказывало, — все это он так сильно любил, что не мог удержаться и прикоснулся к этому вновь, и вновь потерпел крах.

Когда они приближались к границе штата Мэн, Куин спросил Уну:

— Все-таки в каком году, если точно, вы были последний раз на свадьбе?

— В 1967-м, — ответила она. — Ученик из академии Лестера женился на девушке из Хеннефорда. Им было под тридцать, старики по тем временам. А вы?

— Хм.

— Ах да, верно. — Она посмотрела на него. — Думаю, вы по горло сыты свадьбами, у вас одна свадьба за другой. Мне церемония показалась занятной, особенно момент, когда мистер Ледбеттер одолжил кольцо у чиновника мэрии.

— Ничего, вечером он наденет ей на палец бриллиант.

— Не сомневаюсь. — Она выглянула в окно. — Когда ваша леди вернется с мужем, хотелось бы взглянуть на лицо ее сестры.

Она говорила, а ветер бил ей в лицо, отчего казалось, что она запыхалась, убегая от погони, словно они спасаются от беды, которая уже стряслась.

— И на лицо ее отца тоже, — Уна перешла на крик. — Не думаю, что он обрадуется.

— Вы шутите? Все кругом считают, что Тед Ледбеттер ходит пешком по водам.

Уна закрыла окно.

— Он хороший человек.

— Он не ходит по водам, Уна.

— Буквально, может, и нет.

Несколько миль они проехали в полном молчании.

— Вы очень расстроены? — спросила Уна.

— Тем, что командир скаутов не ходит по водам?

— Тем, что командир скаутов обставил вас в любовном поединке. Вот что я имела в виду.

— Я понял, что вы имели в виду.

— На самом деле пока он вас не обставил. За вас она выходила дважды. Так что счет два ноль в вашу пользу.

Куин расхохотался — такое чувство бывает, когда пропустишь первый глоток после долгого воздержания: вдруг накатившее облегчение с примесью раскаяния. В центр этого чувства он поместил Белль. Она была слишком хороша для него — все, кроме Белль, понимали это с самого начала. Несмотря на прохладное отношение ее родни («разве это работа — бренчать на гитаре») и ее подружек («этот тип не хочет детей»), Белль успешно практиковала метод самосбывающегося пророчества: подстригала ему волосы теми самыми тонкими красными ножницами, просила петь сентиментальные песенки на семейных торжествах — в общем, она заставляла его казаться лучше, чем он был, и это не давало ему становиться хуже, чем он был.

— Я не изменял ей, — сказал Куин. — Если вам интересно знать.

— Не интересно.

— И после обоих разводов тоже. На случай, если она передумает.

— Тысячи мужчин начинают амурничать, едва выйдут за порог. А многие и до того.

— Но не я.

— Рада слышать это, — сказала Уна. — Мистер Ледбеттер производит впечатление мужчины, который не изменяет жене. Но это не дает ему дополнительных очков, раз вы тоже такой.

Она улыбнулась:

— Так что один-один. Ничья.

По мере того как эта доброхотская поездка приближалась к концу, Куин пытался постичь природу благодеяний по-скаутски. Ледбеттер — образчик того, как нужно заботиться о детях и затаскивать чужих жен под венец. И все же. Разве мог Куин выбросить из головы то, как зал городской мэрии озаряла своей печалью Белль? Разве мог он выбросить из головы то, как ее лицо осенила легкая тень умиротворения?

— Я думаю, на месте вашей леди любая женщина предпочла бы искать утешения в обществе домоседа наподобие мистера Ледбеттера, — сказала Уна. — Он не мотается по городам и весям, как вы.

— Это моя работа, — ответил Куин, съехал на обочину, остановился на площадке для отдыха и вышел из машины.

— В чем дело? — спросила Уна.

— Садитесь за руль, — ответил он.

— Прямо здесь?

— Вы хотите сдать экзамен по вождению или нет?

— Это же незнакомая трасса. Как я могу?

— Вы хотите поставить рекорд или нет?

Она размышляла добрых тридцать секунд, потом сказала:

— Хочу.

— Тогда покажите мне, на что вы способны.

Уна пронзила его взглядом, как лазером, и вылезла из машины. Куин усадил ее на место водителя, отрегулировал сиденье и обежал вокруг, чтобы сесть рядом.

— Вперед, — скомандовал он.

— Я выеду на шоссе, когда будет безопасный момент, — сказала она, заводя двигатель.

— Смотрите в зеркало заднего вида, — сказал он. — И через плечо тоже поглядывайте.

— Я же не идиотка, — ответила она, трогаясь с места.

Они проехали молча примерно пару миль.

— Как-никак я за рулем восемьдесят лет.

— До скоростного лимита у вас еще двадцать километров.

— Узнаю человека, у которого сотня предупреждений за превышение.

Куин рассмеялся, Уна увеличила скорость. Она хорошо справлялась. Ее уверенность восхитила его, и он сказал ей это.

— Ваш мальчик был прекрасным учителем, — ответила она. — Он задавал мне вопросы из письменного теста, пока мы колесили по дорогам. Это помогало не делать ошибок.

— Держите в поле зрения более длинную дистанцию… — Куин запнулся. — Вы позволяли одиннадцатилетнему ребенку давать вам уроки вождения?

— У него прекрасно получалось. И терпения было побольше, чем у вас, должна заметить. Но вы тоже неплохой учитель, Куин.

— Я ужасный учитель. Уж поверьте мне.

Проехали еще несколько миль, и она спросила:

— Можно мне остановиться? Я ведь доказала, что не безнадежна? — Она притормозила. — Я устала, чтоб вы знали.

И правда, она в один миг преобразилась, вид у нее сделался пугающе изможденным.

— Господи, Уна, почему вы не сказали раньше?

Она широко улыбнулась:

— Потому что я не прочь посоревноваться с безбашенным музыкантом.

— Вы показали отличную езду, — сказал он. — Считайте, что вы уже в Книге рекордов.

Он сел за руль, настроение у него почему-то было приподнятое. Когда подъезжали к Портленду, Уна клевала носом, ее тело, состоящее из палочек на шарнирах, завалилось набок, маленькая голова уткнулась в ремень безопасности на плече. Казалось, что со вчерашнего дня она съежилась в размерах. Она проснулась на последнем повороте к ее дому, на телеграфных столбах вдоль улицы развевались новые листовки-объявления. Из открытых окон автосалона доносились восклицания громкоговорителя, призывавшие продавцов занять свои места. Куину случилось поработать в автосалоне «Вольво», но он уволился прежде, чем успел показать покупателю хоть один автомобиль.

Возле дома Уны на заборе болталась прочно приклеенная листовка. Куин выскочил из машины, открыл Уне дверь, чувствуя себя галантным и даже довольным собой.

— Дом, милый дом, — проговорил он.

Он исполнил свой долг, даже с лихвой. Не только довел до конца начатое мальчиком шефство, но и увенчал его призом в виде поездки.

И все же, и все же. Тут и там — признаки незаконченных дел: сломанный забор, отвалившийся водосточный желоб, он обещал их отремонтировать. Все требовало новой покраски. Он довел Уну по дорожке, которую выполол, до крыльца, которое починил. Уна несла гигантский букет Теда, который не собирался увядать и закрывал ее до самых глаз.

— Вам следует прогуляться по району, — посоветовал Куин, указывая на листовку. — Познакомиться с людьми.

— Дети дразнили меня, — сказала Уна. — А родители их не останавливали.

Она хмыкнула.

— Меня держали тут за местную ведьму. Думали, на завтрак я ем пуделей. Сейчас меня не замечают, и это меня вполне устраивает.

Она высунула нос из букета, махнула рукой в даль улицы.

— Вон там в зеленом доме живет парень, он славный, но уезжает на зиму. Пара рядом с ним более или менее ничего. Жене нет дела до меня, а ее муж проведывает меня во время снегопадов.

Куин представил, каково здесь зимой, и ощутил зуд ответственности: ясно, что число неполадок в доме зимой умножается.

— Эй, привет! — раздался голос с другой стороны улицы. Женщина средних лет в желтых сабо спешила к ним вприпрыжку. Приталенная блузка, розовые брюки-чиносы, яркий макияж.

Куин поднял обе руки, словно сдавался перед кавалерийской атакой.

— Мы думали, она отчалила! — женщина протянула руку.

— Ширли Клейтон, — представилась она. — Живу через пять домов отсюда.

У нее была решительная хватка свежеиспеченного агента по недвижимости, недавно получившего лицензию. Тут Куин признал ее: это розовое кукольное личико красуется на плакатах ПРОДАЕТСЯ, которые висят на фасадах домов по всему городу.

— Мы думали, она отчалила, а спросить-то не у кого, ни одного телефона для связи.

— Я, между прочим, тут, стою перед вами, — ответила Уна, глаза у нее сузились и заблестели, как слюда. — Прямо у вас под носом.

— Боже, куда подевались мои манеры? — ответила Ширли.

— Понятия не имею.

Ширли снова стрельнула взглядом в сторону Куина, который чувствовал себя как кролик под прицелом. Уна отыскала ключи и потянула дверь за болтавшуюся ручку. Смышленый енот мог за восемьдесят секунд вскрыть этот замок — еще одна вещь, которую Куин забыл починить.

— Какие шикарные цветы! — воскликнула Ширли.

— Не трогайте их, пожалуйста. — Уна открыла дверь, и сразу в холле их встретила с укоризненным видом дорожная сумка, забытая день назад. — Куда же я, по-вашему, отчалила?

— Мы полагали… — Ширли извивалась на пороге, как кошка, которая выпрашивает кусочек лакомства. — Мы полагали, что вы отчалили… в путь.

— В последний путь, хотите сказать, — на щеках Уны выступил румянец. Она повернулась к Куину:

— Эта леди продала дом Луизы паре вампиров со злющими детьми и вредной собакой.

— Это была не я, мисс Виткус, забыли? — сказала Ширли. — Вы путаете меня с каким-то другим агентом.

Она тоже обратилась к Куину:

— Я даже не жила здесь, когда продавался дом ее знакомой. В ту пору я была домохозяйкой в Олбани.

Уна поджала губы, и вокруг рта образовалась сеть морщинок.

— Я прекрасно знаю, чего вам надо.

— Ну ладно, я ухожу.

Она сунула листовку Куину в руку.

— Соседский дозор. В семь часов. Будем очень рады вас видеть.

Уна вошла в дом и закрыла дверь, оставив Ширли с Куином на крыльце.

— Вы кто ей, сын?

— Нет.

— Внук?

— Нет.

— Люди смертны, это же факт. Если ничего не спланировать заранее, может пройти много месяцев, пока найдутся новые жильцы, а дом за это время обветшает.

Она махнула рукой на запад, туда, где простиралась улица с автосалоном и новым фирменным универмагом Lоwe’s, который возвышался над крышами.

— Это очень привлекательный район. Спокойная обстановка. Цены только растут.

За все время, что Куин посещал Уну, он не встретил тут ни души, если не считать Теда Ледбеттера и девушку из «Еды на колесах». Припомнил еще мужчину из зеленого дома — старика в пламенно-оранжевом кардигане, который приветственно помахал ему однажды, — но Куин в тот момент раскладывал стремянку и не ответил.

Ширли разглядывала облупившиеся перила.

— Это старичье такое наивное, ничего не хочет решать, откладывает на потом.

— Я не родственник.

— Я бы продала этот дом за неделю, а ее устроила в дом престарелых. Это лишь часть того, что я делаю для этих людей. У меня муж застройщик. В Вестбруке открывается новое заведение, очень современное.

— Я не думаю, что она склонна жить в компании.

— Это старичье просто не понимает, какую услугу мы ему оказываем, — возразила Ширли. — Продать свой дом и обрести душевный покой — это же выгодная сделка. И, если честно, мы переживаем за безопасность всего района. Это старичье, оно же оставляет горелки включенными.

Она махнула в сторону заказника.

— Между прочим, там бесценные земли.

Не в состоянии уследить за ее логикой, Куин сказал:

— Я просто знакомый.

— А возьмем соседнюю улицу. Мистер Анджело, девяносто один год. Я сделала для него в десять раз больше, чем он заплатил, и сейчас он счастлив без задних ног.

Она забрала свою листовку обратно.

— У вас есть братья или сестры?

— Послушайте, — ответил Куин. — Она намерена вас пережить.

Ширли смерила его взглядом, взвесила в уме, сдалась наконец и потопала обратно в сторону подготовленного к продаже коттеджа — заново покрашенного, прибранного и сияющего, словно счастье живших в нем людей рвалось из его стен наружу.

* * *

Это мисс Уна Виткус. Записываем ее воспоминания и фрагменты жизни. Часть номер восемь.

Откуда у тебя эта штуковина, интересно знать?

…

Финансовый обозреватель? Ничего себе. Похоже, башковитая у тебя тетя.

…

Про Луизу? Опять?

…

Ну ладно. Мы были. Подруги.

…

Хорошие подруги, да. Но, чтоб ты знал…

…

На самом деле у меня никогда не было закадычной подруги.

…

Это значит верной. Чтобы вместе и в горе и в радости. Вот что это значит. Так на чем мы?

…

Она ушла из академии Лестера весной 1957 года, после пяти лет работы. К тому времени мы прочитали десятки книг. Все эти писатели, теперь они мои друзья. Ее семинар был чистое наслаждение! Все мы подружились в каком-то смысле, хотя я была старая скучная гуппи, запущенная в аквариум с мальками.

…

Ты ведь знаешь, как эти гуппи широко разевают рот, когда глотают корм, вот так…?

…

Не смейся! Именно так я разевала рот, только глотала знания. Как я жалела, что мне уже пятьдесят семь лет, я считала себя слишком старой! Даже пара минут с Луизой делала меня умнее.

…

Например, в чем разница между «убеждать» и «побуждать»? Или в чем смысл монолога «Быть или не быть»? Луиза любила Шекспира, особенно всех этих дерзких женщин, которые притворяются мужчинами.

…

Между прочим, я как раз на этой неделе перечитывала «Гамлета».

…

Как будто… как будто я оказалась в компании презанятных типов, только все они уже умерли. У Луизы был дар предвидения, я считаю. Она все устроила так, чтобы я даже в старческом маразме не осталась без компании.

…

«Убеждать» — значит влиять на мысли, а «побуждать» — значит влиять на поступки. Вот ты, например, не смог меня убедить, что записывать мою старушечью болтовню на пленку — хорошая идея, но ты смог меня побудить к тому, чтобы я все равно это сделала. Так ведь, чертенок?

…

История там такая, жил-был один принц по имени Гамлет. Его дядя убил его отца. Гамлет пытается распутать это дело, поэтому много разговаривает сам с собой, тут-то он и произносит монолог «Быть или не быть».

…

Потому что он задается вопросом: может ли смерть, эта неизведанная страна, быть предпочтительней жизни, все бедствия которой нам известны?

…

Такие бедствия, как «пращи и стрелы яростного рока»[14], и все прочее, что терзает тебя. А я говорила, что Луиза научила меня танцевать?

…

Прямо там, в моей гостиной на Хай-стрит. Подобные глупости всегда происходят зимой, когда люди так изголодались по солнцу, что плохо соображают. Она принесла мне книгу, как часто делала, а я приготовила жаркое и испекла хлеб. У меня дома пахло как в пекарне, а зимой ничего лучше не бывает. Луиза вошла улыбаясь. У нее как раз завелся новый хахалёк — у Луизы всегда был новый хахалёк.

…

Да что ты, какой хохолок. При чем тут прическа! Хахалёк, с которым целуются!

…

Ухажер. Поклонник.

…

Ко мне она всегда приходила одна. Стол я накрыла — просто загляденье. В честь Луизы я всегда доставала полотняные салфетки, праздничные, с ручным кружевом, которое связала моя мама. Луиза ценила красивые вещи, в этом смысле она была как Мод-Люси. Даже уголки губ промокала салфеткой в точности как Мод-Люси. И ни разу не испачкала салфетку — а я угощала ее тысячу раз.

…

Да, ни единого пятнышка. Тем вечером, о котором я рассказываю, все небо блестело от звезд — словно их из бочки просыпали. Огни консервной фабрики смотрелись тоже нарядно, отражались в реке, сами как звезды. Мы с Луизой болтали про ее нового ухажера — я даже толком не слушала, все эти мужчины походили друг на друга, — и тут каким-то образом всплыло, что я не умею танцевать.

…

Да, теперь умею. Луиза тут же скинула туфли и потащила меня в гостиную. С музыкой у меня обстояло неважно, поэтому мы просто включили радио. Я предпочитала Глена Миллера, но в том году Элвис был последним писком моды.

…

Потому что он вилял бедрами и сводил глупых девчонок с ума. Луиза выбрала станцию, которая передавала Элвиса. Три раза подряд.

…

О, хорошо. Дай подумать. Во-первых, All Shook Up.

…

Во-первых, All Shook Up.

Во-вторых, Jailhouse Rock.

В-третьих, The Hound dog.

Луиза слушает первую песню и спрашивает меня: «Ты умеешь танцевать джиттербаг?[15]» Честно говоря, иногда эта женщина в упор не видела очевидного. «Луиза, — говорю я ей. — Ну где в моей серой жизни множно научиться джиттербагу?» «Здесь. Прямо здесь ты и научишься, — отвечает она. — Я буду за мальчика, ты — за девочку».

…

Нет, не могу.

…

Не могу, не проси.

…

Только не жди чудес. Должна тебя сразу предупредить. Понизь, пожалуйста, уровень своих ожиданий. Бедра у меня уже плохо работают.

…

Шаг, шаг, шаг назад. Молодец. Шаг, шаг, шаг назад. Держишь даму за руки вот так. Правильно. Шаг, шаг, шаг назад. Вращаешь даму вот так.

…

Я сама виновата. Я наступила Луизе на ногу, как ты мне сейчас. Погоди минутку. Уф. Я сяду.

…

Да все в порядке. Просто нужно отдышаться. Уф. Мы с ней ужасно много смеялись. Знаешь, я до сих пор вижу лицо Луизы так же отчетливо, как твое.

…

Такое, как треугольник вершинкой вниз, нежное, но острое. Лисье лицо. Умные глаза. Эта женщина умела смеяться. И двигалась плавно, как теплая вода.

…

Да знаю я, послушай! Но это правда, она так двигалась. Даже в гостиной, среди моей жалкой обстановки, без зрителей, когда учила меня этому глупому танцу. Можно понять, почему у мужчин от нее кружилась голова. Она умела пробудить в них что-то… поэтическое. Я не очень освоила джиттербаг, как ты мог только что убедиться. Потом зазвучала другая песня, из кинофильма.

…

«Тамми». Про девушку, которая влюбилась. Я не вспоминала эту песню много лет. Пела ее Дебби Рейнолдс таким голосом, который вызывал в памяти кленовый сироп — густой, сладкий.

…

По темпу это был вальс: раз-два-три, раз-два-три. Луиза сказала: «Позвольте вас пригласить на тур вальса?», я ответила: «Позволяю», и готово — мы принялись вальсировать. Луиза, знаешь ли, мастерски танцевала, даже мужскую партию, так что мы провальсировали до конца песни и ни разу не сбились. «Не старайся, — сказала она. — Просто растворись. Растворись в мужчине и позволь ему вести тебя».

Вспомни эти слова, когда у тебя появится девушка.

…

Конечно, появится. У такого красивого мальчика, как ты, обязательно. И к концу песни — мне сию секунду это вспомнилось — я вся обливалась. Обливалась слезами.

…

От жалости к себе, наверное. От своего одиночества в этом мире. Рэндалл был хорошим сыном, очень вежливым, ответственным, обязательным. Но равнодушным, при всем при том. Мы с Говардом были для него обязанностью. Он навещал Говарда каждое второе воскресенье месяца, а меня — каждое четвертое. Как часы. По расписанию.

…

О, я, в общем-то, никогда не жаловалась на свое одиночество. Но когда ты танцуешь с единственной подругой, и по радио звучит эта сказочная песня, и поют ее словно во сне, то невольно плачешь. Просто плачешь, и все.

…

Конечно, ты понимаешь. Иначе зачем бы я стала тебе все это рассказывать?

…

Она просто танцевала вальс. А меня словно подхватила метель, и на мне нет ничего, кроме нижнего белья. Можно подумать — Луиза сама и есть метель, которая кружит вокруг меня и окутывает, спасая от ветра и холода, даже если сама их вызвала.

…

Вообще-то мы никогда об этом не говорили потом. Мы съели десерт, как всегда, поболтали чуть дольше, чем всегда, перед уходом она поцеловала меня в щеку, как всегда, и ушла домой, как всегда.

…

Я не помню. Скорее всего, торт. Я все эти годы храню рецепт Мод-Люси — торт с ложкой томатного супа. Я часто его пекла. Между прочим, рецепт этот достался ей от тетушки, той самой, за которой она ухаживала летом 1914 года в Граньярде. Если б не эта тетушка, я бы никогда не сбежала с бродячей труппой. И Виктор не соблазнил бы меня. И первый сын у меня не родился бы. И вот уже девяносто лет я пеку этот дурацкий торт.

…

Нет, что ты! С томатным супом. Получается очень вкусно. Я как-нибудь тебе испеку. Буду очень рада угостить тебя. Луиза была просто без ума от этого торта.

…

Нужно двигаться вот так. Другая рука сюда. Правильно. И раз-два-три, раз-два-три. Молодец. Раз-два-три. Раз-два-три.

Стой. Ты забыл выключить эту…

Глава 18

Когда Уна задремала на обратном пути из Граньярда, ей пригрезилось, будто они с Мод-Люси прогуливаются мимо магазина тканей Шуртлефа, в витринах которого вывешены яркие шелка и муслины. В воспоминании эта прогулка длится томительно долго, Уне лет двенадцать или тринадцать, время года, скорее всего, ранняя весна: сияющий полдень в разгаре, все маркизы[16] развернуты и нависают над Торговой улицей, как разноцветные полосатые перчатки. Фабричные мельницы находятся на расстоянии крика, если допустить, что крик слышен в шуме воды. На мостках сотни людей, ее родители среди них, они задыхаются от жары, обжигают пальцы, вполсилы обслуживают технику.

В ухо проникает голос Мод-Люси, настойчивый и мелодичный: «Ты не будешь работать там. Ты рождена для лучшей доли».

Вдруг память проясняется, Уна отчетливо осознает время и место: покупатели сбиваются в стайки, толкаются возле газет, чтобы узнать подробности катастрофы с «Титаником», все разговоры только об этом, так что сомнений быть не может — это весна, точнее, апрель 1912 года, и ей двенадцать лет, никак не тринадцать, и ее волосы впервые уложены в прическу — волнующий ритуал взросления, блестящую волну надежно удерживают прекрасные гребни Мод-Люси. Они стоят на освещенном солнцем пороге музыкального магазина Стенхоупа, и Говард Стенхоуп, ее будущий муж и тюремщик и целый этап ее жизни, полирует пианино.

— Ему место в городе, — заверяет ее Мод-Люси. — Среди городских жителей.

Говард спешит к ним: осанистый господин, на ходу расправляющий манжеты. Жена у Говарда пухлая и миловидная, старше Говарда, она по субботам продавала ноты его песен, пять центов за штуку, пока не выяснилось, что ее слабеющий голос означает рак. Именно она разработала план торгового зала: фортепьяно в передней зоне, машины Эдисона и «виктролы» в глубине, концертино с яркими клавишами — у окна, наполовину в тени, словно вот-вот само зазвучит. Более мелкие предметы поблескивают в длинной стеклянной витрине: варганы, медиаторы, смычки, наборы ложек с инструкциями на четырех языках, напечатанными на карточках.

Со временем Уна возненавидит пресвятую умницу миссис Стенхоуп, чей проект зала будет в портлендском магазине спустя восемь лет повторен точь-в-точь, вплоть до расстановки пюпитров. С первой, лучшей и незаменимой миссис Стенхоуп Уну будут сравнивать на протяжении двадцати восьми лет ее жизни, пока в один прекрасный день 1948 года Говард — который сидел на колченогом стуле и слушал выпуск «Вика и Сэйд»[17] по своему любимому «кросли», а дела в магазине шли наперекосяк из-за его мечтаний пробиться в индустрию популярной музыки, и чердак был завален нераспроданными нотами, — пока этот самый Говард Стенхоуп, эта чертова устрица в скорлупе, чьи глаза за грязными стеклами очков казались точками, пока этот самый Говард не посмотрит на Уну, мать его убитого на войне сына, и не скажет: «Прежняя миссис Стенхоуп часто, глядя мне в глаза, начинала напевать».

На что Уна, которая тосковала по Фрэнки и тайно осваивала профессию секретаря-стенографистки, ответит, сорвавшись вдруг с привязи: «Боже мой, Говард. Я ухожу от тебя».

Но в тот апрельский день 1912 года, задолго до катастрофы, Говард приветствует двух посетительниц в своем магазине, и Мод-Люси просит у него ноты, «Что-нибудь повеселее для моей девочки, мистер Стенхоуп», — говорит Мод-Люси, потому что Говард славится своим мрачным вкусом.

Он очень аккуратно, как всегда, вытаскивает ноты со стеллажа и театрально протягивает их. «А для кого-то сегодня день скорби, мисс Стоукс», — нараспев произносит он, намекая на трагедию «Титаника». С глубоким, громким придыханием он исполняет перед ними свою новую балладу, предназначенную для субботней продажи, печальную историю об автомобиле, который сорвался с обрыва в реку, пробил льдину и был проглочен черной голодной пучиной. На пороге магазина собралось несколько покупателей, потом еще несколько, они постукивают ногой, помогая ему держать ритм. Уна стоит, встревоженно слушает. Несмотря на аккуратную стрижку и безупречные ногти, отчаяние Говарда граничит с болезнью. Будь у нее деньги, она бы купила эту песню. Она пытается представить его молодым, счастливым, на пикнике, как он лежит на одеяле, а пухлая ладонь миссис Стенхоуп покоится у него на лбу.

«Великолепно!» — щебечет Мод-Люси, аплодирует. Уна, в модной юбке-трехклинке, с пышной прической, улавливает искорку кокетства в ее голосе и впервые в жизни замечает, что у Мод-Люси грубые черты лица и немодная блузка. Говард жмурится, моргает и переводит взгляд прямиком на Уну, которая чуть ли не вспыхивает. Она задирает подбородок, чтобы продемонстрировать шею, сама поражаясь своей дерзости.

Ее рассматривают, оценивают и одобряют — и Говард Стенхоуп, и старый мистер Драпо, который зашел купить струны для скрипки, и мальчики Комо, которые разрезают свои газеты, и миссис Фаррар с дочерью Белль-Мэй, которые выбирают ноты. Уна до слез жалеет Говарда Стенхоупа, с его слюнявой балладой и голосом как касторка, и ни сном ни духом не ведает, что спустя несколько лет это ее заботливая рука будет покоиться на его розовом лбу, это ее дрожащий голос будет тщетно унимать лихорадочную жажду славы, обуявшую его.

Тут Уна замечает, что Мод-Люси смотрит на нее, склонив набок голову на толстой шее, и в ее взгляде читается гордость собственника и еще что-то. Что-то похожее на обиду. Это зависть.

Между тем старая Уна, сточетырехлетняя Уна, переступила порог своего дома, предоставив Куину разбираться с этой тварью Ширли, и уткнулась в дорожный саквояж, который стоял на том самом месте, где Куин его забыл. Говард был и осанистым владельцем магазина, и устрицей с остекленевшим взглядом на колченогом стуле, он был везде и нигде, а несколько лепестков из букета со свадьбы Белль осыпались на чистый, без единого пятнышка пол. Уна наклонилась, чтобы собрать их, и косой луч солнца упал на ее руку, пятнистую от старости, но сохранившую изящные очертания — как отпечаток девичества, как напоминание о бренности телесной красоты. О ее краткости. О несбывшихся посулах.

Она поглядывала исподтишка на руки прикованного к креслу Лаурентаса, сложенные на коленях. Ее бедный мальчик, чья память и жизнь испаряются на глазах. А руки у него до сих пор красивые.

Будь время и впрямь рекой, Уна бросилась бы в его волны, поплыла, грудью рассекая их, выбралась на том дальнем берегу и как следует встряхнула глупую безмозглую девчонку: «И это все ты принимаешь за любовь?» Образ Мод-Люси начал тлеть, тронутый дурным предчувствием, намеком на предательство, будто она уже садится в поезд с Лаурентасом на руках. В чьей памяти хранится этот образ — в памяти юной Уны или старой? Можно ли память переписать так, чтобы стало видно то, что раньше ускользнуло? Старая Уна, измученная дальней поездкой и поисками вазы в шкафу, жаждала сказать юной Уне: «Неужели ты не видишь, что приближается айсберг? Ни один человек не будет любить тебя больше, чем себя». Но юная Уна ничего не видит.

Прогнав воспоминания, Уна поставила букет мистера Ледбеттера в стеклянную вазу — подарок Луизы. Лилии рвались из вазы врассыпную, как вспышки фейерверка. Уна закрыла глаза, ее голова упала на грудь, мысли смешались. Мелькнули картинки Кимбола девяностолетней давности — верный признак хандры. Но она отгоняла хандру.

— Ладно, Уна, мне пора идти, — сказал Куин, просунув голову в дверь.

О, она увидела себя со стороны: самая старая в мире глупая девчонка, которую вновь покидают.

— Кому вы несете Благую весть на этот раз? — спросила она.

— Вообще-то заблудшая овца вернулась в стадо.

— Тот наркоман? Вернулся?

— Да, выписался раньше времени.

— И вас мордой об стол, ба-бах, так, что ли?

— Да, примерно так. Ребята звонили мне, когда вы спали. Связь все время прерывалась, но суть я ухватил.

Он посмотрел на часы.

— Я, скорее всего, не спала, — сказала она. — Просто закрыла глаза на минутку.

— А мне подвернулся концерт, который начинается через сорок пять минут.

— Ну разве вы не рабочая пчелка?

— Да, это мое второе имя, — сказал он, снова глядя на часы. — Мне пора. Берегите себя.

— Вы хороший водитель, Куин, — сказала она. — Напрасно меня убеждали в обратном.

Он рассмеялся:

— Неожиданная новость, — и протянул руку:

— Я позвоню.

— Это будет замечательно.

Она не была уверена, что он позвонит, да это и неважно. Все равно что-то закончилось безвозвратно, в этом она не сомневалась.

— Мистер Ледбеттер в ближайшее время пришлет мне нового мальчика, — сказала она. — Надеюсь, не того нытика.

— Кого бы ни прислал, постарайтесь не запугать его до одурения, Уна.

— Удачи вам с концертами.

— Удачи вам с рекордами.

Она смотрела, как он идет по улице к автобусной остановке, и думала: «А вот Лаурентас меня бы любил».

К шести часам ей уже не терпелось лечь в постель, потому что от усталости она чуть ли не плакала. Она надела собственную ночнушку и распаковала ненадеванные вещи, в том числе и вязаное выходное платье бутылочно-зеленого цвета — идеальный наряд для свадьбы. Уна с отвращением повесила его на вешалку.

В шесть часов она выпила чаю с тостом и послушала новости. В семь часов почистила зубы. В семь десять задернула занавески в спальне, легла в постель и открыла свою книгу: «Николас Никльби» мистера Чарльза Диккенса, роман, который не перечитывала с 1921 года. В семь пятнадцать заснула с книгой на груди.

Какое-то время спустя — было уже совсем темно — она резко проснулась, в голове стучало одно-единственное слово: pavojus, pavojus, pavojus.

Опасность.

Она села в кровати, книга упала на колени, слово постепенно стиралось из сознания по мере того, как учащенное сердцебиение оповещало ее о… о чем? О чем-то. Она вытянула шею. Признаки какого-то движения в доме. Происходило нечто странное.

Она напряглась, замерла на месте, дала своим глазам время привыкнуть к темноте. Постепенно бесформенная темнота разделилась на пустое пространство и заполняющие его предметы, содержимое комнаты материализовалось в виде смутных очертаний: шеренга флаконов на комоде, скелет кресла-качалки с симметричными подлокотниками, темный прямоугольник двери, за которой находится еще более темный коридор.

Сквозь собственное дыхание Уна вслушивалась в тишину и, настроившись на нее, стала улавливать ее оттенки. Она поняла, что в доме еще кто-то есть.

— Кто там? — крикнула она в темноту. Ее голос прозвучал еле слышно, неотличимо от шепота. Она проклинала свой плохой слух, ругала себя почем зря и жалела, что рядом нет Луизы. «Наверное, это мышь. Я снова заведу себе кошку, Лу».

Она вылезла из кровати, на дрожащих ногах подкралась к двери. Опять: что-то странное. На миг в голове мелькнуло: это мальчик. Она прочистила горло — адреналин поступил в кровь — и позвала в темноту: «Это ты?»

И вдруг: грохот на лестнице, грубый мужской голос встревоженно рявкает: «Валим отсюда! Валим! Валим!», потом суматоха, звук разбитого стекла и хлопанье дверей. Шум резко обрывается, и снова наступает тишина — глубокая, как в склепе.

— Убирайтесь, убирайтесь, — шептала она, захлопывая дверь спальни на замок и подходя к окну.

Сердце лягушкой подскакивало к самому горлу. Она вцепилась в подоконник и стала всматриваться в улицу, там появился силуэт человека, потом еще один, они нырнули в помятый автомобиль. Он в три приема повернул, задев край газона, и умчался.

Уна прижала руку к горлу, одна-одинешенька в своей сжавшейся вселенной, она пыталась успокоить себя после пережитого страха. Фонарь высвечивал край двора вдоль забора, остальной участок оставался в тени. Листовки, по-прежнему торчащие на заборе, напоминали ряд стрел, пущенных из вражеского лагеря. Все притворялось чем-то другим: фонарный столб — высоким злым стариком, безмолвные ночные дома — фишками в игре «Монополия». Она сосредоточилась на соседних домах, их близость успокаивала ее. Плакать она не стала.

Вместо этого стала соображать, что сделала не так. Поездка в Граньярд выбила ее из колеи — и впрямь, когда еще она проживала целых сорок часов так насыщенно? Переполненная душевной болью и впечатлениями, она забыла про свет на крыльце — обязательная вечерняя мера предосторожности, которую она завела после того, как на их улице взломали дом в мае — в ту давнюю пору, когда мальчик только что исчез из ее жизни, а его отец появился.

Она постояла в темноте, подышала открытым ртом, и пульс успокоился. Только после этого она рискнула включить настольную лампу у кровати, часы показывали начало четвертого. Она проспала восемь часов. Надев шлепанцы и халат, отперла дверь спальни и высунулась в темноту. В коридоре было пусто, стояла тишина, если не считать ее собственного, уже ровного дыхания.

«Сначала одна нога, потом другая», — сказала она себе, как говорила Луиза в последние дни. Воспоминание о ней успокоило Уну. Щелкнув выключателем, она зажгла свет на лестничной площадке и потихоньку спустилась по лестнице. В холле включила еще одну лампу. Осколки вазы, подаренной Луизой, валялись на мокром полу среди рассыпанных и растоптанных цветов. Она наклонилась, чтобы собрать осколки, и ей снова вспомнился мальчик со своей маленькой записывающей машинкой. Где-то она сейчас, с этой жужжащей лентой, к которой приклеена ее жизнь. Мелкие осколки ее жизни. Она распрямилась со стоном.

И тут из гостиной вышел мужчина.

— Брось это, бабуля, — сказал он. Голос спокойный, ровный.

Осколки снова рассыпались с невинным звоном: дзинь. Нет, это не мужчина. Высокий подросток с жирными волосами, в черной маске наподобие тех, которые носил Зорро в старом кино. Маска дешевая, и на носу порвалась. Через прорези смотрели белесые, затуманенные, в красных ободках глаза. В руке поблескивал маленький страшный пистолет. Он оглядел ее и расхохотался.

— Ты одна дома?

Она молча кивнула — говорить от испуга не могла. Он засунул пистолет обратно в карман штанов, таких широких, что походили на юбку. За спиной у него, в гостиной, она разглядела, что все ящики красивого комода Рэндалла вывернуты. Белье свалено в кучу. Сиденья стульев опрокинуты. Пока она спала, тут громили ее дом.

Ожидая дальнейших указаний, она смирно стояла.

— Где денежки, бабуля?

Спокоен, как очень старая кошка.

— У меня ничего нет. Только то, что тут, — сказала она, имея в виду свою сумку, которая валялась здесь же, на полу, рядом с поломанными цветами и выпотрошенным кошельком, все содержимое которого намокло: кредитная карта, просроченные права, карточки страхования, фотография мальчика в скаутской форме, старый купон на кошачий корм. Она покраснела от стыда при виде этих рассыпанных мелочей, а что, собственно, грабитель ожидал найти в бумажнике у старушки. Только бесполезные документы.

— Колись давай, — сказал он, размахивая пятерней. — Где прячешь, в жестянке из-под печенья? В цветочном горшке? Давай, бабуля, колись скорей.

— Я не из тех стариков, которых вам показывают в кино, — ответила она, задрожав уже не от страха, а от злости. — Я храню деньги, как все нормальные люди, в банке.

«Нет, я не хочу умирать вот так, — сказала она себе, — и не буду».

Он вцепился ей в плечо и поволок по лестнице на второй этаж, а там швырнул, дрожащую и задохнувшуюся, в кресло-качалку Луизы. Ноги адски болели, но она сжала зубы и не проронила ни звука.

— Сколько тебе, сотка? — спросил он, показав гнилые зубы.

Покрытые перхотью волосы от жира казались мокрыми, от него странно пахло — гнилью и лекарствами. На белой, как у трупа, руке чернели какие-то буквы, но Уна не могла сложить их в слово. Когда он посмотрел на нее, страх к ней вернулся, ноги почти отнялись.

— Тут ничего нет, — сказала она и вцепилась в подлокотники кресла, чтобы приподняться. Пол закачался под ногами.

— Сидеть, — приказал он и толкнул ее в грудь.

Удар эхом отозвался у нее в грудной клетке. Он перерывал ее шкаф и ночной столик, швырял содержимое на кровать и рядом. Папка с материалами про Книгу рекордов Гиннесса полетела на пол, листки рассыпались веером. Он вытащил ее дорожный саквояж и обнаружил в нем пять долларов — неприкосновенный запас, который пролежал в шелковом кармашке с тех пор, как в 1948 году она покинула дом на Вудфорд-стрит.

— Видишь? — сказал он, потряхивая банкнотой у нее перед носом.

Пока злоумышленник бесчинствовал в спальне, Уна размышляла о кнопке безопасности, которая висела у нее на шее, спрятанная под ночной рубашкой и халатом. Ей велели периодически проверять рабочее состояние устройства, но она это сделала всего лишь раз. Когда в тот раз она нажала кнопку, через девяносто секунд из ящичка в гостиной раздался женский голос, который назвал ее «солнышко» и поинтересовался, все ли у нее в порядке. Насколько Уна могла судить, батарейка в устройстве давно разрядилась.

— У тебя, в натуре, ничего нет, — сказал грабитель. — Вообще ни хрена.

Он надул губы, словно размышлял — наказывать ее за это или нет.

— Твои друзья уехали без тебя, — проговорила она дрожащим голосом.

Он снова осклабился, показав гнилые зубы.

— Далеко не уедут. Это не машина, а кусок говна.

— Странно, что ты не поехал с ними, — сказала она с надеждой.

— Я люблю риск. Не то что эти засранцы.

Он расстегнул косметичку, которую она не открывала сорок лет, и вытащил тюбик с остатками губной помады. У нее болели суставы от неподвижного сидения в неудобной позе, но она боялась шевельнуться, чтобы не разозлить его. Насколько она помнила из полицейских сериалов, которые смотрела до того, как они стали такими кровавыми, если человека подобного типа вспугнуть, он либо убьет тебя, либо убежит. Она нащупала кнопку на груди, приняла решение и нажала.

Ниже этажом раздался сигнал, резкий сдвоенный звонок. Как ни странно, грабитель даже ухом не повел, и Уна поняла, что он находится далеко, в другом измерении.

— Кто там звонит, твой дружок? — спросил он, когда она мысленно начала считать до девяноста.

Он еще раз перетряхнул ее барахло, положил в карман пятерку и плотоядно посмотрел на нее сквозь прорези потной маски.

— Еще кое-что, бабуля.

Она непроизвольно пискнула, как цыпленок, потом втянула в себя весь воздух, сколько было в комнате, и выдохнула:

— НЕТ!

Он рассмеялся.

— Ты что подумала, а? — спросил он. — Что ты подумала?

Он снова рассмеялся.

— Ничего подобного. Ты такая страшила.

Она сглотнула подкатившую к горлу желчь, а он протянул руку, задержал ее на мгновение в воздухе и почти нежно погладил ее по щеке:

— Веди себя хорошо, — сказал он, сбежал по лестнице и выскочил на улицу, и тут как раз истекло девяносто секунд, раздался тихий щелчок и женский голос произнес: «Здравствуйте, мисс Виткус, как вы там, все в порядке?»

Уна стерла воспоминание об этом прикосновении со своей щеки, подошла к окну и успела заметить, как грабитель метнулся в темноту, словно вспугнутая белка. Она испытала чувство удовлетворения.

Через несколько минут прибыли парамедики, за ними двое дежурных полицейских, а потом потянулись соседи, напуганные и дрожащие, если не считать Ширли Клейтон, которая для трех часов ночи была на удивление бодра и собранна.

— Боже мой! — напевала она вполголоса.

Она энергично пожала руку одному из полицейских, столь юному с виду, что, казалось, у него и водительских прав еще быть не может.

— Я ее соседка. Мисс Виткус, кому я могу позвонить?

— Никому. Уходите.

— У нее есть внук, — говорила Ширли. — Они только что вернулись из путешествия.

— Как зовут вашего внука, мэм? — спросила детектив, молодая хорошенькая женщина в сером блейзере.

— Пожалуйста, оставьте меня, — сказала Уна. — Мне никто не нужен.

Хорошенькая следовательница попросила описать грабителей, но в памяти Уны запечатлелась не внешность мучителя, а его издевательская манера. «Бабуля». Он вынудил ее посмотреть на себя его глазами: на ее возраст, ее испуг, облысевшую голову, цыплячью фигуру. Самый лучший способ отмщения — выбросить это все из головы.

Но выбросить из головы не получалось. Уна чувствовала себя жалкой, уродливой, глупой: ничтожество. Буквально вчера — или уже сегодня? Время стало вязким и тягучим — Куин тоже видел ее такой, когда она вышла из ванной, он бросил взгляд на ее тощие, полусогнутые, иссиня-белые ноги. Грабитель с жирными волосами подтвердил, что она трухлявый, испуганный, бесполый пень, и она ненавидела его за это.

— Очень красные глаза, — сказала она, припоминая. — Татуировка из букв на руке. Двое других сразу убежали, я не успела их разглядеть.

Следовательница спросила, сколько ей лет, и когда Уна назвала свой возраст, через троих соседей, которые просочились в дом вместе с Ширли, пробежал ток симпатии. Они были неотличимы друг от друга со своими заспанными лицами, в наспех накинутой одежде. Уна поняла, что боится их, боится их доброго отношения, их беспокойства за нее, боится того, что, возможно, ошибалась на их счет, и она почувствовала невыразимое облегчение, когда старший полицейский потребовал, чтобы все удалились.

На крыльце мужчина средних лет в махровом халате показал листовку молодому полицейскому, обрывки их разговора донеслись до Уны. Она поняла, что произошла целая серия проникновений в дома — это обсуждалось на собрании жителей района, которое она пропустила. И лишь она одна оказалась дома во время ограбления.

Следовательница окинула взглядом кухню. Неужели она вообразила, что дом всегда выглядит так — все вверх дном, кругом осколки стекла?

— Я содержу жилье в чистоте, — сказала Уна.

Вернулся первый полицейский.

— Когда мы найдем этих подонков, мисс Виткус, уж постараемся упечь их чертовы задницы подальше, — сказал он и положил руку ей на плечо, которое болело после железной хватки грабителя, и она не сомневалась, что знатный синяк ей обеспечен. Но полицейский смотрел с сочувствием, и ее глаза предательски наполнились слезами.

Для заполнения протокола Уне потребовалось оценить урон, пройдя по следам грязных ботинок, и определить, что украдено. Как выяснилось, ничего. Никакого материального ущерба, если не считать разбитую вазу Луизы.

— Искали деньги или наркотики, — заметила следовательница.

Уна не держала ни того ни другого. Среди ее лекарств не было ничего более сильнодействующего, чем аспирин, а его воры не взяли.

— Можно не сообщать об этом в новостях? — попросила Уна. — А то я чувствую себя как глупая курица.

Они сказали, что постараются, и Уна им поверила.

Когда наконец полиция оставила ее в покое, Ширли вернулась, чтобы расставить мебель и вымыть пол в прихожей.

— Я подобрала с пола несколько лилий, — сказала она. — Остальные растоптаны.

Другая соседка, очень молодая женщина, принесла характерную вазу с морозными узорами — такие водятся у людей, которым часто доставляют цветы. Еще одна девушка — может, дочь Ширли, с таким же розовым круглым лицом, — принесла чашку чая и робко предложила ее Уне. Они чем-то походили на Луизу, эти женщины: энергичные, не боятся трудностей, испытывают праведный гнев и умеют выразить сочувствие, когда совсем не ждешь. Как она могла прожить столько времени, не подозревая об этом?

С наступлением утра все разошлись, ночь осталась позади. Уна решила провести этот день, отмывая и отстирывая все, к чему прикасался грабитель, включая одеяло и ночную рубашку.

Молодой полицейский, у которого еще была жива прабабушка, провел остаток дежурства в машине возле дома, пока его не сменил следующий патруль.

Когда полностью рассвело, Уна подумала про Лаурентаса, который в своем кресле колесит по общей палате в желтушном свете дня; она включила радио для компании и тут же услышала свою историю, с нее начиналась сводка новостей, резкий, возмущенный голос налегал на якобы полную беспомощность жертвы и вытекающую из нее крайнюю подлость преступников.

Уна заподозрила, что утечка информации произошла через Ширли. Начал названивать телефон: местные журналисты хотели услышать «ее собственный комментарий». Но у нее не было никаких комментариев по поводу недавнего тошнотворного события — она чувствовала себя как во время своего побега, когда в голове, образуя гул, смешались противоречивые желания, стыд, тоска по дому.

Каким образом, удивлялась она, сумел одиннадцатилетний мальчик убедить ее подписаться еще на восемнадцать лет вот этого всего? Усталость захватывала ее изнутри, распространялась по телу, замедляла течение крови, размягчала кости. Она положила телефонную трубку на стол и села, чтобы разобраться в своих мыслях, проигрывая в голове долгий разговор со следовательницей. Если не считать чеков в бумажнике и пятерки в саквояже, грабитель — как ни старался — не нашел у нее ничего ценного.

СОПЕРНИКИ

1. Жанна Луиза Кальман. 122 года и 164 дня. Страна Франция.

2. Сигэтё Идзуми. 120 лет и 237 дней. Страна Япония.

3. Сара Кнаусс. 119 лет и 97 дней. Страна США.

4. Люси Ханна. 117 лет и 248 дней. Страна США.

5. Мари Луиза Мейер. 117 лет и 230 дней. Страна Канада.

6. Мария Каповилла. 116 лет и 347 дней. Страна Эквадор.

7. Танэ Икаи. 116 лет и 175 дней. Страна Япония.

8. Элизабет Болден. 116 лет и 118 дней. Страна США.

9. Керри Уайт. 116 лет и 88 дней. Страна США.

10. Камато Хонго. 116 лет и 45 дней. Страна Япония.

Глава 19

Ее голос пробивался через потрескивание в мобильном телефоне и разрывал пелену сна, нарушенного звонком. Семь часов утра: время для охотников за оленями и любителей наблюдать за птицами.

— Это довольно срочно, — говорила она.

Он сел в кровати.

— Что случилось?

— Так, ерунда, — сказала она. — Не могли бы вы приехать прямо сейчас?

Ее голос звучал как обычно: уверенно и сдержанно. Он представил себе: сломался кран или птица разбила окно.

Он исполнил свой долг, завершил свою работу, разделался с обязательствами, и вот опять. Неужели ему никогда не удастся покончить с этим треклятым делом, которое начал преждевременно ушедший мальчик. Семь благотворительных визитов — казалось бы, чего проще? — а в результате он оказался затянут в паутину человеческих отношений.

Она добавила уже изменившимся голосом:

— Мне больше некому позвонить.

И он, положив телефон, сразу стал натягивать рубашку.

Он застал ее на крыльце: она внимательно изучала входную дверь.

— Ко мне сегодня ночью влезли грабители, — сказала она. — Нужно укрепить дверь.

Она выглядела маленькой и прозрачной, как детеныш черепашки, которого он видел в документальном фильме. Он подавил импульсивное желание взять ее на руки и отнести в безопасное место. Пока она стояла на крыльце, бледнея и расплываясь у него перед глазами, он составил картину происшедшего из оброненных ею деталей. Когда она прошла в туалет — «Соседи всю ночь вливали в меня чай», — он набрал номер Белль на дисковом телефоне Уны.

— Я только что узнала, — сказала Белль. — Тед услышал по радио. Она в порядке?

— Говорит, что да.

— Передай ей привет от меня. Ты передашь ей привет от меня?

— Хорошо, передам. Но я подумал, что тут нужна женщина. На мой взгляд.

Давно нужно было поменять замок, замок хреновый, никуда не годится, и он это знал.

— Тед готовит лазанью.

— Хорошо, но я подумал: может, ты подъедешь. Кажется, вы с ней неплохо ладите. Она ведет себя как ни в чем не бывало, но сама белая, как привидение.

— Я сегодня выхожу на работу, Куин. — Она помолчала. — Я не могу снять этот груз с твоих плеч.

— Я и не прошу об этом.

— Именно что просишь.

— Вообще-то она не мой груз.

— А чей же?

Он посмотрел в окно — у ворот стояла патрульная машина. Лужайка заросла травой, новому мальчику предстоит попотеть.

— Полицейские наблюдают за домом, — сказал он. — Она не одна.

— Мне пора, Куин. Я не могу опаздывать в первый день после перерыва.

— Всего хорошего, — сказал он. — У тебя все получится, Белль.

Она снова помолчала, потом ответила:

— У тебя тоже, Куин.

Он проверил оконные рамы, ввернул новую лампочку на крыльце, поменял замок, заодно заменил батарейки в датчике задымленности, и за все заплатил сам. В конце дня, вернувшись из магазина с табличкой «Осторожно, ротвейлер», он обнаружил у нее на кухне Теда Ледбеттера. Они ели лазанью из тарелок, которых Куин раньше не видел, — филигрань с золотыми птичками.

— Мистер Ледбеттер устроил мне пир, — сказала она.

Как Тед умудрялся преподавать целый день математику в летней школе, стряпать лазанью и развозить ее по домам — было одной из его многочисленных загадок. Куин вручил Уне табличку про ротвейлера.

— Боже, это должно сработать, — сказала она.

— Замки выглядят надежно. Молодец! — сказал Тед.

— Куин невероятно рукастый, — сказала Уна. — От музыканта такого не ожидаешь.

Он был обязан своими умениями отцу: «Ваша мать совсем избаловала вас, мальчишек». Эти уроки, суровые, как сам отец, отравленные отвращением к нему, все же научили Куина кое-чему.

— У меня сегодня концерт, Уна, — сказал Куин. — У вас все будет хорошо, надеюсь?

— Я говорил с патрульным, — вмешался Тед. — Он сказал, что за домом будут наблюдать несколько дней.

Куин не умел чувствовать два разных чувства одновременно. Известие о том, что патрульный и Тед позаботятся об Уне, обрадовало его, но еще больше он обрадовался, когда Уна, провожая его, вслед за ним вышла из кухни и шепнула на пороге:

— Он положил туда шпинат. Будь у меня ротвейлер, скормила бы эту лазанью ему.

— Приятного аппетита, — сказал он, и она рассмеялась.

Он посмотрел на часы.

— Черт, я опоздал на автобус.

— Не понимаю, почему человек с таким сумасшедшим расписанием, как у вас, полагается на городской транспорт?

— Я куплю машину, но позже. Сейчас у меня режим экономии.

— Я ездила на автобусе одно время после того, как провалила экзамен по вождению. Но мне-то все равно. Я бездельница, никуда не спешу.

— Я тоже бездельник.

— Вы совсем другое дело, Куин. И вы можете взять мою машину, вот к чему я клоню. Это хорошая машина. Вы же сами сказали.

Если он возьмет машину, ее придется возвращать.

— Все равно на следующей неделе я не смогу на ней выехать — полиция наблюдает за мной. — Уна сложила тощие руки на груди. — Вы свозили меня в Вермонт, Куин. Я могу вас отблагодарить только этой малостью.

Не успел он ответить, как она добавила:

— Прошу вас, Куин. Возьмите машину.

Он согласился, пообещав вернуть машину на следующей неделе, после смены в ГЮМС. Она вложила ключи от машины ему в руку, а сверху прикрыла своей ладонью, словно доверяла ему ключи от своего сердца.

Неделю спустя полиция поймала воришек — троицу безнадежных наркоманов схватили в чьем-то доме.

— И прямиком в тюрьму, — сказала Уна. — Эта следовательница — первый сорт.

Куину казалось, что она выглядит несколько измотанной, но она заявила, что в полном порядке и в помощи не нуждается.

— Они стащили у меня пять долларов и разбили вазу, — напомнила она. — Можно подумать, что на меня напали русские.

Небольшое подчеркивание согласных — тень акцента, подмеченная им в первый раз, — вот и все, что выдавало ее расстройство. В остальном она держала себя как обычно, возилась на своей чистой кухне, где на буфете в чайнике заваривался чай.

— Ваша риелторша только что меня подловила, — сказал он. — Хочет, чтоб вы знали — они молятся за вас. Просят Бога, чтобы отвел от вас беды, испытания и невзгоды.

— Кстати, я нашла потерянную сережку.

В ушах у нее висели зеленоватые капельки, от которых ее глаза оживали.

— Наверное, она выпала, когда грабители перетряхивали сиденья от стульев.

То ли вопреки браваде Уны, то ли из-за этой бравады, но Куин почувствовал слабость в коленях. Такую же слабость он почувствовал подростком, когда услышал новость, которую с рыданием сообщил брат, — отец позвонил из «того места», мама умерла. Это известие настигло Куина в спальне перед зеркалом, когда он репетировал гитарные позы, и пробило брешь в жизни. Этого известия ждали уже несколько месяцев, и все равно оно сбило Куина с ног в буквальном смысле: четырнадцатилетний подросток ростом 183 сантиметра рухнул на пол, как подстреленный гусь.

Он приехал, чтобы вернуть Уне автомобиль и вежливо поставить точку в их отношениях. Но никак не мог собраться с духом. Мысль об этих подонках, которые залезли в дом Уны, хватали своими грязными руками ее вещи, ее саму, наполняла его упрямой злостью.

— Вы, должно быть, испугались, Уна. Испугались?

— Мне жаль вазу, которую подарила Луиза. Вот и все. — Она открыла буфет. — Если вы голодны, я накормлю вас ужином.

Была половина пятого. Она поставила на стол две тарелки — с разными рисунками, заметил он, и не новые.

— И машину можете пока оставить у себя, — добавила она.

Куин плохо соображал, когда она так смотрела на него.

— Полицейские были добры ко мне, — продолжала она. — Не хочу ставить их в неловкое положение, вынуждая штрафовать меня. Собираюсь повременить с поездками еще пару недель.

Она поманила его согнутым пальцем, вспомнив о чем-то.

— Смотрите-ка, — она открыла микроволновку, старую модель с диском. Внутри оказался тайник с письмами.

— Незнакомые люди присылают мне чеки.

Куин перебрал с десяток конвертов разного вида: больших с логотипом фирмы, поменьше с цветочками и подписанных от руки. Суммы различались, хотя преобладали чеки на пятьдесят долларов.

— Черт возьми! — пробормотал Куин. — Сколько тут всего?

— Больше пятисот долларов. Это ведь они из жалости, да?

— Они хотя бы не разбили палаточный лагерь во дворе.

После смерти мальчика и показа истерического фильма про синдром Романо — Уорда по телевизору Белль вернула более тридцати чеков с такими же официальными соболезнованиями.

— Это потому что я старая. Все дело в этом. — Она изучила одно из писем. — Потребуется не меньше недели, чтобы написать всем благодарственные письма.

— Вы оставите деньги себе?

— Мне нужна новая крыша. — Она рассматривала какой-то чек. — Вы знаете, люди поверили мне на слово. Я про свой возраст. Они поверили без документов.

Она подняла глаза на него.

— Я должна еще кое-что показать вам, — она вынула из кармана свитера какой-то документ и протянула его Куину.

Куин взглянул на него:

— Вы получили допуск к экзамену по вождению?

— Одна церковная дама отвезла меня в управление транспортных средств. Они доконали меня расспросами, но проверку зрения я прошла за четыре секунды. В письменном тесте я набрала девяносто процентов и должна признаться, что у меня чуть ум за разум не зашел. Зато теперь две трети пути до действующих прав позади.

Она спрятала документ обратно в карман.

— Как вы отнесетесь к тому, чтобы дать мне парочку уроков вождения в обмен на пользование моей машиной?

Проще было бы вернуть ей машину, избавиться от чертова драндулета и забыть путь к этому дому, не попадаться в эту ловушку, на крючок из чувства долга и чувства вины перед сыном. Еще шесть недель тому назад, даже пять, он бы так и поступил: пулей вылетел бы отсюда. Но это было до того, как Уна приняла его за джентльмена и пробудила в нем желание быть таковым.

— Как говорится, не откладывай на завтра, — сказал он и направился к выходу, она за ним.

— Хуже всего мне дается параллельная парковка, — говорила она, уперев руки в бока и глядя на свой простецкий «релиант». — Никакая бумажка на свете не припаркует машину вместо меня.

Куин расставил мусорные ведра, они были сделаны из алюминия и гремели всякий раз, когда Уна их задевала. Несколько соседей вышли посмотреть, что происходит, и среди них — Ширли Клейтон, которая крикнула:

— У вас там все в порядке?

Даже голос у нее был розовым.

— Вношу свой вклад в безопасность на дорогах, Ширли, — крикнул он в ответ.

Урок закончился, он вернулся за Уной в дом, она вынула из холодильника стеклянное блюдо.

— Вот они, остатки пира. Тут хватит на двоих.

— Вы предлагаете мне лазанью Ледбеттера?

— Я ненавижу выбрасывать еду.

— Она же недельной давности. К тому же со шпинатом.

— Вам нужно хоть иногда пользоваться утюгом, не обижайтесь на меня. Вы ужасно выглядите, Куин. И с каждой нашей встречей все хуже.

— Вы не подарите мне одну из этих чудесных тарелок?

Она улыбнулась, показав крупные квадратные зубы, и он понял, что придется еще немного потерпеть, расставаться с ней нужно постепенно, ибо она ранима, одинока и далеко не так вынослива, как воображает. Он заезжал к ней каждые два-три дня, отвозил ее то в банк, то в магазин, то в библиотеку, часто во время недолгого перерыва между сменой в ГЮМС и вечерним концертом. Однажды она заметила его музыкальное оборудование на заднем сиденье и попросила прихватить гитару в дом, там он вспомнил аккорды к «До конца времен» — классической мелодии Перри Комо, которую выучил много лет назад, чтобы играть на свадьбах.

— Эта мелодия весь день крутится у меня в голове, — сказала она и хрипло, с порозовевшим лицом пропела всю песню от начала до конца после того, как Куин взял на две октавы ниже.

Приезжая и уезжая, Куин следовал мимо объявления Ширли Клейтон «Продается» и фанатично подстриженных живых изгородей. Он прекрасно сознавал, какое впечатление производит со стороны: опекун. И когда замечал Уну, неизменно высматривающую его, стоя на крыльце или в конце дорожки, он понимал, что как никогда более полно соответствует тому впечатлению, которое производит.

В августе она уже постоянно готовила для него: кушанья по старинным рецептам, сытные, острые и ароматные, приправленные корешками и сливками, и раскладывала их по красивым тарелкам.

— Вы совсем отощали, — говорила она ему, и он переставал чувствовать себя опекуном. Напротив, чувствовал себя ребенком, которого опекают.

Белль попросила его зайти, и вот он, как скаут перед своим командиром, отчитывался перед ней в своих добрых делах. Выкладывал их перед ней в ряд, как улики.

— Я рада, что у нее все в порядке, — сказала Белль. — Хорошо, что ты заботишься о ней.

На пальце у нее было кольцо, ободок из белого золота с бриллиантами. Куин, не таясь, озирался в поисках Теда, но спрашивать, где он, не стал — почувствовал, что не вправе. Вместо этого спросил:

— Как твоя работа?

Она пожала плечами:

— Очередной фальстарт. Они чудо как терпеливы.

Обнаружились очередные необъяснимые исчезновения — пропали еще один столик и торшер, от этого комната казалась незаконченной. Оставшиеся вещи не складывались в историю без тех, которые исчезли. Белль взяла фотографию мальчика в рамке — такая же была у Куина.

— Он бы гордился тобой, — сказала она. — Он до смешного обожал ее.

— Получилось немного больше того, на что я рассчитывал, — признался Куин. — Если честно, не понимаю, как теперь из этого выпутываться.

Она смотрела на него долго, внимательно.

— У тебя получилась дружба, — сказала она. — И тебе не надо из нее выпутываться.

Она поставила фотографию на уродливый столик — напоминание об их первой свадьбе, подарок одной из ее тетушек.

— Я тут еще кое-что обнаружила, — сказала она, открывая расписной сундучок типа тех, которые встречаются в сказках.

— Я выбрала несколько вещей на память. Совсем немного. Для немногих избранных.

Она приоткрыла крышку сундучка, но его содержимое не показала, поглаживая сундучок, как ребенка. Это напоминало некий экзамен, и нервы Куина напряглись. По крайней мере, он попал в число избранных. Интересно, что получила Эми.

Белль извлекла из нарядного сундучка на свет божий аккуратную пачку листов, скрепленных степлером, на которые мальчик в хронологическом порядке наклеивал вырезки из газет и афиш. Исчерпывающий каталог выступлений Куина за три года его бесперебойной деятельности. Он перелистал аккуратно соединенные страницы — сотни вырезок, расположенных ровными рядами, — и пришел в изумление от того, что за ним так пристально следили.

— Когда же он успел все это?

— Понятия не имею, — ответила Белль. — Я вообще не знала, что ты его интересуешь.

Куина залило жаркой волной, а перед глазами замелькали бары и клубы, школьные кафетерии и актовые залы, рестораны и павильоны, фестивальные сцены и городские площади. Неужели мальчик пересчитал все это? Названия групп и площадок, день за днем? Как же их было много, его выступлений, и каждое извлечено из множества, вырезано, разглажено, аккуратно наклеено на свое место и таинственным образом освящено и, возможно, навек сохранится в памяти.

Превращенная в эту самодельную книгу, жизнь Куина должна бы показаться мелкой. Но случилось обратное. Благодаря мальчику его жизнь выросла. Стала большой. Плодотворной. Чего-то стоящей. Столько страниц, аккуратных, заботливо оформленных, сотни объявлений, еще и еще, напечатанных разными шрифтами. Он вспомнил свои детские альбомы для марок, с загнутыми углами и потеками клея.

Куин положил стопку листов на стол, он тяжело дышал, даже рот приоткрыл.

— И вот еще, — сказала Белль, протягивая ему диск, один из тех, которые мальчик десятками складывал в пирамиды.

— Что здесь?

— Ничего, — сказала она. — Они все пустые.

Диск был прохладным и легким, словно рука самого мальчика оказалась в руке Куина.

— Ты привнес музыку в его жизнь, — сказала Белль. — Возьми это на память.

Ее щедрость и ее желание увидеть в их занятиях что-то хорошее обрушились на Куина, как водопад.

Она закрыла сундучок и проводила его до двери. Когда он попытался оставить чек, она отвела его руку.

— Ты ведь не веришь, что это поможет, правда?

— Это помогает мне, — покачал он головой.

— Об этом я и говорю. Я говорю о тебе, Куин. Ты ведь не веришь, что это поможет тебе.

Она сложила его пальцы в кулак, чек хрустнул, смявшись.

— Больше не приноси, — сказала она.

Потом обняла его и поцеловала в щеку.

— Рано или поздно ты сможешь что-нибудь почувствовать, — прошептала она.

Диск был ее прощальным подарком, альбом с вырезками — утешительным. Куину больше не отводилось места в этом доме. Он знал Белль слишком хорошо, до боли.

На следующий день Куин дал Уне очередной урок параллельной парковки. Она задевала только по одному ведру за каждую попытку. Чтобы отпраздновать прогресс в обучении, Уна пригласила его на торт.

— Ого! — воскликнул Куин при виде высокого красноватого торта, украшенного цветами настурции с клумбы.

— У меня нет известий от вашей леди, — сказала Уна, доставая красивые тарелки. — Как она?

— Замужем.

— Я надеялась, что она найдет для меня кое-какие документы. Как вы думаете, она забыла?

— Она еще не вышла на работу.

— О! — Уна покачала головой. — Бедняжка.

— Надеюсь, он удался, — сказал Куин, кладя себе на тарелку кусок торта. — Я имею в виду не торт, а брак Белль.

Он действительно имел в виду его.

— Конечно, удался. Этот Тед Ледбеттер такой старательный.

— Это я старательный.

Она, задрав голову, взглянула на него.

— Вы мечтательный.

Она поменяла тарелки.

— Возьмите этот кусок, он больше.

— Очень вкусно, Уна. Что вы туда положили?

— Секрет.

Он подумал: наверное, яблочное пюре, которое в эпоху Великой депрессии заменяло масло.

— А цветы можно есть?

— Конечно, можно. Иначе зачем бы я положила их на торт?

Он взглянул на нее, на свою подругу, похожую на полинявшую белочку.

— А вы из каких? — спросил он. — Из старательных или из мечтательных?

— Из старательных, — ответила она. — Но я меняюсь. Вообразите себе, в моем-то возрасте.

Она откусила здоровый кусок торта.

— Хотите оставить у себя машину на следующую неделю?

Он подумал. Решился.

— Если вы не против.

— Я не против.

Он недостаточно любил своего сына. Это сознание разъедало душу, как злокачественная опухоль. Ему хотелось верить, что мальчик в будущем — ныне утраченном и невозможном — простил бы его, взял нелепую историю их отношений, обнаружил в ней смысл, разрезал на эпизоды и наклеил на бумагу. И, возможно, эта минута — поедание торта с мисс Уной Виткус — стала бы одним из эпизодов.

— Уна, а каким он был? — спросил Куин.

— Кто?

Куин не ответил.

— Я знала его не так уж долго, чтобы ответить, — тихо произнесла она. — Но я могу сказать, какой становилась я сама в его присутствии.

Он подождал.

— И…?

— Мечтательной, — сказала она, и ее глаза засияли из разгладившихся морщин.

Глава 20

Так он и жил теперь: забивал до отказа свой календарь работой, копил деньги. Деньги приобрели почти библейское значение, несокрушимый символ праведности, все другие варианты казались ему более сомнительными. Он будет расплачиваться, не «выставляя это напоказ», по выражению его матери-католички. Если Белль отказывается принимать деньги, он будет класть их на специальный счет, как растущее напоминание о его провальном отцовстве. Деньги на обеспечение ребенка без ребенка.

Вечер был холодным, лето на исходе, все небо в звездах. Он припарковал «релиант» позади «Побега из тюрьмы», где все собирались перед еженедельным концертом.

— Ты принес запасной кабель? — спросил он у Гэри.

Тот выскочил из своего «ягуара», улыбка во весь рот.

— А то.

Куин достал колонку из внедорожника Ренни, с безразличием размышляя, как долго еще выдержит его спина. Музыка бывает весьма тяжелым делом. Он проследовал за приятелями в душное тепло «Побега из тюрьмы», где обнаружилось, что их место занято другой группой.

— Какого черта? — воскликнул Алекс.

На афише красной краской, как в фильме ужасов, было выведено: РОК ВПЕРЕД. Двое симпатичных парней, по виду студенты колледжа, тянули кабель через стойку, барабанщик-подросток возился со своей драм-машиной. Непримечательный тип средних лет в бейсболке настраивал винтажную электрогитару Strat.

Все они, как один, обернулись. Куин вздохнул:

— Пойду поговорю с Сэлом.

— Может, лучше я? — спросил Ренни. — У тебя видок, как будто ты убийца с большой дороги. Я серьезно.

— Будь любезен.

У Куина не было сил на разборки с Сэлом, скупым и капризным владельцем «Побега из тюрьмы».

— Я пойду с тобой, Рен, — сказал Гэри и опустил на пол сумку с инструментами. — Присмотри за вещами.

Куин кивнул, его мутило от усталости, и он прислонился к дальней стене рядом с Алексом; сотни скобок, оставшихся после оторванных плакатов, впились ему в спину.

— Зацени, какая гитара у этого парня, — сказал Алекс. — Бьюсь об заклад, это пятидесятые годы. Интересно, где он ее раздобыл?

Подумав с минуту, он добавил:

— Интересно, он ее не продаст?

Куин закрыл глаза, он пытался не слышать фоновую музыку — стоны и завывания Мэрайи Кэри, трехоктавные пиротехнические эффекты, и для этого стал высчитывать в уме стоимость аппаратуры, купленной и проданной им за эти годы. Цифры окрашивались в очень яркие цвета и словно упрекали его.

Зал был наполовину пуст, но уже через час он битком наполнится людьми, которые хотят танцевать всю ночь напролет. На Алексе та же красная гавайская рубашка, что и всегда. Гэри любит футболки с логотипами, а Ренни предпочитает черные облегающие рубашки-гольфы. Когда-то они сидели вместе с ним в опустевшей без матери квартире на Шеридан-стрит, ели отцовские печеньки из магазина и составляли свои первые сеты. Они вместе сжимали кулаки на удачу, на протяжении многих лет подолгу обсуждали аппаратуру, часами перетирали плюсы и минусы какой-нибудь педали эффектов или разыскивали повсюду русские трубы, словно репертуар из сорока замшелых песен требовал постоянного пополнения аппаратуры последними техническими новинками.

Эти парни знали и любили его мать. По этой причине он до сих пор с ними.

— Ты видел утреннюю газету? — спросил Алекс. — Там куча красивых слов про группу, с которой ты работаешь. Ах, наши мальчики добились успеха, фу-ты-ну-ты и муси-пуси, цветная фотка с мамочкой в домашней студии, вырезка из чертова чарта.

Алекс рассмеялся и добавил:

— Мамочка просто бомба.

Подождав, спросил:

— Ты меня слушаешь?

— Слушаю.

— Хорошо. Так вот, они отказались от жирного контракта с «Уорнер рекордз», мамочка просто ядерная…

Куин отвел глаза в сторону:

— Они отказали «Уорнеру»?

— Да, представь. Их солист — как там его — развел болтовню насчет служения Господу и вот эту вот всю фигню насчет того, что «Уорнер» — исчадие безбожной коммерции и что они подписывают контракт с мегакрупной записывающей компанией, которая любит Господа так же, как они. Ты можешь в это поверить?

— Если это вопрос, то да, — сказал Куин.

На него нахлынуло сложное чувство — смесь зависти и гордости.

— Но суть не в этом. Так ты не читал статью?

— Я играл на свадьбе в Бангоре.

— Так вот, суть в том, что они отвергли «Уорнера», с его большим жирным поцелуем, и отдались, сохранив невинность, мегакрупной записывающей компании, которая тоже любит Бога, как они, — он ухмыльнулся. — Угадай, какой?

— Какой? С кем они подписали договор?

— С Соломоном. Самая крупная рыба в пруду Господа Бога. Твои церковные певчие приняли предложение.

Алекс взглянул на часы, которые тянули долларов на шестьсот, не меньше.

— Но не в полном составе. Без первого гитариста. Он решил, что он атеист.

Эта новость ударила Куина, словно камнем в живот.

— На твоем месте я бы срочно крестился, — сказал Алекс. — Отдай душу в лоно Авраама, пока тепленькое местечко не увели из-под носа. Впрочем, погоди. Без тебя мы не сможем играть тут. Хотя Колин как-нибудь подменит.

Колин — девятнадцатилетний племянник Алекса, геолог, который играл на гитаре как девчонка.

Посягнувшая на их место группа приступила к проверке звука.

— А что, если нам всерьез впрячься… — начал было Алекс.

Эта тема возникала в их разговорах с неизменной регулярностью. Но дальше разговоров дело не двигалось. Ведь чего им хотелось на самом деле? Именно этого: разок в неделю примерить на себя неустроенную жизнь Куина, не прекращая откладывать круглые суммы на свои пенсионные счета.

Куин сказал:

— Пойди узнай, чего они так долго.

— Присмотри за вещами, — согласился Алекс.

Куин кивнул.

— Так ты смотришь? — уточнил Алекс.

— Еще как.

Алекс отчалил и присоединился к компании у дальнего конца барной стойки, там зашли в тупик переговоры между Ренни в новой футболке «Найк» и обтягивающих джинсах и Сэлом, который тыкал пальцем в свою книжку с графиком выступлений. Куин раздраженно, с присвистом вздохнул и собрался пойти вмешаться, но тот самый гитарист средних лет из конкурирующей группы пересек ему путь с лицом белым, как крахмал, и невыразительным, как здоровая пища.

— Куин Портер, верно? — сказал он.

Куин постоянно сталкивался с прежними напарниками из разных групп — их пути рано или поздно пересекались, обычно тех было не узнать: поднабрали килограммов двадцать, получили какой-нибудь полезный диплом или практичную профессию, отрегулировали самооценку так, чтобы перевесила несбывшиеся мечты.

— Простите? — ответил Куин.

Лицо незнакомца сначала покраснело, потом стало медленно разъезжаться: щеки задрожали, как желе, маленький рот приоткрылся, глаза, пронизанные лопнувшими сосудами, панически забегали.

— Все в порядке, приятель? — спросил Куин.

Незнакомец снова заговорил, точнее, сделал попытку: слов Куин не смог разобрать, и тут вдруг под этим искаженным лицом проступило другое.

— Лабух?..

Мужчина отчаянно закивал, его язык, похоже, прилип к гортани. Куину потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что этот человек — Лабух Блейкли, который обитал в истории одиннадцатилетней давности про Дэвида Кросби, а сейчас оказался замешан совсем в другую историю, — и что он плачет.

— Если хочешь ударить меня — ударь. Если хочешь порвать меня на куски голыми руками — порви.

Его губы дергались от усилия контролировать собственный голос.

— Господи, — сказал Куин. — Господи, Лабух.

— Я хотел тебе сказать — тебе и твоей жене, — он задыхался, как будто бежал изо всех сил. — Я хотел сказать вам…

— Не говори ничего. Ей-богу, Лабух. Не надо.

Обмякшее тело Лабуха покачивалось взад-вперед, заикания перемежались всхлипываниями, лицо словно прожевали и выплюнули: глаза всмятку, рот в трубочку, щеки багровые. В глубине зала его приятели обратили на них внимание, отвлеклись от бесконечной наладки своей аппаратуры. Один из них сказал в микрофон:

— Проверка звука, раз, два. Лабух, ты там в порядке? Раз, два.

Несколько человек стали открыто пялиться на Куина с Лабухом.

— Успокойся, друг, — сказал Куин.

Возможно, слово «друг» произвело такой эффект, но завывание Лабуха перешло в крик, так что Куин подумал, не вызвать ли 911. Он вывел Лабуха на улицу, на грязную бетонную плиту, которая служила «Побегу из тюрьмы» разгрузочной площадкой.

— Давай-ка присядь, — сказал Куин, усаживая Лабуха на землю. — Господи, приятель. Возьми себя в руки.

— Мне запретили разговаривать с тобой, — говорил Лабух, его белые, как простыня, щеки дрожали. — Не смей говорить с… семьей, как будто я машина… хочешь — включил, хочешь — выключил.

К его потным ладоням прилип медиатор.

Куин наклонился к нему:

— Дыши глубже.

— Этот судебный иск убивал меня, — продолжал Лабух, обращаясь теперь скорее к самому себе и часто останавливаясь, чтобы втянуть побольше воздуха. — Я хотел сказать тебе, как мне жаль… но мне запретили говорить… не смей говорить с семьей… не смей просить прощения.

Куин и сам начал задыхаться.

— Я потратил свои… сбережения на адвокатов… да, за ошибки надо расплачиваться… это так.

Лабух покачал головой, на восковом носу выступил пот, дыхание выровнялось, он мог говорить более длинными фразами. Он вытер ладони о брюки, и медиатор упал на землю.

— У меня было восемь пациентов в очереди и целая гора медкарт. У меня голова шла кругом. Мне запретили просить прощения, но сейчас я скажу: ради всего святого, прости меня. Я говорю это сейчас, я умоляю тебя, прости, ради Бога. И я благодарен тебе, что ты отозвал собак, пока я не все потерял.

Он задыхался. Куин сел рядом с ним.

— Это не мои собаки.

Лабух вдыхал и выдыхал, это продолжалось несколько минут, пока он не успокоился и не сказал тихо:

— У меня перед глазами стоит, как я выписываю этот рецепт. Вижу бумагу, чернила, свою руку с ручкой. Мне не велели говорить с тобой и с твоей женой. Но я скажу сейчас: Господи, мне так жаль, так жаль, так жаль.

Куин смотрел на грязный задний двор в рытвинах, проеденных давними морозами. «Ягуар» Гэри, припаркованный на расстоянии полуметра между приземистым «релиантом» Уны и внедорожником Ренни, напоминал детскую игрушку. Свет от пары фонарей придавал этому беспорядку тошнотворный вид. Сколько же часов своей жизни Куин провел в таких грязных дворах и тупиках, охраняя груду аппаратуры? Ему вспомнился отец Белль, игрушечный магнат с подмоченной репутацией, который строчит и строчит претензии, письма и заявления, чтобы довести до суда иск о причинении смерти в результате противоправных действий.

— Я не отзывал собак, — сказал Куин.

И подумал: это сделала Белль. Добрая славная Белль. Он испытал мгновенный проблеск радости: что-то разумное возвратилось в этот мир.

Лабух тер ладонями влажные щеки, оставляя на них дорожки. Ночной воздух дал себя знать. Его снова бросило в дрожь.

— Это было как будто ползешь по темному лесу и кричишь, кричишь.

Он вытер лоб рукавом лимонной рубашки с зелеными шмелями. Кожаная куртка, которую он любил с давних пор, теперь висела на нем мешком.

— Это отец Белль затеял суд. Белль тут ни при чем, Лабух. Я не хочу, чтобы ты думал на нее.

— Я виноват, — просипел Лабух. — И заслужил, чтобы пройти через это.

— Ты не виноват, — сказал Куин, и он действительно так считал.

Голос Лабуха опустился ниже на пол-октавы:

— Я посмотрел тогда прямо в глаза твоей жене и сказал: «Почему бы нам не попробовать это?»

Он изобразил, будто выписывает рецепт.

— Почему бы нам не попробовать это?

Он снова заплакал, на этот раз тихо, и Куин наблюдал эту сцену отчаяния с каким-то благоговением.

— Она больше не моя жена, — сказал он.

Лабух убрал ладони от лица. Его глаза опухли так, что почти не открывались.

— Она вышла замуж за другого, — сказал Куин. — За хорошего парня, если на то пошло.

Группа начала играть I Feel Good — кавер в исполнении белых мальчиков.

— Твои ребята, наверное, потеряли тебя, — сказал Куин.

— Вообще-то у них трио, — ответил Лабух, вытирая лицо. — Блондин — сын моей сестры, она попросила его пригласить меня. Они думают, я не догадываюсь, что зван из жалости.

Один из фонарей замигал. Они посидели еще немного, послушали, как ребята доиграли I Feel Good и начали Sweet Home Alabama. Соло-гитарист был очень даже неплох.

— Помнишь тот вечер на острове? — спросил Лабух.

Куин кивнул.

— Дэвид Чертяка Кросби.

— Ты вспоминаешь об этом?

— Иногда. Время от времени.

— Я никому об этом не рассказывал, — Лабух говорил теперь слабым голосом, как человек, которого только что отпустила лихорадка. — Даже жене, потому что какое-то время вроде как надеялся, что он свяжется со мной, и боялся сглазить. Идиот.

Он безжизненно ухмыльнулся, и Куина заполонила ужасная жалость, которая распространялась и на него самого.

— Все равно ты был крут, Лабух.

— Не особенно, — он покачал головой. — Идиот.

И тут Ренни выскочил из задней двери, со сжатыми губами и красным лицом, он молча и озлобленно тащил свою сумку.

— Черт его подери, — бормотал он.

Он обернулся к Куину и крикнул:

— Нас отфутболили!

Он распахнул багажник своего внедорожника, зашвырнул в него сумку и сел с безутешным видом на коврик. Появились Гэри с Алексом, направились было к Куину, но, заметив помятое лицо Лабуха, свернули в сторону.

— Послушай меня, — прошептал Куин Лабуху на ухо. — Любой другой ребенок — буквально любой другой ребенок на свете — мог бы спокойно принимать эти таблетки, и они помогли бы ему.

— О, Боже, — прошептал Лабух и снова уткнулся лицом в ладони. — У меня ведь тоже есть сын.

В это мгновение раскаяние Лабуха пробило капсулу, в которой хоронился Куин. Он искренне, невольно бежал от внутренней боли, но она настигла его извне, рассекла, как острым ножом, простым, немудреным воспоминанием: не о мальчике, скорее, о фотографии мальчика, которую он сам прислал Куину, когда тот снимал комнату в Чикаго. Принужденная улыбка, топорщащаяся форма, задник с нарисованным забором. Женщинам нравилась эта фотография — они восклицали: «Ой, это твой?», полагая, что Куин очень любит сына. Куин вставил фотографию в рамку, хранил ее и в конце концов привез с собой, когда вернулся.

— Твои парни ищут тебя, приятель, — сказал Гэри, который возник ниоткуда и смотрел в упор на Лабуха. — Ты в порядке, приятель?

— Он в порядке, — ответил Куин. Он поднялся и наклонился к Лабуху: — Вставай. Тебе нужно встать.

Куин помог Лабуху подняться на ноги — тот был очень тяжелым и дрожал — и похлопал по спине.

— Давай, возвращайся. Все в порядке.

— Скажи мне, ты только скажи…

— Я прощаю тебя, понятно? Я прощаю тебя.

— Твоя жена…

— Белль в состоянии простить что угодно кому угодно. Это самое лучшее в ней. Ступай с миром, друг мой, — сказал Куин, подражая благословляющему песнопению «Тропы воскрешения».

Он смотрел, как Лабух идет к двери, из-за которой доносились тяжелые ритмичные звуки бас-гитары.

Ренни занялся укладкой аппаратуры. Алекс спросил:

— Что это было, черт возьми?

— Ничего.

— Сэл сказал, что бармен посылал тебе сообщение.

— У меня сейчас нет стационарного телефона, только голосовая почта.

— Значит, твоя голосовая почта не работает. Мы должны были выступать вчера вечером, по-любому Ренни не смог бы, потому что в школе у Кайлы был спектакль, но Сэл все равно говнюк, потому что устроил эту путаницу, а Ренни теперь вроде как не при делах, и Сэл дико, дико разозлился.

Он огляделся и добавил:

— Мы все здорово разозлились, если честно.

— Ничего, переживете, — ответил Куин.

— Будь у тебя автоответчик… — сказал Алекс и тряхнул головой. — Мы вообще-то рассчитывали на этот концерт, Куин, должен тебе сказать.

— Пошел ты к черту, Алекс, — вспыхнул Куин. — То, что Сэл платит, не идет ни в какое сравнение с твоими гонорарами.

— Эй, эй, — вмешался Гэри. — Успокойся.

Куин посмотрел на Гэри — записного добряка Гэри, у которого четыре собаки, — и заметил, как тот что-то шепнул Алексу, после чего тот отступил. Гэри взял на себя обязанность все лето напоминать друзьям о «потере, которую пережил Куин». В составленном Эми перечне нравственных недостатков Куина склонность к насилию не значилась, но ему вдруг захотелось выбить из Гэри все печенки. Из Гэри, с которым дружил тридцать лет.

— Я же не деньги имел в виду, — сказал Алекс. — Я имел в виду — сам знаешь — кайф.

— Я что, похож на типа, который приходит сюда ради кайфа?

Куин посмотрел на модную салонную стрижку друга, на его роскошные часы. Он крикнул во внедорожник — последней модели, натертый до блеска, — в котором все еще сидел, печально созерцая свой возрастной животик, Ренни:

— Ты слышишь меня, Рен? Я что, похож на парня, который приходит сюда ради кайфа?

Он прошел в зал — словно по воде прошел — к Сэлу, который отчитывал новенького парня за то, что он устроил путаницу с графиком выступлений.

— С тобой нет проблем, — сказал Сэл. — Но этот Ренни с его замашками мне не по нраву.

Сэл сказал, что ему не нравятся такие замашки, и вообще эти богатенькие парни, они много о себе воображают, ходят с надутым видом, как гребаные индюки.

Куин согласно закивал: «Верно, Сэл, верно, но мы ведь столько лет вместе, зачем же все рвать окончательно и бесповоротно, притормози, Сэл, на секундочку, представь, сколько сил вкладывает Ренни в эту группу, а если хочешь повидать индюка надутого — тебе бы познакомиться с его начальником». И Сэл немного посмеялся, изменил настрой, пожал руку Куину и извинился, потом извинился еще раз, сказал: «Я ничего не говорил об этом, ну, ты понимаешь, о чем, но мне очень жаль — и спросил: — Как держится мать мальчика?» А Куин ответил: «С ней все в порядке, не волнуйся». И Сэл сказал: «Все же прохвост этот Бог, нельзя же так». А Куин ответил: «Да, нельзя», потом вернулся на парковку к своим и ничего не сказал им. От их расстроенных лиц, от их взволнованного дыхания ему стало тошно, потому что он вдруг понял, что ничем не отличается от них. Те же амбиции и притязания. Ходит на прослушивания, думает пленить всех своей игрой. «В этот раз самое оно». Тыщу раз он выглядел как они. Точь-в-точь как они. Индюк надутый. Думает, что заслуживает чего-то только потому, что сильно этого хочет.

Куин произнес наконец:

— Сэл считает, конфликт исчерпан.

И стал помогать им укладывать аппаратуру.

К счастью, домой он ехал один, радуясь благополучному избавлению от кающегося приятеля и благодаря Бога за старую машину Уны, в которую никто не соблазнился подсесть. Залитое лунным светом шоссе блестело, каждая следующая миля не отличалась от предыдущей.

Мальчик родился в самый разгар этой истории с Дэвидом Кросби, и в больницу к Белль Куин приехал весь в мыслях об острове под звездным небом, о задрапированной беседке, о будущем, которое может открыться перед ним. Когда они с Белль принесли своего хрупкого, невесомого сына домой, Куину показалось, что дверь в это будущее захлопнулась. Если не считать одной неожиданной, примиряющей детали: у младенца были удивительные пальцы. Длинные гибкие отростки на крошечной ладошке. Куин сразу подумал: гитарист.

Чувство, которое он испытал теперь, вспоминая об этом, слишком растревожило его, чтобы подобрать ему название. Белль сказала бы, что это воспоминание о любви. Скорее, это был призрак любви: проблеск того-что-могло-бы-быть. Такой краткий, что не оставил после себя ничего, кроме болезненного следа от вспышки.

Уже в черте города Куина остановил полицейский. Очень молодой, словно ребенок, нарядившийся во взрослую форму, он действовал в строгом соответствии с инструкцией.

— Сэр, ваши права и документы на машину.

Черт, подумал Куин. Черт-черт-черт-черт. Он обнаружил документы на машину Уны в пластиковом кармашке, хрустящие, яркие, в безупречном состоянии, а вот заднее сиденье наводило на мысль об ограблении музыкального магазина.

— Подождите в машине, сэр.

Полицейский отошел к своему фырчащему автомобилю, а Куин вглядывался в субботний поток машин на Брайтон-авеню. Этот отрезок дороги был заполнен сетевыми ресторанами и дешевыми мотелями. Впереди светилась большая яркая вывеска супермаркета, а за ней — реклама автосалона на углу Сибли. Совсем рядом, рукой подать, он мог бы рвануть туда, через две минуты постучаться в дверь Уны, напугать ее, а потом она заступится за него — «Конечно, я дала ему разрешение на автомобиль, иначе как бы он, по-вашему, заполучил мои ключи?» — но прежде нужно, чтобы коп проверил его историю вождения.

Минуты шли за минутами. Куин отдался тому, что Эми называла «кармой момента», считалось, что это позволяет ощутить единство с мирозданием, если, конечно, карма не пшикнет, как сейчас, а ты ощутишь единство разве что с собственным нелепым «я». Скорбные излияния Лабуха каким-то образом проникли Куину под оболочку, набухали там и пульсировали, и он ничего не мог с этим поделать, только ждать.

Полицейский вернулся, его лицо всплыло в окне.

— Мистер Портер, эта машина принадлежит мисс Уне Виткус.

— Я знаю, — сказал Куин. — Мы с ней друзья.

— Вы с ней друзья. Понятно. Похоже, прошлой зимой вам часто приходилось торопиться. Три штрафа за превышение скорости только в январе.

— Я все заплатил. И прослушал курс вождения, как его там.

— Курс называется «Навыки аккуратного вождения», сэр. А в мае вас остановили из-за просроченной страховки…

— Я продал ту машину. У меня и машины-то больше нет.

— …и за превышение скорости.

Превышение в тридцать миль. Он схлопотал нехилый штраф в ночь после смерти мальчика. Через два дня он продал машину, а деньги отдал Белль.

— …после чего ваши права заморозили.

— Я все заплатил. Я чист перед штатом Мэн.

— Вы чисты. Понятно.

Полицейский направил фонарик на лицензию Куина.

— Вы же видите — права действующие, — сказал Куин.

— Да, судя по внешнему виду, действующие. Но иногда внешний вид обманывает. К тому же неясно, что выделаете в машине, которая принадлежит мисс Уне Виткус.

— Она дала мне разрешение.

— Она дала вам разрешение. Понятно. Срок действия этой страховки тоже истек, вы в курсе, сэр?

— Что?

— Еще в апреле, сэр.

— Боже правый!

— Не выйдете ли вы из машины, мистер Портер?

— Вы можете сами у нее спросить, — сказал Куин, выходя. — Она живет в четырех кварталах отсюда.

— Не положите ли вы руки вот сюда, мистер Портер, чтоб я их видел?

— Мисс Виткус у меня стоит на быстром вызове, — сказал Куин, кладя руки на крышу машины. — Погодите, лучше написать, она уже в постели, не надо ее пугать.

Куин ожидал, что его обыщут, но полицейский продолжал изучать лицензию.

— Послушайте, мы с ней друзья. Я починил ей крыльцо.

Полицейский посветил фонариком на заднее сиденье.

— Это ваши вещи, мистер Портер?

— Я гитарист. Возвращаюсь домой после концерта. При таких обстоятельствах я и схлопотал три штрафа за превышение в прошлом январе.

— Возвращаетесь домой после концерта. Понятно.

Полицейский театральным жестом указал на свои часы.

— Откуда возвращаетесь?

— Из Портсмута.

— Из Портсмута. Понятно. Это в часе езды отсюда, вроде того? Я тоже играл в группе, давны-ы-ым давно. На бас-гитаре.

Куин подумал: «Давны-ы-ым давно? В детском саду, что ли?»

— По моему опыту, концерты начинаются в восемь, иногда в девять часов, — говорил полицейский. — А сейчас десять минут десятого.

— Там вышла путаница с расписанием. Долго объяснять.

— Долго объяснять. Понятно.

Куин старался дышать ровно.

— Я профессиональный музыкант. Я плачу налоги.

— Премного благодарен вам за это от имени штата Мэн, сэр.

— Посмотрите, ее дом вон там, прямо, на Сибли-стрит. Сразу за автосалоном. Он виден отсюда.

— Положите руки на место, мистер Портер. Я знаю, где находится Сибли-стрит. Более того, я лично знаком с леди, которой принадлежит это транспортное средство.

— Так вы тот самый полицейский, который патрулировал возле ее дома после ограбления? — спросил Куин.

— Так вы тот самый внук, которому она отказалась звонить?

— Я ее друг. Мы с ней друзья. И она мне позвонила.

Полицейский убрал фонарик.

— Нужно о ней позаботиться. Она хорошая женщина.

— Так о ней и заботятся!

— Положите руки на место, сэр.

— Я забочусь о ней! Я!

— Успокойтесь, сэр. Можете опустить руки.

Полицейский вернул ему права.

— У меня есть основания задержать вас прямо сейчас и доставить в отделение, а машину эвакуировать на штрафстоянку до продления регистрации и возобновления ваших прав.

— Они давным-давно возобновлены.

— Иногда у нас случаются накладки. Иногда такое случается.

— Вот и сейчас такое случилось.

— Вы сможете завтра позвонить в управление и все уладить, сэр. Но раз уж мы оба интересуемся музыкой и к тому же я не хочу портить жизнь милой старой леди, я пойду вам навстречу.

Это «пойду навстречу» выразилось в том, что Куину разрешили позвонить по телефону: сначала он позвонил Ренни, который послал его к черту; потом — Алексу, телефон которого не отвечал; потом — Гэри, который как раз заехал в один из трех своих гаражей и сказал, что будет рад помочь.

Но приехал через час в своем минивэне не кто иной, как Тед — вместе с Белль.

— У Гэри какие-то неприятности, — сказала Белль. — Собаки разбежались, так что он позвонил мне.

Она держалась бодро и по-деловому.

— Офицер Кесли сказал, что Теду можно отвезти тебя домой в машине Уны. Завтра утром мы продлим ее страховку.

— Я могу и на автобусе добраться, — ответил Куин.

— Но не с этим же барахлом. — Белль нырнула обратно в минивэн, оставив мужчин на тротуаре. Открыв окно, она сказала:

— Не усложняй, Куин.

Он посмотрел на нее.

— Я видел сегодня Лабуха. Ричарда Блейкли. Помощника врача.

Она едва заметно кивнула.

— И как он?

— Ужасно. Совсем раздавлен.

— Ничего, выживет, — сказала Белль. — Люди, они живучие.

— Мне очень жаль, Белль. Я обо всем, что случилось.

— Знаю.

— Но уже ничего нельзя исправить.

— Знаю. Не все на свете можно исправить.

Она протянула руку через окно, быстро пожала его ладонь. И уехала.

Тед за рулем «релианта» Уны вид имел суровый, но смиренный, и по мере того как карма момента превращалась в кучу отнюдь не сакрального дерьма, Куин все больше сожалел, что не выбрал арест. Он открыл рот.

— Спасибо, что приехал, — пробормотал он, регулируя сиденье.

— Это сущий пустяк по сравнению с тем, что ты делаешь для отряда.

— Для отряда?..

— Денег скопилось столько, что Белль призналась, откуда они. Сказала сегодня вечером, перед поездкой.

Добрая славная Белль. До сознания Куина вмиг дошло: значит, Белль отдавала деньги Теду. Тот стал делиться с ним планами новых походов, в которые отправится отряд после покупки шестнадцатиместного автобуса. Куин слушал, его лицо напрягалось, а выдержка подвергалась серьезному испытанию.

Тед протянул руку:

— От имени отряда номер двадцать три…

— Не благодари меня, — ответил Куин. — Пожалуйста, не благодари.

— Лучше переводи деньги мне напрямую, — говорил Тед. — Белль не любит посредничать. К тому же учет будет легче вести.

— Хорошо.

— Я дам тебе номер счета.

Куин чувствовал себя дурачком, которого развели, как во время карточного фокуса Уны, и с трудом сдерживал смех или плач, а в ушах звучал голос матери из далекого прошлого: «Нам не дано самим выбирать наказания для себя». Или, может, это не голос матери. Может, это голос Уны. На нее тоже похоже.

ТЕРПЕНИЕ

1. Человек, который дольше всех простоял неподвижно. 17 лет. Свами Махариджи Махардж. Страна Индия.

2. Человек, который дольше всех дрейфовал в море на плоту. 133 дня. Второй стюард Пун Лим. Страна США.

3. Человек, который дольше всех продержал тело во льду. 1 час 6 минут 4 секунды. Вим Хофф. Страна Нидерланды.

4. Человек, который дольше всех прождал в больничной каталке. 77 часов 30 минут. Тони Коллинз. Страна США.

5. Человек, который дольше всех крутил монету. 19,37 секунды. Скотт Дэй. Страна США.

6. Человек, который танцевал дольше всех. 28 часов. Дейл Мюлмейер. Страна США.

7. Человек, который дольше всех прожил с пулей в голове. 87 лет. Вильям Пейс. Жив до сих пор. Страна США.

8. Кот, который совершил больше всех авиаперелетов. 79. Кличка Смарти. Хозяин Петер Годфри. Страна Египет.

9. Кот, который дольше всех прожил в завалах после землетрясения. 80 дней. Страна Тайвань.

10. Человек, который больше всего времени провел в космосе. 803 дня 9 часов 39 минут. Сергей Крикалев. Страна Россия.

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем ее воспоминания и фрагменты жизни. Часть номер девять.

…

Потому что у меня сегодня нет настроения разговаривать.

…

У меня в голове крутится одна песня.

…

«Я привык к ее лицу».

…

Это из «Моей прекрасной леди». Луиза обожала этот фильм. Могла наизусть цитировать.

…

П-р-и…

…

Правильно. В фильме один господин поет это о девушке, которую полюбил, к большому своему удивлению.

…

На самом деле я думала не о Луизе. Я думала о тебе.

…

Потому что я скучала по тебе всю неделю. И поэтому поняла — так отчетливо я этого не понимала раньше, — как я одинока. И поэтому у меня сегодня нет настроения разговаривать.

…

Если я буду отвечать на вопрос про войну в Корее, от этого мое настроение точно не улучшится. Этот твой мистер Линкман просто помешан на войнах, он сам-то отдает себе в этом отчет? Скажи ему, что все войны на свете похожи: множество бессмысленных смертей, а выжившие возвращаются домой калеками. Раз уж мы заговорили о войне, то как ты справляешься со своими врагами?

…

Сам знаешь, с какими. Которые пинают твою парту и подставляют подножки в коридоре.

…

Я знаю все эти штуки. Я ведь проработала двадцать лет в школе для мальчиков, забыл?

…

Трой Пакард. Ясно. Как ты с ним справляешься?

…

Хм. Знаешь, я видела вчера вечером документальный фильм про евразийских филинов.

…

Ты тоже? Грандиозно, правда?

…

Помнишь тот эпизод, когда евразийский филин распушает перья, чтобы казаться больше? Чтобы запугать врага?

…

Мне кажется, мальчик вполне может воспользоваться этим приемом. Встань-ка.

…

Расправь плечи, у тебя есть привычка сутулиться. Выпрямись. Теперь отведи плечи назад. Грудь вперед. Как ты себя чувствуешь?

…

Напротив, ты выглядишь потрясающе! Прямо-таки свирепым!

…

Постой так минутку. Плечи назад. Теперь повтори за мной: НЕТ!

…

Так. Хорошо. А теперь еще громче. И сделай страшное лицо.

…

Отлично! Я испугалась до смерти! А теперь еще страшнее. В десять раз страшнее.

…

Вот так! Как ты себя чувствуешь теперь?

…

Мне потребовалось больше ста лет, чтобы освоить это. Дарю тебе этот секрет.

…

Это сработает. Люди вроде тех, которые тебя травят, разбегаются, как кролики, от распушившего перья филина.

…

Прости, что?

…

Ну, спасибо тебе. Я тоже привыкла к твоему лицу.

Глава 21

После изнурительного сна, густо населенного призраками — Лабух («Прости меня, прости»), юный полицейский («Так вы тот самый внук, которому она отказалась звонить?)», Белль («Не усложняй»), Тед («От имени отряда номер двадцать три»), — Куин убрал фотографию мальчика в ящик, под стопку футболок, надеясь предупредить приступ тоски. Из соседского мусорного ведра он выудил газету, в которой обнаружилась занимавшая четверть страницы цветная фотография «Тропы воскрешения» за вычетом Зака, христианина, обращенного в наркомана, затем вновь в христианина, затем в атеиста.

Куин позвонил Брендону. Потом Тайлеру. Потом обоим Джи. Но было слишком рано: несмотря на безгрешные христианские души, образ жизни они вели, какой положено музыкантам. Куин услышал: «Нам очень жаль, что мы не можем ответить на ваш звонок. Мы желаем вам хорошего дня. Мы призываем на вас милость Господню».

Он дозвонился до Сильвии, пока ждал автобуса, который опоздал, что означало — Куину придется сразу пройти на рабочее место, лишившись примиряющего с жизнью бесплатного кофе в лобби.

— Куин! — воскликнула Сильвия. — Слава богу! Я отправила тебе полсотни сообщений.

— У меня что-то случилось с голосовой почтой. В газетах пишут, что Зак ушел. Это правда?

— Он был такой душка одно время, честное слово. А сейчас мой высоколобый племянничек находится в Майами — в наркостолице Западного полушария, сбежал, даже не попрощавшись с семьей. Разбил сердце моему бедному брату на две половинки. От этого ребенка голова болит у всех с самого его рождения, и я благодарю Бога, что наконец-то отделалась от него. — Она вздохнула. — Слушай, ты можешь сейчас ко мне приехать? Сию минуту?

— Сильвия, сейчас я еду на работу. На ра-бо-ту.

— Ты мне хамишь? Имей в виду, я сейчас не в настроении. С меня довольно того, что творят мои пресвятые сынки, которые плевать хотели на свою такую-сякую чокнутую сценическую мамочку, когда дали от ворот поворот «Уорнеру», о чем уже разболтали эти тупые говнюки-репортеры.

— Да, слышал, — рассмеялся Куин.

— Я не чокнутая. И не сценическая мамочка. Я деловая женщина.

— Чокнутая деловая женщина.

В телефоне послышался горловой звук, напоминавший рычание дикой кошки.

— Боже мой, Куин. Дуг прав. Я сама не своя, мне нужно с кем-то поговорить, и будь у меня телефонный номер Иисуса Христа, я бы давно набрала его, можешь смело держать пари на свои кожаные штаны. Но за неимением контактов Всевышнего я звоню тебе.

— Сильвия, ты рычишь?

— Я курю. К твоему сведению, ты говоришь с королевой ра-бо-ты. Я не получала земельных угодий по наследству от короля сраной Франции. — Последовала глубокая никотиновая затяжка. — Ты себе даже не представляешь, как они меня задолбали своим лепетом про «художественные особенности». О, боже, «художественные особенности»! А сейчас, конечно, они уверены, что это Бог сподобил их заключить жирный контракт с «Крист Инкорпорейтед».

— И у вас не хватает человека, верно?

— У меня тут контракт на подписи, консультации с юристами, а Дуг — настоящий засранец, прячется у себя в больнице, всех подряд укладывает на операционный стол, мозги людям вскрывает, лишь бы чем-то заняться. Пойми меня правильно, Куин, не то чтобы я не справляюсь. Я прекрасно справляюсь, Куин, — ее голос дрогнул, и Куин понял: она не напугана, как он когда-то решил, она в полном ужасе. — Я только с тобой и могу поговорить об этом деле, ты не акула с прожорливой пастью. Ты нужен нам здесь.

Надежда вспыхнула у него почему-то в глотке.

— Я освобожусь в четыре, — сказал он. — Успокойся, Сильвия.

— Как я могу успокоиться! Лучше бы мои дети никогда не ступали на эту дорожку. У них есть чувство… как бы сказать… непобедимости. Все, чего им ни захочется, — пожалуйте, получите и распишитесь.

Помолчав, она добавила:

— Если честно, я виню тебя.

Это было чересчур, даже для Сильвии. Он сказал:

— Опа! Кажется, ты забыла, кто купила им автодом.

— Я не про подарки, которые им дарила я, — ответила Сильвия. — Совсем нет. Я про личный пример, который им подал ты. Ты показал им, что можно стать звездой, добиться успеха, заработать на жизнь музыкой, ты сподвиг этих впечатлительных хомячков стать музыкантами.

Куин онемел. Это было самое прекрасное, что Сильвия когда-либо говорила ему, хотя прозвучало как обвинение. Она нажала «отбой» прежде, чем он успел поблагодарить ее. И прежде, чем успел сказать, что никогда — вообще никогда, даже в восьмидесятые, — не носил кожаных штанов.

Он подошел к парковке для рабочих ГЮМС, которую окружали подстриженные деревца.

— Добро пожаловать, Портер! — усмехнулась Дона, похлопывая блокнотом по бедру. — Как приятно снова тебя видеть.

Она вписала его имя в график и поручила работу, от которой все отказались: вручную вставлять блестящие вкладки в четыре тысячи брошюр для компании, которая продает походное снаряжение. Эта ручная работа была исправительной мерой: Дона применила ее, потому что Куин пропустил смену на прошлой неделе, не предупредив, вопреки обязательству делать это.

— Я помогал одной старушке, — сказал он.

Дона громко рассмеялась. Куину было все равно, он мысленно повторял каждое сказанное Сильвией слово из их разговора. «Ты нужен нам здесь».

«Если Бог существует, — молился Куин, — пусть он будет гитаристом».

— Я же звонил, — напомнил ей Куин. — Ренни дал мне выходной.

Но у Доны была фотографическая память, в которой хранилось все, и она злорадно напомнила ему, как он и раньше не пришел на работу без предупреждения — это случилось с ним вообще впервые в жизни уже много времени тому назад, когда он ездил в турне с «Тропой воскрешения». Куин с некоторым опозданием осознал, как отчаянно ему хочется вернуться к ним, как он сгорает от желания впрыгнуть в брошенные ботинки Зака.

В пол-одиннадцатого появился Ренни, якобы проверить, как идут дела.

— Привет, — сказал он, подходя к рабочему столу.

Карманы его брюк топорщились, как юбка у девушки.

— Прости за вчерашний вечер, — сказал Куин.

Ренни оглядывал все вокруг. Сволочизмом он не отличался, поэтому на его присутствие никто не обращал внимания.

— Гэри говорит, я должен извиниться перед тобой. Я вообще-то не считаю, что ты не виноват. Ты виноват, конечно, это тебе полагается следить, чтобы такой ерунды не происходило, но я чувствую себя ослом из-за того, что психанул. — Он окинул взглядом свою шумную империю. — Не понимаю, что на меня накатило.

Он опустил глаза.

— Просто я получаю от жизни кайф, только когда играю, больше никогда.

— Забудем, Рен.

— Ты добрался до дома нормально?

— Новый муж Белль подвез меня.

— Хм. Надо же, какое благородство.

— Похоже, я покупаю его скаутам новый автобус.

Ренни, озадаченный, отвел глаза в сторону.

— Я понимаю, как тебе тяжело. Если б я лишился ребенка, покончил бы с собой.

— Я разговаривал с Сэлом, — сказал Куин. — Он берет нас обратно. Выступаем в следующее воскресенье, как обычно.

— Не может быть! — Ренни улыбнулся от уха до уха. — Не может быть, черт подери! Ты уже сказал парням?

— Нет, приберег это удовольствие для тебя.

— Позвоню им, — сказал Ренни, с его лица двадцать лет как рукой смыло. — Прямо сейчас. Всем позвоню.

Он пошел, первый шаг сделал со стариковским «уф», потом прибавил темп. Если не обращать внимания на складки жира, нависавшие над ремнем, словно воск оплывшей свечи, со спины его можно было принять за соседского мальчишку с Шеридан-стрит, чернокожую звезду группы, но с прыщами и в бермудах.

— Считай, твой перерыв закончился, — сказала Дона.

После ланча она велела Куину заправлять обработанные им брошюры в струйный принтер, который урчал так, словно страдал несварением желудка. Этот звук ужасно раздражал Куина, даже через беруши, и Дона находила это довольно странным, учитывая, что он играет рок, а там децибел куда больше. Когда-то она была замужем за музыкантом и, похоже, решила выместить все обиды на Куине.

Он продолжал кормить ненасытную машину брошюрами, а Дона подхватывала их на другом конце конвейера и кидала в упаковочный аппарат. На ней были джинсы в обтяжку и желтая майка, напоминавшая нижнее белье. Несмотря на птичьи черты, она была не лишена привлекательности. Лицо ее покрылось заметной испариной, в ожидании очередной порции брошюр она скрестила руки на груди и таращила сильно подведенные глаза.

— Пожалей свои глаза, просто скажи, чтобы я поторапливался, — Куин постарался перекричать машину.

Дона приподняла нещадно выщипанные брови.

— Серьезно?

Она пробралась к нему, лавируя между коробками и пакетами, ее крепкие накачанные руки были покрыты эффектным загаром. Она приблизилась вплотную к его лицу, от нее пахло каплями от кашля.

— Так поторапливайся. Черт подери, — произнесла она, словно дала ему пощечину.

Чтобы усилить эффект, она выхватила пачку брошюр из бездонного чана, на глаз прикинула ее толщину, подровняла, плюхнула на конвейер и, когда та скрылась в чреве машины, принялась за следующую партию. Эта работа имела значение для нее. Эта работа, и еще членство в фитнес-клубе, и еще, наверное, новый бойфренд, и еще, наверное, ребенок. Жизнь, основанная на четырех столпах, которыми она дорожила.

— Я дважды тебя обучала, — сказала она. — Ты слишком хорош для этой работы или ты просто самый обычный придурок?

— Господи, Дона, дай мне передохнуть.

— Ты уже передохнул сегодня.

— Я в переносном смысле.

— Мой бывший тоже любил выражаться в переносном смысле. А потом обнулил мою карту Visa в самом прямом смысле.

— Один-ноль в твою пользу, Дона — большой босс, — сказал Куин, на этот раз всерьез обидевшись.

— В чем твоя проблема, Портер?

— Жизнь коротка. Вот в чем моя проблема.

— Скажи мне то, чего я не знаю.

— Серьезно?

— Да.

— Прости, что я подвел тебя. Прости, что не обработал брошюры в прошлую пятницу. Я только сейчас заметил, как хорошо ты здесь наладила работу.

Ему приходилось кричать, чтобы перекрыть шум машин, поэтому комплимент получился не столь непринужденным, как ему хотелось. Ошеломленная Дона молча смотрела, как конвейер дергается и хрипит, уже пустой.

Все время обеда он провисел на телефоне, в результате выяснилось, что у штата Мэн нет никаких претензий ни к нему, ни к его водительским правам, и весь инцидент возник из-за недопонимания — со стороны Куина, конечно, не со стороны полицейского. Когда Куин вернулся в цех, Дона была там. Они молча проработали час, потом другой. Наконец Куин сказал:

— Теперь твоя очередь.

— В смысле?

— Скажи мне то, чего я не знаю, — повысил он голос.

Дона задумалась на минуту, вытащила из пачки брошюру и сказала:

— Видишь? Кой-кого ожидает суд.

В первый момент ему показалось, что она сказала «суп» — из-за шума согласные различались с трудом.

— Посмотри-ка на чувака, — она сунула брошюру Куину в лицо. — Видишь, да?

Куин не видел ничего, кроме слащавой картинки: вереница детишек в нарядной экипировке карабкается вдоль горной тропинки под небесами, на фоне которых из облаков сложено слово «распродажа».

— Что-что? На чувака? — переспросил Куин.

— Посмотри, говорю, на облака. Вы что, музыканты, все глухие? Мой бывший был совсем глухой, засранец.

— О чем ты, Дона?

— О том самом, — она потрясла в воздухе возмутительной брошюрой. — О том, что эта картинка — один в один как листовка о распродаже, которую выпустила прошлым летом фирма Land’s End. Тут все совпадает: и дизайн, и цвет, и даже буквы из облаков. Хотят свое дешевое дерьмо выдать за Land’s End.

Дона чувствовала себя на коне, ей удалось с высоты своего опыта вывести на чистую воду компанию по продаже походной экипировки, которая непременно огребет судебный иск на свою задницу. Пока она потрясала у Куина перед носом брошюрой, возмущаясь «этим грабежом, этой картинкой, этим цветом, этим шрифтом и этими облаками», он чуть не хлопнулся в обморок от внезапного озарения.

Долгие годы правда пыталась пробиться в его сознание, но он заталкивал ее обратно, отказывался принять и признать. Теперь признал. Понял. Осознал здесь, в шумном цеху ГЮМСа, где Дона посвящала его в тонкости жульнического маркетинга.

Гордая своей проницательностью, она смягчилась и даже подобрела.

— Черт, уже почти три часа, — сказала она. — Считай, твой рабочий день закончен. Я малость наехала на тебя сегодня.

Он доплелся до вестибюля, вытащил беруши, вышел на живописную тропинку, по ней — на дорогу, которая вела к служебной парковке и к автобусной остановке рядом с ней. Он ускорил шаг, потом перешел на бег, его дыхание сбилось, колени пылали, но ужасные слова все равно горели в мозгу слепящим электрическим светом.

«Взгляните на чувака!»

Вполне объяснимая ошибка — на каждом шагу люди неправильно слышат слова. На чувака, на облака. Легче легкого перепутать. Особенно если эти слова выдыхает сквозь губы Дэвид чертяка Кросби под открытым небом, а рядом волнуется возбужденная толпа, а миллиарды галлонов воды бьются о подножие утеса, а твои собственные счастливые аккорды разносятся через динамики. Особенно если ты больше всего на свете мечтал услышать своими ушами эти слова.

«Взгляните на чувака!» Куин услышал эти слова. Он кивнул, улыбаясь, не отрывая глаз от собственных летающих по струнам пальцев. Но Дэвид чертяка Кросби сказал совсем не эти слова, из-под усов Дэвида чертяки Кросби легко и ликующе вырвались совсем другие слова.

«Взгляните на облака! Это же просто чудо!» И правда, разве не чудом был тот волшебный вечер — под огромным, высоким полночным звездным небом. «Какое прекрасное место», — сказал старина Дэйв. Он имел в виду не «эту сцену и этих ребят», а географическое место. Он имел в виду океан. Утес. Сногсшибательный дом. Невероятное небо. Все это и было чудом.

Подъехал автобус, Куин сел на заднее сиденье и закрыл глаза, он посмотрел внутрь себя и там с удивлением обнаружил маму, маму, чей образ с годами потускнел так, что стал почти призрачным. «Я могла бы слушать тебя весь день, солнышко», — восхищенно сказала она, а отец фыркнул и уткнулся в газету.

У Куина быстрые, ловкие пальцы, абсолютный музыкальный слух и безупречное чувство ритма. «Вы, должно быть, талантливый», — сказала Уна, да, он талантлив. Но даже талантливый человек рано или поздно ударяется затылком о свой потолок, как произошло с Куином, и он едва не заорал от сокрушительного удара. Он может импровизировать в сотне манер, играть в стиле самих гитаристов, но совершить свое музыкальное открытие, от которого слушатели замрут на месте, — «Это же просто чудо!» — этого дара он лишен.

Никакой он не мечтатель, что бы там ни думала Уна. Он из старательных. Старательный труженик, который любит музыку. Всю музыку без разбору: и тончайшие инвенции своих кумиров, и незамысловатые народные мелодии из двух аккордов, и попурри из песен восьмидесятых, и блюзы группы «Дельта блюз бенд», и христианский рок, и цыганский джаз, и трубы биг-бендов, и классический рок, и макарену, и танец маленьких утят, и брейк-данс. Он любит все это страстной, безудержной, иррациональной любовью, как будто музыка, любая музыка — хорошая и плохая, — это ребенок, которого поручили его заботам.

— Ты в порядке, парень? — послышался голос через проход.

Мужчина в оранжевой футболке для боулинга, заурядный пассажир автобусов. Маленькие, чуть кроличьи, добрые глазки, готовая налиться яростью шея. Еще один типичный пассажир сидит за ним, несчастный бедолага с трясущимися руками. Впереди подросток, обретший убежище под слоями собственного жира. Пассажиры автобуса, пилигримы, которые не выбирали свой путь, которые когда-то верили, что рождены для большего.

Он сыграл сотню песен, пять сотен, тысячу, от них люди закусывали губы и покачивали головой, вспоминая место, где когда-то жили, человека, которого когда-то любили, и самих себя, которых забыли. Rock of Ages, и I Am a Rock, и Rock Around the Clock. The Long and Winding Road, и Roadhouse Blues, и Blue Suede Shoes. Born to Be Wild, и Wild Thing, и Thing Called Love. Можно ли считать глупостью то, что он так любил все это? Залы с плохой акустикой и арендованные смокинги гостей, неуклюжие невесты и их пузатые мужья, тетушки и дядюшки, которые топчутся на танцполе. Истомленная жарой толпа на сельских ярмарках, дети в дешевых блестящих костюмчиках на рекламных утренниках. Сытые дармоеды на корпоративах, которые отбивают ритм, завсегдатаи баров, которые потягивают пиво и пересмеиваются.

Он любил этих людей, потому что они любили его. Он любил их, потому что они заполняли его черную дыру.

И только мальчик понимал это. Мальчик, который бесчисленными списками заполнял свою собственную дыру, что досталась ему вместо отца.

В груди что-то оборвалось, словно посыпались камни, и он скрючился пополам, чтобы удержать их.

Среди всех людей один только мальчик.

Мальчик, который слушал музыку с недоумением и болью. Мальчик, который, вооружившись ножницами и клеем, тщательно и неутомимо собирал жизнь своего отца из фрагментов, склеивал и хранил, страница за страницей, страница за страницей.

УСПЕХ

1. Самое высокое звание, которое получил верблюд на службе в правоохранительных органах. Помощник шерифа в запасе. Кличка Берт. Округ Лос-Анджелес.

2. Кролик, прыгнувший выше всех. 18 дюймов. Кличка Золотое Пламя. Хозяин Сэм Лори. Страна Великобритания.

3. Самый высокий снеговик. 113 футов 7 дюймов. Страна США.

4. Отец с сыном, которые вместе финишировали первыми в гонке «Дайтона-500». Бобби и Дэйви Эллисон. Страна США.

5. Последняя ныне живущая гигантская черепаха. Кличка Одинокий Джордж. Страна Эквадор.

6. Самая большая снежинка. 15×8 дюймов. 1887 год. Страна США.

7. Самый старый миллиардер. Джон Симплот. 95 лет. Страна США.

8. Отец с сыном, которые впервые стали президентами США. Джон Адамс и Джон Куинси Адамс. Страна США.

9. Человек, который дальше всех вытаращил глаза. На 0,43 дюйма. Ким Гудман. Страна США.

10. Бойскаут, который заработал самое большое число почетных значков. 142 штуки. Джон Стенфорд. Страна США.

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем ее воспоминания и фрагменты жизни. Часть номер десять.

Как тебе торт?

…

Я так и знала, что тебе понравится. Луизе тоже нравился.

…

Я не могу рассказать эту историю. Не хочу ворошить это.

…

Разве я не сказала тебе только что, что не хочу ворошить это?

…

Ее уволили. Давай этим ограничимся.

…

Нет, не из-за того мальчика, который распускал слухи. На этот раз ее оболгал мистер Финн, библиотекарь. Мерзкий, мерзкий тип.

…

Представь себе огромную физиономию, на которой все черты собрались в кучку. Глаза, нос и рот занимали один процент его лица. Представь себе воздушный шарик с узелком в центре — вот довольно точный его портрет.

…

Злобный тролль, вот кто он был. Крыса в кустах. Он прибегал в офис жаловаться каждый день, раза по два.

…

То заказали с опозданием новые книги. То мальчики болтают. То уборщица забыла бутылку с моющим средством.

…

Я вовсе не хочу сказать, что все библиотекари — крысы в кустах. Уверена, твоя мама очень славная. Большинство библиотекарей славные.

…

Хорошо, все. Я пользуюсь маленьким филиалом библиотеки на Стивенс-стрит, знаешь его? Там все очень отзывчивые. Но мистер Финн совсем другое дело. Он берег книжки, чтоб они оставались чистенькими-пречистенькими. Его просто убивало то, что их нужно выдавать.

…

Мальчики за спиной называли его Кайзер. Они придумали клички для всех нас.

…

Шулерша. Ешь, пожалуйста, торт.

…

Потому что они думали, что я карточный шулер.

…

Человек, который знает толк в картах. Я показывала мальчикам, пока они ожидали в приемной, карточные фокусы. Такие же, как показывала тебе. Чтоб им было не так страшно ждать разговора с директором. Они были хорошими мальчиками в большинстве своем.

…

Теперь, когда ты спросил об этом, мне кажется, что они действительно походили на тебя. Не все, конечно. Некоторые. Один или два. Точнее, один.

…

Умел слушать.

…

Не за что. Так вот. Злобный тролль. С такой физиономией.

…

Первая стычка у нас случилась на тридцать девятый день моей работы.

…

Конечно, считала! Еще до того, как познакомилась с тобой! Это придавало мне чувство уверенности. Я ужасно нервничала, когда пошла работать. И вот, захожу я в библиотеку, там никого, кроме мистера Финна, он восседает на лесенке и изучает полки с книгами, выискивает отпечатки пальцев или бог его знает что.

…

Я хотела взять книгу из библиотеки — казалось бы, самое обычное дело.

…

«Холодный дом» мистера Чарльза Диккенса. Я не перечитывала его со времен Мод-Люси и искала что-нибудь пообъемистей, потому что предстояла долгая зима с одинокими вечерами.

…

Разумеется, он не спросил: «Чем могу помочь?» Ничего подобного.

…

«Кто вы такая?» — рявкнул он.

…

Согласна! Ужасная грубость! Громогласный, как Господь: «Кто вы такая!»

…

Удивилась не то слово. Скорее, растерялась, если честно. Я могла видеть только кусок его лица да яркие подошвы ботинок.

…

Этот гадкий старый проныра сто раз встречал меня за столом в приемной. Мы разговаривали с ним раз двадцать как минимум. И все же в этой своей драгоценной библиотеке он меня не узнал.

…

Ничего. Я так испугалась, что потеряла дар речи. А мистер Финн взирал на меня с высоты, перекладины лестницы и подошвы его ботинок сияли чистотой и осуждали меня вместе с ним. Неужели он вообразил, что я пришла с улицы?

…

Признаюсь, как я себя чувствовала. Как девочка с целлюлозной фабрики в Киболе, которая сортирует тряпье, а окошки в комнате такие грязные, что не поймешь, день сейчас или вечер. Все воспитание Мод-Люси лопнуло, как большой мыльный пузырь, словно я невежда какая-то. Вот как я себя чувствовала.

…

Признаюсь, что мне хотелось ему сказать: «Я умею читать, пучеглазый урод! Я профессиональный секретарь, старая жирная скотина!» Вот что мне хотелось ему сказать.

…

Не думай, пожалуйста, что я похожа на Луизу, хоть я и отмочила номерок по молодости лет. На самом деле я полная противоположность Луизе. Я почесала прочь от мистера Финна, как хомячок на своих хомячьих лапках.

…

Я не умею закатывать эффектные сцены. Луиза, та выдернула бы лестницу из-под мистера Финна.

…

Я тоже не прочь! Я б даже заплатила, чтобы посмотреть на этакий спектакль! Угадай, что было дальше? Тем же вечером я отыскала портплед[18] с книгами, которые забрала из дома на Вудфорд-стрит. И как ты думаешь, что среди них оказалось?

…

Верно! Причем в прекрасном состоянии. Та самая книжка, которую подарила мне когда-то Мод-Люси.

…

Про девочку-сироту со скандальным происхождением. И про ее мать, даму из высшего общества, которая опозорила себя и всю жизнь притворялась.

…

Может быть. Там куча драматических смертей. Один человек даже бросился в огонь ни с того ни с сего. Так на чем я остановилась?

…

Ах, да. На этот раз в историю оказался замешан ученик Мортон. Тоже старшеклассник, рыжий симпатяга, очень рослый для своих лет. И на этот раз разубедить родителей не удалось.

…

Потому что мистер Финн, при всех своих мерзких качествах, говорить умел не хуже Луизы, такой же златоуст, ни в чем ей не уступал.

…

Родители были такие, ты себе не представляешь. Оба доктора. «Я доктор Мортон», — представлялась жена. У нее была очень высокообразованная манера говорить, такая ледяная. Я боялась, что у меня ресницы обледенеют и отвалятся.

…

Я вела протокол и старалась оставаться невидимкой — этому я хорошо научилась за свою жизнь, — а вокруг разыгрывался совершенно неприличный скандал.

…

Всем было наплевать, что мальчик Мортон все отрицает. Луиза объяснила попечителям, что мистер Финн люто ее ненавидит, а все обвинения высосал из предыдущей истории, в которой она целиком и полностью признана неповинной. Ее тоже никто не слушал. Присутствовали два члена попечительского совета, богатые господа, которые любили академию Лестера больше, чем Бога.

…

Один железнодорожный магнат, а другой управляющий банка.

…

Не помню. Пусть будут мистер Начищенные Ботинки и мистер Шелковый Галстук. У одного еще были огромные зубы. Доктор Валентайн, разумеется, тоже присутствовал, и мистер Финн, сильно взволнованный, и ученик Мортон с огромными зелеными глазами, и его ужасные родители-доктора. Важные спонсоры, что, конечно, меняло дело.

…

«Мы знаем то, что мы знаем». Вот что они твердили, без конца одно и то же. Я даже перестала записывать.

…

В какой-то момент — не помню, в какой, — все сошлись на том, что если Луиза покинет академию Лестера прямо сейчас, то ее характеристика останется незапятнанной. Я так и записала: «незапятнанной».

…

Конечно, нет. Неужели ты думаешь, что такой человек, как Луиза, согласится на такую сделку?

…

Она… тут произошло то, о чем я не хочу…

…

Короче, Луиза схватила меня за руку, выдернула из-за стола и объявила: «Я полагаю, никто не сомневается в безупречной репутации мисс Виткус. Мисс Виткус посещала мой семинар по понедельникам в течение трех лет без перерыва. Уверена, ей есть что сказать в мою защиту».

…

Растерялась — не то слово. Меня как обухом по голове ударили. На случай, если ты сам не понял — а ты умный мальчик и наверняка все понял, — скажу, что в академии Лестера ко мне относились как к предмету мебели. Примерно как к удобному деревянному стулу.

…

Спасибо. Хороший стул важен, конечно, но это все равно стул. Никто, кроме Луизы, ничего обо мне не знал.

…

Например, в сквере перед академией Лестера лежала гранитная плита с именами юношей из Мэна, убитых на войне, но никто не знал, что среди этих мальчиков и мой Фрэнки.

…

Просто я молилась за моего Фрэнки каждый раз, когда проходила мимо этой плиты на работу. И вдруг я оказываюсь в центре внимания, Луиза трясет меня, как призового поросенка. «Мисс Виткус, — требует она. — Убедите этих людей, что я порядочная женщина и что мистер Финн — лживый-известно-кто. Убедите их, пожалуйста!»

…

Мне то же самое пришло в голову! Странно, конечно, учитывая все обстоятельства — вот я стою перед этими рассерженными людьми, которые платят мне зарплату, все мои бумажки рассыпались по полу, а первая мысль, которая пришла мне в голову, — Луиза перепутала глаголы «убеждать» и «побуждать». Похоже, под бравадой она скрывает растерянность — других объяснений у меня не было.

…

Мистер Начищенные Ботинки посмотрел на меня, скосив глаза. «Вы можете что-нибудь сказать?» — спросил он меня. Подразумевалось, что я отвечу «нет». Что может сказать стул?

…

Все ждали. И доктор Валентайн, и мистер Финн, и мистер Начищенные Ботинки, и мистер Шелковый Галстук, и доктор Мортон, и леди доктор Мортон, и ученик Мортон. И Луиза, конечно. Они ждали и ждали, а я стояла и стояла, немая, как пробка.

…

Потому что я вспоминала тот день, когда Луиза прочитала несколько неприличных стихотворений Джона Донна — это английский поэт, он уже умер, — сидя на столе, положив ногу на ногу, как Лорен Бэколл, когда просит у Хэмфри Богарта прикурить.

…

Киноактриса сороковых годов.

…

«Иметь и не иметь», он вышел первым, по-моему. Потом «Секретный агент», номер два. Я видела все. «Глубокий сон», конечно. И «Ки-Ларго».

…

Ну, хватит с тебя этих четырех. Давай ограничимся этим.

…

Они все еще ждали. Особенно доктор Валентайн.

…

Я даже не шевелилась. А перед глазами у меня была Лорен Бэколл, как она сидит нога на ногу.

…

Ничего не сказала. В голове мелькали какие-то мысли, но я ни слова не сказала. Ни слова в защиту своей подруги.

…

Она уволилась, как ты догадываешься. Испарилась навсегда. Раз-два — и нету.

…

О чем я жалею? Жалею, что не сказала всем тем людям: «Послушайте меня! Мистер Финн — подлый жирный врун!» Но я не смогла.

…

Вечером она пришла ко мне. Я думала, она обрушится на меня с гневной тирадой, но она проплыла в гостиную, не сказав ни слова, и бросила на стул хорошенькую коробку шоколадных конфет. Из ее любимого магазина в Портсмуте, Нью-Гемпшир, она приберегла их для меня.

…

Потом она ткнула пальцем себе в щеку.

…

Да, я поцеловала ее. Щека была очень мягкая. На той неделе мы обсуждали в классе библейские сюжеты и как раз дошли до предательства Иуды.

…

Который поцеловал Христа в щеку.

…

Чтобы показать римлянам, кого нужно схватить. Ты не знаешь этой истории? От этого поцелуя у меня волосы встали дыбом. Я поцеловала Луизу, как Иуда Христа.

…

«Я не делала ничего плохого, — сказала она. — Неужели вы не понимаете, что произошло, мисс Виткус? Меня затравила стая перепуганных мужчин, а вы помогли им довести дело до конца».

…

У нее была слабость к драматическим эффектам, и я чуть не умерла от горя. Это «мисс Виткус» меня совсем доконало. Я потеряла свою подругу, единственную подругу.

…

«Вы предпочли своего тайного кумира», — сказала она. Это были ее прощальные слова.

…

Я плакала много дней подряд. Неделю не ходила на работу. Испортила свою безупречную характеристику, если тебе интересно знать. Я все плакала и плакала. Много месяцев подряд. Много лет.

…

Потому что моим тайным кумиром был вовсе не директор. Конечно, нужно вступаться за своих друзей! Нужно защищать их. Но я не смогла.

…

Потому что боялась.

…

Доктора Валентайна. Боялась потерять его доброе отношение. Он взял меня на работу, относился ко мне с уважением, доверял мне. Благодаря ему я почувствовала себя незаменимой, а за это чувство можно все отдать. Никогда в жизни я не чувствовала себя незаменимой. Я слишком любила свою работу.

…

Все равно я виню себя.

…

Я не была неопытна. Мне было почти шестьдесят лет.

…

О, возможно. У меня не было никакого опыта дружбы. В этом смысле я была неопытна.

…

Только Мод-Люси. Которая оказалась не очень хорошей подругой.

…

Так уж сложилось. Подумать только! Две подруги за всю жизнь.

…

У тебя куча времени впереди. Ты еще заведешь друзей.

…

Да, трудно.

…

Требуется время. С той минуты, как я впервые увидела Луизу, я мечтала, чтобы она посмотрела на меня и тоже увидела. Долгие годы я хранила встречу с ней, как драгоценный бриллиант в шкатулке. Теперь ты понимаешь, что значит «безответный».

Часть пятая. Vakaras (вечер)

Глава 22

Куин не показывался три дня кряду. «Релиант», как нежеланный родственник, возвратился на прежнее место и словно пытался Уне что-то сказать.

Все проходит.

Грабители на время вытеснили Лаурентаса из головы Уны, но теперь она часто думала о нем и удивлялась тому, что законсервировала его в своей памяти сорокадевятилетним — крепким, плечистым, с квадратной челюстью. Воспоминание о палате дневного пребывания преследовало ее, ослабевший рассудок сына не давал покоя и ассоциировался с синяком на предплечье, который остался после железной хватки грабителя.

Только теперь этот синяк вызывал, как ни странно, не боль, а нежность. Словно шок, пережитый при виде Лаурентаса, требовалось поместить в больной участок ее тела. Всякий раз, подымая руку, она думала о Лаурентасе.

К счастью, оставались еще заботы о мировом рекорде, они служили противовесом подступающей слабости. Она ежедневно выполняла комплекс упражнений, составленный для нее мальчиком:

1. Поднять консервные банки — десять раз.

2. Поднять руки — десять раз.

3. Поднять ноги — десять раз.

В списке было десять пунктов, и она выполняла их все, словно мальчик по-прежнему стоял рядом, одобрительно смотрел на нее большими круглыми глазами и ободряюще кивал.

В утренней газете она наткнулась на сообщение об очередной покинувшей сей мир душе сто четырнадцати лет от роду. В первоначальном списке мальчика осталось несколько имен, и, хотя она вздыхала от жалости, вычеркивая очередного сошедшего с дистанции претендента, ей доставляло удовольствие перемещаться вверх по лестнице потенциальных победителей. Новая держательница рекорда оказалась датчанкой, которая без предупреждения ворвалась в кружок соискателей с документами, не то отмеченными золотой печатью, не то выведенными золотыми буквами, бог весть, что там у них требуется для возведения в сан. Она звалась Хенни, «курочка», это наводило на мысль о цыплятах, которые снуют по птичнику. Кто там еще таится в тени, оформляет документы, готовится обогнать ее на пути к бессмертию? Никто из них, однако, не водит автомобиль. Вот в чем штука.

Днем пришла Белль, если не сияющая, то, по крайней мере, чисто вымытая.

— Я думала о вас, — сказала Уна. — Как ваша семейная жизнь?

— Бедняга Тед. — Белль взбежала по ступенькам. — Мне следовало навестить вас раньше.

— Ваш муж принес мне лазанью после того случая. Вы еще не разошлись с ним, надеюсь?

— Я еще как следует не сошлась с ним, — ответила Белль. — Его нужно было остановить. Он заслуживает лучшей участи. Как вы думаете, я сделала глупость?

— Я мало вас знаю. Как я могу отличить, где у вас глупость, а где нет.

— Куин был у нас свидетелем.

— Вы же сами его попросили.

— Разве? — Вид у нее был по-прежнему изможденный, но уже не такой мрачный. — Как мило с вашей стороны, что вы его защищаете.

— Я его не защищаю.

— Не отрицайте, в этом же нет ничего плохого.

Уна почувствовала себя словно младшая сестра, так она себя чувствовала в присутствии Луизы.

— Спасибо за открытку. Хорошо, что не вложили в конверт деньги.

— Я так разозлилась на этих грабителей, — сказала Белль. — Вы уже пришли в себя?

Уна посмотрела на папку, которую Белль держала в руке.

— Это для меня?

— Угу. Я наконец-то вышла на работу. С четвертой попытки. Не думала, что смогу, но, как видите, смогла.

Уну словно электрическим током прошило, с головы до пяток.

— Я боялась, что вы забыли.

Белль потрясла папкой:

— Неплохой результат. Лучше, чем вы можете представить. У меня было такое чувство, будто мой мальчик работает со мной. Однажды такое случилось, я взяла его с собой в день акции «Приведи ребенка на работу». Боже, он был сам не свой от радости. Некоторые люди рождены, чтобы отыскивать информацию, — она улыбнулась искренно, может, подумала в эту минуту и о себе. — Как бы то ни было, вот, смотрите. Целая куча документов.

Взволнованная, Уна провела Белль в гостиную, и там она, как фокусник, который готовится показать коронный номер, разложила на кофейном столике антураж: бланки, свидетельства, копии. Тут были и фотографии с микрофишей[19] на блестящей бумаге, и негативы фотографий — белые буквы на черном фоне, и страницы, напечатанные на пишущей машинке под копирку, и даже написанные от руки.

— Узрите вашу родословную, — сказала Белль и взмахнула руками, словно рассыпая волшебные блестки. — Чтобы найти ее, мне потребовались сутки. Двадцать четыре часа, я имею в виду.

Она подвинула один за другим три документа — настоящих документа! — разложив их в хронологическом порядке. Уна нацепила на нос очки и прочла:

1. Запись о регистрации брака. 25 января 1920 года. Уна Виткус, возраст 20 лет. Говард Стенхоуп, возраст 39 лет. Дата рождения невесты: 20 января 1900 года. Дата рождения жениха: 1 февраля 1880 года.

2. Запись о рождении. Рэндалл Уилсон Стенхоуп. 21 декабря 1920 года. 8 фунтов 8 унций. Отец: Говард Стенхоуп, возраст 40 лет. Мать: Уна Виткус Стенхоуп, возраст 20 лет.

3. Запись о рождении. Фрэнклин Говард Стенхоуп. 19 июня 1924 года. 6 фунтов 10 унций. Отец: Говард Стенхоуп, возраст 44 года. Мать: Уна Виткус Стенхоуп, возраст 24 года.

Уна прижала ладони к горлу. Голос отказал ей.

— Готовы к великому финалу? — спросила Белль, придерживая последние страницы, как козырные карты в колоде.

Она снова улыбнулась той же улыбкой, а потом выложила три листа обычного формата, скрепленные между собой, — они распахнулись, словно это и правда был фокус.

— Данные переписи 1910 года, город Кимбол, штат Мэн.

Данные переписи были собраны в таблицу, в десятках фамилий отражалась история ее городка, населенного сплошь эмигрантами: Фитцморис, Каубрис, Мэрфи, Рош, Ваянкур, Синклер, Флинн. Перед Уной возникали ее соседи, увековеченные чьим-то идеальным почерком. Прежде всего в глаза бросились Донатосы, первые жильцы ее родителей, которые поселились на втором этаже. Донатосы, да: двое коротышек с ямочками на подбородке, с большой собакой. Дальше по списку: Стоукс. Мод-Люси Стоукс, королева третьего этажа. Уне вспомнился и молодой человек, который заполнял аккуратным почерком эти листы: белое, как у привидения, лицо, рыжие, как у клоуна, волосы, коричневое, как шоколад, пальто. Он по-петушиному поклонился Мод-Люси, которая спустилась с третьего этажа, чтобы переводить.

Уна читала: Бернс, Масальски, Догерли, Карьер. Она поднималась вверх по странице, пока, сразу после Донатосов, не обнаружила их.

Виткус, Юргис.

Виткус, Алдона.

— Ша-ша-ша, — прошептала она.

Она увидела их дом, в три солидных этажа, за который заплачено золотыми монетами, пришитыми матерью к нижним юбкам, и долларами, заработанными на целлюлозной фабрике. «Строить хороший дом, Уна! Уна, детка, что ты сказать об этом?»

«Шик-блеск, папа!» — отвечала шестилетняя Уна, и родители смеялись в ответ: «Что-что ты сказала?» Они не понимали ее американских словечек, но все равно радовались, жали ей руки и широко улыбались, показывая крупные квадратные зубы.

С тех пор прошло почти сто лет: в то славное, залитое летним светом утро она впервые осознала, что ее родители — иностранцы, хоть они и приобщились к великой американской мечте — стали обладателями недвижимости. Какой тост в таких случаях поднимают литовцы, маленькая Уна не знала. Пока Рэндалл не заговорил, не понимала она и того, какую огромную жертву принесли ее родители ради того, чтобы она вросла в новую среду. Их любовь к ней была слишком сильна и обошлась им так дорого — они пожертвовали возможностью общаться с собственным ребенком, и Уна до сих пор удивлялась, как у них на это хватило сил.

— Господи, — сказала она, отыскав наконец и свое имя. — Вот же я.

Белль подвинула лист ближе к краю стола и прочитала из-за плеча Уны:

— Место рождения: Вильнюс, Литва. Возраст: 10 лет. Вот вам и доказательство. Десять лет в 1910 году. Надо было вам сразу ко мне обратиться.

— Что вы, — Уна взглянула на нее. — Мы с мальчиком прекрасно проводили время.

Уна вглядывалась в таблицу, девятнадцать заголовков выстроились шеренгой вдоль трех скрепленных страниц. Молодой человек — регистратор заполнил каждую графу аккуратным почерком с наклоном вправо (наверняка его в детстве обучали по методу Палмера[20]), иногда таким мелким, что без лупы не разберешь.

— А где именно указан мой возраст? — спросила она.

— Вот здесь.

Белль указала строчку в левом углу страницы. «Положение в семье, возраст, место рождения, семейное положение, жилье в аренде или в собственности…»

— Вот сведения о вашем отце. Возраст: 49 лет. Род занятий: рабочий. Место работы: целлюлозная фабрика.

— По тем временам я поздний ребенок, — заметила Уна. — Мое рождение наверняка стало для родителей неожиданностью.

Белль продолжала:

— Алдона. Возраст: 45 лет. Род занятий: рабочая. Место работы: картонная фабрика.

Уна вслушивалась в эти слова, вбирала их в себя, будто слова имели душу. Она следила за пальцем Белль, который двигался по странице, графа за графой, пока не остановился.

— У вас были брат или сестра? — спросила Белль.

— Нет. Я единственный ребенок.

— А это видите?

Уна не видела.

— Тут написано, — продолжила Белль, — количество детей выживших: один. Количество детей рожденных: двое. Тут не говорится, кто это — мальчик или девочка.

— У меня не было ни брата, ни сестры, — сказала Уна и в ту же секунду осознала — да, был брат.

Brolis: именно это слово выкатилось, как первая бусина из рассыпанного ожерелья, когда она отворила дверь и увидела на своем пороге мальчика в скаутской форме и мокрых ботинках. Brolis — первое слово, освободившееся из столетнего заточения.

Брат возник перед ней, когда она прикрыла глаза, мимолетным видением: цветущее дерево, на него карабкается мальчик, сквозь пену розовых лепестков видна широкая лукавая улыбка. У него розовые щеки. Розовые коленки торчат сквозь дырявые чулки. Другая вспышка: такие же розовые щеки, какое-то странное одеяние — но нет, это другой мальчик.

Vakaras. Это слово упало тяжело, весомее остальных. Откуда оно взялось, столетие спустя? И тем не менее вот оно, название места ее рождения. Не Вильнюс, который родители назвали для отвода глаз, чтобы обезопасить родню, оставшуюся в Литве. Vakaras.

Уна Виткус родилась в местечке, которое называлось Вечер.

Она поднялась. Ей захотелось есть. Kopūstas, grietin. Захотелось съесть чего-нибудь сладкого и сочного. Капусты, тушенной со сливками.

— Уна? — окликнула Белль.

Уна приподняла голову; та слегка кружилась.

— Мне нужна лупа, — сказала она.

Она поспешила на кухню, кровь пульсировала в ушах. Лупа лежала поверх недельной стопки ее газет. Когда Уна потянулась за ней, вдруг выпало слово «газета». Она взяла лупу, и посыпались одно за другим слова: «читать, слово, книга». Она схватилась за дверцу плиты, чтобы удержать равновесие, и бам, бам, бам, выкатились слова «жарить, варить, печь».

Как будто удары молнии следовали один за другим. Она вернулась в гостиную, и тут просвистели «стул, ковер, окно». Каждый шаг словно выбивал из нее наэлектризованные слова, и она произносила их вслух, и произношение звучало безукоризненно: «пшика-пшика-пшика». У нее заломило грудь, словно за грудиной томилось что-то еще — родное, родовое.

— Все в порядке? — спросила Белль.

— Где это? — спросила Уна, тряся лупой над страницами. Ее пальцы дрожали.

— Вот здесь, — Белль ткнула пальцем с обломанным ногтем. — Вот.

Уна отыскала его: своего брата, брата, потерянного навсегда и навсегда безымянного.

«Количество детей выживших: один. Количество детей рожденных: двое».

Она увидела мокрую дверь, мокрую койку, мокрую шаль, до кружевного края которой она не могла дотянуться. Она увидела продуваемую ветром палубу и плачущую мать. Она увидела своего Фрэнки, который опускает погибших моряков в море, как будто сама стояла рядом с ним. Она увидела мальчика с розовыми щеками, который когда-то прятался среди розовых лепестков вишневого дерева, его почему-то завернули в белую мамину шаль, она увидела отца, который целует камни и кладет их внутрь савана. Она услышала: «не плачь, не плачь». Она услышала: «мой малыш, мой малыш». Она услышала: «брат, брат, брат». Она увидела сплетенные руки, опускающие тело, и само запеленутое тело, которое погружается в воду.

Brolis. Brolis. Brolis.

Она услышала, как море вздохнуло, приняв тело.

«Уна?» — услышала она чей-то голос издалека, скорее шорох, как шум автомобильных шин или птичий щебет. Внутри ее головы, напротив, царила удивительная, хрустальная ясность. Уна парила по своему дому, глаза остро видели всё, она всего касалась рукой, и каждое прикосновение руки к предмету высекало новое слово, и она произносила это слово на своем родном языке. «Дверь. Перила. Стена».

«Уна?» Щебет далеких птиц, приглушенный звук. «Уна?»

У нее возникло чувство, что следует поторопиться — чудо на пороге, нужно успеть его схватить, пока не исчезло. В то же время она плавно скользила туда, где усиливалось ощущение покоя, безопасности, родного дома.

За пределами хрустального пузыря покоя и ясности началась какая-то суета, нарастала паника, чей-то голос что-то кричал в телефон, но ничего этого она не слышала. Слова вырвались на свободу, сначала бестелесные существительные, потом раскаленные добела прилагательные, потом вереница законченных предложений, они выскакивали, словно веселые кролики из бездонной шляпы фокусника. «Брат мой, старший брат с поцарапанными о ветки коленками. Как тебя звали? Куда подевалось твое имя?» Она боялась, что волшебные чары рассеются, — а что же это, как не волшебство? — и продолжала говорить, слово за словом, будто вынимала каждое слово, каждый слог, как подарок, из обертки.

На кухне ей удалось собраться с мыслями. Ее рука легла на пакет документов для соискателя рекорда: «Какой мировой рекорд вы намерены установить/обновить? Где/когда/как вы намерены установить ваш мировой рекорд? Как вы намерены документировать ваш мировой рекорд?» В голове вспыхнул ослепительно яркий луч, который высветил и прожитую ею жизнь, и ту жизнь, которую она могла бы прожить, в которой говорила бы «пшика-пшика-пшика», как родители. И когда она отдалась этой завораживающей двойственности, в сознание ворвался еще один голос, мужской голос, ровный и спокойный. Командир скаутов пришел, положил руки ей на плечи: «Уна, дорогая, Уна, дорогая», его лицо расплывается светлым пятном, женский голос снова что-то кричит в телефон, но Уна не знает, как называются телефон, микроволновка, радио, миксер. Не знает, как назвать электричество и холодильник. Зато она знает другие слова: «ледник, лед, снеговик, молоко, яйца». И «сыр», и «коза», и «цыпленок», и «собака», и «кошка», и «крыса», и «жук». И брат. «Брат мой, давай вернемся, мама, давай вернемся, я хочу домой, я хочу домой». И снова, и снова, только одну фразу, и пока она шла, ползла к своей кровати, пока ее не отнесли туда, не уложили, не успокоили, пока она не погрузилась в полный, совершенный покой, пока ее гортань орошали сладчайшим потоком слова, пробившиеся через сухую корку ее жизни, она вопрошала, и повторяла, и твердила уже по-английски, затихая и засыпая: «Где мой дом? Где мой дом? Где мой дом?»

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем ее воспоминания и фрагменты жизни. Это опять часть номер десять.

…

Ха! Я так и думала, что ты затеял небольшой эпилог.

…

Я снова встретилась с Луизой.

…

Да, это произошло! Много лет спустя.

…

На этой самой улице, да-да, через два дня после переезда в этот самый дом. Рэндалл купил новый дом в Кумберленде — его тогдашняя спутница терпеть не могла эти места, — а меня перевез сюда.

…

Я люблю этот дом! Пусть кто-нибудь только попробует выжить меня отсюда! Так вот, значит, я подрезала розы, думала о своих делах, и тут случилось нечто невероятное. Я подняла голову и увидела Луизу Грэди, на другой стороне улицы через три дома от меня она цокала вверх по ступенькам белого дома. Видишь, вон там?

…

Тогда он был белым. На Луизе была белая юбка, она развевалась, и казалось, что Луиза возникла из воздуха, как привидение, которое собралось на охоту. С того дня, когда она попросила меня поцеловать ее иудиным поцелуем, прошло двадцать лет.

…

Ты себе даже не представляешь! Ей было семьдесят три года, а походка все та же, играет бедрами на ходу. Я услышала, как хрустнули ее магазинные пакеты, и после этого все звуки вселенной перестали для меня существовать.

…

Я отшвырнула секатор и заорала во всю глотку!

…

Ну, что-то вроде: «Луиза! Луиза Грэди!» Я боялась, что она снова растворится в воздухе. Ты видел «Дорогу домой»?

…

Помнишь последнюю сцену, когда пес наконец…

…

Вот, тут примерно то же самое. Луиза бросает свои пакеты и со всех ног мчится ко мне, как та собака, которая наконец-то добралась до дома, со стертыми за тысячу миль лапами.

…

Да, верно. Мы расстались при очень печальных обстоятельствах. Но Луиза умела перекраивать реальность, как некоторые люди перешивают платье. И вот она стоит передо мной, в этом самом дворе у дома Рэндалла, радуется, что видит меня, и повторяет: «Я так скучала, я так скучала».

…

Она как будто совсем забыла про поцелуй Иуды. Как будто ничего и не было — раз, и нет. Подумай, сколько слез я из-за этого пролила.

…

Можно только гадать, потому что я никогда не обсуждала с ней это. Думаю, что с годами она стала больше похожа на меня.

…

Одинокая женщина. И здоровье пошаливает. Может, ей требовалась подруга.

…

Подумай только. Она выбрала меня дважды. Я так тосковала после ее ухода.

…

Туда, куда все люди уходят. К Всевышнему.

…

Я хочу сказать… хочу сказать: «Она умерла». Я так тосковала после того, как она умерла.

…

Ну, слушай, мы часто ходили в кино, иногда с другими дамами. Луиза любила Роберта Редфорда, особенно когда он снимался без рубашки. Порой мы засиживались допоздна, переделывали концовки у фильмов. Луиза в запале хватала то швабру, то рукавицу, то блюдце. В общем, все было как на ее уроках по Шекспиру.

…

Конечно, замечательно. И во время пребывания в Лестере одна Луиза считала меня одушевленным существом. Ах да, и еще птицы!

…

Однажды мы поехали в Техас во время весеннего перелета птиц. Заплатила за поездку я, а Луиза вела автомобиль. Когда доехали до места, мы наняли великолепного проводника, который показал нам множество птиц, а в последний день… Боже, я ведь не вспоминала об этом столько лет.

…

Гид остановил машину на пыльной обочине. Луиза сидела на переднем сиденье, она совершенно упускала из виду, что красавчик-гид относится к нам как к пожилым дамам. «Мы ведь пожилые дамы, Лу», — заметила я, на что она ответила: — «Говори за себя. По-моему, этот молодой человек от меня без ума».

…

Она люто ненавидела то, что стареет. Она уже болела в ту пору, но мы об этом еще не знали. Ковыляла на несгибающихся ногах, капризная и без капли прежнего обаяния, но все равно мнила себя неотразимой и ждала, что к ней будут относиться как к новой Клеопатре.

…

Ну, гид помог нам выйти из машины, а мы понятия не имели, что у него на уме. Самая обычная местность, ничего скучнее я в жизни не видела.

…

Забор из проволочной сетки, за ним — пастбище, такие картины на каждом шагу встречаются в Техасе, если не считать того, что в сотне ярдов виднелся Мексиканский залив, а перед ним сгрудились прибитые ветром домишки, они словно умоляли, чтоб их поскорее смыло водой. Наш гид что-то прошептал, но у Луизы заложило уши, и она его не расслышала.

…

Я подумала, может, он помолиться вышел. У них в Техасе всего можно ожидать. Но когда мы посмотрели в ту сторону, куда он указывал, мы просто обомлели. Разинули рты и стояли. Это было что-то невероятное.

…

Во время перелета у птиц кончаются силы, и они, измученные, отощавшие, голодные, буквально падают с неба на землю. Немногие люди видели это своими глазами, а мы увидели, там, на пыльной техасской обочине.

…

Колибри! Повсюду были колибри! Отдыхали на заборе, на траве, в пыли. Один колибри спланировал гиду на козырек кепки и переливался там, как бриллиант. Парень замер, перестал дышать, чтобы не вспугнуть его, а всё новые и новые колибри летели и летели, они преодолели залив, полный опасностей, и вот под ними впервые за пять сотен миль показалась суша. На каждом, буквально на каждом цветке вдоль пыльной обочины сидел колибри, пил нектар и никак не мог утолить свою жажду.

…

Вот какой подарок сделала мне Луиза на всю жизнь.

…

Уж не знаю, сколько времени мы там простояли. Не могли оторваться — как будто стали свидетелями сотворения мира, ей-богу.

…

Нет, не чудо — просто природа за своей работой. Чудо — то, что я не сидела у себя в гостиной и не смотрела «Колесо фортуны», как обычно, ведь так бы и продолжалось, не сведи меня Господь Всемогущий с Луизой на Сибли-стрит в городе Портленд, штат Мэн, через двадцать с лишним лет после того, как я решила, что потеряла ее навсегда.

…

Они исчезли. С колибри всегда так. Внезапно появятся — и внезапно исчезнут, как в фокусе волшебника. Представь себе: тысяча колибри с рубиновыми горлышками падает с неба прямо на нас, на двух пожилых леди, которые не могут поверить своим глазам.

…

Считать стала Луиза. Вцепилась мне в руку и сжимала ее всякий раз, когда появлялся новый колибри. У меня рука потом еще долго болела.

…

Нет, это было приятно. Мне стало казаться, что эти колибри мне приснились, а боль в руке напоминала, что они были на самом деле.

…

Через два года.

…

От рака костей. Она переехала ко мне после того, как риелторша обманула ее с домом.

…

Да, ухаживала. Я ухаживала за ней до самой смерти. В этом самом доме. И знаешь, что самое занятное?

…

Я ни разу не спасовала перед докторами, страховыми агентами и чиновниками разных мастей, а некоторые из них были куда страшнее, чем мистер Начищенные Ботинки.

…

Я с ними всегда твердо стояла на своем! В какой-то момент до меня дошло, что я одолжила у Луизы ее характер, чтобы обеспечить ей достойную смерть. Я говорила им всем: «Нет, это вы меня послушайте!» и «Так вообще не пойдет!» Мне всю жизнь хотелось твердо стоять на своем, и вот мне выпала такая возможность.

…

Да, точно, как евразийский филин.

…

В январе, накануне моего восемьдесят седьмого дня рождения, помню, падал чудесный снежок. В такой день не хочется умирать, даже если ты к этому готов.

…

Нет, она совсем не была готова. Луиза хваталась и цеплялась за жизнь до самого конца.

…

Я дала ей морфий.

…

Это так ужасно, зависеть от другого человека, который нужен, чтобы избавить тебя от боли. Морфий, правда, быстро подействовал, она успокоилась. Я сидела на кровати рядом с ней и смотрела, как она разыгрывает пантомиму — такое действие на нее обычно оказывал морфий.

…

Она открывала воображаемую бутылку, наливала вино в невидимый бокал, покачивала его, смаковала напиток. Она проделывала все так изящно и так точно, что я почти чувствовала вкус этого вина.

…

Очень грустно, да, но это напоминало мне о том, какой обворожительной была Луиза раньше, как не походила на этот обтянутый кожей скелет, который утопал в подушках и потягивал воображаемое шардоне. Ее глаза блестели от морфия, но еще, я верила, от яркости всей ее жизни. Я гордилась, что именно мне она доверила заботиться о ней.

…

Она ничего не сказала. Сказала я…

…

Я сказала: «Лу, как ты думаешь, что сталось с юношей Хокинсом?»

…

Само собой вырвалось. Не знаю почему. Снег, может, напомнил мне об академии Лестера, как я там сидела долгими зимними днями за своим столом.

…

Ничего. Она просто лежала, обводила взглядом комнату, готовилась уйти, я думаю. Запоминала последние минуты жизни. Меня это тронуло до глубины души, потому что она запоминала мою комнату, мой дом, где я ухаживала за ней. Где я любила ее.

…

Да, сказала. Очень тихо.

…

«Я люблю тебя, Луиза» — вот так.

…

Ее глаза прояснились, взгляд стал острым и пристальным, каким я его помнила.

…

Она сказала: «Мисс Виткус, этот юноша был упоителен».

…

Не знаю. Это могло значить все что угодно. Может, это был наркотический бред.

…

Я подумала про мальчика, который пустил тот слух. Бедняка с консервного завода. Его исключили из школы. Я не могла припомнить его имени.

…

Она умерла в тот же вечер и оставила меня, по своему обыкновению, в кромешной тьме. После поцелуя Иуды я ведь отчаянно страдала много лет, ты помнишь.

…

Я думала, что предала человека, который дал мне так много. Мучилась долгие годы. Из-за этого мне было трудно заводить друзей. Но кто же из нас на самом деле был предателем?

…

Мы никогда не узнаем. Мне было восемьдесят семь лет, но я не чувствовала себя старухой, пока была жива Луиза. Она украсила мою жизнь, это чистая правда. Со временем я забыла все остальное и помню только это.

…

Прощение воистину чудесная вещь. В конце концов Луиза снова превратилась для меня в Луизу, подарившую мне тысячу колибри.

…

Ты?

…

Ты будешь для меня прекрасным мальчиком, который подарил мне историю моей жизни.

Глава 23

Куину потребовалось минуту-другую постоять под жарким солнцем на подъездной дорожке, окружавшей дом Сильвии, чтобы выжечь болезненное чувство, сродни зависти, которое вызывало у него все, что касалось семейства Миллс.

Сильвия распахнула двери.

— Ты здесь, отлично!

Она прищурилась, всматриваясь в сторону розоватой подъездной дорожки. У Сильвии имелся пунктик насчет парковки.

— Я на попутке, — сказал Куин. — От автобусной остановки до тебя, как-никак, три мили.

Сильвия посмотрела на него слегка озадаченно, словно он говорил на незнакомом языке.

— Проходи, — сказала он, приглашая его в дом. — Дети репетируют.

Ее браслеты зазвенели, когда она открыла французские двери в сад и зашагала по дорожке от дома к студии.

— Ты знаешь, они тут устроили фуршет, — сказала она. — Честное слово, я так злюсь на этих детей, что стала грызть ногти.

Она загадочно ухмыльнулась.

— Но мы серьезно поговорили вчера вечером и, слава богу, хотя бы по одному пункту пришли к согласию. Угадай, по какому.

Она бесшумно открыла дверь в студию.

От облегчения тепло, мягкое и золотистое, разлилось по его телу, потому что весь день он только и делал, что гадал и сомневался. Он вошел за ней в новенькую студию, которая была только что оборудована и пахла пластиком. Крупная аппаратура удобно расставлена, устройства поменьше аккуратно разложены по шкафам, километры кабеля кольцами свисают с крюков разного цвета. Пока Куин разглядывал этот рай, вся его аппаратура — начиная с лакированного усилителя «марвел», подаренного матерью, — пронеслась у него перед мысленным взором подобно тому, как, по рассказам, проносится жизнь на пороге смерти.

Сильвия ступила на сцену, пустую, если не считать нескольких в случайном порядке расставленных стульев и подставки со светло-коричневой, как ириска, гитарой «Телекастер» из пятидесятых годов. Мальчики сгрудились у пианино спиной к ним, они обсуждали какой-то исчирканный листок с нотами.

— Эй, вы! — позвала Сильвия.

Брендон оглянулся.

— Привет, Папаша!

— Привет, Папаша! Послушай-ка это!

Несмотря на возражения Сильвии, они потащили Куина к пианино, приговаривая: «Ты послушай, послушай, Папаша, тебе железно понравится, нам стоит записать это. Как ты считаешь, Папаша?» И вот из хрустальных глоток поцелованных Богом мальчиков полились сладчайшие звуки: Брендон и оба Джи пели, закрыв глаза, отведя назад плечи, пощелкивая пальцами, двигая кадыком, а Тайлер склонился над клавишами, как монах во время молитвы.

На восьмом такте Куин сообразил, что они играют. Неопубликованная песня Говарда Стенхоупа перемахнула через десятилетия и окунулась в поток гармоний, этот гибрид шоу-бизнеса с аллилуйей зазвучал так свежо, словно только что был написан, этот плач слабого человека, который молит Бога о передышке.

— Ничего себе! — сказал Куин, он был и правда под сильным впечатлением. — Да вы, ребята, превратились в первоклассных аранжировщиков. Когда это произошло?

Мальчики засмеялись — их лица порозовели от похвалы Куина, а Сильвия схватила листок с пианино.

— Кто автор?

— Муж моей подруги.

Уна называла Говарда бездарным песенником, но она ошибалась. Проживи он еще несколько десятков лет — не так уж это и много, если вдуматься, — он мог бы стоять рядом с Куином и слушать свою песню, и краснеть от гордости, как дурак.

— Тут написано 1919 год?

— Моей подруге сто четыре года. А ее муж умер много лет назад.

— Папаша принес нам эту песню, подумал, что нам понравится.

— За давностью лет авторские права на нее не распространяются, — Сильвия повела разговор как деловая женщина.

Она взглянула на Куина.

— Но мы, конечно, заплатим. Составим какой-нибудь контракт.

— Мы будем такими, типа, хранителями старины, — сказал один из Джи. — Как Пол Саймон, который открыл всем африканскую музыку.

— У тебя есть подруга, которой сто четыре года? — спросила Сильвия.

— Да.

— Ты серьезно? — Сильвия внимательно посмотрела на него.

— Да. Серьезно.

Он повернулся к мальчикам. Неужели он широко улыбается? Возможно ли такое?

— Я думаю, старик Стенхоуп все это время ждал, когда вы появитесь на свет.

— Отлично, отлично, они у нас гении, — сказала Сильвия. — Можем мы, наконец, поговорить о деле?

Несмотря на ее миниатюрность, казалось, что она способна сорвать дверь с петель.

— Я слушаю, — сказал Куин, чувствуя на кончике языка ржавый привкус адреналина.

Мальчики тоже обратились в слух.

— Тут такое дело, — сказала Сильвия. — Я собираюсь с этим бродячим цирком на гастроли, но я старая и больная женщина и не могу больше одна работать директором цирка.

У сыновей и племянников вырвался коллективный вздох, эту часть речи они уже слышали. Сильвия поправила браслеты и продолжила:

— Особенно когда выясняется, что мой совет, оплаченный потом и кровью, они ни в грош не ставят, если речь идет о важнейшем решении в их карьере.

— Тетя Сильвия, — сказал один из Джи. — Мы ведь заключили хорошую сделку.

— Заткнись, — Сильвия прицелилась в него пальцем с длинным кроваво-красным ногтем, смертоносным с виду, и он вобрал голову в плечи, как черепаха. — Вы заключили хорошую сделку после того, как отказались от блестящей, на которую я потратила уйму времени.

— Мама до сих пор думает, что христианская вера — это просто такая забава, — подал голос Брендон.

Сильвия смерила сына взглядом, которым можно ложки гнуть.

— Твой кузен шел-шел по тропе воскрешения, а потом обернулся атеистом.

Брендон посмотрел на мать взглядом, полным любви и восхищения, да и ответный вздох Сильвии тоже выдавал всю подноготную ее любви. Они были очень разные, мать и сыновья, и все же они оказались здесь вместе, на пороге своего прекрасного будущего.

— Что именно вам предложили? — спросил Куин.

— Ничего, что нас устроило бы, — ответил Тайлер.

— Им предложили луну с неба, черт подери.

— Хватит, мама. Проехали, — сказал Брендон. — Пора двигаться дальше.

— В этом вы абсолютно правы, мои мудрейшие сыновья и мои премудрые племянники. — Сильвия повернулась к Куину: — Нужно заключать контракты, составлять графики, делать тысячу разных мелочей, которые я больше не хочу делать одна.

Сильвия сжала руку Куина.

— Мне нужен человек, на которого я могу положиться.

— Конечно, — сказал Куин.

— Полная занятость, рабочий день ненормированный, как ты сам прекрасно знаешь, в общем, таково мое предложение, Куин. Я понимаю, может показаться, что мамочка обкурилась, но эти ребята стабильно идут вверх.

В поле внимания Куина находилось все разом: и новейшая аппаратура, и бесшовная звукоизоляция, и идеальный блеск стекла в аппаратной. И все это теперь, в каком-то смысле, принадлежит и ему, включая сцену с глянцевыми стульями-табуретами…

Стоп. Стулья. Тут что-то не так.

— Мы можем обсудить твою зарплату, — сказала Сильвия. — Ты убедишься, какая я лапочка. Но для начала от тебя требуется одно: сказать, что ты с нами.

В тот момент, когда Куин осознал, что со стульями что-то не так и что за этим скрывается, Сильвия взяла блокнот и спросила:

— Как ты хочешь называться? Содиректор? Директор по развитию? Король дорог?

— Погоди, — сказал Куин громче, чем хотел.

Он сел на один из стульев, поняв, что они расставлены не случайно, как ему сперва показалось, а в определенном порядке. Четыре стула в ряд, один в стороне, рядом с «Телекастером», подключенным к усилителю.

— Чего годить-то? Это же повышение. Ты взлетел по карьерной лестнице.

Они проводят прослушивания. На место постоянного гитариста. С непорочной христианской душой и — что куда более важно — юным светлым ликом, который не изгадит собой обложку альбома. Конечно, они проводят прослушивания. Ясно, как дважды два четыре.

— Слушай, я назову тебя шеф-директором, если хочешь, — сказала Сильвия уже умоляюще.

Но он же музыкант: он хочет играть. В голове зашумело, возникла картинка: Дона — большой босс, с годами ее загорелые руки побледнели, покрылись пятнами, ее накачанные мускулы сдулись. Год за годом она закладывает брошюры в сортировщик, приклеивает ярлыки к каталогам детской обуви. Куин в своем деле — все равно что Дона в своем: насобачившийся, профессиональный, заменимый.

— Ты нужен мне, Куин, — сказала Сильвия. — Ты нужен мальчикам. Ты будешь для них опорой.

Как ни удивительно, но это, похоже, правда: вот они, эти четыре мальчика, стоят и ждут его ответа. Он нужен им, но не как музыкант, а как отец.

— Куин! Алло, ты на связи? Я жду твоего «да».

Если бы Белль могла слышать это: после стольких лет исполнилось-таки навязчивое желание ее отца, которое он часто высказывал: Куину Портеру наконец-то предложили «какой-то руководящий пост». У Куина мелькнуло подозрение, что восхищение песней Говарда Стенхоупа — это приманка, бартер, баш на баш. Но Куину совсем не хотелось быть персонажем из песни Говарда, человеком, который предъявляет свои претензии Господу и при этом имеет наглость обращаться к нему же с просьбой. Куину хотелось быть полной противоположностью. Куину хотелось быть — помоги ему Бог — Тедом Ледбеттером.

— Вся надежда на тебя, Куин, — сказала Сильвия. — Мы договорились, что это наше семейное дело, никаких чужаков.

— Но я не из вашей семьи, Сильвия.

— Почти из нашей, — сказала она, и вслед за этим одобрительно загудели мальчики.

Не мальчики, мужчины: четыре молодых человека, у которых рок прикипел к сердцу. Нет больше подростков, которым он когда-то советовал срывать с себя футболки. Пока Куин мотался с концерта на концерт, не успевая дух перевести, они двигались к своей собственной цели, не упуская ее из виду. Четыре черепахи против одного зайца. Озарение настигло его, как глас Божий из горящего куста: он восхищался ими.

— Все из-за меня, да? — спросила Сильвия. — Знаю, знаю, я сука в ботах. Ты не хочешь работать со мной.

— На самом деле, Сильвия, ты мне нравишься.

Ему нравилось, что каждое божье утро она поднимается и идет на амбразуру.

— К работе прилагается медицинская страховка. Я впишу в нее твою жену и детей.

— У меня нет ни жены, ни детей.

— Вот как? — Она моргнула. — Я думала, есть.

Куин поднялся с отдельно стоящего стула и порылся в кармане, тщетно отыскивая аспирин. Его первая задача в качестве шеф-директора «Тропы воскрешения» — найти гитариста. В обозримом будущем — впервые за всю жизнь его будущее так хорошо обозримо — он будет командовать, а не играть, другой парень сыграет вместо него. В обозримом будущем ему предстоит много репетиций, звукозаписей, гастролей, много контрактов, проектов, переговоров и денег, не будет только музыки.

— Скажи «да», — просила Сильвия. — Избавь меня от мучений.

— Да.

Взрыв ликования, как бурная овация. Тайлер, Брендон и оба Джи трясли поднятыми кулаками, а Сильвия подпрыгивала на месте и визжала, как девочка. Все долго обнимались, жали друг другу руки, похлопывали по спине, не то тронулись умом, не то курнули — впечатление именно такое. То, что Куин чувствовал в эту минуту, он мог описать только так, и никак иначе: его тут любят.

Час спустя он ехал обратно на попутке, в фургоне прачечной, а простая мелодия Говарда крутилась у него в голове по кругу, вызывая удовольствие неожиданное и трудно определимое словами. «Говард, — думал Куин. — Я несу хорошие новости твоей жене». Он вышел на углу Сибли-стрит и направился в тупичок к Уне, чтобы рассказать ей о том, что Говард Стенхоуп, спустя десятки лет после завершения своей исковерканной жизни, восстал из мертвых и подарил всем нечто прекрасное.

Мелодия не отпускала его, и он приноравливал шаг к ее ритму, и вдруг понял, кто эта «прекрасная девушка», перед которой был виноват и перед которой каялся грешник из песни Говарда. Куин увидел и ее грациозную фигуру, и ямочки на щеках, и пышные каштановые волосы. «Говард, — думал он. — Я понял тебя, старина».

Возле дома стоял знакомый фургон, который вызвал у Куина приступ ревности, озадачивший его. Он попытался понять, в чем причина, если это любовь, то к кому, и тут обратил внимание, что Тед припарковался наспех, кое-как, что ему несвойственно, а потом заметил, что рядом стоит автомобиль Белль, а возле крыльца зловещим предзнаменованием топчется кучка соседей.

Он бросился бежать, перемахнул через дорожку, взлетел на крыльцо, перепрыгивая через две ступеньки и выкрикивая ее имя.

Глава 24

Куин нашел ее наверху, она лежала в кровати, бледная, как привидение.

— Уна, — сказал он. Беспомощно, безнадежно. — О, боже.

— Тсс, — сказала Белль, рукой преграждая ему путь, но Тед посторонился, пропуская его.

— Что случилось? — спросил он. — В чем дело?

— Все в порядке, Куин, — ответил Тед. — Парамедики только что уехали.

— Уна, привет, — прошептал Куин, подойдя ближе.

Ее глаза были закрыты, неподвижное лицо неестественно розового цвета, как бывает иногда у покойников в гробу.

— Простите, что не открываю глаз, — пробормотала Уна. — Я хочу покоя.

— Вы что! — воскликнул Куин. — Какой покой! А рекорд среди долгожителей с водительскими правами!

Он всматривался в ее загадочно-бесстрастное лицо.

— И еще рекорд среди обычных долгожителей. Вспомните эту мадам, как ее там. Мадам француженку.

Она открыла глаза, посмотрела на него вполне осмысленно.

— Да я не про вечный покой, какой вы дурачина. Просто хочу немного вздремнуть.

— Ах, да, — кивнул он, охваченный радостью. — Конечно, Уна. Разумеется. Вздремните.

— Так я и дремала. Пока вы меня не разбудили своими воплями.

— Ну, простите, что я расстроился из-за вашей смерти.

— Я и не думала умирать.

— Ну, теперь вижу.

— Жанна Луиза Кальман.

— Что?

— Ее зовут Жанна Луиза Кальман, — сказала Уна. — Француженку, которую я намерена обставить в этой гонке.

Куин бросил взгляд на Теда и Белль, которых, похоже, развеселило заявление Уны.

— Ваша леди и командир скаутов здесь уже несколько часов, — сказала Уна. — До сих пор у меня был только один знакомый библиотекарь, такая доброта меня просто обескураживает.

Только тут Куин заметил чай, остывающий на прикроватном столике, тщательно взбитые подушки, чистую ночную рубашку. Эти проявления заботы делали заботливым и его. Ему хотелось быть добрым — не казаться, а быть.

Он встал на колени и взял ее руки, теплые и слабые, в свои.

— Мне надо вам что-то сказать… — Он обернулся к Теду, посмотрел ему в глаза: — Можете оставить нас на минуту?

Тед вместе с Белль спустились по лестнице, а Куин крепче сжал руки Уны.

— Мне надо вам что-то сказать, — повторил он. — Это касается Говарда.

— Какого Говарда?

— Вашего мужа. Говарда Стенхоупа. Автора песен.

— Говард писал чудовищные песни.

— Нет, вовсе нет, Уна. Это не так.

Она прищурила зеленые глаза.

— Что вы такое говорите?

— Я только что послушал его песню, ту, которую вы дали мне. Божьи братья сделали обалденную аранжировку. Уна, вы должны это слышать.

— Религиозные мальчики? Им понравилось?

— Они в восторге. Но есть еще один момент, Уна. Говард писал эти песни для вас, — Куин никогда ни в чем не был уверен так, как в этом. — Я считаю, он писал эти песни для вас, молодой и прекрасной.

— Вот сейчас вы говорите глупости.

— Он писал их для вас, а вы отвергали их, потому что он не знал, как их вам подарить.

Да и откуда ему было это знать, человеку, который жил призрачной жизнью, барахтаясь в тине скорби и неудач.

— Вы, похоже, напились?

— Послушайте меня, Уна, — сказал он. — Прекрасная девушка с каштановыми волосами — это вы. Дыхание ангела и солнечный свет — это вы.

— О, бога ради, — она с досадой приподнялась на кровати, кустики ее волос шевельнулись. — Вот уж никогда бы не подумала, Куин Портер, что вы романтик.

— Говард Стенхоуп любил вас, — провозгласил Куин. — Я подумал, вы должны это узнать.

— Ну, хорошо.

— Я подумал, вы должны это узнать, Уна.

— Спасибо вам.

— Люди должны знать такие вещи.

— Да, конечно. Спасибо вам, — она погладила его по голове, и он успокоился. — Вы хороший мальчик, Куин.

Она пожала плечами, точнее, тем, что от них осталось, простыня сползла.

— У меня сегодня большой день. Меня навестил родной язык.

— Правда? И что он сказал:

— Для начала напомнил название моей родной деревни.

— Вы имеете в виду Литву?

— Возможно, там ничего не осталось, кроме имен на могилах.

Она села прямее, что далось ей с некоторым усилием.

— Я всю жизнь прожила, не питая ни малейшего интереса к своей родине, а сейчас мне жаль, что я там не побывала, не увидела тех мест, которые еле помню.

— Если вы полетите туда, то, держу пари, поставите рекорд «старейший авиапассажир».

Она покачала головой:

— Если я куда и соберусь, то это к Лаурентасу. Я была непростительно жестока к своему чаду, хочу попросить прощения.

Она немного помолчала и добавила:

— Между прочим, мировой рекорд «старейший авиапассажир» принадлежит Шарлотте Хьюз. Возраст сто пятнадцать лет. Можете проверить.

— Я вам и так верю, — рассмеялся Куин.

Она снова погладила его по голове.

— Я скучаю. Странно, но я скучаю по местам, которых почти не помню. Войди сюда сейчас иностранец и начни читать «Войну и мир» по-литовски, я бы наверняка поняла суть.

Они посидели, помолчали.

— И это еще не все, — сказала она. — Но сейчас я хочу немного вздремнуть.

Она жестом попрощалась, и он с неохотой вышел.

Криз — если он был — миновал. Четверка парамедиков заверила, что жизненные функции в норме, сознание ясное, состояние удовлетворительное.

— Что это было вообще? — спросил Куин у Теда, который наливал чай из красивого чайника Уны.

— Отсроченная реакция на взлом, я думаю. Парень со «скорой» сказал, такое бывает.

— Это было чудо, — сказала Белль. — Вот что это было.

Она посмотрела на Куина — такой серьезной он ее не помнил — и сообщила, что их сын, их странный умерший мальчик вернул Уне Виткус ее язык, память и забытого брата.

— Я думаю, у нее случился небольшой сбой в голове, — сказал Тед.

На секунду Куин подумал, что Тед имеет в виду Белль, которая и правда напоминала человека, у которого случился небольшой сбой в голове. Неужели она верит в то, что их сын явился из загробного мира и привел с собой забытого брата Уны? Неужели верит?

— Незначительное нарушение кровообращения, я думаю, — продолжил Тед. — В мозгу. Наверняка причина в этом.

Он сжал плечо Белль.

— Наверняка в этом, дорогая.

— Да, я верю, — ответила Белль на мысли Куина. — И никогда не забуду этот день.

Она выглядела такой счастливой, и Куин изо всех сил постарался тоже поверить.

— Жаль, что вы не позвонили мне, — сказал Куин. — Нужно было позвать меня.

— Куин! — пробормотала Белль. — Скажи на милость, разве ты когда-нибудь хотел, чтобы тебя звали?

— А сейчас хочу, — ответил он. — Хочу, чтобы меня звали.

Она смотрела на него. Оценивала. Они сидели на той самой кухне, где в нем возродилось то, что казалось навсегда утраченным, в том числе чувство долга и отзывчивость. Куин глядел на аккуратную колоду карт Уны. На стопку монет. На сложенный вчетверо платок. Мальчик так же сидел здесь и так же смотрел на эти вещи. Белль следила за взглядом Куина, и он подумал: интересно, ощущает ли она сейчас присутствие мальчика? Как ощущает он. Когда он впервые сказал ей об этом, он опережал — намного опережал — события, но с течением времени он научился улавливать то, что раньше считал для себя недоступным.

— С ней все будет хорошо, — сказал Тед. — Парень со «скорой» сказал, что у нее пульс как у скаковой лошади. Она намного моложе своих лет.

Куин посмотрел ему в глаза. В глаза хорошего человека, который победил его в любовном поединке.

— Спасибо, Тед, — сказал он. — Держи меня в курсе.

— Конечно. — Он обернулся к жене. — Мне пора идти. Дети ждут.

Куин смотрел, как Белль провожает Теда до двери. Она поцеловала его, как жена мужа, и Куин ощутил этот поцелуй на своих губах, словно укус. Тед поцеловал ее в ответ, совсем не демонстративно, как сделал бы Куин на его месте. Она прижалась к нему, положила руки ему на талию, головой уткнулась в грудь. Потом отпустила. Тед кивком попрощался с Куином и размашистым шагом пошел к своему фургону, салон которого, наверное, усеян собачьей шерстью, завален старыми бейсбольными программками и обувью мальчиков, а на заднем сиденье стоит коробка с новыми почетными значками, ожидающими своих хозяев.

День клонился к вечеру, цветы на многолетней клумбе Уны источали густой аромат.

— Я их мульчировал в мае, — сказал Куин.

Белль села на крыльцо и посмотрела на цветы.

— Я сегодня вечером переезжаю к Теду. Он и так долго ждал.

Куин ничего не сказал.

Она жестом пригласила его сесть рядом. Они смотрели, как птицы шныряют туда-сюда у заполненных кормушек.

— Я устраиваюсь на работу, — проговорил он и рассказал про Сильвию.

— Сочувствую, — тихо сказала она. — Представляю, как тебе не хочется… Представляю.

— Ты одна это понимаешь, Белль.

Она кивнула в сторону кормушек.

— Ты все еще заполняешь их?

— Она и сама может, если захочет.

Они немного посмеялись. Белль обвела взглядом ухоженный двор, подстриженный газон, починенный забор.

— Ты сделал куда больше, чем я просила.

— Раз в жизни.

— Куда больше, чем мог бы он сам, я имею в виду. Это дорогого стоит. Он был бы рад.

Она смотрела на Куина. Ждала. Чего, он не понимал. Казалось, она где-то далеко, а пространство между ними занял мальчик.

— Ты этого не замечал, Куин, — сказала она. — Но он очень походил на тебя. Такой же упертый. И шагал вечно не в ногу.

Издалека шум автомобилей на Брайтон-авеню казался чьим-то глубоким мерным дыханием.

— Я знаю, что ты сомневался, — тихо проговорила она. — И все-таки решил признать свое отцовство.

Она дождалась, пока он посмотрит на нее, и продолжила:

— Он твой сын, Куин. У меня больше никого не было, знаешь.

Он вспомнил младенца: бледный, невесомый, сеть голубых венок просвечивает сквозь кожу. Его прозрачный сын, не созданный для мира, который простирался перед ним.

— Прости, что тебе приходится говорить об этом, — ответил он.

— Ты имел полное право сомневаться. Мы с тобой то сходились, то расходились, но я девушка верная. А не дикая кошка, как ты думал.

— Я тоже. Верный, как пес.

— Я знаю. Всегда знала это, — она коснулась его ладони, и он пожал ее руку. — И надеялась, что ты оценишь мой подарок. Я ждала, что ты полюбишь его.

— Я полюбил его. Правда. Но только после его смерти.

Его сын, его незабвенный мальчик.

Вместо ответа она положила голову ему на плечо. Он поразился тому, как странно течет время: если отсчитывать три месяца от встречи с Уной, то они кажутся такими медленными и бесконечно долгими, а если отсчитывать те же три месяца от смерти мальчика, то они сжимаются так, что кажется, будто трагедия еще впереди.

Еще какое-то время они сидели рядом и молчали, как пожилая супружеская пара, которая сумерничает наедине друг с другом.

— Тед — классный парень, — сказал Куин. — Ты выбрала хорошего человека.

— Его сыновья надрывают мне душу, если говорить начистоту. Но со временем они станут моими, я знаю.

— Если я когда-нибудь понадоблюсь тебе, Белль…

Ласково, без малейшей тени злобы она посмотрела на него и сказала:

— Слишком поздно.

— Это не так, — ответил он. — Вот увидишь.

Звуки наступающего вечера приближались к ним: птицы слетались к кормушкам на ужин, люди тоже собирались к ужину, на улице хлопали двери, во дворах и в патио накрывали столы, в гостиных включали телевизоры, загоняли машины в гараж. На мгновение этот дом, который Уна по-прежнему считала домом Рэндалла, показался Куину своим. Этот двор показался ему своим.

— Надо проведать ее, — сказала Белль, вставая.

— Я проведаю. Иди домой.

Она собрала свои вещи.

— Я всегда верила, что он ужасно хотел родиться, — сказала она.

Наклонившись, она поцеловала Куина в щеку и стала спускаться по лестнице, уходя в жизнь, которую проживет без него.

Куин, собравшись с духом, принял наследство, завещанное ему сыном, — старую женщину, которая тоскует по родине. Наследство казалось и тяжелым, и легким, желанным и нет. Оно облагалось десятью условиями и вдобавок еще десятью.

Белль оглянулась.

— Не подведи ее, Куин.

— Не подведу, — ответил он. — Мы же с ней друзья.

Он чуть не сказал: «Я полюбил ее». К чему бы это?

К тому, что он полюбил ее. Только и всего. Это оказалось гораздо проще, чем он думал.

* * *

Говорит мисс Уна Виткус. Записываем ее воспоминания и фрагменты жизни. Снова часть номер десять.

…

Здравствуйте, говорит Уна Виткус. Мне сто четыре года. И сто один день.

…

Вот мой… не знаю, как назвать… список?.. список пожеланий… для потомков, да? — для потомков. Для разных потомков.

…

Во-первых: Būk sveikas.

…

Я думаю, это должно быть первым.

…

Очень хорошо! Прекрасное произношение, у тебя талант.

…

Думаю, это значит «будьте здоровы».

…

Спасибо. И ты, дорогой. Ты тоже будь здоров.

САМЫЕ СТАРЫЕ

1. Самая старая ручная мышь. 7 лет и 7 месяцев. Кличка Фритци. Хозяин Бриджит Бирд. Страна Великобритания.

2. Самый старый башмак. 10 000 лет. Страна Италия.

3. Самое старое дерево. Остистая сосна. Возраст 5200 лет. Срублена!!! Страна США.

4. Самая старая собака. Гончая бигль, сука. Хозяин мистер Грегори Дункан. Страна США.

5. Самая древняя рвотная масса. 160 000 000 лет. Страна США.

6. Самая старая дорожка для боулинга. 3400 лет. Страна Египет.

7. Самая старая шимпанзе. Возраст 73 года. Кличка Чита. Страна США.

8. Самый старый музыкальный инструмент. Костяная флейта. 40 000 лет. Страна Германия.

9. Самые старые почетные значки. 1910 год. За пчеловодство, таксидермию, оказание помощи животным, музыку и еще 53 вида. Страна США.

10. Самый древний ископаемый ребенок. 3 300 000 лет. Страна — колыбель цивилизации.

Глава 25

Он встал затемно (во-первых), сходил в туалет (во-вторых), умылся (в-третьих), почистил зубы (в-четвертых), надел брюки, носки, ботинки, рубашку, куртку и кепку (в-пятых, в-шестых, в-седьмых, в-восьмых, в-девятых и в-десятых). Он прокрался на улицу (во-первых) и зашел в гараж (во-вторых), взял свой велосипед (в-третьих) и вывел его на дорожку (в-четвертых). В предрассветном тумане начал он свою поездку, диктофон надежно покоился в глубоком теплом шелковом кармане куртки.

Он любил эту куртку. Кожа поскрипывала и этим звуком ободряла его. Словно считала каждое его движение. Темнота пугала, но куртка успокаивала, своей тяжестью лежала на плечах, как чья-то добрая рука. Границы его страха отодвигались по мере того, как он крутил педали.

Он никогда не слышал утреннего пения птиц и плохо себе представлял, что это такое, поэтому не знал, где и как искать. Проехав несколько ярдов, он останавливается (во-первых), слезает с велосипеда (во-вторых), кладет велосипед на землю (в-третьих). Он прислушивается изо всех сил (в-четвертых), вынимает диктофон из глубокого кармана (в-пятых) и подносит его к деревьям (в-шестых).

Ему хочется, чтобы деревьев было побольше. Ему хочется, чтобы рассвело поскорее. Ему хочется, чтобы неподвижные тени зашевелились, а подвижные — замерли.

Вчера Трой Пакард (толстый задира, вредный паршивец и пучеглазый хулиган) получил от мистера Линкмана при всем народе пятерку за то, что на трех страницах описал жизнь своего скучнейшего дедушки семидесяти трех лет и сдал работу досрочно. Наверняка этот правильный скучный рассказ написала мама Троя, но мистер Линкман иногда очень туго соображает. Впрочем, теперь это не имеет значения. Никакого. Другие истории поступят в положенный срок, и среди них не будет ни одной — он почти уверен, — ни одной про возможного рекордсмена Книги Гиннесса.

В прошлую субботу они записали часть номер десять, но ему пришла в голову идея добавить еще одну часть — музыкальную! Всю неделю он ложился спать, предвкушая, как подарит пленку с полной записью мисс Виткус, а мистеру Линкману сдаст необходимые три страницы, которые испишет своим безупречным почерком, без единой ошибки, убрав все секреты, и получит запросто пять с плюсом, если не схлопочет почему-либо четверку или тройку.

Пленка с записью сама по себе уже секрет. Вообще-то он не любит секретов. Но это хороший секрет. И мисс Виткус тоже хороший секрет.

Он снова крутит педали, снова останавливается, снова вынимает диктофон. Странные глухие звуки доносятся до него: тарахтенье двигателя на соседней улице (во-первых), шорох в кустах можжевельника — может, шершни (во-вторых), похожее на шершней шуршание автомобилей с Вашингтон-авеню (в-третьих), куда ему запрещено ездить.

И ни одной птицы.

Темнота меняется у него на глазах, от нее отслаивается пелена за пеленой, и она делается не такой густой и страшной, а на востоке пробивается невероятная яркость, но эту яркость еще нельзя назвать светом. Скорее, обещание света.

И вот. Один голос.

Он вытаскивает диктофон, включает его. Еще один голос, теперь две птицы переговариваются друг с другом.

Фью, говорит одна птица. Фью, отвечает вторая. Губы мальчика приоткрываются. Он шепчет: «Фью. Один, два».

Малиновка? Голубая сойка? Его список застрял на пятнадцатом номере — пятнадцать зимующих птиц, перелетные птицы еще прячутся на Род-Айленде, во Флориде, в Коста-Рике или еще дальше, но даже пятнадцать птиц для него слишком много, он неспособен запомнить столько голосов. Музыкальные тона ускользают от его слуха, не помогает и диск, который принесла ему мама: мужчина терпеливым голосом произносит название птицы, а потом звучит ее пение. Он прослушал этот замечательный диск десятки раз — воображая, будто в студии звукозаписи мужчина сидит на бельевой веревке рядом со всеми птицами Северной Америки, а папа нажимает кнопки на пульте, — и все равно он не может узнать всех невидимых птиц по голосу. Он ощущает горький вкус разочарования во рту.

Он держит диктофон над головой, рука начинает болеть. Наконец из невидимого гнезда в тени дерева между двумя домами раздается третий голос.

Потом четвертый.

Потом их становится десять, добавляется еще десять, они звенят отовсюду: сверху, сбоку, из невидимых гнезд, с деревьев и телеграфных столбов, из-за домов, гаражей, автомобилей — и свет вливается в этот хор, словно каждый голос пробивает брешь в темноте, пока последняя пелена не спадет и свет не зальет все кругом в этот удивительный час.

Облачка его учащенного дыхания мелькают в ярком воздухе, как птицы. Шестьдесят птиц, семьдесят, девяносто, он не поспевает за ними, сбивается со счета. Их голоса сливаются, вздымаются выше, его грудь тоже вздымается. Это утренний хор, настоящий птичий хор, и безграничный восторг овладевает его существом.

Он слышит скрежет среди деревьев и вспоминает: «звук, похожий на скрип ржавых ворот». Потом замечает — стая граклов слетает с дерева, выманивая рассвет на небо. Потом замечает малиновок, их шесть, каждая сидит на своей ветке и выводит свою партию, и грудки их становятся тем ярче, чем ярче рассвет.

Он смеется своим отрывистым лающим смехом, и в груди у него растет новое чувство, усиливается странное давление, словно свет заливает грудную клетку, а сам он превращается в птицу, способную создавать музыку. Это чувство заполняет его, пока не перерастает в боль, словно он вот-вот взорвется от счастья.

«Слышишь? — однажды сказал ему отец про ноты-призраки Эрика Чэпмена. — Как будто что-то вздымается из глубины. От этого у тебя просто дух захватывает, да?»

У него захватывает дух, его рука слабеет, но он не опускает диктофон, он будет записывать, пока пленка не кончится. Этот великий финал, этот утренний хор он отнесет отцу, у которого есть волшебная машинка с разными кнопками и лампочками. Бог не может сделать так, чтобы птицы пели громче, а его отец может.

Он попросит отца, а тот скажет: «Ты неспособен сыграть даже простейший аккорд, откуда же ты знаешь о транспонировании октав[21]?»

«Ты мне говорил», — ответит он, и отец поймет, как внимательно мальчик слушал его все время, как пристально наблюдал, как старался. И он скажет отцу, что этот утренний хор звучит так, как будто что-то вздымается из глубины и от этого захватывает дух.

И тогда отец ему скажет: «Ты прав, сын, давай займемся музыкой».

Десять частей истории мисс Виткус завершатся одиннадцатой — птичьим хором в той октаве, которую она может слышать, этот огромный сюрприз он преподнесет ей в субботу, ровно за девять месяцев и двадцать шесть дней до дня ее рождения. Мисс Виткус захочет познакомиться с его отцом, который сумел понизить голоса птиц, и они все вместе будут дружить.

Откуда он мог знать, что удивительная, как он считал, жизнь сточетырехлетней подруги — диктофон с девяностоминутной записью — через мгновение выскользнет из его ладони, отлетит на дорогу и хрустнет под колесом первого же патрульного автомобиля, который прибудет на место происшествия. Размотанная пленка будет развеваться и трепетать на ветру, ловить отблески рассвета. Со временем обрывки ее обретут покой под землей, кроме одного — блестящую ленточку подберет на закате пролетавший мимо гракл и отнесет запись собственного голоса в гнездо, расположенное высоко над тем местом, где мальчик мечтал о том, как благодаря его отцу с волшебной машинкой его подруга вновь услышит ликование пробуждающегося мира.

Глава 26

Из Книги рекордов Гиннесса — 2006:

Номинация: старейшая подружка невесты.

Обладатель рекорда: Уна Виткус, возраст 104 года, США (свадьба Белль и Теда Ледбеттеров, США).

Из Книги рекордов Гиннесса — 2009:

Номинация: старейший водитель с правами.

Обладатель рекорда: Уна Виткус, возраст 108 лет, Портленд, штат Мэн, США.

Из Книги рекордов Гиннесса — 2010:

Номинация: старейший эмигрант из Литвы, посетивший свою родину.

Обладатель рекорда: Уна Виткус, возраст 109 лет, США (сопровождающее лицо Куин Портер, США).

Из Книги рекордов Гиннесса — 2011:

Номинация: старейший обладатель нескольких рекордов.

Обладатель рекорда: Уна Виткус, возраст 110 лет, США.

Благодарности

Прежде всего я хочу поблагодарить своего редактора, Динну Урми, чьи советы и дружбу я высоко ценю, это вторая наша совместная книга, и я благоговею перед ее добротой и мудростью. Команда Хаутона Миффлина Харкорта, особенно Мишель Бонанно Триант и Николь Анджелоро, я была рада работать с вами. Производственная группа Марты Кеннеди, Бет Берли Фуллери Барбары Вуд стала для меня вторым домом.

Мой агент Гейл Хохман и ее сотрудницы, особенно Марианна Мерола и Джоди Кан, служили мне опорой в профессиональной жизни. Благодарю вас, о справедливые и благородные дамы.

Особая благодарность моей подруге Мэри Берри (чту ее память): это она благодаря своему молодому духу подсказала мне, как можно писать об очень преклонном возрасте. Я благодарю Эми Макдональд, которая часто давала автору убежище и в прямом, и в переносном смысле, Пэтти Хопкинс, которая поделилась со мной семейными преданиями и записями на литовском языке, Сьюзан и Билла, а также Джесс и Билла, которые предоставили мне место и время, чтобы писать. За музыкальные образы и вдохновения я благодарна своему брату Барри, который по-прежнему работает музыкантом, и Бобу Томпсону, моему старому другу и некогда напарнику в музыке.

Для написания этой книги потребовалось гораздо больше времени, чем я поначалу предполагала, и, следовательно, гораздо больше, чем обычно, поддержки. Коуч Полли Беннелл помогает писателям в кризисе, она оказала неоценимую помощь и мне. Я очень благодарна Анне Вуд, Патрику Клэри и Биллу Линдгрену за их настойчивость и нежелание слушать мои отказы, а также Кэтрин Вудбрукс за общее руководство и Дэну Эбботту, моему мужу и товарищу, который живет со мной. Я в неоплатном долгу перед вами, ребята.

Наконец, шлю запоздалый привет моим друзьям из «Лонгфелло букс» в Портленде, штат Мэн, которые на протяжении многих лет одаривали меня книгами, кошками, разными вещами, незаслуженной любовью, печеньями Филлис, искренней дружбой, обеспечивали невероятно высокие продажи и огромную моральную поддержку. Я пишу это, с любовью вспоминая Стюарта Герсена.

Над книгой работали

Шеф-редактор Юлия Петропавловская

Ответственный редактор Юлия Чегодайкина

Литературный редактор Дарина Никонова

Арт-директор Мария Красовская

Верстка Елена Бреге

Корректура Надежда Болотина, Лилия Семухина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2020

Примечания

1

Остров Эллис расположен в устье реки Гудзон в бухте Нью-Йорка, был самым крупным пунктом приема иммигрантов в США, действовавшим с 1 января 1892 года по 12 ноября 1954 года. Прим. перев. здесь и далее.

2

В иллюзионном искусстве способ работы с небольшими предметами, при котором у зрителя возникает ложное ощущение «появления», «исчезновения» или «перемещения» предмета в руках иллюзиониста.

3

«Майтаг» — американский бренд бытовой техники, принадлежащий Whirlpool Corporation после приобретения в апреле 2006 года. Компания Maytag Washing Machine была основана в 1893 году предпринимателем Фредериком Майтагом.

4

Мак-Говерны — герои любовного романа Маргарет Уэй «Мой кумир».

5

REO Motor Car Company — компания, которая производила автомобили и грузовики с 1905 по 1975 год.

6

Фонограф, выпускавшийся в первой половине двадцатого века фирмой Victor.

7

Род листопадных декоративных кустарников семейства розовых.

8

Название улицы переводится как «аллея Всадников».

9

Последователи униатской грекокатолической церкви.

10

Метод медицинской диагностики, заключающийся в простукивании отдельных участков тела и анализе звуковых явлений, возникающих при этом.

11

Крупная певчая птица семейства древесницевых, обитает в Северной Америке.

12

Анна Брэдстрит (урожденная Дадли, 1612–1672) — первая американская поэтесса.

13

Имеется в виду Summertime, то есть «Летняя пора», — ария, написанная Джорджем Гершвином в 1935 году для оперы «Порги и Бесс».

14

Цитируется по переводу В. Набокова.

15

Популярный в 1930–1950-е годы танец, характеризующийся быстрыми резкими движениями, похожий на буги-вуги и рок-н-ролл. Относится к группе свинговых танцев наряду с линди-хопом и джайвом.

16

Легкий навес из железа, стекла или ткани с наружной стороны здания над дверью или окнами.

17

Популярная комедийная радиопередача, которая выходила на американском радио с перерывами с 1932 до 1957 года. Главные персонажи — «типичные американцы», бухгалтер Виктор и его жена Сэйд.

18

Мягкая дорожная сумка для постельных принадлежностей.

19

Копия плоских оригиналов документа, изготовленная фотографическим способом в виде микроформы на прозрачной форматной фотопленке (реже на непрозрачной основе) с последовательным расположением кадров в несколько рядов.

20

Остин Палмер — американский изобретатель, усовершенствовал так называемый спенсерианский рукописный шрифт, сделав обучение каллиграфии практичным и понятным.

21

Функция инструмента, которая позволяет повышать или понижать высоту звука всей клавиатуры с интервалом, равным полутону, чтобы облегчить игру в сложных тональностях. Это дает возможность легко подобрать высоту звука клавиатуры, соответствующую диапазону голоса певца или других инструментов.

Content

Моника Вуд. Один на миллион

Информация от издательства

Предисловие автора

Часть первая. Brolis (брат)

* * *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая. Sūnūs (сыновья)

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть третья. Kelione (путешествие)

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть четвертая. Draugas (друг)

***

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть пятая. Vakaras (вечер)

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Благодарности

Над книгой работали

Примечания