Питер Мэй

Локдаун

ПОСВЯЩАЕТСЯ СЬЮЗИ

Это худший вирус из тех, что я когда-либо встречал… От него никто и нигде не скроется.

Роберт Вебстер, вирусолог Детская научно-исследовательская больница Св. Иуды Мемфис, штат Теннесси, США

LOCKDOWN © Peter May, 2020

© Рокачевская Н., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

В 2005 году я не сумел найти издателя ни для романа «Скала», ни для первой книги из серии «Энцо», «Опасная тайна зала фресок», и начал собирать материал для криминального романа, разворачивающегося на фоне пандемии птичьего гриппа.

Ученые предсказали, что, скорее всего, следующую пандемию гриппа вызовет птичий грипп, или H5N1. В 1918 году испанка унесла жизни от двадцати до пятидесяти миллионов людей по всему миру, а от птичьего гриппа со смертностью шестьдесят процентов и выше это число закономерно должно было быть гораздо больше.

Я уже собирал материал об испанке для «Змееголова», одного из моих «китайских» триллеров, и неплохо разобрался в теме. Но все равно не был готов к тому, чем обернется мое расследование относительно H5N1, и пришел в ужас от того, что пандемия птичьего гриппа может уничтожить весь мир.

Я начал размышлять о хаосе, который вызовет эпидемия, как быстро начнет распадаться общество. В качестве места действия, эпицентра пандемии, я выбрал Лондон, который полностью закрывают на карантин. На этом фоне, на месте лихорадочного строительства нового полевого госпиталя обнаруживают кости убитого ребенка. Детектив Джек Макнил приступает к расследованию, хотя вирус затронул и его собственную семью.

Я написал «Локдаун» в течение полутора месяцев, засиживаясь за полночь. Его так и не опубликовали. Британские издатели в то время посчитали изображение Лондона под осадой невидимого врага, H5N1, нереалистичным – дескать, такого никогда не случится, хотя мое расследование показало, что это возможно. Потом серию «Энцо» купило американское издательство, и мои «Китайские триллеры» поначалу вышли в США. Мой фокус переместился на другую сторону Атлантики, а «Локдаун» так и остался лежать в папке на Дропбоксе. До сего дня.

Я пишу это, запертый в четырех стенах своего дома во Франции, мне запрещено выходить, кроме как в исключительных обстоятельствах. Новый коронавирус Covid-19 опустошает мир, и общество быстро распадается. И хотя смертность от этого вируса составляет всего малую долю от смертности вследствие птичьего гриппа, политики с трудом сдерживают хаос и панику, которая распространяется из-за Covid-19 по всему миру. Параллели с «Локдауном» ужасают. Так что настал подходящий момент открыть ту пыльную папку на Дропбоксе, вытащить старую рукопись и поделиться ею с читателями, пусть даже только для того, чтобы понять, насколько хуже все могло бы быть.

Питер Мэй

Франция, 2020 год

Пролог

Крик отдается эхом в темноте, едва прорываясь через сдавленное страхом горло. Звук дрожит из-за охватившего ее ужаса. От такого вопля у любого смертного застыла бы в жилах кровь, но толстые стены старого дома смыкаются вокруг ночной жути, а единственные уши, способные услышать, глухи к ее мольбам.

Он ругается, сопит и сплевывает в темноте, зло и раздраженно. Она слышит его шаги на лестнице и знает – сейчас ей сделают больно. И этому человеку она доверяла, даже любила. Ее захлестывает непонимание. Как такое возможно? Она вспоминает холодное прикосновение его ладони к своему разгоряченному лбу во время долгих и мучительных дней болезни. Жалость в его глазах. А теперь в этих глазах пылают ярость и угроза.

Она задерживает дыхание. Он поднялся еще на один лестничный пролет. Он думает, что она на последнем этаже, и она выскальзывает из кабинета и видит тень на лестнице – он идет к комнатам в мансарде. Она разворачивается и спешит вниз, к падающему из витражных окон на пол прихожей свету. Ноги тонут в толстом ковре. Пальцы в отчаянии цепляются за ручку, нажимают на нее. Но дверь заперта. Выхода нет.

Она замирает и слышит, как он спускается. Он знает, что упустил ее. Мгновение она колеблется. Из ванной под главной лестницей ступеньки ведут в подвал. Но если спуститься туда, она окажется в ловушке. Из подвала в переулок между домами выходит только старое окошко для угля, и какой бы она ни была миниатюрной, в щель не протиснуться.

Дом сотрясается от шагов по лестнице, и она в панике разворачивается, но видит перед собой только лишь девочку. Призрака в белой ночной рубашке, с коротко стриженными черными волосами, светло-карими глазами с расширенными от ужаса зрачками и белым лицом, словно присыпанным мелом. При виде ребенка страх пронзает, как острые лезвия ножей, которые ее ждут, и тут она понимает, что испугалась собственного отражения. Искаженного страхом настолько, что невозможно узнать.

– Чой! – доносится его голос с лестницы, и она внезапно вспоминает женщину, которая показывала дом несколько месяцев назад.

В стене большой столовой в передней части дома есть фальшпанель. Этой комнатой они никогда не пользовались. Столовая всегда погружена в душный полумрак, дневной свет или свет фонарей проникает сквозь щели по краям ставней. Агент по недвижимости отодвинула столик, чтобы убрать панель, и за ней обнаружилась дверь. Старая выкрашенная белой краской дверь с круглой ручкой. Тогда женщина открыла ее в темноту. В этой сырой, холодной и крошечной комнатке с кирпичными стенами семья из шести человек когда-то пряталась в темноте от бомб.

Чой не поняла, что женщина имела в виду под словом «Блиц», – та лишь сказала, что когда немецкие бомбардировщики завершали налет на Лондон, они разворачивались на юг и по пути сбрасывали неизрасходованный боезапас на этот злополучный район. А затем начинали голосить сирены, люди как крысы заползали в свою крысоловку, слушали, ждали и молились в темноте. Чой снова слышит, как он выкрикивает ее имя, и, словно от воя сирен полувековой давности, бежит от этого крика в столовую.

Быстро отодвигает столик и шарит по темно-синей панели в поисках механизма. Панель тяжелая, и крохотные пальчики с трудом ее сдвигают. Он уже на лестничной площадке второго этажа, шаги слышны в спальне над головой. Чой отодвигает панель в сторону и толкает дверь. Та открывается в темноту, и вокруг смыкается холодный и сырой воздух. Она шагает внутрь и возвращает панель на место. Изнутри запереться невозможно, остается только молиться, что он не заметит. Она закрывает дверь, и свет гаснет. Чой садится на пол и обхватывает себя руками, чтобы согреться.

Здесь так холодно, так темно. Похоже, это конец. Отсюда нет выхода. Она не может представить, как шесть человек умещались в этой каморке. Невозможно даже вообразить, каково им было слышать, как вокруг рвутся бомбы, думая, что следующая может попасть сюда. Однако нет нужды призывать на помощь воображение, чтобы мысленно нарисовать человека, чьи шаги слышно на лестнице, представить, как отражается свет от его ножа. У него ведь есть нож, в этом она уверена. Приют в Гуандуне – уже далекое воспоминание, как и та девочка, которой она когда-то была, – другой человек в другой жизни. Все так сильно изменилось всего за полгода, как будто прошла целая вечность, а та, другая жизнь – лишь тень сновидения.

Ее дыхание становится быстрым и поверхностным, но кажется непомерно громким. Однако помимо собственного дыхания она слышит его шаги уже в прихожей. Тяжелые шаги по паркету. Злость в голосе, когда он снова выкрикивает ее имя. А потом тишина. Мгновения тишины тянутся как несколько часов. Она изо всех сил старается не дышать, потому что уверена – он услышит. Ничто не прерывает тишину. И тут она судорожно охает, потому что слышит, как кто-то скребется по ту сторону двери. Сердце колотится так сильно, словно ее бьют по груди.

Ручка поворачивается, и Чой прижимается к стене. Дверь медленно открывается. На фоне освещенного холла в дверном проеме виден его силуэт. И в этом же свете Чой видит облачка своего дыхания в холодном воздухе. Он медленно приседает на корточки и протягивает к ней руку. Его лица она не видит, но буквально слышит, как он улыбается.

– Иди к папочке, – мягко говорит он.

Глава 1

I

Завсегдатаи парка Архиепископа (те, что еще живы) харкали кровью. А те, что живы не были, наверняка ворочались в могилах. Годы тщательного планирования, нацеленного на сохранение этого крохотного клочка зелени для жителей лондонского района Ламбет, пошли коту под хвост, когда парламент выпустил закон о чрезвычайной ситуации. В темноте над зубчатыми башенками дворца болтался обвисший флаг. Архиепископ находился в своей резиденции. Но бульдозеры начали работать уже в пять утра, после каких-то шести часов тишины, так что вряд ли архиепископ до сих пор спал. А его предшественники, отдавшие парк жителям района, вряд ли покоились с миром.

Стройплощадку освещали прожекторы. Тракторы месили и скоблили землю, на которой когда-то играли дети, и теперь эхо тоненьких детских голосков утонуло в грохоте машин. Ограждение футбольной и баскетбольной площадок сорвали и отбросили прочь. Искореженные остатки качелей и детских горок валялись у заброшенных зданий к западу от парка, дожидаясь, пока их увезут. Старый туалет, который собирались превратить в кафе, снесли. Самое важное сейчас – время. Здесь работали сотни людей сменами по восемнадцать часов. Никто не жаловался. Платили хорошо, хотя тратить деньги все равно было негде.

Рабочие молча двигались в свете огней. Фигуры в оранжевых рабочих комбинезонах, касках и белых масках. Каждый занимался своим делом и держался подальше от остальных. Сигареты курили через тонкую ткань маски, оставляя на ней круглые никотиновые следы, а окурок сразу сжигали. Слишком легко распространяется зараза.

Вчера копали ямы под фундамент. Сегодня приехал целый эскадрон бетономешалок, чтобы залить их цементом. Гигантский кран уже стоял на месте, в готовности поднимать и устанавливать стальные балки. Накануне делегация комитета по чрезвычайной ситуации совершила сюда короткую прогулку из Вестминстера, с надеждой и страхом понаблюдав за вандализмом, который санкционировали от отчаяния сами парламентарии. Закрывающие их лица белые хлопковые маски не могли утаить тревогу в глазах. Делегаты смотрели на происходящее молча, как и рабочие.

А теперь на фоне льющегося бетона и рева бульдозеров раздался голос. Человек поднял в темноте руку, призывая всех остановиться. Он был высоким, поджарым и спортивным, и балансировал на краю глубокой ямы у северо-западного угла стройки. Бетономешалка развернула подающий бетон лоток, содрогнулась и замерла. Она уже готова была извергнуть на землю густое серое месиво. Мужчина присел на корточки у края ямы и заглянул в ее темное нутро.

– Там что-то есть! – прокричал он, и бригадир сердито зашлепал к нему по грязи.

– У нас нет на это времени. Давай! – Он помахал рукой в толстой перчатке рабочему, контролирующему подачу бетона. – Вываливай!

– Нет, постой.

Высокий перекинул ноги через край ямы, спрыгнул и скрылся из вида.

Бригадир закатил глаза к небу.

– Боже милосердный! Посветите сюда.

На краю ямы столпилось несколько человек. Они установили дребезжащую осветительную треногу и наклонили ее вниз. Высокий нагнулся над каким-то маленьким темным предметом. Он поднял голову, заслонил глаза ладонью от яркого света и посмотрел на лица тех, кто вглядывался вниз.

– Это хренов портплед. Хренов кожаный портплед. Какая-то свинья решила, что может выкинуть свой мусор в нашу яму.

– Давай, вылезай оттуда, – прокричал бригадир. – Мы не можем тут рассиживаться.

– А что внутри? – спросил кто-то другой.

Высокий вытер лоб рукавом и снял перчатку, чтобы расстегнуть портплед. Все наклонились ближе, чтобы увидеть содержимое собственными глазами. А потом высокий отпрянул, словно дотронулся до оголенного провода под током.

– Господи!

– Что там?

Они разглядели что-то белое, отражающее свет. Высокий поднял голову. Его дыхание было сбивчивым и неглубоким, а от лица отхлынули все краски, словно он побледнел от недосыпа.

– Боже мой!

– Да что там, мать твою?! – Бригадир уже начал терять терпение.

Мужчина в яме снова осторожно склонился над портпледом.

– Там кости, – сдавленно сказал он, но все прекрасно расслышали. – Человеческие.

– Откуда ты знаешь, что они человеческие? – спросил кто-то, и голос показался ужасающе громким.

– Потому что на меня уставился череп! – Высокий задрал собственный череп кверху, и создалось впечатление, что кожа на нем плотно натянута. – Но маленький. Слишком маленький для взрослого. Это ребенок.

II

Макнил находился где-то далеко-далеко. Там, где ему быть не положено. В теплом, уютном и безопасном месте. Но что-то скребло в глубине разума, неприятное чувство, будто он что-то забыл, упустил что-то из вида. И тут, вместе с приливом тошноты, он вспомнил, что не ходит на работу уже несколько месяцев. Как он мог забыть? Правда, раньше такое уже случалось, это точно. Он смутно это припоминал. Господи, и как же это объяснить? Как он объяснит, где был и почему? Боже! Ему стало не по себе.

Зазвонил телефон, и Макнил понял: это они. Ему не хотелось отвечать. Что он скажет? Все это время он получал зарплату и даже не подумал показаться на работе. Наверное, остальные его прикрывают. Работают в его смену. И наверняка злятся и винят его. Телефон все звонил и звонил, а Макнил по-прежнему не хотел отвечать. «Заткнись», – рявкнул он телефону. Тот не послушался, и каждая трель вонзалась прямо в сердце. Звонки так и будут терзать его, пока он не возьмет трубку. Лоб покрылся испариной.

Что-то удерживало его. И чем сильнее он старался высвободиться, тем крепче его держало. Он вертелся, дергался, брыкался и наконец проснулся, тяжело дыша и уставившись в потолок широко открытыми испуганными глазами, прижатые к подушке короткие волосы взмокли на затылке. Цифры 06:57 распадались на светящиеся розовые фрагменты. Он взял с собой из дома только эти часы. Подарок Шона. Цифры с будильника проецировались в инфракрасном излучении на потолок. Не нужно поворачивать голову и смотреть на будильник во время всех этих часов без сна. Наверху всегда видны огромные часы, напоминающие, как медленно может тянуться время.

Конечно, он знал, что часы на самом деле купил не Шон. Марта в курсе, как он любит всякие гаджеты. Но именно Шон с радостью преподнес Макнилу будильник. Только ребенок способен получить такое удовольствие, когда вручает кому-то подарок, не меньшее, чем когда получает его.

Макнил выпутался из-под намокших от пота простыней и перекинул ноги с края кровати. И тут же попал в объятья холодного воздуха. Проснись! Телефон по-прежнему звонил. И в точности, как и во сне, Макнил понимал, что это не прекратится. Он потянулся к ночному столику и поднял трубку. Губы и язык слиплись.

– Да?

– Надеюсь, ты трезв, Макнил.

Макнил отлепил язык от неба и почуял запах перегара в собственном дыхании. Он потер глаза, смахивая с них песок.

– Еще часов двенадцать буду трезвым.

– Для тебя есть дело. Двойная смена. Раз это все равно твой последний день, я решил, что ты как раз успеешь. У меня еще два человека слегли.

– Дерьмово.

– Дерьмо – самое верное слово. Кто-то нагадил прямо у нас под носом, а мне больше некого послать.

Макнил запрокинул голову и затуманенным взором уставился на гигантские часы на потолке. Он все равно понятия не имел, чем заняться в ближайшие двенадцать часов. При свете он не сумел бы заснуть.

– Так что за дело?

– Кости. Группа рабочих в парке Архиепископа нашла их на дне ямы.

– Похоже, тут нужен археолог, а не коп.

– Кости лежали в кожаном портпледе, и вчера их там еще не было.

– Ясно.

– Лучше отправляйся туда прямо сейчас. Министерство на говно исходит, потому что пришлось остановить строительство. Закруглись там побыстрее, ясно? Мне этот головняк не нужен.

На линии раздался треск, и Макнил поморщился. Лейн повесил трубку.

В ванной с другой стороны лестничной площадки Макнил почистил зубы, уставившись на свое безучастное отражение. В заляпанном стаканчике сгрудились чужие зубные щетки. Макнил хранил все свои вещи в комнате, а в ванной ни к чему не прикасался. Даже обливал краны водой, прежде чем до них дотронуться. Ему нужно побриться. А еще несколько часов сна могли бы уменьшить тени под глазами. Но ущерб, нанесенный в последние месяцы, все равно ничем не залатать. Лицо человека, которому нет еще и сорока, превратилось в застывшую маску. Такое лицо и разглядывать не хотелось.

Макнил поцарапал бритвой по темной щетине и услышал шорох в соседней комнате. Продавец машин. Когда Макнил только снял здесь комнату, живущий на первом этаже домовладелец рассказал ему про постояльцев. Разведенный врач, которого отстранили от работы, обычно мог раздобыть лекарства от любых болезней. Полезное соседство, особенно в такое время. Продавец машин – гей, по мнению домовладельца, но пока не готов это признать. Было еще двое служащих из профсоюза железнодорожников, только теперь профсоюз переименовали, и домовладелец не мог припомнить, как он сейчас называется. Один из Манчестера, другой из Лидса, они работали в исполнительном комитете профсоюза в Лондоне. У профсоюза с давних времен был офис на Баальбек-роуд. В доме жила только одна женщина. От нее слегка попахивало, и выглядела она как ходячая покойница, а домохозяин не сомневался, что она сидит на наркотиках. Но платила она как часы, так что не ему ее судить.

В общем, странное сборище отщепенцев, оказавшихся на обочине общества, в своего рода сумеречной зоне, где ты не живешь, но и не умираешь. Просто существуешь. Когда Макнил только въехал – неужели всего пять месяцев назад? – он чувствовал себя чужаком. Подглядывающим. Наблюдателем. Он не принадлежал этому миру и не собирался в нем задерживаться. Но все они, наверное, когда-то так думали. А теперь, как и остальные, он не видел отсюда выхода. Сейчас он смотрел не снаружи вовнутрь, а изнутри наружу.

Он выбрал этот район, потому что хотел найти место, куда можно привести Шона. Вроде не трущобы. Здесь все же чувствовался дух поистрепавшегося благородства. В конце улицы находился парк Хайбери-Филд. Там Макнил мог попинать мяч с Шоном, прогуляться с собакой – если бы у него была собака. Некоторые названия улиц к тому же напоминали о доме. Абердин, Келвин, Сифорт, Фергюс. Было в них что-то знакомое и уютное, эхо покинутой много лет назад Шотландии. Чуть дальше Хайбери-Корнер находился бассейн. Домовладелец сказал, что когда-то тот был открыт всем стихиям. Но менее стойкое поколение построило вокруг стены и прикрыло бассейн крышей. Где-то там они с Шоном могли бы – как это говорится? – проводить время с пользой. И Макнил решил, что мог бы купить билеты на весь сезон, посмотреть игру «Арсенала» на стадионе «Эмирэйтс».

Но мать Шона отказалась отпускать его через весь город в Ислингтон. Слишком опасно, так она сказала. Может, когда закончится чрезвычайная ситуация.

Макнил натянул пальто и поднял воротник. Костюм не помешало бы погладить, а воротник белой рубашки уже слегка махрился. Верхняя пуговица отсутствовала, и крепко затянутый галстук был призван это скрыть. Макнил надел перчатки и поспешил вниз по лестнице в узкий коридор. Всего несколько месяцев назад домовладелец высунул бы голову в дверь, чтобы поздороваться. Но теперь никто не разговаривал друг с другом. Все слишком боялись.

III

Закрыв входную дверь, Макнил услышал трели своего телефона наверху. Ему не хотелось снова разговаривать с Лейном, и потому он быстро выудил из кармана мобильный и выключил его.

Когда Макнил сел за руль, в машине стоял ледяной холод. И хотя изморози не было, ветровое стекло запотело от конденсата. Макнил включил дворники и повернул на Калабрия-роуд. По радио передавали сборник прошлогодних хитов. В последние два месяца никто не выпускал ничего нового. Одна песня сменялась другой, и Макнил обрадовался отсутствию туповатого пустомели диджея, который обычно заполнял своей болтовней утренний эфир. Новости в семь тридцать Макнил уже пропустил.

Как обычно, маршрут в город определялся расположением армейских блокпостов. Определенные зоны были закрыты даже для него. Для пересечения некоторых демаркационных линий требовалось специальное разрешение. Он поехал на юг, в Пентонвиль, свернул на запад по Пентонвиль-роуд, на Юстон-роуд. Было почти без пятнадцати восемь, и серый свет пробивался через низкую свинцовую тучу, как будто поедающую верхушки далеких небоскребов. В другой жизни такси, автобусы и автомобили спешащих на работу служащих закупорили бы городские артерии, как холестериновые бляшки. Макнил до сих пор не привык к пустым улицам. Ранним утром стояла леденящая тишина. Он миновал одинокий армейский грузовик, и солдаты в масках и очках уставились на него из-под брезента цвета хаки, словно безликие штурмовики из «Звездных войн». Автоматы они сжимали так, будто привыкли слишком часто пускать их в ход.

Теперь, при дневном свете, в городе появился кое-какой частный и коммерческий транспорт с необходимыми для перемещения в нужные точки города пропусками, а камеры и спутники отслеживали передвижение. В центре города контроль был самым суровым, поскольку здесь чаще всего происходило мародерство. Правительство воспользовалось старым оборудованием для контроля пробок, чтобы отслеживать все въезжающие и выезжающие из района машины. Макнил проехал вдоль северной границы зоны, миновал пустынный Юстонский вокзал, а потом свернул на юг, на Тоттенем-Корт-роуд, где камера зафиксировала его номерной знак и отправила данные напрямую центральному компьютеру. Без пропуска Макнила остановили бы через считанные минуты.

Торговые улицы города превратились в поле боя. В тех магазинах, где витрины еще не разбили, их заколотили досками. На обочине дымились сожженные остовы угнанных машин, на разоренных улицах валялись обломки и осколки когда-то цивилизованного общества. Остатки очередной ночи насилия. Театр «Доминион» напротив станции метро «Тоттенем-Корт-роуд» превратился в почерневшую, выгоревшую подчистую оболочку. Когда шел дождь, воздух наполнялся запахом гари из «Смерти коммивояжера» – последней пьесы, которая здесь шла. «Макдональдс» на Оксфорд-стрит тоже выпотрошили. Гамбургеры пережарились. В секс-шоп «Гармония» вламывались столько раз, что хозяева больше даже не трудились заколачивать витрины, и скудно одетая сирена в черной коже вызывающе насупилась, когда Макнил проезжал мимо.

Дальше к югу наконец-то закончились рекордные по продолжительности показы «Мышеловки» в театре Святого Мартина, неоновое освещение было сорвано со стен, и театр выглядел печальным и заброшенным.

Макнил остановился на армейском блокпосту на Кембридж-серкус. Пора было бы уже привыкнуть, но в присутствии полудюжины автоматчиков с нацеленным в его голову оружием он все равно чувствовал дискомфорт. Угрюмый солдат мрачно смерил его взглядом из-под маски, держась на расстоянии, и протянул руку в латексной перчатке за документами, а потом поспешил их вернуть, желая побыстрее избавиться, словно пропуск мог быть заразен (хотя и это не исключено).

Макнил поехал по Чаринг-Кросс-роуд, через Трафальгарскую площадь в Уайтхолл. Там было оживленнее, государственные службы еще в какой-то степени функционировали, правительство пыталось договориться с распадающимся обществом. Люди в масках шныряли по коридорам власти с тем же мрачным отчаянием, что охватило большинство жителей города.

По мере приближения к реке Макнил увидел поднимающийся в хмурое утреннее небо черный дым из четырех труб электростанции Баттерси. Трудно представить более выразительный символ человеческого бессилия перед лицом суровой природы. Сколько человек уже умерло? Пятьсот тысяч? Шестьсот? Больше? Никто уже не верил официальным цифрам. Их невозможно было проверить. Но даже самые оптимистичные цифры – те, что предлагало правительство, – выглядели немыслимыми.

В восьмичасовых новостях передавали тот же репортаж, что крутили всю ночь. Но Макнил слушал его в первый раз, и новость оказалась тяжелым ударом. Вскоре после полуночи врачи больницы Святого Фомы объявили о смерти премьер-министра. Двое его детей уже умерли, а жена находилась в критическом состоянии. Не было секретом, что он тяжело болен. Но если болезнь с такой легкостью унесла самого могущественного человека в стране, то какие шансы остаются у всех остальных?

Диктор новостей зычным голосом объявил, что теперь разразится борьба за власть между заместителем премьер-министра и канцлером Казначейства. Кто из них возглавит партию? Заместитель премьера, мерзкое ничтожество, он никогда не нравился Макнилу, но имел преимущество, поскольку автоматически наследовал пост – по крайней мере, временно. Хотя Макнил не понимал, на кой это кому-то сдалось при таких обстоятельствах. Но, похоже, для некоторых власть настолько притягательна, что невозможно устоять. Макнил надеялся, что победит канцлер. Текущий обитатель дома номер одиннадцать по Даунинг-стрит был, по его мнению, гораздо более разумным, интеллигентным и совестливым.

Проезжая по Вестминстерскому мосту мимо очередного армейского блокпоста, он посмотрел на запад, на фасад одиннадцатиэтажного здания больницы Святого Фомы, поднимающегося на южном берегу Темзы. Где-то там, за стеклом и бетоном, лежал мертвый человек, когда-то управлявший страной. Холодный и беспомощный, заразившийся от собственных детей. Чуть дальше три оставшихся старых крыла больницы, «Пятница», «Суббота» и «Воскресенье», были заполнены, как знал Макнил, еще более тяжелыми пациентами. Возможно, если бы другие части здания не были разрушены немцами во время бомбардировки «Блиц», не пришлось бы и строить полевой госпиталь через дорогу.

Глава 2

I

Макнил припарковал свой «Форд фокус» у автобусной остановки напротив отделения неотложной помощи на Ламбет-Палас-роуд, в полной уверенности, что не помешает ни одному из четырех автобусов, которые обычно ходили по этому маршруту.

Ворота и забор парка Архиепископа снесли, чтобы дать доступ тяжелой строительной технике. Макнил узнал фургоны без опознавательных знаков, принадлежащие судебно-медицинским экспертам, – тем нетрудно было его опередить, поскольку лаборатория находилась всего в нескольких минутах ходьбы от узкой тропы с южной стороны парка.

После закрытия столицы на карантин судебно-медицинской службе пришлось стянуть все ресурсы в одно здание, и лаборатория криминалистической экспертизы переехала на Ламбет-роуд – эта улица стала пристанищем для большинства медицинских и научных подразделений полиции. Сейчас назначенные по делу криминалисты стояли в ожидании Макнила.

Макнил осмотрел руины парка и огромные машины, застывшие без дела в искореженных останках когда-то крохотного оазиса зелени посреди моря стекла и бетона. Сотни рабочих в заметных издалека оранжевых комбинезонах стояли группками, болтали и курили. В туманном утреннем свете группа призрачных фигур в масках и белых костюмах химзащиты сгрудилась у ямы, которую предстояло залить бетоном. Мужчина в костюме, шерстяном пальто до щиколоток и белой каске аккуратно пробирался по грязи к Макнилу. На мужчине была стандартная белая маска, как и на Макниле, но он не стал подходить близко.

– Инспектор Макнил?

Макнил тоже не стал приближаться и настороженно оглядел мужчину.

– Угу. А вы кто?

– Дерек Джеймс. Я из офиса заместителя премьера. Надеюсь, вы понимаете, почему я не пожимаю вам руку.

– Чего вы хотите?

Макнил всегда переходил сразу к делу.

– Я хочу, – сказал Джеймс с оттенком раздражения, – чтобы строители быстрее вернулись к работе.

– Тогда чем скорее мы перестанем болтать, тем скорее я сделаю все необходимое и оставлю вас в покое.

Макнил прошел мимо него к сборищу призраков.

Джеймс потрусил следом, по-прежнему стараясь не заляпать ботинки грязью.

– Видимо, вы не поняли, мистер Макнил. Строительство ведется по парламентскому акту о чрезвычайной ситуации. На него тратятся миллионы фунтов. И существует четкое расписание. Задержка может стоить жизней.

– Кое-кто уже умер, мистер Джеймс.

– Это значит, что им уже не помочь. А другим еще можно.

Макнил остановился и развернулся к представителю премьера. Тот немедленно отскочил, словно боялся, что Макнил на него дыхнет.

– Послушайте, в этой стране каждый имеет право на правосудие. Живой или мертвый. Это моя работа. Следить за тем, чтобы свершилось правосудие. И когда я закончу, можете заниматься своим делом. А до того держитесь от меня подальше. – Макнил снова развернулся и потопал по грязи к людям в костюмах химзащиты. – Что у нас тут?

– Мешок с костями, Джек, – сказал один из них, из-за маски голос звучал приглушенно. – Яму выкопали только вчера. Кто-то бросил кости ночью. – Он посмотрел на сотни лиц, наблюдающих за ними издалека. – И эти ребята хотят, чтобы мы немедленно убрались отсюда.

– Всему свое время.

Еще один мужчина в костюме химзащиты протянул Макнилу пару бахил.

– Вот, держи, лучше надень.

Макнил натянул бахилы и заглянул в яму. Внизу скрючился человек.

– Это кто там?

– Твой старый приятель.

Макнил закатил глаза.

– Вот ведь повезло! – процедил он сквозь зубы. – Том Беннет!

Криминалист ухмыльнулся под маской, и та натянулась на лице.

Макнил с хлопком надел латексные перчатки и протянул руку.

– Помоги спуститься.

Это был дорогой спортивный портплед с логотипом PUMA. Том открыл его руками в перчатках и поднял голову, когда Макнил приземлился рядом.

– Не подходи ко мне слишком близко, – предупредил Том. – Никогда не знаешь, что можно подхватить.

Макнил оставил его слова без внимания.

– И что там? – спросил он.

– Детские кости.

Макнил наклонился, чтобы получше рассмотреть. Кости были очень белыми, словно их держали на солнце, печальный комплект, оставшийся от того, что когда-то было человеческим существом. Макнил тут же отпрянул от вони – как у мяса, месяц пролежавшего в холодильнике.

– Что это за вонь?

– От костей.

Морщинки в уголках глаз криминалиста показали, что его повеселило отвращение Макнила.

– Не знал, что кости воняют.

– А то как же. Два или даже три месяца после смерти.

– Так этот ребенок еще недавно был жив?

– Совсем недавно, я бы сказал, судя по запаху.

– Тогда что произошло с плотью?

– Кто-то снял ее с костей. При помощи довольно острого ножа. – Обеими руками Том аккуратно поднял длинную кость ноги. – Бедренная кость. Вот здесь видны бороздки, оставленные ножом, или что там использовали. Довольно глубокие и широкие, так что это был тяжелый инструмент.

Макнил осмотрел надрезы и выщерблины в кости, в основном идущие параллельно и под углом к кости, как от повторяющихся движений сбоку.

– Значит, не эксперт в этом деле?

– Не знаю, кого можно назвать экспертом в срезании плоти с костей, но работа довольно грубая. – Том осторожно провел пальцем по головке кости. – Видишь, вот здесь, у сустава, он устроил просто кашу, остались высохшие остатки ткани и сухожилий в том месте, куда он не сумел добраться.

Макнил снова заглянул в мешок и осторожно приподнял нечто, похожее на изгиб маленького ребра. Он наклонил голову и с любопытством уставился на кость, проводя пальцами по гладкому белому изгибу.

– Как удалось так хорошо очистить кости?

Том пожал плечами.

– Скорее всего, кости отмыли. Я и сам так делаю время от времени, когда хочу очистить череп. Вывариваю его в хлорке и стиральном порошке.

– А разве это не уничтожило бы запах?

В уголках глаз Тома снова появились морщинки смеха.

– Костный мозг продолжает разлагаться, сваришь ты его или нет.

Макнил опустил ребро обратно в мешок и встал. Вгляделся в лица тех, кто наклонился над ямой, попытавшись перехватить разговор, потом снова посмотрел на Тома.

– Можешь определить пол?

– Пока нет. Но возраст где-то между девятью и одиннадцатью.

Макнил задумчиво кивнул, гадая, как проводят аутопсию расчлененного скелета.

Словно прочитав его мысли, Том тоже выпрямился и пояснил:

– Естественно, я не могу провести настоящее вскрытие. Только разложить кости и поискать какие-нибудь ключики. – Из-под полиэтиленовой шапочки Тома выбилась белокурая прядь, а васильковые глаза так откровенно уставились на Макнила, что тому пришлось отвернуться. – Конечно, я не эксперт в этом деле, то есть, не знаю, что куда положить. С ребрами я еще разберусь, но необязательно в нужном порядке. Могу найти кости пальцев, но не знаю, от какой они руки. Для этого понадобится антрополог.

Макнил заставил себя посмотреть патологоанатому в глаза.

– А это проблема?

– Она больна.

– Ясно.

– Но могу провести общую оценку, отметить повреждения на костях и отсутствующие части, извлечь костный мозг и провести токсикологическую экспертизу. – Он помедлил. – Предлагаю подключить Эми. Она разбирается в черепах и много раз идентифицировала трупы.

При упоминании Эми у Макнила екнуло сердце, и он задумался, не отразилось ли это на лице. Может, он слегка покраснел. Том как будто пристальнее всмотрелся в него, словно ожидая какого-то сигнала, но если и так, глаза патологоанатома ничего не выдали.

– Конечно, если ты так считаешь, – ответил Макнил и протянул руку, чтобы ему помогли выбраться.

– Осторожней, – быстро произнес Том. – Кое-кто считает, что ко мне опасно поворачиваться задом.

Макнил медленно повернул голову и посмотрел на него. Мрачный взгляд излучал такую угрозу, что слова не понадобились.

– Какой же ты все-таки мужлан, – ухмыльнулся Том.

Над строительной площадкой повисла тишина, похожая на низко стелющийся туман. Здесь, в самом сердце столицы, это было нечто из ряда вон. Никакого шума уличного движения, ни громких разговоров или смеха, ни гула самолетов, заходящих на посадку в Гатвике или Хитроу, над головой. Лишь заунывные крики чаек, улетевших выше по течению, чтобы скрыться от штормов Северного моря, – белые лоскуты в небе, стервятники, кружащие в ожидании гибели всего мира.

Смерть уже пришла, но на костях не осталось поживы.

Макнил осознал, что все смотрят на него. Не приближаясь, чиновник из правительства скрестил руки на груди.

– Ну и?

– Все должны покинуть площадку, – ответил Макнил. – Мы ее закроем и обыщем.

Представитель правительства наклонил голову набок. Лишь глаза выдавали гнев.

– Тогда будут проблемы, – сказал он.

– Проблемы будут у того, кто не сделает, что велено, – повысил голос Макнил, чтобы слышали все рабочие. – Это место преступления. Убийства.

II

– Ты что ему наговорил, мать твою?

– Сказал, что это место преступления и нам нужно его прочесать.

Лейн бросил на Макнила скептический взгляд.

– В общем, что бы ты там ни сказал, он весь на говно изошел. Ты хоть понимаешь, что сейчас на меня льется?

– Могу себе представить.

– Уверен? – Лейн посмотрел на часы и взял пульт, чтобы включить стоящий на полках с папками телевизор. – А знаешь, когда тридцать лет назад я приехал в Лондон из Глазго, то думал, что расстался с ковбоями вроде тебя. Здесь люди привыкли к хорошим манерам, усекаешь?

– Ага, угрожают вежливее.

Лейн сердито уставился на него.

– Вот уж не думал, что аккурат перед пенсией столкнусь с шотландским отморозком.

Он увеличил громкость телевизора. Снова передавали про смерть премьер-министра, и Лейн явно хотел послушать.

Макнил взглянул на фотографию в рамке, стоящую на полке за столом, – портрет главного инспектора и его жены. Странная парочка. Лейн – выходец из Глазго, из семьи копа старой закалки, рабочей лошадки. Он матерился почем зря, любил грубые хохмы и вечно лез в драку. Волосы он зачесывал с бриолином, а выбритые до блеска щеки с проступившими от пьянства венами щедро поливал одеколоном «Олд спайс». О его приближении можно было догадаться по запаху. С другой стороны, его жена была утонченной дамой, дочерью врача из Челси, любила оперу и театр и читала лекции по драматургии в лондонском университете королевы Марии. Жили они где-то на западе, в большом таунхаусе за городом. В обществе жены Лейн превращался в другого человека. Макнил понятия не имел, что она нашла в Лейне, но как бы то ни было, жена пробуждала в муже лучшее. Так иногда получается у некоторых людей. Макнил подумал, что, хотя Марта не пробудила в нем худшие черты, но и лучшие не оживила. Он завидовал семейным отношениям Лейна.

Он заглянул через открытую дверь в комнату детективов. Там дежурили только пара детективов с горсткой административных работников и полицейских в форме. Пандемия собрала свою дань и тут.

Что-то в новостях привлекло внимание Макнила, и, повернувшись, он увидел, как сидящие за столом мужчины в темных костюмах что-то бубнят в микрофоны. Все они были в масках, как и бомбардирующие их вопросами журналисты. Лицо человека по центру стола в последние несколько месяцев все стали узнавать даже в маске. У него были большие темные глаза под густыми черными бровями, контрастирующими с белокурыми волосами, стриженными под бобрик, и он носил очень своеобразные овальные очки в серебристой оправе. В бархатном, гладком голосе слышался легкий намек на иностранный акцент, происхождение которого невозможно было определить. То был Роджер Блюм, главный врач спецгруппы по борьбе с пандемией компании «Штейн-Франкен».

– Вот клопы вонючие! – выразил Лейн невысказанную мысль Макнила. – Чую, цена на их акции снова скакнет.

«Штейн-Франкен» – французская фармацевтическая компания, чье антивирусное лекарство «Гриппобой» Всемирная организация здравоохранения отобрала еще в преддверие пандемии в качестве потенциально наиболее эффективного средства от птичьего гриппа, если тот начнет передаваться от человека человеку. ВОЗ также предупредила, что такое развитие событий неизбежно. И в результате все страны мира, которые могли себе это позволить, заказали лекарство аж на три с половиной миллиарда евро. Одна Великобритания купила почти пятнадцать миллионов доз для лечения четверти населения. Первыми лекарство получили работники системы здравоохранения. Но средство не особо помогало. В лучшем случае облегчало течение болезни и укорачивало ее длительность, делая выживание более вероятным. Хотя при летальности почти в восемьдесят процентов спросом будет пользоваться любое средство, способное увеличить шансы.

На пресс-конференции «Штейн-Франкен» объявила о дальнейшем увеличении производства «Гриппобоя», чтобы удовлетворить возросший спрос. Циничный журналист из зала спросил доктора Блюма, связано ли увеличение производства с тем, что несколько развивающихся стран намерены производить собственные дженерики. Блюм с легкостью отверг явный намек на то, что его компания заинтересована лишь в сохранении монополии.

– Мы открыли новую фабрику во Франции специально под производство «Гриппобоя», – сказал он. – На следующей неделе она начнет работать. Это давно планировалось. Так что никакой спешки из-за конкуренции. Мы способны производить лекарство быстрее и лучше, чем кто-либо. И контролируем качество, чтобы обеспечить его эффективность.

– Ваша вакцина оказалась неэффективной.

Тон журналиста отражал всеобщее негодование в стране по отношению к тем, кто наживался на мировом бедствии.

– И это прискорбно, – ответил Блюм. – Не из-за примитивных соображений коммерции, а потому что вакцина могла бы спасти жизни.

– Так почему же она не работает? – раздался другой укоризненный голос.

– Потому что мы сделали неверное предположение, – с легкостью ответил Блюм. – Птичий грипп существовал уже давно, но лишь в 1997 году подтвердился первый случай заболевания человека. Тогда вирус передался человеку от птицы. Но с этого момента было лишь вопросом времени, когда птичий грипп объединится с вирусом человеческого гриппа и возникнет форма, передающаяся от человека человеку. Мы знали, что, когда это случится, весь мир попадет в беду. Пандемия была неизбежной и почти наверняка стала бы страшнее, чем испанка в 1918 году. Которая унесла жизни пятидесяти миллионов человек. Так и началась гонка в попытке найти способ победить грипп, прежде чем разразится эпидемия. – Блюм провел рукой по ежику волос на макушке. – И мы одновременно со многими другими попытались создать в лаборатории то, что выглядело бы для иммунной системы как передающийся через людей птичий грипп. Чтобы таким образом создать вакцину. Это значило объединить соответствующие гены птичьего гриппа H5N1 с обычным гриппом человека. Для этого мы выбрали штамм гриппа H3N2, которым чаще всего болеют люди. – Врач покачал головой. – Цель заключалась в том, чтобы поменять местами восемь генов обоих вирусов, один за другим, и посмотреть, какие комбинации создадут версию, легко передающуюся между людьми. Проблема в том, что таких комбинаций двести пятьдесят, и найти верную – все равно что выиграть в лотерею.

– Но вы решили, что у вас получилось.

– Да. Потому что, когда вирус и впрямь появился, мы обнаружили, что создали почти идентичный. Но вот загвоздка: он отличался ровно настолько, чтобы иммунная система не дала себя обмануть, и мы поняли, что потребуется минимум полгода, пока мы сумеем это исправить.

– А кто-нибудь в «Штейн-Франкен» может объяснить, почему эпидемия началась в Лондоне, а не в Азии?

– Это не наша задача, – обтекаемо ответил Блюм. Если он и уловил исходящую от журналиста враждебность, то не подал вида. – Такой вопрос следует задать агентству по охране здоровья. – Он ненадолго умолк. – Но не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: достаточно одному инфицированному прилететь в Лондон, Нью-Йорк или Париж из Вьетнама, Таиланда или Камбоджи, и он посеет семена. В современный век путешествий мы все живем в одной большой деревне. И создали превосходный инкубатор для взращивания и передачи инфекций – в автобусах, самолетах и метро. Оставалось только дождаться катастрофы.

Программа переключилась обратно на студию, на горячие новости о гонке за власть, начавшейся после смерти премьер-министра. Тут Лейн потерял интерес и выключил телевизор. Он развернулся на кресле и оценивающе посмотрел на Макнила.

– Да ты просто хренов дебил. И к тому же уходишь со службы. Ты же хороший коп… – Он поколебался. Комплимент явно дался ему нелегко. Лейну определенно не хотелось этого признавать. – Мог бы даже через несколько лет занять мое кресло.

– К тому времени Шон почти закончит школу, – тряхнул головой Макнил. – С детьми не бывает вторых шансов. Невозможно повернуть время вспять и вернуться в детство. – Он посмотрел Лейну за спину, через выходящее на Кеннингтон-роуд окно. На магазины и рестораны напротив полицейского участка. «Замки и ключи Трафальгара», ресторан «У Пердони», мужская парикмахерская Питера и «Императорский тандур». Все это он знает лучше, чем собственного сына. Да и в обществе Лейна провел куда больше времени.

– Придется попросить тебя завтра вернуть свой «Гриппобой», как закончишь работу. – Макнил уставился на него. – Прости, Джек. Ты больше не на передовой. Ну, или скоро ее покинешь.

– Ну и ладненько.

Лейн хлопнул ладонями по столу.

– У тебя два часа, чтобы прочесать площадку, прежде чем я пришлю обратно строителей.

Глава 3

I

Воссоздание человека похоже на сборку пазла. Эми выдыхала воздух в тесную хлопковую маску и вдыхала запах разложения, исходящий от стола перед ней. Она вспомнила свою первую реконструкцию лица. Дело было в Манчестере. Она поехала туда на поезде и остановилась у родственников. Та женщина умерла уже три месяца назад. Ее череп медленно выварили в воде с моющим средством и хлоркой, но он все равно так вонял, что Служба судебной медицины сняла Эми для работы номер в гостинице. Не хотели, чтобы провоняла вся лаборатория или чей-нибудь кабинет.

Администрация гостиницы с подозрением относилась к копам в штатском, шныряющим туда-сюда, паркующим перед гостиницей машины без опознавательных знаков и посещающим девушку в триста пятом номере. Вероятно, ее приняли за проститутку. В общем, горничная пожаловалась на запах, и Эми попросили съехать.

Том разложил кости из портпледа на столе, прикрыл их чистой тканью и собрал приблизительно в нужном порядке. Остались только маленькие кучки ладоней и ступней. Позвоночник был разделен на шейный, грудной и поясничный отделы, но части были разложены в неправильном порядке. Как и ребра. Увидев схему скелета, приколотую к стене, Эми улыбнулась. Кости никогда не были сильной стороной Тома. С первого дня в медицинской школе его больше интересовали внутренние органы, сердечно-сосудистая система и мозг. Эми, в свою очередь, что-то привлекло в человеческом скелете. В конце концов, на нем строится все остальное. И это, как ни странно, в итоге привело ее к работе с зубами.

Она приступила к тщательному воссозданию ладоней. Маленьких детских ладоней. У взрослого двести шесть костей, и больше половины из них находится в ладонях и ступнях. А у ребенка – целых триста пять. Некоторые кости срастаются по мере взросления. Эми точно не знала, сколько костей у этого конкретного ребенка, но была уверена, что заметит, если каких-то не хватает.

Вместе с полудюжиной остальных работающих в лаборатории она вскинула голову, когда дверь распахнулась и вошла Зои. Все поняли, что та стоит на пороге, даже раньше, чем учуяли исходящий от нее запах сигаретного дыма.

– Маска! – выкрикнул кто-то.

Она забыла надеть маску обратно.

– Ой, простите. – Зои натянула маску на нос и рот. – Вы же знаете, что с таким же успехом можете заразиться, прикоснувшись к чему-нибудь, что трогал больной, – сказала она. – Это если никто не чихнет вам в лицо.

Зои была микробиологом, проходила последипломную практику в судебно-криминалистической лаборатории и любила щегольнуть знаниями. Но к этому времени пути заражения вирусом гриппа уже и так все знали. Вот почему правительство приняло чрезвычайные меры, чтобы остановить печать и распространение газет. Газета – идеальный носитель. Газета, которую передает больной, заразит другого читателя. Как только вирус окажется на ладонях, он может попасть внутрь тела через пищу или когда вы трете глаза. Теперь новости передавали только по радио, телевидению и интернету.

Зои подошла к столу Эми и посмотрела на скелет.

– Это же ребенок, да?

– Да.

Эми раздражало, что ее прервали, но она сдержалась. Теперь она почуяла сигаретный дым. Все лучше, чем запах немытого тела, окружавший Зои, пока она еще жила со своим приятелем. Однажды Зои призналась, что копается в корзине с грязным бельем в поисках какой-нибудь одежды, когда в ящике комода пусто. Она явно считала, что это забавно. А для всех остальных это объясняло запах. Но с тех пор как она переехала обратно к родителям, положение улучшилось. Похоже, теперь стиркой занималась ее мать.

– Вы в курсе, что собираются наладить массовый выпуск новых масок, которые стерилизуют патогены, когда инфицированный чихает или кашляет? Там будут тысячи крохотных дырочек, чтобы можно было дышать, и дыхание при выдохе не будет снова обдавать лицо. Но в этом вся штука – дырочки обработаны антисептиком, и он стерилизует все выделения. Умно, да?

– Еще как. – Эми пыталась разобраться в плюсневых костях правой стопы.

– Ты знаешь, сколько крохотных капелек выделяется при чихании?

– Миллионы.

– Ага, и в каждой вирус. Это как аэрозоль с инфекцией. Господи, ну разве не здорово, что нам дают курс «Гриппобоя»?

– Давай лучше надеяться, что мы не подхватим вирус.

Эми хотелось сказать, чтобы она отвязалась, но не в ее привычке было грубить. Неожиданно пришло спасение.

– Тебе разве нечем заняться, Зои? – Том смерил Зои своим фирменным надменным взглядом и встал за спиной Эми, так что она охнула от неожиданности.

– Да, доктор.

Зои побежала дальше по лаборатории.

Эми благодарно улыбнулась.

– Привет.

– Она прямо боль в заднице, – сказал он, понизив голос.

– Тебе виднее, – подняла брови Эми.

Том сморщил губы.

– Не такого рода боль. – Он оглядел скелет. – Как продвигается дело с нашим неопознанным ребенком?

– Пытаюсь узнать ее получше.

– Ее?

– Да. Это девочка. Но она не прожила бы так долго, если бы ее кости находились в том порядке, как ты их выложил.

Том сладострастно ухмыльнулся.

– Я-то все больше по плоти.

Эми завершила сборку пазла правой ступни.

– Раз уж зашла речь о плоти, как там Гарри?

Том возвел взгляд к потолку и театрально вздохнул.

– Ты же в курсе, я всю жизнь влюбляюсь в любителей женщин, а первый гей, ответивший мне взаимностью, оказался самым блудливым созданием на земле. А ты же меня знаешь. Я однолюб.

– Что я знаю точно, – уверенно заявила Эми, – так это то, что вы с Гарри не созданы друг для друга.

– Да… Вечно между нами встает чей-нибудь член.

Эми не смогла сдержать улыбку. Том всегда умел ее рассмешить, начиная со дня их знакомства в медицинской школе почти двенадцать лет назад. Удивительно, но первая встреча произошла в анатомической, когда Том отпустил грубоватый комментарий – мол, у него встал на преподавателя. И хотя специальности у них были разные, они дружили все время учебы и после нее. Эми не представляла, как сумела бы без него пережить кошмарные месяцы после аварии. Он был в буквальном смысле лучшим другом, о котором может мечтать девушка. И она терпела все его слабости и дурное настроение, позволяла ночевать на кушетке в своей квартире, когда Том в очередной раз расставался с Гарри. А это происходило регулярно.

Она неопределенно помахала рукой в сторону соседнего стола.

– Ты не мог бы принести мне вон ту зубную карту?

– Сама возьми.

Эми сердито покосилась на него, и Том наклонил голову и вздернул бровь. Эми подумала, какой же он симпатичный. Такая красота пропадает! Копна соломенных волос и голубые глаза. Том никогда не пытался ей угодить. Настаивал, что она сама способна о себе позаботиться. Он ей не раб, и она не калека. Возможно, именно потому сейчас Эми стала такой независимой. Она взялась за пульт управления на правом подлокотнике и развернула инвалидное кресло, передвинувшись к соседнему столу за зубной картой.

На другом конце комнаты кто-то громко чихнул, и все головы повернулись к Зои. В эти дни все стали гиперчувствительными к малейшему чиху. От чиха у кого-нибудь мог случиться и инфаркт. Зои подняла руку в извинении и улыбнулась.

– Ничего страшного. Честно. Я не слягу. Все дело в родительской кошке. У меня на нее аллергия.

II

Зону между улицей и ямой, в которой нашли портплед, разделили на квадраты. Между короткими колышками протянули тонкие белые веревки, почти как линии долготы и широты на карте. На холодном ветру, задувающем с реки, по периметру трепетали желто-черные ленты, огораживающие место преступления. Шесть человек в костюмах химзащиты, бахилах и полиэтиленовых шапочках двигались от квадрата к квадрату, каждый прочесывал свою зону поисков, любой выуженный из грязи крохотный предмет аккуратно клали в отдельный полиэтиленовый пакет.

Рабочие маленькими оранжевыми группками стояли поодаль в парке. Бетономешалки уехали, остались только холодные и молчаливые тяжелые машины и механизмы, дожидаясь вместе с остальными.

Правительственный чиновник сидел на заднем сиденье черного «БМВ», припаркованного на тротуаре у больницы, и курил одну сигарету за другой, наблюдая за работой через открытое окно сквозь растворяющиеся клубы дыма. Забравшись на перевернутый мусорный контейнер рядом с бывшей баскетбольной площадкой, Макнил прямо-таки чувствовал его ярость. Бригадир нетерпеливо зашагал к нему.

– Речь о наших бонусах, – сказал он. – Мы здесь рискуем жизнью и здоровьем только по одной причине – ради денег. А оплата зависит от того, успеем ли мы в срок.

Макнил обратил на него равнодушный взгляд.

– И когда срок?

– Через неделю. – Бригадир покачал головой. – И раньше-то было тютелька в тютельку. Но сейчас…

Макнил повел плечами.

– Какой смысл ставить нереалистичные сроки?

– Их ставил не я. Во время вспышки атипичной пневмонии китайцы построили за неделю целую больницу. Вот наши и решили, дескать, почему бы нам не поступить так же? А мы строим даже не больницу. Просто полевой госпиталь. В котором будет отопление и можно поставить койки. Где люди будут умирать.

– Деньги-то хоть приличные?

– Ну, по-другому все равно сейчас не заработать. И обращаются с нами хорошо, правда? Многие ребята тут из пригородов. С тех пор как кольцевую объявили внешней границей, мы знаем, что если уж попали вовнутрь, наружу не выбраться. Страшновато как-то, прям как в кино. Все эти солдаты с автоматами на мостах и эстакадах.

– Тогда где же вы живете?

Бригадир хмыкнул.

– Это часть сделки. Все крупные туристические отели пустуют. Так что у нас есть отдельное жилье, и еду постоянно готовят. Я с несколькими ребятами живу в «Ритце». Другие в «Савое». И мы останемся здесь, пока не закончится чрезвычайная ситуация. – Его улыбка слегка потухла, и он хмуро посмотрел на Макнила. – Если, конечно, уложимся в срок.

Вдалеке холодный январский воздух пронзила сирена скорой помощи. Еще одна жертва. Нужна еще одна койка. Все городские больницы были переполнены, но высокая смертность, по крайней мере, означала, что койки постоянно освобождаются. Болезнь сократила персонал как минимум на тридцать процентов. Работники системы здравоохранения подвергались самому большому риску, и среди них было больше всего жертв. Несмотря на «Гриппобой». Никто больше не ходил на работу. Лишь горстка магазинов открывалась всего на несколько часов в день. Общественный транспорт не работал. Аэропорты закрылись на неопределенный срок. Экономика столицы находилась в свободном падении, и остальной мир готов был пойти на что угодно, лишь бы город сдерживал болезнь. Главным образом, запретив въезд и выезд из Британии. Конечно, это только вопрос времени, когда вирус перекинется на остальной мир. Но если его сумеют сдерживать достаточно долго, пока не начнется производство вакцины…

Макнил вздохнул, посмотрел на фиолетовое, как синяк, небо и низкую черную тучу над головой и ощутил на лице первые капли дождя.

– Джек!

Макнил повернул голову в сторону фигуры в костюме химзащиты, пробирающейся через глубокую гусеничную колею в глине.

– Мы закончили.

Макнил посмотрел на часы. Все заняло меньше выделенных двух часов.

– Нашли что-нибудь?

Криминалист поднял полиэтиленовый пакет, и Макнил увидел в нем какой-то розоватый обрывок бумаги.

– Может, и нашли. А может, и нет.

– А что это?

Криминалист протянул ему пакет.

– Остатки билета на метро. Однодневный, поездка не в часы пик. Дату прочитать не смогли, но попытаемся извлечь что-нибудь из магнитной полосы.

Макнил взял пакет и поднял его ближе к свету. Текст на билете расплылся от дождя и испачкался в грязи почти до полного исчезновения. Один уголок был оторван. Метро закрыли почти два месяца назад. Если это все, с чем предстоит работать, то далеко дело не продвинется. Он вернул пакет криминалисту и спрыгнул с мусорного бака. А потом повернулся к бригадиру.

– Можете строить свою больницу.

III

Эми провела рукой по гладкому черепу и ощутила странное сочувствие к маленькой девочке. Никаких следов повреждений. Только врожденный дефект верхней челюсти. Невозможно определить причину смерти, разве что в тканях, которые отделил Том, обнаружатся следы яда. Эми подозревала, что такое вряд ли случится. С какой стати кому-то травить ребенка? Крохотное создание с хрупкими косточками? Девочка была крайне уязвима для любого сильного взрослого, совершенно беззащитна перед ним.

Несомненно было одно – ее убили. Зачем же иначе прилагать столько усилий, сдирая плоть с костей и уничтожая улики? И все же проделать это, а потом просто выкинуть кости на стройплощадке? Странная небрежность. Но об этом пусть беспокоятся другие. Эми сосредоточила все свои силы и опыт на том, чтобы ее опознать. В каком-то смысле вернуть к жизни и тем самым понять, кто ее убил.

Она заглянула в пустые глазницы и тотчас же поняла, что когда-то в них были темные и наполненные слезами карие глаза. Сейчас невозможно сказать, какого размера. Эми провела пальцами по высокой левой скуле и вниз, к челюсти, ощущая неровности и искаженную улыбку, которая когда-то играла на лице.

Эми осознавала присутствие нагнувшегося за ее спиной Тома. Его лицо было совсем близко.

– Не оглядывайся, сюда идет наш питекантроп.

Эми подняла взгляд и увидела идущего по лаборатории Макнила. Она бесстрастно посмотрела на него и задумалась, каким бы его считала, если бы они не были знакомы. Он был очень высокий – самая заметная его черта. Но не тощий. Пропорционально сложен. А значит, очень крупный мужчина. Уж точно не привлекательный в привычном смысле, но было что-то невероятно теплое в его зеленых глазах с оранжевыми всполохами. Ему не шла слишком короткая стрижка, но легкая седина на висках придавала благородства. Костюм сидел на нем слишком плотно, пальто было велико, и вообще он выглядел слегка помятым. Эми заметила, что шнурок на ботинке развязан. А потом увидела, что ботинки заляпаны грязью, Макнил оставлял за собой дорожку из подсохшей глины. Том называл его питекантропом. Естественно, Том его не любил, потому что считал гомофобом.

Эми не помнила, когда впервые увидела Макнила, так что теперь уже и не вспомнить первое впечатление. В памяти о событиях до аварии по-прежнему возникали странные мелкие провалы. Эти мелочи раздражали, иногда доводили до слез. Но только в одиночестве. Том не позволял ей жалеть себя. Но сейчас он стоял рядом, скрестив руки на груди, как защитник и страж, развернув вздернутый подбородок в сторону приближающегося Макнила, чуть ли не упрашивая его нагрубить своей бедной подруге-инвалиду. В конце концов, ведь именно Том устроил ее на работу сюда, когда она уже не могла жить как раньше.

Макнил остановился перед столом, не обращая на них внимания, и посмотрел на детский скелет. Потом перевел взгляд на Эми и едва заметно кивнул в знак приветствия.

– Так что ты можешь сказать?

– Вообще-то, немало, – Эми снова сосредоточилась на ребенке. Опять провела пальцами по лбу девочки, словно та еще жива. – Бедная девочка.

– Откуда ты знаешь, что эти кости – девочка?

– Откуда я знаю, что эти останки – девочка, – поправила его Эми, словно ребенок мог обидеться, что его назвали костями. – Одного, решающего фактора нет, – сказала она. – Это, скорее, несколько признаков, плюс немного чутья.

– Давай исключим из уравнения чутье, – попросил Макнил. – Будем придерживаться фактов.

– Ладно, – невозмутимо ответила Эми. – Факты. Места, где крепятся мышцы, у женщин обычно меньшего размера и менее развиты, чем у мужчин. – Она дотронулась кончиком пальца до бедренной кости. – Здесь ясно видно края, где крепились мышцы и сухожилия. – Она передвинулась к тазу. – Форма женского таза приспособлена для деторождения и имеет несколько характеристик, отличающих его от мужского. Например, бедра заметно шире.

Макнил позволил себе слабо улыбнуться при воспоминаниях. Он вспомнил, как мать описывала соседскую девчонку, рассматривая ее как потенциальную жену для сына, – мол, у нее хорошие бедра, чтобы выносить ребенка.

Эми подняла голову и уловила тень его улыбки.

– Вы находите это забавным, инспектор Макнил?

– Нет, мисс Ву.

Она долго не сводила с него глаз, прежде чем вернуться к костям на столе.

– Не считая общего вида, можно произвести кое-какие измерения тазовых костей, это поможет определить пол. Главным образом, разницу между длиной лобковой кости и седалищной, она известна под названием лобково-седалищный индекс.

– Ты же наверняка знаком с лобково-седалищным индексом, – вставил Том, и уголки маски приподнялись от раздражающей улыбочки.

– Естественно, – сказал Макнил, а потом обратился к Эми: – И ты сделала эти измерения?

– Да.

– И?

– Сами по себе они еще ни о чем не говорят. В конце концов, она всего лишь ребенок, а в ее возрасте половые признаки еще не вполне развиты. Но индекс все же указывает скорее на женщину, чем на мужчину. – Эми подняла голову девочки и мягко обняла ее ладонями. – Череп часто бывает лучшим индикатором. Для начала, он меньше, чем был бы у мальчика. Сосцевидный отросток и надбровные дуги у женщин менее выпуклые, а глазницы и лоб более округлые. – Она провела по этим изгибам, чтобы проиллюстрировать свои слова. Затем посмотрела Макнилу прямо в глаза. – Я процентов на девяносто пять уверена, что это девочка.

– А как насчет остальных пяти?

– Чутье. Но ты велел вычесть его из уравнения.

Макнил улыбнулся.

– Точно. Что еще можешь сказать?

– Могу сказать, что ребенок, по всей видимости, из какой-то бедной развивающейся страны, и у нее есть две заметные визуально характеристики.

– И как ты можешь сказать это всего лишь по груде костей? – опешил Макнил.

– Потому что она знает свое дело, мистер Макнил, – сказал Том с явной гордостью за Эми. – Эми была одним из лучших судебных стоматологов в Лондоне, до того как… – Он свернул не на ту дорожку, прежде чем успел опомниться, и теперь запинка лишь привлекла внимание к теме. – До несчастного случая, – поспешно добавил он. – А мастерство не пропьешь.

Эми покраснела и сосредоточилась на черепе.

– Видишь ли, это череп монголоида. Знаю, звучит не очень политкорректно, но все эти термины такие. Черепа могут быть негроидами, европеоидами или монголоидами.

– Мне всегда казалось, что слово «европеоид» больше подходит для робота-уборщика из «Звездных войн», – сказал Том.

Макнил не улыбнулся.

– А что значит монголоид? Азиат?

– Он самый, – ответила Эми. – Эскимосы, японцы, китайцы… Все они монголоиды. Себя я тоже назвала бы монголоидом.

Макнил посмотрел на ее раскосые карие глаза и высокие скулы, изящный подбородок и небольшой лоб и подумал, что скорее назвал бы ее красивой. Длинные и блестящие черные волосы Эми были откинуты за спину и связаны в хвост у затылка, а челка доставала почти до ресниц. Эми подняла взгляд, обнаружила, что Макнил смотрит на нее, и тут же снова занялась ребенком.

– Но больше всего о ней расскажут зубы. Монголоидные черты черепа в детском возрасте менее явные, но обычно у монголоидов лопатообразные верхние резцы. – Эми показала на оба зуба. – Кроме того, зубы более выпуклые, а у резцов короче корни.

– Но откуда ты знаешь, что она не такая, как ты? То есть, китаянка, азиатка по происхождению, но родилась и выросла в Британии?

Эми улыбнулась.

– Потому что у нее великолепные зубы. Никакого вмешательства стоматолога. Вообще. Ей оно было без надобности. Нет сахара в рационе, и зубы не портятся. Для десятилетнего британского ребенка такое нехарактерно.

– Ей было десять?

Эми кивнула.

– Да.

– Какова погрешность?

– Плюс-минус три или четыре месяца. Развитие зубов – очень точный индикатор.

Макнил на мгновение задумался над услышанным.

– Ты сказала, у нее были две заметные визуально черты.

– Она азиатка, конечно же. Но не из Индии или Пакистана. Скорее всего, китаянка. Знаю, тебе мы все кажемся на одно лицо, так что ты вряд ли отличил бы ее от меня в том же возрасте. За исключением одной очень интересной особенности. – Она помедлила, предоставив Макнилу с нетерпением гадать, что это может быть. – У нее была заметная заячья губа, – сказала Эми. – Именно так ты привык это называть. Мы бы назвали это расщелиной неба. – Эми развернула череп к Макнилу и наклонила так, чтобы лучше было видно. – Серьезный дефект в верхнечелюстной кости, к которой прикрепляются зубы. Расщелина может быть незначительной или серьезной, как в этом случае. Она бывает односторонней и двусторонней. Эта односторонняя. Видишь большой сдвиг задних верхних зубов? – Эми посмотрела на Макнила. – Боюсь, девочка выглядела очень необычно. Все поворачивали головы ей вслед. И вероятно, в школе ей немало доставалось от других детей.

Где-то в глубинах пальто Макнила совершенно не к месту затренькала электронная версия «Смелой Шотландии». Он выудил из кармана мобильный, и вся лаборатория прослушала ничем не заглушаемый рингтон. Когда Макнил доставал телефон чуть раньше, то видел два пропущенных звонка. Оба от Марты. Она оставила сообщения, но Макнил их не прослушал. Это снова звонила она. Макнил сбросил звонок, не ответив, и сунул телефон обратно в карман.

– Видимо, неважный звонок, – прокомментировал Том.

Макнил неловко передернул плечами.

– Жена.

– А-а, – отозвался Том. – Та, которая должна слушаться. – Он помолчал. – Или нет?

– Напишешь для меня отчет до ухода? – спросил Макнил у Эми.

– Конечно.

Он кивнул.

– Спасибо.

Макнил сунул руки в карманы и направился к двери. Том наблюдал за ним с нескрываемым презрением.

– Ты же настоящий гений, – сказал он Эми, – а максимум, на что он способен, это сказать «спасибо».

– Я же просто выполняю свою работу, Том. Многие и этого не сказали бы.

Том фыркнул.

– Он просто кретин. Вот уж не знаю, что в нем может найти женщина.

– Ты о его жене?

– Она наверняка слепая и передвигается с поводырем.

– Они разъехались.

Том с удивлением посмотрел на нее.

– Да ты просто кладезь ценной информации! Откуда ты это знаешь?

Эми вспыхнула, пожала плечами и повернулась к костям, чтобы скрыть смущение.

– Не знаю. Просто слышала, вот и все.

Глава 4

Пинки часто видел во сне мать. Он знал, что это его мать, потому что именно так называл ее во сне. Но эта женщина выглядела совершенно по-другому, нежели в воспоминаниях о детстве. И он просыпался разочарованным. Реальность частенько разочаровывала Пинки. Он предпочитал считать, что в часы бодрствования на самом деле спит, а истинная реальность – во снах. Так он мог делать, что пожелает, а когда засыпал, то вроде как ничего этого и не было. Отличный способ примириться с тем, что он получает удовольствие от странных вещей, и это вряд ли поймут другие люди.

Сейчас он вернулся в дедушкин дом. Все как по-настоящему. Пинки так четко его помнил. Все проведенные на диване в гостиной ночи. Ледяной холод зимой. Удушающую жару летом. И книжный шкаф у дальней стены, с той стороны дивана, куда тянулись его ноги. Он потерял счет дням, когда просыпался раньше всех и лежал, глядя на выстроившиеся на каждой полке книги. Книги со странными и чудесными названиями – «Слепец в Газе», «Вершины в облаках», «По ком звонит колокол». Написанные людьми с удивительными именами – Олдос Хаксли, Льюис Грассик Гиббон, Эрнест Хемингуэй. Что за имя такое – Олдос?

Он прождал очень долго, года два, прежде чем осмелился взять с полки книгу и трепетно открыть пожелтевшие страницы. Дедушка преподавал английский в местной школе, потому на полке и стояли все эти книги. Книга называлась «Брайтонский леденец», ее написал некий Грэм Грин. Пинки собирался прочесть только первое предложение. Чтение растянулось на абзац, а потом на страницу. И на следующую. Через год он прочитал все книги на полке. Но та, первая, осталась с ним навсегда. Ее странная мрачность, и время действия – давным-давно, за пределами знакомого мира. И главный герой, точнее, антигерой, который немедленно вызвал симпатию. Подросток из шайки, по имени Пинки. Безжалостный, бессердечный манипулятор. Неотразимо притягательный. Не без недостатков, конечно же, но у кого их нет?

Он немедленно перенял это прозвище. Пинки. И настаивал, чтобы ребята в школе называли его именно так. Ему никогда не приходило в голову, насколько им кажется смешным это имя, как глупо оно звучит. Потому что для него прозвище было синонимом персонажа. И он хотел быть именно таким. Поначалу это вызвало немало насмешек, но вскоре они прекратились. Никто не осмеливался смеяться над Пинки дважды.

Теперь мать наклонилась над кроватью. Он вдыхал запах ее духов, чувствовал тепло щеки у своей. Потом почувствовал ее мягкие губы и сладость дыхания, когда она прошептала: «Спокойной ночи, малыш, спи крепко, малыш». Но тут зазвонил телефон, и, к раздражению Пинки, она сказала: «Мне нужно взять трубку». И ушла. Кто вообще может звонить в такой час? И зачем подходить к телефону? Звонили бы себе дальше. Оказывается, телефон все-таки продолжал звонить, все звонил и звонил, пока Пинки, чертыхаясь сквозь зубы, перекатился по кровати и схватил его с ночного столика. Сон рассеялся. Пинки снова вернулся в мир бодрствования.

– Какого хрена вам надо?

– Доброе утро, Пинки. Надеюсь, я тебя не разбудил.

Пинки сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Это по делу. Он тут же узнал голос. Ровный, до странности монотонный голос мистера Смита. А он-то думал, что они все закончили.

– Не разбудили, – соврал он. – Простите, я был занят.

– Пинки, у меня проблема.

Пинки понятия не имел, что это может быть за проблема.

– Какая?

– Тот малый, которого ты для меня нашел… Он не завершил дело.

– То есть?

– То есть не избавился от костей. Выбросил их на стройплощадке. А теперь они у полиции.

– Блин!

Пинки почувствовал, как от злости напряглись мышцы на шее и плечах. Вот ведь мелкий говнюк!

– Хотите, чтобы я с ним разделался?

– Хочу, чтобы ты продолжил заниматься этим делом, Пинки. Убедился, что кости никуда не приведут. Ты же понимаешь, о чем я? Сделай все, что потребуется. – Мистер Смит говорил очень спокойно, но Пинки знал, что это лишь видимость. Знал его взрывной характер и что мистер Смит способен на немыслимые поступки. По правде говоря, Пинки побаивался мистера Смита.

– И как я буду передвигаться?

– Можешь взять мою машину. На нее есть пропуск с разрешением на въезд почти куда угодно. – На другом конце линии замолчали. – Кажется, я нашел способ отслеживать действия полиции. Так мы будем знать точно, что тебе нужно предпринять.

– А почему просто не избавиться от копов?

– Нет-нет, – поспешил сказать мистер Смит. – Если что-нибудь случится с расследующим дело копом, это только привлечет внимание. Этого нам уж точно не надо.

Глава 5

I

Эми ехала на восток по Тули-стрит на маленькой желтой «Тойоте». Предназначенный для инвалидов концепт-кар японского автоконцерна приспособили под ее кресло. Дверь со стороны водителя отъезжала назад, а выдвигающийся пандус поднимался и опускался, аккуратно перенося Эми на место у руля. Обошлась машина недешево, как и любые приспособления для инвалидов, но денежная компенсация позволила обустроить нормальную жизнь, насколько это возможно.

Теперь ездить стало проще – улицы почти опустели. Хотя в последнее время она редко куда-либо выбиралась.

Эми миновала вереницу армейских грузовиков, торопящихся на запад, и посмотрела на север, в сторону реки, на скошенные изгибы стекла и бетона Сити-холла. Это стекло, как однажды сказал мэр, метафора прозрачности правительства. Теперь здание и впрямь просматривалось насквозь. Потому что опустело. Пустопорожние обещания окончились ничем. Несмотря на все тщательное планирование, правительство не предвидело пандемии такого масштаба.

Эми свернула на Три-Оук-лейн[1], где, вероятно, когда-то росли три дуба. Но их давно уже там не было. На Гейнсфорд-стрит она свернула к многоуровневой парковке и въехала по пандусу на свое место на третьем этаже. В свое время ей удалось получить только это место, так что приходилось полагаться на милость лифта. Если он работал – никаких проблем. А если нет, то у нее неприятности. Сегодня он с грохотом, но без запинки опустил ее до первого этажа, и она покатила по камням мостовой к воротам «Колониальной верфи» – скопищу новых зданий и переделанных складов вокруг открытого пространства. Повизгивание электромотора казалось очень громким в тишине серого дня, а странный голубоватый свет высосал все краски из желтого кирпича. Не было видно ни души.

Когда-то давным-давно эти улицы, переулки и здания кипели жизнью. Докеры, складские рабочие, грузчики. Вверх по реке в Лондонский Пул[2] приходили суда с грузом экзотических фруктов и специй из дальних уголков Британской империи. Между возвышающимися складами под странными углами тянулись подвесные металлические мосты. Огромные арочные ворота выходили к Темзе, люди каждый день выстраивались там в надежде найти работу хотя бы на несколько часов. Теперь это место переживало период возрождения, став домом для тех жителей города, которые могли себе его позволить, их обслуживали винные бары и рестораны для гурманов, оживляющие мощеные улицы. Но сейчас установилась зловещая тишина. Не осталось даже эха прошлого.

Эми наклонила пандус у двери машины и открыла ее, чтобы въехать в квартиру. Когда-то здесь был склад для хранения специй. Дама преклонных лет, которая продала ей квартиру, говорила, что до начала переделки обошла в строительной каске все здание. «Это было божественно, милая, – сказала она. – Все вокруг пропахло гвоздикой».

В здании было три этажа, и Эми занимала два верхних. Весьма непрактично для человека в инвалидном кресле, но она твердо намеревалась ничем не жертвовать по причине инвалидности. Если бы до аварии у нее были деньги, она бы с радостью поселилась в таком месте. Сейчас она могла себе его позволить и решила не идти на компромиссы. А потому установила подъемники у обеих лестниц и поставила на каждом этаже инвалидные кресла. Она спала на втором этаже и жила на третьем, в огромном открытом пространстве под деревянными балками, которое разделила мебелью и книжными полками. В дальнем углу находилась открытая кухня, а стеклянная дверь у задней стены выходила на квадратный металлический балкон, где летом можно было почитать и поваляться на солнце.

Эми подкатила кресло к нижнему подъемнику. Руки теперь у нее были сильные, она научилась подтягиваться, хотя хрупкая фигурка весила немного. Иногда подъемник казался раздражающе медленным. Сегодня она просто закрыла глаза и поехала вверх, прижимая к коленям маленький сверток. Утро выдалось тяжелым. Не каждый день сравниваешь себя с убитой.

Но почему-то эта бедняжка тронула ее до глубины души, Эми никак такого не ожидала. Она вспомнила, сколько трупов прошло через ее руки; головы, которые она приносила домой, чтобы с ними поработать, и как всегда отделяла себя от неприятной работы. До сегодняшнего дня. Каким-то образом это скопище маленьких косточек еще хранило дух ребенка. Эми это тревожило, и когда она держала в руках череп, то могла поклясться, что чувствует страх девочки, передающийся от костей в ее собственное нутро.

Все двери на первом этаже дома были закрыты, лишь просачивающийся через входную дверь свет пронизывал темноту. В воздухе витал необычный запах, но Эми отвлеклась, когда положила сверток, чтобы переместить кресло, и не обратила на него внимания. Темнота ей не мешала. Иногда она могла часами сидеть с выключенным светом и притворяться, будто ничего не произошло. Будто через секунду она просто решит включить свет, поднимется и сделает это.

Эми направила кресло к подножию второй лестницы и внезапно оторопело остановилась, не заметив мелькнувшую в сумраке за спиной тень. Подъемника не было. Эми запрокинула голову и увидела, что он наверху. Как такое могло случиться? Выходя сегодня утром, она оставила его на нижней площадке. Наконец она учуяла слабый запах, который не замечала еще несколько секунд назад, и ее сердце остановилось. Но тут чья-то рука обвила ее сзади и зажала рот. Эми попыталась закричать, но не могла разжать губы, рука крепко их держала. Эми обеими руками вцепилась в рукав нападавшего, пока тот молча переместился, чтобы схватить ее и вытащить из кресла.

Эми была совершенно беспомощна, бесполезные ноги болтались в воздухе. Она могла лишь вцепиться в него, пока он пересекал лестничную площадку и пинком открыл дверь в спальню. В три широких шага он оказался у кровати и бросил Эми на покрывало и подушки, убрав руку от ее рта.

– Вот сволочь! – выкрикнула Эми и схватила его за шею, дернув изо всех сил, так что он свалился на нее, губы к губам.

Когда они расцепились, Эми задыхалась, а он ухмылялся.

– Ты просто чудо, – сказал он.

Она не могла удержаться от улыбки.

– Я просто делаю свою работу, инспектор.

Макнил снова ее поцеловал, в этот раз совсем мимолетно, и отбросил волосы с ее глаз. Таких прекрасных темных глаз. Он смотрел на Эми с восхищением и желанием.

– Что бы сказал доктор Беннет, если бы видел нас сейчас?

По ее лицу мелькнула тень.

– Возмутился бы. Он считает, что ты из тех копов, которые готовы избить человека только за то, что он гей.

– Его я бы с радостью поколотил. Но не потому, что он гей. А потому что мерзкий говнюк.

Эми оттолкнула его.

– Он мой друг, Джек. Лучший друг на всем свете. Без него я бы не пережила последние два с половиной года.

Макнил глубоко вздохнул и придержал язык.

– Я знаю. Но теперь у тебя есть я.

– И надолго ли? Как скоро пройдет ощущение новизны?

– Не глупи. Ты прекрасно знаешь мои чувства к тебе.

– Я знаю, какие чувства хотела бы в тебе видеть. Но, кажется, ты никогда мне о них не говорил.

– Тогда я лучше покажу. Слова никогда мне не давались.

Макнил наклонился и снова ее поцеловал. Поначалу она сопротивлялась. Эми угнетало, что двое главных мужчин в ее жизни на ножах, и приходится скрывать одного от другого. И ведь они даже не соперники. Макнил разжал ей губы языком, и в конце концов Эми сдалась, желание нахлынуло внезапной волной.

Когда ей сказали, что она вряд ли когда-либо будет ходить, Эми решила, что с сексом покончено. Позвоночник не был перерезан, лишь поврежден. И она всегда контролировала мочевой пузырь и кишечник. Но просто не знала, способна ли что-то там ощущать. Пока не познакомилась с Макнилом. Все было как в первый раз. С болью, наслаждением и слезами. До этого момента она не вполне ему верила. С чего вдруг крепкий и сильный мужчина вроде Макнила заинтересуется маленькой китаянкой, которая не может ходить. Но он был так нежен с ней, что Эми тотчас же поняла: он гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Сложный, застенчивый, внимательный, со множеством пунктиков, взращенных пресвитерианским воспитанием. Не то чтобы он был гомофобом, просто его смущала любая открытая демонстрация сексуальности. А Том носил свою гомосексуальность как нагрудный значок.

Макнил стянул с себя рубашку и снял с Эми туфли, а потом занялся ее блузкой и длинной черной юбкой. И вдруг остановился.

– Нам лучше этого не делать, – сказал он. – Я могу передать тебе грипп. Я с большей вероятностью его подхвачу.

– Тогда лучше вообще перестать жить, потому что мы все равно умрем, – посмотрела на него Эми. – А если не жить, пока это возможно, то и умрем мы, так и не пожив.

II

Белый фургон «Мерседес» грохотал по Аспен-вэй. Обе полосы дороги были пусты. Машина проехала под мостом Доклендского легкого метро, и к югу от дороги между бетонными причалами набережной Вест-Индии замелькала свинцово-серая вода. Облака над головой поредели, в холодном утреннем воздухе мерцал отражающийся от воды безжизненный желтый свет.

Пинки было неуютно в форме, сидящей не по фигуре, зато он наслаждался безопасной анонимностью под респиратором и очками, скрывавшими почти все лицо. Козырек бейсболки он натянул до самых бровей и не спускал глаз с солдат, которые двинулись в его сторону, когда он свернул направо, к въезду на Северный мост, около рыбного рынка Биллингсгейт. Тут находилось около двадцати солдат, устроивших что-то вроде постоянного лагеря. У армии установилось нечто вроде перемирия с засевшими на другой стороне моста снайперами. Здесь стояли бронетранспортеры и было натянуто заграждение из колючей проволоки. Пинки затормозил и опустил стекло. В воздухе пахло рыбой, хотя уже много недель никто не рыбачил. Но запах как будто прилепился к этому месту.

Первый солдат осторожно приблизился, нацелив на водительское окно оружие. Он протянул руку за документами Пинки, внимательно изучил их и вернул. Потом махнул автоматом в воздухе.

– Снимите маску.

У Пинки екнуло сердце. Он не подумал, что его могут об этом попросить. Он снял бейсболку и маску.

Солдат подозрительно покосился на него.

– А где Чарли?

– Болен, – ответил Пинки.

И солдат тут же невольно сделал шаг назад.

– Вы с ним контактировали?

Пинки покачал головой.

– Я с ним даже не знаком. Меня взяли на замену.

Солдату явно полегчало.

– Надевайте маску. – Он обернулся и прокричал людям у ограждения: – Пропустите его.

Солдаты оттащили кольца колючей проволоки, чтобы дать ему проехать по мосту.

Пинки натянул маску и включил первую передачу. Грузовик фыркнул и рванул к мосту. На другом берегу реки туман пронзали небоскребы. Логотипы компаний сообщали имена владельцев. «Макгроу-Хилл». «Банк оф Америка». Пинки беспокойно оглядел небоскребы в поисках снайперов, которые, как он понимал, сейчас прицелились в него из винтовок. Но никого не увидел. Он медленно рулил по дороге мимо пустой будки охраны и остановился перед мостом. С южной стороны он был поднят под углом градусов в сорок пять. Обычно мост разводили, чтобы пропустить крупные суда, но сейчас он создавал весьма эффективную преграду. Кто-то дернул за рычаг, и мост начал медленно опускаться, пока снова не стал городской артерией, соединяющей юг города с районом Кэнери-Уорф на Собачьем острове.

Пинки медленно проехал на другой берег реки и заметил в зеркале заднего вида, как мост снова поднимается. Пинки посмотрел на прилепленную к приборной панели схему. На ней был четко обозначен весь маршрут и остановки. Придется тщательно следовать ему, чтобы не вызвать подозрений. Пинки знал, что на Трафальгар-вэй и Вестферри-роуд тоже есть блокпосты, чуть дальше кругового перекрестка на Банк-стрит. Обратный путь пролегал через блокпост на авеню Вест-Индия, в сторону развязки на Вестферри. Но до того он на ничейной территории, островке добровольного карантина в сердце восточного Лондона.

Пинки часто гадал, почему это место назвали Собачьим островом, хотя на самом деле это полуостров, образованный большой излучиной реки. Лишь теперь он понял, что петля на самом деле отрезана от северного берега сетью причалов и каналов, сооруженных для обслуживания самого загруженного порта в мире. Видимо, именно здесь Генрих VIII держал собак, отсюда и пошло название. По крайней мере, так сказал Чарли, как раз перед тем, как Пинки мягко вонзил шесть дюймов холодной закаленной стали ему под ребра. Хорошим парнем был этот Чарли. Жаль, что ему пришлось умереть.

Пинки ехал на юг, через Канада-сквер к Джубили-плейс, по бетонному каньону между возвышающимися зданиями. И ни единого признака жизни, ни души на улицах. Район Кэнери-Уорф стал городом призраков. Напротив станции подземки пялилась на восточный берег, на различимые в тумане контуры Купола тысячелетия, статуя частично безголового создания, получеловека-полулошади, обрамленная шестью суровыми голыми деревьями. Безрукий торс лежал наискось под лошадиным брюхом, голова примостилась в выемке на боку лошади. Пинки криво улыбнулся. И это называется искусством?

Пинки свернул на Банк-стрит и увидел перед собой синий металлический мост Доклендского легкого метро, соединяющий над водой станции «Кэнари-Уорф» и «Херон-Кей». Здесь не было ни следа вандализма, изуродовавшего центр города. Окна не заколочены. Магазины и рестораны закрыты, но выглядят как прежде. Бар «Слизняк и зелень». Торговый центр «Джубили-плейс». Любого, кому здесь не место, любого потенциального носителя вируса просто пристрелят в мгновение ока. Так что никто не совался на эти улицы, даже местные, потому что вопросы здесь задавали уже потом, когда было слишком поздно.

Уголком глаза Пинки засек движение. Белый гольфкар с водителем в синей форме и торчащей у плеча винтовкой. Лишь проблеск белого и синего, а потом гольфкар пропал, быстро свернул в тень зоны погрузки. Многие работавшие здесь охранники вступили в местный добровольческий отряд и ездили на конфискованных гольфкарах. Оставалось загадкой, где они добывали оружие. Но здесь жили богатые и могущественные люди. А когда на кону деньги и жизнь, возможно все.

Первая остановка – на подземной парковке с южной стороны площади. Пинки нырнул по пандусу на мрачную и пустую парковку, занимавшую весь подвал здания. Низкий потолок поддерживали металлические балки. Здесь стояла пара машин, но никаких следов жизни. Конечно, Пинки знал, что кто-нибудь наверняка наблюдает. Он остановил машину, но не заглушил двигатель, быстро выпрыгнул и бросился открывать задние двери фургона. Следующие полчаса он вытаскивал коробки на пневматический подъемник, а потом опустил его на пол и переставил коробки на бетон. У Пинки были накачанные мускулы, но после такой тяжелой работы он обильно вспотел. Снаружи невозможно было понять, что лежит в коробках, но он не сомневался – там консервы. По этому маршруту ездили двадцать фургонов в день, обеспечивая припасами почти двадцать пять тысяч человек, живущих на острове.

Когда он перемещал последнюю коробку, из-за штабеля оставшихся в машине ящиков выскользнула голая рука. Ладонь Чарли застыла в таком положении, словно он цепляется за крикетный мяч, который у него только что вырвали. На предплечье виднелись брызги крови. Пинки быстро отпихнул руку с глаз подальше и посмотрел по сторонам – не заметил ли кто. Но по-прежнему никого не увидел. Он передвинул несколько коробок, чтобы Чарли больше не явился в самый неподходящий момент, спрыгнул вниз и закрыл тяжелые двери, спрятав труп от любопытных глаз.

Под маской было жарко и неудобно. Пот заливал глаза. Пинки залез обратно в кабину. Ближайшая пара часов будет тянуться долго.

III

Эми лежала на спине, глядя в потолок. Ее поднятая левая нога упиралась в плечо Макнила. Он стоял перед ней на коленях и массировал большими ладонями икроножную мышцу, сильные большие пальцы давили на мягкую плоть. Он дошел до колена и поднялся к бедру, разминая ногу длинными похлопывающими движениями. Эми так хотелось это почувствовать. Так странно знать, что тебя трогают, но ничего при этом не чувствовать. Вряд ли она когда-либо к этому привыкнет.

Иногда ей казалось, будто она ощущает слабое покалывание в ступне, как от мелких иголок, и ее снова охватывала надежда. Может, однажды она все-таки снова начнет ходить. Врачи твердо сказали «нет». Но в дни оптимизма Эми твердила себе, что доктора могут ошибаться. А в дни пессимизма боялась, что покалывание – это лишь разыгравшееся воображение. Она выдает желаемое за действительное.

Но Макнил не сомневался. Конечно, она снова сможет ходить. И нужно поддерживать мышцы эластичными и сильными. Нельзя допустить, чтобы они усохли. И потому он часами массировал ей ноги, каждую группу мышц, сгибал ноги в коленях и лодыжках. Вверх и вниз, вверх и вниз. Он как будто обладал бесконечным терпением. Во время массажа они никогда не разговаривали. Макнил работал в тишине, и Эми наслаждалась незнакомым прежде спокойствием. В былые времена она выплеснула бы на него все свои тревоги, проблемы на работе и осложнения в отношениях с братом. И часто после этого нашла бы решения, хотя бы частичные, или утешалась бы мыслями, которые не пришли в голову раньше.

Сегодня она нарушила их обоюдный кодекс молчания.

– Я принесла ее домой, – сказала она.

– Кого?

Макнил нахмурился и замер, не доведя до конца движение.

– Лин.

– Что еще за Лин?

– Девочка с расщелиной неба.

Макнил подался вперед и посмотрел на нее.

– Ты о чем вообще, Эми?

– Так я ее называю. Лин. У нее же было имя, а мне всегда нравилось Лин. У меня есть двоюродная сестра Лин, в Гонконге, и мне всегда хотелось, чтобы родители назвали меня именно так.

– А мне нравится Эми, – сказал Макнил и снова занялся ее ногой. – Что значит – принесла ее домой?

– Решила поработать с ее головой. Сделать реконструкцию. Это поможет понять, как она выглядела, так ведь? С такой-то изуродованной верхней губой она очень выделялась. Ее легко узнать, вот я о чем.

– В смысле, ты что, принесла сюда череп?

Эми кивнула.

– А вонять он не будет?

– Чуть-чуть. Но я буду работать у балконной двери наверху. Ты ведь знаешь, там есть балкончик, выходящий в сад. И пока нет дождя, я держу дверь открытой, так что все нормально. – Она приподнялась на локте. – Подними меня наверх, и я тебе покажу.

Макнилу нравилась комната на верхнем этаже. Там было просторно и много воздуха, это вдохновляло. Полная противоположность крохотной клетушки в Ислингтоне, где он ночевал. Он помог Эми установить стол у балконной двери и принес все необходимое из большого шкафа у дальней стены. Он никогда прежде не видел ее за работой над черепом и опешил, уставившись на шеренгу голов, выставленных напоказ на средней полке шкафа. Лысый мужчина, молоденькая девушка, мальчик, две пожилые женщины и незаконченный мужчина с серьезной раной головы.

Эми обложилась книгами, схемами, креплениями и кусками пластилина, а Макнил завороженно наблюдал, как она водружает череп на подставку и устанавливает инвалидное кресло в удобное для работы положение. С открытой дверью запах был не таким уж сильным.

– Ты собираешься слепить лицо прямо на черепе?

– Нет, сначала сделаю гипсовый слепок черепа, а потом отпечаток нижней челюсти в самоотверждающейся смоле. Мы же не хотим повредить улику.

Макнил зачарованно наблюдал за приготовлениями.

– Откуда ты знаешь, как выглядело лицо, имея лишь череп? Ну, в смысле, они же все выглядят одинаково, разве не так?

Эми улыбнулась.

– Прямо как китайцы?

Макнил почувствовал, что краснеет.

– Ты прекрасно меня поняла.

Эми с улыбкой кивнула.

– Я просверлю маленькие отверстия в тридцати четырех важных точках черепа, а потом вклею в них деревянные штырьки, всего два с половиной миллиметра в диаметре. Штырьки отметят среднюю толщину мягких тканей в соответствии со шкалой, созданной человеком по имени Хелмер, который вычислил эти значения путем ультразвуковых измерений живых людей. Так что они довольно точные. Затем я вылеплю лицо по так называемому «американскому» методу. Это скорее научный, чем творческий процесс. Нужно налепить тонкие полоски пластилина шириной около пяти миллиметров на толщину тканей, создав как бы слой мышц под кожей. Зубы и челюсть обусловливают форму рта, в особенности расщепленная губа. Форму переносицы определяют по размерам носовых костей. Существуют таблицы измерений, устанавливающих форму и линию века, и, конечно, тут свою лепту вносит раса.

– Где ты всему этому научилась?

Эми передернула плечами.

– Я всегда этим интересовалась. Но после аварии у меня осталось не так много занятий, для которых не нужны ноги. Это одно из них. Конечно, мне сильно помог куратор из БАИЛ.

Макнил знал, что Эми – член Британской ассоциации по идентификации людей. Это неформальная научная ассоциация экспертов из разных областей криминалистики, от патологоанатомов и полицейских до адвокатов и дантистов. Но он ничего не слышал о кураторах.

– У тебя был куратор?

– Да. Пожилые эксперты, чаще всего пенсионеры, иногда берут под свое крыло молодежь. Мой куратор – антрополог на пенсии. Сэм. Мы общались по имейл и в мессенджерах.

Макнил некоторое время наблюдал за ее работой, восхищаясь проворством тонких длинных пальцев. У нее была изумительно белая и гладкая кожа, а уголки губ слегка приподнимались, как будто она постоянно улыбается, – отражение характера, который могла задеть лишь настоящая трагедия. Макнилу хотелось прижать ее к себе, обладать ею, поглотить. Он никогда не чувствовал такого ни к одному человеку. И был удивлен, даже потрясен, когда в нем зародилось это чувство. Он и не предполагал, что способен на такое.

В кармане заиграла «Смелая Шотландия». Он вытащил мобильный и посмотрел на экран. Марта. Он уже собрался сбросить звонок.

– Это она?

Макнил поднял голову и встретился с серьезным взглядом Эми. Он кивнул.

– Тогда тебе стоит ответить.

Что-то в ее взгляде заставило его почувствовать себя виноватым за то, что все утро пытался уклониться от этого звонка. Он ткнул по зеленой кнопке.

– Чего ты хочешь, Марта?

– Боже мой, Джек, где тебя носит? Я часами пытаюсь до тебя дозвониться.

От ее тона в душе зазвонили тревожные колокола.

– Что-то случилось?

– Шон.

Макнил услышал, как ее голос надломился.

– И что с ним?

– Он заболел, Джек.

IV

Пинки свернул на юго-запад по Манчестер-роуд, мимо церкви Христа, святого Иоанна и святого Луки. В проеме между домами, за деревьями сквера Айленд-Гарденс, он увидел два купола Старого королевского военно-морского колледжа и Гринвичского университета на противоположном берегу реки. От серой поверхности воды поднимался холод, окутывая все тонкой дымкой. За станцией Доклендского легкого метро Пинки свернул налево, на Ферри-стрит, а потом сразу же направо, мимо гребного клуба «Поплар», по улице с новыми жилыми домами из красного кирпича, фасадами выходящими на Темзу.

Паб «Ферри-Хаус» на углу был закрыт, но ворота в жилой комплекс Сент-Дэвидс-сквер открыты. Чарли сказал, что всегда устраивает здесь перекур, а если кто и смотрит, то не возражает. Пинки въехал во двор, мимо тайского ресторана «Королевский слон». Со всех сторон высились шестиэтажные апартаменты с белыми балконами и стеклянными дверьми. В полусумраке пруд с фонтаном в центре двора отливал синевой. Со стороны реки открывался вид на глинистые отмели и Гринвич. Надо всем остальным возвышались три мачты «Катти Сарк».

Пятнадцать минут Пинки разгружал коробки, внимательно следя, не подглядывает ли кто из окон. Наверняка на него сейчас уставились с десяток пар глаз, но он никого не заметил. Он гадал, как делят коробки. Жильцы выходят по одному или парами? Существует ли очередность? И как решаются споры? Он не представлял их жизнь, но, даже не видя этих людей, чувствовал их страх. Он витал в воздухе, в этой тишине, в полном отсутствии признаков жизни.

Пинки закончил разгрузку и закрыл фургон, а затем прошелся по дорожке вдоль берега, вытаскивая из кармана пачку сигарет. Но курить не собирался. Дверь слева вела в вестибюль подъезда, с восьмой по сорок вторую квартиру. Он на мгновение присел на оградку у навеса над входом и вытащил сигарету. Потом пробежался взглядом по крышам напротив. Сейчас или никогда. Наверняка кто-нибудь увидит, как он вошел, но кто его остановит? Разве что у них есть оружие. Кто станет открывать дверь или интересоваться, как там дела у пожилой соседки? Все слишком напуганы.

Он смял незажженную сигарету, поднялся и выкинул ее. Потом потянул на себя дверь и вошел, ожидая пулю в спину. Но пронесло. В вестибюле он выдохнул и поднялся на лифте на последний этаж. Шагнув в коридор, быстро пробежался глазами по номерам на дверях. Квартира 42А находилась в дальнем конце. Пинки быстро дошел до окна в конце коридора и взглянул на реку. Низко над водой гонялись друг за другом чайки, пикировали, ныряли и кричали, а потом взмывали в небо, за пределы видимости. Пинки знал, что на звонок в дверь она не отзовется, а вышибать дверь – слишком много шума. Однако он обладал другими умениями. Он вытащил из кармана тонкий пластмассовый футляр с металлическими стержнями и пару секунд осматривал замок, прежде чем вытащить нужный.

В прихожей за дверью лежал ковер, поглотивший звук шагов. Пинки тихо закрыл за собой дверь и осторожно двинулся по коридору в сторону льющегося из дальней комнаты дневного света. У открытой двери помедлил, прижавшись к стене, и наклонил голову, заглядывая внутрь. Это была большая просторная комната с выходящими на Темзу окнами и дверью на узкий балкон. Стены были увешаны картинами и семейными фотографиями в рамках. Из-за старомодной, громоздкой резной мебели комната казалась меньше, чем была на самом деле, но уютной. Пинки она понравилась. Он бы поселился в таком месте. Оно напоминало дедушкин дом. Правда, Пинки никогда не смог бы позволить себе квартиру в этом доме.

Он услышал какое-то бормотание из-за угла и осторожно шагнул вперед, чтобы определить его источник. За столом сидела пожилая женщина с седыми волосами до плеч и спускающейся на глаза челкой, пальцы с натренированной точностью плясали по клавиатуре компьютера. Очки в тонкой оправе были сдвинуты на лоб, а приставной столик завален бумагами. Перед ней расстилался изумительный вид на реку. Но женщина не сводила взгляда с монитора. Какая напрасная трата времени, подумал Пинки. Люди слишком много времени проводят за компьютером.

Он шагнул в комнату.

– Привет, – сказал он.

Женщина встревоженно оглянулась и потрясенно уставилась на него голубыми глазами.

– Что… Кто вы?

Пинки улыбнулся. Она напомнила ему бабушку.

– Твое избавление, бабуля.

Он вытащил из-под комбинезона пистолет с прикрученным глушителем и выстрелил, всего один раз. Выстрел проделал аккуратную дыру во лбу, но кровь и мозги из выходного отверстия забрызгали все окно. Она упала ничком, и кровь впиталась в ковер. Пинки поморщился. Он не любил беспорядок. Чистота, аккуратность. Такие добродетели вдалбливала в него мать. Честность, доброта, преданность. Усердие. Если работа стоит того, чтобы ее сделать, то делать нужно как следует. Никогда не начинай того, что не сумеешь закончить.

Он пересек комнату, чтобы взглянуть на семейные фотографии на стене. Вот и она. Глава семьи. Дети и внуки вокруг нее. Счастливые и улыбающиеся. И Пинки даже опечалило, что именно он лишил их всего этого. И правда жаль.

От звука, похожего на детский плач, он вздрогнул. Обернулся с поднятым пистолетом и увидел черную кошку с белой манишкой и белыми лапками, обнюхивающую голову мертвой хозяйки. Кошка знала – что-то не так, но не понимала, что именно. Пинки убрал пистолет.

– Ох, киса. Кто же теперь будет тебя кормить?

Кошка отозвалась на голос и направилась к нему с поднятым хвостом, слегка загнутым на кончике. Пинки нагнулся и взял ее на руки, нежно погладил по животу. Это была старая кошка, привыкшая к людям. И мурлыкала так громко, что чуть ли не задыхалась.

Пинки отнес кошку на кухню и поставил на столешницу, а сам обшарил шкафчики в поисках кошачьего корма. Тот оказался под раковиной. Пинки открыл две банки и вывалил их содержимое в пару тарелок. Так бедняжка продержится какое-то время. Кошка выгнула спину и принялась за еду, а Пинки мягко поглаживал ее хребет.

– Бедная киса, – сказал он. – Бедная старая киса.

Глава 6

I

Знакомую до уныния квартиру они купили на его сбережения и наследство Марты. Но Макнил все равно выплачивал непомерную ипотеку. Скромная квартира с двумя спальнями, на первом этаже двухэтажного современного дома в Форест-хилле, зеленом пригороде к югу от Лондона. Но зато при доме был сад – для Шона, а Макнил мог добраться до Ламбета всего за двадцать минут, если ехать не в час пик.

Они переехали сюда полные надежд – мать, отец и ребенок. Но через восемь лет улица стала лишь болезненным напоминанием о том, как рассыпались в прах мечты. Все это место было проникнуто духом неудачи.

Их брак не был заключен на небесах. Макнил впервые приехал в Лондон в двадцать семь лет – неопытный и наивный паренек из шотландской сельской глубинки. Лондонская полиция была для него вызовом, авантюрой. С Мартой он познакомился в первый же месяц, на вечеринке полицейских. В то время она встречалась с одним детективом, но отношения уже близились к концу. Их с Макнилом сразу потянуло друг к другу. Отношения держались по большей части на сексе. Они занимались любовью при каждой возможности и в любом удобном месте. Сняли квартирку в Луишиме и проводили бό́льшую часть его выходных в постели, питались мороженым, напивались и занимались сексом. Это была безумная жизнь, похожая на американские горки, свободная от обязательств, без каких-либо мыслей о будущем.

Но однажды Марта объявила, что беременна, и жизнь изменилась.

Оба не понимали, как это могло произойти. Они были осторожны. Но вот поди ж ты. Марта была в полном раздрае. Она страшно хотела детей, но не сейчас. Она заговаривала об аборте, но Макнил и слышать не хотел. Сам он не отличался религиозностью, но родители всю жизнь были пресвитерианцами Шотландской свободной церкви, и хотя он в их Бога не верил, соответствующая мораль впечаталась в его душу. В конце концов, Макнил обрадовался, что сумел отговорить Марту от аборта. В особенности в тот день, когда родился Шон и Марта взяла сына на руки, а по ее щекам лились слезы. И сквозь слезы она видела, что ее здоровенный и суровый шотландский муж тоже плачет.

Макнил остановил машину у подъездной дорожки и запер ее. Теперь вместо одной двери в доме сделали две – красно-коричневую и белую. С замирающим от страха сердцем Макнил поднялся по ступеням. Всего два слова уничтожили все, что осталось от его жизни. Шон заболел.

Он еще не успел подойти, а Марта уже открыла дверь. Внешность бывшей жены потрясла Макнила. Лицо без кровинки, под усталыми глазами проступили глубокие тени. С прошлой встречи она, казалось, постарела, выглядела напряженной и измученной. Неужели прошла всего неделя? Но тогда не было и намека на болезнь Шона. Школы закрыли, и Шон с матерью почти ни с кем не общались. Как же он мог заразиться? Макнил додумался задать только этот вопрос. И в нем прозвучал заметный намек на обвинение.

– Не знаю. – Она покачала головой, и Макнил уловил в голосе отчаяние. Они вошли в дом. – Может, от тебя. Мы же никуда не ходим. Может, это ты принес заразу.

Макнил сжал челюсти и не ответил, сдерживая поднимающийся к горлу гнев.

– Где он?

– В Куполе. Вчера ночью я вызвала врача. В четыре утра он начал кашлять кровью. Поверить не могу, что все случилось так быстро. Скорая приехала на рассвете. – Она с укоризной уставилась на Макнила. – Почему ты не отвечал на звонки?

– В последнее время ты делаешь все возможное, чтобы мне не хотелось с тобой разговаривать.

Он оглядел гостиную. Там царил полный кавардак. Футболка Шона с надписью «Арсенал» висела на сушилке для белья. Консоль от видеоприставки валялась около телевизора. Макнил смягчился.

– Я работал.

– Ну как же иначе! – Марта не сумела подавить злость в голосе. – Как всегда!

Макнил посмотрел на нее и ощутил знакомый укол вины. Он знал, что она права. После рождения ребенка секс перестал ее интересовать. И так уж вышло, что говорить им оказалось особо не о чем. Все редкое свободное время он проводил с Шоном, и Марту это явно раздражало. Она все больше и больше отдалялась. Макнил проводил все больше времени на работе. Просто хотел быть подальше от всего этого, в любом месте, только не дома. Женился на скорую руку, да на долгую муку, как говорится.

– Прости, – повел плечами Макнил. – Наверное, я кажусь тебе ужасной свиньей.

Он шагнул к ней с намерением утешить.

Марта выставила вперед руку.

– Не нужно, – сказала она. – Если болен Шон, вероятно, я тоже.

Макнил тут же запустил руку в карман пиджака и вытащил пузырек с таблетками, который получил, когда все только началось. Теми самыми таблетками, которые сегодня утром потребовал вернуть Лейн. Он протянул пузырек Марте.

– Вот, возьми.

– Что это?

– Курс «Гриппобоя». Его дают всем копам.

– А если он понадобится тебе?

– Мне плевать. Прошу тебя, я хочу, чтобы ты их взяла. Возьми.

– Их нужно принимать, когда только что заразился.

– Ну да, чем быстрее начнешь принимать, тем лучше. Вот.

Он сунул ей пузырек.

Марта взяла его и посмотрела на этикетку, а потом на Макнила.

– Как жаль, что тебя не было рядом, когда Шон в них нуждался.

Это было больно. А еще больнее, оттого что справедливо.

– Это же ты хотела, чтобы я съехал.

Она сунула пузырек в карман.

– Может, приму их позже. – Она помолчала. – Отвезешь меня в больницу? У меня нет пропуска для поездок по городу. А такси не работают.

Он кивнул.

– Что говорят врачи?

– О чем?

– О его шансах.

Марта посмотрела на него.

– Ничего они не говорят. Да и какой в этом смысл? Все знают, какой процент выживает.

Ее глаза наполнились слезами, и она втянула нижнюю губу, прикусив до крови.

Макнил не мог смотреть ей в глаза. Он уставился на ковер, вспоминая, как валялся на нем с сыном. Когда Шону было года три, они вместе смотрели по телевизору старый фильм с Клинтом Иствудом – «Хороший, плохой, злой». Никогда не предугадаешь, какие слова намертво застрянут в голове у ребенка. Илай Уоллак называл Иствуда лживым ублюдком. На следующий день Макнил с Шоном устроили шутливую потасовку, и мальчик вдруг крикнул: «Ах ты, лживый ублюдок!» Макнил и Марта полчаса хохотали как безумные.

– Тогда нам лучше поехать в больницу.

На улице было почти светло, хотя по-прежнему стоял туман и стало даже холоднее, чем утром. Но после мрачной и гнетущей атмосферы в доме, выйдя наружу, Макнил даже взбодрился.

Открывая дверь пассажирского сиденья для Марты, он заметил, как колыхнулись занавески. Соседи наверняка видели подъехавшую скорую, которая увезла Шона. Теперь Макнилы стали изгоями, современными прокаженными. Никто к ним и на шаг не приблизится.

II

Они проехали через туннель Блэкуолл и на развязке свернули на Миллениум-вэй. В Северном Гринвиче, прямо перед ними, возвышался похожий на большую палатку Купол тысячелетия, подвешенный на торчащих наружу стальных колоннах. Двухполосное шоссе привело по заброшенной промзоне к парковке у станции метро и автобусных остановок. Поезда и автобусы давным-давно не ходили, но парковка была забита под завязку.

Солдаты в масках у входа махнули, разрешая проехать, и Макнил миновал вереницу скорых, выстроившихся к возведенному вокруг Купола тысячелетия голубому забору. После краткого существования в качестве концертной площадки этому недоразумению стоимостью в миллиард фунтов наконец-то нашли применение. Купол заполнили больными и умирающими. Огромную площадь перегородили на ячейки и расставили тысячи кроватей, чтобы разгрузить городские больницы. Флот скорых и машин с медикаментами выстраивался у платформ автобусной станции.

Макнил припарковался на свободном месте перед разворотом в конце шоссе, и они поспешили к воротам в заборе. Красный асфальт вокруг купола был уставлен машинами, вокруг шныряли медики в масках. Полный хаос. Никаких указателей для посетителей, потому что посетителей здесь не ждали. Марта и Макнил понятия не имели, куда идти или кого искать. Здесь не было охраны, и никто не задержал на них взгляд, когда они вошли в огромное, похожее на пещеру помещение, отгороженное белым брезентом.

Стоял страшный шум. Гул нагревателей над головой. Тысячи голосов на фоне чихающих, кашляющих, стонущих и блюющих больных. Бледные санитары в белых костюмах провезли мимо каталку. На ней лежал мертвый подросток, едва прикрытый простыней, заляпанной его собственной кровью и рвотой, открытые глаза уставились в пространство. Макнила чуть не стошнило. Где-то здесь его сын. В этом аду. Если он все равно умрет, лучше забрать его домой, чем оставить умирать здесь. Макнил схватил за руку медсестру, и та обернулась.

– В чем дело?

В темных кругах под ее глазами читалась чудовищная усталость, глаза были затуманены, как от катаракты. Она так вымоталась, что терпения на живых уже не хватало.

– Где-то здесь мой сын. Его привезли утром.

Сквозь усталость на мгновение прорезалось сострадание.

– Выйдите на улицу и идите до ворот «С». Туда привозят новеньких.

И она скрылась в катакомбах перегородок.

Макнил взял Марту за руку, и они на несколько коротких мгновений сбежали от стонов умирающих на свежий воздух. Они обогнули Купол по периметру, проталкиваясь мимо медицинских работников, которые ругались вслед. Но теперь желание найти сына превратилось в навязчивую идею. Двойные ворота «С» были распахнуты, Марта и Макнил подбежали к временной регистратуре, где данные пациентов заносили в компьютер. Сидящая за стойкой пожилая медсестра опасливо покосилась на них из-под маски.

– Чем могу помочь?

– Нашего сына привезли утром, – сказал Макнил. – Шон Макнил. Ему восемь.

– Мы не принимаем посетителей, извините. – Но тон был совсем не извиняющимся. – Звоните по экстренному номеру. Он работает круглосуточно.

На столе рядом с ней лежала схема отделения с написанными карандашом именами. Макнил не сразу сообразил, что карандашом их пишут, чтобы легче было стереть и написать новые. Если задуматься, это имело смысл, учитывая быструю смену пациентов. Но сейчас он быстро схватил схему.

– Эй! – Медсестра попыталась забрать ее, но не смогла дотянуться. – Я вызову полицию, – сказала она, и в голосе проскользнули истеричные нотки.

– Я сам из полиции.

Макнил быстро оглядел схему. Имен было больше, чем он способен был разобрать. Помещение разделили на секции, и внизу к схеме прикреплялось еще с полдюжины страниц.

– Я его не вижу, – сказал он Марте с намеком на панику в голосе.

И пролистал страницы.

Медсестра глубоко вздохнула, и ее пальцы заплясали по клавиатуре компьютера, а потом она протянула руку за схемой. Шона она нашла на третьей странице.

– Секция 7В, – сказала она. – Идите по стрелкам на полу. Седьмая – желтые стрелки.

Шон лежал в отгороженной ячейке седьмой секции вместе с тремя другими детьми. Он и еще двое были под капельницами. На его щеках горели красные пятна, но все остальное было мертвенно бледным. Скомканные вокруг измученного тела простыни вымокли от пота. Он бредил в забытьи, время от времени взрываясь приступами неконтролируемого кашля. Было слышно бульканье жидкости в его легких и горле. Врач в маске, белом халате и перчатках преградил им путь.

– Какого черта вы здесь делаете?

– Это наш сын, – ответила Марта едва различимым шепотом, ей пришлось откашляться, чтобы повторить уже громче.

Врач устало взглянул на Шона и повел плечами.

– Мне жаль.

Сейчас все выражают сожаления.

– Как вы его лечите? – спросил Макнил.

Врач снял с изножья кровати Шона карту и изучил записи. Потом вздохнул.

– Мы даем ему стероиды. Он принимает обычный курс. У него ОРДС.

– Что это значит? – Марта вцепилась в руку бывшего мужа.

Но Макнил знал, что это означает. Когда эпидемия только начиналась, всем полицейским рассказали о симптомах и почти неизбежном течении гриппа. Как и любой грипп, он начинается с ломоты в теле, температуры, больного горла и кашля. А затем быстро переходит в прогрессирующее и необратимое поражение дыхательного тракта, так называемый «острый респираторный дистресс-синдром» – ОРДС. Начинается он как пневмония, но не поддается лечению антибиотиками или антивирусными препаратами. Макнил знал, что стероиды – последняя надежда, но даже они вряд ли остановят развитие воспаления, которое приводит к фиброзу и смерти.

– Все зависит от того, насколько крепкий у ребенка организм, – сказал врач. – Насколько эффективно его иммунная система борется с болезнью.

Макнил посмотрел на измученного мальчика в кровати. Он выглядел таким маленьким и беззащитным. От этого гриппа умирают и взрослые. Он скашивает здоровых, крепких и спортивных мужчин, как ветер соломинку. Какая надежда остается ребенку? Макнил закрыл глаза, понимая свою полную беспомощность. Но ведь он же отец, черт возьми! Должен оберегать сына и смотреть, как тот вырастет. Услышав, как сын зашелся в жестоком, выворачивающем наизнанку кашле, Макнил снова открыл глаза и почувствовал, что его переполняют слезы.

– Сколько ему осталось?

Врач пожал плечами. Он был столь же бессилен помочь мальчику, как и отец.

– Если продержится еще час, может, у него будет шанс выкарабкаться.

III

Выйдя наружу, Макнил стянул маску и вдохнул полную грудь холодного январского воздуха. Обнял Марту за плечо и почувствовал, как все ее тело содрогается от сдерживаемых рыданий. В полузабытьи они прошли мимо снующих туда-сюда людей, не замечая ничего вокруг, обратно через ворота на Миллениум-вэй. На противоположной стороне дороги тоже стоял забор, и они прошли через проем с нарисованным от руки знаком, указывающим в сторону мотеля «Миллениум», где через пару сотен метров можно было поесть и переночевать.

Но там царило запустение. Дома из осыпающегося кирпича заколочены. На месте снесенного дома завалы обломков и пробивающийся сквозь трещины в бетоне бурьян. Ржавый фонарный столб покосился под немыслимым углом. По периметру старой верфи навалены груды земли. Когда-то великая мечта тысячелетия. Мрачная, заброшенная, обанкротившаяся. Печальное отражение их собственной жизни. Брак лежал в руинах, ребенок застрял в этом жутком месте между жизнью и смертью.

На другом берегу зеркальной излучины реки пробивались сквозь пелену тумана небоскребы Кэнари-Уорф. Предвестники новой эры процветания и возрождения, по крайней мере, так считали их создатели. Но на самом деле такие же бездушные, как и построившие их люди, а теперь в страхе заброшенные.

Над водой раздался какой-то треск, раскатившийся медленным мрачным эхом. Марта подняла голову, как нюхающий воздух зверек. Ее вопрос был скорее машинальным, нежели вызванный интересом. Просто нужно было что-то сказать.

– Что это?

– Наверное, стреляют.

Она нахмурилась.

– Кто стреляет?

Макнил отвечал механически. Как и Марте, ему казалось, что нужно что-то сказать, заполнить какими-нибудь словами пустоту, иначе они утонули бы в ненужных размышлениях.

– Собачий остров закрыт. Там нет гриппа, и группа вооруженных людей, которым хорошо платят, присматривает за тем, чтобы никто не принес туда заразу.

– И им это позволяют? – не поверила Марта. На мгновение она забыла, почему они здесь.

– Видимо, да. Оттуда можно уехать, но вернуться уже не выйдет. У них нечто вроде статус-кво с армией, а правительство, похоже, решило не идти на конфронтацию. Периодически бывают перестрелки. Но, думаю, это лишь напоказ. Если кого-нибудь действительно застрелят, наверняка пошлют войска.

Снова разнесся треск, а потом настала тишина. Ее нарушало лишь неспешное пыхтение буксира, тянущего вниз по течению желтые контейнеры.

Несколько минут они шли молча. Потом Макнил сказал:

– Сегодня мой последний день.

Он понял, что Марта повернулась к нему, но не хотел встречаться с ней взглядом.

– В каком смысле?

– Я подал заявление. Заканчиваю завтра в семь утра.

– Не понимаю.

Макнил почувствовал в ее голосе смятение.

– Чего ты не понимаешь? Я увольняюсь.

– Почему?

– Потому что ты получила опеку над Шоном. И я понял, что если у меня сейчас нет времени с ним видеться, то никогда не будет.

Марта долго не отвечала.

– Жаль, что ты не додумался сделать это пораньше, – наконец сказала она.

– Не начинай, – Макнил убрал руку с ее плеча, и на него снова накатила та же странная злость. Как всегда, когда они ссорились. – Теперь я уже этого не хочу. Я делал это только ради Шона, только он имеет значение.

Марта взяла его под руку и крепко стиснула.

– Ты прав. Прости. Может, если бы мы оба думали о Шоне больше, чем о себе, все было бы по-другому.

Для Шона уж точно, подумал Макнил. Но он сомневался, что сам был бы счастливее. Или Марта. Если бы неожиданно не появился Шон, их отношения перегорели бы сами собой, и оба пошли бы дальше своей дорогой. Сколько пар загнаны в ловушку брака без любви из-за беспечно зачатого ребенка? И насколько это нечестно по отношению к ребенку? Шон просил у них только любовь. Но они всегда что-то просили взамен. А теперь он умирает, и у них остались только сожаление и чувство вины. Виноваты они оба.

– Чем займешься? – спросила Марта. – В смысле, чем будешь зарабатывать на жизнь?

Макнил тряхнул головой. Этой темы он старался избегать.

– Понятия не имею.

– Может, если Шон… – вдруг сказала она. – Если он выкарабкается… Может, попробуем еще раз? Ради него.

Макнил хмуро глянул на ледяной зимний туман и почувствовал, будто ухает в пропасть.

– Может быть, – неубедительно ответил он.

IV

Эми подвела курсор к выпадающему меню на экране компьютера и выбрала «послать сообщение». В списке контактов в мессенджере она выбрала: «Сэм». И начала быстро печатать.

«Сэм, хочу попросить извлечь ДНК из тканей, которые Том достал из костного мозга. Как вы считаете?»

Она нажала «отправить». Сообщение с хлюпаньем ушло. Эми подождала ответа, глядя на окошко мессенджера. В качестве аватара, который появится на экране куратора вместе с сообщением, она выбрала свой портрет. А Сэм по какой-то причине – картинку с ярким попугаем. Эми всегда хотела спросить, что это значит, но забывала в процессе разговора – если текстовые сообщения можно назвать разговором. Они чаще переписывались в мессенджере, чем по электронной почте, это удобнее звонков. Достаточно оставить окно открытым, и можешь вернуться к разговору когда захочешь. В этот день Эми уже не раз говорила с куратором, введя антрополога на пенсии в курс дела с костями.

Еще одно «фьють-фьють» возвестило, что пришел ответ.

«Зачем?»

«Зачем ДНК или зачем я спрашиваю вас?»

«ДНК».

Их диалоги часто отличались почти детской легкомысленностью – только так два человека, никогда не видевшие друг друга, могли выразить взаимную привязанность. Но сегодня от слов куратора веяло раздражением. Пальцы Эми застучали по клавиатуре.

«Есть крохотный шанс, что она окажется в базе ДНК».

«Если она из развивающейся страны, как ты предполагаешь, то вряд ли».

«Да, но мы будем локти кусать, если она окажется в базе. Вы же сами говорили – никогда не упускай очевидное».

«Материала в костном мозге наверняка мало».

«Можем взять кусочек зуба».

«Ты же вроде принесла череп домой».

«Ой, точно. Значит, кости. Могу попросить Тома вырезать клин из бедренной кости. Хотя он наверняка уже это сделал, чтобы добраться до костного мозга».

Пауза затянулась. Эми смотрела на мигающий курсор.

«Наверное, стоит попробовать. – Последовала еще одна пауза. – Какие еще тесты заказал Том?»

«Не знаю. Вероятно, токсикологию».

«Это много не даст. Скорее качественные, чем количественные результаты. Если присутствуют какие-либо медикаменты, то будут только следы. Невозможно сказать, какая была доза».

Эми кивнула экрану, словно Сэм ее видит. Она знала, что это правда. И это ужасно разочаровывало. Ей всегда казалось, что кости должны сказать о человеке гораздо больше.

«Спасибо, Сэм. Поговорим позже».

Эми посмотрела на свою реконструкцию черепа Лин. Расщелина верхней челюсти даже без подчеркивающих ее тканей сильно изуродовала лицо, сместив зубы, которые должны были расти прямой и ровной линией. Эми взялась за рычаг в правом подлокотнике кресла и плавно переместилась через всю комнату к столу у окна. Она уже просверлила отверстия и приклеила на место штырьки. Клей схватился, и можно начинать наращивать слой «мышц», который придаст лицу индивидуальность и форму. Эми начала готовить полоски пластилина, но никак не могла избавиться от чувства разочарования.

В последнее время она часто ощущала разочарование, и иногда это приводило к депрессии. Все возникало из-за неспособности делать свою работу, к которой она так много готовилась и успела полюбить. Мозг был по-прежнему острым и ясным, да и пальцы не растеряли навыков, но ограничение способности передвигаться означало, что Эми больше не может выполнять все функции судебного стоматолога. Кое-что просто невозможно сделать из инвалидного кресла. Конечно, она читала лекции, но ей никогда это не нравилось. Она терпеть не могла видеть в чужих глазах сочувствие. Оно каким-то образом преуменьшало ценность того, что она собиралась сказать.

Она написала несколько статей и опубликовала некоторые исследования. Давала консультации и советы для службы судебно-медицинской экспертизы, и не раз ее мнением интересовались детективы за пределами Лондона. Она даже начала заниматься экспертизой телесных повреждений и у живых, и у мертвых. Инструментальные отметины, так их называли, – след от кольца в деле об убийстве, ссадина от пряжки на ремне в деле об изнасиловании, ножевые ранения во время драки. Принцип анализа был тот же, что и при анализе укусов, а это всегда входило в ее специализацию и это можно делать, даже сидя в инвалидном кресле. И все же ограничения действовали на нервы.

Однако Эми пыталась не оставлять места для жалости к самой себе. Это было бы слишком просто. И потому она отмахнулась от разочарования и приложила первую полоску на скулу черепа. В этот момент ее и осенило. Эми удивилась, почему это не пришло ей в голову раньше.

Она взяла телефон и по памяти набрала домашний номер Тома, а потом долго слушала гудки.

– Что?

Голос Тома звучал невесело.

– Том?

– Господи, Эми, я только что отключился после долгой смены. А в семь вечера опять заступать.

– Прости, я не подумала. Мы можем поговорить?

Том накрыл трубку рукой, и послышался приглушенный разговор между ним и другим мужчиной. Потом он убрал руку.

– Сейчас не лучшее время.

– Позвоню позже.

Но тут он сдался.

– Это важно?

– Может подождать.

Эми услышала его глубокий вздох.

– Ох, Эми, ладно уж. Все равно я уже проснулся. Говори. – Голос звучал откуда-то издалека. – Я слушаю. Просто отошел сделать чашку чая. Как дела с черепом?

– Продвигаются.

– Уже получила ее лицо?

– Да брось, я не такая проворная. – Она помедлила. – Том, какие тесты ты заказал по костному мозгу?

Том выругался, уронив чашку.

– Блин! – Последовал еще один приглушенный разговор, а потом Том сказал: – Знаешь, Эми, в конце концов я решил, что оно того не стоит. В смысле, результаты токсикологии все равно не дадут ничего определенного.

– Сэм тоже так считает.

– Ты обсуждала это с куратором?

– Ага. Ведь можно было?

– Наверное.

– Мы подумали, что можно было бы получить из костного мозга образец ДНК.

– Это возможно. Но сомневаюсь, что будет полезно, если только у нас не появится что-нибудь для сравнения.

– А я еще вот о чем подумала, – сказала Эми. – Мы могли бы сделать вирусологический тест. ПЦР. Узнать, не было ли у нее гриппа.

– Да у половины проклятого города грипп!

На Тома ее идея явно не произвела впечатления.

– Да, но возможно, она умерла именно из-за него.

– И с какой стати кому-то пытаться это скрыть?

Эми пожала плечами, хотя никто этого и не видел.

– Не знаю, – сказала она. – Мне просто показалось, что нам стоило бы это знать. Ну, то есть, мы и так можем извлечь из скелета очень мало данных. Нужно получить все возможные.

Она снова услышала вздох. Затем последовала пауза.

– Вот что я тебе скажу. Почему бы тебе не позвонить Зои? Попроси ее этим заняться. Пусть эта стерва хоть чем-то займется, вместо того чтобы целый день курить на лестнице.

V

Ветер крепчал, поднимая холодный промозглый воздух с устья Темзы, и гнал его вверх по течению, в самое сердце города.

Макнил и Марта снова обошли Купол по периметру. Час тянулся бесконечно, но Макнил решил, что стоит подождать еще пятнадцать минут. Не было смысла возвращаться так скоро. Хотя, по правде говоря, он просто оттягивал момент, когда услышит то, чего слышать не желал. Надежда в неведении.

Мимо них протрусила группа солдат с прижатыми к груди автоматами – мальчишки с испуганными глазами под армейскими противогазами, созданными для биологической войны в Ираке, которой так и не случилось, поскольку оружие массового поражения там так и не нашли. Чуть дальше, у изгиба Купола, через несколько ворот, выстроились черные фургоны без опознавательных знаков, чтобы отвезти покойников в официальные похоронные центры.

Городские крематории уже не справлялись, и правительство создало центры по экстренной кремации для возрастающего потока трупов. Каждый день кремации ожидали тысячи тел, их негде было хранить. Считалось, что тело нужно сжечь в течение двадцати четырех часов, иначе оно будет представлять опасность. Семейные похороны не проводились. Запретили даже поминальные службы из-за риска распространения инфекции в местах скопления людей. Правительство обещало провести мемориальные службы позже. А горе родственников, лишенных достойной церемонии прощания, становилось почти невыносимым.

Двойные двери ворот «С» по-прежнему были открыты. За стойкой сидела уже другая медсестра, но она была занята оживленным разговором с группой санитаров и не взглянула на Макнила и Марту, когда они прошли мимо. Макнил повел Марту по лабиринту, следуя вдоль желтых стрелок, пока они не добрались до секции 7В. Койки были по-прежнему заняты. Четыре ребенка. Но Шона среди них не было.

Марта вцепилась в предплечье Макнила.

– Где он?

Макнил увидел за ближайшей загородкой врача, он устанавливал капельницу девочке. Это был не тот молодой врач, с которым они говорили раньше. Макнил схватил его за руку.

– А где мальчик, который лежал на правой кровати в секции 7В?

Врач раздраженно выдернул руку и оглядел проход между загородками.

– Темноволосый?

– Да.

– Он умер.

Глава 7

Макнил стоял в спальне своего сына и смотрел в окно на качели в саду, которые сам собрал и установил на траве, закрепив цементом. В ушах еще висели радостные крики Шона, когда Макнил раскачивал его все выше и выше, крики страха и восторга. «Еще, папа, еще!»

За высоким деревянным забором прогрохотал поезд, и дом затрясся. Они уже этого не замечали.

Макнил опустил тюлевую занавеску и вернулся в комнату. Стены были украшены постерами с игроками «Арсенала», на стул у кровати перекинут красно-белый шарф, с натянутой у потолка проволоки свисали вымпелы. Из соседней комнаты доносились рыдания Марты, и во внезапном приступе раздражения Макнил пнул футбольный мяч Шона к дальней стене. Мяч врезался в комод и сшиб семейную фотографию в рамке. Стекло разлетелось на кусочки. Макнил нагнулся, чтобы их собрать, и вытащил фотографию из сломанной рамки. Они увеличили снимок, сделанный на отдыхе всей семьей на Коста-Брава. Они втроем сидели на песке, за спинами тянулся забитый под завязку пляж, а на невероятно синем море играл солнечный свет. Они попросили какую-то девушку сфотографировать их на свою камеру, и снимок оказался лучшим из всех, где они были вместе. Навсегда запечатленное мгновение счастья. Теперь потерянного навсегда.

С фотографией в руке он сел на край кровати Шона и впервые за долгое время подумал о собственных родителях. После утраты сына его застарелый конфликт с родителями выглядел бессмысленным и глупым. Жизнь одна, и она слишком коротка, чтобы тратить ее на бестолковую злость.

Он снова и снова твердил себе, что не виноват, но осознавал, что и не пытался наладить отношения. Макнил никогда не был близок с родителями и лишь время от времени звонил им из Лондона. И при этом его всегда встречали особенным тоном. Завуалированными колкостями. Как мило, что он позвонил (Почему он не звонил столько времени?). Мать была мастером язвительных упреков, скрытых под сладкой улыбкой.

Когда Марта объявила о своей беременности, Макнил не сразу сказал родителям. Знал, что они не одобрят. Они даже не знали, что он с кем-то живет. Секс до брака в их мире считался грехом. Чем дольше он откладывал, тем труднее становилось сказать. И в конце концов он решил сказать только после свадьбы. Они с Мартой поженились в лондонском регистрационном бюро, в присутствии лишь пары друзей в качестве свидетелей.

Когда он наконец-то сказал родителям, они насмерть обиделись. Мало того, что он не принес брачные клятвы перед лицом Господа, но даже не пригласил их на свадьбу. На свадьбу собственного сына! А узнав об ожидающемся ребенке, они сложили два и два, и это стало последней каплей.

Макнил возил Марту и сына на север только единожды. Он боялся этой поездки, и не без причины. Атмосфера была кошмарная. Хотя родители возились и сюсюкались с сыном, с ним они обращались холодно, а с Мартой почти грубо. Накануне отъезда Макнил поскандалил с ними по этому поводу, пока Марта гуляла с младенцем в коляске. Между ними состоялся болезненный, резкий и полный взаимных обвинений разговор, и то, что осталось невысказанным, было даже хуже сказанного. С тех пор Макнил не возвращался.

Теперь, сидя на кровати, в которой уже больше никогда не будет спать его сын, Макнил впервые думал о родителях без злости. Вспоминал то, что успел забыть. Свое детство. Смех, нежность, защищенность. С ними он всегда чувствовал себя как за каменной стеной, они любили его, пусть и по-своему – сурово и без особого тепла. Очень по-шотландски, как истинные пресвитериане. Можно любить кого-то, но нельзя этого показывать.

Он достал и кармана пиджака мобильный и снова включил. Телефон пискнул и сообщил о нескольких пропущенных сообщениях. Макнилу не хотелось их слушать. Вместо этого он покопался в адресной книге и нашел телефон родителей. Следовало бы помнить его наизусть, но Макнил не помнил. Еще один компонент их отчужденности – после ухода Макнила родители переехали, и он больше не чувствовал себя у них как дома. Дом остался там, где он вырос, и Макнил до сих пор хранил обиду на то, что его продали.

Он тупо слушал, как звонит телефон где-то за шестьсот миль отсюда. В другом времени, другом мире. Макнил толком не понимал, зачем ему понадобилось звонить родителям, но все же позвонил. Может, просто хотел снова свернуться калачиком, как в детстве, отгородиться от реальности, избавиться от всякой ответственности. Трубку поднял отец. Ответ был четкий, вежливый и ритмичный.

– Пап, это я, Джек.

На другом конце линии повисла долгая тишина.

– Здравствуй, Джек. Чем обязан такой чести?

– Шон умер, папа.

На этот раз тишина показалась бесконечной. И наконец он услышал, как отец выдохнул – медленно и глубоко.

– Схожу позову твою мать, – сказал он совсем тихо.

Прошло больше минуты, прежде чем к телефону подошла его мать.

– Ох, сынок… – сказала она дрогнувшим голосом, и по лицу Макнила покатились слезы.

* * *

Когда он вышел из спальни, Марта была в коридоре. Судя по ее взгляду, она поняла, что Макнил плакал.

– С кем ты разговаривал?

– С родителями.

Макнил заметил, как она напряглась.

– И что они сказали?

– Почти ничего.

– Даже не сказали, что так нас наказывает Бог?

Он отвернулся.

– Нет. – Они долго стояли молча. А потом Макнил добавил: – Мне нужно идти.

– На работу, конечно же.

В ее тоне звучал явный укор.

– Убили девочку.

– Наш сын умер, Джек.

– Я не могу этого изменить. Не могу даже найти человека, которого можно обвинить в этом.

Марта стояла напротив, скрестив руки на груди и едва сдерживаясь. И наконец слезы все-таки хлынули у нее из глаз, и без того красных от рыданий.

– Останься, – сказала она.

– Не могу.

– Не хочешь.

Макнил покачал головой.

– Не могу, Марта. Да и не уверен, что в этом есть смысл. – Он проскользнул мимо нее к входной двери. Но потом остановился и оглянулся. – Или есть?

Все накопленное напряжение разом отпустило ее, и Марта обмякла.

– Наверное, нет.

– Прими «Гриппобой», – сказал он. – Я должен вернуть таблетки только завтра.

Марта вытащила пузырек из кармана и на мгновение задержала перед глазами. Потом развернулась и зашагала к ванной в конце коридора. Распахнула дверь, открутила с пузырька крышку и высыпала содержимое в унитаз. А затем с вызовом посмотрела на Макнила.

– В жопу этот «Гриппобой». Надеюсь, я заболею. Надеюсь, я умру.

И она потянула за рычаг, смыв всякую надежду на спасение.

Глава 8

I

Последними к реконструкции лица девочки, которую она называла Лин, Эми добавила ушные раковины.

Больше всего времени занял рот. Обычно соединение клыка и первого премоляра с каждой стороны определяло положение уголков губ. Каждая губа идентична по высоте покрытой эмалью части соответствующих верхних и нижних резцов. Но в этом случае расщелина неба настолько исказила верхнюю челюсть, что Эми пришлось подключать воображение вдобавок к опыту, чтобы изобразить деформированную верхнюю губу.

Эми проработала над губой больше часа, так погрузившись в задачу, что лишь отодвинувшись, чтобы посмотреть на результат со стороны, поразилась ее уродству. Просто кошмар. И если раньше Эми сочувствовала девочке, то теперь прикипела к ней всей душой.

Она нежно установила на место мягкие ткани ушей. В черепе нет никаких намеков на возможный размер ушей. Форма носа строилась на общих закономерностях – как длина, так и положение относительно ушей, но в грубом приближении. А догадаться о длине волос и прическе не было вообще никакой возможности. Эми понимала, что волосы Лин по цвету и густоте похожи на ее собственные, но короткие они или длинные, заплетены в косички или собраны в хвост, вероятно, так и останется загадкой.

У Эми всегда были длинные волосы. Прекрасные и блестящие черные волосы, которыми она всегда гордилась. До одной глупой пьяной бравады на вечеринке в медшколе, когда ей взбрело в голову подстричься под ежик. Самостоятельно. Это была катастрофа. На следующий день она проснулась с похмельем, но трезвая, и с ужасом увидела свое отражение в зеркале. Эми прорыдала почти час, а потом купила парик с длинными черными волосами. Но сидел он плохо, и в конце концов пришлось скрепя сердце несколько месяцев дожидаться, пока отрастут свои волосы.

Этот парик до сих пор валялся где-то в глубине шкафа в спальне на нижнем этаже, и когда она наконец покончила с ушами, то съехала вниз, чтобы поискать его. Она выкатила кресло из спальни, сжимая в руках парик, и увидела стоящего на верхней лестничной площадке Макнила.

Поначалу она удивилась, а потом немедленно поняла, что случилось худшее.

– Ох, Джек, нет…

– Не приближайся, – сказал он. – Я могу быть заразен. Просто… В общем, я просто не сумел бы сказать тебе по телефону.

– Не знаю, что сказать, Джек.

Он выглядел совершенно беспомощным. Как маленький мальчик. Огромный Макнил как-то съежился из-за трагедии.

– Тут нечего сказать.

И он был прав. Не найти слова, чтобы выразить ее чувства. Эми хотелось показать, что она чувствует, но она могла лишь обнять его и утешить. Однако поза Макнила четко выражала – он не хочет, чтобы Эми к нему приближалась.

– Ты сказал Лейну?

Он покачал головой.

– Он закидывает мой автоответчик сообщениями вот уже три часа. – Макнил посмотрел на часы. – И мне пора.

– Ты же не собираешься возвращаться к работе? – поразилась Эми.

– А чем мне еще заняться, Эми? Мне нужно на чем-то сосредоточиться, выкинуть эти мысли из головы, а для этого нужна причина, чтобы двигаться дальше. – Он посмотрел на лестницу. – Ты закончила с головой?

– В первом приближении. Как раз хотела примерить на нее свой старый парик. – Эми приподняла парик. – Хочешь посмотреть?

* * *

Макнил стоял у дальней стены мансарды и наблюдал, как Эми наклонилась и прилаживает парик к голове, которую только что сотворила на столе у окна. Она возилась целую минуту, поправляя парик, и наконец осталась довольна результатом. Электромотор инвалидного кресла взвизгнул, и оно отклонилось набок, открывая голову.

В первое мгновение Макнила потрясла изуродованная верхняя губа, а потом он заметил все остальное – детское лицо. Невинное и юное. Круглее, чем у Эми, с более плоским лбом – пожалуй, более характерное для азиатки. Эми каким-то образом удалось вдохнуть в нее жизнь, запечатлеть дух, скрытый среди костей. Тех костей, которые сегодня утром Макнил достал из кожаного портпледа в лондонском парке. Тогда Шон был еще жив, и у Макнила была причина шевелить ногами. Теперь он понял, что больше всего на свете хочет найти убийцу этой девочки.

* * *

Когда Макнил собрался уходить, зазвонил его телефон. Взглянув на дисплей, Макнил увидел, что это Фил из криминалистического отдела – тот самый, который показал найденный на стройплощадке в парке Архиепископа билет на метро. Макнил ответил.

– Джек, я звонил в контору, но там сказали, что не видели тебя уже несколько часов.

– Что у тебя, Фил?

– Получили дату из магнитной полосы. Не знаю, насколько это существенно. Пятнадцатое октября. Всего за пару недель до объявления чрезвычайной ситуации.

Макнил решил, что эта дата вряд ли имеет отношение к делу. Он посмотрел наверх и увидел у лестницы Эми.

– Это все?

– Нет. Мы сумели снять с него частичный отпечаток большого пальца. Достаточно, чтобы найти совпадения, если будет с чем сравнивать. Сейчас мы просматриваем картотеку.

Пожалуй, было бы слишком самонадеянно думать, что отпечаток на выброшенном билете трехмесячной давности, найденном на стройплощадке, куда-либо приведет. Но если отпечатки владельца билета окажутся в компьютерной базе, государственная автоматическая система дактилоскопической идентификации быстро найдет совпадения.

Макнил завершил звонок и открыл дверь.

– Джек.

Он повернулся на голос Эми. На ее лице застыла тревога.

– Прими «Гриппобой». Не жди, пока появятся симптомы.

Он кивнул.

– Конечно.

И отвернулся.

– Джек. – Голос был настойчивым, и Макнил снова обернулся. – Обещай.

Он глубоко вздохнул, потому что терпеть не мог ей лгать.

– Обещаю.

Выйдя на улицу, он посмотрел в серое небо, на фиолетовую, похожую на синяк, тучу, и та немедленно плюнула в лицо крохотными капельками дождя. Макнил вспомнил, как беспомощно стоял в коридоре, когда Марта выкинула таблетки в унитаз. Говорят, двадцать пять процентов от всего населения заболеют гриппом. Семьдесят или восемьдесят процентов из них умрут. Он напрямую контактировал с вирусом, и его шансы были невелики.

II

Эми направила кресло через обширное пространство своей гостиной в мансарде, визг моторчика нарушил тишину, полную уныния и сожалений. К тому же тучи сгущались, и день становился еще мрачнее. Но она не смогла бы сейчас вынести сияния электрических огней.

Дневной свет из окна отбрасывал на лицо Лин глубокие тени, оживляя его, как не смог бы яркий свет. И теперь девочка смотрела из тени на Эми. Издалека волосы выглядели настоящими. Лишь желтоватый цвет пластилина выдавал, что голова сделана из неживых материалов. Большего Эми сделать не могла. Она вернула девочке лицо, но не личность, в этом она была бессильна. Заперта в ловушке инвалидного кресла, пока другие ищут убийцу.

Она задумалась, останутся ли ее отношения с Макнилом прежними. Горе меняет людей, наносит им шрамы, от которых не избавиться. В особенности потеря ребенка. А еще существует немалая вероятность, что либо один из них, либо оба подхватят грипп. Так легко было забыть, запершись в своей башне из слоновой кости, где воздух пропах корицей и гвоздикой, что там, в реальном мире, в мире сильных телом, люди умирают тысячами. Десятками тысяч.

От прорезавшего тишину дверного звонка она вздрогнула. На мгновение Эми решила, что вернутся Макнил, может, что-нибудь забыл. А потом вспомнила, что у него есть ключ и звонить он не станет. Она подкатила кресло к домофону и взяла трубку.

– Да?

– Это Том.

Он знал код от внешних ворот.

– Поднимайся.

Эми нажала на кнопку и подождала, пока Том откроет дверь. Потом услышала его шаги на лестнице. И наконец он появился в мансарде, бледный и усталый.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила она.

– Ох, да все как обычно.

– Гарри?

– Это потому что я сейчас в ночную смену. Похоже, он просто не может оставаться дома один. Раньше я беспокоился о СПИДе, а теперь просто гадаю, кого еще он притащит домой.

– Куда он ходит?

– Да бог его знает. Он мне не говорит. После твоего звонка у нас была жаркая перебранка, так что домой я спать точно не вернусь.

– Ох, сочувствую, – сказала Эми, внезапно ощутив свою вину. – Это все из-за меня. Мне не следовало звонить тебе домой.

Том лишь отмахнулся.

– Мы постоянно ссоримся. Когда-нибудь должен был наступить взрыв. – Он направился к кухне.

– Я заварю себе чая?

– Давай.

– Хочешь чашку?

Эми покачала головой.

– Нет, спасибо.

Она наблюдала, как Том готовит чай в странной, задумчивой тишине. Потом он с кружкой в руке подошел к окну и посмотрел на голову. И довольно долго стоял так, наклонив собственную голову набок. И в конце концов произнес:

– Боже, до чего же она страшная.

Эми невольно встала на защиту Лин.

– Вовсе нет. В ней есть красота. Почти безмятежная. Если кто-нибудь не пожалел бы денег, губу можно было бы исправить, хотя бы улучшить вид. Попробуй увидеть не только это.

Том с любопытством посмотрел на нее.

– Это же просто пластилин, – сказал он. – Она не настоящая.

Эми заметила странное противоборство в его тоне.

– Когда-то была настоящей.

Том задумчиво прихлебывал чай, не сводя взгляда с Эми, и в конце концов ей стало не по себе.

– И что он здесь делал? – наконец спросил Том.

– Кто?

– Да брось. Ты знаешь, о ком я. Макнил. Я видел, как он уходил.

Эми почувствовала, что краснеет.

– Приходил посмотреть на голову.

– Да? И тоже решил, что она красавица?

– Не глупи.

– Так это я глупый, да? С каких это пор полицейские бродят вокруг твоего дома, чтобы посмотреть, как ты делаешь реконструкцию лица?

Эми промолчала.

– Сегодня утром я гадал, откуда ты все про него знаешь, что он съехал от жены. – Он помолчал. – Что происходит, Эми?

Ей не хотелось лгать Тому.

– Это тебя не касается, Том.

– Эми, он же питекантроп! Огромная тупая горилла, ненавидящая геев! Поверить не могу, что у тебя с ним роман.

– Почему это?

– Ну, для начала, потому что ты мне не сказала. Я вроде бы твой лучший друг.

– Ты и есть мой лучший друг.

– Видимо, уже нет.

– Теперь ты опять говоришь глупости.

– Разве? – Том раздувался от возмущения. – Как, по-твоему, мы вообще можем находиться рядом? Я, ты и питекантроп?

– Он не такой, как ты думаешь.

Эми понимала, что все валится в пропасть.

С губ Тома сорвался безрадостный смех.

– Ну конечно!

– Не такой! Он не гомофоб. И не испытывает к тебе ненависти, просто не понимает тебя, вот и все. Может, даже немножко боится.

– Ага, прямо трясется от страха.

Теперь Эми разозлилась.

– Ты так зациклился на своей сексуальности, Том, что она стала главной чертой твоей личности. Ты гей и гордишься этим, и хочешь, чтобы весь мир об этом знал. Прекрасно. Но ты ведь тычешь этим людям в лицо и не осознаешь, насколько это может смутить и напугать. В особенности сельского парня из семьи шотландских пресвитериан.

Том уставился на нее, пылая гневом.

– Ты мне наврала, – сказал он, едва себя сдерживая.

– Нет! Я тебе не сказала, только и всего.

– Умолчание – та же ложь. Друзья так не поступают. Друзья делятся друг с другом всем.

– И ты бы это одобрил, надо полагать?

– Конечно же, нет.

– Иными словами, я не могу встречаться с кем-то без твоего одобрения.

– Он же питекантроп, чтоб его! Что ты вообще в нем нашла? А если уж на то пошло, что он нашел в тебе?

Слова вырвались, прежде чем Том сумел их сдержать.

Эми смертельно побледнела, весь мир сконцентрировался для нее в одной точке, наполненной молчаливой болью, так что она не сразу смогла заговорить.

– Хочешь сказать, в калеке? Что он нашел в калеке?

Ее голос был очень тихим и тонким.

Том густо покраснел.

– Нет, – поспешил ответить он. – Я совсем не это имел в виду.

– Думаю, тебе лучше уйти.

– Эми…

– Уходи, Том, пожалуйста, уходи, пока мы еще чего-нибудь не наговорили.

Том, похоже, понял, что пути назад нет. По крайней мере, сейчас. Мосты сожжены. Он поставил чашку на стол.

– Прости, Эми. Напрасно я пришел.

III

В тот вечер, когда они познакомились, или, точнее, в тот вечер, когда это началось, Эми и сама была изумлена тем, как все обернулось. Они несколько раз сталкивались в лаборатории, и Эми знала о неприязненных отношениях между Макнилом и Томом, но понятия не имела, насколько это серьезно. Она недавно начала выполнять некоторые задания криминалистического отдела, а Макнил был всего лишь очередным полицейским. Огромный и молчаливый шотландец, который ее просто не замечал. До того корпоратива.

Это Том уговорил ее пойти. Они забронировали зал в винном баре в Сохо по случаю проводов – кто-то увольнялся. Эми убедили оставить машину дома, чтобы можно было выпить, а поскольку теперь почти все лондонские такси были оборудованы пандусами для инвалидных кресел, у нее не осталось аргументов против.

Она стеснялась и смущалась. Эми всего несколько недель работала на Ламбет-роуд и мало кого знала, так что поначалу цеплялась за Тома. Но Том, как обычно, слишком много пил, очень скоро нашел себе мужчину и исчез с ним в ночи, предоставив Эми самой себе. В конце концов она в одиночестве забилась в уголок, обхватив пустой винный бокал – никто и не подумал его снова наполнить. И тут на стол легла огромная тень, Эми подняла голову и увидела Макнила.

– Хотите еще вина?

Единственное, чего Эми на самом деле хотела, это уйти, но питекантроп предлагал купить ей выпивку. Причем очень милым тоном. Как она могла отказаться?

Он вернулся с бокалом Пино Гриджио для нее и виски для себя и сел рядом.

– Не похоже, что вы весело проводите время.

– Как и вы.

– Я-то уж точно.

– Тогда зачем вы пришли?

Он пожал плечами.

– Нужно выполнять социальные обязательства.

Эми рассмеялась.

– Впервые слышу, что полицейский говорит о социальных обязательствах.

Он уныло улыбнулся.

– Ну да, типам вроде меня в наше время приходится силой выдавливать из себя правильные слова. Знаете, что такое защищенное пространство?

Эми непонимающе уставилась на него.

– Понятия не имею.

– Это двор.

– Да вы шутите, – снова рассмеялась она.

Он выпрямился и заговорил с серьезным видом:

– Господин судья, – торжественно произнес он, обращаясь к невидимому судье, – я двигался в западном направлении по южному пути для пешеходов, когда обвиняемый и другие неизвестные субъекты нападения появились из защищенного пространства, расположенного с краю проезжей части. – Потом он расслабился и усмехнулся. – Знаете, нас посылают на курсы иностранных языков, чтобы научились говорить вот так.

– А у вас хорошо получается.

– Мне всегда легко давались языки. Я и матерным прекрасно владею.

– Мне нравится ваш акцент.

– Правда? Большинство присутствующих над ним смеется. Даже в Шотландии меня называли неотесанным мужланом. Так там называют выходцев с нагорья.

– Я рада, что вы мне рассказали. А вы такой?

– Какой?

– Неотесанный мужлан с нагорья.

– Еще бы.

Эми посмотрела на него как будто в первый раз. Была в нем какая-то неожиданная открытость. Ни намека на позерство и двусмысленность, и он явно не пытался балагурить. Он был здоровяком с большими кулаками, которые могли бы причинить немалый ущерб, вздумай он пустить их в ход, и все же в его манерах было что-то обезоруживающе мягкое. И при взгляде на его руки Эми заметила кольцо.

– Давно вы женаты?

– Восемь лет, – без колебаний ответил Макнил.

– Есть дети?

Он улыбнулся, и Эми заметила в улыбке нежность.

– Да, сынишка. Восемь лет. Замечательный парень!

– Как его зовут?

– Шон. В честь его отца. – Когда Эми нахмурилась, он пояснил: – Шон – это Джон по-ирландски, но я предпочитаю зваться Джеком. Видите ли, моего отца зовут Шон. И его отца так звали, и отца его отца. Слишком много Шонов в семье, от самых ирландских корней. Но я не смог нарушить традицию, причем именно Марта спросила: «Как насчет Шона?» Мне показалось, что звучит отлично.

– Марта. Это ваша жена?

– Ага.

Вечеринка подходила к концу. Подошел кто-то из отдела токсикологии и спросил, не хотят ли они присоединиться и пойти съесть карри. Но Эми сказала, что лучше поедет домой. И Макнил тоже. Зал быстро опустел, и Макнил предложил:

– Я вызову такси, если хотите.

– Спасибо.

Он помог Эми выкатить кресло на улицу. Улицы были запружены выпивохами, высыпавшими из пабов и баров на теплый летний воздух. Макнил довез Эми до угла, где группка молокососов, болтающая на каком-то славянском языке, потягивала «Фостерс» из банок. Один взглянул на Эми и что-то сказал, вызвав смех остальных. Макнил схватил его за шиворот и почти оторвал от земли. Пивная банка со звоном заскакала по мостовой.

– Если тебе есть что сказать, малыш, скажи лучше мне. И на языке, который я пойму, мать твою!

Товарищи юнца тут же нахохлились, но осторожничали и приближаться не стали.

– Не надо, Джек, не надо. Пожалуйста, – сказала Эми, и Макнил отпустил юнца, отпихнув в объятья товарищей.

– Прости, – смущенно сказал он ей и покатил кресло по Шафтсбери-авеню.

– Зачем ты это сделал?

– Ненавижу несправедливость.

Он упорно смотрел только перед собой.

– Что, по-твоему, он сказал?

– Какую-то гадость. О тебе.

– К этому привыкаешь, – сказала она. – Меня всю жизнь обзывали узкоглазой. И даже похуже. А теперь я узкоглазая калека.

И стоило это произнести, как Эми поняла, насколько печально это звучит. А ей не хотелось грустить. Она видела, во что превращает людей уныние.

На Шафтсбери-авеню Макнил остановил такси. Водитель извинился – у него не было пандуса.

– Можем подождать следующую машину, – сказала Эми.

– Не нужно, – ответил Макнил.

И поднял ее из кресла как пушинку, в его крепких и сильных руках она выглядела ребенком. Он посадил Эми в такси, а потом засунул и кресло.

– Поеду с тобой, – сказал он. – Тогда и рядом с домом не возникнет проблем.

– Ты совершенно не обязан это делать, – сказала Эми во время поездки.

– Мне все равно больше нечем заняться.

– Дома тебя ждут жена и сын.

Повисла долгая тишина. Макнил смотрел в окно на проплывающие огни и не отвечал.

– Разве нет?

Он повернулся к Эми, и в отблесках мелькающих уличных фонарей она заметила его взгляд раненого зверя. Макнил потупился.

– Нет, – наконец сказал он. – Не ждут.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем она набралась храбрости для вопроса.

– Почему?

– Мы разъехались, – ответил он, вот так просто.

Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и крутил обручальное кольцо. Эми поняла, что объяснять он ничего не будет, и лучше не спрашивать.

Они проехали по Тауэрскому мосту на южный берег, мимо замысловато подсвеченного Тауэра. Таксист высадил их на углу Гейнсфорд-стрит и Шад-Темзы.

– Я провожу тебя до двери, – сказал Макнил, когда вынес ее из машины и усадил в кресло.

– Совершенно необязательно, честно. Я уже большая девочка. И постоянно возвращаюсь домой в темноте.

– Ага, но я все равно буду волноваться, Не беспокойся, я не собираюсь напрашиваться на чашку кофе. Я его не пью.

Он расплатился с водителем, и Эми набрала код на воротах. Макнил распахнул их, и они вдвоем пересекли двор, к пандусу у входной двери Эми.

Она нахмурилась.

– Странно.

– Что именно?

– Над дверью не горит свет. А я всегда включаю его, когда ухожу.

– Показывая грабителям, что квартира пуста?

Эми покосилась на него.

– Чтобы видеть, куда вхожу.

Она отперла дверь и открыла ее. Квартира была погружена во мрак. До выключателя легко было дотянуться из инвалидного кресла, но свет не включился.

– Где щиток? – поинтересовался Макнил.

– На верхнем этаже.

Макнил взглянул на бесполезный подъемник у подножия лестницы.

– И как же ты поднимаешься и спускаешься, когда нет электричества?

– Такого раньше не случалось.

Макнил закрыл дверь и снова поднял Эми из кресла. Она обняла его за шею и вспомнила, как чувствовала себя под надежной защитой, когда отец нес ее вверх по лестнице в спальню и пел на ночь. «Отнеси меня на край света, отнеси».

– Показывай дорогу, – попросил Макнил и пронес ее в темноте по двум лестничным пролетам в просторную мансарду наверху. Ее освещали через окна уличные фонари, наполнив бледно-желтым сиянием. Макнил осторожно опустил Эми в инвалидное кресло, стоящее на верхнем этаже, и открыл дверцу электрощитка. Щелкнул тумблером, и тут же включился свет. Макнил покачал головой.

– Наверное, был скачок напряжения или что-то в этом роде. Пробки выбило. Если не хочешь в очередной раз застрять, лучше подключи подъемники у лестницы к аккумулятору.

– Я всегда могу вызвать тебя, и ты отнесешь меня наверх или вниз.

– Примчусь пулей.

И от того, как он это произнес, сердце Эми замерло на мгновение, а потом участился пульс. Она вдруг смутилась. Во рту пересохло. Она не верила, что могла заинтересовать Макнила. Уж точно не в этом смысле.

Позже он рассказал, что медлил только по одной причине – он понятия не имел, как целовать человека в инвалидном кресле. Макнил неуклюже шагнул к ней, на секунду остановился и неловко опустился на колени, взял ее лицо большими ладонями и поцеловал.

Этот миг останется в ее памяти навсегда. В это мгновение она почувствовала, что Господь снова вернул ей жизнь.

Глава 9

I

Макнил припарковался напротив полицейского участка, находящегося, как сказали бы в Шотландии, в «наугольнике» между Кеннингтон-роуд и Мид-Роу. Макнил несколько раз употребил это слово, когда только что приехал в Лондон, но его никто не понял. Как-то раз он даже заглянул в словарь, но не обнаружил там искомого значения. Самое близкое значение было «накладка, укрепляющая угол рамы или ящика». Он решил, что это оно и есть. Слово в точности описывало положение полицейского участка на Кеннингтон-роуд – в треугольнике, получившемся у пересечения двух сходящихся под острым углом улиц.

Перед тем он заехал в Ислингтон, чтобы принять душ и переодеться, и почувствовал себя менее грязным. Менее «смердящим», как сказал бы кое-кто из его коллег. Еще одно шотландское словечко, только на сей раз невольно присвоенное англичанами и вошедшее в модный лондонский сленг.

Старший инспектор Лейн, тем не менее, предпочитал старый добрый матерок уроженца Глазго.

– Где тебя носит, мать твою? – заорал он на Макнила через всю комнату детективов. – Мигом сюда.

И агрессивно ткнул пальцем в сторону своего кабинета. Никто и бровью не повел. Все уже привыкли к выходкам Лейна.

Макнил встал перед столом старшего инспектора.

– У меня были личные дела, старший инспектор.

– На нашей работе никаких личных дел быть не может, сынок. Я думал, ты уже это усвоил.

– Ну, если быть кристально честным, Лейн, насрать мне на то, что ты думаешь. И если тебя это не устраивает, можешь меня уволить.

Макнил собирался рассказать старшему инспектору о Шоне, но сейчас это почему-то показалось неуместным.

Лейн сердито взглянул на него.

– Если не хочешь, чтобы я лишил тебя пенсии, на хрен, лучше выражайся прилично, Макнил. – Он явно не уловил в своих словах иронии, а Макнил не успел вставить ответ. – Меня достает одна гнида из офиса заместителя премьер-министра, требует письменное объяснение, почему этим утром полицейский задержал строительство в парке Архиепископа. А я даже не мог послать ему твой отчет, потому что у меня его нет.

– К утру он будет на твоем столе.

– Он должен быть на моем столе сегодня же, до того как я уйду домой.

* * *

Макнил рассматривал залежи бумаг на своем столе. Отчеты, дела и судебные повестки, сотня приклеенных к бокам компьютера и на лампу стикеров с напоминаниями, заметки по десяткам расследований в лотке для входящих документов. Обычно в это время в участке стоял рабочий гвалт. Но сегодня за столами сидело не больше десятка полицейских и служащих. Телефоны беспрестанно трезвонили, потому что ответить было некому.

Сержант Руфус Доусон шлепнул желтый стикер на экран перед Макнилом. Своему странному акценту этот крупный рыжий ирландец, вероятно, был обязан детством в Новой Зеландии вкупе с ирландским происхождением. Закоренелый хохмач с заразительным смехом, всегда имеющий наготове остроту, в последние недели выглядел нехарактерно подавленным. И даже не находил повода для смеха.

– Звонил Фил с Ламбет-роуд, у него есть имя и адрес. Нашли совпадение с отпечатками на билете на метро. Сказал, остальное пришлет факсом. – Он уже собирался отойти, но что-то в манере Макнила его остановило. Доусон окинул его долгим взглядом. – Ты как вообще?

– Все нормально, Руф.

Макнил отлепил желтый листок от компьютера и посмотрел на каракули Руфуса. Там было написано имя – Рональд Казински. И адрес на юге Ламбета. Макнил встал и пошел посмотреть, не прислал ли Фил факс. Бумага торчала в лотке аппарата.

Казински был тридцать один год. На прилагающемся к описанию нечетком снимке у него были темные редеющие волосы, высокие скулы и широко расставленные глаза. Последние два с половиной года он работал в похоронном бюро крематория на юге Лондона. Вскоре после объявления чрезвычайной ситуации его откомандировали на государственную службу, в центр утилизации тел на южном берегу реки, на заброшенной электростанции Баттерси. Его отпечатки оказались в картотеке за укрывательство преступно нажитого имущества. Теперь он больше не торговал краденым, а избавлялся от трупов. Макнил задумался, не мог ли он избавиться от костей маленькой китаянки в парке Архиепископа. Какое странное совпадение, что именно его отпечатки обнаружили на старом билете метро около выброшенных костей. А Макнил не был склонен верить в совпадения, странные или нет.

Он надел пальто и окликнул Доусона.

– Если меня будет искать Лейн, скажи ему, что я пошел поболтать с Казински.

II

В Средние века местность вокруг электростанции Баттерси называлась полем Баттерси, там часто селились бродяги и прочие отщепенцы. В 1800-е там устраивали стрельбу по голубям и сельские ярмарки. Там якобы устроили дуэль герцог Веллингтон и лорд Уинчелси, причем оба разошлись по домам без единой царапины. Электростанцию с четырьмя характерными трубами построили в 1930-е, и полвека она изрыгала в воздух над городом густой черный дым, пока ее не закрыли в 1980-е.

Чтобы убрать гигантские турбины, пришлось снять крышу, и почти тридцать лет здание было открыто всем стихиям. Правительство временно заморозило планы частного консорциума по превращению этого места в торгово-развлекательный комплекс и отель, сохранив характерную внешнюю оболочку станции. Над главным вестибюлем наскоро воздвигли крышу, и теперь четыре трубы снова изрыгали в воздух над Лондоном дым. Только теперь там горел не уголь, доставляемый на баржах по реке. Там горели человеческие тела. Жертвы пандемии. Дым, однако, был столь же черным и висел над южным берегом реки призрачным похоронным покровом.

Макнил проехал мимо забора, скрывавшего участок от любопытных глаз. Забор установили строители еще в более оптимистичные времена, создав странную завесу с нарисованными зелеными полями и деревьями под ясным голубым небом. Над ограждением устремлялась в настоящее небо громада электростанции из красного кирпича, темная и сердитая, и на всех четырех углах из нее торчали высокие белые трубы, выплевывающие клубы дыма из топок. С юго-запада, над незаконченными жилыми домами, стояли без дела высокие строительные краны. На северо-востоке раскинулся опустевший новый рынок Ковент-гарден, называвшийся в рекламе «Кладовой Лондона». Вдоль Челси-парк-роуд огромные рекламные щиты выкрикивали слоганы пустым улицам: «Индустриальная революция закончилась», «Информационная эра завершена» и «Я мыслю – значит, я действую. Добро пожаловать в век идей». Макнил поднял взгляд на висящий над головой дым. «Добро пожаловать в ад», – подумал он.

Он свернул на Кертлинг-стрит и подъехал к будке перед синими металлическими воротами. Напротив ворот стоял армейский джип с пулеметом у заднего борта. Сидящие в машине два солдата курили через хлопковые маски. С другой стороны ворот появился охранник в зеленой форме. Он тоже был в белой хлопковой маске и близко не подходил. Макнил вышел из машины и подошел к решетке ворот.

– Документы есть? – прокричал охранник.

Макнил показал удостоверение.

– Полиция. Хочу поговорить с одним из ваших служащих. С Рональдом Казински.

– Подождите, – отозвался охранник.

Он вернулся в будку, а потом пошел дальше, в низкое здание из белого пластика и стекла, странной угловатой формы. В нем находилась модель будущего комплекса. Но владельцы участка никогда и вообразить не могли подобное применение. На траве рядом со зданием стояли две большие бронзовые статуи выше человеческого роста. Мужчина и женщина держали ребенка и протягивали ладони в приветствии. Что именно они приветствуют, оставалось загадкой. Вероятно, жизнь, решил Макнил. И в этом заключалась глубочайшая ирония. Статуи явно служили дополнением к лозунгам на щитах, которые он видел чуть раньше. Было в них что-то почти сталинское.

На воротах щелкнул электронный замок, и они начали медленно открываться. Охранник окликнул Макнила из будки:

– Поезжайте прямо до административного здания и спросите мистера Хартсона. Он там старший.

Макнил миновал приветствующие его статуи и въехал в другие ворота, к кирпичному зданию на полпути от внешней стены электростанции. На обширном пространстве крошащегося асфальта замерли экскаваторы и строительные краны, как застывшие во времени динозавры. К огромным воротам главного вестибюля тянулась очередь черных фургонов без опознавательных знаков, доставляющих свой страшный груз, чтобы сразу же разъехаться за новым по десятку больниц. Паромщики, курсирующие туда-сюда по реке Стикс.

Он припарковался у офисного здания и толкнул двойные двери вестибюля. Женщина за стойкой посмотрела на него поверх маски. Макнил помахал перед ней удостоверением.

– Инспектор Макнил к мистеру Хартсону. Он меня ожидает.

Кабинет Хартсона был на верхнем этаже. Через огромную стеклянную перегородку с одной стороны был виден главный зал бывшей электростанции внизу. Хартсон оказался человеком лет шестидесяти, высоким, худым и лысым, обладающим подобострастными манерами похоронного агента. Макнила притянуло к стеклянной стене. Но сцену, которую он увидел внизу, невозможно было и вообразить. На трех деревянных поддонах, протянувшихся от края до края, лежали тысячи обнаженных тел, сложенные штабелями, как манекены на кукольной фабрике. Ноги и руки переплетались, тела странно блестели, в них трудно было опознать людей. Похожая на утренний лондонский туман дымка дезинфекции заслоняла подробности. Вдоль завихрений и щупалец дезинфицирующего газа медленно двигались жуткие фигуры в синих костюмах биозащиты – безликие, укрытые за тонированными пластиковыми щитками. Они перекладывали тела из фургонов в новые штабеля.

Одна печь, похоже, предназначалась для одежды и белья. Тела скидывали в три другие, прямо на поддонах, с помощью гигантских автопогрузчиков. В течение нескольких секунд, когда дверцы печи оставались открытыми, огонь отбрасывал сквозь пары дезинфекции туманный оранжевый свет, а потом огромные чугунные дверцы снова захлопывались, и здание сотрясалось от их вибрации, как от сейсмических толчков.

Взгляд Макнила скользнул по штабелям отбракованного человечества, и он подумал, не там ли сейчас Шон, его плоть и кровь, ожидает кремации вместе с остальными. Он не мог долго выносить эту мысль, и потому развернулся обратно.

– Отрезвляющее зрелище, не правда ли? – сказал Хартсон. – И мы с вами, волей Господа, пойдем по тому же пути. – Он прошел мимо Макнила к окну, и его маска на мгновение окрасилась оранжевым, когда открылась очередная печь, чтобы принять мертвецов. – Когда-то я был истинно верующим. Добрым католиком. – Он снова повернулся к Макнилу. – А теперь сомневаюсь. – Но потом он разом отбросил размышления о вечном. – Так чего вы хотите от Ронни?

– Просто перемолвиться словечком. Вы знакомы с ним лично?

– Я каждого тут знаю лично. Смерть сплачивает живых. Мы все очень близки.

– Значит, вы в курсе, что у него были приводы?

– А как же. Я смотрел его дело, когда мы набирали людей. Но уверен, все это в прошлом. Его опыт работы с покойниками имел первостепенное значение. Приветливый молодой человек. Трудолюбивый, добросовестный.

– Не возражаете, если я украду его у вас на полчасика?

– Я бы ни секунды не возражал, инспектор. Но он заступает только в полночь. – Улыбка Хартсона носила отпечаток торжественности, как у человека, привыкшего сообщать плохие новости. – Мы тут работаем круглосуточно. Двадцать четыре часа, семь дней в неделю, как сказали бы наши американские друзья.

Макнил снова обернулся на зал Аида внизу, и на мгновение ему показалось, будто он заметил среди остальных маленькое и скрюченное тельце Шона, зажатое между толстухой и стариком. Но потом видение исчезло, навсегда растворившись в водовороте белых испарений.

III

Казински жил вместе с матерью в муниципальном доме 1960-х годов на юге Ламбета. Эти высотки и пятиэтажки построили, чтобы расселить людей из трущоб индустриального Лондона девятнадцатого века, обеспечить им лучшую жизнь в прекрасном новом мире. Проектировавшие дома архитекторы, должно быть, заключили союз с дьяволом, потому что переселили обедневший рабочий класс из привычной среды в такое место, которое теперь выглядело хуже, чем ад, а ведь именно из него, по идее, они должны были сбежать.

По меньшей мере у половины квартир двери были заколочены, а окна выломаны, другие же и вовсе выгорели дотла. На осыпающейся бетонной штукатурке виднелись черные потеки от затеянных ради страховки пожаров – единственного способа отсюда вырваться. Парковки были усеяны битым стеклом и пустыми пивными банками, то тут, то там торчали сгоревшие машины, напоминающие туши мертвых животных. По углам на пандусах и тротуарах прибило мусор из покинутых квартир – старые матрасы, выброшенную одежду, сломанную мебель, – словно водоросли на пляж после шторма. Уличные фонари были разбиты, многие повалены. В такие районы лучше не соваться по ночам, здесь темно и опасно. Вот он – прекрасный новый мир.

Макнил припарковался на улице и заглянул в открытые ворота дома. Трудно было поверить, что здесь до сих пор кто-то живет. И все же он заметил коврики у свежевыкрашенных дверей и окна с чистым белым тюлем. Как неожиданный крепкий зуб в гнилой челюсти. На другой стороне улицы стояла заброшенная многоэтажка. Все окна заколочены, по периметру протянуты кольца колючей проволоки.

Макнил пересек детскую игровую площадку, и под ногами захрустело стекло. Несомненно, на чертежах архитекторов были нарисованы счастливые дети разных рас и народов, вместе гоняющие мяч. Если даже когда-то так и было, все давно в прошлом.

Когда Макнил входил в дом Казински, у него почему-то возникло плохое предчувствие. Здесь не было никаких признаков жизни. Все вокруг выглядело как судно, которое капитан велел покинуть, только никто не сообщил об этом Макнилу.

На лестничной клетке несло мочой и прокисшим пивом, и чем-то еще, что Макнил не сумел опознать. Стены были черны от граффити. Эхо его шагов отдавалось аж до самого шестого этажа. На втором Макнил свернул на общий внешний балкон, ведущий к квартирам. Каждая вторая дверь была заколочена. Другие перечеркивал намалеванный красным крест, предупреждающий, что квартиру посетил грипп, – странное, пугающее напоминание о временах Великой чумы. Макнил задумался, какие еще несчастья притаились за этими дверями.

Казински жил в двадцать третьей квартире. Дверь была недавно покрашена в ярко-красный цвет. Чтобы закрасить отметину о гриппе? Или чтобы отогнать его? Макнил все равно не сумел бы догадаться. На уровне головы имелся дверной молоток, и Макнил трижды постучал. Через некоторое время в окне слева дрогнула тюлевая занавеска.

– Что вам нужно? – донесся приглушенный стеклом женский голос.

– Полиция, миссис Казински. Я хочу поговорить с вашим сыном.

– Покажите удостоверение.

Эта женщина явно привыкла иметь дело с копами.

Макнил вытащил удостоверение и прижал его к окну. Женщина отодвинула одну занавеску и впустила свет дня. Макнил увидел бледное одутловатое лицо женщины лет пятидесяти с резкими и мелкими чертами – генетическим наследием многих поколений в нищете. Занавеска снова вернулась на место.

– Его нет дома.

– Не рассказывайте мне сказки, миссис Казински.

Макнил понял, что дверь она не откроет, а чтобы раздобыть ордер и вломиться силой, потребуется слишком много времени.

– Он утром ушел на работу.

– Он приступает к работе только в полночь.

– Нет, в полдень. Он сам мне сказал.

– Значит, он вам наврал, миссис Казински. Я только что из Баттерси.

– Нет. Он хороший мальчик, мой Ронни.

– А вчера ночью он был дома или на работе?

Она колебалась, явно не зная, какой ответ правильный.

– Когда он пришел с работы сегодня утром, миссис Казински?

– Не знаю, было уже поздно. В смысле, рано. Часов в пять или шесть. Я спала. Вчера ночью он был в пятичасовую смену. Они работают по двенадцать часов.

– Вчера у него был выходной. Так мне сказали на электростанции.

– Нет!

Макнил услышал в голосе смятение. И даже боль. Почему сын ей солгал? Теперь Макнил поверил, что она говорит правду. Казински и впрямь нет дома, и его мать не знает, куда он ушел, если не на работу.

– Что он натворил?

– Я не знаю, натворил ли он что-нибудь, миссис Казински. Просто хочу с ним поговорить, только и всего.

– Вы не приходите просто поговорить.

Она перенесла гнев и боль из-за лжи сына на Макнила. Он к такому уже привык. Когда чьи-то близкие попадают в беду, вечно виновата полиция.

– Передайте ему, что я его ищу. – Макнил сунул удостоверение во внутренний карман. – А еще можете поинтересоваться, чем он занимался вчера ночью, когда сказал вам, что был на работе.

Он сунул руки в карманы и пошел обратно к лестнице, а вслед за ним по балкону неслись проклятья миссис Казински. Дверь она не стала бы открывать ни при каких обстоятельствах. Даже чтобы обматерить его в спину.

В нескольких шагах от лестницы он услышал шорох шагов и шепот в темноте за спиной и резко остановился.

– Кто здесь?

На балкон шагнул тощий юнец. Его намазанные гелем волосы торчали шипастыми прядями, а нос и рот прикрывал треугольник красно-синей банданы. Лоб был усыпан прыщами. На парне была толстовка с капюшоном, размера на два больше, и штаны цвета хаки, спущенные почти до колен. В кулаке с грубо вытатуированными на каждом пальце буквами он держал бейсбольную биту, почти достающую до пола. За его спиной топтались еще трое, один из них чернокожий. Все трое в банданах и с бейсбольными битами или монтировками.

Макнил обернулся на шум за спиной и увидел еще двоих юнцов, появившихся из двери, помеченной красным крестом. В их пристальном взгляде он заметил враждебность и понял, что влип. Он посмотрел на бортик балкона. Даже если он выживет после прыжка, то сломает обе ноги.

– Чефо тебе надо от Ронни? – прошепелявил прыщавый.

– Дело есть, – отозвался Макнил в надежде, что Ронни дружит с этими ребятами, и те оставят его в покое, посчитав приятелем своего подельника.

– Ага, как ше, – сказал прыщавый. – Да ты ше фонючий коп, так федь? Мусор поганый. – Макнил промолчал. Прыщавый мотнул головой на карман пальто Макнила. – Они у тебя с собой?

– Что?

– Таблетки, мусор. Фрубаешься, о чем я?

– Нет у меня таблеток.

– Нет, есть. Фам ше их раздают. Фсем копам. Хреноф «Гриппобой».

– Может быть.

– Отдай их мне.

Он протянул руку.

– Я отдам свой «Гриппобой», если вы мне кое-что расскажете. Справедливый обмен, правда ведь?

Макнил всеми силами пытался сдержать дрожь в голосе.

Прыщавый нахмурился.

– Чефо ты хочешь разнюхать, мусор?

– Хочу знать, куда ходит Ронни, когда не работает.

Прыщавый посмотрел на него, как на полоумного.

– Чефо-чефо?

– Хочу знать, где он тусит.

– В клубе «Черный лед», кажись? – встрял чернокожий.

– Захлопни пасть! – рявкнул прыщавый.

Макнил на миг забыл о своем положении.

– В Сохо? Все тамошние клубы уже несколько недель как закрылись.

– Это ты так думаешь. – Прыщавый прищурился в холодной улыбке. – Хотя какая, на хрен, разница, чефо ты там думаешь, а? – Он снова протянул руку. – Дафай, кашляй сюды. – И он закатился хохотом над собственной шуткой. – Смешно, да?

– Прости, – сказал Макнил. – Боюсь, я тебе наврал.

– Чефо-чефо? – растерялся прыщавый.

– Нет у меня «Гриппобоя».

И Макнил со всей силы врезал ему в морду левым кулаком. Он понимал, что должен перехватить инициативу, застать их врасплох, и тогда у него будет хоть какой-то шанс. Он ощутил, как под костяшками пальцев сломались кости и зубы, и тут же нагнулся, чтобы подобрать выпавшую из руки прыщавого бейсбольную биту. Схватил ее обеими руками и замахнулся. Бита с силой влетела в висок стоящему позади, и тот рухнул как мешок с углем. Дверь справа была заколочена фанерой. Макнил пнул по ней со всей дури, и лист расщепился, упав в темноту в клубах пыли. Макнил нырнул в неизвестность, а за его спиной послышались вопли боли и ярости.

Он очутился в длинном коридоре с давно оторванными половыми досками. Перепрыгивая с балки на балку, свернул в другую дверь. Отсюда он уже мог обороняться. Они могли напасть только по одному. И тут ввалился первый, вереща как помешанный. Монтировка врезалась в штукатурку над головой Макнила. Он даже этого не видел. Взмахнул битой и попал чернокожему по зубам. Тот рухнул навзничь, из рассеченных губ запузырилась кровь. Макнил прислонился к дверному косяку и стал ждать следующего. Но так и не дождался. Чернокожий с завываниями поковылял обратно на сумрачный балкон. Макнил услышал перешептывания, и затем кто-то громко выругался. И все стихло.

Макнил слышал только собственное хриплое дыхание. Когда глаза привыкли к темноте, он огляделся. Половые доски здесь тоже отсутствовали. В одном углу валялись драный матрас и ржавые развалины старой кровати. Окно на общий балкон было заколочено. Макнил пошарил в поисках телефона. Он мог бы вызвать подмогу, но на это требуется время, а он не знал, как долго сумеет сдерживать этих парней. Но у него не оказалось времени даже для звонка. В коридоре раздалось какое-то шипение, и ослепительно вспыхнул белый свет. Смоченная в бензине горящая куча тряпья. Макнил учуял запах, и густой черный дым тут же отбросил его в глубину комнаты. Просто безумие! Они готовы были спалить весь дом.

Он среагировал автоматически, больше в панике, чем по другой причине, и бросился в окно. Весь фанерный лист сорвался с гвоздей, на которых держался, и Макнил пролетел через проем вместе с рамой, прижав колени к груди и выбив окно плечом и головой. Он приземлился прямо на одного из нападавших, но между ними оказалась фанерная преграда. Макнил услышал, как выходит воздух из легких юнца – судорожными и глубокими всхлипами. Он не стал смотреть, кто это. Поднялся на ноги и побежал к лестнице, хотя ноги подкашивались. В панике он потерял биту. Но это не имело значения. Он был уже на лестнице и бежал вниз, перепрыгивая через три, даже пять ступенек. За ним неслись вопли и улюлюканье в жажде крови и мщения. Если его схватят, он труп.

У подножья лестницы через открытый дверной проем пробивался свет. Еще половина пролета, и Макнил выскочит и помчится к машине.

Он втянул полные легкие сладкого свежего воздуха и кинулся в дверь, на парковку, но тут ему в грудь со всей силы врезалась бейсбольная бита. По инерции он пролетел еще несколько ступеней, прежде чем рухнул на разбитое стекло и ощутил, как оно впивается в ладони и щеку. Он перекатился на спину и увидел ухмылку высокого и долговязого чернокожего юнца в джинсах в облипку и спущенной на шею бандане. С лестницы появились еще трое и встали рядом. Прыщавый сорвал маску, его лицо было залито кровью из разбитого носа и губ. В руке он держал металлическую трубу, глаза были полны ненависти и злобы.

Макнил лежал на бетонных плитах, приподнявшись на локте, и все еще пытался восстановить дыхание. Он понимал, что уже никак не успеет добраться до машины раньше них. Эти молодчики были похожи на диких раненых зверенышей. Они были вооружены и собирались его убить.

Прыщавый подтвердил свои намерения.

– Ты труп, мусор поганый!

Он поднял железную трубу, крепко сжимая ее в руке, и шагнул к нему. И тут его грудь взорвалась розовыми брызгами. Юнец даже не понял, что случилось, просто беззвучно завалился ничком на асфальт. Труба громко поскакала по тротуарной плитке.

Макнил потрясенно уставился на прыщавого. Он понятия не имел, что случилось. Остальные очумело замерли.

– Какого хрена?..

Чернокожий, ударивший Макнила бейсбольной битой по груди, шагнул к упавшему приятелю, и правая сторона его головы вдруг просто исчезла. Он крутанулся и рухнул на спину, единственный оставшийся глаз уставился на тучу над головой.

– Твою мать, он стреляет, на хер! – завопил еще один молокосос. – У него пушка!

И когда Макнил это услышал, все прыснули в разных направлениях, как животные при звуке выстрела из охотничьего ружья. Они исчезли за несколько секунд, и Макнил остался лежать в одиночестве, рядом с двумя мертвыми подростками. Он развернулся, быстро встал на колени и застыл в этой позе, обшаривая глазами окружающие дома в поисках снайпера. Он гадал, не станет ли следующим. Но никого не увидел, и третьего выстрела не последовало. Он поднялся на трясущихся ногах и посмотрел на двух парней, лежащих в медленно собирающихся озерцах собственной крови. Макнил поморщился, когда грудь скрутила боль, и резко выдохнул. Потом приложил руку к груди и слегка надавил. Ребра вроде не сломаны, но точно будет черный синяк.

Он пошел к машине, обшаривая взглядом полузаброшенные дома вокруг. Кто-то, сидящий в одной из покинутых квартир, только что спас ему жизнь. Макнил понятия не имел, по какой причине, и лишь спустя некоторое время ему пришло в голову, что он не слышал выстрела. И это странно.

За колесом своей машины он присел на корточки и достал телефон.

Глава 10

Пинки наблюдал через щель в досках за сидящим у колеса машины Макнилом. Видел, как шевелятся его губы, когда он разговаривает по телефону, и представлял, что говорит коп. Наверное, решил Пинки, даже мог бы прочитать по губам.

Он снова положил ствол винтовки на подоконник и приставил подбородок к деревянному прикладу, чтобы посмотреть через оптический прицел. Навел перекрестье прицела на губы Макнила, но лицо копа частично расплылось из-за бликов. Палец Пинки ласкал спусковой крючок. Как легко было бы нажать его, совсем мягко, и смотреть, как прямо на его глазах лицо исчезнет, в точности как у этой тупой уличной шпаны.

Но мистер Смит сказал, что любое происшествие с ведущим дело полицейским только привлечет ненужное внимание. Да и, в конце концов, нельзя так драться – всем скопом на одного. Вшестером. Так нечестно. А Пинки всегда вставал на сторону притесняемых. Ему нравилось смотреть, как человек побеждает, когда все против него. Он наблюдал за разворачивающимися на балконе событиями, но не мог как следует прицелиться. Макнил – молодец, ему удалось удрать вниз по лестнице, и когда молокососы высыпали на открытое пространство, они стали легкой добычей. Пинки сполна насладился их оцепенением. А потом страхом. А Макнил? Любо-дорого смотреть. Приятно вернуть человеку жизнь. Почти так же приятно, как и отнять ее. Но самое чудесное – это смятение Макнила. Полное непонимание происходящего. Он понятия не имеет, почему до сих пор жив. И никогда не поймет.

Пинки поднял винтовку и начал медленно и методично разбирать ее, с любовью протирая каждую деталь промасленной тряпочкой, чтобы поместить на свое место в выстланном фетром футляре. Говорят, иногда глушитель уменьшает точность выстрела на дальних дистанциях. Но Пинки никогда такого не замечал. Он никогда не стрелял, если существовал риск промахнуться. И никогда не промахивался.

Если работа стоит того, чтобы ее сделать, то делать нужно как следует.

Он дорожил простыми ценностями, которым учила его мать. Она была мудра не по годам. Но совершила лишь одну ошибку – выбрала не ту компанию. Вереница мужчин, проходивших через их дом, не всегда обращалась с ней достойно. Пинки помнил ее крик той ночью, когда это случилось. Ей не хватило здравости суждений. Но Пинки предпочитал думать, что она просто слишком доверчива. Всегда видела в людях только лучшее. В особенности в своем мальчике, своем драгоценном сыночке.

Он оглядел комнату квартиры на десятом этаже, угасающий свет дня неяркими полосками падал на заваленный мусором пол. Свидетельство того, что квартиру время от времени навещали торчки или бомжи, – смятые пивные банки и окурки, куча грязного тряпья в дальнем углу, матрас на полу. Может, эти сумеречные люди вернутся, когда стемнеет. Пинки не улыбалась мысль столкнуться здесь с ними. Кто знает, какую заразу они переносят. А Пинки был на редкость брезглив. Предпочитал поменьше контактировать с людьми. Даже просто находясь в таком месте, он ощущал себя грязным. Как только будет возможность, нужно сразу же принять душ и переодеться.

Но пока что он здесь застрял – пока поблизости торчит Макнил. Пинки захлопнул полированный футляр, хранящий детали его профессии, и приготовился ждать.

Прошло почти двадцать минут до прибытия легавых и скорой, а также фургона без опознавательных знаков с двумя мужчинами и женщиной в белых защитных костюмах, странно светящихся в сумерках. Пинки смотрел, как с ними разговаривает Макнил, они забрали трупы двух юнцов, а потом повернулись в направлении, которое Макнил указал пальцем. На мгновение Пинки почувствовал себя выставленным напоказ, словно они его видят, и отпрянул от заколоченного окна. Чистые рефлексы. Но, конечно же, его никто не видел.

Включились уличные фонари, и начали быстро сгущаться сумерки. Появились и огни в нескольких обитаемых квартирах квартала, перепуганные жильцы вглядывались в сумрак, а потом задергивали занавески и включали телевизоры, чтобы отгородиться от реального мира.

Когда Пинки снова посмотрел на улицу, Макнил уже шел к своей машине. Пора сматываться. Он забрал вещи и поспешил вниз по пустынной лестнице. Когда он вышел на площадку позади дома, предназначенную для машин жильцов, машина Макнила уже поворачивала за угол в конце улицы. В холодных сумерках расплывались габаритные огни.

Пинки погрузил футляр в багажник и завел «БМВ» мистера Смита. Мотор мягко заурчал, приятно скрипнули кожаные сиденья. Он слегка притормозил перед «лежачим полицейским» в конце дорожки, ведущей на улицу позади дома. Свернул налево, потом еще раз налево, и удовлетворенно выдохнул при виде габаритных огней машины Макнила впереди. Если повезет, коп приведет его прямиком к Казински, и бессмысленные жизни тех двух молокососов в конце концов послужат цели, хотя и после смерти.

Глава 11

На Кеннингтон-роуд было темно, свет из окон полицейского участка падал на пустынную улицу, отражаясь от темных витрин магазинов и ресторанов напротив.

Лейн взмахом руки пригласил Макнила сесть и закрыл дверь. Теперь в комнате детективов было больше народа. Скоро семь часов – пересменок. Кратковременное скопление копов и административного персонала, встречающих друг друга только изредка, когда меняются местами. И всего через несколько минут по всему городу начнется комендантский час. Сигнал для большинства людей запереться дома на ночь и ждать утра. А для других – сигнал выползти под прикрытием темноты, чтобы мародерствовать и крушить. В такое время лучше на улице не находиться.

Последние два часа Макнил писал рапорт по найденным в парке Архиепископа костям и двум застреленным подросткам у дома на юге Ламбета. Лейн только что закончил читать рапорт, на кончике его носа до сих пор громоздились очки в форме полумесяца.

– Странно, – покачал головой он. – Охренительно странно.

– Что именно?

– Эта застреленная шпана. Не просто случайный выстрел, а какой-то маньяк с винтовкой. Работа настоящего профи. Профессиональное оружие в руках профессионала. – Он оценивающе уставился на Макнила. – Думаешь, тут есть связь?

– С Казински? – Лейн кивнул, и Макнил покачал головой. – Это вряд ли. Никто не знал, что я туда поеду и по какой причине.

За эти часы у него было время на раздумья, и все выглядело пугающе. Кто-то спас ему жизнь, застрелив тех парней, чтобы они не забили его насмерть монтировками и бейсбольными битами. Без этого кого-то Макнил сейчас лежал бы на столе Тома Беннета в анатомической вместо тех юнцов. Он даже представил, какое удовольствие это доставило бы Беннету.

– Так что же, у тебя просто появился ангел-хранитель, а? – сказал Лейн.

Макнил лишь пожал плечами. С какой легкостью тот снайпер мог бы пристрелить и его. Из какой-нибудь пустой квартиры напротив, откуда он наверняка наблюдал, вероятно, еще до приезда Макнила. Но кого он там выслеживал? Какого черта там делал?

При обычных обстоятельствах квартал перекрыли бы и обыскивали квартиру за квартирой, пока не найдут то место, где прятался снайпер. А потом судмедэксперты прочесали бы все вокруг в поисках мельчайших улик, оставленных на месте преступления. Но сейчас у них просто не было для этого людей, а приближение темноты и комендантского часа усугубляло проблему. Возможно, Лейн устроит хоть какой-то обыск утром. Но в любом случае, Макнила это уже не касается. Через двенадцать часов он уже не будет полицейским, а станет бывшим копом, бывшим отцом, бывшим мужем. Все осталось в прошлом, а впереди одна лишь неопределенность.

Лейн протянул руку.

– А теперь верни мне таблетки, Джек.

Макнил не сразу собрался и вернулся к действительности. И тогда он понял, о чем просит Лейн. Он покачал головой.

– Прости, у меня их нет.

Лейн сердито уставился на него.

– Ты что, их принял?

– Нет. Потерял.

Лейн снова вытаращился на него, в глазах горело сомнение.

– Тогда тебе лучше их найти, мать твою! Эта дрянь стоит на вес золота. Если завтра утром их не будет на моем столе, ты по уши в дерьме, сынок.

Макнил лишь кивнул. И что они сделают? Пристрелят его?

– Мне нужен пропуск на время комендантского часа, поеду в Сохо. Нельзя ли ввести данные в компьютер?

– Зачем?

– Проверю клуб «Черный лед».

Лейн уставился на него так, словно у Макнила отросла вторая голова.

– То есть, ты думаешь, что те ребята не наврали?

– Они и не собирались говорить. Но тот черный просто случайно брякнул.

– Ну, если клуб работает, то нелегально.

– Сомневаюсь, что владельцы кричат об этом на всех перекрестках.

– Лучше из вежливости звякнуть местным копам. Сказать, что ты там появишься.

– Ладно.

Макнил поднялся и пошел к двери.

– Макнил.

Он оглянулся. Лейн встал и протянул ему руку, но потом отдернул ее, словно его ударило током.

– Прости, забыл. Больше никаких рукопожатий. Не будем разносить микробы. – Он неловко ухмыльнулся. – Просто хотел пожелать удачи. Ну, ты понял. Ты форменный кретин, Макнил, но я не желаю тебе зла.

Макнил выдавил из себя бледную улыбку.

– Спасибо, сэр. Я навсегда запомню ваши прощальные слова, полные доброты.

– Вали на хер, – усмехнулся Лейн.

Макнил почти наполовину пересек комнату детективов, прежде чем сообразил – что-то выглядит не так. Над его столом танцевала связка разноцветных шариков на нитке. Большинство коллег собралось полукругом у стола. Кто-то наполнял апельсиновым соком пластиковые стаканчики на подносе, и все по очереди наклонялись и брали их, а потом затянули «Веселый и добрый парень».

Макнил смущенно застыл, пока остальные нестройно, но с душой пропели все до последней строчки: «И это известно всем». Кто-то выкрикнул: «Ура!» И остальные бодро подхватили, а потом чокнулись и выпили сок. Руфус сунул Макнилу чашку.

– Прости, старина, ничего крепче не достали.

– Ты не представляешь, как мы все завидуем, – выкрикнул кто-то.

– Везунчик, – добавил другой ко всеобщему шумному одобрению.

Макнил оглянулся и увидел Лейна – тот с глупой улыбкой стоял на пороге своего кабинета.

Сержант Мюррей наклонился и достал из-под своего стола коробку, обернутую яркой бумагой с улыбающимися детскими рожицами.

– Мы тут скинулись, – объявил он. – Но понятия не имели, что подарить человеку, у которого все есть. – Последовал взрыв хохота. – Так что купили кое-что для твоего сына. Трилогию «Властелин колец» на компакт-дисках.

– А если у тебя нет DVD-проигрывателя, придется его купить, скупой шотландский говнюк, – сказал Руфус.

Макнил уставился на коробку с подарком, который они старательно выбирали и заворачивали. Откуда им было знать? Они никак не могли знать. И все же это показалось чудовищно жестоким. Как бить лежачего. Сегодня вечером, когда столько всего другого переполняло его голову, он на несколько секунд решил, что сможет забыть. А когда вспомнил, почувствовал себя виноватым. Но это было самое беспощадное напоминание.

Макнил смотрел на улыбающиеся лица собравшихся вокруг коллег, ожидающих реакции, ожидающих увидеть на его лице знакомую улыбку. А в ушах у него стоял радостный визг Шона: «Еще, папа, еще!»

К горлу подступила волна тошноты, словно холод от зимнего сквозняка. Комната детективов вспыхнула на сетчатке и померкла. Чашка с апельсиновым соком выпала из руки. Он почувствовал резь в глазах, развернулся и выбежал прочь. Взрослые мужчины не плачут. Уж точно не на глазах у других.

Он сбежал вниз по лестнице, а вслед неслись голоса, полные тревоги и недоумения:

– Что случилось, Джек?

Он пробежал мимо стойки администратора и вывалился через входную дверь на крыльцо, схватился за перила. Несколько раз его вывернуло, но всухую. Слезы обжигали щеки, уличные огни расплывались. Он осел на верхнюю ступеньку и уронил голову в ладони.

Потом услышал, как за спиной хлопнула дверь.

– Что за цирк ты устроил, Макнил? – прогрохотал сердитый голос Лейна. – Ребята так старались ради тебя. Для некоторых и просто прийти – уже подвиг… – Увидев скрючившегося на верхней ступеньке инспектора, он осекся. – Господи, да что это с тобой?

Теперь злость из голоса исчезла, Лейн был потрясен.

Макнил выпрямился и быстро вытер с лица слезы. Ему не нужна была жалость Лейна. Он не смог бы этого вынести. Но знал, что теперь придется сказать. Он так и остался сидеть на лестнице, уставившись на паб «Три оленя», где так часто проводил время, чтобы не идти домой. А еще дальше тонули в море темноты парк и Имперский военный музей. Гостиница «Дни» на противоположной стороне улицы пустовала, персонал уволили несколько недель назад.

– Шон умер, – сказал он. – Сегодня днем.

Он не стал поднимать голову, чтобы посмотреть на реакцию. Ее и не последовало. Только молчание. Очень долгое молчание, а потом Лейн опустился рядом на верхнюю ступеньку, и оба уставились на юг, в темноту Кеннингтон-роуд.

– Мы не могли иметь детей, – сказал наконец Лейн. – Элизабет всегда мечтала о детях. Безумно хотела детей. Это был смысл ее существования. Умная, яркая женщина с великолепной карьерой, а мечтала только забеременеть и сидеть дома с детьми.

Макнил почувствовал, как босс повернулся и быстро на него посмотрел, а потом снова уставился вдаль.

– А меня дети не особо интересовали. Ну, знаешь, я вообще не особо беспокоился, пока врачи не сказали, что это невозможно. И тогда мне захотелось детей больше всего на свете. Забавно, правда? Как начинаешь чего-то хотеть, только когда не можешь получить. – Он почесал затылок. – И вот ты оглядываешься вокруг и понимаешь, что у большинства из тех уродов, которых мы упекли за решетку… у большинства из них есть дети. Кажется, что это самое простое в жизни. Все принимают это как должное. – Он помолчал. – Больше всего в жизни я жалею о том, что у нас нет детей. Я просто не могу представить, каково это – иметь ребенка и потерять его.

Он быстро положил руку на плечо Макнила и встал, и Макнил был благодарен, что Лейн не чувствует жалости. Это было сочувствие, даже понимание, Макнил никогда не думал, что Лейн способен на подобное.

– Иди домой, сынок, – сказал Лейн. – Твоя работа здесь закончена.

Макнил покачал головой. Не было такого места на свете, которое он мог бы назвать домом. Ему нужно было на чем-то сосредоточиться. На всю ночь загрузить голову мыслями.

– Кто-то убил ту девочку, – сказал он. – Я не закончу работать, пока не найду его.

Глава 12

I

Вест-Энд был погружен в зловещую тишину, улицы под бесцветными фонарями выглядели какими-то выцветшими и находились под постоянным присмотром камер наблюдения. Макнил однажды бывал в комнате видеонаблюдения и смотрел на переключающиеся от камеры к камере экраны. Но помимо солдат по улицам перемещались только крысы. Тысячи крыс. Осторожно вылезали в темноте из канализации – наследники города, оставленного для них людьми. Наверное, гадали, что же произошло. Но гадали недолго. Они быстро осмелели и теперь присоединились к мародерам в ночных вылазках, чтобы обобрать город до нитки.

Макнил ехал по Хеймаркет. Он так и не привык к здешним пустым улицам, начисто лишенным жизни. До объявления чрезвычайной ситуации даже на рассвете здесь шныряли такси и частные машины, полуночники вываливались из работающих допоздна клубов и пабов. Но теперь во время комендантского часа не было ни шороха, а если бы кто шелохнулся, его, вероятно, застрелили бы.

Статуя Эроса на Пикадилли-серкус по-прежнему была огорожена. Огромная неоновая реклама «Саньо» и «ТДК» на угловых зданиях над магазином «Гэп» отсутствовала, и оттого это место казалось огромной черной дырой. Поблекли все краски и жизнерадостность того места, которое еще недавно было самым оживленным в городе. Зеленый газетный киоск на углу был заперт на замок. Никто в эти дни не покупал билеты на обзорную автобусную экскурсию, которые раньше в нем продавались. За обугленной фанерой мрачно темнел огромный угловой универмаг. Если мародеры не могли отодрать доски, их поджигали. К прибытию военных здание успевало выгореть.

Где-то вдалеке завыла сирена пожарной машины, и Макнил заметил слабые оранжевые всполохи, отражающиеся в низко висящей туче. На круговом перекрестке он свернул не налево, а направо, прямо на Шафтсбери-авеню. Единственное преимущество комендантского часа – никаких светофоров, можно игнорировать улицы с односторонним движением и круговые перекрестки. Мэр Лондона изо всех сил пытался уменьшить поток машин в городе. Если бы он только мог представить такое! Эпидемия оказалась куда эффективнее, чем штрафы и борьба с пробками.

Прямо перед ним дорогу перегородили два армейских грузовика и бронетранспортер. В группах по двое и трое стояли солдаты, сняв маски, чтобы покурить в сторонке, прежде чем придется снова надеть их и присоединиться к товарищам. Как только машина Макнила свернула с Пикадилли, они немедленно всполошились, автоматы SA80 повернулись в его сторону, пальцы легли на чувствительные спусковые крючки. Один солдат шагнул вперед с поднятой рукой. Макнил затормозил и остановил машину. Нацеленное на него оружие напрягало, но он был уверен, что после проверки номерного знака в компьютере все успокоится. Однако ошибся.

Первый солдат обернулся через плечо, ему что-то крикнули из грузовика, и тогда он и еще пятеро встали полукругом перед машиной Макнила. Они явно были на взводе.

– Выходите из машины с поднятыми руками, – гаркнул первый солдат. – Быстро!

Макнил не собирался спорить. Он открыл дверцу и медленно вышел на дорогу, задрав руки над головой. То, что он не видел лиц солдат под масками и очками, сильно сбивало с толку. Они выглядели не совсем людьми. Трудно было представить какие-либо переговоры с ними.

– У меня есть пропуск.

– В нашем компьютере его нет.

Макнил беззвучно выругался. Либо Лейн забыл ввести данные, либо произошел какой-то сбой. Солдаты подошли ближе и обступили его, дула автоматов торчали всего в нескольких дюймах от лица.

– У меня есть удостоверение. Могу показать.

Он медленно потянулся к внутреннему карману, и один солдат развернул автомат и саданул Макнила прикладом по виску. В глазах мелькнула яркая вспышка, и Макнил упал на колени.

– Господи, – сказал он почти шепотом. – Я же коп, мать вашу.

Его грубо подняли на ноги и прижали к борту машины. Кто-то ткнул его лицом в крышу и завел руки за голову, а потом пинком раздвинул ноги.

– Только шевельнешься, и ты труп, – прошептал чей-то голос ему в ухо.

В голове гудело, он почувствовал, как чьи-то руки шарят по карманам. Удостоверение плюхнули на крышу машины рядом с его лицом. Свет уличных фонарей отразился от значка с короной и королевской эмблемой.

– Где ты его спер?

– Я его не крал. Да взгляните же на фотографию, бога ради!

Удостоверение исчезло из поля зрения, и на пару секунд все затихло.

– Ничего общего с его рожей, – наконец произнес солдат.

И Макнил проклял тот день, когда решил коротко постричься.

– Тащите его в грузовик.

Его поволокли по улице.

– Господи, да позвоните моему боссу! Старший инспектор Лейн, участок на Кеннингтон-роуд. Он должен был ввести в компьютер мои данные для пропуска.

Несколько пар рук грубо перетащили его через опущенный задний борт грузовика и бросили на пупырчатый металлический пол. Кто-то дал ему пощечину и откинул к брезентовому борту. Удостоверение швырнули на пол рядом.

– И не вздумай дергаться!

Макнил смутно осознавал присутствие в глубине грузовика молодого солдата с ноутбуком и коротковолновой рацией. Свет от экрана отражался на лице парнишки, пока его пальцы летали по клавиатуре. Но Макнил не успел обдумать создавшееся положение, потому что от оглушительного взрыва грузовик аж подпрыгнул. Взрывная волна сорвала брезент, затолкав его внутрь, как от физического удара, а потом брезент снова вытянуло наружу. Улицу вокруг усыпал град битого стекла, а вспышка ослепительного белого света на миг превратила ночь в день.

Вокруг грузовика послышались громкие панические вопли. Кто-то выкрикнул, что это банк в Чайнатауне.

– Взорвали чертов банк!

Со своего места Макнил увидел, что солдаты, которые минуту назад затащили его в грузовик, выдвигаются вдоль улицы на север, к Чайнатауну. На Макнила больше никто не обращал внимания. Юный связист, сидящий в глубине кузова, кричал в рацию, требуя подкрепления. Макнил мгновенно принял решение. Он вряд ли поступил бы так, если бы у него было время подумать. Он бросился вперед и схватил автомат солдата, лежащий на скамье рядом с ним. Солдат отвлекся от рации и потянулся за автоматом. Но опоздал. Он оказался не с той стороны от собственного оружия, а с другой стороны был Макнил – мрачный, решительный и напуганный.

– Я правда коп, пацан. Проверь по компьютеру.

Он осторожно наклонился и забрал свое удостоверение.

Паренек в страхе замер и униженно затряс головой.

Макнил отщелкнул магазин и выкинул его на мостовую, а за ним и автомат.

– Я ухожу, – сказал он. – Не суйся за мной.

Но стоило ему повернуться, как молодой солдат кинулся вслед. Ему не улыбалась перспектива объяснять остальным, каким образом он потерял оружие и пленного. Но он не мог тягаться силой со здоровенным шотландцем. Макнил схватил его за грудки и сдернул с него маску.

– Даже не думай, сынок. А не то я на тебя чихну.

Угроза оказалась более действенной, чем любое физическое запугивание. Парнишка отпрянул от дыхания Макнила, и тот оттолкнул его вглубь кузова, а потом спрыгнул на улицу и побежал к своей машине. Никто не догадался вытащить ключи из зажигания, и она завелась с первой же попытки. Макнил поддал газа и въехал на задней передаче на Пикадилли-серкус, затем с визгом шин свернул на Риджент-стрит, а потом на Эйр-стрит и ускорился на Брюэр-стрит, пока не оказался на пустынной Голден-сквер. Он знал, что рискованно оставлять здесь машину, но будет легче передвигаться пешком.

Фонари на противоположной стороне площади не горели, в этом глубоком озерце тьмы он и припарковал машину. Вышел и постоял с ней рядом, слушая потрескивание остывающего металла и пытаясь уловить любой намек на движение поблизости. Небо за соседними домами было еще озарено взрывом банка в Чайнатауне. Макнил услышал сирены, треск стрельбы, раскатывающееся по пустым улицам эхо громких голосов и решил, что может спокойно идти дальше.

Он шел по паутине узких улочек и переулков, раскинувшихся веером по Сохо к северу от Шафтсбери-авеню. Брайдл-лейн, Грейт-Палтни-стрит, Питер-стрит. Здесь царило страшное опустошение. Брошенные и сожженные краденые машины. Почти в каждое здание, в магазины или офисы, вламывались мародеры. Все секс-шопы на улицах и переулках Сохо были полностью обчищены. «Секси», «Для свободных и рабов», «Корсеты – кожа – латекс». Стрип-клубы, тату-салоны и кинотеатры подчистую разграблены. На улицах валялись груды выбитых стекол и выброшенных товаров, двери висели на вывороченных петлях, окна зияли черными провалами. Макнил с трудом узнавал пабы, где когда-то пил, и рестораны, где ел. «Сохо спайс», «Блю постс».

Дин-стрит была погружена во мрак. Похоже, взрыв банка дальше по улице повредил электросеть. Фонари не горели. Но отблески призрачного мерцающего света от пожара в Чайнатауне лизали стены покинутых клубов и ресторанов. Разбитое стекло на тротуарах сверкало как изморозь, а холодный ветер приносил запах дыма и горелой резины. Кремовые стены пиано-бара на углу Мирд-стрит почернели от пожравшего его изнутри огня.

Макнил быстро пронесся по темной восточной стороне Дин-стрит и направился на север. Через пятьдесят ярдов он оказался перед фасадом клуба «Черный лед», закрытым стальными ставнями. В дверь явно пытались вломиться, но металлическая решетка оказалась слишком крепкой для мародеров. Макнил толком не знал, что рассчитывал обнаружить. Если клуб еще работает, то вряд ли объявляет об этом. Макнил замер, прислушиваясь. И скорее почувствовал, чем услышал, слабый ритм: тынц-тынц-тынц. Монотонная, бесконечно повторяющаяся танцевальная музыка, которая так по вкусу современной молодежи. Хотя и в его время музыка не сильно-то отличалась. Дело лишь в том, на чем ты рос и из чего вырос.

Он не мог сказать с уверенностью, что музыка доносится из клуба «Черный лед». Но рискнул бы поставить на это деньги, если бы пришлось. Другого входа не было. В конце квартала, напротив китайского новостного агентства «Вен тай сун», узкий переулок вел мимо офисов на втором этаже в мощеный двор, заставленный мусорными баками, которые не опустошали уже несколько месяцев. Из-под ног Макнила бросились врассыпную перепуганные крысы, и он с опаской шагнул из темного переулка во двор. Сюда выходили зарешеченные окна и стояло выкрашенное черным ограждение, а по бокам кирпичного офисного здания зигзагом вилась пожарная лестница. Из-за толстой стальной двери пробивались тонкие лучики света. Приблизившись к ней, Макнил уловил, что музыка стала громче. Теперь он уже слышал ее, а не чувствовал.

Макнилу казалось удивительным, что люди решают устроить вечеринку, несмотря на риск заразиться на этих несущих смерть улицах, где царит полное беззаконие и приходится бороться за жизнь после комендантского часа. Не говоря уже о том, что все это нелегально. Но потом он подумал, что безрассудное поколение молодежи с кучей энергии и лишних денег просто не захочет сидеть дома и смотреть телик с мамочкой и папочкой. Скорее всего, их даже заводит жить вот так, на грани. Круче наркотиков. Он мог бы поспорить, что завсегдатаи клуба «Черный лед», находящиеся по другую сторону стальной двери, это какие-нибудь богатенькие мажоры из Челси или Южного Кенсингтона. Детишки привилегированного класса, с полными карманами денег, выданных богатым папашей. В такие места вряд ли регулярно заглядывает работник крематория из трущоб южного Ламбета.

Он постучал в стальную дверь и отошел, ожидая. Ничего не произошло. Он снова постучал, и на сей раз открылась металлическая дверца на смотровом окошке. В темноту двора выплеснулись свет и музыка, а на Макнила подозрительно уставилась физиономия вышибалы.

– Чего тебе надо?

– Выпить.

– Я тебя не знаю.

– Я друг Ронни. Ронни Казински. Он сказал, что здесь можно в любое время утолить жажду. А у меня трубы горят.

– Как ты сюда добрался во время комендантского часа?

– А как добираются другие?

– В основном приходят до комендантского часа, а уходят после.

Макнил передернул плечами.

– Наверное, мне просто повезло.

Вышибала несколько долгих секунд разглядывал его, а потом закрыл окошко. Макнил уже было подумал, что дверь ему не откроют, но потом услышал скрежет отодвигаемых металлических задвижек, и дверь распахнулась. Вышибала был крупным человеком, но с Макнилом не сравнить. Гладко выбритая голова и кожаная жилетка на голое тело. Над мешковатыми джинсами нависал пивной живот. Нижнюю половину его лица скрывала замызганная белая маска. Он опасливо покосился на Макнила, а потом мотнул головой, приглашая внутрь.

– Будь здоров, дружище, – сказал Макнил. – Где бар?

– Внизу.

II

Пока Макнил спускался по лестнице, музыка стала оглушительной до физической боли. Отупляющий мозг уровень децибелов. В черные стены были вмонтированы цветные лампочки. Когда Макнил добрался до танцпола, на нем единой извивающейся волной двигались сотни две человек, потных и забывшихся в первобытном трансе, раскачивались под звуки, возникшие скорее под влиянием далеких племенных корней, чем утонченного современного общества. Все были в белых хирургических масках, как в униформе. В падающем с потолка ультрафиолетовом свете маски странно светились в темноте, и танцующие напоминали люминесцентное море парящих чаек.

На дальней стороне зала была небольшая сцена, где две полуголые девицы в белых остроносых капюшонах с прорезями для глаз покачивали бедрами и вращались медленными гипнотическими кругами. Бар протянулся по всей длине правой стены. Два молодых бармена в армейских респираторах обслуживали выстроившихся в очередь клиентов. Те опускали маски, чтобы выпить, а потом натягивали их обратно. Пустые стаканы бросали в круглые корзины, которые затем окунались в огромные посудомойки и дезинфицировались. Из-за бара в воздух, уже и так густой от жары и пота, поднимались клубы пара. Идеальный инкубатор для инфекции.

Макнил протолкнулся через желающих выпить к бару. Все, кто решился возразить, получили локтем по морде. Возмущенные голоса утонули в музыке. Бармен, крашеный блондин с чернеющими корнями волос, настороженно покосился на Макнила. Макнил был старше его обычных клиентов, выглядел консервативнее и не снял пальто, несмотря на жару. А кроме того, его лицо было в синяках, а одна щека порезана стеклом со двора того дома на юге Ламбета.

– Виски, – рявкнул Макнил. – Односолодовый. «Гленливет», если есть. И чуть-чуть воды.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он пил в последний раз, и теперь прямо-таки изнывал от предвкушения. Но только одна порция. Он знал, что иначе его решимость ослабнет, и он скатится по наклонной, топя горе в выпивке.

Перед ним на стойку грохнули бокал с янтарной жидкостью на дне и маленький графинчик с водой. Он протянул пятерку и не получил сдачи. Макнил наполовину разбавил виски водой и глотнул. А потом повернулся к бармену.

– Это не «Гленливет»!

– Вы сказали, если он есть. А его нет.

И никаких извинений.

Макнил сделал еще один глоток. Просто какой-то неизвестный виски. Вкус его разочаровал, но он насладился приятным теплом, обжегшим пищевод до самого желудка. А потом опрокинул бокал, мгновенно опустошив его. Макнил вспомнил все те случаи, когда решал выпить еще одну порцию, лишь бы отложить возвращение домой. Обратно к Марте. И вспомнил все те вечера, когда Шон уже спал к его приходу. Все потерянные мгновения. Потерянные часы. А потом повернулся к бармену и попросил еще одну.

Когда бокал оказался на стойке, Макнил схватил бармена за руку и наклонился над стойкой.

– Ронни сегодня здесь? Ронни Казински?

Но тут музыка внезапно остановилась, напоследок бухнув аккордом, который еще несколько секунд прокатывался эхом по клубу. Бармен поднял руку, чтобы Макнил умолк. Море масок прекратило дергаться, раздались жидкие аплодисменты, все танцующие и выпивохи у бара выжидающе посмотрели на сцену. Из двери сзади появился молодой человек лет тридцати с перекинутым через плечо шестом, на конце которого был привязан замысловато свернутый узелок из белой ткани. Примерно так в мультфильмах изображают аиста, приносящего младенца. На мгновение в голове у Макнила мелькнули воспоминания о Лейне.

Танцовщицы в капюшонах исчезли, и в центре сцены откуда-то возник маленький складной столик. Под нестройное улюлюканье зала мужчина положил сверток на стол. Сам он был одет в черное. Даже его маска была черной, так что он почти сливался с черной стеной за спиной. Лишь белая верхняя половина лица светилась под люминесцентными лампами и как будто сама по себе, отделившись от тела, танцевала над светящимся на столе свертком. Тонкие редеющие волосы молодого человека были зачесаны назад, открывая залысины. Он заговорил в микрофон, опершись на шест, и когда замогильный голос прогрохотал над залом, все головы разом повернулись в его сторону.

– Искусство, подлинное искусство, всегда о жизни на грани. О том, как далеко можно отодвинуть границы, а потом отодвинуть их еще дальше. Что значит жизнь в границах, установленных другими? Мы должны установить собственные, прочертить их все более широкими кругами и побуждать остальных идти за нами. Мы не похожи на своих родителей или на их родителей. Мы – это мы. Здесь и сейчас. Будущее принадлежит нам, и оно станет таким, каким мы его сделаем. Лишь пройдя по тончайшей ниточке между жизнью и смертью, между хорошим вкусом и плохим, между приемлемым и неприемлемым, мы найдем истинный смысл жизни.

Он оглядел внимающие ему в полной тишине лица. Все знали, что сейчас произойдет нечто ужасное. Именно за этим большинство и пришло. Подпольное искусство. Вот что сделало этот клуб культовым еще до чрезвычайной ситуации. Макнил завороженно смотрел на сцену, невольно охваченный всеобщим гипнотическим трансом, но совершенно не готовый к тому, что последует.

Человек в черном наклонился над столом и театральным жестом потянул за один конец узла на свертке, и тот раскрылся, а под ним обнаружилось какое-то жуткое окровавленное месиво, совершенно бесформенное. По толпе прокатился вздох. Глаза человека в черном сверкали как угольки, черные маяки в обрамлении белых кругов. Он сдернул маску, схватил это нечто обеими руками и поднял над головой. С рук закапало.

– Это жизнь, – сказал он на пронзительно высоких нотах. – И смерть. – Тишину в клубе нарушал лишь гул звукоусилителя. – Всего два часа назад сердце этого ребенка билось в материнской утробе. Всего два часа назад его вырвали из матки, лишив будущего и прошлого. Аборт. Отрицание жизни. Проклятье нашего века.

Макнил замер в ужасе, не веря своим глазам. И услышал единственный голос, шепот:

– Боже мой!

– Лишь в жизни мы можем найти смерть, лишь в смерти находим жизнь.

Человек в черном внезапно опустил ладони вровень с лицом. Мгновение помедлил, а потом впился губами в кровавую массу. Поглощая ее.

Кого-то в толпе стошнило. Раздалось несколько возмущенных голосов. А кроме этого было слышно только хлюпанье и фырканье человека на сцене, пожирающего то, что он держал в руках. Он закончил так же резко, как и начал, бросив остатки трапезы на стол. Лицо вокруг рта было заляпано красным.

– Спасибо, спасибо, – провозгласил он, забрал свой реквизит и триумфально удалился через ту же дверь, что и вошел.

Свет тут же приглушили, и музыка началась с того же места, на котором закончилась, ударив по всему телу и чувствам. Море масок поднималось и опадало в безумной штормовой волне.

Макнила трясло от шока и одолевали рвотные позывы. Он повернулся обратно к бару и ожидающему бокалу с виски. Бармен ухмыльнулся из-под маски.

– Это нечто, да? – прокричал он, явно наслаждаясь отвращением, написанным на лице Макнила. – Так кого вы там искали?

Макнил опрокинул в себя виски и, не успев выдохнуть, хлопнул бокалом по стойке.

– Ронни Казински.

Бармен на миг нахмурился, а потом его лицо прояснилось в понимании.

– Ах да. Вы о парне из крема?

Макнилу понадобилась пара секунд, чтобы сообразить – «крем» означает крематорий.

– Точно.

– Спросите лучше у Любителя эмбрионов, – прокричал бармен, мотнув головой в сторону сцены. – Эти двое не разлей вода.

III

Коридор за сценой вел к туалетам в дальнем конце. Макнил почуял запах застарелой мочи, как только за ним закрылась дверь. Но она приглушила грохот музыки, и этому он был рад. В тусклом линолеуме отражался резкий желтый свет с потолка. Макнил прошел мимо рамок с черно-белыми фотографиями какого-то знаменитого перфоманса, давшего клубу нынешнее название. Дверь в гримерную была последней слева. На ней висела табличка «Служебное помещение». Макнил толкнул дверь, и Любитель эмбрионов повернул голову от стенного зеркала над туалетным столиком – он еще вытирал руки и лицо горячими влажными полотенцами.

– Читать разучился?

Макнил в два шага пересек комнату, схватил его за грудки и впечатал в стену, вышибив весь воздух из легких.

– Читать я умею. И сейчас зачитаю тебе права, скотина. – Одной рукой он держал его у стены, а другой сунул под нос удостоверение. – Обвинения придумаю потом. Похищение, кража эмбриона, а может, и убийство. Больного на голову вроде тебя нужно посадить под замок, и надолго.

– Эй, да ладно, – возмутился Любитель эмбрионов. А потом захихикал. – Ты же не думаешь, что это было по-настоящему? Дай вздохнуть. А то я все тут заблюю. – Он кивнул на кровавый сверток, лежащий на туалетном столике. – Это же просто хлеб с повидлом. Терпеть не могу столовскую еду, вот и принес собственный обед.

Он высвободился из ослабевшей хватки Макнила.

– Это всего лишь спектакль. Людям нравится, когда их шокируют. Им нравится думать, что это по-настоящему. Но в глубине души они знают, что это просто забава.

– Ты считаешь это забавой?

– Я раздвигаю границы. Вовлекаю аудиторию, провоцирую эмоциональный отклик. Они начинают задаваться вопросами, раздвигать собственные границы.

Он снова сел и продолжил вытирать лицо, а Макнил смотрел, как отражение в зеркале время от времени опасливо косится в его сторону.

– Ну где я бы раздобыл эмбрион, сам посуди? Я придумал этот номер, когда смотрел документалку о китайце, который делал это взаправду. То есть, реально жрал эмбрион. Вот это был ужас. А я? Я всего лишь ем сэндвич. – Он закончил вытирать лицо и встал. – Тебе еще что-то нужно?

Макнил смотрел на него, полный злости и презрения, и остатков отвращения после увиденного. Он попытался сосредоточиться на том, что его сюда привело.

– Я ищу Ронни Казински.

Любитель эмбрионов передернул плечами.

– Какого еще Ронни?

Дверь гримерки открылась, Макнил взглянул в зеркало и увидел отражение молодого человека в джинсах и кожаном пиджаке. Он умудрился подчеркнуть свой невысокий рост и маленькую голову, зачесав черные волосы назад с гелем, так что они обтянули череп. На мгновение Макнилу показалось, что он его уже видел. Было что-то знакомое в высоких скулах и широко расставленных глазах. У него была плохая кожа, белая и одутловатая, словно он многие месяцы не выходил на солнечный свет. В голове Макнила мелькнули смутные воспоминания. Лицо женщины за тюлевой занавеской, на чье лицо наложили отпечаток многие поколения жизни в нищете. И тут он вспомнил, где видел этого человека. На нечетком снимке из факса. Рональд Казински.

Казински остановился на пороге и увидел глядящее на него отражение Макнила. Потом мельком встретился взглядом с Любителем эмбрионов и тут же понял, что ему грозят неприятности. Развернулся и помчался обратно по коридору как одержимый, только кроссовки скрипели по линолеуму. Макнил бросился за ним, но медленнее, его огромная фигура загораживала резкий свет, пока он не вывалился через дверь в дальнем конце в переливающееся море масок и оглушающую музыку. Казински пробирался сквозь толпу к лестнице с противоположной стороны, и Макнил двинулся следом, расталкивая всех на пути, пока наконец море не начало расступаться перед ним добровольно.

Он поднимался, перескакивая через две ступеньки, но перед самым его носом дверь наверху захлопнулась. Лысый вышибала в кожаной жилетке перегородил путь и вытянул руку, пытаясь остановить.

– Куда это ты, приятель?

Понадобилось всего лишь легкое движение шеей. Макнил подался вперед, словно для поцелуя, и ощутил, как хрустнула переносица вышибалы под его лбом. Вышибала покачнулся, в его глазах застыло изумление. Он врезался затылком в стену, и белая хлопковая маска тут же вымокла в крови. Макнил налег на дверь и вышел в ночь. Он услышал грохот перевернутых мусорных баков и почуял вонь гнилья, принесенную ледяным ветром. Из открытой двери во двор лился свет, и Макнил заметил тень удирающего Казински – тот мчался по переулку к улице. Макнил рванул за ним, и крысы с визгом разбежались из-под ног.

Когда Макнил вынырнул из переулка, Казински уже был на середине Дин-стрит и быстро растворялся в темноте. Как заяц перед бульдогом-Макнилом. Казински свернул на Сент-Эннс-Корт, узкую пешеходную улочку между высокими кирпичными домами, и Макнил понял, что упустит его. Но оказавшись на углу, увидел, что в дальнем конце улицы что-то происходит. Там потрескивало и мерцало пламя. Раздавался хохот и громкие насмешливые голоса. Мародеры. Казински остановился и оглянулся на Макнила, оказавшись между молотом и наковальней.

Макнил прям-таки слышал, как скрипят шестеренки в голове у Казински, когда тот пытался решить, в какой стороне меньшее из зол. Но обнаружил третий путь. Узкий проход на юг, отходящий от Сент-Эннс-Корт под прямым углом, напротив разбитых окон бывшей кондитерской. Проход был не больше трех шагов шириной, и Казински рванул туда, пробежав ярдов двадцать, прежде чем сообразил, что выход на Флаксман-Корт в дальнем конце перегорожен перевернутыми мусорными баками и мусором, выкинутым из окон ограбленных офисов. Услышав, как Казински выругался в темноте, Макнил замедлил бег, чтобы восстановить дыхание. Казински все равно не мог выбраться. Он оказался в тупике.

Казински пятился от приближающегося Макнила, пока ему больше некуда стало отступать.

– А мать думает, что ты на работе, – сказал Макнил.

– Чего вам надо?

– Почему ты побежал?

– Чую копа за пятьдесят шагов.

– Ага, по запаху обоссанных штанов мелкой шелупони вроде тебя.

– У меня есть права.

– Ага, есть. У тебя есть право тихо издохнуть. У тебя есть право на достойные похороны. Хотя вряд ли ты их получишь. В наши-то дни. Но уж об этом ты сам прекрасно знаешь.

Казински попытался прорваться мимо Макнила, пригнулся и хотел прошмыгнуть между его правым боком и стеной. Но широкими плечами Макнил перегородил переулок почти целиком. Он просто наклонился вправо и прижал Казински к стене. Потом схватил его за шиворот, почти оторвал от земли и швырнул на загородку в конце переулка. Казински рухнул на кучу отбросов, и на голову ему посыпался мусор и обломки штукатурки.

– Расскажи мне про кости, – сказал Макнил.

– Какие кости?

Макнил вздохнул.

– На билете метро, который нашли там, где ты выбросил кости, оказался отпечаток твоего пальца. Ты сядешь за убийство, Ронни.

– Я ее не убивал! – В голосе Казински прозвучала паника. – Честно, мужик. Я просто должен был избавиться от костей.

– У тебя плохо получилось.

– Я должен был пронести их в Баттерси и выкинуть в печь. Сначала они хотели, чтобы я пронес целиком тело. Но протащить ее мимо охраны было совершенно невозможно. Ну и вот, я сказал, мол, отдайте мне кости. Кости я пронесу. Они же хотели избавиться от всех следов. Значит, и кости пришлось уничтожить.

– Почему?

– Без понятия. Я не имею к этому отношения, честно.

– Тогда почему ты их не сжег?

– Потому что ту яму все равно утром заполнили бы бетоном. А значит, мне не пришлось бы рисковать, а они ничего бы не узнали.

– Кто это «они»?

– Без понятия.

– Чушь собачья!

– Честно. Мне просто заплатили, чтобы я избавился от костей.

Макнил придвинулся к нему.

– Ронни, ты сядешь вместо них, если не скажешь, кто они.

– Господи, мужик! Да не знаю я, как их зовут! Тот парень подошел ко мне как-то после работы и сделал предложение, от которого я не мог отказаться.

Макнил покачал головой.

– Придумай что-нибудь получше, Ронни. Где ты забрал кости?

Он услышал вздох Казински в темноте.

– Я не знаю адрес. Большой дом. Ну, знаете, дом какого-то богатенького старикана.

– Где?

– Где-то рядом с парком Уондсворт. Рут-стрит или Руф-стрит, что-то в этом духе. Было темно. Да не знаю я! Меня привезли и увезли на машине.

– Во время комендантского часа?

– Точно. Для них это, похоже, не проблема. Никто нас не остановил.

Несколько секунд Макнил молча смотрел на него сверху вниз. Ему нужно было нечто большее, и он не сомневался, что Казински есть что рассказать.

– Давай, поднимайся, – сказал он.

Казински не пошевелился.

– Что вы собираетесь делать?

– Арестую тебя, Ронни, по обвинению в убийстве.

Он не заметил мелькнувшую в темноте трубу, пока не стало уже слишком поздно. Услышал лишь, как она клацнула его по черепу, и колени подогнулись. Казински бросил кусок трубы, которую нащупал среди мусора, и она с лязгом покатилась по мостовой, а сам Ронни перепрыгнул через обмякшего полицейского и помчался в том же направлении, откуда прибежал.

Макнил согнулся пополам, тяжело дыша, в глазах сверкали искры. Как он мог быть таким беспечным? Он выругался, сплюнул на землю и почувствовал вкус крови во рту. Только через минуту он смог, покачиваясь, подняться на ноги, опершись рукой о кирпичную стену, чтобы снова не упасть. Голова гудела как колокол. Теперь не было нужды спешить. Казински давно сбежал.

Через несколько минут, прежде чем Макнил доковылял до Сент-Эннс-Корт, он увидел распростертую на земле в нескольких ярдах к востоку темную фигуру. На мгновение он задумался, что это. Пять минут назад здесь ничего такого не было. Он шагнул туда и увидел, что это лежащий лицом вниз человек, под ним собралась черная лужица крови, быстро застывающая на ледяном ветру. Макнил опустился на колени и ощупал тело. Оно было еще теплым. Макнил перевернул тело, и на него уставились открытые глаза Казински. Его белая рубашка пропиталась кровью, но Макнил заметил, где вошли три пули. Все точно в сердце. Он определенно был мертв.

Глава 13

I

Макнил сел на землю, привалившись к стене. У западного конца Сент-Эннс-Корт по-прежнему полыхало, но мародеры уже двинулись дальше, потому что теперь он слышал только потрескивание огня.

Кто-то трижды выстрелил Казински в грудь. Кто-то ждал здесь, в конце переулка. Выстрелов Макнил не слышал. А он обязательно услышал бы их, несмотря на гул в голове. Он вспомнил вердикт Лейна о снайпере, пристрелившем тех ребят в южном Ламбете. «Работа настоящего профи. Профессиональное оружие в руках профессионала», – так он сказал. И это тоже было похоже на работу профессионала. Чистая и четкая казнь. Оружие с глушителем. Кто-то не хотел, чтобы Казински поговорил с Макнилом или еще с кем-нибудь. И Макнилу пришло в голову, что это, вероятно, тот же самый профессионал. Возможно, снайпер, который спас ему жизнь сегодня днем, поджидал там Казински. И теперь сделал свое дело.

Макнил осторожно прислонил голову к кирпичам и глубоко вздохнул. Он чувствовал, как потихоньку впадает в истерику. Все вышло из-под контроля. Его жизнь, его город, работа, расследование. Макнила как будто затянула волна событий, на которые он не в силах был повлиять. Он устал. Почти не спал прошлой ночью и находился на дежурстве уже пятнадцать часов. Если он сейчас закроет глаза, то уснет. Прямо сидя на мостовой, с трупом у ног.

Но в нем вскипала злость, кричал и бушевал внутренний голос, который точно не даст уснуть. Вдалеке послышалась стрельба, эхо голосов, препирающихся на повышенных тонах. Как и голос в его голове. Макнил на коленях подполз к трупу и достал пару резиновых перчаток, чтобы обшарить карманы Казински. В них обнаружился бумажник с удостоверением личности, несколькими банкнотами и отделением с мелочью. В кармане брюк – связка ключей. В пиджаке – сигареты и зажигалка. Ничего и отдаленно полезного.

Макнил снова взглянул на бумажник. В нем оказался кармашек на молнии. Макнил не сразу открыл его своими крупными пальцами. Там лежало несколько чеков из лучших времен. Счета из ресторанов и баров. Потрепанная визитная карточка. Макнил наклонил ее, чтобы рассмотреть в скудном освещении, и пробежался пальцами по тисненым красным буквам. «Джонатан Флайт, скульптор», гласил витиеватый шрифт. А еще там был адрес галереи в Южном Кенсингтоне.

Имя было знакомо Макнилу. Весь прошлый год это имя не сходило с газетных полос, посвященных искусству, а некоторые его работы были достаточно противоречивы, чтобы даже привлечь внимание желтой прессы, где Макнил о нем и прочитал. Флайт делал гротескные, часто подчеркнуто сексуальные скульптуры. Безголовый мужчина с напряженным членом, частично вставленным в зад женского торса. Однорукая женщина, держащая отсеченную грудь в оставшейся ладони. Улыбающаяся голова с отрезанными губами. Макнил не мог представить того, кто захочет купить такое и поставить в доме. Но выставки привлекали тысячи людей, и скульптуры продавались за десятки тысяч.

Макнил задумался, каким образом визитка Флайта оказалась в бумажнике типа наподобие Казински, и нет ли здесь связи с клубом «Черный лед». Общим между ними было только искусство на грани, но Казински не выглядел ни знатоком, ни коллекционером. Макнил сунул визитку во внутренний карман, застегнул бумажник и вернул его на место в пиджак Казински. Потом снова прислонился к стене и снял перчатки. Теперь голова уже не так раскалывалась, но, проведя рукой по лицу, он нащупал раздувшуюся щеку и понял, что к утру она будет синей с черными разводами.

Он посидел так несколько минут, а потом решил сделать то, о чем в прежней жизни даже помыслить не мог. Оставил Казински лежать на мостовой. Тот все равно уже мертв. Ему ничем не помочь. А если вызвать полицию, то остаток ночи он будет оформлять документы. Через восемь часов он войдет в дверь полицейского участка на Кеннингтон-роуд в последний раз. И если к тому времени не отыщет убийцу девочки, то никто его не найдет, в этом Макнил не сомневался. Расследование превратилось для него в своего рода навязчивую идею. И он собирался ступить на неизведанную территорию. Во враждебный мир вне закона, и окажется там в одиночестве. С одним лишь сердитым внутренним голосом в качестве компании.

Глава 14

Пинки ехал на запад по Пикадилли, к Гайд-парку. Он не сводил взгляда с красных габаритных огней в конце бульвара, крохотных светящихся точек в темноте перед ним. Свои фары он потушил – дорогу было прекрасно видно в свете уличных фонарей. Если его остановят военные, он скажет, что просто решил не привлекать внимания. Мародеры каждую ночь нападают на частные машины.

Его свербило ощущение – что-то пошло не так, и он подозревал, куда направляется Макнил. Хотя каким образом коп вычислил связь, оставалось загадкой. Пинки был уверен, что Казински никогда в жизни не проболтался бы.

Бедняга Казински. Если бы только он сжег кости, за что ему заплатили, ничего этого не случилось бы. Пинки был бы сейчас дома, в своем реальном мире, где мать готовит ужин. Казински был бы жив. Как и те пацаны из южного Ламбета. И старушка на Собачьем острове. И все потому, что этот идиот не сделал обещанного.

Пинки покачал головой. Просто из ряда вон. Один простой промах, одно отступление от плана, и вы только посмотрите, какой это вызвало хаос. Все посыпалось. Такое случается, когда не доводишь дело до конца. Как теперь его завершить?

Зазвонил телефон на соседнем сиденье. Пинки протянул руку, нажал на зеленую кнопку и прижал телефон к уху.

– Алло?

– Привет, Пинки, чем занят?

У мистера Смита такой умиротворяющий голос. Пинки мог бы слушать его целый день. Хотя и знал, что это всего лишь ширма, гладкая поверхность, под которой скрывается буря.

– Казински мертв, мистер Смит.

– Отличная работа, Пинки. – В голосе мистера Смита угадывалось удовольствие. – Значит, с этим покончено.

– Надеюсь, мистер Смит.

Мистер Смит явно различил в ответе Пинки сомнение.

– Почему только надеешься, Пинки?

– Потому что первым его нашел тот коп. И у них был разговор тет-а-тет. – Это французское слово, и Пинки знал, что оно произведет впечатление на мистера Смита. – Не знаю, что Казински рассказал. Возможно, все.

Мистер Смит долго молчал.

– Алло? Мистер Смит? Вы слушаете?

– Да, я слушаю, Пинки. Чем ты сейчас занят?

– Следую за копом. Похоже, он едет в Южный Кенсингтон.

Снова последовало молчание.

– Думаешь, он знает?

– Понятия не имею, мистер Смит. – Он помедлил. – Но есть одна странность.

– Какая, Пинки?

– Он не вызвал копов после убийства Казински. Просто оставил тело на мостовой.

– Думаю, наш мистер Макнил утратил над собой контроль, Пинки. И это делает его очень опасным.

– Что значит – утратил контроль? Почему вдруг?

– Это его последний день, Пинки. В конце этой смены он уходит из полиции. И для него сегодня трагический день. Он потерял сына.

Пинки нахмурился.

– Потерял сына?

– Он умер, Пинки. От гриппа. Дети полицейских так же подвержены гриппу, как и любые другие.

– Ох… – Пинки сосредоточился на далеких красных огоньках, теперь они излучали одно лишь горе. – Как жаль, мистер Смит, – сказал он. И действительно так считал. – Что мне теперь делать?

– Продолжай за ним следить, Пинки. Делай то, что считаешь нужным. И держи меня в курсе.

Мистер Смит повесил трубку, и Пинки невольно охватила печаль. Он гадал, как бы чувствовал себя его отец, если бы он умер от гриппа еще в детстве. Если бы отец знал о его существовании. Если бы Пинки знал, кто его отец. Но мать сходила бы с ума от горя, это он знал точно.

Дети не должны умирать. Они еще не натворили столько зла, чтобы заслужить смерть. Что плохого могла сделать кому-либо та девочка? Она ни в чем не виновата, но именно ее обвинял во всем мистер Смит. Она оказалась не на той стороне. А лучше не оказываться на стороне врагов мистера Смита.

Глава 15

Эми сидела на металлическом балконе своей квартиры и смотрела на пустой перекресток внизу. Она замерзла и накинула плед на плечи. Но ей приятно было дышать свежим воздухом, и она оставила балконную дверь открытой, чтобы проветрить верхний этаж. От черепа до сих пор пахло. И хотя Эми завернула его в несколько полиэтиленовых пакетов и отнесла на нижнюю лестничную площадку, в воздухе остался неприятный запашок.

Ей нравилось сидеть здесь летними вечерами, от любопытных соседских глаз заслоняла обвивающая балкон глициния, которую Эми направляла в нужную сторону. В долгие и неспешные летние дни здесь был солнцепек, но по вечерам дул прохладный ветер. Восхитительное место, чтобы сбежать от жизни, чтобы забыть.

Сейчас глициния была голой и сучковатой и ни от чего не загораживала, трудно было поверить, что весной появится свежая листва, каскады прекрасных сиреневых цветов, свисающих с перил и привлекающих первых пчел в поисках нектара. Шла вторая зима после аварии, а в первый год месяцы с ноября по март показались Эми самыми тяжелыми. Когда хочется прогуляться на морозе, ты подставляешь лицо ветру, и холодный дождь жалит щеки. Ты спешишь домой за тарелкой горячего супа, отгораживаешься от ночи занавесками, сворачиваешься на кушетке с хорошей книгой и бокалом мягкого красного вина.

А сейчас она уныло сворачивается в инвалидном кресле, холодном и подавляющем, и позволяет мрачным мыслям затуманить обычный оптимизм. Душа болела из-за Макнила, и Эми оплакивала память молодого человека, погибшего за рулем своей машины в тот роковой вечер два с половиной года назад. Молодого человека, за которого она собиралась выйти замуж. Чьего ребенка носила.

Прошла всего неделя после результатов анализа. Они уже решили пожениться, так что теперь появился дополнительный повод для радости. Они были так счастливы! Может, именно поэтому судьба и нанесла им такой жестокий удар. Они посмели быть счастливыми. Счастливее всех окружающих. Излучали счастье каждой порой. Эми светилась счастьем. Не переставала улыбаться. Был ли кто-нибудь в истории человечества счастливее?

В тот вечер Дэвид пил только минералку. Он сказал, что за рулем, и теперь должен вести себя ответственно, как будущий отец. Эми тоже не пила. Она же была беременна. Никакого спиртного для будущей мамочки, пока не родится ребенок. А потом они отпразднуют. Шампанским, в котором смочат головку ребенка.

Как иронично, что на перекрестке в бок их машины врезался пьяный водитель. Прямо на красный. Эксперты на суде сказали, что он ехал со скоростью больше шестидесяти. А еще ироничнее то, что он не получил ни царапины. Еще через три года он выйдет из тюрьмы, и впереди будет лежать вся жизнь, он здоров и целехонек. Его ждет работа в отцовском бизнесе. И понимающая семья.

Эми трудно было его простить, но она изо всех сил старалась не ожесточиться. Она так много всего потеряла, что лишиться света, озаряющего ее изнутри, означало погрузиться в мрачный мир депрессии и поражения, потерять способность смотреть в лицо грядущим трудностям, для преодоления которых может потребоваться все ее мужество, решительность и оптимизм.

Но сегодня она не знала, как глубоко придется копнуть, чтобы добраться до этих запасов. Она схватилась за пульт на подлокотнике кресла и въехала обратно в мансарду, закрыла балконную дверь и задернула занавески на ночь. Пора выпить бокал красного и взбодриться. Эми поехала на кухню и налила себе вина. Если бы только она могла свернуться на кушетке с хорошей книгой.

Под визг электромотора Эми пересекла комнату, чтобы в сотый раз взглянуть на лицо девочки, которое создала. Она не была уверена насчет волос. Что-то подсказывало – видимо, чутье, хотя Макнил ненавидел опираться на чутье, когда речь шла об анализе улик, – что Лин, по ее мнению, пошли бы короткие волосы. Не каре. Что-то более первобытное, всклокоченное и колючее. В конце концов, девочка из развивающейся страны не ходит к стилистам. И все же она находилась в Лондоне. Возможно, даже жила здесь. Хотя явно недолго, иначе изменение рациона питания повлияло бы на зубы. И никто не сделал ей операцию, исправив губу.

Может, ее удочерили? Если так, то кто ее приемные родители? Почему не заявили об исчезновении? Вопросы, вопросы, вопросы. Они барабанили в голове весь вечер. Видимо, чтобы она не думала о другом. Но ответов все равно не было. Только догадки. Предположения. Фантазии. Сейчас Эми знала не больше, чем утром.

Зазвонил телефон, и Эми пересекла комнату, чтобы ответить.

– Эми, это Зои.

– Привет, Зои. – Эми посмотрела на часы. Было уже одиннадцать с лишним. – Ты до сих пор в лаборатории?

– Ага.

– Ты должна была вернуться домой до комендантского часа.

– Ну, в общем, выходит, теперь я застряла здесь. И это ты виновата.

Эми возмущенно засопела.

– Я?! С чего вдруг?

– Ты же попросила меня провести вирусологический тест костного мозга, который доктор Беннет извлек их скелета той девочки.

– И что, ты уже успела сделать ПЦР?

– Я сделала гораздо больше. – Она, похоже, была довольна собой. – Я не только обнаружила вирус, но и провела анализ РНК.

Эми смутилась.

– Что-что? Ты хочешь сказать, у нее был грипп?

– Совершенно точно был. И вирус, который я выделила, определенно заразен. В смысле, чистая РНК по-прежнему заразна. Но РНК вместе с белком – это, можно сказать, чистый динамит.

– Господи, Зои, – встревоженно произнесла Эми. – С такими инфекциями ты должна работать в лаборатории с третьим уровнем защиты.

– Да, наверное.

На другом конце линии послышалось что-то, похожее на зевок.

– У тебя там нет третьей степени защиты.

– Это точно.

– Но ты же приняла меры предосторожности?

– Ну, не совсем.

– Зои! – поразилась Эми. – Ты просто форменная дура!

– Эй-эй, не рви на себе волосы, Эми. Все путем. Правда. Я знаю, что делаю. И могла бы сделать это хоть у себя на кухне.

Эми разозлилась.

– А доктор Беннет там?

– Ему нужно было провести пару вскрытий.

– Передай ему, пусть позвонит мне, как только освободится.

– Да брось, Эми, так ты устроишь мне проблемы.

– У тебя уже проблемы, Зои. Ты можешь заразиться. И заразить всех находящихся в здании.

– Все заперто и в полной безопасности. Честно. – Она помолчала, надувшись из-за злости Эми. – Так, значит, тебе не интересно, что я обнаружила, да?

– Ты о чем?

– Ха! Теперь заинтересовалась, а?

– Зои… – встревожилась Эми.

– Он ненастоящий.

Эми расслышала слова, но не поняла их.

– Что значит «ненастоящий»?

– Вирус гриппа. Это не мутация H5N1, от которой все умирают. Вирус создан с помощью генной инженерии.

Эми с трудом могла поверить в утверждение Зои, учитывая то, что из него вытекает.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, это же просто код, верно? Когда разложишь любой вирус до спаренных оснований, он состоит из серии букв – кодовых слов. И кто-то оставил там слова, которых не должно быть. К примеру, ты видишь слова Stu I AGGCCT и Sma CCCGGG в синтетическом полиомиелите. И тут же понимаешь, что они составляют сайт рестрикции, который при попытке внедрения РНК вируса в ДНК легко опознается соответствующими ферментами, и они перерезают в этом месте ДНК.

– Стой-стой! Полегче, Зои. Говори по-английски.

– Я вроде говорила по-английски.

– Ладно, тогда объясни молекулярную генетику для чайников.

Она услышала вздох Зои на другом конце линии.

– Люди годами собирали библиотеку вируса гриппа. Я собрала все в одном файле. Потребовалось всего несколько минут на ноутбуке, чтобы сравнить РНК вируса, полученного от девочки, с банком на твердом диске. Сайты рестрикции торчат как нарыв на пальце. В общем, у девочки был не какой-то старый и заурядный грипп. А высококлассный, созданный генной инженерией бриллиант.

Эми попыталась переварить слова Зои. Но все это не имело смысла.

– И ее убил этот вирус? – спросила она. – Созданный человеком?

Где-то в трех милях от квартиры Эми, на другой стороне города, Зои громко фыркнула.

– Понятия не имею.

Глава 16

I

У пустынной станции метро «Южный Кенсингтон» Макнил свернул на Олд-Бромтон-роуд. Салон «Ламборджини-Лондон» давно обчистили. Витрины демонстрационного зала были разбиты, пространство за ними, когда-то украшенное самыми дорогими машинами в мире, пустовало, открытое всем стихиям. Королевский банк Шотландии по соседству заколочен, причем хранилища опустошил сам банк, переведя ценности в более безопасное место. Мародерам не было смысла туда вламываться, так что они выразили разочарование с помощью разноцветных граффити на еще более цветастом языке.

Скамейка в крохотном треугольничке сквера у перекрестка обычно была оккупирована компанией алкашей, которые сетовали друг другу на тяжкую долю, прихлебывая из банок или бумажных пакетов и наполняя воздух клубами сигаретного дыма и гулким хохотом. К стыду Макнила, он почти всегда различал шотландский акцент. Но алкаши давно исчезли. Бесплатные столовые закрылись, а ослабленные годами пьянства алкоголики становились легкой добычей H5N1.

Здесь повреждений было меньше, чем в центре города, меньше следов мародерства. Олд-Бромтон-роуд была в основном застроена жилыми домами с магазинчиками на первых этажах. «Органическая пицца», «Почтовые ящики и другое», сетевой книжный. Смешная пожива по сравнению с большими универмагами в центре. Ни один уважающий себя мародер не захочет, чтобы его видели вламывающимся в книжный. И все же бό́льшая часть магазинов была заколочена, а в квартирах над ними горело мало огней.

Макнил переключился на вторую скорость и медленно ехал по улице, проверяя номера. Галерею Флайта он обнаружил на углу Крэнли-плейс, рядом с закрытым стальными ставнями кафе «Лазиз». Окна галереи были заколочены, а поверх заклеены несколькими слоями бумажек и афиш с объявлениями обо всем на свете – от продажи произведений искусства по почте до подпольных концертов в неназванных местах. Над угловой дверью виднелось нечто похожее на герб, а на Крэнли-плейс находился вход в квартиры над галереей.

Макнил свернул на Крэнли-плейс и нашел место, чтобы припарковаться. В вечернем мраке тянулись ряды девственно чистых белых домов, построенных уступами, над колоннами крыльца нависали балконы с кованными чугунными перилами. Здесь было несколько отельчиков и гест-хаусов, пустых, разумеется, но в основном частные дома, огромные и разделенные на несколько роскошных квартир. Жилье высшего класса, не чета неряшливой квартирке с двумя спальнями, которую мог позволить себе Макнил в Форест-Хилле. На противоположной стороне улицы, под большой надписью «Объявления караются штрафом» на разбитых витринах «Пианино Найтсбридж» какой-то уличный художник с чувством юмора намалевал граффити: «Объявления невиновны!»

Дверь Флайта под красно-зеленым декоративным козырьком была защищена стальной решеткой. Рядом висели два звонка домофона. Один с надписью «Студия», а другой – «Флайт». Макнил сделал шаг назад и посмотрел наверх. Свет горел на первом этаже – в студии. Квартира наверху была погружена в темноту. Он шагнул вперед и нажал на звонок в студию. Через некоторое время на фоне хрипов электронного устройства из встроенного в стену динамика послышался мужской голос:

– Да?

– Мистер Флайт?

– А кто его спрашивает? – с подозрением поинтересовался голос после недолгой паузы.

– Инспектор Джек Макнил, мистер Флайт. Я расследую убийство, произошедшее сегодня вечером в Сохо.

– Я весь вечер был здесь, инспектор, – тут же отозвался Флайт.

– Конечно, я в этом не сомневаюсь, сэр. Я не думаю, что это вы его убили, но вы могли его знать. Могу я войти?

– Как его зовут?

– Казински, мистер Флайт, – ответил Макнил. – Рональд Казински. – Наступила еще одна долгая пауза, которую нарушил Макнил: – Я могу войти, сэр? – повторил он.

– У вас был грипп?

– Нет, сэр. Но я принимаю таблетки, – солгал Макнил.

– Наденьте маску, если она у вас есть. А если нет, я вам дам. И пожалуйста, наденьте перчатки. Я не хочу, чтобы вы прикасались к чему-либо в моей студии.

– Конечно, сэр.

Замок загудел, и Макнил толкнул дверь. Лестница с ковролином вела на площадку второго этажа, к двери с табличкой «Студия». В двери было окошко, и по ту сторону появился Флайт, лицо его почти полностью скрывала двойная маска. Даже со своей стороны двери Макнил видел, что Флайт высокий человек. Его голова была покрыта седеющей щетиной, что придавало ему сходство с покойником. Голубые глаза подозрительно щурились через стекло.

– Покажите руки, – потребовал Флайт, и Макнил поднял руки в резиновых перчатках. – И удостоверение. – Макнил терпеливо вытащил удостоверение и открыл его перед стеклом. Флайт внимательно его изучил, а потом отпер дверь и шагнул в сторону. – В наши дни не бывает излишних предосторожностей, – сказал он. – И пожалуйста, не подходите близко.

Макнил вошел в студию Флайта. Когда-то полированный деревянный пол был весь в пятнах и усыпан мусором – плоды творческого беспорядка. Обширное, хорошо освещенное пространство занимало всю площадь над галереей. На полу или рабочих подставках стояло с десяток работ в разной стадии готовности. Гротескно деформированная голова, переплетенные руки, смятый торс с грудью и пенисом.

Стены были увешаны набросками. Еще здесь находился гончарный круг и высокие шкафы с наполовину выдвинутыми ящиками, забитыми всяческими художественными принадлежностями – красками, чернилами, инструментами скульптора, художественной бумагой. На кончиках пальцев стояла рука, частично покрытая кожей, а частично с обнаженными сухожилиями и костями, прямо из подмышки вырастала половина головы с рассеченным по центру мозгом, со всеми складками и разноцветной внутренней структурой. Макнил удивился, каким образом все это держится в таком положении, пока не заметил проходящие через руку штыри. Несмотря на противоестественную деформацию, было во всем этом что-то отвратительно натуральное. Это относилось ко всем работам Флайта.

Флайт явно заметил отвращение Макнила. В его глазах мелькнула надменная и презрительная усмешка.

– Не нравятся мои работы, инспектор?

– Предпочитаю приятную картину, которую можно повесить на стену.

– Например?

Макнил пожал плечами.

– Например, Веттриано.

– Вот как, – сказал Флайт. – «Поющий дворецкий». Я часто гадал, кто покупает такие картины. – Он повернулся к своим незаконченным работам. – Мозг – завораживающая штука, правда? Конечно, нужно кое-что о нем знать. Варолиев мост. Верхнее двухолмие, – он ткнул в лобные доли и извилины скульптуры. – Потрясающее инженерное творение. Поражает даже сама мысль, что у кого-то может такой быть. Конечно, он бывает разных моделей, от роллс-ройса до мини.

– А какой у вас, мистер Флайт?

– Мне нравится считать, что у меня какая-то модель «БМВ». А у вас, инспектор?

– Ну, вероятно, «Форд гранада», – ответил Макнил. – Надежный, крепкий, особо не нуждается в обслуживании и всегда довезет до нужного места. Так что вы можете рассказать про Рональда Казински, сэр?

– Боюсь, ничего.

Флайт начал наворачивать круги вокруг скульптуры, бросая задумчивые взгляды на ее изгибы и плоскости. Теперь Макнил еще раз убедился, насколько высок скульптор. Шесть футов и шесть дюймов, и при этом болезненно худой, с длинными женственными пальцами. Он был в длинном белом фартуке, похожем на хирургический халат, только заляпанном глиной и краской, а не кровью.

– Никогда о нем не слышал.

– А он о вас слышал.

Флайст покосился на него.

– Правда? Он сам вам сказал?

– Нет, мистер Флайт. Он мертв. А вы не хотите узнать, как он умер?

– Это меня не касается.

– Получил три пули в грудь.

– Не повезло.

– А у него в бумажнике лежала ваша визитка.

– Серьезно? Ну, вероятно, они есть у нескольких тысяч человек.

– И большинство из них интересуются искусством.

– А мистер Казински не интересовался?

– Он работал в крематории, мистер Флайт. И жил в трущобах на южном берегу реки.

– Теперь я вас понял.

Макнил обвел взглядом студию, перескакивая с одной непристойной скульптуры на другую.

– Конечно, возможно, он подобрал вашу визитку в клубе «Черный лед». Знаете такой?

– Слышал о нем, естественно. Перфомансы авангардного искусства. Шок ради шока.

– Я подумал, что это знакомая вам территория.

Флайт бросил на него испепеляющий взгляд.

– Так что же, вы там не были?

– Право, инспектор, вы же не считаете, что у меня совсем нет вкуса?

– Кое-какой есть, – сказал Макнил и оглядел студию. – В основном плохой.

Флайт начал терять терпение.

– Если это все, инспектор, я хотел бы вернуться к работе. – Он мотнул головой на руку и голову. – В темное время суток я наиболее продуктивен.

– Не удивлен. – В этом похожем на покойника скульпторе было что-то темное. Он вызывал у Макнила мурашки. – Благодарю за сотрудничество, сэр.

II

Пинки смотрел, как Макнил вернулся к машине и поехал на Олд-Бромтон-роуд и к станции метро «Южный Кенсингтон». Подождал, пока скроются габаритные огни, а потом вылез из машины и медленно пересек улицу, направившись к зеленой двери с решеткой – квартире Флайта. Там он чуть помедлил и осмотрелся. В атриуме зимнего сада на другой стороне Крэнли-плейс горел свет, но не было заметно никакого движения. А остальные окна на улице по большей части выглядели черными дырами, шторы плотно занавешены, отгораживая от опасного мира. Пинки терпеть не мог ходить в маске, но было в ней одно небольшое преимущество – она скрывала лицо, и никто не считал это странным. Любые опрошенные полицией свидетели определенно будут уверены в одном: «Он был в маске, сэр».

Пинки нажал на звонок с надписью «Студия». И через мгновение через решетку динамика проревел сердитый голос Флайта:

– А теперь-то что?

– Это Пинки.

Последовало долгое молчание, прежде чем электронный замок загудел и открылся. Пинки вошел внутрь и защелкнул собачку замка так, чтобы он остался открытым, когда закрылась дверь. Он терпеть не мог находиться в запертом помещении. Он помнил чулан под лестницей, куда мать запирала его, принимая своих «гостей». Ей не хотелось, чтобы они знали о присутствии в доме ребенка. Но она уютно обустроила чулан, провела туда свет и положила альбомы для рисования и кое-какие игры. И матрас, на котором он спал. Это была его берлога, тайная и безопасная. Пинки никогда не возражал, когда его там запирали, до той самой ночи, когда услышал ее крики.

Флайт уставился на него через стекло в двери студии, Пинки усмехнулся под маской и помахал в воздухе руками в перчатках. Флайт открыл.

– Чего тебе?

Он старался сохранять дистанцию между ними.

– У тебя был гость, Джонатан.

– Очень грубый полицейский.

Пинки осуждающе помахал перед ним пальцем.

– Не будь таким предвзятым, Джонатан. Бедняга Макнил сегодня потерял сына.

На Флайта это не произвело ни малейшего впечатления.

– Это хотя бы частично объясняет его грубость.

– Чего он хотел?

– Хотел выяснить, знаю ли я Ронни.

– И что ты ему сказал?

– Естественно, что никогда о нем не слышал.

– И он поверил?

– С чего бы вдруг он мне не поверил?

– А почему он решил, что ты знаком с Ронни?

– У Ронни в кармане оказалась моя визитка.

– А-а-а.

Это все объясняло. Пинки побродил по студии и с бесстыдным любопытством ткнул пальцем в половинку мозга.

– Он настоящий?

– Не трогай! – огрызнулся Флайт. – Это ты убил Ронни?

Пинки улыбнулся.

– Я бы выпил чего-нибудь, Джонатан.

– Я работаю.

– Я бы выпил чего-нибудь, Джонатан, – повторил Пинки, словно в первый раз.

Это возымело действие на Флайта. Похоже, он занервничал.

– Тогда нужно подняться наверх.

Квартира Флайта выходила окнами на Олд-Бромтон-роуд и была оформлена в том стиле, который журналы по дизайну называют минимализмом. Голые половые доски, отполированные и лакированные. Голые стены кремового цвета. У окна – стеклянный стол и шесть хромированных стульев с кожаными сиденьями. Еще там было два кожаных кресла с откидывающейся спинкой и ножными подставками, черный лакированный сервант и тонкая плазменная панель телевизора на хромированной подставке. Единственным украшением служила пара скульптур самого Флайта на высоких черных постаментах. Пинки посмотрел на них с отвращением.

– Не представляю, как можно поставить такое дома.

Флайт не удостоил его комментарий ответом.

– Виски?

Он открыл встроенный в сервант бар.

– Коньяк.

– У меня только «Арманьяк», – раздраженно откликнулся Флайт. – Он очень дорогой.

– Значит, «Арманьяк».

Флайт плеснул скудную порцию в единственный бокал для бренди.

– А ты не составишь мне компанию?

– Я никогда не пью во время работы.

– Сделай исключение.

Пинки подошел к окну и посмотрел на улицу внизу. Услышал вздох Флайта, вытаскивающего второй бокал. С улицы донесся уже такой непривычный рокот двигателя, свет фар выхватил разбитые витрины, и напротив галереи остановилась машина. Пинки прижался лицом к стеклу, чтобы посмотреть, кто это, и отпрянул как от удара. На тротуар шагнул Макнил. Пинки быстро повернулся к Флайту, и тот удивленно вскинул голову, бутылка «Арманьяка» замерла у края второго бокала.

– Что там?

Пинки улыбнулся. Эта часть работы ему нравилась больше всего.

– Пора тебе стать моделью для собственной скульптуры, Джонатан.

III

Макнил задрал голову и увидел, что теперь свет горит и в студии, и в квартире. Он прошел по Крэнли-плейс и нажал на звонок. Ответа не последовало. Он прождал почти тридцать секунд, прежде чем снова позвонить. Снова без ответа. Макнил начал терять терпение. Он доехал до Кингс-роуд, и тут его осенило. Мысль была настолько ужасающей, что казалась почти невозможной.

Но он не мог выбросить ее из головы. И решил, что должен вернуться, хотя бы для очистки совести. И теперь Флайт решил поиграть в игры. Макнил поднял руку, чтобы постучать, и крикнул:

– Бросьте, Флайт, открывайте!

Голос раскатился по пустой улице сердитым эхом, и дверь подалась под ударом сжатого кулака. Макнил застыл с занесенной рукой. Удивление немедленно уступило место дурному предчувствию. Когда он уходил, дверь за ним захлопнулась. В этом он не сомневался. Он сам ее закрыл. Он осторожно толкнул дверь кончиками пальцев, и она распахнулась. Макнил шагнул в прихожую и увидел, что защелка на замке убрана. Макнил наклонил голову и заглянул на лестницу. На площадке второго этажа еще горел свет.

– Флайт? Мистер Флайт?

Голос Макнила был заглушен ковром и остался без ответа. Макнил медленно поднялся по первому лестничному пролету. Через стеклянную панель в двери ярко сиял свет из студии, и Макнил заглянул внутрь. Ни следа Флайта. Он толкнул дверь. Она открылась, и он вошел. Рука и голова выглядели в точности так же, как и пятнадцать минут назад. Похоже, Флайт не успел с ними поработать. Макнил посмотрел на остальные работы в студии новым взглядом. Дверь в глубине, похоже, вела в другую комнату.

Макнил пересек студию и открыл дверь. Оказалось, что там просто большая кладовка без окон. В ней стояли длинный деревянный стол, поцарапанный и замызганный, и большие тиски, а с гвоздей в стене свисали инструменты всевозможных форм. Ножи, пилы, несколько тесаков разного размера – из тех, какими пользуются мясники. На подносе были разложены скальпели всех размеров. У задней стены находился автоклав, рядом с маятниковой пилой и шеренгой пластиковых бутылок с хлоркой. Здесь было холодно, а в воздухе висел едкий запах дезинфекции. И чего-то еще, что Макнил не сумел определить.

На полке выстроились несколько непрозрачных контейнеров с ярлыками «Спрей-пластификатор».

У Макнила появилось дурное предчувствие насчет этого места, как будто ледяные пальцы обхватили его за горло. Он поежился, словно почуяв присутствие чего-то зловещего. И вдруг послышалось странное тарахтение, гул и звон стекла. Макнил обернулся и увидел за дверью большой холодильник, почти до самого потолка. В нем было два отделения, верхнее и нижнее. Макнил открыл верхнюю дверь, и вспыхнувший свет озарил полки с бутылками со стеклянными пробками. В бутылках были разноцветные жидкости. В холодильнике стоял какой-то удивительно знакомый, но малоприятный запах.

Макнил покрутил в руках одну склянку. На ярлыке было написано «Формалин», и Макнил понял, почему запах так ему знаком. Вечно присутствующая в прозекторской вонь. Формальдегид. Используется в медицинских лабораториях и моргах в качестве консерванта. В стеклянной плошке на металлическом подносе лежали три маленьких предмета, по форме напоминающих сосиски. Макнил поднял их и чуть не выронил.

– О господи! – невольно вырвалось у него от отвращения, голос в тесной каморке прозвучал слишком громко.

Три предмета, напоминающие сосиски, оказались пальцами. Человеческими пальцами. Макнил быстро сунул их обратно на полку и закрыл дверцу. Его трясло. Он перевел дух, чтобы взять себя в руки, прежде чем открыть нижнюю дверцу. Там было четыре морозильных камеры. Не было даже нужды открывать их, чтобы узнать содержимое.

Но все же, когда Макнил выдвинул первый ящик, то испытал такой шок, что отпрянул. На него широко открытыми глазами уставилась мужская голова с белой как мел кожей, покрытой изморозью. А в нижнем ящике обнаружился целый торс. Женский.

Макнил захлопнул дверцу и немного постоял, хрипло дыша и пытаясь остановить поднимающуюся из желудка рвоту. Это еще безумнее, чем хлеб с повидлом Любителя эмбрионов. Это настоящее. На подкашивающихся ногах он вышел в студию и посмотрел на части тела, которые «создавал» Флайт. Прошелся по студии и сшиб с постамента незаконченную работу, потом поднял ее над головой и разбил о край стола. Половина головы отделилась от руки и покатилась по полу, а часть руки отломилась. Раздался треск, как от выстрела из винтовки, и рука раскололась пополам, кость выскочила наружу. И это была настоящая кость, теперь Макнил это понял. Человеческая кость. Флайт не был скульптором. Он копировал природу. Разбирал человеческое тело на части и манипулировал ими на свой извращенный вкус. Дезинфицировал, консервировал, пластифицировал, красил и делал бог знает что еще.

А еще Макнил знал, что Флайт солгал насчет Казински. Знал, что они сотрудничали еще с тех пор, как Казински поступил на работу в крематорий. Он поставлял знаменитому скульптору части тел. Макнил выронил руку, словно обжегся об нее, едва контролируя ярость и отвращение. Неужели ту девочку расчленили вот здесь? Отделили плоть от костей, разделили скелет. Он снова заглянул в кладовку с заляпанным рабочим столом и разделочными ножами, и его затошнило.

– Флайт! – рявкнул он, но ответом была лишь тишина.

Он выбежал на лестницу и поднялся на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Снова позвал Флайта, но опять не получил ответа. В короткий коридор выходили три двери. Макнил распахнул их по очереди. Первая вела в ванную с холодным голубым кафелем и стеклянной душевой кабинкой. Раковина стояла на шкафчике из красного дерева. Макнил увидел свой безумный взгляд в огромном зеркале на стене. Лицо было в ссадинах и синяках, он с трудом себя узнал.

Вторая дверь вела в спальню. Черные шелковые простыни, кремовый ковер, слабый запах потных ног и одеколона. Третья дверь открывалась в просторную, по-спартански обставленную гостиную. Флайт сидел в красном кожаном кресле, одна нога лежала на подставке для ног, рука свисала с правого подлокотника. Скульптор был еще в хирургическом фартуке. Только сейчас фартук был залит кровью, излившейся из трех характерных пулевых отверстий на груди. Голова с седой щетиной упала на грудь. Макнил медленно двинулся к нему и пощупал пульс на шее. Пульса не было, а тело уже начало остывать. Но Макнил знал, что после смерти прошло всего несколько минут.

Он развернулся, внезапно ощутив собственную уязвимость. В квартире никого не было. Тишину дома не тревожил ни один звук.

Макнил посмотрел на черный лакированный сервант. Дверца бара была еще открыта. На ней стояли два бокала, а рядом бутылка «Арманьяка». В одном бокале налито на палец темно-янтарной жидкости. Другой был пуст.

* * *

Макнил сел в соседнее кресло и уронил голову на руки, запустив пальцы в ежик коротких темных волос. В доме больше никого нет, в этом он был уверен. И все же, пока он доехал до Кингс-роуд и обратно, кто-то вошел сюда и убил Флайта. Два бокала на серванте, один полный и нетронутый, а другой пустой. Как будто Флайту помешали налить его. Один для себя. Один для убийцы.

Это Макнил их прервал? Был ли убийца Флайта еще в доме, когда вошел Макнил? Вполне вероятно, что, пока он находился в студии, убийца проскользнул вниз по лестнице и сбежал. Тихо и незаметно. Как призрак. Призрак, преследующий Макнила, куда бы он ни пошел, убивающий всех, с кем он сталкивается, – парней у дома в южном Ламбете, Казински, а теперь Флайта. Макнил посмотрел на скульптора с упавшей на грудь головой и подумал, что это невеликая потеря для человечества. Он понимал, что теперь все же придется вызвать полицию. Но ему не хотелось быть втянутым в процесс. По анонимной наводке с телефона Флайта приедет местная полиция, хотя, вероятно, только после окончания комендантского часа. Обнаруженное ими будет вполне красноречиво.

Макнил встал и подошел к серванту. Прочесал все ящики – осторожно, стараясь не повредить то, что могло бы пригодиться прибывшим копам. Нашел старые приглашения на выставки Флайта, наброски и нацарапанные записки, потрепанную колоду карт Таро, ручки и карандаши, счета, несколько монет. Больше в комнате не было почти ничего личного. Макнил задумался, где Флайт хранил разный хлам, накапливающийся в течение жизни. А может, он коллекционировал жизни других людей, сохраняя их по частям навечно, а потому держал мало личного.

В спальне, рядом с кроватью, Макнил обнаружил единственный предмет интерьера, который совершенно точно не выбрали по каталогу «Скандинавская мебель почтой». Антикварный секретер, вероятно, доставшийся по наследству из другой жизни. Макнил откинул крышку и обнаружил мешанину бумаг, счетов, рецептов, накладных, чеков и тетрадь с бухгалтерией, заполненную крохотными невротическими каракулями Флайта. Латунный держатель был набит письмами в конвертах. Несколько личных, но в основном оплаченные и неоплаченные счета.

И в конце концов Макнил откопал бриллиант. У задней стенки секретера, в неглубоком ящике, обитом изнутри зеленым фетром, покоилась телефонная книжка Флайта. Она была набита высыпающимися визитными карточками и адресами на клочках бумаги. Но в ней определенно содержался список всех приятелей и знакомых Флайта, как деловых, так и личных, хотя Макнил подозревал, что это разделение довольно размыто.

Он начал осторожно листать книжку по алфавиту. Однако имен было так много, а он понятия не имел, что ищет, и потому Макнил быстро сдался и перешел сразу к букве «К», где обнаружил телефонный номер Казински. Но никакого адреса. В нем и не было необходимости, ведь даже в самом страшном кошмаре Флайт не отправился бы в такое место.

Макнил уже собрался пролистать оставшиеся страницы, когда заметил засунутый под переплет маленький квадратик бумаги, сложенной дважды. Макнил оставил блокнот открытым на букве «К», аккуратно вытащил бумажку и развернул. На ней было нацарапано имя, точнее, какое-то прозвище. Пинки. А под ним – телефонный номер.

Судя по коду, это был сотовый. Под номером имелся адрес, но идущая под номером черта отделяла их друг от друга, и у Макнила сложилось впечатление, что они необязательно связаны. Хотя, возможно, все же как-то связаны. И тут Макнил замер. В голове прозвучал голос Казински: «Я не знаю адрес. Большой дом. Ну, знаете, дом какого-то богатенького старикана. Где-то рядом с парком Уондсворт. Рут-стрит или Руф-стрит, что-то в этом духе». Макнил впился взглядом в клочок бумаги, зажатый в ладони. Там был написан адрес: «Роут-стрит, Уондсворт».

Макнил сел на край кровати, зажав бумагу слегка дрожащими пальцами и глядя на имя и адрес, пока буквы не начали расплываться. Он проголодался и устал, и, вероятно, до сих пор не отошел от шока. Ему было трудно сосредоточиться. И все же в голову пришла одна идея. Он взял трубку стоящего у кровати телефона и набрал номер с бумажки.

* * *

Пинки сидел в машине в пятидесяти ярдах от дома Флайта и смотрел на свет в окнах квартиры. Он гадал, чем там занимается Макнил, какие деликатесы откопал, какие открыл тайны. Макнил был так занят в маленькой комнате ужасов на втором этаже, что Пинки без труда тихо спустился к входной двери и вышел в ночь. Он пытался представить удивление Макнила, когда тот поднимется и обнаружит дожидающегося его Флайта. Пинки не мог противиться искушению и устроил скульптора в приветственной позе в дорогом кожаном кресле. Если Макнил сразу поднялся бы наверх, пришлось бы его застрелить. Пусть мистер Смит и рассердился бы. К раздражению Пинки, голова Флайта отказалась играть отведенную роль и постоянно заваливалась вперед, так что ради собственной безопасности Пинки пришлось оставить ее в таком положении и уйти не вполне довольным.

На соседнем сиденье заурчал мобильник. Пинки взял его и посмотрел на дисплей. Там было написано «Джонатан Флайт», и Пинки отбросил телефон, словно тот был заразен. Флайт не мог звонить. Пинки только что его убил. По его шее и плечам побежали мурашки, но потом он заставил себя мыслить логически. Это не может быть Флайт. Но кто-то звонит с телефона Флайта. Значит, это Макнил, и никто другой. Откуда он взял номер? Видимо, Флайт хранил его в записной книжке или в памяти собственного телефона. Но откуда Макнил знал, что это тот самый номер? Пинки испугался.

Он нерешительно взял телефон и нажал на зеленую кнопку, чтобы принять звонок. Приложил трубку к уху, но ничего не сказал.

– Алло? – услышал он голос Макнила. – Алло?

Но Пинки молчал. А потом усмехнулся. Теперь пусть боится Макнил.

* * *

Макнил вслушивался в тишину. Он слышал чье-то дыхание – кто-то слушал его, но молчал, как будто знал, кто звонит. Макнилу хотелось прервать звонок, отгородиться от того, чье упорное молчание было так красноречиво. Но было в этом нечто интригующее, и Макнил целую минуту слушал тишину. Просто слушал. Чувствовал в этой тишине зло, и чем дольше вслушивался, тем более жутко ему становилось, пока он больше не мог этого выносить и бросил трубку обратно на рычаг. Макнил дрожал, во рту у него пересохло. У него возникло жуткое ощущение, что на том конце линии находился призрак, который его преследует, убийца двух мужчин и подростков, а может, и китаянки с расщелиной неба. А еще он чувствовал, что этот призрак где-то очень-очень близко.

От звуков бравурного напева «Смелой Шотландии» сердце Макнила чуть не выпрыгнуло из груди. Он порылся в кармане, выудил мобильный и увидел на дисплее имя Эми.

– Привет, Эми, – сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал естественно.

– Что у тебя случилось?

– В каком смысле?

– У тебя странный голос.

– Я просто устал, Эми. – Он посмотрел на часы. Было уже за полночь. – Ты почему еще не спишь?

– Не могу заснуть. Лучше бы я не приносила домой ее голову. Такое чувство, что она в доме, та девочка. Преследует меня. Не могу выбросить из головы ее лицо.

Не только его сегодня преследуют призраки, подумал Макнил.

– Как движется дело? – спросила Эми.

Макнил знал, что не может сказать ей правду. Может быть, когда-нибудь, но не сегодня.

– Есть пара зацепок. Мне кажется, ее могли убить в доме около парка Уондсворт.

– Ничего себе! Это больше, чем пара зацепок. И откуда ты узнал?

– Слишком сложно объяснять. А у тебя как? Есть что-нибудь новое? Какие-нибудь сведения из лаборатории?

– Вообще-то да. И довольно странные, если честно, а я понятия не имею, важно это или нет. Но у нее был грипп.

Макнил опешил.

– Она умерла от гриппа?

– Невозможно сказать. Но либо она переболела и выздоровела, либо страдала от гриппа, когда умерла.

Макнил поразмыслил над этим. Однако он тоже не мог понять, важно это или нет.

– Но что самое странное, – добавила Эми, – это что у нее был не обычный вариант H5N1, который убивает всех остальных.

Макнил нахмурился.

– Не понимаю.

– У нее была другая вариация птичьего гриппа H5N1. Созданная человеком.

Глава 17

I

Эми повесила трубку и уставилась на голову, которая смотрела на нее в сумрачном свете лампы, горящей в мансарде. Взгляд Эми постоянно останавливался на заячьей губе. Девочка выглядела так, будто рыбак поймал ее на крючок, но она сорвалась обратно в море, порвав губу, и обречена вечно плыть против течения.

Такое с легкостью могло случиться и с Эми. Крохотный дефект в генетическом коде, определяющий весь жизненный курс, отделяющий ум от глупости, красоту от уродства. Эми родилась умной и красивой. Направление ее жизни определил не генетический дефект, а пьяный водитель и пять секунд ужаса.

Но Эми и Лин все же имели кое-что общее. Они из одного народа, может даже принадлежат к одной культуре. У родившейся в бедности китайской девочки было мало шансов в жизни. Эми прекрасно это знала. Она родилась в Англии, а не в Китае. В относительном достатке, а не в бедности. Но ее родители не смогли избавиться от тысячелетней культурной традиции, когда сыновей предпочитали дочерям. Она родилась первой, но младший брат завоевал все родительское внимание.

Если бы она родилась в бедной сельской глубинке Китая, то могла бы очутиться в приюте, как миллионы сверстниц. Родители оставили бы ее на пороге полицейского участка, чтобы попробовать зачать сына. Китайская государственная политика «одна семья – один ребенок» не оставляла второго шанса, если ты не живешь в городе и не имеешь достаточно денег, чтобы подкупить систему.

С незапамятных времен в китайском обществе сын после свадьбы приводил жену в родительский дом. А когда родители старели, сын и его жена ухаживали за ними. Но если рождалась дочь, она уезжала жить с родителями мужа, а старики-родители оставались доживать свой век в одиночестве. Неудивительно, что мальчики так ценились, а девочек презирали.

Эми гадала, какова была бы судьба Лин, окажись она в приюте, – нелюбимая, нежеланная, даже для бездетных западных пар, ее уродство работало против нее. И все же она здесь, или была здесь, в Лондоне, в бастионе западного процветания и привилегий. Но лишь чтобы встретиться с судьбой куда более страшной, чем жизнь в приюте, – быть убитой, расчлененной и выброшенной в яму.

Фьють-фьють. Этот звук привлек внимание Эми к компьютеру. Окошко недавнего разговора с куратором еще висело на экране. И появилось новое сообщение. Эми направила кресло к столу – посмотреть, что пишет Сэм.

«Эми, ты еще здесь?»

Курсор мигал с бесконечным терпением, ожидая ответа Эми.

«Привет, Сэм. Да, я здесь. Но уже поздно».

«Не могу уснуть, все думаю о той девочке».

«Я тоже. Она по-прежнему на меня смотрит».

«Ужасно, что ты можешь восстановить чье-то лицо, но не имя, не историю. Мне бы тоже хотелось на нее посмотреть».

«Могу прислать фото головы по имейлу».

«Да, утром. – Курсор мигнул. – А как дела у Джека?»

«Не знаю. У него был странный голос, когда мы в последний раз говорили. Мне кажется, он весь ушел в расследование, чтобы выбросить мысли из головы».

«Что значит – странный?»

«Не знаю… Просто как будто одурманенный».

«Как движется расследование?»

«Похоже, он делает успехи. Считает, что знает, где ее убили».

Курсор снова довольно долго мигал.

«Каким образом ему удалось это выяснить?»

«Понятия не имею».

«И где, по его мнению, это случилось?»

«Он говорил что-то насчет дома у парка Уондсворт».

«Это очень неопределенно».

«Ничего более определенного он не сказал».

Разговор зашел в тупик. Снова замигал курсор. На сей раз прошло целых две минуты, а то и три, без единого сообщения. Взгляд Эми блуждал по комнате и снова остановился на голове девочки. Та молчаливо наблюдала за ней, глядя почти с укором. Почему Эми не смогла сделать что-то еще? Неужели так трудно найти убийцу?

Фьють-фьють.

«Эми, ты получила образец ДНК?»

«Да, Сэм. Но понадобится еще день или два для расшифровки».

«Не стоит особо надеяться найти совпадения».

«Я и не надеюсь. – И тут Эми вспомнила про Зои. – Но еще я попросила сделать тест ПЦР – узнать, не было ли у нее гриппа».

И снова долгое ожидание.

«Зачем?»

«Вы же сами всегда говорили, что любая мелочь способна помочь, когда складываешь кусочки головоломки».

Курсор опять заморгал.

«И ты получила результаты?»

«Да. У нас в лаборатории стажируется одна аспирантка по молекулярной генетике. Зои. Довольно неряшливая. Но умная. Когда подрастет, будет молодчиной. Глупышка так долго возилась с тестом, что проворонила комендантский час и застряла в лаборатории на всю ночь. Том будет доволен. Он ее не выносит!»

«И что она обнаружила?»

«Что у девочки и правда был грипп».

Курсор несколько раз мигнул.

«Но это же все равно не поможет делу, верно?»

«Скорее всего. Но есть одна странность. Зои сказала, что это не H5N1. По крайней мере, не та версия, которая вызвала пандемию».

«И как она это узнала?»

«Она сказала, что выделила вирус и расшифровала его РНК. В этом я плаваю, Сэм. Что-то про сайты рестрикции и кодовые слова, которых там быть не должно. В общем, она сказала, что этот вирус – плод генной инженерии».

Разговор прервался очень надолго, и Эми начала уже думать, что Сэм больше не у компьютера.

«Эй, Сэм, вы еще там?»

«Я здесь, Эми».

«И что вы об этом думаете?»

Эми смотрела на гипнотическое мигание курсора.

«Думаю, это меняет все».

II

Пинки смотрел на проплывающие мимо унылые муниципальные дома линялого горчичного цвета. Приятно прокатиться по опустевшему городу. Ни тебе пробок, ни светофоров. Гораздо удобнее перемещаться. И его ни разу не остановили. Достаточно притормаживать у армейских блокпостов до скорости пешехода. Камеры за секунды передавали номер машины в компьютер, и солдаты махали ему как важной шишке. Никаких личных контактов. И все довольны.

В Клэмэп-Коммон Макнил свернул направо, и Пинки был уверен – коп и понятия не имеет, что за ним хвост. Ночью невозможно увидеть машину в трех сотнях ярдов позади, с погашенными фарами. Пока Пинки видит хоть намек на габаритные огни Макнила, он его не потеряет. Уж точно, пока тот придерживается главных магистралей. Опасность упустить его возникнет, если Макнил свернет с шоссе, и Пинки не заметит. Тогда придется подобраться ближе, а это уже опасно.

Лежащий на соседнем сиденье телефон завибрировал в тихом нутре машины. Пинки взглянул на дисплей и ответил.

– Слушаю, мистер Смит.

– Здравствуй, Пинки. Ты где сейчас?

– Мы на Баттерси-Райз, мистер Смит. Едем к Уондсворту. Думаю, Макнил направляется на Роут-роуд.

– Боюсь, что так, Пинки.

– Тогда у нас неприятности.

– И гораздо более серьезные, чем ты думаешь. Эта глупая калека запросила тест ПЦР костного мозга.

– А это плохо?

– Очень плохо, Пинки. Они обнаружили вирус.

Пинки покачал головой. Вот ведь тупой говнюк Ронни Казински. Столько проблем навлек. Пинки чуть не пожалел, что убил его, теперь тот не может увидеть последствий своих действий.

– Что мне сделать, мистер Смит?

– Думаю, на некоторое время стоит оставить в покое мистера Макнила, Пинки. Сейчас нужно предпринять кое-что другое.

III

Роут-роуд находилась в конце скопища улиц, прозванных «Сушилкой для посуды». И не без причины, поскольку Баскервиль-роуд, выходящая на Уондсворт-Коммон, и пять улиц, отходящие от нее под прямыми углами, образовали нечто очень похожее на сетку для посуды. Хотя с тем же успехом их можно было бы назвать и «Расческой». В двух шагах, на другой стороне Тринити-роуд, находилась тюрьма Уондсворт.

Когда-то на Роут-роуд жил Дэвид Ллойд Джордж. В доме номер три. Здесь стояли особняки и трехэтажные таунхаусы из красного кирпича, спрятавшиеся за стенами и заборами, закрытые от улицы деревьями и живыми изгородями в садах, которые росли уже больше ста лет. Обочины были уставлены «БМВ», «Вольво» и «Мерседесами».

Макнил припарковался на Тринити-роуд и пошел пешком до адреса, указанного на бумажке. За черным кованым забором из чугуна стоял темный дом. Свет не горел ни в одном из ближайших домов, но этот носил следы запустения. Заросший и запущенный палисадник. Пустые мусорные баки валялись на боку. Почти на всех окнах опущены шторы или закрыты ставни. Дом резко контрастировал с вылизанными садами и аккуратными фасадами других окрестных домов. При дневном свете он, наверное, выглядел мавзолеем, единственным гнилым зубом в ослепительной улыбке.

До соседнего дома слева был широкий промежуток, но во Вторую мировую там пристроили бомбоубежище, так что дом невозможно было обогнуть, только пройти насквозь. Макнил постоял в лужице желтого света под фонарем, оценивающе глядя на дом. Он не выглядел обитаемым. Калитка громко возмутилась в темноте, когда он открыл ее и прошел несколько шагов к крыльцу у входной двери. Теперь Макнил увидел, что это старая дверь, недавно восстановленная в былом великолепии. Через витражное стекло в солнечные дни холл заливали цветные брызги света.

Сам дом не был так же запущен, как сад. Но никакой таблички с именем на двери не было. Слева находился дверной звонок, Макнил нажал его и долго не отпускал. Он услышал старомодный перезвон где-то в глубине дома. Но никто не откликнулся. Макнил постучал крышкой латунного почтового ящика, а потом нагнулся, приподнял крышку и заглянул внутрь. Не считая слабого света уличных фонарей за деревьями, просачивающегося через витраж, в доме стояла кромешная тьма, и Макнил почти ничего не видел. Через почтовый ящик он вдохнул запах явно нежилого дома, сырой и затхлый, как дурной запах изо рта, подтвердивший прежнее впечатление, что дом пуст.

Он спустился по ступеням обратно и прошелся перед фасадом. Похоже, соседи превратили свою половину бомбоубежища в сарай с синей дверью и сквозным проходом. Макнил перегнулся через забор и дернул за ручку. Дверь оказалась не заперта. Но внезапно сад озарился светом, ослепительным светом галогенового прожектора. На движения Макнила в соседнем доме сработала сигнализация, включившая прожектор. Макнил невольно отшатнулся, споткнулся о куст и шлепнулся в высокую траву, в галогеновом свете он был как на ладони. На втором этаже соседского дома распахнулось окно, из него высунулся пожилой лысеющий мужчина в голубой пижаме и с приставленным к плечу дробовиком, который нацелил точно на Макнила.

– Убирайся из моего сада! – прокричал он. – Вон!

Макнил встал, отряхивая грязь с пальто, и прикрыл глаза ладонью от света.

– Или что, вы меня пристрелите?

– Я предупредил.

– У вас есть лицензия на оружие?

– Я вызову полицию.

– Слишком поздно. Она уже здесь.

Мужчина немного опустил дробовик и уставился на фигуру в соседнем саду через голые ветки рябины.

– Вы из полиции?

– Да.

– Покажите удостоверение.

– Вряд ли вы оттуда его прочитаете, сэр.

– Перелезайте через забор и подойдите к входной двери. Там есть камера. Покажите удостоверение перед камерой.

Макнил сделал, как велено, снял пальто и перемахнул через забор, услышав, как тот под ним треснул. Подошел к камере, установленной так, чтобы до нее невозможно было дотянуться, над одной из двух колонн, поддерживающих портик. Поднес открытое удостоверение к объективу. Мужчина с ружьем исчез из окна, но его голос прозвучал из динамика, встроенного где-то на крыльце:

– Хорошо, инспектор. Зачем вы подкрадываетесь к моему дому в час ночи?

– Я интересовался соседним домом, мистер Ле Со.

Такая фамилия была написана на дверной табличке.

– Он пуст.

– Я догадался. Кто жил там последним?

– Это постоянная головная боль. – Макнил услышал раздражение в голосе Ле Со. – За несколько лет через него прошла целая вереница жильцов.

– А самые последние?

– Иностранная пара. Хотя женщину я почти не видел. Они прожили здесь около полугода и совершенно запустили сад. Краткосрочная аренда, так они сказали. Открывали какое-то там новое производство. Но я понятия не имею, что у него за бизнес. Он был не очень-то разговорчив.

Разговор с бесплотным голосом на пороге производил странное впечатление.

– Когда они уехали?

– Вот это самое странное и есть. Какие-то люди ходили туда-сюда вплоть до вчерашнего дня или около того. Хотя это могли быть и агенты. Сейчас дом выглядит пустым, но я не знаю, куда они уехали. Уж точно не обратно домой, потому что сейчас никто не может покинуть Лондон.

– А где их дом?

– Точно не знаю. Возможно, они французы. Но он прекрасно говорил по-английски, так что трудно сказать.

– А его жена?

– Я никогда с ней не разговаривал. Похоже, она никогда не выходила из дома. Они удочерили девочку, в сентябре она пошла в местную школу.

Макнил нахмурился.

– Откуда вы знаете, что ее удочерили? Они сами вам сказали?

– В этом не было необходимости, инспектор. Она была китаянкой, а они – нет. А когда девочка подхватила грипп, мы больше не общались. Хотя ни один из родителей, похоже, не заболел.

– Она выжила?

– Понятия не имею. – А после паузы он добавил: – Бедняжка.

– Почему вы это сказали?

– У нее было ужасно изуродовано лицо, инспектор Макнил. Самая жуткая заячья губа, которую я когда-либо видел.

Глава 18

I

Пинки быстро шагал между громадами складов, узкие металлические мостики для переходов между зданиями бежали над головой под странными углами, а под ногами лежала брусчатка. Слева – переулок Мэгги Блейк, справа – заколоченная вереница модных бутиков. Богачи сладко спали в своих переделанных складах за решетками окон, в сущности, в золотых клетках в охваченном пандемией городе. Когда-то разносящие чуму крысы сбегали на берег со стоящих здесь на причале кораблей. Теперь узкая щель, улица Шад-Темза, была полностью покинута и погружена в гробовую тишину, опустошенная другой смертельной заразой.

Пинки прошел мимо Джава-Уорф, пока не обнаружил искомый адрес. «Колониальная верфь». Он с легкостью перемахнул через электронные ворота, избежав острых зубцов наверху, и спрыгнул во двор. На низких столбах горели фонари, они привели его к площадке в глубине, откуда поднимался пандус к двери Эми. Пинки мысленно улыбнулся. Нашел почти моментально.

* * *

Эми тревожилась. Было почти два часа ночи, но ей совершенно не хотелось спать. Несмотря на усталость, заснуть она не могла. Последние слова куратора вызвали странное беспокойство. «Думаю, это меняет все». Что означают эти слова? Как она ни пыталась, Эми не добилась от куратора объяснений. Окошко чата осталось висеть на экране, курсор все мигал и мигал после нескольких безуспешных попыток возобновить разговор. «Сэм, вы еще там? Сэм? Поговорите со мной!» Никакого ответа. Ясно, что Сэм больше не у компьютера. Наверное, спит. Но почему разговор завершился таким неожиданным и загадочным выводом?

Эми прикончила бутылку красного вина и немного опьянела. Почти полчаса она проговорила с Лин, рассказывая ей о брате. О том, как Ли восставал против ее успехов. Как его раздражали хорошие оценки и призы, которые она получала в школе. Как она поступила в медшколу, когда окончила школу лучшей в своем выпуске. О своей успешной практике в качестве судебного стоматолога и помолвке с Дэвидом. В детстве родители во всем потакали Ли и шли на все возможные жертвы ради него, а Эми была предоставлена сама себе, и для него стало большим ударом, когда старшая сестра оказалась такой успешной, в отличие от него. Он никогда не получал хороших оценок в школе и так и не сдал выпускной экзамен, а в результате оказался помощником повара, нарезал овощи в ресторане в Чайнатауне. На каждый подарок, который Эми делала родителям, чтобы отметить свои успехи, Ли смотрел с ревностью и обидой.

Зато после аварии, в которую попала Эми, он буквально расцвел. Всегда был полон добрых слов и выражал фальшивое сочувствие. Но Эми чувствовала его злорадство. Старшая сестра наконец-то заняла подобающее место – в инвалидном кресле. Теперь именно он будет заботиться о семье, покупать подарки и сядет, как и положено, во главе семейного стола рядом с отцом.

Но он не рассчитывал на решимость Эми подняться над своей инвалидностью, и когда она отсудила миллион за ущерб, брат решил, что заслужил в нем долю. Как и вся семья. В конце концов, разве они не приносили жертвы ради успехов Эми?

И в первый раз в жизни Эми восстала против него. Ей нужны были эти деньги, чтобы снова встать на ноги, если не в буквальном смысле, то в метафорическом. Он что, не понимает, как дорого обходится инвалиду способность вести нормальную жизнь?

Это привело к возникновению трещины в семейных отношениях, и Эми переехала из китайского квартала в великолепное одиночество старого склада специй в Бермондси. Родные навестили ее только однажды, всей семьей, и в их завистливых глазах горела обида на все, что они видели. И больше они не возвращались. Так великолепное одиночество Эми превратилось в не очень великолепное одиночество, пока в ее жизнь не вошел Джек.

Бедный Джек. Она думала о том, что сейчас он где-то там, в ночи, сосредоточился на убийстве, хотя вряд ли его раскроет, изо всех сил стараясь не думать о сыне, которому уделял слишком мало внимания. Но он понял это слишком поздно, и теперь уже ничего не изменишь.

Она выгнула спину дугой, чтобы потянуть мышцы, и попыталась изменить положение в кресле. Она слишком долго в нем просидела. В местах соприкосновения мышцы начали ныть. Нужно лечь в кровать и дать телу отдохнуть. Но она не могла отделаться от мысли, что Макнил до сих пор на улицах города. Ей хотелось быть наготове, если она ему понадобится, когда в семь часов он закончит работу в полиции. Она решила, что душ снимет боль. Как минимум поможет не заснуть и остаться бодрой.

* * *

Сначала Пинки услышал звук подъемника у лестницы, а потом увидел девушку. Он уже обыскал ее спальню, в уверенности, что гул подъемника предупредит его заранее. Пинки услышал ее голос с мансарды и сначала решил, что она не одна. Но когда прислушался и разобрал слова, то понял, что звучит только один голос. Видимо, она разговаривала с кем-то по телефону. Откуда ему было знать, что она говорит с девочкой, чью плоть на его глазах срезал с костей мистер Смит?

А теперь из наблюдательного пункта в гардеробной, прижавшись к щели в дверце, он впервые хорошо ее рассмотрел. У него почти перехватило дыхание. Она была прекрасна. Маленькая и хрупкая, такая уязвимая с бесполезными ногами. Она сидела в подъемнике слегка на боку, с закрытыми глазами и сложенными на коленях руками. Что-то в безмятежности ее позы привлекло Пинки, больно кольнуло в самое сердце. Каким-то странным образом она напомнила ему мать.

Безмятежность была основополагающей чертой его матери. Почти дзен-буддистский фатализм позволял смиряться со всеми булыжниками, которые швыряла в нее жизнь. И Пинки вспомнил, как в ту ночь, сидя в чулане под лестницей, впервые услышал ее крик. А с воспоминаниями пришла и знакомая дрожь. И тогда темень гардеробной вызвала у него клаустрофобию, начала душить. Пришлось тщательно контролировать дыхание, иначе Эми могла бы его услышать. Он не хотел ее убивать. Пока что.

Пинки смотрел, как она перебирается на кресло у подножия лестницы, и вслушивался в визг электромотора, когда Эми подъехала к ванной.

Услышав третий или четвертый крик матери, он наконец-то собрался с духом и в панике открыл дверь. Ему было всего десять, еще даже не подросток. Они находились на кухне. Мать лежала на полу, а мужчина сверху, сжимая ей горло, матерясь и приказывая заткнуться. Он пару раз ударил ее, раскроив губу, и она морщилась от боли, белые зубы вымазались в крови. Одежда на ней была порвана, живот обнажен, одна грудь вывалилась из лифчика. Пинки не понимал, что именно происходит, знал лишь, что этот мужчина делает больно его матери. Он действовал не раздумывая, автоматически. Прыгнул мужчине на спину и яростно вцепился ему в волосы, заорав, чтобы отпустил его мать.

Мужчина ошалело развернулся и сбросил мальчика со спины. Он с удивлением понял, что они не одни. Пинки упал, стукнувшись головой о дверной косяк, на мгновение оглушенный, в глазах вспыхнули искры. И снова услышал материнский крик, теперь совершенно безумный. А мужчина ревел и душил ее, заглушая крики. Пинки увидел, как яростно дергаются ее ноги, когда она пыталась вздохнуть, голые пятки сучили по полу. Пинки каким-то образом удалось снова подняться и проковылять до кухонного стола. Там стояла подставка с ножами. С тех пор он каждую минуту своей жизни сожалел, что не сделал этого быстрее. Не встал на тридцать секунд раньше. Тогда его мама еще была бы жива. Но когда он со всей силы вонзил хлебный нож мужчине между лопатками, она уже умерла, а его собственная жизнь безвозвратно изменилась.

Пинки осел по стене темной гардеробной и обхватил колени руками, притянув к груди. Он ненавидел эти воспоминания, всегда пытался зарыть их поглубже, спрятать, но в темноте они постоянно возвращались. Он пытался остановить рыдания, но все равно чувствовал на щеках горячие слезы. Ему хотелось закрыть глаза. Хотелось отбросить эти видения и мягко погрузиться в параллельный мир, где каждую ночь мать перед сном нежно целовала его в лоб и шептала: «Спи крепко, малыш».

Когда он наконец-то взял себя в руки, утихомирил дыхание и вытер слезы с лица, то услышал журчание душа из ванной. Он снова привалился к стене и глубоко вздохнул. Пока она в душе – идеальный момент.

Он медленно открыл дверь и выскользнул на лестничную площадку. Дверь ванной была приотворена, и Пинки видел поднимающийся в холодном электрическом свете пар, похожий на рассветный туман зимним утром. Он пересек холл и замер у двери, медленно наклонившись к щелке, через которую заглянул внутрь.

В душе было сделано приспособление, чтобы Эми могла держаться, почти стоять. Через пар и текущую по стеклу воду Пинки видел, что она голая, под горячими струями воды кожа порозовела. Он заметил розовато-коричневые круги сосков, черный треугольник между ног и тут же отпрянул в смущении. Однажды он видел мать обнаженной в душе. Он забрел в ванную случайно и стоял почти минуту, наблюдая за ней, пока она его не видела. И наконец она заметила его и закричала, ругая за подглядывание. «Ах ты, мерзкий мальчишка». Она редко повышала голос, и это был один из тех немногих случаев, с тех пор он не мог смотреть на обнаженную женщину, не чувствуя вины.

Он развернулся и поспешил обратно через лестничную площадку и вверх, ступая быстро, но осторожно. Прямо на мансарду. На верхней ступени лестницы он быстро осмотрел огромную гостиную, пока взгляд не упал на компьютер. На экране сменялись одна за другой фотографии скринсейвера, пейзажи с холодной синевой на зелень тропического леса, туманную и влажную. Пинки сел за стол и тронул мышку. Скринсейвер исчез, уступив место окну с диалогом – Эми и Сэм. Мигающий курсор, последние настойчивые вопросы Эми. «Сэм, вы еще там? Сэм? Поговорите со мной!» Пинки мысленно улыбнулся и заметил иконку адресной книги на панели внизу экрана. Он щелкнул по иконке, и открылась адресная книга. Он набрал: «Беннет». И тут же появился адрес: Том Беннет, Фулэм, Парфри-стрит, 1, квартира 13А. Как удачно. Но не для Тома. Или Гарри.

Пинки закрыл адресную книгу и оставил экран в том же виде, что и нашел, запустив скринсейвер, чтобы Эми не догадалась о его вмешательстве.

И тут Пинки увидел ее, наблюдающую за ним с другого конца комнаты, и его шея покрылась мурашками.

– Господи, – прошептал он.

Прямо вылитая она. До жути. Ее отвратительные губы, в точности как были при жизни. Откуда они узнали, как она выглядит, имея лишь череп?

На мгновение он забыл, где находится, и пересек комнату, чтобы рассмотреть получше. Он затряс головой, восхищаясь мастерством китаянки, сейчас находящейся в душе. Девочку как будто запечатлели с фотографии. Эми ошиблась только в одном. И это его раздражало.

* * *

Эми насухо вытерлась, выйдя из душа, и покатила кресло через спальню. Она задумалась, надеть халат или чистую одежду. И решив одеться полностью, легла на кровать, чтобы натянуть чистое белье, джинсы и толстовку. Потом села в кресло, наклонилась и сунула ноги в кроссовки. Одеваться было непросто, но врачи сказали, что это хорошее упражнение, необходимое, чтобы поддерживать работу мышц.

Пока подъемник у лестницы мягко поднимал ее наверх, она закрыла глаза и впервые ощутила желание поспать. Она поняла, что если приляжет на кушетку, то моментально уснет. Оказавшись в мансарде, Эми тут же почуяла – что-то не так. Трудно сказать, что именно ее насторожило. Возможно, тончайший чужеродный запах, висящий в воздухе на верхнем этаже. Или ощущение чьего-то присутствия, почти что привидения или духа. Невозможно объяснить, как работают в подсознании чувства, в которых мы не отдаем себе отчет. Но что бы это ни было, ей стало не по себе.

Она подвела кресло к рабочему столу. Может, пришло новое сообщение от куратора? Эми шевельнула мышкой, чтобы убрать скринсейвер, и увидела диалоговое окно мессенджера в том же виде, в каком его оставила.

«Сэм, вы еще там? Сэм? Поговорите со мной!»

Она пересекла половину мансарды, но тут бросила взгляд на голову и невольно вскрикнула. В нее вонзил свои крохотные невидимые иголки страх, и Эми в панике огляделась. В комнате никого не было. Она замерла и прислушалась. Ни звука. Потом снова заставила себя посмотреть на голову девочки. Волосы парика были коротко подстрижены и торчали неровным ежиком, в точности как она и воображала. Эми заставила себя взяться за пульт в подлокотнике и подъехала ближе.

Стол был усыпан спутанными клочьями черных волос. Среди них валялись ножницы.

Лицо смотрящей на нее Лин после стрижки кардинально изменилось. На мгновение Эми задумалась, не сама ли это сделала, а потом забыла. Но хотя эта мысль была ей по душе, она ее отогнала, с абсолютной уверенностью понимая, что, пока она принимала душ, кто-то побывал в доме и постриг девочке волосы.

Каким бы безумием это ни казалось, доказательство находилось у нее перед глазами. И пугало до смерти. Не исключено, что сделавший это человек по-прежнему в квартире. Эми не сумела сдержать дрожь в руках, когда схватила телефонную трубку, и тут же выронила ее на пол. Но потом аккуратно подобрала телефон и трясущимися пальцами набрала мобильный номер Макнила. Раздался гудок. Потом еще один. И еще один. А затем включилась голосовая почта. Эми уже собралась в отчаянии повесить трубку, но потом все же решила оставить сообщение.

Собственный голос показался незнакомым, когда она заговорила, пытаясь справиться с истерикой.

– Джек, в квартире кто-то есть. Пожалуйста, приезжай как можно быстрее. Мне страшно.

Она нажала на отбой и стиснула телефон у груди. Эми еще никогда в жизни не была так напугана.

Глава 19

I

Макнил дождался, пока коммутатор переключит его на нужную линию, и наконец услышал голос Доусона:

– Сержант Доусон.

– Руфус, это Джек.

– Привет, Джек. Как у тебя дела?

– Похоже, я выяснил, где жила девочка. В доме на Роут-роуд в Уондсворте. В арендованном доме. По словам соседа, в последние полгода в доме жила семья, возможно, из Франции, по фамилии Смит.

– Да уж, очень правдоподобно.

– У них была девочка-китаянка с заячьей губой. Уверен, что это она и есть. Но родители были европейцами. Нужно разузнать, кто снимал дом. Сосед считает, что он сдавался через агентство. Узнай фамилию агента и вытащи его из постели. Я хочу знать, кто сейчас арендует дом или кто арендовал его недавно.

– Сейчас же этим займусь.

– Молодец.

Макнил продиктовал ему адрес.

– Джек… – Доусон помедлил, явно собираясь что-то сказать. – Насчет сегодняшнего вечера…

– Извини, Руфус, – опередил его Макнил.

– Нет, это ты меня извини, Джек. Всех нас. Мало того, что случилось, а тут еще… – Он запнулся. – Черт, мы все ужасно сожалеем.

– Не нужно извиняться. Вы же не знали. И я ценю вашу заботу. Честно. Поблагодари ребят.

Он завершил звонок и некоторое время сидел в темном коконе своей машины, глядя на Тринити-роуд и тюрьму вдали. Говорили, что грипп прокатился по тюрьмам как лесной пожар. Природа сама вынесла смертный приговор. Всем без разбора, без права на апелляцию. Там не было заметно никакого движения. Все затихло. Ни шороха. Ни воя котов, ни лая собак. Ни единой машины. Полное впечатление, что он остался последним живым человеком на земле. И именно таким себя и чувствовал.

Тишину нарушила трель «Смелой Шотландии». Макнил взглянул на экран мобильного. Поступило сообщение по голосовой почте. После секундного колебания он решил его не слушать. Что бы это ни было, оно подождет. Сейчас у него есть дела поважнее.

Он снова прошелся до Роут-роуд и постоял, глядя на дом. Именно там она провела последние полгода жизни. И скорее всего, именно там и умерла. Она ходила по этим улицам с рюкзаком, в школу и обратно. Возможно, отводила глаза, чтобы избежать любопытных взглядом прохожих. Наверное, ее страшно дразнили и издевались в школе. Даже учителя с трудом сдерживались, чтобы не таращиться на ее уродство. Как печально, что единственный физический дефект наложил отпечаток и на все остальное – личность, ум, характер, темперамент. Как грустно, что о людях чаще судят по внешности, а не по внутренней сути.

Макнил прошел через калитку в сад Ле Со. Он попросил владельца отключить прожекторы на сегодняшнюю ночь, если не хочет, чтобы его снова побеспокоили. Синяя дверь бомбоубежища распахнулась в темноту. Макнил на ощупь пробрался внутрь, глаза скоро привыкли к сумрачному освещению от уличных фонарей за его спиной. Здесь хранился садовый инструмент, лейки и цветочные горшки. Пахло сырой землей, а холод пробирал до костей даже через толстое пальто. Дверь в дальнем конце вела во внутренний двор. Там было еще темнее. Сюда уже не проникал свет с улицы. Соседский сад отделяла высокая кирпичная стена.

Макнил ощупал верх стены, проверяя, не вставлены ли в нее осколки стекла в цементе. Но нащупал лишь мягкий податливый мох. Он собрался и подпрыгнул, подтянулся, царапая стену мысками ботинок в поисках опоры, и наконец перекинул одну ногу, на краткий миг оседлал стену и спрыгнул с другой стороны, в сад дома номер тридцать три. Пригнулся на мощеной дорожке и побежал вдоль огромного зимнего сада, пристроенного к задней стороне дома, прислушиваясь, не потревожил ли кого из соседей. Ле Со внял его совету. Прожектор не включился, из соседних домов не доносилось ни звука.

Сейчас Макнил собирался незаконно вломиться в дом. Но получить ордер посреди ночи, да еще в текущей обстановке, было почти невозможно. Он даже вряд ли вытащит из постели судью. Если он найдет что-нибудь в доме, то потом сюда может прийти кто-то другой со всеми нужными бумагами и законно обыскать его. Но Макнил не хотел ждать. Он был буквально одержим этим делом. Не только потому, что через несколько часов перестанет быть полицейским, его подстегивало и нечто другое. Ощущение, что скорость в этом деле имеет первостепенную важность. Убийство двух парней у жилого дома в Ламбете. Казнь Казински в Сохо. Тщательно усаженный труп Джонатана Флайта в Южном Кенсингтоне. Где бы он ни появился, умирали люди. Люди, которым кто-то очень хотел заткнуть рот. Спешка, с которой действовал убийца, передалась и Макнилу, и сейчас он решил поднажать, наплевав на правила и последствия.

Почти полная луна пыталась пробиться через пелену облаков, затянувших ночное небо. Но черные складки разбухших от дождя туч пропустили только крохотный отблеск лунного сияния. По длинной высохшей траве, душившей сад, шуршал ледяной ветер, шелестел листьями вечнозеленых кустов, нестриженых и одичавших.

Макнил прижался лицом к стеклу зимнего сада и попытался рассмотреть что-нибудь внутри. Но темнота была непроницаемой. Он обогнул зимний сад и за углом подвернул лодыжку, наткнувшись на тяжелый мраморный вазон. Макнил в сердцах выругался себе под нос.

И тут услышал какой-то шорох в траве. Не просто шуршание ветра, там двигалось нечто более крупное, чем домашнее животное или городская лиса. Он замер и прислушался. Рядом кто-то был. Макнил чувствовал присутствие другого человека и почти не сомневался, что слышит его дыхание. Тот стоял неподвижно, возможно, ожидая следующего шага Макнила. И хотя Макнил никого не видел в траве, тот человек наверняка его видел. Он решил действовать первым.

– Кто здесь? – выкрикнул он и тут же понял, как глупо это звучит. Как будто кто-то ответит!

Но его слова вызвали внезапное движение слева, в тени заросшего сада. Он услышал хруст сухой травы под ногами бегущего человека, и к заднему забору метнулся силуэт. Макнил едва его разглядел – легкая и темная фигура, значительно меньше его ростом.

Макнил побежал за ним, продираясь сквозь заросли сада и больше не пытаясь скрываться. Уже у высокого деревянного забора он схватил в охапку какую-то колючую твидовую ткань, и вместе с незнакомцем рухнул на груду пластмассовых цветочных горшков рядом с ветхим садовым сараем. Пластик затрещал, ломаясь под двойным весом. Тот, кого поймал Макнил, извивался и дергался под ним, взвизгивая от страха в темноте. А потом вдруг прямо перед лицом вспыхнул свет, ослепив Макнила. Фонарь. Макнил схватил руку с фонарем, и луч света заметался в ночи. Другая рука царапала и щипала ему лицо ногтями, пока Макнил не схватил и ее, а затем вывернул фонарь в лицо неизвестному.

Он потрясенно уставился на бледное испуганное лицо женщины среднего возраста с короткими седеющими волосами. Но хотя в ее темных глазах читался страх, была в них и решительность. Она извивалась туда-сюда, отчаянно пытаясь выдернуть запястья из железной хватки Макнила. Фонарик перекувырнулся и отлетел на траву, и луч упал на них, освещая борьбу и отбрасывая тени на забор.

– Я закричу! – сказала она тоненьким от страха и едва слышным голоском.

– Если вы закричите, то и я могу, – выдохнул Макнил.

Что-то в его голосе заставило ее остановиться. Она лежала на траве под Макнилом, хватая ртом воздух, странное, взвинченное создание в твидовых жакете и юбке, белой блузке и жемчужном ожерелье.

– Кто вы, черт возьми? – охнула она.

– Инспектор Джек Макнил. А вы кто?

Он почувствовал, что ее паника отступает.

– Меня зовут Сара Кастелли, – ответила она с явным североамериканским акцентом. Я занимаюсь расследованием для АОЗ.

– Что еще за АОЗ?

– Агентство по охране здоровья. Могу показать вам удостоверение, если желаете.

Макнил выпустил ее запястья, но удерживал за талию, так что женщина по-прежнему была прижата к земле. Он потянулся за фонарем и посветил на нее.

– Пожалуйста, не светите мне в лицо, – резко сказала она, и Макнил отвел фонарь, посветив на ее руку, которую она сунула во внутренний карман и вытащила ламинированное удостоверение АОЗ на цепочке.

На удостоверении была фотография и полное имя. Сара Элизабет Кастелли. Там была и дата рождения, и Макнил быстро произвел подсчет. Ей было почти шестьдесят, и он вдруг почувствовал себя виноватым из-за того, что так грубо с ней обращался. Он перекатился набок и быстро встал, а потом протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Но Кастелли проигнорировала протянутую руку и встала самостоятельно, стряхнув с жакета и юбки куски сломанной пластмассы, грязь и палую листву.

– Костюм испорчен, – пробормотала она. – Вы не имеете представления, как вести себя с дамой, мистер Макнил.

– Совершенно определенно, – отозвался Макнил. – Что вы здесь делаете, мисс Кастелли?

– Миссис, – поправила она. – Кастелли – моя фамилия по мужу. Но вы можете называть меня доктором.

– Вы не ответили на мой вопрос, доктор.

Она старательно избегала смотреть ему в глаза и продолжала отряхиваться.

– Ну, я могла бы ответить, если бы вы тоже показали свое удостоверение. А то вдруг вы только притворяетесь полицейским.

Макнил показал удостоверение.

– Итак?

– Я пыталась найти источник пандемии, мистер Макнил. Вот чем я занимаюсь. Отслеживаю источник инфекции и составляю рекомендации, как ее сдержать.

– Вы американка?

– Канадка. Хотя последние двадцать лет прожила в Штатах. Даже приняла гражданство, когда вышла замуж за мистера Кастелли. Хотя не стала бы, если бы знала, что он больше предан сицилийскому флагу, чем звездно-полосатому. Вы смотрели фильм «Замужем за мафией», мистер Макнил? Ну так вот, это про меня. Оказалось, что семья мистера Кастелли управляет половиной Нью-Йорка. И это не очень понравилось департаменту юстиции, когда я работала там советником по здравоохранению. – Она с вызовом покосилась на Макнила. – Что еще вы хотите знать?

– Мне было бы интересно услышать, почему вы считаете, что пандемия началась в саду дома в Уондсворте, доктор Кастелли.

– Естественно, я так не считаю. Но думаю, кто-то, живущий в этом доме, мог быть носителем или первым заболевшим.

– Дом пуст.

– Я знаю.

– И как же вы намеревались в него проникнуть?

– Что за мелочные придирки, мистер Макнил? А раз уж вы здесь, то могли бы взломать его для меня. – Она помолчала и подняла бровь. – Вы же все равно собирались это сделать, верно?

– Почему вы так решили?

– А зачем же еще вы крадетесь по саду посреди ночи? – Теперь уже Макнил отвел взгляд, и доктор Кастелли воспользовалась преимуществом: – И вы не сказали, что здесь делаете, мистер Макнил.

Макнил окинул взглядом словоохотливую и нахальную дамочку в твидовом костюме и с растрепанными седыми волосами и решил говорить начистоту.

– Я расследую убийство десятилетнего ребенка, – сказал он. – Девочки. Думаю, она жила здесь.

Лицо доктора Кастелли помрачнело.

– Чой?

– Я не знаю, как ее зовут.

– Здесь жила только одна девочка, насколько я знаю. И ее звали Чой Смит.

II

Перчатка защитила ладонь, когда стекло вылетело вовнутрь, устлав осколками ковер под окном. Макнил просунул руку, открыл задвижку и поднял окно.

– Вы отлично справились, мистер Макнил, – прошептала доктор Кастелли. – Этому учат в полиции?

Макнил сердито взглянул на нее и протянул руку, чтобы помочь перебраться через подоконник в комнату. Чуть раньше по решетке со спутанными вьюнами они забрались на покатую крышу и сползли по ней до этого окна на втором этаже.

Теперь они явно очутились в кабинете. Макнил осветил комнату фонарем доктора, и луч выхватил заваленный бумагами стол, компьютер, калькулятор и два телефона. Макнил покопался в бумагах. Счета за электричество и воду. Письмо, видимо, на французском, из компании «Омега 8» с адресом в Сассексе, и другие на том же фирменном бланке. Какая-то научная статья, снова на французском.

Еще там был книжный шкаф с собраниями сочинений английских классиков, томами в кожаных обложках – вероятно, наследие владельца дома. Большая репродукция средневековой карты Лондона в рамке. На полу тоже валялись бумаги, словно разбросанные в порыве злости. За дверью находилась лестница, две ступеньки вели в ванную на первом пролете, а чуть ниже находились еще две двери в спальни второго этажа. Макнил перегнулся через перила лестницы и заглянул в колодец внизу, в прихожую, где свет уличных фонарей преломлялся в витраже входной двери на тысячи разноцветных фрагментов и играл на паркетном полу. А потом Макнил поднял голову на лестничную площадку мансарды, в двадцати футах выше, там тоже были двери в спальни и ванные. Огромный дом для семьи всего из трех человек.

Спальня Чой находилась в глубине дома, на втором этаже, в половине лестничного пролета от кабинета. Там стояла узкая кровать в углу и маленький письменный стол у окна, к его ножке прислонился школьный рюкзак. На столе лежала открытая тетрадь с домашней работой, цветным карандашом были выписаны большие и по-детски корявые китайские иероглифы. Макнил посветил на тетрадь фонариком и вспомнил о костях, которые видел на столе лаборатории на Ламбет-роуд. Крохотных косточках из тех маленьких пальчиков, которые держали карандаши и выписывали иероглифы. Как давно она их писала? Может, всего несколько дней назад. Макнил оглядел печальную и пустую комнату. Никаких картин на стене. Ни фотографий, ни рисунков. На полу нет игрушек. Он вспомнил кавардак в комнате Шона, заваленной всеми атрибутами детства.

Доктор Кастелли открыла дверь встроенного шкафа. Одежда Чой висела аккуратными рядами на проволочных плечиках и по большей части выглядела новой. Блузки и юбки, ряд маленьких туфелек под ними. В комоде они обнаружили стопку антрацитово-серых джемперов, школьный галстук, трусы и носки. Ни футболок, ни джинсов, ни какой-либо яркой одежды, отражающей кипучую натуру ребенка. Ни намека на какую-нибудь игру. Что за странное, спартанское существование вела девочка в этом доме?

– Господи, да в детской палате умирающих от рака и то больше веселья, – сказала доктор Кастелли. Она подняла серый джемпер из ящика и поднесла к лицу. – Бедный ребенок.

Макнил посмотрел на нее.

– А вы не боитесь заразиться?

– Гриппом? – Она передернула плечами. – Сомневаюсь, что могу его подцепить. Я сталкивалась со столькими инфекционными заболеваниями, мистер Макнил. В моем организме столько антител, что несколькими пинтами моей крови можно привить весь Лондон. – Она покачала головой. – Почти весь прошлый год я провела во Вьетнаме, гоняясь за больными птичьи гриппом и пытаясь понять, были ли случаи передачи от человека человеку. Я их не обнаружила, но контактировала с большинством больных. Мы решили сделать анализы крови у некоторых родственников. И в ряде случаев нашли антитела у них в крови. Как будто они перенесли грипп, но без симптомов. Это внушило нам надежду, что, возможно, он не так смертоносен, как мы опасались. Конечно же, мы ошиблись. Но потом проверили мою кровь, и у меня тоже оказались антитела. Удивительно, да?

– Вы сказали, что не обнаружили случаев передачи от человека человеку.

– Именно так. Но другие обнаружили. Первый случай, как считается, произошел в Таиланде. В большой семье в провинции Кампхэнгпхет, около пяти часов езды к северу от Бангкока. Ученые примерно смоделировали, что произойдет, если начнется успешная передача от человека человеку. Через двадцать один день будет шестьсот заболевших. А еще через десять дней – шесть тысяч. Вот почему мы все так всполошились, мистер Макнил. При передаче от человека человеку и летальности от семидесяти до восьмидесяти процентов количество умерших по всему миру достигнет немыслимых цифр. Вы слышали про грипп испанку?

Макнил кивнул.

– Худшая пандемия в истории человечества. В 1918 году погибли больше пятидесяти миллионов. Смертность у нее была меньше двух процентов.

– Я думал, чума была хуже испанки, – сказал Макнил.

– От нее погибло больше людей, это да. Но это заняло несколько сотен лет. А испанка сделала свое дело всего за несколько месяцев.

Из комнаты Чой они перешли в хозяйскую спальню.

– Дело в том, – сказала доктор Кастелли, – что мы были совершенно уверены – именно птичий грипп вызовет следующую пандемию, он начнется в Юго-Восточной Азии и постепенно распространится по всему остальному миру. Вот почему мы сосредоточили все усилия именно там. Конечно, в конце концов грипп добрался бы и до Лондона. Но никто и на секунду не мог представить, что он отсюда начнется.

Эркерные окна большой хозяйской спальни выходили на улицу. Но ставни были закрыты, чтобы сюда не проникал ни свет, ни любопытные взгляды. Большую двуспальную кровать так и не прибрали с тех пор, как кто-то спал на ней в последний раз. Подушка с левой стороны осталась нетронутой – похоже, спал здесь только один человек. В комодах и шкафу обнаружилась только мужская одежда. Никаких духов, щеток для волос или косметики в прилегающей ванной. Если жена мистера Смита и жила в этом доме, то явно уже давно уехала.

Доктор Кастелли наблюдала, как Макнил методично обыскивает комнату.

– Те цифры, которые объявляет правительство… – сказала она. – Это чушь собачья. Они гораздо хуже.

– Насколько хуже?

– Ну, сколько жителей в Лондоне? Около семи миллионов? Прикиньте сами. Четверть населения заболеет. Это около миллиона семисот пятидесяти тысяч. Примерно три четверти этих людей умрут. Это больше миллиона трехсот тысяч. Умрут. Исчезнут навсегда. Безвозвратно.

Макнил повернулся и посмотрел на нее в призрачном желтоватом свете фонарика. Она явно любительница статистики.

– Цифры – это не люди, доктор Кастелли. А люди – не цифры.

Но он знал, что Шон стал именно цифрой, очередной обезличенной жертвой, скормленной печи.

Что-то в его тоне вызвало озадаченный взгляд доктора Кастелли.

– Это был кто-то близкий? – спросила она через пару секунд.

– Сын.

– Сочувствую.

– Да. – Макнил повернулся к двери. – Давайте спустимся вниз.

Кремовые с черным кухонные шкафчики по большей части пустовали. Макнил обнаружил только несколько банок консервов и несколько пакетов с бакалеей – лапшой, спагетти и сахаром. В холодильнике стояли початые банки с соусом, оливками и майонезом. В пластиковой бутылке плескалось на донышке молоко. Макнил понюхал его и отпрянул от запаха кислятины. Он посмотрел на дату. Срок годности истек почти две недели назад. Эркерное окно кухни выходило в сад сзади дома. У окна стоял небольшой стол и два стула. Вероятно, мистер и миссис Смит не имели привычки завтракать вместе с дочерью. Стеклянные двери вели в зимний сад, где стоял большой стеклянный стол и чугунные стулья с мягкими сиденьями. Другая стеклянная дверь вела оттуда в гостиную.

– Что вы ищете, мистер Макнил? – поинтересовалась доктор Кастелли.

Он пожал плечами.

– Не знаю. А вы? Что вы рассчитывали здесь найти?

– Наверное, как и вы: я пойму, когда найду что-то важное, как только это увижу. Что-нибудь, дающее намек, каким образом она заболела гриппом.

Макнил прошел в зимний сад, и доктор Кастелли последовала за ним. Он высветил фонариком поверхность стола. Тот был завален бумагой, документами и письмами. Все на французском. Он поднял одно письмо и попытался прочесть его, но прошло уже много времени с тех пор, как он провалил экзамен по французскому. На письме был тот же адрес компании «Омега 8». Когда он взял письмо в руки, на пол слетел клочок бумаги.

Доктор Кастелли подняла его.

– Вам лучше на это взглянуть, – сказала она, выпрямившись, и Макнил повернулся к ней с фонарем.

Это была полоска фотографий на паспорт, три штуки. Четвертая была отрезана, вероятно, для паспорта. На двух фотографиях в камеру пыталась улыбнуться девочка-китаянка с чудовищно деформированной верхней губой. Ее волосы выглядели так, будто их обкорнали фестонными ножницами, а еще на ней были уродливые очки в черепаховой оправе. На первом снимке она отвернулась от камеры с озадаченным выражением лица и говорила что-то, отвлекшись от съемки. Так значит, это и есть Чой. Мешок с костями, к которому его вызвали девятнадцать часов назад на стройплощадку около Вестминстера. Это ее голову Эми оживила в своей мансарде на бывшем складе. И добилась явного сходства.

– Это она? – спросила доктор Кастелли.

– Скорее всего.

– Почему вы не уверены на сто процентов?

– От нее остались только кости, доктор Кастелли. Все остальное с них срезали. Не считая реконструкции лица, проведенной по черепу, мы не знаем, как она выглядела. – Он снова посмотрел на фотографию. Заячью губу ни с чем не спутать. – Но очень похоже, что это она.

Он положил паспортные фотографии в полиэтиленовый пакет для улик и аккуратно убрал во внутренний карман. Они вернулись в прихожую.

На столике под почтовым ящиком скопилась почта за пару дней. Пачка невскрытых конвертов неаккуратной стопкой лежала на комоде. Доктор Кастелли пролистала их. И хмыкнула.

– Половина писем от меня. Он даже не потрудился их открыть. Неудивительно, что я не получила ответа.

– Зачем вы ему писали? – спросил Макнил. – И почему вообще приехали сюда?

Доктор Кастелли устало и обреченно вздохнула.

– Я почти уверена, что пандемия началась в загородном лагере для лондонских школьников в Кенте. В октябре, во время каникул. Центр «Бег и плавание». Туда на неделю приехали тысячи лондонских детей под присмотром учителей. Это муниципальный центр. Ну, сами знаете, что это такое. Там дети плавают на каноэ и под парусом, занимаются скалолазанием. Устраивают командные соревнования, а некоторые ученики борются за приз герцога Эдинбургского. Какое-то время они живут в палатках и разводят костры. И все эти дети постоянно находятся на виду друг у друга. Ни минуты в одиночестве. В общежитиях, в столовых и во время однодневных автобусных экскурсий. Идеальная среда для распространения болезни.

Она медленно вскрыла конверт собственного письма и покачала головой, просматривая его.

– Все семьи, которые мы идентифицировали как первых носителей гриппа, в октябре отправляли детей в тот лагерь. Мы могли бы быстрее докопаться до истины, если бы раньше начали шевелиться. Но только через несколько недель осознали, что произошло. К тому времени грипп уже вышел из-под контроля, и пришлось пробираться обратно к первому носителю через все эти цифры. Но мы сумели отследить всех побывавших там детей и исключить их в качестве источника. Мы искали какие-либо связи с Юго-Восточной Азией. И наткнулись на Чой – самый вероятный вариант. Мы знали, что она китаянка по происхождению, приемная дочь французов. Но понятия не имели, как давно приехала из Китая и имеет ли вообще какие-либо связи с ним. Она могла родиться и во Франции. Но она осталась единственной, о ком мы не смогли найти каких-либо сведений. Ее родители не отвечали на письма и телефонные звонки.

Она снова бросила письма на столик и испытующе посмотрела на Макнила проворными черными глазами.

– Методом исключения, мистер Макнил, и в отсутствии доказательств обратного, придется предположить, что именно Чой могла быть источником инфекции.

Глава 20

Квартира на Парфри-стрит оказалась напротив больницы Чаринг-Кросс. Пинки знал, что там часто делают операции по ампутациям и смене пола, хотя необязательно в таком порядке. До пандемии местные жители шутили, что не могут точно сказать, кто выходит из больницы – мужчина или женщина. Отличное место для парочки, которую он намеревался посетить, подумал Пинки.

Квартира Тома и Гарри, номер 13А, находилась над цветочным магазином, он же работал как кафе. По соседству с кафе был круглосуточный продовольственный магазин, в любое время торгующий спиртным в голубых полиэтиленовых пакетах. До пандемии на улице постоянно наблюдался ручеек пациентов в пижамах. В эту сторону они шли с пустыми руками, а обратно с голубыми полиэтиленовыми пакетами.

Теперь палаты были в основном заполнены мертвыми и умирающими. Обычная специализация больницы отошла на второй план, и круглосуточный магазин теперь был круглосуточно закрыт. Как и цветочный магазин вместе с кафе, и «Пицца экспресс», которой питались Том и Гарри в те вечера, когда ленились готовить.

Пинки проехал на боковую улочку, подальше от огней больницы и шныряющих туда-сюда скорых. Теперь никто даже не слышит их приближения. Отсутствие машин на дорогах сделало сирены ненужными. Пинки поставил машину и подошел к дому номер один. Вытащил из-под пальто монтировку и взломал дверь. Дерево с треском расщепилось, замок вылетел из пазов. Сейчас Пинки было не до церемоний. Он быстро поднялся по лестнице до квартиры 13А на верхнем этаже и посмотрел на дверную табличку. Том Беннет. Гарри Шварц. Пинки вставил конец монтировки между дверью и косяком и поднажал. Дерево снова расщепилось. Треск прокатился эхом по лестничной площадке и этажом ниже. Он толкнул дверь, а потом быстро закрыл за собой и замер в темноте, прислушиваясь. Он услышал шуршание простыней на кровати, стон и сонный голос:

– Господи, Том, это ты? Что ты там вытворяешь?

Пинки развернулся и открыл дверь спальни. Он увидел под пуховым одеялом силуэт Гарри, приподнявшегося на одном локте.

– Я думал, ты будешь работать всю ночь.

– Пришел домой пораньше, – сказал Пинки. – Потому что хотел засунуть кое-что тебе в рот.

Гарри тут же потянулся к лампе у кровати. Включил ее, вздрогнул и уставился на стоящего в дверном проеме Пинки.

– Ты еще что за хрен?

Пинки оценивающе посмотрел на Гарри. Он понял, что увидел в нем Том. Настоящий мачо. Высокий, хорошо сложенный, копна густых каштановых волос. Он чем-то напоминал Джорджа Клуни. Да, в нем определенно есть что-то общее с кинозвездой. Неудивительно, что он пользуется такой популярностью. Пинки улыбнулся и сел на край кровати.

– Друг Тома, – ответил он. – Он сказал, что ты мне обрадуешься. – Он покосился на одеяло. – Но я пока что не вижу этому подтверждений.

Гарри сел прямо и отодвинулся. Пинки не считал, что выглядит таким уж угрожающим. Почему Гарри так испугался? Пора познакомить его с настоящим страхом. Он вытащил из-под куртки пистолет и нацелил его Гарри в голову. Глаза Гарри распахнулись от ужаса.

– Господи! Пожалуйста, не надо!

– Чего не надо? Я не собираюсь тебя мучить. – Пинки подвинул глушитель почти вплотную к губам Гарри и легонько дернул пистолетом. – Ну давай. Открой рот. Я же сказал, что хочу засунуть кое-что тебе в рот.

– Боже мой, – пробормотал Гарри, и когда его губы раздвинулись, Пинки ткнул глушитель ему в рот и почувствовал, как клацнули по металлу зубы.

Гарри замер, не смея пошевелиться или вздохнуть.

– Ну вот, – мягко произнес Пинки. – Не так уж неприятно, правда?

Он наслаждался страхом Гарри. Иногда у него не бывало времени посмаковать. Иногда приходится побыстрее нажать на спусковой крючок и смыться. Он вспомнил свои чувства, когда нож погрузился между лопатками маминого обидчика. Нож наткнулся на кость, и в руке отдалась тошнотворная вибрация, а потом лезвие вонзилось в сердце. Мужчина был уже мертв, когда Пинки оттолкнул его с матери. Пинки не увидел его страх и боль, момент осознания близкой смерти. И потому с тех пор любил смаковать подобные моменты. Но не слишком долго. Время на исходе.

– Ты должен кое-что для меня сделать, Гарри. А для этого мне придется вытащить пистолет из твоего рта. Ты должен быть паинькой. Ты меня понял?

Гарри поспешно кивнул.

Глава 21

I

Макнил осветил фонариком крохотную ванную под лестницей и увидел, что в ее правой стене есть еще одна дверь. Он нажал на ручку и распахнул дверь в темноту. Луч фонаря выхватил узкие деревянные ступени, круто спускающиеся в подвал.

– Вам лучше подождать здесь, – сказал Макнил.

– Нет уж, мистер Макнил, – твердо заявила доктор Кастелли. – Куда вы, туда и я.

– Тогда будьте осторожны. Здесь крутые ступеньки.

– За меня не волнуйтесь. На мне практичная обувь. Специально для взлома домов.

Чтобы спуститься в промозглый и холодный подвал, Макнилу пришлось развернуться боком и ставить каждую ногу параллельно ступени. Внизу была маленькая комната, разделенная надвое кирпичной стеной. Из узкого окошка для угля внутрь проникал тусклый свет уличных фонарей. Прошло много лет с тех пор, как угольщик сбросил в это окошко последний мешок с углем, но рядом с небольшой дровяной печкой лежала стопка сосновых поленьев. Из-за недостаточной тяги запах сажи проникал наружу из черной металлической трубы, соединяющейся с дымоходом. Воняло как от прогорклого бекона. Здесь стоял ледяной холод, и Макнил невольно поежился. Он чувствовал, как холод поднимается от пола, проникает через подошвы ботинок, обволакивает ноги и лодыжки.

Он высветил фонариком голые стены. Больше здесь ничего не было. Пустая полка для вина, отсыревшая картонная коробка с грудой пустых винных бутылок. Скатанный кусок коврового покрытия, отрезанный от того, что в верхней спальне. Из старых кирпичей проступала белая влажная плесень. Макнилу пришлось пригнуться, чтобы пройти в другую половину комнаты. Низкий потолок поддерживали выкрашенные в белый цвет балки. Стены были уставлены пустыми винными шкафчиками.

– Кто-то тут страдал от жажды, – сказала доктор Кастелли, и в этих холодных, вызывающих клаустрофобию стенах голос показался каким-то мертвым.

У задней стены стояла большая фарфоровая раковина в форме прямоугольника. В былые дни, вероятно, здесь стирали белье. Из стены над ней торчал единственный кран с холодной водой. А под раковиной находился большой газовый баллон и промышленная газовая горелка на прочной металлической подставке. Рядом виднелся накрытый полотенцем контейнер размером с небольшую бочку. Центр комнаты занимал крепкий деревянный стол, похожий на огромный разделочный стол мясника – вероятно, именно в таких целях его когда-то и использовали. Он весь был в царапинах и сколах, с одной стороны прогнил до глубокой дыры, старательно вычищенной. Макнил принюхался. Он чувствовал в воздухе запах.

Как и доктор Кастелли.

– Хлорка, – сказала она.

Макнил обшарил комнату фонариком, пока луч не упал на ржавую металлическую дверцу в стене, примерно шестьдесят на тридцать сантиметров. Макнил тронул ее, но она не шелохнулась. Либо проржавела так, что запеклась в одно целое с косяком, либо заперта.

– Может, она открывается вот этим.

Он оглянулся и увидел, что доктор держит большой железный ключ длиной с ладонь.

– Где вы его взяли?

– Это не секрет. Он висел на стене. – Макнил взял ключ. Пока он возился с замком, она спросила: – Как думаете, что это? Что-то вроде сейфа?

– Наверное, старый сейф для столового серебра. В таких домах жили весьма зажиточные люди. У них были серебряные столовые приборы, возможно, даже серебряный чайный сервиз. После чистки слуги запирали его в сейфе.

Ключ стонал и жаловался, проворачиваясь в замке по часовой стрелке. Но повернулся, и тяжелая стальная дверь открылась со скрежетом ржавых петель. В нише стены за ней была только одна деревянная полка. Луч фонаря отразился от аккуратно разложенных на ней ножей и тесаков. Очень похоже на разделочный инструментарий, который Макнил обнаружил в квартире Флайта.

Он немного напрягся и отшатнулся, как будто сейф дохнул ему смертью в лицо. Это было не серебро, а нержавеющая сталь, смертоносно острая, и Макнил не сомневался, что нашел инструменты, которыми снимали плоть с маленьких костей Чой. Он аккуратно поднял большой мясницкий нож двумя пальцами в перчатках. Лезвие было чистое и отразило блики света от фонарика на стены, но Макнил поднес его ближе к глазам и заметил, что в том месте, где сталь смыкается с деревянной ручкой, к краю дерева присохла темная полоска.

Он отдал фонарь доктору Кастелли.

– Посветите-ка мне.

Он отнес нож на стол, аккуратно поместил на деревянную поверхность, а потом вытащил блокнот и вырвал из него чистую страницу. Положил ее на стол, открыл перочинный нож и осторожно поскреб между лезвием и ручкой. На страницу из блокнота высыпалась буро-ржавая пыль.

– Кровь? – спросила доктор Кастелли.

– Скорее всего.

– Кровь Чой?

Макнил мрачно кивнул.

– Думаю, почти наверняка это произошло здесь, доктор Кастелли. Не знаю, здесь ли ее убили, но очень вероятно, что тело положили на этот стол и отделили плоть от костей. Здесь наверняка повсюду кровь.

– Значит, будут и следы, как бы тщательно они ни вымыли за собой.

Макнил сложил бумагу в конвертик, чтобы надежно спрятать в нем бурую пыль, и сунул в пакет для улик.

– Например, вот эти.

– Как, по-вашему, что они сделали с плотью и органами?

– Вероятно, сожгли. Вот в этой печи. – Он кивнул в сторону внешней части комнаты. – Там должны быть следы пепла. – Он подошел к раковине и нагнулся, чтобы осмотреть стоящую под ней газовую горелку. Отбросил висящее рядом полотенце, и под ним обнаружился большой медный таз. В лучшие времена, вероятно, в нем делали варенье. – Думаю, ее кости вываривали вот здесь. – Макнил постучал по тазу костяшками пальцев, и тот отозвался гулким звоном.

Макнил надеялся, что ее убили быстро и безболезненно. Потому что кошмар, последовавший после, был просто немыслимым.

– Тогда вам стоит пригласить криминалистов, – сказала доктор Кастелли.

Макнил выпрямился и вздохнул.

– Не могу.

– Почему это?

– Потому что мы влезли в дом незаконно. И все найденные нами улики нельзя представить суду.

– Это нелепо!

– Таков закон. Кто-нибудь должен вернуться сюда с ордером и снова обыскать дом. Но уже легально. А нас здесь никогда не было, доктор.

– Я всю ночь провела дома, инспектор.

Макнил выдавил бледную улыбку.

– Вы быстро схватываете.

– Я всегда была быстрой. И потому пользовалась успехом у мальчиков.

Макнил забрал у нее фонарик и положил нож обратно, запер сейф и вернул ключ на гвоздь на стене. Оглядел мрачную комнату убийств и поежился. Только в этот раз не от холода.

Они вернулись в прихожую, где их залили разноцветные блики света из витража на входной двери. Макнил вытащил мобильный. Экран моргнул, напоминая, что его ожидает сообщение. Не обращая на это внимания, Макнил набрал лабораторию судебно-медицинской экспертизы на Ламбет-роуд и спросил доктора Беннета.

Том отозвался вяло, как будто спал, притулившись на столе и закрыв дверь в ожидании, когда же наконец истекут темные часы комендантского часа и он сможет пойти домой.

– Доктор Беннет.

– Том, это Джек Макнил.

На другом конце линии установилась тишина, и Макнил почти чувствовал в ней враждебность.

– Да? – наконец сказал Том ледяным тоном.

– Том, сделай мне одолжение, – сказал Макнил без особой надежды на успех. – У меня есть образец, как я думаю, запекшейся крови. Мне кажется, она принадлежит той китайской девочке с расщелиной неба. Нужно сравнить ее с ДНК из костей.

– Вряд ли это можно назвать одолжением, инспектор. Если вы сделаете официальный запрос, кто-нибудь этим займется. Вам даже не придется просить вежливо.

– Я знаю. Но хочу сделать это неофициально.

Снова повисла тишина.

– Почему?

Макнил вздохнул. У него не было времени для уверток, пришлось говорить начистоту.

– Потому что я получил образец незаконно.

– Это сделает меня сообщником преступления.

– Я пытаюсь схватить убийцу, Том, и времени в обрез.

– Времени для чего? Стать героем?

– Я очень тебя прошу.

– А почему ты не попросишь свою… подругу Эми? Уверен, она с радостью окажет тебе услугу.

Макнил тут же понял, что Том знает о них с Эми, и потому полон яда и злости, как и боялась Эми. Она слишком хорошо его знала. Макнил услышал другой звонок где-то в недрах кабинета Тома, и это дало патологоанатому отличный повод завершить разговор.

– Прости, но мне звонят. Нужно ответить.

В голосе Тома не чувствовалось ни капли сожалений, он просто бросил трубку.

II

Полностью одетый Гарри сидел на краю кровати, с таким бледным лицом, что оно почти светилось в темноте. Пинки сидел совсем рядом, мягко приставив глушитель к шее Гарри. Дрожащими пальцами Гарри поднес телефон к уху и слушал долгие гудки на том конце. Потом раздался голос Тома, сухой и деловой, как заточенный деревянный кол, вонзившись глубоко в живот Гарри и вызвав позыв к рвоте. Для них обоих было бы лучше, если бы Тома не оказалось на месте.

– Доктор Беннет.

– Том, это Гарри.

Пинки наклонился к самому уху Гарри, чтобы все слышать. И услышал радость Тома.

– Привет, – сказал Том. – Это значит, мы снова разговариваем?

Пинки кивнул, и Гарри ответил:

– Видимо, да. – Он сделал глубокий и дрожащий вдох. – Господи, Том!

Пинки ткнул пистолетом в мягкую шею Гарри, и тот взвыл.

– В чем дело? – Теперь Том встревожился. – Гарри, у тебя все нормально?

Пинки забрал у Гарри телефон.

– У Гарри все прекрасно, Том, – сказал он.

– Кто это?

– Это не имеет значения, – ободряющим тоном ответил Пинки. – Тебе нужно знать только одно: если ты выполнишь мои требования, Гарри будет в полном порядке. С его драгоценной головы даже волосок не упадет.

III

Эми выключила свет и теперь сидела в темноте. Умом она понимала, что в квартире тепло, но холод пробирал ее до костей, кожа стала холодной на ощупь. Эми крепко сжимала в руке кухонный нож и смотрела на лестничную площадку. Свет снизу отражался искаженным овалом на темном потолке. Если кто-нибудь поднимется по лестнице, она тут же заметит тень. На стороне Эми было преимущество внезапности и позиция наверху. Но прошел час с тех пор, как она позвонила Макнилу, и не было слышно ни звука, она не заметила даже слабой тени или движения.

И это вроде бы должно было убедить ее, что тот, кто обрезал волосы Лин, давно ушел. Но Эми трудно было с этим смириться. Она никак не могла успокоиться. Хотя это и не имело смысла, но каждый раз при мысли о том, что он, вероятно, вошел в квартиру, когда она мылась обнаженной в душе, ей хотелось свернуться в позе зародыша и отгородиться от внешнего мира. Если бы только можно было сделать вид, что ничего этого не случилось, проснуться в новом дне, посмотреть на экран будильника у кровати, а солнечный свет будет просачиваться сквозь щели в занавесках.

Но она знала, что нельзя так просто убежать от случившегося, и потому сидела и ждала, одеревенев от напряжения и холода.

А из темноты с другой стороны комнаты на нее почти с презрением смотрела голова с обрезанными волосами. Ведь раньше Эми не знала страха. Она до сих пор жива. У Эми есть надежда, есть будущее.

Зазвонил телефон, так испугав ее, что она чуть не закричала. Эми схватила трубку. Наконец-то!

– Джек!

– Жаль тебя разочаровывать, но это всего лишь Том.

Но она не была разочарована. Хотя охватившее на миг облегчение тут же отхлынуло, уступив место напряжению и тревоге. Несмотря на попытку говорить легкомысленно, она почувствовала в голосе Тома что-то странное, фальшивое.

– Чего ты хочешь, Том? – вырвалось у нее, хотя она и не хотела грубить.

– Чтобы ты приехала в лабораторию, – ровным тоном отозвался он.

– Зачем?

– Не могу сказать по телефону. Просто ты нужна мне здесь. Как можно скорее.

– Том, ты хоть представляешь, который час?

– Около трех, вроде бы.

– И с чего вдруг я понадобилась тебе в лаборатории в три часа ночи?

– Мне нужны голова и череп.

Опасения Эми сменились ужасом.

– Не понимаю.

– Тебе и не нужно понимать, Эми. – Самообладание покинуло Тома, теперь он с трудом себя сдерживал. – Просто сделай это. Пожалуйста.

– Том…

– Эми! – почти заорал он. – Делай, как я говорю!

Она чуть не отпрянула от телефона. За многие годы они не раз ссорились, но Том никогда не говорил в таком тоне. И, похоже, немедленно об этом пожалел.

– Прости, Эми. – Теперь он уже умолял. – Я не хотел на тебя кричать. Просто… Это очень важно. Приезжай. Прошу тебя. – Он помолчал. – Доверься мне.

«Доверься мне». А как же иначе? Они так давно дружили, Том всегда был рядом на пути в ад и обратно. Эти два слова гарантированно всколыхнули чувство благодарности, которое Эми к нему испытывала. Доверься мне. Конечно, она доверяла Тому. Несмотря на все свои опасения, Эми не могла ему отказать.

– Это займет минут сорок или пятьдесят.

– Спасибо, Эми.

Облегчение в его голосе было почти осязаемым.

Телефонный звонок избавил от ощущения висящей в квартире угрозы. Эми задумалась, какую роль в ее страхе сыграло воображение. Она снова включила свет и подкатила кресло к голове девочки на столе. Сняла с нее парик, тщательно завернула голову в мягкий упаковочный материал и положила в старую шляпную коробку, которую держала специально для перевозки голов. Набросила сверху парик и накрыла крышкой.

Когда подъемник у лестницы медленно опустился на первый этаж, острое ощущение собственной уязвимости вернулось. Эми не выпускала из руки нож, лежащий поверх шляпной коробки. Но внизу никого не было. Ни в спальне, ни в ванной, ни в гардеробной, откуда она достала теплую зимнюю накидку, в которую обычно укутывалась.

Крохотная прихожая на нижней площадке была пустой, холодной и выглядела совсем голой в резком желтом свете, здесь Эми встретил запах черепа, просочившийся через все слои полиэтиленовой пленки. Напоминание, если в нем была необходимость, что девочка мертва, а они по-прежнему пытаются найти убийцу.

Она открыла дверь, и ночь дохнула в лицо холодом. Эми закрыла дверь за собой и покатила вниз по пандусу на пустую площадь с гранитной брусчаткой. Внезапно в облаках над головой прорезалась щель, и на краткий миг двор озарился серебристым светом, но через секунду все исчезло. Вокруг не было ни души, Эми никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. Она развернула кресло к Гейнсфорд-стрит, к многоуровневой парковке.

Глава 22

I

Настало время, когда можно было почти поверить, что миллионы людей, живущих в огромном городе, разом собрали вещи и покинули его. В самые темные ночные часы после полуночи, когда на улицах не было ни одной машины, а в рядах притихших домов, мимо которых они проезжали, не светилось ни одно окно, город выглядел покинутым. Заброшенным.

Доктор Кастелли оставила свою машину в Уондсворте, решив примкнуть к Макнилу, встав по ту сторону закона. Он, со своей стороны, был рад компании. Сидящая на пассажирском кресле странная пожилая дама в практичной обуви для взлома домов и твидовом костюме странным образом успокаивала его. Общество другого человека помогало изгнать из головы назойливый голос.

А она оказалось крайне словоохотливой. Возможно, на нервной почве, чтобы изгнать собственных демонов.

Она рассказывала Макнилу о H5N1.

– Вы, конечно, слышали об антигенной изменчивости? – сказала она, как будто все только об этом и разговаривают.

– Нет.

– Так мы называем резкие и значительные изменения в вирусе гриппа А. Это происходит не очень часто, но когда происходит, то создает новый подтип гриппа А, вырабатывающий новый гемагглютинин и нейраминидазу, которые и заражают людей. У большинства из нас нет против них защиты.

– И H5N1 – это А-вирус?

– Он самый. И вероятно, он уже давно с нами, в той или иной форме.

– До того как изменился?

– Точно. А когда он изменился, то стал смертельным не только для птиц, но и для людей. Конечно, ему еще предстояло найти успешный способ передачи от человека человеку, и тогда он обрел способность эффективно нас убивать. Вот такие они, вирусы. Мелкие, но сволочные. Как будто запрограммированы на то, чтобы наилучшим образом убивать все живое. У вируса есть только одна цель в жизни – размножаться в геометрической прогрессии. И как только процесс начнется, его чертовски трудно остановить.

– И каким же образом у вируса появилась способность передаваться от человека человеку?

– Рекомбинация. Почти наверняка.

– А это что?

– Если по-простому, один вирус встречается с другим, они обмениваются генетическим материалом и создают новый вирус. По чистой случайности он может стать более смертоносным. Чем-то вроде маленького Франкенштейна в мире вирусов.

– Именно это и случилось с птичьим гриппом?

– Ну да. Во время своего путешествия H5N1, вероятно, встретился с человеческим вирусом гриппа у одной из жертв. Они слились, взяв друг у друга худшее, то есть лучшее, и создали этого гаденыша, который всех убивает.

Они проехали мимо цветочного рынка у пересечения Найн-Илмс-лейн и Уондсворт-роуд, и Макнил задумчиво посмотрел на омытое дождем здание Парламента и характерную башню Биг-Бена.

– А можно ли сделать это в лаборатории, как думаете?

– Естественно. – Доктор Кастелли явно оседлала любимого конька. – С помощью генетических манипуляций можно легко создать передающуюся от человека человеку версию H5N1. Перенести человеческий рецептор связывания домена из вируса человеческого гриппа в H5, и способность к передаче колоссально увеличится. За последнюю пару лет по всему миру проделывали это в лабораториях, пытаясь понять, как будет выглядеть передающийся от человека человеку H5N1.

– Чтобы создать вакцину.

Макнил вспомнил, как врач из «Штейн-Франкен» объяснял это по телевизору вчера утром. Неужели это было всего двадцать четыре часа назад? Меньше!

– Вот только все они ошиблись, и пришлось опять начинать с нуля, когда появился настоящий вирус. – На мгновение она замолчала, а потом повернулась к Макнилу, слегка нахмурившись. – А почему вы спросили?

– Одна девушка выделила в лаборатории вирус из костного мозга, который достали из костей Чой.

Он почувствовал на себе напряженный взгляд доктора Кастелли.

– И?

– Ну, для меня все это темный лес. Но похоже, они переполошились, потому что это оказался не H5N1. По крайней мере, не та версия, с которой мы знакомы. Вирус оказался искусственным. Делом рук человека.

II

Пинки вел машину через площадь, мимо Вестминстера и других парламентских зданий. В зимней тьме высилось мрачное Вестминстерское аббатство, сурово торчали голые ветви деревьев в парке, словно ломкие черные скелеты, безмолвные свидетели напасти, посланной богом, чтобы наказать человека за его злодеяния. По какой-то причине Вестминстерский мост перекрыли, так что Пинки ехал на юг, чтобы пересечь реку по Ламбетскому мосту. В любом случае, так он окажется почти напротив лаборатории.

На заднем сиденье лежал Гарри – с кляпом во рту, в маске и связанный. Поначалу он дергался и выл, но потом наступила долгая тишина, за последние пятнадцать минут Пинки не слышал больше ни звука.

Пинки чувствовал себя прекрасно. Ему нравилось импровизировать. Такие ситуации проверяли состояние ума. Пинки становился более гибким. Это был вызов. Однако он уловил спрятанный очень глубоко в голосе мистера Смита намек на истерику. Нарастающую панику, которую тот старательно пытался скрыть. Но Пинки держал все под контролем. Ведь именно за это ему платят. Чтобы все было сделано как надо. Никогда не начинай того, чего не сумеешь закончить, говорила ему мать. Если работа стоит того, чтобы ее сделать, то делать нужно как следует. Пинки всегда завершал работу. И всегда делал ее как следует. Не может же он отвечать за чужие промахи.

Некоторое время его терзало осознание того, что именно он познакомил мистера Смита с Казински. Мистер Смит мог бы обвинить Пинки в ошибке Казински. Но Казински больше нет, и Пинки снова у руля. Что бы ни случилось, он будет выполнять задачу до самого конца.

Слева от реки его отделял парк Виктория-Тауэр, а справа, за Смит-сквер, высился концертный зал святого Иоанна. Впереди Пинки уже видел Ламбетский мост, перекинувшийся через Темзу у развязки Миллбанк.

Он переключился на третью передачу и притормозил, чтобы повернуть налево, к мосту. Посередине моста находился армейский блокпост. Пара грузовиков и с полдюжины солдат. Пинки переключился на вторую, чтобы подъехать совсем медленно и дать им достаточно времени рассмотреть номера машины.

И тут сзади шею обхватили связанные веревкой руки, и Гарри засопел от натуги, изо всех сил притянув Пинки к подголовнику. Грубые волокна веревки обожгли кожу, и Пинки почувствовал, как сжимается трахея. Пытаясь найти опору и вырваться, он машинально нажал на газ, и машина дернулась вперед. Пинки обеими руками вцепился в веревку, стараясь ослабить нажим на горло. Гарри стукнул его лбом по макушке, и Пинки ощутил дикую боль, словно череп сжимают в тисках. В глазах вспыхнули искры. Гарри был силен и не собирался сдаваться.

Даже на фоне гула двигателя Пинки услышал крики солдат. Панику в их голосах. Но ничего не мог поделать. Через ветровое стекло он увидел, как они целятся из автоматов в машину и вот-вот выстрелят, не собираясь ее пропускать. Гарри с ревом поднажал, почуяв, что вот-вот переборет похитителя.

Первая очередь попала в двигатель. Пинки знал, что солдатам велели стрелять в двигатель, если какая-то машина не останавливается. Следующая прошила ветровое стекло. Он понял, что умрет, но был бессилен это изменить. Однако новая очередь так и не последовала. Машина вильнула в сторону, и перед Пинки мелькнули бледные лица и маски солдат, разбегающихся с пути. Раздался тошнотворный скрежет рвущегося, как бумага, металла, машина врезалась в грузовик и, вращаясь, понеслась дальше. Пинки по-прежнему вжимал ногу в пол, а передача так и осталась второй, и двигатель визжал. «БМВ» мистера Смита ударилась о парапет, из-под капота вырвалось пламя, а Гарри пролетел над головой Пинки, чуть не снеся ее, и врезался лицом в ветровое стекло, забрызгав его красным.

Пинки учуял запах бензина, а потом все вокруг объял огонь.

III

Макнил увидел взрыв, подъезжая к развороту у Ламбетского дворца. Пламя взметнулось в воздух на высоту двух или трех этажей. Макнил нажал на тормоза и свернул к мосту. Они увидели врезавшуюся в парапет машину. Она снесла фонарный столб, и освещение полностью вырубилось. Но огонь озарял ночное небо и отбрасывал тени от солдат, прыснувших во все стороны как разбегающиеся крысы.

– Вот сукины дети! – ругнулась доктор Кастелли. – В машине кто-то есть. В машине есть кто-то живой!

Макнил увидел за языками пламени чью-то дергающуюся руку на водительском сиденье – кто-то отчаянно пытался выбраться. Макнил тут же выпрыгнул из машины, и солдаты наставили на него автоматы. Он помахал перед собой удостоверением и взревел, перекрикивая гул пламени:

– Полиция! И со мной врач. Кто-нибудь ранен?

– В машине двое, – крикнул в ответ солдат. – Но они погибли.

Однако Макнил по-прежнему видел, что кто-то в машине еще жив. Он снял пальто, набросил его на голову и побежал к машине. Его обдало жаром. По запаху он понял, что огонь опалил пальто. Он не осмеливался вдохнуть, потому что в этом случае точно сжег бы легкие. Макнил обмотал ладонь рукавом пальто, нащупал ручку двери и дернул. Дверь почти свалилась на мостовую. Он понял, что загорелись брюки, ботинки и волосы. Сидящий за рулем человек рухнул на него, Макнил схватил его за руку и поволок подальше от машины.

Теперь он унюхал вонь горящего мяса, не зная наверняка, не его ли собственного. Он упал на асфальт и откатился подальше от удушливого и пылающего дыма, хватая ртом воздух, а ладони и предплечья скрючила жуткая боль. Мимо него пробежали два солдата и оттащили пострадавшего подальше от пожара.

– Господи! – охнул один из них. – Вы только гляньте, во что он превратился!

Кто-то другой накинул на Макнила тяжелое пальто и несколько раз перевернул его, от обуглившейся одежды поднимались клубы дыма. Потом он услышал голос доктора Кастелли, резкий и встревоженный. Она склонилась над ним, осматривая лицо и руки.

– Вы сумасшедший, мистер Макнил. Совершенно безумны. Вам повезло, что вы получили только ожоги первой степени. – Она подняла голову и крикнула: – Мне нужна вода, и побыстрее! И чистые бинты. – А потом снова обратилась к Макнилу: – Очень больно?

– Мои руки, – выдохнул он. – Жутко болят.

– Скажите спасибо, – почти с нежностью улыбнулась доктор Кастелли. – Если болят, значит, не все так плохо.

– Вам легко говорить.

– А джентльмен, которого вы вытащили из машины, видимо, вообще не чувствует боли.

– Он умер?

– Пока нет. Но умрет. Боюсь, мистер Макнил, вы напрасно геройствовали.

Прибежал солдат с водой в канистре и зеленой коробкой аптечки первой помощи. Он опасливо покосился из-под маски на доктора Кастелли и отошел в сторону. Макнил сел, и доктор Кастелли плеснула воду на его вытянутые руки. Это на мгновение облегчило боль. Но как только вода стекла, боль снова вернулась.

– Еще воды! – крикнула она и повернулась обратно к Макнилу. – Нужно постоянно лить на руки воду, чтобы ожоги не причинили новых повреждений.

Он взглянул на свои ладони. Они были ярко-красными. Потом посмотрел на дорогу. Солдаты поливали машину из огнетушителей огромными облаками белой пены. Другие суетились над человеком, которого Макнил вытащил из преисподней. Они наполовину несли, наполовину волокли его к кузову грузовика. Где-то в ночи потрескивало радио, кто-то вызывал скорую.

Доктор Кастелли обматывала его ладони и предплечья мягкими сухими бинтами.

– Это чтобы не попала инфекция, – объяснила она. – Но вы должны обработать ожоги как следует. – В мерцающем свете почти догоревшей машины она посмотрела на лицо Макнила и покачала головой. – Вы даже ресницы спалили. Могли бы и поджариться, как ваш приятель.

Макнил встал. Только теперь он в полной мере ощутил шок, и ноги задрожали.

– Давайте посмотрим, как он там, – сказал он, и они пошли к грузовику.

Пинки лежал на брезентовых носилках, уставившись выпученными глазами в крышу грузовика, из поврежденной пожаром трахеи вырывались хрипы и бульканье. Запах горелого мяса, как у неудавшегося шашлыка, был почти непереносимым. Зрелище было настолько чудовищным, что Макнил с трудом заставил себя смотреть. Одежда по большей части сгорела, а оставшаяся прилипла к обугленной плоти, сочащейся красной и желтой жидкостями. Уцелела задняя часть брюк и частично куртка, где их защищало сиденье. Среди гари и горелого мяса еще были видны остатки ботинок и носков. К шее прицепились остатки воротника.

Лицо выглядело жутко. Уши сгорели до съежившихся шишек, нос тоже превратился в обугленный высушенный комок, а крылья носа втянулись вовнутрь, как чудовищная пародия на Майкла Джексона в конце жизни. Веки полностью сгорели, глаза слезились. Щеки изуродованы, губы вывернулись к деснам и облепили зубы в дьявольской гримасе, как будто он улыбается. От волос осталась короткая рыжеватая щетина.

Макнила затошнило. Возможно, было бы гуманнее оставить его умирать в машине.

– Он сможет видеть? – спросил он доктора Кастелли.

– Скорее всего, хотя зрение будет нарушено. Например, он будет видеть все только черно-белым.

– И при этом он не чувствует боли?

– Да.

– Но как это возможно? – поразился Макнил. – Мои руки до сих пор чудовищно болят.

Доктор Кастелли печально качнула головой.

– Потому что он обгорел до подкожно-жирового слоя, – сказала она. – Это слой жира под кожей. Он находится глубже, чем болевые рецепторы, расположенные в дерме – слое кожи сразу под верхним. Поэтому и не чувствует боли. А золотисто-желтая субстанция, которую вы видите, вот эти обгоревшие пятна, похожие на… на корочку пудинга…

– Боже мой, доктор…

– Это обнажившийся жир. Видите красные ободки вокруг некоторых наименее обгоревших зон? Это по мере подсыхания из оставшейся кожи выходит кровь. Если ничего не предпринять, хирургам придется прорезать верхние обгоревшие слои, чтобы восстановить циркуляцию крови в более глубоких тканях. Когда кожа или ее остатки остынут и высохнут, они отрежут и перекроют лежащие ниже сосуды. Тогда хирурги сделают глубокие надрезы по всей длине, чтобы открыть ткани и уменьшить давление. – Она глубоко вздохнула. – Удаление омертвевших после ожога тканей – это варварство. Бедняга будет под наркозом, но доктора будут орудовать огромными ножами, чтобы в буквальном смысле вырезать огромные куски сгоревших тканей, пока не доберутся до здоровых, с сохранившимся кровообращением. А рядом будут находиться ассистенты с электрокаутерами наготове, и когда хирурги сделают свое дело, ассистенты прижгут кровоточащие кровеносные сосуды. Однажды я ассистировала на такой операции в медшколе.

– Но вы сказали, что он не выживет.

– Ни единого шанса. Он постоянно теряет жидкости. Посмотрим правде в лицо, у него не осталось кожи, которая бы регулировала потерю жидкости с помощью пор. Посмотрите на него. По всему телу сочится сукровица.

– И как долго ему осталось?

– При лечении, если ему повезет (или не повезет, как посмотреть) – может, день. И без лечения он умрет через пару часов.

Они медленно пошли к своей машине. Пожар потушили, от «БМВ» остался обугленный, выгоревший остов. Внутри виднелись останки пассажира, свернувшегося калачиком на переднем сиденье. Под ногами равнодушно текла Темза, в которой отражались огни пустынного города. Начался прилив, и из устья поднималась вода.

– Нужно обработать ваши ожоги, – сказала доктор Кастелли.

– В больницу я не поеду, – возразил Макнил. – Никогда не знаешь, что можно там подцепить.

– Тогда куда?

– Отвезите меня в полицейский участок. Он всего в нескольких минутах отсюда. Там у нас есть все необходимое для первой помощи.

IV

Пинки лежал на спине в грузовике, и каждое слово врача отдавалось эхом в его голове. Почему врачи вечно говорят в твоем присутствии так, будто тебя здесь нет? Может, его уже списали со счетов как покойника. Но она права. Боли он не чувствовал. Хотя ошиблась насчет зрения. Видел Пинки прекрасно. Была лишь одна странность – он не мог моргнуть.

Вообще-то, если учесть все обстоятельства, он чувствовал себя неплохо. Хуже всего было с дыханием. Дышать было тяжело и больно. Пинки попробовал шевелить поочередно руками и ногами, и они послушались. Конечно, пришлось преодолеть скованность съежившихся в пламени мышц, но все получилось. Он не собирался позволить хирургам – как там она сказала? – вырезать омертвевшие ткани. Просто не мог переварить мысль о том, что его будут кромсать огромными ножами, отрезая куски плоти.

А кроме того, он еще не закончил начатое.

Солдат в глубине грузовика, вызвавший по рации скорую, подошел посмотреть, как у него дела. Молодой человек нагнулся над Пинки, и тот порадовался, что маска скрывает написанный на лице солдата ужас. Он приподнялся, и солдат невольно отпрянул. Пинки сипел и шептал, пытаясь выдавить из себя слова, которые поймет солдат. Парень подался вперед, пытаясь расслышать, и в пальцах Пинки, как оказалось, осталось достаточно гибкости, чтобы выхватить висящий у пояса солдата нож.

Пинки снова что-то пробулькал, солдат наклонился ближе, и Пинки с наслаждением увидел в его глазах ошеломление, когда собственный же нож вошел ему меж ребер.

Когда в грузовик вернулись его товарищи по оружию, то наткнулись на мертвое тело, а один автомат и Пинки исчезли без следа, не считая нескольких черных от сажи отпечатков на дороге.

Глава 23

I

Доктор Кастелли продержала руки Макнила под проточной водой почти пятнадцать минут, прерываясь каждые пять минут, чтобы спросить, как он себя чувствует и не немеют ли руки.

– Нельзя допустить, чтобы они потеряли чувствительность, это будет означать повреждение окружающих тканей, – объяснила она.

Боль значительно уменьшилась, и Макнил даже мог на нее постоянно не отвлекаться.

Теперь доктор Кастелли осторожно накладывала ему на предплечья свежую повязку, а каждый палец забинтовала отдельно, чтобы можно было ими пользоваться.

– Перчатки защитят повязку, и будете как огурчик, – сказала она.

Ладони в перчатках были слишком толстыми и неуклюжими, но, по крайней мере, ожоги больше не лишали подвижности. Макнил достал из своего шкафчика джинсы и куртку, которые держал для работы под прикрытием, и пару «мартенсов». Доктор Кастелли окинула его оценивающим взглядом.

– Что ж, – сказала она, – если вы собрались работать под прикрытием на конкурсе самого нелепого костюма, то выиграете главный приз.

Несмотря ни на что, эти слова вызвали у него улыбку.

– Отличный способ провести последнюю ночь, Джек, – сказал сержант Доусон. – Пытаешься найти свою смерть?

– Просто подумал, что могу избавить правительство от необходимости выплачивать мне пенсию, – ответил Макнил. – Попробуй узнать, кого я вытащил из машины, Руф. Просто ради интереса. Военные наверняка уже отправили рапорт.

– Конечно. – Сержант поднял телефонную трубку, но вдруг замер. – Кстати, тот дом на Роут-роуд. Им владеет компания «Омега 8». А сдает его агентство недвижимости из Клэпхема. Там заявили, что сейчас дом не сдается. Владельцы сказали, что в нем поселятся сотрудники компании.

– «Омега 8», – сказала доктор Кастелли. – Не это ли название значилось на письмах, которые мы нашли в доме?

– Вы были в доме? – удивился Доусон.

– Ты этого не слышал, Руфус, – предупредил Макнил.

– Уже сто лет собираюсь прочистить уши, – откликнулся Доусон и начал набирать номер.

Комната детективов была почти пуста. В дальнем углу за клавиатурами компьютеров болтала пара административных работников. Верхний свет потушили, и настольные лампы отбрасывали лужицы яркого белого света лишь на столы, за которыми еще кто-то работал. Уличные фонари наполняли зал слабым оранжевым свечением.

– Я могу воспользоваться каким-нибудь компьютером? – спросила доктор Кастелли.

– Конечно.

– Хочу разузнать, что это за компания «Омега 8».

– Выбирайте любой.

Макнил неопределенно махнул рукой на полдюжины компьютеров, и она села за ближайший.

Макнил вытащил из подпаленного пиджака полоску с фотографиями. Полиэтилен пакета для улик съежился от жара, но фотографии остались неповрежденными. Макнил аккуратно вытащил их и разложил на столе под лампой. Чой смотрела на него из-под очков в толстой оправе, напряженная полуулыбка выдавала ее нервозность. Взгляд Макнила притягивала ее губа. Почему приемные родители не исправили дефект? Он не сомневался, что в наши дни пластическая хирургия могла бы значительно улучшить положение. Тоска в ее глазах безмерно печалила Макнила, Чой как будто взывала о помощи. Однажды кто-нибудь увидит эти фотографии и поймет, что ее нужно спасать. И вот фотографии попали в руки Макнилу. Только уже слишком поздно.

Он уже собирался положить фотографии в ящик, как что-то привлекло его внимание. Он снова посмотрел на первую фотографию в серии – ту, где Чой смотрела на кого-то в стороне от камеры. Может быть, задавала вопрос или отвечала на него. И этот кто-то отражался на линзах очков. На каждой линзе по отражению. Свет падал сзади.

Макнил поднес фотографию поближе к лампе, чтобы получше рассмотреть. Но изображение было слишком маленьким. Он огляделся.

– У кого-нибудь есть лупа? – спросил он.

Лупы ни у кого не оказалось.

Доусон повесил трубку и подошел ближе.

– Военные до сих пор не отправили отчет, – сообщил он. – А для чего тебе лупа?

Макнил показал фотографию.

– Черт! Это та девочка, которую ты нашел в парке?

Макнил кивнул.

– Видишь, в ее очках чье-то отражение. Это может быть мистер Смит. Наш убийца.

Доусон внимательно изучил фотографию.

– А почему бы не просканировать ее и не прогнать через компьютер? У нас стоит очень продвинутая программа для фотографий. Можем увеличить изображение и добавить контраста.

– Ты знаешь, как пользоваться программой?

– Естественно.

Макнил посмотрел на него.

– Знаешь, почему ты никогда не станешь инспектором, Руфус? Ты слишком умный.

Загудел сканер, по краям крышки вспыхнул яркий свет, а потом на экране компьютера появился файл в формате jpeg. Доусон щелкнул мышкой по папке с программами и открыл программу по обработке изображений. Когда она включилась, он загрузил в нее файл jpeg.

И вдруг фотография с печальным личиком Чой заполнила почти весь экран. Снимок был просканирован на самом большом разрешении и получился очень резким. Доусон повозился с курсором, обведя правую линзу очков квадратиком из мигающих точек, и нажал на клавишу «ввод». Теперь весь экран заполнила одна линза. Разрешение значительно снизилось, зато увеличилось изображение крохотного человека, наклонившегося к Чой. Правда, оно не было достаточно четким, чтобы рассмотреть черты лица. Доусон выбрал только это изображение и снова увеличил его. Теперь на экране была голова. Но крупные пиксели располагались друг от друга так далеко, что лицо почти расплылось. Доусон уменьшил яркость и увеличил контраст, и черты лица стали проявляться. Сейчас стало совершенно ясно, что на нем очки. Волосы выглядели не то светло-русыми, не то седыми, и были пострижены очень коротко.

Доусон открыл другое меню и выбрал режим «усилить». Теперь программа заполнила пустоты, клонируя близлежащие пиксели, и вдруг на них снова посмотрело лицо – то самое, которое видела Чой во время фотосессии на паспорт. Мужчине было чуть за сорок. Большие темные глаза под густыми черными бровями. Светлые волосы пострижены ежиком, на переносице очки с овальными линзами в серебристой оправе. Макнил смотрел на него со свербящим чувством узнавания. И все же понятия не имел, кто это такой.

– Он кажется тебе знакомым? – спросил Доусон.

– Ага.

– Мне тоже. Только не знаю почему.

– И я.

Оба уставились на изображение.

– Блин, я точно знаю это лицо! – выпалил Доусон.

– А как же иначе. Вы каждый день видите его по телевизору. – Макнил и Доусон вздрогнули от неожиданного вмешательства доктора Кастелли. Она стояла у них за спинами и смотрела на экран в промежуток между их головами. – Хотя маска – удобный способ сохранять относительную анонимность.

– Кто он? – спросил Макнил.

– Доктор Роджер Блюм. Возглавляет спецгруппу по борьбе с пандемией компании «Штейн-Франкен».

Макнил снова посмотрел на изображение и тихо выругался. Вот почему лицо показалось таким знакомым. Только вчера утром Макнил видел его по телевизору на пресс-конференции. Он повернулся к доктору Кастелли.

– Вы с ним знакомы?

– А как же. Встречалась несколько раз за годы работы. Такой гладенький, такой обаятельный, а на деле – редкостная дрянь. Он второй по влиятельности в «Штейн-Франкен».

Макнил попытался понять, что из этого следует. Блюм – это мистер Смит. Блюм был приемным отцом Чой. Блюм – один из руководителей фармацевтической компании, которая зарабатывает на пандемии миллионы.

– Боже ты мой, – прошептал он.

– Все еще хуже, – сказала доктор Кастелли. – Или лучше. Смотря как посмотреть. «Омега 8» – это маленькая фармацевтическая лаборатория в Сассексе. Находилась в частных руках, пока в прошлом году ее не купила «Штейн-Франкен».

Макнил встал.

– Можешь распечатать мне экземпляр? – попросил он Доусона и ткнул большим пальцем в изображение Блюма на экране.

– Сколько пожелаешь, Джек.

– Если сосед по Роут-роуд его опознает… – Он повернулся к Кастелли. – И если вы готовы предстать перед судьей и заявить, что считаете Чой источником пандемии, то мы получим ордер, разрешающий разобрать этот дом по кирпичикам.

II

На развороте Эми свернула у Ламбетского дворца на Ламбет-роуд. На мосту была какая-то кутерьма. Там стояли военные грузовики, а солдаты столпились рядом с остовом обгоревшей машины, наполовину въехавшей на парапет. Около скорой бессмысленно топтались медики, а оранжевый проблесковый маячок заливал мигающим светом джип камуфляжной расцветки.

Но Эми волновало другое. Она по-прежнему думала о тревожной ночи в квартире, и в голову забредали случайные мысли: генетически модифицированный вирус, который обнаружила Зои в костном мозге; куратор, внезапно прервавший онлайн-разговор; вторгшийся в дом человек, обрезавший волосы с головы Лин; звонок Тома, его странная настойчивость и просьба привезти голову и череп в лабораторию. И Макнил. Где же он? Почему не ответил на звонок?

Она миновала вход для посетителей в школу Фейрли-Хаус и центр архиепископа Дэвидсона рядом с переулком, ведущим в парк Архиепископа. Потом свернула направо, на Пратт-Уолк, и остановилась напротив крыльца лаборатории, у дома сто девять по Ламбет-роуд. Только в нескольких окнах четырехэтажного комплекса горел свет. Эми понадобилось несколько минут, чтобы выбраться из машины, пересечь дорогу и подкатить к установленному специально для нее двускатному пандусу. Перед ней разъехались стеклянные двери в вестибюль. Там гудели на потолке флуоресцентные лампы и было как-то странно пусто. На посту охраны – никого.

Эми подъехала к лифту, нажала кнопку и завела внутрь кресло. И лишь когда развернулась и нажала на кнопку четвертого этажа, заметила торчащие из-за стойки ноги охранника. Все плиты пола были в пятнах крови. Эми увидела неподвижную руку охранника, лежащую в красной луже. Она быстро нажала кнопку «стоп», но опоздала. Двери лифта закрылись, он дернулся и затрясся наверх.

Эми окоченела от страха, дыхание вырывалось короткими резкими всплесками. Горло сдавило, она задыхалась. Что же делать? Она подумала, не нажать ли на кнопку тревоги, но представила, что окажется запертой в лифте между этажами бог знает сколько времени и вряд ли это выдержит. И потому дождалась, пока лифт поднимется до верхнего этажа. Казалось, это заняло целую вечность. Двери разъехались в стороны, и перед ней открылся длинный темный коридор. Прямоугольники света падали только из открытых дверей лабораторий и кабинетов.

Когда Эми покатила из лифта в коридор, визг электромотора инвалидного кресла показался оглушительным. А от звука закрывающихся за спиной дверей лифта душа ушла в пятки. В коридоре стало еще темнее. С минуту или две Эми просто сидела и слушала. Но не услышала ничего, кроме гула и шорохов обогревателей, вентиляторов и ламп – вечно присутствующих в здании шумов, которых обычно даже не замечаешь.

– Эй! – позвала она, и в темноте голос прозвучал совсем немощно. – Есть кто-нибудь?

Она двинулась вперед, и тут внимание привлекло темное пятно на полу. Она наклонилась, чтобы лучше рассмотреть. Это был кровавый отпечаток ноги. Во рту совершенно пересохло. Эми едва могла оторвать язык, прилипший к небу. Дрожащими пальцами она ухватилась за пульт управления и поехала дальше.

Дверь в кабинет Тома была распахнута настежь. Но кабинет пуст. Эми проехала мимо пары других дверей, закрытых, и добралась до лаборатории. Через стеклянную панель в двери оттуда лился свет. Но стекло находилось слишком высоко, чтобы через него заглянуть. Том стоял у рабочего стола шагах в двадцати от двери. Эми никогда не видела его таким бледным. Выражение его лица трудно было определить точно. Что-то между крайним ужасом и невыносимым чувством вины. Он стоял совершенно неподвижно.

– Том, что случилось?

Он посмотрел ей за спину, Эми наполовину обернулась, и тут кто-то толкнул на ближайшую скамейку Зои. Та вскрикнула и растянулась на полу.

Заметив боковым зрением какое-то движение, Эми развернулась полностью, и от увиденного невольно заорала так, что чуть не надорвала легкие, а крик эхом раскатился по лаборатории.

Перед ней предстала фигура из кошмарных снов. Эми уже видела пострадавших в пожарах людей, но в таком состоянии они обычно умирали прямо на столе в операционной. На Эми уставились выкатывающиеся из орбит глаза, а губы раздвинулись в дьявольской имитации улыбки. Из тела постоянно сочился обгоревший подкожный жир, капая на пол. Теперь в ноздри ударил и запах обугленного мяса – одуряющий до тошноты. В руках этот человек держал армейский автомат SA80 и передвигался с трудом, потому что мышцы на руках и ногах все сильнее стягивались. Ожоги были явно свежими, насколько поняла Эми, не исключено, что они до сих пор распространяются по телу.

Дышал он резко и хрипло. Он шагнул вперед и удостоверился, что Эми держит на коленях реконструированную голову и череп. От отвращения и страха Эми вжалась в спинку кресла. Он остановился, наклонился к ней и посмотрел прямо в глаза. Трудно было поверить, что это человек.

Потом он выпрямился и повернулся к Тому, махнув автоматом в сторону двери. Том поднял полиэтиленовый пакет, в который Пинки заставил его положить кости девочки, все взятые образцы и результаты сделанных анализов.

Зои встала и дважды резко вдохнула, а потом чихнула – рецепторы в ее носу воспалились от частичек сажи в воздухе. Пинки развернулся и трижды выстрелил ей в грудь. От каждого выстрела Эми дергалась как от удара, а потом, не веря собственным глазам, уставилась на девушку, оседающую на пол. Можно было не сомневаться, что та мертва.

– Ненавижу, когда чихают, – сказал Пинки. – Разве мать не научила ее прикрывать рот?

Но Эми и Том услышали только странное клокотание, вырывающееся откуда-то из глубины его горла.

III

Машина Сары Кастелли стояла все на том же месте в начале Роут-роуд. Макнил остановился рядом, и они пошли к соседу мистера Смита. Ле Со оставил прожекторы выключенными, как и советовал ему Макнил, так что, когда они подходили к двери, лишь свет уличных фонарей просачивался сквозь ветви деревьев. Макнил несколько раз нажал на звонок и услышал трели где-то в глубине дома. Он встал под висящей над крыльцом камерой. В сонном голосе Ле Со явно слышалось раздражение.

– Ну что еще?

Макнил поднял распечатку, которую сделал сержант Доусон.

– Вы хорошо видите эту фотографию?

– Да, я ее вижу.

– Это мистер Смит, ваш сосед?

– Да, это он, без колебаний ответил Ле Со.

– Спасибо, мистер Ле Со.

Макнил убрал фотографию в карман и зашагал обратно по дорожке к калитке. Доктор Кастелли спешила за ним.

– И что теперь, мистер Макнил?

– Разбудим судью и расскажем ему о Чой.

– Вы же понимаете, к чему все это ведет, правда?

– Даже думать об этом не хочу, доктор.

По Роут-роуд раскатились звуки «Смелой Шотландии». Макнил выудил телефон. Звонил Доусон.

– Джек, я решил, что ты захочешь знать. Та машина, из которой ты вытащил человека на Ламбетском мосту… Она официально зарегистрирована на компанию «Штейн-Франкен». А водит ее некий доктор Роджер Блюм.

Макнил застыл посреди дороги, уставившись в пространство, словно увидел кусочек иного мира, который нам не дано увидеть и почувствовать. Доктор Кастелли тоже резко остановилась.

– Что стряслось?

– Я вытащил из машины не Блюма, – сказал Макнил Доусону.

– Не знаю, кто это. И никто не знает. После твоего отъезда он убил одного солдата и скрылся с его автоматом.

– Господи… – прошептал Макнил. Невозможно представить, чтобы лежащий в кузове того грузовика человек мог сделать подобное. Но машина «Штейн-Франкен»? Что-то не складывалось. – А что насчет пассажира машины? Есть какие-нибудь соображения, кто это мог быть?

– Ни единого.

Завершив звонок, Макнил в смятении уставился на дорогу. Был ли в машине Блюм? И что вообще она там делала? Что за странный каприз судьбы привел Макнила на Ламбетский мост в тот самый момент?

Доктор Кастелли все еще пыталась выудить из него информацию. Но Макнил и сам толком не понимал, с чего начать. Он посмотрел на дисплей своего мобильника, еще освещенного после звонка Доусона. Телефон по-прежнему напоминал об ожидающем сообщении. Макнил совсем о нем забыл.

Он поднял руку, призывая доктора Кастелли к молчанию.

– Минуту.

И открыл голосовую почту.

Автомат женским голосом объявил: «У вас одно сообщение. Поступило сегодня в два ноль пять». Раздался короткий гудок, а потом голос Эми, напряженный и дрожащий от страха: «Джек, в квартире кто-то есть. Пожалуйста, приезжай как можно быстрее. Мне страшно».

Глава 24

I

Макнил гнал машину как одержимый. В ветровом стекле мелькали отражения уличных фонарей, словно бесконечный поток желтых отделенных от тел голов. Макнил промчался мимо стадиона «Кеннингтон-Овал» и свернул на северо-восток по Кеннингтон-Парк-роуд. Каждые пять минут он вызывал Эми по телефону, и каждый раз раздавались только длинные гудки, а потом соединение прерывалось. Он снова потянулся к телефону, но его выхватила доктор Кастелли.

– Этим могу заняться и я, – быстро выговорила она. – На это я вполне способна. Все лучше, чем вилять от столба к столбу.

Она позвонила и прождала секунд тридцать или больше. Потом покачала головой и сбросила звонок.

Макнил с ужасом представлял мертвую Эми, лежащую на полу квартиры. Он знал, насколько беспощадны эти люди. Почему бы им не убить Эми? Ведь у нее находится череп, и именно она воссоздала голову убитой девочки. Какого черта он не прослушал сообщение раньше? Макнил понимал, что никогда себе не простит, если с ней что-нибудь случится. Это расследование с самого начала стало для него чем-то личным. Превратилось в наваждение. Ему нужно было чем-то занять голову, чтобы не думать о смерти сына. И из-за этого он стал слеп ко всему остальному.

У статуи «Слон и башня» установили армейский блокпост. Оказалось недостаточно просто притормозить, чтобы солдаты проверили номера машины. После происшествия на Ламбетском мосту всем пропускным пунктам велели останавливать каждую машину. Старший офицер проверил документы, и это отняло какое-то время. Макнил понимал, что торопить его бесполезно. Он вцепился в руль еще ноющими ладонями и стиснул челюсти. Напряжение было сильнее боли. Макнил чувствовал себя натянутой до предела эластичной резинкой, чьи края уже начали рваться. Еще чуть-чуть, и она разорвется целиком.

Наконец офицер отошел и жестом велел проезжать. Макнил почувствовал запах дыма и горелой резины, когда втопил педаль газа, рванул по Нью-Кент-роуд к перекрестку с Тауэр-Бридж-роуд и свернул на север. Прямо перед ним вдалеке маячил Тауэрский мост и сам Тауэр на другом берегу реки. Макнил резко крутанул руль вправо, и машина пронеслась через перекресток, на Тули-стрит.

На Гейнсфорд-стрит он выпрыгнул из машины и побежал. Доктор Кастелли храбро потрусила за ним. Он набрал код на воротах жилого комплекса «Колониальная верфь» и бросился по брусчатке к двери Эми. Раздраженно повозился неуклюжими замотанными пальцами, чтобы вставить ключ в замок. Дверь распахнулась, и взгляд Макнила уткнулся в подъемник у подножия лестницы.

Макнил смотрел на него со смесью облегчения и озадаченности. Доктор Кастелли наконец-то поравнялась с ним на пороге, тяжело дыша.

– Я так не бегала с тех пор, как играла в салочки в детстве, – сказала она, и Макнил покосился на нее. – Знаю, простите. Я славлюсь тем, что говорю самые неподходящие слова в самый неподходящий момент. – Она посмотрела на подъемник. – Так значит, она ушла из дома?

– Если подъемник у подножия лестницы, то обычно это означает именно это. И ее кресла нет.

Но Макнил не собирался принимать это на веру. Он взбежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Обыскал спальню, ванную и гардеробную, включая на своем пути свет, а потом поднялся в мансарду. Щелкнул выключателем на лестничной площадке, и мансарду залил резкий яркий свет.

– Эми! – выкрикнул Макнил, но ответа не получил.

Эми в квартире не было. Он проверил металлический балкончик, но дверь на него была заперта, и Макнил никого там не увидел. И тут заметил, что голова девочки пропала. На столе остались только клочья черных волос из парика. Когда по лестнице поднялась доктор Кастелли, он сказал ей:

– Оставайтесь там.

– Не волнуйтесь, – отозвалась она. – Я все равно раньше чем через полчаса не отдышусь.

Макнил сбежал вниз и отсутствовал меньше пяти минут, а когда вернулся, то выглядел встревоженным.

– Ее машины нет, – сказал он. – Она ставила машину на многоуровневой парковке поблизости. И ее там нет. – Он посмотрел на доктора Кастелли, которая наконец-то отдышалась, хотя лицо было еще раскрасневшимся. Она сидела за компьютером Эми. – Куда она могла уехать посреди ночи?

– Возможно, вам стоит посмотреть на это, – сказала доктор Кастелли.

Макнил пересек комнату, встал у нее за спиной и посмотрел на экран компьютера. Там висело открытое окно мессенджера.

– Кто такой Сэм? – спросила доктор Кастелли.

– Куратор Эми в организации, которая занимается идентификацией человеческих останков.

Он прочел последний диалог.

Эми: «Но есть одна странность. Зои сказала, что это не H5N1. По крайней мере, не та версия, которая вызвала пандемию».

Сэм: «И как она это узнала?»

Эми: «Она сказала, что выделила вирус и расшифровала его РНК. В этом я плаваю, Сэм. Что-то там про сайты рестрикции и кодовые слова, которых там быть не должно. В общем, она сказала, что этот вирус – плод генной инженерии».

Эми: «Эй, Сэм, вы еще там?»

Сэм: «Я здесь, Эми».

Эми: «И что вы об этом думаете?»

Сэм: «Думаю, это меняет все».

А потом Сэм явно отключился от разговора без объяснений. В жалобных призывах Эми чувствовалось смятение: «Сэм, вы еще там? Сэм? Поговорите со мной!»

– Похоже, этот Сэм проявляет слишком много интереса к вашему расследованию, сказала доктор Кастелли. – А Эми слишком много выболтала.

Макнил наклонился над ее плечом, взял мышку и проскроллил весь диалог за день. Сэм регулярно возвращался к разговору с Эми, спрашивая, как идет расследование. Появилось ли что-нибудь новое? Нашел ли Макнил какие-нибудь свежие зацепки? Вопросы о голове, об извлечении костного мозга. Обсуждения токсикологической экспертизы, ДНК-теста, обнаруженного вируса гриппа.

– Она рассказала ему все, – уныло констатировал Макнил, погружаясь в красную пелену злости. – В мельчайших подробностях.

Сэм следил за каждым шагом расследования. После каждого телефонного разговора с Макнилом Эми переписывалась с Сэмом. Тот знал обо всех действиях Макнила. Сама того не желая, Эми оказалась невольным шпионом в его лагере, донося обо всем. Она полностью доверяла Сэму. Макнилу пришлось задушить гнев, чтобы начать мыслить рационально. Конечно, Эми доверяла Сэму. У них давние отношения, они постоянно обсуждали рабочие проблемы. И всегда находились на одной стороне. Разве не так?

В голове у Макнила как стайка потревоженных голубей кружились мысли. Так кто же этот Сэм, чтоб он провалился? Неизвестный человек из сети, весь день заглядывавший ему через плечо. Наблюдавший за ним всю ночь. Макнил заметил на панели внизу экрана иконку адресной книги.

– Позвольте мне, – попросил он доктора Кастелли, и она освободила место перед компьютером.

Макнил щелкнул по адресной книге, и на экране открылось новое окно. Макнилу не пришло в голову задуматься, почему первым появился адрес Тома Беннета – тот, который искали в последний раз. Он слишком торопился, чтобы удивиться тому, зачем вдруг Эми понадобилось искать адрес Тома. Макнил набрал «Сэм» в строке поиска, и программа немедленно показала имя и адрес. Доктор Саманта Лукер, Собачий остров, Айленд-Гарденс, Сент-Дэвидс-сквер, Консорт-Хаус, 42А. Он тихо выругался.

Доктор Кастелли впилась взглядом в экран.

– Выходит, Сэм – женщина, – сказала она.

В голове Макнила снова вспорхнули потревоженные голуби. Он отчаянно пытался сосредоточиться на какой-нибудь одной мысли, например, на неизвестном стрелке, чтобы его обезвредить. Но постоянно перескакивал с одной на другую. Какая-то бессмыслица. Какое отношение к делу могла иметь эта Саманта Лукер? И все же имела.

– Думаю, вам лучше спросить у нее самой, – сказала доктор Кастелли, как будто прочитав его мысли.

Макнил поднял трубку стоящего у компьютера телефона и набрал номер Сэм из адресной книги. Он прождал очень долго, а потом положил трубку, не получив ответа, и покачал головой.

– Похоже, мы так и не узнаем.

– Может, она просто не отвечает на звонки. Можно поехать к ней.

– Она живет на Собачьем острове.

– И что?

– Прессе не позволили об этом писать, но туда нельзя проникнуть. Остров отгородился от остального Лондона. Маленький кусочек свободного от гриппа города, и тамошние жители хотят, чтобы так и оставалось.

– Но вы же полицейский.

– Я могу быть хоть королевой, разницы никакой. Если мы попытаемся проникнуть на Собачий остров, нас пристрелят.

– Это больше похоже на Дикий Запад, чем на лондонский Ист-Энд, – сказала доктор Кастелли, на мгновение нахмурилась, а потом ее лицо озарилось просветлением. – Я знаю, как туда пробраться.

– Вы никуда не поедете, – заявил Макнил. – Тем более на Собачий остров.

Доктор Кастелли передернула плечами.

– Тогда попробуйте найти собственный способ. – Макнил глянул на нее исподлобья, но она лишь улыбнулась. – Доверьтесь мне. Я ведь врач.

Но Макнил не улыбнулся в ответ. Саманта Лукер тоже была доктором. Эми доверилась ей, а теперь исчезла. И Макнил не мог себе представить никакого иного способа узнать, что с ней произошло. Он повернулся к доктору Кастелли.

– Ладно. Выкладывайте.

II

В повести в стихах «Тэм О’Шентер», написанной шотландским поэтом Робертом Бернсом, одноименный герой видит юную деву в одной короткой рубашке, танцующую под дьявольские напевы в полном призраков церковном дворе. «Ах ты, Короткая рубашка!» – восклицает он, тем самым навлекая на себя сонмище ведьм и колдунов. По-шотландски «Короткая рубашка» звучит как «Катти Сарк». Именно так называется самый знаменитый торговый клипер, когда-либо бороздивший моря. «Катти Сарк», с любовью восстановленную в прежнем величии, ежегодно посещают миллионы туристов. Теперь она стояла в тягостной темноте у причала в Гринвиче, в пятистах милях от того места, где впервые вышла в море, – в Дамбартоне на реке Клайд.

Макнил оставил машину на Гринвич-Черч-стрит и вместе с доктором Кастелли поспешил мимо вздымающихся вверх мачт клипера, по ведущей к гринвичской пристани широкой площади, к заметной издалека красной кирпичной ротонде у входа в гринвичский пешеходный туннель. Всего в четырехстах ярдах к северу в медленных водах Темзы отражались огни Собачьего острова. У набережной на том берегу выстроились в ряд дома и горели фонари жилого квартала «Сент-Дэвидс-Сквер». Так близко. Буквально рукой подать. И все же Макнил считал это расстояние непреодолимой пропастью. Он знал, что на крышах засели снайперы и наблюдают. И хотя никого пока еще не застрелили, такой вариант нельзя было исключить. Макнилу не хотелось стать первым.

Купол ротонды был застеклен как зимний сад, и днем солнечный свет заливал лифтовую шахту и спиральную лестницу, ведущую вниз, в туннель. Сегодня от сотен стеклянных панелей отражался лишь тусклый свет с неба, а внутри все было погружено в глубокий мрак. В туннель вели два входа. Один был полностью закрыт тяжелой стальной дверью, выкрашенной в черный. Другой перегорожен стальной решеткой с высокими острыми зубцами наверху. Между притолокой и зубцами оставалась щель меньше метра высотой.

Макнил с опаской оглядел калитку.

– Предположим, я сумею перелезть через решетку, не оторвав себе яйца, но где гарантия, что смогу вылезти на той стороне?

– Потому что там ровно то же самое, – сказала доктор Кастелли. – Как две капли воды. Две ротонды. Викторианцы были ярыми приверженцами симметрии. – Она на мгновение умолкла. – Хотя, строго говоря, следует говорить об эдвардианцах. Потому что туннель открылся только через год после смерти королевы Виктории. Но спроектировали его и строили во время ее правления, так что можно спокойно назвать и викторианским.

Макнил посмотрел на нее со смесью восхищения и раздражения.

– Откуда вы все это знаете?

– Видите ли, когда я впервые приехала в Лондон, то изучала его, как все туристы. Гринвичский пешеходный туннель входит в обычный туристический маршрут.

– Надо полагать, вы знаете и его длину.

– Шестьдесят метров, – тут же выдала она. – Высотой он два семьдесят, а на стенах больше двухсот тысяч плиток. Спросите меня еще о чем-нибудь.

– Я бы попросил вас заткнуться, но не хочу быть невежливым.

Макнил взял фонарик и помог доктору Кастелли забраться на верхнюю перекладину калитки, идущую под зубцами. Чтобы перебраться через зубцы и встать на перекладину с другой стороны, доктору пришлось задрать твидовую юбку, обнажив мускулистые, но изящные ноги.

– Не подсматривать, – сказала она.

Она благополучно перебралась на ту сторону, и Макнил передал ей фонарь через прутья решетки. Он подтянулся, легко перебросил себя через зубцы, спрыгнул рядом с ней и забрал фонарь. Белая, покрытая кафелем стена вела вправо, к двери лифта, молчаливо темнеющего в стеклянной шахте. Слева поднималась в черноту стальная спиральная лестница. Луч фонаря едва проникал сквозь плотный промозглый воздух, влага висела в нем словно дымная пелена.

На пути вниз их поприветствовал запах сырой земли и ржавчины. Лестница закручивалась по внешней стороне шахты лифта. Спуск показался очень долгим. Чем ниже, тем холоднее становился воздух, дыхание вырывалось изо рта белыми облачками. И наконец, у подножия лестницы они свернули в туннель, укрепленный под руслом реки огромными изогнутыми пластинами из кованой стали. Туннель тянулся в кромешную тьму, Макнила и доктора Кастелли окружал арочный, покрытый кафелем проход, а над головами бежала ржавая труба с силовыми кабелями для освещения, которое уже давным-давно не работало.

Туннель слегка понижался, следуя под речным руслом. С крыши сочилась вода, собираясь в лужицы на бетонном полу. Шаги и дыхание отдавались эхом и возвращались обратно как призраки тех, кто ходил по туннелю прежде. Холод пробирал до костей, а клаустрофобия стала почти непереносимой.

– Господи, – прошептала доктор Кастелли, – а с экскурсией все выглядело по-другому.

Макнил почти не слышал ее слова. В этой темноте и холоде, под текущей над ними рекой, его почему-то все больше охватывали разочарование и злость. Все вышло из-под контроля. Он больше не занимается расследованием, а просто плывет по течению за потоком событий, которые не мог предвидеть, с которыми не мог совладать. А вместе с разочарованием и злостью он ощутил необходимость ускорить ход событий. И перешел на бег.

– Что вы делаете? – окликнула его доктор Кастелли со спины.

– Нет времени на прогулки, – бросил он через плечо. – Если вы за мной не успеваете, вам лучше вернуться.

– Самостоятельно мне ни за что не выбраться, – крикнула она, и Макнил услышал топот практичной обуви по бетону, когда доктор Кастелли пустилась вдогонку. Фонарь остался у Макнила, и это, видимо, придало ей решимости.

Добежав до лифтовой шахты на другом конце туннеля, Макнил уже тяжело дышал. Доктор Кастелли сильно отстала, но он слышал ее бег в темноте и не мог бросить. И вот ее лицо попало в луч фонаря, красное и потное, а в пронзительных угольно-черных глазах читалось что-то похожее на полное изнеможение.

– Вы же не хотите от меня избавиться? – выдохнула она и согнулась, положив руки на колени.

– Это было бы свинством с моей стороны, верно? Пошли.

И Макнил начал подъем. Доктор Кастелли простонала, но выпрямилась и набрала в легкие воздуха, чтобы устало последовать за ним.

Когда они приблизились к выходу, сквозь калитку во тьму проник свет уличных фонарей по периметру парка Айленд-Гарденс. Макнил осторожно подошел к решетке и выглянул в парк. Шагах в двадцати, на другой стороне лужайки, горел свет в кафе «Айленд-Гарденс», крохотном кирпичном здании рядом с оградой. Летом завсегдатаи сидели на террасе и потягивали кофе и холодные напитки, глядя на Темзу и Старый королевский военно-морской колледж в Гринвиче, на другом берегу реки. Теперь терраса пустовала, а в окне Макнил увидел силуэт мужчины, развалившегося в кресле. В темноте мерцал голубой огонек телевизора.

Увидел он и ствол винтовки, направленный в потолок, оружие было прислонено к подлокотнику кресла. Очевидно, охранник присматривал за выходом из пешеходного туннеля. И, вероятно, считал эту работу синекурой. Кому взбредет в голову пробираться на остров через туннель? Да и зачем? Макнил приставил палец к губам, чтобы предупредить доктора Кастелли, и несколько минут наблюдал за охранником. Тот не пошевелился. Весьма вероятно, заснул, но проверить это было невозможно, не перебравшись через калитку и открытую лужайку. Но тогда будет уже слишком поздно.

Однако Макнил не видел иного пути и попытался смекнуть, как быстро преодолеет дистанцию между ротондой и кафе, если охранник его заметит. И решил, что недостаточно быстро. Но если охранник и впрямь спит, то будет вялым и придет в себя лишь через несколько секунд, а их может хватить Макнилу, чтобы до него добраться. И это единственный способ проверить. Он сунул фонарик в карман и быстро перелез через калитку. Тихо пригнулся на той стороне, вжавшись в тень, и напряженно вгляделся в окна кафе. Там по-прежнему никто не шевелился. Он кивнул доктору Кастелли, и она подтянулась к верхней перекладине калитки. Но потом замешкалась.

– Не уверена, что у меня получится, – прошептала она.

Макнил вздохнул и закатил глаза. Какого черта он позволил уговорить себя взять ее с собой? Он переместился в освещенное фонарем пространство и потянулся за ней.

– Давайте, хватайтесь за мою руку.

Она схватилась за предложенную руку, и Макнил поморщился, когда доктор Кастелли надавила на его ожоги. С его помощью она оседлала зубцы, но потом потеряла равновесие и свалилась на лужайку, порвав юбку. Макнил подхватил ее, смягчив падение, но она все-таки вскрикнула, очень тихо, почти шепотом. Однако в тишине парка звук прозвучал как звон колокола. Макнил выпустил ее, и доктор Кастелли плюхнулась на колени. Он развернулся и успел заметить, как встает из кресла охранник.

– Блин!

Для размышлений уже не было времени. Бежать некуда. Макнил со всех ног помчался к кафе, молотя воздух кулаками как поршнями. Он заметил написанное на лице охранника удивление и непонимание – тот был сонным и еще плохо соображал. Нескольких секунд замешательства Макнилу хватило, чтобы преодолеть дистанцию. Он боком вышиб дверь и всем телом врезался в ошеломленного охранника. Они свалились на пол. Портативный телевизор пролетел через все помещение, осыпав их осколками стекла, умолк и потух.

Макнил приземлился прямо на охранника, тот охнул, разом выдохнув весь воздух из легких, и обмяк. Винтовка клацнула по полу, свалившись рядом. Макнил схватил охранника за шиворот, перевернул на спину и дважды ударил огромными, как окорок, кулаками. Первый удар рассек губу. Второй вырубил.

Макнил скрючился над распростертым охранником, пытаясь восстановить дыхание, а руки саднило почти с той же силой, как сразу после ожогов. Он осмотрелся и увидел приближающуюся доктора Кастелли. Она встала у разбитой двери, глядя на него.

– Порвала-таки чертову юбку, – выпалила она, а после сердитого взгляда Макнила добавила: – Похоже, у вас вошло в привычку сидеть на людях, мистер Макнил.

Они стянули с охранника рубашку и брюки и разорвали их на полосы, чтобы связать его и заткнуть рот. Макнил поднял винтовку, и они продолжили путь через парк на Соундерс-Несс-роуд. На пустынной улице стояли отдельные особняки и многоквартирные дома, и Макнил чувствовал себя как на ладони под ярким уличным освещением. Но нигде не было заметно ни шороха, а в домах не горел свет. Неужели здешние жители крепче спят, зная, что люди с винтовками охраняют их от гриппа?

В конце улицы они прошли мимо гребного клуба «Поплар» и свернули на Ферри-стрит.

III

На Сент-Дэвис-сквер они оглянулись обратно на реку, откуда пришли. Мачты и такелаж «Катти Сарк», Королевский военно-морской колледж, строительные краны, выстроившиеся вдоль противоположного берега, где собирались возвести дома класса люкс, но после объявления чрезвычайной ситуации стоящие без дела. На глинистых берегах под набережной ржавели остовы трех велосипедов, наполовину зарытые в грязь.

Консорт-Хаус стоял на юго-восточном углу площади. Они поднялись по лестнице на последний этаж. И в точности как Пинки почти двадцать четыре часа назад, нашли квартиру 42А в конце коридора, рядом с выходящим на реку окном. На дверной табличке значилось ее имя – доктор Саманта Лукер. Макнил толкнул дверь кончиками пальцев, и она поддалась. Кто-то заблокировал язычок замка. В прихожей было темно. Макнил жестом велел доктору Кастелли оставаться там.

Прижав винтовку к груди, он осторожно пробирался по квартире. У него хорошо получались упражнения на стрельбищах, обычно он попадал по мишени девятнадцать раз из двадцати, но Макнил никогда прежде не стрелял в гневе, не целился в другого человека. На ковре перед ним отразились контуры окна, подсвеченного уличными фонарями. Он вошел через открытую дверь в спальню и огляделся. Кровать была пуста и не разобрана. Дверь слева вела в ванную, а затем еще одна дверь – на кухню. В квартире было тепло, но не чувствовалось присутствия человека. Он уже не ожидал увидеть кого-либо в гостиной в конце коридора. Но все-таки заглянул в нее с осторожностью.

У двери что-то заворочалось у него под ногами, и квартира наполнилась визгом.

– Черт!

Макнил отпрыгнул и увидел мелькнувший по ковру маленький черный комок. Макнил нашарил выключатель, и комнату залил холодный желтый свет. Макнил тут же взмахнул винтовкой по широкой дуге, нацелив ее перед собой.

Доктор Саманта Лукер лежала лицом в собственной крови, на том же месте, где оставил ее Пинки. Ее компьютер по-прежнему работал, скринсейвер запустил бесконечное путешествие к планетам солнечной системы. Из противоположного угла комнаты на Макнила смотрела черная кошка с белой манишкой и лапами. Видимо, он наступил ей на хвост или лапу, и теперь кошка настороженно за ним наблюдала.

Он резко повернулся – в комнату вошла доктор Кастелли.

– Боже милосердный! – охнула она, увидев кровь на полу, и тут же опустилась на колени, чтобы пощупать пульс Сэм. Потом подняла взгляд и покачала головой. – Уже остыла. – Она потрогала мышцы рук. – Налицо трупное окоченение. Значит, она мертва как минимум двенадцать часов.

Она снова посмотрела на труп. Макнил решил, что обе женщины примерно одного возраста. Да и похожи – телосложением, короткострижеными волосами с проседью. Наверное, по этой причине доктор Кастелли внезапно ощутила, что тоже смертна. Она выглядела потрясенной. В кои-то веки не выдала очередную остроту.

– Надо полагать, это и есть Сэм, – сказала она.

– Видимо, да.

– Тогда с кем целый день разговаривала Эми?

Но Макнил только покачал головой. Она могла разговаривать с кем угодно. Это же текст на экране. Как можно узнать? Он перешагнул через тело и тронул компьютерную мышку, чтобы убрать скринсейвер. И на экране тут же появился тот же диалог, что и на компьютере Эми. Доктор Кастелли встала и посмотрела на экран.

– Видимо, это трехсторонний чат, – предположила она. – Конференц-связь. Только Эми не знала, что существует третий человек. – Она взяла у Макнила мышку, чтобы посмотреть участников чата. – Показывает только Эми и Сэм. Значит, тот человек вошел как Сэм с другого компьютера. Эми понятия не имела, что говорит не со своим куратором.

В конце последнего сообщения Эми настойчиво мигал курсор. «Сэм, вы еще там? Сэм? Поговорите со мной!»

Это был тупик.

– Значит, невозможно узнать, с кем она разговаривала, – сказал Макнил.

– Разве что он до сих пор тут.

Макнил покосился на нее.

– О чем это вы?

– Ну, чат до сих пор открыт. Может быть, призрачный «Сэм» до сих пор в сети.

– И как это проверить?

– Спросить его.

Доктор Кастелли посмотрела на Макнила, подняв бровь, и он понял, что она имела в виду. Придвинул стул и сел за клавиатуру, и лишь тогда осознал, что раздувшиеся как бананы пальцы ни за что не напечатают слова как следует.

– Нет, лучше вы.

Он встал и уступил ей место.

– И что сказать?

Макнил поразмыслил. С кем разговаривала Эми? Логика подсказывала, что это мог быть только Смит. А теперь они знали, что Смит – это Роджер Блюм.

– Здравствуйте, доктор Блюм, – подсказал он.

Доктор Кастелли посмотрела на него и понимающе кивнула. Ее пальцы защелкали по клавиатуре.

«Здравствуйте, доктор Блюм».

Долгое время курсор молчаливо мигал.

– Его там нет, – сказал Макнил.

А потом послышалось «фьють-фьють», возвещая о новом сообщении.

«Мистер Макнил, надо полагать».

Макнил осторожно снял перчатки и велел доктору Кастелли подвинуться. Ему нужен был прямой контакт, как бы это ни было болезненно. Он аккуратно напечатал:

«Да».

«Почему вы так долго?»

«Вас непросто найти».

«И теперь вы меня нашли?»

«Где Эми?»

«А вы не любите ходить вокруг да около».

«Все кончено, Блюм».

«Не говори „гоп“, пока не перепрыгнешь».

«Мы нашли кровь в доме на Роут-роуд. И получили ваше изображение из отражения в очках Чой с фотографии на паспорт. Мы знаем, что домом владеет «Штейн-Франкен». А вас опознал сосед.

«Зато все остальное у меня, мистер Макнил. Кости, голова, костный мозг, все образцы и анализы. А без этого у вас нет ничего».

Макнил уставился в экран. Если Блюм не врет, то это правда. У них ничего нет. Без тела даже нет убийства. Невозможно ничего доказать. А все улики получены нелегально.

– Вот самодовольная гнида! – пробормотала экрану доктор Кастелли.

«В чем дело, мистер Макнил? Язык проглотили?»

Макнил посмотрел на кошку, наблюдающую за ними из дальнего угла. Был бы он лицом к лицу с Блюмом, то запихнул бы ему эти слова обратно в глотку. Но перед клавиатурой он спасовал.

«Ах да, вот еще что. Том тоже у меня. И Эми. Так что, пожалуй, мы можем обменяться».

«Чем?»

«Вы отдаете все остальные улики, какие там у вас есть, в обмен на свою подружку».

– Не верьте ни единому слову этого лживого говнюка, – предупредила доктор Кастелли.

Макнил задумался на пару секунд, прежде чем набрать ответ.

«Где и когда?»

«У Лондонского глаза. И лучше поторопитесь, мистер Макнил. Уже шестой час, нужно покончить с этим делом до конца комендантского часа, когда вы станете просто частным лицом».

Глава 25

I

Лондонский глаз – это колесо обозрения для взрослых на южном берегу Темзы. Оно возвышается на сто тридцать пять метров, как колесо гигантского велосипеда, состоит из семнадцати тысяч тонн стали и кабелей и было построено в эпоху оптимизма, в честь наступления нового тысячелетия. На нем вращается больше тридцати стеклянных кабинок. С высоты открывается бесподобный вид на Лондон, который ничто не загораживает. До объявления чрезвычайной ситуации пятнадцать тысяч туристов ежедневно выстраивались в очереди к кабинкам. Но с появлением гриппа колесо стало тихим и неподвижным, постоянно напоминая жителям Лондона, что все изменилось. Возможно, навсегда.

Пинки сидел в деревянной будке, посреди битого стекла, и рассматривал панель управления с зелеными и красными огоньками. Все оказалось довольно просто. Никакой мистики. Дети часто мечтают оказаться в подобном месте, получить такое могущество одним движением пальцев. Нажать на кнопку и запустить колесо, нажать на другую – и остановить. Вот эта кнопка открывает дверцу, а эта запирает, каждая кабинка контролируется индивидуально.

Он посмотрел на посадочную площадку, там в стеклянной кабинке были заперты Том и Эми. Пинки заставил Тома внести ее и усадить на овальную скамейку в центре. Теперь это была тюрьма без решеток. Только стекло. Можно ли придумать худшую тюрьму, чем та, из которой видно все вокруг? Из которой всегда видна свобода, постоянно напоминая о ее отсутствии?

Пинки знал, что не выжил бы в тюрьме. Конечно, ему и не предъявляли обвинений. Он убил человека, защищая мать, и в любом случае был слишком юн, чтобы отвечать за свои действия перед законом. Но позже, когда он начал заниматься этим ради удовольствия и ради денег, Пинки знал, что если его когда-нибудь схватят, он покончит с собой. Никогда не позволит запереть себя в замкнутом пространстве на многие дни, недели и годы, как в чулане под лестницей. Его раздавит невозможность вдохнуть свободно.

Сейчас он чувствовал себя уже довольно паршиво. На полу под ногами собиралась жидкость. Мышцы сковывало, и они переставали действовать. Он знал, что экран компьютера отбрасывает на лицо свет, и если повернуть голову направо, можно увидеть отражение в окне, выходящем на ныне отсутствующую очередь. Но Пинки не хотел знать, во что превратился. Хотел запомнить себя таким, каким видел последний раз в зеркале. Конечно, он никогда не был красавцем и не питал иллюзий на этот счет, но обладал четкими и правильными чертами. Своего нынешнего вида он не вынес бы.

Клокотание в груди усилилось. Стало труднее дышать. Где же мистер Смит? Он давно уже должен был приехать, как они договорились, обменявшись сообщениями с телефона мертвого солдата. Пинки выглянул в окно. На другом берегу реки пронзали черное небо подсвеченные башни и шпили Вестминстера, отражаясь в медленном тягучем потоке черной реки. Пинки обернулся на звук слева и наконец-то увидел мистера Смита – тот стоял в дверном проеме, уставившись на Пинки с открытым ртом и широко открытыми от ужаса глазами. Так Пинки снова напомнили, как он выглядит.

– Кто… Кто ты такой? – неуверенно спросил мистер Смит.

Пинки изо всех сил постарался выговорить свое имя остатками рта.

– Шшфффф… Финки, – сказал он.

Мистер Смит изумленно вытаращился на него.

– Пинки? – Пинки кивнул. – Матерь божья, – прошептал мистер Смит. – Что стряслось?

– Афффф… автокатастрофа.

– Господи!

По глазам мистера Смита Пинки прочитал, что умирает. Но ведь он здесь, правда? И завершит работу. Он никогда не начинал того, что не сможет закончить. Пинки бросил перед нанимателем черный мешок для мусора, и мистер Смит заглянул туда. Пинки заметил, как он скривился от вони. Кости еще гнили.

– Это все? – спросил мистер Смит.

Пинки кивнул.

– Хорошо. Ходить можешь?

Пинки снова кивнул.

– Тогда поднимись с девчонкой наверх. Макнил уже едет. Пока она там, вне его досягаемости, у нас есть предмет для торга. Сумеешь?

* * *

Эми молча сидела на скамье из деревянных планок, уныло глядя на Темзу. Трудно поверить, но обгоревший человек еще был жив. Она понимала, что долго он не протянет. Он терял слишком много жидкости, непонятно, как вообще до сих пор держится на ногах. Она гадала, какие мотивы им движут, зачем он все это делает. Он ведь наверняка понимает, что при смерти.

Между ней и Томом установилось напряженное молчание. Он позвонил, прекрасно осознавая, что заманивает ее в ловушку. «Доверься мне», так он сказал. И Эми доверилась. А в награду получила обман и предательство.

– У меня не было выбора, – сказал Том. – Либо ты, либо Гарри.

– И ты выбрал меня.

Том отвернулся, всем видом излучая чувство вины. И оказалось, что больше им говорить не о чем.

Послышалось шипение пневматических поршней, и дверца кабинки открылась одновременно с дверями посадочной площадки. Том встал.

– Теперь их двое, – сказал он.

Эми увидела силуэты двух мужчин, приближающихся к кабинке. Обгоревший едва передвигался, но по-прежнему держал в руках автомат. Он шагнул в кабинку, а за ним человек, показавшийся Эми смутно знакомым. Невысокий, с короткими светлыми волосами и необычно темными бровями за линзами овальных очков в серебристой оправе. От его лица отлила вся кровь, и выглядел он напряженным до предела.

– Что происходит? – спросил Том, и Эми услышала дрожь страха в его голосе.

Мужчина в очках проигнорировал вопрос. Он посмотрел на Эми, а потом повернулся к обгоревшему.

– А где другой?

– Да, – сказал Том. – Где Гарри? Вы обещали, что он будет в безопасности.

Пинки улыбнулся бы, если бы мог.

– Мертв, – ответил он, причем ему и не понадобилось стараться, чтобы произнести это внятно. Слово сорвалось с губ четким, как ясный день.

После секунды молчания Том издал жуткий, звериный вой. И бросился на Пинки. Короткая оглушающая очередь из автомата плюнула десятком пуль прямо в грудь патологоанатома, чуть ли не подбросив его в воздух. Траву забрызгала кровь, и Том рухнул на пол, дергаясь в агонии. Эми закричала. Она не могла поверить своим глазам. Пусть Том и предал ее, но она все равно его любила. Нельзя стереть из памяти двенадцать лет из-за одного телефонного звонка. И все-таки он умер, вот так внезапно. Вернуть его невозможно. Он не попросит прощения, не попытается все исправить. Обгоревший человек убил его всего за секунду. Тома больше нет. Жизнь бывает тяжела, но смерть оказалась такой пугающе легкой.

Мужчина в очках накрыл голову руками, прижав пальцы к вискам.

– Боже милостивый, Пинки! У меня чуть барабанные перепонки не лопнули!

Потом он встревоженно посмотрел на Темзу, должно быть, беспокоясь, не услышали ли стрельбу на каком-нибудь блокпосту северного берега. Но кабинка заглушила звуки.

– Чего вы хотите? – закричала на него Эми.

Мужчина повернулся к ней.

– Хочу, чтобы ты заткнулась, – резко брякнул он. – Пинки поднимет тебя наверх. Ты будешь моей разменной монетой в разговоре с мистером Макнилом. И я хочу, чтобы ты находилась там, где он до тебя не доберется. Дернешься, и Пинки столкнет тебя вниз.

Эми закрыла глаза. Кошмар только становился еще страшнее, если это вообще возможно. Она будет заперта в кабинке, в ста тридцати пяти метрах над Лондоном, с жутко обгоревшим психопатом, которому велели столкнуть ее вниз, если переговоры зайдут в тупик. И она ничего не может с этим поделать. Осталась лишь одна слабая надежда – что Макнил знает, где она, и уже едет.

– И на что вы собираетесь меня обменять? – спросила она.

– На все оставшиеся улики, которые могут указать на меня как на причастного к смерти малышки Чой.

Эми впервые услышала ее имя. Она привыкла называть девочку Лин и была потрясена, услышав настоящее имя.

– Чой… Это вы ее убили? – Тот не ответил, и Эми добавила: – Макнил ни за что не согласится.

– Тогда я и его убью.

– У вас не хватит наглости убить полицейского.

– Если я мог убить десятилетнюю девочку и отделить ее плоть от костей, то и полицейского убью.

Эми покачала головой, пытаясь сдержать дрожь в голосе, пытаясь выглядеть спокойной и храброй, хотя от страха в животе уже бурлило.

– Есть одна существенная разница.

– Какая?

– Десятилетняя девочка не может дать сдачи.

Эми надеялась, что сумела вложить в слова презрение.

Он отвернулся, перешагнул через труп Тома и вышел на посадочную площадку. Но там немного помедлил и снова обернулся к Пинки.

– Зеленая кнопка справа?

Пинки кивнул, и мужчина зашагал к будке управления. Через мгновение кабинка слегка завибрировала, а потом начала медленное движение. Эми вцепилась в край сиденья, глядя на крышу кабинки. Огромные спицы начали вращаться, и она ощутила странную невесомость, когда кабинка поехала вперед и вверх, совершая долгий и медленный подъем к верхушке колеса.

Глава 26

В ночи раздавались голоса и слышался топот бегущих ног. Тьму пронзали перекрещенные лучи фонарей. Назад пути не было.

Перед парком на Соундерс-Несс-роуд остановились несколько машин с работающими двигателями и слепящими фарами, превратив ночь в день. Охранник у туннеля каким-то образом сумел освободиться, или кто-то пришел его сменить и обнаружил связанным и с кляпом во рту. Подняли тревогу. Кто-то проник на остров. И этот кто-то может быть носителем гриппа. Теперь Макнил не сомневался, что их пристрелят, как только заметят. Паника мешает мыслить рационально.

Он схватил доктора Кастелли за руку, и они помчались обратно по Ферри-роуд. Ее практичная обувь гулко стучала по мостовой. За ними раздались громкие и напряженные голоса. Взревел двигатель, и взвизгнули шины.

– Снимите обувь! – велел Макнил, и прямо на бегу, подпрыгивая, она по очереди стянула с ног туфли и отбросила на обочину.

Макнил затащил ее в боковой переулок между низкими кирпичными домами со скошенными крышами. Он заметил табличку на здании: «Ливингстон-Плейс». Повсюду в домах загорался свет. Кто-то кричал: «Вторжение! Вторжение!»

Макнил запаниковал. Они бежали мимо аккуратных палисадников за подстриженными живыми изгородями, и над вылизанными лужайками включались прожекторы.

Кто-то крикнул:

– Вот они!

Грохнул выстрел. Макнил услышал, как пуля отрикошетила от кирпича где-то совсем близко.

– Не стреляйте, бога ради! – раздался другой крик. – Мы перестреляем друг друга!

Теперь, судя по топоту, за ними гналась уже целая толпа.

Добежав до конца переулка, они свернули на пешеходную дорожку вдоль реки. Она была всего в сотню метров длиной, а в конце перегорожена. Они оказались в ловушке.

– Вот срань! – вырвалось у доктора Кастелли. – Простите мой французский.

Макнил заглянул через парапет – вниз, на реку. Вода плескалась на плоской отмели из глины и камней, отливая отраженным светом.

Доктор Кастелли посмотрела на него.

– Нет, – твердо сказала она.

– У нас нет выбора. Если нас схватят, то застрелят.

Она перелезла первой, по щиколотку увязнув в грязи. Макнил спрыгнул рядом, упав на колени. Грязь хлюпнула под ногами, когда он, покачиваясь, поднялся и схватил доктора Кастелли за руку, притянув к стене.

Над стеной метались лучи фонариков и раздавались крики. Почти вплотную к их ногам легли круги холодного белого света.

– Их тут нет! – прокричал кто-то, и шаги тут же удалились, преследователи вернулись из переулка обратно на дорогу. – Обыщите сады!

– Пора, – прошептал Макнил и, не выпуская руку доктора Кастелли, потянул ее за собой вдоль стены.

Идти было тяжело, топкая глина не желала отпускать ноги. Когда они добрались до скального выступа, стало легче. Стена изгибалась вправо, где над головой проступали дома. В десятках окон над водой горел свет. Похоже, теперь в южной части Собачьего острова никто не спал. Все искали их. Они перебрались через скалы и валуны к кучке мусора, принесенной водой, – отбросам, которые общество бездумно выкинуло, не заботясь о природе, – и тут увидели темные контуры старой Фелстедской верфи, спускающейся к воде.

Они благополучно добрались до глубокой тени, которую отбрасывала верфь вдоль русла реки, и нашли ступеньки наверх. Но на верфи снова оказались на виду. Где-то за домами слышались голоса. Повсюду светились окна. На дальней стороне верфи еще одна лестница вела к маленькому причалу. К нему был привязан крохотный древний катер, вмещающий всего двоих, он мягко покачивался на волнах прилива. Макнил понял, что это единственный шанс убраться с острова.

Доктор Кастелли сбежала вслед за ним по ступеням, Макнил запрыгнул в лодку, и та опасно качнулась. Он сорвал щиток с приборной панели и ошалело уставился на спагетти цветных проводов. По идее, ему следовало знать, как действовать. Но Макнил всегда находился на стороне закона. Однако здесь должна быть какая-то логика, и он попытался проследить, какие провода ведут к замку зажигания.

Доктор Кастелли оттолкнула его в сторону.

– Дайте лучше мне, – сказала она. – У меня на родине в юности мы часто угоняли машины, чтобы покататься субботним вечером.

Она быстро разобралась в логике электрических цепей, вырвала зеленый и красный провод и зачистила их серебристые концы. Потом тронула одним другой, мотор закашлялся и стих.

– Дело дрянь, – сказала она. – Несколько неудачных попыток, и на верфь сбежится весь остров.

Макнил прикрыл заслонку подсоса.

– Попробуйте еще раз, – велел он.

На этот раз двигатель завелся и заурчал. Доктор Кастелли движением эксперта скрутила концы проводов, закрепив контакт, и пустила Макнила за штурвал. Двигатель работал вяло, и Макнил приоткрыл подсос, а потом прибавил газа. Воздух наполнился дымом и вонью дизеля.

– Отвязывайте лодку! – крикнул он, и доктор Кастелли перегнулась через борт и сняла петлю каната с деревянного кабестана на пристани. Макнил включил скорость, схватился за штурвал, и катер тронулся. Его нос задрался, а вода сзади вспенилась, они выскочили из тени верфи в главное русло реки.

Сзади послышались громкие гневные крики и несколько выстрелов. Макнил машинально пригнулся и увидел крошечные белые пузырьки, поднимающиеся из воды в тех местах, куда вошли нацеленные в них пули. Он удивился, зачем преследователям это понадобилось. Если они с доктором Кастелли и принесли с собой грипп, то все равно стрелять уже слишком поздно.

Он направил прыгающую на волнах лодку к противоположному берегу, чтобы не достали выстрелы, и обернулся к доктору Кастелли.

– Быстрее будет добраться туда на лодке. Около Глаза есть причал.

Она кивнула, и когда они приблизились к южному берегу, Макнил свернул на север, чтобы пересечь излучину реки, держась подальше от проснувшегося в страхе Собачьего острова.

Глава 27

I

Внизу раскинулась мешанина городских огней, беспорядочные районы, громоздящиеся друг на друга вдоль извивающейся змейкой на восток Темзы. Вестминстер и новое офисное здание для парламентариев, бетонный айсберг министерства обороны, две трети которого скрыты под землей. Справа – огни больницы Святого Фомы, а за ней – стройплощадка в парке Архиепископа, где всего двадцать четыре часа назад обнаружили кости Чой, что положило начало непредсказуемой веренице событий, которые непреклонно вели к этой развязке. После короткого перерыва на ночь скоро опять закипит строительство, рабочие будут суетиться под прожекторами как крохотные оранжевые муравьи. Слишком далеко, чтобы прийти на помощь. Даже если они посмотрят на колесо обозрения, оно не освещено и движется слишком медленно, чтобы привлечь внимание.

Эми смотрела, как кабинка над ними достигла верхней точки и начала медленно опускаться. Теперь их кабинка гордо висела на самом верху гигантского колеса, через открытую дверцу стегал холодный предрассветный воздух, завывал сквозь спицы и свистел среди кабелей, как живой, словно озвучивая ее страхи.

Колесо резко дернулось и остановилось, кабинка мягко покачивалась в вышине. Они находились на самом верху. Эми не осмеливалась посмотреть вниз. От этого кружилась голова и выворачивало желудок. Она посмотрела прямо перед собой – на Пинки. Он сидел на полу, прижавшись к стеклу спиной, и, похоже, впал в беспамятство. Если кто-нибудь достаточно сильный и мог его одолеть, то именно сейчас. Но Эми ничего не могла сделать. А как только кабинка остановилась, Пинки как будто вернулся к жизни. Он с трудом поднялся, оставив на полу лужу сукровицы, и шагнул к двери. Наклонился и посмотрел вниз, и Эми услышала, как со скрежетом прорывается холодный воздух в остатки легких, когда он вдохнул. Он обернулся и приставил оружие к стенке, а потом с неимоверными усилиями начал подтаскивать Тома к открытой двери.

Эми не сразу поняла, что он собирается сделать.

– Нет! – взмолилась она. – Пожалуйста, не надо. Он же мертв. Он заслуживает лучшей участи.

Пинки поднял голову и на секунду задержал на ней взгляд. Его глаза выглядели удивительно грустными, полными слез и меланхолии. А потом он продолжил свое дело, подтащив тело к самой двери. Встал, пытаясь вдохнуть, и толкнул тело ногой. Том беззвучно полетел в ночь, ударяясь о конструкцию колеса, а потом исчез из вида в темноте.

Пинки забрал оружие и прислонился к стеклянной стене слева от двери. Эми смотрела на него с ненавистью и отвращением.

– Надеюсь, ты будешь гнить в аду.

Пинки попытался ответить, но ничего не вышло, в его горле раздалось только бульканье. Он быстро угасал.

II

Лодка приближалась к Тауэрскому мосту, доку Святой Екатерины и уродливой бетонной громадине отеля «Тауэр» справа. А слева виднелись переделанные под жилье склады «Колониальной верфи». Совсем недалеко от квартиры Эми, темной и пустой. С устья вверх по реке дул сильный ветер, а прилив нес их вперед. За лодкой поблескивал зеленым кильватерный след, как отражающаяся в воде светящаяся реактивная струя.

Макнил сосредоточился на лежащей впереди реке. Старый вход в Ворота изменников Тауэра заложили кирпичом. А на борту стоящего на якоре корабля-музея «Белфаст» не было заметно признаков жизни, когда они проплывали мимо. По берегам реки разворачивались тысячи лет истории. Галеон «Золотая лань», театр «Глобус», собор Святого Павла и мост за мостом, перекинувшиеся через реку, были живыми свидетелями многих событий, от казни королей до Великого лондонского пожара и германской бомбардировки Блиц. Все человеческие стремления, вдохновение и порок, гений и злодейство, привели к этому печальному концу. Люди заперлись в квартирах и боялись выходить на улицу, из-за какого-то смертоносного организма их жизнь свелась к страху и отвращению.

Макнил повернулся к доктору Кастелли. Пожалуй, настало время посмотреть правде в лицо.

– Так что, по-вашему, случилось? – спросил он. – С Чой и Блюмом.

Она покачала головой.

– Кто знает? В «Штейн-Франкен» пытались создать вакцину, опередить всех остальных. Но многие занимались тем же. Ведь тот, кто начнет производство эффективной вакцины, заработает миллиарды. Один лишь Евросоюз готов в случае пандемии ежегодно покупать вакцины и антивирусные препараты более чем на миллиард евро. – Она посмотрела на другой берег реки. – Но опередить всех в производстве вакцины можно только одним путем – искусственно создав версию вируса, которая будет передаваться от человеку к человеку. Каким-то образом джинн выбрался из бутылки. Видимо, Чой заразилась. Бог знает, как именно. Вместе со своим классом она поехала на октябрьские каникулы в лагерь «Бег и плавание» и невольно заразила сотни детей.

Доктор Кастелли судорожно вдохнула.

– Так получилось, что дети – самые эффективные инкубаторы и переносчики болезни. Большинство взрослых заразны сразу после появления симптомов и четыре или пять дней после. А дети переносят вирус шесть дней, пока не появятся первые симптомы, и заразны еще три недели после. Прямо ходячие бомбы замедленного действия. Никто не знает, почему так, но дети заражают всех, с кем встречаются, – разговаривают, кашляют, чихают. Стоит дотронуться до того, к чему прикасались они, и вы заразитесь. Инкубационный период обычно занимает от одного до трех дней, и человек в среднем успевает заразить одного и четыре десятых человека. Но дети куда более успешны в этом, в закрытых сообществах разнося вирус как лесной пожар.

– Значит, школьный лагерь с парой тысяч детей – самое неподходящее место, в какое можно послать инфицированного ребенка? – уточнил Макнил.

– Если вы биотеррорист, то трудно выбрать лучший сценарий.

– Но «Штейн-Франкен» не биотеррористы.

– Нет, они всего лишь пытались подзаработать. Но вместо этого устроили бойню, которую совершенно не ожидали. Миллионы людей умрут, потому что кто-то каким-то образом напортачил. И Чой была живым доказательством этого. Уничтожив ее, они уничтожили бы и все улики.

Макнил заставил себя сфокусироваться на словах доктора Кастелли, проследить за ее логикой.

– Не понимаю. Ведь если у нее был тот же вирус, что и у всех остальных, это ничего не доказывает.

– Нет. Ее вирус был другим, мистер Макнил. Вы сами сказали, что в лаборатории утверждали, будто та версия H5N1, которая была у Чой, создана путем генной инженерии.

– Верно.

– А значит, отличается от той, которая заражает всех остальных.

– Как такое возможно?

– Потому что вирус мутировал. – Доктор Кастелли повела плечами, словно это самое естественное, что может случиться в мире. Хотя так оно и есть. – Вирус гриппа постоянно мутирует – антигенная изменчивость, реассортация, рекомбинация. Именно по этой причине вакцина «Штейн-Франкен» и не работает. Естественно, они знали, что вирус будет мутировать, но не думали, что так сильно. А мы понятия не имели, что убивающий всех вирус произошел из созданного человеком. – Она покачала перед Макнилом пальцем. – Но есть кое-что еще. Мы знаем, что Чой была эпицентром пандемии, и если сумеем сравнить ее вирус с тем, который использовала «Штейн-Франкен» для производства вакцины, то совершенно точно узнаем, откуда он взялся. Это прямо как отпечаток пальца. Теперь понимаете? Вот почему им пришлось от нее избавиться.

Они проплыли мимо паба «Кингс рич», впереди нависал мост Ватерлоо, а слева был артцентр Саутбэнк. Они уже видели Глаз на фоне черного неба – темный, молчаливый и неподвижный, от него отражались городские огни, рядом с ним здания на южном берегу реки казались карликовыми. Макнил никак не мог знать, что Эми заперта в самой верхней кабинке, и держит ее там человек, которого он вытащил из горящей машины на Ламбетском мосту всего пару часов назад. Зато точно знал, что когда они минуют Королевский фестивальный зал и пройдут под Хангенфордским мостом, их будет видно человеку, стоящему у Глаза и наблюдающему за рекой. Однако Блюм не ожидает, что они приплывут на лодке. Он будет по другую сторону Глаза следить за дорогой. Если они выключат мотор и приблизятся к причалу бесшумно, то смогут застать и Блюма, и его сообщника врасплох.

Лодка прошла под новыми пешеходными мостами, висящими по обе стороны от железнодорожного, ведущего к вокзалу Чаринг-Кросс, Макнил разъединил провода, которые скрутила доктор Кастелли, и двигатель заглох. Они беззвучно преодолели короткий отрезок реки до пристани напротив министерства обороны.

От нее по обе стороны колеса обозрения к посадочной площадке вели деревянные мостки. У причала стоял на якоре большой прогулочный теплоход, мягко покачиваясь на волнах. Макнил посмотрел на огромную нависающую над головой конструкцию. Лишь на таком близком расстоянии можно было оценить ее истинный масштаб. Он заметил свет в будке управления в конце пристани, но никаких признаков жизни.

Макнил аккуратно направил лодку к пирсу и спрыгнул на него, чтобы привязать катер к белому ограждению, тянущемуся по всей длине причала. Маленький катер стучал и царапал бока о край пирса. Макнил опустился на колени рядом с лодкой. Доктор Кастелли решила, что он хочет помочь ей выбраться, но вместо этого Макнил прошептал:

– Лучше останьтесь здесь. – Она уже собиралась возразить, но Макнил оборвал ее. – Эти люди – убийцы. С ними шутить не стоит.

Она сдалась и потянулась за винтовкой, которую они забрали с Собачьего острова.

– Тогда вам понадобится вот это.

Но он покачал головой.

– Оставьте у себя. Если кто-нибудь приблизится, стреляйте.

– А если это будете вы?

Макнил сурово покосился на нее.

– Тогда сделаете исключение.

– Ладно.

Он перепрыгнул через ограждение и побежал к навесу у южного конца причала. Там остановился и вгляделся в подножие колеса обозрения. Четыре огромных красных двигателя, чьи резиновые колеса работали как шестеренки, вращающие огромное колесо, застыли в неподвижности. Не считая света из будки управления, не было никаких признаков жизни. Макнил вышел из тени причала и почувствовал себя как на ладони под плексигласовым навесом дорожки, пока бегом преодолевал оставшиеся тридцать шагов набережной.

Путь ему преградила решетка калитки. Она звякнула, когда Макнил перелез через нее на другую сторону. Дорожка зигзагами поднималась к посадочной площадке. Когда-то на ней выстраивалась очередь из нескольких тысяч посетителей, желающих насладиться видами сверху, а сейчас пустая, она выглядела призрачной. Сквозь упругие спицы колеса завывал ветер, стучали голые ветви деревьев на открытой площадке. Над головой тянулись массивные кабели с ногу толщиной, твердо удерживающие конструкцию в бетоне. Рядом стояло несколько полукруглых скамеек у столиков закрытого кафе, а за ними – пустынная веранда самого кафе, игровая площадка, пребывающая в печальном запустении в отсутствие детских голосов, которые когда-то ее оживляли.

Блюм стоял у памятника Интернациональной бригаде – добровольцам, помогавшим испанскому народу в борьбе против фашизма. Поднятые вверх кулаки, обращенные к небу лица. Четверть бойцов погибла. Застигнутый врасплох Блюм обернулся на звук голоса Макнила.

– У вас тридцать секунд для рассказа о том, что вы сделали, прежде чем я сломаю вам шею.

Напряженность на лице Блюма сменилась улыбкой, почти облегчением.

– Что ж, это будет очень глупо с вашей стороны, мистер Макнил. Потому что ей переломают не только шею, если со мной что-нибудь случится.

– Где она?

Макнил всполошился. Прежде чем приблизиться, он убедился, что Блюм один. Но разве тот стал бы вот так стоять на виду, в одиночестве и без защиты, если не был уверен, что имеет рычаг воздействия на Макнила?

Блюм запрокинул голову и посмотрел в небо.

– Она там, – сказал он.

Поначалу Макнил не понял, пока не проследил за взглядом Блюма, и тогда осознал, что тот говорит о колесе. Блюм улыбнулся, увидев замешательство Макнила.

– На самом верху, – подтвердил он. – Самое роскошное место, и совершенно бесплатно. Но падать оттуда долго… если вы будете плохо себя вести.

Макнил уставился на него, всеми фибрами души желая нанести этому человеку увечья. Пришлось напрячься, чтобы держать себя в руках.

– Чего вы хотите?

– Хочу знать все, что знаете вы, и понять, кто еще в курсе.

Взгляд Макнила упал на выгравированную на черном мраморе постамента надпись. «Они ушли, открыв глаза и не увидев путь иной».

– Я знаю, что по какой-то случайности Чой заразилась вирусом гриппа, который вы создали. И вся пандемия – результат вашей беспечности.

Блюм закатил глаза и покачал головой.

– Вот как вы думаете? Серьезно? Весьма снисходительно с вашей стороны.

– О чем это вы?

– О том, что это была не случайность, мистер Макнил. Мы заразили бедняжку Чой намеренно. И отправили ее в «Бег и плавание», зная… нет, питая надежду, что начнется пандемия.

Макнил ожидал услышать что угодно, но только не это. Простое признание Блюма было ошеломительным в масштабе всего кошмара. Настолько, что Макнил не нашел иных слов, кроме вопроса:

– Зачем?

– Это долгая и болезненная история, мистер Макнил, – вздохнул Блюм. – «Штейн-Франкен» была на грани банкротства. Полная катастрофа. А ведь все так хорошо начиналось. Скажем так, некоторая сумма денег перешла из рук в руки. Кое-какие чиновники Всемирной организации здравоохранения объявили «Гриппобой» предпочтительным средством против эпидемии птичьего гриппа, которую все предсказывали. – Он грустно улыбнулся. – И это не понравилось нашим конкурентам из «Рош». Мы фактически перекрыли путь «Тамифлю». – Он скрестил руки на груди и прислонился к памятнику Интернациональной бригаде. – «Гриппобой» заказали все западные страны. Я говорю о миллиардах. Как известно, чтобы заработать, нужно идти на риск. Мы много вложили в производство. Пришлось увеличить выпуск, чтобы удовлетворить спрос. Мы начали строить новую фабрику во Франции. И положили все яйца в одну корзину, точнее, в этом случае, в одно гнездо. Но это казалось настолько надежным. Всем был нужен «Гриппобой». А потом… В общем, потом вьетнамцы, камбоджийцы и китайцы начали убивать птиц. Миллионами! Экономический ущерб был чудовищным. Но они это сделали. И по этой причине угроза начала отступать. Все правительства вдруг разом заявили, что у них есть другие приоритеты для вложения капиталов, которые они ранее уже предназначили для «Гриппобоя». Одни заказы отменили, а другие так и не поступили. Со «Штейн-Франкен» было покончено, мистер Макнил. Да, у нас еще была куча денег. Проблема заключалась в том, что все они были вложены не туда. По большей части в производство лекарства, которое никто не хотел покупать.

И тут Макнила накрыло понимание, словно рассеялся осенний утренний туман.

– И в отсутствие рынка для вашего лекарства вы решили создать новый спрос.

Блюм медленно кивнул.

– Именно так. Мы знали, что играем с огнем, но действительно считали, что сумеем взять все под контроль. Создадим версию H5N1, которая легко передается от человека человеку, а затем сделаем вакцину, предотвращающую заражение. Конечно, не раньше, чем выполним все заказы на «Гриппобой». Естественно, мы понимали, что вирус будет мутировать. Но рассчитывали, что вакцина все равно почти наверняка будет работать. Боюсь, в этом мы ошиблись.

Он посмотрел на Макнила, и шотландец увидел в его глазах сожаление. Но Макнил знал, что Блюм сожалеет не о потерянных жизнях. Блюм жалел о том, что все пошло не так, по тем же самым соображениям коммерции, которые и послужили мотивом для всех его действий с самого начала.

– Миллионы людей умрут, – сказал Макнил. – Миллионы уже погибли.

Блюм раздраженно выдохнул.

– Да какая разница? Одна жизнь, миллион, десять миллионов. Это лишь вопрос масштаба.

– Действительно. Но лишь потому, что важна каждая отдельная жизнь. А когда это затрагивает вашу жизнь или кого-то близкого, то становится личным.

– Именно так.

– Например, потеря сына.

Блюм посмотрел на него, и впервые его самоуверенность заметно пошатнулась.

– Сожалею, – сказал он.

– Нет, не сожалеете. Это вы его убили. Так же наверняка, как если бы вытащили пистолет и всадили пулю ему в голову. С такой же непреклонностью, как вы убили ту китайскую девочку и отделили плоть от костей. Вашу собственную дочь!

Блюм презрительно фыркнул.

– Она не была моей дочерью. Даже приемной. В документах значится, что ее удочерили мистер и миссис Уолтер Смит, кем бы они ни были. На самом деле мы ее купили. На международном рынке. Удивительно, насколько дешево в наши дни можно купить человека. В буквальном смысле. Дети с подобными уродствами стоят гроши.

Макнил вспомнил голову, которую воссоздала Эми по черепу девочки, и задумался, какие несчастья ей довелось перенести. Отверженная кровными родителями, купленная и проданная, контрабандой перевезена через несколько границ. Можно представить, как с ней обращались и как она страдала в руках тех, кто пользовался ею в своих целях. И вдруг она оказалась в зажиточном лондонском предместье, ходила в местную школу и отправилась на каникулы в лагерь «Бег и плавание». Наверное, решила, что попала в рай. А ее заразили смертельным гриппом, и когда тот не сумел ее убить, те самые люди, которым она, вероятно, начала доверять, прикончили ее.

– Она должна была умереть от гриппа, – сказал Блюм, – и ее кремировали бы вместе с остальными. Кто мог предположить, что она выживет? Нельзя было позволить, чтобы она осталась поблизости, живое доказательство того, что мы сделали. Тем более, когда та женщина из агентства по охране здоровья всюду совала свой нос.

– Вы не человек, – сказал Макнил.

Он шагнул к Блюму, и тот вытащил из кармана пальто маленький пистолет, который наставил на полицейского, хотя и не очень уверенно.

– Не подходите ближе, – сказал он. – Я правильно понял, что вы не собираетесь договариваться, мистер Макнил?

Макнил почувствовал, как его губы затряслись от ярости.

– Нет.

– Тогда придется вас пристрелить.

– Видимо, да.

Боковым зрением Макнил заметил движение с правой стороны – доктор Кастелли решительно вышла из-за монумента, замахнулась и врезала прикладом винтовки Блюму по голове, попав чуть выше виска. Блюм растянулся на земле, пистолет заклацал по булыжникам мостовой.

– Ах ты кусок дерьма! – выплюнула она. – Убил стольких людей ради денег! Поверить не могу! Ты… послал эту девочку к людям, как маленького ангела смерти, чтобы заразить нас своей дрянью. Ты… ты…

Она не могла подобрать слова, чтобы выразить свой гнев, а вместо этого приставила винтовку к плечу и неуклюже нацелила ее на Блюма. Тот приподнялся на одном локте и поднял руку, словно она могла защитить от пули.

– Нет, не надо! – закричал он.

Но тут вмешался Макнил, подняв ствол винтовки, а потом забрал ее у доктора Кастелли.

– Вы что, не хотите его прикончить? – бушевала доктор Кастелли. Трудно было представить, как такая хрупкая оболочка вмещает столько ярости и негодования. – Он убил вашего сына!

Но Макнил покачал головой.

– Мне не нужна месть. Мне нужно правосудие. Я хочу, чтобы он столкнулся с последствиями своих действий. Чтобы предстал перед присяжными и коллегами, чтобы все человечество вынесло ему приговор. Хочу, чтобы он гнил остаток жизни в тюрьме и каждый день, каждый час размышлял о том, что сделал.

Доктор Кастелли засопела и надулась.

– Я в любом случае не знаю, как стрелять из этой штуковины.

– Лучше сначала снимать с предохранителя, – объяснил Макнил.

Грохнул выстрел, и доктор Кастелли вскрикнула. Макнил развернулся к Блюму. Тот по-прежнему лежал на земле, но дотянулся до своего пистолета и выстрелил. А теперь прицелился в Макнила и снова нажал на спусковой крючок. Но ничего не произошло. Он попытался еще раз. Опять безрезультатно. Блюм отшвырнул пистолет, вскочил и помчался к колесу обозрения.

Доктор Кастелли привалилась к статуе и тяжело осела вниз. Правую руку она прижимала к груди, и между пальцами проступила кровь.

– Меня подстрелили, – сказала она, недоумевая, как легко это случилось.

Макнил опустился рядом с ней на колени.

– Что мне сделать?

– Бегите за ним.

– Я не могу вас бросить.

– Он не попал в сердце, иначе я была бы мертва. А раз я еще дышу, значит, и в легкие не попал. Бегите!

Макнилу не требовалось еще одно приглашение. Он развернулся и рванул за Блюмом. Ведь тот до сих пор удерживал Эми. И вероятно, она не одна в кабинке наверху.

Но у колеса Макнил понял, что потерял Блюма из вида. Он побежал вверх по пандусу к будке управления. Она была пуста. А потом услышал клацанье металла под ногами Блюма и поднял взгляд на спиральную лестницу, огибающую огромный двигатель с северо-восточной стороны Глаза. Медленно и неуклюже Блюм поднимался против часовой стрелки к внешнему краю кольца. Макнил побежал за ним, но когда оказался на спиральной лестнице, Блюм уже перебрался на перекладины, идущие по внешнему краю колеса обозрения. Макнил смотрел на него, не веря своим глазам. Это же просто безумие! Он, очевидно, решил, что сумеет вскарабкаться до самого верха колеса, к кабинке, где держали Эми. У Макнила не осталось другого выбора, кроме как подниматься за ним, хотел он того или нет.

На последней ступеньке спиральной лестницы он посмотрел вниз и заметил доктора Кастелли. Опираясь на ограждение пандуса, она задрала голову и смотрела на него.

– Попробуйте запустить эту штуку! – крикнул Макнил, а потом развернулся и прыгнул на перекладину колеса. Запрокинув голову, он глянул вверх. Блюм опережал его метров на двадцать пять или больше, карабкаясь от перекладине к перекладине как одержимый. Макнил начал подъем, и ожоги под повязкой сразу дали о себе знать резкой болью.

Он понимал, что не имеет смысла торопиться. Нужно подниматься медленно, но верно, одна перекладина за другой, один шаг за другим. И не смотреть вниз. Как только эта мысль пришла в голову, он тут же посмотрел вниз. Похоже, за короткое время он преодолел невероятное расстояние. Сердце подскочило и так заколотилось, что Макнил начал задыхаться. Он промахнулся, ставя ногу, и чуть не упал. Страх лишал сил. Смотри наверх, твердил он себе. И когда он посмотрел наверх, то увидел, что Блюм перебирается с внутренней стороны кольца на внешнюю, когда оно начало изгибаться к верхней точке. Макнил поднажал.

Ветер яростно трепал куртку, свистел в спицах колеса. Несмотря на обжигающую боль, ладони начали неметь от холода. Уже приходилось откидываться назад – значит, пора перебираться на внешнюю сторону. Макнил развернулся, схватился рукой с внешней стороны перекладины и нащупал опору подошвой совершенно неподходящих для этого «мартенсов». От страха руки совсем ослабели. На несколько секунд он просто прижался к внешнему краю колеса, а внизу под странным углом раскинулся город. Макнил увидел четыре дымохода старой электростанции Баттерси, изрыгающие в воздух все, что осталось от людей. «Я мыслю – значит, я действую. Добро пожаловать в век идей». Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он проезжал мимо этих плакатов в поисках человека по фамилии Казински.

Слева, за больницей Святого Фомы, была стройплощадка, где все и началось. В этот же час вчера утром он собирался прогулять работу, весь день проваляться на кровати в Ислингтоне, слишком короткой для его роста. В этот час вчера утром Шон был еще жив. Как легко было бы отпустить перекладину. Просто упасть в ночь и положить всему этому конец. Насколько проще было бы умереть, чем жить. Заманчивая мысль. Макнил посмаковал искусительное желание. Но потом вспомнил об Эми.

Он стиснул зубы и пополз наверх, шаг за шагом, по внешнему изгибу колеса, стремящемуся к верхней точке. Теперь он уже прижимался к перекладинам на самом верху, хватаясь за них изо всех сил, пока ветер старался его сбросить. Подняв голову, он увидел верхнюю кабинку почти прямо над собой. Внутри двигались двое, а в центре едва шелохнулась смутная тень. Возможно, Эми, но Макнил не был уверен. Он точно знал одно: Блюм благополучно забрался в кабинку и теперь выглядывает оттуда в ночь, в ста тридцати пяти метрах над ледяными водами Темзы. Еще несколько перекладин, и Макнил оказался прямо под кабинкой, где его не могли видеть. Он прижался к трубкам огромного сооружения и вытянул шею, чтобы посмотреть наверх. Дверцы кабинки были раздвинуты. Он подпрыгнул, уцепился за левую дверцу и забрался на узкую приступку, которая использовалась для входа и выхода пассажиров.

Там он пригнулся в тени кабинки, защитившей от ветра, закрыл глаза и призвал все свое мужество. Если у него не получится, то все пропало. Он вспомнил надпись на монументе внизу. «Они ушли, открыв глаза и не увидев путь иной». Макнил открыл глаза. Пора.

И почти в тот же момент, когда он прыгнул, чтобы схватиться за пневматический рычаг, контролирующий дверь, колесо дрогнуло и пришло в движение. Доктор Кастелли разобралась с управлением. Этого оказалось достаточно, чтобы Макнил не рассчитал прыжок и промахнулся. Забинтованная ладонь схватилась только за воздух, и он начал заваливаться навзничь. Город внизу накренился, а река развернулась почти под прямым углом.

Наконец локоть оперся о посадочную приступку, и Макнил повис на ней, лицом на уровне пола, глядя в кабинку. Ноги болтались в пустоте, руки слабели – он знал, что падение неминуемо.

И едва расслышал крик Эми.

III

Пинки был потрясен, увидев, как мистер Смит вскарабкался до верхней точки колеса и потянулся к кабинке. Пинки подозревал, что этот человек одержим какими-то демонами, но даже для него это был беспримерный поступок.

А затем появился Макнил, они все его увидели. Его куртка хлопала на ветру, поднятое вверх лицо было бледным и напуганным. Несмотря на свои габариты, он почему-то казался таким хрупким.

Но для Пинки это уже не имело значения. Он завершил свою работу. И теперь пришло время окончательного расчета. Он совсем ослабел, находился в полубеспамятстве, начинались галлюцинации. Он пораженно смотрел, как огромный Макнил качнулся и прыгнул в открытую дверцу кабинки, но не долетел, оказавшись на узкой планке снаружи, взмахнул руками, пытаясь найти опору, и не находил ее.

Мистер Смит выкрикнул какую-то насмешку и шагнул к двери. Пнул Макнила в лицо и встал на его забинтованные ладони. Пинки смотрел на эти ладони в рваных бинтах, обматывающих болезненные ожоги. И тут впервые осознал, что именно Макнил прорвался через бушующее пламя и вытащил Пинки из горящей машины.

– Не надо, – сказал он мистеру Смиту. Но раздался только сиплый шепот. – Это нечестно. – Но мистер Смит не послушался. – Стойте! – взревел он, и раздалось зловещее клокотание.

Его мистер Смит точно услышал и повернулся как раз в тот миг, когда Пинки поднял автомат SA80.

– Что ты делаешь, Пинки?

Оставшиеся в магазине пули вышибли мистера Смита из двери, и он вылетел в ночь, как настоящий ангел смерти.

Макнил тоже не мог больше держаться. Пинки услышал рыдания Эми, осознающей собственную беспомощность. Какая жалость. Он бросил автомат и поковылял к двери. Заглянув Макнилу в глаза, увидел плещущийся там страх. И почувствовал, как тает его собственная жизнь. Пинки упал на колени.

– Прости, – прошептал он от всего сердца, хотя и знал, что никто не услышит.

Макнил уже падал, когда Пинки подхватил его. И теперь жизнь Макнила в буквальном смысле была в руках Пинки. Возможно, они погибнут вместе. Или спасенная жизнь в конце концов придаст его собственной жизни смысл, который он никак не мог найти.

* * *

Макнил закрыл глаза, не понимая, что происходит. Но они вот-вот погибнут, так что это было неподходящее время для вопросов. Этого человека Макнил вытащил из горящей машины на Ламбетском мосту и знал, что у того нет причин для благодарности – ведь его обрекли на несколько часов жизни в аду. Макнил висел, уцепившись за руку с обугленной и подтекающей плотью, и, заглянув в глаза этому человеку, увидел черную бездну. Огромную и абсолютную пустоту. Другая рука вцепилась в его воротник и потянула с нечеловеческими усилиями. Макнилу удалось закинуть ноги на приступку. Из сожженных легких вырвался сиплый вздох. Макнил схватился за край дверцы, поставил колено на приступку и упал в кабинку, растянувшись на полу в полном изнеможении.

Он перекатился на спину, чтобы посмотреть на своего спасителя. Но никого не увидел. Тот исчез, пропал где-то в бездне собственной души.

Макнил повернулся и увидел бедняжку Эми, всю в слезах, и с трудом встал на ватные ноги. А потом грохнулся рядом с ней на скамейку и взял Эми на руки.

Вдалеке, на востоке, зимнее небо над рекой озарил первый проблеск света, и у Макнила в первый раз запершило в горле, а от щекотки в носу захотелось чихнуть.

Благодарности

Хочу выразить признательность всем тем, кто щедро делился своим временем и опытом в процессе сбора материалов для «Локдауна». В особенности хочу поблагодарить патологоанатома и судмедэксперта Стивена Кэмпмана из Сан-Диего, Калифорния; профессора Джо Камминса, генетика из университета Западного Онтарио; доктора А. В. (Фредди) Мартина, бывшего президента Британской ассоциации судебных стоматологов; детектива-сержанта Джорджа Мюррея из полиции северного района Лондона; Грэма и Фиону Кейн за то, что позволили скопировать их дом; и Элисон Кэмпбелл Дженсен за корицу и гвоздику.

Примечания

1

Three Oak Lane – переулок Трех дубов (англ.)

2

Лондонский Пул – отрезок Темзы у Тауэрского моста, старейшая часть лондонского порта.

Content

Питер Мэй
Локдаун

Предисловие

Пролог

Глава 1

I

II

III

Глава 2

I

II

Глава 3

I

II

III

Глава 4

Глава 5

I

II

III

IV

Глава 6

I

II

III

IV

V

Глава 7

Глава 8

I

II

III

Глава 9

I

II

III

Глава 10

Глава 11

Глава 12

I

II

III

Глава 13

I

Глава 14

Глава 15

Глава 16

I

II

III

Глава 17

I

II

III

Глава 18

I

Глава 19

I

II

Глава 20

Глава 21

I

II

III

Глава 22

I

II

III

IV

Глава 23

I

II

III

Глава 24

I

II

III

Глава 25

I

Глава 26

Глава 27

I

II

III

Благодарности

Примечания