Филип Пулман

Книга пыли. Тайное содружество

Philip Pullman

The Book of Dust. The Secret Commonwealth

© 2019 by Philip Pullman

© А. Блейз, А. Осипов, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Посвящается Нику Мессенджеру, прекрасному поэту и неукротимому другу

От автора

«Тайное содружество» – вторая часть трилогии «Книга Пыли». Ее главная героиня, Лира Сирин, в прошлом известная под именем Лира Белаква, была центральным персонажем и в предыдущей трилогии, «Темные начала». Более того, первая трилогия начиналась и заканчивалась ее именем. В той истории Лире было всего одиннадцать или двенадцать лет.

В книге «Прекрасная дикарка» – первой части второй трилогии – Лира еще совсем маленькая. Она и здесь занимает центральное место в повествовании, но главным действующим лицом оказывается одиннадцатилетний мальчик, Малкольм Полстед.

В «Тайном содружестве» мы переносимся лет на двадцать вперед. События «Темных начал» остались в прошлом: Малкольм и Лира стали старше на десять лет. События «Прекрасной дикарки» отошли еще дальше в прошлое.

Но ничто не проходит бесследно, и последствия некоторых событий становятся явными не сразу, а лишь много лет спустя. Да и мир не стоит на месте: расстановка сил меняется, кто-то набирает влияние, кто-то, наоборот, теряет. У взрослых – свои проблемы и заботы, не всегда такие же, как в детстве. А Лира и Малкольм, повторюсь, уже не дети.

Филип Пулман

Всё, во что возможно поверить, – образ истины.

Уильям Блейк

Глава 1. Лунный свет и пролитая кровь

В колледже Святой Софии, на подоконнике тесной комнатушки, служившей одновременно и кабинетом, и спальней, лежал Пантелеймон, деймон Лиры Белаквы, которую теперь звали Лира Сирин. Он ни о чем не думал – насколько мог, но чувствовал всё – и холод сквозняка из-под плохо подогнанной рамы, и тепло лампы, светившей внизу, на столе, и скрип Лириного пера, и тьму за окном. Холод и тьма, вот чего ему сейчас хотелось больше всего. А говорить с Лирой не хотелось. Но пока он так лежал, ворочаясь с боку на бок и подставляя сквозняку то спинку, то живот, желание выйти наружу становилось все сильнее и, наконец, победило.

– Открой окно, – сказал он. – Я хочу выйти.

Перо Лиры замерло. Отодвинув стул, она встала. Пантелеймон видел в стекле ее отражение, парящее над ночным Оксфордом. И даже мог прочесть по ее лицу, что она возмущена и недовольна.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – добавил он. – Само собой, я буду осторожен! Я не дурак!

– Это как посмотреть, – буркнула Лира.

Она подняла раму и подперла ее первой подвернувшейся под руку книгой.

– Только не… – начал он.

– Только не закрывай окно? Ну конечно, Пан! Просто сиди тут и мерзни, пока Пан не соизволит вернуться. Я, знаешь ли, тоже не полная дура. Всё, хватит! Проваливай!

Он скользнул наружу, в заросли плюща, оплетавшего стену колледжа. До ушей Лиры донесся лишь едва слышный шорох, да и тот через мгновение стих. Пану не нравилось, как они с Лирой теперь общались, или, вернее, не общались. Это были первые слова, которыми они обменялись друг с другом за целый день. Но он не понимал, как это исправить, и Лира тоже.

На полпути вниз ему попалась мышь. Пан запустил в нее острые иглы зубов и хотел съесть, но, к удивлению мыши, передумал и отпустил. Сидя на толстой ветке плюща, он с наслаждением купался в запахах, в шальных порывах ветра, во всей бескрайней, распахнутой настежь ночи.

Но об осторожности забывать было нельзя. На то имелось две причины. Первая – сливочно-белое пятно у него на шее, досадно ярко сверкавшее на фоне красно-бурого меха. Впрочем, не так уж трудно бежать, не поднимая головы, или просто побыстрее перебирать лапами. Вторая причина была куда серьезнее. При виде Пана никому бы и в голову не пришло, что он – обычный хорек. Да, он выглядел точь-в-точь как хорек, но все же был деймоном. Объяснить, в чем разница, было очень сложно, но в Лирином мире любой человек почувствовал бы ее сразу, как мы узнаем кофе по запаху или видим, что красный цвет – красный.

И любой с уверенностью сказал бы, что человек без деймона, как и деймон без человека – это жутко, противоестественно и невозможно. Обычному человеку было не под силу отделиться от своего деймона, хотя ведьмы, по слухам, это умели. Так что Лира и Пан обладали особым даром, который восемь лет назад обрели в мире мертвых, дорого за это заплатив. Вернувшись в Оксфорд, они никому об этом не рассказывали и прилагали все усилия, чтобы тайна не вышла на свет. Но иногда, а в последнее время все чаще, они чувствовали необходимость побыть друг без друга.

Пан держался в тени, пробираясь сквозь кусты и высокую траву по краю огромных, аккуратно подстриженных лужаек Университетского парка. Он впитывал ночь всеми доступными органами чувств, но не издавал ни звука и не поднимал головы. Вечером прошел дождь, земля под ногами была мягкой и влажной. Вскоре на пути попалась лужица, и Пан, подогнув лапы, окунулся грудью в жидкую грязь, чтобы замазать предательское пятно под подбородком.

Оставив парк позади, он метнулся через Банбери-роуд, выждав момент, когда на тротуаре не осталось ни одного пешехода и только вдалеке виднелся одинокий экипаж. На другой стороне улицы Пан юркнул за ограду большого дома и помчался дальше – сквозь живые изгороди, по стенам, под заборами, через садики и лужайки. От Иерихона[1] и канала его отделяло всего несколько улиц.

Добравшись до раскисшей от дождя тропинки вдоль канала, он немного успокоился. Тут росли кусты и высокая трава, в которых легко было спрятаться, и деревья, – а уж взобраться на дерево Пан мог быстрее, чем огонь бежит по фитилю к пороховой бочке. Эта полудикая часть города нравилась ему больше всего. Он знал наизусть все ручьи и реки, разрезавшие Оксфорд вдоль и поперек, – не только канал, но и широкий простор самой Темзы, и впадавший в нее Черуэлл, и все бесчисленные мелкие протоки, отведенные от них, чтобы вращать колесо водяной мельницы или питать декоративный пруд. Иногда они исчезали под землей, чтобы снова вынырнуть на поверхность из-под стены какого-нибудь колледжа, за одним из городских кладбищ или за пивоварней.

Там, где один из таких ручейков приближался к каналу почти вплотную и их разделяла лишь узкая тропинка, Пан перебежал кованый мостик и двинулся вниз по течению – к обширным садам и огородам, раскинувшимся к югу от скотного рынка Окспенс и к востоку от станции Королевской почты и железнодорожного вокзала.

Сияла полная луна, между несущимися по небу клочьями туч проглядывали редкие звезды. Гулять при лунном свете было вдвойне опасно, и все же Пан наслаждался этим холодным, серебристым сиянием. Неслышно, как тень, он крался под деревьями, проскальзывал между стеблями брюссельской и цветной капусты, между стрелками лука и шпината, пока не добрался до садового сарая. Запрыгнув наверх, он распластался на плоской крыше, покрытой толем, и стал разглядывать почтовую станцию вдалеке за широким лугом.

Похоже, это было единственное место в городе, где и ночью бурлила жизнь. Пан не раз приходил сюда вместе с Лирой посмотреть на поезда, прибывающие с севера и юга и разводящие пары у платформы, пока рабочие выгружают мешки с посылками и письмами в большие корзины на колесах и катят их в огромный, обшитый металлическими листами ангар. В этом сарае почту в Лондон и на континент сортировали, чтобы отправить дальше с утренним дирижаблем. Воздушный корабль стоял тут же: гондола раскачивалась на ветру, стальные тросы то натягивались во всю длину, то провисали, со звоном ударяясь о причальную мачту. Повсюду горели фонари – и на платформе, и на мачте, и над входом в ангар. На боковых путях гремели вагоны, створки металлических дверей то расходились, то с лязгом захлопывались.

Краем глаза Пан заметил движение справа. Очень медленно повернул голову. Вдоль грядки с капустой или брокколи кошка кралась за мышью. Но прыгнуть она не успела. Бесшумная белая тень, больше Пана, обрушилась перед ней с высоты и, схватив добычу, взмыла в небо, подальше от кошачьих когтей. Мерно взмахивая крыльями, сова пролетела над огородами и опустилась на дерево за Райской площадью. Кошка сидела, словно задумавшись, как же это она так оплошала, но вскоре встала, отряхнулась и снова отправилась на охоту.

Луна поднялась выше и засияла ярче, облака почти рассеялись, и с крыши сарая Пан мог теперь во всех подробностях разглядеть и огороды, и скотный рынок. Теплицы и огородные пугала, оцинкованные загоны для скота, поилки, старые, прогнившие и покосившиеся ограды и новые, ровные и аккуратно выкрашенные, обвитые плетями гороха треугольные подпорки на грядках, похожие на каркасы маленьких вигвамов, – все серебрилось в свете луны, словно декорации театра призраков. «Лира, Лира, что с нами случилось?» – прошептал Пан. Никто ему не ответил.

Почтовый поезд уже разгрузили – коротко свистнув, он тронулся с места. Пан ожидал, что сейчас он выкатит на южный путь, тянувшийся вдоль огородов и через реку. Но поезд проехал чуть вперед и, громыхая вагонами, медленно сдал на запасный путь. Пар клубами валил из трубы и разлетался в клочья на холодном ветру.

С той стороны реки, из-за деревьев, приближался другой состав – видимо, не почтовый: проехав мимо станции, он остановился ярдов через триста, у пассажирской платформы. «Наверное, из Рединга», – подумал Пан. Его уши уловили шипение пара и приглушенный скрежет тормозов.

И еще какое-то движение.

Слева от него, где через реку был переброшен железный мост, по берегу, густо заросшему камышами, шел человек. Он явно спешил, но при этом, кажется, старался держаться скрытно. Пан тут же спрыгнул с крыши сарая и бесшумно помчался к реке. Огибая луковые и капустные грядки, проскальзывая между прутьями изгородей, он добежал до ржавой водяной цистерны, пробрался под ней, выскочил на край последней делянки и замер, уставившись на реку и луг через пролом в шиферной ограде.

Человек шел в сторону почтовой станции, и чем ближе он к ней подходил, тем осторожнее становились его движения. Наконец, он остановился у ивы на берегу, ярдах в ста от ворот станции и почти напротив пролома, за которым притаился Пан. Даже зоркие глаза деймона едва различали его в тенях. Пан потерял бы его из виду, если бы отвернулся хоть на миг.

Человек не шевелился. Пан не столько видел его, сколько просто знал, что он все еще там. Прошла минута, за ней другая. В городе, к которому Пан сейчас сидел спиной, колокола начали отбивать по два удара: половина первого ночи. Пан огляделся. Слева от ивы, неподалеку, стоял старый дуб, раскинув на зимнем ветру голые ветви. А справа…

Справа через ворота почтовой станции перелезал другой человек. Спрыгнув на землю, он торопливо зашагал вдоль берега к той самой иве, где ждал первый.

На миг луна скрылась за тучей, и в набежавшей тени Пан нырнул под ограду и со всех лап помчался по мокрой траве, стараясь не шуметь. Он помнил про сову, помнил про человека под ивой. Но ему нужно было добраться до этого дуба. Добежав, он подпрыгнул, выпустив когти, вцепился в кору и взобрался на высокую ветку, откуда иву было видно как на ладони – теперь, когда луна снова вышла из-за облака.

Человек с почтовой станции уже приближался. Когда он подошел совсем близко и замедлил шаг, вглядываясь в темноту, первый – тот, что ждал под ивой, – бесшумно выступил из укрытия и что-то тихо сказал. Что именно, Пан не расслышал, но так обычно говорят сообщники. Эти люди встретились тут не случайно.

У одного деймон был похож на мастифа, у другого – тоже собака, но ростом пониже, на коротких лапах. Собаки, конечно, по деревьям не лазают, но учуять его вполне могли, так что Пан еще теснее прижался к толстой ветке. Люди под ивой о чем-то шептались, но слов он по-прежнему не разбирал.

Между высокой проволочной оградой почтовой станции и рекой, вдоль огородных участков, через луга, тянулась тропа к вокзалу. По ней обычно и ходили сюда от церкви Сент-Эбб и газового завода, окруженного сетью узких улочек. С ветки дуба Пан видел дальше, чем люди внизу, и потому первым заметил, что со стороны станции приближается кто-то еще. Один, без спутников, человек шагал по тропе, подняв воротник – должно быть, ему было холодно. Потом из темноты под ивой донеслось: «Ш-ш-ш!» Эти двое тоже заметили третьего.

* * *

В тот же день, только раньше, и не в Оксфорде, а в Женеве, еще двое вели беседу в элегантном особняке семнадцатого века, близ собора Святого Петра. Библиотека на втором этаже выходила окнами на тихую улочку, погруженную в полумрак зимнего вечера. На длинном столе красного дерева были разложены стопки бумаги, карандаши и ручки, стояли пресс-папье, стаканы и графины с водой, но собеседники сидели не за столом, а в креслах по обе стороны от жарко горящего камина.

Хозяин, Марсель Деламар, был генеральным секретарем организации, неофициально известной по названию дома, в котором она размещалась, – того самого, где и шла сейчас беседа. Назывался он La Maison Juste – «Дом справедливости». Деламар, ухоженный мужчина чуть за сорок, был в очках и в сером, под цвет его темных с проседью волос, костюме, безупречно подогнанном по фигуре. Его деймон, полярная сова, восседал на спинке кресла. Ее желтые глаза неотрывно следили за деймоном в руках гостя – алым ужом, который бесконечной лентой вился и перетекал между его пальцами. Гостя звали Пьер Бино. Ему было за шестьдесят, и в пасторском воротнике он выглядел суровым аскетом. Этот человек возглавлял Суд консистории – главное орудие Магистериума, с помощью которого тот насаждал дисциплину и поддерживал свою безопасность.

– Ну? – поторопил Бино.

– На станции Лобнор пропал еще один научный сотрудник, – сказал Деламар.

– Почему? Что говорит ваш агент?

– По официальной версии, пропавший человек и его спутник заблудились среди протоков, расположение которых меняется очень быстро и непредсказуемо. Местность там и вправду очень сложная: каждый, кто покидает станцию, обязан брать с собой проводника. Но наш агент сообщил, что, по слухам, они отправились в пустыню по ту сторону озера. Там ходят легенды о золоте…

– К черту легенды. Это были специалисты по ботанике и экспериментальной теологии. Люди науки. Они искали розы, а не золото. Но вы говорите, пропал только один? А со вторым что?

– Второй вернулся на станцию, но тут же отбыл в Европу. Его фамилия – Хассаль. Я вам о нем говорил на прошлой неделе, но вы, вероятно, были слишком заняты и не услышали. Мой агент полагает, что этот Хассаль везет с собой образцы роз и пачку статей.

– И мы его еще не схватили?

Деламар не вспылил, но это стоило ему явного усилия.

– Если вы помните, Пьер, – произнес он, выдержав паузу, – я настаивал, чтобы его задержали еще в Венеции. Но ваши люди решили иначе. «Дайте ему добраться до Британии и проследите, куда он там направится» – таков был приказ. Ну вот, сегодня он туда прибыл, и ночью его перехватят.

– Дайте мне знать, как только материалы будут у вас в руках. И еще одно: насчет той девушки. Что вам о ней известно?

– Алетиометр…

– Нет-нет-нет. Старомодно, невнятно, слишком много домыслов. Мне нужны факты, Марсель!

– У нас новый чтец, и он…

– О да, я о нем слышал. Новый метод. И что же, он лучше старого?

– Времена меняются, и мы тоже не должны стоять на месте.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что мы узнали об этой девушке нечто такое, чего не понимали прежде. Похоже, она под какой-то защитой, и не только в юридическом смысле. Я бы начал разбирать эти защитные укрепления – ненавязчиво, тихо, незаметно. Когда она, наконец, окажется уязвимой, настанет время действовать. А до тех пор…

– Ты осторожен, Марсель, – сказал Бино, поднимаясь из кресла. – Чересчур осторожен. А это большой недостаток. Надо действовать решительно. Разыщи ее, схвати и привези сюда. И действуй так, как сочтешь нужным: на этот раз я не стану вставлять тебе палки в колеса.

Деламар встал и пожал гостю руку. Когда за Пьером Бино закрылась дверь, он подошел к окну. Деймон-сова уселась ему на плечо, и вдвоем они проводили взглядом верховного судью и его помощников (один нес его портфель, другой держал над его головой зонтик, защищая от начавшего накрапывать дождя).

– Не люблю, когда меня перебивают, – пробормотал Деламар.

– По-моему, он даже не заметил, – сказал его деймон.

– Ну, рано или поздно он поймет.

* * *

Человек, шедший от железнодорожной станции, шагал быстро. Не прошло и минуты, как он уже поравнялся с деревом, и в тот же миг двое других набросились на него. Один заступил ему дорогу и, взмахнув тяжелой палкой, ударил по ногам. Человек упал на колени, глухо вскрикнув, а второй принялся избивать его короткой дубинкой, стараясь попасть по голове и рукам.

Никто при этом не произнес ни слова. Деймон жертвы, мелкий ястребок, с воплем взлетел и отчаянно захлопал крыльями, но тут же начал терять высоту: человек слабел под градом ударов, и его птице все труднее было держаться в воздухе.

Затем Пан увидел лунный свет, блеснувший на лезвии ножа, и один из нападавших закричал и рухнул навзничь. Но тут сверкнул второй нож. Он поднялся и опустился еще раз, и еще. Жертва затихла. Пан отчетливо слышал каждый удар.

Человек был мертв. Тот, кто бил его ножом, поднялся и посмотрел на своего сообщника.

– Ты ранен? – спросил он тихо.

– Этот ублюдок перерезал мне сухожилия! Смотри, кровь так и хлещет!

Его деймон, помесь мастиффа с какой-то дворнягой, скулил и корчился на земле.

– Встать можешь? – убийца говорил низким голосом, хрипловато и немного в нос, словно был простужен. Пан различил ливерпульский акцент.

– А ты-то как думаешь?

Они по-прежнему говорили вполголоса, почти шепотом.

– Тогда хотя бы сядь.

Раненый попытался привстать и снова приглушенно взвыл от боли. Сообщник протянул ему руку, и, ухватившись за нее, раненый ухитрился подняться, но было видно, что опираться он может только на одну ногу.

– Что будем делать? – спросил он.

В лунном свете вся сцена была как на ладони: убийца, его раненый напарник и мертвец. Сердце Пана колотилось так громко, что он испугался, как бы его не услышали.

– Ты идиот. Не видел, что ли, что у него нож?

– Он действовал слишком быстро…

– А говорили, ты в этом деле хорош. Ну-ка, с дороги!

Раненый отпрыгнул в сторону на одной ноге. Убийца наклонился, схватил труп за лодыжки и поволок в заросли камыша.

Не прошло и минуты, как он показался снова и нетерпеливо замахал руками, подзывая к себе раненого.

– Обопрись на меня, – велел он. – И скажи спасибо, что я тебя не бросил. А все чувство ответственности, будь оно неладно. Теперь придется возвращаться, чтобы самому тут все прибрать, а эта проклятая луна с каждой минутой все ярче. Где его сумка?

– Не было у него никакой сумки. Он вообще с пустыми руками шел.

– Не может быть! Вот зараза!

– Возьмешь с собой Барри, он поможет.

– Слишком уж он шумный. Слишком нервный. Ну, давай руку и пошли. Живее!

– О господи… осторожнее… а-а-а! До чего же больно…

– Заткнись и пошевеливайся! Больно там или нет, мне плевать. Просто держи свой чертов рот на замке.

Раненый обхватил напарника за плечи и захромал с ним в обнимку мимо дуба и дальше, вдоль берега. Пан посмотрел вниз и увидел на траве пятно крови, ярко блестящее в свете луны. Дождавшись, пока те двое скроются из виду, он собрался спрыгнуть с ветки, но тут в камышах, куда убийца оттащил тело, что-то зашуршало. Что-то бледное, размером с птицу, вспорхнуло из зарослей и полетело, то и дело проваливаясь в воздухе, взлетая повыше и падая вновь, но как будто страшным усилием опять набирая высоту. Пан понял, что птица летит прямо на него, и застыл, скованный ужасом. Если тот человек умер… Неужели его деймон стал призраком? Что же делать? Но пока Пан отчаянно перебирал варианты – броситься в бой, пуститься наутек, упасть в обморок, – птица уже добралась до ветки, на которой он сидел, и из последних сил попыталась в нее вцепиться. Пану ничего не оставалось, как броситься к ней и поддержать. На ощупь она оказалась ледяной, но слабая искорка жизни в ней еще теплилась. Значит, человек тоже еще не умер.

– Помоги, – задыхаясь, прошептала птица. – Помоги нам…

– Да, – сказал Пан. – Сейчас…

– Скорее!

Она все-таки упала, но у самой земли успела вспорхнуть и метнулась обратно в заросли. Пан сбежал по стволу дуба и помчался следом за ней. Человек лежал в камышах, его грудь слабо вздымалась, а птица, прижавшись к его щеке, шептала:

– Тут деймон… один, сам по себе…

Человек чуть повернул голову и застонал. Чутким слухом Пан уловил скрежет сломанной кости.

– Сам по себе? – пробормотал человек.

– Да… мы научились разделяться…

– Значит, мне повезло. Внутренний карман. Тут. – Невероятным усилием человек поднял руку и коснулся правой полы своей куртки. – Достань… – прошептал он.

Стараясь не причинить ему новой боли и внутренне сражаясь с великим табу, запрещавшим прикасаться к чужим людям, Пан просунул нос под полу и нащупал во внутреннем кармане кожаный бумажник.

– Да, это он. Забери его. Не дай им его получить. Теперь все зависит от тебя и от… твоей…

Пан потянул бумажник зубами, но тот не поддавался: пола куртки застряла, а человек не мог пошевелиться, чтобы ее высвободить. Несколько секунд Пан тянул и дергал и наконец у него получилось. Он вытащил бумажник из кармана и положил на землю.

– Забирай и уноси… скорее… пока они не вернулись…

Бледная птица-деймон уже теряла очертания. Белым клочком тумана она вилась над телом умирающего, то вспархивая, то вновь прижимаясь к нему. Пан терпеть не мог смотреть, как умирают люди. Страшно было видеть, как деймон умершего исчезает – просто гаснет, как свечка, и всё. Ему хотелось утешить бедняжку: ведь та не могла не понимать, что вот-вот исчезнет. Но ястребок хотел лишь одного: в последний раз ощутить тепло, которое они с человеком всю жизнь дарили друг другу. Человек слабо, прерывисто вздохнул… и птица-деймон растаяла без следа.

Теперь Пану предстояло тащить этот бумажник всю дорогу обратно – до самого колледжа Святой Софии, до Лириной спальни.

Сжав его зубами, он пробрался сквозь камыши, подальше от реки. Бумажник был не тяжелый, но неудобный и, что еще хуже, весь пропах чужим человеком: по́том, одеколоном, курительным листом. Слишком много было в нем кого-то, кто не был Лирой.

Пан добрался до ограды огородных участков и остановился отдохнуть. Спешить было некуда: ночь только начиналась.

* * *

Лира очнулась от глубокого сна внезапно – на нее как будто что-то упало. В прямом смысле… Но что? Она потянулась к Пану, но тут же вспомнила, что он ушел. Может, с ним что-то случилось? Это была далеко не первая ночь, когда ей приходилось засыпать одной, и Лира терпеть этого не могла. В самом деле, что за глупость – вот так бродить по городу в одиночку! Но он ее не слушает, продолжает валять дурака. И рано или поздно они оба за это поплатятся.

С минуту Лира лежала, глядя в темноту, потом ее опять сморил сон.

Оксфордские колокола пробили два часа ночи, когда Пан взобрался на подоконник. Уронив бумажник на стол, он подвигал затекшей челюстью, а потом вытащил из-под рамы книгу, которой Лира подперла окно. Эту книгу – роман под названием «Гиперхоразмийцы» – он знал и считал, что Лира уделяет ей слишком много внимания. Сбросив ее на пол, он тщательно умылся, снова подхватил бумажник зубами и запихал поглубже на книжную полку, с глаз долой.

Потом он легко подпрыгнул, приземлился на подушку Лиры, подогнул лапы и сел, разглядывая ее лицо в узком луче луны, пробивавшемся между шторами. Ее щеки раскраснелись, темно-золотистые волосы слиплись от пота, а губы – которые так часто что-то шептали ему, целовали его, а когда-то и Уилла, – сейчас были крепко сжаты. Пан заметил морщинку у нее на лбу. Она быстро разгладилась, но через миг появилась вновь, словно облако, которое ветер гонит по небу. И все это говорило Пану: что-то не так. С каждым днем ему все труднее дотянуться до Лиры, как и ей – до него. Скоро она станет недосягаемой. И Пан понятия не имел, как это исправить. Все, что ему оставалось, – крепче прижиматься к ней. На ощупь она по-прежнему была уютной и теплой. Хоть что-то это да значит. Это значит, что они с ней все еще живы.

Глава 2. Их одежда пахла розами

Часы в колледже пробили восемь. Лира проснулась. Первые несколько минут, медленно и сонно всплывая на поверхность дня, она наслаждалась ощущениями, в том числе теплом шерсти деймона у своей шеи. Эта взаимная забота всегда, сколько Лира себя помнила, была неотъемлемой частью их жизни.

Она лежала в кровати, стараясь ни о чем не думать, но мысли сами накатывали, словно подступающий прилив. Маленькие ручейки сознания – нужно закончить эссе… пора постирать одежду… если она не попадет в столовую до девяти, то рискует остаться без завтрака, – текли со всех сторон, просачивались под фундамент, размывая песчаный замок сонной неги. И самой крупной волной – Пан и их отдаление друг от друга. Что-то странное происходило между ними, и ни один не понимал, что именно. Довериться они могли лишь друг другу, но именно это обоим было не под силу.

Лира сбросила одеяло и встала, ежась от холода. В том, что касалось отопления, колледж Святой Софии был на редкость прижимист. Быстро умывшись в крошечной раковине (горячая вода сначала долго грохотала в трубах и сотрясала краны, и лишь затем соизволяла появиться), Лира надела клетчатую юбку и серый свитер – едва ли не последнее, что еще оставалось из чистой одежды.

Все это время Пан лежал на подушке и притворялся, что спит. Раньше он никогда так не делал… никогда.

– Пан, – устало сказала она.

Он должен был подойти, она знала, что должен. И он поднялся, потянулся и позволил ей подсадить себя на плечо. Лира вышла за дверь и стала спускаться по лестнице.

– Лира, давай играть, что мы друг с другом все-таки разговариваем, – прошептал он ей на ухо.

– Не уверена, что игра заменит жизнь.

– Лучше так, чем никак. Мне нужно рассказать тебе, что я видел прошлой ночью. Это важно.

– А почему не рассказал сразу, как пришел?

– Ты спала.

– Не больше, чем ты сейчас.

– Тогда как же ты не поняла, что мне нужно рассказать тебе что-то важное?

– Я поняла. Сразу почувствовала – что-то случилось. А еще поняла, что из тебя клещами придется все вытаскивать. Так что, честно говоря…

Пан промолчал. Лира вышла в сырой утренний холод. Несколько девушек шли через двор к столовой; еще больше – в обратном направлении, уже позавтракав. Люди спешили по утренним делам, в библиотеку, на лекции или к преподавателю.

– Ох, не знаю, – сказала Лира. – Я уже устала от всего этого. Расскажешь после завтрака.

Она взбежала по ступенькам в зал, взяла себе овсянки и уселась на свободное место за одним из длинных столов. Вокруг ее ровесницы доедали яичницу, кашу, тосты – кто-то весело болтал, кто-то сидел со скучающим, усталым или чрезвычайно занятым видом. Одна или две читали письма. Остальные спокойно ели. Многих Лира знала по имени, некоторых – только в лицо. С одними она дружила, любила за доброту или ум; другие были просто знакомыми, и несколько человек – не то чтобы врагами… Но Лира знала, что они ей никогда не понравятся из-за своего снобизма, высокомерия или холодности. В этом ученом сообществе, среди блестящих, трудолюбивых или просто болтливых сверстниц, Лира чувствовала себя дома – примерно так же, как в любом другом месте. И, вообще-то, ей полагалось чувствовать себя здесь счастливой.

Наливая молоко в кашу, Лира заметила, что напротив сидит Мириам Джейкобс, хорошенькая, темноволосая, в меру быстрая и сообразительная, чтобы преуспевать в науках, прикладывая к этому минимум усилий. Немного тщеславная, но достаточно добродушная, чтобы позволять подтрунивать над собой. Ее деймон, белка Сириакс, испуганно вцепился Мириам в волосы, а сама она читала письмо, прижав ладонь ко рту. Лицо ее было бледно.

Вокруг никто ничего не замечал. Мириам опустила письмо, и Лира наклонилась к ней через стол.

– Мириам! В чем дело?

Та моргнула и тихий вздохнула, словно просыпаясь. Письмо упало на колени.

– Это из дома, – пробормотала она. – Глупости какие-то.

Сириакс спустился поближе к письму. Мириам исполнила небольшой, но впечатляющий спектакль на тему «все в порядке, ничего не случилось», который, впрочем, пропал даром – соседкам не было до нее никакого дела.

– Я могу чем-то помочь? – продолжила Лира.

Пан присоединился к Сириаксу под столом. Деймоны о чем-то переговаривались – обе девочки чувствовали это, – а то, что узнал Пан, очень скоро узнает и Лира. Мириам беспомощно посмотрела на нее. Еще мгновение, и она разразится слезами.

– Так, пошли. – Лира решительно встала из-за стола.

Мириам была как раз в таком состоянии, когда чужая решимость – все равно что спасательный круг посреди бурного моря. Прижимая деймона к груди, она поплелась за Лирой, как послушный ягненок, даже не спрашивая, куда они идут.

– Мне до смерти надоели овсянка, холодные тосты и высохшая яичница, – поделилась Лира на улице. – В такой ситуации нам остается только одно.

– Это что же? – удивилась Мириам.

– «Джордж».

– Но у меня лекция…

– Нет, это у лектора лекция, а у тебя – нет. И у меня тоже. Хочу глазунью с беконом. Давай, шагай. Ты была скаутом?

– Нет.

– И я нет. Не знаю, зачем спросила.

– Мне еще сочинение писать…

– А ты знаешь кого-нибудь, кому не надо писать сочинение? Тысячи молодых леди и джентльменов в этих стенах не успевают сдать сочинение. Было бы крайне невоспитанно отличаться от них. А вот «Джордж» не ждет. «Кадена» пока закрыта, а то можно было бы пойти туда. Шагай, а то холодно. Может, пальто возьмешь?

– Да… только быстро.

Они побежали за пальто. Лирино – зеленое и потрепанное – было ей маловато. Пальто Мириам из темно-синего кашемира сидело на ней превосходно.

– А если кто-нибудь спросит, почему это тебя не было на лекции, или семинаре, или где там еще, скажешь, что была расстроена и добрая Лира водила тебя прогуляться, – сказала добрая Лира, когда они проходили мимо привратника.

– Я никогда не была у «Джорджа», – робко заметила Мириам.

– Да ну тебя! Наверняка была.

– Нет, я знаю, где он находится, но только… Я думала… это не для нас.

Кафе «Джордж» находилось на Крытом рынке, и его посетителями были в основном торговцы и рабочие со всей округи.

– А я туда хожу сколько себя помню, – заявила Лира. – То есть с самого детства. Часто болталась снаружи, пока мне не дадут булочку, лишь бы я только ушла.

– Что, правда?

– Ну, или подзатыльник, это как повезет. Я там даже немного работала – посуду мыла, готовила чай и кофе. Мне тогда было лет девять.

– И твои родители позволяли… Ой, прости! Прости!

Про семью Лиры сверстницы знали немного – только то, что ее родители были высокого происхождения и умерли очень рано. Все думали, что для Лиры это больная тема, ведь она никогда о них не говорила. Не удивительно, что слухи цвели пышным цветом. Мириам испуганно замолчала.

– Нет, меня тогда уже взял под крыло Иордан-колледж, – весело сказала Лира. – Если бы в Иордане знали, где я бываю, они бы, наверное, удивились, а потом просто забыли бы, и я все равно продолжала бы бегать в «Джордж». Я тогда делала что хотела.

– И никто не знал, чем ты занимаешься?

– Экономка знала, миссис Лонсдейл. Строгая была особа, каждый раз меня отчитывала, хоть и знала, что это бесполезно. Когда было нужно, я умела хорошо себя вести.

– А как долго… В смысле, сколько тебе было, когда… Ох, прости. Не хочу лезть не в свое дело.

– Первое что я помню, – как меня принесли в Иордан. Понятия не имею, сколько мне тогда было, – наверняка я еще была младенцем. Меня вез какой-то очень большой мужчина. Стояла полночь, лил проливной дождь, гром, молния, все такое. Он ехал верхом, а меня прижимал к груди, завернув в плащ. Потом помню, как он стучит в дверь пистолетом, и дверь открывается, а внутри тепло и свет… И он передал меня кому-то и, кажется, поцеловал на прощанье, а потом вскочил на коня и уехал. Наверное, это был мой отец.

На Мириам это произвело огромное впечатление. Насчет лошади Лира была не слишком уверена, но лошадь ей нравилась.

– Как романтично! – вздохнула Мириам. – Это правда твое первое воспоминание?

– Да, самое первое. Потом я… просто жила в Иордане. Всю жизнь. А ты что первое запомнила?

– Запах роз, – тут же ответила Мириам.

– Какой-то сад?

– Нет, папина фабрика. Там делали мыло и всякое такое прочее. Я сидела у отца на плечах, мы были в разливочном цеху. Сильный сладкий аромат… Одежда работников пахла розами, и женам приходилось все время ее стирать, чтобы избавиться от запаха.

Лира знала, что семья Мириам богата, и разбогатела она на производстве мыла, духов и всего в том же духе. У Мириам имелась обширная коллекция парфюмерии, шампуней и благовоний, и ее подруги обожали пробовать разные новинки.

Внезапно Лира поняла, что ее собеседница плачет.

– Мириам, да в чем дело? – Она остановилась и взяла ее за руку. – Что тебе написали?

– Папа обанкротился, – дрожащим голосом ответила та. – Все кончено. Вот что мне написали. Теперь ты знаешь.

– Ох, Мириам, какой ужас!

– И мы больше не… они не могут… Мы продаем дом, а я ухожу из колледжа… Больше не можем себе позволить…

Договорить она не смогла. Лира обняла ее, и Мириам, всхлипывая, прислонилась к ней. От ее волос пахло шампунем. «Интересно, в нем тоже есть розы?» – подумала Лира.

– Ну, ну… – сказала она. – Ты же знаешь, есть стипендии и разные фонды… Вот увидишь, тебе не придется никуда уходить!

– Но теперь все изменится! Им придется все продать и переехать… Ох, не знаю… Дэнни придется бросить Кембридж и… Все будет просто ужасно.

– Уверена, все кажется гораздо хуже, чем на самом деле.

Краем глаза Лира видела, как Пан шепчется с Сириаксом, – и сейчас он говорил деймону Мириам то же самое, что и она.

– Конечно, это потрясение – узнать подобные новости за завтраком. Но люди и не такое переживали, уж поверь, и, как правило, все заканчивается куда лучше, чем ты думаешь. Готова поспорить, тебе не придется уходить из колледжа.

– Но все узнают…

– Ну и что? Стыдиться совершенно нечего. С любой семьей может случиться что угодно, никто в этом не виноват. А если ты храбро справишься со всем, люди станут тобой восхищаться.

– Уж папа-то точно не виноват…

– Разумеется, не виноват, – кивнула Лира, которая не имела ни малейшего понятия о реальном положении вещей. – Помнишь, нам на экономической истории объясняли, что такое производственный цикл? Чем больше нечто, тем ниже его сопротивляемость.

– Это просто случилось… Никто мог не предвидеть…

Мириам достала из кармана смятое письмо и прочла:

– «Поставщики вели себя совершенно безответственно. Папа снова и снова ездил в Латакию, но нигде не смог найти поставщика. Судя по всему, все подчистую скупают крупные медицинские компании… Ничего нельзя было сделать. Это просто ужасно…»

– Какие поставщики? – уточнила Лира. – Поставщики роз?

– Ну да. Их покупают в садах, потом дистиллируют или что-то в этом роде. Аттар. Да, из них делают розовый аттар. Как-то так называется.

– А английские розы для этого не подходят?

– Вряд ли. Розы должны быть именно оттуда.

– Или, скажем, лаванда. Лаванды-то у нас пруд пруди.

– Они… ох, я не знаю!

– Теперь люди потеряют работу, – сказала Лира, когда они повернули на Броуд-стрит напротив Бодлианской библиотеки. – Те, чья одежда пахла розами.

– Наверное… Все это так ужасно.

– Да. Но ты справишься. Сейчас мы с тобой сядем в кафе и составим план. Подумаем, что можно сделать. Переберем все возможные варианты, все направления. Тебе сразу станет лучше, вот увидишь.

В «Джордже» Лира заказала яичницу с беконом и пинтовый чайник чая. Мириам хотела только кофе, но Лира все равно попросила хозяина принести еще булочку с изюмом.

– Если она не съест, я съем.

– Вас что, в колледже совсем не кормят? – поинтересовался Джордж, человек с удивительными руками.

Лира не встречала другого человека, чьи руки двигались бы так же проворно – нарезали, намазывали масло, разбивали яйца, наливали, солили. Еще в детстве ее восхищала способность хозяина заведения сразу, одной рукой разбить три яйца о край сковородки, при этом белок не разливался, желток не лопался, и в яичницу не попадало ни кусочка скорлупы. Как-то раз она извела пару дюжин яиц, пытаясь освоить этот трюк, и получила крепкий и заслуженный подзатыльник. Теперь Джордж вел себя более уважительно. Хотя яичному фокусу она так и не научилась.

Взяв у Джорджа листок бумаги и карандаш, Лира начертила три колонки: «То, что нужно сделать», «То, что нужно выяснить», «То, по поводу чего нужно перестать беспокоиться», – а дальше они с Мириам и двое деймонов принялись заполнять их идеями и решениями, не отрываясь от еды. Мириам сама съела булочку и к тому времени, как на листке закончилось свободное место, почти повеселела.

– Ну, вот, – подвела итог Лира. – Я же говорила, пойти к «Джорджу» – всегда хорошая идея. В колледже пища слишком уж духовная. А в Иордане…

– Держу пари, завтраки там не такие скудные, как у нас…

– У них там огромные серебряные блюда с подогревом, а на них кеджери[2], пряные почки, копченая рыба. Молодых джентльменов следует содержать в тех условиях, к которым они привыкли. Мило, конечно, но не каждый же день…

– Спасибо, Лира, – сказала тихо Мириам. – Ты была права, мне гораздо лучше.

– И что ты сделаешь в первую очередь?

– Навещу доктора Белл. И напишу домой.

Доктор Белл, внешне суровая, но добрая женщина, была наставником Мириам, чем-то средним между духовником и ментором. Уж она-то наверняка знает, какую помощь может оказать колледж в подобном случае.

– Вот и хорошо, – кивнула Лира. – А потом все мне расскажешь.

– Расскажу, – пообещала Мириам.

Когда она ушла, Лира еще немного поболтала с Джорджем, не без сожаления отклонила его предложение подработать на рождественских каникулах и допила свою пинту чаю. И наконец они с Паном снова остались наедине.

– Что он тебе сказал? – спросила Лира, имея в виду деймона Мириам.

– На самом деле больше всего ее волнуют отношения с молодым человеком. Не знает, как ему сказать. Боится, что став бедной, сразу ему разонравится. Он, видите ли, из Кардинал-колледжа, какой-то аристократ.

– Мы потратили столько времени и сил, а она даже не сказала, о чем сильнее всего беспокоится?! Не слишком вежливо с ее стороны. – Лира взяла свое старое пальто. – Если этот парень и правда так к ней относится, он ее точно не стоит. Пан, прости меня, – вдруг сказала она, удивив не только его, но и себя. – Ты ведь хотел рассказать, что видел прошлой ночью, а у меня не было времени тебя выслушать.

Лира помахала Джорджу на прощанье, и они вышли на улицу.

– Я видел, как кого-то убили.

Глава 3. Камера хранения

Лира застыла. Они стояли перед кофейной лавкой, у входа на Крытый рынок, и воздух был пропитан ароматом кофейных зерен, которые продавец обжаривал на противне.

– Что ты сказал? – переспросила она.

– Я видел, как два человека напали на третьего и убили его. Рядом с почтовой станцией, там, где огороды…

Лира медленно двинулась по Маркет-стрит, обратно к колледжу Святой Софии. По дороге Пан все ей рассказал.

– И они, похоже, знали про разделение, – добавил он. – Этот убитый человек и его деймон… И сами так умели. Его птица, наверное, заметила, что я сижу на ветке, и полетела прямо ко мне… С трудом, конечно, потому что человек был ранен, но она ничего не боялась. То есть, я хочу сказать, она не испугалась, что я один, хотя кто угодно бы испугался. И человек тоже не боялся.

– А бумажник? Где он сейчас?

– У нас на книжной полке. Рядом с немецким словарем.

– Повтори еще раз, что он сказал?

– Он сказал: «Забери его. Не дай им его получить. Теперь все зависит от тебя и от твоей…». И умер.

– Значит, все зависит от нас, – кивнула Лира. – Ну что ж, давай посмотрим, что там.

Вернувшись в спальню, которая служила ей и кабинетом, Лира включила газовый камин, села за стол и зажгла антарный светильник, потому что небо за окном хмурилось и в комнате было темно.

Не вставая, она протянула руку и взяла с полки бумажник. Он оказался совсем простым, без застежки, размером чуть больше ее ладони. Кожа, похожая на сафьян, когда-то была зернистой и, наверное, коричневой, но тиснение почти стерлось: старый бумажник был гладким и маслянистым на ощупь и совсем потемнел. В нескольких местах виднелись вмятины – следы от зубов Пана. Лире бросился в ноздри запах: слабый, острый, немного пряный, как от мужского одеколона, смешанного с потом. Пан помахал лапой перед носом. Лира еще раз внимательно осмотрела бумажник снаружи, она искала монограмму, но не нашла.

Внутри бумажник тоже оказался совершенно обычным и ничем не примечательным. В одном отделении лежали четыре английские банкноты, шесть монет по доллару и сотня франков – скромная сумма. В другом кармашке обнаружился обратный билет на поезд из Парижа в Марсель.

– Он был француз? – спросил Пан.

– Пока не знаю, – сказала Лира. – Смотри-ка, фото!

Из третьего отделения она достала потертую и грязную карточку, удостоверяющую личность владельца. На фотограмме она увидела лицо мужчины лет сорока, с черными курчавыми волосами и тонкими усиками.

– Это он, – подтвердил Пан.

Удостоверение было выдано Министерством иностранных дел Его Величества на имя Энтони Джона Родерика Хассаля, гражданина Британии. Судя по дате рождения, Хассалю было тридцать восемь лет.

На фотограмме деймона была запечатлена некрупная хищная птица, вроде ястреба, но меньше. Пан разглядывал снимки с напряженным интересом и сочувствием.

Следующий предмет из бумажника оказался Лире хорошо знаком: такая же карточка – читательский билет Бодлианской библиотеки – лежала и в ее сумочке. Пан удивленно пискнул.

– Значит, он был из университета, – заметил он. – Смотри, а это что такое?

Третья карточка оказалась удостоверением факультета ботаники. Она подтверждала, что доктор Родерик Хассаль числился в штате отделения прикладной ботаники.

– Почему же они на него напали? – спросила Лира, не надеясь на ответ. – Может, он был богато одет? Или нес что-нибудь такое?

– Они сказали… – Пан замолчал, стараясь вспомнить как можно точнее. – Один из них… тот, который убил его… Он удивился, что у него не было с собой сумки. Они как будто рассчитывали, что он будет что-то нести. Но второму – тому, которого ранили, – было не до того.

– А у него точно не было сумки? Ни портфеля, ни чемодана?

– Нет. Ничего.

Следующую бумажку, судя по ее состоянию, часто сворачивали и разворачивали: места сгибов протерлись настолько, что владельцу пришлось укрепить их клейкой лентой. Заголовок гласил: LAISSEZ-PASSER[3].

– Что это? – спросил Пан.

– По-моему, что-то вроде паспорта…

Выпущен этот проездной документ был в Константинополе, Министерством внутренней безопасности Высокой Порты – правительства Османской империи. На трех языках – французском, английском и анатолийском – он подтверждал, что Энтони Джон Родерик Хассаль, ботаник из Оксфорда (Британия) имеет право свободного проезда по всей территории Османской империи, и призывал местные власти оказывать ему любое содействие и предоставлять необходимую защиту.

– А Османская империя большая? – спросил Пан.

– Огромная! Турция, Сирия, Ливан, Египет – и дальше. Больше тысячи миль на восток. Погоди-ка, тут еще один…

– И еще!

Один пропуск был выпущен Туркестанским каганатом, включавшим в себя области Бактрию и Согдиану, другой – префектурой Синьцзян Небесной империи Катая. В них почти в тех же словах говорилось то же, что и в паспорте Османской империи.

– Эти просрочены, – заметила Лира.

– Но синьцзянский выпущен раньше, чем туркестанский. Значит, он ехал из Катая, и путешествие заняло… три месяца! Неблизкий путь!

– Тут что-то еще.

Лира вытащила еще одну бумажку из внутреннего кармана – тоже сложенную во много раз. Но это был не пропуск, а листовка пароходной компании – «Имперских восточных путей» – с рекламой круиза по странам Леванта на судне под названием «Зиновия». Текст на английском обещал «целый мир романтики и солнечного света».

«Мир шелков и благовоний, – прочитал вслух Пан, – ковров, сластей и дамасских клинков, и прелестных очей, сверкающих под небом, усыпанным звездами…»

«Танцы под романтическую музыку Карло Померини и его Оркестра салонных серенад, – подхватила Лира. – Волнующий шепот лунного света, озаряющего безмятежные воды Средиземного моря…» Как, интересно, лунный свет может шептать? «Левантинский круиз “Имперских восточных путей” – это врата в чарующий мир…» Постой-ка, Пан… Смотри!

На обороте было отпечатано расписание с датами прибытия в разные порты. Из таблицы следовало, что «Зиновия» должна была покинуть Лондон в четверг 17 апреля и вернуться в Саутгемптон в субботу 23 мая, совершив по пути остановки в четырнадцати городах. И дата одной из этих остановок – понедельник 11 мая, в Смирне, – была обведена кружком. К кружку кто-то пририсовал стрелку, ведущую к надписи на полях: «Кафе “Анталья”, площадь Сулеймана, 11 утра».

– Место встречи! – воскликнул Пан.

Перепрыгнув со стола на каминную полку, он встал, оперся передними лапами о стену и начал изучать висевший там календарь.

– Дни недели не совпадают. Значит, не в этом году! Погоди… да! Это будет в следующем году! Это еще не случилось. Что будем делать?

– Ну-у-у… – протянула Лира. – Думаю, мы должны отнести это в полицию. Или ты сомневаешься?

– Нет. – Пан прыгнул обратно на стол и еще раз перечитал все бумаги. – Это все, да? В бумажнике больше ничего нет?

– По-моему, нет. – Лира осмотрела его еще раз, прощупав все кармашки. – Ой! Погоди-ка… Тут что-то еще… Монета?

Она перевернула бумажник и потрясла. На стол выпала еще одна вещица, но не монета, а ключ с круглой металлической биркой, на которой был выбит номер 36.

– По-моему, это… – начал Пан.

– Да. Мы уже такое видели… У нас тоже такой был. Но когда?

– В прошлом году… На вокзале…

– Камера хранения! – воскликнула Лира. – Он оставил что-то в ячейке!

– Ту самую сумку, которой при нем не оказалось!

– Наверняка она все еще там.

Лира и Пан уставились друг на друга круглыми глазами.

Затем Лира покачала головой:

– Нет, надо отнести это в полицию. Мы сделали все, что на нашем месте сделал бы каждый. Мы выяснили, кому это принадлежало, и… и…

– Ну, можно отнести все это в Ботанический сад. На отделение прикладной ботаники. Они должны знать, кто он.

– Да, но его убили! Значит, этим должна заниматься полиция. Понимаешь, Пан?

– М-м-м… – пробормотал он. – Да, наверное…

– Но никто не мешает нам кое-что записать. Даты путешествия, место встречи в Смирне…

Так она и сделала.

– И это все? – спросил Пан.

– Да. Сейчас я постараюсь сложить все обратно, как было, а потом пойдем в полицию.

– Но зачем, если честно? Зачем мы все это записываем?

Лира посмотрела на Пана, затем перевела взгляд на бумажник.

– Просто любопытно, – сказала она. – Вообще, это не наше дело, но так уж вышло, что мы знаем, что произошло там, в камышах. Так что, выходит, это и наше дело тоже.

– И еще он сказал, что теперь все зависит от нас. Не забывай.

Лира положила бумажник в карман, выключила камин, заперла за собой дверь, и они с Паном направились в главный полицейский участок на Сент-Олдейт.

Двадцать пять минут спустя они ждали своей очереди у стойки, за которой дежурный сержант разбирался с человеком, желавшим получить разрешение на отлов рыбы, но не желавшим понимать, что лицензии выдают не в полиции, а в Речном управлении. Спор затянулся, и Лира села на единственный во всей приемной стул и приготовилась ждать до обеда.

Пан сидел у нее на коленях и внимательно следил за всем происходящим. Когда из дальнего кабинета вышли еще двое полицейских и подошли к стойке поговорить с дежурным, он бросил на них взгляд, и Лира тут же почувствовала, как острые коготки впились ей в руку.

Она не шелохнулась. Ясно было, что Пан сейчас объяснит ей, в чем дело, – и действительно, он взбежал ей на плечо и прошептал:

– Это вчерашний человек. Убийца.

Лира услышала, как полицейский – тот, что был более высоким и грузным, – сказал другому:

– Нет, это уже сверхурочные. Все по закону. Точно по книге, не сомневайся.

Голос у него был неприятный – резкий и грубый. И с ливерпульским акцентом.

В ту же секунду человек, пришедший за рыболовной лицензией, сказал дежурному сержанту:

– Ну, раз вы так уверены, делать нечего. Но я хочу письменный отказ.

– Приходите после обеда. Здесь будет дежурить мой коллега, он выдаст вам справку. С подписью и печатью, – пообещал сержант и подмигнул товарищам.

– Так я и сделаю. И не думайте, что я просто так сдамся!

– Мне бы и в голову не пришло, сэр! Слушаю вас, мисс? Чем могу помочь?

Он смотрел на Лиру, а двое полицейских продолжали стоять рядом с ним.

Лира поднялась и сказала:

– Не уверена, что мне нужно именно к вам, но… У меня украли велосипед.

– Вы пришли по адресу, мисс. Заполните эту форму, и мы посмотрим, что можно сделать.

Лира взяла протянутый сержантом бланк.

– Простите, но я сейчас очень спешу. Можно я занесу его позже?

– В любое время, мисс.

Дело об украденном велосипеде не обещало ничего интересного, так что сержант отвернулся и продолжил разговор о сверхурочных, а Лира с Паном чинно вышли за дверь.

– Ну и что мы теперь будем делать? – спросил Пан.

– Пойдем в камеру хранения, что же еще?

Но сперва Лира захотела увидеть место преступления. Пока они шли через Карфакс и дальше к замку, она попросила Пана рассказать ей все еще раз. Оба были так подчеркнуто вежливы и внимательны друг к другу, что у Лиры сводило зубы. Все вокруг – и прохожие на улицах, и все, кого Лира замечала в магазинах и с кем заговаривала на рынке, – общались со своими деймонами без малейших проблем. И чудаковатая крыса Джорджа, владельца кафе, сидела в нагрудном кармане его фартука, отпускала едкие замечания обо всем, что попадалось ей на глаза, – точь-в-точь, как в старые времена, когда Лира была еще ребенком, – и была совершенно довольна Джорджем, а он – ею. Только Лира и Пан никак не могли найти общий язык. Но они очень старались.

Пройдя мимо огородов, они остановились и посмотрели на ворота высокой ограды вокруг почтовой станции – те самые, через которые прошлой ночью перелез один из убийц. Посмотрели на тропу от вокзала, по которой пришла жертва. День был рыночный, и сквозь лязг вагонов, отходящих на запасные пути, и шум дрели где-то на почтовой станции Лира слышала доносившееся издалека мычание коров. И повсюду были люди.

– Возможно, за нами сейчас кто-то наблюдает, – заметила она.

– Не исключено.

– Тогда просто побродим здесь немного. Сделаем вид, будто мы замечтались.

Она медленно огляделась. Они стояли между рекой и огородами, на не слишком ухоженной общественной лужайке, где летом местные жители гуляли, устраивали пикники, отдыхали, искупавшись в реке, или играли в мяч. В этой части Оксфорда Лира чувствовала себя чужой, «ее» улицы находились в полумиле к северу. Вместе с уличными мальчишками Иерихона она не раз сражалась с шайками как раз отсюда, из окрестностей Сент-Эбб. Это было очень давно, еще до путешествия на Север, до того, как началась совсем другая жизнь. Теперь она стала взрослой, образованной двадцатилетней девушкой, студенткой колледжа Святой Софии, но на чужой территории ее охватил безотчетный страх. Лира медленно пошла через луг к реке, как будто она вовсе и не искала место убийства, а была занята чем-то совершенно другим.

Через несколько шагов они с Паном остановились посмотреть на груженный углем товарняк, который справа от них полз к деревянному мосту через реку. На этом мосту поезда всегда замедляли ход. Слушая, как громыхают вагоны, Лира и Пан дождались, когда последний съедет с моста. Потом посмотрели налево, чтобы полюбоваться другим поездом, который как раз свернул на ветку, ведущую к газовому заводу, и вскоре остановился в тупике у главного здания, откуда днем и ночью доносился рев могучих печей.

– Слушай, Пан, а если бы они на него не напали, куда бы он пошел? – спросила Лира. – Куда ведет эта тропа?

Они стояли у южного края огородов, именно там, где Пан впервые заметил человека, спрятавшегося под ивой. Посмотрев на реку, они увидели ту самую иву и соседний дуб, ярдах в ста ниже по течению. Если бы на человека, пришедшего с вокзала, не напали, тропа повела бы его дальше вдоль берега и вместе с рекой повернула бы налево. Лира и Пан, не сговариваясь, медленно двинулись туда.

Тропа повторяла изгиб реки и упиралась в пешеходный мостик, за которым начинались узкие улочки и сгрудившиеся вокруг газового завода дома – это и был приход Сент-Эбб.

– Вот, значит, куда он должен направлялся, – сказал Пан.

– Да, даже если он шел не именно сюда, а просто шел по тропе.

– И, значит, отсюда пришел второй человек… то есть первый… ну, тот, который пришел не с почтовой станции.

– Он мог прийти откуда угодно, – покачала головой Лира. – Вокруг Сент-Эбб целый лабиринт старых улиц. А может, он просто прошел этим путем откуда-то еще. С Сент-Олдейт, из Карфакса… да мало ли откуда!

– Мы никогда этого не узнаем. Во всяком случае, стоять и гадать смысла нет.

Но они оба понимали, почему продолжают стоят здесь, на дальнем конце мостика, и перебирают варианты. Ни Пану, ни Лире не хотелось идти туда, где убили человека.

– Но все-таки надо, – сказала Лира.

– Да. Пошли.

Они повернули обратно и побрели вдоль берега к иве и дубу, туда, где камыши росли гуще, а тропинка раскисла и превратилась в грязь. Лира огляделась, как будто невзначай, но ничего зловещего или опасного не заметила: поодаль у реки играли дети и несколько человек копались на огородах, да старичок со старушкой шли рука об руку по тропе и оба несли по сумке.

Лира и Пан прошли мимо них. Лира поздоровалась, старички улыбнулись и кивнули.

Наконец, они добрались до дуба. Пан перепрыгнул на него прямо с плеча Лиры и показал ей ветку, на которой сидел прошлой ночью. Потом спрыгнул на траву и побежал к иве.

Лира пошла за ним, высматривая на земле следы борьбы, но не увидела ничего, кроме травы и грязи, истоптанной так же, как и весь этот участок тропы.

– Никто не идет? – спросила она Пана.

Тот вспрыгнул ей на плечо, посмотрел по сторонам.

– По мостику идет женщина с хозяйственной сумкой, с ней ребенок. Больше никого.

– Давай посмотрим в камышах. Где-то тут, да?

– Да. Прямо тут.

– Он оттащил тело к самой воде?

– Нет, просто спрятал в камышах. Там я его и нашел. Но, скорее всего, тот человек потом вернулся и сбросил его в реку.

Лира сошла с тропы и двинулась вниз по склону, в заросли камыша. Стебли были высокие, а склон – крутой, так что уже через пару шагов она скрылась из виду. С луга ее теперь никто не заметил бы. Идти было трудно, и Лира понимала, что туфли наверняка будут испорчены. Но она удержалась на ногах и, пригнувшись, внимательно огляделась. В одном месте камыши были примяты и в грязи остался след, как будто здесь тащили что-то большое – вполне возможно, человека.

Но тела, конечно, уже не было.

– Нельзя торчать здесь так долго, – сказала она, выбираясь из зарослей. – Мы и действительно выглядим подозрительно.

– Тогда идем на вокзал!

Проходя мимо почтовой станции, они услышали большой колокол Кардинал-колледжа, прозвонивший одиннадцать, и Лира подумала о лекции, на которой должна была сейчас сидеть, – последней в семестре. Но Анни и Хелен точно ее не пропустят, она потом возьмет у них конспекты. А тот симпатичный и застенчивый мальчик из Магдалины, наверное, опять сидит на заднем ряду… Можно было бы сесть рядом с ним и посмотреть, что из этого выйдет. И жизнь бы снова наладилась. Вот только она не наладится, пока в кармане у нее лежит этот ключ от камеры хранения.

– Раньше ты была безрассудной, – сказал Пан, – а я тебя все время сдерживал. Теперь мы поменялись.

Лира кивнула.

– Ну, со временем все меняется… Можно ведь было просто подождать и вернуться в Сент-Олдейт, когда тот полицейский уйдет со службы. Например, сегодня вечером, часов в шесть. Не могут же они все быть с ним в сговоре! Наверняка там есть хоть кто-то честный. Это тебе не… в общем, это совсем не то, что какая-нибудь мелкая кража. Это убийство.

– Знаю. Сам видел.

– И может быть, вмешиваясь в это, мы помогаем убийце выйти сухим из воды. Препятствуем расследованию. Это неправильно.

– Опять… – пробормотал Пан.

– Что?

– Раньше ты верила в лучшее. За что бы мы ни брались, ты была уверена, что у нас все получится. Даже когда мы вернулись с Севера, ты все еще так считала. А теперь ты осторожничаешь, о чем-то тревожишься… Ты стала пессимисткой.

Лира понимала, что он прав, но с его стороны нехорошо было ее упрекать. Как будто это она виновата!

– Я была еще маленькой, – вот и все, что она смогла ответить.

Пан не откликнулся.

До самого вокзала они шли молча, и только там Лира позвала:

– Пан, иди ко мне.

Он тут же запрыгнул ей на руки, Лира подсадила его на плечо и тихо сказала:

– Смотри мне за спину. На случай, если за нами кто-нибудь наблюдает.

Пан повернулся назад и поудобнее уселся у нее на плече, пока она поднималась по ступенькам к входу в вокзал.

– Не иди сразу к ячейкам, – прошептал Пан. – Сначала посмотри журналы. А я огляжусь, нет ли тут кого-нибудь, кто не поезда ждет, а высматривает, не придет ли кто за той сумкой.

Лира кивнула и, повернув за дверью вокзала налево, направилась к книжному прилавку. Пока она листала журналы, Пан присматривался к людям, стоявшим в очереди за билетами, сидящим за столиками в кафе, изучавшим расписание или спрашивавшим о чем-то в справочной.

– Кажется, все чем-то заняты, – тихо сообщил он. – Никого, кто болтается без дела, не видно.

Лира нащупала в кармане ключ.

– Ну так что, можно идти?

– Да, давай. Только не торопись. Иди спокойно. Посмотри на часы или на расписание…

Лира положила журнал и отвернулась от прилавка. Ей казалось, что на нее со всех сторон уставилась пара сотен глаз, но Лира напустила на себя беспечный вид и неспешно двинулась на другой конец зала, к камере хранения.

– Пока все в порядке, – успокоил ее Пан. – Никто на нас не смотрит. Давай!

Ячейка номер 36 оказалась на уровне пояса. Лира повернула ключ, открыла дверцу и увидела внутри потрепанный холщовый рюкзак.

– Надеюсь, он не слишком тяжелый, – пробормотала она и потянула рюкзак на себя, оставив ключ в замке.

Рюкзак оказался тяжелым, но Лира без труда забросила его на правое плечо.

– Вот бы мы могли делать, как Уилл, – сказала она.

Пан понял, что она имеет в виду. Уилл Парри мог становиться невидимым, и эта способность в обычном мальчике изумляла северных ведьм, которые умели исчезать таким же способом: становясь настолько неинтересными для окружающих, что их переставали замечать. Уилл оттачивал это умение всю жизнь, чтобы прятаться от полицейских и социальных работников, которые могли заинтересоваться, почему это он не в школе, начать расследование и разлучить его с любимой матерью, которую терзали страхи, временами помрачавшие ее ум.

Когда Уилл рассказал Лире о том, как он жил и как трудно было отводить от себя лишнее внимание, она сначала поразилась, как человек может выдерживать такое одиночество, затем восхитилась его храбростью, а потом подумала, что ведьмы не зря так высоко оценили его искусство.

В который раз она задумалась о том, как он поживает и чем занимается, все ли в порядке с его матерью и как он теперь выглядит… Но Пан зашептал ей на ухо:

– Пока все в порядке, но давай побыстрее. На ступеньках вокзала какой-то человек, он на нас смотрит.

Они уже вышли на площадь перед вокзалом, где останавливались, высаживая и подбирая пассажиров, автобусы и такси. Замечтавшись об Уилле, Лира даже не заметила, как далеко они отошли от камеры хранения.

– Опиши его, – тихо сказала она.

– Высокий. В черной фетровой шляпе. Деймон похож на мастиффа.

Лира зашагала чуть быстрее – в сторону Хитбридж-стрит, которая вела к центру города.

– Все еще смотрит?

– Да.

Прямой путь до Иордан-колледжа был, разумеется, самым быстрым, но и самым опасным – они с Паном все время будут на виду, пока будут идти по Хитбридж, а затем по Джордж-стрит.

– А сейчас смотрит? – спросила Лира.

– Нет… мы за зданием гостиницы.

– Тогда держись крепче.

– Что ты…

Лира метнулась через дорогу и нырнула под перила пристани, где разгружались угольные баржи с канала. Не обращая внимания на уставившихся на нее прохожих, она промчалась мимо парового крана, обогнула здание Речного управления и выскочила через переулок во дворы Джордж-стрит.

– Не вижу его, – сказал Пан, повертев головой.

Лира выбежала на Балворкс-лейн – узкий проход между двумя высокими стенами, которых могла бы коснуться, разведя руки. Здесь было пусто, и, случись что, никто не пришел бы ей на помощь… Но Лира благополучно добралась до конца переулка и резко свернула налево, во дворы за часовней Святого Петра, а оттуда – на многолюдную торговую улицу Нью-Инн-Холл.

– Пока все хорошо, – заверил Пан.

Перебежав через дорогу, Лира юркнула в короткий переулок за отелем «Кларендон» – он назывался Сью-лейн. Тут царили сырость и грязь; какой-то мужчина стоял над мусорным баком, неспешно пересыпая в него отбросы из ведра, а его деймон, толстая апатичная свинья, валялась рядом на земле и грызла репку.

Лира перепрыгнула через свинью. Мужчина испуганно отпрянул и выронил сигарету изо рта.

– Эй! – возмущенно крикнул он, но Лира уже выбежала на Корнмаркет – главную торговую улицу города, запруженную грузовыми машинами, полную пешеходов.

– Продолжай следить, – бросила она Пану и побежала дальше, через дорогу и мимо Голден-Кросс-инн, по переулку, который вывел ее на Крытый рынок.

– Все, больше не могу, – выдохнула она. – Проклятый рюкзак слишком тяжелый.

Она пошла через рынок обычным шагом, не теряя бдительности и в то же время стараясь незаметно перевести дух. Отсюда уже недалеко: на Маркет-стрит, затем налево, на Терл-стрит, а там еще каких-то пятьдесят ярдов – и вот он, Иордан-колледж! Идти меньше минуты. Держа под контролем каждую мышцу, Лира спокойно шагала вперед.

Не успели они переступить порог Иордан-колледжа, как следом вошел еще один человек.

– Лира! Привет! Как прошел семестр?

Этот дружелюбный рыжий здоровяк, доктор Полстед, был историком – и совершенно не тем, с кем Лире сейчас хотелось поговорить. Несколько лет назад он перешел из Иордана в Дарем, но время от времени заглядывал на старое место работы.

– Хорошо, спасибо, – вежливо ответила она.

В ту же секунду мимо прошла группа студентов – на семинар или на лекцию. Лира даже не посмотрела на них, зато все они так и уставились на нее и даже замолчали, словно смутившись. Когда они скрылись за углом, доктор Полстед сообразил, что более развернутого ответа от Лиры не дождется, и повернулся к привратнику, а Лира пошла к себе. Через несколько минут они с Паном вошли в свою старую комнату на верхней площадке лестницы № 1. Облегченно выдохнув, Лира бросила рюкзак на пол и заперла дверь.

– Ну что ж, в это дело мы влипли по уши, – заметил Пан.

Глава 4. Серебро колледжа

– И что пошло не так? – спросил Марсель Деламар.

Генеральный секретарь находился у себя в кабинете в La Maison Juste и обращался к молодому человеку, темноволосому, худому, хмурому, одетому совершенно обычно и державшемуся напряженно. Тот сидел на диване, вытянув ноги во всю длину и засунув руки в карманы. Его ястреб свирепо смотрел на Деламара.

– Если нанимать на работу головотяпов… – начал гость.

– Отвечайте на вопрос.

Молодой человек раздраженно пожал плечами.

– Они все испортили. Проявили полную некомпетентность.

– Он мертв?

– Кажется, да.

– Но они же ничего не нашли. При нем была сумка или чемодан?

– Таких деталей я не вижу. Но вряд ли.

– Тогда посмотри еще раз. И повнимательнее.

Молодой человек лениво взмахнул рукой, словно прогоняя идею прочь. Он хмурился, глаза были полуприкрыты, на белом лбу блестела пелена пота.

– Вы нездоровы? – спросил Деламар.

– Вы сами знаете, как на меня влияет новый метод. Это большое напряжение для нервов.

– Вам достаточно много платят, чтобы примириться с этим неудобством. И, между прочим, я вам говорил не пользоваться новым методом. Я ему не доверяю.

– Да, да, хорошо, я посмотрю. Но не сейчас. Мне нужно прийти в себя. Но прежде я должен вам кое-что сообщить. Кто-то наблюдал.

– За чем? За операцией? Кто это был?

– Понятия не имею. Не могу сказать. Но там точно был кто-то еще… И он все видел.

– А исполнители догадались?

– Нет.

– Это все, что вам известно?

– Да. Все, что можно было узнать. Кроме разве что…

Но больше он ничего не сказал. Генеральному секретарю была хорошо знакома эта его манера, надо было просто подождать. И в конце концов молодой человек заговорил снова:

– Кроме разве что того факта, что это могла быть она. Та девушка. Учтите, я ее не видел… но это могла быть она.

Говоря это, он пристально смотрел на Деламара. Его работодатель написал пару фраз на официальном бланке, сложил его пополам и надел на ручку колпачок.

– Прошу, Оливье. Отнесите это в банк, а потом отдохните как следует. Хорошо ешьте. Восстановите силы.

Молодой человек развернул бумагу, внимательно прочел и лишь затем снова сложил, положил в карман и молча вышел. Однако прежде он успел кое-что заметить – то, чего ни разу не видел раньше: при упоминании о девушке губы Марселя Деламара дрогнули.

* * *

Лира бросила рюкзак на пол и упала в старое кресло.

– Почему ты спрятался, когда увидел доктора Полстеда? – спросила она.

– Я не прятался, – возразил Пантелеймон.

– Еще как прятался. Юркнул ко мне под пальто, едва заслышав его голос.

– Просто не хотел мешать, – сказал он. – Давай скорее откроем и посмотрим, что внутри.

Он уже внимательно обнюхивал рюкзак, поднимая носом пряжки.

– Это точно его – тот же самый запах. Не из тех одеколонов, какие делает отец Мириам.

– Сейчас нельзя, – возразила Лира. – У нас всего двадцать минут, чтобы добежать до колледжа и успеть к доктору Либерсон.

Каждому студенту полагалось ближе к концу семестра явиться к своему наставнику и выслушать все, что тот хочет ему сказать: похвалу, увещевание работать усердней, благодарность за хорошую работу, рекомендации по списку чтения на каникулах. Лира никогда не пропускала эти официальные встречи, и если она сейчас не поторопится…

Она встала, но Пан не двинулся с места.

– Это лучше спрятать, – сказал он.

– Зачем? Сюда все равно никто не зайдет. Тут совершенно безопасно.

– Я серьезно. Вспомни того человека вчера ночью. Кому-то эта вещь так нужна, что он готов убить за нее.

Лира согласилась, что это не лишено смысла, и откинула линялый ковер. Под досками у них было особое место, куда можно было прятать всякие вещи. Правда, слишком маленькое, но они все равно сумели запихать туда рюкзак и прикрыли все сверху ковром. Уже мчась по лестнице вниз, Лира услышала, как часы на Иордане отбивают без четверти одиннадцать.

* * *

Они успели ровно за минуту до назначенного времени и теперь сидели, красные и запыхавшиеся, слушая похвалы доктора Либерсон. Судя по всему, Лира делала успехи и даже начала разбираться в тонкостях средиземноморской и византийской политики, хотя, конечно, всегда есть опасность решить, будто поверхностное знание событий ничем не отличается от фундаментального понимания стоящих за ними принципов. Лира соглашалась и с воодушевлением кивала. Она и правда могла подписаться под каждым словом. Ее наставник – молодая леди с коротко подстриженными светлыми волосами и деймоном-щеглом – наградила ее скептическим взглядом.

– Непременно читайте литературу, – сказала она. – Франкопан очень хорош. У Хьюза-Уильямса неплохая глава о левантийской торговле. И не забудьте…

– О, да – торговля. Доктор Либерсон, а с Левантом – простите, что перебила! – всегда торговали розами, благовониями и тому подобными вещами?

– И еще курительным листом. Да, с тех пор как его открыли. Важным поставщиком розового масла и аттара в Средние века была Болгария. Но торговля с ней очень пострадала от Балканских войн и пошлин, которыми Османская империя обложила перевозки через Босфор. Кроме того, у них несколько изменился климат, и тамошние производители больше не могли выращивать лучшие коммерческие сорта. Поэтому рынок сдвинулся на Восток.

– Вы не знаете, почему у них сейчас проблемы?

– А у них проблемы?

Лира вкратце описала положение, в которое попал отец Мириам, упомянула о невозможности раздобыть сырье для фабрики.

– А вот это уже интересно, – задумчиво сказала доктор Либерсон. – История, как видишь, не заканчивается – она продолжается все время, в том числе и в наши дни. Думаю, нынешние проблемы объясняются в основном региональной политикой. Я изучу этот вопрос. Хороших каникул, Лира.

* * *

Конец осеннего семестра был традиционно отмечен рядом церемониальных мероприятий – своих у каждого колледжа. Святая София в целом не одобряла ритуалов – ну, хорошо, если уж вы так настаиваете! – и потому ограничилась обычным для таких случаев чуть более сносным ужином для студентов и преподавателей. Иордан, напротив, закатил Пир основателей – великолепный и кулинарно избыточный. В юные годы Лира всегда с нетерпением предвкушала Пир основателей – не потому, что ее на него приглашали (разумеется, нет), а потому, что это был шанс заработать несколько гиней, полируя серебро. Это само по себе уже стало традицией, и после быстрого ланча с подругами в Святой Софии (Мириам, кажется, заметно повеселела) Лира помчалась в буфетную Иордана, где мистер Коусон, стюард, уже выставил на стол батарею блюд, тарелок, кубков и чаш и к ним большую жестянку «Редверса».

Стюард был старшим из слуг и отвечал за все церемонии колледжа – за парадные ужины, серебро и Гостиную со всеми ее сокровищами. Некогда Лира боялась мистера Коусона больше всех в Оксфорде, но в последние годы он вдруг начал проявлять совершенно неожиданную человечность. Она села в торце стола, накрытого грубым зеленым сукном, обмакнула влажную тряпку в полировальный порошок и принялась натирать посуду, пока отражения в серебре не поплыли и не растворились в свете нефтяных ламп.

– Хорошая попытка, – заметил стюард, поворачивая чашу и придирчиво изучая безупречное сияние.

– Сколько это все стоит, мистер Коусон? – полюбопытствовала Лира, берясь за самое громадное блюдо – фута два в поперечнике, с круглым углублением посередине.

– Этому серебру нет цены, – отозвался тот. – Его невозможно заменить. Сейчас такого не купишь, подобные вещи просто перестали делать. Навык утрачен. Вот этому, – он указал на блюдо, над которым трудилась Лира, – триста сорок лет, оно толщиной в две гинеи. Никакими деньгами такое не измерить. Вероятно, этот пир – последний, где мы его используем, – добавил он со вздохом.

– Что, правда? Но почему?

– Ты же никогда не видела Пир целиком, да? – сказал старик. – Ужинала в зале и даже за высоким столом, но никогда не оставалась до конца Пира, не так ли?

– Ну, меня же не приглашали, – кротко заметила Лира. – Это было бы неправильно. И в Гостиную меня бы потом тоже не позвали, не говоря уж обо всем прочем.

– Гм-м, – с непроницаемым лицом протянул мистер Коусон.

– Так что, нет, я понятия не имею, зачем нужно это большое блюдо. Трюфели подавать, на десерт?

– Попробуй поставь его.

Лира опустила посудину на стол. Она перекатилась на круглом выпуклом донышке, наклонилась и замерла в таком положении.

– Неудобное оно какое-то, – заметила Лира.

– Потому что его не ставят – его носят. Это емкость для розовой воды.

– Для розовой воды? – Лира с новым интересом посмотрела на старика.

– Именно. После мяса и перед десертом гостям приносят розовую воду в четырех чашах. Эта – самая лучшая. Джентльмены из колледжа и их гости могут смочить пальцы или, если пожелают, салфетку. Но в этом году нам перестали поставлять розовую воду. Хватит только для этого Пира.

– А разве нельзя достать еще? Розы-то везде растут. У магистра в саду полно роз! Из них же можно сделать розовую воду… Да я бы сама смогла! Вряд ли это так уж трудно.

– О, в английской розовой воде недостатка нет, – сказал стюард, снимая с полки над дверью тяжеленную бутыль. – Но она… слишком водянистая. В ней нет тела, субстанции. Самую лучшую привозят из Леванта и даже из более отдаленных мест. Вот, понюхай.

Он вынул пробку. Лира склонилась над бутылью, и на нее пахнуло густым ароматом всех роз, какие цвели в этом мире с начала времен. Нежность и мощь его были столь глубоки, что выходили за пределы сладости и сложности и там, по ту сторону, превращались в нечто ясное, чистое, прекрасное и совершенное в своей простоте. Так мог бы пахнуть сам солнечный свет.

– О, – сказала она. – Теперь я поняла. И это все, что осталось?

– Да, последнее, что я сумел достать. Думаю, у мистера Эллиса, казначея в Кардинал-колледже, припрятано несколько бутылок, но он бережет их как зеницу ока. Придется налаживать с ним отношения.

Мистер Коусон всегда говорил так сухо, что трудно было понять шутит он или уже нет. Но история с розовой водой была очень уж интересной.

– Так откуда, вы сказали, взялась вот эта вода, та, что лучше всего? – переспросила Лира.

– Из Леванта. В основном из Сирии и Турции, насколько я понимаю. Говорят, знатоки чувствуют разницу и понимают, из какой именно страны привезена вода, но мне это никогда не удавалось. Это же не вино – токай или портвейн, когда в каждом бокале целая сокровищница вкуса, и стоит только разобраться, как уже не спутаешь один винтаж с другим. Не говоря уж о разных сортах вина. Когда речь о вине, ты можешь пользоваться языком и всеми его вкусовыми сосочками, к твоим услугам весь рот. А розовая вода – это же только запах. Однако я уверен, что есть люди, которые могут отличить одну воду от другой.

– А почему возникли перебои с поставками?

– Полагаю, все дело в тле. Итак, Лира, ты закончила?

– Только один подсвечник остался, вот этот. Мистер Коусон, а кто поставляет вам розовую воду? У кого вы ее покупаете?

– У фирмы под названием «Сиджвик». Почему ты вдруг заинтересовалась розовой водой?

– Да я вообще всем интересуюсь.

– Действительно, а я и забыл. Ну, тогда тебе пригодится вот это…

Открыв ящик, он вынул крошечную стеклянную бутылочку, размером не больше мизинца Лиры.

– Так. Вынимай пробку. Держи ровнее.

Лира сделала, как велел мистер Коусон, и тот с величайшей осторожностью идеально твердой рукой наполнил флакон розовой водой из большой бутыли.

– Вот, – сказал он. – Столько мы можем потратить. Раз уж тебя не приглашают на Пир и в Гостиную тоже не пускают, пусть у тебя будет это.

– О, – сказала Лира. – Спасибо.

– Теперь тебе пора. Кстати, если захочешь узнать про Левант, Восток и все остальное, спроси у доктора Полстеда из Дарема.

– А, точно. Спасибо вам, мистер Коусон.

Она вышла из буфетной в самое начало зимнего вечера и без особого энтузиазма посмотрела через Броуд-стрит на здание Даремского колледжа. Доктор Полстед сейчас точно у себя. Можно перейти дорогу, постучать в дверь… Он наверняка впустит ее, радушно усадит в кресло и примется рассказывать про левантийскую историю так долго и нудно, что уже через пять минут она пожалеет, что пришла.

– Ну что? – спросила она Пана.

– Ой, нет. Можем зайти в любое другое время. О рюкзаке ему все равно рассказывать нельзя. Он скажет: идите в полицию, а мы скажем, что не можем, и…

– Пан, в чем дело?

– А в чем дело?

– Ты мне чего-то не договариваешь.

– Вовсе нет. Пошли посмотрим на рюкзак.

– Не сейчас. Это может и подождать. Не забывай, нам еще нужно работать. Начнем сегодня, меньше останется на завтра.

– Ну, давай хотя бы рюкзак с собой возьмем.

– Нет! Он сейчас в полной безопасности. Скоро мы вернемся в Иордан на каникулы, а если взять его сейчас в Софию, ты все время будешь подбивать меня посмотреть, что там.

– И вовсе я не подбиваю.

– Ты даже сам не замечаешь.

Когда они вернулись в колледж, Пан тут же притворился, что ложится спать, а Лира принялась проверять ссылки в окончательном варианте эссе… и думать про рюкзак. Через некоторое время она надела последнее чистое платье и отправилась вниз, ужинать.

На ужин была вареная баранина, а подруги уговаривали ее пойти с ними на концерт в муниципалитете, где весьма привлекательный молодой пианист будет сегодня играть Моцарта. Это звучало очень соблазнительно, но сегодня мысли Лиры были заняты другим, так что, разделавшись с рисовым пудингом, она тихонько ускользнула, накинула пальто и отправилась по Броуд-стрит в паб под названием «Белая лошадь».

Молодым леди вообще-то не полагалось вот так, запросто, в одиночестве ходить по пабам, но Лира в своем теперешнем настроении совсем не была похожа на леди. К тому же она кое-кого искала и почти сразу нашла. Бар в «Белой лошади» был маленький и узкий. Чтобы убедиться, здесь ли тот, кого она ищет, Лире пришлось пробираться через обычное вечернее столпотворение офисных служащих – в маленький закуток в глубине. В разгар семестра он был бы битком набит студентами, потому что «Белая лошадь», в отличие от других пабов, пользовалась популярностью как у городских, так и у обитателей колледжей. Год заканчивался, и студенты должны были скоро разъехаться – до середины января. Но сегодня Лира пришла сюда не как студентка, а как местная жительница.

Тут-то, в закутке, она и нашла Дика Орчарда в компании Билли Уорнера и двух незнакомых девчонок.

– Привет, Дик, – сказала она.

Его физиономия – очень симпатичная физиономия – просияла. Волосы у Дика были черные, кудрявые и блестящие, черты лица точеные, кожа загорелая и здоровая. Такие лица хорошо выходят на фотограммах: ничего не плывет, не размазывается, а в глазах плещется смех и веселье.

На шее у Дика красовался сине-белый платок в горошек, в цыганском стиле. Его деймон, хорошенькая лисичка, тут же радостно вскочила, чтобы поздороваться с Паном. Эти двое всегда друг другу нравились. Когда Лире было девять лет, Дик возглавлял банду мальчишек, которые толклись вокруг рынка. Она тогда очень его уважала за то, что он умел плевать дальше всех. А совсем недавно у них произошел краткий, но бурный роман, и, что самое главное, они сумели расстаться друзьями. Лира искренне обрадовалась, обнаружив его тут, но виду, конечно, не подала – только не на глазах у других девушек.

– Ты где была? – тут же спросил Дик. – Много недель тебя не видел.

– Дела, – уклончиво ответила Лира. – Встречалась с разными людьми. Книжки читала.

– Привет, Лира, – поздоровался и Билли, славный парень, который еще с начальной школы ходил за Диком хвостом. – Как поживаешь?

– Привет, Билли. Найдется мне тут местечко?

– Это еще кто такая? – спросила одна из девиц.

Вопрос проигнорировали, Билли подвинулся на длинной скамье, и Лира села рядом.

– Эй, – сказала другая. – А полегче задницей двигать нельзя?

На нее Лира тоже не обратила внимания.

– Все еще работаешь на рынке, Дик? – спросила она.

– Не-а. Поматросил и бросил. Так, то картошку гребу, то капустой кидаюсь. Я на почтовом складе работаю. Что пить будешь, Лира?

– «Барсука».

Лира внутренне порадовалась, что не ошиблась насчет его работы.

Дик встал и протиснулся мимо одной из девиц.

– Да ты что вообще творишь, Дик? – возмутилась та. – Она вообще кто?

– Моя подружка.

Он бросил взгляд на Лиру с ленивой улыбкой на дне глаз. Она ответила спокойным, смелым, заговорщическим взглядом.

Дик ушел. Девица подхватила сумочку и, жалуясь и бурча, поплелась следом. Лира на нее даже не посмотрела.

– Как он сказал тебя зовут – Лира? – спросила другая девица.

– Да.

– Это Элен, – представил ее Билли. – Работает на телефонной станции.

– Славно, – сказала Лира. – Ну, а ты, Билли, чем занимаешься?

– Я у Аскотта на Хай-стрит.

– Пианино продаешь? Не знала, что ты умеешь играть.

– Не умею. Я их гружу. Сегодня в мэрии концерт, у них там рояль так себе, вот они и взяли у нас напрокат другой, хороший. Три человека его тащили, но были бы деньги, а люди найдутся. А ты что делаешь? Уже все экзамены сдала?

– Не-а.

– Какие экзамены? Ты, что ли, студентка? – в разговор снова вмешалась Элен.

Лира кивнула. Вернулся Дик с полпинтой «Барсука». Девушка, которая пошла за ним в бар, куда-то исчезла.

– О, половинка. Спасибо за половинку, Дик. Если бы я знала, что ты не при деньгах, я бы воды спросила.

– А где Рейчел? – поинтересовалась Элен.

– Я взял полпинты, потому что читал в газете статью, – Дик поставил стаканы на стол и сел. – Там сказано было, что женщине за раз можно выпить вот столько, и не больше. Не то от слишком крепкого питья и у них совсем мозги набекрень, и начинают их одолевать всякие разнузданные желания и вожделения.

– Верно, с этим ведь не каждый парень справится, – согласилась Лира.

– Ну, я-то могу, но есть ведь ни в чем не повинные очевидцы, – возразил Дик.

– А Рейчел что, ушла? – не унималась Элен, рыская взглядом в толпе.

– Ты сегодня прямо совсем как цыган, – сказала Лира Дику.

– Нужно показывать себя с лучшей стороны, – усмехнулся тот.

– Считаешь, что твоя лучшая сторона – цыганская?

– Ты разве забыла, что у меня дедушка – цыган? Джорджо Брабандт! Тоже красавец, весь в меня. Приедет в Оксфорд на этой неделе, я вас познакомлю.

– Ну, с меня хватит, – заявила Элен.

– Ой, да ну тебя, Элен…

– Я ухожу с Рейчел. Можешь тоже пойти. Или как хочешь!

Она встала, и деймон-скворец у нее на плече захлопал крыльями.

Билли вопросительно посмотрел на Дика, тот пожал плечами, и Билли тоже поднялся из-за стола.

– Пока, Дик. Пока, Лира, – и он повел девушку на улицу через переполненный паб.

– Смотри-ка, – заметил Дик. – Мы остались одни.

– Расскажи мне про почту. Что ты там делаешь?

– Это главный сортировочный склад всей южной Англии. На особых почтовых поездах привозят запечатанные мешки, а мы их открываем и сортируем, что куда. Потом выносим в ящиках – разного цвета для разных мест – и грузим на другие поезда или на дирижабли, если почта в Лондон.

– И так целый день? – спросила Лира.

– И день, и ночь. Круглые сутки. А тебе зачем?

– Нужно. Может, скажу потом, а может, и нет. Какие у тебя смены?

– На этой неделе ночные. Сегодня в десять начинаю.

– А есть у вас там такой человек… крупный, коренастый? Кажется, работал в понедельник ночью, и вчера ночью тоже. У него еще что-то с ногой.

– Странный вопрос. У нас там сотни человек работают, особенно в это время года.

– Да уж, надо полагать…

– Но я, похоже, знаю, о ком ты говоришь. Есть один большой и довольно жуткий тип, его зовут Бенни Моррис. Сегодня я от кого-то слышал, что он вроде с лестницы свалился и ногу повредил. Жалко, что не шею. И он работал вчера ночью – по крайней мере, первую половину смены, а потом взял и смылся. Во всяком случае, после полуночи его никто не видел. А сегодня вечером говорили, что он ногу сломал или типа того.

– А со склада легко выбраться, так, чтобы никто не заметил?

– Только не через главные ворота, там точно кто-нибудь увидит. Зато довольно легко перескочить через забор. Ну, или пролезть через него. Лира, да в чем дело?

Бинди – его деймон – вспрыгнула рядом с ним на скамью и теперь смотрела девушку блестящими черными глазами. Пан сидел на столе рядом с локтем Лиры. Оба деймона внимательно следили за беседой.

Лира наклонилась к Дику и понизила голос:

– Вчера ночью, примерно после полуночи, кто-то перелез через складские ворота со стороны огородов, пошел вдоль реки и встретился с другим человеком, который прятался среди деревьев. Потом со стороны вокзала пришел еще один, и они вдвоем на него напали. Убили его и спрятали тело в камышах. Но сегодня утром трупа там не было. Мы проверили.

– Откуда ты все это знаешь?

– Оттуда, что мы все это видели.

– А в полицию почему не пошли?

Лира медленно сделала глоток пива, не сводя глаз с Дика.

– Мы не можем, – сказала она, наконец. – Есть причина.

– Что вы там вообще делали, у реки, да еще после полуночи?

– Репу воровали. Неважно, что мы делали, это к делу не относится. Но мы там были и все видели.

Бинди внимательно посмотрела на Пана. Пан посмотрел на нее таким же кротким и невинным взглядом, каким Лира смотрела на Дика.

– А эти двое тебя не видели?

– Если бы видели, то погнались бы за нами и постарались бы тоже убить. Дело вот в чем: они не ждали, что их жертва станет сопротивляться, но у того человека был нож, и он порезал одному из нападавших ногу.

Дик слегка отшатнулся и удивленно заморгал.

– И, говоришь, ты видела, как они бросили тело в реку?

– Ну, в камыши. А потом они ушли в сторону пешеходного моста и газовой станции. Один помогал другому, тому, у кого нога пострадала.

– Если тело просто швырнули в камыши, значит, им потом пришлось вернуться и избавиться от него. Его же там мог найти кто угодно. Дети вечно возле реки играют, и люди по тропинке ходят туда-сюда. Днем уж точно.

– Мы не стали дожидаться.

– Ну, еще бы.

Лира допила пиво.

– Еще хочешь? На сей раз принесу тебе пинту.

– Нет, спасибо. Я скоро пойду.

– Тот, другой человек… Не тот, на кого напали, а который ждал. Ты успела его разглядеть?

– Нет, не особенно. Зато мы его слышали. И именно поэтому, – она оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что на них никто не смотрит, – в полицию мы пойти не можем. Мы слышали одного полисмена, он с кем-то разговаривал. Так вот, это был тот же голос. Тот же самый голос. Убийцей был полисмен.

Дик чуть не присвистнул, но удержался и сделал большой глоток пива.

– Да уж, – пробормотал он, – неувязочка вышла.

– Дик, я не знаю, что мне делать.

– Лучше всего – ничего. Просто забудь обо всем этом.

– Не могу.

– Потому что ты все время об этом думаешь. Подумай о чем-нибудь другом.

Лира кивнула. Лучшего совета она от него не получит. Но тут она действительно подумала кое о чем другом.

– Дик, а у вас ведь нанимают дополнительных рабочих на Рождество? На королевской почте?

– А то. Работу ищешь?

– Возможно.

– Ну, как надумаешь, иди прямо в контору и спроси там. Только учти, работа тяжелая, На то, чтобы повсюду шнырять и играть в детектива, времени точно не останется.

– И не собираюсь. Просто хочу у вас осмотреться. Да и надолго все равно не выйдет.

– Уверена, что не хочешь еще выпить?

– Уверена.

– Чем еще сегодня будешь заниматься?

– Дела делать, книжки читать.

– Побудь со мной. Проведем приятно время. Ты и так всех девчонок распугала – хочешь меня совсем одного оставить?

– Никого я не распугивала.

– Да они тебя до полусмерти испугались!

Лира смутилась и даже начала краснеть. Что и говорить, с обеими барышнями она держалась крайне невежливо. Неужели так трудно было вести хоть немного приветливее?

– В другой раз, Дик.

Сказать это тоже оказалось нелегко.

– Все обещаешь… – проворчал он, впрочем, довольно добродушно.

Понятное дело, ему не составит труда найти себе другую девушку – такую, которой нечего стыдиться и у которой нормальные отношения с ее деймоном. И время они проведут приятно, как он и сказал. На мгновение Лира позавидовала этой другой, неизвестной девушке, потому что Дик и правда был хорошей компанией: он был внимательным и симпатичным… Но тут она вспомнила, что уже через пару недель в этой хорошей компании стала чувствовать себя, как в клетке. В ее жизни столько всего важного – но такого, до чего ему и дела нет или о чем он даже не знает. Вот, например, об отчуждении, которое возникло между ней и Паном, с ним точно не поговорить!

Она встала, потом вдруг наклонилась и, застав врасплох, поцеловала.

– Долго тебе ждать не придется, – шепнула она.

В ответ Дик улыбнулся. Бинди с Паном ткнулись друг в друга носами, потом Пан запрыгнул Лире на плечо, и они вышли на холодную улицу.

Лира свернула налево, но вдруг остановилась, подумала секунду и перешла через дорогу к Иордан-колледжу.

– Что теперь? – спросил Пан, когда она помахала рукой привратнику.

– Рюкзак.

Они молча поднялись по лестнице в ее старую комнату, заперли за собой дверь, включили газовую лампу, потом закатали ковер и сняли доску. Под ней все оказалось точно в том виде, в каком они его оставили.

Вынув рюкзак из тайника, Лира поставила его на кресло, поближе к лампе. Пан свернулся рядом на столике. Лира расстегнула пряжки. Она была бы рада рассказать деймону, до чего ей не по себе – ей было грустно, она испытывала чувство вины и в то же время сгорала от любопытства, – но говорить с Паном было так трудно…

– Кому мы об этом расскажем? – тихо спросил он.

– Это зависит от того, что мы найдем.

– Почему?

– Не знаю. Может, и нет. Давай просто…

Она замолчала на полуслове. Под клапаном рюкзака, на самом верху, лежала аккуратно сложенная рубашка (когда-то она была белой) и свитер из грубой темно-синей шерсти – и то и другое заштопанное, и не раз. Пара изношенных сандалий на веревочной подошве. Жестяная коробка размером с большую Библию, перетянутая толстыми резинками. Внутри было что-то тяжелое. Лира вертела коробку в руках, но никаких звуков изнутри не раздавалось. Рисунок на крышке почти стерся, но все равно можно было понять, что когда-то в жестянке был турецкий курительный лист. Лира все-таки открыла коробку и увидела внутри несколько флаконов и закрытых картонных коробочек, плотно переложенных ватой.

– Наверное, это имеет какое-то отношение к ботанике, – заметила она.

– Всё? – спросил Пан.

– Нет, еще футляр с туалетными принадлежностями или что-то в этом роде.

В футляре из линялого холста лежали бритва, помазок и почти пустой тюбик зубной пасты.

– Там еще что-то есть, – сообщи Пан, засовывая мордочку в рюкзак.

Лира нащупала книгу – нет, две – и вытащила их. Обе, к несчастью, были на неизвестных ей языках, но, судя по иллюстрациям, одна могла быть учебником по ботанике, а во второй, судя по столбцам недлинных строк, была напечатана большая поэма.

– Но и это еще не все, – заметил Пан.

На самом дне лежала пачка бумаг. Три или четыре статьи из научных журналов, все о растениях; маленькая потрепанная записная книжка, в которой, кажется, были имена и адреса со всей Европы и не только; несколько засаленных и покрытых пятнами страниц, исписанных от руки едва различимыми карандашными строчками. Журнальные статьи были на латыни и немецком, но эти записки – на английском.

– Ну что, – спросил Пан, – прочитаем?

– Конечно, но только не здесь. Тут ужасное освещение. Непонятно, как мы вообще тут работали.

Лира сложила исписанные карандашом страницы и сунула их во внутренний карман пальто, а все остальное положила на место и только после этого отперла дверь, собираясь уходить.

– А мне будет позволено их прочесть? – спросил Пан.

– О, ради бога!

Возвращаясь в колледж Святой Софии, оба не проронили ни слова.

Глава 5. Дневник доктора Штрауса

Лира сварила себе горячего шоколатля и, пододвинув лампу поближе, села за столик у камина. Записки из рюкзака были сделаны карандашом: несколько страниц линованной бумаги, судя по всему, вырванных из школьной тетрадки. Пан устроился рядом – подчеркнуто держась на расстоянии от руки Лиры, но достаточно близко, чтобы читать вместе с ней.

Из дневника доктора Штрауса

Ташбулак, 12 сентября

Чэнь, погонщик верблюдов, говорит, что однажды бывал в Карамакане и оттуда сумел проникнуть в самое сердце пустыни. Я спросил его, что он там видел. Он сказал: все охраняют жрецы. Он употребил именно это слово, но только потому, что лучшего подобрать не смог. Вроде солдат, сказал он, но жрецы.

И что же они охраняют? Он сказал, какое-то здание. Что внутри, он так и не узнал. Они его не пустили.

Что за здание? Насколько большое? Как оно выглядело? Большое, сказал он, самое большое на свете. Как огромная дюна. Из красного кирпича и очень древнее. Не такое, как люди строят. Может, это был холм или гора? Нет, правильной формы. И красное. Но не как дом для жилья. Может, это был храм? Он пожал плечами.

На каком языке говорили эти стражи? На всех языках, сказал он. (Полагаю, он имел в виду все языки, которые сам знает, а знает он немало. Подобно многим своим собратьям-погонщикам, он владеет дюжиной наречий, от мандаринского до персидского.)

Ташбулак, 15 сентября

Снова виделся с Чэнем. Спросил его, зачем он посещал Карамакан. Он сказал, что с детства слышал рассказы о скрытых там несметных сокровищах. Многие пытались попасть туда, добавил он, но почти все отступили в самом начале пути, потому что путешествовать «актерракех», как они это называют, очень больно.

Я спросил, как он вытерпел эту боль. Думал о золоте, сказал он.

И что, ты нашел золото? – спросил я.

Посмотри на меня, сказал он. Посмотри на нас.

Чэнь оборванец, тощий, как скелет. Щеки у него впалые, глаза тонут в паутине морщин. Руки черны от намертво въевшейся грязи, а лохмотьев, которые он носит, постыдилось бы и огородное пугало. Его деймон, пустынная крыса, вся в проплешинах и мокнущих язвах. Другие погонщики его избегают – судя по всему, боятся. Он одиночка, что, в общем, и не удивительно. Я заметил, что меня тоже стали избегать – видимо, из-за того, что я с ним общаюсь. Они знают, что он способен к разделению, и это их пугает.

Неужели он не боялся за своего деймона? Если бы его крыса потерялась, что бы он тогда делал?

Он искал бы ее в аль-Хан аль-Азраке. Мой арабский оставляет желать лучшего, но Хассаль сказал, что это значит «Синий отель». И где же этот Синий отель? Чэнь сказал, что не знает. Это просто такое место, куда уходят деймоны. Но только, добавил он, его крыса все равно бы туда не пошла, потому что хотела золота не меньше, чем он сам. Это, видимо, была шутка: сказав это, он засмеялся.

Лира посмотрела на Пана: тот так и впился глазами в страницу. Она вернулась к чтению.

Ташбулак, 17 сентября

Чем больше мы изучаем ее, тем больше склоняемся к мысли, что Rosa lopnoriae – это предок, а остальные, R. tajikiae и прочие, – потомки. Именно Rosa lopnoriae дает наиболее выраженные оптические феномены. И чем дальше от Карамакана, тем трудней ее вырастить. Даже если воспроизвести все условия К., – почву, температуру, влажность и проч., – образцы R. lopnoriae чахнут и быстро погибают. Значит, мы что-то упускаем из виду. Для того, чтобы получить растение, обладающее хотя бы некоторыми свойствами R. lop. и способное произрастать в других местах, потребуется гибридизация.

Вопрос в том, как обо всем этом написать. Разумеется, вначале будут научные статьи. Но нельзя сбрасывать со счетов и более широкие последствия. Как только мир узнает то, что стало известно нам, начнется настоящая розовая лихорадка. Все бросятся изучать розы, начнут искать им практическое применение – и нас, маленькую исследовательскую станцию, мигом оттеснят, а то и вовсе уничтожат. Как и всех окрестных садоводов. И это еще не все: учитывая природу того, что открывают эти оптические явления, религиозные и политические последствия тоже не заставят себя долго ждать. Поднимется паника, начнутся гонения – это ясно как день.

Ташбулак, 23 сентября

Я попросил Чэня отвести меня в Карамакан. Пообещал ему золото. Род Хассаль тоже пойдет. Я очень боюсь, но, очевидно, другого пути нет. Я думал, будет нелегко уговорить Картрайта разрешить нам попытаться, но он с радостью дал добро. Он, как и мы, понимает, насколько это важно. Положение отчаянное.

Ташбулак, 25 сентября

Слухи о беспорядках в Хуланшане и Акджаре – это всего в каких-то 150 километрах к западу! Люди с гор (так, во всяком случае, говорят) сожгли и выкорчевали розовые сады.

Мы думали, что хотя бы эта проблема не выйдет за пределы Малой Азии. Плохо дело, если все зашло так далеко.

Завтра, если все сложится удачно, отправляемся в Карамакан. Кариад умоляет меня не ходить. Деймон Хассаля тоже. Естественно, они боятся – и, видит Бог, я тоже боюсь.

Карамакан, 26 сентября

Какая мучительная, неописуемая боль! Какая требовательная и властная! Но теперь это уже не совсем боль. Скорее, глубокая, проникающая в самое сердце, тоска и скорбь, бессилие и страх. Почти смертельное отчаяние. И все это одновременно, хотя временами какое-то из этих чувств усиливается, а какое-то – отступает. Физическая боль ослабла примерно через полчаса. Думаю, дольше я бы просто не вытерпел. А Кариад… нет, об этом слишком больно думать. Что я натворил? Что я сделал с ней, с моей душой? С каким ужасом она смотрела мне вслед, когда я обернулся!

Я не могу об этом писать.

Это самый ужасный из всех моих поступков. И самый необходимый. Я молюсь только о том, чтобы когда-нибудь мы снова соединились и чтобы она меня простила.

На этом страница обрывалась. Читая эти строки, Лира почувствовала у локтя какое-то движение и скосила глаза. Пан больше не читал: он лежал на краю стола, повернувшись к ней спиной. У Лиры перехватило горло. Сейчас ей не удалось бы произнести ни слова, даже если бы она знала, что ему сказать.

На мгновение она прикрыла глаза, а затем вернулась к запискам:

Мы прошли 4 километра и теперь отдыхаем, чтобы хоть немного восстановить силы. Это поистине адское место. Хассалю сначала было очень плохо, но он пришел в себя быстрее, чем я. Чэнь, напротив, совершенно бодр. Оно и понятно: ведь он уже через это проходил.

Вокруг одна пустыня. Повсюду огромные дюны, и даже если взобраться на вершину, не увидишь ничего, кроме моря таких же песчаных гор. Жара ужасающая. Краем глаза видно, как мерцают миражи, любой звук почему-то становится гораздо громче, чем обычно. Когда налетает ветер, песчинки трутся друг о друга с невыносимым скрежетом и писком, словно прямо под поверхностью песка – и у тебя под кожей – копошатся миллионы насекомых, несметные полчища жутких созданий, непрерывно что-то жующих, грызущих, точащих и рвущих на части, – кошмарная жизнь, пожирающая изнутри и саму себя, и ткань своего мира. Вот только никакой жизни здесь нет – ни растительной, ни животной. Но нашим верблюдам как будто все нипочем.

Миражи – если это и впрямь они – исчезают, если смотреть на них прямо, но стоит лишь отвести взгляд, как появляются вновь. Призрачные видения похожи на каких-то свирепых богов или демонов, потрясающих кулаками. Сам не знаю, как я это выношу. Хассаль тоже мучается. Чэнь говорит, мы должны просить у этих богов прощения, и сам повторяет покаянную молитву, которой пытался нас научить. Он говорит, эти миражи – лики Симурга, какой-то чудовищной птицы. Понять, что он имеет в виду, очень трудно.

Пора двигаться дальше.

Карамакан, вечер того же дня

Продвигаемся медленно. Решили разбить лагерь на ночь, хотя Чэнь советовал идти дальше. Но у нас просто не осталось сил. Надо отдохнуть и прийти в себя. Чэнь разбудит нас перед рассветом, и мы выступим в путь, когда будет прохладнее всего. О, Кариад, Кариад!

Карамакан, 27 сентября

Отвратительная ночь. Я почти не спал из-за кошмаров: снились пытки, расчлененные и выпотрошенные тела – чудовищные страдания, на которые я вынужден был смотреть, не имея возможности ни помочь несчастным, ни убежать, ни хотя бы закрыть глаза. То и дело просыпался от собственных криков, боялся снова заснуть, но все-таки засыпал. О господи, надеюсь, хотя бы Кариад не страдает. С Хассалем творится то же самое. Чэнь поворчал и лег в сторонке, чтобы мы ему не мешали.

Он разбудил нас до рассвета, как и обещал, – на востоке едва затеплился бледный свет. Мы позавтракали сушеными смоквами и полосками сухой верблюжатины.

И поехали дальше, пока не началась жара.

Около полудня Чэнь сказал: «Это там». И указал на восток – туда, где, по моим расчетам, находился самый центр Карамаканской пустыни. Мы с Хассалем смотрели, но ничего не увидели – как ни таращили глаза и как ни заслоняли их от солнца.

Полдень уже миновал, сейчас самая жаркая часть суток, и мы отдыхаем. Хассаль соорудил навес из пары одеял – получилось пятнышко тени, в котором мы все лежали (и Чэнь тоже). Удалось немного поспать. Снов больше не видели. Верблюды лежат, закрыв глаза, и равнодушно дремлют.

Боль утихла, как Чэнь и обещал, но сердечная рана осталась. Гнетущая, мучительная тоска. Когда же это кончится?

Карамакан, 27 сентября, вечер

Мы снова в пути. Пишу это, сидя на спине верблюда.

Чэнь уже не уверен, в какую сторону ехать. Я спросил его, где же цель нашего пути. Он сказал: «Дальше», – только и всего. Но куда именно дальше – не совсем ясно. Он не видел «этого» со вчерашнего дня, а когда мы спросили, не смог объяснить, что именно видел. Я предположил, что речь идет о том красном здании, но мы с Х. не заметили ни единого цветного пятнышка среди бесконечного и почти нестерпимого однообразия песков.

Оценить, сколько мы уже проехали, невозможно. В километрах явно немного; но я не сомневаюсь, что завтра мы достигнем центра этого Богом забытого места.

Карамакан, 28 сентября

Этой ночью, слава богу, было полегче. Сны сложные и путаные, но не такие кровавые. Я спал крепким сном, пока Чэнь не разбудил нас – опять до рассвета.

Теперь и мы это видим. Поначалу оно было как мираж – мерцающее, зыбкое, плывущее над горизонтом. Затем как будто отрастило основание и прикрепилось к земле. И теперь, наконец, утвердилось со всей определенностью: большое строение, вроде крепости или ангара для гигантского дирижабля. Никаких деталей на таком расстоянии не видно – ни дверей, ни окон, ни укреплений, ничего. Просто большое прямоугольное здание, темно-красного цвета. Полдень только что миновал; сейчас я допишу эти слова, заберусь под навес Хассаля, и самую жару мы проспим. А когда проснемся, останется сделать последний рывок.

Карамакан, 28 сентября, вечер

Мы подъехали к зданию и увидели тех самых жрецов, солдат или стражников – и впрямь не разберешь, кто они такие. Не вооружены, но могучего сложения и грозные на вид. Какой они расы, непонятно, но точно не европейцы, не китайцы, не тартары и не московиты. Кожа бледная, волосы черные, а глаза круглые – пожалуй, больше всего похожи на персов. По-английски они не говорят – по крайней мере, нас с Хассалем не удостоили ответа. Но Чэнь без труда общается с ними на каком-то другом языке – думаю, на таджикском. Одеты они все в простые халаты и широкие штаны из темно-красного хлопка, такого же цвета, как и здание; на ногах – кожаные сандалии. Деймонов у них, похоже, нет, но мы с Хассалем уже натерпелись таких ужасов, что этим нас не испугать.

Мы спросили через Чэня, можно ли нам войти в здание. На это последовало мгновенное и категорическое «нет». Тогда мы спросили, что там, внутри. Стражи посовещались и заявили, что этого они нам не скажут. Задав еще несколько вопросов – с тем же результатом, – мы, наконец, получили намек: один из стражей, более разговорчивый, внезапно разразился бурным монологом и целую минуту что-то втолковывал Чэню. Пока он говорил, мы с Хассалем несколько раз уловили слово «гюль», которое на многих языках Центральной Азии означает «роза». Пока он говорил, Чэнь посматривал на нас, но, дослушав стражника, сказал: «Бесполезно. Здесь делать нечего. Зря мы пришли».

«Что он говорил насчет роз?» – спросили мы.

Чэнь только головой покачал.

«Он действительно упомянул розы?»

«Нет. Все бесполезно. Уходим».

Стражи внимательно за нами наблюдали, поглядывая то на Чэня, то на нас с Хассалем.

И тут мне пришло в голову попробовать кое-что еще. Я знал, что в этих местах когда-то бывали римляне: может, что-то сохранилось от их языка? И я сказал на латыни: «Мы не причиним вреда ни вам, ни вашему народу. Мы хотели бы знать, что вы тут охраняете».

И я угадал! Меня мгновенно признали и поняли. Разговорчивый тотчас отозвался на том же языке: «Что вы принесли в уплату?»

«Я не знал, что нужно платить, – сказал я. – Мы беспокоимся, потому что наши друзья пропали без вести. Возможно, они пришли сюда. Не видали ли вы путников, таких же, как мы?»

«Мы видали много путников, – был ответ. – Если они пришли актерракех и принесли плату, им можно войти. Только так и не иначе. Но если они войдут, то выйти уже не могут».

«Значит, наши друзья – там, в этом красном здании?»

На это он ответил: «Если они здесь, они не там, а если они там, они не здесь».

Это было похоже на какую-то ритуальную фразу, стандартный ответ, который повторяли столько раз, что он утратил всякий смысл. Но, услышав его, я понял, что подобный вопрос стражам задают не впервые. Я сделал еще одну попытку:

«Насчет платы. Вы имеете в виду, что мы должны заплатить за розы?»

«За что же еще?»

«Может, за знания?»

«Наши знания – не для вас».

«Какую плату вы сочтете достаточной?»

«Жизнь».

Ответ нас огорошил.

«Один из нас должен умереть?»

«Мы все умрем».

Снова тупик. Но я попробовал зайти с другой стороны:

«Почему у нас не получается выращивать ваши розы за пределами пустыни?»

Стражник смерил меня презрительным взглядом, повернулся и ушел.

«Ты знаешь кого-то, кому удалось попасть внутрь?» – спросил я Чэня.

«Был один человек, – сказал он. – Он не вернулся. Никто не возвращается».

Мы с Хассалем разочарованно удалились под свой навес из одеял и стали обсуждать, что делать дальше. Это была бесплодная, мучительная дискуссия – сколько мы ни говорили, дело не сдвинулось с мертвой точки. Мы были в плену императивов: исследовать эти розы решительно необходимо; сделать это, не согласившись уйти и не вернуться, решительно невозможно.

Наконец, мы поняли, что нужно заглянуть глубже. Почему необходимо исследовать розы? Потому, что они открывают нам кое-что о природе Пыли. И если Магистериум услышит о том, что происходит здесь, в Карамакане, он не остановится ни перед чем, чтобы не позволить этим знаниям распространиться по свету. Он придет сюда и уничтожит и этот красный дом, и все, что внутри, – войск и оружия у него для этого предостаточно. Недавние беспорядки в Хуланшане и Акджаре – его рук дело, сомнений нет. С каждым днем он все ближе.

Итак, мы обязаны провести исследование, а это значит, что один из нас должен войти внутрь, а другой вернуться с теми знаниями, которые удалось добыть. Выбора нет, других вариантов тоже.

Наших деймонов по-прежнему не видно, запасы воды и продовольствия сокращаются. Долго ждать мы не можем.

В конце была приписка другим почерком:

Позже тем же вечером появилась Кариад, деймон Штрауса. Она была в полном изнеможении, измучена и перепугана. На следующий день они со Штраусом вошли в красный дом, а я вернулся обратно с Чэнем. Беда надвигается. Мы с Тедом Картрайтом сошлись на том, что мне следует немедленно вернуться в Англию с теми немногими знаниями, которые у нас есть. Всей душой надеюсь, что смогу разыскать Стреллу и что она меня простит. Р.Х.

Лира положила записки на стол. Голова у нее шла кругом.

Ей показалось, что в памяти мелькнул проблеск давно утраченного воспоминания, нечто невероятно, потрясающе важное, погребенное под сотнями и тысячами дней обычной жизни. Что же ее так поразило? Это красное здание… пустыня… стражи, говорившие на латыни… что-то настолько глубокое, что Лира даже не понимала, явь это, сон или смутная память о сне или о сказке, которую она так любила в детстве, что требовала рассказывать ее каждый вечер перед сном, но потом выросла и забыла. Так или иначе, но о красном здании в пустыне она что-то знала. Вот только понятия не имела, что именно.

Пан свернулся калачиком на столе – спал или притворялся. Лира понимала почему. Рассказ доктора Штрауса о разлуке с деймоном живо напомнил о ее собственном чудовищном предательстве, когда она бросила Пана на берегах страны мертвых, а сама отправилась дальше, чтобы отыскать призрак своего друга Роджера. И Лира знала, что вина и стыд будут терзать ее до последнего дня, сколько бы еще она ни прожила на свете.

Возможно, этот разрыв и был причиной их нынешнего отчуждения. Рана так и не зажила. И на свете не было ни единой живой души, с кем Лира могла бы поговорить об этом, – кроме Серафины Пеккалы, королевы ведьм. Но ведьмы не такие, как люди, да и с Серафиной она не встречалась вот уже много лет, с того давнего путешествия на Север.

Да, но…

– Пан? – прошептала она.

Он не подал виду, что слышит. Казалось, он крепко спит, но Лира знала, что это притворство.

– Пан, – все так же шепотом продолжала она, – помнишь, что ты говорил про того убитого человека? Про человека, о котором говорится в этом дневнике, про Хассаля? Ты сказал, что он мог разделяться со своим деймоном, так?

Молчание.

– Должно быть, он нашел ее после того, как вернулся из этой пустыни, из Карамакана… Наверно, это место вроде того, где проходят испытание молодые ведьмы, – место, куда не могут попасть их деймоны. Так, может, есть и другие люди…

Пан лежал молча, не шевелясь.

Лира устало отвернулась и вдруг глаза заметила, что под книжным шкафом что-то лежит. Книга, та самая, которой она обычно подпирала окно и которую Пан вчера сбросил на пол, потому что терпеть ее не мог. Но разве она не поставила ее обратно на полку? Должно быть, Пан снова ее сбросил.

Лира поднялась, чтобы вернуть книгу на место, и тут Пан, наконец, поднял голову:

– Почему ты не выбросишь этот бред?

– Потому что это не бред. И если книга тебе не нравится, это еще не повод швырять ее на пол. Прямо как избалованный ребенок, честное слово!

– Это отрава, она тебя разрушает.

– О, перестань.

Лира положила книгу на стол, и Пан тут же спрыгнул на пол и сел, сверля ее взглядом. Его шерсть встала дыбом, хвост метался из стороны в сторону. Всем своим видом деймон излучал презрение, и Лира невольно поморщилась, но не убрала руку с книги.

Больше они не обменялись ни словом. Лира отправилась в кровать, а Пан устроился на ночь в кресле.

Глава 6. Миссис Лонсдейл

Лира не могла заснуть – все думала про дневник и это странное слово, «актерракех». Оно имело какое-то отношение к посещению красного дома и, возможно, к разделению… но, увы, она так устала, что никакого смысла во всем этом увидеть не могла, как ни старалась. Убитый человек явно умел отделяться. Судя по записям доктора Штрауса, добраться до красного дома, не отделившись от деймона, было невозможно. Может быть, «актерракех» на каком-то из местных языков и означает разделение?

Лучше всего было бы поговорить с Паном, но до него теперь не достучаться. От этой истории о разделении двоих из Ташбулака он расстроился, разозлился, испугался – возможно, все сразу, – как и она сама, но потом она подняла с пола этот роман, который он так ненавидел. У них в последнее время столько поводов для ссор, и эта книга – едва ли не худший из них.

Сочинение немецкого философа Готфрида Бранде – «Гиперхоразмийцы» – было очень популярно среди образованной молодежи по всей Европе. Настоящий издательский феномен: девятьсот страниц с непроизносимым названием (Лира в конце концов решила говорить «к» вместо «х»), бескомпромиссно суровый стиль и ни намека на любовную тему – и при этом миллионы проданных экземпляров и влияние на умы целого поколения. Речь в книге шла о молодом человеке, который задался целью убить Бога и преуспел. А самым необычным, отличавшим этот роман от прочих прочитанных Лирой книг, было то, что в мире Бранде у людей не было деймонов. Совсем. Люди были совершенно, абсолютно одни.

Как и многих других, Лиру эта история заворожила – загипнотизировала своей мощью. У нее в голове так и гудело набатом свойственное главному герою горделивое отрицание всего и вся, что встает на пути чистого разума. Даже сам его подвиг – найти Бога и убить его – был описан в категориях свирепой, пламенной рациональности. Существование Бога нерационально – следовательно, рационально с ней покончить. Ни образного языка, ни метафор, ни сравнений. В самом конце романа герой, стоя на вершине горы, смотрел на восход, который, попадись он другому писателю, наверняка символизировал бы наступление нового, просвещенного века, свободного от тьмы и предрассудков. Но Бранде от таких мещанских аллегорий с презрением отворачивался. «Все осталось тем же, чем было, и не более того» – такими были последние слова книги.

Эта фраза среди сверстников Лира стала краеугольным камнем нового, прогрессивного мышления. Отныне стало модным принижать любую избыточную эмоциональную реакцию, любую попытку увидеть в событии любой дополнительный смысл, привести аргумент, не оправданный холодной логикой: «Что есть, то есть, – и не более того». Лира и сама неоднократно вставляла эту фразу в разговор, а Пан всякий раз возмущенно отворачивался.

Наутро после того, как был прочитан дневник доктора Штрауса, разногласия по поводу немецкого романа никуда не делись. Наоборот, они словно стали еще острее.

– Пан, да что с тобой такое?.. Весь последний год! – сказала Лира, одеваясь. – Раньше ты таким не был. Мы такими не были. Да, бывало, мы в чем-то не соглашались, но никто не обижался так основательно…

– А ты не видишь, что он с тобой делает? Какая у тебя теперь позиция?! – взорвался Пан, взлетая на книжный шкаф.

– Какая еще позиция? Ты вообще о чем?

– Этот человек плохо на вас влияет. Ты что, не видишь, что творится с Камиллой? Или с тем парнем из Баллиола… Как его зовут? Гай как-то-там? Как только они начали читать этих ваших «Гиперпроходимцев», сразу стали надменными и противными! И деймонов своих в упор не видят, словно тех не существует. И в тебе я тоже это вижу. Какой-то… абсолютизм!

– Что?! Да что ты несешь? Ты знать ничего об этом не хочешь и думаешь, что у тебя есть право критиковать…

– Не право – обязанность! Лира, ты становишься ограниченной! Естественно, я знаю про эту чертову книгу. Я знаю все, что знаешь ты. И, наверное, даже больше, потому что я не отключал здравый смысл и чувство того, что правильно, а что нет, пока ты ее читала!

– Ты до сих пор злишься, потому что в книге нет деймонов?

Он сердито посмотрел на нее и спрыгнул на стол. Лира попятилась. Иногда поневоле вспомнишь, какие у него острые зубы…

– И что ты сделаешь? – воскликнула она. – Будешь кусаться, пока я не приму твою точку зрения?

– Ты правда не видишь?

– Я вижу необыкновенно мощную книгу с интеллектуальным вызовом. Я понимаю привлекательность ума, рациональности, логики. Нет, не так… не привлекательность. Убедительность! Это не какой-то там эмоциональный спазм. Дело исключительно в рациональной…

– То есть все эмоциональное у тебя – спазм, да?

– Ты ведешь себя…

– Лира, ты меня не слушаешь. У нас, кажется, больше не осталось ничего общего. Мне невыносимо видеть, как ты превращаешься в злобное чудовище и сводишь все к холодной логике. Ты меняешься, вот в чем дело! Мне это не нравится. Черт возьми, мы же всегда предостерегали друг друга от таких…

– И ты полагаешь, что все это заслуга одного-единственного романа?

– Нет. Еще и этого Талбота. Он не лучше, да к тому же еще и трус.

– Талбот? Саймон Талбот? Включи голову, Пан! Да на свете нет двух более разных мыслителей – они же полная противоположность! Талбот говорит, что истины вообще не существует, а Бранде…

– Ты что, не читала ту главу из «Вечного обманщика»?

– Какую главу?

– Которой ты мучила нас всю прошлую неделю. Ты ее явно не поняла, зато мне пришлось. Ту самую, где он притворяется, будто деймоны – это просто, как он там сказал?.. Психологические проекции, не обладающие самостоятельным бытием. Вот о какой главе я говорю. Очаровательная, элегантная проза, красивые рассуждения, остроумные и полные блестящих парадоксов. Ты прекрасно знаешь, о чем речь.

– Но у тебя действительно нет самостоятельного бытия! Ты сам это знаешь. Если я умру…

– Так и у тебя его нет, глупая ты корова! Если умру я, умрешь и ты. Touché.

Лира отвернулась, слишком рассерженная, чтобы говорить.

Последняя книга оксфордского философа Саймона Талбота наделала в университете много шума. «Гиперхоразмийцы» считались популярным бестселлером, который хвалит в основном молодежь, а критика от него презрительно отмахивалась, а вот «Вечного обманщика» превозносили именно литературные эксперты – за изящество стиля и игру ума. Талбот был радикальным скептиком, для которого истина и даже сама реальность представляли собой не более чем эпифеномены, побочные явления, не обладающие никаким самостоятельным смыслом, – наподобие радуги. В серебряной филиграни его речей все очевидное, плотное текло и бежало меж пальцев и распадалось на мелкие блестящие шарики, как ртуть из разбитого градусника.

– Нет, – сказал Пан. – Они не разные. Просто две стороны одной медали.

– Только потому, что оба говорят о деймонах… вернее, не говорят? Они не проявляют к вам достаточного уважения…

– Лира, ты бы себя слышала! С тобой правда что-то случилось. Тебя как будто заколдовали. Эти люди опасны!

– Вздор и предрассудки! – отрезала Лира и впервые почувствовала к Пану настоящее презрение. Она тут же возненавидела себя за это, но остановиться уже не могла. – Ты просто ни на что не можешь смотреть спокойно и беспристрастно. Тебе обязательно нужно ругаться, оскорблять! Это ребячество, Пан, и незрелость. Приписывать злые или магические качества аргументу, который ты не в силах опровергнуть!.. Ты ведь всегда считал, что видишь вещи такими, какие они есть, а теперь сам заблудился в тумане суеверий и магии. И боишься того, чего просто не можешь понять!

– Все я понимаю! А вот ты – нет, в этом-то и проблема. Ты искренне считаешь шарлатанов глубокими мыслителями и философами. Да они тебя просто загипнотизировали! Читаешь вздор, который эти двое пишут, и думаешь, что это последнее интеллектуальное достижение! Они врут, Лира, оба врут! Талбот надеется, что истина исчезнет, если он будет ловко фехтовать парадоксами. Бранде – что добьется того же, просто отрицая ее. Знаешь, что лежит на самом дне этого твоего помрачения?

– Ну, вот ты опять рассуждаешь о том, чего нет. Но давай, выкладывай, что ты там хотел сказать.

– Это не просто позиция, которую ты сознательно приняла. Ты наполовину веришь и немецкому философу, и этому второму. Вот в чем все дело. Ты достаточно умна снаружи, но в глубине души так наивна, что почти веришь во всю эту ложь!

Лира покачала головой и озадаченно развела руками.

– Даже не знаю, что сказать. Во что я верю, или верю наполовину, или совсем не верю, никого не касается. И вламываться вот так в чужую душу…

– Но я-то не чужой! Я – это ты! – Пан закрутился волчком, прыгнул обратно на книжный шкаф и смотрел оттуда на Лиру горящими глазами. – Ты заставляешь себя забыть! – В голосе его звучали такой гнев, такая горечь, что Лира растерялась.

– Теперь я совсем не понимаю, о чем ты.

– Ты забываешь все, что по-настоящему важно! И пытаешься поверить в то, что нас убьет!

– Нет, – она постаралась говорить как можно спокойнее. – Ты все неправильно понял, Пан. Мне просто интересен другой образ мыслей. Так всегда бывает, когда ты чему-то учишься. Среди всего прочего ты делаешь еще и это – понимаешь чужие идеи. Точнее, пытаешься понять их, увидеть мир другими глазами. Примеряешь на себя ощущение, каково это – когда веришь в то, во что верят другие.

– Это низость!

– Что именно? Философия?

– Если она утверждает, что меня не существует, то да, твоя философия – низость. Потому что я существую! Все деймоны и прочие… сущности, как выражаются твои философы, – мы действительно существуем! А попытки верить в этот бред нас убивают.

– Видишь ли, если ты правда считаешь это бредом, значит, ты еще даже не приблизился к пониманию вопроса. Ты уже сдался, поднял лапы. Даже не пытаешься вести дискуссию рационально. С тем же успехом можно кидаться камнями.

Пан отвернулся.

По дороге на завтрак они не сказали друг другу ни слова. Их ждал еще один день, проведенный в молчании. Пан собирался кое-что сказать ей про ту маленькую записную книжку из рюкзака, с именами и адресами, – но теперь не станет.

* * *

После завтрака Лира посмотрела на кучу одежды, которая давно просила стирки, тяжело вздохнула и засучила рукава. В колледже Святой Софии была прачечная со стиральными машинами, где юные леди могли позаботиться о своей одежде самостоятельно. Считалось, что это гораздо полезнее для формирования характера, чем если твои вещи будет стирать прислуга, как было заведено у юных джентльменов из Иордан-колледжа.

В прачечной Лира была одна – большинство подруг разъехались на Рождество по домам и одежду свою, естественно, забрали с собой. В прошлом ее положение сироты, чей единственный дом – мужской колледж через дорогу, нередко вызывало у них сочувствие, и несколько раз Лира проводила праздники у кого-то из однокашниц. Ей было интересно посмотреть, что это такое – семейный очаг, где тебя привечают, дарят подарки (и принимают твои), включают в общие игры и развлечения. Иногда к этому прилагался брат – пококетничать. Иногда она чувствовала себя чужой в тесном кружке, который веселился несколько натужно. Иногда приходилось мириться с множеством бестактных вопросов о ее необычном воспитании и происхождении. Но всякий раз в тихий, мирный Иордан-колледж, где оставалось совсем немного учителей и слуг, она возвращалась с большой радостью. Это был ее дом.

Учителя относились к ней дружелюбно, но отстраненно: все они были погружены в свою исследовательскую работу. Слуги занимались самым простым и важным – следили, чтобы ей было что есть; чтобы она пристойно себя вела; чтобы у нее случались мелкие заработки, приносившие хоть немного карманных денег, – например, ей позволяли полировать серебро. Отношения с ними за долгие годы почти не менялись – за исключением миссис Лонсдейл, домоправительницы, – такой должности в большинстве колледжей не было. В ее обязанности входило следить за тем, чтобы младенец по имени Лира был чист и опрятен, говорил «пожалуйста» и «спасибо», и прочее в том же духе, – и ни в одном другом колледже совершенно точно не было своей Лиры.

Теперь, когда ее подопечная выучилась самостоятельно одеваться и сносно себя вести, миссис Лонсдейл заметно к ней потеплела. Она была вдовой (овдовела довольно рано и детей завести не успела) и неотъемлемой частью жизни колледжа. За все эти годы никто так и не удосужился четко определить ее роль или перечислить обязанности, а теперь уже и пытаться не стоило. Даже энергичному молодому казначею после нескольких наскоков пришлось отступить и признать ее важность и власть. Впрочем, власть как таковая домоправительницу никогда не интересовала. Казначей прекрасно знал – так же, как и слуги, ученые и сам магистр, – что власть и влияние миссис Лонсдейл всегда служили лишь укреплению колледжа и благополучию юной Лиры. Что любопытно, на двадцатом году жизни Лира и сама уже начала это понимать.

А потому у нее вошло в привычку время от времени заглядывать в гости к миссис Лонсдейл – посплетничать, спросить совета, занести маленький подарок. На язык миссис Лонсдейл была так же остра, как и в детские годы Лиры. Разумеется, были вещи, о которых ей не расскажешь, но они с миссис Лонсдейл стали добрыми друзьями, насколько это вообще было возможно. А еще Лира заметила, что, как и другие люди, раньше казавшиеся ей величественными, всемогущими и вечными, домоправительница на самом деле была совсем не старой. Она вполне могла бы еще завести своих детей… но об этом они с ней не говорили и говорить не могли.

Лира отнесла чистую одежду обратно в Иордан, потом сходила в Софию еще раз – за книгами, которые могли ей понадобиться на каникулах, потом сбегала на рынок и потратила немного из вырученных за чистку серебра денег на коробку шоколадных конфет. К миссис Лонсдейл она явилась в тот час, когда та точно была у себя и пила чай.

– Здрасьте, миссис Лонсдейл. – Она чмокнула хозяйку в щеку.

– И что у тебя случилось? – строго спросила та.

– Да ничего особенного.

– Не пытайся мен провести. Я все вижу. Неужели Дик Орчард опять с тобой крутит?

– Нет, с Диком у нас давно кончено. – Лира села в кресло.

– А ведь мальчишка очень недурен собой.

– Да уж, тут не поспоришь, – согласилась Лира. – Но у нас кончились темы для разговора.

– Такое случается. Поставь-ка чайник на огонь, дорогуша.

Лира взяла большой черный чайник, стоявший на каменном полу у очага, и повесила на крюк над огнем. Хозяйка открыла коробку шоколада.

– О, какая прелесть! – воскликнула она. – Трюфели от Мейдмента! Чудо, что у них еще что-то осталось после Пира основателей. Ну, так что у тебя на сердце, детка? Выкладывай все про твоих богатых друзей.

– Не таких уж и богатых, по нынешним временам, – отозвалась Лира и выложила все про отца Мириам и что по этому поводу думал мистер Коусон.

– Розовая вода, – кивнула миссис Лонсдейл. – Моя бабушка тоже ее делала. Брала большую медную кастрюлю, насыпала доверху розовых лепестков, заливала чистой водой и кипятила, а пар дистиллировала. Или как там это правильно называется… Прогоняла через стеклянные трубки, чтобы он снова превратился в воду. И лавандовую воду тоже делала. Я всегда думала, что это все слишком хлопотно, ведь можно просто пойти к Босуэлу и купить одеколон, и совсем недорого.

– Мистер Коусон дал мне бутылочку своей особой розовой воды, и она… даже не знаю, такая богатая, концентрированная.

– Розовый аттар, так они ее, кажется, называют. Хотя, может, я и ошибаюсь.

– Мистер Коусон не смог объяснить, почему ее теперь так трудно достать. Посоветовал пойти к доктору Полстеду.

– Ну, так почему ты его не спросишь?

– Ну… – Лира закатила глаза.

– Что – ну?

– Вряд ли доктору Полстеду хочется лишний раз со мной разговаривать.

– Это еще почему?

– Потому, что когда он пытался учить меня несколько лет назад, я, кажется, была с ним груба.

– Что значит – кажется?

– Ну, мы с ним вроде бы не поладили. Надо, чтобы учитель тебе нравился, правда? Ну, или не обязательно нравился, но у вас должно быть с ним что-то общее. Так вот, у меня с ним ничего общего не было. Мне с ним рядом как-то неловко, и ему со мной, думаю, тоже.

Миссис Лонсдейл налила чаю себе и Лире. Они еще немного посплетничали – в основном об интригах на кухне, где враждовали главная повариха и та, что занималась выпечкой. Еще обсудили новое зимнее пальто, которое купила миссис Лонсдейл, и что Лире тоже надо бы. Поговорили о Лириных подружках в Святой Софии – как они увиваются за молодым пианистом, который недавно приезжал в город.

Раз или два Лира подумывала рассказать про убийство, бумажник и рюкзак, но удержалась. Никто не мог ей с этим помочь, кроме Пана… Но с ним в обозримом будущем не поговоришь.

Миссис Лонсдейл то и дело поглядывала на Пантелеймона, который лежал на полу и притворялся спящим. Лира буквально слышала ее мысли: что это за новая холодность между вами? Почему вы друг с другом не разговариваете? Но об этом так просто не поболтаешь, да еще в присутствии самого Пана… и это было досадно: здравый смысл и острое слово в таких вопросах незаменимы.

Они проговорили, наверное, целый час, и Лира уже собиралась попрощаться и уйти, когда в дверь постучали и сразу открыли – без приглашения войти, что Лиру очень удивило. Еще больше она удивилась, когда на пороге появился доктор Полстед.

А дальше одновременно произошло несколько событий.

Пан сел столбиком, словно испугался, а потом запрыгнул к Лире на колени, а она машинально обняла его, защищая.

– О, Лира… прошу прощения! – воскликнул доктор Полстед, увидев, что у миссис Лонсдейл гость.

Все это явно означало, что он привык врываться сюда без приглашения, что хозяйка ему друг и что он предполагал застать ее одну.

– Прости, Элис. Зайду попозже, – сказал он.

– Не валяй дурака, Мал. Садись.

Их деймоны (ее – пес и его – кошка) уже терлись носами с большим дружелюбием и приязнью. Пан сердито смотрел на них, его шерсть под рукой Лиры потрескивала от антарного разряда.

– Нет, – отказался доктор Полстед. – Дело терпит, я зайду позже.

Очевидно, присутствие Лиры смущало профессора, а его деймон, что было удивительно, пристально смотрел на Пана, который по-прежнему сидел у Лиры на коленях и дрожал всем телом. Потом доктор Полстед повернулся и вышел, едва вписавшись своей огромной фигурой в дверной проем. Его деймон выскользнул следом. Дверь за ними закрылась, и Лира почти сразу почувствовала, как антарный заряд утекает из Пана, словно вода из раковины.

– Пан, что случилось? – прошептала она. – Что с тобой такое?

– Потом скажу, – пробормотал он.

– Элис? Мал? – Лира повернулась к миссис Лонсдейл. – Что это значит?

– Не твоего ума дело.

Никогда раньше Лире не случалось видеть миссис Лонсдейл растерянной – она бы даже не поверила, что такое вообще возможно. Между тем домоправительница даже покраснела и, отвернувшись, принялась поправлять огонь в камине.

– Я даже не знала, что вас зовут Элис, – сказала Лира.

– Если бы ты спросила, я бы тебе сказала.

– И Мал… я не догадывалась, что он Мал. Начальная буква «М», да, но я думала… он какой-нибудь Мафусаил.

К миссис Лонсдейл вернулось самообладание. Она откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях.

– Малкольм Полстед, – твердо сказала она, – самый храбрый и достойный человек в целом свете, девочка. Если бы не он, тебя бы сейчас в живых не было.

– Что вы такое говорите? – оторопела Лира.

– А ведь я ему столько раз говорила, что нужно тебе все рассказать. Но все было как-то не ко времени.

– Рассказать о чем?!

– О том, что случилось, когда ты была еще совсем маленькой.

– Да о чем же?

– Сначала я должна поговорить с ним.

– Если это обо мне, я имею право знать, – нахмурилась Лира.

– Совершенно с тобой согласна.

– Тогда почему…

– Предоставь это мне, я с ним договорюсь.

– И сколько времени это займет? Еще лет двадцать?

Прежняя миссис Лонсдейл сказала бы: «Не смей так со мной разговаривать, дитя!» – и отвесила бы ей крепкий шлепок, но нынешняя, та, которую звали Элис, лишь покачала головой.

– Нет. Я могу тебе все рассказать, но не стану, пока он не даст согласия.

– Ему, наверное, неловко. Хотя и не так, как мне. Мне – хуже. Нельзя хранить от человека в секрете то, что напрямую его касается.

– В этом нет ничего недостойного, поверь мне. Ну как, проповедь закончена?

Лира еще немного посидела, но дружеское настроение бесследно испарилось. Она поцеловала домоправительницу на прощанье и ушла.

Пересекая темный квадрат двора, она хотела немедленно отправиться к доктору Полстеду и потребовать ответа, но не успела даже додумать эту мысль до конца, как почувствовала, что Пан мелко дрожит у нее на плече.

– Так, – сказала она, – ты сейчас же, прямо тут, объяснишь мне, в чем дело. Учти, выбора у тебя нет.

– Давай сначала зайдем внутрь.

– Это еще зачем?

– Никогда не знаешь, кто может подслушивать.

Колокол пробил шесть, когда она заперла дверь своей старой комнаты, уронила Пана на ковер, упала в продавленное кресло и включила настольную лампу. Комната наполнилась теплом и жизнью.

– Ну?

– Вчера, когда я уходил… ты ничего не почувствовала? Не проснулась?

Лира мысленно вернулась к событиям прошлой ночи.

– Почувствовала. Буквально на секунду. А когда ты рассказал, что случилось, подумала, что в этот миг ты как раз увидел убийство.

– Нет. Это было не тогда, потому что я бы знал, что ты проснулась. Позже, когда я уже возвращался в колледж с бумажником того человека. Я… Меня… Меня кое-кто видел.

Словно камень лег Лире на сердце. Рано или поздно это должно было случиться. Пан внимательно следил за выражением ее лица.

– Но это был не человек, – закончил он.

– Что ты такое говоришь? А кто тогда?

– Деймон. Другой деймон, тоже отдельный, как я.

Лира покачала головой. Какой-то бред.

– Таких, как мы, больше нет – за исключением ведьм. И еще того мертвеца. Это был деймон ведьмы?

– Нет.

– Где это случилось?

– В парках. Она…

– Она?

– Да. Это была кошка доктора Полстеда. Забыл, как ее зовут. Вот поэтому я сейчас…

У Лиры перехватило дыхание. С минуту она не могла вымолвить ни слова.

– Не верю, – произнесла она наконец. – Просто не верю. Они могут разделяться?

– Ну, она точно была одна, сама по себе. И она меня видела. Но я не был уверен, пока они не вошли в комнату миссис Лонсдейл. Помнишь, как она на меня посмотрела? Возможно, тоже не была уверена, пока снова меня не увидела.

– Но как они могут…

– Люди вообще-то знают о разделении. Другие люди. Тот человек, на которого напали… когда его птица подозвала меня, она ему сказала, что я отдельный. И он сразу понял, что это значит, и сказал, чтобы я взял бумажник и отнес моей… тебе, короче.

И снова Лиру будто молотом ударило в грудь. Вот, оказывается, что видела кошка доктора Полстеда!

– Значит, она видела, как ты мчишься в колледж с бумажником! И, возможно, подумала, что ты его украл. Теперь они думают, что мы с тобой воры.

Она упала обратно в кресло и закрыла лицо руками.

– Ну, с этим мы ничего поделать не можем, – сказал Пан. – Мы-то знаем, что это не так, а им придется нам поверить.

– Значит, все так просто? И когда же мы им скажем?

– Мы скажем миссис Лонсдейл. Элис. Она нам точно поверит.

Лира вдруг почувствовала себя слишком усталой, чтобы продолжать спор.

– Я знаю, время сейчас не самое подходящее… – начал Пан – но не закончил.

– А ведь ты не шутишь. Ох, Пан.

Лира в жизни не была так им разочарована, и Пан ясно прочел это у нее на лице.

– Лира, я…

– Ты вообще собирался мне об этом сказать?

– Конечно, собирался. Я просто…

– Ладно… Нет, не надо больше ничего говорить. Я должна переодеться. И я бы прекрасно, просто прекрасно без всего этого обошлась.

Она ушла в спальню и стала выбирать платье. Впереди еще ужин у магистра, и пока он не закончится, можно больше не разговаривать.

* * *

На каникулах и в подобные вечера ужины в Иордан-колледже были не такими официальными, как во время учебного семестра. Иногда, в зависимости от количества присутствующих, его даже подавали не в большом зале, а в столовой, расположенной над кладовой.

Лира все равно предпочитала есть со слугами. Это была одна из привилегий ее уникального положения в колледже: она могла вращаться в любом из кругов, составляющих сложную экосистему этого места. Обычный преподаватель или студент наверняка почувствовал бы себя не в своей тарелке в компании привратников и поваров – или ему дали бы понять, что тут для него не самое подходящее место. А вот Лира была совершенно как дома и среди них, и у садовников с разнорабочими, и у старших слуг вроде мистера Коусона и миссис Лонсдейл, – и у магистра с его именитыми гостями. Иногда эти гости – политики, бизнесмены, высокопоставленные чиновники, придворные – приносили с собой знания и опыт, выходившие далеко за рамки того учебной программы колледжа – предметов, безусловно, очень глубоких, но вместе с тем и узких.

Немало посетителей из внешнего мира удивлялись присутствию на ужине юной особы, столь уверенной в себе и жадно внимающей их рассказам о жизни за стенами университета. Со временем Лира отлично научилась слушать, отвечать и заставлять собеседника рассказать гораздо больше, чем он собирался. Она сама не ожидала, что столько хитрых и искушенных мужчин (да и женщин тоже) с радостью готовы поделиться множеством мелких секретов, рассыпать бисер намеков на то, что на самом деле за кулисами того или иного политического маневра или делового соглашения. Из полученных таким образом сведений Лира не извлекала никакой выгоды, но прекрасно отдавала себе отчет в том, что сидящий рядом ученый – экономист, философ или историк – очень признателен ей за несколько внезапных откровений, каких сам он ни за что не добился бы.

Единственным, кому не нравилась ее дипломатия, был магистр колледжа – новый магистр, как его до сих пор называли и, вероятно, будут называть всегда. Старый магистр присматривал за Лирой и занимал абсолютно твердую позицию относительно ее права вести в колледже свою странную жизнь и не быть при этом его частью… или быть, но в основном за его пределами. Однако год назад он умер – в весьма преклонном возрасте, окруженный почетом и даже любовью.

Новый магистр, мистер Вернер Хаммонд, был не из Иордана и даже не из Оксфорда. Бизнесмен, занимавшийся фармакологией и сделавший поистине впечатляющую карьеру в области химии, он стал председателем одной из крупнейших в стране медицинских корпораций, доходы и влияние которой при нем выросли еще больше. Теперь он вернулся в академические пенаты, и никто не рискнул бы сказать, что ему здесь не место. Его научные достижения, равно как и знание истории и традиций Иордана, не вызывали сомнений, а владение пятью иностранными языками и манеры были безупречными. Правда, некоторые из старейших представителей педагогического и ученого сообщества считали, что слишком уж он хорош, чтобы это было правдой, и вслух задавались вопросом, станет ли пост главы колледжа вершиной его и без того головокружительной карьеры – или всего лишь ступенькой к чему-то еще более великому.

Такое явление, как Лира и ее положение в Иордане, упорно оставалось за пределами понимания доктора Хаммонда. Никогда еще он не сталкивался ни с чем подобным: странная, самоуверенная молодая леди, живущая в колледже, словно дикая птица, которая почему-то решила свить гнездо на крыше часовни среди горгулий, и наслаждающаяся всеобщим покровительством и привязанностью. Ему было интересно, как это вообще могло получиться… он наводил справки… беседовал со старыми преподавателями, а за неделю до конца семестра прислал Лире записку с приглашением отужинать у него на квартире на следующий вечер после Пира основателей.

Лиру это озадачило, но не слишком взволновало. Конечно, он хочет с ней поговорить… или, скорее послушать. Наверняка она – кладезь полезных сведений, с которыми ему стоит ознакомиться. Правда, узнав от мистера Коусона, что она будет единственной гостьей, Лира удивилась чуть больше. Впрочем, о намерениях магистра он все равно ничего не мог ей сообщить.

Доктор Хаммонд принял Лиру с большой обходительностью. Он был худой, его седина отливала серебром, он носил очки без оправы и великолепно скроенный серый костюм. Его деймон – маленькая изящная рысь сидела на каминном коврике рядом с Пантелеймоном и поддерживала с ним легкий и приятный разговор. Магистр предложил гостье шерри и стал расспрашивать ее об учебе, о лекциях, о жизни в колледже Святой Софии. Проявил большой интерес к ее частным урокам с кавалерственной дамой Ханной Релф и рассказал, как сам познакомился с ней в Мюнхене, где был по каким-то делам, как высоко ее ценит и как полезна она оказалась в сложнейших переговорах, облегчивших заключение торгового договора с одним пыльным уголком Ближнего Востока. Что-то это совсем не похоже на Ханну, подумала Лира; надо будет ее спросить.

За ужином, который подавали личные слуги магистра (Лира никогда их раньше не видела), гостья попыталась расспросить хозяина о его предыдущей карьере, о происхождении и тому подобном. С ее стороны это была обычная вежливость, она уже пришла к выводу, что джентльмен умен, любезен и скучен. Интересно, холост он или вдов? Ничто вокруг не говорило о существовании миссис Хаммонд. Прежний магистр не был женат, но для главы колледжа это не обязательно. Хотя очаровательная жена и молодая семья придали бы колледжу живости, да и сам доктор Хаммонд имеет достаточно приятную внешность, еще не так стар и вполне мог бы завести детей… Однако хозяин ловко уклонился от ее вопросов, ни словом при этом не дав понять, что считает их бестактными.

Наконец подали десерт, и тут доктор Хаммонд наконец задал свой главный вопрос.

– Лира, я хотел расспросить тебя о твоем положении у нас, в Иордан-колледже, – начал магистр, а у Лиры появилось странное чувство… едва заметное, легкое – будто земля дрогнула у нее под ногами.

– …оно ведь весьма необычно, – завершил фразу доктор Хаммонд.

– Да, – согласилась Лира. – Мне очень повезло. Мой отец принес меня сюда, и они… ну, просто смирились со мной.

– Сколько же тебе сейчас лет? Двадцать один?

– Двадцать.

– И твой отец – лорд Азриэл.

– Совершенно верно. Он был ученым. Прежний магистр, доктор Карн, был моим опекуном.

– В некотором роде, – кивнул доктор Хаммонд. – Хотя, судя по всему, это никогда не было оформлено официально.

Лира удивилась. Зачем ему понадобилось раскапывать эту информацию?

– А это важно? – осторожно спросила она. – Теперь, когда он умер…

– Нет. Но это может оказать определенное влияние на будущие события.

– Не уверена, что я вас поняла.

– Известно ли тебе, откуда берутся деньги, на которые ты живешь?

Земля снова дрогнула.

– Я знаю, что какие-то деньги оставил мой отец, – сказала Лира. – Не знаю, сколько именно и куда они были вложены. Этим я никогда не интересовалась. Должно быть, я просто думала, что все… ну, идет своим чередом. Я хочу сказать… Наверное, я просто думала… Доктор Хаммонд, могу я спросить, почему мы сейчас об этом говорим?

– Потому что колледж и я как его глава все это время пребывали in loco parentis[4] по отношению к тебе. Неформальным образом, разумеется, так как ты никогда на самом деле не была in statu pupillari[5]. Мой долг – опекать тебя, пока ты не достигнешь совершеннолетия. На твой счет в казначействе была внесена некая сумма, которая покрывала расходы на твое содержание. Но внес ее не твой отец. Это были деньги доктора Карна.

– Правда?

Лира почувствовала себя глупо, словно должна была знать это всю жизнь, но почему-то не знала, и с ее стороны это было возмутительным упущением.

– Значит, он никогда тебе об этом не говорил? – мягко спросил магистр.

– Ни слова. Он сказал, что обо мне позаботятся и беспокоиться не о чем. Я и не беспокоилась. Наверное, я думала, что весь колледж… заботится обо мне. Что здесь мой дом. Я была очень мала, в таком возрасте не особенно задаешься вопросами. И все это время я жила на его деньги? Не на отцовские?

– Уверен, ты поправишь меня, если я ошибаюсь, но, насколько мне известно, твой отец был независимым исследователем и вел не слишком финансово обеспеченную жизнь. Он исчез, когда тебе было… сколько? Тринадцать?

– Двенадцать, – уточнила Лира.

Горло ей сжало, будто ошейником.

– Двенадцать. Видимо, именно тогда доктор Карн и решил отложить некоторое количество денег для тебя. Он был далеко не богат, но сумму выделил достаточную. За этими деньгами присматривали наши юристы, они благоразумно инвестировали и регулярно платили колледжу за твое проживание. Однако, Лира, вынужден сообщить, что доход с капитала никогда не был… адекватным. У меня сложилось впечатление, что доктор Карн постоянно пополнял его из своих личных средств. И ныне сумма, изначально помещенная им ради твоего блага под нашу опеку, практически исчерпана.

Лира положила ложку. Крем-карамель вдруг показался ей совершенно несъедобным.

– Что… Простите, я потрясена, – выговорила она.

– Разумеется. Я очень хорошо тебя понимаю.

Пантелеймон вскочил к ней на колени. Лира машинально запустила пальцы ему в шерсть.

– Иными словами, это означает… что я должна уйти?

– Ты сейчас на втором году обучения?

– Да.

– Остался еще год. Очень жаль, что никто не объяснил тебе этого раньше. Ты могла бы подготовиться.

– Видимо, я сама должна была спросить.

– Ты была маленькая, а дети всегда принимают такие вещи как должное. Это ни в коем случае не твоя вина, и было бы несправедливо возлагать на тебя ответственность за последствия, которых ты не могла предугадать. Вот что я тебе предлагаю. Иордан-колледж оплатит твое обучение в колледже Святой Софии до самого конца, а во время каникул ты, разумеется, будешь по-прежнему жить в Иордане. В любом случае это твой единственный дом, пока не закончишь университет. Я правильно понимаю, что помимо спальни у тебя есть еще и гостиная?

– Да, – ответила Лира гораздо тише, чем ожидала.

– Это создает некоторые неудобства. Видишь ли, комнаты на той лестнице нужны студентам младших курсов, юношам. Им эти помещения и предназначались с самого начала. Твоя квартира может вместить двух первокурсников, которым сейчас приходится жить за пределами колледжа, а это совершенно недопустимо. Мы могли бы попросить тебе пользоваться только одной комнатой и освободить вторую для другого студента, но существуют приличия… Я бы даже сказал, благопристойность, и, учитывая ее требования, это, увы, невозможно.

– На той же самой лестнице живут студенты младших курсов, – возразила Лира. Так было всегда, и никаких проблем не возникало.

– На той же самой лестнице, но не на той же самой площадке! Нет, Лира, это абсолютно неприемлемо.

– И я же здесь только на каникулах, – добавила Лира. Кажется, в ее голосе зазвучало отчаяние. – Во время учебного семестра я живу в колледже Святой Софии.

– Конечно, но наличие твоих вещей в указанных помещениях не позволит молодому человеку в полной мере почувствовать себя там как дома. Итак, Лира, вот что колледж может предложить тебе. Есть одна комната – вынужден признать, довольно небольшая. Она расположена над кухней, сейчас ее используют как кладовку. Казначей распорядится, чтобы ее должным образом меблировали и предоставили в твое полное распоряжение на все время обучения. Ты сможешь жить там, как жила раньше, пока не закончишь университет. Мы будем оплачивать арендную плату и твое питание во время каникул. Но ты должна понимать: в обозримом будущем дела будут обстоять именно так.

– Я понимаю, – сказала Лира.

– Позволь спросить, у тебя есть еще какие-то родственники?

– Нет.

– А твоя мать…

– Пропала без вести одновременно с отцом.

– И никаких родственников с ее стороны?

– Никогда о них не слышала. Хотя, возможно, у нее был брат. Кажется, кто-то мне об этом говорил. Но мне о нем ничего не известно, и он никогда не искал со мной встречи.

– О. Я очень сожалею.

Лира попробовала зачерпнуть ложечку десерта, но не смогла: у нее дрожали руки. Она положила ложку на стол.

– Не желаешь ли кофе? – любезно осведомился декан.

– Нет, благодарю вас. Думаю, мне пора. Спасибо за ужин.

Хозяин встал – официальный, элегантный, полный сочувствия, в прекрасном сером костюме и с серебряной шевелюрой. Его деймон встал рядом с ним. Лира последовала их примеру и взяла Пантелеймона на руки.

– Вы хотите, чтобы я освободила комнаты немедленно? – спросила Лира.

– К концу каникул, если возможно.

– Да. Разумеется.

– Ах, да. Еще одно, Лира. Ты, я знаю, привыкла ужинать в большом зале, пользуясь гостеприимством ученого сообщества, и свободно приходить и уходить, как будто ты одна из нас. Несколько человек поставили мне на вид – и должен сказать, я с ними совершенно согласен, – что подобное поведение более нельзя считать приемлемым. Отныне ты будешь жить среди слуг и, так сказать, на положении слуги. Отныне тебе не подобает пользоваться привилегией социального равенства с академическим составом.

– О, конечно, нет, – отозвалась Лира.

Ей все это снится…

– Я счастлив, что ты понимаешь. Тебе о многом предстоит поразмыслить. Если захочешь поговорить со мной, задать какие-то вопросы, прошу, приходи без малейших колебаний.

– Нет, я не приду к вам. Благодарю вас, доктор Хаммонд. Теперь у меня не осталось ни малейших сомнений относительно того, где мое место и как скоро я должна его занять. Я лишь сожалею, что так долго доставляла неприятности колледжу. Если бы доктор Карн объяснил мне положение дел так же ясно, как вы, я бы гораздо быстрее осознала, каким бременем являюсь для колледжа, и избавила бы вас от неловкой необходимости сообщать мне об этом. Доброй ночи.

Все это было сказано самым кротким голосом с самым невинным видом, и Лира втайне радовалась тому, какой эффект они произвели, потому что Хаммонд явно понятия не имел, что на это ответить.

Он лишь деревянно ей поклонился. Она ушла, не проронив больше ни слова.

* * *

Лира медленно обходила квадратный двор. Остановилась у большой жилой башни, посмотрела на окошко своей спальни – теперь уже почти бывшей.

– Ну, что ж… – сказала она.

– Это было жестоко, – отозвался Пан.

– Не знаю, не знаю… Если денег и правда не осталось…

– Я не об этом. Ты же понимаешь – про слуг.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть слугой.

– Ну, хорошо. Тогда про этих «нескольких человек». Не верю, чтобы кто-то из преподавателей и ученых одобрил такое обращение. Он сказал это, чтобы ты не думала, что он один все это затеял.

– Это не поможет, Пан. Жалобы никогда не помогают.

– Я не жаловался. Я просто…

– Все равно остановись. Нам и так есть о чем погрустить. О наших комнатах, например. Я знаю ту комнату над кухней, о которой он говорил. В ней даже окна нет. Надо было раньше спохватиться, Пан. Мы ведь ни разу даже не подумали о деньгах – ну, разве что о карманных, за чистку серебра например. А ведь всегда есть расходы… Жилье, еда – все это стоит денег. Кто-то за нас все время платил, а мы и не задумывались, кто это.

– Они позволили деньгам утечь сквозь пальцы, а нам ничего не сказали. Они должны были нам сказать!

– Да, наверное, должны. А мы должны были спросить. Спросить, кто за все платит. Но я уверена, старый магистр когда-то говорил, что лорд Азриэл оставил очень много. Точно говорил!

Поднимаясь к себе по лестнице, Лира пару раз споткнулась, как будто силы оставили ее. Она чувствовала себя побитой и дрожала всем телом. Даже забравшись в постели – Пан свернулся рядом на подушке – и выключив свет, она еще долго лежала с открытыми глазами, прежде чем сумела заснуть.

Глава 7. Ханна Релф

На следующее утро Лира нервничала и стеснялась выходит к завтраку. Она тихо проскользнула в столовую для слуг и положила себе овсянки, ни на кого не глядя и только улыбаясь и кивая, когда кто-то с ней здоровался. Ей казалось, что она проснулась в кандалах, не смогла их снять и теперь повсюду таскает за собой, как знак позора.

После завтрака она долго слонялась в холле, не желая возвращаться в комнаты, которые у нее вот-вот отнимут, и не чувствуя в себе сил заниматься тем, о чем она говорила с Диком, – пойти на почтовую станцию и попытаться устроиться на работу. Вчерашний разговор с магистром словно вытянул из нее все силы.

Наконец, привратник окликнул ее. Она обернулась.

– Тебе письмо, Лира, – сказал он. – Заберешь сейчас или попозже?

– Могу забрать сейчас. Спасибо.

Привратник вручил ей простой белый конверт с ее именем, написанным четким летящим почерком – рукой кавалерственной дамы Ханны Релф. Сердце Лиры сначала дрогнуло от радости, потому что эту женщину она считала настоящим другом, но тут же снова застыло: а вдруг в этом письме говорится, что Лира теперь должна платить и за свои уроки обращения с алетиометром? Где она возьмет деньги?

– Просто открой его, глупышка, – сказал Пан.

– Да.

В конверте лежала карточка, а на ней – всего пара строк: «Милая Лира, не зайдешь ли ты ко мне сегодня после обеда? Это важно. Ханна Релф».

Лира недоуменно уставилась на карточку. Сегодня после обеда? «Сегодня» – это когда? Разве доктор Релф не должна была отослать письмо вчера, чтобы Лира получила его с утренней почтой? Но нет – на карточке стояла сегодняшняя дата.

Лира еще раз осмотрела конверт и только теперь заметила, что на нем нет марки, зато в нижнем левом углу есть надпись: «Курьером».

Она повернулась к привратнику, который раскладывал остальные письма по ячейкам.

– Билл, а когда оно пришло? – спросила она.

– С полчаса назад. Курьер принес.

– Спасибо…

Лира положила письмо в карман и побрела через внутренний двор, направляясь в Сад ученых. Почти все деревья облетели, пустые клумбы казались мертвыми, и только в огромном кедре теплилась жизнь, но и он как будто спал. Был один из тех серых и тихих дней, когда сама тишина кажется погодным явлением – не просто отсутствием звуков, а присутствием чего-то особенного, чего-то большего, чем эти сады, и колледжи, и жизнь вообще.

Лира поднялась по каменным ступеням в дальнем конце сада – отсюда, с насыпи, открывался вид на Рэдклифф-сквер, – и села на скамейку, стоявшую здесь с незапамятных времен.

– Знаешь что? – вдруг сказал Пан.

– Что?

– Нельзя доверять замку на двери нашей комнаты.

– С чего это?

– Просто нельзя, и все.

– Да ну?

– Да. Мы понятия не имеем, что он задумал. Вчера он был такой скользкий и обходительный. Он лицемер.

– А как тебе его деймон?

– Бойко болтает ни о чем. Хочет казаться дружелюбным, снисходительным и все такое.

– Ну, особого выбора у нас нет. – Лира вздохнула, потому что произнести это вслух оказалось неожиданно трудно. – Ему нужны наши комнаты. Официально мы не имеем никакого отношения к колледжу. Денег не осталось. Он начнет… он попытается… Ох, я не знаю, Пан. Все это так ужасно! И теперь я волнуюсь о том, что скажет Ханна.

– Ну, уж об этом-то волноваться глупо.

– Знаю, что глупо, но от этого не легче.

Пан прошелся до конца скамейки и перепрыгнул на невысокую стену. Насыпь круто обрывалась вниз – до площади, мощенной булыжником, было футов тридцать. Лира замерла от страха, но ни за что на свете не призналась бы Пану, что испугалась за него. Пан притворился, будто споткнулся и потерял равновесие, но, так и не дождавшись реакции Лиры, опустился на живот и улегся в позе сфинкса – вытянув лапы, гордо подняв голову и глядя прямо перед собой.

– После того, как нас выселят, мы уже не сможем сюда вернуться, – сказал он. – Нас и на порог не пустят. Мы станем чужими.

– Да, знаю. Я уже обо всем этом сто раз подумала, Пан.

– И что мы будем делать?

– Когда?

– Когда все кончится. Когда нам придется уйти.

– Найдем работу. И какое-нибудь жилье.

– Ну да, проще простого.

– Знаю, что будет непросто. Вернее, нет, не знаю. Может, все и правда окажется проще некуда. Но все через это проходят. Все рано или поздно покидают родной дом. Уходят и начинают жить своей жизнью.

– Вот только почти все при этом знают, что могут вернуться домой, если захотят. И что их примут и будут им рады.

– Ну что ж, повезло им. А у нас все по-другому, как всегда. Ты и сам знаешь. Но вот чего мы точно ни за что не будем делать… Ты меня слушаешь, Пан? Так вот, мы не будем суетиться и подниматься шум. И не будем жаловаться. И не будем ныть, что с нами поступили нечестно. На самом деле все честно. Он разрешил нам остаться еще на год с лишним, хотя деньги закончились. Он сказал, что будет платить за проживание в колледже Святой Софии. Что же тут нечестного? А остальное… Ну, все в наших руках. Это должно было произойти, рано или поздно. Мы ведь не рассчитывали, что всегда будем жить здесь.

– Не понимаю, почему нет. Мы украшение колледжа. Они должны нами гордиться.

Лира невольно улыбнулась.

– Но насчет комнаты ты, пожалуй, прав. Я имею в виду, насчет замка.

– А-а…

– Алетиометр…

– Это только одна из тех вещей, о которых я подумал. Теперь мы не можем чувствовать себя здесь как дома, и об этом не стоит забывать.

– Одна из тех вещей?.. А еще какие?

– Рюкзак, – твердо сказал Пан.

– О… да! Конечно!

– Представь себе, что кто-нибудь зайдет, начнет копаться в наших вещах и найдет его.

– Они подумают, что мы его украли.

– Или еще хуже. Если окажется, что они знают про убийство…

– Нужно что-то более надежное. Не помешал бы сейф.

– У Ханны есть сейф.

– Да. Но разве мы уже решили, что обо всем ей расскажем?

Несколько секунд Пан молчал, потом произнес:

– Миссис Лонсдейл.

– Элис. Да, вот еще одна странность. Столько всего меняется, и так быстро… Как будто лед трещит под ногами.

– Кто виноват, что мы до сих пор не знали, как ее зовут?

– Да, но когда я услышала, что он говорит ей «Элис»…

– Может, они любовники.

Это прозвучало так глупо, что даже не заслуживало ответа.

Они посидели еще несколько минут, а затем Лира встала.

– Пойдем, займемся безопасностью, – сказала она и направилась вместе с Паном в свои старые комнаты в Иордане.

* * *

Навещая Ханну Релф – что во время учебного семестра случалось раз в неделю, а на каникулах еще чаще, – Лира обычно брала с собой алетиометр, потому что именно его они изучали. Вспоминая о том, как беспечно она таскала его с собой по Арктике и другим мирам, как легкомысленно допустила, чтобы его украли, и с каким огромным риском они с Уиллом вернули его обратно, она поражалась своей тогдашней самоуверенности и удаче. Сейчас ей явно недоставало ни того, ни другого.

Передвинув стол на коврик, под которым скрывался тайник с рюкзаком, она положила алетиометр и бумажник Хассаля в сумку, забросила ее на плечо и отправилась к Ханне, которая жила в маленьком домике в Иерихоне.

– Не думаю, что она просто хочет дать нам очередной урок, – размышляла Лира вслух. – Но вряд ли у нас какие-то неприятности. По крайней мере, надеюсь, что нет.

До вечера было еще далеко, но доктор Релф зажгла в гостиной лампы, отгородившись от сумрака, царившего снаружи. Лира даже приблизительно не смогла бы сказать, сколько часов она провела в этой уютной комнате, пока Пан и деймон Ханны, Джеспер, вполголоса беседовали у камина, а они с доктором Релф корпели над старинными книгами, ставили опыты с алетиометром или просто сидели и болтали о чем придется… Она вдруг поняла, что по-настоящему любит эту спокойную ученую даму – и ее саму, и ее образ жизни.

– Садись, милая. Не надо нервничать, – сказала Ханна. – Волноваться не о чем. Но нам нужно поговорить.

– Это-то меня и волнует, – сказала Лира.

– Вижу. Но для начала расскажи-ка мне о магистре – о Вернере Хаммонде. Я знаю, что ты вчера ужинала с ним. Что он тебе сказал?

Удивляться было нечему: доктор Релф всегда узнавала обо всем очень быстро и точно. Ее проницательность могла бы показаться сверхъестественной, если бы Лира не знала, как искусно Ханна владеет алетиометром. Но все равно вздрогнула от неожиданности.

Постаравшись ничего не упустить, она пересказала свой разговор с магистром. Ханна внимательно выслушала, не проронив ни слова, пока Лира не закончила.

– А еще он сказал кое-что, о чем я только сейчас вспомнила, – добавила Лира. – Он сказал, что он с вами знаком. Что встречался с вами на каких-то переговорах. Ничего конкретного – только похвалил вас и сказал, что вы действовали очень умно. Вы действительно знакомы?

– О да, мы встречались. И я увидела достаточно, чтобы прийти к выводу: с этим человеком надо быть очень осторожной.

– Почему? Он что, обманщик? Или чем-то опасен? Знаете, я ведь и действительно ничего не понимаю, – призналась Лира. – Такое чувство, что земля вдруг ушла из-под ног… Когда он сказал мне все это, я даже не нашлась, что ответить. Это было так неожиданно! Но все-таки, что именно вы о нем знаете?

– Я расскажу тебе кое-что такое, что вообще-то должна хранить в тайне. Но поскольку я хорошо тебя знаю и верю, что ты сможешь сохранить все в секрете, если я попрошу, – и еще, поскольку тебе угрожает опасность… Ага! Вот и они! Их-то я и ждала.

В дверь позвонили, и доктор Релф пошла открывать, а Лира только глубже вжалась в кресло: голова у нее кружилась, руки дрожали. Из прихожей донеслись голоса, а затем в гостиную снова вошла Ханна – и с ней…

– Доктор Полстед! – воскликнула Лира. – И… миссис Лонсдейл? И вы тоже?..

– Элис, дурашка, – поправила ее та. – Времена меняются, Лира.

– Здравствуй, Лира, – сказал доктор Полстед. – Не вставай. Я сяду тут.

Пан заполз под кресло, опасливо наблюдая из-за ног Лиры, как доктор Полстед усаживается на диване рядом с Элис. Он казался слишком огромным для такой маленькой комнаты; на его широком, румяном лице («крестьянском», – подумала Лира) сияла улыбка, а золотисто-рыжие волосы были того же цвета, что и шерсть его деймона-кошки. Подавшись вперед и опираясь локтями на колени, он сцепил пальцы в замок, и, глядя на его большие руки, Лира почувствовала, что буквально заражается от него неуклюжестью – хотя доктор Полстед вовсе не был неуклюжим. Она вспомнила то недолгое время, когда несколько лет назад ему поручили преподавать ей географию и экономическую историю. Из этой затеи не вышло ничего, кроме сплошного конфуза. И до сих пор их обоих это смущало и огорчало, но обсуждать случившееся никому не хотелось. Доктор Полстед должен был первым понять, что от занятий толку не будет, и положить им конец, ведь из них двоих именно он был взрослым. Но Лира понимала, что немалая часть вины лежит и на ней: она была трудной ученицей, иногда совершенно несносной. Так или иначе, общего языка они не нашли, и доктор Полстед освободил Лиру от занятий. С тех пор они обращались друг с другом подчеркнуто вежливо и дружелюбно, но в душе испытывали облегчение, что им не приходится общаться ни секундой дольше необходимого.

Однако то, что сказала Элис о нем вчера… и то, что выяснилось сегодня, – что они оба, оказывается, друзья доктора Релф, хотя до сих пор казалось, что никто из этих троих даже не подозревает о существовании друг друга… Ну, что ж! За последние несколько дней обнаружилось немало странных фактов и связей.

– Я не знала, что вы знакомы, – сказала Лира.

– Мы давние друзья. Вот уже… да, девятнадцать лет, – сообщил доктор Полстед.

– Алетиометр подсказал мне, как найти Малкольма, – сказала Ханна, внося в комнату поднос с чаем и печеньем. – Ему тогда было лет одиннадцать.

– Найти? А зачем вы его искали?

– Я искала одну вещь, которая потерялась, и алетиометр указал мне на Малкольма. Оказалось, что он ее нашел. И мы с ним… можно сказать, подружились.

– Ясно, – кивнула Лира.

– Для меня это была невероятная удача, – сказал доктор Полстед. – Итак, о чем вы уже успели поговорить?

– Лира пересказала мне свою вчерашнюю беседу с магистром. Он сообщил ей, что она живет не на деньги своего отца, как она до сих пор полагала, а на деньги доктора Карна. Это чистая правда, Лира. Старый магистр не хотел, чтобы ты знала, но он действительно платил за все. Твой отец не оставил ни гроша.

– И вы знали? – воскликнула Лира. – Знали всегда, с самого начала?

– Да, – подтвердила Ханна. – И не говорила тебе – потому, что он просил молчать. Кроме того…

– Вы даже не представляете, как мне это все осточертело! – взорвалась Лира. – Всю жизнь от меня что-то скрывают! Сначала скрывали, что Азриэл – мой отец, а миссис Колтер – моя мать. Представьте себе, каково было обнаружить, что все на свете об этом знали, и только я одна, как последняя дура, не догадывалась! Нет, Ханна! О чем бы вас ни просил доктор Карн, что бы вы ему ни обещали, не нужно было от меня это скрывать! Нехорошо скрывать такие вещи! Я должна была знать. Если бы я знала, я бы раньше очнулась. Начала бы думать о деньгах и задавать вопросы и вовремя узнала бы, что средств осталось так мало. И этот вчерашний разговор не стал бы для меня таким потрясением.

Лира никогда еще не говорила со своей давней подругой и наставницей в таком тоне, но она была права и прекрасно это знала. Ханна и сама признала ее правоту, опустив глаза и молча кивнув.

– В защиту Ханны могу сказать, что мы понятия не имели, что задумал новый магистр, – вмешался доктор Полстед.

– Он поступил нехорошо, – добавила Элис. – А ведь я не доверяла ему с самого начала, когда он только появился.

– Да, нехорошо, – согласилась Ханна. – И, между прочим, Лира, имей в виду, что Элис настаивала, чтобы мы все тебе рассказали, когда старый магистр был еще жив. Так что ее вины тут нет.

– Мы знали, что ты все равно обо всем узнаешь, – продолжал доктор Полстед, – когда тебе исполнится двадцать один год и ты получишь право самостоятельно распоряжаться финансами. Ханна собиралась поговорить с тобой до того, как это случится. Но он нас опередил.

– Нас? – переспросила Лира. – Но что… что все это значит? Простите, доктор Полстед, но я не понимаю. Вы имеете к этому какое-то отношение? И то, что вчера сказала про вас миссис Лонсдейл… Элис… в общем, это меня тоже удивило – и по той же причине. Вы знаете обо мне что-то, чего я сама не знаю, и это неправильно.

– Это одна из тех вещей, которые мы собирались сегодня тебе рассказать, – сказал доктор Полстед. – Именно поэтому Ханна и попросила меня прийти. Я могу начинать? – Он повернулся к хозяйке дома, и та кивнула. – Если я пропущу что-то важное, Ханна напомнит.

Лира подалась вперед и замерла в напряжении. Пан взобрался к ней на колени. Элис строго смотрела на них.

– Все началось в те времена, о которых только что упомянула Ханна, – заговорил доктор Полстед. – Когда я нашел одну важную для нее вещь, а она нашла меня. Мне было одиннадцать, и жил я с родителями в трактире «Форель», в Годстоу…

Он продолжал говорить, и перед Лирой развернулась целая история – куда более странная, чем можно было ожидать. Слушать ее было все равно что стоять на вершине горы и смотреть, как ветер рвет в клочья облака и туман, открывая панораму, о которой несколько минут назад ты даже не догадывался. Кое-что оказалось совершенно новым и незнакомым, а кое-что прежде виделось причудливо искаженным и только теперь предстало взору отчетливо и ясно. Лира смутно помнила ту ночь, когда кто-то расхаживал с ней на руках по саду, залитому лунным светом, прижимал к груди и о чем-то шептал, а рядом шел большой молчаливый леопард. Сохранилось воспоминание и о другой ночи в саду, когда все деревья сияли огнями и Лира смеялась от счастья и никак не могла перестать. И еще была маленькая лодочка… Лира помнила и бурю с громом, и как кто-то нес ее на руках и стучался в дверь в темноте… Вот только в рассказе доктора Полстеда не было лошади.

– А я думала, там была лошадь, – сказала Лира.

– Не было никакой лошади, – заверила ее Элис.

– Азриэл привез нас сюда на гирокоптере и приземлился на Рэдклифф-сквер, – продолжал Малкольм. – А потом передал тебя с рук на руки магистру и воззвал к закону об убежище для ученых. Этот закон действует до сих пор.

– Что за убежище для ученых? Это следует понимать в прямом смысле?

– Я имею в виду закон, который защищает ученых от преследований.

– Но я же не была ученым!

– Как ни странно, именно это и сказал магистр. А твой отец сказал: «Значит, вам придется сделать из нее ученого. Что еще остается?», оставил тебя и ушел.

Лира откинулась на спинку кресла. Сердце колотилось от переполнявших ее чувств, мысли метались в попытках расставить все по местам. Сколько нового она сегодня узнала! И непонятно, с чего начинать расспросы.

Ханна, до сих пор слушавшая молча, наклонилась, чтобы подбросить в огонь еще полено, а потом задернула шторы, чтобы отгородить комнату от сгустившейся за окном темноты.

– Ну, – сказала Лира, – по-моему, это… Спасибо вам! Надеюсь, я не покажусь вам неблагодарной. Спасибо, что спасли меня от наводнения… и вообще… Но все это так странно! И алетиометр… этот самый…

Она вытащила из сумки прибор, завернутый в черный бархат, и, положив на колени, развернула. Алетиометр засиял в свете ламп.

– Значит, раньше он принадлежал Бонневилю, человеку с гиеной, который за вами гнался? Ох, сколько всего надо переварить. А он его откуда взял?

– Это мы выяснили гораздо позже, – сказала Ханна. – Он украл его из одного монастыря в Богемии.

– Значит… мы должны вернуть его туда? – спросила Лира, и ее сердце сжалось при мысли о том, что придется лишиться бесценного инструмента, который помог ей войти в страну мертвых и отыскать обратный путь; который сказал ей правду об Уилле («Он убийца») таким способом, что она не потеряла к нему доверия; который не раз спасал им жизнь, и помог вернуть доспехи королю медведей, и сотворил добрую сотню других чудес. Пальцы Лиры невольно сжались на корпусе алетиометра и, не дожидаясь ответа, она поскорее спрятала его обратно в сумку.

– Нет, – сказала Ханна. – Монахи и сами украли его у какого-то путешественника, который имел неосторожность остановиться у них на ночь. Я целый месяц расследовала происхождение твоего алетиометра и пришла к выводу, что он веками переходил от одних похитителей к другим. И впервые за несколько столетий он сменил хозяина честно, когда Малкольм положил его тебе в одеяльце. Я думаю, что это сломало старый сценарий.

– У меня его тоже однажды украли, – вспомнила Лира. – И нам пришлось выкрасть его обратно.

– Он твой, – твердо сказал доктор Полстед, – и останется твоим на всю жизнь, если только ты сама не захочешь отдать его кому-нибудь.

– И все эти другие странные вещи, о которых вы рассказали… Эта фейри… неужели она была настоящая фейри? Или вы просто вообразили себе… Я хочу сказать, разве такое бывает?

– Настоящая фейри, – подтвердила Элис. – Она сказала, что ее зовут Диания. Она приложила тебя к груди и кормила своим молоком. Ты пила молоко фейри и осталась бы с ней навсегда, если бы Малкольм не перехитрил ее и не вытащил нас оттуда.

– Во время того наводнения на свет выплыло немало странного, – добавил Малкольм.

– Но почему вы мне раньше не рассказали?

Он как будто немного смутился. «Какое у него подвижное лицо», – подумала Лира. Сейчас он казался ей незнакомцем – словно она никогда прежде не видела его по-настоящему.

– Мы – в смысле, мы с Элис – все время говорили друг другу, что надо тебе рассказать, – признался он. – Но все как-то подходящего момента не было. Кроме того, доктор Карн взял с нас слово, что мы никогда не будем говорить с тобой о Бонневиле и обо всем, что с ним связано. Он сказал, что это важно для того, чтобы твое убежище оставалось надежным. Тогда мы его не поняли, только позже… Он хотел защитить тебя. Но теперь все меняется, и очень быстро. Дальше будет рассказывать Ханна.

– Когда я только познакомилась с Малкольмом, – сказала доктор Релф, – я поступила довольно безрассудно. Выяснилось, что у него есть отличная возможность добывать нужную мне информацию. И я воспользовалась случаем. В трактире своих родителей или где-то еще он иногда подслушивал разговоры, стоившие внимания. И еще я получала и передавала через него сообщения. Он рассказал мне об одной отвратительной организации – Лиге святого Александра, которая вербовала школьников, чтобы те доносили на своих родителей в Магистериум.

Лира уставилась на нее:

– Звучит, как… Как будто мы в шпионском романе. Трудно поверить.

– Еще бы. Но дело в том, что политическую борьбу приходилось вести тайком, анонимно и подпольно. Это были опасные времена.

– Значит, вот чем вы занимались? Всякой политикой?

– Вроде того. Но ты говоришь так, словно все это уже в прошлом. А на самом деле нет. Все продолжается. И в каком-то смысле стало даже труднее. Вот, например: сейчас в парламенте выдвинули на рассмотрение так называемый Билль об исправлении исторических аномалий. Это преподносится как обычная чистка законодательства – способ избавиться от множества старых установлений, лишившихся прежнего смысла или не имеющих значения в современной жизни. Таких, например, как неподсудность духовенства светскому суду, или право некоторых гильдий на отлов и употребление в пищу журавлей и лебедей, или право на сбор подаяния, закрепленное за некоторыми монашескими орденами, которые давным-давно распущены. Одним словом, старинные привилегии, которыми никто не пользуется уже много лет. Однако среди всего этого старья, подлежащего отмене, хитро запрятано и право на убежище для ученых, которое все еще тебя защищает.

– Защищает меня? От чего? – Лира заметила, что ее голос дрожит.

– От Магистериума.

– Но какое ему до меня дело?

– Этого мы не знаем.

– А разве в парламенте никто этого не заметил? Никто не выступил против?

– Это очень сложный, замысловатый и пространный образчик законотворчества. Мои источники сообщают, что его выдвинули по настоянию одной организации, которая набирает силу в Женеве, – это так называемый La Maison Juste, «Дом справедливости», и с ним все обстоит серьезнее, чем кажется. Я полагаю, он связан с Дисциплинарным судом консистории. Они это так хитро провернули, что бороться почти бесполезно – тут нужен глаз орла и терпение улитки. Был один член парламента, Бернард Кромби, который выступал против этого билля, но он недавно погиб – как утверждают, в дорожной аварии.

– Я об этом читала, – сказала Лира. – Это случилось у нас, в Оксфорде. Водитель сбил его и даже не остановился. Вы хотите сказать, что это было убийство?

– Боюсь, что так, – ответил доктор Полстед. – Мы знаем, что его убили, но не смогли бы доказать этого в суде. Важно, что защита, на которую ты могла рассчитывать с того самого дня, как лорд Азриэл вверил тебя опеке магистра, теперь слабеет – медленно, но неотвратимо.

– И вчерашний разговор с новым магистром – лишнее тому подтверждение, – добавила Ханна.

– Значит, он… то есть, доктор Хаммонд… он против нас?

– Он не ученый, – отрезала Элис. – Он просто делец.

– Верно, – кивнул доктор Полстед. – В его случае прошлое имеет значение. Мы еще точно не знаем, как все это связано, но если тот закон примут, корпорации получат хороший шанс поживиться – например, собственностью, не имеющей четко установленного владельца. Любые споры будут решаться в пользу денег и власти. Даже развалины монастыря Годстоу, и те выставят на продажу.

– Говорят, уже вчера туда приезжали люди и делали какие-то замеры, – подхватила Элис.

– Перемены, о которых сообщил тебе доктор Хаммонд, лишь часть большего целого, – добавила Ханна. – И это делает тебя еще более уязвимой.

Лира словно онемела. Прижав к себе Пантелеймона, она уставилась в огонь.

– Но он сказал… – начала она очень тихо, но затем голос ее окреп: – Он сказал, что колледж заплатит за мое образование… за те годы, что мне осталось учиться в Святой Софии… Так чего же он хочет? Чтобы я все-таки доучилась и получила степень или… или что? Я просто не понимаю. У меня в голове не укладывается…

– Боюсь, это еще не все, – сказала Ханна. – Деньги, которые оставил тебе доктор Карн, – те деньги, которые, по словам Хаммонда, почти закончились… Пусть лучше Малкольм расскажет.

– В последние годы доктора Карна легко было сбить с толку, – сказал доктор Полстед, – а в расчетах и денежных делах он и вовсе никогда не был силен. Судя по всему, он действительно оставил тебе довольно значительную сумму. Мы точно не знаем какую, но должно было хватить еще надолго. Однако затем его убедили вложить эти деньги в какой-то фонд, который теперь обанкротился. То ли им просто управляли из рук вон плохо, то ли намеренно разорили. И юрист колледжа тут ни при чем, что бы ни говорил тебе доктор Хаммонд. Наоборот, наш юрист изо всех сил старался отговорить старого магистра от инвестиции в этот фонд, но, само собой, не смог пойти против желания клиента. А юриста ты, наверное, знаешь – очень высокий, сейчас уже довольно пожилой, с деймоном пустельгой.

– А, да! – Лира вспомнила его. Она не знала точно, чем он занимается, но этот человек всегда был с ней добр и вежлив и искренне интересовался ее успехами.

– Они хорошо рассчитали время, – вставила Элис. – Это случилось незадолго до того, как старый магистр начал сдавать. Стал забывать важные вещи, бедняга…

– Я помню, – сказала Лира. – Это было так грустно… я любила его.

– Многие его любили, – кивнула Ханна. – Но когда стало ясно, что он не справляется, юристу пришлось взять на себя обязанности поверенного. И вот если бы доктор Карн захотел инвестировать деньги в ненадежный фонд уже на том этапе, это можно было бы предотвратить.

– Минуточку, – перебила Лира. – Элис сказала: «Они хорошо рассчитали время». Вы хотите сказать, что они – ну, то есть наши противники, – нарочно все подстроили так, чтобы эти деньги пропали?

– Очень на то похоже, – ответил доктор Полстед.

– Но зачем?

– Чтобы навредить тебе. Они понимали, что ты об этом даже не узнаешь, пока… в общем, до вчерашнего дня.

– Значит, они… Даже когда старый магистр был еще жив… они уже тогда строили планы, как мне навредить?

– Да. Но мы это поняли только сейчас. Именно поэтому пришлось срочно вызвать тебя сюда и все рассказать.

Вот теперь Лира и впрямь потеряла дар речи. За нее спросил Пантелеймон:

– Но зачем?

– Мы понятия не имеем, – покачала головой Ханна. – По какой-то причине наши противники хотят, чтобы ты стала уязвимой, а нам необходимо тебя беречь – ради всеобщего блага. Но ты не единственная. Есть и другие ученые, которых защищает закон об убежище. Он всегда был гарантией свободы мысли – и такое ощущение, что теперь этот бастион вот-вот падет.

Лира потерла лоб. Она все думала о том человеке, о котором ни разу не слышала до сих пор, – о человеке с трехногой гиеной, который был готов на все, чтобы заполучить ее, Лиру, в свое распоряжение, когда ей не исполнилось еще и года.

– Этот Бонневиль, – начала она, – он тоже один из наших противников? Он поэтому пытался захватить меня?

Лицо Элис на миг перекосила гримаса, полная презрения и ненависти.

– Это был непростой человек, и обстоятельства у него были сложные, – сказала Ханна. – Похоже, он был шпионом, но независимым – как, знаешь, бывают независимые ученые. Но еще раньше он занимался экспериментальной теологией, то есть физикой. Он один, без всякой помощи, сумел проникнуть в святая святых Магистериума, в его женевский центр, и там обнаружил такое… в общем, совершенно невероятные материалы. Целый рюкзак бумаг. Малкольм его спас…

– Украл, – поправил доктор Полстед.

– Хорошо, украл. И принес в Оксфорд. Но Бонневиль в каком-то смысле сломался. Он был психопатом, одержимым… И по какой-то причине он был одержим тобой, когда ты была еще младенцем. Хотел во что бы то ни стало добраться до тебя.

– Думаю, он хотел использовать тебя как козырь в какой-то сделке, – сказал доктор Полстед. – Но, видишь ли… Кажется, под конец он просто сошел с ума. Он…

Лиру потрясла глубокая боль, отразившаяся в этот момент на лице доктора. Он смотрел на Элис, а та отвечала ему взглядом, полным такой же муки. Потом доктор Полстед опустил голову, не находя больше слов.

– Вот и еще одна причина, по которой нам так трудно было все тебе рассказать, – севшим голосом проговорила Элис. – Видишь ли, Бонневиль меня изнасиловал. Возможно, он бы и на этом не остановился, но Малкольм… Малкольм пришел мне на помощь и… сделал единственное, что ему оставалось. Мы совсем выбились из сил… Думали, что не доживем до утра… Все было так ужасно! И вот…

Она замолчала, не в силах больше говорить. Ее деймон, Бен, положил голову ей на колени, и Элис дрожащей рукой погладила его за ушами. Лире хотелось обхватить себя руками, но она не могла даже шевельнуться. Пан замер и неподвижно сидел у ее ног.

– Единственное, что ему оставалось?.. – прошептала Лира.

– Малкольм убил его, – сказала Аста, деймон Малкольма.

Лира не знала, что сказать. Доктор Полстед по-прежнему смотрел в пол. Потом медленно поднял руку и провел ею по лицу.

– Ты лежала в лодке, спеленатая, – сказала Элис, – и он не хотел оставлять тебя одну. Поэтому Аста осталась с тобой, а Малкольм пришел туда, где Бонневиль… в общем, туда, где он на меня напал. А Аста за тобой приглядывала.

– Значит, вы с ней разделились? – спросила Лира доктора Полстеда. – И вы действительно убили его?

– Это было ужасно. Не знаю, как я это вынес.

– Сколько вам было лет?

– Одиннадцать.

Чуть меньше, чем было Уиллу, когда алетиометр сказал ей, что он – убийца. Лира посмотрела на доктора Полстеда новыми глазами – так, словно видела его впервые. Она представила себе рыжего мальчика, который убивает опытного тайного агента, и тут тотчас же увидела другую параллель: Уилл в своем мире тоже убил сотрудника секретной службы. Какие еще совпадения ей предстоит увидеть? Алетиометр мог бы подсказать, но до чего же долго придется искать ответ! И как быстро у нее это получалось когда-то: пальцы порхали по шкале быстрее мысли, а мысль без колебаний спускалась по лестницам толкований во тьму, где пряталась истина!

– И его мы тоже должны поберечь, – вдруг сказала Ханна.

Лира моргнула.

– Алетиометр? Но как вы догадались, что я думаю о нем?

– Ты шевелила пальцами.

– А-а. Теперь придется все скрывать. Сдерживаться в каждом движении, в каждом слове… И ведь я обо всем этом понятия не имела! Даже не догадывалась! Не знаю, что сказать…

– Пантелеймон тебе поможет.

Но Ханна не знала, в каких натянутых отношениях были они с Паном. Лира никому об этом рассказывала. Разве кто-то сможет такое понять?

– Уже поздно, – заметил доктор Полстед. – Если хотим успеть поужинать, пора возвращаться в город.

У Лиры было такое чувство, словно прошла неделя. Она медленно встала и обняла Элис, а та в ответ крепко сжала ее в объятиях и поцеловала.

– Теперь у нас союз, – сказала Ханна. – Не забывай об этом ни на секунду.

– Не забуду, – пообещала Лира. – Спасибо вам! Честно говоря, у меня все еще голова идет кругом. Столько всего, о чем я даже не знала!

– Это мы виноваты, – вздохнул доктор Полстед. – Но мы загладим вину, вот увидишь. Ты сегодня ужинаешь в зале?

– Нет. Я должна есть со слугами. Магистр ясно дал это понять.

– Ублюдок, – пробормотала Элис, и на губах Лиры мелькнула улыбка. – Ладно, я иду в «Форель». Увидимся позже.

И она направилась в сторону Годстоу, а Лира с доктором Полстедом зашагали к центру города, по улицам Иерихона, где все еще сновали покупатели, а витрины магазинов ярко светились, суля безопасность и тепло.

– Лира, – через некоторое время заговорил доктор, – я надеюсь, ты не забудешь, что меня зовут Малкольм. А миссис Лонсдейл зовут Элис.

– К этому еще надо привыкнуть.

– И не только к этому. Все это насчет слуг… задумано специально, чтобы тебя унизить. Во всем Иерихоне не найдется ни одного ученого, который не ценил бы твое общество. И хотя сам я теперь работаю в Дареме, я это знаю наверняка.

– Он сказал, будто несколько человек ему на меня пожаловались. Заявили, что мне не подобает ужинать в большом зале, и все такое.

– Он лжет. Но если кто-то и сказал нечто подобное, это был не ученый.

– Ну, если он пытался унизить меня таким образом, у него ничего не вышло, – пожала плечами Лира. – Ужинать среди друзей – это не унижение. Они ведь тоже часть моей семьи. И если он думает о моей семье подобным образом, то ему же хуже.

– Вот и славно.

С минуту оба молчали. Лира думала, что все равно никогда не сможет расслабиться в присутствии этого… м-м-м… Малкольма, – и неважно, что он для нее сделал девятнадцать лет назад. Но тут он сказал нечто, от чего ей стало совсем неловко:

– Э-э-э… Лира… по-моему, нам с тобой нужно еще кое-что обсудить, как ты думаешь?

Глава 8. Литтл-Кларендон-стрит

– Деймонов, – произнесла она очень тихо, как будто надеясь, что он не расслышит.

– Именно. Вчера вечером ты, наверное, была потрясена не меньше моего.

– Да, наверное.

– Кто-нибудь знает, что вы с Пантелеймоном можете разделяться?

– Никто на свете. – Она тяжело сглотнула. – Северные ведьмы умеют отделяться от деймонов. Я узнала об этом от одной из них, ее звали Серафина Пеккала. Я встретила ее деймона и говорила с ним задолго до того, как познакомилась с ней самой.

– Я тоже как-то встретил ведьму и ее деймона… Во время того потопа.

– И есть еще город с арабским названием… разрушенный город, в котором живут деймоны без людей.

– Кажется, и о нем я тоже слышал. Не знал, верить или нет.

Некоторое время они шли молча.

– Есть еще кое-что… – начала Лира.

– Думаю, есть… – одновременно с ней сказал он.

– О, простите.

– Говори первая.

– Ваша Аста видела Пантелеймона, а он – ее. Только не знал, кто она, до вчерашнего вечера.

– Да, пока не увидел ее у Элис.

– Ага. Так вот… Ох, это так трудно.

– Оглянись.

Она обернулась и увидела то, что он уже давно почувствовал: их деймоны шли рядом, сблизив головы, и о чем-то оживленно шептались.

– Гм… – только и сказала она.

Они как раз были на углу Литтл-Кларендон-стрит, которая через пару сотен ярдов впадала в широкую Сент-Джайлс. До Иордана отсюда было не больше десяти минут ходу.

– У тебя найдется немного времени – пропустить по стаканчику? Думаю, нам стоит поговорить в несколько более непринужденной обстановке, чем посреди улицы.

– Ладно, – пожала плечами она. – Давайте.

Оксфордская jeunesse dorée[6] сделала Литтл-Кларендон-стрит модным местом. Магазины дорогого платья, элегантные кофейни, коктейль-бары и цепочки антарных светильников над головой превратили ее в уголок совсем другого города. Малкольм не мог знать, отчего глаза Лиры вдруг наполнились слезами, хотя сами слезы от него, конечно, не укрылись. Пустынный Читтагацце, сияющий огнями, – заброшенный, безмолвный, волшебный… там она впервые встретила Уилла. Лира вытерла глаза и ничего не сказала.

Малкольм привел ее в псевдоитальянское кафе со свечами в горлышках оплетенных соломкой бутылок и скатертями в красно-белую клетку. Стены в нем пестрели туристическими плакатами убийственных расцветок. Лира с подозрением огляделась.

– Здесь совершенно безопасно, – заверил ее Малкольм. – В других местах говорить может быть рискованно, но уж «La Luna Caprese» точно никакой опасности не таит.

Он заказал бутылку кьянти – спросив предварительно Лиру, согласна ли она. Лира молча кивнула. Когда вино попробовали, одобрили и разлили по бокалам, она решилась.

– Мне нужно вам кое-что сказать. Только учтите, у меня еще не все в голове уложилось. Теперь, когда я знаю про вас и вашего деймона, я, наконец, могу вам все рассказать. Но только вам одному. Я столько всего узнала за последние пару дней, что у меня голова идет кругом… если вам покажется, что я несу чушь, остановите меня, я лучше объясню еще раз.

– Обещаю.

Лира начала с того, что случилось с Паном в понедельник ночью: нападение, убийство, бумажник, который нужно было передать Лире. Малкольм слушал ее в немом изумлении, хотя никакого скепсиса и в помине не было – уж он-то хорошо знал, что такие вещи действительно случаются. Но кое-что все равно показалось ему очень странным.

– То есть жертва и его деймон знали про разделение?

– Да, – сказал Пан у Лиры из-под локтя. – И их это не потрясло, как большинство нормальных людей. Они тоже умели разделяться. Она наверняка увидела меня на дереве во время нападения и решила, что мне можно довериться. Ну, то есть я так думаю.

– А потом Пан принес бумажник мне в Святую Софию… – продолжила Лира.

– Вот тогда-то Аста меня и засекла, – подхватил Пан.

– …но тут случилось еще много всего, и заглянуть в бумажник мы смогли только на следующее утро.

Лира взяла сумку, порылась в ней, вытащила бумажник и незаметно передала под столом Малкольму. Он обратил внимание на отметины зубов Пана и на характерный запах, который тот назвал дешевым одеколоном… хотя Малкольму он показался чем-то другим… более диким, что ли. Слушая Лиру, он открыл бумажник и стал доставать все, что в нем было. Карточку Бодлианской библиотеки, удостоверение сотрудника университета, дипломатические документы… пока все выглядело очень знакомым. У него самого бумажник в свое время был набит примерно тем же самым.

– Он откуда-то возвращался в Оксфорд, я так думаю, – говорила Лира. – Вот поглядите на laissez-passer: по ним можно проследить его путь из Синьцзяна. Возможно, он шел в Ботанический сад, когда на него напали.

Малкольм снова уловил легкий след запаха. Он поднес бумажник к носу, и словно где-то вдалеке прозвенел звонок или солнце сверкнуло на заснеженной вершине – всего на долю секунды, и тут же пропало.

– Больше он ничего не сказал – тот человек, которого убили?

Вопрос был адресован Пану, и тот крепко задумался, а потом покачал головой.

– Нет. Он был уже почти мертв. Только велел мне вытащить бумажник у него из кармана и отнести его Лире… Ее имени он, конечно, не знал. Сказал отнести его моей… Решил, наверное, что нам можно доверять, раз уж сам знал про разделение.

– Ты отнесла это в полицию?

– Конечно. Первым делом на следующее утро, – кивнула Лира. – Но пока мы ждали в участке, Пан услышал голос одного полисмена…

– …и это был первый убийца, тот, которого не ранили, – вставил Пан. – Я узнал голос. Очень характерный.

– Поэтому мы спросили о чем-то другом и поскорее ушли, – продолжила Лира. – Решили, что не стоит отдавать улику в руки убийце.

– Разумно, – согласился Малкольм.

– Да, и еще одно. Тот, которому порезали ногу, – этого человека зовут Бенни Моррис.

– А это ты откуда знаешь?

– Я знаю одного парня, он работает на почтовой сортировочной станции. Я спросила, не повредил ли у них кто-то ногу, и он подтвердил, что да, есть такой большой и безобразный тип по имени Бенни Моррис – очень подходит под наше описание.

– И тогда?..

– В бумажнике был еще ключ от камеры хранения, – медленно проговорила Лира. – Такие подходят к шкафчикам на вокзале.

– Что ты с ним сделала?

– Подумала, что надо пойти и забрать то, что в ней находится.

– Только не говори, что ты так и поступила!

– Именно так я и поступила. Потому что он вроде как доверил это нам – бумажник и все, что в нем было. И я решила, что надо позаботиться о его имуществе раньше, чем те двое поймут, что случилось, и тоже отправятся на поиски.

– Убийцы знали, что у него был багаж, – сказал Пан. – Они спрашивали друг друга, была ли у него сумка, куда он мог ее бросить и точно ли ее нигде нет. Как будто им кто-то сказал, что сумка должна быть.

– Что же было в камере хранения?

– Рюкзак. Сейчас он спрятан под полом в моей комнате в Иордане.

– Ты уверена, что он там?

Она кивнула.

Малкольм взял свой стакан и залпом осушил его и встал.

– Мы должны пойти и забрать его. Немедленно. Пока он там, ты, Лира, в огромной опасности. И это не преувеличение. Идем.

* * *

Пять минут спустя они свернули с Броуд-стрит на Терл-стрит – узкий проезд, куда выходили главные ворота Иордан-колледжа вместе с надвратной башней.

Они уже подходили к привратницкой, когда двое мужчин, одетых в безликую рабочую одежду, вышли оттуда и двинулись в сторону Хай-стрит. У одного из них на плече висел рюкзак.

– Ну, вот и все, – тихо сказала Лира. – Это он.

Малкольм едва не рванул за ними, но Лира успела крепко схватить его за руку.

– Подождите. Ведем себя тихо. Нельзя, чтобы они обернулись. Идем внутрь.

– Но я бы мог их поймать!

– Не нужно.

Двое быстро уходили прочь. Малкольм столько всего хотел сказать, но сдержался. Лира была совершенно спокойна и даже как будто чем-то довольна. Малкольм бросил последний взгляд на удаляющихся «рабочих» и последовал за Лирой внутрь. Лира разговаривала с привратником.

– Да, они сказали, что пришли выносить твою мебель, Лира. Только что ушли. Один из них что-то нес.

– Спасибо, Билл. А эти двое не сказали, откуда они?

– А как же, вот и карточку мне оставили.

Карточку Лира тут же показала Малкольму. «Дж. Кросс, Переезды», – значилось на ней. И адрес в Киндлингтоне, за несколько миль к северу от Оксфорда.

– Знаете что-то об этом Дж. Кроссе? – спросил у привратника доктор Полстед.

– Нет, сэр, первый раз слышу.

Они взбежали на два лестничных пролета к комнате Лиры. Малкольм с первого курса не поднимался по этой лестнице, но она с тех пор почти не изменилась. На верхнем этаже по обе стороны от маленькой площадки было две комнаты. Лира отперла правую дверь и включила свет.

– Господи боже! – вырвалось у Малкольма. – Ну что нам стоило прийти на пять минут раньше!

В комнате царил ужасный беспорядок. Стулья перевернуты, книги сброшены с полок на пол, бумаги – кучей на столе. Ковер валялся в углу, в полу не хватало доски.

– Ну, что ж, они его нашли, – заметила Лира.

– Он был там, под полом?

– Мой любимый тайник, – кивнула она. – Да не расстраивайтесь вы так. Они просто обязаны были найти неприбитую доску. Хотела бы я посмотреть на их рожи, когда они откроют рюкзак.

Она… улыбалась. Впервые за много дней мрачная тень покинула ее глаза.

– И что же они там найдут? – осторожно спросил осведомился Малкольм.

– Две книги из библиотеки исторического факультета, мои записи по экономической истории за прошлый год, свитер, который мне слишком мал, и две флакона шампуня.

Малкольм расхохотался. Лира порылась в книгах на полу и протянула ему две.

– Вот эти были в рюкзаке. Я их прочесть не смогла.

– Эта, кажется, на анатолийском… что-то о ботанике, судя по всему. А эта на таджикском. Так-так. Что еще там было?

Из кучи бумаг, расползшейся по всему столу и отчасти по полу, Лира выудила картонную папку – точно такую же, как несколько других.

Малкольм сел и открыл ее.

– Я пока загляну в спальню, – сказала Лира и скрылась в комнатке по ту сторону лестничной площадки.

Папка была надписана ее рукой. Малкольм сообразил, что она предусмотрительно вытащила свои записи и заменила чужими, – так оно и оказалось. Перед ним было вроде написанных карандашом дневниковых заметок. Далеко продвинуться он, впрочем, не успел: Лира вернулась со старой потертой жестянкой из-под курительного листа, в которой оказалась примерно дюжина миниатюрных бутылочек, заткнутых пробками, и несколько таких же маленьких картонных коробочек.

– Это тоже было в рюкзаке, – сообщила она. – Но я понятия не имею, что в них такое. Какие-нибудь образцы?

– Лира, ты поступила очень умно. Но ты действительно в опасности. Они каким-то образом узнали, кто ты, и знают, что тебе известно об убийстве. Скоро они догадаются и о том, что содержимое рюкзака осталось у тебя. Не думаю, что тебе стоит оставаться здесь на ночь.

– Мне больше некуда пойти, – возразила она. – Разве что в Святую Софию, но и о ней они уже тоже наверняка знают.

Она сказала это совершенно будничным тоном и никакого сочувствия явно не ждала. Это выражение лица он помнил очень хорошо, еще с того времени, когда пытался чему-то ее учить: то же презрительное и вызывающее упорство таилось сейчас на дне ее глаз.

– Надо об этом подумать… Ты могла бы пойти к Ханне.

– Чтобы она тоже оказалась в опасности? Они, скорее всего, знают, что мы как-то связаны. Да еще к ней на Рождество приезжает сестра, так что ей будет просто некуда меня деть.

– А каких-нибудь друзей, у которых можно остановиться, у тебя нет?

– Ну, есть разные люди, у которых я раньше проводила Рождество, – но это они меня приглашали, я никогда не напрашивалась. Странно будет, если я вдруг начну проситься в гости. И к тому же… не знаю… Я просто не хочу больше никого впутывать.

– Но здесь ты оставаться не можешь, это ясно…

– Здесь я чувствовала себя безопаснее всего.

Лира наконец-то растерялась. Подобрала подушку с пола, обхватила руками, прижала к себе. «Почему она так не обнимает своего деймона?» – промелькнуло в голове у Малкольма. И тут у него в голове вспыхнуло то, что он, конечно, уже заметил, но как-то пропустил мимо внимания. Лира и Пантелеймон явно недолюбливали друг друга. У него внутри будто завязался узел. Ему вдруг стало их ужасно жалко.

– Так, у моих родителей есть паб в Годстоу. «Форель». Уверен, ты сможешь остановиться у них как минимум до конца каникул.

– А работать там можно?

– Ты имеешь в виду… – Малкольм слегка сконфузился, – достаточно ли там тихо, чтобы заниматься?

– Нет, – ответила она. – Я имею в виду работать в баре. Или на кухне. Или еще где. Чтобы платить за проживание.

Он видел, как она на самом деле горда и как потрясло ее откровение декана о том, что денег нет.

– Если хочешь… Да, они, думаю, были бы очень рады.

– А, тогда хорошо.

Да, о ее упрямстве он знал не понаслышке… интересно, сколько еще человек успели заметить это одиночество в ее взгляде вот в такие моменты, когда она не «держит лицо»?

– Тогда не будем терять времени, – сказал он. – Отправимся туда сегодня же, как только ты будешь готова.

– Здесь бы нужно прибрать, – она махнула рукой в сторону разгрома. – Нельзя же все вот так бросить.

– Просто верни книги на полки и поставь мебель, как была. А в спальне тоже все вверх дном?

– Да. Одежда кучей на полу, кровать перевернули…

Голос у нее перехватило, в глазах что-то блеснуло. Шутка ли, когда твой дом разграбили…

– Знаешь что, – сказал он. – Я сам поставлю книги на полки и бумаги приведу в порядок… И, думаю, с мебелью тоже разберусь. Ты иди, собери какую-нибудь одежду в сумку. Постель оставь в покое. Скажем Биллу, что грузчики оказались парой воров и ему следовало хорошенько подумать, прежде чем пускать в колледж кого попало.

Он снял тряпичную сумку с вешалки за дверью.

– Вот сюда можно положить содержимое рюкзака?

– Да… Да, конечно. Я пойду возьму одежду.

Малкольм поднял с пола книгу.

– Ты это читаешь?

«Вечный обманщик» Саймона Талбота…

– Да, – кивнула она. – Но я в ней не уверена.

– Автору бы это понравилось.

Он положил в сумку три папки, две книги и пригоршню бутылочек и коробочек. Еще немного, и они благополучно окажутся у Ханны в сейфе. Надо будет немедленно связаться с «Оукли-стрит», подразделением секретной службы, в котором они с Ханной оба состояли… а потом наведаться в Ботанический сад, куда так и не добрался злосчастный доктор Хассаль со своими образцами.

Он выпрямился и принялся расставлять книги на полки. Вошла Лира.

– Ты готова? Книги я распихал как попало. Боюсь, потом все равно придется поставить по порядку.

– Спасибо. Я очень рада, что вы были со мной, когда мы вернулись сюда. Обдурить их с рюкзаком – это, конечно, очень хорошо, но я даже не догадывалась, как это будет отвратительно… Ох, не знаю. Они трогали мою одежду…

Пан о чем-то тихо переговаривался с Астой. Она все расскажет потом Малкольму, и Пан это явно понимал. Как и Лира.

– Нет, – задумчиво проговорил Малкольм, – Биллу мы не скажем ни слова. Он захочет вызвать полицию, и придется ему объяснять, почему этого делать не надо. Он запомнит и начнет проявлять ненужный интерес. Лучше уж вообще ничего не говорить. Если спросит, это действительно были грузчики, но они перепутали дату.

– А если в дело вмешается полиция, они с легкостью сложат два и два. Поймут, что я знаю про убийство… Но вот что интересно: как они сумели отследить рюкзак? За нами точно никто не шел.

– У другой стороны тоже есть алетиометр.

– Тогда, наверно, у них есть и очень хороший толкователь. Это не самый простой адрес. Детали такого рода очень трудно узнать. Скорее всего, за мной все это время следили. Боже, какая гадость!

– Да уж. А теперь давай-ка поскорее доставим тебя в Годстоу.

Лира подобрала «Вечного лжеца», убедилась, что закладка все еще на месте, и сунула книгу в свой рюкзак.

* * *

Мистер и миссис Полстед появление сына в компании Лиры ничуть не смутило. Они сразу согласились приютить ее в «Форели», отвели удобную комнату, не возражали, чтобы она работала в баре или на кухне – где будет полезней, и вообще показали себя самыми чудесными родителями на свете.

– В конце концов, это же он тебя тогда увез, – сказала миссис Полстед, ставя перед Лирой тарелку говяжьего рагу. – Вполне справедливо, чтобы он и привез обратно. Шутка ли, почти двадцать лет прошло!

– Я, между прочим, только что об этом узнала, – заметила Лира. – О том, что меня увозили. Я была слишком мала и ничего не помнила. А где монастырь? Далеко отсюда?

– Да вон, через реку. Только там сейчас одни руины. Потоп сильно его разрушил, восстанавливать оказалось слишком дорого. Много сестер погибло в ту ночь. У оставшихся не хватило сил, чтобы возродить прошлое. Ты же вряд ли помнишь сестру Фенеллу или сестру Бенедикту? Да куда тебе, слишком была мала.

Лира покачала головой – с набитым ртом.

– Сестра Бенедикта всем заправляла, – продолжала миссис Полстед. – А Фенелла в основном за тобой присматривала. Самая милая старушка на свете, уж ты мне поверь. Малкольм души в ней не чаял, совсем был убит горем, когда потом вернулся и узнал, что ее уже нет. Ах ты господи, я думала, вовек его не прощу – уж как он заставил меня поволноваться! Взял и исчез, ни слова не сказал… Конечно, мы решили, что он утонул, и Элис с ним, и ты тоже. Вот только каноэ пропало. И мы думали, может, он успел в него забраться. Крепко держались за эту надежду, пока он не вернулся – весь побитый, помятый, усталый, да еще и подстреленный.

– Подстреленный? – ахнула Лира.

Рагу оказалось хоть куда, она была голодна, как волк, но желание узнать все, что могла рассказать матушка Малкольма, оказалось сильнее.

– В руку, да. У него до сих пор шрам остался. И такой измученный был, как будто ни капли жизни в нем не осталось. Спал – сколько же? – дня три, наверное, без просыпу. А потом болел. Все от грязной воды, которую потопом принесло, помяни мое слово. Как рагу? Может, еще картошки?

– Спасибо. Просто пальчики оближешь. Я вот одного не пойму: почему я ничего этого не знала? Сама я бы не вспомнила, так почему мне никто ничего не сказал?

– Хороший вопрос, милая. Я так думаю, поначалу все просто с ног сбивались, присматривая за тобой. Для колледжа это ведь целое дело. Место старое, замшелое, куча ученых – и никаких младенцев там никогда не было. Никто не знал, как это вышло, а Элис бы им ни за что не сказала. Что тебе Мал рассказал о том, как они привезли тебя в Иордан с лордом Азриэлом?

– Да я вообще об этом несколько часов назад узнала! До сих пор пытаюсь концы с концами свести. Элис я знала только как миссис Лонсдейл. Пока я была маленькая, она всегда была где-то рядом, следила, чтобы я была чистая, аккуратная и вела себя хорошо. Я думала… Ох, не знаю, что я думала. Наверное, что она просто всегда тут была.

– Господь всемогущий, да нет же. Я вот тебе скажу, как я об этом узнала. Старый магистр Иордана, доктор Карн, пригласил нас с Реджем. Наверное, полгода после потопа прошло. Мы понятия не имели, зачем ему понадобились, но приоделись и пришли как-то после обеда. Лето еще стояло, как сейчас помню. Он нас чаем угостил в саду и рассказал все как есть. Мал и Элис сделали, как собирались, и отвезли тебя к лорду Азриэлу – думали, ты у него будешь в безопасности. Я в жизни ничего более безумного не слышала и объяснила Малу, какой он был идиот… Хотя на самом деле я им очень гордилась и горжусь до сих пор. Только ему не говори. В общем, лорд Азриэл потребовал для тебя… это их право защиты.

– Убежище для ученых.

– Оно самое, от твоего имени. И сказал магистру, что ему придется сделать теперь из тебя ученого, чтобы ты имела полное право на защиту. А доктор Карн тогда посмотрел на Мала и Элис – едва не утонувших, грязных как черт, истощенных, в крови – и спросил: а с этими что делать? И лорд Азриэл ему сказал, береги, мол, как зеницу ока. И был таков.

Вот доктор Карн все и устроил. Договорился, чтобы Малкольм пошел в школу Рэдклиффа, и заплатил за его обучение, а потом принял студентом в Иордан. Элис была к образованию не слишком склонна, но голова у нее работала что надо. Умная девка, сообразительная. Магистр предложил ей место, вот так она и стала смотреть за тобой. Вышла за молодого Роджера Лонсдейла, плотника – славный был парень, порядочный. Погиб на стройке, несчастный случай. Овдовела, выходит, еще двадцати ей не исполнилось. Всего не знаю, что с ними случилось в ту проклятую поездку в Лондон на старом каноэ Малкольма. Сын мне и половины, небось, не рассказал, говорит, слишком, мол, было страшно, да только вернулись они с Элис крепкими друзьями. Не разлей вода стали, притом что он в школе учился.

– А до того они разве не дружили?

– Да смертельными врагами они были! Она на него шипела, а он ее в упор не замечал. Терпеть друг друга не могли. Уж она его изводила – на четыре года была старше, а в таком возрасте это много. Дразнила его, подкалывала… – даже как-то пришлось ее отчитать, а он никогда не жаловался. Только губы вот так сожмет, когда несет ей грязную посуду на мойку. А той зимой ей позволили подработать в монастыре, с тобой помогать. У бедной старой Фенеллы и так дел невпроворот было. А быстро ты тарелку-то подчистила! Еще хочешь?

– Нет, спасибо. Это было прямо то что надо!

– А слив печеных? Я в них ликера подлила, имей в виду.

– О, чудесно! Да, если можно.

Миссис Полстед положила ей на тарелку лакомства и добавила сверху жирных сливок. Лира посмотрела на Пана – видел ли он? Пока между ними не настало отчуждения, он все время дразнил ее за хороший аппетит. Но Пан сидел на полу, поглощенный разговором с деймоном миссис Полстед, старым седым барсуком.

– Малкольм кое-что мне рассказывал про этого вашего нового магистра. – Миссис Полстед снова присела к столу. – Плохо он с тобой обошелся.

– Ох, видите ли… даже не могу сказать, плохо или нет. У меня в голове все перепуталось. Все случилось так быстро… Если деньги, на которые я жила, действительно закончились, как он сказал, тут уж не поспоришь. Я ведь ничего толком не знаю, кроме того, что от него услышала. А… Малкольм сказал вам, как меня выставили из комнат?

Она в первый раз назвала его Малкольмом, и вышло немного неуклюже.

– А как же. Гадкий поступок, низкий. Колледж богат, как Али-Баба. И никакому студенту твои комнаты, конечно, не нужны. Подумать только, выгнать девочку из квартиры, где она всю жизнь жила!

– Ну, он там главный, а я… Не знаю. Все так сложно. У меня все как будто ускользает между пальцами. Думала, я себе лучше представляю положение дел.

– Оставайся у нас столько, сколько захочешь, Лира. Места много, да и мне лишняя пара рук никогда не помешает. Девушка, которую я собиралась нанять на Рождество, отправилась работать к Босуэлу, ну и скатертью дорога.

– Я работала там две зимы назад. Ни сна, ни отдыха.

– Все думают, что там так шикарно: духи, притирания и всякое такое, да только за всем стоит адский труд.

Лира вдруг сообразила, что, когда работала у Босуэла, она наверняка продавала и то, что было изготовлено на фабрике отца Мириам – но с Мириам она тогда знакома не была знала и потому не обратила внимания. Весь мир студенческих дружб и приятельств, вся мирная, скромная жизнь колледжа Святой Софии казались ей теперь далекими и какими-то ненастоящими.

– А теперь давайте-ка я вам с посудой помогу, – сказала она и вскоре была уже по локти в мыльной воде, чувствуя себя почти как дома.

* * *

Ночью Лире снился сон. Она увидела кошку на залитом луной газоне. Сначала это ее совсем не заинтересовало, но потом, вздрогнув так, что едва не проснулась (и уж точно разбудила Пантелеймона), Лира узнала Кирьяву, деймона Уилла. Кошка подошла к ней по седой от луны траве и потерлась о руку, которую Лира ей протянула. Уилл даже не подозревал, что у него есть деймон, пока ее не оторвали у него от сердца на мертвых берегах – как от Лиры оторвали Пана. Лира словно вспоминала то, что случилось в ином времени… или, может быть, в будущем – и важность всего этого захлестнула ее с головой, как приливная волна, столь же мощная, как и радость, которую они делили когда-то с Уиллом. Красный дом из дневника тоже возник во сне, и теперь она знала, что находится внутри! Знала, зачем ей туда нужно! Знание это было неотъемлемой частью всего, что она знала. Лире-во-сне казалось, что они только вчера странствовали вчетвером в мире мулефа, и это время было окружено, пропитано такой любовью, что она заплакала, не просыпаясь, и проснулась на подушке, мокрой от слез.

Пан смотрел на нее. Он был совсем рядом, но ни слова ей не сказал.

Лира попыталась запомнить всё, что видела, каждый образ из сна, но греза растаяла за секунды. Осталась лишь любовь – острая, пьянящая, пронизывающая все вокруг.

* * *

Малкольм позвонил в колокольчик у двери Ханны.

Две минуты спустя они сидели вместе у огня, и он рассказывал ей про убийство, бумажник, рюкзак и про Лиру в «Форели». Ханна слушала его, не перебивая. Малкольм превосходно пересказывал события, придавая каждому должный вес и расставляя в наилучшем порядке.

– А что у тебя в сумке? – деловито спросила она.

– Так. – Он поставил сумку между колен. – Сначала бумаги. У меня не было времени посмотреть их как следует, но сегодня ночью я их все сфотограммирую. Далее две книги. Вот эта, анатолийская, по ботанике. И еще одна.

Ханна взяла вторую. Скверно переплетенная и неумело отреставрированная; бумага грубая, хрупкая; типографский набор непрофессиональный. Ее явно много читали: обложка засалена, некоторые страницы – с загнутыми углами, на многих – карандашные пометки на том же языке, что и основной текст.

– Похоже на стихи. Но язык непонятный, – сказала она.

– Это таджикский, – пояснил Малкольм. – Эпическая поэма, называется «Джахан и Рухсана». Прочесть целиком я не могу, но название разобрал.

– А вон там что за бумаги?

Это был дневник доктора Штрауса с описанием путешествия через Карамаканскую пустыню.

– Полагаю, здесь скрыт ключ ко всему, – сказал Малкольм. – По дороге сюда я заглянул в «Ягненок и флаг» и прочел эти записки. Ты тоже прочти. Много времени это не займет.

Ханна, сгорая от любопытства, взяла пачку страниц.

– Так ты говоришь, бедняга был ботаником?

– Завтра схожу в Ботанический сад. Посмотрим, что они мне скажут. В рюкзаке было несколько флакончиков – вот они – и коробочек, вроде бы с семенами.

Ханна взяла бутылочку, посмотрела на свет, понюхала, попыталась разобрать этикетку.

– Ol. R. tajikae… Ol. R. chashmiae… Не так-то просто разобрать. Ol. – это наверняка oleum, масло. R. – вероятно, роза.

– Вот и я так думаю.

– А это семена? – она потрясла одну из коробочек.

– Надо полагать. У меня не было времени открыть.

– Ну, так давай посмотрим.

Крышка оказалась тугой, с ней пришлось повозиться. Наконец, Ханна высыпала в ладонь содержимое: пару десятков мелких семян, неправильной формы и серовато-коричневого цвета.

– R. lopnoriae… – прочитал Малкольм на крышке. – Это интересно. Узнаешь?

– Должно быть, семена розы, хотя я, конечно, могу и ошибаться. Но выглядят как роза. А что тут интересного?

– Название вида. Вообще, ботаник, у которого рюкзак набит семенами, – в этом нет ничего необычного… Я что-то пытаюсь вспомнить, вот только никак не могу понять что. Похоже, это может заинтересовать «Оукли-стрит».

– Вот и я так думаю. Увижу Гленис в субботу на мемориальной службе по Тому Надженту и поговорю с ней.

– Отлично, – кивнул Малкольм. – Но об убийстве и краже лучше не упоминать. Ханна… что тебе известно про Лобнор?

– Это озеро? Или пустыня? В любом случае это где-то в Катае. Никогда там не бывала, но слышала название несколько месяцев назад в связи… с чем же?

– Там где-то есть научно-исследовательская станция. В основном они занимаются метеорологическими исследованиями, но и кое-чем другим тоже. И там необъяснимым образом пропали несколько ученых. Ходили слухи про Пыль.

– Вспомнила! Чарли Кейпс мне рассказывал.

Чарльз Кейпс был священником англиканской церкви и тайным другом «Оукли-стрит». Он занимал рискованную позицию: за отступничество церковь карала очень строго, а церковные суды не признавали апелляций. Им было известно только одно объяснение: дьявольское искушение. Передавая информацию «Оукли-стрит», Кейпс ставил под удар свою карьеру, свободу, а возможно, и саму жизнь.

– Значит, Магистериум интересуется Лобнором, – задумчиво сказал Малкольм. – И, вероятно, розами тоже.

– Ты собираешься отнести все материалы в Ботанический сад?

– Да, но сначала сфотограммирую бумаги. И, Ханна…

– Да?

– Нам придется рассказать Лире про «Оукли-стрит». Она слишком уязвима. Ей пора узнать, где искать помощи и защиты, если что. «Оукли-стрит» сможет предоставить и то и другое.

– Я ей уже едва не сказала, – кивнула Ханна. – Но все-таки удержалась. Думаю, ты прав, мы ей расскажем. Все это напомнило мне о другом рюкзаке, который много лет назад принадлежал Джерарду Бонневилю. Столько материалов – никогда не видела такой сокровищницы! И ее алетиометр!

– Кстати, об алетиометрах. Меня тревожит, что другая сторона сумела так быстро выследить Лиру и рюкзак. Это ведь не совсем обычно, да?

– И подтверждает наши догадки, – нахмурилась Ханна. – Уже много месяцев ходят слухи о новом способе чтения алетиометра. Весьма… неортодоксальном. Отчасти экспериментальном. Новый способ подразумевает отказ от точечной сосредоточенности, необходимой для классического метода. Не могу объяснить, как это работает: единственный раз, когда я его попробовала, мне было очень плохо. Но, судя по всему, если приноровиться, ответы приходят гораздо быстрее, а книги и вовсе не нужны.

– И многие им сейчас пользуются?

– В Оксфорде никто, насколько я знаю. Общее мнение его пока не принимает. Большинство открытий новым методом было сделано в Женеве. У них там есть какой-то исключительно одаренный молодой человек. Ни за что не угадаешь, к…

– А Лира? – перебил он. – Она пробовала этот новый метод?

– Возможно, раз или два, но без особого успеха.

– Извини, я тебя перебил. Так что же я ни за что не угадаю?

– Это юное женевское дарование зовут Оливье Бонневиль.

Глава 9. Алхимик

Прочитав дневник Штрауса, Ханна сразу согласилась с Малкольмом, что в «Оукли-стрит» должны это увидеть, и как можно скорее. Поэтому, придя домой, он немедленно принялся за работу. На то, чтобы сфотограммировать бумаги из рюкзака Хассаля и титульные листы обеих книг, ушла целая ночь: было уже почти пять часов утра, когда Малкольм, наконец, положил фотокассеты в холодильник и отправился спать.

Но прежде чем заснуть, Аста спросила:

– Она не потеряла свой пистолет?

Все агенты «Оукли-стрит» такого высокого ранга, как Ханна, должны были пройти курс самообороны без оружия и раз в год сдавать экзамен по стрельбе из пистолета. Ханна выглядела – да и была – кроткой, седой ученой дамой, но постоять за себя могла.

– Она хранит его в сейфе, – сказал Малкольм. – И наверняка старается лишний раз не доставать.

– Лучше бы держать его под рукой.

– Ну, скажи ей сама. Я-то уже пытался.

– А что мы будем делать с этим Оливье Бонневилем?

– Пока ничего, только строить догадки. Сын? У Бонневиля вполне мог быть ребенок. Еще один вопрос, на который нужно найти ответ. Посмотрим, что знают в «Оукли-стрит».

* * *

После завтрака Малкольм отдал пленки для обработки надежному мастеру и, выйдя на Хай-стрит, направился к Ботаническому саду. День был хмурый и серый, пахло дождем, но окна административного здания ярко сияли на фоне громадного тиса.

Секретарша сначала попыталась избавиться от посетителя: мол, директор занят, к ней можно только по записи. Но стоило Малкольму сказать, что он пришел по делу, связанному с Родериком Хассалем, как она забыла о формальностях и уставилась на гостя круглыми глазами.

– Вы знаете, где он? – спросила она, а ее деймон, маленький бостон-терьер, вскочил и еле слышно заскулил, подняв шерсть на загривке.

– Именно об этом я и хотел бы поговорить с директором.

– О, да, конечно. Прошу прощения.

Секретарша встала из-за стола и прошла во внутренний кабинет, а деймон побежал следом, едва не наступая ей на пятки. Через несколько секунд она вышла и заявила:

– Профессор Арнольд готова принять.

– Спасибо, – сказал Мальком и вошел в кабинет.

Секретарша прикрыла за ним дверь.

Профессор Арнольд оказалась женщиной лет сорока, белокурой, стройной и очень строгой на вид. Посетителя она встретила стоя. Деймон-колибри, порхавший над ее ухом, через секунду-другую опустился и удобно устроился на плече, а директор сразу приступила к делу:

– Что вам известно о Родерике Хассале?

– Я-то надеялся, что вы сможете мне о нем рассказать. Я знаю только то, что здесь, – ответил Малкольм и поставил сумку на директорский стол, где царил идеальный порядок. – Это я нашел на автобусной остановке. Подумал, что кто-то забыл. Подождал пару минут – может, кто вспомнит и вернется. Но никто не пришел. Тогда я подумал, что нужно выяснить, кто владелец. Внутри, среди прочего, я нашел бумажник.

Профессор Арнольд достала бумажник из сумки, мельком взглянула на него и снова уставилась на Малкольма.

– Так я выяснил, что владелец этих бумаг – ваш сотрудник, – продолжал тот. – И решил принести их сюда.

– На автобусной остановке, говорите? На какой?

– На Абингдон-роуд, в сторону центра.

– Когда?

– Вчера утром.

Профессор Арнольд отложила бумажник и взяла одну из папок. Быстро пробежав глазами содержимое, она обратилась ко второй папке, а затем и к третьей. Малкольм стоял и ждал, когда она заговорит сама. Наконец, она подняла голову и пристально посмотрела на него, как будто оценивая.

– Прошу прощения, но мой секретарь не сообщила, как вас зовут, – сказала она.

– Она и сама меня не спросила. Меня зовут Малкольм Полстед. Я преподаватель из Дарема. Когда я упомянул о докторе Хассале, вашу помощницу это явно потрясло. Смею заметить, вы отреагировали так же. Выходит, документы подлинные? Университетские карточки, удостоверения и прочее? Доктор Хассаль действительно существует и он – ваш сотрудник?

– Прошу меня извинить, доктор… Вы же доктор?.. – Он кивнул. – Доктор Полстед, все это застало меня врасплох. Пожалуйста, садитесь.

Он сел на стул лицом к директорскому столу. Профессор Арнольд тоже села и сняла телефонную трубку.

– Мне нужен кофе, – сказала она и, глядя на Малкольма, вопросительно приподняла брови. Тот кивнул. – Не могли бы вы принести нам кофе, Джоан? Две чашки, будьте так любезны.

Затем она снова взяла бумажник, извлекла его содержимое – карточки, паспорта, деньги – и аккуратно разложила на листе промокательной бумаги.

– Почему вы… – Она осеклась, помолчала и заговорила уже совсем по-другому: – Вам не пришло в голову отнести это в полицию?

– Первым делом я заглянул в бумажник, чтобы выяснить имя владельца. И когда я увидел удостоверение и узнал, что он работает здесь, то подумал, что проще будет принести все это прямо сюда – сэкономить всем время. Кроме того, должен признаться, меня одолело любопытство. Видите ли, в одном из документов я увидел название места, где мне и самому довелось побывать, и мне стало интересно, какие исследования вел доктор Хассаль.

– Какого места?

– Лобнор.

Теперь директор смотрела на него не просто изучающе, но с подозрением и даже с тревогой.

– Чем вы там занимались? – резко спросила она и тут же добавила: – Извините, если это прозвучало как обвинение.

– Искал одну могилу. Я, видите ли, историк, и одна из областей, которыми я давно интересуюсь, это история Шелкового пути. Могилу я так и не нашел, но сделал другие открытия, так что поездка оказалась небесполезной. Так позвольте спросить, что же делал доктор Хассаль в Центральной Азии?

– Ну, он ведь ботаник, так что… В общем, там есть исследовательский институт, и мы с Эдинбургским и Лейденским университетами поддерживаем его. Доктор Хассаль работал там.

– Но почему именно там? Я что-то не припоминаю, чтобы в окрестностях Лобнора была богатая растительность… так, редкие тополя, какая-то трава… еще, пожалуй, тамариск…

– Во-первых, там особые климатические условия… Спасибо, Джоан, поставьте и можете идти. Итак, особые климатические условия, которые трудно воспроизвести дальше к северу или к западу, особенно у нас, рядом с океаном. Во-вторых, почва там… м-м-м… содержит некоторые необычные минералы. Ну и, наконец, особые местные методы. Дело в том, что там выращивают цветы, которые просто… короче говоря, больше нигде не растут.

– А доктор Хассаль? Он уже вернулся в Оксфорд? Мне просто любопытно… Я понимаю, что это не мое дело, но все-таки, почему вы так беспокоитесь?

– Я беспокоюсь за него, – сказала профессор Арнольд. – От него давно уже не было вестей. Мы думали, он погиб.

– Неужели? А когда вы начали так думать?

– Несколько недель назад. Он пропал со станции.

– Со станции?

– Ну, мы называем это станцией. Этот исследовательский институт в Ташбулаке.

– Это рядом с Лобнором? И от исчез оттуда?

Профессор Арнольд явно чувствовала себя все более неуютно. Она забарабанила пальцами по столу – ногти были коротко подстрижены, и Малкольм даже заметил под ними грязь, как будто она копалась в земле прямо перед тем, как он вошел.

– Поймите меня правильно, доктор Полстед, – сказала она, – и простите, если мои ответы кажутся уклончивыми. Дело в том, что связь со станцией всегда была медленной и ненадежной. Очевидно, наша информация о докторе Хассале была неверна. Я очень рада, что нашлись эти вещи… Это значит, что он, возможно, еще жив, но я не ожидала… Понимаете, если он сам привез их в Оксфорд, то, конечно… Было бы просто замечательно, если бы он явился сюда лично… Одним словом, я просто не представляю, кто и как мог забыть их на автобусной остановке! Уверена, что он бы этого не сделал. Должно быть, это кто-то другой… Нет, я решительно ничего не понимаю! Надеюсь, его не… О, спасибо вам огромное, доктор Полстед! Спасибо, что принесли это сюда.

– И что вы теперь будете делать?

– Вы имеете в виду, со всем этим? С этими вещами?

Она чего-то испугалась, – и тут же испугалась, что выдала свой испуг незнакомцу. Но деймон-колибри у нее на плече даже не вздрогнул и продолжал серьезно смотреть на Малкольма. Малкольм ответил ему невинным взглядом, стараясь показаться честным и безобидным простачком.

– Там что-то насчет роз? – спросил он.

Директор моргнула. Деймон отвернулся и зарылся клювом ей в волосы.

– Почему вы так решили?

– По двум причинам. Во-первых, эти образцы – семена и розовое масло. Во-вторых – та потрепанная книжка в красной обложке. Это эпическая поэма на таджикском, под названием «Джахан и Рухсана». О паре влюбленных, которые ищут розовый сад. Значит, доктор Хассаль изучал что-то связанное с розами?

– Да, именно так, – кивнула профессор Арнольд. – Больше я вам ничего рассказать не могу, уж простите. Дел очень много: и дипломные работы, и наши местные проекты, и все эти материалы из Ташбулака, не говоря уже о моих собственных исследованиях…

Малкольм в жизни не встречал человека, который до такой степени не умел врать. Он от души ее пожалел: бедняжке пришлось импровизировать, а она еще даже не оправилась от потрясения.

– Не буду больше вам мешать, – сказал он. – Спасибо, что объяснили, что смогли. Если возникнет необходимость со мной связаться…

Он положил на стол визитку.

– Спасибо, доктор Полстед, – сказала директор и пожала ему руку.

– Если появятся новости, дайте мне знать! Этот доктор Хассаль и мне теперь в некотором роде не чужой.

Выйдя из здания, он решил немного посидеть в саду, где тусклое зимнее солнце золотило голые ветви кустарника, а двое молодых людей возились с растениями возле теплиц.

– Надо было сказать ей правду, – заметила Аста.

– Знаю. Но тогда мы втянули бы во все это Лиру. И полицию… А мы ведь помним, что убийца – один из полицейских.

– Да ладно тебе, Мал! Этот полицейский был не при исполнении. Не все же они такие! Просто Пану такой попался. В полиции должны узнать и о том, что произошло, и что это сделал один из них.

– Ты совершенно права, и мне ужасно не по себе от того, что приходится молчать.

– Но?..

– Скоро мы ей расскажем. И полиции тоже.

– Когда?

– Когда узнаем чуть больше.

– И как же ты собираешься это сделать?

– Пока не знаю.

Аста закрыла глаза. Малкольму очень не нравилось, что Лире пришлось одной пойти на такой страшный риск, когда она забирала рюкзак из камеры хранения. Но к кому она могла обратиться за помощью? Уж точно не к нему – по крайней мере тогда. Если ты стал свидетелем убийства и решил не сообщать в полицию, то полагаться можно только на себя.

Придя к этому выводу, он снова задумался о Лире. Аста лежала рядом с ним на деревянной скамейке в позе сфинкса, полузакрыв глаза, – а Малкольм сидел и гадал, как Лира обживается в «Форели», достаточно ли там безопасно и так далее. Эти вопросы тянули за собой десяток других, и все они вращались вокруг одного, самого главного, – но как раз о нем думать пока не хотелось. Похоже, Лира уже не та строптивая и высокомерная девчонка, чьи манеры и тон так выбивали его из колеи несколько лет назад, когда он пытался учить ее. Теперь она стала гораздо более сдержанной или, возможно, не столь уверенной в себе. Более того, она казалась одинокой и несчастной, хотя и старалась делать вид, что у нее все хорошо. И еще эти ее странные, натянутые отношения с деймоном… Но когда они сидели в том итальянском ресторанчике, Лира держалась почти доверительно, почти по-дружески; а как искренне, чуть ли не по-детски беспечно она обрадовалась, что ей так ловко удалось подменить содержимое рюкзака! Нет, главный вопрос не исчез. Малкольм снова вернулся к нему, не в силах сопротивляться.

Он отлично знал, что неуклюж, как бык. Он отдавал себе отчет во всех контрастах: он уже зрелый мужчина, а она так молода; он – крупный и тяжелый, она – худенькая; он флегматичен, она непоседлива…

Он мог бы наблюдать за ней часами. Ни у кого на свете не было таких выразительных глаз, как у Лиры, – огромных, с длинными ресницами, великолепного ярко-синего цвета. Да, она очень молода, но на лице ее уже можно различить, где с годами пролягут складки – от смеха, от сочувствия, от напряжения мысли… и тогда это лицо станет еще прекраснее, еще сложнее и живее. В уголках рта уже виднелись крохотные ямочки – следы улыбки, которая как будто никогда не исчезала окончательно и была готова расцвести в любой момент. А ее волосы цвета темной соломы, слишком короткие и зачастую растрепанные, но всегда такие мягкие и блестящие! Еще в те времена, когда она была его ученицей, ему доводилось наклоняться ей через плечо, чтобы заглянуть в письменную работу, и пару раз он почувствовал легкий запах от ее волос – не шампуня, а теплого молодого тела, – и тотчас же потерялся, забылся в этом запахе. Но она была ученицей, а он – учителем, и думать о чем-то подобном было настолько неправильно, что Малкольм прихлопнул крамольную мысль, не дав ей оформиться до конца.

Но с тех пор прошло четыре года, и так ли уж плохо думать об этом сейчас? Так ли плохо мечтать о том, чтобы обхватить ее лицо ладонями и нежно привлечь к себе, ощущая под пальцами тепло и гладкость щек?

Ему уже приходилось влюбляться, так что он прекрасно понимал, что с ним происходит. Но девушки и женщины, которыми он увлекался раньше, были примерно одного с ним возраста. Почти все. За одним исключением – но там дело обстояло наоборот. Весь его прошлый опыт был тут бесполезен, а Лира к тому же оказалась в такой опасной и сложной ситуации, что докучать ей сейчас своими чувствами было бы непростительно. Но факт оставался фактом. Он, Малкольм Полстед, тридцати одного года от роду, был влюблен в нее. И невозможно было представить, что она тоже когда-нибудь сможет его полюбить.

Тишина просторного сада, доносящиеся издалека голоса двух молодых ботаников, мерные удары их мотыг, мурлыканье деймона… все это в сочетании с недосыпом и сердечным волнением искушало закрыть глаза и надеяться увидеть Лиру во сне. Решительно встав со скамейки, Малкольм сказал Асте:

– Пойдем поработаем.

* * *

Той же ночью, часов в одиннадцать, мистер и миссис Полстед лежали в постели и тихо беседовали. Это был второй вечер, который Лира провела в «Форели». Сейчас она удалилась в свою комнату, а все остальные – девушка, помогавшая на кухне, мальчик на побегушках и помощник бармена – разошлись по домам. Постояльцев сегодня не было.

– Никак не могу заставить ее открыться, – сказал Редж Полстед.

– Лиру? В каком смысле?

– На вид она бодра и весела. Эдакая, знаешь, милая болтушка. Но временами вдруг замолкает и уходит в себя. И все ее лицо меняется. Будто у нее случилось что-то плохое.

– Нет, – возразила его жена, – не в этом дело. Просто ей одиноко. Похоже, она к этому привыкла и ничего другого не ждет, но это ее не радует. Вот почему она такая. Это у нее меланхолия.

– Она даже с деймоном своим почти не разговаривает, – заметил Редж. – Как будто каждый сам по себе.

– А каким счастливым она была ребеночком! Все смеялась, пела, веселилась… Хотя, конечно, это было до того, как… ну, ты знаешь.

– До того, как Малкольм ее увез. Ну, что тут скажешь. Он ведь и сам после этого изменился. И Элис тоже.

– Но они-то были куда старше! На них это не могло не сказаться. А она – что взять с младенца? Они в этом возрасте ничего не помнят. А вот поди ж ты, и она изменилась. Ну и потом, нехорошо с ней обошлись в этом колледже! Это же ее родной дом, могли бы и позаботиться о ней как следует. Так что ничего странного, что она немного грустит.

– Интересно, а родственников у нее нет? Малкольм говорит, что и отец, и мать у нее давно умерли.

– Может и есть какие-нибудь дядья да тетки, но я бы на них не рассчитывала, – проворчала миссис Полстед.

– Почему?

– Да потому, что они давным-давно должны были ее разыскать и забрать! Разве это дело, чтобы девочка росла среди ученых стариков?

– Ну, значит, им на нее плевать. Коли так, оно и к лучшему, что не разыскали.

– Надо думать, – сказала его жена. – Но знаешь, что я тебе скажу: она девушка работящая! С делами Полины управляется быстрее и лучше, чем сама Полина. И если я не найду Лире другую работу, Полина расстроится.

– Но ведь ей не обязательно работать! Она может просто пожить у нас, как гостья. Мы будем только рады, уж я-то точно.

– Да и я тоже, милый, но это не для нас нужно, а для нее. В колледже ей, конечно, задают домашнюю работу, но это не то. Ей важно быть полезной. Вот я и пытаюсь придумать, чем ее занять. Поручить ей такое, чем было бы некому заняться, кроме нее.

– Да, наверно, ты права. Надо подумать. Доброй ночи, солнышко.

И он повернулся на другой бок. А миссис Полстед еще минут пять читала детективный роман, но потом почувствовала, что глаза слипаются, и погасила свет.

* * *

Ханна Релф не догадывалась, что на самом деле Лира все-таки пыталась освоить новый метод работы с алетиометром. Метод этот не был широко известен – работу с алетиометром почти не обсуждали публично, – но в узких кругах специалистов он вызывал бурный интерес.

Инструмент, которым она пользовалась, Малкольм когда-то нашел в рюкзаке Джерарда Бонневиля и сунул в сверток одеял, в котором лорд Азриэл передал Лиру магистру Иордан-колледжа. Когда Лире исполнилось одиннадцать, магистр отдал ей этот драгоценный прибор, и с ним Лира отправилась в свое великое путешествие – на Север и дальше, в другие миры. Поначалу она работала с ним, пользуясь только интуицией, и все получалось само собой. Однако вскоре эта способность пропала: Лира разучилась видеть связи и подобия за символами на шкале, которые прежде раскрывались перед ней так легко и ясно.

Пережить потерю этого дара было нелегко. Утешением, хотя и слабым, служила мысль о том, что усердная учеба снова даст ей возможность понимать алетиометр – хотя бы отчасти; но все равно она не сможет обходиться без книг, в которых запечатлены открытия многих поколений, веками накопленные знания о символах и возможных связях между ними. Какой ужасный контраст! Словно ты когда-то умел летать, как ласточка, но утратил крылья, а взамен получил пару костылей, чтобы хоть как-то ковылять по земле.

И это тоже было одной из причин ее меланхолии. Миссис Полстед не ошиблась: Лира действительно пребывала в меланхолии, а с тех пор, как испортились отношения с Паном, ей не с кем было об этом поговорить. Какой абсурд: они были единым существом, но при этом больше не могли нормально разговаривать друг с другом! Даже просто находиться рядом молча, и то было нелегко. И Лира все чаще ловила себя на том, что шепотом беседует с призраком, со своей фантазией о том, каким сейчас стал Уилл в своем чужом, недосягаемом мире.

Не удивительно, что новый способ обращения с алетиометром ее заинтересовал: это была отличная возможность отвлечься. Методика передавалась из уст в уста. Никто не знал, с чего все началось и кто это придумал, однако ходили слухи о невероятных научных прорывах, о настоящей революции в теории, о сенсационных случаях толкований без помощи книг. Выходит, книги не нужны, они просто лишние! И Лира втайне от всех начала экспериментировать.

На вторую ночь своего пребывания в трактире «Форель» она сидела в постели, опираясь на подушку, согнув колени и подоткнув со всех сторон одеяла. Алетиометр покоился в ее ладонях, сложенных чашечкой. Низкий скошенный потолок, обои в мелкий цветочек, ветхий коврик на полу у кровати – все было необычайно уютным и как будто давным-давно знакомым, а от мягкого желтого света нефтяной лампы казалось, что в комнате гораздо теплее, чем показывает термометр. Пан сидел под лампой; в старые добрые времена он бы свернулся теплым клубочком у Лиры на груди.

– Что ты делаешь? – спросил он.

В его голосе слышалась враждебность.

– Собираюсь снова опробовать новый метод.

– Зачем? В прошлый раз тебе от него стало плохо.

– Я хочу его исследовать. Открыть что-то новое.

– Мне этот новый метод не нравится. Не надо больше так делать.

– Но почему?

– Когда ты так делаешь, ты как будто пропадаешь. Я перестаю понимать, где ты. И мне кажется, ты и сама этого не понимаешь. Тебе не хватает воображения.

– Что-о?

– Будь у тебя побольше воображения, было бы не так плохо. Но…

– Да что ты говоришь?! С чего это ты решил, что у меня нет воображения?

– Я просто хочу сказать, что ты пытаешься от него избавиться и жить без него. А всё эти книги! Одна говорит, что его не существует, другая – что даже если и так, все равно неважно.

– Да нет же, нет…

– Ну, если тебя не интересует мое мнение, то и не спрашивай.

– Но я не… – Лира не знала, что сказать. Этот разговор выбил ее из колеи. А Пан бесстрастно смотрел на нее и ждал, что она скажет дальше. – Что же мне делать? – наконец воскликнула она.

Она имела в виду, что ей делать с Паном, как им все исправить. Но Пан понял ее иначе.

– Ну, предполагается, что нужно дать волю воображению, – ответил он. – Но для тебя это не так-то просто, да?

– Я не… на самом деле я… Слушай, Пан, я просто не понимаю, о чем ты. Мы как будто говорим на разных языках. Я не вижу связи…

– А кстати, что именно ты хотела посмотреть?

– Теперь уже и не знаю. Ты меня запутал. Но что-то где-то не так. И я хотела посмотреть – может, удастся выяснить, что именно.

Пан отвел глаза и медленно поводил хвостом из стороны в сторону, а потом просто отвернулся, запрыгнул на обитое ситцем кресло и уснул, свернувшись калачиком.

Значит, ей не хватает воображения? Она пытается от него избавиться? Ни разу за всю свою жизнь Лира не задумывалась, как у нее обстоят дела с этим качеством. А если бы задумалась, то, пожалуй, и признала бы, что за эту сторону ее личности отвечает, скорее, Пан, потому что сама по себе она была практичной, здравомыслящей, приземленной… Но откуда ей это было известно?

Все дело в том, что такой ее считали другие – или, по крайней мере, обращались с ней так, как если бы она была именно такой. У нее были друзья, которым, по ее мнению, воображения хватало: они были остроумными, говорили всякие удивительные вещи или много мечтали. Неужели она не такая? Очевидно, нет. Но кто бы мог подумать, как обидно будет услышать, что у нее нет воображения!

Правда, Пан сказал, что все это из-за тех самых книг. И действительно, «Гиперхоразмийцы» так и сочились презрением ко всем, у кого была художественная натура, кто сочинял стихи и говорил о «духовном». Значит, Готфрид Бранде подразумевал, что воображение и впрямь бесполезно? Лира не помнила, говорил ли он об этом прямо… Надо будет полистать книгу, проверить. Что до Саймона Талбота и его «Вечного лжеца», то его воображение было выставлено напоказ – и сводилось к очаровательным, но бессердечным играм с правдой. Это ошеломляло, кружило голову. Начинало казаться, что никакой ответственности вообще не существует, нет никаких последствий и бесспорных фактов.

Лира вздохнула. Она по-прежнему держала алетиометр в ладонях, рассеянно поглаживая большими пальцами его рифленые колесики, наслаждаясь знакомой тяжестью увесистого прибора, поворачивая его из стороны в сторону и любуясь бликами света на блестящем корпусе.

– Ну что ж, Пан, я пыталась, – сказала она вслух, хотя и очень тихо. – И ты тоже пытался, сколько мог. Но продолжать ты явно не можешь. Хотя на самом деле просто не хочешь. И что же мы будем делать? Так жить нельзя. Почему ты меня так ненавидишь? И почему я тебя ненавижу? Почему мы не можем просто быть вместе?

Ей уже расхотелось спать. На душе было тяжко, и сна ни в одном глазу.

– Ну ладно, – прошептала она. – Теперь уже неважно.

Она выпрямилась и сосредоточилась на алетиометре.

Между новым методом и классическим существовало два основных различия. Первое было связано с исходным положением стрелок на шкале. Классический метод требовал формулировать вопрос, направляя три стрелки на три разных символа, тем самым точно очерчивая суть проблемы. Новый же метод предлагал толкователю выбрать один-единственный символ и направить на него все три стрелки. Те, кто прошел классическую подготовку, считали, что это грубое нарушение традиций, не дающее надежных результатов. Треугольник, образованный тремя стрелками, служил прочным основанием для последовательной и методичной работы, тогда как одна-единственная опора, на которую толкователь рассчитывает при новом подходе, порождает дикий и непредсказуемый хаос значений, потому что игла начинает стремительно метаться между символами.

Второе различие было связано с настроем самого толкователя. При классическом подходе требовалось сосредоточенное, внимательное и, вместе с тем, расслабленное состояние ума. Научиться этому было непросто. К тому же часть внимания нужно было оставить для обращения к книгам, в которых описывались многочисленные значения каждого символа. Сторонники же нового метода утверждали, что книги вообще не нужны. Толкователь не должен ничего контролировать, а должен войти в состояние пассивного созерцания, когда нет ничего определенного и все возможно в равной степени. Именно поэтому и Ханне, и Лире пришлось остановиться почти сразу, едва они начали экспериментировать с новым методом. Обеих ужасно укачивало. И теперь, сидя в кровати и размышляя об этом, Лира вдруг засомневалась.

– А что, если все пойдет не так? – прошептала она. – Что, если я заблужусь и не смогу вернуться?

Да, такой риск существовал. Без твердой опоры, без прочного якоря можно было запросто утонуть в этом бушующем море.

С отчаянной решимостью и вместе с тем не без опаски Лира повернула колесики и установила все три стрелки на одном символе – лошади. Почему именно лошадь, она не знала. Затем крепче сжала в руках алетиометр и закрыла глаза. Ее сознание устремилось вглубь, словно ныряльщик, прыгнувший с высокого утеса.

– Не ищи твердой почвы… войди в поток… слейся с ним воедино… пусть он проходит сквозь меня… волна за волной… нет ничего определенного… все подвижно… – бормотала она себе под нос.

Символы со шкалы алетиометра неслись на нее и пролетали мимо, накатывали снова и исчезали. Она то падала головой вниз, то взмывала ввысь, то рушилась в какую-то ужасную бездну. Образы, которые она полжизни знала как свои пять пальцев, то превращались в нечто пугающее, враждебное, то исчезали, растворялись в тумане. Лира расслабилась, отдалась потоку. Она плыла и парила, кувыркалась, падала и вновь поднималась. Она ни за что не держалась. Стало темно, а затем вспыхнул ослепительный свет. Она стояла на бесконечной равнине, покрытой окаменевшими символами со шкалы алетиометра, в небе сияла огромная луна. Миг, и все изменилось. Ее окружал непроглядный лес, со всех сторон доносились звуки – звериный рев, человеческие вопли, шепот испуганных призраков. Стебли плюща дотянулись до неба, оплели солнце и стащили его вниз, на поляну, где храпел и рыл копытом землю разъяренный черный бык. Сквозь все это Лира плыла без остановки, бесцельно, отрешившись от всех человеческих чувств. Сцена за сценой – банальные, нежные, ужасные картины – разворачивались перед ней и гасли вновь, а она наблюдала за всем с интересом, но бесстрастно. Возможно, она уже спит и видит сон? Или это неважно? Но как отличить важное от случайного и бессмысленного?

– Я не знаю! – прошептала она.

Накатила тошнота и ужасная слабость – неизбежные последствия работы по новому методу. Отложив инструмент, Лира сделала несколько глубоких вдохов, и ей стало легче.

«Должен быть способ получше», – подумала она. Наверняка происходило что-то важное, вот только трудно было понять что. А о чем бы она спросила, если бы под рукой были книги и можно было бы узнать у старых мастеров о том, как лучше сформулировать вопрос и истолковать ответ? Конечно, о той кошке, которая ей недавно приснилась! Действительно ли это деймон Уилла и если да, то что это значит?

От этой мысли ей стало не по себе. Тотальный скептицизм, которому ее научили Бранде и Талбот, каждый по-своему, запрещал придавать значение миру снов и оккультных явлений. Это все детские забавы, бесполезный вздор. Но разве алетиометр – не врата в этот самый мир? Лиру буквально разрывало надвое.

И все же… та кошка цвета тени на залитом луной газоне…

Лира снова взяла алетиометр и установила все три стрелки на птицу, которая обозначала деймонов вообще. Снова закрыв глаза, положила алетиометр себе на колени, придерживая его, чтобы не упал, но без малейшего напряжения. Вернуться в настроение сна, который она видела, оказалось нетрудно: оно и так постоянно напоминало о себе, витая вокруг, словно тонкий, едва уловимый аромат. Во сне кошка, которая подошла к ней, была спокойной и счастливой и подставила голову, чтобы Лира почесала ее за ушами. Ее шерсть будто искрилась и потрескивала от восторга. И Лира поняла, что этот деймон – Кирьява, и ей позволено прикоснуться к ней, потому что она любит Уилла, а если она здесь, то и Уилл должен быть где-то рядом…

Внезапно сцена изменилась. Лира, все еще во власти воспоминаний, очутилась в каком-то красивом доме, в коридоре с окнами, выходившими в узкий внутренний дворик, где под лучами зимнего солнца сверкал огромный лимузин. Стены коридора были выкрашены в светлый мучнисто-зеленый цвет – или казались такими в бледном свете зимнего дня.

И там тоже была кошка-деймон!

Или нет… обычная кошка, и на этот раз она сидела спокойно и просто смотрела на Лиру. Не Кирьява. В пылу надежды, смешанной с разочарованием, Лира бросилась к ней, а кошка повернулась и неторопливо двинулась к открытой двери. Лира пошла следом.

Стены комнаты были увешаны книжными полками, а за столом сидел молодой человек с алетиометром, и это был…

– Уилл! – воскликнула она.

Удержаться было невозможно. Она узнала эти черные волосы, эту крепкую челюсть и напряженные плечи… но в следующий миг юноша поднял голову, и она поняла, что это вовсе не Уилл, а кто-то другой – примерно ее возраста, тощий, злой и высокомерный. И его деймон – вовсе не кошка, а пустельга – сидел на спинке его стула и желтыми глазами таращился на Лиру. Куда же подевалась Кирьява? Лира огляделась по сторонам – кошка исчезла. Лиру и молодого человека, сидевшего за столом, осенило одновременно – вот только поняли они совсем разные вещи. Молодой человек узнал девушку, до которой так отчаянно хотел добраться его наниматель, Марсель Деламар, и которая присвоила алетиометр его отца. А Лира догадалась, что перед ней – изобретатель нового метода.

Не успел он подняться, как Лира вытянула руку и захлопнула дверь.

Моргая и тряся головой, она очнулась в теплой постели, в трактире «Форель». От пережитого чуда и потрясения она чувствовала себя совсем слабой. До чего же этот юноша был похож на Уилла! Какая радость вспыхнула в ее сердце в тот первый миг – и каким ужасным было разочарование! А за ним тотчас пришло тревожное удивление, когда Лира вдруг поняла: она знает, что это за место, и кто этот человек, и чем он занимается. Но куда же подевалась кошка? Что она вообще там делала? Пришла, чтобы проводить Лиру к этому юноше?

Она не заметила, что Пан сидит на кресле у кровати, напрягшись всем телом, и внимательно смотрит на нее.

Положив алетиометр на тумбочку, Лира взяла бумагу и карандаш. Торопясь, пока видение не поблекло в памяти, она записала все, что смогла. Пан наблюдал за ней минуту-другую, а затем опять тихонько свернулся клубком. Вот уже несколько ночей они не спали на одной подушке.

Пока Лира не закончила записывать и не выключила свет, он не шевелился, да и потом подождал, пока ее дыхание не стало глубоким и ровным, как и положено во сне. Вот тогда-то он вытащил маленький потрепанный блокнотик из большой книги, в которой сам же его спрятал, и, крепко зажав в зубах, прыгнул на подоконник.

Окно он осмотрел заранее: оно было не подъемным, а со ставнями, на простой железной задвижке, так что Пан мог открыть его без помощи Лиры. Миг – и он уже бежал по старым каменным плиткам двора; еще миг – и вспрыгнул на ветку яблони, а оттуда стрелой метнулся через газон, через мостик, на волю. Вскоре Пан уже мчался по широкому лугу Порт-Медоу к дальней звоннице часовни Святого Варнавы, смутно белевшей на фоне ночного неба. Он пробежал мимо дремлющих пони, и те встревожились во сне; возможно, среди них был и тот, которому Пан в прошлом году прыгнул на спину и вцепился когтями в шкуру, так что бедное животное пустилось с места в галоп, брыкаясь и вскидывая круп. В конце концов пони его сбросил, но Пан приземлился на все четыре лапы, хохоча от восторга. Это было одно из тех его приключений, о которых Лира ничего не знала.

Не знала она ничего и о блокнотике, который он нес в зубах. Эту записную книжку из рюкзака доктора Хассаля, заполненную именами и адресами, он утащил и спрятал, потому что увидел в ней кое-что, чего Лира не заметила. Сначала он хотел сказать ей, но потом понял, что время для этого неподходящее.

Он бежал и бежал – легко, бесшумно, без устали, – пока на восточной окраине луга дорогу ему не преградил канал. Пан переплыл бы его без труда, но не хотел рисковать блокнотом. Поэтому он повернул и помчался вдоль берега к мостику, за которым тянулась Уолтон-Уэлл-роуд и улицы Иерихона. Перебравшись на другую сторону, он сосредоточился: тут следовало соблюдать осторожность. Время было хоть и позднее, но несколько пабов все еще работали, а на каждом углу горели желтые фонари, так что спрятаться от глаз прохожих было негде. Поэтому Пан бежал по неосвещенной тропинке вдоль канала, бежал быстро, но часто останавливался, оглядывался и прислушивался, пока слева не показались ворота на железном засове. Ему они были не помеха, и через несколько секунд Пан уже стоял во дворе «Игл Айронворкс», и над ним возвышались громадные корпуса металлургической мастерской. Узкая тропа вела к таким же воротам в конце Джаксон-стрит, застроенной невысокими кирпичными домами, в которых жили рабочие из мастерской и соседнего издательства «Фелл-пресс». Неподалеку на улице беседовали припозднившиеся прохожие, и Пан остановился в воротах, в тени двух зданий. Наконец, собеседники попрощались; один скрылся за дверью своего дома, а другой, пошатываясь, двинулся в сторону Уолтон-стрит. Пан подождал еще с минуту, проскользнул в ворота и перемахнул через невысокую ограду перед последним домом.

Тут он припал к земле рядом с маленьким окошком полуподвала, тускло освещенным и таким пыльным и закопченным, что заглянуть внутрь было невозможно. Но Пан всего лишь прислушивался, и вскоре до него донесся хриплый мужской голос, обронивший пару случайных фраз. Отвечавший ему голосок был тоньше и музыкальнее.

Значит, они на месте и работают; это все, что ему нужно было знать. Пан постучал в окошко, и голоса тотчас умолкли. Бесшумной тенью Пан взлетел на узкий подоконник и посторонился, чтобы человек мог открыть окно.

Проскользнув внутрь, он спрыгнул на каменный пол и приветствовал кошку-деймона, такую черную, что, казалось, ее мех поглощает свет. В центре комнаты пылала большая печь, и жар от нее шел почти нестерпимый. Помещение казалось чем-то средним между кузницей и химической лабораторией. Стены и мебель потемнели от сажи, углы заросли паутиной.

– Пантелеймон, – кивнул человек. – Добро пожаловать. Давненько мы тебя не видели.

– Здравствуйте, мистер Мейкпис, – ответил Пан, для чего ему пришлось выпустить из зубов записную книжку. – Как ваши дела?

– Жужжим помаленьку, – пожал плечами Мейкпис. – Ты один?

Лет ему было около семидесяти. Лицо покрывали глубокие морщины, а кожу – темные пятна от старости или от въевшейся копоти. Пан и Лира познакомились с Себастьяном Мейкписом благодаря одному странному случаю с участием одной ведьмы и ее деймона. С тех пор они не раз навещали его и постепенно привыкли к его иронии, к неописуемому беспорядку в лаборатории, к его обширным познаниям в самых неожиданных областях и к терпеливой доброте его деймона, Мэри. Мэри и Мейкпис знали, что Лира и Пан могут разделяться. Ведьма, чей коварный план и стал причиной их знакомства, в прошлом была его возлюбленной, и он знал о том, что ведьмы это тоже умеют.

– Да, – ответил Пан. – Лира… спит. Я хотел спросить вас кое о чем. Извините, что помешал.

Мейкпис сунул руку в старую металлическую перчатку и поправил чугунок, стоявший на краю печи.

– Пусть греется, – сказал он. – А ты садись, мой мальчик. Поговорим, а я пока покурю.

Он достал из ящика стола короткую сигару и закурил. Пану нравился запах курительного листа, но сейчас он едва различал его в дыму и чаду лаборатории. Алхимик сел на табурет и внимательно посмотрел на гостя.

– Ну, и что это за блокнот?

Пан подобрал записную книжку и передал ее Мейкпису, а потом рассказал об убийстве и о том, что за ним последовало. Мейкпис слушал внимательно, а Мэри сидела у его ног, не сводя глаз с Пана.

– А спрятал я этот блокнот, – закончил Пан, – и принес сюда потому, что в нем есть и ваше имя. Это что-то вроде адресной книги. Лира его не заметила, а я заметил.

– Давай-ка посмотрим, – сказал Мейкпис и надел очки. Мэри запрыгнула к нему на колени, и они вдвоем углубились в изучение списка. Рядом с именем каждого человека, упомянутого в блокноте, был указан его адрес и имя деймона. При этом каждое имя и адрес были записаны другим почерком, и не в алфавитном порядке, а, как показалось Пану, в географическом, с востока на запад. Начинался список с какого-то места под названием Хварезм, а заканчивался Эдинбургом, и в нем были города почти всех европейских стран. Пан три или четыре раза тайком просматривал его, но так и не понял, какая связь между всеми этими людьми.

Но алхимик, похоже, искал в списке какие-то конкретные имена.

– Из Оксфорда никого, кроме вас, больше нет, – сказал Пан. – Я просто хотел выяснить, знаете ли вы про этот список. И зачем он составлен.

– Говоришь, тот человек умел отделяться от своего деймона?

– Именно это он и сделал – прямо перед смертью. Его деймон… Она взлетела на дерево, где я сидел, и попросила помочь.

– А почему ты не рассказал Лире об этом списке?

– Ну… Все никак не мог выбрать время.

– Нехорошо, – покачал головой Мейкпис. – Отдай ей этот блокнот. Он очень ценный. У списков такого рода есть особое название – clavicula adiumenti.

Он указал на пару тисненых букв – С.А. – на задней стороне обложки, в нижнем углу, у корешка. Пан удивился, как тот вообще смог их рассмотреть, такой потертой и потрепанной была записная книжка. А Мейкпис пролистал страницы примерно до середины, вынул из кармана жилетки короткий карандаш и добавил какую-то запись, повернув блокнот боком.

– Что это значит? – спросил Пан. – Что за клавикула?.. И кто все эти люди? Неужели вы их всех знаете? Я не вижу никакой связи между именами.

– Разумеется, не видишь.

– А что вы туда вписали?

– Одно недостающее имя.

– А почему поперек?

– Потому что свободное место осталось только на полях. Повторяю еще раз: отдай этот список Лире и приходите вдвоем. Тогда я расскажу вам, что это значит. Но не раньше, чем увижу вас обоих вместе.

– Это будет непросто, – признался Пан. – Мы в последнее время почти не разговариваем. Все время ссоримся. Это ужасно, но мы просто не можем перестать.

– А из-за чего вы ссоритесь?

– В последний раз сегодня вечером – поругались из-за воображения. Я сказал, что ей не хватает воображения, а она расстроилась.

– И тебя это удивляет?

– Нет. Пожалуй, нет.

– А с чего это вы стали спорить про воображение?

– Уже и не знаю. Наверное, мы с ней по-разному понимаем это слово.

– Если ты думаешь, что воображение – это способность сочинять и придумывать, тогда ты точно ничего в нем не понимаешь. На самом деле воображение – это способность воспринимать и чувствовать. А из-за чего еще вы ругаетесь?

– Да из-за всего на свете! Она так изменилась! Она теперь читает такие книжки… Вы слышали про Готфрида Бранде?

– Нет. Но не говори мне, что ты о нем думаешь. Скажи, что сказала бы Лира.

– Гм-м… Ну ладно, попробую. Бранде – это философ. Его называют Виттенбергским Мудрецом. Ну, некоторые называют. Он написал «Гиперхоразмийцев», это такой толстенный роман. И я даже не знаю, что это значит! В самом тексте об этом ни слова.

– Надо полагать, это те, кто обитает еще дальше Хоразмии. Когда-то давно так называлась область к востоку от Каспийского моря. Ее современное название – Хварезм. И…

– Хва… стойте! По-моему, я видел это слово в списке!

Мейкпис снова открыл блокнот и кивнул:

– Да, оно тут. И что же Лира думает насчет этого романа?

– Он ее словно загипнотизировал! С тех пор, как она…

– Ты говоришь, что думаешь сам. А ты скажи, что сказала бы она, если бы я спросил ее, а не тебя.

– Ладно. Она бы сказала, что это книга невероятного… м-м-м… масштаба и мощи. Абсолютно достоверный мир… Не похожий ни на что, о чем она когда-либо читала… Э-э-э… новый взгляд на природу человека, пошатнувший все ее прежние убеждения и… показавший ей жизнь с совершенно новой точки зрения… Ну, что-то в этом роде, наверное.

– По-моему, ты иронизируешь.

– Ничего не могу с собой поделать! Я эту книгу ненавижу. Все персонажи – чудовищные эгоисты, слепые ко всем человеческим чувствам. Одни – высокомерные и властные, другие – лживые и угодливые, третьи – пустоголовые пижоны… В этом мире есть только одна ценность – разум, а все остальное абсолютно неважно. Автор разумен до… просто до безумия! Воображение для него ничего не значит, пустой звук. А вся вселенная, которую он описывает, сухое, бесплодное место.

– Если он философ, то зачем он написал роман? Или он думает, что роман – хорошая форма для изложения философии?

– Он и много других книжек написал, но именно эта сделала его знаменитым. Остальных мы не… Лира не читала.

Алхимик стряхнул пепел с сигары прямо в печь и уставился в огонь. Мэри сидела у его ног и мерно мурлыкала, прикрыв глаза.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы человек и его деймон друг друга ненавидели? – спросил Пан спустя примерно минуту.

– Такое случается чаще, чем ты думаешь.

– Даже у людей, которые не могут разделяться с деймонами?

– Им, должно быть, приходится еще тяжелее.

«Да, это точно», – подумал Пан. Из чугунка на печи поднимался пар.

– Мистер Мейкпис, а над чем вы сейчас работаете? – спросил он.

– Да вот, супчик себе варю, – ответил алхимик.

– О… – смутился Пан и только потом понял, что старик его разыграл.

– А на самом деле?

– Знаешь, что такое поле?

– Поле? Вы имеете в виду вроде магнитного?

– Да. Но то, о котором я говорю, очень трудно обнаружить.

– А что оно делает?

– Вот это я и пытаюсь вообразить.

– Но если вы… О, я понял. Вы хотите сказать, что пытаетесь его… почувствовать.

– Именно так.

– А разве для этого не нужно специальное оборудование?

– Всякие дорогущие инструменты, расходующие колоссальные объемы энергии и занимающие не один акр? Да, пожалуй, было бы неплохо. Но я обхожусь тем, что нашлось у меня в лаборатории. Немного золотой фольги, несколько зеркал, яркий источник света, ну и еще кое-что по мелочи.

– И как, работает?

– Еще как работает.

– Когда мы с вами только познакомились, я помню, вы сказали Лире: мол, если люди будут думать, что вы пытаетесь превратить свинец в золото, то решат, что вы занимаетесь чепухой, и оставят вас в покое. Не станут выяснять, чем вы на самом деле занимаетесь.

– Вот именно.

– Значит, вы уже тогда искали это поле?

– Да. И вот нашел. А теперь пытаюсь выяснить, одинаковое ли оно повсюду или где-то сильнее, а где-то слабее.

– И вы всеми этими вещами пользуетесь, которые у вас тут собраны?

– У каждой свое применение.

– А что вы варите в этом чугунке?

– Я же сказал – суп.

И он поднялся, чтобы помешать варево, а Пан внезапно почувствовал, что очень устал. Кое-что он, конечно, выяснил, но не факт, что это поможет. А теперь предстоит обратный путь через весь Порт-Медоу и нужно будет снова спрятать блокнот, а потом – когда-нибудь – рассказать о нем Лире.

– Клавикула… – пробормотал он, стараясь запомнить, а Мейкпис добавил: – Адъюменти.

– Адъюменти, – повторил Пан. – Мне уже пора. Спасибо за объяснения. Приятного аппетита.

– Расскажи Лире, да поскорее, и возвращайтесь вместе.

Черная кошка-деймон встала и на прощанье коснулась носом его мордочки. Пан повернулся и выскочил в окно.

Глава 10. Комната Линнея

На следующее утро Малкольму в Дарем принесли письмо. Он открыл его прямо в привратницкой и увидел, что написано оно на официальном бланке: «Дирекция, Ботанический сад, Оксфорд».

Уважаемый мистер Полстед,

Вчера, во время вашего визита, мне следовало быть с вами более откровенной в том, что касается доктора Хассаля и его исследований. Обстоятельства стремительно меняются, и вопрос оказался гораздо более срочным, чем мы думали еще совсем недавно. Мы устраиваем небольшую встречу лиц, заинтересованных в этом деле. Не могли бы вы тоже прийти? Ваше знание региона и найденных образцов свидетельствует, что вы могли бы внести ценный вклад в нашу дискуссию. В любой другой ситуации я не стала бы вас беспокоить, но обстоятельства необыкновенно серьезны и требуют немедленных действий.

Мы собираемся сегодня в шесть часов вечера у нас в Саду. Если сможете прийти (очень на это надеюсь), спросите у ворот дорогу в комнату Линнея.

Искренне ваша,

Люси Арнольд

Малкольм посмотрел на дату: написано сегодня утром. Аста, сидевшая на подоконнике и читавшая вместе с ним, сказала:

– Нужно сообщить Ханне. Время еще есть?

Ближе к полудню должно было состояться собрание колледжа. Малкольм посмотрел на стенные часы: пять минут десятого.

– Да, успеем, – кивнул он.

– Я имею в виду Ханну, – заметила Аста. – Она сегодня собиралась в Лондон.

– Точно. Значит, лучше поторопиться.

Аста спрыгнула на землю и поспешила следом за ним. Через десять минут они уже звонили в дверь доктора Релф, а еще полминуты спустя входили в дом.

– Стало быть, вы уже видели «Оксфорд Таймс»?

– Нет. А что там?

Ханна протянула Малкольму газету. Вчерашняя вечерняя… страница пять… заголовок: «У шлюза Иффли найдено тело. Полиция заявляет: несчастный не утонул».

Малкольм быстро просмотрел заметку. Шлюз Иффли находился примерно в миле вниз по течению от того места, где Пан стал свидетелем нападения. Смотритель обнаружил тело мужчины лет сорока, зверски избитого и погибшего, судя по всему, до того, как тело попало в воду. Полиция начала расследование.

– Это наверняка он, – вздохнул Малкольм. – Бедняга. Значит, и Люси Арнольд уже знает. Возможно, именно это она и имела в виду.

– Что ты имеешь в виду?

– Да вот, пришел показать тебе письмо, – он протянул ей бумагу.

– «Обстоятельства стремительно меняются», – прочла Ханна. – Да, вероятно, ты прав. Очень осторожная формулировка.

– Никакого упоминания о полиции. Если на теле не было ничего, способного облегчить опознание, они до сих пор не знают, кто это, а значит, не может знать и она. Тебе о ней что-нибудь известно? Ты с ней встречалась?

– Я немного знакома с ней. Энергичная, страстная особа. Драматический склад характера, так мне показалось. Думать так у меня причин нет.

– Думала или показалось – неважно. Все равно это часть общей картины. Что ж, на встречу я, разумеется, пойду. Ты увидишься в Лондоне с Гленис?

– Да, наверняка. Я ей все расскажу.

Ханна сняла с вешалки пальто, и Малкольм помог ей надеть его.

– Как там Лира? – поинтересовалась она.

– Подавлена, что не удивительно.

– Передай ей, пусть зайдет меня повидать, когда будет свободное время. Да, Малкольм… То путешествие доктора Штрауса через пустыню к красному зданию…

– Да?

– Слово «актерракех» – есть идеи, что бы оно могло означать?

– Боюсь, ни одной. Но оно точно не таджикское.

– Ладно. Интересно, не сможет ли алетиометр прояснить ситуацию? Увидимся.

– Передавай привет Гленис.

* * *

Гленис Годвин была теперь директором «Оукли-стрит». Томас Наджент, занимавший этот пост, когда Ханна вступила в организацию, умер в этом году, и сегодня в память о нем должна была состояться мемориальная служба. Миссис Годвин пришлось отказаться от обязанностей полевого офицера несколько лет назад: она заболела тропической лихорадкой, та дала осложнения, и ее деймона парализовало. Однако мыслила Гленис по-прежнему четко и ясно, а деймон, несмотря на свое печальное состояние, мог похвастаться цепкой памятью, хранившей множество подробностей. Гленис давно овдовела, а ее единственный ребенок умер от той же самой лихорадки. Малкольм глубоко восхищался Гленис – первой женщиной во главе «Оукли-стрит» за всю историю этой тайной службы. Политические враги следили за каждым ее шагом, напрасно ожидая, когда она, наконец, допустит ошибку.

После службы Ханна сумела отозвать Гленис на десять минут для приватной беседы. Они сидели в отеле, в тихом уголке холла. Неподалеку, у бара, еще несколько человек из Оукли-стрит наслаждались напитками. Ханна кратко изложила все, что знала об убийстве, рюкзаке, дневнике Штрауса и присланном Малкольму приглашении на поспешно созванное совещание.

Гленис Годвин было за пятьдесят, она была невысокой, крепкого телосложения, темные с проседью волосы причесаны просто и аккуратно. На подвижном лице отражались все ее чувства. Ханна нередко думала, что такое лицо – слишком большая роскошь для человека, занимающего должность, где скорее нужна ледяная бесстрастность. Левой рукой она почти непрерывно гладила деймона – маленькую циветту, которая лежала у нее на коленях и внимательно слушала разговор.

– Эта молодая девушка, – сказала Гленис, когда рассказ Ханны подошел к концу, – Лира Сирин, так? Необычное имя. Где она сейчас?

– У родителей Малкольма. Они держат паб на реке.

– Ей нужна защита?

– Думаю, да, нужна. Она… Вам что-нибудь известно о ее происхождении?

– Нет. Расскажете мне потом, не сейчас. Малкольм должен пойти на эту встречу, это напрямую касается «Оукли-стрит». Все это как-то связано с экспериментальной теологией, но больше мы пока ничего не знаем. Человек по имени…

– Брюстер Напье, – прошелестел призрачный голос ее деймона.

– Он самый. Несколько лет назад он опубликовал работу, из-за которой мы впервые обратили на него внимание. Как она называлась?

– «О некоторых аспектах воздействия розового масла на микроскопию поляризованного света», – подсказал ее деймон. – В «Материалах Лейденского института микроскопии». Напье и Стивенсон, два года назад.

Он говорил тихо, через силу, но совершенно внятно. Хана не в первый раз была поражена его феноменальной памятью.

– Вы связывались с этим Напье? – полюбопытствовала она.

– Не напрямую. Мы тайно и очень тщательно проверили его историю, он совершенно чист. Насколько нам известно, статью эту Магистериум не заметил. Мы тоже не станем проявлять чрезмерный интерес, чтобы не навести их на след. Дело, на которое натолкнулся Малкольм, – еще один признак того, что некие силы пришли в движение. Спасибо, что ты мне рассказала. Говоришь, он скопировал все документы из рюкзака?

– Да, абсолютно все. Полагаю, к понедельнику они будут у вас.

– Мечтаю ознакомиться с ними.

* * *

Примерно в это же время Лира болтала в «Форели» с помощницей по кухне. Полине исполнилось семнадцать, она была хорошенькой, застенчивой и легко краснела. Пока Пан беседовал под столом с ее деймоном-мышкой, Полина рубила лук, а Лира чистила картошку.

– Раньше он меня немного учил, – рассказывала Лира Полине, которая спросила ее, откуда она знает Малкольма. – Но я тогда ужасно себя вела, со всеми. Мне даже в голову не приходило, что у него есть какая-то своя жизнь помимо колледжа. Думала, его на ночь в шкаф убирают. А ты тут давно работаешь?

– В прошлом году начала, неполный день. Потом Бренда попросила взять еще несколько часов и… Я еще в «Босуэле» подрабатываю, по понедельникам и четвергам.

– Правда? Я там тоже работала, недолго кухонной посудой занималась. Тяжело приходилось.

– А я в галантерее.

Полина закончила резать лук и высыпала его в большую кастрюлю на плите.

– Что это будет? – поинтересовалась Лира.

– Оленье рагу, но я только начала. Основную работу Бренда делает. Какие-то свои особые пряности кладет, не знаю какие. Я вообще-то еще учусь.

– Она готовит одно большое блюдо каждый день?

– Раньше готовила. В основном жаркое на вертеле, а потом Малкольм предложил внести разнообразие. У него правда были хорошие идеи.

Она снова покраснела и отвернулась, чтобы помешать лук, который уже начал шипеть и плеваться маслом.

– Ты давно знаешь Малкольма?

– Ага. Выходит, что давно. Когда я маленькая была, он… ну, то есть я думала, что он… ох, не знаю. Он всегда был со мной таким милым. Я все думала, что он примет у Реджа паб, когда тот на покой уйдет, да, видать, не к тому все шло. Мал теперь вон какой профессор. Я его почти не вижу.

– А тебе хотелось бы заправлять пабом?

– Да куда уж мне-то!

– Вот весело было бы.

Деймон Полины забрался ей на плечо и что-то зашептал в ухо. Девушка склонила голову и слегка тряхнула ею, чтобы темные волосы упали и спрятали снова запылавшие щеки. Она еще немножко помешала лук, накрыла кастрюлю крышкой и убрала с огня. Лира наблюдала за ней. Смущение девушки словно заворожило ее, ей было немного стыдно, что она вызвала такую реакцию, – но почему, она и сама не знала.

Потом они сидели с Паном на террасе и смотрели, как мимо бежит река. Тут Пан ей все и объяснил.

– Она в него влюблена, – тихо сказал он.

– В кого? В Малкольма? – не поверила Лира.

– …и если бы ты не была так занята собой, то сама бы это заметила.

– И вовсе я… – начала Лира, но поняла, что не сможет убедить даже себя. – Но… он же такой старый.

– Очевидно, она так не думает. В любом случае, вряд ли он ее любит.

– Это ее деймон тебе сказал?

– Это и не нужно.

Лиру это почему-то потрясло, и снова она не могла сказать почему. Ничего ужасного в этой новости не было, просто… Просто это же был доктор Полстед! Впрочем, он сейчас совсем другой – даже одевается не так, как раньше. Дома, в «Форели», Малкольм носил клетчатую рубашку с закатанными рукавами, открывавшими золотой пух на руках, молескиновый жилет и вельветовые брюки. Скорее как фермер, подумала Лира, и уж совсем не как ученый. В мире речных людей и сельских работников, браконьеров и бродячих торговцев он был как дома: большой, крепкий, спокойный, добродушный – плоть от плоти этого места.

Если подумать, ничего удивительного, он здесь родился и вырос. Вполне естественно, что доктор Полстед так мастерски подает напитки, так легко заводит разговор и с незнакомцами, и с завсегдатаями, так быстро разбирается с любыми сложностями. Вчера вечером два посетителя чуть не подрались за картами, но Малкольм успел вывести обоих раньше, чем Лира вообще заметила, что происходит. Не сказать, что с новым Малкольмом ей было намного легче, чем с прежним доктором Полстедом, но она видела, как все его тут уважают. Но влюбиться… Она решила впредь избегать разговоров о Малкольме. Полина ей нравилась, и смущать девушку не хотелось.

* * *

Прибыв в Ботанический сад незадолго до шести, Малкольм заметил свет только в одном окне административного здания, в остальных было темно. Окошко привратника тоже было закрыто, так что пришлось тихонько постучать.

Внутри что-то зашевелилось, потом край ставня будто облили светом – к окну подошел кто-то с лампой.

– Сад закрыт, – раздался голос из привратницкой.

– Я пришел к профессору Арнольд. Она велела спросить про комнату Линнея.

– Ваше имя, сэр?

– Полстед. Малкольм Полстед.

– Хорошо. Главная дверь открыта. На один этаж вверх, вторая комната справа.

Главная дверь выходила в сад. Наверху лестницы горел слабый свет, а комната Линнея нашлась в двух шагах по коридору от кабинета директора, где Малкольм вчера беседовал с профессором Арнольд. Он постучал. Тихий гул голосов внутри тут же стих.

Дверь открылась. На пороге стояла Люси Арнольд. «Драматическая» – так, кажется, назвала ее Ханна… Именно таким сейчас и было ее лицо. Малкольм мгновенно догадался, что новости о найденном теле дошли и до нее.

– Надеюсь, я не опоздал.

– О, нет. Прошу, входите. Мы еще не начинали, но все уже на месте. Вы последний…

За столом для совещаний сидели еще пять человек; две антарные лампы низко висели над ним, углы комнаты тонули в полумраке. Двое из присутствовавших были немного знакомы Малкольму: специалист по азиатской политике из Сент-Эдмунд-холла и священник Чарльз Кейпс, теолог и, как сказала Ханна, тайный друг «Оукли-стрит».

Малкольм занял свободное место за столом.

– Ну, вот, – Люси Арнольд тоже села, – все собрались. Начнем. Для тех, кто еще не слышал: вчера полиция нашла в реке тело. В нем опознали Родерика Хассаля.

Она полностью владела собой, но Малкольму показалось, что он услышал дрожь в голосе. Один или два человека за столом издали легкий возглас потрясения или сочувствия. Люси Арнольд продолжала.

– Я пригласила всех вас, поскольку считаю, что пора рассказать друг другу всё, что нам известно об этом деле, и решить, какие действия предпринять. Не уверена, что все здесь знакомы между собой, поэтому попрошу вас кратко представиться. Чарльз, может быть, вы начнете?

Чарльз Кейпс был невысоким, очень аккуратным человеком лет шестидесяти, в белом стоячем воротничке, с деймоном-лемуром.

– Чарльз Кейпс, – сказал он. – Профессор богословия. Я здесь потому, что знал Родерика Хассаля и провел некоторое время в тех местах, где он работал.

Женщина рядом с ним, не первый взгляд ровесница Малкольма, бледная и встревоженная, обвела всех взглядом.

– Аннабель Милнер, ботаник. Я… я работала с доктором Хассалем над… вопросом о розах, прежде чем он уехал… уехал на Лобнор.

Следующим оказался Малкольм.

– Малкольм Полстед, историк. Я нашел на автобусной остановке сумку с документами. Среди них было университетское удостоверение доктора Хассаля, поэтому я принес находку сюда. Как и профессор Кейпс, я работал в той же части света, что и погибший. И заинтересовался происходящим.

Потом настала очередь стройного смуглого мужчины, лет пятидесяти или старше, с деймоном-ястребом.

– Тимур Газарян, – он кивнул Малкольму. – Моя область – история и политика Центральной Азии. Мы несколько раз беседовали с доктором Хассалем о положении дел в регионе, Еще до того, как он туда поехал.

Следующим был мужчина с почти желтыми волосами и с шотландским акцентом.

– Меня зовут Брюстер Напье. Вместе с коллегой, Марджори Стивенсон, мы написали статью о воздействии розового масла на микроскопию. Ввиду всего, что произошло с тех пор, я получил сегодня от Люси весть, которая пробудила во мне тревогу и интерес. Как и профессор Газарян, я беседовал с доктором Хассалем, когда тот в последний раз был в Оксфорде. Я совершенно потрясен известием о его смерти.

Последним сидел человек чуть старше Малкольма с редкими светлыми волосами и длинной челюстью. Лицо его было мрачным.

– Ларс Джонссон, – представился он. – Я был директором научно-исследовательской станции в Ташбулаке до Теда Картрайта. Там работал и Родерик.

– Благодарю вас, – сказала Люси Арнольд. – Итак, продолжим. Сегодня утром на факультет явилась полиция с вопросом, не могу ли я опознать тело, которое нашли в реке. На его рубашке… на рубашке погибшего была именная бирка, которая позволила связать его личность с Ботаническим садом. Свериться со списком сотрудников было несложно. Я пошла с ними, и да… это был… это был Родерик. Не дай мне бог еще раз принять участие в чем-то подобном. Его убили, это совершенно точно. Как ни странно, но мотивом, судя по всему, было не ограбление. Вчера утром доктор Полстед, – тут она посмотрела на Малкольма, – нашел на Абингдон-роуд холщовую сумку с бумажником и другими вещами Родерика и принес ее мне. Полицию находка, кажется, не слишком заинтересовала. Полагаю, они решили, что Родерик погиб в результате случайного нападения.

Я пригласила вас сюда, потому что каждый владеет частью знаний, необходимых для того, чтобы составить полную картину и понять, что произошло… и продолжает происходить. Полагаю, что мы… ступаем на очень опасную почву. Прошу высказываться по очереди, после чего мы сможем открыть информацию более широкой… Брюстер, не могли бы вы рассказать, как это все началось – у вас?

– Разумеется, Люси. Пару лет назад сотрудница моей лаборатории обратила внимание на проблемы с одним из микроскопов и попросила меня взглянуть. Одна из линз искажала данные, причем весьма любопытным образом. Вы знаете – если приборное стекло в грязи или испачкано чем-то жирным, часть поля зрения становится размытой… но тут было не так. Вокруг образца, который сотрудница изучала, образовалась некая цветная кайма. Никакого размытия или помутнения. Напротив, изображение было необыкновенно четким, плюс эта странная окрашенная кайма, которая… словом, она двигалась и сверкала. Мы провели маленькое расследование и выяснили, что тот, кто пользовался микроскопом в прошлый раз, изучал образец некого вида розы из Центральной Азии, задел линзу и оставил на ней микроскопическое количество розового масла. Он, конечно, действовал не слишком аккуратно, но результат оказался… весьма любопытным. Я вынул линзу из аппарата и в работе ее больше не использовал. Я решил как следует изучить это любопытное явление. Повинуясь наитию, я показал ее моему другу, Марджори Стивенсон. Она занимается физикой частиц и несколько месяцев назад говорила мне что-то об этом… Я подумал, что ей может быть интересно. Основная тема Марджори – поле Русакова.

Малкольм почувствовал, что вокруг стола словно прошла легкая дрожь – возможно, потому, что содрогнулся сам. Никто, однако же, не пошевелился и не сказал ни слова.

– Для тех, кто ранее ни с чем подобным не сталкивался, я поясню, – продолжал Напье. – Поле Русакова и связанные с ним частицы имеют отношение к феномену под названием «Пыль». О которой, разумеется, не позволено говорить никому без санкции Магистериума. Люси заверила меня, что вы все прекрасно понимаете, какие ограничения это налагает на любую нашу деятельность. И на наши разговоры.

Говоря это, он посмотрел на Малкольма в упор. Тот невозмутимо кивнул, и Напье продолжил:

– Если коротко, мы с Марджори установили, что масло, попавшее на линзу, позволяет наблюдать разнообразные эффекты поля Русакова, которые до сих пор были описаны лишь теоретически. Уже лет десять ходят слухи, что нечто подобное происходило и раньше, но любые данные об этом уничтожались – догадайтесь кем. Таким образом, встал вопрос – обнародовать наше открытие или сохранить его в тайне. Оно было слишком важным, чтобы полностью скрыть его… но и слишком опасным, чтобы поднимать шум. Как же нам поступить? Лейденский институт микроскопии никогда не считался влиятельной организацией, а на издаваемые в нем «Материалы» обычно никто не обращает внимания. Мы отправили туда нашу статью, и два года назад она была опубликована. Сначала на нее никто не отреагировал, но не так давно в обе наши лаборатории – и ко мне, и к Марджори – проникли, причем весьма искусно. А нас стали преследовать некие люди, явно имеющие отношение к разведке, или национальной безопасности, или еще к чему-то в этом роде. Они действовали весьма настойчиво и бесцеремонно и довольно сильно нас напугали. Мы не сказали им ничего, кроме правды. Полагаю, у меня всё. Ах, да. Марджори сейчас работает в Кембридже, и последние две недели я не получал от нее никаких вестей. Ни ее коллеги, ни муж не могут сообщить о ее местонахождении. Я очень за нее беспокоюсь.

– Благодарю вас, Брюстер, – кивнула Люси Арнольд. – Это очень ценная информация. Понятная и, увы, тревожная. Доктор Полстед, можете рассказать, что вам известно?

Она грустно посмотрела на Малкольма.

– Как уже сообщила профессор Арнольд… – начал он, но тут раздался торопливый и тихий стук в дверь.

Все стали озираться, Люси Арнольд побледнела и встала.

– Да?

Дверь отворилась, внутрь проскользнул привратник.

– Профессор, вас хотят видеть какие-то люди, – быстро сказал он. – Вероятно, Дисциплинарный суд консистории. Я сказал, что у вас совещание в комнате Гумбольдта, но, боюсь, они скоро будут здесь. Сказали, что ордера у них нет, но он им и не нужен.

– Где комната Гумбольдта? – тут же спросил Малкольм.

– В другом крыле, – едва слышно прошептала Люси Арнольд.

Она дрожала, все остальные замерли.

– Вы молодец, – сказал привратнику Малкольм. – Теперь выведите всех, кроме меня, директора и Чарльза, в сад, а потом из сада через боковую калитку. И поскорее, пока те люди не сообразили, что происходит! Вы можете это сделать?

– Да, сэр…

– Тогда прошу всех следовать за ним! Не шумите и поторопитесь.

Чарльз Кейпс не сводил глаз с Малкольма. Остальные четверо вскочили из-за стола и вышли вслед за привратником. Люси Арнольд проводила их взглядом, вцепившись в дверной косяк, – кажется, ее не держали ноги.

– Вам лучше вернуться и сесть, – тихо сказал ей Малкольм, быстро расставляя стулья по комнате, чтобы казалось, будто никто не придвигал их к столу.

– Отличная работа, – заметил Кейпс. – Какая у нас версия, о чем мы с вами тут беседуем?

– Но кто они такие? – в ужасе воскликнула директор. – Неужели действительно Дисциплинарный суд консистории? Что им нужно?

– Сохраняйте спокойствие, – велел Малкольм. – Ничто из того, что вы сделали, или того, что мы делаем сейчас, не противозаконно и не касается Дисциплинарного суда. Мы скажем, что я принес вам сумку и зашел еще раз, узнать, нет ли новостей о докторе Хассале. Я никак не связывал его с телом в реке, пока вы мне только что об этом не сказали. Чарльз здесь, потому что я и сам собирался с ним повидаться по поводу Лобнора и рассказал ему про сумку Хассаля, а он упомянул, что знал его. Вот мы и решили прийти вместе.

– А почему вы стали расспрашивать меня про Лобнор? – уточнил Кейпс. Выглядел он совершенно спокойным и собранным.

– Как ни странно, я хотел спросить как раз о том, о чем вы и так рассказали бы на этом собрании, если бы нас не прервали. Кстати, о чем вы собирались говорить?

– В основном, о местном фольклоре. Шаманам давно известно о тех розах.

– Правда? Что же именно они знают?

– Эти розы из самого сердца пустыни Карамакан и нигде больше не растут – так гласит легенда. Если капнуть их масло в глаз, вас посетят видения, но для этого нужна большая решимость, потому что масло адски жжется. Это все, что я знаю.

– Вы сами пробовали это делать?

– Конечно, нет. Особенность пустыни в том, что в нее невозможно войти, не отделившись от своего деймона. Это одно из тех странных мест (есть, насколько я помню, еще одно, в Сибири и, кажется, еще в Атласских горах), где деймонам неприятно и даже больно находиться. За розы, как видите, приходится дорого платить. И не только деньгами.

– Я думала, человек умирает, если пытается сделать что-то подобное, – заметила Люси Арнольд.

– Судя по всему, не всегда. Но это действительно причиняет ужасные страдания.

– Это и собирался выяснить Хассаль? – спросил у Люси Малкольм, уже зная ответ. Но он хотел понять, знает ли она… и готова ли в этом признаться.

Но не успела она ответить, как снова раздался стук в дверь, на этот раз гораздо громче, и посетители вошли, не дожидаясь приглашения.

– Профессор Арнольд?

Говорил мужчина в темном пальто и шляпе-трильби. За ним стояли еще двое, одетые точно так же.

– Да, – ответила она ровным и спокойным голосом. – Кто вы и что вам нужно?

– Мне сказали, что вы в комнате Гумбольдта.

– Как видите, мы не там, а здесь. Я повторю свой вопрос.

– Несколько вопросов зададим вам мы.

Он шагнул в комнату. Остальные двое последовали за ним.

– Минуточку, – вмешался Малкольм. – Вы не ответили профессору Арнольд. Кто вы такие?

Первый вынул бумажник, открыл и показал карточку. Синие буквы «ДСК» на фоне цвета охры.

– Меня зовут Хартланд, – представился он. – Капитан Хартланд.

– И чем же я могу вам помочь? – холодно осведомилась Люси Арнольд.

– О чем вы здесь говорили?

– О фольклоре, – ответил Чарльз Кейпс.

– А вас кто спрашивал? – огрызнулся капитан.

– Мне показалось, вы.

– Я обращался к ней.

– Мы говорили о фольклоре, – очень ровно сказала директор.

– Почему?

– Потому что мы ученые. Я интересуюсь народными сказаниями о цветах и растениях, профессор Кейпс – в том числе специалист по фольклору, а доктор Полстед – историк и тоже интересуется этой областью знаний.

– Что вам известно о человеке по имени Родерик Хассаль?

Люси на мгновение закрыла глаза.

– Он был моим коллегой. И другом. Сегодня утром мне пришлось опознать его тело в полиции.

– Вы его знали? – Хартланд обращался к Кейпсу.

– Да.

– А вы? – к Малкольму.

– Нет.

– Почему тогда вы вчера принесли его вещи именно сюда?

– Потому что он работал здесь.

– Почему не в полицию?

– Потому что я не знал, что он мертв. Да и откуда мне было знать? Я решил, что он забыл сумку на остановке по ошибке, и самым простым решением было отнести ее к нему на работу.

– Где эти вещи сейчас?

– В Лондоне.

Люси Арнольд моргнула. Тише, не шевелитесь, подумал Малкольм. Один из незваных гостей наклонился вперед и оперся руками о край стола.

– Где в Лондоне? У кого?

– После того, как мы с профессором Арнольд осмотрели вещи и я узнал, что доктор Хассаль пропал без вести, мы решили, что неплохо было бы получить мнение эксперта из Королевского этнологического института. Там было много материалов по фольклору, о котором мои знания прискорбно скудны, вот я и передал их другу, чтобы он отвез в Лондон. Это было вчера.

– Как зовут вашего друга? Он может это подтвердить?

– Мог бы, если бы был здесь. Но сейчас он направляется в Париж.

– А этот эксперт из… как там это называется?

– Королевский этнологический институт.

– Как его имя?

– Ричардс. Возможно, Ричардсон… я с ним лично не знаком.

– Вы поступили с важными уликами крайне небрежно. Особенно учитывая, что они имеют отношение к убийству.

– Как я уже говорил, вчера мы понятия не имели, что они связаны с убийством. Если бы знали, то, конечно, сразу бы отнесли в полицию. Но профессор Арнольд сказала, что упомянула про вещи в полиции, и там этой информацией никто не заинтересовался.

– А вас почему это интересует? – осведомился Чарльз Кейпс.

– Работа у меня такая – интересоваться, – отрезал Хартланд. – Что Хассаль делал в Центральной Азии?

– Вел исследования в области ботаники, – сказала Люси Арнольд.

В дверь снова постучали, на этот раз очень робко, и в комнату заглянул привратник.

– Прошу прощения, профессор, – смущенно пробормотал он. – Я думал, что вы в Гумбольдте. Все здание обыскал. Но, вижу, эти джентльмены вас уже нашли.

– Да, благодарю вас, Джон. Мы уже закончили. Вы их не проводите?

Бросив испытующий взгляд на Малкольма, Хартланд кивнул и вышел. Двое других последовали за ним, не потрудившись закрыть за собой дверь.

Доктор Полстед приложил палец к губам: тихо! Он досчитал про себя до десяти, закрыл дверь и молча подошел к тому концу стола, где стоял, опираясь на его край, один из агентов ДСК, и поманил Люси и Чарльза. Присев на корточки, он заглянул под столешницу: к ее нижней поверхности прилепился матовый черный предмет размером с сустав его большого пальца.

Люси Арнольд едва слышно ахнула, но Малкольм снова приложил палец к губам. Он потыкал в странную штуку концом карандаша, и она засеменила прочь и спряталась за ножкой стола. Малкольм развернул носовой платок, подставил его снизу, карандашом сковырнул в него тварь и плотно завернул. Из платка раздалось глухое возмущенное жужжание.

– Что это такое? – прошептала Люси.

Малкольм положил узел на стол, снял ботинок и каблуком сильно ударил по платку.

– Это мухослушка, – спокойно объяснил он. – Они их выводят все меньшего размера и с лучшей памятью. Она бы подслушала, о чем мы стали говорить дальше, а потом полетела бы к ним и все повторила.

– Это самая маленькая из всех, что я видел, – заметил Чарльз Кейпс.

Малкольм убедился, что его добыча мертва, и вытряхнул ее в окно.

– Хотел ее оставить, и пусть себе тратят время зря на прослушивание, – сказал он. – Но тогда вам все время пришлось бы следить за тем, что люди тут у вас говорят, а это та еще морока. К тому же они умеют летать, и никогда не знаешь, где эта дрянь сейчас сидит. Пусть лучше думают, что она сломалась.

– Кстати, я впервые слышал про Королевский этнологический институт, – сказал Чарльз. – Так что там с бумагами? Где они на самом деле?

– У меня в кабинете, – отозвалась Люси Арнольд. – Еще там есть образцы и семена…

– Нельзя их там оставлять. Когда эти люди вернутся, у них будет ордер на обыск. Может, я их заберу?

– Почему не я? – возразил Чарльз Кейпс. – Мне было бы очень любопытно с ними ознакомиться. У нас, в уикемских подвалах, полно мест, где можно это спрятать.

– Да, – сказала Люси. – Спасибо. Я даже не представляю, что нам теперь делать.

– Если не возражаете, я бы забрал томик таджикской поэзии, – сказал Малкольм. – Хочу кое-что проверить. Вам известна поэма «Джахан и Рухсана»? – обратился он к Кейпсу.

– У Хассаля был экземпляр? Как странно…

– Да, и я хочу выяснить почему. Что касается Суда консистории – как только они разберутся, что никакого этнологического института не существует, они тут же явятся ко мне. Но к тому времени я придумаю что-нибудь еще. Давайте разойдемся и сделаем все, что задумали.

* * *

После обеда Лира шла вдоль реки. Пан мрачно трусил следом. Время от времени он, кажется, порывался что-то сказать, но Лира угрюмо погрузилась в свои мысли, и ему оставалось держаться поодаль, но не слишком далеко, чтобы не вызывать подозрений, – и молчать.

Под деревьями сгущались сумерки; в воздухе висел не то туман, не то мелкий дождь. Хорошо бы Малкольм был в «Форели», когда она туда вернется… Поймав себя на этой мысли, Лира удивилась. Надо спросить его о… И не смогла вспомнить, о чем. Наверное, само вспомнится. И надо посмотреть, как себя ведет с ним Полина… Неужели дурацкое замечание Пана – правда?

Но Малкольм в «Форель» не пришел, а спрашивать, где его носит, ей не хотелось – просто потому что… А кто его знает почему. Разочарованная, охваченная меланхолией, не в силах даже решить, что бы такое почитать, Лира отправилась в постель. Взяв «Гиперхоразмийцев», она раскрыла книгу наугад, на первой попавшейся странице, но героический пафос повествования, еще совсем недавно столь пьянящий, сегодня на нее не действовал.

К тому же Пан никак не мог успокоиться. Он бродил по комнатке, вспрыгивал на подоконник, слушал под дверью, обнюхивал платяной шкаф – пока Лира, наконец, не взорвалась:

– Ради бога, иди уже спать, а?

– Не хочу я спать, – пробурчал он в ответ. – И ты, между прочим, тоже.

– Тогда перестать шнырять по комнате.

– Лира, ну почему с тобой так трудно?

– Это со мной трудно?!

– Мне нужно тебе кое-что сказать, а ты только все усложняешь.

– Я тебя внимательно слушаю.

– Нет, не слушаешь. Ты неправильно слушаешь.

– Понятия не имею, что я должна сделать, чтобы слушать тебя правильно. Воспользоваться воображением, которого у меня нет?

– Я не это имел в виду. В любом случае…

– Именно это ты и имел в виду. Ты достаточно ясно выразился.

– С тех пор я много думал. Когда я пошел гулять вчера ночью…

– Ничего не желаю об этом слышать. Я знаю, что ты уходил, и знаю, что ты с кем-то разговаривал. И мне не интересно.

– Лира, это важно. Пожалуйста, послушай меня.

Он вспрыгнул на прикроватный столик. Лира промолчала, откинулась на подушку и некоторое время пристально разглядывала потолок.

– Ну? – сказала она наконец.

– Не могу я с тобой разговаривать, когда ты в таком настроении.

– О, нет… это ни в какие ворота не лезет!

– Я просто пытаюсь найти подходящий способ донести…

– Просто скажи!

Молчание. Наконец Пан вздохнул и заговорил.

– Помнишь все те вещи, которые мы нашли в рюкзаке…

– Ну?

– Там еще была записная книжка с именами и адресами.

– И что с ней?

– Ты не заметила в ней одно имя. А я заметил.

– Какое еще имя?

– Себастьян Мейкпис.

Лира села в кровати.

– Где оно было?

– В той записной книжке, я уже говорил. Единственный адрес в Оксфорде.

– Когда ты его увидел?

– Когда ты ее листала.

– Почему мне не сказал?

– Думал, что ты наверняка увидела сама. И вообще тебе сейчас не так-то просто что-либо сказать.

– Не глупи, а? Вполне можно было сказать. Где она сейчас? У Малкольма?

– Нет, я ее спрятал.

– Почему? Куда?

– Потому что решил выяснить, откуда там взялось имя мистера Майкписа. И вчера ночью я пошел и отнес книжку ему.

Лира чуть не задохнулась от гнева. На мгновение у нее и правда перехватило дыхание, она задрожала всем телом. Пан перескочил со столика на кресло.

– Лира, если ты не намерена слушать, как же я тебе расскажу…

– Ах ты грязный крысеныш! – Лира почти плакала. Она не узнавала собственного голоса, не могла взять себя в руки и прекратить говорить такие гадкие вещи. И даже не понимала, почему она вообще их говорит. – Ты мошенник, ты вор, ты предал меня тогда ночью, когда позволил тому деймону увидеть себя… Увидеть с тем бумажником, а теперь еще и это, да еще у меня за спиной!..

– Потому что ты не хотела меня слушать! И сейчас не слушаешь!

– Нет! Это оттого, что я тебе больше не доверяю! Ты мне чужой, Пан, черт тебя возьми! Передать не могу, как отвратительно то, что ты сделал…

– Если бы я его не спросил, я бы никогда…

– А ведь я тебе… Как я тебе доверяла когда-то! Ты же был для меня всем, как скала в бурном море… И так меня предать!

– Предать?! Только послушай себя! Думаешь, я смогу когда-нибудь забыть, как ты предала меня в мире мертвых?!

Лиру словно ударили кулаком в грудь. Она упала обратно на подушку.

– Не смей! – прошептала она едва слышно.

– Это было худшее, что ты со мной сделала, за всю нашу жизнь!

О, она прекрасно знала, о чем он говорит. Перед ней тут же встал речной берег в царстве смерти и тот страшный миг, когда она оставила Пана позади и отправилась одна искать призрак своего друга Роджера.

– Да, – сказала она, почти не слыша собственного голоса за стуком сердца. – Я помню. А ты помнишь, почему я это сделала.

– Ты знала, что собираешься это сделать, и ничего мне не сказала.

– Я не знала! Как я могла знать? Мы услышали, что тебе с нами нельзя, в самую последнюю минуту. Мы всегда были вместе и всегда будем – вот что я думала и чего хотела, всегда быть вместе до самого конца. А потом тот старик сказал, что тебе дальше нельзя. А Уилл даже не знал, что у него есть деймон, но ему все равно пришлось сделать такую же ужасную вещь, оставить часть себя позади… Ох, Пан, ну не думаешь же, что я это планировала! Ты считаешь меня настолько жестокой?

– Тогда почему ты меня никогда об этом не спрашивала? О том, каково все это было для меня?

– Но мы же говорили об этом!

– Только потому, что я начал! Ты ничего не хотела знать…

– Пан, это нечестно…

– Ты ничего не хотела знать, не хотела посмотреть правде в лицо!

– Мне было стыдно. Я должна была так поступить… Мне было стыдно сделать это и стыдно не сделать. С тех пор я всегда чувствовала себя виноватой, и если ты этого не знал…

– Когда старик увез тебя на лодке во тьму, мне как будто живот распороли, – тихо сказал Пан дрожащим голосом. – Я почти умер. Но хуже всего – даже хуже боли – было одиночество. Меня бросили. Ты бросила меня одного. Ты хоть понимаешь, что я смотрел и смотрел в темноту, и плакал, и звал тебя, и старался не терять тебя из виду, пока… А ты уплывала от меня в ночь. Последними исчезли твои волосы – это было последнее, что я видел, пока тьма не поглотила тебя. Мне бы и этого хватило – проблеска волос, лоскутка света, которым ты была… если бы только он остался и я мог на него смотреть. Я бы смог ждать, я бы ждал сколько угодно, только бы знать, что ты там и мне можно тебя видеть. Я бы и шагу прочь не ступил, если бы только… видел…

Он замолчал. Лира тихо всхлипывала.

– Ты думаешь, что я… – попыталась сказать она, но голос не слушался. – Роджер…

И слезы окончательно задушили ее.

Несколько мгновений Пан сидел на столе и смотрел на нее, а потом отвернулся и вздрогнул, как будто тоже заплакал, но ни один не проронил ни слова и не потянулся к другому…

Лира лежала, свернувшись в тугой комок, спрятав голову в руки, и плакала, пока не кончились слезы.

Через некоторое время она смогла сесть и вытереть глаза. Пан лежал к ней спиной, напряженный, дрожа всем телом.

– Пан, – произнесла она невнятно. – Пан, я все понимаю и понимала. Я ненавидела себя за это и всегда буду ненавидеть, пока жива. Я ненавижу каждую частицу себя, которая не ты, и мне придется с этим жить. Иногда я думаю, как бы так исхитриться и убить себя, не убив при этом и тебя, – я так несчастна, что правда могла бы это сделать. Счастья я не заслуживаю, я сама это знаю. Мир мертвых… то, что я сделала, было ужасно, но оставить Роджера там было нельзя, и я… Хуже этого в моей жизни не было ничего. Ты прав, совершенно прав, и я прошу простить меня… И сожалею, всем сердцем сожалею.

Он не шелохнулся. В ночной тишине она слышала, как он тоже негромко плачет.

– Дело не только в том, что ты сделала тогда, – пробормотал он наконец. – Дело и в том, что ты делаешь сейчас. Я тебе уже говорил: ты убиваешь себя – и меня – этим твоим новым образом мыслей. Кругом мир, полный красок, а ты пытаешься сделать его черно-белым. Словно этот твой Готфрид Бранде – какой-то колдун… Он заставил тебя забыть все, что ты раньше любила, все таинственное, все места, где собираются тени… Неужели ты не видишь, какие пустые миры они описывают – он и Талбот? Ты же не думаешь, что вселенная настолько суха и бесплодна! Ты не можешь так думать! Тебя будто заколдовали.

– Нет никакого колдовства, Пан, – проговорила Лира так тихо, словно надеялась, что он не услышит.

– Никакого мира мертвых, надо полагать, не существует, – продолжал он. – Это все незрелые детские фантазии – иные миры, волшебный нож, ведьмы… Всему этому нет места в той вселенной, в которую ты пытаешься верить. Как, по-твоему, работает алетиометр? У символов так много всяких значений, им можно приписать что угодно, что только захочешь. Сами по себе они ничего не значат. А я… Я вообще просто игра ума. Свист ветра в пустом черепе. Лира, я правда думаю, что с меня хватит.

– О чем ты говоришь?

– И прекрати на меня дышать. От тебя воняет чесноком.

Она отвернулась, униженная и уязвленная. Двое лежали в темноте и тихо всхлипывали. Когда утром Лира проснулась, Пана рядом не было.

Глава 11. Узел

Туман и паутина – ими были полны все ее мысли, и комната, и сон, от которого она пробудилась.

– Пан! – позвала она, не узнавая своего голоса. – Пан!

Ответа не было. Ни цокота коготков по полу, ни легкого, как пушинка, прыжка к ней на кровать.

– Пан? Что ты делаешь? Где ты?

Она подбежала к окну, отдернула занавеску и увидела развалины монастыря, залитые перламутровым предутренним светом. Огромный, открытый мир был по-прежнему здесь – ни тумана, ни паутины… ни Пана.

Где же он? Может, под кроватью? В буфете? На платяном шкафу? Нет, конечно нет. Это была не игра.

Тут Лира заметила свой рюкзак на полу у кровати. Она его там не оставляла – а поверх него лежал тот черный блокнотик Хассаля, о котором вчера говорил Пан. Она взяла блокнот – потрепанный, в пятнах, с загнутыми уголками на многих страницах – и пролистав его, теперь тоже заметила, что адреса будто следуют за маршрутом большого путешествия: от загадочного Хварезма до некоего дома в Эдинбурге на Лонмаркет. И среди прочих имен действительно было имя Себастьяна Мейкписа, Джаксон-стрит, Оксфорд. Почему же это имя не бросилось ей в глаза раньше? Почему она не обратила внимания, что Пан спрятал блокнот? И сколько тысяч других мелочей она упустила из виду?

Внезапно из блокнота выпала записка. Трясущимися руками Лира подхватила клочок бумаги. Держать карандаш лапами Пан не мог, но давно научился рисовать буквы, зажав его в зубах.

«УШЕЛ ИСКАТЬ ТВОЕ ВООБРАЖЕНИЕ», – гласила записка.

И всё. Лира села на пол, чувствуя себя совершенно невесомой, прозрачной и бестелесной.

– Как ты мог… – прошептала она, не зная, как закончить фразу. – Как я теперь буду…

Будильник на тумбочке показывал половину седьмого утра. В трактире было тихо, но скоро мистер и миссис Полстед поднимутся, чтобы приготовить завтрак, разжечь огонь и приступить к другим утренним делам. Как она скажет им, что случилось? И Малкольма по-прежнему нет, хотя ему-то она как раз и могла бы сказать! Когда же он придет? Наверняка уже скоро. У него тут полно дел. Он просто не может не прийти.

«Но как я скажу об этом его родителям? – подумала она. – Как мне показаться им в таком виде?» Будет так стыдно! Унизительно и даже хуже. Эти люди, которых она едва знала, которые приняли ее в свой дом и с каждым днем нравились ей все больше, – разве может она предстать перед ними таким чудовищем? Получеловеком? Как показаться им на глаза? Им, Полине, Элис… и Малкольму? Один только Малкольм смог бы ее понять, но даже ему она теперь наверняка покажется отвратительной. И еще от нее воняет чесноком.

При этой мысли Лира могла бы заплакать, если бы страх не вытеснил остальные чувства. «Надо спрятаться, – сказала она себе. – Убежать и спрятаться». Мысли отчаянно метались, перепрыгивая из прошлого в будущее и обратно, пока, наконец, не остановились на одном лице, которое она помнила и любила. Был один человек, которому она доверяла. Фардер Корам.

Он постарел и давно уже не показывал носа из Болот, но был по-прежнему жив и в ясном рассудке. Время от времени они писали друг другу. И, самое главное, он поймет, в каком ужасном положении она теперь оказалась. Но как до него добраться? Память, метавшаяся от образа к образу, словно птица, залетевшая в комнату, внезапно наткнулась на нечто спасительное. Что-то, что она видела на днях в «Белой лошади». Дик Орчард и его цыганский шейный платок. Кажется, Дик сказал, что его дедушка – Джорджо как-его-там – приезжает в Оксфорд. И на почтовой станции Дик работает в ночную смену, значит, днем должен быть дома…

Да.

Лира быстро оделась в самое теплое, что у нее было, запихала другую одежду в рюкзак – вместе с черным блокнотиком и еще кое-какими вещами. Затем окинула взглядом комнатку, в которой уже успела почувствовать себя как дома, и на цыпочках спустилась по лестнице. На кухне нашлась бумага и карандаш, и Лира оставила записку:

«Пожалуйста, простите меня! Мне очень жаль… и спасибо вам огромное! – но мне придется уйти. Объяснить не могу. Лира».

Две минуты спустя она уже снова шагала вдоль реки, натянув капюшон на голову и глядя только перед собой, на убегавшую вперед тропу. Если она кого-то встретит, надо будет притвориться, что все в порядке. Люди часто носят своих деймонов в карманах или за пазухой – если те достаточно малы. Скорее всего, так о ней и подумают. Если она будет просто идти, как ни в чем не бывало, никто ничего не заподозрит. К тому же время еще раннее.

Но дорога до Ботли, где жил Дик со своей семьей, заняла почти час, хотя Лира старалась идти как можно быстрее. Над просторами Порт-Медоу раскатился звон городских колоколов, отбивавших… сколько же? Половину восьмого? Половину девятого? Нет, не может быть. Лира задумалась, во сколько заканчивается ночная смена. Если Дик начинает работать в десять вечера, то наверняка его уже скоро отпустят. Добравшись до Бисни-лейн, она замедлила шаг. День обещал быть удивительно ясным: было свежо, и солнце уже светило вовсю. Улочка Бисни-лейн соединяла луг с Ботли-роуд – главной западной дорогой Оксфорда. Люди уже наверняка встают и собираются на работу. Лира надеялась только, что им будет не до нее: ведь у всех свои дела, свои заботы и хлопоты. Она старалась выглядеть неинтересной, как это делал Уилл, как делали ведьмы, чтобы стать невидимками. Тогда никто не взглянет на нее дважды – и даже взглянув единожды, сразу забудет. Да и кто мешает подумать, что она и сама – ведьма, а ее деймон остался где-то в далекой тундре, в сотнях миль от Оксфорда?

Эта мысль поддерживала Лиру, пока она не добралась до Ботли-роуд, а тут уже пришлось внимательно смотреть по сторонам, чтобы перейти дорогу и потом не пропустить нужный переулок. Дома у Орчарда она бывала раза три или четыре и помнила, как выглядит входная дверь, хоть и позабыла точный адрес.

Она подняла руку и постучала. Дик, наверное, уже дома… Наверняка. Но что, если нет? Что она скажет его матери или отцу? Они, конечно, милые люди, но… При этой мысли она едва не пошла прочь, но тут дверь открылась, и на пороге стоял Дик.

– Лира? Что ты тут делаешь? Что-то случилось?

Выглядел он усталым – сразу видно, что после ночной смены.

– Дик! Ты один? Кто-то еще дома есть?

– Да что стряслось? В чем дело-то? Дома только бабуля. Давай, заходи… – Деймон-лисица попятилась, прижимаясь к его ногам, и тихонько пискнула. Дик подхватил ее на руки и, наконец, увидел, в чем проблема. – Где Пан? Лира, что случилось?

– У меня беда, – сказала Лира, и ее голос дрогнул. – Можно войти? Пожалуйста…

– Да, конечно, можно!..

Он отступил, освобождая место в тесной прихожей. Лира быстро прошла внутрь и захлопнула за собой дверь. Дик смотрел на нее с тревогой и явным беспокойством, но во взгляде его не было и намека на отвращение.

– Он ушел, Дик. Просто взял и бросил меня.

Дик приложил палец к губам и указал взглядом наверх.

– Пойдем в кухню, – сказал он вполголоса. – Бабуля уже проснулась, а ее легко напугать. Она не в себе.

Бросив на Лиру еще один взгляд, словно он немного сомневался, что это действительно она, Дик повел ее по узкому коридору в кухню, где было тепло и пахло жареным беконом.

– Прости меня, Дик, – сказала она. – Мне нужна помощь, и я подумала…

– Садись. Кофе хочешь?

– Да. Спасибо.

Он налил воды в чайник и поставил его на каминную решетку. Лира села в деревянное кресло у огня и обхватила рюкзак руками. Дик сел в такое же кресло по другую сторону камина.

Лисичка Бинди запрыгнула на колени Дику, дрожа и стараясь теснее прижаться к нему.

– Прости меня, Бинди, – обратилась к ней Лира. – Прости, пожалуйста. Я не знаю, почему он ушел. Точнее, знаю, но это слишком трудно объяснить. Мы…

– Мы всегда подозревали, что ты это умеешь, – вдруг сказал Дик.

– О чем ты?

– Ты умеешь разделяться. Мы никогда не видели, чтобы ты это делала, но просто казалось, что если кто-то на такое и способен, то это ты. Когда он ушел?

– Ночью.

– И ни записки, ничего?

– Ну, не совсем… Мы с ним поругались… Все слишком сложно.

– Может, просто подождать, и он вернется?

– Он теперь долго не вернется. Может, никогда.

– Как знать?

– Думаю, я должна сама его найти.

Сверху донесся тоненький вскрик. Дик посмотрел на дверь.

– Пойду посмотрю, что ей нужно, – сказал он. – Вернусь через минуту.

Бинди выскочила за дверь первой. Лира закрыла глаза и попыталась дышать медленнее, чтобы успокоиться. Когда Дик вернулся, чайник уже кипел. Ложка кофейной эссенции, немного молока, ложка сахару – все это Дик залил кипятком и вручил одну из кружек Лире.

– Спасибо. Что там с твоей бабушкой?

– Она старая, и у нее ум за разум заходит. Плохо спит. Поэтому надо, чтобы кто-то всегда был рядом – на случай, если она встанет, начнет бродить по дому и обо что-нибудь ушибется или упадет.

– Дедушка, о котором ты говорил позавчера в «Белой лошади»… это его жена?

– Нет. Это папина мама. А цыгане у меня в роду с маминой стороны.

– Ты сказал, он сейчас в Оксфорде?

– Ага. Приехал с какой-то поставкой для верфи Касл-Милл, но скоро уедет. А что?

– Послушай, а он не мог бы… Можно мне с ним познакомиться?

– Да, почему нет. Пойдем к нему вместе, когда мама вернется.

Лира вспомнила, что мать Дика работает уборщицей в Вустер-колледже.

– А когда она придет?

– Часов в одиннадцать. Ну, может, немного задержится. Зайдет в магазин или куда еще. А зачем тебе мой дедушка?

– Мне надо попасть на Болота. Там живет один человек, с которым я должна увидеться. Нужно выяснить, как туда добраться, чтобы меня не заметили, не поймали и не… В общем, я хочу спросить у него совета.

Дик кивнул и отхлебнул кофе. Сам он сейчас был не очень похож на цыгана: встрепанный, с покрасневшими от недосыпа глазами.

– Не хочу, чтобы у тебя тоже были неприятности, – добавила Лира.

– Это как-то связано с тем, о чем ты говорила позавчера? С этим убийством у реки?

– Возможно. Но я пока не вижу связи.

– Между прочим, Бенни Моррис так пока и не вышел на работу.

– А, тот, которого в ногу ранили… Ты ведь никому не рассказывал о том, что я сказала?

– А как же, написал объявление большими буквами и вывесил в общей столовой! За кого ты меня принимаешь, а? Я ни за что на свете не сдам тебя, моя красотка.

– Да, я знаю.

– Но это дело слишком серьезное, так?

– Так.

– Кто-то еще знает?

– Да. Есть один человек, доктор Полстед. Малкольм Полстед, ученый из Дарем-колледжа. Когда-то давно пытался меня учить. Он обо всем знает, потому что… Ох, это так сложно, Дик! Но я ему доверяю. Он знает то, что больше никому не известно. Но сказать ему, что Пан ушел, я не могу. Не могу, и все. Мы с Паном… понимаешь, мы все время ссорились. Это было ужасно! Спорили и никак не могли прийти к согласию в самом главном. Знаешь, как будто… как будто тебя разрубили надвое! А потом случилось это убийство, и оказалось, что я тоже в опасности. По-моему, кто-то знает, что Пан все видел. Я жила несколько дней в трактире родителей доктора Полстеда, но…

– Что за трактир?

– «Форель», в Годстоу.

– А они знают, что Пан… исчез?

– Нет. Я ушла рано утром, все еще спали. Послушай, Дик, мне и правда очень нужно на Болота. Можно мне встретиться с твоим дедом? Ну, пожалуйста!

Сверху раздался еще один крик, а за ним глухой удар, как будто на пол упало что-то тяжелое. Дик покачал головой и снова выбежал за дверь.

Лира слишком волновалась, чтобы усидеть на месте. Она встала и начала кружить по кухне. Взгляд ее падал то за окно, на аккуратный, мощенный булыжником дворик с маленькой клумбой, то на стенной календарь с картинкой, изображавшей Букингемский дворец и смену караула, то на сковороду на сушилке, с уже застывшим жиром от бекона. Хотелось плакать, но Лира сдержалась, крепко зажмурившись и сделав три глубоких вдоха.

Дверь открылась – это вернулся Дик.

– Ну вот, она окончательно проснулась, черт бы все побрал, – проворчал он. – Теперь надо отнести ей овсянки. А ты точно не хочешь пожить немного здесь? Никто и не догадается.

– Нет. На самом деле мне уже пора.

– Ну… тогда возьми вот это.

Дик протянул ей сине-белый, в горошек, шейный платок – тот самый, который Лира видела на днях, или очень на него похожий. Платок был завязан каким-то замысловатым узлом.

– Спасибо. Но зачем?

– Видишь узел? Это цыганская штучка. Означает, что ты просишь о помощи. Покажи его моему деду. Его лодка называется «Португальская дева». А сам он здоровенный, крепкий… настоящий красавец, вроде меня. В общем, не пропустишь. Зовут его Джорджо Брабандт.

– Ладно. И спасибо, Дик! Надеюсь, твоя бабуля поправится.

– Это вряд ли, такое не лечится. Бедная бабуля.

Лира поцеловала его. Дик был просто замечательный.

– Увидимся… когда я вернусь, – сказала она.

– А сколько ты пробудешь на Болотах?

– Надеюсь, не дольше, чем нужно.

– Напомни-ка еще раз, как зовут того типа? Доктора?

– Малкольм Полстед.

– Ага, ясно. – Дик проводил ее до двери. – Если пойдешь сейчас вверх по Бинси-лейн, за последним домом тропа через лесочек. По ней выйдешь к реке. Там старый деревянный мостик, перейди по нему и топай дальше. Скоро увидишь канал. Поверни налево и по дорожке вдоль канала – так и доберешься до Касл-Милл. Удачи тебе! Закутайся как следует и не расстегивай куртку – так все подумают, что он у тебя… ну, в общем, ты поняла.

Поцеловав и коротко обняв ее на прощание, Дик отпер дверь. В глазах Бинди Лира прочла сострадание и подумала, как было бы здорово погладить эту милую лисичку – просто чтобы снова прикоснуться к деймону. Но это, конечно же, было невозможно. С верхнего этажа донесся дрожащий старушечий голос – бабуля опять звала Дика. Лира шагнула за порог, и дверь за ней захлопнулась.

Лира выбралась обратно на людную Ботли-роуд, перебежала через дорогу и нырнула в переулок, о котором говорил Дик. Глубоко надвинув капюшон и опустив голову, она старалась идти как можно быстрее. Вскоре она заметила ту самую тропу через лесок и, свернув на нее, вышла к деревянному мостику. Перед ней протянулась длинная лента реки: вверх по течению был Порт-Медоу, вниз по течению – Окспенс и место убийства. Лира огляделась по сторонам – ни единой живой души. Она перешла через мостик и зашагала дальше по раскисшей тропинке между заливными лугами. Тропинка вывела ее к каналу, и Лира увидела длинный ряд пришвартованных лодок: у некоторых из жестяных труб поднимался дым, рядом с одной яростно лаяла собака, но когда Лира подошла ближе, затихла, почуяв что-то неладное, отвернулась и, поскуливая, отползла в дальний конец лодки.

Чуть подальше Лира заметила женщину, развешивавшую белье на веревке, протянутой вдоль лодки.

– Доброе утро, леди, – поздоровалась она. – Я ищу Джорджо Брабандта с «Португальской девы». Не подскажете ли, где его найти?

Женщина повернулась, привычно насторожившись при виде чужого человека, но тут же смягчилась: ведь Лира обратилась к ней уважительно – и именно так, как полагалось чужаку обращаться к цыганам.

– Выше по каналу, – ответила она. – Около верфи. Но он собирался сегодня в обратный путь. Возможно, вы его упустили.

– Спасибо, – кивнула Лира и поспешила дальше, прежде чем женщина заметит, что с ней что-то не так.

Верфь находилась на другой стороне канала, и прямо над ней возвышалась звонница Святого Варнавы. Это было людное, оживленное место, здесь по-прежнему работала та самая лавка с судовой утварью, куда Малкольм двадцать лет назад приходил за красной краской, а вокруг были разнообразные мастерские, сухой док, кузница и разная тяжелая машинерия. Цыгане работали бок о бок с сухопутными, латая корпуса, поновляя краску, починяя рулевые колеса, а самой длинной и богаче всего украшенной из пришвартованных здесь лодок оказалась именно та, которую Лира искала, – «Португальская дева».

Лира направилась к ней вдоль причала, перейдя реку по металлическому мостику. Крупный мужчина с закатанными по локоть рукавами, из-под которых виднелись татуировки, стоял на коленях в рубке и громыхал гаечным ключом в моторе. Когда Лира остановилась возле лодки, он не обернулся, но его деймон, черный с серебром кеесхонд, вскочил и зарычал, вздыбив гриву, как лев.

Лира подошла ближе – тихо, настороженно, не слишком быстро.

– Доброе утро, мастер Брабандт, – сказала она.

Мужчина поднял голову, и Лира словно увидела перед собой второго Дика, только крупнее, грубее и сильнее – ну и, само собой, гораздо старше. На приветствие он не ответил, только прищурился и нахмурил брови.

Лира достала из кармана шейный платок и бережно, обеими руками, протянула его Брабандту, демонстрируя узел. Цыган взглянул на него – и настороженность в его глазах сменилась гневом.

– Где ты это взяла? – рявкнул он, побагровев от злости.

– У вашего внука Дика. Он дал мне его полчаса назад. Я к нему обратилась, потому что у меня неприятности. Мне нужна помощь.

– Спрячь это немедленно и поднимайся на борт. Не оглядывайся. Просто залезай и сразу проходи в каюту.

Цыган вытер руки замасленной тряпкой, вошел в каюту вслед за Лирой и закрыл дверь.

– Что у тебя за дела с Диком?

– Мы просто друзья.

– И он набил тебе пузо неприятностями?

Лира вспыхнула, когда до нее дошло, что он имеет в виду.

– Нет! Это не те неприятности. И вообще… я прекрасно знаю, как о себе позаботиться. Дело в другом. Видите ли… мой деймон…

Она не смогла закончить фразу. Сейчас, когда предстояло выставить свою беду напоказ перед чужим человеком, она вдруг почувствовала себя ужасно беззащитной. Но делать было нечего. Пожав плечами, Лира расстегнула парку и раскинула руки в стороны.

Брабандт оглядел ее с головы до ног и побелел как мел. Отступив на шаг, он вцепился в дверную раму.

– Ты не ведьма? – спросил он.

– Нет. Обычный человек.

– Господи ты боже мой. Но что же с тобой случилось?

– Мой деймон потерялся. Думаю, он меня бросил.

– И чем, по-твоему, я тут могу помочь?

– Не знаю, мастер Брабандт. Но я хотела спросить: как попасть на Болота так, чтобы меня не поймали? Мне нужно увидеться с одним старым другом. Его зовут Корам ван Тексель.

– Фардер Корам? Говоришь, вы с ним друзья?

– Десять лет назад мы с ним и с лордом Фаа ездили на Север. Фардер Корам был со мной, когда я познакомилась с Йореком Бирнисоном, королем медведей.

– И как же тебя зовут?

– Лира Сирин. Это имя дал мне Йорек. А до тех пор меня звали Лира Белаква.

– Ну и что же ты не сказала?

– Я сказала. Вот только что.

На секунду ей почудилось, что он сейчас даст ей в ухо за наглость, но лицо пожилого цыгана внезапно смягчилось и кровь снова прилила к его щекам. Брабандт действительно был хорош собой, как и сказал его внук, но сейчас черты его были искажены тревогой и даже, пожалуй, страхом.

– Эти твои неприятности… – промолвил он. – Когда это случилось?

– Сегодня утром. То есть, вчера вечером он еще был со мной. Но мы ужасно поссорились, а когда я проснулась, его уже не было. Я не знала, что делать. Но потом подумала про цыган, Болота и Фардера Корама. И подумала, что он не осудит меня. Он поймет и, возможно, поможет.

– О том путешествии на Север мы вспоминаем по сей день, – сказал Брабандт. – Лорд Фаа умер, но мы не забыли. Это был великий поход. А Фардер Корам редко теперь покидает свою лодку, но он все еще довольно крепок и в ясном уме.

– Рада это слышать. Хотя боюсь, что доставлю ему хлопот.

– Его этим не испугать. Но ты ведь не собиралась путешествовать в таком виде? Без деймона ты далеко не уйдешь.

– Я знаю. Это будет непросто. Но я не могу оставаться там, где была, потому что… В общем, у них из-за меня будут неприятности. К ним постоянно приходят самые разные люди. Долго прятаться я бы все равно не смогла, и вообще это нечестно по отношению к ним, потому что я думаю, что мне еще грозит опасность от ДСК. Но, к счастью, я случайно услышала от Дика, что вы сейчас в Оксфорде, и подумала, а что, если… В общем, я не знаю. Мне просто некуда больше идти.

– Да, это понятно. Ну что ж…

Он выглянул из окна – на верфи по-прежнему кипела работа, – а потом посмотрел на своего деймона, большого лохматого кеесхонда. Тот ответил спокойным взглядом.

– Ну что ж, – повторил Брабандт. – Джон Фаа вернулся из того путешествия с цыганскими детьми, которых мы не надеялись увидеть живыми. Этим мы обязаны тебе. К тому же наш народ подружился кое с кем из ведьм, а ведь ничего подобного раньше не бывало. В ближайшие пару недель я совершенно свободен. Время сейчас для торговли неподходящее. А ты когда-нибудь уже плавала на цыганской лодке? Наверняка случалось.

– Да, мы с Ма Костой и ее семьей плавали на Болота.

– С Ма Костой, говоришь? Ну что ж, она женщина серьезная. Готовить умеешь? Чистоту наводить сможешь?

– Да.

– Тогда добро пожаловать на борт, Лира. Я нынче сам по себе – с тех пор, как последняя моя подружка сбежала на берег, да так и не вернулась. Нет, нет, не волнуйся – замены я не ищу, да и ты для меня слишком молоденькая. Я люблю женщин с опытом. Но если ты согласна готовить, заниматься уборкой и стиркой и держаться подальше от сухопутников, я тебе помогу и отвезу на Болота. Идет?

Он протянул перепачканную маслом руку, и Лира без колебаний пожала ее:

– Договорились.

* * *

В тот самый момент, когда Лира пожимала руку Джорджо Брабандту, Марсель Деламар сидел у себя в кабинете в La Maison Juste. Перед ним на столе красного дерева стояла маленькая бутылочка. Деламар тыкал в нее концом карандаша, поворачивая так и сяк. Погода была ясная, и бутылочка посверкивала в лучах солнца, падавших из окна. Размером она была не больше его мизинца, с пробкой, запечатанной красным воском, оставившим на стекле длинный потек.

Деламар поднес бутылочку к глазам и посмотрел сквозь нее, на просвет. Его посетитель – человек тартарской наружности, в поношенной европейской одежде, с изможденным, темным от загара лицом, – молча ждал.

– Значит, это оно? – спросил Деламар. – Знаменитое масло?

– Так мне сказали, сэр. Я лишь передаю вам слова продавца.

– Он сам вас нашел? Откуда он узнал, что вы заинтересованы в покупке?

– В поисках я доехал до Акчи. Я расспрашивал торговцев, караванщиков, разносчиков… Наконец, к моему столику подошел один человек и…

– К вашему столику?

– Такие дела делаются в чайных домах. Садишься за столик и даешь людям знать, что ты готов продать шелк, опиум, чай… словом, что у тебя есть на продажу. Я действовал под видом лекаря. Торговцы подходили ко мне, предлагали всякие травы и экстракты, разные масла, плоды, семена. Кое-что я покупал, чтобы поддержать образ. Чеки все при мне.

– Но откуда вам знать, что это именно оно? Это может быть что угодно.

– Со всем уважением, месье Деламар, но это действительно розовое масло из Карамакана. Я готов подождать оплаты до тех пор, пока вы его не проверите.

– О, разумеется. Мы проверим, непременно проверим. Но чем он вас убедил?

Посетитель откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, как он устал, но стойко держится и терпит придирки. Между его пальцами бесконечной лентой перетекал деймон – песочно-серая змея с узором из красных ромбов. Деламар почувствовал в этом признак сильного, хотя и затаенного волнения.

– Я проверил сам, – произнес посетитель. – Как и рекомендовал продавец, я нанес крохотную каплю на кончик мизинца и коснулся им глазного яблока. Боль и впрямь оказалась ужасная – я понял, почему продавец настоял, чтобы для проверки мы перешли из чайного дома в гостиницу, где я остановился. Такой дикой боли я не выдержал и закричал. Я хотел тут же промыть глаз, но продавец посоветовал не делать этого и просто немного подождать. Сказал, что от воды жжение только распространится. Очевидно, именно это и делают шаманы – те, которые пользуются этим маслом. Минут через десять или, может, пятнадцать худшее осталось позади. Боль начала стихать, а я стал наблюдать явления, описанные в поэме о Джахане и Рухсане.

Деламар старательно записывал за посетителем. Но при этих словах он остановился и поднял голову:

– Что за поэма?

– Она так и называется – «Джахан и Рухсана». О приключениях влюбленной пары – юноши и девушки, которые ищут розовый сад. И, наконец, находят его после многих испытаний и при помощи царя птиц. Войдя в этот сад, они получают чудесный дар: перед ними, как лепестки розы, начинают разворачиваться видения, открывающие истину за истиной. В той части Центральной Азии эту поэму знают и высоко чтут вот уже почти тысячу лет.

– А на европейские языки ее переводили?

– Насколько я знаю, есть один французский перевод, но его считают не слишком точным.

Деламар записал и это.

– И что же вы увидели под влиянием этого масла? – спросил он.

– Вокруг продавца появился сияющий ореол из крохотных зернышек света, каждое не больше песчинки. А между ним и его деймоном-воробьихой непрерывно перетекали такие же крупицы света. Туда и обратно, в обе стороны. Глядя на это, я понял, что наблюдаю некую глубочайшую истину, которую впоследствии уже никогда не смогу отрицать. Мало-помалу видение растаяло, но я убедился, что масло подлинное. Я заплатил продавцу и отправился в обратный путь. Чек я сохранил…

– Оставьте на столе. Вы кому-нибудь еще об этом рассказывали?

– Нет, месье Деламар.

– Вот и славно. Тот городок, где вы купили масло… покажите-ка его мне на карте.

Деламар поднялся, достал из ящика стола карту, скатанную в трубку, и развернул ее перед посетителем. Карта охватывала территорию примерно в четыреста квадратных километров, с севера и с юга ограниченную горами.

Посетитель надел очки в старомодной проволочной оправе и уставился в карту, а через некоторое время коснулся точки неподалеку от западного края. Деламар посмотрел – и перевел взгляд на восточный край карты, выискивая что-то глазами.

– Пустыня Карамакан – чуть дальше на юг, – заметил путешественник. – На этой карте ее нет.

– На каком она расстоянии от города, который вы назвали? От Акчи?

– Километров пятьсот.

– Выходит, этим розовым маслом торгуют даже так далеко к западу.

– Я дал знать, что мне нужно, и приготовился ждать, – пояснил путешественник, снимая очки. – Продавец приехал специально ко мне. Он мог бы продать масло медицинской компании, не покидая родных мест, и все же уважил мое желание.

– Медицинской компании? Какой именно?

– Их там три или четыре. Западные компании. Они охотно выложили бы круглую сумму, но этот образец все-таки достался мне. Счет за покупку…

– Успокойтесь, получите вы свои деньги. Но сначала еще несколько вопросов. Кто запечатал бутылочку воском?

– Я.

– И она все время оставалась при вас?

– Днем и ночью.

– А у этого масла есть, так сказать, срок годности? Не может ли оно со временем утратить свои свойства?

– Не знаю.

– Кто его обычно покупает? У этого продавца есть постоянные клиенты?

– Он не только маслом торгует, месье Деламар. Но другие товары у него обычные – целебные травы, кулинарные пряности, все в таком роде. Их покупают все подряд. А этим необычным маслом пользуются в основном шаманы, насколько я понимаю. Впрочем, есть одно научное заведение в Ташбулаке, а это… – он снова надел очки и вгляделся в карту, – …это, как и пустыня, осталось за краем карты. Несколько раз он продавал масло тамошним ученым. Они очень хотели его получить и платили исправно, хотя и не так много, как медицинские компании. Впрочем… я сказал «есть» – это не совсем точно. Такое заведение было – до недавнего времени.

Деламар подался вперед, но не слишком резко.

– Было? – повторил он. – Продолжайте.

– Это сообщил мне тот же продавец. Он сказал, что в последний его визит на эту станцию все там были страшно перепуганы: исследования потребовали прекратить, пригрозив уничтожением. Они как раз собирали вещи, готовились к отъезду. Но уже на обратном пути из Акчи до меня дошел слух, что станцию все-таки разгромили. Все, кто не успел уехать, – и ученые, и местные работники, – погибли или пропали без вести.

– Когда вы об этом услышали?

– Не так давно. Но следует иметь в виду, что по дорогам новости расходятся быстро.

– И кто же уничтожил эту станцию?

– Какие-то люди с гор. Это все, что мне известно.

– Каких именно гор?

– Горы там с трех сторон – на севере, западе и юге. А на востоке – только пустыня, ужасней которой нет на свете. Горные перевалы безопасны – или, по крайней мере, так было раньше. Там довольно оживленное движение. Но, может быть, ситуация изменилась. Вообще-то горы всегда опасны. Мало ли какие люди там живут? В горах полно чудовищ и духов, так что люди, которые обитают с ними по соседству, наверняка свирепы и жестоки. И потом эти птицы, огаб-горги… О них такое рассказывают, что просто волосы дыбом.

– Меня интересуют люди. Что они говорят? Хорошо ли они организованы? Есть ли у них вожак? Откуда известно, что именно они уничтожили станцию в Ташбулаке?

– Насколько я понял, они считают, что тамошние ученые осквернили святыню.

– И что же у них за религия? Что именно они считают осквернением?

Путешественник лишь покачал головой и развел руками.

Деламар медленно кивнул и постучал карандашом по стопке грязных, свернутых вчетверо бумажек.

– Это все чеки и счета? – уточнил он.

– Они самые. И, разумеется, счет за само масло. Я был бы очень признателен…

– Вам заплатят завтра. Вы остановились в отеле «Рембрандт», как я рекомендовал?

– Да.

– Там и оставайтесь. Скоро курьер доставит вам деньги. Со своей стороны хочу напомнить вам о договоре, который мы подписали до вашего отъезда.

– А-а, договор…

– Вот именно, договор. Если я узнаю, что вы распространяетесь об этом деле, я обращусь к пункту о конфиденциальности и затаскаю вас по судам. Вы потеряете куда больше, чем получите.

– Я помню этот пункт.

– Тогда у меня все. Хорошего дня.

Посетитель поклонился и ушел. Деламар убрал бутылочку с маслом в ящик стола, запер на ключ и задумался. Новости и сами по себе представляли интерес, но вдобавок было у этого человека что-то такое во взгляде… то ли удивление, то ли сомнение, не разобрать. Об людях с гор Деламар уже был наслышан и расспрашивал лишь для того, чтобы понять, сколько известно другим.

Впрочем, неважно. Он черкнул записку ректору Колледжа теофизических исследований и снова углубился в проект, который занимал большую часть его времени, – грядущий конгресс Магистериума. Впервые за всю историю представители всех его организаций соберутся вместе. Главный повод – розовое масло и судьба станции в Ташбулаке, хотя лишь очень немногие делегаты будут об этом знать.

* * *

Все утро и большую часть дня Малкольму пришлось потратить на дела колледжа, но под вечер он наконец отправился в Годстоу. Ему не терпелось рассказать Лире о собрании в Ботаническом саду и обо всем, что он узнал, – и не просто для того, чтобы предостеречь ее: он хотел увидеть выражение ее лица, когда она поймет все последствия. Все эмоции необыкновенно живо отражались на ее лице, и Малкольму казалось, что он не встречал еще человека, настроенного на один лад с мирозданием настолько точно, как она. Он и сам не вполне понимал, что это значит, и ни за что никому не стал бы об этом говорить, а ей – особенно. Но наблюдать за этим ему очень нравилось – оторваться было невозможно.

К ночи похолодало, и Малкольм стал опасаться, не пойдет ли снег. Когда он добрался до «Форели» и прошел в кухню, сразу повеяло знакомым теплом и вкусными запахами. Мать раскатывала тесто. Услышав его шаги, она подняла голову – и Малкольм сразу насторожился: лицо ее было напряженным, во взгляде застыла тревога.

– Ты виделся с ней? – спросила она, даже не поздоровавшись.

– С Лирой? В каком смысле?

Миссис Полстед кивком указала на оставленную Лирой записку – та все еще лежала в центре стола. Малкольм схватил ее и быстро пробежал глазами, а затем перечитал еще раз, медленно.

– И это все? – спросил он.

– Часть вещей она оставила наверху. Похоже, забрала столько, сколько могла унести. И, должно быть, ушла очень рано, когда все еще спали.

– А вчера она ничего такого не говорила?

– Мы думали, она просто чем-то озабочена. Или несчастна, как утверждает твой отец. Она старалась бодриться, хотя по большей части отмалчивалась. И спать легла рано.

– Так когда же она ушла?

– Еще до того, как мы встали. Записка тут и лежала, на столе. Я подумала, может, она отправилась к тебе в Дарем… или, может, к Элис…

Малкольм взбежал по лестнице в комнату, где ночевала Лира. Ее книги – по крайней мере, некоторые – остались на столике. Постель была заправлена. В одном из ящиков шкафа обнаружилась кое-какая одежда. И все.

Малкольм выругался.

– А вот интересно… – протянула Аста, наблюдавшая за ним с подоконника.

– Что?

– Интересно, они с Пантелеймоном ушли вместе? Или, может, она подумала, что он ушел, и пошла его искать? Мы же знаем, что они не… что они не очень-то ладили друг с другом.

– Но куда он мог уйти?

– Да просто пошел куда-то сам. Мы же знаем, что он так делает. Именно так мы и поняли, что они могут разделяться, – когда я увидела, как он гуляет сам по себе.

– Но…

Малкольм был в смятении, и ужасно зол, и расстроен куда сильнее, чем случалось за многие годы.

– Правда, он всегда возвращался, и она знала, что рано или поздно он придет, – добавила Аста.

– Может, на этот раз не вернулся, – предположил Малкольм и тут же воскликнул: – Элис! Вот к кому мы сейчас пойдем.

* * *

Элис отдыхала после ужина в гостиной у стюарда, за стаканчиком вина.

– Добрый вечер, доктор Полстед, – сказал стюард, вставая. – Выпьете с нами портвейна?

– Как-нибудь в другой раз – с удовольствием, мистер Коусон, – покачал головой Малкольм, – но сейчас у меня срочное дело. Могу я попросить миссис Лонсдейл на пару слов?

Увидев выражение его лица, Элис тут же вскочила. Они вышли во двор и остановились в круге света под фонарем, горевшим на крыльце.

– Что случилось? – тихо спросила Элис.

Малкольм кратко обрисовал ситуацию и показал ей записку.

– Что она с собой взяла?

– Рюкзак, кое-какую одежду… Что еще – понятия не имею. Она вчера к тебе не заходила?

– Нет. А зря. Я бы заставила ее выложить всю правду о том, что у нее творится с ее деймоном.

– Да… я видел, что у них что-то неладно. Но поговорить об этом так и не смог – надо было обсудить более срочные вещи. Значит, ты знала, что у них не все в порядке?

– Не все в порядке? Да они друг друга на дух не выносили! Даже смотреть на это и то было больно. А как она себя вела в «Форели»?

– Родители видели, что с ней творится что-то не то, но она ничего не рассказывала. Слушай, Элис, а ты знала, что они с Пантелеймоном могут разделяться?

Бен, деймон Элис, заворчал и прижался к ее ногам.

– Она никогда об этом не говорила, – ответила Элис. – Но после того как они вернулись с Севера, что-то явно изменилось. Как будто ее все время что-то терзало. Какая-то тяжесть на сердце. А что?

– Не могу утверждать наверняка, но не исключено, что Пан куда-то ушел, а она пошла его искать.

– Тогда, должно быть, он ушел далеко. Если бы он просто побежал прогуляться, то вернулся бы до утра.

– Именно так я и подумал. В общем, если что-то услышишь от нее… или о ней…

– Само собой.

– В колледже есть еще кто-нибудь, с кем она могла бы поговорить по душам?

– Нет, – твердо сказала Элис. – Тем более после того, как новый магистр, этот поганец, едва не выставил ее за дверь.

– Спасибо, Элис. Все, не стой тут на холоде.

– Я скажу Ронни Коусону, что она пропала. Она всегда ему нравилась. И остальным слугам тоже. Ну, то есть тем, которые были здесь с самого начала. Хаммонд нанял несколько новых – так они от всех нос воротят, воображают о себе невесть что. Многое у нас тут изменилось, Мал, и совсем не к лучшему.

Коротко обняв Элис на прощание, он торопливо двинулся дальше и через десять минут уже стучался в дверь Ханны Релф.

– Малкольм! Заходи! Что случилось?

– Лира пропала, – объявил он, закрывая за собой дверь. – Ушла сегодня утром, еще до того, как мои родители проснулись. Должно быть, совсем рано. Оставила вот эту записку – и никто понятия не имеет, куда она могла податься. Я только что был у Элис, но…

– Так, плесни-ка нам шерри, сядь и успокойся. Алетиометр она с собой взяла?

– В ее комнате его не было, так что, думаю, да.

– Если бы она собиралась вернуться, то могла бы оставить его. Если бы думала, что там безопасно.

– Уверен, что она чувствовала себя там в полной безопасности. Я хотел поговорить с ней сегодня вечером, рассказать о собрании в Ботаническом саду… Ох, да я же еще тебе не рассказал!

– Это имеет какое-то отношение к Лире?

– Да.

И он рассказал Ханне о встрече в комнате Линнея и о том, как на собрание вломились люди из суда консистории.

– Да уж, – кивнула она. – В «Оукли-стрит» должны об этом узнать. Ты с ней увидишься?

– С Люси Арнольд? Да. И с остальными. Но послушай, Ханна, я хотел спросить… не могла бы ты попытаться найти Лиру с помощью алетиометра?

– Конечно! Вот только это дело небыстрое. Она ведь теперь может быть вообще где угодно. Когда, ты говоришь, она ушла? Часов двенадцать назад? Я займусь поисками, но поначалу смогу получить только самое общее представление. Возможно, проще будет выяснить не куда она ушла, а почему.

– Ну, спроси так. Надо понять хоть что-то.

– А в полицию заявлять не будем?

– Нет, – твердо возразил Малкольм. – Чем меньше внимания она к себе привлечет, тем лучше.

– Да, пожалуй, ты прав. Слушай, Малкольм, ты в нее влюблен?

Малкольм опешил. Чего-чего, а этого он совершенно не ожидал.

– Да с какой стати… с чего ты взяла?

– Я слышу, как ты о ней говоришь.

Малкольм почувствовал, что краснеет.

– Это так бросается в глаза?

– Только мне.

– Понимаешь, я ведь ничего не могу. Ровным счетом ничего. Это абсолютно невозможно, по всем законам морали и…

– Когда-то так оно и было. Но теперь вы оба взрослые. Я спросила только потому, что хотела предупредить: когда будешь принимать решения, смотри, чтобы чувства на них не повлияли.

Ханна уже жалела, что задала этот вопрос. Малкольм знал ее почти всю свою сознательную жизнь и безоговорочно ей доверял. И все же этот ее последний совет… в нем, подумалось ему, мудрости куда меньше, чем во всем, что она когда-либо говорила.

– Постараюсь, – ответил он.

Глава 12. Мертвая луна

Вскоре Лира привыкла к жизни на лодке Джорджо Брабандта. В том, что касалось уборки, он явно не усердствовал: Лира так поняла, его последняя подруга все маниакально отскребала и полировала, а сам цыган предпочитал… более непринужденный стиль. Лира мела полы и смотрела, чтобы в кухне все сверкало, а большего от нее никто и не требовал. Относительно готовки она кое-чему успела научиться в Иордане и теперь стряпала сытные пироги и рагу, которые Брабандту очень нравились. Изысканные соусы и затейливые десерты он не жаловал.

– Если кто спросит, кто ты, – сказал он ей как-то, – так ты дочка сына моего, Альберто. Он женился на сухопутной женщине и живет теперь с ней на корнуолльской дороге. Годами уже к воде не подходит. Звать тебя будем… скажем, Энни. Да, сойдет – Энни Брабандт. Славное цыганское имя. А твой деймон… Ну, этот мосток мы перейдем, когда дойдем.

Лире он отвел каюту на носу – тесную и холодную, пока там не поставили печку на горном масле. По ночам Лира забивалась в койку, укутывалась с головой, жгла лампу и задавала вопросы алетиометру.

Новый метод она больше не пробовала, он ее слишком пугал. Вместо этого Лира смотрела на шкалу и отпускала разум на свободу – не столько носиться по волнам бурного моря, сколько витать над тихой заводью. Она старалась не создавать никакого сознательного намерения, ничего не спрашивать, ни о чем специально не думать. В мыслях она плыла над Солнцем и Луной или над Быком, разглядывая их, с равным вниманием вбирая все детали, погружаясь в глубины всего спектра значений, от верхних уровней, уже так хорошо ей знакомых, до самых глубоких, теряющихся во тьме. Долгое время она парила над Огражденным садом, созерцая, как текут мимо ассоциации: природа… порядок… невинность… защита… плодородие… и многие, многие другие – словно прекрасные медузы, шевеля мириадами золотых, коралловых, серебряных щупалец в прозрачной, пронизанной светом воде.

Время от времени гладкое течение ее мысли словно цеплялось за корягу, и тогда она понимала: молодой человек, которого она ошибочно приняла за Уилла, ищет ее. Она заставляла себя расслабиться, не бороться с этим ощущением – даже не игнорировать его… просто плыть дальше. И подводное препятствие исчезало, словно колючка, схватившая за рукав и отцепившаяся, как только путник двинулся дальше своим путем.

Она постоянно думала о Пантелеймоне: как он там? В безопасности? Куда направляется? Что хотел сказать той короткой и презрительной запиской? Не в буквальном же смысле он… Это было так жестоко… Он был жесток, и она тоже – все так перепуталось, так ужасно перепуталось!

Об Оксфорде она почти не думала. Думала, правда, написать письмецо и отправить Ханне, но это было не так-то просто: днем Брабандт редко останавливался, а ночью швартовался где-нибудь на чистой воде, подальше от деревень, где имелись почтовые отделения.

Лодочнику, конечно, было интересно, зачем она понадобилась Дисциплинарному суду консистории, но Лира твердила, что даже не представляет, и, поняв, что ответа все равно не добьется, спрашивать он перестал. Ему самому было что ей рассказать про цыган и про Болота. На третью ночь пути, когда мороз сковал траву по берегам, а на камбузе тепло мерцала старая плитка, он заговорил, пока Лира готовила ужин.

– У Суда консистории зуб на цыган, – сказал он, – но злить нас лишний раз они опасаются. Пусть только осмелятся сунуться на Болота, а мы уж заманим их в топи да в глухие протоки, из которых им вовек не выбраться. Они даже как-то попытались пойти на Болота маршем, с ружьями и пушками. Слышала про болотников с их фонарями – ну, про блуждающие огни, что светят над самыми жуткими трясинами и сманивают ни в чем не повинных путников с надежных тропок? Так вот, они прослышали, что Суд к нам прется, и все как один запалили свои фонарики и ну мигать тут и там. Заморочили судейских, голову им задурили, так и половина из них и утонула. А вторая половина со страху ума лишилась. Было это почти полста лет тому назад.

Лира очень сомневалась, что пятьдесят лет назад Суд консистории уже существовал, но возражать не стала.

– Стало быть, призраки и духи на вашей стороне? – спросила она.

– Если против Суда-то, то да, они точно на цыганской стороне. Судейские же еще и не в то время месяца сунулись, тоже надо понимать. На темной луне пришли. Дураку понятно, что на темной луне всякие боггарты да болотники наружу лезут, упыри и кровососы, и все норовят навредить честным людям, хоть цыганам, хоть сухопутным. Вот и ее один раз поймали. Поймали да убили.

– Кого это?

– Луну.

– Луну? Кто же ее поймал?

– Да болотники же. Кто говорит, что они сами наверх залезли да с небес ее стянули, вот только на Болотах не найдется такого высокого места, чтобы до луны добраться. Другие говорят, сама луна, стало быть, влюбилась в цыгана и спустилась, чтоб с ним переспать. А третьи говорят, что луна по своей воле на землю сошла, прослышав, какие жуткие вещи творят болотники, когда она темна в небесах. Ну, так или нет, а только однажды ночью спустилась луна на землю и стала бродить по болотам и топям, и целые сонмища всяких злобных тварей, призраков, хобгоблинов, боггартов, диаволовых выкормышей, адских гончих, троллей, никсов, упырей да огненных змеев – все за ней крались в самую темную, самую погибельную часть Болот, что зовется Мглистой топью. И там Луна запнулась ногой о камень и запуталась плащом в колючках, и ужас ползучий нахлынул на нее, на госпожу нашу луну, и стащили они ее всем скопом в холодные воды, в грязный старый зыбун, где рыщут такие мерзкие твари, что даже имен у них нет. И лежала она там, холодная и окоченелая, и пламя ее тускнело да угасало.

Вскоре после того шел болотами один цыган. Тьма свела его с верной тропы, и ужас заливал его душу, и всякие скользкие лапы уже хватали его за пятки, и ледяные когти скребли по ногам, и не было видно ни зги.

Как вдруг он что-то увидел. Слабый свет сиял под водой, мерцал, что твое серебро. И вот позвал он луну, и та, хоть и умирала, а услышала его и села на своем донном ложе и озарила на миг все вокруг, и тогда все эти упыри, гоблины и боггарты побежали прочь, все как один, а цыган увидал дорогу ясно как день. Вышел из Мглистой топи и добрался, значит, домой.

Но тут у луны свет кончился, и все ночные твари сползлись обратно и завалили здоровенным камнем место, где она лежала.

И пошли у цыган дела все хуже и хуже. Ужас ползучий вылез из тьмы и стал воровать детей и младенцев. Бродячие огни засияли над болотами и верещатниками, над зыбучими песками. Разная тварь, такая ужасная, что и поминать ее к ночи не стоит, – мертвяки и упыри, и те, что с ободранными головами, а иные и вовсе без костей – принялись шататься по ночам вокруг человеческого жилья, на лодки лезть, в окна стучать, руль водорослями запутывать да таращиться белыми зенками на всякий огонек, что меж занавесками виден.

К мудрой старухе пошли тогда люди спросить, что им делать. А она говорит: луну, мол, найдите, и настанет конец вашим бедам. А тот, что в болотах блуждал, припомнил, что с ним той ночью случилось, да и говорит: «Знаю я, где наша луна! Лежит она в Мглистой топи!»

И пошли все, с фонарями и факелами, да с горящими головнями, – все мужчины пошли! – с лопатами, кирками, мотыгами. Откапывать луну пошли. Спросили ту мудрую женщину, как найти луну-то, если свет ее кончился, а она и говорит: гроб ищите, большой, каменный, а на крышке свеча горит. И заставила каждого камень в рот себе положить, чтобы, значит, помнили, что молчать нужно, и не говорили ни слова.

Зашли они глубоко в Мглистую топь, и склизкие руки хватали их за ноги, и всякие шепоты и вздохи неслись в уши, но в конце концов дошли они до того старого камня – а на нем и правда свеча горит, из мертвяцкого жиру.

Стащили они крышку с гроба, а внутри луна лежит мертвая, и лицо у нее странное, красивое, женское, да только холодное, и глаза закрыты.

Но тут луна открыла глаза, и хлынул из них серебряный свет. Так лежала она целую минуту, глядя на цыган с лопатами и мотыгами, – все молчали, потому как во рту у каждого был камень.

А потом и говорит:

– Ну, что, молодцы, время мне просыпаться, и спасибо всем, что меня нашли.

Тут же повсюду вокруг тысячи голосов тихо зашипели – это твари россыпью кинулись в свои зыбуны.

И засияла луна в доме своем, в небесах, и тропинка стала видна ясно, как днем.

Вот такое у нас там место, и потому лучше иметь друзей среди цыган, ежели собралась на Болота. Коли придешь сама, без дозволения, боглы и упыри тебя заберут, как пить дать. Но, судя по твоему лицу, ни единому слову моему ты не поверила.

– Еще как поверила, – запротестовала Лира. – Все очень похоже на правду.

Ничему она, конечно, не поверила. Если людей утешает вера в подобный вздор, пусть верят, вежливо думала она, хотя автор «Гиперхоразмийцев» презрительно скривился бы от одной этой мысли.

– Вы, молодые, не верите в тайное содружество, – сказал Брабандт. – По-вашему, это все химия да разные измерения. Для всего-то у вас есть объяснение, да только все они неверны.

– Какое еще тайное содружество?

– Так называют мир фейри, призраков и блуждающих огней, вот какое.

– Ну, блуждающих огней я ни разу не видела, зато встречала трех призраков, а еще меня фейри грудью кормила.

– Тебя – чего?!

– Фейри грудью кормила. Во время великого потопа, двадцать лет назад.

– Ты не можешь такое помнить!

– А я и не помню. Но мне сказали те, кто при этом был. Это была фейри из Темзы, хотела оставить меня себе, но ее обманули, и ей пришлось меня отпустить.

– Из Темзы-реки, говоришь? А звали ее как?

Лира попробовала припомнить, что Малкольм ей говорил.

– Диания, – сказала она. – Ее звали Диания!

– Так и есть! Черт меня раздери, так и есть! Это ейное имя, мало кто о том знает. И ты бы не знала, если б то не была чистая правда.

– Я вам и еще кое-что скажу. Ма Коста сказала мне, у меня ведьмино масло в душе. Когда я была маленькой, хотела стать цыганкой и говорить пыталась по-цыгански, а Ма Коста все смеялась и говорила, что цыганкой мне не быть, потому что я человек огня и у меня ведьмино масло в душе.

– Ну, раз она сама так сказала, стало быть, и это правда. С Ма Костой я бы спорить не стал. Что ты там готовишь?

– Угрей тушу. Наверняка уже готовы.

– Ну, тогда накрывай.

Он налил им обоим пива, и они принялись за еду.

– Мастер Брабандт, – заговорила Лира через некоторое время, – знаете такое слово, «актерракех»?

– Не цыганское это слово, – он покачал головой, – может, французское. На французский похоже, точно.

– А про Синий отель слышали? Не знаю, где это место, но оно как-то связано с деймонами.

– Вот про это слышал, – кивнул он. – Где-то в Леванте. Только это не отель никакой. Тысячу лет назад, а то и того больше, это был великий город с храмами, дворцами, базарами, парками, фонтанами и прочими красивыми вещами. Потом гунны пришли из степей – это такие поросшие травой равнины дальше к северу, тянутся, говорят, до бесконечности – и перебили весь народ в этом городе, мужчин, женщин и детей. Веками он стоял пустой. Люди верили, что там водятся призраки, и я бы не удивился. Никто не ходил туда, ни по доброй воле, ни за деньги. Но однажды путник – может, даже цыган – пришел оттуда и рассказывал странное: будто место и впрямь заколдованное, но только не призраки там водятся, а деймоны. Может, туда уходят деймоны мертвых… А почему его Синим отелем называют, не знаю. Есть, наверное, какая-то причина.

– Это тоже как-то… связано с тайным содружеством?

– А как же иначе?

Вот так и проводили они время, а «Португальская дева» подходила все ближе к Болотам.

* * *

Тем временем в Женеве Оливье Бонневиль уже начинал терять терпение. Новый метод чтения алетиометра наотрез отказывался выдавать хоть какую-то информацию о Лире. Поначалу все шло неплохо: Оливье не раз скрытно подглядывал за девушкой, но теперь между ними как будто оборвалась связь, провод провис.

Зато он ближе познакомился с этим новым методом. Например, оказалось, что он работает только в настоящем времени: открывает сами события, но никогда – их причины и следствия. Классический способ давал более полную картину, но ценой времени и трудоемких штудий, и толкование для него требовалось такое, на которое у Бонневиля не хватало терпения.

Марсель Деламар, его наниматель, требовал, чтобы Оливье отдавал все внимание предстоящему конгрессу, на который соберутся представители всех организаций Магистериума. Но поскольку идея собрать конгресс принадлежала самому Деламару, и свои истинные цели он раскрывать не собирался, зато был твердо намерен заставить конгресс принять нужные ему решения (и сплел для этого целую сеть сложных политических интриг), – Бонневиль на некоторое время остался почти без надзора.

Он решил подобраться к новому методу с другой стороны. Деламар дал ему фотограмму – Лира в компании других молодых женщин, все в форменных платьях, вероятно, на каком-то официальном университетском мероприятии. Все смотрели в камеру, стоя в лучах яркого солнца. Бонневиль вырезал Лиру из фотограммы, остальное выкинул: девицы были слишком английские, чтобы привлекать мужской взор. Возможно, если смотреть на изображение Лиры с алетиометром в руках, это поможет четче сосредоточиться на ее возможном местонахождении.

Проглотив разом несколько пилюль от морской болезни (на случай, если его опять затошнит), Оливье устроился в своей маленькой квартирке. За окном загорались вечерние огни. Он поставил все три стрелки на изображение совы и впился взглядом в фотограмму. Увы, ничего не вышло… по крайней мере, не так, как он надеялся. Его разум захлестнула метель других образов: каждый был игольной остроты в первое мгновение, но тут же растворялся, расплывался. Но в ту единственную секунду все они были похожи на Лиру.

Бонневиль прищурился и постарался удержать картинки в фокусе подольше, не давая им пропасть в последующей свистопляске. Все они были чем-то похожи на фотограммы: монохромные, вылинявшие или измятые, одни на фотографической бумаге, другие на газетной, то с профессиональным светом, то совсем обычные, будто сделанные человеком, не привыкшим держать камеру… На одних Лира кривилась и щурила глаза от яркого солнца. Другие явно были сделаны исподтишка, без ее ведома: на них Лира сидела в кафе, погруженная в мысли, или хохотала, идя рядом с каким-то молодым человеком, или смотрела по сторонам, готовясь перейти улицу. Разные периоды детства, потом юность – деймон всегда где-то рядом. На поздних фотограммах форма у него уже определилась: какой-то крупный грызун, насколько Бонневилю удалось различить.

И тут его словно тряхнуло, и он понял, на что смотрит. Это и правда были фотограммы! Пришпиленные к доске – поверх даже виднелись складки откинутой назад ткани: видимо, остальное время доску держали закрытой. Постепенно проступили и другие детали: доска стояла, прислоненная к стене… на стене обои с какими-то бледными цветами. Дальше окно, задернутое шторой из поблескивающего зеленого шелка. Комната освещена единственной антарной лампой, стоящей на письменном столе. Но чьими глазами он сейчас смотрит? Какое-то сознание рядом, но…

Некое движение – рука… От этого зрелища Бонневиль снова вздрогнул и его чуть не вырвало, так как ракурс стремительно поменялся. Человек резко обернулся, и что-то белое в размазанном облаке крыльев пронеслось через поле зрения, так что даже картинки на доске взметнулись и затрепетали… Птица, белая сова – всего мгновение, и вот ее снова нет…

Деламар!

Белая сова – его деймон. Рука тоже принадлежала ему, а цветочные обои, зеленые шторы и доска с картинками – в его апартаментах.

По каким-то причинам Бонневиль не смог увидеть Лиру, зато увидел фотограммы. Оно и понятно! Ведь он сосредоточился не на самой Лире, а на картинке, на изображении! Все это за секунду вспыхнуло у него в голове. Он упал в кресло, закрыл глаза и принялся глубоко дышать, чтобы побороть тошноту.

Итак, у Марселя Деламара есть десятки, если не сотни снимков Лиры, а он о них даже не упомянул.

И никто о них не знал.

Он-то думал, что наниматель питает к девушке чисто профессиональный интерес, так сказать, политический или что-то вроде того. Но тут дело личное. Как странно. Настоящая одержимость.

Что ж, это стоило узнать.

Следующий вопрос: в чем тут дело?

О Деламаре Бонневиль знал очень мало – в основном потому, что никогда им особо не интересовался. Возможно, пришла пора узнать. Новый метод тут не особо годился, да и жуткая головная боль, от которой его в любой момент могло вывернуть, делала саму мысль об алетиометре крайне непривлекательной. Лучше поиграем в детектива, расспросим людей.

* * *

Малкольм и Аста понятия не имели, куда могла отправиться Лира. Они снова и снова перебирали каждое слово того разговора в «La Luna Caprese» на Литтл-Кларендон-стрит.

– Бенни Моррис… – вспоминала Аста. – В какой-то момент всплыло это имя.

– Да, было такое. И это связано с…

– С кем-то, кто работает на почтовом сортировочном складе.

– Точно! Человек, которого ранили в ногу.

– Можем попробовать трюк с компенсацией.

Покопавшись немного в оксфордских адресных книгах и списках избирателей, они обнаружили нужный адрес в районе Сент-Эбб, рядом с газовой станцией. На следующий день, прикинувшись представителем отдела кадров Королевской почтовой службы, Малкольм постучал в дверь дома – одного в ряду многих, ленточная застройка – по Пайк-стрит.

Он подождал. Никто не ответил.

Прислушался, но различил только лязг грузовых вагонов, которые отгоняли на запасный путь по ту сторону завода.

Он постучал еще раз. Все еще никакого ответа. Вагоны, один за другим, начали с грохотом выгружать уголь в ров, бегущий вдоль железнодорожного полотна.

Малкольм подождал, пока разгрузят весь поезд и дальний гром снова сменится пустотелым лязгом маневровых работ.

И постучал в третий раз.

Внутри тяжело захромали, и дверь, наконец, отворилась.

На пороге стоял крепко сбитый мужик с глазами в кровавой сетке лопнувших сосудов, окутанный крепким запахом алкоголя. Его деймон, дворняга с явной примесью мастиффа, дважды гавкнула из-за его спины, из прихожей.

– Мистер Моррис? – с улыбкой осведомился Малкольм.

– Чего надо?

– Вы Моррис? Бенни Моррис?

– Ну, предположим, и что?

– Я из отдела кадров Королевской почтовой службы…

– Я не могу работать. У меня бумага от доктора. Сами смотрите, в каком я состоянии.

– Мы ваше состояние не оспариваем, мистер Моррис. Ни в малейшей мере. Нужно только решить насчет положенной вам компенсации.

Последовала пауза.

– Компенсация?

– Именно так. Все наши работники застрахованы на случай производственных травм. То, что вы зарабатываете, частично идет на это. Нам с вами нужно только заполнить соответствующие документы. Позволите войти?

Моррис отступил в сторону, и Малкольм шагнул в узкий коридор, закрыв за собой дверь. К перегару тут же присоединились запахи вареной капусты, застарелого пота и едкого курительного листа.

– Давайте присядем! Мне нужно разложить бумаги.

Моррис распахнул дверь в гостиную, холодную и очень пыльную, проковылял внутрь и, чиркнув спичкой, зажег газовый рожок на стене. Из рожка потек жидкий желтоватый свет, но на большее его не хватало. Вытащив из-под хлипкого столика стул, хозяин дома плюхнулся на него, старательно демонстрируя, как ему больно и с каким трудом дается каждое движение.

Малкольм уселся напротив, действительно вынул из портфеля несколько листков и снял колпачок с перьевой ручки.

– Нам придется подробно описать природу вашей травмы, – любезно начал он. – Как именно вы ее получили?

– А. Да. Я работал во дворе. Делал кое-какую работу. Трубу чистил, водосточную. Ну, лестница заскользила и упала.

– Вы ее не закрепили?

– Да вы что, я лестницу всегда закрепляю. Здравый смысл, смекаете?

– Но она все равно заскользила?

– Ну да. День был мокрый. Я потому трубу и полез прочищать, в ней мху и грязи скопилось, и вода… того – не текла, куда надо. Хлестала прямо из кухни через окно.

Малкольм что-то тщательно записал.

– Вам кто-нибудь помогал?

– Нет. Я один был.

– Видите ли, – сказал Малкольм тоном озабоченным, но в то же время доверительным, – чтобы выплатить вам полную компенсацию, мы должны удостовериться, что клиент – это вы, значит, – принял все меры предосторожности, чтобы избежать несчастного случая. А когда вы работаете с приставной лестницей, нужно, чтобы ее снизу кто-то держал, понимаете?

– А. Да. Как же. Был там Джимми. Напарник мой, Джимми Тернер. Он со мной был. Видать, внутрь зашел на минутку.

– Понятно, – Малкольм снова что-то записал. – А адрес этого Джимми Тернера вы мне, конечно, дадите?

– Э-э-э… А то как же. На Норфолк-стрит он живет. Номер… вот дом я не вспомню.

– Норфолк-стрит. Этого достаточно. Мы его сами найдем. Это мистер Тернер побежал за помощью, когда вы упали?

– Ну да. Эта ваша… компенсация, это сколько примерно будет?

– Частично зависит от природы полученной травмы, к которой мы перейдем на следующем этапе. И от того, сколько времени вы не сможете выйти на работу.

– Ага. Ну да.

Пес Морриса постарался сесть как можно ближе к стулу хозяина. Аста не мигая разглядывала его, и тот уже начал ерзать и отводить глаза. Из его горла начал подниматься тихий рык, и рука Морриса автоматически потянулась вниз и потрепала его уши.

– Сколько времени доктор рекомендовал вам не ходить на работу? – спросил Малкольм.

– О… недели две. Как пойдет. Может, быстрее выздоровею, может, нет.

– Ну, конечно. А теперь сама травма. Какое увечье вы получили?

– Увечье?

– Ну, да.

– А. Сначала я думал, что ногу сломал. Но доктор сказал, что это растяжение.

– Какой части ноги?

– Э-э-э… колено. Левое колено.

– Гм. Растяжение коленки?

– Я ее вроде как подвернул, когда падал.

– Понятно. Доктор освидетельствовал вас как положено?

– Ага. Мой напарник, Джимми, завел меня внутрь, а потом побежал за доктором.

– И доктор осмотрел травму?

– Так он и сделал, да.

– И сказал, что это растяжение?

– Ага.

– Гм. Видите ли, тут, кажется, возникла путаница. Потому что, согласно имеющейся у меня информации, у вас должен быть глубокий порез.

Рука Морриса судорожно сжала уши пса, и Аста это заметила.

– Порез, – сказал он. – Ага. Точно, порез.

– Стало быть, порез и растяжение сразу?

– Там кругом стекло было. Я на прошлой неделе окно там ремонтировал, и, должно быть, стекла там валялось полно… А вы это откуда узнали?

– От вашего друга. Он сказал, что у вас с задней стороны колена серьезный порез. Ума не приложу, как вам удалось порезаться с той стороны.

– Какой еще друг? Звать его как?

У Малкольма был знакомый в оксфордской полиции, еще с детских лет – тогда кроткий и преданный паренек, а ныне же человек достойный и честный. Он спросил у него, нет ли в отделении Сент-Олдейт констебля с густым и низким голосом, и с ливерпульским акцентом в придачу. Друг тотчас сообразил, о ком речь, и назвал Малкольму имя – а по выражению его лица стало ясно, что он о нем думает.

– Джордж Пастон.

Пес Морриса взвизгнул и вскочил на ноги. Аста стояла, и ее хвост медленно двигался из стороны в сторону. Малкольм продолжал спокойно сидеть: он уже давно заметил, где в комнате что стоит, прикинул, насколько тяжелым может быть стол и в какую ногу ранен хозяин. Он был готов вскочить в любую секунду. Очень тихо, словно издалека и всего на мгновение, они с Астой услышали лай большой собачьей своры.

Багровая физиономия Морриса побелела, как полотно.

– Нет, – прохрипел он, – погодите-ка. Джордж Пас… не знаю я никого по имени Джордж Пастон. Это кто еще такой?

Моррис, может, и кинулся бы на Малкольма, но спокойное и внимательное лицо гостя сбивало его с толку.

– А вот он сказал, он вас хорошо знает, – Малкольм склонил голову набок. – Он даже утверждает, что был с вами, когда вы получили эту травму.

– Не было его там… Я ж сказал, Джимми Тернер со мной был. Джордж Пастон? Никогда про такого не слышал. Понятия даже не имею, о чем вы говорите.

– Понимаете, он сам к нам пришел, – Малкольм внимательно наблюдал за ним. – Очень хотел, чтобы мы поняли, что рана ваша – самая настоящая, и чтобы с вас никаких денег не удержали за неявку на работу. Сказал, что вы очень сильно порезали ногу, нож даже упоминал, но вот про лестницу, как ни странно, ни словом не обмолвился. И про растяжение тоже.

– Вы кто такой? – рявкнул Моррис.

– Вот моя карточка, взгляните, – Малкольм вынул из нагрудного кармана карточку, сообщавшую, что его зовут Артур Дональдсон, страховой агент Королевской почтовой службы.

Моррис некоторое время таращился на картонный прямоугольник, хмуря лоб, а потом положил карточку на стол.

– Так чего он вам сказал, этот Джордж Пастон?

– Сказал, что вы перенесли сильную травму и отсутствуете на работе по очень уважительной причине. Что в вашем случае все честно. А поскольку он офицер полиции, мы ему, конечно, поверили.

– Офицер поли… Нет, не знаю я такого. Он меня, видать, с кем-то спутал.

– Это вряд ли. Он все очень подробно рассказал. Сообщил, что сам помог вам уйти с того места, где вы получили травму, и довел до дома.

– Но это же было на работе! Я с чертовой лестницы упал!

– В какой одежде вы были в этот момент?

– А это тут при чем? В какой всегда.

– Например, в этих вот брюках, в которых вы сейчас?

– Нет! Мне их выбросить пришлось.

– Потому что они были в крови?

– Нет! Нет, вы меня теперь сами путаете! Не так все было. Я там был один… с Джимми Тернером, и никого больше.

– А как же третий человек?

– Никого там больше не было!

– Минуточку, мистер Пастон выразился предельно четко. В его отчете лестница никак не фигурировала. Он сказал, что вы с ним остановились перемолвиться парой слов, и тут на вас напал некий третий человек, который сильно поранил вам ногу.

Моррис обеими руками вытер лицо, по которому катился пот.

– Так, слушайте, – пробормотал он. – Я никакой компенсации не просил. Обойдусь и без нее. Тут все как-то перемешалось. Этот Пастон, он меня точно с кем-то спутал. Не знаю, о чем он говорит. Вранье это все.

– Ну, в таком случае надеюсь, суд нам все разъяснит.

– Какой еще суд?!

– Комиссия по компенсациям жертвам насилия, конечно. Нам только нужна ваша подпись, вот тут, и мы пустим дело в производство.

– Да ну его! Забудьте, все ведь хорошо. Не хочу я никакой компенсации, ежели для нее на все эти глупые вопросы отвечать надо. Не просил я ее!

– Не просили, верно, – согласился Малкольм самым невинным и утешительным тоном. – Но, боюсь, теперь, когда процесс запущен, остановить его мы уже не сможем. Давайте просто уберем с дороги этого третьего человека, который с ножом. Вы с ним были знакомы?

– Никогда я его… Не было никакого третьего человека!

– Сержант Пастон сказал, вы оба очень удивились, когда он вдруг дал сдачи.

– Никакой он не сержант, он констеб… – Тут Моррис, наконец, замолчал.

– Вот я вас и поймал, – сказал Малкольм.

Багровая волна медленно поднялась по шее Морриса, залила щеки. Кулаки его сжались и так вдавились в стол, что все руки до плеч затряслись.

Деймон рычал все громче, однако Аста ясно видела, что в атаку пес не бросится, потому что насмерть перепуган.

– Ты… – Горло у Морриса перехватило. – Ты не с Королевской почты!

– У тебя только один шанс, – сказал Малкольм. – Расскажешь мне все, и я замолвлю за тебя словечко. Промолчишь – и пойдешь под суд за убийство.

– Ты не из полиции! – прохрипел Моррис.

– Нет. Я кое-откуда еще. Но ты не отвлекайся. Я уже знаю достаточно, чтобы засадить тебя за решетку. Рассказывай все, что знаешь про Джорджа Пастона.

Решимость оставила Морриса. Деймон его попятился, пытаясь оказаться как можно дальше от Асты, а та просто стояла и смотрела на него.

– Он… он весь кривой-переверченный. Из полиции, но гнилой, как сам черт. Сделает что угодно, достанет что угодно, сопрет, убьет. Я знал, что он убивец, но никогда не видел, как он это делает. Вот до этого самого…

– Значит, Пастон убил того человека?

– Да! Да! Не мог это быть я, он мне тогда уже ногу порезал. Я на земле лежал и ничего сделать не мог.

– Кто был жертвой?

– Не знаю! Зачем мне знать? Плевать вообще, кто он такой!

– Зачем Пастон хотел на него напасть?

– Приказали, почему же еще!

– Кто приказал? Откуда приказ пришел?

– Пастон… Над ним кто-то есть, кто говорит, какую работу надо сделать, понятно? Не знаю, что за человек такой.

– Пастон никогда тебе ничего не объяснял?

– Нет, я знаю только то, что он скажет, а говорит он мало. А мне и незачем. Не хочу знать ничего такого, отчего потом только хуже будет.

– Хуже уже некуда.

– Так я же не убивал! Не убивал я! Об этом вообще разговора не было. Надо было только пристукнуть его слегка да сумку забрать… рюкзак, что он там нес.

– И вы забрали?

– Нет, у него ничего при себе не было. Я Джорджу и говорю: смекаешь, мол, у него наверняка что-то было, наверное, на вокзале оставил или передал кому…

– Когда ты это сказал? До или после убийства?

– Да не помню я! Несчастный случай это был! Не собирались мы его убивать.

Малкольм принялся записывать – минуту… две… три. Моррис сидел кучей, не двигаясь, словно у него кончились силы. Деймон жалобно скулил и хныкал у его ног. Аста, все еще настороже, сидела тихо и не сводила с него глаз.

– Этот человек, от которого Пастон получал приказы… – заговорил Малкольм после долгого молчания.

– А чего он?

– Пастон хоть что-нибудь о нем говорил? Имя, может, какое упоминал?

– Он из этих, университетских. Это всё, что я знаю.

– Не всё. Ты знаешь гораздо больше.

Моррис на это ничего не сказал. Его пес лежал на полу, плотно зажмурив глаза. Но стоило Асте сделать к нему шаг, как тот вскочил, словно подброшенный пружиной, и спрятался за стул своего человека.

– Нет! – вскрикнул Моррис, тоже отшатываясь.

– Как его имя? – нажал Малкольм.

– Талбот!

– Просто Талбот?

– Саймон Талбот.

– Из какого колледжа?

– Из Кардинала.

– Откуда ты это знаешь?

– Пастон говорил. Сказал, мол, на него что-то есть.

– Пастон что-то про него знает?

– Угу.

– Говорил что?

– Не-а, может, хвастался просто.

– Говори все, что знаешь.

– Не могу! Он меня убьет. Не знаете вы Пастона. Этого он никому вообще не говорил, только мне, а ежели узнает, что до вас дошло, смекнет, что через меня, как пить дать… Я и так уже слишком много сказал. Врал я! Ничего я вам не говорил!

– Ну, значит, мне придется самому расспросить Пастона. И я уж постараюсь, чтобы он узнал, как ты мне помог.

– Нет-нет-нет, не надо! Он ужасный человек, ужасный. Вы и представить не можете, на что он способен. Ему человека убить – раз плюнуть. Тот, у реки, – он его как муху прихлопнул! Как муху, ей-богу!

– Пока ты мне рассказал недостаточно про этого Талбота из Кардинала. Ты в лицо его знаешь?

– Нет. Где бы я его видел?

– А Пастон его откуда знает?

– Талбот этот… он по связям с общественностью в своей группе колледжей. Если им нужен кто-нибудь в полиции – все равно зачем, – тогда они к нему обращаются.

Это уже было похоже на правду. Во всех колледжах была принята такая система. Прокторы – университетская полиция – занимались внутренними дисциплинарными вопросами, но считалось, что для укрепления отношений между колледжами и миром за пределами ученого сообщества следует поддерживать неформальные контакты с полицией.

Малкольм встал. Моррис был так напуган, что вжался в спинку стула. От Малкольма это не укрылось, и Моррис это тоже понял.

– Скажешь Пастону хоть слово, – предупредил его Малкольм, – я тут же узнаю. И тогда ты покойник.

– Пожалуйста… – тот из последних сил ухватился за рукав своего палача, – не сдавайте меня ему. Он же…

– Руки.

Моррис выпустил рукав.

– Если не хочешь оказаться с неправильной стороны от Пастона, держи язык за зубами, – сказал Малкольм.

– Да кто же вы такой, а? Карточка-то вон ненастоящая! Вы ж не с почты, это точно!

Малкольм вышел, не ответив. Позади заскулил деймон Морриса.

– Саймон Талбот, – сказал Малкольм Асте, когда дверь за ними захлопнулась. – Так-так.

Глава 13. Дирижабль

Пантелеймон знал, что передвигаться можно только по ночам, а днем нужно прятаться. Это сомнению не подлежало. Кроме того, нужно было держаться реки: она приведет к центру Лондона, а оттуда – в доки. Вдобавок у реки полно мест, где можно спрятаться, – больше, чем по обочинам дорог. А с большим городом он разберется, когда, наконец, туда попадет.

Путешествие давалось ему тяжелее, чем он предполагал. Он привык бродить под луной по Оксфорду, где знал наизусть каждый уголок, но дальний путь – совсем другое дело. Очень скоро Пан обнаружил, как ему не хватает возможностей Лиры – сверяться с картами, задавать вопросы, открыто действовать в мире людей. Поначалу ему этого недоставало даже больше, чем ее прикосновений, мягкости ее тела и запаха ее теплых волос (если она несколько дней не мыла голову), – а по всему этому Пан скучал ужасно. В первую ночь он вообще не смог заснуть, хотя и нашел замечательную мшистую ямку между корнями старого дуба.

Но возврата к прошлому не было. Жить вместе они больше не могли. Лира стала просто невыносимой – с этой ее самоуверенностью и снисходительной полуулыбкой, появлявшейся на ее губах всякий раз, когда он заговаривал о вещах, о которых она раньше слушала с таким удовольствием, или начинал критиковать этот гадкий роман, исковеркавший её душу.

Именно «Гиперхоразмийцы» и были целью его поисков – по крайней мере, на первое время. Он знал, как зовут автора: Готтфрид Бранде. Он знал, что Бранде был, а может, и остается профессором философии в Виттенберге. Других сведений из мира фактов и здравого смысла у Пана не было, придется обходиться этим. Зато в мире грез, мыслей и воспоминаний Пан чувствовал себя как дома и был совершенно уверен: кто-то украл у Лиры воображение, и теперь он, Пан, должен разыскать его и вернуть ей – где бы оно ни было.

* * *

– Что нам известно об этом Саймоне Талботе? – спросила Гленис Годвин.

Директор «Оукли-стрит» сидела в гостиной Чарльза Кейпса в Уикем-колледже, вместе с самим Кейпсом, Ханной Релф и Малкольмом. Утро выдалось ясным и свежим, в открытое окно сияло солнце, в его лучах ярко блестел пятнистый мех циветты – парализованного деймона Гленис, лежавшего на письменном столе Кейпса. Годвин и Кейпс уже прочитали все документы, которые скопировал Малкольм, и теперь с интересом выслушали все, что удалось выудить у Бенни Морриса.

– Талбот – так называемый философ, – ответил Кейпс. – Он не верит в объективную реальность. Эта тема сейчас популярна у старшекурсников, все пишут об этом эссе. Талбот – модный писатель и популярный лектор. Остроумный – если вам по вкусу юмор такого сорта. И учтите, среди молодых ученых у него тоже немало поклонников.

– Немало – это мягко сказано, – вставила Ханна. – Талбот – кумир молодежи.

– Он как-то связан с Женевой? – спросил Малкольм.

– Нет, – прошептал деймон Гленис. – Между ними просто не может быть ничего общего, если, конечно, он вкладывает в свои слова тот же смысл, который видят другие.

– По-моему, в его словах вообще не так много смысла, – заметил Кейпс. – И ему бы не составило труда, притвориться, что он поддерживает Магистериум. Другой вопрос, станут ли они ему доверять.

– А что насчет контактов с полицией? – спросила Гленис Годвин. – Талбот работает в Кардинал-колледже?

– Да, – подтвердила Ханна. – Колледжи объединяются в группы. В одну группу с Кардиналом входят Фоукс, Бродгейтс и Ориэль.

– И, надо полагать, в каждом колледже за переговоры с полицией отвечает свой человек?

– Да, – кивнул Кейпс. – Обычно какой-нибудь младший декан или что-то в этом роде.

– Выясните это, пожалуйста, Чарльз. И постарайтесь узнать все, что можно, о Талботе и об этом Пастоне. Малкольм, а вы сосредоточьтесь на розовом масле. Я хочу знать о нем все. И о той исследовательской станции в Центральной Азии, что она собой представляет? Кто ею руководит? Что им удалось выяснить про масло – если удалось хоть что-то? Почему эти розы нельзя выращивать в других местах? И что это за удивительное красное здание посреди Карамакана, окруженное стражниками, которые говорят на латыни? Чья-то бредовая фантазия – или что? Одним словом, я хочу, чтобы вы как можно скорее отправились туда лично. Вы там уже бывали, верно? И язык знаете?

– Да, – сказал Малкольм.

А что он еще мог сказать? Приказ Гледис означал, что у него не будет возможности разыскать Лиру, даже если станет понятно, с чего начать.

– И еще, – продолжала миссис Годвин, – эти беспорядки по всему Леванту и дальше: выясните, что за ними стоит. Правда ли, что они распространяются из области Лобнор на запад? И какое они имеют отношение ко всем этим делам с розами?

– Тут есть одна странность, – сказал Малкольм. – Штраус в своем дневнике упоминает о каких-то нападениях и сожженных розовых садах неподалеку от исследовательской станции и добавляет, что очень удивился: он надеялся, что подобные происшествия не выйдут за пределы Малой Азии – то есть Турции, Леванта. Так что, возможно, первоисточник беспорядков вовсе не в Центральной Азии, а дальше к западу. Ближе к Европе.

Гленис Годвин кивнула и что-то записала в блокноте.

– Выясните все, что сможете, – велела она и перешла к следующему вопросу: – Ханна, насчет этой девушки, Лиры Сирин, – есть идеи, куда она могла подеваться?

– Пока нет. Но алетиометр торопить бесполезно. Я полагаю, Лира сейчас в безопасности, но больше ничего сказать не могу. Буду смотреть дальше.

– Мне бы не помешала краткая справка: что она собой представляет и насколько она важна. Это центральная фигура или второстепенная? В общем, не могли бы вы составить для меня резюме?

– Конечно.

– На нее есть досье в Мавзолее, – вмешался деймон миссис Годвин.

Он имел в виду тот отдел архивов «Оукли-стрит», в котором хранились материалы, не относящиеся к актуальной работе. Малкольм и Аста это знали, но все равно невольно вздрогнули от этого напоминания о сыром гниющем кладбище, где он когда-то убил Джерарда Бонневиля, чтобы спасти Лире жизнь.

– Хорошо, – кивнула Годвин. – Прочитаю, когда вернемся. Между тем до меня дошли слухи, что в Женеве что-то готовится. Чарльз, вам что-нибудь об этом известно?

– Конференция. Или конгресс, как они это называют. Общее собрание делегатов от всех организаций Магистериума – первое за всю историю, за много веков. Не знаю, по какой причине они решили собраться, но нам это не сулит ничего хорошего. До сих пор их разобщенность была нашим лучшим оружием против них. Если они найдут причину, чтобы действовать сообща, и объединятся официально, то превратятся в такую грозную силу, с какой мы еще никогда не сталкивались.

– Вы можете найти какой-то способ туда попасть?

– Полагаю, да, но я уже под подозрением – по крайней мере, так мне сказали. Мне просто не позволят узнать ничего важного. Но я знаю одного-двух человек, которые способны выяснить больше и охотно передать эти сведения мне. На мероприятиях такого рода всегда бывают журналисты и ученые отовсюду.

– Хорошо. Сделайте, что можете. Не будем забывать о том, что за всем этим стоит. Эти розы, точнее, масло, которое из них получают… Магистериум пойдет на все, лишь бы наложить на него лапу. Инициатор конгресса – организация под названием La Maison Juste, во главе которой стоит Марсель Деламар. Скажите, Чарльз, вы что-нибудь о них знаете? Например, почему они так называются?

«Дом справедливости» – это здание, в котором находится их штаб. А официальное название организации – Лига инставрации Святого Замысла.

– Инставрации? – переспросила Гленис Годвин. – Кажется, я забыла, что это значит, если вообще знала.

– То же самое, что реставрация. Или возрождение.

– А что за Святой Замысел? А, хотя нет, не отвечайте, я сама угадаю. Они хотят укрепить чувство своей непогрешимости. Они намерены развязать войну, и эти розы по какой-то причине могут дать им преимущество. Значит, мы должны понять, в чем оно состоит, и лишить их этого преимущества, а по возможности и присвоить. Примем это к сведению и не будем забывать.

– По-моему, «Оукли-стрит» не в том положении, чтобы ввязываться в войну, – заметила Ханна.

– Я вовсе не призываю воевать, – сказала Годвин. – Напротив, я хочу предотвратить войну и рассуждаю так: если мы будем действовать разумно и эффективно, то, возможно, нам это удастся. Вы же понимаете, Малкольм, почему я посылаю туда именно вас? Далеко не каждому это будет под силу.

Малкольм понимал, и Ханна тоже, но Кейпс не понял и посмотрел на него с любопытством.

– Потому что мы с моим деймоном можем разделяться, – пояснил Малкольм.

– А-а, – сказал Кейпс, еще раз посмотрел на Малкольма и кивнул.

Несколько секунд все молчали.

На столе что-то сверкнуло: солнечный зайчик скользнул по лезвию серебряного ножа для бумаг, и Малкольм ощутил нечто знакомое. Крошечная мерцающая точка, не больше атома, – но сейчас она постепенно разрастется и станет видимой, а потом превратится в блестящую петлю, в лучистое кольцо, как называл его Малкольм. Аста взглянула на него – она тоже это почувствовала, хотя и не видела глазами. Пытаться сосредоточиться на чем-то было пока бесполезно: пройдет несколько минут, прежде чем кольцо расширится настолько, чтобы в него можно было заглянуть. Так что Малкольм расфокусировал взгляд и погрузился в мысли о четверых, сидевших в этой комнате, – таких либеральных, толерантных, цивилизованных, – и об организации, которую они представляли.

В том широком контексте, в котором он сейчас мыслил, «Оукли-стрит» казалась абсурдной: организация, вынужденная скрывать само свое существование от нации, которую она призвана защищать; состоящая из агентов, большинство из которых уже достигли среднего возраста, а то и приближались к старости; за последние годы заметно потерявшая в численности и, вдобавок, настолько бедная, что ее руководительница приезжала из Лондона третьим классом или самым медленным поездом, а Малкольму придется отправиться в Карамакан за свой счет. На что могла надеяться эта нищая кучка фантазеров, бросая вызов Магистериуму?

Остальные трое тихо беседовали. Сверкающая точка превратилась в кольцо и приблизилась к глазам, и сквозь это кольцо Малкольм посмотрел на каждого из них по очереди. Вот Чарльз Кейпс – худощавый, лысый, в безупречном темном костюме с торчащим из верхнего кармана уголком красного платка; глаза светятся глубоким, проницательным умом. Вот Гленис Годвин – теплые карие глаза, аккуратно подстриженные седые волосы; одна рука нежно поглаживает деймона, разбитого параличом. Вот Ханна Релф, которую Малкольм любит почти так же сильно, как родную мать, – седовласая, изящная и хрупкая, хранящая в памяти столько знаний. Какими драгоценными казались эти люди сейчас – с другой точки зрения, в ореоле лучистого кольца!

Малкольм откинулся на спинку стула и стал слушать, а кольцо надвинулось на него, уплыло за спину и исчезло.

* * *

Как и сказал Чарльз Кейпс, это был первый за много столетий конгресс всех уровней Магистериума.

В нем существовала своя иерархия – некоторые организации и лица считались младшими, а другие старшими, одни были важнее, другие – не столь важными; однако эта иерархия не была жесткой – такой, которая могла бы сложиться, если бы папа Жан Кальвин оставил церковь в нетронутом виде. Но этого не случилось. Кальвин отверг главенство своего сана и разделил верховную власть между несколькими службами. После его смерти пап больше не выбирали, а власть, которой некогда был облечен глава церкви, была распределена среди множества организаций и групп – подобно тому, как река, стремительно мчащаяся в горах по узкому руслу, замедляет свой бег на равнине, разливается вширь и прокладывает целую сеть новых путей.

Итак, единой линии руководства не было. Существовало множество самостоятельных групп: советов и коллегий, комитетов и судов. То и дело возникали новые организации; оказавшись под управлением амбициозного и талантливого руководителя, они расцветали, если же лидеру не хватало смелости и дальновидности – чахли и гибли. В итоге сила, известная как Магистериум, представляла собой бурлящую массу фракций, соперничающих между собой, завидующих друг другу и никому не доверяющих. Объединяла их лишь жажда власти и готовность добиваться ее любой ценой.

И лидеры этих фракций – директор Дисциплинарного суда консистории, декан Епископальной коллегии, канцлер Комитета распространения истинной веры, генеральный секретарь Общества поощрения добродетели безбрачия, ректор Красной палаты, магистр Школы догматической логики, председатель Суда общественного порядка, аббатиса Сестер святого послушания, архимандрит Приората благодати и многие, многие другие – прибыли на конгресс. Прибыли потому, что не посмели отказаться: каждый боялся, что его отсутствие будет истолковано как бунт. Они съехались не только со всей Европы, но и из дальних стран, с юга и севера, с востока и запада; одни жаждали сражения, другие его опасались; одних, словно гончих, манил пряный дух охоты на еретиков, другие не испытывали ни малейшего желания променять покой монастыря или колледжа на хлопоты, склоки и опасности.

Всего в Секретариате Святого Присутствия, в его обшитом дубовыми панелями Зале совета, собралось пятьдесят три человека – мужчины и женщины. Префект Секретариата получил привилегию занять председательское кресло.

– Братья и сестры, – начал префект, – именем и властью Всевышнего мы ныне призваны обсудить поистине безотлагательный вопрос. В последние годы наша вера претерпевала множество испытаний и сталкивалась со многими угрозами. Ереси процветают, святотатцы остаются безнаказанными, и сами догмы, которым мы следовали на протяжении двух тысяч лет, повсеместно подвергаются осмеянию. Пробил час всем истинно верующим собраться вместе и возвысить свои голоса так, чтобы их услышали.

В то же время, – продолжал он, – на Востоке перед нами открываются возможности столь богатые и многообещающие, что при виде их ободрятся даже самые отчаявшиеся сердца. Это возможность усилить наше влияние и обрушить свою мощь на всех, кто противился и до сих пор противится благодати Святого Магистериума.

Сообщая вам эти известия, – а вскоре вы услышите гораздо больше, – я в то же время чувствую, что обязан призвать вас всех усерднейше молиться о ниспослании мудрости, которая понадобится нам, чтобы справиться с новой ситуацией. И вот первый вопрос, который я вынужден поставить перед вами. Наша древняя организация, представленная здесь пятьюдесятью тремя мужчинами и женщинами, чья вера и честность выше всяких похвал; наша, повторю, организация – не слишком ли она велика? Не слишком ли нас много, чтобы принимать быстрые решения и действовать мощно и эффективно? Не стоит ли задуматься о выгодах, которые могут воспоследовать за передачей полномочий в сфере большой политики не столь многочисленному совету, а более подвижному, решительному и способному обеспечить руководство, столь важное в наши беспокойные времена?

Марсель Деламар, представитель от La Maison Juste, слушал речь префекта с глубоким удовлетворением. Разумеется, никто никогда об этом не узнает, но речь для префекта написал он сам. Более того, он уже добился – частными переговорами, шантажом, подкупом, лестью и угрозами, – чтобы решение об избрании Малого совета было принято большинством голосов. Более того, уже решил, кто войдет в этот совет и кто его возглавит.

Откинувшись на спинку кресла и сложив руки на груди, он наблюдал за открывшимися дебатами.

* * *

Когда они добрались до края Болот, уже стемнело и пошел дождь. В это время Джорджо Брабандт обычно начинал искать подходящее место, чтобы пришвартоваться на ночь, но сейчас они подошли так близко к его родным водам, что останавливаться не хотелось. Он знал каждый поворот, каждую излучину водяного лабиринта, а фонари, которые он велел Лире повесить на носу и корме, были просто учтивостью по отношению к другим лодочникам. Сам мастер Брабандт не заблудился бы здесь и в кромешной тьме.

– А когда мы дойдем до Болот, мастер Би? – спросила Лира.

– Считай, уже дошли, – ответил тот. – Тут тебе ни границы, ни таможни, так что и не поймешь, где они начинаются. Вот только что ждал, когда же начнутся Болота, – глядь, а ты уже там.

– А как же вы это понимаете?

– Да просто чую. Если ты цыган, то просто знаешь, что вернулся домой. А если не цыган, дело другое: сразу становится не по себе, будто все боггарты и жуткие твари из-под воды на тебя смотрят. Ничего такого не чуешь?

– Не-а.

– Хм-м. Ну, может, мы еще не дошли. Или я мало сказок тебе рассказывал.

Он стоял у руля в дождевике и зюйдвестке, а Лира сидела на пороге рубки, завернувшись в старый плащ Джорджо. Желтый свет фонаря разливался вокруг лодки и выхватывал из тьмы капли дождя, неутомимо барабанившего по палубе. Лира помнила, что в камбузе, на нафтовой плитке, варится картошка; скоро нужно будет пойти и поджарить к ней несколько ломтиков бекона.

– А когда мы доберемся до Зала, как вы думаете? – спросила она, имея в виду большой зал, где цыгане проводили общие собрания, центр всей их общественной жизни.

– Ну, есть один способ понять.

– Какой?

– Когда подойдешь так близко, что его станет видно, значит, ты уже почти там.

– Да, это конечно…

И тут мастер Брабандт вскинул руку, призывая Лиру замолчать, а его деймон в тот же миг поднял голову к небу. Брабандт сдвинул зюйдвестку на лоб, заслоняя глаза козырьком, и тоже посмотрел вверх, а следом за ними – и Лира. Она не увидела ничего, только услышала какой-то глухой рокот из-за туч.

– Лира, живо беги, погаси огонь на носу, – велел Брабандт, одной рукой схватившись за рычаг тормоза, а другой потянувшись к фонарю на корме.

Отблесков света на крыше рубки еще хватило, чтобы Лира без труда добралась до фонаря на носу лодки. Прикрутив фитиль, чтобы пламя погасло, она снова услышала тот же звук, а миг спустя увидела и его источник: бледный, похожий на огромное яйцо дирижабль, медленно скользящий под самыми облаками. Он держался чуть позади лодки, по правому борту. Огней на нем не было.

Лира ощупью пробралась в рубку. Брабандт уже увел «Деву» в сторону от прежнего курса и приглушил мотор. Через несколько секунд Лира ощутила легкий толчок – лодка ткнулась в поросший травой берег.

– Видела? – тихо спросил Брабандт.

– Один видела. Еще есть?

– Хватит и одного. Он за нами гонится?

– Нет. Вряд ли они успели заметить наши огни – в такой-то дождь! И вряд ли слышали наш мотор за своим шумом.

– Тогда пойдем дальше, – сказал Брабандт, снимая лодку с тормоза.

– Как вы в такой темноте понимаете, куда плыть? – спросила Лира.

– Это инстинкт. Ладно, хватит болтать. Мне надо послушать.

Лира вспомнила про картошку и побежала снять ее с плиты и слить воду. Теплая и уютная старая кабина, чистый камбуз, пар от воды, запах вареной картошки – все это казалось надежной защитой от нависшей сверху опасности. Но Лира прекрасно понимала, что это иллюзия: одна-единственная прицельно сброшенная бомба в считаные секунды уничтожит ее и Брабандта и потопит «Португальскую деву».

Пробежавшись от кормы до носа и обратно, она проверила все ставни. Ни единой щелочки. Погасив свет и на камбузе, она вернулась в рубку.

Теперь двигатель дирижабля ревел оглушительно, как будто прямо над головой. Лира прищурилась, вглядываясь сквозь пелену дождя, но ничего не увидела.

– Пс-с-т! – шепотом окликнул ее Брабандт. – По правому борту.

Лира встала и напрягла глаза, уже не обращая внимания на дождь, хлеставший по лицу. И наконец разглядела мерцающий зеленоватый огонек. Временами он пропадал, но через миг-другой появлялся снова – уже в другом месте.

– Это что, еще одна лодка? – спросила Лира.

– Это блуждающий огонь. Болотный фонарь.

– А вон еще!

Второй огонек, красноватый, зажегся и снова погас неподалеку от первого. Лира продолжала смотреть. Огоньки приблизились друг к другу, соприкоснулись, погасли, а затем вспыхнули снова, уже немного разойдясь.

«Португальская дева» по-прежнему шла вперед, ровно и медленно. Брабандт озирался по сторонам, внимательно слушал, а иногда задирал голову и принюхивался. Болотные огни как будто двигались в одном темпе с лодкой, и вдруг Лира поняла, что дирижабль сместился ближе к ним, словно тот, кто управлял им, решил проверить, что это за свет. Но двигатель все равно грохотал оглушительно, очень близко. Лира недоумевала, как пилот различает хоть что-то в такой темноте. «Португальская дева» не оставляла за собой следа, ни одного огня на борту не горело.

– О, еще один! – сказала Лира.

К первым двум огонькам присоединился третий, и втроем они пустились в пляску с каким-то странным, рваным ритмом. От их холодного, переменчивого мерцания Лире стало не по себе. Только твердая палуба под ногами и присутствие Джорджо Брабандта спасали ее от ужаса перед теми, кто обитал во тьме, по ту сторону разума.

– Он уходит в ту сторону, – сказал Брабандт.

И действительно, дирижабль двигался вправо, туда, где мигали болотные огни, – словно кто-то тянул его за веревку.

Брабандт прибавил ходу. В тусклом свете болотных огней Лира увидела, что он напрягает все чувства, а его деймон, Аннеке, запрыгнула на крышу рубки и вертела головой, ловя любые обрывки запахов, какие могли пригодиться, чтобы лодка не налетела на отмель и не пропустила очередную излучину.

«Могу я чем-нибудь помочь?» – хотела спросить Лира и уже открыла рот, но тут поняла: если бы у старого цыгана было для нее какое-то задание, он бы сам сказал. Так что она снова села на порог рубки и сидела тихо, поглядывая на болотные огни, разгоравшиеся все ярче.

Внезапно с темного неба в сторону огоньков вылетела огненная стрела. Она ударилась о воду и раскрылась цветком оранжево-желтого пламени, а миг спустя до Лиры донесся резкий свист, оборвавшийся грохотом взрыва.

Болотные огни разом погасли.

– Готово, – сказал Брабандт. – Они нарушили закон. Летать тут им дозволено, но такого делать нельзя.

Аннеке, глухо заворчав, уставилась на быстро угасавшее зарево от ракеты.

Миг – и болотные огни вспыхнули снова. Теперь их стало не меньше дюжины, и двигались они куда быстрее, метались туда-сюда, ныряли и подпрыгивали. Из-под воды забили фонтанчики пламени, то взмывая ввысь, то стремительно опадая и угасая.

– Они разозлились, – пояснил Брабандт. – Дело плохо, сейчас они нас выдадут.

Лодка все шла вперед, тихонько урча в темноте, но старый цыган был прав: болотные огни так засияли, что вся «Португальская дева», от носа до кормы, теперь ярко блестела в струях дождя, ловя каждый отблеск.

– Мы бродячим огням не по нраву, но дирижабли им нравятся еще меньше, – сказал Брабандт. – Вот только нам от этого не легче. Они только порадуются, если мы потонем или разобьемся.

Аннеке внезапно гавкнула, коротко и тревожно. Она смотрела вверх, и Лира, подняв голову, увидела, как из дирижабля выпала какая-то штуковина и тут же повисла в воздухе, раскрыв парашют. Ветер подхватил ее и швырнул назад, но черный грузик под парашютом уже вспыхнул ослепительным пламенем. За первым парашютом последовал еще один.

– Сигнальные ракеты, – сказал Брабандт, проследив за ним взглядом.

Болотные огни отреагировали мгновенно и яростно: десятки новых светящихся точек, танцуя и подпрыгивая, устремились к падающей ракете, и как только она коснулась воды, сгрудились вокруг, гася ее жар своим холодным пламенем. Несколько секунд – и ракета пошла ко дну в облаке дыма, под хор тоненьких пронзительных вскриков, хлюпанья и чавканья.

Лира вскочила и бросилась в свою крохотную каюту на носу. Действовать приходилось на ощупь. Она нашарила в темноте свою койку и прикроватный столик; под руку попалась книга, потом настольная лампа, но вот, наконец, обнаружился и бархатный мешочек с алетиометром. Крепко схватив его обеими руками, Лира двинулась обратно на корму. Все ее чувства обострились: она ощущала все маневры, которые Брабандт совершал рулем и тормозом, слышала рев дирижабля и завывание ветра. Добравшись до камбуза, она увидела темный силуэт Брабандта в зыбком сиянии болотных огней; еще несколько секунд – и она юркнула обратно в рубку и села на скамью у окна, откуда было видно небо.

– Ты как? – спросил Брабандт.

– Все хорошо. Просто хочу посмотреть – может, что-то выясню.

Ее пальцы уже крутили колесики алетиометра. Напрягая глаза, она пыталась различить символы на шкале сквозь мерцающую мглу. Но ничего не получалось: света было недостаточно. Наконец, Лира подняла голову и уставилась за окно, на бешеную пляску бродячих огней. Она словно разрывалась надвое: то, что она хотела сделать, потребует помощи тайного содружества, о котором говорил Брабандт. При этом сама она не уставала повторять себе, что все это вздор, суеверия, не более чем глупые фантазии.

Дирижабль у них над головами начал разворот, пронзая лучом прожектора и завесу дождя, и тьму, повисшую над болотами.

Минута-другая, и луч повернется к ним. «Португальская дева» окажется как ладони, и тогда их уже ничто не спасет.

«Пан, Пан, Пан, – подумала Лира. – Маленький паршивец! Предатель! Как же ты мне сейчас нужен!»

Она попыталась представить, как сгоняет все бродячие огни в одну кучу, точно стадо овец. Но это было так трудно! Ей и правда не хватало воображения, тут Пан не ошибся. Как же это сделать? Лира попыталась вообразить, что она – светляк-пастух, а Пан (которого с ней не было) – светляк-овчарка: носится кругами по болоту, то припадая брюхом к самой воде, то вскакивая вновь, коротко и повелительно взлаивает, отдавая приказы, и мчится туда, куда она направит его мыслью.

Как же это все глупо, подумала она, как по-детски. Это просто метан, болотный газ. Обычное природное явление без всякого тайного смысла. Картинка перед глазами задрожала и начала таять.

Лира громко всхлипнула.

– Что ты там делаешь, девочка? – спросил Брабандт.

Лира не ответила. Она лишь стиснула зубы и против воли опять призвала Пана. И на сей раз он явился в обличье адского пса – с горящими глазами, с капающей из пасти слюной. Болотные огни в ужасе побежали от него и, сбившись в кучку, закружились на месте, – а холодный луч прожектора между тем подползал все ближе, и стук дождя, барабанившего по гигантскому корпусу дирижабля, уже заглушал и рев двигателя, и шум ветра.

Лира почувствовала, как внутри нее вздымается нечто огромное, как прилив, – волна за волной, нарастая, отступая, поднимаясь вновь, с каждым разом все выше. И это была ярость. Это была страсть. Это было что-то глубокое, нутряное, почти животное.

– Что они делают? Господи боже… ты только посмотри!.. – ахнул Брабандт.

Болотные огни кружились все быстрее, громоздясь друг на друга, сталкиваясь и сливаясь в сплошной хоровод на воде – прямо перед лучом прожектора. А затем раздался вопль, и что-то вынырнуло из-под воды… не бродячий огонь, не призрачный светляк, а птица, большая белая птица вроде цапли или аиста. Зеленые огоньки заметались вокруг, подталкивая ее к лучу, и птица, в ужасе захлопав крыльями, поднялась в воздух. Светляки клубились вокруг нее, точно шершни, толкая тяжелое, неповоротливое тело все выше и даже как будто покусывая ее ноги. Перепуганная птица снова взмахнула крыльями и рванулась вверх, не замечая нависшего над водой дирижабля.

– Ну, теперь держись, девонька! – севшим от волнения голосом просипел Брабандт.

Луч прожектора был уже совсем рядом с лодкой.

А в следующий миг левый двигатель дирижабля взорвался облаком огня, крови и белых перьев. Дирижабль накренился, нырнул и начал заваливаться влево; правый двигатель завизжал, набирая обороты, но одного его было недостаточно. Воздушный корабль, висевший над болотом, точно гигантский летучий червь, поплыл по воле ветра и силы притяжения. Хвост задрался кверху, и выровняться на одном двигателе пилот уже не мог: дирижабль неумолимо снижался, приближаясь к поверхности болота – и к «Португальской деве». На миг Лире почудилось, что сейчас он уляжется на лодку, как на кровать. Ветер доносил обрывки звуков – крики, вопли, скрежет. В свете болотных огней и пламени, охватившего дирижабль, Лира и Брабандт с ужасом различили фигурку, выбросившуюся из кабины наружу, а следом за ней – еще две. Люди полетели вниз, во тьму. А еще через пару секунд искореженный корпус дирижабля рухнул в воду всего в пятидесяти ярдах от «Девы», в облаке искр, пара и дыма. Уже не десятки, а сотни, тысячи болотных огней сомкнули вокруг него кольцо и начали торжествующе отплясывать. Щеки Лиры опалило жаром, а Брабандт опустил козырек зюйдвестки, заслоняя лицо. Смотреть на все это было ужасно, но не смотреть тоже было нельзя. Сквозь языки пламени проступил черный каркас дирижабля. Еще несколько мгновений, и он задрожал и осыпался, взметнув напоследок целый фонтан искр и дыма.

– После такого никто не выживет, – сказал Брабандт. – Должно быть, все уже мертвы.

– Ужас!

– Да уж.

Он тронул рычаг, и лодка, выйдя на середину протока, начала потихоньку набирать скорость.

– Эта цапля… – дрожащим голосом проговорила Лира. – Болотные огни ее спугнули. И заставили налететь на двигатель. Они знали, что делают.

«И я тоже знала, что делаю, – подумала она. – Это сделала я».

– Цапля, говоришь? Ну, может, и цапля. Я-то подумал, это летучий боггарт. Кое-кто из них летать умеет – и эдак, знаешь, шуршат и стрекочут на лету. Да вот шума там было столько, что мы за ним бы и не услышали. Так что это кто-то из них был, летучий эльф или болотник. И вызвали его сюда из тайного содружества, о котором я тебе все толкую. А глянь-ка на бродячие огни!

Болотные светляки толпой собрались вокруг догорающих обломков, мечась над ними, вспыхивая и танцуя.

– Что они делают?

– Высматривают, не выжил ли кто. Если найдут, утянут под воду и прикончат. Как там картошка, не готова еще?

– Ой… да…

– Ну так чего мы ждем? Остынет ведь! А знаешь чего? Там в шкафчике есть банка говядины. Наруби-ка ее с картошкой да поджарь. А то уже жрать охота.

Лире стало нехорошо. Она не могла не думать о погибших людях с дирижабля – сгоревших, утонувших или еще что похуже, – и о прекрасной белой птице, которую так безжалостно загнали в мясорубку двигателя. Ей казалось, что она не сможет проглотить ни кусочка. Но пока мясо с картошкой жарилось, она решила, что все-таки поест – не пропадать же добру, да и пахло вкусно. И вскоре она принесла в рубку две полные тарелки. Брабандт подцепил кусок жаркого вилкой и бросил за борт.

– Это им, болотным огонькам, – сказал он.

Лира последовала его примеру, а потом они вместе поужинали, прикрывая тарелки от дождя.

Глава 14. Café Cosmopolitain

В тот же самый вечер Дик Орчард вошел в общий бар «Форели». Он знал немало оксфордских пабов, но, как и у любого завсегдатая, у него были фавориты. «Форель» находилась слишком далеко от его обычных маршрутов, чтобы часто заглядывать сюда.

Но пиво тут было хорошее.

Дик взял пинту и с некоторой опаской огляделся по сторонам. Среди публики на первый взгляд никого из ученой братии не наблюдалось: у камина несколько пожилых джентльменов играли в карты; еще двое – судя по виду, рабочие с фермы, – солидно и неторопливо препирались по поводу ограды для пастбища; две парочки помоложе заказывали еду у стойки. Обычный тихий вечер в пабе на реке, только и всего.

Когда молодежь заказала ужин и ушла с напитками в зал, он решился заговорить с барменом – дородным мужчиной лет шестидесяти с редеющими рыжими волосами и приветливым лицом.

– Прошу прощения, сударь, я тут ищу Малкольма Полстеда. Вы такого знаете?

– Это мой сын, – отозвался рыжий. – На кухне сейчас, ужинает. Поговорить с ним хотите?

– Когда закончит. Я не спешу.

– Удачно вы его застали, кстати. Он вот-вот уедет. За границу, по каким-то делам.

– Да ладно? Ну, это я вовремя зашел.

– Да, такое вот дело. Ему надо в университете что-то доделать, а оттуда сразу на поезд. Вряд ли он долго возиться станет – думаю, завтра к ночи уже уедет. Берите свою пинту вон туда, за угловой стол, а ему скажу, что вы ждете – пусть хоть выйдет, поздоровается перед отъездом. Как вас зовут?

– Дик Орчард. Да он меня не знает. Скажите, это по поводу… Лиры, в общем.

Бармен вытаращил глаза.

– Вы знаете, где она? – тихо спросил он, наклонившись к Дику.

– Нет, она мне только имя сказала – Малкольм Полстед, вот я и…

– Сию же минуту его приведу.

Дик ушел со своей пинтой за угловой стол. Судя по поведению бармена… эх, жаль что он сюда раньше не пришел!

И минуты не прошло, как за стол к нему подсел высокий мужчина – не такой могучий, как хозяин, но все равно Дик бы еще подумал, стоит ли лезть с ним в драку. В руке у него была кружка с чаем, на плечи наброшен коричневый вельветовый пиджак.

Его деймон, крупная рыжая кошка, и Бинди, лиса Дика, вежливо коснулись друг друга носами.

Дик протянул руку, и Полстед крепко ее пожал.

– Знаете что-то о Лире? – сразу спросил он.

Говорил Полстед тихо, но ясно – глубоким, гулким голосом. Таким хорошо петь. Дик был несколько озадачен. Не удивительно, что парень из ученых: уж больно у него лицо умное. Но, кажется, он и в реальном мире как дома.

– Да, – ответил Дик. – Она… мой друг. На днях утром пришла ко мне домой: сказала, что у нее неприятности и ей нужна помощь. Хотела попасть на Болота, к моему деду-цыгану – он как раз оказался в Оксфорде вместе со своей лодкой. Я ей дал… короче, объяснил, как ему представиться. Думаю, она так и сделала и уплыла с ним. Она мне рассказала, что случилось у Окспенса, близ реки…

– И что же?

– Она видела, как там кого-то убили.

Малкольму парень понравился. Явно нервничает, но это не мешает ему говорить честно и четко.

– А имя тебе откуда известно? Лира сказала?

– Она сказала, вы знаете о происшествии у реки. И еще, что жила тут, в «Форели», но ей пришлось срочно уйти, потому что…

Говорить ему, кажется, было тяжело. Малкольм подождал. Дик оглянулся по сторонам, наклонился к нему поближе и почти прошептал:

– Ей было… в общем, все дело в ее деймоне, Пане… он ушел. Его с ней не было. Просто взял и исчез.

Ну конечно, подумал Малкольм. Конечно, это все меняет.

– Я никогда такого не видел, – так же тихо продолжал Дик. – Ну, знаете, чтобы разделялись… Она была очень напугана. Думала, на нее все глазеть будут или еще того хуже. На Болотах она вроде кого-то знает, одного старого цыгана, – с ним она будет в безопасности. Подумала, что дед мой сможет ее к нему отвезти.

– А как его зовут?

– Деда-то? Джорджо Брабандт.

– А того человека на болотах?

– Не знаю. Этого она не сказала.

– У нее с собой что-то было?

– Один только рюкзак.

– Когда это все случилось?

– Довольно рано, я только домой пришел. Работал в ночную на Королевской почте.

– Это не ты ей про Бенни Морриса рассказал?

– Я самый.

Дик хотел спросить, не узнал ли Малкольм чего-нибудь о том человеке, но вовремя прикусил язык. Малкольм тем временем вытащил карандаш и записную книжку, написал что-то, вырвал страницу и протянул ему.

– Вот этим двум людям можно доверять. Они хорошо знают Лиру и очень хотят знать, куда она подевалась. Если сможешь сказать им то, что сказал сейчас мне, я буду очень признателен. И если у тебя найдется время хоть иногда заходить сюда, мои мать с отцом будут рады хоть что-нибудь узнать о Лире. Но больше никому не говори.

Он дал Дику адреса Элис и Ханны.

– А вы, стало быть, за границу отправляетесь? – спросил Дик.

– Да, к сожалению. Хотел бы я этого избежать, да не могу. Слушай, есть еще шанс, что Пан, ее деймон, объявится. Он в такой же опасности, как и она. Если он тебя знает, может тоже прийти за помощью к тебе.

– Я всегда думал, что люди умирают, если вот так… разделяются. Просто глазам своим не поверил, когда увидел ее.

– Не всегда. Скажи-ка, а не знаешь ли ты часом что-нибудь про человека по имени Саймон Талбот?

– Никогда про него не слышал. Он имеет какое-то отношение ко всему этому делу?

– Очень возможно. Где ты живешь, кстати?

Дик сказал, и Малкольм записал.

– Вы надолго уезжаете?

– Пока непонятно. А, вот еще что: одной из двух леди, чьи имена я тебе написал, доктору Релф, будет очень интересно узнать о Бенни Моррисе все, что ты сможешь ей сообщить. Он ведь скоро снова на работу выходит.

– Вы, значит, к нему наведывались?

– Ага.

– Это он… все сделал?

– Говорит, не он.

– А вы… из полиции?

– Нет, просто из университетских. Слушай, мне пора – много дел перед отъездом. Спасибо, что пришел, Дик. Когда вернусь, с меня выпивка.

Они пожали друг другу руки.

– Ну, бывайте.

Дик проводил его взглядом и решил, что двигается он на редкость легко для такого крупного парня.

* * *

Примерно в это же время Пантелеймон сидел, притаившись в тени разрушенного склада на верфях в устье Темзы, и наблюдал, как трое матросов крадут корабельный винт.

Небеса сегодня были не слишком щедры на свет: сквозь рваные облака слабо мигали несколько звездочек; луна куда-то отлучилась. На стене склада покачивался, едва мерцая, антарный фонарь, да на носу гребной лодчонки, что болталась через протоку от битой ветрами старой шхуны, пришвартованной дальше вдоль пирса, едва тлела нафтовая лампа. Шхуна называлась «Эльза». Ее капитан провел весь сегодняшний день, накачиваясь пивом и убеждая старпома спереть винт с такого же дряхлого каботажника, состоящего, казалось, из одной ржавчины. На суденышке, похоже, вообще не было никакой команды, зато на баке имелось четыре бесхозных центнера фосфобронзы. Эти двое часами разглядывали винт в капитанский треснутый бинокль и препирались о том, сколько удастся выручить за груз на не слишком щепетильной верфи. Двое палубных тем временем лениво выбрасывали за борт сломанные доски и обрывки канатов – все, что осталось от скверно закрепленного палубного груза, который судно растеряло во время шторма на Канале. Все равно за него уже никто не заплатит.

Поднимался прилив. Сброшенный за борт мусор неторопливо плыл вверх по течению – мимо гнилого скелета старой баржи, мимо битых бутылок и жестянок, покачивавшихся в прибрежной грязи. Вода молча и неторопливо поднимала каботажник стоймя. Пантелеймон внимательно наблюдал.

Он не отходил далеко от «Эльзы» со вчерашней ночи, когда добрался до этого грязного маленького порта и услышал на борту немецкую речь. Разобрал он немногое, но понял, что команда собирается с приливом сняться с якоря, пересечь Канал и пойти на север, в Куксхафен, близ Гамбурга. Тут-то Пан и решил, что ему надо к ним: Куксхафен находился в устье Эльбы, и если много миль двигаться вдоль нее в глубь континента, можно попасть в Виттенберг, где живет этот философ, Готфрид Бранде.

Лучшего и пожелать было нельзя.

Команда «Эльзы» ждала какой-то груз, но поставщик их кинул – вернее, судя по тому, что Пан расслышал, шкипер перепутал дату. Капитан со старпомом целый день толклись на палубе, хлестали пиво и швыряли бутылки за борт. Наконец шкипер согласился поделить прибыль пополам, старпом сдался и пообещал помочь стащить винт.

Пан решил, что это его шанс. Как только гребная лодчонка поползла через протоку к каботажнику, он тихонько прокрался вдоль пирса и вспрыгнул на трап. Кроме капитана и шкипера, на суде было четверо матросов: один сейчас греб на лодке, еще двое дрыхли в трюме, а четвертый наблюдал за экспедицией, облокотившись на леер. «Эльза» оказалась куда старше, чем думал Пан, – вся чиненая-перечиненая, паруса в лохмотьях, палуба грязная, покрытая слизью и ржавчиной.

Зато тут куча мест, где можно спрятаться, подумал Пан, уселся в тени рубки и стал смотреть, как воры лезут на каботажник. Ну, старпому точно удалось влезть. Шкипер пробовал дважды, но у него ничего не получилось. Помощник был помоложе, более худой, да и руки у него были длиннее, а капитан – толст как бочка, кривоног, на три четверти состоял из спиртного и свои шестьдесят давно оставил позади. Зато упорства ему было не занимать.

Он во весь рост стоял в раскачивающемся ялике, держась рукой за борт каботажника, и ревел оттуда приказы старпому, который пытался высвободить ближайшую шлюп-балку из оков ржавчины, чтобы свесить ее над водой. Ругательства и оскорбления фонтаном поднимались вверх, пока старпом не перевесился через борт и не рявкнул что-то в ответ. Его деймон-чайка тоже что-то ехидно квакнул. В немецком Пан разбирался, естественно, не лучше Лиры, но понять общее направление беседы труда не составляло.

Старпом, наконец, отковырял балку и переключился на винт. Шкипер между тем освежался ромом из бутылки, а его деймон-попугай в полубеспамятстве свисал с планшира. Маслянистая вода безмолвно заполняла протоку, нежно покачивала скопления рваной пены и тушку какого-то животного, почившего так давно, что она уже наполовину разложилась.

Пан перевел взгляд на матроса, созерцавшего эту сцену с палубы «Эльзы». Его деймон, порядком запаршивевшая крыса, чистила усы, сидя у его ног. Через протоку второй матрос дремал, клюя носом над веслами. Старпом на палубе орудовал гаечным ключом. Шкипер болтался в лодке, держась одной рукой за свисавший со шлюп-балки канат, а другой подносил к губам бутыль.

В памяти Пана тут же всплыла совсем другая сцена – на огородах у Окспенса. Почтовая станция за лугом; клубы пара над запасными путями; голые ветки деревьев над рекой; далекий лязг проволоки о швартовные тумбы. Все залито серебряным светом, красивое, мирное. Он сидел неподвижно, а внутри волной взмывал экстаз – как же прекрасно все кругом и сколько еще чудес во вселенной! Он думал, как сильно любит Лиру и как скучает по ней: по ее теплу, по ее рукам… Ей бы понравилось сидеть тут с ним и любоваться… Как они шептались бы вместе и тыкали пальцем то в одно, то в другое – смотри, смотри! – а ее дыхание ласкало бы мягкий мех на его ушках…

Что же он делает?! И что она делает без него?!

Мысль эта червем пробралась к нему в голову, но он тут же отшвырнул ее подальше. Он знал, что он делает. Что-то сделало Лиру невосприимчивой к опьянению всей этой ночной красотой; что-то украло эту часть ее зрения. И он сделает все возможное, он найдет это и вернет ей. И тогда они уже больше никогда не расстанутся и будут вместе до самого конца.

Старпом высвободил винт и теперь наматывал на него канат, игнорируя рык капитана, пытавшегося давать советы. Гребец летаргически шлепал веслами по воде, стараясь, чтобы ялик не отошел далеко от балки. Пантелеймону было ужасно интересно, что будет, когда они погрузят винт на ялик: сразу он потонет под этим весом или нет. Но он устал, и даже больше, чем просто устал, – он уже почти обезумел от изнеможения и поэтому побрел из последних сил вдоль палубы, пока не нашел люк, прокрался в чрево «Эльзы», нашел самый темный уголок, свернулся клубочком и провалился в сон.

* * *

Длинные и короткие речи; выступления против и выступления за; возражения, уточнения, поправки, протесты, вотумы доверия, снова речи и снова – вот чем был наполнен первый день конференции Магистериума. А зал совета секретариата Святого Присутствия был наполнен теплым, застоявшимся воздухом.

Марсель Деламар, терпеливый, внимательный, с непроницаемым выражением лица, слышал каждое произнесенное слово. Его деймон-сова несколько раз закрывала глаза, но лишь затем, чтобы углубиться в свои мысли, а не для того, чтобы вздремнуть.

В семь прения прервали, чтобы совершить вечерню службу и поужинать. Особого порядка рассадки не было – союзники садились за столом вместе, группами, а те, у кого не было друзей среди делегатов, или кто понимал, сколь незначительным влиянием пользуется его подразделение, сели там, где нашли место. Деламар смотрел на все это, наблюдая, просчитывая, вычисляя, но в то же время здороваясь, роняя слово здесь, шутку там, прислушиваясь к шепоту деймона в самое ухо, консультировавшему, кому стоит дружески положить руку на плечо, а кому – просто подмигнуть молча, как заговорщик. Особое, но ненавязчивое внимание он уделял представителям крупных корпораций, спонсировавших (разумеется, этически безупречным и, опять-таки, ненавязчивым образом) мероприятие: обеспечивавших, скажем, медицинские страховки и тому подобное.

Сев, наконец, за стол, он случайно оказался между двумя самыми скромными и наименее могущественными из делегатов – престарелым Патриархом Высокой Порты из Константинополя и аббатисой ордена Святой Иулианы – крошечной конгрегации монахинь, благодаря необъяснимой прихоти истории владеющей огромным состоянием в ценных бумагах, акциях и облигациях государственных займов.

– Как вам сегодняшние дебаты, месье Деламар? – поинтересовалась аббатиса.

– Я бы сказал, все очень достойно, – охотно отозвался он. – Убедительно, честно, искренне.

– Какой же позиции по вопросу придерживается ваша организация? – спросил патриарх Пападакис (именуемый также Святым Симеоном).

– Позиции большинства.

– А как, по-вашему, проголосует большинство?

– Смею надеяться, так же, как я.

Деламар, если хотел, умел виртуозно использовать любезно-шутливый тон, а веселое выражение лица лишь подтвердило догадку собеседников, что это, разумеется, было всего лишь проявлением остроумия. Они вежливо заулыбались.

На длинных дубовых столах горели свечи, пахло жареной олениной, раздавался стук столового серебра и звон тонкого фарфора тарелок; густым огнем пылало красное вино, золотом текло белое, вокруг гостей скользили предупредительные слуги – все это было очень приятно. Даже привыкшая к аскезе аббатиса одобрительно кивала, любуясь пиршеством.

– Секретариат Святого Присутствия так славно заботится о нас, – заметила она.

– Вы всегда можете полностью положиться на…

– Деламар, вот вы где! – прогремел над головой Марселя голос, тяжелая рука легла на его плечо.

Даже не оборачиваясь, Деламар знал, кто почтил их своим присутствием. Лишь один из присутствующих влезал в чужие разговоры так бесцеремонно и с таким энтузиазмом.

– Пьер, – любезно отозвался он. – Чем могу помочь?

– Нам ничего не сказали о последнем пленарном заседании, – заявил Пьер Бино, председатель Дисциплинарного суда консистории. – Почему его не включили в расписание?

– Включили. Спросите кого-нибудь из службы церемониала, они вам объяснят.

– Гм, – только и сказал на это Бино и, нахмурившись, удалился.

– Простите великодушно, – повернулся Деламар к аббатисе. – Да, к вопросу о Секретариате… Мы всегда можем положиться на месье Удебера, префекта. Он в совершенстве знает, как сделать так, чтобы подобного рода мероприятия проходили без сучка без задоринки.

– Но скажите, сударь, что вы думаете о недавних затруднениях, с которыми мы столкнулись в Леванте? – обратился к нему патриарх.

– О, полагаю, вы очень мудро употребили здесь слово «затруднения», – сказал Деламар, наполняя водой его бокал. – Чуть больше, чем повод для тревоги, но меньше, чем причина для волнения, не так ли?

– С точки зрения Женевы, возможно, и так…

– О, нет, я вовсе не хочу преуменьшить их значение. Ситуация и правда непростая. Но именно такие затруднения заставляют нас выступать и действовать единогласно и единоначально.

– Да, этого-то и было так сложно достичь, – согласился патриарх. – Для нас, в наших восточных церквях, это настоящее благословение – чувствовать, что за нашей спиной авторитет всего Магистериума. Ситуация, знаете ли, усугубляется. Недовольство наших народов достигло небывалого размаха – города, базары, деревни охвачены смутой. Новая доктрина поднимает голову, и она весьма популярна. Мы пытаемся ей противостоять, но…

Он беспомощно развел руками.

– Именно для этого нам и нужен новый уполномоченный совет. Он превосходно справится с подобными вопросами, – искренне и тепло заверил его Деламар. – Поверьте, эффективность Магистериума сразу значительно возрастет. Наша истина, безусловно, неизменна и вечна, но необходимость слушать, советовать, увещевать и умиротворять веками связывала нам руки… Ваша ситуация вопиет о действии. И действие новый совет вам обеспечит!

Патриарх торжественно кивнул. Деламар повернулся к аббатисе.

– Поведайте мне, святая мать, какие чувства вызывает у преподобных сестер ваше положение в иерархии? Позвольте налить вам еще вина?

– Вы так добры. Благодарю. У нас нет своего мнения, месье Деламар. Мы здесь не для того, чтобы думать, а лишь для того, чтобы служить.

– И с какой верой и преданностью вы это делаете! Но, заметьте, я не сказал «мнения» – я сказал «чувства». Доводами разума можно добиться того, чтобы человек изменил свое мнение, но чувства проникают глубже и обращаются к сердцу.

– Вы правы, сударь. Наше место в иерархии?.. О, полагаю, наши чувства по этому поводу таковы: смирение и… благодарность. Нам не положено роптать на выпавший нам жребий.

– Как это верно! Я надеялся, что вы так скажете. Нет, я знал! Столь благородная женщина не могла бы сказать ничего иного. А теперь предположим, – он понизил голос и наклонился к ней, – что из этого конгресса и впрямь родится новый уполномоченный совет. Будут ли святые сестры рады, если их настоятельница займет в нем достойное место?

Добрейшая монахиня потеряла дар речи. Она дважды открыла рот и снова его закрыла. Она заморгала. Залилась краской. Покачала головой, потом замерла – и почти кивнула.

– Видите ли, – увлеченно продолжал Деламар, – я уверен, что в нашем Магистериуме недостаточно представлен некий особый род святости. Той, которая служит, как ваши святые сестры, – с истинной, а не с ложной скромностью. Ложная скромность хвастлива. Нарочито отвергая публичные должности и знаки отличия, она алчет их втайне и охотно позволяет навязать их себе, громко протестуя для вида и вопия о своей недостойности. Уверен, вы не раз видели нечто подобное. Скромность же истинная понимает, что ей предназначено особое место, она ценит не иллюзии, а возможность хорошо исполнить порученное дело. Вы согласны?

Аббатиса раскраснелась. Она сделала глоток вина и закашлялась. Деламар тактично отвел взгляд и подождал, пока она придет в себя.

– Сударь, ваши речи более чем щедры, – наконец пролепетала она.

– О, нет, святая мать, вовсе не щедры. Всего лишь juste[7].

Ее деймоном был мышонок с прелестным серебристым мехом. Он прятался у нее на плече, подальше от совы Деламара, которая, чувствуя, как он нервничает, ни разу на него не взглянула. Тут он, однако, высунулся – не весь, показав только рыльце и усики, – и птица, медленно повернув голову, поклонилась ему. Мышонок смотрел на нее своими глазками-бусинками и назад не торопился. Более того, он даже перебежал на другое плечо настоятельницы, ближе к птице, и в свою очередь слегка поклонился сове.

А Деламар уже снова переключился на патриарха, заверяя, улещивая, объясняя, сочувствуя – и внутренне подсчитывая: так, еще два голоса.

* * *

Первый день конференции Магистериума приближался к концу. Многие делегаты удалились в свои покои – читать, писать письма, молиться или просто почивать. Другие собирались группами, обсуждая дневные события: кто-то со старыми друзьями, кто-то – с приятными новыми знакомыми, с единомышленниками или с теми, кто лучше разбирался в политике, стоящей за нынешним собранием.

Одна такая группа расположилась с бокалами брентвейна вокруг громадного камина в Salon des Étrangers. Кресла оказались удобны, настроение – самое благодушное, комната освещена столь искусно, что мебель стояла в островках теплого света, между которыми пролегли глубокие тени, обособляя каждую группу, замыкая, убеждая в собственной важности, вселяя уверенность – в каждой такой компании хотелось находиться, к ней хотелось принадлежать. Секретариат Святого Присутствия не только с деньгами обращался умело – у него и дизайнеры были что надо.

Группа у камина собралась случайно, но почти сразу пришла в состояние теплого взаимного согласия: не просто друзья, но почти сообщники. За вином обсуждались те, кто во время дебатов произвел самое сильное впечатление. Естественно, среди них был и хозяин мероприятия – префект Секретариата.

– Человек спокойный и властный, – заметил декан разрешительного суда.

– Очень хорошо знает мир. Вам известно, сколько у Секретариата собственности? – спросил настоятель Храма госпитальеров.

– Нет. А что, много?

– Я так понимаю, их фонды исчисляются десятками миллиардов. И этим они в значительной степени обязаны его финансовым талантам.

Среди собравшихся зашелестел восхищенный шепоток.

– Думаю, немалое впечатление произвел и Святой… Святой… в общем, патриарх этого, как его, – Константинополя. Да. Хотя и в совершенно другом роде, конечно. Человек необыкновенной святости, – заметил капеллан синода диаконов.

– Воистину, – кивнул декан. – Нам очень повезло, что Святой Симеон с нами.

– Он уже пятьдесят лет возглавляет свою организацию. Не больше и не меньше! – произнес господин, которого никто из присутствующих не знал, франтоватый англичанин в безупречно сидящем твидовом костюме и галстуке-бабочке. – Со всевозрастающей мудростью, безусловно, но в последние годы слегка теряет хватку. Моральный авторитет, конечно, ничуть не померк.

Все закивали.

– Истинная правда, – подтвердил декан. – Боюсь, никак не вспомню вас, сэр. Какое подразделение вы представляете?

– О, я вовсе не делегат, – ответил англичанин. – Я пишу о конгрессе для «Морально-философического журнала». Меня зовут Саймон Талбот.

– Кажется, я читал что-то из ваших сочинений, – заметил капеллан. – Весьма остроумная статья о… гм… э-э-э… о релятивизме.

– Вы очень добры, – поклонился Талбот.

– Будущее принадлежит молодежи, – сказал человек в темном костюме, представитель «Тюрингского поташа», могущественной фармацевтической корпорации и по совместительству одного из спонсоров конгресса. – Таким, как генеральный секретарь La Maison Juste.

– Марсель Деламар…

– Совершенно верно. Необыкновенно способный человек.

– О да, месье Деламар – выдающаяся личность. Очень старается продвинуть свою идею совета, – сказал настоятель.

– Как и все мы, честно говоря, – согласился «Тюрингский поташ». – Полагаю, было бы мудро включить в его ряды этого вашего месье Деламара.

– Ясность мышления, мощь восприятия, – пробормотал Саймон Талбот.

Да, Марсель Деламар поистине мог быть доволен проделанной за день работой.

* * *

«Café Cosmopolitain» напротив железнодорожного вокзала Женевы представляло собой длинный прямоугольный зал с низким потолком, скудно освещенный и не слишком чистый. Закопченно-коричневые стены украшали выщербленные панно из эмали и выцветшие бумажные плакаты, рекламирующие аперитивы и крепкие напитки. Здесь имелся и бар с цинковой стойкой, и некоторое количество официантов, отобранных по принципу «ни воспитания, ни профессионализма». Впрочем, напиться здесь можно было с тем же успехом, что и в любом другом месте. Однако, если вам хотелось провести вечер в цивилизованной обстановке и с приличной кухней, это место вам бы категорически не подошло.

Зато у него было одно бесспорное преимущество: как центр обмена информацией заведение не знало себе равных. В радиусе нескольких сотен метров от него находились некое новостное агентство, несколько правительственных учреждений и собор, не говоря уж о вокзале. Все вместе это означало, что журналисты, шпионы и сыщики могли с комфортом обстряпывать свои дела в «Космополитене». Не удивительно, что во время конгресса Магистериума кафе было забито под завязку.

Оливье Бонневиль сел за стойку и спросил темного пива.

– Кого мы тут ищем? – шепнул ему на ухо ястреб-деймон.

– Маттиаса Зильберберга. Судя по всему, он знал Деламара еще в школе.

– Такой человек ни за что не придет в такое место.

– Придут те, с кем он работает.

Бонневиль сделал глоток пива и огляделся по сторонам.

– Вон тот человек, случаем, не коллега Зильберберга? Толстый, с седыми усами, только что вошел.

Новый посетитель как раз вешал пальто и шляпу на вешалку возле зеркала и здоровался с двумя джентльменами за столиком неподалеку.

– Мы его где-то раньше видели. Где? – спросил Бонневиль своего деймона.

– На открытии выставки Ровелли в галерее Тенье.

– Точно.

Бонневиль отвернулся от бара и сел, опираясь локтями на стойку за спиной. Плотный, лысый гость сел за столик к своим знакомым. Прищелкнув пальцами, подозвал самого неприветливого официанта, который выслушал заказ, коротко кивнул и испарился.

– Кто, интересно, остальные двое? – пробормотал Бонневиль.

– Не помню, чтобы мы их встречали. Хотя, возможно, тот, что сидит спиной, Починский.

– Починский… который искусством занимается?

– Да, критик.

– Возможно… Да, ты права, это он.

Сидевший спиной подвинул свой стул, и на мгновение его лицо отразилось в зеркале напротив.

– А толстяка зовут Раттен.

– Какая память!

– Негусто, но что поделать.

– Лучшее, что у нас пока есть.

– Как будем действовать?

– Пойдем представимся, конечно.

Бонневиль допил пиво и уверенно зашагал через запруженный публикой зал. Хмурый официант подходил к столику с другой стороны. Кто-то неожиданно передвинул стул, Оливье споткнулся, почти упал, налетел на официанта – тот непременно уронил бы поднос, если бы молодой человек не подхватил его с необычайной ловкостью.

Последовали удивленные и восхищенные возгласы тех, кто сидел за столом, приглушенная ругань официанта и буря размахиваний руками и похлопываний по плечу от невольного инициатора этого акробатического этюда, не вовремя подвинувшего стул.

– Полагаю, это ваши напитки, джентльмены, – изрек Бонневиль, водружая поднос на стол и игнорируя официанта и его ящерицу-деймона, громко возмущавшуюся из кармана фартука.

– Мастерский подхват, – одобрил Раттен. – Вам бы голкипером быть, сударь мой. А может, вы и так голкипер?

– Ни в коем случае, – с улыбкой ответил Бонневиль и, не глядя, вернул официанту пустой поднос.

– Мы бы хотели угостить вас в благодарность за спасение нашей выпивки, – продолжал Раттен. – Присядете?

– Конечно, давайте к нам! – с энтузиазмом поддержал его сосед по столу.

– Очень щедро с вашей стороны. Темного пива, – сказал Оливье официанту, который скривился и исчез.

Бонневиль уже почти пододвинул себе стул, но тут снова взглянул на усатого и, кажется, внезапно узнал его.

– Бог мой… месье Раттен?

– Он самый, но как…

– Мы встречались с вами пару недель назад на открытии выставки Ровелли в галерее Тенье. Вы, наверное, не вспомните, но вы так увлекательно представляли художника…

За свою не слишком долгую жизнь Бонневиль успел заметить, что пожилые мужчины, независимо от того, какой пол они предпочитают, всегда падки на лесть молодых, особенно если льстить честно и открыто. Самое главное – поддерживать взгляды пожилого товарища, да так, чтобы в ваших словах читалось незатейливое и искреннее восхищение юнца, который в один прекрасный день может стать последователем и учеником. Ястреб Бонневиля, словно стремясь поддержать похвалы, расточаемые хозяином, тут же перескочил на спинку стула Раттена, вокруг которой обвился его деймон-змея.

– А вы, сударь… – Оливье повернулся к Починскому. – Позвольте, я ведь не ошибаюсь, вы – Александр Починский? Я много лет читаю вашу колонку в «Газетт».

– Вы не ошибаетесь, – подтвердил критик. – Тоже имеете отношение к искусству?

– О, что вы! Все лишь скромный любитель. Довольствуюсь чтением того, что говорят о нем лучшие из критиков.

– Вы работаете на Марселя Деламара, – сказал третий, до сих пор молчавший. – Кажется, я встречал вас в La Maison Juste. Я прав?

– Абсолютно правы, сударь. Имею такую честь, – юноша протянул руку для пожатия. – Меня зовут Оливье Бонневиль.

Тот тоже протянул руку в ответ.

– Мне случалось раз или два посещать La Maison Juste – по делам. Эрик Шлессер.

Ага, банкир. Бонневиль, наконец, узнал его.

– Да, – сказал он, – мой работодатель – поистине выдающийся человек. Вы же знаете, что сейчас идет конгресс Магистериума?

– Месье Деламар тоже принимал участие в его организации? – поинтересовался Раттен.

– Да, и немалое! – кивнул Бонневиль. – Ваше здоровье, господа!

Он выпил, они тоже.

– Да, – продолжал Бонневиль, – ежедневно работая рядом с таким блестящим человеком, невольно чувствуешь себя… очень незначительным, знаете ли.

– А чем занимается этот ваш Maison Juste? – поинтересовался Починский.

– О, мы постоянно ищем способы сочетать мирскую жизнь с жизнью духовной, – непринужденно ответил Бонневиль.

– И конгресс вам в этом поможет?

– Я в этом уверен. Он привнесет в работу Магистериума ясность и остроту целеустремленности.

– А что такое La Maison Juste? – спросил Раттен. – Часть юридической системы?

– Он был основан примерно сто лет назад. Лига инставрации Святого Замысла – таково официальное название. Функционирует он уже очень давно… и очень усердно. Но в последние годы, при месье Деламаре, это подразделение превратилось в поистине могучую силу внутри Магистериума, неустанно стремящуюся к всеобщему благу. На самом деле называть его, конечно, стоит полным именем, но здание, где он находится, так прекрасно… Думаю, «Дом справедливости» – это такой способ отдать ему должное. Много столетий назад в нем проводили допросы еретиков и развенчание ересей, отсюда и название.

Бонневиль почувствовал, что его деймон узнал что-то важное, но виду не подал. Вместо этого он повернулся к критику.

– Прошу вас, месье Починский, скажите, что вы думаете о месте, которое отводится духу в искусстве?

Об этом Починский мог говорить часами. Бонневиль откинулся на спинку стула, грея в ладонях стакан, внимательно слушая и выбирая момент, чтобы откланяться. Наконец он поднялся, поблагодарил господ за увлекательнейшую беседу и удалился, оставив впечатление любезного, скромного, способного и во всех отношениях очаровательного представителя молодого поколения.

* * *

Как только они вышли наружу, деймон вспорхнул ему на плечо. Всю дорогу до квартиры в мансарде, где они обитали, Бонневиль внимательно его слушал.

– Итак?

– Раттен работает на Силберберга, это мы вспомнили правильно. А Силберберг знал Деламара в школе и вроде бы до сих пор поддерживает отношения. Деймон Раттена сказала, что у Деламара была старшая сестра, которую он очень любил. Она играла важную роль в Магистериуме – даже основала подразделение, задачу которого Раттен, впрочем, не вспомнил, и вообще пользовалась большим влиянием. Судя по всему, очень красивая женщина. Она вышла за англичанина по фамилии Кортни или Коулсон, что-то в этом роде, но прижила ребенка от другого человека, и вышел скандал. Деламар был в отчаянии, когда десять лет назад она пропала без вести. Думает, что во всем виноват ребенок, но почему – этого Раттен не знает.

– Значит, ребенок. Мальчик или девочка?

– Девочка.

– Когда это случилось?

– Лет двадцать назад. Это Лира Белаква.

Глава 15. Письма

Когда «Португальская дева» добралась до поселения цыган на Болотах – огромного лабиринта лодок и причалов вокруг Зала собраний, – утро уже было в полном разгаре, и Лира не находила себе места: она опасалась, что другие отнесутся к человеку без деймона не так терпимо, как Брабандт.

– Не бойся, – сказал он. – После той великой битвы на Севере к нам иногда заглядывают ведьмы. Нам их обычаи не в диковинку. Ты вполне сойдешь за одну из них.

– Можно попытаться, наверное, – согласилась Лира. – А вы не знаете, где лодка Фардера Корама?

– На Кольцевой ветке, вон там. Но лучше тебе проявить уважение и сначала представиться молодому Орландо Фаа.

«Молодому» Орландо – сыну великого Джона Фаа, возглавлявшего тот славный поход на Север, – оказалось под пятьдесят. Он был не таким большим, как отец, но унаследовал от покойного родителя внушительность манер. Лиру он приветствовал радушно:

– Я немало слышал о вас, Лира Сирин. Мой старик столько рассказывал! О том путешествии, о битве, в которой вы спасли малышей… А я слушал и каждый раз жалел, что меня с вами не было.

– Это все заслуга цыган, – сказала Лира. – Лорд Фаа был великим вождем. И великим воином.

Сидя напротив нее за столом, Орландо словно ощупывал ее глазами, и было совершенно понятно, что он выискивает.

– Похоже, у вас неприятности, леди, – мягко промолвил он.

Учтивость обращения ее тронула, и Лира не сразу смогла ответить: от чувств перехватило горло. Она кивнула, сглотнула и посмотрела на нового лорда Фаа.

– Потому-то мне и нужно встретиться с Фардером Корамом.

– Старый Корам нынче слаб, – сказал Фаа. – Никуда не выходит. Однако все слышит и все знает.

– Я не знаю, куда еще мне идти.

– Что ж, оставайтесь с нами, пока снова не соберетесь в путь. Добро пожаловать! Ма Коста будет рада вас видеть.

Так и вышло. Именно к ней Лира пошла, простившись с лордом Фаа, и цыганская матушка без малейших колебаний обняла ее и крепко прижала к груди. Они стояли на залитой солнцем палубе, и лодка тихо раскачивала их вперед и назад.

– Что ты с собой сделала? – спросила Ма Коста, разжав, наконец, объятия.

– Он… Пан… я не знаю. Ему было плохо. И мне тоже. Ну и он… просто ушел.

– Первый раз такое вижу. Ох, бедная моя девочка.

– Я потом все вам расскажу, честное слово. Но сначала мне нужно увидеться с Фардером Корамом.

– А у молодого лорда Фаа ты была?

– К нему зашла первым делом. Я только что приплыла, с Джорджо Брабандтом.

– Ха, старик Джорджо! Тот еще прохиндей! Расскажешь мне потом все, да не забудь. Но сначала скажи, что с тобой творится? Никогда не видела, чтобы кто-то был таким потерянным. И где ты будешь жить?

Лира опешила. Только теперь она поняла, что до сих пор даже не задумывалась об этом.

Ма Коста тоже поняла, и не дала ей сказать ни слова:

– Значит, со мной и будешь жить, гусочка моя. Или ты думала, я выставлю тебя спать на берег?

– А я вас не стесню?

– Не такая ты толстая, чтобы кого-то стеснить. И довольно об этом.

– Ма Коста, может, вы уже и не помните, но когда-то вы сказали… давно, еще тогда… В общем, вы сказали, что у меня в душе – ведьмино масло. Что это значит?

– Да кто ж его знает, девонька! Но, сдается, я была права. – Ма Коста произнесла это совершенно серьезно, а затем открыла буфет и достала маленькую жестянку с печеньем. – Вот, держи. Когда увидишь Фардера Корама, передай ему. Только вчера испекла. Он любит имбирное печенье.

– Передам, спасибо!

Лира поцеловала ее и пошла искать Кольцевую ветку. Та оказалась у́же остальных и короче: всего несколько лодок, вставших на вечную стоянку у южного берега. Люди, мимо которых Лира проходила, смотрели на нее с любопытством, но, как ей показалось, без всякой враждебности. Она держалась скромно, не поднимала глаз и старалась, как Уилл, быть невидимкой.

Судя по всему, у соплеменников Фардер Корам был в большом почете: тропа к его лодке оказалась ухоженной и огражденной каменным бордюром, а вдоль бордюра были высажены ноготки. По обе стороны от тропы высились тополя – сейчас они стояли голые, но летом наверняка давали приятную тень.

Лира увидела лодку Корама: чистую, аккуратную, ярко раскрашенную. Над ней так и витал дух жизни и свежести. Лира постучалась в крышу рубки, ступила на мостик и заглянула в окошко на двери кабины. Ее старый друг дремал в кресле-качалке, укрывшись одеялом, а Софонакса, большая кошка цвета осенней листвы, согревала ему ноги.

Лира постучала в стекло. Корам заморгал, проснулся и уставился на дверь, щуря глаза и пытаясь разглядеть, кто к нему пожаловал. Наконец он узнал Лиру, и его морщинистое лицо озарилось широкой улыбкой. Замахав гостье рукой, чтобы она входила, Корам воскликнул:

– Лира, детка! Ох, да что я говорю! Ты уже не детка, ты у нас теперь юная леди. Добро пожаловать, Лира… Но что с тобой стряслось? Где Пантелеймон?

– Он меня бросил. Несколько дней назад. Я проснулась утром, а его нет.

Голос ее задрожал, и долго сдерживаемые чувства вырвались наружу. Зарыдав так отчаянно, как никогда еще в жизни не рыдала, Лира упала на колени рядом с креслом Корама, а тот наклонился и обнял ее. Он гладил ее по голове, ласково обхватив другой рукой за плечи, а Лира цеплялась за него и плакала, уткнувшись лицом ему в грудь. Как будто рухнула плотина и река разлилась во всю ширь. Корам шептал ей что-то утешительное, а Софонакса запрыгнула к нему на колени, поближе к ней, и сочувственно замурлыкала.

Наконец буря утихла. У Лиры больше не осталось слез, и она отстранилась, а Корам разжал объятия. Вытирая глаза и все еще вздрагивая, Лира встала.

– А теперь садись и расскажи мне все, – сказал старый цыган.

Лира наклонилась и поцеловала его в щеку. От него пахло медом.

– Ма Коста передала вам имбирное печенье, – сказала она, протягивая жестянку. – Фардер Корам… простите, что я не подумала заранее и приехала без подарка. Правда, не совсем с пустыми руками… я привезла немного курительного листа. На последней почтовой станции, где мы останавливались, – мы с мастером Брабандтом, – больше ничего не было. Надеюсь, я не перепутала и вы курите именно этот сорт.

– Он самый, «Олд Ладгейт». Вот спасибо! Так ты, значит, приплыла на «Португальской деве»?

– Да, Ох, Фардер Корам, как же давно мы не виделись! Будто целая вечность прошла…

– А по мне, так будто только вчера расстались. Не успел и глазом моргнуть. Но давай-ка, девонька, поставь сначала чайник, а потом уже рассказывай. Я бы и сам поставил, но хочу поберечь силы.

Лира сварила кофе и поставила кружку Корама на столик справа от его кресла-качалки, а сама села напротив, на деревянную скамейку со спинкой, и начала свой рассказ.

Она рассказала почти обо всем важном из того, что случилось с тех пор, как они виделись в последний раз. Рассказала и об убийстве на берегу реки, и о Малкольме, и о том, что узнала о своем прошлом, и о том, какой растерянной и беспомощной она теперь себя чувствует. Корам слушал, не перебивая, пока Лира не дошла до последней части истории – до своего прибытия на Болота и встречи с цыганами.

– Молодой Орландо Фаа… – сказал он задумчиво. – Он тогда не поехал с нами на Север. Остался тут на случай, если бы Джон не вернулся. И всю жизнь об этом жалел. Он славный парень. Годный. Отец его, Джон, – ну, тот был большой человек. Простой, честный и крепкий, как дубовая балка. Большой человек, одно слово. Таких уж больше не делают. Но Орландо парень славный, тут спору нет. И все же… времена изменились, Лира. То, что было безопасным, теперь уже небезопасно.

– Вот и мне так кажется.

– Но что там насчет юного Малкольма? Он рассказал тебе, как одалживал лорду Азриэлу свое каноэ?

– Что-то такое упоминал, но я… меня тогда так поразило многое другое, что это я почти пропустила мимо ушей.

– Этот Малкольм – парень надежный. Еще мальчишкой был таким же. И щедрый – не побоялся дать лорду Азриэлу свою лодку, даже не зная, увидит ли ее когда-нибудь еще. Азриэл отправил меня вернуть ее и дал денег на ремонт – об этом Малкольм тебе сказал?

– Нет. Мы вообще о многом поговорить не успели.

– Ну так вот, знай. А лодчонка была что надо, эта его «Прекрасная дикарка». Иначе они бы не справились. Я тот потоп хорошо помню. И как тогда на свет повылезло всякое, что пряталось не одну сотню лет. А то и дольше.

Корам говорил так, будто виделся с Малкольмом уже после потопа, и Лире хотелось об этом спросить, но она побоялась. Было такое чувство, что этим вопросом она выдаст о себе что-то лишнее, а она еще не знала, готова ли выдать так много. И вместо этого она спросила:

– А вы знаете такое выражение – «тайное содружество»?

– От кого ты его слышала?

– От мастера Брабандта. Он мне рассказывал о болотных огнях и обо всем прочем.

– Да, тайное содружество… В последнее время о нем не так часто услышишь. Но вот когда я был молод, тогда другое дело. Не нашлось бы такого куста, цветка или камня, при котором не жил бы свой особый дух. И с ними нужно было обходиться учтиво. Просить прощения, спрашивать разрешения, говорить «спасибо»… Просто чтобы они видели: мы знаем, что они есть, и уважаем их права на признание и учтивость.

– Малкольм сказал, что меня поймала одна из фейри и едва не забрала себе, но он ее перехитрил и спас меня.

– Да, они так делают. На самом деле они вовсе не плохие… не злые, но и не особенно добрые. Они просто такие, как есть, и мы должны уважать их.

– Фардер Корам, а вы когда-нибудь слышали о городе, который называют Синий отель? Безлюдный, разрушенный город, где живут одни деймоны?

– Что? Деймоны людей? Но без людей?

– Да.

– Нет, никогда о таком не слышал. Ты думаешь, Пан отправился туда?

– Не знаю, но, наверное, мог. А вы слышали когда-нибудь про других людей, способных отделяться от своих деймонов? Ну, кроме ведьм, конечно.

– Ну, да, ведьмы это могут. Как моя Серафина.

– А кто-нибудь еще? Может, среди цыган есть кто-то, кто умеет разделяться?

– Ну, был один человек…

Но прежде, чем он успел договорить, лодка закачалась, как будто кто-то взошел на борт, а затем раздался стук. Лира выглянула и увидела симпатичную девочку лет четырнадцати: в одной руке та держала поднос с едой, а другой пыталась открыть дверь. Лира поспешила ей на помощь.

– У вас все в порядке, Фардер Корам? – спросила девочка, настороженно глядя на Лиру.

– Это моя двоюродная внучка Розелла, – представил девочку Корам. – Розелла, это Лира Сирин. Я тебе много о ней рассказывал.

Розелла поставила поднос Фардеру Кораму на колени и робко пожала Лире руку. Любопытство боролось в ней с застенчивостью. За ногами девочки прятался деймон-заяц.

– Это обед для Фардера Корама, – сказала она. – Но я и вам тоже принесла поесть, мисс. Ма Коста сказала, вы наверняка проголодались.

На подносе обнаружились свежий хлеб с маслом и маринованная селедка, бутылка пива и два стакана.

– Спасибо, – сказала Лира.

Розелла улыбнулась и ушла, а Лира тут же вернулась к прерванному разговору:

– Вы сказали, что знали человека, который умел разделяться…

– Да. Это было в Московии. Тот человек побывал в Сибири, в том месте, куда ходят ведьмы, и сделал то же, что они. Чуть не помер, но сделал. Он любил одну ведьму и, уж не знаю с чего, забрал себе в голову, что сможет жить долго, как они, если проделает эту штуку с деймоном. Да только ничего не вышло. И ведьма та не стала о нем лучшего мнения, да и вообще он после того недолго прожил. И это был единственный известный мне человек, который сумел такое сделать… и захотел. А почему ты спрашиваешь?

Лира рассказала ему о дневнике, который нашла в рюкзаке человека, убитого у реки. Корам слушал ее жадно, так и застыв с наколотой на вилку селедкой.

– А Малкольм об этом знает? – спросил он, когда Лира закончила свой рассказ.

– Да.

– Он не говорил тебе ничего про «Оукли-стрит»?

– Оукли-стрит? Это где?

– Это не где, а что. Такое название. Что, ни разу не упоминал? Ни он, ни Ханна Релф?

– Нет. Может, они бы и сказали, если бы я не ушла так внезапно… Не знаю. Ох, Фардер Корам, я вообще так мало знаю! Что это за «Оукли-стрит»?

Старик отложил вилку и отхлебнул пива.

– Двадцать лет назад, – начал он, – я рискнул и велел юному Малкольму передать Ханне Релф слова «Оукли-стрит», чтобы она не волновалась насчет меня и знала, что я ему ничего плохого не сделаю. Я понадеялся, что она сама расскажет ему, что это такое, и она рассказала, а если он ни разу не произнес этих слов при тебе, то это лишнее доказательство, что ему можно доверять. «Оукли-стрит» – это, скажем так, подразделение секретной службы. Это не официальное название, просто шифр. К настоящей Оукли-стрит, что в Челси, они никакого отношения не имеют. Основали это подразделение еще при короле Ричарде, который сопротивлялся Магистериуму, как мог, а тот наступал со всех сторон. «Оукли-стрит» всегда была независимой – точнее, подчинялась лишь кабинету министров, но не военному министерству. Король и Тайный совет безоговорочно ее поддерживали; финансирование шло из золотого резерва; в парламенте был особый комитет, перед которым она отчитывалась. Но при короле Эдуарде ветер переменился. Между Лондоном и Женевой начался обмен послами и, как они их называют, верховными комиссарами, или легатами.

Тогда-то ДСК и вошел в силу. И все стало таким, как сейчас: правительство перестало доверять народу, а народ стал бояться правительства. Все друг за другом шпионят. ДСК не может арестовать всех, кто его ненавидит, а народ не может создать организацию, способную выступить против ДСК. В общем, зашли в тупик. И хуже того: у наших противников есть энергия, которой нет у нас. А берется она из уверенности в своей правоте. Когда есть такая уверенность, сделаешь всё, чтобы добиться того, чего хочешь.

Сама древняя человеческая проблема, Лира, – это разница между добром и злом. Зло может позволить себе быть неразборчивым в средствах, а добро – нет. Зло творит, что хочет, и ничто его не сдерживает, а у добра как будто одна рука привязана за спиной. И сделать то, что нужно для победы, оставаясь самим собой, оно не может: для этого ему нужно превратиться в зло.

– Но… – Лира хотела возразить, но не знала с чего начать. – Но как насчет той победы, когда цыгане и ведьмы, и мистер Скорсби, и Йорек Бирнисон разгромили Больвангар? Разве это не пример победы добра над злом?

– Да, пример. Маленькая победа… ну ладно, хорошо, большая, если вспомнить обо всех этих детях, которых мы вернули домой. Большая победа. Но не окончательная. ДСК сейчас сильней, чем когда-либо; Магистериум полон решимости; а маленькие агентства вроде «Оукли-стрит» бедствуют, да и управляют ими старики, чьи лучшие дни остались далеко в прошлом.

Одним глотком он допил свое пиво.

– Но чего хочешь ты, Лира? Что у тебя на уме?

– Я и сама не знала, пока не увидела один странный сон. Не так давно. Мне приснилось, будто я играю с деймоном – и этот деймон не мой, но мы с ней очень любим друг друга… Ох, простите. – Лира сглотнула комок в горле и вытерла глаза. – Я проснулась и поняла, что должна сделать. Я должна отправиться в пустыню Карамакан и войти в тот красный дом, потому что там я, быть может, снова встречу того деймона и… В общем, не знаю почему. Но сначала нужно разыскать Пана, потому что нельзя же разгуливать повсюду без своего деймона…

Тут она сбилась с мысли, и не в последнюю очередь потому, что не успела объяснить это все себе сама до того, как начала объяснять Фардеру Кораму. Вдобавок, она заметила, что он уже начинает уставать.

– Наверное, я пойду, – сказала она.

– Да, мне надо вздремнуть. Приходи вечером, я отдохну, и, возможно, у меня появится парочка мыслей.

Лира еще раз поцеловала его и понесла поднос обратно на лодку Ма Косты.

Ма Коста в последнее время не путешествовала: лодка ее стояла на приколе неподалеку от Зала собраний, и, как она сама сказала Лире, эта стоянка, скорее всего, станет для нее последней. Она с удовольствием занималась огородничеством – выращивала овощи и цветы на делянке рядом с лодкой – и не с меньшим удовольствием приютила Лиру.

– Оставайся, сколько понадобится. Можешь готовить, если хочешь. Старый Джорджо сказал, у тебя неплохо получается… не считая тушеных угрей.

– Чем это ему не угодили мои тушеные угри? – возмутилась Лира. – И почему он мне сам не сказал?

– Ну, посмотришь, когда я буду в следующий раз их готовить. Поучишься. Да только имей в виду: этому всю жизнь надо учиться.

– А в чем секрет?

– Надо резать их по диагонали. Ты, небось, скажешь – да какая разница? А разница есть.

Ма Коста взяла корзину и отправилась на берег, а Лира уселась на крыше кабины, глядя, как цыганская матушка шагает вдоль берега к Залу собраний – большому дому, крытому соломой, рядом с которым раскинулся рынок. Разноцветные навесы рыночных лотков оживляли однообразную зимнюю серость, тянувшуюся до самого горизонта, который едва угадывался в тускнеющем свете.

«Но даже если я проживу тут всю жизнь и научусь как следует тушить угрей, все равно это не мой дом и никогда моим не станет, – подумала Лира. – Я это уже давным-давно поняла».

До чего же это было тяжело: не знать, сколько придется здесь пробыть, не понимать, когда можно будет уйти без опаски, и сознавать только то, что ей тут не место! Лира устало поднялась, подумав, не пойти ли в каюту, вздремнуть часок-другой, но не успела сделать и шагу, как на канале показалась лодочка. На носу стоял с длинным веслом мальчик лет четырнадцати, а его деймон-утка плыл рядом, деловито загребая лапами. Мальчику явно хватало и силы, и сноровки управляться с веслом: завидев Лиру, он тут же затормозил и повернул влево, к лодке Ма Косты. Утка захлопала крыльями и вспорхнула на борт.

– Это вы – мисс Сирин? – крикнул мальчик.

– Да, – ответила Лира.

Мальчик сунул руку в нагрудный карман своей куртки, зеленой, как болотная вода.

– Для вас письмо, – сообщил он, протягивая конверт.

– Спасибо…

Лира взяла конверт и прочитала адрес: «Мисс Л. Сирин, через Корама ван Текселя». Корам зачеркнул свое имя и написал: «через мадам Косту, “Персидская царица”». Конверт был из плотной, дорогой бумаги, адрес отпечатан на машинке.

Тут Лира поняла, что мальчик все еще ждет. Сообразив, чего именно, она дала ему мелкую монетку.

– Добавьте еще столько, и будем квиты.

– Поздно, – усмехнулась Лира. – Письмо уже у меня.

– Ну, попытаться стоило, – хмыкнул в ответ мальчишка и, спрятав монетку в карман, погреб прочь, да так быстро, что перед лодкой поднялась настоящая волна.

Конверт был такой красивый, что Лире стало жалко рвать его. Она спустилась на камбуз и вскрыла письмо кухонным ножом, а потом села за стол и принялась читать.

Листок был похож на какой-то официальный бланк, но отпечатанный в типографии адрес Дарем-колледжа был зачеркнут. Лира не поняла, что это значит, но подпись гласила: «Малкольм П.». Любопытно, какой у него почерк… Лира пробежала глазами по строчкам и убедилась, что рука у Малкольма твердая, буквы изящные и пишет он разборчиво, авторучкой с черными чернилами.

Дорогая Лира!

Дик Орчард сообщил мне о неприятной ситуации, в которой ты оказалась, и сказал, куда ты уехала. Я считаю, что лучше убежища, чем на Болотах, тебе не найти, и никто не даст тебе совета лучше, чем Корам ван Тексель. Спроси его про «Оукли-стрит». Мы с Ханной собирались рассказать тебе, но обстоятельства распорядились иначе.

Билл, привратник в Иордане, говорит, что в колледже ходят слухи, будто тебя арестовал ДСК и ты исчезла где-то в недрах тюремной системы. Слуги в ярости и винят магистра. Поговаривают даже о всеобщей забастовке, которая будто бы начнется с Иордан-колледжа, – но поскольку забастовка тебя не вернет, сомневаюсь, что дело пойдет дальше разговоров. Однако магистр скоро убедится, что с прислугой шутки плохи.

Между тем лучшее, что ты можешь сделать, – узнать у Корама ван Текселя как можно больше о деятельности «Оукли-стрит». Мы – мы с тобой – только начали говорить о важных вещах, но я чувствую, что ты знаешь – возможно, благодаря алетиометру, а может, и по опыту другого рода, – что одни и те же вещи можно видеть, воспринимать и понимать по-разному. И, похоже, этот факт имеет прямое отношение к тому, что произошло в Центральной Азии и повлекло за собой гибель бедного Родерика Хассаля.

Передавай привет Кораму и расскажи ему все, что сочтешь нужным, о Хассале и о Карамакане. Именно туда я сейчас и отправляюсь.

И, наконец, прости меня, пожалуйста, если тон этого письма покажется тебе слишком напыщенным. Я знаю, что произвожу такое впечатление, когда пишу, но ничего не могу с этим поделать.

Ханна тоже пишет тебе и будет рада получить от тебя весточку. Через цыган письма доходят безопасно и быстро, хоть я и не понимаю, как у них это устроено.

Твой друг,

Малкольм П.

Лира прочла все быстро и тут же вернулась к началу, чтобы перечитать еще раз, помедленнее. На словах о напыщенном тоне она покраснела: Малкольм и правда казался ей высокопарным, но это было давно… то есть до убийства у реки. Тот Малкольм, которого она теперь узнавала заново, вовсе не был напыщенным.

Ма Коста ушла на рынок, так что на «Персидской царице» Лира сейчас была одна. Вырвав листок из блокнота, она села и начала писать ответ.

Дорогой Малкольм,

Спасибо за письмо. Сейчас я в безопасности, но…

Рука ее замерла. Лира вдруг сообразила, что понятия не имеет, что писать дальше, да и вообще – как с ним говорить? Она поднялась, прошла на корму, огляделась, провела руками по рулю, глубоко вдохнула холодный воздух и вернулась в кабину, к письму.

…но скоро мне придется уйти отсюда и двигаться дальше. Я должна во что бы то ни стало разыскать Пана. И я готова ухватиться за любую ниточку, пусть даже самую нелепую и маловероятную – вроде того Синего отеля, о котором писал доктор Штраус в своем дневнике. Это, насколько я поняла, какое-то убежище. Я постараюсь найти его, и посмотрим, что из этого выйдет. Потому что если я не смогу разыскать Пана…

Она остановилась, вычеркнула последнюю фразу и уронила голову на руку, сжатую в кулак. Это было все равно что говорить в пустоту. С минуту Лира не шевелилась, но, наконец, снова взялась за перо.

Если Пан окажется там, мы пойдем в Карамакан. Попытаемся пройти через пустыню и отыскать тот красный дом. Я много думала об этом доме после того, как прочитала дневник доктора Штрауса, – он меня поразил, как один из тех ярких снов, которые не забываются и преследуют тебя часами даже наяву. В нем есть что-то знакомое, хотя я не понимаю, что именно. Такое чувство, что я знала что-то об этом доме, а потом забыла и никак не могу вспомнить. Наверное, нужно, чтобы он приснился мне еще раз.

Возможно, там мы с вами и встретимся.

На случай, если я не вернусь: спасибо, что позаботились обо мне, когда я была совсем маленькой, и спасли меня от потопа. Жаль, что мы так мало помним о раннем детстве… я вот не помню ничего, кроме каких-то деревьев, увешанных огоньками: вроде как я смотрю на них и очень счастлива. Но, может, это тоже был просто сон. Хочется надеяться, что когда-нибудь мы с вами сможем поговорить по-настоящему. Я бы тогда рассказала обо всем, что привело меня сюда – туда, где я сейчас оказалась. Правда, я сама не очень понимаю, как так вышло. Но Пан утверждал, что кто-то украл у меня воображение. Потому он и ушел – чтобы разыскать и вернуть его. Может, вы поймете, что он имел в виду и почему это так трудно… почти невыносимо…

Пожалуйста, передайте привет Ханне и Элис. Скажите, что я их люблю. И еще привет Дику Орчарду. Да, и вашим родителям! Я едва успела с ними познакомиться, но они мне очень, очень понравились! Было бы…

Эти два слова Лира вымарала и вместо них написала:

Хотелось бы…

Но и эти слова она тут же перечеркнула и закончила письмо так:

Я очень рада, что мы с вами стали друзьями.

Ваша Лира.

В ящике стола на камбузе Лира нашла конверт и быстро запечатала письмо, чтобы не успеть пожалеть о написанном. Вписала адрес: «Доктору Малкольму Полстеду, Дарем-колледж, Оксфорд», – оставила конверт на столе, прислонив к солонке, и снова вышла наружу.

Она не находила себе места. Заняться было решительно нечем, но просто сидеть Лира не могла, несмотря на усталость. Она побрела вдоль канала, остро ощущая любопытные взгляды, которые бросали на нее речные жители и, в особенности, встречные парни. На площади перед Залом собраний, как обычно, кипела жизнь, и вскоре Лире стало неуютно под взглядами стольких глаз. И эти парни… будь с ней Пан, она в ответ смотрела бы так же дерзко. В прошлом она делала так не одну сотню раз. Или, еще лучше, вовсе не обращала бы на них внимания. Она понимала, что на самом деле эти мальчишки далеко не так уверены в себе, как пытаются показать, и что сбить с них спесь проще простого. Но понимать – это одно, а сделать – совсем другое. Сейчас она боялась всего, и это было ужасно. Больше всего на свете ей хотелось спрятаться, стать невидимкой.

Устав бороться, Лира вернулась на «Персидскую царицу», забралась в койку и вскоре забылась сном.

* * *

Пантелеймон тоже спал, но не так крепко: он то и дело просыпался и вспоминал, где находится. Некоторое время он лежал тихо, прислушиваясь к мерному стуку двигателя, к треску и скрипу старых шпангоутов и плеску волн, от которых его отделяло лишь несколько дюймов обшивки, – а потом снова погружался в неглубокий сон.

Очнувшись снова, он услышал хриплый, царапающий шепот и сразу же понял, что это голос призрака. Зажмурившись, Пан отполз поглубже в тень, но это не помогло. Голосов стало несколько, и все они чего-то хотели от него, но не могли сказать внятно, чего именно.

– Это просто сон, – прошептал Пан. – Отстаньте от меня! Уходите!

Призраки придвинулись ближе, обступили его, шипели и скреблись ему в уши. Волны, плескавшиеся за бортом, не заглушали их голосов.

– Не подходите так близко! – взмолился Пан. – Отойдите!

И тут он понял, что они не желают ему зла. Им лишь отчаянно хотелось погреться, впитать те крохи тепла, какие могло дать его маленькое тельце. Жалость к этим несчастным замерзшим призракам захлестнула его с головой. Сквозь закрытые веки он попытался разглядеть их лица, но те оставались смутными, неясными. Море изгладило их черты. Пан все еще не понимал, спит он или проснулся.

А затем он услышал другой звук – скрежет дверного засова. Призраки подняли головы; лица их, бледные и пустые, повернулись на звук – и разом исчезли, как только во тьму ударил луч антарного света. Пан сжался в комочек и затаил дыхание. Теперь он точно не спал – сомнений больше не было, так что пришлось открыть глаза.

Он увидел лестницу. По ней спускался какой-то человек, а за ним – еще один. Вместе с ними в трюм ворвался дождь, хлеставший и стекавший ручьями по их ветровкам и зюйдвесткам. Первый человек держал фонарик, а второй потянулся вверх и опустил за собой крышку люка. Одного из них Пан узнал – этого матроса он видел прошлой ночью, когда наблюдал, как капитан со старпомом воруют винт.

Тот, кто спустился первым, повесил фонарь на гвоздик. Батарейка почти села, так что свет был тусклым и неровным, но и его хватило, чтобы разглядеть, как эти двое копаются в груде ящиков и мешков, сваленных в трюме. Большинство ящиков, похоже, были пустые, но, наконец, в одном громко звякнуло стекло.

– Ага! – обрадовался матрос, но, сорвав картонную крышку с ящика, разочарованно выругался. – Вот дерьмо! Ну, как всегда!

Он показал второму бутылку с кетчупом.

– А тут картошка, – сказал второй, развязывая мешок. – Можно чипсов наделать. Хотя не знаю…

Он вытащил несколько клубней – все были в длинных белых проростках, а некоторые явно гнилые.

– Да ладно, сойдет, – махнул рукой первый. – Поджарить на дизеле, ты и не заметишь разницы. Глянь, а тут квашеная капуста! И колбаса в банках! Пируем, дружище!

– Только погоди бежать наверх, – сказал второй. – Подождут, ничего. Давай тут в тепле посидим, покурим.

– И то верно, – согласился первый. Подтащив пару мешков с мукой к перегородке, они устроились поудобнее и достали трубки и курительный лист. Из-под воротников их ветровок выбрались деймоны – крыса и воробей – и засуетились под ногами в поисках чего-нибудь вкусненького.

– А что старик хочет сделать с этим винтом, будь он неладен? – спросил один из матросов, раскурив трубку. – Если начальник порта увидит, мигом вызовет полицию.

– А кто начальник порта в Куксхафене?

– Старый Гессенмюллер. Вечно всюду сует свой чертов нос.

– Наверно, Флинт попытается сбагрить его еще на Боркуме. На ремонтном дворе напротив маяка, знаешь?

– А кстати, что за груз мы берем в Куксхафене?

– Не груз, а пассажиров.

– Врешь! Кто станет платить за проезд на этой грязной развалюхе?

– Я своими ушами слышал, как он говорил об этом с Германом. Это непростые пассажиры.

– И что в них такого непростого?

– Без паспортов. Вообще без документов, понимаешь?

– А деньги? Деньги-то у них есть?

– И денег нет.

– Так на кой черт они сдались старику?

– У него сделка с какой-то крупной фермой в Эссексе. Этих людей везут по рекам с юга – из Турции или уж я не знаю откуда. В Германии для них работы нет, но тот фермер охотно возьмет работников, которым не надо платить. Ну, кормить-то их придется, и крыша над головой нужна, но денег платить не надо. И уйти они никуда не смогут, без документов-то…

– Не понял, мы что, рабами теперь торгуем?

– Мне это тоже не по душе, но ты же его знаешь, Ганса Флинта. Что ему в голову втемяшится, то он и сделает, а там хоть трава не расти.

– Да уж как не знать. Мерзавец косолапый!

Еще несколько минут они курили молча, затем один встал, выбил трубку и тщательно втоптал пепел в лужицу трюмной воды.

– Пошли, – сказал он. – Возьми картошку, а я еще пороюсь, поищу пива. Вдруг хоть что-нибудь осталось.

– Вот что я тебе скажу, – второй матрос тоже встал. – Мне это уже поперек горла. Как только заплатят, свалю отсюда.

– Я тебя понимаю. Да только заруби себе на носу: Флинт сначала скажет, что заплатит после того, как сбагрит винт. Потом – после того, как получит деньги от фермера. А потом еще что-нибудь придумает. Помнишь старого Густава? Тот в конце концов так и остался без денег. Плюнул и ушел.

Он толкнул крышку люка, и матросы полезли наверх, под дождь, а Пан остался один, в холоде и темноте. Даже призраки к нему не вернулись… возможно, это все-таки был просто сон.

Глава 16. Lignum vitae

Лира проснулась ранним вечером, встревоженная, с тяжелой головой и совсем не отдохнувшая. Поужинав мидиями и картофельным пюре с Ма Костой и рассказав ей, как живется в школе и колледже, она вспомнила, что Фардер Корам велел ей прийти попозже, и направилась к нему.

Старый цыган сидел при свете лампы. Глаза у него блестели, и ему явно не терпелось поговорить, словно у него был секрет, которым он хотел поделиться. Но сперва он велел Лире подбросить еще полено в железную печку и налить им по стаканчику йеннивера.

Лира уселась во второе кресло и сделала глоток прозрачного холодного напитка.

– Ну, что ж, – молвил Фардер Корам, – кое-что из того, что ты сказала, или, может, я сам сказал, или вовсе не это, а что-то другое… Словом, я всё думал про это твое путешествие. И про ведьм.

– Да! – тихо воскликнула она. – Может, нам с вами одно и то же пришло в голову? Если люди будут считать, что я ведьма, они не станут…

– Вот именно. Допустим, ведьма забралась так далеко на юг, как, бывало, моя Серафина…

– …и потеряла свою сосновую ветвь, или ее кто-то украл, или вроде того…

– Вот-вот. Ей пришлось бы оставаться на земле, пока она не найдет дорогу назад, на север. Мы с тобой и впрямь об одном думаем. Но тебе придется нелегко. Люди, может, и поверят, что ты ведьма и потому с тобой нет Пана, но не забывай: ведьм они боятся, а бывает, что и ненавидят.

– Значит, придется быть осторожной. Но это я умею.

– А еще удачливой. Но, знаешь, это и правда может сработать. За исключением… В общем, с обычными людьми все получится. Но что, если ты встретишь настоящую ведьму?

– Что настоящей ведьме делать в Центральной Азии?

– В тех краях, куда ты собралась, с ведьмами тоже знакомы. Ведьмы иногда забираются очень далеко – по торговым делам, по дипломатическим или для учебы. Так что тебе придется заранее придумать, что и кому говорить. И особенно – настоящей ведьме, если она тебе попадется.

– Я все-таки очень молода, это мне на руку. Значит, я только что впервые рассталась со своим деймоном в… в Сибири…

– На Тунгуске.

– Да. И до сих пор учусь ведовству. Правда, я не выгляжу как ведьма, в этом все дело.

– Ну, не знаю. Многих ведьм ты повидала, когда мы были на Севере?

– Сотни!

– Да, но все они были из клана Серафины или из родственных ему. И все они похожи друг на друга, но не одинаковые. Есть ведьмы со светлыми волосами и светлыми глазами, а есть черноволосые, и разрез глаз у них другой. Как по мне, ты бы запросто сошла за ведьму, если бы дело было только во внешности.

– Ма Коста как-то сказала, что у меня ведьмино масло в душе.

– Ну, вот и отлично! – Эта безумная идея явно вызывала у Фардера Корама неподдельный энтузиазм.

– А еще язык, – возразила Лира. – Ни на одном из их языков я не говорю.

– Этот мост мы потом перейдем. Подай-ка мне атлас с полки.

Атлас оказался старый и потрепанный: страницы едва держались вместе. Старик положил его на колени и открыл карту Крайнего Севера.

– Гляди, – он ткнул пальцем в Северный Ледовитый океан.

– Что это? – Лира обошла его и заглянула через плечо.

– Новый Киевск. Вот отсюда ты вполне можешь быть. Крошечный островок, но на нем есть свой ведьминский клан, очень свирепый и гордый – именно потому, что такой маленький. Что за великая цель погнала тебя так далеко на юг, придумаешь сама. Девчонкой ты такую кудель часами могла прясть, а все слушали и верили каждому слову.

– Да, раньше я умела, – сказала Лира, и на мгновение восторг от сочинения таких историй вновь затопил ей душу, и в глазах загорелся огонь – и старик увидел его… – Но теперь разучилась. Больше не умею сочинять. Это были просто фантазии. Я брала свои истории из воздуха, и в них не было ни капли правды. Наверное, Пан прав, и у меня нет настоящего воображения. Я просто вздорщица.

– Ты – что?..

– Так мистер Скорсби говорил. Он объяснял, что есть люди, которые говорят только правду, и для этого им нужно знать, какова она, эта правда. Есть вруны, им тоже нужно знать правду, но лишь для того, чтобы избегать ее или подменять враньем. А еще есть вздорщики, которым на правду вообще плевать, она им неинтересна. Они не правду говорят и не врут – они несут вздор. Им интересно только представление, которое они разыгрывают. Я помню, как он это говорил, только тогда я не поняла, что это и ко мне тоже относится. Поняла только позже, после того, как побывала в мире мертвых. История, которую я там рассказала призракам детей, вздором не была – это была самая настоящая правда, потому-то гарпии ее и слушали. А вот все остальные мои россказни – это был вздор чистой воды. Но больше я такого делать не могу.

– Ну ты даешь! Вздорщица! – Фардер Корам рассмеялся. – Ну, вздор это или нет, но тебе придется все это рассказать Ханне Релф и молодому Малкольму. Ты собираешься написать им до отъезда?

– Да. Мне как раз сегодня принесли письмо.

Она пересказала ему и письмо Малкольма, и свой ответ.

– Стало быть, мальчик тоже отправился в Центральную Азию? – покачал головой Фардер Корам. – Этому может быть только одно объяснение: «Оукли-стрит» его туда отправила. Дело, понятно, хорошее, но… В общем, он найдет способ с тобой связаться. Но вот что я тебе скажу: агентов и друзей «Оукли-стрит» можно встретить в самых неожиданных местах. Пусть он сообщит им о твоей ситуации, чтобы они за тобой присматривали.

– Да как же я их узнаю?

– Предоставь все юному Малкольму. Уж он с этим как-нибудь разберется.

Лира молчала, пытаясь представить себе путь в несколько тысяч миль… Совсем одна, по-настоящему одна, слишком заметная, особенно если легенда о том, что она ведьма, лопнет…

Фардер Корам перегнулся через подлокотник и что-то поискал в нижнем ящике стоявшего рядом шкафчика, и снова выпрямился – не без труда.

– Что ж, – сказал он. – Вряд ли я когда-нибудь приказывал тебе что-то сделать – никогда не считал, будто у меня есть такое право. Но теперь ты сделаешь так, как я скажу, и спорить не будешь. Вот, возьми.

Он протянул ей маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком.

Лира заколебалась.

– Бери, и не возражай! – рявкнул он, и глаза его потемнели.

Впервые в жизни Лира его испугалась. Она взяла мешочек и по весу мгновенно поняла, что там монеты, и они золотые.

– Это…

– А теперь слушай, я скажу тебе, что делать. Если не хочешь слушать старого Фардера Корама, будешь слушать высшего офицера «Оукли-стрит». Я даю тебе это потому, что высоко ценю и тебя, и Ханну Релф, и молодого Малкольма. Открывай.

Лира так и сделала. На ладонь ей действительно высыпались монеты. Самые разные, из десятка стран, если не больше, всевозможных форм: в основном, конечно, круглые, но были тут и квадратные со скругленными углами, и восьмиугольные, и даже семи- или одиннадцатиугольные. Одни с отверстием посередине, другие – стершиеся почти до полной гладкости, третьи – гнутые или щербатые. Но у каждой была тяжесть, блеск и солидность, свойственные только настоящему золоту.

– Нет, я не могу…

– А ну, цыц. Подай-ка их мне сюда, поближе.

Лира подала. Фардер Корам нетвердыми пальцами перебрал монеты, выбрал четыре и сунул к себе в жилетный карман.

– Вот так. Что бы дальше ни случилось, большего мне не понадобится. Остальное – тебе. Носи их всегда с собой, но не все в одном кармане. И еще кое-что: если помнишь тех ведьм, что сама встречала, у каждой была маленькая диадема из цветов, вроде венка. Из крошечных таких северных цветочков. Припоминаешь?

– Некоторые – да, носили. Но не все. У Серафины такой был.

– У королев всегда они есть. Иногда и не только у них. И тебе тоже будет полезно сделать такой венчик, совсем простой, хоть из хлопчатой тесемки. Он придаст тебе стиля. Неважно, насколько дешевый будет материал. Ведьмы бедны, но держатся как королевы или знатные леди. Я не про гонор говорю и не про чванство. Есть в них настоящее величие, гордость и самоуважение, и ощущение собственного великолепия. Вот даже и слов обычных для этого не подобрать. И все это у них сочетается со скромностью, да так, как будто и то, и другое занимает внутри одно место, как бы странно это ни звучало. Одеваются ведьмы скромно, зато двигаются как пантеры. И ты тоже так сможешь. Ты уже так делаешь и сама не замечаешь.

Лира попросила рассказать ей про «Оукли-стрит», и Корам сообщил ей несколько полезных подробностей – например, как проверить, можно ли доверять тому или другому человеку. О ведьмах она его тоже расспросила, чтобы узнать какие-нибудь мелкие детали, их образ жизни, поведение, привычки – все, что только смогла вспомнить. Она была довольна, потому что наконец приняла решение. Она снова была сама себе хозяйка.

– Фардер Корам, не знаю даже, что сказать… спасибо вам.

– Мы еще не закончили, девочка. Вон шкафчик над книжной полкой. Загляни-ка в него.

Лира сделала, как он ей сказал, и обнаружила в шкафчике стопку записных книжек, сверток в мягкой коже и еще всякие мелочи – даже непонятно что. Пока не вынешь, не поймешь.

– И что я тут ищу?

– Короткую и тяжелую палку. Почти почерневшую, и не круглую на срезе, а семиугольную.

Палка обнаружилась под записными книжками – действительно почти черная и на удивление тяжелая, будто выкованная из меди. На ощупь она была теплая и немного маслянистая, как настоящее дерево.

– А что это?

– Боевая палка, «пекеньо».

– Что это значит?

– «Малыш», маленькая палка.

С одной стороны «малыш» сужался, и этот его конец был плотно обмотан жестким шнуром. Самая широкая часть была в толщину как три ее пальца, а рукоять – чуть толще большого пальца. В длину он был примерно как от локтя до ладони.

Лира взяла палку, взвесила в руке, и ей показалось, что эта идеально сбалансированная короткая дубинка – часть ее тела.

– Что это за дерево?

– Lignum vitae, железное дерево. Самое прочное на свете.

– Внутри свинец?

– Нет, это вес самого дерева. Я раздобыл ее… Где же это было? В Верхней Бразилии. Она была у работорговца, который напал на меня, да только был недостаточно быстрым. Его деймон, старая обезьяна, успел разжиреть. Так что я отобрал у него палку и с тех пор сам ею пользуюсь.

Лира представила, сколько же она весит, если как следует замахнуться. Одного удара, пожалуй, хватит, чтобы размозжить череп.

– «Пекеньо»? – переспросила она. – Что ж, пусть так и будет.

С именем вещь сразу стала как будто более живой. Лира держала ее обеими руками.

– Она меня пугает, но я возьму. Я ведь и не подумала, что по дороге, возможно, придется и драться. Никогда к такому не готовилась.

– Да в этом вроде и не было нужды… с тех пор, как ты вернулась из другого мира.

– Думала, все опасности позади. Все позади – и хорошее, и плохое. Ничего не осталось, только учеба и… Вообще-то, только учеба.

Лира опустила глаза. Старый цыган ласково на нее посмотрел, а потом снова заговорил:

– Тот мальчик…

– Уилл.

– Помню, Серафина сказала… Это были последние слова, которыми мы с ней обменялись… Так вот, она сказала, что мальчик умеет исчезать лучше всякой ведьмы, да только сам об этом не знает. Если сможешь, делай, как он. Все время смотри вокруг. Замечай мальчиков и мужчин, особенно тех, кто постарше. Иногда нужно показывать свою силу, а иногда – казаться такой незначительной, чтобы тебя не замечали, а если и заметят, то сразу забывали. Так поступал Уилл, и именно этим он произвел на Серафину такое впечатление.

– Я запомню. Спасибо вам, Фардер Корам.

– Ты ведь так и не простилась с Уиллом, да?

– Каждый день думаю о нем. Наверное, даже каждый час. Он до сих пор – центр моей жизни.

– Мы с Джоном видели это. Тогда еще видели. Даже думали, стоит ли позволять тебе спать рядом с ним. Сколько вам там было – двенадцать всего или тринадцать… Мы много говорили об этом и не знали, что делать.

– Но вы даже не попытались нас разлучить.

– Нет.

– А мы никогда… мне никогда… мы только целовались, и всё. И еще и еще, будто никогда не остановимся. Как будто останавливаться и не нужно. Нам этого хватало. Будь мы постарше… тогда, наверное, не хватило бы. Но тогда – хватило.

– Наверное, мы это поняли. Ну, и ничего не сказали.

– И хорошо.

– Но когда-нибудь тебе придется его отпустить, Лира.

– Вы правда так думаете?

– Да. Серафина меня этому научила.

Некоторое время они сидели молча. Если у меня нет Пана, думала Лира, и я еще и Уилла отпущу, что же у меня останется… Но это ведь был не Уилл, и она сама это понимала. Не Уилл, а всего лишь воспоминание. Но это было лучшее, что у нее оставалось. Сумеет ли она когда-нибудь его отпустить?

Лодка тихонько качнулась под ними, и Лира узнала шаги Розеллы. В следующую секунду дверь отворилась, и девушка вошла.

– Время пить горячее, Фардер Корам, – сказала она.

Старик выглядел усталым. Лира поднялась и поцеловала его на прощанье.

– Розелла, а ты умеешь тушить угрей? – спросила она, задержавшись на пороге.

– Еще бы. Это первое, чему научила меня матушка, я была еще совсем маленькой.

– И в чем секрет?

– Секрет… Уж и не знаю, можно ли тебе говорить.

– Давай, девочка, – подал голос Фардер Корам. – Скажи ей.

– Ну, так делает моя ма… и ба тоже делала. Помнишь, как загустить подливку мукой?

– Да.

– Так вот, муку сначала нужно поджарить на сухой сковородке. Не сильно, чтобы она только стала золотистой. Ма говорит, в этом вся разница.

– Лучших тушеных угрей ни у кого не найдешь, – заметил старик.

– Спасибо, – сказала Лира. – Наверное, это и правда настоящий секрет. Ну, мне пора. Фардер Корам, спасибо вам за всё. Я еще завтра зайду.

Снаружи уже стемнело. Кругом мигали огоньки в окошках цыганских лодок, из труб валил дым. Компания парней курила возле лавчонки, где продавали спиртное, – все примерно ее возраста. Увидев Лиру, они замолчали и вытаращились на нее. Один что-то негромко сказал, остальные сдавленно захихикали. Лира, не обращая на них внимания, гордо прошла мимо, только сжала в руке «малыша» и представила, что будет, если ей придется когда-нибудь замахнуться им в гневе.

Спать было еще рано, к тому же ее терзало беспокойство, и Лира решила зайти к Джорджо Брабандту – нанести ему последний визит перед отъездом. Когда она ступила на грязную тропинку, бежавшую к пристани, где покачивалась «Португальская дева», начал накрапывать дождь.

Брабандт работал при свете лампы – распутывал и срезал водоросли, намотавшиеся на гребной винт. Кто-то возился на лодке: в каюте горел свет, звякала посуда.

– Как дела, девочка? – заслышав ее шаги, Джорджо поднял голову. – Хочешь почистить водоросли?

– Слишком трудная задача, – ответила она. – Я лучше посмотрю, как вы работаете, и поучусь.

– Таких вариантов здесь не предусмотрено. Ступай тогда на камбуз, поздоровайся с Бетти. Да принеси мне чаю.

– Кто это – Бетти?

Но Джорджо уже свесился за борт и начал ловко орудовать ножом под водой.

Лира поднялась на лодку и открыла дверь. Пар, сытный запах и тепло сообщили ей, что Бетти (Лира уже догадалась, что это, должно быть, нынешняя возлюбленная-она-же-стряпуха капитана судна) варит картошку к рагу, которое тоже дымилось на плите.

– Привет, – сказала она. – Я – Лира, а вы, должно быть, Бетти.

Бетти оказалась пухленькой белокурой особой лет сорока, розовощекой и слегка растрепанной. Она с улыбкой протянула гостье теплую руку, и та с удовольствием ее пожала.

– А мне Джорджо уже все про тебя рассказал, – сообщила она.

– Значит, и то, что я даже под угрозой смерти не сумею приготовить тушеных угрей. В чем секрет?

– Да нет никакого секрета. А… ты яблоко в кастрюлю клала?

– Мне это даже в голову не пришло.

– Ну да. Надо выбрать такое, что только для готовки и годится. Яблоко слегка жир забирает. Потом оно совсем разваривается, так что и не скажешь, что оно там было. Зато подливка получается шелковистая и немножко терпкая – пальчики оближешь.

– Я запомню. Спасибо вам большое.

– Где мой чай? – взревел с палубы Джорджо.

– Ах ты господи! – спохватилась Бетти.

– Давайте я, – предложила Лира.

Бетти положила в огромную кружку три ложки сахара, и Лира отнесла ее на палубу.

– Вы чем там занимались? – спросил Джорджо Брабандт.

– Училась у Бетти готовить тушеных угрей.

– Давно пора…

– Ма Коста говорит, что правильно приготовить угрей может только настоящая цыганка. Но сдается мне, дело не только в этом.

– Еще бы. Угри должны быть непременно пойманы при луне – это она тебе сказала?

– При луне?

– Да, и причем при полной. Эти – самые лучшие. Ничто не сравнится с лунными угрями, уж поверь.

– Этого вы мне раньше не говорили. Вот и еще один урок. И тайное содружество – о нем я тоже узнала от вас.

Джорджо Брабандт сразу стал серьезным, быстро глянул в одну сторону вдоль тропинки, затем в другую, и сказал, понизив голос:

– Осторожнее, девочка. Есть вещи, о которых можно болтать, и такие, о которых лучше молчать. Угри относятся к первым, а вот тайное содружество – точно из вторых.

– Думаю, я поняла.

– Ну, так и запомни хорошенько. Сердцем запомни. На суше об этом самые разные мнения. Кто-то услышит про тайное содружество и поймет буквально, и решит, что и ты тоже буквально понимаешь, а, стало быть, ты глупая. Другие тебя на смех поднимут, потому как ежу понятно, что это все бред и фантазии. И те и другие – болваны, держись от них подальше.

– Как же тогда правильно думать про тайное содружество, мастер Брабандт?

– А вот как ты смотришь на него, когда хочешь увидеть, так же и думай. Искоса, краем глаза смотришь – краем разума и думай. Оно есть, и в то же время его нет. Если хочешь поглядеть на блуждающие огоньки, не стоит отправляться на болото с корабельным прожектором. Светло станет – это да, но все огоньки под водой останутся. А если ты думать про них начнешь, то всякие списки, классификации и анализы тебе не помогут. Получишь кучу мертвого мусора и никакого смысла. Про тайное содружество думают сказками. Только сказки о них и могут рассказать.

Он подул на чай.

– Вот так-то, – сказал он. – Для чего ты вообще всему этому учишься-то?

– Я вам про Карамакан рассказывала?

– Никогда раньше не слышал. Что это?

– Пустыня в Центральной Азии. Там… туда не могут войти деймоны.

– А зачем человеку идти туда, куда деймону нельзя?

– Чтобы выяснить, что там происходит. Там выращивают розы.

– Это в пустыне-то?

– Там есть особое место, где розы растут. И розы тоже особенные.

– Понятное дело, особенные, в таком-то месте.

Он громко отхлебнул чай и достал из кармана старую почерневшую трубку.

– Мистер Брабандт, а тайное содружество только в Британии есть или по всему миру?

– По всему миру, конечно. Но, я думаю, что в других местах оно по-другому называется. Вот в Голландии, к примеру, блуждающие огоньки зовут dwaallicht, а во Франции feux follets.

Лира задумалась.

– Когда я была маленькая и поехала на Север с цыганами, Тони Коста рассказывал мне про странных существ из северных лесов – про Бездыханных и про Духососов. Я так думаю, они из тамошнего тайного содружества…

– Скорее всего, так и есть.

– А в другом месте, я видела Призраков… и они тоже были другие. Да и мир там тоже совсем не такой, как наш. Так что тайное содружество и правда, наверное, везде есть.

– Ничуть бы этому не удивился, – заметил Джорджо Брабандт.

Несколько минут они сидели молча. Цыган набивал трубку курительным листом. Лира сделала глоток чая из его кружки.

– Куда дальше отправитесь, мистер Брабандт? – спросила она.

– Да все туда же, на Север. Славная работа, мирная – возить камни, кирпич да цемент для железнодорожного моста… который всех нас скоро не у дел оставит.

– А потом?

– Вернусь сюда и стану ловить угрей. Пора и мне остепениться. Я ведь уже не молод.

– Неужели? Кто бы мог подумать!

– По виду не скажешь.

Она рассмеялась.

– Над чем смеешься? – полюбопытствовал он.

– Очень вы на своего внука похожи.

– Да, я многому научился у юного Дика. Или он у меня? Даже и не помню. Уважительно он с тобой обращался?

– Очень уважительно.

– Что ж, хорошо. Бывай, Лира. Удачи тебе.

Они пожали друг другу руки, Лира заглянула на камбуз, попрощалась с Бетти и ушла.

Ма Коста уже спала в каюте на носу «Персидской царицы». Лира осторожно поднялась на лодку и приготовила себе постель, ступая легко и бесшумно. И, разумеется, устроившись на койке и тепло укутавшись, – на полке над изголовьем тускло светила маленькая лампа – она обнаружила, что сна ни в одном глазу. Лира подумала, не написать ли еще Малкольму… Или Ханне… Потом подумала о том, о чем раньше почему-то не задумывалась: почему, интересно, ей так нравится проводить время со стариками вроде Фардера Корама или Джорджо Брабандта?

За эту мысль ее разум зацепился, и она начала вертеть и рассматривать ее с разных сторон. Эти двое ей очень нравились… И старый магистр Иордана, доктор Карн… И мистер Коусон, стюард, тоже нравился. И Себастьян Мейкпис, алхимик. Эти джентльмены нравились ей гораздо больше ровесников. И не потому, что они были слишком стары, чтобы интересоваться ею как женщиной, а, значит, с ними она чувствовала себя в безопасности. Мистер Коусон, например, пользовался славой дамского угодника, да и Джорджо Брабандт своих многочисленных возлюбленных не прятал, а Лире сказал, что у нее пробега пока маловато.

В ее чувстве к ним ко всем было что-то такое… И вскоре она это поймала: да! Ей нравилось их общество не потому, что они не могли увлечься ею, а потому что она сама не могла увлечься ими. Лира не хотела изменять памяти Уилла.

А как же Дик Орчард? Почему их мимолетная романтическая связь не считалась изменой? Может быть, потому, что ни один из них ни разу не заговорил о любви. Дик не скрывал, чего хочет, знал достаточно и мог сделать так, чтобы и ей понравилось не меньше, чем ему. Лира ему нравилась, и он недвусмысленно дал ей это понять. А Лире нравилось прикосновение его губ к ее коже. В их отношениях не было ничего от всепоглощающей, всепроникающей, жаркой страсти, которую испытали они с Уиллом, каждый впервые. Они с Диком были просто два здоровых молодых человека, вокруг царило золотое лето, и этого было вполне достаточно.

Но потом этот сон… в котором она играла с деймоном Уилла на залитой луной траве, гладила его кошку, шепталась с ней… Они были совершенно заворожены друг другом, и от одного воспоминания об этом все ее тело трепетало и плавилось, и жаждало невозможного, неназываемого, недостижимого – как Уилл, как красное здание посреди пустыни… Лира позволила себе плыть в медленном потоке желания, но длилось это недолго, и удержать его она не смогла. Лира все так же лежала в полном сознании, в неутоленной тоске, и память о любовной грезе таяла, а сон даже не приблизился.

Наконец, отчаявшаяся и усталая, она вытащила из рюкзака книгу – «Вечного обманщика» Саймона Талбота.

Глава, на которой она открыла книгу, начиналась так:

О несуществовании деймонов

Деймонов и правда не существует.

Можно подумать, что они есть. Их можно потрогать, можно разговаривать с ними, поверять им секреты. Можно судить о других людях, чьих деймонов мы якобы видим, основываясь на облике, который они якобы имеют, и привлекательных или отвратительных свойствах, которые они воплощают. Но в действительности никаких деймонов нет.

Немного найдется областей жизни, в которых человеческий род демонстрирует столь поразительную способность к самообману. С младых ногтей нас всячески поощряют верить, что вне нашего тела существует нечто, являющееся нашей неотъемлемой частью. Эти воображаемые друзья – наилучший способ, к которому мог прибегнуть наш разум, чтобы инстанцировать несубстанциональное. Социум постоянно давит на нас, укрепляя абсурдную веру: привычки и ритуалы ежеминутно разрастаются, способствуя тому, что в поведенческой карстовой полости возникает нечто с мягкой шерстью, большими карими глазами и милыми ужимками.

Разнообразные формы и обличья, которые эта иллюзия принимает, не что иное, как случайные мутации клеток нашего мозга…

Лира читала и читала, хотя что-то внутри стремилось оспорить каждое слово. У этого Талбота было объяснение для всего на свете. Тот факт, к примеру, что детские деймоны меняют облик, служил иллюстрацией большей податливости детского и подросткового сознания по сравнению со взрослым. То, что деймон обычно (хотя и не всегда) другого пола, чем его человек, – всего лишь бессознательная проекция чувства собственной ущербности или неполноценности, что в целом присуще человеку, как и стремление к слиянию с чем-то противоположным. Таким образом, разум передает комплементарную гендерную роль сексуально безопасному существу, способному эту функцию выполнить, не пробуждая ни сексуального желания, ни ревности. Неспособность деймона далеко отходить от человека является психологическим выражением чувства целостности и единства. И так далее, и так далее.

Лире очень хотелось рассказать об этом Пану, обсудить удивительные выводы блестящего ума, пытавшегося отрицать объективную реальность и почти в этом преуспевшего… Но, увы, было слишком поздно. Она отложила книгу и попыталась думать, как Талбот. Его метод в основном состоял из утверждений: «Икс есть (не более чем; не что иное как; только; всего лишь; просто и т. д.) Игрек», – и позволял с необычайной легкостью конструировать фразы типа: «то, что мы именуем реальностью, есть не более чем коллекция жалких подобий, удерживаемых вместе исключительно силой привычки».

И нет, это совершенно не работало, несмотря на то, что объяснения Талбота сопровождались примерами, цитатами и аргументами, каждый из которых был идеально разумен, казался неопровержимым и вроде бы подводил читателя все ближе к тому, чтобы тот согласился с основной – и на первый взгляд совершенно абсурдной – идеей, что демонов не существует.

Лиру его слова лишали равновесия – почти так же, как попытки читать алетиометр с помощью нового метода. Все, что раньше было устойчивым и неизменным, теперь болталось в воздухе, земля качалась у нее под ногами, и голова начинала кружиться.

Она закрыла «Вечного обманщика» и подумала о другой книге, которая тоже вызывала ярость Пана, – о «Гиперхоразмийцах» Готфрида Бранде. И впервые ей пришло в голову, что у этих писателей, возможно, гораздо больше общего, чем она думала. Даже знаменитая финальная фраза романа – «Все осталось тем же, чем было, – и не более того» – казалась позаимствованной у Талбота. И почему Лира не замечала этого раньше? Тут она вспомнила, что Пан именно об этом и пытался ей сказать.

Ей захотелось обсудить это с кем-нибудь. Схватив листок бумаги, они начала писать Малкольму… но, должно быть, уже слишком устала: в ее пересказе аргументы Талбота казались поверхностными и, в то же время, тяжеловесными, а описание «Гиперхоразмийцев» – запутанным и, что еще хуже, запутывающим читателя. Ни уверенность, ни легкость не почтили ее слог своим присутствием. Слова ложились на бумагу мертвым грузом. Лира сдалась, не закончив даже первого абзаца.

«Вот так, наверное, и чувствуешь себя, когда оказываешься во власти Призрака», – подумала она, снова вспомнив об ужасных паразитах, питавшихся жителями Читтагацце. Сейчас, когда Лира выросла, а Пан обрел постоянную форму, она была бы беззащитна перед ними, как любой взрослый этого злосчастного города. Саймон Талбот в Читтагацце не бывал и Призраков в «Вечном обманщике» не упоминал, но наверняка сумел бы остроумно и убедительно объяснить читателю, что Призраков тоже не существует.

Лира отложила ручку и разорвала начатое письмо. Вопрос, в общем-то, простой, подумала она: вселенная живая или мертвая?

Откуда-то издалека, с болот, донесся одинокий крик совы.

«Что это значит?» – невольно подумала Лира и тут же машинально ответила за Талбота неизбежным: «Абсолютно ничего». Несколько лет назад в Оксфорде она как-то повстречала деймона ведьмы… Это маленькое приключение навело ее на мысль, что все в мире что-то значит, нужно только уметь прочесть. О да, тогда вселенная была живой. Куда ни глянь, повсюду ее ждали тайные послания, и совиный крик на ночных болотах был полон скрытого смысла…

Так что же, она была неправа? Или всего лишь незрела, наивна, сентиментальна? Саймон Талбот, конечно, сказал бы: «И то, и другое», – причем так деликатно, очаровательно, весело… и убийственно.

Она не знала, что на это ответить. Ты просто крошечная икра сознания в океане вечной ночи, а твой деймон – не более чем проекция твоего же бессознательного, не существующая сама по себе, где бы она сейчас ни находилась. Лира почувствовала себя очень одинокой и несчастной – впрочем, почти как всегда. Ничего нового.

* * *

– И где же она?

Марсель Деламар задал вопрос с невероятным терпением. Свет лампы, стоявшей за его плечом, слепил Оливье Бонневиля, безжалостно подчеркивая блестящую от пота кожу, бледность молодого человека, которому явно было не по себе. Деламар с удовольствием отметил все эти детали. До конца сеанса он намеревался сделать жизнь своего работника еще более неудобной.

– Я не могу определить ее точное местонахождение! – отрезал Бонневиль. – Алетиометр так не работает. Понятно, что она путешествует и направляется на Восток. Большего вам никто не скажет.

– Почему? – еще один терпеливый вопрос.

– Потому что старый метод, которым вы хотите, чтобы я пользовался, по своей природе статичен. Он основан на наборе взаимосвязей, которые могут быть очень сложными, но, тем не менее, остаются фиксированными.

Он замолчал и встал.

– Куда это вы собрались? – поинтересовался Деламар.

– Черта с два я позволю допрашивать себя, да еще когда в глаза бьет этот свет. Я сяду там.

Он уселся на диван возле камина.

– Разрешите использовать новый метод, и я ее в два счета найду. – Бонневиль положил ноги на пуф, обитый гобеленовой тканью. – Новый метод динамичен, в нем заложено движение. Этим-то он и отличается от старого.

– Убери ноги и сядь лицом ко мне. Я должен видеть, врешь ты или нет.

Бонневиль в ответ растянулся на диване – голова на одном подлокотнике, ноги на другом. Бросив быстрый взгляд на Деламара, он умостился поудобнее, уставился в потолок и принялся лениво грызть ноготь.

– Скверно выглядишь, – заметил генеральный секретарь. – Как будто у тебя похмелье. Много пьешь?

– Как мило, что вы спросили, – отозвался Бонневиль.

– Ну?

– Что – ну?

Деламар глубоко вздохнул.

– Проку от тебя очень мало, – сказал он. – В последнем докладе почти нет полезной информации. Наше соглашение истекает в ближайшую пятницу – и оно действительно истечет, если ты не дашь мне что-нибудь по-настоящему важное.

– Соглашение? Какое еще соглашение?

– Соглашение, разрешающее тебе пользоваться алетиометром. Этой привилегии тебя легко можно лишить…

– Хотите его забрать? И много пользы вам это принесет? Здесь никто и вполовину так быстро не работает, даже со старым методом. Если вы…

– Дело уже не в скорости. Я тебе не доверяю. Некоторое время назад ты мог обеспечить нам преимущество, но ты распустился! Эта девчонка, Белаква, все время от нас ускользает, а ты даже…

– Очень хорошо. – Бонневиль вскочил. Его лицо было бледнее, чем обычно. – Поступайте, как знаете. Забирайте алетиометр. Пришлете за ним кого-нибудь утром. Сами же пожалеете. Будете извиняться, просить и умолять, а я даже пальцем не пошевельну. С меня хватит.

Он схватил с дивана подушку и, кажется, собирался швырнуть ее – может быть, даже в огонь, – но в конце концов бросил ее на пол и вихрем вылетел вон.

Деламар побарабанил пальцами по столу. Все прошло не так, как он планировал, и это его вина. Бонневиль снова его перехитрил… точнее, передерзил. К несчастью, мальчишка был совершенно прав: никто из остальных алетиометристов ему и в подметки не годился по быстроте и точности работы. Да и новым методом владел пока он один. Деламар этому методу не доверял, но он вынужден был признать: иногда тот давал поистине удивительные результаты. Бонневиль наверняка им пользовался, несмотря на запрет.

Возможно, с самого начала ошибкой было возлагать столько надежд на алетиометр. Старый добрый шпионаж никто не отменял, и он веками отлично работал, а разведывательная сеть Магистериума была известна своим могуществом и имела длинные руки, которые могли дотянуться куда угодно в Европе и Малой Азии… и дальше на Восток. Возможно, пора оживить старые связи. В Леванте скоро завертится, так что разумно и предусмотрительно будет взбодрить агентуру.

Деламар вызвал секретаря и продиктовал несколько писем, затем надел пальто и шляпу и вышел из кабинета.

* * *

Частная жизнь Марселя Деламара была окружена плотным покровом тайны. Было известно только, что он не женат, но и мужчинами не интересуется. Друзей у него было мало, хобби – ни одного. Он не коллекционировал керамику, не играл в бридж, не посещал оперу. Человеку его возраста и состояния здоровья полагалось содержать любовницу или время от времени посещать бордель, но его имя ни разу не прозвучало в подобном контексте. Журналисты считали его малопривлекательной дичью: скучный чиновник из непонятного отдела Магистериума. Газеты давно оставили всякую надежду завлечь читателей сплетнями о месье Деламаре.

А потому никто и не следил за ним, когда он вышел на вечернюю прогулку. Никто не видел, как он позвонил в двери большого и темного дома в тихом предместье и как его впустила женщина в монашеском облачении.

– Добрый вечер, месье Деламар, – сказала монахиня. – Мадам вас ожидает.

– Как она себя чувствует?

– Привыкает к новому лекарству, месье. Во всяком случае, мы очень на это надеемся. Боль немного отступила.

– Хорошо, – Деламар протянул ей шляпу и пальто. – Я пройду наверх.

Поднявшись по лестнице, покрытой ковром, и оказавшись в тускло освещенном коридоре, он постучал в одну из дверей. Изнутри раздался голос, разрешающий войти.

– Maman.

Он склонился над старой женщиной, лежащей на подушках.

Та слегка повернула голову и подставила ему щеку. Морщинистая ящерица-деймон на подушке немного отодвинулась, словно Деламар и ее мог поцеловать. В комнате было тесно и жарко, удушающее пахло ландышами, едко – растираниями и совсем чуть-чуть – физическим распадом. Мадам Деламар некогда была очень хороша собой и невероятно худа в угоду моде. Ее редкие желтые волосы были уложены в строгую прическу, а лицо – безупречно накрашено, хотя немного алой помады успело растечься по суровым складкам вокруг губ. Но никакой макияж не смог бы смягчить жестокости ее взгляда.

Деламар опустился в кресло возле кровати.

– Итак? – сказала мать.

– Пока ничего, – ответил сын.

– Где ее в последний раз видели? И когда?

– В Оксфорде. Несколько дней назад.

– Марсель, возьми себя в руки. Это никуда не годится. Ты слишком занят этим конгрессом… Когда он закончится?

– Когда все произойдет так, как я хочу, – спокойно ответил Деламар.

Мать давно уже не раздражала его и очень давно не пугала. Обсуждать с ней свои планы было совершенно безопасно – ей никто не поверил бы, если бы она вздумала о них рассказать. И, что ему особенно нравилось, ее суждения всегда отличались приятной жестокостью.

– И о чем же вы говорили сегодня? – Она смахнула воображаемую пылинку с голубино-серого шелка своего ночного одеяния.

– О доктрине воплощения. Где пролегает граница между материей и духом? И в чем между ними разница?

Мадам Деламар была слишком хорошо воспитана, чтобы презрительно усмехнуться в ответ. Ее губы остались поджатыми, но выражение глаз было весьма красноречивым.

– Я полагала, здесь все предельно ясно, – произнесла она. – Вы с коллегами можете тешить себя подобными незрелыми спекуляциями, однако зря только тратите время.

– Ну конечно. Если вы так в этом разбираетесь, maman, скажите же, в чем разница?

– Материя мертва. Жизнь дает только дух. Без духа, без души, вселенная была бы пустыней, безвидной и безмолвной. Ты это знаешь не хуже моего – зачем тогда спрашивать? Или тебя искушают видения, которые якобы даруют эти… розы?

– Искушают? О нет, это вряд ли. Но думаю, мы должны считаться с этим явлением.

– Считаться с ним? И что это значит?

Внутренний яд удивительно оживлял ее. Теперь, когда мать была старой и больной, Деламару доставляло удовольствие провоцировать ее – так дразнят скорпиона, надежно запертого за стеклом.

– Это значит, что мы должны обдумать дальнейшие действия. Есть несколько путей. Первый: искоренить всякое знание о нем, проведя безжалостное расследование и прибегнув к грубой силе. На некоторое время это подействует, но знание подобно воде: всегда найдет щель и просочится наружу. Слишком много людей, слишком много изданий и образовательных учреждений, которым уже о нем известно.

– Надо было искоренять быстрее.

– О, вы, разумеется, правы. Второй путь: добраться до самого корня проблемы и вырвать его. В этой среднеазиатской пустыне находится что-то необъяснимое, загадочное. Розы нигде больше не растут, и нам не известно почему. Разумеется, можно отправить туда войска и уничтожить само это место. Количество полученного оттуда розового масла ничтожно мало, поставки постепенно иссякнут, и проблема отпадет сама собой. Это решение займет больше времени и обойдется дороже, зато оно реально и выполнимо – и вопрос будет решен раз и навсегда.

– Полагаю, это меньшее, что ты должен сделать. Твоя сестра не колебалась бы ни секунды.

– Многое изменилось бы к лучшему, если бы Мариса не погибла. Но дела обстоят так, как они обстоят. Есть, однако, и третий вариант.

– Какой же?

– Можно просто смириться с фактами.

– Что ты мелешь? С какими фактами?

– Эти розы действительно существуют. Они показывают то, что мы всегда отрицали, то, что противоречит глубочайшим из известных нам истин о Всемогущем и его творении, – и это несомненно. Мы можем храбро признать это, ниспровергнуть то, чему учили тысячелетиями, возвестить новую правду.

Старуха вздрогнула от отвращения. Деймон-ящерица захныкал, квакая от ужаса и отчаяния.

– Марсель, немедленно возьми свои слова обратно! – отрезала его мать. – Я не желаю этого слышать, и я этого не слышала. Я отказываюсь слушать подобную ересь!

Деламар молча смотрел, наслаждаясь ее ужасом. Старуха начала хватать ртом воздух, коротко и хрипло дыша. Она сделала жалкий испуганный жест – ее рука дрожала, рукав упал, открывая покрытое следами от уколов предплечье с болтающейся на костях сухой, как оберточная бумага, кожей. Ее глаза горели бешенством.

– Сиделка… позови сиделку, – прохрипела она.

– С ересью сиделка ничего поделать не сможет. Успокойтесь. Вы пока еще не впали в детство. В любом случае я пока не сказал вам о четвертом пути.

– И что это за путь?

– Если открыть миру истину способом, который я только что упомянул, ее просто проигнорируют. Привычный образ мыслей, обычаи, общественные институты, основанные на том, как все обстоит сейчас и как было всегда, перевесят. Истину выметут прочь вместе с ненужным сором. Но мы можем поступить иначе: действуя деликатно и тонко, подорвать саму идею, что существование истины вообще возможно. Как только люди начинают сомневаться в истинности чего бы то ни было, перед нами открываются неограниченные возможности.

– Деликатно и тонко! – передразнила его старуха. – Вот Мариса умела показать силу! У нее был характер. Да она была настоящим мужчиной, каким ты никогда не станешь!

– Моя сестра мертва, maman. А я жив и могу управлять ходом событий. Я рассказываю вам о том, что собираюсь сделать, потому что вы, к сожалению, не проживете достаточно долго, чтобы это увидеть.

Его мать принялась всхлипывать.

– Почему ты так со мной разговариваешь? Это жестоко…

– Я всю жизнь мечтал об этом.

– Купаться в детских обидах, – пробормотала она, промокая глаза и нос кружевным платочком, – в этом весь ты. У меня есть могущественные друзья, Марсель. Пьер Бино приходил на прошлой неделе. Следи за своим поведением, мальчишка!

– Я слушаю тебя и слышу его голос. Ты спала с этим старым бараном, когда я был ребенком. Ну и парочка из вас вышла бы!

Она захныкала и попыталась сесть повыше. Он не стал ей помогать. Деймон-ящерица лежал на подушке, тяжело дыша.

– Сиделку! – потребовала старуха. – Мне плохо. Если бы ты знал, как я несчастна. А ты приходишь только чтобы мучить меня!

– Мне как раз пора уходить. Скажу сиделке, чтобы дала тебе снотворный настой.

– Нет! Нет-нет-нет… такие ужасные сны!

Деймон тихо взвизгнул и попытался спрятаться у нее на груди, но она отпихнула его.

Деламар встал и огляделся.

– Здесь бы неплохо проветрить, – заметил он.

– Не говори гадостей!

– Что ты сделаешь с девочкой, когда я тебе ее добуду?

– Вытрясу из нее правду. Накажу. Заставлю сожалеть. А потом, когда я сломаю ее волю, я дам ей образование – правильное образование. Объясню ей, кто она такая и каковы должны быть ее приоритеты. Вылеплю из нее ту женщину, какой должна была стать ее мать.

– А Бино? Какую роль он будет играть в этом образовательном мероприятии?

– Марсель, я от тебя устала. Ты представления не имеешь, как я страдаю.

– Я хочу знать, что Бино намерен сделать с девочкой.

– Он не имеет к этому никакого отношения.

– Еще как имеет. Этот человек глубоко испорчен. От него так и разит тайными пороками.

– Пьер Бино – мужчина. Ты все равно не знаешь, что это такое. И он меня любит!

Деламар расхохотался. Он нечасто это делал. Мать ударила по простыне костлявыми кулаками, так что ее деймон подскочил и перебрался, спасаясь, на столик у кровати.

– Неужели нас ожидает свадьба на смертном одре? А потом он получит твои деньги, а с ними и девчонку. Прости, я, кажется, буду слишком занят и не смогу прийти.

Деламар широко распахнул одно из окон, и в него тут же ворвалась ночь.

– Нет, Марсель! Прошу! Не будь таким гадким! Я умру от холода!

Он наклонился, чтобы поцеловать ее на прощанье. Она из последних сил отвернулась.

– Прощайте, maman, – сказал он. – Бино стоит поторопиться.

* * *

Оливье Бонневиль не сказал всей правды – впрочем, как всегда. Он пытался использовать новый метод – и потерпел неудачу только потому, что новый метод для этого задания почему-то не подходил. Лире удавалось каким-то образом блокировать все его попытки. Еще одна причина злиться на нее, однако вместе со злостью росло и любопытство.

Будучи человеком подозрительным, не только по привычке, но и в силу характера, Бонневиль не хранил алетиометр дома. Опытному вору, да еще нанятому La Maison Juste, ничего не стоило проникнуть в его квартирку из двух с половиной комнаток. Поэтому Бонневиль хранил драгоценный инструмент в частном сейфе «Банка Савойяр» – заведения очень закрытого, даже, можно сказать, невидимого. Простую медную табличку «Б. Сав.» на неприметной двери где-то на Рю де Берн никогда не полировали.

Рано утром на следующий день Бонневиль прибыл в банк, назвал имя (разумеется, ненастоящее) и пароль. Клерк проводил его в хранилище и удалился.

Бонневиль достал алетиометр, положил в один карман, а в другой – толстую пачку банкнот. В ячейке сейфа остался только один предмет – ключ без бирки, который открывал другой сейф в другом банке.

Двадцать минут спустя он уже покупал билет в кассе Национального вокзала. Разумеется, ему было плевать на то, что Деламар запретил пользоваться новым методом. Он все равно им пользовался. Во время последнего сеанса, когда, действуя по старинке и сверяясь с книгами, он узнал, что Лира направляется на Восток, и, судя по всему, одна. Новый метод не давал о ней никакой информации; к тому же головокружение и тошнота казались ему, как и той, на кого он охотился, почти невыносимыми. Возможно, будет легче, если работать с алетиометром недолго, с более длинными паузами между сеансами.

Ну и, конечно, всегда оставался старый метод, не требовавший вообще никаких физических затрат. Как только поезд доберется до Мюнхена, он снимет номер в дешевом отеле и начнет полномасштабные поиски. Будь у него полный набор книг, все получилось бы быстрее (хотя и не так быстро, как с новым способом)… Ему, однако, удалось прихватить с собой два справочника: оригинальную рукопись «Clavis Symbolorum» Андреаса Ретцингера и единственный сохранившийся экземпляр «Alethiometrica Explicata» Спиридона Трепки, до недавнего времени благополучно хранившийся в библиотеке Приората Святого Иеронима в Женеве. Теперь Трепка ехал с ним – без своей красивой кожаной обложки. Обложка и сейчас стояла на библиотечной полке, обнимая совершенно нечитабельные, зато подходящие по размеру мемуары какого-то наполеоновского генерала, которые Бонневиль приобрел на уличном книжном развале. Рано или поздно – скорее всего, рано – пропажу обнаружат, но Бонневиль к тому времени уже вернется в Женеву с победой и славой. Таков, во всяком случае, был план.

* * *

Кто-то тряс ее за плечо.

– Лира! Лира!

Голос принадлежал Ма Косте. В открытую дверь каюты лился свет, рядом был кто-то еще… – Фардер Корам! – и тоже что-то говорил…

– Поспеши, девочка! Просыпайся!

– Ч-что такое? Что происходит?

– Суд консистории, вот что! – сказала Ма Коста. – Они нарушили перемирие и вторглись на Болота. Целых десять кораблей, и…

– Тебя нужно срочно отсюда убрать, Лира, – перебил ее Фардер Корам. – Одевайся скорее.

Лира выскочила из койки, Ма Коста посторонилась, и Фардер Корам протиснулся мимо нее обратно на палубу.

– Что… откуда они узнали?

– Скорее, девочка, накинь вот это, прямо на сорочку – да кому какая разница!

Старая цыганка сунула Лире в руки платье. Та натянула его через голову и все еще в полусне начала запихивать в рюкзак свои вещи, разбросанные по всей каюте.

– У Корама есть человек с быстрой лодкой, он увезет тебя отсюда. Его зовут Терри Безник, ему можно доверять.

Лира озиралась по сторонам, пытаясь сообразить, что жа она забыла. Но нет, вещей у нее было немного, и она взяла всё. Пан! Где Пан?! Потом она вспомнила, и сердце пропустило удар.

– Всю жизнь я только тем и занимаюсь, – пробормотала она, качая головой, – что доставляю цыганам неприятности. Простите меня…

– Ну, хватит! – Ма Коста обняла ее так крепко, что чуть не задушила. – А теперь убирайся, да поспеши!

Фардер Корам стоял посреди камбуза, опираясь на две палки сразу: его тоже явно только что подняли с кровати. В воде за бортом тихо и недовольно рокотал мотор.

– Терри Безник – хороший человек, – сказал старик. – И ситуацию понимает. Он знает все местные канавы и протоки и быстро доставит тебя в Кингз Линн, там сядешь на паром. Но ты должна бежать во все лопатки, Лира! То, что я дал, у тебя с собой?

– У меня… да… ох, Фардер Корам! – Она кинулась ему на шею и почувствовала, как хрупки его кости.

– Торопись! – крикнула Ма Коста. – Я уже слышу выстрелы!

– Спасибо! Спасибо! – бормотала Лира, переваливаясь через борт лодки, туда, где ее подхватили новые руки.

Ей помогли спуститься в трюм пришвартованного рядом катера из темного дерева, с погашенными огнями.

– Мастер Безник?

– Держись крепче.

Лица лодочника в темноте было не разглядеть. Кажется, он был широк в плечах, одет в тяжелую куртку, на голове кепка. Он запустил двигатель, тот заревел, как тигр, и лодка рванулась вперед.

Глава 17. Горняки

Пантелеймон сошел с «Эльзы» в Куксхафене, когда вся команда была слишком занята, чтобы заметить его. Капитан Флинт действительно продал винт на острове Боркум, как и предсказывал тот матрос, и отказался делить выручку поровну, заявив, что как судовладелец рисковал гораздо больше, чем старший помощник. В отместку помощник стащил у капитана бутылку виски и мрачно залег с ней в койку. В часе пути от Боркума винт самой «Эльзы» приказал долго жить – вал треснул от намотавшихся на лопасти водорослей, – и машинный отсек залило. Впрочем, шхуна кое-как доплелась до Куксхафена: всю дорогу матросы, чередуясь по двое, откачивали воду, а старпом присматривал за ними и ворчал. Пан завороженно наблюдал: на таком судне, как «Эльза», было нетрудно затаиться и наблюдать за всеми исподтишка.

Под вечер они пришвартовались у пристани, в конце которой стоял старый каменный склад. «Пассажиров», о которых говорил матрос, держали на складе, чтобы они не вздумали подняться на борт, пока не заменят вал. Все это дело с «пассажирами» требовало чрезвычайной осторожности и скрытности. Сколько продлится ремонт, было непонятно. Флинт знал одного человека, у которого была нужная деталь, но человек этот то ли уехал на время из города, то ли угодил в тюрьму, а его помощник давно точил зуб на Флинта и наверняка заломил бы цену. Пан не стал дожидаться, чем все закончится. Как только стемнело, он выскочил из своего укрытия, сбежал по трапу и растворился в портовых тенях.

Теперь оставалось только найти реку и вверх по течению идти до Виттенберга.

* * *

Лира сидела в салоне на носу парома, битком набитого пассажирами. Паром шел в Голландию, во Флашинг. Лира и рада была бы занять место снаружи, подальше от чужих глаз, но на палубе было нестерпимо холодно. Поэтому приходилось мириться с духотой и вонью машинного масла, несвежей еды, курительного листа, пива и грязной одежды, не говоря уже о запахе, настойчиво напоминавшем о том, что здесь недавно кого-то стошнило. Узкие и длинные антарные лампы под потолком противно мигали, заливая салон мертвенным светом, от которого негде было укрыться. Еле протиснувшись сквозь толпу у дверей, Лира отыскала сидячее место в дальнем углу.

Вопреки ее опасениям, никто не забил тревогу, обнаружив, что при ней нет деймона. Большинство пассажиров и членов команды занимались своими делами, успокаивали орущих детей или просто устало стояли, глядя в одну точку. А те немногие, кто все же почуял неладное, ограничивались парой слов себе под нос или жестом, отвращающим беду. Лира делала вид, что ничего не замечает, и старалась не привлекать к себе внимания.

Вскоре ей бросилась в глаза одна компания – несколько мужчин, явно путешествовавших вместе. Все в простой, но добротной и теплой одежде, говорили между собой по-валлийски и держались уверенно и спокойно. Лира внимательно за ними наблюдала, потому что двое из них окинули ее оценивающим взглядом, когда она пробивала себе дорогу через толпу в дверях, и что-то сказали друг другу, а потом снова уставились на нее. Их спутники в это время заказывали напитки – надо сказать, недешевые, – и громко смеялись. Если бы с ней был Пан, можно было бы поиграть в детектива, гадая, чем эти люди занимаются. Но Пана сначала нужно было разыскать, да еще и помириться с ним, чтобы все стало по-прежнему… Хотя, возможно, по-прежнему больше не будет никогда.

«Ну и что, – сказала себе Лира. – В эту игру можно играть и в одиночку!» И, притворяясь дремлющей, продолжила наблюдать за валлийцами.

Очевидно, это друзья или коллеги. Все примерно одного возраста – лет сорока или немного за сорок, – и, похоже, много двигаются, а не просиживают штаны в конторах: все подтянутые, крепкие и, несмотря на качку, держат равновесие не хуже гимнастов. Может быть, солдаты? Не исключено… но нет, волосы слишком длинные. Да и лица не загорелые, как у тех, кто работает на воздухе. Зарабатывают хорошо – судя по одежде и заказанной выпивке. Ну и потом, вся компания явно не вышла ростом – солдаты обычно повыше…

На этом ее размышления были прерваны, потому что справа от нее на сиденье втиснулся грузный мужчина средних лет. Лира попыталась подвинуться, дать ему больше места, но по левую руку на скамье спала дородная женщина, которая даже не пошевелилась, когда Лира пихнула ее в бок.

– Ничего страшного, – сказал мужчина. – В тесноте, да не в обиде, верно? Издалека едете?

– Не-а, – равнодушно ответила Лира, не глядя на соседа.

Но не обращать внимания на его деймона было невозможно: маленькая юркая собачка, коричневая, в белых пятнах, с любопытством обнюхивала Лирин рюкзак. Подхватив рюкзак с пола, Лира пристроила его к себе на колени и крепко обхватила.

– А где ваш деймон? – спросил сосед.

Лира повернулась и смерила его презрительным взглядом.

– Что-то вы какая-то недобрая, – нахмурился он.

Девять лет назад, когда она путешествовала по Арктике и Пан всегда был рядом, Лира запросто отделалась бы от приставучего соседа: сказала бы, что болеет чем-то заразным, или что едет на похороны матери, или что за ней вот-вот придет отец, а отец у нее настоящий убийца… Эта выдумка однажды отлично сработала.

Но теперь ей чего-то не хватало для таких историй – изобретательности, задора или веры в себя. Она устала, была одинока и боялась вообще всего, даже этого самодовольного типа с дурацкой собачонкой, которая уже вовсю тявкала и пыталась запрыгнуть к нему на руки.

– В чем дело, Бесси? – он поднял собачку, потрепал по голове и стал внимательно слушать, а та зашептала ему на ухо. Лира отвернулась, но все равно видела, как он шепчется со своим деймоном, глядя на нее.

Собачонка придушенно заскулила и попыталась отползти от Лиры, спрятаться под пальто своего человека. При виде такой несамостоятельности, такой болезненной жажды внимания Лире стало тошно. Она закрыла глаза и притворилась спящей. Возле стойки бара, кажется, вспыхнула ссора – кто-то повысил голос, но слов Лира не разобрала: говорили по-валлийски. Потом все снова стихло.

– Тут что-то неладно, – громко заявил ее толстый сосед, явно обращаясь не к Лире. – Черт знает что!

Лира открыла глаза и увидела, что люди начали оборачиваться. Все скамейки были забиты путешественниками: кто просто сидел, кто спал, кто ел или выпивал. Под ногами мерно рокотал двигатель, и на этот звуковой фон накладывался еще один – шум ветра и волн, доносившийся снаружи. Но были ясно слышны и разговоры сидевших вокруг, и смех из-за стойки бара. Однако голос соседа Лиры перекрыл все эти звуки:

– Говорю вам, тут что-то неладно! С этой девушкой… что-то не так!

Его деймон завыл высоким дрожащим голосом, от которого у Лиры по спине побежали мурашки. Теперь уже все ближайшие соседи уставились на Лиру, а женщина, спавшая слева от нее, завозилась и зашлепала губами.

– Мой деймон у меня под пальто, – сказала Лира. – Он плохо себя чувствует. И вообще, это не ваше дело.

– Ну нет, так не пойдет. Я так думаю, что деймона у вас вовсе нет. Моя Бесси в таких вещах не ошибается.

– Ничего подобного! Моему деймону нездоровится. И я не стану его беспокоить только потому, что вы думаете всякую чушь.

– Не смейте говорить со мной в таком тоне, юная леди! Я этого не потерплю. В таком состоянии, как вы, находиться в общественном месте не положено. С вами что-то неладно.

– Да что с ней такое? – спросил мужчина со скамьи напротив. – Чего вы раскричались?

– У нее нет деймона! И я тут ей объяснить, что в таком состоянии нельзя выходить на люди! Это очень, очень плохо…

– Это правда? – уточнил другой пассажир, а его деймон-грачиха взлетела ему на плечо, захлопала крыльями и громко закричала.

Лира поняла, что он обращается к ней.

– Конечно, неправда, – ответила она со всем спокойствием, на какое только была способна. – Как бы я вообще жила без деймона?

– Ну и где же он тогда? – спросил первый.

– Не ваше дело, – повторила Лира, уже всерьез обеспокоенная вниманием, которое привлек к ней нелепый инцидент.

– Людей с такими уродствами нельзя допускать в общество! – заявил толстяк, а его собачонка снова взвыла. – Да вы сами посудите, юная леди: вы пугаете людей! Неужели вам самой не стыдно? Для таких, как вы, есть специальные заведения…

Рядом заплакал ребенок; мать испуганно подхватила его на руки и отодвинулась подальше от рюкзака Лиры, словно тот был заразный. Деймон ребенка стремительно менял форму, превращаясь из мышки в птицу, из птицы – в щенка и снова в мышку, цепляясь за ребенка, но каждый раз падая на пол, от чего оба вопили все громче, пока наконец мастиф, деймон матери, не схватил детеныша за шкирку и не встряхнул.

Лира крепче сжала рюкзак и попыталась встать, но сосед схватил ее за рукав.

– Пустите! – потребовала она.

– Э, нет, милочка! Так дело не пойдет! – Толстяк огляделся вокруг в поисках поддержки и увидел по лицам окружающих, что многие уже на его стороне. – В таком виде расхаживать нельзя, – продолжал он, явно уже обращаясь не к ней одной, а вещая на публику. – Вы пугаете детей. Вы – угроза общественному порядку! Так что сейчас вы пойдете со мной, и я вас передам кому следует…

– Не волнуйтесь, все под контролем, – внезапно раздался мужской голос с валлийским акцентом. Лира подняла голову и увидела двоих из той компании у бара – спокойных, уверенных, чуть раскрасневшихся… возможно, подвыпивших. – Мы о ней позаботимся. Передайте ее нам и ни о чем не беспокойтесь.

Толстяку явно не хотелось терять место в центре внимания, но валлийцы были моложе и сильнее. Пришлось ему отпустить Лирин рукав.

– Вы пойдете с нами, – сказал один валлиец с таким видом, словно ему никогда в жизни никто не отказывал в повиновении. Лира неуверенно посмотрела на него и не сдвинулась с места. – Идемте, – повторил он.

Второй смотрел на нее оценивающе. Ждать поддержки было неоткуда. Все лица вокруг – замкнутые, холодные, равнодушные и даже полные неприкрытой ненависти. Все деймоны испуганно жмутся к своим людям, чтобы те защитили их от ужасного, противоестественного существа, которому хватило наглости расхаживать у всех на глазах без деймона. Переступая через ноги, сумки и чемоданы других пассажиров, Лира двинулась следом за валлийцами.

«Неужели всё? – пронеслось у нее в голове. – Так быстро? Нет, я не сдамся! Я буду сражаться, как только выйдем наружу». «Малыш»-пекеньо прятался у нее в левом рукаве: быстро выхватить его правой рукой будет нетрудно, и куда придется первый удар, Лира уже знала – в висок второму валлийцу. Как только они выйдут из салона и закроют дверь.

Они шли под нарастающий ропот пассажиров и сдержанные, но одобрительные кивки валлийцев, оставшихся у стойки. Все прекрасно понимали, что эти двое собираются с ней сделать. И никто не возражал. Лира только успела нащупать рукоять дубинки – и вот они уже снаружи, на холодном ветру. Дверь в салон с грохотом захлопнулась за ними.

Палуба была мокрой от дождя и брызг пены, паром раскачивался на высоких волнах, ветер бил в лицо. Лира выхватила из рукава дубинку… и замерла.

Двое валлийцев отступили от нее, подняв руки и всем своим видом показывая, что не желают ей зла. Их деймоны – барсучиха и канарейка – сидели спокойно и мирно, одна – на палубе, другая – на плече своего человека.

– Не бойтесь, мисс, – сказал тот, что повыше. – Надо было просто вывести вас оттуда, вот и все.

– Почему? – спросила Лира, радуясь, что хотя бы голос у нее не дрожит.

Второй валлиец достал что-то из кармана. Лира узнала бархатный мешочек, в котором хранила алетиометр, и покачнулась, словно от удара.

– Что это значит?.. Как?..

– Когда вы вошли в салон, мы заметили, как один тип сунул руку вам в рюкзак и что-то вытащил. Быстро, да так ловко, что вы и не почувствовали. Мы подождали, пока вы сядете, а потом потолковали с вором. Он попытался нам голову морочить, да быстро сдулся. Мы у него отобрали эту штуку, а тут как раз этот придурок со своей брехливой собачонкой стал на вас бочку катить, ну мы и решили убить двух зайцев разом.

Лира взяла у него мешочек и развязала тесьму. Блеснувшее золото и знакомая тяжесть на ладони ее успокоили: с прибором все было в порядке.

– Спасибо, – сказала она. – Огромное вам спасибо!

Канарейка, сидевшая на плече того из двоих, который был повыше, заговорила по-валлийски:

– Duw mawr, dydi hi ddim yn ddewines, ydi hi?[8] Человек кивнул и посмотрел на Лиру:

– Вы, должно быть, ведьма? Может, и невежливо спрашивать, вы уж простите, но…

– Как вы догадались? – воскликнула Лира, и на сей раз ее голос все-таки дрогнул.

– Мы уже встречались с такими, как вы, – сказал второй валлиец.

Желтый свет фонаря бил им в лица, и Лира поняла, что ее спасителям тоже неуютно здесь – на ледяном ветру, под дождем.

– Ветер с этого борта, – заметил один. – Пойдем на ту сторону, там, может, малость потише.

И они двинулись к другому борту, а Лира пошла следом, стараясь не потерять равновесие. Тут было темнее, но стены салона и подвешенная на балке спасательная шлюпка и впрямь защищали от ветра и дождя, а чуть подальше обнаружилась даже относительно сухая скамейка.

Мужчины сели. Лира убрала дубинку в рукав и тоже села. Они подвинулись, освобождая ей место, и подняли воротники, прикрывая лица от холода. Один достал из кармана шерстяную шапку и натянул ее на голову. Лира, наоборот, откинула капюшон и повернулась к свету, не желая больше прятать лицо от этих людей, так вовремя пришедших ей на помощь.

– Я – Гвин, – представился тот, что повыше. – А это – Давид.

– Я – Татьяна Азриэловна, – сказала Лира, на ходу составив отчество из имени лорда Азриэла.

– Так вы и в самом деле ведьма? – спросил Давид.

– Да. Приходится путешествовать таким образом. Будь у меня выбор…

– Это мы и так поняли, – усмехнулся Гвин. – Будь у вас выбор, вы бы точно не сунулись в такое скопище придурков, как в этом поганом салоне.

Внезапно до нее кое-что дошло.

– Вы – горнодобытчики? – спросила она.

– Откуда вы знаете? – изумился Давид.

– Догадалась. Куда вы едете?

– Возвращаемся в Салу, – сказал Гвин. – Это в Швеции. Серебряные рудники.

– Там-то мы и встретили ведьму, – подхватил Давид. – Она забралась так далеко, чтобы купить серебра, но попала в беду. Не могла домой улететь. Эту ее ветку сосновую… ну, вы знаете…

– Ветку облачной сосны.

– Ну да. Так вот, кто-то ее украл. Но мы разыскали ее и вернули.

– Только эта ведьма сначала сама помогла нам, – уточнил Гвин. – Мы перед ней в долгу были, и вот, помогли ей. А заодно узнали о них кое-что – как они живут и всякое такое.

– А вы куда направляетесь, Татьяна? – поинтересовался Давид.

– Далеко на Восток. Я ищу одно растение, оно растет только в Центральной Азии.

– Это для колдовства?

– Для лекарства. Моя королева больна. Если я не привезу это растение, она умрет.

– Но почему вы отправились по морю? Вам же… ну… опасно путешествовать так, среди обычных людей!

– Случилось несчастье, – ответила Лира. – Был пожар, и моя ветка сгорела.

Валлийцы кивнули.

– Надо было вам плыть первым классом, – заметил Гвин.

– Почему?

– Никто бы не задавал лишних вопросов. Не совал бы нос, куда не следует. Богачи – они, знаете, не такие, как мы. Тот жирный придурок, что к вам пристал… Таких, я извиняюсь, засранцев на дешевых рейсах пруд пруди. И воров тоже хватает. Но если путешествовать первым классом и держаться… ну, как бы, в стороне от всех… уф, как же это называется?..

– Особняком, – подсказал Давид.

– Точно! Гордо, надменно – вроде того. Тогда люди поостерегутся задавать вам вопросы и совать нос… ну, вы поняли.

– Что, правда?

– Да. Уж поверьте на слово, – подтвердил Давид.

– Центральная Азия, – задумчиво протянул Гвин. – Неблизкий путь.

– Так или иначе, я туда доберусь. Но почему валлийские горняки работают в Швеции?

– Потому что мы – лучшие в мире! – заявил Давид. – Мы оба – из Колег Муинглоддиэт!

– Это что такое?

– Школа горного дела в Блайнай-Фестиниоге.

– Значит, вы серебро добываете?

– В Сале – да, – кивнул Гвин. – В драгоценных металлах мы лучше всего разбираемся.

– А та ваша штуковина, которую мы спасли… – Давид вопросительно посмотрел на Лиру. – Ничего, если я полюбопытствую? Что это за вещь такая? Тяжелая, будто из золота.

– Она и правда из золота, – подтвердила Лира. – Хотите посмотреть?

– Очень! – обрадовался Гвин.

Лира открыла рюкзак, задаваясь вопросом, уж не сошла ли она с ума – доверять двум незнакомцам? Но это казалось естественным: они ведь действительно ей помогли.

Горняки придвинулись ближе. Лира развязала бархатный мешочек и почувствовала привычную тяжесть алетиометра на ладони. Золотой корпус засиял в тусклом свете палубного фонаря, улавливая и как будто многократно усиливая каждый фотон.

– Ого! – выдохнул Давид. – Но что это такое?

– Алетиометр. Его сделали… наверное, лет триста назад. А вы можете определить, откуда это золото?

– Для этого надо его пощупать, – сказал Гвин. – Я и на глаз могу кое-что сказать, но для верности надо бы в руках подержать.

– А что можно сказать на глаз?

– Ну, во-первых, здесь не двадцать четыре карата, но этого и следовало ожидать. Чистое золото – слишком мягкое для рабочего инструмента. Так что это какой-то сплав. Вот только не могу понять с чем – при таком-то освещении. Но вообще странно. Золото почти совершенно чистое, но все-таки не совсем. Никогда не встречал ничего подобного.

– Иногда надо на язык пробовать, – вставил Давид.

– Можно потрогать? – спросил Гвин.

Лира протянула ему алетиометр. Горняк взял его и провел большим пальцем по золотому ободку.

– Не медь и не серебро, – заключил он. – Что-то другое.

Поднеся алетиометр к лицу, он осторожно потер его о щеку повыше скулы.

– Что вы делаете?

– Стараюсь почувствовать. На разных участках кожи нервные окончания разные. Реагируют на разные раздражители. Н-да… Очень странно! Даже не верится, но…

– Дай-ка я, – сказал Давид, протягивая руку.

Гвин передал ему алетиометр. Давид поднес его ко рту и коснулся золотого корпуса кончиком языка.

– Да, почти чистое золото. Но вот добавка… Нет, этого не может быть!

– И все же это так, – заявил деймон-канарейка, сидевший у него на запястье. – Теперь я точно вижу. Это титан.

– Ага, и я так подумал, – кивнул Гвин. – Но это невозможно. Титан открыли всего лет двести назад, и я ни разу не слышал, чтобы кто-то сплавлял его с золотом.

– Работать с ним очень трудно, – добавил Давид. – Но и на вид, и на ощупь – это он… А стрелки из чего?

Три стрелки, которые можно было передвигать, крутя колесики, были сделаны из какого-то черного металла. Игла, которая двигалась произвольно, – из другого, более светлого, ее цвет напоминал грозовые тучи. Когда-то Лира и Уилл обратили внимание, что цветом эта игла похожа на лезвие чудесного ножа, но выяснить, что это за металл, им так и не удалось. Даже Йорек Бирнисон, перековавший нож, когда тот сломался, признал, что видит такой впервые.

Но рассказать им все это без долгих объяснений Лира не могла, поэтому ограничилась четырьмя словами:

– Этого никто не знает.

Давид вернул ей алетиометр, и Лира убрала его в рюкзак.

– А знаете что? – сказал Гвин. – В музее Колег Муинглоддиэт есть кусок металла, похожий на обломок какого-то лезвия… вроде ножа… Короче, никто так и не выяснил, что это за металл.

– Тут какая-то тайна, понимаете? – подхватил Давид.

– Но выглядит он точь-в-точь как эта игла. Ну и откуда же этот прибор?

– Из Богемии.

– Хм-м… У них там были отличные мастера по металлу, – кивнул Гвин. – Но сплав золота с титаном изготовить нелегко. Я бы сказал, без современных технологий просто невозможно. И все-таки это он, никаких сомнений. Да. Выходит, этот прибор… его сделали ведьмы?

– Нет. И более того, я – единственная ведьма, которой довелось прикоснуться к одному из таких инструментов. Во всем мире их всего шесть, насколько нам известно.

– А для чего он нужен?

– Задаешь ему вопросы – и получаешь ответы. Но ответ требуется расшифровать, а для этого нужна целая куча старинных книг с ключами к символам. И учиться этому приходится долго. Все мои книги остались в Новом Киевске, а без них я не смогу ничего понять.

– Зачем же вы тогда возите его с собой? Не надежнее ли было бы оставить его дома?

– Однажды его у меня украли, и мне стоило больших трудов вернуть его. Он… – Лира запнулась, не зная, как сказать.

– Что? – спросил Давид.

– Он как будто притягивает воров. То, что случилось сегодня… в общем, это с ним постоянно происходит! Сколько раз его уже похищали, не счесть! Когда его отдали мне, я подумала, что теперь, наконец, он в безопасности, ведь я буду беречь его как зеницу ока. Но куда там! Одним словом, придется быть еще осторожнее. И большое вам спасибо еще раз!

– За нами был должок, – сказал Гвин. – Та ведьма, про которую мы вам рассказывали, здорово нас выручила. У нас тогда случилась эпидемия. Началось все в рудниках, а потом зараза поползла к северу от Салы. Какая-то легочная дрянь. Мы с Давидом оба заболели, но эта ведьма нашла травы, от которых нам полегчало. Ну а потом какие-то местные болваны украли ее облачную сосну, а мы вернули пропажу.

Его деймон, некрупная барсучиха, беспокойно рыскавшая по палубе, внезапно замерла и уставилась в сторону кормы. Гвин что-то тихо сказал ей по-валлийски, и она ответила на том же языке.

– Сюда кто-то идет, – перевел Давид.

Лира никого не видела, что было совсем не удивительно: с этого борта было темнее, да и растрепавшиеся от ветра волосы все время лезли в глаза. Она запихнула рюкзак под скамейку и нащупала дубинку в рукаве. Горняки подобрались, приготовившись к драке, и Лире показалось, что эта перспектива их только радует, – но прежде, чем они успели вскочить, в озерце света перед дверью в салон показались двое.

Они были в какой-то странной форме, Лира такую видела впервые. Черные, ладно скроенные мундиры и фуражки с эмблемой, которую ей не удалось разглядеть. На моряков не похожи, скорее уж военные. Один из них сделал шаг вперед и потребовал:

– Ваши проездные документы!

Гвин и Давид полезли в карманы, а деймоны людей в форме, огромные псы или волки, уставились на Лиру тяжелым и сосредоточенным взглядом.

Тот из двоих, который, видимо, был за главного, протянул руку в перчатке за билетом Гвина, но Гвин только посмотрел ему в лицо.

– Во-первых, – сказал он, – вы не сотрудники «Северо-голландских линий». Ваша форма мне незнакома. Скажите, кто вы, а уж тогда я решу, показывать вам билет или нет.

Деймон человека в форме зарычал. Гвин положил руку на загривок своей барсучихи.

– Ну что ж, тогда смотрите хорошенько, – старший из двоих снял фуражку и показал Гвину эмблему. Теперь Лира ее разглядела: золотой светильник, от которого во все стороны расходились огненные лучи. – Этот знак вы будете видеть все чаще и чаще, и вскоре перестанете спрашивать. Служба Правого Долга, мы констебли, и в наши обязанности среди прочего входит проверка проездных документов у всех, кто въезжает в страны континентальной Европы.

И тут Лира кое-что вспомнила… Малкольм ей говорил.

– Лига святого Александра! – воскликнула она. – Неплохо устроились! Спасибо, можете надеть свою фуражку обратно.

Мужчина открыл рот, но не нашел, что ответить. Но Лира смотрела на него в упор, и он, наконец, пробормотал:

– Прошу прощения, мисс?

– Я просто хочу уберечь вас от ошибки, – сказала Лира. – Ваша организация создана недавно, не так ли?

– Да, но…

Лира подняла руку, не дав ему договорить.

– Все в порядке, – сказала она. – Я понимаю, у вас не было времени выучить новые правила. Сейчас я вам кое-что покажу, и в следующий раз вы уже будете знать, что делать.

Она достала платок Дика Орчарда, все еще завязанный узлом, и продемонстрировала его констеблям. Те подались вперед, но Лира тут же отдернула руку и спрятала платок в карман.

– Что это зна…

– Это эмблема моего агентства. Означает, что мы с моими спутниками путешествуем по делам Магистериума. Вообще-то вы должны это знать. Когда увидите такой узел в другой раз, просто отвернитесь и забудьте о человеке, который вам его показал, – это лучшее, что я могу посоветовать. А сейчас вам следует забыть и о моих спутниках.

Констебли озадаченно переглянулись, один развел руками:

– Нас ни о чем таком не предупреждали! Как, вы сказали, называется агентство?

– Я ничего не говорила, но, если вы настаиваете, скажу один раз и больше повторять не буду. La Maison Juste.

Это название они явно слышали и знали достаточно, чтобы кивнуть с серьезным выражением лица. Лира приложила палец к губам.

– Вы нас не видели и не слышали, – напомнила она.

Один из констеблей снова кивнул, а второй коснулся фуражки, отдавая честь. Затем оба повернулись и двинулись прочь вместе с присмиревшими деймонами.

– Duw annwyl![9] – сказал Гвин, выждав несколько секунд. – Это было отлично!

– Большая практика, – пожала плечами Лира. – Но, честно говоря, давненько мне уже не приходилось такого делать. Хорошо, что навык не пропал.

– А они теперь и вправду о нас забудут? – спросил Давид.

На него Лира произвела не меньшее впечатление, чем на Гвина.

– Наверное, нет. Но некоторое время будут бояться упоминать о нас и расспрашивать. Они теперь думают – вдруг им и правда полагалось это знать? Так что можно не беспокоиться, по крайней мере пока не сойдем на берег.

– Отлично, черт меня дери!

– А что это за слова такие вы им сказали? – спросил Гвин. – Это по-французски?

– La Maison Juste, «Дом справедливости». Это одно из отделений Магистериума. Больше я ничего не знаю. Но надо было как-то отвлечь их, пока они не стали спрашивать про моего деймона.

– Я не хотел спрашивать… думал, это будет невежливо, но… где же ваш деймон?

– Летит домой, чтобы рассказать, как далеко я забралась. Проехала тысячу миль, а то и больше.

– Представить себе не могу, каково это, когда твоего деймона нет рядом, – сказал Давид.

– Да, это нелегко. Но ничего не поделаешь, иногда приходится терпеть.

Лира подняла воротник и надвинула капюшон на лоб.

– Боже, ну и холод, – проворчал Гвин. – Может, попробуете вернуться внутрь? Мы будем рядом.

– Можно пойти в другой салон, – предложил Давид. – Там вроде потише. Хоть согреемся.

– Хорошо, – кивнула Лира. – Спасибо вам.

И она двинулась за горняками в салон на корме, который был в основном занят дремлющими стариками. Тут оказалось темнее, чем на носу, бар не работал, и бодрствовали немногие – одна компания играла в карты, остальные читали.

Часы над стойкой бара показывали половину второго ночи. До конца путешествия было еще долго, согласно расписанию паром должен был причалить в восемь утра.

– Можно посидеть тут. – Гвин остановился около скамьи у самой стены, где хватало места для всех троих. – Поспите, если хотите, – сказал он Лире. – И ни о чем не волнуйтесь. Мы за вами присмотрим.

– Спасибо, – повторила Лира, усевшись и крепко обхватив рюкзак. – Я не забуду вашей доброты.

– Когда будет пора собираться, мы вас разбудим, – пообещал Гвин.

Лира закрыла глаза, и накопившаяся усталость разом навалилась на нее. Уже засыпая, она услышала, как Гвин и Давид, сидевшие слева от нее, тихо говорят между собой по-валлийски, а их деймоны под скамейкой тоже о чем-то беседуют.

* * *

Добравшись до гостиницы «Айзенбах» в Мюнхене и поужинав свининой с клецками, Оливье Бонневиль удалился в свой тесный и тускло освещенный номер, чтобы предпринять еще одну попытку отыскать Лиру. Он обнаружил в новом методе нечто такое… Описать это словами было нелегко. Проблема заключалась в том, что Лира словно бесследно пропала. Но ведь раньше он находил ее без труда! Значит, что-то случилось. Может быть, она научилась прятаться? Нет, только не это!

«Будь я проклят, если я сдамся!» – подумал Бонневиль.

Во всем происходящем было что-то странное… Как будто сам алетиометр подталкивал его к чему-то, подбрасывал какой-то намек. Раньше ему и в голову не приходило, что алетиометр может говорить намеками. И все же…

Свет единственной лампочки высоко под потолком был слишком тусклым, шрифт в украденных книгах – слишком мелким, зато символы на шкале Бонневиль знал как свои пять пальцев, поэтому классический метод он даже пробовать не стал. Усевшись в кресло, он сосредоточился на мыслях о Лире – уже в который раз… Попытался вызвать ее образ перед мысленным взором. Безуспешно. Какая-то блондинка со стертыми чертами лица. Или не блондинка? Какие же у нее волосы? Может, светло-каштановые? Нет, ничего не видно. Даже ее деймона не разглядеть.

А кстати, какой у нее деймон? Что-то вроде ласки или хорька? Да, кажется, правильно. Бонневиль видел его лишь мельком, однажды, но запомнил довольно крупную голову, красновато-коричневый мех и светлое пятно под подбородком.

Послышался шорох. Скрип ветвей, шуршание листвы…

Бонневиль выпрямился, закрыл глаза, сосредоточился. Было темно (разумеется, ведь сейчас ночь!), но не совсем. Откуда-то шел слабый свет, и в нем он различал детали пейзажа: подлесок, голые ветки колючих кустов, бегущую воду… Бонневиль протер глаза, но ничего не изменилось. Он заставил себя расслабиться, попытался сдержать подступающую тошноту, но после клецек это было непросто. «В другой раз не надо так обжираться», – сказал он себе.

И снова этот шорох… Что-то двигалось сквозь траву… В тот же миг тошнота подкатила к самому горлу. Пришлось вскочить и броситься к раковине. Но на этот раз почти получилось! Было совсем близко! Бонневиль набрал воды в стакан, прополоскал рот и вернулся в кресло.

Проблема в том… вопрос в том… С какой точки он это видел? Чьими глазами он на это смотрел? Да ничьими! В том-то и дело! Точка зрения не была зафиксирована, она все время плавала. Вот если бы она оставалась на месте, тогда бы никакой тошноты не было. За что же зацепиться? Там ведь нет ни глаз, ни камеры. И оставаться на одном месте нет никаких причин.

Ну, хорошо… а что, если не смотреть? А, например, только слушать или нюхать? Бонневиль добился того, чтобы перед мысленным взором стало темно, и сосредоточился на других чувствах.

Сразу же стало гораздо лучше. В кустах шелестел ветерок, какие-то мелкие животные шуршали опавшими листьями – прелыми, не сухими; пахло сыростью, а издали доносился более сильный запах реки, и вода тихо плескалась о берег.

Потом добавились и другие детали. Теперь Бонневиль слышал все звуки, заполнявшие ночь: рокот пароходного двигателя на реке, шум воды в кильватере, чьи-то приглушенные голоса. Крик совы. И снова шорох в подлеске.

Он сидел неподвижно, как статуя, не открывая глаз, глядя в бездонную темноту. Снова ухнула сова, на этот раз ближе. Пароход продолжал двигаться, уходя вправо. И вдруг – совсем рядом! – громко засопел какой-то зверек. От неожиданности Бонневиль снова перешел на зрение – всего на долю секунды! – и успел заметить деймона девчонки. Его силуэт четко выделялся на фоне широкой реки. Самой девчонки там не было. Деймон был один.

Бонневиль поспешно отключил внутреннее зрение, чтобы его опять не стошнило. Его переполняло торжество. Он дождался, пока все звуки и запахи растают, и, моргая, откинулся на спинку кресла, моргая. Он торжествующе улыбался – победа!

Он понял, почему все это время не мог ее отыскать. Потому, что она отделилась от деймона! Теперь понятно, как работает этот новый метод: он ведет не к человеку, а к деймону. Вечер определенно был богат на открытия.

И вот почему удалось увидеть ее фотограммы в комнате Деламара! На всех этих снимках Лира была не одна, а со своим деймоном.

Теперь Бонневиль знал, что ее деймон путешествует сам по себе, пробирается вдоль какой-то большой реки. Оставалось только выяснить, какой именно, но это теперь не займет много времени.

Да, вечер и впрямь выдался хоть куда.

Глава 18. Малкольм в Женеве

Это уже начинало мешать… Блестящее кольцо, которое Малкольм привык считать своей персональной авророй, дни напролет переливалось на самом краю поля зрения – не постоянно, но дольше обычного – и все же никогда не показывалось целиком. Словно мир проецировали волшебным фонарем на экран, плохо закрепленный на стене. Аста кольца не видела, но тоже сознавала, что в поле зрения находится что-то постороннее.

В Женеву они приехали ранним вечером. Дул холодный ветер; небо темнело от близости ночи и надвигающейся грозы. Город деловито гудел: конгресс Магистериума подходил к концу. Ехать через Женеву Малкольму было не нужно – более того, это было опрометчиво. Но всегда полезно знать, что противник обсуждает у себя в кулуарах. Кроме того, на конгрессе присутствовал Саймон Талбот, и Малкольм хотел его отыскать.

Покинуть город он собирался на поезде, хотя приехал на автобусе: на автобусных станциях досматривали реже, чем на вокзалах. Они с Астой вышли из вагона в неприветливом пригороде с мелкими фабриками, садами, огородами и складами… Невдалеке вдоль берега озера бежала дорога. В сгущавшихся сумерках по ту сторону воды мерцали огоньки модной части города, а за ними на фоне безлунного неба призраками белели увенчанные снежными шапками горные пики. На берегу озера находилось что-то вроде яхт-клуба. Холодный ветер доносил оттуда клацанье растяжек о мачты – словно тысяча швейцарских часов тикала одновременно.

Они прошли совсем немного, но Малкольм остановился и начал тереть глаза.

– Да, я тоже его чувствую, – отозвалась Аста.

– Такое впечатление, что проклятая штуковина лопнула и блестки разнесло ветром во все стороны. Если оно не перестанет, придется лечь, а мне этого не хочется.

– Талбот.

– Да уж. Мне нужно… Так, минуточку.

Он напряженно вглядывался в ржавые, запертые на замок ворота большого особняка за каменной стеной.

– Что там такое? – Аста вспрыгнула к нему на плечо.

Уже почти стемнело. Что-то двигалось, трепетало на фоне ворот… Малкольм сначала подумал – листок, застрявший в паутине, или, может быть, светлячок. Но картинка сгустилась во что-то знакомое – в то самое блестящее кольцо! Оно подмигивало в полутьме над тяжелым замком, манило к себе, тянуло, словно рыбу на леске. Малкольм охотно пошел на зов. Аста не видела аврору, но почувствовала охватившее его волнение.

Малкольм протянул руку к колеблющемся, переливающемуся видению. Его хотелось сорвать, как цветок, коснуться пальцами, положить на ладонь – хотя было ясно, что ничего не выйдет. Однако стоило коснуться замка, как дужка гладко выскочила из корпуса, будто ее недавно смазали. Замок повис в петле.

– Ну, что же, – прокомментировала Аста, – теперь точно придется войти.

Они посмотрели в одну сторону, в другую – и никого не увидели. Малкольм вынул замок и открыл ворота; пестрое кольцо теперь маячило прямо в центре поля зрения. Створки заскрипели, но отворились, довольно легко пройдя через опутывавшие землю сорняки. Дом стоял перед ними, высокий и совершенно темный: окна забиты досками, по стенам взбирается плющ. Парадное крыльцо был обращено в сторону озера. Малкольм осторожно прикрыл створки, и они с Астой двинулись к безмолвному зданию.

– Какая-то совершенно не швейцарская небрежность, тебе не кажется? – заметил он. – Видишь, вон там?

Он указал пальцем на несколько деревьев за домом – в конце сада, почти у самой воды.

– Лодочный сарай?

– Кажется, да.

Обычным зрением он видел вместо сарая темный прямоугольник, но блестящее кольцо охватило строение четким сияющим кругом. Они пошли к нему, мягко ступая по гравию, заросшему высокой травой, так что их шагов слышно не было.

Сарай тоже оказался на замке, но дерево, в которую была вбита петля, сгнило и раскрошилось. Малкольм просто вытащил замок из стены, и они осторожно вошли внутрь. Аста шла впереди, потому что все зрение Малкольма теперь занимало переливающееся пятно.

– Не двигайся, – велела Аста. – Просто стой у двери. Я буду твоими глазами. Тут лодка, что-то вроде ялика или маленькой яхты… Мачта есть… и весла… На борту название: «Mignonne»[10].

Держась рукой за стену, Малкольм опустился на колени, на дощатый пол, потянулся вперед и действительно нащупал планшир суденышка. Оно слегка закачалось на воде, когда под воротцами прошла волна… потом качнулось сильнее: Аста вспрыгнула на борт.

– Что ты там делаешь?

– Осматриваюсь. Тут сухо, никакой течи. Как там твои глаза?

– Немного проясняются. Что с мачтой и снастями?

– Пока непонятно, может, чего и не хватает. Но, вообще-то, кажется, все в полном порядке.

Блестящее кольцо росло и плыло к нему навстречу. Зрение постепенно возвращалось к норме. Лодка уже смутно вырисовывалась на фоне слегка подсвеченной воды.

– Ну, что ж, – сказал Малкольм. – Привет, Милашка!

Он погладил планшир и подождал, пока Аста выведет их наружу. Одна дверная петля выпала, так что пришлось подпереть дверь камнем, чтобы не распахивалась. Аста снова вскочила к нему на плечо и огляделась.

– Оно привело нас сюда, – заметила она, когда они пошли по хрустящему по гравию обратно, к дороге.

– Ага.

– Так что нельзя было не заметить.

– Игнорировать такое приглашение было бы грубостью.

С рюкзаком на спине и небольшим чемоданом в руке, он устремился вперед, к городу. Аста бодро трусила впереди.

* * *

Конгресс Магистериума близился к завершению. Шло последнее пленарное заседание. Прения были напряженными и утомительными, но дух всеобщего согласия осенил своим крылом собрание, и выборы в новый представительский совет прошли гладко. Просто чудо, отметили многие делегаты, как хорошо все сложилось – ни шепотка, ни тени тайной ненависти, зависти, подозрений. Словно сам Святой Дух снизошел на аудиторию. Все восхищались префектом Секретариата Святого Присутствия, который так чудесно все организовал.

Имя первого президента Верховного совета (так должно было называться новое подразделение) повергло всех в изумление. Под покровом строжайшей тайны провели целую серию голосований, после чего торжественно огласили победителя. Им стал патриарх Высокой Порты, святой Симеон Пападакис.

Удивились все по одной простой причине: многоуважаемый патриарх был весьма преклонных лет! Но отличался – тут все были единодушны – исключительной святостью. Необыкновенно духовная личность, словно осиянная небесным светом, что тут же подтвердили появившиеся в газетах фотограммы. Во всем Магистериуме не нашлось бы более подходящего воплощения святости, чем этот старик, добрейший, скромный, мудрый, невероятно образованный и… да, исполненный духа.

О его избрании было объявлено на пресс-конференции. Во множестве заведений (в том числе и в «Café cosmopolitain») поднялся гул бурных обсуждений. Еще по прошлым визитам Малкольм знал, что за самыми свежими политическими и дипломатическими сплетнями нужно отправляться именно в это кафе.

«Café cosmopolitain» было запружено посетителями – духовенством, иностранными корреспондентами, чиновниками разнообразных посольств, научной братией, делегатами конгресса… Кто-то ждал своего поезда; кто-то продолжал начатые еще за ланчем приятные и заранее оплаченные беседы с представителями прессы, новостными агентствами и, возможно, даже шпионами. Конгресс неизбежно окажет глубокое и долговременное воздействие на всю сферу международных отношений, включая и актуальный баланс сил в Европе. Не удивительно, что мировая общественность хотела знать о нем всё.

Малкольм неоднократно выступал в роли журналиста на прошлых заданиях и хорошо умел ее играть. Он ничем не выделялся среди других посетителей кафе. Быстро оглядевшись по сторонам, он заметил того, кого искал. Человек этот был занят беседой с джентльменом и дамой, чьи лица тоже оказались Малкольму знакомы – это были литературные обозреватели из Парижа.

Он начал протискиваться мимо их стола и замер, словно пораженный внезапной встречей.

– Профессор Талбот, если не ошибаюсь? – воскликнул он.

Саймон Талбот поднял на него глаза. Был, конечно, небольшой риск, что он узнает Малкольма – преподавателя из его же университета, – но и к этому Малкольм тоже был готов. К тому же он никогда не говорил, не делал и не публиковал ничего, способного привлечь внимание знаменитого автора.

– Да, это я, – вежливо согласился Талбот. – Но боюсь, сударь, я вас не знаю.

– Мэтью Петерсон, «Балтимор обсервер», – представился Малкольм. – Не хотел вам помешать…

– О, я полагаю, мы как раз закончили, – сказал француз.

Его коллега кивнула и закрыла блокнот. Талбот пожал им руки, тепло улыбнулся и вручил каждому свою карточку.

– Вы позволите? – Малкольм указал на освободившийся стул.

– Ну, разумеется. Ваше издание мне незнакомо, мистер Петерсон. «Балтимор…» как вы сказали?

– «…обсервер». Ежемесячник, освещающий вопросы культуры и литературы. Тираж примерно восемьдесят тысяч экземпляров, в основном по ту сторону Атлантики. Имею честь служить европейским корреспондентом и хотел бы узнать ваше мнение о результатах конгресса.

– О, они весьма интригуют, – с готовностью улыбнулся Талбот.

Ему было лет сорок, строен, щеголевато одет, а его глаза лучились обаянием (если он, конечно, этого хотел). Говорил он с безмятежными, музыкальными интонациями, и нетрудно было представить, как он блистает в университетской аудитории. Его деймоном была голубая попугаиха-макао.

– Рискну предположить, что многие будут удивлены внезапным назначением патриарха на новый и довольно высокий пост… Однако мне довелось беседовать с ним, и я готов подтвердить, что этот человек – сама простота и доброта. Я считаю, что очень мудро было доверить руководство Магистериумом святому, а не чиновнику.

– Святому? Ах, да… я, кажется, слышал, что его называют святым Симеоном. Это просто дань уважения?

– Да, Патриарх Высокой Порты носит титул святого ex officio[11].

– Значит, президент нового совета фактически станет и главой всей Церкви с тех пор, как Кальвин отказался от папского престола?

– Совершенно верно. Совет ради этого и был создан.

Пока Талбот говорил, Малкольм делал вид, что старательно конспектирует (а на самом деле записывал в блокноте слова на таджикском – первые, что приходили на ум).

Талбот рассеянно поднял пустой стакан и снова поставил.

– О, прошу прощения! – спохватился Малкольм. – Вы позволите предложить вам что-нибудь выпить?

– Благодарю вас. Я буду кирш.

Малкольм помахал официанту.

– Так, по вашему мнению, главенство одного лидера – лучшая форма правления, которую мог избрать Магистериум?

– На протяжении истории человечества все формы правления поочередно поднимаются на поверхность, и снова исчезают. Я не стал бы утверждать, что любая из них принципиально лучше другой. Подобным набором понятий и оценок оперируете вы, журналисты, у нас же, в академической среде, принята другая система.

Тут его улыбка стала особенно обворожительной. Хмурый официант принял у них заказ. Талбот закурил сигару.

– Я читал «Вечного обманщика», – сказал Малкольм. – Книга имела поразительный успех. Вы ожидали такой реакции?

– О, нет, что вы! Ни в малейшей степени. Просто мой роман оказался созвучен времени, поэтому и вызвал некий резонанс… Особенно среди молодой публики.

– Ваше изложение теории универсального скептицизма оказалось необычайно сильным. Как думаете, не в этом ли причина успеха?

– О, мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос.

– Видите ли, я заинтригован. Вы поддерживаете подобный взгляд на мир – и вместе с тем восхваляете человека за его простоту и доброту?

– Но патриарх действительно очень добр. Вы должны встретиться с ним, чтобы понять это.

– Разве для этого не требуется, скажем так, caveat[12]?

Официант принес напитки. Талбот удобно откинулся на спинку стула и дымил сигарой.

– Caveat? – небрежно переспросил он.

– Ну, вы могли бы, например, сказать, что он добрый человек, хотя доброта как таковая – идея довольно спорная.

Раздался хрип репродуктора – на трех языках прозвучало объявление о том, что парижский поезд отправляется через пятнадцать минут. Некоторые посетители поспешно допивали свои напитки и натягивали пальто, озираясь в поисках багажа. Талбот неторопливо потягивал кирш и одобрительно смотрел на Малкольма, словно тот был многообещающим студентом.

– Полагаю, мои читатели в состоянии распознать иронию, – сказал он. – К тому же статья, которую я в ближайшее время напишу для «Журнала моральной философии», будет составлена в несколько более тонких выражениях, чем если бы я писал в «Балтимор обсервер».

Огонек в его глазах, которым сопровождалась эта якобы невероятно тонкая шутка, к сожалению, превратил ее в обычную вульгарность. Малкольм с интересом отметил про себя, что Талбот этого даже не понял.

– А как вы оцениваете качество дебатов на конгрессе? – поинтересовался он.

– Все было вполне предсказуемо. Большинство делегатов были из духовенства, и, естественно, их интересы находятся в церковной сфере: церковное право, литургические вопросы и тому подобное. Однако должен признать, что некоторые ораторы поразили меня широтой кругозора. Например, доктор Альберто Тирамани – кажется, он возглавляет одну из представленных на конгрессе организаций. Необыкновенно острый ум! Но – и я уверен, что тут вы со мной согласитесь, – далеко не всегда сочетается с безупречной ясностью изложения.

Несколько секунд Малкольм очень сосредоточенно писал.

– Недавно мне попалась статья, – сказал он, закончив, – автор которой провел интереснейшее сравнение между правдивостью и независимой природой языка, с одной стороны, и применением судебной клятвы «говорить только правду» – с другой.

– Неужели? Как захватывающе, – отозвался Талбот с иронией, которую распознал бы даже самый недалекий собеседник. – И кто же написал эту статью?

– Джордж Пастон.

– Не думаю, что когда-нибудь слышал это имя, – покачал головой Талбот.

Малкольм пристально за ним наблюдал. Самообладание профессора было поистине удивительным. Талбот сидел в удобной позе, выглядел спокойным, слегка удивленным, и наслаждался сигарой. Зато попугаиха переступила на его плече с ноги на ногу, быстро посмотрела на Малкольма и тут же отвела взгляд.

Дотошный интервьюер снова что-то записал в блокнот.

– Как вы думаете, возможно ли вообще говорить правду?

Талбот оживился.

– Что ж… С чего мне начать? Существует так много…

– Прошу, представьте, что вы обращаетесь к читателям «Балтимор обсервер». Это очень прямые люди, и ответ хотят получить прямой.

– В самом деле? Боже, как это угнетает. Задайте вопрос еще раз.

– Возможно ли вообще говорить правду?

– Нет, – обезоруживающе улыбнулся Талбот. – Лучше объясните им парадокс, скрытый в самом вопросе. Уверен, вашим читателям понравится, если вы сумеете изложить его простыми словами.

– Но разве, находясь в суде, вы не связаны клятвой говорить только правду и ничего кроме правды?

– О, разумеется, я приложу все усилия, чтобы выполнить требования закона.

– Меня очень заинтересовала та глава в «Вечном обманщике», где речь идет о деймонах, – продолжал Малкольм.

– Рад это слышать.

– Знаете книгу Готфрида Бранде «Гиперхоразмийцы»?

– Я о ней слышал. Это что-то вроде бестселлера, так? Не уверен, что когда-либо держал ее в руках.

Деймон-макао явно чувствовал себя не в своей тарелке. Аста сидела у Малкольма на коленях, не шевелясь и не отрывая взгляда от попугая. Малкольм чувствовал, как она напряжена.

Талбот допил кирш и посмотрел на часы.

– Что ж, наша беседа была необыкновенно интересной, но я вынужден откланяться. Не хотелось бы опоздать на поезд. Доброго вечера, мистер Петерсон.

Он протянул руку. Малкольм встал, чтобы пожать ее, и посмотрел в упор на голубую попугаиху, которая на мгновение встретилась с ним глазами, но тут же отвернулась.

– Благодарю вас, профессор, – сказал Малкольм. – Bon voyage.

Талбот набросил на плечи твидовое пальто цвета ржавчины, поднял большой чемодан и, быстро кивнув, удалился.

– Ничья, – прокомментировала Аста.

– Не думаю. Скорее, победа за ним. Посмотрим, куда он пойдет на самом деле.

Быстро изменив внешность в гардеробной с помощью пары очков в толстой оправе и черного берета, Малкольм с Астой на плече вышел на улицу, омытую дождем. В воздухе висела тяжелая морось. Люди быстро шагали мимо, спрятавшись под шляпами или капюшонами. Черные грибы зонтов загораживали обзор, но ярко-голубого макао так просто не спрячешь.

– Вон она, – указала Аста.

– Что и требовалось доказать – вокзал находится в другой стороне.

Свет магазинных витрин бросал яркие отблески на деймона-попугая, но Талбот шел быстро, и Малкольму приходилось спешить, чтобы не потерять его из виду. Профессор делал именно то, что делал бы и сам Малкольм, если бы знал, что за ним следят: проверял в отражениях, что творится позади; резко замедлял шаг и снова ускорялся, переходил улицу за секунду до того, как сменится сигнал светофора.

– Давай я за ним пойду, – предложила Аста.

Преследовать человека гораздо проще, если заниматься этим вдвоем, но Малкольм покачал головой. Много народу – на такой улице это будет слишком заметно.

– Вон он, гляди.

Талбот свернул в узкую улочку, где, как им было известно, находился «Дом справедливости». Мгновение спустя он пропал из виду. Малкольм за ним не пошел.

– Ты действительно думаешь, что он выиграл? – спросила Аста.

– Талбот гораздо умнее Бенни Морриса. Зря я пытался его подловить.

– Ну, она его все равно выдала.

– Что ж, возможно, ничья. Но все равно держался он неплохо. Идем, выберем поезд. Пора убираться отсюда, пока у нас не начались проблемы.

* * *

– Мэтью Полстед, – сказал Талбот. – Из Дарем-колледжа, историк. Я его сразу узнал. Почти наверняка их агент. Он знал, что я связан с тем болваном-полицейским, который… гм, допустил инцидент на реке. Все это подтверждает, что записи Хассаля у них. Да и весь его остальной багаж.

Марсель Деламар бесстрастно слушал, глядя на посетителя поверх полированного стола.

– Вы себя чем-нибудь выдали? – осведомился он.

– Нет, не думаю. У него острый ум, но в остальном он остолоп.

– Не знаю такого слова.

– Деревенский дурень. Фундаментальный тупица.

Деламар знал, что, согласно философии Талбота, ничего фундаментального не существует, но спорить с оксфордцем не стал. Если бы в его мире существовало понятие «полезный идиот», оно бы идеально подошло, чтобы выразить его мнение о Талботе. Попугаиха смотрела на белую сову, прихорашивалась, чистила перышки, наклоняя головку то в одну сторону, то в другую. Сова сидела, закрыв глаза, и не обращала на нее никакого внимания.

Деламар придвинул к себе блокнот и взял серебряный карандаш.

– Можете его описать?

Талбот мог – и описал в деталях, довольно подробно и точно. Деламар все тщательно и быстро записал.

– Откуда он узнал о вашей связи с тем полицейским? – спросил он.

– Это еще предстоит выяснить.

– Если Полстед и правда так недалек, как вы считаете, значит, ваш агент действовал неосторожно. Если же он был осторожен, то этот человек гораздо умнее, чем вы думаете. Так как же все обстоит на самом деле?

– Ну, я, возможно, сделал слишком большой акцент на…

– Неважно. Спасибо, что зашли, профессор. Меня ждут дела.

Он встал. Талбот взял пальто и чемодан и вышел, чувствуя себя неявно, но остро униженным… Впрочем, философия вскоре ему помогла и неприятное ощущение рассеялось.

* * *

На вокзале Малкольм увидел толпу расстроенных путешественников, который слушали железнодорожного служащего. Тот пытался им объяснить, почему они (а значит, и Малкольм с Астой) не могут сесть на поезд, следующий в Венецию и Константинополь. Состав и так был уже переполнен, когда целый вагон в последнюю минуту реквизировали для нового президента Верховного совета. Пассажиры, купившие места в злосчастном вагоне, смогут уехать на таком же поезде, но завтра. Железнодорожная компания честно пыталась найти дополнительный вагон, но ни одного свободного не оказалось, и теперь ее сотрудники бронировали номера в близлежащих отелях, чтобы разочарованные пассажиры могли там переночевать.

Все громко жаловались.

– Целый вагон?!

– А ведь говорили, что он скромный, смиренный человек. Ага! Стоило получить титул, как он тут же превратится в чванливое чудовище!

– Нет-нет, нельзя его в этом винить. Это все окружение патриарха, это они настаивают на новых привилегиях.

– Да, но распоряжение-то пришло от префекта секретариата!

– Вот удивительно – учитывая, как хорошо было организовано все остальное…

– Абсурд! Исключительная бесцеремонность!

– У меня завтра в Венеции чрезвычайно важная встреча! Да вы вообще знаете, кто я такой?

– Они должны были подумать об этом заранее!

– Зачем ему, во имя Господа, понадобился целый вагон?

И так далее.

Малкольм просмотрел доски с расписанием, но до завтра никаких поездов больше не было – за исключением местных, в окрестные городки, и еще одного, в Париж, который отправлялся незадолго до полуночи. Но в Париж ему ехать было решительно незачем.

Аста тоже оглядывалась по сторонам.

– Никого опасного не вижу, – сообщила она. – Талбот же не на этот поезд собирался?

– Думаю, он отправится в противоположном направлении. Наверняка сядет на тот поздний, в Париж.

– Будем ждать, пока нам найдут комнату?

– Ну, вот еще. – Малкольм глядел, как к толпе пассажиров бегут еще трое служащих с буклетами, папками и листами бумаги. – Они собираются составлять списки, чтобы знать, кого куда поселили. Нам лучше оставаться в тени.

И с чемоданом в руке, рюкзаком за спиной и Астой, бежавшей рядом, он тихо ускользнул с вокзала и отправился искать себе пристанище на ночь.

* * *

Президент Верховного совета Магистериума, патриарх Высокой Порты, святой Симеон Пападакис сознавал, что стал причиной всех этих неприятностей, а потому разместился в своем единоличном вагоне с чувством глубокого внутреннего неудобства.

– Знаете ли, Михаил, мне это совсем не нравится, – заметил он своему капеллану. – Это несправедливо. Я пытался возражать, но они меня не слушают.

– Понимаю, ваше святейшество. Но это исключительно ради вашей безопасности и удобства.

– Но это неправильно! Мне так неудобно, что я стал причиной серьезных неудобств для остальных пассажиров. Это всё достойные люди, приехавшие по святому делу, у них важные встречи, пересадки… Нет, это неправильно, так нельзя.

– Однако как новый президент…

– Ох, я не знаю… Я должен был проявить большую твердость. Надо было начинать сразу в том ключе, в котором я намерен продолжать дальше. В простоте, а не в тщеславии! Неужели наш Спаситель, да будет имя Его благословенно, согласился бы сидеть отдельно от Своих собратьев? Они должны были сначала спросить меня, прежде чем устраивать всю эту неразбериху. А я должен был топнуть ногой!

Капеллан посмотрел на ноги святого патриарха, но тут же отвел взгляд. На старике были чиненые-перечиненые черные ботинки, которые он носил каждый день, и галоши. К тому же, что-то его беспокоило – казалось, он никак не мог найти удобное положение для ног.

– Вам неудобно сидеть, ваше святейшество?

– Всё эти галоши… наверное, не стоило…

Но, как и все его слуги, капеллан знал, что патриарха мучают боли в ноге. Патриарх старался не хромать на людях и ни словом не упоминал о боли, но иногда усталость брала свое. Пожалуй, стоит уже посоветоваться с врачом, подумал капеллан.

– О, конечно. Позвольте, я помогу вам их снять? Они не понадобятся до самого прибытия.

– Благодарю вас, вы так добры.

– Однако разрешите заметить, ваше святейшество, – сказал капеллан, осторожно освобождая старика от резиновых бот, – целый вагон, выделенный для президента Верховного совета, чем-то напоминает церемонии и ритуалы нашей святой церкви как таковой. Он подчеркивает естественную дистанцию между…

– Нет-нет, ничего общего здесь нет. Церковные ритуалы, литургия, музыка, облачения, иконы – это свято и неприкосновенно. Они воплощают саму идею святости! И они поддерживали веру во всех минувших поколениях. А вот так взять и реквизировать целый вагон… и оставить бедных людей мокнуть под дождем. Это плохо, Михаил, очень плохо. Я не должен был этого допустить.

Все это время на почтительном отдалении вился молодой человек в темном костюме и с гладко зализанными волосами. Когда патриарх благополучно избавился от галош, он почтительно выступил вперед и поклонился.

– Жан Вотель, ваше святейшество. Благословением Божиим я – ваш новый секретарь по делам Совета. Если вы устроены удобно, я возьму на себя смелость обсудить подготовку к празднованиям в честь вашего восшествия на новый пост. Есть и еще один вопрос…

– К празднованиям? Каким еще празднованиям?

– Естественные выражения народного ликования, ваше святейшество. Это будет достойное…

– Святые небеса! Я ничего подобного не ожидал.

За спиной нового секретаря уже маячили другие люди, незнакомые, но ужасно занятые: они размещали на багажных полках коробки, папки, чемоданы. На всех лицах лежала та же печать компетентности и рвения, какой была отмечена физиономия юного Вотеля.

– Кто все эти люди? – слабо спросил патриарх.

– Ваш новый штат. Когда поезд тронется, я представлю вам их поименно. Мы приложили немалые усилия, чтобы собрать такую талантливую команду.

– Но у меня уже есть… штат, – старик беспомощно посмотрел на капеллана, который только молча развел руками.

Поезд вздрогнул и поплыл мимо платформы, все еще запруженной пассажирами.

* * *

Малкольму удалось найти недорогой ночлег недалеко от озера – отель «Рембрандт». Он зарегистрировался под одним из своих псевдонимов, отыскал на четвертом этаже свою комнату, оставил там чемодан и отправился на поиски места, где можно было бы поужинать. В его чемодане не было ничего незаконного, но он все равно вырвал у себя волосок и прилепил между дверью и косяком, чтобы узнать не заходил ли кто-нибудь в номер в отсутствие хозяина.

В доме рядом с отелем обнаружился небольшой бар, и Малкольм заказал pot-au-feu[13].

– Жаль… – начал он.

– Мне тоже очень жаль, – подхватила Аста. – Но что уж теперь…

– «Ушел искать твое воображение». Уже одно то, что тебе пришлось это прочесть… Что он мог иметь в виду, а?

– Именно то, что написал. Он чувствовал, что они оба… Ну, не знаю, – унижены… стали меньше, хуже из-за этого ее нового образа мыслей. Как будто часть Лиры куда-то пропала. Возможно, она и правда больше не верит в воображение, и отчасти из-за Талбота. Вот он и отправился искать ее воображение.

– Но не могла же она воспринимать этого шарлатана всерьез!

– Очень многие именно так его и восприняли. Его ход мысли очень едкий, разъедающий. Портит все, чего касается. Он что-то говорил конкретно о воображении?

– Нет. Но иногда он использует слово «воображаемый» в пренебрежительном, если не сказать оскорбительном ключе, как бы в кавычках, – чтобы даже до читателей «Балтимор обсервер» дошло: месье выражает иронию. Что ты чувствовала, когда говорила с Пантелеймоном в Оксфорде?.

– Le soleil noir de la Mélancolie[14]. Он не говорил прямо, но я почувствовала.

– Точно такое же впечатление произвела на меня Лира, когда мы с ней снова встретились. В юности она была горячей, дерзкой, даже наглой, но даже тогда в ней таилась какая-то печаль, не находишь?

Официант принес еду. Малкольм огляделся. В углу обеденного зала за маленьким столиком в одиночестве сидел худой, хрупкий на вид человек средних лет в потрепанной одежде и очках в тонкой, много раз чиненной оправе. Возможно, он был из Центральной Азии. Перехватив взгляд Малкольма, он тут же отвернулся.

– Интересно, – заметила Аста. – Он разговаривает со своим деймоном на таджикском.

– Может быть, делегат конгресса?

– Возможно. Но если так, кажется, он недоволен его результатами. Но, возвращаясь к Талботу… Думаю, одна из причин его популярности заключается в том, что его стилю очень легко подражать в студенческом сочинении.

– Ну, или на трибуне. И я уверен, что «Гиперхоразмийцев» он читал. Просто не захотел признаться.

– Вот причины их популярности понять уже труднее.

– Не скажи, – возразил Малкольм. – Захватывающая история о том, как быть эгоистом и не стыдиться этого. Очень соблазнительная позиция для многих.

– Но ведь не для Лиры?

– Мне трудно представить, чтобы она могла даже поверить в такое. Но факт остается фактом: эта книга плохо на них повлияла. Причинила вред и ей, и Пану.

– Но это влияние явно не единственное…

Аста лежала на столе, подобно сфинксу, наполовину закрыв глаза. Они с Малкольмом общались то шепотом, то мысленно; ни один не смог бы точно сказать, кому принадлежала та или иная реплика. Жаркое оказалось отличным; вино, которое пил Малкольм, – сносным; в зале было тепло и удобно. Здесь так и хотелось расслабиться, но они с Астой не позволяли друг другу задремать.

– Он снова на нас смотрит, – прошептала она.

– А что, раньше уже смотрел? По-моему, это мы на него таращились.

– Он любопытный. И нервный. Может, поговорить с ним?

– Нет. Я респектабельный швейцарский бизнесмен, заехал далеко от дома, чтобы демонстрировать образцы продукции местным розничным торговцам. Маловероятно, чтобы он меня чем-то заинтересовал. Продолжаем наблюдать, но скрытно.

Трапеза таджика была более чем скромной, и есть он старался как можно медленнее. По крайней мере, так показалось Асте.

– Возможно, он старается побыть тут подольше, потому что тут тепло, – заметил Малкольм.

Он закончил ужин и расплатился, а таджик все еще сидел за столом и проводил их взглядом, когда они с Астой уходили. Закрывая за собой дверь, Малкольм еще раз встретился с ним глазами: лицо незнакомца было хмурым.

Малкольм успел замерзнуть и устать. В их комнату никто не входил: волосок на двери был на месте. Забравшись в постель, он немного почитал перед сном «Джахана и Рухсану». Аста дремала рядом на подушке.

* * *

В два часа ночи в дверь постучали. Оба сразу проснулись, хотя стук был очень тихий. В следующую секунду Малкольм уже стоял у двери.

– Кто там? – прошептал он, не открывая.

– Сударь, мне нужно с вами поговорить.

Голос, без сомнения, принадлежал таджику. Он говорил по-французски, как Малкольм, но акцент чувствовался даже в шепоте и через дверь.

– Одну минуту, – Малкольм надел рубашку и брюки и постарался отпереть дверь как можно тише.

На пороге действительно стоял тот незнакомец из бара. И он был напуган. Змея-деймон, обвившаяся вокруг его шеи, пристально вглядывалась в темный коридор за спиной. Малкольм впустил гостя, запер дверь и указал на единственный стул. Сам он сел на кровать.

– Кто вы? – спросил он.

– Мое имя Мерзад Каримов. Сударь, вы – Полстед?

– Да. Но зачем вам это знать?

– Я должен предупредить вас о Марселе Деламаре.

– Откуда вы знаете Деламара?

– Я имел с ним дело. Он мне до сих пор не заплатил, и я не могу уехать, пока не получу свои деньги.

– Вы сказали, что хотите меня предупредить. О чем?

– Он узнал, что вы в городе, и приказал выставить патрули на всех дорогах, на вокзале и на паромах. Он хочет вас схватить. Мне сказал об этом человек, с которым я подружился в La Maison Juste, и он мне сочувствует. Я думаю, вам нужно немедленно уезжать: в окно я видел, что полиция обыскивает окрестные дома. Я не знаю, что делать.

Малкольм подбежал к окну, встал сбоку, чуть-чуть отодвинул ветхую занавеску и осторожно выглянул наружу. В конце улицы происходило какое-то движение, внизу, под фонарем, о чем-то переговаривались трое в полицейской форме. Он опустил занавеску.

– Что ж, месье Каримов, – улыбнулся он. – Половина третьего ночи – отличное время, чтобы покинуть Женеву. Я собираюсь угнать лодку. Вы со мной?

Глава 19. Профессор Очевидность

Пантелеймон никогда еще не чувствовал себя таким беззащитным – не считая ужасных первых часов после разлуки с Лирой на берегах мира мертвых. Но даже тогда он не оставался один: с ним было несчастное существо, вырванное из сердца Уилла, – только что появившееся на свет и ничего не знавшее о себе. Пока лодка уносила Уилла и Лиру во тьму, а два деймона дрожали на туманном берегу и жались друг к другу в поисках тепла, Пан пытался все объяснить перепуганному созданию, которое не сознавало ни своего имени, ни формы, ни даже своей способности менять обличья.

И сейчас, путешествуя вверх по Эльбе, через леса и города, Пан часто вспоминал те горькие часы, когда они с деймоном Уилла согревали друг друга, и больше всего на свете мечтал хоть о каком-нибудь спутнике. Пусть бы даже это была Лира. Ну почему они не отправились в дорогу вдвоем? Тогда это было бы приключение, увлекательная история, полная любви и новизны… Что он наделал? Как он мог ее бросить? Как она там, без него? Осталась ли в «Форели», в Годстоу? Или отправилась искать его? А вдруг она попала в беду?

При этой мысли Пан едва не повернул обратно. Но потом вспомнил: все это он делает ради нее. Она лишилась чего-то важного, без чего нельзя жить нормально, и он должен ей это вернуть. Вот ради чего он крался вдоль берега реки, вдоль линий энергопередачи, мимо подстанций, пробирался на баржи, груженные рисом или сахаром, шифером или компостом, стрелой проносился через верфи, порты и набережные, стараясь держаться в тени и жаться к земле, избегая дневного света и оставаясь каждую секунду настороже. Он прятался и от людей, и от деймонов. Кошки не обращали на него внимания, но несколько раз пришлось спасаться бегством от собак, а однажды и от волков.

Наконец, Пан добрался до Виттенберга, и тут перед ним встала по-настоящему серьезная проблема: как отыскать дом Готфрида Бранде? «Как бы поступила Лира? – спросил себя Пан и тут же ответил: – Ну, она, наверное, пошла бы в библиотеку и взяла бы местный справочник или адресную книгу. А если бы там ничего не нашлось, стала бы расспрашивать всех подряд. Известным людям никогда не удается полностью скрыть свой адрес, его наверняка знают почтальоны и местные газетчики. Даже обычные прохожие на улице или на рынке могут подсказать, где живет самый знаменитый из их сограждан. А уж задавать правильные вопросы Лира умела.

Но деймон сам по себе ничего этого не может.

Баржа, которая довезла его до города, причалила к бакену на реке, потому что пристань оказалась забита под завязку. Дождавшись темноты, Пан прыгнул за борт, в ледяную воду, и поплыл к деревьям на ближайшей незастроенной полоске земли. Почва тоже промерзла, в стылом воздухе пахло углем, древесиной и чем-то сладким, похожим на патоку. Незадолго до того, как остановиться, его баржа прошла мимо палаточного городка у стен Виттенберга. Люди готовили ужин на кострах; кое-кто спал, свернувшись под холщовыми покрывалами или навесами из картонных коробок. Сейчас костры все еще горели; Пан учуял дым и целую минуту боролся с соблазном вернуться и посмотреть, что там да как, но потом встряхнулся, так что во все стороны полетели брызги воды, и побежал прочь от реки, в город.

Он жался к стенам и внимательно смотрел по сторонам. Улицы были узкие; газовые фонари светили мягко, отбрасывая неглубокие тени. Никогда еще Пан не двигался так осторожно. То и дело он замирал в каком-нибудь переулке или под навесом церковного крыльца, дожидаясь, пока все прохожие скроются из виду. Открытые пространства вроде скверов и рыночных площадей он обходил по самому краю. На его счастье, прохожих попадалось немного: Виттенберг явно был добропорядочным городом, его жители рано ложились спать и не одобряли развлечений. Все сверкало чистотой; даже мусор был аккуратно рассортирован в подписанные муниципальные баки.

«Нет, это невозможно», – подумал Пан. Как понять, где живет этот Бранде, если никому не задавать вопросов? А если он обратится к кому-то с вопросом, то выдаст себя, и тогда конец. Сомнения усиливались с каждой минутой… но вдруг Пан заметил, что думает о другом. Предположим, он отыщет автора «Гиперхоразмийцев» и встретится с ним. Но что дальше? И почему он до сих пор об этом не задумывался?

Пан забрался под куст самшита на треугольной лужайке, от которой расходились три дороги. Район был жилой – вокруг он видел высокие аккуратные дома, церковь с колокольней и большой парк с какими-то постройками. Все деревья, и на лужайке, и в парке, стояли голыми – пройдет еще некоторое время, прежде чем весна пробудит в них новую жизнь. Пан замерз, устал и отчаялся; сейчас ему как никогда хотелось к Лире на руки, свернуться калачиком на коленях или прижаться к груди. Как глупо, как безрассудно он поступил! Как мелочно, эгоистично и высокомерно! Он был в ужасе от того, что натворил. Он ненавидел себя.

На стене парка, через дорогу, была какая-то вывеска. Она пряталась в тени высокой сосны, а фонарей поблизости не было. Но тут мимо проехал трамвай, и в отблесках его фар и света, льющегося из окон, Пан прочитал: «St Lucia Schule für Blinde».

Школа для слепых!

Как только трамвай повернул за угол, Пан метнулся через дорогу, вспрыгнул на стену, а оттуда перескочил на ветку сосны. Там он свернулся калачиком в уютной развилке ветвей и минуту спустя крепко заснул.

На рассвете он отправился на разведку – осмотреть территорию школы и другие постройки. Школа оказалась небольшой, но ухоженной и аккуратной, как и весь город. Главное здание было кирпичным и простым, почти аскетичным. В утреннем свете оно так живо напоминало колледж Святой Софии, что Пана вновь охватила мучительная тоска по дому. По другую сторону от главного здания обнаружился опрятный садик. В это время года тут ничего не зеленело и не цвело, но в центре журчал фонтанчик, а усыпанная гравием дорожка вела к главным воротам.

Пан еще не составил плана действий, но решил так: здесь его никто не увидит, значит, и опасаться нечего, а когда настанет подходящий момент, он что-нибудь придумает. Отыскав невысокую, но плотную живую изгородь, тянувшуюся вокруг подстриженного газона, он устроился под ветками и стал наблюдать. Главное здание было видно отсюда все целиком.

Вскоре он понял, что это школа-интернат для девочек. Пан представлял себе распорядок дня в таких заведениях, а потому спокойно сидел, слушал и нюхал. Первый удар колокола возвестил, что пора вставать, второй – что настало время завтрака. До Пана доносились женские голоса, стук ножей и вилок о фарфоровые тарелки и вкусные запахи тостов и кофе. Ставни на окнах общей спальни распахнулись, внутри зажегся свет. За окнами сновали взрослые. После завтрака ненадолго наступила тишина, а потом, уже из другой части здания, послышалось пение – ученицы пели гимн. Все это было так знакомо!

Рано или поздно девочки выйдут на прогулку, и тогда он воспользуется любой возможностью, какая подвернется. А до тех пор оставалось время исследовать школьную территорию. За живой изгородью продолжалась каменная стена, отгораживавшая школу от улицы; из-за нее доносился городской шум. Если придется бежать, можно будет перепрыгнуть здесь, хотя Пану не хотелось выскакивать под ноги пешеходам или на трамвайные пути. Нужно отыскать местечко потише, такое, где он точно никому не попадется на глаза. И вскоре оно нашлось – за деревянным сараем, где хранились садовые инструменты.

Но пока лучшим укрытием оставалась живая изгородь. Пан вернулся туда и обнаружил нечто любопытное. За стволом большой сосны кто-то устроил навес из веток и листьев. Со стороны школы его не было видно, и тропа так заросла, что взрослый человек туда бы не пробрался. Другое дело – девочка, особенно худышка. Пан осмотрел убежище и обнаружил жестяную шкатулку, спрятанную под кучей сухой листвы. Шкатулка была заперта и весила как тяжелая книга. Неужели это чей-то секретный дневник? Но как слепая девочка может писать в дневнике, если она ничего не видит?

Тут зазвонил колокол. Пан поспешно закопал шкатулку обратно в листья и забрался на дерево неподалеку.

Долго ждать не пришлось. Хозяйка шкатулки и впрямь оказалась худощавой девочкой лет четырнадцати, с деймоном-шиншиллой. Темноволосая, в синей хлопчатой юбке, такой же блузке и белом переднике, перепачканном краской. Коленки исцарапаны в кровь – наверное, о кусты, сквозь которые приходилось продираться к тайному убежищу.

Пан смотрел, как она на ощупь разгребает листья, достает шкатулку и отпирает ее ключиком на цепочке, висевшем на запястье. Достав потрепанную книгу, действительно толстую, как и предположил Пан, девочка раскрыла ее и села спиной к стволу. А вот о чем он не догадался, так это о том, что книга была напечатана специальным выпуклым шрифтом для слепых и именно поэтому была такой толстой. Водя рукой по странице, девочка что-то шептала крошке-деймону, примостившемуся у нее на плече. Пан сообразил, что она читает ему вслух. Не прошло и минуты, как оба погрузились в чтение и перестали замечать, что происходит вокруг.

Пану стало совестно за ними шпионить. Он спустился с дерева и принялся точить когти о ствол – достаточно громко, чтобы его услышали. Девочка и ее деймон испуганно вскинули головы.

– Простите за вторжение, – сказал Пан на немецком.

Они с Лирой несколько лет пытались освоить этот язык, и в конце концов стали заучивать наизусть стихи на немецком, после чего дело пошло на лад.

– Кто вы? – шепотом спросила девочка.

– Всего лишь деймон, – ответил он. – Моя девочка тут неподалеку, смотрит, не идет ли кто.

– Так вы не слепые? Что же вы тут делаете?

– Просто зашли посмотреть. Меня зовут Пантелеймон. А вас?

– Анна Вебер. И Густаво.

– Можно мне с вами посидеть?

– Да, если ты скажешь, какой ты формы.

– Я… – Пан запнулся. Оказалось, он не помнит нужного слова по-немецки.

Деймон-шиншилла ничего не видел, как и девочка, но остальные чувства у него были очень остры. Они с Паном потерлись носами друг о друга. Густаво засопел, задергал ушами, а потом что-то шепнул Анне. Та кивнула.

– Marder[15], – сказала она.

– О, точно! – вспомнил Пан. – А что вы читаете?

Девочка покраснела от смущения. «Интересно, понимает ли она это?» – подумал Пан.

– Любовный роман, – ответила она. – Только об этом никому не следует знать, потому что… ну, это вроде как книга для взрослых. Поэтому я ее тут прячу. Мне подруга дала почитать.

– И мы много читаем. Мы с Лирой.

– Какое необычное имя!

– А вы читали «Гиперхоразмийцев»?

– Нет! Но очень хотим прочесть! Но в школе не разрешают. Когда одна девочка принесла эту книгу, у нее были жуткие неприятности. Ты ведь знаешь, что автор живет в нашем городе?

Пан задрожал, не веря своей удаче.

– Что, правда? А где именно?

– Конечно, правда! Это все знают! Люди со всего света приезжают, чтобы встретиться с ним.

– А как найти его дом?

– На улице за главной церковью. Говорят, он никуда не ездит и все время сидит дома. Но он такой знаменитый, что люди сами к нему приезжают.

– А почему в школе запрещают его читать?

– Потому что он опасен, – ответила Анна. – Многие так считают. Но это так захватывающе звучит! А вы с вашей… с Лирой… вы его читали?

– Да. И не сошлись во мнениях.

– Вот было бы здорово послушать, что она о нем думает! Эта книга и правда такая интересная, как говорят?

– Да, но…

И тут зазвонил колокол. Анна поспешно захлопнула книгу и нащупала у себя под боком жестяную шкатулку.

– Надо идти, – сказала она. – Нам нельзя опаздывать. А вы еще придете?

– Если сможем. Я бы с радостью! А ты не знаешь, как выглядит этот дом, где живет Бранде? Ох, прости! Вот я дурак!

– Ну, как выглядит, я, конечно, не знаю, но у него есть имя. Он называется «Кауфмансхаус». Его тут все знают.

Быстро и ловко заперев шкатулку на ключ, Анна затолкала ее под кучу листьев, крикнула: «Пока!» – и полезла обратно через кустарник.

Пану было не по себе из-за того, что пришлось ее обмануть. Если они с Лирой когда-нибудь помирятся, то приедут сюда вместе и обязательно навестят Анну. Привезут ей книг. Но зато какая удача! Пан не помнил такого со времен Троллезунда, где они с Лирой совершенно случайно обрели двух лучших союзников, о каких можно было только мечтать, – аэронавта Ли Скорсби и бронированного медведя Йорека Бирнисона. Тогда у Пана возникло чувство, что они с Лирой особенные, что за ними приглядывает какая-то высшая сила, – и вот теперь это чувство вернулось вновь.

Прокравшись через территорию школы к заранее присмотренному месту, Пан запрыгнул на крышу садового сарая, а оттуда на стену. Узкий переулок за стеной казался безлюдным, но с главной улицы по другую сторону школы доносился шум машин. Лучше было бы дождаться темноты, и Пан это понимал; но ему так хотелось спрыгнуть прямо сейчас – и помчаться со всех лап!

Вот только куда? Анна сказала, что дом стоит за главной церковью. Пан огляделся, но мало что увидел: высокие дома закрывали обзор. Крадучись и озираясь, Пан двинулся по верху стены и вернулся туда, где прошлым вечером проник на территорию школы. Сквозь голые ветви деревьев, росших на треугольном газоне, открылся вид на две квадратные башни из светлого камня с черными куполами. Может, это и есть та самая церковь?

Лапы сами оттолкнулись от стены, и прежде, чем Пан успел себе напомнить, что это неразумно, понесли его по улице – в тот самый момент, когда на путях разъезжались два встречных трамвая. Один или два пешехода заметили его и заморгали, затрясли головами, но Пан мчался так быстро, что отчетливо разглядеть его никто не смог. Еще секунда, и он вскарабкался по стволу старого кедра и исчез из виду. Осторожно посмотрев вниз, он увидел, что прохожие как ни в чем не бывало идут по своим делам. Должно быть, решили, что это обман зрения.

Перебравшись повыше и обогнув ствол, Пан стал искать взглядом башни главной церкви – и вскоре нашел. Может, удастся добраться туда по крышам. Дома были высокие и узкие и, похоже, стояли вплотную друг к другу, а все подъезды выходили прямо на улицу: садиков перед домами, как в английских городах, здесь не было. Метнувшись через дорогу, Пан нырнул в переулок и взобрался по водосточной трубе на черепичную крышу. Отсюда в бледном солнечном свете было видно не только церковь, но и много других высоких зданий, а самого Пана снизу никто бы не увидел. Почти как в старые добрые времена, на крыше Иордан-колледжа. Пан прилег вздремнуть у теплого дымохода и во сне увидел Лиру.

* * *

– Виттенберг! – торжествующе воскликнул Оливье Бонневиль.

Удержаться и промолчать он не смог, да и зачем? Ведь он был совершенно один в каюте старого речного парохода, да еще и расположенной над машинным залом. Лязг, свист и грохот, доносившиеся снизу, заглушили бы его голос, даже если бы снаружи кто-то подслушивал.

Бонневиль следил за Пантелеймоном с помощью алетиометра с того самого вечера, когда впервые увидел его на берегу реки. Поглядывал урывками, не дожидаясь, когда его опять стошнит. Вскоре стало понятно, что деймон Лиры идет вдоль Эльбы. Бонневиль тут же отправился поездом в Дрезден – выше от того места, где сейчас находился Пан, – и снял каюту на этом пароходике (которому, без сомнения, очень скоро предстояло отправиться в утиль). Пароход курсировал по реке между Прагой и Гамбургом. На подходе к Мейссену Бонневиль решил снова проверить, как дела, – и увидел, как Пан взбирается на крышу какого-то дома и смотрит долгим взглядом на церковь с двумя башнями. Зрелище было знакомое: гравюра с изображением знаменитой Виттенбергской церкви висела в кабинете Марселя Деламара.

Быстро перебрав бумаги, разбросанные по койке, Бонневиль откопал расписание пароходной компании. Мейссен был в шести часах от Виттенберга. Не так уж и далеко.

* * *

С крыши на крышу! Как же он раньше до этого не додумался! Старые дома действительно стояли впритык друг к другу, а если и были разделены, то совсем узкими переулочками. Да и прохожие редко смотрели вверх – их интересовало только то, что находилось под ногами и вокруг: машины, кафе, витрины магазинов. Пан не боялся высоты – наоборот, его всегда так и тянуло забраться повыше. Итак, решено: дальше он пойдет по крышам!

И обзор отсюда был просто отличный. Пан мог охватить взглядом целый район, оставаясь для всех невидимым. Вскоре после полудня он отыскал дом, который выглядел многообещающе: прямо за главной церковью, как и сказала слепая девочка. Спустившись по водосточной трубе дома напротив и поглядев через улицу, Пан убедился, что не ошибся: над парадным входом красовалась медная табличка с готическими буквами: «Das Kaufmannshaus». Улица была очень тихая – ни прохожих, ни машин. Пан рискнул и перебежал на другую сторону, юркнул в переулок за три или четыре дома от нужного, снова залез наверх по трубе и в считаные секунды домчался до цели.

Крыша дома Готфрида Бранде оказалась более крутой, чем соседние, но цепляться когтями за черепицу было нетрудно. Пан перебрался через конек, мимо высоких кирпичных труб, и спустился на карниз с другой стороны.

В саду кто-то играл.

Сад за домом – это уже само по себе было удивительно: до сих пор Пан в Виттенберге не видел ни одного. Самое большее – мощеный дворик. Но на заднем дворе «Кауфмансхауса» был квадратный газон, росло два-три деревца и стоял летний домик. Девочка бросала мяч в деревянную стену домика, ловила его, сделав оборот кругом, и снова бросала. Некоторое время Пан слушал равномерный стук мяча и довольные вздохи, означавшие, что поймать удалось, а иногда – разочарованное шипение, из которого следовало, что мяч упущен. Деймон у девочки был такой маленький, что Пан пока не мог его разглядеть: какой-то маленький зверек копошился на газоне. Может быть, мышка.

Был ли смысл еще чего-то ждать? Нет, конечно! Пан посмотрел вниз в поисках водосточной трубы и обрадовался, обнаружив, что задняя стена дома покрыта плющом. Миг – и он уже спускался вниз по его веткам, бесшумно и осторожно, то и дело поглядывая на девочку. Та его не замечала. Но в тот момент, когда он спрыгнул на покрытую гравием дорожку, она снова бросила мяч, повернулась, да так и застыла, не закончив оборота.

Мяч ударил ее в плечо и упал на траву. Девочка подняла его и, как ни странно, отвернулась, чтобы снова бросить. Она точно видела Пана, но почему-то предпочла проигнорировать.

Пан все еще стоял у стены дома, под высоким окном. А девочка снова и снова бросала мяч, не обращая на Пана никакого внимания. Тогда он перешел дорожку – тихо, не задев ни камешка, – пробежал по траве и уселся в тени дома, всего в нескольких шагах от девочки. Теперь она могла его видеть, даже не поворачивая головы, но все равно продолжала притворяться, что никого не замечает.

Она была светловолосая и стройная, лет пятнадцати, с застывшей на лице недовольной гримасой. На лбу виднелись две морщинки, говорившие о том, что девочка часто хмурится. Одета она была в парадное белое платье с рукавами-фонариками, слишком детское для нее, а сложная прическа, в которую были собраны ее волосы, наоборот, казалась слишком взрослой. Все в этой девочке было каким-то несуразным, неуместным, и, очевидно, она сама это понимала.

Бросок, удар, оборот – и мяч опять у нее в руках.

Ее деймон-мышонок увидел Пана и двинулся было ему навстречу, но девочка заметила и шикнула на него. Деймон остановился и отполз обратно.

Бросок, удар, оборот… мяч падает в траву.

– Здесь живет Готфрид Бранде? – спросил Пан.

– Допустим, и что с того?

Девочка наклонилась и подобрала мяч.

– Я проделал долгий путь, чтобы встретиться с ним.

– Он не станет с тобой говорить.

– Откуда ты знаешь?

Девочка пожала плечами, бросила мяч и на сей раз поймала.

– А почему ты играешь в такую детскую игру? – полюбопытствовал Пан.

– Потому что он мне за это платит.

– Что? Но зачем?

– Думаю, ему это нравится. Он смотрит на меня из окна. Правда, сейчас он работает, но ему приятно слышать звуки.

Пан посмотрел на дом. Казалось, внутри никого нет… но окно первого этажа, выходившее в сад, было чуть приоткрыто.

– А наш разговор он слышит?

Девочка снова пожала плечами и бросила мяч об стену.

– Почему он не захочет со мной говорить? – спросил Пан.

– Да он на тебя даже не взглянет. И вообще, что ты тут делаешь один? Это ненормально! Где твой человек?

– Она потеряла воображение, а я его ищу.

– Думаешь, оно у него?

– Думаю, он его украл.

– И зачем оно ему понадобилось?

– Не знаю. Об этом и хочу его спросить.

Девочка смерила Пана презрительным взглядом. Последние лучи водянистого света едва касались верхушек двух деревьев. В тени дома, накрывавшей газон, становилось все холоднее.

– Как тебя зовут? – спросил Пан.

– Не твое дело. Ох, нет, все это слишком странно даже для меня.

Девочка бросила меч, отвернулась и, сгорбившись, села на крыльцо летнего домика, а деймон-мышонок взбежал по ее руке и зарылся в волосы.

– Он тебе платит, чтобы ты играла целый день, с утра до вечера? – спросил Пан.

– На остальное он уже рукой махнул.

Пан не понял, что она имела в виду, а девочка явно не собиралась ничего объяснять.

– Так он сейчас дома?

Девочка раздраженно вскинула голову.

– Ох, да сколько можно! Конечно, дома! В кабинете. Вон то открытое окно.

– А кто-то еще, кроме него, в доме есть?

– Конечно! Там прислуга. Слушай, может, уже поверишь мне, что у тебя ничего не выйдет?

– Почему ты так уверена?

Девочка тяжело вздохнула, словно вопрос был настолько глупым, что не заслуживал ответа. Отвернувшись, она снова сгорбилась, обхватила колени и опустила голову на руки. Из ее сложной прически на Пана уставились блестящие черные глазки.

– Убирайся, – пробормотала девочка, не поднимая головы. – Хватит с нас призраков. Думаешь, ты первый? Они всё возвращаются, а он молчит. Не говорит ни слова.

Пан опять ничего не понял, но ему захотелось узнать об этой недовольной девочке больше – гораздо больше! Лире тоже стало бы интересно, подумал он. Но Лира сумела бы ее разговорить, а он не может.

– Спасибо, – тихо сказал он, повернулся и побежал через газон.

В окне кабинета уже зажегся свет – или, может быть, Пан только теперь это заметил, потому что на дворе быстро темнело. Увидев, что окно второго этажа над кабинетом тоже открыто, он взобрался по плющу, юркнул в комнату и очутился в спальне, аскетичной, как монашеская келья: голый дощатый пол, на стенах – ни картин, ни книжных полок, узкая кровать, покрытая тонким, плотно подоткнутым одеялом, на столике у кровати – стакан воды.

Дверь была приоткрыта. Пан выбежал в коридор и спустился по крутой лестнице в темный холл, где обнаружилось еще две двери: одна (судя по запаху капусты) вела в кухню, а из-за другой тянуло дымом от курительного листа. Пан прокрался вдоль стены, стараясь не слишком цокать когтями о натертый до блеска деревянный пол, и остановился перед второй дверью. Голос Бранде (это наверняка был его голос – четкий, уверенный и напористый) звучал так, словно философ читал лекцию:

– …и совершенно очевидно, что в дальнейших примерах нет нужды. Здесь царство глупости вступает в заключительную фазу своей эволюции, знаменуемую вспышкой декаданса, а затем – расцветом сумасбродной, боязливой и скудоумной набожности всех сортов и оттенков. На этом этапе…

– Прошу прощения, профессор, – перебил его женский голос. – Какой, вы сказали, набожности?

– Сумасбродной, боязливой и скудоумной.

– Спасибо. Прошу прощения.

– Вы, насколько я понимаю, раньше со мной не работали?

– Нет, профессор. В агентстве мне дали понять, что…

– Продолжим. На этом этапе окончательно созревает почва для появления сильного лидера, обсуждение какового и составит предмет следующей главы.

Бранде замолчал, и на несколько секунд стало тихо.

– На этом всё, – наконец сказал он. – Будьте любезны, передайте в агентство: я буду очень признателен, если завтра они пришлют другую стенографистку.

– Простите, профессор. Все остальные были заняты… кроме меня, никого не было.

– Ну и за что же вы тогда извиняетесь? Вот если бы это вы были виноваты, тогда бы и просили прощения. А нет вашей вины, значит, и извиняться не за что. Ошибки – это, разумеется, ваша вина. Но отсутствие критериев профессиональной пригодности при найме сотрудников – не ваша.

– Я понимаю, что не привыкла… я готовилась для работы в бизнесе и торговле, и многие термины, которые вы используете, мне незнакомы… Я понимаю, что вы хотите избежать возможных недоразумений…

– Никаких недоразумений. Все ясно, как день.

– Разумеется. Простите…

– Вы свободны, – произнес Бранде, и Пан услышал скрежет отодвигаемого стула, шорох бумаг и чирканье спички.

Несколько секунд спустя из комнаты вышла молодая женщина. Пан смотрел, как она натягивает поношенное пальто, пытаясь удержать под мышкой стопку бумаг и пенал. Ничего не вышло: бумаги разлетелись, пенал покатился по полу, а деймон-попугай, вспорхнувший на стойку лестницы, крикнул женщине что-то обидное.

Не обращая на него внимания, стенографистка наклонилась за вещами – и тут ее взгляд упал на Пана, которому было негде спрятаться. Он прижался к стене и замер.

Женщина вытаращила глаза и резко втянула воздух носом, а ее деймон негромко вскрикнул.

Пан посмотрел ей прямо в глаза и покачал головой.

– Этого не может быть! – прошептала она.

– Конечно, – ответил он шепотом. – Так не бывает.

Попугай захныкал от ужаса. Из-за двери снова потянуло курительным листом. Стенографистка сгребла бумаги в охапку и побежала к выходу, даже не продев вторую руку в рукав. Попугай вылетел из дома первым, женщина выскочила следом и захлопнула за собой дверь.

Ждать чего-то еще не было смысла. Пан вошел в прокуренный, кабинет, где книжные полки высились от пола до потолка и Готфрид Бранде восседал за большим столом, лицом к двери.

Главный философ Виттенберга оказался сухопарым, но широкоплечим, с коротко подстриженными седыми волосами и очень светлыми голубыми глазами. Одет он был совсем не по-домашнему – наоборот, так, словно собрался читать лекцию перед целой аудиторией. И на его лице застыла маска ужаса.

Пан поискал взглядом его деймона и увидел огромную немецкую овчарку. Та лежала на ковре у ног Бранде и спала – или притворялась спящей. Казалось, что она старается сжаться в комок, стать меньше и незаметнее.

Бранде не пошевелился, только отвел взгляд от Пана и уставился в угол. Судя по лицу, он все еще был насмерть перепуган, – если только это выражение ужаса не было для него естественным. Пан растерялся: такой реакции он точно не ожидал.

Пройдя через комнату, он вспрыгнул на стол.

Бранде закрыл глаза и отвернулся.

– Вы украли у Лиры воображение! – заявил Пан.

Бранде сидел неподвижно. Ни слова, ни звука.

– Да-да, украли! – повторил Пан. – Или испортили его. Или отравили. Из-за вас оно стало мелким и злым. И я требую, чтобы вы все исправили и вернули, как было!

Дрожащей рукой Бранде нащупал пепельницу и положил сигару, не открывая глаз.

– Что вы сейчас диктовали?

Молчание.

– Не больно-то похоже на роман. Вы больше не пишете художественных книг?

Веки Бранде дрогнули и чуть-чуть приоткрылись, буквально на долю секунды, но Пан успел заметить, что философ старается по-прежнему смотреть в сторону.

– Кто эта девочка во дворе? Почему вы ее наняли играть в детские игры? – Сказав это, Пан внезапно понял, что не слышал ударов мяча о стенку с того самого момента, как ушел со двора. – Как ее зовут? Сколько вы ей платите?

Бранде вздохнул, но едва слышно, по-прежнему пытаясь делать вид, что ничего не происходит. Овчарка на полу завозилась – возможно, перевернулась на другой бок, – и сдавленно заскулила.

Пан подошел к краю стола и посмотрел вниз. Овчарка съежилась у ног Бранде, прикрывая глаза лапой. Было в ней что-то странное – и не только необъяснимый страх такого большого и сильного существа перед маленькой куницей. Пан почувствовал нечто жуткое, неестественное… нечто, от чего он вспомнил слова той девочки во дворе.

Он снова повернулся к Бранде:

– Она сказала, что здесь водятся призраки. Что их слишком много. «Они возвращаются», – вот что она сказала. Значит, вы думаете, что я призрак? Серьезно, вы так считаете?

Бранде крепко зажмурился и сидел абсолютно неподвижно, как будто надеялся, что это сделает его невидимкой.

– Очень странно, – продолжал Пан. – Видите ли, мне бы и в голову не пришло, что вы верите в призраков. Я-то думал, сама эта идея показалась бы вам нелепой. Думал, вы презираете любого, кто верит во что-то подобное. В «Гиперхоразмийцах» об этом так и написано. Или вы забыли, что сами написали?

Ответа не последовало.

– А ваш деймон? Она тоже призрак? Я чувствую в ней что-то странное. Ах, ну да, конечно, я совсем забыл! Вы же не верите в деймонов! Она пытается делать вид, что ее тут нет, – и вы тоже. Что это за призраки, о которых говорила девочка во дворе? Она имела в виду деймонов? Таких, как я? А когда они к вам приходят – днем или по ночам? Если вы сейчас откроете глаза, то опять их увидите? Что они делают? Говорят с вами? Трогают вас за лицо? Пытаются нащупать ваши глаза и открыть их насильно? Или, может, забираются к вам прямо под веки и давят на них изнутри? И как вам удается заснуть, если они все время рядом, смотрят на вас всю ночь напролет?

И Бранде, наконец, не выдержал. Открыв глаза, он развернулся в кресле и заглянул под стол. Лицо его исказилось злобой, и Пану впервые за все время разговора стало немного страшно.

Но Бранде не сказал ничего ужасного, просто позвал своего деймона:

– Козима! Козима! Вставай, пойдем.

Овчарка неохотно поднялась и, опустив голову и поджав хвост, вдоль стены двинулась к двери. Бранде тоже встал, собираясь выйти, но тут дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стояла девочка из сада. Увидев ее, овчарка попятилась и села, а Бранде уставился на девочку. Судя по лицу, он был в ярости. Пан устроился на столе поудобнее и стал смотреть, что будет дальше.

– Ай! – девочка поморщилась и затрясла головой. – Их тут полно! Прогони их! Зачем ты их сюда пускаешь?

– Замолчи! – прикрикнул на нее Бранде. – Ты прекрасно знаешь, что мы о таких вещах не говорим. Ты нездорова, это болезнь мозга…

– Нет! Нет! Ох, как же я от всего этого устала…

– Сабина, ты не способна к разумным суждениям. Ступай к себе.

– Нет! Я никуда не пойду! Я приехала сюда, потому что думала, что ты меня полюбишь и тебе будет со мной интересно! Но тебе ничем не угодить! Что бы я ни делала, тебе все не нравится, кроме этой дурацкой игры в мяч! Ненавижу ее! Ненавижу!

Итак, ее зовут Сабина, и она думала, что Бранде ее полюбит. Интересно, почему? Неужели она его дочь? Пан вспомнил давний разговор между Лирой и ее отцом, когда они встретились в роскошной тюрьме, которую построили для лорда Азриэла медведи. Отзвуки слов, исполненных страсти и боли, до сих пор звенели у Пана в ушах.

Сабина задрожала всем телом. Слезы хлынули из ее глаз. Выдернув из волос шпильки, она встряхнула головой, и изысканная прическа обрушилась ей на плечи светлым водопадом спутанных прядей.

– Сабина, держи себя в руках. Я не потерплю подобных выходок. Делай, что я велел, а иначе…

– Посмотри на него! – крикнула Сабина, указывая на Пантелеймона. – Еще один призрак из тьмы! А ты наверняка сделал вид, будто его не замечаешь, как и всех остальных! Я не могу так жить! Я здесь все ненавижу! Не могу больше!

Ее деймон превратился в королька и запорхал у нее над головой, жалобно вскрикивая. Пан перевел взгляд на овчарку Бранде – та снова легла, отвернувшись от девочки и прикрыв голову лапой. А сам Бранде скривился, словно его терзала боль.

– Сабина, – произнес он. – Успокойся. Это все обман зрения. Забудь о них. Выброси из головы. Когда ты так себя ведешь, с тобой невозможно говорить разумно.

– А я не хочу говорить разумно! Мне это не нужно! Я хочу, чтобы ты меня любил, относился ко мне по-доброму! А ты совершенно неспособен…

– С меня хватит! – рявкнул Бранде. – Козима! Козима! За мной!

Овчарка поднялась на ноги – и в тот же миг королек метнулся к ней. Собака взвыла и выскочила за дверь, а Сабина громко закричала. Пан прекрасно понимал почему: ее сердце разрывалось от нестерпимой муки, потому что деймон-королек отлетел слишком далеко, погнавшись за Козимой. Бранде беспомощно смотрел, как девочка оседает на ковер, схватившись за грудь, а Пан невольно подпрыгнул от удивления: надо же, Бранде может разделяться со своим деймоном! Философ не выказывал никаких признаков боли, похожей на ту, от которой Сабина сейчас кричала и тянула руки за своей птичкой.

Наконец, королек вернулся и упал ей в ладони. Бранде молча прошел мимо, покинул кабинет и вслед за своей овчаркой направился к лестнице, а Пан побежал за ними. Сабина так и осталась рыдать на полу.

«Бранде способен отделяться!» – изумленно повторял про себя Пан, прыгая со ступени на ступень. Он ничего не понимал. Выходит, этот профессор со своей немецкой овчаркой – такие же, как они с Лирой? И тоже ненавидят друг друга? Нет, не похоже. Тут что-то другое. Бранде вошел в уже знакомую Пану скудно обставленную спальню, и Пан юркнул следом, прежде чем тот успел закрыть дверь. Козима съежилась на голом полу перед пустым камином. Бранде встал рядом с ней и повернулся к Пану. Теперь на его лице читалось страдание и глубокая душевная мука.

– Я хочу знать все про Пыль, – сказал Пан.

Эти слова застали Бранде врасплох. Он открыл рот, чтобы ответить, но потом вспомнил, что Пана следует игнорировать, и снова отвел глаза.

– Расскажите все, что вы о ней знаете! – потребовал Пан. – Я знаю, что вы меня слышите.

– Ее не существует, – пробормотал Бранде, глядя в пол.

– Чего, Пыли?

– Ее… не… существует.

– Что ж, зато вы, наконец, заговорили, – отметил Пан.

Бранде бросил взгляд на свою кровать, затем на окно и, наконец, на дверь спальни, которая так и осталась открытой. Овчарка и ухом не повела.

– Козима, ну пожалуйста! – воскликнул Бранде едва не сорвавшимся голосом.

Та лишь еще глубже зарылась мордой в лапы. Бранде испустил стон, как будто ему и впрямь было больно, и снова посмотрел на Пана с видом жертвы, молящей палача о пощаде.

– А что, если вы притворитесь, будто можете меня видеть и слышать? И будто говорите со мной? Давайте попробуем. Вдруг получится?

Бранде закрыл глаза и глубоко вздохнул. Потом двинулся к двери и вышел из комнаты. Овчарка осталась лежать, а Пан последовал за Бранде. Тот дошел до черной лестницы, которая оказалась темнее и круче парадной, поднялся еще на этаж, откинул крючок, на который был заперта дверь чердака, и прошел внутрь. Пан бежал за ним по пятам и снова успел проскочить в дверь, пока та не закрылась.

– Вы меня боитесь? – спросил Пан.

Бранде повернулся к нему.

– Я ничего не боюсь. Я не признаю страха. Это эмоция, не приносящая никакой пользы. Эмоция-паразит. Она только питается человеческой энергией и ничего не дает взамен.

На чердаке было три маленьких окошка, сквозь которые проникали последние лучи дневного света. Сам чердак был совершенно пуст: голый пол, открытые стропила, клочья паутины и пыль – обычная пыль, какая скапливается, если не убирать слишком долго.

– Ну, раз вы теперь можете говорить, расскажите мне о Пыли, – сказал Пан.

– Вот она, пыль, – Бранде мазнул рукой по ближайшей балке и дунул на пальцы. Пылинки бестолково закружились в воздухе, оседая на пол.

– Вы прекрасно знаете, какую Пыль я имею в виду, – возразил Пан. – Просто отказываетесь в нее верить.

– Ее не существует. К тому же не имеет никакого значения, верим мы во что-то или нет.

– А что насчет ученых, которые ее открыли? Что насчет Русакова? Вы же наверняка слышали про поле Русакова, да?

– Это шарлатанство. Все, кто выступает с подобными теориями, либо искренне заблуждаются, либо злонамеренно вводят в заблуждение других.

Презрение, которым были наполнены эти слова, будто превращало в лед все живое. В нем была такая сила, что Пану стало страшно, но он не дрогнул. Он сражался за Лиру.

– А что насчет воображения?

– В каком смысле?

– В него вы тоже не верите?

– Да какая вообще разница, кто во что верит? Вера не изменит фактов.

– Но ведь это вы сочинили «Гиперхоразмийцев»! Эта история – плод вашего воображения!

– Я их сконструировал. Собрал из простейших элементов. Я построил искусственный нарратив, чтобы продемонстрировать логические последствия суеверий и глупости. Каждая фраза этой книги составлена беспристрастно и рационально, в совершенно трезвом уме, не имеющем ничего общего с нездоровой игрой фантазии.

– Ага! Значит, вот почему ее герои так не похожи на настоящих людей!

– О людях я знаю побольше твоего. Люди в большинстве своем слабы, глупы и легковерны. Совершить нечто оригинальное способны считаные единицы.

– Нет, они совершенно ненастоящие! Все, что в людях может быть интересного… в общем, в ваших персонажах ничего этого нет.

– Ты хочешь, чтобы солнце написало книгу о тенях? Солнце не видит теней.

– Но ведь мир полон тенями!

– Это неинтересно.

– Сабина – ваша дочь?

Бранде не ответил. На протяжении всего разговора он взглянул на Пана от силы раза три, а теперь и вовсе отвернулся и уставился во мрак, постепенно сгущавшийся у дальней стены чердака.

– Значит, да, – сделал вывод Пан. – А как вы научились отделяться от своего деймона… как же ее зовут… Да, от Козимы?

Философ опустил голову и снова промолчал.

– Я пришел сюда, – сказал Пан, – потому что вы своим романом убедили мою Лиру, будто все, во что она верит, – неправда. Из-за этого она стала несчастной. Вы как будто украли у нее воображение, а вместе с ним отняли и надежду. Я хотел найти и вернуть их. Вот почему я пришел к вам. Скажите мне что-нибудь такое, что я мог бы передать Лире, когда вернусь к ней!

– Все таково, как есть, и не более того, – произнес Бранде.

– Неужели? И вам больше нечего сказать?

Бранде застыл, как камень. В полумраке пустого чердака он был похож на одинокую статую, забытую в разграбленном музее.

– Вы любите свою дочь? – спросил Пан.

Молчание и неподвижность.

– Она сказала, что приехала сюда, – продолжал Пан. – А где она жила раньше?

Тишина.

– Откуда она приехала? И сколько уже здесь живет?

Профессор чуть шевельнулся, как будто хотел пожать плечами.

– Раньше она жила со своей матерью? Может, в другом городе?

Бранде тяжело вздохнул и едва заметно вздрогнул.

– Кто выбирает ей одежду? Кто делает ей прическу? Это вы хотите, чтобы она выглядела именно так?

Молчание.

– Может, у нее есть на этот счет свое мнение? Вы ее когда-нибудь спрашивали? А в школу она ходит? Учится чему-нибудь? У нее есть друзья? Вы разрешаете ей выходить куда-нибудь, кроме сада?

Бранде сдвинулся с места и поплелся в дальний угол чердака. Шел он сгорбившись, словно тащил на плечах огромную тяжесть. В углу было уже совсем темно. Там философ сел на пол, подтянул колени к груди и уронил голову на руки. Как ребенок, который думает: «Если я закрою глаза, то никто меня не увидит». Пан невольно пожалел его. Сначала он попытался подавить это сочувствие, напомнив себе, что сделали с Лирой теории этого человека, но затем понял, что Лира тоже пожалела бы его. А еще – что теории Бранде потерпели крах.

Дверь чердака оставалась открытой. Пан бесшумно выскользнул наружу и сбежал по ступенькам. У подножия парадной лестницы, в холле, сидела Сабина. Отрывая кусочки от листа бумаги, она подбрасывала их вверх, и они падали, кружась, как снежинки.

Когда Пан пробегал мимо, она подняла голову.

– Ты его убил?

– Нет! Конечно, нет! А почему у него деймон такой странный?

– Понятия не имею. Они оба тупые. Все здесь такие тупые! Невозможно!

– Почему ты не уйдешь?

– Некуда.

– А где твоя мама?

– На кладбище, где ей еще быть…

– А других родных у тебя нет?

– Не твое дело! – вспылила Сабина. – И я вообще не понимаю, какого черта я тут с тобой вожусь! Хватит уже, убирайся!

– Уберусь, если откроешь дверь.

Так она и сделала, презрительно фыркнув и не добавив больше ни слова. Пан выбежал на улицу, где в густеющем тумане сияли газовые фонари. Если кто-то и проходил мимо, шаги звучали глухо, силуэты расплывались, а тени раздувались от возможностей, угроз и обещаний – но, разумеется, солнце их не видело и никогда не увидит.

Пан не знал, куда ему теперь идти.

А всего в нескольких кварталах от дома Бранде с парома сходил по трапу Оливье Бонневиль.

Глава 20. Человек-печь

В это самое время Лира подъезжала на поезде к Праге. Купить билет в Париже, не возбуждая лишних подозрений, оказалось совсем не трудно: метод Уилла отлично работал. А может, жители европейских городов, через которые она проезжала, были на редкость нелюбопытны или на редкость вежливы. Или просто заняты собой: на улицах чувствовалось напряжение; всюду мелькали люди в форме вроде тех, которых она встретила на пароме. Группы одетых в черное почти-солдат охраняли здания, толпились по углам, что-то обсуждая, выезжали из подземных гаражей в патрульных автомобилях с оглушительно рычащими моторами.

А может быть, человек без видимого деймона был в этих местах не таким уж необычным делом. Лира видела в Амстердаме одну женщину, красивую, одетую по последней моде, самоуверенную и надменную и совершенно безразличную к окружающим. Деймона при ней не было. Как и у того мужчины в Брюгге… Правда, ему явно было не по себе: он шел по запруженной народом улице – несчастный, словно пожираемый стыдом, напряженный, и старался держаться в тени. Лира внимательно изучила оба примера и держалась теперь скромно, но со спокойным достоинством. Это было совсем не легко, и время от времени, оставшись одна, она начинала плакать. Но об этом все равно никто не знал.

В Прагу ее привела внезапная прихоть памяти: она увидела название в железнодорожном расписании, и в голове словно что-то вспыхнуло. Когда-то, несколько лет назад, они с Паном целый вечер просидели над старой картой Праги, дом за домом воссоздавая в уме облик города. В конце концов, именно там изобрели алетиометр. И вот снова это название, и мгновенная искра узнавания – работа тайного содружества, не иначе. Она училась слышать эти легкие подсказки – будто шепотом в самое ухо, – и с каждым разом все лучше отличала их от собственных догадок.

Однако в Праге ей предстояло принять решение. Там находился огромный узел Центральноевропейской железнодорожной компании, одни дороги бежали на восток и север, в Киев и Московию, а другие, более широкие, – на юг, через Австро-Венгрию и Болгарию, в Константинополь. Если ехать в Среднюю Азию и Карамакан, нужно выбирать север, но прежде, чем отправляться на поиски роз, нужно найти Пана.

Пан… где он может быть? Единственным ключом оставался Синий отель. Его арабское название подсказывало, что искать его следует гораздо южнее Московии. Если отправиться на север и сделать пересадку в Киеве, оттуда можно будет двинуться на юг, в Одессу, перебраться через Черное море на пароме до Трапезунда, а затем продолжить путь в земли, где говорят на арабском… Но информации все равно не хватало. С тем же успехом можно тыкать булавкой в географический атлас и ехать, куда бог пошлет. Южный маршрут, через Константинополь, был проще, но грозил отнять больше времени… или, наоборот, меньше? В любом случае Лира понятия не имела, куда хочет попасть… Знала только арабское название – аль-Хан аль-Азрак.

Алетиометр не помогал. Новый метод был чреват такими неприятными физическими последствиями, что после первых успехов Лира отважилась им воспользоваться лишь один раз, да и то ничего не узнала. А работать по старому методу без книг было все равно что вдевать нитку в иголку, не снимая боксерских перчаток.

Даже если удастся разыскать Пана… Все ее представления о том, куда двигаться дальше, исчерпывались словосочетанием «Шелковый путь». Кажется, этот древний маршрут торговых караванов ведет прямо в сердце Центральной Азии, однако ни одна железнодорожная колея не повторяет его… Да и вообще, это даже не дорога, а целая паутина верблюжьих троп. Ни быстро, ни легко по ней не пройти: придется двигаться со скоростью местных вьючных животных – скорее всего, этих самых верблюдов. Одним словом, путешествие предстоит долгое, и если они с Паном к тому времени не найдут способа помириться, – невыносимо тяжелое.

Лира уже давно думала об этом. Расставшись с валлийскими горняками, она больше не перемолвилась словом ни с одной живой душой, не считая официантов и служащих железной дороги. Она тосковала по своему деймону. Даже враждебный и неприветливый, каким Пан был в последние месяцы, – все равно это был еще один голос, еще одна точка зрения. Непростое это дело – думать, когда половина твоего «я» куда-то подевалась.

Когда поезд, наконец, подошел к платформе, уже совсем стемнело. Лиру это вполне устраивало… хотя, возможно, молодая женщина, путешествующая в одиночку, в этом городе не будет таким уж необычным зрелищем. Прага – город утонченный, люди съезжались сюда со всей Центральной Европы, и не только, чтобы изучать музыку и изящные искусства.

Лира сдала билет при выходе с платформы, выбралась из толпы пассажиров, запрудивших вокзал в час пик, и отправилась на поиски справочного бюро, чтобы добыть расписание, а если повезет, то и карту города. Главный зал вокзала был отделан в стиле пышного барокко: каждую оконную раму, каждый газовый фонарь поддерживали изваяния обнаженных богов и богинь; каждую колонну обвивали каменные гирлянды, каждая стена была украшена пилястрами и нишами. Ни одной гладкой поверхности… Лира была этому даже рада: в таком хаосе зрительных образов она сама как будто меньше бросалась в глаза.

Она спокойно и решительно шла, глядя прямо перед собой. Неважно, на что ты смотришь: хоть на кофейный киоск, хоть на лестницу, ведущую в кабинет администрации. Подойдет что угодно – главное, выглядеть так, будто ты тут каждый день ходишь.

И ей все удалось. Никто не останавливался, не глазел; никто не кричал, тыча пальцем в странную девицу без деймона. Да ее тут, кажется, вообще никто не замечал!

Благополучно добравшись до другого конца вестибюля, Лира огляделась в поисках билетной кассы: может, кто-то из кассиров говорит по-английски? И тут ее руки кто-то коснулся.

Лира подскочила от неожиданности и тут же отругала себя. Нельзя показывать, что испугалась. Впрочем, человек, которому принадлежала рука, тоже отскочил, испугавшись ее реакции. Это был мужчина средних лет, в очках, темном костюме и скромном галстуке, с чемоданчиком в руках: законопослушный и уважаемый гражданин.

Он что-то сказал на чешском, Лира пожала плечами – надеялась, что с сожалением. И на всякий случай покачала головой.

– Английский? – спросил он.

Она нерешительно кивнула и в следующий же миг, потрясенная даже больше, чем минуту назад, поняла, что у незнакомца, как и у нее, нет деймона. Она распахнула глаза, открыла рот, быстро заглянула ему за плечо, и закрыла рот, не зная, что в такой ситуации можно сказать.

– Да, – тихо подтвердил он. – У нас обоих нет деймонов. Спокойно идите за мной, и нас никто не заметит. Притворитесь, что вы меня знаете. Притворитесь, что мы разговариваем.

Лира кивнула и зашагала рядом с ним сквозь густую толпу в сторону центрального выхода.

– Как вас зовут? – негромко спросила она.

– Вацлав Кубичек.

Что-то знакомое… Но воспоминание пропало, не успев стать четким.

– А ваше имя?

– Лира Сирин. Как вы поняли, что я… или просто увидели и решили заговорить?

– Я вас ждал. Я не знал ни вашего имени, ни примет. Только то, что вы – одна из нас.

– Одна из… кого? И почему вы меня ждали?

– Одному человеку нужна ваша помощь. Он сказал, что вы идете.

– Я… Так, прежде всего мне нужно железнодорожное расписание.

– Вы по-чешски хоть немного говорите?

– Ни слова.

– Тогда позвольте, разговаривать буду я. Куда вам нужно?

– Мне понадобится расписание поездов на Московию и на Константинополь.

– Пожалуйста, следуйте за мной. Я вам его раздобуду. Вон за той дверью справочное бюро.

Он показал куда-то в угол вестибюля.

В бюро Кубичек что-то быстро сказал служащему, тот что-то уточнил, и Кубичек повернулся к Лире:

– Хотите ехать без пересадок до самого Константинополя?

– Да, без пересадок.

– И так же до Москвы?

– Дальше Москвы. Как далеко тянется эта ветка? Она идет через Сибирь?

Кубичек перевел, служащий повернулся на стуле и вынул из ящика два листка бумаги.

– Маловато от него пользы, – проворчал Кубичек, – но, к счастью, я и сам знаю, что московская ветка идет до самого Иркутска. Это на озере Байкал.

– Понятно.

Служащий протянул им листки – глаза у него были усталые, никого не видящие – и вернулся к тому, чем занимался до их прихода. Лира сунула расписания в рюкзак и снова пошла за Кубичеком, думая по пути, что этот человек, кажется, в совершенстве овладел искусством Уилла. Наверное, у него есть чему поучиться.

– Куда мы идем, мистер Кубичек? – спросила она.

– Ко мне домой, в Старый город. Я вам все объясню по дороге.

Они вышли на многолюдную площадь, через которую быстро мчались машины. Витрины были ярко освещены, кафе и рестораны полны народа. Мимо, гудя антарными проводами, проносились трамваи.

– Прежде чем вы скажете что-то еще, – Лира остановилась на ступеньках, – объясните, пожалуйста, что вы имели в виду, когда сказали, что я – одна из вас? Из кого из вас?

– Из тех, кого покинули деймоны.

– Я понятия не имела… – начала было Лира, но тут светофор переключился, и Кубичек быстро зашагал через дорогу, так что ей пришлось замолчать, пока они не добрались до противоположного тротуара.

– Еще недавно я и понятия не имела, что такое может случиться с кем угодно. С кем-то, кроме меня.

– Вам одиноко?

– Очень. Мы умели разделяться, но хранили это в секрете, пока могли. А в последние месяцы… Даже не знаю, как описать. Я вас вообще-то совсем не знаю…

– В Праге есть несколько таких, как мы. Немного. Мы знакомимся случайно или услышав друг о друге от тех, кто нас не боится. У нас есть друзья, хоть их совсем немного. Есть и другие способы узнавать о подобных нам. Это, если угодно, что-то вроде тайного общества. Я могу дать вам имена и адреса наших знакомых, которые живут там, куда вы собираетесь. Они поймут и помогут, если потребуется помощь. Нам лучше отойти от этих фонарей…

Лира кивнула и молча пошла рядом, удивляясь тому, что услышала.

– Я даже не догадывалась, – повторила она. – Понятия не имела, что можно жить без деймона. Думала, люди сразу заметят и возненавидят меня. Ну, с некоторыми так и вышло.

– Мы все через это прошли.

– А когда ушел ваш деймон? Об этом вообще можно спрашивать? Понимаете, я так мало знаю…

– О, между собой мы говорим совершенно открыто. Должен сразу сказать, прежде чем она ушла, мы уже знали, что можем разделяться.

Он вопросительно посмотрел на Лиру, и она кивнула.

– Думаю, это совершенно обычное дело для таких, как мы, – продолжал Кубичек. – Внезапная опасность… неотложная потребность… какая-нибудь важная причина – и вы разделяетесь в первый раз. Мучительно, но выжить можно. Дальше уже легче. Мы с моим деймоном обнаружили, что не сходимся во мнении по поводу слишком многих вещей. И в целом несчастны вместе.

– Понимаю…

– В один прекрасный день она, наверное, решила, что мы будем не так несчастны, если расстанемся совсем. В отношении себя она, возможно, была права. И она ушла. Возможно, у деймонов есть свое тайное общество, как у нас. Возможно, они помогают друг другу, как мы. Наблюдают за нами… Или, наоборот, совершенно о нас забыли. Как бы там ни было, мы продолжаем жить. Ведем себя тихо, стараемся не привлекать внимания… Никому не причиняем вреда.

– А вы не пытались ее найти?

– Всякий раз, открывая глаза, я надеюсь, что увижу ее. Я обошел все улицы и переулки в этом городе, обыскал все сады и парки, заглянул в каждую церковь и в каждое кафе… Мы все это делаем, все с этого начинаем. Я ужасно боюсь, что увижу ее с человеком, который… будет мной. С моим двойником. Но пока не увидел. Однако я искал вас не для того, чтобы рассказывать о себе. Несколько дне назад случилось кое-что еще. В наш город прибыл человек… Он пришел прямо ко мне домой. Я бы описал его вам, но не в силах подобрать слов ни на чешском, ни на английском, ни даже на латыни… Это самая странная личность, какую я когда-либо видел. И он в ужасном положении. Он знает о вас и говорит, что вы можете ему помочь. Я согласился пригласить вас с ним встретиться и выслушать, что он хочет вам сказать.

– Он сказал, что я… Но откуда он вообще обо мне знает?

А она-то думала, что сможет проехать через всю Европу и Азию незамеченной…

– Этого я не знаю. В нем вообще много загадочного. Он тоже потерял своего деймона, но по-другому… Сложно описать, но вы сразу поймете, как только его увидите. Поймете – но не значит, поверите тому, что предстанет вашим глазам. Возможно, нам тут, в Праге, легче верить в такие вещи, чем жителям других мест. Тайный мир существует, у него свои страсти и заботы, и время от времени его дела просачиваются в наш, видимый мир. Возможно, в Праге завеса между мирами тоньше, чем в других местах… не знаю.

– Тайное содружество, – кивнула Лира.

– Правда? Не знал этого выражения.

– Если я смогу помочь, помогу. Но у меня тоже есть важное дело. Мне нужно на Восток.

Они шагали по направлению к Влтаве. По словам Кубичека, большинство путешественников приезжают в город и покидают его по реке, хотя железная дорога уже начала соперничать с ней в популярности. Сам он живет на другой стороне, в Малой Стране.

– Вы уже слышали про нашу Злату уличку?

– Нет. Что это такое?

– Улица, где, говорят, алхимики раньше делали золото. Очень близко от меня.

– Здесь до сих пор верят в алхимию?

– Нет. Образованные люди не верят. Они думают, что алхимики были глупцами, гонявшимися за… несуществующей целью?.. за несбыточной мечтой, да. Они не обращали на них внимания и, как следствие, не замечали, чем алхимики на самом деле занимаются.

Воспоминание вспыхнуло у нее в голове: Себастьян Мейкпис, оксфордский алхимик! Четыре года назад он сказал ей почти то же самое.

Впереди раскинулась река. Кубичек внимательно огляделся по сторонам и лишь затем ступил на мост – широкое и древнее сооружение, со статуями королей и святых вдоль парапета. На другой стороне сгрудились старые дома, между ними тянулись узкие улочки и кривые переулки. Высоко над ними возносился освещенный прожекторами замок на горе. Несмотря на стужу, на мосту было полно народу; свет лился из каждой магазинной витрины на берегу, из каждой таверны. Между статуями горели газовые фонари.

У схода на малостранской стороне моста находился причал, к которому в этот самый момент подошел колесный пароходик. На палубе толпились пассажиры, ожидая, когда спустят трап и можно будет сойти на берег. Судя по чемоданам, рюкзакам, перевязанным бечевкой коробкам, доверху нагруженным корзинам и хозяйственным сумкам, они совершали не увеселительный круиз – скорее уж, бежали от какой-то беды.

– Ваш странный незнакомец прибыл на таком судне? – спросила Лира.

– Да.

– Откуда плывут эти люди?

– С юга. В основном с Черного моря или из более дальних мест. Дальше пароходы идут на север, где Влтава впадает в Эльбу, а оттуда – в Гамбург и Северное море.

– Каждый корабль, который пристает здесь, перевозит пассажиров? Эти похожи на беженцев.

– Каждый день их все больше. Магистериум поощряет региональные отделения Церкви править своими территориями все более жесткой рукой. В Богемии пока что нет такого варварства, как в других местах. Беженцам еще предоставляют убежище. Но вечно так продолжаться не может. Вскоре и нам придется им отказывать.

Даже за время недолгой прогулки по городу Лира не раз видела людей, свернувшихся на крыльце дома или спящих на скамейке. Она подумала, что это нищие, и удивилась, что такому прекрасному городу нет дела до обездоленных. По трапу на пристань спускалась целая семья: старуха опиралась на палку, мать держала на руках ребенка и еще четверых вела за собой (никому из них не исполнилось еще и десяти лет). Каждый, надрываясь, тащил сумку, коробку или чемодан. Замыкали шествие старик и мальчик лет тринадцати, они несли свернутый матрас.

– Куда же они пойдут? – спросила Лира.

– Сначала в Бюро по делам беженцев. А потом, если у них нет денег, на улицу. Идемте. Нам сюда.

Лира пошла быстрее, стараясь не отставать от своего провожатого. Они углубились в лабиринт улочек у подножия горы. Кубичек столько раз поворачивал, что вскоре Лира уже потеряла всякое представление о том, где они находятся.

– Вы потом выведете меня обратно к вокзалу? – беспомощно спросила она.

– Ну, конечно. Мы уже почти пришли.

– Расскажите мне хоть что-нибудь о том человеке, с которым хотите познакомить.

– Его зовут Корнелис ван Донген. Голландец, как легко догадаться. Остальное я бы предоставил рассказывать ему самому.

– А если я не смогу ему помочь? Что тогда?

– Тогда все станет гораздо хуже. И для меня, и для всех жителей Малой Страны, и за ее пределами тоже.

– Это очень большая ответственность, мистер Кубичек.

– Я знаю, что вы с этим справитесь.

Лира ничего не ответила, зато впервые с самого вокзала подумала, как глупо с ее стороны было пойти с человеком, о котором она ровным счетом ничего не знает.

Газовые фонари бросали отсветы на мокрую брусчатку, стены и запертые ставни. Лира и ее провожатый углублялись в Старый город, и постепенно шум транспорта, лязг колес по камню, жужжание антарных трамваев становились все тише. Прохожих попадалось меньше, но иногда на глаза попадался мужчина, прислонившийся к косяку открытой двери, или женщина под фонарем. Они смотрели на Кубичека и Лиру и что-то бормотали, чахоточно кашляли или просто вздыхали.

– Уже недалеко, – снова сказал Кубичек.

– Даже не понимаю, где мы, – призналась Лира.

– Я вас потом выведу, не беспокойтесь.

Они завернули за угол высокого дома, и Кубичек наконец достал из кармана ключ и отпер тяжелую дубовую дверь. Он вошел первым, чиркнул спичкой, зажег лампу и поднял ее повыше, чтобы Лира могла найти дорогу среди книжных стопок, громоздившихся вдоль стен узкого коридора. Полки здесь тоже были, они тянулись до самого потолка. Их Кубичек заполнил уже давным-давно, и теперь книги приходилось складывать на пол. Даже ступеньки лестницы, ведущей куда-то наверх, в темноту, были по краям завалены книгами. В доме было сыро и холодно; запахи кожаных обложек и старой бумаги заглушали даже капусту и бекон.

– Прошу, сюда, – сказал Кубичек. – Мой гость… он не внутри дома. Я, видите ли, торгую книгами и… Вы сами все поймете буквально через минуту.

Он повел ее в маленькую кухоньку – чистенькую, аккуратную, почти никаких книг (всего три стопки на столе), и отпер заднюю дверь.

– Проходите, пожалуйста.

Полная дурных предчувствий, Лира повиновалась. Лампу хозяин дома оставил в доме, и в крошечном внутреннем дворике было бы совсем темно, если бы не отблеск городских огней на небе и не…

У Лиры перехватило дыхание.

Во дворе стоял человек в грубой, странной одежде. Он испускал такой жар, что ближе она подойти не могла. Он был… как печь. Лира увидела худое лицо, полное страдания, и ахнула, когда два языка пламени вырвались из-под его век. Он нетерпеливо смахнул их, будто слезы. Его глаза пылали, как угли, – черные на фоне пышущей, яростной красноты. Никакого деймона рядом с ним не было видно.

Он заговорил с Кубичеком, и огонь хлынул у него изо рта. В голосе слышалось негромкое гудение досыта накормленного огня в тесном камине – от такого может вспыхнуть и сажа в трубе.

– Это Лира Сирин, – сказал Кубичек по-английски. – Мисс Сирин, разрешите представить вам Корнелиса ван Донгена.

– Не могу пожать вам руку, – сказал ван Донген. – Приветствую издалека. Прошу, умоляю, помогите мне.

– Если смогу – конечно!.. Но как? Что я могу для вас сделать?

– Найдите моего деймона. Она где-то близко. Она в Праге. Найдите ее, прошу.

Что он имеет в виду? С помощью алетиометра? Придется использовать новый метод, и потом ее свалит дурнота…

– Мне нужно знать… – начала Лира, но не договорила и беспомощно покачала головой.

Черный человек, горевший изнутри, как печь, умоляюще протягивал к ней руки. Язычки огня вырвались из-под ногтей левой руки, и он загасил их в ладони правой.

– Что вы хотите знать? – голос шипел, как газовое пламя.

– Всё… Не знаю даже, с чего начать! Она… такая же, как вы?

– Нет. Я из огня, она из воды. Я тоскую по ней, а она – по мне.

Огненные слезы потекли из его глаз. Он нагнулся, взял пригоршню земли и начал тереть лицо, пока пламя не погасло.

Жалость и ужас охватили Лиру. Ее глаза уже немного привыкли к темноте, и теперь она смогла разглядеть его. Он был похож на раненого зверя, который чувствует боль, но не в силах понять причину, и чувствует, что вся вселенная сговорилась против него и наказывает страхом и болью.

Тут только она поняла, что вся его одежда сделана из асбеста.

Он, должно быть, прочел ее чувства по лицу – и отшатнулся, смутился, а ее стыд от этого стал еще сильнее. Как она может помочь ему?! Но нужно было что-то делать.

– Мне нужно узнать о ней больше, – сказала Лира. – Как ее зовут? Почему вы разделились? Откуда вы пришли?

– Ее зовут Динесса. Мы из Голландской республики. Мой отец – натурфилософ, а мать умерла, когда мы были совсем молоды. Мы с моим деймоном любили помогать отцу в лаборатории. Он работал там над своим magnum opus – сепарацией основополагающих принципов материи…

Он говорил, и жар, исходивший из его тела, становился все сильнее. Лира отступила на шаг. Кубичек стоял в проеме двери, почтительно слушая их разговор. В этот дворик, судя по всему, выходили и окна других домов. Отвернувшись на мгновение от жара, Лира увидела свет в окнах и даже силуэты людей, но наружу никто не выглянул.

– Пожалуйста, продолжайте, – сказала она.

– Мы с Динессой любили помогать ему за работой. Она казалась нам великой и важной. Мы знали только то, что отец общается с бессмертными духами, содержание их бесед было выше нашего понимания. Однажды он рассказал нам о стихиях воды и огня…

Он умолк, не в силах сдержать рыдания, и пламя хлынуло у него из горла.

– Ван Донген, – подал голос Кубичек, – умоляю, полегче!

Он встревоженно окинул взглядом окрестные дома.

– Я – человек! – вскричал голландец. – Даже сейчас я все еще человек!

Он закрыл лицо руками и стал раскачиваться взад и вперед. Больше всего на свете ему сейчас было нужно объятие, и именно этого, простой человеческой ласки, он не мог получить – никак, никогда…

– Что же случилось? – беспомощно спросила Лира.

– Моего отца интересовали трансмутации, когда одни вещи изменяются, превращаются в другие… а некоторые не меняются совсем. Мы доверяли ему и верили, что никакого вреда от его действий быть не может. Даже гордились, что помогаем в таком великом деле. И когда он захотел работать с нами… с нашей связью, пока Динесса еще могла менять облик, мы охотно согласились.

Это был долгий процесс, утомительный и мучительный, но мы с деймоном не отступали и делали все, чего хотел отец. Он очень заботился о нашей безопасности, вообще обо всем, потому что по-настоящему любил нас – не меньше, чем он любил знание. Во время одного эксперимента он соединил наши сущности со стихиями: мою – с огнем, ее – с водой. А потом обнаружил, что обратить эту операцию не может, что эффект получился перманентный. Теперь я такой, а мой деймон не может находиться на воздухе и вынужден жить и дышать в воде.

Язык огня вырвался у него изо лба, и он стер его ладонью.

– Почему вы разделились? – спросила Лира.

– Пережив трансформацию, мы остались единственным утешением и опорой друг для друга, но больше не могли ни обняться, ни даже коснуться один другого. Это была мука! Нам приходилось прятаться в доме. Динесса пряталась в бассейне с водой, а я – в будке, сколоченной из железных листов. Слугам платили за молчание. Отец делал все возможное для нашей безопасности, но это стоило немалых денег. Он продал все, что мог. Мы, естественно, этого не знали… Откуда? Мы вообще ничего не знали. Наконец отец сказал: «Я больше не могу вас прятать, дитя мое, у меня кончились средства. До Магистериума дошли слухи, и если они про вас узнают, меня арестуют, а вас казнят. Придется попросить совета у великого мага. Завтра он придет на вас посмотреть. Возможно, сумеет помочь». О лживые слова! Лживые слова и ложная надежда!

Водопады огня хлынули по его щекам, яркая вспышка озарила фасады домов и отбросила на стены пляшущие тени. Лира могла только стоять и смотреть. Ван Донген вытер лицо асбестовым рукавом, стряхнув на землю каскад искр – шипящих, вспыхивающих и быстро гаснущих.

– Ван Донген, пожалуйста! – Кубичек шагнул вперед. – Постарайтесь не волноваться. Это единственное место, где мы можем разговаривать без опасности для здания, но в любую минуту могут выглянуть соседи, и…

– Я знаю… Знаю. Простите.

Он тяжело вздохнул. Облако дыма пополам с огнем вырвалось у него изо рта и растаяло в воздухе. Человек-печь опустился наземь и сел, скрестив ноги, опустил голову и сложил на коленях руки.

– Маг пришел. Его звали Иоганн Агриппа. Он поглядел на нас с Динессой и ушел к отцу в кабинет, чтобы поговорить без свидетелей. Он сделал отцу предложение… заплатить значительную сумму и забрать моего деймона – но не меня. Отец согласился. Словно Динесса была просто животное… кусок камня… он отдал этому человеку моего деймона, моего единственного товарища, который один в целом свете мог понять всю нашу трагедию. Она умоляла, я плакал, но отец был сильнее… Он всегда был сильнее и поступил так, как решил. Моего возлюбленного деймона продали волшебнику и договорились переправить к нему в Прагу. Агония разделения была немыслимая. Меня удерживали силой, пока они не уехали уже очень далеко, но как только мне вернули свободу, я бросился на поиски Динессы. Она и сейчас где-то здесь, и я сровнял бы с землей каждую стену здесь, спалил бы каждый дом, я устроил бы пожар, который посрамит все великие пожары человеческой истории… но она может пострадать, а я погибну, не увидев ее еще хотя бы раз.

Я должен знать, где она, мисс Сирин! Я верю, что вы можете это узнать. Прошу, скажите, где мне найти моего деймона!

– Откуда вы обо мне узнали? – спросил Лира, помолчав.

– В мире духов ваше имя овеяно славой.

– Что это за мир духов? Мне о нем ничего не известно. Я не знаю, что такое дух.

– Дух – это то, что производит материя.

Лира была сбита с толку. Она не знала, что ответить.

– Возможно, это и есть ваше тайное содружество, – подсказал Кубичек.

– Вам известно, что такое алетиометр? – спросила Лира, снова повернувшись к ван Донгену. – Как он работает?

Теперь уже он растерялся. Развел руками, и тут же из каждой ладони ударило пламя – ему пришлось хлопать ими по земле, чтобы погасить.

– Алети… – Он покачал головой. – Этого слова я не знаю. Что это такое?

– Я думала, вы хотите, чтобы я им воспользовалась. Алетиометр всегда говорит правду, но понять его очень трудно. Разве вы не его имели в виду?

Он снова покачал головой. Слезы каплями лавы побежали по щекам.

– Я не знаю! Не знаю! – зарыдал огненный человек. – Вы знаете! Вы!

– Но это все, что у меня есть… Нет, погодите. Еще это.

Была еще потрепанная записная книжка, которую оставил Пан вместе со своей жестокой запиской. Записная книжка, которая проделала весь путь из Центральной Азии вместе с тем убитым человеком, Хассалем. Именно там, в этой книжке, она впервые увидела имя Кубичека! Вот что при встрече с ним мелькнуло у нее в памяти и пропало! Лира достала книжку из рюкзака и стала лихорадочно листать в поисках записей о Праге.

Читать было слишком темно, и она опустилась на брусчатку рядом с человеком-печью, вглядываясь в исписанные мелким почерком страницы при свете его огненных глаз. Да, вот он – Кубичек, и его адрес в Малой Стране. Отыскалось еще четыре имени и адреса в Праге – каждое написано другим почерком и другой ручкой. Но было и еще одно, вписанное карандашом сбоку, чтобы поместилось на странице, – доктор Иоганн Агриппа.

– Нашла!

Она попыталась прочесть остальное, но жар от ван Донгена был невыносим, так что пришлось встать.

– Мистер Кубичек, вы можете это прочесть? Никак не разгляжу адрес.

Ван Донген тоже вскочил, нетерпеливо хлопая в ладоши, так что в воздух поднимались фонтанчики искр, похожие на крошечные фейерверки. Одна искра попала Лире на руку и ужалила, словно кожу проткнули иголкой. Лира вскрикнула, прихлопнула искру и поспешно отступила.

– Ох, простите меня, простите!.. – всполошился голландец. – Только читайте скорее!

– Не так громко! – испугался Кубичек. – Ван Донген, умоляю, говорите тише! Адрес… Да-да, понятно.

– Какой адрес? Где он живет? – из горла ван Донгена рвался глухой рев подземного огня.

– Стари Железнични Мост, сорок три. Это недалеко отсюда. Там… целый квартал мастерских под старым железнодорожным мостом. Я даже не ожидал…

– Отведите меня туда! – потребовал ван Донген. – Мы идем сейчас же!

– Я объясню, где это… дам карту…

– Нет! Вы должны помочь. Вы, мисс, вы тоже идите с нами. К вам он отнесется с уважением.

В этом Лира очень сомневалась, но ей все равно пришлось бы пойти, ведь она хотела, чтобы Кубичек потом проводил ее обратно, на вокзал. Она кивнула. В любом случае это будет любопытно, да и с новым методом возиться не придется.

– Пожалуйста, ван Донген, идите тихо и говорите поменьше. Мы просто обычные горожане, идем домой…

– Да, да. Идемте же!

Кубичек повел их через дом и дальше, наружу. Голландец с величайшей осторожностью проскользнул между кипами книг. Лира шла последней, держась на безопасном расстоянии от него.

Темные улочки и кривые переулки Малой Страны были почти пусты. Иногда только кошка кралась куда-то по своим делам или крыса шмыгала в подворотню. И ни одного человека, пока они не вышли на пустырь у высокой фабричной стены. Там, вокруг жаровни собралось несколько мужчин. Они сидели на каких-то ящиках и мешках, курили и провожали троицу взглядом. Кубичек пробормотал вежливое приветствие, которое осталось без внимания. Лира буквально физически ощущала их внимание, пока шла мимо, спотыкаясь на неровной земле, стараясь не упасть и не вступить в отливавшую керосином лужу. Ван Донген наблюдателей, кажется, вообще не заметил, да и сам не слишком их заинтересовал. Голландец стремился к поднимавшимся впереди каменным аркам старого железнодорожного моста.

– Это то самое место? Да? Да?

Пламя ударило вверх, зависло над ним, как воздушный шар, и пропало. От бочки с огнем раздались испуганные голоса. Прямо перед ними над пустырем взлетал черный мост. Под каждой аркой виднелись двери: деревянные, из ржавого железа, из фанеры. Большинство были заперты на замок. Две стояли открытые, и внутри под нафтовыми лампами разливалось на земле озерцо желтого света. За первой механик собирал мотор, а его мартышка-деймон подавала запчасти; за второй пожилая женщина продавала пакетик трав женщине помоложе, с совершенно загнанным лицом – возможно, беременной.

Ван Донген шагал вдоль дверей, жадно высматривая номер 43.

– Его тут нет! – завопил он, выкашливая языки пламени с каждым словом. – Нет сорок третьего!

Механик с карбюратором в руке оглянулся и уставился на них.

– Ван Донген! – взмолился Кубичек, и голландец послушно закрыл рот.

Он тяжело дышал, его глаза полыхали, как прожекторы.

– Тут номера не по порядку, – заметила Лира.

– В Праге дома нумеруют в том порядке, в каком они строились, – пояснил Кубичек. – И с мастерскими то же самое. Придется проверить каждую.

Он все время оглядывался на тех людей у бочки. Лира тоже посмотрела: двое уже встали и не сводили с них глаз. Ван Донген носился по пустырю вдоль всего моста, бросая торопливые взгляды на двери и оставляя за собой шлейф искр и полосу выжженной травы. Лира ходила следом и смотрела уже более внимательно. Некоторые номера читались без труда, выведенные белой краской или мелом, другие совсем выцвели, осыпались, и различить их было почти невозможно.

А потом ее взгляд упал на дверь, более крепкую, чем остальные, из темного дуба, на тяжелых железных петлях. Рядом, на кирпичах арки, красовалась бронзовая львиная морда. А на двери кто-то гвоздем нацарапал номер 43.

– Мистер Кубичек! Мистер ван Донген! – тихо позвала она. – Вот он.

Оба тут же очутились рядом: Кубичек аккуратно обходя лужи, ван Донген – напролом. Лира каким-то образом оказалась во главе операции, хотя сама не поняла, как это произошло. Она решительно постучала.

– Кто вы? – раздался голос. Он доносился из бронзового льва.

– Путешественники, – ответила Лира. – Мы слышали о мудрости великого мастера, доктора Иоганна Агриппы, и хотим его наставлений.

Только тут она осознала, что голос обращался к ним по-английски, и она машинально ответила на том же языке.

– Мастер занят, – сообщил лев. – Приходите на следующей неделе.

– Тогда мы будем уже очень далеко отсюда. Нам нужно увидеться с ним сейчас. И… у меня послание для него из Голландской республики.

Кубичек испуганно вцепился в ее руку. Ван Донген лихорадочно сбивал язычки пламени, проступившие вокруг рта. Они стояли и ждали.

– Мастер Агриппа уделит вам ровно пять минут, – наконец сказал лев. – Входите и ждите.

Дверь открылась, изнутри пахнуло дымом. Пыльный запах трав, пряностей, минералов окутал их будто облаком.

Ван Донген тут же попытался пролезть мимо Лиры. Она схватила его за руку и тут же об этом пожалела: ей показалось, что она коснулась раскаленного железа.

Она прижала руку к груди, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать, и шагнула в мастерскую первой. Дверь за ними захлопнулась. Кирпичные стены и бетонный пол озарял тусклый свет жемчужины, свисавшей с потолка на нитке. Ее сияние разгоралось и меркло в ритме, подобном дыханию. В ее свете они увидели… ничего, пустоту. Комната была совершенно пуста.

– Куда нам идти? – вслух спросила Лира.

– Вниз, – шепнул воздух.

Ван Донген указал пальцем в угол.

– Туда!

Огромный язык пламени вырвался у него изо рта, ударил в потолок и погас, но они успели разглядеть люк в полу. Голландец ринулся поднимать крышку за железное кольцо, но Лира его остановила.

– Нет! Ничего не трогайте. И вниз вы не пойдете. Останетесь здесь и будете ждать, пока я вам не скажу. Мистер Кубичек, проследите за этим.

Кубичек увлек ван Донгена в противоположный угол, и Лира сама подняла крышку. Она увидела деревянные ступени, которые вели в подвал, озаряемый какими-то мрачными вспышками. Внизу Лира остановилась и стала оглядываться. Своды подвала за много веков почернели от дыма. В центре стоял громадный кузнечный горн под медным колпаком, труба уходила в потолок. Тысячи разных предметов стояли на полу, свисали со стен и потолка: реторты, тигли, глиняные банки; ящики без крышки, с солями, пигментами и сушеными травами; книги, старые и новые, большие и маленькие – некоторые были открыты, другие теснились на полках; философские инструменты, компасы, фотографический пресс, камера-люцида, целый стеллаж лейденских банок, генератор Ван де Граафа; кучи костей, среди которых вполне могли оказаться и человеческие; всевозможные растения под пыльными стеклянными колпаками и еще очень много всего. «Мейкпис!» – подумала Лира. Все это живо напомнило ей лабораторию оксфордского алхимика.

У печи, озаренный багровым светом углей, стоял человек в грубой рабочей одежде. Он мешал в кипящем котле нечто, источающее едкий запах, и декламировал некий текст – возможно, заклинание… возможно, на древнееврейском языке. Лира пока не могла разглядеть его как следует, но по профилю было ясно, что перед ней человек средних лет, гордый, нетерпеливый, сильный и обладающий недюжинным умом. Ее он, судя по всему, еще не увидел.

На мгновение он напомнил ей отца… но Лира постаралась тут же выкинуть эту мысль из головы и поспешно перевела взгляд на другой большой предмет, попавший в ее поле зрения, – каменный чан футов десяти в длину и шести в ширину. Высотой он был ей по пояс.

Чан был полон воды, а в воде… извиваясь, устремляясь то в одну сторону, то в другую, изгибаясь и едва не завязываясь узлом, как вьющаяся жимолость, ползущая по ветке дерева, не останавливаясь ни на миг, сновала русалка – идеальная, прекрасная, грациозная. Деймон Корнелиса ван Донгена – Динесса, водяной дух.

Она была удивительно хороша – нагая, с длинными черными волосами, струившимися в воде, как ленты нежнейших водорослей. Развернувшись у дальнего края чана, она увидала Лиру и метнулась к ней, стремительно, как рыбка.

Но прежде чем она выплеснулась из воды, Лира поспешно прижала палец к губам и показала на погруженного в свои заклинания волшебника. Русалка поняла и послушно замерла на дне, испытующе глядя на Лиру сквозь толщу воды. Лира кивнула, попробовала улыбнуться и тут только заметила громоздившуюся над чаном путаницу клапанов, поршней, карданных и коленчатых валов, шестерней и прочих деталей, чьих названий она не знала, а назначения не могла угадать.

Сзади раздался крик, и струя огня опалила ей волосы. Она обернулась: ван Донген уже спустился до половины лестницы. На нем висел, морщась от боли, Кубичек. Обожженную ладонь Лиры дернуло болью.

Они ступили на пол подвала, и тут разверзся ад. Чучело крокодила, тихо висевшее на цепях под потолком, развернулось, хлестнуло хвостом и взревело. Батарея пыльных сосудов, каждый объемом в галлон или больше, с жуткими странными заспиртованными образцами внутри, с зародышами, гомункулами и кефалоподами, озарилась изнутри, а мертвые твари заколотили кулаками в стекло, яростно завыли и заметались в своих банках. Металлическая птица в ржавой клетке хрипло заголосила. Вода в бассейне с Динессой в ужасе отхлынула от ван Донгена, поднялась огромной волной и застыла, сверкая и трепеща, а в ней – водяной деймон, словно насекомое, навеки застывшее в янтаре. Русалка увидела своего человека и, простирая к нему руки – из воды в воздух, закричала:

– Корнелис! Корнелис!

Все это случилось так быстро, что никто не успел ничего сделать.

– Динесса! – воскликнул ван Донген и кинулся к замершей волне. Динесса бросилась из стеклянного плена прямо в его объятия.

Они соединились во взрыве и вспышке пламени. Еще секунду Лира видела их лица, озаренные грозовым сиянием, охваченные экстазом, слившиеся в последнем поцелуе, – и вот их уже не стало. Зато в механизмах над чаном что-то происходило. Струи перегретого пара устремились к цилиндрам, заколотили поршни, карданные валы заходили взад и вперед, вращая гигантское колесо. Защелкали, затикали хорошо смазанные детали.

Потрясенные Лира и Кубичек отступили. А колдун закрыл свою книгу с таким видом, будто завершил долгий и тяжкий труд.

– Что вы сделали? – с трудом спросила Лира.

– Запустил этот двигатель.

– Но как? Где человек и его деймон?

– Они исполнили предназначение, ради которого и были сотворены.

– Они были сотворены не для этого!

– Ты об этом ничего не знаешь. Я устроил их появление на свет, я доставил сюда деймона, чтобы совершить эту работу, но мальчишка сбежал. Впрочем, неважно. Я сделал так, чтобы ты нашла его и привела сюда. Теперь и твоя задача выполнена. Можешь идти.

– Родной отец их предал, а вы… вы сделали с ними…

– Я и есть их отец.

Лира умолкла, оглушенная. Машина работала все быстрее, сотрясая своей мощью подвал. Крокодил успокоился, хотя все еще медленно помахивал хвостом; гомункулы перестали вопить и колотиться в стекло, и теперь умиротворенно бултыхались в своих банках. Металлическая птица, чьи золотые перья теперь искрились богатыми эмалями и драгоценными камнями, пела сладко, как соловей.

Агриппа стоял с книгой в руках, спокойно глядя на Лиру, и как будто ждал, когда она задаст вопрос.

– Почему? – спросила она, наконец. – Зачем было делать это… так? Приносить в жертву две жизни? Неужели нельзя было развести огонь обычным способом?

– Это не обычный огонь.

– Но зачем?

– Это не обычный двигатель. Не обычный огонь. И не обычный пар.

– И это все, чем они стали? Необычный пар? Пар – это всего лишь пар.

– Ничто на свете не исчерпывается самим собой.

– Неправда! Все на свете – такое, как есть, и не более того!

От цитаты из Бранда Лире вдруг стало не по себе.

– Так ты тоже поверила этой лжи?

– Вы считаете, это ложь?

– Одна из величайших на свете, произнесенных человеком. Я думал, у тебя слишком развито воображение, чтобы поверить такому.

– Да что вы обо мне знаете? – отшатнулась от него Лира.

– Все, что нужно.

– Я найду своего деймона?

– Да, но не так, как ты думаешь.

– Что это значит?

– Все на свете взаимосвязано.

Лира задумалась.

– И какова же моя связь вот с этим?

– Это привело тебя к единственному человеку, который может тебе сказать, куда дальше ехать – на юг или на восток.

У Лиры закружилась голова. Это было невозможно… и все-таки происходило.

– И куда же мне ехать?

– Загляни в свою clavicula, – он указал на записную книжку, которую Лира сжимала в руках.

Она открыла страницу с карандашными строчками и под его именем и адресом вдруг увидела то… чего раньше не замечала: «Скажи ей ехать на юг».

– Кто это здесь написал?!

– Тот же, кто написал мое имя и адрес, – мастер Себастьян Мейкпис.

Лире пришлось схватиться за край каменного чана.

– Но как он…

– Придет время, и ты узнаешь. Нет никакого смысла рассказывать тебе сейчас. Все равно не поймешь.

Кто-то осторожно тронул ее за руку. Бледный Кубичек встревоженно смотрел на нее.

– Минуту, – сказала она ему и повернулась к Агриппе. – Расскажите мне о Пыли. Вы знаете, о чем я говорю?

– Разумеется, я слышал о Пыли и о поле Русакова. Думаешь, у нас тут все еще семнадцатый век? Я читаю все научные журналы, некоторые на редкость забавны. Лучше я расскажу тебе о другом. У тебя же есть алетиометр?

– Да.

– Алетиометр – не единственный способ читать Пыль, и даже не самый лучший.

– А какие еще есть способы?

– Я назову тебе только один. Колода карт.

– Вы говорите о Таро?

– Вот еще. Эта грубая современная подделка годится лишь для того, чтобы выуживать деньги у легковерных романтиков. Я говорю о колоде карт с картинками. Совсем простыми. Ты узнаешь ее, когда увидишь.

– А что вы можете мне сказать о тайном содружестве?

– Так называется мир, с которым я работаю. Мир тайных сил и скрытых взаимосвязей. Именно поэтому ничто на свете не сводится к самому себе. Во всем есть нечто большее.

– Еще два вопроса. Мне нужно найти место под названием Синий отель, аль-Хан аль-Азрак. Чтобы вернуть моего деймона. Вы слышали о нем?

– Да. У него есть и другое имя: Мадинат аль-Камар, Лунный город.

– Где он находится?

– Между Селевкией и Алеппо. Добраться до него можно из любого из этих двух городов. Но ты найдешь своего деймона, только пройдя через страшную боль и великие трудности. И он не сможет уйти с тобой, если ты не принесешь великую жертву. Ты к этому готова?

– Да. И второй вопрос: что означает слово «актерракех»?

– Где ты его услышала?

– Оно связано с одним местом, которое называется Карамакан. Кажется, это такой способ путешествовать или что-то вроде того. Ты должен двигаться актерракех…

– Это латынь.

– Что?!

– Да. Aqua terraque.

– Вода и земля…

– По воде и по земле.

– И что это значит?

– Есть особые места, куда можно попасть, только если ты и твой деймон путешествуете по отдельности. Один из вас движется по воде, а другой – по земле.

– Но это место посреди пустыни. Там нет никакой воды!

– Неверно. Место, о котором ты говоришь, на самом деле находится между пустыней и блуждающим озером – солеными болотами и мелководными протоками Лобнор, где водные пути меняются и перемещаются непредсказуемым образом.

– Понятно, – кивнула Лира.

Потрепанные записки Штрауса, которые они нашли тогда в рюкзаке Хассала, вдруг стали ей совершенно ясны. О, столько всего вдруг стало совершенно ясно! Чтобы попасть в красное здание, людям нужно было отделиться от своих деймонов. Деймон Штрауса успешно прибыл на место, и они смогли войти. Но деймон Хассаля до них не добрался… хотя потом они нашли друг друга. Так вот, значит, как это работает. Она сама сможет попасть туда, только если Пан согласится идти через Лобнор, пока она будет пересекать пустыню… Только тогда она войдет в красный дом. И пока эта волна ясности катилась через ее разум, сметая на пути все туманы и сомнения, Лира вспомнила свое первое впечатление от дневника: тогда она была уверена, что знает… знает, что там, внутри этого красного дома. Вот и сейчас знание мелькнуло перед внутренним взором, будто мираж… но опять осталось недосягаемым.

Она стояла в закопченном подвале, слыша мощное, уверенное биение поршней и клапанов, свидетельствовавшее, что Корнелис и Динесса наконец обрели друг друга… и изо всех сил пыталась снова сосредоточиться на Агриппе.

– Откуда вы все это знаете? – спросила она. – Вы тоже путешествовали туда?

– Довольно вопросов. Иди.

Кубичек потянул ее за рукав к лестнице. У самых ступеней Лира снова оглянулась и окинула взором подвал, где все было исполнено жизни, где вершились великие и тайные дела. Агриппа уже доставал ящик с травами, расчищал место на верстаке, устанавливал весы. Паровой двигатель вошел в тихий, мощный ритм. Волшебник протянул руку и взял из воздуха маленькую коробочку, которая, казалось, приплыла к нему сама. На банках, ящичках и флаконах, стоявших тут и там на полках, вспыхнули огоньки, и еще – на двух ящиках огромного шкафа из красного дерева. Чародей взял что-то из каждого вместилища, подсвеченного таким образом, и тогда каждый светящийся дух (другого слова Лира для него не нашла), перелетел на верстак и присоединился там к своему товарищу. Все в подвале казалось живым и подчиненным единой цели, а Агриппа – спокойным, сосредоточенным и готовым к следующему этапу работы.

Они с Кубичеком молча поднялись по лестнице и вышли наружу, на пустырь. Люди ушли, их жаровня догорала. Лира почувствовала, как холодный воздух хлынул в ее благодарные легкие, словно река с небес, словно ветер от мириад звезд.

– Что ж, – сказала она, – по крайней мере, теперь ясно, что мне нужен поезд на юг. Я успею на вокзал?

Колокол на соборной башне пробил два часа ночи.

– Если отправимся туда немедленно.

Они торопливо пошли через Старый город, к реке и дальше, по мосту. В лодках горели огни. Мимо проплыла баржа, нагруженная огромными сосновыми бревнами, – ее ждали Эльба, Гамбург и Северное море. На дальнем конце моста по рельсам прогромыхал трамвай. Внутри, словно в подсвеченном аквариуме, виднелись трое припозднившихся пассажиров.

До самого вокзала никто не проронил ни слова.

– Я помогу вам купить билет, – сказал Кубичек, когда они пришли. – Но сначала позвольте еще раз взглянуть на вашу clavicula.

Некоторое время он листал записную книжку.

– Ага, – с удовлетворением произнес он наконец.

– Что вы там ищете?

– Хотел узнать, есть ли кто-нибудь в Смирне. В Константинополе таких, как мы, нет, но если доберетесь до Смирны, вот эта дама сможет вам помочь.

Лира спрятала книжку и обменялась с Кубичеком рукопожатием, слишком поздно вспомнив, что их ладони обожжены.

– Странный у вас выдался вечер в Праге, – заметил ее провожатый, шагая к единственному освещенному окошечку в кассе.

– Но важный. Спасибо за помощь.

Пять минут спустя она уже сидела в спальном купе, одна, уставшая, страдая от боли в руке, но зато живая и ликующая. Теперь у нее была цель и ясная задача. А еще через пять минут после того, как поезд тронулся с места, Лира уже крепко спала.

Глава 21. Плен и побег

Марсель Деламар редко приходил в ярость. Его недовольство обычно выражалось в виде наказания, которое он тайно, холодно и точно отмерял тому, кто имел несчастье ему досадить. И делал это так тонко, что наказанный поначалу бывал польщен, полагая, что сумел привлечь внимание столь важной персоны, и лишь потом понимал все неприятные последствия.

Но Оливье Бонневиль не просто ему досадил. Он отважился на прямое и вопиющее неповиновение, а значит, заслужил показательную казнь. Лучше всего с подобными преступниками управлялся Дисциплинарный суд консистории, и Деламар предоставил в ДСК всю информацию, необходимую для поимки, захвата и допроса Бонневиля, включая и кое-какие факты о его происхождении, самому Бонневилю неизвестные. Этот молодой наглец был вовсе не так хитер, как думал, и выследить его не составило особого труда. По билету, который он купил в Дрездене, можно было проплыть до самого Гамбурга, так что ДСК выставил наблюдательные посты во всех портах на Эльбе. Как только Бонневиль ступил на пристань в Виттенберге, единственный находившийся там агент его опознал, последовал за ним и при первой возможности отправил просьбу о подкреплении в Магдебург, до которого было всего несколько часов вниз по реке. Объект не заметил слежки. Он был жалким любителем, а агент – профессионалом. Проследив, как Бонневиль заселился в дешевую гостиницу, агент уселся в кафе напротив и стал дожидаться прибытия коллег из Магдебурга. Они наняли моторную лодку, а значит, не заставят себя долго ждать.

Большую часть дня Бонневиль провел над алетиометром в душной каюте, наблюдая за перемещениями Пана по городу – от беседы с девочкой из школы для слепых до путешествия по крышам и разговора с другой девочкой в саду. Вторая была куда миловиднее первой. Но тут Бонневиля затошнило, пришлось выйти на палубу проветриться, а когда он снова взялся за инструмент, деймон Лиры уже толковал о философии с каким-то стариком. До чего же было тяжело! Если смотреть, сразу становилось дурно, а если только слушать, местонахождение деймона оставалось неясным. Так что время от времени все же приходилось поглядывать, иначе он бы ничего не узнал.

Гостиничный номер оказался таким же душным, как и каюта на пароходе, с той лишь разницей, что воняло тут капустой, а не машинным маслом. Решив не дожидаться нового приступа тошноты, Бонневиль отправился на прогулку по вечерним улицам. В голове прояснится, а если смотреть в оба, может, он даже выследит этого беглого деймона.

Агент ДСК увидел из кафе, как Бонневиль выходит из гостиницы и направляется куда-то неспешным шагом. На плече у него сидел деймон – какая-то птица, похожая на ястреба, – а в руке была небольшая сумка, но рюкзак остался в гостинице, а значит, рано или поздно объект вернется в номер. Агент оставил несколько монет на столике и двинулся следом.

А Пантелеймон вернулся в сад школы Святой Луции для слепых и свернулся клубком в развилке того же дерева, на котором прятался утром. Он не спал. Весь вечер он наблюдал за освещенными окнами школы и надеялся, что та девочка, Анна, снова выйдет почитать свою книгу. Но было понятно, что надеяться нечего: на дворе холодно и сыро, так что наверняка она останется после ужина в тепле, со своими подругами. Их голоса долетали до Пана через темную лужайку.

Он задумался о Готфриде Бранде и Сабине – как они там, в этом высоком доме с пустым чердаком? Может, до сих пор ссорятся? Пан корил себя: надо было задать Бранде другие вопросы. Надо было попытаться поговорить с этим его таинственным деймоном, овчаркой Козимой. И, самое главное, не надо было так обращаться с Сабиной. Следовало проявить терпение. В чем-то она была очень похожа на Лиру… И от одной этой мысли Пана скрутила тоска. Лира, наверное, так и живет в «Форели»… беседует с Малкольмом… И с ними деймон Малкольма, Аста, прелестная золотисто-рыжая кошка… Пан представил себе, как Лира нерешительно протягивает к ней руку, прекрасно сознавая, что стоит за подобным жестом. Но нет, невозможно! Пан сразу отбросил эту мысль.

Но вернуться к ней, не разыскав того, что искал, он не мог. Он не понимал, что делать, и не находил покоя. Впервые за все время он задумался, что же он сам имел в виду, когда говорил о воображении Лиры. Непонятно… но ясно, что возвращаться без него нельзя.

Нет, так он никогда не уснет! Его сейчас раздражало все, и он сам – в первую очередь. Пан встал, потянулся, перепрыгнул на стену и выскочил из сада на темную улицу.

Бонневиль между тем шагал в сторону главной церкви, заглядывал в каждый переулок и рассматривал каждую крышу. Чтобы не привлекать внимания, он старался выглядеть как турист или студент, изучающий архитектуру. В какой-то момент он даже подумал, не достать ли блокнот и карандаш, но на улицах сгущался туман, а в такую погоду делать зарисовки никто не станет.

В сумке, рядом с алетиометром, лежала сеть из угольного шелка, необычайно прочная и легкая. Этой сетью он изловит деймона девчонки, потом отнесет в какое-нибудь уединенное место и допросит. В мыслях Бонневиль уже видел, как это происходит: он много тренировался и наловчился обращаться с сетью так искусно, что немало огорчался из-за того, что некому продемонстрировать свое мастерство.

В кафе на главной площади Бонневиль заказал стакан пива и сел, оглядываясь и прислушиваясь к разговорам.

– Этот старик, – тихонько сказал он своему деймону. – Старик на чердаке.

– Мы с тобой уже слышали похожие рассуждения. То, о чем он говорил… Должно быть, он какая-то знаменитость.

– Я пытаюсь понять, где он живет.

– Думаешь, тот деймон до сих пор с ним?

– Нет. Они беседовали совсем не по-дружески. Деймон в чем-то его обвинял.

– Как будто этот старик сделал что-то плохое его девчонке.

– Ну да.

– Думаешь, он еще к нему вернется?

– Может быть. Хорошо бы выяснить, где этот дом.

– Мы сами могли бы с ним поговорить.

– Ну-у, не знаю, – протянул Бонневиль. – Не факт, что старик знает, куда пошел деймон. Говорили они не по-хорошему.

– А вдруг та другая девчонка что-то знает? Может, она – его дочь.

Эта мысль пришлась Бонневилю почти по душе. Он умел обращаться с девчонками. Но, подумав, он покачал головой и сказал:

– Пустые догадки. Нужно сосредоточиться на нем самом. Сейчас я кое-что попробую…

И он сунул руку в сумку. Ястребиха, вместе с ним страдавшая от дурноты, воскликнула:

– Нет-нет, не сейчас!

– Я не собираюсь смотреть. Только послушаю.

Она покачала головой и отвернулась. В кафе было еще с полдюжины посетителей, в основном мужчины средних лет, явно расположившиеся тут на весь вечер. Кто беседовал, кто курил, кто играл в карты – и никому не было дела до незнакомого молодого человека за столиком в углу.

Бонневиль положил алетиометр на колени, обхватил его обеими руками. Ястребиха перелетела со спинки стула на стол. А он закрыл глаза и потянулся мыслями к Пантелеймону. Сначала удалось вызвать только зрительный образ, и ястребиха негромко предостерегла его:

– Нет! Нет!

Бонневиль глубоко вздохнул и начал заново. На этот раз он не стал закрывать глаза. Глядя на свой полупустой стакан, он сосредоточился на звуках, ожидая услышать цокот коготков по брусчатке, шум машин и гомон прохожих. Но услышал лишь одинокий и печальный рев береговой сирены.

В следующий миг до него дошло, что сирена звучит наяву: люди за соседними столиками повернули головы в сторону реки, потом посмотрели друг на друга, сказали что-то и покивали. А затем сирена взревела опять, но теперь уже только в голове Бонневиля, – и вместе с этим звуком послышались и другие: скрежет коготков, человеческие голоса, плеск воды, глухие удары чего-то большого и тяжелого обо что-то большое и неподвижное, скрип веревки по мокрому дереву… Должно быть, пароход швартуется у причала.

Значит, деймон Лиры снова пустился в путь.

– Ну, что ж, – Бонневиль встал и уложил алетиометр обратно в сумку. – Если поспешим, может, увидим, как он пробирается на борт. Тут-то мы его и схватим.

Он быстро заплатил по счету и двинулся к реке.

* * *

Пантелеймон сидел в тени под стеной билетной кассы. Если верить расписанию, висевшему на стене, этот пароход пойдет вверх по реке, до самой Праги. Что ж, годится.

Но пристань была слишком ярко освещена, а по трапу сновали люди, так что проникнуть на борт с этой стороны не удастся. Не поможет даже туман.

Однако никто не мешал зайти со стороны воды. Не тратя времени на раздумья, Пан выскочил из-за кассы и помчался к концу причала, но не успел он пробежать и полпути, как сверху на него что-то упало. Сеть!

Из-за резкой остановки Пан перекувырнулся через голову, а затем почувствовал, как его куда-то тащат по каменным плитам. Он забился, извиваясь, щелкая зубами, пытаясь разорвать сеть лапами, но она была слишком прочной, а молодой человек, державший ее, не знал пощады. Сеть рывком поднялась, и Пан мельком увидел искаженное злобой лицо своего похитителя, темные глаза… Сходившие с парохода пассажиры обратили на них внимание и смотрели, застыв от изумления, – и тут произошло несколько событий одновременно. На реке взревела моторная лодка, подходившая к причалу задним ходом, пассажиры разразились криками, молодой человек, державший сеть, изрыгнул проклятие, а потом Пан услышал топот бегущих ног и низкий мужской голос:

– Оливье Бонневиль, вы арестованы!

Сеть упала на землю, Пан забился в ней изо всех сил, но только еще больше запутался. Отвлекаться на происходящее вокруг он не хотел, но по долетавшим до него звукам понимал: люди с моторной лодки бегут по причалу, молодой человек (Бонневиль! Бонневиль!) громко протестует, люди вокруг потрясенно вскрикивают: «Деймон! Деймон!»… а потом – о ужас! – рука совершенно чужого человека хватает его за шею.

Рука вздернула его в воздух, и Пан увидел перед собой лицо с налитыми кровью, страшно выпученными глазами. В ноздри ему ударил запах пива, курительного листа и дешевого одеколона. Пан попытался прокусить по-прежнему опутывавшую его сеть, но рука сжалась у него на шее, как железный ошейник. Уже теряя сознание, он услышал, как молодой человек сердито выговаривает арестовавшим его людям:

– Мой наниматель – Марсель Деламар из La Maison Juste. Я буду вынужден поставить его в известность о произошедшем, и он будет очень недоволен. Давайте пройдем в какое-нибудь тихое место, и я все объясню…

На этом Пан лишился чувств.

* * *

«Милашка» оказалась не менее легкой и изящной, чем «Прекрасная дикарка», на которой Малкольм ходил в детстве. Вот только парус, который он нашел и попытался поставить, обветшал и расползался прямо под руками, – это было ясно даже в темноте.

– Значит, пойдем на веслах, – вздохнул Малкольм. Он знал, что парусные лодки часто не слушаются весла, но выбора не оставалось. К тому же парус все равно был белым (хорошо, допустим, серым), а значит, слишком бросался бы в глаза под покровом ночи.

При свете спички он увидел, что ворота лодочного сарая тоже заперты на висячий замок. Избавиться от этого замка оказалось труднее, но все-таки удалось – и вот перед ними открылась широкая гладь озера.

– Вы готовы, месье? – спросил он своего спутника, удерживая лодку у берега, пока тот не взойдет на борт.

– Да, готов. Если будет на то воля Божья.

Малкольм оттолкнулся, и лодка двинулась прочь от берега. Выждав, пока она отойдет на достаточное расстояние, он взялся за весла.

Лодочный сарай стоял в неглубоком заливе, над которым нависал скалистый мыс, и Малкольм предполагал, что, как только они выйдут на открытую воду, поднимется ветер. Но, к его немалому удивлению, озеро оставалось неподвижным и гладким, как стекло.

Воздух был плотным, вязким; вокруг царила неестественная тишина. После долгих дней пути Малкольму приятно было поработать руками, размять мышцы, но все равно казалось, будто они не под открытым небом, а в душной комнате. Заговорив с Каримовым, он невольно понизил голос.

– Вы сказали, у вас были какие-то дела с Марселем Деламаром, – напомнил он. – Что за дела?

– Он поручил мне привезти образец розового масла из пустыни Карамакан. Задание я выполнил, но оплаты так и не дождался. Боюсь, он тянул с выплатой, чтобы задержать меня в Женеве и как-то мне навредить. Надо было уехать еще раньше, но я без гроша.

– Расскажите про это масло.

Каримов рассказал ему все то же самое, что и Деламару, а потом добавил:

– Но было еще кое-что любопытное. Когда я сказал ему о гибели станции в Ташбулаке, он как будто вовсе не удивился, хотя и сделал вид, что удивлен. Потом стал расспрашивать меня про горцев, напавших на станцию, и я отвечал честно, но опять почувствовал, что все ответы ему известны заранее. И тогда я решил кое о чем умолчать.

– И о чем же?

– Эти горцы не уничтожили станцию до конца. Им пришлось бежать… и поверить в это, сударь, будет непросто, но это правда: они бежали от некоей чудовищной птицы.

– Это был Симург?

– Откуда вы знаете? Я не собирался называть ее имя, но…

– Прочел в одной поэме.

Действительно, в той таджикской поэме Джахана и Рухсану привела в розовый сад огромная птица. Так что это была правда, но не вся: в дневнике доктора Штрауса, который привез из Ташбулака Хассаль, погибший от рук убийц, тоже упоминалось это имя. Чэнь, погонщик верблюдов, утверждал, что пустынные миражи – не что иное, как лики Симурга.

– Вы читали «Джахана и Рухсану»? – удивился Каримов.

– Да. И думал, что это сказка. А вы, значит, думаете, что Симург существует на самом деле?

– Смотря в каком смысле… Вот только я и сам не могу сказать, в каком именно. Есть разные формы существования. Возможно, это такая форма, о которой мы ничего не знаем.

– Ясно. И об этом вы Деламару не сказали?

– Нет, не сказал. Беседуя с ним, я пришел к выводу, что ему много известно об этих горцах. Но он постарался скрыть от меня, что уже хорошо осведомлен. И у меня возникли опасения, что он велит арестовать меня и бросить в тюрьму, или что похуже – и именно поэтому он старается задержать меня в городе. Когда я узнал, в каком неприятном положении вы оказались, я счел своим долгом рассказать вам все, что знаю.

– Я вам очень благодарен.

– Могу теперь я спросить, чего месье Деламар хочет от вас?

– Он считает меня своим врагом.

– И он прав?

– Да. Особенно в этом деле с Ташбулаком и розовым маслом. Думаю, он хочет использовать это масло в каких-то недобрых целях, и я намерен остановить его, если получится. Но для начала мне нужно больше узнать о самом масле. Вот, например, вы сказали, что нашли человека, который им торговал. Многие ли торгуют этим маслом?

– Нет. Оно очень дорогое. В прежние времена, когда верили в шаманов, которые посещают мир духов, им пользовались чаще. Но теперь в это мало кто верит.

– А для чего-нибудь еще его используют? Например, просто для удовольствия?

– Удовольствия от него никакого, месье Полстед. Наоборот, это очень больно, а зрительных эффектов легче добиться с помощью других наркотиков. По-моему, есть врачи, которые лечат им хронические болезни, и физические, и душевные, но масло это такое дорогое, что его могут позволить себе лишь очень богатые люди. Никто, кроме тех ученых исследователей из Ташбулака, этим маслом не интересовался, да и они свою работу держали в секрете.

– А вы когда-нибудь бывали на этой станции в Ташбулаке?

– Нет, сударь.

Малкольм продолжал грести. Тишина, повисшая над озером, угнетала, а душно было так, словно из воздуха откачали весь кислород. Через некоторое время Каримов спросил:

– Куда мы плывем?

– Видите вон тот замок? – Малкольм указал на прибрежную скалу прямо по курсу. На ее вершине стоял замок с большими башнями, едва различимый в безлунном и беззвездном мраке.

– Кажется, да.

– Он стоит на границе с Францией. Как только перейдем границу, будем в безопасности, но…

За секунду, которая понадобилась, чтобы произнести это «но», все небо озарилось вспышкой и снова потемнело. За первой вспышкой последовала вторая, еще ярче, и на этот раз Малкольм и Каримов успели разглядеть ветвистую молнию, ударившую в землю, а еще миг спустя на лица упали первые тяжелые капли дождя. Оба подняли воротники, надвинули шляпы, и тут грянул оглушительный гром. Он раскатился над озером и эхом отразился от гор, да так, что у Малкольма загудело в голове и заныли зубы.

Уже поднимался ветер. Озеро пошло волнами, брызги пены летели Малкольму в лицо сильнее, чем дождь. В прошлом ему приходилось ходить по озеру под парусом, и он знал, как внезапно может налететь буря, но такой, как эта, он еще не видал. Теперь нечего было и надеяться добраться до мыса, на котором стоял замок. Малкольм развернул лодку правым бортом к ветру и, налегая на весла, погреб к ближайшему берегу. Вспышки молний, бичевавших землю гигантскими огненными хлыстами и отбрасывавших ослепительных отсветы на склоны гор, освещали ему путь. Раскаты грома почти не отставали от вспышек и стали еще громче: казалось, от них содрогается сама лодка. Аста забралась Малкольму под пальто и лежала там в тепле, расслабившись и излучая совершенное спокойствие, которое передавалось и ему; Малкольм понимал, что она делает это нарочно, и был ей благодарен всем сердцем.

«Милашка» болталась на волнах, как поплавок, и быстро набирала воду. Каримов пытался вычерпывать ее своей меховой шапкой. Малкольм напрягал все силы, погружая весла в воду как можно глубже и сражаясь с ветром и волнами, чтобы лодку не перевернуло и не отнесло дальше от берега.

Оглянувшись через плечо, он не увидел ничего, кроме тьмы, а за ней – еще более густой темноты, но эта густая темнота теперь приблизилась и нависала прямо над ними. Это был прибрежный лес, спускавшийся до самой воды. Малкольм уже различал шум ветра в соснах – даже сквозь оглушительный шум дождя и чудовищные громовые раскаты.

– Уже близко, – крикнул Каримов.

– Пойду прямо к берегу. Смотрите внимательно! Может, удастся схватиться за ветку.

Тут «Милашку» здорово тряхнуло, и Малкольм услышал треск деревянной обшивки. Этого следовало ожидать: различить подводные камни в такой темноте было невозможно, да и песчаной отмели, к которой лодка могла бы пристать со всеми удобствами, тут не наблюдалось. Лодка подпрыгнула еще и еще раз – и, наконец, остановилась, проскрежетав днищем по камням. Каримов пытался удержаться на ногах и поймать подходящую ветку, но то и дело терял равновесие. Держась за планшир, Малкольм переступил через борт и сразу ухнул в воду по бедра. Камни под ногами были скользкие, обкатанные водой, но, по счастью, довольно крупные: они не раскатились под его весом, а значит, можно было спокойно идти, не опасаясь сломать лодыжку.

– Вы где? – крикнул Каримов.

– Уже почти на берегу. Сидите спокойно. Я привяжу лодку, как только смогу.

Держась за борт, Малкольм прошел немного вдоль лодки и взялся за носовой фалинь. Еще в лодочном сарае он обратил внимание, какой тот старый и изношенный, но все же это была добрая манильская пенька. Если повезет, ее хватит еще на некоторое время. Аста взобралась к нему на плечо и подсказала:

– Справа наверху.

Он потянулся в ту сторону и нащупал низкую ветку, вроде бы прочную, но фалинь до нее не доставал.

– Каримов! – позвал он. – Я подержу лодку, а вы давайте, выбирайтесь. Придется нам идти до берега на своих двоих, но мы все равно уже промокли насквозь. Забирайте все что нужно и двигайтесь осторожно.

Очередная молния ударила совсем близко, осветив все вокруг, словно прожектором. Берег, густо поросший кустами и круто обрывавшийся в воду, был всего в паре ярдов от носа лодки. Каримов опасливо перекинул левую ногу через борт и стал нащупывать дно.

– Не достаю… Глубоко…

– Держитесь за лодку и опускайте обе ноги сразу.

Еще одна молния. «Как пережить такую грозу в лесу? – спросил себя Малкольм. – Для начала – держаться подальше от высоких деревьев. Но как их разглядеть, когда вокруг такая темень?..»

И тут он осознал, что от последней молнии опять ожило искристое кольцо, уже столько раз его выручавшее. Мерцая и трепеща, оно вспыхнуло прямо на фоне бушующей мглы в тот самый миг, когда Малкольм нащупал другую ветку, достаточно низкую, чтобы привязать к ней фалинь.

– Эй! – крикнул он. – Сюда! Берег тут!

Каримов брел к нему по колено в воде. Малкольм крепко схватил его за руку и потащил к кустам, нависавшим над озером; еще несколько шагов – и оба уже стояли на твердой земле.

– Забрали все что нужно?

– Думаю, да. Что теперь?

– Будем держаться вместе и отойдем подальше от воды. Если повезет, найдем какое-нибудь укрытие.

Малкольм вернулся к лодке за рюкзаком и чемоданом и перетащил их в кусты. Судя по всему, они пристали у подножья крутого склона или даже горы. Возможно, где-то рядом отыщется скальный выступ, под которым можно будет спрятаться от грозы. Если повезет.

Они стали карабкаться в гору, и не прошло минуты, как отыскалось кое-что получше.

– По-моему… там… вон над тем большим камнем…

Малкольм толкнул чемодан перед собой и протянул руку Каримову, чтобы помочь ему подтянуться.

– Что там? – спросил таджик.

– Пещера! – объявил Малкольм. – Сухая пещера! Ну, что я вам говорил?

* * *

Офицеры ДСК доставили Оливье Бонневиля в ближайший полицейский участок и заняли комнату для допросов. Строго говоря, полиция Виттенберга, как и любого другого города Германии, Дисциплинарному суду не подчинялась, но значок ДСК словно по волшебству отворял любые двери.

– Как вы смеете так со мной обращаться? – предсказуемо завопил Бонневиль.

Двое агентов не спеша уселись по другую сторону стола. Их деймоны, лисица и сова, наблюдали за его ястребихой, не спуская с нее глаз, и это само по себе уже было неприятно.

– А с деймоном что? – продолжал Бонневиль. – Я преследовал его по прямому распоряжению La Maison Juste. Гнался за ним от самой Англии. Если вы, не дай бог, его упустили… Если только я узнаю, что вы…

– Ваше полное имя? – невозмутимо произнес агент, первым его узнавший и вызвавший подкрепление. Его коллега приготовился записывать.

– Оливье де Лузиньян Бонневиль. Что вы сделали с…

– Где именно вы остановились в Виттенберге?

– Не ваше…

У этого допросчика были длинные руки. И одна из них протянулась через стол и с силой ударила Бонневиля по лицу, прежде чем тот успел уклониться. Ястребиха вскрикнула. Бонневиль не сталкивался с физическим насилием со времен начальной школы. Он рано понял, что превратить жизнь своих врагов в ад можно и без помощи мускулов, и научился ловко избегать драк. И к боли не привык. Ахнув и отшатнувшись, он уставился на агента.

– Отвечайте на вопрос, – велел тот.

Бонневиль отчаянно заморгал. Слезы навернулись ему на глаза. Одна половина лица горела, другая побледнела как мел.

– Какой вопрос? – с трудом выдавил он.

– Где именно вы остановились?

– В гостинице.

– Адрес?

Бонневилю пришлось изрядно напрячься, чтобы собраться с мыслями.

– Фридрихштрассе, семнадцать, – вспомнил он наконец. – Но позвольте дать вам совет…

Длинная рука опять метнулась через стол и схватила его за волосы. Бонневиль даже не успел понять, что происходит, а рука уже дернулась вниз, приложив его лицом об стол. Ястребиха с криком взлетела, бешено захлопала крыльями и рухнула на пол.

Агент отпустил его. Бонневиль выпрямился, дрожа. Из разбитого носа текла кровь. Видимо, за это время второй агент успел позвонить: в ту же секунду дверь открылась и вошел полицейский. Агент, который вел записи, встал и что-то негромко сказал ему. Полицейский кивнул и удалился.

– Я не нуждаюсь в ваших советах, – сказал дознаватель. – И от души надеюсь, что алетиометр цел и невредим.

– В моих руках он всегда будет целее, чем где бы то ни было, – твердо сказал Бонневиль. – И я толкую его показания лучше, чем кто бы то ни было. Я знаю о нем все и обращаюсь с ним предельно осторожно. Если окажется, что он поврежден, то имейте в виду: я тут ни при чем. Этот алетиометр – собственность «Дома Справедливости», и я работаю с ним по специальному распоряжению генерального секретаря, месье Марселя Деламара.

К немалой досаде Бонневиля голос его все-таки дрогнул, а руки мелко затряслись. Достав из кармана платок, он прижал его к лицу. Нос нестерпимо болел, а рубашка спереди промокла от крови.

– Очень любопытно, – заметил дознаватель. – Особенно учитывая, что именно месье Деламар сообщил о пропаже алетиометра и дал нам ваше описание.

– Докажите! – потребовал Бонневиль.

Он понемногу начал собираться с мыслями, и сквозь туман потрясения и боли забрезжил новый план.

– По-моему, вы так и не поняли, – улыбнулся дознаватель. – Я спрашиваю – вы отвечаете. И теперь я в любую минуту могу ударить вас снова. Просто чтобы вы не забывали, как обстоит дело. В любую минуту, понятно? И предупреждать я не стану. Где сейчас Мэтью Полстед?

Бонневиль ошарашенно уставился на следователя.

– Кто? Что еще за Мэтью Полстед и при чем тут он?

– Не надо меня искушать. Человек, который убил вашего отца. Где он сейчас?

Ястребиха, вернувшаяся к нему на плечо, крепко сжала когти, и Бонневиль сразу понял, на что она намекает.

– Я знал его под другим именем, – быстро сказал он. – Но вы правы. Я действительно разыскивал его. Что вы сделали с деймоном, которого я поймал? Он должен был привести меня к этому Полстеду.

– Вы насчет того песца или кто он там? Не беспокойтесь. Он в соседней комнате, надежно привязан. Я так понимаю, это деймон не Полстеда. Чей же?

– Девчонки, которая забрала алетиометр моего отца. Это ее деймон. Если женевский толкователь тоже успел это выяснить, я, признаться, удивлен. Обычно он работает куда медленнее.

– Толкователь? Что вы имеете в виду?

– Специалист по работе с алетиометром. Послушайте, из-за этого кровотечения я не могу сосредоточиться. Мне нужен врач. Подлатайте меня, и я все расскажу.

– Ставите мне условия? На вашем месте я бы даже не начинал. Какое отношение к Полстеду имеет деймон этой девчонки? И как вышло, что он разгуливает сам по себе? Это, знаете ли, противоестественно. Аж жуть берет.

– Да поймите же, в этом деле есть конфиденциальные моменты! Какой у вас уровень допуска?

– И снова вы задаете мне вопросы. А я ведь вас предупреждал. Теперь вы знаете, что очередной удар настигнет вас в любую секунду. И неожиданно.

– Это делу не поможет, – произнес Бонневиль, сделав над собой усилие и сдержав дрожь в голосе. – Мы с вами на одной стороне, и я не против рассказать, над чем я работаю. Но мне нужно узнать ваш уровень допуска. Если вы ответите на мой вопрос, то я, возможно, даже смогу помочь вам.

– Помочь нам? И чем же? Мы, по-твоему, чем тут занимаемся? Да мы тебя ловили, наглый мальчишка! И вот ты здесь. Ну и зачем мне отвечать на твои вопросы?

– Это только часть большей картины. Вам известно, почему вы ловили меня?

– Потому что босс нам приказал. Понял, сопляк?

Бонневиль почувствовал, что глаза начинают закрываться сами собой. «Должно быть, повреждены скулы или глазницы… но нельзя показывать, что мне больно, – подумал он. – Нельзя отвлекаться. Надо держать себя в руках».

И он снова заговорил, спокойно и размеренно:

– Мой отец, его деятельность и обстоятельства смерти каким-то образом связаны с Полстедом и с этой девчонкой, Лирой Белаквой. Так? Месье Деламар поручил мне выяснить об этом больше, потому что я умею работать с алетиометром и мне уже удалось многое узнать. Для начала – тот факт, что все это имеет некое отношение к Пыли. Понимаете, о чем я? Догадываетесь, что это значит? Мой отец был ученым. Работал в области экспериментальной теологии. Исследовал Пыль – откуда она берется, что собой представляет, какую угрозу в себе таит. Потом его убили. И похитили его записи вместе с алетиометром. Эта Лира Белаква что-то об этом знает. И ваш Полстед – тоже. Вот почему я здесь. Вот чем я занимаюсь. Вот почему я настоятельно советую вам помогать мне, а не тратить время на всякую чушь.

– Тогда почему месье Деламар обратился в ДСК с просьбой арестовать вас?

– А вы в этом уверены?

Дознаватель заморгал. Впервые за все время он как будто усомнился в своей правоте.

– Я видел распоряжение об аресте. До сих пор в таких делах ошибок не случалось.

– А что сейчас происходит в Женеве? – перешел в наступление Бонневиль.

– В каком смысле?

– В прямом! Почему там сейчас не протолкнуться от церковников? Город битком набит священниками, епископами и монахами! Там идет конгресс, вот почему! А поскольку это важнейшее событие в истории Магистериума за последние несколько столетий, приняты беспрецедентные меры по безопасности.

– И что?

– И то, что сообщения теперь шифруют. Способы передачи указаний изменились. Используются кодовые слова. А иногда информацию преднамеренно искажают – на тот случай, если она попадет не в те руки. Взять, к примеру, этого Полстеда. Вам дали его описание?

Дознаватель посмотрел на коллегу, записывавшего допрос.

– Да, – кивнул тот. – Крупный мужчина. Рыжеволосый.

– Ну вот, тот самый случай, – хмыкнул Бонневиль. – Как я и предполагал, информация об этом человеке не предназначена для общего пользования. Мне известно его настоящее имя, и я знаю, что он выглядит иначе. Рыжие волосы и высокий рост – эти детали говорят мне о нем кое-что еще.

– Что именно?

– Да поймите же, я не могу вам этого сказать, пока не узнаю ваш уровень допуска! Да и потом, возможно, не смогу, если он окажется недостаточным.

– Третий уровень, – сказал агент, который вел записи.

– У обоих?

Дознаватель кивнул.

– Увы, этого недостаточно. – Бонневиль пожал плечами. – Но давайте мы вот как поступим: разрешите мне поговорить с деймоном! Можете при этом присутствовать и слушать все, что он мне скажет.

Тут раздался стук, и дверь открылась. Полицейский, обыскивавший гостиничный номер Бонневиля, вернулся с его рюкзаком.

– Он там? – спросил дознаватель.

– Нет. – Полицейский покачал головой. – Я обыскал комнату, но там больше ничего не было.

– Если вы искали алетиометр, – вмешался Бонневиль, – то зря трудились. Надо было просто спросить. Он при мне, что вполне естественно.

Достав алетиометр из кармана, Бонневиль положил его перед собой на стол. Дознаватель протянул к нему руку, но Бонневиль оттолкнул ее.

– Смотреть можно, трогать нельзя, – сказал он. – Между инструментом и толкователем устанавливается особая связь. Ее легко нарушить.

Дознаватель подался вперед и впился глазами в алетиометр. Второй агент тоже заинтересованно рассматривал прибор.

«Как удобно, – мелькнуло в голове у Бонневиля. – Нож в глаз – и дело в шляпе. Был бы ему урок».

– И как же вы с ним работаете?

– Он дает ответы посредством символов. Нужно знать все значения каждой из этих картинок. И этих значений сотни, кто попало ничего тут не поймет. Конкретно этот инструмент – собственность Магистериума, и как только я завершу порученную мне миссию, он вернется на свое законное место. Итак, повторю еще раз: позвольте мне поговорить с деймоном, пока он не успел насочинять отговорок.

Дознаватель и его коллега переглянулись. Потом одновременно поднялись, отошли в дальний угол и стали совещаться – так тихо, что Бонневиль ничего не расслышал. Во время этой передышки напряжение, помогавшее сохранять спокойствие и сдерживать дрожь в руках, начало понемногу спадать. Но ястребиха почуяла неладное и вцепилась когтями ему в плечо с такой силой, что сквозь рубашку проступила кровь. Это было больно, но очень кстати.

Когда агенты повернулись к нему, он снова был спокоен и собран – несмотря на расквашенный нос.

– Ну что ж, пойдемте, – сказал дознаватель, и его коллега открыл дверь.

Бонневиль спрятал алетиометр, подхватил рюкзак и пошел за ними. Агенты поговорили с полицейским, тот достал из кармана кольцо с ключами и принялся перебирать их в поисках нужного.

– Мы будем смотреть, – предупредил дознаватель. – И записывать все ваши вопросы и все, что он скажет в ответ.

– Разумеется.

Полицейский отпер дверь – и замер на пороге.

– В чем дело? – спросил следователь.

Бонневиль, не церемонясь, обошел его, оттолкнул полицейского и прошел внутрь.

Комната была точной такой же, как та, в которой его допрашивали, – со столом и тремя стульями. Сеть из угольного шелка лежала на столе, изорванная в клочья. Окно было распахнуто. Пантелеймон сбежал.

Бонневиль повернулся к агентам ДСК. Никому бы и в голову не пришло, что этот сдержанный с виду молодой человек способен на такую ярость. Кровь из разбитого носа хлынула с новой силой, заливая рот и подбородок. Окровавленный, полуслепой от боли, он стоял посреди комнаты, и нес полицию и Дисциплинарный суд на все корки. Обвинял тупоголовых агентов в упрямстве и преступной халатности. Призывал на их головы гнев Магистериума. Обещал, что их жизнь превратится в ад, и за гробом ничего не изменится – эти муки станут вечными.

Отличный был спектакль, мысленно похвалил себя Бонневиль несколько минут спустя, когда уже сидел в удобном кресле, а вокруг хлопотал полицейский врач. Вскоре он шагал в сторону железнодорожной станции. Все имущество было при нем, в целости и сохранности, а гордость его снова цвела пышным цветом. Повязка, прикрывавшая нос, была знаком почетного ранения. Да, он упустил Пантелеймона, но это не страшно. Теперь у него появилась новая цель – такая интересная и такая неожиданная, что Бонневиль до сих пор не мог опомниться. Это было настоящее откровение. Оно гудело у него в голове ударами колокола: человек, который убил его отца. Крупный рыжеволосый мужчина. Его зовут Мэтью Полстед.

Глава 22. Убийство патриарха

В Константинополь Лира прибыла усталая и встревоженная, совершенно не в состоянии ни выбросить из головы пражские приключения, ни понять их смысл. Радость от обретения цели оказалась краткой и быстро испарилась. Лире казалось, что какая-то тайная сила воспользовалась ею… Словно все события ее путешествия – и задолго до него, – были тщательно организованы с одной лишь целью, которая не имела к ней, Лире, никакого отношения, и была недоступна пониманию, даже если Лира когда-нибудь узнает, в чем она заключалась. Или подобные мысли – это уже признак безумия?

Единственное, что ей еще удавалось, это оставаться незаметной. У нее даже был список вопросов для проверки: куда я смотрю? как я двигаюсь? проявляю ли какие-то эмоции? Она перебирала и проверяла все, что могло привлечь к ней внимание, и тщательно все подавляла. И теперь, после некоторой тренировки, могла пройти по запруженной народом улице и никому не броситься в глаза. Было даже приятно – и вместе с тем горько – вспоминать, как всего несколько месяцев назад молодые люди провожали ее восхищенными и полными желания взглядами, а она высокомерно их игнорировала, втайне наслаждаясь тем, какую власть над ними получила. Теперь радоваться приходилось тому, что ее никто не видит.

Гораздо труднее было обходиться без Пантелеймона.

Кое-что о нем она знала. Ему не грозила опасность; он был в дороге; он куда-то стремился – но это и все. Несколько раз, в уединении гостиничного номера или купе, она бралась за алетиометр, но вскоре откладывала его. Новый метод вызывал невыносимую дурноту. Она пробовала вернуться к классическому методу, размышляя над образами, стараясь вспомнить хотя бы по дюжине значений для каждого или как минимум четко сформулировать вопрос… Но ответы получала загадочные, противоречивые или просто невнятные. Время от времени на нее накатывали приступы беспричинного ужаса, жалости или гнева, и тогда она понимала, что эти чувства испытывает Пан, но почему – даже не догадывалась. Оставалась только надежда – и Лира надеялась, несмотря на страх и одиночество.

Некоторое время она потратила на письма Малкольму. Рассказала ему обо всем, что видела и слышала. Изложила события, связанные с горящим голландцем и алхимиком, совет Агриппы относительно дальнейшего путешествия. Письма Малкольму она отправляла в «Форель» до востребования, но получит ли он их когда-нибудь и напишет ли ответ, не знала.

Лире было очень одиноко. Словно вся ее жизнь впала в какое-то забытье… словно часть ее самой спала и, может быть, даже видела сны. Сны о том, что с ней происходит. Лира погрузилась в апатию и просто принимала то, что посылала ей судьба. Оказалось, что паром в Смирну только что ушел, а нового придется ждать еще два дня, и она спокойно выслушала новость, нашла дешевый отель и принялась бродить по древнему городу – скромно, незаметно, разглядывая часовни, музеи, богатые купеческие дома вдоль набережной, отдыхая в парках под все еще голыми деревьями. Она купила газету на английском языке и прочла каждую статью до последнего слова, греясь в теплом и дымном кафе под стенами исполинской Святой Софии, поднимавшейся над окрестными домами как огромный мыльный пузырь – только из камня.

В газете говорилось об участившихся нападениях на частную собственность в сельской местности, о выжженных дотла или перекопанных розовых садах, о целых семьях, погибших при попытке защитить свои рабочие места. Волна погромов докатилась до Анталии на юге и Еревана на востоке. Никто не знал, что послужило причиной этого разрушительного безумия. Нападали какие-то непонятные «люди с гор». Одни утверждали, что убийцы требуют, чтобы жертвы отвергли свою веру и приняли новую… но никаких подробностей не сообщалось. Другие ни словом не упоминали о религии, зато отмечали необъяснимую ненависть, которую разбойники питали к розам и запаху роз.

В некоторых статьях сообщалось о предстоящих празднованиях в честь патриарха, святого Симеона Пападакиса, недавно избранного президентом Верховного совета Магистериума. В соборе Святой Софии готовились провести пышную службу в присутствии более тысячи представителей высшего духовенства из разных стран, а затем через весь город должна будет пройти торжественная процессия. Также собирались освятить новую икону Девы Марии, чудесным образом обретенную на могиле мученика четвертого века. Обретению сопутствовали многочисленные знамения, свидетельствовавшие о сверхъестественной природе находки, как то: цветение жимолости над гробницей, сладостные ароматы, пение небесных флейт и так далее, и тому подобное. Сладостные ароматы, надо же, думала Лира… Для «людей с гор» – это мерзость, а для церковной иерархии – знак райской милости. Если религиозный мир решит расколоться, ему хватит и такой мелочи, как запах роз.

Вот Малкольм наверняка сумел бы объяснить, что все это значит. Надо будет написать ему обо всем этом в следующем письме. Ох, как же все-таки одиноко…

Лира заставила себя почитать еще об этом новом Совете. Празднования в честь патриарха должны были состояться сегодня утром – на второй день ее пребывания в Константинополе… Почему бы не пойти и не посмотреть? Хоть чем-то займусь, подумала она.

* * *

Пока Лира думала о святом Симеоне, тот беспокойно ерзал в мраморной ванне и размышлял о тайне Воплощения. Его деймон, сладкоголосая Филомела, клевала носом рядышком на золотом шестке. Завихрения, которое святое тело порождало в пенной воде, были неприятно холодными.

– Мальчик! Мальчик! – позвал он.

Их имен он никогда не мог запомнить, да и какая разница: все мальчики одинаковы. Впрочем, шаги, раздавшиеся в ответ на зов, были отнюдь не мальчишескими. Медленнее и тяжелее; шарканье вместо легкого бега вприпрыжку.

– Кто это? Кто там?

– Это Калумджян, – подсказал деймон.

Патриарх простер дрожащую руку, его старые глаза посмотрели наверх, на необъятную тушу евнуха.

– Помоги мне встать, Калумджян, – приказал он. – Куда подевался мальчик?

– Властелин его, дьявол, явился прошлой ночью и забрал негодяя с собой. Откуда мне знать, где теперь мальчик? Нет никакого мальчика.

В тусклом свете лампы Калумджян выглядел гигантской черной тенью, но его сливочный нежный голос ни с каким другим спутать было нельзя. Святого подняли и поместили на деревянную решетку, через мгновение окутали тяжелым чистым полотенцем и принялись свирепо растирать.

– Полегче, – пожаловался патриарх. – Если будешь меня так трясти, я упаду. Мальчик работал нежнее. Где он, ты говоришь?

– Никто не знает, ваша благословенность, – отозвался евнух, орудуя полотенцем уже не так грубо. – Скоро будет новый.

– Будет, куда он денется. И вода… остывает быстрее, чем раньше. С ней что-то не так. Масло… может быть, это из-за масла она так быстро становится холодной? Это какое-то новое масло? Оно по-другому пахнет и как-то грубее. Если химический состав другой, молекулы жара могут легче проходить сквозь пленку масла, понимаешь? Наверняка что-то подобное с ним и происходит. Нужно попросить святого Мехмета исследовать этот вопрос.

Гусыня, деймон Калумджяна, сунула голову в ванну и понюхала воду.

– Масло действительно другое, – сказал евнух, – потому что купец, который раньше его нам поставлял, был вызван в суд Трех окон.

– Да неужели? Вот мерзавец! И что же он такого натворил?

– Долгов наделал, ваша благословенность. Поставщики перестали давать ему кредит. У них и у самих какие-то неприятности; их, вероятно, совсем вытеснят из бизнеса.

– Но как же мое розовое масло?

– Это продукт более низкого качества, из Марокко. Другого достать не удалось.

Святой Симеон разочарованно хмыкнул. Калумджян тяжело опустился на колени, чтобы вытереть ноги патриарха; тот нетвердой рукой оперся на его плечо.

– Ни мальчиков, ни масла… Куда катится мир, Калумджян? Надеюсь, с малышом хотя бы все в порядке. Мне нравился этот маленький негодник. Может, они просто от нас сбегают, а, как думаешь?

– Кто же их знает, ваша благословенность. Возможно, он решил, что из него хотят сделать евнуха.

– Да, он мог. Бедняжка. Надеюсь, с ним все в порядке. Позаботься, чтобы воду продавали подешевле, Калумджян. Неправильно заставлять людей думать, будто они получат то же качество, что и раньше. На этот счет я буду тверд.

Воду из ванны патриарха, освященную непосредственным контактом с его персоной, закупоривали в бутылки и продавали у ворот дворца. Патриарх, видимо, единственный до сих пор пребывал в неведении, что чиновники придерживались поистине гомеопатического подхода и разводили ее многократно. Впрочем, святым не полагалось занимать свой божественный разум столь низменными вещами. Предыдущего патриарха, ненароком выразившего удивление, откуда берутся поступающие в продажу галлоны, пришлось убедить, что сама святость воды заставляет ее умножаться. Это же благодать, что ей стоит таинственным образом произвести лишнюю сотню бутылок?

– Мои панталоны, Калумджян, будь добр, – распорядился патриарх и, все еще держась за мягкий холм его плеча, шагнул нетвердой ногой в шелковые подштанники.

Евнух подвязал лентами маленький святой животик, попутно окинув взглядом специалиста мокнущую язву на правой голени старика, наверняка причиняющую ему ужасную боль. Впрочем, свое мнение о ней он оставил при себе. Не пройдет и полугода, как она его убьет, подумал евнух, мягко заправляя стариковские ручки в рукава сорочки, а костистые мокрые стопы – в домашние тапочки.

Святой Симеон даже порадовался, что одевает его Калумджян, а не какой-нибудь мальчик. Мальчики обычно понятия не имеют, какой стороной подавать ризу, а один как-то успел застегнуть все тридцать пять пуговиц сорочки и только на последней обнаружить лишнюю петлю, так что пришлось все расстегивать и начинать заново. Святому пришлось руководить этой сложной операцией, а это так утомительно. А вот Калумджяну надзор не требовался, так что патриарх мог снова обратить свои помыслы к тайне Воплощения… Что тоже, конечно, было нелегко, но уже совсем иначе.

– Калумджян, – сказал он, не заботясь более об одежде, – эти люди с гор, о которых в последнее время так много говорят, ты о них что-нибудь знаешь?

– У меня есть дальний родственник в Ереване, ваша благословенность. Всю его семью предала мечу банда разбойников, желавших, чтобы они отвергли святую Церковь и в особенности доктрину Воплощения.

– Ужасно! – воскликнул патриарх. – Но этих еретиков нашли и наказали?

– Боюсь, что нет.

– Что, всю его семью?

– Почти всю. Кроме моего троюродного брата. Его фамилия Саркисян. Он в тот день был на базаре. Выжила еще молодая девушка, служанка, – обещала поверить во все, чего требовали эти люди.

– Бедное дитя! – Святые очи наполнились слезами жалости к девочке, которая теперь отправится прямиком в ад. – Думаешь, эти люди с гор и мальчика утащили?

– Вполне возможно, ваша благословенность. Теперь возьмите меня за руку.

Патриарх послушно схватился за возникшую перед ним огромную мягкую руку и постарался не пошатнуться под весом опустившегося на его плечо крошечного деймона-соловья, весившего вряд ли больше пригоршни лепестков, но казавшегося ему очень тяжелым.

Гусыня Калумджяна заковыляла вперед, указывая путь из ванной палаты в ризницу, где патриарху уже приготовили верхнюю одежду. Процесс облачения напоминал не столько надевание разных предметов, сколько… уж скорее, залезание в разные сложные конструкции. Самое верхнее одеяние напоминало не то вигвам, не то юрту, с целой системой петель и реек, дававшей патриарху отдохнуть и пережить испытания безжалостно долгой литургии. Внутри даже имелся искусно размещенный сосудик, в который собиралась святая моча, дабы ничто не прерывало ход службы и не доставляло лишних беспокойств патриарху, чей мочевой пузырь, как и у многих пожилых джентльменов, с годами вел себя все более капризно.

Наконец евнух передал старца на попечение трех иподиаконов.

– Спасибо, дорогой Калумджян, – молвил патриарх, с неохотой выпуская его руку. – Постарайся разузнать побольше о… тех вопросах, что мы обсуждали. Буду тебе очень признателен.

Евнух тем временем видел то, чего не видел патриарх. Ясный, пытливый, полный сочувствия взгляд юного брата Меркурия мгновенно прыгнул из-под очаровательно взлохмаченной челки на лицо патриарха, потом на Калумджяна, потом опять на патриарха и снова скрылся под челкой. Тяжелый взор евнуха задержался на иподиаконе на мгновение дольше, чем тому было бы комфортно. Молодой человек понял его смысл, молитвенно сложил руки и вновь обратил все свое смиренное внимание к святому.

Святой произнес первую молитву; настал черед сутаны. Брат Меркурий стремительно преклонил колени; его руки запорхали по пуговицам, разгладили тяжелый шелк, струившийся вокруг ног патриарха; зоркие глаза отметили беспомощное подергивание патриаршей длани, когда он ненароком коснулся правой голени. Ага, стало хуже! Это нужно запомнить.

Еще одна молитва, надели скуфью; еще – капюшон; еще – стихарь; затем, все так же, с молитвами – туника, пояс, два узорных рукава, левый и правый, покрывших простые рукава стихаря. Каждый из этих предметов был так богато расшит золотом и драгоценными камнями, что патриарх все менее походил на человека и все более – на фрагмент античной мозаики. Под их весом он дрожал все сильнее.

– Скоро, святейший, уже скоро, – пробормотал брат Меркурий и снова упал на колени, чтобы расправить подол нижних одеяний, когда огромная верхняя риза со своей арматурой жестких планок путем хитроумного маневра окружила хрупкие плечи святого.

– Брат! – упреждающе прошелестел старший иподиакон, и Меркурий смиренно самоустранился с видом одновременно скромным, услужливым и полным раскаяния: как глупо с его стороны было забыть, что это обязанность брата Игнатия! Его крошечный деймон-тушканчик тоже вежливо убрался с дороги.

– Брат… брат… юный брат, – молвил святой старец, – будь так добр, подкрути лампы в коридоре, что ведет в Палату совета. Я там уже дважды едва не споткнулся.

– Конечно, ваше святейшество, – брат Меркурий низко поклонился, чтобы скрыть разочарование. Теперь остальные двое получат возможность поддерживать святого при входе в зал.

Молодой иподиакон выскользнул из ризницы и едва не налетел на евнуха, ждавшего в коридоре, а может, стоявшего просто так. Что он тут забыл? И эта его физиономия – не то луна, не то ком сырого теста! Брат Меркурий одарил его на ходу быстрой и скромной улыбкой и принялся поправлять фитили в лампах, которые в поправке совершенно не нуждались. Те, что ближе к Палате совета, располагались чуть выше прочих; брат Меркурий, конечно, справился и с ними, но куда медленнее и так неуклюже, что через дверь до него вполне могли донестись какие-то обрывки беседы.

Впрочем, все эти епископы, архиепископы и прочие архимандриты очень хитры! Две тысячи лет закулисного правления миром не так-то легко перемудрить даже миловидному юному иподиакону с обезоруживающей улыбкой. За сиятельной дверью, перед которой так изворотливо прохлаждался брат Меркурий, трое прелатов из Сирии горячо обсуждали изюм. Прочие члены синода – все сто сорок семь, – распределившись по всей палате, вели столь же бессмысленные и светские разговоры. Ни о каких делах не может быть и речи, пока колокол-опустошитель не возвестит, что всех, кроме них, выпроводили из дворца.

Заслышав, как открываются двери ризницы, брат Меркурий оставил в покое лампу, с которой возился, поспешно разгладил свои скромные одежды по стройным бокам и отступил в сторону, готовый в любой миг кинуться вперед и распахнуть двери в Палату перед святым патриархом.

– Назад, дурень, назад! – раздался хорошо знакомый шепот.

Архидиакон Фаларион первым выступил из ризницы. Он следил за ритуальным протоколом, и обязанность отверзания дверей лежала целиком и полностью на нем. Брат Меркурий поклонился и на цыпочках проследовал назад по коридору, почти распластавшись по стене и двигаясь скорее боком, чем анфас. Именно по этой причине – а еще по той, что он как раз успел одолеть половину расстояния – юному брату открылся наилучший вид на все, что произошло дальше.

Во-первых, гусыня-деймон у дверей ризницы вдруг закричала громко и отчаянно, это был вопль ужаса и опасности.

Калумджян обернулся посмотреть, что ее так встревожило, и в следующее мгновение сабля срубила ему голову с плеч. Голова ударилась и с тяжелым стуком покатилась по полу, а очень долгое мгновение спустя за ней последовало и тело, извергая фонтаны крови. Деймон к тому времени уже исчез.

Архидиакон Фаларион кинулся навстречу толкающимся фигурам, текущим из ризницы, и тут же был повержен наземь. Патриарх, влекомый двумя иподиаконами, оказался слишком неповоротлив, чтобы посмотреть, и слишком ошеломлен, чтобы хоть что-то сказать, а сами его служители, разрываясь между паническим ужасом и стремлением защитить старика, не успели двинуться с места и простились с жизнью, испуганно глядя через плечо. Они упали в разные стороны, словно половинки отливочной формы для бронзового изваяния: жесткие мертвые скорлупки, нужные лишь затем, чтобы заключать в себе произведение искусства, впервые явившееся на свет.

Это произведение искусства – сам патриарх – возвышалось теперь, блистая, посреди коридора, поддерживаемое спрятанной в ризе арматурой. На лице его застыло выражение – брат Меркурий очень ясно видел его в свете ламп, – подобающее тому, кто только что решил глубокий и сложный вопрос… возможно даже, узнал тайну Воплощения. Но, в отличие от евнуха и иподиаконов, святому не повезло умереть от первого же обрушившегося на него удара. Нападавшие – их было трое, – кололи, рубили и резали неподатливую, наполовину деревянную фигуру, пока патриарший деймон взлетал, падал, бился о стены, кувыркался по полу, а в воздухе искрились капли жидкой музыки.

Святой Симеон меж тем медленно помавал руками, словно барахтающийся на спине жук, хотя одна из них уже успела лишиться кисти. Но вот соловьиная песнь смолкла, и старец обмяк в своих торжественных ризах, неспособный даже упасть.

Брат Меркурий видел, как убийцы в белых одеждах, а теперь окрашенных в более яркий цвет, чем мгновение назад, опрокинули патриарха навзничь, чтобы убедиться, что тот действительно мертв. Он видел, как они озирались по сторонам и назад – туда, откуда уже слышались крики гнева и ярости, топот бегущих ног, бряцанье копий. Он видел, как их ястребиные лица обратились к нему, и познал ужасающую красоту их взгляда. Он почти лишился чувств, осознав, что они бегут к нему, и последней его мыслью была дверь… дверь…

Которая открывалась сюда, в коридор, и если распластаться по ней и ждать, пока тебя убьют, это задержит душегубов достаточно, чтобы прибыла дворцовая стража. Все это брат Меркурий понял в долю секунды – как и то, что такое поведение ему не свойственно. А свойственно ему, напротив, быть приятным и милым и делать всем легко и удобно, ибо таким сотворил его Бог, и менять это уже не след…

А потому не успели убийцы одолеть и половину коридора, как брат Меркурий ухватился за ручку и распахнул огромные двери настежь. Перепуганные прелаты внутри, заслышав крики и звуки сражения из коридора, уже сгрудились, как овцы, посреди Палаты совета, словно нарочно для того, чтобы ассасины набросились на них всей своей мощью и положили десяток или больше душ, пока стража добежит и нападет на них.

На тело поверженного патриарха брат Меркурий смотреть не хотел. Но знал, что будет хорошо, если его найдут молящимся рядом. И под звуки криков, смерти, грохота, стука, царапанья, свиста и воя из Палаты совета, обрушившихся ему в уши, он осторожно прокрался назад, к простертой золотой колонне с тем, что осталось от патриарха внутри, преклонил колени, позаботившись сначала как следует обляпать себя кровью, и наконец позволил слезам свободно струиться по его бледным щекам.

Было бы неправильно утверждать, что брату Меркурию уже виделись иконы, которые когда-нибудь запечатлеют мученичество святого Симеона Пападакиса, непременным, а возможно, и ключевым элементом которых будет образ юного, пламенеющего верой иподиакона, обагренного кровью убиенного праведника, с большими красивыми глазами, поднятыми к небу в горячей молитве.

Ну, то есть они ему определенно виделись, но не на первом плане, нет. Больше всего его занимал животрепещущий вопрос преемственности… долгие недели политических интриг… возможно, повышение – теперь-то, когда остальные два иподиакона ванной палаты освободили свои места. И еще его до сих пор пьянили прекрасные глаза убийц, бегущих к нему по коридору. Никогда за всю свою короткую жизнь он не видел ничего столь волнующего.

* * *

Тем временем в главном нефе огромного собора, куда не долетали звуки резни, сотни, тысячи людей – и Лира в том числе – собрались под исполинским простором купола, ожидая, когда начнется торжественная литургия. Хор низких мужских голосов тянул гимн, самой своей протяженностью и неспешностью рождавший устойчивое ощущение вечности.

Политика незаметности, которой следовала Лира, отчасти состояла в том, чтобы не задавать никаких вопросов и не заводить никаких разговоров. Поэтому приходилось довольствоваться наблюдениями за происходящим вокруг. Лира впитывала терпение верующих, их неподвижность, подобную трансу и пронизанную торжественной музыкой… пока один из хористов вдруг не дал петуха.

Его будто ударили под дых во время долгой высокой ноты. Не то кашель, не то «ах» нарушил течение музыки; остальные голоса вдруг тоже растеряли уверенность, завздыхали. Через несколько мгновений они вроде бы собрались с мыслями и продолжили, но спустя фразу внезапно смолкли, не добравшись до конца партитуры.

Хор был скрыт от глаз собравшихся, так что причины никто не понял. Восторженная атмосфера службы мгновенно улетучилась. Пребывающее в священном трансе единство распалось на несколько сотен испуганных индивидуумов. Люди озирались, пытались увидеть хоть что-нибудь через головы стоящих впереди. А с хоров понеслись новые звуки: крики, вопли, звон стали и даже одинокий выстрел, от которого все подскочили, уподобившись полю пшеницы под порывом внезапного ветра.

Толпа отхлынула от стен, теснее сгрудившись в центре огромного здания. Лира последовала общему примеру, ничего не видя, но внимательно слушая многоголосый ропот и звуки ожесточенной борьбы за иконостасом. Словно этого было мало, несколько человек в толпе принялись молиться вслух, их голоса были полны отчаяния.

Лира машинально повернулась, чтобы заговорить с Паном… которого, разумеется, тут не было. Одиночество больно толкнуло ее в сердце. Взяв себя в руки, Лира пробежалась по своему проверочному списку, один за другим мысленно вычеркивая пункты и становясь незаметной, невидимой, незначительной, превращаясь в самую скромную, бездеятельную, нерешительную, праздную зрительницу, не способную ни в ком вызвать интереса.

Под этой личиной она и двинулась сначала к стене, а потом вдоль нее – к дверям. Какие-то люди уже спешили к выходу; если возникнет затор, начнутся проблемы. Опасаясь оказаться в ловушке, она прибавила ходу, ужом проскользнула сквозь всю эту неразбериху, некоторое время энергично работала локтями и, наконец, очутилась снаружи, на мраморных ступенях. Солнечный свет на мгновение ослепил ее, но почти сразу же из дверей хлынул человеческий поток, снес ее с лестницы и разлился по площади перед зданием.

Там уже царило смятение. Слухи об убийстве, резне, кровопролитии распространялись со скоростью лесного пожара. Лира могла только гадать, о чем говорят люди, но тут у нее над ухом раздалось несколько слов на английском, и она поспешно повернулась к говорившему.

Это оказался костлявый мужчина с тонзурой и в строгом монашеском облачении. Он очень быстро говорил что-то группе англичан обоего пола, по большей части среднего или старшего возраста. Все лица были отмечены печатью страха и горя.

У женщины на краю группы было доброе, озабоченное лицо. Ее деймон-зеленушка бросил на Лиру сочувственный взгляд.

– Что происходит? Кто-нибудь что-нибудь знает? – она решила нарушить собственное правило.

Услышав английскую речь, женщина стремительно повернулась к ней.

– Говорят, что убили… патриарха… Но точно никто ничего не знает.

– Что вы видели? – воскликнул еще один член группы, обращаясь к монаху.

Тот на мгновение уткнулся лбом в ладонь с выражением полной беспомощности и повысил голос:

– Я видел людей, вооруженных мечами… одетых в белое… они убивали духовенство без разбору… Его святейшество патриарх пал первым…

– И они все еще там?

– Не могу сказать… я спасся бегством… со стыдом признаю это. Я бежал вместо того, чтобы принять смерть с остальными.

По его щекам катились слезы, голос взмывал высоко и ломался, а губы дрожали.

– Но нужны свидетели! – кто-то попробовал его успокоить.

– Нет! – вскричал монах. – Я должен был остаться! Меня призвали к мученичеству, а я бежал, как последний трус!

Женщина, разговаривавшая с Лирой, покачала головой и в отчаянии прошептала:

– Нет, нет…

Деймон монаха был крошечным, похожим на обезьянку созданием: он носился взад и вперед по его плечу и руке, тер кулачками глаза и жалобно визжал. Женщина, хмурясь, отвернулась, но тут ее деймон что-то прошептал ей на ухо, и она снова посмотрела на Лиру.

– Вы… простите, я глазам своим не верю… наверное, я ошиблась? Ваш деймон…

– Нет, не ошиблись, – ответила Лира. – Моего деймона нет.

– Ах ты, бедная девочка! – прошептала женщина с неподдельным сочувствием.

Это настолько не соответствовало ожиданиям Лиры, что та растерялась, не зная, что ответить.

– А вы… э-э-э… часть этой группы?

– Нет-нет. Я просто услышала, как они говорят по-английски, и… Ты была внутри, в соборе? Ты знаешь, что там случилось?

– Нет… Хор вдруг перестал петь, а потом… Смотрите, кто-то вышел на паперть!

В толпе на верхних ступенях, сразу у входа, началось какое-то движение, людей расталкивали в сторону… потом показались четверо или пятеро солдат в форме патриаршей гвардии. Они выстроились защитным квадратом вокруг молодого человека в церковном облачении. Его испачканное кровью лицо и огромные, полные света глаза даже этим солнечным утром словно подсвечивал изнутри прожектор. Каждое пробегавшее по нему выражение – горе, жалость, терпеливая отвага, восторженное смирение при мысли о мученической кончине почившего патриарха – было видно ясно и четко. Он говорил… декламировал слегка нараспев… и от слов знакомых молитв толпа вновь сплотилась и забормотала церемониальные ответы всякий раз, как говоривший делал паузу.

– В жизни не видела такого бесстыдства! – с отвращением прошептала женщина. – Вот кто отлично наживется на всем этом ужасе.

Лира была с ней совершенно согласна. Маленький хлыщ как раз решил симулировать обморок и слабо схватился за руку самого симпатичного из гвардейцев, который отчаянно покраснел и поспешил поддержать его. Деймон клирика сказал что-то, исторгшее у стоявших рядом сочувственный вздох. Лира отвернулась. Ее собеседница тоже.

– Не уходи, – сказала она, и Лира внимательно на нее посмотрела.

Перед ней была женщина средних лет с простым, добродушным, веселым лицом. Ее щеки были красными, и вероятно… не только от солнца.

– Мне нельзя здесь оставаться, – сказала Лира, хотя сама не знала почему.

С точки зрения «Оукли-стрит», здесь происходили важнейшие события – наоборот, нужно было остаться и постараться увидеть и записать, как можно больше.

– Пять минут у тебя найдется? – спросила ее новая знакомая. – Выпьем кофе вместе?

– Да, – сказала Лира. – Спасибо.

Завыли сирены скорой помощи. На площади становилось все теснее: народ продолжал валить из собора, и еще больше прибывало по четырем улицам, сходившимся перед папертью. К первой скорой присоединилась вторая, столь же безуспешно пытаясь пробиться сквозь толпу.

Юный священнослужитель, все так же цепляясь за гвардейца, уже вещал что-то трем-четырем джентльменам, торопливо царапавшим в блокнотах.

– Гляди-ка, репортеры, – прокомментировала леди. – У мальчишки явно лучший день в жизни.

Она повернулась спиной к этому зрелищу и решительно двинулась прочь, прокладывая себе путь через людское море. Лира устремилась за ней. К завыванию скорых присоединилась новая тональность – на площадь подоспела полиция.

* * *

Через пять минут они уже сидели за уличным столиком маленького кафе на одной из боковых улочек. Лира была рада, что она тут не одна.

Леди представилась – Элисон Уэзерфилд, учительница в английской школе Алеппо, в Константинополь приехала на каникулы.

– Впрочем, не знаю, сколько еще нашей школе осталось. Город еще держится, но деревенские вокруг стали совсем нервные.

– Наверное, мне все-таки надо знать, что происходит, – пробормотала Лира. – Почему люди нервничают?

– Ситуация очень тревожная. Жуткие события сегодняшнего утра – часть общей картины. Над народом измывается закон, эксплуатируют чиновники, угнетают социальные структуры, и изменить это нет никакой возможности. Конечно, так шло годами, и ничего нового в этом нет, но уж больно питательной оказалась почва для розовой паники – вот она и расцвела…

– Что за розовая паника?

– Это здесь такая новая форма фанатизма. Тех, кто выращивал розы, теперь повсеместно преследуют. Сады жгут на корню и распахивают так называемые люди с гор, которые утверждают, что розы – скверна пред лицом Всевластного. Я даже не подозревала, как широко это успело распространиться.

– До Оксфорда тоже успело дойти.

Лира рассказала ей о перебоях с розовой водой в Иордан-колледже. Возможно, и не стоило признаваться, откуда она родом – это шло против всех ее правил, – но уж очень приятно было поговорить с кем-то сочувствующим. Такое облегчение… сопротивляться искушению оказалось невозможно.

– Но как же тебя занесло в эту часть света? – удивилась ее собеседница. – Ты приехала работать?

– Нет, я тут проездом, жду парома. Мой путь лежит в Центральную Азию.

– Неблизкая дорога. А зачем тебе туда?

– Собираю материалы для диссертации.

– На какую тему?

– В основном, история. Хочу увидеть своими глазами то, чего не найдешь в библиотеках.

– И ты… то, что бросилось мне в глаза…

– Без деймона. Да.

– Твое путешествие связано и с этим тоже?

Лира кивнула.

– В основном с этим?

Лира вздохнула и отвела взгляд.

– Стало быть, ты направляешься в Мадинат аль-Камар.

– Ну, я…

– Можешь не скрытничать. Я не шокирована и даже не удивлена. И даже знаю еще одного человека, который тоже отправился туда… только вот не в курсе, как у него дела сейчас. Я бы тебе посоветовала быть осторожнее, но ты производишь впечатление очень разумного человека и сама наверняка все понимаешь. Знаешь, как найти это место?

– Нет.

– В той части пустыни много заброшенных городов, деревень – можно годами искать нужную. Тебе понадобится проводник.

– Значит, это место все-таки существует?

– Насколько я могу судить, да. Признаться, когда я впервые о нем услышала, то решила, что это легенда или сказка о призраках. Как по мне, так все это звучит… неубедительно. Даже неправдоподобно. В мире и без того достаточно проблем и трудностей. Нужно лечить больных, учить детей, бороться с бедностью и угнетением, а не грезить о сверхъестественном. Но мне-то, с другой стороны, повезло. Я на своем месте в материальном мире, и меня полностью устраивает и мой деймон, и работа, которую я делаю. Понимаю, что не все вокруг так счастливы. Почему твой деймон ушел?

– Мы поссорились. Я и не догадывалась, что до этого может дойти… Не думала, что такое вообще возможно. Но мы с ним долгое время не разговаривали, а потом он просто взял и исчез.

– Как это, наверное, мучительно!

– Мучительно… да. Но труднее всего, когда тебе не с кем поговорить. Или выслушать хороший совет.

– Как думаешь, что бы он сказал тебе сейчас?

– Про путешествие или про все эти события?

– Про события.

– Ну, он бы точно не стал доверять этому молодому священнику.

– Золотые слова.

– А еще сказал бы, чтобы я вела записи обо всем, что происходит.

– Из него вышел бы хороший журналист.

– А еще он немедленно подружился бы с вашим деймоном. Я больше всего скучаю вот по таким вещам…

Зеленушка, деймон Элисон, внимательно следил за их беседой; услышав это, он просвиристел несколько сочувственных нот. Лира подумала, что неплохо бы сменить тему, пока она не рассказала слишком много.

– А что это за новый Верховный совет? – спросила она. – Как по-вашему, что это все значит?

– Вряд ли это вообще кто-то понимает – пока, во всяком случае. Он свалился как гром с ясного неба. Надеюсь только, что свирепой ортодоксии не станет еще больше. У нас сотни лет испорченная система, с изъяном, но зато никто не утверждал, что она непогрешима. Одно ее очевидное достоинство – возможность несогласия, пусть и в весьма ограниченных масштабах. Если теперь будет только один голос, только одна воля, навязываемая всем… Боюсь, ничем хорошим это не кончится.

Сирены на заднем плане выли не переставая.

Теперь к ним присоединился еще один звук – колокольный набат с ближайшей звонницы. Через пару секунд ему ответил второй. Лира тут же вспомнила оксфордские колокола, и ей страшно захотелось домой… но лишь на мгновение. По всему кварталу вступали новые и новые колокольни, а потом их перекрыл грохот приближающегося гирокоптера.

Лира и Элисон невольно подняли глаза: воздушное судно – а за ним еще два – уже кружили вокруг купола собора Святой Премудрости.

– А вот теперь начнется официальная паника. Первые признаки, точно тебе говорю. Скоро – в любую минуту – повсюду появятся полицейские патрули, начнут проверять документы и арестовывать подозрительных. Таких, как ты, моя дорогая. Послушай совета: бегом к себе в отель и сиди там до самого парома.

Лира почувствовала, что очень устала. «Ох, Пан…» – подумала она, но тут же заставила себя встать и пожать новой знакомой руку.

– Спасибо, что поговорили со мной, – сказала она. – Я вас не забуду.

По дороге в отель она и правда увидела, как полиция пытается арестовать какого-то молодого человека – он яростно сопротивлялся. На соседней улице другой патруль отступал от группы разъяренных мужчин, которые начали разбирать мостовую и швырять в них вынутые камни. Лира шла осторожно, не привлекая внимания. Она так старалась, что портье за стойкой ее даже не заметил.

Очутившись у себя в комнате, она поспешила запереть дверь.

* * *

Весть об убийстве распространилась быстро и широко. Многие новостные агентства особо подчеркнули тот факт, что патриарх-мученик – такой старенький и святой! – был еще и президентом Верховного совета Магистериума.

В Женеве об этом не забывали ни на минуту. Совет (по крайней мере, те его члены, кто жил и работал в городе… а их милостью Провидения хватило, чтобы составился кворум) собрался немедленно и открыл экстренное заседание, начав с печальной молитвы за святого Симеона, чье президентство, увы, оказалось таким коротким.

После этого тут же занялись вопросом о преемнике. В такие тревожные времена решать его нужно было быстро. Единственным возможным кандидатом на пустующее место по всеобщему мнению был Марсель Деламар. Многие члены совета и в этом усмотрели руку всемилостивого Провидения.

Его избрали единогласно. Неохотно и скорбно он принял на себя великую ответственность, заявив, что не достоин оказанной чести, в столь безупречных, отточенных формулировках, словно заготовил их заранее, еще до ужасных и непредвиденных событий в Константинополе.

Однако даже в этих ужасных обстоятельствах ему хватило спокойствия, ума и прозорливости предложить несколько небольших поправок к конституции – разумеется, все ради твердости, решительности и эффективности дальнейших действий курии в нынешние, как уже было сказано, тревожные времена.

Чтобы не тратить святые усилия совета на лишние процедуры, срок президентских полномочий был продлен с пяти лет до семи, а все ограничения относительно количества таких сроков для занимающего пост лица сняты. Кроме того, президенту даровали исполнительную власть, совершенно ему необходимую в том случае, если действовать придется быстро – времена-то нынче и правда неспокойные.

Так впервые за шесть последних столетий Магистериум обрел лидера, наделенного всей властью, которая раньше распределялась среди многих. Крылья Церкви, покончившей наконец с внутренними противоречиями, больше не были подрезаны, и вся ее мощь сосредоточилась в должности и персоне Марселя Деламара.

Первым всю стремительность и неприятность нового порядка ощутил на себе Пьер Бино, верховный судья Дисциплинарного суда консистории. Не прошло и часа, как его сняли с занимаемой должности, и он уже больше никогда никого не перебивал.

Подписав приказ, Марсель Деламар обратился мыслями к сестре, которой так восхищался. А еще он подумал о матери, предвкушая следующую встречу с ней.

Глава 23. На пароме в Смирну

Всю ночь за окнами гостиницы выли сирены и грохотали гирокоптеры, слышались крики, звон бьющегося стекла, а иногда и выстрелы. Утром Лира встала совершенно разбитой и подавленной. Но паром в Смирну отплывал сегодня, и вечно прятаться в гостинице она не могла.

Она спустилась на завтрак, потом вернулась в номер, где и просидела до тех пор, пока не настало время покинуть гостиницу. Портье, прочитавший утреннюю газету, сказал, что всех ассасинов перебили, когда гвардия ворвалась в собор. Беспорядки в городе якобы устроили какие-то люди с гор, воспользовавшись всеобщей паникой. Больше он ничего не знал, но заверил Лиру, что теперь уже все спокойно. У полиции все под контролем.

Работники отеля обрадовались, узнав, что Лира уезжает: все ее боялись. Она чувствовала их страх и тревогу, и поскольку здесь притворяться невидимкой было бессмысленно, старалась сглаживать ситуацию и держаться как можно дружелюбнее. Но все было напрасно. Расположить к себе людей, не имея деймона, она не могла, и потому вздохнула с облегчением, покидая гостиницу.

Паром отплывал ближе к вечеру, а в Смирну должен был прибыть наутро через день. Можно было бы купить билет в каюту, но после вынужденного заточения в отеле Лире хотелось побыть на свежем воздухе. В первый вечер она поужинала в одиночестве в неопрятном ресторане, а потом уселась на палубе в удобное плетеное кресло, завернулась в одеяло и долго смотрела на проплывающие мимо береговые огни, на лодки, вышедшие на ночную рыбалку, и на усеянное звездами небо.

Она думала о своей новой знакомой, Элисон Уэзерфилд. Школьная учительница, женщина во всех отношениях надежная и порядочная… Лире хотелось бы стать такой, как она. Элисон чем-то напоминала Ханну Релф.

Лира разделяла опасения, которые Элисон высказала по поводу нового Верховного совета, но подумать об этом как следует у нее не получалось. С тех пор, как ушел Пан, она ни на чем не могла сосредоточиться, кроме собственных проблем, и… Впрочем, нет, это началось еще раньше. Когда же? В тот день, когда они с Паном впервые поссорились? Возможно… Замкнутость на себе была не из тех качеств, которые восхищали Лиру в других, но что поделать – сейчас она могла думать только о своем положении. Хорошие женщины вроде Ханны и Элисон всегда находили, о чем беспокоиться, помимо самих себя, – или, еще того лучше, вообще ни о чем не беспокоились. Да, хорошие женщины…

Все это было так сложно! Лира вспомнила, как Малкольм рассказывал о монахинях из Годстоу, которые были так добры к нему в детстве, и взяли ее, малышку Лиру, под свою опеку, и заботились о ней, пока не случилось наводнение. Они поступали хорошо. А Магистериум во многом поступает плохо. Но можно ли утверждать, что эти монахини были частью Магистериума – из-за того, во что они верили? Или все-таки нет – и судить о них следует не по вере, а по делам? Как твердо она была уверена во всем, когда вернулась с Севера! Но с тех пор много воды утекло, и все, чему Лира научилась в том путешествии, теперь казалось таким далеким… Осталась только россыпь ярких впечатлений, воспоминания о Ли Скорсби и Мэри Мэлоун, да память о самых важных событиях, вроде поединка медведей и, самое главное, той минуты, когда они с Уиллом впервые поцеловались в какой-то рощице в далеком мире мулефа.

А еще Лира бережно хранила в памяти выражение «Небесная республика» – но никогда по-настоящему не думала о его смысле. Единственный вывод, к которому она приходила, вспоминая эти слова, заключался в том, что краеугольным камнем Небесной республики должна быть рациональность.

Такова была ее точка зрения на мир в те времена, когда она писала студенческие работы и сдавала экзамены. Тогда ей нравилось спорить с учеными, нравилось искать слабые места в чужих аргументах и опровергать их, разоблачая предвзятые мнения, несообразности и подтасовки. Не удивительно, что книга Готфрида Бранде вскружила ей голову, а книга Саймона Талбота растревожила душу.

И, конечно, она была совершенно не готова к тому внутреннему перевороту, к которому подтолкнул ее Джорджо Брабандт своими рассказами о тайном содружестве. Прежняя Лира отвернулась бы от этих историй с презрением и насмешкой. Но сейчас, сидя под одеялом на палубе, глядя на огоньки в темных небесах и на темном берегу и ощущая всем телом легкую дрожь моторов и мягкое покачивание, с которым паром неутомимо продвигался по глади спокойного моря на юг, Лира впервые задумалась: а что, если она все поняла неправильно?

За этой мыслью пришла другая: может, именно поэтому Пан ее бросил?

Этой тихой ночью посреди моря время словно остановилось. Спокойно и последовательно Лира возвращалась мыслями к первой размолвке с Паном. Воспоминания послушно выплывали из тьмы одно за другим, точно звенья длинной цепи. Его гнев, когда она, вопреки своим природным склонностям и всем его предостережениям, насмехалась в школе над девочкой помладше, которая не могла отличить автора от нарратора в экзаменационном романе. Раздраженное слово, брошенное одному из слуг в колледже Святой Софии. Высокомерный отказ посетить выставку картин на религиозные темы, устроенную отцом одной из подруг. Восторг при виде того, как Готфрид Бранде рвет в клочья и топчет ногами всевозможные философские теории. То, как она вела себя… при мысли об этом Лира вспыхнула от стыда… то, как она вела себя с Малкольмом, когда он был всего лишь доктором Полстедом. Да, наверное, все это мелочи, но таких мелочей были сотни, и все они сейчас возвращались, одна за другой. Разумеется, ее деймон все это видел, и ему это не нравилось, и в конце концов его терпение лопнуло.

Лира попыталась защититься от суда над самой собой. Но аргументы защиты были слишком слабыми, и вскоре она перестала делать вид, будто не виновата. Ей было ужасно стыдно. Она поступала плохо, и эти плохие поступки так или иначе были связаны с картиной мира, в которой не находилось места тайному содружеству.

Небесные огни медленно двигались вокруг Полярной звезды. Паром шел ровным ходом вдоль берега. Время от времени на берегу вспыхивали огоньки – еще одна деревня, – и колышущаяся, неутомимо движущаяся вода разбивала их отражения на тысячи серебряных или золотых осколков. Раз или два Лира замечала другие огни – фонари на носу рыбацких лодок, ставивших сети на макрель или кальмаров. «Вот так и я выманиваю на свет чудовищ из собственной внутренней тьмы», – подумала она. И тут вспомнила слова мертвого мальчика Роджера, который когда-то был самым близким ее другом: гарпии мира мертвых, сказал он, знают все твои плохие поступки и нашептывают тебе о них без остановки. Теперь Лира поняла, что это значит.

«Интересно, эти гарпии тоже принадлежат к тайному содружеству?» – задалась она вопросом. И сам мир мертвых, в котором они обитают, тоже его часть? Или она все это выдумала? И гарпии, и мир мертвых – пустые, лживые фантазии?

Но что же такое это тайное содружество? Какое-то особое состояние бытия, которому нет места ни в мире Саймона Талбота, ни в мире Готфрида Бранде. И оно скрыто от обычного взгляда. Если оно и существует, то открыть его взору может лишь воображение (что бы ни означало это слово), но уж никак не логика. К нему принадлежат призраки, феи и эльфы, боги и богини, нимфы, ночные упыри и бесы, болотные огни и другие подобные существа. По своей природе они не любят людей, но и не питают к ним ненависти. Иногда их интересы и цели пересекаются или совпадают с человеческими. У них есть определенная власть над человеческой жизнью, однако их можно победить – как Малкольм перехитрил ту фею на Темзе, когда она хотела оставить Лиру себе…

Ход ее мыслей прервал голос стюарда, который вышел объявить немногим еще остававшимся на палубе пассажирам, что бар вот-вот закрывается. Двое мужчин встали и ушли в салон, а Лира просто сказала «Спасибо!» – единственное слово, которое она знала по-анатолийски. Стюард кивнул и двинулся дальше.

А Лира вернулась к своим раздумьям. Ночные упыри и феи, болотные огни и прочие создания, составляющие тайное содружество, – неужели они существуют только в ее воображении? Нет ли какого-нибудь логичного, рационального, научного объяснения подобным вещам? Или наука над ними не властна, а разум, столкнувшись с ними, неизменно пасует? Да полно, может, их и впрямь не существует?

К числу «подобных вещей» определенно относятся и деймоны – если, конечно, Бранде и Талбот правы насчет них. Ни тот, ни другой не усмотрели бы ничего странного в девушке, не имеющей деймона. А вот Элисон Уэзерфилд, как и многие другие, наоборот, сразу увидела, что с ней что-то не так, – но, в отличие от многих других, отнеслась к ней с пылким сочувствием. Тот крикливый толстяк на пароме в Голландию тоже не остался равнодушным. О сочувствии там речи не шло, но его страх и ненависть были неподдельными. Одним словом, большинство людей абсолютно уверены, что деймоны существуют.

Тут она поняла, что зашла в тупик. Усыпанное звездами небо вдруг показалось ей холодным и мертвым: всего лишь продуктом механического, бесчувственного взаимодействия молекул и частиц, которое продолжится до конца времен – независимо от того, будет ли Лира жить, и есть ли у людей сознание. Огромная, безмолвная, безразличная, совершенно бессмысленная пустота.

«Сюда меня завел разум», – сказала себе Лира. Она поставила разум превыше всего, и вот результат: никогда еще она не чувствовала себя такой несчастной.

«Но человек не должен верить только в то, что делает его счастливым, – подумала она. – Верить нужно в то, что соответствует действительности. Верить нужно в истину. Если мы от этого несчастны – что ж, это, конечно, плохо, но разум тут не виноват. Как мы отличаем истину от лжи? Истина осмысленна. И она экономнее, чем ложь. Это бритва Оккама: все на свете стремится к простоте; и если существует объяснение, позволяющее не принимать в расчет эмоции и воображение, то, скорее всего, оно и будет самым точным».

Но тут Лира вспомнила, что говорили цыгане. Вмещай, а не отбрасывай. Учитывай контекст. Принимай во внимание всё.

Это воспоминание зажгло в ней крохотную искорку надежды. «Когда я поверила в болотные огни, их стало больше, – подумала она. – Это что, иллюзия? Неужели я убедила саму себя, что вижу их? И что рационального было в том, чтобы поднести сладкий красный плод к губам Уилла в той залитой солнцем рощице, заново разыгрывая историю первой любви Мэри Мэлоун? И способен ли разум сам по себе создать поэму, симфонию или картину? Если рациональный взгляд не видит вещей вроде тайного содружества, это не значит, что их не существует. Просто рациональный взгляд ограничен. Смотреть на подобные вещи глазами разума – все равно что пытаться взвесить что-нибудь при помощи микроскопа. Это неподходящий инструмент. Измерить мир недостаточно – нужно дать волю воображению…

Но тут Лира вспомнила, что сказал Пан о ее воображении, и как будто вновь увидела ту жестокую записку, которую он оставил ей в «Форели». Пан ушел искать то, чего она лишилась.

Ну а Пыль? Ей-то какое место отведено во всей этой картине? Или это просто метафора? Или же часть тайного содружества? Да, кстати, а горящий голландец? Что сказал бы разум насчет него? С точки зрения разума такого существа быть не может. Это галлюцинация или сон. Ничего этого не было…

Но задуматься об этом всерьез она не успела. Паром натолкнулся на какую-то преграду, и Лира ощутила толчок едва ли не раньше, чем раздался лязг и скрежет рвущегося металла. Моторы взвыли, а рулевой тотчас просигналил «полный назад!». Паром затрясся, неуклюже накренился вбок, точно лошадь, отказывающая прыгать через преграду, а за шумом винта, бешено взбивавшего воду, Лира расслышала что-то еще. Это были человеческие голоса. Кто-то кричал от боли или страха.

Она отбросила одеяло и бросилась к перилам. Но отсюда, из средней части парома, почти ничего не было видно, и Лира побежала к носу, то и дело хватаясь за перила, чтобы не упасть: паром продолжал трястись и раскачиваться.

Вокруг уже собирались люди – из бара, из кают или с таких же, как у нее, спальных мест на палубе. Не нужно было знать язык, чтобы понимать, о чем они друг друга спрашивают:

– Что случилось?

– Мы сели на мель?

– По-моему, там ребенок…

– Эй, кто-нибудь, включите прожектор!

– Смотрите, там, в воде…

Вгрызающийся в воду винт все еще не поборол инерцию, и паром продолжал двигаться вперед. Поглядев за борт, куда указывал один из пассажиров, она увидела доски, спасательный пояс и не поддающиеся опознанию части разбитой лодки. И людей! Головы, лица, руки… Люди барахтались, визжали, махали руками, уходили под воду и всплывали вновь. Казалось, их несет течением мимо парома, но на самом деле двигался паром, а не они.

Наконец, винт победил, и судно остановилось. Двигатели тут же затихли.

А голосов стало больше – и не только на палубе. С мостика раздались команды по-анатолийски, и матросы кинулись исполнять приказ. Одни бросали за борт веревки и спасательные пояса, другие спускали на воду шлюпку, подвешенную над палубой.

На баке спешно установили прожектор; в его луче и в свете, лившемся изо всех иллюминаторов, стало ясно, что происходит в воде. Паром столкнулся с лодкой, шедшей без огней и, очевидно, битком набитой пассажирами – судя по скромным размерам уцелевшего дальнего борта. Не меньше дюжины человек отчаянно цеплялись за этот кусок лодки, лежавший на воде, как плот. Одна женщина все пыталась положить на него грудного ребенка, но всякий раз сама уходила под воду, а ребенок вопил и брыкался, но никто даже не думал ей помочь.

– Помогите же ей! Помогите! – закричала Лира, начисто забыв о своих стараниях казаться незаметной.

Но люди, цеплявшиеся за остатки лодки, слишком боялись за собственную жизнь, да и сил кому-то помогать у них не было. После очередной безуспешной попытки женщина окончательно скрылась под водой, а ребенок остался барахтаться, только криков его уже не было слышно. Лира, как и прочие пассажиры, могла только смотреть на это в ужасе и звать на помощь, – и наконец один из мужчин отпустил край обломка, схватил ребенка за руку и забросил его наверх, но сам при этом ушел под воду и исчез в темноте.

Матросы уже спустили шлюпку; двое сидели на веслах, а третий, перегнувшись за борт, вытаскивал людей из воды. Спустили и трап, открыв для этого люк. Свету прибавилось, и стало видно не только тех, кто все еще боролся за жизнь, но и утонувших. Их тела качались на волнах лицами вниз.

Лире пришло в голову, что если паром разрезал лодку пополам, то утопающие могут оказаться не только по левому борту, но и по правому. Перебежав через палубу, на которой уже собралась приличная толпа, она убедилась, что так и есть: с той стороны в воде тоже обнаружились люди, хоть и не так много. Им пришлось еще хуже, чем тем: держаться было не за что, кроме жалких обломков, а криков о помощи никто не слышал.

Увидев какого-то офицера, бегущего с мостика на палубу, Лира схватила его за рукав:

– Смотрите! С той стороны еще люди! Им тоже нужна шлюпка!

Офицер покачал головой, не понимая английской речи, но Лира потянула его за руку к борту и указала вниз.

Он ответил коротко и резко – Лира, в свою очередь, не поняла что – и стряхнул ее руку со своей. Его деймон-лемур испуганно зачирикал ему на ухо, тараща глаза и тыча пальчиком в Лиру. Офицер окинул ее взглядом, скривился, не увидев при ней деймона, и сердито рявкнул что-то по-анатолийски.

– Спустите лодку! – крикнула Лира. – Спустите лодку с той стороны! Они же тонут!

Один из матросов услышал ее крики, поглядел за борт и быстро сказал что-то офицеру, а тот лишь коротко кивнул и ушел. Матрос побежал ко второй шлюпке и начал готовить ее к спуску. Еще один поспешил к нему на помощь.

Лира бросилась в салон и побежала вниз, к трапу, прыгая через две ступеньки. Оказалось, что на борту уже немало спасенных. Они дрожали, сбившись в кучку, а пассажиры и матросы раздавали им одеяла и помогали тем, кто больше всех пострадал. Протиснувшись сквозь толпу зевак, Лира сошла на трап, раскачивающийся на воде, и стала помогать матросам, вытаскивавшим из воды все новых жертв крушения. В основном это были молодые мужчины, но были среди них и женщины, и дети, и люди в возрасте. Судя по виду – откуда-то из Северной Африки или стран Леванта. Одеты бедно, не по погоде; двое или трое цеплялись за свои рюкзаки или хозяйственные сумки, но у остальных при себе вообще ничего не было. Должно быть, все их скудное имущество пошло ко дну вместе с лодкой.

Шлюпку по правому борту уже спустили, и спасенных становилось все больше. Лира помогла выбраться из воды двоим парням и пятерым детям, а последней, кого удалось спасти, оказалась совсем дряхлая старуха, которой помог удержаться на плаву мальчик лет двенадцати – должно быть, ее внук. Лира сначала вытащила мальчика, а потом уже вдвоем они подняли на борт бабушку. Та тряслась от холода – все очень замерзли, и даже у Лиры зуб на зуб не попадал, несмотря на теплую куртку и на то, что пришлось много двигаться. Она обвела взглядом место крушения: на волнах покачивались обломки, обрывки одежды и всякая всячина, без которой эти люди думали не обойтись при побеге. Так… А они действительно от чего-то бежали? Да, похоже на то.

– Лира?

Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стояла Элисон Уэзерфилд, по-прежнему полная тепла, но сейчас явно встревоженная. Лира и не знала, что она тоже плывет на пароме.

– По-моему, с этой стороны всех уже вытащили, – сказала Лира.

– Иди сюда, будешь помогать! Эти матросы смогли только достать их из воды. А что с ними теперь делать, не знают.

Лира пошла за ней.

– Как вы думаете, откуда эти люди? – спросила она. – Похожи на беженцев.

– Так и есть. Должно быть, крестьяне или садовники, бежавшие от горцев.

Лира вспомнила людей, которые высаживались с речного парохода в Праге. Вероятно, такие же беженцы. Да что же творится по всей Европе?

Но раздумывать было некогда. В салоне обнаружилось человек шестьдесят, а то и семьдесят, промокших до нитки и до сих пор не согревшихся. Дети плакали, старики лежали без сил, деймоны слабо цеплялись за мокрую одежду. Более того, люди продолжали прибывать: матросы все еще вылавливали последних выживших. И не только выживших. В салон внесли несколько мертвых тел, и сердце Лиры сжалось от горя, когда она услышала крики тех, кто узнал в погибших своих детей или жен.

Но Элисон успевала повсюду: давала указания матросам, утешала перепуганных матерей, заворачивала детей в одеяла, изъятые у пассажиров. Она вызвала кока и потребовала теплого питья, горячего супа, хлеба и сыра для всех уцелевших, многие из которых, судя по виду, были на грани истощения. Лира ходила за Элисон следом, выполняла ее распоряжения и раздавала одеяла. Заметив ребенка, который, похоже, остался один и даже не плакал, потому что был слишком испуган и потрясен, она взяла его на руки и стала тихонько укачивать.

Постепенно на смену хаосу пришло некое подобие порядка. И все это благодаря Элисон. Она ни с кем не церемонилась, то и дело раздражалась и грубила людям, но все ее указания были четкими и дельными, а сама она излучала уверенность и компетентность.

– Ищешь сухую одежду для ребенка? – спросила она Лиру, заметив, что та растеряна и не знает, куда пристроить малыша.

– Ну… да…

– Вон у той женщины в зеленом пальто есть лишняя. И надо будет поменять ему подгузник. Знаешь, как это делается?

– Нет.

– Значит, разберешься по ходу. Не высшая математика. Ребенок прежде всего должен быть сухим, чистым и в тепле, а потом уже все остальное.

Радуясь ясным инструкциям, Лира взялась за работу и справилась неплохо – ну, насколько сама могла судить. Она вымыла и тепло запеленала малыша (тот оказался мальчиком), а потом подумала, что пора его покормить. Но раздобыть что-нибудь для такого маленького ребенка она не успела: к ней бросилась какая-то женщина с дикими глазами, все еще в мокрой одежде. Она рыдала от облегчения, показывая то на себя, то на ребенка. Лира передала ей малыша, женщина приложила его к груди, и ребенок тут же увлеченно зачмокал.

Элисон снова позвала на помощь. Рядом с ней стояла девочка лет пяти-шести, без родителей, но уже переодетая в теплое и сухое, хотя одежда была ей великовата. Казалось, она погружена в транс или не может оправиться от шока. Она едва шевелилась; деймон-мышонок жался к ней, дрожа всем тельцем; ее взгляд был неподвижен и устремлен куда-то вдаль.

– Вся ее семья утонула, – сказала Элисон. – Ее зовут Айша. Она говорит только по-арабски. Позаботься о ней.

И отвернулась к очередному малышу, заходившемуся плачем. Лира едва не запаниковала, но застывший взгляд девочки и ужас в глазах крошечного деймона придали ей решимости. Наклонившись, Лира взяла ее за ручку, холодную и безвольную.

– Айша! – шепотом окликнула она.

Деймон заполз под воротник большого свитера, который надели на девочку, и Лира подумала: «Ох, Пан, вот бы ты сейчас был со мной! Ты нужен этому деймону. Зачем ты меня бросил?»

– Айша, та’аали, – произнесла она вслух, пытаясь припомнить арабские слова, которые когда-то пытались вдолбить ей в голову ученые из Иордан-колледжа. – Та’аали, – повторила она, надеясь, что ничего не перепутала и это действительно означает «пойдем!».

Она выпрямилась и осторожно потянула девочку за руку. Та не то чтобы послушалась, но и сопротивляться не стала. Казалось, она просто плывет за Лирой, как бестелесный дух. А Лира хотела как можно скорее увести ее прочь от этого шума, плача и горестных криков, от лежащих рядами мертвых тел, частично укрытых одеялами или простынями, от всего этого хаоса и отчаяния.

Проходя через салон, она прихватила из буфета турецкую лепешку и пакетик молока, а затем повела девочку к своему плетеному креслу, в котором размышляла и дремала, пока паром не натолкнулся на лодку. Места в кресле хватало на двоих, и одеяло, к счастью, никуда не делось. Пристроив лепешку и молоко на столик рядом с креслом, Лира завернулась в одеяло вместе с девочкой. Двигалась она очень осторожно, опасаясь нечаянно коснуться крохотного деймона, который по-прежнему дрожал и шептал что-то, уткнувшись девочке в шею. Казалось, он был чуть бодрее, чем сама Айша.

Лира взяла лепешку.

– Айша, хубз, – сказала она. – Инти джа’аана?

И, отломив кусочек, протянула его девочке. Но Айша как будто не видела и не слышала. Тогда Лира сама откусила от лепешки, надеясь показать ребенку, что еда безопасна, но девочка по-прежнему не реагировала.

– Ну ладно. Тогда я просто подержу тебя, а хлеб будет лежать здесь. Возьмешь, когда захочешь, – прошептала она. – Я бы сказала тебе это все по-арабски, но я слишком плохо училась, когда была маленькой. Знаю, ты меня не понимаешь, но сегодня ты слишком много пережила, и тебе нужно отдохнуть. Лежи, а я попытаюсь тебя согреть.

Девочка лежала у нее под боком, на левой руке, и от ее хрупкого тельца как будто исходил жуткий холод. Лира подоткнула одеяло со всех сторон.

– Да уж, ты совсем замерзла! Но одеяло большое, так что скоро ты согреешься. Будем греть друг друга. Можешь поспать, если хочешь. И не беспокойся, что не понимаешь меня. Если бы ты со мной заговорила, я бы тоже тебя не поняла. Пришлось бы нам с тобой махать руками и корчить друг другу рожи. А что поделаешь? Но в конце концов, наверное, мы все-таки научились бы понимать.

Она откусила еще кусочек лепешки.

– Слушай, если ты не поешь, она очень скоро закончится. И как, по-твоему, это будет выглядеть? Что скажут люди, когда узнают, что я слопала еду, которую принесли для тебя и для других людей с вашей лодки? Будет скандал. Обо мне напечатают все газеты. Объявят меня воровкой, которая наживается за счет неимущих. И поместят фотограмму, где я буду стоять с виноватым видом, а ты – смотреть на меня с упреком… Да, я и сама вижу, толку нет. Я просто подумала, если я буду все время с тобой разговаривать… О, знаю! Я спою тебе песенку!

Откуда-то из бездонной глубины, издалека пришли полузабытые слова детских песенок. Забавные и бессмысленные рифмы, мотивы и ритмы. Лира их не понимала, но любила, когда была совсем маленькой. Тогда она тоже лежала в тепле у кого-то на руках, и кто-то убаюкивал ее простыми напевами, которые были частью этого тепла и безопасности. И вот она стала тихонько, еле слышно напевать их девочке, как будто Айша была Лирой в детстве, а теперешняя Лира… Кем же она была? Должно быть, Элис, острой на язык, язвительной Элис, с мягкой, уютной грудью и теплыми руками.

Так прошло несколько минут, и Лира почувствовала какое-то прохладное прикосновение к шее. Деймон девочки сам прильнул к ней, не зная, как по-другому выразить благодарность, и Лире пришлось сделать над собой усилие, чтобы голос не дрогнул. До чего же она соскучилась по Пану! Как ей этого не хватало!

Вскоре все они погрузились в сон.

И Лире снова приснилась та самая кошка, кошка-деймон. Они опять стояли на залитой луной поляне, и кошка терлась о ее ноги, и этот сон был по-прежнему полон любви и блаженства, но их омрачала какая-то неясная тревога. Лира чувствовала, что должна что-то сделать. Куда-то пойти. Кошка манила ее за собой, отбегая на несколько шагов, оглядываясь, выжидая немного и возвращаясь обратно. Так повторялось снова и снова, и Лира вдруг усомнилась: а вправду ли это деймон Уилла? Лунный свет поглощал все цвета: мир этого сна был черно-белым.

Она пыталась пойти за кошкой, но ноги не слушались. Дойдя до стены деревьев, деймон оглянулся опять, но на сей раз не стал возвращаться, а двинулся дальше и через миг скрылся во тьме. Лира осталась стоять. Сердце ее переполняли любовь и боль утраты; она заплакала во сне, и по ее щекам покатились слезы.

Проснулись они ясным утром. Солнце еще не показалось из-за гор, но воздух был чистым и свежим, а море – гладким, как стекло. Некоторое время не было слышно ничего, кроме размеренного урчания моторов, но потом до Лиры донеслись крики морских птиц и человеческие голоса.

– Айша! – шепнула она. – Ты не спишь? Сахья?

Что-то толкнулось ей в шею. Деймон девочки, лежавший всю ночь между ними, спросонья не признал Лиру и испугался незнакомого лица. Он подскочил и перепрыгнул Айше на грудь, а девочка почувствовала его страх и тоже испугалась. Тихонько захныкав, она попыталась отползти в сторону.

Лира осторожно выпрямилась в кресле и снова подоткнула одеяло. Без него девочка замерзла бы в два счета. Айша следила за каждым ее движением, как будто опасалась, что Лира набросится на нее и убьет, стоит только потерять бдительность.

– Айша, не бойся меня, – ласково сказала Лира. – Мы спали всю ночь, а теперь настало утро. Вот… смотри… съешь кусочек хлеба! Он, правда, уже зачерствел, но это не страшно.

Она вручила девочке остаток лепешки. Айша взяла ее и робко надкусила, по-прежнему не смея отвести взгляд от Лиры. Лира улыбнулась ей. Ответной улыбки она не дождалась, но с облегчением заметила, что маска ужаса, застывшая на лице Айши, за ночь исчезла.

– А вот и молоко, – сказала она и вскрыла пакет, оторвав верхний уголок. Айша взяла молоко, попила и вернула Лире. Итак, она уже начала реагировать, и это было прекрасно. Лира держала картонку с молоком, пока Айша доедала лепешку.

Скоро она вспомнит, что случилось, и осознает, что потеряла всех родных. И что тогда? Лира перебирала в уме варианты: вместе с другими такими же, как она, в надежде найти убежище Айша продолжает трудный путь на запад – в голоде, холоде и нищете. Или ее принимают в семью, где никто не говорит на ее языке; с ней обращаются как с рабыней, бьют ее и морят голодом, а потом продают мужчинам, которые пользуются ее телом, как пожелают. Или она бесприютно скитается от дома к дому, моля о крыше над головой в холодную зимнюю ночь. Но ведь не может быть, чтобы люди были настолько безжалостны? Наверняка род человеческий не так плох!

Лира плотнее завернула девочку в одеяло, прижала к себе и отвернулась, чтобы слезы, бегущие по щекам, не капали Айше на лицо.

Начинался новый день. Пассажиры, спавшие на палубе, понемногу начинали шевелиться, потягиваться и зевать; некоторые уже проснулись и тихо переговаривались между собой или вставали, разминая затекшие руки и ноги.

Айша что-то сказала. Лира едва расслышала ее и, разумеется, не поняла сказанного, но сообразила, что ей нужно. Поднявшись, она помогла встать и Айше, завернула ее в одеяло, как в плащ, и повела в туалет. Ожидая снаружи, все еще не до конца проснувшись, она прислушивалась к долетавшим до нее голосам в тщетной надежде разобрать хотя бы пару слов. Клочки, обрывки, крохотные щепки смысла выпрыгивали на миг, словно летучие рыбы из воды, и вновь исчезали.

Внезапно двигатели сбавили обороты, и паром накренился, как будто огибал внезапное препятствие. «Что, опять?! – мелькнуло в голове у Лиры. – Нет, только не это!» Но пару секунд спустя судно выровнялось и плавно завершило дугу поворота. В узком, душном коридоре было нечем дышать, и как только Айша вышла из туалета, Лира взяла ее за руку и повела обратно на палубу, на свежий воздух. Айша уже охотно давала ей руку, а деймон приободрился и перестал трястись от страха. Но он то и дело шептал что-то девочке на ухо, не сводя при этом глаз с Лиры. Айша пробормотала в ответ лишь пару слов.

На палубе перед главным салоном выстроилась очередь, и Лира повела Айшу туда, предположив, что людям раздают завтрак. Так оно и оказалось: на завтрак были свежие лепешки и сыр. Взяв еды, Лира вернулась в кресло; Айша села, закуталась в одеяло и принялась сосредоточенно жевать, держа хлеб в одной руке, а сыр – в другой.

Только сейчас Лира заметила, что паром и вправду сменил курс. Постепенно замедляя ход, он приближался к какому-то острову, направляясь в сторону залива, окаймленного каменистыми холмами.

– Интересно, где это мы? – вслух подумала Лира.

Девочка молча посмотрела на нее, а потом перевела взгляд на холмы, на белые домики прибрежного селения и рыбацкие лодки, стоящие в заливе.

– Ну, как она?

Лира обернулась: рядом с ними стояла Элисон Уэзерфилд.

– По крайней мере, поела.

– А ты? Надеюсь, тоже?

– Я думала, эта еда – для беженцев.

– Ну так пойди и купи себе что-нибудь в кафетерии. Я посижу здесь. Если начнешь падать в обморок от голода, толку от тебя не будет.

Лира послушно отправилась за едой и вернулась с сыром и хлебом для себя и пряником для девочки. Из напитков там был только сладкий мятный чай – хорошо хоть горячий. Повсюду толпились люди, отовсюду несли голоса, выражавшие самые разные чувства – страх, любопытство, горе, злость; и Лиру это успокаивало, потому что в такой суматохе до нее уж точно никому не будет дела. Можно побыть среди людей, не опасаясь привлечь к себе ненужное внимание.

Вернувшись, она увидела, что девочка о чем-то говорит с Элисон – уже не односложно, но тихо, монотонно и не поднимая глаз. Лира попыталась понять, о чем речь, но разобрала только отдельные слова. Должно быть, Айша говорила на каком-то диалекте, отличавшемся от классического арабского, который преподавали в Иордан-колледже. Или, может быть, Лира и впрямь училась из рук вон плохо.

Она протянула девочке пряник; Айша на миг подняла глаза, взяла угощение и тут же снова потупилась. Лира поняла, что малышка ей больше не доверяет. Теперь она боится, и это вполне естественное человеческое чувство – страх перед калекой, лишенной деймона.

– Мне надо умыться, – сказала она Элисон, не замечая, что та увидела и выказанный девочкой страх, и то, как Лиру это опечалило.

Вернувшись и надеясь, что выглядит теперь посвежее, Лира спросила:

– Где мы? Что это за место?

– Какой-то греческий остров. Не знаю точно какой. Наверняка беженцев высадят тут. Не думаю, что греки откажут им в разрешении на въезд. Со временем их перевезут на материк, и там они как-нибудь устроятся.

– А с ней что будет?

– Я договорилась с одной женщиной, она за ней присмотрит. Мы уже и так сделали все, что могли. Понимаешь, Лира? Иногда приходится смириться и признать, что другие люди могут сделать больше.

Айша уже дожевывала пряник, все так же глядя в пол. Лира хотела было погладить ее по голове, но удержалась, подумав, что девочка может испугаться.

Паром остановился у причала, и матросы швартовали его у носа и кормы. Загремели цепи, опустился трап, а на пристани уже собирался народ – местные торопились узнать, по какому делу прибыло такое большое судно.

Стоя у перил и наблюдая за происходящим, Лира погрузилась в подобие транса. Наверное, она не выспалась, а может, это был просто упадок сил, – но, так или иначе, она мало-помалу уплывала в какой-то лабиринт фантазий и раздумий. И все ее мысли были о деймонах.

Тот миг, когда деймон-мышонок прижался к ней посреди ночи, – неужели ей это не приснилось? Нет, точно нет. Но почему он это сделал? Лира была твердо уверена, что это было наяву, но смысл произошедшего оставался загадкой (как это вообще часто случалось в последнее время).

Может, и нет никакого смысла. Наверняка именно так сказал бы Саймон Талбот. Одна мысль об этом вызвала отвращение, и Лира поспешно ее отбросила. Тогда, в тот момент, ей подумалось, что бедного маленького деймона привлекло ее тепло, ее надежность – ведь она была взрослой! – и то, что она заботится об Айше и пытается ее утешить. Но теперь до нее дошло, что можно истолковать его поступок и по-другому. Может, этот маленький деймон почувствовал, что Лира несчастна и одинока, и сам решил утешить ее, как мог. И у него получилось.

Эта мысль потрясла ее до глубины души. И Лира почувствовала, что это правда. Ей захотелось поблагодарить деймона, но, обернувшись и посмотрев на Айшу еще раз, она поняла, что ничего не выйдет: они не поймут друг друга, не найдут общего языка. То мгновение близости было не началом чего-то большего, а точкой, за которой уже ничего не следовало ждать.

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросила она Элисон, когда та поднялась и поставила девочку на ноги.

– Я тоже сойду здесь. Прослежу, чтобы о них позаботились. Правда, никаких полномочий у меня нет… Все, что я умею, это командовать людьми. Но, похоже, у меня получается. Подожду следующего судна – вряд ли капитан захочет потерять еще больше времени. А ты оставайся и плыви дальше. И возьми себя в руки. Ты должна разыскать своего деймона. Это для тебя самое важное, понимаешь? Если поедешь через Алеппо, обязательно загляни к отцу Джозефу из английской школы. Найти его несложно, и он очень хороший человек. Ну, прощай, моя милая.

Она поцеловала Лиру в щеку и повела Айшу прочь. Девочка даже не оглянулась. Ее деймон превратился в какую-то птичку – раньше Лира таких не видела, – и, скорее всего, уже забыл, что случилось ночью. Но Лира знала, что сама она этого никогда не забудет.

Она снова уселась в кресло, закрыла глаза. Эгейское утро было теплым, ее быстро сморило, и она погрузилась в сон.

Глава 24. Базар

Малкольм и Мерзад Каримов провели ночь в сухой пещере и проснулись теплым солнечным утром. Оставаясь под покровом леса, они смогли пересечь границу незамеченными. С заросшей тропинки выше по склону они увидели длинные вереницы машин по обе стороны от пропускного пункта и с облегчением переглянулись. Дальше путешествие пошло как по маслу. Малкольм купил Каримову билет до Константинополя, куда они и прибыли через два дня после убийства патриарха.

Город утопал в лихорадочном страхе. Их дорожные документы успели проверить трижды, прежде чем выпустить с вокзала. Легенду Малкольма (английский ученый приехал работать с историческими источниками в местных библиотеках) изучили со всех сторон, только что наизнанку не вывернули. Легенда выдержала – в конце концов, это было правдой, а все детали (контакты, спонсоры, принимающая сторона) тщательно проверили еще до его отъезда из Лондона. Впрочем, это не помешало солдатам вести себя на редкость враждебно и подозрительно.

Малкольм попрощался с Каримовым, с которым они за это время сдружились. Таджик рассказал ему все, что знал про Ташбулак и научную работу, которая там велась, про пустыню Карамакан, про «Джахана и Рухсану», длинные куски из которой он знал наизусть. Здесь, в Константинополе, его ждали дела, а потом он собирался присоединиться к каравану, идущему по Шелковому пути.

– Благодарю за компанию, Малкольм, – сказал он на прощание, уже выйдя с вокзала и обмениваясь с англичанином крепким рукопожатием. – И за дружбу. Да сохранит вас Господь на этом пути.

– Надеюсь, он и для вас сделает то же, друг мой, – отвечал Малкольм. – Доброй дороги.

Найдя недорогой отель, Малкольм решил нанести визит старому знакомому – инспектору турецкой полиции и неофициальному другу «Оукли-стрит», но по пути в участок вдруг понял, что за ним следят.

Засечь молодого человека, севшего ему на хвост, оказалось нетрудно: витрин и стеклянных дверей в конторах и банках оказалось предостаточно. Единственный способ вести успешную слежку, оставаясь незамеченным, вообще-то довольно прост: нужна команда из трех человек, опытных и хорошо тренированных. Его преследователь, на свое несчастье, был один, поэтому ему пришлось все время держаться поблизости. Даже не глядя в упор, Малкольм получил массу возможностей хорошенько его изучить. Темные волосы, приятной наружности, стройный – все это хорошо было видно в окружавших их на каждом шагу зеркальных поверхностях. Это, а также внезапные порывистые движения и остановки. На турка молодой человек похож не был. Возможно, итальянец?.. Да хоть англичанин, такое тоже возможно. Зеленая рубашка, темные брюки, светлый льняной пиджак. Деймон – некрупный ястреб. Из странных деталей – лицо все в синяках, на переносице пластырь.

Малкольм постепенно смещался в сторону многолюдных улиц, где его преследователю придется подойти поближе. Интересно, юноша знает город? Похоже, что нет. Они сейчас были в двух шагах от большого базара, и Малкольм собирался заманить его в лабиринты торговых рядов, где тому придется еще больше сократить расстояние.

Малкольм подошел к огромной каменной арке, служившей воротами, постоял немного, задрав голову, чтобы его преследователь сообразил, куда направляется жертва, а потом решительным шагом двинулся внутрь – и тут же, прежде чем тот успел заметить, юркнул в лавочку с коврами и тканями. На базаре больше шестидесяти рядов и сотни лавок – ускользнуть от слежки нетрудно, но Малкольму было нужно не это. Он хотел поменяться ролями и превратиться из добычи в охотника.

Через несколько секунд его новый знакомец вбежал в ворота, остановился и начал озираться по сторонам, вытягивая шею в попытках разглядеть что-нибудь поверх голов, вертясь направо и налево – слишком быстро, чтобы что-то увидеть. Похоже, юноша переволновался. Малкольм стоял к нему спиной среди свисающих с потолка ковров, но наблюдал за происходящим в зеркальной крышке наручных часов. Торговец обслуживал другого клиента и удостоил Малкольма лишь мимолетным взглядом.

Молодой человек ринулся вперед по проходу, и Малкольм тихонько вышел и приступил к преследованию преследователя. В кармане у него была специально припасена льняная кепка – он надел ее и спрятал свои рыжие волосы. Торговый ряд, в котором они оказались, был широким, но обе его стороны были заняты лотками и магазинами с готовым платьем, ботинками, коврами, щетками, метлами, чемоданами, лампами, медной кухонной утварью и тысячами других вещей.

Малкольм скользил сквозь этот хаос за молодым человеком, но не глядя на него – вдруг тому придет в голову обернуться. Нервозность окружала юношу, словно облако; деймон-ястреб сидел на плече, вертя головой во все стороны – и временами, кажется, даже назад, будто сова. Малкольм неумолимо подбирался все ближе.

Тут юноша – так и есть, еще не мужчина! – повернулся, чтобы сказать что-то птице, и Малкольм впервые увидел его вблизи. Видение встало у него перед глазами – призрак другого лица… родительский паб, зимний вечер, и Джерард Бонневиль у огня, со своей гиеной-деймоном… улыбается Малкольму теплой и заговорщической улыбкой…

Бонневиль!

Это его сын! Знаменитый алетиометрист Магистериума!

– Аста! – Деймон вспрыгнул к нему на руки и вскарабкался на плечо. – Это же он, правда?

– Точно он. Никаких сомнений.

Торговые ряды были запружены народом. Бонневиль явно растерялся… он был так молод, так неопытен с виду. Малкольм шел за ним, словно тесня его к самому центру базара – ближе, ближе… скользя сквозь толпу, как призрак, незримый, неощутимый, вне подозрений, стерев собственную личность. Наблюдал, не глядя. Смотрел, не глазея. Мальчик мрачнел с каждой минутой: он потерял добычу, а вместе с ней и уверенность.

Вскоре они очутились на перекрестке, где под затейливым сводом возвышался декоративный фонтан. Малкольм догадался, что Бонневиль встанет там и начнет озираться по сторонам, – тот так и сделал. Его невидимый пастух наблюдал за ним, глядя в крышку часов, не поворачивая головы.

– Пьет, – сообщила Аста.

Пока юноша пил, склонившись над водой, Малкольм вырос прямо у него за спиной. Деймон-ястреб крутил головой во все стороны и, в конце концов, повернулся в сторону Малкольма и увидел его – на расстоянии вытянутой руки.

Сказать, что Бонневиль испытал шок, значило бы ничего не сказать. Он отскочил от бортика – назад и вверх, резко повернулся, в руке у него оказался нож.

В мгновение ока Аста бросилась на его птицу и швырнула в каменную чашу с проточной водой. Малкольм отреагировал в ту же секунду, хотя острое как бритва лезвие успело прорезать рукав его куртки и задеть кожу. Бонневиль ударил с такой силой, что на краткий миг потерял равновесие, – этого Малкольму хватило, чтобы ударить его кулаком под дых. Обычно таким ударом заканчивается боксерский матч. Этот случай не стал исключением: Бонневиль, лишившись разом и дыхания, и сил, осел на бортик чаши и выронил нож.

Малкольм пинком отшвырнул оружие подальше, сгреб юношу за грудки и вздернул на ноги.

– Мой нож, – пробормотал тот по-французски.

– Обойдешься. А сейчас пойдешь со мной, и мы поговорим, – ответил на том же языке Малкольм.

– Отвали…

Когти Асты держали ястреба за горло. Она слегка надавила, и птица закричала. Оба деймона насквозь промокли – Бонневиль тоже, но сохранял дерзость, хотя и был напуган.

– Выбора у тебя нет, – сообщил ему Малкольм. – Пойдешь со мной в кафе, выпьешь кофе, и мы поболтаем. Тут, за углом, как раз есть одно. Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это в любой момент за последние пятнадцать минут. Хозяин здесь я, и ты будешь делать, как я скажу.

Бонневиль едва переводил дух, дрожал с головы до ног и горбился, словно у него были сломаны ребра, – хотя кто знает, может, и были. Не то положение, чтобы спорить. Хотя сбросить руку Малкольма с плеча он все-таки попытался – впрочем, без малейшего успеха. Все произошло так быстро, что никто ничего не заметил. Малкольм довел его до кафе и швырнул на стул в углу, спиной к стене, увешанной фотографиями боксеров и кинозвезд.

Англичанин заказал два кофе. Его юный знакомый сидел, согнувшись, и дрожащими пальцами гладил деймона, стряхивая остатки воды с его перьев.

– Черт бы тебя побрал, – процедил он сквозь зубы. – Ты мне что-то сломал. Не то ребро, не то еще что в груди. Сволочь.

– Ты был на войне? Кто тебе нос сломал?

– Пошел ты.

– Что тебе известно об убийстве патриарха? Это месье Деламар послал тебя присмотреть, чтобы все получилось как надо?

Бонневиль не слишком умело попытался скрыть удивление.

– Да откуда ты… – начал он и тут же осекся.

– Вопросы буду задавать я. Где сейчас твой алетиометр? При тебе его нет, а то я бы знал.

– Ты его не получишь.

– Нет. Его получит Деламар. Ты же увел его без разрешения, так?

– Пошел ты.

– Я так и думал.

– Ты не такой умный, как думаешь!

– Согласен. Но я умнее, чем думаешь ты. Например, мне известны имена и адреса агентов Деламара в Константинополе. Ты уже понял, что я могу следить за тобой, – и так же легко узнаю, где ты остановился. Через десять минут после этого узнают и они.

– Ну и как же их зовут?

– Аурелио Менотти. Жак Паскаль. Хамид Салтан.

Бонневиль прикусил губу и посмотрел на Малкольма с откровенной ненавистью. Официант принес кофе. От его взгляда не укрылись ни мокрая рубашка и заклеенный нос молодого человека, ни кровь, сочащаяся из прорехи на рукаве у Малкольма.

– Чего тебе надо? – спросил Бонневиль, когда тот ушел.

Малкольм проигнорировал вопрос и сделал глоток обжигающего кофе.

– Менотти и остальным я ничего не скажу. Если ты наконец скажешь мне правду.

– Ты же не будешь знать, правда это или нет, – пожал плечами его собеседник.

– Зачем ты явился в Константинополь?

– Не твое дело.

– Зачем ты следил за мной?

– Мое дело.

– После того, как ты поднял на меня нож, нет. Теперь и мое тоже.

Бонневиль снова пожал плечами.

– Где Лира?

Юноша моргнул, открыл рот, передумал, попробовал отхлебнуть кофе, обжег рот и с грохотом поставил чашку на стол.

– Значит, ты сам не знаешь? – выдавил он через минуту.

– Мне все известно. Ты следишь за ней. Я знаю, что тебе от нее нужно, и знаю, как именно ты используешь алетиометр. Откуда я это знаю? Ты оставляешь след, мальчик, ты в курсе?

Бонневиль, прищурившись, пожирал его глазами.

– Она сразу же это поняла, – продолжал Малкольм. – След за тобой тянется через пол-Европы. Они уже идут за тобой и скоро схватят.

Глаза Бонневиля на миг вспыхнули, словно он собирался улыбнуться, но вовремя остановился. «Он что-то знает», – подумала Аста в голове у Малкольма.

– Наглядная демонстрация пределов твоих познаний, – сказал юноша. – Что за след? Что ты имеешь в виду?

– Этого я тебе не скажу. Чего хочет Деламар?

– Девчонку.

– Кроме этого. Чего он хочет добиться с этим своим Верховным советом?

«Зачем Деламару Лира?», – вот что на самом деле хотел спросить Малкольм, но понимал, что на этот вопрос ответа все равно не добьется.

– Он всегда хотел власти, вот и все, – сказал мальчик. – Теперь он ее получил.

– Рассказывай, в чем там дело с розами.

– Об этом я ничего не знаю.

– Еще как знаешь. Выкладывай.

– Мне это не интересно, поэтому я никогда не обращал на эту тему внимания.

– Тебе интересно все, что способно дать хоть каплю власти, так что про розы ты явно слышал. Что известно Деламару?

– Зачем я буду тебе что-то рассказывать? Какой в этом смысл?

– Вот об этом-то я и говорил. Ты дальше своего носа ничего не видишь. Открой глаза! Смысл – в том, чтобы не враждовать со мной. Говори, что Деламар знает о розах.

– И что я за это получу?

– Я не сверну тебе шею.

– Я хочу знать про след.

– До этого ты и сам додумаешься. Не тяни. Итак, розы?

Бонневиль сделал еще глоток кофе. На сей раз его рука не так дрожала.

– Несколько недель назад к нему приходил человек. Грек… сириец… – не знаю. Может, еще дальше с Востока. У него был образец розового масла откуда-то из Казахстана или типа того. Лобнор. Да, они упоминали Лобнор. Деламар отправил образец на анализ.

– И?

– Это все, что мне известно.

– Этого мало.

– Это правда все!

– Что насчет оксфордского дела, которое пошло не так?

– К этому я отношения не имею.

– Стало быть, ты о нем знаешь? Уже что-то. За ним ведь тоже стоял Деламар.

Бонневиль презрительно пожал плечами. А мальчик явно приходит в себя. Пора снова сбить с него спесь.

– Твоя мать знала, как умер отец?

Мальчик снова заморгал, открыл рот, закрыл, затряс головой. Схватил было чашку, но тут же поставил – так у него тряслась рука.

– Что тебе известно о моем отце?

– Больше, чем тебе, ясное дело.

Ястребиха соскочила с плеча юноши на стол и вцепилась когтями в скатерть, собирая ее в складки. Яростный взгляд ее желтых глаз впился в Малкольма; Аста встала на соседнем стуле, пристально наблюдая за ней.

– Я знаю, что это ты его убил, – прошипел Бонневиль. – Ты убил моего отца.

– Не глупи. Мне было тогда лет десять или одиннадцать.

– Я знаю твое имя. Я знаю, это был ты!

– И как же меня зовут?

– Мэтью Полстед! – выплюнул тот.

Малкольм вынул паспорт – на сей раз настоящий – и показал его юноше.

– Видишь? Малкольм. Никакой не Мэтью. И вот рядом дата рождения. За одиннадцать лет до гибели твоего отца. Тогда был страшный потоп, и он просто утонул. А Мэтью – это мой старший брат, он нашел тело твоего отца в Темзе близ Оксфорда. И никакого отношения к убийству, поверь, не имел.

Паспорт он спрятал. Мальчик выглядел одновременно растерянным и разгневанным.

– Если он нашел тело, значит, он украл алетиометр отца, – угрюмо пробурчал он. – Я хочу его назад!

– Про алетиометр я слышал. А еще про то, как твой отец обращался со своим деймоном. Ты об этом слышал? Думаю, это может передаваться по наследству.

Рука Бонневиля машинально дернулась к шее ястреба – не то погладить, не то удержать, – но птица нетерпеливо захлопала крыльями и отодвинулась. Поставив передние лапы на стол, Аста внимательно смотрела на нее.

– Как он с ним обращался? – почти прошептал Бонневиль. – Говори!

– Сначала ты скажешь, что я хочу знать. Розы. Оксфорд. Алетиометр. Девочка. Смерть патриарха – всё. После этого я расскажу о твоем отце.

Глаза у мальчика сверкали не хуже, чем у деймона. Он напряженно сидел на краю стула, положил руки на стол и пытался прожечь Малкольма взглядом. Тот невозмутимо выдержал эту бурю. Через несколько минут Бонневиль опустил глаза, откинулся на спинку и принялся грызть ноготь.

Малкольм спокойно ждал.

– С чего начать? – буркнул, наконец, Бонневиль.

– С алетиометра.

– Что ты хочешь знать?

– Как ты научился с ним работать?

– Когда я был маленький, мать рассказала, как отец получил его от каких-то монахов в Богемии… или где-то еще. Они хранили алетиометр веками, но, узнав, что отец виртуозно владеет этим инструментом, поняли, что он должен находиться у него. Я сразу же решил, что когда-нибудь он будет моим, и начал читать все, что мог, о символах и способах их толкования. Как только ко мне в руки попал тот прибор, что хранился в Магистериуме, оказалось, что я понимаю его без труда. Они стали мне доверять. Я работал с алетиометром быстрее, лучше и точнее всех на их памяти и вскоре стал главным толкователем. Я спрашивал у него, что случилось с отцом, как он умер, где его алетиометр сейчас и еще много чего. Ответы привели меня к девчонке. Алетиометр отца сейчас у этой суки. Они убили его, а она украла инструмент.

– Кто же его убил?

– Оксфордцы. Может, твой брат.

– Я уже сказал тебе: он утонул.

– Черта с два ты об этом знаешь, раз тебе тогда было всего десять.

– Расскажи об этом твоем новом методе.

– Я его сам изобрел.

– Как?

Разумеется, тщеславие не позволило юноше промолчать.

– Ты все равно не поймешь. Никому это не под силу, если у него нет классической подготовки. Так вот, против нее нужно взбунтоваться и найти что-то новое – как я. Сначала голова кружилась и тошнило. Я ничего не увидел, но все равно пытался. Снова и снова… Я не собирался позволить куску металла меня победить. Несмотря на тошноту, связи все равно выстраиваются быстрее. Мой новый метод стал знаменит! Другие толкователи тоже пробовали его, но слабо, неуверенно… он им не подчинялся. О нем заговорили по всей Европе! Но никто им так и не овладел, кроме меня.

– А девушка? Я думал, у нее получилось.

– Она лучше прочих, это я признаю. Но у нее не хватает силы. Нужны выносливость, воля, напор – у девчонок их нет.

– С чего ты взял, что алетиометр твоего отца у нее?

– Я просто знаю. Идиотский вопрос. Спросите еще, откуда я знаю, что вот эта скатерть белая! Думать тут совершенно не над чем.

– Ну, хорошо. Теперь отвечай, почему убили патриарха Пападакиса.

– Это было неизбежно. Стало неизбежно, когда Деламар поставил его во главе нового Верховного совета. Бедный старый дурень был обречен. Деламар все и устроил. Чтобы стать единственным главой Церкви, ему нужно было создать структуру, в которой нашлось бы место для такого главы. В Магистериуме ничего подобного не было уже много сотен лет. После того, как Деламар своими руками назначил такого главу, оставалось только прикончить его в обстоятельствах, способных вызвать массовую панику, а потом выйти перед всеми, принять решительные меры, успокоить людей и скромно предложить свои услуги. Будь уверен, он на этом посту пожизненно. Безграничные полномочия. Удивительная целеустремленность, не правда ли? Мне еще удавалось как-то находить с ним общий язык, но больше никому.

– Тогда почему ты в бегах?

– Какого черта! Я не в бегах! – рассердился Бонневиль. – У меня секретное задание от самого Деламара!

– Тебя ищут. И за тебя объявлена награда, ты в курсе?

– Сколько?

– Куда больше, чем ты стоишь. Рано или поздно тебя кто-нибудь выдаст. А теперь давай о розах. Что насчет того образца масла?

– Его проанализировали. Масло из этого конкретного места обладает свойствами, которые они еще пока не до конца поняли. Образец слишком мал, его недостаточно. Мне удалось раздобыть чуть-чуть – я знаю одну девушку в женевской лаборатории, и она в обмен на… Короче, я получил промокашку с несколькими каплями на ней и сразу же понял одну вещь: масло предотвращает тошноту при использовании нового метода. Но для этого нужна нормальная доза, а у меня была только капля.

– Давай дальше.

– Тебе известно, что такое Пыль?

– Конечно.

– При помощи масла ее можно видеть. И силовые линии. Или поля… Наверное, поля. Девушка из лаборатории сказала, это было поле. Видно не только химические элементы и разновидности света, но и взаимоотношения между людьми. Если, например, профессор А прикасался к образцу, этот образец как-то менялся, и его можно было сравнить с другими предметами, которых касался субъект. И если профессор Б тоже его трогал, на нем оставались признаки контакта с профессором Б. И даже если профессор Б просто думал об образце или о ходе эксперимента, это тоже было видно в поле.

– Как на это все реагировал Деламар?

– Он человек непростой, это нужно понимать. В нем как будто много личностей сразу – очень сложная структура. Кажется, что он сам себе противоречит, а потом раз – а он, оказывается, продумал все на несколько ходов вперед. Новый Верховный совет позволит ему делать такие вещи, которые никому и не снились. Он собирается послать экспедицию в это место с розами, в Лобнор. Не торговать, разумеется. Вооруженный отряд, который должен будет его захватить. Он все хочет контролировать, все. Никто больше не получит этого масла!

– Что тебе известно про этот вооруженный отряд? Кто им командует?

– Откуда мне знать!

Судя по голосу, ему уже надоело отвечать на чужие вопросы, он едва не подпрыгивал от нетерпения. Мальчику явно нужно постоянное внимание слушателя, чтобы не злиться и оставаться сосредоточенным, подумал Малкольм.

– Еще кофе хочешь?

– Давай.

Малкольм подал знак официанту. Ястребиха Бонневиля закрыла глаза, а он снова посадил ее на плечо.

– Та девушка из лаборатории, в Женеве… – подсказал Малкольм.

– Хорошее тело, но слишком эмоциональна.

– Ты поддерживаешь с ней отношения?

Бонневиль несколько раз сунул правый указательный палец в левый кулак. Ага, теперь ему надо, чтобы старший мужчина восхитился его сексуальными талантами. Легкой улыбки будет достаточно.

– Она для тебя шпионит?

– Она делает что угодно. Но масла больше нет, я тебе уже говорил.

– Разве они не пытались его синтезировать?

– Звучит так, будто ты собираешься завербовать меня в шпионы, – прищурился Бонневиль. – С какой стати я буду рассказывать?

Официант принес кофе, и Малкольм подождал, пока он снова удалится.

– Твоя ситуация не изменилась.

Он больше не улыбался. Бонневиль демонстративно дернул плечом.

– Я и так уже много тебе сказал. Теперь твоя очередь. Как к Белакве попал алетиометр моего отца?

– Насколько мне известно, его дал ей магистр Иордан-колледжа, в котором учился ее отец.

– Ладно, а он его где раздобыл?

– Понятия не имею.

– Тогда почему отдал?

– Об этом мне ничего не известно.

– Откуда ты вообще ее знаешь?

– Некоторое время я был ее преподавателем.

– Когда? Сколько ей тогда было? У нее уже был алетиометр?

– Ей было лет четырнадцать или пятнадцать. Я учил ее истории. Об алетиометре она никогда не упоминала и уж точно не показывала. До недавнего времени я даже не догадывался, что он у нее есть. Поэтому она понадобилась Деламару?

– Он, конечно, не прочь заполучить алетиометр – два лучше, чем один. Можно будет сличать мои показания с другими толкователями. Но девчонка ему нужна не за этим.

– Тогда зачем?

На физиономии Бонневиля ясно отразился соблазн: он знал что-то неизвестное Малкольму. Жажда блеснуть было почти непреодолима.

– Стало быть, ты не знаешь, – надменно обронил он.

– Я много чего не знаю. Чего именно я не знаю сейчас?

– И как ты умудрился проморгать такое! Видать, твои источники не так уж хороши.

Малкольм отхлебнул кофе и полюбовался самодовольной улыбкой юного собеседника.

– Видать. Ну?

– Деламар – ее дядя. Он думает, что девчонка убила его сестру, свою мать. Если спросишь меня, так я скажу, что в эту сестру был влюблен. А если и нет, то точно ею одержим. Он хочет наказать девчонку – Сирин, Белакву, как ее там зовут. Заставить ее заплатить.

Вот тут Малкольм очень удивился. Информация, что у миссис Колтер, которую он встретил когда-то в маленьком коттедже Ханны Релф накануне великого потопа, были еще какие-то братья, оказалась для него совершенно неожиданной. Хотя почему бы и нет? У людей нередко бывают братья и даже сестры. Интересно, Лира знает про этого брата… своего дядю? Ему очень хотелось поговорить с ней, немедленно, сию же минуту… Но показывать реакцию нельзя, никакую. Нельзя даже чувствовать что-то подобное! Только умеренный интерес, ничего больше.

– Он знает, где она сейчас? Ты ему рассказал? – почти небрежно спросил он.

– Стоп. Твоя очередь, – возразил Бонневиль. – Расскажи о моем отце. Кто его убил?

– Я уже говорил: его никто не убивал. Он сам утонул.

– Не верю. Его точно кто-то убил. Когда я узнаю кто, я прикончу этого человека.

– У тебя хватит храбрости это сделать?

– Еще как хватит. Расскажи про его деймона. Ты что-то об этом говорил.

– Это была гиена. Без одной ноги – потому что твой отец ее покалечил. Он ее крепко бил. Мне об этом рассказал человек, который сам видел, – говорил, ему чуть плохо не сделалось от такого зрелища.

– И ты думаешь, я в это поверю?

– Мне, честно говоря, плевать, поверишь ты или нет.

– Ты сам его когда-нибудь встречал?

– Только один раз. Увидел его деймона, и она меня напугала. Гиена вылезла из кустов, ночью, в темноте, посмотрела на меня и нассала на тропинку, по которой я шел. Следом вышел он, поглядел, что она делает, и расхохотался. Потом они пошли дальше, в лес, а я еще долго стоял на месте, прежде чем решился идти своей дорогой. Больше я его никогда не видел.

– Откуда тебе известно его имя?

– Люди много о нем говорили.

– Где?

– В Оксфорде, во время потопа.

– Ты врешь!

– А ты хвастаешь. Ты куда меньше контролируешь алетиометр, чем сам думаешь. Просто строишь догадки, а у самого каша в голосе и тошнота. Я не верю твоим россказням, потому что ты – скользкий и злобный мелкий ублюдок. Но я обещал и не скажу Менотти и остальным, что ты здесь. Если только ты не выступишь против меня. Но и в этом случае я их беспокоить не стану, сам тебя найду и убью.

– Легко сказать.

– И сделать не труднее.

– Да кто ты такой?

– Археолог. Мой тебе совет: ползи скорее к Деламару и как следует извинись. А дальше сиди тише воды, ниже травы.

Бонневиль оскалился.

– Твоя мать еще жива? – спросил Малкольм.

– Не твое собачье дело! – парень залился краской. – Это не имеет отношения к делу!

Малкольм внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал. Через минуту Бонневиль встал.

– С меня довольно, – бросил он.

Подхватив своего деймона, он решительно протиснулся между их столиком и соседним. Малкольм уловил запах его одеколона, судя по всему, весьма популярного сейчас у молодежи, – цитрусовый «Галеон». Стало быть, мальчик старается не отставать от моды и хочет нравиться… Возможно, и нравится. Еще один потенциально полезный факт. Держался он несколько скованно, словно ребра все еще болели. Малкольм провожал его взглядом, пока Бонневиль не миновал фонтан и не затерялся в толпе.

– Как думаешь, он знает, что Лира и Пан расстались? – тихонько спросила Аста.

– Сложно сказать. Если бы знал, наверняка бы похвастался.

– Он ее убьет, если найдет.

– Значит, мы должны найти ее первыми.

Глава 25. Княжна Кантакузино

До Смирны паром добрался лишь под вечер следующего дня. Лира весь день провела в плетеном кресле на палубе, выбираясь только за кофе и хлебом, размышляя, что делать дальше, и просматривая записную книжку, ту самую клавикулу. Кубичек вписал туда имя княжны Розамонды Кантакузино, и то, что в этом имени была роза, решило дело. Сойдя с парома, Лира направилась по указанному адресу – в один из больших домов на набережной.

Смирна была знаменитым торговым городом; в старину местные купцы сколачивали огромные состояния на торговле коврами, сухофруктами, зерном, пряностями и драгоценными камнями. И самые богатые семьи издавна селились в роскошных особняках по сторонам обсаженной пальмами дороги вдоль побережья – отсюда открывался прекрасный вид на горы, а летом с моря дул прохладный ветер.

Дом Кантакузино стоял в стороне от дороги, в глубине сада, ухоженность и сложность которого говорили о богатстве владелицы. Наверное, очень хорошо быть таким богатым, если у тебя нет деймона, подумала Лира. С деньгами куда проще защититься от посторонних глаз.

Подумав об этом, она вдруг задумалась: а удастся ли ей вообще попасть в этот дом и встретиться с княжной? Задача вдруг показалась непосильной. И, кстати, зачем вообще с ней встречаться? Наверное, спросить совета насчет дальнейшего пути. И если Кубичек добавил ее в список, видимо, как минимум один раз княжна уже согласилась помочь кому-то из таких же, как она. «Не трусь!» – велела себе Лира.

Она прошла в ворота и дальше, по усыпанной гравием дорожке – между симметричными клумбами аккуратно подстриженных роз, на которых только начали проклевываться бутоны. Садовник, трудившийся в дальнем углу, обернулся, увидел Лиру и выпрямился, провожая ее взглядом. А Лира, собрав всю храбрость в кулак, поднялась по мраморным ступеням к входу в дом и позвонила в колокольчик.

Дверь открыл пожилой слуга. При виде Лиры его ворона-деймон хрипло каркнула, и глаза старика блеснули из-под тяжелых век: он все понял.

– Надеюсь, вы говорите по-английски, – сказала Лира, – потому что я ни по-гречески, ни по-анатолийски почти не говорю. Я хотела бы засвидетельствовать свое почтение княжне Кантакузино.

Слуга оглядел ее с головы до ног. Лира знала, что одета неважно, но помнила совет Фардера Корама и старалась подражать ведьмам, которые в лохмотьях из черного шелка держались величественно и просто, как в самых элегантных платьях от-кутюр.

Дворецкий склонил голову и промолвил:

– Могу ли я известить княжну, кто прибыл к ней с визитом?

– Меня зовут Лира Сирин.

Дворецкий отступил, приглашая ее подождать в прихожей. Лира огляделась: темное дерево, роскошная лестница, люстра со свечами, высокие пальмы в терракотовых горшках, запах натертых воском полов. Прохладно и тихо. Тяжелый покров богатства и традиционности, лежавший на всем вокруг, заглушал и шум машин, мчавшихся по дороге, и все прочие звуки внешнего мира.

Дворецкий вернулся и сказал:

– Княжна готова принять вас, мисс Сирин. Прошу, следуйте за мной.

В прихожую он вышел из двери на первом этаже, но теперь стал подниматься по лестнице. Двигался он медленно, дышал с легким присвистом, но выправка у него была военная. Открыв дверь на втором этаже, он объявил имя гостьи, и Лира вошла в просторную комнату, залитую светом. Из окон открывался вид на залив, порт и дальние горы. Казалось, комната кипит жизнью: на крышке великолепного фортепиано цвета слоновой кости было расставлено десятка полтора фотограмм в серебряных рамках, на стенах висели современные картины и книжные полки, выкрашенные в белый цвет. Все это в сочетании с элегантной светлой мебелью сразу пришлось Лире по душе. Под одним из огромных окон, в кресле, обитом парчой, сидела пожилая леди в черном.

Лира приблизилась к ней. «Может, сделать реверанс?» – мелькнуло у нее в голове, но Лира тут же поняла, что это будет нелепо, и просто сказала:

– Добрый день, княжна. Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились принять меня.

– Это так тебя учили обращаться к княжне? – голос старой аристократки был сухим и строгим, но чувствовалось, что слова Лиры ее позабавили.

– Нет. Этому меня вовсе не учили. Но кое-чему другому я научилась неплохо.

– Приятно слышать. Придвинь-ка вон то кресло поближе и садись. Дай на тебя посмотреть.

Лира повиновалась и спокойно выдержала пристальный взгляд. Старая леди казалась энергичной, сердитой и в то же время уязвимой. Интересно, что за деймон у нее когда-то был? И прилично ли об этом спрашивать?

– Кем были твои родители? – спросила княжна.

– Моего отца звали Азриэл. Лорд Азриэл. А моя мать не была его женой. Ее звали миссис Колтер. Но откуда вы узнали… то есть почему вы сказали «были»? Как вы поняли, что их уже нет в живых?

– Сироту я узнаю с первого взгляда. Я однажды встречалась с твоим отцом.

– Неужели?

– В Берлине, на приеме в египетском посольстве. Должно быть, лет тридцать назад. Он был чрезвычайно хорош собой. И очень богат.

– Он лишился всего, что имел, когда я родилась.

– Как так?

– Он не был женат на моей матери. Случился скандал, его судили…

– Ох уж эти мне законники! А у тебя, деточка, деньги есть?

– Ни гроша.

– Ну, значит, законникам ты неинтересна, и тем лучше. Откуда ты узнала обо мне?

– От одного человека в Праге. От Вацлава Кубичека.

– А-а! Очень интересный мужчина. Ученый, и довольно известный. Но скромный, без чванства. Ты о нем что-то слышала до того, как приехала в Прагу?

– Нет. Я вообще понятия не имела, что на свете есть другие люди, которые… ну… у которых нет… Ну, вы понимаете. Он мне очень помог.

– Почему ты забралась так далеко от дома? И куда направляешься?

– Мне нужно попасть в Центральную Азию. В одно место, которое называется Ташбулак. Там была ботаническая исследовательская станция. И я надеюсь найти там ответ на одну загадку. Можно даже сказать – тайну.

– Расскажи о своем деймоне.

– Пантелеймон…

– Хорошее греческое имя, – заметила княжна.

– Он выбрал облик лесной куницы. Когда мне было двенадцать, мы с ним обнаружили, что можем отделяться друг от друга. То есть нам просто пришлось это сделать. Я должна была исполнить одно важное обещание, а для этого нужно было оставить его и одной отправиться туда, куда он пойти не мог. Никогда в жизни… почти никогда я не чувствовала себя так ужасно. Но в конце концов мы снова нашли друг друга, и я решила, что он меня простил. После этого мы еще долго оставались вместе, хотя приходилось хранить в тайне от всех, что мы умеем разделяться. Мы думали, на это вообще никто не способен, кроме ведьм. Но где-то с год назад или около того мы стали ссориться. Дошло до того, что уже выносить друг друга не могли. Это было ужасно! И вот я однажды проснулась, а он ушел. И теперь я пытаюсь его разыскать. Иду по следу за всякими подсказками, мелочами, в которых на первый взгляд вовсе нет смысла… В Праге я познакомилась с магом, который дал мне одну такую подсказку. В общем, я полагаюсь на случай. Кстати, с мистером Кубичеком я познакомилась совершенно случайно.

– Ты о многом умалчиваешь.

– Я не знаю, что вам будет интересно, а что – нет.

– Думаешь, моя жизнь так разнообразна и полна увлекательных событий, что мне и дела нет до незнакомки, очутившейся в таком же плачевном положении, как и я?

– Ну почему нет? В смысле, насчет увлекательных событий. Наверняка полно людей, которые хотели бы с вами общаться. Может, к вам приходят друзья. Или семья, родные…

– Детей у меня нет, если ты об этом. Мужа тоже. Правда, в каком-то смысле от родных не продохнуть: этот город… да что там, вся страна битком набита людьми, которые носят фамилию Кантакузино. Но настоящей семьи у меня нет. Есть горстка друзей, но они стесняются меня, делают скидки на мое положение и избегают болезненных тем. Они со мной всегда добры, полны понимания и сочувствия. Так что любой разговор превращается в пытку. Когда меня посетил господин Кубичек, я буквально умирала от скуки и отчаяния. И с тех пор самые дорогие мои гости – те, кто приезжает ко мне от него и еще от двух-трех человек, таких же, как мы. Выпьешь со мной чаю?

– С удовольствием.

Княжна позвонила в серебряный колокольчик, стоявший рядом с ней на столике.

– Когда ты приехала в Смирну?

– Сегодня. Я к вам прямо с парома. Скажите, княжна, а почему ваш деймон ушел?

Услышав, как открывается дверь, старая леди предостерегающе подняла руку.

– Чаю, Хамид, – сказала она дворецкому.

Тот кивнул и снова вышел. Некоторое время княжна прислушивалась. Убедившись, что слуга ушел, она снова повернулась к Лире.

– Это был черный кот, необычайно красивый. Он бросил меня, потому что полюбил другую. Танцовщицу из ночного клуба. Она его просто обворожила.

«Танцовщица» прозвучало в ее устах немногим лучше, чем «проститутка». Лира промолчала, но была заинтригована.

– Ты, должно быть, задаешься вопросом, – продолжала княжна, – как его вообще угораздило познакомиться с такой женщиной. При обычных обстоятельствах ее круг общения действительно не мог бы пересечься с моим. Однако у меня был брат, совершенно ненасытный в своих телесных аппетитах и причинявший семье немало хлопот поразительной склонностью к мезальянсам. Однажды он привел эту женщину на суаре, даже не пытаясь скрыть, кто она такая. «Эта юная дама – моя любовница», – сообщал он каждому, кого встречал. И, надо отдать ей должное, она была на редкость изящна и хороша собой. Я и сама почувствовала ее привлекательность, а мой бедный деймон потерял голову вмиг.

– Бедный деймон?

– О, мне было его так жалко! Подумать только – попасть в зависимость от женщины такого сорта! Это было чистое безумие. Я чувствовала все, что с ним творится, и, конечно, пыталась говорить с ним об этом, но он не желал ничего слушать. Не желал даже попытаться обуздать свои чувства. Впрочем, думаю, они и не поддавались контролю.

– А ее деймон?..

– Мармозетка или вроде того. Ленивый, тщеславный и напрочь лишенный любопытства. Мой брат продолжал водить эту девицу в оперу, на скачки, на приемы… И всякий раз, когда я тоже там присутствовала, мне приходилось искать ее общества, потому что этого страстно желал мой деймон. Это было невыносимо. Он терся возле нее, подбирался так близко, как только мог, шептал ей на ухо, – а ее собственный деймон только равнодушно зевал и прихорашивался, не обращая на все это внимания. В конце концов…

Тут дверь открылась, и княжна умолкла. Дворецкий поставил на столик справа от нее поднос, поклонился и вышел, и только тогда она закончила фразу:

– В конце концов об этом узнали все. Я стала притчей во языцех. И мне было очень, очень плохо.

– Сколько вам было лет?

– Девятнадцать, а может быть, двадцать, уже не помню. Если бы все шло как положено, я уже должна была бы принять ухаживания одного из тех молодых людей, которых мои родители считали подходящей парой, и выйти замуж. Но в такой абсурдной ситуации это стало невозможным. Я превратилась в посмешище.

Княжна произнесла это совершенно спокойно, как будто та молодая женщина, которой она была в двадцать лет, не имела к ней никакого отношения. Повернувшись к столику, она налила чай в две прелестные чашечки.

– И чем все закончилось? – спросила Лира.

– Я просила его, умоляла… но он просто обезумел. Я говорила: если он не прекратит, мы оба умрем. Но он все равно не желал остаться со мной – ни за что на свете! Дошло до того, что я… сейчас ты поймешь, как глубоко может пасть человек, поддавшийся отчаянию… Одним словом, я ушла из родительского дома и стала жить с ней.

– С этой танцовщицей?

– Чистое безрассудство, да. Я притворилась, будто влюблена в нее, и ее это вполне устроило. Я жила с ней, забыла о своих обязанностях перед семьей. Я делила с ней постель, и стол, и даже ее презренную профессию – потому что я тоже могла танцевать, я была изящна и ничуть не хуже собой, чем она. У нее было скромное дарование, не более того. Но вместе мы привлекали больше публики и стали пользоваться успехом. Мы танцевали во всех ночных клубах от Александрии до Афин и получали щедрые предложения. Целое состояние за то, чтобы выступить в Марокко. Еще больше нам сулили за гастроли в Южную Америку. Но моему деймону все было мало. Он хотел большего. Он хотел принадлежать ей, а не мне. Ее деймон пристрастился к опиуму; она сама не стала рабыней мака, но начала уделять больше внимания моему деймону, чем своему. Он почувствовал, что прежняя одержимость вернулась, и тут я поняла, что настало время уйти. Я думала, что умру, и была к этому готова. И вот однажды ночью… дело было в Бейруте… одним словом, однажды ночью я решилась и оторвалась от него. Он цеплялся за свою танцовщицу, она крепко держала его, прижимая к груди изо всех сил. Все трое мы рыдали от боли и ужаса; но я не отступилась; я разорвала связь и ушла, а он остался с ней. С той самой минуты и по сей день я одинока. Я вернулась в семью; мои родные отнеслись к случившемуся как к очередной, умеренно забавной семейной легенде. Но выйти замуж я, конечно, уже не могла: никто не взял бы жену без деймона.

Лира сделала глоток чая, вдохнув тонкий жасминовый запах.

– А когда вы встретились с моим отцом?

– За год до того, как все это случилось.

Лира задумалась. Как же так? Не может быть! Ее отец был не настолько стар!

– А что вам запомнилось больше всего из того времени, что вы прожили с танцовщицей? – спросила она.

– О, на этот вопрос ответить очень легко! Наши жаркие ночи на узкой кровати. Ее изящное, стройное тело, его аромат. Этого я не забуду никогда.

– Так вы все-таки полюбили ее? Или просто продолжали притворяться?

– Видишь ли… в делах такого рода рано или поздно можно понять, что притворяться уже незачем.

Лицо престарелой княжны оставалось спокойным. Глаза тонули в глубоких морщинах, но сияли живым блеском.

– А ваш деймон?

– Так и не вернулся ко мне. Она умерла, эта танцовщица. Давным-давно. Но он не вернулся. Думаю, он ушел в аль-Хан аль-Азрак.

– Синий отель! Так это… правда? Он и в самом деле существует? Разрушенный город, где живут одни деймоны?

– Полагаю, правда. Некоторые из моих гостей – я имею в виду тех, кто приезжал от господина Кубичека, – направлялись именно туда. Но ни один не вернулся обратно, насколько мне известно.

Лира уже мчалась мыслью через горы и пустыни, к безмолвному, лежащему в руинах городу, озаренному луной.

– Итак, свою историю я тебе рассказала, – продолжала княжна. – А теперь ты должна рассказать мне что-нибудь особенное. Не попадалось ли тебе в путешествии чего-то такого, что способно заинтересовать пожилую даму без деймона?

– Когда я была в Праге… – начала Лира. – …всего лишь на прошлой неделе – хотя, кажется, уже столько времени прошло! В общем, я сошла с поезда и хотела найти расписание, но тут ко мне подошел мистер Кубичек. Как будто он меня ждал! Оказалось, что так оно и было…

И, слово за слово, Лира рассказала ей всю историю человека-печи. Княжна слушала ее очень внимательно, ни разу не перебив, а под конец удовлетворенно вздохнула.

– Значит, тот маг и был его отцом? – спросила она.

– Ну, по словам самого Агриппы – да. Корнелис и Динесса…

– Жестокую шутку он сыграл с родным сыном.

– Я тоже так подумала. Но этот горящий человек… он решился во что бы то ни стало разыскать свою Динессу, и это ему удалось.

– Любовь… – задумчиво проговорила княжна.

– Расскажите мне еще о Синем отеле! – попросила Лира. – Я слышала, что его еще называют Мадинат аль-Камар – Город Луны. Почему?

– О, этого никто не знает. Это очень старая легенда. Когда я была совсем маленькой, няня рассказывала мне сказки о призраках. От нее-то я и услышала впервые об этом Синем отеле. Куда ты отправишься дальше?

– В Алеппо.

– Тогда я дам тебе имена нескольких человек, оказавшихся в том же положении, что и мы. Возможно, кто-нибудь из них знает больше. Но, как ты понимаешь, у многих Синий отель вызывает страх и суеверный ужас. Не стоит о нем говорить с людьми, у которых все в порядке. Особенно с теми, кого легко напугать.

– Конечно, – кивнула Лира и допила чай. – У вас такая красивая гостиная! Вы играете на фортепиано?

– Оно играет само по себе, – сказала княжна. – Подойди и потяни вон за ту рукоятку слоновой кости справа от клавиатуры.

Лира повиновалась, и встроенный механизм тотчас ожил. Клавиши стали опускаться и подниматься, словно под невидимыми пальцами, а комната наполнилась звуками сентиментальной любовной песни, бывшей в моде с полвека тому назад. Лира восторженно улыбнулась княжне.

– «L’Heure bleue»[16], – сказала та. – Мы часто под нее танцевали.

Лира снова повернулась к фортепиано, обвела взглядом фотограммы в серебряных рамках… и внезапно замерла.

– Что такое? – встрепенулась княжна.

Лира потянула за рукоять, выключая музыку, и дрожащей рукой взяла одну из фотограмм.

– Кто это?

– Дай-ка сюда.

Княжна взяла фотограмму и изучила ее через пенсне.

– Это мой племянник, Оливье. Вернее, внучатый племянник. Оливье Бонневиль. Ты с ним знакома?

– Да. Не совсем, но он… он думает, у меня есть одна вещь, которая принадлежит ему, и хочет отобрать ее.

– А она и правда у тебя?

– Она моя. Мой отец… Мне дал ее мой отец. Месье Бонневиль заблуждается, но доказать ему это не удастся.

– Да уж, такого упрямого мальчишку еще поискать. Его отец был неудачник и, судя по всему, плохо кончил. Оливье – мой родственник по материнской линии, но его мать тоже умерла. Он возлагает на меня известные надежды. Если бы не это, он бы обо мне и не вспомнил.

– А он сейчас в Смирне?

– Надеюсь, нет. Если приедет, я ему ничего о тебе не скажу, а если спросит прямо, солгу. Я это умею.

– Когда я была маленькой, я тоже хорошо умела, – призналась Лира, чувствуя, что от этого обещания княжны ей стало легче. – Но потом почему-то разучилась.

– Иди сюда, дорогая, и поцелуй меня, – сказала княжна, протягивая к ней руки.

Лира с радостью повиновалась. Сухие, как бумага, щеки княжны благоухали лавандой.

– Если все-таки отправишься в аль-Хан аль-Хазрак, – промолвила княжна, – и если там и вправду окажется разрушенный город, населенный деймонами, и если случайно встретишь там черного кота по имени Фануриос, скажи ему, что перед смертью я была бы рада еще разок с ним повидаться. Только пусть не откладывает надолго.

– Хорошо.

– Надеюсь, ты благополучно доберешься до цели и разгадаешь свою тайну. Тут, я подозреваю, не обошлось без молодого человека.

Лира моргнула. Должно быть, княжна имеет в виду Малкольма. Ну конечно, для нее-то он еще совсем молодой.

– Ну… – начала она. – Не совсем…

– Нет-нет-нет! Речь вовсе не о моем внучатом племяннике! – Княжна взмахнула рукой. – Если судьба снова приведет тебя в Смирну, непременно загляни ко мне, а не то мой призрак будет тебя преследовать.

Повернувшись к письменному столику с украшениями из золоченой бронзы, княжна достала из ящика лист бумаги и авторучку. С минуту она сосредоточенно писала, потом подула на лист, сложила его пополам и вручила Лире.

– Кто-то из этих людей наверняка поможет, – сказала она. – Ну что ж, прощай. Я очень тебе благодарна. Никогда не забуду того, что ты мне рассказала.

Лира вышла и тихонько закрыла за собой дверь. Дворецкий ждал в коридоре, чтобы проводить ее. Пройдя через сад и за ворота, она двинулась дальше, пока дом не скрылся из виду, а потом остановилась и прислонилась к стене, чтобы немного успокоиться.

Та фотограмма все же потрясла ее до глубины души – пожалуй, не меньше, чем если бы в гостиную вошел сам Бонневиль. Что-то в нем было пугающее, и то, что он оказался родственником княжны, слишком уж было похоже на некое предостережение от тайного содружества. Ей словно сказали: «Будь начеку! Никогда не знаешь, откуда он выскочит!»

Даже здесь, в Смирне, от него не укрыться.

Глава 26. Братство святой цели

Вечером того же дня Малкольм уже был в городе, отстоящем от Константинополя на добрых три сотни миль, – в центре разведения роз в древней римской провинции Пизидия. Там он должен был встретиться с английским журналистом по имени Брайан Паркер – зарубежным корреспондентом, специализирующимся на разведке. В свое время они познакомились по делам «Оукли-стрит». Малкольм немного рассказал ему о своем путешествии в Центральную Азию и о его причинах.

– Тогда вам непременно нужно пойти сегодня со мной на собрание, – тут же заявил Паркер. – Думаю, мы сможем показать вам кое-что интересное.

По дороге в театр, где должно было состояться мероприятие, Паркер объяснил, что выращивание роз и их переработка – важнейшая часть местной экономики. И сейчас им как раз грозит небывалая опасность.

– И в чем же она? – полюбопытствовал Малкольм, входя вслед за ним в старое здание театра.

– В каких-то людях. Никто не знает толком, откуда они. Называют их просто «люди с гор». Они жгут розовые сады, нападают на садовников, громят фабрики… Власти, кажется, ничего не в состоянии с этим сделать.

Зал уже был заполнен, но им все-таки удалось найти пару свободных мест в задних рядах. Здесь собрались в основном респектабельные мужчины средних лет и старше, в костюмах и при галстуках. Малкольм решил, что это, видимо, владельцы розовых плантаций. Было и несколько женщин с загорелыми лицами. Паркер сказал, что эта отрасль весьма консервативна, и рабочие разного пола играют в ней совершенно разные роли. Возможно, женщины собирали цветы, тогда как мужчины дистиллировали розовую воду и производили масло. Еще в зале присутствовали городские жители, и среди них наверняка были местные журналисты и политики.

По сцене сновали люди – вешали большую растяжку с названием торговой ассоциации. Паркер сказал, что она выступила спонсором встречи.

Вскоре все места оказались заняты: люди стояли даже у задней стены и по бокам, вдоль рядов. Толпа собралась такая, что это нарушало все правила пожарной безопасности, но, возможно, тут люди относились к таким вещам гораздо спокойнее. Зато у каждого входа стояли вооруженные полицейские, явно чувствовавшие себя не в своей тарелке, – так, по крайней мере, показалось Малкольму. Если начнутся беспорядки, подумал он, запросто может пострадать много народу.

Наконец организаторы решили, что пора начинать. На сцену поднялось несколько мужчин в костюмах, с чемоданчиками и толстыми папками в руках. Публика их, видимо, узнала – по крайней мере, некоторых – и встретила аплодисментами и приветственными возгласами. Четверо расселись за столом, пятый встал за кафедрой и начал говорить, но микрофон тут же завыл, он отшатнулся и постучал по нему пальцем. К нему подскочил техник, чтобы устранить неполадки. Малкольм с интересом наблюдал за происходящим, незаметно озираясь по сторонам, и заметил одну любопытную вещь. Когда оратор снова заговорил, вооруженная полиция успела испариться. Только что у каждого из шести выходов дежурило по человеку, а теперь не осталось ни одного.

Паркер тем временем коротко переводил то, что говорили со сцены.

– Привет всем… кризис в индустрии… вскоре услышите доклад представителей каждого из регионов, где разводят розы. Так, сейчас он зачитывает цифры… Не самый лучший оратор, если честно. В целом производство в упадке, оборот снизился. Теперь он представляет первого спикера. Это садовник из Бариса.

Следующий оратор переместился из-за стола на кафедру, и в зале раздались не самые дружные аплодисменты. Если у его коллеги манера вещать была бюрократическая, а тембр – совершенно усыпляющий, то этот пожилой джентльмен сразу же заговорил с большой страстью и силой.

– Он рассказывает, что случилось у него на фабрике, – переводил Паркер. – Рано утром туда ворвались какие-то люди с гор, согнали всех рабочих вместе и заставили, угрожая оружием, поджечь фабрику, поливая огонь драгоценным маслом. Затем приволокли бульдозер, перекопали сады до последнего уголка и залили почву отравой… – не знаю, какой… – чтобы там больше никогда ничего не росло. Смотрите, он плачет! Этот сад принадлежал еще его прапрапрадеду. Вся семья заботилась о розах больше ста лет. Его дети там работали и еще тридцать восемь человек рабочих.

Ропот гнева и сочувствия прокатился по залу. Судя пор всему, у многих случилось нечто подобное.

– Он спрашивает: куда смотрела полиция? Где была армия? Почему никто не защищал честных граждан – таких, как он и его семья? Кажется, его сын погиб в стычке с этими бандитами, которые после этого просто исчезли. Ни одного не поймали и не наказали… Где же справедливость, спрашивает он.

В голосе оратора звучали горе и ярость. Публика присоединилась к нему в едином порыве, завопила, захлопала и затопала. Всхлипывая и качая головой, фермер сошел с кафедры и вернулся на свое место.

– А из правительства тут кто-нибудь есть? – спросил Малкольм.

– Нет, только из местной администрации.

– А как отреагировало правительство?

– Выражают озабоченность… сочувствие… суровые предупреждения… и такой интересный осторожный тон, словно они слишком напуганы, чтобы критиковать вандалов.

– Да, все это, как вы говорите, очень интересно.

– Ну да. Но люди сердятся. Следующий оратор – из оптовой торговой ассоциации.

Последовало еще одно очень скучное выступление. Паркер шепотом пересказал краткое содержание, однако Малкольма больше интересовало происходящее в зале.

– На что вы там смотрите? – поинтересовался заметивший это Паркер.

– Я заметил две вещи. Во-первых, полиция исчезла. Во-вторых, все выходы закрыли.

Они вдвоем сидели в правом крыле предпоследнего ряда, совсем близко от выхода с этой стороны. Малкольма насторожил донесшийся оттуда – снаружи! – звук. Кажется, кто-то задвинул засов.

– Хотите, чтобы я продолжал переводить эту скучищу?

– Нет. Я хочу, чтобы вы приготовились вместе со мной высадить эту дверь. Когда придет время.

– Они открываются внутрь.

– Зато они не крепкие и не тяжелые. Что-то вот-вот произойдет, Брайан. Спасибо, что привели меня сюда.

Долго им ждать не пришлось. Не успел спикер закончить речь, как на сцене позади него возникли трое. Двое с ружьями и один с пистолетом.

Публика ахнула и затихла. Выступающий обернулся посмотреть, что там творится, побледнел и схватился за кафедру. Краем глаза Малкольм уловил какое-то движение на той стороне зала и обернулся. Дверь на мгновение отворилась – только чтобы впустить человека с ружьем и тут же захлопнуться. То же самое произошло у всех шести выходов.

Молодой человек с револьвером оттолкнул оратора и заговорил сам. Глаза у него были светлые, но волосы и борода – черные, густые и длинные, а голос – ясный, хрипловатый и полный спокойной уверенности.

Малкольм чуть наклонил голову к Паркеру.

– Он говорит, все, что вы знали до сих пор, теперь изменится, – перевел тот. – Знакомое и привычное станет чужим и диким, а то, чего вы и представить себе не могли, – нормальным и обычным. Это уже начинается по всему миру, а не только в Пизидии…

Двое вошедших встали по краям сцены лицом к залу. Никто не шевелился. Собравшиеся затаили дыхание.

– Вы с семьями и ваши рабочие слишком долго возделывали эти сады, – продолжал Паркер. – Властитель не хочет ваших роз, он недоволен, что вы выращиваете их так много. Ему отвратителен их запах, подобный вони дерьма самого дьявола. Те, кто растит розы, производит масла и духи, услаждают диавола и оскорбляют бога. Мы пришли, чтобы сообщить вам это.

Он на секунду замолчал. Фермер, столь страстно выступавший в начале, не смог сдержать себя – он оттолкнул стул и вскочил. Все трое вооруженных мужчин в мгновение ока развернулись на него и взяли на прицел. Человек заговорил без микрофона, но так громко, что слышно его было во всем зале.

– Он говорит, это новое учение, – зашептал Паркер. – Он о таком раньше не слышал. И отцы его, и семья, и родственники, что растят розы в соседней деревне, всегда думали, что исполняют божью волю, ухаживая за цветами, которые Он сотворил, и сохраняя красоту их аромата. Новое учение странное и чуждо всем, кого он знает, и всем в этом зале.

Человек с пистолетом стал отвечать.

– Новое учение заменит все остальные доктрины, потому что это – слово Божье. Никакие другие доктрины больше не нужны, – объяснил Паркер.

Фермер вышел из-за стола и надвинулся на говорившего. Его могучая фигура, красное лицо и горящий взгляд были так не похожи на холодность парня с револьвером! Фермер заговорил снова – еще громче, почти рыча:

– Что же будет с моей семьей и рабочими? С торговцами и ремесленниками, которые зависят от роз, которые мы выращиваем? Бог будет доволен, когда они начнут голодать и побираться?

Человек с револьвером ответил, и Малкольм наклонился к Паркеру, чтобы расслышать его шепот:

– Бог будет доволен, что они больше не занимаются греховным ремеслом. Он будет доволен, когда они отвратятся от своих ложных садов и устремятся к единственному, истинному, который находится в раю.

Стараясь не слишком вертеть головой, Малкольм окинул зал взглядом. Вооруженные люди с обоих флангов внимательно и неторопливо разглядывали публику от первых рядов до последних. Стволы оружия плавно перемещались вслед за взглядом, целя в головы.

– Что вы собираетесь делать? – спросил тем временем фермер.

– Вопрос не в том, что мы собираемся делать, – отвечал человек с револьвером. – О нас вопросы можно не задавать, ибо мы подчиняемся воле Господа, а она неоспорима.

– Не вижу я здесь никакой воли Господа! Я вижу мои розы, моих детей, моих рабочих!

– Об этом не беспокойся. Волю Господа сообщим тебе мы. Мы хорошо понимаем, что твоя жизнь сложна и полна противоречий, и тебя осаждают сомнения. Мы пришли, чтобы сделать ее понятнее и проще.

Фермер тряхнул головой и опустил ее, как бык под ярмом. Казалось, он пытался собрать все свои силы. Расставив ноги и упираясь ими в землю, хотя под его сапогами была лишь деревянная сцена, он прорычал:

– И какова же воля Господа?

Человек с револьвером ответил, а Паркер перевел:

– Ты выкопаешь и сожжешь все свои розовые кусты до единого. Сломаешь перегонный аппарат. Разобьешь каждый сосуд с дерьмом Сатаны, которое называешь духами. Такова воля Господа. В бесконечной милости своей Он послал меня и моих товарищей сообщить вам это и убедиться, что все сделано, как Он хочет, дабы твои женщины и рабочие могли жить жизнью, угодной Богу, вместо того чтобы осквернять воздух зловонием адских чанов.

Фермер хотел возразить, но оппонент поднял руку, и дуло револьвера замерло в паре дюймов от его головы.

– Вы разожжете огонь – огонь, что пожрет ваши сады и фабрики, – и он станет светочем чистоты и истины и воссияет над всем миром. Радуйтесь, что получили такую возможность. Нас тысячи и тысячи в Братстве святой цели. Слово Господа бежит быстро, как лесной пожар, и распространится повсюду. Скоро весь мир воспылает любовью к Богу и восторгом полной покорности воле Его.

Деймон фермера, старый грузный ворон, захлопал крыльями и щелкнул клювом у него на плече. Деймон того, кто обращался к нему, крупный, красивый пустынный кот цвета песков, стоял у его ноги, бдительный и напряженный.

– Я никогда не сожгу мои розы! – взревел фермер. – Никогда не отвергну правду, о которой мне говорят все мои чувства! Цветы прекрасны, а их аромат – дуновение небес! Вы ошибаетесь!

И ворон спикировал на кота, а кот ринулся навстречу ворону, но не успели они встретиться в воздухе, как парень с револьвером прострелил старику череп. Ворон исчез, фермер упал на подмостки. Из отверстия в его голове толчками вытекала кровь.

Все вскрикнули, но тут же замолчали под дулами ружей, одним движением вскинутых на плечи. Никто не произнес больше ни слова, лишь в разных частях зала слышались глухие всхлипывания.

Молодой человек снова заговорил:

– Это был пример того, чего отныне делать нельзя. Так будет с каждым, кто дерзнет ослушаться нас…

Некоторое время он продолжал в том же духе. Малкольм услышал достаточно.

– Куда выходит служебная дверь? – прошептал он Паркеру на ухо.

– В переулок справа от основного здания.

– Из переулка есть другой выход или это тупик?

– Единственный выход – мимо фасада театра.

Человек с револьвером закончил проповедь и теперь отдавал новые распоряжения.

– Берут заложников, – сообщил Паркер.

Оставшимся на сцене ораторам велели лечь лицом вниз и сложить руки на затылке. Некоторые из них были старыми и страдали артритом, но их все равно швырнули на пол. Затем шестеро у входов выступили вперед, и каждый ткнул дулом в ближайшего к нему человека из публики, приказывая встать и следовать за ним.

Одной из таких оказалась женщина прямо перед Малкольмом. Она уже начала было вставать, но тот опередил ее и показал пальцем на себя. Человек с ружьем безразлично пожал плечами. Женщина рухнула обратно на сиденье.

– Что вы делаете? – прошипел Паркер.

– Смотрите и увидите.

Малкольм шагнул в проход и поднял руки, повинуясь жесту бандита. Остальные заложники (двое из них – женщины) вереницей плелись к сцене. Малкольм глянул на них и пошел следом. Ружье то и дело упиралось ему между лопаток.

По краям подмостков были ступеньки. Заложники поднимались по ним вверх. Когда первой из женщин нужно было пройти мимо мертвого тела, под которым все еще расползалась кровавая лужа, ее пес-деймон вдруг завыл и отказался туда наступать. Она хотела взять его на руки, но стрелок, сильно толкнул ее в спину, и она сама упала в кровь. Женщина в ужасе закричала; другой заложник поднял ее, обнял и медленно повел дальше, не выпуская из рук, – она всхлипывала и была готов лишиться чувств.

Малкольм очень внимательно наблюдал за происходящим. Юноша с револьвером сделал одну крупную ошибку. По-хорошему, ему следовало позволить своему деймону-коту разобраться с вороном и не доводить дело до стрельбы. Ситуация с каждой секундой становилась все сложнее, а у вооруженной банды явно не было никакого плана на этот случай. Жертва, заложники, целый зал пленников… но в этот момент никто не держал их на мушке. Все бандиты собрались на сцене, куда привели заложников. В любую секунду кто-то в зале мог кинуться к выходу, попытаться выбраться… началась бы паника, давка, а в ней может случиться что угодно.

Молодой человек озирался, стремительно что-то просчитывал, прикидывал, потом отдал несколько отрывистых приказаний.

Трое из его команды повернулись и взяли сидящих в зале на прицел. Остальные трое жестами приказали шестерым заложникам, включая Малкольма, следовать за их главарем в кулисы слева. О том что главарь импровизирует, Малкольм догадался сразу, хотя приходилось признать, что молодой человек был силен и решителен. Если уж останавливать его, нужно делать это быстрее.

И это придется делать ему, Малкольму. В детстве ему нечасто случалось драться: он был крупным и сильным мальчиком и почти со всеми ладил, а в неизбежных сварах с ровесниками ему всегда мешали честность и рыцарственность. Но, к счастью, «Оукли-стрит» быстро его от этого отучила.

Едва они шагнули за кулисы, как подвернулся такой шанс, что трудно было поверить в подобную удачу. Что делать с такими случайностями, «Оукли-стрит» его тоже научила: хватай удачу за хвост и не мешкай!

Народу там столпилось много. Кругом висели длинные черные занавеси, качавшиеся и стороны в сторону и осыпавшие собрание пылью. Прямо перед ним стоял молодой человек с револьвером, недавно застреливший фермера, – и собирался чихнуть.

Малкольм тряхнул ближайшую к нему штору и обрушил еще более густой ливень пыли. На несколько секунд ткань отрезала их двоих от остальных. Юноша разинул рот, затряс головой и заморгал. Малкольм не стал ждать и пнул его со всей силы в пах. В это самое мгновение парень чихнул, выронил пистолет и сдавленно хрюкнул. Малкольм схватил его за волосы, резко поднял согнутую в колене ногу и изо всех сил ударил его об нее лицом. Затем перехватил одной рукой за бороду и круговым движением рванул ее в одну сторону, а волосы – в другую. Раздался громкий хруст, и деймон-кот пропал, не успело тело грохнуться на пол.

– Туда! – тихо скомандовала Аста где-то рядом с его головой.

Она висела на лестнице – выкрашенные черной краской железные перекладины торчали прямо из кирпичной кладки. Малкольм бесшумно взлетел над толпой; одет он был в темное, света тут почти не было, и увидеть их было почти невозможно, даже если знать, куда смотреть. К тому же повсюду колыхались черные шторы, в которых путались террористы и их заложники.

Аста уже сидела на колосниках и смотрела вниз сквозь металлический сетчатый пол. Внизу царили смятение и неразбериха: кто-то из вооруженных бандитов застыл как вкопанный, не зная, что делать дальше; заложники кричали от страха; на полу, торча из-под занавеса, лежало тело главаря. Малкольм присоединился к Асте на колосниках и затаился.

– Что дальше? – прошептала Аста.

– Через минуту они найдут его тело, и тогда…

Минута пройти не успела. Один из бандитов споткнулся о труп, недовольно и удивленно вскрикнул, потом разглядел препятствие и заорал уже во весь голос, поднимая тревогу.

Бандиты в зале реагировали по-разному: сначала никто не понял, из-за чего шум; те, кто подальше, громко спрашивали, в чем дело; те, кто поближе, рвались вперед через шторы и чуть не падали на одно мертвое тело и одно живое – тот, кто споткнулся первым, до сих пор в ужасе валялся рядом.

Положения не улучшали заложники, и без того растерянные и перепуганные. Пара человек воспользовалась неразберихой и кинулась наутек в темный лабиринт кулис. Другие сбились в кучу, слишком испуганные, чтобы двигаться, и этим только усугубили и шум, и давку.

– Не слишком хорошо они все спланировали, – заметила Аста.

– Вообще-то мы тоже.

Бандиты начали отчаянно спорить. Можно сколько угодно мечтать о том, чтобы заложники тихо исчезли, бросившись врассыпную, но приходится работать с тем, что есть. Рано или поздно спорщики придут к выводу, что единственным возможным убийцей может быть только пропавший заложник, его начнут искать, найдут лестницу, поднимут, наконец, глаза и пристрелят на месте.

Но это колосники, а они идут наверху вдоль всей сцены. С той стороны должна быть еще одна лестница. Аста кинулась туда и тут же вернулась: лестница была. Несколько секунд спустя Малкольм спустился вниз и оказался в точно таком же лабиринте из черных штор, но в правых кулисах.

Здесь его, однако, накрыли сомнения. Нужно избежать новых жертв среди невинных людей… но как? Он может запросто выбраться из здания незамеченным, но разве не должен он остаться и постараться спасти остальных?

– Вон отсюда, – прошептала ему на ухо Аста. – Безрассудная смелость до добра не доведет. Остановить банду, не разговаривая, невозможно, а мы не знаем их языка. От нас будет больше пользы снаружи. Как это поможет Лире, если нас тут пристрелят? А как только они тебя увидят, они именно так и поступят. Давай, Мал, шевелись!

Аста была права. Малкольм двинулся к задней стене – там наверняка должна быть дверь. Дверь нашлась, и даже незапертая. Очень тихо повернув рукоятку, Малкольм вышел и закрыл ее за собой.

Теперь он очутился в полной темноте; лишь где-то впереди в тусклом свете аварийной лампы тревоги виднелся узкий лестничный пролет. Прежде чем устремиться туда, Малкольм оглянулся на дверь: так и есть, засов. Спор внутри сделался громче; кто-то уже кричал, по сцене простучали шаги. В зале тоже шумели.

Стараясь действовать как можно тише, Малкольм задвинул засов. Аста вопросительно посмотрела на него.

– Нет, – покачал головой Малкольм. – Вон там должна быть еще одна дверь.

За лестницей обнаружился короткий коридор, совсем темный, но Малкольм уверенно шагал вперед: кошачьи глаза Асты видели все, что только можно было здесь увидеть.

На двери в конце оказалась не обычная задвижка, а рычаг, как на пожарном выходе.

– От них много шуму, – проворчал Малкольм. – Интересно, удастся ли нам не грохнуть…

Левой рукой за вертикальный штырь, правой – за рычаг. Остановиться и прислушаться. Дальний гул… голоса, не выстрелы. Толкнуть рычаг вниз… штырь пошел вверх.

Навстречу им из темноты хлынул холодный воздух, в котором стояли крепкие запахи краски, скипидара, клея. Они оказались в огромном пустом пространстве с высоким потолком.

– Декорационный цех, – прошептала Аста.

– Значит, на другой стороне должна быть дверь для доставки материалов. Видишь? Большая такая дверь.

– Впереди верстак… так, возьми левее… молодец. Теперь прямо. Еще пять шагов. Мы у задней стены.

Малкольм нащупал стену и двинулся вдоль нее вперед. Почти сразу же он обнаружил большие закрытые ворота, а рядом обычную дверь. Но только запертую.

– Мал, – успокаивающе сказала Аста, – рядом с ней на гвозде висит ключ.

Ключ подошел. Они очутились в маленьком внешнем дворе, за которым тянулся переулок.

Малкольм прислушался, но не услышал ничего, кроме обычного городского транспортного шума. Ничего необычного – ни полицейских сирен, ни бегущей толпы, ни криков, ни выстрелов. Они вышли из двора и повернули направо, чтобы оказаться перед парадным входом.

– Пока что все идет хорошо, – заметила Аста.

Театральное фойе сияло огнями, в нем было совершенно пусто – все, кто мог, наверняка сбежали. Войдя, он прислушался… Аста помчалась вверх по лестнице в бельэтаж. Из зала неслись голоса… несколько голосов, но ни один из них не кричал, не протестовал, не умолял. Казалось, что на заседании какого-то большого комитета обсуждают повестку дня.

Малкольм уже собирался идти дальше, когда с лестницы скользнула маленькая тень. Аста вспрыгнула на стойку контролера и тихо заговорила:

– Я не все поняла. Люди с ружьями все на сцене, они спорят с какими-то людьми из зала… Видимо, с фермерами, но там есть и несколько женщин. Кто-то накрыл тело застреленного ковром. Труп главаря тоже вытащили на сцену, сорвали занавес и накрыли его им…

– Что делает публика?

– Там плохо видно, но, кажется, в основном сидят на своих местах и слушают. А, и Брайан там! В смысле, на сцене. Похоже, ведет протокол.

– То есть никаких угроз? Никаких ружей?

– Ружья в руках у бандитов, но они ни в кого не целятся.

– Может, мне зайти обратно, туда?

– С ума сошел! Зачем?

Учитывая обстоятельства, это был очень разумный вопрос. Делать, собственно, было нечего.

– Тогда обратно, в «Кальвис».

Так назывался бар, где они сегодня встретились с Брайаном.

– Почему бы и нет, – согласилась Аста.

* * *

Примерно через полчаса Малкольм сидел за столиком со стаканом вина и тарелкой жареной баранины. В эту самую минуту в бар ввалился Паркер, как будто они так и договаривались. Он упал на стул и сделал знак официанту.

– Ну, что там? – спросил Малкольм.

– Все были сбиты с толку. Выгнали заложников обратно на сцену. Мы догадались, что у них что-то пошло не так, только не поняли что. Мне то же, что и этому джентльмену, – сказал он официанту.

Тот кивнул и испарился.

– А дальше?

– А дальше вмешалась удача. Оказалось, что в зале Энвер Демирель. Слышали о нем? Нет? Консервативный политик из провинции, молодой, очень умный. Он сам встал и вызвался – удивительная смелость! Бандиты были напуганы и, чуть что, дергались! Так вот, Демирель вызвался провести переговоры. Тут только до большинства дошло, что их лидер куда-то делся – учитывая, что говорил, при нем ни о каких переговорах с бандой не могло идти и речи.

Короче, они приняли предложение Демиреля и, должен признать, он был великолепен – а я, между прочим, никогда не считал себя его поклонником. Демирель всех успокоил, всем все объяснил. И тут мы узнали, что так напугало бандитов: их лидер, оказывается, убит, но никто не видел, как это случилось! Убийца бесследно исчез.

– Поразительно.

– Тут и я решил вмешаться. Такой хороший материал! Предложил свои услуги в качестве секретаря на переговорах. Демирель меня узнал, и все согласились. И он сдвинул всю ситуацию от насилия к дискуссии, понимаешь?

– Кажется, он действительно умен.

– И будет еще умнее, вот увидишь! Самая большая загадка была в том, кто убил их лидера. Его нашли в кулисах со сломанной шеей. Упал откуда-то? Или на него напали? А если да, то кто? Никого больше в зале не было; заложники озадачены и напуганы не меньше, чем эти горцы. И вот тут Демирель ввернул о божественном правосудии. Он услышал это от кого-то из заложников, подхватил и мастерски обыграл, не выдвигая никаких идей сам. Дескать, их лидер застрелил фермера, и возмездие пришло так быстро, что наверняка имело сверхъестественное происхождение.

– Весьма вероятно.

– Кто-то спросил, все ли заложники на месте. Устроили перекличку со всеми «да, был такой», «нет, такого не было». И все пришли к выводу, что раз никакое другое объяснение невозможно, среди заложников наверняка был ангел, который покарал лидера за убийство фермера и исчез – улетел домой, на небеса, не иначе.

– Думаю, так все и было.

– Ну, или в «Кальвис».

– Это вряд ли, – твердо ответил Малкольм.

Официант принес Паркеру заказ. Малкольм спросил еще бутылку вина.

– Как бы там ни было, – продолжал Паркер, – Демирель убедил их сложить оружие под его ответственность в обмен на возможность беспрепятственно покинуть театр и скрыться. Еще немного пообсуждали этот вопрос, и, наконец, все согласились. Бандиты так и сделали. Должен признаться, я полностью изменил мнение об этом человеке. Он все сделал просто превосходно! Постепенно изменил атмосферу и всю ситуацию, от кипения страстей к голосу разума, а там уже всем стало ясно, что даже позволить бандитам уйти безнаказанными и то лучше, чем допустить резню. И всем хорошо. Кроме бедняги-фермера, конечно.

– Все верно. Брайан, тот парень что-то говорил о… Братстве святой цели. Вы раньше о нем слышали?

Паркер покачал головой.

– Нет, для меня это тоже что-то новое. А что? Похоже на очередной лозунг – такой мог запустить любой из этих фанатиков.

– Скорее всего, так и есть. Что ж, обещание вы сдержали.

– Какое обещание?

– Показать мне что-нибудь интересное. Еще стаканчик?

Глава 27. Кафе «Анталья»

День уже склонился к вечеру: солнце скрылось за горами, и с каждой минутой становилось прохладнее. Надо было как можно скорее найти место для ночлега. Лира шла к центру города, мимо жилых и офисных многоэтажек, правительственных зданий и банков. Вскоре совсем стемнело, и на смену солнцу зажглись нафтовые фонари у магазинов и яркие газовые лампы, сиявшие из открытых дверей и окон. Запахло мясом на гриле и пряным нутом, и Лира поняла, что проголодалась.

В первой же гостинице, куда она заглянула, ей отказали. Выражение суеверного ужаса на лице портье без лишних слов объяснило ей почему. Во второй гостинице тоже отказали, рассыпавшись, однако, в витиеватых извинениях и оправданиях. Это были маленькие семейные заведения на тихих улочках, а не огромные сверкающие дворцы, где останавливались члены правительства, мошенники и богатые туристы. Возможно, подумала Лира, стоит попытать счастья в одном из них… но при мысли о расходах ей стало нехорошо. На третий раз ей повезло больше – просто потому, что молодая женщина за стойкой не проявила ни малейшего интереса к ее особе. Равнодушно дождавшись, пока Лира поставит подпись и возьмет ключ, она тут же снова уткнулась в свой глянцевый фотожурнал. Только ее демон-пес вроде забеспокоился, тихо заскулил и спрятался за ее стулом, когда Лира проходила мимо.

Номер оказался тесным, душным и обшарпанным, но свет включался, а постель была чистой. Имелся даже крохотный балкончик, выходивший на улицу. Можно было открыть балконную дверь, поставить стул на пороге и спокойно наблюдать за происходящим внизу.

Лира ненадолго вышла, заперев номер, и вернулась с ужином в бумажном пакете – шашлыком из мяса и перца, хлебом и бутылкой какого-то неестественно яркого оранжевого напитка. Сев на стул перед балконом, она поела без особого удовольствия: мясо оказалось жестким, а питье – на редкость противным. «Зато с голоду не умру», – мрачно подумала она.

Улица внизу была узкая, но чистая и хорошо освещенная. Прямо напротив оказалось кафе; столики на веранде пустовали, но внутри было полно народу и горел яркий свет. В магазинах, тянувшихся вдоль улицы слева и справа от кафе, торговали всякой всячиной: обувью, скобяными товарами, газетами, курительным листом, дешевой одеждой и сластями. Прохожих было много. Очевидно, ложились тут поздно и с наступлением темноты жизнь только начиналась. Люди не спеша прогуливались, болтали с друзьями, сидели, потягивая кальян, или торговались с продавцами в лавках.

Лира взяла одеяло с кровати, выключила свет и устроилась поудобнее, чтобы наблюдать за ночной жизнью. Ей хотелось смотреть на людей с деймонами: она так истосковалась по этой целостности, которой сама была лишена! В дверях одного из магазинов она заметила полного, лысого коротышку с пышными усами, в просторной синей рубахе. Он стоял совершенно неподвижно, отступая только тогда, когда нужно было впустить покупателя внутрь или выпустить обратно. Его деймон – мартышка с мешочком арахиса в лапке, с громким, жизнерадостным голосом – бойко болтала и с самим хозяином лавки, и со всеми его приятелями, останавливавшимися перекинуться парой фраз. Похоже, у него не было недостатка в друзьях.

Следующим внимание Лиры привлек нищий, сидевший на тротуаре. На коленях он держал что-то вроде лютни и время от времени извлекал из нее пару тактов печальной мелодии, всякий раз прерывавшейся мольбой о милостыне. Женщина в черном хиджабе о чем-то беседовала неподалеку с двумя подругами, а их дети громко препирались между собой и таскали сласти с соседнего прилавка.

Лира заметила, что деймоны детишек исподтишка наблюдают за продавцом и предупреждают детей, как только тот отвернется, – а дети, метнувшись к прилавку, хватают, что подвернется под руку. Матери все видели и ничуть не возражали, спокойно забирали у детей сласти и продолжали разговор.

Время от времени показывалась пара полицейских – в шлемах и с пистолетами на поясе. Неторопливо проходя по улице, они осматривали все кругом. Люди старались не встречаться с ними взглядом. По пятам за полицейскими шли их деймоны – крупные, мощные собаки.

Лира задумалась о княжне, вспоминая ее историю. Интересно, как звали ту танцовщицу и можно ли отыскать ее фотограмму в архивах левантийских газет? И что вообще происходит, когда люди влюбляются? Лира слышала об этом от своих подруг и знала, что деймоны подчас могут серьезно осложнить дело, но если все складывается хорошо, то, наоборот, помогают углубить чувства. Иногда девчонке мог понравится какой-нибудь парень, но вдруг выяснялось, что их деймоны равнодушны друг к другу, а то и враждуют. А случалось и наоборот: деймоны страстно влюблялись друг в друга, а их людей разделяла неприязнь. Рассказ княжны открыл Лире еще один вариант судьбы, которая может постичь человека. Но неужели действительно так бывает, чтобы человек сначала лишь притворялся, что любит, а потом и в самом деле полюбил? Она снова окинула взглядом улицу, плотнее завернувшись в одеяло. Толстяк в синей рубахе теперь курил сигару, время от времени давая затянуться и деймону-обезьянке, сидевшей у него плече, и громко болтал с двумя приятелями, чьи деймоны передавали друг другу кулек с орешками, с аппетитом щелкали их и бросали скорлупки в сточную канаву. Нищий лютнист стал наигрывать другую мелодию и даже собрал скромную аудиторию: двое детишек глазели на него, держась за руки. Маленький мальчик и его деймон ритмично кивали, почти попадая в такт. Дети-воришки со своими мамами уже ушли, а торговец сладостями, так ничего и не заметив, методично складывал и растягивал кусок красно-коричневой помадки.

Мало-помалу настроение у Лиры поднималось. До сих пор она не до конца сознавала, что живет в постоянной тревоге, – но лишь потому, что тревога была разлита повсюду, в каждой частице мира. И вот теперь она рассеивалась, как тяжелые серые тучи, которые становятся все тоньше, разлетаются клочьями и, наконец, исчезают, открывая чистое, ясное небо. Лира почувствовала, что вся она, включая и отсутствующего Пана, становится на удивление легкой и свободной. А потом поймала себя на том, что размышляет о розах и Пыли. Улица внизу, под балконом, была насыщена Пылью до предела. Каждая человеческая жизнь порождала Пыль, а та, в свой черед, поддерживала и обогащала человеческие жизни. От нее все сияло, словно тронутое позолотой. Лира ощущала этот свет почти физически, и он принес с собой состояние, которого она не испытывала так давно, что успела совсем забыть, и даже немного насторожилась, когда оно пришло. Это была тихая убежденность, не требующая никаких доказательств, стоявшая за всеми случайностями и обстоятельствами, – убежденность в том, что все хорошо, все идет как надо. И весь мир – ее истинный дом, как будто ее берегут некие великие тайные силы.

Так она просидела целый час, забыв о времени, купаясь в этом новом, давно забытом настроении. А потом легла в постель и сразу заснула.

* * *

Пантелеймон пробирался на юг. И на восток. Точнее он сказать не мог. Он старался держаться у воды – бежать вдоль реки, по берегу озера или моря, неважно, лишь бы была возможность нырнуть и уплыть. Городов и деревень он избегал. Местность становилась все более дикой и безлюдной, и Пан понемногу сам дичал, как будто превращаясь в настоящую куницу. Забывая, что он человек.

Но на самом деле он был человек или, по меньшей мере, часть человека. И чувствовал себя так же, как Лира: несчастным, виноватым и невыносимо одиноким. Если он когда-нибудь увидит Лиру вновь, то побежит к ней со всех лап. А она – казалось ему – побежит ему навстречу, и наклонится, распахнув объятия, и они поклянутся вечно любить друг друга и никогда больше не разлучаться. И все станет так, как было когда-то давно… На самом деле Пан понимал, что не станет, что прошлое не вернуть. Но ему нужно было хоть за что-то держаться темными ночами, а кроме воображения, держаться было не за что.

Когда он, наконец, увидел ее вновь, был жаркий день. Она лежала в тени оливкового дерева и как будто спала. Сердце Пана подпрыгнуло, он рванулся к ней… но это, конечно, была вовсе не Лира. Незнакомая девушка на несколько лет младше – на вид ей было лет шестнадцать, с платком на голове и в странной пестрой одежде, явно с чужого плеча: что-то из того, что было на ней надето, выглядело дорогим и новым, что-то – нищенским и поношенным, что-то – чересчур большим, а что-то – не слишком маленьким.

Выглядела она уставшей, голодной и грязной. Прежде чем заснуть – или, может быть, во сне – она плакала: на щеках все еще блестели слезы. Она была родом откуда-то из Северной Африки. И еще… у нее не было деймона!

Пан осмотрелся по сторонам, очень осторожно и тихо. Потом внимательно оглядел девушку и убедился, что прав: деймона не было, даже крохотного, вроде мышки. Никто не прятался у девушки под боком, никто не жался к щеке, никто не прятался за головой, покоившейся на подстилке из пыльного мха.

Значит, она в опасности. Двигаясь совершенно бесшумно, Пан взобрался на оливу, под которой она лежала, и стал осторожно прыгать с ветки на ветку, пока, наконец, не поднялся достаточно высоко, чтобы оглядеться. Вдали поблескивало море, вокруг белела гора, на склоне которой росла эта олива, среди выгоревшей травы бродило несколько тощих овец… Овцы! Значит, где-то рядом может оказаться пастух. Но Пан не увидел больше никого, сколько ни вглядывался. Что ж… можно договориться с этой девушкой. Можно делать вид, будто он ее деймон, и тем самым хотя бы оградить ее от подозрений.

Спустившись с дерева, он устроился у ее ног и задремал. Вскоре девушка проснулась, медленно, с трудом села, начала протирать глаза – и, наконец, увидела Пана. Вскочив как ужаленная, она попятилась и выкрикнула что-то, но Пан не понял что. Впрочем, и так было ясно: она поняла, что он – деймон, а не просто зверек, и, не увидев рядом человека, испугалась.

Он встал и приветственно кивнул ей.

– Меня зовут Пантелеймон, – произнес он, стараясь говорить как можно более отчетливо. – Ты говоришь по-английски?

Девушка его поняла – и снова оглянулась вокруг, напрягая глаза и, наверное, думая, что еще не конца проснулась.

– Где твой… – начала она.

– Я не знаю, – быстро сказал Пан. – Я ищу ее, а она, скорее всего, ищет меня. А где твой деймон?

– Мы попали в кораблекрушение. Наша лодка затонула. Я сначала подумала, он погиб, но потом поняла, что этого не может быть. Ведь я все еще жива. Вот только найти его не могу. Как, ты сказал, тебя зовут?

– Пантелеймон. А тебя?

– Нур Худа эль-Вахаби.

Все еще пошатываясь от усталости, девушка медленно села.

– Все это слишком странно, – вздохнула она.

– Да. Но у меня было время привыкнуть. Мы расстались вот уже… э-э-э… не помню точно, но, кажется, очень давно. А твой корабль когда утонул?

– Позапрошлой ночью… или позапозапрошлой… не знаю… Вся моя семья – мама, сестренка, бабушка – все мы плыли на лодке, потому что надо было бежать от людей с гор… это был не корабль, просто лодка… Потом мы столкнулись с настоящим большим кораблем. И все попадали в воду, все до единого. Матросы с большого корабля пытались спасти нас, но меня и еще некоторых унесло течением. Я кричала, пока не сорвала горло, а мой деймон куда-то исчез, и было так страшно и темно, совсем ничего не видно! У меня уже все болело, и я думала, что наверняка утону, и тогда Джамаль тоже умрет, где бы он ни был… это было ужасно, просто ужасно! Но потом взошло солнце, и я увидела горы и поплыла к ним, а потом показался берег, и я плыла, плыла и все-таки добралась… а потом заснула прямо на песке. А когда проснулась, то поняла, что придется прятаться от людей… ну, на всякий случай… ты понимаешь…

– Да. Конечно. Лира, наверное, тоже прячется.

– Ее зовут Лира?.. Мне пришлось воровать. Эту одежду я украла. И немного еды. Но все равно очень хочется есть.

– Где ты научилась так хорошо говорить по-английски?

– Мой папа – дипломат. Когда я была маленькой, мы жили в Лондоне. Потом его направили в Багдад. Мы были там в безопасности, но потом пришли эти люди с гор. Многие от них бежали. Папе пришлось остаться, но нас он отправил.

– Кто такие эти люди с гор?

– Никто не знает. Они просто приходят с гор и… – Нур Худа пожала плечами. – Люди бегут от них, по крайней мере, пытаются. Едут в Европу, но куда именно… я не знаю. Хочется плакать, но я уже столько плакала, что никаких слез не осталось. Я даже не знаю, жива ли мама… и папа, и Айша, и Джида…

– Но твой деймон точно жив.

– Да. Где-то там… он все еще жив…

– Может, нам удастся его найти. Ты когда-нибудь слышала про Синий отель? Аль-Хан аль-Азрак?

– Нет, а что это?

– Место, куда уходят деймоны, оставшиеся без своих людей. Я и сам туда иду.

– А почему ты идешь туда, если твоя девочка не там?

– Я не знаю, куда еще пойти. Может, твой деймон тоже там.

– Как, ты сказал, это место называется? Синий Хан?

– Аль-Хан аль-Азрак. Как я понимаю, люди его боятся.

– Это значит «Лунное селение». Или, может, «Лунный город». Не знаю, как точно сказать по-английски.

– А ты знаешь, где это? – с надеждой спросил Пан.

– Нет. Где-то в пустыне. Когда я ходила в школу в Багдаде, другие дети рассказывали про это место всякие ужасы. Мол, там водятся всякие упыри, привидения, люди без головы и все такое. Жуткие вещи. Так что да, сначала я его боялась. Но потом подумала: наверное, это просто выдумки, а на самом деле его не существует. Так что же, выходит, он все-таки есть?

– Я не знаю. Но собираюсь это выяснить.

– Ты правда думаешь, что мой деймон может найтись там?

Внезапно эта девушка опять напомнила ему Лиру – такую, какой она была несколько лет назад, еще до их взаимного отчуждения: напористую, любознательную, открытую, еще не простившуюся с детством, но уже познавшую боль.

– Да, – сказал он.

– А мы не могли бы…

– А почему бы нам не…

Они заговорили вместе и вместе умолкли, уставившись друг на друга.

– Я могу притворяться твоим деймоном, – сказал Пан. – Можем отправиться туда вместе. Если будем вести себя, как все, никто не подумает, что с нами что-то не так.

– Ты правда можешь?..

– Мне бы это тоже очень помогло. Честно.

Ниже по склону кто-то заиграл на тростниковой флейте. В ответ раздался тонкий, мелодичный перезвон колокольчиков: овцы потянулись за пастухом.

– Тогда давай так и сделаем, – сказала Нур Худа.

* * *

Наутро Лира вспомнила вчерашнее состояние покоя и уверенности как прекрасный сон, незавершенный, но все же глубокий и мощный, – и понадеялась, что воспоминание сохранится надолго. Что можно будет снова возвращаться к нему, когда понадобится.

День обещал быть теплым. Приближалась весна, и по какой-то смутной ассоциации это привело Лиру к мысли о бумажнике покойного доктора Хассаля, где среди удостоверений и пропусков хранилось расписание круизного лайнера «Зиновия» – даты его прибытия в разные порты, и в Смирну тоже. Лира отчетливо вспомнила, что на полях напротив одной даты было от руки написано: «Кафе “Анталья”, площадь Сулеймана, 11 утра». «Зиновия» должна была прибыть в Смирну лишь через несколько недель, но все равно, отчего бы не заглянуть в кафе «Анталья»? Можно там и позавтракать.

Но сначала нужно было обновить гардероб. В ближайшем магазине одежды Лира купила цветастую юбку, белую блузку и нижнее белье, не забыв о местном этикете, который предписывал торговаться до цены, казавшейся разумной. Хозяина магазинчика, того самого мужчину в синей рубахе, отсутствие деймона у покупательницы оставило равнодушным, хотя его собственная мартышка отскочила и запрыгнула на самую дальнюю полку. Лира, однако, держалась настолько невозмутимо и спокойно, что обезьянка смутилась и больше ничем не выдала своего испуга.

Вернувшись в гостиницу, Лира вымыла голову, наскоро высушила волосы полотенцем и встряхнулась, чтобы пряди сами улеглись, как им захочется. Потом переоделась в новое, заплатила по счету и отправилась искать площадь Сулеймана.

Воздух был свежий и чистый. Лира купила карту центральной части города и прошла с полмили до площади, обсаженной деревьями, на которых только начала пробиваться листва. Над площадью высилась статуя какого-то турецкого генерала – скульптор не поскупился на медали.

Кафе «Анталья» оказалось тихим и старомодным, с накрахмаленными белыми скатертями и панелями из темного дерева. Казалось, в таком месте молодую женщину без спутника (и уж тем более – без деймона) едва ли встретят приветливо, слишком уж патриархально и церемонно выглядело это кафе. Однако пожилой официант предложил Лире столик с безукоризненной учтивостью. Она заказала кофе с пирожными и стала разглядывать других посетителей: какие-то бизнесмены; муж и жена с детьми; пара мужчин постарше, одетых с подчеркнутой элегантностью, один из них в феске. И еще один посетитель, сидевший за столиком в одиночестве и что-то старательно записывавший в блокнот. В ожидании кофе Лира решила сыграть в игру в духе «Оукли-стрит» и понаблюдать за этим человеком, не глядя на него прямо. Льняной костюм, синяя рубашка, зеленый галстук… рядом на стуле – панама… На вид ему лет сорок или чуть старше. Светловолосый, поджарый, мускулистый… похоже, много двигается… «Наверное, журналист», – решила Лира.

Официант принес кофе, тарелку с пирожными и графинчик воды. «Пан сейчас сказал бы: больше одного не ешь», – подумала Лира. Журналист за своим столиком закрыл блокнот. Даже не глядя, Лира знала, что его деймон – некрупная белая сова с огромными обведенными черным желтыми глазами, – смотрит сейчас на нее. Она сделала глоток кофе, оказавшегося очень горячим и приторным. Журналист встал, надел панаму и двинулся к выходу, мимо Лириного столика. Но, поравнявшись с ней, внезапно остановился, приподнял панаму и вполголоса произнес:

– Мисс Лира Белаква?

От испуга Лира чуть не подпрыгнула. Сова на плече мужчины прожигала ее взглядом, однако сам он смотрел на Лиру дружелюбно, озадаченно, заинтересованно, чуть-чуть озабоченно, но прежде всего – удивленно. Акцент у него было новодатский.

– Вы кто? – спросила Лира.

– Шлезингер. Бад Шлезингер. Что, если бы я сказал: «Оукли-стрит»?..

Лира вспомнила теплую, чисто прибранную цыганскую лодку и наставлявший ее голос Фардера Корама.

– Если бы вы так сказали, мне пришлось бы спросить: и где же она?

– Определенно не в Челси.

– Это верно. Далековато ее занесло.

– Ходят слухи, до самой набережной[17].

– Верно… Мистер Шлезингер, может, вы, наконец, объясните, в чем дело?

Оба говорили очень тихо.

– Можно я на минутку к вам подсяду?

– Прошу вас.

Он держался раскованно, неофициально, почти по-дружески. Но, вероятно, эта встреча застала его врасплох и поразила даже больше, чем Лиру.

– Что?..

– Как?..

Оба заговорили одновременно, но все еще были слишком потрясены, чтобы рассмеяться.

– Сначала вы, – сказала Лира.

– Так вы Белаква или Сирин?

– Раньше была Белаква. Теперь – Сирин. Для друзей. Но… ох, все это слишком сложно. Откуда вы обо мне знаете?

– Вы в большой опасности. Я ждал вас тут больше недели. Вас объявили в общий розыск – я имею в виду, среди агентов «Оукли-стрит», потому что Верховный совет Магистериума… Вы же слышали об этом новом учреждении? Ну так вот, Верховный совет отдал приказ о вашем аресте. Вам об этом известно?

Лире стало нехорошо.

– Нет, – пробормотала она. – Впервые слышу.

– Последний раз наши агенты видели вас в Будапеште. Кто-то заметил вас, но не смог установить контакт. Потом поступил отчет о том, что вы побывали в Константинополе, но подтверждения этому не было.

– Я старалась не оставлять следов. Когда… почему… За что Магистериум хочет арестовать меня?

– Среди прочего – за богохульство.

– Но это же не запрещено законом…

– В Британии не запрещено. Пока что. И этот приказ не для широкой публики… Никто, так сказать, не назначал цены за вашу голову. Просто Совет неофициально дал понять, что власти будут рады вашему аресту. Вот так нынче делаются дела. Чтобы привести машину в движение, достаточно одного слова.

– А как вы меня узнали?

Шлезингер достал из кармана блокнот и вынул вложенную в него фотограмму, отпечатанную типографским способом, – увеличенное лицо с выпускной фотограммы, на которой Лира была изображена вместе со своими однокашницами после первого семестра в Святой Софии.

– Это снимок размножили в нескольких сотнях экземпляров, – прокомментировал он. – Ищут вас под фамилией «Белаква». И я тут, так сказать, дежурил. Не то чтобы я ожидал, что вы поедете через Смирну, но я знаю Малкольма Полстеда, и…

– Вы знаете Малкольма? – удивилась Лира. – Откуда?

– Я защищал докторскую в Оксфорде. Когда же это было?.. Лет двадцать назад, в год великого потопа. Тогда-то я с ним и познакомился, но он, конечно, был еще совсем ребенком.

– А вы не знаете, где он сейчас?

– Прямо сейчас? Точно сказать не могу. Но не так давно он написал мне и приложил письмо для вас, на фамилию «Сирин». Оно у меня дома, в надежном месте. И Малкольм попросил держать ухо востро на случай, если вы объявитесь.

– Письмо… А вы далеко живете?

– Нет, совсем рядом. Дойдем за пару минут. А Малкольм сейчас, судя по всему, в дороге. Держит путь на Восток. Идет какая-то крупная операция, связанная с Центральной Азией, это все, что он мне сообщил. Местные глаза и уши подтверждают, что там заварилась какая-то каша, но подробностей я не знаю.

– Понятно. Похоже, я знаю больше. Это как-то связано с пустыней в Синьцзяне, неподалеку от Лобнора, с таким местом, где… В общем, с таким местом, куда не могут попасть деймоны.

– Тунгуска? – подала голос сова.

– Ну, вроде того, – кивнула Лира, – только гораздо дальше на юг.

– Тунгуска – это место, куда ходят ведьмы, – уточнил Шлезингер.

– Ну да, но это другое. Похожее, но не оно.

– Не хочу показаться невежливым, но мне бросилось в глаза… – начал ее собеседник.

– Всем бросается, – перебила Лира.

– Простите.

– Не извиняйтесь. Это имеет прямое отношение к делу. Я, как и ведьмы, умею отделяться от своего деймона. Но мой деймон пропал. И сначала я должна отыскать его. Все остальное – потом. И для этого мне нужно попасть в одно место, которое называется Синий отель… или Город луны, Мадинат аль-Камар.

– Что-то знакомое… где-то я уже о нем слышал. Что это за место?

– Я знаю о нем только по слухам. Может, это и вовсе выдумки… Но говорят, что это разрушенный город, населенный деймонами. Не исключено, что это полная ерунда, но я должна попытаться.

– Ох-ох, – вздохнула сова. – Будь осторожна.

– Короче говоря, я ничего толком не знаю. Может, там не деймоны, а жуткие привидения. Я даже не знаю точно, где это. – Лира пододвинула к Шлезингеру тарелку с пирожными, и он взял одно. – Мистер Шлезингер, – продолжала она, – если бы вы хотели добраться по Шелковому пути до Синьцзяна, а точнее, до окрестностей Лобнора, как бы вы поступили?

– Вы предпочитаете именно Шелковый путь? Не хотите доехать поездом до Московии, а оттуда уже – до цели, через Сибирь?

– Нет, мне нужен именно Шелковый путь. Так я по дороге смогу собирать информацию – новости, слухи, сплетни…

– Да, тут вы правы. Что ж, тогда поезжайте через Алеппо. Это, если можно так выразиться, крайняя западная точка одного из главных путей. Там присоединитесь к каравану и проедете с ним, сколько получится. Могу подсказать вам, к кому обратиться.

– К кому?

– Его зовут Мустафа Бей. «Бей» – это титул, вежливое обращение. Он купец. Сам уже почти не путешествует, но вложил деньги во многие предприятия – караваны, города, заводы, фабрики – на всем протяжении Шелкового пути. Вы, наверное, и сами знаете, но все-таки напомню: Шелковый путь – это не одна дорога, а целая сеть маршрутов и троп. Одни идут на юг, в обход пустынь или гор, другие забирают дальше на север. Тут уж все зависит от начальника каравана.

– Если я обращусь к этому Мустафе Бею, он меня не прогонит? Из-за того, что я…

– Не думаю. Я не очень хорошо его знаю, но, по-моему, его не интересует ничего, кроме выгоды. Если решите отправиться с одним из его караванов, просто дайте ему понять, что можете заплатить.

– А как его найти? В Алеппо его многие знают?

– Да, очень известная личность. Советую искать его в кафе «Марлетто» – он заходит туда каждое утро.

– Спасибо. Запомню. А вы знаете, почему я сегодня пришла сюда, в это кафе?

– Нет.

Лира рассказала ему о расписании круиза и пометке на полях, назначавшей какую-то встречу в кафе «Анталья».

– Расписание нашли в вещах человека, которого убили, как только он приехал в Оксфорд из Ташбулака – того самого места, которым очень интересуется «Оукли-стрит». Этот человек был ботаником, изучал розы. Мы считаем, именно из-за этого его и убили. Но я понятия не имею, кому была назначена эта встреча – ему или еще кому-то.

Шлезингер что-то записал в блокнот.

– Непременно буду здесь в этот день, – пообещал он.

– Мистер Шлезингер, вы работаете на «Оукли-стрит» и больше нигде?

– Нет, что вы! Я – дипломат. Но с «Оукли-стрит» меня связывают давние узы дружбы. К тому же я искренне верю в дело, за которое они борются. Смирна, знаете ли, – это своего рода перекресток: тут всегда есть за чем наблюдать, постоянно появляются люди, за которыми надо приглядывать. И время от времени – кое во что вмешиваться. А теперь вы мне расскажите, что известно «Оукли-стрит» о вашем нынешнем положении. Они знают, где вы находитесь? И о ваших планах посетить Синий отель, что бы это ни было?

На несколько секунд Лира задумалась.

– Не могу сказать точно. Есть один человек, Корам ван Тексель, цыган с Болот. Он бывший агент «Оукли-стрит». И он все знает. Он – старый друг, ему можно доверять. Но… честно признаться, я не уверена, существует ли этот Синий отель на самом деле. Все эти слухи о нем… кажутся невероятными! Проделки тайного содружества, не иначе.

Лира употребила это выражение специально – посмотреть, как он отреагирует. Но Шлезингер лишь недоуменно глянул на нее и пожал плечами.

– Теперь, когда вы и мне все рассказали, я должен буду передать информацию в штаб, – сказал он.

– Разумеется. Скажите, пожалуйста, как лучше всего добраться до Алеппо?

– Есть хороший поезд, ходит дважды в неделю. Ближайший, по-моему, отбывает завтра. Послушайте, мисс Сирин, я очень за вас беспокоюсь. Слишком уж вы похожи на эту фотограмму. Вам не приходило в голову как-то замаксироваться?

– Нет. Мне казалось, что отсутствие деймона – уже само по себе что-то вроде маскировки. Люди стараются лишний раз на меня не смотреть, им страшно или противно. Все просто отворачиваются. И я почти к этому привыкла. Стараюсь быть незаметной… или невидимой, как ведьмы. Иногда получается.

– Могу я вам кое-что предложить?

– Конечно.

– Моя жена раньше играла в театре. И ей уже несколько раз доводилось делать нечто подобное – менять людям внешность. Ничего… радикального. Просто несколько штрихов, смена акцентов – и человек сразу выглядит совсем иначе. Пойдемте ко мне, она вам поможет! Заодно заберете письмо от Малкольма.

– А мы ее застанем?

– Она журналистка. Сегодня работает дома.

– Хм-м… – протянула Лира. – Наверное, это хорошая мысль.

Почему она так легко доверилась этому Баду Шлезингеру? Он, конечно, знал про «Оукли-стрит» и о том, что Малкольм сейчас едет на Восток, но все это с таким же успехом могло быть известно и врагу. Наверное, все дело в ее настроении. Утро было великолепным – все вокруг сияло, искрилось жизнью, и даже турецкий генерал на каменном постаменте озорно поблескивал глазами. И Лира чувствовала, что миру сейчас можно доверять.

Двадцать минут спустя она вышла из дребезжащего, старого лифта в доме Шлезингера и остановилась, ожидая, пока тот отопрет дверь.

– Прошу прощения за обстановку, – сказал он. – Мы не мастера наводить уют.

Квартира оказалась очень живописной. На стенах, среди ярких ковров и занавесок, висели десятки картин, кое-где перемежавшиеся книжными полками. Жена Шлезингера, Анита, тоже производила сильное впечатление: стройная, темноволосая, в ярко-алом халате и персидских шлепанцах, с деймоном-белкой на плече.

Шлезингер объяснил ситуацию, и Анита с любопытством посмотрела на Лиру, но это было любопытство профессионала, живое и сочувствующее. Лира сидела на большом диване и изо всех сил старалась не стесняться.

– Все ясно, – сказала Анита. Она, как и муж, была из Новой Дании и тоже говорила с акцентом, хотя и не с таким сильным. – Могу предложить вам три вещи. Во-первых, совсем простой совет: носите очки. Без диоптрий. У меня есть несколько пар, можете выбрать. Во-вторых, смените прическу. Подстригитесь как можно короче. И, в-третьих, стоит покрасить волосы в другой цвет. Что вы на это скажете?

– Звучит интересно, – осторожно ответила Лира. – Неужели этого хватит?

– Вы же не пытаетесь заморочить голову своим друзьям или кому-то, кто вас хорошо знает. Для такого, разумеется, понадобилось бы кое-что посерьезнее. Но нам нужно другое: чтобы человек, разыскивающий блондинку без очков, даже не попытался бы к вам присмотреться. Чтобы вы, попросту говоря, не попали в его поле внимания. Конечно, это очень поверхностная маскировка, но большего обычно и не требуется. Скажите, а им известно, что у вас нет деймона?

– Точно не знаю.

– Потому что, видите ли, это очень вас выдаёт…

– Естественно! Но я старалась быть невидимкой…

– Ого! Мне это нравится! Потом обязательно расскажете мне, как это делается. Но сперва вас надо подстричь… Вы не против?

– Да, давайте. И покрасить волосы тоже стоит… Я поняла, что вы имеете в виду, и вы совершенно правы. Спасибо.

Бад принес Лире письмо от Малкольма и сказал, что ему пора уходить по делам.

– Я не шучу, вы действительно в большой опасности, – сказал он, пожав Лире руку на прощание. – Не забывайте об этом! Может, разумнее было бы остаться в Смирне, пока не приедет Мал. Мы бы вас хорошенько спрятали.

– Спасибо. Я очень серьезно об этом подумаю.

Лире не терпелось прочитать письмо, но пришлось отложить его и уделить внимание Аните, которая хотела послушать про ведьм и узнать, как они становятся невидимками. Лира рассказала ей все, что знала, а потом поняла, что нельзя не упомянуть и об Уилле, которые освоил тот же самый прием, изобретя его без посторонней помощи. А потом разговор сам собой перешел на Малкольма, и Лира выложила все, что он рассказал ей о наводнении, о том, как она долгое время ничего не знала, а узнав, увидела Малкольма в новом свете.

Подобных разговоров она не вела уже давно, и только теперь почувствовала, насколько же ей не хватало такой вот легкой дружеской болтовни. «Этой женщине надо вести допросы, – подумала она. – Перед ней никто не устоит». Интересно, как именно Анита помогала мужу в делах «Оукли-стрит»?

Анита между тем стригла ей волосы, снимая понемногу за раз, отступая на шаг, критически осматривая результат и поглядывая в зеркало.

– Наша задача – изменить форму твоей головы, – пояснила она.

– Звучит страшновато.

– Хирургического вмешательства не потребуется, – с улыбкой заверила ее Анита. – Волосы у тебя от природы кудрявые и густые, а потому очень пышные и занимают много места. Нужно просто их немного ужать, чем я и занимаюсь. А когда покрасим, тебя будет вообще не узнать. Но то, что ты называешь «быть невидимкой», в основном зависит от того, как ты держишься. Мне эта техника знакома. Мне как-то довелось играть в одном спектакле с Сильвией Мартин.

– Ничего себе! Я видела ее леди Макбет. Потрясающе!

– Так вот, она это умела. Мы однажды шли с ней по улице – самой обычной городской улице. Было полно народу, люди шли себе мимо, и никто не обращал на нас внимания. И тут она говорит… Кстати, ты ведь знаешь, что ее настоящее имя – Эйлин Батлер? Так вот, она и говорит вдруг: «А давай-ка позовем Сильвию».

– Я не поняла, что она имеет в виду. До этого мы говорили о публике, о поклонниках и подражателях, и когда она вдруг произнесла эту странную фразу, я просто не знала, чего ожидать.

– Как ты, наверное, помнишь, если видела ее на сцене, деймон у нее – кот. Самый обычный, ничем не примечательный. Но в ту секунду с ним что-то случилось, или он сам что-то такое сделал, и сразу стал… о, я даже не знаю, как это объяснить. Стал как будто заметнее. Словно на него направили прожектор. И то же самое случилось с ней самой. Только что она была Эйлин Батлер, миловидной, но совершенно обычной женщиной. Раз – и на месте Эйлин внезапно возникла Сильвия Мартин! И все вокруг это увидели. Прохожие стали замечать ее, здороваться, разглядывать, подходить ближе; кое-кто даже бросился через дорогу попросить автограф, и через пару минут вокруг собралась целая толпа. Мы как раз дошли до своего отеля – думаю, она прекрасно знала, что произойдет, и все рассчитала так, чтобы нам было куда спрятаться. Швейцар впустил нас и преградил дорогу остальным. И тут она снова превратилась в Эйлин Батлер. Я неплохая актриса, но Сильвия – настоящая звезда, и я тогда поняла, что разница между нами – колоссальная. Ее дар – это что-то волшебное, что-то сверхъестественное! Я постеснялась спросить, как она это делает, как превращается в Сильвию. Но точно могу сказать, что в этом ей помогает деймон. Он ничего особенного не говорит, просто берет и – оп! – стягивает на себя все внимание. Невероятно!

– А я верю, – сказала Лира. – Верю каждому вашему слову. Интересно, а можно ли этому научиться? Или это дается от природы и лишь немногим?

– Не знаю. Но часто думаю о том, как ужасно обладать таким даром и не иметь возможности его отключать. Сильвия-то умела, ей хватало здравого смысла, но если такой талант достанется какому-нибудь тщеславному дураку… Подозреваю, в конце концов он просто сойдет с ума. Превратится в чудовище. Если подумать, я даже знаю несколько таких звезд.

– Но мне-то нужно сделать наоборот. Можно посмотреть, как я теперь выгляжу?

Анита отошла в сторону, и Лира увидела себя в зеркале. Никогда еще она не стриглась так коротко! Но ей понравилось. С короткими волосами голове стало легко, и от этого все чувства как будто обострились – появилась какая-то воздушность, словно у птички, и вместе с тем бодрая готовность реагировать на малейшие впечатления.

– Это только начало, – сказала Анита. – То ли еще будет, когда я тебя покрашу.

– А какой цвет лучше взять?

– Что-то потемнее. Только не черный, он не впишется в твой цветотип. Лучше какой-нибудь темно-каштановый.

Лира с готовностью согласилась. За всю жизнь ей еще ни разу не приходилось красить волосы, и было любопытно, что получится, – тем более в руках такого опытного мастера. Анита явно знала и любила свое дело.

Нанеся краску, Анита принесла кофе и большую тарелку сыра и фиников. За ланчем она стала рассказывать Лире о своей журналистской работе. Сейчас она писала для английской газеты, выходившей в Константинополе, статью о положении дел в турецком театре. Журналистские расследования иногда пересекались с дипломатической работой ее мужа, и Анита кое-что знала о мировом кризисе в области розоводства и на рынке эфирных масел и парфюмерии. До нее доходили слухи об уничтоженных садах и о сожженных фабриках и складах предпринимателей, работавших с этими товарами.

– И дальше к востоку творится то же самое, – добавила она. – Похоже, до самого Казахстана. Какое-то массовое помешательство.

Лира рассказала ей о своей подруге Мириам, у которой обанкротился отец.

– От нее-то я впервые и узнала обо всех этих ужасах. Всего несколько недель прошло, а кажется, будто целая жизнь. Неужели я и правда теперь буду брюнеткой? Мириам меня не узнает. Она всегда ворчала, что я совсем не занимаюсь своими волосами.

– Ну, давай посмотрим, – улыбнулась Анита.

Они смыли краску и прополоскали волосы. Нетерпеливо ерзая, Лира едва дождалась, пока Анита высушит ей голову.

– По-моему, все замечательно, – сказала та. – Последний штрих…

Она пробежала пальцами по волосам Лиры, укладывая их чуть по-другому, чем прежде, и отступила на шаг.

– Идеально!

– Я тоже хочу посмотреть! – не выдержала Лира. – Где зеркало?

Из зеркала на нее посмотрело новое, незнакомое лицо. Главное и едва ли не единственное, о чем она могла сейчас думать, – понравится ли Пану ее новая внешность? Но где-то в глубине за этой мыслью таилась другая: как только Оливье Бонневиль снова разыщет меня с помощью алетиометра, он узнает, как я теперь выгляжу. А значит, узнает и Магистериум.

– Еще не все, – сказала Анита, протягивая Лире очки в роговой оправе. – Надень-ка вот это.

Лира повиновалась, и теперь действительно стала совершенно другим человеком.

– Но тебе все равно нужно стараться быть невидимкой, как ты это называешь, – предостерегла Анита. – Без этого не обойтись. Ты должна казаться… ну, знаешь, скучной! Серой, совершенно никакой. И одеваться во что-нибудь неброское. Никаких ярких цветов! И вот что я тебе еще скажу, – добавила она, проводя щеткой по преображенным волосам Лиры. – Ты должна научиться держаться совсем по-другому. От природы ты подвижная, легкая, прыгучая. Надо это изменить. Представляй себе, что ты тяжелая. Двигайся медленно.

И тут заговорил ее деймон. Все это время он только наблюдал за происходящим, лишь изредка вставляя замечание или одобрительный кивок, но теперь взобрался на спинку стула и разразился настоящей речью:

– Да, тело должно стать тяжелым и медлительным, но при этом не забывай, что происходит у тебя в голове. Старайся выглядеть так, будто ты угнетена и подавлена, тогда люди будут от тебя отворачиваться. Им не нравится смотреть, как другие страдают. Но имей в виду: тут очень легко заиграться и пасть духом по-настоящему. Будь осторожна, не попадись в эту ловушку! Будь у тебя свой деймон, он бы сам тебе это сказал. Тело влияет на ум. Поэтому не забывай, что ты только притворяешься.

– Вот так-то, – сказала Анита. – Напутствие тебе от Телемаха.

– Очень полезное, – кивнула Лира. – Спасибо! Буду делать то же, что превращало Эйлин Батлер в Сильвию Мартин, только наоборот и понарошку.

– Что будешь делать теперь? – спросила Анита.

– Куплю билет на поезд до Алеппо. Раздобуду скучную одежду.

– Поезд в Алеппо идет завтра. Где ты собираешься ночевать?

– Только не в той же гостинице, что вчера. Найду другую.

– Еще чего! Нет уж, переночуешь здесь. К тому же, эти очки надо подправить. Они у тебя съезжают с носа.

– Вы уверены? В смысле, насчет переночевать…

– Конечно. Тем более, Бад наверняка захочет тебя еще расспросить.

– Ну, тогда… спасибо!

Анита подогнула дужки оправы, и очки сели как влитые. Преображенная Лира отправилась по делам: купила пыльно-коричневую юбку и самый унылый свитер, какой только смогла отыскать; купила билет до Алеппо, а после зашла в маленькое кафе и заказала чашку горячего шоколатля. Глядя на горку взбитых сливок, медленно проваливающуюся внутрь и растворяющуюся в горячем напитке, она нащупала в кармане конверт.

На лицевой стороне четким почерком были написаны ее имя и фамилия. Лира заметила, что конверт не из колледжа: те были плотные, а этот – из тонкой, но низкосортной желтоватой бумаги и с болгарской маркой. Почему у нее так дрожат руки? Что за ерунда?

Дорогая Лира,

как было бы замечательно, если бы ты наконец перестала переезжать с места на место! Тогда я бы тебя догнал. В этих краях теперь стало совсем неспокойно, а важных вещей, о которых можно сообщить письмом, остается все меньше: растет вероятность, что это письмо вскроет кто-то другой, прежде чем оно попадет тебе в руки.

Если встретишься в Смирне с нашим другом с Оукли-стрит, можешь довериться ему без опасений. Он сохранит полную конфиденциальность. Впрочем, если ты читаешь это письмо, ты уже и сама это поняла.

Имей в виду, что за тобой следят, хотя ты, вероятно, этого еще не заметила. И теперь эти люди знают, что ты предупреждена о слежке, потому что увидели, что ты прочитала письмо.

Я понимаю, почему ты выбрала такой маршрут и направилась именно туда, куда направляешься. Я разыщу тебя в пункте назначения, если наши пути не пересекутся раньше.

Нам с тобой нужно многое обсудить, но ничего из этого я не рискну доверить бумаге. Я узнал много такого, о чем хотел бы рассказать и тебе, – в том числе это касается и философских вопросов. И сам очень хотел бы услышать обо всем, что ты пережила и повидала.

Всей душой надеюсь, что ты цела и невредима. Не забывай советов Корама и будь начеку.

С самыми теплыми пожеланиями,

Малкольм.

Нечасто Лире доводилось испытывать такое разочарование! Одни только общие слова и предупреждения – и ни словечка по существу. И все же Малкольм был прав. Внимательно осмотрев конверт, она увидела красноречивые следы: письмо явно вскрывали, а потом заклеили снова, но не в точности так, как в первый раз. Так что в ответном письме – которое она напишет, как только раздобудет бумагу и ручку, – нужно будет выбирать выражения не менее тщательно, чем Малкольм.

Перечитав письмо еще дважды, она выпила почти остывший шоколатль и двинулась – осторожно и настороженно, не забывая выглядеть «скучной» – обратно к дому Шлезингеров. Но не успев еще повернуть за угол на тихую улочку, где стояла их многоэтажка, услышала рев сирен и шум моторов полицейских или пожарных машин, и увидела грязно-серый дым, столбом поднимающийся над крышами. Из-за угла выбегали люди, сирены звучали все ближе. Лира свернула за угол и огляделась: дом Шлезингеров полыхал ярким пламенем.

Глава 28. Мириорама

Лира сразу же отвернулась от пылающего дома и ровным, скучным, тяжелым шагом двинулась прочь, в сторону центра. В голове у нее шел очень напряженный диалог с Паном, но на лице и поведении это никак не отражалось.

Нет, надо остановиться… надо выяснить, живы ли они, что с ними… да, я знаю, что нельзя… рискуем сделать им только хуже… это все из-за меня… кто бы ни поджег дом, он наверняка следит, не выбежит ли кто, или… я им напишу, как только смогу… в Смирне оставаться больше нельзя. Надо убираться отсюда как можно скорее. Так, кто же я теперь? Как там мое ведьмовское имя? Татьяна… И отчество еще: Татьяна Азриэловна. Нет, это слишком многое выдает. Джорджо… Георгий? Георгиевна? Ох, если бы у меня только был паспорт на это имя… но ведьмам паспорта ни к чему, а я – ведьма. Ведьма, которая притворяется скучной… серой и неказистой и унылой девицей, чтобы люди на нее не смотрели. Ох, только бы с Анитой и Бадом все было хорошо! Возможно, он еще у себя в конторе и ничего не знает… можно пойти и сказать ему… только я не знаю, где это. Может, у них там тоже все зашифровано, как в «Оукли-стрит». Если все это из-за меня, я для них опасна. Что же делать? Уезжать. Но поезд будет только… Ох, не глупи, а? Садись на другой поезд, на любой! Куда идет следующий поезд? До Алеппо нет ни одного. Есть в какую-то Селевкию – о, Агриппа про нее говорил! Езжай туда сегодня же. Синий отель… Лунный город – между Селевкией и Алеппо. Так я и сделаю. Или сначала найти тихое место и снова попробовать новый метод… люди же привыкают к качке, и морская болезнь проходит. Да, наверное, надо попытаться. И встретиться с Малкольмом – да! Но я не знаю, где он. Письмо пришло из Болгарии, но сейчас-то он может быть где угодно – арестован, в тюрьме, даже мертв… Нет, не смей так думать. О, Пан, если ты не в Синем отеле, я не знаю, что… Почему вообще деймоны уходят туда? Так, у меня есть список людей от княжны, они в Алеппо… И еще этот купец, про которого Бад Шлезингер мне сегодня говорил, как там его звали? Мустафа Бей. Ох, какой ужас… Опасности буквально на каждом шагу. Какие-то люди хотят меня убить… Даже магистр Иордана – правда, он всего лишь пытался переселить меня в комнату поменьше, а не прикончить… Как там сейчас Элис? Пан, мы с тобой, может, и не слишком нравимся друг другу, но мы точно на одной стороне… если они меня убьют, ты… ты тоже не выживешь, ни в Синем отеле, ни где бы то ни было. Самосохранение, Пан, – хотя бы ради этого. Почему ты туда ушел? И почему туда? Тебя кто-то похитил? Это что-то вроде тюрьмы? Мне придется спасать тебя? Кто держит тебя в плену? Тайному содружеству придется нам помочь… если только я туда доберусь… если найду Пана…

Этот односторонний разговор поддерживал ее по дороге на вокзал. Как же трудно было идти медленно, выглядеть скучной и подавленной… Ей хотелось мчаться вперед, перебегать открытые места, площади, ежесекундно оглядываться по сторонам! Но приходилось крепко держаться за образ, который следовало транслировать наружу. Невидимость – тяжкий труд, неблагодарный, сминающий душу…

Лира шла через квартал, где разбили временные лагеря для беженцев из восточной части страны. Следующие несколько дней эти люди наверняка будут искать способ перебраться дальше, в Грецию… кто-то из них, возможно, тоже потерпит кораблекрушение и утонет. Дети носились по брусчатке; отцы стояли группками и разговаривали или сидели в пыли и курили; матери стирали белье в цинковых ведрах или готовили что-то на открытом огне. Между ними и жителями Смирны пролегала граница, незримая, но непреодолимая – потому что у них не было дома. Это примерно как не иметь деймона – когда у человека отсутствует что-то жизненно важное.

Лире захотелось задержаться тут, расспросить их, узнать, что довело их до такой жизни… Но нужно было оставаться невидимой или хотя бы незапоминающейся. Какие-то молодые люди бросали на нее взгляды, но тут же отворачивались. Их мимолетное внимание она ощущала как касание змеиного язычка: раз, и нету. Хорошо! Значит, ей удалось сделать себя неинтересной.

На вокзале она обошла несколько касс, пока не нашла служащего, говорившего по-французски (это безопаснее, чем по-английски). Поезд до Селевкии шел медленно, со всеми остановками, но ей того и было надо. Лира купила билет и осталась ждать на платформе, на предвечернем солнцепеке, надеясь, что достаточно невидима для этого.

До поезда оставалось еще полтора часа. Она уселась на пустую скамейку возле кафетерия, не теряя бдительности, но стараясь при этом оставаться совершенно прозрачной. Правда, подойдя к скамейке и заметив свое отражение в витрине кафе, она едва не подскочила на месте: это еще что за темноволосая незнакомка в очках?

«Ну, спасибо тебе, Анита», – почти весело подумала Лира.

Она купила себе еды в дорогу и села. Мысли волей-неволей возвращались к пожару у Шлезингеров. Если Анита не успела вовремя заметить огонь… Если не смогла выбраться из здания… Невыносимые мысли толпились в ее голове, пытаясь прогнать притворное равнодушие.

Подошел поезд, и на платформу хлынули пассажиры. Несколько семейств выглядели немногим лучше беженцев, которых она видела в лагере: матери в тяжелых одеждах и покрывалах на голове; дети тащат игрушки или рваные хозяйственные сумки, а то и младших братьев и сестричек. Старики – утомленные, загнанные, с чемоданами или картонными коробками, набитыми одеждой. Ей вспомнился причал в Праге и сходящие на берег вереницы… Доберется ли кто-то из этих так далеко на север и запад?

И почему причины этого переселения народов до сих пор неизвестны в Британии? Там она ни слова об этом не слышала. Неужели политики и журналисты думают, что до широкой публики это не докатится? И куда вообще стремятся эти отчаявшиеся люди?

Нельзя спрашивать. Нельзя выказывать интерес. Если хочешь достичь города деймонов и найти Пана, держи язык за зубами, а любопытство задвинь подальше.

Поэтому Лира сидела и тупо наблюдала, как вновь прибывшие собирают свои пожитки и медленно рассеиваются. Возможно, кто-то сразу отправится в порт; кто-то найдет приют в одном из городских лагерей. Денег у них, возможно, чуть больше, чем у тех, с потопленной лодки. Может быть, им даже на поезд удастся сесть… или найти жилье по средствам. Вскоре все они покинули платформу. Постепенно их сменили обычные жители Смирны, возвращающиеся домой после работы. Подошедший поезд на Селевкию они заполнили очень быстро. Тут Лира сообразила, если хочет занять сидячее место, нужно поторапливаться. Она вскочила в поезд и успела сесть буквально в последний момент.

Место оказалось угловое. Лира снова постаралась сделаться маленькой и незначительной. Рядом с ней уселся тучный мужчина в мягкой фетровой шляпе. Он положил рядом с собой распухший портфель и с любопытством поглядел на нее. Тут его деймон-мангуст зашептал ему что-то на ухо, обвившись вокруг шеи и близоруко щурясь на Лиру. Только тогда его человек понял, что с девушкой что-то не так, и отрывисто бросил пару слов на турецком.

– Pardon, – пробормотала Лира, решив придерживаться французского. – Excusez-moi.

Будь она ребенком, ее деймон сейчас превратился бы в щенка и радостно завилял хвостиком, пытаясь понравиться большому, важному человеку. Это настроение она и попыталась спроецировать наружу. Понравиться ему все равно не удалось, но убраться от нее подальше значило бы потерять место, так что крупный пассажир остался сидеть и ограничился тем, что отвернулся с явным отвращением на физиономии.

Больше никто ее состояния не заметил – или им не было до нее дела: все слишком устали к концу дня. Поезд неторопливо пыхтел от одной пригородной станции к другой, потом, наконец, выехал из города и затрусил через бесконечные деревеньки. Вагон постепенно пустел. Толстяк с пухлым портфелем собрался выходить и напоследок громко выразил свое мнение вслух – наполовину Лире, наполовину всему вагону. На его комментарии снова никто не обратил внимания.

Еще через час поредели даже деревеньки, а поезд слегка набрал ход. Надвигался вечер. Солнце уже скрылось за горами; в купе становилось холоднее. Когда кондуктор пришел проверять билеты, ему пришлось зажечь газовые лампы, чтобы хоть что-нибудь разглядеть.

Вагон состоял из череды отдельных купе, вдоль которых с одной стороны тянулся коридор. В Лирином купе, когда схлынула основная волна пассажиров, осталось всего три человека, и она принялась изучать их в свете газовых ламп – украдкой, не глядя прямо. Женщина за тридцать с бледным ребенком лет шести… Пожилой мужчина, усатый, с тяжелыми веками, в безупречном сером костюме и красной феске. Его деймоном был маленький, очень изящный хорек.

Он читал анатолийскую газету, но когда кондуктор зажег лампы, почему-то свернул ее и положил на сиденье между собой и Лирой. Малыш с важным видом наблюдал за ним, засунув палец в рот и прислонившись головой к плечу матери. Когда мужчина скрестил руки на животе и закрыл глаза, ребенок переключился на Лиру и принялся таращиться на нее – сонно, потом озадаченно, потом испуганно. Его мышка-деймон о чем-то шепотом совещалась с маминым голубем: оба то стреляли глазками в Лиру, то поспешно отводили взгляд. Мать была худая, напряженная, бедно одетая и, судя по всему, совершенно измученная страхом. На полке над ними лежал всего один маленький чемодан – потертый, старый, кое-как починенный.

Время шло. Дневной свет окончательно померк. Мир снаружи сузился до размеров отражения в окне поезда. Лире захотелось есть, и она открыла пакет купленных на вокзале медовых коврижек. Ребенок жадно смотрел на еду, и она протянула пакет сначала ему, а потом матери, которая вздрогнула, словно от страха. Оба явно были голодны, и когда Лира улыбнулась и знаком предложила угощаться, сначала мальчик, а за ним женщина потянулись к пакету.

Женщина пробормотала слова благодарности – очень тихо, едва слышно, и подтолкнула мальчика, который прошептал то же самое.

Коврижки они проглотили мгновенно, и Лира поняла, что это их первая еда за долгое время. Пожилой джентльмен открыл глаза и смотрел на происходящее серьезно, но с одобрением. Лира и ему протянула пакет, и после небольшой удивленной паузы он тоже взял коврижку, развернул белоснежный носовой платок и накрыл им колени.

Он произнес несколько фразы на анатолийском, явно благодарил Лиру, и она сказала в ответ:

– Excusez-moi, monsieur, mais je ne parle pas votre langue[18].

Он кивнул, улыбнулся с достоинством, но очень любезно, и быстро съел печенье.

– Было очень вкусно, – по-французски сказал он. – Вы очень добры.

В пакете оставалось еще несколько коврижек. Лира проголодалась, но у нее были еще хлеб и сыр, и она снова протянула пакет матери с сыном. Малыш очень хотел взять еще, но робел, а женщина попыталась отказаться.

– Пожалуйста, возьмите, – сказала Лира по-французски. – Мне одной слишком много. Прошу вас!

Человек в феске перевел, женщина кивнула и разрешила мальчику взять одну коврижку, но вторую себе не взяла.

Пожилой джентльмен открыл свой дипломат из коричневой кожи и достал из него термос с двумя чашечками, навинченными сверху вместо крышки. Он отвинтил обе, расставил их на чемодане, и пока его деймон-хорек придерживал их лапами, налил в них горячий кофе. Одну чашечку он предложил матери – та отказалась, хотя ей явно хотелось согласиться; затем ребенку – но тот покачал головой; и потом Лире, которая с благодарностью взяла чашку.

Кофе оказался очень сладкий, и Лира вспомнила, что у нее есть апельсиновая газировка, которую она купила на вокзале. Лира нашла бутылку и предложила ее мальчику. Тот сразу заулыбался, но посмотрел сначала на мать – та тоже улыбнулась и благодарно кивнула. Лира отвинтила крышечку и протянула напиток ребенку.

– Вам далеко ехать, мадемуазель? – поинтересовался их пожилой спутник на безупречном французском.

– Очень далеко, – ответила Лира, – но на этом поезде только до Селевкии.

– Вы хорошо знаете город?

– Нет. Но я там надолго не задержусь.

– Мудрое решение, мадемуазель. Насколько я понимаю, там сейчас беспорядки. Вы ведь не француженка?

– Совершенно верно. Я с дальнего Севера.

– Далеко же вы от своей родной земли.

– Да, вы правы. Но вот, пришлось отправиться в путь.

– Неловко спрашивать… и если вы вдруг решите, что я невежлив, прошу великодушно простить меня, но кажется, вы одна из тех северных женщин, известных как ведьмы.

Он употребил слово sorcières. Лира напряглась и посмотрела на него в упор, но увидела лишь вежливый интерес.

– Вы не ошиблись, месье, – только и сказала она.

– Позвольте выразить восхищение вашей отвагой – вы так далеко в южных землях… Я осмелился заговорить с вами, потому что сам в свое время много путешествовал. Годы назад я полюбил ведьму с дальнего Севера. Мы были очень счастливы, а я – очень молод.

– Такие союзы действительно случаются, – кивнула Лира, – но длятся недолго.

– Тем не менее я очень много получил от этого союза… и многому научился, что потом очень мне пригодилось. Моя ведьма была с Сахалина, это на Дальнем Востоке России. Могу я узнать, откуда родом вы?

– На русском языке это место называется Новый Киевск. У нас есть для него и свое название, но его нельзя произносить за пределами наших земель. Это совсем маленький остров, и мы всем сердцем любим его.

– Разрешите спросить, что привело вас в наши края?

– Королева моего клана больна. Единственное средство от ее недуга – растение, которое растет только на берегах Каспийского моря. Возможно, вы недоумеваете, почему я не полетела прямо туда… Дело в том, что в Санкт-Петербурге на меня напали, и моя сосновая ветка сгорела. Мой деймон полетел домой, сообщить сестрам о том, что случилось, а я продолжаю путь вот так, по земле. Очень медленно.

– Понятно, – наклонил голову он. – Надеюсь, ваше путешествие увенчается успехом и вы вернетесь к вашей королеве с лекарством.

– Вы очень добры, месье. А вы едете до конца этой линии?

– Только до Анталии. Я там живу. Уже отошел от дел, но у меня еще остались кое-какие дела в Смирне.

Ребенок внимательно смотрел на них – он так устал, что уже не мог спать. Лира вдруг догадалась, что мальчик болен. Как же она раньше этого не увидела? Его лицо осунулось и было бледным, кожа под глазами потемнела. Ему обязательно, во что бы то ни стало, нужно было поспать. Он все еще сжимал в руке полупустую бутылку апельсиновой газировки. Мать вынула ее из вялых пальчиков и закрыла крышкой.

– Я, пожалуй, расскажу ему сказку, – сказал вдруг старик.

Он полез во внутренний карман своего шелкового пиджака и вытащил колоду карт, которые были у́же обычных, игральных; когда он положил колоду на крышку чемодана, который держал на коленях, Лира заметила, что на верхней изображен какой-то пейзаж.

Что-то промелькнуло у нее в памяти… Она словно вновь перенеслась в закопченный пражский подвал: волшебник говорил что-то о картах и картинках…

На карте была нарисована дорога, бежавшая от одного поля к другому. За ней раскинулась водная гладь – река или озеро, а на ней был нарисован кораблик.

Посреди воды виднелся остров и замок на лесистом холме. По дороге верхом на отличных конях ехали два солдата в алых мундирах.

Старик заговорил… Он описывал сцену, и, может быть, называл солдат по именам… или объяснял, куда они едут. Малыш, привалившись к маме, усталыми глазами смотрел на картинку.

Старик положил рядом с первой картой вторую: два пейзажа соединились друг с другом. Дорога пролегла еще дальше – к дому, стоящему на берегу среди деревьев. От дороги отделилась тропинка. Солдаты свернули с дороги, подъехали к дому и постучали в дверь. К ним вышла жена фермера и дала им напиться воды из стоящего рядом колодца. Описывая каждое событие, каждый нарисованный на картинке предмет, старик прикасался к карте серебряным карандашиком, указывая на них. Мальчик наклонился поближе и моргал, словно ему было плохо видно.

Тогда старик раскинул остальные карты веером в руках – вверх рубашкой – и предложил малышу вытянуть одну. Тот так и сделал, и рассказчик положил ее рядом с предыдущей, с домом. И новая картинка снова идеально продолжила пейзаж. Наверняка вся колода такая, подумала Лира, и ее можно раскладывать бесконечно, множеством способов. На сей раз на картинке оказалась разрушенная башня. Дорога вновь тянулась вдоль переднего плана, а на заднем виднелось все то же озеро. Солдаты устали, привязали лошадей у башни, вошли внутрь и легли спать. Но над башней летала птица – смотрите-ка, вот она! – такая громадная, что, спикировав вниз, она схватила в каждую лапу по лошади и снова поднялась с ними в небо.

Ну, Лира так думала, глядя, как рассказчик изображает полет птицы и перепуганное ржание пойманных лошадей. Даже мать слушала историю, широко раскрыв глаза, – совсем как ее сын. Но вот солдаты проснулись. Один как раз собирался выстрелить в птицу из ружья, но второй его удержал: ведь если птица уронит лошадей, те разобьются и погибнут. Поэтому солдаты отправились вслед за птицей пешком, а сказка все продолжалась.

Слушая голос старика, хоть и не понимая слов, Лира откинулась на мягкую спинку сиденья. Она с удовольствием угадывала смысл и любовалась лицами матери и сына, на которых сменялись эмоции, впалые щеки постепенно порозовели, в глаза вернулся блеск.

Речь старика текла мелодично, утешительно. Лира начала проваливаться в сон, в легкий счастливый сон ее детства, и голос Элис, не такой мелодичный, но тихий и теплый, рассказывал ей сказку про куклу… про картинку… а глаза мягко и неудержимо закрывались… и закрылись.

* * *

Лира проснулась только через несколько часов. В купе она была одна. Выглянув в окно, она увидела освещенные звездами мрачные утесы и ущелья с отвесными стенами. Поезд упорно полз вверх, пробираясь сквозь гористую местность.

Через минуту сонный морок совсем развеялся, и Лира вдруг подскочила на месте: алетиометр! Она схватила рюкзак, засунула в него руку и тут же нащупала бархат, а в нем знакомый округлый предмет. Но на коленях у нее лежало что-то еще – яркая картонная коробочка, на которой было написано слово «Мириорама». Колода! Старик оставил ей карты!

Газовая лампа горела неровно, то вспыхивала, то почти гасла, купе погружалось во мрак, а потом в нем снова становилось светло. Лира осмотрела ее, но не нашла способа выключить ее или сделать так, чтобы она светила как следует. Видимо, какие-то проблемы с подачей газа. Она снова села и вытащила из коробочки карты. Свет мигнул и сделался ярче. На обороте одной из карт мелькнули французские слова – несколько изящных строк, написанных карандашом.

Дорогая юная леди,

Умоляю вас последовать моему совету – будьте в Селевкии предельно осторожны! Времена нынче непростые. Лучше всего вам было бы даже не отбрасывать тени.

С искренними пожеланиями благополучия.

И никакой подписи. Лира вспомнила, как старик серебряным карандашиком показывал мальчику детали на карте.

Растерянная, одинокая, она сидела в предательски мигающем свете газового рожка, не в силах больше заснуть. Она нашла хлеб и сыр, решила поесть… Перечитала письмо Малкольма, но утешения не получила.

Убрав письмо, она снова потянулась за алетиометром. Ни гадать, ни пользоваться новым методом она не собиралась, кроме того, в купе было слишком темно, чтобы рассмотреть символы, но ей хотелось коснуться чего-то знакомого и обрести в нем хоть немного уверенности. Лира положила инструмент на колени и задумалась… вот, скажем, новый метод. Все это время она боролась с искушением воспользоваться им. Можно было бы, конечно, поискать Малкольма… но она не знала, с чего начать, а без этого все усилия напрасны, и ей достанутся только слабость и тошнота. Так что нет, новый метод отпадает. И потом, зачем ей Малкольм? Искать ведь нужно Пана.

Она машинально взяла карты. Это слово – «машинально» – само возникло у нее в голове… будто рука у нее была механическая, а не живая… и ощущения в коже и нервах были просто изменениями частоты антарного тока, бегущего по медной проволоке.

Вместе с этим видением собственного тела как чего-то неживого и механического пришло чувство безграничной опустошенности. Она была не просто мертва сейчас – она всегда была мертва, а жизнь ей только снилась, и в самом сне тоже не было жизни… Все – лишь бессмысленное и безразличное мельтешение частиц у нее в мозгу… только это, ничего больше.

Однако эта цепочка идей сумела пробудить реакцию – Лира содрогнулась. Нет! Это ложь! Клевета! Я не верю! Все бы хорошо, но на самом деле она верила, здесь и сейчас, в это самое мгновение – и эта вера ее убивала!

Она беспомощно шевельнула руками – своими механическими руками! – и несколько карт упали на пол. Она наклонилась, чтобы собрать их. На первой же, которую она подняла, была изображена женщина, которая шла через мост. Она несла корзину; день, видимо, выдался холодный – на плечах у нее была шаль. Женщина смотрела за пределы картинки – вообще-то она смотрела прямо на Лиру. Лира слегка вздрогнула – в этой женщине она узнала себя.

Положив картинку на пыльный диван рядом с собой, она подобрала следующую карту, первую попавшуюся.

На этой несколько человек – явно путешественников – шли мимо лошадей, нагруженных всяким скарбом. Все они двигались в том же направлении, что и женщина на предыдущей карте, – слева направо. Поклажа на спинах лошадей казалась очень тяжелой. Представь вместо лошадей верблюдов, а вместо деревьев – песок, и пожалуйста: караван, идущий Великим шелковым путем через пустыню.

Где-то далеко, словно в миле от нее, летним вечером звонил тихо колокол… Звук был слабый, как аромат одного-единственного цветка, который принесли в комнату из сада… Лире показалось, что здесь не обошлось без тайного содружества.

Еще одна карта. Эта уже появлялась в сказке старика: дом и колодец среди деревьев. Однако Лира теперь заметила то, чего не видела раньше: дверь в дом аркой окаймляли пышно разросшиеся розы.

Я могу выбрать… подумала она. Могу сама принять решение и поверить в тайное содружество. Совершенно не обязательно быть такой скептичной. Если свободная воля существует, и она у меня есть, – я могу выбрать это.

Еще карту.

Она перетасовала колоду, сняла, перевернула карту, оказавшуюся сверху, и положила ее рядом с последней. На ней оказался молодой человек с мешком за плечами: он шел к каравану и женщине с корзиной. Постороннему глазу он вряд ли показался бы похожим на Малкольма… не больше чем женщина с корзиной была похожа на Лиру, но это уже не имело значения.

Поезд начал замедляться. Паровоз свистнул – и этот свист показался ей очень одиноким. Эхо подхватило и унесло его в горы. Лира когда-то знала одно французское стихотворение… про одинокий рог в лесу. На склонах замелькали огоньки, потом их стало больше – освещенные здания, целые улицы. Поезд приближался к вокзалу.

Лира собрала карты, убрала в коробочку и вместе с алетиометром положила их в рюкзак.

Поезд остановился. Название станции, намалеванное на доске, ничего ей не говорило, но это точно была не Селевкия. Местечко было небольшое, но вся платформа была наводнена людьми. Солдатами.

Лира забилась в угол и покрепче обхватила рюкзак руками.

Глава 29. Вести из Ташбулака

Сообщение, которое доставил Гленис Годвин курьер кабинета министров, было кратким: «Канцлер Тайного фонда будет очень рад, если миссис Годвин соблаговолит посетить его сегодня в 10:20». Далее следовали неразборчивые и, можно сказать, неуважительные каракули, в которых Годвин узнала подпись канцлера Элиота Ньюмана. В штаб «Оукли-стрит» послание доставили в 9:30, значит, времени оставалось лишь на то, чтобы добраться через весь Лондон до кабинета канцлера на Уайтхолл-стрит. Посовещаться с коллегами уже было некогда. Гленис успела только сказать секретарше: «Ну что, Джилл, время пришло. Нас закрывают. Передай всем начальникам отделов, что на сцену выходит Кристабель».

«Кристабель» было кодовым названием давно готового плана по изъятию и сокрытию самой важной и актуальной документации. Статус «Кристабель» регулярно пересматривался, о его существовании знали только начальники отделов. Если все пройдет гладко, основная масса бумаг, относящихся к текущим проектам «Оукли-стрит», разойдется по тайникам, устроенным в самых разных местах – в запертой дальней комнате прачечной в Пимлико, в сейфе торговца бриллиантами в Хаттон-гарден, в сундуке церковной ризницы в Хемел-Хемпстед и так далее, – уже к той минуте, когда Годвин переступит порог кабинета канцлера в Уайтхолле.

Секретарь, встретивший ее у дверей, был необыкновенно молод («Хорошо, если год как начал бриться», – подумала Годвин) и продемонстрировал изысканные манеры и вежливую снисходительность, на что Гленис ответила сердечной теплотой, будто имела дело с любимым племянником, и даже ухитрилась выудить из юного чиновника немного информации, на которую даже не рассчитывала.

– Откровенно говоря, миссис Годвин, все просто на ушах стоят из-за предстоящего визита. Нас посетит новый президент Верховного совета Магистериума… но, разумеется, я вам ничего не говорил, – поспешил добавить юноша.

– Умный человек знает, когда нужно хранить тайну, но лишь истинный мудрец понимает, когда покров тайны следует приподнять, – торжественно произнесла Гленис Годвин, поднимаясь вслед за секретарем по лестнице. О визите Деламара в Лондон она сейчас услышала впервые.

Молодой помощник канцлера, как и следовало ожидать, пришел в восторг от собственной мудрости, провел Гленис в приемную, негромко постучал во внутреннюю дверь и почтительно доложил о посетительнице.

Элиот Ньюман, канцлер Тайного фонда, был высоким, представительным мужчиной. Его черные волосы были гладко прилизаны, на носу сидели очки в толстой черной оправе, его деймон-кролик тоже был черным. Мистер Ньюман не провел на своем посту еще и года; Гленис Годвин до сих пор встречалась с ним лишь однажды – ей тогда пришлось слушать долгие и невежественные разглагольствования о том, почему «Оукли-стрит» бесполезна, невыгодна и «антисовременна» (последним модным словом называли все, что не нравилось правительству Его Величества). Ньюман не встал навстречу гостье, не протянул ей руки. Но Гленис ничего другого и не ожидала.

– Это ваше отделеньице, как оно там называется… – Канцлер прекрасно знал, как называется «Оукли-стрит», но все равно взял со стола бумагу и прищурился, словно пытался разобрать, что там написано. – Разведывательное подразделение кабинета Тайного фонда… – прочитал он вслух, не скрывая брезгливости, и откинулся на спинку кресла, словно уже сказал все, что хотел. Но Годвин понимала, что фраза не окончена, и продолжала кротко смотреть на канцлера.

– Ну? – поторопил ее Ньюман, всем своим видом и тоном выражая едва сдерживаемое нетерпение.

– Да, это полное название нашего подразделения.

– Мы его закрываем. Вы лишаетесь официального статуса. Ваша организация противоречит принятым нормам. Антисовременная и бесполезная дыра, в которую уходят деньги. К тому же ее политическая направленность просто возмутительна.

– Будьте любезны пояснить.

– Ваше подразделение откровенно враждебно новому миру, в котором мы живем. Новым методам, новым идеям, новым людям у власти.

– Верно ли я понимаю, что вы имеете в виду новый Верховный совет, сформированный в Женеве?

– Разумеется! Будущее за этой новой организацией, свободной от бремени условностей и традиций. Такого мнения придерживается правительство Его Величества. Этот курс надлежит принять и нам. Мы должны протянуть руку дружбы будущему, миссис Годвин. Все старые методы – подозрения, интриги, шпионаж, бесконечный сбор никому не нужной и бессмысленной информации – должны остаться в прошлом. Вместе с вашим отсталым, паразитическим подразделением. Ваших сотрудников мы не обидим, все они получат места в управлениях государственной службы. Вам будет назначена приличная пенсия… Можете рассчитывать и на какую-нибудь побрякушку, если мечтали о правительственной награде. Смиритесь, будьте благодарны – и никто не пострадает. Через год-другой ваша «Оукли-стрит» – о да, я прекрасно знаю, как вы ее называете, – канет в забвение. Исчезнет бесследно и бесповоротно.

– Понимаю.

– Сегодня во второй половине дня ожидайте группу сотрудников от секретариата кабинета министров. Вашим расформированием займется Робин Прескотт. Отличный работник! Передадите ему все, потом освободите помещение. К концу недели уже будете подстригать розы у себя на заднем дворе, понятно? Прескотт уладит все детали.

– Все понятно, канцлер, – ответила Годвин. – Ответственность за это решение целиком и полностью лежит на вашей службе, не так ли?

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы представили это как шаг навстречу современности и к освобождению от пережитков прошлого.

– Именно так.

– В глазах общественности поворот в сторону эффективной модернизации будет прочно ассоциироваться с вами.

– Смею надеяться, – улыбнулся канцлер, но в его глазах промелькнула легкая настороженность. – А что?

– В таком случае, если вам не удастся сформулировать свое заявление достаточно осторожно, все это будет выглядеть… как заискивание.

– Заискивание? Перед кем же?

– Перед Верховным советом. Насколько я понимаю, новый президент вскоре почтит нас визитом. И если накануне его приезда вы избавитесь от того самого подразделения, которое больше всех трудилось, чтобы ограничить влияние Женевы, то любой, кто в курсе ситуации, воспримет это как акт исключительного великодушия, если не подобострастной капитуляции.

Ньюман побагровел, как свекла.

– Ступайте и приведите свои дела в порядок! – рявкнул он.

Гленис Годвин кивнула, поднялась и вышла. Секретарь придержал перед ней дверь и проводил по мраморной лестнице к выходу. Казалось, он хотел что-то сказать, но не находил слов.

Только в самом низу, у парадной двери из красного дерева, выходившей на Уайтхолл-стрит, молодой человек, наконец, обрел дар речи.

– Может быть… э-э-э… может, вызвать вам такси, миссис Годвин?

– Очень любезно с вашей стороны, но я бы предпочла прогуляться. – Гленис пожала секретарю руку. – На вашем месте я бы не связывала свое будущее с Управлением Тайного фонда, – добавила она.

– Да?

– Ваш начальник рубит сук, на котором сидит, и когда упадет, то утащит с собой все управление. Такова мое мнение как эксперта. Развивайте другие связи. Будьте благоразумны и осторожны. Всего хорошего!

Гленис вышла на Уайтхолл-стрит, сделала несколько шагов по улице, вошла в здание Военного министерства и попросила дежурного передать сообщение мистеру Карберри – всего несколько строк, которые она тут же написала на одной из своих визиток. Покинув министерство, она спустилась к садам на набережной. День был ясный и солнечный, воздух искрился светом. Выбрав скамейку под статуей какого-то давно почившего государственного мужа, Гленис села полюбоваться рекой. Было время прилива. Вверх по Темзе деловито пыхтел буксир, тянувший за собой целый караван барж с углем.

– Что будем делать? – спросил деймон.

– О-о-о! Наслаждаться жизнью, как в старые добрые времена.

– Тогда мы были молоды и полны сил.

– Зато теперь мы хитрее.

– Медлительнее.

– Умнее.

– Уязвимее.

– Продолжим этот спор позже. Вон уже Мартин идет.

Мартин Карберри был постоянным заместителем министра военных дел и старым другом «Оукли-стрит». Гленис поднялась ему навстречу, и, следуя давней привычке, они двинулись прогулочным шагом вдоль набережной, чтобы поговорить на ходу.

– У меня мало времени, – сказал Карберри. – В двенадцать встреча с морским атташе из Московии. Что случилось?

– Нас закрывают. Я только что от Ньюмана. Оказалось, что мы антисовременны. Разумеется, мы справимся, но придется уйти в подполье. Однако мне нужно кое-что узнать прямо сейчас, и это срочно. Что замышляет этот новый Верховный совет в Женеве? До меня дошли слухи, что их президент через несколько дней приедет сюда.

– Судя по всему, так и есть. Поговаривают о неком меморандуме, посвященном смене курса. Что они замышляют? Ну, во-первых, они стягивают силы в Восточной Европе. Московит, с которым у меня встреча, как раз об этом и хочет поговорить, что совсем не удивительно. Дипломаты развили бурную деятельность в Леванте, в Персии и дальше к Востоку.

– Все это нам известно, однако, как ты и сам понимаешь, мы очень стеснены в средствах. Если бы ты держал пари, на какой следующий ход ты сделал бы ставку?

– На вторжение в Центральную Азию. Ходят слухи, что где-то там, в дикой и непроходимой пустыне, найден источник ценных химикатов, минералов или чего-то в этом роде, и Магистериум твердо намерен никого к нему не подпускать. Для них это вопрос стратегического значения. Кроме того, тут есть и серьезный коммерческий интерес – в первую очередь со стороны фармацевтических компаний. Но, честно говоря, все эти сведения довольно туманны. В отчетах слишком много отсылок на непроверенные источники, сплетни и всякие фантастические россказни. Мы же сейчас прежде всего заинтересованы в том, чтобы сохранить мир с Женевой. Нас пока не просили направить им на помощь гвардейскую бригаду или хотя бы списанную партию водометов, но если такая просьба поступит, ее тут же исполнят.

– Но не могут же они просто вторгнуться, куда захотят?! Как по-твоему, какой они найдут повод?

– Вот этим сейчас и занимаются дипломаты. Я слышал, на краю той самой пустыни есть… вернее, было какое-то научное заведение. Исследовательский институт или что-то в этом роде. Там работали ученые из разных стран, в том числе и наши, но им начали угрожать местные фанатики, и угроза оказалась нешуточной. Так что casus belli[19], судя по всему, будет заключаться в показном возмущении жестокостью, с которой тамошние бандиты или террористы напали на безобидных ученых. Магистериум выразит желание спасти несчастных и восстановить справедливость.

– А как обстоят дела в местной политике?

– Все сложно. Эта пустыня и кочующее озеро…

– Кочующее озеро?

– Оно называется Лобнор. На самом деле это довольно большая территория, покрытая солеными болотами и мелкими озерцами, но сейсмическая активность и перемены климата постоянно изменяют ландшафт, и границы тамошних государств то и дело переносят, исправляют и оспаривают. Некий царек претендует на власть над всей этой областью, но на самом деле он подданный Катайской империи. Пекин то натянет вожжи, то отпустит – в зависимости от того, как себя чувствует император. Но какое дело «Оукли-стрит» до всего этого?

– Там кое-что происходит, и нам нужно быть в курсе. Теперь, когда мы лишились официального статуса…

– Ах, вот, значит, как это теперь называется!

– Изобретение Ньюмана. Так или иначе, уж если нас решили расформировать, я хочу успеть сделать как можно больше, пока еще у меня есть такая возможность.

– Понятно. Но ведь у вас наверняка был запасной план как раз на такой случай? Вы же не могли не предвидеть этого.

– О да. В сущности, наша работа просто несколько осложнится. Но рано или поздно это правительство рухнет.

– Ты оптимистка, Гленис. Если мне понадобится с тобой связаться…

– Оставь записку у Изабель, – так звали пожилую даму, которая долго работала на «Оукли-стрит», пока артрит не вынудил ее наконец уйти в отставку. Теперь она держала в Сохо ресторан, которым агенты часто пользовались как неофициальным почтовым отделением.

– Отлично. Ну что ж, удачи!

Они пожали друг другу руки и попрощались.

Гленис шагала по набережной. Мимо неспешно плыл туристический катер с громкоговорителем, из которого неслись описания окрестных достопримечательностей. Солнечные блики сверкали на воде, на сводах моста Ватерлоо, на видневшемся вдалеке куполе собора Святого Павла. Карберри подтвердил многое из того, что Гленис и так подозревала. Под властью нового президента Магистериум сделает все, чтобы захватить и присвоить источник розового масла. Для этого он собирает целую армию и не остановится даже перед необходимостью перебросить ее на несколько тысяч миль. Любого, кто встанет у него на пути, он безжалостно растопчет.

– Фармацевтические компании, – произнесла она вслух.

– «Тюрингский поташ», – подхватил деймон.

– Наверняка.

– Это настоящий монстр.

– Ну, Малкольм знает, что делать, – сказала Годвин, и тот, кто знал ее недостаточно хорошо, услышал бы в ее голосе только безграничную уверенность.

* * *

– Мистер Шлезингер занят, – заявил привратник консульства Новой Дании в Смирне. – Сейчас он вас принять не может.

Малкольм знал порядки. Он достал из кармана мелкую купюру и взял с конторки скрепку.

– Вот моя карточка, – сказал он, прикрепляя купюру к визитке.

Та мгновенно исчезла в кармане привратника.

– Две минуты, сэр, – сказал тот и устремился вверх по лестнице.

Высокое здание консульства находилось на узкой улочке рядом со старинным базаром. Малкольм бывал тут уже дважды, но привратник сменился, да и во всей атмосфере квартала что-то неуловимо изменилось. Люди держались настороженно; от былых беспечности и благодушия не осталось и следа. Кафе по большей части пустовали.

Услышав на верхней площадке шаги, Малкольм повернулся, собираясь поздороваться с консулом, но Бад покачал головой, приложил палец к губам и спустился к нему. Сердечно пожав руку старому приятелю, Шлезингер кивнул на выход.

– Вы в опасности? – тихо спросил Малкольм, когда они уже немного отошли от консульства.

– Повсюду прослушка. Ну, как твои дела, Мал?

– У меня все хорошо, а вот на тебе лица нет! Что случилось?

– Нашу квартиру подожгли.

– О ужас! Анита цела?

– Успела выскочить. Но большая часть ее работы пропала… Честно говоря, почти ничего не осталось. Ты еще не нашел Лиру?

– А ты с ней виделся?

Шлезингер рассказал ему, как встретил Лиру в кафе и узнал ее по фотограмме.

– Анита помогла ей немного изменить внешность. Но… она ушла до поджога, и больше мы ее не видели. Я навел справки и выяснил, что она, судя по всему, заходила в кафе и читала какое-то письмо – должно быть, твое, я успел его передать, а потом пошла на вокзал и села в поезд, который шел на восток, но не в Алеппо. Поезд медленный, из тех, что ползут со всеми остановками. Насколько я понял, конечная у него в Селевкии, у самой границы. Вот и все, что удалось узнать.

– Она так и не нашла своего деймона?

– Нет. Она почему-то уверена, что он ушел в один из мертвых городов в окрестностях Алеппо. Но послушай, Малкольм, есть и другое дело. Очень срочное. Я сейчас познакомлю тебя с одним человеком. Его зовут Тед Картрайт. Считай, мы уже на месте.

Малкольм обратил внимание, что Бад незаметно осматривается, проверяя, нет ли за ними хвоста. Он тоже огляделся – кажется, все чисто. Шлезингер свернул в переулок, отпер обшарпанную зеленую дверь, вошел, впустил Малкольма и снова запер дверь на замок.

– Он совсем плох. Думаю, долго не протянет. Нам наверх.

Поднимаясь по лестнице следом за Шлезингером, Малкольм пытался вспомнить, кто же этот Тед Картрайт. Он уже слышал это имя… кто-то где-то произнес его со шведским акцентом, и еще была какая-то неразборчивая надпись карандашом на клочке бумаге… Ага, вот оно!

– Ташбулак? – спросил он. – Директор исследовательской станции?

– Именно. Он приехал вчера вечером. Уж и не знаю, каким чудом добрался. Тут безопасно, и мы смогли нанять медсестру и стенографистку. Но ты должен услышать все из первых рук. Ну, вот мы и пришли.

Еще одна дверь, еще один замок, и они вошли в маленькую, чисто прибранную квартирку. Молодая женщина в темно-синей форме мерила температуру изможденному мужчине, лежавшему под простыней на узкой кровати. Глаза его были закрыты, лоб – в каплях испарины, лицо обожжено солнцем. Деймон-дрозд, усталый, весь в пыли, сидел на валике в изголовье кровати. Аста прыгнула к птице и о чем-то с ней зашепталась.

– Ему не лучше? – тихо спросил Бад.

Медсестра покачала головой.

– Доктор Картрайт! – окликнул Малкольм.

Мужчина открыл налитые кровью глаза. Взгляд его метался, ни на чем не задерживаясь дольше, чем на секунду, и Малкольм усомнился, видит ли Картрайт вообще хоть что-нибудь.

Медсестра отложила термометр, сделала запись в карточке и, уступив Малкольму стул, отошла к столу, на котором были аккуратно расставлены коробочки с лекарствами и медицинскими инструментами. Малкольм сел и снова обратился к больному:

– Доктор Картрайт, я друг Люси Арнольд, вашей коллеги из Оксфорда. Меня зовут Малкольм Полстед. Вы меня слышите?

– Да, – раздался в ответ хриплый шепот. – Но почти ничего не вижу.

– Вы директор исследовательской станции в Ташбулаке?

– Бывший директор. Станция уничтожена. Пришлось бежать.

– Не могли бы вы рассказать мне о своих коллегах – докторе Штраусе и Родерике Хассале?

Картрайт глубоко вздохнул, застонал, снова набрал в легкие воздуха и дрожащим голосом спросил:

– Хассаль вернулся?

– Да, и привез записи. Бесценные записи! Они нам очень помогли. Что это за место, где они побывали? Это красное здание…

– Понятия не имею. Но оттуда привозили розы. Они решили отправиться в пустыню. Настояли, хоть я и сопротивлялся. Не нужно было их отпускать. Но они были в полном отчаянии… Как и все мы. И мне пришлось… А потом эти люди с гор… только я отправил Хассаля домой, как они… Симург…

Картрайт умолк, а Шлезингер, стоявший у Малкольм за спиной, шепотом спросил его:

– Что он сейчас сказал? Я не расслышал…

– Погодите минуту, я объясню… Доктор Картрайт! Вы меня еще слышите?

– Люди с гор… у них было современное оружие.

– Какое именно?

– Новейшие пулеметы. И пикапы. Все новое, и очень много.

– Кто их финансирует? Вам известно?

Картрайт попытался откашляться, но даже на это ему не хватало сил. Малкольм видел, что ему больно говорить, и с сочувствием сказал:

– Не спешите.

Он слышал, что Бад у него за спиной повернулся к медсестре и о чем-то ее спросил, но все его внимание было сосредоточено на Картрайте, который жестами просил помочь ему сесть. Малкольм обхватил его за плечи и приподнял. Картрайт сделал еще одну попытку откашляться, и все его тело, горячее и очень легкое, забилось в судорогах.

Малкольм повернулся, чтобы попросить Бада или медсестру принести еще одну подушку. И никого не увидел.

– Бад! – позвал он.

И только тут увидел, что тот лежит на полу без сознания, а его сова распласталась у него на груди. Медсестра исчезла. Осторожно опустив Картрайта на подушки, он метнулся к Баду и заметил рядом с ним на ковре шприц, а на столике – пустую ампулу.

Малкольм распахнул дверь и помчался к лестнице. Медсестра была уже на нижней площадке. Она оглянулась, подняла голову… и Малкольм увидел у нее в руке пистолет. Только сейчас он заметил, как она молода.

– Мал… – начала Аста, и тут грянул выстрел.

Малкольм почувствовал удар, но еще не понял, куда именно попала пуля. Ноги подкосились, он кубарем скатился по ступенькам, туда, где всего несколько секунд назад стояла медсестра. Оглушенный падением, не вполне понимая, что происходит, он приподнялся на локтях – и увидел, что она собирается сделать.

– Нет! Не надо! – выкрикнул он и подался к ней, хотя и понимал, что не успеет.

Медсестра стояла у входной двери, приставив пистолет себе под подбородок. Ее деймон-соловей верещал и бился в ужасе, но ясные глаза девушки были широко открыты и полны решимости. Она выстрелила. Дверь, стена, потолок – все вокруг покрылось кровью, ошметками мозга и костей.

Малкольм тяжело осел на пол. Его накрыло целой волной разных ощущений – он чувствовал запах еды, которую готовили тут вчера, видел солнечный свет и яркие пятна крови на грязно-зеленой двери, в ушах стоял звон после выстрела, откуда-то издалека слышался вой бродячих собак, прямо перед глазами была струйка крови, вытекшей из размозженной головы с последним ударом сердца, и в ушах звучал тихий голос Асты, шепчущей что-то ему на ухо…

И, конечно, боль. Она пришла не сразу – сначала один толчок, потом еще, и еще… Толчки участились, и, наконец, его правое бедро свело сильной и мучительной судорогой.

Малкольм нащупал рану, его пальцы были выпачканы кровью. Скоро станет еще больнее, но сейчас нужно позаботиться о Баде. Сможет ли он подняться обратно по лестнице? Не пытаясь встать, он пополз через площадку и вверх по ступенькам, подтягиваясь на руках и опираясь на левую ногу.

– Мал, не спеши, – слабым голосом предостерегла Аста. – Кровотечение очень сильное.

– Надо помочь Баду. Потом отдохну.

Добравшись до верхней площадки, он ухитрился встать и войти в комнату, где лежал Картрайт. Бад по-прежнему был без сознания, но дышал ровно. Малкольм повернулся к Картрайту и почувствовал, что больше не может стоять. Он опустился на край постели. Нога быстро немела.

– Помогите сесть, – прошептал Картрайт, и Малкольм приподнял его, на сей раз не без труда, и прислонил к изголовью. Коготки деймона-дрозда разжались, и птица без сил упала на плечо Картрайта.

– Медсестра… – начал Малкольм, но Картрайт покачал головой, расплатившись за это еще одним припадком кашля.

– Слишком поздно, – выговорил он. – Они и ей платили. Она давала мне наркотики. Заставляла говорить. А только что дала яд…

– Платили? Вы имеете в виду, те люди с гор? – удивился Малкольм.

– Нет, нет. Не они. Им тоже платили. Все это часть большого медицинского…

Новый приступ кашля закончился рвотой. Струйка желчи вытекла из губ Картрайта на подбородок. Малкольм вытер ее краем простыни и тихо, но настойчиво переспросил:

– Большого медицинского?..

– Т.П.

Малкольму это ни о чем не говорило.

– Т.П.? – повторил он.

– Фармаце… фонд… Т.П. Компания… Логотип на пикапах…

Глаза Картрайта закрылись. Его грудь тяжело вздымалась, в горле клокотало. Затем все тело напряглось, вытянулось как струна и обмякло. Он умер. Его деймон его распался на миллионы невидимых частиц и растаял в воздухе.

Малкольм почувствовал, что силы его покидают, а боль усиливается. Нужно было осмотреть рану; нужно было позаботиться о Шлезингере; нужно было отправить сообщение для «Оукли-стрит». И никогда еще он не испытывал такого всепоглощающего желания лечь и провалиться в сон.

– Аста, не позволяй мне уснуть, – велел он.

– Малкольм, это ты? – заплетающимся языком окликнул его Шлезингер.

– Бад! Как ты себя чувствуешь?

– Что случилось?

Сова Шлезингера, пошатываясь, расправляла крылья, а Бад пытался сесть на полу.

– Медсестра что-то тебе вколола. Картрайт умер, она травила его наркотиками.

– Черт возьми… Малкольм, у тебя кровь! Сиди так, не шевелись!

– Она тебе что-то вколола, пока я говорил с Картрайтом. Потом убежала, а я бросился за ней, как дурак. Она меня ранила, а потом застрелилась сама.

Бад держался за край постели. Что бы ему ни вкололи, действие препарата было коротким: Малкольм видел, что с каждой секундой взгляд его друга становится все более осмысленным. Бад смотрел на его пропитанную кровью штанину.

– Так, – сказал он. – Первым делом надо вывести тебя отсюда и показать врачу. Придется через черный ход… и дальше, через базар. Идти сможешь?

– Только медленно. Нога не гнется. Но с твоей помощью дойду.

Бад поднялся и потряс головой, собираясь с мыслями.

– Тогда идем… – начал он и осекся: – А, нет, погоди! Надо спрятать рану.

Он открыл шкаф, достал длинный плащ и помог Малкольму надеть его.

– Как только будешь готов, можем выходить, – сказал он.

Несколько часов спустя, когда врач, которому Бад доверял, осмотрел и перевязал рану Малкольма, они пили чай в консульстве, где Бад и Анита поселились, пока их квартиру ремонтировали после пожара.

– Что сказал врач? – спросила Анита.

– Бедренная кость задета, но не сломана. Могло быть гораздо хуже.

– Болит?

– Ужасно. Но он дал мне обезболивающие. Ну, расскажи мне теперь о Лире.

– Боюсь, ты ее не узнаешь. У нее теперь короткие темные волосы и очки.

Малкольм попытался представить себе темноволосую девушку в очках, но ничего не вышло.

– Возможно ли, что кто-то проследил за ней до вашей квартиры? – спросил он.

– Хочешь сказать, именно поэтому нас подожгли? – уточнил Бад. – Потому что думали, что она у нас? Сомневаюсь. Во-первых, когда мы вышли из кафе, хвоста за нами не было. Во-вторых, они и так знают, где я живу, это не секрет. Здешние агентства не трогают друг друга, тайная служба только следит, и все. Поджог – это на местных не похоже. Я беспокоюсь за Лиру. После того, как она села на поезд до Селевкии…

– Она не сказала, зачем вообще туда поехала?

– Ну, у нее была одна странная идея… Из тех, о которых обычно не рассказывают, чтобы люди не подумали, что ты чокнутый. Но она говорила об этом так, что я невольно подумал… Короче говоря, в пустыне между Алеппо и Селевкией разбросаны десятки, если не сотни, пустых городов и деревень. Мертвые города, так их называют. Там и правда ничего не осталось – только камни, ящерицы да змеи. Но в одном из этих мертвых городов… говорят, что там живут деймоны. Одни, без людей. Впервые Лира услышала об этом еще в Англии от какого-то старика, который живет на лодке. А потом познакомилась в Смирне с некой княжной Кантакузино, которая подтвердила эти слухи. Лира наслушалась сказок и решила отправиться туда, поискать там своего деймона.

– Так ты считаешь, что это выдумки?

Шлезингер отхлебнул чаю.

– Ну, честно говоря, не знаю. Но эта княжна – интересная женщина. Ее имя связано с большим скандалом. Если она решит написать мемуары, это будет бестселлер. Эту княжну, как и Лиру, бросил деймон. И если Лире удастся добраться до Селевкии…

– Что значит «удастся добраться»? – перебил Малкольм.

– Сейчас трудные времена, Мал. Видел, какие толпы беженцев едут с Востока? Турки объявили мобилизацию в ответ на беспорядки. Все ждут беды, и я тоже. А теперь представь себе молодую женщину, которая едет в противоположную сторону – в самую гущу заварухи! Ну так вот, если она все же доедет до Селевкии, проблемы не кончатся. Нужно будет найти способ добраться до этого Синего отеля. Как ты поступишь, когда отыщешь ее?

– Отправимся дальше вдвоем. Нам нужно попасть туда, где разводят эти розы.

– По заданию «Оукли-стрит»?

– Разумеется.

– Не надо делать вид, будто дело только в этом, – сказала Анита. – Ты в нее влюблен.

Малкольм почувствовал, как огромная тяжесть легла ему на сердце. Должно быть, это отразилось на его лице, потому что Анита поспешно добавила:

– О, прости! Забудь. Я ничего не говорила, это не мое дело.

– Когда-нибудь я тоже напишу мемуары. Но послушайте: перед смертью Картрайт сказал нечто важное о людях с гор, напавших на исследовательскую станцию. Он заявил, что их финансировало некое «Т.П.» Что это может быть, как по-вашему?

Бад присвистнул.

– «Тюрингский петролеум», – произнес он. – Страшные люди.

– Поташ, – поправила Анита, – а не «петролеум».

– А, да, поташ. Анита написала о них статью.

– И ее не напечатали, – подхватила Анита. – Редактор побоялся. Это очень старая компания, они не одно столетие добывали поташ в Тюрингии. Снабжали компании, производившие удобрения, взрывчатку и всякие химикаты. Но лет двадцать назад «Т.П.» решил сам заняться производством, это было выгодно. Фармацевтическая продукция и оружие – основные их направления. Они разрослись до невероятных размеров! Поначалу они плевать хотели на общественное мнение, но потом поняли, что рынок так не работает, и теперь осваивают новые методы. Они чудовищно разбогатели на трептизаме – это такое обезболивающее, и всю прибыль вложили в исследования. Да, и еще: это частная компания. Никаких акционеров, претендующих на дивиденды. На них работают лучшие ученые. Эй, что ты там ищешь?

Малкольм неуклюже пошарил в кармане и достал пузырек с таблетками.

– «Трептизам», – прочитал он вслух.

– Вот именно. Заметь, что в названии всего, что они производят, есть буквы «Т» и «П». Картрайт сказал, что они финансируют террористов? Тех самых людей с гор?

– Он сказал, что эти инициалы были на пикапах, в которых они приехали.

– Значит, «Т.П.» хочет наложить лапу на розы!

– Это многое объясняет. Анита, а нельзя ли почитать ту твою статью? Хотелось бы узнать предысторию.

Та покачала головой.

– Почти все мои бумаги сгорели вместе с квартирой, – сказала она. – Столько работы, и все впустую!

– Так, может, вас из-за этого и подожгли?

Анита посмотрела на Бада, и тот неохотно кивнул:

– Одна из причин…

– Очень вам сочувствую, – сказал Малкольм. – Но мне, пожалуй, пора. Нужно догнать Лиру.

– Я посоветовал ей найти в Алеппо человека по имени Мустафа Бей. Он купец, знает там всех и вся. Если она туда доберется, то, скорее всего, пойдет прямо к нему. На всякий случай говорю и тебе: найти его можно в кафе «Марлетто».

Бад купил Малкольму одежду вместо той, что испачкалась в крови, и трость, чтобы опираться на нее при ходьбе, и проводил на вокзал, где Малкольм собирался сесть на экспресс до Алеппо.

– Что будет с тем убежищем, где вы держали Картрайта? – спросил Малкольм.

– Туда уже сбежалась полиция. Кто-то сообщил, что слышал выстрелы. Мы с тобой вовремя убрались. Теперь эта квартира для нас потеряна. Я включу это в отчет для «Оукли-стрит».

– Спасибо, Бад! Я очень тебе обязан.

– Передавай привет Лире, если…

– Передам.

Когда подъезд отошел от станции, Малкольм устроился в купе с кондиционером, постаравшись найти положение, в котором нога болела бы поменьше, и достал из рюкзака потрепанную книжку. Может, «Джахан и Рухсана» помогут отвлечься от боли.

В поэме говорилось о двух влюбленных, пытавшихся расстроить козни чародея Кураша – дяди Рухсаны – и завладеть садом драгоценных роз. Главная линия то и дело прерывалась вставными эпизодами, в которых автор описывал разных фантастических существ и сплетал причудливые обстоятельства. Так, Джахану пришлось оседлать крылатого коня и отправиться на луну, чтобы спасти Рухсану, захваченную в плен Царицей Ночи. В другом эпизоде Рухсана использовала запретный амулет, чтобы избавиться от огненного чудовища по имени Развани. И каждое такое приключение обрастало бесчисленными деталями и новыми удивительными поворотами. Казалось, сюжет так и будет ветвиться до бесконечности. Малкольм едва находил в себе силы читать дальше, но недостатки поэмы искупались, на его взгляд, восторженными описаниями розового сада и природы в целом, а еще – тех чувственных наслаждений, которые открывались счастливцу, достигшему этого сада.

– Или это что-то значит, – сказал Малкольм Асте, – или не значит ничего.

– Скорее всего, значит.

В купе они были одни. До следующей станции оставалось еще не меньше часа.

– Почему?

– Потому что Хассаль не стал бы таскать с собой эту книжку, если бы все это ничего не значило.

– Сначала нужно понять, что он был за человек. И почему так ценил эту поэму.

– Может, не столько поэму, сколько саму эту книгу. Это издание. Или даже этот конкретный экземпляр.

– Книга – ключ к шифру?

– Что-то вроде того.

Если у двух человек есть по экземпляру одной и той же книги, они могут посылать друг другу шифрованные сообщения, находя в книге нужное слово и переводя его в числовой код: номер страницы, номер строки, номер слова в строке. И если никто больше не знает, какую книгу они используют, взломать такой шифр почти невозможно. Или же шифрованное послание может содержаться в самой книге. Нужные буквы или слова выделены каким-то образом – например, крохотными карандашными пометками. Но этот метод небезупречен: если книга попадет в руки врагу, тот без труда сможет прочитать сообщение. Малкольм потратил некоторое время на поиск подобных пометок; несколько раз он уже думал, что нашел кое-что, но затем убеждался, что это всего лишь изъян дешевой бумаги.

– Деламар – дядя Лиры, – сказала вдруг Аста.

– И что?

«Иногда он так медленно соображает!» – подумала Аста, а вслух произнесла:

– Кураш – дядя Рухсаны. Он пытается захватить розовый сад.

– О! Понятно. Но кто тогда Джахан?

– Ох, Мал! Ну, в самом деле, хватит уже!

– Они любят друг друга.

– Тут не детали важны, а сама ситуация.

– Это просто совпадение.

– Ну, если хочешь так думать, кто я такая, чтобы тебе мешать? – проворчала Аста. – Но мне казалось, ты хочешь понять, важна эта книга или нет.

– Я и так знаю, что она важна, и лишь хочу понять почему. Я ищу действительно вескую причину. Одного или двух случайных совпадений тут недостаточно.

– Одного или двух. Но когда совпадений становится слишком много…

– По-моему, ты споришь просто из вредности.

– Кто-то же должен! Иначе ты вообще перестанешь сомневаться в том, что говоришь. Поверишь в свою непогрешимость.

– А я-то думал, это ты у нас легковерная.

Они часто разговаривали в таком духе. Малкольм утверждал одно, Аста – другое; потом внезапно, без предупреждения, оба меняли сторону и принимались отстаивать точку зрения, которой только что придерживался другой. И мало-помалу в споре рождалась истина – или, по крайней мере, такая позиция, которая устраивала обоих.

– Место, которое она ищет, – сказала Аста. – Этот мертвый город… Почему ты думаешь, что там живут деймоны? Нет ли чего-то подобного в этой поэме?

– А ведь и правда! У Рухсаны украли тень, и она отправляется в страну заргулов, чтобы вернуть ее.

– Кто такие заргулы?

– Чудовища, пожиратели теней.

– А ей удалось вернуть свою тень?

– Да, но пришлось кое-чем пожертвовать…

Оба помолчали.

– И еще мне кажется… – начал Малкольм.

– Что?

– В одном месте Рухсану берет в плен волшебница Шахзада, Царица Ночи, но Джахан спасает ее…

– Так-так?

– Чтобы перехитрить волшебницу, он завязывает ее шелковый платок сложным узлом. Пока та пытается развязать его, Джахан и Рухсана убегают.

Он замолчал, но Аста уже поняла:

– О, надо же! Прямо как с той феей на Темзе и шкатулкой, которую она не могла открыть!

– Да, прямо как с Дианией. Тот же самый трюк.

– Мал, это и правда…

– Очень похоже, да. Не могу отрицать.

– Но что это значит? Что значит, когда появляются такие совпадения? Может, все зависит от характера, от склада ума? Кто-то скажет, что это важно, а кто-то не придаст значения или вообще не поверит.

– Тогда это точно не имело бы смысла, – возразил Малкольм. – Правда – всегда правда, веришь ты в нее или нет.

– Но можно не захотеть ее видеть. Слушай, может, нам с тобой надо просто решиться? Выбрать позицию и придерживаться ее, что бы ни случилось. Чем заканчивается поэма?

– Они нашли сад, победили злого волшебника и поженились.

– И жили долго и счастливо… Ну так что, Мал? Что мы с тобой решим? Поверим или нет? Будем считать, что все это не просто так и действительно что-то значит? А, кстати, вот еще вопрос… что значит «значит»?

– Ну, это просто, – усмехнулся Малкольм. – Значение чего-то – это его связь с чем-то еще. В этом конкретном случае – с нами.

Поезд замедлил ход, подъезжая к какому-то приморскому городку.

– Мне казалось, здесь не должно быть остановки, – заметила Аста.

– Не должно. Наверное, поезд переходит на другую ветку или еще что-нибудь в этом роде.

Но он ошибался. Поезд пополз еще медленнее и затормозил у платформы. В угасающем свете дня Малкольм и Аста разглядели десятка полтора человек, собравшихся вокруг помоста, с которого кто-то обращался к ним с речью или торжественно прощался перед отъездом. Затем оратор – мужчина в темном костюме и рубашке с воротником-стойкой – сошел с помоста и принялся пожимать руки и обниматься со слушателями. Очевидно, это была важная персона, раз железнодорожная компания изменила ради него расписание. Носильщик между тем подхватил два чемодана и понес их в поезд.

Малкольм попытался переменить позу, чтобы нога не затекала, но двигаться было больно. Он даже привстать не смог.

– Лучше ляг, – посоветовала Аста.

Поезд снова начал набирать ход, и Малкольма вдруг охватило смирение – накрыло его с головой, словно облако снега. Силы покидали его, тело отказывалось повиноваться, и он как будто вернулся на двадцать лет назад, в тот ужасный затопленный мавзолей, где ему пришлось дойти до последней черты, чтобы спасти Элис от Джерарда Бонневиля… Да, Элис… Уж она бы знала, что сейчас делать. Он прошептал ее имя. Аста услышала и попыталась ответить, но и она слишком ослабла от боли. Остатки сознания покинули Малкольма, и Аста вместе с ним провалилась в забытье. Когда в купе заглянул контролер, она лежала без чувств на груди Малкольма, а на полу уже образовалась лужица крови.

Глава 30. Норман и Барри

Элис Лонсдейл разбирала белье – наволочки и простыни, которые еще можно заштопать, в одну сторону, те, которым уже не поможешь, – порвать на тряпки и в другую.

В комнату вошел мистер Коусон, стюард.

– Элис, – сказал он. – Магистр хочет тебя видеть.

Выглядел он очень серьезно… Хотя вообще-то он так выглядел всегда.

– Чего ему от меня надо?

– Он хочет видеть всех. «Коллоквиум» для слуг, надо полагать.

Коллоквиумом назывались ежегодные встречи студента с его тьютором, во время которых оценивались академические успехи первого.

– А ты к нему уже ходил? – Элис повесила фартук на крючок.

– Еще нет. Слышно что-нибудь от юной Лиры?

– Нет, и позволю себе заметить, я просто места не нахожу.

– Как сквозь землю провалилась… Магистр сейчас у казначея, в его кабинете ремонт.

Элис не особенно волновала встреча с магистром. Она и так ни в грош его не ставила, а с тех пор, как он решил выселить Лиру из прежних комнат, не чувствовала к нему ничего, кроме отвращения. Элис хорошо выполняла свою работу, за долгие годы круг ее обязанностей настолько расширился, что, по мнению казначея, стюарда, да и старого магистра тоже, только от нее теперь зависело гладкое течение жизни колледжа. Два или три других колледжа, глядя на это, тоже решились на революционный шаг и завели домоправительниц, нарушив вековую оксфордскую традицию нанимать старших слуг исключительно мужского пола.

Если у доктора Хаммонда и появился повод встретиться с ней лично, к работе это определенно не имело отношения. Даже если бы возникли какие-то претензии, разбиралось бы с ними внутреннее казначейство, а не магистр. Так что все это было очень интересно…

Элис постучала к Джанет, секретарше казначея, и вошла. Белка, деймон Джанет, тут же кинулся здороваться с Беном, но по коже Элис почему-то пробежал холодок. С чего бы это? Секретарша, маленькая приятная женщина лет тридцати, была явно не в своей тарелке и тревожно посматривала на дверь кабинета, где заседало начальство. Да еще и палец к губам приложила!

Элис подошла ближе.

– В чем дело? – негромко спросила она.

– Там у него двое из ДСК. Он не сказал откуда, но по ним видно.

– Кого-то еще вызывал?

– Нет.

– Я думала, он всех вызывает.

– Нет, только тебя. Просто велел сказать мистеру Коусону, что всех. Элис, пожалуйста, будь…

Дверь кабинета распахнулась. На пороге, приветливо улыбаясь, появился магистр.

– Миссис Лонсдейл, – сказал он. – Очень признателен, что вы к нам заглянули. Джанет, можно нам кофе?

– Разумеется, сэр.

Джанет явно нервничала больше Элис.

– Прошу, входите, – продолжал доктор Хаммонд. – Надеюсь, я не отвлек вас от работы? Подумал, что нам не мешало бы поболтать.

Он придержал дверь, пропуская Элис. В кабинете, как и сказала Джанет, оказалось двое посетителей. Оба сидели, и ни один не улыбнулся, не встал и не протянул руки. Элис умела, когда надо, выдать луч (так она сама его называла) абсолютной холодности, и сейчас сделала именно это. Двое не шелохнулись и не изменились в лице, но луч явно достиг цели.

Она уселась в третье кресло перед столом – между двумя незнакомцами. Элис была худа, некрасива (ни миловидной, ни привлекательной в привычном смысле слова ее никто бы не назвал), но могла двигаться с удивительным изяществом и испускать мощное сексуальное притяжение. Малкольм хорошо это знал. Сейчас она проделала этот трюк, чтобы сбить этих двоих с толку. Магистр прошел за стол казначея и сел, отпустив какое-то замечание о погоде. Элис пока не произнесла ни слова.

– Миссис Лонсдейл, – начал Хаммонд, усевшись поудобнее, – эти джентльмены из правительственного агентства, которое занимается вопросами безопасности. У них к вам несколько вопросов, и я решил, что для всего колледжа будет лучше, если вы поговорите приватно, в моем присутствии. Надеюсь, вы не возражаете?

– Мистер Коусон сказал, что вы желаете видеть всех слуг. Что это наши внутренние, можно сказать, домашние дела. Об этих двух полисменах он, очевидно, понятия не имел.

– Они не из полиции, миссис Лонсдейл. Скорее, должностные лица. И, как я уже говорил, я решил сохранить эту встречу в тайне.

– На случай, если я откажусь?

– О, я уверен, что вы прекрасно понимаете ваш гражданский долг, миссис Лонсдейл! Мистер Мэнтон, не желаете ли начать?

Мужчина постарше сидел слева от Элис. Ей хватило мимолетного взгляда на него: кроткая благообразная физиономия, аккуратный серый костюм, полосатый галстук… Фигура человека, чрезмерно увлекающегося поднятием тяжестей. Деймон-волк.

– Миссис Лонсдейл, меня зовут капитан Мэнтон, – начал он. – Я…

– И вовсе нет, – отрезала она. – Капитан – это не имя. Это звание. Капитан чего? С виду вы из тайной полиции. Вы оттуда?

Обращаясь к нему, она смотрела на магистра. Тот ответил ей совершенно пустым взглядом.

– В этой стране тайной полиции нет, миссис Лонсдейл. Капитан – это мое звание, как вы совершенно верно заметили. Я офицер регулярной армии, прикомандированный к ведомству безопасности. Это мой коллега, сержант Топхам. Нас интересует молодая женщина, с которой вы знакомы, мисс Лира Белаква.

– Ее фамилия не Белаква.

– Мы знаем, что она пользуется прозвищем Сирин. Но с юридической точки зрения это не фамилия. Где она, миссис Лонсдейл?

– Идите к черту, – спокойно отвечала Элис.

Она все еще не отрывала взгляда от застывшего лица магистра. Но на его щеках, кажется, начал проступать легкий румянец.

– Подобное отношение вам не поможет, – отозвался Мэнтон. – Здесь, в неформальной обстановке это просто дурные манеры. Но вынужден вас предупредить…

Открылась дверь, и вошла Джанет с подносом.

– Благодарю, Джанет, – сказал магистр. – Будьте любезны, поставьте на стол.

Та невольно взглянула на Элис, которая не сводила глаз с Хаммонда.

На лбу у того появилась небольшая складка.

– Просто оставьте поднос, – повторил он.

– Я все еще жду, – заявила Элис. – Кто-то собирался о чем-то меня предупредить.

Джанет поставила поднос, руки у нее тряслись. Почти на цыпочках она скользнула к двери и вышла. Хаммонд принялся разливать кофе.

– Это не слишком умно, миссис Лонсдейл, – пожурил ее Мэнтон.

– А я думаю, что как раз наоборот.

– Вы подвергаете подругу опасности.

– Ума не приложу, с чего вы взяли. А я сама что, тоже в опасности?

Магистр протянул одну чашку Мэнтону, вторую – его спутнику.

– Полагаю, всем нам будет очень полезно, миссис Лонсдейл, – заметил он, – если вы просто ответите на заданные вопросы.

– Элис… Вы разрешите звать вас Элис? – подхватил Мэнтон.

– Нет.

– Очень хорошо. Итак, миссис Лонсдейл. Нас очень беспокоит благополучие молодой женщины, молодой леди… которая находилась на вашем попечении в Иордан-колледже. Лиры Белаквы.

Ее имя он произнес очень твердо. Элис ничего не ответила. Хаммонд глядел на нее, прищурившись.

– Где она? – вмешался второй человек, Топхам.

Это были его первые слова за все время.

– Не знаю, – сказала Элис.

– Вы с ней поддерживаете связь?

– Нет.

– Вам известно, куда она направлялась?

– Нет.

– Когда вы ее последний раз видели?

– Может, с месяц назад. Не знаю. Вы же из ДСК, верно?

– Это не имеет никакого…

– Бьюсь об заклад, что оттуда. Спрашиваю, потому что ваши бандиты побывали здесь, в этом самом колледже, у нее в комнате, в тот день, когда я в последний раз ее видела. Проникли без спросу туда, где по определению должно быть безопасно. Все там перевернули. Стало быть, у вас должны быть об этом записи. Вот тогда-то я и знала последний раз, где она находится. Насколько я понимаю, ваши люди вполне могли ее тогда схватить, и сейчас она сидит в каком-нибудь из ваших же грязных застенков. Вы туда заглядывали?

Она продолжала смотреть на Хаммонда. Румянец покинул его щеки, уступив место бледности.

– Я уверен, что вы знаете больше, чем говорите, миссис Лонсдейл, – заметил Мэнтон.

– О, стало быть, вы уверены? И что, это стало правдой, оттого что вы уверены?

– Я с вами не в игры играю, миссис Лонсдейл. Я вправе задавать вопросы, и если вы не будете отвечать, я вас арестую.

– Я полагала, места вроде Иордан-колледжа защищены от подобных хулиганских вторжений. Я ошибалась, мистер Хаммонд?

– Раньше существовало такое понятие как неприкосновенность для ученых, – сказал тот, – но оно давно уже устарело. В любом случае защита полагалась только ученым. Слуги колледжа обязаны отвечать на вопросы – и внутри колледжа, и за его стенами. И я настоятельно советую вам отвечать, миссис Лонсдейл.

– Почему это?

– Если вы станете сотрудничать с этими джентльменами, колледж позаботится, чтобы у вас была юридическая защита. Если же вы будете грубы и враждебно настроены, я ничем не смогу вам помочь.

– Грубая враждебность… мне нравится, как это звучит!

– Спрашиваю еще раз, миссис Лонсдейл, – снова вмешался Мэнтон. – Где сейчас Лира Белаква?

– Понятия не имею. Путешествует.

– Куда она направляется?

– Не знаю. Она мне не докладывала.

– Я вам не верю. Вы с этой молодой женщиной близкие подруги. Насколько мне известно, вы знаете ее всю жизнь. И я не верю, что она исчезла ни с того ни с сего, не сказав вам ни слова о том, куда едет.

– Ни с того ни с сего, значит? Она ушла, потому что ее преследовали ваши люди! Она испугалась, и я ее за это винить не могу. Когда-то в этой стране еще была справедливость – не уверена, что вы помните эти времена, доктор Хаммонд. Вы, вероятно, тогда были в другом месте. Но я помню, чтобы кого-то арестовать, вы должны были иметь причину, а – как вы там выразились? – грубая враждебность достаточным основанием для этого не была.

– Проблема не в этом, – возразил Мэнтон. – Можете сколько угодно грубить, мне до этого дела нет. Нас это не волнует, поверьте. Если я вас и арестую, то не из-за ваших эмоциональных реакций, а из-за отказа отвечать на вопросы. И потому спрашиваю снова…

– Я вообще-то ответила. Сказала, что не знаю, где находится эта девушка.

– А я вам не поверил. Думаю, вы все знаете, и я, черт возьми, сделаю так, чтобы вы мне сказали.

– И что же вы собираетесь, черт возьми, сделать? Посадите меня под замок? Будете пытать? Что?

Мэнтон расхохотался. Ответил Топхам.

– Не знаю, какой дичи вы начитались, но мы людей не пытаем.

– Это правда? – Элис снова воззрилась на Хаммонда.

– Конечно. Пытки запрещены английскими законами.

Прежде чем кто-нибудь из присутствующих успел отреагировать, Элис встала и быстро прошла к двери. Бен, обычно сдержанный и даже ленивый, прекрасно умел и напугать: он оскалился и щелкнул зубами на деймонов обоих гостей. Те замешкались, Элис распахнула дверь и вышла из кабинета.

Джанет испуганно уставилась на нее из-за стола. Казначей, мистер Стрингер, тоже был тут и возился с какими-то письмами. Элис успела сказать:

– Джанет… мистер Стрингер… будьте свидетелями… – прежде чем Топхам догнал ее и схватил за руку.

– Элис, что… – начала секретарша.

Казначей изумленно смотрел на нее, его деймон перепархивал с одного его плеча другое. Мгновение спустя Элис размахнулась и влепила Топхаму крепкую пощечину. Джанет ахнула. Бен и два чужих деймона набросились друг на друга, рычали и кусались. Топхам развернул Элис и заломил ей руку за спину.

– Скажите людям! – крикнула она. – Всему колледжу скажите! Всем на улице! Меня арестовали за…

– Довольно! – рявкнул Мэнтон, выходя к ним и хватая Элис за вторую руку, несмотря на ее отчаянное сопротивление.

– Вот как теперь в колледже обстоят дела, – Элис кивнула в сторону Хаммонда, – при этом человеке. Вот что он допускает. Вот как он хочет…

– Элис Лонсдейл! – взревел Мэнтон, перекрывая ее вопли. – Вы арестованы за то, что мешали офицеру исполнять служебный долг…

– Они Лиру ищут! – выкрикнула Элис. – Вот кто им на самом деле нужен! Скажите всем…

Щелкнул замок, твердый металлический край врезался в запястья. Ее заковали в наручники. С железом драться бесполезно, и Элис утихла.

– Доктор Хаммонд, я протестую… – обратился казначей к выходящему из кабинета магистру.

Топхам тем временем взял Бена на цепь, прикрепленную к длинной и крепкой дубинке, обитой кожей. Какое унижение для деймона! Он стал драться, рыча, скалясь и щелкая зубами, но дело свое Топхам явно знал – действовал умело, привычно и безжалостно. Бену пришлось подчиниться. Правда, если Топхам рискнет снять цепь, мало ему не покажется, в этом Элис не сомневалась.

– Раймонд, все это очень печально, – обратился магистр к казначею. – Прошу у вас прощения. Я глубоко ошибался, когда думал, что все можно решить тактично и мягко.

– Но зачем же применять силу? Это неслыханно! Миссис Лонсдейл – член нашего штата, она при колледже уже много лет!

– Это не просто полиция, мистер Стрингер, – встряла Элис. – Это…

– Вывести ее вон! – распорядился Мэнтон.

Топхам потащил ее, но она уперлась.

– Скажите всем! – прокричала она. – Всем, кого знаете! Джанет, скажите Норману и Барри…

Топхам так ее дернул, что она потеряла равновесие и упала на пол. Бен бесновался на цепи, клацая зубами в дюйме от горла Мэнтона.

– Раймонд, ко мне, на минуточку… – распорядился Хаммонд.

Это было последнее, что услышала от него Элис. Магистр обнял казначея за плечи и увел в кабинет. А последним, что она увидела, было перекошенное от ужаса лицо Джанет. Потом ее ужалила в плечо игла, и она потеряла сознание.

* * *

Вечером, едва освободившись от служебных обязанностей, секретарша Джанет вскочила на велосипед и помчалась по Вудсток-роуд к повороту на Уолверкот. Аксель, ее деймон-белка, сидел в корзине на руле, замерзший и напуганный.

Джанет не раз бывала в «Форели» вместе с Элис и другими друзьями. Что значили ее последние слова, Джанет поняла сразу же: Норманом и Барри звали двух павлинов, живших при пабе. Первые Норман и Барри утонули во время великого наводнения, но их наследники носили те же имена – миссис Полстед решила, что это сэкономит кучу времени.

Джанет промчалась через Уолверкот и дальше, в Годстоу, изо всех сил крутя педали. В сад «Форели» она влетела изрядно запыхавшись.

– У тебя прическа в беспорядке, – заметил Аксель.

– Ох, ради бога! Прекрати ворчать.

Она пригладила волосы и вошла в паб. Час был ранний, и в баре сидела всего пара человек, болтая о чем-то у огня. Миссис Полстед вытирала стаканы и приветливо улыбнулась ей.

– Нечасто ты к нам заглядываешь в последнее время, – сказала она. – Свободный вечер?

– Мне надо сказать вам что-то очень срочное, – едва слышно выдохнула Джанет.

Посетители у камина не обратили на нее внимания.

– Идем в зал на террасе, – кивнула миссис Полстед и сама двинулась вперед.

Их деймоны, белка и барсук, шли за ними.

Как только дверь за ними захлопнулась, Джанет выпалила:

– Элис Лонсдейл! Ее арестовали!

– Что?!

Джанет все рассказала.

– Когда ее уводили, она крикнула: «Скажи Норману и Барри!» – и, ясное дело, она не павлинов имела в виду, а вас с Реджем. Ох, я не знаю, что делать… Все так ужасно.

– Ты думаешь, это ДСК?

– Да, никаких сомнений.

– И магистр ничего не сделал, чтобы их остановить?

– Да он на их стороне! Он им помогал! Но теперь уже весь колледж знает про Элис, и все просто в бешенстве. Как в тот раз, когда Лиру выселили, а потом она исчезла. Но тут же все равно ничего нельзя сделать, да? Никаких законов он не нарушил… но бедная Элис! Правда, она от души врезала одному из этих…

– Представляю себе! Нашей Элис под горячую руку лучше не попадаться. А казначей? Что он сказал?

– Когда после разговора с магистром он вышел из кабинета… Ох, не знаю даже, как сказать… В общем, он был раздавлен. Сам не свой. Иордан теперь превратился в жуткое место! – в отчаянии воскликнула Джанет.

– Там давно пора устроить большую уборку, – кивнула Бренда. – Поедешь со мной?

– Куда?

– В Иерихон.

* * *

Джанет и Бренда вскочили на велосипеды и покатили вдоль канала, мимо Порт-Медоу, к верфи, через пешеходный мостик и дальше по Уолтон-Уэлл-роуд до Иерихона.

Бренда знала Ханну Релф почти с тех же давних времен, что и ее сын, и понимала, что та захочет узнать о случившемся как можно скорее. У миссис Полстед были свои соображения о том, что за секреты объединяют Малкольма и Ханну, хотя она никогда их об этом не спрашивала. Ханна знает нужных людей, она найдет, с кем поговорить, кого предупредить… кто сможет помочь.

Она свернули на Крэнем-стрит и остановились как вкопанные. У дома Ханны стоял антарный фургон, какой-то мужчина грузил в него картонные коробки. Пока они смотрели, он успел совершить две ходки в дом и каждый раз выходил с кучей коробок и папок.

– Это один из тех, что приходили сегодня утром, – в испуге прошептала Джанет.

Женщины пешком дошли до коттеджа, ведя велосипеды за руль. В третий раз вынырнув из дверей с грузом, Топхам обернулся и увидел их. Наградив их свирепым взглядом, он запер фургон, но ничего не сказал и снова скрылся в доме.

– Пошли, – скомандовала Бренда.

– Куда? Что мы будем делать? – всполошилась Джанет.

– Навестим Ханну. Совершенно обычное дело.

Миссис Полстед решительно вошла в калитку и прислонила велосипед к низенькой садовой стене. Ее деймон-барсук, широкомордый и тяжелый, встал у ее ног. Бренда позвонила. Джанет с опаской выглядывала из-за ее спины.

Изнутри доносились голоса: в основном мужские, но голос Ханны они тоже слышали. Мужчины говорили на повышенных тонах, Ханна – как обычно. Бренда позвонила еще раз и посмотрела на Джанет, а та посмотрела на нее. Бренда была крепкой дамой лет пятидесяти, в твидовом пальто, которое было ей маловато. Лицо ее было спокойным и решительным. Сейчас она была очень похожа на Малкольма, которым Джанет уже давно и молча восхищалась.

Дверь отворилась, и на пороге появился еще один человек, который, видимо, всем тут командовал.

– Да? – холодно спросил он.

– Вы кто такой? – в ответ спросила она. – Мы пришли к моей подруге, Ханне. Вы что, для нее работу по дому делаете?

– Она сейчас занята. Приходите в другой раз.

– Вот еще. Она нас ждет и примет. Ханна! – громко позвала она. – Это Бренда. Я войду?

– Бренда! – раздавшийся в ответ голос звучал напряженно, а потом вдруг оборвался.

– Что тут происходит? – требовательно спросила миссис Полстед капитана.

– Вас это не касается. Мадам Релф помогает нам с важным расследованием. Я вынужден попросить…

– Мадам Релф! – презрительно обронила Бренда. – С дороги! Вы невежа и грубиян! Ханна, мы идем!

Не успела волчица-деймон капитана даже оскалиться, как ее передняя лапа очутилась в челюстях у барсука, который оттер ее в сторону. Сам капитан попытался вытолкнуть Бренду из коридора руками, но та как следует размахнулась и врезала ему кулаком сбоку по черепу. Он пошатнулся и чуть не упал.

– Топхам! – закричал он, но Бренда уже входила в гостиную. Ханна сидела, но очень неудобно – второй незнакомец в этот самый момент заламывал ей руку за спину.

– Какого дьявола вы тут делаете? – рявкнула Бренда.

Сзади послышалась возня, и Джанет воскликнула:

– Не смейте меня трогать!

– Бренда… осторожнее… – выдохнула Ханна и поморщилась, потому что руку заломили еще сильнее.

– Немедленно отпусти ее! – скомандовала миссис Полстед. – Руки убрать, шаг назад и вон отсюда. Пошел!

Вместо того чтобы выполнить полученные инструкции, Топхам продолжил выкручивать руку Ханны, и та охнула от боли.

Тут в спину Бренды будто врезалось пушечное ядро, она буквально влетела в комнату и повалилась на кресло, в котором сидела Ханна. Сверху на нее шлепнулась Джанет – Мэнтон стряхнул ее с себя и пихнул следом, – и все три женщины отлетели к камину, едва не упав в огонь.

Выпустив руку Ханны, Топхам отлетел к стеклянной горке с коллекцией фарфора и вместе с ней обрушился на пол.

Бренда первой оказалась на ногах, и в руке у нее уже была кочерга, которую она выхватила из подставки возле камина. Джанет, недолго думая, вооружилась совком для угля. Ханна упала неудачно и, кажется, двигаться не могла. Бренда перешагнула через нее и неумолимо встала перед двумя головорезами.

– А сейчас поворачивайтесь и проваливайте! – приказала она. – Вам тут ничего больше не светит. Понятия не имею, кем вы себя возомнили, но богом клянусь, вам это с рук не сойдет.

– Немедленно опустите это, – прорычал Мэнтон. – Я вас предупреждаю…

Он попытался схватить ее, но получил удар по запястью и отступил.

Топхам все еще воевал с тем, что осталось от этажерки, – деревянный каркас и битое стекло затрудняли попытки встать. Бренда окинула его взглядом и осталась довольна: из его порезанной руки текла кровь.

– Ты! – бросила она. – Как ты посмел напасть на пожилую женщину, трусливый ты бандит?! Вон отсюда!

– Там еще коробки… – пискнула Джанет.

– Еще и вор к тому же. Выгрузи их из фургона, прежде чем сматываться.

– Я тебя помню, – процедил Мэнтон, глядя на Джанет. – Секретарша из Иордан-колледжа! Попрощайся с этой работой.

– Что вы сделали с Элис Лонсдейл? – прогремела Бренда. – Куда ее увезли? В чем обвиняют?

Джанет дрожала всем телом, но Бренда не знала страха и прожигала взглядом агентов Суда консистории так, будто правда была на ее стороне… так, впрочем, и было.

– Вы, видимо, не понимаете, что у нас есть полномочия проводить расследования… – начал Мэнтон, но Бренда его перебила.

– Нет у вас никаких полномочий! Вы – вор, трус и бандит. Никто не имеет права врываться в дом без ордера – вам это известно, и мне тоже. Все это знают. И полномочий арестовывать человека без причины вы тоже не имеете. Так почему вы арестовали Элис Лонсдейл?

– Не ваше де…

– Очень даже мое. Я знаю эту женщину с детства. Она не преступница и много лет верой и правдой служила Иордан-колледжу. Что вы сделали с магистром, чтобы он ее вот так сдал?

– Не ваше…

– Ага, не можете объяснить, потому что объяснений у вас нет. Вы негодяй, мелкий, подлый мерзавец! Что вы с ней сделали? Отвечайте!

Джанет помогла Ханне подняться. Рукав ее кардигана был обожжен… вернее, прожжен насквозь. Она упала прямо в огонь, но даже не пикнула. Рассыпавшиеся угольки дымились на коврике у камина, и Джанет поскорее собрала их в совок. Топхам пытался вытащить кусок стекла из руки. Мэнтон отвернулся от Бренды, не выдержав ее яростного взгляда, который жег не хуже углей.

– Пошли! – скомандовал он.

– Вы что, сдаетесь? – удивился Топхам.

– Только время зря тратим. Пошли отсюда.

– Мы ее найдем, – пообещала Бренда. – И заберем ее! Настанет день, когда весь ваш чертов проклятый ДСК вышибут из этой страны, и вы побежите, поджав хвосты.

– Мы не… – начал огрызаться Топхам, но Мэнтон оборвал его.

– Довольно, сержант. Хватит. Мы уходим.

– Но, капитан, мы можем ее арестовать!

– Не стоит трудов. Мы знаем вас, – он в упор посмотрел на Джанет, – скоро арестуем вас, – он перевел взгляд на Ханну, – и запросто узнаем, кто вы такая, и тогда у вас будут большие неприятности, – закончил он, глядя на Бренду.

Одного этого холодного взгляда хватило, чтобы насмерть перепугать Джанет, но сегодня был ее день: она тоже немного помогла общему делу и чувствовала себя непокорной и дерзкой. Несколько таких минут, возможно, стоили потери работы.

Ханна стряхнула последние искры с рукава. Непрошеные гости ушли.

– Ты обожглась? – бросилась к ней Бренда. – Дай посмотрю, закатай рукав…

– Бренда, не знаю, как тебя благодарить, – пробормотала Ханна.

Несмотря на возраст, хозяйка дома держалась хорошо, а вот Джанет дрожала, и еще как! Она взяла щетку и попыталась смести золу и мусор с коврика, но руки у нее слишком тряслись.

– И вам тоже спасибо… – продолжала, глядя на нее, Ханна. – Хотя я и не знаю, кто вы. Вы обе так храбро держались!

– Это Джанет, секретарь казначея из Иордана, – представила ее миссис Полстед. – Сегодня утром при ней арестовали Элис, и она примчалась рассказать мне, как только смогла, а я решила предупредить тебя. Они забрали что-нибудь ценное?

– Мои налоговые отчеты, домашние счета и прочее. Как я рада, что они ушли! Все по-настоящему ценное осталось в сейфе, но придется перепрятать… До чего же хочется чаю! А вы будете?

* * *

На следующее утро Джанет, как обычно, отправилась на работу. Когда она проходила под аркой, ей показалось, что привратник проводил ее каким-то странным взглядом. Казначей сидел у себя, ждал ее и тут же пригласил в кабинет.

– Гм. Доброе утро, – осторожно сказала она.

Казначей вертел в руках кусочек картона – то постукивал им по бювару, то сгибал, то разгибал. Глаз на Джанет он так и не поднял.

– Весьма сожалею, но новости не слишком приятные! – выпалил он.

Желудок Джанет словно куда-то провалился, но она постаралась держать себя в руках.

– Я… гм… – с трудом продолжал казначей. – Мне очень доступно объяснили… что ваш… гм… у нас с вами возникли непредвиденные трудности.

– Почему? В чем дело?

– Кажется, вы, к несчастью, произвели… гм… э-э-э… скверное впечатление на тех двоих офицеров, что приходили сюда вчера. Должен сказать, что сам я ничего подобного не заметил… я всегда высоко ценил ваш профессионализм… и возможно, они сами позволили себе лишнее… Но, сами понимаете, времена сейчас сложные, и…

– Это вам магистр велел сделать?

– Прошу прощения?

– Вчера, когда они забрали Элис, а он позвал вас к себе, что он вам сказал?

– Ну, это, конечно, было строго конфиденциально… но он подчеркнул, как трудно сейчас сохранять независимость таким заведениям, как наше… ведь, в конце концов, мы тоже являемся частью нации. Давление, которому подвергаемся все мы…

Голос казначея тихо угас, словно у него внезапно кончились силы. Следует признать, подумала Джанет, выглядел он при этом очень несчастным.

– Значит, магистр велел вам меня уволить, и вы увольняете?

– Нет-нет, вовсе нет… Это все из совершенно иного источника. Гораздо более авторитетного. Авторитарного…

– Раньше весь авторитет в этом колледже принадлежал магистру. Не думаю, что прежний смирился бы с тем, что кто-то посторонний указывает ему, что делать.

– Джанет, вы все усложняете…

– А я и не хочу ничего упрощать. Я хочу знать, с какой стати меня увольняют, после того как я двенадцать лет отлично справлялась с этой работой. У вас ведь ни разу не было повода для недовольства?

– Это, конечно, так… но вчера вы, судя по всему, перешли дорогу очень важным людям, находившимся при исполнении должностных обязанностей.

– Но не здесь, не в колледже. Разве я помешала им, когда они были в этом кабинете?

– Неважно, где вы это сделали…

– А я думаю, что это очень важно. Они сказали вам, чем занимались в тот момент?

– Я не имел возможности побеседовать с ними непосредственно.

– А, ну так я вам скажу. Они грабили пожилую даму и обращались с ней как настоящие скоты. Так вышло, что я это видела. Мы с подругой вступились за нее, вот и все, мистер Стрингер. Все, что там произошло. Вы хотите сказать, что в этой стране, где мы с вами сейчас живем, людей можно выкидывать с работы, с которой они прекрасно справляются, только потому, что они помешали бандитам из ДСК чинить произвол? Вот такое, значит, это теперь место?

Казначей закрыл лицо руками. Джанет еще никогда в жизни не говорила с работодателем в таком тоне. Сердце у нее колотилось как бешеное, а казначей только вздыхал и время от времени порывался что-то сказать… три раза, если быть точным.

– Все так сложно… – пробормотал он наконец, поднимая глаза (но не на нее). – Есть вещи, объяснить которые я не в силах. Давление… напряжение… от которых сотрудники колледжа, и в том числе обслуживающий персонал, должны быть надежно ограждены… Времена сейчас удивительные… Я должен защищать моих людей от…

Она ничего на это не сказала, и его слова упали в пустоту.

– Что ж, я поняла, вы должны избавиться от меня. Но Элис-то за что арестовали? – спросила наконец Джанет. – Что они с ней сделали? Где она сейчас?

Казначей в ответ только еще раз вздохнул и повесил голову.

Джанет пошла собирать свои немногочисленные пожитки. В голове было легко и странно, словно какая-то ее часть находилась сейчас совсем в другом месте и ей все это снилось… И скоро она проснется, и все опять будет как прежде.

Она снова вошла в кабинет казначея, который словно съежился и стал еще меньше.

– Если вы не можете мне ответить как работодатель – скажите как друг. Ведь Элис мой друг. Элис всем друг. Она – часть колледжа. Она тут уже целую вечность, гораздо дольше меня. Мистер Стрингер, пожалуйста… куда ее увезли?

Он сделал вид, что не слышит. Сидел неподвижно, смотрел вниз… притворялся, что его вообще тут нет и никто никаких вопросов ему не задает. Наверное, если вот так не шевелиться и ни на кого не смотреть, притворство рано или поздно может стать правдой…

Джанет стало противно. Она сложила свои вещи в хозяйственную сумку и ушла.

* * *

Несколько часов спустя Элис со связанными ногами сидела в закрытом железнодорожном вагоне вместе с десятком таких же пленников. У многих были опухшие глаза или губы, на скулах алели ссадины, шла кровь носом. Самым юным в этой компании был мальчишка лет одиннадцати, белый как мел и с расширенными от ужаса глазами; самым старым – худой и дрожащий мужчина приблизительно одного с Ханной возраста. Единственный свет давали две тусклые антарные лампочки в противоположных концах вагона. В качестве дополнительной – и весьма изобретательной – меры безопасности под скамьями, тянувшимися вдоль всего помещения, были закреплены клетки из какого-то яркого металла, затянутые серебристой сеткой. В каждой сидел один из арестантских деймонов.

Люди почти не разговаривали между собой. Охрана швырнула их внутрь, грубо распихала деймонов по клеткам, надела всем на ноги кандалы, и все это в молчании. Пока все это происходило, вагон стоял на запасном пути. Локомотив подали примерно через час, и он потащил их… неведомо куда.

Мальчишка, сидевший напротив Элис, через полчаса начал ерзать.

– Ты порядке, дорогуша? – спросила она.

– Мне надо в туалет, – еле слышно ответил он.

Элис огляделась. Двери в обоих концах вагона были заперты (все они слышали, как лязгнули ключи в замках), никакого туалета и в помине не было и, сколько ни зови, ясное дело, никто не придет.

– Встань, повернись спиной и сделай все, что тебе нужно, за скамейкой. Никто не станет тебя винить. Это не твоя вина, а их.

Он попробовал сделать, как она сказала, но повернуться со скованными ногами не вышло. Мальчику пришлось писать на пол, стоя лицом к ней. Элис спокойно смотрела в другую сторону, но мальчик все равно был ужасно смущен.

– Как тебя зовут, малыш?

– Энтони, – еще тише ответил он.

– Держись поближе ко мне, – уверенным тоном сказала она. – Мы с тобой друг другу поможем. Я – Элис. Не переживай из-за пола. Нам всем рано или поздно придется так поступить. Ты откуда?

Они начали болтать, а поезд мчался в ночи.

Глава 31. «Малыш»

Лира едва не оглохла: крики людей на платформе, топот тяжелых сапог по бетону, грохот и лязганье, с которыми за окном катилась тележка, нагруженная ящиками боеприпасов, и яростное шипение пара, вырывавшегося из котла, – все это заставляло изо всех сил напрягать слух в надежде услышать хоть одно знакомое слово или спокойный голос, не выкрикивающий команды. Но к выкрикам добавился грубый смех, а потом прозвучало еще несколько приказов. Солдаты в камуфляже для пустыни таращились через окно на Лиру и отпускали какие-то замечания в ее адрес, а потом направились к дверям вагона.

«Невидимка, – твердила себе Лира. – Серая, скучная, невзрачная. Не интересная».

Дверь купе с лязгом отъехала в сторону. Один из солдат заглянул внутрь и что-то сказал по-турецки. Лира в ответ лишь покачала головой и пожала плечами. Солдат бросил пару слов другим, стоявшим за ним в проходе, а затем вошел в купе, повесил на крючок тяжелый рюкзак и снял с плеча винтовку. Остальные четверо ввалились следом, толкаясь локтями, хохоча, разглядывая Лиру и наступая друг другу на ноги.

Лира поджала ноги и постаралась съежиться, стать незаметной. У всех солдат деймонами были свирепые собаки. Они тоже толкали друг друга, скалились и рычали, но вдруг одна из них уставилась на Лиру с неожиданным интересом… а потом запрокинула голову и завыла.

В купе стало тихо. Солдат потрепал свою собаку по голове, чтобы та успокоилась, но остальные деймоны успели понять, что напугало их товарку, и тоже зашлись воем.

Один из солдат злобно рявкнул на Лиру, явно задавая какой-то вопрос, но она не поняла ни слова. Тут в дверях показался сержант, по-видимому, пришедший на шум, и о чем-то спросил. Солдат, чья собака завыла первой, указал на Лиру и что-то ответил. В голосе его слышалась суеверная ненависть.

Сержант тоже уставился на Лиру и тоже о чем-то спросил – таким же грубым, лающим тоном. Но Лира видела, что и он напуган.

– J’aime le son du cor, le soir, au fond des bois[20], – ответила она.

Это было первое, что пришло ей в голову: строчка из стихотворения на французском языке. Солдаты замерли, ожидая подсказки: все надеялись, что сержант намекнет им, как на это реагировать, и все, похоже, были вне себя от страха.

Лира заговорила снова:

– Dieu! Que le son du cor est triste, au fond des bois[21].

– Française? – хрипло уточнил сержант.

Люди и деймоны не сводили с нее глаз. Лира кивнула и подняла руки, как бы желая сказать: «Я сдаюсь! Не стреляйте!»

Должно быть, в разительном контрасте между этими дюжими парнями, со всем их оружием и зубастыми деймонами, и маленькой, робкой девушкой без деймона, в серой одежде и очках было нечто забавное, потому что сержант вдруг улыбнулся, а потом и засмеялся. Остальные тоже осознали нелепость ситуации и захохотали вместе с ним. Лира улыбнулась, пожала плечами и чуть-чуть подвинулась, уступая солдатам больше места.

– Française, – повторил сержант и добавил: – Voilà.

Только один солдат отважился сесть рядом с ней – грузный темнокожий парень с большими глазами и повадками, выдававшими весельчака и любителя жизни. Устроившись, он сказал ей что-то достаточно дружелюбным тоном, и Лира ответила еще парой строк по-французски:

– La nature est un temple où de vivants piliers / Laissent parfois sortir de confuses paroles[22].

– А-а, – отозвался солдат и кивнул с таким видом, словно все понял.

Затем сержант заговорил со всеми разом, отдавая приказы. Время от времени он бросал взгляд на Лиру, словно среди этих приказов были и распоряжения о том, как обращаться с ней. В последний раз посмотрев на нее, сержант отправился дальше, расталкивая солдат, толпившихся у входа в вагон.

Прошло несколько минут, прежде чем все солдаты вошли в вагон, и Лира невольно задумалась, сколько же их тут и где их командир. Последний вопрос вскоре разрешился: в дверях купе – очевидно, присланный сержантом – показался высокий молодой человек в щегольском мундире.

– Вы француженка, мадемуазель? – спросил он по-французски, с сильным акцентом и старательно выговаривая слова.

– Да, – на том же языке ответила Лира.

– Куда вы направляетесь?

– В Селевкию, месье.

– Почему у вас нет… – он запнулся, не зная, как будет «деймон» по-французски, и указал на своего деймона-ястреба. Птица цеплялась за его эполет и таращилась на Лиру желтыми глазами.

– Он пропал, – сказала Лира. – И я его ищу.

– Так не бывает!

– Как видите, бывает. Я тому пример.

– Вы собираетесь искать его в Селевкии?

– Везде. Я буду искать его везде и повсюду.

Командир смущенно кивнул. Ему явно хотелось продолжить расспросы, а может, и что-то запретить или потребовать, но ничего не приходило на ум. Окинув взглядом солдат, сидевших в купе, он повернулся и скрылся в проходе. Последние пассажиры разошлись по отсекам, двери купе с лязгом закрылись, с платформы донесся какой-то окрик, а за ним – свисток, предупреждавший об отправлении состава.

Поезд тронулся.

Когда станция осталась позади и городские огни перестали мелькать за окнами, сменившись темными громадами гор, солдат, сидевший ближе всех к выходу, высунул голову за дверь и посмотрел сначала налево, а потом направо. Убедившись, что в проходе никого нет, он кивнул сидевшему напротив. Тот достал из рюкзака бутылку и вытащил пробку. Запах крепкого спиртного, ударивший Лире в нос, живо напомнил ей прошлое: так же пахло за баром Эйнаррсона в арктическом городке Троллезунде, где огромный медведь по имени Йорек Бирнисон пил спирт из кувшина. О, как было бы здорово, если бы Йорек был с ней сейчас! Или Фардер Корам, как тогда…

Бутылку передавали по кругу. Когда она дошла до солдата, сидевшего рядом с Лирой, тот сделал большой глоток и резко выдохнул, наполнив воздух запахом спиртного. Сидевший напротив помахал рукой у себя перед носом, как будто ему было противно, но тут очередь дошла и до него. Он уже собирался сделать глоток, но остановился, посмотрел на Лиру, улыбнулся как заговорщик и протянул бутылку ей.

Лира коротко улыбнулась в ответ и покачала головой. Солдат что-то сказал и снова ткнул бутылку ей под нос, на этот раз более настойчиво и как будто с вызовом: неужели она посмеет отказаться?

Сосед толкнул его в бок и бросил какую-то фразу, будто с упреком. Солдат отхлебнул из бутылки, сказал Лире что-то резкое и недружелюбное и передал бутылку дальше. Лира снова напомнила себе, что надо быть незаметной, но украдкой пощупала свой рюкзак, чтобы проверить, на месте ли дубинка.

Бутылка сделала еще один круг; разговор стал громче и непринужденнее. Говорили явно о Лире. В этом она не сомневалась – солдаты буквально ощупывали ее глазами. Один облизнул губы, другой принялся поигрывать с застежкой брюк.

Лира прижала к себе рюкзак левой рукой и попыталась встать, чтобы выйти из купе, но солдат, сидевший напротив, толкнул ее обратно на сиденье и сказал что-то другому, сидевшему у выхода. Тот поднял руку и задернул шторку на окошке двери. Лира снова поднялась – и снова солдат заставил ее сесть обратно, мимоходом схватив за грудь. Лира почувствовала, как вскипает, разливаясь по телу, волна страха.

«Ну что ж, – сказала она себе. – Вот и пришло время».

Поднявшись в третий раз, она сжала рукоять дубинки. Солдат привстал. Лира выхватила дубинку из рюкзака и ударила по руке, снова потянувшейся к ней, – с такой силой, что услышала, как треснула кость и парень завопил от боли. Его деймон прыгнул на Лиру, но она ударила его по морде, и собака, скуля и воя, покатилась по полу. Солдат, которого она ударила, осторожно прижимал к груди пострадавшую руку. Он побелел как мел и стонал.

Один из его товарищей схватил Лиру сзади за пояс. Не оборачиваясь, она сжала дубинку покрепче и махнула ею назад. Ей повезло: конец рукояти угодил нападавшему прямо в висок. Вскрикнув, солдат попытался схватить ее за плечо, но Лира развернулась и впилась ему в руку зубами, чувствуя, как в сердце пылает костер ярости. Ощутив на языке кровь, она сжала зубы еще крепче, рванула на себя и выплюнула клочок кожи. Рука с ее плеча тут же убралась, и прямо перед глазами показалось искаженное злобой лицо солдата. Лира снизу ткнула дубинкой ему в челюсть, и солдат отпрянул, а она, размахнувшись с такой силой, какой и сама в себе не подозревала, ударила его в лицо. Солдат заорал и упал на спину, обливаясь кровью. Его деймон прыгнул на нее, пытаясь схватить зубами за горло; Лира подсекла его палкой под колени и отшвырнула, но остальные двое солдат схватили ее. Она чувствовала их руки на запястьях, на бедрах, под юбкой. Они рвали ее нижнее белье, лезли под него пальцами, кто-то пытался отнять у нее дубинку, выкручивал и тянул, – но Лира продолжала отбиваться: пятками, зубами, коленями, лбом… Она дралась, как когда-то дрался Йорек Бирниссон: безрассудно, бесстрашно, не обращая внимания на боль. Но врагов было слишком много, и даже в этом маленьком тесном купе у них было больше места для маневра. Они превосходили ее силой и числом – рук и ног у них было больше, чем у нее. И, вдобавок, у них имелись деймоны, и эти деймоны сейчас рычали, заливались яростным лаем, скалили зубы, брызгали слюной.

Лира не сдавалась, хотя надежды на спасение не было… но именно чужие деймоны ее и спасли – вернее, шум, который они подняли. Дверь купе внезапно с грохотом открылась, и на пороге появился сержант. Мгновенно оценив обстановку, он бросил одно слово своему деймону, огромной свирепой собаке, – и та набросилась на деймонов солдат. Одного за другим она хватала их зубами за загривки и как щенков отшвыривала в сторону. Солдаты, окровавленные, с переломанными костями, повалились обратно на сиденья, а Лира так и осталась стоять – в разорванной юбке, с кровью на руках, с исцарапанным лицом. Выкрученные пальцы отчаянно ныли, по ногам текла кровь, глаза блестели от слез, каждая мышца дрожала от напряжения, грудь сотрясалась от всхлипов – но Лира все равно стояла. Стояла и не прятала от них лица.

Как только все стихло, она указала на солдата, отобравшего у нее дубинку. Для этого ей пришлось поддержать правую руку левой.

– Отдай, – сказала она. – Отдай ее мне.

Лира говорила сквозь слезы, и голос дрожал так, что она едва смогла произнести эти несколько слов. Солдат попытался положить дубинку рядом с собой на сиденье. Собрав последние силы, Лира бросилась на него, вцепилась ему в лицо и руки – ногтями, зубами со всей неукротимой мощью своей ярости… но тут почувствовала, как ее ноги отрываются от земли. Сержант схватил ее, поднял одной рукой и без видимых усилий держал на весу.

Пальцами другой руки он щелкнул перед носом солдата, и Лира успела заметить, что из этого носа хлещет кровь. Солдат отдал дубинку сержанту, тот сунул ее в карман и отдал какой-то приказ. Другой солдат протянул ему рюкзак Лиры.

Добавив еще несколько коротких фраз, сержант вынес брыкающуюся Лиру из купе, поставил на ноги и кивнул, приказывая следовать за ним. Затем он стал проталкиваться мимо солдат, высыпавших в проход посмотреть, что происходит. Лира едва держалась на ногах, но поняла, что придется идти за ним: у него остались ее рюкзак и дубинка. Ее по-прежнему трясло, кровь все еще текла – и по щеке, и по ногам, – но Лира упрямо шла вслед за сержантом.

Солдаты таращились на нее во все глаза, подмечая все детали, сгорая от любопытства. Лира ковыляла мимо, стараясь держаться прямо и ни о чем не думать. Вагон дернулся, и она чуть не упала. Кто-то протянул руку, чтобы поддержать ее, но Лира отшатнулась и пошла дальше.

Сержант остановился у последнего купе следующего вагона. В дверях стоял офицер старше по званию – майор или капитан. Как только Лира подошла, сержант отдал ей рюкзак, который показался ей ужасно тяжелым!

– Спасибо, – сказала она по-французски. – А моя дубинка?

Старший офицер о чем-то спросил сержанта. Тот вынул дубинку из кармана и передал ему. Майор (или капитан) стал разглядывать ее с интересом, а сержант начал объяснять, что произошло.

– Моя дубинка, – повторила Лира, стараясь говорить как можно тверже. – Или вы хотите оставить меня совсем беззащитной? Верните мне дубинку.

– Мне доложили, что вы вывели из строя трех моих солдат.

– По-вашему, я должна была позволить себя изнасиловать? Скажите спасибо, что они остались живы!

Никогда еще Лира не испытывала такой злости. И никогда не чувствовала себя такой слабой. Она понимала, что в любую секунду может рухнуть без сил, и в то же время готова была вцепиться этому офицеру в горло, если он не вернет ей дубинку.

Сержант что-то сказал, старший офицер ответил, кивнул и неохотно отдал дубинку Лире. Она попыталась открыть рюкзак, но пальцы не слушались. Попыталась еще раз – опять ничего не вышло. И тут, наконец, она разрыдалась, отчаянно злясь на саму себя за то, что дала волю слезам. Старший офицер отступил и указал на свободное сиденье. В его купе больше никого не было; на полу стоял чемодан, на одной из нижних полок были разложены бумаги, а на столике – остатки обеда: хлеб и холодное мясо.

Лира села и в третий раз попыталась расстегнуть клапан рюкзака. Только теперь она заметила, как пострадали руки: ногти сломаны, суставы распухли, большой палец, судя по всему, вывихнут. Левой рукой она вытерла глаза, сделала несколько глубоких вдохов, стиснула зубы – и обнаружила, что один из них сломан. Лира ощупала его языком и поняла, что половины зуба не хватает. «Ужас!» – мелькнуло у нее в голове. Но, собравшись с духом, она снова взялась за пряжку рюкзака. Левая рука почти не слушалась. Она так распухла и болела, что Лира, осторожно потрогав ее с тыльной стороны, предположила худшее: «Наверное, кость сломана». Наконец ей удалось отстегнуть клапан, и Лира быстро проверила его содержимое: алетиометр, колода карт, кошелек с деньгами – все на месте. Она сунула дубинку туда же, застегнула рюкзак, прислонилась к стенке купе и закрыла глаза.

Все болело и ныло. Лира все еще чувствовала чужие, жестокие пальцы, рвущие белье, и больше всего на свете ей сейчас хотелось как следует вымыться.

«Ох, Пан… – подумала она. – Ну что, теперь ты доволен?»

Старший офицер что-то тихо сказал сержанту. Тот ответил и ушел, а офицер вернулся в купе и закрыл дверь.

– У вас что-то болит? – спросил он.

Лира попыталась открыть глаза. Один из них открываться не пожелал. Она коснулась лица и убедилась, что глаз уже заплыл. Она молча посмотрела на этого молодого офицера. Отвечать словами не было смысла: Лира просто протянула к нему дрожащие руки, показывая, как они искалечены.

– Позвольте, я помогу, – сказал он и, сев напротив, открыл какой-то футляр, обтянутый тканью. Его деймон-ястреб соскочил на столик и стал смотреть, как офицер перебирает содержимое футляра: свернутые бинты, коробочка с мазью, пузырьки с пилюлями, маленькие конвертики – должно быть, с порошками. Отыскав чистый платок, офицер развернул его и смочил какой-то жидкостью из темного пузырька.

– Розовая вода, – пояснил он, протягивая платок Лире и жестами показывая, чтобы она промокнула лицо. Средство оказалось чудодейственным: таким прохладным, успокаивающим! Лира прижала платок к глазам и держала, пока не почувствовала, что готова посмотреть на офицера. Когда она убрала примочку от глаз, он снова сбрызнул платок розовой водой.

– Я думала, розовую воду сейчас трудно достать, – заметила она.

– Только не офицеру.

– Понятно. Что ж… спасибо…

Над сиденьем напротив было зеркало. Лира с трудом поднялась, чтобы посмотреть на себя и едва не отшатнулась от зеркала при виде крови, запекшейся на носу и губах. Правый глаз по-прежнему не открывался.

«Да уж, невидимка», – горько подумала она и принялась приводить себя в порядок. Еще несколько примочек с розовой водой и мазь из коробочки определенно помогли. У мази был крепкий травяной запах; сначала она обожгла кожу, но потом стала согревать ее глубоким, приятным теплом.

Наконец, Лира села и глубоко вздохнула. Хуже всего дела обстояли с левой рукой. Она снова нерешительно потрогала ее, пытаясь понять, цела ли кость. Офицер несколько секунд смотрел на нее, затем спросил:

– Вы позволите? – и осторожно коснулся ее руки.

Его ладони были мягкими и гладкими. Он бережно поворачивал пострадавшую кисть то в одну сторону, то в другую. Но даже эти едва заметные прикосновения причиняли такую боль, что Лира отдернула руку.

– Скорее всего, сломана кость, – заключил офицер. – Ну, раз уж вы ехали на поезде, полном солдат, следовало ожидать неприятностей.

– У меня есть билет и я имею право ехать на этом поезде. И когда я его покупала, никто не предупредил, что мне следует опасаться нападения и насилия. Ваши солдаты всегда себя так ведут? Это нормально?

– Нет, и они будут наказаны. Но повторю: в нынешних обстоятельствах молодой женщине путешествовать в одиночку неразумно. Позвольте предложить вам немного спиртного – для поддержания духа.

Лира кивнула – и от этого движения тут же разболелась голова. Офицер плеснул что-то из фляги в маленький металлический стаканчик, и Лира осторожно пригубила. Это оказался брантвейн – и превосходный.

– Когда мы прибываем в Селевкию? – спросила она.

– Через два часа.

Лира закрыла глаза. Крепко прижав к груди рюкзак, она позволила себе расслабиться и вскоре задремала.

Казалось, прошло всего несколько секунд, но вот уже офицер осторожно трясет ее за плечо. Голова Лиры будто налилась свинцом: хотелось снова закрыть глаза, уснуть и месяц не просыпаться. Но за окном уже мелькали городские огни, и поезд замедлял ход. Офицер собирал свои бумаги. Услышав, как открывается дверь, он поднял голову.

Сержант что-то сказал – видимо, доложил, что солдаты готовы к высадке, – и посмотрел на Лиру, как будто оценивал ее состояние. Лира опустила глаза: настало время снова стать незаметной, скромной и скучной. «Но как можно быть незаметной с заплывшим глазом, сломанной рукой и кучей синяков и царапин? – подумала она. – Да еще и без деймона?»

– Мадемуазель! – окликнул ее офицер.

Лира подняла глаза и увидела, что сержант что-то ей протягивает. Это были ее очки, с разбитым стеклом и без дужки. Лира молча взяла их.

– Пойдемте, – сказал офицер, – я помогу вам сойти с поезда первой.

Возражать Лира не стала. С трудом поднявшись на ноги, она поморщилась от боли. Офицер помог ей надеть рюкзак, а сержант шагнул в сторону, выпуская их из купе. По всему поезду солдаты собирали свои вещи и оружие; многие уже проталкивались через проход к дверям, но офицер что-то крикнул – и все расступились. Лира двинулась за ним.

– Небольшой совет, – сказал он, сойдя на платформу.

Лира боком слезла с подножки, опираясь на протянутую ей руку, и поторопила офицера:

– Ну?

– Носите никаб, – сказал он. – Так будет лучше.

– Ясно. Спасибо. А вы постарайтесь научить своих солдат дисциплине. Так будет лучше для всех.

– Вы уже сами сделали это.

– Это не моя работа.

– Тем не менее вы сумели защититься. И теперь они подумают дважды, прежде чем решиться на что-то подобное.

– Нет. И вы это прекрасно понимаете.

– Что ж… пожалуй, вы правы. Это отребье, подонки общества. И Селевкия не самый дружелюбный город. Не задерживайтесь здесь. Скоро солдат станет еще больше – прибудут другие поезда. Уезжайте при первой возможности.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Солдаты провожали ее глазами из окон поезда, пока Лира хромала через платформу к залу ожидания. Она понятия не имела, что делать дальше.

Глава 32. Гостеприимство

Лира пошла прочь от станции с таким видом, словно имеет полное право тут находиться и точно знает, куда идет. Каждая клетка ее тела болела и как будто была испачкана руками, которые успели коснуться ее тела. Рюкзак был очень, просто ужасно тяжелым – когда он успел стать таким? Невыносимо хотелось спать.

Стояла глухая ночь. Улицы кругом – безлюдные, скудно освещенные, под ногами твёрдо. Ни кустов, ни деревьев, ни даже травы – ни единого парка или хотя бы скверика с какой-то зеленью. Только жесткая мостовая и каменные склады… или банки… или, может быть, конторские здания – негде голову преклонить. Тут, наверное, и комендантский час есть – иначе почему вокруг так тихо? Небось ее еще и арестуют за то, что бродит в ночи по городу. Лира даже не стала бы возражать: в камере хоть поспать можно. Никаких отелей или хотя бы кафе, как будто путешественникам в городе не полагалось ни есть, ни спать. Если ты гость – ты вне закона.

Измученная усталостью, болью и отчаянием, Лира рискнула постучаться в первую попавшуюся дверь, и только тогда посреди неподвижности и безмолвия появились слабые признаки жизни. Она была уже готова отдаться на милость кого угодно из местных жителей… вдруг в этой культуре все же есть обычай гостеприимства к путникам… хотя все говорило об обратном. Она тихо постучала разбитыми костяшками в дверь, но разбудила только ночного сторожа или охранника, который, по-видимому, сидел сразу за порогом. Его деймон жутко завыл, а человек смачно обругал идиота, посмевшего стучаться в такой час. Его голос был полон страхи и злобы, и Лира бросилась прочь. Долго еще ей вслед неслись проклятия и вопли.

Наконец силы у нее совсем кончились. Идти дальше она не могла. Скорчившись в темном уголке, куда не достигал слепящий свет ближайшего фонаря, Лира обхватила рюкзак руками и провалилась в сон. Она так устала, у нее так все болело, что она не могла даже всхлипывать – слезы сами текли по щекам. Они холодили кожу; скулы, веки, висок скоро стали мокрыми. Остановить поток слез Лира не могла, да и не пыталась. Вскоре она уже спала.

* * *

Всего через пару секунд – так во всяком случае ей показалось, – кто-то начал трясти ее за плечо. Тихий голос встревоженно и настойчиво что-то шептал, но она все еще ничего не понимала. Боль вернулась, захватив сразу все тело.

Вокруг еще было темно. Лира открыла глаза, но не увидела слепящего света. Склонившийся над ней человек был темнее тьмы… и от него жутко воняло. Неподалеку виднелась еще одна фигура: лицо белело в темноте, то исчезая, то появляясь, – человек озирался по сторонам.

Первый отступил, Лира попыталась сесть и пошевелить онемевшими руками и ногами. Было очень холодно. У этих двоих, кажется, была тачка и лопата на длинной ручке.

Они снова что-то заговорили, все так же тихо и настойчиво. К ним присоединились жесты: вставай, просыпайся, скорее вставай. От вони мутилось в голове. Лира с трудом выпрямилась и встала, дрожа. Тут только до нее дошло: это были ночные уборщики, которые чистили городские уборные и выгребные ямы… Занятие для низшего, самого презираемого класса людей.

Она заговорила по-французски:

– Что вам от меня надо?.. Я заблудилась. Где мы?..

Но они говорили только на своем языке, который не был похож ни на анатолийский, ни на арабский. Она их не понимала… но было ясно, что они волнуются – и волнуются за нее.

Как холодно, как больно… Лира попыталась унять дрожь. Первый из двоих сказал что-то вроде «пойдем с нами, идем».

Даже со своей зловонной тачкой они двигались гораздо быстрее нее. Им пришлось пойти медленнее, и от этого часть их страха передалась ей. Они все время оглядывались по сторонам. Дойдя до узкого проулка между двумя большими каменными домами, все трое свернули в него.

Небо стало светлее, ночь близилась к концу. Это был еще даже не свет, так – будто кто-то пытался разбавить тьму водой. Они явно спешили завершить работу до наступления утра… и убрать Лиру с глаз долой.

Переулок был очень узкий, здания почти смыкались над головой. Она уже почти привыкла к запаху… Нет, не привыкла. К такому привыкнуть невозможно – но, по крайней мере, хуже, чем раньше, не стало.

Тот, что шел первым, поднял щеколду и тихо отворил низенькую дверь. Сонный женский голос коротко и встревоженно что-то спросил изнутри. Человек ответил, так же кратко, и отступил в сторону, показывая Лиру. Из мрака возникло женское лицо – напряженное, испуганное, состарившееся раньше времени.

Лира шагнула вперед, чтобы ее было лучше видно. Мгновение ее разглядывали с головы до ног, а потом потянулись и взяли за руку – за сломанную, так что Лира не удержалась и болезненно вскрикнула. Женщина тут же растворилась в тени; мужчина снова торопливо заговорил.

– Простите, простите, – тихо пробормотала Лира, хотя на самом деле ей хотелось выть от боли. Рука распухла и горела.

Женщина появилась снова и поманила за собой, не прикасаясь к ней. Лира обернулась, желая поблагодарить спасителей, но те уже спешили прочь вместе со своей вонючей тачкой.

Она пригнулась и вошла в дом. Хозяйка заперла дверь, они остались в полной темноте. Что-то прошуршало, чиркнула спичка, вспыхнул фитиль маленькой масляной лампы. В комнате не пахло ничем, кроме сна и еды, которую недавно тут готовили. В тусклом желтом свете Лира увидела, что женщина очень худа и гораздо моложе, чем ей сначала показалось.

Женщина указала на постель – вернее, на заваленный покрывалами матрас на полу: сесть тут можно было только на него. Лира уронила рюкзак и села на краешек матраса.

– Спасибо… вы так добры… merci, merci…

Только сейчас она заметила, что при женщине, кажется, нет деймона. И… и у тех мужчин на улице деймонов тоже не было.

– Деймон? – сказала она и попробовала показать, что и у нее его тоже нет, но женщина явно не поняла, и Лира просто покачала головой… Возможно, эти бедняги делали грязную работу именно потому, что у них не было деймонов и с точки зрения общества они были низшей кастой, даже не совсем людьми… И сейчас она тоже была одной из них.

Женщина смотрела на нее. Лира ткнула себя пальцем в грудь и сказала:

– Лира.

– А, – та показала на себя. – Йозда.

– Йозда, – тщательно повторила Лира.

– Ли-я.

– Лира.

– Ли-ра…

– Да, так.

Обе улыбнулись. Йозда жестами объяснила, что Лира может лечь… Та легла… почувствовала, как ее укрывают тяжелым ковром… и уснула – в третий раз за эту ужасную ночь.

* * *

Ее разбудили тихие голоса. Сквозь бисерную занавеску на двери проникал дневной свет – серый, без прямых лучей солнца. Йозда и какой-то мужчина – возможно, один из тех, кто привел ее сюда, – сидели на полу и что-то ели из большой миски, которая стояла между ними. Некоторое время Лира лежала не шевелясь и наблюдая за ними. Мужчина был моложе женщины, в старой, ношеной одежде… Но никакой вони она больше не чувствовала.

Лира осторожно села и обнаружила, что руке стало еще хуже, теперь она не могла даже разогнуть пальцы. Женщина посмотрела на нее и что-то сказала; мужчина встал. Лире было очень нужно в туалет… Она попыталась объясниться жестами. Мужчина отвел глаза, но женщина поняла и через другую дверь вывела ее в крошечный дворик. В дальнем углу обнаружилось отхожее место – безукоризненно чистое.

Когда она вышла, Йозда ждала в дверях с кувшином воды и знаками велела Лире протянуть руки. Та так и сделала, постаравшись защитить левую от шока, потому что вода оказалась ледяной. Йозда дала ей тонкое полотенце и поманила в дом.

Мужчина ожидал ее, все так же стоя. Он пригласил ее сесть с ними на ковер и поесть риса из плошки. Лира ела, как и хозяева, руками – вернее, одной, правой.

– Лира, – сказала мужчине Йозда, указывая на гостью.

– Ли-ра, – повторил он и указал на себя. – Чил-ду.

– Чил-ду, – сказала Лира.

Рис оказался клейкий и почти безвкусный – хорошо, если в нем была щепотка соли. Больше у них ничего не было, и Лира постаралась есть как можно меньше, раз уж стала непрошеной гостьей. Чил-ду и Йозда о чем-то тихо переговаривались – интересно, на каком языке? Ничего похожего Лира раньше не слышала.

Надо попытаться как-то поговорить. Она обращалась сразу к обоим, переводя взгляд с одного на другого и произнося слова как можно четче.

– Я хочу найти Синий отель. Вы что-нибудь о нем слышали? Аль-Хан аль-Азрак?

Оба смотрели на нее, он – с вежливым интересом, она – с тревогой.

– Мадинат аль-Камар?

Это они поняли – отшатнулись, покачали головами, вскинули руки, словно прося больше не произносить этого слова.

– Английский? Вы знаете кого-нибудь, кто говорит по-английски?

Ее не поняли.

– Français? Quelqu’un qui parle français?[23] Та же реакция.

Лира улыбнулась, пожала плечами, съела еще горсточку риса. Йозда встала, сняла с огня котелок, налила кипятку в две глиняные чашки, бросила в каждую щепоть темного порошка и комок чего-то похожего на масло или мягкий сыр. Помешав в каждой жесткой кисточкой, так что жидкость вспенилась, она подала одну чашку Чил-ду, а другую – Лире.

– Спасибо… – Лира показала на чашку, а потом на Йозду, и, видимо, нарушила тем самым какой-то этикет, потому что женщина нахмурилась и отвернулась, а мужчина мягко отвел Лирину руку в сторону.

– Ладно, – сказала она. – Спасибо. Я так понимаю, вы будете пить, когда я закончу. Вы очень щедры.

Напиток был слишком горячим, но Чил-ду все равно пил, громко хлюпая. Лира последовала его примеру. Жидкость оказалась не просто горькая, а прогоркшая… но все же смутно напоминала чай. А после нескольких хлюпов Лира даже решила, что напиток крепкий и довольно бодрящий.

– Хороший, – похвалила она. – Благодарю вас. Как это называется?

Она показала на чашку и сделала вопросительное лицо.

– Чой, – сказала Йозда.

– А, значит, все-таки чай.

Чил-ду с минуту что-то говорил жене – то ли предлагал что-то, то ли распоряжался. Она слушала, довольно скептически, вставляя слово или два – спрашивая, соглашаясь. Последняя ее реплика прозвучала явно утвердительно. Все это время они то и дело посматривали на Лиру. Та внимательно слушала, надеясь различить хотя бы одно знакомое слово или хотя бы догадаться о смысле сказанного по их лицам.

Когда диалог подошел к концу, Йозда встала, открыла деревянный сундук – сделанный, наверное, из кедра, единственный красивый и дорогой с виду предмет во всей комнате. Вынув свернутую в несколько раз черную ткань, она встряхнула ее – отрез оказался удивительно длинным.

Йозда посмотрела на ткань, на Лиру и поманила ее к себе. Лира встала. Йозда принялась складывать покрывало каким-то хитрым способом, знаком велев Лире смотреть внимательно. И Лира смотрела, пытаясь запомнить ее движения. Потом Йозда шагнула к ней за спину и стала прилаживать ткань ей на голову, первым делом закрыв краем лицо до переносицы, а остальное намотав так, чтобы вся голова оказалась задрапирована, кроме глаз. Оба свободных конца она заправила куда-то внутрь.

Чил-ду внимательно за ними наблюдал и в конце показал пальцем на свою голову – Йозда поняла и спрятала последнюю, еще видневшуюся снаружи прядь волос Лиры.

Он что-то сказал – видимо, выразил одобрение.

– Спасибо, – пробормотала Лира, под тканью голос звучал приглушенно.

Ей это совсем не понравилось, но Лире не терпелось отправиться в путь… Как будто она знала, куда идти. Но здесь ее ничто не удерживало, тем более что они друг друга не понимали.

Она сложила ладони, надеясь, что жест будет правильно истолкован как выражение благодарности и прощания, поклонилась и взяла рюкзак. Ей было очень жаль уходить, не имея возможности хоть чем-то поблагодарить их за гостеприимство, – кроме разве что денег… Она хотела оставить им пару монет, но побоялась оскорбить хозяев дома.

В переулке у стены стояла тачка – с таким видом, словно сама себя стыдилась. Ни к чему не пристегнутая – кому придет в голову украсть такую вещь? Улицу за переулком заливало ослепительное солнце. Лире уже было жарко под плотным покрывалом.

Зато на нее никто не смотрел. Наконец-то она стала тем, чем пыталась стать с самого начала путешествия: невидимкой. В сочетании со скучной и вялой походкой – спасибо Аните Шлезингер! – покрывало отталкивало любые заинтересованные взгляды. Мужчины проходили мимо, словно она была чем-то вроде тени от дерева; обгоняли, переходя улицу, смотрели сквозь нее. И постепенно Лира начала чувствовать себя в этом новом наряде свободной.

Однако в нем было жарко – и становилось все жарче, по мере того как солнце подымалось выше на небосклон. Лира наугад шла, как она надеялась, к центру города – туда, где было больше шума, больше транспорта, больше народу, крупнее магазины. Рано или поздно она наверняка найдет человека, говорящего по-английски.

Кругом было много вооруженной полиции: кто-то сидел на тротуаре и играл в кости, кто-то внимательно разглядывал всех проходящих мимо, кто-то тщательно обыскивал лоточника, торговавшего какой-то мелочевкой. Другие просто пили или ели у палатки, явно незаконно раскинувшейся посреди дороги. Лира пристально смотрела на них и чувствовала, как их взгляды буквально соскальзывают с нее: один краткий и незаинтересованный – на закрытое лицо, машинальный и неизбежный – на фигуру, и все.

Даже отсутствие деймона не привлекало к ней внимания. Бог с ней, с жарой, – Лира и чувствовала себя так, словно ее выпустили из тюрьмы!

Кроме полиции, на улицах были и солдаты: сидели в бронированных автомобилях или патрулировали окрестности с винтовками на груди. Они словно ждали волнений, которые точно должны вот-вот начаться. Один раз Лира едва не врезалась в самую гущу отряда, допрашивавшего группу мальчишек – настолько юных, что их деймоны стремительно меняли облик, стараясь понравиться взрослым с ружьями и ужасно сердитыми лицами. Один мальчик даже упал на колени и с мольбой протянул к ним руки, но получил удар прикладом в висок и рухнул на мостовую.

Лира чуть не закричала: «Нет!» – и с трудом удержалась, чтобы не кинуться к ним. Деймон жертвы превратился в змею и задергался в пыли. Деймон солдата наступил на нее тяжелой лапой. Змея и мальчик затихли.

Солдаты увидели, что Лира смотрит на них; нападавший что-то рявкнул, и она отвернулась и пошла прочь. Ужасно чувствовать себя беспомощной, но от вида этого насилия и особенно от крика у нее заболели все раны, все синяки, оставшиеся после того происшествия в поезде, а от воспоминания о руках, шарящих у нее под юбкой, внутри похолодело и стало мерзко. Главное – поскорее убраться отсюда живой и невредимой, а значит, придется оставаться незаметной, как бы тяжело это ни было.

Лира вышла на центральные улицы, где были магазины, какие-то мелкие конторы, ремонт мебели, продажа подержанных велосипедов, пошив дешевого платья… Всюду полиция, всюду солдаты. Ох, вот бы тут вдруг появился Бад Шлезингер и провел ее безопасно через этот лабиринт проблем!.. Или Анита с ее веселыми разговорами… Или Малькольм.

Последняя мысль задержалась дольше, но и она постепенно растаяла.

Чем ближе Лира подходила к центру города, тем неуютнее ей становилось. С каждым толчком пульса рядом со сломанной костью боль в руке становилась немного сильнее. Лира буквально вцеплялась взглядом в каждую магазинную вывеску, в каждую доску объявлений, каждую медную табличку у двери – вдруг здесь говорят по-английски?

Она нашла то, что искала, на стене часовни. Маленькая базилика из песчаника, крыша из красно-коричневой черепицы; рядом пыльное кладбище с тремя оливами, растущими прямо из гравия. На деревянной доске у входа на английском, французском и арабском языках было написано: «Часовня Святого Фануриоса», расписание служб и имя настоятеля – отец Джером Барнаби.

Княжна Кантакузино… кажется, ее деймона звали Фануриос? Лира заглянула в ворота. За часовней был крошечный пальмовый садик, а среди пальм стоял домик. Человек в линялой голубой рубашке и брюках поливал цветы. Он почувствовал ее взгляд, поднял голову, помахал. Ободренная вниманием Лира осторожно двинулась к нему.

– Ас-саламу алейкум, – он поставил лейку наземь.

Она шагнула ближе, в сам садик, полный пышной зелени, утопающий в листве, среди которой пестрели алые цветы.

– Ва-алейкум ас-салам, – тихо произнесла она. – Вы говорите по-английски?

– Да. Я – настоятель этой церкви, отец Барнаби. Я англичанин. А вы? Судя по речи – англичанка.

У него был йоркширский акцент. Его деймон-малиновка внимательно разглядывала Лиру, сидя на ручке лейки и склонив головку набок. Отец Барнаби был краснолицым, полным и старше, чем ей показалось с улицы. Взгляд у него был участливым и в то же время проницательным.

Она запнулась о камень, отец Джером протянул руку, чтобы поддержать ее.

– Спасибо…

– С вами все в порядке? Выглядите вы неважно. Хотя разглядеть это непросто…

– Можно я сяду?

– Идемте.

Он привел ее в домик, где было чуть прохладнее, чем снаружи. Когда дверь захлопнулась, Лира размотала покрывало и с облегчением сняла его – наконец-то!

– Что с вами случилось? – он даже отшатнулся, увидев синяки и порезы у нее на лице.

– На меня напали. Мне всего лишь нужно…

– Доктора вам нужно!

– Нет. Прошу вас… Мне бы только посидеть минутку. Я бы не хотела…

– Стакан воды вам точно не помешает. Побудьте здесь.

В прихожей, где они находились, из мебели было только хлипкое плетеное кресло. Лира подождала, пока отец Барнаби вернется с водой.

– Простите, я не собиралась…

– Перестаньте. Идите сюда. Тут не очень прибрано, но кресла удобные.

Отец Барнаби открыл дверь в комнату – наполовину кабинет, наполовину лавку старьевщика. Книги лежали повсюду, даже на полу. Совсем как у Кубичека в Праге… Как же давно это было!

Священник убрал книги из кресла.

– Садитесь, – пригласил он. – Пружины пока целы.

Она села. Он разложил книги на три стопки – видимо, по трем аспектам темы, которую изучал… Кажется, это была философия. Деймон-малиновка уселся на спинку второго кресла и стал смотреть на нее глазками-бусинками.

Барнаби сел напротив.

– Вам точно потребуется медицинская помощь. Это обязательно. Через минуту я дам вам адрес хорошего доктора. А теперь расскажите, что еще вам нужно – ну, помимо деймона. Это тоже будем считать обязательным. Чем я могу вам помочь?

– Где мы находимся? Я знаю только, что я в Селевкии… Это далеко от Алеппо?

– Несколько часов на автомобиле. Дорога, впрочем, плохая. Зачем вам туда?

– Нужно кое с кем там встретиться.

– Понятно… Могу я узнать ваше имя?

– Татьяна Проковская.

– А вы обращались в московитское консульство?

– Я не из Московии. Только имя оттуда.

– Когда вы прибыли в Селевкию?

– Сегодня ночью. Отель искать было поздно. Меня забрали к себе какие-то добрые люди, очень бедные.

– А напали на вас когда?

– В поезде из Смирны. Солдаты.

– Вы уже были у врача?

– Нет. Я ни с кем не разговаривала, кроме тех людей, что мне помогли… Но я не знала их языка, а они – моего.

– Как их звали?

– Чил-ду и Йозда.

– Ночной ассенизатор и его жена.

– Вы с ним знакомы?

– Нет. Но имена у них не анатолийские, а таджикские. Женщину зовут Одиннадцать, а мужчину – Сорок два.

– Таджикские? – беспомощно повторила Лира.

– Да. Им не положено иметь личные имена, только номера. Мужчинам дают четные, женщинам – нечетные.

– Какой ужас! Они что, рабы?

– Вроде того. Им доступен очень ограниченный набор профессий – рытье могил, например. Ну, и чистка выгребных ям по ночам.

– Они были ко мне очень добры. Дали мне это покрывало… тюрбан?.. никаб?

– Очень хорошо, что вы его надели.

– Мистер Барнаби… отец… Как мне вас называть?

– Джером, если вы не против.

– Джером, скажите, что вообще здесь происходит? Почему повсюду солдаты?

– Народ беспокоится. Люди напуганы… Всюду бунты, поджоги, гонения. После мученической кончины патриарха, у нас тут введены законы военного времени. И церковные… В основе всего проблема розовых садов.

Лира задумалась.

– У людей, которые меня приютили, тоже не было деймонов… Как и у меня.

– Разрешите спросить, как вы лишились своего?

– Он исчез. Это все, что я знаю.

– Вам очень повезло, что вас не остановили утром. Людям без деймонов – в основном это таджики – нельзя показываться средь бела дня. Если бы вас приняли за таджичку, сразу арестовали бы.

Лира потрясенно молчала. Наконец она пробормотала:

– Какое жуткое место…

– Вынужден согласиться.

Лира сделала глоток воды.

– И вы хотите попасть в Алеппо? – продолжил отец Барнаби.

– Это будет трудно?

– Алеппо – торговый город. За деньги здесь можно получить все что угодно. Но сейчас путешествие обойдется дороже, чем в мирные времена.

– Вы слышали о месте, которое называется Синий отель? Туда отправляются потерянные деймоны.

Его глаза расширились.

– О, прошу вас, будьте осторожны.

Он вскочил с кресла, обошел комнату, выглянул во все окна – одно выходило на улицу, другое – в огородик рядом с домом. Малиновка встревоженно защебетала, полетела к Лире, но на полпути передумала и села на плечо своего человека.

– Быть осторожной? – озадаченно переспросила Лира.

– Я имею в виду место, которое вы упомянули. Есть на свете силы… не из этого мира и очень злые. Я вам очень не советую туда идти.

– Но я хочу вернуть своего деймона. Если это место существует, он может быть там. Я должна туда попасть и попытаться. Я… я не целая, не настоящая. Вы должны это понимать!

– Вы не знаете наверняка, что ваш деймон именно там. Мне случалось видеть… я мог бы вам рассказать… подлинное зло, гнездящееся в местах, где… Среди людей, которые… Нет-нет, умоляю вас – не ходите туда! Не ищите это место, даже если оно существует.

– Даже если… Вы хотите сказать, что его, может быть, и нет?

– Если оно есть, делать там нечего.

«Неужели снова Больвангар?» – пронеслось в голове у Лиры. Но времени рассказывать о нем не было.

– Если бы я спрашивала, например, как журналист или кто-то вроде того… Если бы я спрашивала, как туда попасть, вы бы мне рассказали?

– Начнем с того, что я понятия не имею, как туда попасть. Это все слухи, легенды, может, просто суеверия. Но если кто и знает, так это ваш друг, ночной ассенизатор. Почему бы не спросить у него?

– Потому что я не говорю на его языке, а он – на моем. Что ж, забудем. Все равно у меня пока нет сил никуда идти. Спасибо, что выслушали. И за воду тоже.

– Простите меня. Не надо никуда уходить. Я просто испугался за ваше благополучие… духовное, и прочее. Сидите и отдыхайте. Останьтесь тут, хотя бы ненадолго. Хотя я действительно думаю, что вам все же стоит показаться доктору.

– Со мной все будет в порядке. И я должна идти.

– Позвольте же сделать для вас хоть что-нибудь.

– Ладно. Расскажите мне, какие есть пути сообщения между этим городом и Алеппо. Поезд?

– Раньше был поезд, но недавно дорогу перекрыли. Остался автобус, кажется, ходит два раза в неделю. Но…

– А есть еще какой-нибудь способ туда?

Он вздохнул, побарабанил пальцами по подлокотнику, покачал головой.

– Разве что верблюды.

– Где же найти верблюда? И проводника?

– Отсюда начинаются многие маршруты Шелкового пути. В Алеппо есть крупные склады и рынки, но многие товары доставляют и сюда, чтобы дальше везти их морем. А существует еще внутренняя торговля. Хозяева караванов принимают здесь грузы даже для таких дальних мест, как Пекин. Алеппо для них просто перевалочный пункт. Пойдите в гавань – так, во всяком случае, поступил бы я – и спросите караванщика. Они говорят на всех языках, какие только есть под солнцем. Забудьте ту, другую вашу идею, умоляю. Это все грезы, обман… опасность. Прошу вас! Караваном вы доберетесь до Алеппо за два дня – ну, за три. У вас есть там друзья?

– Да, – легко ответила Лира. – Как только доберусь туда, я буду в безопасности.

– Ох, желаю вам удачи. От всей души. И помните: Властитель не желает, чтобы его создание пребывало разделенным. Вы были сотворены с деймоном, и ныне ваш деймон скорбит где-то вдали и жаждет воссоединиться с вами. Когда это случится, природа хотя бы немного, но исцелится, и Властитель будет счастлив.

– А он счастлив, что бедные таджики вынуждены жить вот так?

– О, нет. Мир – непростое место, Татьяна, и жить в нем нелегко. Нам посылаются испытания…

Лира встала и сама удивилась, сколько сил на это потребовалось. Ей пришлось схватиться за спинку кресла.

– Вам нехорошо, – мягко проговорил отец Барнаби.

– Ничуть.

– Я…

Он тоже встал, сжал руки. На его лице сменилась целая гамма выражений. Он даже сделал какое-то странное движение, словно хотел вывернуться из каких-то цепей или кандалов.

– В чем дело? – еле слышно спросила Лира.

– Сядьте, прошу вас. Я не сказал вам всей… я не сказал вам правды. Пожалуйста, сядьте. Я хотя бы попробую.

Ему явно было не по себе. Он с чем-то мучительно сражался и в то же время отчаянно стыдился признаться в этом. Лира села, наблюдая за сменой эмоций на его лице.

– Ваши таджикские друзья… – выдавил он наконец. – Их деймонов продали.

Лира решила, что ослышалась.

– Что?! Вы сказали, продали? Люди продают своих деймонов?

– Все дело в бедности, – он горько покачал головой. – Существует спрос на деймонов. В отличие от многого другого, медицина здесь продвинулась достаточно далеко. За этим стоят большие корпорации. Говорят, медицинские компании проводят у нас эксперименты, прежде чем представить ту или иную методику на европейский рынок. Есть одна хирургическая операция… Теперь после нее многие выживают. Родители продают деймонов своих детей, чтобы не умереть с голоду. Конечно, это все незаконно, но деньги всегда одерживают верх над законом. Когда эти дети становятся взрослыми, их не считают полноправными гражданами, ведь они… неполноценные. Отсюда их имена и выбор доступных занятий.

Есть торговцы… Я знаю где. Могу даже объяснить, как их найти. Нет, я не горжусь тем, что сообщаю вам эту информацию. Все во мне восстает против этого… я не могу себя простить даже за то, что мне все это известно! В общем, есть люди, которые могут достать человеку деймона, если он остался без своего. Да, звучит ужасно… абсурдно. Я впервые об этом услышал, когда переехал в этот дом, чтобы присматривать за часовней… Тогда я подумал, что такое можно говорить только на исповеди! Мне было больно… я с трудом вообще в это поверил. Но это правда. Люди признаются священникам в подобных вещах. Если человек вроде вас… пострадал подобным образом… перенес утрату деймона… Короче, если у такого человека достаточно денег, он может обратиться к услугам… торговца, и тот достанет ему… продаст ему деймона, которого можно будет выдать за его собственного. Я видел несколько человек, которые так поступили. При них действительно есть деймон, который везде с ними ходит, кажется близким и понимающим, но на самом деле…

– Ты можешь это сказать, – подала голос малиновка, сидевшая на спинке кресла. – На самом деле – на каком-то глубинном уровне – они все равно выглядят разъединенными, отдельными. На это очень трудно и неприятно смотреть.

– Я старался, – продолжал священник. – Старался понять и хоть как-то смириться, но… Мой епископ не дал никакого духовного наставления на этот счет. Магистериум отрицает, что такое вообще имеет место, но я-то знаю, что это не так.

– Это невозможно, – сказала Лира. – Невозможно… Как? С какой стати деймон станет притворяться, что принадлежит кому-то другому? Они же – мы. Часть нас. Они скучают по нам не меньше, чем мы – по ним. Вы сами когда-нибудь расставались со своим деймоном?

Он покачал головой. Малиновка что-то тихонько сказала, и он взял ее в ладони и поднес к лицу – близко-близко.

– Почему деймоны остаются с посторонними людьми? Как они могут это выносить?

– Возможно, это лучше, чем оставаться там, где они были раньше… Там, где их отделили.

– А эти торговцы, – не унималась Лира, – это вообще законно? Им что, дают лицензию или еще что-то?

– Я слышал… – начал отец Барнаби и осекся. – Сами понимаете, это слухи… в общем, некоторые из деймонов, поступающих на продажу, – это как раз те, которых забрали у таджиков. Большинство, судя по всему, умирают, но… Это подпольные сделки, незаконные, но власти закрывают глаза на происходящее, потому что корпорации, которые стоят за всем этим, могущественнее любого политика. Когда вы сказали, что это кошмарное место, Татьяна… это была чистая правда.

– Расскажите мне про Синий отель, – потребовала она.

Отец Барнаби выглядел очень несчастным.

– Прошу вас! Я проделала очень долгий путь, чтобы найти моего деймона. Если он где-то здесь, я должна спасти его от этих торговцев. А если деймоны отправляются в Синий отель, значит, для них это безопасное место. Прошу, скажите, где это? Что это такое? Что вам о нем известно?

Он глубоко вздохнул.

– Люди стараются держаться подальше, потому что боятся. И я верю, что там не обошлось без сил зла. Насколько я слышал… Мой прихожанин однажды отправился искать это место, просто из любопытства. Так вот, он вернулся словно с отметиной на душе, изменившийся, будто уменьшившийся. Это никакой не отель, конечно, – это просто эвфемизм. Мертвый город, один из сотен других. Понятия не имею, почему его называют Синим отелем. Что-то там… что-то привлекает деймонов… возможно, тех, которые сумели бежать от торговцев. Татьяна, это нехорошее место, я в этом совершенно уверен. Пожалуйста, не хо…

– Где я могу найти одного из таких торговцев?

– Зачем я вообще вам об этом сказал! – он схватился за голову.

– Я рада, что вы это сделали. Так где?

– Это незаконно, аморально. Опасно! И с юридической, и с духовной точки зрения. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да, но я все равно хочу знать. Куда мне идти? Кого спрашивать? Есть какой-то пароль для этих людей… для этой сделки?

– Вы твердо решились на это?

– Это моя единственная зацепка. Да, я решила. И вы бы на моем месте тоже решили. Люди, которые покупают деймонов, – как они находят тех, кто продает? Пожалуйста, мистер Барнаби… Джером, если вы не расскажете мне все что знаете, я рискую оказаться в еще большей опасности. Есть какое-нибудь особое место, куда нужно пойти? Рынок, кафе, что-нибудь?

Отец Барнаби что-то пробормотал, и Лира хотела переспросить, но поняла, что он говорит со своим деймоном. И ответил ей именно деймон:

– Недалеко от доков есть гостиница. Называется «Парк-отель», хотя никакого парка там нет. Люди в вашем состоянии идут туда и снимают комнату на несколько дней. Торговцы узнают об этом и сами приходят к ним. Служащие отеля осторожны и не болтливы, но берут высокую плату.

– «Парк-отель», – повторила Лира. – Спасибо. Значит, пойду туда. На какой это улице?

– Она совсем маленькая, называется Осман-Сокак, – ответил отец Барнаби. – Возле подвесного моста.

– Осман…

– Сокак. Это даже не улица… так, переулок.

Лира встала, теперь на ногах она держалась тверже.

– Я вам очень благодарна, мистер Барнаби. Спасибо!

– Могу представить, как это трудно – оказаться в вашем положении, но умоляю, возвращайтесь домой.

– Вернуться домой ничуть не проще.

– Вы правы. Легко сказать…

– И деймона покупать я не собираюсь. Это ужасная… сделка.

– Я не должен был… – Он умолк и покачал головой. – Если вам понадобится какая-то помощь, прошу, дайте мне знать.

– Вы очень добры. Я этого не забуду, отец Барнаби. Но сейчас я должна идти.

Тут она вспомнила про покрывало и горько вздохнула. Тщательно расправила ткань вокруг головы, закрыла лицо, заправила концы внутрь и посмотрела на себя в зеркало, которое висело в коридоре. Аккуратно. Безопасно. И безлико.

Она пожала священнику руку, вышла из прохлады дома на утреннее пекло и побрела в сторону доков. Вдали к небу тянулись журавлиные шеи кранов и, кажется, даже корабельные мачты: очевидно, ей нужно именно туда. Захочешь – не ошибешься.

– Осман-Сокак, – повторила она.

Если бы город до сих пор не убедил ее, что здесь гораздо хуже, чем в Смирне, на пути в порт ему бы это удалось без труда. Никому не приходило в голову посадить тут дерево, украсить обочину кустами или хотя бы разбить газон на два клочка травы. Здания вокруг не имели никакого отношения к удовольствию и комфорту – все это был один холодный бизнес. Солнце безжалостно изливало зной на пыльные каменные улицы, и ничто не смягчало, не укрощало его яростный взгляд. Ни единой скамейки, чтобы присесть, даже на редких автобусных остановках. Хоть бы одно кафе попалось по дороге! Хочешь отдохнуть – садись на землю; хочешь тени – прячься между зданиями, между всеми этими однообразными фабриками, складами или сомнительного вида многоквартирными домами. Редкие магазинчики были маленькими, товары равнодушно вывалены прямо на солнце: овощи вяли от жары, хлеб собирал дорожную пыль. Люди не смотрели друг на друга, шли, понурившись, ни на кого и ни на что не обращая внимания. И везде патрули: полиция медленно разъезжает в синих фургонах; солдаты расхаживают пешком, с оружием на груди.

И сквозь все это, подавленная, усталая, больная Лира угрюмо брела к докам. Обнаружив, наконец, переулок под названием Осман-Сокак, она едва не расплакалась, но взяла себя в руки и вошла в убогий, облезлый «Пар… – отель» («к» давно отвалилась и потерялась) даже с некоторым достоинством.

Клерк за стойкой был вялым и в то же время сердитым, но в глазах его деймона-ящерицы, заметившего, что у Лиры нет своего деймона, тут же вспыхнул холодный рептильный интерес. Ясное дело, за слух, что прибыла покупательница, он и сам получит комиссию. Клерк выдал Лире ключ от комнаты на втором этаже, а дорогу туда предоставил искать самой.

Оказавшись в крошечной жаркой комнатке, она сорвала с себя покрывало, швырнула его в угол и осторожно вытянулась на кровати. Все ее раны, казалось, слились в одно сплошное озеро боли, такое огромное, что не оно было в ней, а она плавала в нем. Несмотря на боль и отчаяние, Лира уснула, поплакав совсем немножко.

* * *

Час спустя, когда она проснулась, ее щеки все еще были мокрыми от слез. Кто-то настойчиво стучал в дверь.

– Минуту, – крикнула она и поспешно замоталась в покрывало.

За дверью, которую она едва приоткрыла, стоял мужчина средних лет в костюме и с портфелем.

– Да?

– Мадемуазель – англичанка?

– Да.

– Я здесь, чтобы помочь вам.

– Кто вы?

– Меня зовут Селим Вели. Доктор Селим Вели.

– Что вы продаете?

– У вас нет кое-чего очень важного. Я могу предоставить вам необходимое. Вы позволите мне войти и объяснить?

Деймон торговца оказался попугаихой: она сидела у него на плече и, склонив голову набок, разглядывала Лиру. Интересно, она его собственная или тоже купленная? При нормальных обстоятельствах Лира сразу поняла бы это, но сейчас она ни в чем не была уверена.

– Подождите.

Лира захлопнула дверь, убедилась, что дубинка на всякий случай под рукой, и снова открыла.

Торговец вошел. Он держался официально и очень корректно, был чисто одет, в наглаженной одежде, ботинки так и сияли.

– Прошу, садитесь, доктор Вели, – сказала она.

Он занял единственный в комнате стул. Она опустилась на кровать.

– Не знаю, одобряют ли это ваши обычаи, но я не привыкла носить никаб и собираюсь его снять, – сообщила Лира.

Гость с серьезным видом кивнул. Он слегка вытаращил глаза, увидав ее израненное лицо, но никак это не прокомментировал.

– Говорите, зачем пришли.

– Утрата деймона – тягостное событие для любого человека, во многих случаях даже фатальное. Существует спрос на то, чего хотят люди без деймонов, и я этот спрос удовлетворяю.

– Я хочу найти моего деймона.

– Разумеется. Я всем сердцем надеюсь, что ваши поиски увенчаются успехом. Как давно вы его лишились?

– Примерно месяц назад.

– И вы до сих пор в добром здравии… за исключением… – он указал на ее лицо, но очень деликатно.

– Да.

– Тогда велика вероятность, что и деймон тоже уцелел. Как его зовут и какую форму он имеет?

– Пантелеймон. Он лесная куница. Где вы берете деймонов, которыми торгуете?

– Они сами ко мне приходят. Сделка совершенно добровольная. Но с сожалением вынужден признать, что и правда есть торговцы, которые покупают и продают деймонов, отобранных силой.

– Вы говорите о деймонах, отнятых у таджикских бедняков?

– Да, и у других тоже. Их презирают и чураются за то, что они продают своих деймонов, но если бы вы видели, в каких условиях им приходится жить, вы бы не отказали им в сострадании. К этому бизнесу я отношения не имею. Я бы не замарал себя подобным.

– Значит, ваши деймоны приходят сами.

– Я представляю только тех деймонов, которые по собственной воле решили оборвать прежние связи.

– И сколько вы за это берете?

– Зависит от возраста деймона, внешнего вида, формы… Есть и другие факторы. Иностранные языки, социальное происхождение… Понимаете, мы стараемся подобрать наиболее подходящего кандидата. Всегда есть риск, что человек, которому раньше принадлежал деймон, внезапно умрет, и тогда деймон тоже исчезнет. На этот случай у нас есть страховая программа, которая покрывает затраты на нового.

Лире едва не стало дурно, но она заставила себя спросить:

– И какова же цена?

– За деймона наивысшего качества, идеально подходящего вам, мы берем десять тысяч долларов.

– А за самого дешевого?

– Я не торгую низкосортными деймонами. Другие торговцы наверняка запросят меньше, но вам придется обратиться к ним самостоятельно.

– А если бы я захотела торговаться с вами?

– Цена – всего лишь цифра, которая должна устроить нас обоих.

Гость вел себя как заправский купец, обсуждающий покупку чего-то дорогого и престижного.

– Как люди ладят с новыми деймонами? – спросила Лира.

– По-разному, разумеется. Совершая сделку, клиент идет на определенный риск. При наличии доброй воли с обеих сторон со временем можно достичь вполне приемлемого положения дел. Наша цель – modus vivendi, способный выдержать испытание нормальными социальными обстоятельствами. Идеальное единство и сродство, которые каждая из сторон имела от рождения и затем утратила… я бы солгал вам, если бы сказал, что их удается воссоздать каждый раз. Но удовлетворительная терпимость и в будущем даже некая… приязнь, безусловно, возможны.

Лира встала и подошла к окну. Было уже далеко за полдень. Боль и не думала униматься. Жара стояла почти невыносимая.

– Учитывая природу нашего бизнеса, – снова заговорил торговец, – какая бы то ни было реклама вряд ли возможна. Но вам, вероятно, будет интересно узнать имена некоторых наших клиентов, которые остались довольны сделкой.

– И кому же вы продавали ваших деймонов?

– Сеньору Амедео Чиприани, председателю Генуэзского банка. Мадам Франсуазе Гийебо, генеральному секретарю Европейского форума по экономическому взаимопониманию. Профессору Готфриду Бранде…

– Что?! Бранде?

– Как я и сказал, профессору Готфриду Бранде, выдающемуся немецкому философу.

– Я читала его книги. Он же скептик!

– Даже скептикам приходится вращаться в обществе и не отличаться от нормальных людей. Я нашел ему превосходную суку немецкой овчарки – он сказал, она очень похожа на его истинного деймона.

– Кто угодно, но он… Как он потерял деймона?

– Это его личное дело. Я не вникал.

– Но в одной из своих книг он утверждает, что деймонов вообще не существует!

– Этот вопрос подлежит обсуждению между ним и его последователями. Рискну предположить, что он не станет предавать гласности факт покупки деймона.

– Уверена, что нет, – у Лиры даже голова слегка закружилась. – А как деймоны относятся к тому, что их покупают и продают?

– Они пребывают в отчаянии и одиночестве. И благодарны, когда попадают к тем, кто снова будет о них заботиться.

Лира представила, как Пан приходит к этому торговцу… как его продают какой-нибудь одинокой женщине… как он пытается стать частью чьей-то чужой жизни, притворяется, что любит, хранит ненужные тайны, терпит физическую близость человека, который никогда не станет ему своим… В горле встал ком, слезы подступили к глазам. Ей даже пришлось на мгновение отвернуться.

– Хорошо, тогда у меня еще один вопрос, – сказала она, совладав с собой. – Как мне попасть в Синий отель?

Он слегка удивился, но почти тотчас же взял себя в руки.

– Понятия не имею. Я сам там не бывал и даже думаю, что такого места вовсе не существует.

– Но вы о нем слышали?

– Конечно. Слухи, сплетни, суеверия…

– Что ж, это все, что я хотела узнать. До свидания, доктор Вели.

– С вашего позволения, я оставлю здесь небольшую коллекцию фотограмм. И мою карточку.

Он веером раскинул на покрывале картинки.

– Благодарю вас. Прощайте.

Торговец поклонился и ушел. Лира взяла первую попавшуюся фотограмму. В серебряной клетке стояла кошка-деймон с клочковатым и редким мехом. Выражение ее морды было разъяренным и презрительным.

Внизу была приклеена бумажка с типографским текстом:

ИМЯ: Аргюль

ВОЗРАСТ: 24 года

ВЛАДЕНИЕ ЯЗЫКАМИ: таджикский, русский, анатолийский

Цена по запросу

Еще на карточке было имя торговца и его и городской адрес. Лира разорвала все оставленное и выбросила в мусорную корзину.

Через несколько минут в дверь снова постучали. На сей раз она не стала надевать никаб. Старый грек тоже ничего не знал про Синий отель. Через пять минут он ушел.

До визита третьего прошло полчаса. Лира с порога сообщила ему, что деймон ей не нужен, а нужен Синий отель. Он не владел нужной информацией; она попрощалась и захлопнула дверь.

Ей хотелось есть и пить, было жарко и ужасно неуютно; ко всем прочим несчастьям добавилась еще и головная боль. Сломанная рука распухла, потемнела, дергающая боль не унималась. Лира села и стала ждать.

Прошел час.

Наверняка уже разлетелся слух, что деймона она покупать не хочет, и больше к ней никто не придет. Пожалуй, проще лечь и умереть. Но организм настойчиво требовал еды и питья – вероятно, он почему-то хотел еще пожить. Лира снова закуталась в покрывало и вышла, чтобы купить хлеба с сыром и какой-нибудь воды в бутылке… и, если удастся, лекарств от боли.

Несмотря на покрывало, хозяева лавок относились к ней подозрительно и враждебно. Один вообще отказался что бы то ни было продавать и непрерывно делал знаки, отгоняющие злых духов. Но в конце концов кто-то все-таки взял деньги и продал ей то, что она хотела.

У двери в гостиничный номер ее ждал человек.

Первые трое торговцев были одеты респектабельно и держались с профессиональным достоинством бизнесмена, торгующего редким и ценным товаром. Этот же выглядел как уличный попрошайка: одет в какое-то тряпье, руки – во въевшейся грязи. Шрам, начинавшийся на левой щеке, тянулся через переносицу к правому уху, выделяясь светлой полосой на обожженной солнцем, коричневой, как орех, коже. Лет ему могло быть сколько угодно – от тридцати до шестидесяти. Вместо волос – редкая седая щетина, зато лицо – удивительно подвижное и совсем без морщин. Глаза – умные и живые; голос – легкий, речь быстрая и с акцентом, в котором, казалось, перемешался весь Левант. На плече у него сидел деймон-геккон.

– Мисс! Как я рад вас видеть, мисс. Я все время ждал вас тут. Я знаю, что вам надо. Слух идет по округе. Молодая леди хочет купить деймон? Нет. Она интересуется развалинами римских храмов? Может быть, в другой раз. Она ожидает торговцев золотом, слоновой костью, шелками, благовониями или сушеными плодами? Нет. Я знаю ваше заветное желание, леди. Я знаю, чего вы хотите!

– Я хочу открыть дверь, войти и сесть. Я устала и голодна. Если вы хотите мне что-то продать, расскажете, когда я поем и отдохну.

– С величайшим удовольствием. Я жду здесь. Я не ухожу. Не торопитесь. Пусть вам будет удобно, а затем позовите меня, и я буду честно служить вам.

Он отвесил низкий поклон и сел, скрестив ноги, на пол напротив ее двери – да еще и руки сложил в жесте, который должен был выражать почтение, но в нем почему-то читалась легкая насмешка. Лира ушла к себе, заперла дверь и сняла покрывало. Запив две таблетки теплой водой, она принялась за еду.

Лира наелась, напилась и почувствовала себя немного лучше. Прежде чем впустить посетителя, она даже вымыла лицо и руки и пригладила короткие волосы.

Он все так же терпеливо сидел на полу, скрестив ноги, но, увидев ее, вскочил с юношеской энергией.

– Что ж, входите. Рассказывайте, что там у вас, – сказала она.

– Хорошо поели, мадам? – осведомился он, когда она закрыла за ним дверь.

– Нет. Но пришлось обойтись тем, что было. Как вас зовут?

– Абдель Ионидес, мадам.

– Прошу, садитесь. И не называйте меня мадам. Можете обращаться ко мне «мисс Сирин».

– Очень хорошо. Это имя говорит о прекрасных личных качествах. Осмелюсь ли спросить об удивительно интересных людях, ведь ваши родители, без сомнения, именно таковы.

– Это имя дали мне не родители, а король. Итак, что у вас за товар?

– Много чего есть. Я могу продать почти все. Я говорю «почти», ведь я честен. Много людей, приходящих в эту гостиницу, находятся в скорбном состоянии, потому что утратили деймона, но остались живые. Страдания их достойны жалости, а мое сердце – отзывчиво, и если меня просят найти им деймона, я должен это сделать. Я это делал уже много раз. Могу я сказать кое-что о состоянии вашего здоровья, мисс Сирин?

– И что же?

– Вам больно. У меня есть поистине чудодейственный бальзам из таинственный страны на далеком Востоке, который исцеляет любую боль. Я могу продать вам это дивное лекарство всего за десять долларов на наши деньги.

Он вытащил из кармана жестянку, вроде тех, в которых продают сапожную ваксу, но поменьше и без этикетки.

– Прошу, попробуйте хотя бы немного, и сами убедитесь.

Он снял крышку и протянул ей банку. Бальзам оказался бледно-розовым и жирным. Лира взяла немного и нанесла на сломанную руку. Никакой разницы она не почувствовала, но спорить ей не хотелось, а цена была не так уж и высока.

Лира протянула ему деньги. Он удивился, и она только тут поняла, что вообще-то полагалось торговаться. Ну, тем хуже. Она поставила бальзам на столик у кровати.

– Знаете ли вы человека по имени… – Лира взглянула на карточку, – доктор Селим Вели?

– Воистину, состоятельный человек! Знаменитый!

– Насколько он честен?

– Это все равно что спрашивать, насколько солнце горячо. Честность доктора Вели славится по всему Леванту. Вы не верите ему, мисс Сирин?

– Он сказал, что продал деймона одному человеку. Я была удивлена. Не знала, верить ли ему.

– О, вы можете верить без страха и сомнения.

– Понятно. Где… Как те, кто торгует деймонами, их добывают?

– Есть много способов. Я вижу, вы леди с нежным сердцем, и не стану вам рассказывать о некоторых из них. Но иногда бывает так, что деймон потерялся, несчастен, или – подумать только! – больше не нужен своему человеку. Тогда мы начинаем заботиться о нем и стараемся найти подходящего спутника – в надежде создать связь, которая продлится всю жизнь. Когда нам это удается, мы счастливы – почти так же, как и наши клиенты.

Зелено-оранжевый деймон-геккон пробежал по его рукам и плечам и уселся на голове. Стремительно облизнул глаза язычком и что-то прошептал на ухо человеку.

– Мне не нужна замена моему деймону, – сказала Лира. – Я хочу попасть в Алеппо.

– Я могу проводить вас туда с большой легкостью и удобством, мисс Сирин.

– По дороге мне нужно попасть еще кое-куда. Я слышала о месте, которое называется Синий отель.

– О, да. Это место мне тоже известно. Мы иногда называем его Селенополис или Мадинат аль-Камар. Эти слова означают «Город Луны».

– Вы знаете, как туда добраться?

– Я был там дважды. Не думал, что пойду туда еще раз, но я вижу направление вашей мысли, и, если мы договоримся о цене, я вас туда провожу. Но это место не из приятных.

Внезапно заговорила ящерица, перебравшаяся на его левое плечо.

– Ужасное место, – тихо сказала она тонким голоском. – Чтобы заплатить за страдания, которые мне придется терпеть, цена будет высока. По своей воле мы бы никогда туда больше не пошли. Но если вы этого хотите, таков наш долг. Не наша радость.

– Это далеко отсюда?

– Один или два дня пути на верблюде.

– Я никогда не ездила на верблюде.

– Мы вас научаем. Другого способа нет. Ни простой дороги, ни железной. Только пустыня.

– Хорошо. Назовите вашу цену.

– Сотня долларов.

– Слишком дорого. Такая услуга не стоит и шестидесяти.

– Мисс Сирин, вы не понимаете, что это за путешествие. Путь в царство тьмы – не прогулка. Это не римский храм или развалины театра с живописными колоннами, упавшими камнями и маленьким прилавком, где торгуют лимонадом и сувенирами. Мы пройдем вдоль границ незримого, вступим в мир ужасного и необъяснимого. Разве это не стоит больше, чем сумма, которую вы назвали и которой едва ли хватит, чтобы оплатить верблюда? Пусть будет девяносто.

– Все еще слишком дорого. Необъяснимое я и сама могу себе обеспечить. В любой момент. Я не одну неделю своей жизни потратила на незримое и ужасное – ничего нового для меня тут нет. Мне нужен только проводник, который приведет меня в этот ваш город… деревню… селение ночи. Семьдесят долларов – вот моя цена.

– Печально, что вы собираетесь путешествовать как нищая, мисс Сирин. Если речь идет о с столь опасном предприятии, путешествовать следует так, чтобы все видели ваше высокое происхождение и бесконечное милосердие. Это знак уважения к местным жителям, к вашему смиренному проводнику и не в последнюю очередь – к вашему деймону. Восемьдесят долларов.

Лира устала от этой игры.

– Ладно, восемьдесят, – сказала она. – Двадцать пять вперед. Двадцать пять, когда доберемся до Синего отеля. И тридцать по окончании путешествия, в Алеппо.

Он печально покачал головой. Сидящий на ней деймон качался вместе с ней, но не сводил взгляда с Лиры.

– Я – бедный человек, – снова заговорил Абдель Ионидес. – И останусь бедным после этого путешествия. Я надеялся отложить немного на старость, но вижу, что это невозможно. Но вы все равно получите мою верность. Итак, тридцать за каждый этап пути.

– Нет. Двадцать пять, двадцать пять и тридцать.

Он поник головой. Деймон спрыгнул ему в ладони и снова облизнул себе глаза.

– Когда желаете отправиться в путь? – спросил Ионидес.

Глава 33. Мертвый город

Следующий день Лира провела на спине верблюда – в маленькой, наглухо запечатанной палатке боли, не отпускавшей ее ни на миг. Ионидес все делал легко, с юмором и безукоризненным тактом. Знал, когда лучше помолчать, а когда можно и ободрить ее дружеским словом. В полдень нашел тенистое место для отдыха и следил за тем, чтобы Лира вдоволь пила.

После полуденного привала он сказал:

– Отсюда уже недалеко, мисс Сирин. Думаю, что в окрестностях Мадинат аль-Камара мы окажемся к закату.

– Вы там уже бывали? – спросила Лира.

– Нет. И желая быть с вами честным, мисс Сирин, признаюсь – это потому, что я боялся. Не следует недооценивать степень ужаса, которую пробуждает в обычных людях одна мысль о том, чтобы оказаться среди отделенных деймонов, и о самом отделении, которое этому предшествовало.

– Я не недо… Я понимаю этот страх. Проехав две с половиной тысячи миль, я на всем пути постоянно вызывала этот страх едва ли не в каждом встречном.

– Не смею сомневаться в ваших словах. Но из-за этого-то страха я и не нашел в себе решимости хоть раз последовать за своими клиентами в Синий отель. Так я им и говорил, со всей подобающей честностью. Они входили в город без сопровождения. Я привозил их туда, но никому не обещал благополучного исхода поисков. Я обещал только, что доставлю их в Синий отель, и выполнял это. Остальное зависело только от них.

Лира только кивнула. Она слишком устала, чтобы отвечать вслух.

Они поехали дальше. Стараясь не потерять равновесия, Лира достала из кармана жестянку с мазью, купленную у Ионидеса, сняла крышку и смазала тыльную сторону руки, по-прежнему невыносимо болевшей, а потом подумала и нанесла по капельке той же мази на виски. Головная боль не отпускала ее с самого утра, и блеск песков под жгучим солнцем усиливал страдания. Но мазь помогла: чудесная прохлада быстро принесла облегчение, и даже сияние пустыни как будто слегка померкло.

– Мистер Ионидес, – окликнула она, – расскажите, что это за мазь?

– Я купил ее у караванщика, прибывшего из Самарканда. Уверяю вас, всем известно о ее целебных свойствах.

– А откуда она?

– О, кто же знает, кто знает… Привозят ее с Востока, издалека, из-за гор, самых высоких на свете. Никакой караван не пройдет через те перевалы. Даже для верблюдов они слишком высоки и трудны. И если кто пожелает перевезти товары – с той ли стороны на эту, или с этой на ту, – ему нужно договариваться с багажкти.

– Это кто такие?

– Существа, отчасти такие, как мы, люди. У них есть язык, они разговаривают. И все же они не как мы. Если у них и есть деймоны, то разве что внутренние или незримые. Сами они похожи на маленьких верблюдов, но без горба и с длинной шеей. Их нанимают для перевозки. Но до чего же они злонравные, до чего неприятные – не описать! И до чего надменные! Зато они могут подниматься на высокие перевалы и перевозить не себе невероятно тяжелые грузы.

– Значит, если эта мазь привезена из-за гор…

– Значит, часть пути ее везли на себе багажкти. У них есть и еще одно замечательное достоинство. В горах полно птиц охаб-горги, больших, хищных и очень опасных. А багажкти могут невероятно далеко и метко плеваться ядовитой слюной. Птицам охаб-горги это не нравится. Так что, оплатив услуги багажкти, караванщик обеспечивает защиту и себе, и грузу. Но, как вы догадываетесь, мисс Сирин, стоит это недешево. Позвольте спросить, как ваша боль?

– Стало легче, благодарю. Скажите, вы заранее знали, что мне понадобится мазь, и специально ее искали?

– Да, знал, и потому смог найти торговца, у которого она должна была иметься.

– А название у нее есть?

– Гюльмурон. Однако есть немало дешевых подделок, не обладающих никакими полезными свойствами. А вот эта мазь – самая настоящая.

– Запомню. Спасибо.

Вдруг, как будто сломанной руки и прочих неудобств было недостаточно, она почувствовала знакомую тянущую боль внизу живота. Что ж, этого следовало ожидать. В этом было даже что-то утешительное: если цикл работает как часы, значит, организм в целом здоров. Но физически легче от этого, конечно, не стало, и Лира до глубины души обрадовалась, когда солнце коснулось горизонта, а Ионидес объявил, что пора устраиваться на привал.

– Мы уже приехали? – спросила она. – Это что, и есть Синий отель?

Оглядевшись, она увидела справа невысокую гряду холмов или каменистых пригорков, а слева – ровную пустыню, уходящую в бесконечность. Впереди виднелись каменные развалины – на первый взгляд и не скажешь, что когда-то тут был город. Но затем лучи заходящего солнца блеснули на верхушках изъеденных ветром колонн из светлого известняка. Пока Ионидес стреноживал верблюдов и разводил костер, Лира взобралась на ближайший валун и, напрягая глаза, стала вглядываться в стремительно угасающем вечернем свете в бесформенную груду камней. Ей удалось кое-где различить правильные очертания: прямоугольник стены, оставшийся от какого-то здания; слегка покосившуюся, но еще не рухнувшую арку; мощеную площадь, где когда-то, возможно, находился рынок или форум.

И никаких признаков жизни. Если там и были деймоны, они хорошо прятались и вели себя очень тихо.

– Вы уверены, что это то самое место? – спросила она, подходя к Ионидесу, который, сидя у костра, жарил кусок какого-то мяса.

– Мисс Сирин, – произнес он с глубокой обидой в голосе, – уж от кого, от кого, а от вас я подобного недоверия не ожидал.

– Не то чтобы я вам не доверяла… Просто хочу знать точно. Так это оно? То самое место?

– Уверяю вас, мы там, где и должны быть. Вон развалины города… Все эти камни когда-то были домами. Да и сейчас некоторые стены еще стоят. Вам достаточно будет пройтись между ними, и вы сами убедитесь, что находитесь там, где некогда было средоточие торговли и культуры.

Лира смотрела на удлиняющиеся тени, а Ионидес перевернул мясо, замесил тесто на воде, шлепнул его на старую, закопченную дочерна сковородку и поставил на огонь. Когда лепешка и мясо поджарились, уже почти стемнело.

– Хорошенько выспитесь, мисс Сирин, и утром встанете бодрой и отправитесь в эти руины, – сказал он.

– Я пойду сегодня.

– Но будет ли это мудро?

– Не знаю, но все равно пойду. Мой деймон где-то там, и я хочу найти его как можно скорее.

– Разумеется, вы хотите. Но там могут быть и другие создания, а не только деймоны.

– Какие еще создания?

– Призраки. Разные ночные ужасы. Посланцы Зла.

– И вы в это верите?

– Конечно. Не верить в это глупо.

– Некоторые философы считают заблуждением веру, а не ее отсутствие.

– Прошу меня простить, мисс Сирин, но, значит, эти люди отделили свой разум от прочих своих способностей. А это неразумный поступок.

Лира промолчала, потому что согласилась с ним – правда, лишь инстинктивно, потому что ее разум отчасти еще пребывал под властью чар, наведенных Талботом и Бранде. Но, проглотив последний кусочек нежного, сочного мяса с горячим хлебом, она вдруг почувствовала, насколько неуместен академический скептицизм в этом месте, на подступах к Синему отелю.

– Мистер Ионидес, а вы когда-нибудь слышали такое выражение – «тайное содружество»?

– Нет. Что оно означает?

– Мир едва зримых вещей и едва слышных шепотов. Мир, где обитают создания, веру в которых ученые считают предрассудком. Эльфы и феи. Духи, привидения, порождения ночи – те самые существа, которые, по вашим словам, населяют Синий отель.

– «Тайное содружество»… Нет, такого я никогда не слышал.

– Возможно, есть и другие названия…

– Не сомневаюсь, что их великое множество.

Он вытер сковородку остатками хлеба и не спеша доел. Лира так устала, что уже не могла рассуждать здраво. Отчаянно хотелось спать, но она понимала, что если сомкнет глаза хоть на минутку, то проспит до самого утра. Ионидес сновал между костром и верблюдами, укрывал огонь, расстилал одеяла, сворачивал самокрутку – и, наконец, затих, усевшись в тени валуна размером с верблюда, и словно растворился в темноте. Только огонек самокрутки выдавал его присутствие.

Лира встала, и утихшая боль тут же с новой силой заявила о себе. Хуже всего обстояло дело с рукой. Пальцем другой, здоровой руки Лира взяла немного розовой мази и нанесла на место перелома, стараясь втирать ее как можно осторожнее. «Как бабочка садится на травинку», – подумала она.

Убрав мазь в рюкзак, к алетиометру, она отошла от костра и зашагала в сторону развалин. На небо уже поднималась луна, через весь небосклон гигантской дугой протянулся Млечный Путь, и каждая из крошечных сияющих точек этой дуги была солнцем своей системы, озаряющим и согревающим планеты и, быть может, живых существ. И может быть, одно из них тоже смотрит сейчас на крошечную звездочку – солнце ее мира, и размышляет об этом мире и о ней самой.

Кости мертвого города белели в лунном свете. Сколько жизней прожито здесь! Сколько людей здесь любили и предавали друг друга, ели и пили, смеялись, страшились смерти… – но все прошло. Ни следа, ни воспоминания. Только белые камни, только черные тени. Со всех сторон Лиру окутали шепоты, голоса порождений ночи – или всего лишь шуршание крылышек, с которым слетались на тепло ее тела ночные насекомые. Тени и шелесты. Из темноты проступили руины маленькой базилики: люди приходили сюда молиться. Рядом показалась одинокая арка с классическим фронтоном – ворота в никуда из ниоткуда. Когда-то под этой аркой проходили люди, проезжали запряженные повозки; в самые знойные часы долгого дня прохожие останавливались в ее тени поболтать и обменяться сплетнями. Неподалеку был колодец, а может, фонтан или родник. Кто-то не пожалел труда, чтобы обтесать камни и сложить бассейн, а над ним поставить изваяние нимфы. Черты ее лица изгладились, расплылись от времени, бассейн пересох, и вода больше не журчала… Только насекомые тихонько шелестели во тьме.

Лира шла дальше, погружаясь в безмолвный, залитый лунным сиянием Город Луны, Синий отель.

Оливье Бонневиль лежал на животе среди валунов, на пригорке рядом со стоянкой Ионидеса и Лиры, и наблюдал. Он явился сюда чуть позже них и теперь смотрел в бинокль, как Лира пробирается между камнями мертвого города. Рядом с ним лежала заряженная винтовка. Бонневиль устроился со всем возможным комфортом, на какой только можно рассчитывать без костра. Верблюд его опустился на колени чуть в стороне и предавался раздумьям, медленно пережевывая колючки.

Бонневиль впервые видел Лиру своими глазами. Сначала его поразило, до чего она непохожа на девушку с фотограммы: короткие черные волосы, напряженное, измученное лицо, в каждом движении усталость и боль… Да она ли это? Может быть, он пошел по ложному следу? Могла ли она измениться так сильно и так быстро?

Ему хотелось догнать ее, пойти за ней в эти руины, встретиться лицом к лицу. С другой стороны, стрелять издалека, да еще в спину, куда проще. Человека, который пришел вместе с ней, этого проводника или погонщика верблюдов, Бонневиль считал мелкой помехой – досадной, но и только. Дать ему несколько долларов, и он уберется прочь.

В лунном свете Лиру было отлично видно – легкая мишень, едва ползущая между камнями. И стрелял Бонневиль хорошо: швейцарские школы помешаны на муштре, охоте и стрелковой подготовке. Но если он хочет попасть наверняка, тянуть не стоит.

Он отложил бинокль и взял винтовку – аккуратно, тихо, отработанным движением. Он хорошо знал ее вес и длину, отлично помнил, как она лежит в руках и упирается прикладом в плечо. Опустив голову, чтобы взгляд был направлен вдоль ствола, он чуть-чуть, на долю дюйма, пошевелил бедрами, смещая центр тяжести.

И только тут краем глаза заметил, что…

…слева лежал человек, совсем рядом – футах в трех, не дальше. Лежал и молча смотрел на него.

– Ай! – вскрикнул Бонневиль, невольно дернувшись, а его ястребиха всполошилась, сорвалась с места и захлопала крыльями у него над головой.

Человек не шевелился, как будто не замечая винтовки, которая отплясывала дикий танец в трясущихся руках Бонневиля. Он был удивительно спокоен, совершенно невозмутим. Деймон-геккон сидел на камне у него за спиной и флегматично облизывал себе глаза.

– Кто ты?.. откуда ты взялся? – просипел Бонневиль.

Он машинально заговорил по-французски. Ястреб, успокоившись, плавно опустился ему на плечо.

Погонщик верблюдов и провожатый Лиры ответил на том же языке:

– Вы не видели меня, потому что сами приняли решение не видеть картину в целом. Я же наблюдаю за вами вот уже два дня. Послушайте меня: убив ее, вы совершите огромную ошибку. Не делайте этого. Уберите ружье.

– Кто ты такой?

– Абдель Ионидес. Уберите винтовку, ну же! Просто положите ее, и все.

Сердце Бонневиля стучало так, что он подумал – этот человек наверняка слышит его грохот. Кровь била в виски, как молотком. Усилием воли он разжал пальцы и отбросил винтовку.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он.

– Хочу, чтобы ты пока оставил ее в живых, – сказал Ионидес. – Есть великое сокровище, и только она может его добыть. Убьешь ее сейчас и никогда его не получишь. А что еще важнее, его не получу я.

– Что за сокровище? Ты вообще о чем?

– А ты не знаешь?

– Что ты имеешь в виду? И где это сокровище? Надеюсь, речь не о ее деймоне?

– Разумеется, нет. Сокровище находится на Востоке, в трех тысячах миль отсюда, и, как я уже сказал, добыть его может только она.

– И ты хочешь, чтобы она принесла его тебе?

– А вы как думаете?

– С какой стати я должен тебе помогать? Мне-то что до твоего сокровища – да еще за три тысячи миль отсюда? Мне нужно то, что у нее есть сейчас.

– Если вы у нее это заберете, она сокровище не найдет. Послушайте меня: да, я говорю с вами сурово, однако не могу не восхищаться вами. Вы находчивый, отважный, упорный, изобретательный человек. Все эти ваши достоинства мне нравятся, и я хочу, чтобы вы были за них вознаграждены. Но сейчас вы подобны волку из притчи, который хватает ближайшего ягненка и будит спящего пастуха. Ваше внимание обращено не туда, куда следует. Ждите, смотрите и учитесь, а потом убейте пастуха – и получите все стадо.

– Ты говоришь загадками.

– Не загадками, а метафорами. Вы достаточно умны, чтобы это понимать.

Несколько секунд Бонневиль молчал, а потом посмотрел на Ионидеса в упор:

– Ну, и что это за сокровище?

Ионидес заговорил – тихо, уверенно и доверительно. В той версии притчи, которую знал Бонневиль, речь шла о лисице, но ему понравилось, что его сравнили с волком. И больше всего на свете ему нравилось, когда его хвалят старшие. Луна поднималась все выше. Лира продолжала свой медленный, одинокий путь через мертвый город деймонов. Ионидес говорил, а Бонневиль слушал. Когда он снова посмотрел на развалины, Лира уже скрылась из виду.

На самом деле она ушла не так далеко, но пришлось свернуть, чтобы обойти груду сверкающих мраморных обломков – все, что осталось от храма. Пройдя еще немного, прямо перед собой она увидела конец колоннады, отбрасывающей черную решетку теней на белоснежный камень мостовой.

Под одной из колонн, на камне, выпавшем из кладки, сидела девушка лет шестнадцати, в потрепанном платье, на первый взгляд – откуда-то из Северной Африки. Не призрак, нет, – она отбрасывала тень, как и Лира. И у нее тоже не было деймона. В лунном свете ее лицо казалось испуганным и напряженным.

– Вы – мисс Сирин, – произнесла она.

– Да, – изумленно отозвалась Лира. – А вы?

– Нур Худа эль-Вахаби. Пойдемте же скорее! Мы вас ждали.

– Мы? Кто?.. Неужели…

Не отвечая, Нур Худа настойчиво потянула Лиру за здоровую руку и повела вдоль колоннады, в самое сердце руин.

Она ждала до самого заката,

Не увидав, не встретив ни души, —

И вот, покровом сумрака объято,

Затихло все кругом; ее страшит

Неведомое, скрытое в тиши,

Ее изнеможенье не оборет,

И век тяжелых дрема не смежит,

Презревши сон, она готова к бою:

Оружье и доспехи – все с собою.

Эдмунд Спенсер, «Королева фей», книга III, песнь XI, строфа 55

Продолжение следует…

Благодарности

В работе над этой книгой мне помогали многие, и в конце трилогии я всех поблагодарю от души. Но есть долги, которые я хочу выплатить прямо сейчас. Во-первых, я должен выразить благодарность Катарине Бриггз и ее замечательной книге «Народные сказки Британии», из которой я узнал сказку о мертвой луне. Во-вторых, я хочу сказать спасибо поэту и художнику Нику Мессенджеру: это из его поэмы «Морская корова», повествующей о плавании на шхуне «Волга», я позаимствовал историю о фосфорбронзовом винте. И, в-третьих, я глубоко признателен Роберту Керку (1644–1692) и его книге, полной чудес, – книге под названием «Тайное содружество, или Опыт о природе и деяниях подземного (и большею частью) невидимого народа, известного среди жителей низинной Шотландии под именами фавнов, фейри и тому подобными, как их описывают те, кто наделен даром ясновидения». Эта книга вдохновляла меня во многих отношениях и, среди прочего, напомнила, какую важную роль играет хорошее название. И я его украл (ну, частично).

Три персонажа этой книги названы в честь реальных людей, чьи друзья пожелали сохранить память о них на страницах художественного произведения. Первый из этих троих – Бад Шлезингер, с которым читатель впервые встретился еще в «Прекрасной дикарке»; вторая – Элисон Уэзерфилд, с которой мы еще увидимся в заключительной книге трилогии, а третья – Нур Худа эль-Вахаби, одна из жертв чудовищного пожара в здании Гренфелл-тауэр в Лондоне. Я благодарен за возможность почтить их память – для меня это большая честь.

Примечания

1

Иерихон (Джерико) – исторический пригород Оксфорда, названный в честь библейского города и расположенный на берегу Оксфордского канала за пределами старой городской стены. (Здесь и далее прим. переводчиков.)

2

Английское блюдо индийского происхождения из риса и рыбы.

3

«Разрешение на въезд» (фр.).

4

«Вместо родителей» (лат.).

5

«В ученическом статусе» (лат.).

6

«Золотая молодежь» (фр.).

7

Справедливы (франц.).

8

«Господи боже, неужели она ведьма?» (валл.).

9

«Боже мой!» (валл.).

10

«Милашка» (фр.).

11

«По должности» (лат.).

12

Здесь: «оговорка» (лат.).

13

Мясное жаркое с овощами в горшочке (фр.).

14

«Черное солнце меланхолии» (фр.).

15

«Куница» (нем.).

16

«Синий час» (фр.), образное название сумерек.

17

Намек на здание английского парламента, расположенное на набережной Темзы.

18

Простите, сударь, я не говорю на вашем языке (фр.).

19

Формальный повод для объявления войны.

20

«Люблю я гулкий рог во мгле густых лесов» (фр.). Строчка из стихотворения Альфреда де Виньи «Рог», пер. Ю. Корнева.

21

«Как грустен гулкий рог во мгле густых лесов» (там же).

22

«Природа – некий храм, где от живых колонн / Обрывки смутных фраз исходят временами…». Из стихотворения Шарля Бодлера «Соответствия», пер. В. Левика.

23

«Французский? Кто-нибудь, кто говорит по-французски?» (фр.).

Content

Филип Пулман
Книга пыли. Тайное содружество

От автора

Глава 1. Лунный свет и пролитая кровь

Глава 2. Их одежда пахла розами

Глава 3. Камера хранения

Глава 4. Серебро колледжа

Глава 5. Дневник доктора Штрауса

Глава 6. Миссис Лонсдейл

Глава 7. Ханна Релф

Глава 8. Литтл-Кларендон-стрит

Глава 9. Алхимик

Глава 10. Комната Линнея

Глава 11. Узел

Глава 12. Мертвая луна

Глава 13. Дирижабль

Глава 14. Café Cosmopolitain

Глава 15. Письма

Глава 16. Lignum vitae

Глава 17. Горняки

Глава 18. Малкольм в Женеве

Глава 19. Профессор Очевидность

Глава 20. Человек-печь

Глава 21. Плен и побег

Глава 22. Убийство патриарха

Глава 23. На пароме в Смирну

Глава 24. Базар

Глава 25. Княжна Кантакузино

Глава 26. Братство святой цели

Глава 27. Кафе «Анталья»

Глава 28. Мириорама

Глава 29. Вести из Ташбулака

Глава 30. Норман и Барри

Глава 31. «Малыш»

Глава 32. Гостеприимство

Глава 33. Мертвый город

Благодарности

Примечания