Дмитрий Яковлевич Стахов

Крысиный король

1

Ранней весной я окончил медицинское училище. Меня распределили на дезинфекционную станцию. Из моего выпуска такое же распределение получили еще трое, самые тупые девки, все они позже перевелись в пищевые отделы. Дезстанция считалась плохим местом. Вредная работа. Украсть нечего. Взятки помощнику санитарного врача если и давали, то мизерные. И, как сказали бы сейчас — никаких возможностей карьерного роста.

Располагалась станция за фурнитурной фабрикой, на краю промзоны, у самой окружной. От метро две остановки на трамвае, потом — на автобусе, до конечной у фабричной проходной, дальше мимо заборов — автобазы, базы овощной, склада пиломатериалов, частных гаражей.

Я приехал туда в середине дня. Один, в пустом автобусе. Водитель резко выскочил со своего места, забыв открыть двери. Был очень недоволен, что ему пришлось вернуться после того, как я заорал. В автобусе пахло бензином и обивкой сидений, на улице — оставшимся в тени кустов черным снегом. Припекало апрельское солнце. Из-под одного из заборов вылезла большая собака, приволакивая задние ноги, некоторое время тащилась за мной, ткнулась теплым носом в ладонь, отстала.

Заведующая станцией приняла меня в маленьком кабинете. На стене висел Брежнев. Его левое плечо было шире правого. Линолеумный пол пружинил, стулья у стола для совещаний были разнокалиберными. Отдав заведующей бумаги, я сел без приглашения. Заведующая спросила, где я ошивался три с половиной недели, и я ответил, что в первых числах мая ухожу в армию. Заведующая вздохнула, сказала, чтобы я занес бумаги в отдел кадров и шел в автоклавную, к инструктору-дезинфектору Гольцу.

Гольц первым делом спросил — на хрен мне такая работа? Я сказал ему то же самое, что и заведующей. Гольц поинтересовался, как меня зовут и моей фамилией и заметил, что я какой-то странный еврей — не только блондинистый и закончивший медучилище, но и ждущий призыва в армию, — на что я заметил, что отец моей матери, мой дед, был поляком, а отец — немец, хотя, строго говоря, по галахе я действительно еврей — мать моя считается еврейкой, раз ее мать, моя бабушка, потомок знаменитого раввина Ландау, но в паспорте мать записана русской, это ей посоветовали сделать при получении паспорта, после войны, но мой отчим настоящий, беспримесный еврей, бывший офицер МГБ. Гольц, несколько ошарашенный такой откровенностью, сказал: «Нормальный компот. Как у всех. Переодевайся, поможешь с загрузкой».

Гольц воевал, был награжден орденами и медалями, которые у него забрали — он застрелил из трофейного пистолета жену, говорил, что случайно; когда мы выпили еще, намекнул, что умысел грохнуть блядовитую сучку все-таки был; когда я выгружал его из такси, признался, что застрелил жену с огромным удовольствием и сделал бы это снова; на кухне, когда мы допили привезенную с собой бутылку, поведал, что сам он — русский, инородческая фамилия от прадеда, прибалтийского немца, московского аптекаря, что фамилией следовало гордиться, а она мешала всю жизнь, которая прошла глупо и бесполезно.

Между нами сразу установились очень близкие отношения. Быть может, он видел во мне сына, которого у него никогда не было. В его квартире стоял тяжелый дух, особенно сильный на кухне. Гольц увидел, что я пытаюсь понять — откуда он идет? — и снял тряпку со стоявшей в углу клетки с большой серой крысой, сказал, что это крысиный король, крыса-каннибал, любимый его питомец. Гольц открыл шкафчик, достал заначку, мы выпили по полстакана, и Гольц заснул за кухонном столом, подпирая голову большими кулаками, потом уронил голову на столешницу, приклеился щекой к липкой клеенке. Я присел перед клеткой с каннибалом. У него была короткая гладкая шерстка, большие черные глазки, очень длинные усы, полуобгрызенный хвост. Попискивая, каннибал кружил по клетке. Мне захотелось погладить каннибала по сытому бочку, я уже почти просунул палец меж прутьев, но Гольц, не поднимая тонких век, предупредил: «Отгрызет на хер!»

Я приехал домой поздно, мать ругалась с отчимом, отчим по обыкновению сидел в кресле, вертел в крепких узловатых пальцах очки для чтения, мать ходила кругами по гостиной, часто спотыкаясь о неровности дорогого ковра. Услышав меня в прихожей, отчим, не глядя в мою сторону, поднял руку, мать сказала, что макароны и котлеты надо разогреть, но потом, споткнувшись еще раз, тяжело вздохнула: «Я больше так не могу!» Макароны и котлеты остались нетронутыми на плите, я прошел в свою комнату, заснул не раздеваясь, наутро поехал на работу.

Несколько дней мы с Гольцем обрабатывали одежду пациентов туберкулезного санатория, потом ездили морить клопов. Гольц обещал показать в деле крысу-каннибала, каждый вечер мы выпивали, а как-то утром я проснулся в едущем по шоссе автобусе, рядом сидела моя тогдашняя девушка Валя, которая, увидев, что я открыл глаза, свинтила крышку с термоса и налила в нее что-то горячее.

— Что это? — спросил я.

— Кофе, — ответила Валя.

— Куда мы едем? — спросил я.

— В Вышний Волочек, — ответила Валя. — У меня же там тетя…

Валя хотела выйти за меня замуж. Девственность она потеряла с одноклассником, на школьном вечере, на столе в радиорубке. Ей не понравилось. Полтора дня, которые мы зимой провели у меня — отчим с матерью уезжали в дом отдыха кататься на лыжах, — произвели на Валю благоприятное впечатление, но день призыва приближался, в московском ЗАГСе ждать надо было минимум месяц, а Валина тетя как раз служила в ЗАГСе и, как наивно полагала Валя, могла нас зарегистрировать, по-родственному, вне очереди, пойдя против правил, должностных инструкций и воли Валиных родителей, которым я не очень-то нравился.

Видимо, после очередного выезда на клопов я так напился с Гольцем, что согласился на поездку в Вышний Волочек. Валя была очень милая. Спрятав термос, она прижалась ко мне. Ее волосы пахли пылью и здоровьем. Валя прощала мне все или почти все, этим она отличалась от бывших до нее и тех, кого мне предстояло еще встретить.

Мы приехали в Вышний Волочек, но понимания у Валиной тети не нашли. Я ей тоже не понравился, Валю она разругала, позвонила Валиной матери, та потребовала, чтобы дочь немедленно возвращалась — Валина мать была преподавателем общественных наук в готовившем электриков ПТУ, когда пила чай, полоскала рот отпитым чаем, была маленькой, круглой, Валя была тонкой и высокой, но грудью — в мать, ее груди были нацелены чуть в стороны, их дерзость не вязалась с Валиным покладистым характером.

Когда я ушел в армию, Валя плакала, собиралась приехать ко мне в часть, но потом перестала писать. Вернувшись, я узнал, что она вышла замуж за профессора института, в котором училась, профессор был старше на сорок лет, женитьба на студентке обошлась профессору в выговор по партийной линии, который он пережить не смог и в одночасье помер. Валя досталась профессорскому аспиранту, но тогда, в Вышнем Волочке, я на нее даже обиделся: мне надо было травить вредных насекомых, а тут такая незадача, да еще жажда, и денег было в обрез.

Я спросил у Вали — какой сегодня день недели? Мы сидели на лавочке в сквере за памятником Ленину. Ленин был в полупальто, правой рукой будто приглашал к танцу и вид сзади имел совсем не вождевой. Лавочка была покрашена по старым слоям, новые уже лохматились. У Вали на коленях лежала булка в сахарной пудре, у меня в руках была бутылка сладкой воды «Саяны». Валя отщипывала от булки кусочки, ее пальцы и губы были в сахарной пудре, я пил теплую, шибающую в нос воду, и Валя сказала, что сегодня среда.

По средам мне полагалось навещать бабушку. Бабушке тогда было уже за восемьдесят, она ходила по магазинам, готовила еду на кухне коммунальной квартиры, не реже раза в неделю ходила в душевой павильон в Староконюшенном, но по средам я забирал в магазине «Табак» на Арбате подготовленный для нее сверток с табаком и папиросными гильзами. Я позвонил бабушке с переговорного пункта. Трубку сняла соседка Алифатова, я так себе и представил ее — в розовом халате, на волосах бигуди, сигарета «Ароматная» прилипла к нижней губе. Алифатова громко крикнула вглубь квартиры: «Исааковна!» — бабушка подошла к телефону и сообщила, что товарищ Шихман — так она всегда называла моего отчима, — по просьбе моей матери собирается искать меня через старые связи.

— Да еще суток не прошло! — сказал я.

— Ты не появлялся с пятницы, — сказала бабушка. — Ты вообще где?

— В Вышнем Волочке…

— Зачем?

— Приехал жениться…

— Женился?

— Нет. Не получается…

— Ну, раз ты между Ленинградом и Москвой, заедь в Колпино, к моему племяннику Владимиру. Он написал с полгода назад, что нашел фотографии твоего деда. Чудом сохранились. И какие-то вещи. Будто бы принадлежавшие Андрею. Твоему деду. Забыла какие…

— Но у меня нет его адреса. И денег мало.

— Когда тебе в армию?

— Тринадцатого. Тринадцатого мая.

— Деньги вышлю. Схожу за табаком и вышлю. Телеграфом. Адрес простой — сойти с электрички, встать лицом к лавке, раньше там торговали керосином, не знаю — чем сейчас, и по левую руку от лавки девятый дом. Запомни — девятый…

Деньги от бабушки я получил только на следующий день, пришлось вновь ночевать у Валиной тети, я спал запертый на кухне, Валя пыталась ко мне проникнуть, была поймана, обругана и тоже заперта. Валя увязалась за мной в Колпино. Тетя, уверенная, что мы возвращаемся в Москву, дала немного денег и сверток с пирожками и большими домашними котлетами. Водитель автобуса «Вышний Волочек — Ленинград» высадил нас на обочине Московского шоссе. Было около трех часов дня. От пирожков с капустой распирало живот. До станции Колпино нас за рубль подвез водитель хлебовозки.

Женщина с авоськой, в которой был батон и два пирамидальных пакета молока, сказала, что лавку давно ликвидировали, теперь за керосином приходится ехать на автобусе, попросила передать Петру Каморовичу, чтобы он сдох, узнав, что мы к Каморовичу Владимиру, этому моему дяде попросила передать привет.

В одну из табачных сред бабушка рассказала о колпинских родственниках. У деда было два брата: старший — Владимир, умерший в конце тридцатых, младший — Петр, погибший на войне, в Ижорском батальоне. Мой дед, Андрей Каморович, был средним. У Владимира был сын Петр, у которого было двое сыновей, мои братья Борис и Петр, оба старше меня, Борис почти на двадцать лет. Я их никогда не видел, знал только, со слов бабушки, что Борис большой партийный начальник в Ленинграде, что ему прочат серьезную карьеру, а Петр со странностями, шахматист. Нашедший фотографии деда Владимир был сыном погибшего Петра, младшего брата моего деда, и продолжал работать на Ижорском заводе, в горячем цеху, хотя давным-давно мог выйти на пенсию.

— Как ты все это запомнил? — спросила Валя.

— У меня хорошая память, — сказал я.

— Ну и как зовут мою маму?

— Э-э… Нина… Нина Витальевна…

— Вадимовна, — поправила Валя.

— Да! Вадимовна! Прости…

Девятый дом от того места, где прежде была керосиновая лавка, стоял в глубине сада, за высоким забором. Калитка была заперта изнутри. Я перелез через забор, откинул щеколду, впустил Валю. Стоило мне запереть калитку вновь, как мы услышали «Стоять где стоите!», обернулись на голос и увидели невысокого старика в очках с толстыми стеклами. В руках у старика была двустволка. Он был в коротких сапогах с широкими голенищами, похожих на пижамные штаны, армейском кителе без погон и петлиц. Его редкие седые волосы торчком обрамляли лысину, впалые щеки были покрыты густой щетиной. Стволы были нацелены прямо Вале в грудь. Из-за плохого зрения старик стоял к нам очень близко. Валя протянула руку и отвела стволы в сторону. Старик описал ружьем дугу, направил ружье на меня.

— Мы к вам, Владимир Петрович, — сказала Валя. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, — ответил старик, делая полушаг вперед и почти упираясь стволами в меня. — Я Петр Владимирович. Вы ошиблись.

— Вы дядя Петр? Я внук Андрея, сын Эры, — сказал я.

— Внук Андрея?

— Да, мы приехали за фотографиями, которые нашел дядя Володя.

— Он мне ничего не говорил. Он ничего не говорил. Внук Софьи? Помню. Софья жива? А… Володя придет вот-вот. Эра… Помню. Беленькая такая. Любила козье молоко. У нас тут была коза. Съели. Давно съели. Володя ничего не говорил…

Старик опустил ружье. Трудно было понять, куда он смотрит. Старик сплюнул себе под ноги, нить густой темной слюны повисла на подбородке.

— Володя придет, — сказал старик. — Вот-вот придет… Скоро…

…Примерно лет через десять — двенадцать я приехал в Колпино с лекарствами для Володи. До этого мы виделись раза три — четыре — я приезжал после армии, просто так, расслабиться, он — когда умерла бабушка, я — когда он отмечал восьмидесятилетие и еще через пару месяцев после юбилея, его забрали с непроходимостью, мой племянник позвонил и сказал, что Володя хочет меня видеть.

Тогда он, уверенный, что из больницы не вернется, передал мне последнее, что у него осталось от моего деда, — маленькую трубочку с обгрызенным мундштуком и шахматную доску, которую, как уверял Володя, мой дед сделал в Шлиссельбурге. Доску и трубочку Володя хотел отдать, когда мы были у него с Валей, но забыл, а я не напомнил. Бабушка была расстроена, просила хотя бы описать доску — дед был неплохим шахматистом, и расстроилась еще больше, узнав, что я ее не видел. Доска, как оказалось, была сделана ловко, на ней, купив набор дешевых пластиковых фигур, я разыгрывал этюды, трубочку пару раз раскурил, но она очень горчила.

Лекарства доставал клиент, у которого на даче успешно поработали перешедшие по наследству от Гольца крысы-каннибалы. Все они носили имена Акелла или Тарзан: Акелла-восьмой, Тарзан-одиннадцатый. Вместе с крысами я работал в кооперативе. Кооператив назывался «Экстра-К». «К» означало «клининг». Уборка по-английски. Рулили в кооперативе сомнительные личности, но в мои дела они не встревали. Крысы приносили стабильный доход, а с крысоводом — так меня там называли, — никто связываться не хотел. Меня считали прибабахнутым. Я попросил закупить специальную измерительную аппаратуру. В кооперативе посмотрели смету, сказали, что таких денег нет, но потом деньги нашлись, аппаратуру закупили, и другие работники спускались ко мне в подвал посмотреть на чудо техники и заодно выпить.

Володя почти не вставал после инфаркта, к тому же у него оттяпали значительную часть пораженного раком толстого кишечника, был он худ, скулы торчали, огромные кулаки уже не сжимались, когда он о чем-то эмоционально рассуждал, страстность его ушла, остались только польские сарказм и насмешливость. Он обретался в маленькой комнате, в трехкомнатной квартире младшей дочери, моей сестры, старый дом за какие-то гроши — расширялась полоса отчуждения железной дороги, — был выкуплен властями. Помимо лекарств, я привез упаковку французских калоприемников, бывших тогда еще большим дефицитом, чем обезболивающее. Обезболивающее я тоже привез. Володя сам открыл дверь. На нем был короткий больничный халатик с завязками сзади. Я помог ему помыться, показал, как приладить калоприемник. Это оказалось простым делом. Он лег, я сел рядом с узкой койкой. Володя попросил плотнее прикрыть дверь в прихожую: «От меня воняет сильно, — сказал он. — Ты как? Терпишь? Я-то сам принюхался…»

Володя говорил, что откажется от новой операции, говорил, что к пятидесятилетию работы в горячем цеху Ижорского завода ему была прислана медаль и талон на продуктовый заказ, несомненно — стараниями племянника Бориса, занявшего в Смольном важный кабинет. В заказе были гречка, печень трески, колбаса, зеленый горошек и ананас кружочками, в банке. В каждую нашу встречу Володя вспоминал, как воевал в Ижорском батальоне, вместе со своим отцом, таким же ополченцем. Он смотрел в потолок. Скашивал взгляд на меня, его бледные губы были покрыты кровавой корочкой. Он слово в слово повторял историю о том, как они побежали в атаку, как стоявшие против них испанцы выскочили из окопа и бросились к низкорослому березняку, а стоило доблестным воинам 72-го пулеметно-артиллерийского батальона — одни трехлинейки, какие там пулеметы и пушки! — перепрыгнуть через вражеский бруствер и с криком «ура!» начать преследовать врага, как им навстречу поднялись здоровенные, пьяные, вооруженные саперными лопатками и ножами норвежские эсэсовцы, и один из них, уклонившись от Володиного удара штыком, снес лопаткой голову его отцу.

Я ждал продолжения, но Володя молчал. Он должен был рассказать, как вторым выпадом все-таки вогнал штык в грудь норвежцу, как потом, держась за пропитанный кровью воротник, потащил к своим позициям отцовское тело, а голову нес в каске, словно порцию каши от полевой кухни к дому, тому самому, что теперь был разобран по бревнышкам ради расширения полосы отчуждения Октябрьской железной дороги, к дому, где, в двух километрах от передовой, в подвале сидели его жена, тетка Вера, со старшей дочерью, беременная дочерью младшей. Он носил кашу каждый день.

Во всей этой истории мне нравилась часть про тетку Веру, которая прожила в подвале больше года и по нескольким дореволюционным самоучителям выучила испанский и немецкий языки, а вот деталь про отрубленную голову в каске всегда казалась искусственной. Я знал, что Володя ничего не придумывал, у него, в отличие от меня и моей матери, которую он очень любил, было плохо с фантазией, он был всегда и во всем честен, он знал в жизни только работу, тяжелую заводскую работу, читал «Правду», разворачивая газету, неизменно повторял «Посмотрим, что пишут большевики!», но я, тем не менее, думал, что Володя все это сочинил, и думал так до того самого летнего дня, когда сидел у его железной кровати, а он лежал, такой худой, легкий, умирающий.

И вдруг Володя вспомнил Валю, наш с ней к нему приезд. Валя ему очень понравилась. Вернувшийся с завода Володя собирался тогда ужинать тушенкой с макаронами и кормить нас тем же, но Петр пустил нас в дом, Валя приготовила два салата — один из горошка с яйцом и жареным луком, второй из морской капусты, которую ни Володя, ни я терпеть не могли, а у Вали получилось очень вкусно, в холодильнике Валя нашла фарш, сделала котлетки, такие маленькие, которые плавали в масле и просто таяли во рту. Мы сидели за столом, Валя подавала, мы выпили по семьдесят грамм из граненых рюмок на низкой ножке, Валя пригубила, спросила — почему с нами не выпивает тот старик, что целился в нас из двустволки? — извинилась за то, что забыла его имя-отчество, и Володя сказал, что брат его, Петр, Петр Владимирович, давно спит в сарайчике, а пить ему нельзя — у Петра от водки по чердаку гуляет ветер.

Володя сказал это по-польски, ни я, ни Валя его не поняли, он повторил, перевел, сейчас я и не помню, как это звучит, мы выпили еще по семьдесят грамм, потом пили чай с крыжовенным вареньем со смородиновым листом. Володя говорил, что такое варенье очень любил Николашка, только не с чаем, а с коньяком, потом Валя поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж, Володя, словно она могла его услышать, дождался, пока Валя легла, и сказал, что Петр с 36-го года начал служить в НКВД, служил там до 40-го года, был вычищен как ежовский элемент, но не расстрелян, не посажен, работал водителем, проявлял героизм, ездил по ладожскому льду, вывозил детей из блокадного Ленинграда, потом был взят в НКВД вновь, назначен комендантом лагеря, был им почти десять лет, и если бы мой дед, дядя Петра Андрей не был расстрелян в 38-м, десять лет без права переписки, а получил бы в самом деле срок за свое эсеровское прошлое и настоящее, то мог вполне оказаться в том самом лагере, где комендантствовал племянник.

Володя спросил — помню ли я о том, что он мне рассказывал, когда уже было совсем темно и от проходивших мимо поездов дрожали стекла веранды.

— Нет, — ответил я. — Не помню.

— Конечно! — сказал Володя. — Конечно, не помнишь. Ты ждал того, чтобы подняться наверх, к своей Вале. Полночи вы там скрипели, кряхтели, стонали, мне спать не давали…

Он замолчал. По щеке сбежала маленькая, чистая слеза, в ней преломился луч из окна, слеза заиграла всеми красками радуги. С улицы доносились удары по мячу, чириканье воробьев. У соседей играла музыка: ты же помнишь, как все это было, Маргарита, окно открыто, ведь ты не забыла…

— Все теперь умерли, — сказал Володя. — Умерли или убиты. Или умирают… Давай-ка, пока сестра твоя не пришла, по семьдесят грамм, ты налей две рюмки, я пригублю, закусим крыжовенным, тем, что Николашка любил. Это хоть помнишь? Ну, то-то…

2

Катя позвонила в понедельник, на следующий день после того, как в Грозном взорвали трибуну, за день до того, как мать сообщила, что похороны Шихмана в четверг и она на похороны не пойдет. Катю, конечно же, я узнал. И в отжившем сердце. И все такое. Но спросил — какая такая Катя? Когда я окончательно уволился с дезстанции — вернулся туда после армии, а куда мог еще вернуться? там хотя бы меня ждали Гольц и его крысы, — Катя вышла замуж за научного сотрудника с претензиями, будущего миллионера, политика, вершителя судеб, и взяла его фамилию.

Катин муж учредил кооператив, собрал программистов. Программисты писали программы перестройки и ускорения. Катин муж попросил запустить Акеллу в подвал, в котором буйствовали крысы и где сидели программисты, был доволен результатом, открыл потом магазин, я вместе с предприимчивым приятелем поехал в маленький литовский городок, где шили джинсы, мы загрузили «Москвич»-«каблучок» под завязку, на обратном пути, уже в Смоленской области, ранним-ранним утром вылетели с трассы, бывший за рулем приятель погиб на месте, пришедшие к месту аварии пытались снять с его пальца перстень, поддельный, с фальшивым камнем, и тогда перстень забрали вместе с пальцем, а меня, вылетевшего через лобовое стекло, нашли в кювете гаишники, уже, кажется, днем. Люди вообще способны на все. Нет ничего такого, что бы было им не по плечу. Нет такого свинства. Джинсы, конечно, забрали тоже.

Катин муж позже говорил, что мы бы все равно прогорели — слишком высокое качество, высокая себестоимость, покупать надо там, где труд ничего не стоит, он бы взял джинсы в свой магазин, но только на реализацию. Говорил, что готов еще подождать — он давал деньги на покупку джинсов, аренду «каблучка», прочие расходы. Бубнил и бубнил. Откуда он знал про качество и себестоимость, если все джинсы из «каблучка» пропали? Катя, когда они развелись, рассказала, что он просил бандитов съездить и забрать джинсы. Те, которые отпилившие палец с перстнем еще не успели продать. Бандиты поехали, кого-то убили, стянули с убитого джинсы, у кого-то нашли еще две пары…

…Примерно за полгода до поездки за джинсами первый раз ушла жена. Говорила — мне противопоказан любой бизнес, только работа по найму, я медленно, с ошибками считаю в уме, пока соображу, сколько будет семнадцать с половиной процентов от тысячи двухсот шестидесяти трех, сделку закроет другой. Моих возражений, что расчет таких процентов от таких сумм в нашем бизнесе невозможен, мы делим все пополам, на три части, на пять, остальное от лукавого, не слушала. Окончательно мы расстались после того, как в Варшаве она подцепила датчанина, привезшего на конкурс дочь-пианистку, игравшую с Ильей, нашим первым сыном, дуэт, музыка Илюшиного сочинения, сорвали овацию на заключительном концерте лауреатов.

Датчанин собирался развестись, у них все складывалось серьезно, они переписывались, созванивались, пересекались на каких-то других конкурсах, но потом из февральской морози явился Потехин, очаровал мою жену молитвенным ковриком, тем, что с трудом вспоминал русский язык — зато, вспомнив, крыл всех и вся налево-направо, а потом она сказала, что беременна, что отец — Потехин, я не поверил.

Женщины не любят, когда им не верят. Доверие — вот что для них главное. Петька мой младший сын. У него мои глаза. Моя бывшая жена говорит — и мой характер. Да, Петька такой же нерешительный, но характер не наследуется, когда он начинал формироваться, я Петьку видел только несколько раз, но моя бывшая жена говорила — чтобы перенять все дерьмо, которым я наполнен по макушку, достаточно мгновения, одного мига, я как чумной, мог заглянуть в комнату — и сидящие в ней были бы инфицированы. Она была готова терпеть Акеллу, примириться с моей экземой, аллергическим кашлем, но не принимала целого, отношения к жизни, а у меня не было никакого отношения и до сих пор нет.

Первый раз она ушла зимним вечером, забрав едва начавшего ходить Илью, уехала с ним в Ташкент, к умирающей бабушке. Уходила еще несколько раз, и ко мне в больничку в Смоленской области приехала Катя, которая всегда всем помогала и все всегда этим пользовались. Катя спала на раскладушке рядом с моей койкой. Главврач больнички оказался учеником ее деда, услышал Катину фамилию, спросил — а не дочка ли? — внучка! — и Катя достала пачку долларов. Это были доллары ее мужа. Он был занудой, на все имел собственное мнение, Катю изводил, она приезжала жаловаться моей жене, они вместе учились, потом Катин муж начал подниматься. Акции, советы директоров, работа в правительстве, советник то ли премьера, то ли самого президента, скупал заводы, корабли, пароходы, газеты, журналы и телестудии, потом что-то пошло не так и он уехал в Англию, был или убит, или убил себя сам, а у Кати остались счет в надежном банке, квартира, загородный дом, дом в Челси, что-то еще в Шотландии, дочка-красавица, юная, подающая надежды балерина…

…Катя позвонила, и я подумал — что останется после меня? Двое сыновей, один из которых меня презирает, другой будто бы вовсе не мой, трехкомнатная, не маленькая, высокие потолки, квартира и, конечно, Акелла, Тарзан. Но кто будет с ними работать? Это требует тонкости, терпения. А сейчас тонкость найти просто невозможно и все очень нетерпеливы и грубы.

Нетерпение проявила и Катя, сказала:

— Хватит Ваньку валять!

— Это все из-за фамилии твоего мужа. Не могу ее слышать. Прости.

— Скоро три года как его нет…

— Он и ему подобные забрали надежду. И тебя.

— Ты говорил, что разводиться не можешь. Я не хотела… И о какой надежде ты говоришь? У тебя она когда-нибудь была?

— Была. Та, на которой все держится. Надежда на лучшее. Твой муж отнял ее.

— Интересно — каким образом?

— Расставил на всех должностях гадов всяких. Тех, кто сейчас нами правит. Нынешнего президента назначил…

— Какая дичь!

— Назначил! Хотел и дальше за ниточки дергать, а ему — по рукам, по рукам! И тогда он — в Англию…

…Катя вздохнула. Иногда меня заносит. Иногда, признаюсь — ко мне приходят странные мысли. И ощущения у меня бывают своеобразными. Но старые друзья на то и старые друзья, чтобы вникать в суть. А суть того, что я хотел сказать, проста, привычна, банальна: все становится хуже, все идет к печальному финалу, мы все умрем, но не в одночасье, без мучений и тоски, а хорошенько помучившись и пострадав. Катя суть понимала.

— Как скажешь, — сказала она. — Как там Акелла? Или у тебя Тарзан на дежурстве? Есть работа.

— Акелла в порядке. Нет помощника. Я не могу и фургон вести, и клетку таскать. Оборудование. Сложное, тяжелое и дорогое. Я в долгах из-за него…

— Хорошо заплатят!

— …Улавливатели высокочастотных колебаний. Антенны. Датчики. Старый Тарзан умер, сейчас я натаскиваю молодого. Он еще не готов. Кто заказчик?

— Соседка. Дом через два от меня. Запиши телефон. Нона Ахметовна. Звонить в любое время.

— Найду помощника — позвоню.

— Я сказала — ты позвонишь сегодня. У нее трагедия, муж погиб. Хочет все продать, а первый же покупатель увидел крысиный помет.

— Мышиный скорее всего. Крысы аккуратисты, гадят в потайных местах, и мышей они убивают… Ладно, разберемся. Зайти к тебе можно будет?

— Куда?

— Через два дома от заказчика. Чайком угостишь.

— Мы с дочкой в Греции. От Санторини на восток налево, уютный островок…

…Это был всего лишь второй заказ, пришедший через Катю. Первый поступил весной восемьдесят восьмого. Катя пригласила поужинать в кооперативный ресторан в Кропоткинском переулке. Сказала, что ужинает с Трубецкими. Трубецким до семнадцатого года принадлежал весь доходный дом, на первом этаже которого Федоров открыл ресторан. Те их потомки, которых не расстреляли, которым не повезло уехать, помнили, что им когда-то принадлежало.

Катин тогда еще живой и бойкий муж помог с расселением коммунальных квартир на первом этаже, прежнее место которых занял ресторан, кому надо позвонил, что требовалось сделал, и теперь у Кати было преимущество в записи: когда она хочет записаться, а мест нет, мэнеджер — она так и сказала: «мэ-не-джер» — вычеркивает какого-нибудь мидака или референта капээсэс, им все равно недолго осталось. Недолго осталось до чего? Муж говорит, что скоро партии капец, впрочем, это неважно, в семь, не опаздывай, но я опоздал — уже выйдя из дома, вспомнил, что надел тот самый свитер, в котором вылетал через лобовое стекло, с пятнами крови, — и пришел в ресторан — мэнеджер был крайне предупредителен, когда узнал, кто меня ждет, — к тому времени, когда миниатюрная, с глазами чуть навыкате, впалыми щеками, большим ртом, нервная Катя, сидевшая напротив двух больших, гладких, спокойных и ухоженных женщин, уже сделала заказ.

Трубецким я поцеловал ручки, у одной кожа пахла огурцом, у другой смородиной; оказалось — обе они были Трубецкими по мужьям, родители одной были из медработников среднего звена, мы с ней поговорили о тяжелой фельдшерской доле, у другой — из чекистов первого помета, прадедушку грохнули еще в начале двадцатых, за контакты с ушедшими в подполье эсерами. Но обе несли себя по жизни с аристократическим достоинством. Казались большими Гедеминовичами, чем сами Трубецкие. Так сказала Катя. За это умение, думаю, их и взяли — улучшить кровь.

Кожа у Кати пахла табаком. Она спросила — не хочу ли я борща? — и сказала, что заказала мне бараньи котлеты. Катя курила одну за другой, вставляла «житан» в янтарный мундштук, канал в нем был черен. Мелкими глотками пила вино. Катя начала коротко стричься. У сидевших напротив были длинные волосы, у одной убранные в толстый пучок, у другой в накрученную вокруг головы косу. И той и другой понравилось, как я выполнил заказ. Я пытался объяснить, что работал, собственно, не я, что тут заслуга Акеллы и только его, но для Трубецких Акелла и я составляли одно целое, в котором главную роль они отводили мне.

У каждого из Акелл был свой почерк, некоторые ограничивались только убийством, другие пожирали убитых, причем не всех и каждого, а, скажем, только первого и последнего. Акелла-шестой, работавший у Трубецких, пожирал исключительно мозги своих жертв, но был так изранен, что скончался позже у меня на руках.

В туалете ресторана я встретил Зазвонова. Мы стояли у писсуаров рядом, я в старом пиджаке от свадебного костюма, Зазвонов в темно-малиновом, с золотыми пуговицами. Зазвонов спросил, что за бабы со мной, поинтересовался, чем я теперь занимаюсь, узнав — предложил крышу. Сам он сидел в кабинете ресторана, с теми, кто был его крышей. Зазвонов поднялся на торговле сигаретами с просроченным — я даже не подозревал, что таковой существует, — сроком годности, покупал за бесценок в Австрии, вывозил якобы на полигон в Саратовской области для утилизации — полигон существовал только на бумаге, в Австрии оказался во время первой поездки за рубеж, там пошел вместе со знакомым австрияком в гости к соседу, сосед пожаловался — склады забиты, коробки еще с семидесятых годов, а утилизировать в Австрии слишком дорого. Зазвонов держал ларьки у метро «Университет». Его крыша помогла отогнать от сигарет чеченцев. Крыша была гэбэшная.

— Им твои крысы-каннибалы могут понравиться, — хмыкнул Зазвонов, дал визитку, удивился, что у меня визитки нет.

Я сказал, что теперь моя фамилия Каморович, не Коморович и не Комарович, а именно Каморович, первое «а», второе «о». Зазвонов достал маленький блокнотик, тонкую ручку, записал, поднял на меня взгляд больших сиреневых глаз.

— Но ты же, кажется, был Шпильман? Нет? Ну, когда мы вместе служили.

— Не Шпильман, а Шихман. Да, был Шихман, стал Каморович. Шихман — фамилия моего отчима, Каморович — моей матери. И моего деда. Отчим с матерью развелись, я, когда дембельнулся, вернул себе фамилию матери, она в свидетельстве так и записана, первое «а», второе «о»…

— Хорошо, хорошо, я понял… Зазвонов записал в блокноте после «Каморович» фамилию «Шихман», поставил между ними знак равенства.

— Я тебе позвоню, — сказал он, открыл воду, начал мыть руки. — Знаешь, кто всплыл? Потехин! — Зазвонов включил сушилку и перекрикивал ее вой. — У меня один есть кент, его отец в управлении по розыску при Министерстве обороны. Там обновляли базу, и оказалось — Потехин не только жив, но уже дернул из Афгана, где был в плену. А мы, мудаки, пили за упокой его души!

— Сюда? Домой?

— Тут его расстреляют. Потехин не дурак. Он в Париже. Стаканы моет.

Зазвонов вышел из туалета. Я посмотрел на себя в зеркало. Тогда в таком сортире мне бывать еще не доводилось. Здесь все сверкало, краны блестели, стопкой лежали белые махровые полотенца, пахло дорогим мылом, отдушками. Я вспомнил запах мыла, лежавшего на краю железной раковины в сортире возле метро «Кропоткинская», на месте которого теперь — и это вполне естественно, — ювелирный магазин. В этом сортире я был со своим отцом. Я стоял у лотка, отец справа, а слева — дядька в низко надвинутой шляпе и светлом плаще. Позже, когда мы шли по бульвару, отец сказал — кто был дядька в шляпе, как его зовут, чем он известен. Я запомнил дядьку, как и встречу с отцом, на всю жизнь.

Из встреченных в сортирах составился список, он вряд ли будет увеличиваться, но знаменитостей в нем хватает: великий музыкант и композитор, миллиардер, два нобелевских лауреата, выдающийся танцовщик, знаменитый рок-певец — Катя пригласила посмотреть Лондон, вскоре после того, как Илья получил срок, думала, мне это поможет. С ее лондонским приятелем мы сидели в дорогом и пафосном пабе, рок-певец за загородкой, с прихлебателями и телохранителями, а помочиться пошел к писсуарам как простой турист. Эти люди важны не сами по себе. Каждый из них — кнопка, удерживающая в моей памяти важное событие. Кнопкой в сортире на «Кропоткинской» стал Молотов, Молотов Вячеслав Михайлович.

Молотов, недавно отправленный на пенсию, мочился и постанывал, мне показалось — что-то пел себе под нос, а я стоял в новенькой курточке, привезенной отцом, с которым я познакомился часа за полтора до посещения сортира. Моя мать ввела отца в комнату, провела мимо сидевшей в кресле с газетой бабушки, поставила передо мной, пытавшимся перерисовать карандашом с ломающимся грифелем гравюру из дореволюционной детской энциклопедии, «Вестготы захватывают Рим», и сказала: «Это твой отец!»

Мы с ней тогда, для меня — неожиданно, решили навестить бабушку, с которой у матери, после того, как она вышла замуж за Шихмана, отношения были не самыми лучшими. Свалились на бабушку как гром среди ясного неба. Любимое, кстати, бабушкино выражение. Мать использовала бабушкины полторы комнаты как место явки. Я поднял глаза на отца. Он был в сером костюме. Светло- синий галстук. Его ботинки были с дырочками, на толстой подошве. Так красиво папа Шихман одевался только на день чекиста. Да и то у него не было таких ботинок и галстука, он не пах лимонами.

Мне сразу понравился мой отец. Он присел на корточки. «Здравствуй, — сказал мой отец и повернулся к бабушке: Здравствуйте, Софья…» — он говорил с акцентом, он забыл бабушкино отчество. «Исааковна!» — бабушка пыхнула почти погасшей папиросой и сложила газету. До появления моего отца — мать ходила встретить его к метро — бабушка читала мне газету вслух. Мне понравился указ о присвоении Ахмеду бен Белле звания героя. Не сам указ, мне понравилось имя награжденного, я спросил — не брат ли он бабушкиной приятельницы, горбатой тети Беллы? «Ты совсем еще глуп!» — ответила на это бабушка. Бабушка была очень строгой и очень меня любила. Когда мать сказала: «Мама! Это Карл, Андрюшин отец!», она положила папиросу в пепельницу и протянула Карлу руку. Человек, которого моя мать назвала Карлом и моим отцом, поклонился, поднес руку бабушки к губам, назвал свое имя и фамилию — «Карл Каффер!» — и вручил подарки. Бабушке — кофту, брошь, духи, мне — железную дорогу в большой красивой коробке, джинсы с ковбоем на заднем кармашке и курточку. Джинсов с ковбоем не было ни у кого. Лошадь ковбоя была вздыблена, ковбой крутил над головой лассо. Мне хотелось тут же собрать железную дорогу, но обозначенный моей матерью как мой отец высокий, сухой, седой, со впалыми щеками мужчина позвал меня гулять, меня почти насильно одели в джинсы и курточку, воротник которой сразу натер шею, мы прошли по коридору коммунальной квартиры, соседка Шура торопливо прихлопнула свою дверь, соседка Алифатова поздоровалась с седым по-французски.

Я был подготовлен к тому, что папа Миша, Моисей Фроимович, он же, в русифицированном варианте, Михаил Федорович Шихман, не мой отец. Пока мы ехали на трамвае и на метро до бабушкиной коммуналки — окна выходили на Ленивку, прямо на столовую под кодовым названием «Гадюшник», проклятое место, я там обедал с одним клиентом в пору накопления капитала, пронесло и вытошнило, — пока мы с матерью шли от метро и я попросил разрешения посмотреть на полускрытый в клубах пара бассейн, мать провела со мной предварительную работу. Говорила, что очень любит папу Мишу, что папа Миша очень любит меня, но я уже большой мальчик и должен знать правду, которую можно доверять только тем, кто уполномочен ею обладать. На меня все это, как помнится, произвело сильное впечатление.

Мы с моим отцом вышли на улицу, повернули налево, прошли мимо Дома культуры и техники, где нынче располагается личный музей художника-патриота, встретили хозяина фокстерьера Сэнди, с которым я поздоровался, а мой новоявленный отец, выглядевший таким старым, таким нездешним, таким чужим, ему кивнул, сказав «Та-аг!», но потом, старая лиса, шпион, лживая насквозь скотина, будто бы — спохватился и, широко улыбнувшись, продолжил: «Добрый день!»

Я очень нервничал и уже метров за сто до бульвара сказал, что хочу пописать. Мой отец рассказывал историю — романтическую и лживую от начала до конца — знакомства с моей матерью и был вынужден прерваться. Мы как раз повернули за угол. Станция метро с полукруглой аркой открылась перед нами. В туалет мы вошли одновременно с Молотовым, которого мой отец скорее всего узнал со спины, другие посетители — в лицо, а один, в кепке, с железными зубами, застегивающий узловатыми пальцами ширинку, осклабился и спросил у него: «Ну что, кровосос, поссать пришел?»

Я не знал — кто такой Молотов? Мне и нынче это малоинтересно. Я стоял рядом с дядькой в светлом плаще, который еще и громко пукнул перед тем, как его крепкая струя потеряла силу и мощь. Мой отец громко, демонстративно — так я понимаю сейчас, — рассмеялся — «Ха-ха-ха!» — отрывисто, каждое «ха!» выделяя из общего ряда, а у меня возникли сложности с молнией на джинсах. Мой отец помог, и мы встали у раковины.

Мывший руки перед нами, тот самый, с железными зубами, обернулся и что-то, на непонятном мне, грубом, с раскатистыми «р» языке, спросил у моего отца. Тот ответил, и оба рассмеялись. Мы помыли руки, перешли улицу, пошли по бульвару. Я выслушал то, что мой отец рассказывал про Молотова. «Ты все понял?» — спросил мой отец. «Все!» — ответил я. «Ты мне нравишься, — сказал мой отец. — Хороший мальчик». Мы дошли до памятника Гоголю, я рассказал, как совсем маленьким зимой поцеловал льва у подножия одного из окружавших памятник фонарей. Язык приклеился, я плакал, моя мать бежала, таща меня на санках по бульвару, а когда мы вернулись к бабушке, все прошло, осталась только маленькая ранка, но я продолжал настойчиво плакать, и мне сейчас стыдно за эти слезы, я же не девчонка, скоро в школу. Отец рассмеялся и потрепал меня по щеке. Это была наша первая и последняя встреча…

…Заказ от Кати поступил вовремя: надо было оплатить зубной протез — я давно уже питался мягкой пищей, пельмени, пельмени, давил их деснами, надо было поменять масло в коробке фургона, воздушный фильтр и силовые провода. Я был готов ехать к заказчице один, но, записав ее телефон, попрощавшись с Катей, поставив на плиту кастрюлю с водой, пельмени на ночь — с бутылкой пива, тем же вечером, почти в ночь с понедельника на вторник, обрел помощника. Такое со мной бывало не раз. Когда тебе что-то нужно, не надо ничего делать. Придет само. Лучше, чтобы не спугнуть, лечь спать. Или сварить пельмени и лечь спать потом. Вода закипала. Я налил и выпил полстопарика. Без коренных зубов не закусишь корочкой бородинского с солью. Только занюхать.

В дверь позвонили. Потехин. Я его узнал по звонкам. Два коротких и длинный. У Потехина во всем был собственный почерк, собственный стиль, ему подчинялись непослушные, с западающими кнопками дверные звонки. Но заявился Потехин запросто, так, словно не было нашего последнего, бурного, потасовкой закончившегося объяснения, уверенный, что примут, накормят, положат спать. Потехин мог наворачивать борщ в полпятого утра, днем — дрыхнуть, а передвигался по миру словно бог плодородия — везде, где ступала его нога, через девять месяцев нарождался младенец. Женщины смотрели на него с поволокой, коровьими глазами, губы их чуть припухали, приоткрывались, по щекам поднимался румянец, они были готовы сразу завалиться на спину, одна за другой, не ревнуя, не борясь за первенство, зная, что достанется каждой, предвкушая, как потехинское семя благодатно вспрыснется в них.

Я завидовал Потехину. Мне такое не удавалось. Я отношусь к женщинам как к иным, возможно, стоящим на более высокой ступени развития, Потехин же смотрел на них как на забавных сестренок, сопливых, со сбитыми коленками. Мне иногда казалось, что он выполнял некое высшее предназначение, что дети его несут в себе какой-то особенный хромосомный набор, специальные гены.

Потехин переступил порог и втащил в прихожую большой розовый чемодан, я сделал вид, что не заметил его протянутой руки.

— Знакомый чемоданчик. Украл, значит, у Ольги. Выглядит как новый…

— Зачем — украл! Ольга была в командировке, я спросил у ее матери, она сказала, чтобы я брал любой, там было два, я решил взять розовый, только чтобы избавить их от этого ужасного чемодана, но, знаешь, я люблю розовый цвет, он меня успокаивает, он добрый…

— Они звонили. С месяц назад.

— Ее мать? Ольга? Люся? Вот красавица, правда? Ты со всеми разговаривал? Ольга! Оля! Как она?

— Наташа уже ходит в школу. Ольга просила, если встречу, дать тебе в морду.

— Ольга не могла…

— А потом обнять.

— Так обнимемся! Простим, все простим друг другу! Я — гость, а гость — божий друг. Ну!

— Обувь снимай! — я повернулся к нему спиной.

Теперь не будет долгого утреннего пробуждения, перекатывания с бока на бок, возвращения в сон, выныривания на поверхность — Потехин заорет «Рота! Подъем!», и никакой надежды, что он выпьет чаю и уйдет. Потехин заявился в полнейшей уверенности, что ночлег, собеседник, как минимум — ужин будут до тех пор, пока он сам не решит встать на крыло.

Стукнулся об пол потехинский рюкзак. Потехин двигался по жизни с чемоданом и рюкзаком. В них было все его имущество. У него, правда, была прописка в Калужской губернии, по месту рождения. Маленькая деревенька, несколько домов, в одном живет потехинская тетка. Дом потехинских родителей напротив. Провалившаяся крыша, поросшие мхом бревна, аистиное гнездо на печной трубе. Тетка — сельская учительница на пенсии. Она, ее брат, покойный потехинский отец, покойная потехинская мать — дети высланных из Ленинграда чуждых элементов.

Отец и тетка родились в семье врача, чей отец тоже был врачом, служил при картонажной фабрике Вильгельма-Карла Прейса, Восемнадцатая линия Васильевского острова, лечил самого хозяина и рабочих принадлежавшей Прейсу же напилочной фабрики на Варваринской, 17. Мать — дочь фармацевта, финских кровей, от нее в Потехине неторопливость и основательность, любовь к собирательству. Он коллекционер, Потехин. Когда его родителей высылали, они действительно были детьми, их родители умерли где-то в Сибири, родители их родителей — по дороге в Сибирь.

Не спросишь теперь, не узнаешь, ни фотографий, ни писем, ничего, узелок с тряпьем, документы, немного денег, засохшая булка, половинка ливерной в плотной бумаге, а потехинский прадед, из унтер-офицерских детей, закончивший Военно-медицинскую академию, студентом работавший лаборантом у Павлова, наверняка знал моего деда, невысокого роста поляка, мальчишку со стоящими торчком светлыми волосами, жестким взглядом и резкой линией рта — фотография моего деда среди других рабочих напилочной фабрики с Прейсом во главе, сидящим на стуле, осталась мне от бабушки, на фотографии, справа от Андрея Каморовича, младший брат Петр, слева — старший брат Владимир. Андрей Каморович, когда вместе с Петром приехал из-под Вильны в Петербург, работал на напилочной фабрике, как-то поранил руку, прадед Потехина давал ему освобождение от работы, шрам помнит моя мать, говорила, что врач сделал так, чтобы не возникло заражение: потехинский прадед был хорошим врачом.

Тетка не раз звала племянника приехать в деревню, говорила, что у фермера по соседству есть трактора, да нету механизаторов, что фермер, теткин бывший ученик, пропасть Потехину не даст, с оплатой не обманет. Потехин слушал ее, не перебивал. Кивал. Однажды я присутствовал при том, как Потехин начистил фермеру рожу. Тот что-то такое сказал про потехинское прошлое. Про предателей. Про попавших в плен и не застрелившихся. Потехин ему — да у меня руки к рычагам прикипели, я мог, конечно, голову о триплекс расхерачить, но шлемофон не позволил, мог язык себе откусить, но… — одним словом, сводил все к шутке, мрачной, как и все у Потехина, но фермер не понял, продолжил нудить — долг, присяга, родина, сам-то служил в ВВ, охранник, Найда, фас. Ворошить потехинское прошлое было дозволено только мне.

В чемодане Потехин таскал свои кляссеры, уникальная коллекция, высылать-то высылали, но потехинский прадед, вместо теплых вещей и хлеба, взял с собой в ссылку марки. По каталогам, которые Потехин когда-то показывал, она стоила сумасшедших денег. Прадед умер от голода, но ни одной марки не продал. То же самое потехинский дед. Правда, в тот единственный раз, когда он решился продать один из кляссеров, за него предложили две буханки и банку лярда. А что он хотел? Запас на зиму? Кто в деревне под Тюменью мог разобраться в марках? Хорошо еще, что две буханки.

В отдельном кляссере у Потехина было собрано то, что не входило в коллекцию, но также стоило немало. А еще один — с подделками: перевернутый самолетик на американской марке, фальшивая «Голубая Бавария». Некоторые подделки не дешевле оригинала. Потехин говорил, что получивший в деревне под Тюменью кляссер прекрасно представлял его ценность, и скорее всего дед отдавал самое ценное на тот момент, отдавал ради того, чтобы марки попали в надежные руки, не пропали, не сгорели в печке.

Потехину после возвращения был нужен загранпаспорт. Я говорил с Зазвоновым, даже тот не мог помочь, но цену назвал, а Потехин отказался продавать марки, сказал, что сможет заплатить за загранпаспорт, когда продаст писанную маслом картину, «Стога сена на закате», автор неизвестен: ее Потехин украл в военкомате, после того, как ему вручили официальный отказ признать ветераном Афганской войны. Потехин вышел из кабинета, полковник позвал секретаршу, грудастую — Потехин изобразил, — и жопастую — Потехин изобразил вновь, — полковник хотел, чтобы та забрала стакан, из которого Потехин пил воду, чтобы вымыла его с дезинфекцией, чтобы бациллы предательства, вирусы нарушения присяги смылись правильной военкоматовской водой, исчезли в сливном отверстии, и пока секретарша — цок-цок-цок! — заходила в кабинет, пока ее — шлеп! — шлепали по жопе, пока она с отвращением брала в руки стакан, Потехин вырезал картину из рамы, вырезал в две секунды и — за пазуху. Потехин, пока ему не надоело, выдавал стога — сильные мазки, смелая палитра, — за подлинный этюд Клода Моне. Якобы именно она вдохновила Кандинского оставить юриспруденцию. Один коллекционер Потехину почти поверил. Собирался организовать экспертизу.

Потехин был ветераном, воевал, механик-водитель танка Т-55. До того, как он попал в Афганистан, мы около года были в одном экипаже. Зазвонов, сержант, командир танка, Потехин, я заряжающий, еще Аполлон Цой, наводчик: лучший экипаж, переходящий вымпел, благодарность в приказе, увольнительная, отпуск. В отпуск поехал Цой, привез пакет шмали, укурились, Зазвонов ушел на дембель, нам назначили сурового западенца Турло, потом меня перевели на освободившееся место в лазарете, Потехин совершенно неожиданно подписался на сверхсрочную, тут подоспел Афганистан, Потехин написал рапорт с просьбой направить для выполнения интернационального долга, я дембельнулся, Потехин попал в плен к моджахедам, принял ислам и стал у Хекматияра главным по трофейной советской бронетехнике — я все забываю спросить, как звучит «зампотех Потехин» на пушту.

Потом Хекматияр, когда решил подправить имидж, Потехина отпустил. Жест доброй воли. Гульбеддин — или как его там? — собирался войти в правительство национального примирения, советские военнопленные ему были не нужны, даже ставшие мусульманами и ходившие в белых портках, длинных рубахах и этих смешных беретках, даже такие, как Потехин, женившийся на маленькой девушке, девочке, совсем девочке — как рассказывал Потехин моей жене, а та его слушала и плакала, плакала, просто рыдала, какое-то время она была очень чувствительной, особенно в дни, благоприятные зачатию, — и вот эта афганская девочка, худенькая, с тонкими ручками, выносила в своем чреве двух потехинских детей, родила их легко, несмотря на узкие, очень узкие бедра, и когда Гульбеддин разрешил Потехину выбирать — остается тот или уезжает, — Акса ни слезинки не проронила, но серые глаза ее, такие, как у многих пуштунов из племени хароти, потемнели, потемнели навсегда, она поверила Потехину, когда тот сказал, что проведает родителей и вернется, вернется за ней, увезет ее и детей, но — не вернулся и не вернется уже никогда…

…Потехин чем-то шуршал в прихожей. Он любил слово «гостинцы», бывало доставал из кармана початую бутылку водки, ставил на стол, вынимал из горлышка пробку, кусок носового платка — у него всегда были чистейшие носовые платки, белые, глаженые, сам никогда в них не сморкался, лишь промакивал вспотевший лоб, давал женщинам, утереть слезы, женщины обязательно пускали слезу от его рассказов, — и, разливая водку, обязательно говорил: «А вот, нашего гостинца! Испробуем!»

В рюкзаке его имелся все тот же набор, что был, когда Потехин начал путь от Хекматияра на родину. Носки, трусы, чистая рубашка, майка, зубная щетка, бритва. Ему этого было вполне достаточно для жизни. Еще воинские значки и награды: значки забрал у меня, скажем — значок «Гвардия», хотя служили мы не в гвардейской части, — по возвращении купил те, что, по его мнению, полагались за Афган, прибавил те, что ему дали бы за Чечню. Да еще какие-то яркие цацки. Питал к ним слабость.

Он как-то признался, что все-таки обижен, что его обошли, обходили и обходят, что его служба у Хекматияра была вынужденной, посмотрел бы он на, скажем, военкомовских, тех, кто говорил ему, мол, я вас туда не посылал; если их поставить на колени, упереть в затылок ствол, как бы они отказались от жизни, умереть он мог, но за что ему надо было умирать, почему надо было умирать? Он говорил о том своем выборе, стоя возле висевшего у меня на стене распятия, говорил, что вот он — Потехин указывал на изогнутое мукой тело Христа, — ему не понятен, был бы понятен, если бы отдал жизнь за хороших людей, за дорогих родственников, за любимых, за свет, за добро, но он-то пожертвовал собой ради каких-то тупых, злых, грязных людишек, предателей хуже Иуды, блядей грязнее этой, как ее, — Магдалины! — да вот ее, или той другой, которую собирались побить камнями, и так получается, что он за тех уродов, которые ходили к той телке трахаться, а потом, когда ее повязали, заготовили камни и собирались ее побить, лишь бы она на них не указала — вот у этого отсасывала, а этому в задницу дала, — да, да-да, продолжал Потехин, ничего я не передергиваю, не надо мне впаривать, что он умер за всех, он умер за всякое чмо и быдло, и я знаю, о чем говорю, потому что вот я не захотел умирать за чмо и быдло; конечно, я не Христос, ты мог этого не говорить, я это и без тебя знаю, но выбор христосовский делать приходится каждому, многие об этом и не догадываются, масштабы у такого выбора разные, последствия несопоставимые, но никого я не предавал, из-за моего согласия никто не погиб, мною отремонтированные танки стояли возле штаб-квартиры Хекматияра, никуда не выдвигались, Гульбеддин, в отличие от наших мудаков, понимал, что к чему, не собирался пускать танки по горным дорогам, да у него и экипажей не было, меня и подожгли на одной из таких горных дорог, меня не могли не поджечь, я был мясом, хорошо — мы были мясом для той сволочи, что не признала меня ветераном и не дала значок и орденок…

…Но в тот вечер Потехин был молчалив. Отказался от пельменей — я все равно сварил на двоих, — достал из рюкзака коньяк, мармелад, вяленое острое жесткое мясо, пряные лимоны, из кармана рубашки — две самокрутки. Попросил чаю. Заварил сам, крепкий, темный, плеснул на дно кружки молока. Мы поели за тем самым, крепким, на совесть сделанным столом, на котором — так мне сказала жена, — Потехин ей заделал ребеночка, пока я валялся в спальне, пьяный, у меня от тогдашней паленой водки перед глазами вспыхивали синие звезды, потом я протошнился, проплевался в туалете, умылся, зашел на кухню — они пьют кофеек как ни в чем не бывало. Потехин потом уехал к тетке, жена ушла, забрав Илью и Илюшину скрипочку, я остался один, с Акеллой и Тарзаном, ребеночек, Петенька, родился, как и положено, в срок, рыженький, как мы с Потехиным.

— Идешь на похороны? — спросил Потехин, наблюдая за тем, как я разливаю остатки коньяка.

— Как догадался?

— На стуле, в большой комнате, висит темно-серый костюмный пиджак. На сиденье стула — костюмные брюки. Сверху, на брюках, белая рубашка и завязанный в узел черный галстук. Ты же не пойдешь травить крыс в пиджаке и гаврилке. Кто умер?

— Отчим…

— Михаил Федорович?

Вот это да! Потехин помнил имя-отчество папы Миши. Последний раз я мог назвать их в Париже, в восемьдесят девятом, и Потехину тогда было не до моего отчима.

— Да, Михаил Федорович.

— Значит — умер. Сколько ему было? Наверное — за восемьдесят, да? Больше? Девяносто? Ого! Мы не доживем. Или доживем, а? — Похороны послезавтра, Потехин. Завтра ты мне поможешь. Заказ.

— Я могу с тобой и на похороны пойти. Поддержу тебя. Хочешь? Друзья для этого и существуют, верно ведь? Эх, Андрюха, вот если бы наш танковый экипаж собрался, вот было бы здорово, ты, я, Цой этот, Турло да Зазвонов. Все бы собрались, похоронили бы твоего отца…

— Отчима!

— Ну да! Да! Отчима! Цой бы приехал из Узбекистана своего, Турло бы… Откуда он был?

— Из Ивано-Франковска. Зазвонов сейчас в Англии. И нас пятеро получается.

— Три, пять, один хрен. Прилетит Зазвонов как миленький, к другу-то. К своему заряжающему. Прилетит, как думаешь?

— Обязательно!..

3

…Я всегда помнила, что старший Каффер, управляющий, высоченного роста, сухой, седоусый, женился поздно, на маленькой, полной ясноглазой девушке, дочери бывшего компаньона Адама Киркора. Так что арийская кровь Кафферов получилась сильно разбавленной: Киркор был поляк, конкурент моего прадеда, Аарона Ландау, владевшего типографией и переплетной мастерской. Стараясь его разорить, Киркор приобрел какие-то Аароновы черты, без этого невозможно, это мне еще в сороковом году объяснил Ганси Каффер — мы будто бы больше похожи на наших врагов, чем на наших союзников.

Ганси был уверен, что все обстояло гораздо хуже — у жены Киркора были еврейские предки, очень-очень давние, настолько давние, что их наличие, даже если бы их обнаружили по документам, не помешало бы Ганси носить красивую черную форму. Симпатию же ко мне — он всегда говорил именно так: «симпатия», «я тебе симпатизирую» и тому подобное — Ганси в порывах откровенности — насколько откровенность была ему доступна — это большой вопрос — объяснял тем, что в веке XVI какой-то жид засунул обрезанный член в одну из его прапрапрабабушек, из-за чего Ганси не только испытывал симпатию, но временами чувствовал в себе слабину, мягкотелость и прочее, что никак не приличествовало званию гауптштурмван — или бан, не помню, никак не могла запомнить эти эсэсовские чины, — фюрера.

Аарон был из рода знаменитого раввина Элиезера Ландау. Дед Исаак учился в Швейцарии и Франции, ему предложили лабораторию при Варшавском университете, он развелся со старой женой, уехал из Вильно, забрав моего отца, Илью, и меня, убившую при рождении свою мать, сноху Исаака. Отец показывал фотографию моей матери, говорил, что я точная ее копия. Он работал у деда ассистентом, был болезненным, худым, как-то проговорился, что у деда с моей матерью были особые отношения, но сам испугался своих слов. На похоронах умершего от сердечного приступа отца я встретила Пьера Карну, французского инженера. Моего Пьера, незабвенного.

Дед женился на дочке торговца фруктами. Ананасы, персики, груши. Потом его скрутил мышечный паралич. Он лечился, но без результата. Через много-много лет я читала роман одного польского еврея, успевшего убраться в Америку, где была изложена почти вся история моего деда, вплоть до его смерти. Этот еврей все, конечно, придумал. У него получилось очень трогательно. Если я скажу, что литература богаче жизни, то буду, наверное, не права, но, читая роман, я плакала. Вспоминая свою жизнь, в частности — деда, я лишь стискиваю челюсти, и протезы врезаются в десны.

Моя новая бабка, жена деда, была старше меня на каких-то шесть- семь лет. Тот еврей описал ее очень правдиво — роскошные, медь с золотом, волосы, раскосые зеленые глаза, тонкая талия, большая грудь. Широкие бедра, конечно. Ноги были длинными, она не била пятками по заднице при ходьбе, как многие еврейские красавицы. И была умной и очень доброй. Паралич параличом, но дед успел заделать дочке торговца фруктами близняшек, потом еще мальчика, Игнацы, который нашел меня после войны. Дед уже тогда, когда Пьер делал мне предложение, году в тридцать восьмом, ходил еле-еле. Его жена наставляла меня перед свадьбой: «Главное — оседлать. Остальное приложится. И не давать думать о постороннем и унывать. Иначе все ослабнет, и ты, мокрая и готовая к лучшему, останешься ни с чем».

Старая жена моего деда, моя родная бабка, оказалась в конечном счете в Киеве, где она, ее дети, мои дяди и тети, пережили революцию и погромы. Одна тетка, Софья, вышла замуж за фанатика, сумасшедшего революционера Каморовича, приехавшего в Киев то ли кого-то убивать своими руками, то ли делать бомбы для убийства. Кажется, бомба взорвалась, того, кого хотел убить Каморович, разорвало на куски, и тетка уехала с Каморовичем в Москву. Вроде бы году в двадцатом, за год до моего рождения.

Эта тетка, Софья, осталась единственной выжившей. Кого-то расстреляли во рву под Киевом. Ганси направили на Украину в командировку из Парижа как раз в это время. Кто-то успел убежать от немцев и украинцев, но попал под бомбежку. Один дядя, служивший секретарем знаменитого адвоката Григоровича-Барского и, собственно, забравший в Киев мать, братьев и сестер, умер от туберкулеза после войны. В России осталась дочь того Каморовича, его внук, а мой дед, молодая его жена и ее близняшки — мертвы.

Как подумаю, что они приходились мне тетушками, мне становится почему-то смешно, хотя от этих девочек и щепотки пепла не осталось. Мертвы и Пьер, и моя дочь. В романе польского еврея так примерно и описано. Надо будет перечитать. Откуда, откуда он все это узнал?

Каморовичи работали у Киркора, пока его типография не разорилась, вернее — пока ее, за сочувствие — так выражался губернатор Муравьев, — польскому делу не разорили, но работали лишь от случая к случаю. Каморовичи по большей части нанимались к старшему Кафферу: в яблоневых садах работы всегда было много, наверняка кто-то из них работает и сейчас, если только уцелели яблоневые сады и Каморовичи, хоть один из них.

Еще до отъезда из Варшавы вместе с Пьером я слышала, что Тышкевичи продали и сады, и даже свой дворец в Паланге, но все равно — хозяин-то какой-то должен быть. Того Каморовича, что нашел в Киеве мою тетку, звали Андрей, он попал в Киев хитрым путем, много лет сидел в крепости, на острове, чуть ли не в Сибири, а до крепости, уехав из-под Вильны или из Паланги, точно не знаю, работал в Петербурге, на напилочной фабрике Прейса.

У Софьи и Андрея родился сначала мальчик, который погиб на войне, потом девочка, которая умерла в лагере, уже после войны, ее посадил Сталин за какие-то стихи, несохранившиеся, хорошие были стихи, плохие — не узнать, да и писала она по-русски, на языке, который когда-то я знала плохо, а теперь совсем забыла. Об этом рассказывала приезжавшая в Париж моя московская сестра Эра, третий ребенок Софьи и Андрея. Ее поправил внук Софьи, получивший имя деда: сначала родилась девочка, Майя, она погибла в самом конце войны, потом мальчик, Лев, он погиб или пропал без вести в сорок третьем, потом — Эра. Майя действительно писала стихи, от которых не сохранилось ни строчки, но ни в каком лагере не сидела. Вот Софья сидела, недолго, правда.

Путаница, мне кажется, вполне извинительна, я общалась на твоя-моя английском и с сестрой Эрой, и с племянником Андреем. Эра, нервная женщина, курившая одну за другой крепкие сигареты, была в Париже в году, кажется, восемьдесят восьмом, рассказывала, что ее сестра умерла в лагере, где начальником был ее двоюродный брат, сын родного брата ее отца Андрея, Петра Каморовича. Тогда, помню, это показалось похожим на еще один роман, где герои между собой связаны не родством даже, не событиями и перипетиями, а чем-то таким, что от них не зависит, случаем и судьбой, о гибели Майи на войне рассказывал уже сын Эры Андрей, получились две истории, и вторая, как мне кажется, тоже для романа, только такого, где случай и судьба играют гораздо меньшую роль.

Я как-то взяла большой лист бумаги и попыталась вычертить не только мои родственные связи, но и — фломастером другого цвета, — связи все прочие, начала со своей семьи, пририсовала то, что знала про Каморовичей, что знала про Кафферов, запуталась, и получилась какая-то абстрактная картина, похожая на полотна Джексона Поллока. Это про нарисованную мной схему сказал племянник, старший сын Игнацы, и посоветовал побольше гулять. Я не обиделась.

Жена управляющего рожала каждый год. Это была настоящая машина по воспроизводству человеков. Когда родилась я, старшие дети в семье Кафферов уже отвоевали в кайзеровской армии — его первенец уехал учиться в университет, вроде бы в Гейдельберге поменял подданство, или сами уже рожали детей, или служили в армии царской, где, кстати, служил и мой самый старший брат, выкрест Эфраим Ландау, ставший Ефимом Ландиным, правофланговым в гвардейском полку и бывшим одно время третьим по росту в русской императорской армии после Маннергейма и великого князя Сергея.

Жизнь мне сохранил сын того, кто занял после умершего старшего Каффера должность управляющего, и внук того, с закрученными кончиками седых усов. Как-то, гуляя по рекомендации племянника, я забрела на кладбище — ненавижу кладбища! ненавижу! — где похоронена моя дочь, и, стоя над ее могилой, вспомнила, что сохранивший мне и дочери жизнь Каффер — его звали Иоганном, — учился на юридическом факультете, одновременно — в какой-то технической школе, приезжал к оставшимся в Литве родственникам. В Париже, во время оккупации, он об этих родственниках говорил с презрением. Называл их фольксдойче, будто сам был коренным германцем.

Он когда-то прекрасно играл на скрипке, терпеть не могу этот инструмент, на скрипке играет сын моего московского племянника, на скрипке играл какой-то знаменитый родственник его отчима, мировая величина, он мне про него рассказывал, а Иоганну, Ганси, прочили большое будущее, его светлые волосы спадали на высокий, белый-белый, чистый лоб, по щекам разбегался легкий румянец, губы были алые, длинные белые пальцы крепко держали смычок, потом, в Париже, я спросила — где твоя скрипка, Ганси? — и он ответил, что скрипка — еврейский инструмент, что он теперь играет на рояле, но прежде, когда он приезжал, я была так в Ганси влюблена, издалека, конечно, издалека, ранняя, детская, совсем детская влюбленность…

…Почти за год до того, как Ганси был послан на Украину, четвертого сентября сорокового, ранним утром приехал Пьер. Он был бледен, небрит, костюм в пыли, шляпа измята, сказал, что надо срочно возвращаться в Париж, что глава SAAMB, господин Марсель Блох, за несколько дней до объявления войны предлагавший Пьеру организовать производство, вчера лично встретился с ним и сказал, что теперь ни о каком серьезном деле речи быть не может, во всяком случае — о таком, которое требует строительства и обустройства нового цеха.

— Может, стоило передать документацию ему? — спросила я.

— Передать? — переспросил Пьер. — Без патента? Ты шутишь? Ни я, ни твой отец пока не имеем патента. Теперь, когда началась война, никто не скажет — когда нам его выдадут. Документация на лампочки — это наше будущее.

— Передать на хранение. Как-никак Блох представляет крупную государственную компанию. И потом, ты же сам говорил, что слишком много людей хотели бы завладеть документацией.

— Я все сохраню сам! — отрезал Пьер. Видимо, на моем лице отразилось сомнение. Пьер подошел, обнял меня.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он. — Немцы через посредников предлагали твоему отцу хорошие деньги, но он сказал, что без моего согласия никаких переговоров вести не будет. Теперь они получат все его разработки за просто так, а если не получат бумаг, будут охотиться за тем, что есть у меня.

И тут я рассмеялась:

— Я поняла! Война началась из-за секрета производства маленьких лампочек! Из-за крохотных светлячков, помогающих летчикам рассмотреть показания приборов!

Мы выехали около полудня. Стояла жара, пахло свежескошенной травой, молоком и хлебом. Ветви яблонь ломились от плодов. Навстречу нам, с запада на восток, двигались полки. Мне показалось, что это были все те парни из родного городка Пьера, которые вчера собирались перед муниципалитетом после объявления мобилизации, успевшие за неполные сутки получить обмундирование, каски, ранцы, винтовки: один из солдат был вылитый сын мясника, другой был таким же носатым, как зеленщик, и я вспомнила, что осталась должна и мяснику, и зеленщику. Я сказала об этом Пьеру, он махнул рукой — мол, чепуха! — и, по приказанию офицера, остановился на обочине: мы пропустили колонну тягачей, тащивших пушки с короткими стволами, за ними — окончательно прогнавшие аромат сентября танки, маленькие, с казавшимися игрушечными башенками, из которых торчали опять же короткоствольные пушки. Я хотела спросить Пьера — почему у французской армии такие пушки? — но лицо его было сумрачным, он смотрел на проходивших, на проезжавших мимо немигающим взглядом, и свой вопрос я оставила при себе.

Мы поехали дальше, и вскоре нас остановили жандармы, которые сказали, что в связи с военным положением мне как иностранке для переезда из одного департамента в другой нужен специальный пропуск. Пьер покраснел, начал было показывать свои документы, но жандармы были неумолимы. Роза, мирно спавшая всю дорогу, проснулась и, увидев стоявших у машины жандармов, радостно засмеялась. Старший жандарм, подкручивая черный ус и подмигивая Розе, сказал, что лучше не тратить время на бесполезные споры, а поехать в жандармское управление департамента: пропуска выдаются только там и много времени это не займет.

Пьер был просто взбешен, но ничего иного, как отправиться в Реймс, не оставалось. По дороге у нас лопнуло колесо, приехали мы лишь к вечеру, и нам пришлось снять на ночь две комнаты в гостинице: в одной поселились Пьер, Роза и я, в другой — Мари. Пропуск был мне выписан на следующий день, но выехали мы только седьмого сентября: у Розы вдруг поднялась температура, она беспрерывно кашляла, приглашенный врач и вовсе советовал строгий постельный режим, по приезде в Париж я узнала, что немцы вышли к предместьям Варшавы и, как и было предписано в жандармском управлении Реймса, поехала в комиссариат, где полицейский чиновник удивленно пожал плечами при виде моего пропуска, сказал, что это была какая-то, неизвестная ему инициатива провинциальных жандармов, но все-таки зарегистрировал пропуск в большой тетради и выставил меня из кабинета.

Уже несколько дней я чувствовала странную дурноту, стучало в висках, дрожали руки, выйдя в коридор, я уселась на жесткую скамью с высокой прямой спинкой. В кабинет к чиновнику вошел его коллега, неплотно притворивший дверь, и я услышала их разговор. Они говорили о том, что зачем Франции заступаться за какую-то Польшу, что за всем этим стоят евреи, и мой чиновник посоветовал зашедшему выглянуть в коридор — мол, красивая еврейка с шикарной задницей как раз подходит к лестнице, мол, для того, чтобы сберечь деньги ее еврея-мужа и ее задницу, всем, и этим чиновникам в том числе, выдадут винтовки. Зашедший выглянул, посмотрел в сторону лестницы, потом увидел меня, сидевшую на скамье, сконфуженно улыбнулся.

Мне стало нестерпимо жарко, глаза наполнились слезами. Я хотела сказать, что мой муж не еврей, что он не богат, что нашу няню Мари оплачивает мать Пьера, вышедшая замуж за американца странная женщина, для которой начало войны стало поводом избавиться и от меня, и от внучки, якобы мешавших ей писать на берегу моря бесконечные этюды; что мы не выдаем винтовки и не хотим, чтобы из винтовок кто-то стрелял, но, понимая, что прозвучит глупо, жалко и бессмысленно, через силу поднялась, пошла к лестнице, виляя своей шикарной задницей, никогда не думала, что она у меня шикарная, мне никто никогда не говорил, что она шикарная, Пьер был на комплименты скуповат, и не только на комплименты…

…Вечером, после долгих попыток, я дозвонилась до квартиры деда. Трубку подняла его жена, она сказала, что все они: мой дед, она и ее дети — должны получить в американском посольстве бумаги, которые позволят им уехать в Швейцарию. Меня никогда не оставляло чувство, что она меня обманывала, что просто не хотела передавать трубку деду, но тем не менее мне стало как-то спокойнее. Только через много лет после войны я узнала, что, несмотря на полученные и предъявленные бумаги, эсэсовцы без лишних слов выбросили деда вместе с инвалидным креслом из окна. Их, видимо, совершенно не интересовали изобретенные каким-то еврейским профессором-электротехником пресловутые маленькие лампочки…

…Когда я попыталась узнать что-то о попавших под власть Советов братьях, племянниках и племянницах — окрестности Вильно и сам город были заняты Красной армией, — то посланное мной письмо вернулось с отметкой «Адресат выбыл». У меня даже появилась идея отправиться в советское посольство и попробовать сделать запрос. Когда я сказала об этом Пьеру, он пожал плечами. Это могло означать и «попробуй» и «не стоит», но, когда я стала просить все-таки высказать свое мнение, он скривился и сказал, что Советы, особенно после нападения на Финляндию, окончательно стали нашим врагом. — Ты что, уже забыла, что они сделали с твоей Польшей? — сказал он.

— С чего ты взял, милый, что Польша — моя?

— Хорошо, Польша — не твоя, но их усатый когда-нибудь дотанцуется с фюрером, оба они омерзительны, но мне — и это главное, — не хотелось бы, чтобы в эти дни мою жену видели входящей в советское посольство.

Утром Пьер сказал, что он вместе с друзьями, в складчину, снял дом, двести пятьдесят километров на юг: когда все побегут из Парижа, у нас будет где укрыться.

— Кто побежит, Пьер? Куда? Почему?

— Побегут парижане. Побегут куда глаза глядят. Побегут потому, что боши обойдут эту дурацкую линию Мажино и наложат нам по первое число…

— Что ты говоришь!

— Их ничто не остановит!

Прошло несколько месяцев, Советы успели положить в войне с Финляндией несколько сотен тысяч своих солдат и взамен получили несколько камней в Карелии, а пророчество Пьера сбылось: десятого мая я прочитала в утренней газете, что надежда на линию Мажино действительно оказалась такой же дутой, как и все прочие надежды. Пьер ушел очень рано, у него ставился какой-то опыт в лаборатории. Я позвонила ему и сказала, что собираюсь идти в комиссариат за пропуском.

— За каким пропуском?

— За пропуском для иностранцев. Пожалуйста, приезжай поскорее домой, нам надо собраться. Мы уезжаем.

— Куда? Зачем?

— Пьер! Очнись! В тот дом, что ты снял с друзьями!

— А! Да-да!

В комиссариате творилось нечто невообразимое. Почему-то к нужному мне окошку старались пробиться в большинстве своем русские эмигранты. Они смотрели на меня несколько удивленно, причем их удивление еще более возросло, когда я попыталась заговорить по-русски с одной высокой, с пепельно-серыми волосами дамой. Она или плохо поняла мои слова, или не хотела их понимать, спросила, откуда я вывезла такой чудовищный акцент; услышав, что из Виленского края, подняла тонкие выщипанные брови еще выше и больше вопросов не задавала.

Пьер вернулся поздно, сначала сказал, что ему необходимо кое- что закончить в лаборатории, потом и вовсе заявил, что должен остаться.

— Должен? И больше ничего не скажешь?

— Нет. Завтра за тобой и Розой заедут мои друзья.

— Ты понимаешь, что у меня с моими документами, с моей фамилией могут возникнуть проблемы?

— Только не говори, что мне надо было давно развестись, жениться на тебе и дать тебе свою фамилию!

— Нет, я это скажу, Пьер! Тебе надо было это сделать. Ты этого не сделал. Мой дед, вернее — моя молодая бабка спешили от меня избавиться. Ты подвернулся вовремя, я ни на чем не настаивала…

Мои слова обидели Пьера. Он поджал губы, совсем как его мать, вечно ходившая с поджатыми губами по дому и проверявшая — не испортила ли я гобелены, не переколотила ли фарфор. Желание испортить и переколотить возникало у меня постоянно. Эта аристократка не могла простить сыну, что он привез из какой-то Варшавы какую-то еврейку, ну переспал, так везти с собой зачем, его мать была уверена, что я забеременела нарочно — я и не отрицала, я так ей и сказала: да, потому что любила и люблю вашего сына! — да и вообще сомневалась, что Пьер — отец, я слышала, как она говорила своему мужу, старому алкоголику, что меня наверняка обрюхатил какой-нибудь раввин, а другие раввины, чтобы избежать позора, нашли Пьера, подсунули меня ему, а старый алкоголик отвечал, что раввины не католические священники, если раввин кого-то и обрюхатит, то его, может быть, и накажут, но не так, как священника, а мать Пьера спрашивала — откуда он это знает? — а тот говорил, что во время Великой войны знал одного раввина и был влюблен в его дочку, а мать моего мужа спрашивала — где это ты нашел раввина во время войны? — а тот уходил от ответа, говорил, что раввины бывают и во время войны, что раввины встречаются и в военное, и в мирное время.

Друзья Пьера заехали за мной и Розой рано утром. В красивой, принадлежавшей матери Пьера квартире осталась Мари. Когда машина тронулась, я обернулась: Пьер стоял у края тротуара, прядь волос упала ему на лоб, он поднял руку, помахал нам вслед.

Мы поехали по Орлеанскому шоссе. Сидевший за рулем Морис гнал как сумасшедший: завод, где он работал, получил предписание об эвакуации, Морису следовало вернуться в Париж к вечеру. Однако жандармы дали нам проехать совсем немного, после чего приказали свернуть на узкую дорогу, и вскоре мы нагнали бесконечную вереницу грязных машин, запряженных лошадьми повозок, людей, тащивших тележки и просто пеших, с чемоданами, узлами и свертками. Все были пропыленными, несмотря на раннее утро — уставшими. Морис сказал, что беженцы уже несколько дней двигались по дорогам, а беспечные жители Парижа пустились в бегство только сейчас. Во мне росло чувство раздражения, мне хотелось выйти из машины, пойти по обочине с Розой на руках, хотелось, выйдя, оставить Розу в машине, идя по обочине — оставить ее там, самой затеряться в толпе. Во мне росла, ширилась злость.

Морис оказался знатоком узких грунтовых дорог, отходящих от шоссе, по которому мы тащились, он свернул на одну из таких, сквозь стадо удивленных нашим появлением коров проехал до другой, утыкавшейся в шоссе, мы поехали быстро-быстро и доехали к полудню до нужного места и поселились в большом и просторном доме: я с Розой, жена Мориса с двумя маленькими мальчиками, жена другого коллеги Пьера, Аннет, с девочкой шести с половиной лет, тихой и косоглазой.

Меня просто с ума сводили самолеты, на небольшой высоте пролетавшие над домом. Говорили, что это итальянские — объявивший Франции войну дуче приказал летчикам летать как можно ниже, тем самым показывая французам, кто теперь хозяин в небе. Мимо дома проходили изможденные, пыльные, всего боящиеся солдаты. Многие были уже без оружия, просили воды, мы несколько раз поили их кофе, солдаты проклинали командиров, которые, по их мнению, попросту их бросили, все они говорили, что хотят добраться до своих домов, пока их не настигли передовые немецкие части.

Аннет принесла в дом одну из брошенных солдатами винтовок, сказала, что в кустах у дороги таких еще много, что умеет ею пользоваться и сможет всех нас при необходимости защитить. Мы с женой Мориса переглянулись и попросили отнести винтовку обратно в кусты. Аннет сначала отказалась, потом ее воодушевление прошло и она тихо унесла винтовку. Она шла, держа винтовку у груди двумя руками. Мы с женой Мориса смотрели ей вслед…

…Ночью в окно постучал приехавший на велосипеде жандарм. Я очень испугалась, мне казалось, что жандармы обязательно меня ищут как неблагонадежную иностранку, но оказалось, жандарм привез мне телеграмму, которую должен был доставить его брат, почтальон, внезапно заболевший. Телеграмма была от Пьера: «За вами заедет Морис. Целую. Пьер».

Заснуть я больше не смогла. Морис приехал утром, мы приготовили кофе, но тут же заухала артиллерия. Где она стояла, когда разместилась, никто не знал. Морис сказал, что неподалеку, возле моста через реку, заняли позиции танки. Возле танков окапывались еще не бросившие винтовки солдаты. Их командир, бравый капитан, решил дать немцам бой. Дети плакали. Стреляли винтовки, пулемет посек ветви молодых яблонь. Мы сидели на полу возле камина, понимая, что одного попадания снаряда в дом будет достаточно для всех. Потом все смолкло. Около полудня Морис пошел на разведку. Он вернулся, сказал, что немцы заняли городок, что французские позиции разбиты.

Мы покормили детей, собрали вещи, погрузили их в машину и поехали. Неподалеку от моста, возле окопа стояли двое немецких солдат, в больших касках, с винтовками. Один из них поднял руку, Морис остановился. Солдат подошел, заглянул в машину. У него были толстые щеки, собранные наподобие куриной гузки губы.

— Оружие? — спросил он.

Мы молчали.

— У вас есть оружие? Не понимаете? Ладно, проезжайте!

Мы медленно тронулись с места. На бруствере, запрокинув голову, лежал французский солдат. Одна нога его была без ботинка, через дырку в коричневом носке торчал белый большой палец.

Мы проехали по мосту, проехали вымерший городок.

— Куда мы поедем, Морис? — спросила я. — Пьер прислал странную телеграмму…

— Я знаю. Мы поедем на юг, — сказал Морис.

За городком нас снова остановили. На этот раз это были двое французских полицейских. Их велосипеды были прислонены к телеграфному столбу. Рядом со столбом стояла немецкая черная машина с открытыми дверцами, в ней сидели два немецких офицера и водитель. По другую сторону дороги стояло несколько немецких солдат, только не с винтовками, а с маленькими автоматами, в пилотках, с закатанными рукавами.

Полицейские приказали взрослым выйти из машины и предъявить документы. Они пролистывали их и возвращали быстро. Когда я протянула свое удостоверение, полицейский вскинул на меня взгляд.

— Ваше гражданство?

— Мой муж — гражданин Франции, — сказала я. — Началась война, и я не успела…

— Так все говорят, — ухмыльнулся он. Полицейский сличал фотографию в удостоверении с моим лицом.

— Я сама француженка, — сказала я, — просто так получилось, что…

Полицейский поднял на меня глаза, прищурился.

— Что у вас за акцент? И волосы вьются не по-галльски. Вы кто на самом деле?

Тут я увидела, что подошедший от машины офицер забирает мои документы у полицейского. Я его сразу узнала. Сразу. Несмотря на то, что он был во всем черном, в высоких сверкающих сапогах, весь перетянут ремнями, в фуражке с серебряным черепом, серебряные погоны со звездой. Это был он, сын управляющего имением Тышкевичей под Вильно, Иоганн Каффер, Ганси, Жук, или, как мы его дразнили, Ловчила. Ловчила слегка сжал пальцы левой руки, разжал их так, словно стряхивал капли воды, я узнала этот жест, он так делал, прижимая скрипку подбородком к плечу, приготавливал левую руку, чтобы потом взяться за гриф, прижать струны. Полицейский тут же отошел в сторону, и Ловчила тихо спросил:

— Так ты не вышла замуж, Рашель?

— Вышла. В машине моя дочь.

— Правда? Которая?

— Вон та, в синей блузке.

— Не похожа на тебя. Это неудивительно — дочки обычно похожи на отцов. Хорошие дочки. Ты вот очень похожа на своего отца. Ты же хорошая дочка, правда? Он умер, твой отец? Ну, не хочешь отвечать, не отвечай. Куда едешь, Рашель?

— Возвращаюсь в Париж. К мужу.

— Прекрасно! Это прекрасно! Париж в противоположном направлении. Разве нет? Впрочем, надо спросить у этих болванов. Я еще здесь не освоился…

— Освоишься, Ганси! У тебя все впереди.

— Ты так считаешь? Приятно слышать…

Он вздохнул, снял фуражку, вытер внутренний кожаный обод платком. Платок источал запах лаванды.

— Не находишь — сегодня жарковато? Вы из-за жары сбились с пути? Да? Ну, и кто у нас муж? Прости, что спрашиваю, но в документах ни о каком муже не говорится. Впрочем, я, кажется, знаю. Поверь мне — хорошо, что он француз. Хорошо для тебя.

— Да, сегодня очень жарко, — сказала я.

— Значит, все-таки в Париж? Ну, мы там увидимся. Обязательно увидимся. Приготовишь драники и позовешь меня вспомнить детство.

— Обязательно, Ганси. У тебя такая красивая форма. Записать тебе адрес?

— Спасибо, он у меня уже есть. И улыбнись, дура, улыбнись! Я должен отдать приказ, и тебя вместе с дочерью заберут. А я тебя отпускаю. Понимаешь? Ну!

Я улыбнулась.

По телефону я попыталась связаться с Пьером, но дома никто не отвечал, а в лаборатории ответили по-немецки. Пьер так надежно спрятал документацию, что сам не мог ее найти. Господин Марсель Блох, когда они оба оказались в Бухенвальде, убеждал его не упорствовать, отдать все нацистам, говорил, что никакие лампочки нацистов не спасут, и не верил, что Пьер забыл, где находится тайник. Пьер умер от истощения уже после того, как Бухенвальд освободили американцы, 19 апреля, в день рождения Розы. Изобретение моего деда, воплощенное Пьером, не попало ни к немцам, ни к господину Марселю Блоху, который, поменяв фамилию на Дассо, после войны нашел для своих реактивных истребителей другие лампочки, от других изобретателей.

У нас не оказалось будущего.

4

За рулем сидел Потехин, из-за этого нас остановили, подозрительно аккуратное вождение, где надо сорок — сорок, где шестьдесят — шестьдесят, всех пропускал, сразу чувствовалось — едет чужой, ведь свой, когда его обгоняют, никогда не будет включать поворотник, мол, я тебя пропускаю. Остановили и проверили права, документы на фургон, документы фирмы. Мы стояли в маленьком кармашке, вдоль узкого шоссе шли глухие заборы. Зона дач и особняков. Слуги народа. Новая аристократия.

— Командир, может хватит? — спросил Потехин мента, который, закинув за спину короткоствольный автомат, протягивал руку за потехинским паспортом. — Что вы прицепились?

— Ты радио включи, — сказал мент. — И не залупайся. А то проверю комплектацию аптечки и срок годности валидола. Что значит “Norats”?

— Нет крыс, только в одно слово. По-английски…

— Не умничай!

Нас отпустили после осмотра фургона. Акелла кружил по клетке. Он попискивал и шипел. Вставал на задние лапки. Тарзан спокойно спал. Свернувшись в клубок, подвернув голову. Сквозь редкую его серую шерстку просвечивала нежная розовая кожа. Он мерно дышал.

— Ну у вас и работа! — сказал мент. — Езжайте!

Когда Потехин включил радио — прежде я просил этого не делать, после выпитого пшеничного с виноградным голову стягивало широким обручем, — выяснилось, что не только потехинская церемонность была причиной проверки: еще рано утром возле большого рынка взорвался припаркованный фургон, есть жертвы и разрушения.

— Вот прикинь — бабушка собралась по утрянке на рынок, купила там зеленюхи, картошечки, помидорчиков, сметанку, катит сумку на колесиках, думает, как накормит внучку, руки пахнут укропом и кинзой, вспоминает, что надо зайти в «Пятерочку», яйца там, мясо…

— Почему она мясо на рынке не купила?

— Ну, там дорого!

— Картошку, значит, она на рынке покупает. И сметану. Странная бабушка…

— Хорошо, мясо тоже купила…

— Тогда уж и яйца…

— Но это совсем невыгодно! На рынке…

— Зато из рыночных глазунью жаришь, она такая получается вкусная! Ее внучка любит рыночные яйца. Это точно!

— Хорошо. Она все купила на рынке. Хлеб тоже, у фермеров, по сто пятьдесят рублей за батон…

— А вот это очень дорого!

— Она просто любит внучку. Внучка у нее безалаберная, собирается бросить институт, завела ухажера, старпера, который ездит то на Гоа, то во Вьетнам, мускулистый такой, не пьет, не курит, вегетарианец…

— Говорит все время о серьезном. Цель в жизни. Карма. Эти, как их, чакры…

— Да, такой седоватый, и бабушке он не нравится. Ей нравится другой, надежный, у которого фирма по установке и ремонту систем видеонаблюдения, который выдвигался на выборах, не прошел, но на следующих пройдет обязательно, он бабушке подарил шаль и мобильный телефон, и вот она слышит звонок по мобильному, это ей звонит внучка, она отвечает, и внучка говорит, что у нее для бабушки сюрприз. Какой, какой? — бабушка предвкушает что-то хорошее, радостное или, наоборот, — думает, что внучка ее забеременела…

— И гадает — от вегетарианца или от кандидата в депутаты?

— А внучка забеременела от парня, с которым познакомилась в клубе, о котором бабушка не знает, но бабушка так и останется в неведении, потому что ее разрывает на кусочки! Бум!

Потехин пропустил очередной «Мерседес». «Мерседес», мигнув аварийными огнями, умчался вперед.

— Ну, наконец-то! Вежливый попался.

— Это очень неприятно!

— Что неприятно? Бум?

— Неприятно, если отрывает что-нибудь, и ты остаешься жив… Протезы плохие, коляски неудобные.

— Бабушку — на кусочки!

— Ладно, — согласился я. — Значит, так суждено. И даже хорошо, что она уже не узнает — какой сюрприз. Но скажу тебе честно — мне не нравятся такие бомбы, бомбы на кого бог пошлет…

— Да-да, помню-помню — террор должен быть адресным и персональным, а иначе это не террор, а убийство невинных, ты как-то деда цитировал…

— Не деда, а его старшего товарища.

— Ну да, ну да, товарища, не деда. Товарища, небось, потом тоже адресно расстреляли?

— Нет, умер сам, от тифа, в двадцатом году…

— Повезло, значит… Да! Ты рассказывал, ты мне все рассказывал… Ты еще в батальоне начал…

— Там я почти ничего не знал. Бабушка, когда я дембельнулся, многое рассказала. Перед смертью. Чувствовала…

— Рассказала красивую сказку. У нас семейные предания, как сказки. Только фей в голубом не хватает…

…Мы остановились перед широкими воротами, три камеры — на самих воротах, слева от них и справа — нацелились на нас, Потехин опустил стекло, помахал левой камере, я — правой, открыл дверцу, встал на подножку, улыбнулся той, что на воротах. Пришлось подойти к воротам, нажать кнопку на коммуникаторе справа от ворот.

— Да?! — голос ответившего был далеким, неясно было — кто отвечает: мужчина, женщина.

— Это дератизатор, — сказал я. — Специалист по борьбе с грызунами. С крысами. С мышами. С крысами — в первую очередь. У нас договоренность с Ноной Ахметовной, но мы опоздали. Пробки. — Вас что — несколько человек?

Мне показалось, что ответивший был мужчиной. Охранник. Вахтер. — Двое. Я и мой помощник.

— А что в фургоне?

Да! Точно! Дотошный вахтер.

— Оборудование. Приборы. И крысы-каннибалы.

— Что?

— Специально выращенные крысы, которые убивают себе подобных.

— Какой ужас! Убивают?

Или — женщина? Вахтерша? Дежурная?

— Да, убивают, а иногда и сжирают. Это дорогие животные, чтобы их вырастить, надо много терпения и времени. Откройте ворота, пожалуйста! Или мы уедем.

— Сколько их у вас?

— Кого?

— Крыс! Сколько у вас этих крыс? Крыс-каннибалов?

— Их у меня несколько.

— И все в вашем фургоне?

— Нет, там только две.

— Две? А как их зовут? У них есть имена?

— Есть. Их зовут Акелла и Тарзан.

— Надо же! Красивые имена. Нона не предупреждала, что приедут Акелла и Тарзан.

Да, женщина. И не вахтерша. Подруга? Мать? Дочь? Голос хриплый, много выкурено, немало выпито.

— Послушайте, э-э-э…

— Виктория. Меня зовут Виктория. Я старшая сестра Ноны.

— Виктория Ахметовна?

— Да, Ахметовна.

— Виктория Ахметовна, у нас договоренность…

— Да вы уже говорили, говорили…

— Вы можете позвонить Ноне Ахметовне, она подтвердит…

— Она меня пошлет, скажет — ты ничего не помнишь, глаза залила, кричать будет… А вас как зовут?

— Андрей.

— По отчеству?

— Андрей Михайлович.

— А вашего помощника?

— Коля. Николай. Отчества не помню. Может — Иванович. Нет, не Иванович… Виктория Ахметовна, мы договаривались… — Ну хорошо, хорошо! Заезжайте, за домиком охраны поверните направо, по основной аллее не езжайте, там огорожено, и подъезжайте не к главному входу, а с заднего фасада, я встречу…

Ворота начали открываться.

— Что так долго? — спросил Потехин. — Что молчишь? Что-то случилось? Направо? А почему прямо нельзя? Да поворачиваю, поворачиваю, что ты кричишь? К заднему входу? Через главный нас пустить западло, да? Здесь? Да торможу, торможу… Ух ты, какие ноги! И сиськи! Да она дрыхла, что ли?

Из стеклянных дверей вышла длинноногая женщина в коротком халатике, из которого наружу рвались большие, чуть обвисшие груди, на плечах у женщины было одеяло, конец которого волочился по полу, собирая сухие листья, наметенные к дверям дома позднелетними ветрами. Садовника, видимо, уволили. Или кого-то там еще, кому положено сметать опавшие листья. И, видимо, давно.

Мы с Потехиным вылезли из фургона, женщина критически нас осмотрела, удовлетворенно кивнула — мы оба были в комбинезонах с логотипом моей фирмы, крыса в перечеркнутом круге, «Norats!», именно так, в одно слово, на груди, на карманчике, маленький круг, на спине большой, — и сказала:

— Не сердитесь. Мы тут на нервах. Я позвонила Ноне. Нона просила оказать вам содействие. Дать вам все, что потребуется, — она запахнула полы халатика. — Кто у вас главный?

— Здравствуйте! — Потехин широко улыбнулся. — Какая прекрасная погода! Какой у вас здесь воздух! Благодать!

Потехин помог выгрузить ящики с антенными измерительными комплектами, собрать их, подключить. Запустив анализатор сверхвысоких частот, я надел наушники, взял носимую антенну, повесил на грудь переносной компактный улавливатель. Потехин стоял рядом с Викторией. Виктория ловила длинными пальцами левой ноги задник красной туфли на высоком каблуке. Пока мы готовили оборудование к работе, она успела переодеться, вместо халатика на ней было тесное темно-сиреневое платье с большим вырезом, глаза были подведены смелыми резкими мазками, один глаз казался больше другого, губы были накрашены темно-красной помадой, ноздри длинного носа подрагивали, она что-то сказала.

— Простите? — я снял наушники, шипение и попискивание говорили о том, что вокруг дома и в нем самом шла бурная крысиная жизнь.

— Чай? Кофе? Что-нибудь покрепче?

— Сначала — работа! — сказал я, сделал один круг вокруг дома, другой, пройдя через портик, четыре колонны, тосканский ордер, открыв высокие тяжелые двери, вошел в дом через главный, парадный вход, увидел у ведущей на второй этаж лестницы портрет на треноге, с траурной лентой, и — у меня хорошая память на лица, очень хорошая, — в человеке с печальным разрезом глаз и чуть сдвинутым набок тонким, аристократическим носом узнал Вилена Дерябина.

Да как его было не узнать! Дерябин сыграл в моей жизни роль, перевернувшую мое представление о самом себе. Наша с ним одна- единственная встреча лет так за двадцать до того, как я застыл в немом удивлении перед его портретом, который был непреложным свидетельством его смерти — что с ним случилось? инфаркт? онкология? несчастный случай? кем он приходился заказчице, Ноне Ахметовне? ее сестре Виктории? отец? муж? — наша встреча в парижском предместье оставалась одним из самых приятных воспоминаний, а мой удар, сдвинувший Дерябину нос, случайный и предопределенный, поставил крест на его карьере резидента — что это за резидент со сдвинутым носом? кому нужен резидент со столь явной приметой? — и Вилена Дерябина вернули в Союз, перевели на кабинетную работу. Он, как рассказал мне Зазвонов, знавший все обо всех и обо всем — а я волновался: нет ли каких последствий того удара, не придут ли за мной? — занимался кадрами, связями с общественностью, ушел в отставку полковником, построил дом-дворец — не этот ли, в парадном холле которого я стоял, смотрел в его печальные глаза и слушал писк в наушниках, крыс было в этом доме-дворце множество, — купил четыре хорошие квартиры, одну на Тверской, напротив телеграфа, двое детей, дочки, от первой жены, погибшей в шторм на Белом море — была яхтсменкой, — мальчик от второй, получается — от Ноны, Ноны Ахметовны, сестры длинноногой сисястой Виктории; когда Зазвонов это рассказывал, мальчик был еще маленьким, только-только начал ходить, Дерябин в нем души не чаял, с дочками у него отношения не складывались, особенно со старшей, рестораторшей, гэбистским повзрослевшим сперматозоидом, купившей маленький ресторан в Лондоне, на той же улице, где у Зазвонова с середины девяностых был офис, значит — в самом центре, так что Дерябин, если бы мы встретились еще раз после моего удара с правой — когда-то он у меня был неплох, накаченная рука, заряжающий, попробуйте потягать на учениях — а они у нас шли постоянно, показная часть, демонстрация техники друзьям Советского Союза, — штатные снаряды, за тридцать кило каждый, да тебя еще качает, стрельба с хода, да еще включен стабилизатор, командир, Зазвонов, ухитряется пребольно ткнуть секцией от антенны, да еще снаряд, сука, в масле, — так что Дерябин был бы мне благодарен, он и в самом деле был благодарен тому — признавался Зазвонову, когда они выпивали в ресторане его старшей дочки, — благодарен тому безымянному французскому леваку, он меня за такового принял, не знал же — кто я и откуда? — который без лишних слов вмазал ему в табло, и, если б не безымянный левак, говорил Дерябин, что сдвинул ему нос, у него не осталось бы времени на бизнес, все была бы служба, служба и служба.

И вот я стою перед его портретом с траурной шелковой ленточкой через правый верхний угол. Думаю о Дерябине, Потехине, себе самом, своих родственниках. Воспоминания, правдивые и лживые, живут во мне. Я смотрю на портрет. Выглядел Дерябин перед смертью неплохо. Как он все-таки умер? Скоропостижно? Авария? Или фотография старая, и умер он после тяжелой и продолжительной, изможденный, исстрадавшийся, принеся освобождение и себе и близким? Спи спокойно, товарищ Дерябин, не поминай лихом!..

На мне не было головного убора. Я снял наушники. И услышал звонок. Видимо, моя «Нокиа» звонила давно.

— Да! — сказал я.

Это была Катя. Она спрашивала — как заказ? Поехал ли я к ее соседке через два дома? Я спросил Катю — что же она не сказала — как фамилия соседки? Ведь ее фамилия Дерябина? А муж ее Дерябин? Да? От чего он погиб? Что? Застрелили? Ух ты! Кто? Да-да, прости, глупый вопрос. Да, я на месте, то есть — мы на месте, работаем. Кто — мы? Я с Потехиным. Он мой помощник. Да, я тебе про него рассказывал. Ну познакомишься как-нибудь. Приедешь с Санторини, познакомишься. А, ты оттуда в Лондон… Понятно!..

…Через неделю-полторы Зазвонов, внезапно заявившись ко мне домой, сказал, что Дерябин присвоил себе слишком много из общих средств. Не довольствовался тем процентом, который предназначался на воровство. Чьих общих средств? Средств на что?

Зазвонов положил мне руку на плечо.

— Плюнь ты на этого Дерябина! Надо думать, как Илюшку твоего спасать. Дети — это единственное, что…

Он замолчал.

— Единственное — что?

Он не ответил, сказал, сколько будет стоить адвокат и что деньги найдет, а я отдам, когда смогу. Друзья ведь для того и существуют, верно? Ведь верно?

5

Колокольный звон стелился по улице. На него откликалась решетка ворот, грозивших сорваться с вделанных в стену крюков. Дворник толкнул одну створку. Звякнула связывающая створки цепь. Дворник вышел на тротуар, повернулся в сторону проспекта, прошел от ворот несколько степенных, неспешных шагов, снял фуражку с галуном, начал креститься на купола. Андрей вышел из-за афишной тумбы и за широкой спиной дворника проскочил в ворота. Оставался швейцар. Днем он всегда должен был стоять в дверях.

Андрей ненавидел решетки, запоры, замки. На фабрике Прейса Андрей нагружал, толкал, разгружал тележки с заготовками для напильников. Грязная, тяжелая работа. После обработки кислотой от заготовок шел пар. Андрея вечерами мучил кашель, помогало лишь теплое молоко с медом и кусочком масла. Дорогое лекарство! Но зато напильником можно спилить дужку замка, подпилить решетку. Из испорченной заготовки для напильника был сделан узкий стилет, спрятанный за голенищем. Стилет выточил Петр. Исполнительный и вежливый, Петр обучился работе на станке, название которого, длинное, сложное, Андрей никак не мог запомнить. Но, конечно, стилет Петр сделал тайком. Хозяин, когда заходит в цех, здоровается со старшим мастером за руку, мастеру кланяется, Петру — кивает.

Прейс — двоюродный брат Вильгельма Каффера, управляющего имением. Каффер отдал Станиславу, отцу Петра и Андрея, в аренду яблоневый сад. С письмом от Вильгельма Петр с Андреем поехали в Петербург. Прейс взял братьев на фабрику. Только спросил — как теперь Станислав? Ведь работы в саду много, а все сыновья перебрались в Петербург. Андрей хотел сказать, что отец не платил ни гроша, даже после того, как получал деньги от перекупщика. Андрей как-то сказал, что ему нужны сапоги, что старые латать бесполезно. Они с отцом повздорили. Отец дал Андрею пощечину. Ничего об этом Андрей не сказал, только пожал плечами.

Прейс поселил их в маленьком флигеле. Прейс сторонник прогресса, считает, что рабочие и хозяева должны вместе составлять единое целое. Построил для своих рабочих несколько домов. Борется с пьянством. Оплачивает врачебные осмотры. Устроил библиотеку. При библиотеке — читальная комната. Библиотекарша — шепелявая девушка с педагогических курсов, Прейс с ней заключил договор: она работает полгода, он оплатит ее обучение за последний год.

Когда Андрей входил в читальню, девушка краснела, отворачивалась, потом, когда Андрей подходил к ее столику и просил что-то посоветовать прочитать, избегала встречаться с ним взглядом. Она протягивала ему книгу, Андрей садился так, чтобы видеть ее чуть сбоку, у нее был тонкий профиль, чуть пухлые щеки, припухлая верхняя губа, тонкая, грациозно изогнутая шея. То, что она давала читать, навевало сон. Сложные человеческие отношения. А все было просто. Очень просто.

Петр хочет стать мастером. Как старший, Владимир, недавно ушедший от Прейса на Ижорский завод. Прейс не хотел отпускать, Владимир был его лучшим работником. Потом Прейс согласился. Владимир ушел потому, что у невесты дом, большой дом в Колпино. Яблоневый сад. Андрей бывал в этом саду. Жалкое подобие сада Тышкевичей. Владимир спросил Андрея — нравится ему сад? Правда, что напоминает родные места? Андрей в ответ рассмеялся, это не понравилось ни Владимиру, ни его невесте. Высокая, статная. Когда гуляли на свадьбе, Анна даже казалась выше Владимира, а Владимир ростом не был обижен. Из трех братьев только Андрей среднего роста, Владимир и Петр настоящие гренадеры.

Петр — эсдек. Так сказал Лось. Андрей пробовал возражать, говорил, что Петр политикой не интересуется, он и Владимир только и хотят, как хорошо получать за хорошую работу. Семья, дети. Петр к тому же мечтает вернуться в родные места. Купить сад. Продавать яблоки. Но Лось не слушал. Сказал, что видит это сразу, что эсдекам доверять нельзя. Эсдеки любят на чужом горбу ездить. Если что-то для тебя сделают, то запомнят, потребуют вдесятеро. Деньги из московской конторы взаимного кредита прихватили. Так и сказали — вы на нашей квартире делали бомбы? наш техник вам помогал? — значит, деньги пополам, а потом выяснилось — не пополам, все забрали. Лось даже хотел прийти к ним с револьвером, под дулом потребовать отдать, отдать все. Не пришел. В Москве его искали. В поезде филеры. Пришлось сойти в Твери. Добрался на перекладных.

Андрей спросил — кому можно доверять? Никому! Так ответил Лось. Никому! Раньше можно было социалистам-революционерам. Но — раньше. У них теперь большая крыса, большая жирная крыса. Это Лось знает точно. Откуда? Лось ответил — чувствует! Крыса грызет эсеров изнутри, а их руководители в Женеве в это не верят. Исполнены собственной значимости. Презирают таких, как Лось, как Андрей, как их героические товарищи, погибшие и повешенные. Не говорят прямо, конечно, но презирают. Вместо этого говорят, мол, где три максималиста, там непременно один провокатор.

Значит, кто-то один из них, из оставшихся в городе. Бердников? Лось? Лихтенштадт? Их осталось не трое. Четверо. Вместе с Андреем. Андрей, после слов Лося о провокаторах, подумал даже, что провокатором можно быть, и не понимая, что ты провокатор. Можно поступать как провокатор. Попасть под влияние агента, не понимая, что это агент, выполнять его поручения. Он сказал Лосю об этом, о том, что провокаторы очень хитры, что агенты очень умны, но Лось ответил, мол, все они разные, вспомни, сказал, тех филеров в лесу, умные они были или глупые, люди вообще разные, из разных сортов мяса, но разность их только в сортах, мясо в тряпках — знаешь, кто так сказал? Андрей не знал. «Зачем, зачем я создавал из мяса в тряпках нежных фей?» — продекламировал Лось и сказал, что так сказал писатель, тот, что окает и о народе печется, любит комфорт, на московской квартире которого бомбы делали. А еще Лось сказал, что эсеры из Женевы прикарманили деньги максималистов, поделились с эсдеками, и те теперь булочки с маком едят, маслом намазывают.

Петр Лосю не понравился. Петр угостил чаем, дал Лосю ночлег, но для Лося это вещь незначащая. «Он мой брат!» — сказал Андрей, когда Лось, по обыкновению криво улыбаясь и якобы подмигивая кому-то, никому другому не видимому, посоветовал держаться от Петра подальше. «У нас нет братьев и сестер!» — ответил Лось, и Андрей только потом, незадолго до налета на карету, узнал от Лося, что тот думал, будто Петр провокатор.

Впрочем, для Лося все, кроме своих, были провокаторами. Городской партизан. Не провокаторами Лось считал только тех, кто был связан с ним через кровь. Андрея, например. Говорил, что история движется слишком тихо, что ее надо подтолкнуть, а сделать это могут только те, кто стремится умереть, а не победить. Андрей не стремился умереть. Он хотел победить. Не знал — как? Об этом у Лося спрашивать было глупо. Лось отвечал одно и то же, односложно — смерть, подвиг. Андрей же знал, что у Лося была женщина, красивая молодая женщина, в которую Лось был влюблен. И она не знала — кто такой Лось, что он делает, сделал и сделает…

…Крахмальный воротничок непривычно натирал шею. Непривычными были и мягкая шляпа, пальто. Андрей мог свободно пройти мимо дворника, а на возможный вопрос ответить «К господину Серебрякову!», небрежно, свысока. Но словно чей-то голос произнес над ухом: «Стой! Подожди!» Возможно, голос того, кто знал, что для Андрея возможность свысока говорить с дворниками была еще более непривычной, чем новая одежда. А тут еще Бердников переусердствовал с краской. Надо было купить для темно-русых волос, а по совету приказчика — эти приказчики! подлое племя! — Бердников купил черную. Из блондина Андрей превратился в брюнета. Брюнет с ярко-голубыми глазами привлекал особенное внимание. К тому же — румянец, яркие, полные губы. Проходя мимо одной витрины, Андрей посмотрел на свое отражение. Кукольный красавчик. Пришлось поднять воротник пальто, надвинуть шляпу на глаза.

Бердников всегда делал все по-своему. Сегодня утром ушел, сказав, что ему надо с кем-то встретиться. Не сказал — с кем. Старшего по пятерке Бердников слушал беспрекословно, но из их пятерки остались только Андрей и сам Бердников. Старшего зарубил гвардейский офицер, Сидеров застрелился последним патроном, прямо в сердце, на мосту через Екатерининский канал. Глухова поймал городовой. Как офицер рубил старшего, Андрей видел сам. Старший несколько раз выстрелил в воздух, привлекая внимание на себя и давая Андрею с портфелем убежать по Фонарному к Офицерской. Если бы считал патроны, офицер бы получил свое.

Про Глухова и Сидерова было в газете. Газету принес Бердников, когда ходил за краской для волос. Только без фамилий. Их фамилии были неизвестны следствию. Да и Андрей не был уверен, что Сидеров и Глухов их настоящие фамилии. Он им свою не называл. Он имя тоже скрыл, был для них Вильгельмом. «Беги, Вилька! — крикнул старший. — Беги!» и повернулся, чтобы встретить удар саблей.

Теперь Бердников стремился показать, что старший — он. Он и впрямь старше, но ненамного, лет на пять, а выглядел почти на тридцать. Под глазами, от уголков глаз к вискам — морщины. Бердников объяснял — морщины от близорукости, но очков не носил. В квартального Бердников промахнулся с трех шагов. Вот странно! Андрей стоял за спиной Бердникова, за спиной и чуть вправо, всего, значит, шагах в десяти, а попал квартальному в лоб с первого выстрела. Бердников потом спрашивал — что Андрей чувствует? появились ли у него новые силы или, наоборот, он ощущает бессилие, апатию? Лось доверял Бердникову, значит, и Андрей должен был доверять, но Бердников был слишком говорлив, причем любил красивости, при разговоре размахивал руками, подходил почти вплотную, дышал в лицо.

До того, как оказаться в Петербурге, Бердников в своем уездном городе бросал самодельную бомбу в жандармского ротмистра. Ротмистр вызвал к себе одного рабочего-еврея, глупого говоруна, родную бердниковскую душу. Тот, прочитав в газете про великого князя, сказал, что, мол, он тоже бы бросил бомбу, только, понимаете ли, лучше, мне бы только ее дали, я бы ее и бросил, Каляеву бы и не снилось, как я ее бросил. Ротмистр спросил — говорил? А тот, с гордостью, с вызовом — да! Ротмистр его избил, сломал нос, ребра, приказал выкинуть возле кабака.

Бердников уже на следующий день сделал бомбу, бросил ротмистру в коляску, а сам через огороды удрал. Бомба только зашипела. Помощник пристава Славасевич собрал работников мастерских, где служил Бердников, объявил, что бомбисту будет военно-полевой суд. Бердников же начал индивидуальный террор. Не против отдельных представителей власти, а в смысле исходящий от него только. Размахивая руками, он объяснял Андрею, как беззаконный акт терроризма с необходимостью становится своеобразным средством защиты закона и неотъемлемых прав личности. Говорил, что долг его, Бердникова, был как раз в том, чтобы через террор защищать закон и права, но и вторая его бомба не сработала: он бросал ее в квартиру зубного врача, где в тот момент заседал комитет Бунда. Бомба зацепилась о штору, скатилась прямо на колени одному из бундовцев. Даже не шипела. Андрей спросил — чем Бердникову не угодил зубной врач? Бердников ответил, что врач отказался давать ему, Бердникову, деньги на революцию. Сто рублей.

Лось Бердникова очень любил. Как и того еврея-говоруна. Бердников вместе с ним приехал, они жили в меблированных комнатах. Болтали на пару. Лось считал, что невзорвавшиеся бомбы иногда бывают ценнее, чем взорвавшиеся. Считал их особым знаком. Знаком борьбы, которая все равно, несмотря на виселицы и военно-полевые суды, на тюрьмы и каторгу, приведет к победе…

Со своими Андрей стрелял всего три раза. Они пятеркой выезжали за Гатчину. С корзинками, с гитарой. Пикник. Гулянье. Лось встречал или на платформе, или подсаживался в вагон на промежуточной станции. Он сразу обратил внимание, как Андрей держит наган, как поднимает руку, как прицеливается. Андрей клал пули в центр мишени одну за другой. Лось сказал, что сначала подумал, что Андрей провокатор. Ведь так учат стрелять юнкеров. Но Лось знал — кто такой Андрей, знал, что он рабочий, рабочий напилочной фабрики Прейса, родом из крестьян Виленской губернии. Не юнкер. Значит — у Андрея настоящий талант. Кто-то из его предков был храбрым жолнежом, смелым, безрассудным, умелым, теперь та кровь отыгрывала в Андрее, и вместо бердыша или мушкета у него в руках был наган. На самом деле все было намного проще: стрелять из револьвера Андрея научил старший сын управляющего имением, Генрих Каффер, одноногий и толстый отставной артиллерийский капитан.

В третью поездку должны были распределить места перед налетом на карету казначейства. Лось тогда ехал от вокзала, только сидел в другом конце вагона. Они вышли на платформу и за ними увязались те двое. Одетые почти так же, как они. Якобы — рабочие. Мол, можно мы с вами, должны были встретить друзей, друзья куда-то подевались, быть может — уже ждут нас, на поляне, мол, у нас на поляне обычно встречаются, чтобы поговорить, ну, понимаете. Бердников сказал, что их ждут барышни, что лишние им не нужны. Что они приехали погулять, а не разговаривать. Эти двое отстали, но, когда пришли на свое место, когда, устав ждать неизвестно куда запропастившегося Лося, все приготовили и повесили мишень, эти двое появились из-за деревьев. Мол, случайно на вас наткнулись. О! А это что у вас? Стрелять учитесь? Дайте револьвер посмотреть! Жалко, да? Не доверяете своему брату, рабочему? Ну, как хотите, но кто же стреляет по таким мишеням! Надо вот по каким! И один из них вытащил из кармана портрет государя Императора. И повесил поверх их мишени. Тут Лось и вышел из-за орешника, и ему оставалось только крикнуть. Эти двое пытались отбиться, но — шестеро против двоих. Связали, обыскали. Андрей обратил внимание Лося на их руки — не рабочие руки. Никаких бумаг, никакого оружия.

Лось навел на одного наган, и тот сразу признался, что они филеры, что если их не развяжут, то другая пара, которая дежурит у станции, пойдет их искать. Лось распорядился связать покрепче, вставить кляпы, филеров скатили в овражек, и Лось приказал расходиться. Когда ушли Франк, Глухов и Сидеров, остались Бердников, Лось и Андрей. Бердников спросил, что будет с этими двумя, Лось не ответил, приказал Бердникову уходить. Тот медлил. Потом нехотя ушел.

Лось с Андреем пошли вместе, сделали круг и вернулись к овражку. «Понимаешь — зачем?» — спросил Лось. «Да!» — ответил Андрей…

…Швейцара у дверей не оказалось, но Андрей, пока поднимался, легко касаясь лакированных перил, по недавно вымытой лестнице, все ждал оклика. Третий этаж. Номер шесть. Высокая дверь. Бронзовая табличка «Присяжный поверенный Серебряковъ». Звонок отозвался где-то в глубине квартиры. Дверь открылась, некто стоял в полутьме прихожей и на слова «Доложите, голубчик, господину Серебрякову…» с раздражением ответил: «Я — Серебряков! Что вам угодно?», но чуть отступил в сторону, давая войти.

Андрей растерялся. Впервые за несколько недель, после того как уволился с фабрики Прейса, съехал из флигеля и поселился на даче за Колпино, не знал — что сказать и что делать. Прежде, если не было указаний Лося, полагался на чувство. Оно всегда подсказывало, и что и как. Андрей должен был сделать простую вещь — переложить содержимое одного из мешков в чемодан. Чемодан был куплен заранее, его загодя отвозил в квартиру Серебрякова Лихтенштадт, который и договорился до этого с присяжным поверенным. Симпатизант борцам за свободу. Героям. Честнейший человек. Так Лихтенштадт описывал Серебрякова. Андрей вспомнил, что должен был произнести пароль, но потом подумал, что Серебряков уже понял — кто Андрей и зачем пришел, — и надобности в пароле более нет…

…За час до условного сигнала Лось сидел в ресторане Кина, у окна. Он видел утыкающуюся в Фонарный узкую Казанскую, двоих из пятерки Соколова. Те стояли на углу, условным сигналом было поставить ногу на каменную тумбу. Лось заказал котлеты, потом говорил, что ел и не мог наесться. За соседним столом, в форме, с каким-то молодым человеком, сидел Кулаков, жандармский полковник, его Лось узнал, видел его фотографический портрет. Бомба стояла на столе, в хорошей оберточной бумаге, такую делали на картонажной фабрике Прейса. Прейс не только напильники выпускал. Открытки, обложки для адресов, бумагу для обертывания подарочных наборов. Бумагу принес Андрей, он и оборачивал бомбу, Лось пошутил, что Андрею стоит найти место упаковщика, так все было ровно и гладко. Официант собрался переложить бомбу на подоконник, Лось, не поднимая головы, сказал, чтобы тот сверток не трогал. Бомбы хотел делать Бердников, но Лось сказал, что бог троицы не любит, и поэтому их сделал приехавший с Бердниковым тот самый избитый ротмистром еврей.

Он никогда не делал бомб, но сказал, что сделает, если ему опишут — как, — и сделает лучше, чем описанный образец, обещал, что его бомбы не взорвутся от случайного толчка, а при метании всех поубивают на десять метров в округе. Правда, первая, которую бросали из окна второго этажа, дом восемьдесят пятый, на самом углу с Екатерининским, только разбила крышу кареты, ранила кучера, сбросила с козел драгуна, вторая, брошенная от входа в портерную Грибкова, повыбивала конных драгун из седел, и только бомба, что со словами «Держись, сволочь!» кинул Лось, разнесла все в щепки, убила кого-то из собравшихся было оказать сопротивление да случайного прохожего.

Вторую бомбу метал Бердников. Так распорядился Лось, сказавший, что если доверить это Андрею, у того потом будут при стрельбе дрожать руки.

Делавший бомбы Матвей, Матвей Дорожко, ездил кругами, лихач с таким носом, такими падающими с лица глазами. Это была его идея, которую одобрил Лось: после передачи мешков Казначейства Адели уйти на лихаче.

Андрей с Бердниковым пришли в портерную часам к десяти. Казначейская карета должна была выехать из конторы на Гутуевском в начале первого, а выехала почти на два часа раньше. Андрей чувствовал, что обо всех их приготовлениях и замыслах что-то, не всегда в деталях, известно. Ведь они планировали четвертого октября налет на банковскую карету, там должны были везти пять миллионов рублей, а вдруг в последний момент деньги поделили на небольшие части, повезли частями по другим маршрутам. Кто выдал? Кто?!

Он сказал о своих чувствах Лосю. Лось ухмыльнулся: у революционера нет чувств! Андрей попытался объяснить — что он имел в виду, но Лось отмахнулся, сказал, что через десять дней будет карета Казначейства, вот тогда Андрей свои чувства и проявит. Андрей видел: отмахнуться-то Лось отмахнулся, но напряженно прищурился, часть лица его дернулась, другая, частью парализованная, осталась неподвижной, от этого лицо его еще более походило на красивую маску.

В портерной Бердников взял кружку, со стойки для журналов и газет — «Полицейские ведомости», сел за отдельный столик, громко поставил кружку на мраморную столешницу. Андрей заплатил за Бердникова, себе попросил кружку темного, два яйца, хлеб, колбасу. Буфетчик спросил — поджарить ли колбасу? Андрей ответил — так съем! — это почему-то буфетчику понравилось, он ухмыльнулся, посмотрел на Андрея из-под густых бровей, его брови служили показателем уровня пива в кружке: чем больше в кружку наливалось пива, тем выше они поднимались; когда он отодвигал наполненную кружку, чтобы отстоялась пена, брови опускались, торчащие из них жесткие на вид волоски почти закрывали глазницы.

Со стойки Андрей взял «Осколки». Новый главный редактор, Билибин — рассказы прежнего, Лейкина, Андрею очень нравились, — извещал о завершении работы над пьесой «Женщины на Марсе». Бердников спросил — зачем читать всякую белиберду? Вот «Полицейские ведомости» могут оказаться полезными, а эти сатирики, женщины, Марс — что с них толку? Андрей съел яйцо, желток прилип к небу, он смыл его темным пивом. Он никак не мог научиться отвечать, он придумывал ответы после, если их произносил, они звучали невпопад. Бердников зато всегда словами попадал в точку, но когда дозорный и двое из пятерки Соколова, выскочившие из прачечной, уже доставали из обломков кареты мешки, квартальный взвел курок нагана и Андрей крикнул «Стреляй!», Бердников выстрелил и промахнулся.

Андрей бежал вдоль канала, по направлению к Вознесенскому проспекту, прижимал к груди мешок, в руке — портфель, вырвал его у одного из инкассаторов. Он оглянулся, увидел — его догоняет экипаж Матвея. Адель! Матвей осадил лоснящегося, чистенького рысака. Адель была в шляпке с вуалью, ее огромные глаза светились сквозь нее, Андрей поставил мешок в экипаж, там уже стояли два баула с деньгами. Он хотел положить на пол экипажа и портфель, но тут откуда-то выскочил Лихтенштадт, отпихнул Андрея, толкнул лихача в плечо: «Пошел!», Андрей остался у парапета канала с портфелем в руках.

Портфель позже его спас. И чуть не погубил. Проходными дворами, где он на ходу вывернул наизнанку короткое пальто, достал из кармана мягкую кепку, выбросил картуз, избавился от револьвера, засунув его за поленницу, Андрей вернулся на Фонарный, пошел к Мойке, на Офицерской свернул налево, пошел по Прачешному. На углу Максимилиановской его остановил жандармский унтер, с ним рядом стоял человек в котелке, словно специально желавший показать — вот я филер! вы не видели филеров? вот я, один из них! — чуть дальше два солдата. Унтер уперся пальцем в грудь Андрею: «Кто? Куда?» «Курьер, — ответил Андрей. — В издательство Брокгауз» — и кивнул на портфель. «Издательство?» — «Да, на Прачешном, дом шесть». Лишь только дойдя до издательства, зная, что за ним идут, Андрей увидел прикрепленную к ручке портфеля с печатью Казначейства бирку на пломбе. Он вошел в двери издательства, быстрым движением сорвал бирку, положил в карман, открыл вторую дверь. «Чем могу?» — спросили его из-за конторки. «От академика Дмитриевского. Рукопись», — сказал Андрей. «На второй этаж, господину Голубовскому»…

…Из-за замешательства на пороге квартиры Андрей забыл о словах пароля.

— Что вам угодно? — повторил Серебряков, толкнул дверь, и она захлопнулась за спиной Андрея. — Если изволили явиться по делу, я никого не принимаю. Что?!

Серебряков был в криво застегнутой жилетке, рукава несвежей рубашки закатаны до локтей, на щеке — след сажи, волосы взлохмачены.

— У вас оставляли… Я пришел…

Он снял шляпу, зачем-то поклонился.

— Мне сказали…

Серебряков отступил чуть назад, завел руки — на его руках Андрей также заметил следы сажи, — за спину.

— А! Вы за этим!

Серебряков сделал еще полшага назад.

Андрей кивнул. Ему показалось, что Серебряков пьян. Он отчетливо выговаривал слова, но на ногах держался неуверенно.

— Мы договаривались! — Серебряков продолжал отступать. — Договаривались! Я храню у себя этот ваш мешок одну только ночь… Кто вы? Вы…

— Меня просили забрать, — сказал Андрей. — Только забрать. Господин Серебряков! Я только заберу…

— У вас извозчик? Вы приехали на извозчике? На лихаче? Он вас ждет? У моего дома? Одного уже арестовали. Выдал акцент. Спросили паспорт. Еврей-лихач! В Петербурге! Кто до такого додумается? Глупость! Просто глупость!

— Нет, у меня нет лихача. Я донесу так. Я сильный. Разрешите забрать!

— Забрать? — Серебряков спиной открыл двустворчатую дверь в кабинет, встал в проеме, Андрей через его плечо увидел, что в кабинете ярко горит свет, опущены тяжелые шторы, в большом камине пылает огонь. Пахло горелой бумагой и одеколоном.

— Уже забрали! — Серебряков коротко засмеялся. — Мы договаривались — одна ночь! Одна ночь! На следующий день пришел некий господин, сказал, что… Он что-то сказал, я не помню…

Андрей вспомнил слова пароля. Глупые, глупые слова.

— Пусть амуры входят тихо?

— Амуры? Какие амуры? Глупости! Никаких амуров, так же, как вы, мялся, бубнил, но я понял… Я отдал ему мешок. А второго не было! Не было! Мы договаривались! Одна ночь! Прошло уже три дня! Три!

— Господин Серебряков! Меня лишь послали забрать. Что в мешках, откуда они — я не знаю и знать не желаю.

— Один! Один мешок. И я его отдал!

Андрей сделал шаг к Серебрякову, тот попытался закрыть перед Андреем дверь, но Андрей поставил на порог ногу, налег на створку двери плечом, и оба они оказались в кабинете.

— Кому? Он сказал вам пароль?

— Нет! Он не говорил. Только я понял — кто он.

— Как он выглядел?

— Вы меня допрашиваете? Это забавно! Ха! Он все время щурился. От него ужасно пахло табаком. Ужасно! Я отдал ему мешок. Он ушел! Мы же договаривались… Теперь приходите вы!

Серебряков обошел массивный письменный стол, уселся в глубокое кресло, выдвинул ящик стола.

— Прошу вас уйти!

Андрей усмехнулся: Серебряков мог просто его не впускать, мог, в отсутствие прислуги, вообще не открывать дверь, а вместо этого теперь они оба в полутемном кабинете, где почему-то везде летают клочья пепла. Да, Серебряков был пьян, он потянулся к стоявшей на письменном столе бутылке, чем-то темным наполнил широкий бокал на низкой ножке.

— Вы еще не ушли? — Серебряков смотрел на Андрея поверх края бокала. — Прошу! Прошу уйти!

Андрей опустил глаза и увидел на ковре полуобгоревшую синюю пятирублевую банкноту. Он наклонился к ней, подцепил банкноту пальцами левой руки, правой из сапога достал стилет, спрятал в рукаве, распрямился и увидел, что Серебряков целится в него из револьвера.

— Уходите, лучше уходите, — сказал Серебряков.

— Что это? — протягивая Серебрякову банкноту, спросил Андрей.

— Пять рублей. Бывшие пять рублей, — ответил Серебряков.

— Вы жгли деньги? Наши деньги?

— Ваши? — Серебряков засмеялся. — Вы, молодой человек, наглец! Это деньги из кареты Казначейства. Они не ваши. А ваш командир — или как вы там его называете, — просто подлец. Он попросил меня подержать в моей квартире два мешка, еще до вашего налета, я согласился, они привезли, я еще не знал о налете, и теперь из меня легко сделать соучастника…

Серебряков поднялся.

— Уйдите! Не доводите до греха! Мне же только нажать на курок! Если я вас убью, мне будет только лучше, мне поверят, что я…

Серебряков выпрямил руку с револьвером и прицелился.

Андрей развернулся на каблуках, теряя шляпу, выскочил в прихожую. Серебряков бросился за ним, споткнулся сначала о ножку кресла, потом о ковер, тоже оказался в прихожей, и Андрей ударил Серебрякова стилетом.

В прихожей было почти темно, Андрей даже не видел, куда он направляет удар, а удар пришелся прямо под левое ухо. Серебряков громко выдохнул, повернулся, и стилет прорезал ему горло. Андрей отпустил рукоятку стилета, чтобы не забрызгаться кровью, отпрянул, Серебряков выронил револьвер, схватился за горло руками. Кровь хлынула. Серебряков упал, попытался подняться, завалился на бок.

Пальцы Андрея соскальзывали с собачки замка. Хрипы Серебрякова заставили его обернуться. Кровь казалась черной, светлые глаза адвоката — почти белыми. Андрей оставил замок, вернулся в кабинет, поднял обгоревшую банкноту. Положив ее в карман пальто, он вышел в прихожую, переступил через вытянувшиеся ноги Серебрякова, встал возле двери, прислушался. На лестнице было тихо. Андрей, стараясь не смотреть на умирающего, зажег в прихожей свет, оглядел в зеркале свое отражение. Вспомнил про шляпу, вновь зашел в кабинет, поднял шляпу с пола.

Он быстро сбежал по лестнице, толкнул дверь. Вновь повезло — ни швейцара, ни дворника. Андрей быстрыми шагами вышел за ворота и только когда поравнялся с афишной тумбой, услышал позади себя: «Барин!» — Андрей оглянулся: дворник подносил к губам свисток.

Смешно: барин!

6

На обратной дороге Потехин был сыт и утомлен. Сидел, широко расставив ноги, щурился на огни встречных машин. Источал запах разъятых ложесен.

— Чего-чего? — переспросил он.

— Ты пахнешь этой бабой, Викторией Ахметовной. Ее срамными губами.

Он цыкнул зубом, спросил — уж не завидую ли я? — получив ответ, что да, завидую, сказал, что у Виктории на заднице кожа шершавая, да еще расчесанный прыщ, что она ненасытная и жадная, что предлагала остаться, говорила, что может спрятать в гардеробной, что сестра Нона, когда вернется, сразу завалится спать, а сын ее, фигурист-онанист, засядет за Воркрафт носферату, игра это компьютерная, ты же дальше тетриса не продвинулся, так вот, остаться с тем, чтобы Потехин всю ночь, всю долгую, бляха муха, ночь делал Виктории хорошо, еще лучше и лучше, что ей давно не делали так хорошо, как сделал Потехин, каждый раз — хорошо и раз от разу — лучше, словно он машина, неутомляемая, неугомонная, но она так в самом деле думает, прикинь, некоторые бабы пребывают в такой иллюзии, и расстраиваются, когда сталкиваются с реальностью.

— Как и все мы… — сказал я.

— Ну да, ну да, — согласился Потехин, потянулся, хрустнул суставами: расстроенная отказом остаться Виктория, чей муж, нефтяник, пропадает на буровых, приезжает помороженный и равнодушный, она по связям с общественностью, в той же «Вогалым-ойл», вокруг или мужнины дружбаны, или журналюги, сунул-вынул, две-три минуты, а позора не оберешься, приглашала приехать завтра, послезавтра, будет еще неделю, утешение сестры, она так несчастна. Я спросил — понял ли он, в какой дом мы попали? И если понял, то какого хрена валяет ваньку?

Но Потехин начал рассуждать о женской коже: его парижская подруга, Лэлли, была бархатиста и сладка, кожа Аксы была точно щелк, и по Аксе Потехин скучает, как она там, жива ли и живы ли их с Аксой детки, как-никак Акса была ему женой, была так покорна и так своенравна. Тут ему полагалось пустить слезу. Он был сентиментален и плаксив. Я сказал, чтобы он не плакал, не плакал о прошедшем, спросил — почему он всегда так пренебрежительно отзывается о женщинах, с которыми только что переспал: прыщи, шершавая кожа, неужели у всех что-то не так, и даже если не так, то почему об этом «не так» надо говорить? Потехин сказал, что у Аксы и Лэлли все было так, но я-то имел в виду наших женщин, живущих здесь. Потехин вздохнул. Что? Что? Тебе не понравится, что я скажу, — сказал Потехин. Не понравится, повторил он. Не понравится в каком смысле? Обижусь за наших женщин? За их кожу, уступающую в бархатистости и щелковистости коже парижской бляди и афганской грязной девки? Пуштунской, уточнил Потехин. Благоуханной пуштунской девочки, моей Аксочки, и великолепной сенегальской певицы. Хорошо, пуштунской, согласился я, пуштунской, так пуштунской, певицы, так певицы. В которую ты влюблен. В Лэлли? Я? Ты, ты влюблен в Лэлли, не спорь. Я не спорю. Да, влюблен, влюблен, но влюбленность моя бессмысленна, она, может, будет лишь меня согревать, насколько влюбленность согревает такого человека, как я, сорока с лишним лет, отца двоих детей, чтобы ты, сука, и моя бывшая жена, сука, ни говорили, никакой анализ мне не нужен, достаточно взглянуть на Петьку, и Потехин сказал, что жизнь может сложиться самым замысловатым образом, и мы с Лэлли можем встретиться, и обрести друг друга, но что касательно кожи, то у моей жены она далеко не самая чистая, и мне на него обижаться не стоит, на себя надо обижаться, хоть и это бессмысленно, ее выводил из себя запах твоих крыс. Дверь закрывалась плотно, и я убирал два раза в день. Она не переносила эту вонь! Ты сам-то чувствовал? Значит, из-за вони от моих королей она тебя соблазнила, и ты ее трахнул на кухонном столе? Это было послание. Послание от нее к тебе. А ты, значит, был почтальоном? Скорее — конвертом. Языком, заклеивающим конверт. Вложением в почтовое отправление. Штемпелем. Маркой.

Некоторое время мы ехали молча.

Потехин сказал, что в случае с Викторией руководствовался принципами, они, его принципы, всегда неуклонно вели к цели. Что за принципы, откуда, как-никак мы знали друг друга больше двадцати лет, ну хорошо, хорошо, с перерывами, за время которых и в нем и во мне происходили изменения, иногда глубокие, судьбоносные, ага-ага, хорошее слово, его повторял замполит, помнишь, Дьяченко по кличке Пуганый, тот, что разорвал тросом хряка, убежавшего со скотного двора, помню, помню, так вот, принципы Потехина состояли в том, чтобы драть всех гэбистских баб, драть их безжалостно, невзирая на возраст, оставлять в них свою сперму, орошать их, а если я вздумаю возразить, что Виктория лишь сестра жены гэбиста, да, да-да, он помнит — теперь вдовы, — то он парирует тем, что гэбизм проникает, как гены литовской или западнобелорусской еврейки проникли в мою кровь, он заражает гнилью изнутри, и бороться с этой гнилью — суть его, Потехина, борьбы, и жен, матерей, дочерей гэбистов он трахал, трахает и будет трахать: «Майн кампф!» — так и сказал Потехин.

Он помолчал и скромно признался, что далеко не все те, кого он трахал, гэбистские бабы, но сейчас, когда начался гэбистский ренессанс, он хотел бы посвятить им всего себя, его сперматозоиды очень живучи, они проникают везде, они, если объект не готов к оплодотворению, затаиваются, ждут своего часа, он всем этим гэбистским кланам, через оттраханных им баб испортит породу, по меньшей мере настроение, он их всех, всех, пока есть силы, конечно…

Тогда я заметил, что, обнаружив портрет Дерябина с траурной ленточкой и вспомнив некоторые обстоятельства моего с покойным быстротечного знакомства, я отыскал Потехина, трахающего Викторию Ахметовну в детской спаленке, где она билась в предчувствии оргазма головой о стенку с фотографиями Плющенко, Плющенко на льду, Плющенко на пьедестале, понаблюдал за умелыми — не спорю, не спорю! — приемами Потехина, и он заметил меня, натянул джинсы и вышел в коридор, а я потащил его за собой и показал дерябинский портрет, что только тогда у Потехина могло появиться основание считать Викторию Ахметовну причастной к племени, сообществу, клану гэбистов. Потехин мое возражение отмел легко, сказав: «Я их сразу чую! Сразу!» Как? Он пожал плечами. Так же, как Акелла чует себе подобных. Гэбисты тебе подобны? Ненавидимые нами, это часть нас, самая важная часть. А любимые? Любимые — это мы. Иногда любимые и ненавидимые меняются местами. Иногда мы становимся теми, кого ненавидим. Я бы этого не хотел. Красиво звучит. Спасибо. Пафосно. Нет, это правда, правда без пафоса.

Мы вновь помолчали.

— Слушай, ты же принял ислам? Верно?

— Когда?

— Когда тебя взяли в плен. Тебя там лечили, вылечили. Ты же рассказывал…

— Ну было дело. Сказал «Ашхаду ля иляха илляллах ва ашхаду мухаммадун расулюллах». Не я один это сказал. Были кто отказался… Я не пошел на принцип. Не пошел.

— И что это значит?

— Что я не пошел на принцип? То и значит, что я сейчас еду в твоем фургоне…

— Нет, эти слова. Что они значат?

— Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Мухаммад Посланник его. Несложная формула. Три раза — и все. Они простые ребята. Без наших, блядь, заморочек. Я был одним из последних. Про меня почти забыли. Меня-то всего лишь чуть-чуть подлатали, а не лечили, как ты говоришь, отвели к стоявшим у Гульбеддина танкам, спросили — могу починить, если могу — что надо, какие запчасти, вот если бы тогда отказался, убили бы, это точно…

— А откуда они собирались взять запчасти?

— Они запчасти покупали у Советской армии. У героических прапорщиков оной. Чтобы потом с этой же армией воевать. Или с конкурирующими группировками. И покупали, за наличный, блядь, расчет в североамериканских, на хуй, долларах. Ты прекрати мудака-то включать. Найдем мы тебе бабу, беременную, но верную, даст она тебе разрядку, руками, ртом, и перестанешь ты задавать вопросы, которые задавал уже сто пятьдесят триллионов и двести сорок тысяч раз. И поймешь…

Потехин замолчал.

— Что? Что пойму?

Но Потехин не ответил, он смотрел перед собой невидящим взглядом:

— Мои принципы сожрали вши, когда я сидел в яме у Гульбеддина, потом, что осталось, дожирали клопы и блохи в яме чеченской, они вымерзли из моих родственников и предков, которых я никогда не видел и которых ухайдокал тот гандон усатый и его нукеры, у меня остался только один принцип — выжить, любой ценой, похоронить тетку, не дать тому случиться, чтобы она хоронила меня, и, кроме как выжить, по возможности обосрав им праздник, эти сукам, обосрать, обосрать! другого принципа нет — и он повернулся ко мне:

— Почему ты спросил про ислам?

— Почему? Так ты никогда не молишься, не расстилаешь коврик, а должен пять раз в день.

— Я бы молился Аллаху, Иегове, кому угодно, если бы верил…

— Вот это да! Ты не веришь в бога?

— Можно подумать — ты веришь… Да, не верю, но не верю в того, о котором мне рассказывал мулла гульбеддиновский, всеблагого, который в соответствии с делами человеков введет в рай, удалит от ада, в того, кого люди и придумали.

— Получается — их несколько?

— Как минимум — два. Вот во второго, злобного, мстительного, жаждущего крови, любящего смотреть на страдания, то есть — в естественного, соответствующего нашей природе, награждающего подонков и пидарасов, задвигающего честных и порядочных, в настоящего человеческого бога верю, верю всем сердцем. Беда только — он где-то там, далеко-далеко, и нашему разумению недоступен…

…Через пару-тройку недель, когда я приехал к Зазвонову просить что-то сделать для Илюши, Зазвонов — было часа три дня, он только-только вышел из послеобеденного сна, причмокивая, пил свекольно-капустно-морковный сок, помешивая его стеблем сельдерея, — подтвердил то, что сказал Потехин. Только Зазвонов был подробнее. Дерябина нашла снайперская пуля, но Зазвонов уточнил, что вице-президенту Фонда социально-гуманитарных исследований, заместителю директора Института комплексных проблем, секретарю премии «Новатор», кандидату политических наук и доценту Высшей школы экономики, бывшему заместителю резидента и подполковнику в отставке Вилену Дерябину пуля почти снесла голову. Тогда я подумал: Дерябин везде был вице и заместитель, а пуля все равно его нашла.

Снайпер, как установило следствие, сидел на березе, чуть выдававшейся за линию леса. Между лесом и усадебными участками располагалось вспаханное поле. От березы до того места, где жена Вилена Дерябина Нона обнаружила тело мужа, было тысяча сто тридцать два метра. Выстрел профессионала. Гильза упала в гильзоулавливатель, но пулю, продолжившую полет после головы Дерябина, извлекли из земли. Она оказалась от специального снайперского патрона для высокоточной стрельбы, который подходил как к американской винтовке Барретт М98В, так и к российской Т-5000. Выстрела никто не слышал. Смерть была мгновенной.

Зазвонов отгрыз от стебля сельдерея кусочек, похрустел. Сказал, что хотел бы так умереть. Я спросил — есть ли за ним что-то такое, чтобы стать мишенью снайпера, Зазвонов ответил, что за каждым кроется нечто, что достойно пули, а он сам одна сплошная цель. Он был большой и крепкий. Выглядел много старше своих лет. Халат его распахивался, увесистый член выпирал из длинных серых трусов.

Источающая запах молока, белокожая, в платочке, женщина принесла из глубины дома миску горячей рыбной солянки, поставила передо мной, сдернула салфетку с вазочки с хлебом, положила рядом с миской ложку. Зазвонов подождал, пока она уйдет. Я сказал, что не голоден. Зазвонов кивнул, сказал, что, пока я не поем, он ничего не скажет. Солянка была вкусная. Мне захотелось добавки. Женщина вошла в комнату, поставила передо мной стакан в подстаканнике, блюдечко с сушками. Чай был с чабрецом.

Лишь только за женщиной закрылась дверь, Зазвонов сказал, что через Дерябина шло финансирование РСВО, и Дерябин устроил боковичок, направлял деньги в свою фирму, которую открыл еще в бытность во Франции, после того, как я свернул ему нос. Меня поразило, что Зазвонов знал и об этом. Я спросил о том, что неужели мой удар все-таки так изменил дерябинскую жизнь, на что Зазвонов ответил, что изменил, конечно, но, если бы вот сейчас сюда вошел Дерябин, он бы сказал, что очень мне за изменения благодарен.

Я представил, что в комнату, где мы сидели с Зазвоновым, входит Дерябин, у него половина головы, по плечам — кусочки мозга, спросил, что такое РСВО, и Зазвонов ответил, что РСВО расшифровывается как «ратный союз воинов-освободителей», что мой сын Илюша был в этом союзе еще не полноправным воином, а кандидатом, каких-то несколько месяцев, что дела не меняет, зачищают всех, в союзе состоявших, кандидатов, их родственников и друзей, поэтому максимум, что сейчас может сделать Зазвонов, — это попытаться перевести в другой следственный изолятор, где будут лучше кормить и где камеры на двоих, да-да, сейчас он сидит в камере, где кроме него еще одиннадцать человек, неудобно, да, согласен, одна параша, все это неприятно, понимаю твое волнение.

Я сказал, что не волнуюсь, что нахожусь в таком состоянии, будто вокруг меня студень, я плохо слышу, все скользкое на ощупь, все дрожит и движется рывками.

— Это пройдет, — сказал, доедая сельдерей, Зазвонов. — Тебе надо выспаться. Его могут долго держать до суда. Ищут командира этих ратников. Он из страны уехал, а в международный розыск его не объявляли. Плохо работают. Могут не найти, и тогда на твоего Илью повесят больше, чем на нем висит по делу. И на его эту… как ее…

— Иру?

— Ну да, на нее…

У Дерябина было незапоминающееся лицо с правильными чертами. Раз взглянул и забыл. Ничего не выражающие глаза. Он был важным звеном в финансировании большими людьми настоящих, жестоких боевиков. Среди которых, пусть пока в статусе кандидата, был мой Илюша. Из денег, выделяемых большими людьми, Дерябин присваивал значительную часть. Дела его французской фирмы шли неважно. Мировой финансовый кризис. Дерябин переживал за своих французских рабочих. Крал все больше и больше, но убили его не за воровство, это грехом не считается. Я кивнул, оглядел зазвоновскую обстановку. Конечно, не считается…

…Через два дня после похорон отчима я приехал в дом Дерябиных забирать Тарзана. Со мной увязался Вальтер. Обе сестрички — Нона оказалась совсем на Викторию не похожей, была невысокой, мягкой, широкоскулой, — очаровались моим братцем, угощали нас кофе. Оказывается, они видели Вальтера в двух телепередачах: в одной Вальтер готовил фасоль, в другой рассуждал о перспективах борьбы с терроризмом. С сестричками Вальтер был галантен, но говорил с сильным акцентом. Для интересности. Нона была в тонком черном платке, который она после кофе опустила на плечи, Виктория собиралась улетать в свой Вогалым, место дислокации газо-нефтяной компании «Вогалым-ойл», к семейному очагу.

Нона повела Вальтера смотреть собранные Дерябиным картины, мы остались с Викторией на диванчике с гнутыми ножками. На низком столике были очень вкусные пирожки. Я съел два, потом взял третий, он оказался с курицей. Было слышно, как Вальтер восклицает «Грандиозно! Колоссаль!» Датчики показывали отсутствие крыс. Тарзан сожрал крысят, передушил самок, выел мозги у самцов. Молодой да ранний. Моя собственная линия крысиных волков, смесь диких, подвальных крыс и нежнейших чепрачных, лабораторных.

Виктория придвинулась поближе, от нее пахло кожей и волосами, глубиной, естеством, Потехин говорил, что она несколько раз спрашивала — нравится ли ему ее цветок, так она говорила, — и радостно засмеялась, когда Потехин сказал, что у нее не цветок, а настоящий букет. Запах ее букета был отчетлив, похотлив, она текла. Виктория спросила — откуда я знаю Вальтера?

— Он мой брат, — ответил я. — Точнее — кузен. В Германии и вообще на Западе брат, сестра — это только родные братья и сестры, остальные кузены и кузины…

— Не надо устраивать ликбез, — Виктория улыбнулась, у основания ее крупных зубов шла желтая полоса налета, — я спрашиваю — откуда? — а не кто он вам!

Мне хотелось сказать ей какую-то гадость. Обхамить. Сказать, что она воняет. Что она ебливая сука. Нона отдала деньги, когда мы с Вальтером только приехали, вышедший на свист манка Тарзан уже был в фургоне, сидел в клетке, зализывал раны. Ноне я сказал — спасибо! — в ответ она улыбнулась так, словно собиралась успокоить: «Не волнуйтесь! Я скоро кончу жизнь самоубийством!», пожаловалась на прислугу, на шофера, на повара — все распустились после смерти мужа, все очень быстро отбились от рук, спросила — не смогу ли я отвезти сына Митю на тренировку, шофер убедил, что «Мерседес» нуждается в профилактике, но она-то знает, что это обман, он катается по своим делам, а подсунет фиктивный счет, Вальтер ответил за меня, сказал, что мы отвезем Митю на тренировку, Нона с сыном смогут сесть на переднее сиденье фургона, он сам поедет в кузове.

Митя был тихий, похожий на отца, неприметный, но с решительной складкой на остреньком подбородке, и Нона, когда мы, после показа коллекции картин, после второй порции кофе и свежих пирожков, собрались и поехали, спросила — как прошли похороны отчима. «Откуда вы знаете, что я хоронил отчима?» — спросил я, и Нона ответила, что ей рассказала сестра, Виктория, а ей — мой сотрудник, Николай, которому Виктория показывала дом, который устанавливал датчики, и я хотел было сказать, что Виктория показывала Николаю не дом, а подсовывала ему свой букет, цветок, свою клумбу, которую тот вскопал на совесть, что датчики устанавливал я, но сказал лишь, что похороны прошли хорошо, что было много народу, что пришли бывшие сослуживцы отчима, что предпоследний раз я видел его аж в семьдесят седьмом, когда уходил в армию, что за два года он успел обрюхатить молоденькую журналистку, практикантку в газете, где служил специальным корреспондентом и под разными псевдонимами писал огромные статьи о том, что на верном нашем пути еще встречаются отдельные недостатки, журналистка родила как раз в апреле семьдесят девятого, в мае я встретил отчима на бульваре, с коляской, счастливого, просившего передать привет моей матери, и больше никогда его живым не видел, а еще хотел сказать, что покойного ее мужа, Дерябина, встретил через много лет в Париже, где нашел и своего — как она выразилась — сотрудника, — Николая, но посмотрел на Митю и промолчал.

«Что значит обрюхатил?» — спросил Митя у матери. «Это когда мужчина проникает в женщину, а потом в женщине развивается ребенок и растет живот. Брюхо по-народному…» «Сытое брюхо к ученью глухо», — сказал Митя. «Верно!» — Нона была горда за сына, Митя не только знал многое для своего возраста, но Нона при нем начала рассказывать, что дети Дерябина от первого брака, уже взрослые брат и сестра, собираются отнять у нее и городскую квартиру, и дом, дом, только что освобожденный от крыс. Ноне был нужен адвокат. Она боялась, что дерябинский постоянный адвокат ведет двойную игру. Она не хотела остаться ни с чем. Ее обманывала челядь, но она привыкла и к челяди, и к обманам. Из глубины фургона подал голос Вальтер. Он обещал адвоката. Самого лучшего.

И вот Викторию я не обхамил. Сказал, что Вальтер оказался на похоронах моего отчима потому, что отчима знал, но не знал, что он мой отчим. Сказал, что мир очень тесен. Она фыркнула, скривила полные губы. Виктория не любила банальности. Презирала тех, кто говорит банальности. Меня она презирала. Больше за то, что думала, будто я подглядывал за ней и Потехиным и потом онанировал. Она смотрела мне в глаза. «Придурок!» — читалось в ее взгляде.

— Почему вы сегодня работаете один? Где ваш помощник? — спросила Виктория.

— А его убили, — ответил я. — Застрелили. Позавчера…

7

…В конце семидесятых — я только-только вернулся из армии, — бабушку нашла какая-то еврейская организация. Письмо в узком, непривычном конверте, с забранным прозрачной пленкой окошком. В окошке адрес. Из текста письма получалось, что в Париже у бабушки есть племянница Рашель. Моя тетя. Бабушка в очередной раз начала расписывать мне родственные связи, путаясь и чертыхаясь. Она была напугана. Так дунула в мундштук папиросы, что вылетел табак. Бабушка сказала, что из-за таких писем могут быть неприятности. Мать рассмеялась — что, ее лишат работы в микробиологической лаборатории? Бабушка, пытаясь успокоить дочь, говорила, что нам всем могут испортить жизнь. Моя жизнь — чтобы говно было свежее, отвечала мать, тебя пенсии не лишат, а он — она кивала на меня, — как-нибудь разберется, и поэтому неважно — ответим мы на это письмо, не ответим.

Бабушка написала ответ — да, я та, кого вы ищете, да, у меня была племянница Рашель, о которой я ничего не слышала с того дня, как мой самый старший брат — у нас с ним был двадцать один год разницы, — уехал в Варшаву к нашему отцу, а я со своей матерью — в Киев, где другой брат служил секретарем у знаменитого адвоката Дмитрия Николаевича Григоровича-Барского. Бабушка долго вспоминала — в каком году это было? Спрашивала у дочери. Та по обыкновению огрызалась — мол, откуда я знаю! меня тогда и на свете еще не было! и зачем им эти подробности? Григорович-Барский! на кой черт он кому нужен?

Бабушка убрала часть подробностей, но про Барского оставила, щурясь от дыма папиросы, объяснила это тем, что сын киевского адвоката во время Второй мировой войны был полковником армии США, об этом была передача на «Немецкой волне», или на «Би-би-си», или на «Свободе», а евреи очень верят Америке, и моя мать заметила, что бабушка, как чистокровная, подлинная еврейка, как потомок, пусть по женской линии, знаменитого Элиазера Ландау, тоже должна верить Америке, и зачем эта вера, что она даст в материальном выражении, а бабушка, складывая письмо, кладя его в конверт, сказала, что материальное выражение ее не волнует, просто она бы хотела увидеть племянницу, ведь никого не осталось, всех поубивали, кого не убили, тот умер.

Потом пришло уже письмо от самой Рашели. На французском, с извинениями, что по-русски она писать никогда не умела, а говорить разучилась давным-давно. Ее фотография. Фотография ее дяди, сына молодой жены бабушкиного отца. Еврейские штучки — дядя чуть ли не вдвое моложе тети. Его не сожгли в Освенциме, он, рыжий и голубоглазый, к тому же — необрезанный, оказался в польской семье. Приемная мать, заболев, рассказала перед смертью — кто он, как она поймала его, переброшенного через забор отстойника, где евреи стояли притиснутыми друг к другу перед отправкой на убой. Она знала бросавшую еврейку, они были соседями.

В пятидесятые он нашел свою племянницу, годящуюся ему в матери, добрался до Франции, выучился на инженера, женился на красавице, французской армянке — фото прилагалось, — народил с красавицей двоих детей — фото прилагалось, — и теперь тоже хотел наладить с нами связь, ведь никаких больше родственников у Рашели и Игнацы не было, не то что у красавицы-армянки, у которой во время семейных праздников за стол садилось человек семьдесят — фото прилагалось.

Бабушка писала Рашели по-французски. В гимназии была первой ученицей, французский не выбили ни в тюрьме, ни в лагере, — писала до самой смерти, а потом уже писал я, на корявом английском. Рашель отвечала — обязательно ставя в конце письма «Bolshoy kisses to you and to your mother!» Моя мать называла сестру старой клушей, выжившей из ума галантерейщицей — у Рашели когда-то был магазинчик — ткани, нитки, иголки, пуговицы, — говорила, чтобы я ни на что не надеялся: если мне и повезет удрать во Францию, то жить буду под мостом через Сену.

Знания о Париже и парижских нравах она получила из коротких романов про комиссара Мегрэ. Она предупреждала, что на квартиру Рашели — фото прилагалось, высокие потолки, камин — рассчитывать не стоило, все достанется детям красавицы-армянки. «Посмотри, какие у нее глаза! Сожрет любого!» — говорила моя мать и слушать не хотела про то, что Игнацы и его жена обеспеченные люди, Игнацы выпускает медицинские, спроектированные им самим лазеры, жена его ведет передачи на французском телевидении, им никакая квартира Рашели не нужна, у них свой большой и красивый — фото прилагалось еще к одному из первых, писанных по-французски, адресованных бабушке писем — дом, я ни на какие квартиры в Париже не рассчитываю, ни о чем таком не думаю. «А надо думать! — заводилась мать. — Пора уже! На тебя посмотришь — ты вообще ни о чем не думаешь. Что у тебя в голове? Непонятно! Или ты не головой это делаешь?»

С ней было трудно разговаривать. Моя мать говорила, что никто не знает, что для него главное, а уж у меня такая наследственность, что мое главное — тайна за семью печатями, которые лучше не снимать. Думаю, в этом она была права. Потом, на излете совка, моя мать прошла комиссию в своей больнице, получила характеристику, ей разрешили подать на загранпаспорт. После того как она попросила вставить в очередное письмо просьбу о приглашении, а Рашель приглашение прислала, с паспортом и приглашением мать купила билет на самолет. Я предлагал ехать поездом, дешевле, в окне Европа, но она сказала, что долгие-долгие копания в чужом говне дали ей право на «Эйр Франс». Про говно она говорила все чаще. Это был такой период. Она спросила — какой самолет? Ей ответили — «боинг». Мать хотела лететь на «каравелле», но их сняли с эксплуатации. «Вот же говно!» — сказала она и улетела на «боинге». В Париже она провела десять дней, вернулась злая, привезла мне блок «галуаз», джинсы, курточку. Курточка была почти такой же, как курточка Карла. Карлову она хранила. «Галуаз» был вместо игрушечной железной дороги.

После армии мною недолго владела идея поступить в медицинский, стать санитарным врачом, продвигать дератизацию посредством крысиных королей под прикрытием диплома. Первое поступление я пропустил потому, что пил с Гольцем, а потом, когда Гольц свалился с инфарктом, устраивал его в хорошую больницу — мать заорала, мол, кто он тебе, этот дикий старик? но помогла, у нее были хорошие, как она говорила — «говенные» связи, — потом навещал его каждый день. Гольц недолго продержался после выписки. Это самое обидное. Делаешь что-то для других, вкладываешься в них, а они умирают. Ладно бы уезжали, исчезали, не узнавали потом при встрече. Нет, они мрут. Или их убивают. Это как-то неправильно.

Тогда мне была нужна работа. Маленькая седенькая женщина, когда-то работавшая с Гольцем, замолвила слово в пищевом отделе. Санэпидемстанция Свердловского района. Местоположение — самый центр. Тогда еще, в некоторых случаях, фамилия Шихман помогала, я по инерции называл себя Шихманом, но был уже Каморовичем по документам, оставалось дело за тем, чтобы самому быть им по ощущениям и восприниматься другими как Каморович. Мне Шихман мешал. Мне надо было его избыть.

Было здорово выйти из метро «Проспект Маркса», подняться по Горького мимо магазинов «Сыр» и «Российские вина», повернуть в проезд Художественного театра, пройти до пересечения с Пушкинской, ее, по переходу у магазина «Педагогическая книга» перейти, потом каких-то пятнадцать метров — и вход в санэпидемстанцию. От метро «Площадь Свердлова» было быстрее, но приходилось делать лишнюю пересадку.

Работа оказалась выгодной. Бесплатные обеды: заходишь в столовую, заведения ранга повыше требовали подготовки, и с лету — у вас полы почему такие липкие? почему такие скользкие? — тебя спрашивают — обедать будете?

Насчет взяток я был строго предупрежден. К обязанностям относился рьяно. Если шел не обедать, а на проверку, был педантичен. За несоблюдение маркировок разделочных досок карал. Писал докладные. Заведующий отделом, их читая, хмыкал.

У него из ноздрей торчали пучки жестких волос. Он носил дорогие финские костюмы, которые ухитрялся сразу замять и испачкать, французские галстуки, которыми протирал толстые стекла очков. У него был несколько безумный взгляд. Временами он запирался в своем маленьком кабинете, из-за тонкой стенки раздавались тяжелые вздохи. Его дочь училась на факультете журналистики. Толстенькая, с тонкими чертами лица, с печальными глазами. Ее мать за полгода сгорела от рака. Как-то дочь пришла к отцу на работу вместе с подружками, отец ссудил ее пятеркой, а я познакомился со своей будущей женой и Катей.

Катин ухажер был несколько старомоден, водил на концерты классической музыки, отвозил домой, провожал до подъезда, такси ждало, он целовал руку, после посещения «замков красоты» Катя звонила, просила приехать, встречала на лестнице, мы поднимались на чердак старого доходного дома, Катя отпирала дверь чердака. Это Катя посоветовала сделать предложение моей будущей жене, мы жили с бабушкой в трехкомнатной квартире, коммуналку расселили. Я последовал совету.

Потом Катя вышла замуж за будущего олигарха. Тот уже начинал неприлично богатеть, ездил на «Мерседесе», трехсотом, двух- дверном, темно-синем, блестящем, парковал его рядом со входом в свой академический институт, среди «Москвичей» и «Жигулей», вызывая зависть, зависть и ничего, кроме зависти, у своих коллег, докторов и академиков. Он часто заскакивал, как объяснял — просто так, по дороге, проезжая мимо, на огонек. Поначалу казалось, что дело в моей жене. Я уже тогда подпитывался завистью и ревностью. Оказалось — в моих крысах-волках, в моем эксперименте по созданию абсолютного оружия. Ведь крысы — как люди. Самый большой враг человека — другой человек. Враг крысы — другая крыса. Разница только в том, что одного человека не надо науськивать на другого. Рано или поздно он нападет и перережет горло. Вот крысу надо или выдрессировать, или вывести такую породу, такой тип, который с необходимостью нападет на другую. К крысам надо прикладывать усилия. Люди пожирают друг друга по внутреннему побуждению. В крысах такого нет. Это нужно в крысу внедрить. Для этого годится не каждая крыса.

Будущий олигарх мог подолгу смотреть на моих крыс. Они ему нравились. Он говорил, что у них взгляд такой же, как у него. У будущего олигарха был взгляд безумца. Он защитил диссертацию, ушел из академического института, руководил несколькими кооперативами, консультировал народных депутатов, писал для них тезисы выступлений, говорил, что его представили Горбачеву, но Горбачев — отыгранная карта, вся надежда на Ельцина и только на него. Он уже был не будущим, а просто олигархом. Он мечтал как-то, где-то еще использовать мою — я приписывал себе все заслуги прежних селекционеров, — технологию, только использовать ее на людях, создать преданных, безжалостных бойцов, которые так уничтожат врагов, что на их место больше никто не придет. Которые обеспечат окончательную и полную победу.

Каждый раз, появляясь у нас, он просил рассказать о крысиных королях — Гольц был скромнее, называл их волками, — просил сделать это еще и еще раз, и ничуть не издевался — он повторял за мной, его губы шевелились, в глазах был восторг: «…надо в большой клетке оставить несколько крыс-самцов, не давать им еды, никакой еды, только воду, они начнут жрать друг друга, и та крыса, которая останется одна, которая сожрет всех прочих, и будет крысиным королем. Ее надо будет запустить в крысиные ходы того места, где надо избавиться от крыс, — на мышей короля запускать тоже можно, только это слишком круто, мышей лучше потравить, вот крысы умнее, умнее мышей и подавляющего большинства людей, они быстро научаются избегать ядовитых приманок, а травить долго и везде опасно для людей, — и вот, запустив короля в крысиные ходы, надо подождать несколько дней, пока король не пожрет всех крыс, и как следует не погадит, не помочится — у королей специфический запах, который остается в крысиных ходах и отпугивает других крыс, которые бы могли прийти на место пожранных, и запах этот появляется, когда крысиный король как следует пожрет себе подобных…»

— Гениально! Ге-ни-ально! — вскрикивал олигарх, хлопал в ладоши, радостно хохотал, вливал в себя им же привезенный коньяк, он теперь не боялся пить за рулем, в кармане лежали скрепленные зажимом пятидесятидолларовые купюры, за пятьдесят долларов можно было делать все что угодно. — Это абсолютно, совершенно, предельно гениально! Ты сам догадался? Да? Ты — гений, гений, гений!

Он был уверен в том, что обладает большим влиянием. Видимо, так оно и было. Наступало новое время. Такие, как он, решали вопросы. Те, которые не поддавались, решение которых требовало слишком больших усилий, средств, разрубались по живому. Он приезжал уже с охраной, мы пили коньяк, один охранник дежурил внизу, у машины, другой — на лестничной клетке, пугая соседа, выходившего покурить к мусоропроводу, маленьким, висевшим под пиджаком, израильским автоматом. Катин муж был навязчив. Он, конечно, знал про меня и Катю.

Сначала я думал — догадывался. Или нанял кого-то следить. Оказалось — Катя сама ему рассказала, потом жаловалась, что было проще признаться, чем несколько часов кряду выдерживать допрос. Он делал вид, что ничего не произошло. Устроил мою жену в хорошее издание, а ее все время тошнило, лицо стало еще больше треугольным, подбородок торчал, глаза напоминали глаза персонажей японских мультфильмов, она сидела на бюллетене. Выходила на несколько дней, вновь заболевала. Это был короткий период, когда она была ласковой и покорной; если не сидела на полу, обняв унитаз, то лежала на диване, говорила, что я ее брошу и буду прав, она бы, будь на моем месте, точно бы ушла, необязательно к кому-то, просто в день, в ночь, ну а мне-то есть куда идти, Катя на деньги мужа может снять квартиру, да-да, она сама мне все рассказала, ты на мне женился, чтобы быть к ней поближе, мой залет тут дело десятое, ты трус, боялся ее олигарха и сейчас боишься; не бойся, он лишен чувства ревности, я вот не лишена, подожди, проблююсь, окрепну, я тебе такого задам, ты у меня будешь на цырлах кругами ходить.

Она отлеживалась дома, переживала, что не может выполнить редакционное задание, собиралась позвонить, сказать редактору, что больна, что боится даже выйти из дома, а я предложил сходить вместо нее — делов-то, пойти в Комиссию по розыску при Министерстве обороны, поговорить с заместителем начальника, взять фотографии пропавших без вести в Афгане, отвезти в редакцию, чтобы там сделали копии, — она согласилась не сразу, говорила, что я не смогу задать нужные вопросы, если она напишет их на бумажке, не смогу вопросы запомнить, вопросы она записала, я их выучил, она меня проэкзаменовала, дала редакционный диктофон марки «Олимпус», еще раз проверила, как я помню вопросы, протошнилась, прополоскала рот, спросила — зачем я всем сую под нос свою доброту, свою отзывчивость? я идиот, дурак или хитрован, имеющий какую-то свою цель? ведь всем известно, что мне все до лампочки, что я черствый, сухой, скучный, что мне близки только мои крысы, мои крысиные короли, подожди, рожу, тогда выкинешь своих крыс на помойку, передушишь их и выкинешь, так ты никого не обманешь, уж меня — точно, на хрен ты на мне женился, на хрен я согласилась выйти за тебя, у тебя достоинств — умелый член, да и то — умение его равнодушно, эгоистично, я это чувствую, каков хозяин, таков и он.

У нее было сильное сердцебиение, пульс скакал, я подал ей успокоительное, дал запить яблочным соком, она любила апельсиновый, врач сказал, лучше яблочный, с ним она не спорила, скандалила со мной, она выпила успокоительное, запила соком, ее скрутил новый приступ рвоты, я подумал, что тошнило ее в значительной степени от меня, от моего с нею соседства, то, что какой-то заблудившийся сперматозоид проник в ее яйцеклетку, имело, конечно, значение, но это был фон, пусть многое определяющий, но ведущим была не физиология, а тоска, тоска, распыленная, дисперсная, вылезающая вдруг из щелей; я был виноват, как-никак сперматозоид был моим, она не рассчитывала на его проникновение, ей хотелось перепихнуться, надоело ночевать у подруги — ее родители жили в далеком Подмосковье, — а тут такой облом, да еще какие-то крысы, клетки в маленькой, дальней комнате, скромная свадьба, свадьба по залету; моя мать сказала, что расстроена тем, что я поступаю как порядочный — она это слово произнесла с ударением, — человек, откуда что берется, сказала она, женись, женись, быть может, обретешь счастье…

…Заместителем начальника недавно сформированного Управления по розыску при Министерстве обороны был подполковник-отставник. Леонид Михайлович. Я ему понравился, особенно понравился рассказ про токсикоз беременной жены, про мою ей помощь. «Танкист! — сказал Леонид Михайлович. — Только танкисты своих не бросают. А мог бы сказать — я журналист, примазался бы…» Тогда я пошел дальше и сказал, что в Управление пришел из санэпидемстанции, что нас разделяет каких-то сто пятьдесят метров, всего лишь перейти Пушкинскую, что я действительно танкист, клин-затвор мой друг, боеукладка мне подруга, что лишь к концу службы меня перевели из заряжающих в медпункт.

«Ты мне нравишься!» — сказал Леонид Михайлович, предложил чаю, собрался поделиться принесенными из дома бутербродами, пожаловался на дороговизну расположенных в шаговой доступности заведений, где можно пообедать. Я отвел его в пельменную-стоячку на противоположной стороне проезда Художественного театра, рядом с «Пушкинской лавкой». Заведующая предлагала накрыть в узком кабинете, но мы втиснулись за единственный столик у самой раздачи, за которым сидел завсегдатай, автор популярного романа про музыканта, ставшего бесом, или про беса, ставшего музыкантом, мной не читанного, но, к моему удивлению, читанного Леонидом Михайловичем, который, пока нам готовили какие-то особенные пельмени, угостил домашними бутербродами автора романа, вступил с ним в спор об ответственности советской литературы и советских писателей за разгильдяйство молодежи, в пылу спора съел завсегдатаев салатик.

Водочку, графинчик с которой нам поставили за вазочкой с пластиковыми цветами, мы разлили на троих, Леонид Михайлович занюхал ее рукавом, будучи совершенно не удовлетворен тем, что автор романа не хотел признавать, будто молодежь разгильдяйская и ее надо как-то по-особенному воспитывать, тем более в такой сложной международной обстановке; я же поддержал Леонида Михайловича, мы выпили второй графинчик, съели пельмени, я с маслом и горчицей, Леонид Михайлович со сметаной и шестью кусками черного хлеба, и вернулись в Управление по розыску лучшими друзьями.

Фотографии были в трех конвертах. В одном — пропавшие пропавшие, в другом — пропавшие нашедшиеся и вернувшиеся, в третьем — пропавшие нашедшиеся, но остающиеся у душманов или где-то еще, иначе говоря — изменники, враги политики партии и правительства, советского народа, предавшие матерей и отцов, все свободолюбивое человечество, подлые суки и говно, до которых еще не дотянулась карающая длань. Фотографии из второго и третьего конвертов Леонид Михайлович показывать не собирался. Показал после того, как вывалил на стол содержимое первого. Видимо, в благодарность за бесплатные пельмени, водку и салат, как знак особого доверия. Так я подумал сначала.

Второй конверт был тощ, тех, чьи фотографии были в нем, или надолго засадили на зону или расстреляли. После возвращения или освобождения из плена. «А то как же, — сказал отставник-подполковник. — Наш солдат в плен не сдается, последняя пуля — себе, умри, но врагу не достанься…» Я взглянул на него. Его взгляд был тяжел, непроницаем. В первом конверте, среди первых, была фотография прапорщика Черникова, зампотеха второй роты. Дававший комментарии по каждому пропавшему, знавший их дела наизусть, Леонид Михайлович сказал, что танк Черникова сгорел, но из экипажа были найдены тела только наводчика Мухаметшина и командира танка лейтенанта Лиепиньша, где тела механика- водителя и заряжающего — неизвестно.

«Вызывает меня особый отдел, — пропел я, — почему я вместе с танком не сгорел…» Леонид Михайлович напрягся. «Мы вместе служили, — сказал я, указывая на фотографию Черникова. — Анекдоты рассказывал. Пел под баян: «ПТУРСы рявкнули в унисон, и вот горят мои сорок тонн // Механик, милый, дави на газ, пиздой накрылась система ПАЗ». Заместитель смотрел все строже, почти сквозь зубы спросил — что такое система ПАЗ? «Противоатомная защита, — расшифровал я. — В условиях обычной войны вещь совершенно ненужная. Это для рифмы. Для пущей выразительности». — «Для какой выразительности?» — «Для пущей. Жалко Черникова. Хороший был мужик. Вы же танкист, должны были знать, что такое ПАЗ. Или вы не танкист?» — «Ну, может, он жив…» — Леонид Михайлович налил воды из графина в стакан, отработанным жестом пододвинул стакан ко мне, так, словно я был черниковской вдовой, пришедшей в Управление, собирающейся вот-вот разрыдаться — у Черникова, помнится, было двое детей, он ждал появления третьего, поэтому остался на второй срок сверхсрочной.

Фотография Потехина была в третьем конверте. Сдвинутая набок пилотка, застиранное х/б, подворотничок отсутствовал. Это была знакомая фотография, мы готовились к учебным стрельбам, устанавливали вкладные стволики, Потехина привлекли к этой работе, хотя он собирался что-то делать с трансмиссией, а тут еще этот штабной фотограф Савицкий, маленький, гнусный, с шуточками про жену замполита, застуканную мужем с актюбинским крымским татарином Алимом в летней душевой. Я достал плоскую бутылку коньяка.

«Нет! — сказал Леонид Михайлович, выливая предназначавшуюся для меня воду в горшок с кактусом, подставляя стакан. — Этих я для публикации не дам. Приказ! Будут неприятности…» Мы выпили коньяку. «Вот этот самый подлец! — Леонид Михайлович упер палец в потехинскую фотографию, комсомольский значок, знак классности, пуговицы со звездочками раздавлены плоскогубцами как свидетельство презрения к Уставу. — Добровольно перешел на сторону противника. Ремонтировал захваченную душманами нашу военную технику. Оказывая тем самым содействие врагу. Позже воевал против своих товарищей, против своей социалистической родины. Вошел в контакт с финансируемой ЦРУ организацией «Фридом хауз». Свободный дом. Как-то так. Ему разрешили уехать из Афгана. Сейчас живет в Париже. Вот ты бывал в Париже?» «Нет, — ответил я. — Не бывал… и добавил: — Мне и здесь хорошо!» Мы допили, и я достал вторую бутылку. «А ты подготовился!» — сказал Леонид Михайлович…

…На вокзале Норд меня встречали трое: Рашель, Игнацы и его сын Тома, высокий молодой человек с копной темно-рыжих волос. «Здравствуй!» — сказала Рашель по-русски, улыбнулась, показав слегка отдающие в синеву зубы, Игнацы был лыс, приземист, Тома — высок, худ, носат. «Что хотите посмотреть в Париже?» — спросил он, я пожал плечами. «Мы поедем в Версаль! — сказала Рашель по-английски. — Завтра!» Игнацы что-то возразил по-французски. «Послезавтра!» — согласилась Рашель и поцеловала меня в щеку. «Ты так похож на Исаака! — сказала она. — На своего прадеда. У Софьи были его фотографии?» «Нет, — ответил я. — Все фотографии и бумаги изъяли после расстрела бабушкиного мужа и ее ареста».

«За что расстреляли вашего деда?» — спросил Тома. Он говорил очень громко, проводник, стоявший у вагона, повернулся в нашу сторону. Рашель что-то сказала Тома, Тома кивнул и взял мой чемодан. Мы шли по перрону. «Когда Андрея расстреляли?» — спросила Рашель. «В феврале тридцать восьмого», — ответил я. «Это мне говорила твоя мать, Эра, — сказала Рашель. — Но она не говорила, что Софью арестовали. Софья была в ГУЛАГе?» Слово «ГУЛАГ» Рашель произнесла чисто, внятно. «Да, была». «Долго?» «Нет, ее освободили, когда пришел Берия и расстреляли Ежова. Не сразу, конечно, но редкий случай — вернули из лагеря…» «Кто пришел? Куда?» «Берия. Берия стал главным в КГБ. Кого-то, арестованных Ежовым, он отпускал, чтобы потом арестовать их снова. Бабушку отпустили, но забыли снова арестовать».

Рашель пожевала губами. Ей было трудно понять сказанное мной. «Майн Готт! А как же дети?» «Эра и Лев жили с Майей. Майя училась в медицинском институте, вышла замуж за молодого хирурга, они оформили опекунство». Рашель остановилась, развернула меня к себе, Тома ударил меня чемоданом по ноге. «Лев погиб на войне, а Майя — в ГУЛАГе, верно?» — спросила Рашель. «Нет, они оба погибли на войне». «Майн Готт! Как? Эра сказала…» «Лев на фронте, в 43-м, Майю застрелили эсэсовцы в 45-м, за несколько дней до конца войны. Эсэсовцы прорывались на Запад, к американцам, и наткнулись на госпиталь, где Майя была врачом вместе со своим мужем-хирургом. Его застрелили тоже. Ты знаешь, что значит «эсэс»? Рашель плотно сжала губы, отвернулась: «Yes, I know. I know what SS means very well!»[1] — сказала она автомату по продаже шоколадных батончиков.

Мы вышли из здания вокзала, перешли на другую сторону. До машины Игнацы пришлось идти по уходящей вниз узкой улице. Было прохладно. Нас обогнал высокий плечистый негр. «Пардон!» — сказал он. Рашель держала меня под руку. «Нас осталось очень мало, — сказала она. — Слишком мало…» Я хотел спросить — слишком мало для чего? — но, пока подбирал слова, мы подошли к машине, большому «Ситроену» с побитым правым передним крылом. Игнацы проследил мой взгляд и сказал, что был сам виноват в аварии, поэтому страховку ему не выплатили и он пока ездит так — не хватает денег на ремонт. «Капитализм!» — сказал он и широко улыбнулся. Мне парижские родственники начинали нравиться.

Заместитель начальника Управления по розыску дал мне телефон своего свояка. Свояк служил в посольстве. Шофер. Мне надо было позвонить и передать ему книгу Валентина Пикуля. Эту книгу я читал, пока ехал через всю Европу. Меня укачивало, болела голова, Пикуль добавлял головной боли. Когда в купе пришла таможня, я тоже читал Пикуля и спокойно положил книгу на столик. Если бы таможенница пролистнула ее, я бы до Парижа не доехал: меж страниц были вклеены марки земской почты в тончайшей папиросной бумаге.

Позже, когда я рассказал об этом Потехину, его интересовало только — какие? какого уезда? какого выпуска? каким номиналом? Я ответил, что там были марки самых разных уездов, но больше всего мне понравились земской почты Гдовского уезда, номиналом в две копейки, голубые, розовые, серые и сине-зеленые.

— Вот бляди какие! Почти всех выпусков. А может быть, и совсем всех. Это немалые деньги. Надо, конечно, найти покупателя, но раз ты вез только земскую почту, значит, покупатель уже есть. За тысячу франков отсосут, не поморщатся. Передал?

— Передал. Если бы не передал, вряд ли бы на тебя вышел.

— Любое благородное дело стоит на подлости и блядстве.

— Значит, попытаться сделать так, чтобы тебя не отправили в Союз на расстрел — дело благородное?

— Меня расстрелять, может, и было бы правильным, а вот земские марки вывозить и способствовать в этом — неправильно.

— Ну знаешь! Ты просто мудак… Мы сидели на улице, за маленьким столиком. Пили кофе. У меня ныла кисть правой руки. У Дерябина оказался крепкий нос. Ждали Лэлли — она должна была увезти Потехина на какую-то квартиру, где жили приятели ее брата, такие же плечистые сенегальцы. От кофе уже мутило.

— У меня есть принципы, — сказал Потехин.

Через некоторое время он вернулся сам, но уже в Россию. Его задержали на границе. Говорил — узнал, что у тетки онкология. Ему сделали документы в посольстве. Наверное, по представлению того же гэбиста, с которым меня свел посольский шофер. Тетку Потехин застал в прекрасном состоянии. Да, онкология, да, процесс, но жить-то можно, но жить-то надо.

Его тетка переживет всех. Племянника уже пережила, меня скорее всего тоже. Старая порода, они даже болеют иначе. Условием освобождения Потехина было сесть за рычаги и поехать на Грозный. Смыть кровью. Это самые подлые слова — смыть, искупить, заслужить. Все на них держалось и держится.

— Угу, — кивнул я. — Принципы! Счас обоссусь от смеха!

Сидевший за соседним столиком седой месье в шейном платке, куривший вставленный в мундштук «Капрал» и пивший что-то мутное из пузатой рюмки, повернулся к нам:

— Туалет внутри, — сказал он по-русски. — Направо и вниз по лесенке…

— Ты не поверишь, — наклонившись ко мне, тихо-тихо проговорил Потехин, — не поверишь — пидарасы тут так и снуют. Ты зайдешь в кабинку, а тебя там… Будь осторожен!..

…Игнацы, узнав, что у меня нет с собой костюма, привез к Рашели свой, пиджак был впору, брюки коротковаты и широки, и в ресторан «Мадам Рекамье», куда Игнацы пригласил еще и своих американских партнеров, я пошел в кооперативных, пошитых в ларьке штанцах. Культурный шок настиг меня именно в этом ресторане: держа марку, я заказал в качестве аперитива водку, и специальный водочный официант прикатил к столику высокую этажерку, заставленную водочными бутылками — «Уот кайнд оф водка ду ю префер, сэр?»[2]

Американцы спрашивали про Горбачева, Сахарова, каждый мог выставить себя экспертом-знатоком. Было вкусно, перед десертом жена одного из американцев в очередной раз коснулась моей ноги своей, на этот раз — со снятой туфлей. Ее муж был высок, крепок, тонкогуб, синеглаз. Он мало интересовался общим разговором, много пил, краснел, синева глаз мутнела. Американка подстерегла меня возле туалетов, передала карточку — она была главой фирмы по серьезному медицинскому оборудованию, доктором философии, профессором, вовсе не ее синеглазый, женщина-кремень, поначалу стыдившаяся естественного выдоха, стона, взгляда, — и на следующее утро, точнее — ближе к полудню, из ее номера в отеле я позвонил свояку-шоферу, так что к поездке в Версаль у меня уже были определенные достижения — ресторан, американка — она меня вымотала, опустошила, в паузах между соитиями разглядывала мой член и говорила, обращаясь к нему, мол, добро пожаловать в свободный мир, — но главным достижением было обещание шофера узнать про место, где собираются предатели родины, он обещал поговорить с одним из служивших в посольстве гэбистов, занимавшимся осевшими в Париже афганцами.

Гэбист был сер лицом, костюмом, неприметен. Обычный, ожидаемый облик гэбиста. Мы сидели в холле посольства, у низкого столика, в глубоких креслах с лоснившейся обивкой. Какой-то другой, тоже наверняка гэбист, сотрудник посольства что-то объяснял двум посетителям — девушке и парню; девушка оглядела меня и моего гэбиста, мой гэбист попросил предъявить документы, изучил удостоверение сотрудника СЭС, улыбнулся, его в меру полные, в меру розовые губки слегка искривились, на левой щеке появилась характерная примета — ямочка, ямочка из-за почти незаметного шрама, ему не светило двигаться по оперативной лестнице, у него, как в будущем у Дерябина, были сложности.

Гэбист не мог понять — зачем мне это надо? Он дважды выслушал легенду — жена-журналист, на сохранении, ей нужен материал про пропавших без вести в Афганистане, Потехин может стать гвоздем номера, если получится хороший материал, жену оставят в редакции, она пока только стажер, я же приехал проведать родственников, которых никогда не видел, о существовании которых до последнего времени и не подозревал; когда собирался в поездку, подумал, что поисками Потехина смогу помочь жене, шофер, шофер, он родственник моего хорошего товарища, товарища с детства, зовут, зовут его, товарища, Леонид, отчества не помню, какое отчество у товарища с детства, Ленька, Ленька просил встретиться, нет, кем шофер именно Леньке приходится — не помню, деверь, свояк, племянник, я в этих вещах путаюсь, просил видеомагнитофон купить, может, вы посоветуете, я вот был во «Фнаке», там что-то дорого, говорят, если пройти за площадь Пигаль, есть магазин, «Тати», да, я слышал такое название, пакеты даже видел в Москве, но я не знаю, где эта площадь и по-французски не очень, а Ленька автомеханик в гоночной команде МАДИ.

— Так вы решили искать Потехина еще в Москве?

— Ну такая мысль была… Но в общем виде. А здесь я подумал, что смогу…

— Сможете — что?

— Помочь жене.

— А, да-да… И что вы будете делать, если найдете?

— Поговорю с ним. Сфотографирую. Жена напишет статью. Люди прочтут…

— Но вам это зачем?..

…Вот ведь сука, вот ведь тварь! Непробиваемая скотина! Спрашивал, кто, кроме жены, просил меня найти Потехина, повторял этот вопрос в разных комбинациях, кисло улыбался, когда я отвечал, что никто, что и жена, собственно, не просила, что это моя, целиком и полностью моя собственная инициатива, а потом, помолчав, спрашивал:

— Ну вам-то это зачем?

Я вышел из посольства. Был прекрасный солнечный день. Во дворе расположенной неподалеку школы, мимо которой я шел к посольству от метро, галдели дети, хотелось съесть бутерброд, выпить пива, хотелось перед пивом выпить водки. Я закурил, сигареты «Ява», привез с собой блок, экономия, обогнул здание посольства, перешел улицу, вошел в Булонский лес. Под ногами шуршал гравий. Было прохладно. Вдалеке, меж стволов, блестела вода. У воды стоял павильон. Там были бутерброды, пиво, возможно — водка. После разговора с гэбистом хотелось помочиться. Трава была жесткой, я прошел немного в сторону от аллеи, встал возле дерева, когда заканчивал, почувствовал, что за мной наблюдают, застегнулся и увидел необычайной красоты женщину, в шубке, в туфлях на высоком каблуке. Она была очень смуглой, волосы в беспорядке. Она стояла всего-то в нескольких шагах, возле соседнего дерева. Она что-то сказала, я понял только «мсье». Я улыбнулся. Ей было что-то надо. Может быть, она нуждалась в помощи. Я подумал, как помогаю ей, как она в благодарность приглашает меня в гости, как дарит видеомагнитофон, в разговоре с гэбистом я говорил правду и одну только правду, у меня действительно был такой приятель, Ленька, автомеханик в гоночной команде МАДИ, Ленька по кличке Сырок, Сырков, Сырников, Сыроватский, что-то вроде того, ничего от гэбиста утаено не было, я только не сказал, что служил вместе с Потехиным в одной роте, но он же об этом не спрашивал, спрашивал только, зачем мне это надо; окажись он здесь, между деревьев, я бы его приложил башкой о липовый ствол.

Женщина в шубке поманила меня тонким пальцем, я подошел, она взяла под руку, придерживая шубку, у нее был нежный, обволакивающий голос, от нее пахло чем-то приятным, я понял, что ей трудно идти по мягкой земле в туфлях на острых и высоких каблуках, ей нужно было вернуться на аллею, я хотел спросить — как же она оказалась здесь, среди деревьев? — но сделать этого не смог, от ее близости даже слегка кружилась голова; Париж, солнечный день, красавица в шубке, ей, наверное, все-таки жарковато, ведь только начало сентября, но, видимо, это такой стиль, она перехватила края шубки, на мгновение я увидел левую плотную грудку с длинным торчащим соском, вот как, шубка была надета на голое светло-шоколадное, соблазнительное тело.

Мы вернулись на аллею. Она продолжала говорить. Я кивал и улыбался. Что-то мне подсказывало, что видеомагнитофон мне не подарят, что ей самой нужны деньги, она подперла языком щеку, сделала рукой характерный жест, уан хандред, сказала она, франков или долларов, спросил я, подумал, что мне никогда не делали минет в Булонском лесу, повторил вопрос — доллары или франки, если франки, могу рискнуть, мне Рашель дала на карманные расходы, я отказывался, но она сказала, что обидится, что ей деньги девать некуда, у нее пенсия, акции, не возьмет же она деньги с собой, когда умрет, и я спросил еще раз — долларз ор франкс? — подумал — зачем же мы тогда вышли на аллею, между деревьев было бы удобнее, хоть и просвечивает все, тоже мне — лес, все чистенько, стрижено, но красавица в шубке не ответила, она смотрела через мое плечо.

К нам приближались парень и девушка, те самые, которых я видел в холле посольства. Я запомнил лицо девушки. Теперь у нее был тот же взгляд, что и в посольстве — холодный, внимательный, сосредоточенный. Оба они были высокие, спортивные, длинноногие. От них исходила угроза, они толкали угрозу перед собой. Ледоруб? Укол зонтиком? Нож? Пистолет с глушителем? Красавица в шубке попыталась — я поддерживал ее под локоток, — освободиться, шубка на мгновение распахнулась полностью, у красавицы меж ног висел чуть напряженный, видимо, от испуга, член, лобок был выбрит, в пупке блестел какой-то голубоватый камень.

Вместо того чтобы подготовиться к отражению угрозы, я подумал, что, быть может, встреченное мною меж деревьев Булонского леса существо предлагало сделать минет ему, что оно собиралось заплатить мне, и уже решил обидеться, обидеться всерьез, парень и девушка уже были совсем рядом, я подумал еще о том, что, возможно, существо в шубке вовсе не было проституткой, что я неверно понял и ее жесты, и ее слова, что он, оно, она вышла погулять из своего расположенного где-то рядом дома, пройтись налегке, накинула что было под рукой, висела на вешалке шубка, накинула шубку, и если все сейчас разрешится мирно, без крови, мордобоя, то она, оно, он пригласит на чашку чая, быть может, у него есть совершенно ненужный, даже еще не распакованный видеомагнитофон.

Все мирно и разрешилось. Внимательный и сосредоточенный взгляд девушки объяснялся тем, что она была глухонемой, парень тоже, но мог говорить, громко, обезличенным голосом, оба они были акробатами, работали в каком-то французском кочующем цирке, у них украли документы, их мучали подозрением, что паспорта они продали. До того, как обратиться в посольство, им кто-то в цирке посоветовал зайти в одно кафе, где собираются всякие — парень подмигнул, — типчики, они думали сделать документы, стать гражданами какой-то другой страны, все равно возвращаться они не собирались, и в том кафе парень встретил нескольких ребят, которые попали в Париж из Афгана, он прочитал, о чем они говорят, по губам. Я показал фотографию Потехина. Нет, вашего там не было, но заехать стоит, это в Сен-Дени, двадцать минут на метро, а девушку вы отпустите, она, собственно, и не девушка, а юноша, скорее всего из Бразилии, там в фавелах ловят красивых мальчиков, делают из них двуполых красоток, у него, у нее, возможно, есть и влагалище, хирурги сейчас творят чудеса. Я отпустил локоть стоявшего с покорным видом существа…

…Кафе, место сбора предателей, как говорил акробат — типчиков, было тесным, узким заведением, за столиками сидели лишь читавший газету старик в клетчатой темно-красной кепке, и не совсем трезвая, плачущая девушка, у нее текла тушь, она сморкалась в салфетки и бросала их под ноги стоявшим у стойки. Там толпилась публика разношерстная. Парочка негров, араб в платке, парень со славянской физиономией, который не понял ни слова, когда я к нему обратился по-русски, какие-то уголовного вида французы, кого и где все они предали — неизвестно, нужных мне предателей, афганских ветеранов, не наблюдалось, и я решил взять водки, закурил, поискал глазами пепельницу, получил разрешение бармена стряхивать пепел на пол и водку выпил.

Разношерстная публика была наблюдательной, они знали — кто, как и что пьет, — и когда я взял вторую, меня уже, несмотря на мое незнание французского, не исключали из общего общения, мне что-то сказал араб в платке, парень со славянской физиономией что-то добавил на похожем на немецкий языке, с таким выражением, будто был уверен, что я все понял.

Я достал из кошелька стофранковую купюру, которую собирался отдать бразильской юноше, заказал водки на всех, показал фотографию Потехина, и бармен, перегнувшись через стойку, картавя и шепелявя, сказал на английском, что, если я лукинг фор Николя, то он куда-то миссинг, уже несколько дэйз, что мэй би должна подойти Лэлли, хиз френд, хиз герл, энд ши ноуз, где Николя, ноуз мэй би, мэй би, и тут действительно появилась Лэлли, черная длинноногая богиня с желтыми глазами, синими и красными мелкими косичками, тончайшей талией, широкими бедрами, высокой грудью, она улыбнулась всем сразу и каждому в отдельности, один из негров оказался ее братом, с ним она поцеловалась, с прочими — по французскому обычаю, чмок-чмок, со мной тоже — от ее щеки шел жар, она пахла сандалом, — и со стариком, которого она поцеловала в лысину, предварительно сняв с его головы красную клетчатую кепочку, и с девушкой, которая при виде Лэлли совсем разнюнилась, трубно высморкалась и опрокинула чашку с давно остывшим чаем.

Мы все выпили, и Лэлли сказала, что Николя она не видела уже больше недели, он исчез, что последнее время он был в депрессии, не выходил на улицу, говорил, что скучает по родине, что на родине идут перемены, что он нужен там, но не знает — как уехать? как его примут? — что обязательно возьмет Лэлли с собой, ей понравится в СССР, там, в СССР, подлинная свобода и очень хорошие люди.

Такой бред мог нести только Потехин. Я спросил — как они познакомились? — и Лэлли ответила, что Николя мыл стаканы в одном кафе, а Лэлли там пела — и что ты поешь? — Шуберта, ответила Лэлли, я окончила Мюнхенскую высшую школу музыки и театра, — ну и ни хера себе, подумал я, Шуберт, етить его налево, Мюнхенская школа, едрена пыль, и Лэлли сказала, что есть одна женщина, русская, из эмигрантов, что она может знать — где Николя. — Что за женщина? — А та самая, которая помогала таким, как Николя, выехать из Афганистана во Францию, зовут Ольга, вот телефон, сейчас-сейчас, вот, вот, живет в пригороде, на северо-восток, можно позвонить прямо сейчас.

Я позвонил Ольге — бармен вытащил из-под стойки телефонный аппарат, приложил палец к губам, все чуть примолкли, и Ольга сказала, что немного приболела, что я могу приехать к ней, продиктовала адрес, Лэлли отправилась на прослушивание и мы назначили встречу в этом же заведении предателей на вечер…

…Ольга полулежала на диване, возле сидели ее мать, с таким же аристократически длинным лицом, и дочь, русоволосая красавица. Ольгу мучила лихорадка, которую она подцепила много лет назад, в Африке, там пыталась вызволить попавшего в плен к мозамбикским повстанцам советского военного советника. Это ей удалось, но ее, как она выразилась — «первый дефлорационный» — опыт вышел комом: освобожденный отошел от дороги помочиться, подорвался на противопехотной мине, а советские обвинили во всем Ольгу и правозащитный фонд, от имени которого она действовала — мол, они все подстроили специально, советник якобы был убит еще во время захвата, замучен в плену, застрелен при попытке к бегству, и подорвали его труп ради пиара правозащитного фонда и лично Ольги, и для того, чтобы очернить политику Советского Союза, выставить в невыгодном свете его усилия, направленные на освобождение плененного советника, которые бы, несомненно, увенчались успехом, не влезь в это дело Ольга и ее фонд, а также чтобы вбить клин, навести тень на плетень, а на самом деле Союзу было бы очень выгодно, чтобы советник тихо погиб, канул в джунглях, исчез, Ольга только мешалась под ногами проводивших единственно верную политику товарищей, которые всегда отказывались от своих друзей и коллег, а тех, кто попадался, сразу подозревали в предательстве, в продажности; они всегда всех и везде судили по себе, а уж если эти подозрения имели под собой хоть какую-то почву, то расстреливали как настоящих предателей быстро, оперативно, в назидание прочим, и практика эта была древней и неизменной.

После водки мне хотелось как-то закусить, но мне налили только кофе, и Ольга сказала, что, по ее данным, Потехина вместе еще с двумя «афганцами» держат в принадлежащем Красному Кресту доме и собираются передать КГБ. Дальнейшее уже известно — через какую-нибудь тихую и мирную страну их вывезут в Союз и отдадут под трибунал. Только ни Потехин, ни двое других об этом еще не знают. Трибунал будет для них сюрпризом.

— Надо им об этом сказать, — предложил я. — Надо с ними связаться и сказать. Где этот дом? Я могу поехать.

— Им уже промыли мозги. Сыграли на их желании вернуться. Они могут отказаться вас слушать. И потом я уверена, что возле дома дежурят люди КГБ.

— Но мы же не в Союзе! Здесь есть полиция. Надо обратиться…

— Вы давно переехали сюда? Вы сюда женились? — спросила мать Ольги.

— Я не переезжал и не женился. У меня есть жена в Москве. Я приехал в гости к тете.

— И давно? Давно вы приехали?

— Позавчера.

Ольга и ее мать обменялись многозначительными взглядами.

— Но с этим что-то надо делать! — сказал я.

Дочь Ольги смотрела на меня с улыбкой. Таких красавиц я еще никогда не видел.

— А чем вы занимаетесь в Москве? — спросила мать Ольги. — Учитесь?

— Нет, работаю в санэпидемстанции. Пищевой отдел. Собираюсь открыть фирму по дератизации.

— Что-что?

— Борьба с крысами. Дератизация. Уникальная методика. Такой нет больше ни у кого. Крысиные волки. Стопроцентная гарантия.

Мать Ольги брезгливо скривила рот.

— Что значит «крысиные волки»? — спросила дочь Ольги. — И гарантия? Откуда? Почему?

Я рассказал о своих волках, о том, что после того, как волки проходят по крысиным ходам, прочие крысы больше никогда не возвращаются, они чувствуют, что здесь был волк, их охватывает ужас, настоящий крысиный ужас. Мой рассказ произвел впечатление. Три женщины смотрели на меня в молчании. Три красивые, очень красивые женщины. В тот день я встречал только таких. Это был особенный день.

— Поэтому вы не боитесь? — нарушила молчание мать Ольги. — Потому что выращиваете крысиных волков?

— Не боюсь чего?

— Ехать в этот дом Красного Креста, рискуя встретить сотрудников кагэбэ. Ведь вам придется возвращаться. В Москву. Ведь вы живете в Москве? Вы говорили — у вас жена. Ребенок! Есть ребенок? Ну вот! И теперь представьте — вы подходите к дому одновременно с ними…

— Со своей женой и ребенком? — дочь Ольги смотрела на бабушку так, что нельзя было понять — она шутит или всерьез. Не каждой красивой женщине это дано. Не каждой.

— Одновременно с сотрудниками кагэбэ, Люся! Прекрати! Это все очень серьезно!

Но красавица Люся залилась счастливым смехом: это все серьезно? какая чепуха!

А ведь так все и случилось! Только Дерябин был один, заносчив и сразу полез в бутылку — мол, кто вы такие? что надо? — я все понимал, без перевода, у этого говнюка все было написано на затертой, незапоминающейся, правильной, симметричной физиономии. И как мне было не дать ему с правой?

8

Комендант крепости, Зимберг, начал с обещаний сгноить и запороть, уточнил, что Государь император уполномочил его и на исключительные меры: здесь, в Шлиссельбурге, он, Вильгельм Гансович, и обвинитель, и судия, и палач. Длинным пальцем Зимберг указал на стены, за которыми текла Нева: мол, никто о вас и не вспомнит, каторжники: тело — в мешок, к ногам — чугунную гирю, воды речные примут с готовностью, опуститесь на дно; там, успокоенные навечно, такие, как вы, инсургенты, которых еще не до костей объели рыбы, вас ждут не дождутся.

Слово «инсургенты» Зимбергу нравилось особо, употреблено было еще дважды, когда говорил о распорядке и об обязательных работах, но речь его высокоблагородие произносил перед новоприбывшими каторжниками, всеми, как один, уголовными. Только Андрей, стоявший во второй шеренге, был политическим, его смертная казнь была заменена при конфирмации приговора генерал-губернатором Зиновьевым вечной каторгой, Андрею секретарь суда сказал, что генерал-губернатор был поражен тем, как Андрей изложил просьбу о помиловании, тремя словами «Прошу сохранить жизнь», посередине большого белого листа бумаги, что генерал-губернатор спросил у секретаря, приехавшего получить утвержденные смертные приговоры, зачем жизнь человеку, отнимающему ее у других, но ответ не стал слушать, махнул рукой, сказал, что пусть секретарь напишет в решении, что раз уж вышел Высочайший указ вешать только по достижении двадцати одного года, нарушаемый к глубочайшему прискорбию, то пусть уж в случае этого Каморовича указ нарушен не будет, а просидит Каморович до конца своих дней в каменном мешке.

Халат Андрея был насквозь мокрым. Солнце протискивалось сквозь плотные, низко висящие облака, Андрей подставлял ему лицо, переступал с ноги на ногу. Воротник натер шею. Кандалы звякнули. Из оставшегося короткого, обрезанного валенка пузырясь выдавливалась вода.

Зимберг услышал звон, заметил движение, крикнул: «Эй, ты! Шею тянешь? Ты! Ты! Рыжий! В петлю хочешь? Сгною! Запорю!» Ротмистр, желавший дотемна вернуться в Петербург, наклонился к Зимбергу. «Что? — Зимберг изображал глуховатого. — Политический? Почему с уголовными? А? Понимаю, понимаю, благодарю…» и продолжил напутствующую каторжников речь.

Андрей стал бы вечником без изъятия у Франка, артельщика стеклянного завода. Одним эксом больше, одним меньше, петля или вечная каторга были ему обеспечены. Рано или поздно Андрея бы опознали, яркий блондин, почти синие глаза, внешность запоминающаяся, приметы были разосланы, с добавлением о походке, резкой, своевольной, и о легкой, но все-таки заметной хромоте: пролетка, в которой сидела Адель, на Казанской улице, когда Андрей забрасывал в пролетку баул с деньгами, задним колесом проехала по левой ноге, вся ступня стала синей, при ходьбе нога как бы сама собой чуть выворачивалась вовне.

В контору Франка раз в две недели поступала большая сумма. Об этом сообщил Виноградов. Андрей удивлялся — как Иван находил то, что нужно? Откуда узнавал? Сначала поверенный в делах Кульман, потом — артельщик Франк.

Андрей тогда вернулся к Прейсу, на напилочную фабрику, ночным уборщиком, добрый Прейс специально для него придумал эту должность, но платил совсем немного. Андрей жил в маленькой комнатке в Озерках, в доме на углу Варваринской и Елизаветинской, никуда, кроме как на фабрику и в лавку, не ходил, а шел из лавки и увидел Виноградова. Котелок, тросточка, темно-красные ботинки. Виноградов сказал, что встретил на Васильевском старшего мастера с фабрики, похвалившегося чистотой, сказавшего, что ночной уборщик, совсем молодой, хромоватый, рыжий, соскоблил все масляные пятна со въевшейся в них металлической стружкой, и Виноградов сразу подумал про Андрея. Ответ на вопрос — откуда он знает старшего мастера? — Виноградов заболтал, угостил пивом, не в озерковской распивочной, отвез в хорошую пивную. Андрей был очень рад увидеть, впервые за долгое время, знакомое лицо, не стал настаивать на ответе о старшем мастере, но спросил — откуда все? Несколько удачных эксов на Кавказе, так ответил Иван, и сказал, что Кульман должен вот-вот получить крупную сумму от своих доверителей.

Все оказалось так, как говорил Иван, — сумма, изъятая у Кульмана, оказалась даже больше, чем обещал Виноградов, но ходившие с Андреем на экс Чиковани и Алексеев глупо кончили оба. Первый не нашел ничего лучшего, как приодеться, подражая Виноградову, и пойти в ресторан Кюба: дали доесть заказанное, при выходе скрутили, он вырвался, убегал, стрелял, сам получил пулю. Второго арестовали в поезде, поехал проведать сестру в Москву, вернули, судили военно-полевым и повесили на Лисьем носу.

Из товарищей Виноградова уцелел только Резчиков, который исчез, как сквозь землю провалился, с тремя тысячами рублей и золотым кольцом с бриллиантом, которое Резчиков стащил-таки с пальца Кульмана. Это была идея Виноградова — делить деньги на пятерых. Причем его доля была такой же, как у тех, кто участвовал в эксе непосредственно.

Виноградов говорил, что так проверяется сознательность революционера. Надо сначала поделить добытое, потом посмотреть — как революционер будет расставаться с деньгами. Виноградов говорил, что деньгами проверяются принципы. Резчиков, по мнению Виноградова, проверку не прошел, но то, что Резчиков расправился с эксплуататором, давало надежду на будущее. Если Резчиков вдруг объявится, его можно будет свободно привлечь, потому что люди меняются, воспитываются, если Резчиков вчера присвоил деньги, которые надо было направить в партийную кассу, то завтра осознает прошлую ошибку, отдаст все для борьбы.

Андрей не спрашивал — отдал ли Чиковани в кассу деньги, оставшиеся после приобретения обновок? Не спрашивал — отдал оставшееся после покупки билетов в Москву Алексеев? Не спрашивал — куда отдал долю Виноградов? Виноградов намекал, что знает несколько мест, где можно найти товарищей. Андрей не спрашивал — что это за места. Он себе оставил столько, сколько был должен брату, Владимиру, купил в лавке ношеные, но вполне приличные сапоги, старые совсем прохудились, остальное, чуть больше двух тысяч, отвез сестре Лихтенштадта.

Напротив ее дома, в арке, дежурил филер. Когда сестра Лихтенштадта вышла, другой пошел было следом, но на углу почему-то остановился. Андрей же догнал ее, помог подняться на подножку трамвая, шепнул, что у него посылка для тетушки, передал завернутые в платок деньги, выскочил на ходу. В крепости уже, в прогулочном дворике, когда Андрей оказался там вместе с Лихтенштадтом, Лихтенштадт стал упрекать, что он присвоил деньги революции. Улыбался презрительно. Отмахнулся, когда Андрей рассказал, как передавал его сестре деньги, про филеров, про стоявшего в арке и про ленивого, не пошедшего за его сестрой дальше, не севшего вместе с нею в трамвай. Лихтенштадт продолжал улыбаться, сказал, что понимает, это буржуазные корни, смотрители яблоневых садов Тышкевичей. Откуда он взял эту чушь? Что еще за смотрители? Кто ему такое наплел?

И тут этот артельщик. Андрей сказал, что дело сделать невозможно — их только двое. Виноградов же ответил, что вновь, как и с Кульманом, будет вести наблюдение и обеспечивать отход после экса, но все очень даже возможно — у него есть на примете молодые революционеры, Конюхов и Сергушев, рабочие оба, надежные люди.

Андрей после ночной работы, по дороге из лавки встретился с ними, рабочим был только Сергушев, Конюхов по виду был младший приказчик: и угодить стремился, и был хамоват, но Андрей согласился: деньги были нужны обязательно, нужно было ослабить режим содержания Смолянского, а старший надзиратель единовременно требовал целых полторы тысячи, у артельщика, по уверениям Виноградова, они уж точно были. Конюхов особенно Андрею не понравился — показал новенький заряженный наган, сказал, что вот прямо сейчас, с оружием в руках, может начать борьбу за социализм.

Они стояли в тени забора, раннее утро, за забором гремела цепью собака. В кармане старого пальто Андрея лежал кусок колбасы, за пазухой — еще горячая четвертина каравая, лавочник Андрея привечал, знал, что тому не по карману целый, Андрей сказал, что стрелять в артельщика будет неправильным, наган понадобится, чтобы испугать, цель их не убить артельщика, а забрать деньги, полученные путем эксплуатации наемного труда, но Конюхов хмыкнул, мол, кровопийцу давить надо. Сергушев же на револьвер смотрел с испугом, кивал сначала словам Конюхова, потом соглашался с Андреем, потом снова с Конюховым.

За пару дней до дела, также утром, по дороге с фабрики, Андрея окликнули: это был Резчиков, одетый бедно, продрогший, с сиреневыми губами. Андрей спросил, как Резчиков его нашел, тот рассмеялся-закашлялся: они же перед тем, как отправиться на Кульмана, закусывали у Андрея в комнате. Резчиков отдал Андрею часть изъятых у Кульмана денег, сказал, что другую потратил, кольцо продать не рискнул, оно лежит в надежном месте, что был в лечебнице, а потом у матери во Пскове, но все это не важно, а важно то, что Виноградов завербован Статковским, чиновником охранного отделения, что никаких эксов Виноградов на Кавказе не проводил, что экспроприацию — Резчиков произносил «эсоприацию», — артельщика на самом деле Статковский и спланировал, ему нужны дела. Статковский знает, что Конюхов дурной, что обязательно будет размахивать наганом и кого-нибудь застрелит в доме Франка, хорошо бы — самого, Статковскому надо оправдывать перед начальством свою работу, он греет руки на деньгах для провокаторов; убийство Франка будет ему только кстати, а знает все это Резчиков потому, что Виноградов его подбивал к сотрудничеству с охранкой, устраивал ему встречу со Статковским, но Резчиков — так и сказал: как в дешевом романе, — совсем недавно узнал, что у него аневризма, что умереть может в любой момент, но умирать провокатором не хочет, что идеалы какие-то имеются, вера не потеряна, если будущее не суждено увидеть, то хоть надежду на него удержать нужно; Статковского же Резчиков собирался убить, вот револьвер купил на псковском рынке, тульский, два рубля с полтиной, долго торговался, продавец предупредил — после третьего выстрела разорвет обязательно, но Статковскому хватит и двух, верно ведь?

Андрей поселил Резчикова на два дня у себя в комнате, поехал в город, нашел Конюхова и Сергушева. Налет на артельщика провели за день до назначенной Виноградовым даты, взяли тысячу сто двадцать один рубль. В день, Виноградовым назначенный, утром, Андрей с Конюховым и Сергушевым поехал в Паташов лес под Петергофом, выбрали место, выкопали яму, а когда Виноградов, как обычно причипуренный, благоухающий одеколоном, заехал за Андреем, то в Паташов лес и поехали, Резчиков выстрелил Виноградову в голову, хотел добить того, упавшего в яму, но револьвер разорвало вторым выстрелом, Резчикову сильно контузило руку.

Еще через день Андрея арестовали прямо на фабрике Прейса, под утро. Конюхов, когда в его дверь постучали, когда услышал «Полиция!», застрелился из новенького нагана. Андрею было стыдно, что он плохо о Конюхове думал. Судили троих, Андрея, Сергушева и Резчикова, на суде никто не признавался ни в экспроприациях, ни в том, что убили Виноградова, отрицали то, что записывали за ними в охранном отделении, но присяжные вынесли обвинительный вердикт, никому не дав снисхождения. Сергушев получил восемь лет, но только он и отправился отбывать срок, ему назначенный, Андрея и Резчикова, после гражданского суда, как было объявлено — в силу вскрывшихся обстоятельств, провели через военный, за один день. Андрея даже не вызывали. Резчиков умер от аневризмы в тюремной карете, его везли вешать, на Лисий нос…

…Скованный с Андреем Варфоломей Стоян, похититель иконы Казанской Божией Матери, слушая речь начальника крепости, широко улыбался, по подбородку Стояна текли слюни, утираясь, Стоян дергал руку Андрея, и цепь звенела еще громче. Со Стояном Андрея сковали в «Крестах». Андрей был без пары, и задерживалось, отправление баржи — по инструкции каторжников разрешалось выводить только по двое. Жандармский ротмистр хотел отправить Андрея в камеру, но заместитель старшего надзирателя сказал, что в камеру уже поселили другого. Ротмистр возразил, что до следующей баржи Андрей может переночевать в камере общей, но старший надзиратель сослался на инструкцию, по которой таких, как Андрей, в общей содержать запрещено.

Ротмистр сдался, и охранники привели церковного вора, Стояна, сковали с Андреем, пристегнули к длинной общей цепи, ворота заскрипели, каторжники прошли по булыжной мостовой до деревянного причала. Глухо звеня кандалами, начали спускаться по мосткам на баржу. Стоян, наигранно ойкнув, оступился, столкнул Андрея с мостков, сам повис над самой водой, опустив в нее нарочно руку, чтобы Андрей погрузился поглубже. Андрей успел нахлебаться, пока другие каторжники вытягивали по общей цепи его и Стояна: солдаты по инструкции не могли им помогать, когда прибежали тюремные охранники, и Стоян и Андрей уже сидели на причале, Андрея била крупная дрожь, он еще и потерял в воде обрезанный валенок с левой ноги. Ротмистр сказал охранникам принести для Андрея одеяло, но заместитель старшего надзирателя, пришедший после всех, отказал, сославшись на то, что одеяло — собственность тюрьмы.

Пять лет после суда Стояна переводили из тюрьмы в тюрьму, от него, уже осужденного, продолжали допытываться о том, что он сделал с иконой, обещали помилование, и, хотя по следствию и заключению на основе его было ясно — разрубил и спрятал только несколько камушков из оклада, Стоян вытягивал из навещавших его попиков, богомолок, иногда — солидных господ, — то чаю, то пирогов, то ветчины, то рубль серебром. Вот ныне его отправляли на каторжный остров, значит — конец посулам и пирогам, отправляли, скованным с полячишкой, умышлявшим несть числа смертоубийств, совершившим самолично не одно, дела которого были против властей, и должны были полячишку повесить, но теперь, после Манифеста, не повесили, вот раздолье наступило жидкам и полячишкам, да еще полячишка, говорят, подал на Высочайшее имя, как у него рука не отсохла, получил помилование и плыл скованным с честным вором навечно, в Шлиссельбург.

Стоян смотрел на острый профиль полячишки и думал, что если бы не кандалы на руках и ногах, если бы тот попался на узкой тропке лет так пять назад, то валялся бы с горлом порезанным от уха до уха. Подельник, карманник Комов, которого от вида крови мутило, подержал бы за руки полячишку, ничего бы не случилось с Ананием, отвернулся бы, коли мутить-то начало, потерпел бы, потерпел, чистюля. И что с ними, с политическими, такие заботы, обращаться на «вы», на работы не выводить, розги применят, так они жизни себя лишают, Стояна по морде били — и ничего, а эти какие нежные, убить они могут, а высечь их нельзя. Стоян еще раз дернул цепь, но Зимберг уже уходил вместе с ротмистром, полячишку отковали, Стояна толкнули в шею, он потащился к определенному ему корпусу, где ждала большая камера, там уж можно будет отдохнуть…

…Андрею поменяли халат, дали новые чоботы, отвели в лепившийся к крепостной стене старый корпус, в одиночку, в полуподвал. Сырость, темно, лампа под высоким потолком, вонь из параши. Сорокаминутная прогулка раз в два дня, халат меняют раз в месяц, тогда же баня. В прогулочном дворике Андрей ходил по кругу, останавливаться нельзя, солдат на стене передергивал затвор, надзиратель окрикивал: «Ходи-и!»

На одной из прогулок, по недосмотру надзирателя, Андрей оказался вместе с Лихтенштадтом. Того должны были вывести из дворика, но забыли, и Лихтенштадт, увидев Андрея, поправил очки и улыбнулся. Он сначала Андрея не узнал. Потом эти подозрения, будто Андрей присвоил деньги партии. Андрей решил не отвечать на оскорбление. Будет время, будет подлинный, справедливый партийный суд, все встанет на свои места, но от Лихтенштадта Андрей узнал, что Зимберг находился в отпуске, шалила печень, за границей пил воды и крепостью управлял заместитель, Талалаев.

У Зимберга от крика брыла дрожали, но продолговатая остзейская физиономия оставалась бледной. Талалаев наливался кровью, глаза заслонялись толстенными щеками. Заглянув через зарешеченное окошко в прогулочный дворик, Талалаев приказал открыть калитку, большой свой кулак поднес к носу надзирателя: куда смотришь? заелся? Надзиратель подскочил к Лихтенштадту, развернул того, толкнул в плечо, Лихтенштадт, гремя кандалами, упал. Другой надзиратель, прибежавший по знаку Талалаева, схватил Андрея за воротник халата, потащил к выходу. Андрей слышал, как возмущается Лихтенштадт, как Талалаев кричит: «Что?! Карцер! Темный карцер! Тридцать суток! Хлеб и воду через день!»

«Вы! Вы! Не имеете права!» — неожиданно высоким голосом закричал Андрей, ловким движением, заученным по учебнику джиу-джитсу, освободился от хватки. «Свисти!» — приказал Талалаев, и во дворик вбежали дежурные надзиратели. Андрея повалили, подтянули пятки к заведенным за спину рукам, подняли, понесли, бросили в камеру.

Когда дверь захлопнулась, Андрей с трудом сел, подумал, что теперь говорить, что вышел срок кандалов, бессмысленно. Раз в две недели кандалы должны были снимать на сутки, он отмечал дни ногтем, можно проверить его счет, отметки на нижней поверхности пристегнутого к стене топчана, а уже заканчивается третья неделя, если хотят кандалы оставить, пусть дадут подкандальники, лодыжки натерты в кровь. Лампа под потолком, забранная в прочную решетку, помигала. Потом огонек успокоился, свет стал еще тусклее. Муха, старая знакомица, вылетела из темного угла, закружила вокруг закопченного стекла лампы. Андрей прислонился к стене, самое теплое место камеры, возле параши.

Морщась от тяжести ручных кандалов, Андрей попытался отогнать муху. Та отлетела, сделала по камере круг, спланировав на окно с толстой решеткой, вернулась, села на руку. Андрей тряхнул рукой, цепь звякнула.

Лось говорил: «Ты должен дожить до торжества социализма! Обещай!» Андрей обещал, но, когда собиралась тройка на Аптекарский остров, просил Лося поставить его вместо Забельшанского. «Ну посмотри на себя! — ответил Лось. — Ну, какой из тебя жандармский ротмистр! Придет твое время!» «Мешке! Скажи!» — повернулся Андрей к Закгейму. Закгейм покачал головой, Андрей почувствовал, что еще чуть-чуть и он расплачется, в самом деле — расплачется.

Расплачется так, как расплакался сейчас — Андрей отмахнулся от мухи, ему показалось, что она упала на асфальтовый пол, затерялась среди трещин. Он лег и начал осматривать пол, сдувая мелкий мусор. В поднявшейся пыли вверх взлетело мушиное крылышко. Андрей попытался поймать его, но оно ускользнуло. «Неужели, — подумал Андрей, — неужели я ее убил?!» Он тяжело поднял скованные руки, вытер глаза рукавом халата, но слезы продолжали литься: «Прости! Прости, пожалуйста!»

Ему было очень жалко муху, было обидно. Лихтенштадт не только заподозрил в присвоении партийных денег, а еще назвал «подаванцем». Да, он написал прошение на Высочайшее имя, и Лихтенштадт тонко улыбался, мол, испугался за свою шкуру, самый, как говорил Лось, надежный человек и — испугался. Андрей вжимал голову в плечи, морщился, никак не мог сказать в ответ, что сам Лихтенштадт не такой уж герой, что приписывает себе чужие заслуги, бомбы делал эсдэковский техник на квартире писателя Горького в Москве, к Лосю они от Лихтенштадта только попали, но никак не им, Лихтенштадтом, сделанные, а он, Андрей, даже имени своего не называл до тех пор, пока не написал прошение, Лихтенштадт же сразу и назвался, и с речами выступал перед жандармами, клеймил самодержавие, нарывался на побои, которые ему, настырному, были предоставлены. «Подаванец! Ну, здравствуй, подаванец! Подаванец, как спалось?» — сказал Лихтенштадт…

…Дверь камеры открыли, надзиратель — Андрей сразу про подкандальники, тот, улыбка в сторону, сказал, что с него совсем снимут кандалы, — сообщил, что его благородие заместитель коменданта Талалаев распорядился перевести Андрея из одиночки в общую, к уголовным. «Как к уголовным? Почему? — Андрей отшатнулся к стене. — Я… Я по политической статье, я революционер, мне…» За надзирателем в камеру вошли еще двое. Надзиратель схватил Андрея за плечо: «Молчать! Пойдешь в общую, будешь протесты устраивать — и розги получишь, и вот это, — он поднес к лицу Андрея кулак. — Я два раза бью, третьего уже не надо, понял?» «Потрудитесь обращаться на «вы», — выкрикнул Андрей. — Ни в какую общую…»

Надзиратель стоял у дверей, лупили младшие надзиратели, редкий случай — можно было бить политического, звеня цепями, Андрей летал от одного к другому, — поволокли по коридору, никто из политических — Лихтенштадт, прознавший о переводе, простучал — не заступаться! — никто и не заступился, никаких акций не было, никаких, во дворе с Андрея сбили кандалы, потащили дальше, забросили в «зверинец», в большую камеру на двадцать пять человек, с выходившей в коридор стеной-решеткой.

Андрей пришел в себя на полу, перевернулся на бок, с трудом сел. Над ним стоял высокий человек с большим лбом, скошенным подбородком. Человек присел на корточки. Протянул Андрею сильную руку. «Патрикей-Казимир, — сказал человек. — О’Бриенн де Ласси. Можете ко мне обращаться Казимир Петрович. Вы же тот самый, кто ограбил и убил Кульмана? Приятно познакомиться!» Казимир Петрович помог Андрею встать. «Кульман должен был меня освободить от тюрьмы, но, деньги взяв, отказался от дела…» — он повел Андрея по камере, в дальний угол, где стояли двухъярусные койки, остановился возле одной из них. «Верхняя свободна. Тот, кто спал на ней, получил второй месяц карцера. Обычно после такого попадают на кладбище. Если выживет, все равно залезть не сможет. Так что располагайтесь. В одиночке у вас не было имущества? Ни ложки, ни плошки? Сейчас организуем. Кульман обладал магией. Присяжные ловили каждое его слово, а меня он бросил. Так что я вам благодарен». «Я Кульмана не убивал, — попытался перебить Казимира Петровича Андрей. — Я стрелял в потолок, для устрашения…» — «Милый мой! В крепости сидите вы, значит, вы и убили. Не преступление первично, а наказание. Над каждым из нас висит его дамоклов меч. Я ваш должник, сам бы убил, но приговорили к бессрочной каторге. Они, понимаете ли, решили, что я отравитель. Ради денег. Это же так естественно! Ведь вы тоже убивали Кульмана ради денег, да?» — «Да, но я…» — «И у меня та же коллизия, как у вас. Есть отравленный, а травил не я. Не лично я. Тестя, жену, брата жены. Представляете, жена выжила! У вас без срока? Будет о чем поговорить! Здесь очень неприятное общество, очень!»

Де Ласси, отравитель, игрок, великосветский бездельник, обладатель сокрушительной силы, пробивавший ударом указательного пальца боковину тюремной кружки, стал защитником и опекуном. Андрей заметил, что де Ласси больше ни с кем в камере не разговаривал. Только с Андреем. Защищать же было от кого. В первый же вечер Андрей увидел при раздаче ужина — каши с куском хлеба — улыбающегося ему каторжника, того, с кем он был скован на барже, столкнувшего Андрея в воду.

Стоян, улыбаясь, указывал взглядом на Андрея угрюмому здоровяку, заросшему под самые глаза рыжей, почти красной бородой. Здоровяк закинул опорожненную миску в бак, отталкивая бывших на пути, подошел к Андрею, сидевшему рядом с де Ласси на нижней койке, потянулся к его куску хлеба: «Тебе много, — произнес здоровяк неожиданно высоким голосом, — а я еще голоден». Де Ласси отвел его руку. «Это Гордеев, недавно как переведенный в наше узилище, — сказал он Андрею. — Читали в газетах про грабителя и насильника? Который у девочки лукошко с лесными ягодами отнял, а девочку изнасиловал и убил? Потом пошел по дороге, из лукошка ягодки кушал, по лукошку опознали и так побили, что чуть не помер? Нет? А много писали…»

Де Ласси встал. «Господин Гордеев уже успел попасть под обаяние примы камеры четырнадцатой, разрубателя икон и дешевого вора, — продолжал де Ласси. — Вон, видите, кивает? Где-то тут, в каком-то вонючем углу их третий, Комов…» Андрей тоже поднялся, саданулся головой о верхнюю койку, но де Ласси уже резко ударил широко замахнувшегося Гордеева в правую часть живота, Гордеев охнул, согнулся, упал. Де Ласси сел, взял свою миску, зачерпнул ложкой кашу, проговорил так, словно ничего не случилось: «Вы наверняка знали Энгельгардта, Николая Александровича. Автора «Очистки человеков». Он опубликовал ее под псевдонимом. Клюев, Крылов, Пирогов, как-то так…» Он отставил миску: «Подойду к иконоборцу, предупрежу, а то он продолжит свои провокации. Вы же провокаторов не любите? Наслышан о вашем процессе, про господина Статковского знаю; вы у него столько агентов поубивали, бедный Статковский…» — «Я делал это не для денег, не чтобы удовлетворить…» — начал Андрей, но де Ласси его не слушал.

Вскоре он вернулся. Отталкивающе некрасивое лицо его выражало полное удовлетворение. «Представляете, Стоян считает долгом своим вас наказать за то, что вы умышляли против существующего положения вещей. Ну, не так выражаясь, но идея такова. Пришлось кое-что ему объяснить. А именно — в случае эксцессов господин Талалаев всех рассадит по карцерам, учинит следствие и всех накажет, кроме тех, конечно, кто во время эксцессов отдаст богу душу, что, несомненно, произойдет. Я свою вечную крепость хотел бы прожить спокойно, с наименьшими неудобствами…» «Мне кажется, вы ошибаетесь», — сказал Андрей. Высокий лоб де Ласси избороздили морщины, тонкие брови поползли вверх — мол, в чем же? как я могу ошибаться? да неужели?

«Ошибаетесь в имени-отчестве Энгельгардта. «Очистку человеков» написал не Николай, а Михаил, его брат…» Де Ласси ухмыльнулся: «Да, в самом деле… Как мог деятель Русского собрания написать такое. Но согласитесь — один брат революционер, ваш вот идеолог, другой — опора трона, почти, можно сказать, мракобес…» Лицо де Ласси превратилось в непроницаемую маску. «Я вас проверял, Каморович, проверял, — сказал он. — Вы кому-нибудь верите? Я никогда никому не верил. Никому. И вам не собираюсь. Ну как я могу вам верить? Вы сын смерда, пролетарий, изгой, я — древняя порода, потомок шотландских королей. Вы за справедливость, для меня справедливость пустой звук, к тому же справедливость всегда требуется распределять, что изначально подразумевает наличие каких-то людей, якобы больше других в справедливости понимающих. Я отравил и признаю это, а вы… Как вы изволили выразиться недавно?» — «Что именно?» — «Ну, вы так витиевато, про то, за что попали навечно в крепость…» — «Ничуть не витиевато, а вполне ясно. Я действительно считаю, что посадили меня за правду, за то, что, вкусив от древа познания добра и зла, я понес эти плоды к таким же пролетариям, как я сам. Заметьте — к пролетариям, не к таким, как вы. Мы с вами отличаемся во многом, но главное — по морали. Так я думаю и так писал Михаил Энгельгардт. И распадение общества на морально различные расы намного важнее рас антропологических. Скажем, глупый с умным могут ужиться, если оба хорошие люди, но злой с добрым, честный с негодяем — никогда. И, если вы помните, Энгельгардт писал также, что у худших, злейших эгоистов, с прирожденной склонностью к хищничеству, угнетению, истязанию людей — например, у всех этих полицейских чиновников, жандармов дети будут такими же, злыми, жестокими, подлыми, хищными и жадными. Их внуки — тоже, их подлые свойства даже возрастут. Если взять лучших самопожертвователей, ну как, скажем, Балмашев или Спиридонова, у них свойства другие — великодушие, самоотвержение, человечность. И расы эти идут по разным дорогам, расходящимся в разные стороны…»

Де Ласси подпер голову рукой и, словно пригорюнившись, смотрел на Андрея. «Продолжайте, — сказал он, — это очень интересно…» «Да вы все сами знаете, если читали эту работу. Есть такие наивные люди, что верят, будто в будущем исчезнут моральные признаки талалалевской расы, будто постепенно все станут человечными. Но хорошие вымирают, а эгоисты выживают и размножаются. Вот если бы они вымерли вместе с семьями, то тогда бы произошло улучшение человечества. А так прирожденные злецы, палачи, угнетатели, хищники, деспоты живут и размножаются, при любом удобном случае выпускают когти. Да еще находят другие, новые способы проявить свою природу. Находят новые формы рабства. Торгуют женщинами, например. Находят новые способы эксплуатации трудящихся. И ждут случая впустить свои когти в лучших. Социализм должен устранить хищников».

«Лучшие, как следует понимать, это вы, Каморович, и устранять будете тоже вы. Так?» «Я не лучший, — поморщился Андрей. — Я всего лишь пытаюсь… Но вижу отчетливо — выживает цепкая посредственность или просто сволочь. Хищность и эгоизм гораздо лучше для успеха в житейской борьбе, чем высокие моральные качества. Мы вроде движемся вперед, но лучшие выбывают. Остаются посредственности и ничтожества. В России остаются люди без совести, чести, сладострастно-жестокие, подлые и лживые. Двуногие звери. На них опираются талалаевы, сами таковыми являясь. Они все готовы продать, на всем нажиться. Сколько их? — спросите вы. Миллионов семь, не меньше. Социалистическое преобразование общества должно соединиться с очисткой человечества. Пока худшие существуют, преобразование в социалистическом смысле невозможно…»

«Браво! Браво! — де Ласси лениво и небрежно похлопал в ладоши. — Это, Каморович, реабилитация Смердякова, попытка показать величие этой породы, которой, тут я с сожалением признаю, будущее и будет принадлежать…» — «Смердяков? Я такой фамилии не слышал. Наверное, уже в крепости сидел, когда его судили…» — «Каморович! Будет вам!» — «Хорошо, я читал, но почему реабилитация? Вовсе нет…» Де Ласси похлопал Андрея по плечу: «Уже лучше, лучше… Есть печенье. Хотите? Держитесь меня, Каморович, не пропадете, а про очистку забудьте, нам не дожить…»

9

Моя мать сказала, что на похороны не пойдет — надо прибраться на балконе, разморозить холодильник, протереть пыль, — добавила, что я окончательно спрыгнул, если думаю, будто ей больше нечего делать, как встречаться с когда-то робкой и худенькой студенткой-практиканткой, теперь — толстой и наглой ведущей литературных передач канала «Культура», которая помимо критики — кому интересно мнение этой свиньи? — занимается каким-то телебизнесом, просто пухнет от денег, а тут — если я не в курсе, — подорожало лекарство от давления.

Я ответил, что думал только о том, что если она пойдет на похороны, то я ее отвезу, что на похороны со мной пойдет Потехин, неожиданно приехавший, как всегда — с пожитками, со своей коллекцией марок, — что с Потехиным ей было бы комфортно, он и поддержит, и пошутит, она ведь всегда любила Потехина, ведь правда?

— Передавай Коленьке привет! — сказала она и повесила трубку…

…Не думаю, что она когда-нибудь любила Шихмана. Он был настолько красив, что его красота отвращала. В дочь врага народа Михаил Шихман влюбился, когда та была студенткой медицинского, он — майором эмгэбэ. Шихманы жили в Царицыне, там у Леонтия, деда Михаила, была часовая мастерская. Он даже выпускал часы из швейцарских комплектующих, на циферблат ставил «Леонтий Шихман. Царицын нВ». То есть — на Волге, чтобы никто не спутал.

Все Шихманы были маленькие, большеголовые, тонкорукие. Часовые мастера, обувщики, к которым заказчики приезжали даже из Баку, скрипачи, пробивавшиеся в хорошие оркестры, а один, закончивший консерваторию в Вене, с безвольным ртом, играя Брамса, гастролировал по миру. Шихманы обладали удивительной способностью к выживанию. Отчим рассказывал, что ни во время революции и Гражданской войны, ни в то время, когда моего деда Андрея били на допросах, ни во время войны Отечественной, ни после, когда всяких манов, бергов и штейнов начали прессовать, ни один из Шихманов не пострадал, не погиб, не пропал без вести, не был арестован, разве что дядя Арон, которого арестовали году в тридцатом и дали пять лет потому только, что на строительстве канала нужен был дармовый сапожник для руководящего состава. Арону даже привозили мерку Ягодиных ступней, лодыжек и икр, сточанными Ароном для Ягоды сапогами восторгался Сталин, он завидовал Ягодиным сапогам, возможно, именно поэтому участь Ягоды была предрешена, но, в отличие от птиц высокого полета, в основном Шихманы умирали от старости, угасали в своей постели, засыпали и не просыпались, дети рождались болезненными, но их кормили — съешь котлетку, съешь! — беспрестанно таскали по врачам, и они укреплялись, маленькие тела становились мускулистыми, большие головы наполнялись простыми, понятными мыслями, тонкие руки приобретали необходимую ловкость и сноровку.

Михаил был не такой. Выродок. Мутант. Его отец сразу разглядел в нем отличие от прочих Шихманов, был настолько прозорлив, что записал имя Михаил и в свидетельство о рождении, всегда звал сына Мишей, а не Моше, и даже не хотел делать ребенку обрезание, чем вызвал прямо-таки панику среди родни. Высокий, плечистый, узкобедрый, длинноногий, Михаил Шихман обладал огромной силой. Из СМЕРШа, в котором он, хорошо знавший немецкий язык, окончил войну, его откомандировали в специальное подразделение, натренировали, еще раз, серьезней, чем в прочие, проверили — не служил ли кто-то из Шихманов врагу, внутреннему и внешнему, более страшному и опасному, не состоял ли в сношениях с врагами народа, прямых или косвенных? — и он начал возить к столу гения всех времен атэнское зеленое, без него Иосиф не мог обедать, кушать рагу с баклажанами, перченый полусуп, а называл он атэнское «соком», пил с соратниками литрами, и возили его в маленьких бочонках, которые надо было держать на руках, чтобы легкое вино это не взболталось, не скисло, не утеряло маленькие пузыречки газа, держать всю дорогу, от самого селения Атэни, до аэродрома, держать в самолете, держать по дороге от аэродрома до ближней дачи.

Возили атэнское офицеры не младше подполковника. Все в орденах, наверняка за расстрелы и надзор за зэка, фронтовиков не брали — ненадежные, много о себе понимают, Шихман-то хоть нюхал порох, рассказывал, что, пусть и смершевец, но и в атаку ходил, и контратаку отражал, и ему дали майора, к медалям прибавили орден Отечественной войны третьей степени, и он был самым младшим по званию и самым молодым в подразделении. Единственным холостяком. Единственным бездетным. Единственным евреем.

Мою мать он впервые встретил в булочной. В той, которую многие называли «Филипповской». Забавно, что второй раз они встретились там же, через несколько лет, когда мать была беременна мной, только она из булочной выходила, и Шихман не подошел, а за нею проследил. В первый же раз подкатился сразу: мать купила калач, собиралась съесть, запивая кофе с молоком, Шихман встал рядом, положил на мрамор стойки два пакетика, полученных в распределителе для МГБ — один с тонко нарезанной ветчиной, другой с тонко нарезанным сыром, раньше называвшимся швейцарским, но в борьбе с космополитизмом это свое имя потерявшим, — сказал, есть калач без сыра и ветчины скучно, просил не смущаться, что ему много, класть некуда, не в карман же пальто, жирные пятна, ему так нарезали-взвесили, сам тоже купил кофе и калач.

Моя мать была красива: голубые глаза, густые русые волосы, высокая и стройная. Коричневый берет. Из-под него куделечки. Темно-синее пальто. Бабушку тогда взяли повторно, пять лет, сразу добавили еще, за какие-то старые знакомства, она сидела под Тверью, под конвоем каждое утро ее отвозили на кирпичный завод, выполняла обязанности начальника планового отдела, вела всю бухгалтерию.

Шихман был в штатском. В форме, при орденах он только летал за атэнским. К тому же его временно отстранили. Должны были куда-то назначить. Кассирша в булочной сделала замечание — мол, нечего приходить и закусывать принесенным: «Вы бы еще, гражданин, бутылку достали!» Шихман, подойдя к кассе и оттеснив плечом очередь, что-то тихо-тихо кассирше сказал, после чего она сначала покраснела, потом побелела.

Мать и Шихман вышли из булочной вместе, мать привела Шихмана в свою комнату в коммуналке не таясь. Соседки стояли на кухне, щурились от дыма папиросок. Мать была уверена, что бабушку взяли по их доносу. Она ошибалась — ни тетя Шура, прожженная торговка, готовая за пол квадратных метра или за пятьсот рублей убить, чей сын Феликс с утра брал сто пятьдесят с прицепом на углу Ленивки, а потом спал до вечера у какой-то лярвы в Котовке — я помню и Феликса и тетю Шуру, — ни Алифатова, якобы из благородных, содержавшая когда-то номера с девочками, ее я тоже помню, у Алифатовой были часы под стеклянным колпаком, никаких доносов не писали, они могли орать на кухне, были хабалками, но внешне, это была маска, защита, хабалки выживали, а машине уже не нужны были доносы, в частности — доносы на бабушку. Открывали ее дело, смотрели так называемый «круг» — с кем, когда и как дружила-общалась? — и все становилось ясно: друг семьи Мария Спиридонова, расстрелянный муж собирался вызволить из ссылки Ирину Каховскую, общую их подругу еще по Киеву, на предложение большевиков взорвать Киевский оперный театр, когда там находился Деникин, ответил, что, мол, мы революционеры, а не мясники, или это сказал не он, а повторил чьи-то слова, но все равно — надо брать, сажать, сажать, сажать, суки, какие подлые суки, чтобы у ваших дочерей, внучек и правнучек повыпадали матки, а у сыновей, внуков и правнуков хрены завязались узлом.

В первую встречу между Шихманом и моей матерью ничего не было — мать рассказывала, что на огонек заглянули ее школьные друзья, в кармане шихмановского пальто оказалась та самая бутылка, которую кассирша в «Филипповской» предлагала поставить на стойку, много смеялись, танцевали, уходя, Шихман попросил телефон, записал его на листке, который вскоре съел…

…Потехин заказал нам машину. Мы позавтракали. Потехин достал из рюкзака сверток, извлек из него черный костюм, черную рубашку, черный галстук, черные туфли. Я вышел из туалета, увидел его перед зеркалом. Костюм сидел как влитой. Гладить было не нужно.

— Машина ждет, — сказал Потехин в зеркало.

— Спускайся, я сейчас…

Потехин стоял возле чисто вымытой «девятки» с тонированными стеклами, курил, когда подносил сигарету ко рту, появлялся идеальный манжет с золотой запонкой. Золото на черном. Я сел сзади. Внутри машины пахло благовониями. Потехин отщелкнул сигарету точно в урну.

— Они спросили — «Мерседес»? «Опель»? Нет, ответил я, только наше, только родное, нам «Опель» не нужен, — сказал Потехин, усевшись на переднее сиденье.

— Здравствуйте! — сказал водитель, смуглый юноша с детским лицом.

— Привет, — ответил я.

— Можно ехать, — сказал Потехин юноше, юноша тронул с места.

— Что у тебя в пакете? — спросил Потехин.

— Так, не важно, — я тронул юношу за плечо, он вздрогнул.

— Нам надо на берег Москвы-реки. Выедете на проспект, второй поворот налево, дальше я покажу.

— Сказали — в центр. Больница Управления делами. У меня записано, — юноша с опаской посмотрел на Потехина.

— Это ненадолго. У вас есть лопата?

— Есть, — юноша поежился. — В багажнике.

По-русски он говорил хорошо, но с сильным акцентом.

— Мне она будет нужна, — сказал я и откинулся на спинку сиденья.

— Что у тебя в пакете? — повторил вопрос Потехин.

В пакете у меня лежал сдохший ночью Акелла, Акелла шестнадцатый, понятное дело — вместо него во главе крысиных волков вставал семнадцатый, король-волк умер — да здравствует король, но Акеллина смерть накануне похорон Михаила Шихмана меня расстроила. Очень расстроила. Акеллу надо было похоронить первым.

Мы заехали на стоянку над рекой, спустились вниз, Потехин поскользнулся на сырой траве, успел схватиться за ветки разлапистого куста, спас костюм, но испачкал и оцарапал руку. На моей маленькой полянке, возле старой березы, было кострище, лежали пустые бутылки, смятая пачка сигарет, огромный использованный синий презерватив.

— Тут у вас просто слоны сношаются, — сказал Потехин, указывая на презерватив, водитель, которому Потехин сказал идти с нами, воткнул в землю лопату с коротким черенком.

— Где копать? — спросил он.

— Вон там, за камнем, — сказал я.

Потехин что-то сказал водителю, тот подошел к камню, Потехин попросил меня указать точно место, снова что-то сказал водителю.

— Я никогда не слышал, как ты говоришь на пушту, — сказал я.

— Это дари, водителя-пуштуна у них не было.

— Ты и дари знаешь?

— Я много чего знаю. Моя голова забита таким говном!

Лопата стукнулась о твердое. Я забрал у юноши лопату, подкопал лист толстой фанеры, прикрывавший захоронение. Гробики с Акеллами лежали один на другом. Я достал из пакета новый гробик.

— Когда ты успел его сделать? — спросил Потехин.

— У меня есть запас. Заказал с расчетом. В похоронной мастерской. Крысы вообще живут недолго, а мои короли…

— В мастерской, наверное, обалдели…

— Не без этого!

Я положил гробик на свободное место, накрыв все фанерой.

— Засыпай! — сказал я юноше.

Он не шелохнулся. Потехин посмотрел на него. Юноша начал закапывать погребение. Потехин его остановил.

— Хочешь что-то сказать? Или могу я? Помолимся?

— Помолимся над телом моего отчима.

— Хорошо. У тебя есть платок? — он показал мне раскрытую ладонь: она была в крови.

Я дал Потехину платок.

— Он чистый, — сказал я.

Потехин обтер ладонь платком, протянул мне руку, я платок завязал.

— Не туго?

— Нормально, — он повернулся к юноше, что-то ему сказал.

— Пошли, — Потехин взял меня под руку.

— Что ты сказал?

— Что ждем его у машины. И перестань, япона мать, спрашивать, что я сказал, очень тебя прошу, ты меня задолбал, понимаешь? Задолбал!

— Ага, — кивнул я, и мы поехали в морг больницы Управления делами…

…Шихмана поселили в центре с тех пор, как поставили возить атэнское, дали комнату в коммуналке, отстранили в разгар кампании по борьбе с космополитами, он лежал день-деньской, глядел в высокий потолок с остатками лепнины, композиция «Торжество разума», частью уходившей к соседу справа, частью — к соседке слева, когда-то вся квартира была квартирой какого-то профессора Московского университета, — потом вернули на службу — но он уже возил не вино, возил арестованных по делу сионистского заговора в МГБ, тонкое психологическое воздействие, еврей-эмгэбист евреев-эмгэбистов арестовывает, наверняка поставили бы и расстрельщиком, но — обнаружилась язва, резкие боли, прободение, потеря сознания на коммунальной кухне, падение навзничь у кухонной плиты, увезли в госпиталь как был, в пижаме и тапках, с одной стороны — удобно, с другой — возникли проблемы при выписке, некому было принести во что переодеться.

Операцию сделали неудачно, он провалялся в госпитале чуть ли не полгода, потом направили в санаторий, оттуда он, наконец, попал в камеру, арестовали как был, опять же таки — в пижаме и тапках, уже санаторных, на первом допросе били полным собранием сочинений Михаила Юрьевича Лермонтова в одном томе, в мягкой обложке, по щекам и по затылку. Лермонтов не помог признаться в участии в сионистском заговоре, тогда взяли резиновую палку и ею били по ногам, в камеру вернулся с распухшими икрами и физиономией, но тут Хозяин помер, и Шихмана освободили, мало того — вернули погоны, даже — из-за знания языка, стойкости, силы, тупой преданности начальству и верности ему, — взяли в девятый, новый отдел МВД, для координации работы с коллегами из молодой демократической ГэДээР.

Несколько месяцев он был загружен работой, но сумел найти мою мать — она уже работала по распределению, анализировала фекалии в районной больнице в далекой Якутской АССР, — и организовал в тайне от нее перевод в лабораторию одной из лучших московских клиник, собирался как бы случайно в лаборатории оказаться, занести собственный кал на анализ, или встретить после работы, или утром, якобы случайно, столкнуться при выходе моей матери из дома, отвезти до клиники на служебной машине, которая была в его распоряжении, но тут шихмановского начальника Судоплатова обвинили в пособничестве Берии, и Шихман за компанию вновь оказался в тюрьме.

Все уже стало серьезнее. Держали в сыром подвале, обвиняли в шпионаже, Шихман ни в чем не признавался, ничего не подписывал, тогда в одно и то же время к нему в подвал стали спускаться двое, и, сменяясь, лупили Шихмана уже не Лермонтовым и даже не резиновой палкой, а простыми крепкими кулаками, потом окатывали холодной водой и оставляли на полу. В его незамутненном, чистом сознании начали появляться первые, заполненные сомнением каверны. Потом про него словно забыли, он ждал расстрела, а его освободили, вернули в коммуналку, выплатили компенсацию. Он не знал — что ему делать, чем заняться? Вернуться в Сталинград, где теперь вновь жили Шихманы? На что жить?

И тут он встретил случайно мою мать — выйдя из булочной, она шла по Горького с отрешенным выражением лица, платье с большими красными маками, лента в волосах, белые босоножки, он пошел следом, она вошла в гостиницу «Центральная», что-то сказала преградившему путь швейцару, прошла к лестнице, а швейцар все рассказал, ведь коллег из демократической ГэДээР селили здесь, Шихман хорошо знал швейцара, тот не знал, что Шихман уже за штатом: она приходила сюда часто, номер триста девятый, постоялец записан как Зубрович, Борис Зубрович. Шихман знал этого Зубровича, не Бориса, а Карла, хорошо знал…

…— Зачем? — Потехин аж хлопнул ладонью по «торпеде». — Ну, зачем?

Юноша вздрогнул.

— Через переулки быстрее, — сказал он, с опаской косясь на Потехина.

— Зачем ты все это рассказываешь? — Потехин повернулся ко мне.

— Чтобы… У нас были сложные отношения. Михаил очень много сделал для меня, но я оставался для него чужим. Он женился на моей матери, когда я уже…

— Ты об этом рассказывал. Несколько раз. Рассказывал в Париже, когда вы с Ольгой вытащили меня из Красного Креста, рассказывал, когда мы пили у тебя на кухне в Москве и твоя жена сказала, что ты хочешь придать себе значительность. За счет других. За счет своих родственников.

— Она так сказала?

— Сказала наедине. Ты ушел спать к крысам. Ты был пьян. Забыл?

Я помнил. Я спал в комнате, где стояли клетки, а моя жена клеила Потехина. Ей это удалось. Это было нетрудно.

— Но ты не знаешь главного, — сказал я.

— Я все знаю. И главное, и второстепенное. И что Шихман помог тебе вернуть фамилию Каморович после того, как развелся с твоей матерью, и про то, что твой отец, этот якобы Зубрович, на самом деле немец, Каффер, коминтерновец, разъезжавший по миру и убивавший отступников от дела социализма. Его отец, твой дед, был управляющим в имении, где работал твой другой дед, отец твоей матери. И ты всегда гордился, что дед твой тоже тот еще был голубчик, террорист, бомбы, револьверы, царские застенки, вражда с коммуняками. У тебя такая наследственность, а ты с крысами воюешь. Крысы! Да пусть они сгрызут все вокруг, пусть дом этой Дерябиной обвалится, и дома всех твоих засранных заказчиков, пусть крысы сожрут их детей, дышать легче станет, ей-ей, пусть…

Я был обижен. Потехин говорил таким пренебрежительным тоном. Я был так обижен, что в носу защипало и выступили слезы. — Обиделся? — спросил Потехин.

— Да, — ответил я.

— Извини! — Потехин отвернулся. — Не хотел обидеть. Не хотел…

Юноша остановил машину во втором ряду. Напротив больничных ворот. Шихман умер в больнице, где раньше лежали члены Политбюро. Я и не знал, что у них там есть морг. Члены Политбюро не умирали. Они переходили в другое агрегатное состояние. В пароходы и строчки. Стоявшие напротив ворот машины были дорогими, чисто вымытыми. Невдалеке покачивался на носках гаишник с полосатой палкой. Увидев, что мы остановились, он подошел и козырнул. Потехин вытащился из машины, свою дверцу открыв так, что задел ею крыло одной из припаркованных машин.

— Командир, — сказал Потехин, — мы в морг. Тело вынесут, и мы уедем на кладбище.

— Тут все в морг, все потом уедут на кладбище, — сказал гаишник и постучал своей палкой по крыше «девятки». — Пусть в переулок уберется, — он наклонился к юноше. — Давай туда, под «кирпич», я разрешаю.

Потехин захлопнул свою дверцу, открыл дверцу мне.

— Ты еще руку подай! — сказал я.

— Ты выглядишь таким несчастным. Хочется помочь. Тебе кого больше жаль — Акеллу или отчима?

— Не будь говном!

— Постараюсь. Ты главное их не перепутай, когда будешь говорить речь на поминках. Его вдова, ну та, к которой он ушел от твоей матери, ей сколько? Моложе тебя? Ты говорил — лет на пять. Еще вполне. Ты одинок. У нее хорошее наследство. Квартира, дача. Тебе надо подсуетиться. Я могу помочь. Могу тебя продвинуть, — Потехин снял с ладони повязку, собрался выбросить испачканный в крови платок в стоявшую возле ворот урну, но я не дал этого сделать.

— Это бабушкин. Она отдала мне целую стопку. Память, — сказал я.

— Память, — повторил Потехин, разглядывая ладонь. — Вот ничего бы не помнить, совсем, это было бы счастье. Ну, так как? Насчет вдовы? Действовать надо сразу, сегодня…

Дверь морга была чуть в глубине маленького, заставленного машинами двора. Выделялся небольшой автобус с затененными стеклами. С табличкой «Ритуал» на ветровом стекле. Водитель автобуса перелистывал журнал «Пентхауз». Возле двери морга толпились люди. От одной из группок к нам подошла девушка в черном газовом платке.

— Вы Андрей? — спросила она Потехина. — Мама просит вас подойти.

— Он, он Андрей, — Потехин указал на меня и наклонился к моему уху:

— Да она сама все сделает. Самые бредовые идеи обычно растворены в эфире, их не надо передавать друг другу, они сами в нас проникнут. Она уже начала действовать. Иначе — одиночество. Ты же не можешь жить только с крысами!..

…Шихман оставил практикантку-журналистку лет через семь после того, как ее обрюхатил. Он женился на другой, того же возраста, что был у практикантки на время их знакомства. Потом на третьей. Шихман старел, жены оставались молодыми. Официальной вдовой стала третья. Она была внутри морга, за закрытыми дверями. Стояла возле гроба, прощалась персонально, все ждали, когда третья позовет остальных. Первая, как ее называла моя мать — разлучница, наела большие щеки и плотные бока. У нее были темно-синие маленькие глаза, ярко накрашенный рот. Вторая стояла неподалеку, как-то странно держала голову, ее правая рука была согнута в локте и крупно дрожала. У всех от Шихмана были дети. Девочки. У разлучницы — одна, у второй и третьей по две. Дочки официальной вдовы были с матерью, стояли возле гроба, у оставшихся снаружи были заплаканные глаза. Разлучница громко высморкалась в бумажную салфетку и спросила у Потехина:

— А вы кто?

— Я — Николай, секретарь и помощник Андрея Михайловича. Правда, он сейчас носит фамилию Каморович, но…

— Понятно, — сказала разлучница. — Здравствуйте, Андрей!

У нее была крепкая рука. Она уже не была студенткой-практиканткой. Она сделала хорошую карьеру. Была главным редактором и генеральным директором одного из телеканалов. Сама выступала по телевидению. Я вспомнил мамины отзывы. Хотел спросить — что она порекомендует почитать?

— Здравствуйте, — сказал я.

Тут плотный человек с большими тенями под глазами открыл двустворчатую железную дверь. Зал прощания морга при больнице для больших начальников был забит под завязку. Родственники, старики — неужели у Шихмана еще были живы коллеги по доставке винца? — на удивление много молодежи, в основном — девушки, обступили дорогой гроб с моим бывшим отчимом Михаилом Шихманом. Кто-то седой скрипучим голосом сказал речь. Сминая платочек длинными пальцами, речь произнесла одна из дочерей. Все обошли вокруг гроба. Мне почему-то стало весело.

— Вы любили Мишу? — спросила разлучница, когда мы вышли во двор. — Только вы, ваш секретарь и я его поцеловали.

— Любил, — ответил я.

— А ваш секретарь? Он-то что? — она оглянулась на Потехина. Потехин стоял возле второй вдовы, со скорбным видом кивал ее словам.

— Он за компанию. Он всегда так поступает. Он вообще собирался прочесть над гробом джаназу.

— Что прочесть? — не таясь, она прикурила косяк, выпустила облачко сизого дыма, все ждали, когда официальная вдова выйдет из зала прощаний, где она вновь закрылась вместе с дочерьми.

— Погребальную молитву. Мусульманскую погребальную молитву. Это такое обращение к всевышнему с просьбой о прощении грехов и милости к покойному.

— Вы тоже мусульманин?

— Я не мусульманин. И почему — тоже? А! Понимаю! Нет, там все сложнее…

— Да уж! А было бы здорово — Андрей ибн Шихман эль-Каморович! — она глубоко затянулась, передала косяк мне. — Чем занимаетесь?

Затянувшись, я сунул руку в карман пиджака, достал визитку.

— Ого! — сказала она. — Эксклюзивная дератизация. Что это значит? А, постойте, сотрудница рассказывала, к ней приезжали двое, привозили какую-то жуткую дранную крысу, запустили в подвал, сказали — заберут через пять — шесть дней, а пока крыса всех там пожрет.

— Это были мы.

— Мы?

— Я и он, — я кивнул на Потехина. — Крысы-волки только у меня.

— У вас хороший бизнес. И бойкий секретарь. Нона, Нона Дерябина, моя сотрудница, сказала — он многое успел за короткое время. Ее сестра очень довольна. Что вы скривились? Бросьте! Мы взрослые люди! Муж Ноны так страшно погиб. Страшно! Он был выдающимся человеком. Руководил благотворительным фондом. Мы сделаем о нем программу, обязательно сделаем, пригласим вас, расскажете о своем методе, как ваш метод помогает людям. Бесплатная реклама. Кто вам завязывал галстук? Сами? Миша говорил, что у мужчины должна быть ширинка на пуговицах, и он не должен уметь завязывать галстук.

— Ширинка на молнии удобнее.

— Миша говорил, что для этого должны найтись женские пальчики. Как и для галстука. Но галстук он тем не менее завязывал идеально. Знал какую-то тьму узлов. Он вас очень любил. Страдал, что вы отказываетесь с ним общаться. Что бросаете трубку. Что вернули подарок, который он прислал вам на свадьбу. Поразительно! Как вы думаете — почему?

— Почему любил?

— Да, да-да! Почему?

— Я иногда возбуждаю в людях сильные чувства.

Она достала из сумочки маленький сверток и визитную карточку.

— Вы мне позвоните, у меня вокруг крыс — просто ужас. А тут кое-что, что Миша просил вам передать. Больше вам ничего не достанется.

— Я ни на что не претендую.

— Все так говорят. А потом… Вот черт, он все-таки приехал!

Во двор больницы вошел высокий человек в идеально сидевшем костюме. Его седые, почти белые волосы были причесаны волосок к волоску, почти белые, большие глаза, впалые щеки, высокие скулы. Он оглядывался по сторонам, кого-то искал.

— Кто это? — спросил я.

— Один из последних руководителей Штази. Вальтер Каффер. Ваш двоюродный брат. Мы сделали о нем программу. Про вас там не будет. Будет про то, что его дядя, Карл, имел детей в Союзе, но без имен и фотографий. Ведь Карл ваш отец? Да? До романа с вашей матерью Карл успел родить еще одного мальчика, в сорок шестом. Сам ариец, а все дети с прожидью. Его тянуло к евреям. Искупал грехи родственников.

— Откуда… Откуда вы…

— Миша рассказал. Он же был связным по разным грязным делишкам между КГБ и Штази. Там великий сюжет. Шекспир. Ваш отец Карл — диверсант от Коминтерна, ваш дядя — Иоганн, младший брат Карла, эсэсовец, военный преступник, вот этот Вальтер — его сын. Был репортаж на нашем канале. Другие тоже отметились. На следующей неделе — большое интервью. В записи. Я вас с ним познакомлю.

Я не мог оторвать взгляда от Каффера. Он разговаривал с распорядителем. Сдержанно улыбался. Увидел разлучницу. Поднял для приветствия руку.

— Там в свертке — часы, «Леонтий Шихман. Царицын нВ». На крышке, с внутренней стороны — даты. Миша говорил — вы поймете — что за даты. Не поймете — спросите у вашей матери. Как она, кстати?

— Спасибо, неплохо.

— Передавайте привет!

10

В семидесятые годы я прочитала о том, будто Арно Брекер помогал Пикассо с документами для евреев. Точнее — пользуясь своим влиянием, оформлял нужные документы по представленному Пикассо списку. Правда, не только для евреев. Для деятелей Сопротивления тоже.

Пикассо к тому времени уже умер. Никто, как помнится, Брекеру не возражал — помогал так помогал, тем более что в Париже, кроме Брекера, практически не было больше никого, кто бы мог безнаказанно провернуть такое дело. Главное — в подобных масштабах.

Поэтому получалось, что Брекер документы сделал и для меня, и благодаря ему меня отпустили из Дранси. Не отвезли, скажем, в Освенцим. И я должна быть ему благодарна до гробовой доски. Какие-то выжившие евреи, которых, как и меня, не отправили на смерть, даже опубликовали прочувствованные письма своему спасителю. Отпущенных было очень мало. Единицы. Я в их числе.

Мне предлагали написать свое письмо во славу Брекера или присоединиться к какому-нибудь из уже написанных. Я отказалась. Предлагавшая, ширококостная, страдающая одышкой женщина, сказала, что я неблагодарная. С этим я согласилась. Благодарности от меня не дождешься. К тому же все эти знаменитости, скульпторы, художники, писатели, поэты, сами разберутся со своими заслугами, мнимыми или явными, со своими подлостями, явными или мнимыми. Если бы это было письмо в защиту какого-нибудь французского полицейского, который сам, по собственной инициативе, давал евреям возможность скрыться, но был потом арестован просто как участвовавший в коллективном преступлении, я бы и сама написала и подписала бы чужое письмо. В его защиту.

Но мне такие полицейские неизвестны. По мне — таких и не было. Все они были гадкими подонками. Уничтожение евреев или, что стократно хуже, участие в уничтожении, им в вину не ставилось. Подумаешь! Какие-то ландау да биренбоймы! Они снова расплодятся, как крысы, с которыми безуспешно воюет мой московский племянник. Он говорит, что гарантирует успех. Гарантировать можно все что угодно. Только в случае с крысами гарантии бесполезны. Они всю мою долгую жизнь снуют вокруг. Я их хорошо изучила.

Все же нельзя не признать, что французская полиция, одной из задач которой была доставка евреев в Дранси для последующей депортации в лагеря смерти, работала надежно. Кто попадал в ее лапы, вырваться уже не мог. Разве что за большую взятку, но полиция взяток в святом вопросе окончательного решения обычно не брала. Они боялись. Над ними стояли такие люди, как Бруннер. Лучший и надежнейший сотрудник Эйхмана. Мне очень повезло, что я оказалась в Дранси до того, как он стал там комендантом. Думаю, он бы выполнил просьбу Ганси, но написал бы рапорт. По сути дела — донос. Во всяком случае, непосредственному начальнику сообщил бы обязательно. Они бы это использовали против Ганси. Они друг друга жрали. Поразительные подонки. И меня, отпущенную, нашли бы и вернули. У Бруннера были железные челюсти. И нюх. Меня бы он вынюхал и перекусил бы легко.

После прочувствованных писем евреев кто-то усомнился в заслугах Брекера. Обычное дело — когда человека хвалят, благодарят, обязательно найдется другой, кто скажет или напишет — тот, кого вы превозносите, на самом деле дрянь. Дерьмо. Была одна статья, в которой говорилось, что Брекер вовсе не был для нацистов попутчиком — так его определили после войны, — попутчиком, заплатившим штраф в жалкие сто марок. Мол, он был нацистом идейным. Брекер пытался с автором той статьи спорить. Как помнится — подавал в суд. Но для меня никаких доказательств не требуется — достаточно посмотреть на его работы.

Он в самом деле был идейным. Просто его идея была чуть шире, чем у прочих нацистов. Их тупость и примитивность Брекер оформлял эстетически. Придавал им художественность. Так писали в статье, в которой подвергались сомнению брекеровские заслуги. Тем более что я видела, как он работал над скульптурой «Солдат Рейха», или как там она должна была называться — «Арийский страж» или «Тысячелетний», — точнее, как делал для этой скульптуры наброски и лепил эскизы, если я правильно это называю.

Забавно, что арийца, солдата фюрера, Брекер рисовал и лепил с русского, москвича, убежавшего из германского плена и скрывавшегося в Париже. С него же он делал факелоносцев, которые якобы так нравились его фюреру. Более арийских, таких внешне безжалостных и суровых черт, как у того русского, я ни у кого больше не встречала. И такого удивительного цвета волос. Спелая рожь. Хотя я, держа в руках колосья, не отличу рожь от пшеницы или овса. И еще — таких светло-голубых глаз. И такой фигуры, которую в наши дни получают всякими упражнениями и лекарствами. А тот русский только ходил — по его признанию, — зимой на каток, летом играл в волейбол и греб на маленькой лодочке, катая по протекающей в Москве реке девушек. Вчерашний школьник. Неплохо говоривший, благодаря школьной учительнице-немке, на языке Гете, Геринга, Гельдерлина, Геббельса. Ставший любовником и содержанцем знаменитой французской модельерши, годившейся ему в матери. Даже — в бабушки, я думаю.

Этот русский мог быть жив еще лет десять — пятнадцать тому назад. Я написала племяннику в Москву, сообщила имя, приметы, все, что знала. Просто наудачу, совершенно не веря в то, что племянник найдет брекеровского натурщика. Зная, что творилось в России. Лагеря, расстрелы тех, кто был в плену, из плена имел глупость вернуться к родному очагу. Я читала несколько книг про Сталина и сталинское время, не помню уже авторов, там описывается чужая мне страна и чужие мне люди — нелепая случайность, что там теперь живут мой племянник, его мать, мои внучатые племянники, — я никогда не жила в этой стране, даже родилась в другой, но очень переживала, читая те книги, долго находилась под впечатлением.

На меня почему-то больше всего повлияло то, что в одной из книг описывался лагерь, куда Сталин посылал жен тех, кого он объявлял врагами народа, где охрана отбирала для себя наложниц, а несогласных оставляли без одежды в загонах для овец, на ледяном ветру, а через пару сотен страниц в той книге было про то, что даже Гитлер отказался от мобилизации немецких женщин, ближе к концу войны; он объяснял это своим долгом как фюрера оградить их по возможности от тягот. У меня тогда появилась мысль, что нацисты, убивая евреев — помню, Игнацы поправил меня, мол, не только евреев, еще цыган и несчастных психических больных, — просто стремились в свое нацистское будущее. Эту мысль я попробую когда-нибудь обрисовать поподробнее, но насчет того, что психические больные несчастные, я бы не согласилась — единственное их несчастье, да и то не у всех, в том, что они не могут себя обеспечивать и за собой ухаживать, — а в остальном быть сумасшедшим несомненное счастье. Нормальный же человек должен подвинуться умом после того, как прочтет про голых женщин в загонах для овец. Или тем более будет этому свидетелем.

Оказалось — у племянника были связи и возможности. Его бывшая жена, мать моих внучатых племянников, журналистка, ее новый муж вообще какой-то главный редактор, вхожий в близкий круг русского президента, сопровождавший его во время визита во Францию, крупный, представительный, в очках. К представительным, тем более — в очках, мое доверие с годами возросло, субтильные, зоркие стали мне подозрительны.

Племянник потом приезжал и рассказывал, а до этого описал и свои поиски, и их результат в письме. Короткими фразами. Потом мы перешли на электронные письма. Я ему объяснила, что так лучше, кривым пальцем я могу ткнуть в нужную клавишу, на дисплее все вижу без очков, а вот руки слишком трясутся, бумажные письма ходят в них ходуном. Для их чтения нужны специальные очки.

Когда племянник нашел брекеровского натурщика, мне было уже под девяносто. Во мне какие-то удивительные гены. Они не дают стареть как всем. Как всем нормальным людям. Только дрожь в руках, искривленные пальцы на правой, иногда проблемы с желудком и головокружения. И я слишком многое помню. Это расстройство посильнее утреннего поноса.

Племянник встречался с брекеровским натурщиком дважды. Второй раз с ним был кто-то из того журнала, в котором работает его бывшая жена, и фотограф. Страницы из журнала племянник прислал мне. Прислал и ссылку на них. Там в основном шла речь о том, как брекеровский натурщик стал любовником модельерши и как он с нею ладил. По его словам, получалось, что они познакомились и сблизились уже после прихода союзников. После освобождения. Я-то знаю, что это произошло еще при немцах. Просто, пока были немцы, у модельерши были еще и другие любовники. Из нужных людей. Немецкий барон. Русский был для нее отдушиной. Чтобы не чувствовать себя скотиной, хотя уж кем-кем, но таковой она себя никогда не чувствовала. Во всяком случае, если бы не Брекер, тот русский — банально, но его звали Иваном — не встретил бы модельершу.

Любопытно, что у него совсем не изменился цвет глаз. Я обратила на это внимание, но Тома снисходительно ухмыльнулся и сказал, что теперь цвет можно сделать любым. Возможно. Но даже если кто-то и подправлял остаточную голубизну, делая ее более отчетливой, — как-никак голубизна за эти годы должна была поблекнуть, — то попал именно в сорок четвертый. Или, точнее, в последние месяцы сорок третьего. Да-да, в декабрь. Иван теперь был совершенно сед, но ни малейшего намека на лысину. Очень глубокие морщины. Рубленые черты лица.

Думаю, Брекер, доживи он до наших дней, с радостью сделал бы как минимум бюст. Вспомнил бы былое. Мужественность. Силу. Да-да, где стоит солдат рейха, он стоит твердо. Хотела бы посмотреть — один старик позирует, другой шаркает по мастерской в поисках вдохновения. Позирующий часто отпрашивается в туалет, чем раздражает мастера. Сеанс заканчивается раньше времени, оба идут в кафе, пьют пастис, Иван морщится, но Брекер говорит, что анисовая настойка полезна для желудка. Меж ними лет двадцать разницы, но в старости такой разрыв не то что три— четыре года в юности. Иван заказывает колбаски, Брекер советует взять рыбу, но потом тоже склоняется к мясному. Они пьют пиво, возвращаются в мастерскую — у Брекера, кажется, в шестидесятые было ателье в Париже, — но ни о какой работе уже речи быть не может: они пьют кофе и засыпают в креслах.

Иван попал в плен в самом начале войны. Он рассказывал, что пошел воевать не в армию, был еще слишком молод, по документам, так-то он выглядел старше своих лет, а в народное ополчение, где на двоих была одна винтовка и две гранаты. Он успел выстрелить в сторону немцев, и его вместе с напарником, ждавшим, когда Ивана убьют и винтовка перейдет к нему, скосил пулемет. Ивану повезло — пули прошили оба бедра, но счастливым образом не задели ни кости, ни артерии. Потеряв винтовку, он уполз в лес. В поле немцы добивали раненых, Иван нашел в сумке убитого санинструктора бинты, перебинтовался, выпил спирт из маленькой рыжей бутылочки, одернул задравшуюся юбку санинструктора, забрал из кармана ее шинели две слипшиеся карамельки.

Эти карамельки были его единственной едой на следующие несколько дней. Еще у него был табак, бумага для самокруток. Он боялся и немцев и своих. Потом перестал бояться и тех и других, курил, шел хромая и пошатываясь по лесной дороге, его нагнала машина, полная солдат. И ведь не пристрелили. Сидевший с краю немолодой солдат только крикнул: «Es ist zu früh für dich zu rauchen, Mann!»[3]

Думаю, не ходил он по лесам, не сосал карамельки, а прямиком отправился в плен, но читала статью с интересом и вспоминала того русского. Его рассказ. Он хорошо рассказывал. На корявом — успел нахвататься, — французском с русско-немецкими вкраплениями. Потом вовсе перешел на русский. У него были какие-то сделанные Брекером документы, но Брекер тогда уже был в Берлине, Иван благоразумно старался никому на глаза не попадаться, прятался, мы с ним прожили вместе в одной квартире довольно долго, начиная с середины декабря сорок третьего, квартира депортированных, как там оказался Иван — не помню, меня туда привел Пикассо, он же приносил раз в два — три дня консервы, хлеб, иногда — три — четыре сигареты.

Там был жуткий холод, мы с Иваном грели друг друга, только грели, нас застала модельерша, откуда у нее был ключ — не знаю, по глазам я видела, что она с трудом сдержалась, хотела меня прибить. Поэтому я думаю, что у них уже тогда все началось. То есть они знали друг друга еще до того, как Иван оказался в той квартире вместе со мной. Но потом она успокоилась. Достала мешок угля. Ей это было легко. Подарила мне свитер. Его я сохранила. Свитер я показывала племяннику, когда он приезжал. Как доказательство того, что в статье все наврано. Свитер мог бы стоить тысячи, если бы предъявить справку — мол, этот свитер Коко Шанель подарила Рашели Ландау зимой 1943–1944 годов. Или миллионы, если бы в справке было указано — связан ею самолично. Это добавил племянник, который тогда приехал неожиданно. Почему-то из Сан-Себастьяна. Я спросила — что он там делал? Выяснилось — он гостил у Вальтера Гаффера! У Вальтера Гаффера! Сына Ганси, сына Иоганна Гаффера! Мне казалось — вот-вот сейчас где-то в голове у меня что-то лопнет, и я просто умру.

Откуда ты его знаешь? — спросила я. Познакомились на похоронах моего бывшего отчима, — ответил племянник.

Я долго не могла уразуметь — что значит бывший отчим? Племянник объяснил. Спросил: ты тоже знаешь Вальтера? Нет-нет, ответила я поспешно, и он наверняка подумал, что я обманываю. Он тогда стал рассказывать, кто такой Вальтер Гаффер, и мне показалось, что племянник подозревает меня не только в тайном знакомстве с Вальтером, но и в сотрудничестве со Штази. Да уж, я полна секретами, и всегда была ими полна, секретами, которые могли представлять для Штази интерес…

…Иван оказался в плену, его подлечили, он говорил — на нем все заживает как на собаке, отправили в мастерские, где обрабатывали разные металлы, а также отливали брекеровских истуканов. Ивану помогло то, что старшему мастеру он напоминал погибшего в Греции сына, а потом любимцу фюрера понадобились рабочие, и старший мастер откомандировал Ивана. Так Иван оказался на острове Сен-Луи, в конфискованном у Елены Рубинштейн особняке.

Судя по статье из московского журнала, Брекер вовсю использовал труд военнопленных, иностранных рабочих — а то мы не знали! — был учеником Моисея Когана — и это было известно! — которого вишисты выдали немцам, и те отправили Когана в Освенцим. Якобы Брекер хотел помочь Когану, но не смог, зато за очередным завтраком у фюрера просил за Пикассо, которого гестапо тоже собиралось прибрать к рукам. Про то, что Брекер пытался помочь Когану, я прежде не знала, а вот про помощь Пикассо распространялся сам Брекер в 70-х. Не исключено, что он не так уж хотел помогать Когану. Отношения учитель — ученик уже нельзя было капитализировать. Во всех смыслах. Человеческая благодарность не паштет. Вот за Пикассо он все-таки мог просить. Он был умный, понимал, что нацистам скоро придет конец.

И что — где-то между Пикассо и Коганом затесалась я? Безвестная, никому не нужная, с длинными прекрасными волосами, красивой задницей, длинными ногами? Такая красавица с асимметричным ртом, отказывающаяся носить очки и поэтому щурящаяся постоянно, отчего у глаз уже имелись морщинки? Как я из-за них переживала! Они появились у меня еще раньше месячных. Ужасный французский, плохой польский и русский, остатки идиша, зачатки английского. Кому я была нужна? Пьер уже был в лагере, его мать…

…И вот Брекер, читала я, перед окончательным отъездом в рейх выправил удостоверение Ивану, по которому тот смог перекантоваться в Париже до прихода союзников. А потом Иван якобы встретил Ее. Он, видите ли, просто шел по улице. Она вышла из магазина с витринами. Какие витрины? Это не уточнялось, зато было про то, как на выходе Она подвернула ногу, сломала каблучок, Иван — тут как тут! — успел подхватить ее под локоть, Она что-то залопотала в благодарность, а прохожие оборачивались с интересом и некоторым испугом. Иван будто только потом узнал, что у Нее (тоже с большой буквы) были шашни с оккупационными властями. И кто Она такая на самом деле, тоже узнал потом. Но о том, что Ее зовут Коко, — в тот же день. Ну, Коко и Коко!

Иван проводил Ее до дома — а как же иначе? — Она пригласила его зайти, оказалось, что у Нее квартира — дворец, там — вазы, хрусталь, бронза. Она ему: «Ванья!», он Ей: «Коко!», лодыжка опухла, компресс, тугая повязка, слова благодарности, Иван ощущает разлитое по квартире, просто лежащее на бронзе, словно патина, одиночество, Она же все сразу понимает про него, что ему идти некуда, что документов, кроме брекеровских, которые она тут же сжигает в духовке, нет никаких, и денег тоже, и получилось, что стал Иван жить среди ваз и хрусталя.

Первым делом камин Ей почистил, очень дымил он у Нее — не знаю, как у кого, но у меня, слушавшей лекции по психоанализу, эти слова вызвали определенные ассоциации, — испачкался весь, копоть, а Коко ему — ванну, — мол, пожалуй, Ванья, в ванну! — но Иван был целомудрен, церемонен и несмел (это я, спавшая с ним в одной кровати в обнимку, подтверждаю), он смущался, тем более у Нее ванная была больше той комнаты в Замоскворечье, в которой Иван жил с матерью, отцом, двумя братишками и сестрой, да еще за ширмой бабка бок чесала и кашляла, а тут — мрамор, зеркала, ароматы, и Коко шмотки Ваньи в мусор, как увидела его шрамы, то головой закачала: «О-ля-ля! О-ля-ля!»

Думаю, «О-ля-ля!» относилось не к шрамам, но после ванны Иван получил костюм, рубашки, шляпу. Вечером они пошли в какой-то кабачок. Впрочем, Коко не ходила по «кабачкам», но так было в статье. В кабачке все отвернулись, когда они вошли. Ну, сделали вид, что Коко — пустое место. Ее бросило в краску, они вышли вон, но за ними увязались сразу трое, что-то — Иван понимал, что грубое, оскорбительное, — выкрикивавшие. Коко словно ударили кнутом. Иван оставил свою даму, развернулся и — раз-раз! — сначала одному, потому другому, потом третьему, каждому — по сопатке.

Я спросила у племянника: что такое «сопатка»? Оказалось — всего лишь нос…

…Брекер, кстати, был очень неприятен. Такой высокомерный. Говорил только о себе. Доподлинно известно, что из гестапо он вызволил подругу знаменитого скульптора, но сделал это не ради нее, а ради того скульптора, в сорок третьем бывшего уже совсем дряхлым. Правда, должна заметить — самые большие благодеяния для меня делали люди тоже неприятные, высокомерные. Один Ганси чего стоит! Люди же добрые, милые в общении, мне никогда в чем-либо серьезном содействия не оказывали. Интересно, что такие любят, когда им говорят «Спасибо, мсье, не знаем, что бы мы без вас делали!», а неприятным на это все — как минимум внешне — плевать.

Так что никаких теплых чувств к Брекеру, в отличие от благодаривших его евреев, я не испытываю. Ведь кто меня вытащил из Дранси, как потом выяснилось — за два дня до отправки эшелона? Ганси, кто же еще! Он появился там — ничего этого я, конечно, не видела, — во всем великолепии черной униформы, бывший уже на одну или две ступеньки выше в фюрерском продвижении, чем тогда, когда он первый раз предстал в ней передо мной и меня отпустил впервые. Как-никак прошло немало времени. Ганси понавесили разных побрякушек. У него появилась нашивка за ранение.

Все это великолепие я увидела гораздо позже и спросила — как он получил рану? Пуля? Осколок? Он был в бою? Ведь Ганси искал нужных нацистам ученых. Изобретателей. Пусть даже евреев. Для этих были готовы специальные бараки. Ганси сказал, что ранили его на Украине. Партизаны. Или, быть может, не они. Он ехал в автомобиле, автомобиль обстреляли, он приказал организовать круговую оборону, этой обороной руководил. Что ты там делал? В автомобиле? Нет, на Украине. Он не ответил. Потом, правда, рассказал, что его задачей было не допустить, чтобы айнзацгруппы поубивали тех, кто может пригодиться, его действия вступили в противоречие с общей политикой.

Это — не то, что детей убивали об дверной косяк, — его морально травмировало, а также то, что несмотря на неожиданно высокий уровень жидовско-большевистских специалистов из сфер, важных для Ганси, среди них не было творцов, изобретателей. Этих Сталин успел вывезти в Сибирь, этот тиран, держащий свой народ в ежовых рукавицах, там их всех запихнул в специальные лагеря, где они, работая по двадцать часов в сутки, помогали ему сохранить власть.

Таких творцов и изобретателей, как мой Пьер? Да, согласился Ганси, таких, как твой Пьер. На Украине Ганси все же надеялся кого-то найти, вместо этого его самого нашли обстрелявшие его автомобиль. У него есть подозрение, которым он может поделиться только со мной. Делись. В него могли стрелять свои. Ну что ты такое говоришь! Это только подозрение. Уж слишком поспешно после ранения Ганси отправили поднабраться сил на Запад. Вернули в Париж. Сыр, вино. Первым делом он поинтересовался — где я? Хотел поплакаться. Найти утешение. Обо всем он мог говорить только со мной. А я оказалась в Дранси.

Форма висела в шкафу. Я попросила его форму надеть (обычно Ганси ходил по Парижу в темно-синем костюме и серой шляпе). За ним как тень следовал человек с коричневыми кругами вокруг глаз. Он же сидел на стуле в коридоре отеля, в номере которого мы были с Ганси. В этом номере Ганси жил. Потом переезжал в квартиру, потом в другой отель. Продолжал охотиться на ученых и изобретателей, на него тоже охотились. Говорил — англичане. Он ненавидел англичан. Говорил, что он и его начальство могло позаботиться об ученых и изобретателях, англичане же относились к ним без должного уважения, но ученые и изобретатели были уже все выловлены. Или утекли через Пиренеи. Ганси пытался в Париже задержаться. Инспектировал Дранси для того, чтобы нужный ему человек не попал в лагерь уничтожения. Ганси стремился оттянуть свою отправку на Восток. В чем он бы никогда не признался. Он строил из себя героя, но был труслив. Боялся боли. Темноты.

Ему очень, очень шла форма. Собственно, она шла всем. Гениальный дизайн. Все продумано. Ганси был в ней воплощением завершенного, кристально чистого зла. Потом тот, кто обшивал эсэс, клялся, будто он форму не разрабатывал. Будто бы первый эскиз сделал Гитлер, на салфетке, в ресторане. Салфетку отнесли к Хуго. Далее Хуго включил все свои неординарные способности и довел эскиз до идеала. Эта форма в каком-то смысле идеал. Как маленькое черное платье той, что содержала русского красавца.

Ганси надел форму и вошел в спальню. Левый, кажется — левый сапог чуть поскрипывал. Я спросила — куда подевались те двое, мужчина и женщина, вызванные полицейским вместе со мной?

Какие мужчина и женщина? Ганси поправлял фуражку. Красная повязка со свастикой была деталью, придающей целостность всему облику. Было видно, что мой вопрос расстроил Ганси. Он легко расстраивался. Быть может, это было последствием ранения. Я спросила — те, кого вызвали вместе со мной, их тоже отпустили? Ну конечно, конечно, неужели ты думаешь иначе? — он в самом деле расстроился, расстегнул китель, запулил фуражкой в потолок, сел в кресло, стал жаловаться на то, что не может играть на скрипке, совсем не может. Руки дрожат…

…То есть за мной пришел не Ганси, а полицейский. В кепи, одутловатый, скучный. Я сидела под навесом, на деревянном поддоне. Даже на улице было душно. Ото всех, от меня в том числе, воняло. Меж ног зудело. Хотелось пить. Полицейский — во Франции их называли флики — достал блокнот. Выкрикнул три фамилии. Среди них — Карну. С первого раза я не поняла. Там, в их списках, я была Ландау. Осталась сидеть. Полицейский повторил фамилию Пьера. Очень громко. До меня дошло. Я вскочила. Двое, мужчина и женщина, уже стояли. Полицейский сказал идти за ним. Мы, трое, пошли. По дороге он отвел мужчину и женщину куда-то — Ганси потом объяснил, что их вызывали для маскировки, — я покорно ждала, смотрела в одну точку, — потом повел меня по долгим темным коридорам в конторку, где другой полицейский выдал удостоверение на имя Рози Карну и сказал, чтобы я убиралась. Первый ждал в коридоре, он вновь повел меня по коридорам, схватил за плечо, развернул к себе, содрал с моего пальто желтую звезду. Коричневым от табака ногтем поскреб ткань. Вытащил оставшуюся нитку. Чуть отодвинулся, дальнозорко осмотрел дело рук своих. Этот флик исключил меня из евреев. Другой дал мне имя дочери. На некоторое время. Мне тогда казалось — навсегда.

Но, конечно, все они делали по данным Ганси инструкциям. Флик посадил меня в машину, задернул занавески, сел рядом с шофером. От шофера пахло луком и свежеиспеченным хлебом. Шофер спросил — куда мы едем? — и флик ответил — на Гран Огюстен…

…Много позже я прочитала — тогда от меня ушел второй муж и я целыми днями лежала на диване, — что прощены могут быть самые страшные преступления, но — персональные, совершенные единолично, а вот участие в коллективных преступлениях, причем — любое, никогда прощено быть не может. Не с юридической точки зрения, а с высшей. Помню, тогда я подумала — существует ли эта высшая точка зрения? И верю ли я в ее существование? Подумала, что после всего произошедшего высшее существовать не может, оно должно самоустраниться, а если и продолжает существовать, то лишь как насмешка, сарказм, потом узнала, что подобные мысли раньше приходили в голову людям поумнее меня. И будут посещать еще многих.

Я читала не философский труд и не какие-то отвлеченные рассуждения. Это был роман, там шло повествование от лица молодого человека, которому казалось, что он влюблен в очаровательную девушку, но который еще не осознавал, что на самом деле его тянет к мужчинам, и первый его опыт с девушкой закончился ужасно, расстройством и неудачей, и молодой человек встретился с мужчиной много старше себя, который взял его почти силой, и позже раз за разом принуждал к близости, и, чтобы избавиться от зависимости от этого мужчины, молодой человек из чувства долга, из принятых на себя обязательств, которые заставляли его вернуться к очаровательной девушке, убивает того мужчину, пытается замести следы. Выяснилось, что убить того мужчину хотели многие; не только потому, что он был гомосексуалистом, доминирующим, жестоким, а и по многим другим причинам, и молодой человек оказывается втянутым в опасные еще более интриги и связанные с ними преступления и новые убийства.

Лежа тогда на диване, я думала, что совершить преступление персональное, в котором, кроме тебя, больше никто не задействован, очень трудно, почти невозможно. Ведь, скажем, если кто-то будет о преступлении знать, не сообщит, не предотвратит его, если будет знать, что оно готовится, то будет соучастником.

А еще там было написано, что самые жуткие преступники, кому тоже нельзя простить их преступления, это те, кто в самом низу, мелкие исполнители, не соучастники, а те, кто выполняет всю грязную, тяжелую работу. Так автор обозначал людей, которых молодой человек нанял, чтобы они помогли ему спрятать труп. Для меня таковыми стали те, кто выдает новые удостоверения, отвозит на Гран Огюстен, сдирает желтые звезды или, наоборот, заставляет их пришивать, те, кого я не видела, но про которых думала, что они расстреливают, метко, в затылок, как, я думаю, расстреляли тех взятых для маскировки людей.

— И где они теперь? — спросила я.

— Далеко, — ответил Ганси. — На свободе…

И добавил:

— В Дранси не расстреливают, если ты об этом…

…Бедный Ганси оказался несостоятельным. Не из-за ранения на Украине. Его мучала какая-то мысль. Только не угрызения совести. Помню, как с моей подружкой, полькой Эвой, просветившей меня, что вторая дырочка, за той, из которой писаешь, предназначена для мужских штучек, как мы вдвоем упросили Ганси дать нам рассмотреть его штучку. Она была остренькая, твердая. Эва деловито плюнула на ладошку и начала растирать ее. Эва объяснила, что от того, что мужчины всовывают свою штучку в эту вторую дырочку, начинает расти живот и потом рождаются дети.

— Надувают! — сказал со смехом Ганси. — Мы вас надуваем!

Ему нравилось, что с ним делает Эва. Она сказала, что мужчины суют штучку и просто так, и вот это уже очень плохо, подло, тут по телу Ганси прошла судорога, на красном кончике его штучки появилась белая капелька.

В той гостинице Ганси не мог добиться того, чтобы его штучка, уже не остренькая, толстая, но вялая и мягкая, приобрела твердость. Ни он не мог, ни я. Ему было стыдно. Он в этом признался. Мне тоже было стыдно! Только я ничего не говорила. Хотела одного — чтобы все это скорее закончилось. То, что из него все-таки вылилось, было темно-серым и неприятно пахло. Он долго мылся. Там была горячая вода. Сколько угодно горячей воды. Я не надеялась, что он освободит Пьера. Это было не в его власти. Я хотела знать — где Пьер? Где и почему его арестовали? Можно ли как-то облегчить его участь? Помочь? Я спрашивала, Ганси не отвечал. Он сказал, чтобы я уходила. Что он меня разыщет.

— Для чего? — спросила я.

Он не ответил. Вышел в другую комнату, вернулся с коробкой для обуви. В коробке были прекрасные кожаные туфли, на невысоком каблуке, прочном, широком, подошедшие мне идеально.

— А эти — выброси! — сказал Ганси.

— Да, конечно, спасибо, — я завернула свои фибреновые туфли с деревянной подошвой в ту бумагу, которой было выстлано дно обувной коробки. Прижала сверток локтем правой руки, а руку протянула Ганси. Сверток упал. Я подняла его, прижала локтем левой. Вновь протянула руку. Ганси кивнул и повернулся спиной.

Я вышла из номера. Человек с коричневыми кругами читал «Le Matin» на стуле в коридоре. Он посмотрел сквозь меня. Поверх газетного листа. Вернулся к чтению. Рядом с ним стоял свободный стул. Я уселась на него и переобулась в свои фибреновые туфли, которые грозили вот-вот развалиться, а кожаные завернула в бумагу, пошла по коридору…

…Как мать Пьера нас нашла? Ведь мы уехали далеко на юг, в Прованс. Дом стоял в низине, принадлежал дяде Мориса, дядя обретался в Африке, кажется — в Сенегале. Я была потрясена ее появлением. Она вылезла из спортивного автомобиля, за рулем сидел ее муж, худой, в веснушках. Он казался старым, рыжие волосы — явно крашеные, — были как пакля. После войны он открыл художественную галерею, помолодел, продавал сначала картины матери Пьера, потом у него откуда-то появились рисунки старых мастеров, несколько раз мы с ним встречались, он, словно мы были близки, жаловался на свою жену, на ее стальной характер, высказывал мне сочувствие, говорил, что Пьер ему был как родной, что его жена никогда не выражала никаких положительных эмоций, всегда губы ее были плотно сжаты, но художник она была потрясающий. И отрицательных эмоций тоже не выражала. Ничто ее не трогало.

Она руководствовалась только чувством долга. Я должна, мы должны, они должны, ты должна. Она должна была найти свою внучку, забрать к себе в Нормандию, долг двигал ею, сказала, что Пьер лежит в госпитале, симптомы прободения язвы, что в Париж они заезжать не будут, если поеду с ними, то высадят меня в Шартре. К тому времени мы все успели перессориться. Аннет с дочерью уехала первой. Деревня, в которой мы жили, кажется — Эквиль, была маленькая. Жена Мориса со мной не разговаривала. Я пела польские песенки ее мальчишкам. Получалось очень фальшиво. Морис решил брать у меня уроки польского и русского. Жена Мориса сказала ему, что было бы честно сразу сказать — что он от меня хочет? — и в таком случае она бы его поняла.

Я посмотрела в глаза матери Пьера. Она курила «Галуаз», пускала сизоватый дым в серое небо. Поразительно, она выкуривала в день три пачки, умерла, когда ей было больше, чем мне сейчас, незадолго перед смертью сократила количество сигарет до полутора пачек. Ни кашля, ни проблем с сосудами. Легла и не проснулась.

С моими документами только в Париж было ехать.

— Вы поужинаете или выезжаем сразу? — спросила я.

Она, кстати, и не поздоровалась. И я тоже.

Мы поужинали овощами, выпили две бутылки вина. Жена Мориса отозвала меня после ужина, сказала, что готова уступить мне мужа, но ехать мне ни в коем случае не надо. Потом она попросила прощения. Мы обнялись. Муж матери Пьера сказал, что лучше переночевать, а выехать рано утром. Они спали в моей комнатке, я с Розой в гостиной на диване. Всю ночь из комнатки доносилось, как он рыгал, ворочался, кашлял, под утро с удивительным прищелком выпустил газы и захрапел.

Мы выехали рано. Я сидела сзади, боком, ноги деть было некуда, Роза капризничала. Муж матери Пьера еще рыгал. Мы постоянно останавливались на перекуры. Нас ни разу не задержали, хотя несколько раз мы проезжали через полицейские посты. Полицейские только заглядывали в машину. Мать Пьера им махала, ее муж улыбался. Я спала в неудобной позе, когда вышла из машины в Шартре, чуть не упала — затекла нога, голова не поворачивалась. Оказалось, даже пропускной пункт немцев мы проехали без приключений.

Я поцеловала спящую Розу, взяла свой чемодан. Ни мать Пьера, ни ее муж даже не вышли мне помочь. Уехали, не попрощавшись…

…Мой племянник выглядел в нашу последнюю встречу спокойным, я бы сказала — умиротворенным. Его сын должен провести в тюрьме почти двадцать лет, его кузен, этот самый Вальтер, сын Ганси, должен был вот-вот умереть из-за целого букета тяжелых болезней, которые все проявились разом, лишили этого выродка всех тех удовольствий, в которых он купался столько лет. Мой племянник был, судя по его рассказу, совершенно одинок, его близкого и единственного друга, того, что, возможно, обрюхатил его жену, застрелили — он рассказал об этом, надо признаться, не в самый подходящий момент, к нам присоединилась жена Игнацы со своей сестричкой-ханжой, и та все время, пока Андре описывал на своем ужасном английском всю эту историю, так округляла гляделки, что я боялась, как бы они не выскочили на тарелку с десертом, — так вот, будучи полным банкротом, он обо всем говорил весело.

От него просто шла волна радости. Многое было непонятно, он вставлял русские слова, щелкал пальцами, подыскивая английское слово, не находил, чертыхался, несколько раз матерился, думая, что этого не поймет никто, а уж жена Игнацы русскую матерщину, благодаря мужу, знала, да и я кое-что помнила, но чувствовалось, что ему все с ним происходящее нравится, он как бы смотрит на себя со стороны. В школе, в Польше, Игнацы изучал русский язык, говорил плохо, но они с Андре друг друга понимали, понимали лучше, чем я — своего племянника.

Они болтали увлеченно, вспоминали первый приезд Андре в Париж, ужин в ресторане с американскими партнерами Игнацы, Игнацы сказал, что бывшая с ними тогда американка похоронила мужа и теперь одинока, что стремится удовлетворить все свои желания, что тем не менее очень несчастна, на что Андре глубокомысленно заметил, что смысл не в том, чтобы удовлетворять желания, а в том, чтобы их иметь. В нем виделась особая, редко встречающаяся страсть к неудачам и страданиям, есть такие люди, которым кажется, что страдания и неудачи возвышают, им хочется быть выше, значимее, чем они есть на самом деле, он с этим чувством говорил о болезнях сына Ганси, о том, как тот мучается из-за того, что годящаяся ему во внучки жена ушла, родила ребенка, отвергает какую-либо помощь, не сообщает, где она с ребенком находится и у кого, и уж тем более не дает Вальтеру своего ребенка — он не знал даже, какого ребенок пола, — она не слала фото, о чем Вальтер просил; и с таким же чувством Андре с жадностью слушал рассказ Игнацы о послевоенной Польше, о том, как уничтожали Варшавское гетто, — Игнацы помнил очень многое из того, что ему описывала приемная мать. Потом, после десерта, мы все впятером прошлись, Андре вспомнил, что его мать, вернувшись из Парижа, говорила «леже витрин», и это почему-то вызвало у свояченицы Игнацы приступ смеха. Она хохотала как заведенная.

Когда я в ресторане отошла в туалет, Андре рассказал об убитом своем друге, в убийстве которого замешан его находящийся в тюрьме сын, о том, что его друг не только обрюхатил жену Андре, но и сестру одной из заказчиц Андре, и та, видимо, подвинувшись умом, приезжала из какого-то города в Сибири, где добывают нефть и газ, приезжала с ребенком на руках, и требовала от Андре признать свое отцовство на том основании, что эту сибирячку обрюхатил его подчиненный, а когда Андре наотрез отказался, она, в свою очередь, отказывалась уйти из его квартиры, и Андре пришлось вызывать не полицию, а каких-то гангстеров, которые знали мужа этой сибирячки, и гангстеры увещевали ее долгой зимней ночью, оставив Андре наедине с малышкой — она родила девочку, — и Андре был готов поклясться, что девочка была как две капли воды похожа на его убитого друга.

Мне в этой истории не виделось ничего смешного, она была очень грустной, от нее веяло несчастьем, но лупоглазая свояченица Игнацы веселилась, утащила Андре на какие-то танцульки — я и понятия не имела, что где-то еще бывают танцы, не тряска под «бу-бу-бу», а именно танцы, и там они танцевали до упаду, а о том, что было потом, ни свояченица Игнацы своей сестре, ни Андре — мне не рассказывали. Он почему-то торопился вернуться. Говорил, что его ужасные крысы без надлежащего ухода будут хандрить и заболеют, хотя за ними приглядывает женщина из Средней Азии, которая убирается у них в подъезде, она очень ответственная, была у себя дома учительницей.

Я просила показать фотографии сыновей, но их у него не оказалось. Он сказал, что в Москве есть большая пачка фотографий деда, Софьи, погибших дяди и тети, есть снимки, неизвестно кем сделанные, того, как они с бабушкой были у жившей в городе с труднопроизносимым названием соратницы его деда по всем тем взрывам и стрельбе, в которых они вместе участвовали, и что эта соратница деда перевела «Маленького принца».

— Прости — что она перевела?

— «Маленького принца». Его написал французский летчик, он погиб во время войны.

— Маленький принц?

— Нет, летчик. «Маленький принц» — это сказка. Ты не читала? Она не только для детей.

— А! Да-да, «Le Petit Prince». Конечно! Перевела? Какая молодец!..

У меня не было времени на чтение сказок, уж во время войны и после нее — тем более. И желания их читать не было никакого. «Маленького принца» я прочитала совсем недавно. Он и сейчас на столике у моей кровати. Он жил на планете, которая была чуть больше него самого, и ему очень не хватало друга. Я жила на другой, огромной, планете, но не хватало мне того же…

11

Из дверей морга появилась последняя вдова. Кудрявые дочки застревали в ее длинной юбке: старшая — ковыряя в носу, младшая — отвлекаясь на поднятый порывом ветра желтый листочек. У вдовы была тонкая талия, сильно выступающая корма, плоская грудь. Губы со скорбно опущенными уголками казались красной нашлепкой на блестевшем от слез лице. От нее шла вибрация смерти и похоти, вдова шумно высморкалась в бумажную салфетку, бросила салфетку на землю, младшая дочка выпустила только что пойманный листочек, подняла салфетку, громко топая, побежала к урне в углу двора, опустила ее в урну, отряхнула руки, вернулась к матери, показала сестре язык. Распорядитель собрал несколько мужчин: черным костюмом, черной рубашкой и бледностью среди них выделялся Потехин. Разлучница взяла меня за руку.

— Сын не должен нести гроб отца, — сказала она.

— С ума сошли?

— Миша намекал…

— Он меня называл «сынуля», и что с того?

— Но вы, во всяком случае, Михайлович, а не Карлович…

…Разлучница явно собирала материал о моей семье, о Шихмане, моем отчиме, своем первом муже. Быть может — для себя, быть может — для какого-то знакомого, одного из тех писателей, что, по рассказам моей матери, сиживали в студии разлучницы, на ее программе. Что такого было в Шихмане, что притягивало женщин, молодых, сочных, жаждущих внимания и ласки? В молодые годы его преследовали неудачи, начиная от смершевской машинистки, что предпочла ему переводчика, шепелявого и коротконогого; потом буфетчицы из столовой эмгэбэшного общежития, искавшей соответствия между величиной звезд на погонах и размерами мужского достоинства, неудовлетворенной его маленькими звездами, когда они стали большими, буфетчица пропала, ее просто заменили на другую, Шихман спросил «А где Клавдия?» «Болеет!» — ответили ему, он встретил эту Клавдию на бульваре, лет через десять, уже будучи женатым на моей матери, он держал меня за руку, сказал: — «Вот с той тетей, которая нам кивнула, я работал!» — а тетя была маленькая, толстая, старая, со шрамом через лицо, в лагере ее насиловали уголовники, Шихман, словно предчувствовавший грядущий разрыв с моей матерью, перед тем, как я ушел в армию, несколько вечеров посвятил откровениям — о прошлом, настоящем, о войне, службе у Хозяина, о женщинах.

Женщины пошли косяком, когда Шихману минул полтинник, даже ближе к шестидесяти, виски посеребрились, волосы расправились, перестали стоять торчком, он стал похож сразу на нескольких голливудских актеров. Он показывал фотографию, чудом сохранившуюся в кармане трофейной охотничьей куртки, которая вместе с какими-то пожитками не была конфискована, не была присвоена соседями по коммуналке, лежала в фибровом чемоданчике, ждала — после тюрем, Лермонтова в одном томе, предчувствия расстрела. Он, Михаил Шихман, среди других доставщиков атэнского. Ироничный взгляд, семитский тип. Фото сделано после вручения орденов, всем дали Ленина, Шихмана обошли — Знак Почета. Может быть, он привлекал женщин печалью в глазах? Умением слушать? Всегда есть чуть застаревшие девушки, готовые за это все отдать и простить, главное — будущие прегрешения. В середине семидесятых еще была жива бабушка, она подзуживала мать: «Ты слишком много ему позволяешь!» Моя мать, возможно, и позволяла, но ничего не прощала. Прощение само по себе было ей чуждо как христианская блажь. Несмотря на то, что она, бывало, справа-налево крестилась, при этом, однако, приговаривала как истая католичка «Матка боска ченстоховска!» и грубо ругалась по-польски…

…У кладбищенских ворот нас ждал общеармейский лейтенант с командой бойцов. У солдат через плечо висели автоматы. Гроб погрузили на каталку, покатили по широкой аллее, мы все — меня поставили во вторую линию, рядом с племянником Карла, — пошли за Шихманом.

— Очень рад вас видеть, — сказал мой немецкий брат, его русский язык был идеален. — Хотелось бы не по столь печальному поводу, но что поделать.

— Вы… Вы первый раз в Москве?

Брат взял меня под руку.

— Я здесь учился. Жил. Я хорошо знаю Москву, но она изменилась не в лучшую сторону. Впрочем, и Берлин тоже. Голубые, розовые, черные и желтые. Мой отец просидел почти десять лет в лагере на Урале, под городом Карпинском. Бывали? Я туда ездил в прошлом году, там кладбище старших офицеров, а я представляю Фонд помощи бывшим военнопленным, заключенным и их потомкам. Самих военнопленных в живых уже никого не осталось. Время, да, время. Мы сделали ограду, поставили камень, на нем будет плита со списком умерших в лагере. Год рождения, год смерти, между ними — тире, тире, а ведь это целая жизнь…

— Ваш род ведь из-под Вильно?

Шедшая передо мной промежуточная вдова, показав удивительную гибкость шеи, обернулась и шикнула, брызнув слюной. Промежуточная явно перенесла инсульт. Она приволакивала ногу. Рядом с нею шла дочка разлучницы.

— Извините, — сказал Вальтер Каффер в искривленную спину промежуточной. — Да, яблочные сады Тышкевичей. Мой прадед, меня назвали в его честь, был управляющим. Отец уехал в начале двадцатых. Ему не нравилось польское засилье. Мой отец — поздний ребенок, я тоже поздний, отцу было под шестьдесят, а у меня молодая жена, студентка, она беременна…

— Поздравляю.

— Спасибо!

Промежуточная обернулась вновь и на удивление четко произнесла:

— Вы можете поговорить и потом!

Я подумал, что теперь моя очередь извиняться, но ничего сказать не успел — колеса тележки перестали скрипеть по асфальту, мы свернули на грунтовую аллею, стук каблуков и шарканье провожающих Шихмана стали мягче, глуше, в конце аллеи показалась поляна, мы вышли на нее, растеклись вокруг недавно выкопанной могилы. Могильные холмики прочих могил были свежими, только самые близкие к аллее были уже обнесены оградами, лишь на двух стояли могильные памятники, поляна упиралась в железнодорожную насыпь, по железной дороге с монотонным перестуком полз нескончаемый состав цистерн, лейтенант построил солдат, только сейчас я заметил в пестрой толпе скорбящих и седобородого еврея в шляпе, он стоял рядом с разлучницей, она взяла седобородого под руку, улыбнулась мне уголком рта, солдаты передернули затворы, с березы предусмотрительно слетели две невозмутимые вороны.

— В каком звании был ваш отец? — спросил я Вальтера, глядя, как бригадир могильщиков показывает тем, кто катил тележку, как ее припарковать, чтобы гроб было удобнее подхватить брезентовыми лентами. Потехин отошел от тележки, встал рядом с промежуточной вдовой, последняя вдова стояла, положив руки на головы дочерям, я смотрел на округлые детские лица, искал в них черты Шихмана.

— Только люди старой закалки могут заделать ребенка в возрасте под восемьдесят лет. Таких уже не осталось, правда? — проследив направление моего взгляда, сказал Вальтер.

— Они не похожи на отца, на Михаила Фроимовича. Он с годами стал носат, приобрел еще более еврейские черты…

— Да, вы правы. Девочки совсем не похожи на евреек, но это неудивительно — его последняя жена не еврейка, ее гены стали доминантными. Хотя обычно доминантными оказываются семитские гены…

— Ваш отец занимался окончательным решением?

— Нет! У него были друзья евреи, он вырос рядом с евреями, он был влюблен в еврейку в ранней молодости. Он…

Потехин достал упаковку бумажных салфеток, промежуточная вытащила одну салфетку и громко высморкалась. Скорбящие все подходили. Мне начало казаться, что проводить Шихмана собирались и те, кто прежде не подозревал о его существовании, те, кто пришел на кладбище к своим родственникам и был привлечен распространяющейся траурно-торжественной аурой от похорон того, кто дал мне отчество. От Карла Каффера мне достался только лощеный, с незапоминающимся, спокойным, длинным и чистым лицом двоюродный брат. Мой брат продолжал говорить, тихо, почти не разжимая губ.

— Отец служил под началом Каммлера, с которым вместе учился в Мюнхене, войну начал старшим лейтенантом, закончил майором. Если вам угодно — начал оберштурмфюрером, закончил штурмбаннфюрером. Его непосредственным начальником был Шляйф.

— Мне ничего не говорят эти фамилии, и я плохо разбираюсь в эсэсовских званиях.

— Он не был военным преступником. Ему не повезло. Он должен был уйти к американцам, но его поймали во время Пражского восстания…

Могильщики ловко подняли гроб на широкие брезентовые ленты и завели его над могилой. Распорядитель покрутил головой, достал из кармана мятый белый платок, взмахнул им. Солдаты дали залп. Гроб начал опускаться. Солдаты дали еще один залп. Гроб стукнулся о дно могилы. Солдаты дали третий залп, и один из них, видимо, только сейчас успевший снять автомат с предохранителя и установивший режим автоматической стрельбы, выдал в небо короткую очередь.

— Шляйф был архитектором, руководил у Каммлера строительством, в сорок пятом застрелил жену, детей, застрелился сам, а Каммлер… — мой двоюродный брат отошел от меня, взял горсть земли, бросил на крышку гроба, вернулся и как ни в чем не бывало продолжил:

— …а Каммлер заведовал всеми перспективными разработками рейха, например, хотел сделать самолет на ядерной тяге, у него все заводы были под землей, он запроектировал Освенцим, он…

— Извините, — сказал я и тоже пошел бросить горсть земли.

Земля была жирная, темная, она забилась под ногти. Потехин поддерживал под локоть промежуточную вдову, она кривовато, благодарно ему улыбалась, ее лоб пересекала глубокая складка, она жмурилась, из-под век ее выдавливалась слеза, Потехин что-то шептал ей на ухо, она кивала.

— …надеялся, что документация, которая хранилась в Брно, ему поможет, и не знал, что американцы уже совершили танковый бросок навстречу Советам и захватили все документы, чертежи, расчеты. Каммлер оказался, как говорят у вас, у разбитого корыта. Это же Пушкин? Пушкин, да? Поговорки и присказки — зеркало души народа, — Вальтер просто-таки преследовал меня, он передвигался вслед за мной, он останавливался чуть позади меня, когда останавливался я, за мгновение предчувствовал каждое мое движение и тихо бубнил, бубнил, бубнил:

— …когда он, Каммлер, все-таки попал к американцам, он начал первым делом ставить условия. Главное — не выдавать его полякам, они тогда безжалостно вешали, и не выдавать Советам, он не хотел, чтобы его наработки достались коммунистам…

Могилу ловко, быстро засыпали. Отгремела вереница цистерн на железнодорожной насыпи. Вороны вернулись на ветви березы.

— …но американцам его условия были, как у вас сейчас говорят — по барабану, и Каммлер повесился в камере, а мой отец…

Распорядитель передал могильщикам табличку — имя-отчество-фамилия папы Миши, даты рождения и смерти. Табличку пристроили к большому венку.

— Это от вет-теранской о-организации, — сказала промежуточная вдова, возле которой я оказался, дрейфуя вокруг могилы и стараясь оторваться от Вальтера. — Они хотели при-ехать, ска-азать речь. Мы отка-азались. От речи…

Вальтер стоял с потерянным видом, его обтекали начавшие медленное, скорбное обратное движение. Разлучница со своим седобородым отошла от могилы первой, шла теперь впереди всех, высокая тулья шляпы правоверного еврея указывала нам путь, за ней — последняя вдова с дочерьми, младшая дочь все норовила пойти вприпрыжку, получила тычок от старшей, захныкала, получила тычок от матери, затихла.

— Они долго не хотели брать его на учет. Вы представляете? — промежуточная говорила все четче и двигалась со все возрастающей легкостью, словно погребение Шихмана освободило ее от недуга. — Его считали недостойным продуктовых заказов, — она, показав десны, улыбнулась, — а потом признали таковым…

— Так всегда бывает, — глубокомысленно произнес Потехин.

— Не разочаровывайте меня, — промежуточная хлопнула Потехина по руке. — Е-еще одна бана-альность — и между нами все ко-ончено.

— Между нами уже что-то есть? Вы чувствуете? Да? Я — да, но не мог и надеяться…

— За-а-ткнитесь! — сказала Потехину промежуточная и повернулась ко мне:

— Вы его сын, да? Ну да, да-да, я все знаю. Он умер в полнейшем одиночестве, один, ему никто ни воды не да-ал, ни убрал из-под него судно, а ста-арался настрогать детей, у него не получилось только с вашей матерью, с последней, пра-авда, сомнения, это не его дети, эта с дочками уехала к своей мамаше в Прагу, когда он умирал, нет, не его дочки, там, в этой Праге, ей и заделывали их, а Миша хотел мальчика, и ни одного мальчика у него не получилось…

— А где ваша дочь? — спросил я.

— От-ткуда вы знаете, что у меня дочь? А-ах, ну-у да! — у нее на губах лопнул шарик слюны, и нас догнал Вальтер, продолживший с того места, на котором остановился:

— …был арестован, когда пытался уйти в американскую зону. Сначала его отдали чехам, потом полякам, ни те ни другие не знали, что с им делать — виселицы он не заслужил, кормить в тюрьме за просто так смысла не имело, потом все-таки решили повесить, начали готовить трибунал, в сорок седьмом, но решили вместо трибунала передать советским, и его отправили в шарашку, где он много о чем рассказал, например — про лампочки Пьера Карну, но это никого не заинтересовало, инженер Кондратьев такие же или почти такие же лампочки уже изобрел, и был Кондратьев в той же шарашке, два — как это сказать? — ламповеда? — на одну шарашку много, и моего отца даже собирались отпустить, где-то году в сорок девятом, восточные тогда собирались делать секретную службу, нужны были кадры, он в конце концов таким полезным, с большим прежним опытом, для них стал, тем более дядя Карл там уже руководил одним из направлений.

Вальтер споткнулся, чуть не упал, поймал ритм шагов.

— Отцу дали квартиру, он женился на моей матери, они познакомились на съезде юных тельмановцев, однако когда решался вопрос о его судьбе в сорок девятом, после той шарашки, всплыла история с особой группой, подчиненной Шляйфу, они устраняли представлявших потенциальную опасность, тех, кто мог так или иначе оказаться в Англии, в Штатах, у большевиков, там раскрыть свои наработки, которые, однако, уже для Каммлера интереса не представляли, и кто-то нашел документы, рапорты с подписью моего отца об акциях в Польше, в Харькове, в Брно…

— Кто это? — шепнула, скосив на Вальтера выпуклый взгляд, промежуточная вдова.

— Мой брат. Двоюродный, — ответил я.

Нас догнал распорядитель.

— На поминки едем на чем приехали. Едем колонной, но машины сопровождения не будет. Все собираемся на стоянке. Прошу поторопиться, прошу!..

…К стоящему вдали от жилых домов, остановок общественного транспорта, на краю промышленной зоны ресторану нас — меня, Вальтера, Потехина, промежуточную вдову, при посадке в машину подавшую мне тонкие липкие пальцы и соизволившую назваться Вероникой, — привез верный смуглый юноша. Вальтер сел с ним рядом, Вероника между мной и Потехиным.

— Чарта зи?[4] — спросил юношу Вальтер.

Юноша вздрогнул.

— Мустакиман[5], — сказал Потехин. — Чуп ша[6], Вальтер! Расскажи лучше, как твоего отца в лагере кормили. Участвовал ли он в самодеятельности. Нам же интересно! Меня, кстати, зовут Николаем, — Потехин протянул Вальтеру руку, тот, ловко изогнувшись, руку пожал.

— Вальтер, очень приятно… Кормили поначалу плохо. Все исхудали, но в большинстве своем понимали, что вся страна живет тяжело, идет восстановление разрушенного войной хозяйства, понимали, что разрушения эти в значительной степени дело рук…

Мы тронулись с места. Выехали со стоянки, покатили по широкой улице, вдоль которой торговали цветами и венками. Юноша держался за ритуальным автобусом с темными коричневыми печальными стеклами. Потехин что-то очень тихо, легко журчащим шепотом рассказывал Веронике, я смотрел в округлый, коротко стриженный, со вмятинкой чуть ниже макушки затылок юноши, он поглядывал в зеркало на Веронику, краснел и шмыгал носом. Вальтер продолжал:

— …их собственных. Отца после шарашки направили в лагерь, где были только старшие офицеры. Он дал согласие сотрудничать с комитетом «Свободная Германия», но были и такие, кто не только не соглашался на это сотрудничество, но и открыто выражал недовольство и презрение к тем, кто на это шел, упрекая в предательстве, в отказе от присяги. Правда, сотрудничество отца со «Свободной Германией» продолжалось недолго, его открепили, как члена эсэс, потом комитетских начали отправлять в советскую зону, не всех, кого-то оставляли для пропагандистской работы, оставили многих, лагерь пятьсот четыре, они строили дорогу Карпинск — Волчанск, рядом был лагерь венгров, между ними и немцами были стычки, так что их стали разводить по разным участкам. Старшие офицеры могли не работать, им все равно полагался офицерский паек, но работа давала, пусть — мимолетное, ощущение свободы…

— Да, арбайт мехт фрай, — сказал Потехин.

— Махт! Махт, не мехт, — Вальтер улыбнулся, через плечо посмотрел на Потехина. — Мехт на идише. Мехт скорее значит «делай». Как в анекдоте — «Ривке, мехт мадера!» Шляхтич заходит в корчму и говорит корчмарю-еврею… Простите, простите, сейчас не до анекдотов! Так вот, кормили там неважно, капустный суп, каша, через день рыба, давали навагу, но у наваги есть такая черная пленка, ее при потрошении необходимо удалять, иначе рыба будет горчить, и, конечно, никто эту пленку не удалял, и они ели горькую рыбу. Горькая рыба плена…

…На поминках — в ресторане нам выделили отдельный гулкий зал, с широким и длинным столом — была рыбная нарезка, осетрина, тонкие и жесткие полоски балыка, семга с лимоном. Покойник любил такую нарезку. Это я помнил. Вальтер выпил залпом два больших фужера водки, съел несколько ломтей осетрины, тарелку салата оливье. Принесли горячее, и Вальтер оставил на тарелке, очищенной куском хлеба от следов салата, кучу куриных костей. На впалых щеках Вальтера появились мелкие красные жилки. Он тяжело, проникновенно опьянел. Опрокинул очередной фужер с водкой, водка стекла со стола ему на брюки, поднявшись, Вальтер чуть не упал, я пришел на помощь подхватившему его официанту, к нам присоединился Потехин, вместе мы оттащили Вальтера в туалет, где он начал слюняво целоваться, бормотать, что счастлив обрести такого брата, как я, такого друга, как Потехин, начал хватать официанта за тугую задницу, официант хлопнул Вальтера по рукам.

Вальтер заперся в кабинке. Официант сказал, что он должен подавать заказанный торт. Покойник любил торты. «Тортик! — говорил, потирая руки, папа Миша, подсаживаясь боком к столу, наблюдая, как ему наливают чай, поднимая густые брови, так он готовился безмолвно сказать: «Достаточно!», брови при этом поднимались максимально высоко, лицо приобретало глуповатое выражение.

Потехин ушел вместе с официантом. Я посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной. Ничем не примечательное лицо. Каким оно станет лет через пятнадцать, узнаю ли я себя, постаревшим на пятнадцать лет? Попытавшись вырвать из правой брови седой волосок, я вскрикнул от боли, высморкался, сполоснул руки, вытерся бумажным полотенцем.

— Вальтер! — я подошел к двери кабинки. — Ты как?

Вальтер ответил по-немецки.

— Я не понимаю, Вальтер! Тебе нужна помощь? Что ты сказал?

— Где стоит солдат рейха, он стоит твердо. Мне хорошо. Помощь не нужна.

Я вышел из туалета, повернул не направо, а налево, толкнул узкую дверь, оказался во внутреннем дворе. Там курил официант. У него была действительно примечательная задница — тугая, выпуклая, — пухлые губы, глаза с поволокой, длинные руки, крепкие пальцы. Он выпускал колечки. Колечки, одно за другим, плыли по воздуху, сливались, превращаясь в облачко. Я попросил у него сигарету, сказал, что с моим товарищем все в порядке. Он кивнул, сказал, что узнал Вальтера, что видел репортаж о том, как Вальтер ездил на место лагеря для военнопленных на Северном Урале, а еще кулинарную передачу, где Вальтер готовил рыбу.

— Какую?

— Навагу. Учил определять качество наваги по запаху, чистить, удалять какую-то пленку, нахваливал эту навагу, будто лучше рыбы нет, а наш повар сказал, что он все делал неправильно, — официант отщелкнул окурок, попал точно в открытый мусорный контейнер. — Правда, наш повар казах, они в рыбе ничего не понимают. Пойду посмотрю, как он там, а то на прошлой неделе один умер в сортире. Тоже были поминки. Поминают одного, а другой умирает со спущенными штанами. Умереть на унитазе! Бр-р!

— Какая разница! — сказал я.

Возвращаясь в зал, я зашел в туалет: кабинка была заперта, Вальтер не отозвался, я присел, заглянул в щель между полом и дверью, в кабинке было двое, носы их ботинок смотрели в одну сторону. Они слышали, что кто-то вошел. Они чувствовали, что за ними могут наблюдать, что их могут застукать. Они затаились. Взяли паузу. Мне показалось, что было бы правильным сказать что-то вроде «продолжайте», но я не знал, как это по-немецки, не помнил, как это по-английски.

Официант был не в моем вкусе. Как вообще мужчины. Когда-то я не мог оторвать взгляда от очень красивого мальчика, но то был единичный случай, помутнение, хотя и сейчас помню его лицо и фигуру, его удивительную пластику. Но дело не в официанте, не в его грубой красоте, упругости его зада, дело в скорости, на которую я никогда не был способен, скорости, с которой Вальтер сговорился, скорее всего — без слов, подмигиванием, цокнув зубом, каким-то кодовым жестом, — с официантом, Потехин — с моей бывшей женой.

Я подошел к раковине, вновь посмотрел на свое отражение в зеркале. То, что я застал Вальтера трахающим официанта в кабинке сортира, моя зависть к умеющим быстро находить общий язык, договариваться, жить, меня омолодило. Щеки порозовели, носогубные складки разгладились. Я и ощущал себя лучше. Теперь в кабинке почувствовали отсутствие угрозы, они тихо кряхтели, кто-то, официант или Вальтер, ритмично притоптывал. Я понял, что надо оставить их одних, вернулся в зал и застал спор последней вдовы с разлучницей — последняя говорила, что гражданское общество требует открытости, разлучница — что там, где нет граждан, не может быть общества, — Потехин ел торт, крепкая девушка, заменившая официанта, сбивалась с ног — «Чай? Кофе?», — но потом появился официант, вскоре в зал вошел Вальтер, высокий и прямой, сел, налил еще один фужер — что за странная манера! — выпил, закусил подсохшей маслинкой, улыбнулся, помахал мне рукой.

На столе смешались остатки закусок, крошащиеся торты, недоеденные куриные крылышки. Кто-то вставал и говорил о Михаиле Шихмане, последнем рыцаре. Так назвал его невысокого роста старичок. Его плохо слушали. Атмосфера скорби — и раньше не слишком плотная, — разрядилась. Вальтер поманил официантку. Она подошла, наклонилась над ним. Вальтер просил принести кофе со сливками, со взбитыми сливками, но взбитыми особым образом, он объяснял — каким, — присыпанными шоколадом, он объяснял — каким, как и сколько. Было понятно, что в кофе Вальтеру вдуют сливки из баллончика, шоколад будет из кулинарного пакета, шоколад тертый, расфасовка по килограмму, Вальтер просто тянул время, судя по глазам официантки, Вальтер гладил ее бедро, пытался подобраться выше, официантке было щекотно, она дернулась, отступила на полшага.

В самом начале поминок сказать о Шихмане просили меня, теперь я жалел об упущенной возможности. Мне хотелось поблагодарить папу Мишу, он был хорошим отчимом. Ему нравились мои девушки, Валя, на которой я должен был жениться перед армией. Он жестко расстался с моей матерью. Тогда я переживал это болезненно, но выжить рядом с нею было трудно, выжить мог только такой человек, как папа Миша, простой, необразованный, очень умный, знающий, где расположены главные струны жизни, но не имеющий никакого представления о том, как они работают. Почти двадцать лет их брака могли вполне сойти за сто. Миша еще долго продержался. И он ее оставил ради когда-то тонкой и юной, наивной разлучницы, теперь плотной, с тяжелыми плечами женщины, через некоторое время оставленной им ради другой, посвежее. Быть может, он ушел от моей матери вовсе не ради свежести и тонких лодыжек, а потому, что услышал какие-то другие струны жизни. Мне захотелось встать, сказать что-то об этих струнах, о том, что теперь, когда Шихман уже лежит в земле, они звучат по-другому и для всех нас.

Вальтеру принесли кофе.

— Выпьет, и мы его отсюда увезем, — шепнул подошедший Потехин.

— Почему мы?

— Если не мы, то кто же? Кроме нас с ним никто больше не справится.

— Он просто слишком много выпил, — сказал я.

— Все ты можешь объяснить и оправдать. Послезавтра у нас тяжелый день.

— У нас?

— Мы должны забрать Тарзана.

— Акеллу. Там работает Акелла.

— Конечно! Акелла! Как я мог забыть! Можешь на меня рассчитывать. Завтра утром у меня важная встреча, после нее я в твоем распоряжении…

…Потехин меня подвел. Он не вернулся после важной встречи. Телефон его не отвечал.

Утром, через день после похорон, я вышел из дома. Была чудесная погода. Дворник мел тротуар. Сладко пахли цветущие липы, кто-то из соседей жарил лук. Я собирался заехать за Вальтером, в гостиницу, Вальтер разбудил меня рано утром, но я был ему даже благодарен — после нашего разговора из меня исторглись все съеденные накануне пельмени.

Я уже подходил к фургону, как позвонила бывшая жена: пришли с обыском, изымают вещи Ильи, его компьютер, бумаги, записи, дневники. Стоило мне спросить — в чем дело, почему? — как бывшая жена, говоря все громче и громче, сказала, что ночью Илью арестовали вместе с его девушкой, на съемной квартире, что Илью подозревают в каких-то жутких преступлениях, после вопроса — в каких именно? — она уже говорила так, будто в жутких преступлениях подозревали Илью из-за меня, будто я совершил что-то жуткое. Она кричала:

— Позвони кому-нибудь, какому-нибудь крысиному клиенту! Сделай хоть что-нибудь! Раз в жизни!

Ее слова, эти «нибудь», застучали в голове. Тут возле меня остановилась машина, из нее вышли двое.

— Вы Андрей Михайлович? — спросил один из них.

— Да.

— Каморович?

— Каморович! В чем дело?..

Вот этот человек и сообщил мне, что Потехин убит. Он встретился с адвокатом, они решили пройтись по бульвару, адвокат передал Потехину адрес Аксы, они шли и обсуждали, как вывезти Аксу вместе с детьми. Им навстречу шел молодой человек с сумкой через плечо; почти поравнявшись с ними, молодой человек сунул руку в сумку, достал оттуда пистолет и выстрелил адвокату в голову. Пуля прошла по касательной. Адвокат упал. Молодой человек выстрелил в упавшего, Потехин попытался выбить пистолет, и тогда молодой человек выстрелил Потехину в лицо. Молодой человек добил адвоката, перебежал бульварный газон, перелез через ограждение, спрыгнул на проезжую часть, где его подхватила машина. За рулем сидела девушка моего сына Илюши Ирина, он сам рядом, они жили вместе, Илюша, дурачок, был в нее влюблен, она, как потом выяснилось, спала с ним ради дела, а любила другого, того, кто послал их всех на это…

…Вальтера, после того, как он допил кофе, подхватила разлучница. Край его рубашки не был заправлен в брюки, торчал из-под пиджака, Вальтер был бледен и красноглаз. Он завладел левой рукой разлучницы, поцеловал пытавшиеся протестовать, растопырившиеся пальцы, усики из взбитых сливок смазались, большая часть их оказалась на толстом золотом кольце с большим коричневым камнем.

Опыт учит — любая беда имеет предвестие. Необязательно, чтобы все вокруг начало дышать тихим ужасом, чтобы все становилось несуразным, корявым, чтобы накапливались мелкие неприятности, которые развернутся в настоящую беду. Она может до поры до времени скрываться в мелочах, в безобидных, ничего в отдельности не значащих, но вместе эти мелочи, быть может, даже приятные, легкие, обещающие, наоборот, нечто хорошее, в сумме, никогда не равной составным частям, несут в себе что-то зловещее.

Важно отметить — это общее замечают далеко не все. Скажем, Потехин, когда я указывал на признаки приближения катастроф, малых, больших, несущих мелкие неудобства, сметающих все на своем пути, всегда отмахивался, говорил, что я накручиваю, что-то придумываю, вижу во всем только плохое, не умею радоваться настоящему, что боюсь будущего, а следовательно — не чувствую настоящего, не живу, и, глядя, как разлучница заталкивает край рубашки Вальтера ему в брюки, сказал Потехину, что сегодня, с самого утра, у меня плохое предчувствие, произойдет что-то еще, необязательно сегодня.

К нам подошел Вальтер.

— Мне нужно на воздух! — сказал он. — Здесь так душно!..

Мы вышли из ресторана и сели в машину. Смуглый юноша завел двигатель, посмотрел на Потехина. Потехин кивнул, и мы поехали.

— Отец мне говорил — учи языки! — сказал Вальтер. — Языки — залог успешной карьеры. Он знал родной немецкий, это понятно, потом польский, литовский, русский, французский, итальянский, сербский и чешский, мог объясниться на английском, пел на испанском. Прекрасно пел, прекрасно, у него была подруга, кубинка, некрасивая, но чувственная и изящная…

У Вальтера зазвонил телефон.

— Да, моя дорогая! Да. Да. Ну, конечно! Сегодня, думаю, не получится, но завтра утром. Да, буду в номере, приходи, позавтракаем. Целую!

Он отключил телефон и спросил:

— Так что ты говорил?

— Ты говорил…

— А! Языки… Итак, сколько там получается? Семь? Да, семь языков, а на скольких он мог послать, обругать, сколько он знал самых страшных проклятий! Даже на языке самого большого индейского племени Парагвая, не помню, как их там называют, он мог послать в задницу, сказать, что сожительствовал с мамой посылаемого, что даже имел его отца. Это звучало великолепно! А я совсем не способен к языкам. Русский, английский по работе, французский из-за гастрономических пристрастий, польскому меня научила сокурсница Бася, но языку нежностей и любви, в остальном мы общались на немецком… И я так мечтал выучить какие-то восточные языки! Они так звучат! Гортанность! Сила!

— Я научу, — сказал Потехин. — Обращайся!

— Считай, что уже обратился! — Вальтер весело засмеялся, тихо рыгнул, повернулся ко мне. — Дядя Карл говорил, что твоя мама, Эра, хорошо говорила по-немецки. Блондинка, голубые глаза. Он и принял ее за немку, когда встретил в «Коктейль-холле».

— Говорит. Моя мать и сейчас еще говорит по-немецки.

— Не цепляйся к словам, братишка! — Вальтер похлопал меня по колену. — Я собираюсь нанести ей визит. Рассказать о последних годах Карла. У него было некое завещание. Я его помню наизусть.

— Мать говорила, что он подошел к ней на улице, у магазина «Рыба» на Горького. Хотя до этого они уже встречались…

— Нет-нет! В «Коктейль-холле»! Справку о реабилитации она получила в марте, значит, пришла туда в конце мая — начале июня. — Откуда ты знаешь?

— Где-то там, в помещении гостиницы «Москва», было отделение сберкассы, которое выдавало компенсацию, положенную реабилитированным или их родственникам. Двойной оклад. Твой дед был браковщиком в одной из артелей общества политкаторжан, получал немного. Его двойного оклада хватило в ценах конца пятидесятых на два бутерброда, один с красной, другой с черной икрой, и на бокал шампанского. Оставалось еще на один, но, когда твоя мать допивала первый, к ней уже подошел дядя Карл и предложил Эре Ландау-Каморович ее угостить. По-немецки. Она по-немецки же согласилась. При условии, что все ограничится одним бокалом. Одним бокалом, — Вальтер указал на меня, — не ограничилось…

— Ты хочешь сказать, что моя мать отдалась моему отцу в первый же день? За бокал советского шампанского?

— Нет, нет-нет, не так, — Вальтер отвернулся, он смотрел в окно, мы ехали по Ленинскому проспекту, тормозили на светофорах, ускорялись и тормозили вновь. — Они выпили по несколько бокалов, и твоя мать сказала, что собирается в баню, в Центральные, до них было десять минут пешком, Карл вызвался проводить, и она действительно зашла в баню, а перед расставанием Карл дал ей номер своего гостиничного телефона, взял номер телефона у нее, он помнил его всегда, даже я запомнил, он несколько раз называл его, у меня прекрасная память на цифры, К-4-93-14, но она не позвонила…

…А вот об этом я что-то помнил — мать рассказывала, как однажды, после встречи в «Коктейль-холле» с одним очень ей понравившимся человеком, пошла в Центральные бани, как мылась в общем отделении, как шум воды, грохот шаек и эффект от нескольких бокалов шампанского сложился у нее в волшебную, какофоническую симфонию, а одеваясь, не обнаружила клочка бумаги с телефоном того понравившегося ей человека и очень расстроилась, но он через пару дней позвонил сам, ее позвала к телефону соседка Алифатова, и он назначил матери свидание в гостиничном буфете: выпьем кофе, кофе с булочкой. Получается, что она рассказывала о моем отце.

— …и тогда он позвонил сам, пригласил выпить кофе, кофе с булочкой в гостиничном буфете. Дядя Карл признавался, что очень любил твою мать, любил больше всех своих женщин, даже больше своей жены, но там было все скорее подчинено службе, они вместе работали, причем — в разных странах, правда, жена несколько раз буквально спасала Карлу жизнь…

Мы выскочили на Большой Каменный мост и неожиданно встали в пробке. Я посмотрел налево. Был виден голубоватый, выходящий на набережную дом, приземистый, длинный, уходящий боковиной на Ленивку, с проходом посередине, во двор. Ни дома, где Софья Ландау, Андрей Каморович и их дети жили до войны, ни дома, где Софья жила с дочерью Эрой после войны, видно не было, только — если приглядеться — крыши: и того, что теперь смотрел на новодельный храм Христа Спасителя, и того, что располагался на Волхонке. Водители выключали двигатели, тех, кто выходил из машин, просили вернуться на место словно из-под земли появлявшиеся полицейские. Там, впереди, должен был проехать правительственный кортеж.

— Спасение чьей-то жизни — залог собственного спасения, — сказал Вальтер.

— Запиши! Обязательно запиши! — сказал Потехин.

— Зря смеешься, — Вальтер был серьезен, серые глаза его смотрели жестко. — Мой отец спас нескольких французских евреев. Они уже были в Дранси, в лагере, откуда эшелоны шли в Освенцим. Он их спас. Он говорил, что поехал туда ради одной еврейки, а вывез нескольких.

— А остальные поехали в печь, — сказал Потехин.

— Что он мог сделать? Когда его судили, некоторые из тех, кого он спас, свидетельствовали в его пользу.

— Так он просто понимал, что вашему нацизму капец, готовил себе аэродром. Соломку стелил.

— Так! Нацизм был трагической ошибкой. И спасал он тогда, когда егеря ставили флагшток на Эльбрусе. Все были уверены в победе. Отец не стелил соломку.

— Не стелил, так не стелил. Тебе спасали жизнь? — Потехин посмотрел на меня.

— Нет, не спасали. Единственной, кому спасали жизнь в моей семье, была бабушка. Сначала — дед и его подруга, Мышецкая, потом Блюмкин.

— Кто? — спросил Потехин.

— Он убил германского посла, — ответил за меня Вальтер. — Восемнадцать лет. В восемнадцатом году. Хороший был парень, мой стиль. Как он это сделал?

— Убил посла?

— Нет, спас жизнь твоей бабушке, — Вальтер вытащил из внутреннего кармана пиджака бутылку водки, свинтил крышку, сделал большой глоток, передал бутылку Потехину. Потехин отпил, передавая бутылку мне, посмотрел на Вальтера с уважением.

— Деда арестовали как активного эсера, готовили большой процесс, большевики хотели зачистить поле. Бабушка была беременна Львом, братом матери, которой тогда еще и в проекте не было, дочь старшая, Майя, болела, денег не было совершенно, ни на лекарства, ни на еду, она шла на свидание с дедом, — я отхлебнул, водка была как вода, — декабрь, холод, метель, и тут останавливается лихач, а там сидят Блюмкин и какая-то шикарная баба, и Блюмкин говорит: «Софа! Куда ты идешь с маленьким ребенком в такую погоду?»

— Интересно — как он ее узнал? — спросил Потехин.

— То есть?

— Ну, зима, пальто или шуба, платок и тому подобное, — он взял у меня бутылку, сделал несколько глотков, отдал бутылку Вальтеру. — Этот Блюмкин едет с бабой в лихаче… Странно…

— Такое бывает, — Вальтер критически осмотрел остаток водки, запрокинул бутылку так, что саданул донышком по потолку салона. — Этот Блюмкин был профессионал. Он одним глазом смотрел на бабу, другим по сторонам. Но шутки в сторону — откуда они были знакомы?

— Идите вы на хер! Не буду ничего рассказывать!

— Не обижайся, майн веттер[7]! Семейные предания — самое дорогое, что есть у нас, они очень часто обрастают самыми немыслимыми подробностями, но в сердцевине своей они несут правду. Так откуда они друг друга знали?

— Они познакомились в Киеве. Дед приехал туда после убийства Эйхгорна, у него было задание убить Деникина, познакомился с бабушкой, спас ее от погромщиков, а Блюмкин, перебежавший к большевикам, требовал отдать эсеровский динамит, а когда дед, Каховская и их руководитель Ривкин отказались, предлагал взорвать киевский оперный театр вместе с Деникиным и со всеми прочими…

Вальтер сунул мне бутылку.

— Допивай! — сказал он. — Вот! Я же говорю — хороший парень. Стиль XXI века. Сразу — весь театр. Взорвали бы — история пошла по-другому. Больше надо было взрывать. История бы не шарахалась из стороны в сторону…

Я допил. Вальтер забрал бутылку, открыл дверцу, поставил бутылку на асфальт, достал другую.

— Я начинаю сомневаться, что ты немец, — сказал Потехин.

— Я сам в этом сомневаюсь, — Вальтер посмотрел на меня: — Чувствую, в Киеве было интересно. Мы еще вернемся к этому вопросу, но пока о спасении твоей бабушки, — его глаза начали косить, на кончике носа висела маленькая мутная капелька. — Битте!

— Бабушка сказала Блюмкину, что происходит, что жрать нечего, что муж на Лубянке, и Блюмкин дал ей такую трубочку, в банковской бумаге с печатью, там были золотые монетки, новенькие червонцы, сказал, что получил деньги на экспедицию в Гималаи, обещал помочь, сказал, что поговорит с Бердниковым, видным чекистом, бывшим эсером, который должен был знать деда… — В каком году это было?

— Кажется, в двадцать третьем, в декабре…

— И?

— Что «и»?

— Поговорил? С этим Бердниковым.

— Деда выпустили. Без предъявления обвинения. А кого-то тогда даже расстреляли, из эсеров. Это у них была разминка…

Мы неожиданно тронулись с места. Меня сначала отбросило назад, потом качнуло вперед.

— Держаться! — громко сказал Вальтер. — Держаться, камрады!..

…Вальтер, как признался мне в обезьяннике Потехин, еще на поминках сказал, что хочет пройтись по Красной площади, хочет взглянуть на Мавзолей. Наша троица — сильно седеющий — я, с залысинами и тонзурой — Потехин, морщинистый, загорелый, как яхтсмен, кадыкастый — Вальтер — не возбуждала подозрений. Темные костюмы. Солидные люди. Несмотря на нарастающую паранойю, на Беслан, Норд-Ост, взрывы в метро, несмотря на распространяющийся страх, было видно, что мы абсолютно безобидны. Мы не были даже особенно пьяны. Водка нас не брала. Но лишь только мы оказались на Красной площади, Вальтер как-то напрягся, его походка стала деревянной, он шел, словно внутри него стержень, он замолчал, напротив Мавзолея остановился, упал на колени и заплакал. Зарыдал. Слезы потекли ручьем.

— Прости нас, прости! — сказал Вальтер. — Мы просрали твое дело! Прости! Битте! Entschuldige bitte![8]

Мы с Потехиным онемели. Потом попытались Вальтера поднять: мол, духота, жара, плохо с сердцем. Какие-то в штатском, только что казавшиеся то ли праздными туристами, то ли шедшими по своим делам через Красную площадь простыми москвичами, несколько мужчин и даже одна невысокая, мускулистая женщина, подскочили к нам, двое подняли Вальтера на ноги, другие схватили нас с Потехиным за руки — мускулистая женщина схватила меня за левую руку, от нее плотно пахло дезодорантом, она смотрела мне в лицо, но не в глаза, в середину лба, — обхлопали по карманам и быстро потащили прочь.

— Спокойно, — повторяла женщина. — Спокойно! Не волнуйтесь! Не нервничайте!

— Я… Я не нервничаю, — только и успевал отвечать я, а нас уже тащили по Ильинке, мы оказались в отделении, милицейский прапорщик, заперев за нами решетку, зевнул, сдвинул фуражку на затылок, почесал переносицу, зевнул еще раз.

— Документики! Кладем сюда! — он кивнул на свою широкую ладонь и для наглядности пошевелил короткими пальцами. — И все из карманов достаем. Сами! Курево можете оставить, но курить запрещено.

Мы с Потехиным достали паспорта. У Потехина был только паспорт, у меня, помимо него, ключи от дома, кошелек. Вальтер уже сидел на лавке, упершись локтями в колени, подперев кулаками подбородок.

— Вам, гражданин, особое приглашение нужно? — спросил у него прапорщик.

— Нихт ферштейн, камрад! — ответил Вальтер. — Нихт ферштейн![9]

12

Первого марта освободили де Ласси: «Прощайте, Каморович! Не поминайте лихом!» — крикнул тот, поднимаясь из полуподвала на первый этаж. Второго, после утренней каши, уголовные из «зверинца» начали трясти решетку: «Открывай! Открывай!» Надзиратель сказал через кормушку, что уже два дня как из третьего корпуса, корпуса политических, освободили шестьдесят шесть заключенных.

— А как же я? — спросил Андрей.

— Лихтен этот штат против освобождения уголовных. Его превосходительство были с этим согласны, но теперь отбыли. Вас включили в уголовный список. Лихтенштадт составлял. Вместе со зверинцем. Он уполномоченный по освобождению, сидит в кабинете его превосходительства, товарищ нового министра привез бумагу. Политических освободят, уголовных переведут…

…В одиночку Андрея вернули по распоряжению Зимберга. После лечения Зимберг выглядел похудевшим, стал спокойнее, все распоряжения Талалаева отменил. Даже разумные, формально правильные, соответствующие каторжному уставу. Показал — кто в крепости хозяин, но отправил Андрея не в третий корпус, а в четвертый, где одиночки были в сыром полуподвале. Потом началась война, Вильгельм Гансович стал Василием Ивановичем, перевел в одиночку также и де Ласси, которому тем не менее, в обход правил, еженедельно передавали паштет, сыр, белый хлеб, бутылку сладкого вина.

Де Ласси прокричал здравие Василию Ивановичу Зимбергу — гип-гип-ура! — пообещал Андрею — мол, Каморович, мы еще с вами выпьем винца, непременно выпьем, — кричал, что он бельгийский подданный, что требует отправить его в Конго, что пробовал разных женщин, но черных у него не было, и это несправедливо.

Из одиночек четвертого корпуса на работы не посылали. Не то что из зверинца корпуса второго. Оттуда, когда он был в одной камере с де Ласси, на работы пытались вывести и Андрея. Он отказался, сказал, что политические не работают. Де Ласси тогда шепнул, что лучше согласиться, но Андрей стоял на своем.

Надзиратели позвали Талалаева, тот посмотрел на Андрея мельком, ни о чем не спросил, ничего не сказал, приказал дать тридцать розог, при повторном отказе от работы повторить и посадить в «ривьеру», карцер, через который проходила труба парового отопления. Розги были не столь болезненны, как обидны. Андрей просидел в «ривьере» двадцать три дня. Когда вышел, Талалаев лично спросил — пойдет ли Андрей на работу? — Андрей отказался, и его вернули в «ривьеру». Уголовные говорили, что так долго в «ривьере» не выдерживал никто…

— Хочешь на службе остаться? — спросил Андрей.

— Тюрьма-то будет всегда, — засопев, ответил надзиратель. — Не бывает так, чтобы без тюрьмы. Вы вот завсегда в тюрьму попадете. При его императорском величестве, без него, в республике. Эх, придумали, тоже!..

Андрей рассмеялся:

— Теперь уж, без Николашки, я тюрьмы больше не увижу.

— Увидите! — надзиратель тоже рассмеялся. — Вам без тюрьмы никак. На вас как посмотришь, так сразу видно — этому надо бы, пока он ничего еще и не сделал, посидеть.

— Что же это видно?

— И слов не подобрать. Этакое. Вот вы песню пели, когда вас в мой корпус перевели…

— В муках рожденная, кровью омытая, к солнцу поднялася воля земли?

— Другую!

— Бездушный мир, тупой, холодный, готов погибнуть наконец?

— Ну там про то, что… Ну, ну… А! Про то, что вы путь укажете…

— Про то, что владыкой мира будет труд? — Андрей запел, голос у него был слабый, он старался:

— Долой тиранов! Прочь оковы! Не нужно гнета, рабских пут! Мы путь земле укажем новый, владыкой мира будет труд!

— Да, эта… Вы где такое видели? Это где такое есть?

— Не видел, но будет. Будет! Так будет!

— Вот за это ваше — «Будет!» — опять в тюрьму и попадете! Попадете! Помяните мое слово!

— Ты, значит, будешь меня снова охранять?

— Пирогов! — прокричал кто-то с первого этажа.

— Сейчас! — крикнул в ответ надзиратель и вновь склонился к кормушке. — Буду! Людей от вас, и вас от самих себя. Я терпеливый. Вот вы мне тыкаете, я вам «вы» говорю. А вы из мужиков, я же — купеческий. Другой бы, ну как Земсков, что меня зовет, доложил бы, и вам бы розог, как уголовному. А я молчу и терплю. Даже вот леденчиков для вас, мятные… — он протянул на широкой ладони через кормушку несколько леденцов в табачной крошке.

Андрей подумал, что он — птичка, воробей, синица, надзиратель — гуляющий в парке младший приказчик, приглашающий птичку сесть на край ладони, попробовать склевать леденцы, чтобы, когда птичка утратит бдительность, прихлопнуть, потом прижать ладони одна к другой, поднести к уху, послушать, как трещат птичкины косточки.

— Вкусныя! В летней шинели нашел…

— Вещи собираешь? — Андрей взял леденцы с ладони, подул на них. — Подхватишь и на катер. С катера — все в реку, и шинель летнюю, и фуражку, и сапоги. Переоденешься в штатское, поминай как звали…

Надзиратель высморкался — невозможное прежде! — на пол коридора, вытер пальцы о синюю штанину с тонким красным лампасом.

— В списке лихтенштатовом место нашлось и жидку вашему, Загейму. Ершистый такой. Чуть что — желаю подать письменную жалобу. Такая нация! — и надзиратель захлопнул кормушку…

…На следующий день, оставив ключи в замке, надзиратель пропустил в камеру освободителей Андрея — господина в пальто с бобровым воротником и красным бантом и некрасивую даму в пенсне, протянувшую Андрею бумагу, которую она назвала мандатом, сказала, что комиссия определила его как политического, что Андрей последний из политических, кого освобождают.

Андрей ничего из бумаги не понял, даже прочитать ее толком не смог, разве что разобрал фамилию дамы — Радуцкая, и синий штампель — Красный Крест. Освободители тактично вышли в коридор, через открытую дверь в одиночку сверху проникало торжество уголовных — они толпой выходили во двор, — Андрей мучился с пуговицами: тюремные портки и халат их не имели. Белье было свежевыстиранным, пуговицы на воротнике косоворотки он оставил незастегнутыми, пиджак болтался, полупальто на вате было тяжелым, сапоги сразу натерли ноги. Радуцкая, войдя в камеру — она постучала костяшками пальцев, — щелкнула замочком ридикюля, протянула Андрею булочку в мягкой салфетке. С яблоком. Вкус корицы был забыт настолько, что он чуть не потерял сознание.

Радуцкая сказала, что Андрею кланяется Ксения, Ксения Мышецкая, что они старинные подруги, с детства, обе родились под Тарусой, что Ксения из Рюриковичей, и она, Радуцкая, в детстве Ксении даже завидовала, думала, что вот-вот в доме Мышецких появится какой-то князь, в шлеме и кольчуге, как на иллюстрации из детской энциклопедии, и Радуцкая могла с ним поговорить, даже, быть может, с самим Рюриком, смешно, да?

— Смешно, — согласился Андрей, недоуменно переглянулся с господином, который, поправив свой красный бант, как бы дал понять, что теперь разговоры о происхождении, даже от Рюриковичей, неуместны.

Когда они вышли, поднялись из полуподвала, на первом этаже уже никого не было. Под ноги попалась полусмятая кружка. Андрей пнул ее, она ускакала по лестнице вниз. Радуцкая прижимала к носу платочек. Во дворе перед корпусом горел костер, жгли архив. Господин с бантом покачал головой.

— Это ошибка, — сказал он Андрею. — Ошибка! Надо их остановить.

— У вас есть револьвер?

— Нет…

— Теперь в России револьвер нужен не только для борьбы за социализм. Без револьвера жить будет нельзя. Без револьвера их не остановить.

— Свободе разве нужно оружие? Свобода поможет от него избавиться…

Андрей засмеялся, вкус корицы заставил его прокашляться.

— Свобода — это действие, действие невозможно без револьвера, — сказал он, сплюнув, и обратился к Радуцкой:

— Простите, это от свежего воздуха. Меня не выводили на прогулки почти неделю. Даже голова кружится. Простите…

Бумагу об освобождении в канцелярии выдавал Забицкий, эсдэковский боевик, помилованный с петлей на шее. Забицкий тоже был вечником, просидел в Шлиссельбурге почти пятнадцать лет, навсегда сохранил кривую улыбку, приклеившуюся, когда его снимали с табурета, посмеивался, покхекивал, удивился, что Андрей пришел в канцелярию только сейчас, думал, что такие, как Андрей, давно бежали из крепости, сообщил — улыбка стала шире, — что из тех максималистов, кто был в крепости, никого не осталось: в лазарете от туберкулеза неделю назад умер Чилидзе, узнав об отречении, зачем-то — Забицкий комично пожал плечами и сморщился, — повесился Пошивин, все прочие, Загейм в их числе, освободились в числе первых, нет, не шестидесяти шести, а по следующему, большому списку.

Он бы болтал и дальше, но господин с бантом постучал по столу краешком папки и попросил-таки выдать справку. Забицкий вписал в бланк фамилию Андрея, расписался, вспомнил о дате, поставил дату. Андрей взял бумагу: уже успели напечатать бланки, справка начиналась словами «Волею восставшего народа…».

Перед канцелярией гомонили уголовные. Радуцкая взглянула на висевшие на цепочке часики: «Поезд! — сказала она. — Надо успеть!» До самого левого берега Невы была пробита широкая полынья. На веслах лодки с высокими бортами сидело четверо мужиков с серыми лицами. Над кормой лодки полоскался в холодном ладожском ветру белый флаг с красным крестом. Андрей заправил кончики ушей под великоватую кепку. Господин с бантом, чуть поколебавшись, на прощание протянул Андрею руку, потом они оба помогли Радуцкой сесть в лодку.

— Вам грустно? — спросила Радуцкая, проследив взгляд Андрея: он смотрел, как над высокой северной стеной поднимался клочковатый дым. Андрей посмотрел на приближающийся берег.

— Уже хочется обратно…

От Шереметьевки, по корфовской узкоколейке, в единственном пассажирском, кукольном вагончике — остальные, товарные, были нагружены торфом — они доехали до Охтинского вокзала на ровской набережной. Радуцкая угощала Андрея папиросами, просила его не расстегивать — ну, вы же простудитесь! — пуговицы полупальто, говорила без умолку, о том, как в середине февраля ходила в Мариинский театр на «Майскую ночь», где, после сокращения директором театра зарплаты вдвое, забастовал хор. Хористы объявили, что в таком случае они будут выполнять только половину своих обязанностей, и пели шепотом и во время танца делали только половину движений, делали шаг и останавливались на месте, а дирижировавший в тот вечер главный дирижер Мариинского театра Николай Андреевич Малько — Радуцкая сообщила, что с ним дружит домами, и этих ее слов Андрей не понял совсем, — после нескольких тактов клал свою палочку на пюпитр, оборачивался к залу и хитро улыбался.

— Вы представляете, свистеть и топать ногами начал даже партер, — сказала Радуцкая. — Опустили занавес. И десять минут продолжалось что-то невообразимое. Мой сосед, достойнейший человек, вскочил и бросил на сцену бинокль! Хороший бинокль, в перламутровой оправе. Но потом занавес все-таки подняли и оперу продолжили. Вы знаете ее? — и Радуцкая напела несколько тактов.

— Я не был в театре, — сказал Андрей.

— Как? Почему? — Радуцкая смотрела на него в изумлении.

Андрей пожал плечами.

— Что — никогда?

— Никогда. На рынке я однажды видел кукол. За просмотр брали пятачок. Мне не понравилось. Очень кричали. И там не было правды.

— Но куклы — это… Это куклы. В театре главное не правда, главное, чтобы вы поверили в условность. Вот люди ведь не поют друг с другом, они разговаривают, но, когда мы в опере, мы верим, что это так, на самом деле. Вам просто обязательно надо пойти в театр! Я это устрою! Обязательно!

— Спасибо. Пойду с удовольствием. Если не буду занят.

— А чем вы займетесь на свободе?

Андрей вновь пожал плечами.

— Не знаю еще. Не знаю…

Ему очень хотелось есть. От вокзала Радуцкая взяла извозчика, Андрей даже не спросил — куда они едут? — от голода, табака кружилась голова. Андрей заснул. Проснулся и не мог понять — где он? Что с ним? Было холодно. Они медленно переезжали мост, на мосту, под ярким, ослепляющим фонарем стоял высокий человек, на мгновение Андрей встретился с ним взглядом, человек тот успел улыбнуться и что-то сказать, Андрей провел рукой по подбородку, пока он спал, из угла рта вытекала вязкая слюна…

…Утром пришла Ксения. Андрей поразился — если прежде была седая прядь в темных волосах, то теперь темная прядь была в совершенно седых. На щеке был шрам, глаза, только глаза оставались молодыми. Ксения спрашивала о Лихтенштадте, рассказала, что Закгейм мучается язвой. Лихтенштадт внушал Ксении уважение, но был слишком говорлив, Ксения таким старалась не доверять. Андрей сказал, что Лихтенштадт предан делу революции, но Андрей не пойдет с ним на экспроприацию, Лихтенштадт не закроет ему, Андрею, спину, если понадобится.

— А ты? — спросила Ксения.

— Я?

— Да, ты. Закроешь?

— Закрою.

— Не важно кому?

— Не важно…

…Потом он заболел. Ноги покрылись фурункулами, поднялась температура. Несколько дней лежал в комнате один, только утром горничная приносила чай, булку, два яйца, маленький кусочек масла. Горничная ставила поднос на столик возле двери — Андрею приходилось вставать, потом возвращать поднос на место, — днем забирала поднос с грязной посудой и яичной скорлупой. Ему были оставлены деньги, но, чтобы выйти, не было сил. Он просил горничную приготовить бульон, просил каши, что-нибудь горячее, кроме чаю, горничная оказалась чухонкой, его понимала плохо, он давал ей деньги, она отстраняла его руку — нет, это не можно, это никак не можно, говорила она, краснела, отворачивалась, — к тому же однажды, заглянув в комнату и не постучав, застала Андрея осматривающим усеянные фурункулами бедра. Горничная выскочила из комнаты, отправилась сначала к Ксении, но та была в Нижнем, где проходил съезд фракции, тогда горничная с трудом нашла Радуцкую. Радуцкая приехала тут же, решительно вошла в комнату, намереваясь вышвырнуть Андрея вон, ибо все могла простить и понять, но такое — нет! как это так! горничная не проститутка! — застала Андрея почти в беспамятстве, всплеснула руками, пристыдила горничную, умчалась, привезла английского врача из Красного Креста.

Врач осмотрел Андрея, наложил на фурункулы мазь, заклеил их пластырем, прописал порошки. Выяснилось, что порошки могли сделать лишь в аптеке Пеля, только что разгромленной толпой под водительством каких-то анархистов. Радуцкая попросила готовые порошки у врача, их у него не оказалось. Радуцкая все-таки нашла другую аптеку, привезла порошки. Врач приехал еще раз, тщательно обработал фурункулы, сказал Андрею, что ему надо написать книгу о своем участии в экспроприациях и о крепости, Радуцкая перевела слова врача, Андрею стало неловко. Он лежал с голыми ногами, простыней был прикрыт только пах, рубашка была несвежей. Радуцкая смотрела на него.

Ему стало лучше, температура немного спала, фурункулы начали подсыхать. Андрей благодарил Радуцкую, извинялся за то, что причиняет столько неудобств, говорил, что лишь только поправится немного, то сразу освободит комнату. Радуцкая сказала, что оставаться в квартире он может сколько угодно, что хозяева сейчас в Швейцарии, что для нее помогать ему — долг. Горничная больше не пугалась, взяла деньги, принесла курицу, сварила бульон, но выздоравливал Андрей долго, осложнения, бронхит, он мог спать только сидя.

Ксения вернулась, когда он начал поправляться, привезла вяленой баранины — после Нижнего была в других поволжских городах, добралась аж до Астрахани, — была недовольна его бездействием — Андрей ничего о болезни, о фурункулах не сказал, думала, что у Андрея хандра, кашель от нее же, что он не может привыкнуть к свободе, говорила, что у нее такое было после освобождения, но она хандру преодолела, что пора подниматься, а потом еще поссорилась со случайно встреченной Радуцкой: Ксения уходила, Радуцкая как раз подошла к двери, они в гостиной, стоя друг перед другом, громко, в таких церемонных выражениях, словно не были подругами в детстве, выясняли отношения, но говорили о правительстве Львова, о продолжении войны, о том — на это упирала Ксения, — сочтены ли дни буржуазии. Ксения говорила, что паразиты должны уйти с исторической сцены. Радуцкая утверждала, что беда России в том, что с водой всегда выплескивают ребенка, что паразитов не так уж много, паразитов настоящих. Многие же из тех, кого Ксения причисляет к паразитам, просто необходимы для того, чтобы вести и дальше ту войну, в необходимости продолжения которой так Ксения уверена и на котором настаивает. Ксения потребовала назвать тех паразитов, кто был необходим, Радуцкая назвала несколько Андрею совершенно неизвестных имен, Ксения захохотала, Радуцкая обиделась, сказала, что ей требуется быть в госпитале, что разговор она считает незаконченным, хлопнула дверью, Ксения вошла, села на край кровати.

— Фигнер собрала два миллиона рублей на помощь амнистированным, — сказала она. — Твои деньги я забрала. За тебя расписалась. Надо организовать лабораторию. Тебе надо вспомнить бомбовое дело. И съехать отсюда. Горничная! Фу! На Петроградской стороне, на Покровской, открыли общежитие каторжан. В бывшем доме городовых. Я договорилась — тебе дадут комнату…

— Проще найти гранаты, — сказал Андрей, пытаясь освободиться: Ксения поймала его лежащую поверх одеяла руку, сжимала ее. Ее пальцы были гладкими, крепкими, ладонь мягкой. — У дезертиров. Я смогу договориться.

— Да, гранаты хорошо, но нужны и мощные бомбы, — настаивала Ксения. — Немцы прислали Ленина, — рука Ксении сопротивлялась, она отвела взгляд, смотрела на стену, на стене была маленькая картина, расчесывающая волосы женщина в спадающей с полных плеч кружевной рубашке, у женщины были румяные щеки, крупный нос, узкие глаза. — Нам надо готовиться — Ленин сказал, что он и его партия пойдут и на гражданскую войну.

— Но… — Андрей сам сжал пальцы Ксении, она подалась ему, ее рука стала словно тоньше, стала влажной. — К чему? К чему готовиться?

— Он хочет гражданской войны, как ты не понимаешь? Ему мало той войны, которая уже идет. Он говорит, что надо сделать так, чтобы война империалистическая стала войной гражданской. Он приехал в пломбированном вагоне, на германские деньги, он будет воевать, чтобы заключить мир с кайзером.

— Воевать ради мира? Но с кем?

— Со всеми. С нами… Он враг, понимаешь? Я говорила об этом, товарищи подняли на смех. А я им докажу! Ты читал, что он пишет? — Кто?

— Да Ленин же!

Ксения подняла руку Андрея, положила себе на грудь. Ткань ее платья была жесткой, брошка в виде паучка сидела под маленьким, узким белым воротничком, застегнутым перламутровой пуговкой. — Нет, не читал…

…Когда белье перестало приклеиваться к струпьям, Андрей побывал у родственников, в квартире Петра, на Васильевском. Приняли хорошо, но братья были — Владимир с женой приехал из Колпино, — обижены, что Андрей появился не сразу после освобождения.

— Ты должен был приехать ко мне, — говорил Владимир. — У нас коза, козье молоко тебе бы пошло на пользу.

— Я не мог. Мало ли как все повернулось бы. И как еще повернется. Я не мог сразу, это правила нашей работы, революционер не может подвергать опасности родственников, — объяснял Андрей.

— Когда тебя посадили в крепость, никто нас не тревожил, — Петр катал по столу хлебный шарик, жаловался, что хлеб сырой, что белого не купишь вовсе, что цены растут, что Прейс хоть и обещал, но платить больше не стал, а Петр у него уже больше десяти лет.

— Тогда было одно, сейчас — другое. Будет война всех против всех, тогда и старое помянут, и новое в строку вставят, — сказал Андрей.

Братья переглянулись, жена Петра, занятая рукоделием, уколола палец.

— Не пойму я — о чем ты? — Владимир чуть подался вперед.

— Так все просто — революция только начинается!

— Революция уже была, — сказал Петр. — Если кончится война, если вернутся с фронта все… Нужен мир, как можно скорее.

— Вот тогда и начнется другая революция, а потом за ней — еще одна, — Андрей отхлебнул остывшего чаю, на столе стояла вазочка с крыжовенным вареньем, со смородиновым листом и перчинками, он очень любил такое, его варили дома.

Братья смотрели на Андрея с удивлением — о какой еще революции он говорит? — оба они были высокие, ширококостные, коротко стриженные, темные волосы отдавали в рыжину, рты у обоих были тонкогубые, говорили они так, что сразу угадывался польский акцент. Петр уже не был эсдеком. Семья, работа. Но — сочувствовал. Владимир думал только о козе, молоке, урожае яблок.

— Будущие революции будут кровавыми, — сказал Андрей. — Будет не насилие даже, а террор, террор уничтожающий…

— Прости, но ты сам… — начал Владимир.

— Да, я был в терроре, в кровавой работе, но я говорю о другом терроре. Я видел тех, ну с кем я боролся, а будет все по-другому, будет террор безличный, террор страха…

— Я не очень понимаю, — признался Владимир, — ты всегда говорил мудрено, а теперь, после крепости…

— Нам надо защитить эту революцию, чтобы не допустить следующих, — Андрей начинал злиться. — Вы должны понять! Сейчас власть в руках кадетов, и нам надо…

— Да кто на нее нападает? — Владимир перебил Андрея, поднялся, шагнул к открытому окну, оттуда пахло свежестью. С братьями теперь говорить было ни к чему. Андрей плотно сжал губы.

— Пришло письмо от Марии, она теперь в Варшаве, — сказал Петр.

Андрей смутно помнил старшую сестру. Мария была с ним ласкова, гладила по голове, ладонь у нее была шершавая. Она разувалась, снимала тяжелые грубые башмаки, ходила в носках, носки пахли остро, но тогда ее шагов не было слышно, а так Марию, обутую в башмаки, можно было услышать издалека. И юбка у нее была из грубой ткани и пахла кисло, Мария с раннего утра работала на скотном дворе. Потом слышал разговор, будто у Марии шашни с помощником приказчика Гаффера — Андрей стоял за забором, по другую сторону чесали языки птичницы, — Андрею было так стыдно, что он заплакал, он любил ее саму, ее запахи, а птичницы говорили про Марию плохо.

Теперь она жена этого оставившего службу под началом Гаффера человека. У нее двое детей. У мужа какая-то смешная фамилия. Кажется — Смутек. Ты не помнишь, что это значит? Совсем забыл польский? Ну? Нет-нет, его фамилия означает «горе». Мария вышла замуж за горе. Но он будто бы хороший человек. Он с ней добр, не вспоминает былое. У Марии же были другие похождения. Кроме Смутека. Они держат в Варшаве маленькое питейное заведение, им нужна помощь, Андрей может поехать, что ему делать в Петрограде?..

…— В самом деле, что тебе делать в Петрограде? — пожала плечами Ксения. — Лежишь, смотришь в потолок, пьешь бульон. Две женщины из-за тебя соперничают.

— Вылечусь и уеду. Увидишь — соберусь и уеду.

— Вот и обиделся. Недостает только, чтобы щеки надул. Да тебе и собирать ничего не надо. Так что можешь ехать налегке. Только как ты доедешь? Там теперь немцы, германский генерал-губернатор. У тебя и денег нет.

— Ты говорила — Фигнер…

— Так она для тех, кто будет защищать революцию. А для тех, кто едет в Варшаву, чтобы там половым работать, у нее денег нет. Как по-польски «половой»?

— Кельнер, кажется. Да, кельнер… Ты поедешь со мной? В Варшаву?

— Я по-польски не разумею, — Ксения погладила Андрея по щеке, спустила ноги на пол, поднялась с кушетки. За окном, зашторенным плотно, раздавались крики. Потом прозвучал одинокий выстрел. Револьвер — понял Андрей. И в ответ на него — залп винтовочных, сухих, трескучих.

Ксения чуть отодвинула штору. Проникший в щель свет создал вокруг ее головы желтоватый нимб. Волосы выбивались из прически, платье было примято.

— Ирина вернулась из Сибири. Была делегатом на съезде. Теперь влюбилась в матроса, может говорить только о нем и про то, что с правыми нам не по пути, — сказала Ксения, глядя на улицу. — Помнишь ее? Каховскую? Когда-то дружила с Гоцем.

— Каховскую? Конечно! — Андрей силился вспомнить, о ком говорит Ксения. — Что за матрос?

— Минный машинист, корабль называется «Азия», познакомились в Кронштадте, он там член Совета. Из староверов, толстовец в прошлом, с нами с пятнадцатого года. Был оборонцем, теперь…

Она замолчала.

— Что «теперь»?

— Мы не можем ждать. История все норовит засесть в пивной. А Бисмарк был прав: любители пива — главная угроза. Не тот настоящий враг, кто напротив тебя, даже не тот, кто направляет на тебя оружие, а те, которые с кружечкой пива. Их нужно из пивной вытащить. Поэтому нужны деньги. Нам германцы не платят.

— Экс? Но ты же сама говорила — мы должны защищать нынешнюю власть, она — наша…

— С большими оговорками, — Ксения закурила папиросу. От папиросы шел сизый горький дым. — После того как Керенский сдружился с кадетами, до окончательного предательства революции один шаг.

— Хорошо, но тогда — какой экс?

— Есть место. Подпольный игорный дом. Там играют на миллионы. Впрочем, что я тебе говорю! Ты же собрался в Варшаву…

…Он чувствовал себя неуверенно. Вокруг было слишком много воздуха, не обступали холодные стены, над головой было глубокое, бесконечное небо. Андрей свернул с Невского на Николаевскую, пошел по правой стороне. Кузнечный переулок. Закрытый шляпный магазинчик. Мусор возле подъезда. Навстречу прошли двое юнкеров в летних шинелях. Свечной. На углу стоял человек, грыз семечки, выплюнул шелуху ему под ноги. Андрей сбился с шага, взглянул искоса — тот был похож на встреченного по дороге с острова, на мосту, под фонарем — такой же высокий, с такой же улыбкой. Обнаженные десны, зубы в сером налете, слюна на подбородке. Он пошел дальше, почувствовал, что человек этот идет за ним, почти догоняет, почти в спину ему плюется шелухой.

Легкое песочного цвета пальто лежало у Андрея на сгибе руки, костюм темно-синий в полоску, сорочка, котелок. Радуцкая открыла шкаф сына хозяев квартиры, сказала, что Андрей может брать любые оттуда вещи, ни сын, ни хозяева возвращаться не собирались. Ксения настояла, чтобы он оделся так, оглядела, осталась довольна, поправила галстук, вколола булавку с большим хрусталем.

Андрей ждал, что кто-то выйдет навстречу, грызший семечки тогда обхватит сзади или толкнет в подворотню, где будут ждать товарищи. Он опустил руку в карман. Там лежала бритва из бритвенного набора сына хозяев квартиры. До крепости Андрей мог легко открыть бритву, бритва не раз его выручала, но то была своя, проверенная, эта же, с ручкой слоновой кости, могла подвести. Угол с Разъезжей. По ней пролетел грузовик, в кузове качаясь стояли люди с винтовками, на борту был написанный на кумаче лозунг. Что-то про Советы. Солнце светило в глаза. Пахло гарью, махорочным дымом.

— Тебя не догонишь, — от вставшего рядом пахло сырым мясом, — окликаю, окликаю, идешь, будто не слышишь.

Он снял с губы шелуху, посмотрел на Андрея, сверху вниз, жилистая шея, желтоватые белки, расширенные зрачки.

— Не узнаешь? Саготин Иван.

— Не узнаю. Да мы разве были знакомы?

Ксения говорила, что Саготин будет стоять на углу, сам его узнает, сам подойдет, что они были знакомы по напилочной фабрике Прейса. Андрей такого не помнил. Саготин говорил, брызгая слюной. Они сидели в чайной, на Ивановской. Нет, на напилочной он не работал, он работал на картонажной, доставлял заказы: блокноты, тетради для записи, конверты, папки. Так познакомился с поэтами и писателями. С Андреем его познакомил Бердников, незадолго до экса с артельщиком. Франк, кажется? Да, кивнул Андрей. Чай был плохой, сухарики отдавали плесенью, Саготин курил папиросы «Зефир», предлагал Андрею.

Да, Франк, артельщик Франк, кивал Андрей, но говорить о произошедшем так давно, когда оно было заслонено проведенными в крепости девятью годами, было неприятно. Лишь только Андрей вспоминал о крепости, как шею начинал тереть ворот халата, хотя крахмальный воротничок облегал ее нежно и мягко.

— Ты знаешь поэтов? — спросил Андрей.

— Да, многих. Есть такие, что сочувствуют нашему делу. И раньше сочувствовали, хотя имели совершенно буржуазное происхождение. Вот есть один поэт, он еще после ареста Марии писал о чайке. Не слышал?

— Марии? Ах, да, Мария, это было давно… Нет, не слышал.

— Ну, вот… На чистом теле след нагайки, // И кровь на мраморном челе… // И крылья вольной белой чайки // Едва влачатся по земле… Я и сам пишу. А ты?

— Нет… Пробовал, в крепости. Они плохие.

— Читай! Читай!

— Я плохо помню.

— Ничего, по строчке уже пойму — ты поэт или…

— Э-э, подожди… — Андрей взял из коробки папиросу, — сейчас вспомню… Там с рифмами не очень. Нет, давай ты первый прочтешь. — Читай, товарищ!

— Я рожден был в забытой и грязной деревне, — покраснев, начал Андрей. — Вырос в грязи порабощенным рабом капитала, На трупах рожден и зачат на крови борьбы всех народов, Я конечность любви, я погибну в борьбе за рабов, Я в кварталах сырых, полутемных ютился изгнанным, Где над телом царили бичи палачей, я там боролся и бился, Иль старался смириться и слова утешенья сказать угнетенным…

Андрей замолчал. Саготин достал коробок спичек, дал прикурить. Мундштук сразу намок от слюны.

— Я дальше не помню… Это запомнил, потому что сидел в карцере. Там два карцера было, в одном было очень жарко, его называли то Сибирь, то как-то еще, в другом — холодно, называли Сухум. Смешно, да? Меня обычно отправляли в Сухум. Там я написал… Давай теперь ты.

Саготин начал читать, к удивлению Андрея, завывая, раскатывая букву «р» и закатывая глаза.

— В Петр-р-рополе прозр-рачном мы умрем // Где властвует над нами Прозер-р-р-рпина, // Мы в каждом вздохе смер-ртный воздух пьем, // И каждый час нам смер-ртная година. // Богиня мор-р-р-ря, гр-р-р-розная Афина, // Сними могучий каменный шелом. // В Петр-р-р-р-рополе прозр-р-рачном мы умрем, // Где цар-рству-ешь не ты, а Прозер-р-р-р-р-рпина.

Андрею стало неловко. Он оглянулся. На них никто не обращал внимания.

— Поэзия — это музыка революции, — сказал Саготин.

— А кто это царствует? Я не понял, — Андрей выплюнул намокший кусочек мундштука. — Петрополь — это… Понял, да. Ну…

— Понравилось? А вот еще…

Саготин облизнул губы, вздохнул.

— Мы — рать солнценосцев на пупе земном — // Воздвигнем стобашенный, пламенный дом: // Китай и Европа, и Север, и Юг // Сойдутся в чертог хороводом подруг, // Чтоб бездну с Зенитом в одно сочетать. // Им Бог — восприемник, Россия же — мать… Ну, что скажешь? — То собирались умирать, а вдруг стали ратью солнценосцев. Непонятно. Ты сам написал? Противоречиво.

Саготин закурил, отпил глоток чаю.

— Это и означает противоречивость, такова цель — столкновение противоположностей. Как в философии. Ты изучал философию?

— Нет, не изучал. Но про столкновение противоположностей слышал. Много раз. И много раз видел такое столкновение в жизни. Не в философии.

Они вернулись на Николаевскую. Пошли к Звенигородской. Пока сидели в чайной, прошел короткий дождь, тяжелые, редкие капли прибили пыль.

— Какой дом? — спросил Саготин.

— Семьдесят восьмой, дом Александрова. Вон он… Стой!

Андрей шагнул в арку, железные ворота были отперты, но вглубь двора они не пошли.

— Так, ты идешь дальше, я туда зайду, у них пока еще большой игры нет, рано еще, но кто-то там все равно играет, хоть и день. Я немного поставлю, у них даже рулетка есть, или сыграю на небольшие деньги, или выпью вина, там у них вино, а ты иди вперед, по Кабинетской возвращайся на Ивановскую, садись в чайной и жди. Я все посмотрю, план нарисуем…

— Мои товарищи и без плана разберутся.

— Их сколько?

— Трое.

— Значит, нас пятеро. Можем в чайной встретиться? Сегодня?

— Я могу их вызвать, только не в чайную, они будут ждать…

— Давай в чайную, — отмахнулся Андрей. — Там шумно, люди нелюбопытные, никто нас не заподозрит. А без плана и расстановки мы все умрем, как твоя эта, забыл — как ее зовут, Прозер-р-р-рпина…

…Из троих саготинских один был совсем мальчик, с обгрызенными ногтями, ученик в стекольной мастерской, другой — дезертир, крестьянин, всех подозревающий в стремлении обмануть, третий — в студенческой шинели, с наглым еврейским лицом. Андрей не стал чертить план, хотя карандаш и бумага лежали в кармане — мальчик должен был испугаться и план забыть, дезертир ничего бы не понял, тоже бы натворил глупостей, студент понял бы все, но сделал бы по-своему, из-за еврейского характера. Они вчетвером сидели так, чтобы Андрей был один перед ними, свободный стул был даже чуть повернут, словно какой-то человек недавно с него поднялся и вышел на минуту. Дезертир достал из кармана пиджака заткнутую тряпочкой бутылку, Саготин дал Андрею прикурить, неодобрительно посмотрел на бутылку, дезертир бутылку убрал.

— С ними идти нельзя, — сказал Андрей Саготину, когда они вышли из чайной. — Там охрана. На дверях то ли бурят, то ли монгол, у него кулак что голова этого еврея.

— Товарищ! — Саготин возмутился, даже выплюнул неразгрызенную семечку.

— В революции наций нет. Он не за революцию с нами, а доказать хочет, себе или маме своей, что герой. Первый стрелять начнет. Какое у него оружие?

— Солдатский наган.

— Несамовзводный? Так это значит — его там и положат. Дезертир этот и мальчик… Нет-нет… Другие нужны. Я сам найду. И тебе сегодня же сообщу. Этим скажи — через два дня, в той же чайной, в пять вечера. Студенту достань браунинг. Вот деньги.

— Зачем, если он не пойдет?

— Чтобы думал, что пойдет. Если они поймут, что мы их не берем, пойдут сами и их поубивают. Там анархисты бывают, налетчики там свои добычи проигрывают, у каждого в кармане надежный револьвер. Это не буржуазия, они дадут отпор, надо к этому быть готовым…

— Я готов, — сказал Саготин.

— Не про тебя сейчас. Надо найти того, кто не спасует. Кто прикроет спину.

— Но кого ты так быстро найдешь?

— Вебера.

— Кого?

Саготин должен был знать партийную кличку Мешке. Обязательно должен был знать. Андрей вгляделся в лицо Саготина. На нем словно пробегали тени, в складках, идущих от крыльев расширяющегося книзу носа, была грязь, на носу висела прозрачная капля. Саготин избежал крепости, был в ссылке в Архангельской губернии, там начал жить с тринадцатилетней девочкой, дочерью солдатской вдовы, с которой жил до девочки, вдова то ли утопилась, то ли повесилась, он женился на девочке, не собирался приезжать в Петроград, его нашел кто-то из комитета, кто собирал ссыльных, у Саготина уже были двое детей, жена носила третьего. Он забыл кличку, забыл. Андрей втянул воздух, да, от Саготина пахло смертью.

— Закгейма. Мы с ним были в крепости. Он один стоит всех этих…

— Закгейм в Харькове.

— Он в городе…

…Закгейм лежал в маленькой комнате, на узкой кровати, бледный, черные пышные усы топорщились. Он пил похожую на густое топленое молоко смесь, вытирал усы тряпочкой, в комнате пахло чем-то горьким.

— Тебе Вобла сказала — где меня искать? — спросил Мешке.

— Да, — Андрей вдруг покраснел, ему не нравилась кличка Ксении. Своя нравилась — Ткач, — хотя ткачом было бы правильно кликать Закгейма, тот был из Лодзи, отец его был ткачом и дед.

— Ксения узнала, где ты, — стул, на котором сидел Андрей, был скрипучий, качался. — Через Радуцкую, которая тебе врача позвала…

— Англичанин якобы. Мне вот эту гадость прописал, — Закгейм кивнул на стакан со смесью. — Я пробовал с ним на английском говорить, в крепости же учил, он ни слова не понял. Думаю, не англичанин. Выдает себя за англичанина. Думаю — немец, сейчас тут немецких шпионов тьма. Хочу с ним по-немецки поговорить. Я немного знал и тоже учил. Тогда сразу станет ясно — шпион…

— Мешке, хватит глупить. Врач — англичанин. Он меня от чириев лечил. Сказал — это свобода отыгрывается. Нет, я английского не знаю и не учил, Радуцкая переводила. И вот еще… Ты английские слова выучил, а как говорить, не научился. Я слышал, как ты говоришь, слышал, как Радуцкая с врачом говорит, как он ей отвечает, у тебя не тот язык. Ты не по-английски говоришь, а по-русски, с польским акцентом, так тебя никто не поймет.

— Лихтенштадт сказал — мой немецкий хорош, а английский очень хорош. И не тебе судить, ты языков не знаешь.

— Ну раз Лихтенштадт сказал… Я три языка знаю, то есть — два, на третьем только несколько слов и ругательства, немецкий могу отличить и тоже несколько слов, роте тойфель, их бин безофн!

— Йя-йя! — засмеялся Закгейм. — Ты у нас известный знаток!

— Ладно, ладно, давай поднимайся, вот…

Андрей положил на столик у кровати «штейер» в тряпице.

— Есть еще четыре гранаты. Патронов много. С нами Саготин. Мало, конечно, но время поджимает. Подпольное казино на Николаевской. На дверях охрана, в зале, где рулетка, есть человек, еще один — где карты, еще распорядитель, который ходит туда-сюда. Там есть кабинет, в котором сейф, они его даже не запирают, только дверь закрывают.

— Откуда ты знаешь? Был? Играл?

— Да, был. Играл. Насчет сейфа — Вобла, она с распорядителем знакома. Публика там опасная. Помимо охраны, у каждого второго револьвер.

— Значит, будет весело, — Закгейм улыбнулся. — Аристократия с нами пойдет?

— Я против.

— Тебя не послушает. Никого не послушает, кроме Лихтенштадта. Знаю, знаю, ты на него обижен, мол, его тоже помиловали. Просто ты, Андрей, сразу признался, что подавал прошение, а Лихтенштадт никому не сказал. Получилось — его помиловали против его воли, якобы чтобы дать время закончить перевод…

— Какой еще перевод? — Андрею разговор о Лихтенштадте всегда был неприятен.

— Он на предварительном и в крепости переводил книгу, забыл, как называется, про то, что евреи думают и чувствуют, как женщины. Евреи и негры. Лихтенштадт мне в крепости зачитывал. Он же мне и самоучитель дал, английского. Я знаю — он подавал прошение.

— Почему это евреи чувствуют, как женщины?

— Это мы с Лихтенштадтом обсудим. Он объяснит. Он с нами пойдет. Ты с ним помиришься. Молчи! Так надо!

— Но ведь мужчина не может чувствовать, как женщина. Невозможно это!

— Да забудь ты! — Закгейм рывком сел, взял стакан со смесью, допил содержимое, поставил стакан, развернул тряпицу. Запасная обойма упала на пол. Андрей поднял ее. Закгейм проверял, как пистолет лежит в руке.

— У меня такого не было, — сказал Закгейм. — Может, все-таки револьвер? У тебя — что?

— Маузер и такой же.

— Мне надо второй.

— Хорошо…

— Со мной приехали двое, они тоже с нами пойдут, надежные товарищи. Треть тогда для них, есть продавец динамита на киевских пороховых складах. Надо заплатить.

— Кто?

— Терлецкий и Северов. Терлецкий из Полтавы, Северов из Харькова.

— Оружие у них есть?

— Есть. Ты только помни — эксы на московской конференции запретили. На партию ничего не отдадим.

— Тогда динамит купим. Вместе с твоими, из Полтавы.

— В Киеве? А здесь?

— Будем готовиться. Еще многое может случиться, надо быть готовым. Я чувствую — так недолго будет. Все как монетка на ребре. Закгейм внимательно посмотрел на Андрея, опустился на подушку.

— План у тебя есть? — спросил он.

— План у меня начерчен. Все — по моему плану, по моим командам!

— Ты потише, перегородки тонкие, а у меня от громких слов желудочный сок выделяется…

…Лихтенштадт, поначалу согласившийся, отказался, сослался на партийную дисциплину, пообещал, что сообщать никому не будет, но, если в будущем дойдет до партийного суда, проголосует за строгое наказание. Партийная дисциплина — это главное. Поправил очки, пригладил волосы. Сказал, что вообще он уже не разделяет прежних взглядов, что теперь стоит на позициях социал-демократов, но это не мешает оставаться с партией. Пока, во всяком случае. Лихтенштадт просил Ксению не ходить, но та только усмехнулась, что-то сказал по-французски, Ксения ответила резко, отказалась потом перевести и свои слова, и слова Лихтенштадта.

Андрей не настаивал. Почти десять лет без практики и незнакомая модель пистолета повышали риск. Он разбирал и собирал «штейер», привыкал. Ксения распустила шелковый шнурок, раскрыла ридикюль, расшитый золотыми цветами, достала браунинг.

— Он принадлежал моей бабушке, — сказала она.

— Его же недавно выпускают, — удивился Андрей.

Ксения закурила.

— Я нашла водителя и машину, — сказала она. — Он анархист. Читал стихи: «Восстаньте и поднимитесь! Первое место займите! Сыны темной ночи, станьте рыцарями светлого дня!»

— Он знает — куда нас повезет?

— Нет, но узнает.

— И уедет. Или мы оттуда выйдем, а его нет. Или предаст — там его товарищи могут играть.

— Не уедет. Не предаст. И будет ждать.

Дым от папиросы стоял в комнате долго. Ксения ушла, Андрей лежал, заложив руки за голову, смотрел в потолок, заснул, проснулся в такой же позе, уже утром…

…Водитель, совсем мальчик, с белыми ресницами, в кожаной, плотно облегавшей гибкую фигуру куртке, крагах, в кожаной кепке, подвез к подъезду, как и предписывалось планом, Андрея, Закгейма и Ксению. Терлецкий и Северов приехали на извозчиках, в разное время — Северов первым, до прибытия тройки, Терлецкий после, он с собой взял накокаиненную девицу, оказавшуюся только-только вернувшейся из Иркутска Елизаветой Шульце.

Последним в дом Александрова вошел Саготин. Он подал, по кивку Андрея, сигнал — бросил в пролет лестницы дымовую шашку, еще одну — в большой зал, двери в который закрыл вместе с Северовым. Началась паника. Целью, обозначенной в плане Андрея, был зал наверху, где шла игра по-крупному, и сейф. Сопротивления не было, пока в себя не пришел поднявшийся от дверей, открывавшихся двумя ливрейными швейцарами — они были не видны с улицы, — охранник-бурят. Огромный, бритый, с красной шеей.

Андрей был уверен, что служащие казино ничего предпринимать не будут, что отпор могут дать посетители, особенно анархисты и разные мелкие грабители, приодевшиеся, желавшие выглядеть как аристократы. Охранник же, против ожидания, выхватил почти невидимый в его кулаке револьвер и попал Саготину в живот. Шульце подошла к охраннику вплотную, выстрелила ему в голову. Пролетевшая сквозь пуля разбила зеркало на лестничной площадке. «Плохая примета!» — тихо сказала Щульце и завизжала: «Всем оставаться на местах! Кто двинется — тому пулю!» Сейф оказался заперт, Северов за воротник притащил служителя казино, тот открыл сейф. Среди игравших по-крупному, возле разложенных по пачкам ассигнаций, кучки золотых монет, сидел де Ласси. Он улыбнулся и подмигнул Андрею. «Твой знакомый?» — спросил Терлецкий. «Наш, — ответил за Андрея Закгейм. — Вместе были в крепости…» Терлецкий с саквояжем подошел к де Ласси. «Предлагаете мне отдать все самому?» — спросил де Ласси. «Будьте уж любезны! — сказал Терлецкий. — И часы, часы не забудьте!» Он кивнул на золотые часы на запястье де Ласси. «Они мне дороги, дороги как память, — продолжая улыбаться, сказал де Ласси. — Каморович! Могу отдать их только вам. На хранение».

Они беспрепятственно вышли из дверей. Закгейм легко нес бледного, с синими губами Саготина. Мальчик-анархист не предал, все уехали на его машине. Андрей стоял на подножке. Терлецкий, Северов и Шульце пересели на извозчика на Загородном проспекте. Закгейм пошел через Лештунов переулок к Фонтанке. Ксения держала голову Саготина у себя на коленях, Андрей сел рядом с водителем, спросил — куда везти раненого? — мальчик-анархист ответил, что лучше всего в госпиталь в Зимнем дворце, сейчас там лучшие врачи. По Загородному и Владимирскому они выскочили на Невский проспект, но еще до Екатерининского канала Ксения крикнула, что Саготин умер. «Нет! Нет!» — прокричал в ответ Андрей.

Они свернули к Дворцовой площади, у арки их остановили, но потом разрешили ехать дальше. Оказалось, что Ксения ошиблась, Саготин был еще жив, но умер на носилках, когда его несли госпитальные санитары. Об этом Андрей узнал только через день, когда пришел в госпиталь справиться о Саготине. Говоривший с Андреем канцелярист был грузным, дышал с трудом. «Что же вы не пришли раньше? — спросил канцелярист. — У нас госпиталь военный, мы приняли пациента только потому, что…» Андрей рассматривал циферблат взятых на хранение часов. “Borel” — прочитал он вслух. «Что? — сквозь кашель спросил канцелярист. — Фамилия покойного Борель?»

13

Мы представляли собой жалкое зрелище. Куда все подевалось? Каких-то полчаса назад — лихие удальцы, готовые двигаться дальше, шутить, выпивать, теперь сидели в уголке ментовского приемника. Потехин и Вальтер у длинной стены, лицом к решетке, я — у короткой, к решетке боком. На полу кто-то спал кучей зловонного тряпья. У противоположной стены сидели двое испуганных парней. Прапорщик, посовещавшись с щуплым капитаном, изъял также телефоны.

— Ich fordere Konsul Bundesrepublik Deutchland![10] — сказал Вальтер.

— Йя-йя! Счас! — сказал прапорщик, и Вальтер отдал ему запаянную в пластик карточку с фотографией да скрепленные защипкой евро.

Потехин начал говорить про понятых, но дежурный даже бровью не повел и занялся с капитаном анализом изъятого. Нам были видны лишь их макушки.

— Все спиздят, — сказал Потехин. — Сколько там у тебя было? Хоть помнишь?

— Не так уж много. Тысячи полторы, — Вальтер был само спокойствие. — Пусть только попробуют! Я их до Страсбурга доведу… А у меня пересыхало во рту, сердце — заходилось, ломило затылок, горели уши. Я вспомнил, что пропустил прием лекарства от давления. И уже третий день забывал про маленькие таблетки, снижавшие уровень холестерина.

— Ты неважно выглядишь, — сказал мне Потехин.

— Да-да, — подтвердил Вальтер. — Что-то случилось? Скажи нам. Поделись с друзьями и родственниками. Облегчи душу. Мы поймем. И поможем.

— Случилось? — в солнечном сплетении что-то свербило. — Случилось? Да, братик, случилось. Ты устроил цирк, уверен — нарочно, уверен — специально, цели твоей не знаю, да и знать не хочу, но сделал это ты…

— Да, я сделал это специально, — Вальтер харкнул точно в угол нашего пристанища, улыбнулся испуганным парням, у одного из них были подведены глаза, у другого на скуле набрякала шишка.

— Признаю, — Вальтер вытер губы тыльной стороной ладони. — Мне с детства хотелось встать на колени на этой вашей Красной площади. Но многое мешало. Я же был заместителем главного пионервожатого Германской Демократической Республики, потом помощником вожака наших молодых коммунистов…

— Они у вас назывались по-другому, — встрял Потехин.

— Один хрен! — Вальтер осмотрел свои наманикюренные ногти, остался доволен увиденным. — Всю жизнь хотелось поступка. Это такое ощущение… Оно где-то внутри, оно зовет, но ты, к своему удивлению, делаешь нечто прямо противоположное…

— Закладываешь коллег по работе, например, — сказал Потехин. Вальтер внимательно посмотрел на него. Его длинное лицо, казалось, вытянулось еще больше.

— Их, как ты выразился, закладывать было не нужно. Они сами…

— Палились, — подсказал Потехин.

— Хорошее слово! Надо запомнить. Да, они все делали сами, и не доложить означало…

— Да заткнитесь вы, козлы! — заорал я. — Мне утром ехать за Акеллой, у меня в работе дорогая аппаратура, заказчик…

— Заказчица, — поправил Потехин. — Мне ее тоже надо навестить. То есть — ее сестру…

— Хороший бабец? — поинтересовался Вальтер.

— Хороший! — подтвердил я. — Для него все с сиськами и дыркой между ног хорошие. Но хер тебе! — я показал Потехину кукиш. — Поеду один. То есть из-за этого своего родственничка, — я указал на Вальтера, — могу здесь задержаться! Это же была Красная площадь! — Rote Platz, Rote Platz! Wodka trinkt man pur und kalt, Natascha ha, ha, ha du bist schön![11] — пропел Вальтер, голос у него был красивый, но с хрипотцой. — Это есть Красная площадь! Есть! Красная площадь не знает прошедшего времени, она всегда в настоящем и будущем…

— Я же сказал — заткнись! — крикнул я, прапорщик подошел к решетке, провел по ней короткой дубинкой, получилась довольно стройная мелодия, дотронулся до решетки рукой, мелодия умерла. — Ты! — прапорщик указал на меня пальцем. — Не шуми!

И вернулся в дежурку.

— У меня там тоже денег немало, и документы важные… — сказал я.

— Ага, адреса блядей, — кивнул Потехин.

— Не ссорьтесь, друзья, — Вальтер, хрустнув суставами, потянулся. — Им же надо как-то жить! — и сглотнул слюну. Отвисшая кожа под подбородком и морщинистая шея придавали ему сходство с высунувшей голову из-под панциря черепахой, длинные ноги были тонковаты, на руках проглядывалась сечка, когда он поворачивался анфас, глаза поражали тусклостью, мешки под ними были набрякшие, темные, с прожилками. Потехин, наоборот, был округл, мягок, студенист, в свете яркого фонаря лысина его блестела, он был краснолиц, отечен, прежде развернутые плечи опустились.

— Что ты нас так разглядываешь, братишка? — спросил Вальтер. — Плохо выглядим? Жаль, ты себя самого не видишь. Я не знал никого, кто бы хорошо выглядел за решеткой. Кроме двойного агента, которого Штази выкрало в Нидерландах. Он то ли на самом деле свихнулся в нашей внутренней тюрьме, то ли, продолжая играться, начал жрать собственное дерьмо. Вот он всегда имел цветущий вид.

— Готовый рецепт оздоровительного питания, — кивнул Потехин. — Когда я сидел в яме у Хекматияра, то чем хуже нас кормили, тем мы, понятное дело, хуже и выглядели, и чувствовали себя. Разве что один «кусок», торговавший с афганцами и попавшийся на продаже мин без взрывателей. Его афганцы захватили случайно на каком-то базаре. Так он, лишь ему сказали, что его вот-вот должны поджарить, как-то порозовел, стал таким бодрячком. За несколько дней, когда давали чашку маша и четвертушку лепешки, прибавил в весе…

— Ты был в плену? — спросил Вальтер. — У моджахедов?

— Я и теперь в плену, — сказал Потехин. — Как и все мы. Я имею в виду в широком смысле…

— Ты философ? — Вальтер посмотрел на Потехина с интересом. — Нам будет что обсудить… Так на чем я остановился?

— Ты говорил про пожирателя дерьма, — подсказал я.

— Вот-вот! Когда я, под запретом на профессию, работал курьером и собирался начать писать кулинарные книги, то хотел в первой же, в предисловии, рассказать про этого дерьмоеда, но издатель отсоветовал. Он сказал, что так мы потеряем значительную часть читателей.

— И он был прав! — с видом знатока подтвердил Потехин.

— Конечно! Личный опыт автора, выходящий за рамки темы, о которой он пишет, может дать отрицательный эффект. Вот ты, — Вальтер посмотрел на меня, — вспомнил о своей бабушке. Представим себе, что ты пишешь мемуары о борьбе с крысами. Описываешь свой метод превращения особо агрессивных в каннибалов, делишься опытом организации бизнеса, даешь примеры наиболее интересных заказов, повествуешь о том, как твои крысиные короли уничтожают соплеменников, и вдруг, ни с того ни с сего, начинаешь рассказывать о чудесном спасении бабушки от голодной смерти знаменитым террористом. Пусть даже оправдав рассказ тем, что тогда было засилье крыс, что крыс ловили и ели. Как бы увлекательно ты это ни описал, читатель на живописные подробности внимания не обратит и сразу поймет — автор думает, что связь через одно рукопожатие со знаменитыми и ужасными людьми придает ему больший вес…

— Гонит понты, иными словами, — сказал Потехин.

— Согласен? — спросил Вальтер. — Это так?

— Я заговорил о бабушке на том самом месте, где она больше восьмидесяти лет назад встретилась с Блюмкиным. И заговорил я об этом не ради понтов, и узнал Блюмкин бабушку потому, что дед и его друзья, Мышецкая с Каховской и кем-то еще, в Киеве собирались его убить, а она уговорила их этого не делать. Он же предал эсеров, переметнулся к большевикам…

— Врешь ты все! — сказал Потехин.

— Ничего я не вру! Мне бабушка рассказывала. Она жила на Большой Васильковской, в квартире Григоровича-Барского, в квартире напротив — Мышецкая, Каховская и Смолянский… Если я не путаю…

— А твой дед? — Вальтер сделал вид, что записывает невидимой ручкой в невидимом блокноте.

— Что мой дед?

— Он где жил?

— Под Киевом, на станции, забыл название, смешное такое, он там сторожил пироксилин. И Блюмкин хотел узнать — где?

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем этому твоему Блюмкину было знать, где пироксилин? Не самое лучшее взрывчатое вещество, между прочим. Динамит лучше.

— Вальтер, ну ты пойми — Блюмкин хотел взорвать Киевский оперный театр.

— Он так не любил оперу?

— Не подъебывай, Вальтер! Киев захватили деникинцы, Блюмкин сказал Каховской, что надо взорвать театр, когда там будет Деникин, а Николай Иванович Рывкин сказал, что они-де революционеры, а не мясники…

— Постой, а этот откуда взялся?

— Это был их всех общий командир…

— Еврейская фамилия, имя-отчество — русские. Хотя Иван — еврейское имя…

— Он на самом деле был Григорий Абрамович.

— Вот! Другое дело! — Вальтер сделал вид, что закрывает блокнот и прячет ручку. — Все складывается — Рывкин, Смолянский, Каховская, Мышецкая — одни евреи! Как фамилия твоего деда?

— Такая же, как моя, — Каморович!

— Вот! Еще один… Жидомасонский заговор.

— Вальтер, мой дед был поляк, Мышецкая — княжна, из Рюриковичей, Каховская… Вальтер! Как тебе не стыдно!

— Вальтер, хватит! — сказал Потехин. — Наш Андрей лучший и верный друг, но у него нет чувства юмора. Ему можно рассказывать один и тот же анекдот каждый день, и он будет смеяться.

— Ты хочешь сказать, что я идиот? — спросил я, но тут прапорщик вновь подошел к решетке и постучал по ней дубинкой.

— Кто из вас Вальтер Каффер?

— Я! — отозвалась куча тряпья на полу. — Каффер — это я!

Прапорщик отпер решетку, вошел, наклонился над лежащим и отвесил тому тяжелую оплеуху. Вальтер встал, одернул полы пиджака, застегнул среднюю пуговицу.

— Freuen Sie sich auf[12], — сказал он.

Мне показалось, что прапорщик даст оплеуху и ему.

— Кonsul versprochen, zu kommen[13], — сказал прапорщик…

…Бабушка говорила, что встретила Блюмкина в самом начале Охотного Ряда. Она шла, понятное дело, пешком, от Садовой-Спасской. Комнату дали благодаря стараниям Бердникова. Андрей скривился, рассказывала бабушка, узнав, что Бердников хлопотал за него и его семью. Андрея большевики арестовывали уже трижды — первый раз, когда он приехал из Киева делать доклад об умершем Рывкине в клубе максималистов на Петровке, второй — когда приезжал узнать о перспективах перебраться в Польшу, к сестре Марии, та обещала работу.

В Киеве Андрей был казначеем максималистской ячейки, денег не было совсем, его арестовали на Брянском вокзале, якобы он походил по описанию на известного вора-карманника, он же вез из Москвы несколько фунтов гороха, пшено, маленькую плитку шоколада — все это дали в клубе максималистов как помощь товарищу, — в кармане было шесть миллионов триста тысяч рублей, копейки, в сущности, и кредитный билет на тысячу злотых, присланный Марией, это уже были деньги. Третий раз его арестовали уже после того, как они переехали в Москву и обустроились на Садовой-Спасской. Андрею предложили работу в артели, там работали многие партийные товарищи, даже дали аванс из общей кассы взаимопомощи.

Все три раза Андрей попадал к одному и тому же следователю-чекисту, к Трофимову. Первые два раза Трофимов отпускал быстро, Андрею возвращали горох и пшено, слегка подтаявший шоколад и деньги, а тут Трофимов задержал, отправил во внутреннюю тюрьму, собирался перевести в Таганскую, пытался выведать что-то, спрашивал про Измайлович и Мышецкую, про Закгейма.

Бабушке в комнате казалось еще холоднее, чем на улице. Она шла, надеясь застать дома Блюму Гамарник, не зная, что Блюма вместе с мужем уже больше года во Владивостоке. Бабушку поражало, что Майя спокойно спит, что у нее здоровый вид, розовые щечки, а если и просыпается, то сразу начинает улыбаться. И так получилось, что вместо подруги Блюмы бабушка встретила обязанного ей жизнью Блюмкина. Он, правда, этого в точности не знал — знал лишь о том, что первоначальный приговор, вынесенный ему максималистами, был отменен, кто-то в киевской группе был двойным, общался с большевиками, максималисты так это и не выяснили.

Бабушка перебирала фамилии киевской группы. Вспоминала, кого знала хорошо, кого меньше, о ком только слышала. Говорила, что дед был убежден, что это Бердников. Он потом вступил в большевистскую партию, начал работать в чрезвычайке, его начальником поначалу был Агранов. Бердников застрелился у себя в кабинете. Его шли арестовывать. Но это было уже после того, как деда расстреляли в Бутово, в начале тридцать восьмого. Бердникова собирались убрать сразу, как он разберется со своими бывшими товарищами. Со всеми, до единого. Выполнит, так сказать, свою задачу. Поставленную партией…

…После школы прапорщиков в белобрысой башке Потехина что-то щелкнуло. Два года были лишь подготовкой. Его пропитывали советским патриотизмом, и пропитка вышла наружу. Потехин стремился исполнить интернациональный долг, верил в злокозненность мирового империализма.

Его тетка слушала потехинские откровения с непроницаемым лицом. Подкладывала нам — мне и дембельнувшемуся со мной латышу Банису, — запеченной в печи картошки, поливала картошку сметаной. Лишь раз, после слов Потехина о долге и чувстве Родины, она повернулась к красному углу и перекрестилась на стоявший там портрет Льва Толстого. Мы с Банисом оказались в ее доме по воле предопределенного случая. Потехин отгуливал положенный отпуск, готовился к отправке в Афганистан. Блудил с деревенскими девками, наведывался к дачницам, искавшим у Потехина отдохновения от садово-огородных работ.

Уже тогда его беготня с членом наперевес начала приобретать организованные черты. Из деревенских выделял сестру мента, который через много лет ментом быть перестал, заделался фермером, тем самым, что получил разрешение на захоронение на закрытом кладбище, ухаживал за потехинской могилой, установил на ней плиту с барельефом — Потехин в профиль, на фоне танка, за танком — афганские горы. После кладбища, когда я привозил в ту калужскую деревеньку шикарную Лэлли, потехинская тетка шепнула, что и фермерско-ментовская сестра, и фермерско-ментовская жена родили, обе с небольшой разницей во времени; мальчишка сестры — вон он, бегает между кладбищенскими оградами, на Кольку не похож, чернявый какой-то, а вот девчонка жены — вылитый Потехин. «Ужас, — подумал тогда я. — Девочка с потехинской физиономией — это несчастье!» — и вспомнил, что из дачниц на Потехина более других запала жена спецназовского подполковника, здоровенная бабища, тонкоголосая, рябая и кривоватая.

Банис сказал, что подполковничиха похожа на второго вратаря рижского «Динамо». Вратарь круглый год ходил во вьетнамках.

Мы пришли к подполковничихе после ужина у потехинской тетки, и она кормила нас блинчиками с прошлогодним засахарившимся смородиновым вареньем. Трепала то меня, то Баниса по шее, приговаривала: «Эх, мальчишки!» Потехин сидел напротив нее. Они обменивались взглядами, полными неподдельной нежности. Потехин всегда относился к своим женщинам с любовью. В один отдельный момент времени он любил каждую всем сердцем. Они это чувствовали. Не догадывались, что эта любовь может пройти через несколько мгновений, но были под чарами.

Незадолго до отправки в отпуск Потехин сумел трахнуть помощницу гэбиста, что проверял будущих прапорщиков-интернационалистов. Помощница таскала за гэбистом папки с личными делами. Как ему это удалось, почему сам гэбист не таскал свои папки, было ли у помощницы гэбистское звание, была ли она сама гэбисткой — неизвестно. Потехин увидел в ней признаки того контингента, можно сказать — неограниченного, на котором следует практиковаться в дальнейшем. Портить им породу. Запускать туда враждебные гены. Так он, во всяком случае, говорил. Потехину часто приходилось верить на слово. Даже когда он явно сочинял. А в этом секрет настоящей дружбы.

Из части нас с Банисом отпустили последними. Начальник штаба, литовец Туйнила, краснолицый майор, не любил латышей и евреев. Евреев сильнее. Туйнила придумывал нам аккорды за аккордами. Последним был аккорд по расчистке старого сортира за аккумуляторным цехом танкового парка. Выгребать слежавшееся дерьмо мы закончили в первых числах июня.

Банис хотел перекантоваться у меня день-другой. Мы выпили портвейна в кустиках возле железнодорожной станции, пропустили электричку, выпили водки, наконец сели в электричку, добавили, глаза Баниса стали почти что белыми, он громко спросил — пойдем ли мы в Мавзолей и в какой позе там лежит Ленин? «То есть?» — переспросил я. «Ну, на левом боку, как Будда, голову подперев рукой, вот так…» — Банис попытался завалиться на скамью, но встретил сопротивление со стороны маленькой женщины с бидоном: «Нажрался, защитник!» — сказала она и ткнула Баниса в бок острым локтем. — «Или на животе, — продолжил Банис. — Оперевшись подбородком на сложенные руки… Вот так!» — он вновь попробовал изобразить позу вождя мирового пролетариата.

Стоявший в проходе седой и румяный мужик в синем костюме сказал, чтобы мы вели себя прилично, через ряд от нас майор-артиллерист сложил газету и вышел в тамбур, кто-то громко сказал, что мы какие-то подозрительные дембеля — у одного акцент, другой заикается — я был всего лишь пьян, — что дембеля уже все по домам разъехались, что если мы и настоящие, то самые-самые нарушители армейской дисциплины и субординации, а скорее всего — провокаторы.

Последнее слово Банису не понравилось. Он встал, повернулся к говорившему. «Повтори!» — потребовал Банис. Я ждал, что потом Банис или скажет: «Мой дед таких, как ты…» — его деда, охранника концлагеря, англичане вывезли на острова, потом торжественно повесили по приговору королевского суда, — или попросту вмажет. Я видел, как в тамбуре майор говорит по внутренней связи с машинистом. Приближалась большая станция. Там нас мог встретить патруль, коменданты любили давать дембелям десять дней гауптвахты, и эти дни могли оказаться пострашнее первых дней в карантине. Я подхватил свою сумку и обклеенный эрошными девицами портфель Баниса, схватил Баниса за локоть, потащил к противоположному тамбуру.

«Андрюша! Дай я ему ебну!» — попросил Банис, но я не дал: до станции был маленький полустанок, не все электрички там останавливались, но наша остановилась, и мы оказались на тихой платформе: пели птички, грело солнце, пахло шпалами, на лавочке сидели две девки, одна курила, другая лузгала семечки. Между ними стоял магнитофон «Весна». АББА пела «Happy New Year, Happy New Year». «Здравствуйте, девушки!» — сказал Банис и шаркнул ножкой.

Поздно вечером нас сильно побили на деревенских танцах. Могли убить. Старший брат одного из бивших, бригадир-тракторист, служил когда-то в нашей части, покуривая в кулак наблюдал, как младший со товарищи нас метелят, подхватил выпавший военный билет Баниса, отошел к фонарю, увидел подпись начальника строевой части и избиение остановил. Утром мы проснулись в сарае тракториста, умылись из ведра.

Бившие были сильно пьяны, часто промахивались, попадали друг по другу, но доставшегося было достаточно, чтобы вид наш внушал ужас. Банис вправил себе нос и сказал, что в таком виде он не может появиться в городе-герое, в порту пяти морей, столице великой страны. «Поехали к Потехину!» — предложил я: Потехин демобилизовался на полгода раньше нас и должен был жить у своей тетки. «Это кто? — спросил Банис. — Механик из нашей роты? Который книжки все читал?» «Он», — подтвердил я и попытался оправдать Потехина: «Он не нарочно…» «А вот скажи мне, — Банис стряхнул с кончика носа кровавую соплю. — Скажи, зачем читать книги, если у тебя есть свои мысли? Свои убеждения?» «Ему, может, нравились всякие истории. Он сказки любил читать…» «Сказки? Ну-ну…»

…Раньше консула в отделении оказался сын Зазвонова. Теперь — влиятельный силовик, под ним несколько районов Подмосковья, тогда — недавний выпускник гэбэшной школы, вежливый, уважительный к друзьям отца. Зазвонов пристроил сына в службу, которая приглядывала за ментами на режимных объектах. Зазвонов-сын заступил на дежурство, и ментовский рапорт о коленопреклонении на Красной площади попал именно к нему. Фамилию Каффер он опознал сразу, фамилия Потехин показалась знакомой. Зазвонов-отец не раз баловал сынишку армейскими рассказами, бывший командир танка не мог не упомянуть о своем механике-водителе. Зазвонов-сын связался с отцом, Валерий Павлович встрепенулись, попросили разобраться, и Павел Валерьевич разобрался, появился в отделении рано-рано утром, оказался — потом, через годы, все встало на свои места, — милым, улыбчивым молодым человеком в скромном сером костюме.

Зазвонов-сын извинился перед Вальтером. Вальтер хмыкал, поворачивал голову налево-направо, от сна в положении сидя у него затекла шея. Оказалось, что Вальтера искали с вечера, он должен был прийти на телевизионное ток-шоу, в прямой эфир, другие участники, ждавшие встречи с легендарным сотрудником Штази, сыном военного преступника, выдвигали на камеру самые фантастические версии — будто Вальтера похитили и спрятали в посольстве США, будто отечественные борцы за подлинную, коммунистическую свободу удерживают его у себя, предполагая использовать его богатый опыт в политической борьбе, и тому подобное. Консул же явно протянул время, власти объединенной Германии не очень любили таких, как Вальтер, он отвечал им взаимностью.

Зазвонов-сын предложил свой транспорт — он подъехал к отделению на старорежимной «Волге», — теперь его возят на большом черном «Ауди», он вылезает из кожаного нутра с недовольной миной, его толстые ляжки при ходьбе трутся друг о друга, руку для рукопожатия он ставит так, что приходится к ней тянуться и наклоняться. Наш отказ его несколько расстроил. Он, несмотря на ранний час, позвонил отцу, Зазвонов-отец попросил взять у Вальтера автограф. Вальтер расписался на оборотной стороне какого-то бланка. Поданной водителем ручкой «Шеффер». Вальтер ее заиграл.

Вальтер не переживал из-за пропущенного ток-шоу. Вечером он должен был что-то говорить на радио, на следующий день участвовать в другом шоу, за пропущенное он получил аванс, журналисты стояли в очереди на интервью. Он хотел скрыться от журналистов. В отеле его ждали съемочные группы. Как убежище я предложил свою квартиру. Вальтер спросил — есть ли у меня душ? — и согласился провести день со мной, сказал, что у него не так уж много родственников, что он сможет составить мне компанию в поездке к заказчице, что возьмет меня с собой на радио.

Потехин переживал, что не может поехать с нами: у него была назначена встреча на бульваре с адвокатом-правозащитником. Адвокат должен был передать Потехину информацию про Аксу, пополнившую вместе с детьми армию беженцев, через порт Карачи отплывшую в Англию. — Я тоже хочу вечером на радио, — сказал Потехин. — Мне есть что сказать.

— Завтра пойдешь со мной на телевидение, — пообещал Вальтер. — Красивая девка тебя припудрит, подгримирует. Я тебя представлю как агента Штази, работавшего в Афганистане. По-немецки говоришь?

— На пушту, на дари, немного на урду…

— Отлично! Я переведу…

— Я могу и по-русски, — сказал Потехин.

— По-русски будет без интриги. Мы тебя замотаем в тряпку…

— А как же пудра?

— На хер пудру! На хер грим!

Мы прошлись по пустым еще улицам. Вальтер хотел позавтракать. «Шоколадница» и «Макдоналдс» его не привлекали. Он ткнул пальцем в здание, на первом этаже которого располагался модный магазин. Манекены смотрели на нас с укоризной.

— Раньше тут был Центральный комитет комсомола, — сказал Вальтер. — Мне там, молодому немецкому коммунисту, пытались ебать мозг.

Наткнувшись на только-только открывшееся кафе, мы вошли. Вальтер попросил разрешения пройти на кухню, вернулся оттуда с тремя стаканчиками — водка, томатный сок, сырое яйцо, соус «табаско». Мы съели по порции сосисок с картофельным пюре и фасолью. Выпили пива.

— Опохмелиться — это как откусить от райского яблочка, — сказал я.

— В образном смысле или буквально? — Потехин тихо рыгнул. — У тетки в саду есть райские яблочки. Из них хорошее варенье.

— В образном. Оказаться в раю еще до грехопадения. Погладить льва…

— Часто это с ним? — спросил Вальтер у Потехина.

— Часто…

— В рай нам не вернуться, — сказал Вальтер. — Особенно после нашей заброшенности в каждодневное, в обыденность. Это второе грехопадение человека. Так считал Хайдеггер. Но что такое обыденность? Этого не знает никто. Ни один философ. Сам Хайдеггер этого не знал…

— Он был нацист… — сказал Потехин.

— Что не мешало ему трахать еврейку… — Вальтер попросил официанта принести еще пива. — Die Grune[14]… А девчонка-егоза, укусила парня за, а у парня от испуга на лоб вылезли глаза… — вдруг пропел он и сказал:

— Вообще-то вопрос обыденности человеческого существования — главный вопрос философии и новейшей истории. Надежность нравственности, духовная наполненность человека определяются его обыденной жизнью. Мой отец об этом говорил с Хайдеггером… — он в пару глотков допил пиво, официант поставил перед ним полный бокал, Вальтер дунул на пену, круги под его глазами потемнели.

— Так все запутано, — Вальтер подпер голову крепкой, жилистой рукой. — Здесь-и-тут-бытие, будь оно проклято. И Арендт, и Хайдеггер давно мертвы, а Бруннер, у которого мой отец выпрашивал разрешение на освобождение нескольких евреев из лагеря в Дранси, до сих пор жив…

Вальтер закрыл глаза.

— Вальтер! — Потехин тронул Вальтера за плечо. — Вальтер! Мы за тобой не успеваем!

— И не успеете! — Вальтер встрепенулся, резко встал, чуть не упал. — Пойду в сортир. Нет ничего лучше, чем хорошо похезать после пьянки. Главное — не умереть на унитазе от натуги…

…Потом Вальтер расплатился, но захотел еще чашечку кофе. Потехин от кофе отказался. Широкое окно кафе позволило нам с Вальтером увидеть, как Потехин прошел шагов десять — двенадцать по направлению к станции метро. Он словно чувствовал, что мы на него смотрим. На последнем шаге, перед тем как пропасть за краем окна, он выбросил назад левую руку, два пальца показывали знак «виктори». Больше я Потехина живым не видел.

Моя квартира Вальтеру не понравилась. Ему было тесно. Он принял душ, вышел из ванной замотанным в полотенце, зашел в маленькую комнату, лег на тщательно заправленную Потехиным кровать и заснул. Когда я зашел в комнату — было пора ехать к заказчице, — то поразился его мускулатуре и обилию шрамов.

По дороге к Дерябиной он развлекал разговором о коллекции ручек, доставал заигранную у водителя Зазвонова-сына, любовался на нее, говорил, что такой модели у него нет, говорил, что Россия богата теми вещами, о которых мы сами не знаем, что в предыдущий свой приезд зашел за выпивкой в маленький подвальный магазин и обнаружил там кентуккийский бурбон, который разливают не более пятисот бутылок в год и который в Штатах стоит около тысячи долларов, а тут, в говенном подвале, он купил его за семьсот рублей.

— Страшное говно оказалось, страшное! — сказал Вальтер.

— Это была подделка!

— Я потом заказал себе бутылку. Из Кентукки. Тоже говно!

Ручкой «Шеффер» Вальтер давал автографы и в особняке Дерябина, но уже не на каком-то спецслужбистском бланке. Книги моего брата — не bruder’а[15], поправил он дерябинскую вдову в самом начале знакомства, а vetter’а[16], — изданные на хорошей бумаге, с иллюстрациями, фотографиями, в семье Дерябиных покупали все. Начиная с первой, по мере выхода в свет. Полное собрание трудов vetter’а стояло на полке. Книга про супы, книга про мясо, книга про рыбу, книга про пирожки и десерты. Еще три — в коробке, в суперобложках.

Мужественное лицо Вальтера на четвертой странице обложки каждой книги, умный, проницательный взгляд, прическа волосок к волоску, чуть ироничная улыбка. Сестры были в восторге. На меня смотрели как на шофера, обслугу, доставившую их любимого автора на дом. Когда мы покидали имение, вдова Дерябина так расчувствовалась, что обсчиталась, понятное дело — в свою пользу. Вальтер пошутил, что, мол, с нее причитается за автограф, Нона напряглась, но до этого было еще далеко — пока Вальтера обхаживали, усадили пить чай. Виктория, стремительно спустившаяся по лестнице в холл и вошедшая в гостиную в предвкушении новой встречи с Потехиным, потускнела, но, кивнув мне как старому знакомому, уселась к столу, заплела длинные ноги, коленку нацелила на Вальтера, а сука Нона поставила на стол три чашки.

Посвистывая в манок, я обходил дом Дерябиных. Серые крысы плохо поддаются дрессировке. В них силен инстинкт свободы, который — так почему-то считается, — более прочих свойствен двуногим. Мои Акеллы, вне зависимости от их порядковых номеров, одинокие среди соплеменников, испытывали привязанность к обучившему. Им не было больше кому довериться. Никто другой не утешит, не залечит раны. Не пощекочет за ушком. Они делали для меня неприятную — с этим можно было бы поспорить, уверен, что многим из них, даже подавляющему большинству, нравилось убивать себе подобных и выедать им мозги, — неприятную, но нужную работу, я давал им кров, еду — иногда хочется салатный листик, морковку, один из них тосковал в клетке, пока я не догадался дать ему оплетку от компьютерного силового шнура, такие грызли крысы в подвале компьютерщиков Катиного олигарха, — я подсаживал к ним самок, но тут многие из них пасовали, забивались в угол клетки, самки их волтузили, что, впрочем, неудивительно — у людей зачастую складывается сходная картина: безжалостные палачи, убийцы обычно подкаблучники.

Акелла не отзывался. Пришлось, продолжая подманивать, собрать аппаратуру: антенный измерительный комплект, преобразователь, блок управления, сверхчастотный анализатор, стационарный и переносной, на столе в холле дома Дерябиных стоял мой ноутбук, пока Вальтер в гостиной царил и купался в славе, программа выдала результат — дом Дерябиных был frei von Ratten.[17]

Мне уже казалось, что Акелла погиб, пал в жестокой битве, скончался от ран, умер от разрыва сердца, сожрав последнего сородича. В печали я даже перестал дуть в манок. Лишь бы найти его тельце, пусть изодранное, искалеченное, его я опознаю среди тысяч других крыс, омою, обряжу, похороню по заведенному ритуалу. И тут я увидел Акеллу. Он сидел под разлапистым кустом и чистился — расчесывал шкурку на брюшке, что-то выкусывал, поглядывал на меня, словно хотел сказать — слышал, слышал, извини, надо было привести себя в порядок, — на нем не было ни единой царапины, усы его топорщились, даже на хвосте не было следов смертельных схваток, а ведь за хвост кто-то из обреченных на гибель крыс обязательно хватал.

Я дунул в манок, Акелла вздохнул, встал на четыре лапы, гордо и весело подбрасывая зад, побежал ко мне, вскарабкался по штанине, пролез под куртку, пробрался по руке до запястья, оказался на ладони и легко проскочил в открытую дверцу клетки, которую я держал другой рукой.

— Какой ужас! — услышал я, обернулся: Вальтер и сестры стояли от меня в двух шагах, Виктория заправляла в платье рвущиеся на свободу груди, Нона — это она сказала: «Какой ужас!» — баюкала книгу Вальтера, рядом с нею стоял большеглазый мальчик, Вальтер мне подмигивал по-родственному.

Оказалось, восклицание «Какой ужас!» относилось не к моему волку, не к тому, что он ползает по моему телу, что его голый хвост, для устойчивости, обвивает мою ладонь уже тогда, когда его покрытая честными шрамами голова прошла в дверцу клетки. Оказалось — только что в выпуске новостей сообщили, что на бульваре был убит известный адвокат Гальперин, представлявший интересы убиенного Вилена Дерябина, когда тот, оклеветанный журналистами — будто под крышей Красного Креста он шпионил и выманивал убежавших от длинных рук родины — да кто бы мог такое подумать, ложь, наглая ложь! — а вместе с Гальпериным убили неизвестного, шедшего с адвокатом по бульвару и пытавшегося — вот ведь идиот! — помешать киллеру сделать свое дело. Введены планы «Перехват», «Сирена», «Буран», для правоохранительных органов раскрыть это циничное убийство дело чести…

…В Москву я вернулся один: Вальтера выследили, за ним прислали машину, помимо участия в ток-шоу, он должен был давать для телеканала большое интервью, и его увезли на запись. Перед расставанием мы обнялись. Вальтер сказал, что я просто обязан приехать к нему в Сан-Себастьян, там у него домик, молодая жена, которая должна вот-вот родить, только надо согласовать время, я ответил, что ко мне он может заехать всегда без церемоний, согласований и специального приглашения.

Ехал не спеша. Гонорар грел карман. Можно было не думать о заказах несколько месяцев, сделать ремонт на кухне — линолеум вздыбился, стены облупились, потолок в разводах. Можно было просто все пропить-прогулять, например — с Потехиным, поехать в Прагу, гуляш с кнедликами, шпикачки с кислой капустой, утопенцы, сливовица.

Я свернул на стоянку возле торгового центра. Мой фургон гордо втиснулся между «Мерседесом» и «Инфинити». На вечер намечались пельмени и пиво.

14

Котелок, золотая цепочка, идущая от жилетного кармана к перламутровой пуговице. Это Андрей заметил, когда протискивался сквозь толпу. Мельком взглянув на лицо, подумал — не может быть! Встав чуть позади, понял, что не ошибся. Дорожко за тринадцать лет после экса в Фонарном переулке раздобрел, из-под пиджака выпирал сытенький зад, но пальцы с папироской чуть-чуть дрожали. Как прежде. И прежняя манера покачиваться с носка на пятку. Матвей тянул шею, старался разглядеть, что происходит за плотной стеной солдат в больших стальных шлемах. Примкнутые штыки тускло блестели. Перед солдатами ходил офицер, его шлем с пикой был в сером чехле. Матвей громко говорил стоявшему с ним рядом плотному человеку в вышиванке под черным пиджаком, что хотел пройти ближе к кирхе святой Екатерины, но не смог, остановили немцы.

— Их можно понять, — кивал человек в вышиванке, поглаживал усы. — Это ж надо — бросить бомбу его превосходительству под ноги! И остаться стоять! Фанатик! Чистый фанатик!

— Именно! — соглашался Матвей. — Именно фанатик!

Раздалась барабанная дробь, знамена дрогнули и приникли книзу, громко прозвучала отрывистая команда. Солдаты взяли на караул.

— Вот выучка! — сказал человек в вышиванке, оглянулся, добавил тихо: — Нашей бы армии дисциплины, она подвинет всех. Национальная. На своей земле.

— Именно! — согласился Матвей. — Именно — на своей!

Андрей почувствовал, что его берут за локоть. Калеченная рука. Оторванные фаланги. Николай Иванович был в сером помятом костюме, шляпа чуть набок. Андрей посмотрел через его плечо: метрах в десяти, на тротуаре стоял Кухман. Смотрел в сторону с отсутствующим видом.

— Ирину захватили, — шепнул Николай Иванович. — Зудин отстреливался. Убит. Святошино провалено.

— Гриша?

— Смолянский с Терлецким успели уйти. Варавко задержали…

Дача в Святошино принадлежала Василию Варавко. Доказать, что Варавко связан с теми, кто делал на даче бомбы, с Донским, который бросил бомбу под ноги Эйхгорну, немцам будет непросто. Немцы не большевики. У немцев порядок, доказательства, обвинитель, дознаватель, адвокат. У них даже военно-полевые суды оправдывают подсудимых.

Николай Иванович словно прочитал мысли Андрея.

— Донского пытают, — сказал он. — Немцы озверели. Рвут ногти.

Андрей передернул плечами. Он не боялся смерти, но боялся боли. Цокнул зубом. Свежий воздух усилил боль. «Если не пройдет — выломаю сам, перед зеркалом», — подумал он. Сам себе причинить боль он мог, не терпел боли от других. Вид зубного врача внушал ужас.

— Я говорил — за дачей следят, — поборов желание сплюнуть под ноги, сказал Андрей. — Ни вы, ни Ирина не поверили…

…Гроб с телом генерал-фельдмаршала выносили из кирхи. За гробом, в черном, с золотым шитьем чекмене, шел гетман. От того места, где стоял Андрей, добросить снаряд было бы непросто. Пришлось бы бросать навесом. Это требовало сноровки, большой физической силы. Подойти ближе не дали бы солдаты. Да и снаряда не было: Андрей не успел спаять корпуса под новую модель. Он предлагал сделать бомбу со шрапнелью, Николаю Ивановичу это понравилось, но корпуса надо было делать не только больше, но и прочнее, следовательно — пересчитывать заряд. Получился немалый вес. Еще не составляя бомбу, еще без коробки, Андрей тренировался с таким же весом, сделал муляж, насыпал песка, у него получалось бросить от силы только шагов на двадцать пять. И то — он бросал как дискобол, о точности броска можно было забыть. Оставалась надежда на шрапнель, но тогда под нее мог попасть и сам метатель.

Николай Иванович снял шляпу, лицо его приняло скорбное выражение, и он начал пробираться через толпу, Кухман двинулся за ним. Андрей выждал немного, последовал за Кухманом. Они ждали его на углу Крещатика. Кухман тяжело дышал, лоб был покрыт мелкими каплями пота. Лютеранская была перегорожена шлагбаумом, возле него стояли солдаты, винтовки наизготовку, пальцы лежали на спусковых крючках. У солдат были злые лица. Николай Иванович повернул налево. Пройдя несколько шагов, надел шляпу. — Нужна квартира, — сказал Николай Иванович и снова взял Андрея за локоть. — Квартира! — и спросил: — Вы зарыли динамит? Нет?

Николай Иванович расстроился.

— Я же просил…

— Нет, не зарыл, — ответил Андрей. — Если бы зарывал, то меня убили бы вместе с Зудиным. Студень жалко, сам делал, и коробки. Под старый заряд. Но есть и под новый…

— Надо было бы зарыть!

— Немцев не обманешь, они бы все нашли, зарывай я, оставляй там в сарае. На складах, когда понадобится, — возьму.

— А вот это неправильно! Если сменится начальство? Если немцы уйдут…

— Они не уйдут, — сказал Андрей. — И человек на складах никогда не сменится… Он грузчик. У него есть все. Терлецкий за него ручается.

— Немцев мы уйти заставим! — Кухман достал большой цветастый платок. — Товарищи в Берлине готовят акцию. Кайзеру недолго осталось. Есть договоренность, принципиальное решение. Мне дали знать закодированной телефонограммой. Условные слова означают — на похоронах Эйхгорна. Значит — через каких-то несколько дней…

Он вытер пот. Андрей почувствовал запах пачулей. Это обрадовало. После работы с кислотой ему казалось, что обоняние потеряно. Николай Иванович достал портсигар, ловко открыл его калечной рукой.

— Да, мы заставим их уйти, — сказал он, прикуривая от поднесенной Андреем спички, — но кто придет на их место? Петлюра? Большевики?

— Большевики не вернутся, — с уверенностью сказал Кухман. — Их дни сочтены. Они все уже потеряли. Если немцы разорвут мир, то повернут на Москву, и большевикам конец. Добрармейцев учитывать мы не будем, их силы ничтожны. Надежда одна — на немецкий штык… — Я что-то не пойму, — Андрей спрятал спичечный коробок. — Немцев мы собираемся прогнать, но надеемся на них.

— Задача двусоставная, — терпеливо начал объяснять Кухман. — Первая ее часть — революция в Германии, начало которой мы подтолкнем после покушения, уверен — успешного, на кайзера. Это вызовет революции в странах Антанты. Вторая — это устранение Ленина и его компании, Учредительное собрание и победа революции в России. Эта задача, в свою очередь, имеет в своем составе…

— Хорошо, хорошо! — Николай Иванович остановил Кухмана. — Давайте по порядку. Кайзер далеко, а здесь нам нужна квартира. Такая, чтобы при любом повороте не вызывала подозрений. Чтобы в ней жил кто-то, кто всегда был бы у любой власти на хорошем счету.

— А если там будем жить мы? Например — вы поселитесь, Николай Иванович, — Андрей коротко рассмеялся. — Вы бы сами в такую квартиру послали патруль. Нас только увидят живущие по соседству, так обязательно донесут. Если еще Закгейм приедет…

Последние ночи Андрей оставался у Северова. Спал на узком и жестком диване. Чуть было не сломал хрупкую боковину. Просыпался от того, что вокруг начинали бегать дети. Умывался, не дождавшись самовара, уходил.

— Музыка! — сказал Николай Иванович, словно не слыша того, что говорит Андрей. — Музыка! Преподавание музыки! Уроки! Сейчас тут весь Петроград и Москва, дети, юноши, девицы. Им нужны уроки!

Он повернулся к Кухману.

— Кто у нас может преподавать?

Кухман пожал плечами.

— Моя тетя училась у Рейнгольда Морицевича.[18] Я спрошу у нее…

— Да нет! — Николай Иванович раздраженно щелкнул пальцами здоровой руки. — Из наших! Какая тетя, какой Рейнгольд Морицевич! — Ксения, — сказал Андрей. — Она должна приехать послезавтра…

— Ксения! — радостно повторил Николай Иванович. — Да, она подойдет. Но она разве преподаватель?

— Она играет, преподавать необязательно, — сказал Андрей. — Главное — объявление, приглашать учеников, отказывать им. Ссылаться на «испанку», на семейные неурядицы, на то, что учеников и так много…

— Верно, верно! Пусть Ксения. Но квартира! И чтобы в ней был рояль. А то — преподаватель музыки и без рояля. Смешно! И вот здесь бы, в этих местах…

— Здесь не получится, — Андрей оглянулся, за ними никто не шел. — В Липках немцы запретили сдачу внаем.

— В моей в погром все разломали, порушили. Надо нанять кого-то, убрать, — сказал Кухман. — Дом отца конфискован. Там немцы…

— Твоя не подходит, — покачал головой Николай Иванович. — Плохой район. Нам нужен солидный… Эх, если б не Святошино, господина Скоропадского повезли в Берлин вместе с генералом, — он поправил поля шляпы, поклонился Андрею. Кухман пошел за ним…

…В общем отделении бани на Пушкинской Дорожко сидел на мраморной скамье, весь в пене, отдувался. Банщик был готов окатить его водой, стоял возле скамьи, чуть сзади, Андрей забрал шайку, вылил воду на гладкое тело Матвея.

— Чтоб тебя! — обернулся Матвей.

— Я думал, ты обрезанный, — Андрей отдал шайку банщику, тот пошлепал к кранам набрать воды. Андрей сел рядом с Матвеем, сказал:

— Ты не киевский? Из Могилева, ведь так?

— Ты помнишь? — Матвей убрал со лба мокрые жидкие волосы. — Оттуда. А ты?

— Виленской губернии… Почему не в кабинете?

— Номер теперь девять рублей, — Матвей показал Андрею девять пальцев. — Дорого, а здесь — полтора…

…Дорожко несколько раз пытался заговорить про карету казначейства, про Екатерининский канал, при этом переходя почти на шепот, оглядываясь. Андрей делал вид, что не понимает — о чем речь, сказал, что в крепости был избит надзирателями, теперь плохо помнит то, что было прежде. Дорожко простодушно решил напомнить, сказал, что заранее было решено не подбирать Андрея, что Лихтенштадт хотел использовать его как прикрытие, Андрей должен был меткой своей стрельбой сдержать погоню, дать уйти с деньгами. Лось, после колебаний, согласился. Поэтому Лихтенштадт оттолкнул Андрея, не дал сесть в пролетку.

— Он ко мне подошел и объяснил закон городской войны…

Дорожко пригласил Андрея в хорошее заведение, борщ с мозговой костью, водка, пиво, они сидели на крытой веранде, на губах Андрей, когда прикладывался к кружке, еще чувствовал вкус хорошего мыла. — Лихтенштадт сказал: Каморович и такие, как он, все равно погибнут героями, их или убьют на месте, или повесят потом, а партии нужны деньги, партия пополнится другими героями…

— Так и сказал? Другими героями?

— Так и сказал. Мол, человек ничто, деталь в механизме, одну, десять, сто уберешь — механизм будет работать, миллион уберешь — будет работать, а есть такие…

— Такие, как он?

— Ну, не так он говорил, не так напрямую. Но так я понял… Они с Аделью забрали баул, я его спросил — как же теперь? Он сказал — распрягай лошадь! Распрягай! Где он сейчас?

— В Петрограде. Член Совета.

— Большевик?

— Видимо…

Дорожко рассказал, что творилось при большевиках, о расстрелах юнкеров, спросил — согласен ли Андрей, что немцы — это порядок, что это защита, что, если придет Петлюра или вернутся большевики, будет плохо, хотя при Петлюре еще будет шанс для таких коммерсантов, как он, Матвей Дорожко, у него на левом берегу кирпичный заводик, вернее, не у него, у родственника дальнего, но бездетного, а у Матвея четверо, он женился за границей, куда уехал после того, как его выслали из Петербурга, его никто не опознал, те, кого захватили после Фонарного, молчали, молчал и Лось, смогли предъявить только нарушение черты оседлости, наложили штраф, он и уехал. А родственник его ценит, Матвей наследует заводик, кирпич будет нужен всегда, при Петлюре, да и при большевиках; Андрей же вставил, что при большевиках особенно, им кирпич нужен для стенок, расстреливать чтоб было удобно и шальная пуля не срекошетила бы в стрелявшего, на вопрос Матвея — чем теперь занимается? — сказал, что уроками музыки, сам не играет и медведь на ухо наступил, а подыскивает учительницам музыки квартиры, собирает учеников, сейчас ему нужна квартира, очень нужна, из Петрограда приезжает еще одна преподавательница, ученики уже есть, квартиры нет, и Матвей сказал, что квартира есть, с прекрасным кабинетным роялем в гостиной, с обстановкой, отсюда недалеко, на Васильковской, квартира Григоровича-Барского, известнейший адвокат, сочувствующий сейчас белому делу, да ты помнишь, защищал Бейлиса, да-да, ты был в крепости, прости, я забыл, я как раз с женой и двумя старшими вернулся, еще тогда, до войны, дядя позвал, да, Григорович кадет, кадет, на палочку ха-ха надет, сейчас в Одессе, кажется — в Одессе, да, квартира, как и другая, напротив, тоже принадлежащая Барскому, значит — обе квартиры под опекой одного из его помощников, Аркадия Ландау. Матвей сказал, что хорошо знает этого Ландау, может Андрея с Аркадием свести, если Андрей согласен, да, но разве можно жить на то, что подыскиваешь квартиры и учеников, это же гроши, фунт хлеба уже три рубля, керенки — бумага, на мелких нет даже номеров и подписей, подделками завален весь Киев, большевистские с подписями, но вытащишь такую, с подписью какого-нибудь Гельмана, и тебя заметут, марка подорожала, была шестьдесят копеек, теперь семьдесят пять, крона по полтиннику, на них можно даже заработать, если купить марки и кроны в Киеве, поехать, скажем, на Полтавщину, там курс выше почти вдвое, но лучше такого не делать, попадешь к какому-нибудь командиру Вiшневському, и конец и тебе, и маркам с кронами, разве что если поедет Андрей, Матвей был готов полностью обеспечить поездку, нет так нет, конечно, он все понимает, но надежда остается на царские, в них Матвей все вложил, что заработал на поставках зерна, предложили участие, теперь подумывает купить мельницу, быть может, Андрей захочет стать совладельцем, ни о чем не надо будет волноваться, просто даешь деньги и каждую неделю собираешь прибыль, мельница — самое надежное вложение, ну как знаешь, как знаешь, наше дело — предложить, но к зубному тебе сходить надо, могу хоть сейчас отвезти, Гипштейн просто волшебник, сядешь в кресло, ничего не почувствуешь, как знаешь, как знаешь…

…Губы Ландау были плотно сжаты, он поправлял ежеминутно галстук, смотрел то в сторону, то пристально, в глаза. Локти пиджака лоснились, брюки на коленях пузырились, воротник был серым. Ландау спросил — говорил он тихо, к концу фразы еще тише, некоторые слова повторял, с новой интонацией, — кто будет преподавать музыку? — узнав, что княжна Мышецкая, кивнул с удовлетворением. — Вы знакомы с Ксенией Александровной? — удивился Андрей.

— Нет, что вы! Просто, быть может, это покажется, покажется в наше время странным, но титул, титул для меня многое значит. Это как бы залог. Залог. Вы тоже будете, будете там, там проживать?

— Вполне возможно.

— Так, величина платы… Это вас интересует, интересует, видимо. Дмитрий Николаевич ничего не говорил о сдаче квартиры внаем, не оставлял распоряжений, распоряжений на этот счет, но, прощаясь, разрешил использовать ее по моему разумению. Думаю, он был бы не против. Не против. Дмитрий Николаевич сейчас в Одессе. Во всяком случае — последние вести от него были оттуда. Оттуда. Сообщал, что собирается Одессу покинуть. В каком направлении не написал, и неизвестно — вернется ли или нет. Или нет. Возможно, уже отплыл во Францию. Во Францию. Намекал, что такое возможно. Возможно.

— Так сколько?

— Денег я не возьму.

— Мы можем заплатить. Или вы что-то другое хотите?

— Защиты. В квартире напротив живут моя мать, сестры, младший брат. Они переехали из разгромленной квартиры, квартиры. Младший брат недолго служил у Льва Бродского, Льва Израилевича. Израилевича. Сахарозаводчика. Бродский, кстати, тоже в Одессе. Он вложил деньги, деньги в швейцарский банк, в швейцарский, еще давно. Все говорили — вот чудак! Ан нет.

Не чудак… Погромы еще будут. Погромы. Ведь во всем виноваты евреи. Никто не простит тому же Бродскому миллионов на общественные нужды. Все будут помнить, что он не дал пятиалтынного босяку. Босяку. Вы согласны? Так?

— Конечно…

Аркадий усмехнулся. Зубы у него были очень белые, один к одному, свежее дыхание, тонкий нос с узкими ноздрями.

— Вы обещаете? Защиту?

— Как вы догадались, что я и мои товарищи, которых вы не видели…

— Я знаю, кто был Матвей, помогал Дмитрию Николаевичу на процессе, где судили таких, как вы. Еще до Бейлиса…

— Таких, как я?

Аркадий рассмотрел свои ухоженные ногти, высморкался в накрахмаленный платок.

— Вы шли там, по улице, и я вас узнал. Хоть и видел впервые. Впервые. Поймал ваш взгляд и убедился. Это немногие видят, думаю — очень мало кто. Я вижу не только это. Определяю характер, лжет ли кто, придумывает что-то или говорит о том только, что происходило на самом деле. Дмитрий Николаевич очень ценил как раз за такое, прощая мои недостатки. Недостатки. Среди которых — излишняя, быть может, любовь к матери, сестрам и младшему брату. Я убеждаю их уехать, в Одессу, они не хотят, боятся чего-то…

…Старшая сестра Аркадия, Эстер, поменявшая имя на Надежду, была на юге, служила в военно-полевом госпитале у добровольцев, средняя — Лия, показавшая Андрею фотографию Эстер, сказала, что знаменитый военный хирург Черняховский взял с собой Эстер в качестве старшей операционной сестры. Эстер была длиннолица, светлоглаза, смотрела в объектив с улыбкой, меж верхними зубами была щербинка. Ее имя означало «звезда», объясняла Лия, но имя Надежда подходило ей вполне, звезда не просто звезда, а звезда путеводная, та, что дарит именно надежду. Муж Эстер, вместе с сыном, был тоже на юге, человек сугубо гражданский, проектировал холодильные вагоны, в которых во время войны с Германией доставлялись в действующую армию охлажденные продукты, господин Холод, называла мужа Эстер. Лия была маленькая, чуть раскосая, с тонким носом, ноздрями, как у Аркадия.

В госпитале, здесь, в Киеве, служила и младшая из сестер, Софья. На фотографиях Сто восьмидесятого санитарного поезда, шестнадцатого года — Софья после окончания курсов была направлена туда по рекомендации Надежды-Эстер, — Софья всегда стояла чуть позади прочих. На большой фотографии, в процедурной, в первом ряду, но сбоку, глядя не в объектив, а чуть в сторону, с легкой улыбкой сидел нога на ногу красивый офицер с георгиевским крестом. Лия сказала, что этого офицера, приехавшего в Киев повидаться с Софьей, убили большевики. Он был без погон, в фуражке без кокарды, его остановили днем, искололи штыками.

Лия убрала альбом, сказав, что Софья плачет, если сама открывает альбом или узнает, что его открывал кто-то другой, предложила чаю, но Андрей спешил: надо было встретить Ксению, он справлялся — ее поезд должен был прийти сегодня.

На вокзале были толпы встречающих. Поезда прибывали без расписания, железнодорожный служащий прятался от тех, кто пытался что-то узнать. Он был родственником одного из боротьбистов, с ними Андрей связался через Терлецкого, тот говорил, что боротьбисты рано или поздно лягут под большевиков. Андрей смеялся — большевики проживут до своего годичного юбилея и уйдут в небытие, Терлецкий кивал — да ладно, это мы уйдем и имен наших не вспомнят, родственник его теперь пил чай в потайной комнатке за столом телеграфиста, дверь была оклеена обоями с маленькими букетиками ландышей, он и сказал, что поезд уже пришел, что хотел послать кого-то известить об этом Андрея, но куда посылать — не знал; Ксения стояла возле входа в буфет, вид у нее был неузнаваемо беспомощный, баул оттягивал руку — ее поезд пропустили через границу раньше других, вышедших из Москвы.

— Я не знал, прости, — сказал Андрей. — Наш человек не предупредил…

Ксения пожала плечами. Они поехали на извозчике, Ксения положила голову Андрею на плечо, сказала, что в ее жизни появился другой, совершенно к их делу отношения не имеющий человек, и человек этот сейчас в Киеве, приехал из Петрограда, инженер. Андрей почувствовал слабость, сухость во рту.

— Почему? — спросил он.

Их остановили, солдат с нашивками за ранения рявкнул «Ihr Ausweis!»[19], выхватил паспорта, передал офицеру. Тот раскрыл паспорт Андрея, закрыл, посмотрел на фотографию Ксении в ее старорежимном паспорте. Отдал солдату, что-то шепнул.

— Bitte! — возвращая паспорта, моргая, сказал солдат.

— Почему? — повторил Андрей.

— Не знаю. Ничего не знаю. Ничего! — сказала Ксения и зевнула, прикрыв рот рукой в перчатке.

— Здесь немцы даже вежливы по сравнению с границей, — сказала она.

— Просто им, как собакам, лучше не смотреть в глаза, — сказал Андрей.

— В Курской губернии большевики обыскивали и грабили поезд. На границе. Немцы стояли по другую сторону и смотрели. Смеялись. И над теми, кто грабит, и над теми, кого грабят. К ним за помощью обратилась какая-то дама, весь поезд — буржуазия, бегущая от большевиков, так офицер крикнул, что ведь вас не… не насилуют… Он употребил особенное слово. А что творили большевики! Один, в черной кожанке и кожаной кепке, как шофер, не мог поверить, что у меня только баул и шляпная коробка. На дне коробки лежали книги, она из-за этого была тяжеловата, он ее разодрал, бросил мои две примятые шляпки в проходе, книги тоже изодрал, думал, между страниц будут деньги или что-то еще. Хотел сорвать мой медальон, мамин, даже руку протянул и увидел, как я сжимаю шляпную булавку. Я вспомнила драку с уголовными на каторге, тогда у меня был кедровый сучок… Я этому большевику смотрела прямо меж глаз. Он почувствовал и отступил… если бы не немцы в двадцати шагах, выхватил бы свой наган. А немцы — смеялись, как обычно смеются немцы: Ха! Ха! Ха!

По просьбе Андрея извозчик сделал крюк, ехал по Крещатику. Гуляющие с кавалерами дамы из-за своих зонтиков казались издалека одуванчиками. Одуванчики в движении. Так подумал Андрей. Ему хотелось думать красиво, образно, хотелось сказать о своих образах Ксении.

Немецкие патрули стояли на углах.

— …Мне, перед отъездом из Москвы, сказал один…

— Ты никогда так не говорила — «сказал один…»

— Бердников. Он с большевиками, в их Чрезвычайной комиссии. Он там наш человек. Так вот, Бердников сказал: это большевики сообщили немцам, что Ирина и Борис выехали в Киев. Они потом сообщили и о тебе, и Николае Ивановиче, это они провалили дачу в Святошино…

— Откуда в Москве знали про дачу?

— Видимо, отсюда… Или у нас провокатор, или их агенты за нами следят. Или и то и другое… Еще до Мирбаха у них появился даже секретный отдел, или — они любят это слово — особый уполномоченный по социалистам-революционерам, — а после Мирбаха они о каждом нашем шаге докладывают немцам. Доносили и о подготовке на Эйхгорна. Или немцы не поверили, или сами пропустили. После Эйхгорна их контрразведка считает — большевики дали им не все, но его смерть получилась выгодна всем. Вот патруль нас пропустил слишком легко. Немцам известно, кто я, им сообщили, они просто будут за мной следить…

Андрей усмехнулся. Все ему представлялось значительно проще. Если бы немцы знали, кто такая Ксения, они бы расстреляли пролетку, и его, и Ксению, вместе с извозчиком и его ароматно пукавшей соловой лошадкой. У Ксении мания. Она всегда считала себя особенной. И эти ее фантазии насчет большевиков. Большевикам не до этого. У них уже начались рабочие забастовки. Им в самом деле недолго осталось. Кто только их сменит?

— Чем он занимается? — спросил Андрей.

— Кто?

— Твой инженер.

— Котлами. Такие большие котлы, в них закачивают нефть, греют, получается что-то нужное. Ленин просил его остаться. Лично… Когда казнь?

— Завтра. Он передал записку для матери.

— И ты прочел!

— Я не знал, что это для нее, мне показал Николай Иванович, я не читаю чужих писем, я не…

— Что в записке?

— Благослови меня, мама, и не жалей меня: мне хорошо, будто в синее небо смотрю… Он отказался от путей отхода. Сказал, что если уйдет, а уйти он мог бы вполне, то дело потеряет половину смысла. Говорил — после он обязан остаться и открыть себя. Этим уничтожается то аморальное, что есть в убийстве человека человеком.

— Да, бывший толстовец, — Ксения усмехнулась. — Я старика никогда не любила. Толстой, быть может, и неплохой писатель, но от его метаний столько посеялось сомнений. Он мечется, страдают другие. Потому что у них нет того ума, что у Толстого. Они ухватываются за что-то одно. Чужим умом жить нельзя. Чувством — можно. Как мы… Ты читал Толстого?

— Не читал…

— Тебе, может, и понравится. Так ты с ним согласен?

— С кем?

— С Донским! Не с Толстым же!

— Если бы я после эксов оставался… — сказал Андрей. — Это же смешно. И потом — мы были над моралью. Так считалось. И так есть, и так было, а теперь вот украинцы из тюрьмы передавали: его пытали.

Пальцы Ксении сложились так, словно она собралась перекреститься.

— Ирину тоже?

— Нет, но тоже приговорили к виселице. Ее приговор должен утвердить кайзер. Немцы вешают женщин только после его одобрения. Лукьяновская полна самостийниками. Петлюра тоже там, все протестует из-за своего ареста. Пишет записочки Ирине. Восторгается ею…

…Донского повесили перед воротами тюрьмы. Николай Иванович запретил идти на казнь. Ходил сам. Благообразная бородка, подлинные документы. Прекрасный немецкий язык, без какого-то акцента. После казни сидели в комнате Николая Ивановича, которую тот снимал у бывшего соученика по Парижской инженерной школе, пили чай. Ксения сообщила о положении в Москве после июня, но Николай Иванович не поверил ее словам, будто чэка передает все германской контрразведке.

— Все передавать не могут, — поднял палец Николай Иванович. — И не будут…

Андрей с досады хлопнул себя по колену. Николай Иванович никогда ни с чем не соглашался, во всем находил противоречие, сомнение. Из-за которого и остальное тоже усомневалось. Обесценивалось. Лось хотя бы не говорил, бил, стрелял, Николай Иванович из слов выстраивал стены.

— Они передают то, что им выгодно, — взглянув на Андрея, продолжал Николай Иванович. — Наверняка и что-то вымышленное. У них Статковский, старик уже, начальник бывший петербургской охранки, они его держат под домашним арестом. Он лучший по провокациям. Они его знакомят с делами. Доверяют. У Статковского удивительная память. Он помнит содержимое почти всех сожженных в марте прошлого года дел. Всех завербованных, с адресами, родственниками. Всех зарубежных. Все номера счетов…

— Откуда вы… — Андрей помнил Статковского, Статковский однажды его допрашивал, до крепости, после ареста, заговорил с ним по-польски, убеждал, что Андрей просто грабитель, мародер, Андрей замкнулся, потом сказал, что он жало партии, zadlo разящее, жало razacy, а Статковский сказал, таких насекомых, как Андрей, он за свою многотрудную карьеру передавил немало, да и никакое Андрей не жало, а связался с жидами, кто с ними даже воздухом одним подышит, тот уже zagubiony,[20] и будь воля самого Статковского, он бы выслал Андрея в яблоневые сады Тышкевичей, туда, откуда Андрей приехал в Петербург, выслал бы навечно, а не посылал бы на виселицу; да, Андрей может виселицы избежать, уже потому, что не достиг возраста совершеннолетия, это все жиды придумали, посылают на эксы таких вот, которых потом вешать нельзя, а сами на деньги, что им обманутые приносят, сидят по парижским ресторанам, ты не знал, chlopiec,[21] ну, можешь мне поверить.

— Бердников! От Бердникова… — Николай Иванович отпил остывшего чаю. — Дзержинский по счетам, номера которых Статковский ему сказал, деньги и ценности распределяет. То, что большевики изъяли, все они переправляют в Берн. Уже несколько курьеров туда отправлялись. Теперь сам Дзержинский должен ехать туда, якобы в отпуск. Повезет самое ценное… Большевики не верят, что удержатся. Готовятся вновь уйти за границу. Россию они оставят, возьмутся за Германию. Для них в России каждый новый день — подарок. Они все боятся, что их передавят. И понимают — есть за что. Поэтому они стольких и расстреливают. И будут еще больше расстреливать. Так они как бы негласно, а будет повод, им повод очень нужен, они объявят расстрелы законной мерой, расстрелы заложников, женщин, детей…

Андрей чувствовал что-то, похожее на обиду, близкое к ней. Николай Иванович — казалось Андрею, — говоря с ним, по-особенному выбирает слова. Андрей не претендовал на первые роли, понимал, что он может и чего от него ждут, но хотел сказать, что он не только стрелок, не только бомбовый мастер. Он через Матвея нашел и новую дачу в Пущей Водице, удобно, до Подола трамвай, теперь на даче живет Николай Иванович, один, ни газет у него, ничего, никто, кроме Андрея и Ксении, сюда не приезжает, Николай Иванович все обещает добраться до Васильковской, но никак не соберется, все сидит в саду, наблюдает, как листья начинают желтеть, курит трубку, но все знает, все — и про побег Петлюры, и про Коновальца, который укомплектовал дивизию, вступил в бой с немцами, получил по первое число, про галичан, которые не то что по-русски не понимают, так и по-украински говорят непонятно, и Николай Иванович сказал, что Андрею надо польский забыть, забыть совсем, галичане как поляка увидят, так к ножам тянутся, они даже еврея могут стерпеть, не поляка; знает Николай Иванович и про Дзержинского, и про Блюмкина, который сейчас в городе, у какой-то женщины отлеживается, пьет кофе с ликерами, сидя в шелковом халате нога на ногу, и ведь все получилось, как говорил Николай Иванович в съемной комнате — большевики объявили красный террор, в ответ на Урицкого и Ленина, как можно было в этого Ленина промахнуться? как? разве что Каплан была слепа, Ксения, со слов Спиридоновой, говорила, что та видела плохо, но Николай Иванович говорил, что стрелявший не промахивался и вовсе не слеп, что в Ульянова попали три пули, возможно, стрелял кто-то другой, не Каплан, что, видимо, выстрел Каплан был четвертым, тем самым, в молоко…

…Андрей бы не промахнулся, и с трех пуль у него бы получилось кое-что получше. Так он думал, но после разговора с Софьей усомнился. Она спросила — требует ли оружие упражнения? Ответил, что надо упражняться каждый день, в стрельбе два раза в день, одно упражнение в строго определенное время и другое в самое вроде бы неподходящее время, скажем, сразу после полуденного сна.

— Революционеры спят днем? — Софья улыбнулась, впервые за время тогда еще недолгого знакомства.

— Нет, это я для примера…

— Но стрелять у вас нет возможности… Для упражнения. Патроны нужны, место. Вы же не можете, чтобы пострелять, выйти на улицу или спуститься к Днепру…

— Не могу. Упражняюсь без стрельбы. Револьвер разряжен. На счет три — быть готовым к стрельбе.

— Раз, два, три! — быстро произнесла Софья.

— Нет, не так. И раз и два и три. С паузой. Так получится счет на секунды. За три секунды достать револьвер, изготовиться, выстрелить. Три секунды — это больше, чем раз-два-три. Ненамного, но больше.

— За и раз и два и три?! Достать, изготовиться…

— Да. Это несложно. Я покажу. Как-нибудь…

Сестры Ландау с матерью, Аркадий и Исидор, младший, жили тихо, рано ложились спать, рано вставали. Исидор через день выезжал на принадлежавший Бродскому сахарный завод на левом берегу. Он отпустил усы, носил кепку, косоворотку, снимал и прятал очки, учился близоруко не щуриться.

Выглядел Исидор — так сказал Андрей, — совсем по-украински, тем более что Исидор говорил по-украински очень правильно, красиво, певуче. На это Софья ответила, что у сечевиков обязательно есть специалисты, которые еврея видят за сто шагов, что если Андрей наденет лапсердак, шляпу, то такой специалист со спины определит, что лапсердак и шляпа — маскировка, что даже если Андрей будет выглядеть как раввин, то специалист его разоблачит. И потом — откуда Андрей знает — как это, выглядеть по-украински? Да, говорят, что и Петлюра и Винниченко приказали погромщиков расстреливать на месте, но никого еще не расстреляли, а погромы идут везде…

Андрей покраснел. Он чувствовал свою вину. Свою вину в том, что в далеких местечках убивают и насилуют. Ему хотелось всех защитить. Сделать что-то. Он не знал, что именно. Не знал, как ответить на вопрос Софьи — почему от него пахнет камфарой? У него что-то с сердцем? Не мог же сказать, что в Пущей Водице приготовил уже столько студня, что можно взорвать двадцать Эйхгорнов. Ему было трудно говорить с Софьей, еще труднее, чем с кем-либо, но говорить с нею хотелось. Ему столько хотелось ей рассказать. Он попытался: про яблочные сады, про управляющего Гаффера, про его сына, одноногого капитана, про оставшихся в Петрограде братьев. Гафферы выглядели по-немецки, братья уже не по-польски, еще не по-русски.

— Мне так кажется, — сказал он, — что вот так, как Исидор, выглядят люди образованные, украинские пролетарии умственного труда…

— Как вы смешно говорите! А стихи вы знаете? Какие угодно…

Андрей собирался сказать, что стихов не знает, но вспомнил стихи Саготина, произнес нараспев: Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем, и каждый час нам смертная година, — и Софья вдруг продолжила: — Богиня моря, грозная Aфина, сними могучий каменный шелом, — заметив изумление Андрея, сказала, что была вместе с братьями в открывшемся для посетителей кафе со странным названием ХЛАМ, и там автор этих строк читал и это стихотворение и еще другие, он талантлив, очень талантлив, но Софье нравятся другие стихи и другие поэты…

— Как такое может быть? — Андрей не верил своим ушам. — Ведь автор умер! Он был ранен, ранен смертельно в Петрограде с полгода назад, даже больше уже, умер в госпитале, в Зимнем дворце… Там, когда меня спрашивали его фамилию, фамилию умершего, я вдруг посмотрел на эти часы, — он подтянул рукав рубашки, манжет открыл принадлежавшие де Ласси часы на затертом ремешке, — и назвал фамилию мастера. Вот. Борель. Но его фамилия была вовсе не Борель …

— Ну, что за глупости! Он жив! Еще как жив, только, видимо, плохо питается, ему приносят бифштекс, а он увлечен разговором, и кто-нибудь от его бифштекса отрезает по кусочку, кусочек за кусочком. И вино его выпивают другие…

— Нет, это невозможно! Его звали… Саготин, фамилия была Саготин. Он умер…

— Вы смешной! Умер, умер! Ранен смертельно… Никакой он не Саготин!

— Да, в живот, прямо на моих глазах…

— Но он выжил! И читает в ХЛАМе стихи. И я вас туда отведу, завтра, если вы зайдете за мной в госпиталь, а сегодня приходите к нам, у нас бульон с клецками, бульон жидкий, но клецок много…

— Я сам вез его на автомобиле, нес его на руках…

— Мама очень расстраивается из-за бульона. Но вы приходите!.. И у вас такие красивые часы…

— Это… Я их должен вернуть. Они принадлежат другому человеку, дороги ему как память. Он объявится в Киеве, и я верну…

— Хорошо, хорошо, но на бульон приходите…

…Петлюра бежал из Лукьяновской тюрьмы, в ноябре, через неделю после отречения кайзера поднял восстание. За фунт хлеба просили уже много больше трех рублей, но не было ни рублей, ни хлеба. Если бы не Исидор, можно было умереть с голода. Исидор менял сахар на продукты. Какое-то время Ксения и Андрей ели селедку, черный хлеб, пили спитой чай, потом Исидор принес коробку от Высоцкого. Селедку, в маленьком бочонке, привез посыльный от Николая Ивановича. Помимо селедки Николай Иванович через посыльного передал, что просила кланяться Лидия Сергеевна. Это означало отмену всех прежних планов при сохранении высшей степени готовности. Сам Николай Иванович готовил тезисы речи для выступления перед крестьянскими депутатами, но знал уже, что после покушения на Ленина депутаты в Москву не поедут, как не поедет туда и сам Николай Иванович — по слухам, ехавших с юга латыши расстреливали за шпионаж. Правда, Блюмкин, встреченный на улице и напросившийся в гости, убеждал, что сможет обеспечить Николаю Ивановичу безопасный проезд. Блюмкину не верили.

Инженер, приходивший к Ксении, принимал Андрея за последовавшего за своей хозяйкой лакея. Ксения не разубеждала. Сказала, что князьям Мышецким предки Андрея служили еще пятьсот лет назад, вместе с первыми Мышецкими вышли из Литвы. Ксения долго выбирала своего прародителя. Колебалась между Гедимином и саксонским маркграфом. Рюрика отрицала. Андрей поверил в эту игру, Ксения посмотрела на него долгим взглядом, но спросила о другом — не влюбился ли он?

— А ты?

Она усмехнулась. Сказала, что революция не терпит любви, что любовь революции помеха.

— Инженер?

Ксения не ответила, она теперь курила больше, Николай Иванович передал с посыльным и коробку «Герцеговины Флор» габаевской фабрики, Ксения садилась на стул боком, закидывала ногу на ногу, отставляла руку с папиросой, смотрела с прищуром, потом не выдерживала и смеялась.

Инженер, глядя сквозь, отдавал Андрею шляпу и перчатки, сбрасывал ему на руки пальто, всегда игриво наброшенное на плечи. Инженер был женат, приходил с коробочкой, где лежали купленные сладкие, посыпанные сахарной пудрой жирные пирожки, просил каждый раз — говорила после его ухода Ксения — взять только два, оставшиеся нес детям. Инженер ждал извещения от жившего в Америке брата, в Чикаго нашедшего инженеру работу в нефтяной компании, компания должна была прислать в консульство в Одессе документ, подтверждающий потребность в инженере, тому давно надо было в Одессу уехать, уехать вместе с женой, тещей и детьми. Инженер жаловался на жену. Хвалил тещу. Андрей считал, что жаловаться Ксении на жену очень глупо.

После того, как Андрей накидывал на плечи инженеру пальто, подавал шляпу и перчатки, закрывал за ним дверь, поворачивал ключ, Ксения выходила из своей комнаты. Они с Андреем сидели на кухне. Ксения курила, говорила, что сегодня жена инженера устроила сцену короткую, зато вчера скандалила полдня. Соглашалась, что говорить с нею об инженерше глупо, но признавалась, что инженер глуп во всем, что не касается предназначенных для перегонки нефти котлов. Спохватывалась:

— А как там Софья?

— На дежурстве. В госпитале, — отвечал Андрей.

Софья, как обещала, повела Андрея в кафе в подвале отеля «Континенталь», только не на следующий день после бульона с клецками. Обещанного поэта в тот вечер не было, зато был поэт Маккавейский, который, будучи спрошен об авторе строки «В Петрополе прозрачном мы умрем», сказал, что подсказал этому пииту две строки для нового стихотворения, и теперь оно оканчивается так: «где не едят надломленного хлеба, где только мед, вино и молоко, скрипучий труд не омрачает неба. И колесо вращается легко». Маккавейский был горд этим скрипучим трудом и легко вращающимся колесом, безропотно принятыми поэтом из Петрограда, сказал, что умирать в Петрополе уже просто глупо, надо жить, жить в Киеве, угостил и Софью и Андрея кофе.

— Пишете? — спросил Маккавейский Андрея.

— Нет, — поспешно ответил Андрей…

…Четырнадцатого декабря Коновалец отыгрался за прежние унижения: в город вошли войска Директории под его командованием, парикмахерская Розенеля стала галярней, профессор Сувалдин поменял табличку на своей двери, теперь там значилось жiночi харобi, польские и еврейские вывески не тронули. Погром был только на окраинах, Петлюра, въехавший в Киев на белом смирном коне, с большой саблей, бившей коня по округлому боку, отчего конь все норовил взять влево, погромы старался не допускать, говорил о социализме, собирался провести трудовой конгресс, объединить все силы в борьбе с большевизмом и белыми, по поразительному стечению обстоятельств еще не раздавленными, желавшими восстановить единую и неделимую. За Петлюрой на параде Директории ехали сумрачные казаки на гривастых вороных лошадях. Казаки плотно сидели в седлах, но строй их не был ровен. Шапки на казаках были надвинуты низко, из-под шапок свисали чубы. Публика на Крещатике заходилась в восторге. Погода была ветреная, когда стихал ветер, начинался дождь. Андрей вышел на улицу, звуки парада и восторгов до него не доносились, но вдоль улицы стояли люди, надеялись, что полки и сам Петлюра пройдут и мимо них. Вместо Петлюры по мостовой прошли несколько человек в синих жупанах и шапках со свисающим с верхушки красным углом, ясноглазые и розовощекие. Немецкие винтовки они несли на плечах, как коромысла. Толпа расступалась.

— Жидам трэба приготуватися, — вглядываясь в толпу, сказал один.

— Ненавиджу це жидiвско мiсто! — сказал другой.

Ирину освободили одной из последних. Учрежденная Директорией комиссия, вопреки распоряжениям Петлюры, обещавшего освободить всех, рассматривала дело каждого заключенного Лукьяновской тюрьмы персонально, кого-то даже оставила в камерах. Ирину освободили лишь после личного вмешательства Петлюры, но комиссия считала, что, несмотря на заслуги гражданки Каховской, ее интернациональная позиция, ее отрицательное отношение к некоторым аспектам внутренней политики Директории опасно сближают ее с противниками самостийности.

Петлюра приехал в тюрьму, отвез Ирину до квартиры на Васильковской сам, на автомобиле, Андрей и Николай Иванович еле поспевали следом на извозчике. Им о том, что Ирину все-таки освободят, сообщил человек Матвея, главарь одной банды с Подола, приславший с запиской мальчишку в большущей, державшейся на крепких, мясистых ушках кепке.

Матвей скупал по аптекам кокаин, в одной из аптек приобрел целый ящик германского героина, с подольскими бандитами совершил налет на готовый к отправке германский санитарный поезд, разжился еще несколькими ящиками, охрана стреляла, подстрелили двоих, но дело того стоило. Матвей не только торговал, героин нужным людям он просто дарил, хотел прийти поприветствовать Ирину, припасть — так он сказал, явно уже сам припав к героину, но Андрей запретил. Матвей, несмотря на дружбу с бандитами, Андрея боялся, от страха рассказывал об Андрее невероятные истории. Говорил, будто Андрей из Шлиссельбурга бежал. Бежал поздней осенью шестнадцатого года и переплыл Неву, отбрасывая в стороны молодые льдины. Со стен крепости по плывущему велась беглая стрельба. Пули, входя в воду, издавали веселые звуки — клю! клю! клю! — и пели, словно птички.

Сам Андрей узнал о фантазиях Матвея от Аркадия Ландау уже в конце января, когда всю семью Ландау перевели в квартиру напротив, а в квартире Григоровича-Барского остались Терлецкий со Смолянским, вернувшиеся в город. Они зажигали свет только в комнате, выходившей окнами во двор, на двери была табличка «Тиф».

Тогда, незадолго до возвращения большевиков, погромщики начали появляться и на Васильковской. Поначалу это были небольшие группки, мимо одной из таких был вынужден как-то пройти Андрей.

— Эй, ты! В шляпе! Стой!..

Андрей шел не останавливаясь.

— Шляпа! Капелюх![22]

— Залиш його![23] — остановил кричавшего другой.

Андрей вошел в подъезд, встал сразу за дверью, проверил револьвер. Должна была вернуться из госпиталя Софья. Он стоял, выглядывая на улицу через давно не мытое стекло. Потом решил идти ей навстречу, открыл дверь и столкнулся с Софьей лицом к лицу. — Что вы такой красный? — спросила она.

— Душно, очень душно…

…Андрею, в пересказе Аркадием фантазий Дорожко, нравилась деталь с поющими, словно птички, пулями, но он признался, что не умеет плавать. Софья, слышавшая рассказ о побеге от своего старшего брата, рассмеялась.

— Что, совсем?

— Совсем. Я боюсь воды…

Он и в самом деле боялся воды. Он думал, что это обман, вечный обман, будто дышать в воде невозможно, поэтому боялся того, что, оказавшись водой окруженным, без чувства дна под ногами, опустит в воду лицо, попробует проверить — а вдруг можно дышать через воду, не всем, быть может, но хоть кому-то, вдохнет и тогда все-таки захлебнется. То же самое было с облаками. Он не верил, что облака — это пар, продукты конденсации, как говорил образованный Терлецкий, ему казалось, что облака, особенно такие, плоские, грязно-серые, тверды, как уличные панели, а по кучевым можно гулять, только надо запастись надежной палкой и обуться в прочные сапоги.

— И как вы думаете до них добраться? — спросила Софья.

— Пока не знаю…

Он не стеснялся признаваться в незнании. Нет, он и не думал говорить, будто что-то знает об облаках, слушал то, что говорила Софья, с вниманием, поражаясь ее памяти — она говорила не только об английском ученом Динесе, изучавшем туманы, но и обо всех теориях образования облаков, говорила, в каком году, в каком университете служил тот или иной ученый, — спросил, откуда она обо всем этом знает, поразился еще более, узнав, что Софья посещала вольнослушательницей Киевский университет, что хотела заниматься метеорологией, химией и физикой, что ушла на фронт служить в санитарный поезд потому, что ее страна воевала, она не могла остаться в стороне.

— Это была война капиталистов с капиталистами, это была не наша война, — сказал Андрей.

— Но на ней погибали самые обычные люди…

— Они должны были повернуть свое оружие против тех, кто войну развязал.

— А потом вы протестовали против Брестского мира, да? Вы так быстро меняете убеждения…

— Убеждения мы не меняем. Мы всегда следуем им. Только разными путями. Но цель у нас, как убеждения, всегда неизменна…

— И цель оправдывает средства…

— Нет, все не так! Средства оправдывают цель. Мы столько совершили, столько пролили крови, своей, своих товарищей, чужой, наши средства слишком жестоки, безжалостны, они могут быть любыми, поэтому наша цель омыта кровью, она поэтому достижима, из-за наших жертв, из-за тех, кто погиб от наших рук. Поэтому Донской не бежал. Он хотел ответить за убийство…

— А вы?

— Я всегда бежал. Для Донского его акция была последней. Он это знал, готовился как к последней. У меня такой еще не было, я ни к какой акции, как к последней, еще не готовился.

— Стесняюсь спросить — и что это за цель?

— Свобода…

…В январе Терлецкий, навещавший семью, встречавшийся со знакомцами, служившими на Директорию, принес выпущенное информационным бюро обращение: «Есть еще много элементов‚ которые‚ пользуясь гостеприимством Украинской Народной республики‚ приютом и защитой государства‚ питают против него черные мысли и замышляют его гибель. Первыми погибнут эти элементы‚ если только они не прекратят свою вероломную деятельность. Эти элементы должны добровольно покинуть пределы Украины, и чем скорее‚ тем лучше», — говорилось в нем.

После Проскуровского погрома в отставку подал адвокат Марголин‚ занимавший пост заместителя министра иностранных дел, теперь, не будучи в правительстве, щепетильный Марголин счел возможным навестить Григоровича-Барского, коллегу по делу Бейлиса, был удивлен надписью «Тиф», еще более тем, что дверь открыл Смолянский, в жилетке, с папироской в углу рта. Вскоре все разъяснилось, Марголина усадили в кресло, прибежал Аркадий, из дальних комнат появился Терлецкий, сразу вступил с Марголиным в полемику по поводу будущего пути независимой Украины.

Марголин помешивал чай серебряной ложечкой, тихим голосом пытался сдержать напор Терлецкого.

— …исчезли те железные обручи‚ которыми держалась Российская империя, эта огромная деревянная бочка, — говорил Марголин, отпивая чай, попадая витым черенком ложечки себе в глаз, но этого словно не замечая. — Бочка распалась‚ рассыпалась. Все‚ что таили в себе село и город преступного и злодейского‚ вышло наружу. Жажда крови‚ грабежа ищет теперь оправдания. Оправдание найдено. Чужими объявлено еврейское население и большевики. Но как раз большевики, солдаты Первого полка имени Ленина, под лозунгом «Вырезать буржуев и жидов» устроили резню в Глухове. Казаки Семесенко, из полка имени Петлюры, пошли убивать строем, и атаман лично зарубил казака, у которого нашли снятые с еврея часы, а другого, который нанизал отрезанные еврейские уши на шнурок, наградил. Объяснил — грабить значит порочить идею…

Марголин вынул из стакана ложечку. Дрожащей рукой положил ее на стол. Откуда-то появился Дорожко, немного посидел, ушел, вернулся с двумя бутылками шустовского коньяка. Марголин просил еще чаю, Дорожко подливал — Арнольд Давидович! Вот лимон. Не желаете? — Марголин размяк, стекла его пенсне затуманились. — Кто там? — спросила Софья, когда Андрей вернулся из квартиры напротив.

— Бывший министр.

— Министр? Какой? Кто?

— Не знаю, точно не знаю. Знаю только — красные на подходе…

…Большевики вошли в город пятого февраля, по традиции промаршировали по Крещатику, оставляя после себя мусор, окурки, дух немытых тел. Среди них уже почти не было юношей, восторженных, хватающихся за наган, в следующее мгновение наган прячущих, начинающих рассуждать о всеобщем благоденствии и мировой революции. Основу составляли люди с одутловатыми лицами, покрасневшими веками. Ботинки с обмотками, тяжелый шаг, всегда примкнутые штыки. Штыки неровно колыхались.

Андрей стоял в толпе, чувствовал, что толпа напряжена. Исчезли люди в вышиванках. Люди с румянцем, источающие запах лука и хлеба. Матвей стоял один, вид имел нерадостный, спрошенный — где его тот товарищ, с которым он наблюдал за отпеванием Эйхгорна? — долго вспоминал, с кем он был, не вспомнил, предложил зайти в ХЛАМ, где было тихо, ни кофе, ни бифштексов не подавали, чай в стаканах, горячий и солоноватый из-за добавленной для цвета соды, акробатки из цирка Крутикова по соседству, в коротких юбках, сидели плотной группкой, Матвей шепнул, что в цирке давно не платят, акробатки заманивают посетителей ХЛАМа, у них есть место, через подвал.

— Убивают? Потом часть съедают сами, часть отдают цирковым тиграм?

— Тигров в цирке нет, как нет и львов, — вздохнув, ответил Матвей. — У них топчан, рядом с клеткой, где сидит медведь. Экономят, снимали комнату тут, в отеле, отказались от нее. Топчан жесткий, медведь дышит, хоть занавеска висит, воняет…

— Ты ходил с ними?

— Исключительно ради познания. Хотелось помочь. Отдал две баночки сардин.

— До? После? Вместо?

— После. Было любопытно. Акробатка такая мускулистая, равнодушная, лежала словно мертвая.

— Но баночки ты отдал?

— Мы же договаривались. Заранее. Я человек слова.

Они выпили чаю, Андрей спросил про Маккавейского, официант, быстро оглянувшись, наклонившись ниже, ответил, что Маккавейский отъехал на юг. Андрей хотел спросить про поэта, которому Маккавейский помогал дописывать стихотворение, чьи стихи выдавал за свои Саготин, но не знал ни имени его, ни фамилии.

Николай Иванович приказывал соблюдать осторожность. Говорил, что, согласно его источникам, будут искать всех, кто входил или входит в их группу, в лучшем случае возьмут письменное обязательство не противодействовать советской власти, в худшем — отправят в ту же Лукьяновскую, где кабинет получила безумная Роза Шварц, привезенная в мягком вагоне Лацисом. Но даже Роза не справлялась, и в помощь приехал другой латыш, Петерс. Оба, Лацис и Петерс, один с каменным подбородком, другой с кудрями, мечтательный, улыбчивый, начали расстрелы, ночами не успевали, расстреливали днем, посланный ими солдат передал приказ главному врачу госпиталя, где служила Софья, выделить сестер для лазарета при чрезвычайке. Главный врач хотел отказать, Софья и еще четыре сестры милосердия согласились, обещав продолжить службу в госпитале, распределив дежурства в лазарете.

Петерс провел суд над всеми, кто судил Донского, проводил дознание, следствие, над членами военного суда. В зале стояли пустые стулья. Германские офицеры были давно в Германии, там была республика. Только на одном стуле сидел избитый человек, пытавшийся разлепить губы окровавленного рта и сказать, что это ошибка, не он палач, не он вешал Донского. Каждая его попытка прерывалась окриком председателя. Суд окончился быстро. Прочитали обвинительное заключение и сразу — всем смертный приговор. Германским офицерам он должен быть приведен в исполнение, когда они будут захвачены восставшим народом Германии, на территории которой будут в ознаменование победного шествия мировой революции действовать принятые в социалистической России законы, декреты и приговоры, а в России — германские, те, которые, взяв власть, примет немецкий пролетариат; на германское крестьянство надежда была слаба, и фермеры и батраки были слишком заражены стяжательством, не понимали сути интернационализма. Председатель закончил чтение приговора, избитого вывели, столкнули в подвал, повалили на пол лицом вниз, выстрелили в затылок.

Петерс, как Петлюра, приехал в автомобиле засвидетельствовать почтение Ирине. Ирину просто корежило от боли, могла спать только на досках, ходила с трудом, немцы, оказывается, не смели бить женщину, они просто брали ее на руки, поднимали повыше и отпускали. Страдавший болезнью позвоночника Добрынин, Михаил Николаевич, председатель домового комитета дома, принес для Ирины корсет своей конструкции, помог надеть, они вдвоем вышли из комнаты, Петерс вскочил.

— Наша революционная графиня! — громко сказал он.

— Он это специально? — спросил потом Андрей у Ксении.

— Он занимает второе место в моем списке подлецов, — сказала Ксения. — Он так издевается. Тыкает в нас. Ты для него шляхтич.

Николай Иванович — еврей-аптекарь. Прекрасно знает, что Ирина никакая не графиня…

На первом месте в списке Ксении был Блюмкин. Блюмкин, хотя официально в чрезвычайке не служил, тенью следовал за Петерсом, когда тот покидал кабинет, будто бы случайно встречал его и принимал приглашение нанести кому-нибудь светский визит; Петерс в отличие от Лациса был открыт, весел, у него в кабинете на столе лежала стопка чистой бумаги, книги на иностранных языках, хозяин просил не курить, накручивал и скручивал колпачок вечного пера, золотого, реквизированного, смотрел на подследственных, обреченных на истязания и смерть, задумчиво, с какой-то глубокой мыслью внутри, видимо, размышлял о трудностях перевода одной из книг на иностранном языке. Блюмкин пришел вместе с Петерсом, потом начал ходить в гости, не спрашивая — откуда белый хлеб, масло, ветчина и сыр, — с аппетитом закусывал, все это приносил Матвей, считавший, что Ирине надо подпитаться, она же возмущалась, от продуктов отказывалась, приказывала их забрать, но Андрей, подмигнув Дорожко, говорил, чтобы тот приносил еще.

Блюмкин приводил с собой даму, с которой жил. Дама отставляла пальчик, когда брала чашечку с цикорным кофе. Натуральный кофе был единственным продуктом, который Ирина принимала, но его было мало, кончался он быстро. Блюмкин не закрывал рта, говорил о себе, о том, что его миссия есть миссия тайная, от реализации поставленных перед ним задач зависит будущее, о том, что изучает языки, что любезная Серафима Антоновна — легкий поклон в сторону дамы — помогает с французским, испанским, но будущее не на Западе, будущее прячется и поднимется на Востоке, он, Блюмкин, с будущим встретится лицом к лицу, и поэтому нужны восточные языки, начинать надо с санскрита, есть один профессор, его уже вызвали, он проведет ускоренный курс, а пока надо проявлять сознательность, контрибуции, наложенной новой властью, не противиться, что значат двести миллионов рублей, когда речь идет о будущем, и реквизиции на нужды красных бойцов, и выселение и уплотнение помещений есть только явление полезное, даже необходимое, не могут же рабочие спать в кустах.

Андрей хотел спросить — когда это рабочие спали в кустах, тем более зимой, когда рабочие вообще жили там, где их сейчас селят, рабочие ли это, они совсем — Андрей видел тех, кого поселили в этом доме, — на рабочих не похожи, скорее это кто-то из привезенных Лацисом и Петерсом, большевики для чрезвычайки, хотел рассказать о рабочих с фабрик Прейса, напилочной и картонажной, и о самом Прейсе, кровопийце-капиталисте, платившем за лечение не только самих рабочих, но и их жен, детей — но только смотрел на быстро шевелящиеся губы Блюмкина и ничего не говорил.

Лацис приказал арестовать нескольких боротьбистов, Терлецкому дали знать, что он и Смолянский на очереди, Смолянский уехал в Москву вместе с молодой женой, Терлецкий — в Харьков. Потом Петерс распорядился закрыть лазарет при тюрьме. Софья больше не ходила на ночные, после госпиталя, дежурства. Андрей сказал Ирине, что ликвидация лазарета означает, что избитых арестованных все равно расстреливают, что взорвать Лациса будет трудно, у него слишком большая охрана и Лацис всего боится, что человека, предупредившего Терлецкого, расстреляли, что взорвать проще Петерса, но лучше всего — в первую очередь, в политическом смысле, — начать с Блюмкина, изменника, провокатора, которого взрывать необязательно, хватит пули.

Ирина попросила прийти Николая Ивановича. Николай Иванович говорил, что их собрание неправомочно выносить смертные приговоры, что отсутствует кворум, причем с таким значением, с таким уважением к самому этому слову, будто кворум — это живой человек, который задержался или арестован по приказу губернской ЧК.

Андрей об этом и сказал, сказал, что скоро Лацис прикажет расстрелять этого кворума, и тогда все их решения потеряют силу, шутка понравилась Ксении, она настояла на немедленном голосовании, Николай Иванович первым поднял руку — «За», — но уже через день стало известно, что Блюмкин из города уехал, Серафима Антоновна была безутешна, но приглашала Андрея приходить в любое время, все равно у нее перебои со сном, все из-за этого волшебного героина, зато прошел кашель, кашель от папиросок, мучивший долгие годы.

Появились расстрельные списки и списки арестованных как заложники. Среди заложников был Михаил Николаевич Добрынин, председатель домового комитета дома на Васильковской, присяжный поверенный, за два дня до публикации списка уведенный красноармейцами. Его жена пришла к Каховской, Ирина попросила встретиться с Петерсом Андрея. Андрей сказал, что публикация списка означает, что Михаил Николаевич будет расстрелян, расстрелян с другими врагами мировой революции и пролетариата, тело расстрельщики не выдадут, как не выдавали тела прежде, просьба жены Добрынина невыполнима, но если рассматривать встречу с Петерсом как рекогносцировку — это слово любил употреблять Николай Иванович, Андрей перенял эту любовь, — то он пойдет, вот только для взрыва городской чрезвычайки, где сидел Петерс, потребуется часовой механизм или кислотный взрыватель, часовой, конечно, лучше, Андрей знает конструкцию, в которой используются маленькие часы, вот как эти — он показал часы де Ласси на своем запястье, а так обмен будет неравнозначный: ни Петерс, ни Лацис не стоят жертвы, никто из них не Эйхгорн, их следует устранять, как бешеных собак, то, что мучило Донского, мучить при этом не должно.

Ирина была удивлена его словами про бешеных собак, интонацией, с которой он произнес «мировая революция» и «пролетариат». Андрей это почувствовал, сказал, что к Петерсу пойдет, но с получающими удовольствие от убийства убийцами он не хотел бы встречаться, разве что выполняя приговор партии, а «мировая революция» скорее всего химера, как и пролетариат, который вовсе к этой революции не стремится, равнодушен к ней, так же, как, в лучшем случае, сам Андрей равнодушен к захвату большевиками власти. Заметив приподнятую бровь Ирины, спросил — что?! что он такого говорит, что может вызвать удивление? она с ним не согласна? — резко вышел из комнаты.

— Ты можешь не вернуться, — сказал Дорожко. — Почему с Петерсом? Глава Всеукраинской Лацис. Лучше к нему, нет? И почему жена Добрынина сама не идет? Петерс любит, когда его просят женщины. Жена Добрынина — красивая дама.

— Петерс с Добрыниным пил чай, когда навещал Ирину…

— И не знает о том, что Добрынин в списке? Не он его составлял? Фамилии даже не читает? Не смеши меня! Заложников расстреливают каждый день. Хоть знаешь, куда тебе?

— Особняк Решетникова…

— Да, городская чэка, — Матвей произносил «чека» через «э», считал — для солидности. — Она в Липках. Известный адрес. Только, даже если отпустят, арестует другая чэка, губернская, всеукраинская, есть еще районные отделения чэки, на Подоле вот своя, они друг от друга не зависят…

Красноармеец при входе вызвал другого, который отвел Андрея к тонкому еврейскому юноше. Покручивая на пальце шнурок золотого пенсне, тот осведомился о цели визита. Юноша сидел за столом прямо, на лоб падала черная прядь. Андрей ответил, что цель совершенно личная, что он, как старый революционер, хотел бы поговорить с соратником, старым революционером. Юноша усмехнулся, попросил подождать, вернулся, ловко обыскал Андрея, провел его в кабинет Петерса. — Да! Именно! — закричал Петерс при виде Андрея. — Добрынин! Сейчас вы заговорите о гуманности. К таким, как Добрынин. Вы, шлиссельбуржский сиделец. Мученик!

— Это здесь ни при чем…

— Постойте! Я не закончил! Садитесь!

Стул под Андреем скрипел. Петерс ерошил волосы, ходил по кабинету, останавливался перед Андреем, заглядывал в глаза.

— Эта гуманность была выдумана буржуазией для угнетения и эксплуатации. Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная. Она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнета и насилия.

— Да, но Добрынин защищал в царском суде наших и ваших товарищей, он сочувствующий, он…

— Именно! В царском! Вы говорите — защищал, но главное — где? В царском! А значит — был угнетателем. Мы, мы же подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнета и рабства всех. Мы требуем спасительных жертв, которые откроют путь к светлому царству труда, свободы и правды. Пусть кровь, но только ею можно выкрасить в алый цвет штандарт старого мира. И мы должны избавиться от старых шакалов, с которыми еще миндальничаем и никак не можем кончить раз и навсегда… Да! Что там еще?

В кабинет зашел юноша со свертком в руке. Что-то прошептал Петерсу на ухо.

— Положите на стол, — сказал Петерс.

— Уже все с Добрыниным, — Петерс, пока юноша выходил, прокашлялся, обошел стол, сел, взял из стопки бумаг верхнюю, углубился в чтение. — Еще вчера было все, — он говорил так, словно зачитывал для Андрея напечатанное на машинке, некоторые литеры которой пробивали бумагу насквозь. — До опубликования списка. Мы не можем позволить послабления. Ни себе, ни другим. Мир должен измениться или умереть.

— А вы? — Андрей представил себе, как сообщает жене Добрынина о смерти мужа. У нее были мягкие черты лица, она улыбалась в ответ на приветствие, ее старший мальчик ходил с палочкой, сильно хромал, Аркадий Ландау говорил, что его кто-то избил еще в первый приход большевиков.

— Что — мы?

— Вы, вы готовы умереть? Вместе с миром, вместо него, ради него?

— Где вы этого нахватались, Каморович? — Петерс аккуратно вернул бумагу в стопку. — Эти ваши эсеровские посиделки так на вас влияют? Мои подозрения оправдываются — боевик и узник становится мямлей. Вы меня разочаровываете.

Андрей подумал о том, где тело расстрелянного Добрынина, о том, стоит ли просить Петерса, чтобы тело выдали семье.

— Заберите это, — Петерс указал на сверток. — Лучше уходите. Это все ваш Николай Иванович. Мы с ним пересекались. В Лондоне. Передайте ему не попадаться мне на глаза.

Андрей поднялся. В свертке были лаковые туфли. Туфли Добрынина. Черные лакированные туфли с серыми вставками. Он взял правый. Осмотрел подошву. На каблуке была свежая кожаная набойка, маленькие шляпки гвоздей тускло блестели в своих углублениях, пока еще не затемненные грязью и пылью. Это были удобные туфли. Совсем не ношенные.

— Отдайте вдове, — сказал Петерс. — Хоть это и против правил. Ради вас, Каморович. Хоть мы с вами прежде не были знакомы. Ради вас…

…Григорович-Барский вернулся в Киев с передовым отрядом Бредова. Вместе с сыном он зашел на Васильковскую, но уже на следующий день уехал в Одессу к жене, сын отправился на фронт. Андрей пошел в Липки, но сначала дошел до Думской площади. На углу Крещатика и Институтской все еще лежали тела галичан. Матвей, вновь увязавшийся за Андреем, сказал, что галичан забросали гранатами из толпы, когда они вместе с запорожцами сорвали висевший рядом с украинским флагом русский триколор.

— Теперь отлавливают по городу, — сообщил Матвей. — Полковник Стессель приказал расстреливать на месте всех подозрительных.

— Как мы с тобой?

— Я уж не подозрительный, — Матвей снял котелок, вытер пот со лба. — А вот ты, даже в шляпе…

— Что не так?

— Прости, но лучше заправить волосы за уши. И сзади собрать…

— Так я буду похож на расстригу.

— Не похож! И давно, прости, надо было постричься. Тиф!

Во дворе особняка лежали трупы. Два добровольца в мятых, несвежих гимнастерках стояли у закрытых ворот. Несколько женщин с перевернутыми лицами покорно стояли чуть в стороне. Среди них выделялась грузная дама в черной шляпе. Сутулый офицер, хлопая стеком по голенищам сапог, нервно ходил по тротуару. Рядом с гранитной тумбой лежала куча тряпья, из которой торчала странно вывернутая человеческая нога. Андрей подошел ближе. Сбоку от кучи лежало золотое пенсне, одно стекло было разбито, другое покрыто мелкой сетью трещин, еще — что-то похожее на короткого красного толстого червяка. Андрей наклонился. Это была оторванная верхняя губа, над нею, на узкой полоске кожи, торчали тонкие черные волоски.

— Прятался в подвале, — сказал остановившийся возле офицер. — Пытался пройти неузнанным. Его разорвали женщины. Другие, вчера. Теперь от погромов не удержать, согласны?

— К сожалению…

— К сожалению? Единственное, о чем можно пожалеть, — то, что погромы вызывают у некоторых сочувствие к евреям. Жалость к ним.

— У вас, — Андрей посмотрел на погоны офицера, пытаясь сосчитать звездочки, погоны были узкими, пришитыми так, что они словно сваливались на сутулую спину, и сколько на них маленьких звездочек, Андрей не разглядел. — У вас подобное чувство отсутствует?

— Оно могло бы возникнуть, если б я не имел несчастья видеть ими сотворенное. Вы, вы духовного звания?

— Нет, не духовного. Рындин, Петр Владимирович Рындин. Помощник присяжного поверенного Добрынина. Замученного здесь…

Ложь была рискованной, в контрразведке на Фундукеевской разобрались бы быстро, но на фамилию Рындин у Андрея как-никак имелось удостоверение с фотографией. Фамилия Рындина была и на двери квартиры на четвертом этаже в доме на Васильковской — «Надежда Рындина. Уроки музыки». Конспиративная фамилия Ирины.

— Поручик Гиббенет, Николай Федорович, — офицер смотрел на Андрея с симпатией. — Я знавал Рындиных в Петербурге. Впрочем, не особенно близко. Рындин Владимир Антонович, возможно, ваш родственник, приват-доцент в Технологическом институте. Довелось присутствовать на защите им диссертации, но вскоре я добровольно ушел на войну, в шестнадцатом году. Три года, да-с, три года. В университете занимался передачей изображения на расстояние, в действующей армии был заместителем начальника станции радиоперехвата. Вы представляете — мы слушали, что говорят германские офицеры в Кенигсберге! Теперь караулю трупы убиенных чекистами.

— Такое возможно?

— Вы о чем? О трупах? О передаче изображения? Конечно! За этим будущее. Если только все не будет залито кровью. Впрочем, уже залито. Но в мечтах это выглядело так — вместо утренней газеты вы включите специальный экран и сможете увидеть, что происходит…

— В зале суда?

— Возможно и это… Или передача к вам домой того, что происходит в театре. Скажем, вы не успеваете на оперу, никак не успеваете, вы не мчитесь на извозчике или в авто, не пробираетесь по рядам, отдавливая ноги господам и дамам, вы просто включаете экран и слушаете — Фигаро! Фигаро! — Гиббенет взял Андрея под локоть, отвел в сторону от кучи тряпья. — Все возможно, все будет уже скоро, только мы этого не увидим…

— Увидят другие, — сказал Андрей.

— Петр Владимирович, вы верите, что другие, идущие после нас, будут жить полноценнее и интереснее, чем мы? Верите? Мне бы хотелось самому, сейчас…

Со стороны Институтской к ним приближался строй солдат. Чуть позади шел офицер, по выправке было видно — кадровый.

— Всего вам доброго, Петр Владимирович! — Гиббенет козырнул. — Идут нас менять. Я полночи тут в карауле. Мерещилось страшное…

…Петлюровцы искали жидовочек, добровольцы ночами методично прочесывали квартал за кварталом, якобы чтобы обнаружить спрятавшихся комиссаров. Квартиры грабили, задерживали подозрительных, вели на Фундукеевскую, но по пути обычно расстреливали, в «Киевлянине» печатались заметки — «убиты при попытке к бегству пособники большевиков». На Васильковской появились четверо, трое с винтовками с примкнутыми штыками, подпоручик с моноклем, желтая портупея, большая кобура. Дверь открыла Ксения, в глухом черном платье, седые волосы собраны в тугой пучок, очки на кончике носа. Андрей стоял чуть позади, руки за спиной.

— Que désirez-vous, Messieurs?[24] — произнесла Ксения.

— Добрый вечер! — подпоручик расплылся в улыбке. — Nous cherchons des bolcheviques, Madame. Manifestement, ils ne sont pas chez vous.[25]

Он посмотрел через ее плечо, улыбка стала шире.

— Bon, je me souviens de vous,[26] — сказал он, глядя в глаза Андрею. — Vous étiez à ХЛАМ avec la jolie juive.[27]

— Il ne comprend pas le français![28] — Ксения провела рукой по волосам. Это означало — спокойно! спокойно! — если бы Ксения сняла очки, Андрею пришлось бы стрелять.

Накануне голосовали по вопросу о вооруженном отпоре. Обсуждали вполголоса, почти шепотом. До этого, без голосования, было решено перевести всю семью Ландау из квартиры Григоровича-Барского в квартиру напротив. Но голоса разделились: Ирина и Николай Иванович были за отпор, Ксения и Андрей — против. Дорожко, имевший только совещательный голос, спросил Андрея — как же так? у тебя же отношения с Софьей! — Андрей ответил, что, если бы он был один, не раздумывая отдал бы жизнь за Софью и ее семью, но теперь, когда партия поручила подготовить покушение на Деникина, он рисковать не может, вооруженный отпор неминуемо приведет к тому, что партийное задание будет провалено, Дорожко пожал плечами — оно будет провалено в любом случае, раз уже семья Ландау оказалась под защитой их ячейки, только при вооруженном отпоре смерть будет быстрой, разве что кого-то захватят живым и ему придется помучиться. Решено было отбиваться только в случае, если погромщики будут обыскивать квартиру и доберутся до большой кладовой, куда с наступлением темноты переводили Ландау.

— Вы приходили в ХЛАМ с красивой еврейкой, — подпоручик продолжал улыбаться. — Вы с ней расстались? Или она тут, с вами?

Ксения поправила пучок, следуя знаку, Андрей покачал головой.

— En fait, nous cherchons aussi des Juifs[29], — сказал подпоручик Ксении.

— La communauté juive n’est pas là. Et il n’y avait pas.[30]

— Très désolé![31] — моноколь подпоручика выскользнул из глазницы, повис на груди. — Вы не подумайте… Я в первую очередь поэт… Моя фамилия Маккавейский. Владимир Николаевич. Музы сейчас молчат, земля луну замкнула в скобки…

— А мы замкнем в кавычки… — продолжила Ксения. — Мне нравится это стихотворение.

— Благодарю, — Маккавейский смотрел на Ксению с удивлением. — Это приятный сюрприз.

Он бросил быстрый взгляд на Андрея и спросил тихо:

— Et qui est-il?

— Mon valet de pied,[32] — так же тихо ответила Ксения.

Стоявший за Маккавейским солдат поправил ремень винтовки. — Так здесь все спокойно?

— Все спокойно. Спокойнее некуда, — Ксения улыбнулась. — Ведь мы серебряные ложки, заложенные нищим. Чаю, господа?

— Нет-нет, служба! — Маккавейский вставил монокль в глазницу. — Быть может — в другой раз?

— Будем рады!

Закрыв дверь, Ксения сняла очки, положила их на полочку под зеркалом.

— Откуда ты знаешь стихи этого… И вы, я понял, говорили про меня.

— Он спросил — кто это?

— И что ты ответила?

— Мой лакей. Не обижайся!

— Я не обижаюсь. Надо сделать питье для Софьи.

— Сделай. Только у нее нет никакого отравления. Она сама это знает. Софья просто беременна. Ты не сказал ей, что тоже из Виленского края? Ничего, еще скажешь… Знаешь, мой инженер уехал, не попрощавшись.

— Получил американскую визу?

— Получил…

15

Вечерами я курю одну сигарету за другой. Если встать и придвинуться вплотную к ограждению лоджии, видна улица, ее плавный изгиб, автобусная остановка, остов сгоревшего павильона «Цветы», разгромленный салон мобильной связи по соседству с павильоном, угол продовольственного магазина. Такие теперь называют социальными. Для малообеспеченных. У меня есть деньги. Много денег, но я замаскировался под малообеспеченного, стал постоянным посетителем магазина. На его месте, до погромов и грабежей, был сетевой универсам. Не из самых дешевых. Там я тоже был постоянным.

Солдаты в больших шлемах, бронежилетах, обвешанные амуницией, выкуривали оттуда мародеров. Таскали в основном спиртное, многие перепились, не отходя от стеллажей, никак не понимали, что надо просто лежать вниз лицом, что солдаты, после того как их обстреляли из-за окружной, озлобились, один сорвался, застрелил пытавшегося встать мужика, стоявшие неподалеку женщины с пакетами из того же магазина заголосили, след крови до сих пор виден на асфальте, едкая у застреленного была кровь, разъедающая, голосившие женщины ходят в социальный магазин, про убитого пьяного мародера никто не вспоминает, в новостях — не было ни слова, как и про других убитых росгвардейцами, была сплошная благодать, единодушное одобрение жестких, но необходимых мер, а вместо названия сетевого универсама теперь вывеска «Продукты».

В этот магазин я хожу за хлебом и дешевой водкой и каждый раз удивляюсь — с какой легкостью вернулось все то, что я застал в детстве и молодости: потная пахучая вареная колбаса, подгнившая, с налипшей землей картошка, само название «Продукты», продавщицы в передниках, ссоры в очереди и синеватые худые курицы с головами, глаза у некоторых приоткрыты, они будто бы еще живы, ощипанные, притаились, надеются — пронесет, как-то все кончится хорошо, перья отрастут вновь.

Из лоджии виден и шлагбаум. Его установили за первым лежачим полицейским, перед остановкой, перед вторым, расположенным после нее. Шлагбаум перекрывает дальнюю от меня сторону улицы, его можно было бы объехать по ближней, но на ближней разложены ленты со здоровенными шипами, перед шлагбаумом все останавливаются, к водительской двери подходит гвардеец в каске, ствол автомата направлен вниз, но палец — на спусковом крючке, все с готовностью опускают стекло, солдат заглядывает в машину, кивает другому солдату, стоящему возле противовеса шлагбаума, тот, с автоматом за спиной, налегает на противовес, шлагбаум поднимается, машина проезжает, едущие в противоположном направлении покорно ждут.

За время моих наблюдений я еще не видел, чтобы кого-нибудь направили на специально подготовленную площадку для досмотра, но жду я не этого, а того, что вот, вот сейчас начнется заварушка, кто-то откажется выполнять указания солдата, он поднимет свой автомат, в него начнут стрелять, он будет стрелять в ответ, упадет, в перестрелку вступит второй. Этого не происходит. Я курю в лоджии. Солдат заглядывает в машины. Что-то спрашивает. Водители что-то отвечают. Ну, хотя бы проверили багажник. Ничего!

Я никак не решусь уехать. Впереди старость — впрочем, я уже старый — и смерть, но мысли о будущем не покидают. Это наследственное. Моей матери уже хорошо за восемьдесят, она радуется новому суставу, который, по обещаниям врачей, прослужит не меньше двадцати пяти лет. Моя мать волнуется из-за того, что, когда придет пора сустав заменять, у нас не окажется средств. Она старается не нагружать сустав, старается пореже выходить из дома. Получается, что оставить ее здесь одну я не могу, младшенький, Петя, быть может, и будет приносить продукты, но выслушивать два — три раза в неделю все то, что выслушиваю я, не сможет, а слушатель для моей матери важнее хлеба, молока, яиц, гречневой крупы или обязательной, к чаю, пастилы. Остается лишь завидовать тем, кто уехать смог.

У Пети какая-то странная подружка, ее родные давно эмигрировали, она же убежденная патриотка, и не из распространенной породы тех, кто истово любит свою страну издалека, татарка с половиной еврейской крови, крещеная, ходит в церковь, затащила туда Петю, убеждена, что надо нести свой крест, что скоро все кончится, все засияет благостью, горести уйдут, все станут счастливы. Когда я спросил — значит, мы все скоро умрем? — обиделась, но виду не подала, стала мне объяснять, что скоро власть перейдет к переходному правительству, что переходное правительство проведет выборы, что страна воспрянет, что в стране хороших людей больше, чем плохих, что потенциал заложен огромный, что с божьей помощью мы все преодолеем, а когда я спросил — почему она принимает меня за идиота? — обиделась уже в открытую, Петя ее увел, выговорил мне, вышедшему проводить до лифта и пытавшемуся извиниться, претензии — мол, я и такой, и сякой, Петя, Петя, Петенька, в подошедшем лифте, со своего этажа вниз, ехала рыжая и светлоглазая Женя, в куртке-хаки с немецким флажком на рукаве, Женя мне подмигнула, Петина подружка спросила: «Вы вниз?» Нет, азохен вей, вверх, верх, дурочка несчастная, только вверх.

Женю я встретил, когда пришел смотреть квартиру. Женя из-за моего плеча открыла дверь подъезда «таблеткой». В лифте спросила — со мной ли Игорь будет меняться? Игорем звали хозяина однокомнатной квартиры, он собирался въехать в мою трехкомнатную. Мне светила приличная доплата. Я ответил, что со мной. Встречавший хозяин квартиры с ней поздоровался, так я узнал, как ее зовут, удивился, что она не ответила. Потом Женя рассказала, что ее муж пил с хозяином моей будущей квартиры, с этим Игорем, удобно, надо только спуститься на этаж, что как-то после очередной пьянки ввязался в драку у автобусной остановки, мужа Жени избили, на остановке тусовались крепкие ребята; парализованный, лежал пластом, немного оклемался, ходит, приволакивая ногу, с рукой проблемы, слюни текут, работу потерял, попытался ходить к Игорю в мою бывшую квартиру, да у Игоря на питие времени нет, он еще не закончил ремонт, жалуется, что никак не может избавиться от запаха в маленькой комнате, да и вообще квартира очень, очень запущенная. Я сказал Жене, что ей надо уйти, уйти от мужа, точнее — выгнать его, она же закрыла мне рот узкой и сильной ладонью и прошептала, что он без нее помрет, что она никогда никого не предавала, ее предавали, она — нет, поздно начинать, уйти — к кому? — ко мне, что ли? — в эту комнату — она отняла руку от моего рта, — с двумя детьми?

Наш разговор произошел вскоре после моего переезда. Женя заглянула на огонек. Ничего подобного тому волшебному соитию душной летней ночью, в лоджии, на большом надувном матрасе, на котором наши соки оставили неизгладимые следы, больше не происходило. Женя все-таки заходит выкурить сигарету, посидеть в кресле, заснуть, проснуться, неловко улыбнуться, сказать: «Извини, что-то устала…»

…Уезжать нужно было давно, сразу после — назовем это так — продажи фирмы, сразу после обмена, квартиру можно было бы сдать, она в прекрасном состоянии, мебели практически нет, я сплю на том же надувном матрасе, два кресла, телевизор, смотрю скаченные сериалы, изредка — новости, две книжные полки, кухня большая, холодильник новый, есть миксер, микроволновка, в ванной только не очень удобно чистить зубы, раковину мы отломали с Адой в те недолгие дни, что она жила у меня: Ада запрыгнула на раковину, раскрылась мне навстречу, я сжал ее шелковую попку — Потехин был прав, прав насчет кожи, у черных она другая, — был в полной готовности, тут все и обломилось.

Ада готовила рыбу с рисом. Остро, но вкусно. Сериалы ей не нравились, удивлялась тому, что смотрю я зарубежные, сама просила включить какую-то передачу, где одни люди жалуются на жизнь, другие их утешают, плохо понимала, о чем идет речь, и очень веселилась.

Но кто сейчас будет снимать однокомнатную квартиру в этом районе? Почти каждую ночь стрельба, с наступлением темноты солдаты у шлагбаума залезают в бронетранспортер, управляют шлагбаумом посредством пульта, иногда оставляя открытым на всю ночь, что не помешало им однажды разнести из крупнокалиберного пулемета одну машину, что-то не понравилось, может, номера криво были привинчены или немытая была, пассажиров, трех парней, просто разорвало, я вышел поутру за хлебом, если не подсуетишься, хлеба может не достаться, видел кишки этих парней на асфальте, занося хлеб Жене, объяснял ее сыну, что ночью он проснулся от того, что плохие мальчишки лупили под окнами железной палкой по железной бочке, но никто ни в кого не стрелял, что ему лучше послушаться маму и сейчас не идти гулять, а соседка напротив, маленькая старушка-библиотекарь, как всегда, начала совать монетки за хлеб и спрашивать — кого убили на этот раз? Да, если и найти съемщика, то платить он будет нерегулярно, а если уехать, то вовсе перестанет. Сейчас дураков нет. Подонков и святых выше крыши, дураки, основа основ, вымерли. Или — затаились, ждут, когда придет их время.

Хотя Лэлли звала. Уже несколько раз. Ее удивляет, что я не обратился за помощью к Игнацы: «Вы же родственники!» — говорит Лэлли. «Да, родственники, но не близкие», — отвечаю я, вспоминая, как Игнацы снимал для меня номер в отеле, когда я как-то решил прокатиться в Париж. Дешевенький номерок, далеко от центра, но, если я бы решил остаться, Игнацы помог бы с работой, для начала — уборщиком на его фабрике, двадцать девять человек наемного персонала, немаленькое предприятие по тамошним меркам, и он сам, владелец и главный инженер. Неужели ради меня Игнацы не уволил бы своего уборщика, старого араба? Уволил бы, конечно, но меня ждали заказы, крысы тогда плодились в геометрической прогрессии, жизнь казалась интересной, еще полной загадок.

Оказалось только, что у всех загадок схожие отгадки. Все превращается в труху, рассыпается в прах, гниет, распадается. Поголовье крыс пошло на спад. Нарушилась гармония между крысами и людьми. Крысам стало достаточно ловушек и яда, они поглупели, жрали отраву, лезли в западню и охотно дохли, приносили себя в жертву. Пришло время потери воли к жизни, крысы оказались главным индикатором этого этапа. Их поголовье уменьшилось не из-за излучения антенн мобильной связи, крысы не тараканы, они сложнее, нечувствительны к прямому человеческому воздействию, у них свои законы, в том числе — по которым их количество растет или уменьшается. Я чувствую крыс, у меня с ними контакты тонкого свойства, уверен, что крысы просто разочаровались в людях, но, в отличие от людей, сумели сохранить ядро, элиту, ушли в более глубокое подполье, там их смогут достать только мои волки.

Фирму купить хотели давно; выжидая, я много потерял, искал достойного покупателя, а продал потомственному гэбисту. Гэбисты постепенно скупили абсолютно все, что не смогли или не захотели купить, то облапали, замазали, запачкали, обложили данью. Они сами, их потомки. Не исключено, что среди потомков есть потехинские дочки и сынки. Самые молоденькие, самые истовые, самая гнусь.

Бедняга Потехин думал своими сперматозоидами подпортить им породу. Их порода не подвержена порче. Их бабам хоть ведрами заливай, в какие угодно одежды ряди, рано или поздно мурло полезет, в любом обличье. Мой гэбист был выпускником университета, антрополог, весь из себя демократ и антисталинист, я думал, что уж этот-то обязательно обманет, а ведь не обманул и даже не торговался.

Вырученные за фирму деньги частью лежат в банке, процент небольшой, но я не верю в большие проценты. Странно, что банк еще не накрылся. Странно, что мне начисляют пенсию. Какие-то становые жилы еще работают. Какой-то запас еще существует. Приходят открытки — зайдите, получите гречку, зефир в шоколаде, растворимый кофе, треску в масле. Все тот же стандартный набор. Треску я выбрасываю сразу. Хотел однажды отдать одной старушке, та обиделась.

Плотная девушка предлагала провести уборку. Ее прислали районные власти. Была удивлена, по бумагам я был, оказывается, после операции и должен был с трудом передвигаться. Мы посмеялись, она предложила — раз уж пришла, — вымыть пол, выходя в лоджию покурить, я погладил ее по мягкому, горячему заду, девушка распрямилась, обещала пожаловаться, я сказал, что уж лучше бы она дала мне по физиономии шваброй, что жаловаться нехорошо, тем более я после операции, немощен и убог, мы вновь посмеялись, я угостил девушку чаем, она рассказала, что у ее сына врожденный порок сердца, отец сына, бросивший девушку, лишь только она забеременела, прислал деньги на лечение, он где-то воюет, присылал еще какие-то вещи, среди них она обнаружила хорошую замшевую куртку со следами крови на подкладке. У девушки было красивое, неумное лицо, крепкие ноги, узкие плечи, мне показалось, что она ждет, когда я еще раз положу руку ей на задницу, но пол был уже вымыт, чай выпит.

Большую часть вырученных денег за фирму и доплаты за квартиру я передал Лэлли, она открыла на мое имя счет. Отсюда деньгами я пользоваться не могу. Только на месте. Если все-таки уеду, бедствовать мне, хотя бы первое время, не придется. Можно будет даже пошиковать. Потом трава не расти. Таблетки. Веревка. Я еще не решил. Надо только встретить Илью. Дожить. Встречу, уеду, тогда решу.

Лэлли считает, что я, мои парижские родные — с ними она познакомилась дома у Рашели, когда шла череда празднований освобождения Потехина от объятий Красного Креста, а также моя мать — мы поехали к ней после возвращения Потехина в пределы отечества, Лэлли тогда переживала период увлечения джазом, прилетала с толпой разных саксофонистов-пианистов, — что все мы — странные люди, что у нас нет важнейшего человеческого свойства — семейной, родовой общности друг с другом, позволяющей сплотиться и выжить во враждебном мире. Мир враждебен, считает Лэлли. В этом я с ней согласен. Солнце поднимается на Востоке.

Лэлли, притом что принадлежит к одному из немногочисленных влиятельных христианских сенегальских родов, притом что училась в Австрии и пела на лучших оперных сценах, притом что считается одной из лучших исполнительниц камерных произведений великих композиторов, хотя сейчас она больше поет джаз, да так, что мороз по коже, а теперь еще и попсу и с нею делают клипы, она завоевала сумасшедшую популярность, притом что среди ее знакомых тьма знаменитостей и любой из них она может позвонить и ее соединят, притом что среди ее предков какие-то западноафриканские князья, они же цари, — при всем при этом Лэлли отличается склонностью к прописным истинам, граничащей с примитивностью, любовью к простоте, способностью удивляться вещам незначительным, примелькавшимся, в которых, однако, ухитряется находить что-то новое и неожиданное.

Помню, как она взяла с полки маленький, дешевенький колокольчик, купленный в сувенирном магазине по дороге к потехинской тетке, к которой мы с Потехиным ехали первый раз после его возвращения. Лэлли не знала, конечно, ничего об истории этого колокольчика, о том, где он был куплен и при каких обстоятельствах, а глаза ее засветились и она сказала, что ничего лучше, чем этот колокольчик, давно не видела. Возможно, Лэлли обладает каким-то глубинным зрением. Быть может, ее глубинная примитивность на самом деле способность видеть суть. Я ничего ей не говорил, тем более не цитировал Потехина — тот подкинул колокольчик на ладони, спросил, зачем я трачу деньги на такое говно, встряхнул колокольчик, он звенел глухо, Потехин поправил язычок, колокольчик стал звонче.

Лэлли была просто счастлива, когда я, все-таки сказав о том, что язычок поправлял Потехин, колокольчик ей подарил — если Лэлли звонит, из Парижа, из Кливленда, из Тронхейма, — то обязательно, разговаривая со мной, машинально тянется к колокольчику, который теперь всегда с нею. Длинь-длинь! Длинь-длинь!

Лэлли появилась в Москве через год после смерти Потехина. На похороны не смогла, гастрольный тур, потом у нее что-то было в семье, в Сенегале, потом контракт — пела свою попсу аж в Вегасе, это признание покруче Ла Скала. То было время крысиного раздолья, задолго до крысиного кризиса, заказы сыпались золотым дождем, пришлось нанять помощника и шофера. Тогда я еще и не думал об обмене квартиры, отложенные на развитие фирмы деньги тратил на проституток.

С первой, той, которая приоткрыла их кажущийся простым мир, я познакомился на автобусной остановке — выдался свободный день, я шел мимо с пакетом, в пакете овощи, хлеб, кусок мяса, бутылка, в такие дни часа в четыре я жарил мясо, выпивал полстакана, ложился спать, — и я шел, представляя, как разрезаю мясо, как из него выступает прозрачный ароматный сок, а из автобуса вышла невысокая шоколадная девушка в кепке с большим козырьком, множеством косичек, ярко-розовыми губами и в красных коротких сапожках.

Ей нужна была автомойка, та, что видна из лоджии моей нынешней квартиры. Там мыли и мой фургон, точнее — была бы видна, автомойку спалили чуть раньше, чем магазин «Цветы» и салон мобильной связи, я ходил на пепелище, в толпе никак не могли понять, зачем на втором этаже автомойки было нужно столько зеркал, я хотел поделиться знанием, потом ушел прочь, а эта девушка была такая трогательная, говорила, слегка шепелявя, с очень сильным акцентом, ее зубы казались ослепительно-белыми, но если присмотреться, то они были желтоваты, а глаза, чуть раскосые, были полуприкрыты набрякшими веками. Она выглядела утомленной.

Я вызвался ее проводить. Не по пути, да, не по пути. На нас все глазели. Была середина обыкновенного, буднего дня. Моя шоколадная была из Нигерии. Она спросила — знаю ли я, где такая страна? Я ответил, что в Африке, что в России играл один очень хороший нигерийский футболист, чье имя я забыл. Меж нами установилось взаимопонимание, хотя Аданье, она же — Ада, футбол никогда не нравился. Мы подошли к автомойке. Слишком быстро подошли. Ада сказала, что хотела бы как-то меня отблагодарить, я ответил, что, мол, не стоит благодарности, но она настаивала, и я продиктовал номер мобильного. Она скрылась за узкой боковой дверью, из больших ворот, занавешенных пластиковыми лентами, вышел худой с выпирающим брюхом парень, спросил — не хочу ли я воспользоваться их услугами? — и оказалось, что на втором этаже работают девушки, призванные скрасить клиентам время ожидания, а могут просто принять жаждущих ласки в жаркие объятия. Брюхастый был поэтичен. Я спросил о цене, пообещал непременно воспользоваться приглашением, ушел жарить мясо, на следующий день меня приняла говорливая молдаванка.

— Давно не было женщины? — спросила она.

— Вечность, — ответил я.

— Бедный вы, бедный!

Не хватало только всплакнуть на ее округлом плече.

Дня через три, после возвращения от клиента, я решил было повторить попытку, в случае неудачи удовлетвориться молдаванкой, но Тарзан получил несколько серьезных травм, надо было обработать раны, удалить полуотгрызенные пальчики на левой задней лапке, зашить рану на правом боку, и Ада позвонила сама: ей и одной ее товарке нужно было где-то перекантоваться, пока автомойку шерстила миграционная служба. Она звонила, как признавалась потом, наудачу, была удивлена и обрадована моей отзывчивостью. Подружка Ады была намного темнее, по-русски говорила очень плохо.

Мы пообедали куриным бульоном и гречневой кашей с грибами, я вызвал подружке такси, она уехала в общежитие, Ада осталась у меня, и оставалась еще много раз, навещала, и когда я переехал, говорила, что скучает по моим волкам, даже когда автомойку спалили, Ада все равно появлялась, пока не уехала в Италию, откуда написала несколько писем с вложениями — Ада и фонтан Треви, Ада и Колизей, Ада и наряженный гладиатором уличный актер. Так что, когда Лэлли появилась у меня, шикарная, благоухающая, в длинном бежевом пальто с большими накладными карманами, сопровождаемая охранником, соседка, выглянувшая на шум — они, выйдя из лифта, над чем-то громко и весело смеялись, — приняла Лэлли за Адину коллегу.

Лэлли купили петь на частных вечеринках. Гастроли, концерты отменили по соображениям безопасности. Хозяева вечеринок думали, что Лэлли была готова на все ради денег. Они мерили по себе.

Первый раз Лэлли приезжала, когда Потехин жил у тетки в Калужской губернии, и о ее приезде рассказал возле роддома, в котором родился Петенька. Она тогда пела в большом концертном зале. Сумасшедший успех. Второй — когда мы с нею вместе поехали к Потехину на могилу.

Тогда началась осень. Дождливо, ветрено. Я подъехал к отелю раньше оговоренного времени — суббота, центр был практически пуст. При повороте с набережной меня на несколько мгновений ослепило выскочившее из-за недавно достроенного высотного дома солнце: оно пустило луч в купол отреставрированной церкви, я зажмурился, в носу защипало. Лакей в ливрее начал махать руками — мол, здесь только для наших машин, мол, уезжайте скорее, — но я, опустив стекло, сказал ему, что машину подогнал для мировой знаменитости и буду стоять столько, сколько понадобится. Лакей позвал человека в костюме, тот спросил — как зовут знаменитость? — услышав ответ, пожал плечами, хмыкнул, и тут тоже раньше оговоренного времени появилась Лэлли — высокие каблуки, узкие джинсы, красная кожаная куртка, мягкая кепка надвинута на глаза — подставила щеку для поцелуя, ее длинная, крепкая нога встала на подножку, пристегнулась, закурила, сделала две затяжки, заснула и проснулась, когда мы были уже в области.

О смерти Потехина Лэлли узнала от меня. Она прилетела, набрала его номер, услышала непонятные русские слова. Ей перевели, что номер больше не обслуживается, позвонила мне, я как раз был у серьезного заказчика, оказавшегося ее фанатом, собиравшегося на ее концерт, и когда я сказал, что Потехин убит, что его застрелили вместе с известным адвокатом, что адвокат был целью убийц, а Потехин попался им под руку, что похоронен на маленьком кладбище в Калужской губернии, Лэлли проговорила несколько фраз на каком-то совсем непонятном языке и заплакала.

Она сказала, что должна побывать на его могиле. Мы договорились о поездке. Заказчик спросил — не совпадение ли, что человека, с которым я говорил, зовут так же, как его любимую певицу, узнав, что не совпадение, что это один и тот же человек, спросил — смогу ли я познакомить его с Лэлли после концерта? Я обещал. Обещание сдержал. Этот клиент считает себя обязанным по гроб жизни. Часто звонит, спрашивает — не нужно ли что? Странный человек…

…В кафе при заправке мы выпили кофе. На Лэлли все пялились. Вряд ли потому, что за маленьким столиком сидела мировая знаменитость. В России знаменитости на хрен никому не нужны. И пялились даже не потому, что Лэлли была черная, а из-за исходившего от Лэлли ощущения богатства, не денежного, богатства жизни, ее полноты, многогранности, в России недостижимого, никому по сути не нужного, в других нелюбимого, возбуждающего странную зависть, зависть к тому, к чему ты сам стремиться не будешь, обладать чем никогда не станешь.

Лэлли съела булочку с сыром — нот бед, фак ми, нот бед! — отломила половину от моей, с мясом, попросила вторую порцию кофе и плитку горького шоколада, сказала, что уехала, предупредив только секретаря-гримершу-помощницу, что через полчаса должна давать интервью для телевидения, что у нее съемка для журнала. Я предложил вернуться, она потрепала меня по щеке. Знаменитости, что Лэлли, что Вальтер, наплевательски относились к своим обязанностям. Я бы не смог пропустить интервью для телевидения. Только ни один из каналов не собирается брать у меня интервью.

Я хорошо помню все, что было потом: пробку перед поворотом на бетонку у памятника Космодемьянской — Лэлли поинтересовалась — кто это? почему вокруг памятника столько венков? — я как мог объяснил — рили? оу, май год! ши воз со янг! ю хэв зэ факест хистори ин зэ уорлд! зэ факест! — потом медленную езду за трейлером до ответвления на Верею, мою попытку трейлер обогнать в зоне запрещенного обгона, пресеченную откуда ни возьмись дэпээсником, который, посмотрев мои права и документы на машину, пошел к своей, вернулся с Лэллиным блюзовым диском, пиратским, конечно, в стекле, попросил оставить на неряшливо отпечатанном вкладыше автограф, отдал документы и права — оу! фак! фак! фак! полис ноуз ми, полис ин вис факест плэйс! Потом мы поехали мимо вспаханных полей, мимо новеньких коттеджных поселков, нас обгоняли чистые, новые, мощные машины, подпрыгивающие на колдобинах, и Лэлли сказала, что Россия удивительная страна, что здесь самые дорогие машины и самые разбитые дороги, что стольких «Мерседесов» и «Порше» она никогда не видела на сельской дороге ни во Франции, ни в Швейцарии, ни, конечно, в Сенегале, тут мне позвонил фермер, спросил, приедем ли мы все-таки или нет, я ответил, что вот- вот, подъезжаем, мы съехали на грунтовую дорогу, переехали по деревянному мостику через темную быструю речку, я повернул направо и увидел тетку Потехина. Опершись на костыль, она стояла у крыльца продуктовой лавки.

Она на удивление легко и быстро подошла к машине, мне, вместо приветствия, сказала: «Купи водки!» «Здравствуйте! — сказал я и указал на Лэлли. — Это…» Потехинская тетка позволила мне открыть заднюю левую дверь, закинула в машину костыль, ловко забралась на сиденье и заговорила с Лэлли по-французски.

Я закрыл дверь, перепрыгнул через лужу, открыл дверь лавки. Там было полутемно, пахло сладким, но не было тонкого запаха керосина, который всегда в моей обонятельной памяти соответствовал подобным местам. «Дайте две бутылки, — сказал я скучающей продавщице, ее веки почти закрывали глаза, она смотрела, откинув голову назад, и вид ее был высокомерным. — Две «Столичной». Продавщица повернулась к стеллажу, взяла с полки бутылку, поставила на место: «Столичная» паленая, — сказала она. — Берите местную, «Екатерину Великую». Она легкая. Лучше сразу три. И стаканчики. И нарезку. Вас на кладбище уже ждут. Фермер там…» «Четыре?» — спросил я. «Будет в самый раз, — кивнула продавщица. — Пакет?» «И что-нибудь запить. Да, давайте пакет…» Я расплатился и вышел из лавки.

На кладбище нас ждали фермер Сергей, какой-то худой парень в расстегнутой куртке и несвежей майке с Джеймсом Дином, серолицый человек в брезентовом плаще с капюшоном, две женщины — тонконогая, с мосластыми коленями жена Сергея и крашеная блондинка с синяком на высокой скуле. Сергей, набычившись, подошел к машине, открыл дверцу, протянул руку и помог Лэлли выйти. Каблуки ее туфель глубоко ушли в землю. Опираясь на руку Сергея, Лэлли пошла между могил. Мне пришлось немного помучиться с костылем тетки Потехина: она сначала хотела вылезти сама, без посторонней помощи, потащила костыль за собой, он уперся в потолок, она потянула его слишком сильно, испортив обивку, костыль застрял. «Извини!» — тихо сказала тетка Потехина, она уже стояла возле машины. «Ничего, — сказал я. — Мелочи!» «Про твоего сына здесь никто не знает, — так же тихо, вытаскивая из узкой пачки тонкую сигарету, сказала она. — Сколько ему еще сидеть?»

Высвобождая костыль, я пытался точно высчитать оставшийся Илюшин срок. Шестнадцать? Семнадцать? Семнадцать с половиной? Еще вчера я бы ответил с точностью до дня, теперь, под взглядом тетки Потехина, запутался в расчетах, все прежние, такие точные и скрупулезные, выветрились.

— Девятнадцать, — ответил я, ощутив, как по груди потек пот, обручем сдавило голову, язык прилип к небу. — Почти девятнадцать. Я не знал. Это случилось тогда, когда… Если бы он со мной… — Не надо, — сказала она. — Не надо ничего говорить.

— Я понимал, что с ним что-то не то… Он отказывался общаться с матерью потому, что ее бывший муж, его отец, я, я — еврей. Он говорил, что должен искупить этот грех.

— Ну какой ты еврей, — она стряхнула пепел, я посмотрел на Сергея и Лэлли, увидел, как блондинка с синяком догнала их, тронула Лэлли за плечо, протянула руку, до меня донесся ее надтреснутый голос: «Вэлкам! Вэлкам вери матч!»

— Самый настоящий, — сказал я и вытащил костыль из машины. — Моя бабушка, мать моей мамы — еврейка. Он сказал мне, что мечтает, чтобы я сдох.

— Он твой сын, — сказала тетка Потехина. — Это не он убил моего Колю.

— Я знаю…

— Молчи! Здесь никто ничего не должен знать. Эта, — она указала рукой с сигаретой на Лэлли, — эта знает?

— Нет. Собираюсь сказать.

— Не говори… И еще… Колины марки. Он бы хотел, чтобы коллекция была у тебя. Забери, забери сегодня же…

— Я… Я не могу… Она слишком дорогая…

— Какая дорогая! Дорогая! Маленькие клочки бумаги… А если и дорогая — еще попробуй продать. Земская почта. Ничего больше нет, а бумажки остались. Забери! Если продашь — купишь мне новый бак для подогрева воды. Мой забился накипью…

Тетка Потехина отбросила окурок, отстранила мою руку, опираясь на костыль, пошла вслед за всеми. На могиле Потехина стоял бетонный блок с вделанной в него мраморной плиткой. Плитка была без надписи, ее пересекала извилистая трещина. Невдалеке стояла недостроенная часовня. Сквозь ее пустые окна туда-сюда пролетали потревоженные сороки. Земля была жирная, распустившаяся после заморозков. За часовней зеленел забор садовых участков. Из-за него доносился прогорклый аромат шашлыков. Я раздал стаканчики, свинтил крышку с бутылки «Екатерины Великой». Фермер, против ожидания, выпил. Парень в майке с Дином передернулся, скривился. Лэлли посмотрела в стаканчик и выпила тоже. Фермер сказал, что плитку заменит весной, надпись ему обещали сделать. Лэлли спросила — что он говорит? — и я перевел.

16

Потехин всплыл в программе новостей. Его вместе с такими же героями под дулами автоматов дудаевцы сажали в автобус. Бородатый в камилавке проверял список. Потехин стоял ближе всех к бородатому, его отметили первым, первым же он поднялся в автобус, сел на переднее сиденье, справа у окна. У него были забинтованы руки, под обоими глазами синяки, губы неестественно вывернуты. Из автобуса, через стекло, Потехин подмигнул в камеру, правым, заплывшим глазом. Или мне показалось, что подмигнул — стекло было в разводах, бородатый в камилавке в нем отражался, быть может, подмигнул как раз он — Потехину. Пленных везли то ли обменивать, то ли просто отдавать федералам. Через некоторое время Потехин появился у меня, узнал, что моя жена защитила диссертацию, что-то про демократию и средства массовой информации, что беременна и вот-вот должен родиться мальчик, что незадолго перед защитой она — живот явственно выпирал, — собрала манатки, взяла Илью, связку книг и ушла.

— Все у нее как-то сразу… — несвежий бинт на правой руке Потехина был порыжевшим от табака. — Как ты думаешь — чей будет?

Хрустальная пепельница попала в середину его выпуклого лба. В травмпункте накладывали швы. Потехин вышел из травмпункта красавцем — повязка на голове, кокетливо чуть набок, свежие бинты на руках. Врач поменял старые, осмотрел ожоги, положил какую-то — заграничная, только для вас! — новейшую мазь, и лишь за то, что Потехин в красках рассказал, как вылезал из горящего танка, как в него практически в упор стрелял розовощекий молоденький чеченец, выпустил полрожка и все мимо. Врач получил от рассказа большое патриотическое удовлетворение. Спросил — а вы, вы в него стреляли? Ну конечно, — ответил Потехин, — мой «стечкин» был надежен.

На самом же деле Потехин обварил руки, помогая пожилой чеченке снять с огня бак с водой во дворе частного дома на окраине Грозного, танк его был подбит неподалеку, точнее — танк подорвался на фугасе, разулся, пока экипаж собирался поменять покореженные траки и обуться, с ушедшими в город танками все было кончено, Потехин высосал полбутылки виноградной водки и пошел искать место для сна, а тут пожилая чеченка, бак, потом собиравшие пленных дудаевцы, которые его побили, но несильно.

Мы прошли полквартала, возле метро «Щукинская» сели в кафе, где неулыбчивая-нелюбезная официантка принесла графинчик водки и хинкали с тухлым мясом. Потехин засунул в карман куртки графинчик, оставил на столе мелочь, мы пошли дальше, к мосту, спустились к каналу, выпили водку, горькую и жгучую, Потехин рассказал, что у него, у него лично, выхода не было — или он садится на рычаги, или они — он так мотнул забинтованной головой, что получалось — они — это все, все окружающие, все мужчины и женщины, старики, дети, инвалиды, сумасшедшие и выдающие себя за таковых, — или они — поднимают его дела, о госизмене в первую очередь, и такого ему впердоливают, что яма у Хекматияра покажется раем.

Такие условия были поставлены перед ним, таков был ход, искупай, искупай, сука, кровью прегрешения перед родиной, вину свою искупай, тварь, никого не ебет, что моджахеды взяли тебя в плен без сознания, что ты был ранен, ты должен был погибнуть, сдохнуть, падла, должен был, а к врагу не попасть, и не думай, гандон, что что-то изменилось или что-то изменится, что амнистия, какая еще амнистия, мы ничего про эти амнистии не знаем и знать не хотим, мы амнистии не объявляли, мы тебя и в Афган не посылали, все всегда будет так — ты будешь сдыхать, мы будем тебя иметь.

— И ты знаешь, — сказал Потехин, швыряя графинчик в воду, — у него, у того, кто мне все это говорил, было такое лицо… Как бы тебе объяснить… Нет, не как жопа, даже вполне себе нормальное лицо, нос, глаза, щеки, но все вместе это была такая ящерица, я много видел ящериц в Афганистане…

Мы решили выпить еще, добраться до моей квартиры, там в холодильнике имелась еще и закусь. Перед тем как встать с лавочки, Потехин выбросил в воду крышечку графинчика, которую он нащупал у себя в кармане.

— Как Илья? Хорошо учится? — спросил он.

— Я тебя сейчас утоплю!

— За что? Я же про твоего старшего сына спрашиваю, не про того, который еще не родился… — он потрогал повязку на голове. — Что ты нервничаешь?..

…В тот раз, во времена первой чеченской войны, я не собирался смотреть новости и включил телевизор ради футбола. Любовь к футболу — телевизионная, от меня мяч отскакивал как от бревна, если мне удавалось по мячу все-таки ударить, я вывихивал тазобедренный сустав, но эта любовь дала мне многое. Многое изменила в моей жизни. Купить пива, к нему — чипсы, маленькие сухие рыбки, отключить телефон. Теперь этого можно было не делать — никто не звонил, те, кому звонил я, иногда наугад выбирая имена в телефонной книге, или были вне зоны действия сети, или не отвечали, или, ответив, не могли вспомнить — что за Каморович? какой еще Каморович? зачем Каморович? кому Каморович? — лишь как-то, в разгаре очередного обзвона, ответила немолодая женщина — я звонил, глядя на себя в зеркало, там отражался сухой старик с нездоровым блеском в глазах, — которая назвала меня Андрюшей, была рада звонку, говорила, что мы были близки тогда, когда я только начинал работать со своими крысиными королями, что я остался в ее памяти, мимолетное знакомство, быстрая близость, что дал ей какую-то веру в людей — как, как я мог ей дать эту веру, если у самого ее не было никогда? что получается — она, эта вера, была у меня, и я о ней не подозревал, одаривал ею — как ее зовут? ах, да, Наталья, Наташа, — кого-то, эту Наташу хотя бы, одарил, и она помнила обо мне, и мы даже встречались лет через десять — а я и не помнил, совершенно не помнил, и как раз тогда, на заре мобильной связи, обменялись номерами телефонов, и она — сейчас! — была так рада звонку, она так одинока, дети уехали, муж ушел, ухаживает за очень старой матерью, не с кем поговорить, заплакала, я с недоумением смотрел на свое отражение, слушал ее откровения, думал — вот, дозвонился, наконец дозвонился — и что? зачем? а в телефонной книге еще много номеров! — обещал обязательно позвонить еще, разрешил звонить ей, согласился, что было бы прекрасно увидеться, можно погулять, пройтись, подышать свежим воздухом. Свежий воздух полезен. Ходить надо больше. Конечно. Да.

И тут эта Ирина. Хотя футбол уже был испорчен выпуском экстренных новостей — заходивший на посадку самолет поврежден выстрелом из переносного ракетного комплекса, внизу экрана бегущая строка сообщала, вперемежку, о крупном ДТП, конкурсе юных музыкантов, нападении боевиков.

Она запросто позвонила в дверь. Оказалось — сначала заявилась в мою старую квартиру, тот, с кем я проводил обмен, после некоторых колебаний дал новый адрес. Раньше-то я видел ее всего раза два-три, один только раз вместе с Ильей, вне клетки, в которую их посадили на суде, там она закрывала лицо руками, газетой, натягивала на лицо большой капюшон.

— Я — Ира! — сказала она в дверной глазок. — Девушка вашего сына.

Девушка? Моего сына? У Пети девушка невысокая, крепенькая, строгая, не смотрящая в глаза, снисходительная, считающая — вполне, впрочем, справедливо, — что я никто, пустое место, к тому же — знающая все обо всем. Ира? Петину зовут как-то иначе, Альбина, да-да, Альбина, помнится, как-то рассуждала о продовольственной безопасности, ГМО, экология, вдруг брякнула, что все портят враги, внешние и внутренние, последние — опасней, Петя поддакивал, они собирались приехать, собирались отвезти меня к моей матери, к Петиной бабушке, Эра еще крепка, как кремень, разве что не выходит из дома, разве что сократила количество сигарет до трех — утром, две вечером.

Альбина не верила, что убитый на бульваре Потехин был Петиным отцом, удивлялась, что мы не заказали экспертизу, каждую встречу говорила, что надо всего-то ватной палочкой провести по нёбу — и все станет ясно, все тревожащее уйдет, считала приговор Илье слишком суровым, заочно ненавидела эту самую Иру, которая стояла за дверью, нажимала на кнопку звонка и повторяла, как позывные — «Я Ира! Девушка вашего сына! Я Ира! Девушка вашего сына!» Земля! Земля! Я девушка вашего сына…

Я открыл дверь. Худая, мосластая. Нос с горбинкой, из-под ворота майки выглядывала голова вытатуированной синей ящерицы с красными глазами. На плече, на одной лямке, висел рюкзачок.

— Меня освободили, — сказала она. — По УДО. Можно войти?

Я отошел чуть в сторону, Ира проскользнула в прихожую, обдав запахом волос, чего-то горького, кожи — на ней была кожаная жилетка, — сбросила рюкзачок на пол, тут же взялась за ручку двери туалета.

— Вы не возражаете?

— Пожалуйста, пожалуйста, — ответил я, закрывая входную дверь.

Мне эта Ира когда-то нравилась. Длинное породистое лицо, падающие глаза, большие губы с опущенными уголками, длинные ресницы, ноги — когда я встретил ее вместе с Ильей, она не знала, куда их девать, мы зашли в кафе, там были низкие кресла, восточная атмосфера, помогавшая Илье врать, будто он давно хотел меня с Ирой познакомить, а Ира все улыбалась, ее жесткость чувствовалась сразу, но было также видно, что в окружающем мире, который она с улыбкой ненавидела, имелись два-три человека, необязательно таких, с которыми она спит, но каждому слову которых она верит и готова за них убить.

Теперь лицо ее стало длиннее, глаза были грубо накрашены синим, уголки губ еще больше стремились вниз, локти, колени, ключицы торчали. Я бы ее, встретив на улице, не узнал. Она должна была сидеть семнадцать лет. Сначала скинули три года. Теперь вот УДО. Гуманизм всегда был отличительной чертой нашей жизни. Гуманизмом пропитаны поры ее, она дышит гуманизмом, выделяет его во всех возможных формах. Думаю, у Иры были какие-то влиятельные родственники. Не в гуманизме дело. Совсем не в нем.

Судя по звукам, доносящимся из туалета, у Иры было расстройство желудка. Я тактично прошел из прихожей в кухню, поставил на плиту чайник. К чаю были сухарики. Я их делал в духовке из грозившего вот-вот заплесневеть белого хлеба. Самое оно при расстройстве. Выйдя из туалета, Ира попросила полотенце. Я дал, большое и мягкое.

— Спасибо, Андрей Михайлович, — сказала она, улыбнулась, не разжимая губ.

— Пожалуйста, пожалуйста… Сейчас будет чай.

Она ненадолго скрылась в ванной, когда вышла, казалась еще бледнее, влажные короткие волосы блестели, кожаную безрукавку она оставила в прихожей, на черной майке оказалась эмблема — воин со щитом в левой руке, с поднятым мечом в правой. Ратный союз. Вновь он. Где-то она успела разжиться такой майкой. Не хранилась же майка в ее вещах на зоне, это вам не американский фильм, где, выходя на свободу, получают по списку все, вплоть до использованного десять лет назад презерватива. Чайник закипел, я выключил газ.

— Все не можешь успокоиться? — спросил я, заливая кипяток в заварочный чайник. — Тебя же только что освободили…

— Вы о чем? А, майка… Сестра выкинула мои вещи, родители умерли, она плодится в нашей квартире, вышла замуж за правоверного еврея, он хочет стать раввином, уже шестеро детей, они жили в Израиле, теперь его прислали сюда, он наставляет тех, кто хочет вернуться в лоно еврейства…

— И из вещей осталась только эта майка…

— Майка — только эта, еще старое платье, оно мне велико, фотографии, несколько книг. Сестра собрала все в ящик, выставила на балкон. Надеялась, умру на зоне…

…Одиночество к одиночеству, тоска к тоске. Она сидит на табурете. Плотно сдвинув колени, руки зажав между ними.

— А я выжила!

— С чем тебя и поздравляю. Сахар?

…Она чем-то отравилась. Примерно раз в четверть часа идет в туалет, спускается вода — думает, что шум наполняющегося бачка заглушит ее собственные звуки, — потом вода спускается еще раз, она заходит в ванную, подмывается, садится за кухонный стол, отпивает несколько глотков остывшего чаю, грызет сухари. Прокуренные, редкие зубы, татуировку сделала только что — бывший соратник — так и говорит «соратник», подчеркивает значимость этого состояния, их близость, — отсидев семь лет, ему дали меньше всех, открыл салон. Почему змея? — спрашиваю я, Ира отвечает, что так ее звали на зоне, это прозвище возникло сразу, в первые дни, поначалу очень раздражало, потом привыкла, потом даже забыла собственное имя — Змея так Змея, ползу, сворачиваюсь, жалю. Хотите посмотреть? — Как ты ужалишь? — Нет, татуировку.

Она встает и стягивает майку. Когда-то у нее были — я на это обратил внимание, — глядящие в стороны, запомнившиеся на долгие годы крепкие груди, тогда я подумал — Илье повезло с такой красивой, грудастой девушкой с длинными ногами и умными глазами, тогда она, как и сейчас, не носила бюстгальтер. Теперь она совсем плоская, сосцы маленькие, ярко-красные, кожа белая-белая, покрыта мурашками. Змея обвивает ее тело, закрывая пупок, живот, змеиный хвост уходит под ремешок черных джинсов, я жду, что она расстегнет ремешок, молнию, покажет, где заканчивается хвост. У меня появляется желание самому расстегнуть ремешок, содрать с нее джинсы и трусы, изнасиловать эту Иру, невзирая на ее понос, на то, что когда-то она была любовью моего любимого сына, именно изнасиловать, правда — я никого никогда не насиловал, как это делается, я не знаю, наверное, надо сначала избить, скрутить, обездвижить, тут неизвестно, кто кого обездвижит, но тем не менее желание это вызывает эрекцию, которой у меня не было уже очень давно, или эрекция вызывает желание, мы плачем потому, что нам грустно, или нам грустно, потому, что мы плачем, не важно, не важно, а Ира стоит передо мной, совершенно не стесняясь — кто я для нее, пустое место или свой? Кем должен быть настоящий насильник — близким человеком, человеком посторонним, далеким?

Она показывает на змеиные крупные чешуйки, на многих — рунические знаки, другие еще ими не покрыты, Ира говорит, что татуировка еще не закончена, что предстоит еще несколько сеансов, что по рунам можно прочитать нечто очень важное, смотрит на меня — мне так кажется, — с испугом и разочарованием, я не вдохновлен татуировкой, я сосредоточен на эрекции, на тех мыслях, которые она вызывает, на тех мыслях, которые вызывают эрекцию. Ира натягивает майку, садится, отпивает несколько глотков чаю, вновь идет в туалет. Там она сидит дольше, чем в предыдущие разы. Больше времени проводит и в ванной. Показав мне свое тощее, жилистое тело, она выстроила между нами стену, она предчувствовала, что у меня будет эрекция и желание ее изнасиловать, и таким образом давала мне понять — она не тот объект, что может вызывать у меня желание, но эрекция не проходит, в ее отсутствие становится только сильнее, вызывает болезненные ощущения.

Вернувшись, начинает говорить о несправедливости, о том, что им, ей и Илье, дали слишком много, испортили жизнь. О том, что они испортили жизнь другим людям, у некоторых жизнь отняли или способствовали отнятию, она, видимо, даже не задумывается. Я говорю, что у меня есть куриный бульон с вермишелью, что чашка бульона ей не повредит. Она кивает, я прошу ее достать из холодильника кастрюлю и поставить кастрюлю на плиту.

— Вы ездили к Илье? — спрашивает она, зажигая огонь.

— Нет, — отвечаю я. — Он не хочет меня видеть.

— Меня тоже, я справлялась. Разрешение на свидание начальник колонии дает, даже — на длительное, а Илюша…

Не хватает чтобы она заплакала. Мне не хватает только ее слез.

На самом деле я ездил к Илье. Последнее свидание устроил сын Зазвонова, молодой да ранний, референт, советник, который пошел со мной на прием к большому начальнику. До этого несколько лет свиданий не давали, у Ильи была масса нарушений, от отказа выйти на работу до драки — его объявили зачинщиком, — он получал взыскания за грубость по отношению к сотрудникам колонии, за использование мобильного телефона — кому он звонил? этой кобле? матери? какому-нибудь другу детства? — он сидел в штрафном изоляторе, мальчик, совсем мальчик.

Зазвоновский сын был в военной форме, нашивки, эмблемы, подполковничьи погоны. Когда успел? Красный ромбик, ломник, отличник, орденские планки. Большой начальник первым делом поинтересовался у него, как здоровье батюшки. Так и спросил. Батюшки! «Сносно!» — солидно ответил зазвоновский сын.

Насколько я знал, Зазвонов сидел на даче, под организованным сыночком домашним арестом, на звонки отвечал специально приставленный человек, который спрашивал Зазвонова-младшего — звонит такой-то такой-то, соединять? — соединяй! — отвечал сынок или — дай отбой! или — пошли на хуй! — и специальный человек в точности исполнял приказ. Меня соединяли. Я лишнего не говорил, скользких тем не касался — о здоровье, о внуках — у этих, потомков расстрельщиков, нынешних хозяев, сперма была крепка, их бабы с выпуклыми взглядами поросились как заведенные, — лишь иногда — о временных трудностях, о том, что неплохо бы поднять пенсию, на что Зазвонов-старший всегда отвечал, что ему-то поднимать не надо, у него пенсия нормальная, хватает, ему — хватает, да ему-то мало теперь надо, ну внучкам — как он меня доставал этими внучками! — что-нибудь, да массажистке подарить что-то — та разминала дряблые — мне так хотелось думать, что дряблые, — зазвоновские мускулы, да иногда, говоря, что, если узнают, она потеряет работу — да знали кому надо все и записывали их сеансы, уж Зазвонов-младший обязательно просматривал, — причитая — мол, какой вы шалун! — разряжала моего командира танка, а тот еще хвастался передо мной — ты представляешь, как я сегодня стрельнул! на плазменную панель попало, а она от кушетки метра полтора! не веришь? да я тебе говорю!

Бульон закипает, а я успокаиваюсь. Открыв кухонный шкаф, беру большую тяжелую бульонную чашку с двумя ручками, ее и висящее напротив вешалки в прихожей небольшое венецианское зеркало бабушка забрала из киевской квартиры Григоровича-Барского; уезжая из Киева навсегда, тот просил забрать как можно больше ценного, не оставлять ни большевикам, ни жовто-блакитным, просил сжечь архив, это дед и бабушкин брат Аркадий сделать успели, но большинство вещей досталось все-таки какому-то комиссару; были часы, проданные соседке Алифатовой, был еще бронзовый подсвечник, его бабушка продала в середине шестидесятых, оценщик в комиссионке предлагал двадцать пять рублей, убеждал — это предел, — но бабушка знала цену подсвечника, французская работа начала XVIII века, идеальное состояние, сейчас наверняка стоит на столе у какого-нибудь топ-менеджера, у нее была грошовая пенсия, не хотела брать деньги у Шихмана, а надо было помочь подругам, таким же вдовам расстрелянных, у которых пенсия была еще меньше; заказывала надгробие для Мышецкой, добилась, что на надгробии было написано «княжна», это вызвало скандал, директора кладбища хотели уволить, и даже не за «княжну», а за то, что на кладбище образовалась целая аллея «бывших», один из гробокопателей, лишенный пенсии сержант МГБ, написал — это в крови, передается дальше воздушно-капельным путем — донос.

Ире нравится кружка. Не обжигаясь, она пьет только что кипевший бульон, разглядывает рисунки на кружке, снаружи и, искаженные зеркальцами жира и паром, внутри. Человек любого возраста, ориентации, пола, близкий или далекий, может в какой-то момент проявиться трогательно, по-доброму. С кружкой в руках, жмурящаяся от удовольствия, Ира похожа на маленькую девочку.

— Ты давно освободилась? — спрашиваю я.

— Недели две, — она вытирает губы тыльной стороной руки и говорит, что ей некуда было пойти, родные, те, кто еще не уехал, видеть ее не захотели, она решила поехать к сестре Максима и теперь живет у нее.

Максим! Знакомое имя! Слишком знакомое. Чтобы выдержать паузу, я и себе наливаю бульона, вспоминаю про сухарики, ставлю вазочку с ними на стол, предлагаю сыпать сухарики в бульон, Ира деликатно берет по одному, я захватываю щепоть, кидаю в свою кружку. Максим! Его выдали сербы-братушки, у которых он пытался пересидеть, судили как идейного вдохновителя, организатора и руководителя всех членов Ратного союза, он получил пожизненное. Ира была его девушкой, Илья познакомился с ней на собрании кандидатов в члены Союза, влюбился, Максим дал поручение с Ильей поработать — и пошло-поехало.

Я помню, как Илья появился у меня — я думал, вновь для тягучих разборок, для упреков, для попыток доказать, что он-то — другой, что в нем гнилая кровь не чувствуется, что в нем здорового больше, — а он, мой сын, приезжал поделиться чувством любви и вдруг неожиданно начал разговор о том, что и в нем, и в Ире четвертушки еврейской крови составляют ту гармонию, которой жаждет его душа, что если у них родится сын, то в нем составится половина и это будет идеальное творение. Я спросил — значит, когда речь идет об Ире, то кровь перестает быть гнилой, так, что ли? — Ну, ты же понимаешь, что я имею в виду! — Не совсем, но скажи: у вас уже дошло до деторождения? Может, вы уже выбираете имя для ребенка?

Оказалось, Ира, пару раз снизойдя до Ильи, продолжала спать с Максимом, говорила — тот ничего не знает и не догадывается, Илья страдал, собирался поговорить с Максимом как мужчина с мужчиной, но не придумал ничего лучше, чем стать послушным орудием в его руках, исполнителем, слепым и покорным. Такие и были нужны Максиму и тем, кто направлял уже его самого.

Я был на процессе, помню холодный, уверенный взгляд, Максим сидел в клетке — отвратительное, унизительное место, — костюм, белая рубашка и галстук, в крохотном помещении суда царила духота, все обливались потом, маленькая и — конечно же! — жирная судья вытирала пот чуть ли не полотенцем, а Максим был сух, прям, невозмутим. Только когда он услышал приговор, у него задрожали губы, но он тут же совладал с собой. Илья и Ира к этому времени отбывали свои срока. Илья под Оренбургом, Ира — в Мордовии.

Мне хочется вырвать бабушкину, Григоровича-Барского кружку из рук Иры, расхерачить кружку об ее голову. Она ставит кружку на стол, просит прощения и вновь идет в туалет, вернувшись, говорит, что, как ей кажется, понимает мои чувства, что очень виновата передо мной и — в первую очередь, конечно же, — перед Ильей, но она всегда любила — Ира прикладывает руку к тощей груди, — сердцем, душой любила Максима, человека, любви не достойного, не знающего, что это такое, жестокого, который использовал ее, который свел ее с Ильей, уговорил, будто она Илью любит, заставил, приказал Илью полюбить, а Илью, нежного и доброго, она полюбила телом, отдаваясь ему, была счастлива, но мечтала о подчинении, о новой встрече с Максимом, который отталкивал ее. Ему нужна была сплоченная боевая единица, Ира и Илья, что с того, что Илья был влюблен в нее, а она — нет, что с того, что в ней уже заронилась любовь к девушкам, постельного опыта было полно, не хватало любви и, раз уж она не могла быть с Максимом, она влюбилась в его последнюю девушку, такую милую блондиночку, да вы, наверное, слышали, они вместе были в Сербии, когда Максима арестовали, блондиночка выпрыгнула из окна.

От ее слов у меня начинает все сильнее биться сердце. Я достаю сигареты, предлагаю Ире. Мы сидим на кухне, курим, бульон остывает окончательно, покрывается пленкой жира. Я пытаюсь в очередной раз подсчитать — когда Илья выйдет на свободу? — думаю, доживу ли я до его освобождения? Ира гасит свою сигарету и говорит, что ей пора — сестра Максима сегодня уезжает на дачу, надо помочь ей собраться, кошки, рассада, за сестрой Максима заедет тот самый парень, что выслеживал адвоката и Потехина. На суде его защитники упирали на то, что он не знал о целях слежки, просто выполнял приказ страшного во гневе маленького фюрера Максима, а сейчас он уже не парень: раздобрел, выращивает клубнику, управляемые с компьютера теплицы, клубника круглый год, если я не против, у меня каждую неделю будет коробка.

— Коробка?

— Да, они фасуют по лоточкам, коробочкам и коробкам. Коробка — около двух килограмм.

— У меня аллергия на клубнику.

— Жаль… Если бы Эра Андреевна была жива…

— С чего ты взяла? Мама жива.

— Ну тогда ей клубнички…

— У нее тоже аллергия. У нас это наследственное. Думаю, тебе в самом деле пора…

…На дорожку она еще раз зашла в туалет. Мое желание ее изнасиловать давно испарилось, эрекции не было и следа, я, слыша уже не только как она спускает воду, но и застегивает молнию на джинсах, обувался в прихожей. Ира вышла из туалета и сказала, что провожать ее не надо, ей и так неудобно, что она меня побеспокоила.

— Ты меня не беспокоила, — сказал я, завязывая шнурки. — Надо купить хлеб…

Мы вышли из подъезда, Ира неожиданно взяла меня под руку. Свекор с невесткой на прогулке.

Илья несколько раз просил ее выйти за него замуж, после первой близости, для моего красавца эта, ныне идущая со мною рядом женщина, была первой и единственной, он заявился ко мне рано утром, забыв, что обещал никогда со мной не общаться, весь в восторгах и признаниях, мечтах и надеждах, и сказал, что Ира, вот эта самая, что идет теперь рядом со мной, приноравливаясь к моей хромоте, и рассказывает, как от нее требовали подписывать разные бумаги, обещая более мягкий приговор, эта самая, что была использована как вещь, как приманка для моего сына, будто бы она открыла ему мир, мир целиком, во всем его великолепии. Он был искрен.

Я сказал тогда Илье, что это прекрасно — встретить такую девушку, что главное теперь сохранить чувство, не разочароваться в ней. Он ответил, что никогда в Ире не разочаруется, никогда. Я боялся нарушить эту хрупкую, нежданную близость, боялся неловким словом оттолкнуть Илью, надеялся, что этот наш, такой откровенный, искренний разговор прервется, что если я скажу что-то ему не по нраву, он вновь замкнется, хлопнет дверью, уйдет, и не сказал, что такого не бывает, что чем ближе ты становишься к человеку, тем скорее приближаешь момент разочарования, разрыва, что нужно держать дистанцию, что изменяют и предают только самые близкие, промолчал, дослушал признания Ильи, потрепал его по плечу, и он не отстранился, как прежде, в ответ — неловко, смущаясь, обнял меня. Помню, что тогда я подарил ему золотые часы «Borel». Бабушка что-то о них говорила, я забыл. Кажется, они принадлежали какому-то известному человеку, который отдал их на хранение моему деду. Часы пропали вместе с Ильей.

17

Моя мать разбавляла водку соком черноплодной рябины, для снижения давления. Чистую начала пить после ареста Ильи, жаловалась, что телефоны — и стационарный и мобильный — стали известны посторонним, кто-то проклинал, кто-то возвеличивал, журналисты хотели брать интервью. Я просил из квартиры не выходить, вдыхать свежий воздух на балконе. Курьер привозил продукты. Но ей не нравился привозимый курьером хлеб, и она вышла в «свой магазин». При магазине была маленькая пекарня. Хозяин давал скидку.

На лестничной клетке дежурили фотограф и журналистка. Журналистка полезла с вопросами, так и сыпала — приходил ли Илья в гости со своей девушкой? вам она нравилась? вы знаете, что Ирина была беременна? что ей прочили карьеру модели? — а потом, вдруг — не кажется ли вам, что появление евреев в радикальных движениях позволяет провести параллель с происходившим сто лет назад? — и совала матери под нос микрофон. Фотограф щелкал. Представляю — мать машинально поправила выбившийся из-под берета локон, шелковая косынка, помада, румяна, сумочка. Выход всегда обставлялся.

Их прислал когда-то принадлежавший Катиному олигарху издательский дом, в котором издавался журнал биографий, исторических историй и ностальгических воспоминаний. Его мать читала регулярно. Я привозил свежие номера. Поэтому мать не начала действовать сразу, а сказала «No comment! No photo!», приосанившись перед тем, как произнести иноязычные слова. Фотограф не отреагировал, журналистка, конечно, микрофон не убрала. Мать расстегнула сумку, достала платок и баллончик. Отработанные движения. Она тренировалась. Платок — плотно к носу, глаза прищурить, баллончик — на максимально вытянутой руке.

Разряд шокера, его мать тоже вытащила из сумки, достался фотографу, который, когда журналистка зашлась в кашле и залилась слезами, заорал: «Что ж ты делаешь, блядь?» Продолжая, впрочем, нажимать на спуск.

— Если бы он назвал сукой, я бы его не приложила, — оправдывалась потом мать. — А это слово мне никогда не нравилось. Неблагозвучное. Ужасное! Мышецкая рассказывала, что, когда ее избили энкавэдэшники, она спросила у следователя — как вам не стыдно бить женщину? И тот ответил — какая ты женщина! ты старая блядь! Ну, я взяла шокер и…

Я думаю, что она придумала, будто фотограф назвал ее блядью. Как и рассказ Мышецкой. Если бы у нее в сумке лежал еще и пистолет, она бы его застрелила. Матери надо было отыграться. Она была очень довольна, что отыгралась на фотографе и журналистке: фотограф упал с лестницы, будто бы сломал указательный палец на правой руке и разбил объектив, у журналистки якобы начался приступ астмы. И палец, и астма были враньем, конечно, — они поехали в больницу, через весь город, хотя ближайшая была в пятистах метрах от дома матери, поехали к своему врачу, треснутый объектив лежал для таких случаев в кофре.

Моя мать еще и пнула ногой задыхавшуюся у стенки журналистку. Говорила, что не пинала, но из больницы позвонил редакционный юрист: журналистка чуть не умерла, из-за гематомы на бедре будет нетрудоспособна, фотограф также, из-за пальца — «Не сможет ковыряться в жопе…» — вставил я, — поэтому надо готовиться к судебному процессу. Но потом позвонил пославший на задание журналистку и фотографа редактор и сказал, что, если я соглашусь на интервью и съемку, они не будут предъявлять претензии. Если мы — я и моя мать, — дадим еще разрешение и на видеосъемку для их телеканала, лучше у меня дома, куда должна будет приехать моя мать — они готовы сами ее привезти, — то заберут заявление, которое уже лежало в полиции.

Адвокат Ильи сказал, чтобы ни я, ни моя мать никаких интервью не давали, молчание — золото, говорил он, надо молчать о том, что болит, иначе ударят именно туда. Зазвонов сказал, что адвокат из лучших. Судя по цене, так оно и было. Адвокат Ирины, напротив, советовал на интервью согласиться, но на вопросы не отвечать, вместо ответов выдавать заранее подготовленные тексты, которые потом окажут влияние на присяжных. Текст для Ильи и текст для Ирины. Текст для Ирины он набросал. Текст соответствовал линии защиты: Ирина ничего не знала, Илью взяла с собой для страховки, должна была встретиться на бульваре с кредитором, у которого брала деньги на покупку квартиры и которому выплачивала долг частями, а кредитор требовал выплатить все сразу, угрожал, когда же стрелявший бросился бежать и увидел ее за рулем медленно едущей машины — они искали место для парковки, — то открыл на ходу дверцу и в машину впрыгнул, стрелявший был ее прежним парнем, даже не заметил сидевшего рядом с Ириной Илью, и стрелял он не потому, что там были какие-то политические дела, не потому, что погибший вел дело против каких-то их мифических соратников, а потому, что соблазнил Ирину, когда она еще была невинна, юную девочку, обратившуюся по вопросу раздела имущества — ее родители после развода судились, — застреленный накормил обедом и лишил невинности прямо в своем «Ауди».

Он был развратником, педофилом, морально нечистоплотным человеком, преследовал Ирину, вызывал к себе в контору, днем запирался с ней в комнате отдыха, поэтому-то ее бывший парень и стрелял, в чем он раскаивается целиком и полностью, чистосердечно и искренне. Никаких акций Ратного союза, каких-то мифических — во всяком случае, для стрелявшего, Ирины и Ильи, — воинов-освободителей, просто месть молодого человека за поруганную честь девушки, пусть и давшей ему отставку, выбравшей вместо него другого, Илью, месть за Ирину, которая вообще никакого отношения к убийству того адвоката-правозащитника не имеет и уж тем более Потехина, который просто попался случайно.

И Илья не имеет никакого отношения тоже. Чистое совпадение, в него придется поверить, придется — Ирина планирует встретиться на бульваре с кредитором, ее бывший парень на том же бульваре выслеживает адвоката, Ирина не успевает еще с кредитором встретиться, как бывший парень адвоката убивает, да, запрыгивает в машину, они его довозят до ближайшей станции метро, все равно до встречи с кредитором есть время, все равно они ищут место для парковки; конечно, ничего не знают об убийстве, а стрелявший им ничего не говорит, не говорит, что отомстил, что собирается Ирине позвонить, он еще мечтает ее вернуть, он ее еще любит. И так далее. И тому подобное.

Полная чушь, но показания кредитора с подтверждением времени и места несостоявшейся встречи прилагались. Ответа на вопрос — зачем убийца скинул пистолет в карман на спинке переднего сиденья, не было, как не было ответов еще на массу других вопросов, был совсем забыт Потехин, но адвокат Ирины убеждал, что такая стратегия сработает. Главное — говорил он — сбить всю эту политику, перевести все в область абсурда, в область ревности, неуправляемых эмоций, месть, поруганная честь, запутать дело так, чтобы ни судья, ни присяжные уже не понимали, кто адвокат, кто кредитор, кто погиб, кто еще жив, а Потехин, что Потехин? это сопутствующие потери, как на военных учениях, где всегда готовятся к какому-то проценту погибших, а что вы хотите: техника, стрельбы, имитация артиллерийского огня.

Свидетельства того, что адвокат, осуществляя правозащитную деятельность, якобы находил время залезать в трусики девочкам и мальчикам, также прилагались. Фотографии. Адвокат с девочкой на коленях. У девочки испуганный вид. Адвокат плотоядно улыбается. Адвокат с мальчиком. Мальчик мрачен. Адвокат над чем-то смеется. Адвокат с мальчиком и девочкой в парке. Держит детей за руки. Вы видите, что детям это не нравится? Заявлений от родителей соблазненных детей не было, но это легко объяснимо — детей подсовывали в качестве платы за услуги, это же одна шайка, правозащитники и их клиенты, только тронь — и тебя обвинят в самых страшных грехах. Свидетельства о педофилии и развратности подписаны людьми, не знакомыми с убитым? Это не важно, этих свидетельств много, значит, в головах присяжных поселится червячок сомнения.

Даже если судья, как все завзятые либералы, захватившие нашу юриспруденцию, и скажет не принимать во внимание педофилию и разврат, присяжные почувствуют: Ирина — жертва. Илья ни в чем не виноват. Этот адвокат тоже был недешев, был безумен, но выигрывал одно дело за другим, хотя выигрыши были не в оправдании его клиентов, такое было бы просто невозможно, а в том, что им давали пять вместо девяти, три вместо пяти, два условно вместо трех, засчитывали предварительное заключение, даже какому-то из клиентов выплатили компенсацию — отправив все-таки на полгода на поселение, — причем без всяких европейских судов; адвокат как бы вибрировал на одной волне с общим фоном абсурда, хаоса, идиотизма.

Текст адвоката-абсурдиста, разбитый на смысловые фрагменты, я зачитал матери по телефону, но ее волновало — от кого залетела Ирина? От Илюшки? От Никиты? Так звали стрелявшего, который согласился со следствием сотрудничать и чье дело было выделено в отдельное производство. От Максима, главы этих воинов-освободителей, находившегося в международном розыске? От кого-то другого? Мать все время говорила об этом. Откуда-то взяла, что если провести анализ и доказать, что ребенок от Ильи, то ему скостят срок, или дадут условно, или вообще оправдают.

Следователь отказывал в проведении экспертизы. Адвокат говорил, что так даже лучше, носил розовые рубашки с красными галстуками, зауженные брючки, пиджачок в талию. Его возил на джипе водитель, он же охранник, еще один охранник, открывавший дверцы джипа, адвокат выбрасывал из салона джипа сухие мускулистые ноги, мелькали полоски ярко-синих носков.

Третий, которого нашли вдова Дерябина и ее сестра, взявший на себя общее руководство, был всегда в сером, в нечищеных ботинках, с дешевыми часами на запястье. Незапоминающаяся физиономия. Ему понравился составленный адвокатом Ирины текст, но он считал, что надо признать некоторые положения обвинения. Иначе обвинение обидится. Нет ничего хуже, чем обидевшееся обвинение. Тем более в таких процессах, в которых могут быть протянуты ниточки к влиятельным людям. Имелись публикации — в интернете, бумажная пресса об этом писать опасалась, — что Ратный союз пользовался покровительством на самом высоком уровне. Какой-то кремлевский советник не раз встречался с ударившимся в бега Максимом.

Главный выбрал стратегию, что ребенок как раз от убитого. Он считал это перспективным. Он славился как разрушитель самых железобетонных обвинительных заключений. Обещал полнейший успех. Самое большое от трех до пяти.

Потом выяснилось, что Ирина потеряла ребенка. Выкидыш случился месяца два с половиной после их с Ильей ареста. До этого Ирина даже в тюрьме сохраняла румянец. Потом же она приобрела матовую бледность. Когда освободилась, бледность уже была сизоватой. С легкой желтизной. Это неудивительно. Столько лет. Лучших лет.

— Илюша весь в тебя, — сказала мать после одного из посещений Ильи в СИЗО. — Ему нравятся поблядушки…

Это слово моя мать как раз очень любила.

— Все твои бабы поблядушки, — сказала она еще. — И с которыми ты спишь сейчас, и с которыми спал…

— Ты всех прежних не знаешь, а нынешних не знаешь вовсе!

— Я тебя знаю! — сказала мать…

…Ко мне приходили странные люди. Я не открывал. Через дверь они говорили, что могут оказать помощь, что хотели бы поддержать, что на них можно рассчитывать. В том числе — финансово. Звонки по телефону следовали один за другим. Главный адвокат, удивительным образом сумевший найти общий язык с адвокатами Ильи и Ирины, запретил контакты и со звонившими в дверь, и по телефону; о том, чтобы взять у обещавших оказать помощь деньги, и речи быть не могло. Главный выстраивал стратегию защиты, по которой надо было в первую очередь сгладить все опасные углы. Он был также против какого-либо очернения убитых. Выступил с заявлением, что фотографии убитого правозащитника с детьми, растиражированные с откровенными подписями, никак не могут свидетельствовать о его патологических наклонностях — девочка была его приемной дочерью, мальчик — племянником. Будучи приглашенным в телевизионное шоу, рассуждал о том, что Потехин был героем афганской войны. Вел себя корректно, в деталях, о которых упоминал, был конкретен, подробен, точен. Показал ведущему шоу, зрителям в студии и лишь потом — в камеру — телезрителям — фотографию Аксы. Точнее — несколько ее фотографий.

Оказалось, она была дочерью влиятельного полевого командира от второй жены. Потехин узнал Аксу, когда ей было пятнадцать лет. Смуглая, с серыми глазами, пухлые губы, насмешливый взгляд. Удивительный для афганской женщины. Сейчас она с детьми была в Англии. Технические сложности не позволили установить с нею онлайн-связь. Потехин мне ничего не говорил. Я смотрел это шоу и чувствовал, что обижен на убитого. Позвонила мать, спросила — смотрю ли я телевизор?

— Нет, — сказал я.

— Вот врать ты так и не научился, — было слышно, как она прикуривает сигарету. — Ты злишься?

— Злюсь? С чего ты взяла?

— Потому, что сама я от злости по потолку хожу! А ты — мой сын…

…Тогда, перед самым процессом и во время него, во мне окрепло чувство поражения. Я ощущал себя проигравшим. Началась темная полоса, постепенно ставшая черной, и не полосой, а завесой, покрывалом. Меня накрыло. Целыми днями я лежал на диване и щелкал телевизионным пультом. Разносчики приносили пиццу, суши и китайскую еду. Я мечтал о курином супчике. О таком, который обожал папа Шихман. На полу, вокруг дивана, выстраивались ряды пустых пивных бутылок.

Время от времени я открывал крышку ноутбука, искал новости об Илье, Ирине, стрелке Никите и о том таинственном Максиме, который скрывался то ли в Западной, то ли в Восточной Европе. «Мы надеемся, — говорил представитель следствия, — что партнеры по нашему запросу выдадут подозреваемого нами в совершении тяжких преступлений российского гражданина Телепнева». Так я узнал фамилию Максима. Его выдали после того, как Илья и Ирина отправились по колониям, но к Максиму на суд их привезли, прежние голубки, державшиеся за руки, улыбавшиеся, выглядели пришибленными, Илья шмыгал носом, встретившись со мной взглядом, опустил голову, он уже начал лысеть.

Моей бывшей жене Илья сообщил после возвращения в колонию, что его переселили из прежнего корпуса в новый, где жили по четверо, с туалетом и телевизором, перевели на работу в библиотеку, что в образованном начальником колонии оркестре он играет на скрипке. Спасибо хоть на этом.

Валя, нашедшая меня после стольких лет — поняла, что призывник Андрей Шихман, в которого она когда-то была влюблена, и Андрей Каморович, стоящий у здания суда отец обвиняемого Каморовича И.А., один и тот ж человек, — сказала, что ее четверо детей не могли простить того, что она вышла замуж за голландца, бывшего моложе на девять лет, и не общались с ней вовсе, но это она могла перетерпеть, но вот разлуку с внуками — никак. Прежний муж с Валей развелся, когда ей отрезали вторую грудь. Голландцу — они вместе искали новые средства профилактики туберкулеза в российских тюрьмах, — безгрудие не мешало. Валя носила протез. Она так же была мила, добра, так же звонко смеялась. С переливами. Дети считали неправой ее, а не своего отца. Ему общаться с внуками дозволялось.

Мои волки Вале понравились. Запах ей не мешал. Правда, она сказала, что с трудом представляет себе женщину, готовую жить с волками в одной квартире.

— Перепихнуться еще можно. Даже клево! — сказала Валя и засмеялась.

Протезов у нее было несколько. На ней был любимый, четвертого размера, подарок голландца. Сосочки протеза были темно-розовые.

— Можешь попробовать на вкус, — разрешила Валя. — Тебе же хочется! — и засмеялась вновь.

За два дня до начала процесса в квартиру просочилась нюхнувшая перечного газа журналистка. Мне должны были принести пиццу, я открыл, не посмотрев в глазок, дверь, журналистка поднырнула под руки державшего коробку киргиза. В большой комнате встала на колени — готова на все, если вернется без интервью, ее уволят, если уволят, ее парень уйдет, если уйдет, придется съехать со съемной квартиры, если съедет, то не будет другого пути, как вернуться в массажный салон, где оказалась после университета. Объявление «Нужны массажистки без опыта работы». Прошла собеседование. Приняли.

Без каблуков журналистка оказалась маленькой, без одежды — плоскозадой. Я ей уступил. Интервью вышло в день начала процесса. Илью и Иру привезли с мешками на головах, посадили в застекленную клетку. Главный адвокат не особенно ругал меня, говорил, что интервью скорее принесло пользу, показало Илью человеком мятущимся, стремящимся к добру. Вот только никак оно не сработало, когда огласили приговор; улыбка на лице Ирины замерла, Илья положил ей руку на плечо, она ее резко сбросила; мою мать в зал суда уже не пускали, на одном из последних, во время речи прокурора, она крикнула «Подлец!», прокурор покраснел, выражение его лица стало таким, словно он сам подозревал себя в подлостях, виновато огляделся; речь он прервал, мою мать вывели приставы, «Руки! Руки убери!» — кричала она, хотя приставы ее даже не касались, она шла между ними, высокими, плечистыми, маленькая, седая, припадала на правую ногу.

После оглашения приговора я вышел из здания суда. Мать сидела на складном стульчике, курила. Журналистка вилась рядом. Вид у нее был хозяйский. Она собиралась писать книгу. Ее руки помнили навыки массажного салона, каждый раз она допускала меня чуть дальше, обещала познакомить со всеми своими отверстиями, но не раньше, чем получит доступ к хранившимся у матери фотографиям, бумагам, письмам, узнав, что я ходил в архив, знакомился с дедовским делом, просила показать ей выписки, мы торговались; за минет, завершенный массажными приемами, я показал переснятое, подписанное начальником Московского управления НКВД Заковским обвинительное заключение, обратил ее внимание на то, что его Заковский подписал через пять дней после того, как деда и других работников Цветмета расстреляли, она раскрыла блокнот, взяла ручку, обнаружила на тыльной стороне руки капельку спермы, подмигнула, капельку слизнула, но к письмам и фотографиям она не добралась: когда мать умерла, подруга Петьки, кажется, впервые войдя в завещанную Петьке квартиру матери, первым делом начала избавляться от хлама — Петька об этом рассказал мне с гордостью, ему очень нравилась в подруге воля и устремленность, — выбросила почти все альбомы, бумаги, документы, мне пришлось восстанавливать справку о реабилитации, не только ту, после получения которой моя мать встретила моего отца, Карла Каффера, но и более поздние справки по делам двадцатого, двадцать второго и двадцать четвертого годов.

— Доживу? — спросила моя мать там, возле суда.

— Ну что вы такое говорите, — журналистка поправила накинутый на плечи матери плед. — Конечно, доживете, конечно! У вас всех такая генетика!

Откуда она взяла что-то про нашу генетику? Единственным, кто мог похвастаться подлинным долголетием, была парижская Рашель, но это был какой-то недосмотр или компенсация за всех прочих, расстрелянных, выброшенных из окон, заморенных в лагерях, погибших на войне, умерших от ран. Мне самому казалось, что наша генетика с гнильцой. Ведет к вырождению. Напряжение предшествовавшего поколения разрывало какие-то связи, гены сцеплялись друг с другом с ошибкой. Да и долголетие матери было бессмысленным, точнее — несло в себе страдание. Впрочем — как и подавляющее большинство других долголетий.

Однако до освобождения Ирины моя мать дожила. Когда узнала, что Ирина освободилась, что приезжала ко мне, закашлялась.

— Как я их ненавижу! — сказала она.

Под «их» моя мать могла подразумевать кого угодно. Ее ненависть была адресована многим, обозначаемым «те», «они», «их»; в отдельно взятых людях она после колебаний и раздумий находила что-то, что делало ненависть невозможной, низводило ненависть до презрения, нелюбви, а иногда даже сочувствия. Я предпочел не спрашивать, кого она ненавидит на этот раз. Думаю — Никиту, Максима, Ирину, их куратора, других воинов, всех тех, кто увел от нее Илью, безгрешного, чистого, Илюшеньку, циничного и подлого, сказавшего на свидании родному брату, что на бульваре грохнули его папашу, из-за чего Петька, тогда еще совсем мальчик, попал в больницу, потом в санаторий, пропустил год, потом еще один, окончил школу экстерном, и так бывший со странностями, стал по-настоящему странным. — Ненавижу!.. — повторила моя мать.

Таким же было адресованное прокурору «подлец». Прокурор не был подлецом, да мать так и не думала, ей нужен был жест. Всю свою жизнь она держалась на них. Широких и малозначимых, но подаваемых с помпой.

Ее ненависть проявлялась в мелочах, но мною распознавалась. Она пригласила Ирину после того, как та побывала у меня, угощала крепчайшим чаем, по ей одной видимым признакам определила, что у Ирины проблемы с сердцем, быть может — по мешкам под глазами, по венам на руках, по цвету губ — моей матери помогало теперь, что эта лесбиянка не пользовалась помадой, — а еще давала ей печенье со всякими наполнителями, надеялась, что у Ирины будет аллергический шок. Я потом говорил ей, что надо было убить Ирину кухонным топориком, пырнуть ее ножом для хлеба, да топорик соскальзывал с ручки, нож для хлеба был хоть и острый, но гнулся, лезвие сломалось бы, уткнись острие в ребро или в грудину.

— В нашей семье все идет к одиночеству и потерям, — с обычным своим пафосом сказала моя мать. — Мы ничего не можем сохранить.

— Может — не хотим? Не ценим?

— Я — ценю! Но я одна, все меня бросили.

…Журналистка исчезла, узнав, что никого книга о семье Каморовичей не заинтересует. Об этом ей сказали в издательстве. Не в одном — она была настойчивой, обошла несколько, отказывалась убирать все о связях воинов-освободителей, исключать из приложения к книге интервью с бывшим сотрудником кремлевской администрации, ей говорили, что можно напечатать маленьким тиражом, при условии, что она приведет спонсора. Я быть спонсором отказался. Вывешивать книгу в интернете она не хотела, мечтала о славе, о переводах на европейские языки, встречалась с какими-то принимающими решения тетками-продюсерами, готовилась к написанию сценария, писала синопсис, давала читать то, из чего собиралась собрать план телесериала, этакий мемуар непонятного авторства, там не было ни слова правды, но кому нужна правда — можно подумать — я знал, что правда, что нет, главное — правдоподобие, так она говорила.

История журналистки начиналась с посещения Каховской, живущей под негласным надзором, двумя женщинами, в которых можно было заметить черты моей матери и бабушки. Они ездили к Каховской, когда ту освободили из лагеря, поселили за сто с лишним километров от Москвы. Я журналистке об этом в подробностях не говорил. Журналистка была острой, сообразительной, схватывала на лету. Ей было достаточно упоминания. Маленькой детали. Из нее она развертывала целый мир. В ее истории женщины едут вместе с маленьким мальчиком. Его она списала с моей фотографии в пальтишке и беретике у выходящей к реке кремлевской стены. В ее истории мальчик тоже в пальтишке и беретике. Все описано его глазами. Он наблюдательный, капризный. Ему жмут ботиночки, он канючит, чтобы ему по приезде на станции купили мороженое, отказывается признать, что осень, что мороженое в такую погоду не едят, потом засыпает, его буквально приходится выволакивать из вагона, стоянка короткая, заснули все трое, чуть было нужную станцию не пропустили. Никакого мороженого на станции не продают. Мальчику покупают кофе с молоком и сочник. Сочник ему не нравится. Кофе он пьет, обжигаясь, торопится, хотя никто его не торопит.

Потом они идут по улицам маленького провинциального городка, обе женщины тоже в беретах, у младшей синий, у старшей коричневый. У мальчика — черный. За ними следят. Человек в штатском. Немолодой. Этот же персонаж, только не загримированный под пожилого, должен был играть охранника в совхозе ОГПУ, где содержалась Каховская в двадцатых и на который Андрей Каморович собирался совершить налет. Чтобы Каховскую освободить.

Думаю, линия неприятия новой власти, которая у журналистки была ведущей для Каморовича — ему она придумала несколько фамилий — Силковский, Дворецкий, Мочульский, Ковальский, спрашивала, какая мне нравится, мне ни одна не нравилась, да своя собственная, первая «а», вторая «о», не нравилась тоже, — линия непреодолимого противостояния идиотских романтиков и прагматичных циников — была одной из причин, по которым сериал отвергли. Как и идею книги.

Тогда уже пошла волна преемственности, непрерывности истории. И эти польские фамилии. Поляки вообще вкупе с евреями, грузинами, прочими инородцами, за исключением не имеющего национальности великого вождя, были лишними. Одна из баб-продюсерш сказала ей, что шансов никаких, но читается с интересом. Посоветовала бросить эту историю, написать про саму себя, про массажный салон и мыканье по чужим углам. Журналистка совету не последовала, старалась пробиться дальше, стремилась внести в свою писанину лирические ноты, тему неразделенной любви, любви несчастной. Будто бы бабушка маленького мальчика в пальтишке и беретике хочет не просто проведать старую свою знакомую, но и прояснить то, что мучает ее десятилетиями, — был ли ее расстрелянный муж любовником этой теперь толстой и неряшливой женщины, заходящейся в кашле, сморкающейся в заскорузлый платок.

Я сказал, что Андрей Каморович не был любовником Каховской, он был ее другом, настоящим другом, а также сказал, что, когда мои бабушка и мать были у Каховской, я еще не носил ни пальтишко, ни беретик, так как должен был находиться у своей будущей матери в утробе. И поехали моя мать и бабушка к Каховской, чтобы просто проведать человека, без которого бабушку бы изнасиловали и порубили в лоскуты сичевики, искололи бы штыками белые, забили бы сапогами красные. В Киеве бабушка пережила четыре погрома, пережила благодаря Каховской. Андрею Каморовичу. И Мышецкой, конечно. Вот ее я помнил. Маленькая такая старушка, пила с бабушкой чай, доставала изо рта протез, ногтем отколупывала от него прилипшую ириску.

— Ты ничего не понимаешь, — сказала мне журналистка с обидой. — И сам все путаешь, сам ничего не помнишь.

Мышецкая ей почему-то не нравилась. Она доказывала, что и Мышецкую я помнить никак не мог, мы долго спорили. Она обещала подумать, обещала внести Мышецкую хотя бы в наброски. Написала про ее дружбу с Калининым, но создать нечто завершенное не смогла: в разгар ее творческих поисков, на вершине честолюбивых надежд, к ней в съемную квартиру зашел некий человек. Зашел, сам открыв дверь. Она вернулась из редакции, а он пил чай на узкой кухне. В темноте, в уголке за холодильником. Он ее успокоил, объяснил, что подобное посещение событие уникальное, что наброски к сериалу, синопсис, план, что-то еще попало в одну инстанцию, в которой принимаются окончательные решения — сам он признался, что ничего не читал, он никогда ничего не читает, — и инстанция попросила объяснить ей, что о всяких там каховских она писать может, но если и дальше будет копать историю с воинами-освободителями, прокидывать мостики между ними и разными там каморовичами, тем более перекидывать мостики к ответственным сотрудникам, которые якобы то ли курировали воинов-освободителей, то ли вообще их набирали и ставили им задачи, то ее дальнейшая суета закончится смертью. Объяснение было предельно доходчивым.

— Молчи, сука, и сиди тихо, блядь, — сказал этот человек, допил чай и вежливо попрощался.

— Он был такой страшный, — рассказывала она, и губы ее дрожали. — Симпатичный, среднего роста, лицо чистое, гладкое, глаза ясные. Воплощенное ничто, безжалостное, готовое на все и ко всему, понимаешь?

Теперь журналистка торгует пельменями, у нее трое детей — совсем маленькие мальчики-близнецы и дочка-пловчиха, — и спокойный, расчетливый муж. Муж развозит пельмени по торговым точкам. Встает в полчетвертого утра, возвращается к восьми. Успевает отправить дочку в школу рядом с домом, занимается близнецами, смотрит хоккей. Зимой играет сам. На коробке рядом с домом. На ее складе я проводил дератизацию. Это была одна из последних. По старой памяти сделал скидку…

…Адвокатам заплатил Вальтер. Он возник из осеннего дождя, шея была еще более морщинистой, мешки под глазами тяжелыми, на грани прорыва. За то в общем недолгое время, что мы не виделись, он сильно постарел. Вальтер спросил — есть ли у меня загранпаспорт? — забрал его, вернул с шенгенской визой. В паспорт были вложены деньги на билеты. Вальтер приобрел домик в Биаррице. Приглашал в гости.

— Ты там не бывал? — спросил Вальтер. — Это упущение! Жду в любое время. Только не откладывай…

Откладывать я не хотел, но у моей матери случился инсульт и какое-то время я был возле нее. Когда ей стало лучше, она сказала, что звонил Вальтер, желал скорейшего выздоровления.

— Он беспокоится, — сказала она. — Смешной! Никогда меня не видел, ничего обо мне не знает, узнал как-то мой номер, прислал деньги на сиделку. Мне не нужна сиделка! Мне нужен человек, который бы ходил за сигаретами, водочкой и квашеной капусткой. С остальным я справлюсь.

Левая рука ее дрожала, нижняя губа отвисла.

— Значит, оплатишь этого человека из денег на сиделку. Курить тебе нельзя.

— Стыдно брать у Вальтера деньги!

— Формально — ты его тетушка. Он трепетно относится к родственным связям. Деньги же ты уже взяла. И водочку тебе нельзя.

— Тем более стыдно!..

…Мне стыдно не было. Денег Вальтера с лихвой хватило на дорогу, кое-что получилось отложить. Я прилетел в Париж, взял такси до вокзала Монпарнас. Вальтер встречал на вокзале Биаррица. Он был в белом костюме, в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок. Выглядел плохо. Извинился — его машина была в ремонте, мы сели в такси, поехали по бульвару Марселя Дассо, свернули к большому кладбищу, на которое выходил задний фасад его дома.

— Удобное соседство, — подмигнул Вальтер, объяснив, что расположенный рядом аэропорт также помог ему немного сбить цену. Кроме самого Вальтера в доме жила пара филиппинцев, муж и жена — жена была за повара, муж числился садовником и шофером, помогал Вальтеру управляться с выходящим из повиновения телом. Вальтер о своих болезнях ничего не сказал, взял слово, что спрашивать я ничего не буду, предупредил только, что если допустит бестактность и помрет за то время, пока я у него гощу, то мне придется задержаться, быть за хозяина, встретить скорбящих, организовать похороны, поприсутствовать при вскрытии завещания. Тем более что я в завещании упомянут, но что именно мне завещано, Вальтер сейчас не скажет. Быть может, я буду удивлен, быть может — обрадован. Быть может, и то и другое. В любом случае, я не останусь равнодушным.

— Твоя смерть и так не оставит меня равнодушным, — сказал я.

— Очень на это надеюсь, — сказал Вальтер.

Тем не менее я попытался уйти от ответственности, ссылаясь на незнание французского, но Вальтер сказал, что в критической ситуации филиппинец найдет переводчика.

— Все так серьезно? — спросил я.

— У вас это называют «полный пиздец», — явно с гордостью ответил Вальтер.

Еще Вальтер сообщил, что студентка, родив девочку, смылась из больницы, что девочка теперь у кормилицы, в монастыре.

— Ты католик? — спросил я.

— Нет, но сделал крупное пожертвование…

Мы прекрасно провели время. Вечерами гуляли. Ужинали в ресторанах. Вальтер был в неизменном белом костюме. Шейные платочки и платочки во внешнем кармане составляли ансамбль и менялись каждый день. Мне были куплены льняной костюм и светло-коричневые мокасины. Утром, в шортах, майке и бейсболке, я катался на велосипеде. Купался. Наблюдал за лихими серфингистами. Завтракали обычно на заднем дворике. Как-то, в тот момент, когда филиппинка принесла нам кашку, за высокой кирпичной стеной послышалась воинская команда, клацнули затворы и раздался залп.

Хоронили какого-то военного. Вальтер вскочил, скомандовал следовать за ним, бросился в дом. Пока мы поднимались по лестнице, прозвучала еще пара-тройка залпов. Лучше всего кладбище было видно из окна моей комнаты. Отодвигая занавеску, я переусердствовал, сорвал карниз, который чуть не убил Вальтера, но Вальтер на это не обратил внимания. Он стоял у окна, рот был влажно полуоткрыт, смотрел, как солдаты в кепи с красным верхом, держащие у груди винтовки с примкнутыми широкими штыками, медленным шагом удаляются от свежей могилы.

Потом сел на мою незаправленную постель. Спросил — на кого я оставил своих крыс? Я ответил, что за крысами ухаживает жена дворника. Вальтер усмехнулся — у тебя есть свой дворник? — и спросил — как там крысиное кладбище? Я ответил, что на берегу реки собираются построить дорогой жилой комплекс, и кладбищу, где покоятся поколения моих каннибалов, видимо, скоро настанет конец.

— Надо перезахоронить, — Вальтер лег и закрыл глаза. Быстрый подъем по лестнице, возможно, отнял много сил.

— Что там? — спросил он.

— Где?

— На кладбище…

— Там порядок…

— Это так унизительно… — сказал Вальтер.

— Что именно?

— Умирать. Я всегда считал себя интеллектуалом, боялся небытия, а оказалось, мне страшен процесс, как всем прочим.

Анисса знаками спрашивала — что делать с кашкой? Я махнул рукой, она унесла кашку на кухню.

— Ну? — спросил Вальтер. — Что будем делать? Пойдем гулять? Или сказать Адольфо подать машину? Пусть опустит верх. Прокатимся? Ты как?

— Пойду скажу…

— Да уж, сходи, я пока еще немного поваляюсь…

— Откуда ты знаешь про кладбище моих каннибалов?

— Ты рассказывал. Нет? Мы туда ездили. Нет? Тогда не знаю. Не знаю…

Вальтер не помер, даже стал чувствовать себя лучше. Он расстроился, когда я сказал, что мне пора возвращаться.

— Но мы даже по блядям еще не сходили! — сказал он.

На обратном пути я позвонил Рашели. Она объяснила дорогу, сказала, что будет ждать в кафе напротив входа на станцию RER. Я увидел ее через стекло. Она сидела нога на ногу, брючный костюм, длинный шелковый шарф, на соседнем стуле лежал плащик. Я постучал по стеклу. Она поправила выбившийся из прически локон, поманила пальцем.

Никто никогда даже не предположил бы, что ей уже за девяносто. Она маскировала глаза затемненными стеклами очков, руки перчатками. Она даже закурила. Курила только в этом кафе. Одну сигарету. «Галуаз». Больше пятидесяти лет. Была единственной, кому это разрешалось.

Рашель удивилась тому, что я не сообщил о поездке, но мой рассказ о Вальтере, обретенном на похоронах моего отчима, ее потряс. Она потеряла самообладание, застыла с сигаретой меж пальцев, повторяла фамилию Вальтера, из-под очков выбежали две слезинки, проложившие дорожки по напудренными скулам.

— Так не бывает, — сказала Рашель после того, как я на салфетке нарисовал мои родственные связи с семьей Кафферов. Она взяла ручку и обвела имя моего отца. Потом провела линию к имени отца Вальтера. Стержень порвал салфетку.

— Что тебя так поразило? — спросил я, с опаской глядя на Рашель.

— Ничего, ничего, — сказала она и позвала гарсона: «La addition s’il vous plait…»[33]

18

Магазин «Табак» на Арбате, почти напротив — «Диета», шашлычная. В шашлычной как-то Софья ела харчо. Пила чай. Хотелось вина. На вино уже не хватало. Харчо был переперчен. Надо было как-то оправдаться перед самой собой за непредвиденную трату. Дома был суп, овощной, с вермишелью. В холодильнике, привезенном Шихманом. Шихман ненадолго пристроился по снабжению, имел возможности. Включаясь, холодильник тихо гудел и подрагивал. Даже спесивая Алифатова просила подержать в холодильнике скоропортящееся. Чтоб не ошибиться, на чужое клала записки. Чужого обычно было больше, чем своего.

«Диета» была новинкой, дальше нее, через переулок, маленький кинотеатр «Наука и знание» с подборками документальных фильмов: обязательные «Новости дня» с заставкой — часы на Спасской башне, достижения, перекрытия рек, льющаяся сталь, гордые, улыбчивые люди, обязательно про Кубу, девушки с маленькими автоматами и рвущими форменные рубашки грудями — большой груди завидовала всегда, — про мракобесов из ку-клукс-клана, вот они в балахонах жгут крест, вот в цивильном — все почему-то в очках, сухие лица, кривые рты, — говорят о неполноценности черных, евреям, коммунистам и католикам вообще не место в Америке — ну католики-то в чем провинились? — главное в подборке — фильм про покорение морских глубин, друг Советского Союза Жак-Ив Кусто, кораллы, пестрые рыбы, акваланги, — и в заключение поднимающиеся цепочкой на холм туристы в мягких войлочных шляпах, тяжелые рюкзаки, свисающие на напряженные туристические задницы, справа от туристов — невысокие горы, слева — далекое море. Мечтала поехать на море. Никогда не бывала. На экране оно бледное, сероватое. Картинам Айвазовского не верила, казались слишком яркими. Девятый вал.

В темноте маленького полупустого зала, билет двадцать копеек, чувствовала себя освободившейся от всевидящего ока. Дешево, плата за такое совсем небольшая. Но недолго, сеанс — час десять, иногда меньше. Ее преследовал взгляд с прищуром, нескромный. Обычно горбилась от этого взгляда. Старалась поднимать глаза выше, смотреть поверх голов. Тянула шею. Кроме кинозала освободиться удавалось на кухне коммунальной квартиры — три большие газовые плиты, тазы на стенах, окно во двор, под закопченным потолком окно на черную лестницу, дверь туда заставляла столиком соседка Тина Биденко, ее много раз просили этого не делать, а Тина прикусывала мундштук папиросы, щурилась от дыма, отодвигала столик, чтобы потом вернуть на место.

Тина, медсестра фронтового госпиталя, вышла замуж за начальника, знала о погибших Льве и Майе, Софья никому из соседей ничего не рассказывала, только Тине, кое-что знала Алифатова и, конечно, — Шура. Но и с ними старалась говорить лишь о текущем. Котлетки из «Диеты», салат «Любительский», такая же колбаса с маленькими кружочками жира, кефир, трансляция из зала Чайковского, пропущенное через линзу изображение маленького экрана телевизора КВН, Софья боялась, что вода в линзе зацветет, лица новых вождей станут, как у утопленников, ссора с Шурой из-за изрезанной кем-то клеенки на сундуке в коридоре, и клеенка и сундук были Шурины, она сказала, что порезал Софьин внучок, а он бы и достать не мог до особо изуродованных мест, Софья не сдержалась, они стояли в коридоре друг против друга, две старые дуры, готовые сцепиться, чьих мужей позабирали больше двадцати лет назад — Софья все хотела сказать Шуре, что означало «десять лет без права переписки», ее просветила Каховская, подтвердил потом Шихман, она его буквально прижала к стенке, Эра с Шихманом и внучком приехали поздравить с седьмым ноября — ну вам-то что с этого праздника, вам что? — хотела сказать Шуре, что ее Кузьму, и Софьиного Андрея, расстреляли, и вовсе не умерли они, один в сорок третьем от пневмонии, другой в сорок втором от сердечного приступа, — и чьи дети погибли на войне, а те, что выжили, что Шурин Феликс, что Эра Софьи были черт-те что, но тут появилась Тина, обняла худыми сильными руками Шуру и Софью, сказала, что принесла из госпиталя два «рыжика», что есть огурчики с Палашевского и сало, привезенное мужем с родной Полтавщины, они сели в комнате Софьи, никто бы сюда не сунулся, ни Феликс, придурковатый Шурин сын, ни Сашка с Алешкой, сыновья Тины, ни Эра, которая жила-то далеко, со своим Шихманом, внучка привозила редко, внучок ходил в садик для деток госбезопасности, для родителей до майора, Шихман был полковником, но из-за тюрьмы и подозрений в подготовке терактов и прочей дури, из-за всего, в чем обычно гэбисты подозревают гэбистов же, Шихману не удалось устроить Софьиного внучка в садик для деток старших офицеров и генералов, а там давали икру. Шихман был обижен, от обиды у него все больше выпячивалась нижняя губа, очень еврейская особенность, очень.

Поспорили — как разводить спирт, каждая для себя, или в графине, сразу для всех? Тина сказала, что любит покрепче, Шура предпочитала послабее, Софья поставила плошку с вишневым вареньем, Шура брала из плошки чайной ложкой понемногу, добавляла в хрустальную рюмку. Огурчики были хрусткими. Крупная соль с розоватого сала тоже хрустела на зубах. Хлеб разрезался со скрипом. Говорили о волосах, Софья подкрашивала басмой, Шура собиралась подстричься коротко-коротко, Тинины непокорные пряди — жаловалась она, — всегда в неподходящий момент выбиваются из-под медицинской шапочки.

— Умерла жена одного генерала, привез с войны, генерал старый, при Николашке и на империалистической был еще штабс-капитаном, — рассказывала Тина. — Лежал в моем отделении, язва, отрезали часть желудка, а жена…

— Что за манера! — Шура облизала ложечку, которой набирала вишневое варенье. — Чуть что — резать!

— Не чуть что, а язва. Резекция! — Тина взглядом спросила разрешения закурить, дух Тининого «Беломора» был стоек, Софья специально для нее покупала дорогую «Элиту» в магазине «Табак» на Арбате, там для Софьи всегда был светлый турецкий, набивала папиросы сама, однажды ехала в троллейбусе второго маршрута, собралась от Манежа пройти пешком, мимо музея Калинина, за ним аптека, кальцекс, бессмысленное средство, и нембутал, в нем смысл был, главное было успеть, и вот пассажир троллейбуса, краснолицый, тяжело дышащий, почувствовал аромат, наклонился: «Такой табак и в плебейской авоське! Вам не стыдно, мадам?» Мадам! Хотел, видимо, познакомиться.

— …умерла на даче у любовника, от страсти, тело доставили в наш морг, генерал пришел, маленький такой, седенький, по старой памяти — в мое отделение, мы пошли вместе, стоим у стола, жена его на столе, под простыней, из-под простыни, до пола, — волосы. Прекрасные, густые, темно-темно рыжие. И генерал вдруг наклонился, поднял волосы, взвесил на руке…

— Продаст! — сказала Шура. — Сейчас хорошие волосы в большой цене.

— Ну, что ты говоришь! — Софья открыла коробку, достала папиросу, прикусила мундштук.

— Приценялся! Эти баре своего не упустят. У нас на фабрике…

По коридору протопал Феликс — «…полная задора и огня, самая нелепая ошибка — то, что ты уходишь от меня…» — пел он низким баритоном, худой, костлявый алкоголик, деньги Шура иногда прятала у Софьи. Феликс шел в «гадюшник» выпить кружечку, буфетчица собирала ополоски и то, что оставалось после отстоя пены, в полчаса набиралась кружка, потом делал круг — вниз по Ленивке, сворачивал в Лебяжий, стрелял «Ароматную» у инвалида Глезера, в легком дымке поворачивал направо, выходил на набережную, стряхивал желание кинуться в воду, шел до недавно открытого бассейна, выбрасывал уже обжигающий пальцы окурок в урну, поднимался к Волхонке, возвращался домой, в узкую длинную комнату с одним окном, куда иногда приводил буфетчицу, та оставалась на ночь — не ехать же в Терехово! — что заставляло Шуру ставить поперек комнаты ширму, шелковую, с драконами и китайцами, плывущими в лодках по реке.

— Жалко его, генерала, — Тина разлила спирт твердой рукой, по двадцать грамм в рюмку, — один совсем, после морга идем по саду, он вдруг и говорит — нашла Инюрколлегия, старший сын объявился, в Южной Америке, в Аргентине вроде, торгует мясом…

— Раньше только за одно это дали бы пять и пять по рогам, — Шура выпила неразбавленного, запила водой, понюхала хлеб. — И считалось бы — мало дали. Мороженой аргентинской бараниной склады забиты. Сестра рассказывала — стратегический запас. Армия кукурузу жрать не будет. А старший сын твоего генерала, быть может, из этих, из больших друзей Советского Союза. Как этот, как его…

— Робсон? — Софья наконец чиркнула спичкой.

— Да нет, не черный, а этот… Ладно! У нас на фабрике…

— Софа! — Тина потянулась за новой «Элитой». — Я к тебе положу сало? А то Костя аж ночью встает, урчит как кот, лучше б у него хрен вставал…

— Ты, Тинка, всех доведешь до греха, — Шура отмахивалась от табачного дыма, от резких движений ее запах, кислый, смешанный с «Ландышем серебристым», запах подмышек и застарелых дешевых духов плыл по комнате. — Он ведь еще к Софе за салом придет!..

Тина пахла больницей, чуть — розовым маслом, Костя получил его в подарок от офицеров Болгарской народной армии; один крохотный стеклянный пенальчик с пробочкой, которой можно было взять капельку и положить ее за ухом, достался Софье.

— Конечно, конечно, — согласилась Софья…

…В большом «ЗИС-Москва» всегда было место. Его привезли, втащили на третий этаж, установили, подключили двое грузчиков, все оплатил Шихман, но по рублю грузчикам Софья вручила. Софья тогда сказала Эре — Эра звонила днем из лаборатории, проведывала после Софьиного приступа, — что «Газоаппарат» перед тем, как намертво отключиться, начал трястись и чуть ли не подпрыгивать, что провод к нему сильно нагрелся и Софья с трудом выдернула вилку из розетки, что ждет мастера второй день, подать заявку удалось после двухчасовой очереди, но в очереди встретила Павлу.

— Кого? — спросила Эра.

Софья представила себе дочь: халат, косынка, очки подняты на лоб, сидит перед микроскопом, телефонная трубка зажата между плечом и щекой, ей так неудобно, но Эра любит неудобства.

— Павлу Николаевну. Ты забыла? Она вернулась в пятьдесят шестом, была под Карагандой. Теперь живет на Метростроевской… На первом этаже. Вот ирония — дали ордер на комнату в доме, который принадлежал еще ее деду. Никто даже не поинтересовался…

— Почему кто-то должен интересоваться? Никто не должен, — Эра подсчитывала лейкоциты, их в препарате было слишком много, у кого-то, фамилия, имя, пол, возраст не имели значения, видимо, было нечто серьезное. — Никому, ничего.

Эра была в своем репертуаре. Сейчас должна была сказать — все и все говно! Или что-то в этом роде.

— Но согласись…

— И никакой иронии тут нет. Ирония для умных. А умных выбили, остались хитрые и прочее говно…

«Как твой Шихман» — чуть было не сказала Софья и решила согласиться:

— Пусть так, но мы с Павлой вновь нашли друг друга в очереди. Как уже бывало…

— Ты имеешь в виду очередь… Ну, понятно! А у нее тоже испортился холодильник?

— Да, такой же, как у меня. Мы с ней люди очереди. В двадцать четвертом, двадцать шестом, в тридцать восьмом в очередях к чекистам, вчера…

— У Михаила на работе снова разыгрывали холодильники, у нас уже есть, я с ним поговорю…

— С холодильником?

Эра распрямилась, трубка упала, закрутилась на проводе, Эра поддала ее ногой, поймала, положила на высокие металлические рычаги. Шихман очень хотел понравиться Софье, она же его не переносила, от одного вида бравого красавца мутило, но как могла сдерживалась.

Последние слова Софьи Эра называла «местечковые штучки», они выводили ее из себя, что вообще было несложно, Эра взрывалась по самому ничтожному поводу, серые глаза становились почти карими, кончик носа краснел. Она и слышать не хотела о том, чтобы Софья отдала за холодильник деньги. Ни все, ни часть. Софья даже не спорила. Она ждала Павлу в гости. Купила мармелад, сушки, халву в «бабьем», на углу с Фрунзе, в том магазине всегда работали одни женщины, даже грузчиками, в бывший на первом этаже не ходила уже лет семь, после того, как ей в бакалейном отделе сказали, будто такие вот травят русских людей.

Жениха Павлы избили в контрразведке, в Ростове, избили так, что он стал горбуном, хотели потом пристрелить из жалости, но отпустили; поженились они в Москве, тогда Софья и Андрей еще были в Киеве, Андрей после того, как его первый раз арестовали большевики, пытался найти работу, только-только родилась Майя, и Софья вновь была беременна. Или — нет, конечно нет, она забеременела Левушкой уже в Москве, Майе было полтора года. Да, была зима, снежная зима, дворники не справлялись, она шла с Мещанской на Лубянку, Майя была тяжелая, руки немели от тяжести и холода, а тут — сани, Яков, губастый и румяный — «Ты куда идешь в такую погоду?» — а с ним дама, много старше, соболиная муфта, соболиная шапочка, недовольная остановкой. Эта трубочка в банковской бумаге со штампами, маленькие золотые червонцы. Яков сказал, увидев, что она собирается стянуть варежку: «Дома посмотришь!» — приобнял соболиную даму, они умчались в вихре, она добралась до Лубянки и там встретила Павлу. Павла сказала, что не ела уже четыре дня, Софья дождалась, пока отогреются руки, надорвала банковскую бумагу, червонцы были с профилем Николая, но новой чеканки, поделила червонцы пополам, Павла испугалась, не хотела брать, сказала, что за эти червонцы их обеих арестуют. Потом, когда Софья еще раз встретилась с Блюмкиным, так же случайно, она пошла продавать червонцы, искала скупщика, в нэпмановскую конторку опасалась, думала — там сидит чекист, и Блюмкин долго смеялся, подтрунивал над ее мнительностью, говорил, что сеятель и герб РСФСР ему бы помешали менять червонцы на другую валюту и что-либо на них покупать, а с Николаем вопросов не возникало, форсил как обычно, говорил, что такие монеты чеканили специально для него, собирался куда-то на юг, в горы, как всегда врал, выпячивался, бравировал, сказал, чтобы она не боялась и покупала бы на червонцы прямо в магазине, пошел с нею в «Елисеевский», она купила буженины, Яков развернул бумагу, оторвал полоску от тонкого куска — старорежимный продавец пластал буженину, будто играл на инструменте, руки белые, ногти блестели, — громко жуя, повел Софью дальше по магазину, а потом они пили кофе, натуральный кофе в «Филипповской», с калачом, Блюмкин наклонился к уху: «Помнишь, я в Киеве говорил — с большевиками можно будет жить?»

После первой встречи, слез — обе плакали некрасиво, навзрыд — Павла сказала, что из тех червонцев потратила только один, купила пшена, хлеба, масла, другие спрятала в печной трубе, что с другими червонцами стало, она не знает, в тридцать восьмом чекисты довершили начатое капитаном Мусиенко из ростовской контрразведки, Павлу отправили в Северный Казахстан, сына — Павла родила поздно, мальчик был со странностями, научился сам играть на пианино, выучил нотную грамоту, сочинял шумную музыку, — в детский дом, что с ним, где он — об этом обещал разузнать Шихман, Софья обращалась к нему, минуя дочь, взяв с Шихмана слово, что тот ничего Эре не скажет, но дело двигалось медленно.

Зато о Мышецкой узнал быстро. Княжна умерла, похоронена в Малоярославце, где — об этом Софья не спрашивала, — теперь проживает Каховская.

— Не может быть, Михаил Фроимович, не может быть! И чем же она занимается? На что живет?

— Пенсия, небольшая. Две комнаты в частном доме, свой вход. Уголок садика. Смородина, крыжовник, черноплодка. Полезно от давления… Что-то переводит. С французского. Что-то техническое. Механика. Самолетостроение. Дает уроки, денег с учеников не берет. Очень принципиальная…

— Да уж! — сказала Софья.

— Ее долго уговаривали подать заявление на персональную пенсию, как политкаторжанке. Подала. Отказали.

— Почему?

— Борьба против царизма не является заслугой перед Родиной. Каторга не может быть учтена как трудовой стаж. Ну и так далее… Живет на Володарского, с вокзала — по Парижской Коммуне до площади Ленина, потом…

— Вы что, у нее бывали?

— Нет, смотрел по карте. У меня карты-верстки. Подробнейшие…

…Предлагала поехать Павле, но Павла раз за разом отказывалась, у нее сводило судорогами ноги, лежала целыми днями на узком диванчике, слушала радио, болели глаза, книгу держать было тяжело, и поэтому поехала без Павлы, взяв с собой внука Андрюшу, из-за чего Эра накричала, обозвала старой дурой, они не разговаривали почти месяц. Предварительно по адресу, продиктованному Шихманом, отправила с Центрального телеграфа письмо — кто она, кем приходится Андрею, умершему от сердечного приступа в лагере, что хотела бы повидаться. Получила в ответ телеграмму, мол, помнит Ирина ее прекрасно, ждет в любое время, будет рада, хотя Софья была уверена, что письмо не дойдет, а Ирина не ответит. Оставалось выбрать время, Эра с Шихманом были приглашены на юбилей шихмановского смершевского командира, и получилось все случайно — Андрюшу Эра привезла на Волхонку, укатила на серой «Волге» с Шихманом на Николину гору на два дня, в коммуналке прорвало в сортире трубу, дерьмо текло по коридору, починить обещали лишь на следующий день.

Софья собрала сумку, повязала Андрюше пестрый шарфик, нахлобучила ему беретик, по стеночке они пробрались на кухню, Тина курила там «Беломор», хрипло ругалась, отодвинула столик, открыла дверь на черный ход, где пахло мочой, запах мочи, при выходе во двор, сменился вонью ржавой селедки от магазинных ящиков. На ящиках сидел Феликс.

— Говном, значит, залило? — спросил он. — Много говна?

— Поднимись, увидишь, — Софья взяла внучка за руку, Андрюша поднял голову:

— «Говно» — это плохое слово?..

…Много лет спустя Софья пыталась убедить внука, что ездили они к Каховской вдвоем, что Эры с ними не было, да и помнить он ничего о поездке не может, а если что-то и сохранилось в его памяти, то только какие-нибудь отрывочные образы. Внук кивал, снисходительно улыбаясь. Он, особенно когда вернулся из армии, считал, что Софья слегка тронулась умом — все те же крепкие, самолично набитые папиросы, семидесятиграммовая, граненая, на толстой ножке рюмка водки за обедом, вечером, из низкого стаканчика, виски или из той же рюмки — коньяк, — не могли не сыграть своей роли. Говорил, что помнит поездку в Малоярославец в деталях, подливая Софье из принесенной бутылки — санитарно-эпидемиологические связи, позже крысы — как от него иногда воняло! — позволяли раз в полторы-две недели появляться с бутылкой «Белой лошади», покупал в баре ресторана «Арбат» — утверждал, что вообще помнит происходившее с ним чуть ли не с пеленок.

Рассказывал об Алифатовой, о каминных часах под стеклянным колпаком, и Софья начинала думать, что внук действительно помнит себя с ранних-ранних лет — Алифатова продала часы еще до денежной реформы, ей надо было помочь племяннице, — но внук помнил даже о разговоре между Тиной и Софьей — он сидел на горшке под столом! — в котором Тина говорила Софье, что никакой племянницы у Алифатовой нет, что ту, которая была якобы племянницей, замели с иностранцем в гостинице «Москва», Алифатова держала нескольких девочек, самые большие неприятности грозили как раз ей самой, да и не продавала Алифатова часы, отнесла их жене большого начальника, та собирала антиквариат.

Часы были на ходу, с репетиром, Бреге, начало XIX века, маленькая золоченая Клио со свитком, большой бронзовый Наполеон на коне, мраморное основание. Дорогая, очень дорогая вещь. Софья продала часы Алифатовой, когда вернулась к детям, не могла работать, после тюрьмы была почти инвалидом, Алифатова дала хорошую цену, говорила, что если сдохнет раньше Софьи, то часы к ней вернутся, если, конечно, не случится чего-то такого. История с мнимой племянницей была именно таким.

Это было поразительно. Поразительно. Часы привезли из Киева. Часы, кресло с львиными мордами на подлокотниках и зеркало с ящичком под ним. Аркадий тогда получил от Григоровича-Барского извещение, что тот отбывает из Севастополя навсегда, просит уничтожить бумаги; с вещами, посудой, мебелью Аркадий может поступать по своему усмотрению.

Аркадий вместе с Андреем жгли бумаги во дворе. Моросивший дождь не давал разгореться костру. Андрей вернулся в Киев из Ростова, где провалялся пару недель в тифе, Андрея качало от слабости, у Софьи был огромный живот, ей во всем помогала Ксения, Лия была уже в Петрограде, Изя с мамой в Москве, его вызвал сам Ленин, надо было заниматься сахаром, Изю назначили заместителем главного по сахару, какого-то матроса, в Ростове Андрея и Ирину опекали анархисты-«набатовцы», все уже было спланировано, подготовлено, но тиф спутал планы.

Каховская потом смеялась, что из Бутырок ее на Деникина отпустили только после того, как она дала слово революционера — убьет главкома Вооруженных сил Юга России и вернется в тюрьму. Дзержинский не хотел отпускать, Романовский, который занимался эсерами в ЧК и брал у Ирины подписку, говорил, что он ей не верит, но товарищ Ленин надеется, что Ирина, Андрей, Смолянский и кто-то еще, кажется — Жуков, да, Жуков, его звали Миша, и еще Шмидт, как его звали Софья не помнила, — Деникина убьют. Романовский спрашивал — всех ли они убивали, кого собирались? — Ирина ответила, что всех, Романовский закусил губу; видимо, собирался спросить о дальнейших, после Деникина, планах, сказал, что будет с нетерпением ждать новой встречи. Ирина смеялась, но потом лицо ее становилось неподвижным, и она говорила, что никогда не встречала человека так же, как Ленин, одержимого жаждой убийства. Ее с ним познакомила Спиридонова, сказавшая, что как раз Ленин предложил брать заложников, вовсе не Троцкий. Лев Давидович себя видел цезарем, строил провинившиеся части, приказывал расстреливать каждого десятого.

Софья хотела обо всем этом рассказать внуку, но тот был отстраненный, холодный, занятый только собой. Она делала записи в тетради, крупными, похожими на печатные, буквами. Внук после армии, недолго, правда, был советским, правоверным. Он приезжал в новую, однокомнатную квартиру Софьи чаще, чем на Волхонку. Привозил глазные французские капли, доставал через аптеку Четвертого управления. Рассуждал о политике. Как-то заговорил о том, что, если бы не вошли в Афганистан, там сейчас были бы американцы. Софья рассмеялась.

— Что ты смеешься? — спросил внук.

— Вспомнила, как тебе Павла чуть было не надавала пощечин…

— Когда это?

— Ты приехал ко мне, еще на Волхонку после какого-то пионерского слета. Помнишь? Белый верх, шелковый галстучек, штанишки со стрелочкой, такой весь румяненький. Только горна тебе не хватало, а то бы вошел и затрубил — мы пионеры, дети рабочих! — Не помню!

— Мы пили чай. И ты вдруг сказал Павле, что она контрреволюционерка. И у тебя была такая же физиономия, как сейчас.

— Я? Не может быть! Но ведь…

— А Павла назвала тебя сучонком. Ты потом жаловался матери, но она подтвердила — ты и вправду сучонок.

— Не помню… Ну, а Павла, что она?

— Обозвала, схватила за галстук, притянула к себе, и на лагерном языке…

Несчастная лагерница, отказывавшаяся рассказывать о своем лагерном житье-бытье даже ей, единственному близкому человеку, и маленький пионерчик, глупый, напичканный всякой чушью. Павла была ненамного выше внучка. Она произносила слова, значения которых Софья не знала, узнала бы, если бы ее из тюрьмы не отпустил Берия; и Софья плакала, вспоминая о том, как несколько лет регулярно, перед сном неслышным шепотом благодарила Лаврентия Павловича, что смогла вернуться к детям; вспоминая, как ходила с Шурой мыться в бассейн «Москва», мыться и немного поплавать, по-собачьи, быстро-быстро, испуганно отгребая от высоко поднятого подбородка сильно хлорированную воду и судорожно шлепая ногами, как Шура увидела у нее на бедрах следы от ожогов — следователь курил одну за другой, прижигал, закуривал следующую, «Закричишь, сука, тер-р-р-рористка, выебу ножкой стула!» — говорил он, улыбался, дыша в лицо, — Шура спросила — что это? — это от вшей, в эвакуации, жили с Эрой и Левушкой, пока его не призвали, в бараке, нас поедом жрали вши, — ответила Софья и набросила на бедра китайское махровое полотенце.

Она и сейчас плакала, и слезы терялись в морщинах. Внучок был ошарашен. С него слетела холодность, в его немецко-польско-еврейских чертах появилось нечто беззащитное.

— Бабушка! Ты что?

— Ничего! Давай выпьем!..

Софья просила внука рассказать, что он помнит о поездке к Каховской? Он, налив себе половину стаканчика, плеснув Софье на самое донышко, говорил, что ехали они в электричке, что на вокзале Малоярославца Эра купила ему мороженое, что от вокзала до дома на улице Володарского, где жила Каховская, их на «Волге» первой модели, со звездой и оленем, довез какой-то человек в кожаной кепке, который очень боялся, как бы мороженым не испачкали салон.

— Так-так… Ну, и дальше?

Внук отпил из стаканчика.

— Вы сидели на веранде, там были еще какие-то люди, которых я не помню, пили чай, мы привезли торт «Полено», мне очень хотелось кусочек, но меня сморило и меня положили в комнате на кровать, там сильно пахло лекарствами и был еще такой старушечий запах — горечи и засохших цветов, я слышал, что Каховская рассказывала про какой-то свой перевод, который отказались печатать, заснул, меня разбудили, и мы поехали назад.

— Поразительно!

— Так и было?

— Да… Почти так…

— Ну, вот видишь!

Они действительно сидели на веранде, Софья, Ирина, хозяйка дома, чай был с белым хлебом, на который мазали чуть прогорклое масло, и сушками, твердыми, их приходилось слегка размачивать. Каховская говорила, что боль снимает анальгином, что анальгин прекрасное средство, очень помогает, что попытки устроиться в онкологию в Обнинске провалились, так же, как попытки получить персональную пенсию, но все это не страшно, обещали принести печеночный сбор, травы должны помочь, а заработать она может на бумажных цветах. Потом сказала, что внимательно следит из газет за происходящим в мире. Потом говорили о том, что хотят закрыть последнюю церковь в городе, что Хрущев — последовательный противник религии, и Каховская сказала, что люди неверующие и никогда не верившие преувеличивают значение веры, ведь вера не самое решительное средство против страха смерти, от которого не избавиться, но который просто оборотная сторона жажды жизни. Софья попробовала возразить, но Ирина сказала, что, если бы вера помогала, разве бы произошел такой крах религиозного сознания, который случился в России?

— Страшна не сама смерть, страшно умирать, — сказала она. — Вот если бы просто перестать существовать… Кажется, Ларошфуко писал, что ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор, а я смотрела и на то, и на другое… Зато кладбища теперь стали забавные! Тут, на кладбище неподалеку, есть статуя на могиле, какой-то большевистский чиновник, он прославился добротой и вниманием к людям, статуя из бетона, золотой краской покрашены лицо и руки. Этот большевик был и чиновником, и мастером в железнодорожном депо…

…Соседка Софьи Тина умерла от саркомы, ее вышедший в отставку безутешный Костя зачах за какие-то полгода, сыновья Сашка — Лешка пытались разделить доли в комнате, чтобы продать свои по отдельности, афера не выгорела, Сашка — Лешка быстро женились с улучшением, Лешка аж в генеральский дом на «Соколе». Алифатова переехала к племяннице — не к гостиничной, губастой, прошедшей как-то по коридору коммуналки и оставившей после себя надолго смесь духов «Пиковая дама» и натруженной плоти, а к подлинной, основательной, положительной, учительнице начальных классов; подпольная бандерша и старая дева в серо-черном жили вдвоем на «Речном вокзале». Феликса избили до смерти дружки буфетчицы, Шура слегла с давлением, Софья искала место в колумбарии, Шихман обещал, но урна уже третий месяц стояла у Шуры на подоконнике, и в пятнадцатом троллейбусе, по пути на Усачевский рынок, встретила Китаева, штамповщика из «Цветмета», одного из двух уцелевших.

По обыкновению, смотрела перед собой. Большие троллейбусные дворники вяло смахивали капли с ветрового стекла. Китаев был худ, засаленный пиджак, под мышкой что-то в газете, желтые сандалии, серые носки, мятые черные штаны, узловатые пальцы. Другой уцелевший, его фамилию Софья не помнила, погиб в ополчении; Китаев приходил, когда Софью отпустили, говорил, что сам поехал на Лубянку, его прогнали, он сочинил признание, за ним приехали, отвезли на психиатрическую экспертизу, признали здоровым, младший лейтенант десятого отделения четвертого отдела Шепталов провел беседу, Китаев плакал, говорил, что у него тоже трое; Софья подлила Китаеву чай и пододвинула вазочку с печеньем.

Теперь Китаев выбивал имена на могильных досках на Донском. Он помнил вкус того печенья, часто сглатывал слюну, морщины на шее разглаживались, потом вновь становились замысловатыми и глубокими. Они шли по Пироговской, Софья, глядя на далекие маковки Новодевичьего, сказала, что денег заплатить за нишу нет. Китаев махнул рукой — сделаем так.

Грузная Шура тяжело шагала по коридору, щуплая Софья — семенила, обе старались не встречаться ни с кем из новых жильцов: тюремный охранник с молодой женой, преподаватель марксизма-ленинизма, вскоре арестованный вместе с любовником в раздевалке бассейна, музыковед, автор биографий советских композиторов с женщиной значительно старше, якобы матерью, из их комнаты доносился треск пишущей машинки и запинавшийся на проигрывателе «Концертный» Шопен, а потом оказалось, что мать музыковеда на самом деле его жена.

Время от времени заявлялся внучок. Пролетевший мимо института, поступил в медицинское училище. Софья собирала «лобанчики», юбилейные монеты с Лениным, каждый раз, когда внучок собирался уходить, давала одну монету. Приводил и девушку, очень в него влюбленную, та, волнуясь, чуть заикалась и картавила. Девушка нравилась Софье, глаза ее слегка косили, она напоминала Лию тех времен, когда Лия собиралась поступать в консерваторию и была такой же трогательной, верящей в доброту в людях, и Софья хотела улучить момент, сказать, что не стоит серьезно относиться к ее внуку, да, он любимый, единственный, но испортит девушке жизнь, испортит обязательно, и так ничего не сказала, внука должны были забрать в армию, и уж тут Софья сказала, что два года — немаленький срок, что пожениться они успеют после возвращения, но девушка поняла это так, будто не нравится Софье, что Софью очень расстроило, она попыталась загладить мнимую оплошность, отдала девушке брошку с янтарем, которую ей преподнес приехавший из Ленинграда на новоселье Володя, старший брат Андрея, они тогда получили стараниями то ли Смолянского, работавшего в Коминтерне, то ли Бердникова, тот был в ОГПУ, две комнаты в квартире и перестали снимать углы.

Незадолго до того, как внука призвали в армию, Эра призналась, что Шихман уйдет от нее вот-вот, что у него завелась молодая, жопастая, но пока не ушел, из него надо выдавить что-то полезное. Софья подумала, что Эра всегда была жестокой, не циничной, не жадной, могла, стиснув зубы, сражаться только потому, что так подсказывал ее кодекс чести, за человека, быть может, совсем постороннего, которому ее жертвы были и не нужны, дошла же до заместителя министра, требуя восстановить на работе какого-то венеролога, пойманного на чем-то неблаговидном, добилась требуемого. Софья сказала, что Эра говорит о Шихмане, словно о каком-то тюбике.

— Он как-никак твой муж, он усыновил Андрюшеньку…

— Только не начинай! — оборвала Эра. — У него связи в Мосгорисполкоме. Однокомнатную выбьет как минимум. Может, и двухкомнатную.

— Для кого? Для себя? Для тебя?

— Я что, ему отдам квартиру? Шутишь? Соберу ему чемодан и скатертью дорога. Его сисястая живет на Кутузовском, к ней уйдет. Он выбьет квартиру для тебя. Подготовь бумаги.

— Какие?

— Ну, не знаю… Что ты делала революцию. Что дружила с Марией Спиридоновой. Что предупредила Блюмкина, и он удрал из Киева. И прочая хрень…

— Это все не было хренью! И не предупреждала я Блюмкина! Дружить с Марией дружила, пока ее не сослали, но никакую револю…

— Значит, бумаг у тебя нет! Ладно! Мишка выбьет квартиру и так…

…Софья хотела сказать, что Эра неслучайно выбрала профессию, профессия ее нашла по какому-то созвучию, копаться в чужом дерьме было для нее наиболее естественным, но, конечно, этого не сказала. Шихман выбил квартиру. Перед тем как съехать от Эры. Обеспечил переезд. Вновь — грузчики, машина. Картонные коробки для книг. Софья боялась за зеркало и кресло. Все доехало в целости.

В новую квартиру Шихман прислал улыбчивого юношу из семьи отказников, юноша, мастер на все руки, устранил недоделки, навесил полки, рассказал, что его родители знали сестру Софьи Лию, когда та еще жила в Ленинграде и тоже сидела в отказе, Софья поправила, что в отказе был муж дочери Лии, электронщик, юноша согласился, да, конечно, но теперь-то они уехали, да, уехали, сказала Софья — вы тоже сионист, как зять моей сестры? — на что юноша ответил, что никакой он не сионист, ему сионизм до лампочки — он как раз собирался повесить люстру, дешевую, три пластиковых рожка, три лампочки, — сионисты его родители, он, если все-таки выпустят, отправится в Штаты, ему этот Израиль — до лампочки! — договорила Софья за юношу, юноша кивнул.

Шихман пробил и телефон. Все соседи стояли в очереди к телефону-автомату, у первого подъезда, Софью называли еврейкой с телефоном, напрашивались позвонить, она старалась не отказывать, не хотела слышать чужие разговоры, все говорили громко, видимо, так хотели подтвердить неотложность звонка, но болтали о какой-то белиберде. Шихман позвонил, спросил, все ли хорошо. Софья ответила, что все. Шихман начал перечислять причины, по которым он уходит от Эры. Причин было много.

— Михаил Фроимович! Миша! — остановила Софья.

— Простите, — сказал Шихман. — Понимаете, я…

— Понимаю…

В квартире было непривычно, пахло краской, ванна большая и глубокая, Софье нравилось, что санузел совмещенный. Она туда часто заходила, ей нравилось, что солнце проскальзывало через окно между кухней и санузлом, его лучи играли на стоявшем на полочке синем флакончике, когда-то с якобы французскими духами, подаренными в двадцать шестом Андреем, золотая надпись Sourée parisienne давно стерлась, Софья указала на ошибку, Андрей шутил — сделано на Малой Арнаутской, — они недолго жили в Одессе, там Андрей был комиссаром пороховых складов, пока его не заменили. На проверенного большевика. Который вскоре продал динамит каким-то бандитам. Софья каждый раз открывала флакончик, ей всегда казалось — еще чувствуется аромат тех самопальных духов.

В двадцать шестом Андрея стараньями Вани Запорожца, замначальника иностранного отдела ОГПУ, освободили. Только лет через десять Андрей признался, что готовил с Закгеймом налет на совхоз ОГПУ «Воронцово», в котором содержали Каховскую. Закгейм говорил, что освободил Каховскую от белых, освободит и от большевиков. ОГПУ надеялось на налет. Можно было состряпать большой процесс. Они хотели взять с собой Лохвицкого, но пожалели, Лохвицкий только-только женился, никто, никто не знал, что сами они решились.

— Сами решились, а Лохвицкого пожалели? А себя пожалели? А меня? У тебя тогда было двое детей! — она была потрясена. — Ты знаешь — сейчас трое! Не забыл?

— Я не мог поступить иначе. Ты же всегда меня понимала. Мы должны были выступить.

— И что же вам помешало?

— Нужны были деньги, мы решили, — Андрей кашлянул, начал шептать почти неслышно, — ограбить винный магазин.

— Винный магазин… Так… Решили — и?

— В кассе было только два рубля сорок четыре копейки.

— Два рубля…

— …сорок четыре копейки… У Закгейма был парабеллум, но мне надо было купить револьвер, и еще были нужны деньги на всякие мелочи. Патроны…

— Патроны — мелочь?

— Ну иногда незаряженный револьвер может…

Софья рывком встала с кровати, подошла к высокому, выходившему на Ленивку окну. В окне дома напротив горела лампа под зеленым абажуром, она освещала письменный стол, за которым никого не было. Стол был завален бумагами, поверх них лежала раскрытая книга. Софья поразилась, что так хорошо видит вдаль, ей показалось, что даже может прочитать, что напечатано в той чужой книге на чужом столе под чужой лампой.

Почему-то тогда, стоя у окна, вспомнила, как большевики в конце сентября девятнадцатого года налетели на Киев, они с Андреем ехали в трамвае от Пущи-Водицы к Подолу, в солдатском сидоре у Андрея были две бомбы, у него был и револьвер, кто бы их ни остановил, красные ли, добровольцы, их бы расстреляли; трамвай замер у церкви, пуля пролетела через оба вагонных окна, стекло окна, через которое она вылетала, осыпалось на брусчатку; вагоновожатый выскочил из вагона, смешно подпрыгивая, побежал через площадь, споткнулся, почему-то остался лежать; они с Андреем тоже бежали; ухала артиллерия, свистели пули; в подворотне, на земле, сидела охавшая, трясущаяся от страха тетка, вздрагивала от звуков артиллерии, а потом, когда артиллерия стихла, но пули еще свистели, перестала охать, поднялась, собралась идти. Андрей пытался ее остановить «Куда ты? Еще же стреляют!» «У меня печь натоплена! — ответила тетка. — Что ж это, теплу пропадать?..»…

…Она выходила из ванной, в комнате садилась в кресло и вспоминала, как сидела в этом кресле после того, как увели Андрея, за ним пришли утром, около девяти, без обыска, только спросили — оружие? — Майя была на дежурстве, Левушка побежал в аптеку, капли Вотчала или что-то другое, смотрела перед собой, ничего не видя, все вокруг потеряло очертания, стало мутным, размытым; вернувшаяся из школы Эра была радостная, раскрасневшаяся, спросила — ты что такая грустная? — заявила, что голодная, вытащила из стола цветные карандаши и уселась рисовать. Софья сказала, чтобы Эра шла мыть руки, а та не расслышала. Софья повторила, Эра повернулась через плечо.

— Ты чего сипишь?

Павла говорила, что если уж мы все это пережили, то обязаны иметь силы об этом помнить. Зачем? — спрашивала Софья. Зачем помнить, как она шла по коридору со сковородкой, картошка и котлеты, а забиравшие Андрея — или это были другие? — вернулись за ней…

— Донесла?

— Что донесла?

— Котлеты с картошкой. Моя мать успела поесть перед тем, как тебя увели?

— Успела. Эти, пока она ела, ждали, стояли в коридоре, но, оказалось, они ждали какую-то тетку, которая должна была забрать Леву и Эру, но тут примчалась Майя…

— Давай я налью еще по чуть-чуть?

— И прикури мне папиросу…

…На улице Шапошникова — Софья никак не могла привыкнуть к этому названию, — метрах в пятнадцати от перекрестка, стояла серая, со звездой, «Волга» с поднятым капотом. Возле вытирал руки тряпкой владелец, Строков, из пятнадцатой квартиры, милиционер синел на сером фоне музейной ограды. Софья, держа внука за руку, вышла из двора на Волхонку, Строков заметил ее, отсалютовал по-польски, два пальца к козырьку шоферской кожаной кепки.

— Смотрим налево! — скомандовала Софья.

Она и внук посмотрели налево.

— Смотрим направо! Можно…

Они перешли улицу.

— Вас затопило, пани Софья? — Строков сложил тряпку, сунул в карман куртки, протянул руку, в которую Софья вложила свою, Строков снял кепку, наклонился.

— Да, пан Валерий, затопило. В нашем коридоре имеется уклон, все течет к моей и Шуриной дверям. Как у вас?

— Пока не прорвало. Куда направляетесь? Здравствуйте, молодой человек! — Строков надел кепку, протянул руку внуку. — Жмите как можно крепче! Узнаем, как вы едите кашу…

— Я не люблю кашу!

— Что же вы любите?

— Котлеты с картошкой, как делает бабушка…

— Так! Ну, судя по рукопожатию, котлеты вы едите неплохо! Куда направляетесь? Гулять по бульвару?

— В Малоярославец…

…Строков довез до Киевского вокзала, переговорил с таксистами, провел на платформу, откуда отправлялись поезда дальнего следования, нашел у вагона вот-вот оправляющегося поезда проводницу в фуражке с красным верхом, что-то ей шепнул, проводница посадила Софью с внуком в свое купе, в Малоярославце помогла спуститься на платформу. Поезд стоял три минуты, Софья боялась оказаться в Калуге, их торопила проводница, спрыгнув с последней ступени, не до конца проснувшийся внук подвернул ногу, хныкал и жаловался.

Софья посадила его на лавочку, осмотрела ногу, этого оказалось достаточно, чтобы боль прошла. Купленный петушок на палочке был из жженого сахара, не леденцом, таким, как карамель «Театральная», внук скривился, отдал петушка Софье, петушок полетел в урну. Дома были низкими, зелеными и желтыми, на вокзальной площади в кузов грузовика залезали женщины в телогрейках, водитель норовил подсадить, женщины со смехом отбивались, улица Парижской Коммуны казалась нескончаемой, но шли они от силы минут десять, грузовик обогнал, обдав густым выхлопом, Ленин в партикулярном костюме, на огромном постаменте казался просителем, входящим в кабинет высокого начальника.

Софья огляделась. Слева от нее было здание, где когда-то явно располагались присутственные места, дальше шли торговые ряды, вывески «Ремонт», «Продукты» и «Хозтовары», справа величественный собор без крестов на куполах, с потеками на стенах.

— Вы что-то ищете?

Спрашивал человек в сером плаще, с зубами, которым было тесно во рту, они, искусственные, серо-желтые, на топорно сделанных протезах раздвигали его губы.

— Урицкого.

— Так самого? Моисея Соломоновича? Боюсь, не найдете. Подло убит эсерами.

— Улицу Урицкого.

— И тут вас ждет разочарование. Такой улицы нет, скажем, бывшая Дворянская есть, ныне носящая имя вождя мирового пролетариата, а имени питерского чекиста…

— Простите, Володарского! Как я могла спутать!

— Ха-ха, этого тоже убили эсеры. Правые. Или левые. Но такие же подлые. Улица имеется, прежнего названия не знаю, но зато она рядом. Вон там! — серый плащ указал направление. — Кровавые убийцы!

— Вы о ком? — Софья подозвала погнавшегося за толстым голубем внука.

— Конечно, об эсерах! Многие из них, кто выжил, живут теперь тут. Город стопервиков.

— Простите?

— Город за сто первым километром. Здесь разрешено селиться. Давайте провожу. Давайте-давайте, я уже догадался, к кому вы направляетесь, догадался своими отмороженными мозгами, значит, другие догадались давно, и хоть теперь за знакомство с Ириной Константиновной срок не впаяют, могут забрать для проверки документов. Вы курите? По голосу — курите, да, благодарю, вот это шик, сами набиваете, нет, благодарю, спички есть, я еще так низко не пал, она живет у Новиковой, делает бумажные цветы и дает уроки, мужа Новиковой, да, простите, простите, ее нынешний муж, впрочем, неважно, здесь совсем рядом…

Ирина стояла возле смородинового куста. Она посмотрела на Софью из-под большой руки. Софья поразилась ее худобе и тому, какой желтой была ее кожа.

— Соня! — сказала Ирина. — Как ты постарела! А это кто такой симпатичный в беретике? Как зовут?

— Андрюша! Нас говном затопило!

Человек с плохими зубными протезами засмеялся, слезы потекли по его морщинистым щекам, Софья наклонилась к внуку, хотела сказать, что «говно» нехорошее слово, но только поправила шарфик. Человек с плохими зубами снял кепку, поклонился Каховской, резко отмахивая рукой с кепкой, пошел по Володарского дальше.

Они прошли через калитку. Откуда-то появился пушистый с лукавой мордой кот, он выгнулся, отчего резче обозначилась его тощая спина, прошел между ног внука, вернулся, прошел еще раз. — Пойдемте чай пить, — сказала Ирина.

Кот мяукнул.

2002–2018

От автора

Всё описанное в романе происходило в реальной жизни. Придумано немногое, и это скорее не плод авторской фантазии, а привнесено в роман из других времен, реальностей, пространств.

Среди героев книги немало исторических персонажей. От их привычных характеристик я старался уйти, соблюдая при этом хронологические привязки. С такими героями я был или связан лично, или знаком через одно, максимум два, рукопожатия. Вот только все они уже в лучшем из миров. Кое-кто из них мог бы подловить автора на неточностях. Хотя, жива одна очень пожилая женщина, но она, к счастью, не читает по-русски.

Жаль, что среди ушедших именно те, для кого я в первую очередь и писал роман — может быть, слишком долго. Того, что они его не прочтут, уже не исправить.

Идея романа возникла давно, я сидел в архивах, собирая свидетельства о героях, прошедших огонь, воду и медные трубы. Многое из собранного в роман не вошло, но — кто знает — автору иной раз кажется, что как раз этот массив материалов, биографических справок, недописанных фрагментов и придал роману нечто важное — ощущение правдоподобия.

Правда противопоказана искусству и литературе — в частности. Если у читателя «Крысиного короля» тоже возникнет это ощущение правдоподобия, можно будет сказать: автор со своей задачей справился.

Примечания

1

Да, я знаю. Я очень хорошо знаю, что такое СС (англ.)

2

Какую водку предпочитаете, сэр? (англ.)

3

Молод ты еще курить, парень! (нем.)

4

Куда едем? (пушту)

5

Прямо (пушту)

6

Заткнись! (пушту)

7

Мой кузен (нем.)

8

Пожалуйста, прости! (нем.)

9

Не понимаю, товарищ! Не понимаю! (нем.)

10

Я требую консула Германии! (нем.)

11

Красная Площадь, Красная Площадь! Водку пьешь чистую и холодную Наташа ха, ха, ха как ты красива! (нем.)

12

К вашим услугам (нем.)

13

Консул обещал приехать (нем.)

14

(здесь) Девушка в зеленом (Ханна Арендт) (нем.)

15

Брат (родной) (нем.)

16

Брат (двоюродный) (нем.)

17

Свободен от крыс (нем.)

18

Рейнгольд Морицевич Глиэр, в 1913–1920 гг. профессор Киевской консерватории

19

Документы! (нем.)

20

Потерян (польск.)

21

Паренек (польск.)

22

Шляпа (укр.)

23

Оставь его! (укр.)

24

Что вам угодно, господа? (франц.)

25

Мы ищем большевиков, мадам. Видимо, у вас их нет (франц.)

26

Ага, я вас помню (франц.)

27

Вы были в ХЛАМе с красивой еврейкой (франц.)

28

Он не понимает по-французски (франц.)

29

На самом деле, мы также ищем евреев. (франц.)

30

Никого из еврейской общины здесь нет. И не было (франц.)

31

Очень жаль! (франц.)

32

— И кто он? — Мой камердинер (франц.)

33

Счет, пожалуйста! (франц.)

Content

Дмитрий Яковлевич Стахов
Крысиный король

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

От автора

Примечания