Александр Гранах

ВОТ ИДЕТ ЧЕЛОВЕК

Роман-автобиография

Перевод с немецкого Ксении Тимофеевой

Издательство Ивана Лимбаха

Санкт-Петербург

2017

Alexander Granach

Da geht ein Mensch

Roman eines Lebens

Перевод этой книги осуществлен при поддержке Гёте-Института, основанного Министерством иностранных дел Германии

The translation of this work was supported by a grant from the Goethe-Institut which is funded by the German Ministry of Foreign Affairs

В оформлении обложки использован фрагмент фотографии Романа Вишняка «Зал Ангальтского вокзала» (Берлин, начало 1930-х)

© К. Г. Тимофеева, перевод, 2017

© В. Н. Зацепин, статья, 2017

© Н. А. Теплов, дизайн обложки, 2017

© Издательство Ивана Лимбаха, 2017

* * *

1

Земля Восточной Галиции черная, сочная и всегда как будто немного сонная, словно огромная дебелая корова, которая стоит неподвижно и добродушно позволяет себя доить. Так и земля Восточной Галиции благодарно возвращает сторицей все, что в нее вложили, не требуя для себя ни удобрений, ни химикалий. Земля эта расточительна и богата. Здесь есть жирная нефть, желтый табак, налитые тяжелые колосья хлеба, старые зачарованные леса, реки и озера, а самое главное, здесь есть красивые, здоровые люди: украинцы, поляки, евреи. Все они очень похожи между собой, несмотря на разные нравы и обычаи. Галицийцы медлительны, добродушны, немного ленивы и плодовиты, как их земля. Куда ни посмотри, везде дети. Дети во дворах, дети в хлеву, дети на полях, дети в амбарах, дети в конюшнях: детей столько, как будто они каждую весну появляются на деревьях, словно вишни. Когда в галицийской деревне наступает весна, на свет появляются телята, поросята, жеребята, цыплята и маленький пищащий народец, маленькие человечки — дети.

Мое родное село по-польски называется Вирбовце, на идише — Вербовиц, а на украинском — Вербивицы. Расположено оно недалеко от Сероцка. Сероцк — это рядом с Чернятином, Чернятин — это рядом с Городенкой, Городенка — это рядом с Гвоздецом, Гвоздец рядом с Коломыей, Коломыя рядом со Станиславом, Станислав рядом со Львовом, а Львов прославился на весь мир благодаря голливудскому фильму «Отель „Империал“».

Мои родители жили в селе Вербивицы, и у них было уже восемь детей. Жилось им непросто, особенно моей матери. Отцу она была всем: женой, любовницей, каждый год она рожала ему ребенка, вела хозяйство, одна варила еду и пекла хлеб, стирала белье, обслуживала покупателей, когда те приходили в его лавку, вскапывала грядки — не под цветы, а под картошку, капусту, лук и тыкву. И каждую минуту к ней подбегал кто-нибудь из восьми сорванцов, тянул ее за юбку и клянчил еду. Старшие дети, конечно, помогали заботиться о младших: развлекали их, носили, кормили, мыли, одевали и раздевали, укладывали спать, а если надо было, то и поколачивали. Но все же весь груз забот лежал на ней, на нашей мамочке. Весь день она крутилась, словно белка в колесе, утром вставала с петухами, а спать ложилась самой последней. Вся домашняя работа для семьи из десяти человек проходила через ее руки, а главной заботой была вечная нехватка еды. Хлеб мы пекли из самой дешевой, самой черной обойной муки, но нам он казался вкусным и без масла. Лук и чеснок приходилось прятать, потому что с чесноком и луком хлеба съедалось больше. Прятали и свежий хлеб: не потому, что боялись испортить наши маленькие желудки, а потому, что свежий хлеб оказывался в них гораздо быстрее, и поэтому нам давали хлеб трехдневной свежести. Мы варили огромные чугуны картошки, но и она исчезала, словно манна. Мы пекли кукурузный малай. Мы варили фасолевый суп и поленту (поленту разрезали бечевкой), капусту и морковку. Мы готовили рис с горохом, огромные макароны и пироги с картошкой, и все это мы съедали до последней крохи, словно стая саранчи. При этом наше детство было так богато играми и приключениями, что мы никогда бы не прельстились даже самой светлой, самой роскошной детской комнатой. Мы копались в огороде, строили дома из соломы и глины, мастерили повозки из старых стульев, из какой-то рухляди делали себе сани. Соседским животным, телятам и жеребятам, тоже не удавалось отвертеться от наших игр — какое там, если даже уток и кур мы умудрялись запрячь в свои повозки. Мы делали фонари из тыкв. Собаки во всем участвовали наравне с нами, а вот кошки и гуси — нет: кошки удирали, а гуси щипались.

Не знаю, нравилось ли это живности, но мы, во всяком случае, были счастливы. Взрослые братья и сестра делали вид, что их наши игры не интересуют, при этом, когда никого не было рядом, они играли вместе с нами. Но больше всех с нами любил играть отец. А мама, наша бедная мама, обычно очень уставала и была в плохом настроении. Когда мы уж слишком докучали ей, она раздавала тумаки, отвешивала оплеухи, толкала нас в бок, щипала за щеку, а если мы не унимались, то могла дать пинка. Бедная наша мамочка. Ей было действительно нелегко, потому что взрослые дети гораздо больше любили отца. Не знаю, как так получалось. Отец тоже целый день работал, не покладая рук, но для детей он находил время всегда, а особенно в субботнее утро, когда едва ли не все мы заползали к нему в постель, скакали по нему и плели смешные косички из его бороды. С малышами он любил говорить как с большими, и на все у него был разумный ответ, всегда он находил нужные слова. Да, в этом все дело: отец обращался с нами как со своими друзьями, принимая нас всерьез.

Постепенно у всех сложилось хорошее мнение о моем отце, а поскольку он был образован — цитировал наизусть Библию, знал Талмуд, умел читать и писать, причем даже по-польски, его уважали все соседи и местные крестьяне. Мы, дети, любили его слепо, мы им восхищались, а к маме испытывали едва ли не противоположные чувства. Бедная мамочка, как же она была несчастна! Мать и жена, любовница и работница, роженица и кормилица, бедная, бедная мама! И при всем этом сама она оставалась ребенком, невежественным и наивным ребенком, не знающим ни радости, ни свободы. Знала она только работу и обязанности, ежедневную работу и ежедневные обязанности.

Однажды она не выдержала этой бесконечной рутины, она была измождена, подавлена и просто не могла больше. Посреди бела дня она легла в постель, плакала и кричала, и ей хотелось или умереть, или развестись.

В таких случаях к нам на помощь всегда приходил бедный родственник из города, старый Йешая Беркович. Он был еще беднее нас и часто, приходя в село, жил по неделе или по две в каждой из четырех еврейских семей. Он улаживал разногласия и споры, разговаривал с учителем, экзаменовал детей, бранил мужчин, увещевал женщин, и все его слушались, все его любили, а особенно украинские крестьяне. В доме, где он останавливался, по вечерам всегда было полно народу. Старики засыпали его вопросами, а у него на все был ответ, притча или убедительное объяснение. Йешае было за семьдесят, был он небольшого роста, с грубоватыми манерами. Ветер и непогода выдубили его лицо, словно овчину, и сделали кожу почти идеально гладкой, и лишь под подбородком, на верхней губе и где-то между скулами и ушами торчали маленькие пучки седых, похожих на проволоку волос. Одет он был наполовину как украинец, зимой и летом в меховой шапке, защищавшей его от холода и жары. У него были большие, добрые и умные глаза, и крестьяне называли его Сайка Розум. Иногда он даже молился на украинском и пел по-украински псалмы, утверждая, что Бог понимает все языки, была бы только молитва искренней и честной. А Сайка Розум был честным со всеми. Самым богатым и уважаемым людям он открыто говорил свое мнение, но всегда добродушно, с шутками и случаями из жизни. И еще кое-что отличало его от других: у него никогда не было денег, и он никогда к ним не притрагивался. При этом он любил хорошо поесть и выпить, а вечером в пятницу или в субботу, опрокинув несколько стопок, пел еврейские и украинские песни и без конца рассказывал еврейские и украинские сказки и легенды.

Вот таким был старый Сайка Розум, который теперь пришел к нам в дом.

Он сел на край маминой кровати, как доктор, выставил нас за дверь, выслушал все, что хотела сказать ему мама, и долго-долго с ней говорил. Отца в комнату не пускали, он был смущен и растерян и брался то за одно, то за другое дело. Он и так всегда помогал маме, а сейчас подоил корову, просеял зерно, нарезал соломы и приготовил корм для скота. В этот день он даже готовил сам! Нам всегда нравилось, когда отец готовил, а делал он это накануне больших праздников или когда мамочка рожала, а рожала она, бедняжка, каждый год.

Сайка Розум вышел из комнаты, отчитал отца, а потом они вместе пошли прогуляться в поле. Младшие дети галдели и болтались с соседскими детьми по чужим дворам, старшие занимались каждый своим делом. Отец и Сайка вернулись домой серьезные и молчаливые. В тот день мы рано легли спать, а на следующее утро отец запряг повозку и вместе с мамой и старым Сайкой Розумом поехал в город. Старшие дети следили за домом, младшие сбежали с соседскими ребятами разорять чужие сады, и никто толком не знал, что происходит.

Умному сивке, который тоже был членом нашей семьи, задали овса, и он тронул быстро и решительно, словно хотел сказать: «Если ты мне и впредь будешь давать овес, я тебе покажу, на что я способен!»

Все трое сидели, тесно прижавшись друг к другу, на сиденье из соломы и старых одеял. Отец погонял жеребца. Все молчали.

И тут старый Сайка начал рассказывать историю про своего дядю, который однажды пошел к раввину разводиться: «Когда дядя вместе с женой пришел к раввину, перед его домом стоял их сосед. Он отвел дядю в сторонку и сказал: „Ну что, Хаим, рад небось избавиться от этой несносной бабы?“ Но дядя Хаим посмотрел на соседа и спросил: „Кто дал вам право так говорить о моей жене?“ А когда он, получив развод, вышел от раввина, сосед снова подошел к нему и сказал: „Ну поздравляю тебя, наконец-то ты избавился от этой ведьмы. Уж теперь-то ты, наверное, счастлив!“ Тогда дядя повернулся к нему и сказал: „Вам должно быть стыдно, господин сосед, так говорить со мной о незнакомой женщине“, — и пошел прочь».

Потом они какое-то время снова ехали молча, пока не увидели, как им навстречу издалека несется лакированная коляска. Сайка попросил отца остановиться. На козлах сидели кучер и слуга, а в коляске — помещик со своей женой, и оба они были закутаны в бархатное зеленое одеяло. Старый Сайка сказал: «Посмотри внимательно на этих людей».

Коляска подъезжала все ближе и ближе. Сидевшая в ней пара была в отличном настроении. Они смеялись и громко шутили, а в ответ на приветствие двух евреев, почтительно снявших шляпы, помещик лишь поднес ладонь к фуражке. Когда они проехали, Сайка Розум снова обратился к отцу: «Ты видел, какие они были веселые? Ты видел, как он смотрел на нее, как он ей угождал и как она смеялась? И что ты об этом думаешь, Арон? Думаешь, она для него делает больше по дому, за столом или в постели, чем твоя жена? Она ему родила двоих детей, у нее есть и кухарки, и прислуга, и кучер, и кормилицы, и гувернантки. Твоя родила тебе, слава богу, уже восемь детей, и тебе она и жена, и кухарка, и кормилица, и гувернантка, и прислуга, и прачка, и экономка, и всё-всё-всё. Но он ей улыбается, он ей угождает и веселит ее, а ты, Арон, едешь в город разводиться!» Отец пробормотал смущенно в ответ: «Ах, не переворачивайте все с ног на голову, Сайка Розум. Я не еду в город разводиться. Это моя жена хочет развестись, и разве я виноват в том, что он — помещик, а я — бедный человек?» А у жены, у моей матери, слезы так и текли по щекам, но на сердце у нее уже было светло и спокойно. Тогда она сказала: «Я-то ведь тоже не настаиваю на разводе и никогда никого не упрекала в том, что он бедный или богатый». «Ну что ж, — сказал старый Сайка, — нам все равно сначала надо съездить домой, спросить у детей, кто из них хочет остаться с отцом, а кто — с матерью». Но мама уже улыбалась, хотя слезы на ее щеках еще не успели высохнуть. Она тихо сказала: «Поедем домой, но спрашивать никого не будем, да и знать им ничего не нужно».

Отец развернул повозку, а Сайка сказал: «Давай же, Арон, поехали скорее домой, дома всегда лучше». «Ну уж нет, — сказал отец, — видишь здание по левую руку? Это большой трактир, и сначала мы заедем туда». Когда они подъехали к трактиру, Сайка Розум первым вылез из повозки, а мой отец взял мою маленькую маму, у которой щеки теперь радостно пылали, на руки, и они впервые за этот день взглянули друг другу в глаза. Он поставил ее на землю, и они стояли, не шевелясь, друг напротив друга. Отец сказал: «Ты всегда должна быть рядом со мной, и ты мне не прислуга, и не прачка, и не кухарка и ничья гувернантка. Ты — мать моих детей, ты — моя сестра, и мой ребенок, и мой друг в радости и печали во веки веков. Аминь».

Радостные и смущенные, они вошли в трактир, сели за стол к старому Сайке, пили водку и ели сваренные вкрутую яйца с булкой, совсем как богачи. Старый Сайка пил и улыбался, глядя на них. Потом они купили еще булок и соленых кренделей для детей и отправились домой.

А ровно через девять месяцев на свет появился я.

И за эти девять месяцев старый Сайка еще успел побывать у нас пару раз, а потом умер.

Меня назвали Йешаей в его честь, и отец часто повторял: «Запомни, сын, ты носишь имя доброго человека».

2

В нашем селе Вербивицы проживало около ста пятидесяти украинских семей и четыре еврейских. Все они занимались земледелием. Евреи, помимо этого, держали еще маленькие лавки, а один взял на откуп у помещика сельскую корчму. Село стояло на двух холмах: на одном была маленькая деревянная церковь с куполами-луковками, а на другом — поместье. Низенькие хаты были крыты соломой, коричнево-черной от печного дыма. Через печные трубы во время дождя в дома попадала вода, а по запаху дыма можно было узнать, у кого из соседей готовят мясо. В поместье крыши конюшен, амбаров и домов для прислуги тоже были крыты соломой. Только один дом был белый, с деревянной крышей и палисадником. Это был дом польского помещика, для нас совершенно чужой и далекий. Между помещиком и селом была стена. Это был другой мир. Он, его жена, его дети и даже его работники никак не соприкасались с нами. Другим был и язык — польский. Он и его дети по-другому одевались, по-другому говорили и ели тоже по-другому. Я помню, как маленький Николай, мой молочный брат-одногодка, сын соседа Юза Федоркива, однажды прибежал к своей маме и сказал: «Ах, мама, белая булка с маслом — это так вкусно!» «Тебе-то откуда знать, сынок?» — спросила его мать. «Я только что видел, как ее кушал помещичий сын».

Мы, деревенские, еврейские и украинские мальчишки, редко встречались с маленькими барчуками, а если нам выпадала возможность видеть их, проезжающих мимо в коляске, то они всегда были разодеты и аккуратно причесаны, в дождь носили галоши, а перчатки не снимали даже летом. На нас они смотрели злобно, тупо и свысока. Точно так же, как их отец смотрел на все село. От поместья к проселочной дороге вела тополиная аллея, а село находилось в нескольких милях от нее. Держал сельскую корчму Элконе. Кроме него, из евреев был еще старый Довид Беркович, мой дядя Лейзер и мы, семья Арона Гронаха. У каждой еврейской семьи был свой домишко, огород, надел земли, скот и лавка. Мы же еще продавали яйца, зерно и скотину. В нашу лавку мы привозили из города все, в чем нуждалось село: подковы, гвозди, цветную шерсть, нитки, селедку, иголки, керосин, булку, смазочное масло, инструменты, перец, соль, свечки, разноцветные платки, мед, соленые огурцы и много чего другого. Помимо дома с двумя комнатами, у нас были хлев, амбар, навозная куча и огород. Летом почти все дети спали в амбаре или в хлеву. Зимой обе комнаты были набиты битком, а порой, когда мороз начинал рисовать свои узоры на стекле, в дом приходилось брать еще и какого-нибудь маленького теленка или жеребенка, и нам, детям, это очень нравилось. В одной комнате была печка с припечком для приготовления еды, а в углу была устроена лавочка. Открытый дверной проем вел в другую комнату, «получше». Там стояли две кровати, стол со скамьями, а на стенах висели картины. На одной был изображен еврейский барон Гирш, с гладко выбритым лицом и закрученными вверх усами. Его грудь распирала накрахмаленную белую рубашку со стоячим воротничком и была украшена черным галстуком. На второй картине был изображен Аарон Первосвященник с двенадцатью бриллиантовыми табличками на груди, на которых были выгравированы имена двенадцати сыновей Иакова — наших прародителей. Он стоял перед семисвечником, борода у него была белой как снег, а платье — пестрым, как у девушки. Еще на одной картине был изображен Моисей с огромным посохом в тот момент, когда он нас куда-то там вел.

Сейчас на одной из кроватей корчилась от боли маленькая сильная женщина: у нее должен был родиться девятый по счету ребенка. Ее муж, высокий, широкоплечий, с добрыми карими глазами и длинной темной бородой, стоял в соседней комнате за прилавком. В комнате шагу было некуда ступить, столько туда набилось людей. Все пили горячий чай с сахаром «в прикуску» — с треском откусыва-ли от кусочков сахара, а потом громко и задумчиво прихлебывали горячий чай, курили свои трубки, время от времени сплевывали на пол и неторопливо, с интересом говорили о политике и урожае, о ценах и Библии. Новые люди приходили и уходили, покупали свечку или селедку, керосин или крендель, спички или мед, соль или подкову, хлыст или слабительное, платили кто свежими куриными яйцами, кто зерном, кто льняным маслом, кто мукой, или записывали долг до следующего теленка или до нового урожая. Они немного торговались, потому что ходили ко всем трем лавочникам, и с тем, кто давал за их продукты больше других, и заключали сделку.

Из соседней комнаты вдруг раздался громкий стон. Пожилые крестьяне переглянулись, ничего не говоря, один подмигнул, другие хитро улыбались. Они понимали, что в семье Арона вот-вот произойдет пополнение. Один за другим они вставали и подходили к Арону пожелать спокойной ночи, и в этом пожелании слышалось уже поздравление, но отчасти и соболезнование. Ведь новый член семьи — это всегда не только еще один помощник, но и еще один едок. Остались только три молодых парня — «парубка». Они задавали еврею пустые вопросы, шутили, наслаждаясь смущением мужа и стонами жены, и совершенно не собирались уходить. В дом пришла старуха, которая была повитухой, ведьмой, знахаркой и гадалкой одновременно. В деревне она делала все: принимала роды, предсказывала девушкам, за кого те выйдут замуж, давала женщинам лекарство от бесплодия и готовила старикам зелья от всех болезней. Результаты ее труда не всегда были хороши, но она умела колдовать и могла проклясть недовольных, от нее всегда пахло водкой, ее уважали и боялись. Войдя в дом, она щелкнула пальцами, что означало: стакан водки, — потому что она даже рта не открывала, не выпив свой стакан. И только после этого поздоровалась: «Добрый вечер».

Старуха осмотрелась и сказала парням, чтобы они уходили. Но парни продолжали сидеть, доставали табак из своих широких кожаных поясов и крутили папироски, не обращая на старуху никакого внимания. Она развела огонь, поставила на печку котел с водой, трижды поплевала на оба порога, встала руки в боки и снова сказала парням, чтобы те убирались. Они только рассмеялись, достали пастушьи свирели и как ни в чем не бывало стали насвистывать какую-то песенку. Старуха начала рисовать в воздухе какие-то знаки, грозить и проклинать. Потом она трижды перекрестила комнату и закричала: «Скорее, скорее, славные детки, славные хлопцы, бедные жалкие мальчишки, скорее бегите отсюда, иначе на всю жизнь так и останетесь сидеть, застывшие и неподвижные, как коровья лепешка зимой!» Из соседней комнаты донесся стон: новый человек собирался вступить в этот мир. Парни смеялись и говорили, что проклятия ведьмы уже исполнились, они уже застыли и окаменели и не могут двинуться с места.

Тут с ярмарки домой вернулись четверо взрослых сыновей, и в доме началась драка — полушутя, полувсерьез. Парубков наконец вышвырнули, старуха плеснула им вслед кипятком, и дверь закрыли на засов. Женщина стонала, ведьма пила второй стакан водки, и было слышно, как на улице трое парней играют на своих свирелях песню-дразнил-ку. Вдруг тело роженицы содрогнулось, и на свет появилось и запищало крошечное нечто.

Парни, приветствуя появление нового человека, разбили окна и исчезли.

Мужчины заткнули оконные проемы тряпками и подушками. Новорожденное существо испугалось, скорчилось, его маленькие, тонкие ручки и ножки дергались, словно в судороге.

Старуха выпила уже третий стакан, мужчины молча сидели и курили в соседней комнате, сыновья как будто с упреком смотрели на отца, а он в смущении отводил глаза.

Пока старуха мыла крошечное существо, судороги продолжали сотрясать его маленькое тельце, а мать безутешно плакала. Старуха успокаивала ее, приговаривая: все не так страшно, в ребенка вселился лишь третьесортный беззубый бесенок. Настоящий большой черт в него вселиться не мог, так как в это время года он находится на другом конце земли, в темной страшной пещере, прижатый к стенке маленьким кругленьким розовым ангелом, так что в ближайшие три-четыре месяца он будет там обливаться холодным потом, а сюда и носа не покажет. А она, обещала старуха, опрокинув уже четвертый стакан, за эти три-четыре месяца без труда изгонит из ребенка этого беззубого бесенка — разумеется, лишь в том случае, если женщина поклянется никому ничего не говорить и сделает все, что она, ведьма, ей скажет.

Женщина пообещала ведьме во всем ее слушаться, а маленьким существом, родившимся в эту дождливую апрельскую ночь, был я.

3

Так я появился на свет. И внес еще больше беспокойства в это и без того беспокойное бытие. И еще больше беспорядка в эту и без того беспорядочную жизнь.

Через неделю мама начала вставать с постели. Мой младший брат Шабсе, которому едва исполнился год, внезапно стал взрослым. Ребенком теперь был я, и что это был за ребенок! Маленькое нечто, дрыгающее руками и ногами и вопящее днем и ночью.

Старая ведьма появлялась только тогда, когда отца и старших братьев не было дома, и давала указания моей маленькой напуганной и обеспокоенной маме, которая обещала никому не рассказывать об изгнании из меня беззубого бесенка. Никто так и не узнал, какие указания она получала и сколько за это заплатила. Да и сама она этого не знала, потому что платила всем, что только было в лавочке: солью, керосином, медом, селедками, булочками с начинкой, лопатами и гвоздями. Все это ведьма в конечном итоге превращала в водку. Однажды мама отдала ведьме пилу и топор, которые та задешево продала нашему зажиточному соседу Юзу Федоркиву. Она была очень осторожной и всегда ловко избегала встреч с отцом и старшим братом. Брата она боялась больше всего, но однажды он все-таки застал маму за тем, как та наливала ведьме положенный стакан водки. Брат взял стакан, вылил водку и раз и навсегда запретил маме давать старухе спиртное, на что ведьма пригрозила наслать порчу на его теленка. Брат тут же при свидетелях заявил, что теперь она отвечает за здоровье его теленка, и если с ним что-то случится, даже если у него начнется понос, то за ней сейчас же придут жандармы. Она очень боялась моего старшего брата и теперь беспокоилась о здоровье его теленка даже больше, чем он сам.

Мое «лечение» началось с того, что старая ведьма вырыла яму в нашем огороде — никто не знал зачем. И вот однажды ночью, когда мужчины еще не вернулись с ярмарки, маленькое существо опустили в эту яму прямо в ванночке, с водой и пеленками, и присыпали землей. Моя мама стояла рядом и держала свечку, остальные дети плакали дома от страха, а старуха бормотала, плевала во все стороны, вытворяла свои фокусы и приговаривала: «Видишь, Аронка, как трава растет, он будет жить, жить и поборет злодея». После этого она отрыла ванночку с ребенком, внесла их в дом, а на следующий день, как говорят, на этом месте выросла высокая трава. Но ребенок продолжал мучиться судорогами, а в тот день его еще и вырвало. Тогда старуха повелела положить ребенка ночью на пол рядом с кроватью и ждать, пока нечистая сила не выйдет из него.

И вот ночью мама положила меня на пол, но я — и, наверное, беззубый бесенок во мне — орали так громко, что разбудили весь дом. Отец зажег свет и, думая, что ребенок выпал из кровати, положил меня обратно к маме, мама дала мне грудь, я стал жадно пить молоко и постепенно успокоился, согретый материнским теплом. Тогда начался третий этап лечения. Это было во вторник, когда все взрослые отправились в город на ярмарку. Старуха пришла с уже приготовленным тестом, развела огонь и поставила печься огромный крендель. Когда крендель начал подрумяниваться, мама и старуха привязали ребенка к хлебной лопате и засунули прямо в печь, снова достали и снова засунули. И так, с перерывами, трижды три раза, а всего девять раз! Когда крендель был готов, мама взяла ребенка, а старуха — крендель, и ребенка девять раз протащили сквозь дырку в кренделе. Старуха при этом приговаривала: «Сайка сквозь крендель, бесенок в крендель, кто его съест, к тому придет бес. Сайка сквозь крендель, бесенок в крендель, кто его съест, к тому придет бес». Потом ребенка выкупали, старуха исчезла, а крендель прихватила с собой.

Когда ночью все возвращались с ярмарки, черная овчарка нашего богатого соседа Юза Федоркива, которая всегда бежала на версту впереди своего хозяина, нашла у каменного креста, там, где дорога поворачивала в село, огромный круглый крендель. Вечно голодная, она подпрыгнула, не веря своему счастью, и откусила большой кусок. Но в кренделе, кроме теста, было еще девятью девять коробков фосфора и серы, и большая черная овчарка вдруг взвыла, как выли ее далекие предки — волки, чуя близкую смерть. Вслед за ней завыли и залаяли другие деревенские собаки, а несчастный пес катался по земле, пробовал бежать, но снова падал, жалобно скулил, дополз до дома и через несколько часов издох в страшных мучениях. Село охватила паника. На следующий день старуху забрали жандармы.

Так мое лечение было внезапно прервано. Мама снова стала кормить меня грудью, а поскольку я всегда был ужасно голодным, ей немного помогала наша соседка. Через год у мамы снова родился ребенок, и я в одночасье стал взрослым, ползал вместе с другими детьми и домашними животными по двору и огороду, рос крепким и здоровым и уже скоро превратился в самого неугомонного мальчишку Вербивиц, настоящего чемпиона по катанию на льду, акробатике и лазанью по деревьям. Одежда на мне всегда была порвана, и я то и дело терял свои штанишки вместе с веревочками, которые должны были их поддерживать.

А когда мама сильно сердилась на меня, она обычно говорила: «Ох, не знаю, не знаю, вышел ли из тебя тот беззубый бесенок».

4

Моего самого старшего брата звали Шахне Хряк. Он был высокий и сильный, молчаливый и честолюбивый, а еще очень работящий. Никто никогда не видел, чтобы он где-нибудь стоял или рассиживался без дела или болтал с соседями. Даже в субботу или в праздники брат умел себя занять. Он шел в поле проверить, все ли там в порядке, осматривал скотину или пересчитывал и сортировал товары в лавке. По сути, именно он был в доме хозяином. Отец обращался с ним так, как если бы он, отец, был его младшим братом, потому что старший брат знал все лучше моего отца. Он ненавидел бедность и всегда говорил, что ошибка бедных людей в том, что они сначала заводят детей, а потом уже заботятся об их пропитании. А надо бы делать наоборот. У богатых сначала есть деньги, а потом уже появляются дети. Брат мой всегда старался заработать, жил экономно. При этом он был очень добрый, не любил командовать и давать указания. Он всегда говорил: «Быстрее самому сделать всю работу, чем приказывать другим». Однажды во время ярмарки мой брат привез в Коломыю хлеботорговцу Янкеву Бретлеру воз зерна, и тому так понравилось, как ловко и легко мой брат разгружал мешки, что он взял его на работу на склад зерна и муки в качестве чего-то среднего между приказчиком и грузчиком. Брат получал десять гульденов в год, с едой и проживанием, а сверх того в базарные дни хозяин платил ему по пять крейцеров за погрузку и разгрузку каждого воза. Через год он вернулся домой — в новых сапогах, в дорогой черной шляпе и шелковом кафтане. С собой он привез две сшитые по мерке белые сорочки, подарки для младших братьев и сестер и сэкономленные восемь гульденов, но в нем самом что-то надломилось. Он был бледный, словно какой-нибудь ученый, и кашлял. На свои деньги он купил телочку, вырастил ее, отвел ее к быку, через какое-то время она отелилась, он ее продал, и теперь у него было больше денег и еще одна телочка как основа будущего богатства. Теперь он считался зажиточным, его уважали, им восхищались, причем не только младшие, но и отец. В доме он выполнял и всякую другую работу, а для младших был чем-то вроде заместителя отца, только еще более авторитетным, — чем брат, впрочем, никогда не злоупотреблял. Его лицо, обрамленное мягким пушком, теперь всегда было серьезным. Отец часто спрашивал у него совета, а иногда занимал гульден или два. Он теперь не ел наш черный хлеб, а каждую неделю привозил с рынка большой, обсыпанный тмином каравай из обдирной ржаной муки. Его хлеб лежал в ящике у стены, накрытый полотенцем, и никто к нему не притрагивался. Только если кто-нибудь из младших детей выполнял какое-нибудь его поручение, приводил с выгона его телочку или чистил его сапоги, то получал за это толстый ломоть этого нового, вкусного хлеба. С ярмарки он всегда привозил разноцветные конфеты или медовый пирог. Ах, этот медовый пирог был таким вкусным, что у меня слюнки текли, стоило о нем заговорить, а уж если я его ел, то на глаза наворачивались слезы.

Вторым по старшинству был брат Авром. Он был на год младше Шахне, но выше, шире и сильнее его. Еще он был большим тугодумом. Когда он что-нибудь говорил, над ним начинали смеяться, и он сразу краснел, за что его прозвали Свеклой. Чтобы этого избежать, он обычно говорил очень мало. А заметив, что чем меньше он говорит, тем меньше над ним смеются, он и вовсе замолчал. И люди перестали над ним смеяться. Он был самым сильным в нашем селе и легко справлялся с самой тяжелой работой. Аврома угнетало лишь то, что его не воспринимали всерьез. Он не был честолюбив и не завидовал старшему брату, но, как и он, хотел зарабатывать. Поэтому он тоже стал ходить в город, где нанимался грузчиком. Обычно он уходил в понедельник, а возвращался в пятницу. Так он работал несколько месяцев, а накопив деньжат, положил их в чугунок и закопал в саду. Потом вместе с Иваном Горбатым, самым бедным крестьянином в селе, они вскладчину купили свинью. Свинья принесла четырнадцать поросят. Сельчане насторожились и стали выведывать у бедного Ивана: многие думали, что свинью он украл. Наконец он сознался, и что тут началось! Еврей торгует свиньями! Кошерные люди продают трефных животных! Аврому вернули его долю без навара, из общего дела он вышел, но было уже поздно: пятно позора легло на него и на всю нашу семью. И тогда Аврому пришла в голову гениальная мысль: он снова стал вмешиваться в разговор, и, гляди-ка, люди стали над ним смеяться, а это было гораздо легче, гораздо приятнее выносить, чем молчаливое презрение.

На помощь Аврому пришел старший брат. Он продал свою телочку, и вместе с Авромом они начали торговать лошадьми, чтобы смыть пятно позора с нашей семьи.

В деле участвовал и третий брат — Янкл. Янкл был веселый. Он все время шутил, умел одновременно вращать глазами в разные стороны, а еще смотреть одним глазом влево, а другим — вправо, он умел лаять, как собака, мычать, как корова, кудахтать, как курица, и выгибать колесом колени в обратную сторону. Одевался он как украинец, потому что так было теплее зимой, прохладнее летом и дешевле круглый год. Он разгуливал по селу со своими приятелями, а так как был писаным красавцем, девки за ним так и бегали. Он был начисто лишен честолюбия, целыми днями сидел в трактире, и хозяин часто угощал его за свой счет, потому что он развлекал гостей уже одним своим присутствием, а однажды даже сам заместитель управляющего поместьем сыграл с ним в карты. Больше о Янкле и рассказать-то нечего, в отличие от следующего брата, Шмуэла.

Шмуэл был худым и юрким, с черными кудрявыми волосами и твердой убежденностью в том, что он самый умный. Он был находчивым, дерзким, предприимчивым и надменным. В жизни у него было две страсти: он любил врать и очень любил лошадей. Целыми днями он шатался по деревне, переходя из одной конюшни в другую, знал всех лошадей по именам, а люди говорили, что и лошади его знали и любили. Когда у кого-нибудь заболевала лошадь, а ветеринар из ближайшего города ничего не мог сделать, то у Шмуэла всегда находилось какое-нибудь средство. Ветеринар его ненавидел, а крестьяне называли его Шмулька Конюх. Разумеется, к торговле лошадьми привлекли и его, но он сразу же поссорился с самым старшим братом. Во вторник поздно ночью мужчины вернулись с ярмарки, а на следующий день отец с соседями ходил смотреть молодых лошадей на выгоне и обсуждал цены, как это бывало после каждой ярмарки. Потом соседи ходили друг к другу смотреть, кто что купил и наторговал, и обсуждали, кто сколько получил или заплатил за свою корову, лошадь, телку или свинью. Так прошла среда.

Наступил четверг — беспокойный, хлопотливый день. Уже начались приготовления к встрече субботы. Надо было замесить тесто для хлеба, белой халы и малая. Женщины сломя голову бегают по селу в надежде раздобыть закваску, немного дров или хороший совет. Все делается в последнюю минуту, в страшной неразберихе.

В ночь с четверга на пятницу все работают, не покладая рук: месят тесто, топят печь, чистят картошку, сначала варят еду сразу в нескольких чугунах, потом пекут — хлеб, халу, малай. Картофельный хлеб, который у нас называли «мандебурчинек» и съедали горячим еще в пятницу, невероятно вкусный, особенно если есть его с маслом или со сливками!

Пятница — день большой стирки и уборки. Старшие моют младшим волосы керосином и тщательно вычесывают: керосин хорошо помогает против вшей. В комнате стоит запах свежеиспеченного хлеба, жареного мяса и керосина. Ближе к вечеру все уже почти готово, и остается только поставить в печку чолнт. Печь плотно закрывают, после чего чистят добела. Земляной пол обмазывают глиной, у самого пола по стенам проводят узкую зеленую полоску. На стол кладут белую скатерть, на ней красу-ются начищенные до блеска латунные подсвеч-ники. Уже расставлены тарелки — каждому своя, каждому свое место, по возрасту и достоинству. Мужская часть семьи ушла молиться. Каждую субботу задняя комната корчмы превращалась в маленький шул. Еврейских семей в селе было всего четыре, но миньян набирался. Между тем мама уже благословила зажженные свечи и побеседо-вала с Господом. С Богом она всегда говорила так, как взрослая дочь говорит с отцом, напоминая ему о его ответственности и обязанностях. Так она делала каждую неделю.

Наконец из шула домой вернулась и мужская часть семьи, и все торжественно и чинно пожелали друг другу доброй субботы. Отец прочитал над вином кидуш, отпил из бокала и передал его матери, после чего бокал пустили по кругу. Сестра помогала матери подавать на стол, отец восседал во главе. Запах перченой фаршированной рыбы щекотал ноздри. Принесли воду для омовения рук, после чего можно было прикоснуться к субботнему хлебу. Все смотрели на отца, он начал мыть руки, как вдруг его взгляд упал на третье по левую руку место, где сиротливо лежали столовые приборы… Место было пусто!

Все как будто только сейчас это заметили. «Где Шмуэл?» — спросил отец, и Шахне Хряк, самый старший сын, ответил: «В последний раз я видел его во вторник на ярмарке». И всем сразу стало ясно, что со вторника Шмуэла никто больше не видел, но заметно это стало лишь теперь, потому что только в пятницу вечером и в субботу мы собирались все вместе за столом. Мама уже плакала, сначала тихонько, потом все громче и громче, а когда мама плакала, она старалась делать это всегда сразу по нескольким причинам: «Боже мой, Боже, — причитала она, — почему Ты наказываешь меня больше всех матерей этого мира? В одного вселился черт, другой сбежал ко всем чертям. Господи, за какие грехи мне такое наказание?» Но отец сказал: «Знаешь, какой грех самый страшный? Испортить святую субботу». И он запел теплым, глубоким баритоном: «Шабес шолем умевойрех», — что значит «мирной и благословенной субботы». И все остальные тихонько запели: «Шабес шолем умевойрех».

Потом принесли еду, но, хотя все очень проголодались, ели мы вяло, без аппетита, а мама кусала губы, чтобы не заплакать, и то и дело украдкой вытирала слезы.

В перерывах между блюдами, как всегда, пели субботние песни с веселыми, светлыми мелодиями, но сегодня они звучали тревожно и меланхолично, потому что каждый думал про себя: «Где-то сейчас Шмуэл?»

Вот и ушел первый сын в большой мир — а какой он, этот мир?

5

Времена года приходили в наше село и уходили, словно люди. Весна появлялась, как верный друг, которого давно ждут в гости и знают как родного. Но когда он приходит, ты все равно удивляешься. Он еще приятнее, еще приветливее, еще теплее, и каждый день он дарит тебе новые подарки. Где-то в чемодане у него припасен еще один маленький гостинец, еще один сюрприз, и тебе уже даже неловко принимать все эти подарки. Сначала появляется ласковое желтое солнце, потом подсыхают тропинки и дороги, и по ним уже можно ходить. Потом по лугам и полям расстилаются желто-зеленые ковры, а на деревьях и кустах распускаются нежные, мягкие листочки, и тогда наконец весна перестает быть гостем: ты успеваешь сдружиться с ней, словно с дорогим тебе, близким человеком, и дружба ваша с каждым днем становится все сердечнее, все теплее. И вместе с ней, сам того не замечая, ты вступаешь в лето, гуляешь на свадьбе, строишь планы, строишь целую жизнь! Потом наступает пора всеобщего созревания: все вокруг развивается, растет, приходят счастье и успех, урожай и богатство; все подходит к своему завершению, и уже видны первые предвестники осени — лысая, голая земля стыдится, что все раздала. Люди начинают складывать, считать, экономить. Потом наступает пора дождей, ветров и холодов, и жители села вставляют двойные рамы. Снаружи стены домов обкладывают охапками соломы или кукурузными стеблями. Потом вдруг наступают холода, воздух становится чистым и прозрачным, и однажды ты просыпаешься утром, а вокруг белым-бело. Снег. Снег и мороз. Все сидят дома, кроме тех, у кого есть теплая обувь: они могут кататься на санках или в сапогах по льду.

В один из таких зимних дней мы стояли с нашей маленькой мамой у окна; уголком своего фартука она всегда очищала ото льда небольшой кружок на замерзшем стекле, и мы смотрели из окна на холм, где была маленькая деревянная церковь с куполами-луковками и где жители нашего села шли за крестным ходом с зажженными свечами, которые то и дело норовил задуть легкий ветерок. Впереди кто-то нес большой железный крест с деревянной фигурой распятого человека, за ним шли и пели дети в белых одеждах, следом шел сельский священник, а потом уже — все село, очень торжественное и нарядное. Это было Рождество.

Нам это было не просто чуждо. Всю неделю до этого мы были друзьями, помогали друг другу. У нас были одни и те же заботы, одни и те же печали, одна и та же корь, одна и та же ветрянка, одни и те же лекарства, мы плескались в одних и тех же ручьях или катались по льду на одном и том же пруду. Но каждую субботу мы вспоминали о том, что мы евреи. И каждое воскресенье они вспоминали о том, что они христиане. Между двумя этими понятиями были только вражда, холод и ненависть. На следующий день после того, как мы праздновали Пейсах или Симхастойре, соседские дети передавали нам, что говорили им их родители, а говорили они о том, какое это несчастье и какая глупость ничего не знать о спасении, о воскресении и, самое главное, о вкусе свиного мяса. А когда у них был праздник, нам рассказывали, как ужасно быть гоем, который никогда не сможет попасть на небеса к учителю нашему Моисею, Мойше-рабейну, и доброй праматери Рахили и никогда не отведает мяса Шорабора и Левиафана. А кому придет в голову сравнить Левиафана со свининой?

Вот и теперь наша маленькая мама стояла рядом с нами и потешалась над процессией, священником и прихожанами. Да, говорила она, наш Господь всемогущий сидит на небесах на огненном троне, Он послал на землю Мойше-рабейну, повелев ему раздвинуть перед нами бушующее море, и вывел наш народ из страны, где было еще хуже, гораздо хуже, чем нам сейчас, и привел нас в Землю обетованную, где течет молоко и мед и где каждый мог есть и пить столько, сколько захочет, а в придачу дал нам Тору и всю мудрость мира. А эти целуют статуи и молятся деревянным болванам. И тогда наша маленькая мама начинала рассказывать, и в рассказе ее не было ни начала, ни конца. Окно уже давно заледенело, но ей было не до того. На дворе уже стемнело, а она все говорила о духах и бесах, о заблудших душах и чертях, незримо кишащих вокруг нас, о ведьмах и привидениях, подстерегающих нас повсюду, и о том, что никто не может про себя сказать, что он достаточно благочестив, и о том, что нужно непрерывно молиться нашему Господу Богу, единому истинному Богу, молиться с чистым сердцем. Ибо только Он может вывести нас из тьмы. А в комнате между тем было уже совсем темно, и от страха у всех нас мурашки бежали по коже, а волосы на голове стояли дыбом, да и сама маленькая мама боялась сдвинуться с места, чтобы зажечь лампу. Мы теснились вокруг нее, словно цыплята вокруг наседки. Внезапно дверь с тихим скрипом отворилась, мы окаменели от ужаса, а мама крикнула: «Кто там?» Брат Янкл, который всегда шутил, чиркнул спичкой, закатил глаза и сказал, не открывая рта: «Я пришел с того света», — зажег лампу и рассмеялся. Мы все еще дрожали от страха и терли кулачками глаза, ослепленные внезапным светом. Мама уже ругалась и разводила огонь, но никто не решался выйти в сени за водой и дровами. Даже маме было страшно. Что ж, пришлось идти Янклу. Пора было готовить еду. На ужин в тот день был фасолевый суп с полентой.

Домой вернулись отец и старшие братья. Шахне Хряк раздал нам разноцветные леденцы. Но чувство страха нас не покидало. Мы быстро и тихо поужинали, и все были рады поскорее улечься в кровать, закрыть глаза и не думать обо всех тех жутких историях, что рассказывала наша маленькая мама. Молитву перед сном, которую мы обычно бормотали в полудреме, сегодня мы произносили с особым рвением. Но это не помогло.

Посреди ночи нас разбудил громкий мамин голос: «Нет, нет, не отдам своего ребенка. Арон, смотри, смотри, Арон, вон уже другая ведьма лезет че-рез камин, смотри, как она цепляется руками, как свисают ее длинные черные волосы! Ведьма! Помогите! Арон! Дети, вставайте! Мы благочестивые люди! Нет! Нет! Я не отдам своего ребенка! Помогите! Помогите! Арон! Арон! У нас в доме две ведьмы!»

Отец вскочил с кровати, зажег свет. Проснулись все дети, отец облачился в молитвенное покрывало, и вот тогда нам стало по-настоящему страшно. Мама продолжала выкрикивать непонятные слова, малыши вторили ей громкими рыданиями. Глаза у мамы были открыты, а своего младшенького она двумя руками крепко прижимала к груди, как будто кто-то хотел его у нее отнять. Отец начал петь псалом: «Ашрей оиш ашер лой oлах баацас решоим»[1]. Время от времени он подходил к дверному косяку, целовал мезузу и говорил с монотонной напевностью: «Чист и благословен наш дом, и быть не может нечистых в нем, священные книги нас хранят, на дверях мезузы — свидетели наши и защита». Теперь мы тряслись от страха еще больше, чем во время маминого приступа. Потому что отец был для нас очень важным человеком, и когда он становился таким серьезным, вот тогда мы по-настоящему боялись.

Но тут весельчак Янкл неожиданно спокойно, сонно и едва ли не позевывая произнес: «Отец, не хочешь ли скрутить себе папироску? Мне сегодня проспорили пачку табака». И тогда Шахне сказал: «Ты слышал, отец? У него есть табак. Я бы тоже не отказался покурить». Отец резко оборвал молитву, сложил молитвенное покрывало, скрутил себе папироску и прикурил от лампы. Янкл и Шахне — единственные, кому было позволено курить в присутствии отца, — тоже скрутили себе по папироске. И пошел обычный разговор о самых повседневных вещах: о том, что Юз Федоркив хочет продать свою кобылу, что кукурузу надо бы засыпать в амбар, что для картошки в погребе нужно побольше соломы, а то она может и замерзнуть, что корову пора вести к быку, и еще много о чем. И все постепенно забыли про мамин сон, младшие уже посапывали, но отец на этот раз не погасил лампу, а только уменьшил фитиль и тоже лег спать. Он еще пару раз позвал маму, но она, бедняжка, уже спала, и отец сказал, словно про себя: «Да уж, послал Господь сон… Спокойной ночи».

6

На следующий день мы сгорали от нетерпения поскорее рассказать всем о том, что произошло. С утра старшие занялись обычными делами, а на всю ораву младших, как всегда, была только одна пара сапог. И взять их мог лишь тот, кто делал что-то полезное: шел за водой с бочкой, прикрученной к санкам, или за дровами, или в один из трех еврейских домов, чтобы что-то одолжить или, наоборот, вернуть. Сегодня мы едва ли не дрались за эту пару сапог: все готовы были делать что угодно, лишь бы поскорее выскочить из душной, затхлой комнаты на морозный воздух, встретить друзей, скользить с ними по льду и скатываться с горок, узнать их новости, а самое главное, рассказать о нашем небывалом происшествии. Младшие рылись в старом хламе в поисках хоть каких-то обрывков кожи — того, что осталось от давно изношенных сапог, и пусть они уже не подходили друг к другу, все, что когда-то было на ногах, теперь приматывалось к ним веревками, проволокой или старыми тряпками. Лишь бы вон из дому! Из комнаты, которая уже не способна защитить от ведьм и привидений!

Каждый рассказывал о пережитом по-своему, что-то приукрашивая, что-то выкидывая, что-то добавляя, в зависимости от темперамента рассказчика, — но каждый из нас имел огромный успех.

В еврейских семьях это нашествие считали доказательством того, что мы недостаточно благочестивы, а главный грех нашей семьи в том, что дети в ней не учат основ веры и не воспитываются в нравственной строгости; вместо этого носятся целыми днями с украинскими детьми — и этот случай должен послужить уроком для всех. Украинцы — бабы, мужики и дети, собравшиеся на площади перед трактиром в своих белых овчинных тулупах и нарядных одеждах, чтобы идти в церковь, — тоже не без злорадства усматривали в этом предупреждение Господне: «Столько детей в семье Арона, — причитала соседка Юза Федоркива, — а в Бога не верят. Но в наши праздники Господь предупреждает и неверующих, которые еще, быть может, не совсем потеряны…»

Вот и сейчас старый Юз Федоркив пришел к нам домой, пил чай и молчал. Его густые усы сурово нависали над верхней губой, седые волосы на голове были взлохмачены, а сквозь раскрытый ворот льняной рубашки виднелась волосатая грудь.

Уже много лет они с отцом вели один и тот же разговор. Разговор с продолжением. Начинали они всегда точно с того момента, на котором остановились в прошлый раз. «Арон, — говорил один, — вчера, или позавчера, или неделю назад ты утверждал то-то и то-то». А другой отвечал: «Юзик, не я, я никогда ничего не утверждаю, я только говорю, что если бы кто-нибудь стал утверждать то-то или то-то, то ему можно было бы возразить то-то и то-то…» И вот уже их было не остановить. Вертелся этот вечный разговор вокруг вопроса о том, поче-му Господь Бог, которого признают и почитают все народы и все религии и который сам, будучи отцом всего сущего, тоже признает и принимает всех живых существ, включая дождевых червей, почему же Он не создал один народ, большой единый народ и одну религию? Говорили они и о Его всемогуществе, чудесным проявлением которого был каждый аист, возвращающийся весной из теплых краев, и каждая полевая мышка. И что Он мог бы, если бы захотел, загнать в одну яму всех чертей и злых духов и замучить их до смерти, но почему-то Он их создал, этих духов и чертей, которым иногда удается сбить нас с толку? Последнее время их разговор вертелся вокруг шести дней творения, которыми оба они благочестиво восхищались. Бог только и сказал: «Да будет!» — и явилось. Из ничего, даже не из пустого кармана, ведь, чтобы в кармане было пусто, сначала у тебя должен быть карман!

И все же один маленький скромный вопрос не давал покоя нашему соседу Федоркиву: у мышки есть норка, у аиста есть гнездо, у лошади есть хлев, у собаки — конура, у льва — пустыня, у помещика — поместье, у нас есть наши дома, уголки и закоулки, а у Бога есть небо! И этот мудрый глубинный порядок — это самое прекрасное, что только есть на свете, но небо-то, небо Он создал лишь в первый из шести дней творения. Где же Господь Бог жил до того, как создал небо?

Это были очень серьезные разговоры, ни на секунду не становившиеся циничными или кощунственными. Потому что не верить или даже только сомневаться означало бы почти то же самое, как не верить или сомневаться в том, что твердая, надежная земля у тебя под ногами сможет тебя удержать, или что солнце взойдет и на следующее утро, или что после ледяной зимы снова наступит весна, или что, когда растает снег, взойдут озимые!

Сегодня они говорили о событиях прошлой ночи. Отец сказал, что и сам хотел бы поехать к своему ребе, обладавшему чудодейственной силой и мудростью, за советом. По его личному разумению, это был лишь знак, предупреждающий, что молодежь стала слишком легковерной. «На прошлой неделе я ехал из Городенки домой с твоим сыном, студентом, и он о своей собственной вере говорил кощунственные вещи, а на перекрестке у каменного распятия даже не снял шапку и не перекрестился».

«Да-да, — отвечал старый Федоркив, — тут ты снова прав, мои не крестятся, твои не молятся, отсюда все эти знаки и знамения».

Отношения между нашей семьей и семьей Федоркива были очень близкими. Жили мы по соседству, а отец и Юз Федоркив являли собой пример самой крепкой дружбы. И для каждого из нас в их семье находился приятель-одногодка. Мама рожала в то же время, что и Юзиха, и все малыши беспрепятственно ползали то по одному дому, то по другому, делили по-братски все, что им перепадало из еды, а совсем маленькие сосали грудь обеих мам.

Дружба связывала Ивана Федоркива, который учился в Городенке в гимназии, и мою четырнадцатилетнюю сестру Рохл. Когда Иван приезжал из города домой, он первым делом появлялся у нас — под предлогом что-нибудь купить или заказать у отца. Но все знали, что на самом деле он приходил поболтать или хотя бы переглянуться с Рохл. Однажды я увидел, как он незаметно подсунул ей тоненькую книжечку. Рохл каждый раз краснела, когда он приходил, а когда она ждала его прихода, то всегда вплетала в волосы красную или зеленую ленту или надевала новый передник. Старшие братья сразу подмечали ее приготовления, отпускали обидные шутки и даже грозились поколотить ее. Впрочем, на такое они не решились бы, потому что Рохл была единственной девочкой в семье, избалованной отцом и очень красивой, высокой и стройной. У нее были черные глаза, мерцавшие, словно две крупные вишни, груди маленькие и упругие, как яблочки, и две длинные темные косы ниже пояса. Она часто шутила и смеялась со своими украинскими подружками, а те завидовали ей, потому что за ней ухаживал Иван Федоркив. Смеялась она и над братьями, считая, что те просто завидуют: сами они люди простые и недалекие, а молодой Федоркив учится в гимназии, читает книги и совсем по-другому думает обо всем на свете, не так даже, как его собственные братья, которые тоже его не понимают. Сам же он знает и понимает больше, чем сельский учитель или священник, и даже больше, чем ученые евреи. И ей он всегда приносит книги, где рассказывается о прекрасных, смелых и умных людях, которые оказывались в ситуациях посложнее нашей, но всегда находили какой-то выход. Они бы и не подумали слушаться братьев, которые ничего не знают, а решали бы сами, с кем им разговаривать и гулять. Впрочем, не только нашим братьям, но и старшим братьям Ивана не нравилась его дружба с Рохл. Они бранили и высмеивали его за то, что он связался с еврейкой. Его они называли «фертиком» и «Иваном-жиденком», а он на них даже не обижался и говорил только, что они — как сыновья Арона и нужно просто набраться терпения, потому что когда-нибудь они и сами всё поймут, раскаются в своем дурном поведении и будут просить у него, младшего брата, прощения.

Стало быть, две наши семьи связывало уже три большие дружбы: нашего отца и Юза, нашей мамы и Юзихи, нашей сестры и студента Ивана.

Но была между нашими семьями и еще одна, очень важная дружба.

Был у Федоркивых слабоумный мальчишка, которого все звали Благодарение-Богу. Лет четырнадцати от роду, он был широкоплечим, коренастым, с непропорционально большим девичьим лицом и выпученными стеклянными глазами. Когда его о чем-то спрашивали, он всегда улыбался, что-то бормотал, а потом преданно смотрел в глаза и говорил: «Благодарение Богу, благодарение Богу, благодарение Богу». Некоторым злым и глупым людям это давало повод для разных шуток. Они, к примеру, спрашивали: «Неужто ты и в самом деле скоро женишься на сельском священнике?» А в ответ только: «Благодарение Богу, благодарение Богу». «Неужто твой отец скоро помрет?» А он: «Благодарение Богу, благодарение Богу». «Правда, что твои братья забьют тебя на Пасху?» А он, как всегда, преданно глядя своими телячьими глазами и дружелюбно улыбаясь: «Благодарение Богу, благодарение Богу, благодарение Богу».

Подшучивали над ним только тогда, когда поблизости не было никого из Федоркивых, потому что братьев Федоркивых все боялись. Однажды они услышали, как сын старосты дразнил Благодарение-Богу, и избили его до полусмерти.

Мать, отец и братья Федоркивы очень любили Благодарение-Богу и всегда подкармливали его, а он все ел, ел и постепенно стал толстым, как откормленный поросенок.

В нашей семье был мальчик одного возраста с Благодарением-Богу, его молочный брат. В детстве он упал вниз головой с яблони, потерял речь и слух и с тех пор с одной стороны рос быстрее, чем с другой. Прошло несколько лет, и одно плечо у него было ниже другого, одна рука короче другой, и даже одна половина лица была меньше, чем другая. Как-то само собой получилось так, что он не участвовал в наших играх, несмотря на напоминания отца всегда брать его с собой. Характер у него сделался невеселым. Он смотрел на всех своими большими карими глазами, словно нищий, и все его жалели. Так его и прозвали: Рахмонесл, что означает «сострадание». И без какого-либо содействия со стороны вышло так, что Благодарение-Богу и Рахмонесл стали неразлучными друзьями. Где бы они ни находились, они всегда были вместе. Они могли часами сидеть и молчать, словно две лошади, а потом вдруг обнимались, начинали дурачиться, валяться по земле, иногда даже смеяться, а потом снова успокаивались и подолгу сидели молча. Друг с другом они делились всем, что имели, и иногда Рахмонесл приходил домой в рубашке Благодарения-Богу или Благодарение-Богу возвращался домой в курточке Рахмонесла. Время от времени их можно было видеть в хлеву или на навозной куче рядом со скотиной. Иногда они поколачивали друг друга, но по-своему, с остановками: один пинал другого, тот хватался за больное место, ждал какое-то время, а потом наносил ответный удар. Бывало, что они кусали друг друга за руку, ухо или нос, но не по злобе, а скорее из любопытства, потому что лица их при этом всегда оставались добрыми. Но самой любимой их забавой было стоять над колодцем и смотреть на свое отражение, строить рожи, смеяться и плевать в воду — плевать им очень нравилось.

Выходило, что две наши семьи были крепко связаны четырьмя дружбами: между старшими мужчинами, которые уже двадцать лет вели один и тот же разговор; между двумя женщинами, которые на протяжении тех же двадцати лет рожали детей и помогали друг другу их растить, так что у каждого ребенка было по две матери и по две кормилицы; между студентом Иваном и сестрой Рохл и между Благодарением-Богу и Рахмонеслом. Младшие дети всегда беспрепятственно играли во дворе у нас и у Федоркивых, делились друг с другом едой и говорили на одном языке.

Однако между взрослыми детьми наших семей, где-то от восемнадцати до тридцати лет, отношения были натянутыми. Нельзя сказать, чтобы они были врагами, но всегда присутствовали какие-то разногласия, всегда достаточно было искры, чтобы пороховая бочка взорвалась. По воскресеньям и в праздники все парни обычно собирались в трактире: сначала мирно шутили, потом кто-то ненароком отпускал бранное словечко, кто-то хвалился силой, кто-то подначивал. Потом уже мерялись мускулами и боролись друг с другом — поначалу в шутку, но вот уже кого-то ударили кулаком, кого-то схватили за чуб — и начиналась настоящая драка. Поначалу не в полную силу, со смехом, но потом становилось все жарче и жарче, в дело шли кружки и бутылки, стулья и лампы, подсвечники и ножки столов. Наконец вся эта куча-мала вываливалась на улицу, привлекая внимание зевак и увеличиваясь в размерах, словно снежный ком. Дрались стенка на стенку, лилась кровь, визжали бабы.

Староста всегда появлялся лишь по прошествии часа, когда наиболее благоразумные уже начинали успокаиваться и брататься друг с другом. Заключалось перемирие, и вскоре все снова оказывались в трактире: мирились, пили водку и пиво, со знанием дела обсуждали захваты и удары и с гордостью демонстрировали ссадины, порезы, раны, царапины и синяки. И снова все от души радовались друг другу, напивались и расставались друзьями — и оставались ими до тех пор, пока в один из воскресных или праздничных дней все не повторялось в точности так, как это было сегодня.

7

В пятницу в маленькую деревянную церковь набилось столько народу, что яблоку было негде упасть, а маленький круглый священник с низким лбом и жесткими, как щетка, волосами все говорил и говорил. Все знали, что вчера он был в гостях у помещика, ел там и пил, а домой вернулся с подарками. И сам он уже рассказывал прихожанам, что услышал в гостях, а именно что еврей Юнгерман, банкир, хочет арестовать помещичье имущество, а все евреи в пятницу вечером едят белую булку, рыбу и сливовый компот. Ну и конечно, что именно евреи распяли Спасителя! И несмотря на все это, среди прихожан находятся люди, которые живут с ними в дружбе, кормят грудью их детей и путаются с их бабами.

Он не назвал Федоркивых по имени, но все и так знали, о ком речь. Сыновья Федоркива тоже были в маленькой церкви. Они вполуха слушали подстрекательства священника и уже подумывали о рукопашном бое, которым наверняка завершится сегодняшний день.

Для нас, детворы, этот день был настоящим праздником. Лед на замерзшем и очищенном от снега ручье был гладким, как стекло. Вместе с нами пришел кататься и наш Рахмонесл, но как только появилась орава Федоркивых, Благодарение-Богу сразу же от них отделился — никто и не заметил, как Рахмонесл ушел вместе с ним. Сначала они играли в снегу, а потом прятались в нашем хлеву, где было тепло и можно было с головой зарыться в солому. Перед корчмой кипела жизнь: люди возвращались домой из церкви, и многие заходили пропустить по стаканчику. Народ победнее ждал снаружи, пока их пригласят выпить более состоятельные односельчане. Бабы стояли кучками поодаль. Кто-то уже успел купить бутылку, и стакан пошел по кругу: по старому обычаю люди пили и целовали друг другу руки, дружелюбно разговаривали и с каждым новым стаканом становились все добрее и ласковее.

Иван Федоркив сидел у нас в комнате и вел очень серьезный разговор с отцом и Рохл. Он убеждал отца задержать сегодня старших братьев дома, чтобы те не поддались на провокации, неизбежные после проповеди священника. Потом Иван отправился к себе домой и поговорил со своим отцом. Наконец домой вернулись сыновья Федоркивы, уже под хмельком, и старший сын Андрей спросил отца, как тому понравилась сегодняшняя проповедь. Старый Федоркив открыл Библию и прочел сыновьям, что сказал Господь Бог: «Возлюби ближнего своего как самого себя», — а священник сегодня говорил только о ненависти и не сказал ни одного слова о любви и прощении. Но тут уже стали накрывать на стол, и большая бутылка пошла по кругу.

В это время в нашем хлеву сцепились Рахмонесл и Благодарение-Богу. Они царапались, катались по соломе, кричали и громко смеялись, пока их не услышали и не разняли. Рахмонесла отвели домой, он залез на печку и лежал там, посмеиваясь. Вернулся домой и Благодарение-Богу — исцарапанный, с кровью под носом. Андрей привел его к отцу и сказал: «Смотрите, отец, как евреи любят своих соседей. Ну, ничего, мы сегодня с ними поквитаемся». Остальные братья уже притащили в дом палки и начали выстругивать себе дубинки, но старый Федоркив взял одну такую палку и с такой силой треснул ею по столу, что только щепки полетели, и несколько секунд все смотрели на него, не говоря ни слова. Тогда студент Иван сказал то ли братьям, то ли отцу: «Помещик не может сторговаться с банкиром, а они из-за этого хотят биться насмерть с сыновьями Арона». «Это тебе твоя жидовка нашептала?» — спросил Андрей. «Нет, — ответил за сына старый Федоркив, — это нам сегодня священник сказал». И сыновья один за другим вышли из комнаты и отправились в трактир, где уже собралось полно народу, а хозяин зажег лампу, потому что уже смеркалось. Старый Федоркив и студент Иван пошли к Арону. Арон заварил чай, и все молча сидели за столом и пили из своих чашек. Наконец заговорил Иван. Он убеждал Ароновых сыновей не поддаваться на провокации — хотя бы сегодня, потому что сегодня все село только и ждет повода, чтобы наброситься на них. Сестра Рохл восхищенно слушала умные речи своего друга, и глаза ее горели. Братья же ничего не видели, кроме этих восхищенных глаз, и не слушали, что говорит им Иван. Авром вдруг встал со своего места, подошел вплотную к Ивану и сказал: «Спокойной ночи, Иван!» Тут уже Ивану пришлось встать. Он ушел, и в комнате повисло неловкое молчание. Рохл накинула на плечи пальто и побежала за Иваном. Через какое-то время и Рахмонесл спустился с печки и пошел за своей сестрой, которую очень любил. Старый Арон зажег лампу, и все вдруг увидели, что наступила ночь.

За окном ветер гнал облака мимо луны, а Рахмонеслу казалось, что это луна так быстро проплывает по ночному небу. Он уже забыл про сестру, за которой выбежал из дома и которая сейчас шла вместе с Иваном к тополиной аллее.

Рахмонесл стоял у дома и смотрел на летящую луну.

В трактире был дым коромыслом. Один из друзей Федоркивых, тот, что всегда пил за чужой счет, снял с себя тулуп, вывернул его мехом наружу и стал ползать по комнате на четвереньках и то лаять, как собака, то рычать, как медведь. Все вокруг покатывались со смеху. Наконец и другие опустились на четвереньки, и вот уже казалось, будто в трактире не осталось никого, кроме медведей, волков и собак. Рев стоял невообразимый. Вдруг кто-то предложил спрятаться под окнами еврейского дома и подшутить над Ароновой семьей. Выпив для храбрости еще по стаканчику, вся толпа с лаем и воем выползла из трактира.

Когда они подошли к дому Арона, Рахмонесл все еще стоял у стены и играл с лунным лучом. Увидев рычащую и лающую толпу, он в ужасе бросился прочь, а те даже и не поняли, кто от них убегает. Они бросились за ним. Рахмонесл добежал до колодца и, не зная, куда деться, стал бегать вокруг него. А толпа все приближалась с пьяным хохотом и рычанием. Он остановился, остановились и бежавшие за ним звери. Его бедное больное сердце бешено колотилось, и вдруг он увидел, что и луна несется за ним, и попробовал бежать в другую сторону. Преследовавшие его звери тоже побежали в другую сторону. Теперь они бегали вокруг колодца, да так быстро, что не видели, кого преследуют. Рахмонесл снова развернулся и побежал. Его охватило отчаяние, а преследователей эта погоня только еще больше забавляла. Так они несколько раз обежали вокруг колодца, то в одну сторону, то в другую, то в одну, то в другую.

Вдруг Рахмонесл ухватился за край колодца и увидел внизу еще одну луну. Внизу луна, наверху луна, а с двух сторон — звери. Тогда он закрыл глаза, луна, звери и колодец закружились в его больной голове, и он бросился в воду.

Вокруг колодца прыгали и ползали на четвереньках братья Федоркивы. Спустя какое-то время они заметили, что тот, за кем они гнались, исчез. Они не знали ни куда он пропал, ни кто это был.

На шум из дома вышли Арон и Юз. Старый Федоркив только и сказал: «Вот они какие, мои взрослые сыновья». Те встали, немного пристыженные, смущенные, но никто из них не видел, как маленькие, тонкие ручки пытались ухватиться за скользкие, замшелые камни колодца и все соскальзывали и соскальзывали.

Старый Федоркив пошел домой, вернулись домой и его сыновья. Иван проводил Рохл. Все были рады оказаться в теплой комнате, а если бы кто-нибудь в эту минуту заглянул в колодец, то услышал бы последний всхлип воды и увидел бы последние круги, расходящиеся, будто после брошенного камня. Потом и вода успокоилась, поглотив жертву.

8

На следующее утро кто-то из соседей пошел за водой и увидел в колодце Рахмонесла, который теперь уже был утопленником. Все село вдруг проснулось — и замерло. Лица у всех будто окаменели. В нашей комнате на разостланной на полу соломе лежало нечто.

Нас, малышей, отправили к дяде Лейзеру. Никто с нами не говорил, но как на нас смотрели! Это были такие серьезные и грустные взгляды, что у нас слезы текли ручьями. Мы забились в угол в комнате дяди Лейзера, сидели там и всхлипывали, всеми силами пытаясь удержать рыдания. В сердце мы чувствовали словно пустую яму — оттуда и поднимались наши всхлипывания.

Недалеко от села, по дороге в город был небольшой участок луга, огороженный забором, — еврейское кладбище. Пока там были похоронены всего двое: старый отец дяди Лейзера и Сайка Розум. Теперь рядом с могилой Сайки рыли новую яму — для Рахмонесла.

Ближе к обеду нам сказали, что мы можем проститься с братом. Четверо самых старших из евреев подняли носилки с телом и пронесли их до половины пути. Дальше их понес отец с тремя старшими братьями. Две женщины вели под руки нашу маленькую маму, которая сегодня не произнесла ни слова и не проронила ни слезинки. Никто не плакал, только малыши стучали зубами.

Едва Рахмонесла, закутанного в белый саван, опустили в могилу, мама вдруг прошептала сопровождавшим ее женщинам: «Смотрите, как быстро все закончилось, как быстро, как быстро». Отец первым бросил горсть земли на тело Рахмонесла, а после все подходили к могиле и бросали пригоршнями землю. Отец начал было читать погребальный кадиш: «Йисгадал вэйискадаш шмэй рабо…»[2]. Но уже после первой фразы прервал себя на полуслове и сказал просто, словно в комнате за чаем: «Сын мой, — сказал он, — не по правилам это, чтобы отец читал кадиш по своему сыну. Ты должен был бы читать кадиш по мне». Молитву так никто и не дочитал до конца, потому что теперь все начали громко рыдать и всхлипывать, и все прежнее молчание вылилось в слезы и причитания.

Мужики и бабы стояли кучками у домов и разговаривали, как вдруг мимо пробежал круглый, толстый Благодарение-Богу: он задыхался, останавливался, смотрел по сторонам и как будто кого-то искал.

Вот он приблизился к одной кучке. Какая-то женщина заплакала и сказала ему: «Бедный мальчик, потерял ты своего лучшего друга». А он в ответ только: «Благодарение Богу», — и убежал прочь.

Однако скоро он снова прибежал неизвестно откуда и на этот раз пошел прямиком к колодцу, заглянул внутрь, увидел свое отражение в воде и стал бросать в него большие куски хлеба. Он бросал хлеб в воду, время от времени откусывая от него, смотрел в колодец, улыбался и повторял: «Благодарение Богу, благодарение Богу».

Жена старого Федоркива позвала сыновей, и те увели брата и начали заколачивать колодец досками. Один из них объяснил Благодарению-Богу, что его друг больше не живет в колодце, а живет на маленьком кладбище, там, где лежат два камня.

И Благодарение-Богу снова побежал домой, взял соль и хлеб и побежал дальше.

Когда он прибежал на поле, евреи со своими детьми уже шли с похорон домой, и теперь он точно знал, что и они навещали его друга в его новом жилище. Пробегая мимо, он успел им показать, что взял для друга хлеб и соль. Но никто, даже дети, не обратил на него внимания. Когда он пришел на кладбище, дядя Лейзер как раз заканчивал засыпать могилу. Он взглянул на Благодарение-Богу и сказал: «Вот, Благодарение-Богу, теперь это его дом на веки вечные, здесь он будет жить и переживет всех нас». Сказал и пошел прочь.

А Благодарение-Богу опустился на могилу друга, достал из мешка хлеб и соль, поставил на холм и стал ждать, когда Рахмонесл высунет руку и заберет гостинец в свой новый дом.

Но ничего такого не произошло, и тогда Благодарение-Богу сам закопал хлеб и соль в могилу и стал ждать ответа…

Когда один из Ароновых сыновей увидел заколоченный колодец, он взял молоток и клещи и стал отдирать доски. Вокруг колодца стояли его братья и братья Федоркивы. Сыновья Арона отдирали доски, а Федоркивы их снова приколачивали, и, несмотря на грусть и усталость, скоро они уже стали хватать друг друга за руки, пинать в бок и толкать. В другое время это вылилось бы в настоящую драку, но сегодня их потасовка напоминала трапезу сытых людей, которые ели через силу. Ничего у них толком не выходило. Вдруг они заметили вдалеке Рохл и Ивана Федоркива, и, когда те подошли ближе, Андрей сказал: «Да это же мой любимый ученый брат, который скоро, наверное, будет ходить с вами по пятницам давенен[3]». «И наша любимая сестра, которая скоро принесет в вашу семью парочку маленьких Иванов», — сказал Авром. Услышав это, Рохл заплакала, а всегда спокойный Иван ударил Аврома кулаком в лицо. Тогда Андрей встал между Авромом и Иваном и сказал: «Предоставь уж это мне. Вон из села, Иван-жиденок!» А Авром повернулся к сестре и сказал: «И ты с ним отправляйся, гойская шлюха!»

И внезапно вся ненависть и вся боль Ароновых и Федоркивых обратилась против этих двоих. К колодцу подошли соседи, и высокая толстая баба Варвара, Андреева жена, вдруг завопила: «Мы — христиане, Ароновы — евреи, а эти двое ни рыба ни мясо. Они и виноваты во всем, что произошло. Гнать их из села!» И началась настоящая травля по улицам и огородам. Снег все усиливался, сгущались сумерки, а жители села все гнались за Рохл и Иваном.

А на могиле Рахмонесла в это время, дрожа от холода, сидел Благодарение-Богу. Он снова выкопал из земли хлеб и соль и сейчас чувствовал всем телом: моему другу холодно, так холодно, что он даже не может взять в свой новый дом хлеб и соль. Тебе холодно, мой бедный друг, как же тебе, должно быть, холодно. И тогда он снял свой тулуп и заботливо закутал в него со всех сторон могилу Рахмонесла. Сам он мерз, но улыбался, а снег падал на него густыми хлопьями. Он закрыл глаза и думал про себя: «Благодарение Богу, благодарение Богу, благодарение Богу, моему другу теперь, наверное, не так холодно, как мне, благодарение Богу, благодарение Богу…» И он заснул…

Рохл и Ивана прогнали из села, и обе враждующие партии теперь были довольны. Все гурьбой отправились в трактир, чтобы отметить очередной свой подвиг. А Рохл с Иваном думали, что они — как герои той книжки, что читали вместе, только не умеют так красиво говорить. Они так устали, что могли только плакать, и Рохл сказала: «Я хочу в последний раз увидеть могилу Рахмонесла, а потом мы пойдем в город». Они пошли к могиле и увидели на ней непонятно что, занесенное снегом. Подойдя поближе, они поняли, что это Благодарение-Богу, замерзший на могиле своего друга. Иван взвалил замерзшего брата на спину и отнес его домой. Была уже полночь, но братья еще не вернулись из трактира. Старик Федоркив велел сыну запрячь сани и ехать вместе с Рохл в город. И снова все село неожиданно проснулось — и замерло, а на следующий день хоронили уже Благодарение-Богу. Священника не позвали, потому что старый Федоркив сказал: «Благодарение-Богу никогда не читал Библию и не слушал проповеди нашего священника. Но он любил своего друга такой нежной и преданной любовью, что она наверняка придется по душе Отцу всего сущего, хотя священнику этого никогда не понять».

9

Через наше село протекал ручей. Летом мы, дети, в нем купались, а зимой катались по льду. Мой молочный брат Николай утверждал, что ночью, когда все мы спим, когда спят лошади, коровы, овцы и все птицы, а на небе кто-то зажигает миллионы свечей, наш ручей тоже не бежит, а отдыхает от дневной суеты.

Нам очень хотелось увидеть, как ручей ложится спать, но как бы долго мы ни ждали вечером и как бы рано ни вставали утром, он никогда не стоял на месте.

Не стояли на месте и мы. Каждый год в нашей семье появлялся еще один маленький едок. И сегодня, в один из дней траура по Рахмонеслу, когда все взрослые евреи собрались у нас дома на поминальную молитву, отец говорил с ними и со старшим братом о наших общих заботах: «Дети подрастают… Настали тяжелые времена… Одного учителя уже не хватает… В городе есть хотя бы хедер и школы…»

Не прошло и недели, как мы похоронили Рахмонесла, поэтому отец, мать и старшие братья, без обуви, сидели на полу или на низеньких скамеечках. Они «сидели шиву», семь дней траура.

В день похорон никто ничего не ел, а на второй день Шахне Хряк дал нам, малышам, по куску вкусного светлого ржаного хлеба и по яблоку, и мы глотали свою еду вместе со слезами, потому что не могли не думать о Рахмонесле, который лежал в земле совсем один.

На третий день к нам пришла тетя Фейга, жена дяди Лейзера и сестра моей матери, и сварила невкусный жидкий фасолевый суп. Никто не любил тетю Фейгу, никто не любил ее еду, никто не любил ее сочувствие. Но теперь мы ели тихо, смущенно и очень мало.

Отец читал нам вслух про одного благочестивого и богобоязненного человека, которого любил Бог и у которого были огромные стада овец и коров, а также благовоспитанные, ученые дети. Но в один прекрасный день все у него пошло наперекосяк. Сам он стал нищим, вся скотина его передохла, сыновья умерли жалкой смертью, дома, хлева, житницы и амбары сгорели, а они, надо сказать, не были застрахованы от пожара. И ко всему этому Господь Бог наслал на него чесотку, коросту и страшную проказу.

Но закончилось все хорошо: человек этот постепенно поправился и стал еще богаче, чем прежде. Такой он был счастливец. И для нас эта история и вправду была утешительной, ведь мы все же потеряли только младшего брата и хотя мы были бедны, у нас не было проказы, не было коросты и не было чесотки, потому что каждую неделю нам мыли волосы керосином.

В тот же день вечером в нашем доме появился по-городскому одетый человек. Говорил он очень дружелюбно и все время улыбался. Он пересчитал взрослых и детей и что-то записал серебряной ручкой в свою книжечку. Он рассказал, что в городе Сколье один богатый господин по фамилии Лифшиц открыл большую фабрику, где делают спички, и именно господин Лифшиц прислал его в село, чтобы он нашел многодетные семьи, которым господин Лифшиц готов был даже оплатить переезд в город. И вместо того чтобы бессмысленно и безбожно носиться по деревне, кататься по льду и дармоедствовать, в Сколье дети смогут работать на фабрике, зарабатывать деньги и помогать родителям. Младшие смогут ходить в городе в хедер и в школу и расти так, как это предписывают священные книги. А в священных книгах было написано: «Мешане мойкем мешане мазл»[4].

Отец посовещался с Шахне Хряком и согласился. Едва закончились семь траурных дней, как за нами приехали три подводы. На них уместились все наши пожитки: кровати и сундуки, стулья и столы, корзины и узлы. Сами мы сидели кто на кроватях, кто на стульях, а кто на соломе.

Евреи и остальные жители села пришли нас проводить, а в нашем доме остался жить только Шахне. Нам, детям, наш переезд казался ужасно интересным, а кроме того, мы впервые испытывали что-то вроде гордости, потому что теперь все мы отправлялись в большую жизнь.

Мы ехали через поля и города, леса и села, а потом наступила ночь, и мы заснули.

Когда мы проснулись, мы уже были посреди новой большой жизни, но не верили своим глазам: здесь было так же темно, как у нас, а на следующий день точно так же рассвело. В полях так же рос хлеб, а на огородах — картошка. Все как у нас — у земли было то же лицо, что и у нас в селе, и это очень радовало: выходит, мы были не такими уж чужими в этом новом мире.

10

Сколье — маленький городок, населенный евреями, поляками и украинцами. Отец и все дети старше восьми лет пошли работать на фабрику. На фабрике делали спички, и там всегда пахло серой и фосфором. Кто-то работал в столярном цеху, где древесина обрабатывалась на нескольких разных станках, кто-то — в помещении, где стояли ящики с зубчатыми рейками, и в каждой зазубрине лежала спичка. Одни поднимали эти ящики и опускали их в жбан с желтой жидкостью, другие перетаскивали их в следующий цех, где их еще раз опускали в жбан уже с зеленой жидкостью. Потом эти ящики перекочевывали в сушильню, а оттуда — в упаковочный цех, куда брали на работу детей с восьми лет: своими маленькими ловкими ручками они собирали с рейки пригоршню готовых спичек и укладывали в коробки.

Через несколько дней в нашем доме все пропахло серой. Еда, хлеб, одежда, белье: от всего исходил этот скверный, спертый, горьковато-сладкий запах. Мы познакомились с соседями и семьями, которые, так же как и мы, вместе с детьми приехали в город из деревни, и они рассказали нам, что этот запах серы и фосфора проникает в кости и со временем у всех, кто здесь работает, кривятся ноги. Отца это не смущало.

Я и мой брат Шабсе ходили в хедер. Ему было шесть, мне пять. Оба мы говорили на идише с крестьянским акцентом, и дети нас дразнили «гойчиками». Учитель тоже нас невзлюбил и больно щипал исподтишка. Я его ненавидел и каждый день закатывал родителям сцены, так что в хедер меня приходилось тащить силком.

Зато после школы мы с радостью бежали в соседний лес, где обнаружили заросли земляники и черники. Хлеб с ягодами был таким вкусным! Сколье хоть и относился к Восточной Галиции, но был уже по другую сторону от Львова, у самой русской границы. По тем временам это было очень далеко от нашего села.

Однажды утром на рыночной площади нашли веретеницу, и эта находка взбудоражила весь город. На площади поднялся невообразимый переполох, бедную змейку изрубили на куски лопатами и топорами, а потом по городу поползли самые нелепые слухи. Рассказывали, будто однажды на кошку напала крыса, и это тоже послужило поводом для всеобщих волнений. А однажды в субботу из леса явился босой волосатый человек и направился прямиком в синагогу. Пришел городской раввин, все ждали на улице, что же будет дальше. Раввин остался с человеком один на один, потом вышел к людям и велел им повернуть головы в другую сторону. В этот момент волосатый человек покинул синагогу и исчез. Люди набросились на раввина с расспросами, а он сказал только, что истинное благочестие не любопытствует, и отправил всех по домам читать псалмы. Так и жил город Сколье — от одной сенсации до другой.

Был у нас сосед-поляк по прозвищу Добуш (так звали легендарного разбойника из этих мест).

У соседа Добуша тоже была куча детей, немного постарше нас. С первого же дня, едва увидев нас, они стали дразниться и кричать: «Жидки приехали!» — а потом еще и песенку спели:

Жид парх, пархалух,

Захубив капелюх,

Я ишов тай знайшов,

Том усрав тай пишов[5].

Соседи предостерегали нас от Добуша. Он был сильным, вспыльчивым, а когда напивался, то всегда искал ссоры с евреями и орал: «Когда я пью водку, то мне, кроме еврея, никакой закуски не надо!»

От такого соседа и от его детей добра не жди.

Наступила зима, мы брали санки и шли в лес. Там мы катались по замерзшему пруду и собирали хворост. Однажды, когда мы уже возвращались из леса домой, нас догнали сыновья Добуша. Они перевернули наши санки, побили нас и с хохотом убежали прочь. Мы были напуганы и решили дома ни о чем не рассказывать, так как знали, что наши старшие братья только и ждали повода для драки. Но добушевские сыновья уже обо всем растрезвонили, старый Добуш стоял у своего дома и смотрел на нас сверху вниз, а его герои-сыновья насмехались над нами.

Случилось все это вечером в пятницу. Отец вернулся из бани и, как всегда перед встречей субботы, принес прямоугольную бутыль с крепчайшей сивухой. По пути соседи успели рассказать ему, как на нас напали. Наш отец был для нас патриархом. Мы были послушными детьми, и бил он нас крайне редко. Мы слушались его, потому что любили. Точно так же слушались мы и своих старших братьев. Это было едва ли не частью нашей религии, а мы были очень благочестивы. Когда отец нас все же наказывал, плакали мы не от боли. Мы молча сносили побои, шли в свой угол и чувствовали себя несчастными только потому, что нас побил человек, которого мы так сильно любим. Однажды я был пойман на воровстве яблок из чужого сада. Сторож поколотил меня так, что я приполз домой на четвереньках, как собака. Отец взял меня за руку, мы вместе пошли к тому сторожу, и прямо при мне отец обрушил на него такую же порцию побоев. И разве имело значение, что дома он еще раз меня отдубасил? Ведь только он и должен был меня наказывать, а не какие-то чужие люди. Отец обладал удивительным чувством справедливости, и нас он научил тысяче неписаных законов.

И вот теперь, как всегда по пятницам, отец вернулся из бани, купив по пути прямоугольную бутыль сивухи. Он спросил нас, что случилось. Мы были похожи на побитых щенят: врать ему мы не могли, но, помня о характере Добуша, старались не сгущать краски. Все это происходило во дворе, и тут отец, к нашему ужасу, направился к дому Добуша, стукнул кулаком в окно и крикнул: «Эй, Добуш, выходи, здесь тебе и водка, и еврей на закуску!» В дверях появился Добуш с топором в руке, но, даже не успев пошевелиться, получил прямоугольной бутылью по морде и удар кулаком в живот, и вот уже Добуш вместе со своей славой непобедимого героя лежал в грязи…

Отец взял топор и вернулся в дом, а весельчак Янкл сказал: «Отец, может, ему фаршированную рыбу послать, без сивухи-то она все равно невкусная!» Тогда отец дал Янклу денег и сказал: «Прости, Янкл, но доброму соседу нужно хоть раз в жизни поставить выпивку». И Янкл пошел за новой бутылкой.

Нет, что ни говори, а в Сколье нам было не очень уютно.

Прошло какое-то время, и почти у всех в нашей семье появилась болезненная бледность, боли в суставах и особенно в коленных чашечках, а у Аврома и Янкла уже начали кривиться ноги.

И вот однажды в пятницу к нам приехал дядя Лейзер с еще одним возничим на двух крытых подводах. В субботу вечером весь наш скарб был собран, мы погрузились на подводы и выехали из города.

На следующее утро у городка под названием Долина нас догнал «улыбчивый» агент, но теперь на его лице не было никакой улыбки. Зато с ним были два жандарма, которые потребовали, чтобы мы поворачивали обратно. Отец возвращаться отказался и вместе с жандармами пошел к губернатору Долины. Тот сказал, что пока «улыбчивый» не докажет, что мы обокрали господина Лифшица или прикончили кого-нибудь, он не имеет права нас задерживать. Ибо в чем можно обвинить человека, который всего-навсего не хочет, чтобы его дети превратились в калек? И мы вернулись в Вербивицы, где нас ждал старший брат — в этот день они с отцом долго-долго разговоривали.

На следующее утро они поехали в город — смотреть невесту брата. Она была бедной родственницей богача Шлойме-Бера Офенбергера — очень красивая, сильная и разве что чересчур широкобедрая девушка. Помолвку устроили в доме господина Офенбергера. За невестой обещали сто пятьдесят гульденов приданого. Эти деньги Шахне собирался отдать отцу, чтобы мы могли уехать из деревни и поселиться в Городенке. Через несколько месяцев сыграли свадьбу. Мы, дети, остались дома, и старшие братья принесли нам с праздника сладости. Потом мы переехали жить в новый дом.

В этот дом старший брат привел и свою молодую жену. Она нас не любила, и мы отвечали ей тем же. Сам брат тоже отдалился от нас.

И вот в один прекрасный день мы снова погрузились на две подводы и поехали прочь из деревни. По пути мы попали под дождь и промокли до нитки. Отец убеждал нас, что это хороший знак: «Дождь смоет все плохое, что было в прошлом». Когда мы подъезжали к Городенке, выглянуло солнце. Но не успели мы свернуть в первый переулок, как дорогу нам перешла женщина с двумя пустыми бидонами. Отец остановил лошадей, лицо его стало белым, как мел. Он вытер пот со лба и сказал: «Дети, это недобрый знак, но вернуться мы уже не можем».

И вот в одной из Нижних улиц мы остановились перед убогим домишкой, принадлежавшим бедному портному Хаиму Каринику, у которого мы теперь снимали комнату. Здесь не было хлева для скота, не было стогов сена, не было навозной кучи, да и живности тоже не было. Ночью мы набива-лись в комнату, как сельди в бочку, и спали вчетвером на маленьком узком топчане. Родители и остальные братья в такой же тесноте спали на печке или на полу.

Через несколько дней после нашего приезда в городке началась эпидемия тифа. Дома один за другим получали черные отметины — проведенные углем полосы, которые означали: «Осторожно — тиф!» Вскоре такая полоса появилась и на нашем доме: болезнь, лихорадка и озноб свалили всю нашу семью. В какой-то момент я перестал различать сон и явь. У меня перед глазами пробегали огромные стада гигантских вшей с красными туловищами и зелеными животами: мне казалось, будто они ползают по мне, словно муравьи, а я лежал без сил и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Не было сил даже кричать, и тогда вдруг передо мной появилась черная овчарка Юза Федоркива. У нее тоже было красное туловище и зеленый живот и из огромной пасти высовывался огненно-красный, курящийся паром язык. Она схватила меня за голову и начала мотать из стороны в сторону. Голова уже еле держалась на шее, я выл и кричал в полный голос, но не мог издать ни звука, а красно-зеленые вши все ползли и ползли по моим ногам, между ног, по животу и по спине, заползали под мышки, между пальцами, за воротник и в глаза. Я пытался стряхнуть их с себя или почесаться, но руки меня не слушались. Я видел, как из бани вернулся отец с дорогим братцем Лейбци, а я все кричал и кричал. Только они ничего не слышали, а видели лишь, как шевелятся мои губы, улыбались и, должно быть, думали, что я шучу. Я никак не мог с ними объясниться. И вот уже гора вшей стояла передо мной сплошной стеной, я скатился с нее кубарем и лежал теперь где-то внизу. Я проснулся мокрый от пота и с трудом открыл глаза. Отец и брат Лейбци, спавшие вместе со мной на печке, прикладывали мне ко лбу полотенце с холодными ломтиками сырой картошки, а толстый доктор Канафас держал мою руку в своей руке. В другой руке у него были большие часы, свисавшие с цепочки, словно луковица. Он спросил меня что-то по-польски, и я увидел, как за стеклышками его пенсне поблескивают налитые кровью глаза, точно такие же, как у федоркивской собаки. Он велел мне высунуть язык, и я тут же вспомнил дымящийся язык овчарки и заплакал. Я слышал свой плач и голос отца, который говорил со мной и гладил меня по голове. Я успокоился и почувствовал себя таким усталым, что тут же заснул долгим, крепким сном. Проснувшись, я обнаружил, что по-прежнему лежу со своим братом Лейбци на печке, а рядом стоит деревянная плошка с хлебом, которую соседи каждый день передавали нам через окно. Есть нам пока не разрешали, и в тот же день я утащил пшеничную сайку. Мы с братом ели, ели и никак не могли наесться. Так мы каждый день тайком таскали друг для друга хлеб и скоро поправились. Мы первыми встали с кровати и первыми вышли наконец из нашей затхлой комнаты на свежий воздух.

Да, недобрый прием оказал нам окружной центр Городенка, но вернуться в родное село мы уже не могли.

11

Между селом Вербивицы и Городенкой разница была куда больше, чем между Городенкой и какой-нибудь европейской столицей, потому что в Городенке имелись уже все признаки ненадежной, стремительной, полной соперничества городской жизни, тогда как жизнь в Вербивицах была раз и навсегда устоявшейся и по-деревенски спокойной.

В деревне люди были связаны с землей, и земля их кормила. В городе люди кормили друг друга, но не были связаны между собой. В деревне все было «по укладу»: каждый знал, как ему достается кусок хлеба и что ему причитается. Уклад предписывал людям, как им относиться к домашним животным, к земле и даже к смене времен года. Конечно, и в деревне случалось, что заболевала скотина, или засуха высушивала поля, или на землю по весне обрушивался град, уничтожая посевы и побеги. Или посреди лета, когда все выходили в поле, вдруг откуда ни возьмись появлялась тяжелая туча и, столкнувшись с местным миролюбивым облачком, проливалась на землю ливневым дождем. Такое не просто огорчало, но и злило жителей села. Они смотрели на небо и честили бестолковую весну с ее неожиданным градом, побившим их посевы, или же сердито смеялись над летом, чьи тучи проливались дождем не в том месте и не в то время.

Так оно было в Вербивицах, а в Городенке все было по-другому. На селе тоже были бедные и богатые и тоже случались несчастья — град, засуха или падеж скота. Но страдали от них все, все без исключения, и люди держались вместе и помогали друг другу. В городе все было иначе.

В городе кормила уже не земля, а другие люди. В деревне крестьянин поднимал глаза к небу, потому что верил, что от неба зависит его благополучие. В городе благополучие зависело от польского помещика Ромашкана и еврейского банкира Юнгермана: в их власти было осчастливить или погубить человека. На них работали управляющие и агенты, распределявшие рабочие места; они могли осчастливить других, а те, другие, в свою очередь, давали работу людям победнее, а те уже давали работу самым бедным.

Строилась Городенка тоже не так, как село. Село растекалось по земле свободно, без всякого плана: огород, дом, а за ними во все стороны снова огород и дом, огород и дом. Дом похуже, дом получше, но все они крыты соломой, все мужчины носят одинаковые льняные рубашки навыпуск поверх одинаковых льняных штанов, а зимой — тулупы, кто похуже, кто получше.

В городе все было иначе. Одни — главным образом чиновники — носили короткие сюртуки, лакированные ботинки, рубашки со стоячими воротничками, фетровые шляпы и перчатки и выезжали в колясках на прогулку, а другие ходили босяком и в лохмотьях. Застройка города тоже была другой — кольцевой. За внешним кольцом городская жизнь больше всего походила на деревенскую. Крыши были крыты соломой, и только на некоторых домах была красная черепица. Жили здесь украинцы, которые каждый день отвозили на рынок свою картошку, лук, свеклу, фасоль, горох, цыплят или другой какой товар.

Потом шло среднее кольцо, и за ним уже были домики получше, почти особняки, с дранковыми крышами и палисадниками. Здесь жили чиновники, работавшие в суде, окружном управлении или налоговой службе. В центре, обрамленном этими двумя кольцами, жили евреи. Каким он был, центр Городенки? Ровно посередине — большая рыночная площадь. Из всех окружавших ее зданий почта была самой высокой, а самой заметной была нарядная старокатолическая церковь с луковичными куполами. Стены ее были тщательно выбелены, и снизу было хорошо видно, что в основании купола не хватает двух кирпичей: там совы устроили себе гнездо. Посередине площадь пересекала Кайзерова дорога, которую пересекала дорога поменьше, так что перед церковью образовался перекресток с четырьмя указателями. На восток путь вел к Днестру, в городок под названием Устечко и дальше к русской границе; на запад, через Коломыю и Станислав, — во Львов; на юг — в Залещики, известные как «галицийское Мерано»; ну а в северном направлении — в Обертин, прославившийся своими барышниками и ворами. Если кого-нибудь спрашивали: «Да вы не иначе как из Обертина?» — то в ответ следовало: «Сам ты вор!» И со всех сторон Городенку окружали сорок восемь деревень.

Кайзерова дорога делила еврейский квартал на две части: на Верхние улицы и Нижние улицы. Вдоль Верхних улиц шли тротуары, часто усаженные каштанами. Эта часть начиналась перед высоким зданием суда, шла через рыночную площадь к церкви и дальше, в сторону Залещиков, — до школы барона Гирша. Верхние улицы подметали, поливали и убирали дворники, до Нижних никому не было дела. В этой части города была большая сточная канава — «Провал», куда жители выбрасывали мусор и выливали помои; рано утром у этой канавы можно было видеть толпы людей, которые, обнажив определенные части тела, справляли нужду. Нижние улицы были грязными и вонючими, и если бы дождь и мороз не смывали грязь и не очищали воздух, то люди там просто задохнулись бы. Маленькие деревянные домики стояли вплотную друг к другу, потому что так, используя готовую стену соседского дома, было дешевле строиться. Один дом прижимался к другому, льнул к нему, опирался на него, словно немощное, больное существо, которое совсем ослабло, замерзло и боится остаться наедине с самим с собой. В этих домах жила беднота: сапожники, портные, столяры, жестянщики, бондари, каменщики, скорняки, пекари, извозчики и грузчики всех сортов — все как на подбор неутомимые труженики, которые целыми днями работали за кусок хлеба или пять крейцеров, чтобы прокормить своих многочисленных детей. Здесь с особым нетерпением все ждали вторника, когда крестьяне и евреи из сорока восьми окрестных деревень приходили на ярмарку. Этим вторником, этой ярмаркой и жили.

И тогда уж начиналась такая давка, беготня и толчея, что казалось, будто наступил конец света. Самая главная часть ярмарки — большой скотный рынок за городом, на «толоке». Жеребцы втягивают ноздрями воздух, узнают по запаху своих прежних невест или чуют новых, девственных кобыл, и все они обмениваются неудержимым приветственным ржанием. Несчастные коровы, которых сегодня не доили, чтобы все могли видеть их полное, упругое вымя, отчаянно мычат. Овцы блеют, тоскуя по своим зеленым лугам, но громче всех кричат свиньи. Они кричат так, будто от их жирных окороков по живому отрезают куски ветчины. Между скотиной рыскают торговцы и агенты: они потеют, орут, торгуются, бросают сердитые взгляды, ударяют по рукам, пытаются выторговать каких-нибудь три гульдена. Обе стороны давно уже договорились, покупатель давно уже решил приобрести эту лошадь, корову, свинью или овцу, — но последние три гульдена!.. И тогда они еще раз ударяют по рукам, идут друг другу навстречу, три гульдена делятся на две части — два скидывают, а на третий «пьют магарыч» за удачную сделку и здоровье скота.

На городском рынке торгуют товаром помельче. Здесь крестьяне победнее продают своих кур, гусей, уток, зерно, лен, холстину, масло, сахар, соль, горшки, спички, селедку, а потом идут в лавку и покупают там разноцветные платки, бисер и шерстяные нитки, чтобы вышивать свои рубашки. В трактирах яблоку негде упасть. Здесь пьют водку, пиво, медовуху или ром, едят сало или колбасу. Многие в приподнятом настроении, некоторые уже под хмельком. Все куда-то протискиваются и бегут с вытаращенными, испуганными, любопытными, блуждающими глазами. Ребенок потерялся! Вора поймали! Пугливая лошадь понесла и ворвалась в гончарные ряды! Визги, крики, пинки, тычки. Продавцы наперебой выкрикивают свой товар, им вторят карусельные зазывалы, а посреди этого шума и гама беднота с Нижних улиц пытается заработать на хлеб. Столяры выставляют на продажу свои ящики и сундуки, сапожники — сапоги и башмаки, портные — свое тряпье, и все это обменивается на зерно, кур, гусей, уток и яйца. Бабы и молодежь — самые бойкие. Бабы ходят по рядам и продают белый хлеб, булки, пирожные, вареный горох, фасоль, пироги с самыми разными начинками: с картошкой, сыром, мясом, черешней, черемухой, черникой. Все куда-то бегут, орут до хрипоты, стараясь перекричать друг друга. Каждый старается обойти другого, обругать его, надуть хотя бы на грош. Мы, дети, стараемся больше всех, потому что нам нравится участвовать в общем деле, чувствовать себя частью этого столпотворения. Мы разносим в стеклянных кувшинах квас — подслащенное яблочное сусло, изготовленное по секретному рецепту Файвла-квасника. Это было, разумеется, чистейшее надувательство, но мы покупали у него квас, ненавидели его за это и дразнили:

Наливай нам, Файвл, квас,

В зад целуй нас по сто раз!

В квас мы добавляли лед, он таял, разбавленный квас становился безвкусным и холодным, и мы продавали его, нахваливая:

Холодный квас, свежий квас!

Для здоровья — высший класс!

Или:

Кто квас пьет, того хворь не берет!

У меня лучше всего получалось продавать с угрозами. Я истошно вопил:

Квас! Квас! Ледяной квас!

Кто пьет, тот здоровым останется,

Кто не пьет, тот сегодня преставится!

Бывало, что какая-нибудь старая крестьянка, услышав мои вопли, только качала головой, крестилась, покупала у меня стакан кваса и даже давала мне лишний геллер, уговаривая больше не произносить таких проклятий. И я думал, что она, пожалуй, права. Но потом я думал, что если бы я отказался от проклятий, то она бы не дала мне лишнего геллера и, наверное, даже не купила бы себе квасу. Проклятия приносили доход, и я продолжал выкрикивать угрозы, в иной вторник зарабатывая от тридцати до сорока крейцеров. Это маленькое состояние я всегда отдавал отцу, он хвалил меня за мою деловую хватку, и его похвала наполняла меня гордостью и счастьем. Мой брат Шабсе, который был старше меня на год, приносил примерно треть моей выручки. Он завидовал мне и постепенно терял уверенность в себе. Я же, наоборот, становился еще увереннее, еще веселее — и это уже было началом соперничества, началом нашей конкуренции в городе.

В один из таких вторников из деревни приехал старший брат Шахне Хряк, ближе к вечеру они с отцом пошли к торговцу мукой Шолему Люфту и отдали ему двадцать пять гульденов. Так было решено, что теперь у нас будет собственная пекарня, а господин Люфт должен был поставить нам муки еще на двадцать пять гульденов в кредит, выплату которого гарантировал брат. И вот в один прекрасный день мы съехали из комнаты в Нижних улицах, арендовали у Фроима Глогеса пекарню рядом с владениями господина Цулауфа, недалеко от школы барона Гирша, и нежданно-негаданно оказались в благородном обществе. Мы пекли хлеб, булки, рогалики и венские розанчики, а так как работали мы все без исключения, то могли продавать все немного дешевле, чем другие пекарни. Впрочем, лучшими клиентами были мы сами, потому что не могли противостоять искушению, и, несмотря на запреты, каждый из нас за день съедал сорок-пятьдесят хрустящих, поджаристых рогаликов или венских розанчиков. Каждый думал, что так делает только он, но так поступали все. Поэтому дела у нас шли неважно. Днем мы с братом Шабсе ходили в школу барона Гирша, а ночью вставали и шли крутить рогалики и формовать венские розанчики.

И тогда произошло то, что повлияло на всю нашу дальнейшую жизнь. Моему брату было семь, мне — шесть лет. Он был очень высоким и худым, а я, наоборот, — невысоким и коренастым. Мне всегда приходилось смотреть на него снизу вверх, и меня это очень злило. Когда нас будили, он очень долго не мог проснуться, а я мгновенно выпрыгивал из постели. Он упирался, не хотел никуда идти и плакал. Я это заметил и сам всегда старался казаться бодрым и готовым к работе. Это было начало и основа моей веры в себя. За его счет я заслуживал себе похвалу, за что он меня возненавидел, а я только наслаждался его беспомощностью. Он становился все более неуверенным, а я — все более уверенным в себе. Так было в школе, так было на улице, в наших совместных играх. Началось-то все еще с торговли квасом. И да простит меня Бог, есть в этом и моя вина. И когда через тридцать лет я снова увидел своего брата, мне стало неловко. Он совсем не изменился. У него были уже взрослые дети, которые обращались с ним так же скверно, как когда-то мы, его братья. У него были такие же заплаканные, красные глаза, смотревшие на меня с немым укором, и говорил он, немного заикаясь, неуверенно, так же как тогда. Только теперь у него была борода, казавшаяся ненастоящей. Такие бороды бывают у молодых хористов в опере.

У меня было такое чувство, будто я совершил маленькое нежное убийство. Это ведь я забрал у него его уверенность и присвоил ее себе, потому что уже тогда мы были соперниками. Ведь жили мы теперь не в деревне, а в городе, с его соперничеством и конкуренцией. Ведь путь от села Вербивицы до Городенки гораздо длиннее, чем от Городенки до какой-нибудь европейской столицы.

12

Мой неудачный опыт обучения в хедере в Сколье скоро был забыт, потому что в Городенке наш учитель Шимшеле Мильницер был приветливым, усталым человеком, который не только не бил нас, но был благодарен, если мы ему не слишком докучали. Он любил говорить, что дерзкий мальчишка со светлой головой и тягой к учению ему милее, чем «прилежный и воспитанный», но глупый ребенок. Мы часто злоупотребляли этим его убеждением и то и дело устраивали мелкие каверзы. Однажды мы прибили его кафтан к стулу, на котором он сидел. В другой раз мы привязали его ногу к ножке стула, а он только покачал головой и улыбнулся добродушно и устало. В другой раз, когда он, как это часто случалось, заснул, сидя за столом и положив голову на правую руку, мы расплавленным воском приклеили его бороду к столу. Когда он проснулся, он отскоблил воск со стола и кое-как вычистил его из бороды и в этот день ни словом не обмолвился о нашей проказе и никак на нее не отреагировал.

Прошло еще несколько дней, и он сказал нам: «Дети, недавно кто-то из вас сыграл злую шутку с моей бородой. Я тогда ничего не сказал, но не потому, что я не обиделся. Напротив, я так огорчился, что просто не мог ничего сказать. Вы знаете, что у меня немало забот и я очень беден. Но Господь Бог дал мне бороду, как Он дает бороду людям, что не знают забот и живут в достатке. Поэтому моя борода была для меня утешением. Оскорбляя ее, вы делаете меня еще беднее, чем я есть, но при этом никто из вас не становится богаче».

Это было в четверг, а по понедельникам и четвергам он постился и говорил очень тихо. Мы, пристыженные, смотрели в пол, и в этот день он на час раньше отпустил нас домой.

Но с тех пор он стал для нас таким же святым, как сама Тора. Мы больше никогда не подшучи-вали над нашим учителем и не устраивали никаких каверз.

Он терпеливо учил нас буквам еврейского алфавита, которые были похожи на маленькие ящички, какие-то инструменты, маленькие домики со створками дверей или ворот или же на кубики с окошками. В Сколье все эти буквы так и скакали у меня перед глазами, и я не мог отличить одну от другой. Теперь же, благодаря терпению нашего усталого учителя, я сразу мог сказать, где какая буква, и мне даже нравилось их различать. А скоро я сам смог и писать эти буквы-ящички со значками огласовок внизу и читать состоящие из них слова, хоть и не понимал этих слов, потому что говорили-то мы на идише. Так мы и учились молиться, не понимая, о чем молимся, учились петь, не понимая, что поем.

Вскоре я начал изучать Хумеш — Пятикнижие Моисея. Теперь уже был перевод и всевозможные толкования и объяснения совершенно далекого от нас мира, который существовал когда-то в прошлом, когда Небо и Господь Бог были еще так близко, что Моисей — Мойше-рабейну, праотцы Авраам, Иаков, праматерь Рахиль и другие великие люди ходили к нему чуть ли не каждый день, подобно тому как в Городенке купцы и чиновники ходили к барону Ромашкану или к банкиру Юнгерману.

Когда мальчик начинал учить Хумеш, в семье устраивали праздник. И вот однажды в субботу вечером меня облачили в новую одежду, а родственники и соседи принесли свои карманные часы и цепочки, штук двадцать, если не больше, и все это богатство повесили на шею мне и еще одному маленькому мальчику, который должен был изображать экзаменатора. Мы оба стояли на покрытом скатертью столе, а вокруг нас в тесной комнате сидели и стояли учителя, родители, родственники и соседи и смотрели на нас с радостным волнением, ожидая начала представления. И вот представление началось.

Второй мальчик распростер свои ручки и сказал: «Хатиенух эс ройшху ве-авирехеха. Бен пойрес Йойсеф бен пойрес алейху[6]. Как Йойсеф-праведник полюбился Богу и людям, так и ты, мальчик, должен заслужить любовь Бога и людей».

И все хором: «Омейн, омейн, омейн!»

Теперь благословляющий начал задавать вопросы, а я отвечал:

— Что ты учишь, мальчик?

— Хумеш.

— Что значит Хумеш?

— Пять.

— Чего пять? Пять кренделей за крейцер?

— Нет, пять священных книг святой Торы.

— Какую главу ты учишь, мальчик?

— Ваикро.

— Что значит Ваикро?

— И позвал.

— Кто позвал? Шамес в шул тебя позвал?

— Нет, Бог позвал Мойше, чтобы дать ему законы жертвоприношения. Законы жертвоприношения священны, священ и я, маленький мальчик, поэтому ребе начал учить со мной Ваикро.

— Учи, мальчик, старайся! Покажи, на что ты способен.

И вот он уже подмигивает остальным, а те только улыбаются от радости и удовольствия.

— Ваикро… И воззвал Он… Эль-Мойше… К Мойше-рабейну… Леймор… Говоря…

Тут меня прерывают на полуслове, и вот уже все идут ко мне с поздравлениями: «Мазл-тов, мазл-тов»[7]. Мама плачет от радости, счастья и гордости, соседки плачут с ней за компанию. Все так и норовят облобызать меня против моей воли, потому что мне кажется, что я уже почти взрослый. Я замечаю, что все смотрят только на меня, и стараюсь ни с кем не встречаться взглядом. Я знаю, что никогда прежде на меня не смотрело так доброжелательно столько народу и что все они пришли сюда только ради меня. И даже медовый пирог, который я ел в этот день, не был таким сладким, как сладкая радость в моем сердце.

После случая с бородой мы всем сердцем полюбили нашего высокого и худого учителя Шимшеле. Лучше всего в школе было зимой, когда мы учились по вечерам, а потом возвращались домой с фонарями в руках. О каждом предложении, а порой и о каждом слове ребе рассказывал целую историю, объясняющую его смысл. Говорил он и о святости печатного слова, и о толковании слов, и о том, что между слов. Он начинал: «Шимен ве-Лейви ахим…»[8]. И дальше рассказывал, что это были за братья, какие сильные, высокие и широкоплечие, а Лейви звали так потому, что однажды, когда он преследовал филистимлян и умирал от жажды в пустыне, на него напали львы. И тогда он схватил одну из львиц за морду и хвост, поднял ее над собой, напился молока из ее сосцов и отшвырнул ее в сторону. Шимен мог плечом сдвинуть с места целую гору, придавив ею своих врагов. И была у них сестра, очень красивая. И однажды, когда братьев не было дома, на нее напали филистимляне. Узнав, что филистимляне обесчестили их сестру, оба брата пришли в их город и изрубили своими мечами всех мужчин, а сам город сожгли. Так они отомстили за поруганную честь сестры. А в другой раз мы учили: «Ве-ани, Янкев»[9], — и вот уже мы ловили каждое слово нашего учителя, а он рассказывал на простом, понятном нам всем идише: «И вот я, Янкев, умираю в Египте и заклинаю тебя, сына моего Йойсефа, после смерти не оставить меня здесь, а отнести в землю Ханаанскую и похоронить меня там, хотя сам я похоронил твою мать Рохл на дороге в Вифлеем и даже не отнес ее в город. Ты, может, думаешь, что тогда шел дождь или что земля была тяжелой? Но я отвечу тебе: нет, земля была сухой, легкой и ноздреватой. Это было после того, как я отработал назначенную мне плату у Ловна: семь лет за Лею, семь — за твою мать Рохл. Мы отправились в путь, но Ловн догнал нас и вернул, утверждая, будто мы украли у него его божков. Меня возмутили его подозрения, и я воскликнул: „Пусть умрет тот, у кого найдутся твои боги!“ И гляди-ка — божки были у твоей матери Рохл, и она умерла! И я похоронил ее там же на поле, на дороге в Вифлеем. Ты спросишь почему, сын мой? Я скажу тебе: мне было пророческое видение. Я видел, как наш народ идет через пустыню, одинокий, покинутый, убитый горем. И тогда люди увидят могилу матери Рохл и станут искать у нее утешения, плача и причитая: „Мать Рохл, смотри, что стало с твоими детьми!“ И тогда мать Рохл пойдет прямо на небо к Господу Богу и скажет Ему: „Отец наш небесный, что делаешь Ты с моими детьми?“ И Господь Бог ответит ей: „Я наказываю их“. И мать Рохл спросит: „За что ты наказываешь их?“ И Господь Бог ответит: „Я наказываю их за то, что они танцевали перед золотым тельцом“. Тогда мать Рохл скажет: „Отец наш небесный, позволь рассказать Тебе одну историю. Когда Янкев пришел ко мне свататься, он был высоким и сильным, а взгляд его светился умом. Встретившись у колодца, мы сразу полюбили друг друга. Но отец мой Ловн был умным, хитрым и по-крестьянски находчивым человеком, и он хотел сначала сбыть с рук Лею, а она была маленькая, страшная, рябая и ко всему еще и шепелявила. И когда наступила ночь, он позвал Янкева в комнату, а мне велел спрятаться под кроватью и отвечать за Лею, чтобы Янкев подумал, что Лея — это я, а я — это Лея, и так он и выдал ее замуж. Я же любила Янкева всем сердцем и всей душой, но все равно не завидовала бедной Лее. А ведь я была лишь несчастным человеческим существом из плоти и крови, но все равно не испытывала зависти. А Ты, великий Бог, творец всех миров, ты позавидовал золотому тельцу“. И Бог ответит: „Иди, дочь моя Рохл, иди и утешь твоих детей, скажи им, что Я их никогда не оставлю“».

О Мойше-рабейну у нашего учителя всегда находились новые истории и пояснения к ним. Однажды он попросил нас полдня ничего не пить из-за одной очень важной истории, которую он собирался нам рассказать. Мы его послушались, и когда он заметил, что у некоторых из нас уже пересохли губы от жажды, он предложил нам воды и сказал: хорошую историю нужно не просто слушать ушами, чувствовать сердцем и понимать разумом. Хорошую историю можно ощутить всем телом, как голод или жажду. Сегодня он попросил нас не пить, чтобы мы, томившиеся по воде полдня, смогли понять, как тяжело было Мойше-рабейну и всему народу сорок лет бродить по пустыне, где не было ни ручья, ни колодца. И он начал свой рассказ о скитаниях Мойше-рабейну и нашего народа по пустыне: «Сорок лет вел Мойше-рабейну свой народ по пустыне. Люди выбились из сил, отчаялись и утратили веру в Землю обетованную. Они пали духом, бранились меж собой и мечтали вернуться в рабство, где они ежедневно получали свою рабскую похлебку.

Дисциплина была подорвана, и Мойше-рабейну забеспокоился. Он то и дело смотрел на небо, и вот однажды с неба прогремел гром и засверкали молнии, и все уже знали, что это Господь зовет к себе Мойше-рабейну. Мойше-рабейну исчез, а когда вернулся, то собрал весь народ и сказал: „Вот что повелел Господь: пусть сегодня каждый юноша, каждый мужчина и каждый старик возьмет лопату и выкопает себе могилу, а вечером ляжет в нее, не спрашивая, зачем и почему, потому что так повелел Господь“.

И все юноши, мужчины и старики выкопали себе могилы и вечером легли в них, как им через Мойше-рабейну повелел Господь. И когда на следующее утро взошло солнце, две трети остались лежать в своих могилах, и лишь одна треть поднялась из могил, и Мойше-рабейну сказал: „Таково было слово Господне: малодушные и трусливые, маловерные и боязливые останутся лежать в своих могилах, а сильные и отважные, смелые и бесстрашные, мужественные и верящие в Меня проснутся обновленными и исполненными новой силы и вступят в обетованную землю Ханаанскую“».

Усталым человеком был наш учитель Шимшеле Мильницер, а ученики его все как один были бедны. У него самого дома были семеро по лавкам, и он целыми днями бегал по городу, одалживая у соседей то одно, то другое. У нас он всегда брал хлеб — в качестве платы за обучение, но никаких расчетов никто не производил, так как отец считал, что нет более богоугодной сделки, чем обмен хлебом и Торой, а судя по тому, сколько хлеба получил от нас учитель, мы и сами уже должны были стать если не учителями, то, по крайней мере, очень умными людьми.

Иногда мы устраивали себе маленький праздник. В хедере нас было пятнадцать-двадцать детей, и каждый приносил что мог — один или два крейцера. Мы покупали белый хлеб, селедку, сливовый мусс, мед и немного водки для ребе. Мы сидели с ним за столом, и он обращался с нами как со взрослыми, как с равными, а бывало, что мы покупали немного больше водки, чем обычно, и тогда наш учитель становился разговорчивым и объяснял нам, почему он никогда не поднимет руку на ученика, как это делают другие учителя. Он говорил, что всегда вспоминает Мойше-рабейну и Йешуа — величайшего учителя и величайшего ученика со времен сотворения мира. Ну а после третьего стаканчика на лице его впервые появлялась веселая улыбка, и он начинал рассказывать: «Вообще-то, это история произошла между Отцом Небесным, Мойше-рабейну и Йешуа. Однажды Господь позвал Мойше-рабейну на гору Нево и сказал ему, смущаясь: „Вот что, друг мой, ты уже довольно намучился со своим народом. Думаю, тебе пора уже наконец отдохнуть и прийти ко мне на небо. Как думаешь, сын мой?“ Мойше-рабейну посмотрел на Него удивленно и ответил: „Нет, пожалуйста, не сейчас. Сперва я должен привести их в Землю обетованную. Потом — с удовольствием. А сейчас прости, Господи, я очень спешу“. И ушел.

Через некоторое время Господь снова позвал его и сказал: „Знаешь, Мойше, на небесах так скучно. Мои ангелы уже давно репетируют в своем оркестре духовых и струнных инструментов и хотят праздника. Они все время спрашивают меня, когда же они наконец смогут устроить тебе торжественный прием. Ты же знаешь, сын мой, как мы все тебя любим“.

„Да-да, — отвечал Мойше-рабейну, — я знаю, Отец, знаю, но посуди сам: что бы ты сказал, если бы посреди шести дней творения кто-нибудь вдруг оторвал тебя от работы? Ты лучше других знаешь, что работа, раз уж ты ее начал, должна быть доведена до конца. Прости, о Господи, но я надеюсь, что Твои небеса и ангелы никуда от меня не уйдут. Ну и во-вторых, я постараюсь, с Твоей помощью, закончить все поскорее и тогда с удовольствием приму Твое приглашение в вечность“. И он снова ушел.

Через некоторое время Господь снова позвал Мойше-рабейну, и тот уже с порога заговорил сам: „Отец мой, я знаю, что ангелы скучают и хотят праздника и что меня ждет золотой трон, или там было что-то другое? Но я уже почти закончил свою работу, почти дошел до Ханаана. В чем дело? Отец, говори со мной, пожалуйста, без обиняков, откровенно. Сегодня я ужасно спешу“. И Господь в его извечной доброте и спокойствии улыбнулся и сказал: „Мойше, откровенность за откровенность. Ты знаешь, что я был с тобой, с тобой сейчас и буду с тобой всегда, но и мне приходится придерживаться определенных закономерностей. Скажу тебе совсем откровенно. Посмотри, у тебя есть ученик, Йешуа, и он уже сорок лет сидит на своей скамеечке и слушает тебя, во всем тебе подчиняется и все для тебя делает. У него самого уже длинная борода с проседью, а он все ждет и ждет. И я уже должен сделать твоего ученика Йешуа учителем и правителем твоего народа. Теперь ты все знаешь, сын мой“. Мойше-рабейну поднял глаза на Господа и спросил: „Это все? Почему ты мне сразу не сказал? Назначай его учителем и правителем, а мне позволь сидеть на его скамеечке и смотреть, просто смотреть издалека, какие плоды принесет моя работа“. И Господь сказал: „Хорошо, Мойше, сын мой, в этой просьбе я тебе не могу отказать. Иди, а я всегда буду хранить и защищать тебя“.

И когда Мойше-рабейну вернулся, с неба прогремел гром и засверкали молнии. Его ученик Йешуа встал со своей скамеечки, зная, что это Господь зовет его к себе, и пошел на гору Нево, и Господь говорил с ним, а народ благоговейно ждал его возвращения. Вернувшись, он прямиком направился в святилище, и все видели сияние вокруг его головы и знали, что это потому, что его сегодня поцеловал Господь. А перед святилищем Мойше-рабейну схватил Йешуа за руку и спросил: „Слушай, Йешуа, что Он тебе сказал?“ Но Йешуа высвободил руку, повернулся в сторону святилища, чтобы продолжить свой путь, и на ходу бросил через плечо: „А ты мне когда-нибудь рассказывал, что Он тебе говорил?“ Мойше-рабейну так и остался стоять, а Йешуа вошел в святилище, и весь народ вместе с ним.

И никто не заметил, как пристыженный Мойше-рабейну, сгорбившись, быстро-быстро пошел задворками на гору Нево. Господь уже ждал его, и Мойше-рабейну поднял свои глаза на Господа и сказал: „Возьми меня к себе, Отец“».

«Теперь вы понимаете, почему я обращаюсь с вами не как с маленькими детьми или учениками? — спросил наш учитель Шимшеле Мильницер. — Никогда нельзя знать, кто ученик, а кто — учитель. Когда-нибудь один из вас станет великим учителем, и тогда я снова буду его учеником. Вот вы сидите здесь, смотрите на меня и слушаете, как настоящие мужчины. А у меня такое чувство, будто я еще вчера ходил в хедер. И однажды я, еще ребенком, лег спать, а проснулся на следующий день уже с бородой, и у меня самого уже полная комната детей. И поздно уже учиться какому-нибудь ремеслу. Посмотрите на столяра, сапожника, портного, пекаря. Им не надо ходить с протянутой рукой (сам он, наш учитель, каждый вторник ходил попрошайничать и ужасно от этого страдал). Выучитесь какому-нибудь ремеслу как можно скорее, потому что в один прекрасный день или утро вы тоже проснетесь с густой бородой, и у вас у самих будут дети и забот полон рот, как у меня и у ваших отцов».

После этого он обычно пел красивые, мелодичные песни и рассказывал страшные истории про духов, чертей и неприкаянные души, которые по ночам встречаются на перекрестках. И когда мы после этого уже поздним вечером возвращались домой с маленькими фонарями в руках, на перекрестке я остановился и закричал: «Ведьмы, духи черти, все сюда, все сюда! А теперь прочь отсюда! Прочь отсюда!» Все так и задрожали от страха и, стуча зубами, скорее побежали по домам. Я дрожал вдвойне: от страха перед нечистой силой и перед собственной смелостью. Но ощущение того, что другие думали, будто я не боюсь, давало мне такую уверенность, что я повторял свою выходку снова и снова. Каждый вечер мои однокашники уговаривали меня не призывать нечистую силу. Они приносили мне старые кости, кусочки железа и пугови-цы. Они отрезали пуговицы от своих костюмчиков или от костюмов своих братьев и отцов, но, оказавшись на перекрестке, я не мог удержаться и, забыв обо всех договоренностях, снова призывал духов, наслаждаясь страхом своих друзей. Что поделаешь, я был всего лишь маленьким, милым невинным ребенком.

Так продолжалось до тех пор, пока мой учитель не отвел меня в сторонку и не сказал мне: «Я знаю, знаю, что ты гораздо смелее и смышленее других детей, но именно поэтому ты должен защищать их, а не пугать. Впрочем, я не вмешиваюсь в ваши дела и полагаюсь на твой собственный разум». И тогда я понял, что он прав, и больше никогда этого не делал, но поступал я так главным образом из любви к нашему учителю Шимшеле Мильницеру, ради которого мы были готовы на все.

13

Нам рассказывали, что один еврей, господин Гирш, так разбогател, что сам кайзер пригласил его в Вену, предлагал ему разные почести и высокие должности, но господин Гирш сказал ему: «Спасибо, великий кайзер, но я не могу всего этого принять».

«Почему?» — удивился кайзер.

И тогда господин Гирш сказал: «Великий кайзер, Бог дал мне богатство, а ты хочешь дать мне почетные титулы, но в твоей стране, в Галиции, так много маленьких еврейских детей, чьи родители так бедны, что не могут ни прокормить, ни одеть, ни выучить своих чад. А раз уж мне выпало счастье говорить с тобой, то позволь мне просить у тебя разрешения построить на мои деньги школы, чтобы все эти дети чему-нибудь научились и выросли достойными людьми, а твоя армия тогда пополнилась бы умными и смелыми солдатами». На что кайзер отвечал: «О, это мне по душе, это мне очень даже по душе, мой дорогой барон Гирш».

Домой господин Гирш вернулся уже бароном, и по всей Галиции, не исключая даже Городенку, он основал школы барона Гирша. С хедером школу барона Гирша было не сравнить. В хедере было темно и грязно, зато Шимшеле Мильницер любил нас и говорил с нами «как с ровней». В школе было светло и чисто, зато учителя обращались с нами как со зверьками и били нас. Но тот, кто учился в школе, получал фуражку с лакированным козырьком, тот, кто учился хорошо, — еще и брюки, тот, кто учился еще лучше, получал в придачу жакет, а уж самые отличники наряжались как настоящие франты: у них были даже рубашки и носовые платки. В школе следили за тем, чтобы мы приходили на занятия чисто одетые и умытые, даже сапоги следовало чистить до блеска. В противном случае нас отправляли домой, а это был позор. Учителя одевались по-европейски, говорили по-польски, а нас нещадно били. Если кто-то плохо сделал домашнее задание или неправильно отвечал на вопросы, он должен был вытянуть руки ладошками кверху, и учитель бил по ним линейкой. Некоторые учителя били чисто механически, и это было не очень больно, но один, господин Визельберг, который учил нас писать и читать на идише, бил острой стороной линейки. Это был первый злой человек в моей жизни. У него была желтоватая раздвоенная борода, как у кайзера Франца Иосифа, и он по любому поводу смотрелся в зеркало и расчесывал ее. Особенно он любил делать это после того, как задаст кому-нибудь очередную порцию побоев; лицо у него при этом становилось красным, как задница макаки, он смотрелся в зеркало, причесывался и прихорашивался. На кафедре перед ним лежали линейка, очень тонкая трость для битья, расческа и зеркало. Иногда он велел провинившемуся ученику лечь на скамейку и бил его этой тростью. Дети, ожидавшие наказания, обычно запихивали под штаны маленькие подушечки или просто какое-нибудь тряпье. Если учитель обнаруживал эту хитрость, то ученику приходилось снимать не только штаны, но и подштанники, и тогда уже удар приходился по голому телу, а это было очень больно и к тому же унизительно. Господин Визельберг был непревзойденным мастером этой процедуры, и за это мы его так ненавидели, что никогда не разговаривали с его детьми, которые тоже ходили в нашу школу. Он являлся на занятия не учить, а только бить. Впрочем, в этой школе все учителя били учеников, даже госпожа Хамейдес. И это нас особенно злило. Мы, как могли, сопротивлялись заведенным порядкам. Зимой мы приносили в класс куски льда или маленькие, твердые снежки и устраивали настоящие побоища, а весна была для нас временем майских жуков. Мы приносили их в класс сотнями и выпускали по условленному знаку. Их жужжание не утихало ни на секунду, Хамейдес выходила из себя и начинала кричать, а мы делали невинные лица и радовались происходящему. Однажды на перемене мы засунули жуков ей в перчатки, по одному в палец, и когда, уходя из класса, госпожа Хамейдес стала натягивать перчатки, она завизжала от ужаса, а мы завизжали от радости. Она позвала директора Берласа, длинного, худого, мрачного господина с бледным лицом и закрученными вверх усами, и он оставил нас в классе до позднего вечера. Только один учитель во всей школе не поднимал на нас руку. Звали его Дрейфус. Он даже давал конфеты тем, кто помогал ему донести до дома тетрадки. Когда он неожиданно для всех умер, кто-то написал на его могиле:

Если б бороду не брил,

Прямо в рай бы угодил.

Все остальные учителя обращались с нами как с малолетними преступниками. Но нарядная форма по праздникам, вкусный густой фасолевый суп зимой и игры после занятий помогали нам это пережить. То хорошее, что сделал для нас барон Гирш, его учителя все же не смогли уничтожить полностью.

Жизнь нашей семьи теперь была более упорядоченной, потому что у каждого было дело, была работа. Мы, дети, вставали в четыре утра крутить рогалики и формовать венские розанчики. В шесть часов мы разносили соломенные корзины с выпечкой покупателям и на рынок. В восемь мы шли в школу. Под ногтями у меня всегда оставалось тесто, и я с гордостью показывал его своим приятелям и хвалился тем, что работаю по ночам, как взрослый. Мой брат Шабсе, который был старше меня на год, всегда выглядел усталым и несчастным, а его глаза всегда были красными от недосыпания. В свободное время он учил уроки и не играл с нами на улице, но, когда его вызывал учитель, он неуверенно и боязливо мямлил что-то в ответ, так что только я один мог понять, что он говорит. Он садился на свое место, сгорая от стыда и смущения, и если после него вызывали меня, я без зазрения совести громко повторял то, что он только что сказал, и получал незаслуженную похвалу. Мой бедный брат Шабсе. Мы сидели в третьем ряду, а рядом со мной сидели два розовощеких избалованных мальчика, дети барона Юнгермана, — один мой ровесник, другой — ровесник моего брата. У них были белокурые локоны до плеч, одеты они были в светло-голубой и розовый матросские костюмчики. Каждый день они приносили с собой в школу что-нибудь вкусное: белый хлеб с холодной курятиной, булочку с маслом и вареньем или медом, сладкий кекс с изюмом, да еще и намазанный сверху маслом, а кроме того, фрукты — вишни, черемуху, яблоко, грушу или персик. Однажды на перемене я, как всегда, умирал от голода и не мог отвести глаз от их пиршества. У меня так и текли слюнки при взгляде на все эти лакомства, и тогда я спросил маленького Юнгермана, не поделится ли он со мной чем-нибудь. «Нет», — ответил он, бросив на меня холодный, равнодушный взгляд, и снова принялся за еду. Я почувствовал, как кровь ударила мне в голову. Мне было стыдно за то, что я попросил, и за то, что он отказал мне. Я возненавидел обоих братьев и с тех пор только и думал, как бы им насолить. Я тайком приносил в школу сажу и размазывал ее по столу так, чтобы они испачкали одежду и тетрадки. Я клал острые камешки на скамью, они садились на них и вскакивали, разозленные. Однажды я подложил своему соседу по парте крошечный гвоздик, он сел на него и закричал от боли. Все засмеялись, а я сделал невинное лицо. Как-то раз я заранее знал, что госпо-жа Хамейдес вызовет меня отвечать. Я достал чернильницу из углубления в столе, проверил, что она полна до краев, и осторожно поставил ее так, что, когда я вскочил, услышав свою фамилию, чернила фонтаном брызнули на моего соседа. Его розовое лицо, его светлые локоны, его белый матросский костюмчик — все было в чернильных пятнах. Класс заходился от смеха, маленький Юнгерман плакал, учительница утешала его, а я напустил на себя грустный, смущенный вид, но в животе у меня разливалось сладостное чувство — послаще самого сладкого кекса с изюмом и маслом… Конца и края этому не было. Однажды я опоздал и, садясь за парту, больно пнул маленького банкира острым локтем под ребро — мол, подвинься. В другой раз, вставая, я «случайно» изо всех сил наступил ему на ногу. Я придумывал всё новые пакости, а он всегда смотрел на меня с испугом, ожидая от меня очередной. Но однажды на перемене он подошел ко мне и робко спросил: «Почему ты не попросишь у меня чего-нибудь снова?» На что я ответил: «А ты бы мне дал, если бы я попросил?» Тут подошел и второй брат: «А ты попроси». Тогда я сказал: «Ну, угости меня чем-нибудь!» И не поверил своим глазам: у них был для меня целый завтрак и даже большая груша в придачу. Отныне я каждый день получал от них что-нибудь вкусное и в школу ходил с огромным удовольствием. Чернильница отныне оставалась на положенном ей месте, на скамейке не было ни камешков, ни гвоздиков; опаздывая, я садился за стол осторожно, чтобы, не дай бог, не толкнуть соседа своим острым локтем. А уж о том, чтобы наступить ему на ногу, и речи быть не могло. Постепенно мы стали друзьями, и после школы я брал обоих братьев с собой на рынок воровать фрукты. Мы вооружались длинными рейками с гвоздем на конце и, когда продавщица отворачивалась, накалы-вали на гвоздь яблоко или грушу, и вот она уже у нас в кармане, а нас и след простил. Мы были маленькой организованной бандой, разорявшей окрестные сады, а если где-то случался пожар, мы спешили «на помощь» и тырили все, что попадало нам под руку, как сороки. В кузне, когда никто не видел, мы «находили» маленькие кусочки железа, подковы, гвозди и продавали их Мортке, торговцу старым железом, который, судя по тому, сколько он нам платил, отлично знал, откуда у нас все это. Мортке, сам того не ведая, подсказал нам одну хитрую мысль. Свои дела мы всегда проворачивали впятером или вшестером. Одни из нас показывали Мортке добычу и торговалась, а другие в это время воровали куски железа из его же лавки, чтобы потом ему же продать их. Бывало, что он покупал у нас одну и ту же подкову или одни и те же гвозди дважды, а то и трижды, и это нас ужасно веселило. Однажды мы так раздухарились, что стащили в его лавке старый самовар и тут же предложили ему купить его. На этот раз Мортке заподозрил неладное, посмотрел на нас, посмотрел на то место, где только что стоял самовар, и начал вытаскивать из брюк кожаный ремень. Мы запустили самоваром ему в голову и убежали. С тех пор никаких гешефтов у нас с ним не было.

Однажды к нам домой пришел частный учитель детей банкира Юнгермана и заявил моему отцу, что я не только сам ворую, но и пытаюсь сделать ворами детей его хозяина. Отец выставил учителя за дверь, сказав, что он ошибается, так как его дети — честные и порядочные люди. Он, мол, и слышать ничего не хочет, пока учитель не приведет неопровержимых доказательств, а пока пусть поостережется распространять грязные сплетни о его семье. Когда учитель ушел, отец выпроводил из комнаты всех, кроме меня, и сказал: «Я верю каждому слову из того, что сказал этот человек, но теперь хочу услышать это от тебя. Скажи мне: правда это или нет? Ведь ты учишься у богобоязненного человека Шимшеле Мильницера, а в Торе написано: „Не укради“, и пока тебе не исполнилось тринадцать, за твои грехи Бог накажет меня и ребе. Скажи мне, правда это или нет, и говори сразу, сколько розг ты заслужил». Я ответил «правда» и попросил себе двадцать пять ударов, но отец сказал: «Хорошо, сын, ты пока еще не вор, потому что воры — они еще и вруны. Пообещай мне никогда больше так не делать, а от тех двадцати пяти розг, что ты попросил, я тебе освобождаю». Тут все вернулись в комнату, и отец сказал: «Этот Юнгерман сам тот еще вор. Он ворует у Бога, у мира и у людей, потому и боится, что его дети тоже станут ворами. Мы же — честные люди, и нам бояться нечего».

Тогда я не понял, что имел в виду мой добрый умный отец, но если есть рай, то сейчас он сидит там наверху, улыбается и думает про себя: как много времени должно пройти, прежде чем такой вот ребенок начнет понимать такие простые вещи.

14

В Городенке было несколько городских сумасшедших, но из них один только Мойше приносил пользу людям: он был водоносом. Высокий и широкоплечий, всегда погруженный в себя, Мойше, как правило, ни с кем не разговаривал… Если же кто-нибудь о чем-нибудь спрашивал его, чтобы посмеяться над его беспомощностью, а такое случалось нередко, он обычно отворачивался в сторону и отвечал, стараясь не смотреть собеседнику в глаза. Ответы его были короткими. Он с трудом подыскивал слова, которые мучительно рождались в нем, и всегда среди них одно или два были лишними. Однажды, когда мы, маленькие уличные мальчишки, проходили мимо бани, оттуда послышались брань и плач Мойше. Мы подумали, что кто-то напал на него и душит, а он сопротивляется изо всех сил — с таким отчаянием и напором Мойше извергал из себя обрывочные, странные слова. Мы потихоньку открыли окно, заглянули в него и увидели необычную картину: в центре полутемного зала стоял Мойше. Он оцепенело смотрел перед собой, размахивал руками и спорил с невидимым противником: «Лестница выросла до небес… И молнии полетели на паршивые головы!.. И из-за этого бить окна?.. Целыми колодцами плевали в лицо… А на десерт засовывали в глотку бревна… И из-за этого бить окна?.. Большим пальцем закопали Талмуд… Надругались над небесами, украли их синеву… И из-за этого бить окна? Бить окна?.. Бить окна?..» — тихо повторял он снова и снова. Мы сначала оцепенели, напуганные этим представлением, но через несколько секунд уже передразнивали Мойше: «С лестниц паршивые головы полетели в небеса… Бить окна, Мойше, бить окна?.. Глотали и изрыгали колодца с бревнами… Мойше, бить окна? Поруганный Талмуд в голубых небесах… Из-за этого бить окна, Мойше? Мойше, бить окна?» Он же, заметив нас, тотчас же успокоился, равнодушно растянулся на полу и закрыл глаза, будто ничего и не случилось. Скоро и мы оставили его в покое: нас ждала сотня других детских проказ. Но с этого дня мы, а вместе с нами и весь город, называли его Мойше-бить-окна. Мойше-бить-окна ходил в лохмотьях, но его лохмотья были не такие, как у других городских сумасшедших. Они не были грязными, а тряпки вокруг ног всегда были тщательно обвязаны веревками. Зимой и летом он ходил босиком, и можно было увидеть его красивые, изящные ступни. Когда Мойше-бить-окна хотел есть, он набирал в бане два бидона воды и разносил ее по домам. Менял воду на еду. Но чаще всего он носил воду пекарю, а тот давал ему за это буханку вчерашнего хлеба. Он был не самым надежным водоносом, потому что разносил воду только тогда, когда хотел есть. Как только голод утихал, он переставал носить воду и искал себе укромное местечко или в бане, или у кого-нибудь в амбаре, где любил лежать на соломе и тихонько разговаривать сам с собой. Он что-то бормотал, потом задерживал дыхание и уже совсем неслышно приводил встречные доводы. Когда ему докучали мы, уличные мальчишки, он просто не замечал нас. Но если к нему приближался взрослый бродяга, Мойше-бить-окна становился опасным и агрессивным: он скалил свои белые зубы, а его черные глаза так и сверкали на заросшем темном лице. Бродяги боялись его крепких кулаков и обходили стороной.

У Мойше-бить-окна, как у яркой индивидуальности, был особый стиль жизни. В Городенку он явился издалека, и никто не знал, откуда он родом. От него исходило подлинное внутреннее достоинство. Казалось бы, нет ничего горше и печальнее судьбы городского сумасшедшего. И все же каждый знал, что Мойше-бить-окна на голову выше любого обычного горожанина, ну а по сравнению с другими юродивыми он был настоящим аристократом… Однажды на Пасху кто-то подарил ему чистую рубашку и пиджак. После обеда умытый и нарядно одетый Мойше прогуливался по Нижним переулкам и выглядел непривычно хорошо. Обыватели, сидевшие перед домами, стоявшие в дверях или глазевшие в окно, пялились на него так, будто видели его в первый раз. Женщины краснели от смущения, а мужчины смотрели с завистью. Простой рабочий люд завидовал его широким плечам, а люди образованные — благородному выражению лица. Никто в тот раз не осмелился бы насмехаться над ним. Пошли разговоры о том, что Мойше-бить-окна — не абы кто и уж точно не сумасшедший. А когда он исчез из виду, жители Нижних переулков стали собираться в группы и обсуждать увиденное. Благочестивая Ханна-Рохл, жена хазана, клялась, что своими глазами видела у Мойше свечение над головой. Кривой Йозя, чахоточный, постоянно кашлявший портной, клялся остатками легких и своими семью детьми, что Мойше-бить-окна — ламедвовник, то есть один из тридцати шести тайных праведников. А ломовой извозчик Хаим Занка зашел еще дальше: перед таким в один прекрасный день откроется дорога на Небеса, и если выяснится, что жители Городенки плохо с ним обращались, то ему достаточно будет один раз обрушить на город небесный бич, и от Городенки ничего не останется! Да, поддержал его кто-то, тут уж не ошибешься, каждый видит, какая великая сила сокрыта в нем — настоящий ламедвовник. А это что-нибудь да значит, ведь на нем держится тридцать шестая часть всего мира!..

На самом деле Мойше был никаким не ламедвовником, а простым парнем из галицийского местечка Броды, что у самой русской границы. Там он собирался жениться на Ханне-Шифре, работнице из дома богатого лавочника господина Горовица. Но случилось так, что слабая здоровьем мадам Горовиц в один прекрасный день умерла, и тучный вдовец, шутки ради и назло всему городу, решил взять в жены свою пышногрудую и широкобедрую работницу.

И вот в их брачную ночь, когда молодоженов, согласно обычаю, проводили в спальню, Мойше перебил в их доме все окна и, покрытый несмываемым позором, бежал в Городенку. Здесь он стал сумасшедшим, здесь носил воду, когда хотел есть, и спал в бане или в стогу сена. Но в ту Пасху, когда кто-то подарил ему чистую рубашку и чистый пиджак, можно было подумать, будто он и впрямь ламедвовник. Но мы-то знали, что никакой он не ламедвовник. Он был всего лишь бедняком, и дети, а за ними и все горожане называли его Мойше-бить-окна.

15

В каждом беспорядке присутствует определенный порядок. В хаотичной жизни нашей семьи тоже была своя система. Так, старший брат отдал отцу приданое жены, чтобы тот смог открыть пекарню, а сам остался в деревне и жил там так же, как до этого жили мы все. Его жена рожала каждый год, лицо у брата сделалось таким же обеспокоенным, как у отца, а на лбу у него появились точно такие же глубокие морщины.

Однажды озорной брат Янкл сложил вещи в свой деревянный чемоданчик и сел вырезать новую трость из ароматной ветки черемухи. Отец подошел к нему и спросил, что он задумал. Янкл сказал, что в Венгрии, в городе Мишкольц, умирает один очень богатый бездетный человек, и вот он послал за ним, желая сделать его своим наследником. Отец ухмыльнулся и спросил, почему же этот человек послал именно за ним, и Янкл ответил, что кто-то рассказал этому богатею, что есть, мол, такой весельчак, а тот хотел еще разок посмеяться перед смертью и позвал его, потому что он знает тысячу веселых трюков. И Янкл начал чревовещать, вращать глазами, выворачивать колени коромыслом, лаять, как собака, мычать коровой и кукарекать. Отец спросил, когда же он вернется, а Янкл достругал свою черемуховую тросточку и, уже не глядя на отца, серьезным и печальным голосом ответил: «Когда? У этого человека полные кладовые золота». После его смерти, когда Янкл пересчитает все свое богатство, он вернется на четверке лошадей, а отцу в подарок привезет полную телегу золота. После этого он взял свой чемоданчик, сказал, что еще вернется попрощаться, и исчез. Он так никогда и не вернулся, и мы никогда ничего о нем не слышали, но если кто-то о нем спрашивал, мы говорили: «Ах, Янкл, он у нас счастливчик, получил свои миллионы в далекой Венгрии, ходит теперь в бархате и шелках и пересчитывает свое богатство, а когда закончит, вернется домой и возьмет нас всех к себе, чтобы и мы стали такими же счастливыми, как он». Всю свою жизнь мы ждали, когда вернется Янкл, но он даже ни разу не написал нам, и мы больше никогда о нем не слышали…

Второй по старшинству брат, Авром, как ушел однажды с извозчиками во Львов, так там и остался. Через какое-то время он приехал домой одетый по-городскому, с подарками и счастливой улыбкой и попросил отца отправиться с ним, потому что во Львове он нашел себе невесту и хотел показать людям, что родился не под забором, — отец своим присутствием должен был украсить его свадьбу. Отец был горд и растроган. Он надел субботнее платье и поехал с Авромом. Вернувшись, он рассказывал удивительные вещи: какая красавица у Аврома жена, какой большой город Львов, а еще что Авром торгует фруктами и водится с уважаемыми людьми, и там никто его не дразнит и никто над ним не смеется; все люди живут дружно и зарабатывают больше, чем в Городенке, у каждого есть дело и нет времени судачить друг о друге и подтрунивать над соседями. Что тут скажешь? Львов действительно был огромным городом. Рассказ отца произвел на нас такое впечатление, что каждый теперь втайне лелеял мечту сбежать из Городенки в те большие города, где у всех есть работа, где люди приветливы и ни у кого нет времени для сплетен и глупых шуток.

Так отчий дом покинули четверо старших братьев: сначала ушел Шмуэл, потом в деревне остался Шахне Хряк, затем Янкл отправился считать свои миллионы, а после него Авром нашел себе жену во Львове.

После того как мы открыли пекарню, домой приехала сестра Рохл. Она рассказала, что живет у сестры отца, тети Тойбе, в Визнице и учится на модистку. Она и вправду умела теперь делать веселые шляпки из проволоки, ткани и соломы. Никто не спрашивал ее об Иване. Все были рады, что она дома и что добрая репутация нашей семьи не испорчена. Сестра повзрослела и стала еще краше. Каждое воскресенье к нам в дом набивалась целая толпа ее ухажеров: чтобы иметь предлог приходить к сестре в гости, они пытались подружиться с нами — ее братьями. Мы очень переживали, потому что были невысокого мнения о девушках, встречавшихся с парнями. Как братья и как будущие мужчины, мы беспокоились за репутацию семьи, а кроме того, просто ревновали. Сестре же до нас не было никакого дела. Она только смеялась, стреляла своими сияющими черными глазами и показывала свои белоснежные крупные зубы. Ее круглое лицо с глубокими ямочками на щеках постоянно заливалось краской. Рохл смеялась в ответ на каждую глупость, сказанную ухажерами, ржала, как дикая кобыла. Мы страдали и уже почти ненавидели ее, потому что знали, какие грязные словечки эти парни отпускают о других девушках. И вот однажды мы услышали точно такое же замечание о нашей сестре. Тому, кто его сделал, мы пробили камнем дыру в черепе, потом пришли домой и в приступе ярости оттаскали за косы красавицу-сестру. На крики прибежал отец и разнял нас. Мы плакали, плакала и Рохл. Мы объяснили отцу, что не хотим, чтобы наша сестра стала шлюхой. Отец наказал нас и запретил даже думать о том, что в нашей семье такое возможно. Больше мы об этом не говорили, но и Рохл после того случая, казалось, стала осторожнее, потому что отец тогда долго гулял с ней по городу и разговаривал. Теперь она сидела в нашей лавке на рынке и продавала выпечку, которую мы, младшие, приносили в корзинах из пекарни. Прошло немного времени, и мы нашли у нашей сестры Рохл носовые платки, где было вышито ее имя и имя того парня, с которым она втайне от нас крутила любовь. Снова разразился скандал, и Рохл окончательно сбежала к тетке в Визницу.

Теперь самым старшим братом в доме стал Лейбци. Ему было всего шестнадцать, но выглядел он старше, потому что был высоким и широкоплечим, а еще медлительным и неповоротливым. Он только в пять лет начал ходить и говорить и всегда был самым толстым ребенком в семье. У него были светлые волосы, одежде он не придавал никакого значения, зато любил поесть и ночью, когда все спали, готовил себе разные вкусные вещи, которыми угощал и меня. Лейбци был неразговорчив, никогда ни с кем не спорил, охотно всем делился и вообще был самым добрым из нас. Люди говорили, что в нем совсем нет желчи, а меня с ним после тифа связывала настоящая крепкая дружба. Мы дополняли друг друга: мне нравились его медлительность и серьезность, а ему нравилась моя ловкость. Я единственный знал, что в пятницу вечером после ужина он ходит в бордель, каждый раз с подарками. Иногда он и посреди недели посылал меня с дарами — шелковыми чулками, ярким платком или шоколадкой — к маленькой проститутке Залке, которую он втайне страстно любил. От нее я приносил брату письмецо и читал ему вслух, потому что сам он не умел ни читать, ни писать. Ответы я тоже писал за него по письмовнику. Я знал наизусть целых три письмовника, и мой брат восхищался моими познаниями. Кроме того, я подворовывал деньги у отца и отдавал их брату. У нас была общая тайна, и в этом мы тоже дополняли друг друга: я восхищался им, потому что он был такой взрослый и мужественный, а он восхищался моей наход-чивостью и изящными письмами, которые я для него писал. Однажды Залка заболела, попала в больницу и прямо оттуда уехала в другой город. После этого мой брат Лейбци стал еще молчаливее и даже похудел.

Однажды ночью, когда мы оба не спали и Лейбци жарил на углях кусок печенки, он сказал, что у него есть одна тайна, и на этой неделе я обязательно должен стащить для него по меньшей мере два гульдена. Мне это удалось, и в субботу после ужина он шепнул мне, чтобы я окольным путем подошел к зданию суда, где он будет меня ждать. Меня переполняло ощущение важности и секретности, и на место встречи я пришел раньше брата. Оттуда мы вместе дошли до окраины города и, когда последний дом остался позади, сели на краю придорожной канавы, и брат признался, что оставаться дома ему невыносимо, что все взрослые парни рано или поздно покидают отчий дом, и он тоже решил уйти. Мы немного поплакали, и он пообещал, что я смогу приехать к нему, где бы он ни был, и еще сказал, что будет лучше, если он, старший, уйдет первым и сможет осмотреться на новом месте. Потом мы поцеловались, и я остался стоять, не в силах сдвинуться с места и не веря своим глазам. Лейбци прошел немного вперед, обернулся и помахал мне шляпой, а потом он становился все меньше и меньше, а я все смотрел и смотрел ему вслед, пока он не стал размером с огрызок карандаша и не исчез из виду. Я в полном замешательстве вернулся домой и, когда наступила ночь, отправился в пекарню и принялся делать работу Лейбци — готовить закваску для хлеба и тесто для булочек. Когда отец пришел в пекарню и увидел, что Лейбци нет на месте, он произнес только: «Мои любимые дети, как птицы: чуть перья отросли, улетают прочь, не сказав отцу ни слова. Может, так оно и должно быть».

Мне было стыдно за то, что я ничего не сказал отцу. Отныне я каждый день выполнял работу Лейбци и тоже втайне мечтал уйти из дома. Прошло полгода, и мы получили открытку. Отец надел очки и стал громко читать: «Дорогой отец! Я не писал тебе, потому что ты не научил меня читать и писать. Но вот я познакомился с хорошей девушкой, и она пишет за меня это письмо. Я работаю в Станиславе в пекарне Зейбольда и, слава богу, здоров. Надеюсь, здоров и ты. Твой верный сын Лейбци». Отец снял очки, убрал их в шкатулку, и две крупные слезы скатились по его щекам и бороде. Я впервые видел, как он плакал.

Так наша семья становилась все меньше, а наша бедность — все тяжелее. Вот и закончилось приданое, отданное нам старшим братом, и нам было уже не по карману держать пекарню. Мы обанкротились. И выросли: я бросил школу и пошел подмастерьем в другую пекарню, к нашему бывшему конкуренту. Но мне это даже нравилось. Я стал самостоятельным и в десять лет наконец почувствовал, что могу прокормить себя сам: это было большое утешение, которое мне очень помогло в жизни.

16

После бегства Шмуэла прошло несколько лет, и незадолго до того, как мы уехали из деревни, к нам в дом пришли крестьяне и сказали, что они только что видели Шмуэла на конном рынке. Потом пришел и дядя Лейзер: он говорил со Шмуэлом на рынке и хотел узнать, не вернулся ли тот домой. Потом пришли ровесники и друзья Шмуэла: они тоже повстречали его на рынке и хотели с ним поговорить. Пришел нас поздравить и корчмарь Элконе: ему не терпелось услышать, что Шмуэл расскажет о своих приключениях в большом мире. Он тоже видел его на рынке. В комнате было полно народу, все ждали. Мы все разволновались и долго не ложились спать, но Шмуэл так и не пришел. Зато в ту же ночь у Юза Федоркива из конюшни пропала его лучшая лошадь, кобыла-трехлетка. Всполошилось все село, а на следующей неделе на рынке Юз Федоркив нашел свою кобылу у торговца лошадьми Менделе Шпирера. Тот рассказал, что купил кобылу у одного из сыновей Гронаха и сегодня тот обещал принести ему документы. Получалось, что документов на лошадь нет. Разразился большой скандал. Старший брат Шахне Хряк всегда стоял на страже доброго имени нашей семьи, и теперь он сидел в трактире за столом с торговцем лошадьми и Юзом Федоркивым. Они пили одну кружку пива за другой, спокойно обо всем говорили и сошлись на том, что поделят убытки поровну. Федоркив получил свою кобылу, и вскоре все забыли об этом случае. С тех пор прошло несколько лет, мы жили уже в Городенке, но вся эта история с лошадью так и осталась до конца неясной. И тут домой вернулся Шмуэл. Ему исполнился двадцать один год, и он должен был явиться на военную комиссию. Одет он был очень элегантно: красивая шуба с каракулевым воротником, брюки галифе и коричневые сапоги, как у офицера кавалерии. По воскресеньям Шмуэл надевал черный костюм, лакированные ботинки и тонкие кожаные перчатки, которые он, впрочем, чаще всего держал в руке, чтобы были видны многочисленные кольца на пальцах, а еще он всегда носил с собой плетеный кожаный хлыстик. Свои кудрявые волосы он теперь расчесывал на прямой пробор, а зеленую бархатную шляпу надевал немного набекрень, чтобы был виден длинный густой локон слева у виска. Ко всему прочему, он утверждал, что забыл идиш и может говорить только по-немецки. По-немецки он говорил со всеми, даже с нашей маленькой мамой, которая умоляла его говорить на идише хотя бы с ней, хотя бы когда никто их не слышит, чтобы она могла видеть в нем своего ребенка. «Nein, Mutter, — одергивал он ее, — nix jiddisch, ich von Myslivitz, wo nur sprechen Daitsch»[10]. Еще у него был толстый кошелек, плотно набитый банкнотами, он с гордостью его демонстрировал и утверждал, что мог бы даже купить себе целое поместье. На первой же ярмарке он купил себе хорошенькую лошадку и целыми днями разъезжал по городу и окрестностям и говорил «немецки». Однажды он оставил кошелек дома, и сестра Рохл заглянула внутрь, чтобы узнать, сколько миллионов привез домой наш брат. В кошельке было шестьдесят пять крон настоящих денег и очень много тысячных банкнот. Беда была лишь в том, что банкнотами они являлись только с одной стороны, а на другой крупными буквами было написано: «Такова подлинная цена кружки пильзенского пива, которое мы продаем всего за пять крейцеров. Трактир „У колокола“ в Мысловице». Эта новость в тот же день облетела все Нижние переулки, и их жители были рады узнать, что даже в Мысловице миллионы на улице не валяются, а брата, у которого до сих пор было прозвище Конюх, теперь стали звать Немец-с-мильонами. Наш отец только посмеивался и говорил, что это пройдет, что Шмуэл снова выучит идиш и привыкнет к тому, что в Городенке можно прожить и без миллионов.

В городе жила одна наша дальняя родственница, которую мы называли тетей Хеней. Она торговала гусями и курами, и было у нее трое взрослых детей: два женатых сына — один ломовой извозчик, другой грузчик, оба высокие и сильные, и тоже высокая, дебелая, придурковатая незамужняя дочь. Однажды в субботу после обеда они со Шмуэлом пошли прогуляться за город, утомились и прилегли на поле отдохнуть. Вечером жители Нижних переулков видели, как эта дочь тети Хени бежит домой, плачет и кричит. Перед домом тети Хени собралась толпа, и на улице было слышно, как причитает ее дочь: «Мама, Шмуэл на поле такое со мной сделал! Мама, он такое со мной сделал, помоги мне, мама, помоги! Как же я несчастна!» — и она кусала свой носовой платок, плакала и всхлипывала. Тетя Хеня послала за моим отцом, посторонних попросили разойтись по домам, а отец и тетя завели очень долгий, очень серьезный и спокойный разговор. Вернувшись домой, отец сказал, что от немцев Шмуэл набрался дурных манер. Все мы ждали, когда Шмуэл наконец придет домой, и вот он пришел. В комнате было уже темно, но лампу не зажигали, потому что на небе еще не было звезд. Исход субботы. И отец заговорил: «Послушай, сын, я тебе ничего не сказал, когда ты болтал на своем дурном немецком, я ничего не сказал, когда ты с размалеванными бумажками разыгрывал миллионера, я никогда не спрашивал тебя про историю с лошадью, но если ты думаешь, что твои галифе, твоя шуба и твои лакированные ботинки дают тебе право вести себя как мерзавец, то ты ошибаешься. Я буду стегать тебя твоим кожаным кнутом до тех пор, пока ты не заговоришь на идише и не забудешь свои фальшивые деньги, или я сейчас позову тетю Хеню, и сегодня же вечером мы отпразднуем твою помолвку с ее дочерью». И тут Шмуэл начал горько рыдать и размахивать руками, но не мог издать ни звука. Он дергал себя за язык, и все смотрели на него в немом изумлении. Потом он стал рвать на себе волосы и бить себя в грудь. Тут уже зажгли лампу, отец дал Шмуэлу карандаш и листок бумаги, и он дрожащей рукой написал, что не может говорить, что он потерял дар речи и умоляет о помощи. Надо было послать за врачом. История с тетей и ее дочкой была забыта. Вскоре пришел доктор Канафас, он постукал и послушал Шмуэла, осмотрел его, повозился у него во рту, помассировал ему виски. В доме было полно народу. На улице тоже собралась толпа: все хотели увидеть кудрявого красавца Шмуэла, Немца-с-мильонами, которого Господь Бог так скоро покарал, лишив дара речи. Врач взял за визит два гульдена и сказал, что, поскольку Шмуэл — человек не бедный, большой опасности для его здоровья он не видит. Он теперь будет приходить каждый день, а еще напишет крупному профессору в Вену и спросит у него совета. Возможно, Шмуэл просто застудил голосовые связки. Завтра он еще раз осмотрит его, а пока надо уложить Шмуэла в постель и дать ему горячей водки с перцем, чтобы он пропотел и вся хворь из него вышла. Собравшихся доктор отправил по домам, а потом и сам ушел. Шмуэл вертелся в постели, стонал, рыдал и потел, а потом наконец заснул. На следующее утро лицо его было белым, как мел, и все смотрели на него с сочувствием. Отец помог ему одеться, и мы все вместе пошли к раввину. У раввина было полно народу. Он внимательно слушал отца и не спускал глаз с бледного перепуганного Шмуэла. Когда отец закончил свой рассказ, раввин сказал: «Послушай, Шмуэл, сын Арона! Перед лицом общины, твоего отца и нашего Отца Небесного, который никогда не оставляет нас в наших бедах, я говорю тебе: молись всем своим сердцем и всей своей душой». У брата на глаза навернулись слезы, а раввин продолжил: «Я вижу, ты плачешь, а значит, наши слова нашли отклик в твоем сердце. Я знаю, что ты теперь — благочестивый и честный человек. Давайте же начнем, — обратился он к общине и добавил. — Люди, поможем ему сегодня молиться так, чтобы Врата Небесные открылись и наша молитва была услышана». Хазан начал молиться, и все поддержали его с огромным рвением. Сила этой благоговейной молитвы все нарастала, вся община склонилась вперед с закрытыми глазами и вскоре достигла настоящего экстаза. И когда хазан воззвал: «Шма Исроэйль Адойной Элойэйну Адойной эход!»[11] — и все в благоговейном восхищении повторили этот призыв с небес, мы услышали в общем хоре и голос нашего брата. «Мазл-тов, мазл-тов!» — воскликнул раввин и прервал молитву. Однако Шмуэл снова стал показывать жестами, что речь к нему еще не вернулась, и тогда раввин сказал: «Я, а вместе со мной и вся община только что слышали твой громкий голос. Но если тебе нравится рассказывать нам, будто ты все еще немой, то рассказывай, рассказывай, сын мой. Главное, что я, твоя семья и община — все те, кто только что тебе помог, — знаем, что ты, слава богу, способен говорить и мы можем за тебя не волноваться».

Между тем молитвенные покрывала и тфилин уже сложили и убрали, все сели за большой стол, и в комнату внесли угощение: водку, медовый пирог и блинчики. Раввин велел налить стакан для Шмуэла и сам тоже взял стакан. Оба держали стаканы в левой руке, а правую руку раввин протянул Шмуэлу. Остальные не сводили с них глаз, и тогда раввин сказал: «Пусть Господь поможет тебе, и твой язык станет слушаться тебя, как любого благочестивого человека», — наш брат произнес громко и отчетливо: «Омейн, ребе». Охватившей всех радости и восхищению не было предела, и мы долго еще сидели за общим столом.

Прошли годы. Я к тому времени жил уже в Берлине, а Шмуэл ехал через Гамбург в Америку и по пути заехал ко мне. По-немецки он не мог сказать ни слова. Я спросил его, как такое возможно, ведь дома он говорил на этом языке так хорошо, что люди прозвали его Немцем, на что он ответил, что говорил на «мысловицком диалекте». Много лет спустя я оказался в Америке, а моего брата уже звали Сэм, он был богатым человеком, и у него были уже взрослые дети, рожденные в Америке, такие свободные и очаровательные, какой может быть только американская молодежь. Как и много лет назад, он все еще рассказывал свои истории, а его дети, настоящие американцы, не верили ни единому слову, как не верили в его небылицы и мы, его братья. И они любили его так же, как, что ни говори, любили его мы. Он никогда не был скучным, из всей нашей семьи у него была самая безудержная фантазия, и он сам верил в свои россказни. Его дети говорили со мной об этом совершенно открыто: «Наш отец всегда рассказывает какие-то истории из жизни, но мы знаем, что он все это выдумывает. Но, во-первых, он лучший отец на свете, во-вторых, мы не хотим отказывать ему в его fun[12], ну а в-третьих, нам кажется, что почти все европейцы не очень-то придерживаются правды». Я только-только приехал в Америку из Европы, и мне было немного стыдно за мой старый континент.

17

Отныне отец, мой брат Шабсе и я работали в пекарне Вольфа Бекера. Зарплату получал отец, общую на всех, а отработанных часов никто не считал. Начиналась рабочая неделя в субботу вечером и, с небольшими перерывами на сон, продолжалась до вечера пятницы. В пятницу мы шли в баню, а потом домой спать, суббота была выходным днем, а вечером мы снова шли работать до следующей пятницы.

Я уже разбирался в пекарном деле, как настоящий подмастерье, и подумывал о том, чтобы сбежать из дома. Как раз был большой праздник, и молодые парни, жившие и работавшие в разных городах, вернулись домой. Они возвращались хорошо одетые и рассказывали нам, что везде гораздо лучше, чем в Городенке. Брат моего школьного приятеля Розенкранца приехал из Черновиц, и у него был не только синий костюм в полоску, но и рубашка с высоким стоячим воротничком, пестрый галстук, светло-серая фетровая шляпа и ботинки из гладкой телячьей кожи с круглыми резиновыми набойками на каблуках. В Городенке эти резиновые набойки произвели настоящий фурор: они были красивыми и практичными, а когда снашивались, то можно было за пару геллеров купить новые, и ботинки оставались целыми, а при ходьбе каблуки не издавали ни единого звука. Эти резиновые набойки так меня взволновали, что я вместе со своим школьным приятелем ходил по пятам за его набоечным братом, восхищался им и завидовал ему. Дело было не только в резиновых набойках. Все в нем — как он ходил, как он махал девушкам, его набриолиненный блестящий локон на лбу и неизменно надменная, самодовольная «черновицкая улыбка», которую он тоже привез с собой вместе с серыми перчатками, — не давало покоя не только мне, но и всей Городенке. Праздники закончились, он снова уехал в Черновицы, но память о его набойках осталась. Я прямо-таки видел и слышал их, они нашептывали мне: «Давай же сваливай поскорее, ты тоже сможешь купить себе такие, но только не в Городенке».

И вот в один воскресный день мы наконец созрели: с моим школьным приятелем Розенкранцем мы надели на себя по две рубашки и по два костюма (будничный и субботний) и двинулись в направлении Коломыи. Сердце в груди бешено колотилось. Под вечер мы уже проходили мимо родного села Вербивицы и решили переночевать не у моего старшего брата, а у тети Фейги, потому что брат задержал бы нас и отправил бы обратно домой. На следующее утро мы встали ни свет ни заря, набили свои сумки огурцами с тетиного огорода и отправились в путь. Прошагав полчаса по проселочной дороге, мы услышали, что нас кто-то зовет. Ох, это была тетя Фейга, которая никогда не улыбалась и всегда разогревала свои пресные, жидкие супы. У нее вся еда была невкусная. Она из всего умудрялась сделать суп. Я думаю, она варила суп даже из старого белья и тряпок, и это всегда были вчерашние или позавчерашние супы, она их только разогревала и никогда не варила ничего свежего. Нам оставалось только удивляться, когда она готовила то, что потом разогревала? Ее мы тоже называли «подогретой» тетей, потому что именно так она и выглядела — подогретой! Жидкой и позавчерашней. И вот «подогретая» тетя догнала нас и стала обыскивать наши сумки. Не обнаружив ничего, кроме огурцов, она призналась, что подумала, будто мы украли у нее яйца, оставила огурцы нам и пошла обратно домой. Мне было так стыдно перед своим другом, что я не смог простить своей тете этого позора и даже сегодня держу на нее обиду.

Проведя полдня в пути, мы добрались до городка Гвоздец, который был еще меньше Городенки. Здесь мы впервые почувствовали сильный «голод на чужбине» и, недолго думая, продали свои нарядные костюмы, купили себе свежий хлеб, творог, масло и молоко и наелись досыта. Внезапно у нас появилось и хорошее настроение, и деньги, мы собрались с духом и снова двинулись в путь. Вечером мы пришли в Коломыю. Здесь я сразу же обошел все пекарни, впервые в жизни произнес условный пароль пекарей «Ушиц»[13] и услышал в ответ «Лемшиц»[14]. Думаю, что изначально эти два слова звучали как «онешуц»[15] и «нимшуц»[16]. Пекари-подмас-терья обычно много «путешествовали», особенно летом. Зимой они оставались где-нибудь работать за небольшую плату, но как только наступала весна, на гужевой дороге можно было встретить сотни кочующих пекарей. Завидев собрата, пекарь-подмастерье выкрикивал приветствие «Ушиц», слышал в ответ «Лемшиц», и вот уже чувство домашнего тепла и взаимовыручки сопровождало его в дороге. Подмастерья, к которым я подходил в Коломые, говорили со мной как со взрослым, выспрашивали меня о том о сем, делились хлебом и советом, куда пойти в поисках работы. Они сразу же отправили меня к одному пекарю, который приехал из городка Яблонов, что недалеко от Коломыи, искать себе помощника. Этот человек, который когда-то сам работал у нас подмастерьем, нанял меня за двадцать гульденов в год, еду и проживание. Спал я на печке, ел два раза в день, а на завтрак получал еще два крейцера, чтобы «купить что-нибудь к хлебу». В голове у меня сразу завертелись мысли о тех чудесных вещах, что я смогу купить себе к Пасхе, и особенно о резиновых набойках! Мой друг Розенкранц тоже нашел себе место: он устроился приказчиком в скобяную лавку, получал намного меньше меня, но зато работа у него была благородная.

Яблонов находится в предгорье Карпат. Отработав первую ночь и рано утром получив свои первые два крейцера, я отправился на рынок, купил себе прекрасной свежей голубики у крестьянина-гуцула, и вдруг увидел со спины мужчину, который как раз спускался с подводы и озирался вокруг. Я сразу узнал его широкую спину: это был мой любимый отец! Я помчался к нему, он взял мою дрожащую руку и тихо и ласково сказал: «Иди, дитя мое, оденься, а я подожду тебя здесь». Через пять минут я уже был на месте, мы сели в одноконную повозку, которую отец одолжил у моего брата Шахне Хряка. Править лошадьми отец доверил мне, потому что знал, как я люблю это делать. И всю дорогу мы говорили с ним о Карпатах, о плодородной черной земле, о том, какие красивые дети у старшего брата в деревне, о ценах в разных городах и о том, что отец скоро собирается к прославленному ребе в Чортков. В этот день отец говорил со мной о тысяче разных вещей, но не произнес ни единого слова о моем побеге. Светлая ему память!

18

В это время в Городенке как раз разбили парк отдыха с множеством беседок, скамеек, деревьев, цветов, качелей и всяких развлечений. Назвали этот парк Прогулочным садом. По субботам и воскресеньям, а также в будни после обеда здесь можно было встретить юношей и девушек, прогуливавшихся группами. Сначала они шли порознь — группы юношей и группы девушек, потом между группами завязывался разговор, парни шутили, девушки смеялись, и вот уже от групп отделялись парочки, и про них тогда говорили: такой-то «ходит» с такой-то или такой-то «разговаривает» с такой-то, а потом про них говорили, что они «крутят любовь». Суббота всегда была днем больших волнений. Рано утром подмастерья шли в синагогу, но не столько молиться, сколько повстречаться с товарищами. Оттуда они отправлялись в какой-нибудь кабак, угощали друг друга водкой и закуской, становились веселыми и оживленными, перемывали кости знакомым и после этого шли в Прогулочный сад. Там уже прогуливались молодые девушки — портнихи, модистки, горничные. Здесь же встречались парочки. Были здесь и «романы», и серенады, и насмешки, и любовные авантюры, и похищения невест, и даже свои маленькие трагедии. Особенно если девушка из Верхних переулков, то есть из «высшего общества», влюблялась в какого-нибудь бедного подмастерья и «снисходила» до него. Тогда в дело вмешивались родители, а это вело к побегу, тайной свадьбе, судебным процессам и скандалам. Для Городенки это было новым явлением, и люди старого поколения говорили: «В наше время такое было просто непозволительно!» А тут вдруг все стало позволительно. Это было первое поколение, которое обходилось без сватов. Каждый молодой парень, если он дорожил своей репутацией и хотел, чтобы его считали «взрослым», начинал «ходить» и «говорить» с девушками, а то и «крутить любовь».

У богатого господина Кофлера работала маленькая и очень красивая горничная по имени Ривкеле из городка Устечко. Она была бедной простой девушкой, но всегда чисто и аккуратно одетой. Все в ее наряде так плотно прилегало к упругому четырнадцатилетнему телу, что без труда можно было разглядеть округлые формы. У Ривкеле была белоснежная кожа, каштановые шелковистые волосы, большие черные сияющие глаза, две ямочки на гладких, постоянно меняющих цвет щеках и две маленькие «булочки» под блузкой. Когда я рано утром приносил булку и хлеб — в своем пекарском наряде, в белых штанах, фартуке и в рубашке с закатанными рукавами, а на голове — рваная шапочка, защищавшая волосы от муки, Ривкеле всегда встречала меня своим звонким, смеющимся голоском: «О, что за чудесные рогалики несет нам сегодня рваная шапочка!» Или: «О, сегодня у рваной шапочки булочки немного бледные!» Или: «О, что за хрустящие венские розанчики несет нам сегодня рваная шапочка!» Каждое утро, если я приносил в их дом нашу выпечку, меня всегда ждал подарок — ее приветствие с «рваной шапочкой». «Рваная шапочка» то, «рваная шапочка» се. Этот возглас «рваная шапочка» разрывал мне сердце и делал меня глубоко несчастным, если в какой-то день я его не слышал. И вот я начал поджидать Ривкеле в городе, чтобы увидеть ее еще раз, а иногда даже ходил за ней следом, не решаясь приблизиться. Была у нее одна подружка, тоже горничная господина Кофлера, и она одна-жды дала мне понять, что мои преследования не остались незамеченными. Тогда я стал незаметно поджидать Ривкеле у ее дома. Они с подружкой тоже, как будто случайно, подходили к окну и смотрели совсем в другую сторону. Так продолжалось несколько недель. Мы не обменялись ни единым словом, но сердце мое бешено колотилось. И вот однажды я громко сказал бывшему со мной другу: «Знаешь, я, пожалуй, пойду прогуляюсь по саду». А она тоже громче обычного сказала своей подружке: «Мне осталось только прибрать в комнате, пойдем потом погуляем?» И они отошли от окна. Мы остались ждать. Через какое-то время они вышли и направились к Прогулочному саду, а мы шли за ними чуть поодаль. В саду мы ходили взад-вперед по одной и той же аллее и каждый раз, встречаясь посередине, смотрели друг на друга большими удивленными глазами. Наконец мой друг сказал, что я должен уже заговорить с ней, я с ним согласился и мы даже придумали первую фразу, но всякий раз, когда мы встречались, я был так взволнован, что не находил в себе мужества открыть рот, и слова застревали у меня в горле. Через несколько часов она громко сказала своей подруге, что пойдет домой, мы с замирающим сердцем пошли за ними и снова встали перед их домом. И она снова подошла с подружкой к окну, и мы говорили вчетвером, но не друг с другом. Я говорил что-то своему другу, а она отвечала своей подруге. Друг на друга мы даже не смотрели. И вот в один из вечеров между нами произошел такой разговор. Я сказал другу: «Когда кто-то все время ходит за девушкой, хоть он и не говорит с нею напрямую, но понятно же и так, что это значит». А она сказала подруге: «Если и так понятно, то зачем делать из этого тайну?» Я: «Да это никакая и не тайна, каждому видно, что я кое-кого люблю». Она: «Того, что это каждому видно, все же недостаточно, в конце концов нужно же и кое-кому об этом рассказать». Я (а на сердце у меня как будто тает лед): «Кое-кто об этом еще услышит». Она — по-прежнему обращаясь к подруге, с иронией и вызовом в голосе: «Тогда нужно поторопиться, потому что на следующей неделе кое-кто едет в Залещики, а там — там, наверное, под окном уже будет стоять другой „кое-кто“». И девушки захихикали. Все это время мы не смотрели друг на друга, в горле у меня пересохло, кровь прилила к голове, сердце так и выпрыгивало из груди, и я сказал своему другу: «Если кое-кто собрался в Залещики, то и я туда поеду. И тогда уже придется поверить, что это серьезно». А она ответила, смеясь: «Хорошо, я еду в среду, а там и увидим, как мужчины умеют держать слово». И тут я сказал такое, что мне показалось, будто меня кто-то кирпичом по голове ударил: «Тогда… тогда я приеду в субботу». Наступила торжественная тишина, я думал о среде и о том, что она сказала «мужчины». Я поднял глаза и увидел ее прекрасную, белоснежную длинную шею, ее шелковистые волосы, каштановые с рыжиной, и ее черные, светящиеся в полумраке глаза. Мы впервые посмотрели друг другу в глаза, долго и серьезно, и уже не могли отвести взгляд. Мне почудилось, что я вижу в ее глазах слезы, да мне и самому ужасно хотелось плакать, хоть я и не знал почему. Тогда она сказала своей подружке: «Сегодня у меня еще столько дел», — а потом впервые обратилась ко мне, прошептав тепло и нежно: «Спокойной ночи, рваная шапочка», — и медленно отошла от окна. Я стоял слово парализованный и не мог даже пошевелиться от возбуждения. Вскоре она вернулась уже одна и открыла окно. На ней была только рубашка без рукавов и передник. «Надеюсь, никто не обиделся на „рваную шапочку“. Кое-кому она очень к лицу, спокойной ночи», — тихо проговорила она. «Спокойной ночи, — с благодарностью и уже весело ответил я, — спокойной ночи». Она медленно закрыла окно, и я, окрыленный, пошел домой. Мой друг был в восторге от того, что лед наконец тронулся, а во мне все просто ликовало. Я лег спать и видел длинный, подробный сон, в котором мы с Ривкеле гуляли по парку, и он был такой огромный, что по нему можно было дойти до Залещиков. Ривкеле была в одной рубашке, так что я мог касаться ее полных рук, а вырез у рубашки был такой глубокий, что отчасти открывал две ее маленькие «тыковки». Мы кидали друг другу и ловили мою рваную шапочку, а когда проголодались, я испек превосходные соленые крендели и тминные палочки, хрустящие и горячие. Радость переполняла нас, и мы всю дорогу смеялись.

В среду Ривкеле уехала в Залещики, а в пятницу отец послал меня купить пять открыток. Помня о запланированном побеге, я оставил деньги себе. В субботу после обеда я отправился в путь. Друг проводил меня до окраины города. Небо заволокло тучами. Мы сели у канавы. Я завязал шнурки на ботинках. Он подарил мне на память свой самый лучший карандаш, мы поклялись друг другу в вечной дружбе, и я пошел. Через полчаса неожиданно начался дождь, мне стало страшно, и я всеми силами своей благочестивой души надеялся найти кусочек железа, который защитил бы меня от духов дождя. Я задумал про себя, что если я не найду какую-нибудь железяку, то вернусь домой. И вдруг прямо на дороге я увидел полподковы, как будто кто-то специально положил ее перед моим носом. Я взял ее с собой, решив, что это очень хороший знак, и уверенно продолжил путь. К вечеру я уже был в Серафинцах — селе на полпути из Городенки в Залещики. Я зашел в трактир, битком набитый украинскими крестьянами, которые тут же набросились на меня с вопросами: сколько мне лет, сколько я уже в пути, как обстоят дела в международной политике, почему турки носят красные шапочки и правда ли, что у некоторых народов мужчины заплетают косы, и что где-то живут люди, у которых только один глаз на лбу. У меня на все был ответ. Один из них, тот, что спрашивал больше всех, пригласил меня домой на ужин, но я, как маленький благочестивый еврей, не принял его приглашения. Тогда он сказал хозяину трактира, еврею, чтобы тот пригласил меня к себе, но он отказался под предлогом, что ему своих детей кормить надо. Человеколюбивый украинец купил мне еще четыре боль-шие булки, селедку и пол-литра пива, от которого у меня сразу заболела голова, и я пошел спать в сарай. Ночью я замерз, поэтому встал с восходом солнца. Шагал я быстро и скоро согрелся. Птицы пели утреннюю молитву Творцу, а двенадцатилетний мальчик был таким одиноким и таким крошечным в этом огромном мире, и ему было так страшно шагать одному. И вот я начал думать о том, что сейчас говорят мои родные, обнаружив мое отсутствие, и что с отцом я все-таки должен был попрощаться. Но как бы я ему объяснил историю с Ривкеле? Ах, Ривкеле! Как же она удивится, когда меня увидит! Первое, что я скажу, будет: «Мужчины умеют хранить верность и не бегут уже на следующий день под другое окно!» Вдруг мои размышления были прерваны: мне показалось, что кто-то зовет меня! Оглянувшись, я увидел вдалеке высоченного мужика, который махал мне палкой и что-то кричал. Вот тут я по-настоящему испугался и пошел быстрее, но, оглянувшись назад, увидел, что и этот человек ускорил шаг и продолжал мне что-то кричать! Пора уносить ноги, подумал я. Такой огромный мир, и в этом мире маленькому мальчику еще приходится удирать от какого-то верзилы! Я бежал со всех ног, но мой преследователь неумолимо приближался. Я бежал, сердце мое колотилось, горизонт плясал у меня перед глазами, а пот катился ручьями по всему телу. Я стал задыхаться и чувствовал приближение преследователя. Я остановился, закрыл глаза, сердце подскочило к горлу, я слышал, как зовет меня бегущий за мной верзила, и думал: где, в каком именно месте он причинит мне боль, прежде чем убьет меня? Наконец я, совершенно обессиленный, упал на землю, и тысячи искрящихся звезд заплясали у меня в голове. Я лежал, не помня, где я и что я, и пролежал так довольно долго. Мне, во всяком случае, показалось, что прошла целая вечность, а когда я осторожно открыл глаза, то увидел перед собой потное добродушное крестьянское лицо. Догнавший меня человек тряс меня за плечи и приговаривал: «Ах ты, маленький чертенок, бегать ты можешь быстрее ветра». Он рассмеялся, вытер пот со лба, снял с палки свой узелок и развязал его. Я наблюдал за ним со страхом и недоверием. Он же достал большой каравай черного крестьянского хлеба и кусок брынзы, разломил хлеб на две части, бóльшую протянул мне и попросил меня разделить с ним трапезу. И я ел не только от голода, но и от страха, а он в шутку сокрушался, что поблизости нет трактира, а то мы пропустили бы с ним по стаканчику. Мы поели, и он спросил: «Почему ты так от меня убегал?» В ответ я спросил его: «А почему ты за мной бежал?» Он: «Я бежал за тобой, потому что ты убегал». Я: «А я убегал, потому что ты бежал за мной». «Но разве ты не в Залещики идешь?» — спросил он. — «Разумеется, в Залещики». «Так в чем же дело? — удивился он, — я же так и понял вчера в трактире. И я иду туда на рынок. Вот я и подумал, что мы можем составить друг другу компанию». Покончив с завтраком, мы снова выдвинулись в путь и разговаривали так, будто знали друг друга много лет. Мы рассказывали веселые истории и много смеялись. К полудню мы были в предместье Залещиков Звенячине, откуда до Залещиков вел новый, только что отстроенный железнодорожный мост через Днестр. Здесь мы распрощались, как старые добрые приятели.

Мне пришелся по душе этот чистый красивый город, вокруг которого Днестр делал изгиб, а люди здесь выглядели и говорили так же, как у нас. Я обошел множество булочных и остановился перед прилавком, который мне особенно понравился. За ним стоял маленький, круглый господин со светлой бородой на добродушном, ухмыляющемся лице. Он долго за мной наблюдал и вдруг сказал: «Ты приезжий, верно? Я вижу тебя здесь впервые». И я рассказал ему, что пришел из Городенки, что я пекарь-подмастерье и ищу работу. Он добродушно рассмеялся и заметил: «Ты хотел сказать, ты полподмастерья, потому что на целого ты пока не тянешь. Ты, кажется, накинул себе пару годков, жулик ты этакий», — и он протянул мне руку для дружеского приветствия. Он оставил свою жену за прилавком, а мне сказал: «Пойдем-ка со мной». Мы пошли в кабак, где он угостил меня кренделями с водкой, хотя мне больше хотелось молока, но я боялся ему об этом сказать, потому что перед ним мне надо было выглядеть взрослым мужчиной. Он стал расспрашивать меня, как давно я уже работаю пекарем и что я умею. Я сказал ему, что он может меня испытать, взяв к себе в пекарню на одну ночь, а там уже сам увидит, на что я способен. Он отхлебнул водки из своего стакана, внимательно посмотрел на меня и, рассмеявшись, подытожил: «Ну, по крайней мере, ты не хвастун». Он привел меня к себе в пекарню, где уже работали четыре подмастерья: старик семидесяти лет Антось, Рафаэль, у которого была длинная, ухоженная борода, жена и дети, и еще два хмурых человека. Я был пятым. Ночью наш хозяин работал вместе с нами и внимательно за мной наблюдал. Я должен был делать самые разные вещи: месить тесто для булочек, готовить закваску для хлеба, формовать хлеб, а когда дело дошло до кручения рогаликов и формования венских розанчиков, я увидел, как довольно ухмыляется наш хозяин, потому что в этом деле я еще дома был самым ловким. И когда рано утром, после работы я собирался отнести готовую выпечку в лавку, он вдруг оказался рядом со мной и сказал: «Пойдем-ка пропустим по стаканчику, нужно обсудить наши дела». А в трактире он мне сказал вот что: «Я знаю, что могу нанять тебя совсем задешево до Пасхи, и даже не говори мне, сколько ты хочешь. Потому что я буду платить тебе столько же, сколько плачу Рафаэлю с его длинной бородой и тремя детьми. Ты будешь получать полтора гульдена в неделю, с жильем и пропитанием, и останешься у меня до Пасхи. Идет?» «Идет», — ответил я, не помня себя от счастья, и мы ударили по рукам. Я мысленно представлял себе, как приеду домой на Пасху, разодетый — в синем костюме в полоску, в новых ботинках с резиновыми набойками и с подарками для мамы и младших братьев и сестер, потому что теперь я был уже для них взрослым старшим братом и жил совсем один в чужом городе, куда приехал за своей «любовью». От моих мыслей меня отвлек Менаше Штрум: «Ну, жулик, о чем ты теперь думаешь?» И я ответил ему немного смущенно: «О доме», — на что он сказал: «Иди спать и чувствуй себя здесь как дома».

19

Так я оказался предоставленным самому себе; теперь мне не нужно было слушаться отца, маму, старших братьев и сестру. Никто от меня ничего не требовал, ни перед кем мне не надо было отчитываться, но не было и никого, кто мог бы меня защитить.

Я начал искать Ривкеле, ведь в конце концов именно из-за нее я сбежал из дома и оказался здесь. Правда, пока мне некого было про нее расспрашивать. Прошло несколько недель, прежде чем я обжился на новом месте и привык к новой работе. Наконец я узнал, что в доме одного подмастерья, работавшего в другой пекарне, собираются парни и девушки, а заведует там всем его жена, Ханна Козак, — женщина с молодыми, смеющимися и дерзкими глазами, слегка увядшим лицом и вызывающей трехэтажной прической. Она угощала собравшихся пивом и водкой и подавала вкусную закуску. Я познакомился с этим подмастерьем, и через какое-то время он пригласил меня к себе домой. Так я попал на одно из этих сборищ, где были парни и девушки лет двадцати и старше, а вращалось все вокруг Ханны Козак, жены пекаря. Она сводила и разводила людей, те рассказывали ей обо всем, и она вмешивалась во все их дела. Обо мне она тоже уже была наслышана и отругала меня за то, что я так нескоро у нее появился. Кроме того, она дала мне понять, что охотно помогает друзьям, но сначала ей нужны доказательства дружбы. Я стал ходить к ней каждую неделю и оставлять у нее часть своей зарплаты. Мне удалось скопить денег, и я купил ей отрез на платье, и вот однажды посреди недели она сама вызвала меня и долго говорила со мной о Ривкеле. Она сказала, что я еще совсем маленький, а Ривкеле старше меня, и она, мол, не знала, насколько серьезными были мои намерения отправиться за ней в Залещики, и что с тех пор прошло много времени, и теперь Ривкеле встречается с Максом-кучером по прозвищу Кудрявый. У Макса была коляска с резиновыми колесами, он катал на ней офицеров или возил их к подругам, а в другое время доставлял всех желающих к недавно открытому вокзалу. Этому Максу было девятнадцать лет, он был коренастым и широкоплечим, с дерзким равнодушным лицом. Одевался он броско, шапку носил на затылке, а его густые черные кудри все-гда падали ему на глаза, за что его и прозвали Кудрявым. «Да, — сказала она, — у Макса Кудрявого серьезные намерения, и увести у него Ривкеле будет очень непросто, а может, даже и невозможно». Она не дала мне и рта раскрыть и тут же составила план, желая доказать мне свою дружбу. План заключался в том, чтобы сначала подружиться с Кудрявым и только потом браться за дело. «Потому что Кудрявый — славный малый, и ради друга ничего не пожалеет». Она посоветовала купить Максу подарок, чтобы для начала смягчить его сердце, а потом пригласить его к ней на завтрак и стопку водки, познакомиться с ним поближе и расположить к себе. Мое предложение поговорить лично с Ривкеле она решительно отвергла, потому что так я настроил бы против себя Кудрявого и все было бы потеряно…

Прошло несколько недель, и однажды на улице я снова повстречал сводницу Ханну Козак. Она рассказала мне, что в субботу утром к ней домой придет Кудрявый, да и вообще у нее всегда так весело, что совершенно непонятно, почему я у нее так давно не появлялся. Я к тому моменту поднакопил немного денег и купил Ханне Козак турецкую шаль за четыре пятьдесят, что равнялось моей зарплате ровно за три недели. В субботу утром я снова пришел к Ханне. В комнате было полно народу. Я ел и пил, не чувствуя вкуса, а когда пришел Кудрявый, сердце мое так и запрыгало в груди. Я уже хотел уйти, как вдруг Кудрявый сам заговорил со мной: «Эй, ты, из Городенки, я слышал, ты славный парень. Давай выпей-ка со мной водки!» Он заказал две стопки, потом я заказал еще две, в голове у меня уже закружилось, и я совершенно не знал, о чем мне говорить с Кудрявым. Вдруг в комнате появилась Ривкеле. Она скользнула по мне взглядом и покраснела. Сердце у меня забилось еще сильней, а Кудрявый только посмотрел на часы и сказал ей грубо: «Эй, я не люблю, когда опаздывают». Он протянул мне на прощание руку и вышел, а Ривкеле поспешила за ним, но перед этим еще раз оглянулась на меня и снова покраснела. Через какое-то время я пошел к Днестру. Мне было плохо, меня рвало, а вернувшись в пекарню, я весь день пролежал на печке. Одиночество и чужбина леденили мне душу, и я мерз, лежа на горячей печи.

На следующей неделе Ханна Козак уговорила меня не падать духом и все же попытаться подкупить Кудрявого подарком. Она пошла вместе со мной в магазин и помогла мне выбрать красивый, длинный кнут с ручкой из слоновой кости, который стоил мне четырех недель работы — шесть гульденов! Вместе с ней мы пошли на стоянку, где рядом со своими повозками томились в ожидании извозчики. Кудрявому подарок очень понравился. Он сразу стал хвалиться перед другими извозчиками, какой хороший у него друг, и подмигивать, а Яким с перекошенным ртом сказал мне: «Эй, да за такую плетку я тебе десять баб достану». Но Кудрявый зло его одернул: «Закрой свой кривой рот!» «Уж и пошутить нельзя», — только и ответил на это Яким. Кудрявый снова ему подмигнул одним глазом и сказал: «Можно, но только не с моими друзьями». Он отвел меня в сторону, положил мне руку на плечо и сказал, что хочет в пятницу куда-нибудь со мной сходить и тоже оказать мне дружескую услугу. Тут к стоянке подошли два молодых офицера, сели в его коляску и назвали два женских имени. Все трое рассмеялись, Кудрявый щелкнул моим кнутом и крикнул на прощание: «В пятницу вечером у Ханны Козак!» В пятницу вечером я ждал его у Ханны Козак, а она говорила мне, подмигивая: «Видишь, что я для тебя делаю? Сегодня ты достигнешь своей цели». Я стеснялся спросить, какой цели, потому что боялся показаться юнцом. Тут пришел Кудрявый, мы очень долго ели, потом он спросил меня, не могу ли я ему одолжить три гульдена, я дал ему деньги, и он заплатил полтора гульдена Ханне Козак за пиво. Была уже полночь, мы вышли из дома, пересекли рыночную площадь, вошли через заднюю дверь в дом аптекаря Кальмуса и стали ждать на кухне. Я слышал, как в соседней комнате разговаривают, играют, шутят и смеются два человека, мужчина и женщина. Потом дверь открылась, и в кухню вошла Ривкеле — в ночной рубашке без рукавов, лицо ее раскраснелось, а шелковистые волосы, каштановые с рыжиной, растрепались. Кудрявый грубо прикрикнул на нее: «Давай готовься!» Тут Ривкеле заметила меня, покраснела и закричала: «Нет! Нет! Нет! Только не с ним! Только не с ним!» Она заплакала, а Кудрявый сказал: «Ты будешь делать то, что я тебе скажу, дрянь! Одевайся!» И Ривкеле убежала туда, откуда появилась. Меня душили ярость, стыд и отчаяние. Я вскочил, плюнул Кудрявому в лицо и, стараясь унять дрожь, закричал: «Ах ты свинья! Свинья! Ты подлая свинья!» И набросился на него с кулаками. Он ударил меня кастетом по голове, я закачался, он ударил еще раз, и теперь я чувствовал только, как горячий бульон приятно растекается по голове и по лицу, а перед глазами у меня плясали тысячи маленьких точек. Я заснул, не приходя в себя. Когда я проснулся, аптекарь Кальмус промывал мне раны на голове и на лице смоченной в спирту ватой. Он забинтовал мне голову и попросил меня никому не говорить, что все это произошло в его доме, и тогда я могу приходить к нему через день, а он будет лечить меня бесплатно. Я пообещал никому ни о чем не рассказывать и пошел сквозь ночь домой. Я чувствовал себя намного старше, сердце мое разрывалось на части — одна часть обвиняла меня, а другая утешала, и холодное, чужое одиночество стучало моими зубами.

На следующий день я не выходил на улицу, а в пекарне сказал, что на меня напали пьяные солдаты, и услышал в ответ, что мне еще крупно повезло — уже был случай, когда они избили прохожего до смерти.

К Ханне Козак я больше не ходил и с Ривкеле тоже не искал встречи.

Однажды Менаше Штрум привел к себе домой молодого человека со стопкой книг под мышкой и сказал, что тот будет давать уроки его маленьким дочкам. Молодой человек был русским студентом, оставившим свою родину, чтобы учиться здесь, в Галиции, а фамилия его была Черняков. Этот Черняков очень мной заинтересовался. Он ходил со мной гулять, засыпал меня вопросами и отвечал на мои. Еще он давал мне читать маленькие тоненькие книжки, в которых я не понимал ни слова, и рассказывал разные интересные и смешные вещи, казавшиеся мне невероятными. Смешнее всего был его рассказ про небо: он хотел убедить меня в том, что каждая звезда размером с нашу Землю, что звезды остаются на небе и днем, просто мы не видим их из-за солнца, что мы крутимся, как на карусели, не замечая этого, и что мир был создан не за шесть дней, а за миллионы лет. И многие другие вещи, которым я просто-напросто не верил, потому что Черняков был, конечно, очень умным и добрым, но совершенно точно не умнее моего отца или Шимшеле Мильницера. Но как бы то ни было, у него был приятный голос, добрые глаза и красивый, широкий бант на шее, а говорить с ним и слушать его было куда как приятнее, чем ходить к Ханне Козак и пить водку, от которой потом болела голова и тошнило и на которую уходили все с трудом заработанные деньги.

У меня появились кое-какие сбережения, а потом наступила весна, и в один прекрасный день ко мне приехал отец. Откуда ни возьмись он вдруг появился у нас в пекарне, и я протянул ему руку с приветствием: «Шолем алейхем». Отец взял мою руку, посмотрел на меня долгим, серьезным взглядом и ответил: «Алейхем шолем». Потом, не выпуская моей руки, он сказал: «Я слышал, ты нанялся работать до Пасхи?» Я: «Да, отец». Он: «Значит, до Пасхи и останешься?» Я: «Да, отец». И тогда отец, все еще не выпуская мою руку из своей, сказал: «Сын мой, я точно знаю, что в моем возрасте ты будешь гораздо умнее меня. Но пока я все же умнее, чем ты. Пообещай мне, что, когда ты снова захочешь уйти из дома, ты сначала посоветуешься со мной». Я: «Обещаю, отец». Он: «А я обещаю тебе, что не стану тебя удерживать». И мы с ним пошли гулять. Отец рассказывал, как обстоят дела дома, что нового у соседей, кто уехал из Городенки. Потом он рассказал мне, что мой хозяин пригласил его на обед, но он не может принять его приглашение, потому что я работаю у него. А я должен был все-таки посоветоваться с ним перед побегом, как я советовался со своим другом Мойшей Менделем. Он, конечно, хотел бы, чтобы я учился, но раз уж он так беден и я, будучи совсем еще ребенком, вынужден работать у чужих людей, то я, по крайней мере, должен чувствовать, что он мне не только отец, но и настоящий друг. После этого мы пошли с ним в ресторан, и я заказал водку, пиво и много вкусной еды. К нам подходили люди, здоровались с моим отцом и хвалили меня. Зашла одна нищенка, знавшая меня по нашей пекарне, и спросила, не мой ли это отец. Потом я расплатился, и, прежде чем мы пошли дальше, отец сказал мне: «Видишь, сын мой, мы с тобой поужинали, и ты впервые угостил своего отца, а ведь тебе еще нет и тринадцати. Теперь я поеду домой с легким сердцем: ты, слава богу, можешь сам себя прокормить, ты умнее своих лет, и когда на Пасху ты приедешь домой, я хочу сходить с тобой к цадику из Чорткова, который тоже в это время будет в Городенке, чтобы он благословил тебя». Потом я проводил отца до санной повозки, на которой он приехал. Остальные пассажиры уже нетерпеливо ждали его, потому что всем хотелось попасть домой до наступления темноты. Но мы еще дошли пешком до моста, и я ку-пил маме теплую шаль и красивый шелковый платок и пообещал к Пасхе быть дома. Отец успел рассказать, что старший брат Лейбци, который служил теперь в артиллерии в Станиславе, тоже приедет в отпуск, и у моста на Звенячино мы с ним попрощались, как равные, как мужчины, как старые добрые друзья. Я был ужасно горд и счастлив оттого, что встретился с моим бедным любимым мудрым отцом.

В субботу после обеда я сидел перед пекарней, как вдруг появилась та самая нищенка со своим мужем и сыном, моим ровесником. Она спросила, уехал ли мой отец, и начала болтать без умолку, а ее муж только одобрительно улыбался. Она честила моего отца за то, что он отпустил меня в чужой город на заработки. Сами они хоть и нищие, но их сыночек ходит в школу, у него круглые, красные щечки и нежные ручки и он всегда выглядит ухоженным, а я — мне она сказала посмотреть на себя в зеркало: на мое бледное лицо, на огромные пекарские ступни и широкие, грубые пекарские ладони. И она не поленилась показать мне, какие нежные ручки у ее сына, не то что мои лапищи. Ее муж улыбался, а я чувствовал себя так, будто на меня вылили ведро помоев. Тогда я просто встал и ушел, но про себя подумал: «Почему ты им не сказал, что лучше бы ты делал в сто раз более тяжелую работу, чем позволил своим родителям просить для себя милостыню, и что ты предпочел бы, чтобы твои руки и ноги были в десять раз больше, чем иметь такое тупое личико, как у их слабоумного сыноч-ка!» Хорошие ответы всегда приходили мне в голову, когда было уже поздно, и я злился на самого себя и на то, что меня это злило. Но руки… На свои большие ладони и ступни я теперь частенько посматривал. Эта фраза о больших ладонях и ступнях на долгие годы засела у меня в голове.

Прошло несколько недель, и Ханна Козак снова нашла меня и, сияя от радости, рассказала, что Кудрявый порвал с Ривкеле, а это значит, что она отправится в Черновицы в «сам знаешь какой дом». Еще она рассказала, что Кудрявый очень сожалеет о случившемся и считает меня «славным парнем», потому что я не заявил на него в полицию, а в эту субботу он заказал у нее завтрак для наших общих друзей, платит за все сам и хочет перед всеми помириться со мной и попросить у меня прощения. Тут и другие подмастерья стали уговаривать меня принять его приглашение — им все уже было известно. И вот в субботу пекари и друзья Кудрявого повели меня к Ханне Козак, где мы все вместе сидели за столом, ели и пили, и мы с Кудрявым сидели рядом. Но после нескольких рюмок водки я вдруг почувствовал, как лицо мое побледнело и на меня напала дрожь. Я вспомнил о том, что произошло на кухне, вспомнил про Ривкеле, про унижение и позор, которые я вынужден был стерпеть от Кудрявого, и, не говоря ни слова, поднял свой тяжелый пивной бокал и со всей силы ударил им Кудрявого по лицу. Мне сразу стало легче, и я сказал: «Ну вот, теперь мы квиты. Теперь ты можешь снова меня избить». И он набросился на меня, но нас растащили. По лицу и изо рта у Кудрявого текла кровь, все всполошились, но большинство было на моей стороне. Сводница Ханна Козак рыдала, остальные женщины визжали. Кудрявого умыли и перевязали, как меня тогда перевязал аптекарь Кальмус. Все постепенно успокоились, мы помирились — нас заставили протянуть друг другу руки, и я вскоре ушел домой.

С этого дня я избегал и Ханну Козак, и Кудрявого, и всю их компанию. Теперь я еще чаще ходил гулять с русским студентом Черняковым, который стал мне как старший брат. Я ему обо всем рассказывал, и он всегда очень участливо меня слушал, а однажды сказал: «Знаешь, твой отец не может отправить тебя учиться в школу, но если ты сам будешь размышлять обо всем, что с тобой происходит, ты будешь знать больше, чем некоторые доктора наук. Жизнь трудна и сурова, но она учит нас, формирует нас и лепит, как ты лепишь булочки из теста. В этом году в чужой стороне ты узнал больше, чем какой-нибудь гимназист за десять лет в школе. Ривкеле, Кудрявый и нищенка — все они глумились над тобой, но уже сегодня можно сказать, что ты лучше их всех, вместе взятых. И когда-нибудь ты обнаружишь в окружающей тебя жизни гораздо более важные вещи, а то, что произошло здесь, сотрется из твоей памяти».

20

Студент Черняков, ставший со временем моим другом и учителем, пришел ко мне незадолго до Пасхи и сказал, что собирается в большой город, где учатся несколько его друзей-земляков, но пока не может мне сказать, в какой именно. Только после того, как я пообещал ему хранить тайну, он рассказал мне, что является членом одного тайного общества — «кружка», который видит свою задачу в просвещении русского народа и уменьшении его страданий. В организацию эту, по словам Чернякова, входили не только простые, бедные люди из народа, не только рабочие и крестьяне, но и крупные ученые, писатели, студенты и профессора, и многие из них томились за решеткой или в Сибири в ссылке. Другим удалось сбежать, и теперь они продолжали свою работу за границей. Они печатали книги, брошюры и газеты, которые потом контрабандой переправляли в Россию. В этих книгах и газетах говорилось о царском гнете и объяснялось, как с ним бороться. Черняков рассказал мне, что такие люди разбросаны по всему миру, они встречаются друг с другом в самых разных местах и обсуждают, как можно улучшить положение народа в России и в других странах. Все это хранится в строжайшей тайне, и, хотя мы с ним знакомы уже давно, он не обмолвился со мной ни единым словом об этой секретной деятельности до тех пор, пока не убедился, что мне можно доверять. Когда-нибудь, говорил он мне, когда я буду жить в больших городах, я еще услышу про это от других людей.

Потом Черняков внезапно исчез, никому ничего не сказав и ни с кем больше не попрощавшись. Я хранил его тайну и мысленно часто разговаривал с ним. Без него в Залещиках вдруг стало пусто и тоскливо.

Я начал готовиться к отъезду домой и купил кое-какие подарки: матери — Пятикнижие на идише, отцу — трость и табак, двум младшим сестренкам Мателе и Любичке — пестрые платья и бисер, восьмилетнему рыжему братцу Сендеру — пару сапог. Себе же я заказал синий костюм в полоску, купил синюю шляпу, развевающийся красный бант в черный горох à la Черняков и ботинки из телячьей кожи с резиновыми набойками. Все это я заботливо упаковал в новый деревянный чемоданчик, разрисованный зелеными и красными цветами.

Когда наступил день отъезда, я купил билет на дилижанс, идущий в Городенку, а Менаше Штрум, который в эти дни был очень занят, все же нашел время пригласить меня на рюмку водки и наговорил мне много приятных вещей, сказав среди прочего, что я могу вернуться в любое время — он всегда готов взять меня на работу и даже повысить зарплату.

Мы ехали тем же путем, которым я шел пешком десять месяцев тому назад, только в обратную сторону, и доехали до того места, где за мной бежал добродушный украинский парень, где он напугал меня до смерти, а потом поделился хлебом и сыром. Я еще раз вспомнил Ривкеле, за которой когда-то отправился в Залещики, Кудрявого, сводницу Ханну Козак и доброго, серьезного Чернякова и со всеми ими мысленно попрощался. Потом я представил себе лица родных. Как они меня встретят? Тут я неожиданно оказался в Городенке и увидел рыночную площадь, церковь, где по-прежнему не хватало двух кирпичей у основания купола, и сплошь знакомые лица. Все радостно со мной здоровались, а мое сердце так и выпрыгивало из груди. И вот я уже стоял в нашей комнате и старался не заплакать, потому что теперь мне уже было тринадцать и я был совсем взрослым. Пришли соседи, и младшие братья и сестры показывали им мой новенький, разноцветный деревянный чемоданчик. Я достал подарки, и для всех пяти младших братьев и сестер у меня было что-нибудь особенное. Больше всех радовались своим подаркам — платьицам и бисеру — мои маленькие сестренки Мателе и Любичка. Они не отходили от меня ни на шаг и восхищались всем, что было на мне и что я привез с собой. Был здесь и мой старший брат Лейбци в своей коричневой артиллерийской форме с блестящими латунными пуговицами. Он был теперь выше отца и шире его в плечах. И мы — не просто братья, но и настоящие друзья — были ужасно рады видеть друг друга, и он сообщил, что присмотрел для меня место в одной пекарне в Станиславе и, когда закончится его отпуск, мы можем вместе туда и поехать. Тут подошел отец и напомнил, что сначала я должен уложить тфилин, потому что он хочет со мной сходить к цадику из Чорткова, который на Пасху будет в Городенке. А потом уже я могу один ехать в Станислав. Я тем временем начал раздавать подарки. Мама заплакала от счастья и сказала, что я сам должен почитать ей вслух из подаренного Пятикнижия. Отец сразу же свернул себе сигаретку из привезенного табака и, выкурив ее, заметил, что табак этот так хорош на вкус, что теперь он понимает, как, должно быть, приятно быть богатым. «Или иметь таких детей, как у тебя!» — откликнулся кто-то из соседей. Когда же я начал доставать маленькие элегантные сапожки для своего восьмилетнего братца Сендера, родные и соседи стали отводить глаза, а мама зарыдала во весь голос. Я оглянулся и увидел, что Сендера нигде нет. Отец успокоил зареванных малышей и сказал: «Дети, давайте не будем портить праздник! Сын мой, — обратился он уже ко мне, — Господу Богу было угодно взять твоего брата Сендера к себе на небо, как раз незадолго до того, как я приезжал к тебе в Залещики. Я не хотел огорчать тебя этой новостью на чужбине, где сердцу твоему и так было нелегко». Позже я узнал, как все произошло.

В наших краях жил один старик по имени Лейзер Кукук. Это был странный и очень веселый человек. Никто не знал, откуда он появлялся и куда исчезал. Все его почитали и едва ли не боялись. Он всем говорил «ты» и ходил из деревни в деревню, чтобы узнать, не живет ли где бедная старая дева, и старался выдать ее замуж. Питался он супом, молоком и манкой, всегда был в хорошем настроении и улыбался своим беззубым ртом. На спине он всегда носил узелок, но никогда его не открывал. Он любил говорить, что снова стал ребенком, потому что давно уже прожил свои положенные сто лет, и теперь каждый новый день для него — как подарок от Господа Бога. Господь разрешил ему задержаться в этом мире подольше, чтобы он, по мере своих сил, мог навести здесь порядок. А то куда это годится — бедные старые девы не могут найти себе мужа! Он всегда улыбался счастливой, довольной улыбкой, и на его птичьем лице ничего не было видно, кроме этой улыбки. Его пушистая, табачно-желтая борода начиналась сразу под глазами, кустистые брови свисали так низко, что касались бороды, а между бородой и бровями поблескивали его веселые мышиные глазки. Обнаружив в каком-нибудь селе или городе бедную старую деву, он сначала долго разговаривал с ней, как отец с дочерью, и выведывал, хочет ли она замуж и какого мужа ей подыскать. Потом он ходил из одного города в другой и собирал деньги у состоятельных людей. Нельзя сказать, что он просил милостыню, потому что это было больше похоже на сбор налогов. Так, он, к примеру, говорил какому-нибудь крупному хлеботорговцу: «Послушай, не ты ли недавно отправил пятьсот мешков пшеницы в Вену?» Если тот отвечал «да», то Лейзер Кукук требовал с него сто крон. Если же он говорил «нет», то Лейзер Кукук и тут не унимался: «А, ну значит, скоро ты продашь крупную партию зерна», — и требовал те же сто крон. Люди любили его и не стеснялись с ним торговаться. Обычно он получал половину или треть требуемой суммы, и скоро у него набиралось несколько сотен. Тогда он подыскивал какого-нибудь старого холостяка, разведенного или вдовца с детьми и так и устраивал судьбу бедной старой девы.

Однажды он пришел к нам домой и сказал моему отцу: «Арон, я пристроил всех старых дев и теперь хочу умереть в твоем доме». Он послал за раввином, за могильщиками, за плотником и каменщиком, оплатил место на кладбище, заказал себе гроб, надгробный камень с надписью, выбрал четырех человек, которые будут нести его гроб, — выбор его пал на раввина, отца и еще двух благочестивых евреев, и впервые развязал узелок, который всегда носил с собой. Там оказалась его погребальная одежда, молитвенное покрывало и даже мешочек с палестинской землей. Он дружелюбно и основательно обсудил все, что касалось его похорон, и попрощался со всеми так, словно собирался в дальнее путешествие. После этого он лег в постель и через три дня умер.

Во время похорон обнаружилось, что мешочек со священной землей забыли дома. Кто-то побежал за ним домой и с ужасом увидел, что с ним играет маленький Сендер. А по старому поверью, если кто-то играет с вещами, принадлежавшими покойнику, то в скором времени он тоже отправится на тот свет. Уже на кладбище люди стали шептаться о том, что маленький Сендер играл с мешочком земли, и вскоре эта новость распространилась по всему городу. Соседи приходили выразить свое сочувствие бедной напуганной маме, которая со страхом и недоверием поглядывала на своего сыночка. Остальные дети тоже перепугались, перестали играть с братом и объяснили ему почему. Все смотрели на него как на следующую жертву, которая вскоре должна была последовать за Лейзером Кукуком на тот свет. Сендер впал в уныние, плакал и стонал во сне, а днем молча сидел где-нибудь в углу. Он ничего не ел и таял на глазах. Через несколько недель у него началась лихорадка, он заболел и умер.

Все это безнадежно испортило впечатление от моего возвращения. Никто не обращал внимания на мой синий костюм в полоску и на мой бант, красный в черный горох. Набойки на моих ботинках из телячьей кожи тоже не произвели никакого впечатления, потому что теперь такие можно было купить и в Городенке.

И вот стало известно, что в город приезжает ребе из Чорткова! В честь этого события все его последователи, от мала до велика, облачились в солдатскую форму, достали лошадей и повозки, украсили все лентами и цветами и даже лошадям вплели красные, зеленые, желтые и белые ленты в гриву и хвост, детям раздали трещотки, дудки и свистки, и весь этот пестрый, шумный маскарад двинулся навстречу ребе. Смешнее всего смотрелись белобородые старики в яркой гусарской форме. Повседневные заботы и дела были забыты, и все погрузились в безудержный благочестивый экстаз. Ребе встретили за городом и с песнями и танцами проводили до самой большой гостиницы, принадлежавшей господину Кугельмасу. Днем и ночью там было полно народу, а снаружи здание осаждали те, кто пока не смог войти. И вот настал день, когда нам с отцом был назначен прием у ребе. Я вошел в комнату, где сидел этот хрупкий, бледный человек с жидкой светлой бородой. Как сейчас вижу перед собой его длинные, узкие, тонкие ладони. Ребе сидел за столом, а перед ним стоял богатый лесоторговец Сруль Дикер, после которого должны были идти мы. Господин Дикер сказал: «Ребе, еще неделю назад я был богатым человеком, мне принадлежал самый большой склад древесины в округе, но случился пожар, все сгорело, и богатство мое растворилось, как дым. Теперь у меня нет ничего, кроме нательной рубахи». И у этого высокого, толстого человека с густой рыжей бородой на глаза навернулись слезы: «Ребе, я даже не могу вам сделать подарка, потому что я — один из самых бедных людей на земле!» Ребе улыбнулся и тихо сказал: «Послушай, Сруль сын Гирша, огонь — от Бога, и вода — от Бога, а Его пути неисповедимы. Нам же полагается принимать все, что Он нам посылает. Но где был источник, там он появляется снова и снова». И он протянул свою белую узкую руку к большой серебряной чаше, которая стояла перед ним и была до краев наполнена монетами и банкнотами, принесенными предыдущими посетителями. Он взял столько денег, сколько поместилось в его руке, и, не считая, отдал лесоторговцу: «Вот, возьми, Сруль сын Гирша, возьми эти деньги, они благословенны и помогут тебе подняться». Господин Дикер взял деньги и едва успел отойти от стола, как на него набросился банкир Юнгерман и другие богатые коммерсанты, и все они уговаривали его дать им одну банкноту из благословенной пачки денег в качестве единственного платежа за те кредиты, которые они ему обещали в счет будущих крупных сделок. Так за несколько минут господин Дикер стал еще богаче, чем прежде.

Настала наша очередь говорить с ребе. Отец положил на стол записочку, где были перечислены причины, приведшие нас к нему. Ребе внимательно прочел ее, посмотрел на меня испытующе и как будто с тревогой и сказал: «Что ж, Йешая сын Арона, ты носишь имя доброго Сайки Розума?» «Да, — ответил за меня отец, — разве у него не взгляд Сайки, ребе?» «Да, у него в точности такой же взгляд», — ответил ребе и снова посмотрел на меня немного недоверчиво, но на этот раз, пожалуй, с чуть большим любопытством. «Тебе скоро будет тринадцать, сын мой, и ты уже год прожил вдали от дома, а сейчас снова собираешься в другой город», — сказал он, подглядывая в записочку, которую положил перед ним мой отец. «Что ж, Йешая сын Арона, — он тяжело вздохнул, — да благословит тебя Господь и да убережет он тебя от любопытства. Ты видишь, дитя мое, Творец хранит свои тайны в вечности, и люди могут узнать и понять лишь то, что Ему угодно. И Он не любит, когда люди слишком любопытны. Даже Мойше-рабейну, когда ему надо было выбирать между золотом и огнем, и он из любопытства потянулся к золоту, даже его ангел толкнул к огню, и он обжег себе язык и всю жизнь потом шепелявил. Запомни, сын мой, даже великие люди, если они чересчур любопытны, обжигают себе язык, и да благословит тебя Господь и убережет от любопытства, чтобы отцу твоему ты принес еще много радости!» И он дотронулся своей прохладной тонкой рукой до моей головы и сказал: «Омейн». «Омейн», — повторили мы с отцом, и на этом наш разговор с ребе был окончен.

Благословение праведника из Чорткова, впрочем, так никогда и не исполнилось. Главной чертой моего характера было и остается любопытство. Любопытство во всем: из любопытства я пугал детей на перекрестке, когда мы ночью возвращались домой из хедера. Из любопытства я приклеил к столу горячим воском бороду Шимшеле Мильницера. Из любопытства я стоял под окном Ривкеле и пошел за ней до самых Залещиков. Из любопытства я прятался в кустах у реки, подглядывая за купающимися девушками. Из любопытства я все время заключал пари с самим собой. Из любопытства я слушал русского студента Чернякова, когда тот рассказывал про звезды и другие миры. Из любопытства я собирался отправиться в Станислав! А он, ребе, понял, что творится в моей душе, благословил меня и предостерег от чрезмерного любопытства. Его слова совершенно сбили меня с толку, и я про себя поклялся избавиться от этого дурного качества. Но оно, это любопытство, так никогда меня и не покинуло. Оно то и дело напоминало о себе, и как бы я ни надеялся и ни молился, чтобы пожелание ребе сбылось, оно сидело во мне, когда я молился и надеялся, проникало в мой мозг, укоренялось в моем сердце, стояло у меня перед глазами, что-то нашептывало мне в уши, росло вместе со мной год от года, становилось сильнее и крепче, чем мое собствен-ное тело, больше и глубже, чем все прочие мои желания. Пока я в какой-то момент не перестал пытаться от него избавиться. И тогда оно осталось у меня и со мной, не покидая меня ни на секунду, и я просто сказал себе, что, видно, не все пожелания и благословения сбываются. Я привык к своему любопытству, даже сдружился с ним, сохранил его до сегодняшнего дня и ни за что на свете не откажусь от него.

Через несколько дней я с легким сердцем покинул Городенку. Вся моя семья, все соседи и друзья провожали меня на новый вокзал. А когда поезд тронулся, я увидел из своего вагона, что карие глаза моего отца увлажнились и две большие слезы скатились по его лицу и бороде. Я второй раз видел своего отца плачущим.

Пожелание ребе, чтобы я принес еще много радости своему отцу, тоже не исполнилось. Отец умер через несколько лет, мы с ним так и не увиделись. Пусть земля ему будет легким пухом, раз уж жизнь его была такой тяжелой.

21

Все пережитое мною в Залещиках, моя поездка домой в Городенку, судьба моего маленького брата Сендера, который последовал на тот свет за старым Лейзером Кукуком, благословение праведника из Чорткова, которое должно было оградить меня от любопытства, прощальный взгляд и слезы отца, беззвучно скатившиеся в его бороду, отъезд в Станислав — все это лежало тяжелым грузом на моем сердце. Единственным моим утешением был брат Лейбци, который служил в Станиславе в артиллерии и оставил мне адрес пекаря Петроградского на улице Зосиной Воли, где меня уже ждали. Станислав был вторым по величине городом после Львова. Здесь уже ходили электрические трамваи, здесь располагался гарнизон 58-го пехотного полка, здесь были расквартированы уланы и драгуны, а также артиллерийский полк, в котором служил мой брат. Сам городок напоминал кукольный домик. В нем были красивые многоэтажные дома с садиками, палисадники и аллеи, большая рыночная площадь и магазины с роскошными витринами. Вечером в городе зажигались электрические фонари, и было светло, как днем, только гораздо уютнее. Главную улицу разделял бульвар, и одна ее сторона называлась Линия А, а вторая — Линия Б. Этот бульвар был любимым местом встреч молодежи. Нарядно одетые девушки прогуливались здесь со студентами или расфранченными офицерами, болтали и смеялись. Были в Станиславе и кофейни с музыкантами, и пассаж — еще одно популярное место встреч, и рестораны. В них всегда было полно народу, и повсюду царила восторженно-веселая атмосфера. Кроме того, здесь имелось множество танцевальных залов и площадок и увеселительных заведений, где всегда собиралось в сто раз больше посетителей, чем в Прогулочном саду Городенки. Но только манеры у всех были более развязные, свободные, легкие, и такое поведение оказывалось заразительным: все смеялись, шутили и назначали свидания. Говорили здесь на всех языках: польском, немецком, украинском, идише. Все строили из себя важных персон, у всех было дел невпроворот, все куда-то торопились и были ужасно взволнованы. В десять часов вечера фонари гасли, и все эта суета исчезала, как наваждение. Линии А и Б постепенно пустели, как и остальные улицы, и лишь кое-где можно было еще встретить припозднившуюся парочку или одинокие дрожки. Где-то у дверей солдат прощался с горничной: они воровато оглядывались по сторонам и целовались, когда их никто не видел, а если кто-то проходил мимо, стояли, безмолвные и смущенные, словно два пойманных вора.

Я спрашивал прохожих, как мне найти улицу Зосиной Воли, но они смотрели на меня недоверчиво и неодобрительно. Позднее я узнал, что на Зосиной Воле находились не только артиллерийская казарма и пекарня Петроградского: большую часть занимали бордели, и спрашивать об этой улице считалось неприличным. Наконец какой-то подвыпивший солдат вызвался меня проводить: «Пойдем, может, сегодня еще с тобой породнимся». По пути меня не раз окликали незнакомые девушки; я уже знал, чего они хотят от меня, и невольно вспоминал Ривкеле, и мне было стыдно за этих девушек.

Наконец я увидел паровую пекарню. Я зашел внутрь и спросил у седого мужчины приятной наружности с короткой козлиной бородкой, как мне найти господина Петроградского, и он гордо ответил: «Это я и есть!» Я сказал ему, что я — тот самый пекарь-подмастерье, брат солдата артиллерийского полка. Он оценивающе осмотрел меня с головы до ног и позвал жену. Она оказалась симпатичной женщиной, хотя и немного прихрамывала. Следом в комнату вошли еще двое подмастерьев — было видно, что это сыновья хозяина. Потом появились еще двое: девчонка лет десяти и толстый мальчишка примерно моего возраста. На форме у него красовались три серебряные полоски, а значит, он был гимназистом. Все они смотрели на меня нагло и недоверчиво, перешептывались между собой, смеялись и пялились на мой чемоданчик с зелеными и красными цветами. Мне казалось, их насмешки не оставили на мне ни одного живого места, как вдруг господин Петроградский спросил: «Ты есть хочешь?» «Да», — ответил я. «По тебе сразу видно», — сказал он, и все засмеялись над его удачной шуткой. Обращаясь к остальным, он добавил: «Главное, чтоб ты и работать не забывал». А жена его сказала с таким выражением, будто я уже не раз ее обманывал: «Скажи-ка, как так получилось, что у такого высокого широкоплечего солдата такой тщедушный маленький брат?» Я покраснел, смутился и устыдился своего роста, но в то же время был рад, что и они заметили, какой большой и сильный у меня брат. Потом пекарь сказал: «Ну хорошо, поработаешь здесь неделю, а там посмотрим». «А ты, доктор, — обратился он к толстому гимназисту, — покажи ему его покои, где он сможет поставить свой элегантный чемоданчик». Жирдяй, не задумываясь, огрызнулся: «Не хочу. Пусть кто-нибудь другой показывает». Тогда хозяин начал расстегивать ремень, бормоча: «Сейчас я тебе покажу „не хочу“, медуза неповоротливая», — но хромая пекарша закричала на него по-польски, думая, что я не пойму ее слов: «Ты что, не понимаешь, грубиян, что ему не пристало это делать. Он студент и не должен никому ничего показывать». Тогда старший сын упер одну руку в бок, словно барышня, другую поднес к лицу, будто веер, и пропел фальцетом: «Ах, как можно! Я студент ухоженный, а в штаны наложено!» Я не смог удержаться от смеха, так здесь все было ново и непривычно. Но жирный гимназистик тут же зашипел на меня и запретил мне смеяться. Мама обняла его и стала гладить его бесформенную толстую рожу, утешая, словно младенца, и то и дело с ненавистью поглядывая на меня. Наконец старший сын проговорил: «Пойдем, малец, покажу тебе твои палаты». Он повел меня через заднее крыльцо во двор и по пути в кладовую сказал: «Они тут все сумасшедшие. Лучше всего не обращать на них внимания. Мне они родители, но я их терпеть не могу. Я уже успел пожить во Львове и снова хочу уехать. Старик родом из России и ведет себя как царь Николай. А ей надо, чтобы хотя бы один из сыновей стал доктором наук и было чем хвастаться. Вот этот шалопай и учится в гимназии, а она балует и пестует его так, что когда-нибудь он лопнет. Пойдем со мной, сегодня на ужин копченая грудинка. Этот скупердяй хранит ее в своем сейфе. А потом принесешь дров, печку топить. Я покажу тебе, где тут что». Мы вошли в лавку. Хозяин уже отрезал тонкие ломтики от копченой грудинки. Хлеба к ней можно было брать сколько хочешь. Я взял полагающуюся мне порцию и вернулся в кладовую, где уселся в своем углу на полупустой мешок с мукой и в полном одиночестве, словно маленький приблудный щенок, съел ужин. Потом я взглянул на свой осмеянный чемоданчик и почувствовал жалость к этой смешной штуковине из Залещиков, которую с такой нежностью гладили мои младшие сестренки Любичка и Мателе. И деревянный ящичек улыбнулся мне в ответ своими красными и зелеными цветами, словно хотел напомнить одну мудрую украинскую пословицу: «На чужбине и собака тоскует».

Но вот меня уже позвали работать. Сонные, только что разбуженные подмастерья зевали и бросали на меня ироничные взгляды. Они не выспались и были не в духе. Один — Йойне Бурлак, года на четыре старше меня, — так и прицепился ко мне. Парень он был грубый и неотесанный и сразу стал выспрашивать, откуда я. А когда я сказал, что из Городенки, он засмеялся и ответил, что знает эту дыру, где козы на крышах пасутся. Остальные, хоть у них и глаза слипались от усталости, одобрительно засмеялись.

Работа в пекарне была поделена между помощником, обслуживающим печь, белым тестомесом, готовившим тесто для булочек, и черным тестомесом, хорошо чувствовавшим закваску и ржаное тесто. Другие работники формовали хлеб, раскатывали булочки, крутили рогалики, отбивали венские розанчики, плели халы. Ну и наконец, был еще «идл». «Идл» — это мальчик на побегушках. «Идл» должен был всем прислуживать: приносить и колоть дрова, растапливать печи, греть воду, таскать мешки с мукой, просеивать муку, делать закваску для теста, выносить на холод доски с сырым хлебом, чтобы он не перебродил, потом ставить их в печь, разносить готовую выпечку. И все это он должен был делать быстро и ловко. А когда после трудовой ночи все шли отдыхать, «идлу» нужно было еще отскрести остатки теста от месильных корыт, отмыть весы, почистить и смазать формовочную машину, подмести в пекарне, начистить все до блеска, потом снова принести дров и поставить греться воду. Если обычные подмастерья работали четырнадцать часов в день, то «идл» — все шестнадцать. Если же все работали по шестнадцать часов, как это было у Петроградских, то бедный «идл» трудился, не покладая рук, восемнадцать часов. А с учетом задержек и опозданий я работал в день по восемнадцать-двадцать часов, после чего падал как убитый, прямо в пекарне на каменный пол, и разбудить мой молодой организм было очень нелегко. Сначала меня грубо толкали в бок, а потом трясли изо всех сил. Делали это всегда разные подмастерья — те, кто с ночи готовил закваску. Потом они пытались разбудить меня пинками и кулаками. Йойне Бурлаку больше всего нравилось щекотать меня перышком в носу или попросту дубасить меня поленом. Но я спал мертвым сном, организм мой привык к этим приставаниям и ни за что не хотел просыпаться. Тогда у Йойне появилась еще одна идея — обливать меня водой. Это помогало. Я в ужасе вскакивал на ноги и, сонный и несчастный, мечтал, чтобы поскорее наступила пятница и суббота, когда я смогу спать двадцать часов подряд. Через неделю меня взяли на постоянную работу. С братом я встречался на улице или у него в казарме и каждый раз совал ему в карман свою зарплату, потому что не видел необходимости тратить деньги на себя. Во-первых, я ни в чем не нуждался, а во-вторых, я был счастлив ему помочь. Ведь мы с ним были друзьями, а не просто братьями. Йойне Бурлак с самого начала мучал меня больше всех. Теперь он еще больше разошелся, потому что получал я столько же, сколько и он, и хотя я был младше и меньше его ростом, работал я лучше и быстрее, из-за чего остальные подмастерья и сыновья Петроградского, которые тоже получали зарплату как простые работники, поддразнивали Йойне. Он меня возненавидел, бил при каждой возможности и называл «захолустной свиньей», потому что сам он был из большого города Коломыя, а я — всего лишь из Городенки. Из-за этого над ним тоже подтрунивали, потому что я, как-никак, умел читать и писать, а он был безграмотным. Самым его любимым развлечением было «будить» меня. Для этого он специально вставал пораньше и все время придумывал что-нибудь новенькое: то возьмет сажу и измажет мне лицо, то зажмет одновременно рот и нос, так чтобы я не мог дышать. Через какое-то время я просто-напросто стал спать на животе. Тогда он щекотал меня соломинкой за ухом. Но больше всего ему, конечно, нравилось выливать на меня ведро холодной воды. Постепенно я привык спать по четыре-пять часов в день, работу свою выполнял быстро и ловко, и все были мною довольны.

Но потом случилось нечто удивительное: в Станиславе был создан первый союз пекарей. А так как я еще со времен своей учебы в школе барона Гирша умел читать и писать — на идише, украинском, польском и даже немного на немецком языке, что по тем временам было большой редкостью среди пекарей, меня выбрали секретарем этого союза. Сам Шимеле Рускин, маленький и очень смышленый работник, следивший в нашей пекарне за печкой, предложил мою кандидатуру. Шимеле было под сорок, он всегда был гладко выбрит и, хотя сам не умел ни читать, ни писать, обладал очень светлым, большим умом. Йойне Бурлака он презирал и всегда вставал на мою сторону, но мне от этого было мало толку. Трудовая ночь в пекарне длинная, и за выпечкой булочек, рогаликов и венских розанчиков о многом можно поговорить. Йойне теперь дразнили еще больше: он был родом из Коломыи, но уже давно жил в Станиславе, а тут какой-то маленький «идл» из глубокого захолустья удостоился таких почестей — стал секретарем союза пекарей! Йойне Бурлак продолжал меня изводить. Я терпеливо сносил все его издевательства, стыдясь рассказать о них брату, в глазах которого я хотел выглядеть самостоятельным взрослым мужчиной. Про себя я думал: когда-нибудь ему надоест меня мучить и он оставит меня в покое. А кроме того, я был очень благочестивым. Закончив работу, я надевал тфилин, вставал в свой угол и молился, погружаясь в благоговение и рассказывая Творцу все то, что утаивал от брата. Я беззвучно плакал и изливал Ему свою душу. Так мне было легче переносить свою участь. Больше никто из подмастерьев, включая сыновей Петроградского, не молился. Надо мной и моим «фанатизмом» они только посмеивались, но здесь я был неуязвим. Здесь никто не мог меня задеть, наоборот, мне всех их было даже немного жалко. Достаточно мне было вспомнить своего отца, или Шимшеле Мильницера, или цадика из Чорткова, как все насмешки разлетались, будто мыльные пузыри. Шимеле Рускин тоже был на моей стороне. Он говорил, что не хотел бы, чтобы какой-нибудь раввин заставлял его соблюдать пост и молиться. Он просто не стал бы этого делать. Но если у кого-то благочестие исходит из самого сердца, то никто не имеет права мешать такому человеку. Йойне Бурлак, этот бесчувственный мерзавец, считал иначе. Однажды, когда я, погрузившись в молитву, изливал Господу свою душу, мне в лицо вдруг полетел «ошметок». «Ошметок» на пекарском жаргоне означает пустой мешок из-под муки, который сначала окунули в воду, а потом в сажу. Получить таким «ошметком» в лицо не только больно и неприятно (он пачкает лицо мукой и сажей и залепляет глаза), но и унизительно. Вместе с грязью приходится глотать еще и обиду и позор. Все только рассмеялись, увидев это, один Шимеле Рускин не смеялся, а скривился от отвращения. Я промолчал и продолжал молиться, беззвучно спрашивая Господа Бога, не возмущает ли Его то, что делает со мной Йойне, пока я Его прославляю. И у меня было такое чувство, будто Он ответил мне, что это всего лишь испытание, потому что кого Он любит, того всегда испытывает. Так я еще глубже погружался в молитву, ища в ней утешения. Шимеле Рускин уже почти не разговаривал с грубияном Йойне, и, глядя на него, другие подмастерья тоже осуждали Йойне за то, что он обижал слабого. Но тот, вместо того чтобы прекратить издевательства, вел себя еще более нагло и подло.

Однажды в субботу я прогуливался со своим старшим братом по Линии А, а навстречу нам шел Шимеле Рускин. Мы остановились поболтать. Шимеле был удивлен, что у меня есть такой высокий и сильный старший брат-солдат. Он сразу же отвел его в сторонку, чтобы поговорить с ним наедине. Издалека я только видел, как через некоторое время брат мой побледнел, протянул Шимеле руку и сказал: «Спасибо вам, спасибо за все!» Потом мы уже гуляли с ним вдвоем и говорили о других вещах, как вдруг брат спросил меня, правда ли это, что Йойне Бурлак меня бьет. Мне стало стыдно, и я попытался соврать. Тогда он спросил: «Ты бы и отцу нашему стал врать? Я твой старший брат, и здесь, на чужбине, я тебе вместо отца. Бил тебя Йойне — или Шимеле Рускин сказал мне неправду?» И тогда я признался во всем.

В ту же ночь, в три часа, когда все мы стояли у стола и крутили рогалики, в пекарню вошел мой брат и очень приветливо поздоровался: «Добрый вечер, пекари!» И все поздоровались с ним в ответ. Тогда он спросил: «А кто из вас Йойне?» И тот прокричал громко и задиристо: «Я, солдат, что вам угодно?» На что мой брат ответил: «Вот что, свинья, я хочу сказать тебе на своем солдатском языке: маленький Сайка, которого ты все время бьешь, — мой брат». И влепил ему затрещину справа, потом слева, потом снова справа, потом снова слева, и еще одну справа и еще одну слева! Йойне закрывал лицо обеими руками, а получив еще удар кулаком по голове, отошел, шатаясь, к стене и молча встал. Остальные подмастерья смотрели на все это, ухмыляясь, а Шимеле Рускин сказал: «Мы тебя не раз предупреждали, Йойне». Напоследок мой брат прибавил: «Теперь, скотина, я уйду, и если ты тронешь его еще хоть раз, я точно отправлю тебя как подарочек в гробу твоей шлюхе-матери прямо в Коломыю, в твой большой город!» Сказал и ушел. Все напряженно молчали. Я разволновался больше всех, потому что как бы я ни радовался, как бы ни гордился и ни благодарил своего брата, втайне я все же с ужасом ожидал, что теперь будет. Все продолжали молча работать. Работали и мы с Йойне. Как вдруг он закричал на меня: «Эй, ты что, совсем, что ли, дурной? Почему ты не сказал мне, что у тебя здесь брат служит в артиллерии?» Артиллерийская казарма была совсем рядом с пекарней, и все вдруг стали смеяться над Йойне, а Шимеле Рускин, покряхтывая от удовольствия, сказал: «Эх ты, Йойне, ты не просто плохой человек, ты еще и тупой! Зачем ему тебе это говорить, если его брат может объяснить тебе все доступным солдатским языком лично и при свидетелях!» «И что за трусливая скотина, — сказал старший сын пекаря, — даже не пытался сопротивляться. А как бить маленького беззащитного мальчишку, это он может!»

Потом все снова замолчали и продолжали работать, будто ничего и не произошло.

С этой ночи мой мучитель Йойне ни разу даже пальцем меня не тронул. Ни в шутку, ни всерьез.

Так я на собственном опыте узнал, как же это хорошо — иметь старшего брата, который может тебя защитить.

22

Йойне Бурлак ушел из пекарни, а я стал выполнять его работу, которая была гораздо легче. В пекарню взяли нового «идла», и теперь он надрывался вме-сто меня.

Условия работы становились все более невыносимыми, и Шимеле Рускин, председатель Союза пекарей, сказал, что нам нужно сообщить об этом в более крупную организацию, к которой мы принадлежали. Он диктовал мне длинные письма о нашем положении в головную контору профсоюза в Вене, и однажды оттуда приехал их представитель. Этот профсоюзный деятель, сам бывший пекарь-подмастерье, объяснил, что есть только одно средство: вместе выдвинуть требования, вести переговоры и смотреть, что из этого получится, а если другая сторона не пожелает пойти навстречу, то использовать самое мощное оружие рабочих — забастовку. Для нас все, что он говорил, было внове. Он рассказал о борьбе рабочих в крупных европейских городах и назвал забастовку последним священным оружием, потому что это оружие солидарности, сплоченности, гордости и самосознания рабочих, которые хоть и бедны, но по своим моральным качествам богаче богатеев. Мы, молодые, пришли в восторг от услышанного. Потом стали обсуждать разные требования — повышение зарплаты, сокращение рабочего дня, соблюдение санитарных условий и запрет бить младших работников. Все это мы тщательно записали, выбрали забастовочный комитет и передали свои требования хозяевам, сказав, что ждем ответа в течение трех дней.

В первую ночь после того, как мы огласили свои требования, к нам в пекарню пришел хозяин, Петроградский, и стал смеяться и над нашими требованиями, и над нашим союзом, и над работниками, и надо всем на свете.

Никто из владельцев пекарен не вступил с нами в переговоры. И тогда мы все устроили забастовку! Каждый день мы встречались друг с другом, неделя шла за неделей, пекарни продолжали работать — теперь там трудились сами хозяева, их жены и дети, люди с улицы и штрейкбрехеры, среди которых был и Йойне Бурлак. Пожилые работники вскоре утратили присутствие духа, боясь потерять место. В помещение, где собирались члены нашего профсоюза, приходили разъяренные пекарские жены, которые называли нашу скромную поддержку нищенской подачкой, ругали забастовочный комитет, уводили своих мужей и дома задавали им головомойку. Через пять-шесть недель некоторые настолько поддались влиянию своих жен, что постепенно, по одному стали возвращаться на работу. Общий боевой дух дал трещину. Человек из Вены выступал с речами, которые уже никого не убеждали и не успокаивали, говорил о компромиссах. Но владельцы пекарен только смеялись над нашей забастовкой. Все больше и больше бастующих возвращались к работе, на тех же самых плохих условиях. Председатель профсоюза уехал к себе в Вену, а с теми, кто был в забастовочном комитете, выступал на собраниях или только подпадал под подозрение в том, что так или иначе поддерживал забастовку, расправлялись со всей строгостью: их выставляли за дверь, и уже никто не брал их на работу.

Это было крупное, серьезное поражение. Шимеле Рускин был единственным, кто не потерял голову. Он считал, что и проигранная забастовка может пойти работникам на пользу. Если мы будем учиться на своих ошибках, то во второй или третьей забастовке одержим победу, потому что в последней забастовке рабочие должны одержать верх. Это закон. Я не совсем его понимал, но мне было приятно его слушать и верить в то, что он говорит. Через какое-то время и он уехал из города и отправился во Львов.

Меня же выгнали из пекарни, и я впервые в жизни остался без работы. Я пошел на вокзал, где помогал пассажирам носить багаж, но оттуда меня прогнали профессиональные носильщики. Я спал в залах ожидания, но там меня настигали блюстители общественного порядка. Меня арестовывали, снова отпускали, травили и прогоняли. Была зима. Холод пронизывал до костей, а под ногами скрипел снег. Бесконечно долгими кажутся ночи выгнанному отовсюду подростку, когда внутри него вихрем кружатся голод, холод, одиночество, любопытство и пробуждающееся сексуальное желание. Неопределившийся, неуверенный, пока еще не научившийся думать, но уже обремененный тяжелыми, как свинец, чувствами, болтается он по городу. Такие ночи — нескончаемая мука. На своем пути я встречал разных опустившихся людей. Они рассказывали, что в Станиславе не надо беспокоиться о том, где переночевать. Нужно просто пойти в бордель, сесть где-нибудь в уголке и всю ночь проспать в тепле.

И вот однажды ночью я отправился на улицу Зосиной Воли. Сердце мое так и колотилось в груди. Дома здесь стояли, плотно прижавшись друг к другу, и отовсюду доносился шум и гам: настоящий рынок живой плоти. Старики, гимназисты, солдаты, по одному или группами входили и выходили из этих домов. Делали они это скрытно, будто воры. Сначала они шли вроде как по своим делам, а потом вдруг все вместе юркали в какую-нибудь дверь. Я, уставший и несчастный от нескончаемой травли и ежедневных блужданий, бродил вокруг одного такого дома. Вдруг к нему подошла группа мужчин, я затесался между ними и проскользнул внутрь. И вот я внутри, в притоне господина Киммеле!

Ростом Киммеле был чуть побольше лилипута, но у него были широченные плечи, из-за чего он был похож на гигантский игральный кубик с густыми, закрученными кверху усами и бычьим затылком. Когда кто-нибудь из гостей начинал буянить, он кричал своим густым басом: «Извольте вести себя прилично: взял барышню, заплатил и пошел! А кто безобразничает, может и нож под ребро получить!» Сразу становилось тихо, и Киммеле со штофом водки в руке уходил вглубь комнаты, где была лестница на второй этаж.

Когда я вошел, в приемной сидели восемь или десять девушек, одни совсем молодые, усталые и смущенные, другие постарше, с размалеванными ярко-красными щеками. У всех у них были очень короткие юбки, чтобы можно было разглядеть их ляжки и бедра повыше чулок. Я нашел себе место в углу и стал наблюдать за одним из клиентов. Он встал со своего места и показал пальцем на одну из девушек. Она тоже встала и подошла к пышногрудой и широкобедрой даме с трехэтажной прической из пышных рыжих волос и связкой ключей в руках. Эта дама дала девушке ключ и полотенце. Клиент отдал ей деньги и пошел вслед за девушкой. Так же сделали и остальные клиенты. Потом первая девушка вернулась и закурила. Одни уходили, другие приходили, и это повторялось снова и снова. И если на улице я дрожал от холода, то здесь — от какого-то неясного возбуждения. В конце концов я согрелся в своем углу и заснул. Под утро меня разбудила рыжеволосая дама с трехэтажной прической. Заведение закрывалось. Я вышел на холодный, морозный воздух и застучал зубами. Я замерз и совершенно пал духом от холода, голода и одиночества. Мне казалось, что весь мир отгородился от меня. У меня больше не было ни пекарни, ни работы, ни брата, ни Шимеле Рускина, а были только стыд, чужбина и отчаяние. В таком состоянии я не мог ни вернуться домой, ни отправиться во Львов, где жили два моих брата. Проходили дни: я болтался по городу, как бездомная собака, а вечером подходил к борделю, дожидаясь, когда придет группа мужчин, чтобы вместе с ними незаметно проскользнуть в свой уголок и заснуть.

После одной такой ночи под утро меня снова разбудила рыжеволосая «трехэтажная прическа», но на этот раз она будила меня нежно, как мать. Я вскочил от неожиданности, а она погладила меня по голове и сказала: «Что же ты, мальчик, спишь здесь каждую ночь?» — «У меня нет работы и дома, где я мог бы переночевать». Она ласково посмотрела мне в глаза, пожалела меня и стала выспрашивать, как же так получилась и откуда я родом. В ее больших, добрых, коровьих глазах стояли слезы. Она сняла со своей связки два ключа и сказала, что один из них — от дома 26 по улице Зосиной Воли, а второй — от каморки напротив ворот. Там она живет, и туда я должен был сейчас идти спать. Я с радостью согласился и вышел на улицу. В нескольких переулках от борделя я нашел маленький домик, о котором она говорила, и вошел в комнату, где стояли кровать, сундук, столик с керосиновой лампой и стул. Комната была с очень низким потолком и такая крошечная, что вся эта немногочисленная мебель занимала ее целиком и в ней было просто не повернуться. Я лег на сундук и уснул. Вскоре пришла и моя благодетельница (звали ее Хая Чёрт) и принесла свежих булочек. Я встал и наколол щепок: около входа у стены была маленькая печка. Потом я сварил кофе, накрыл на стол, почистил ее туфли и свои ботинки.

В первый же день она рассказала мне, что приехала сюда из Румынии, из города Яссы, где у нее была несчастная любовь. Своего ребенка она отдала на воспитание каким-то бедным людям, а сама стала работать в борделе в Черновицах. Здесь же она была ключницей и управляла заведением господина Киммеле. Зарабатывала она достаточно, чтобы содержать свою маленькую Сонечку, которой уже исполнилось десять лет. Сонечка ходила в школу и не знала, где живет и чем занимается ее мать. Рассказывая все это, Хая Чёрт плакала горючими слезами. Я был смущен и пытался утешить ее банальными историями, известными мне из бульварных романов. Она обрадовалась тому, что я умею читать и писать, и сразу же попросила меня написать письмо ее Сонечке. Я сочинил душераздирающее и очень вычурное письмо, впихнув в него все, что знал из выученных наизусть письмовников. Хая Чёрт была в восторге и попросила меня сегодня пойти с ней в бордель пораньше и прочитать это письмо другим проституткам. Так мы и сделали, и почти все проститутки плакали от умиления.

С этого дня я каждый вечер читал девушкам вслух бульварные романы. Когда приходили первые клиенты, я, как правило, отправлялся домой к Хае Чёрт и ложился спать на сундуке. К тому моменту, когда возвращалась Хая Чёрт, я уже успевал выспаться, встать, наколоть щепу, приготовить завтрак. Я прислуживал ей, чистил туфли, мы болтали, или же я читал ей вслух, пока она не засыпала. Днем я шатался по городу, а вечером снова приходил в бордель. В один прекрасный день Хая Чёрт сказала, что мне не нужно всю ночь спать на жестком сундуке и что я могу спать в ее кровати, пока ее нет, а потом уже переползать на сундук. Так я и делал.

Прошло несколько недель, и однажды в воскресенье я задержался в борделе с Хаей Чёрт и другими девушками и очень долго не ложился спать, а когда Хая Чёрт уже собиралась закрывать заведение, откуда ни возьмись появился в стельку пьяный драгун. Он ругался и буянил, рубил своей саблей все, что попадалось ему под руку, схватил за волосы одну из девушек, а когда Хая Чёрт пыталась ее освободить, вцепился и в нее. Все вокруг завизжали и попрятались по углам. Я, кипя от ярости, вскочил на стол позади драгуна, набросился на него сверху и повалил на пол. Я колотил его руками и ногами, отобрал у него саблю, которой он только что размахивал, и сломал ее об колено. И вот он лежал передо мной, словно куча дерьма! Я схватил его за ноги, вытащил на улицу и бросил в канаву. Дверь мы закрыли на засов. Все это длилось не более трех минут. Хозяин дома господин Киммеле с бутылкой водки в руке спустился со второго этажа, где была его квартира, и сказал: «Я уже все слышал. Вот, выпей-ка со мной!» И он налил водки в граненые стаканы и один стакан протянул мне. Я взял стакан и сказал: «Ваше здоровье, господин Киммеле!» Но он ответил: «Если еще раз скажешь мне „господин“, я разобью эту бутылку о твою голову, сукин ты сын. Отныне ты будешь говорить мне „ты“. Мы с тобой друзья». И мы залпом опрокинули свои стаканы. Потом он налил нам еще и угостил Хаю Чёрт и других девушек. Хая Чёрт принесла закуски, и Киммеле сказал: «Знаешь, сукин ты сын, я люблю таких смелых парней, как ты. — Он запустил руку в карман и бросил мне гульден со словами: — Вот, купи себе табаку!» А Хая Чёрт с гордостью добавила: «Или новую книгу, ведь он умеет читать и писать и всегда читает нам вслух, когда нет клиентов». «Вот, держи еще один гульден, — крикнул Киммеле, — и приходи сюда каждый вечер! Вреда тебе от этого не будет!»

К обеду следующего дня, когда девушки из борделей, как всегда в это время, ходили друг к другу в гости, вся улица уже знала, что я один поколотил нескольких солдат. После обеда их количество выросло до двадцати, к пяти часам это была уже целая банда из сорока-пятидесяти человек, которых я мастерски отделал при помощи самых хитрых приемов и одного за другим вышвырнул на улицу. Под вечер девушки и сутенеры из соседних борделей пришли посмотреть на чудо-парня, который один справился с целым драгунским эскадроном. Так за одну ночь я стал местной знаменитостью и героем. На два гульдена, наверняка добавив к ним что-то из своих денег, Хая Чёрт купила мне куртку и картуз. С помощью сливового сока она соорудила мне роскошный чуб с правой стороны, сдвинула картуз на затылок и сокрушалась только о том, что у меня еще не растут усы. Но она была уверена, что если я начну бриться, то у меня сразу вырастут усы и борода. Поглядев в зеркало, я почувствовал себя удалым и сильным. Киммеле подарил мне железный кастет, такой, каким когда-то в Залещиках меня стукнул по голове Кудрявый. Ходить я стал вразвалочку, как это делал Киммеле. Я поигрывал мышцами и недоверчиво оглядывал клиентов, готовый, как сторожевой пес, в любой момент на деле испробовать свои силы и кастет. Ужинал я теперь всегда с Хаей Чёрт и другими девушками и постепенно стал в доме кем-то вроде заместителя хозяина. Кроме того, я по-прежнему читал вслух и писал письма не только для Хаи Чёрт, но и для других девушек, получая за это деньги или маленькие подарки.

Теперь я знал все тайны, чувствовал себя ужасно важным, сильным, смелым и опасным и с нетерпением ждал следующей драки.

Однажды Хая Чёрт вернулась домой и, когда я, как обычно, хотел встать с постели, чтобы занять свое прежнее место на сундуке, сказала: «Ах, оставайся здесь». Она разделась и легла ко мне в постель.

Когда подошло время завтракать, она не дала мне подняться, сама встала с постели и заботливо и нежно укрыла меня одеялом.

Она сама наколола щепок и развела огонь. Сама накрыла на стол и приготовила завтрак. Сама почистила нашу обувь, а за завтраком сама подавала мне еду. Потому что теперь я был мужчиной — ее мужчиной! А она была моей первой женщиной.

23

Так я стал жить с Хаей Чёрт. Ночью я по-прежнему сидел в борделе, читал вслух проституткам или писал для них письма. Была среди молодых девушек маленькая Зося из Залещиков — я даже знал ее отца. Ей было шестнадцать, но выглядела она еще моложе. Волосы у нее были светлые, как пепел, а тело — по-мальчишески худое. Ее большие, сине-зеленые глаза всегда смотрели с грустью. Она сбежала из дома, когда отец привел злую мачеху, которая била ее и таскала за волосы. Зося требовала к себе больше внимания, чем другие девушки: она изливала мне душу. Она была очень несчастна в этом доме и призналась мне, что хочет сбежать во Львов, устроиться там горничной и начать новую, «порядочную» жизнь. Она просила меня научить ее читать и писать и платила мне за это пять крейцеров в час, не считая маленьких подарков. Однажды она подарила мне полдюжины носовых платков, на которых красным шелком вышила мои инициалы, а в другой раз — галстук в цветочек.

Когда Хая Чёрт заметила нашу дружбу, она перестала со мной разговаривать. Я тоже замкнулся. Она уволилась от Киммеле и теперь каждый день около четырех часов после обеда надевала вызывающе короткую юбку — гораздо короче, чем обычно, румянила щеки, брала большой ключ и выходила на улицу. Вечером, часов в десять, она возвращалась домой с деньгами.

Однажды она позвала меня с собой, привела в магазин и купила мне новый костюм, две рубашки и яркий галстук. Когда мы вернулись домой, я спросил ее, что все это значит. Впервые за несколько недель я заговорил с ней, и ее прорвало, словно вулкан. Она плакала и кричала: «Ты думаешь, я не вижу, что эта сифилитичка Зося, эта мерзкая шлюха, хочет увести тебя у меня?» Тут она схватила ножницы и разрезала на куски Зосины подарки — носовые платки и галстук. «Я сама могу тебе купить все, что нужно! Я своей задницей могу за час заработать больше, чем она за месяц! Это я тебе помогла, когда тебе негде было спать! Я твоя любовница, и я знаю, что тебе нужно!» Она бросилась мне на шею, целовала меня, всхлипывала и роняла слезы. Страшная тоска напала на нее. Она плакала и говорила, что у нее никого нет на всем белом свете и что она все сделает ради меня, только бы я не оставлял ее одну! Мне все это не нравилось. Я вдруг почувствовал себя скованным, связанным, обязанным. Я отругал ее и сказал все, что об этом думаю. Тогда она начала смеяться и плакать одновременно и закричала: «Да! Ругай меня! Бей меня! Я знаю, что ты сильный! Покажи мне, что ты мужчина! Мой мужчина! Мой возлюбленный! Чтобы я тебя боялась и чувствовала тебя! Но если я узнаю, что ты снова встречаешься с этой дешевой шлюхой, я выколю ей глаза, оболью ее кипящим маслом, а потом утоплюсь!» Все это меня ужасно расстроило, я лег на кровать, ничего не говоря, и попробовал уснуть. Хая Чёрт тоже вскоре успокоилась, извинилась за свои крики, надела короткую юбку, намалевала себе красные щеки, еще раз погладила меня и заботливо укрыла одеялом, поцеловала, попросила обо всем забыть и спокойно спать, взяла большой ключ и пошла, как всегда в это время, на улицу.

Я лежал на кровати, и на душе у меня было очень тяжело. Я пытался все обдумать. И мысли мои теперь были заняты еще и Зосей, этой маленькой невинной проституткой, которая вдруг напомнила мне Ривкеле. С одной стороны, все это было отвратительно, но, с другой стороны, я чувствовал себя польщенным. «Вот оно что, — думал я, — оказывается, и малышка Зося любит тебя. Ты мужчина. Две женщины борются за тебя, и ты уже не такой беспомощный, каким был когда-то у Ханны Козак в Залещиках». Я перелистывал страницы своего нового письмовника, но вскоре на меня навалилась усталость. Я пытался вспомнить, как жил еще год назад и как с тех пор все изменилось, и не заметил, как заснул.

Проснулся я, когда Хая Чёрт вернулась домой. С этого дня она стала мне как будто чужой. Мы по-прежнему спали в одной постели, жили мирно, но теперь уже не вместе, а скорее рядом.

Так прошло несколько недель, пока однажды ночью кто-то не постучал в окно. Это был мой брат Лейбци. Я узнал его еще до того, как он позвал меня по имени. Я вскочил с постели. Хая Чёрт была напугана. Я объяснил ей, что это мой старший брат, и поспешно надел свою старую одежду. Все это время Хая Чёрт удивленно смотрела на меня своими широко распахнутыми глазами.

Я исчез, не попрощавшись, и вот уже стоял посреди ночи рядом со своим старшим братом. Он был одет как важный господин: темный костюм, короткое пальто, жесткая шляпа и трость. Мы молча пошли к вокзалу. Время от времени он поглядывал на меня, а потом весело спросил, почему я так виляю бедрами. Я смутился, вспомнил покачивающуюся походку Киммеле и дальше пошел уже нормально. Когда мы пришли на вокзал, брат, не спросив меня, купил два билета до Львова. Оставалось полчаса. Мы сели в зале ожидания, где еще два месяца назад я пытался выкрасть для себя хотя бы часок сна, за что был арестован. Брат купил нам салями, кренделей и пива и рассказал, что он женился на Шейнделе, младшей дочери Сайки Розума, в честь которого я был назван. Получалось, что теперь я ему не только брат, но и тесть. Мы посмеялись и сели в поезд на Львов.

В поезде Лейбци рассказал мне про другого нашего брата. У него тоже была хорошая жена и красивые дети, которые говорили по-польски и ходили в школу. Старший брат торговал фруктами, и дела у него шли очень хорошо. Потом Лейбци сказал, что встретил во Львове Шимеле Рускина и тот поведал ему о проигранной забастовке. Сам Шимеле теперь работал в новой автоматизированной пекарне под Табачинском, где нашлось бы место и для меня. Тут я вспомнил обо всем, что случилось после забастовки: как я, неприкаянный, бродил ночью по городу и сначала оказался в борделе, а потом у Хаи Чёрт, как она предложила мне остаться в ее маленькой комнатке, как она смотрела сегодня на меня своими большими, печальными глазами. Я вспомнил, что даже не попрощался с ней, и подумал, что так уходить не следовало. Такого обращения она уж точно не заслужила.

Но тут телеграфные столбы и деревья в окне нашего поезда внезапно сменились домами, и мой брат, надевая пальто и шляпу, сказал: «Ну вот, подъезжаем». Мы приехали в столицу Галиции — Львов, или Лемберг, на его большой вокзал.

Там стоял ужасный шум и гам. Сотни людей садились в поезд или сходили на перрон, толкались, звали носильщиков. Паровозы вздыхают, пыхтят, гудят, пищат и свистят. Толпы людей несутся во всех направлениях — и от этого хаоса вдруг отделяется группа встречающих: они смеются, машут нам руками и спешат нам навстречу. Это мой старший брат Авром, тоже элегантно одетый, с женой и взрослыми детьми, а рядом с ними светловолосая жена Лейбци — Шейнделе. Все набрасываются на меня, целуют и обнимают. Дети Аврома называют меня дядей. Шейнделе зовет меня «татка» — батюшка. Между невестками разгорается спор: и та и другая хотят, чтобы я остановился у них. Среди этого шума я слышу, как Авром говорит Лейбци, что я похож на тощую селедку, и спрашивает его, не лежал ли я в бочке, на что Лейбци с ухмылкой отвечает: «Нет, он лежал рядом с бочкой». Мы сошлись на том, что я по очереди буду жить месяц у одного брата, месяц — у другого, а сейчас остановлюсь у Лейбци, потому что у него пока нет детей. Прямо с вокзала мы все вместе пошли в хороший ресторан, и старший брат заказал превосходную еду: фаршированную рыбу и жареного гуся. Мы ели и пили так, как в Городенке пьют и едят самые богатые богачи, да и то по большим праздникам.

На следующий день в дом к брату пришел Шимеле Рускин и взял меня с собой в автоматизированную пекарню в Табачинске. Меня приняли на работу с зарплатой два гульдена и пятьдесят крейцеров в неделю, не считая буханки хлеба и двенадцати булочек каждый день. В тот же день мы с Лейбци пошли в магазин и купили мне в рассрочку материи на костюм и пальто. Через неделю я был одет так, как еще никогда в жизни не одевался. Кудрявый чуб, который Хая Чёрт всегда зачесывала мне на правую сторону и закрепляла сливовым соком, был принесен в жертву, как и покачивающаяся походка от бедра. Новый человек в новом городе и в новом окружении начинал новую жизнь.

Тем временем я знакомился со Львовом — с его широкой светлой и чистой главной улицей — Казимировской, с нарядными витринами больших магазинов, с длинной конно-рельсовой дорогой, по которой лошади тянули маленькие вагончики, и с другими улицами, по которым катились электрические трамваи. На углу перед биржей стояли длиннобородые евреи в высоких цилиндрах и обсуждали крупные сделки. На углах торговали фруктами. На одном таком углу находилась и лавка моих братьев. Плакаты на улицах расхваливали разные сорта мыла, ячменный кофе «Катрайнер», рестораны и цирк с танцующими лошадьми, польскую оперу, украинский театр и еврейских бродерзингеров. А сколько здесь было рыночных площадей! Особенно среди них выделялся рынок перед школой, где покупали и продавали все подряд: книги, рыбу, шнурки, пироги, мясо сырое и вареное, масло, сыр, скобяные товары, зеркала, хлеб, платья, квас, костюмы, супы, щенков, кошек, игрушки — все вперемежку! Каждый день все тот же шум и гам, но как бы я ни удивлялся всему, что видел, все это тем не менее напоминало мне Городенку. В десять или даже в сто раз больше, но — ничего нового, ничего удивительного. Разница между селом Вербивицы и Городенкой была гораздо больше, чем разница между Городенкой и столичным Львовом.

Но однажды вечером мы пошли в театр, и то, что я там увидел, не шло ни в какое сравнение с тем, что я видел, слышал и пережил до сих пор. Потому что мне открылся совершенно иной, неизвестный ранее, новый мир. Чего стоили одни приготовления! А сам «поход» в театр! По дороге все только и говорили, что о его директоре Янкеве Гимпеле. Наконец мы свернули на Ягеллонскую улицу, вошли в маленький дворик и увидели сияющие лица собравшихся — все они выглядели так торжественно! Братья купили билеты в маленьком окошке кассы. Они здоровались с друзьями и знакомыми и представляли меня им. Кругом все обсуждали актеров, их последние роли. Какую гримасу скорчил Шиллинг, когда Гутман сказал ему то-то и то-то; как старый глухой Розенберг читает по губам; как Калиш сыграл Бен-Адара, а Цукерман — Бар-Кохбу, как Фишлер пила яд в роли сиротки Хаси, как госпожа Розенберг привязывала ее за косички и била, как смеялся Палепад и как плясала Лина Карлик, и что серьезный Меллитцер, играя в «Буйнопомешанном», на самом деле сошел с ума и оказался в сумасшедшем доме. И что Фишлер замужем за богатым доктором, но, играя сиротку Хасю, забывает про свое богатство и плачет настоящими горькими слезами. У всех находилось что рассказать. Все были в восторге от увиденного и услышанного.

Я не понимал ни слова, но я знал: точно так же благочестивые хасиды в Городенке говорили о святых ребе-чудотворцах. Ни один человек здесь не говорил о буднях, о работе, о делах и даже о собственной семье. Я всем завидовал, потому что они были причастны к чему-то большему и много о нем знали, и мое любопытство уже щекотало меня где-то в области сердца.

Потом раздался долгий, предупреждающий и зовущий звонок, и все послушно устремились внутрь. У дверей стояли люди: одни проверяли билеты, другие помогали найти места, которые, оказывается, были пронумерованы. Фойе и зал были ярко освещены. Мы сидели в тринадцатом ряду. Люди перед нами, люди позади нас. Зал был уже полон, но зрители все прибывали и прибывали. Они смеялись, здоровались друг с другом, махали знакомым. Прозвенел второй звонок. Все звуки в зале сделались еще громче, захлопали двери. Многие стояли и разговаривали с соседями. Наконец раздался третий звонок. В зале стало тихо. Далеко впереди, перед первым рядом на занавесе был нарисован закутанный в шкуру мужчина: он играл на пастушьей свирели, а рядом сидела полуобнаженная пышнотелая женщина — волосы едва прикрывали ее грудь — и слушала его игру. Неожиданно раздался удар в гонг. Свет погас, и в зале стало темно. Внизу, перед занавесом, зажглись лампы. Снова удар в гонг, и откуда-то зазвучала музыка. В зале теперь было совсем тихо. Третий удар в гонг — мое сердце готово выскочить из груди от нетерпения. И вот наконец поднимается занавес. На перекладинах лестницы, под самым потолком посреди нарисованных облаков сидят девушки в светло-голубых длинных рубахах и с крыльями за плечами — это ангелы. Для ангелов они немного крупноваты, но я уже верю, что это ангелы. Они поют о том, что человек должен делать только добрые дела, — и тут появляется самый настоящий черт! На нем ярко-красная одежда, он хромает, а на голове у него — настоящие рога! Весело и дерзко он рассуждает о том, как скучно жить на земле. То, что он говорит, гнусно, но остроумно. И тут мы слышим голос Бога: он хвалит благочестивого переписчика Торы Гершеле Добровнера. Дьявол смеется своим скрипучим смехом Господу Богу в лицо и заключает с ним пари, что он сумеет соблазнить благочестивого переписчика Торы деньгами и богатством и погубить его душу. После этих слов занавес опускается.

Какой мир! Какое великолепие! Да это же в сто раз интереснее, чем самый интересный сон! У меня со лба катится пот. Что будет дальше? Мой брат Лейбци вопросительно смотрит на меня и улыбается. Я не могу сказать ни слова. Но вот началось! Удар гонга! В зале снова темно. Поднимается занавес. На сцене — простая бедная комната, такая, каких я повидал в своей жизни уже сотни, какая была и у нас дома, в Нижних переулках. Зима. Одно окно заложено тряпками, другое — подушкой. Слышно, как на улице завывает ветер. На столе под покрывалом лежит развернутый свиток Торы. Старенький дедушка шутит и играет с внучкой, уже большой девочкой. Тут же в комнате сидит женщина и чистит картошку. У нее болит зуб, и она не смеется над шутками старика. Приходят соседи: они говорят между собой о переписчике Торы Гершеле Добровнере и о том, что на небесах дьявол заключил пари с Господом Богом. А те в комнате ни о чем и не подозревают. Они говорят, что Гершеле пошел в баню, чтобы омыться перед тем, как написать слово «Адонай» и последнее предложение Торы. А вот и он сам возвращается: бедный, но очень красивый, нежный человек с благородным бледным лицом — он похож на праведника из Чорткова. Вот он моет свои красивые, изящные руки и садится, не говоря ни слова. Все замерли в ожидании. Он пишет последнее предложение и произносит благословение. Со всех сторон слышатся поздравления. Все ликуют и просят Гершеле сыграть на скрипке. В этой бедной каморке столько покоя и уюта, все так добры и приветливы друг к другу. Вдруг раздается стук в дверь. Дверь открывается, и вместе с порывом ветра в комнату входит черт — тот самый, что был на небесах, но теперь он одет как обычный человек, путник, и представляется Мазиком. Но я-то его сразу узнал по его наглому смеху и резкому, неприятному голосу. Хозяевам дома он говорит, что торгует лотерейными билетами. Но это, разумеется, всего лишь предлог! Гершеле Добровнер улыбается — он не покупает лотерейные билеты. Конечно, не покупает! Да и денег у него совсем нет! Но этот Мазик со своими дьявольскими уловками все-таки умудряется всучить ему билетик — просто так, без всяких денег! И при этом говорит очень неподобающие, но очень умные вещи. А когда напряжение доходит до предела, он снова смеется своим громким, скрипучим смехом, и занавес опускается! Другой мир снова закрыт.

Вокруг меня шум и гам. Все обсуждают увиденное с таким знанием дела, будто сами играли в спектакле. Я снова прокручиваю в уме все, что происходило на сцене… Снова удар гонга, и снова в зале темно. Занавес поднимается. Та же комната теперь ярко освещена и богато обставлена. Значит, бедный переписчик Торы все же выиграл в лотерею! Он хорошо одет, а рядом с ним черт: он дает ему подлые, неправильные советы, и благородный переписчик Торы подпадает под его влияние. Они решают открыть фабрику по производству молитвенных покрывал. Благородный бедняк стал богачом, и вот уже он плохо обращается со своей женой, со своими друзьями, со своим отцом — точно так, как это делали богачи даже в таком захолустье, как Городенка! Тьфу! Вот он уже хочет развестись. Черт подговаривает его жениться на племяннице. Старый дедушка и все остальные, кто вначале был доволен и счастлив, теперь совершенно несчастны. Грустно сидят они в своей богато обставленной комнате. И вот уже действие принимает новый оборот. Гершеле совершает одну ошибку за другой, одну глупость за другой. Меня так и подмывает крикнуть ему, чтобы он не слушал советов черта! Он же такой умный! Господи! Как такое возможно?! Как такой благоразумный человек может стать таким дураком?! И снова антракт. Мы выходим подышать свежим воздухом. Я ужасно возбужден и зол на этого наглеца Мазика. Как он мог все испортить? Больше всего мне хочется заехать ему кастетом прямо по его наглой роже! Снова звенит звонок. Мы входим в зал, и спектакль продолжается. Теперь на сцене происходит нечто совершенно ужасное: на фабрике, которой Гершеле управляет на пару с чертом, станком отрезало руку сыну его лучшего друга, Хацкеля Драхме, и он при смерти! Друг открыто говорит Гершеле все, что думает! Каким хорошим человеком он был раньше и кем он стал теперь! Как он раньше относился к своему отцу и к друзьям и как он относится к ним теперь! Как он в бедности мирно жил со своей женой, а разбогатев, просто вышвырнул ее на улицу! Как испортило его богатство! Сможет ли он когда-нибудь расплатиться за свои грехи?! «Да, — говорит Гершеле, но уже без прежней уверенности, — каждый человек должен отвечать за свои поступки, и мне тоже придется расплачиваться по счетам!» И тут его старый друг показывает окровавленное молитвенное покрывало, и из его груди вырывается душераздирающий крик: «Но твои счета неправильные! Ни один человек не в силах расплатиться за все, что ты сделал! Вспомни про свою жену, которую ты выгнал из дома! Про своего отца! Про друзей! Вот молитвенное покрывало, сделанное на твоей фабрике! Вот что сделало твое лживое богатство! Это покрывало покрыто кровью и слезами моего сына! Возьми! Запиши его на свой счет!» С этими словами он бросает молитвенное покрывало в лицо бывшему другу и уходит! Зал неистовствует! Бушует! Аплодирует! Стучит ногами! «Браво, Драхме! Браво, Розенберг! Так его! Ты правильно говоришь! Благослови тебя Господь!» И я кричу и ликую вместе со всеми и чувствую огромное облегчение.

Всеобщее воодушевление и шум не стихают еще очень долго, и вот уже богач сидит удрученно в уголке и молчит. Входит его молодая жена — она сошла с ума. Речь ее бессвязна, и можно разобрать только что-то про умолкнувшую скрипку. Она снова уходит. Все смешалось в этом доме! И тогда он берет в руки свою скрипку, к которой не прикасался с тех пор, как разбогател, и начинает играть очень грустную мелодию, то и дело прерывая игру, чтобы признать свои ошибки и глубоко в них раскаяться. Потом он берет перепачканное кровью молитвенное одеяло, которое бросил ему в лицо его друг, и горько плачет. «Счет слишком высок», — соглашается он, делает петлю и вешается. Появляется черт: он разъярен — пари проиграно! И на этом все заканчивается!

Какой удивительный мир! За каких-то три часа показана вся жизнь! Несколько жизней! Какая великая, реальная, сверхреальная реальность!

Мы, простые люди, живем и умираем, и так из поколения в поколения! Бедные остаются бедными, богатые — богатыми, злые — злыми, а добрые — добрыми! Здесь же, прямо у меня на глазах, за три коротких часа успевают измениться люди, миры и вся жизнь! Что за удивительное волшебство! Это просто не укладывается у меня в голове! Каким ничтожным мне вдруг представляется все, что я пережил до этого! Прошло столько лет, а я еще даже не в начале пути. Вся моя жизнь тянулась так медленно и так мучительно. Здесь же, всего за три часа хорошие люди становятся плохими, бедные — богатыми, молодые — старыми. И плохие, и хорошие получают по заслугам! Что за справедливость, что за гармония! Какие умные разговоры! Какая восхитительная жизнь! Даже смерть здесь кажется прекрасной!

Это мой мир, здесь мое место! Здесь я хочу жить, здесь я хочу говорить, кричать, играть, рассказывать о своем любопытстве, о своих мечтах! О своей тоске! Про себя я навсегда решил идти по этому пути! Попасть в этот мир! Я еще не знаю, как я это устрою, но уже теперь мне ясно одно: никакая сила не заставит меня отречься от этой мечты и свернуть с этого пути!

Здесь нужно показать, как мой отец спорит с Юзом Федоркивым о Боге, здесь нужно показать, как Рахмонесл падает в колодец, а Благодарение-Богу греет его могилу и сам при этом замерзает! Здесь нужно показать и Шимшеле Мильницера, этого мудреца, просящего подаяние, и добродушного пьяницу Менаше Штрума, и Ривкеле — как мы стоим перед ее окном, как я иду за ней в другой город, как ее совращает Кудрявый и, может быть, как я встречаю ее снова! Здесь можно было бы показать, как надо мной издевается Йойне Бурлак и как мой брат его колотит. Но я хочу быть уже не самим собой, а моим братом! Здесь же можно рассказать, показать и почувствовать все, и другие тоже смогут все это почувствовать и пережить. В этом мире никто не одинок! И все происходит в один вечер, в течение каких-то трех часов! Вся жизнь! А завтра будет уже другая жизнь, другие люди!

По дороге домой и на следующий день я повторял все, что видел на сцене. Монологи Гершеле Добровнера, величественную речь Хацкеля Драхме с окровавленным молитвенным одеялом в руках. Особенно хорошо у меня получался наглый смех Мазика, черта. Мой брат Лейбци удивлялся, какая у меня хорошая память. Другому брату он сказал, что видел этот спектакль несколько раз, но не запомнил ни слова. На следующий день я снова пошел в театр Гимпеля, посмотрел другой спектакль, и он произвел на меня такое же сильное впечатление.

И вот я стал ходить в театр уже один, втайне от всех. Если я работал днем, то шел в театр вечером, а если работал ночью, то шел в театр днем. Я всегда покупал билеты на галерку, на самые дешевые места, и мне там было лучше всего. Там я встретил молодых людей своего возраста, с теми же мыслями и с той же заветной мечтой. Мы подолгу разговаривали, и с некоторыми из них я по-настоящему сдружился. Среди моих новых друзей был долговязый Вольф, Изя Вандель и Шлюссельберг. Мы поверяли друг другу свои тайны, и все хотели идти одним и тем же путем. Некоторые из моих новых приятелей были лично знакомы с артистами театра. Один только Шлюссельберг не мечтал стать актером, однако после того, как однажды я изобразил ему скрипучий смех черта и проревел монолог Драхме, он сказал, что я рожден для театра.

Отныне нас со Шлюссельбергом связывала настоящая дружба. Он с большим пониманием отнесся к моему решению проникнуть в этот мир и своей глубочайшей убежденностью в том, что мое место именно там, укреплял и поддерживал меня в моих намерениях. Мы всегда вместе ходили в театр и вообще проводили вместе каждую свободную минуту. У его отца была большая пекарня, и, чтобы мы могли чаще видеться, он выхлопотал для меня место.

Однажды на вечернем спектакле случилось нечто непредвиденное. Давали «Сиротку Хасю». Хася — молодая, здоровая деревенская девушка, очень красивая и очень прямая: она всегда говорит, что думает. Ее бедный отец отдает ее в город богатым родственникам, где она работает горничной. Хася влюбляется в сына хозяина, бестолкового бездельника. Хозяева собираются в театр, и тут Хася видит, что сын, в которого она влюблена, стащил и спрятал золотую брошь! Тетка как раз собиралась ее приколоть. Весь дом переворачивают вверх дном, но так ничего и не находят. Подозрение падает на Хасю. Злая тетка спрашивает ее, знает ли она, где брошь. Та отвечает: «Нет!» — «Поклянись своей покойной матерью, что не знаешь». Хася не хочет клясться покойной матерью, и тетка теперь совершенно уверена, что брошь украла именно Хася. Она хватает ее за длинные светлые косы, привязывает к кровати и кричит: «Где брошь?» Хася в ответ: «Не знаю!» Тогда тетка отвешивает ей две звонкие пощечины и повторяет свой вопрос, но получает тот же самый ответ. Тетка бьет бедную сиротку снова и снова. Хася стоит на коленях, привязанная косами к кровати, но исполненная гордости и достоинства. Молча сносит она теткины удары. Зрители взволнованны. Все мы ненавидим тетку и сочувствуем Хасе. Тетка орет еще громче: «Где моя брошь? Где моя брошь?» — и продолжает хлестать бедную сиротку по щекам. И тут рядом со мной, на галерке, один из зрителей вытаскивает из кармана пистолет и кричит даже громче, чем актеры на сцене: «Ах ты гадина! Отвяжи ее сейчас же, или я пристрелю тебя, как собаку!»

Пощечины на сцене прекращаются. В зале суматоха. Все поворачивают головы и смотрят на моего соседа — лихого парня лет двадцати. Пистолет он уже убрал и теперь дрожит от возбуждения, белый как мел.

Занавес сразу же опустили, в зале зажгли свет. Зрители разбились на группы и теперь спорят, кричат и бранятся. Молодой человек исчез! Перед занавесом появляется бедный отец Хаси, Мотье Штрахль, — в жизни его зовут Идль Гутман — и поднимает руку. Постепенно зал успокаивается, и он начинает говорить очень тихим голосом: «Дорогие мои зрители, могу я вам кое-что сказать?» Кто-то хлопает в ладоши, кто-то кричит: «Говори, Гутман, говори, Мотье! Тише, тише!» Наконец становится совсем тихо. И он говорит: «Мои дорогие друзья, мне очень сложно выйти из роли, и все же я должен вам кое-что объяснить». Он говорит тихо и добродушно, как отец с детьми: «Вы наверняка знаете, что мадам Фишлер замужем за доктором Фишлером, ее родители живы и, дай Бог, доживут до ста двадцати лет. Но искусство требует, чтобы сегодня вечером она была сиротой. Вы наверняка знаете, что у мадам Розенберг, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, шестеро ребятишек, у нее золотое сердце, и она лучшая мать на свете. Но искусство требует, чтобы сегодня она была злой теткой и била мадам Фишлер. Сам я хазан в синагоге Бней-Иаков, но искусство требует, чтобы сегодня вечером я был Мотье Штрахлем, бедным отцом Хаси. И так я могу рассказать про всех исполнителей, кто они в жизни и кем они вынуждены стать ради искусства. Каждый день около пяти часов дня вы можете видеть, как мы сидим в кафе „Аббация“, и убедиться, что мы — друзья. Даже наши дети дружат между собой. А мадам Розенберг и мадам Фишлер — самые близкие подруги. Молодой человек, у которого наверняка доброе сердце, но который просто не мог всего этого знать, разволновался и стал угрожать пистолетом. И вот я спрашивают вас: разве это правильно?» «Нет! — кричат зрители в ответ. — Выставить его за дверь! Браво, Гутман! Браво, Фишлер! Браво, Розенберг!» Выкрики с мест и грохот аплодисментов не смолкают. Тогда старый бедный отец, актер и хазан Идль Гутман, снова поднимает руку, и зал снова успокаивается. «Ну что, — спрашивает он, — можно нам играть дальше?» И снова гам, одобрительные крики, всеобщее ликование. Наконец в зале становится темно, и спектакль продолжается с того самого места, где был прерван. Злая тетка Хаси, мадам Розенберг, многодетная мать с золотым сердцем, в который раз спрашивает сиротку Хасю — жену доктора Фишлера и, благодарение Богу, не сироту: «Где моя брошь?» А та отвечает еще громче и решительнее, чем прежде: «Я не знаю!» «Что! Ты не знаешь?» — вопит злая тетка, и прекрасная мать Розенберг хватает сиротку Хасю — госпожу Фишлер — за косы, привязывает ее к кровати — точно так же, как прежде, и угрожающе кричит: «Где моя брошь?» Жена доктора Фишлера, сиротка Хася, кричит в ответ: «Я не знаю!» — и тетка Розенберг отвешивает ей две звонкие пощечины. В ответ раздается громкий и гордый крик Хаси: «Я не знаю! Я не знаю!» — и снова и снова ее бьют по щекам!

Вот так из-за одного взволнованного молодого человека, у которого наверняка было доброе сердце, нежная и красивая госпожа Фишлер, жена доктора, получила сегодня двойную порцию побоев. Бедная госпожа Фишлер!

Но ради искусства можно стерпеть и тройную порцию, подумал я про себя. Это был поистине божественный вечер!

24

Как я уже сказал, из всех моих знакомых с галерки настоящим другом мне стал Шмуэл Шлюссельберг. Слово «дружба» для меня с самого детства было священным. Отец очень часто говорил с нами о дружбе. Он объяснял нам, что иметь друга или быть другом — большое счастье. Дружба — это святое, у нее свои законы, и простирается она гораздо дальше, чем родственные и семейные связи, говорил он. Потому что семью мы не выбираем, а друзей находим сами. Семья — как земля. На земле человек живет, она его кормит. А дружба — как алмазы, золотые жилы или еще какие-нибудь сокровища, запрятанные глубоко в земле. Редкие люди находят золотую жилу, и то же самое можно сказать о дружбе. Дарить дружбу приятнее, чем принимать. Но высшее блаженство — если дружба держит равновесие. Отец считал своим другом христианина Юза Федоркива, и он был ему ближе, чем его соплеменники, молившиеся тому же Богу, говорившие на том же языке и почитавшие те же традиции, что и он. В качестве примера он приводил и наши отношения в семье. Мы, дети, уважали взрослых и слушались их, но большенство из них были нашими братьями и сестрами. Кого-то из нас связала настоящая дружба, как старшего брата Шахне Хряка и шутника Янкла или меня и Лейбци. У меня всегда были друзья. Сначала Лейбци, потом, в Залещиках, Черняков, а в Станиславе — Шимеле Рускин. Но на всех них я смотрел снизу вверх, потому что все они были старше меня. Теперь же у меня впервые появился друг, которому я был ровней. И хотя я вырос в маленьком городке, а Шлюссельберг — в столице, ведущей и дающей стороной в наших отношениях был я. Дело в том, что Шлюссельберг был одинок и несчастен. Иногда на него находила тоска, а я для него был тем, кем для меня был в свое время Черняков. Положение его и в самом деле было незавидное. Он очень рано потерял мать. Его отец, состоятельный, крепкий мужчина под шестьдесят, привел в дом мачеху, которая была вдвое младше его и годилась ему в дочери. К своим работникам господин Шлюссельберг всегда был строг и даже суров, ругал их на чем свет стоит, а дома он превращался в молчаливого, мягкого и робкого человека. Он не выпускал изо рта сигару и дымил, как паровоз. Когда он ругался, сигара так и прыгала у него во рту. На работе он никого не называл по имени. Если он будил подмастерье, которому пора было топить печь, то он орал ему прямо в ухо: «Эй ты, ублюдок, ты оглох, что ли? Не слышишь меня, сукин ты сын? Уже шесть часов! Беги печь растапливай, пес ты шелудивый! Чего ждешь, калека несчастный?» Или когда надо было запрягать лошадь, через весь двор можно было слышать, как он орет слуге или кучеру: «Эй ты, псина хромая, мерзавец ты этакий! Ты запрягать собираешься? Поглядите только, как он своими ногами передвигает! Пошевеливайся! Чтобы немедленно выпечку в ресторан отвез и на вокзал! А оттуда, надеюсь, тебя уже мертвым доставят, скотина ты слепая!» Одноглазый Петр только улыбался: Шмуэл рассказывал мне, что за восемь лет службы он уже привык ко всем этим проклятиям.

Пекарню от дома, где жили Шлюссельберги, отделял двор. Их квартира была на первом этаже, и господин Шлюссельберг обычно стоял на балконе с сигарой в зубах и громогласным голосом отдавал приказы, словно капитан тонущего судна посреди бушующего моря. Но как только поблизости оказывалась его молодая растрепанная жена, он замолкал. Потому что в доме приказы отдавала она. Она была миловидной, но всегда неряшливо одетой и растрепанной. Она шаркала по дому в своих неизменных меховых домашних тапочках, одежда бесформенно болталась на ее широкобедром и пышногрудом теле, и всегда одна пуговица была оторвана, и в нескольких местах, свозь дыры и щели, можно было видеть голое тело. Она была ужасно ленивой и все время что-то жевала, но при этом производила впечатление очень занятой особы. Жевать она переставала только когда ругалась. Потому что одновременно есть и браниться она не умела. Муж ее умел ругаться и курить, так что даже его сигара научилась прыгать, как акробат. Еще она любила сидеть, широко расставив ноги, на балконной лестнице и жевать. Подмастерья рассказывали, что, в отличие от других женщин, она никогда не надевает трусов. В воскресные и праздничные дни она тоже сидела на этой лестнице в нарядных шелковых платьях, обвешанная украшениями, тупо смотрела перед собой и жевала. Поговаривали, что она не выходит в украшениях на улицу, потому что боится, что их украдут. Но и в шелковых платьях и украшениях она не снимала своих меховых домашних тапочек и не переставала жевать. Она жевала, как жвачное животное, как настоящая корова.

С ними в доме жила еще маленькая девочка лет шести-семи — дочка, которую мадам Шлюссельберг подарила своему старому мужу. Девочка эта, Рикеле, была очень хорошенькая, но была у нее такая детская причуда: что бы ей ни говорили, она все делала наоборот. Если ей говорили: «Сходи на улицу, поиграй с детьми», — то она залезала в кровать. Если ее просили остаться дома, она сбегала. Если ей запрещали зажигать спички, то на следующий день она только и делала, что зажигала спички. Если у нее в руках был стакан, и ее просили быть поосторожней, то стакан тотчас же падал на землю и разбивался. Если ее кормили, то она выплевывала еду. Если ей запрещали трогать горячую выпечку, то она становилась у печи и ела горячие булочки до тех пор, пока не начинал болеть живот. Если она видела ножницы, то сразу находила им применение: полотенца, скатерти, платья, костюмы, занавески — все годилось для ее игр. Мать часто колотила это милое создание. Отца девочка щипала за ноги, плевала ему в суп, а когда все сидели за столом, если ей ничего больше не приходило в голову, могла вдруг встать и написать посреди комнаты! Однако отцу не разрешалось и пальцем ее тронуть. В таких случаях он вскакивал из-за стола, выбегал во двор, кричал безо всякого повода на своих работников, и снова его сигара прыгала у него во рту. Жена в это время кричала в доме, лупила своего ребенка, поднимала руку и на пасынка, ругалась и бранилась так, что приходили встревоженные соседи, а прохожие останавливались у окон. В таком хаосе, в таком аду жил мой друг Шмуэл. В свободное время мы вместе ходили в театр и особенно любили самые грустные пьесы, где аж в глазах рябило от бедных одиноких сироток и злых мачех. Мы плакали и рыдали вместе с маленькими страдальцами и ненавидели злых мачех и слабых духом отцов, отдавших своих детей на растерзание чужим злобным бабам. Но в этом высшем мире, на сцене, все же было больше хорошего, больше справедливости. Здесь в жизни страждущих и невинных всегда происходило что-то хорошее, что-то прекрасное. И даже если все заканчивалось плохо, все равно были моменты воздаяния «хорошим» и возмездия «плохим».

Однажды я увидел во дворе перед пекарней маленькую дикарку Рикеле. Она вопросительно смотрела на меня своими большими черными глазами. Тогда я сказал ей: «Рикеле, тебе нельзя в пекарню!» Тут же она оказалась внутри и теперь смотрела на меня с вызовом. «Вон горячие булочки, — сказал тогда я, — жри сколько хочешь!» Девочка злобно сверкнула на меня глазами и сказала, стиснув зубы: «Нет!» Тогда я дал ей стакан и ласково предложил: «Вот, Рикеле, разбей его, давай же разбивай!» Девочка взяла стакан и осторожно поставила его на место. Теперь мы смотрели друг на друга заговорщицки, словно два старых конокрада. «Ну что ж, — сказал я, — теперь ты останешься со мной в пекарне». И она тут же исчезла, словно ее и не было. Я рассказал об этом своему другу, и он тоже испробовал этот трюк со своей необузданной сестричкой. Отныне она делала все, что он хотел: нужно было только попросить сделать прямо противоположное. Она все понимала, и эта новая игра «в наоборот» ей очень нравилась.

С мачехой этот трюк не прошел бы. Но и здесь должен был быть какой-то выход! Обычно бывало так: если отец жил в мире с этой неряхой, то на моего друга обрушивались ругательства и побои. Но как только какая-нибудь мелочь нарушала мирную жизнь между мужем и женой и они ругались друг с другом, про него забывали. Значит, надо было придумать что-то, что поссорило бы их. «Нужно найти волос в этом мирном супе», — сказал я однажды своему другу. «Да, в супе, — неожиданно рассмеялся мой друг. — Отец так любит суп», — добавил он задумчиво. На следующий день, в пятницу, актер Хейман из Америки должен был играть в «Буйнопомешанном», а так как пойти в театр мы могли лишь в том случае, если драгоценные родители Шлюссельберга поссорятся, оставалось лишь рано утром, дождавшись, когда мачеха прошаркает из кухни в комнату, насыпать в суп полную пригоршню соли. Поглядим, что из этого выйдет!

На следующее утро мой друг шепнул мне только: «Дело сделано!» Настало время обеда, я стоял у окна пекарни, ожидая представления, словно в театре! Только на этот раз главная интрига была в том, как поведет себя господин Шлюссельберг! «Как же он сыграет?» — думал я. И вот представление началось! Шлюссельберг попробовал первую ложку супа и тут же скривил рот. Пока еще он отказывался верить, что суп может быть таким соленым. Мой друг оказался щедрым до расточительности. На второй ложке Шлюссельберг вскочил, закашлялся, взял свою полную до краев тарелку супа и выплеснул ее во двор! После этого начался уже известный нам концерт. Про друга моего забыли, и вечером мы с ним пошли на «Буйнопомешанного». Это был грустный спектакль, но мы вспоминали о супе и смеялись в самых неподходящих местах, так что зрители с галерки уже хотели нас поколотить. Мы ушли из театра, так и не узнав, действительно ли гастролер Хейман — великий актер.

Трюк с солью мы повторяли еще несколько раз, пока неряшливая мачеха моего друга не поколотила маленькую Рикеле так, что нам стало ее жалко: в конце концов, она была такой невинной, какими могут быть только дети. И больше мы к этому трюку не возвращались. После нескольких скандалов, теперь из-за недосоленного обеда, в доме воцарился мир, что для моего друга было настоящим проклятием. Он снова стал мишенью для придирок, издевательств и побоев. Ему доставалось еще и за то, что он водится со мной, простым работником из пекарни своего богатого отца.

Отныне мы не могли встречаться в пекарне, но наша дружба стала от этого только крепче. Однажды неряха пришла в пекарню и послала меня в магазин за продуктами. Я, разумеется, отказался, потому что это не входило в мои обязанности. Она сразу же начала ругаться и угрожать мне: «Я тебе покажу, как надо слушаться свою госпожу, сукин ты сын!» Я в долгу не остался и выдал ей вперемежку то, что о ней на самом деле думаю и что помнил из подобных сцен в театре. Это был длинный монолог, из которого мало что можно было разобрать, но заканчивался он так: «…и к тому же никакая вы не госпожа! Вы и трусов-то не носите!» В порыве ярости она задрала свои юбки и показала, что трусы она все-таки носит. Все восемь подмастерьев стали громко хохотать, а она с руганью и проклятиями выбежала из пекарни, столкнулась во дворе с моим другом, который тоже не мог удержаться от смеха, сняла свой меховой тапочек и принялась изо всех сил лупить его этим тапком. Тут домой вернулся хозяин, которому она тоже устроила скандал, после чего он меня уволил. Посоветовавшись, мы с другом разработали план мести.

На следующее утро неряха сидела на балконной лестнице и зашивала кривой иголкой, какими шьют дерюжные мешки, свой меховой тапочек, который накануне порвался от ударов по голове моего друга. Этой чудесной кривой иголке суждено было сыграть важную роль в нашей судьбе.

Вечером мой друг стащил меховой тапочек и иголку у мачехи. А ночью, когда все спали, мы воткнули иглу в подошву тапка так, что она больше чем наполовину торчала изнутри, дожидаясь мягкой ножки мадам Шлюссельберг, как ждет своей жертвы мышеловка.

Этой ночью мы оба не могли уснуть, а рано утром все произошло так, как было запланировано. Неряха проснулась, как всегда ругаясь и ворча, и, еще в полусне, сунула ноги в мягкие меховые тапочки. И тут! Хитро продетая иголка вошла в теплую плоть, как нож в масло, да так глубоко, что только кость ее остановила. Долгий пронзительный крик разбудил весь дом. Этот крик был почти таким же натуральным, как крик актрисы Фишлер в той сцене, когда она находит своего ребенка мертвым. Наш план удался! Вызвали врача. Иголку вытащили, но свою работу она сделала: теперь мадам надолго останется в постели. Я никогда больше ее не видел, потому что мы с другом решили бежать.

Всю неделю господин Шлюссельберг складывал выручку в свой кошелек, а в пятницу после обеда мой друг относил деньги в банк и приносил отцу квитанцию. Такая у них была традиция. И вот мы решили эту традицию разок нарушить и сбежать вместе с деньгами. Трудность заключалась в том, что денег было слишком много — где-то между четырьмя и шестью тысячами крон. Мы знали, что из-за таких денег старый скупердяй всех поднимет на ноги, чтобы поймать нас. Но на одну неделю выпадало несколько праздников, и к пятнице набиралась уже не такая большая сумма — всего восемьсот тридцать крон, и мы терпеливо ждали наступления этой недели. Каждую пятницу мы надевали одновременно по три рубашки и по два костюма. Во-первых, мы хотели быть готовыми бежать при первом удобном случае, а во-вторых, не хотели брать с собой ни чемоданов, ни узлов, ни мешков. Я уже знал по своему опыту, что в таком деле, как побег, мешок или узел — это не только лишний груз, но и предатель. Такой мешок или узелок у тебя в руке начинает поглядывать на других людей и нашептывать им: «Смотрите, смотрите же скорей! Я принадлежу человеку, который отправился в путь, осмелился уйти с насиженного места, выбился из привычной колеи! Вот он — сорвался с места и бежит! Присмотритесь хорошенько к моему хозяину! Какой он бледный, какой неуверенный, какой подозрительный! Давайте же спросите, куда он держит путь и почему!» Такому узелку рот не заткнешь, и выход здесь только один: ничего с собой не брать! Никакого лишнего груза, никаких шпионов, никаких предателей!

И вот мы стоим в темной пустой подворотне, и я дрожащими руками пересчитываю деньги. Какие они липкие и противные на ощупь! Но, слава богу, мы их не украли. Мой друг просто взял у своего собственного отца то, что ему и так причиталось бы по наследству, — просто он унаследовал эти деньги немного раньше. Нет-нет, убеждал я себя и своего друга, мы, разумеется, не воры! Так что руки в карманы, делаем беззаботное лицо и на вокзал. На вокзале мы купили два билета до Кракова — улыбаясь, ничем не выделяясь, так, будто мы делаем это каждый день. Но поезд еще не подан, и нам надо подождать всего часок. Ну что ж, будем ждать. Самое ужасное, самое отвратительное ожидание! Но волнения выказывать нельзя. Мы незаметно отходим от касс. Большой парадный зал ожидания еще ремонтируют, здесь ни души. Мы заходим внутрь, смотрим в окно — да это же господин Шлюссельберг идет по улице с танцующей сигарой во рту! Похоже, он вне себя от ярости! Я замечаю у входа две высокие пожарные лестницы. «Лезь наверх!» — громко шепчу я своему другу, а сам уже взлетаю на вторую лестницу. Через несколько минут из-под полузакрытых век с головокружительной высоты я вижу, как Шлюссельберг-старший торопливо проходит по пустому, неубранному помещению, оглядывается вокруг и снова уходит. Чуть позже я вижу в окно, как он садится в дрожки и уезжает. Мы спускаемся с лестниц, еле сдерживая волнение, компостируем билеты и выходим на перрон. К платформе подходит поезд. Я шепчу своему другу, который с лицом желто-зеленого цвета стоит рядом со мной и дрожит: «Улыбайся, улыбайся же, развеселись, вспомни комика Шиллинга во всех его ролях!» Через несколько минут мы уже в краковском поезде, заперлись в туалете. На перроне несколько раз прокричали наши имена, и мы каждый раз вздрагивали. Но я произносил: «Шиллинг», — и на бледном, покрытом капельками пота лице моего друга появлялась невольная улыбка. Я улыбался, глядя на него, хотя в душе боялся не меньше. «Но он-то думает, что я не боюсь», — говорил я самому себе. Это придавало мне сил и заставляло держать себя в руках. Когда поезд тронулся, мы разошлись по разным купе, чтобы нас не видели вместе. В Перемышле на перроне снова выкрикивали наши имена, но на этот раз механически, без чувства. Мы проехали Окочим и Тарнув. Там уже никто нас не искал. Незадолго до Кракова я зашел в купе к моему другу и сунул ему записку, в которой просил его не терять меня из виду, а ждать снаружи, после того как на выходе с перрона у нас еще раз проверят билеты. И вот мы встретились у вокзала и обнялись так, как будто не виделись много лет. Мы бродили по старинным краковским переулкам, пока не нашли небольшой постоялый двор, где заказали еду и чай и остались на ночь. На следующее утро у нас было такое чувство, будто мы никуда и не уезжали, а просто перешли на другую улицу во Львове: люди и их будничная суета были точно такими же. Мы познакомились с коридорным нашего «отеля» — пареньком одного со мной возраста, очень общительным и болтливым. Он принял нас за русских беженцев, потому что это было после событий 1905 года, и бесконечный поток русских эмигрантов, студентов и интеллектуалов потянулся сначала в австрийскую Галицию, а оттуда в Вену, Берлин, Париж или Лондон. Паренек хвалился, что знает способ, как перейти через немецкую границу, но стоит это сто крон с человека. Мы напустили на себя беззаботный вид, пригласили его выпить с нами пива и сказали, что мы австрийцы и вовсе не собираемся в Германию, а едем в Вену. И тогда он поделился с нами своим секретом. Взяв деньги вперед, он ведет человека в Одерберг, а там есть маленький деревянный мост, на другом конце которого — уже немецкое село Аннаберг. И тут нужно сделать вид, будто ты работаешь в Одерберге, а в Аннаберге хочешь лишь попить хорошего пива, и тебя за три крейцера пропустят через границу. Нам этот способ показался вполне убедительным, и на следующее утро мы уже были в Одерберге. Увидев после обеда рабочих, шедших к маленькому мосту, мы пристроились за ними, заплатили пограничнику по три крейцера и оказались в Аннаберге — в Германии!

Австрийские деньги мы обменяли на немецкие марки. Купили два билета до Берлина, а еще иголку и нитки, и пока мы сидели на земле в ожидании поезда, я зашил деньги в нагрудный карман, оставив лишь небольшую сумму на дорогу. Вечером в Бреслау нас высадили из поезда и хотели арестовать за то, что мы были без документов. Но тут мы оба начали безутешно плакать — не только потому, что боялись строгого жандарма. Просто нам вдруг сделалось так тоскливо в этом бесприютном чужом месте, так захотелось домой, что мы не смогли сдержать слезы. Вокруг нас столпились люди, они явно нам сочувствовали. Подошел грубоватый кондуктор с седыми усами на добродушном лице. Раздался свисток, и он закричал: «По вагонам, поезд отправляется!» А потом, обращаясь к жандарму, сказал: «Послушай, ты разве в молодости не сбегал из дома, а? Или ты думаешь, они кого-то убили? Мой на прошлой неделе тоже сбежал!» Жандарм отвернулся, а кондуктор зарычал на нас: «Прыгайте в вагон, остолопы!» И мы вскочили в уже идущий поезд.

В полночь мы прибыли в Берлин на Силезский вокзал.

Усач-кондуктор еще раз заглянул к нам в купе и назвал постоялый двор недалеко от вокзала, где можно было переночевать. Мы пристроились в темном углу на деревянном настиле среди таких же, как мы, «постояльцев» всех мастей и возрастов, и вскоре уже вносили свою лепту в общий ночной концерт. Мы решили спать по очереди: один спит, а другой охраняет зашитое в нагрудном кармане богатство. Друг мой сразу же уснул, а уже около пяти нас разбудили. Мы среди первых покинули ночное пристанище и теперь стояли, дрожа и стуча зубами от холода, на Силезской улице в восточной части Берлина. Было раннее туманное утро. В неприветливых высоких черных домах зажигались и гасли огни. Берлин, этот каменный колосс, протирал глаза и пробуждался.

Первое, что мы увидели на пустой улице, была двухколесная тележка, доверху нагруженная кочанами капусты. В тележку были впряжены собака с вывалившимся языком и женщина.

Тележка, собака и женщина.

Эта картина врезалась мне в память, словно символ тянущего трудовую лямку немецкого народа.

Тележка, собака и женщина!

25

Так в шестнадцать лет я вместе со своим другом-ровесником Шлюссельбергом оказался в Берлине. Городенку, Залещики, Станислав и Львов можно было изучать, наблюдать, исследовать. Я набирался впечатлений и сравнивал. Здесь же не я приехал в город, а город меня переехал. У меня было такое чувство, будто на меня набросились, напали, будто меня тянут во все стороны новые люди, новый ритм, новый язык, новые обычаи и нравы. Я должен был сохранять бдительность, смотреть во все глаза, напрягать мышцы, чтобы меня не затоптали, не раздавили, не смяли. Моя страсть к театру со всеми моими планами относительно того, как туда попасть, безнадежно отошла на второй план. Каждый новый день ставил передо мной новые задачи: работать, есть, жить, платить за жилье. У меня не было никаких документов, кроме малюсенькой книжицы, единственного моего удостоверения личности: я был членом австрийского профсоюза пекарей. Поэтому первым делом я пошел в Дом профсоюзов на Энгель-уфер, 12, а там — в профсоюз пекарей. И гляди-ка: здесь со мной говорят как с коллегой, как с товарищем! Все очень дружелюбны, и никого не удивляет, что два странствующих подмастерья из Австрии добрались аж до самого Берлина! Мне все объяснили, присвоили номер в очереди, выдали денег на первое время и назвали несколько мест, где можно было переночевать и поесть. Когда мы вышли из Дома профсоюзов, мой друг завидовал мне, потому что у меня было ремесло, было дело, которое открывало передо мной перспективы работы и независимой жизни в этом бушующем городском море. Для меня это тоже было очень важно. Берлин! Казалось, мне дружелюбно улыбается великан, но все равно было страшно от его улыбки! С этим великаном нельзя было не считаться. С другой стороны, на Энгель-уфер, 12, все были так до-бры со мной, называли меня коллегой, товарищем и жали мне руку. Я поверил в себя и в тот же день по-настоящему влюбился в Берлин.

Мы сели в трамвай на передние места, сразу за кабиной водителя, и два часа ехали через бескрайнее море домов до конечной и обратно, без пересадок. Так мы получили смутное представление о чем-то большом и ужасном, что тем не менее принимало нас вполне дружелюбно. Когда наша поездка подошла к концу, мы вдруг увидели в витрине трактира для извозчиков бутерброды — прекрасные бутерброды с языковой колбасой, с тушеной говядиной, с кусочками студня и швейцарским сыром. Десять пфеннигов за штуку. Мы зашли внутрь и заказали себе один бутерброд, а толстый хозяин с круглой лысой головой и густыми усами посмотрел в наши голодные глаза и спросил: «Раскладушку?» И я ответил: «Да». Мой друг смотрел на меня, недоумевая: «Что это?» Между тем хозяин намазал еще один кусок хлеба свиным жиром и положил его на бутерброд, после чего разрезал «раскладушку» поперек и протянул нам. И я сказал: «Вот она, раскладушка!» Мы впервые ели «раскладушку» и запивали ее берлинским пивом. Это, скажу я вам, было великолепно! Раскладушка! Раскладушка с языковой колбасой, потом еще одна с говядиной, а потом еще с сыром! Долгая дорога, хорошая еда, хлеб с маслом, да еще с мясом, бутерброды, пиво и все шансы найти работу! Хотел бы я посмотреть на того, кто при таком раскладе не сиял бы от счастья! И я на него посмотрел. Он сидел передо мной. Шлюссельберг вдруг затосковал по дому и заплакал. Когда мы приехали в Берлин, он сразу написал домой. Я этого не сделал. Я хотел написать домой тогда, когда у меня все будет хорошо. Теперь же он получил от отца первое письмо, в котором тот заклинал его вернуться, обещал все простить и даже прислать денег на обратный билет. К этому письму он приложил вежливое послание и для меня. Он меня никогда не любил, а тут обращался ко мне как к взрослому, с просьбой отослать его сына обратно домой. Я чувствовал себя польщенным и ответственным за друга.

Прошло несколько недель, наши деньги уже почти закончились. Каждый вечер я ходил на Энгель-уфер. Там выкрикивали номера тех, для кого находилась постоянная или временная работа. И вот в один прекрасный день человек с биржи труда пришел искать помощника в еврейскую пекарню на Гренадерской улице, где одним из условий было умение плести бархес. Он выкрикивал один номер за другим, но никто из вызванных не владел этим искусством. Наконец дошла очередь и до меня, и я сразу же согласился. Мне объяснили, как добраться до трущоб, где была нужная мне пекарня, и неожиданно, не покидая Берлин, я снова оказался во Львове. Я вышел на остановке у Шенхаузских ворот, на Лотрингер-штрассе. Гренадерская улица, Драгунская, Арсенальная, Офицерская, Кровельный переулок — пока в моем Берлине не было ни Бюлов-плац, ни театра «Фольксбюне». Маленькие, узкие, темные переулки с овощными палатками на углах. Женщины с ярко накрашенными лицами и большими связками ключей в руках бродили здесь так же, как по улице Зосиной Воли в Станиславе или по Госпитальной во Львове. На многих лавках, ресторанах, молочных магазинах, гастрономах и булочных вывеска «Кошерно». Евреи на улицах одеты так же, как в Галиции, Румынии или России. У кого не было своей лавки, те продавали картины и мебель или ходили из дома в дом, предлагая купить скатерти, полотенца, подтяжки, шнурки, запонки, чулки и дамское белье. Были здесь и старьевщики, которые тоже ходили по домам и скупали старую одежду, чтобы потом продать ее оптовым торговцам: те отправляли ее обратно на родину. Большинство жителей этих бедных районов работали на сигаретных фабриках «Маноли», «Гарбати» или «Марутти». Здесь общественная жизнь тоже била ключом. Для благочестивых евреев было несколько синагог, носивших имена раввинов, которые там служили. Были здесь и сионисты всех сортов, и социальные революционеры, социалисты, бундовцы и анархисты. Были свои театры. В Кёнигс-кафе на Мюнц-штрассе выступал комик Канапоф. В ресторане «Лёвенталь» на Гренадерской улице, недалеко от Мюнц-штрассе, тоже была сцена, где ставили спектакли. Там выступали малоизвестные актеры из знаменитых русских, румынских и галицийских театров, выдававшие себя за звезд мировой величины: их имена на афишах были написаны гигантскими буквами. Мы с другом снимали угол на Лотрингер-штрассе у Шёнхаузских ворот. Вместе с нами в комнате спали еще шесть человек. Я устроился работать к Шолему Гринбауму на Гренадерской улице и скоро совсем освоился в этом Берлине. Мой друг тоже нашел работу у старьевщика: в его обязанности входило записывать все, что тот покупал и продавал. Его хозяин был уже довольно пожилым, одевался по-европейски, а жил вместе с дочкой, зятем и внуком. Однажды мой друг пришел ко мне совершенно растерянный, с лицом белым, как мел, и рассказал, что его старый хозяин все время запирается с ним в подвале, целует и лапает его и требует, чтобы и он его щупал. Такое между ними происходило уже не раз. Поначалу мой друг думал, что это такая столичная шутка, но старик не унимался. И теперь он, всхлипывая, говорил, что ужасно боится этого человека и что все это ему противно. Сегодня он снова получил письмо от отца, который умолял его вернуться домой. Вся эта история с побегом и прикарманенными деньгами уже давно забыта — так уверял его отец и снова посылал ему в знак примирения деньги на дорогу. На этот раз он тоже приложил записку, адресованную лично мне, в которой заклинал меня именем моего отца отправить домой его нежного беспомощного сына. Мой друг предоставил мне решать его судьбу, я сразу же почувствовал себя взрослым и ответственным за него и отправил обратно к обеспокоенному отцу его тоскующего по дому сына, в чьих глазах Берлин теперь олицетворял какой-то старикашка, раздевавшийся перед ним и целовавший его, будто девушка. «Нет, — сказал он мне, — в таком городе жить никак нельзя». И он уехал домой. А поскольку мне Берлин в этом смысле не докучал, я предпочел остаться.

Теперь я был совсем один и начал заводить новые знакомства. Я часто ходил в театр к господину Лёвенталю, где выступал некий господин Блейх с женой, дочерьми и зятьями. То, что они делали, было честным, но плохим театром, балаганом. Каждые два-три дня репертуар менялся, но стоило присмотреться повнимательнее, как становилось ясно, что они всегда разыгрывают одну и ту же пьесу.

И всегда их представление называлось «драма с пением и танцами». Я часто туда ходил, иногда смотрел те же пьесы, что и во Львове, сравнивал, критиковал и, разумеется, как в любом театре, встречал на галерке молодых людей, как и я, увлеченных театром. Мы нещадно бранили скверные пьесы и плохую игру, но продолжали туда ходить. Иногда там появлялись гастролеры — великолепные в своей необузданности актеры, Гуттентаги из Румынии, Шитики из Польши или американские гастролеры. Позже они объединились в отдельную труппу и играли уже в «Софийских залах», в «Цветочных залах» (впоследствии переименованных в «Резиденцию»), на сцене «Вильгельма» или «Пратера» на Кастаниен-аллее. Я не пропустил ни одного их спектакля.

Однажды у Лёвенталя я разговорился с невысоким бледным человеком с длинными волосами и шейным бантом. Он тоже ругал плохую игру и дешевые пьесы — на этой почве мы с ним и познакомились. Его фамилия была Шидловер. Мы сдружились и часто встречались. На моем жизненном пути это был первый актер с чувством социальной и культурной ответственности. Театр он считал не просто местом для веселого времяпрепровожде-ния, где люди смеются над дешевыми шутками. Он хотел, чтобы театр пришел на смену синагогам и церквям. Сцена всегда должна быть выше зала, чтобы приподнимать зрителей над повседневностью, возвеличивать их дух, настраивать их на торжественный лад. Поэтому он, по его словам, никогда в жизни не смог бы разыгрывать халтурные пьесы в профессиональном театре, а хотел ставить «хорошие» пьесы с простыми рабочими, разделявшими его веру в театр. Меня он считал своим другом и вскоре ввел в круг рабочих с сигаретных фабрик «Маноли», «Гарбати» и «Муратти». В этот круг входили как семейные, так и одинокие мужчины и женщины, по возрасту все старше меня. Большинство из них в 1905 году бежали из России, и на меня обрушился поток рассказов и литературы о событиях этого года. По вечерам и выходным участники этого кружка вместе что-нибудь читали и говорили о прочитанном, и на этих собраниях я услышал совершенно новые для себя слова. Я был набожным человеком и с благоговением относился к тому миру, который создал Господь. Богачей, владевших этим миром, в нашей семье не столько ненавидели, сколько жалели или презирали. У моих новых друзей было совсем другое мнение на этот счет. Они утверждали, что устройство этого мира вовсе не угодно Богу и что многое в нем еще нужно изменить. В этом все они были единодушны, а спорили только о том, как именно менять этот мир. Нужно учиться, образовываться, читать и обсуждать прочитанное. Я пока не мог участвовать в этих разговорах. Я только слушал и задавал вопросы. Все вместе мы столовались по очереди то у одного, то у другого товарища и всё делали сообща: помогали готовить, мыть посуду, подавать на стол. Это было очень по-домашнему и весело. Некоторые все время сидели без работы, но хозяйство было общим. Здесь считалось, что не стоит позволять хозяину эксплуатировать себя сверх меры и лучше не иметь выходного костюма, чем работать без выходных. Потому что, как они говорили, с каждой марки, которую зарабатываешь ты, хозяин получает двадцать пять марок прибыли. Поэтому если ты за неделю заработаешь на две марки меньше, то фабрикант недополучит целых пятьдесят марок. И удовлетворение от этой мысли вполне возмещает отсутствие выходного костюма.

Приехав в Берлин, я решил не писать домой до тех пор, пока не буду знать, что я на верном пути. И когда я почувствовал, что это так, я сел писать письмо отцу. Я написал, что чувствую себя перед ним виноватым, так как долго не давал о себе знать. И признался в том, что решил посвятить себя мечте, о которой до сих пор не мог говорить; теперь же, когда мне стал известен путь к цели, я хочу сказать ему, что собираюсь стать актером. В ответ от отца пришло такое письмо: «Сын мой, ты пишешь, что чувствуешь вину передо мной; и в этом ты прав, сын мой, но я молюсь за тебя и держу пост каждый понедельник и четверг и уверен, что Господь не сочтет это грехом, потому что ведь обидел ты меня не из озорства, а потому, что, как ты сам пишешь, мой дорогой сын, ты выбираешь новую профессию, новый путь. Мне твоя новая профессия неизвестна, и среди нашей родни и знакомых нет никого, кто ею занимался бы. Поэтому я понимаю, что это новый для тебя путь. А поскольку я знаю, как тяжело идти нетореной дорогой, я желаю тебе сил и мужества. Сам я болею и очень хотел бы тебя увидеть. Но если мне не суждено с тобой свидеться, то знай, что мои надежды и мечты всегда с тобой, на этом или на том свете. Пусть мое благословение греет твое сердце во веки веков. Твой отец».

Некоторое время спустя старший брат написал мне, что наш любимый отец умер. Меня потрясла эта новость. Я пошел в синагогу, чтобы прочитать поминальную молитву. Мои новые друзья мне сочувствовали, но один отпустил кощунственное замечание, чем глубоко задел меня. Я попросил не впутывать в наши дела Господа Бога, после чего разгорелась серьезная, жаркая дискуссия. Было решено отныне каждое воскресенье ходить в Неконфессиональную церковь. Там Вильгельм Бёльше и доктор Бруно Вилле с длинной ухоженной бородой, а также другие докладчики читали лекции «О человеке в природе» и «О Боге в человеке». Для меня эти выступления были чем-то совершенно новым и очень интересным: они питали мою жаждущую душу. По вечерам мы ходили в Свободную высшую школу, где слушали познавательные лекции о мировой литературе, драматургии, театре и искусстве. Не успел я оглянуться, как оказался в группе анархистов. Называлась наша группа «Друг рабочих» — так же как газета, выходившая в Лондоне на еврейском языке, хотя ее редактор Рудольф Роккер, уроженец Рейнской области, не был евреем. Благодаря этому кружку я познакомился с сочинениями Кропоткина, Бакунина, Иоганна Моста и Ницше. Позднее я даже прочитал «Единственный и его собственность» Макса Штирнера. В кружке нас было где-то четырнадцать или шестнадцать человек, а нашего учителя и предводителя звали Мориц Риблер. Он знал ответы на самые сложные вопросы, умело направлял дискуссию, объяснял и анализировал запутанные проблемы — и улыбался, когда серьезный разговор грозил свернуть не в то русло. Он брал этот разговор за руку, как старший брат берет за руку младшего брата, и возвращал его в прежнюю, предусмотренную им колею. И при этом он был простым рабочим на сигаретной фабрике «Маноли» в Панкове. Я безмерно уважал его и любил, потому что очень многому от него научился. Много лет спустя этот анархист-космополит открыл в себе душу своего народа и стал сионистом.

Все члены кружка были иностранцами, и по законам того времени мы не могли принадлежать ни к одной политической организации в Берлине. Чтобы воздействовать на широкие массы, подвести социальную базу под эти планы «всемирного переворота» и распространить идеи Рудольфа Роккера среди еврейского народа, было решено создать «безобидный» театральный союз. Режиссером был назначен профессиональный актер Шидловер, и союзу было присвоено имя «Яков Гордин». В то время Яков Гордин жил в Нью-Йорке, ставил спектакли с такими великими актерами, как Яков Адлер, Давид Кесслер и мадам Липцин, к тому моменту уже успел написать около семидесяти драм и считался «революционным» автором. Он был за бедных и против богатых. За проституток и против дам благородного происхождения. За сирот и незаконнорожденных и против рожденных в браке. Он был и за меня, и я с восторгом заучивал наизусть монологи из его пьес. Наш союз разрастался, в него приходили все новые люди. Мы устраивали публичные выступления, вечера, уютные посиделки с кофе, пирожными, танцами и декламациями. Неизменным ведущим этих вечеров был Шидловер. Я выступал со стихами Мориса Розенфельда, Довида Эдельштадта, Йойсефа Бовшовера, Густава Эрве и других. Эта поэзия обвиняла богатых и благородных и воспевала бедных и угнетенных. Люди собирались выпить чашку кофе с пирожным, беспечно поболтать и потанцевать, а я нарушал их покой и уют дикими, рыдающими и хохочущими стихами. Я выкрикивал эти баллады с таким надрывом, что зрители затыкали уши. К своей задаче я относился очень серьезно: в определенные моменты своего выступления я падал на пол, и катался в судорогах и слезах, и рыдал так безутешно и так достоверно, что зрители меня жалели и говорили, что я «артист». В этом я их полностью поддерживал, но свою мечту стать актером держал втайне. Тем приятнее мне было, когда какая-нибудь замужняя дама в возрасте — с девушками-ровесницами жизнь меня пока не сталкивала — уговаривала меня попытаться стать актером. Я с радостью и благодарностью слушал их уговоры, и нередко из этой благодарности возникала дружба или любовь.

Шидловер тем временем штудировал первый акт трагедии Довида Пинского «Семейство Цви». Это был портрет еврейской семьи в старой России в эпоху погромов. Все черты и черточки еврейского народа были отражены в этом портрете: дед-проповедник бичует своих соплеменников и призывает держаться патриархальной веры, потому что все на земле происходит так, как задумал Господь. Отец-лавочник печется только о своей прибыли. Один сын — сионист: он призывает всех вернуться в Землю обетованную. Другой сын — сторонник ассимиляции: по его мнению, евреи должны раствориться в других народах. Третий — социалист: он уверен, что лишь его идеалы могут принести свободу беднякам и угнетенным народам. Этого сына, которого звали Рувим, играл я. Это была моя первая роль. Внезапно все вокруг потеряло значение. Днем и ночью, во время работы в пекарне, дома и на улице — все мои мысли были только о Рувиме. Нет, не о Рувиме — это были мысли самого Рувима! Я ел, как Рувим, спал, как Рувим, вставал, как Рувим, ссорился, как Рувим, спорил, как Рувим. На всякого, кого мне удавалось поймать, обрушивался настоящий поток Рувима, бесконечная лекция о нем. Репетиции были захватывающими и словно заряженными динамитом. Каждую фразу я орал, шептал, выкрикивал сквозь смех и рыдания сотни раз. А между тем роль Рувима вовсе не была такой уж большой и важной, но для меня она была самой большой и самой важной на этом свете. Да какое там — весь этот свет был для меня неважен, он был лишь подспорьем, реквизитом для роли Рувима: все вращалось вокруг него!

Жизнь внутри театрального союза тоже была непростой. Несмотря на то что в этом деле мы, простые рабочие, были дилетантами, в союзе уже чувствовалась атмосфера настоящего театра. Взаимная зависть, недоброжелательность, сплетни, интриги. У меня вдруг появились друзья и враги. Друзья подбадривали, а враги критиковали и затыкали уши, когда я орал свои реплики. Тогда я ввязывался в ссоры и скандалы, доходило и до драки. Им было известно, что я хочу стать актером, и один из них, некий господин Урих, который продавал картины и выглядел этаким прилизанным юношей с дешевыми кольцами на пальцах, объяснял всем, что артистом надо родиться. Человек рождается кайзером, музыкантом, поэтом или же актером. Все это он долго и пространно объяснял на одной из репетиций, и некоторые с ним соглашались и при этом бросали на меня ироничные взгляды. Меня это сильно задело. Мой Рувим тоже был оскорблен. Нас обоих ранило это замечание. Но был в нашей группе один пожилой тихий человек. Звали его Гершель Зимменгауз, и он всегда говорил, что если у меня будут проблемы, я могу обратиться к нему. И вот я пошел к своему другу и излил ему свою душу. Он добродушно улыбнулся и дал мне почитать «Двадцать шесть и одну», сказав: «Автор раньше был пекарем. Сам он зовет себя Горьким, Максимом Горьким. Можешь себе представить, что пришлось ему пережить, прежде чем он стал писателем». Я запоем проглотил этот рассказ, где очень реалистично, совсем жизненно описывалась настоящая пекарня, и он излечил мое обиженное сердце, словно бальзам. Для себя я сделал однозначный вывод: если один пекарь может стать писателем, то почему бы другому не стать актером? Так этот Горький заронил в меня сладостную силу, которая вытеснила из моего воображения всех недоброжелателей. Я отрастил волосы, купил пелерину и широкополую черную шляпу, как у Максима Горького. Это имя я заключил в свое сердце, как святыню, и ношу его с собой всю жизнь — так же как воспоминания о Шимшеле Мильницере и моем отце.

Однажды вечером я стоял на сцене и почувствовал нечто такое, что уже никогда меня не отпускало. Никогда прежде я не ощущал свое тело так отчетливо. Я чувствовал кончики своих пальцев и кожу головы, пальцы ног, сердце, а особенно сильно я чувствовал свой желудок. Актеры, игравшие вместе со мной на сцене, уже не были моими личными врагами или друзьями: это были и в самом деле мои родственники, моя семья — дед, отец, мать, братья и сестры. И из переполненного зала до меня докатилось нечто, что сложно описать: как будто от взглядов и ушей зрителей, от их дыхания и внимания исходило электрическое, невидимое напряжение, которое пронизывало меня насквозь, укрепляло меня, проникало внутрь и с новой силой выплескивалось наружу. Тот священный восторг, что охватил меня во время первого посещения театра, теперь нахлынул из совершенно других источников. Он гипнотизировал меня и приковывал к себе. Попробовав этот мир на вкус, я теперь ощущал великий голод, великую жажду: театр, театр, театр. Группа, мнившая себя анархистской и использовавшая театр как прикрытие, стала для меня прикрытием для игры в театре. Все ее участники тоже хотели играть, и наш режиссер начал ставить полноценные спектакли. Чаще всего он брал для них пьесы Гордина. Я играл то неотесанного слесаря, то благородного господина, то старика, то юношу. Я играл хороших и плохих, нормальных и сумасшедших, священников и сутенеров, святых и преступников, а самому мне было всего восемнадцать лет.

Однажды вечером мы играли спектакль «Бог, человек и дьявол», о котором уже шла речь. Режиссер играл благородного переписчика Торы, Розенцвейг — Хацкеля Драхме. Я играл дьявола: в ярко-красном костюме, с рогами, с бледным загримированным лицом, глубокими морщинами на лбу, у носа и уголков рта, с посеребренными сединой висками и угольно-черной козлиной бородкой. Я вращал глазами, смеялся скрипучим смехом и прихрамывал. Какое это было блаженство! Я купался в удовольствии от игры и обливался потом. После спектакля я был измотан, как свиноматка, родившая сразу четырнадцать поросят. Только я успел смыть грим, убрать морщины и снять козлиную бородку, как за кулисы вошел высокий элегантный господин в сюртуке, с бородой, как у Герцля. Он заглянул поздравить труппу и спросил, можно ли увидеть актера, игравшего дьявола. Когда меня ему представили, он поначалу подумал, что это очередная актерская шутка, но потом, когда узнал мой возраст, пришел в еще больший восторг и пригласил меня прийти к нему завтра на Клопшток-штрассе. Там я впервые в жизни увидел ателье с картинами и гравюрами. Он представил мне своего ассистента и ученика Йозефа Будко, который сразу же заговорил со мной на родном идише. Тогда благородный господин с бородой, как у Герцля, сказал: «Видите ли, Будко — живописец, а живопись говорит на всех языках. Вам же, как актеру, идиш ставит очень узкие рамки. Вы должны обязательно выучить немецкий и стать немецким актером!» Этот человек высказал вслух то, о чем я уже давно втайне мечтал. Он дал мне рекомендации для Фрица Энгеля и Эмиля Милана. Эмиль Милан, один из величайших мастеров слова той эпохи, принял меня в ученики и стал моим первым учителем немецкого актерского мастерства. А человека, благодаря которому состоялось это самое важное знакомство в моей жизни, звали Герман Штрук. Именно он, художник и гравер Герман Штрук, первым протянул мне, незнакомому пекарю, руку помощи и тем самым открыл для меня ворота в новый восхитительный мир, обычно наглухо закрытый для нас, «бедных людей». Когда я в те годы поблагодарил его за это, он сказал, смеясь: «Знаете, если когда-нибудь вы станете знаменитым актером, упомяните мое имя в своих мемуарах». Что я и делаю с благодарностью и благословением, публикуя это открытое письмо:

«Дорогие важные и влиятельные господа!

Если вам на пути встретится беспомощный рабочий парнишка, мечтающий сказать свое слово в искусстве, подумайте о том удовольствии, с каким господин Штрук читает эти строки, и помогите ему! Помогите! Потому что так вы посеете зерна любви и благодарности в мире, где они столь необходимы!

Моя любовь и сердечная благодарность устремляются сегодня к Герману Штруку!»

26

Когда я с рекомендацией от Штрука пришел к Эмилю Милану, он встретил меня очень тепло, но сразу перешел к делу. Милан как раз собирался уезжать. Сначала он отправлялся в турне с лекциями, а потом — в отпуск. Сейчас был май, домой он возвращался в августе, а пока взял мой адрес, чтобы написать мне, когда приедет, и попрощался со мной. Для меня это был удар. Моим надеждам, взлетевшим под облака, пришлось снова спуститься в темные подвалы моей обиженной души. В конце концов это была уже далеко не первая дверь, в которую я стучался и которую передо мной открывали, чтобы тут же захлопнуть перед самым носом. Я медленно пошел прочь, словно поджавший хвост бездомный щенок. Я был уверен, что это просто такой вежливый способ отказа. Впрочем, от своего решения стать немецким актером я не отказался и начал — на всякий случай — менять свою жизнь. Во-первых, мне надо было поменять работу. По вечерам, когда все шли в театр или на лекции, я должен был идти в пекарню. Были у меня и другие причины ненавидеть свое ремесло. У меня из головы не выходила та нищенка из Залещиков и то, что она много лет назад сказала про мои большие ладони и ступни. Ее слова крепко засели в моей голове и точили меня изнутри. Со временем работа в пекарне поставила на мне еще одно клеймо: кривые пекарские ноги. И хотя я был твердо убежден, что у меня есть актерский талант, в глубине души я все же очень боялся, что мои большие ладони и ступни, а также кривые ноги помешают мне осуществить задуманное. Ведь почти у всех актеров были небольшие изящные ладони и ступни. Иногда я думал, что, может быть, люди этого не заметят, и кто знает, вдруг для меня найдутся персонажи с большими ладонями и ступнями, хотя кривые ноги я все равно хотел выпрямлять — я уже давно собирался это сделать. Как бы то ни было, работу надо было менять. Потерять работу, которую имеешь, всегда проще, чем найти новую. Но после долгих поисков я все же устроился на фабрику по производству граммофонных рупоров. Здесь делали металлические раструбы для граммофонов и красили их в разные цвета. Еще там был цех чистки и покраски старых граммофонных рупоров. Туда я и попал. На ночь эти штуки опускали в бочки со щелочью, а на следующий день мыли. Для этого работники цеха надевали резиновые перчатки. Если в таких перчатках появлялась маленькая дырочка, то проникавшая щелочь прожигала кожу на руках. Через несколько недель у меня уже было столько следов от ожогов, что я увидел в этом новую опасность для задуманной мной карьеры. Так я ушел и с этой работы. Борьба за существование на «новой родине» сама по себе штука не простая, а если к ней добавляются еще и планы на будущее и заветные мечты, это делает ее еще сложнее. Через какое-то время я снова нашел работу, на этот раз на фабрике по производству гробов. Здесь в мои обязанности входило покрывать гробы морилкой и лаком, и скоро мои ладони приобрели темный желто-коричневый оттенок, а с внутренней стороны стали почти черными, и никаким мылом их было не отмыть. По этому поводу я тоже переживал, но зато теперь я был свободен по вечерам, мог учить немецкий, ходить на бесплатные курсы, в театры и театральные кружки, где я мог донести до публики, угощавшейся кофе с пирожными, все, что успевал выучить. «Декламаториум» Берна я уже тогда знал наизусть. В тот момент жизнь казалась мне рекой: она несла меня, подгоняла, крутила в водоворотах, прибивала к берегу, я застревал, останавливался, становился апатичным и терял всякую надежду — пока новое течение не подхватывало меня и не уносило вперед.

Так в один прекрасный день мне попал в руки «Паяц» Карла Эмиля Францоза. Этот «Паяц» захватил меня целиком и полностью и привел в невероятный восторг. С одной стороны, меня поддерживал пример Максима Горького, а теперь к нему еще присоединился и «Паяц»! Ведь он был из тех же мест, что и я! У меня перед глазами вдруг встали родные города, села, люди. Этот мальчишка из книги Францоза тоже ведь хотел стать актером. И у него были те же заботы, что у меня, те же планы, та же мечта, те же трудности. Он тоже однажды увидел пьесу, взволновавшую его до глубины души, и так же, как и я, он сравнивал чужеземных персонажей этой пьесы с жителями родного села! Мне надо было как можно скорее ее прочитать! И я набросился на нее, прочитал, проглотил, или нет: она набросилась на меня и проглотила меня. Это был «Венецианский купец». Это был Шейлок:

«Да разве у жида нет глаз? Разве у жида нет рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей, страстей? Разве не та же самая пища насыщает его, разве не то же оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве не те же лекарства исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето и зима, как и христианина? Если нас уколоть — разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать — разве мы не смеемся? Если нас отравить — разве мы не умираем? А если нас оскорбляют — разве мы не должны мстить? Если мы во всем похожи на вас, то мы хотим походить и в этом. Если жид обидит христианина, что тому внушает его смирение? Месть! Если христианин обидит жида, каково должно быть его терпение по христианскому примеру? Тоже месть! Вы нас учите гнусности, — я ее исполню. Уж поверьте, что я превзойду своих учителей!»[17]

Я умывался слезами, я оплакивал и проклинал Шейлока, я был в отчаянии. Шейлок, как написано в одной книге, значит Исайя, то есть мое имя. Это близкий, родной человек. Шейлок, Паяц и я стали единым целым. Нет, они стали мной. Потому что я переживал не только свою реальную жизнь, но и все прочитанное воспринимал как личное переживание, как свой собственный опыт. Единственное, что мне не нравилось, — так это то, что Шейлок сходил с ума по своим дукатам. Мне казалось, что если бы моя сестра поступила с моим отцом так, как Джессика с Шейлоком, то он не оплакивал бы потерянные деньги и никогда в жизни не захотел бы вырезать фунт мяса у какого-нибудь господина Антонио, даже если бы тот был его заклятым врагом. И я старался не замечать низости в Шейлоке, а сосредоточился на его страданиях и боли. Я сразу же выучил его длинный обвинительный монолог наизусть и прочитал его в театральном союзе «Конкордия». Почему он назывался «Конкордия» и что это означает, я до сих пор не знаю, но хочу как-нибудь посмотреть в словаре. Как бы то ни было, участникам «Конкордии» мое выступление очень понравилось. Я еще долго обсуждал его со своими друзьями и подругами, и они тоже подбадривали меня. Но днем я по-прежнему полировал гробы на Канонерской улице и ничуть не приближался к своей мечте. Я все глубже погружался в тоску и отчаяние, периодически испытывая настоящие приступы вселенской скорби, и мне казалось, что на свете нет человека более одинокого и несчастного, чем я. С другой стороны, теперь я считал себя чем-то особенным, стал задаваться и мнить о себе невесть что. Все это усугублялось еще и непростыми отношениями с противоположным полом, моими связями с замужними женщинами. Я страдал одновременно от мании величества и от мании ничтожества. Я страдал и сам причинял страдания, после чего страдал уже оттого, что заставлял страдать других, казался самому себе очень благородным и упивался своими страданиями. Все смешалось в моей душе, как в кастрюле, в которой сварили вперемешку гуляш с паприкой и сливовый компот. Я достиг дна.

Однажды я увидел на улице большие афиши, сообщавшие: «Литературный вечер Эмиля Милана. В программе: „Стрелочник Тиль“ Герхарта Гаумптмана». Ну разумеется, подумал я, сейчас же август, и он уже давно вернулся в город. У него наверняка полно других забот, кроме как думать обо мне, кривоногом пекаре, мойщике граммофонных рупоров, полировщике гробов с изъеденными морилкой руками. Но, в любом случае, я хотел купить себе билет и сходить на этот вечер. До него оставалось еще шесть дней. Жил я на улице Якобикирх-штрассе, а работал на Канонерской. Одна тумба с афишами стояла на углу рядом с моим домом, а другая — напротив гробовой фабрики. Каждое утро они издевались надо мной, говоря по-немецки: «Идиот, куча навозная, возомнившая о себе невесть что. Думал, что с письмом от Штрука, с этой бумажонкой, ты сможешь поймать птицу счастья за хвост? Да ты просто чокнутый!» Я уже в достаточной степени владел языком, чтобы знать: «поймать птичку» по-немецки значит «чокнуться». Скорей бы уже прошел этот литературный вечер, и его афиши заклеили бы другими, чтобы я мог забыть о нем. Ведь я уже обо всем забыл, а тут появились эти проклятые афиши!

Наконец решающий день настал. Я ни с кем не говорил о предстоящем вечере. Хотел пойти туда один и в одиночестве пережить свой позор и поражение. Была суббота. К обеду я вернулся домой и пошел мыться, как вдруг в дверь позвонили: пневмопочта! Изящный, убористый, строгий почерк: буквы словно выгравированы! На красивом голубом конверте напечатано имя отправителя: профессор Эмиль Милан, Зибель-штрассе, 12, Шарлоттенбург. Внутри всего несколько строк: «Дорогой господин Гранах! Прошу меня извинить за то, что пишу Вам так поздно. Посылаю Вам два билета на сегодняшний вечер. Зайдите после чтений ко мне в гримерку, чтобы мы могли договориться о том, когда нам приступить к занятиям. С наилучшими пожеланиями, Ваш Эмиль Милан». Держа письмо дрожащими пальцами, я перечитывал его снова и снова, пока наконец не лег на кровать и не разрыдался от счастья. После этого я поехал на Пренцлауэр-аллее, где жила любовно опекавшая меня тогда госпожа Баум, и излил ей всю свою душу, а вечером мы вместе пошли на выступление Милана в «Бехштейновский зал». Публика собралась необычная: священники, актеры, адвокаты, режиссеры — все в основном ученики и почитатели Эмиля Милана. Он вышел на сцену, во фраке, раздались бурные аплодисменты. Его загорелое лицо, обрамленное светлыми с проседью волосами и бородой, лучилось. На сцене не было ничего, кроме удобного стула. Он медленно и спокойно сел, слегка наклонился вперед, соединил кончики пальцев — в зале стало тихо, но он не начинал, и только когда установилась мертвая тишина, в которой можно было услышать собственное дыхание, он начал рассказывать историю стрелочника Тиля. Ни капли декламации, театра, только поток речи: так он рассказал по памяти всю книгу — как Юз Федоркив рассказал бы отцу какую-нибудь историю. Он говорил с публикой так же просто, как некогда с нами, детьми, говорил Шимшеле Мильницер. Когда рассказ Милана подошел к концу, публика приветствовала его возгласами ликования. Его снова и снова вызывали на сцену. Потом все зрители встали и долго провожали его аплодисментами. После этого с замиранием сердца я пошел к нему в гримерку. Там уже собралось несколько дам и господ, среди которых был один священник. Милан представил меня как своего ученика. Все пили шампанское. Мне тоже протянули бокал, первый бокал шампанского в моей жизни. Одну даму по имени Иоганна Буркхардт он вместе со мной пригласил к себе на завтра, воскресенье, в одиннадцать часов утра.

На следующий день я уже в десять часов стоял на Зибель-штрассе и вышагивал перед домом номер 12 еще целый час, который показался мне длиннее жизни. В одиннадцать мы втроем встретились в квартире Милана. Без лишних предисловий я начал читать монологи: Шейлока, Франца Моора, Валтасара. Я был возбужден и горяч, как печь. Милан взглянул на меня, сначала улыбнулся, а потом положил мне руку на плечо, стал говорить слова одобрения, что-то про темперамент, голос, чувство — и вдруг ни с того ни с сего начал безудержно хохотать. Я был оскорблен — он это заметил, взял себя в руки и объяснил, что у меня, конечно, большой талант, но «маленький» немецкий язык, и снова рассмеялся громко, от души, словно сказал очень удачную шутку. Потом он вытер слезы и добавил уже серьезно: «Знаете, язык можно выучить, а другим вещам, которые есть у вас, научиться невозможно!» — и повернулся к Иоганне Буркхардт, своей ученице, которая должна была преподавать мне немецкий. Сам он хотел заниматься со мной два часа в неделю, что стоило бы мне 200 марок в месяц. Я на своих гробах зарабатывал около 60 марок и, услышав эту сумму, побледнел и погрустнел. Он это заметил и принялся меня расспрашивать — чем я занимаюсь, присылают ли мне деньги родители, почему я всегда прячу ладони, — а я прятал их потому, что думал, что они чересчур большие, а теперь к тому же темные от морилки и краски. Сейчас мне уже было все равно, и я откровенно рассказал ему, как обстоят дела. Но его мой рассказ привел в восторг! «Это же великолепно! — воскликнул он. — Просто великолепно!» — и открыл раздвижные двери, ведущие в другую комнату. Там были те же люди, которых я видел вчера у него в гримерке, в том числе и дружелюбный пастор, и наш профессор сказал восхищенно: «Какой магической силой, должно быть, обладает немецкое искусство, если оно притягивает к себе издалека таких юношей, готовых полировать гробы, терпеть муки и бороться!» Милан показал им мои ладони, изъеденные морилкой и лаком. Все были восхищены, а он продолжал: «Ну что ж, мой дорогой галициец! Ты будешь учиться у меня бесплатно, и вы, госпожа Буркхардт, вероятно, тоже согласитесь давать уроки безвозмездно, не правда ли?» И госпожа Буркхардт согласилась. Все меня поздравляли, и, опьяненный своим первым большим успехом, я вышел на улицу, доехал на трамвае до Александер-плац, откуда бегом помчался на Пренцлауэр-аллее рассказать о своем счастье госпоже Баум.

Градус нарастал. Я снова брал разбег. В моем сердце рождались новые надежды. Дважды в неделю я ходил к госпоже Буркхардт, а каждое воскресенье — к Милану. Эмиль Милан стал для меня новым Шимшеле Мильницером, моим немецким учителем-христианином. Он давал мне не только уроки, но и свои костюмы, которые больше не носил, ботинки, белье. Он запрещал мне встречаться с земляками, потому что я должен был говорить только по-немецки, и вскоре я начал не только говорить, но и думать, и мечтать на своем новом языке. Где бы я ни стоял, куда бы ни шел, я учил наизусть слова, стихи, монологи, роли. Он дал мне целый список классической и современной литературы и книги из своей библиотеки, а дешевые карманные издания «Реклам» я мог купить сам. Я по-прежнему полировал гробы, рабочие любили меня и называли «маленьким поляком». В это прозвище они не вкладывали никакой неприязни — дело в том, что всех иностранцев берлинцы называли «поляками». Мастера, руководившего нашей фабрикой, звали Лембке. У него была рыжая борода, которую он расчесывал на обе стороны, как кайзер Вильгельм. Однажды во время обеденного перерыва он заглянул в мой угол, посмотрел, как я запоем читаю монолог Занги из пьесы «Сон — жизнь», заедая его бутербродами, сел рядом со мной, развернул свой завтрак и сказал: «Ну что, маленький поляк, все работаешь? Что ты тут все время изучаешь, а?» Когда я ему объяснил, он воскликнул: «Я-то сразу подумал, что ты станешь артистом. Я тебе вот что скажу, — продолжал он, жуя бутерброд, — ты теперь делаешь средние гробы. А если научишься делать большие, то сможешь работать сдельно и за полдня будешь получать столько же, сколько сейчас получаешь за целый день. Тогда у тебя будет больше времени для учебы, а волосы будут еще длинней». «Ах, мастер Лембке, — сказал я, — вы для меня как отец». «Ничего не поделаешь, парень, слишком уж у тебя длинные волосы, — и от души расхохотался, ткнул меня локтем под ребро и добавил: — Стало быть, с понедельника начнешь работать сдельно, над большим гробом». И обеденный гудок прозвучал для меня как долгое «аминь»: да будет так!

Теперь я работал по полдня, а получал почти столько же. У Ашингера за 25 пфеннигов можно было съесть пару сосисок с картофельным салатом, в салат можно было добавлять сколько хочешь уксуса, масла и горчицы, а потом макать туда булочки — их тоже можно было брать столько, сколько захочешь; однажды за обедом я съел их почти полсотни. А на Горман-штрассе было кулинарное училище еврейской общины. За десять марок в месяц какой-нибудь бедный студент мог есть там дважды в день, а рыжеволосая Роза никогда не скупилась, накладывая гарнир тем, кто просил добавки. Особенно вкусным там было гороховое пюре с луковой подливкой. Здесь обедали начинающие философы, писатели и музыканты. Они соревновались, кто съест больше овощного гарнира, и всегда были в хорошем настроении. Как училищу удавалось накормить всех за десять марок в месяц, для меня до сих пор загадка. Несмотря на завет Милана избегать земляков ради немецкого языка, я все же не мог порвать с ними окончательно. У Милана и госпожи Буркхардт я был скромным и смиренным, слишком скромным и слишком смиренным. Но среди своих я мог расслабиться: здесь я важничал и хвастал как хотел. Разумеется, моему честолюбию льстило, что я постепенно перерастал эту среду, возвышался над ней. В каком-то смысле я вел двойную жизнь. У моих учителей я был стороной, принимающей дар, а стать одаривающей стороной я мог только среди своих. Кроме того, я никогда не был тем, кого принято называть «закрытым человеком», одиночкой или индивидуалистом. Я всегда любил людей. Я любил ходить на многолюдные собрания и демонстрации, любил бывать в театре, кино, цирке или на скачках, одним словом, везде, где было много народу. Скопления людей возбуждают меня, побуждают к действиям, делают меня счастливым, возвышают и доводят до экстаза. Когда меня окружает много людей, мое любопытство смотрит во все глаза. А любопытство — это мое шестое чувство или третий, после еды и любви, инстинкт.

И все же постепенно я отдалялся от своего прежнего круга и медленно вживался в новую среду. Я познакомился с учениками госпожи Буркхардт и Эмиля Милана. На галерке берлинских театров мы чувствовали себя как дома и приветствовали своих любимых актеров громкими аплодисментами и криками. На премьерах мы кричали «браво» до тех пор, пока обожаемые нами актеры не выходили уже через железную дверь в пожарном занавесе и не озаряли нас благодарными улыбками. Из полусотни берлинских театров мы сосредоточились на трех: Королевском драматическом, Театре Лессинга и Немецком театре Макса Рейнхардта.

После премьер мы читали отзывы в газетах и не всегда с ними соглашались. Мы отождествляли себя с нашими любимыми актерами, писали им утешительные письма, если отзывы об их игре были нелестными, и не забывали сообщить и критикам свое мнение в гневных анонимках. Если в каком-то театре ставили спектакль с участием массовки, мы записывались в статисты. В те годы Рейнхардт поразил берлинцев своей постановкой «Эдипа» в цирке Шумана, где пахло искусством и конским навозом. Ему нужен был народ, много греческого народа. И мы все пошли к Плишке, он поделил статистов на группы, и нам было позволено присутствовать на репетициях и, в непосредственной близости от кумиров, наблюдать за их работой. Райнхардт, маленький и щуплый, во время репетиций был похож на великого полководца на поле боя. У него была кафедра, на которую он поднимался, а вокруг сидел его штаб: художник Штерн, осветитель Гофман, помощник режиссера Нестер, реквизитор Лаух, режиссеры Йозеф Кляйн, Бертольд Хельд, Вильгельм Прагер, Рихард Ордынский, Блуменрайх и многие другие. Рейнхардт тихим голосом давал указания, а режиссеры их в точности исполняли. Нас поделили на группы, каждой группе был присвоен номер, и по условному знаку определенная группа неслась с той или с другой стороны к воротам и кричала сначала тихо, потом громче, а потом отчаянно, изо всех сил: «Помоги нам, царь! Царь, помоги нам! Помоги нам, Эдип!» А потом только: «Помоги, Эдип! Царь, помоги нам!» И потом хором: «Эдип, Эдип, Эдип!» И тут выходил Моисси и говорил своим мелодично-итальянским голосом, нежным и мужественным одновременно: «Вставайте же, о дети, со ступеней…» Мы разбивали в кровь колени, падая перед его домом, мы кричали и плакали настоящими слезами. Мы были отчаявшимся греческим народом, потому что чувствовали серьезность происходящего и были околдованы той атмосферой искусства, которая окружала гения Рейнхардта. Кроме того, за участие в массовке нам давали одну марку или бесплатные билеты в Немецкий театр или в «Каммершпиле». В Королевском драматическом все происходило по-другому. Это был чиновничий театр. Здесь актеры ходили как на котурнах и говорили красиво, чересчур красиво, чересчур торжественно, и жестикулировали так, как в жизни не жестикулирует ни один человек. Улих, занимавшийся здесь статистами, заставлял нас расписываться на какой-то бумажонке, а полагавшиеся нам деньги забирал себе. Стоять на сцене Королевского драматического театра — уже большая честь, считал он. Плишке у Рейнхардта честно платил нам по марке за представление, хотя и здесь мы имели честь находиться рядом с Рейнхардтом. В Театр Лессинга мне так и не удалось попасть, они не искали людей на стороне. Там играли два актера, которых мы считали самыми талантливыми во всем Берлине: Альберт Бассерман и Оскар Зауэр. Но если в Королевском драматическом театре актеры играли слишком неестественно, то в Театре Лессинга она играли слишком естественно. Они кашляли, сплевывали, чесались, подолгу молчали: на их спектаклях всегда возникало ощущение, будто ты случайно оказался в чужом доме и стал свидетелем сугубо частных конфликтов. Это создавало неприятное чувство неловкости. Но несмотря ни на что, Альберт Бассерман и Оскар Зауэр были самыми великими актерами своей эпохи. Театр Рейнхардта был где-то посередине: он был естественным, но не обыденным, торжественным, но без ложного пафоса. Это был Театр — романтичный и поэтичный.

Я уже два года занимался у Милана, и мне не терпелось выйти на театральные подмостки. Некоторые из моих друзей шли к агентам, читали им что-нибудь и потом устраивались в театры в небольших городах, где играли те же роли, в которых мы видели своих кумиров в Берлине. Я им завидовал и в конце концов тоже пошел к агентам. В моем репертуаре уже было около двадцати ролей; я читал своего Франца Моора, своего Мефистофеля и Шейлока, и кто-то из этих театральных директоров уже готов был ангажировать меня то в Котбус, то в Хемниц, то в Бойтен. Это давало мне надежду, но я не мог принимать решение в одиночку, без Милана: мне не хватало смелости принять ангажемент и просто-напросто сбежать из Берлина. Дело в том, что после занятий у Милана я еще не знал, чтó я уже умею, но хорошо знал, чего мне еще не хватает и чему надо учиться. И все же я сгорал от нетерпения, ожидая, когда меня отпустят в свободное плавание: ведь я уже попробовал театр на вкус и мечтал о возможности проявить себя на освоенном мною языке. И я рассказал все как на духу фрау Буркхардт. Она, к моей великой радости, отнеслась к моему признанию с пониманием и пообещала поговорить с Миланом. И вот в один прекрасный день Милан несколько часов подряд слушал мои монологи, не перебивая и не поправляя меня, после чего у нас состоялся долгий серьезный разговор. «Да, — сказал он, ухмыляясь, — Буркхардт обо всем мне рассказала. Послушай, мой мальчик, я отлично понимаю, что ты — дикий жеребец, необузданный комедиант и больше всего на свете хочешь выплеснуть свою энергию в какой-нибудь провинциальной конюшне. Для большинства актеров это было бы и неплохо, но для тебя — опасно. Там ты будешь разменивать свой талант по пустякам. За тобой пока еще нужно присматривать. Я сейчас уезжаю в турне со своими лекциями и вернусь не раньше чем через четыре месяца, но мне не хотелось бы оставлять тебя без присмотра. Самое лучшее, что мы можем сделать, это отправить тебя к Максу Рейнхардту. У него в актерской школе ты сможешь выпустить пар, бодаясь с другими молодыми людьми, а там посмотрим. Что ты об этом думаешь?» Что я об этом думал! Я покраснел как рак, сердце мое бешено колотилось, и я стал бормотать слова благодарности. Милан тем временем уже говорил по телефону с Немецким театром: через три дня там должно было быть большое прослушивание, на которое мне надо было прийти. «Ну, маленький галициец, — обратился ко мне Милан, — не опозорь меня и смотри не подхвати мании величия. Это болезнь, которой страдают очень многие актеры. Но они навсегда остаются посредственностями, а подлинного величия достигает только тот, кто ставит дело, которому служит, выше собственного тщеславия. Дело всегда важнее, чем сам человек. Человек уходит, а дело остается. Наше дело — служить искусству, служить слову поэта, слову Шекспира, слову Гёте. И только когда ты почувствуешь вкус этого слова, ты сочтешь за счастье ему служить. Ну, ни пуха ни пера. Подумай об этом», — добавил он и попрощался. И я думал о том, что он мне сказал, — но разве мой старый учитель Шимшеле Мильницер в нашей маленькой Городенке не говорил, как и Милан, о том, что слово священно? Да, но он имел в виду слово Священного Писания. Мой новый учитель в моем новом большом европейском мире говорил о слове в поэзии, о слове в театре. Я долго об этом думал и продолжаю думать до сих пор.

27

Когда я пришел в Немецкий театр, там уже собралось несколько сотен молодых людей, и все они хотели, чтобы их приняли в актерскую школу. Они стояли, разбившись на группы, нарядно одетые, возбужденные, в их глазах был огонь, интерес, любопытство, они говорили и жестикулировали. Молодые люди со своими мечтами и целями, с надеждой на то, что перед ними распахнутся врата, ведущие в храм искусства, что они переступят этот первый порог и шагнут в новый мир, в мир театра. Но в фойе «Каммершпиле» дорогу им преграждало первое препятствие. Там были поставлены столы и стулья для экзаменационной комиссии. Эти незнакомые люди должны были решить, кто достоин и призван пройти сквозь светлые врата, а кто недостоин и будет извергнут обратно в серую повседневность жизни в мещанском мире, среди миллионов безвестных людей с их скучными профессиями. В Йом-Кипур, великий день покаяния, на небесах вершатся судьбы — кому суждено погибнуть от огня, кому — от воды, а кому — от чумы и прочих ужасов. Но Йом-Кипур бывает каждый год, и у каждого человека на протяжении его жизни каждый год есть шанс выпросить для себя что-то «хорошее». То, что происходит здесь, бывает лишь раз в жизни! Здесь сидят такие же люди, как ты, у них тоже две руки, две ноги, два глаза, но они будут решать, имеешь ли ты право мечтать, надеяться, умирать, право заниматься определенной деятельностью, жить горячо любимой профессией, как это делают в большинстве своем они сами. За столами сидели актеры, режиссеры, драматурги. Тут была миниатюрная, хрупкая Гертруд Эйзольдт, умница Эйзольдт, которая время от времени писала статьи о театре. Тут сидел широкоплечий Эдуард фон Винтерштайн, с моноклем в глазу, лучший исполнитель друзей главных героев. Во всех постановках, где у Моисси или у Бассермана был друг, играл его непременно Винтерштайн, лучший Кент в «Короле Лире» и самый верный Горацио в «Гамлете». Много лет спустя, когда я подружился с его сыном Густавом, я убедился в том, что он не «играл» эти роли, он был таким. Как Кент и Горацио, он был добр и прямодушен. Он действительно был надежным, замечательным человеком и настоящим другом. Тут же сидел комедийный актер Виктор Арнольд, маленький, толстый, чудаковатый человек, который, играя Жоржа Дандена, по-настоящему плакал вместе с публикой — он плакал от горя, а публика — от радости и смеха. Вечный актер с гениальной маской клоуна. Тут сидели режиссеры Феликс Холлендер, Йозеф Кляйн, Рихард Ордынский, Альберт Блуменрайх. Драматурги Артур Кахане, Хайнц Геральд, барон фон Герсдорф и Бертольд Хельд — директор школы, преподаватель сценической речи и помощник Рейнхардта. Самого Рейнхардта не было. Прослушивание длилось несколько дней. Из более чем трехсот участников принять должны были только сто. Через полгода из школы отчисляли еще шестьдесят человек, после чего оставшиеся сорок учились в школе в течение двух лет, платили 1200 марок в год и выпускались уже готовыми актерами. Пришедшие на прослушивание были людьми довольно странными. Многие молодые люди пишут сентиментальные стихи, придумывают полные дикого драматизма пьесы, где в каждой сцене по меньшей мере двадцать убийств, что-то там рисуют, но делают все это более или менее скрытно, втайне от посторонних глаз. Актерами становятся или хотят стать большинство зрителей с галерки, но не только они. Что делает актер? Он говорит. А говорить умеет всякий — так они думают. И многие приходят с этой мыслью на прослушивание. Тут есть бывалые студийцы, считающие себя актерами. Есть и вечные студенты без гроша в кармане, уволенные в запас офицеры, просто бездельники — все они ищут приюта в театре, потому что здесь не надо рано вставать. Есть и барышни из приличных семей, которые на каждом дне рождения и прочих семейных торжествах читают стихи, а их тетушки и другие родственники советуют им пойти по театральной стезе, заняться «искусством». Есть тут и изнеженные маменькины сынки, которым дома во всем потакали, которые ни разу в жизни не слышали слова «нет», — постепенно они к этому привыкают. Они думают, что искусство тоже скажет им «да». Среди них есть такие, чье сердце бешено колотится, а лицо бледное, как полотно: выглядят они так, будто у них внутри звучат трубы Страшного суда. Немногие приходят подготовленными, немногие работали — над программой и над собой.

Для экзаменационной комиссии эти выступления — отличное развлечение. Нет ничего смешнее, чем когда люди относятся к себе серьезно. Одни проносятся по своим стихам и монологам, словно молодые, строптивые казачьи кони. Другие без зазрения совести копируют интонацию и жесты своих любимых актеров. Третьи просто настолько наглые, что корчат гримасы, подражая увиденным ими когда-то клоунам в цирке или дешевым лицедеям, продавцам притворства. Одна девушка очень скучно, нарочито и жеманно жестикулируя, читала очень длинное стихотворение, а закончив, посмотрела сияющими глазами на комиссию и сказала: «Разве не прекрасно?» «Вы прекрасно выучили его наизусть», — сказал кто-то из комиссии.

Один декламировал балладу о палаче, под конец склонился над стулом и несколько раз неестественно подернул плечами, будто содрогаясь от рыданий, потом встал как ни в чем не бывало и ска-зал: «Я, впрочем, могу быть и смешным». «Это мы заметили», — снова сказал кто-то из комиссии, и все расхохотались. Еще один поднял воротник, наклонил вперед голову и стал зловеще вращать глазами, бормоча монолог обезумевшего Франца Моора. В одном месте он вдруг вытащил из кармана настоящий кухонный нож — это было очень смешно.

Из ста поступивших я единственный был освобожден от платы за обучение. Через полгода нам предстояло выдержать большую травлю, великий отбор — решающее прослушивание у самого Рейнхардта. Программа занятий включала в себя постановку голоса, занятия спортом — главным образом фехтованием, грим, сценическую речь и разучивание ролей. Вечерами я подрабатывал статистом и получал за это тридцать марок в месяц. Слишком много, чтобы умереть, и слишком мало, чтобы жить. И тут мне снова пригодилось мое прежнее ремесло: один или два раза в неделю я подрабатывал в булочной помощником пекаря. Об этом, впрочем, никто не должен был знать, потому что другие ученики все были из хороших, буржуазных семей. У меня было такое чувство, будто я тайком проник в благородное общество и в любой момент мои большие ладони и кривые ноги могли выдать меня. Кроме того, меня невзлюбил директор школы. Господин Хельд был родом из Венгрии, наверняка из какого-нибудь местечка недалеко от моей галицийской родины. Сам он, наверное, чувствовал себя не совсем уютно в своей должности. Одевался он так, как, по представлениям провинциального щеголя, одеваются благородные господа в Париже. Обычно на нем были визитка, белые гамаши, светлые перчатки, а еще у него был монокль на шнурке. Этот монокль он носил лишь тогда, когда репетировал со вторым составом или когда преподавал у нас. Если он хотел что-то объяснить, в качестве примера он всегда приводил самого себя. Нам он рассказывал всегда только о себе. Если же поблизости был Рейнхардт, он никогда не носил монокля и лишь редко — белые гамаши. Он подобострастно улыбался и был похож на побитую собаку. Но как только он приходил в школу, пусть даже во второй половине того же дня, он снова вставлял в глаз монокль, надевал белые гамаши и другое лицо — гордое, надменное. Он был нереализовавшимся актером — лицедеем, который так никогда и не стал артистом. Когда-то, когда Рейнхардт только начинал в провинции, он был вместе с ним. Поэтому он и получил это место, и все это знали. Как преподавателя его никто не любил. С ним не спорили, его слушались, но к нему были не просто равнодушны — его не признавали и не любили. Он этого не замечал, слишком уж он был занят самим собой. Такие учителя никогда не знают, насколько внимательно за ними наблюдают ученики. А они подмечают каждый лживый жест и каждое глупое слово. Этот Хельд ни у кого не пользовался авторитетом. Но он был преподавателем, от него многое зависело, и поэтому ученики были с ним дипломатичны и тактичны. Поскольку сам он был озлоблен и обижен на судьбу, он с особым наслаждением набрасывался на все несовершенное, не доведенное до конца. Он никогда не подбадривал учеников, никогда не хвалил за хорошее, а только цеплялся к плохому. Все в его глазах делалось маленьким и ничтожным. Надо мной он насмехался с особым удовольствием. Ну как же, у меня ведь был акцент! Он передразнивал меня и выставлял на посмешище. Не будь он евреем, я бы считал его антисемитом. Да он и был евреем-антисемитом. Эти как раз самые ужасные, потому что в своем подсознании они переносят свои собственные, личные недостатки на свой народ, пытаются дезертировать, упрямо ассимилируясь, застревают где-то посередине и за это ненавидят себя внутри своей расы.

В нашей вражде масла в огонь подлила еще и студентка Соня Богс с сияющими зелеными глазами. Дело в том, что Хельд любил заниматься со своими учениками «приватно», и девушки то и дело выбалтывали кое-что об этом бонвиване из актерской школы. У Сони было дерзкое татарское личико, и она легко приводила мужчин в замешательство. Мне она объясняла, что делает это лишь для того, чтобы лучше понять роль ведекиндовской Лулу, которая тогда только появилась. Мы дружили и говорили друг с другом обо всем и, разумеется, о Хельде тоже. И вот однажды она сказала мне, что он вызвал ее к себе. Во мне, вероятно, взыграла ревность, я стал бранить Хельда на чем свет стоит, стараясь ее предостеречь. И вот случилось так, что, когда он решил с ней «полюбезничать», она его отвергла и крикнула ему в лицо: «Все-таки Гранах был прав!» В тот же день она рассказала об этом мне, и я стал ждать еще больших издевательств. И действительно, на занятиях господин Хельд в присутствии всего класса вдруг спросил меня, почему я прихожу в школу плохо одетым. Я покраснел и смутился, а мой одноклассник Вильгельм Мурнау, который к тому времени уже имел докторскую степень и всем своим видом внушал уважение, сказал: «Но, господин Хельд, возможно, у него просто нет денег». «Да, — ответил господин Хельд, — но почему же ему тогда непременно надо становиться актером?» «Потому что у него есть талант», — воскликнул Мурнау, рассмеявшись ему в лицо, а вместе с ним засмеялся и весь класс. У Хельда было такое чувство, будто его ученики его поколотили. «Вот оно что, — процедил он сквозь зубы, ужасно злой на свою собственную зловредность, — я, впрочем, так не думаю». Он достал из жилетного кармана свой блокнотик и вставил в глаз монокль. «В любом случае, на прослушивание у Макса на следующей неделе он не пойдет». Рейнхардта он всегда называл Максом, чтобы подчеркнуть свою «дружбу» с ним. «Нет, он пока еще не готов, у меня он еще не выучился всему, чему надо, — на мой взгляд, у него еще недостаточно таланта». Тут уже я взорвался от возмущения и, ободренный классом и Мурнау, громко выкрикнул: «Господин Хельд, приехал в Германию я не к вы и не чтобы талант учить, я приехал учить техника, техника, техника!» По классу пронесся взрыв хохота, а Хельд, скривившись, перекрики-вал этот гул: «Не к вы, а к вам, к вам!» «Да-да, я это и имел в виду, к вы, к вам, к вы, к вам, вы же понимаете, о чем я», — дерзко возразил я ему, рискуя быть вышвырнутым из школы. Новость об этом распространилась по всему театру со скоростью лесного пожара. Другие режиссеры, не любившие Хельда, говорили, что я правильно поступаю, сопротивляясь ему. Актеры называли меня Техникой и улыбались мне. Барон фон Герсдорф, драматург и представитель театра, в тот же день отвел меня в сторону и долго со мной говорил. Я излил ему душу, и он сказал: «Предоставьте это мне. На следующей неделе вы пойдете на прослушивание к господину Рейнхардту». Так, благодаря этому скандалу, я оказался в центре всеобщего внимания. Режиссеры, актеры и особенно студенты актерской школы вдруг стали гораздо добрее и внимательнее ко мне. Среди них были Конрад Фейдт, Вильгельм Мурнау, Лотар Мютель и другие будущие знаменитости.

Потом наступил день большого прослушивания у Рейнхардта. Меня не было в списках, но Герсдорф сказал, что я все равно должен прийти. Я стоял в фойе «Каммершпиле» и наблюдал за Рейнхардтом и его командой, в которую входил и его брат Эдмунд, импресарио, руководивший театром. На сцене один ученик сменял другого, как вдруг я увидел, что Герсдорф, склонившись к Рейнхардту, что-то шепчет ему на ухо, и оба смотрят в мою сторону. После этого Герсдорф позвал меня, представил комиссии и, сказав еще несколько слов, попросил начинать. Я читал монолог Франца Моора и Первого актера из «Гамлета». Меня с ободряющей улыбкой попросили почитать еще. Один только Хельд сидел с кислым лицом и смотрел на меня с выражением ненависти и презрения. На этот раз я разразился монологом Шейлока. Я видел перед собой только Хельда и думал только о нем. Когда я дошел до места:

Когда вы нас колете, разве из нас не идет кровь?

Когда вы нас щекочете, разве мы не смеемся?

Когда вы нас отравляете, разве мы не умираем?[18] —

я посмотрел на Хельда. Это извержение чувств предназначалось ему, это было моей личной трагедией, полной горя и отчаяния, — слезы заструились по моему лицу. Я был действительно несчастлив и кричал о своей боли, забыв обо всех, а когда мое выступление закончилось, мне было немного стыдно. Но тогда уже ко мне подошел Рейнхардт. Своим благожелательным голосом он сказал мне несколько добрых, ободряющих слов и спросил меня, откуда я родом. Когда я ответил, он сказал своим людям: «Ну разумеется — земляк Богумила Давидсона», — пожал мне руку и от всей души рассмеялся, после чего обратился к Эдмунду: «Мы заключим с ним контракт на пять лет». Вечером того же дня Эдмунд пригласил меня к себе в кабинет. Все поздравляли меня, и только Хельд сказал: «Удача — свинья, вот она и идет к себе подобным». Но его замечание не могло ни на секунду омрачить этот самый счастливый день моей жизни. Ведь я даже не надеялся на заключение контракта до окончания школы, и все это превосходило мои ожидания. В тот же день я подписал контракт на пять лет: на первый год — 75 марок в месяц, на второй — 125 марок в месяц, на третий — 250, на четвертый — 350, а на пятый — 500 марок. Меня вызвал секретарь театра Оттомар Кайндль, и я получил несколько небольших ролей в спектаклях, уже включенных в репертуар.

Начались репетиции «Живого трупа» Толстого, где я получил роль слуги в трактире, который в девятой картине говорит: «Мы ничего не знаем». Это «мы ничего не знаем» постоянно крутилось у меня в голове на протяжении нескольких недель. Я пережевывал слова, слоги — они, эти слова и буквы, плясали в моем сознании даже во сне. Скоро мне стало ясно, что слуга с его репликой «мы ничего не знаем» — самая важная роль в спектакле. Отчаявшийся Федя, которого играл Моисси в этой картине, одинок, покинут, он на самом дне своей жизни, а сыщик хочет его окончательно добить и вызывает меня в качестве свидетеля — но я совершенно ничего не знаю. Мы ничего не знаем. — Мы ничего не знаем. — Мы ничего не знаем! Я — единственное спасение для Феди, ведь я люблю его, и мне ужасно неприятно, что ищейка вызывает меня свидетелем против него. Я должен это «сыграть», с душой и яростью, с чувством и протестом — да, это была невероятно сложная задача. Начались репетиции. Я сидел так, что меня никто не видел, и наблюдал, как Рейнхардт работает с актерами: как обсуждается и утверждается малейший жест, малейшее изменение интонации, как атмосфера вдруг накаляется, и репетиции становятся интереснее спектаклей! Как Рейнхардт слушал, как его выразительное лицо передавало его впечатления, как он добавлял огня в одни сцены и смягчал другие. Великие актеры, будто маленькие дети, ловили каждое его слово, изучали выражение его лица, не сводили глаз с его губ, искали помощи в его глазах — каждый персонаж должен был быть вылеплен, оформлен, впаян в целое. Рейнхардт — великий гончар, а мы — глина в его руках. Подошло время премьеры, и в тот же день появились афиши, на которых было и мое имя. Не так, как сегодня, когда звездные имена написаны огромными, светящимися буквами, а других хороших актеров почти не упоминают, — нет, тут все роли были перечислены по порядку, как в книге, с добавлением фамилии исполнителя. Моя ничтожная роль была указана так же, как и главные, тем же скромным шрифтом. Там было написано: слуга в трактире — Йешая Гранах. Ах как же я был счастлив! Все это едва укладывалось у меня в голове. Потом, через несколько дней, мое имя поменяли на «Герман Гранах». Мне это не понравилось. Я пошел к секретарю театра и выразил свой протест — я не хотел, чтобы меня звали Германом. «Да, — сказал секретарь, — но Йешая тоже не годится. Для Немецкого театра это звучит слишком по-еврейски». «Это, конечно, так, — пробормотал я, — но Герман мне не нравится. Я не хочу, чтобы меня звали Германом. Мне это имя не по душе». «Милый юноша, — успокаивал меня дипломатичный секретарь, — вы принимаете все слишком близко к сердцу. Поверьте мне, имя совершенно ничего не значит, имя — это пустой звук». «Для меня — нет», — сказал я. «Ну а как бы вы хотели, чтобы вас звали?» — «Стефан», — ответил я. Он немного подумал и сказал: «Нет, это тоже не пойдет. Стефан звучит слишком по-венгерски. А как вам Александр? Александр Гранах. У вас в имени будет целых четыре „а“, а у Моисси — всего два. Ну что, договорились?» «Договорились», — и мы ударили по рукам. На следующий день я увидел на афишах свое новое имя, с четырьмя «а». И мне стало в четыре раза лучше на душе. Постепенно я стал привыкать к своему новому имени — оно ведь теперь было частью моей новой жизни, моей новой профессии, частью театра. По мере своих сил я заботился о нем. Имя — это нечто очень важное, а вовсе не пустой звук, как сказал секретарь. Нет, с этим мнением я никак не могу согласиться. Имя — не пустой звук!

28

После актерской школы или частных уроков путь молодого актера в Германии тех лет вел в какой-нибудь провинциальный театрик или в бродячую труппу — «балаган». Здесь ты почти каждый день получал новую яркую роль, пока наконец счастливый случай не приводил тебя в город побольше, где работать было уже спокойнее и пьесы менялись раз в четыре-пять дней, а то и раз в неделю. После долгих скитаний с бродячей труппой, если ты еще не успел растратить свои силы и талант, тебя «открывал» директор какого-нибудь театра, и ты перебирался в Нюрнберг, Дрезден, Кёнигсберг, Штутгарт, Мюнхен, Гамбург или даже во Франкфурт-на-Майне. Это были уважаемые учреждения культуры, театры, существовавшие на государственные или городские деньги и имевшие свое лицо. В этих городах тебя могли «открыть» берлинские режиссеры. Берлин! Город, живший самой бурной, самой горячей театральной жизнью во всей Европе, конечная цель и самая большая надежда всех немецких актеров! Очень немногим удавалось проявить себя сразу в Берлине, не прибегая к окольным путям. И здесь у молодого «продавца мимики и жестов» было две возможности. По воскресеньям во многих театрах, помимо вечерних представлений, шли еще и дешевые ранние спектакли. Многие именитые актеры старались от них уклониться, считая это ниже своего достоинства, но отчасти и потому, что корчить из себя после обеда Франца Моора, а вечером — Лира для них и в самом деле было чересчур утомительно. И здесь молодой актер мог себя проявить. Но была и другая возможность: если актер из основного состава заболевал и в последнюю минуту сообщал, что не сможет выйти на сцену. И тогда нужно было «выйти на замену» и показать, на что ты способен. У каждого юного «почитателя» был свой любимый актер среди великих мастеров: ему он старался подражать, его любил, перед ним преклонялся, он был для него примером во всем, был его учителем, но именно ему молодой мим втайне желал, чтобы он заболел или, по крайней мере, осип. Я больше всех любил Рудольфа Шильдкраута и Альберта Бассермана. Я любил и почитал их, как почитал и любил своего отца и своего учителя Шимшеле Мильницера. Однако мне никогда не пришло бы в голову желать чего-то плохого своему отцу или учителю Шимшеле, а здесь я каждый вечер стоял за кулисами, восхищался их «гениальностью», их «величи-ем», изучал их движения, жесты, интонации, какой смысл открывает в реплике едва заметный вздох или неуловимое движение руки, как одна пауза, один вскрик или, наоборот, неожиданное молчание раскрывают мысль, оживляют чувство героя. Я сравнивал, как они выражают эти чувства, противопоставлял их, а про себя думал, что все это, конечно, грандиозно, но можно было бы выразить и по-другому. Я находил места, в которых я кричал бы по-другому, рыдал бы по-другому и молчал бы иначе — да, но когда, когда же? И я ловил себя на омерзительной и чудесной мысли: как было бы хорошо, если бы вечером, за пять минут до начала спектакля, один из этих горячо любимых мною и почитаемых полубогов охрип и потерял голос. Спектакль под угрозой! И тут прихожу на замену я! Я на сцене! Спасай спектакль! Я допущен. А это же самое главное — чтобы тебя допустили, «впустили внутрь»! Нужно же открыть человеку дверь, нужно дать ему шанс! И вот однажды в субботу случилось так, что один из самых ярких исполнителей ролей второго плана потерял голос: это был самый лицемерный клеветник, самый коварный убийца во всей труппе, самый дерзкий поджигатель и лучший закатыватель глаз в театре — Фридрих Кюне. Он так осип, что совершенно не мог говорить, и я должен был заменить его в роли Луциана в «Гамлете». Этот Кюне в жизни не сделал мне ничего плохого, но я благодарил Господа Бога за то, что Он — ради меня — лишил его голоса. Ведь самым почитаемым и боготворимым мною артистам я желал «жабы в горле», чтобы они поспешили домой или сразу же легли в постель, а я мог бы тогда выйти на замену и спасти спектакль. Я мечтал о том, как благодаря замене в одночасье покину тьму безвестности и окажусь в лучах славы. Но даже в самых своих смелых мечтах и фантазиях я видел большое препятствие у себя на пути: мои кривые пекарские ноги. И вот ран-ним вечером в воскресенье у Кюне и в самом деле была «жаба в горле», а у меня — мой Луциан:

Р-р-рука твер-р-рда, дух чер-р-рен, вер-р-рен яд,

Час др-р-ружествен, ничей не видит взгляд;

Тлетвор-р-рный сок полночных тр-р-рав,

тр-р-рикр-р-раты

Пр-р-ронизанный пр-р-роклятием Гекаты,

Твоей пр-р-рир-р-роды стр-р-рашным волшебством

Да истр-р-ребится ныне жизнь в живом[19].

Троекратное «р», рыжая козлиная бородка на бледном загримированном лице. Грозные «р» перекатываются на языке, глаза вращаются, руки судорожно сжимают орудие убийства. Яд из пузырька льется в ухо спящего короля, корона убитого на голове лицедея, король просит огня, придворные в панике носятся по дворцу — Гамлет торжествует!

Моя роль сыграна. Я дрожу от возбуждения. В эти несколько фраз я вложил столько эмоций, сил и восторга, что зрелому актеру их хватило бы, чтобы раз двадцать сыграть короля Лира. Я стою в гримерке перед большим зеркалом. Все во мне продолжает играть: руки судорожно тянутся к короне, губы снова шепчут слова с бесчисленными «р», глаза вращаются, выдавая коварный замысел убийства, — только теперь я все делаю легче, правильнее, лучше, чем только что на сцене. Это проживание роли после спектакля всегда похоже на то, как в споре самые удачные ответы приходят на ум лишь после того, как спор закончился. Вдруг мой взгляд скользит вниз по облегающему трико. Все отходит на второй план перед ним — перед этим моим препятствием! Вон они, мои пекарские ноги, прижимаются коленями друг к дружке! Чего стоят все мои переживания на сцене, если эти два кривых свидетеля выдают меня с головой? С таким досье я не продвинусь ни на шаг. Это факт. Это безусловно. И этот безусловный факт приводит меня в отчаяние.

Спектакль заканчивается. Почти все молодые коллеги поздравляют меня с успехом, но я один знаю, что успех невозможен, хотя и не могу никому сказать почему. Все поспешно уходят. Я остаюсь в гримерке один дожидаться вечернего спектакля. Появляется старый гардеробщик Гальчке. Молодые актеры ходят к нему как в банк. Он ростовщик. Он одалживает марку, а обратно требует марку двадцать пять. Он маленький и беззубый, в ушах и ноздрях у него растут длинные грязные волосы. У него злые, вечно прищуренные глаза и плаксивый кряхтящий голос. Он всегда готов дать в долг на пиво и бутерброд. Он обдирает нас, как липку, этот Гальчке. В день зарплаты он всегда стоит рядом с кассой, и молодые актеры отдают ему больше половины своего жалованья. Каждый пфенниг он пять раз переворачивает на ладони, прежде чем положить в карман. Каждую монету он подносит к прищуренным глазам. Проклятый ростовщик. Но он всегда поможет, если тебе плохо. Вот и сейчас Гальчке приносит мне бутерброд, рюмку водки и пиво. Я проглатываю свой ужин, ложусь на диван и сразу же засыпаю. Перед глазами проносится вереница лиц, я медленно погружаюсь в сон и вижу, как стою на сцене в роли Гамлета. Но сцена оказывается одновременно и пекарней, и мой костюм из черного шелка весь в муке. Из зала доносится шепот: пусть гардеробщик почистит его костюм. Но Гальчке кричит из-за кулис своим скрипучим голосом: «Не могу я его обслуживать, он мне денег должен!» Булочки в печи уже подгорели, мои кривые ноги связаны, и я не могу сдвинуться с места. Тут же поблизости оказывается больница, я звоню в дверь. Рядом стоит мой отец и говорит: «Звони-звони, они тебя выпрямят, кривое может сделаться прямым». И он сам нажимает на кнопку, я слышу, как звенит звонок, очень долго, а потом еще раз; наконец я медленно открываю глаза. Я просыпаюсь и понимаю, что уже прозвенел звонок и сейчас начнется вечерний спектакль. Зачем я пришел в больницу? Почему там был мой покойный отец? У него был такой добрый взгляд, и он звонил в дверь, чтобы меня пустили внутрь.

Вечером шел «Живой труп». Я играл в нем старого цыгана. Моей женой тоже была начинающая актриса — загорелая, пышущая здоровьем девица. Звали ее Залка Штойерман. Наша дочка Маша была вдвое старше нас, своих родителей. Залка была родом из моих родных мест. Она пахла черноземом. Когда мы отыграли нашу сцену, я спросил ее, верит ли она в вещие сны. «Да», — ответила Залка. «Ко мне сегодня вечером во сне приходил мой умерший отец». — «Он тебе что-то посоветовал?» — «Да», — ответил я. «Тогда никому об этом не рассказывай и делай то, что он тебе сказал». Я последовал ее совету и до сегодняшнего дня никому не рассказывал своих снов. Каждый вечер я стоял на сцене величайшего театра Германии, рядом с лучшими актерами этой страны, но стоял я на кривых пекарских ногах. Каждый мог видеть то, что сегодня я видел в зеркале. Но чего хотел мой отец? С тех пор как он умер, я впервые видел его во сне. Он пришел, чтобы что-то сказать мне. «Никому не рассказывай, просто делай так, как он сказал», — посоветовала моя молодая мудрая землячка. В тот вечер мне стало ясно, что я должен устранить это последнее препятствие. Эти кривые ноги нужно сделать прямыми. «Кривое может сделаться прямым», — сказал мой любимый покойный отец. Несколько дней я ходил по больницам и клиникам. Я звонил в двери. Рядом с Немецким театром была клиника Шарите, я пошел и туда. Там меня отвели к врачам, и я рассказал им про свою проблему. Они с интересом меня выслушали и говорили про сопутствующий риск, решимость и деньги. Решимость у меня была, на риск я готов был пойти — не было только денег. Когда я уже собирался уходить, меня остановил молодой врач и пригласил в свою частную клинику на Ноллендорф-плац. Санаторий «Ноллендорф». На следующий день я туда пришел. Меня принял доктор Хайман, бывший ассистент профессора Израэля, и еще три молодых врача. Они выслушали мою историю, осмотрели меня и потом долго говорили между собой. Наконец они сообщили мне свое решение: операция возможна. Я должен был подписать бумагу о том, что все риски беру на себя, и тогда меня прооперируют бесплатно. После операции я должен был два месяца лежать в гипсе в том же санатории, и пребывание в нем будет стоить мне двенадцать марок в день. Эту сумму я должен был внести сам. Намечалась очень выгодная сделка! Я пошел к барону фон Герсдорфу, который за эти месяцы в Берлине стал моим покровителем, и выложил ему все как на духу. Герсдорф был старый холостяк, бывший гвардейский офицер. Он происходил из старинного дворянского рода: на протяжении многих поколений мужчины из этого рода были офицерами прусской армии. Герсдорф внимательно выслушал меня, спросил фамилии врачей и название клиники и попросил дать ему время на раздумье. Через несколько дней он пригласил меня после спектакля к себе и сказал среди прочего следующее: «Видите ли, мой друг, вы — человек восточный, а я — западный. Ваши предки — благочестивые евреи, мои — благочестивые пруссаки. Вы были пекарем, я — офицером. И все же у нас есть кое-что общее: мы любим театр. С той лишь разницей, что у вас есть актерский талант, а у меня — нет. Теперь вы хотите все поставить на карту, и я вас очень хорошо понимаю. Я тоже когда-то поставил все на карту и был вышвырнут из своего сословия, чего я совершенно не хотел. Вы же играете в эту рулетку, потому что сами хотите выйти из своего, пекарского, сословия. Я говорил с доктором Хайманом. Это сложная операция, но ему не терпится ее сделать. Видите ли, в своем деле каждый человек честолюбив. Но он объяснил мне, что шансы на успех — пятьдесят на пятьдесят. Я бы на вашем месте хорошенько подумал. Я, кстати, уже поговорил с одним своим состоятельным другом, который готов оплатить ваше пребывание в клинике. Если вы когда-нибудь будете много зарабатывать, просто вернете ему долг. Вас не должно мучить чувство благодарности». Я тут же обо всем подумал, и принятое мною решение осталось нашей общей с Герсдорфом тайной. Театральный сезон закончился, и я получил жалованье за шесть недель предстоящих каникул. Первым делом я купил себе револьвер на тот случай, если операция пройдет неудачно. О револьвере знал только я — я не рассказывал о нем даже Герсдорфу, потому что это было мое сугубо личное решение, и я никого не хотел им обременять. Я на свой страх и риск играл в рулетку, где ставкой была моя жизнь. И вот этот час настал. Герсдорф отвез меня в клинику, предоставил в мое распоряжение книги из своей библиотеки и дал очень удобный пюпитр, с помощью которого можно было и в лежачем положении держать книгу прямо перед глазами. Через два дня меня привели в операционный зал. Там уже ждали доктор Хайман и три его молодых ассистента. Самым веселым тоном они поговорили со мной о театре, о последней премьере, о цирковых постановках Рейнхардта, о ролях, о которых я мечтаю. Они даже попросили меня что-нибудь почитать! Я был в отличном настроении — благодаря моему извечному любопытству я в точности фиксировал все происходящее. Ощущение того, что скоро здесь должно произойти нечто, что устранит последнее препятствие на избранном мною пути, возбуждало меня и веселило. Вся моя жизнь пронеслась перед моим мысленным взором: род-ное село, отец, недавно пришедший ко мне во сне, Городенка — все, что было со мной до театра, до сегодняшнего дня, до этого момента. В это же самое время я продолжал читать монологи из разных ролей. Врачи тоже были в возбужденном, приподнятом настроении. Они смотрели на меня, как голодные солдаты после долгого перехода на дымящееся ароматное жаркое или как честолюбивые актеры — на вожделенные роли. Их веселили декламации пациента, который теперь сидел, выпрямив спину, и которому они вкололи прямо в крестец длинную, тонкую иглу и впрыснули какую-то жидкость. Потом они стояли и стояли, ничего не делая: казалось, все они чего-то ждут. Они задавали мне какие-то вопросы, а я болтал и болтал, стараясь казаться беззаботным. На самом деле ни они, ни я не были увлечены беседой — она была механической, эта наша беседа, а в воздухе повисло холодное напряжение. Через какое-то время врачи начали ощупывать мои ноги. К своему удивлению, я ничего не почувствовал. Они, улыбаясь, уверили меня, что с этого момента я ничего, абсолютно ничего не почувствую, и попросили, чтобы теперь я сам ощупал нижнюю половину тела. Странное ощущение: я прикасался к чему-то, что было частью меня самого, все вроде было на своих местах, я видел свои ноги, трогал их, но ничего не ощущал. Нижняя часть моего тела была бесчувственной, мертвой. Они начали сбривать опасной бритвой волосы вокруг колена. Я ничего не чувствовал. Они работали очень деловито, словно не замечая меня. Принесли инструменты: долото, молоток, нож. На одном колене — чужом, уже не принадлежавшем мне колене — слева главный врач сделал длинный надрез. Я ничего не почувствовал, только услышал глухой, шуршащий звук, как если бы я сам разрезал картон. Крови не было, но нога под вскрытой кожей была красноватой — это напомнило мне мясную лавку. И тут они взяли молоток и долото и стали изо всех сил стучать и колотить. Как крепка человеческая кость! Им пришлось хорошенько поработать. Они трудились так напряженно, что совсем забыли про меня. Ничего: мне было не больно. Вдруг они замерли: кость сломалась. Тут они вспомнили, что вообще-то эта кость принадлежит мне. Они посмотрели на меня, спросили, как я себя чувствую, и попросили еще что-нибудь почитать. Но читать мне уже не хотелось. Я почувствовал, как на лбу у меня выступают капельки холодного пота и становится немного одиноко на душе. «Так, — сказал их предводитель, мясник и костолом, — дело сделано». Он поднял мою бесчувственную ногу и стал крутить ее во все стороны, словно какую-нибудь кость в мясной лавке. «Как изволите — немного выгнуть наружу, в противовес прежней икс-образной кривизне?» И ассистенты с готовностью засмеялись над его галантной шуткой. «Я предпочел бы прямую», — ответил я в том же веселом тоне. И мою ногу старательно выпрямили, обернули мокрыми гипсовыми бинтами, наложили шину и запаковали в толстый слой гипса. Потом к ступне и к колену с внешней стороны прикрепили грузы, чтобы нога срасталась прямо. После этого я попросил приступать наконец ко второй ноге. Они только засмеялись, а главврач сказал: «Нет, мой дорогой, это удовольствие мы доставим вам дней через пять».

Меня снова отвезли в палату, где вместе со мной лежали еще три пациента. Операция длилась около трех часов. Мне принесли напитки и еду, но я ни к чему не притронулся. Я пытался читать, но не мог, пытался спать, но не мог уснуть. Я думал только о том, что сейчас со мной произошло. Я думал о том, как трудились надо мной эти четыре человека. Я вдруг впервые за многие годы почувствовал себя очень спокойным и умиротворенным. Я вспоминал родное село, Рахмонесла с Благодарением-Богу, вспоминал старого Юза Федоркива и своего отца, вспоминал Городенку и маленькую церковь. Интересно, под ее луковичным куполом все так же не хватает двух кирпичей? Вспомнил я и Ривкеле, и Хаю Чёрт, театральную галерку во Львове и побег. Я думал об Эмиле Милане и Герсдорфе, и все время у меня перед глазами стояли четверо мужчин в белых халатах. Тут я подумал про свой револьвер, который завернул в большой белый носовой платок и спрятал под подушку. Я просунул под подушку свою усталую руку и нащупал его: да, он на месте! Слава богу! Потянулись долгие часы. Потом вдруг у меня зачесалось колено, как будто что-то скреблось изнутри. Странно… Потом я почувствовал боль как от пореза, потом толчок, удар, удар молотком, еще один, и еще один — я громко закричал. Боль была нестерпимой. Я стонал и кричал. Моя нога отходила от наркоза. Она оживала и ужасно болела. Каждый удар молотка, который я до этого лишь видел, но не чувствовал, я теперь чувствовал, но не видел. Мои кости взбунтовались, и это было больно. Наступила ночь, меня бил озноб. Нежноокая сестра Мария дала мне успокоительное и старалась меня утешить, но ее сочувствие только ухудшало мое плачевное состояние. Проснулись мои соседи по палате, недовольные тем, что им мешают спать. Я взял себя в руки, и они снова уснули. Сестра Мария дежурила у моей кровати и хвалила меня за мое самообладание. Она гладила меня и шептала на ухо: «Вы решились на такой смелый шаг. А теперь вы должны стиснуть зубы и не сдаваться. Самое главное уже произошло, и скоро все будет позади». Она снова дала мне какую-то таблетку, и на этот раз она подействовала. На следующее утро пришли врачи, они были со мной очень любезны и хвалили меня. Пришел и Герсдорф. Они уже успели ему рассказать, с каким юмором я отнесся к своей операции. Герсдорф пожал мне руку и обо всем подробно расспросил. Я к тому моменту уже собрался с силами и сказал: «Да что уж там, физической боли в принципе не бывает». «Это хорошо, что вы так думаете, здоровый карпатский жеребчик. Какой же вы все-таки романтик! Вы и в самом деле соединяете в себе и то и другое, — рассмеялся он, — вы — романтик и жеребчик, романтичный карпатский жеребчик!»

Я снова начал есть и читать. Одно меня мучило: я не мог вставать, не мог ходить, а мог только сидеть полулежа. В туалет ходить я тоже не мог. Но сестра была настолько доброй и тактичной, что через какое-то время я преодолел и этот свой интимный стыд.

Прошло четыре дня, настал пятый. Меня снова привезли в операционный зал. Врачи на этот раз были гораздо спокойнее, а я волновался гораздо больше. Теперь они вели себя еще более деловито. Как и в прошлый раз, они попросили меня что-нибудь почитать, но как я ни хотел, я не мог этого сделать. Я попытался исполнить их просьбу и начал было вполголоса читать «Быть или не быть», но потом вспомнил про револьвер под матрасом и загрустил. На этот раз я закрыл глаза и уже не хотел видеть, как они орудуют над моим телом. Я был очень слаб, и холодный пот лился с меня ручьями. Обо мне заботилась сестра: она контролировала пульс, дала мне что-то выпить и понюхать. На этот раз все прошло намного быстрее, но для меня эта операция тянулась гораздо медленнее первой. Вот и вторая нога была сломана, обернута мокрыми гипсовыми бинтами, упакована в шину и обвешана грузами, как и в первый раз. Меня снова отвезли в палату. Я чувствовал себя усталым и каким-то опустошенным. Я почти физически чувствовал, как идет время, я чувствовал, как старею, как что-то во мне меняется. Я чувствовал, что становлюсь взрослым и серьезным. Я ощущал свои вены, текущую в них кровь и каждый свой нерв. Пришла сестра Мария, вытерла мне холодный пот со лба и одарила меня тихой, доброй заботой и таким взглядом, который явно не входил в ее профессиональные обязанности. Я попросил ее поставить мне пульт и стал читать. Это был Достоевский, «Братья Карамазовы». Я читал медленно и спокойно, так что персонажи из книги оживали у меня перед глазами, и дошел до того места, где сын Иван избивает собственного отца, потом прячется в сарае, изливает свою измученную душу младшему брату Алёше и спрашивает его: «Для чего все это нужно? Для чего все это нужно?» Я отложил книгу, потому что мое тело стало отходить от наркоза и постепенно возвращаться к жизни. Ожили все разрезы и удары, сделанные во время операции. Словно кто-то отстукивал в моих костях и в моем мозгу молотком: для чего все это нужно? Для чего все это нужно? Пульс мой скакал, сердце громко стучало. Сестра Мария принесла ужин и забрала у меня книгу. Я взял в рот одну ложку супу, вторую, а молоток в ноге и голове продолжал отстукивать: для чего все это нужно? Для чего все это нужно? Я выплюнул суп, меня трясло, в горле застрял комок, вокруг меня была кромешная тьма, вместе с жаром и слезами из меня рвался вопрос: для чего все это нужно? Для чего все это нужно? Это продолжалось всего несколько минут. Другие пациенты, обычно нетерпимые ко мне, смотрели на меня с сочувствием. Меня словно захватил какой-то поток, но теперь его ярость постепенно стихала, и я успокаивался. Мария сидела у моей постели и нежно гладила меня. Я закрыл глаза. Мне было стыдно перед остальными и перед самим собой. Но сейчас мне действительно стало легче, как будто я сбросил тяжелый груз и сразу почувствовал себя лучше и спокойнее. Я притворился спящим, а вскоре и в самом деле задремал.

Ночью я проснулся другим человеком. Медленно открыв глаза, я увидел, что сестра Мария все еще здесь. У нее сегодня было ночное дежурство. Она улыбнулась мне и спросила шепотом: «Ну как, уже лучше?» «Да», — ответил я. «Я так и думала», — сказала она и вдруг склонилась надо мной и поцеловала меня в лоб. Я притянул ее к себе и тихо сказал: «Поцелуй меня, сестра, поцелуй, Мария!» Она не сопротивлялась, а только окинула взглядом палату, убедившись, что остальные спят, и прошептала: «Только если ты мне пообещаешь, что будешь спать…» И она поцеловала меня не как сестра, а как девушка, как настоящая женщина, и я припал губами к ее губам и ее теплу и долго, очень долго утолял свою жажду, пока не опьянел от поцелуев и ласк. Я еще чувствовал во рту ее сладкий вкус, а она уже осторожно и нежно укрыла меня одеялом, и я заснул, словно сытый младенец.

На следующий день в палату пришел Герсдорф: «Как ты бледна, Луиза, бледна, как лимонад». «Да, — ответил я, — вынужден признать, что физическая боль все же существует». Он рассказал мне, что уже говорил с врачом, и тот заверил его, что операция прошла на сто процентов успешно и что я — лучший пациент на свете.

Прошло несколько недель. Я начал поправляться и скучать. Герсдорф дал мне задание: по каждой прочитанной книге я должен был писать ему от-чет, чтобы, во-первых, убить время, а во-вторых, поупражняться в немецком языке. Однако это не занимало меня целиком. Мое нетерпение нарастало, я страдал от скуки. В палате вместе со мной лежал немного скрюченный молодой человек, всезнайка и зануда. С ним у нас случались дискуссии о театре. На самом деле это были не дискуссии, а перебранки, да и в целом мы плохо ладили друг с другом. Он к тому же завидовал, потому что сестра Мария была ко мне гораздо внимательнее, чем к нему. Однажды, в ответ на его неуместный намек на нашу «любовь», я обозвал его, и он донес на меня старшей сестре Агате — на меня и на сестру Марию. Старшая сестра Агата была офицерской вдовой, знававшей «лучшие времена». Старая, иссохшая, с тонкими, злобно поджатыми губами, она всегда была уверена в своей правоте и всегда была в дурном настроении. Однажды она вошла в палату как раз в тот момент, когда Мария склонилась надо мной и уже собиралась меня поцеловать. Без всяких разбирательств она уволила Марию. Мне же она устроила скандал из-за того, что заметила на моем одеяле чернильное пятно. «За одеяло вам придется заплатить! — кричала она, — я пошлю барону фон Герсдорфу счет и сообщу ему, как вы себя ведете!» Она продолжала браниться, а я тем временем взял чернильницу, медленно открыл ее и невозмутимо вылил чернила на одеяло: буль-буль-буль — и вот уже чернильница пуста, а все одеяло — в веселых пятнышках. «Я могу делать со своим одеялом все, что захочу». Она позвонила Герсдорфу, тот незамедлительно пришел и полностью поддержал меня. Тонкогубая старшая сестра Агата возненавидела меня, и я делал все для того, чтобы подпитывать эту ненависть. Я привязал столовую ложку к изголовью кровати, и теперь всякий раз, когда она входила в палату, подносил ложку к уху и делал вид, будто говорю по телефону. «Алло, — кричал я в свою ложку-трубку, — вас беспокоят из дурдома „Ноллендорф“. Нет-нет, не из санатория, а из дурдома. Что вы сказали? Сестра Агата? О, это добрейшей души человек. О нет! Что? Нет, наоборот: она очень любезна со всеми больными, а со мной особенно. Когда я случайно опрокинул на одеяло свою чернильницу, она мне ни слова не сказала. Более того, она утешала меня. О да, я сам ужасно расстроился». Она позвала главного врача, тот все выслушал, рассмеялся, подмигнул мне и сказал: «Сестра Агата, он же актер, ему надо практиковаться, вы не должны на него обижаться. В конце концов, я сломал ноги ему, а не вам. Позвольте ему немного развлечься…»

Вскоре два месяца в клинике подошли к концу. С меня сняли шины, убрали гипс. Освобожденный от повязок, я вдруг увидел вместо двух кривых, сходящихся в коленях ног две прямые, тонкие палки. Они не гнулись, и я не мог на них ходить. Меня перевели в санаторий в предместье Берлина, где мне делали массаж в области коленного сустава, и это было еще больнее, чем операция. Однако скоро я уже мог стоять, стоять на своих собственных ногах, пока еще опираясь на костыли. Когда я начал делать первые шаги, ко мне снова зашел мой покровитель Герсдорф. Он признался, что дрожал за меня от страха, потому что вся эта затея, что ни говори, была очень опасной, и врачи его об этом предупреждали. «Что вы стали бы делать, если бы операция закончилась неудачно?» — спросил он меня. И тогда я достал заряженный револьвер, который по-прежнему лежал под подушкой, завернутый в белый носовой платок, и, не говоря не слова, отдал его Герсдорфу. Он спрятал оружие и сказал как бы между прочим: «Хорошо, что вы отдали мне эту штуку. У вас наверняка нет разрешения на ношение оружия. Я отнесу его в полицейское бюро находок. Глупый карпатский жеребчик!»

Через три месяца я уже отлично мог передвигаться на костылях, а через полгода вернулся в театр. Без костылей, так же как раньше! Только теперь у меня были прямые ноги! Клеймо моего прошлого удалили медицинским путем! Исчезло последнее препятствие на пути к моей новой профессии. Друзья поздравляли меня и уверяли, что никогда не замечали моих кривых ног. Ну что ж! Очень может быть. Но я замечал. И считал, что эти кривые ноги мне мешают. Ведь они постоянно напоминали мне про нищенку из Залещиков, которая попрекала меня моими большими руками и пекарскими ногами, сравнивая их с маленькими ручками и ножками своего сына. В каждом молодом коллеге я видел ее нежного сынка с узкими ладонями и прямыми ногами. Мои руки мне не мешали, мешали только ноги. Теперь они были прямыми. «И кривое сделается прямым», — сказал мне отец во сне. Я сделал так, как он сказал. Револьвера у меня больше не было. Не было и препятствия. В моей душе воцарилась тихая радость. «И кривое сделается прямым». Сердце мое наполнилось верой в себя и счастьем. Последний барьер был взят. Путь свободен.

И кривое сделалось прямым.

29

На своих прямых ногах я снова пришел в театр. Все здесь будило во мне воспоминания о богатых урожаях пшеницы на полях моей далекой равнинной галицийской родины. Это был сезон 1913/14 года, время расцвета театра Рейнхардта, вершина развития этого великого художника. Предыдущие годы уже подарили Берлину спектакли, по масштабу сопоставимые с театральными фестивалями. После «Царя Эдипа» на арене Цирка Шумана Рейнхардт поставил обе части «Фауста» на главной сцене. Вторая часть взбудоражила Берлин. Спектакль начинался вечером в половине шестого и заканчивался в половине первого ночи. С восьми до девяти был большой антракт, и публика имела возможность поужинать. Рейхсканцлер Бетман-Гольвег вечером пришел в театр в сюртуке, а после антракта появился уже во фраке. Переодевались не только актеры, но и зрители. Для главных ролей был подготовлен второй и даже третий состав, как на скачках: если одна лошадь ломала ногу, то дальше бежала уже другая. Спектакль вызвал шквал критических статей и новостей светской хроники. Потом снова на арене Цирка играли «Чудо», а чуть позже — «Орестею», где Моисси-Орест убегал от мифических фурий и писал свою роль широкими, размашистыми мазками при мощной поддержке хора, наводившего ужас на пятитысячный зрительный зал.

На ранних представлениях дети и взрослые под музыку Хумпердинка погружались в волшебство метерлинковской «Синей птицы», где Хлеб, Сахар, Огонь, Кошка и Пес говорят человеческим языком и сопровождают детей в их снах. Слащавый Сахар отламывает себе палец, а добрый верный Хлеб отрезает от своего брюха ломоть, чтобы накормить детей в пути. Внезапно дети оказываются на небе и видят свою бедную мать в серебристых одеждах. Ее играла тогдашняя жена Рейнхардта Эльзе Хаймс, которая носила под сердцем их сына Готфрида. И разве может кого-то удивить тот факт, что Готфрид вырос таким музыкальным? Ведь у его колыбели стояли Хумпердинк и Метерлинк. Хотя нет, даже не у колыбели — их звуки проникали в его душу еще до того, как он родился. В пьесе есть одно место, где мальчик на небесах узнает свою бедную мать в серебристом платье, бежит к ней и восклицает: «Мама, мне кажется, что я небе!» И Эльзе Хаймс, с Готфридом под сердцем, отвечает: «Дитя мое, небо всюду, где две пары рук сплетаются в объятьях». Слезы текли по лицу беременной женщины, и актеры за кулисами тоже плакали. Это было больше, чем театр.

В противоположном углу того же двора, в «Каммершпиле», звучали новые авторы: Стриндберг и Ведекинд. У Стриндберга шла война полов — вполголоса, упорная и ожесточенная. Мужчина и женщина боролись друг с другом, но главной героиней была подозрительность. Здесь разоблачалось буржуазное общество, позволявшее усыпить себя романтическим иллюзиям Синей птицы. Новыми, беспощадными словами Стриндберг обличал лживые связи этого общества, железным топором рубил его гнилые корни. Когда опускался занавес после «Ненастья», благородная публика сидела напуганная и потрясенная, не имея сил аплодировать.

Здесь впервые прозвучал голос поэта Ведекинда. Главные роли в своих пьесах он исполнял сам. Словно фанатичный пророк, он носился по сцене и выстреливал свои обвинения в испуганно-любопытную публику. В его пьесе под названием «Франциска» было две роли, обозначенные как «Свинья-Собака». Исполнявшие их актеры передвигались, прижавшись друг к другу спиной к спине и сцепившись руками; на одном была маска свиньи, у другого — собачья голова. Они изображали цензуру и критику. Свинья-Собака хрюкала и лаяла, выражая свое безграничное возмущение Красотой, которая появлялась на сцене в образе молодой девушки. Пьесу запретили. Был еще спектакль «Гидалла», где «Карлик-Гигант» борется за идеалы истины и красоты, но после того, как его цинично использовали и обманули друзья и общество, оказывается загнанным в угол и, не выдержав начавшейся на него травли, вешается, даже не успевая «намылить» веревку. И еще спектакль про короля Николо, которого свергают с трона и изгоняют из страны, но он снова возвращается, став бродячим актером, и со слезами на глазах рассказывает на рыночной площади свою историю, рассказывает так искренне и натурально, что его объявляют лучшим комиком. За это он удостаивается части быть придворным шутом во дворце своего преемника, бывшего мясника.

Одновременно на большой сцене Рейнхардт ставил спектакли по Шекспиру: «Король Лир», «Гамлет», комедии и исторические драмы.

Все это театральное богатство взрастило несколько поколений актеров и режиссеров. Здесь, под руководством Рейнхардта, собралось никак не меньше ста лучших актеров той эпохи во главе с Бассерманом и Шильдкраутом, Моисси и Виктором Арнольдом, Вассманом и Абелем и актрисами Эльзой Хеймс, Гертрудой Эйзольд, Тиллой Дюрье, Люси Хёфлих, Камиллой Эйбеншюц и сотней других. Из нового поколения здесь были Эрнст Любич, Вильгельм Мурнау, Фриц Кортнер, Джозеф Шильдкраут, Конрад Фейдт, молодой Даннеггер и многие, многие другие. Мы, молодые актеры, стояли за кулисами и с восторгом, страхом и священным трепетом следили за репетициями. Мы внимали Рейнхардту, как юные хасиды внимают своим святым ребе. Впрочем, его боготворили не только мы. Восхищению публики — берлинцев кайзеровской эпохи — тоже не было границ. Не знать Рейнхардта, не говорить о нем считалось признаком необразованности. Мы, молодые, ужасно гордились тем, что являемся членами его труппы. Да, это был иллюзионистский театр, праздничный театр, развлекательный театр, в противоположность более позднему политическому и мировоззренческому театру. Это была великая эпоха зарождения и строительства нового. В Берлинском парламенте уже было немало социалистов. Рабочие и интеллектуалы уже основали «Фольксбюне», где ставили новые социальные пьесы. Уже был открыт поэт бедняков Герхарт Гауптман. Силезские ткачи восставали на сцене, кайзер отказался от особой ложи, в воздухе чувствовался ветер прогресса. Театр был сердцем новой эпохи.

В старом «Кафе дес Вестенс» собирались артисты, философы, политики, художники, богема, молодые и старые, и все они критиковали и атаковали одного «общего врага» — сонного обывателя, узколобого мещанина. Франц Пфемферт издавал свой агрессивный независимый журнал «Действие». Он писал дерзкие редакторские колонки, исполненные политической агрессии, и печатал новых авторов: Франца Верфеля, Пауля Больдта, Эрнста Бласса, Франца Блая, Рихарда Демеля, Максима Горького, Августа Стриндберга и многих других. Посетители «Кафе дес Вестенс» обсуждали новые веяния в политике, и всем было ясно, что грядут большие перемены. Я испытывал чувство удовлетворения: игра стоила свеч!

Теперь, когда на мне было актерское трико, я смотрел на свои прямые ноги и испытывал наслаждение. Я с наслаждением думал о своем решении их сломать, с наслаждением вспоминал удачную операцию, с наслаждением чувствовал, как растет моя уверенность в собственных силах, и знал, что теперь на моем пути нет никаких препятствий. Пока я достиг лишь малой толики того, к чему стремился, но и это уже наполняло меня счастьем.

Находиться на сцене для меня значило то же самое, что для моего отца — его служение Богу, но приносило еще больше радости! Жизнь в театре была не только яркой и разнообразной, но и долгой. Выходило, что ты живешь гораздо дольше простых смертных! Как коротка и монотонна обычная человеческая жизнь по сравнению с жизнью актера! Если тебе повезло и ты не умер раньше срока от кори, оспы, скарлатины, дифтерии, тифа, воспаления легких или, не дай Бог, от голода, то, может, дотянешь до семидесяти лет. Рождения ты не чувствуешь — здесь порадоваться может только твой отец. А потом — любовь, помолвка, женитьба, рождение детей, серебряная и золотая свадьбы — и похороны! И тут тебе тоже ничего не перепадет, потому что объедаться на поминках будут только твои друзья. А у актера, во-первых, бывают премьеры! Это совершенно особый праздник! Открыть нового поэта, новую пьесу или обнаружить что-то новое в старом Шекспире или Гёте — и потом все те долгие, долгие годы, которые актер проживает вместе со своими персонажами. К примеру: Лиру — 112 лет, Францу Моору — 25, Мефистофелю — 50, Шейлоку — 60, Гамлету — 30, Отелло — 40. А всем вместе им 317 лет, которые, если ты настоящий актер, ты можешь прожить за год. Получается, что тот, кто актерствует тридцать лет, проживает 9510 насыщенных лет, вместо жалких семидесяти. Со дня сотворения мира прошло около 5000 лет. Стало быть, актер может прожить в два раз больше времени существования этого мира. И какое значение имеют все усилия, если на карту поставлены 9510 радостных лет! За мою смелую операцию меня теперь ожидало вознаграждение в виде десятитысячелетнего царства! У меня были все основания чувствовать себя счастливым.

Когда закончился эпохальный театральный сезон 1913/14, я решил отправиться в пешее путешествие по Германии, чтобы, во-первых, испытать в деле свои новые ноги, а, во-вторых, познакомиться со страной и ее жителями — получше узнать свою новую родину. Изучить своих новых сограждан, которых мне теперь предстояло играть.

Из Берлина я пошел в сторону Касселя, и на этом участке пути у меня еще были деньги. В Касселе они закончились. Когда у себя на родине я был странствующим подмастерьем, я обычно заходил в пекарни, говорил условные слова и всегда мог рассчитывать на помощь своих товарищей по цеху. Здесь меня ждало разочарование. Мои новые коллеги вели себя чопорно и надменно. Здесь народ в пекарне делился на «великих», которые охотно принимали оказываемые им почести, и «прочую мелочь», спешившую услужить. Не было тут ни привычной мне теплоты, ни взаимовыручки. Прекрасная, удивительная профессия, отравленная ядом зависти и недоброжелательности. После Касселя дорога стала моим домом, а дорога — это особый мир. Стояло лето, спать можно было в стогу сена или на постоялом дворе, где я останавливался только на ночлег, а утром шел дальше. Я начал попрошайничать, но больше из любопытства, в познавательных целях: в конце концов, я знал, что в августе снова начну получать жалованье.

В первой повстречавшейся мне деревне под Гисеном я заглянул в трактир и спросил, не накормят ли меня здесь бесплатно. «Вот, держи, хлеб со смальцем», — ответила мне изможденная хозяйка. «Хотелось бы сверху кусок колбасы», — сказал я весело и услышал в ответ: «Нету». «Тогда прощайте», — и, поблагодарив напоследок хозяйку, я вышел из трактира. Крестьяне, сидевшие тут же за кружкой пива, ухмылялись. Когда я уже был на улице, один из них постучал по стеклу, позвал меня обратно и купил мне увесистый бутерброд с ветчиной и пиво. Мы немного поболтали. «А то еще станешь рассказывать у себя на родине, будто в немецкой деревне не могут накормить голодного…» — сказал он на прощание. Я пообещал ему, что мой рассказ будет правдивым.

Однажды ночью я пришел в какой-то маленький городок, встретил полицейского и спросил, где здесь можно переночевать. Он ответил, что ближайший постоялый двор — в соседней деревне, в трех часах пути отсюда. Я устал, и время приближалось к полуночи. Я попросил его взять меня под арест, чтобы я наконец-то мог выспаться. «Видите ли, — сказал усатый блюститель порядка, — я этого сделать никак не могу. Это незаконно. Вот если бы вы вели себя непотребно или мешали мне работать, что ж, тогда я, пожалуй, вынужден был бы вас арестовать!» Не успел он это сказать, как я громко закричал, нарушив ночной покой, и схватил его за саблю. «Ах вы наглец, пройдемте-ка со мной, вы арестованы». Он повел меня в городскую тюрьму, и, оказавшись в камере, я тут же заснул. В семь утра он принес мне котелок с черным кофе и кусок хлеба и пожелал мне доброго пути.

В Бад-Наухайме воздух был такой, что его можно было не просто нюхать, но едва ли не трогать руками. Трогать, гладить, вдыхать, чувствовать и видеть. Здесь смешались ароматы самых разных цветов и пряностей. Густые аллеи, пестрые сады, старые тенистые парки — одиннадцать часов утра. Я остановился перед большим санаторием с рестораном на террасе, где накрытые столы приглашали желающих позавтракать. При виде еды у меня потекли слюнки. Ради нее я готов был на все! Такой прекрасный воздух, такой живописный ландшафт, и все это на голодный желудок: странным образом я умирал от голода и в то же время пребывал в отличном настроении. Я увидел высокого сильного мужчину в визитке, со свежевыбритым розовощеким лицом и подкрученными кверху густыми усами. Он раздавал указания официантам. В ресторане пока еще никого не было. Я решительно направился к нему. «Чего изволите?» — спросил этот строгий господин. И я, преданно глядя ему в глаза, в двух словах рассказал ему всю историю своей жизни: актер, переломанные ноги, путешествие с ознакомительными целями, голод! Он позвал официанта и заказал обед из пяти блюд. Официант спросил, что я предпочитаю — пиво или вино, и если вино, то белое или красное? Я заказал вина, разумеется, красного! Праздничный обед. Закончив есть, я подошел к господину в визитке, чтобы поблагодарить его. «Пришлите мне как-нибудь парочку контрамарок. И, надеюсь, еда была вкусной!»

Я дошел до Линдау, что у швейцарской границы, и повернул обратно. Кого я только не встретил на проселочной дороге: плотников из Гамбурга — молодых странствующих подмастерьев; тех, кто проводил всю жизнь в дороге и презирал «сезонных отходников»; сбежавших из дома маменькиных сынков и разных других перелетных птиц. Здесь я впервые узнал про такую вещь, как организованный гомосексуализм: попадались и такие, и в кармане у них всегда были адреса благородных господ в разных городах. Я присоединился к группе подмастерьев, идущих в Баварию, и дошел с ними до Мюнхена. Здесь повсюду были развешаны плакаты, сообщавшие об убийстве австрийского эрцгерцога в Сербии. Австрия объявила войну. «Ни одно несчастье не обходит меня стороной!» — сокрушался старый император. Город кипел от волнения. Каждые полчаса выходили специальные выпуски газет. Государства направляли друг другу дипломатические ноты, европейские императоры и короли слали друг другу телеграммы, умоляя не объявлять войну. Понять что-либо в этом хаосе было невозможно. Никто не хотел войны, но все в нее ввязались. Я пошел в один из мюнхенских театров и встретил там знакомых актеров из Берлина. Они купили мне билет домой.

Берлин был опьянен предвкушением войны. Студенты и призванные на фронт солдаты, половина из которых еще не получили форму, маршировали по улицам и распевали песни. Кайзер взывал к народу на Шлосс-плац: «Для меня больше нет партий, есть только немцы! Я не хотел этой войны! Но теперь мы им покажем!» Я ничего в этом не понимал.

Я пришел в театр. Здесь царил хаос. Некоторые актеры уже были в военной форме. Мой друг Вангенхайм тоже надел свою форму, а когда вечером я собирался от него уходить, недоверчиво спросил меня, не шпион ли я. Внезапно я оказался чужим — мне не доверял даже лучший друг. Театр приостановил репетиции. Было такое чувство, будто отключили электричество, и вся жизнь вдруг замерла. Я пошел в австрийское консульство, где меня признали годным к воинской службе. Мне сказали, что теперь я обязан поступить на службу в австрийскую армию, и дали бесплатный билет на родину.

Всевозможные новости, слухи, сплетни наводнили Берлин. Полиция арестовала двух монахинь — оказалось, они были не монахинями, а переодетыми русскими офицерами, которые хотели убить кайзера. Бедный кайзер! Каждую секунду выходили новые спецвыпуски, новые постановления. Неожиданно в газетах появляется информация о том, что Бельгия готовится предать Германию, но немецкая армия уже там! Генерал Эммих своими силами штурмует крепость Люттих. Газеты прославляют его в стихах:

Тогда воскликнул Эммих:

«Черт побери, я съем их!»

В газетах печатали еще много разных смешных стишков:

По французу пли!

Русского коли!

А серб-дурак

Сдохнет и так!

Ха-ха-ха, как смешно!

Я собирался домой и зашел в театр попрощаться. Мой покровитель Герсдорф к тому времени уже погиб под Люттихом. Эта новость потрясла меня до глубины души. Многие актеры уже носили военную форму. Однажды Рейнхардт проводил репетицию, серьезный и обеспокоенный, как вдруг на сцену выбежал комик Виктор Арнольд. Он бросился Рейнхардту в ноги и разрыдался: «Господин Рейнхардт, что теперь будет, что будет? Мир рушится, он погибает, этот прекрасный мир, это великий потоп, конец света!» Комик Арнольд всхлипывал и утирал слезы, и никто не мог его успокоить. Его отвели домой. Оставшись один, он разбил окно, перерезал себе осколком горло и умер от потери крови.

Кайзеры и короли врали, когда говорили, что они не хотят войны! Они ее подготовили, они ее развязали и послали свои народы убивать друг друга. А комик, художник, человек смог прочувствовать весь ужас этой войны. Он действительно ее не хотел! Он действительно терпеть не мог эту войну и предпочел умереть, чем жить в мире, где люди с их верой в Бога, с их священными книгами и великими сокровищами духовной культуры не смогли найти другого выхода, кроме как разносить друг другу мозги и протыкать штыками животы!

Великий актер, смеющийся и заставлявший смеяться других комик Виктор Арнольд добровольно ушел из такого мира. Жаль актера Виктора Арнольда, жаль и этот такой прекрасный мир!

30

С замиранием сердца покидал я Берлин, уезжая на восток с того же Силезского вокзала, на который приехал несколько лет назад. Многое произошло за это время, и жаль, очень жаль, что теперь все так заканчивалось. Поезда были переполнены. Нам навстречу ехали эшелоны со знаменитыми скотными вагонами, куда помещалось сорок шесть человек или восемь лошадей, полувагонами с пушками, накрытыми брезентом с веселыми надписями и карикатурами, над которыми никто не смеялся. На станциях такие эшелоны нас обгоняли, а мы могли перекусить. В каждом городке, где бы мы ни останавливались, были специальные комитеты: состоявшие в них женщины предлагали отъезжающим бутерброды, пирожные, кофе или пиво. Незнакомые люди обменивались оптимистичными репликами, каждый чувствовал себя провидцем, ясновидящим, стратегом. Любой гражданский совершенно точно и во всех подробностях знал, как, где и когда мы победим, одолеем врага, как немцы в два счета заткнут за пояс русских, французов и англичан и станут наконец «превыше всего». Я был австрийцем, а значит, союзником. Меня признавали за своего и называли «товарищ сапожок», намекая на салонную элегантность австрийских офицеров. Германия была опьянена войной и предстоящей победой. Газеты пестрели фотографиями — кайзера, принцев и генералов. Все были убеждены, что этот поход будет недолгим и легким, как прогулка, что через шесть недель враг уже будет повержен, и на Рождество у каждого немца в латке будет жирный гусь, а в постели — лавровые ветви, на которых он сможет отдохнуть от этой войны.

К тому моменту, как я добрался до австрийской границы, картина изменилась. Вражеские войска, которые здесь называли «русским паровым катком», уже атаковали на востоке. Мы — «по стратегическим соображениям» — начали отступать. Первые беженцы были вынуждены покинуть свои дома. Здесь уже не разделяли восторгов по поводу начала войны. Солдаты и гражданские говорили кто по-чешски, кто по-польски, кто по-украински, кто по-словенски, кто по-немецки, и понять друг друга было не так легко, как в Германии, что рождало взаимное недоверие. Рассказывали, что в Праге чешские женщины вытаскивали своих мужей из солдатских эшелонов, те бросали оружие, и их убивали на месте. Да, чехи и словаки не хотели умирать за старого милого кайзера, который сам же сказал, что его не обходит стороной ни одно несчастье. А здесь все были бы счастливы, если бы их обошла стороной эта война. С русского и сербского фронта уже возвращались первые раненые. Те, что побывали в Сербии, рассказывали, что там им оказали далеко не дружественный прием. Женщины выливали на них из окон кипящее масло, а старики и «коварные дети» устраивали на них засады. «Коварные дети» — да, бывает и такое. Солдаты, правда, признавали, что сербы — очень храбрый народ.

На призывном пункте порядок был такой: сначала всех спрашивали, кто уже служил, а кто нет. «Служивший» получал билет и должен был ехать в место расположения своего полка. Того, кто не служил, тут же отправляли в сборный лагерь, где его готовили к военной службе и где для него сразу же начиналась «веселая» солдатская жизнь. Я вдруг понял, что оказался в непростом положении. Быть солдатом, идти на фронт, быть может, погибнуть — к этому я был готов, потому что меня разбирало любопытство, да и, в конце концов, такая судьба ждала миллионы других людей. Но только сначала я хотел побывать на родине — увидеть мою маленькую маму, родное село, город. Ведь я уже четырнадцать лет не был дома: интересно, под куполом старой церквушки по-прежнему не хватает двух кирпичей? Трудность заключалась в том, что я не служил! Бедный я, несчастный. А что если немного приврать, а? Они же и сами не хотели этой войны, а я и подавно. Значит, моя маленькая хитрость не имеет особого значения. Все это пронеслось у меня в голове, пока я стоял в очереди на призывном пункте. Внезапно я оказался прямо перед носом упитанного фельдфебеля, и он спросил меня: «Служили?» «Так точно, господин фельдфебель», — был ему ответ. «Где?» — «В 24-м пехотном полку, в Коломые». И мне сразу же дали билет до Коломыи, и я мог идти. Я пошел на вокзал и решил ехать домой через Прагу. Мне хотелось самому посмотреть, что делают чехи. Но на моих глазах никто не бунтовал. Они кричали нам «nazdar»[20] и давали поесть. На станциях меня бесплатно кормили, билет мне тоже достался даром, и, пока я не пал смертью храбрых за нашего старого кайзера, я был свободным человеком, который решил напоследок еще раз побывать у себя на родине. Я был очень взволнован. Чем дальше я продвигался на восток, тем печальнее становилась окружавшая меня действительность. Я приехал во Львов. Трех моих братьев забрали в солдаты. Двое уже были на фронте, а еще один, Шабсе, с которым мы вместе ходили в школу, только поступил на службу. Когда я пришел к нему в казарму, он спал, но, увидев меня, вскочил и посмотрел с упреком своими заспанными глазами, как он всегда смотрел на меня, когда мы еще ходили в школу и я делал ему какую-нибудь пакость. «А, это ты. Где ты был все это время?» И он вдруг заплакал и сказал: «Ах, у меня такие хорошенькие дочки, теперь они с моей женой в Коломые. Я не представляю, что они будут без меня делать. Только их мне и жалко». Потом мы с ним, с другой невесткой, старшим братом и его взрослыми детьми пошли на кладбище к отцу, который умер во время операции, пока я был в Берлине. Я увидел этот клочок земли, где лежал мой отец, и все это просто не укладывалось у меня в голове. Я бы так хотел посмотреть в его добрые, родные глаза и обо всем ему рассказать! Теперь это было невозможно. Тот, кого я любил больше всех, ушел навсегда. И я поехал в сторону Коломыи, где стоял мой полк. Но в самой Коломые я не вышел, а поехал дальше в Городенку. В свой родной городок. К себе на родину.

В Берлине немцы часто очень дурно говорили о Галиции. Румыния, Болгария, Венгрия, Сербия, Черногория — ни один человек не испытывал отвращения, когда речь заходила об этих Балканских странах. Но как только кто-нибудь произносил слово «Галиция», все недовольно морщили нос. И вот теперь я из окна медленно катящегося поезда смотрел на эту жирную, сонную землю. Я жадно впитывал в себя избыточную красоту этих сочно-зеленых холмов, этих извилистых речушек, этих озер и зачарованных лесов. Все это казалось мне намного прекраснее, чем когда-то! И люди в поезде тоже были прекрасны! При виде незнакомца в их глазах отражался безбрежный покой и любопытство. Как приятно было слышать украинский язык крестьян и идиш горожан! Эти встречи заставляли мое сердце биться еще быстрее. Люди расспрашивали меня, и я рассказывал им про Берлин. Им все было интересно: каков он, этот далекий мир, чем там живут, какая там земля, какие цены, и правда ли, что кайзер никогда не ссорится с женой, и что, интересно, кайзеровы дети едят по воскресеньям. Широкобедрые, пышногрудые девушки с робким взглядом горящих глаз и лицом цвета родного пшеничного теста смотрели на меня с любопытством и улыбались — а ведь когда я уезжал, они наверняка еще были детьми! А вот и Огно, последняя станция до Городенки. Скоро покажутся первые крестьянские домики, а потом вдалеке будет видно поместье Комашкан — да вон же оно! Наконец станция Городенка. Моя родина! Маленький вокзал кажется еще меньше, чем раньше. Вон стоит извозчик Копале Занки со своей одноконной коляской, на которой он за пять крейцеров отвозит желающих в город. Все, как и прежде, много лет назад, когда я впервые уехал из родного городка. Разве что в его рыже-русой бороде появились седые пряди. В коляске уже заняты все места, и первым меня узнает Копале. Вдруг все окружают меня плотным кольцом и спешат поздороваться со мной за руку. Из моих родных здесь никого нет — я не сообщал им, что приеду. Копале обнимает меня, как брата, и кричит своим пассажирам: «Эй, ребята, придется вам всем слезть. Он поедет в коляске один. Один, на самом верху». Коляска тронулась, а Копале продолжал: «Вот, пусть видят эти из Верхних переулков, пусть видит банкир Юнкерман, что и из Нижних переулков можно выйти в люди». Я хотел сесть к нему на козлы и погонять его гнедого жеребца, но Копале воспротивился: «Ну уж нет! Ты будешь сидеть, как важный господин, наверху, совсем один, и денег я с тебя не возьму. Хочу отвезти тебя к твоей маме. Я уже давно ждал этой возможности. Да-да, мы слышали про тебя, ты стал знаменитым. Так точно, почетный гость», — и он громко щелкнул кнутом, так что проходившие мимо люди обернулись, а он закричал: «Вы знаете, кто это? Это Аронов Сайка — Гронах из Германии, он объездил весь мир». Меня била дрожь, я едва справлялся с охватившим меня волнением. «Ты хоть рассказал им про нас, рассказал, что здесь, в Городенке, тоже живут люди?» Городенка! А вот уже и густая Каштановая аллея, и рыночная площадь, и мой взгляд первым делом скользит к куполу маленькой нарядной церкви — и вы только поглядите! Слава богу, двух кирпичей по-прежнему не хватает! Господи, эти недостающие кирпичи, где гнездились совы, сопровождали меня все то время, пока я был на чужбине! Родина! Моя родина с двумя недостающими кирпичами.

Копале отвез меня к дяде. Мать снова вышла замуж, и он не хотел, чтобы я сразу же столкнулся с человеком, занявшим место моего отца. Я был ему благодарен за это. Я действительно не хотел видеть этого человека. Вскоре в дом дяди набилась толпа народу. Гостей угощали водкой, селедкой и черным хлебом. Настроение у всех было хорошее, меня засыпали вопросами, а я, недолго думая, рассказывал вперемежку обо всем, что знал и чего не знал. И тут наконец вбегает моя маленькая мама. Она выти-рает руки о передник, как всегда делала это раньше, и, даже не взглянув на меня, прижимает к себе, целует и долго-долго не отпускает. А потом, словно маленькая девочка, гордо шагающая по улице рядом со своим старшим братом, оглядывается вокруг, принимает поздравления и отвечает на дружеские подтрунивания. «Ривке, да он же выше тебя ростом!» — «Ах, — смеется она, — мои все выше меня». «Какого по счету сына ты отдаешь кайзеру, Ривке?» — спрашивает другой. «Ты тоже солдат? — спрашивает она меня. — Ну, тогда четвертого, слава Тебе, Господи». Она пьет водку, болтает, смеется, и все говорят, перебивая друг друга, и задают все новые и новые вопросы. Так проходит где-то полчаса, а моя маленькая мама все не выпускает меня из рук. Теперь она смотрит мне в глаза и становится очень тихой и очень печальной. Две слезинки катятся по ее щекам, она начинает тихонько всхлипывать, потом все громче и громче, пока наконец не разражается горькими рыданиями. Я не могу ее успокоить. «Мама, мама, ты же только что веселилась, ну чего ты?» — «Мальчик, мой сыночек, — всхлипывает она, — я тебя не узнаю, я тебя опять не узнаю!» И снова тихо плачет. Что это значит: опять не узнаю?

Ночью я спал на кухне у тетки, чья дочка Ханна мне всегда нравилась. Когда ее мать заснула, она пришла ко мне и заговорщически сказала: «Послушай, я к тебе всегда хорошо относилась, уж мне-то ты можешь рассказать. А я — могила, никому ни слова не скажу. Только ответь мне честно: это был ты или нет?» И после этого я услышал вот какую историю.

Три года назад в наш городок приехал цирк, и среди актеров был один комедиант, очень похожий на меня. Моя младшая сестра Мателе целыми днями болталась около этого цирка и не сводила глаз с этого молодого артиста, а он, в свою очередь, не сводил глаз с нее, потому что она была очень хорошенькая. Ей тогда было четырнадцать, ему — семнадцать. И вот они целыми днями заглядывали друг другу в глаза и улыбались, пока моя сестренка Мателе не спросила его: «Скажите, пожалуйста, вы, случайно, не мой брат Йешая?» «Ну разумеется, я ваш брат Йешая», — ответил комедиант. Сестренка побежала домой к маме и рассказала ей, что я в цирке, но не хочу признаваться, что я — это я. «Не хочет признаваться!» — возмутилась моя маленькая отважная мама и побежала к своему изменщику-сыну. Все вокруг всполошились: соседи, родственники, парни, которые вместе со мной ходили в школу, — все побежали за моей мамой к цирку. Собралась огромная толпа. Мама кричала и плакала, пришедшие с ней люди поддерживали ее и ругали меня: «Какая подлость, какая неблагодарность, какая жестокость! Сын не признает родную мать!» Парни уже хотели всыпать мне хорошенько, чтобы я наконец вспомнил, кто я. Молодой комедиант побледнел, как полотно. Нет, он — это не я, он просто пошутил, он вовсе не брат и не сын! «Вот погляди, вот груди, вскормившие тебя», — кричала в отчаянии мама. Пришли жандармы и арестовали лже-сына вместе с директором. Директора привели к городскому голове, и он показал ему документы, подтверждавшие, что этого юношу он десять лет назад забрал из сиротского дома далеко отсюда где-то в Венгрии. На этом история и закончилась. Но когда цирк уезжал из Городенки, весь город по-прежнему был убежден, что это все-таки я, и ничто не могло их переубедить. Когда я дал своей кузине честное слово, что это был не я, она сказала: «Ладно, не буду тебя больше выспрашивать. Я-то думала, ты скажешь мне правду. Я знаю, что это был ты, иначе бы ты сейчас так не отпирался». И мама тоже продолжала думать, что это был я. Когда я собрался идти в деревню к своему старшему брату, она пошла меня проводить, и у нас состоялся серьезный разговор матери и сына: «Послушай, сынок, я не хочу лезть к тебе в душу. Ты уже взрослый и лучше меня знаешь, что делаешь. Но и другие парни уезжают из Городенки, а потом один за другим возвращаются, чтобы жениться и остепениться. Даже Эдзю Гринберг, сын кузнеца, самый беспокойный из всех, он весь мир объездил и даже в Черновцах был, он и то вернулся домой, женился и теперь растит двух милых деток. А ты? Не дай бог, упадешь где-нибудь с лошади, получишь увечье, и что с тобой будет? Обещай мне хотя бы, что после войны ты покончишь с этим цирком и станешь серьезным человеком, женишься, заведешь детей. Я бы так хотела, чтобы и у тебя были детки». Я пообещал все, о чем она просила.

А потом я пошел в свое родное село Вербивицы, где мой старший брат жил точно так же, как до него жил отец. Его жена родила ему целую ораву ребятишек, сам он теперь был вылитый наш отец, а его старший сын — вылитый он сам много лет назад. И этот сын, точно так же как когда-то он сам, был вторым человеком в доме, при необходимости замещая отца. Вечером в день моего приезда в комнату набилась толпа. Меня засыпали вопросами, а я снова рассказывал бесконечные истории. На следующий день я уже не считался гостем и работал наравне со всеми, как будто жил здесь уже несколько лет. Я месил ногами черную землю, перемешанную с водой и соломой, и помогал чинить хлев. Дети не отходили от меня ни на шаг и засыпали меня вопросами о моей новой удивительной профессии, я подробно объяснял им, что такое театр, приводил примеры и пересказывал известные пьесы. Дети все понимали и были в полном восторге. Больше всего им нравилась история про венецианского мавра, где они не знали, кого жалеть больше — Отелло или Дездемону. Вечером, когда мы вместе собрались в доме, моя невестка сказала: «Ты целый день рассказываешь детям про этот театр. Я тоже не полная дура, мне ты тоже мог бы рассказать какую-нибудь историю или лучше показать какой-нибудь ваш театральный трюк, рассказывать-то любой умеет, а ты покажи, покажи, что это такое!» Я взял в правую руку нож, закрыл глаза, пробормотал непонятные слова, взмахнул левой рукой и начал объяснять: «Видишь ли ты, моя невестка, мою левую ладонь? Видишь ли ты дыру в ней?» «Нет, не вижу никакой дыры», — ответила она, смеясь, но в ее глазах уже сверкнуло любопытство. «Итак, — продолжал я, — сейчас я сосчитаю до трех и проколю эту руку ножом, потом нож пролетит через левый глаз в окно, вернется через дверь и как ни в чем не бывало снова ляжет на стол. Фокус-покус, комгаламора-контраванго, чинда-дагора, эйнс, цвей, дрей…» «Стой, нет, не надо! — закричала моя невестка в ужасном волнении. — Не хочу ничего видеть, знать ничего не хочу, и уж тем более не в моем доме». Остальные начали было смеяться, но она им запретила и при этом смотрела на меня так недоверчиво, будто я и в самом деле колдун и чародей. Я был доволен произведенным впечатлением и, уходя, загадочно сказал: «Ах, что-то я устал. Сегодня, пожалуй, лягу спать на сеновале». По ее взгляду я уже понял, что она так и так не осталась бы ночевать со мной под одной крышей.

Где-то около трех часов ночи, когда я спал глубоким сном, меня кто-то очень осторожно разбудил. Эта была маленькая Доня, пышущая здоровьем двенадцатилетняя девочка. Скакать на лошади она умела лучше всех своих старших братьев. «Что случилось, дитя мое?» — «Ах, дядя, мне было не уснуть, а завтра ты уже уезжаешь, и поэтому я хочу тебя кое о чем спросить». Мои глаза привыкли к полумраку, а Доня продолжала: «Пожалуйста, дядя, скажи мне правду: если бы мама тебя не остановила, то нож действительно прошел бы насквозь через руку, а потом через левый глаз, вылетел бы в окно, медленно вернулся бы через дверь и улегся на стол?» — «А ты сама как думаешь, Доня, такое возможно?» — «Вот это-то мне и не дает покоя. Я себе даже представить такого не могу». — «И в этом ты права, девочка моя. Между нами говоря, я себе тоже не могу такого представить». — «Выходит, ты просто дурачил маму за то, что она тебя не любит?» — «Да, сегодня днем она тайно дала твоему старшему брату полстакана водки, а мне — не дала». — «Хочешь, я принесу тебе сейчас стакан водки и кусок медового пирога?» — «Да ты, кажется, хочешь подкупить меня, задобрить, чтобы я тебе больше никогда не рассказывал таких историй?» — «Да, и еще потому, что ты мне нравишься, ты мне очень нравишься, дядя», — сказала она и исчезла. Я уверен, что если бы на сеновале было светло, я бы увидел, как она покраснела, потому что даже по ее голосу было слышно, как щеки ее заливает румянец. Она принесла мне полный стакан водки и кусок медового пирога, мы сидели и весело болтали, пока не начало светать. Брат пришел доить корову, и Доня рассказала ему про фокусы и колдовство. Он доил и громко смеялся, так что корова повернула к нему голову и удивленно посмотрела на него своими большими глазами. Объяснить ей мы ничего не могли, потому что из всей этой истории она поняла бы ровно столько, сколько ее сестра, моя невестка. Так я и уехал, оставив в родном селе добрую, знающую правду племянницу и злую, не знающую правды невестку, кото-рая наверняка до сих пор не имеет понятия, что такое театр.

Вскоре я приехал в Коломыю, где должен был явиться в свой 24-й полк. Но как раз накануне мой полк покинул город. В соседних селах уже видели русские патрули. Австрийская армия отступала. По сарафанному радио каждый час поступали новые тревожные сведения. Те, кто побогаче, уже давно сбежали подальше от границы. На следующий день все ждали, что враг войдет в город, но в городе не появилось ни одного нового человека. Наутро было слышно, как вдалеке грохочет артиллерия и стреляют из винтовок. Вскоре стало видно, как над соседними селами поднимается дым. В предместьях уже полыхали пожары, горел вокзал. Прижимаясь к домам, я пошел на рыночную площадь перед ратушей — меня гнало мое извечное любопытство. На улице — ни души. Вдруг на тротуаре откуда ни возьмись появляется взмыленный казак на лошади и сразу же наставляет на меня свою винтовку. Он сам кажется напуганным. «Солдаты есть?» — кричит он мне по-русски. «Нет», — отвечаю я как можно любезнее. Он похож на актера Пауля Вегенера в роли Олоферна. Казак поскакал дальше, а я помчался в ближайший дом и теперь наблюдал за рыночной площадью уже из окна. Вскоре тот же самый казак привел с собой еще четверых. Они осматривали площадь, медленно двигаясь вдоль стен. С другой стороны появилась еще одна такая же группа. Потом еще одна слева и еще одна справа — и вот уже в город, на рыночную площадь, вступил конный дивизион. В окне ратуши вдруг появился белый флаг. Несколько казаков соскочили со своих лошадей, вошли в ратушу и подняли русский флаг. Постепенно в город подтянулись и остальные подразделения. Мы оказались в оккупации. Я находился на вражеской территории. Это был сентябрь 1914 года. Я жил у своей невестки, жены брата, к которому заходил во Львове в казарму. Скоро мы уже привыкли к присутствию русских, не смогли привыкнуть только к голоду. Тогда я, шутки ради, пошел в ближайшую пекарню и понял, что не забыл свое старое ремесло. Теперь я работал и мог прокормить жену брата с двумя детьми и себя. Тогда я понял, что война не только разрушила театр Рейнхардта, но и прервала мое собственное развитие. Ради этого уж точно не стоило ломать себе ноги! Но, думал я, сейчас каждый день гибнут сотни солдат и еще больше становятся калеками — хорошо уже, что я не в их числе. Так что пока буду жить так, а когда все закончится, пойду дальше своим путем. Да, главное — продолжать жить. Тогда есть место и надеждам, и планам. У мертвого солдата нет ни того ни другого. И я решил просто жить, а с ростом и развитием пока подождать. Как хорошо, что у меня была моя старая профессия! Это был мой капитал. В конце концов моя вылазка в театр была настоящей авантюрой. А когда тебя за горло берет суровая жизнь, всегда хорошо иметь силы для сопротивления, иметь резерв. Мое пекарское ремесло и было моим резервом. Мировая война: одни армии отступают, другие наступают, генералы планируют новые удары, города переходят из рук в руки, но хлеб нужен всем. Я пеку хлеб, кормлю чужих людей и себя самого и жду — почти чужой в своем родном городе.

31

Линия фронта отодвигалась все дальше на запад. Русские заняли Львов и осаждали Перемышль. Мы находились в русском тылу. Те же девушки, что раньше на улице улыбались австрийским офицерам, теперь улыбались русским. Жизнь шла своим чередом. Некоторые заведения даже переживали подъем: рестораны, кофейни и особенно бордели, которые теперь всегда были переполнены. Пекарни тоже работали на полную мощность: они снабжали хлебом русскую армию и неплохо на этом зарабатывали. Конечно, жизнь теперь была строго регламентирована, на жителей города легло тяжелое бремя контрибуций, и время от времени какого-нибудь еврея наказывали плетьми или вешали якобы за шпионаж, но жизнь продолжалась.

Наступила зима. Зимой земля в Галиции закутывается в толстую белую шубу, защищая свои деревья и посевы от пронизывающих восточных ветров. Малышня, как всегда в это время года, каталась на санках и на коньках. Стояли трескучие морозы, снег скрипел под ногами — в такой холод работа в теплой пекарне была почти в удовольствие.

Однажды утром меня разбудил хозяин и спросил, не хочу ли я пойти с ним в казачий полк, чтобы забрать несколько сотен рублей за прошлые поставки. Фельдфебель, который обычно платил ему за хлеб, вчера напился и выставил его за дверь, а обращаться к офицеру он не хотел, потому что не знал ни русского, ни немецкого языка. Он пообещал поделиться со мной деньгами, если мне удастся их получить. Мы пришли в кабинет фельдфебеля — там пир горой и дым коромыслом. Под пьяные шутки нас вышвырнули за дверь. По пути домой мой хозяин сказал: «Ну что ж, примем это как издержки производства. Все-таки мы на них и так неплохо заработали. Так что ничего страшного». Но во мне вдруг проснулась спортивная злость, и я захотел побороться за причитающуюся нам оплату. Я вернулся в казарму, никому не сказав о своем намерении. Пьяные солдаты облили меня водкой и нагайками выгнали из комнаты, полоснув пару раз по голове и по спине. Я выбежал во двор и столкнулся нос к носу со старым полковником, которому другой офицер в тот момент докладывал о готовности его отряда к отступлению. На мне была короткая кожаная куртка, а на ногах — обмотки, так что выглядел я почти по-военному. Я встал по стойке «смирно» и коротко и ясно по-немецки изложил суть дела. Старому вояке эта история пришлась по вкусу. Кажется, понравилось ему и то, что я обратился к нему по-немецки. Он ответил мне на чистом немецком языке: «Хорошо, сынок, ты сейчас же получишь деньги за свой хлеб». И в мгновение ока перед нами появился растерянный фельдфебель. Полковник устроил ему взбучку еще и за то, что тот был пьян, а мне тут же выплатили полагавшиеся пекарю пятьсот сорок рублей. Сияя от счастья, я поблагодарил полковника и исчез. Я пошел домой с полной сумкой денег и противоречивыми чувствами. На рыночной площади я встретил хозяина, и мы зашли в трактир опрокинуть по стаканчику за наше — как он думал — поражение. «Они, кажется, собираются уходить, — сказал он, — скоро придут наши, и нас заберут в солдаты». «И тогда уже мы не захотим платить какому-нибудь пекарю за полученный хлеб», — философствовал я. Мы оба задумчиво засмеялись, и я заказал нам еще по рюмке водки. «Сколько бы ты мне отдал денег, если бы я выбил их у фельдфебеля?» — спросил я своего хозяина и собутыльника. «Половину», — ответил он и опрокинул рюмку. Я заказал еще водки и сказал: «Твое здоровье! Половину и все? А я ведь своей драгоценной актерской жизнью рисковал ради твоих вонючих денег!» Мы оба развеселились. Он, наверное, думал о том, сколько он уже заработал на армейских поставках, а я думал о деньгах, лежащих в моей сумке. «Знаешь, — сказал он, поглаживая рюмку, — только потому, что ты — артист и что денежки все равно уплыли… — Мы посмотрели в окно на отступающие русские войска. — Только поэто-му я дал бы тебе четыреста, даже пятьсот рублей». И мы пригубили четвертую рюмку водки. «Тогда по рукам? — спросил я. — Или все это только слова?» «По рукам», — ответил он. Водка рвалась наружу весельем, и я достал из сумки сорок рублей и положил их на стол. Я поступил как честный человек, а пекарь был озадачен. Он с удивлением посмотрел на меня, но он мне обещал, и мы ударили по рукам — этого уже нельзя было отрицать. Сделка есть сделка.

Так совершенно неожиданно у меня появились деньги. Я взял в аренду пустовавшую пекарню, купил муки и вместе со своей невесткой открыл дело.

И вот однажды по городу поползли слухи, что наши на подходе, и все представление повторилось по новой: задымились предместья, загрохотала канонада — сначала вдалеке, потом все ближе, затрещали винтовки — и в одно прекрасное утро русские исчезли из города. Потом появился головной отряд австрийцев, а вслед за ним — и сама австрийская армия. Русский флаг сорвали с балкона ратуши и сожгли, девушки на улице целовались и танцевали с солдатами. Через пару дней стало заметно одно отличие: русские вешали евреев, считая их австрийскими шпионами, а австрийцы начали вешать русинов, которых они называли москвофилами и считали шпионами русских. Какая бы армия ни приходила, людей все равно вешали. Вскоре в городе появились плакаты, призывавшие всех военнообязанных явиться на комиссию. Я пошел туда и стал солдатом. Никого не интересовало, откуда ты взялся и где все это время пропадал. Они не задавали вопросов, потому что были просто-напросто рады получить свежее пушечное мясо. Нас направили в сборный лагерь. Здесь нас погрузили в знаменитые вагоны, куда помещалось сорок шесть человек или восемь лошадей, и повезли вглубь Австрии. Сначала мы приехали в Зальцкаммергут, потом в Штирию, в городок Миттерндорф. Мы вошли в город дождливым мартовским днем 1915 года. Неприветливая погода и неприветливые жители встречали нас — 24-й пехотный полк из Коломыи. В его составе были евреи и украинцы, которых все звали русинами. В Галиции не осталось ни одного села, где бы австрийская армия не повесила бы нескольких крестьян. Настроение в полку, особенно среди интеллигенции, было подавленным. Я успел подружиться с призывником по имени Бабюк, сыном бедных селян из-под Коломыи. Жители Штирии относились к нам более чем неприветливо. Однажды мы проходили через маленькую рыночную площадь, где стояла группа упитанных бюргеров, и один из них сказал: «Посмотрите только на эту банду оборванцев, сколько они уже у нас живут, а все не могут избавиться от вшей. От таких нам точно не будет никакой пользы». Бабюк сказал, обращаясь ко мне: «Слышишь, как они о нас говорят? А чтобы подыхать за них, для этого мы сгодимся». Такие были настроения в австрийской армии: чехи ненавидели австрийцев, австрийцы ненавидели чехов, украинцев, хорватов, словаков, поляков, евреев! Венгры ненавидели всех вместе взятых. Никакой дружбы народов не было и в помине. Неразбериха, хаос даже среди офицеров. Не было общего дела, общих идеалов. Уж лучше бы эта война и в самом деле обошла старого императора стороной.

Нам выдали обмундирование и начали муштровать. Нашим командиром был кадровый офицер, обер-лейтенант Штейниц. Узнав, что я актер, он вызвал меня к себе и беседовал со мной о театре, актерах и литературе. Штейниц был интересующимся, образованным человеком и тоже не ждал от этой войны ничего хорошего. Он сразу же приказал выдать мне новую форму и пригласил вечером в офицерский салон. После обильного ужина я развлекал публику декламациями. Некоторые офицеры пришли с женами. В салоне было очень уютно. Все они были добры ко мне, а Штейниц так просто души во мне не чаял. На следующее утро он вызвал меня к себе и приказал подать прошение о предоставлении мне, как деятелю искусства, права служить в армии добровольцем всего один год. Для этого я должен был сдать экзамен в Венской академии музыки и сценического искусства. Пока я дожидался ответа, он сделал меня инструктором. Меня повысили в звании: я стал ефрейтором, а потом капралом. После сдачи экзамена в Вене я стал «однолетним добровольцем». Почему добровольцем, не знаю, но жил я замечательно! Наше подразделение перевели в Венгрию, в Деванью и Сольнок. По приказу командира батальона некоторые из тех, кто, так же как и я, были призваны на год, должны были пройти курс офицерской подготовки. Нас объединили в особую группу, а Штейниц стал ее командиром. Тут я наслаждался всеми привилегиями высшего класса: жилье, еда, обращение — все было лучше, чем у простых солдат, которые после шести недель мучений под названием «муштра» сразу же отправлялись на фронт. Кто-то сопротивлялся и пускался на разные хитрости, лишь бы не попасть так быстро на войну. Особенно популярным был трюк с цыганками, жившими в пригородах. Там за одну крону можно было купить первосортный триппер и на четыре недели лечь в госпиталь в Ораде. За две кроны можно было получить мягкий шанкр, с которым в госпитале оставляли не меньше чем на шесть недель. А если раскошелиться еще больше, то можно было купить настоящий сифилис, и тогда «геройская смерть» откладывалась до лучших времен.

В один прекрасный день командование поменялось, наше подразделение однолеток было расформировано, и мы все оказались в Австрийской Силезии, в городе Фрейденталь. Там я попал в маршевую роту, получил походное снаряжение и в начале 1916 года отправился на итальянский фронт. Почти год Штейниц берег меня и не давал мне погибнуть смертью храбрых. Вместе со мной на фронт пошел Юрко Слезак, молодой гуцул с украинских Карпат. Он сказал, что его все равно через четыре недели отправили бы на фронт, и, чтобы нам не расставаться, он пошел туда чуть раньше вместе со мной, потому что мы с ним очень подружились. Слезак уже трижды был ранен, потерял на войне большой палец, но сохранил присутствие духа. Он был высокий и сильный. Словно великан, возвышался он над нашим взводом. Карпатский гуцул. Стойкий и коренастый, словно старый бук. Но улыбался этот Слезак застенчиво, по-детски. Как всякий хороший солдат, он ненавидел бездумную строевую подготовку, и я всегда давал ему «внутренний наряд», чтобы он мог остаться дома. Другие солдаты относились к этому с пониманием, потому что он был единственным из нас, кто уже побывал «там». Его так растрогало мое чувство справедливости, что он добровольно пошел со мной на фронт, а меня так растрогало это его решение, что рядом с ним я чувствовал себя так, как будто был у себя дома рядом со старшим братом.

Мы остановились в Тироле, недалеко от Инсбрука: пока нас держали в резерве. Учения становились все сложнее, снабжение — все хуже. Хлеб был совершенно несъедобен. Его пекли из какой-то неопределенной смеси, он всегда разваливался — нам приходилось сразу же прятать его в фуражку, на ощупь он был липким, а по вкусу напоминал опилки. В любой момент мы могли оказаться в окопах, строевые учения изматывали нас, и при этом мы еще и голодали. Житель Галиции, вынужденный есть хлеб из опилок, — это человек на грани отчаяния. У каждого солдата в рюкзаке был «неприкосновенный запас»: сухари и несколько банок с мясными консервами. Раз в несколько дней командование проверяло, все ли на месте. И вот однажды запасы у всех солдат исчезли: в своем отчаянии бедолаги их просто-напросто съели. Случилось это в субботу, а в воскресенье поступил приказ запретить посещение воскресной службы и «привязать» весь взвод. Это было знаменитое наказание в австрийской армии, и выглядело оно так: человека ставили вплотную к столбу или к дереву на чурбан или скамейку, а руки заводили назад и веревкой привязывали как можно выше. После этого чурбан или скамейку выбивали из-под ног, и солдат оставался висеть, едва касаясь ногами земли — живое воплощение человеческих страданий. «Привязывание» могли назначить на один или несколько часов, но даже у самого крепкого солдата через полчаса или час изо рта и носа начинала идти кровь, и он терял сознание. Тут же стояли санитары, они отвязывали истекающего кровью обморочного солдата, брызгали ему в лицо водой, и когда он снова приходил в себя, живодер-фельдфебель продолжал начатую процедуру.

И такими методами они хотели выиграть войну! Каждый солдат мечтал как можно скорее попасть на фронт и с белым носовым платком прокрасться к противнику, чтобы уйти наконец от этих издевательств. В моем полку такое настроение царило уже в 1916 году. Даже собака не будет верна своему хозяину, если он перестанет ее кормить и будет бить не переставая.

Однажды у нас в части появился старенький, сухонький человечек в генеральской форме: он словно вылез из бабушкиного сундука и, казалось, пропах нафталином. Батальон построили на плацу, и дрожащий старичок произнес слабоумно-патриотическую речь, сказав среди прочего следующее: «Наш отец и правитель, наш добрый кайзер, ни днем ни ночью не смыкает глаз, переживая за вас, своих детей, за которых он неустанно молится. И он надеется, что когда вы поймаете итальяшку, вы от души воткнете ему штык в живот и провернете пару раз». «А сам привязывает, старый ты козел!» — вырвалось у одного призывника, который трижды терял сознание на столбе и сейчас еще дрожал от возмущения. «Что он сказал?» — спросил нафталинный старичок. «Ваше превосходительство, он сказал: „Да здравствует Его Величество!“» — быстро нашелся с ответом наш капитан Вайгель, немного полноватый офицер запаса, а в гражданской жизни — адвокат, которому сам Бог велел выкручиваться из таких неловких ситуаций. — «Молодец! Его Величество — величайший полководец, да здравствует кайзер!» Батальон со смехом трижды прокричал «ура», и смотр на этом закончился.

Тирольцы смотрели на нас так, как мы в Коломые смотрели на русских: мы были для них чужими, оккупантами. Многие уже сейчас пытались дезертировать в Швейцарию, их ловили, расстреливали на месте или же под конвоем отправляли на фронт.

Наконец наш батальон выступил в свой первый поход: нас должны были ввести в бой. Мы подошли к правому флангу итальянского фронта, к горе под названием Монте-Лемерле. Итальянцы удерживали гору, а мы должны были ее «взять». Мы должны были вонзить им в животы свои штыки и пару раз провернуть — но пока полки отступали один за другим с огромными потерями. Мы соединились с другими подразделениями в лесу около горы и были переданы в распоряжение капитана Черни. Капитан Черни был невысоким, коренастым человеком, уже успевшим заслужить несколько наград. Он говорил с чешским акцентом, и по всему полку ходили слухи о его живодерских наклонностях. Он вызвал из строя командиров взводов и младших офицеров и произнес резкую, немного нетрезвую приветственную речь. Командирам взводов приказали отдать нам команду к выполнению нескольких ружейных приемов, чтобы он лично мог убедиться в их боевом настрое и в качестве нашего человеческого материала. Лейтенант Шальк из Граца, который с самого начала войны не вылезал из окопов, немного тронулся умом и всегда только устало улыбался, вообще был не в состоянии громко отдать команду. Черни распек его перед всем строем, обозвав лодырем, навозной кучей и бабой. Другого офицера с еврейской фамилией он назвал «лейтенант Маца» и приказал горнисту протрубить ему в ухо побудку, потому что тот, как ему показалось, все еще спал. Когда я отдал несколько команд — не стану скрывать, сделал я это немного театрально, я и здесь играл, потому что в те годы мне везде виделась роль, он вдруг спросил: «А что вы, паршивый комвзвода, делали на гражданке?» — «Честь имею доложить, господин капитан, я актер». — «Кто? Актер, кривляка, клоун, артист погорелого театра?» — он заходился так, как будто я убил его единственного ребенка. Похоже, он не особо любит театр и актеров, подумал я про себя. А он продолжал бушевать: «Вы, комедиант, на гражданке вы смеетесь над военными, полковника всегда изображаете с красным носом, а здесь хотите стать офицером запаса? Никем вы тут не станете, пока я капитан!» Он рвал и метал, а я стоял перед ним, смиренно смотрел в его маленькие, пляшущие, наглые глазки и думал: «Вот это роль, вот роль, парень, как бы я хотел тебя когда-нибудь сыграть». Вдруг над нашими головами разорвалось несколько шрапнелей. В шаге от нас в группу солдат попал артиллерийский снаряд, потом еще один, и еще. Вражеская артиллерия обнаружила наше лесное укрытие. Снаряды сыпались градом, тут и там поднимались столбы дыма. Люди кричали и прятались, а капитан Черни продолжал проклинать театр. Мы единственные не бросились на землю и стояли в полный рост. Он смотрел на меня пристально, оценивающе, а я стоял навытяжку и не двигался с места: я хотел ему показать, что быть актером и евреем не значит быть трусом. «Разойдись», — прорычал он и исчез. Я подбежал к скулящему человеку из своего взвода, который из последних сил выкрикивал мое имя. Вот он — за камнем, в крови и грязи, одна рука безжизненно висит вдоль тела. Он хрипит: «Тут, тут, помоги, помоги же мне!» Я расстегиваю мундир — осколок снаряда с одной стороны пробил ему грудную клетку. Липкая кровавая масса вытекает из раны, и я пытаюсь удержать ее своей ладонью: масса течет сквозь пальцы. Я зову санитаров. Рядом рвутся все новые и новые снаряды. Маленького ослика, нагруженного судками с солдатским супом, взрывная волна от очередного снаряда поднимает в воздух; с раздробленными костями он падает на землю, а сверху на него сыплются камни и песок. Я все еще держу руку на мокрой дыре в теплом теле, которое уже мертво. Через какое-то время стрельба прекращается. К нам подходят санитары, снимают личный знак и кладут кучу мяса и костей с остекленевшими глазами на носилки: час назад это был живой, здоровый человек. Носилки перепачканы кровью и землей. Еще неделю я не смогу ни к чему прикоснуться своей рукой.

Это был наш первый день на фронте, а ведь мы пока что не встречались лицом к лицу с врагом, чтобы провернуть штык в его животе, как поручил нам трясущийся нафталиновый генерал от имени старого кайзера. Неплохое начало. Пока наш собственный капитан плюется и ругается на нас так, словно мы детоубийцы, с другой стороны по нам уже стреляет враг. А мы посередине. Отличные перспективы!

32

У этой горы Монте-Лемерле нам был дан приказ «Вперед!». Ни одна живая душа не знала — куда. Мы тащились, плелись, шли вперед, словно ленивые коровы. Вокруг — хаос и ночь. Наткнулись на зловонную гору — мертвую лошадь. На нашем пути нам встречались раненые: они лежали, стонали и звали на помощь, не в силах ни встать, ни умереть. То и дело кто-нибудь наступал на мягкую бесформенную массу, которая раньше была человеком. Нам навстречу шли люди: наши раненые и пленные. Чем ближе была линия фронта, тем меньше становилось офицеров. Они всегда норовили спрятаться в казармах, а боем командовали унтер-офицеры. Ранним утром мы пришли в деревню на склоне этой горы, и нам показалось, будто люди ушли из своих домов в самую последнюю минуту. В одном доме стоял накрытый стол с недоеденным обедом, кровати в спальнях были застелены красивым шелковым бельем. Увидев это, мой друг Юрко Слезак закричал: «Вы посмотрите только, какие красивые вещи есть на этом свете!» И он спустил штаны над шелковой постелью. Позже он нашел в деревне часовую лавку и наполнил часами свой рюкзак. Но скоро враг снова открыл артиллерийский огонь, и нам был дан приказ «Назад!». Мы отходили и убегали в страшном беспорядке, смешались с другим полком — 41-м, из Черновиц. Я знал, что в нем служил мой младший брат. Вдруг с флангов и с центра по нам стали бить пулеметы. Мы бросились на землю и поползли на животе обратно. И тут раздался голос Черни. Он матерился и бранился так же, как на учениях: «Ах вы трусливые мамалыжники! Тупые гуцулы, скоты карпатские, вас что, паралич разбил? Стреляйте, стреляйте же, сволочи! Где эти господа трусы, где этот лейтенант Маца, где этот клоун?» «Здесь, господин капитан», — крикнул я и стал его искать глазами. Мы не видели друг друга. Я только слышал его голос: «Свинья, жид порхатый, что, хотите меня застрелить? Да вы двадцать раз сдохнете, прежде чем это у вас получится!» Я был совершенно спокоен и, не сходя с места, искал его глазами. Он мне подкинул отличную идею. Застрели его, говорил мне мой внутренний голос, застрели его, ведь на самом деле он — твой враг. Что тебе сделали итальянцы? Ты их и не видел-то никогда. Он — твой враг и враг твоего народа. Но тут взрыв прервал мои размышления, а потом раздался еще один и еще. «Назад, назад!» — закричали со всех сторон, и мы покатились, поползли, побежали — отступали кто как мог. Через несколько часов мы вышли из-под огня, так и не увидев противника. Лишь время от времени на пути попадались пленные. Мы снова собрались где-то неподалеку от леса, из которого вышли несколько дней назад. Слезак открыл свой рюкзак и стал продавать часы за какие-то смешные деньги, да и те ему только обещали отдать позже. Самые красивые часы он подарил мне. Это был единственный радостный момент, потому что из нашего полка выжила только половина. Но Черни был с нами. У солдат началась дизентерия: нужду солдаты справляли прямо там, где она их заставала. Поначалу над больными смеялись, а потом всех охватила настоящая паника. У меня к тому же появился нарыв под правой подмышкой. Спустя несколько дней наконец привезли провиант и письменный приказ для нашего капитана, который теперь командовал батальоном. В приказе говорилось, что нас перебрасывали на другой участок фронта. С наступлением темноты мы тронулись в путь. У капитана Черни и горниста, исполнявшего также функции связного, были лошади, и они ехали впереди. Слезак шагал рядом со мной. У меня был этот дурацкий нарыв, который, казалось, стягивал к себе всю кровь и ужасно болел. Я не мог нести свой рюкзак и винтовку, Слезак забрал их у меня и положил на обозную повозку. Мы шли уже третью ночь. Нам было сказано, что мы идем к реке Изонцо на левом крыле фронта. Себя мы называли Королевско-Кайзеровский Какающий полк, потому что делали мы это непрерывно. Настроение тоже было соответствующим. Мы шли, потея и тяжело дыша. Мы опирались друг на друга и учились спать на ходу. От нарыва у меня поднялась температура, мне стало плохо, я уже не мог передвигать ноги и остался лежать. Слезак хлопотал вокруг меня, словно родная мать, уговаривал меня идти дальше и ни в коем случае не оставаться лежать, потому что это — конец. Он собрал еще нескольких солдат, они посадили меня на винтовку и понесли. Так я и ехал, колотимый ознобом. Скоро меня по очереди нес весь мой взвод. Мне было плохо, я помирал. Больше всего мне хотелось тут же лечь и сдохнуть. Как вдруг раздалась команда: «Привал!» Капитан вызвал к себе взводных, и я из последних сил пошел вместе с остальными. Уже начинало светать, а Черни наставлял командиров рот и взводов: «Помните, кто вы, а кто они! К этим галицийским хлопцам и вонючим евреям нужен совсем другой подход! Это же лодыри, предатели и москвофилы. Если такая сволочь выбилась из сил, просто пристрелите ее. И вы увидите — остальные побегут как миленькие». Его взгляд вдруг упал на меня, и он на секунду замолчал. «Взводный Комедиант, выйти из строя». Я осторожно шагнул вперед. «Где ваше снаряжение, скотина?» — «На обозной повозке, господин капитан». — «Нужно отвечать „честь имею доложить“, мразь!» — «Честь имею доложить, господин капитан, на повозке». — «Горнист, немедленно принесите ему его снаряжение». Тот посеменил выполнять приказ. «Как вы, еврейская свинья, посмели снять свое снаряжение?» — «Господин капитан, имею честь доложить, я болен», — проговорил я, вскипая от ярости. «Вы что, больны? Это что-то новенькое, — он злобно засмеялся, — вы — бездельник, мошенник, паяц. Если бы вы были больны, вы бы сейчас лежали в госпитале. А здесь не болеют». Он расстегнул кобуру, со злобной улыбкой достал пистолет и самодовольно продолжал: «Господа, сейчас я покажу вам, как наказывают одного в назидание другим». И снова обращаясь ко мне: «Как вы держите руку, скотина? Стоять по стойке „смирно“, когда я с вами разговариваю», — зарычал он совсем уже истерично. Дело в том, что из-за нарыва под мышкой я держал руку согнутой, уперев ее в бок. «Руки по швам, скотина, а то я пристрелю тебя на месте». — И он наставил на меня свой пистолет. Все напряженно смотрели то на капитана, то на меня. Я сжал правую ладонь в кулак и рывком прижал руку к туловищу. В этот момент мой нарыв под мышкой лопнул, и оттуда по телу заструилась теплая гнойная жижа. «Видите, господа, — продолжал капитан, торжествуя, — нужен только правильный подход, решительность нужна, и все будет в порядке». Тут горнист принес мою винтовку и рюкзак и повесил их мне на плечо. «Разойтись и возобновить движение», — отпустил нас наш капитан. Когда я вернулся в свой взвод, чешскому призывнику-одногодке Ханушу пришла в голову хорошая мысль: он вынул все из моего рюкзака, распределил его содержимое среди солдат, а рюкзак наполнил сеном. Теперь я нес почти невесомый рюкзак и чувствовал себя лучше. В то утро Хануш, который на гражданке был инженером, а в армии не переставая курил трубку, сказал мне: «Послушай, ты только не думай, что все чехи такие, как этот Черни».

Через несколько дней мы пришли в Джудини. Справа от нас — Добердо, слева — Монфальконе. Здесь мы первым делом расположились лагерем. Вскоре на обед был горячий суп, мы поставили палатки и выкопали полевые уборные. Мы все время сидели по двадцать-тридцать человек над одной такой ямой и обсуждали наши проблемы. Однажды я подошел к такой уборной и стал свидетелем разговора, напомнившего мне заседание военного суда. Что бы сделали с капитаном Черни, если бы его поймали после войны? Приговорили бы к смерти. Да, но к какой? И тут начался великий спор. Перечислили все — от медленной смерти через повешение до расстрела, но не могли прийти к единому мнению. И тут мой Слезак снова внес предложение, которое было принято единодушно. Если этого Черни поймают после войны, то его должны приговорить к такой смерти: батальон выкопает большую выгребную яму, в которую положат Черни при полном параде, со всеми его орденами — и весь батальон будет испражняться на него до тех пор, пока дерьмо не покроет его полностью. А на могильной плите напишут, почему батальон вынес своему капитану и привел в исполнение такой приговор.

Мы получили приказ копать вторую линию траншей за Монфальконе. Этот городок постоянно находился под артиллерийским огнем. Мы ходили туда ночью. Сначала в лагере оставались офицеры, а потом и фельдфебели перестали ходить с нами. Это было еще хуже, чем сидеть под обстрелом в окопах, потому что в окопе у тебя хотя бы есть укрытие. Работать никто не мог. Мы прятались за скалы и камни и пережидали, пока истечет предписанное время, а потом с потерями возвращались обратно, ни разу не притронувшись к лопате. На обратном пути невесть откуда появлялись офицеры, но никто об этом не говорил. Однажды утром нам навстречу шел отряд с желтыми нашивками. «Это 41-й полк?» — спросил я. «Так точно», — был ответ. «А нет ли среди вас рядового Гронаха?» И тут из колонны выпрыгивает солдат и кричит: «Так точно, господин командир взвода». И я вижу перед собой своего младшего брата! Мы стоим словно вкопанные и даже руки друг другу не подаем. Я знаю, что он идет в ад. Я объясняю ему, как он должен себя там вести, и вот нам уже пора расставаться. Когда мы вернулись в лагерь, нам снова надо было уходить: нас перебрасывали на Изонцо.

Через два дня мы оказались где-то посреди жаркого, недружелюбного Карста. Ночевали мы в большом углублении под горой, а над нами той же ночью отходили итальянцы. Мы это знали и не ложились спать — не исключено, что и они знали, что мы тут. Утром все было тихо. Поступил приказ послать патруль из добровольцев на участок 412 у разрушенной мельницы. Я вызвался пойти, чтобы хоть какое-то время не видеть этого Черни. Со мной пошел Хануш, умевший читать карты, еще один человек и мой верный товарищ Юрко Слезак, который всегда был рядом со мной и никогда меня не бросал. Мы шли по безжизненной горной местности, на каждом шагу натыкаясь на следы войны. Вон лежит вздувшаяся дохлая лошадь, вон — брошенная винтовка, разбитая снарядом повозка, колючая проволока, разложившийся труп, кем-то оставленная рухлядь. Вскоре вдалеке показалось что-то вроде окопного траверса, а слева — разрушенная мельница. Мы осторожно переползли через плотное проволочное заграждение — «рогатку»: все тихо, вокруг — ни души. Мы спустились в траншею, вырытую зигзагом, — хорошо сохранившийся пустой окоп, из которого итальянцы, наверное, ушли сегодня ночью. Мы сели, съели по банке консервов и закурили. Хануш и еще один солдат пошли обратно, чтобы показать дорогу нашей войсковой части, а мы со Слезаком остались. Наступила ночь. Слезак заснул, а я смотрел на Гёрц: он был справа от нас и его сейчас обстреливали. Правда, это было довольно далеко. Взрывов слышно не было, можно было только видеть, как тут и там поднимаются столбики дыма. Вскоре пришла и наша часть — как будто в новую квартиру. Все были рады наконец-то оказаться в окопе. Пришедшие искали свой взвод, свой отряд. Люди переползали друг через друга, ругались. Вдруг кто-то наступил спящему Слезаку на лицо. Слезак проснулся и выдал весь свой арсенал отборнейших украинских ругательств. Он наградил самыми сочными именами на своем родном языке и самого того парня, что наступил ему на лицо, и его мать, и отца. Парень оказался капралом, и он отвесил Слезаку две звонкие пощечины. В ответ я тоже влепил ему — гораздо звонче. «Как вы смеете меня бить?» — прорычал парень. «А как вы смеете бить этого человека?» — «Я капрал». — «А я взводный, а теперь марш жаловаться».

Наша мирная жизнь в этой траншее продлилась недолго: на той же самой дороге, по которой мы пришли, откуда ни возьмись появились итальянцы, и мы встретили их огнем. Через несколько часов снова стало тихо.

На следующий день за проволочным заграждением прямо перед собой мы впервые увидели врага. Он тоже уже окопался и поглядывал на нас сквозь «рогатку». Мы слышали его, а скоро стали различать отдельных солдат. Потом с той стороны начали постреливать, потом эти выстрелы переросли в многочасовую непрерывную пальбу, пока наконец итальянцы не угомонились. В течение дня было сравнительно тихо, но с наступлением темноты с обеих сторон сначала полетели осветительные ракеты, а потом поднялись ужасный крик и стрельба, которые истерически нарастали. Итальянцы снова и снова пытались атаковать наш окоп, но мы каждый раз отбивали атаку. Так мы и лежали там: еды и воды становилось все меньше, наши глотки опухли от жажды. Было начало августа 1916 года, стояла ужасная жара. Патроны тоже подходили к концу, мы начали экономить. Я не терял бдительности ни на минуту: мое врожденное любопытство мобилизовало все мои силы. Я удерживал свой взвод, люди меня любили, мы обо всем говорили, как друзья. Я был хорошим солдатом.

Постепенно итальянские артиллеристы пристрелялись. Многие траверсы были просто-напросто сметены. Мы лежали, зарывшись в «лисьи норы», а из офицеров среди нас скоро никого не осталось. Меня так и подмывало отыскать капитана Черни и обо всем ему доложить. Я знал, что его штаб находится в укрытии на левом фланге последнего окопа. Я пошел или, точнее, пополз туда с моим верным Слезаком. Там, в уютной пещерке, они и сидели — наш капитан Черни и его офицеры. Мне показалось, что они все пьяны и подавлены. Вокруг валялись пустые консервные банки. Я сказал: «Господин капитан, имею честь доложить, вот уже три дня взвод без довольствия и воды, боеприпасы тоже подходят к концу». Он вяло взглянул на меня, понимая, как у нас обстоят дела, ведь он и сам был хорошим солдатом. Он понял, что я пришел показать ему, что я не трус, потому что даже переход из одного окопа в другой был смертельно опасным. Он собрался с мыслями и пробормотал: «А, вот и актер». Он впервые приветствовал меня без ругани. «Да не съедят они вас, эти итальяшки. Вон мешок патронов, а вот бутылка коньяку». «Покорно благодарю, господин капитан, но я не пью», — отвечал я ему. Мы со Слезаком взяли из угла мешок с патронами и поползли обратно. Вот, думал я, возвращаясь в свою «лисью нору», теперь-то я ему показал, чего стоит актер и еврей, если уж на то пошло. И в глубине души я радовался и хихикал про себя. Слезак рассказал остальным, как я себя повел, и все со мной согласились. Жалко только, что не взяли коньяк, сказал кто-то, но какой прок от одной бутылки для целой роты? Потому что теперь за эту роту отвечал я: господа офицеры залегли в заднем окопе.

Этой же ночью я впервые встретился лицом к лицу с врагом, и случилось это так. В моем взводе было два румына, и каждый раз, когда начиналась пальба, когда с обеих сторон раздавались выстрелы и крики, эти румыны становились на колени и молились. Я уже несколько раз заставал их за этим занятием. Остальные тоже были ими недовольны. И вот итальянцы подошли еще ближе к проволочному заграждению, они кричали, стреляли и готовились снова пойти в атаку. На окоп нам было наплевать, но мы знали, что, прежде чем занять его, итальянцы, подойдя поближе, забросают нас этими ужасными лимонками — ручными гранатами, и вот это заставляло дрожать от страха. В плен — пожалуйста, но только не дать им подойти на расстояние броска! Не сдохнуть от лимонок! Поэтому мы и палили так отчаянно — только бы не дать им подойти ближе! И вот ночью, когда снова начался этот ад, я вижу слева от меня своих румын: вон они, стоят на коленях, ручки сложили и молятся, снова молятся! Разозлившись, я треснул одного по башке: «Стреляй, паршивец! Молиться будешь позже, когда Господь Бог нас спасет. Стреляй!» И они стреляли, и я стрелял, весь наш окоп палил изо всех сил, пока наконец через два часа в этом адском концерте не наступил антракт. Мы снова отогнали итальянцев. Атака была отбита. Мы пустили сигнальную ракету. Итальянцев поблизости не было: мертвые остались лежать у колючей проволоки, живые вернулись в окопы. Я смотрю в амбразуру — бац! Прямо у меня перед носом — чуть слышный свист, фьють, дуновение ветра. Кто-то стреляет в упор. Я нагнулся, заряженный бдительностью, как электричеством. И снова — фьють! Совсем рядом, мимо рта. Я стою, согнувшись, и думаю, кто бы это мог быть. Стреляют слева. Ну конечно! Румыны. Я же сегодня влепил одному. Они наверняка ненавидят меня, как я ненавижу Черни. Ползу к ним. Они молятся. «Послушайте-ка меня, мерзавцы, вы только что дважды в меня стреляли». Я приставил винтовку к тому, что получил сегодня от меня по уху, и говорю: «Скажи честно, ты стрелял в меня?! Скажи „да“, и я ничего тебе не сделаю. Если станешь отпираться и скажешь „нет“, то считай, тебя уже нет в живых». «Domn[21] комвзвода, — заговорил тот со слезами на глазах, — клянусь Господом всемогущим, что не стрелял в тебя. Боже упаси меня от таких мыслей». И перекрестился. Нет, этот не стрелял, думаю я про себя, так честно человек врать не может. Я возвращаюсь на свое место и продолжаю наблюдать через амбразуру. И тут вдруг я слышу, как кто-то ползет совсем рядом, что-то бряцает, потом опять тишина, и снова бряцание, совсем рядом, и тут — гляди-ка, прямо над моим траверсом стоит человек! Вооруженный итальянец в полный рост. В тряпичной защитной маске, он двумя руками сжимает винтовку. Какая-то доля секунды, и вот моя винтовка уже упирается в его живот. Мы не сводим друг с друга глаз. «Не двигаться, или буду стрелять!» Моя винтовка прижата к его животу, я держу палец на спусковом крючке, медленно поднимаю левую руку и хватаю его за шинель: «Давай прыгай!» И вот он уже в окопе, на коленях, говорит по-итальянски. Я не понимаю ни слова, но знаю, что он умоляет меня пощадить его. Он все еще обнимает свою винтовку — солдатскую невесту. Я выбиваю ее у него из рук и утешаю его. Напряжение спало. Он достает из сумки и отдает мне противогаз, консервы, расческу, карандаш, итальянские деньги — все, что у него есть, он складывает у моих ног. Я протягиваю ему руку, он долго удерживает ее в своей. Огромное облегчение для нас обоих — мы заключили мир. Он хочет меня поцеловать, он знает, что его уже не застрелят. Я посылаю его в сопровождении Слезака к командиру батальона, оттуда его вместе с другими пленными отправят в тыл. Черни бранится, вызывает меня к себе: в плен нельзя брать по одному, плохая примета. За каждого такого одиночного пленного приходится расплачиваться целым взводом.

Так я впервые посмотрел врагу в глаза. Но какие глаза у человека, которого ожидает смерть, а потом вдруг она отворачивается, ничего ему не сделав! Это невозможно описать. Это можно только «изобразить». Этой ночью я думаю о том, что после войны хочу сыграть две роли: истерично матерящегося Черни с его злыми, бегающими, колючими глазками и этого врага с мягким, как бархат, выражением лица, со взглядом отмеченного смертью человека, которому только что снова подарили жизнь. Две превосходные роли, для которых кто-то должен написать текст, чтобы я сыграл их на сцене. Пусть все увидят, какие бывают люди!

33

С главными силами связь была потеряна. Фронт остался где-то далеко позади. Итальянцы с двух сторон обогнули наш участок и отодвинули линию фронта назад. Мы сидели в окопах, отрезанные от своей армии, без еды, без воды и почти без боеприпасов. Единственное, что у нас было, — это наши опухшие лица и вши. Теперь уже по нам пристрелялась не только итальянская артиллерия, но и наши палили почем зря. Итальянцы вели огонь с перелетом, наши — с недолетом, а мы находились ровнехонько посередине. Окопные укрепления были уже снесены артиллерийским огнем, и смерть начала свою жатву. «Мама! Мама!» — слышалось со всех сторон. Последнее слово подстреленного солдата. Они кричали «Мама!» и впивались пальцами в карст, как будто хотели еще немного подержаться за землю, прежде чем покинуть ее навсегда. «Мама» на всех языках. Один из двух вечно молившихся румын упал и закричал «Мама!», поляк кричал «Мама!», украинец кричал «Мама!», еврей кричал «Мама!», чех, итальянец, повиснув на колючей проволоке, — все они говорили это слово, прощаясь с миром. Только один молодой итальянский офицер, которого пуля настигла перед нашим проволочным заграждением, крикнул «Венеция!» и умер с именем своего родного города на устах.

У нас осталось считаное количество патронов, и мы уже не отстреливались. Однажды утром после сравнительно спокойной ночи, когда только начинало светать, мы со Слезаком сидели и прикидывали, что еще можно сделать. Мы были такими голодными, что ничего не чувствовали, не чувствовали даже голода. На нас уже навалилась апатия. Итальянцы высовывались перед нашими проволочными заграждениями по пояс — они улучшали свои траншеи, окапывались со всех сторон и представляли собой отличные мишени, но никто из нас не стрелял. Мы со Слезаком наблюдали за одним бородатым итальянцем — он был уже довольно пожилым, видно, пришел с пополнением. Мы видели, как он снял рюкзак, положил его на кучу щебня, оставшуюся от траверса, и начал копать. Рюкзак был толстым, как упитанный теленок. Мы стали гадать, что там в этом толстом рюкзаке. Итальянец тоже время от времени поглядывал в нашу сторону — нас разделяли каких-нибудь двадцать шагов. Слезак был уверен, что в этом рюкзаке наверняка есть консервы и хлеб, а может, еще и полента — они ведь, как и мы, едят поленту. Не исключено, что там найдется и вино, добавил я. И мы уже чувствовали вкус содержимого этого рюкзака у себя на языке. Чем больше мы думали и говорили об этом рюкзаке, тем больше он нас притягивал. Он гипнотизировал нас, этот рюкзак. «Знаете что, взводный, — сказал наконец Слезак, растягивая слова, — вы же снайпер, а у меня длинные руки. Мы могли бы попробовать». — «Давай». Я сразу понял его идею. Я тихо проверил, заряжена ли моя винтовка, мы медленно выползли из окопа и залегли, выжидая; уж чего-чего, а времени у нас было полно. Потом мы поползли по-пластунски вперед — не просто как осторожные солдаты, а уже как воры! Сантиметр за сантиметром, ежеминутно останавливаясь и не выпуская из виду владельца рюкзака, продвигались мы вперед — Слезак в направлении рюкзака, а я — в сторону, обеспечивая прикрытие. Итальянец прекратил работу и, словно окаменев, наблюдал за нами. Он знает. Он чувствует, что я взял его на мушку. Малейшее движение — и я нажму на курок. Мы останавливаемся, от рюкзака нас теперь отделяют каких-то пять шагов. Слезак медленно-медленно продвигается вперед между разбитыми «рогатками». Теперь мне видна седина в бороде итальянца. Ополченец, резервист, отец семейства, думаю я про себя, спокойный, хороший солдат. Длинная рука Слезака уже коснулась краешка рюкзака — он протягивает другую руку и уже не отпускает этот край. Итальянец спокойно смотрит мне в глаза — он знает, что происходит, да, он понимает эту игру, она его чуть ли не забавляет. Слезак уже обмотал лямку рюкзака вокруг правой руки и тащит его назад, прикрывая им свою голову. Рюкзак цепляется за проволочные заграждения, но отступление продолжается. Не только наступление, но и отступление может быть прекрасным. Слезак уже давно позади меня, и я тоже начинаю отползать. За нами уже наблюдают несколько итальянцев, но никто из них не стреляет. Теперь назад и только назад, как можно быстрее. Я слышу, как Слезак плюхается в окоп. Меня заносит немного вправо, Слезак хватает мою ногу и тащит, помогает мне изо всех сил, и вот мы оба снова в нашей «лисьей норе»! Снова дома! Мы вернулись из далекого, такого далекого путешествия! Слезак крестится, мы утираем пот со лба, смотрим на рюкзак, и никто не говорит ни слова. Только сейчас нас охватывает волнение, но нас ждет богатая добыча. Выясняется, что за нами наблюдал и дрожал от страха весь наш дивизион. Новость облетает и ту и другую сторону. Старый солдат-итальянец, владелец рюкзака, кричит нам: «Bravo, bravissimo, Austriaco!» Ему вторит еще кто-то из итальянцев. За нами, оказывается, наблюдали с двух сторон. В рюкзаке есть все, что душе угодно: здесь есть даже мыло и чистые рубашки, кофе и сахар, носки, полотенца, бумага для писем и чернила, а еще банки с консервами — фаршированными макаронами толщиной с большой палец! Мы устроили себе настоящий пир. Мы сидели и наслаждались своей последней трапезой в рядах родной армии, потому что на следующий день уже были военнопленными, а случилось это так.

Ночью с четырех и где-то до семи на нас обрушился ураганный артиллерийский огонь. К утру многие были или засыпаны землей, или убиты, или ранены. Итальянцы теперь стояли в полный рост в своем окопе или перед проволочными заграждениями. Они махали нам и кричали: «Hei, Austriaco, vieni qua, pane, acqua, vino, bella Italia! Vieni qua, vieni qua!»[22] Так они кричали на протяжении нескольких часов, и нам уже хотелось выйти из окопа, но мы не могли решиться. И тут Слезак взял рубашку, которую он вчера нашел в итальянском рюкзаке, повесил ее на свою винтовку и выставил перед нашим окопом. Другой насадил на винтовку свой дырявый сапог, третий — носовой платок, четвертый — кусок брезента, пятый — пару грязных носков, шестой — пустой рюкзак, а седьмой — свои трусы. И спустя пару минут весь наш развороченный снарядами окоп справа и слева, насколько хватало глаз, был украшен такими гротескно-комическими флагами, какие может придумать только солдат в самой крайней нужде. Итальянцы кричали: «Bravo, bravissimo, Austriaco», смеялись, махали нам руками и продолжали звать: давай же, иди сюда, vieni qua, vieni qua, Austriaco, а потом стали кидать нам непонятно что, мы испугались и пригнулись. Но это были не ручные гранаты, это были консервные банки! Фляги с водой! И хлеб, настоящий хлеб! Мы не верили своим глазам. Все вдруг оживились, усталость как рукой сняло. Из обоих окопов слышались объяснения на разных языках. Наш румын что-то крикнул по-итальянски и перевел ответ: «Они говорят, что нам не надо бояться, а надо идти к ним». С этого момента наш румын вдруг стал для нас очень важной персоной. Он был нашим переводчиком, нашим адвокатом, он играл главную роль. У каждого человека бывает звездный час. Он теперь тоже встал в полный рост, отодвинул в сторону «рогатку» и пошел, кто-то пошел вместе с ним. Слева и справа из окопа стали выходить люди. Некоторые шли, вцепившись в винтовку, — итальянцы выбивали у них оружие из рук: сами они, как и мы, были до смерти напуганы и возбуждены. И мы все кричали вразнобой, бросали винтовки и поднимали руки. Но то же самое делали и итальянцы. Теперь все мы побежали назад и скатились вниз с карстового холма. Там, внизу, находился итальянский дивизион — несколько сотен солдат. Они повскакивали на ноги, думая, что на них напал враг, взревели и с высоко поднятыми руками понеслись вместе с нами. Теперь тысяча человек, итальянцы вперемешку с австрийцами, бежали с высоко поднятыми руками, умирая от страха. Огромная толпа — солдаты австрийской и итальянской армии — бежали в панике вверх и вниз по холмам этой пустынной карстовой местности с высоко поднятыми руками. И никто не знал, кто кого взял в плен. Рядом со мной бежит Слезак. Итальянцы боятся его, потому что он большой и сильный. Несколько человек набрасываются на него. Я громко по-немецки зову на помощь. Появляется итальянский сержант, он успокаивает своих солдат и теперь бежит рядом с нами. Он спрашивает меня: «Ты говоришь по-немецки?» «Да», — отвечаю я. — «Моя фамилия Штерн, я из Неаполя. У нас там пивоварня». — «А я Гранах, из Берлина. Я актер». Мы знакомимся и беседуем друг с другом, как будто мы в каком-нибудь салоне или в купе поезда, тогда как на самом деле мы бежим наперегонки, спасая свою жизнь! Вбегаем прямо в расположение какого-то резервного итальянского дивизиона. Здесь уже виднеются обозные фуры. Итальянские офицеры кричат, матерятся и стреляют в воздух. Они останавливают этот несущийся табун и объясняют, что пленные — мы, австрийцы. Толпа начинает успокаиваться. Итальянский сержант Штерн из Неаполя, который посреди этой паники успел поведать мне на немецком языке, что его отец женат на дочери мюнхенского пивовара, прощается со мной со словами: «Ну, поздравляю! Для тебя это дерьмо закончилось, а для меня начинается по новой».

Теперь нас отделили от итальянцев, построили в колонну и отправили в тыл. По пути мы увидели уже знакомую нам картину. В поле стояла итальянская рота. Офицер приказал по-итальянски: «Снять каски для молитвы». Капеллан благословил солдат так же, как благословляли и нас перед тем, как бросить в бой. О победе нашего и их оружия молились одному и тому же богу! Вот уж действительно неловкая ситуация! «Даже Господу Богу нелегко на этой войне, — сказал Слезак, — кому Он должен помогать?»

Неожиданно австрийская артиллерия тоже вспомнила, что идет война, и стала палить прямо по нам. Теперь среди нас были те, кого ранило нашей же шрапнелью, разрывавшейся у нас над головой. Мы пришли в полуразрушенное поместье. На наших глазах в него залетел шальной снаряд, от сарая отделилась крыша и медленно улеглась рядом. После этого все стихло.

Каждому из нас сразу же выдали банку консервов и хлеб, белый хлеб, какого мы не видели уже несколько лет. Слезак гладил и целовал его, как старший брат гладит и целует свою сестричку после долгой разлуки. Здоровенный парень плакал от радости. Сначала мы пожирали этот хлеб глазами, а потом проглотили за считаные секунды. Вскоре в нашем лагере появилась даже лавка, где можно было купить сыр, салями и вино — кьянти. Ни у меня, ни у Слезака не было денег. Во время нашей пробежки итальянцы потрясли нас в поисках трофеев и опустошили наши карманы. Теперь все разошлись кто куда в поисках знакомых, у которых можно было бы взять взаймы. Нас здесь собралось восемь или даже десять тысяч человек из разных полков. И тут меня заметил капрал, которому я когда-то отвесил две пощечины, вступившись за Слезака. «Ах вот ты где, сукин ты сын! — закричал он, и рядом с ним сразу же появились его приятели. — Вот он, этот подлец, этот бандит, залепивший мне пощечину». Вокруг меня образовался полукруг. Почувствовав угрозу, я первым делом начинаю медленно отходить спиной к стене, чтобы не получить удар сзади. Не люблю, когда не видно, откуда бьют. Капрал подбадривает себя руганью, подтягиваются зрители, скоро начнется представление. И тут откуда ни возьмись появляется Слезак: «Сколько вас тут, подонков, на одного? Сколько вас тут таких героев?» И первым удар в лицо получает капрал. Я беру на себя другого, и в рядах австрийской армии начинается еще одна война. Мы катаемся в грязи. Нам со Слезаком приходится изрядно потрудиться. В драку вмешивается вооруженный итальянский часовой, и нас разнимают. Мы, довольные, покидаем поле боя. Враг не просто «отбит», но и хорошенько поколочен, а помимо побоев ему пришлось сносить еще и позор.

Теперь мы праздно шатаемся по лагерю и ужасно хотим отметить нашу победу. И тут нам на глаза попадается старый резервист из моего взвода, Махмуд, маленький человек с пугливым взглядом. «Эй, Махмуд, вот вы где! Помните, как вы вчера предлагали мне деньги, если я пообещаю вам, что сегодня вы будете живы?» Махмуд невозмутимо сидит перед нами, ест сыр, а перед ним стоит полная фляга вина. «Махмуд, одолжите или дайте мне немного денег, я тоже хочу выпить вина». — «Почему я должен давать вам деньги? Только потому, что вы командир взвода? К тому же у меня всего несколько грошей, которые нужны мне самому». Он отхлебнул вина, спрятал бутылку, хлеб и сыр в свой вещевой мешок, встал и ушел. Мне было стыдно перед Слезаком за своего соплеменника Махмуда. Мы сидели в углу и молчали. Я растерянно рисовал палочкой человечков на земле. Слезак жевал соломинку, поглядывал на меня со стороны, а потом задумчиво сказал: «Помните, взводный, Хануша, того Хануша, что взял у вас из рюкзака вещи и набил его сеном, чтобы вам было легче его нести? Да, Хануш молодчина. Помните, что он тогда сказал? Помните? Он сказал: „Так что не думайте, что все чехи такие, как Черни“». — «Почему ты мне об этом теперь говоришь?» — «Ну, — начал он, от смущения растягивая слова, и сплюнул так, как будто сидел у себя на родине в трактире, — не думайте, что все евреи такие, как этот Махмуд». Тут уж я не мог удержаться от смеха: Слезак, украинец и христианин, убеждал меня, что мой народ не так уж плох. А он прищурил один глаз и стал смеяться вместе со мной.

Мы переночевали в полуразрушенном поместье, а на следующее утро в четыре утра уже всех подняли, выдали хлеба и налили черного кофе, и вскоре вся эта огромная колонна по широкой долине маршировала вглубь Италии. Мы со Слезаком шагали в первых рядах. Мы хотели первыми увидеть Италию! Нашу колонну с двух сторон сопровождал кавалерийский эскорт, а перед нами, в голове колонны, ехал на лошади совсем юный офицер. Он восседал на своем жеребце, расфранченный, стройный, изящный, в лаковых сапогах и перчатках, в высокой меховой коричневой фуражке с лаковыми ремешками на подбородке. Когда мы подошли к перекрестку, этот нарядно одетый молодой полководец развернул своего гнедого коня, посмотрел с важным видом в карту, обрамленную тонкой коричневой кожей, взял в руки театральный бинокль и обозрел окрестности. Потом одарил нас улыбкой, так что под его элегантными тонкими усиками сверкнули два ряда крупных белых зубов; держа хлыст и вожжи в правой руке, левой рукой он сделал жест в правую сторону, показывая направление, в котором нам предстояло двигаться дальше. Такого элегантного жеста я еще никогда не видел! Кто бы мог его сыграть, думал я, пожалуй, только Бассерман. Он точно так же улыбался, когда играл Генри Перси по прозвищу Хотспер в «Генрихе IV». Его загримированное лицо было таким же смуглым, а фигура — такой же стройной и гибкой, как у этого кавалерийского офицера. Пока я ломал себе голову над тем, кому бы подошла эта «роль», мы прибыли на железнодорожную станцию, где нас погрузили в точно такие же скотные вагоны, как и дома, и в них один день и одну ночь мы ехали вглубь Италии. Ехали мы медленно, нас то и дело пересортировывали на товарных станциях. Никто не знал, какова наша конечная цель. То говорили — Сицилия, то — Сардиния. Сначала мы приехали в Неаполь, оттуда — в Салерно, а потом, проехав еще несколько часов, прибыли в старый монастырь Чертоза-ди-Падула.

Мы в нашем дивизионе призывников-одногодок любили распевать одну нахальную солдатскую песню: в ней рассказывалось о трофеях, которые мы собирались завоевать в разных странах:

Эй, братья, если сало подошло к концу,

Отрежем-ка мы окорок кацапу-подлецу,

Скачут гусары, сабли звенят,

В атаку идет стрелков отряд,

Будем как Радецкий, доблестный герой,

Что у сардинцев выиграл бой,

Бей, патриот,

Бей штыком в живот,

Будет побежден гад Наполеон.

А за вином, а за вином

Мы, брат, в Италию пойдем.

И так далее. Так точно! Мы пошли в Италию, но не так, как сулила нам песня! Мы пришли сюда как prigionieri di guerra — военнопленные!

Но несмотря на то что все сложилось иначе, чем в песне, австрийского солдата это не расстраивало. Народы и вправду не хотели этой войны! Единственное, чего мы желали всем сердцем, — это выжить!

Здесь, на вражеской территории, в лагере для военнопленных, у нас были для этого наилучшие шансы.

Поэтому оказаться в Италии, пусть даже и в другом качестве, было хорошо.

34

Чертоза-ди-Падула в провинции Салерно — так назывался построенный в XIV веке монастырь с высоким главным корпусом, с просторным двором, с множеством крытых галерей на всех этажах, с подвалами и катакомбами и тяжелыми главными воротами, ведущими во внешний мир. За внутренними воротами открывалась огромная, пересеченная старыми кипарисовыми аллеями и оливковыми рощами территория, посреди которой было построено шестьдесят бараков. Все это было окружено древними, широкими, высоченными стенами, на которых были установлены караульные вышки: там сидели охранявшие нас итальянские часовые. В каждом бараке было триста мест; посередине возвышались два ряда трехэтажных нар, а с обеих сторон под окнами стояли «кровати». Такая «кровать» состояла из двух скамеечек и положенных сверху трех досок. Каждому из нас выдали соломенный тюфяк, набитую сеном подушку, два одеяла и даже две льняные простыни, которые меняли раз в месяц. Старший по званию назначался комендантом барака и отвечал за порядок перед итальянцами. Кто хотел, мог работать и каждую неделю получать за это небольшую плату. В лагере ходили свои, лагерные, деньги. Настоящие деньги итальянское командование изымало, а взамен выдавало талоны, на которые в столовой можно было купить сыр, салями, сардину, фрукты или вино. Этот лагерь был настоящим маленьким городом, в котором со временем появились свои хорошие и дурные обычаи. Кухней заведовали наши нижние чины. Утром нам полагался черный кофе и небольшая буханка хлеба, на обед — макароны со шпиком, а на ужин — рис со шпиком, или наоборот. Комендантом лагеря был старый отставной генерал. Нас было восемнадцать тысяч пленных на две тысячи охранявших нас итальянцев. Жизнь в лагере была организована вполне гуманно, но с внешним миром никакого сообщения не было. Наших офицеров разместили в бывших монашеских кельях, где жили итальянцы. У них был свой офицерский салон, улучшенное питание и более высокие зарплаты. Что ж, знатные особы и в плену остаются знатными особами и сохраняют свои привилегии! Я же первое время не чувствовал ничего, кроме голода. Те, кто был в плену уже давно и успел наесться досыта, отдавали нам свой хлеб или меняли его на вещи. В лагере я встретил земляка — паренька из родных мест, который хотел усовершенствовать навыки чтения и письма. Он был старожилом, голода не испытывал, а к тому же располагал кое-какими деньгами. Я стал его учить, а он давал мне за это шесть-восемь кусков хлеба в день: мы со Слезаком тут же их съедали, но все равно были вечно голодными. Этому пареньку я три-четыре часа в день диктовал письма: это была оживленная переписка между родителями и детьми, между возлюбленными и друзьями. Меня самого так увлекло это занятие, что днем и ночью я не думал ни о чем другом, кроме как о запутанных отношениях между этими людьми. А проблем у них становилось день ото дня все больше: то блудные дети приводили в отчаяние своих родителей, то влюбленные ссорились, то друг предавал друга. Но потом родители находили своих детей, влюбленные мирились и клялись в вечной любви, а друзья проясняли возникшие между ними недоразумения и снова были «верны друг другу до гроба».

Жизнь восемнадцати тысяч австрийских солдат всех национальностей постепенно обретала свой особый стиль. Подлинными господами в лагере были боснийцы — высокие, красивые мужчины, которые носили красные фески и свободно говорили по-итальянски. Сразу за ними шли далматинцы: те всегда были в хорошем расположении духа, пили вино и тоже бегло говорили по-итальянски. Чехи успели уже совершенно обособиться: они носили нашивки с соколом и, не таясь, говорили об отделении от Австрии и национальном освобождении. Шел 1917 год. Еще здесь были южные славяне: словенцы, сербы, хорваты. Они ругали монархию и называли старого кайзера болваном. И когда в лагерь пришла новость о его кончине, все на радостях напились и говорили: «Сдох старик». Мне было неприятно это слышать, ведь нам с детства прививали почтение к этому пожилому господину, о его здравии молились в школах и церквях, а его портрет висел в каждом доме как символ порядка и стабильности на земле. Но теперь и во мне происходили стремительные перемены. Говорили, что кайзером станет Карл, молодой внучатый племянник убитого эрцгерцога Фердинанда, тот самый Карл, который в бытность свою лейтенантом жил в коломыйском гарнизоне и был завсегдатаем всех без исключения борделей! Тогда в округе все только и говорили о том, что отпрыск императорской семьи таскается по шлюхам. Тут военнопленному было о чем задуматься. Одно дело геройски погибнуть за пожилого, убеленного сединами помазанника Божия, совсем другое — умереть за какого-то юнца, который, как обычный солдат, ходит в бордель к шлюхам. Такой и помазанником-то не может быть! «И за него нам умирать? — вопрошал Слезак, который вообще-то был вполне благонамеренным крестьянином, — как же так? Мы что, свою жизнь на помойке нашли?» Так сомнение закралось в души даже самых верных подданных.

Со временем мы тоже отоспались и отъелись, и на повестке дня появились новые проблемы: во-первых, скука, во-вторых, половые потребности, а в-третьих — тоска по дому. Кто-то пошел работать. Так им хоть ненадолго удавалось выйти из лагеря на гражданку, посмотреть на лагерные стены с другой стороны и набраться самых невероятных сплетен. Кто-то вырезал из мягкой древесины фигурки и портсигары или мастерил детские игрушки. Итальянцы приносили им материал и покупали готовые изделия. Кто-то умудрился открыть кофейню. Для этого нужно было наладить контакт с кем-нибудь из итальянцев, чтобы он регулярно приносил кофе и сахар. Рано утром хозяин такого «кафе» готовил хороший кофе, а не то пойло, что выдавали в столовой, и приносил его прямо к кровати за два сантима, и то же самое делал вечером. В лагере появлялись группы тех, кто, сдружившись между собой, перетирал косточки остальным. Люди врали друг другу, сочиняли, рассказывали небылицы. Покуда они были увлекательными, их слушали. Но стоило рассказчику переусердствовать в своих выдумках, как слушатели начинали считать пуговицы у себя на куртке, снимать пылинки с одежды, чесать за ухом. Наконец рассказчик замечал, что его уже не воспринимают всерьез, и тогда или спешил улизнуть, или смеялся вместе с остальными. Люди быстро теряли интерес друг к другу. Очень скоро ты знал своего собеседника как облупленного, и вы начинали раздражать друг друга, а рассказать вам уже было нечего. Даже лучшие друзья ссорились по малейшему поводу.

Отбой был в девять часов, но мало кто ложился спать в это время. Итальянцы смотрели на нарушения сквозь пальцы. Между мужчинами завязывались отношения наподобие супружеских. Совершенно обычные мужчины, у которых дома были жены и дети, вступали «в связь» с другими мужчинами. Почти все занимались онанизмом. Под вечер парочки расходились по темным углам, а по лагерю ползли самые невероятные слухи. Однажды кто-то сказал, что на территорию лагеря проникла женщина, настоящая женщина в военной форме. Эта новость распространилась быстро, как огонь на ветру. Лагерь охватила паника. «Женщина, женщина», — шептали друг другу пленные. Люди бегали из барака в барак, но когда они прибегали в один барак, им говорили, что женщина уже в другом. Спать никто не мог. Все носились по лагерю, словно кобели, учуявшие суку. Охрана была приведена в боевую готовность, людей насильно вернули в бараки. В тот день в лагере действительно поймали пьяную женщину в военной форме. Охрана выставила ее за ворота, где она истошно кричала в лицо итальянскому офицеру: «Ну да, я шлюха. Но верните нам наших мужчин, и тогда мы не будем шлюхами!» После этого вышло постановление: каждого, кто хотя бы притронется к итальянской женщине, ждет смертная казнь. И восемнадцать тысяч мужчин снова были вынуждены довольствоваться обществом друг друга и самих себя.

Между тем наши макароны и рис становились все жиже и жиже, пока наконец нам не стали наливать в тарелки один отвар, в котором можно было выловить макаронину или зернышко риса, а от шпика не осталось и следа. Вскоре мы выяснили, что наши фельдфебели и здесь, по старой австрийской традиции, начали воровать. Они продавали полученные на нас продукты, шили себе на заказ элегантную форму, ели салями и пили вино — и все это за наш счет! У них дела шли превосходно! Сначала группы недовольных собирались вместе каждая в своем бараке. Потом мы встретились и, обсудив все между собой, решили идти жаловаться коменданту. Комендант — отставной генерал, милый, любезный человек, который в сочельник ходил, опираясь на палку, из барака в барак, желая счастливого Рождества и скорейшего возвращения домой, с большим пониманием отнесся к нашей жалобе и по-отечески спросил, что лично он может для нас сделать. Мы попросили его отстранить фельдфебелей от кухни и позволить нам самим организовывать наше пропитание из тех же самых продуктов. На следующий день у нас на столе снова были миски, до краев заполненные макаронами с таким количеством шпика, как никогда прежде. То же самое было и с рисом вечером того же дня и во все последующие дни! Фельдфебели были посрамлены: здесь, в лагере, они тоже проиграли войну! Солдаты просто не замечали их или относились к ним с презрением и каждый день ели досыта. Я теперь все время был занят управлением кухнями, при этом сам научился хорошо готовить и делал это с огромным удовольствием.

Однажды в лагерь приехала комиссия американского Христианского союза молодежи. Членов этой комиссии водили по территории лагеря, они осмотрели кухни и спросили нас, что можно сделать для облегчения нашей жизни. Я снова вызвался представлять интересы масс и попросил комиссию, чтобы нам выделили барак для театра, где мы могли бы устраивать представления. И вот на деньги Христианского союза в центре лагеря нам построили отдельный барак с подиумом, а я в скором времени собрал труппу, которая буквально рвалась на сце-ну. Мы начали работать. Так как выбор пьес у нас был небольшой, мы играли все, что попадалось под руку: комедии Родериха Бенедикса, шекспировского «Отелло», «Викингов» Стриндберга, выступление ремесленников-комедиантов из «Сна в летнюю ночь», пьесу некоего Тюрмера о конфликте отцов и детей. Однако наибольшим успехом пользовался «Польский еврей» Эркмана-Шатриана: это был гвоздь сезона, который очень долго собирал полные залы. Вскоре у нас появились чешская, еврейская и венгерская труппы, а сам театр стал настоящей сенсацией. Итальянские офицеры регулярно посещали наши представления и уходили в восторге. Женские роли, разумеется, исполняли мужчины, и здесь у нас было две примадонны: механик Хиршфельд из Вены играл любовниц, а юных простушек играл Доменега, семнадцатилетний итальянский паренек из Триеста, каким-то образом оказавшийся в австрийской армии. У него еще не росла борода, а смущаясь, он краснел, словно девушка. Костюмы для мужчин шились из одеял, а исполнителям женских ролей лучшие портные лагеря умели так искусно подоткнуть простыни, что из них получались длинные ночные рубашки или юбки с блузами, как у благородных дам. Разумеется, все дамы были в белом. Что касается обуви, то здесь у всех были одинаковые австрийские горные ботинки с торчащими из подошв гвоздями, и когда влюбленный что-то нашептывал своей даме про ее изящные ножки, а «дама» вытягивала ногу в подбитом гвоздями башмаке, действие всегда прерывалось аплодисментами. Хиршфельд умел кокетливо покачивать бедрами и чаще всего играл, повернувшись спиной к публике, к вящему удовольствию последней. Во время антракта итальянские офицеры заходили за кулисы и задирали юбки «дамам», чтобы убедиться, что перед ними не настоящие женщины. Билеты стоили восемь сантимов за место в первом ряду, пять — во втором и три — в третьем. Выручка делилась в зависимости от участия, и я, будучи директором, режиссером и исполнителем главных ролей, получал сразу три жалованья и вскоре стал богатым человеком. Боснийцы всегда занимали места в первом ряду и сидели там весь вечер в своих красных фесках, а после спектакля выставляли на сцену одно или два ведра кьянти, и актеры, меценаты и прочие любители театра кутили всю ночь. «Дамам» боснийцы преподносили небольшие подарки и вели с ними донжуанские разговоры. В зависимости от характера пьесы, сцена завешивалась темными одеялами или светлыми простынями, и к этому заднику булавками прикреплялись вырезанные из бумаги окошки. Чтобы создать нужное настроение, электрические лампочки обертывались зеленой или красной папиросной бумагой. В этих стесненных обстоятельствах мы, сами того не зная, создавали стилизованный экспрессионистский театр, и у нас все отлично получалось. Пока в один прекрасный день венгерская труппа не положила конец всем нашим начинаниям. Они ставили народную драму, где была сцена гулянья, и, желая перещеголять нас в театральном искусстве, срубили несколько оливковых деревьев и устрои-ли на сцене настоящий сад. На спектакль пришли итальянцы. Они увидели на сцене оливы, усыпанные спелыми оливками, и запретили наш театр! Никакие просьбы и уговоры не помогли. Венгры срубили двадцать самых красивых олив и изуродовали рощу! Итальянцы, издавна славившиеся своей любовью к искусству, были против такого натурализма. И в лагере снова воцарилась скука. Но наша юная простушка — красавчик Доменега, который никогда в жизни не бывал в театре, — так и осталась примадонной и всеобщей любимицей. Он был мне очень благодарен за этот подарок и каждое утро приходил к моей кровати выпить со мной кофе, а вечером — посидеть перед сном. Все было ясно: он любил меня, и я тоже любил его. Но в лагере я насмотрелся на всякое и каждый вечер, перед сном, и каждое утро, проснувшись, молил Бога: «Дорогой Господь, не дай мне сделаться педиком!» Бог услышал меня, и я по сей день несказанно рад, что Он уберег меня от этого, невзирая на мое врожденное любопытство.

Время от времени кто-нибудь из пленных сходил с ума и исчезал. Это случалось так: кто-нибудь вдруг пробегал голышом по лагерю, пританцовывая, крича и смеясь, его ловили, отводили в медпункт, а потом говорили, что его увезли во Флоренцию. Там, во Флоренции, был сборный пункт, куда свозили всех сошедших с ума пленных, которых потом обменивали при посредничестве Красного Креста и направляли в санаторий в Швейцарии. Я уже десять месяцев находился в лагере, и меня охватили страшное беспокойство и тоска. Восемь месяцев на фронте, десять месяцев в лагере — восемнадцать месяцев я не видел женщин! Мне снились эротические сны, мозг мой вскипал — а тут еще красавчик Доменега с его округлыми девичьими формами и кокетливым детским взглядом! Нет, нет и нет! Надо было что-то делать! Мой верный Слезак был по-прежнему рядом со мной. С тех пор как он увидел меня на сцене, он ужасно мною гордился. Он и в лагере оставался моим другом, с которым я мог поделиться любыми секретами. Однажды мы пошли с ним прогуляться, и я изложил ему свой свежеиспеченный план: как-нибудь посреди ночи я вдруг сойду с ума! Что бы ни случилось, только он один должен знать о том, что мое безумие не настоящее! Он единственный должен был знать правду. Я хочу лишь, чтобы меня отправили во Флоренцию, а оттуда с помощью Красного Креста — в Швейцарию. Оказавшись в Швейцарии, я спрыгну с поезда, признаюсь в своем обмане и — я свободный человек: могу снова играть в театре, заниматься своей профессией, встречаться с женщинами, вместо того, чтобы прозябать в этом лагере. Слезак сначала расстроился из-за того, что нам предстояло расстаться, но мой план был таким гениальным, а он был так горд тем, что я доверился только ему, что он обещал сохранить все в тайне. Я же первым делом перестал разговаривать с людьми. Доменега обиделся и больше ко мне не приходил. Если меня о чем-нибудь спрашива-ли, я смотрел в сторону и давал бессвязные ответы. Я перестал бриться, сидел в одиночестве на своей кровати и смотрел в одну точку. На меня стали обращать внимание. Люди смотрели недоверчиво. Пришел обеспокоенный Слезак и сообщил, что обо мне уже рассказывают странные вещи и спрашивают у него, что это на меня нашло. «Ладно, Слезак, ты ничего не знаешь. Все случится сегодня ночью. А теперь смотри не выдай меня и давай уже проваливай!»

Той же ночью в два часа, когда все спали глубоким сном, я начал истошно кричать. Я ломал свою кровать, швырялся всем, что попадало мне под руку, и срывал с себя рубашку, как Пауль Вегенер в роли Франца Моора. «Духи поднимаются из могил», — кричал я. Вокруг проснулись люди, они пытались меня успокоить, а я бросался с кулаками на каждого, кто ко мне подходил. Меня схватили — я сопротивлялся изо всех сил и получил пару пинков и затрещин. Наконец меня повалили на землю и связали. Я кричал и вдруг заплакал по-настоящему. Теперь я уже не знал, играю я или схожу с ума на самом деле. «Совсем свихнулся», — промелькнуло у меня в голове. «Ты же совсем свихнулся, — стучало у меня в мозгу, — нормальному человеку никогда не придет в голову такая бредовая мысль. Ты сошел с ума, парень», — говорил мне мой внутренний голос. Мне стало ужасно жалко самого себя, мои несчастья обрушились на меня всей своей тяжестью. Пришли санитары с носилками и отнесли меня в медпункт. Уже давно рассвело. Слезак стоял рядом со мной и тоже плакал. Ни я, ни он не знали, играю я или действительно сошел с ума. В любом случае я был нездоров. Пришел врач, почитал, кивая, отчет, сказал, что это уже восьмой случай в этом году, и попросил записать личные данные. Я дрожал от неподдельного волнения. Когда все было готово и документ для отправки меня в Салерно был подписан, вдруг спросил: «А кто он по гражданской специальности?» «Актер, в театре играет!» — гордо ответил Слезак. «Что? Актер? — прыснул вдруг врач и посмотрел мне в глаза, как один конокрад другому. — Amico Comediante![23] Вы не сошли с ума! Вы же все это выдумали! Развязать! Отпустить!» Я был так огорошен и растерян, что вышел из роли и стал умолять: «Нет, господин доктор, я сумасшедший, я свихнулся!» Тут уже все, кто был в комнате, смеялись вместе с врачом, а он, торжествуя, сказал: «Вот то-то и оно! Настоящий сумасшедший всегда говорит, что он нормальный! Гоните его!» — и он дал мне пинка под зад. Я снова оказался в лагерном дворе и так стыдился своего поражения, что и в самом деле впал в меланхолию. Однако на протяжении нескольких дней я оставался главной сенсацией лагеря. Ко мне приходили из других бараков поздравить с моим ночным выступлением. А ведь все прошло бы гладко, если бы меня не выдала моя актерская профессия. Но с другой стороны, не будь я актером, я бы даже и не пытался бежать. Итальянцы тоже смеялись и называли меня Grande Attore[24].

Каких только проблем не бывает на свете! Кому-то, кто может, не поверят, а тот, кому бы поверили, и сам не может. Как бы то ни было, но теперь я был буквально одержим идеей побега. Ведь у меня была коричневая куртка, сшитая из одеяла, а еще тюль для накладных усов и грим, оставшиеся от театра. Я мог бы загримироваться под гражданского и выйти из лагеря. Но как далеко я уйду? Ведь мы на юге Италии.

Однажды на доске объявлений появилась информация о том, что нужны шестьсот человек для строительства дорог в Северной Италии. «Северная Италия… — думал я про себя. — Там же граница с Францией и Швейцарией». Мы со Слезаком тут же записались и покинули лагерь. Только бы поскорее уйти отсюда, уйти из этой беспросветной лагерной жизни на новое, неизведанное место с неизведанными возможностями! Со своей коричневой курткой и тюлем для накладных усов я не расставался, как и со своим планом бежать при первой же возможности. «Эта война, — думал я, — может продлиться еще много, очень много лет, я превращусь в старика. У человека должны быть планы. Что в этот раз может помешать мне его осуществить? В любом случае нужно попытаться, под лежачий камень вода не течет». У меня снова была надежда, наполнявшая сердце. В жизни снова появился смысл. И со всем этим багажом мы отправились на север строить дороги. Дороги всегда куда-нибудь да приводят. Куда? Поживем — увидим.

35

Мы, военнопленные — отбросы, балласт, самый никчемный груз войны, — ехали теперь из Южной Италии в Северную. Охраняли нас строго, наш поезд во время остановок отводили на боковые пути, но местные жители все равно как-то умудрялись к нам просочиться. Поначалу мы ехали вдоль побережья и видели издалека, как люди в купальных костюмах играют и купаются, видели пестрые тенты и пляжные кресла-корзины — все это еще существовало!

Это было в Пизе, в Пизе с ее падающей башней, которую хорошо видно с вокзала. Там перед заграждением тоже стояли люди, и мы говорили с ними — к тому времени мы уже выучили итальянский. Грузная женщина за сорок, чья-то мама с большими добрыми глазами, полными слез, жалела и оплакивала нас: «Niente scrivere alla famiglia, ах бедные, бедные prigioneri di guerra![25] Так долго вдали от дома! Так долго не видели матерей и невест, сестер и жен!» Рядом со мной стояла молодая женщина, чуть старше двадцати, в темной чистой одежде. Ее нежное лицо оливкового цвета словно светилось изнутри, черные волосы были гладко зачесаны назад и собраны в узел, а большие, удивленные серые глаза окаймляли такие длинные черные ресницы, что им позавидовала бы любая киноактриса. Тут же стоял мальчик, дитя улицы, босой и оборванный. Пленные то и дело посылали его что-нибудь купить. Он исчезал и возвращался, снова убегал и снова возвращался и приносил хлеб, сыр, салями, а то и оплетенную бутыль кьянти и получал за свои услуги пару сантимов. Он уже вспотел от волнения. Снова и снова он бежит со всех ног и возвращается обратно, а часовой смотрит на это сквозь пальцы. Я достаю последние две лиры: «Эй, мальчик, принеси мне тоже бутылку кьянти и сыра и хлеба на сдачу». И мальчик уносится прочь, но на этот раз задерживается, раздается гудок, охрана закрывает двери, и взгляд сероглазой красавицы с длинными ресницами теперь лучится теплом, «мама» плачет, всхлипывает и сморкается в фартук, поезд трогается. Девушка с гладко зачесанными волосами медленно поднимают изящную руку, машет и впервые, словно совершая нечто греховное, улыбается, так что становятся видны два ряда блестящих белых зубов. Поезд набирает скорость, и «мама» теперь плачет так безутешно, точно мы ее родные дети, с которыми ее разлучают. Красавица с длинными ресницами обольстительно смотрит нам вослед, а мальчишка с вином, сыром и хлебом так и не возвращается! Встреча с тремя поколениями — расчувствовавшейся мамой, соблазнительной красавицей и бессовестным уличным мальчишкой — произвела на нас глубокое впечатление. Было ли это происшествие типично итальянским? Разве не могло то же самое произойти у меня на родине? Разумеется, могло! Во всем мире — все одно и то же. Те, кому мальчишка принес их заказ, налили нам в утешение по глотку вина и дали по куску сыра, не переставая подшучивать над нами из-за нашей неудачи.

Мы ехали все дальше на север, сутки напролет, пока однажды ночью нас не выгрузили в городке Аоста, что в одноименной долине, отделяющей Италию от Швейцарии и Франции. Здесь мы увидели горы — Вальпеллин, Сен-Бернар, Монблан и Парадизо. Эти горные великаны с их вечными снегами могли стать для нас воротами, ведущими к свободе! Нас передали конвою, который должен был сопровождать нас до Конье — деревушки под Аостой, где мы должны были строить дороги для новых рудников. Был там итальянский фельдфебель, который выполнял функцию переводчика. По-немецки он говорил свободно, но так как наш дивизион состоял из украинцев, поляков, хорватов и словенцев, меня приставили к нему помощником. Вскоре мы шагали с ним рядом по узкой горной тропинке к месту назначения и вели интересный разговор. Итальянского переводчика звали Лудовико Мерло, он был сержантом ландштурма, а в Аосте ему принадлежали две гостиницы — «Отель де Поста» и «Отель ла Корона». Он был невысоким щуплым мужчиной за сорок, с добрыми умными голубыми глазами и аккуратно подстриженной остроконечной бородкой. Говорил он с выражением, словно выступал на публике, и, видно, был рад освежить свой выученный в Германии немецкий. «Как ты относишься к войне?» — спросил меня «вражеский» фельдфебель и переводчик, с которым я с первых минут почувствовал такую тесную связь, как будто был знаком с ним уже много лет. «К войне, я? Я знавал занятия и получше! Я хорошо отношусь к Шекспиру, но не к войне, которая заставляет меня убивать людей или умирать от их пуль, вместо того чтобы заниматься профессией, что могла бы приносить радость мне и другим». «Да уж, — отвечал Мерло, — если бы мы встретились в окопе, то стреляли бы друг в друга, а здесь ведем поучительные беседы. Нас, простых людей, видишь ли, никогда не спрашивают, чего мы хотим. Всегда эти важные господа! Они не только пьют наши самые хорошие вина, спят с самыми красивыми женщинами и живут в замках, но и посылают нас на смерть, когда им заблагорассудится. Взгляни на моих соотечественников, которые вас охраняют, и на своих людей, которые идут за нами. Если ты их спросишь, то все они скажут, что хотят домой, в свою мастерскую или на свой крестьянский двор, у каждого есть семья, профессия, дом, где он делает полезную работу. Но однажды всем им сказали бросить все и идти убивать или погибать! Если два соседа не могут решить спор и дело доходит до драки, то они идут к судье, и тот наказывает зачинщика. Но если между собой не могут договориться важные министры, то они развязывают войну. Устраивают массовые убийства. Если какой-нибудь голодный бедолага украдет хлеб, его посадят в тюрьму; если пьяный разобьет окно, его заставят платить штраф; если кто-нибудь совершит убийство, его казнят; но когда эти важные господа совершают сотни, тысячи, миллионы убийств, они называют это войной и не считают нарушением закона. Этих поджигателей войны следовало бы наказать по совести! Разве это не позор, кода взрослые люди не могут найти другого выхода, кроме как раз в двадцать-тридцать лет разрушать все то, что с таким трудом было построено? Не говоря уже о вдовах и сиротах!» Так говорил мой «враг» — охранявший меня итальянский сержант. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы так говорил какой-нибудь австрийский фельдфебель. Потом он спросил меня: «А как тебе нравится в Италии?» В ответ я рассказал ему о встрече с рыдающей «мамой» и мальчишкой, исчезнувшим с двумя лирами, и красавицей с гладко зачесанными волосами и серыми глазами с длинными ресницами — самыми красивыми глазами в мире! «Да, — улыбнулся Лудовико, — все матери во всем мире плачут от этой войны. А убыток, нанесенный мальчишкой, ты сможешь восполнить здесь. Здесь у тебя будет вдоволь вина и еды, потому что я заведую кухней для офицеров и инженеров, а ты будешь мне помогать. Что касается самых красивых в мире глаз, — сказал он, — то здесь ты ошибаешься. Знаешь, я долгое время работал официантом в Берлине, и там у меня была Анна. Господи Боже мой, Анна!» Он вдруг прервал себя на полуслове и словно прислушивался к своим воспоминаниям: «Анна! Вот у нее были глаза! Конечно, у итальянок глаза тоже красивые, но таких глаз, как у моей Анны, нет даже в Италии!»

Так, болтая, мы шли по узким неторным тропинкам все дальше в горы и через несколько часов прибыли в Конье в приготовленный для нас лагерь. На следующий день нас поделили на рабочие группы. Меня приставили к Мерло — помощником переводчика и поваром в его офицерскую кухню. Поначалу он каждый раз приходил за мной, но потом я уже мог передвигаться по всей территории почти без ограничений. Кормили в Аосте гораздо лучше, чем в лагере для военнопленных. Здесь было несколько мастерских, куда устроились на работу некоторые из нас. Остальные были заняты на строительстве дорог. Всем платили приличную зарплату, потому что работали мы на частное предприятие. Я целыми днями был с Лудовико, помогал ему покупать продукты и управляться на кухне. Готовили мы для десятка офицеров, которые приходили на обед в одиннадцать и сидели за столом до двух. Начинался обед с закусок: анчоусы, тунец, сардины, разнообразные салаты, холодная ветчина, вино. Потом подавали такой наваристый суп, который и супом-то не назовешь. Для этого супа накануне вываривалась жирная мозговая кость, после чего кости вынимали, а бульон ставили на ночь в холодное место, и он превращался в настоящее желе. Потом надо было обжарить и натереть чесноком ломтики хлеба, мелко нарезать свежую зелень и лук и приготовить пармезан. Теперь все это укладывалось в большую медную кастрюлю: слой мясного желе, слой хлеба, слой зелени, слой пармезана, и так далее до самых краев, после чего кастрюля отправлялась в печь. Суп этот хоть и не был супом, но нам он казался вкуснее супа, овощей или даже мяса. Потом шло жаркое из курицы, утки или дичи, потом пудинг, потом тарелка сырного ассорти, а напоследок — мокко с коньяком и бисквитами. Такая трапеза длилась около трех нескучных часов. А когда господа уходили, мы убирали грязную посуду и снова накрывали на стол — уже для себя: ели мы так же долго и такую же превосходную еду, если не лучше, так как самые лакомые кусочки оставляли себе.

Получалось, что я весь день был занят, а наша дружба с Мерло становилась все крепче. Больше всего мне нравились эти обеды, потому что мы сидели долго-долго и вставали из-за стола уже крепко под хмельком. Мы ели, пили и обсуждали все проблемы этого мира так, будто-то только мы за них и отвечали и только мы могли их решить. Мерло в Аосте принадлежали гостиницы, и он отлично знал местность. Я спросил его, как итальянцы путешествуют во Францию и Швейцарию, и узнал, что самый легкий путь в Швейцарию лежит через Вальпеллин, а второй — через Сен-Бернар. Иногда он даже показывал мне карты, и я углублялся в их изучение. Эти горы словно смотрели на меня и зазывали: «Давай же, давай, я не выдам, на меня можно положиться, сынок, по моему хребту ты легко можешь перелезть в Швейцарию и стать свободным». Свой рюкзак я держал спрятанным под одеялом в углу, рядом с кроватью. В течение нескольких недель я потихоньку таскал с кухни провиант. По моим расчетам, побег через Вальпеллин или Бернар может продлиться две недели: от Мерло я узнал, что обычная прогулка по горам в этом направлении занимает всего четыре-пять дней. Я исходил из четырнадцати, потому что днем хотел лежать в укрытии, а идти ночью — Полярная звезда справа и Монблан слева должны были стать моими ориентирами. Стало быть, мне нужно было запастись провизией на две недели. Первым делом я стал собирать горбушки хлеба на сухари, потом сардины в масле, анчоусы, тунец, салями и сыр. Через несколько недель мой рюкзак был толстым, словно корова перед отелом. Я нарисовал карту долины, с помощью которой легко мог ориентироваться по Полярной звезде. Вопрос был только в том, как мне покинуть лагерь и деревню, где люди работали в группах и под охраной. И здесь мне помог случай. Раз в несколько дней к лагерю приходил крестьянин, забиравший недоеденный хлеб для своих коз. Он был одного со мною роста, с негнущейся ногой, бородкой клинышком и густыми, подкрученными кверху усами. Каждый раз он, прихрамывая, входил в лагерь с пустым рюкзаком, а выходил с полным. Я решил переодеться этим крестьянином. Гражданская куртка, грим и тюль для накладных усов у меня остались еще со времени нашего театра в Падуле. Вскоре этот план окончательно сложился у меня в голове. Я постоянно наблюдал за этим человеком. В свободные от работы часы я изготовил накладную козлиную бородку и усы, оставалось только приклеить их мастикой. Теперь я лишь раздумывал, брать ли с собой Слезака, но об этом не могло быть и речи по двум причинам. Во-первых, за попытку бегства предусматривались суровые наказания. Один такой беглец как раз только что отсидел в карцере сорок дней на хлебе и воде. Но если беглых пленных ловили на границе, то, в соответствии с последним приказом, их расстреливали на месте как шпионов! Кроме того, Слезак был таким верзилой, что его везде было видно за версту. Я решил на этот раз не только не брать Слезака с собой, но и ничего ему не рассказывать. Но как быть с Мерло? Мы уже стали настоящими друзьями. Мог ли я вот так просто взять и сбежать, ничего ему не сказав? Нет, не мог!

Наконец день настал. Мой рюкзак был так туго набит, что в него не влезла бы и иголка. Куртка лежала наготове, усы и борода ждали своего часа, спрятанные в тетрадке, не забыл я и про столовые приборы и посуду. Оставалось только сбежать.

Офицеры и инженеры встали из-за стола. Мы снова накрыли на стол, и я знал, что сегодня в последний раз обедаю вместе с Мерло. Я был очень взволнован, боялся посмотреть ему в глаза, пил один стакан кьянти за другим и думал, как бы ему получше обо всем рассказать. Но всякий раз, когда я раскрывал рот, слова застревали у меня в горле, и я спешил запить их очередным стаканом вина. Мне было так грустно и тоскливо, что я готов был разреветься. Мерло это заметил и обеспокоенно спросил, отчего я так несчастен. «Лудовико, — сказал я, всхлипывая, — сегодня мы в последний раз обедаем вместе. Я больше не могу. Я болен. Я или сойду с ума, или сбегу». Лудовико вдруг побледнел и тоже выпил залпом полный стакан вина, а я продолжал: «Видишь, как вышло: наши армии воюют, ты меня охраняешь, а мы с тобой друзья, и я вынужден тебе во всем признаться, я должен тебе это сказать, чтобы ты не думал, будто я был с тобой неискренен». Теперь и Лудовико, мой «враг», тоже был растроган до глубины души, в глазах его стояли слезы, он снова наполнил наши стаканы и сказал: «Дружище, я же сразу понял, чтó ты замышляешь. И консервов я всегда покупал больше, чем нужно. Я видел, как ты отрезаешь горбушки хлеба. И твои расспросы о том, куда можно прогуляться из этой деревни, были мне понятны. Но я надеялся, ты не станешь мне об этом рассказывать напрямую, чтобы потом, когда ты будешь уже далеко, я мог бы честно поклясться, что ничего не знал о твоем побеге. А кроме того, я устал и не могу сейчас собраться с мыслями, так что пойду лучше посплю», — он обнял меня, поцеловал, как старший брат, потом положил на стол пятьдесят лир и исчез. Я помчался в свой барак. Все уже ушли на работу. Я надел гражданскую куртку, закинул на спину рюкзак, сходил в туалет, приклеил бороду и усы, посмотрел на себя в карманное зеркальце, и при виде сходства с итальянцем, приходившим в лагерь за объедками для своих коз, меня охватила настоящая актерская радость. «Три раза сплюнуть через плечо и не забыть про негнущуюся ногу!» В приподнятом настроении я похромал прочь из лагеря. «Если они меня поймают, — думал я, — скажу, что я разыгрываю театр, что все это только шутка». Я подхожу к воротам и вижу инженера Фьорелло, который обсуждает что-то с tenente[26] Кальяччи. На протяжении последних шести недель я ежедневно прислуживал им за обеденным столом. Теперь они даже не взглянули на меня. «Отлично хромаешь, парень», — хвалю я сам себя. Вот я уже в деревне — бедный итальянец, набравший полный рюкзак объедков для своих коз. Прихрамывая, я иду по деревне, сегодня немного поспешнее, чем обычно, и вот уже деревня остается позади. Здесь, на краю поселка, где мне нужно сворачивать в сторону, работает группа пленных, и мой долговязый Слезак возвышается над остальными. Я сворачиваю и иду уже по лугу. Тут Слезак настораживается. Он смотрит мне вслед и узнает меня. Отделившись от группы, он догоняет меня, опускается в траву и шепчет: «Господи Иисусе, Гранах, что ты делаешь?» «Не смотри на меня, возвращайся и ничего не говори!» — отвечаю я сквозь зубы, не глядя на него. Он уползает обратно, и я слышу, как он бормочет: «Да поможет тебе Бог!»

Я резко свернул вправо и оказался в лесу: отсюда я еще видел, как работают пленные, но меня уже никто не мог видеть. Все быстрее и быстрее взбирался я наверх, шагая вдоль горного ручья. Подъем становился все круче, и вдруг я осознал, что не могу двигаться ни вперед, ни назад. Надо мной возвышалась настоящая стена. Я лежал, вцепившись в каменный склон, от страха меня бросило в пот. Палка выскользнула у меня из рук и упала вниз. Я слышал, как она несколько раз ударилась о камни, потом все стихло. Я тоже затих и обдумывал свое следующее движение. Осторожно прополз чуть-чуть в сторону и так вышел из своего первого затруднительного положения. Теперь я медленно, зигзагами продвигался вперед, пока не оказался в темном горном лесу. Дорога все еще поднималась по склону вверх, а вокруг теперь была кромешная темнота. Вскоре я заметил стену какой-то хижины. Я почувствовал себя спокойнее, но в то же время боялся, что в хижине кто-то есть. Я осторожно сел на землю, спиной к стене, решив передохнуть и подождать. «Интересно, хватились ли меня?» — думал я. Наверняка! Я уже не меньше пяти или даже шести часов карабкался на гору. На дворе стояла ночь, и небо с полоской серебряной пыли посередине светилось огромными алмазами звезд. А какая стояла кричащая тишина! Грохочущее безмолвие! «Как в театре», — подумал я. И первым делом отклеил свои накладные усы и бородку. Я играю на сцене, а декорациями мне служат настоящий лес, горы, небо и звезды. Это мощная пьеса без слов, только мысли и ветер. Прилетевшие издалека ветрá пересвистываются в кронах деревьев, рассказывая друг другу смешные сплетни и делясь впечатлениями от долгих путешествий. Я не понимаю ни слова. Я чувствую себя чужим и одиноким; я как будто оцепенел — сижу, прислонившись к стене, и боюсь пошевелиться. Вскоре я засыпаю, и мне снятся путаные, нелепые сны. Я вижу Рейнхардта и его штаб: они ставят какой-то невероятный, грандиозный спектакль. Сцена — вся долина Аоста. А Вальпеллин, Сен-Бернар и Монблан — декорации. У актеров такие толстенные подошвы, что их головы находятся на уровне горных вершин. А тетрадки с текстом роли такие огромные, что нужны два человека, чтобы перевернуть страницу. Да, и австрийская, и итальянская армии в полном составе тут же проводят учения — это массовка, а Лудовико Мерло — помощник режиссера. Он объезжает сцену на лошади и кричит мне: «Когда раздастся удар гонга, иди к декорациям на заднем плане и начинай через них переползать — тогда опустится занавес!» Но сначала мне нужно прочитать свой монолог в сопровождении оркестра. А я не готов! Оркестр играет, поет и свистит, я постепенно просыпаюсь, а он все продолжает играть. Нет, это кто-то поет! Огромный птичий оркестр. И первые лучи солнца пробиваются сквозь листву. Светает. Занимается новый день. Я все еще сижу и вспоминаю обрывки своего сна, потом медленно встаю и осторожно, крадучись, обхожу хижину. Эта старая, полуразвалившаяся лачуга: здесь нет не только двери, но и целой стены. Сюда давно уже никто не заглядывал.

Я снова пошел вверх по склону и поднимался до тех пор, пока, через несколько часов пути, лес не начал редеть — вскоре я вышел к кресту с названием горной вершины и указанием ее высоты. Тут же был и родник с бассейном в нерукотворном обрамлении скал и камней, и меня окутало ощущение доброго, безмятежного утреннего покоя. Не торопясь, я сел на землю, разделся до пояса и растерся холодной родниковой водой, потом расстелил на камне полотенце и накрыл на стол, словно для дорогого, приехавшего издалека гостя. Я подавал сам себе еду — сыр с тунцом, пил свежую холодную воду и смотрел на карту: все совпадало. Перед собой я видел Монблан, а прямо за ним — Сен-Бернар и Вальпеллин. Я решил идти дальше, пока не наступит полдень. Вскоре передо мной простиралась вся долина Аоста: моя цель, как мне показалось, была в двух шагах от меня. Надо было только перейти через реку в долине и добраться до горы Вальпеллин, а ее хребет уже разделял Италию и Швейцарию. Замечательно! На карте все так просто, но как обстояли дела в реальности? Разумеется, совершенно иначе. В реальности я находился на плоскогорье, откуда мог видеть долину, и вскоре нашел проторенную дорожку, а рядом снова обнаружил ручеек, который, видно, брал начало там, где я сегодня завтракал. Здесь я решил остановиться. Здесь будет начало моего дальнейшего пути, и мне не придется ночью блуждать в потемках, не зная, куда идти. Сейчас полдень и уже тепло. Середина августа — ровно год прошел с тех пор, как я попал в плен. Я сажусь к ручью, снимаю ботинки и принимаю ножную ванну. Я размышляю, подсчитываю, подвожу итоги: три года войны, из них я восемь месяцев провел на фронте и год в плену. Выходит, что сейчас впервые за двадцать месяцев я делаю, что хочу, и иду, куда хочу. Впервые за двадцать месяцев я наслаждаюсь своей прогулкой и своей свободой. Я горжусь собой, горжусь тем, что обеспечил себе возможность сидеть здесь и в тишине и покое принимать ножную ванну. Я вспоминаю лагерь, Слезака, итальянского tenente Кальяччи, начальника нашего подразделения. Вспоминаю это молодое бледное аристократическое лицо, чей нос еще и порохуто не нюхал. Его военная служба заключается в охране пленных, потому что он — отпрыск дворянского рода, и у него хорошие связи. Этот tenente Кальяччи ла Савойя всегда хотел знать, о чем мы, пленные, говорим между собой и что мы думаем о войне. Каждый день после работы в моем бараке собирались люди, которым не терпелось узнать последние новости. Я рассказывал им, что я слышал, пока прислуживал итальянским господам, и добавлял к этому собственные домыслы. Люди знали, что я люблю приврать, но для них это было развлечением. Однажды вечером у нас зашел разговор о том, кто в этой войне лучше всех воюет. Среди нас были словенцы, хорваты, далматинцы, украинцы и поляки. Мы сошлись на том, что лучшие солдаты — сербы, а после них шли французы, немцы и русские. Вдруг к нашей беседе присоединился наш tenente, и, чтобы позлить его, мы очень долго не продолжали этот список и только под самый конец упомянули итальянских солдат. Tenente пришел в ярость, и между нами произошел вот какой спор.

Он: «Недалек тот день, капрал, когда я буду иметь огромное удовольствие посадить тебя в карцер на хлеб и воду за все те оскорбления и хамские разговоры, что ты тут ведешь».

Я: «Синьор tenente, во-первых, пленным не запрещено разговаривать друг с другом. А если уж мы оказываем тебе честь и не врем в глаза, а говорим напрямую, как солдат с солдатом, то это нечто совершенно противоположное оскорблению».

Он: «Но ты говоришь лишнее, капрал, и дерзишь. Небольшой арест тебе не повредит».

Я: «Синьор tenente, — я расхохотался ему в лицо, и вместе со мной засмеялись все остальные, — но если вы посадите меня в карцер без малейшего прегрешения с моей стороны, я сбегу».

Он: «Если ты сбежишь, капрал, я тебя пристрелю».

Я: «Как же ты меня пристрелишь, синьор tenen-te, если я уже сбегу. Разве что в мою душу выстрелишь».

Люди вокруг уже хохотали во все горло, а лицо молодого лейтенанта из молочно-белого сделалось багровым.

Он (истерично крича): «Да у тебя и души-то никакой нет, капрал! Бздех один — вот вся твоя душа».

Я: «Ну и прекрасно, синьор tenente, его ты, видно, и пристрелишь, но ты тогда уж целься хорошенько, потому что бздех, как известно, невидим…»

Я вспоминал этот разговор, опустив ноги в чистую прохладную воду горного ручья. Еще я взглянул в свое карманное зеркальце и подумал, что tenente Кальяччи сейчас наверняка не выглядит таким же довольным. Вдруг я услышал топот и гомон. Эти звуки становились все ближе: казалось, будто ко мне, оживленно беседуя, бежит толпа девчонок и мальчишек. Но это были овцы! Милые, добрые овцы пришли к ручью напиться воды. Целое стадо овец. В зеркальце я увидел у себя за спиной молодого человека — пастуха. Он словно оцепенел от страха и смотрел на меня, не отрываясь. Я медленно встаю, но он бежит со всех ног прочь. Я тоже бегу, но в противоположном направлении. Когда между нами было уже около ста шагов, мы снова остановились, еще раз оглянулись и опять бросились бежать в разные стороны. Больше мы никогда с ним не встречались, а жаль: он наверняка был милым человеком. Когда я еще раз посмотрел на себя в зеркало, мне стало понятно, почему он пустился наутек. Я выглядел как все убийцы сразу. Мое покрытое щетиной и потом лицо делало меня похожим одновременно на отце- и детоубийцу, а между тем в душе я питал исключительно добрые, мирные намерения! В густой рощице я нашел хорошее место для ночлега и улегся спать. Ближе к вечеру я начал спускаться в долину и вскоре понял, что в моем представлении она была гораздо ближе, чем в реальности. На первый взгляд все кажется таким близким, но идешь-то ты не по воздуху, а по земле! И она заставляет тебя подстраиваться под свои изгибы, у нее свои стежки-дорожки, а главное, свои окольные пути. В долину я пришел наутро следующего дня. На моем плане долину пересекала тонкая линия, но в жизни эта линия оказалась широкой бурной рекой, которую невозможно было перейти. Вокруг города Аосты я собирался сделать большой крюк: если ты в бегах, то тебе не стоит встречаться с людьми! Поэтому я прошагал еще один день вдоль реки, а потом еще один, но мост мне так и не встретился. Людей я, разумеется, избегал, пока все же однажды утром не спросил одиноко бредущего тщедушного крестьянина, как мне перейти эту реку. Он стал оживленно рассказывать о нынешних тяжелых временах и о том, что война все не кончается. От него я узнал, что дальше на запад эта река становится только шире и что в долине есть только один мост, который ведет прямо в город Аосту. Что ж, я так и думал. Остаток дня я провел неподалеку, а ночью начал медленно продвигаться в сторону города. Ближе к шести часам утра к реке стали подходить люди с козами, ослами, тележками, нагруженными овощами и бидонами с молоком. Я затесался между ними и перешел через мост. На той и другой его стороне стояли постовые, я напустил на себя беспечный вид и, проходя мимо, напевал себе под нос старую песенку, подслушанную мною в лагере у итальянцев:

Addio mamina,

Mamina mia,

Andiamo partire,

Andiamo partire,

Addio mamina,

Mamina mia,

Andiamo partire!

La libertà![27]

Так, напевая, я прошел мимо часовых, и один из них только покачал головой — наверное, думал то же, что думают все солдаты, когда во время войны видят здорового штатского в таком хорошем настроении: «Вы только посмотрите на этого типа! Мало того что до сих пор в гражданском, так еще и распевает песенки! А я тут должен стоять на вахте! Дезертир несчастный! Хитрый крестьянин». Уверен, так он и думал. А я уже был в Аосте! Сначала я прошел мимо толпы военных, которые, разделившись на большие и маленькие группы, проходили строевые занятия на плацу, а потом уже начался город. Вот пошли и магазины. А вон и «Отель ла Корона», принадлежавший моему другу Лудовико Мерло! Меня так и подмывало заглянуть туда и передать приветы от хозяина. Вместо этого я зашел в маленький магазинчик и купил себя три пары носков, разменяв заодно подаренные другом пятьдесят лир. Потом я купил себе три буханки свежего хлеба и еще три, чтобы не вызывать подозрений, в другой булочной. После этого, чтобы не идти через город, я пошел виноградниками, но здесь я привлекал еще больше внимания, чем на оживленной улице. Я снова свернул на дорогу, дошел до городской окраины, где стояла одинокая таверна, купил себе большую оплетенную бутыль кьянти и бодро зашагал дальше. То и дело мне на пути попадались солдаты — по одному или группами они шли мне навстречу или обгоняли меня. Я присоединился к неторопливому погонщику ослов и узнал от него то, что мне уже было известно, а именно что эта дорога ведет в городок Вальпеллин у склона одноименной горы, по которой проходит граница между Италией и Швейцарией. Крестьянин оказался очень разговорчивым. Он был горд собой, потому что сразу понял по моему акценту, что я из Неаполя: в Чертоза-ди-Падуле нас охраняли неаполитанцы, и поэтому мы говорили на их диалекте. Здесь у жителей был уже французский акцент. Он спросил меня, есть ли у меня родственники в этих местах, и как так вышло, что я не в военной форме, и как долго, по моему мнению, еще продлится война. Я не знал, питает ли он ко мне дружеские чувства или собирается сдать меня первому же карабинеру. Я присел у дороги передохнуть, он пошел дальше, и через какое-то время я снова ушел в лес. Здесь я первым делом стал готовиться к ночлегу и думать о том, куда и как мне идти дальше.

Судя по тому множеству солдат, что встречались мне на дороге, было ясно, что в городке Вальпеллин стоял гарнизон и было очень много охраны. Оно и понятно — это же граница! Значит, надо было снова делать больший крюк вокруг города. Но сначала — отдыхать и спать. Рюкзак мой был забит под завязку. Я нашел хорошее местечко, где протекал чистый тоненький ручеек, а на его берегу был большой плоский камень. На нем я разложил полотенце и накрыл себе добрую трапезу. Самого себя я разделил надвое: одна часть вела с другой дружескую беседу и прислуживала ей за столом, а та, в свою очередь, была растрогана гостеприимством и преисполнена благодарности. Все вместе создавало в моей душе отличное настроение. После трапезы и здорового сна я проснулся от шума ручейка, который вдруг стал шире и громче, и пошел по лесу, ориентируясь по Полярной звезде и огибая городок Вальпеллин. Я шел до тех пор, пока не показалось солнце, а я не почувствовал усталость. Тогда я снова остановился на привал и поспал, и так прошел еще один день. Я отдыхал, спал и шагал дальше, всегда в хорошем расположении духа, ел, спал и снова шел, и не было этому ни конца ни края. На третий день я вдруг увидел полотенце. Мое полотенце на плоском камне! А вот и ручеек, и бутылка кьянти, и пустая банка из-под сардин! Выходит, я три дня ходил по кругу! Меня бросило в пот. Я был в ужасе. Хорошее настроение вмиг улетучилось. Я растянулся на земле и ждал, пока пройдет это потрясение. Потом я разделся догола, растерся ледяной родниковой водой и попытался сам себя успокоить. Было ясно, что первый и, возможно, самый сложный этап — долину Аосты — я уже преодолел. Через Вальпеллин я идти не могу, стало быть, надо идти дальше параллельно Сен-Бернару. Он больше, и обходить его сложнее, но зато здесь и больше возможностей. В конце концов такой вариант тоже предусматривался в моем плане. Хорошо, что я не полез через Вальпеллин, кто знает, может, меня уже не было бы в живых. Это движение по кругу было наименьшим злом и предостережением. Так я убеждал самого себя. Потом я снова поел, заметив, что рюкзак мой похудел, и улегся спать.

Вечером следующего дня я стал сворачивать влево, уходя от Вальпеллина и приближаясь к Монблану. Между ними возвышался Сен-Бернар. Я шел то ночью, то днем, дни и ночи смешались и перепутались в моей голове, и я уже не знал, какой сегодня день. Рюкзак мой становился все тоньше и тоньше. Я начал экономить. Моей спине было легче, но на сердце стало тяжелее. Я уже не так держался ночи — при виде этой дамы в черном у меня слипались глаза. Мне не терпелось кого-нибудь встретить. И вот однажды утром я вышел на большую просеку на плоскогорье. Здесь паслись козы и одинокая корова, а неподалеку виднелась и хижина. Перед хижиной — девочка, я заметил ее издалека. Она убежала и вернулась с какой-то женщиной. Я иду прямо на них. Вот на солнце спит старый ленивый пес. Вода из горного ручья течет дальше по желобку и стекает в большую бочку перед домом. Бочка уже давно наполнилась, и вода течет через край. Теперь я могу разглядеть и женщину. Она стоит, приобняв девочку. Девочке на вид лет двенадцать. Я склоняюсь над желобком и пью. Пью медленно и долго, и все это время мы разглядываем друг друга. Вскоре из дома выходит еще одна женщина. Я хочу подойти поближе, но она говорит: «Будьте поосторожнее, собака может укусить». Ей бы, наверное, хотелось, чтобы это было так, но усталая собака лежит и спит, совершенно меня не замечая. «О, вряд ли она станет это делать, такой хороший пес, он не будет кусать добрых людей». Говоря это, я медленно иду вперед, придав своему лицу самое безобидное и смиренное выражение, какое только возможно. Женщины теперь тоже улыбались мне в ответ, и одна из них спросила: «Откуда вы идете?» «Изда-лека, — вздохнул я, — это очень долгая история, которую не расскажешь на голодный желудок». Одна из женщин зашла в дом и вынесла мне половину пшеничной булки, которую я жадно проглотил, запив водою, на этот раз уже из бочки. «Вы не итальянец», — сказала одна из женщин. «Нет, я русский, сбежавший из немецкого лагеря для военнопленных, но французы отказываются мне верить. Так что теперь мне приходится добираться домой другим путем. Там у меня тоже жена, такая же милая, как и вы, и трое ребятишек, старшая девочка примерно одних лет с вашей малышкой». Я и сам поверил в то, что говорил, и почувствовал ужасную тоску по своим милым детям и жене, голос мой дрогнул, слезы побежали по щекам, и мне было почти стыдно, но в то же время я чувствовал, что это произвело на них впечатление. «Марта, — сказала та, что принесла хлеб, — зови же его в дом, а я сделаю кофе».

Вскоре я уже сидел в уютной комнате и пил горячий кофе. Я узнал, что в России произошла революция и что Марта говорит по-хорватски — она беженка из Фиуме. И вот мы уже говорим по-русски, то есть она говорит по-хорватски, я по-украински, и я чувствую себя как дома, среди родных людей. Они наполнили мой рюкзак всем, что у них было, — сыром, хлебом, полентой, и даже положили несколько банок с консервами. Они подробно описали мне местность — мы находились между Вальпеллином и Сен-Бернаром. Слава богу, мое чутье меня не подвело. Марта проводила меня и показала мне горный хребет, через который мне надо было перейти, чтобы попасть в ущелье, а уже по нему я должен был, перебравшись через Сен-Бернар, попасть в Швейцарию.

Так мы шли с ней вместе несколько часов по лесу, потом сели отдохнуть, и у нас обоих было такое чувство, будто мы знакомы уже много лет. Мы сидели, обнявшись, шутили, смеялись и целовались так, словно давным-давно ждали встречи друг с другом. И без священника и раввина, без их вопроса и нашего ответа мы поженились здесь, в этом дремучем лесу, высоко в горах. Мы были мужем и женой, мы смеялись и плакали от счастья. А потом заснули.

Когда я проснулся, ее, моей возлюбленной, уже не было рядом. Мне было грустно, но я знал, что я снова человек, мужчина.

И если бы теперь, на этом месте моя жизнь оборвалась, если бы теперь меня поймали, то все равно его стоило совершить, этот побег. Я был исполнен жизни! Ощущения от пережитого переполняли меня! Я пока не был свободным человеком, я все еще был в бегах, но она уже прикоснулась ко мне во всем своем великолепии, во всем своем богатстве и упоении — смеющаяся, плачущая, бурлящая жизнь!

36

Вот уже четвертую неделю я был в пути. Я давно вышел из лесистой местности и теперь то перелезал через скалистый хребет, то шел по зеленому плоскогорью. Кое-где еще лежал снег, а я уходил все выше и выше в горы. Марта подробно рассказала мне, как нужно идти, чтобы не наткнуться на пограничный патруль — берсальеров. Ночи здесь были такими холодными, что мне всякий раз приходилось прятаться в пещерах от пронзительных, свистящих ветров. Днем в разреженном воздухе казалось, что Монблан совсем близко. До седловины Сен-Бернара тоже было рукой подать. Я останавливался отдохнуть, спал, ел сыр, запасы которого уже подходили к концу, пил родниковую воду и шел дальше, пока наконец однажды утром не увидел ущелье перед Сен-Бернаром, о котором говорила моя возлюбленная. Я стоял на зубчатом хребте, с которого было видно все: Монблан, Сен-Бернар, а позади — Вальпеллин.

Но что это? Берегись! Над моей головой, совсем низко, кружат орлы. Огромные птицы, грузные, словно рождественские гуси, делают вокруг меня круги. Чтобы прогнать их, я ношусь туда-сюда и неистово, изо всех сил машу руками, но сил у меня немного, потому что и мой рюкзак, и мой желудок пусты. Съеден последний сухарь, съеден последний кусочек сыра. Еще вчера утром! Я ужасно устал и хотел есть. Так хотел есть, что уже начал жевать траву и высасывать сок из корней. Но этот сок был горьким на вкус, и я боялся отравиться. Когда на моем пути попадался родник, я пил гораздо больше, чем было нужно для утоления жажды, но от переполненного водой желудка чувствовал только усталость и тоску. Орлы улетели. Видно, я подошел к их гнезду, и не исключено, что они сами меня боялись. Сейчас был полдень: солнце, которое так любят воспевать поэты, теперь стояло в самом центре Вселенной и так нещадно палило, так подло и безжалостно жгло, что можно было бы обрушить на него поток проклятий, если бы только для этого были силы! Вдруг я заметил вдалеке хижину! Господи Боже мой, да, настоящую хижину, выдававшую присутствие человека! Скорее туда, подумал я; нет, это не я подумал — теперь за меня думал и чувствовал мой голод. Это хижина, там наверняка есть люди — постовые, берсальеры — они только и ждут, чтобы поймать тебя и застрелить! Но если ты сам пойдешь к ним и сдашься, то они дадут тебе еще разок поесть, прежде чем отправят на тот свет. Умереть тебе все равно придется. Но перед тем как умереть, ты еще раз насладишься пережевыванием пищи, еще раз испытаешь радость глотания! Господи Боже мой, еще раз в твоем желудке окажется что-то тверже воды! Умереть, тысячу раз умереть — я готов умереть сто тысяч раз, если перед этим мне дадут поесть. Скорее к хижине! Надежда на еду вела меня, тащила меня, толкала меня вниз по склону к этой опасной хижине. Мои усталые кости летели, бежали, скатывались, ползли из последних сил. Спуск был таким крутым, что мне приходилось держаться горы, чтобы не сорваться вниз. Домик то пропадал из виду, то снова появлялся. Я спускался зигзагом. Высокогорье! Что поделаешь, по воздуху-то не пойдешь! Земля заставляет тебя, мелкую букашку, приспосабливаться к своим законам. Начинало вечереть; хижина принимала более четкие очертания, но расстояние снова обманывало меня! Я не сдавался. Я скатывался, шел, полз, но и солнце продолжало свой путь. Вскоре оно уже закатилось за горы. Обрывки ночи сгущались, затемняя воздух. На небе появились отдельные звезды. Я собираю в кулак последние силы. Я почти срываюсь на бег. Я должен добраться до этой хижины! Еще один утес, еще один поворот, еще один склон и дальше в обход, дальше, дальше! Уже совсем темно. Вот проторенная тропинка, следы, настоящая дорога, поворот! Уже глубокая ночь, я стою перед хижиной. Не чувствую ни малейшего страха, что там может быть патруль. Я захожу внутрь. Там сидит монах, он похож на Фридриха Кюне в роли Доминго из «Дона Карлоса». Он сидит у огня на деревянной скамейке, а у его коленей примостилась коза. У них одинаковые зеленовато-серые глаза, они безучастно смотрят на меня. «Mangiare!»[28] — кричу я, забыв о приличиях. «Si, si, signore, un momento», — и он начинает хлопотать. И певучесть его речи, и крадущиеся движения — все как у Кюне в роли Доминго. Он приносит мне металлическую миску с молоком и кусок черствого хлеба. Этот сухой хлеб хрустит у меня на зубах. Слюна заливает каждый кусок, а я черпаю ложкой молоко. Исчезая во рту, все мгновенно проваливается в пустой желудок. Монах подливает мне в миску молока, дает еще кусок хлеба. Я не поднимаю глаз. Как голодная собака, я склонился над своей миской; я чувствую, как силы возвращаются ко мне, и я постепенно успокаиваюсь. Первый жгучий голод утолен. Мне уже почти стыдно за себя, и я впервые поднимаю глаза. Монах снова сидит со своей козой, не глядя на меня. В огне догорает последнее одинокое полено. Я смотрю на этого монаха-Кюне, и меня охватывают подозрения и страхи. Никакой это не монах, а переодетый разбойник, думаю я. Он избегает смотреть мне в глаза, не хочет показывать мне лицо. Что он собирается со мной сделать? Я устал, я изможден, у меня нет оружия. А у него наверняка запрятан пистолет! Вот, значит, какая складывается ситуация! Мне кажется, что мне угрожает самая большая опасность в моей жизни! Это решающая ночь! Я недоверчиво спрашиваю его, где мне можно переночевать. Он показывает мне что-то вроде сарая перед хижиной, внутри — ворох соломы. Здесь я ложусь спать. Он снова вместе с козой уходит в дом, а я остаюсь на улице. В деревне это «на улице» гораздо шире, чем в городе. А в поле «на улице» простирается еще дальше, чем в деревне, но здесь оказаться «на улице» по-настоящему жутко! Здесь так холодно и так бескрайне, и еще эти крупные звезды, вон как недобро они тебе подмигивают! Как страшно и опасно здесь. А я к тому же смертельно устал. Но этот крадущийся Кюне, думаю я про себя, наверняка только и ждет, когда я засну, чтобы подкрасться ко мне, пряча длинный острый нож в своих широких рукавах, и перерезать мне горло, словно свинье, и тогда мне конец, смерть. Смерть?! Теперь, когда я снова набрался сил и, быть может, уже завтра перейду границу? Нет, с ножом он ко мне не придет. Слишком много работы и слишком опасно для него самого. И потом, я могу его заметить. А вот с топором он вполне может подкрасться сзади, этот Кюне, и невидимым ударом раскроить мне череп! Впрочем, одним ударом вряд ли! В конце концов, я парень крепкий. Нет, одним ударом убить меня не получится! Я наброшусь на него, бороться я умею, сделаю косой захват, намну ему шею, переброшу через себя, как лягушку! Я напрягаю мускулы, собираю все силы в кулак. Я схвачу его, против всех правил, за глотку, точно, буду держать его за шею и сжимать, сжимать руки до тех пор, пока он не затихнет навсегда. Пока глаза не остекленеют в глазницах, пока он не покраснеет и не посинеет, пока не станет холодным и неподвижным, не станет мертвым, бесповоротно мертвым. Тогда я закопаю его в солому и набью свой рюкзак едой. У него наверняка есть еще хлеб, а может, даже и козий сыр. Все это я сложу в свой рюкзак и пойду через седловину Сен-Бернара. Но что это кроваво-красное поднимается над горой? Что, что это такое? За белыми заснеженными вершинами вспыхнуло огромное красное пламя. Неужели загорелся весь мир? Круглый, пылающий шар! Это солнце, солнце всходит над горой! Занимается заря — Боже мой, значит я всю ночь видел сны о том, как я убиваю и как убивают меня? Я медленно сажусь. Да я даже рюкзак не снял! Доброе утро, солнце, бормочу я, стыдясь и извиняясь за свои ночные видения, доброе утро, Алекс, говорю я себе. Доброе утро, Сайка, говорю я уже добрее, называя себя так, как обычно называл меня отец, когда хотел похвалить. Как хорошо, что этой ночью я никого не убил и никто не убил меня. Теперь нужно посмотреть, как там монах. Может, у него найдется что-нибудь поесть. Не страшно ведь, если я его разбужу, этого Кюне, этого крадущегося Доминго. Я захожу в хижину. Дверь открыта настежь, как вчера ночью, когда я входил и выходил из дома. Старик сидит на том же месте, обняв коленями козу. Он сидит точно так же, как вчера, только взгляд у него теперь усталый. Ведь он тоже не спал, думаю я, конечно, не спал — теперь мне это совершенно ясно. Он наверняка думал, что я хочу его убить. Сегодня ночью наши мысли вели между собой долгие разговоры об убийстве. «Buon giorno», — приветствую я его. «Buon giorno, signore, poco mangiare?»[29] — спрашивает он и, не дожидаясь ответа, снова приносит мне все ту же металлическую миску с молоком и кусок черствой поленты. Я спрашиваю его, как мне дойти до Вальпеллина. Он показывает мне дорогу, и я знаю, что теперь мне нужно идти в противоположную сторону. Не пройдя и часа, я натыкаюсь на пасущихся коров. Вскоре я замечаю молодого паренька и иду к нему. Он был занят тем, что перегораживал железной заслонкой воду, бежавшую по вырытой канавке, так, чтобы она текла наискосок к лугу и орошала траву. Немного подождав, он снова перегородил воду уже чуть ниже. Я дал ему сигарет, и мы закурили. На вид ему было лет двадцать — тощий паренек с больными глазами, в глубоко надвинутой на лоб шапке. Мы курили медленно, не глядя друг на друга, как будто были с ним давними знакомыми. Последние две недели после свадьбы в лесу я все время, если не считать вчерашней дороги к хижине, продвигался вверх, лез все выше и выше в горы. «Quanto distanza la frontiera Svizzera?»[30] — спросил я своего мирно курившего приятеля. «Eccola frontiera»[31], — ответил он и коротким движением руки показал на снежный холм недалеко от нас. Это было так, как если бы я спросил: «Где здесь дом господина Шульца?» — а он показал бы на дом прямо перед моим носом. Граница была так близко, что в этот момент в голове у меня промелькнуло: беги же, беги скорее, через десять-пятнадцать минут ты уже будешь там! Нет, нет, отвечал я самому себе, у тебя уже есть кое-какой опыт, ты знаешь, как обманчиво расстояние в горах. Не ты ли еще вчера ошибся в очередной раз? Разве не шел ты с полудня до глубокой ночи до хижины, которая, как тебе казалось, находится всего в получасе пути? Здесь, высоко в горах, воздух разрежен, и кажется, что все близко. Будь осторожен! Пока я рассуждаю, мой новый друг снова достает заслонку из воды и ставит ее чуть ниже по течению, чтобы оросить следующий участок луга, потом снова садится ко мне и тихо, словно продолжая прерванную беседу, говорит: «Вчера здесь целая рота переходила границу. Видишь ту маленькую хижину?» Нет, я ее и вправду не видел. Она была построена прямо в скале, из таких же серых камней. «Это пятый, последний пограничный пост в ущелье». — «В каком ущелье?» — спрашиваю я, совершенно ошарашенный. «Гляди, — он снова показывает на снежный холм, — это Бернар, граница, а это — пятый пограничный пост в ущелье Бернара. Мы здесь сидим между четвертым и пятым постом. Четвертый пост прямо за отшельником, от которого ты пришел, а здесь, справа — молочная ферма». Ее, хотя она и была прямо перед моим носом, я тоже не заметил. «Справа в этой последней хижине живут трое карабинеров, каждое утро они проходят здесь, когда идут к отшельнику за молоком». Пока он это говорит, я замечаю троих карабинеров в плащах и с перьями на шлемах: они появляются и снова исчезают за каменной стеной. «Да вон они идут», — говорит он, и я, словно мы заранее обо всем договорились, медленно снимаю рюкзак, иду к канаве, достаю заслонку и снова вколачиваю ее в землю. Не дожидаясь, пока вода польет луговую траву, я снова ее вынимаю и опять вбиваю в дно канавы, и так несколько раз, снова и снова, как будто я медленно колю дрова или углубляю канаву. Мой друг тем временем прячет мой рюкзак под камень. Карабинеры идут к нам, подходят все ближе и ближе. Я уже слышу, как они переговариваются между собой. Я не смотрю на них, продолжаю спокойно, неторопливо работать. Вот они уже так близко, что я различаю стук их каблуков по камням, и жду, когда один из них положит руку мне на плечо. Но нет, они проходят мимо! Даже не останавливаются! Вскоре они исчезают за поворотом. Какое-то время я украдкой смотрю им вслед — они ушли насовсем! Тогда я изо всех сил вбиваю заслонку в канаву и оставляю ее там. Вода медленно течет на жаждущий влаги луг. Мой друг берет рюкзак и говорит: «Иди за мной». Он приводит меня в сарай, который я тоже до этого не замечал, хотя он стоял в каких-нибудь пятидесяти шагах вниз по склону. Мы поднимаемся на чердак, мой друг исчезает и через несколько минут возвращается с ведром свежей воды и куском горячей поленты с сыром. Он советует мне остаться тут на весь день и поспать. А ночью он обещает разбудить меня и показать мне дорогу к границе.

Это был самый длинный день в моей жизни! Мне удалось заснуть лишь под вечер, а когда появились первые звезды, пришел и мой друг. Он еще раз показал дорогу и объяснил, как идти. За полчаса я добрался до последней караульной будки, в которой горел свет. Медленно, ползком обогнул ее, а потом снова начал подниматься по скальным глыбам. Неожиданно я оказался на снегу, на замерзшем, твердом ледниковом снегу, но до седловины, где мне было сказано держаться вправо, оставалось еще далеко. Я шел по белому покрывалу — была полночь, пронизывающий ветер — то теплый, то холодный — со свистом проносился над землей. От одиночества меня бросило в дрожь. Звезды смотрели холодно и зло, и некоторые из них были похожи на маленькие зубчатые луны. Но вот уже и седловина! Теперь вправо вниз по склону! Но какой же здесь крутой спуск! Снежное поле закончилось и начались мокрые валуны и гравий! Я на заднице съезжаю вниз, а камни валятся следом. Я резко переворачиваюсь на живот и откатываюсь вправо. Камни падают и разбиваются, и каждый удар отдается оглушительным эхом. Оно звучит все громче и громче — кажется, будто гремит гром. Хорошо, что я не качусь и не гремлю вместе с камнями, думаю я. Скоро появляются кустарники и первые деревья, и я, переполненный добрыми предчувствиями, спускаюсь все быстрее и быстрее.

Через несколько часов начинает светать, ночь прощается и уходит. Очень неотчетливо я вижу вдалеке несколько призраков. Кто бы мог подумать — да это же люди, люди, я слышу, как они говорят друг с другом. Не доходя десяти шагов, я останавливаюсь. Они тоже. «He, signore, quanto distanza la frontiera Svizzera?» — спрашиваю я. «Eccola Svizzera!» — слышу я в ответ. Это и есть Швейцария, а они — швейцарские туристы. Я взвизгиваю от радости, смеюсь и плачу, прыгаю и танцую и бессвязно рассказываю им про свой побег из итальянского плена. Невозмутимые швейцарцы поздравляют меня и говорят, что с этой стороны гор редко кто переходит границу, потому что здесь рыхлый, размокший грунт и много гравия, который часто отделяется от поверхности — вот только пару часов назад здесь сошла лавина. Это как раз и был тот мокрый холм, вместе с которым я начал съезжать, сидя на собственной заднице! К счастью, мне удалось скатиться с него в сторону, и дальше он падал уже без меня. От туристов я узнал, что до дороги, которая налево ведет во Францию, а направо — в Орсьер, первую швейцарскую деревню после границы, мне идти еще часа два.

Я пропел все веселые песни, какие только знал, да еще сочинил несколько новых, я не шел, а танцевал и бежал вприпрыжку. Я говорил себе самые приятные слова, какие только может выдумать человек. Я поздравлял и восхвалял самого себя и жалел лишь о том, что не мог сам себя обнять и поцеловать. Две души теснились в моей груди. Одна совершила поступок, а другая хвалила ее за это. Так я добрался до Орсьера, зашел в первую маленькую таверну, встретившуюся на моем пути, и совершенно опьянел от чашки кофе с бутербродом. Старушке, подававшей мне кофе, я рассказал про свой побег, но мой рассказ не произвел на нее ни малейшего впечатления, что меня немало озадачило. Вскоре я пришел на небольшую станцию. Все здесь говорили по-французски. Я заговаривал с незнакомыми людьми и всем рассказывал про свой побег, но лишь немногие меня понимали. Была там одна молодая учительница из Базеля. Она говорила по-немецки и была первым человеком, которого мой рассказ привел в настоящий восторг. Вскоре на этом сонном, тихом швейцарском вокзальчике вокруг меня собралась небольшая группа людей, и я громким голосом рассказывал им свою исторюи. Учительница предложила мне купить билет до Базеля, но тут подошел невысокого роста господин в эспаньолке, отвел меня в сторону и с сильным французским акцентом сказал: «Вам не надо ехать в Базель. Они там все с ума посходили со своим германским патриотизмом. Они снова отправят вас на войну. Поезжайте лучше со мной в Лозанну. Оттуда потом отправитесь в Женеву и там останетесь до тех пор, пока не кончится война, и вам не придется больше делать пиф-паф». «Да, но у меня не так много денег, — возразил я, — а эта дама хотела купить мне билет до Базеля». «Я куплю вам билет до Женевы». — И с этими словами невысокий господин отправился в кассу. Так два свободных гражданина Швейцарии боролись за мою душу. В Лозанне мы с моим благодетелем устроили себе превосходный второй завтрак, а ранним вечером того же дня я уже был в Женеве. Здесь я снова стал заговаривать с людьми прямо на вокзале, и каждому, хотел он слушать или нет, рассказывал о своем побеге. Тут на перрон прибыл поезд из Сербии с немецкими и австрийскими военными инвалидами, приехавшими в Швейцарию для обмена. Вскоре меня уже окружала группа солдат, восторженно слушавших историю моего побега. После этого они ходили из вагона в вагон и пересказывали ее остальным — со всех сторон слышались поздравления и приветствия. Из всех окон мне протягивали угощения. К поезду подошел швейцарский жандарм, он положил мне руку на плечо и отвел меня к начальнику вокзала. «Кто вы?» — «Я австрийский солдат». — «Что вы здесь делаете?» Ну что ж, тут мне снова выпала возможность рассказать всю мою историю от начала до конца. Пока начальник вокзала слушал мой рассказ, кто-то позвонил в австрийское консульство. Пришел молодой служащий, задал пару вопросов и поручился за меня в полиции. Передо мной он извинился за то, что консул не смог прийти лично, отвез меня в лучшую гостиницу, и я ему еще раз рассказал про все свои приключения. В гостинице он представил меня как австрийского офицера (хотя я вовсе им не был). Вид у меня был здоровый, но весьма потрепанный. Мне дали красивый номер с ванной, и пришедший со мной чиновник объяснил, что я являюсь гостем австрийского посольства. Они, стало быть, платили за меня, а он рассказывал теперь историю моего побега служащим гостиницы.

Как только я остался один в своем номере, в дверях появилась маленькая темноглазая горничная с полотенцами. Не успела она войти, как я уже собирался рассказать ей про свой побег, но она меня перебила и спросила: «У вас есть носовые платки?» — «Нет». — «Ну что ж, — сказала мне эта пара любопытных темных глаз, — когда вы примете ванну и пообедаете внизу, я принесу вам носовые платки. И тогда вы сможете рассказать мне всю вашу удивительную историю. Просто сейчас я очень спешу». Я быстро принял ванну и, как был небритый и в лохмотьях, но в отличном настроении и страшно голодный, спустился вниз в ресторан. Сидевшие за столами господа и дамы в вечерних туалетах уже знали историю моего побега. Ко мне подошел старший официант. Побег и голод — вот о чем говорил мой взгляд, а я пробежал пальцами по строчкам меню и сказал: «Для начала вот эту страницу!» На этой странице были икра, устрицы и все деликатесы, какие только имелись в ресторане. К ним я заказал самое дорогое сухое шампанское марки «Mumm», сразу две бутылки — одну сейчас, а вторую с собой в номер. Лицо официанта светилось восторгом: такого голодного посетителя он еще никогда не обслуживал. Люди за соседними столиками, какими бы чопорными они ни были, дружелюбно мне улыбались. Я же уже думал об обещанных мне носовых платках и поэтому торопился. Прихватив бутылку шампанского, я поднялся в номер. Ждать пришлось недолго. Темноглазая девушка, робея и смущаясь, вошла, держа в руках маленький носовой платок. Наполнив два больших стакана шампанским, я стал рассказывать ей про войну, плен, Италию и свой побег. Она то и дело перебивала меня и спрашивала: разве Италия не прекрасная страна? Да, это действительно так! Боже милостивый, как же раскрывались наши сердца, чтобы дать друг другу приют! В комнате уже давно было темно, а мы всё пересказывали друг другу вечную историю любви.

А когда утром пришла пора прощаться, когда она уже собиралась уходить, она лишь сказала: «Теперь ты должен мне кое-что пообещать, чужестранец». И ее глаза наполнились слезами расставания. «Конечно, мое милое кареглазое дитя! Я не только дам тебе обещание, я его еще и сдержу!» Я думал, она хочет, чтобы я на ней женился, что она отправится дальше вместе со мной. Я был готов на все, лишь бы она не плакала. Слезы всегда вызывают во мне стыд и печаль. И вот она смотрит прямо перед собой и медленно, запинаясь, говорит: «Видите ли, солдат, я — итальянка, и у меня на этой войне два брата. Пожалуйста, не стреляйте в них! — Ты меня любишь?» — неожиданно спросила она меня. Я что-то пробормотал в ответ и обнял ее. «Если ты меня любишь, ты должен мне пообещать никогда не стрелять в итальянских солдат, не стрелять в итальянцев!»

Со стыдом и комком в горле я дал девушке с вишневыми глазами это обещание и не нарушу его, пока со мной Господь!

37

На следующий день у австрийского консула — молодого, внушающего доверие господина с ухоженной светлой бородой — был прием. Пожилые господа, их молодые протеже, специально приглашенные чайные дамы — все они восхищались моей историей и хвалили меня за «патриотический поступок». Тут мне впервые стало ясно, что причина моего побега была как раз не в этом. Никогда я не думал о том, что, совершив побег, стану патриотом или героем. Я бежал, потому что рвался на свободу, но даже это уже чересчур напыщенное объяснение. Я бежал, потому что рвался обратно в театр. Или из-за неудовлетворенных сексуальных желаний, или из любопытства — просто чтобы посмотреть, можно ли оттуда сбежать. И самое главное, я бежал шутки ради, потому что совершить побег казалось невозможным. Но уж точно не из-за того, за что меня теперь превозносило это общество.

Тем же вечером консул пригласил меня в свой загородный дом и объяснил, что по законам вой-ны и международного права в Швейцарии меня должны интернировать. Просто так отправить меня домой он не может, но моя история имеет такое огромное значение, что он хочет дать мне дружеский совет: сегодня же ночью я должен тайком проникнуть в поезд с военными инвалидами, возвращающимися на родину по обмену, и, попав домой, рассказать там обо всем, что я видел и слышал в плену, на принудительных работах и во время побега. «Это, конечно, так, господин консул, — отвечал я ухоженной бороде, забыв о всякой дипломатии, — но лично для меня эта война закончилась и мне не хочется начинать ее сначала. Я хочу быть снова свободным и играть в театре». «Вы будете играть в театре, — отвечала мне дипломатическая русая борода, — но здесь вас интернируют, а это значит, вы снова будете пленным. Я выдам вам бумагу, и вы сможете сразу же покинуть военную службу». Хорошо, подумал я, только бы не оказаться снова в плену. Поздним вечером того же дня я прокрался в поезд с военными инвалидами, а утром мы уже приехали в австрийский приграничный городок Фрайберг в провинции Форарльберг. Встреча на родине! Здесь военных инвалидов высадили из поезда — в вокзальном ресторане для них был приготовлен торжественный прием. На том же вокзале, где их когда-то провожали с музыкой, теперь их выгружали беспомощными калеками. Кого-то заносили в зал на носилках. Молодые парни без ног, без рук, на самодельных костылях, кто-то с перевязанным глазом, кто-то в черных очках — идет, опираясь на хромого. Тетки из комитета, эти благотворительные гусыни, с восторженным видом встречают их лживыми патриотическими приветствиями. Трясущийся пожилой господин в генеральской форме старого образца, в которой он был похож на сапожника, нарядившегося генералом на бал-маскарад, — по его лицу было видно, что последние тридцать лет он проедает свою генеральскую пенсию в каком-нибудь теплом местечке, — принял поезд с грудой человеческих обрубков, и весь его облик отлично гармонировал с этими несчастными обломками людей, итогом работы дипломатов и поджигателей войны столетия. Этот старый господин был к тому же совершенно глухим, так что о своем прибытии мне пришлось орать ему прямо в ухо. Я сразу же протянул ему письмо от женевского консула о моем увольнении с военной службы и хотел уже ехать домой. Он прочитал письмо, неодобрительно покачал головой и сказал обиженно-плаксивым голосом, которому он к тому же постарался придать военную резкость, так что прозвучал он как злобное карканье: «С каких пор эти штатские указывают нам, военным, что делать?» — С этими словами он передал письмо адъютанту, который с идиотской улыбкой стоял рядом с нами, и приказал выписать мне проездной документ до места расположения моего запасного батальона.

«На родине, на родине тебя свиданье ждет!» В вокзальном ресторане продолжался банкет: жидкий суп со сладковатым плесневелым хлебом. Скудная еда, щедро сдобренная приветственными речами бургомистра, генерала и священника.

После этого я поехал через Вену в австрийскую Силезию в свое подразделение. В поезде солдаты с тяжелыми рюкзаками говорили о каких-то сделках. Вскоре я узнал, что в Вене голод: солдаты продавали на черном рынке продукты и так зарабатывали деньги. Поскольку на моем билете не стояло, когда мне следовало прибыть в свой запасной батальон, я присоединился к одной такой группе и поехал с ней на оккупированную территорию до Люблина, где мне дали два полных рюкзака шпика, которые я доставил в Вену. Здесь в Вене я пошел на прослушивания в театры. В одном театрике играли переложенного стихами Гольдони, «Мирандолину», а так как главный комик как раз заболел, мне дали его роль, и в тот же вечер я должен был играть вместо него. За час до спектакля была назначена репетиция, но никто из актеров не пришел. Когда начался спектакль, я вышел на сцену, увидел множество незнакомых лиц и запнулся на первой же фразе. Венские коллеги смеялись надо мной из-за кулис, публика смеялась вместе с ними. У меня потемнело в глазах, все это было как страшный сон — я сбежал со сцены, утешая себя тем, что у меня есть запасной батальон, где я могу скрыться от этих венских коллег.

Когда я прибыл в часть, обо мне уже все говорили. Меня вызвал к себе полковник, поздравил и с огромным интересом расспросил обо всем. В кон-це концов я был единственным солдатом в нашем полку, если не во всей австрийской армии, который сбежал из итальянского плена. На следующий день я должен был явиться к его адъютанту, капитану Вайгелю. Вайгель убеждал меня, что за свой храбрый поступок — побег через Альпы — я наверняка получу большую золотую медаль за отвагу. Хорошо еще и то, сказал он, что в запасном батальоне служит и мой полевой командир, капитан Черни, и завтра утром я должен был прибыть с рапортом в его роту. А сегодня вечером полковник приглашал меня в офицерский салон, где после ужина я должен был рассказывать о том, что пережил в плену и во время побега. Там я встретил своих товарищей, которые были вместе со мной в подразделении добровольцев-одногодок — они теперь были лейтенантами или обер-лейтенантами, имели награ-ды; другие мои товарищи погибли на поле боя, а кто-то остался в плену. После еды принесли мокко с коньяком, водку и пиво, и я начал свой рассказ. Я был возбужден от выпитого спиртного и многолюдного приема и без всякого стеснения, дипломатии и осторожности говорил о том, как нас взяли в плен, о жизни в лагере, о трениях между разны-ми национальностями и о чехах. Черни сконфуженно кашлял, торопливо пил стакан за стаканом и злобно на меня косился. Его маленькие острые глазки кололи меня, приплясывая как тогда, на фронте. В армии все знали о настроениях среди чехов, но никто об этом не говорил. Я позволил себе говорить и об этом, и говорил совершенно открыто. Злой, угрожающий взгляд Черни я выдержал: точно так же он смотрел, когда целился в меня из пистолета и грозил пристрелить; точно так же он смотрел, когда заставлял меня, больного с лихорадкой, вытягивать руки по швам и стоять по стойке «смирно», благодаря чему мой нарыв под мышкой лопнул. Я рассказал, как чешские офицеры, попав в плен, братались с итальянцами — те же самые чехи, которые до плена требовали от нас строжайшей дисциплины и придирались по любым мелочам. Мне было понятно, что борьба чешского народа — это справедливая борьба, но тут у меня были личные счеты с моим начальником, с моим мучителем, который совершенно ни за что унижал меня и угрожал застрелить. Мои слова хлестали по этому покрасневшему от неловкости и алкоголя лицу, каждая фраза была как пощечина. Затем я перешел к побегу. Голос личной мести стих, рассказ пошел веселее и имел большой успех. Все поздравляли меня, и мы еще долго сидели и пили до самого утра.

В одиннадцать я стоял перед Черни и официально докладывал ему о своем побеге, чтобы он мог представить меня к награде. Едва дослушав до конца, этот старый зануда завел свою волынку: «Чтó вы сделали? Сбежали из плена? Это вы своей еврейской бабушке рассказывайте! Хитрый жидовский торгаш! Вы дезертировали, затаились, а теперь еще хотите орденов на грудь? Наград хотите? Шиш вы получите, пока я — капитан!» Но я теперь вообще ничего не боялся и закричал в ответ еще громче, чем он: «Господин капитан говорит неправду! У вас нет никакого права обзывать меня и оскорблять мой народ!» — «Молчать, молчать, наглый комедиант, замолчите, или я пристрелю вас, как собаку!» Но мне теперь было плевать на его угрозы, и я перекрикивал его так громко, что из соседних домов к нам стали подходить штатские. «Стреляйте же, господин капитан, стреляйте же!» — я внутренне приготовился броситься на него, как только его рука потянется к кобуре. Но он этого не сделал, видно осознав серьезность положения. «Вы еще тысячу раз подумаете, прежде чем станете стрелять, господин капитан!» — «Дневальный, увести этого преступника! Увести, посадить под стражу и не выпускать, пока он не посинеет!» — его голос сорвался на истеричный крик. И под сочувственными взглядами зевак меня увели в тюрьму. «На родине, на родине тебя свиданье ждет!» Лишь теперь я понял, что мой побег был огромной глупостью. Получалось, что я рисковал жизнью, чтобы сбежать из вражеской страны, а у себя на родине оказался за решеткой. От ярости я рыдал, а потом попросил принести мне бумагу и написал десятистраничное письмо в военное министерство. В нем я излил все свое негодование. Я писал не по уставу и не соблюдая правил официальной переписки, я писал, задыхаясь от гнева и возмущения. Начал я так: «Глубокоуважаемый господин военный министр!» — как будто собирался пожаловаться какому-нибудь хорошо знакомому мне пожилому господину на несправедливость, о которой только что узнал. Я писал так, как писал бы торговцу, приславшему вместо качественного товара барахло, или хозяину рыбной лавки, подсунувшему мне тухлого вонючего карпа. Я жаловался своей родине на свою же родину. Я рассказал о поведении Черни на фронте, об офицерах, которые в плену братались с итальянцами, а до этого требовали от нас строжайшей дисциплины и издевались над нами. Я рассказал о жизни в лагере, о своем побеге, о письме швейцарского консула, о трясущемся генерале, который его у меня забрал, и, наконец, о приеме, оказанном мне Черни, о его угрозах меня застрелить. Последняя фраза звучала так: «Все это, господин министр, я пишу Вам из тюрьмы и хочу Вас спросить, верно ли, что у меня как у гражданина есть только долг умереть за свою родину, а прав никаких нет». Я подписался именем и фамилией и указал номер полка и роты. На следующий день меня выпустили из тюрьмы, и я отправил свое объемное послание господину военному министру в Вену. Командиру батальона я жаловаться не стал. Черни я больше не видел, потому что служил в другой роте.

Жизнь в запасном батальоне очень изменилась. Была зима 1917 года. Снабжение стало еще хуже, дисциплины не было никакой. Пожилые офицеры запаса просто устали, резервисты помоложе щеголяли своими орденами, которые уже не производили никакого впечатления. До нас доходили новости из России: свержение царя, революция, сепаратный мир. Украинцы в нашем полку начали философствовать. Чувствовалось, что опоры австрийского государства покачнулись и вот-вот рухнут. Открыто об этом никто не говорил, да и сложно было представить себе полный его крах, но в том, что война проиграна, были убеждены все. В воздухе витало ощущение опасности, и люди просто хотели домой. Война теперь казалась им еще более бессмысленной, чем вначале. Все хотели домой, хотели вернуться к мирной жизни, работать в своих мастерских, пахать землю, сеять и убирать урожай, спать со своими женами и рожать детей, снова по воскресеньям сидеть с соседями в трактире, пить водку, курить трубку и разговаривать. Местное население было для них чужим и враждебным, а тут еще эти живодеры-фельдфебели и наглые юнцы, едва закончившие гимназию, переодетые кадетами и лейтенантами, эти бесконечные издевательства, муштра и плохое питание. Со временем отчужденность между нашим украинским полком и местным австрийским населением переросла в настоящую ненависть. Ночью голодные солдаты тайком выходили на улицу и крали все, что могли украсть. Жители жаловались командиру, командир отправлял ночной патруль в квартиры, где проживали солдаты, но никакого толку от этого не было. Солдаты очень ловко научились исчезать из своих кроватей. Они клали что-нибудь на матрас и укрывали так, что патруль неизменно верил, будто солдаты спят глубоким сном под своими одеялами. Они и хотели в это верить! А тем временем те воровали у негостеприимных жителей последнюю картошку, последний четверик зерна, последних кур и другие вещи, которые потом продавались в соседней деревне. Продавали они и свои собственные шинели, брезент, ботинки — лишь бы раздобыть что-нибудь съестное. Помню, как однажды ночью с одним солдатом мы ходили в патруль и на поле недалеко от деревни заметили огонь. Подойдя поближе, я увидел группу солдат из своего взвода: они стояли у костра и что-то варили в большой лохани. Заметив меня, они ничуть не смутились. Один из них помешивал палкой в лохани, где плавали два жирных краденых гуся. Нас они тоже без зазрения совести любезно пригласили к столу, и так в три часа утра мы отлично позавтракали жирной горячей гусятиной с хлебом и пивом. Когда утром я прибыл с рапортом в часть, там уже был бургомистр соседней деревни: он собирался жаловаться капитану, что прошлой ночью у него украли двух самых жирных гусей. О да, они действительно были очень жирными! Но я, как дежурный унтер-офицер, бодро доложил, что прошлой ночью, согласно предписанию, каждый час проверял солдатские квартиры и своими глазами видел, что все были на месте. Зато я заметил подозрительных людей в штатском, скорее всего, из местных, и я очень подробно описал наружность этих воришек. Капитан понимал, что я вру, но был рад, потому что я наконец-то дал ему возможность отругать бургомистра соседней деревни, который перекладывал вину любого штатского бродяги, любого воришки на его роту, на его честных солдат! Несмотря на все трения между начальством и подчиненными внутри армии, в отношениях со «штатской сволочью» нас связывала своеобразная солидарность.

Несколько месяцев спустя разразился скандал. Меня вызвали в часть и сообщили, что мне предъявлено обвинение в тяжком преступлении: в неофициальном послании военному министру я оклеветал капитана Черни. На столе лежала толстая папка с моим адресованным военному министру письмом, которое теперь проделало большой путь по всем положенным инстанциям: от министра в дивизион, из дивизиона в полк, из полка в батальон, из батальона в мою роту. Каждая инстанция добавила что-то от себя к моему делу, и теперь здесь черным по белому было написано, что вследствие этого нарушения дисциплины я признан политически неблагонадежным, не могу быть принят в действующую часть и должен предстать перед военным судом и понести наказание за свое преступление. И вот в один прекрасный день мне поступил приказ явиться в военный суд в Моравскую Остраву. Сначала меня принял судебный служащий в чине обер-лейтенанта. Внешности он был совершенно невоенной, форма болталась на нем как на вешалке, у него был немного грустный взгляд и абсолютно гражданская седая голова. Ко всему прочему на столе у него стоял календарь с крупной надписью: «Не злись, приятель, и это тоже пройдет!» Он сказал, что изучил мое дело и должен проинформировать меня о том, что я имею право на что-то вроде защиты. Сам он по своей гражданской специальности был адвокатом, и его разговор со мной носил полуофициальный, получастный характер. «Знаешь, — сказал он мне, — твои дела не так уже плохи. Во-первых, ты — актер и в каком-то смысле имеешь законное право на горячий темперамент. А во-вторых, твой побег из плена — большой плюс, а если ты еще и найдешь адвоката, то он тебя отсюда вызволит». И он показал на девиз у себя на столе: «Не злись, приятель, и это тоже пройдет!» И рассмеялся совсем уже по-человечески. Я поблагодарил его за совет и сказал: «Мне не нужен адвокат. В окопе я стрелял сам, из плена я бежал сам, и уж на родине смогу сам себя защитить». «Ну и прекрасно, — ухмыльнулась гражданская голова в военной форме, — вот в таком духе и нужно говорить, и тогда в успехе я не сомневаюсь». В первый день слушаний я в едином актерском порыве произнес свою речь, в которую искусно вплел и историю своего побега. Судья и обвинители слушали с интересом, и мне мое выступление тоже доставляло огромное удовольствие — как в театре. У меня было такое чувство, будто я играю главную роль — в реальной жизни. Когда все закончилось, меня снова отправили в мою часть. Моя речь пошла по инстанциям, где ее изучали и проверяли. Через несколько недель меня снова вызвали в суд, и весь этот спектакль повторился.

А потом наш резервный батальон перевели в его родной город Коломыю. Восточная Галиция была полностью разорена войной. Армии сменяли друг друга, из земли были выжаты все соки, а мужчины — кто погиб, кто попал в плен, а кто вернулся домой увечным калекой. Население было озлоблено, дисциплина в армии поддерживалась плохо. Все знали, что война проиграна и может закончиться в любой момент. Мой старший брат с семьей теперь тоже жил в Коломые. Они бежали от русских, пришедших в наше родное село Вербивицы, и, хотя теперь там уже давно были австрийцы, не хотели возвращаться обратно, потому что их дом и хозяйство были разрушены. Царская армия научила жителей Галиции устраивать погромы. Особенно в маленьких городах и селах люди теперь, напившись, шли грабить и рушить жилища евреев. Несмотря на это, мой брат тосковал по родным местам и просил меня съездить с ним домой, посмотреть, нельзя ли там все же наладить жизнь. Я взял отпуск и, захватив винтовку, поехал с братом в родное село Вербивицы. К селу вел спуск — немощеный склон с ямами и ухабами, съезжая по которым всякая повозка подпрыгивала и грохотала, и по этому шуму люди узнавали и экипаж, и его владельца и не спеша выходили из своих хат поприветствовать прибывших, поболтать и из первых рук узнать городские новости. Таков был древний обычай села Вербивицы. Но когда грохот нашей повозки из-вестил жителей о прибытии нас с братом, никто не вышел к нам навстречу, а люди, случайно оказавшиеся во дворе, молча ушли в свои хаты. Когда мы подъехали к дому, в котором родились, к дому, который построил наш отец, это был уже не дом, а труп. Для нас это было все равно что увидеть близкое любимое существо лежащим на земле, изуродованным и безжизненным. Развалины с одной сохранившейся стеной и разбитым окном. Соломенная крыша косо прислонилась к этой стене, а вокруг валялись сломанные двери и лавки, столы и горшки, а между ними — множество отдельных страниц из разорванных священных книг, которые мой старший брат получил от отца, а тому они перешли в наследство от его отца, а деду их передал его отец. Бурьян и крапива разрослись среди обломков. Нет, никто не вышел нам навстречу, и мы сидели, будто оцепенев, на повозке перед этим поруганным куском своей родины, где мы впервые увидели небо. Дом, в котором мы произнесли свои первые слова, был теперь обезображенным трупом. Старый Федоркив, сосед и друг нашего отца, медленно, нерешительно подошел к нам. Первым делом он ласково потрепал по шее каурого, который тоже узнал его и вежливо фыркнул в ответ. Он прислонился к повозке, поставил ногу на переднее колесо и помолчал вместе с нами. Потом медленно поднял свою седую голову, вытер широкой ладонью обветренное лицо и добрые влажные глаза и пробормотал словно в продолжение молчания: «За твой хлеб, твою соль, твою доброту они сделали это». И сдавленным, неслушающимся голосом мой брат сказал: «Если бы они его хотя бы сожгли! Но нет же, они растащили его по кускам, а это все равно что кости вырывать у живого еще человека». Старый Федоркив лишь теперь взял брата за руку: «Ох, Шахне, такой позор для меня, такой позор для людей. Ведь им теперь самим стыдно, поэтому они и не выходят тебя поприветствовать. Но знаешь, той ночью все просто как с цепи сорвались. Казаки, когда пришли сюда со всяким сбродом из других городов и деревень, уже были пьяные. Они созвали все село, связали трактирщика прямо в его кровати, потом выкатили все бочки — водку, медовуху и пиво — на площадь, и тут уж все напились, как свиньи. Даже бабы и дети были такими пьяными, что после этого еще несколько дней лежали пластом. И в этом пьяном угаре они просто все растащили. Двери и стены, комоды, столы, лавки — все исчезло. Когда они наконец протрезвели, им стало стыдно за свой грех, и постепенно они все вернули на место. Потому что поняли, что натворили, и боялись проклятия за этот свой поступок». Теперь к нам подошел младший сын Федоркива Николай, мой молочный брат, служивший со мной в одном полку и тоже приехавший домой на побывку. Мы стояли и разговаривали, и они пригласили нас к себе домой. Во дворе у них были свалены в кучу доски и балки, и старый Федоркив сказал: «Видишь, какое дело, мои-то сыновья тоже, к сожалению, там были, а теперь вот собирают материалы, хотят помочь тебе строиться». Тут нам навстречу вышел и самый старший сын Андрей, который теперь тоже был седым, и смущенно пошутил: «Видишь, Шахне, мы с тобой вместе росли, всегда были как Янкев и Исав, случалось, обманывали друг друга и поколачивали, но были как два брата. Но это все-таки перебор. А ты тоже хорош — почему сбежал?» Он сразу же открыл бутылку водки и стал разливать. Старуха Юзиха поставила на стол большую глиняную миску, где были пироги с кашей и картошкой, и горшок сметаны. Для брата она поставила вариться яйца. В дом один за другим заходили соседи. Все сидели за большим столом, пили и курили, и Андрей снова сказал: «Знаешь, Шахне, твой разрушенный дом — он нашему селу как дыра в сердце. Можешь не сомневаться, мы тебе поможем отстроиться». В комнате яблоку было некуда упасть, но никто больше ни слова не сказал о случившемся, теперь все подсчитывали, сколько собрано досок и балок, и спрашивали брата, чем он хочет крыть новую крышу — черепицей или дранкой. «Нет-нет, — отвечал брат, — я лучше оставлю соломенную крышу, как строил мой отец». Старый Федоркив обрадовался и сказал: «Вот видишь, я так и думал. Шахне — наш. Он не станет подражать помещику, панам или городским. Крышу он хочет точно такую, как у его отца, царство ему небесное, и это правильно». А староста Василий Богач сказал: «Андрей-то, выходит, прав был, не зря он для Шахне его поле засеял. Знал, хитрец, что Шахне вернется». И Андрей, рассмеявшись, воскликнул: «Да, брат из Священного Писания, а я-то чуть было не забыл. Так что осенью ты поможешь мне перекапывать поле и вернешь семена. Но в этом году можно ждать хорошего урожая!» Потом все разошлись по домам. Мы с братом ночевали в амбаре вместе с Николаем и Андреем и еще долго обо всем говорили. На следующее утро мы все вместе поехали в поле. Рожь уже почти созрела, и поле напоминало огромную зеленовато-желтую щетку. «Видишь, земля не спрашивает, кому она дает хлеб — еврею или христианину. Кто ее обрабатывает, того она и одаривает», — сказал Андрей, и мы с Николаем рассмеялись. «Эти двое еще будут вести между собой долгие благочестивые беседы, как наши отцы», — заметил Николай. «Когда-то пора начинать, — отшучивался мой брат, — головы-то уже совсем седые». Потом мы поехали в Коломыю. Андрей запряг в большую телегу двух своих лучших лошадей. Николай тоже поехал с нами, все имущество брата мы погрузили на две телеги, и в тот же вечер мой брат с женой и детьми вернулся в наше родное село Вербивицы.

На родине, на родине тебя свиданье ждет!

38

Было лето 1918 года. Не дожидаясь развала австрийской армии, солдаты начали уходить в «отпуска» и не возвращались совсем или возвращались гораздо позже положенного. Уставшие офицеры запаса, которые тоже мечтали поскорее попасть домой, смотрели на это сквозь пальцы. Когда австрийское «разгильдяйство» достигло своего апогея, в один прекрасный день пришла новость, уже не наделавшая большого шуму: «Война закончилась».

Всех еще раз собрали на построение в казарме. Пришел полковник. Вообще-то, он должен был выступить с речью, но немного растерялся в новой для него ситуации и попросил это сделать своего адъютанта, капитана Вейгеля, потому что тот пользовался всеобщей любовью в батальоне. Вейгель пару раз невесело пошутил и отпустил людей по домам. Все это напоминало похороны, которые вдруг обернулись своей смешной стороной. И только фельдфебели стояли с понурыми лицами и выглядели глубоко несчастными. Долгие годы их службы были потеряны, а они к тому же боялись солдат, над которыми издевались. Все, кто умел писать, сидели теперь в канцелярии и выписывали пропуска. Люди продолжали цепляться за порядок, но печати уже лежали на столах без присмотра, так что любой мог ими воспользоваться. Медленно, со смешанными чувствами солдаты расходились кто куда. Некоторые задержались в казарме и подъедали остатки провизии из кухонь и кладовых.

В центре всеобщего внимания теперь оказалась собака при батальонной кухне по кличке Чловек, то есть человек. Это был среднего размера пес неопределенной породы, который в 1914 году пошел на войну вместе с нашим батальоном и все эти годы делил с ним его судьбу. На своих четырех лапах Человек участвовал в походе в заснеженные Карпаты, а после — в опаленную солнцем Италию, пока однажды пуля не попала ему в переднюю лапу. С тех пор он хромал. В последнее время наш Человек всегда держался около кухни и от своего неподвижного существования и хорошей еды сильно растолстел. Несколько раз поступал приказ его пристрелить, но солдаты прятали его, а начальству докладывали, что приказ выполнен. Но теперь, когда все разваливалось и не нашлось никого, кто хотел бы взять собаку к себе, солдаты решили прекратить ее страдания и дать ей умереть быстрой смертью, вместо того чтобы влачить жалкое существование военного инвалида. И вот в одно воскресное утро те, кто еще оставался в казарме, сначала пошли на поле, где выкопали могилу для Человека. Потом позвали его самого, и все, кто был в части, отправились провожать его, пока еще живого, в последний путь. Его лучший друг — повар — был единственным, кто взял с собой ружье, и наш четвероногий друг-однополчанин, казалось, все понимал и всю дорогу лаял и выл. Повар дождался, пока собака уселась в своей могиле, прицелился и выстрелил; Человек еще раз взвыл — это прозвучало как «мама» на его собачьем языке, вытянулся на задних лапах, так что теперь был ростом с настоящего человека, и упал. По телу пробежали судороги, и вот он уже лежал в могиле с закрытыми глазами, наш фронтовой товарищ, пес Человек. Могилу засыпали землей, а кто-то принес с собой деревянную табличку с надписью: «Здесь покоится пес Человек 24-го Имп. и Корол. пехотного полка. Пусть земля ему будет пухом».

Офицеры и рядовые хотели уехать домой как можно скорее, но не могли этого сделать, потому что Коломыя была узловой станцией, и теперь там образовался затор. Поезда прибывали с востока и с запада. Солдаты разогнанных армий и военнопленные виноградными гроздьями висели на вагонах. В открытых грузовых вагонах они ехали стоя, прижавшись друг к другу, или сидели на крышах товарняков, стиснутые со всех сторон своими попутчиками. Каждый день в городе хоронили солдат, про которых никто не знал, кто они и откуда. Город был наводнен остатками чужих воинских частей, которые начали мародерствовать. Вскоре поползли слухи о том, что в окрестностях Коломыи устраивают погромы отряды генерала Врангеля. Мы организовали отряд самообороны и поддерживали порядок в городе, оказавшемся вдруг без власти. Магистрат по-прежнему работал, польские чиновники хотели создать польское правительство — но большинство населения были украинцами и евреями. Атмосфера накалялась! Каждый день проходили многочисленные собрания. Поляки, украинцы, евреи, старые и молодые политики говорили, перебивали друг друга, спорили в церквях, синагогах и кинотеатрах — и все хотели одного и того же: работы и хлеба! Но именно этого в Коломые было не достать! До города доходили дикие слухи о революции и гражданской войне в России; в Венгрии и Германии — как мы слышали — тоже начались беспорядки. Я ходил на разные собрания и вскоре оказался в кружке, который вроде бы желал наладить связь с Россией или Венгрией, но все было неопределенно и неясно. Наибольшим успехом у публики пользовался молодой человек в черной рубашке с окладистой русой бородой. Это был вечный студент — с длинными волосами и вытянутым трубочкой ртом обиженного ребенка. Однажды он выступал перед демобилизованными солдатами и беднотой в кинозале, набитом под завязку. Зал вмещал в себя пятьсот-шестьсот человек, но тогда в него набилось больше двух тысяч. Говорил он с чувством и вдохновением, произнес много красивых иностранных слов и так увлек присутствующих, что мог бы сделать с ними все, что угодно. Студент нарисовал нам картину светлого будущего и прекрасного нового мира, а вершиной его выступления было примерно следующее: «Настал час, когда бедняки из грязных Нижних переулков наконец смогут выйти на свет божий! Теперь беднота будет жить в лучшей части города, а бедные дети наконец станут есть белый хлеб с маслом. Довольно богатые нежились в своих мягких постелях! Отныне все будет наоборот!» Собрание взорвалось восторженными криками и аплодисментами, а широкоплечий грузчик, слепой на один глаз, крикнул громовым басом: «Это хорошо, это просто чудесно — все хорошо, что сказал тут этот благородный человек. Вот что, ребята, давайте-ка для начала переселяться! Чего ждать? Первым делом заселим бедных в богатые дома! Пусть богатеи пока поживут в Нижних переулках, а там посмотрим!» Благородный оратор с ухоженной окладистой бородой побледнел, как полотно. Он был до смерти напуган и принялся усмирять собрание: «Нет, нет, нет, я же вовсе не это имел в виду!» Люди кричали, заглушая друг друга, а тот, кто выполнял обязанности председателя, звонил, не переставая, в колокольчик. В этом шуме нельзя было разобрать ни слова. Наконец снова раздался дрожащий взволнованный голос благородного бородача. «Товарищи, друзья! — пытался утихомирить он присутствующих. — Сначала нужно создать организацию, сначала нужны декреты! И тактика!» И он произнес еще несколько непонятных слов, которые потонули в общем шуме, потому что тут его снова перебил грузчик с глубоким басом: «Откуда их взять? Опять надо платить!» И снова началась страшная неразбериха. «У нас денег нет, а у кого есть, не дадут!» Другие кричали: «Что это вообще такое? Где это можно купить?» «Купить! — кричала истерично какая-то женщина. — Купить! Да тут за деньги ни муки, ни яиц, ни молока не купишь!» «Деньги уже ничего не стоят!» — кричал другой голос, и тут же кто-то вопил ему в ответ: «А кто же сейчас, если у него что-то есть, захочет продать это за дурные деньги?» Собрание раскачивалось из стороны в сторону, как спелые колосья пшеницы от поры-вов ветра. Я вдруг почувствовал себя частью этого всеобщего возбуждения, меня подхватило, подняло волной, и вот я уже стоял на стуле, кричал вместе со всеми, перекрикивая общий шум. Все еще продолжали говорить, не слушая друг друга, — но вот раздались голоса, призывавшие к тишине, постепенно все повернулись в мою сторону, и вот я уже завладел вниманием собравшихся. Я говорил о войне, о лагере, о Лудовико Мерло, о дружбе, о вернувшихся и не вернувшихся на родину, о застреленной собаке по кличке Человек — и среди прочего прочитал монолог Шейлока «Когда вы нас колете, разве из нас не идет кровь…» Я говорил обо всем и ни о чем — и не знал, к чему веду, но я чувствовал боль и говорил, кричал, не в силах остановиться, и думал лишь о финале, о конце первого акта, о занавесе. Наконец, вспомнив про погромы, я закричал: «Кто не хочет, чтобы его несчастную больную мать убили бандиты Врангеля, должен вступить в отряд самообороны! Кто не хочет, чтобы его юную сестру убийцы волокли по улицам за косы, должен вступить в отряд самообороны!» Зал взорвался. Все истошно кричали, и вот уже стоявшие вокруг меня люди подхватили и понесли меня. Собрание высыпало на улицу, а я оказался в окружении лиц, которых никогда прежде не видел. Вместе со всеми я отправился в дом некой Гизелы Герман.

В гостиной у нее было полно народу, был там и одноглазый грузчик. Он все еще негодовал по поводу речи бородатого оратора, которого называл трепачом. Как бы то ни было, в тот день переезд бедноты в фешенебельные кварталы не состоялся. Но теперь, после спокойного обсуждения в доме Гизелы, было принято решение послать делегацию в Станислав и разузнать, как там дела.

Я отправился вместе с этой делегацией. Широкоплечий грузчик и Гизела тоже поехали с нами в Станислав. Гизела была худой, изможденной женщиной за сорок, но выглядела старше, потому что всю жизнь надрывалась на работе, помогая другим и не жалея себя. Работала она медсестрой. На себя у нее никогда не находилось времени. Вставала она очень рано и весь день была на ногах. Она работала сверхурочно и очень переживала за многочисленных больных. У Гизелы были свои взгляды на жизнь, и жила она в соответствии с ними. Теперь, в тесном купе этого ползущего кашляющего поезда, она излагала мне эти взгляды в своей заикающейся, нервической манере: «Г-г-главное в жизни — это от-т-тветственность. В-в-возьми спичку — р-р-разве не п-п-полезная вещь? А пусть к-к-кто в одиночку п-п-попытается сделать спичку. У н-н-него же вся жизнь на это уйдет, и все равно никогда не з-з-закончит! Или ч-ч-часы! Или железную д-д-дорогу! А все вместе люди д-д-делают и часы, и желез-ную д-д-дорогу, и спички — все, что им нужно. Мы з-з-зависим друг от друга и д-д-должны отвечать друг за д-д-друга! Особенно з-з-за слабых и детей! Д-д-детей… — заикалась она от волнения, — посмотри, если какой-нибудь дурак-учитель обидит ребенка, у т-т-того рана на всю жизнь. Если нас кто-то обидит, у нас т-т-тоже будет рана. Поэтому к-к-каждый учитель и к-к-каждый человек отвечает за всех. И пока все не начнут так жить, мир не станет л-л-лучше! Я пока з-з-забочусь о детях и животных. Н-н-надо мной смеются и н-н-называют меня кошачьей мамой, но что мне делать, если я не могу спать, к-к-когда слышу, как морозной ночью воет голодная собака или мяукает замерзшая кошка. Да, да, н-н-но сначала дети; п-п-просто смотреть на детей — своих ли, чужих, все равно — уже счастье! А потом, каждому понятно, что такое взрослый человек — п-п-посмотри на меня! А ребенок может стать к-к-кем угодно! Кто знает, может, он будет м-м-мудрецом, ученым, что-то изобретет, что-то, что мы даже представить себе не можем! Ты только взгляни в глаза ребенку, в нем же с-с-столько тайн, в одном простом ребенке! Как глупо, что вообще об этом н-н-нужно говорить, как же глупо!»

Оказавшись в Станиславе, мы были удивлены, насколько лучше здесь осведомлены люди, хотя до Станислава от нас было всего три часа езды. У нас были несколько адресов рабочих, и вскоре мы пришли в один частный дом, где собирались люди со всей округи, а некоторые приезжали издалека, даже из Львова и Перемышля. Среди них я узнал своего старого друга Шимеле Рускина, пекаря — он так и не научился читать и писать, но все равно был душой этого собрания. Он следил за тем, чтобы люди из разных областей сначала рассказывали, как обстоят дела у них на родине, а потом уже все вместе принимали решение. Кто-то рассказывал про границу с Россией, что там, по другую сторону, помещичью землю сначала раздали бедным крестьянам, а потом вдруг появились генерал Врангель и Петлюра и устроили кровавую расправу, особенно среди еврейского населения. Еще один, из Львова, привез даже газеты из Вены и Берлина, где было написано, что и там тоже идет гражданская война. Кто-то рассказал, что в Венгрии произошла настоящая революция, и получалось, что мы были посередине между гражданской войной в России и волнениями в Европе. Ровнехонько посередине! И если мы не наладим связь с русскими или венгерскими революционными силами, то нас здесь сотрут в порошок банды Врангеля и Петлюры и поляки, которые как раз освобождались от царского ига. И те и другие уже боролись за Галицию. Поэтому первой задачей было не допустить, чтобы солдаты избавлялись от оружия — наоборот, мы все теперь должны были вооружиться и уметь за себя постоять. Много, очень много узнали мы за эти два дня и две ночи. Но что нужно делать, все-таки никто не знал наверняка. Одно было ясно: не выпускать из рук винтовку, чтобы сохранить жизнь, потому что по всей округе уже было известно о бесчинствах банд Врангеля и Петлюры. Лично мне к тому же стало ясно, что у себя на родине, которую я много лет назад добровольно покинул, я больше не смогу жить, даже если здесь снова воцарится покой и порядок! Моей родиной был театр, берлинский театр. И вообще-то мне уже пора было домой! Ведь у меня была моя профессия, ради которой я переломал себе ноги! Ради которой я бежал из плена! Мне снова надо было в театр, мне надо было как-то пробираться домой!

Когда собрание закончилось, я вышел на улицу — это же был Станислав! Станислав, где я еще мальчиком работал в пекарне, где меня колотили, где мы проиграли первую забастовку и где я, бездомный и безработный, мыкался зимними ночами, но здесь же я впервые познал женщину, Хаю Чёрт с улицы Зосиной Воли. Пока все это проносилось перед моим мысленным взором, я как раз оказал-ся в том квартале и стал спрашивать о Хае Чёрт. Да, она по-прежнему была здесь, по-прежнему жила на этой улице, у старого сапожника Бореллы. Я штыком расшатал каблук на одном сапоге и зашел в будку к сапожнику, чтобы тот мне его прибил. Вскоре мы разговорились, и я спросил у него, не могу ли я поговорить с его женой. «Ну разумеется, чужестранец. Хая! — крикнул он в маленькую кухню тут же за дверью. — Тут с тобой солдат хочет поговорить!» И вошла она, моя первая женщина, которая всегда была такой нарядной, с трехэтажной прической на голове! Неужели это была она? В комнату вошла оплывшая особа с нечесаными волосами, которые теперь были вовсе не рыжими, а пепельно-серыми. На морщинистом, дряблом лице моргали потухшие, больные глаза. С бесформенного тела с маленьким брюшком свисали старые лохмотья. Она не узнает меня. Я спрашиваю, могу ли я с ней поговорить, и она равнодушно идет за мной. Мы проходим несколько шагов. Недалеко от дома под каштаном стоит скамейка, и она, устало вздыхая, садится. Мое сердце колотится в груди, но я не могу произнести ни слова. Тогда она тихо, не глядя на меня, говорит: «Ну что, солдат, чего желаешь — темненькую, светленькую, толстую, худую, а главное, сколько ты готов заплатить?» Стало быть, она все еще в этом деле. «Хая, ты не узнаешь меня?»

«Не смейтесь надо мной, солдат, я многих знавала, но вас не знаю». — «Я же Сайка, Сайка, который всегда писал письма твоей Сонечке». Она сначала молчит, а потом говорит задумчиво: «Ах, Сайка, — и впервые поднимает на меня свои больные глаза, вытирает о фартук руку и протягивает ее мне: — Саинька, ну конечно, это ты. Красивые письма ты писал моей Сонечке. Да, а еще всегда читал мне умные книги о благородных людях». И она смотрит на меня своими полупотухшими глазами, в которых едва теплится былое кокетство. «Господи Боже мой, ты же был таким маленьким и щуплым. Теперь вон какой здоровенный стал, настоящий мужчина!» Потом она немного помолчала и продолжала уже другим голосом — голосом гордой матери: «Но видел бы ты Сонечку. Она у богача Зейбольда работает. Налитая, крепкая — и красивая, так что ей и в лицо-то не посмотришь, слепит, как солнце. При этом высокая, пышногрудая и совсем нетронутая. Слава богу, девственница. Не то что ее грешница-мать!» И она высморкалась в фартук. «Ты, Саинька, может — может, вы с ней поженитесь? Ей богу, вы будете чудесной парой! Она же всегда меня спрашивала, кто мне тогда такие красивые письма писал, — послушай, приходи в субботу вечером, у нее будет выходной, приходи, и познакомитесь, хочешь?» — «Да, я постараюсь прийти», — пробормотал я в ответ. «Видишь, — сказала она, заметив мое замешательство, — тогда, когда у тебя не было работы и я взяла тебя к себе, я всегда думала, что вот теперь у меня есть Сонечка и ты — двое моих деток, а может, так оно и вправду будет, может, вы оба станете мне детьми — ты обязательно приходи в субботу!» И я попрощался с ней, еще раз пообещал прийти и снова исчез, как много лет назад, обманув ее уже во второй раз. Так закончилось мое третье свидание на родине.

Я поспешил вернуться к делегации, и после полудня мы уже возвращались в Коломыю. Оказавшись рядом с Гизелой в купе, я рассказал ей о трех моих свиданиях на родине: сначала с Черни, потом в деревне с братом, а теперь вот — с Хаей Чёрт. Выслушав меня, Гизела сказала: «П-п-просто это уже не твой д-д-дом». — «Дом… Вербивицы — мой дом, я же чувствую — там мои корни». — «Да что ты, к-к-корни, — ласково усмехнулась Гизела, — человек — не дерево. Человек п-п-передвигается и врастает в чужую м-м-местность. Г-г-где он созидает, где он т-т-творит, где он любит, там он п-п-пускает к-к-корни! Там остается, т-т-там приносит плоды, там его д-д-дом. Т-т-тебе надо возвращаться туда, где твое место, к-к-куда тебя тянет. К-к-корни… Нет-нет, человек — не дерево!» И до самой Коломыи мы молчали.

В Коломые произошли большие перемены. Над казармой, волостным правлением, магистратом развевались теперь украинские флаги. Власть в городе вдруг стала украинской. Комендантом был мой однополчанин и фронтовой товарищ Тымчук. Мы были с ним в одном дивизионе добровольцев-одногодок, вместе развлекали сослуживцев. Тымчук своим красивым голосом пел украинские народные песни и был почти что актером. Мы всегда симпатизировали друг другу. Я отправился к нему, и он готов был помочь мне во всем. По его мнению, у меня было только две возможности: вступить в украинскую армию или в спешном порядке вернуться в Берлин. Я выбрал второе. Он говорил об украинском правительстве, об освобождении своего народа, об атамане Петлюре и генерале Врангеле. Эти имена много значили для нас обоих. Он считал их освободителями своего народа, а для меня и моего народа они были убийцами. Но мы, как боевые товарищи, вежливо друг с другом побеседовали, и он выдал мне бумажку с подписями и печатью — нечто среднее между свидетельством о рождении и пропуском; теперь у меня было разрешение покинуть Коломыю.

Я попрощался с Гизелой и ее кружком, и уже на следующий день она провожала меня на вокзал. С каким удовольствием я слушал этого теплого, мудрого человека, всю свою жизнь посвятившего другим людям. Ее последние слова в зале ожидания прозвучали как завещание: «П-п-политика — это профессия, н-н-наука, если хочешь. Экономическая наука о п-п-проблемах повседневной жизни. Ей нужно учиться и п-п-посвятить ей всю жизнь, ее нужно любить, как ты любишь театр. Политика — это т-т-трудовые будни, искусство — праздник. Политика з-з-заботится о теле, искусство — о душе. Что ты м-м-можешь сказать на собрании? Что вообще любой ч-ч-человек может придумать на ходу в в-в-возбужденном состоянии? А если ты актер, то у т-т-тебя в распоряжении все чувства и мысли, о которых думали и м-м-мечтали поэты и п-п-писатели всех времен и народов! П-п-посмотри на меня: я уже двадцать лет в с-с-социалистическом движении, но ничего в нем не понимаю, ведь на самом деле я всего лишь медсестра, ч-ч-человек, который хочет п-п-помочь людям еще б-б-более беспомощным, чем он сам. А в нашем мире нет такого несчастного, чтобы не нашлось еще более несчастного, чем он!» «Гизела, — воскликнул я, — но я ведь тоже не хочу жить для себя одного, я тоже хочу помогать!» «Я тебе верю, и помогать нужно, но только ты м-м-можешь это делать по-своему. Г-г-гляди, если ты станешь хорошим актером, ты т-т-тоже поможешь своему народу. Потому что л-л-люди будут тогда говорить… — она дразнила меня полушутя, полувсерьез, — л-л-люди будут тогда г-г-говорить: „Вы только посмотрите на этого Г-г-гамлета, этого Шейлока, этого М-м-мефистофеля, смотрите, он ведь из бедной еврейской семьи из Галиции!“ И поверь мне, люди станут относиться к твоему народу с бóльшим уважением, с бóльшим почтением. Разве это не помощь? Поэтому к-к-каждый должен делать то, что у него получается лучше всего». И она посадила меня в переполненный поезд. Не успел я высунуть голову в окно, как он с фырканьем и свистом покатился на запад, а у меня по щекам покатились слезы.

Поезд был переполнен австрийскими и немецкими офицерами и солдатами, возвращавшимися на родину. У нас даже были кочегар и машинист, и было такое чувство, словно мы переплываем на своем суденышке кишащий опасностями океан. И точно, сразу за Станиславом, на полпути к Стрыю, нас остановили польские пограничники, обыскали и отпустили только через несколько часов. Перед Стрыем мы снова встали: за городской вокзал шли бои. Мы отъехали на запасной путь и укрылись под вагонами, а на следующий день на вокзале уже были украинские пограничные войска. Однако в окрестностях вокзала продолжали стрелять, и мы застряли надолго. Теперь мы не могли ехать ни вперед, ни назад и решили пока оставить поезд и пойти в город. Вскоре ушли и украинцы, военных нигде не было видно, и только шальные пули летели со всех сторон. Бои, казалось, шли в километре или двух от вокзала. На рельсах стояли брошенные товарные поезда с мукой, сахаром, фруктами и керосином. Пассажиры нашего поезда и жители города тащили оттуда все, что могли унести. Одни катили бочки с керосином, другие волочили мешки с фруктами, мукой и сахаром. Я собрался с духом и взвалил себе на плечи мешок с мукой. Через несколько часов, весь в поту, я вошел в город. У одного дома на улице стояла женщина с взрослыми детьми, и мы с ней быстро условились о том, что я отдам ей муку, а она за это позволит мне остановиться у них до тех пор, пока наш поезд не сможет ехать дальше. Мне дали маленькую комнатенку, и в тот же день я, на радость всей семье, испек хлеб. В Стрые, как и в Коломые, был голод. Мои хозяева радовались хлебу, а их соседи завидовали счастью, свалившемуся на них с моим приходом.

На следующий день я встретил в городе благообразного оратора из Коломыи с окладистой русой бородой. Он теперь был одет в дорогую шубу и рассказал мне, что тоже застрял здесь с партией керосина из Дрогобыча, который он вез в недавно образованную Чехословакию. Он теперь торговал не революцией, а керосином. «В наши дни люди так близко к сердцу принимают все, что говорят на собраниях, — пожаловался он. — До войны им можно было рассказывать и обещать все, что угодно, а теперь они хотят получить все здесь и сразу. Как этот одноглазый грузчик в Коломые, который хотел тут же переселиться из Нижних переулков в Верхние. Не-не, торговать керосином куда как выгоднее».

Поляки и украинцы продолжали биться за вокзал, город Стрый и Галицию; возвращавшиеся домой солдаты и евреи оказались посередине. Неожиданно галицийские евреи, которые до сих пор жили здесь тихо и мирно, почувствовали, что вместе с Австрией эту войну проиграли и они. Потому что у обеих армий теперь был один и тот же лозунг: бей жида!

Через несколько недель откуда ни возьмись появился познаньский полк поляков в немецком обмундировании и взял город. Наши офицеры пошли к начальнику вокзала и получили разрешение ехать дальше, после чего с небольшими остановками через неделю мы все же добрались до Вены. Здесь была такая же картина, такая же неразбериха, такая же неопределенность, только в еще большем масштабе. Демонстрации, собрания, стрельба. В городе был голод. Здесь особенно сильно чувствовался развал Австрии. Я пошел в демобилизационную комиссию, где фронтовики могли рассчитывать на совет и поддержку. Там мне объяснили, что я больше не гражданин Австрии. «Но я же за Австрию четыре года воевал», — возразил я. «Да, — отвечал мне чиновник, — мне очень жаль, я крайне сожалею, но это было ошибкой». — «У меня есть награды, я бежал из плена!» — «Очень сожалею, но это была ошибка!» — «А если бы я сдох вашей этой геройской смертью?» — спросил я его. — «Очень сожалею, но это тоже было бы ошибкой». — «Ну, слава богу, я хотя бы этой ошибки не совершил», — проревел я ему в лицо и пошел в сияющее первозданной новизной консульство Украины. Там мне выдали паспорт, но ничем не помогли. И тут я увидел афиши: «Гастроли Моисси на сцене „Нойе Винер Бюне“»! Недолго думая, я отправился туда, там уже шли репетиции, и великий актер Моисси не стал меня спрашивать, кто я — австриец, поляк, украинец или еврей, не стал требовать у меня документы и паспорта. Он тепло и сердечно поздоровался со мной, как здороваются с младшим братом, выжившим на войне, представил меня директору театра, и я был принят в труппу на период его гастролей, у меня снова появились деньги на пропитание и ночлег. В театре я почувствовал, что я дома. Мой Шпигельберг в «Разбойниках», где Франца Моора играл Моисси, получил признание венской критики, но для меня самого главным переживанием стало другое.

В «Гамлете» я впервые увидел на сцене маленькую, юную, нежную девушку в роли Офелии. Вообще сложно было сказать, что было определяющим во внешности этого существа: каштаново-рыжая копна волос, непослушных и неуложенных, или же ясный, выпуклый, высокий лоб, излучавший покой. И эти большие, теплые, темно-карие, понимающие, вопрошающие и говорящие глаза. Эти глаза способны понять любой, даже не высказанный намек. И этот сильный, маленький, полукруглый рот, напоминавший полумесяц, рот-полумесяц. Когда, слегка изгибаясь, он открывается, то еще долго не слышно ни звука, и ты, не в силах оторвать от него глаз, нетерпеливо ждешь и внимательно прислушиваешься. Потом нерешительное движение руки, сдерживаемое плечом, и лишь затем этот полумесяц-рот рождает слова. Спелые слова темных, теплых оттенков! И всегда эти слова решительные и окончательные! Потом в этих красноречивых глазах снова появляются веселые искры и огоньки — смесь легкомыслия и серьезности, хвалебной и шутливой песни, как благодарственная молитвы очень благочестивого человека после выздоровления, после пережитого им лично чуда. Эта маленькая девочка напомнила мне Ривкеле, мою первую любовь. Только она была из совершенно другого мира! Мира, куда я только мечтал попасть и где был ее дом. В сцене безумия это доброе дитя-Офелия тихо выходит на сцену, улыбается, ни на кого не глядя, а в ее больших глазах дрожат слезы. В левой руке она осторожно, как ребенок, держит пестрый букет полевых цветов, а правой рукой берет из него цветы и раздает их актерам на сцене. На самом же деле у нее нет никакого букета, нет никаких цветов — пустыми руками она раздает несуществующие цветы из несуществующего букета. Но в мире никогда не было цветов более ярких и более благоуханных. Зрители и актеры на сцене, затаив дыхание, смотрят на это трогательное безумие, на это поэтичное шекспировское дитя, на эту дебютантку. Ее имя — Элизабет Бергер.

Когда гастроли закончились, я купил себе билет и вернулся в Берлин. На Ангальтском вокзале я обнял колонну и долго ее целовал. Толстый берлинский кучер, любитель пива, наблюдавший за мной со своих козел, воскликнул: «Эй, парень, девок надо целовать, а не камни!» — «Я обещал себе, что сделаю это, когда в четырнадцатом уезжал на фронт!» — «Ну, тогда ладно, обещания надо выполнять», — добродушно пробормотал он. 1914 год! Теперь-то уже был 1919-й! Вскоре я уже заглядывал в свое старое «Кафе дес Вестенс», встречался с друзьями, ходил по театрам на прослушивание и получил приглашение от мюнхенского «Шаушпильхауса». Хермине Кёрнер, великая актриса, как раз открывала там свой собственный театр и взяла меня главным исполнителем характерных ролей. Открывались мы спектаклем «Коварство и любовь», где я играл Вурма. Получал я восемьсот марок в месяц. В день первого аванса в моем кармане появилось четыреста марок — четыреста марок, заработанных актерством! Отныне у меня снова были собственная комната, новые друзья, а раз в две недели я играл главную роль в классической или современной пьесе. Те годы, которые у меня забрала война, не были потеряны: теперь я был сильнее, взрослее, но не спокойнее! Я не мог оставаться спокойным. Я кричал и вопил как резаный, со всем своим молодым, вернувшимся домой поколением. Дома мы обнаружили мир, который теперь разжирел и трусливо хотел только одного — покоя. Мы кричали этому миру в лицо о своем разочаровании, о своем отчаянии, о своем протесте. Молодежь в искусстве кричала! Своей стилизованной экспрессионистской игрой в театре и кино мы кричали, протестуя против старого поколения, старой системы, старых традиций, старых нравов, но в первую очередь наш крик был направлен против отцов! В то время появились десятки новых драм про конфликт отцов и детей. «Нищий» Рейнхарда Зорге, «Преображение» Толлера, «Сын» Газенклевера, «Томас Вендт» Фейхтвангера, «Газ» Георга Кайзера, «Барабаны в ночи» Берта Брехта. Сотни драм обвиняли, кричали и неистовствовали, и я кричал и неистовствовал вместе с ними. Я жадно набросился на работу и даже не заметил, что живу в стране, проигравшей войну и пережившей жестоко подавленную революцию. Я получил в подарок, я заново обрел свою жизнь. Каждый вечер я стою на сцене в новой роли. Ну да, я потерял голову от счастья. Я знакомлюсь с новыми людьми, с новыми компаниями. Вот веселая молодежь Швабинга, каждый вечер здесь устраивают вечеринки в ателье то у одного, то у другого художника. Вот «Симплициссимус» Кати Кобус. Возвратившаяся на родину, разочарованная молодежь выплескивает свою энергию в сексуальных оргиях. Но вот в театре большое волнение: распределены роли в «Венецианском купце», и я получил Шейлока! Четыре харáктерных исполнителя старше меня боролись за эту роль! Но Шейлок у меня в контракте. Он у меня в контракте, он у меня в сердце, он у меня на кончике языка! Я дрожу от волнения, я не могу спать. Давняя мечта, давнее страстное желание скоро исполнится! Наступает первый день репетиций. Внутри меня все дрожит, как при землетрясении. Режиссер — белокурый глупый юнец, некий господин Небельтау из Бремена, сын богатого папы. Он меценат театра и его коммерческий директор. Он пьет «крэпкий кофэ» и говорит о «рэльсах соврэмэнности». До начала репетиций он отзывает меня в сторонку и говорит мне дословно следующее: «Понимаете, этим спектаклем мы хотим задать трепку евреям!» «Почему?» — спрашиваю я, не зная, что и думать. «А почему бы и нет? — он смотрит на меня подозрительно. — Вы ведь не…» «Да, да, да, я еврей!» — кричу я ему в лицо так громко, что он делает шаг назад, оступается и едва не падает в оркестровую яму. Четверо старых характерных актеров, которые хотели получить роль Шейлока и сейчас недовольные и полусонные стояли тут же на сцене, вдруг проснулись и засмеялись провоцирующим, злорадным смехом. Я ушел, первая репетиция была сорвана.

Хермине Кёрнер, художественный руководитель театра, сейчас же вызвала меня к себе в кабинет, и когда я пришел, господин Небельтау был уже там.

Она была великой актрисой, я преклонялся перед ней и всегда ужасно робел в ее присутствии. Она это знала и сейчас говорила с самой располагающей улыбкой: «Ну, это вы отлично придумали; скандал вы устроили, конечно же, только из-за своего суеверия!» — «Ну разумеется, Хермине», — подтвердил ее догадку господин Небельтау. — «Я перед важной ролью поступаю точно так же, правда, Отто?» — «В точности так же», — подтвердил господин Небельтау, и они рассмеялись. «Если я очень люблю какую-нибудь роль, то на первой и на генеральной репетицииобязательно должен быть скандал». — «Да-да-да, на первой и на генеральной репетиции», — рассмеялся господин Небельтау, подтверждая слова Хермине, и я уже смеялся вместе с ними, сам не зная почему.

«Разумеется, господин Небельтау сегодня утром пошутил, не так ли, Отто?» — спросила она теперь напрямую у белокурого.

«Ну, разумеется, Хермине», — подтвердил он.

«Как вы только могли о нем такое подумать! Ведь он слишком умен, чтобы считать так на самом деле! Поэтому, дети, пожмите друг другу руки! Завтра репетиции продолжатся. Я лично приду посмотреть!»

И все было так, как она сказала.

39

В семнадцать лет я, чувствуя себя глубоко несчастным, читал роман Карла Эмиля Францоза и из него узнал про Шейлока. Я лежал и рыдал от несправедливости, с которой столкнулся этот человек. Тогда я решил всю свою жизнь положить на то, чтобы швырнуть эту несправедливость миру в лицо. Теперь мне было двадцать девять, я начинал все сначала, но вскоре мне предстояло выполнить эту свою задачу. Двенадцать лет я все думал об этом человеке и так и не смог его до конца понять. Я сравнивал его со своим отцом, я сравнивал его с Шимшеле Мильницером, но большого сходства между ними не находил. Быть может, он был похож на банкира Юнгермана, но того я знал не так хорошо. Саму пьесу я часто читал и часто видел на сцене, и это всегда были как будто две пьесы. С одной стороны, мы видим радостно-удалое общество вокруг богатого Антонио, чьи тяжело нагруженные корабли бороздят моря и океаны. Вот необузданный Грациано с его веселой и дерзкой болтовней и тягой к приключениям. Вот славный щеголь Бассанио, который хочет взять в жены самую богатую девушку в Бельмонте и готов занять деньги у кого угодно, чтобы выдать себя за богача и обманом жениться на своей избраннице. Вот поющий и танцующий Лоренцо, который похищает девушку вместе с деньгами ее отца. Вот под вечно голубыми небесами, под звуки чувственно-соблазнительной музыки, кружатся вихрем балы и маскарады, устроенные на деньги богатого Антонио, этого меланхолика, который так любит, чтобы приятели его развлекали. Потом сюда добавляется мир Порции, хотя, по сути, это один и тот же мир.

А с другой стороны, в тесном переулке еврейского гетто живет Шейлок. Он — чужой в этом городе. Закон против него, он носит желтую заплатку — символ, означающий, что у него нет прав, какие есть у других людей. Он живет один, без шумных празднеств, без многолюдных сборищ, без крупных трат; он живет ради своей веры, своего дела и своей маленькой, нежной дочери Джессики, которую любит больше всего на свете, потому что она — единственное, что осталось у него от его жены, его Леи. Он очень ее любил, свою Лею, с ее смерти прошло много лет, но он так и не женился. Он живет памятью о ней и заботой о своем ребенке.

И вот в один прекрасный день к нему заявляется другой мир — мир, который в остальное время лишь презирает, оплевывает, преследует его. Они приходят к нему одолжить денег. Вместо того чтобы сказать да или нет, он говорит и да и нет. Он наслаждается тем, что его враги в нем нуждаются, и предлагает им заключить необычный договор: если его враг, который в прошлую среду плюнул ему в лицо, который отшвыривает его со своего порога, словно приблудного пса, если этот враг не сможет вернуть ему одалживаемую сумму в определенное время и в определенном месте, то это даст ему, Шейлоку, право вырезать у врага фунт мяса там, где ему заблагорассудится! Совершенно безумный пакт! Сумасбродный пакт! Гротескный пакт, который нельзя воспринимать иначе, как дерзкую шутку. Ведь по замыслу драматурга это комедия, веселая пьеса про любовь. Сначала влюбленным чинят препятствия — сначала им угрожают, их запугивают, им усложняют и портят жизнь, сначала они с ужасом проходят через эту опасность, с трудом преодолевают эти препятствия, чтобы потом в финале песнь любви зазвучала еще слаще, еще проникновеннее, еще счастливее. И тогда все — словно сон в летнюю ночь! Тогда все так, как вы любите! Тогда вы получаете все, что хотели. Стало быть, в этой веселой пьесе, в этой яркой венецианской комедии необходим был темный персонаж, чтобы запугать влюбленных и держать их в страхе до тех пор, пока наконец пятое действие не откроется песней «Луна блестит. В такую ночь…» и не закончится дарением колец и счастливым отходом ко сну! Так и есть — Шейлок задумывался просто как мрачная фигура для контраста, как черный шут, злодей, одураченный упрямец. Но, но, но… невольно спрашиваешь себя: как же тогда получается, что его оправдательная речь звучит как обвинение?

Когда вы нас колете, разве из нас не идет кровь?

Когда вы нас щекочете, разве мы не смеемся?

Когда вы нас отравляете, разве мы не умираем?

А когда вы нас оскорбляете, почему бы нам не хотеть ответить вам?

Ответ прост. Господь Бог и Шекспир не создавали картонных персонажей, их творения — из плоти и крови! И хотя поэт и не любил Шейлока, его справедливый гений все же позаботился и о черном шуте и наделил его от своего щедрого, вечного богатства человеческим величием, душевной силой и стойким одиночеством, на фоне которых все это веселое, поющее, паразитирующее, живущее в долг, крадущее девушек и вступающее в брак обманным путем общество вокруг Антонио выглядит сборищем лодырей и дармоедов.

Теперь я знал, как Шейлок, по прихоти своего создателя, проник в это общество. Но мне нужно было также знать, что с ним будет после того, как упадет занавес и спектакль закончится. Что он станет делать после того, как, обманутый при помощи хитроумной уловки с запретом пролить хоть каплю крови, сломленный, он покинет зал суда, прошептав свою последнюю фразу: «Пришлите запись ко мне домой — я дома подпишу». Подпишет ли он? Сможет ли он? Решение об изъятии собственного имущества он, быть может, и подпишет, но сможет ли Шейлок поставить свою подпись под обещанием отречься от своей веры и принять новую религию? Можно ли сменить веру, как меняют рубашки? Мог бы так поступить мой отец? Или Шимшеле Мильницер? Нет, нет, нет! Они бы предпочли тысячу раз умереть, чем совершить нечто подобное. Верующий или даже просто человек с сильным характером не может взять и сменить веру и мировоззрение! Если ты дожил до шестидесяти лет, как Шейлок, то ты уже не станешь менять свой взгляд на жизнь. Теперь уж он останется таким, как есть, до конца жизни! За собственный взгляд на жизнь цепляются, за него держатся, потому что без него человек умирает от пустоты и одиночества. Ни за что на свете не поменяет веру человек, который только что в зале суда вместе со слезами излил свою душу:

Берите все, берите жизнь мою:

Не нужно мне пощады. Отымая

Подпоры те, которыми мой дом

Весь держится, вы целый дом берете;

Лишая средств для жизни — жизни всей лишаете[32].

Лишь после этого над ним начинают глумиться, и «благородные» люди прямо при нем делят его имущество, и, чтобы заслужить эту «милость», он должен к тому же отречься от своей веры, лишиться своей единственной нравственной и моральной опоры! Нет, нет, нет! Мой Шейлок не станет этого делать! Человек такого ума и такой силы будет бороться до последнего вздоха любыми средствами — и в первую очередь хитростью. Вот как я себе это представляю: когда Шейлок, сломленный несправедливым решением суда, выходит из зала, уже вечереет. Сначала он идет медленно, но когда замечает, что за ним нет слежки, ускоряет шаг, будит своего друга Тубала и других евреев, живущих с ним в гетто, и рассказывает им о новой опасности, которая теперь им угрожает. Ведь раньше, хотя они и жили в гетто, подвергались преследованиям и гонениям, на святая святых, на их веру, никто не посягал. А поскольку у Шейлока нет ни домов, ни земли, а есть только легко перевозимые богатства — деньги и драгоценности, он ссыпает все в свою суму, той же ночью садится в лодку и бежит. Ему удается бежать! В один прекрасный день он достигает берегов Голландии, оказывается в богатом городе Амстердаме, где и так уже полно беженцев, спасающихся от испанской инквизиции. И тогда он решает двигаться дальше, на восток! Он идет через земли венгров и румын, русских и поляков. Он еще долго бродит по этим странам, пока наконец на востоке Галиции, на Украине, не находит старого мудрого ребе-чудотворца, самого мудрого ребе тех далеких земель. К нему он идет рассказать про свое горе и спросить совета. Ребе — глубокий старик, худой и высокий, с желто-белой длинной бородой и кустистыми бровями, нависающими над мудрыми глазами. Его слава идет далеко впереди него, о его возрасте говорить уже не подобало, но втайне все молились, чтобы Бог подарил ему еще много лет жизни. Он сидел на своем высоком патриаршем стуле, как воплощение человеческого достоинства, и дружелюбно улыбался нашему Шейлоку. Доброта и расположение старика развязали Шейлоку язык и раскрыли его сердце, и он начал рассказывать. Он рассказывал про отчий дом, про свою юность, про годы учения и скитания до того момента, пока он не встретил Лею. Рассказывал, как он любил ее, свою Лею, и как она подарила ему Джессику и испустила дух, и как он жил только памятью о ней, воплощенной в ее дочери, и как его дочь его предала, и на старости лет он снова вынужден был взять посох. Он говорил обо всем, говорил много дней и ночей, пока на сердце у него не стало совсем легко и тепло. Мудрец подбадривал его, задавая вопросы, и внимательно его слушал. И когда его речь подошла к концу, в самом облике старца ему уже улыбалось дружеское понимание, и ребе сказал тихим, теплым голосом: «Это хорошо, сын мой, что ты пришел к нам, потому что после столь тяжелых переживаний нужно уйти на новое место, ибо так ты найдешь и новую судьбу. Если бы ты спросил совета у какого-нибудь мудреца там, откуда ты пришел, то он тоже посоветовал бы тебе сначала прийти сюда, ибо в книге написано: „Мешане мойкем мешане мазл“, на новом месте ты найдешь новую судьбу, — старик, улыбаясь, вздохнул, — слава Всевышнему — ты здесь!» И Шейлок почувствовал огромное облегчение, но был все еще немного смущен и растерян, испытывая глубокую благодарность к ребе, а старик продолжал: «И все же я хочу дать тебе еще один совет: тебе нужно снова жениться, ты ведь еще полон сил, и я знаю, Бог еще даст тебе детей». «Ребе, — от изумления Шейлок едва мог говорить, — именно об этом я и хотел вас спросить!» «Да, сын мой, — кивнул мудрец, — возьми девушку из народа, здоровую дочь ремесленника», — и теперь уже оба понимающе улыбались, а потом Шейлок встал, с глубоким почтением попрощался и ушел — благодарный и освобожденный.

На Украине Шейлок взял в жены дочку столяра, и Господь сделал его брак плодородным и благословил его детьми. Дети подрастали на этой черной, сочной земле; они пахали ее, они сеяли и убирали урожай, смотрели, как одно время года сменяет другое, и уже не слышали ту легкую, соблазнительную музыку, что звучала под вечно голубым южным небом. В их еврейские мелодии вплелась заунывная, печальная славянская песня, и они росли, дети Шейлока, широкоплечие, работящие и любопытные…

Много, много поколений сменилось с тех пор, и у некоторых его потомков снова проснулась тоска по Западу, и они стали покидать родные места. Там, на чужбине, они осваивали новые профессии, кто-то стал актером и обнаружил у Шекспира своего далекого предка — Шейлока. Их отцы и деды рассказывали им историю его страданий, и их родственные души узнали его. И они играли этого своего предка трагично и пристрастно, опираясь на гений Шекспира, который подарил темному персонажу столько силы, столько жизни, столько чувства справедливости и человеческого достоинства. Они играли жертву и обвинителя этого общества, которое презирает его и преследует, играли борца за права евреев, каким он тоже стал по милости своего создателя.

Именно так его и надо играть, до тех пор, пока однажды с нас не спадут все искусственные различия, и человек не будет видеть в других людях братьев и любить ближнего, как самого себя, не делая ему ничего такого, чего бы не хотел пережить он сам.

С этими убеждениями и чувствами я играл роль, к которой стремился всю жизнь, — Шейлока, с этими мыслями я воплощал свою трепетную мечту. Пока получалось не так, как мне хотелось, но со временем я буду играть все лучше и лучше!

Фотографии

Александр Гранах. 1920

Гранах — солдат австро-венгерской армии. 1915

Александр Гранах. Мюнхен, 1920

Шейлок в «Венецианском купце» Шекспира. «Шаушпильхаус», Мюнхен, 1920

Шигольх в «Духе земли» Франка Ведекинда. «Шаушпильхаус», Мюнхен, 1920

Заглавная роль в «Каине» Антона Вильдганса. «Шаушпильхаус», Мюнхен, 1920/21

Маклер Кнок в фильме «Носферату. Симфония ужаса». Режиссер Фридрих Вильгельм Мурнау, 1921

Маклер Кнок в фильме «Носферату. Симфония ужаса». Режиссер Фридрих Вильгельм Мурнау, 1921

Гетман в «Гидалле» Франка Ведекинда. «Шаушпильхаус», Мюнхен, 1920

Лука в «На дне» Максима Горького. «Фольксбюне», Берлин, 1926

Иуда в фильме «I.N.R.I.». Режиссер Роберт Вине, 1923

Азмус Альрихс в «Грозе над Готландом» Эма Велька. «Фольксбюне», Берлин, 1927

Рут Вайер и Александр Гранах в фильме «Тени». Режиссер Артур Робисон, 1923

Мефистофель в «Фаусте» Гёте. «Фольксбюне», Берлин, 1926

Марат в фильме «Дантон». Режиссер Ханс Берендт, 1931

Александр Гранах и Михаил Яншин в фильме «Последний табор». Режиссеры Евгений Шнайдер, Моисей Гольдблат, 1936

Феликс Брессар, Грета Гарбо, Зиг Руман и Александр Гранах в фильме «Ниночка». Режиссер Эрнст Любич, 1939

Александр Гранах и Вирджиния Фармен в фильме «Палачи тоже умирают». Режиссер Фриц Ланг, 1943

Александр Гранах, 1945

Приложения

Виктор Зацепин

Александр Гранах: силуэт на фоне экрана[33]

В непростой судьбе Александра Гранаха есть один момент, который завораживает его биографа и заставляет задуматься о существовании предназначения: Гранах не просто мечтал стать актером с того момента, как узнал о существовании театра, но больше всего на свете мечтал сыграть конкретную роль — Шейлока из «Венецианского купца». В книге «Время и совесть» Григорий Козинцев пишет, что желание сыграть конкретную роль важно для настоящего артиста. Эта роль странным образом соединилась с жизнью Гранаха — вот как он пишет о первой встрече с Шейлоком в своих воспоминаниях: «Я умывался слезами, я оплакивал и проклинал Шейлока, я был в отчаянии. Шейлок, как написано в одной книге, значит Исайя, то есть мое имя. Это близкий, родной человек. Шейлок… и я стали единым целым… Потому что я переживал не только свою реальную жизнь, но и все прочитанное воспринимал как личное переживание, как свой собственный опыт. Единственное, что мне не нравилось, так это то, что Шейлок сходил с ума по своим дукатам… Я старался не замечать низости в Шейлоке, а сосредоточился на его страданиях и боли». На последних страницах своей книги он снова вспоминает о Шейлоке — одновременно жертве общества и его обвинителе, о борце за права евреев по милости его создателя, Шекспира, и высказывает нечто наподобие кредо: «Именно так его и надо играть, до тех пор, пока однажды с нас не спадут все искусственные различия и человек не будет видеть в других людях братьев и любить ближнего, как самого себя, не делая ему ничего такого, чего бы не хотел пережить он сам».

Йешая (Сайка) Гронах, впоследствии взявший себе сценический псевдоним Александр Гранах, родился в 1890 году в еврейской семье в деревне Вербивицы, что в окрестностях местечка Городенка, на территории теперешней Ивано-Франковской области (Украина). Население Городенки насчитывало восемь тысяч жителей (сам Гранах описывает это местечко как большой город).

В воспоминаниях гранаховского односельчанина Дова Мосберга о Городенке конца XIX века говорится, что многие евреи в окрестностях селились в деревнях вместе с украинцами и иногда первым поселенцем-евреем в такой деревне становился держатель корчмы, в которой по выходным собирались все деревенские жители, в целом враждебно относившиеся к иноверцам. Необходимость взаимодействовать с местными жителями, чтобы выжить, делала хлеб такого поселенца горьким вдвойне. Кроме того, дети деревенских евреев часто не могли получить и достойного образования — родители должны были или отправлять ребенка в город (лишаясь рабочих рук), или нанимать учителя на дом (что было не по карману большинству бедняков)[34]. В Городенке была синагога и здесь жило больше евреев, чем в cорока окрестных деревнях (около трети населения города). После того как Гранах покинул отчий дом, он возвращался в Городенку дважды — в 1915 году навестил мать, а в 1936-м был проездом на гастролях и устроил в городе вечер драматического чтения. Многие евреи из Городенки еще до Первой мировой войны эмигрировали в США и поселились в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде, на Ривингтон-стрит, где Д. У. Гриффит снял свою раннюю мелодраму «Дитя гетто» (1910). В те же довоенные годы в США было создано общество еврейской взаимопомощи городенковцев, активным участником которого впоследствии стал и Гранах. Однако до этого он проделал колоссальный путь, лишь небольшая часть которого описана в его воспоминаниях.

В 1906 году он впервые надолго остановился в большом городе — Вене, после чего перебрался в Берлин, где поначалу работал пекарем, вышибалой в борделе и гробовщиком. Он влюбился в театр еще во время своего длинного пешего путешествия (впервые увидев театральное представление во Львове), в Берлине стал участником любительской еврейской труппы, ставившей спектакли на идише. Здесь он был замечен и, пройдя школу великого театрального реформатора Макса Рейнхардта, начал актерскую карьеру, которая стремительно развивалась, но была прервана войной. С 1914 по 1918 год Гранах служил в австрийской армии, попал в итальянский плен, бежал, а сразу после войны начал сниматься в кино.

В 1919 году Гранах снялся в двух немецких картинах, которые не сохранились до наших дней — «Золотой книге» Александра фон Антелффи и «Любовь — цыганское дитя» Ганса Штауфена. Эти фильмы не оставили следа в истории, однако через два года Гранах сыграл куда более заметную роль — маклера Кнока в бессмертном «Носферату» Фридриха-Вильгельма Мурнау. Кнок, начальник главного героя, Томаса Хуттера (Густав фон Вангенхайм), отправляет его с поручением в Трансильванию. В этом фильме Гранах практически неузнаваем — столь ловко он перевоплотился в полубезумного старика, который в одной из самых запоминающихся сцен фильма читает вампирские письмена и предвкушает наступление царства чумы и кромешного ужаса; чуть позже, уже в сумасшедшем доме, он выглядывает в зарешеченное окно и, завидев приближающийся корабль Носферату, вопит: «Хозяин идет!» — после чего загрызает больничного сторожа. Эта роль, ставшая первой заметной работой Гранаха в кино, сыграна с подлинным азартом, который отличает и все его дальнейшие работы.

Можно ли в нескольких фразах описать феномен послевоенного немецкого арт-кино? Предоставим слово знаменитой исследовательнице киноэкспрессионизма Лотте Айснер:

«Театральный экстаз, показной пафос, торжественно-эмоциональные, витиеватые титры — все это вызывает чувство неловкости и кажется нам смешным. Этот стиль относится к уже прошедшей эпохе, когда кинематографисты стремились противопоставить буржуазному конформизму благородные порывы души. В Германии этот характерный для той эпохи душевный эксгибиционизм дополнялся экзальтированностью экспрессионизма, еще больше усугублявшей врожденное беспокойство немцев.

Чтобы понять этот стиль, нужно лишь представить себе состояние умов в период Великой немецкой инфляции, когда все хотели жить и наслаждаться любой ценой и испить чашу удовольствий до самого дна, но при этом не могли избавиться от страха перед завтрашним днем. Мир рушился, и в нем невозможно было построить нормальную жизнь; расходы на существование росли каждую минуту, а миллионы марок превращались в ничего не стоящие клочки бумаги»[35].

Уже в 1920 году, в разгар послевоенной депрессии, Гранах исполняет в берлинском театре роль, которой бредил, — Шейлока в «Венецианском купце». С этого времени Гранах — ключевой актер послевоенного кино, сыгравший у всех великих экспрессионистов — Пабста, Мурнау, Вине и Ланга. Его партнерами были звезды немецкого немого кинематографа — Фриц Кортнер и Фриц Расп («Тени, или Ночная галлюцинация» Артура Робисона), Аста Нильсен («Дух земли» Леопольда Йесснера). Гранах участвовал в театральных постановках Карлхайнца Мартина, известного любителям немого кино по фильму «С утра до полуночи» (1920). Со времен учебы у Рейнхардта он дружил с Мурнау и актрисой Элизабет Бергнер, а чуть позже сблизился со знаменитым реформатором театральной сцены Эрвином Пискатором.

В 1923 году Гранаху достается яркая роль в фильме Роберта Вине «Иисус Назаретянин, царь иудейский» («I.N.R.I.»). Он играет Иуду, работая с такими суперзвездами европейского немого кино, как Хенни Портен, Аста Нильсен и Георгий Хмара — легендарный актер МХАТа. Сегодня фильм выглядит музейным: он снят в основном общими планами, с огромной массовкой; Вине, вероятно, пытался скрестить масштабность гриффитовского повествования с исступленной рейнхардтовской выразительностью, но не слишком в этом преуспел. Историю о Христе в этой картине обрамляет современный сюжет — русский анархист, приговоренный к смерти, выслушивает от начальника тюрьмы интерпретацию Евангелия, из которой следует, что Иуда Искариот призывал Иисуса возглавить восстание иудеев. Иуда предал Иисуса потому, что тот не пошел по пути вооруженного свержения власти (сохранившиеся копии картины не содержат этих сцен, вырезанных немецкой цензурой). Судя по всему, не сохранилось сведений о том, как заканчивался фильм и что произошло с русским анархистом после того, как он узнал историю Иуды, однако оба потенциальных финала — он, как Иуда, вешается в камере, не дожидаясь казни, или раскаивается и принимает смерть, уподобляясь уже самому Христу, — выглядят в равной степени эпатажно.

Одной из самых заметных работ Гранаха в кино стала роль церемониймейстера кошмарной пляски теней в знаковом фильме экспрессионистского периода — «Тени, или Ночная галлюцинация» Артура Робисона (1923). Об этой картине Айснер пишет: «Маленький фокусник (его роль исполняет Гранах. — В. З.) заставляет тени героев исчезнуть и тем самым высвобождает их самые потаенные желания. Эта фантасмагория приобретает особое значение: тени действуют вместо живых людей, которые на время представления превращаются в неподвижных зрителей, наблюдающих за своей собственной судьбой. Этапы их существования, в начале фильма сменявшие друг друга в темпе ритардандо, теперь, кажется, несутся с бешеной скоростью, приближая роковую развязку»[36].

Сверхъестественная пластика персонажей «Теней», словно бы запутавшихся в паутине темных страстей, усиливается тенями и отражениями, которые Робисон и оператор Фриц Арно Вагнер использовали буквально в каждом эпизоде (даже номера частей показывает силуэт руки, появляющийся за освещенным экраном). Общий накал актерской игры замечательно характеризуют слова поэта-экспрессиониста Казимира Эдшмида, писавшего, что экспрессионистский человек настолько абсолютен, настолько проникнут непосредственными чувствами и ощущениями, что «создается впечатление, будто его сердце нарисовано на груди»[37].

Во второй половине двадцатых годов Гранаху не доставалось заметных ролей в кино, однако он был чрезвычайно востребован в театре. В эти годы немецкий театр существовал под сильным влиянием социалистических идей. В спектакле Пискатора «Распутин, Романовы, война и восставший против них народ» по пьесе Алексея Толстого и Павла Щеголева «Заговор императрицы» Гранах (вероятно, впервые на германской театральной сцене) сыграл Ленина как положительного персонажа (чуть раньше он сыграл еще и лениноподобного «мудрого революционера» в другой постановке Пискатора — «Гроза над Готландом», в театре «Фрайе Фольксбюне»). Берлинские газеты писали о том, что впервые на сцене была дана настоящая и полная картина русской революции (среди персонажей выведены Бухарин, Каменев и Троцкий). Завершалось представление призывом Ленина-Гранаха, обращенным к массам: «Вперед, в социалистическое будущее!»

В фильме Ганса Берендта «Дантон» (1931) Гранах исполнил роль еще одного «мудрого революционера» — Марата. В картине также снимались Фриц Кортнер (Дантон) и Густав Грюндгенс (Робеспьер — не менее зловещий, чем в «Сиротках бури» Д. У. Гриффита). Берендт, мастеровитый режиссер и ученик Рейнхардта, вскоре станет одним из тех евреев, которые убежали от гестапо недостаточно далеко: в начале войны его арестуют в Бельгии и отправят в Освенцим, где он и погибнет. В 1940 году Гранах напишет жене, имея в виду, очевидно, и судьбу Берендта: «Когда я думаю о своем спасении, оно кажется предательством по отношению к тому, что случилось с другими».

В том же 1931 году Гранах снимается в фильме Г. В. Пабста «Товарищество», который можно считать своеобразным немецким ответом на «Броненосец „Потемкин“» Сергея Эйзенштейна (1925). Во французской шахте, расположенной на границе с Германией, начинается пожар и происходит взрыв рудничного газа. Немецкие шахтеры устремляются на помощь своим братьям, буквально протаранивают пограничный блок-пост и помогают вытащить из шахты тех, кого еще можно спасти. «Товарищество» — визуально сложный фильм о единстве людей перед лицом беды, и эта мощная тема перевешивает некоторые недостатки картины — несовершенное использование звука (тогда еще нового для кино), а также некоторую периферийность всех действующих лиц (как и Эйзенштейн, Пабст здесь пытается говорить не о героях, а о братстве).

В 1932 году Гранах впервые посещает США и пишет о своем четырехнедельном пребывании в зарисовке, где уже намечается легкий и сочувственный стиль, свойственный и его замечательным мемуарам: «Мне кажется, будто я всего лишь перелетел из западного Берлина в северный. Я почти не чувствую, что это большой новый мир. Думаю, уж не надули ли меня, ведь я не живу в доме высотой в триста тридцать три этажа, авиатакси здесь еще не запустилось, нет у меня в гостинице и дальновизора, по которому я бы мог смотреть, как Япония в Маньчжурии затевает новую мировую войну, — я бы с радостью взглянул и на лицо пожилого английского лорда, который узнаёт, что Банк Англии вот-вот потерпит крах… Чего не увидишь в Берлине, того не увидишь и здесь; но если вам не доводилось видеть Берлина, то расскажу: с одной стороны, Нью-Йорк — это город с широкими улицами, просторными и красивыми домами, красивыми, кормлеными людьми в шикарных авто, а с другой — полная противоположность всему этому: это нагромождение крохотных грязнющих переулков, обветшавших и промоченных квартирок, город измученных, изможденных и искалеченных лиц… Как вы можете видеть из этих заметок, здесь я как дома»[38].

В 1933 году, после прихода Гитлера к власти, начинается массовый исход культурных деятелей из Германии. Гитлер презирал культуру, расцветшую во времена Веймарской республики, и прямо называл ее «помойкой». Постепенно распалось сотрудничество Голливуда с немецкой кинопромышленностью, в конце двадцатых давшее миру несколько шедевров — достаточно вспомнить «Рассвет» Мурнау, снятый в Америке, и два фильма Пабста — «Дневник падшей» и «Ящик Пандоры» с американкой Луизой Брукс.

С этого момента начинается новая одиссея Гранаха — бегство от гестапо, через Польшу в СССР, а затем и в США. 1933 год разлучил его с его женой, Лотте Ливен, которая была актрисой берлинского театра и впоследствии оказалась вынуждена переехать в Швейцарию: как жена еврея, она считалась неблагонадежной. В многочисленных пылких письмах к Лотте, написанных с 1933 по 1945 год и изданных в Германии отдельным сборником, Гранах рассказывает ей о всех своих гастролях и дорожных приключениях и неизменно подписывается «твой старый негр», а ее называет «дочерью пустыни». В этой переписке около трехсот писем Гранаха. После разлуки в 1933 году они встретились только дважды — один раз в Москве, в конце 1937 года, затем в 1938-м в Швейцарии, где Лотте обосновалась и ухаживала за больной матерью.

В первые годы после бегства из Берлина Гранах гастролирует по Польше с еврейским театром и пытается твердо встать на ноги. Он пишет жене о том, что спектакли получают прекрасную прессу и что он хотел бы послать ей вырезки из газет, да вот только они на идише. Подробно перечисляет места, где гастролирует их театр: «25 ноября — Августов. 26 — Сарны. 27, 28 — Пинск. 29, 30 — Барановичи. 1, 2 декабря — Слоним. 3 — Новогродек. 4, 5 — Лида. 6, 7 — Гродно. 8 — Августов. 9, 10 — Сувалки. 11, 12 — Ломза. 13 — Остролека. 14, 15, 16 (и, возможно, еще несколько дней) — Белосток». Гранах ездит с театром вдоль границы СССР и пишет домой о том, что зрители очень хотят видеть новые социалистические пьесы, однако цензура не желает и слышать о них. Вскоре он (наряду с другими выдающимися деятелями немецкого театра, в том числе Вангенхаймом и Пискатором) получает приглашение работать в СССР. Всем изгнанникам эта перспектива казалась светлой — Пискатор планировал организовать театр поволжских немцев в городе Энгельсе (бывший Покровск Саратовской губернии), в Москве работала интернациональная киностудия «Межрабпомфильм», и сама Страна Советов лежала впереди, словно Америка, которую надо было открыть.

Письмо Гранаха жене перед отправкой в Россию полно радостных надежд, однако в действительности «Межрабпомфильм» к тому времени находился в тяжелом положении. Легендарная студия, на которой работали известные всему миру Кулешов и Протазанов, была ориентирована на международный прокат и сотрудничество с немцами, но после прихода Гитлера к власти не имела шансов дальше развиваться (хотя немцы и могли ставить кино в России, однако в Германии его теперь нельзя было показать).

Так Гранах попал в картину «Последний табор» (1935; реж. Е. Шнейдер и М. Гольдблат) — коллективистский кошмар о том, как вольнолюбивых цыган заманивают в колхоз большевики с добрыми лицами. Гранах, своим мастерством спасающий этот фильм, играет цыганского предводителя, который то и дело сердится, тянется к кнуту, хитрит и отпускает реплики о национальной гордости: «Конь, долгая дорога и ребенок — вот оно, цыганское счастье», — еще одна перекличка с извилистой жизненной дорогой самого Гранаха. (В фильме он говорит по-русски, а вообще, кроме идиша и немецкого, Гранах владел польским и украинским, которые выучил в годы странствий.) Молодую цыганку Альту сыграла Ляля Черная — ее танец и пение сводили зрителей с ума, а Михаил Яншин, который сыграл в картине одного из добрых большевиков, оказался в актерском ансамбле как муж Ляли Черной. По мере развития сюжета кольцо колхозников с неестественными улыбками все сильнее сжимается вокруг цыган (натуральный фильм ужасов!), и в конце концов колоритный цыганский предводитель остается один, изгнанный из колхоза и отвергнутый табором. В письмах жене Гранах пишет, что фильм «идет с успехом», а сегодня можно сказать, что его колоритный персонаж и героиня Ляли Черной совершенно затмевают положительных коммунистов (в частности, героя Яншина). Смотреть этот откровенно агитационный, плакатный фильм можно только из-за экспрессивной игры двух «цыган». Постановщики и сценарист фильма с интересом выслушивали Гранаха, у которого был богатый опыт кочевой жизни, и внесли некоторые его предложения в картину. Фильм начинается с очень живой сцены — караван цыганских кибиток едет по дороге, за одной из них плетется на цепи ручной медвежонок. Начинается гроза, и медвежонка забирают в кибитку — не был ли этот случай подсмотрен Гранахом где-то на дороге?

Предпоследний фильм студии «Межрабпомфильм» «Борцы» (1936; реж. Г. фон Вангенхайм) сегодня смотрится как коллективный портрет разгромленной немецкой театральной диаспоры в СССР. Большинство участников этой картины было репрессировано, а Гранах, которому досталась крошечная роль, спасся от лагерей благодаря персональному заступничеству Фейхтвангера, обратившегося к Сталину с письмом.

«Борцы» — фильм о судебном процессе Георгия Димитрова, арестованного в Германии по сфабрикованному обвинению в поджоге Рейхстага. В ходе процесса Димитров сумел произнести несколько решительных отповедей фашизму; в итоге он был оправдан благодаря алиби. Фильм показывает несколько более широкую панораму борьбы немецких коммунистов с фашистами[39], но Гранаху в нем досталась лишь крохотная роль — сам он называет ее «дрянной». Пусть Гранаха и сложно заметить в этом фильме, на самом деле он снова оказался в гуще исторических событий.

В 1936 году Макс Офюльс обратился к режиссеру фильма «Борцы» Густаву фон Вангенхайму в газетной статье. В своем отклике на фильм он писал: «Большой человек, беззащитный и одинокий, противоставший в процессе гигантской сверхсиле национал-социализма, показан в фильме „Борцы“ лишь немногими крупными планами. И все же он всегда присутствует. В каждом метре этого фильма! И с этим незримым Димитровым и его голосом, который трудно и неловко справляется со словами чужого языка, здесь присутствует идея, которую в те дни пробовали сокрушить. И вместе с ним, с его голосом и идеей здесь присутствует вера, которая превратила обвиняемого в победителя и которая не угаснет, вера в другую — новую Германию. В Вашем фильме „Борцы“ показана эта немецкая вера в прямо-таки радостной и оптимистической форме. <…> Дорогой Густав фон Вангенхейм! Я хочу поблагодарить Вас за все это. Я уверен, что все те, кто вместе с нами занимаются нашей профессией, не станут судить этот фильм, как они судят другие фильмы: они не увидят в нем фотографии и драматургии, диалогов, переходов, удач, неудач, формальных достижений, но они поймут, что этой работой совершено то, чего еще никто не совершал: подвиг»[40].

Можно подумать, что в этом письме Офюльс писал о самом Гранахе — не он ли тот самый человек, «большой» и в то же время «одинокий», верящий в другую Германию? Эту пафосную речь Офюльса интересно сопоставить с будто бы беззаботными, но не менее ободряющими словами самого Гранаха в одном из писем жене в 1935 году: «Ты прислала мне открытку с Берлином — глядя на нее, сперва я подумал, что это потерянный рай, затем — что, возможно, это не был такой уж рай, а потом — что, наверное, он и не потерян!»

Что касается судьбы фильма «Борцы», которым так восхищался Офюльс, то в действительности он провалился в черную дыру киноистории — ни в Германии, где кино контролировал Геббельс, ни в СССР, где Сталин чувствовал конкурента в Димитрове, фильм оказался никому не нужным. Студия «Межрабпомфильм», созданная как предприятие для пропаганды советских идей за рубежом, в 1936 году была расформирована — не в последнюю очередь в результате интриг руководителя Главного управления кино-фото-промышленности Бориса Шумяцкого, которому она непосредственно не подчинялась, а вскоре и сам Шумяцкий стал жертвой сталинского террора. Часть съемочной группы расстреляли, некоторые из ее участников отправились в лагеря. Определенную выгоду от этого фильма получил только Вангенхайм, который оговорил своих коллег и в 1940 году получил советское гражданство. Странная ирония истории заключается в том, что эти последние дни «Межрабпомфильма» напоминают перевернутый сюжет «Носферату»: Вангенхейм и Гранах снова связываются с чудовищным вампиром — уже настоящим, но на этот раз зловещая роль пособника темной силы достается Вангенхайму, который в фильме счастливо избавлялся от вампирских чар.

В 1937 году Гранах встречался с Александром Довженко и обсуждал с ним возможное сотрудничество. Из его писем к жене также известно, что он читал лекции об актерском мастерстве в Киеве. В Киеве же он был арестован по подозрению в шпионаже в пользу гитлеровской Германии, но после недолгого разбирательства был отпущен — из тюрьмы он просил жену, чтобы за него заступился Фейхтвангер, и тот обратился с письмом к Сталину, после которого Гранаха отпустили (по некоторым сведениям, за Гранаха просила также и жена Молотова — Полина Жемчужина).

Перед освобождением из тюрьмы у Гранаха состоялся следующий разговор с одним из офицеров киевского НКВД — последний предположил: «Вы, наверное, будете скверно говорить об СССР». Гранах ответил: «Если вы не верите в мою любовь к СССР, то должны хоть немного верить в мою ненависть к фашистской Германии. Я не дам фашистам в руки такого оружия, как недоброжелательный отзыв о Советской России»[41]. В некоторых письмах из СССР его голос звучит встревоженно, но в целом Гранах как будто не замечал клубящегося над ним зла.

Спешно получив в Москве выездную румынскую визу, Гранах перебирается через Швейцарию в Нью-Йорк — здесь он начинает брать уроки английского и строит новые планы на жизнь, постепенно завоевывая сердца местных зрителей.

После 1941 года все надежды Гранаха на переезд жены в Америку рухнули, а кроме того, в хаосе войны он также и потерял вести о своем сыне от первого брака — Гаде, который уехал в Палестину еще до восхождения Гитлера.

Ступив на американскую землю, Гранах хотел только одного — играть. Однажды он встретился с Лангом, и тот спросил, не нужны ли ему деньги. Гранах ответил: «Фриц! Мне нужна работа!» В американский период Гранах сыграл несколько запоминающихся ролей в кино, в том числе в «Ниночке» Любича. В «Жанне де Озарк» (1942), забавном пропагандистском мюзикле Джозефа Сэнтли, Гранах играет одного из заговорщиков фашистского кружка «76»: фашисты хотят убить национальную героиню Штатов, певицу и танцовщицу, чтобы всем прочим американцам неповадно было совершать подвиги. Схожая роль досталась Гранаху и в картине «Жанна Парижская» (1942, реж. Роберт Стивенсон): Пол Хенрейд («Касабланка») и Мишель Морган играют влюбленных французских антифашистов, непокорные парижские дети поют «Марсельезу», а Гранах в немой роли гестаповца со зловещими усами гонится за Хенрейдом по пятам. В рецензии журнала «Time» Гранаху уделили целый абзац, в котором говорилось, что он знает свою роль не понаслышке: «Один из лучших немецких актеров <…>, он и сам едва ускользнул от гестаповских агентов».

В картине Фреда Зиннемана «Седьмой крест» (1944) Гранах играет уже и вовсе еле заметную роль — помощника коменданта концлагеря. В то же время под строчками из заключительного монолога главного героя, бежавшего из концлагеря, несомненно мог бы подписаться и Гранах: «Как бы жестоко мир ни ударял по душам людей, в них есть заложенное Богом достоинство и оно проявится, если дать ему шанс. В этом наша надежда и вера, и это единственное, что делает нашу жизнь стоящей».

Особая глава в американской жизни Гранаха — фильм Фрица Ланга «Палачи тоже умирают» (1943), снятый по сценарию Бертольта Брехта. В 1941 году Брехт перебрался в США, а в 1942-м, после вступления США в войну, попал на карандаш ФБР как немец и коммунист. 28 июля 1942 года, отлученный от театра и преподавания, он записывает в своем дневнике: «Теперь я понимаю, как смехотворно и бесстыдно — говорить рабочему, что он должен читать великую литературу! в теперешних обстоятельствах я и сам не в силах ее читать»[42].

Проклиная американскую систему кинопроизводства, Брехт, в целом не очень-то высоко ставивший кино, пишет сценарий, отправной точкой для которого стало убийство имперского протектора Богемии и Моравии Рихарда Гейдриха 27 мая 1942 года (покушение было организовано чехами при участии английской разведки)[43]. Историки Второй мировой иногда считают это убийство переломным эпизодом войны, а фильм Брехта и Ланга, посвященный ему, стал одной из лучших картин американской антифашистской пропаганды. Фильм, первоначально называвшийся «Никогда не сдавайся» («Never Surrender») вышел на экраны в 1943 году и представлял собой целый каталог методов сопротивления фашизму — здесь и конспирация, и саботаж, и распространение листовок, и прямая ложь во спасение перед лицом жестокого шантажа. Один из главных плюсов этого фильма, помимо ланговского реализма и брехтовской драматичности, — яркая игра Гранаха в роли инспектора гестапо Грубера. Ланг позже говорил об этом фильме, что принят он был не слишком хорошо, однако все еще имеет смысл, потому что теперь похожие на нацистов люди просто «придвигаются с другой стороны»[44].

Гранах не дожил всего лишь пары месяцев до победы над фашизмом. Он умер в Нью-Йорке после неудачной операции аппендицита. Воссоединение с любимой Лотте так и не произошло.

Размышляя о судьбе Гранаха и тревожных временах, в которые он жил, невольно думаешь и о судьбе всего поколения немецких художников и писателей двадцатых. Томас Манн, Гессе и Дёблин высказывали пессимистичные взгляды еще в своих знаменитых романах двадцатых годов («Волшебная гора», «Степной волк» и «Берлин, Александерплац») и впоследствии так и не смогли преодолеть эту тенденцию, которую можно назвать «шопенгауэровской». Фриц Ланг в своем позднем творчестве становится все более пессимистичен и, подобно Альберу Камю, убежден только в том, что человек должен сопротивляться своей судьбе. Поэт-экспрессионист Иоганнес Бехер, в свой классический период трогательно писавший о том, что человек по природе добр и что вера в возможность любви между людьми должна изменить общество, в конце двадцатых вступил в немецкую компартию, к коммунистам примкнули также знаменитые драматурги Эрнст Толлер, Эрих Мюзам, режиссеры Брехт и Пискатор. В то же время другие выдающиеся культурные деятели Германии — поэт Готфрид Бенн, философ Мартин Хайдеггер, актер Густав Грюндгенс, режиссер Г. В. Пабст на долгое (или короткое) время связали себя с нацистским режимом. Гранах, несмотря на сложные жизненные перипетии, остался верным профессии, оптимистом и гуманистом — его замечательная книга выдержала в Германии более десяти переизданий, а теперь выходит и на русском языке.

У этого короткого биографического очерка две задачи: во-первых, рассказать о том, о чем не успел рассказать в своих воспоминаниях сам Гранах, и, во-вторых, несколько подробнее остановиться на его работах в кино, к которым, возможно, захотят обратиться читатели книги.

Хронология жизни и творчества Александра Гранаха

18.4.1890 Александр Гранах (настоящее имя Йешая Гронах) родился в семье еврейского торговца и пекаря Арона Гронаха в селе Вербивицы, Восточная Галиция.

1904 Гранах становится учеником пекаря и вскоре уже работает пекарем или помощником пекаря в разных городах и селах Галиции; участвует в забастовке пекарей в Станиславе и в результате теряет работу. Перебивается, работая вышибалой в борделе и грузчиком.

1905 Работает пекарем во Львове. Впервые посещает еврейский театр.

1906 Крадет недельную выручку из кассы пекарни и сбегает в Берлин.

1906–1910 В Берлине работает в пекарне. Вступает в еврейский анархистский кружок «Друг рабочих». Знакомится с будущей женой Мартой Гутман. Вместе с друзьями из анархистского кружка основывает любительскую театральную студию «Якоб Гордин». Работает полировщиком гробов и учит немецкий язык.

1910–1912 Эмиль Милан бесплатно дает Гранаху частные уроки актерского мастерства.

1912–1914 Получает стипендию для обучения в актерской школе Немецкого театра под руководством Макса Рейнхардта. Еще до окончания курса в актерской школе Гранаха принимают на службу в Немецкий театр с заключением контракта на 5 лет; вначале он играет небольшие роли. До начала Первой мировой войны Гранах пешком путешествует по Германии.

1914 Идет добровольцем на войну и служит ефрейтором и капралом в австро-венгерских войсках; в Италии попадает в плен, оттуда бежит в Швейцарию.

29.3.1915 В Рейнсберге рождается сын Гранаха — Гад. В том же году Гранах женится на матери Гада, Марте Гутман.

1917 Едет в Вену и в императорско-королевской Академии музыки и сценических искусств сдает экзамен на присвоение квалификации актера.

1918–1919 Гранах и Александр Моисси в качестве гастролеров ангажированы Венским театром.

1919 Едет в Мюнхен, где поступает на службу в только что открывшийся театр «Шаушпильхаус» (впоследствии был переименован в «Каммершпиле») под руководством Хермине Кёрнер.

Вурм в первом спектакле театра «Коварство и любовь» по пьесе Фридриха Шиллера.

16.2.1920[45] Впервые играет роль, о которой мечтал всю свою жизнь, — Шейлока в «Венецианском купце» Уильяма Шекспира (театр «Шаушпильхаус», Мюнхен).

25.9.1920 Гетман в «Гидалле» Франка Ведекинда («Шаушпильхаус», Мюнхен).

28.12.1920 Шигольх в «Духе земли» Франка Ведекинда («Шаушпильхаус», Мюнхен).

1920/21 Заглавная роль в «Каине» Антона Вильдганса («Шаушпильхаус», Мюнхен). Гранах возвращается в Берлин и разводится с Мартой Гутман.

1921 Первая яркая роль в кино — маклер Кнок в фильме Фридриха Вильгельма Мурнау «Носферату. Симфония ужаса». Также в ролях: Густав фон Вангенхайм и Макс Шрек.

14.4.1921 Кассир в спектакле «С утра до полуночи» по пьесе Георга Кайзера (Театр Лессинга, Берлин; реж. Виктор Барновский).

18.10.1921 Заглавная роль в спектакле «Развратный господин Чу» по пьесе Юлиуса Берстля (Театр Лессинга, Берлин; реж. Виктор Барновский).

23.12.1921 Пьер Эчпар в «Красной мантии» Эжена Брие (Театр Лессинга, Берлин; реж. Виктор Барновский).

1922 Снялся в картине Людвига Вольфа «Танцовщица Наварро» вместе с Астой Нильсен.

14.5.1922 Фессель в «Отцеубийстве» Арнольда Броннена (Молодежная сцена Немецкого театра; реж. Бертольд Фиртель).

30.6.1922 Старый Рипер в «Разрушителях машин» Эрнста Толлера («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Карл-Хайнц Мартин).

13.10.1922 Посетитель в «Отце и сыне» Иоахима фон дер Гольца (Театр Лессинга, Берлин; реж. Виктор Барновский).

14.11.1922 Герцог Ланкастер в «Короле Ричарде Втором» Уильяма Шекспира (Немецкий театр, Берлин; реж. Бертольд Фиртель).

20.12.1922 Андреас Краглер в «Барабанах в ночи» Бертольта Брехта (Немецкий театр, Берлин; реж. Отто Фалькенберг).

1923 Новая выдающаяся работа в кино — Теневод в «Тенях» Артура Робисона с блистательным актерским ансамблем: Фриц Кортнер, Фриц Расп и Рудольф Кляйн-Рогге. В этом же году снимается у Йесснера в «Духе земли» (с Астой Нильсен), у Рихарда Освальда в «Лукреции Борджиа» (с Паулем Вегенером) и у Хайнца Гольдберга в «Паганини» (с Конрадом Файдтом).

11.3.1923 Пауль Шиппель в «Бюргере Шиппеле» Карла Штернгейма (Театр Лессинга, Берлин; реж. Виктор Барновский).

16.7.1923 Франц Моор в «Разбойниках» Фридриха Шиллера (спектакль театра «Шаушпильхаус» на сцене Центрального театра, Берлин; реж. Феликс Бернштейн и Рольф Нюрнберг).

2.11.1923 Лайтборн в «Эдуарде Втором» Кристофера Марло (спектакль театра «Шаушпильхаус» на открытии Немецкого театра во Фридрих-Вильгельмштадте, Берлин; реж. Карл-Хайнц Мартин).

5.11.1923 Учитель Готтвальд в «Вознесении Ганнеле» Герхарда Гауптмана («Шаушпильхаус», Берлин).

1923 Иуда в фильме «Иисус Назаретянин, царь иудейский» («I.N.R.I.»; реж. Роберт Вине).

8.4.1924 Король Этцель в «Нибелунгах» Фридриха Геббеля («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Юрген Фелинг).

10.4.1924 Изолани в «Лагере Валленштейна» Фридриха Шиллера («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

25.4.1924 Заглавная роль в спектакле «Король Николо, или Такова Жизнь» (Театр Шиллера, Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

11.10.1924 Изолани в «Смерти Валленштейна» Фридриха Шиллера («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

3.2.1925 Кассир в спектакле «С утра до полуночи» по пьесе Георга Кайзера (Театр Шиллера, Берлин; реж. Альбрехт Йозеф).

15.2.1925 Капеллан в «Панкрац пробуждается, или Деревенщина» Карла Цукмайера (Молодежная сцена Немецкого театра, Берлин; реж. Хайнц Хильперт).

11.4.1925 Горбун-прокаженный во «Всемирном потопе» Эрнста Барлаха («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Юрген Фелинг).

3.6.1925 Пожилой господин в «Пожаре в оперном театре» Георга Кайзера («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Фридрих Нойбауэр).

15.6.1925 Мулей-Гассан в «Заговоре Фиеско в Генуе» Фридриха Шиллера (театр «Фольксбюне», Берлин; реж. Фриц Голль).

30.06.1925 Шейлок в «Венецианском купце» Уильяма Шекспира («Фольксбюне», Берлин; реж. Фриц Голль).

27.11.1925 Дон Балтазар в «Освобожденном Дон Кихоте» Анатолия Луначарского («Фольксбюне», Берлин; реж. Фриц Голль).

20.2.1926 Гад в «Бурном потоке» Альфонса Паке («Фольксбюне», Берлин; реж. Эрвин Пискатор).

6.4.1926 Мефистофель в «Фаусте» Иоганна Вольфганга Гёте («Фольксбюне», Берлин; реж. Фриц Голль).

8.6.1926 Эфраим в спектакле «Наполеон, или Сто дней» по пьесе Кристиана Дитриха Граббе («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

4.9.1926 Меркурий/Сосия в «Амфитрионе» Генриха фон Клейста («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

10.11.1926 Лука в «На дне» (в Германии пьеса шла под названием «Ночлежка» — «Nachtasyl») Максима Горького («Фольксбюне», Берлин; реж. Эрвин Пискатор).

22.12.1926 Моска в спектакле «Вольпоне, или Пляска вокруг денег» Стефана Цвейга (обработка пьесы Бена Джонсона; «Фольксбюне», Берлин; реж. Виктор Швамеке).

5.2.1927 Адвокат в «Игре снов» Августа Стриндберга («Фольксбюне», Берлин; реж. Фриц Голль).

25.3.1927 Азмус Альрихс (революционер, прообразом которого послужил Ленин) в «Грозе над Готландом» Эма Велька («Фольксбюне», Берлин; реж. Эрвин Пискатор). Эта постановка ознаменовала окончательный разрыв Пискатора с «Фольксбюне». Гранах покидает театр вместе с Пискатором и становится одним из ведущих актеров Театра Пискатора.

3.09.1927 Карл Томас в первом спектакле Театра Пискатора по пьесе Эрнста Толлера «Гоп-ля, мы живем!» (реж. Эрвин Пискатор).

10.11.1927 Ленин в «Распутине» Алексея Толстого и Павла Щеголева (Театр Пискатора, Берлин; реж. Эрвин Пискатор).

1928 Снимается в фильме Владимира Стрижевского «Адъютант царя» (вместе с Иваном Мозжухиным).

10.4.1928 Рифан-Бей в «Конъюнктуре» Лео Ланиа (Театр Лессинга, Берлин; реж. Эрвин Пискатор).

14.4.1928 Жанвье в «Последнем императоре» Жан-Ришара Блока (Театр Пискатора, Берлин; реж. Карл-Хайнц Мартин).

28.6.1928 Симон Саломон в «Легенде дворового флигеля» Антона Франца Диценшмидта (Театр Шиллера, Берлин; реж. Вольфганг Гофман-Гарниш).

7.9.1928 Писарь в «Газе» Георга Кайзера (Театр Шиллера, Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

1928 Вместе с Тиллой Дюрье занят в спектакле «Облавная охота» по пьесе Бернхарда Блуме (Театр Шиллера, Берлин).

4.1.1929 Пастух в «Царе Эдипе» Софокла («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

21.4.1929 Занят в спектакле «Государственные интересы. Памятник Сакко и Ванцетти» по пьесе Эриха Мюзама (на сцене Ноябрьской студии, Берлин; реж. Леопольд Линдтберг).

1.11.1929 Юбилац в «Солдатах кайзера» Германа Эссига (Театр Шиллера, Берлин; реж. Юрген Фелинг).

3.6.1930 Вогт Вольгастский в «Густаве Адольфе» Августа Стриндберга («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Юрген Фелинг).

30.8.1930 Степан в спектакле «Любовь в деревне» по пьесе И. М. Войкова («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Юрген Фелинг).

18.10.1930 Пауль Шиппель в «Бюргере Шиппеле» Карла Штернгейма («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

23.11.1930 Рауль в «Орлеанской деве» Фридриха Шиллера («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

6.2.1931 Гэли Гэй в спектакле «Человек есть человек» по пьесе Бертольта Брехта («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Бертольт Брехт).

1931 Гранах снимается в «Дантоне» у Ганса Берендта, а также в картине «Товарищество» об интернациональном братстве шахтеров (реж. Георг Вильгельм Пабст).

Летом Гранах совершает путешествие в Америку, чтобы повидаться со своими родителями, братьями и сестрами, которые в 1920-е годы эмигрировали в США. Во время пребывания в Нью-Йорке Гранах играет на сцене еврейского театра Мориса Шварца.

22.1.1933 Мефистофель, Скупость и Форкиада в спектакле «Фауст. Вторая часть трагедии» по драме Иоганна Вольфганга Гёте («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Густав Линдеманн).

Февр. 1933 Роли в немецких театрах, которые до этого играл Гранах, отдают Густаву Грюндгенсу.

3.3.1933 Томас Мунра в спектакле «Кони» по пьесе Рихарда Биллингера («Шаушпильхаус», Берлин; реж. Леопольд Йесснер).

Весной Гранах играет в обличительном спектакле на военную тему «Бесконечная дорога» («Шаушпильхаус»), после чего его увольняют из театра по требованию органов власти. Гранах выигрывает судебный процесс против работодателя, начатый им в связи с противоправным увольнением. В мае он покидает Германию и едет к Герману Гессе в Швейцарию. Его возлюбленная Лотте Штифель-Ливен, с которой он несколько лет жил в гражданском браке, забирает вещи из его берлинской квартиры и расторгает договор о съеме.

1934 Гранах еще раз тайно приезжает в Берлин, чтобы забрать свой гонорар за прошлый год, после чего сразу же улетает обратно в Швейцарию. Через два часа после его отъезда в квартиру его бывшей жены приходят агенты гестапо.

1934–1936 Вместе с еврейской труппой из Варшавы Гранах гастролирует по всей Польше; играет заглавную роль в спектакле «Профессор Мамлок» по пьесе Фридриха Вольфа.

Гранах едет в Советский Союз. В Москве он выступает с докладами вместе с Каролой Неер, участвует в радиопостановках и пишет статьи для немецкоязычной газеты. Кроме того, он принимает участие в создании Еврейского академического театра в Москве.

В Киеве снимается в роли цыганского барона в советском игровом фильме «Последний табор» Евгения Шнайдера и Моисея Гольдблата, а также в небольшой роли в фильме «Борцы» (реж. Густав фон Вангенхайм; один из последних фильмов прославленной студии «Межрабпомфильм»).

Шейлок в «Венецианском купце» Уильяма Шекспира (Еврейский национальный театр, Киев).

Становится директором Еврейского национального театра в Киеве.

1937 В ходе сталинских чисток Гранаха арестовывают. Благодаря ходатайству Лиона Фейхтвангера и жены Молотова его выпускают на свободу, он уезжает из Советского Союза и отправляется в Цюрих.

1937–1938 Заглавная роль в «Макбете» Уильяма Шекспира (театр «Шаушпильхаус», Цюрих).

Дантон в «Смерти Дантона» Георга Бюхнера («Шаушпильхаус», Цюрих).

Июнь 1938 Гранах эмигрирует в США. Через Париж и Лиссабон он летит к своему младшему брату в Нью-Йорк и оттуда вместе с ним отправляется в Голливуд.

16.6.1938 Впервые выступает в Нью-Йорке в Новой школе социальных исследований.

1938–1939 Играет в Еврейском театре в Нью-Йорке.

1939 Роль второго плана (один из русских комиссаров) в знаменитой картине Эрнста Любича «Ниночка» (вместе с Гретой Гарбо и Белой Лугоши).

Июнь 1939 Штауффахер в «Вильгельме Телле» Фридриха Шиллера (эмигрантский театр «Эль Капитал» в Лос-Анджелесе; реж. Леопольд Йесснер).

1939, осень Гранах приступает к написанию автобиографии «Вот идет человек».

1940 Небольшая роль в фильме Джона Кромвелла «Так кончается наша ночь» (с Фредериком Марчем и Маргарет Саллаван).

Играет роли второго плана в Голливуде, пишет для эмигрантской газеты.

1942 Играет агента гестапо в американском фильме «Жанна Парижская» и коллаборациониста в фильме «Жанна де Озарк».

1943 Небольшие роли в кино — у Майкла Кёртица («Миссия в Москве»), у Сэма Вуда («По ком звонит колокол») и большая работа — следователь гестапо в картине Брехта/Ланга «Палачи тоже умирают».

6.3.1943 Вместе с Эрнстом Бушем, Фрицем Кортнером, Лионом Фейхтвангером, Хеленой Вайгель, Бруно Франком и другими Гранах участвует в вечере, устроенном в связи с 65-летним юбилеем Леопольда Йесснера (театр «Уилшир-Эбер», Нью-Йорк).

1944 Гранах подписывает декларацию Пауля Тиллиха «За демократическую Германию». В последний раз появляется на экране в еле заметной роли в «Седьмом кресте» Фреда Зиннеманна (по роману Анны Зегерс, в главной роли — Спенсер Трейси).

Дек. 1944 Первый успех Гранаха в англоязычном театре: вместе с Фредом Марчем играет в спектакле «Колокол для Адано» (Нью-Йорк).

14.3.1945 Александр Гранах умирает в Нью-Йорке от эмболии после операции по удалению аппендицита.

1945 Его книга «Вот идет человек» выходит посмертно в эмигрантском издательстве «Neuer Verlag» в Стокгольме. В том же году она переведена на английский и издана под названием «There Goes an Actor» в нью-йоркском издательстве «Doubleday».

Источники

Granach A. Du mein liebes Stück Heimat. Briefe an Lotte Lieven aus dem Exil. München, 2008.

Huder W. Alexander Granach und das jiddische Theater des Ostens. Berlin, 1971.

Klein A., Kruk R. Alexander Granach. Fast verwehte Spuren. Berlin, 1994.

Rühle G. Theater in unserer Zeit. Frankfurt am Main, 1976.

Theater Lexikon / hrsg. v. Henning Rischbieter. Zürich, 1983.

Willet J. Erwin Piscator. Die Eröffnung des politischen Zeitalters auf dem Theater. Frankfurt am Main, 1982.

Над книгой работали

Редактор И. В. Булатовский

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 05.04.2017. Формат 84×1081/32.

Печать офсетная. Бумага офсетная.

Тираж 2000 экз. Заказ №.

Издательство Ивана Лимбаха.

197342, Санкт-Петербург, ул. Белоостровская, д. 28А.

E-mail: limbakh@limbakh.ru

WWW.LIMBAKH.RU

Отпечатано с готовых файлов заказчика в ОАО «Первая Образцовая типография», филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»

432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

По вопросам, связанным с приобретением книг Издательства Ивана Лимбаха, обращайтесь к нашим торговым партнерам:

ООО «Торговый Дом БММ»

141011, Московская область, г. Мытищи, ул. Колпакова, д. 26, корп. 2, оф. III;

тел.: (495) 984-35-23; e-mail: ofice@bmm.ru

Книжные магазины

Санкт-Петербург

Санкт-Петербургский Дом Книги (Дом Зингера)

Невский пр., д. 28; тел.: (812) 448-23-55

Сеть книжных магазинов «Буквоед»

Единый справочный телефон: (812) 601-06-01

«Все свободны»

Наб. реки Мойки, д. 28, второй двор; Волынский пер., д. 4 (вход через арку); тел.: +7 911 977-40-47

Книжный магазин издательства «Дмитрий Буланин»

Петрозаводская ул., 9, лит. А; тел.: (812) 490-64-99

Книжная лавка писателей

Невский пр., 66

«Порядок слов»

Наб. реки Фонтанки, д. 15; тел.: (812) 310-50-36

«Подписные издания»

Литейный пр., 57; тел.: (812) 273-50-53

«Свои книги»

ул. Репина, 41; тел.: (812) 966-16-91

«Факел»

Лофт Проект ЭТАЖИ, Лиговский, 74, пространство Улицы Контейнерной; тел.: +7 962 344-61-62

«Эрмитажный магазин»

Дворцовая наб., 38; тел.: (812) 710-95-82

Книжная ярмарка в ДК им. Крупской

ИП Полевик, павильон № 27; тел.: (812) 412-07-26

ИП Фролова, второй этаж, торговый зал, место 5

Москва

«Гиперион»

Хохловский пер., д. 7–9, стр. 3; тел.: +7 916 613-42-86

Книжная лавка «У Кентавра»

ул. Чаянова, 15; тел.: (495) 250-65-46

«Фаланстер»

Малый Гнездниковский пер., д. 12/27; тел.: (495) 749-57-21

«Фаланстер на Винзаводе»

4-й Сыромятнический пер., д. 1, стр. 6; тел.: (495) 926-30-42

«PRIMUS VERSUS УМНЫЕ КНИГИ»

ул. Покровка, д. 27, стр. 1, пом. III; тел.: (495) 223-58-10

«ЦИОЛКОВСКИЙ»

Пятницкий переулок, д. 8, стр. 1; тел.: (495) 951-19-02

В других городах

«Книжный Клуб»

г. Воронеж, ул. 20-летия ВЛКСМ, д. 54а, ТЦ «Петровский Пассаж»;

тел.: (4732) 55-11-98

«КапиталЪ»

г. Новосибирск, ул. Максима Горького, д. 78; тел.: +7 383 223-69-73; +7 383 223-98-10

Книжные магазины «Аристотеля» (г. Новосибирск):

«Плиний Старший», «Марк Аврелий», «Сократ», «Платон», «Декарт», «BOOK-LOOK» («Академкнига»), «BOOK-LOOK», «BOOK’ля»

«Князь Мышкин»

г. Ставрополь, Космонавтов ул., 8А; тел.: +7 928 963-94-81; +7 928 329-13-43

«Пиотровский»

г. Екатеринбург, ул. Ельцина, д. 5; тел.: +7 343 361-68-07;

г. Пермь, ул. Ленина, 54; тел.: +7 921 485-79-35

Музейный магазин Арсенала

г. Нижний Новгород, Кремль, строение 6; тел.: +7 831 422-45-54

«Смена»

г. Казань, Бурхана Шахиди, 7, вход со стороны ул. Чернышевского; тел.: +7 843 249-50-23

Интернет-магазины

www.bookkiosk.ru

www.labirint.ru

www.ozon.ru

www.librabook.com.ua

Примечания

1

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых (древнеевр.).

2

Да возвысится и освятится Его великое имя (древнеевр.).

3

Молиться (идиш).

4

Меняя место, меняешь судьбу (древнеевр.).

5

Жид пархатый танцевал,

Свою шляпу потерял,

Я нашел, насрал туда,

Запустил ею в жида.

6

Наклони свою голову, и я благословлю тебя. Росток плодоносный Иосиф, росток плодоносный Его (древнеевр.).

7

Доброй судьбы (древнеевр.).

8

Братья Шимон и Леви (древнеевр.).

9

И я, Иаков (древнеевр.).

10

Нет, мать, никакой идиш, я из Мысловиц, где говорить только немецки (нем. искаж.).

11

Слушай, Израиль! Господь — Бог наш, Господь — один! (древнеевр.)

12

Забава (англ.).

13

Uschitz.

14

Lemschitz.

15

Ohneschutz — без защиты (нем.).

16

Nimmschutz — прими защиту (нем.).

17

Перевод П. Вейнберга.

18

Перевод П. Вейнберга.

19

Перевод М. Лозинского.

20

Привет (слов.).

21

Господин (рум.).

22

Эй, австрияк, иди сюда, хлеб, вода, вино, прекрасная Италия! Иди сюда, иди сюда! (итал.)

23

Дружище актер! (итал.)

24

Великий актер (итал.).

25

Ничего не писать семье… военнопленные! (итал.)

26

Лейтенант (итал.).

27

До свидания, мама,

Моя мама,

Мы уходим,

Мы уходим,

До свидания, мама,

Моя мама,

Мы уходим!

Свобода! (итал.)

28

Есть! (итал.)

29

Добрый день, синьор, перекусите? (итал.)

30

Сколько до швейцарской границы? (итал. искаж.)

31

Вот граница (итал.).

32

Перевод П. Вейнберга.

33

У этого короткого биографического очерка две задачи: во-первых, рассказать о том, о чем не успел рассказать в своих воспоминаниях сам Гранах, и, во-вторых, несколько подробнее остановиться на его работах в кино, к которым, возможно, захотят обратиться читатели книги.

34

См.: Mossberg D. The villages around Horodenka // The Book of Horodenka. Tel-Aviv, 1963. P. 164–166. См. также: www.jewishgen.org/yizkor/gorodenka/gorodenka.html

35

Айснер Л. Демонический экран. М., 2010. С. 133.

36

Айснер Л. Демонический экран. С. 133.

37

Цит. по: Там же.

38

Klein A., Kruk R. Alexander Granach. Fast verwehte Spuren. Berlin, 1994. P. 96.

39

Подробнее об этом см.: Агде Г. Искусство в эмиграции и фильм «Борцы» // Киноведческие записки. № 52. См. также: www.kinozapiski.ru/ru/article/sendvalues/261/

40

Цит. по: Рубанова И. Конрад Вольф. М., 1973. С. 32–33. Макс Офюльс также получил приглашение работать в СССР и приезжал в Москву в 1936 г., но вскоре благоразумно уехал в Голландию, а затем — в США.

41

Granach А. Du mein liebes Stück Heimat. Briefe an Lotte Lieven aus dem Exil. München, 2008. S. 382, n. 14.

42

Цит. по: Eisner L. Ich hatte einst ein schönes Vaterland. Memoiren. München, 1988. P. 109.

43

Выдающийся отклик на последовавший за этим убийством нацистский террор — картина «Тихая деревня» («The Silent Village»), снятая в 1943 г. британским режиссером Хамфри Дженнингсом.

44

Lang F. Interviews. Mississippi, 2003. P. 160.

45

Точные даты указывают день премьерного спектакля, для фильмов указаны годы выхода на экраны соответственно в Германии, СССР и США.

Content

Александр Гранах
ВОТ ИДЕТ ЧЕЛОВЕК
Роман-автобиография

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Фотографии

Приложения

Виктор Зацепин Александр Гранах: силуэт на фоне экрана

Хронология жизни и творчества Александра Гранаха

Источники

Над книгой работали

Примечания