Николай Мальцев

Хроника духовного растления. Записки офицера ракетного подводного крейсера «К-423»

Предисловие

В 1990–1993 годах прошлого столетия произошел невиданный в истории земного человечества феномен мгновенного саморазрушения тоталитарной империи под названием СССР. Мировая трагедия произошла без применения внешней вооруженной силы, чего вообще никогда не было в исторических анналах как до, так и после начала новой эры. При этом под своими обломкам империя похоронила лагерь социалистических стран Варшавского договора и нарушила баланс биполярного мира. Последствия этого трагического события не сделали существующий мир более стабильным и безопасным. Самоуничтожение политического противовеса позволило США при явном или тайном участии стран блока НАТО и с молчаливого согласия стран мирового содружества, объединенных под эгидой потерявшей свое былое значение ООН, провести с помощью военной силы демонстрационное разрушение балканского государства Югославии и ближневосточного — Ирака. Пожаром войны охвачен Афганистан, где наемники стран НАТО под видом борьбы с мировым терроризмом зверствуют над мирным населением, разжигая вражду и взаимную ненависть между миром ислама и христианским миром США и Европы. В планах США и стран НАТО уже предусмотрено уничтожение с помощью военной силы Ирана и Северной Кореи. Не мир и стабильность принес народам земного шара развал СССР, а кровь и боль от непрерывных террористических актов и глобальный экономический кризис. Многие понимают, что это только «цветочки», а кровавые «ягодки» установления мировой диктатуры лишь только вызревают. Угроза тотальной третьей мировой войны на уровне подсознания ощущается каждым нормальным человеком.

СССР развалился, и это факт недавнего исторического прошлого. Но все ли известно о причинах, которые привели к этой трагедии? Ведь референдум 1989 года показал, что народы СССР желали оставаться в едином государстве. Неправильно оценивая прошлое, невозможно понять настоящее и будущее. Не зная всех тайных причин, которые привели к развалу СССР и уничтожению мировой социалистической системы, невозможно правильно понять, по какому пути мы движемся и что ждет впереди. Не претендуя на высшую истину, попытаемся определить внутренние причины, которые привели к развалу СССР и исчезновению мировой системы социализма.

Основой для аналитических материалов является биография. Родившись в крестьянской семье, по воле судьбы и случая я стал офицером атомного подводного ракетоносца Северного флота.

Глава 1. Тяжкий путь Русской Голгофы

Весь путь русской Голгофы можно уложить в несколько этапов. Период 1917–1924 годов, или ленинско-троцкистский период был временем, когда народы царской империи были переданы под управление сынов дьявола, которые вместо построения светлого будущего занялись истреблением русского народа, христианства и православия. Духовный вектор власти был направлен к дьяволу и имел разрушительную силу истребления всех основ русской государственности и народного духа. С 1924 года по 1964 год этой территорией и народами, проживающими на этой территории, должен был управлять духовный сын Бога Ваала Сталин. Духовный сын Господа Израиля Моисей за сорок лет сумел из духовно аморфной массы путем строжайшего воспитания, безусловной покорности и принудительного отбора и истребления воспитать духовное воинство Господа Израиля, которое успешно решает поставленные задачи и до настоящего времени. Мог бы Бог Ваал прервать этот процесс и раньше времени истребить духовного сына Господа Израиля Моисея? Мог, но, соблюдая духовный вселенский Закон, он этого не сделал, хотя предпосылки и основания для убийства Моисея возникали многократно. Человекоубийцу Моисея, который безжалостно истреблял всех сомневающихся в вере, а также всех тех, кто ставил золото выше веры в Господа Израиля, сами современные иудеи и даже христиане всего мира, принявшие Ветхий Завет как часть Святого Писания, совершенно справедливо считают святым праведником, равным по своему человеческому значению самому Господу Израиля. Разве мог Моисей без физического истребления части собственного народа Израиля создать боеспособную еврейскую нацию для завоевания Палестины? Нет, не мог. Жертвы соплеменников были оправданы будущими победами, и если бы не было этих жертв, не было бы и побед. За 16 лет до начала войны и во время Второй мировой войны советские народы понесли неисчислимые жертвы, но и грехи их богоотступничества и цареубийства были более тяжкими, чем грехи сомневающихся иудеев, которые хотели променять будущие страдания и радость побед на золотого тельца и египетский виноград, прозябая в наемниках у богатых египтян. Под руководством Сталина советские народы совершили победу не только над объединенными полчищами обманутых европейских народов, но и над носителем мирового зла в лице Гитлера и его помощников. Вот за эту победу все забесовленные носители мирового зла и возненавидели Сталина, поливая его жизнь и его эпоху проклятиями, превращая Сталина в страшного монстра и человеконенавистника.

Те люди, которые хранят в себе частицы божественного духа и верят в истину и божественную справедливость, давно простили Сталину его человеческие прегрешения и огромные человеческие жертвы, положенные на алтарь Победы. Духовное значение Великой Победы сил справедливости над силами мирового зла, сохранение русского народа и территории Бога Ваала как удерживающей силы в будущих войнах и сражениях с носителями дьявольского духа имеет более ценное значение для самого русского народа и для всего мирового человечества, чем все человеческие жертвы, положенные на алтарь Победы. За сорок лет правления с 1924 по 1964 год Сталин мог бы создать мировую божественную империю невиданной мощи. Дело шло к этому, и Господь Израиля не выдержал установленного срока, совершил беззаконие и с помощью своего тайного служителя Берии физически уничтожил Сталина в марте 1953 года. За двадцать девять лет правления Сталин придал народам СССР имперский вектор духовного противостояния мировому злу, и этот вектор стал головной болью всех тайных и явных сынов дьявола. Совершившего тяжелейшее преступление перед всем мировым человечеством и перед Богом Ваалом беззаконника Берию Господь Израиля уничтожил руками наиболее подходящего и единственного кандидата на пост руководителя партии и государства из ближнего окружения Сталина, которым и был Никита Сергеевич Хрущев. Единственность и неизбежность возвышения Хрущева до партийного диктатора и авторитарного руководителя СССР определялась тем, что в молодости он был активным троцкистом, тайно ненавидел Сталина и, опираясь на идеи Троцкого, мог стать хорошим провокатором и поджигателем мирового конфликта. Как раз в 1953–1964 годы вместо беззаконно уничтоженного Сталина страну и партию возглавил не ставленник народа и не ставленник Бога Ваала, а лучший кандидат из всех возможных кандидатов в лице авантюриста Хрущева. Выбор на него пал не по его талантам, а по его духовной близости к Господу Израиля. В 1954 году он озаботился передачей Крыма от РСФСР Украинской ССР. В те времена это казалось несущественной уступкой, и решение о передаче Крыма было легко утверждено Верховным Советом СССР. Тот дух, который руководил практическими действиями Хрущева, заранее знал о будущем распаде СССР, а значит, и знал, что Крым станет главным яблоком раздора между кровно и духовно родственными народами России и Украины.

Развенчание культа личности Сталина и обвинения Сталина и Берии во всех человеческих, законных и беззаконных жертвах и преступлениях коммунистической эпохи, начиная с 1917 года и по 1953 год, включая и огромные человеческие жертвы периода Отечественной войны 1941–1945 годов, были призваны истребить в человеческих душах и сердцах советского народа искреннюю, инстинктивную любовь к Сталину как духовному сыну Бога Ваала и как единственному человеку, сумевшему развернуть духовный вектор человеческих душ советских людей от дьявола к Богу Ваалу, а через него к Богу-Отцу, Сыну и Святому Духу. Через осуждение Сталина Хрущев воспитывал в народе презрение к своему прошлому. В это же время Хрущев с яростью и остервенением ломал сталинские государственные органы управления и под видом строительства коммунизма и стирания граней между городом и деревней неистово уничтожал и истреблял реликтовый дух российского крестьянства и с корнем вырывал из глубинных российских деревень наследственные остатки потомственных крестьянских родов и поколений. Хрущев был главным лжецом и клеветником мирового уровня, который по своей наглости и вере в собственные выдумки превзошел всех прошлых специалистов в этой области. Чего стоит только его одна ложь о построении к 1980 году в СССР коммунистического общества.

А какова убедительность и пропагандистская сила этой лжи, если в нее поверила не только партия, но и большинство советского народа вместе с его материалистической наукой и институтами марксизма-ленинизма? Именно Хрущев сделал ложь и двуличие основой государственной политики партии и государственных органов управления всех уровней и ступеней. После Хрущева государственные интересы и цели партийно-государственной верхушки, направленные на духовное разложение советского народа с помощью лжи и двуличия, стали тайной за семью печатями. Всегда декларировалось одно, а делалось прямо обратное тому, что декларировалось. Особое внимание обращалось на разрушение сталинской системы государственного планирования. Но эта система была так прочна, что даже в эпоху Брежнева позволяла за три года скооперировать и обеспечить государственными заказами две с половиной тысяч предприятий, чтобы наладить, например, серийное производство атомных подводных крейсеров 667-А проекта. Чудовищность хрущевской эпохи «оттепели» и ее разрушительные последствия для нашего будущего и для будущего всех народов мира еще требует своего осмысления и оценки.

Но кроме внутреннего всеобщего принуждения и духовного двуличия, разрушающе действующего на сознание и народный дух во всех производственных, творческих и управляющих сферах советского народа, Хрущев в 1962 году спровоцировал международный конфликт и поставил мир на грань третьей мировой войны с применением термоядерного оружия. До этого конфликта ненависть к СССР подпитывалась непрерывными провокациями и агрессией США и стран блока НАТО и носила чисто пропагандистский характер, в который не верило подавляющее большинство населения земного шара. В ноябре 1962 года Хрущев открыто продемонстрировал миру свое волчье обличье и вместо сталинской политики сдерживания мировых сил зла нагло потряс перед всем миром термоядерным оружием, разместив стратегические ракеты с ядерными боеголовками на острове Куба. Конечно, носители духа дьявола испытали шок и трепет, но тут же воспользовались этим моментом, чтобы обвинить СССР как империю зла и носителя агрессивных планов уничтожения не столько капиталистического мира, сколько всего земного человечества. Ничто в таких масштабах не нанесло международного вреда коммунистической идее и миролюбивому имиджу Советского Союза, как агрессивный демарш Хрущева 1962 года. Этот демарш оправдал наращивание военной мощи стран Запада и показал людям всей земли, что, именно СССР и страны Варшавского блока и являются главной угрозой для их жизни и национальной независимости. Можно много говорить о преступлениях лично Хрущева и его клики перед российским крестьянством и советским народом, но эти запоздалые слова уже ничего не изменят в нашем будущем. Если объединить одним понятием эпоху Хрущева, то надо сказать, что с помощью лжи и принуждения ему удалось значительно «подправить» за одиннадцать лет тоталитарного правления духовный вектор развития советского государства. Благодаря ему всякая созидательная творческая работа по количественному наращиванию материальных ценностей и военно-экономической мощи государства приводила к постепенной, но неизбежной духовной деградации как самих «созидателей», так и органов партийно-государственного управления и планирования на всех ступенях иерархической лестницы, от верхних этажей управляющей элиты до самых нижних этажей исправительной системы и уголовного мира. Страна осваивала космос, укрепляла свою военную и экономическую мощь, но все эти видимые успехи за счет двуличия и лжи приводили к разрушению человеческого духа и к духовной деградации советского народа.

Празднование Дня Победы и угроза войны

Вот сейчас многие задумались, почему же ни во времена Сталина, ни во времена Хрущева не проводились праздничные парады и День победы 9 мая не отмечался бряцаньем оружия и демонстрацией военной мощи? Ясно, что Сталин этого не делал потому, что не хотел лишний раз показывать миру советский народ как победителя мирового зла и не хотел лишний раз будить в звере ненависть к советскому народу. И без военных парадов США уже с 1946 года планировали превентивные ядерные удары по двадцати крупным городам Советского Союза. И если бы во времена Сталина в стране не было создано ядерное оружие возмездия, то по своему извечному прагматизму Америка не упустила бы шанс пустить свое собственное ядерное оружие в дело, чтобы эффективно использовать вложенные в его разработку миллиарды долларов. Собственно говоря, Бог Ваал и позволил Берии физически уничтожить Сталина, чтобы спасти мир от ядерной катастрофы. Фигура Сталина даже при абсолютном миролюбии СССР в послевоенный период была для духа дьявола и его духовных сынов как красная тряпка для быка. Если бы Берия не убил Сталина в марте 1953 года, то в 1955–1957 годах США обязательно бы спровоцировали мировой конфликт и развязали против СССР и восточноевропейских стран социалистического лагеря третью мировую войну с применением ядерного оружия. Через жертву своего духовного сына Сталина Бог Ваал спас мир от ядерной катастрофы. Но не только это! За беззакония дьявола, по духовному вселенскому Закону, Бог Ваал получил законное право нанести в любой момент ответный удар по сынам и пособникам дьявола и носителям дьявольского духа. Это право Бога Ваала и страх неизбежного наказания, а также беспримерная покорность и терпение русского народа принудили Ельцина добровольно оставить пост главного разрушителя Российского государства и передать правление не в руки злобного ненавистника русского народа Немцова, а в руки духовно порядочного человека Владимира Владимировича Путина. Так что, преждевременная насильственная смерть Сталина стала мистически и духовно спасительной жертвой, которая уберегла мир от термоядерной катастрофы и спасла Россию от развала и разрушения, дав ей шанс в конце времен стать духовным фундаментом земного человечества.

Хрущев же не проводил военные парады в честь Дня победы 9 мая не потому, что был миролюбив, а потому, что любой парад стал бы напоминанием, что единственным организатором этой победы, как и главным устроителем послевоенного мира, был Иосиф Виссарионович Сталин. В свое время Хрущев плясал перед Сталиным, как в древние времена царь Давид плясал перед Ковчегом Завета, но как Давид был двуличен, служа одновременно Богу и дьяволу и даже став посредником между ними, так и Хрущев был лжив и двуличен, служа одновременно Сталину и дьяволу. Но Сталин никогда не обманывал Хрущева, а вот дьявол его обманул, пообещав за убийство Берии способствовать построению в СССР коммунистического общества к 1980 году. Разве можно было без поддержки духа дьявола объявить во всеуслышание абсурдную ложь, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»? А Хрущев не только высказал эту ложь перед лицом всего земного человечества, но и, как дятел, вдалбливал ее в народное сознание при каждом своем выступлении. Скоро не только генсек, но и вся пятимиллионная КПСС вместе с советской наукой только и твердила: «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Что это было? Временное помутнение разума двухсотмиллионного народа и пятимиллионной партии или намеренная провокация дьявола, чтобы опозорить советские народы перед лицом земного человечества и превратить не лично Хрущева, а всю партию и весь советский народ в жалких лжецов и двуличных авантюристов. Не имеет смысла устанавливать истину, ибо нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Однако Хрущев сделал двуличие и ложь государственной политикой и этот факт не вызывает никаких сомнений. Заслугу великой победы он приписал коммунистической партии, хотя партия по своему уставу, когда решения высшего органа являются обязательными для исполнения низшими органами, всегда исполняла не самостоятельную роль, а роль мощного инструмента в руках генсека и подчиненного его воле Политбюро. Ведь если бы члены партии не подчинялись генсеку Хрущеву, то они никогда не посмели бы поставить неосуществимую задачу построения коммунистического общества в СССР к 1980 году. При этом я исхожу не из того, что народы СССР в 1950—1980-х годах были не готовы к построению коммунистического общества. Я исхожу из того, что ни в наше время, ни во все будущие времена никакой народ земли не может построить коммунистического общества в силу того, что человеческий дух телесного человека очередных поколений земных людей со временем не совершенствуется, а деградирует. Разве может носитель подлого духа без насилия над его личностью, без принуждения и даже без веры в Бога добровольно стать справедливым и праведным человеком, возлюбившим своих близких и других людей на Земле, как самого себя? Эта ложь о коммунизме очевидна и не требует никаких доказательств, но, тем не менее, после отстранения в 1964 году Никиты Хрущева от власти духовный вектор партийно-государственной лжи и двуличия не претерпел существенных изменений. Примечательно, что Хрущева отстранили от власти, именно в 1964 году, в год, когда при власти Сталина СССР стал бы несокрушимой божественной империей, а сама коммунистическая партия была бы полностью ликвидирована, передав свои функции духовного воспитания православной церкви и исламу. Но это только гипотетические предположения. Дух дьявола и носители дьявольского духа зла и зависти спровоцировали бы термоядерную войну и уничтожили бы земное человечество, но не допустили бы того факта, чтобы к 1964 году СССР возвысился до уровня мировой божественной империи.

Сталинская авторитарная империя — единственный путь уничтожения фашистского тоталитаризма Европы

У индустриализации с помощью сельского крестьянства не было альтернативы, и всеобщая коллективизация с принудительной высылкой зажиточных крестьян на периферию и окраины страны, а также в будущие индустриальные центры Урала и Сибири стала единственным бескровным способом формирования свежего и работоспособного человеческого потенциала для укрепления индустриальной мощи нашей державы. Может быть, в этом заключалась не мудрость вождя Сталина как человека, а мудрость Бога Ваала, который заранее готовил свою территорию к обороне от смертельной угрозы гитлеровского нашествия? Кто знает, но факт остается фактом, принудительная депортация и выселение «кулаков» и зажиточных крестьян из крестьянских общин из факта общенациональной трагедии всего через 10–20 лет стало фактом национального спасения не только самой России, но и национальных образований всей Европы. Ведь вслед за принудительными переселенцами создавать «кулацкий поселок» Кола на окраинах Мурманска или просто «кулацкий поселок» без всякого названия на окраине Северодвинска, как и на окраинах всех будущих индустриальных центров Урала и Сибири, ринулись десятки миллионов добровольных переселенцев из числа тех крестьянских семей, которые по своему наследственному трудолюбию верили в свои силы и не захотели идти в колхоз, предпочитая быть единоличниками. Уже как бы законная советская власть после создания колхозов обложила единоличные хозяйства непомерными налогами и ставила их семьи на грань полуголодного существования. Представьте себе единоличника, который не по принуждению, а из-за любви к труду трудится с утра до вечера, но живет даже хуже соседа-колхозника. Причем этот колхозник раньше был бедным потому, что не любил работать, а теперь «бьет баклуши» на какой-нибудь колхозной должности, но пользуется большим огородом, да еще и что-то получает на «трудодни» из продуктов и зерновых на прокорм своей семьи.

Но я особо подчеркну, что крестьяне-единоличники во время первых лет сплошной коллективизации целыми семьями покидали насиженные места и уезжали на индустриальные стройки не за длинным рублем и комфортом городского бытия, а потому, что советская власть и колхозное руководство создавали им на местах невыносимые экономические условия для продолжения сельской жизни. Их огороды «обрезали» по государственным постановлениям и превращали в сорные пустыри, которые колхоз никогда не использовал. Выгон поголовья личного скота на земли колхоза был запрещен, а каждое деревцо и куст растения на приусадебном участке облагались земельным налогом. Каждая личная корова в домашнем хозяйстве, теленок, овца и даже новорожденный ягненок облагались подоходным налогом. Это был абсурд коммунистической тупости и ненависти к крестьянину, но от этого абсурда была и великая польза государству. Ведь не эмигранты-гастарбайтеры, а бросившие свое имущество и убежавшие с насиженных мест крестьянские семьи и стали реальным фундаментом для проведения в сжатые сроки строительства великих строек социализма и перевода сельскохозяйственной страны на рельсы индустрии и промышленного машиностроения. Многие крестьянские семьи так были привязаны к своей «малой родине» и деревенскому быту, что добровольно из «единоличников» становились членами колхоза. Вот эти бывшие «середняки» и «единоличники» и стали главной тягловой и производительной силой колхозного производства, кормя своим трудом и своей «горбушкой» многочисленных нахлебников и бездельников из числа бывших бедняков, которые составили духовное ядро новой управляющей структуры. Эта новая структура называлась «Правление колхоза», во главе с председателем-погонялой. Жесткая система колхозного управления и добросовестность рядовых колхозников, которые в первом и вторых поколениях еще не разучились трудиться на совесть, даже ничего не получая взамен за свой труд, и стали сельскохозяйственной основой фундамента будущей победы над объединенной Европой. Все, что здесь сказано, подтверждено художественной прозой и кинофильмами той поры, только в этих фильмах и прозе истинные причины событий и их цели завуалированы коммунистической пропагандой и выпячиванием роли партии и командных партийцев. Трудовой энтузиазм масс был неподдельным, но его истоки заключались не в партийном руководстве, а в крестьянском духе рядовых рабочих и колхозников, которые не умели и не могли плохо работать.

Духовная и материальная структура советских колхозов

В духовном плане структура советской власти и коллективной формы колхозного производства представляла собой перевернутый вершиной вниз духовный треугольник, в котором наследственные представители деградированного человеческого духа командного звена занимали направленную вниз, к дьяволу, вершину треугольника. Как форма землевладения колхоз полностью копировал сельскую общинную форму, так как земля, являясь общегосударственной собственностью, навечно была закреплена за членами колхоза, а значит, являлась их пожизненной коллективной собственностью. Но в царские времена сельская община жила по законам земского самоуправления. Она сама выбирала себе руководителей, при общем сборе, путем жребия делила земельные наделы между главами крестьянских семей и во всех внутренних вопросах землепользования была полностью независима от государства. С государством земская община была связана только тем, что производила наборы рекрутов для службы в армии и осуществляла сбор и поставку твердо установленного и заранее известного налога на землепользование, в виде части урожая тех видов сельскохозяйственных культур, которые были традиционными для данной местности и приносили наиболее высокие урожаи. Каждая крестьянская семья могла по своему усмотрению продавать избытки урожая самостоятельно и через кооперативные органы внутри общин или объединения нескольких общин районного или губернского уровня. Налицо была высочайшая степень самостоятельности и саморегуляции земского общинного самоуправления. Община самоочищалась как от особо богатых, так и от особо бедных. В колхозах система управления была перевернута с ног на голову. Во-первых, сельсовет не имел на селе никакой реальной власти, кроме сбора налогов, учета новорожденных и регистрации брака. Но все равно председатель сельсовета относился к разряду номенклатуры, и его номинально избирали только после представления райкомом партии.

Номенклатура председателей колхозов. Тридцатитысячники и партийцы

Огромные полномочия хозяйственной власти были предоставлены председателю колхоза, но редко какой председатель был из местных жителей, чаще райком привозил на общее собрание своего номенклатурного ставленника и марионетку и всеми правдами и неправдами протаскивал его кандидатуру на общем собрании методом открытого голосования простым поднятием руки. Те, кто постарше, помнят про «тридцатитысячников». Это были потомственные рабочие-партийцы Путиловского, Ижорского и других заводов Ленинграда, которые потеряли наследственную связь с землей и забыли, что такое сельскохозяйственный труд и сельскохозяйственное производство. Вот их и назначали председателями колхозов, особенно в те места, где не было помещичьих имений, а значит, и не было достаточного количества духовно развращенных людей из числа «дворовой челяди», чтобы применять насилие и произвол над сельским крестьянством. Они не были «безродными космополитами», а были русскими по своему происхождению с крестьянскими корнями. Но в духовном плане они были «безродными космополитами», забесовленными идеей мировой революции, и были обязаны при исполнении председательских функций не столько заботиться о выполнении государственного плана поставок сельхозпродукции, сколько о воспитании «нового человека». А таким «новым человеком» они считали самих себя, коммунистов-интернационалистов, потерявших наследственную связь с крестьянским духом и готовых ради мировой революции превратить всех своих колхозников в свое духовное подобие.

Деревня, в которой я родился, никогда не знала крепостного права и не кормила помещика. Вот поэтому, в период моего раннего детства там и был председателем один из таких рабочих-тридцатитысячников. Фамилии его я не знаю. Позже председателем стал не местный житель, а назначенец района по фамилии Муратов. Самого его я никогда не видел, а с его сыном Анатолием Муратовым, очень прилежным, послушным и болезненным юношей я закончил в одном классе десятилетку. Никто Муратова в школе не обижал, но и особой дружбы с ним не водили, не потому, что он был сыном председателя, а в силу его собственной болезненности и отчужденности. Дочь председателя, если не ошибаюсь, Нина Муратова, тоже училась со мной в одном классе до восьмого класса. Она рано созрела как девушка, была очень красива, а ее щеки пылали здоровым румянцем. Я был какое-то время тайно в нее влюблен, но никогда не выказывал своих чувств. Потому, что сам себе казался по сравнению с ней «недоразвитым» подростком, на которого такая красивая и рано созревшая девушка не может обращать никакого внимания. Куда ее отец перевел после семилетки, я не знаю. Юность забывчива, и новые впечатления скоро вытеснили Нину Муратову из моей юношеской памяти. Хотя «тридцатитысячники»-председатели предшествовали моему появлению на свет, но я их помню. Потому, что их «геройство» воспевалось в стихах и в художественной прозе, а также их судьбе были посвящены лучшие фильмы о деревенской жизни. Совершенно очевидно, что если бы не было жестокого партийного контроля, за командными кадрами колхозной деревни и принципа номенклатурного назначения не по деловым качествам, а по партийным качествам готовности исполнения самых безумных и абсурдных указаний центральной власти, то уже через пять-шесть лет колхозная деревня самостоятельно перевернула бы духовный треугольник системы управления, вершиной вверх и вернулась бы к традиционным принципам земского самоуправления.

Трудолюбивый и независимый сельский труженик, которого называли «частнособственником», всегда был головной болью либеральных партийных функционеров и вызывал своим трудолюбием и независимостью их ненависть, доходящую до страха и истерики. Этими чувствами и продиктованы многие решения по сельскому хозяйству в период хрущевского правления. Надо сказать, что благодаря предвоенным усилиям Сталина к началу войны вождь ликвидировал всякую партийную оппозицию и превратил центральный аппарат партии в рабочий инструмент для исполнения своей воли. С началом Великой Отечественной войны центральная духовная структура государственного управления повернулась вершиной вверх и стала представлять собой подобие духовной структуры царской России, но наличие партии и безбожный фундамент марксизма-ленинизма не могли исчезнуть сами по себе и сохраняли в низовых звеньях номенклатуру еще ленинских кадров, среди которых были и «тридцатитысячники». Никакого возврата к системе земского самоуправления в этих условиях не могло произойти и не произошло. Как во время войны, так и в послевоенное время государство и партия нуждались в прогнозируемых поставках сельхозпродуктов. Из колхозного производства в первые дни войны было реквизировано все поголовье лошадей, которое являлось главным подспорьем сельскохозяйственного производства. В нашем колхозе да и в других колхозах страны на полях и фермах работали только женщины, а в качестве тягловой силы использовали пару быков, а часто и сами впрягались в плуг вместо лошади. В это время председателем колхоза оставался здоровый мужчина-тридцатитысячник, сохраненный на своей должности по «брони» райкома. Его не брали на фронт, считая, что его контроль и руководство, а главное, обеспечение выполнения плановых заданий столь же важны для страны, как и участие в боевых операциях.

Но ведь колхоз не ГУЛАГ, за женщинами, работающими на полях и фермах, не поставишь «вертухаев» и надсмотрщиков. Они честно работали с утра до ночи, не за страх, а на совесть, так как были крестьянами и еще не потеряли наследственной любви к земле, скоту и физическому труду. Не партийное руководство безграмотных в сельском хозяйстве бывших рабочих-тридцатитысячников, а наследственное трудолюбие женской части крестьян глубинных деревень и сел позволило во время войны обеспечить надежные поставки продовольствия для десятков миллионов воинов Советской Армии, тружеников индустриальных центров и городского населения огромной страны. Ведь фронт не голодал, и подавляющие объемы продовольственных продуктов страна производила собственными силами — из того, что производили колхозы. Я не знаю, какие объемы в процентном отношении составляли американские поставки продовольствия по ленд-лизу, но все аналитики отмечают, что они были лишь незначительным подспорьем в продовольственном обеспечении СССР во время войны, а главным кормильцем и спасителем фронта и тыла оставалось колхозное производство. По сравнению с довоенным периодом обобщенный духовный треугольник развернулся на 60 градусов и стал соответствовать божественному устроению и структуре империи. Но сотни тысяч колхозов продолжали оставаться духовными химерами, где власть принадлежала не лучшим и честным людям деревни, а партийным функционерам, погонялам-надсмотрщикам, тайным и явным пьяницам, духовное двуличие которых позволяло им гибко реагировать на мнения «верхов» и исполнять любые абсурдные указания ради сохранения собственной власти. Власть является огромной силой для духовного подчинения развращенных человеческих душ. Настоящий крестьянин, в царские времена избранный системой земского самоуправления исполнять управленческие обязанности, воспринимал их не в радость, а как тяжелую дополнительную ношу и обузу.

Испытание властью

Любая власть является испытанием, соблазном и искушением для души человека. Она проверяет человеческий дух на наследственную прочность. И во все времена власть затягивала человека в омут своего круговорота вседозволенности и постепенно превращала его в своего раба, а значит, и в раба того человека, который стоит по должности выше конкретного носителя власти. В земской общине крестьянин, временно избранный исполнять руководящие должности, никогда не прекращал ведения собственного хозяйства. Он был плоть от плоти крестьянином и самодостаточным хозяином, поэтому после исполнения срока своего служения земству с радостью возвращался на привычный круг своего крестьянского труда, никак не жалея о потерянной власти. Я не идеализирую земство, как и всю систему иерархии управления в царской России. Ведь власть является особым видом дьявольского искушения, поэтому и в земствах было немало людей, которые использовали власть в личных целях, а затем власть так затягивала их в свой грязный омут, что они уже не могли вернуться к повседневному крестьянскому труду и всеми правдами и неправдами держались за рычаги власти. Главное, что дает власть человеку, это ложное ощущение, что ты лучше других, умнее других и выше других не по должности, а по своему человеческому духу. Даже небольшая руководящая должность позволяет человеку почувствовать себя «сверхчеловеком», избранным из толпы не по воле случая, а по своим особым человеческим качества. Как раз наиболее развращенней человек, попавший во власть, начинает испытывать чувство счастья и полноты жизни, которое не давало ему занятие тяжелым крестьянским трудом или какой-либо другой работой по производству материальных ценностей. Советская власть, партия, колхозное производство со времен октябрьского переворота и до окончания Второй мировой войны воспитала на местах миллионы таких номенклатурных работников и властителей, которые не умели ничего делать другого, кроме как управлять людьми, транслировать указания центра, проверять исполнение, производить разносы и наказания и докладывать об исполнении. В художественных фильмах и прозе тех времен немало показано партийных работников, которые «работают» на износ, с раннего утра и до глубокого вечера перемещаются по районной глубинке, иногда даже ночуют в отдаленных деревнях в непривычных условиях крестьянского быта. Такие имитаторы бурной деятельности были образцами поведения и героями литературных произведений. Но вы вчитайтесь в тексты произведений! Что производят эти беспокойные партийные руководители района или области? Они ничего не производят, а как раз «давят» и уничтожают тех, кто пытается что-то производить, помимо их воли и желания, проявляя независимость и самостоятельность.

Хрущев и советское безбожие

Хрущеву советский народ простил его ложь и двуликость, а его смерть не от человеческих рук, но по естественным причинам говорит о том, что и дьявол был весьма доволен его земной деятельностью. Недаром забесовленные носители подлого духа и ненавистники русского народа прославляют Хрущева как духовного отца детей «оттепели», которые стали ядром инакомыслия, приведшего не к духовному возрождению советского народа, а к развалу СССР и гибели биполярного мира. Но завидовать человеческой судьбе Хрущева не стоит даже духовным детям «оттепели». Помните, как он богохульствовал и потрясал кулаком, угрожая Иисусу Христу вытравить дух православия из русского народа и уничтожить последнего попа? Даже с использованием слепого, вернее ослепленного партийного механизма слепой поводырь не смог ни построить коммунизм, ни уничтожить православие. Если бы Хрущев не был руководим духом дьявола, то чем бы помешало православие построению коммунизма? Он обязательно предстанет перед Судом Божьим и будет за свою ложь и двуликость наказан по вселенским божественным законам и по той «Книге Жизни», которую он оставил после себя для Сына Божия, Иисуса Христа. По сути дела, генсек Брежнев и руководимое им Политбюро, категорически запрещая всякие качественные изменения государственно-политической и экономической структуры советского общества, продолжили дьявольское дело Хрущева и встали на путь осознанного духовного разложения всех производительных, творческих и управляющих структур советского общества. Те элементы смертельно опасного троцкизма-ленинизма, которые внес Хрущев в государственно-политическую систему, продолжали тайно работать и духовно разлагать все советское общество от верхних этажей власти до уголовного мира и криминальных авторитетов.

Оттепель Хрущева как начало духовной гибели государства

В повседневности крестьянских буден хрущевской эпохи много было нелепостей и текущих трудностей бытия, но несчастных нищих и голодающих, которые бы ходили с сумой по городам и весям в годы войны и первые послевоенные годы, уже не было. Культурная интеллигентская элита открыто признает, что первые годы правления Никиты Хрущева, когда он разоблачил культ личности Сталина, а затем объявил о начале строительства коммунистического общества, были для них периодом настоящей политической и духовной оттепели. Великий поэт земли русской Сергей Есенин говорил, что «большое видится на расстоянье». С учетом большого временного периода между началом эпохи Хрущева и нашей современностью можно со всей определенностью сделать обобщающий вывод, что хрущевская оттепель и породила всех будущих политических и уголовных бандитов и отморозков. Некоторые «политики» обидятся на меня за то, что я смешиваю либеральных демократов, которые развалили СССР и стали строить в России «рыночный капитализм», с бандитскими формированиями уголовных отморозков, которые презрели даже жестокие воровские законы и стали убивать всех своих конкурентов и исполнять заказы на убийство своих политических покровителей. Но я ничего не смешиваю. Это две стороны одной и той же медали. Их даже нельзя разделить на левое и правое крыло. Политики-демократы и уголовники-отморозки являются людьми, души которых забесовлены сатанинскими духами, взятыми из одного и того же дьявольского источника. Воры в законе не занимаются производительным трудом даже в тюрьмах и на зонах на идеологической основе презрения к трудящемуся человеку. Это презрение является уродством духовного абсурда, так как не только на зоне, но и на воле мужик является главным поставщиком продуктов жизнеобеспечения и «кузницей» для производства тех же новых отморозков.

«Мужик» и презрительное отношение к нему уголовной и политической власти

Ненависть и презрение к мужику родились в уголовной среде не сами по себе, а привнесены политзаключенными марксистами-ленинцами. Ведь понятие «мужик» охватывает тот контингент заключенных, который и в лагерях ГУЛАГа, а затем и на тюремных зонах работал с полной отдачей сил. Потому, что видел смысл своей жизни не в прозябании безделья и ничегонеделанья, а в работе, полезной для общества и государства. Иногда показывают старые кинохроники, как заключенные ГУЛАГа с помощью тачек и лопат, ручным способом трудятся на создании Беломоро-Балтийского канала. Тысячи заключенных работают в высоком темпе, и их лица не выражают рабского страха, а светятся радостью созидания. Может ли быть такое в жизни? Ведь и Максим Горький вместе с группой иностранных писателей мирового уровня приезжал на строительство Беломоро-Балтийского канала, и никто из этих инженеров человеческих душ не заметил в среде заключенных рабского зла и ненависти к физическому труду. Критики и ненавистники ГУЛАГа объясняют этот феномен тем, что писателей мирового уровня просто мистифицировали, а на самом деле люди работали на износ из-за страха смерти и за пайку хлеба и миску баланды. Да, интеллигенты, марксисты-ленинцы, настоящие воры и бандиты-человекоубийцы и все потомственные горожане действительно испытывали в лагерях ГУЛАГа телесные и духовные страдания, так как оторвались от своих крестьянских корней, переродились духовно и телесно и не испытывали к тяжелому физическому труду никаких других чувств, кроме отвращения и ненависти. А вот заключенные из бывших зажиточных крестьян и кулаков, которые составляли главный контингент ГУЛАГа в первые годы советской власти и в период коллективизации еще не потеряли крестьянской любви к физическому труду и работали не за страх, а за совесть. Для них тяжелый физический труд не был бессмысленным занятием, так как на их глазах создавался канал, который был необходим государству, а значит, и их будущим потомкам. Их заключили в лагерь и принудили работать над созданием канала вместо привычного труда сельского хлебороба, но они видели результат своего труда и его необходимость, поэтому добровольно вкладывали в этот труд все свои физические силы.

Вот за эту любовь к труду крестьянское население СССР и было самым ненавидимым и презираемым классом в лагерях ГУЛАГа, в колхозах и во всех сельских районах, где сохранялись единоличные хозяйства или работающие на предприятиях крестьяне сохранили свою связь с землей и создавали добавочный продукт на пользу своей семьи и государства. Воры в законе, коммунисты-ленинцы и троцкисты за любовь к труду одинаково называли добропорядочных крестьян «наследственными рабами», «мужиками», «частнособственниками», а главное они одинаково ненавидели их за их бескорыстное трудолюбие и покорность. Неужели не видят сегодняшние члены КПРФ, что под эгидой коммунистического гуманизма кроется ненависть ко всякому человеку крестьянского склада характера, который работает на земле от зари до зари не по принуждению, а по призванию? Ведь и по определению марксизма-ленинизма коммунистическое общество должно объединять не собственников, а люмпенов-пролетариев, которые воспитали в себе презрение и ненависть к личной собственности. Поэтому и построить коммунизм можно только тогда, когда весь крестьянский род будет уничтожен под корень. Коммунизм — это потребительское общество люмпенов и пролетариев, которое стремится меньше работать и больше потреблять. Неужели современные коммунисты не видят духовно выродившийся прообраз коммунистического общества в современных сообществах городских бомжей? Ведь они ограничены только в потреблении, но имеют полную свободу действий. Многие стали бомжами по своей «совковой» простоте и доверчивости, но есть и те, кто добровольно променял блага цивилизации и необходимость ежедневно работать на неограниченную свободу. Кто вам сказал, что бомжи являются духовными отбросами общества? Среди них практически нет ни маньяков, ни воров и насильников. Криминальную статистику пополняет совсем другой контингент истинных хищников в человеческом облике.

Партийная номенклатура и уголовные элементы

Вот это отношение к труду как к тяжелому позору, недостойному хозяев жизни, на лагерных зонах и в мирной жизни и составляло суть трудового тюремного воспитания и суть крестьянской колхозной жизни в период хрущевской эпохи. Создавая коммунистический «общак», уголовные авторитеты и воры в законе строго следовали примеру своих партийных братьев из числа коммунистов-ленинцев и троцкистов. Те тоже всю свою сознательную жизнь грабили богатых для пополнения партийной кассы и учили несмышленых рабочих и крестьян делать то же самое. У крестьянских заключенных изымали деньги и продуктовые посылки в пользу «общака», из которого питались деревенским салом и хлебом уголовные авторитеты, блатные и их «шестерки» и закупалось спиртное и деликатесы для руководства колонии и воров в законе. Так в лагерях и зонах крестьян отучали от частнособственнических инстинктов в пользу коммунистического обобществления. А разве продразверстки военного коммунизма не являлись прототипом организации лагерных и тюремных зон с полновластием уголовных авторитетов и воров в законе и насильственным изъятием у мужиков не только продуктов и денег, но и теплых вещей в пользу тюремного общака? А разве уголовная воровская иерархия беспрекословного подчинения всех тайных воровских организаций СССР, а затем и современной России съезду уголовных авторитетов и воров в законе не напоминает структуру большевистской партии ленинского периода? Чему же удивляться, когда уголовные авторитеты оказываются воротилами бизнеса, народными депутатами и членами правительства. К тому же не секрет, что именно отморозки хрущевской оттепели и стали духовным ядром тех либерально-демократических сил, которые заняли политическую и финансовую власть в России после развала СССР. О криминальной клановости и мафиозности режима Ельцина мы говорить не будем. Это не является темой моего исследования, но такого расцвета уголовщины и бандитизма и полного коррупционного сращивания правительства, президентской администрации Ельцина и новоиспеченных олигархов с уголовным криминалом не было ни в одном государстве мира. Это не случайность, а закономерность потому, что режим Ельцина не представлял собой никакой политической силы абсолютного большинства, он лишь маскировался в демократические одежды, а на самом деле был властью криминальных, финансовых и политических уголовников воровского подполья.

Власть на местах в отдельных городах России, в Москве и Ленинграде внешне осуществлялась выборными демократическими органами, но опирались эти демократы в своей деятельности не на закон, а на местные воровские шайки. Решалось одновременно много стратегических задач, но из них можно выделить четыре самые важные. Во-первых, передать бесплатно промышленные предприятия и банковские структуры в руки доверенных лиц, верных режиму Ельцина. Во-вторых, максимально развалить и ослабить все силовые структуры, включая КГБ, МВД, армию и флот, и передать их в подчинение верным режиму коррупционерам. В-третьих, развалить колхозную структуру сельского хозяйства страны и привести население городов и сел на грань всеобщего голода. Главная же цель заключалась в том, чтобы через голод и дикую инфляцию лишить население городов и сел средств к существованию и спровоцировать гражданскую войну. Если бы это удалось, то тогда для защиты ядерных объектов от несанкционированного применения в Россию были бы введены международные силы ООН и войска НАТО. Но терпение и покорность народов России оказались выше всех мыслимых и немыслимых «международных стандартов и норм». Любая страна Европы взорвалась бы восстаниями и бунтами, но Россия с честью выдержала все испытания и соблазны дьявола и тем самым сохранила свою независимость. Фактически в девяностых годах прошлого века Россия была превращена в огромную тюремно-лагерную зону, где Ельцин был не «всенародно избранным президентом», а главным «паханом» и в то же время марионеткой в руках дьявольских сил, которые всеми силами стремились спровоцировать кровавую внутреннюю гражданскую войну и продолжить развал России на отдельные «независимые» области и национальные образования.

Режим Ельцина и КПСС

Но ошибаются те читатели, которые считают, что Ельцин и его банда являются национальными предателями и действовали исключительно по подсказке финансово-экономических и политических стратегов Запада. В том-то и дело, что эти ненавистники народов России зарождены в недрах КПСС. Их двуличие не является наследственной чертой их человеческих душ, а порождено двуличной коммунистической идеей, которая на словах звала к светлому будущему, к свободе, равенству, братству и справедливости, а на деле превращала человека в бесправного раба системы, лишенного всякой частной собственности, а значит, и личной свободы. Михаил Горбачев, Александр Яковлев, Борис Ельцин, Егор Гайдар и другие политики и «архитекторы перестройки» принадлежали к высшему разряду партийной номенклатуры. Этот высший разряд коммунистической элиты прекрасно знал, что никакого коммунизма ни в отдельно взятой стране, ни во всем мире построить невозможно в силу духовной деградации земного человечества. Строя советский развитой социализм в СССР, высшая партийно-государственная элита намеренно и целеустремленно через государственные институты тюрем и лагерей, через колхозы и государственные предприятия, через систему социально-экономических отношений и взаимосвязей способствовала всеобщему пьянству и воровству, всячески разлагала человеческий дух народов СССР и готовила базу для возврата к капитализму. Многие рядовые коммунисты первичного звена по своему простодушию верили в возможность улучшения советского социализма и перерастание его в коммунистическое общество. А вот высшая партийная номенклатура знала, что эта задача неосуществима, и целеустремленно готовила базу для демонтажа социализма, действуя по принципу: «Чем хуже народу, тем быстрее он возненавидит коммунизм и повернется к капитализму».

Протекционизм и номенклатурный кадровый отбор были возведены в ранг государственной политики. Никакие случайные люди, не прошедшие испытания ложью и преданностью на низовых звеньях партийно-государственной номенклатуры, не могли проникнуть в высшие эшелоны партийной и государственной власти, как в партийно-хозяйственных, так и в военных сферах государственной деятельности. Количественные показатели промышленного и военного производства нарастали достаточно высокими темпами и активно расходовали творческую и производственно-трудовую энергию народных масс, но пропорционально росту производства и укреплению обороноспособности нарастало и духовное двуличие всеобщей лжи. Не хотелось бы утверждать, что такой гибельный для человеческого духа путь советского социализма был целенаправленно организован брежневским Политбюро, но факты говорят обратное. Не было никаких ошибок и не было никакой сверхосторожной нерешительности самого Брежнева. Это была не эпоха застоя, как ее нам представляют лукавые политические аналитики, а эра ожидания духовного разложения советского народа под действием государственной политики двуликости и лицемерия.

Будущие разрушители СССР в лице Яковлева, Горбачева, Алиева, Шеварднадзе, Кравчука, Ельцина, Бурбулиса, Ковалева, Попова, Афанасьева, Чубайса, Гайдара, как и десятки других, менее значимых людей разрушительного духа, в том числе и послушное военное руководство Министерства обороны и Военно-морского флота, не выросли на пустом месте, как сорные чертополохи на неухоженном поле. Нет, они любовно выращены номенклатурой брежневской эпохи, как двуликие янусы, способные принять эстафету государственной власти и с холодной жесткостью разрушить экономические основы планового социализма, за несколько лет доведя своими безумными реформами на этапе перестройки и борьбы за «социализм с человеческим лицом» мощную державу до состояния экономического коллапса. Я долгое время думал, что Яковлев, Горбачев, Шеварднадзе, Ельцин и, например, министр обороны Паша Мерседес были до своего назначения на высокие государственные посты честными людьми, но под давлением каких-то обстоятельств стали предателями государственных интересов и сотворили с русским народом и с СССР такое черное дело, которое не сумел сотворить и Адольф Гитлер вместе с полчищами вооруженных до зубов и обольщенных народов Европы. Но вот несколько месяцев назад в апреле-мае 2010 года Горбачев дал развернутое телевизионное интервью, в котором открыто заявил, что он специально довел экономику, Вооруженные Силы и народы СССР до состояния управляемого хаоса, чтобы безболезненно демонтировать социализм и перейти на рельсы капитализма. Это означает, что перестройка и «новое мышление» и «социализм с человеческим лицом» были ложью и словесной маской, за которой пряталось лукавое «волчье личико» самого дьявола с его конкурентной рыночной борьбой, развалом СССР и втягиванием России в глобальную сеть всеобщего потребления. Все действующие лица трагической истории развала СССР и уничтожения его военного и экономического потенциала не были предателями или случайными людьми на сцене истории, они были тайной обоймой «золотого фонда» брежневской номенклатуры или высокопоставленными протеже, законспирированными до поры до времени под заведующих лабораториями. Или под секретарей областных парткомов, подобных Ельцину, или под высокопоставленных партийно-государственных деятелей КГБ, МВД и руководителей Вооруженных Сил. Их невозможно всех перечислить поименно, но общим было для них то свойство человеческих душ, что они морально и психологически были готовы стать бесстрастными и безжалостными разрушителями экономических и военно-политических базовых элементов социализма.

Их души были наполнены не любовью, а ненавистью к советскому народу и к его идеалам добра и справедливости. И эта ненависть не родилась сама по себе, а стала новым качеством в результате медленного количественного накопления лжи и двуликого мышления. На деле это могло происходить в виде мгновенного «озарения», когда человек в мгновение ока понимал всю бесперспективность и бессмысленность коммунистических идей, и в нем просыпалась ненависть к самим этим идеям и к их носителям в лице КПСС и советского народа. Я ничего не имею против того, что в процессе мгновенного озарения человек вдруг приобретал ненависть к идеям коммунизма, я, например, понял губительность для человеческих душ идей коммунизма только после развала СССР. И я вовсе не против того, что коммунизм как утопическая идея больше не является фундаментом российского государства и основой его государственной системы. Но я против того, чтобы объединять ненависть к коммунизму с ненавистью к советскому народу.

Фарисейское двуличие коммунистической идеи тем и отличается от истины, что какие бы благие намерения ни провозглашали партийно-государственные руководители и научные кадры по ускорению строительства коммунизма, все они неизбежно должны были закончиться и закончились полным провалом и духовным разочарованием. Просто Горбачев с Яковлевым, а затем и Ельцин с Гайдаром постепенно сбрасывали маску своего коммунистического двуличия и открывали свою истинную натуру духовно деградированных перерожденцев. Конечно, не вся высшая партийно-государственная номенклатура, но большинство ее членов знали, что, строя коммунизм, они строят химеру, и потому не оказывали никакого сопротивления ни Горбачеву с Яковлевым, ни Ельцину с Гайдаром. Горбачеву и Ельцину при этом не надо было ломать свою душу и менять партийную ориентировку, они просто частично сбросили маски двуличия и приоткрыли свое истинное человеческое лицо высшей партийной номенклатуры. При всей моей неприязни к Горбачеву хочу отметить, что он хотя и был марионеткой в руках Раисы Максимовны и Александра Яковлева, но по своим духовным качествам никак не тянул на уголовного авторитета. Потому что по жизни и по складу характера является больше безответственным болтуном, чем человеком, способным применить насилие, вплоть до убийства, чтобы властвовать над близким кругом своего окружения. А вот Борис Ельцин по своей духовной развращенности и желанию любой ценой добиваться исполнения своих властных полномочий, а также по своей ненависти к рядовым людям, цинизму и пьянству, был значительно хуже многих известных воровских авторитетов. Методы работы государственного аппарата режима Ельцина полностью копировали организацию высшего уголовного сообщества, где ближайшие подручные Ельцина в своих преступных действиях опирались не на партийные решения съездов либеральных демократов, а на авторитет возведенного ими на пьедестал «всенародно избранного президента» циничного алкоголика, который открыто и всенародно исполнял роль уголовного пахана. Воры в законе и уголовные авторитеты стали теми образцами, по которым формировались и пополнялись ряды финансовых олигархов и всей элиты государственной власти, причем государственная номенклатура управления была более цинична и более жестока и духовно более развращена, чем воры в законе и воровские авторитеты советского периода.

Эра уголовных и партийных отморозков

Это были настоящие отморозки, выросшие на почве хрущевской оттепели. Хрущевская оттепель и ничто другое прогрела ядом зла русскую почву и породила отморозков всех мастей, начиная от криминальных исполнителей заказных убийств и кончая тайными и явными олигархами. Сами олигархи не брезговали заказными убийствами по самому незначительному поводу. Нет человека — нет проблемы. Подчиненные уголовным паханам силовые органы лишь в кино занимались поиском преступников, а в жизни всякое убийство объявляли заказным и прекращали следствие. Можно было случайно раскрыть исполнителя убийства, но если ретивый следователь выходил на заказчика преступления, такого следователя или убирали из органов, или убирали из жизни. Заказчик был «священной коровой». Потому, что им мог быть любой олигарх, член правительства, депутат, работник администрации президента и даже сам президент и уголовный пахан Борис Ельцин. Вот этот период государственного правления уголовных и политических отморозков неизбежно породил и банды уголовных отморозков по всем городам и весям Российской Федерации. Вы думаете, уголовные отморозки по своей воле убивали неугодных для режима Ельцина политиков и воров в законе, нарушая не только человеческие, но и воровские законы? Никогда настоящий уголовник, не имея государственного прикрытия, не нарушит воровской закон, так как за это его настигнет кара смерти. Но если новым бандам уголовников «право» на убийство дает «законная государственная крыша», то как же не исполнить государственный заказ? Фактически олигархи, политики и государственные деятели ельцинского режима были духовными «трансформаторами» даже не воров в законе советского периода, а новых криминальных авторитетов из числа уголовных отморозков. Этот человеческий подвид животных более подл и более кровав, чем все воры в законе советского периода. Те пугали воровскую и блатную братию смертью за отступничество от воровских законов, но применяли убийство как меру наказания лишь в крайних случаях. Смертью наказывали не тех, кто тихо сошел с воровской тропы по каким-либо семейным обстоятельствам, а тех, кто предал воровское сообщество, сдав членов и главаря органам милиции. Уголовное сообщество подстроилось под государственные структуры, и во времена Ельцина снизу доверху шла жесткая и кровавая конкуренция как между государственными политиками и деятелями, близкими к клану Ельцина, так и между криминальными авторитетами воровских сообществ. Все они были построены на принципах дьявольских сект, куда можно было однажды войти по чьей-либо рекомендации, но откуда уже невозможно было выйти и остаться живым и невредимым.

Коммунизм и советский народ

Советские народы, в том числе и народы современной Российской Федерации всегда были и остаются искателями правды и справедливости. Они никогда не были носителями и хранителями идей коммунизма, а играли роль обманутых пешек и были объектами дьявольского соблазна и обольщения. Те забесовленные люди, которые объединяют ненависть к коммунизму с ненавистью к «совкам» и к современному капиталистически неактивному большинству крестьянского населения России, на самом деле ненавидят российские народы не за их приверженность коммунизму, а за их приверженность правде и справедливости. Если некоторые тайные ненавистники «совков» и не участвовали лично в сломе и разрушении, то не мешали этому слому и готовили себе финансово-экономическую базу для будущего существования в капиталистическом обществе. По странному стечению обстоятельств мне пришлось стоять в траурном почетном карауле одну или две минуты у изголовья по правую сторону от тела усопшего генсека Брежнева. Как будто без участия крестьянского сына и одного из офицеров атомных субмарин, построенных по воле этого человека, генсек Брежнев не мог обойтись и после смерти. Помню холодное безразличие, с которым проходили мимо гроба высокопоставленные деятели партии и правительства. Последовавшие затем назначения дряхлых и смертельно больных стариков на должности генеральных секретарей вызывали в обществе лишь недоумение и тревогу за наше общее будущее. В 1985 году на должность генерального секретаря ЦК КПСС был избран молодой и говорливый Михаил Горбачев, и все вздохнули с облегчением, надеясь, что страна быстро освободится и очистится от двуличия и лжи во всех слоях советского общества. Тем более что экономический потенциал и производственные мощности позволяли СССР сделать экономический рывок и укрепить свои экономические позиции и авторитет на международной арене как ведущей мировой империи. Как бы по случайному стечению обстоятельств, в том же 1985 году вместо ушедшего в запас Горшкова Сергея Георгиевича главнокомандующим ВМФ назначают моего бывшего командира 19-й дивизии Чернавина Владимира Николаевича.

Глава 2. Движение к точке невозврата

Крестьянская безысходность и судьба брата

Ненависть к крестьянину-труженику, который работает не только для того, чтобы прокормить свою семью, а потому, что он любит труд и не может жить, не работая, объединила коммунистов троцкистского толка и криминальных авторитетов еще на этапе существования ГУЛАГа. Никакой идейный коммунист, как и интеллигент-горожанин, не мог по десять-двенадцать часов с небольшими перерывами «вкалывать» на тяжелых земляных работах с кайлом и лопатой, если бы его даже кормили ежедневно самыми отборными мясными и молочными продуктами. Не может этого делать и любой человек, в том числе и потомственный крестьянин, оторванный от крестьянских корней комфортом городского существования, не исключая автора этих строк. Причина этого феномена проста и понятна. Всякий комфорт и праздность необратимо разрушают в человеке духовную потребность в физическом труде и превращают труд из удовольствия в тяжелую необходимость, сравнимую с насилием над собственной личностью. Космонавт, побывавший в условиях невесомости продолжительный срок, отвыкает от силы земного тяготения и только через насилие над собой привыкает к земной тяжести. Но это «отвыкание» от земных нагрузок у космонавта имеет телесную причину и не затрагивает душу. Всякий горожанин или интеллигент, вкусивший благ городского комфорта, попадая на тяжелые земляные работы или на лесоповал в условия ГУЛАГа или тюремного лагеря, мог телесно приспособиться к физическим нагрузкам, но духовно он уже никогда не мог вернуться к крестьянской природе. Когда политических заключенных стали привлекать к тяжелым работам наравне с уголовниками, то для физического выживания они были вынуждены обращаться к уголовным авторитетам и ворам в законе. С их помощью они подыскивали себе места хлеборезов, учетчиков, бригадиров, как и любые другие должности, где было не нужно с утра до вечера махать лопатой или возить тяжелые тачки с грунтом. А вот истинные крестьяне или по-зековски «мужики», вкушая вместо мясного бульона картофельную баланду со свеклой и капустой и медленно истощаясь от постоянного недоедания, даже в условиях ГУЛАГа и лагерных тюремных зон, продолжали «вкалывать» с полной отдачей сил, и тем самым своей праведностью и упорством, вызывали вполне оправданную ненависть уголовных авторитетов и политических заключенных. Таких праведных работяг помощники и «шестерки» уголовных авторитетов ставили на место словесным внушением, запрещая им выдавать продукт труда выше установленных норм, а когда внушение не помогало, то избивали «втемную», прямо на тюремной «шконке» во время ночного сна. Так ГУЛАГ, а затем, после его ликвидации, советские лагеря и тюрьмы стали местом сращивания политических заключенных и «воров в законе» уголовного мира.

Я бы не стал в своих свидетельских показаниях уделять столько внимания уголовному миру, если бы через своих родственников не был знаком с этой проблемой. В книге «Курс в бездну» я рассказывал о своем двоюродном брате Николае Попове, который, будучи старше меня на три года, с двухлетнего возраста таскал меня за собой в первый и второй класс начальной школы деревни Козьмодемьяновки. Его отец, брат моей матери Василий ушел на фронт, оставив тете Маше двух сынов — Виктора, 1938 года рождения и Николая, 1940 года рождения. В первый же год войны на Василия пришла похоронка. В послевоенные годы зимой в село приезжал специалист, который валял по индивидуальным заказам валенки и «чесанки» (особо мягкие женские валенки) на всю деревню. На ночь он останавливался у тети Маши, семьи у них не получилось, но в 1947 году тетя Маша родила и третьего безотцовского сына Алексея, которого мы все называли Леней. В период 1947–1949 годов трое несовершеннолетних детей и сама тетя Маша находились на грани голодного вымирания. Спасала их моя бабушка, которая была и бабушкой Виктора и Николая по отцу, а также и моя мать, которую все они называли не тетей Наташей, а «крестной». Мой отец вернулся с войны, и мы сумели посадить картошку и овощи на 50 сотках колхозного огорода. Зерно получали на трудодни, отец сделал мельницу, мы мололи муку и бабушка пекла в русской печи непередаваемо вкусный домашний хлеб. В 1951 году мы переехали в служебную квартиру МТС, а бабушка оставалась в деревне. Виктор и Коля с трудом окончили начальную школу. Может быть, они кое-как окончили бы и семилетку, но такой школы в нашей деревне не было, а для отправки детей в среднюю школу у тети Маши не было никаких финансовых средств. Денег в колхозе в те времена не давали, а платили за работу только натуральными продуктами по трудодням. Ни о каком продолжении учебы не могло быть и речи. До 1952 года бабушка оставалась в деревне и эпизодически снабжала нас свежими караваями деревенского хлеба, используя в качестве курьера моего двоюродного брата Колю. Она нагружала ему в заплечный мешок два или три кругляша черного хлеба и разрешала полакомиться им по дороге. Путь для подростка был не близкий, около 7 километров. По дороге он съедал или четверть или половину кругляша, в зависимости от того, было, что поесть, в их семье или не было. У нас на квартире он ужинал, отсыпался, а наутро после плотного завтрака отправлялся в обратный путь.

Личный опыт пастушества

Так продолжалось до 1953 года, когда мы купили частный саманный дом в поселке Калинина, недалеко от МТС и железнодорожной станции Сабурово, и перебрались туда жить, прихватив и бабушку из нашей родной Козьмодемьяновки. Старшему брату Коли, Виктору, исполнилось 16 лет, и он работал в колхозе прицепщиком, пополняя скудные пищевые резервы своей семьи. В том же колхозе под названием «Рекорд» работала и его мать тетя Маша. В Козьмодемьяновке никакой другой работы, кроме работы в колхозе, найти было невозможно. Коле было 13 лет, когда он ранней весной 1953 года пришел к нам в дом, попросил «крестную» приютить его до поздней осени и самостоятельно нанялся стеречь домашний скот жителей нашего поселка. Вы не пробовали хотя бы недельку-другую постеречь одновременно голов 100–150 овец и голов тридцать коров? Я пробовал, уже будучи курсантом военного училища, в 1967–1968 годах, во время летних отпусков у своих родителей. К этому времени я женился на Первушиной Вале, а ее родители продолжали крестьянствовать. Пастуха, ни взрослого, ни подростка, они не смогли нанять, не было желающих, и выгоняли стадо по очереди. Когда очередь подходила к родителям моей жены, то они меня инструктировали, где можно стеречь стадо и как его прогнать на луговую пойму полевого пруда, чтобы стадо не забралось в колхозные поля и не повредило колхозного урожая. Стеречь мне приходилось только один день за весь отпуск, при этом мне помогали выгонять и встречать стадо. В полдень мне привозили на велосипеде обед прямо на полевой стан. И даже с учетом таких поблажек, разгоняя коров и овец часов в 10–11 вечера по домашним подворьям, я чувствовал себя усталым и измотанным до беспредела. Совершенно очевидно, что лично я не проработал бы пастухом и одной недели за самую высокую зарплату. Может, и проработал бы, если бы меня силой принудили исполнять эту работу, но чувствовал бы я себя не свободным человеком, а несчастным рабом. А ведь мой двоюродный брат Коля, начиная с тринадцатилетнего возраста, ежегодно, с 1953 по 1957 год, с середины апреля и до конца октября, а иногда и до середины ноября ежедневно вставал до восхода солнца и в любую погоду гнал в поле стадо, не имея за этот период ни одного выходного дня и даже не имея права заболеть и не выйти на работу.

Тринадцатилетний пастушонок Коля

При этом я ни разу не слышал от него никаких жалоб на трудности или на свою несчастную судьбу и обездоленность. Уже с первых чисел мая мы с ним устраивали надежный шалаш в палисаднике под огромным кустом черемухи и до глубокой осени спали на улице. В хорошую погоду вечерами он вместе со мной и моими сверстниками также ходил на «улицу» и гулял часов до двух ночи. Но я-то потом отсыпался часов до 10–11 утра, а вот братишку Колю моя мать ежедневно поднимала минут за 10 до восхода солнца и отправляла его исполнять пастушеские обязанности. Кормили его по очереди владельцы коров и овец. Утром «очередник» передавал ему завтрак и обед, а вечером кормил его ужином в своем доме. Когда наступали дождливые дни, то на улицу вечерами мы не ходили. Я читал книги в доме, а Коля сразу же после ужина ложился спать. Пастуху хозяева домашнего скота всегда отдавали самые лучшие продукты, поэтому питался он обильно и самой здоровой деревенской пищей. Физически Коля был самым сильным из своих сверстников и легко переносил шестнадцатичасовой рабочий день в непрерывном движении и внимании. А внимание надо было проявлять непрерывно, так как за потраву колхозных полей можно было легко лишиться должности общественного деревенского пастуха по ходатайству руководства колхоза, а совершеннолетнего пастуха за потраву колхозного поля могли посадить и за решетку. Но еще большее внимание надо было проявлять, чтобы не потерять ни одну овцу или корову. Если бы такое случилось, то хозяин пропавшего животного мог смертным боем избить пастуха за материальный ущерб, так как никаких денег взять с несовершеннолетнего подростка было невозможно. По этой причине при найме пастуха перед началом пастушеского сезона ему выдавали лишь совершенно незначительный «задаток», а окончательный финансовый расчет происходил глубокой осенью, когда пастушеский сезон прекращался или по причине выпадения снега, или по причине наступления холодной морозной погоды. При этом при расчете обязательно учитывали качество и результат пастушеской работы. При серьезных претензиях сумму выплат могли уменьшить, а при более серьезных претензиях никто бы не нанял нерадивого пастуха на следующий сезон.

Брат проработал пастухом в нашем поселке до совершеннолетия, с 1953 по 1957 год, и это является прямым свидетельством его добросовестного отношения к делу, а также человеческой честности и порядочности. Конечно же, без происшествий ни один пастушеский сезон не заканчивался. Хронически недосыпая по ночам, в обеденный перерыв, согнав домашний скот к водопою, брат валился на землю и буквально мгновенно отключался коротким часовым сном. Ранней весной и осенью скот не покидал место водопоя, но совсем по-другому он вел себя в полуденный зной летней жары, когда тысячи оводов облепляли глаза, уши и спины крупного рогатого скота, заставляя измученных животных непрерывно махать хвостом или всем телом погружаться в воду. Иногда молодые телята, да и взрослые коровы не выдерживали пыток, и, задрав хвосты, бежали куда глаза глядят. Еще хуже вели себя нетельные молодые коровы и бычки в период полового созревания. Они буквально сходили с ума и были полностью непредсказуемыми в своем поведении. Поэтому в каждый пастушеский сезон не только у моего несовершеннолетнего брата, но и у взрослых пастухов были случаи временной утери животных. Конечно, хозяин утерянного животного сразу же обрушивался на пастуха с бранью и угрозами, обвиняя его в халатности и разгильдяйстве. Но я уже сказал, что создавались ситуации, когда самый быстроногий и выносливый пастух ничего не мог поделать с обезумевшим животным и вернуть его в общее стадо. Немного успокоившись, хозяин вместе с пастухом, с соседскими подростками и сочувствующими взрослыми организовывал по подсказке пастуха поиски пропавшего животного. И животное всегда находилось, но иногда эти поиски затягивались до самого утра, и мой брат без ужина бегал по железнодорожным посадкам и по лощинам во главе поискового отряда, тщательно обследуя каждое укрытие. Коля обладал удивительным душевным равновесием. Без всякого зла, с веселым юмором он потом рассказывал об этих ночных поисках, нисколько не обижаясь на угрозы и отборный мат по своему адресу от хозяина утерянного животного. С восходом солнца он снова выгонял стадо. Никаких собак в качестве пастушеских помощников у него не было. Выручали резвые ноги и длинный тяжелый кнут, сплетенный из десятков полосок натуральной кожи и заканчивающийся волосяной кисточкой из конского хвоста. Такие кнуты вряд ли делали местные жители. Видимо, Коля покупал его в цыганском таборе, который ежегодно останавливался на несколько месяцев в километре от нашего поселка. Даже по внешнему виду кнут был настоящим произведением ремесленного искусства, создать который без определенной подготовки было невозможно. При сильном взмахе и резком подтягивании на себя кнутовища наконечник кнута издавал звук, похожий на пистолетный выстрел. Чтобы владеть таким тяжелым и длинным пастушеским кнутом, надо иметь не только ловкость и навык, но и физическую силу. Кнут весил килограммов пять, а может быть, и больше, до четырнадцати лет мне и носить-то его было тяжело, а уж произвести настоящий звуковой хлопок, подобный выстрелу, при всем моем желании мне не удавалось.

Характер Коли

По складу характера и добродушию брат не отличался драчливым нравом и никого не задирал первым. Но подростки в вечернее время иногда проводили короткие схватки, пытаясь повалить соперника и заодно проверить собственные силы. Брат был значительно сильнее своих сверстников и легко укладывал их на обе лопатки. Имея общительный и открытый характер, брат быстро вписался в наш подростковый коллектив, и все сверстники воспринимали его не как чужака, а как одного из местных жителей. До четырнадцати лет я не занимался спортом и был довольно хилым и слабым, но никто меня не обижал и не задирал, зная, что брат всегда встанет на мою защиту. Он вместе с нами лазил по чужим огородам за яблоками, малиной или клубникой, но никогда не был инициатором таких походов. Ему каждый день надо было вставать с восходом солнца, и часы ночного сна для него были дороже всего. Мы-то могли отоспаться утром и компенсировать усталость от ночных походов, а у него такой возможности не было. Тем не менее, законы ночной улицы и законы подростковой компании были неумолимы. Отказаться пойти в чужой сад было равносильно проявлению трусости, и брат на равных участвовал во всех наших походах по соседским огородам. Несмотря на то, что в нашей подростковой компании тех лет многие из моих детских друзей, такие, как Иван «Гнездо», Леша «Десячок», «Никула» (сын единственного в нашем селе члена партии Юрьева Тимофея Михайловича, у которого кроме «Никулы» было еще восемь детей), а также и мой брат пастушонок Коля, уже бросили школу и работали в колхозе или помогали родителям по хозяйству, никому из нас и в голову не приходило забраться в чей-нибудь дом или погреб или своровать в колхозе зерно или картошку, чтобы продать наворованное и поделить деньги.

Потомство Патрина Гаврилы

В то же время на другой улице нашего поселка жило многочисленное потомство Гаврилы Патрина, который погиб на фронте. Детей Гаврилы почему-то не называли по фамилии погибшего родителя, а называли по имени отца «Гавриловыми». Гаврила оставил много детей, среди них были и девушки, но они были значительно старше меня, и я их не запомнил. Но трех братьев — Николая, Василия и Михаила я помню, а с младшим Михаилом приходилось играть в карты, а позже и выпивать. Его называли «Мишка Краб» потому, что в младенчестве он провалился по самое горло под лед, и его не сразу смогли оттуда вытащить. Живым он остался, но его пальцы на руках и ногах навсегда скрючило, и они стали неподвижными. Передвигался по земле он шаркающей походкой и был настоящим инвалидом, но это не мешало ему вести активный образ жизни. Рядом с домом «Гавриловых» жила его сестра тетя Дуня, которую по-уличному все называли Дуняхой. Ее муж тоже погиб на фронте, и она в одиночестве воспитывала двух детей Николая и Шуру. Шура какое-то время был в детдоме и научился там играть на баяне. Когда я освоил гармонь, то ходил к Шуре послушать, как он играет на баяне, а заодно и поучиться. Шура играл правильно, знал ноты, но игра его была казенной и холодной. По сравнению с виртуозом Иваном Коньшиным его игра не несла в себе непередаваемого очарования русской удали и мне не понравилась. Учиться игре на баяне мне расхотелось, но моя дружба с Шуркой «Дуняхиным» продолжалась. Там я и познакомился поближе с его соседом — Мишкой «Крабом». Он был голубятником, показывал мне каких-то красивых «турманов», а потом свистом и палкой, с привязанной на конце тряпкой, поднимал голубиную стаю высоко в небо. Зрелище было захватывающим, но оставило меня равнодушным. У меня не было ни времени, ни желания завести собственную не то что стаю, но даже пару приличных голубей. Родители не рекомендовали мне ходить на другую улицу поселка и дружить с «Гавриловыми» и «Дуняхиными», так как Мишка «Краб» и Колька «Дуняхин» были лет на пять старше меня, уже успели посидеть в тюрьме и считались единственными ворами в нашем поселке. Но я ходил не к ним, а к Шурке. Он мне был интересен тем, что, будучи от природы слаб зрением, жил в специализированном детдоме для слабовидящих, да еще и научился играть на баяне.

Воровство и голубятники

В те времена голубятники не только завлекали в свои голубятни чужих голубей, но и воровали их ночами друг у друга. А потом, чтобы замести следы, увозили их в Тамбов на птичий рынок и обменивали на каких-нибудь чубатых красавцев, уверяя деревенских голубеводов, что они купили их за свои деньги. Я думаю, с этого и началась у Мишки «Краба» страсть к воровству как способу добыть незаработанные деньги. Мишка «Краб» и Колька «Дуняхин» совершили даже не воровство, а ограбление пожилой и одинокой старушки, которая жила слева от нашего дома, за домом «Корзубов» в самановой развалюхе с подслеповатыми оконцами. Все подростки и взрослые называли ее «баба Параша Зуда» за привычку жаловаться на окружающих и на свою бедность. От работы и от старости она согнулась в три погибели и ходила всегда с «бадичком», опираясь на него как на третью ногу. По деревенским меркам и по тем временам это было самое злодейское и дерзкое ограбление, которого не было ни до этого, ни после этого случая. А произошло вот что. Бабушка по старости лет не водила ни коров, ни овец, но выкормила поросенка и пригласила поздней осенью кого-то из специалистов зарезать поросенка и засолить его в бочке, чтобы зимой иметь мясную пищу. Каким-то образом Мишка и Колька прознали об этом и решили выкрасть куски поросячьей туши для продажи. Вход в деревенский погреб всегда располагается в нежилом блоке избы, который называется чуланом или погребицей. Чулан отделен от места, где спала «бабушка Зуда», теплой и плотной деревянной дверью, обитой войлоком. Воры надеялись бесшумно вскрыть заднюю надворочную дверь и потихоньку выкрасть из погреба мясо, не разбудив бабушки. Как старый человек спала «баба Параша Зуда» очень чутко, к тому же имела хорошее зрение и слух. Когда воры уже выгрузили два мешка мяса из погреба и хотели скрыться, бабушка проснулась и бросилась на защиту своей собственности. Если бы воры бросили краденое и скрылись, на этом дело бы и кончилось. Жадность оказалась выше разума. Воры связали бабушку веревкой и угрожали убить ее, если она будет кричать или заявит в милицию. Бабушка стихла, но по скрюченным пальцам она опознала Мишку «Краба» и утром заявила о нападении и краже участковому милиционеру Чурикову, который жил на станции Сабурово.

Участковый Чуриков

Чуриков, может, был и не так сметлив, как его киношный собрат Анискин, но дело свое знал не хуже Анискина. Он начал работать участковым еще до войны, а закончил в 70-х годах прошлого века в связи с уходом на пенсию. И за это время всякие случаи воровства и грабежей, на которые поступали заявления граждан, он уверенно раскрывал. Участкового Чурикова не боялись ни подростки, ни взрослые, но все о нем отзывались очень почтительно и уважительно за справедливость и объективность. Я уже говорил, что и сам я катился по наклонной плоскости, как говорила моя покойная мать, «открывал ногой дверь в тюрьму». Через год после окончания школы, уже студента второго курса Котовского индустриального техникума, прямо в Котовске меня в первый и последний раз арестовала милиция. Вы не поверите, но это был участковый Чуриков. Никаких преступлений в Сабурово и в своем поселке я не совершал, но в сентябре нас, студентов техникума, по существующему в те времена порядку, отправили на месяц в Инжавинский район Тамбовской области, в колхоз на уборку урожая. В один из вечеров мы купили у местных цыган самогонного зелья и по пьяному делу залезли к одному из колхозников на пасеку, сломали один улей и растащили из этого улья соты, чтобы полакомиться сотовым медом. Через неделю работы в колхозе закончились, и мы, участники разграбления улья, приступили к учебе в техникуме Котовска. Мы уже забыли о своем хулиганском поступке, в полной уверенности, что никто из серьезных милицейских работников не станет нас искать по такому мелочному преступлению. Но не тут-то было. Видимо, пострадавший хозяин пасеки написал заявление в милицию, и началось следствие. Так как я учился на химика-технолога по взрывчатым веществам, то в нашей группе девушек не было. Днем мы работали и в полном объеме выполняли поставленные задания, а вечерами употребляли «цыганский» самогон и вызывающе вели себя в местном клубе. Я еще по деревенской косности не освоил все премудрости стиляжьей жизни, а вот мои тамбовские, ростовские и курские друзья-студенты были настоящими стилягами. Они не только носили модные прически и узкие брюки, но и умели танцевать буги-вуги, рок-н-ролл и другие иностранные танцы, да и своим вызывающим поведением всячески старались выделиться из толпы молодежи. Не отставал от них и я, но если на танцах я был только рядовым «подпевалой», то после танцев становился настоящим вожаком, потому что умел лазить по чужим огородам и щедро делился этим опытом со своими друзьями-студентами.

Воровство сотового меда

Когда глубокой ночью после танцев, в поисках яблок мы набрели на пасеку, я и убедил своих городских товарищей, что ночью пчелы не кусаются. Если сильно стряхнуть спящих пчел из сотовой рамки и быстро отбежать в сторону, то пчелы не успеют среагировать и покусать нас, а мы насладимся сотовым медом. Вынув три или четыре рамки из улья, мы покинули пасеку и, поровну разделив добычу, довольные вернулись в свой сарай на ночлег. Утром мы, как всегда, отправились убирать колхозный урожай. Не помню, занималась ли местная милиция расследованием этого преступления. Раз было заявление, то, наверное, занималась, но поиск вела среди местных хулиганов, которых тоже было достаточно большое количество, а нас не трогали. Скоро мы закончили работу в колхозе, и нас отвезли в Котовск. Здесь мы продолжили студенческие занятия на втором курсе, забыв об этом происшествии. Участковый милиционер Чуриков из Сабурова, по месту моего прежнего жительства, приехал на своем потрепанном и допотопном милицейском «УАЗе» в Котовск, отыскал меня в техникуме, вызвал в кабинет к директору Кривошеину и предложил написать чистосердечное признание, как я организовал уничтожение улья и кражу меда на частной пасеке у колхозника в Инжавинском районе, где мы оказывали помощь в уборке колхозного урожая. Для меня это было полным шоком. Шоком было не то, что милиция «вычислила» причастность студенческой группы к краже меда, а то, как, каким образом участковый Чуриков из Никифоровского района оказался привязан к поиску преступления, совершенного не в его районе. Мало того, он еще и прибыл лично в техникум Котовска, чтобы произвести мой допрос и снять с меня показания. Раньше ведь не было Интернета, а телефонная связь на уровне районов осуществлялась ручной коммутацией, да и никто не мог приказать одному из участковых милиционеров раскрывать преступление, совершенное не на его «земле», а в другом районе области. Значит, участковому Чурикову поступил звонок о возможной причастности бывшего жителя Сабурова к преступлению, а дальше он действовал по собственной инициативе. Пока заканчивал Сабуро-Покровскую десятилетку, а затем поступал в техникум, я не числился в хулиганах, и Чуриков никогда меня не задерживал и даже не проводил со мной профилактической беседы.

Вот таков был этот участковый Чуриков. Для меня история моего ареста и посадки в Никифоровскую КПЗ имела мистический смысл и явилась коренным переломом моей судьбы, причем не в худшем, а в лучшем направлении. Об этом я расскажу чуть позже, когда перейду к изложению фактов своей биографии, а сейчас давайте вернемся к «бабушке Параше Зуде» и ее неудачливым грабителям.

Мгновенное раскрытие дерзкого ограбления

Ограбление со связыванием бабушки ради 70–80 килограммов свиного мяса казалось дерзким и непонятным. Многие не верили или самой бабушке Параше, или тому факту, что это могли сделать местные жители. Но бабушка хорошо запомнила скрюченные пальцы Мишки «Краба» и дала на этом основании неопровержимую «наводку» участковому Чурикову. Он приехал на место преступления со следователем и со служебной собакой. Она взяла след и скоро обнаружила два мешка мяса, закопанные в землю на огороде Мишки «Краба». В доме были найдены и неопровержимые улики в виде обуви, размер которой совпадал с размерами отпечатков, оставленных грабителями на месте преступления. Мишку и Кольку забрали и посадили в тюрьму. Мишку признали организатором и приговорили его по суду к четырем годам тюремного заключения, а Кольке дали только один год как помощнику. Видимо, по инвалидности и непригодности к работе Мишку через год, практически вслед за Колькой, досрочно выпустили, но оба они стали для местных подростков таинственными и загадочными людьми из другого, уголовного мира. От него я впервые услышал, что в тюрьмах есть блатные авторитеты, которые не работают. Впервые услышал, что есть такое наркотическое средство, как морфий, которым крутые уголовники делают сами себе укол и получают «кайф», не сравнимый ни с каким алкогольным опьянением. В то же время его разглагольствования об опыте тюремной жизни, о связях с уголовниками не могли поднять его личный авторитет в моих глазах. Кража у старого и беззащитного человека заготовленного на зиму мяса, а потом еще и связывание этого беззащитного человека, которые можно было объяснить только воровской жадностью, казались мне циничными и мерзкими поступками, недостойными нормального человека. В конце концов, кроме цинизма и мерзости, это ограбление «века» казалось мне безрассудной тупостью. Уважать такого человека или считать его лидером и авторитетом ни я, ни мои сверстники не могли, но послушать тюремные байки Мишки «Краба» мы приходили.

Весь этот рассказ об ограблении «бабы Параши Зуды» я привел к тому, чтобы показать, что в числе моих старших и младших сверстников по детским годам, включая и моего двоюродного брата Николая, не было ни одного подростка, кто бы имел наследственную склонность к воровству и зарился на чужое личное имущество. Ведь большинство из них к этому времени бросили школу и подрабатывали в колхозе прицепщиками или помощниками комбайнеров, знали цену деньгам, но никто никогда, в том числе и мой брат пастух Коля, ни разу не предложил обворовать чей-нибудь дом или погреб ради добычи денег на курево или спиртное. Брат был на три года старше меня, но дружил только с нашей компанией, хотя по возрасту мог бы водить дружбу и с Мишкой «Крабом», и с Колькой «Дуняхиным». Брат четыре с лишним года жил в нашем доме, и ни разу в доме не пропало ни копейки денег, хотя деньги не прятались, а лежали в одном из комодных ящиков. Пока Коля работал пастухом, он каждый день ужинал в разных домах и фактически многократно побывал в каждом доме, хозяева которого имели личный скот. Не было случая, чтобы после его ужина, а иногда и сна (когда поиск убежавшей коровы или бычка затягивался, то Коля ночевал в доме хозяина) что-нибудь пропало в доме. Да и со мной он делился своими мыслями и при этом ни разу не высказывал желания что-нибудь украсть для личной наживы, о чем я чистосердечно свидетельствую, так как до своего семнадцатилетия он, кроме пяти зимних месяцев, постоянно жил в нашем доме. Мы спали с ним в одном шалаше и вместе гуляли вечерами на поселковой улице. Как было не знать все его тайные мысли?

Пропажа часов с запястья пастушонка Коли

С первого пастушеского заработка брат купил наручные часы, у которых стрелки и цифры циферблата светились в темноте. Несколько вечеров он был центром внимания всех подростков нашего поселка. Они подходили и просили показать святящийся циферблат как невиданное чудо. В нем не было жадности. Когда он закончил пастушеский сезон, то всех уличных друзей всегда угощал настоящей магазинной водкой и сам крепко напивался. Это и был его главный недостаток. Он любил выпить, но когда стерег стадо, то не мог себе этого позволить и стойко держался без выпивки. Но когда получал деньги за свою работу в конце сезона, то пьянствовал несколько дней, щедро угощая окружающих, и, видимо, немало заработанных средств сразу же поглощалось государственной казной. В подпитии Коля не был агрессивным и драчливым, но становился бесшабашным и смелым, и его в этот момент можно было уговорить и подбить на что угодно, кроме убийства человека. На следующий год брат пришел пастушествовать уже с этими наручными часами и в приличной одежде. Значит, не все было пропито на зимнем отдыхе, а что-то осталось и ему, и матери. К осени колхозные поля убрали, и Коля стерег стадо по жнивью под огородом Мишки «Краба». Как всегда в обед он упал в стог соломы и крепко заснул. Проснувшись, он обнаружил, что часы с руки были украдены. В милицию он заявлять о пропаже не стал по этическим соображениям, но понимал, что кражу мог совершить только Мишка «Краб» или кто-нибудь из его пацанов или товарищей. Обращаться к Мишке, чтобы вернул краденое, тоже было бесполезно. Кто же добровольно признает себя вором, если нет свидетелей и никаких улик? Мишка мог подойти и, видя, что пастух крепко спит, спокойно снять часы с руки спящего человека. А если бы Коля проснулся, то он сказал бы, что проверял, крепко ты спишь или нет. Это говорит о том, что у таких людей, как Мишка, по-другому устроены мозги. Можно сказать, что они или приобрели, или получили по наследству неискоренимый инстинкт воровства, который является слабой формой маниакальности. Никакая тюрьма их перевоспитать не может, скорее они, при случае, «сгибают» и «прогибают» под свои воровские наклонности людей. Как в тюрьме, так и на воле. Как педофила-маньяка нельзя никакими законными способами, включая и тюремное заключение, перевоспитать и убедить не совершать гнусные мерзости, так и инстинктивного вора нельзя отучить от воровства тюремным заключением.

Воровская наследственность

Они не идут на крупные преступления из-за неотвратимости наказания, но при полной уверенности в безнаказанности и в собственной безопасности обязательно своруют какую-нибудь вещь, если даже она не представляет никакой материальной ценности. Такие инстинктивные воришки водились и в нашем поселке даже среди взрослых мужчин и женщин. На крупное воровство у соседей они не отваживались, но если соседская курица забредала на их огород, а соседи были на работе, то курица бесследно исчезала. Поди, докажи, что кто-то из соседей сварил из нее куриный суп и съел ее за ужином. Например, «Дуняха», сама полуслепая и мать полуслепых детей Кольки и Шурки, не брезговала не только чужими курами, но и могла сорвать в чужом огороде капусту или обобрать кусты помидоров, если была уверена, что соседей нет дома. Об этом все знали, но в милицию не обращались, как и не укоряли в глаза таких мелких воришек. С одной стороны, из-за собственной стеснительности, ведь не пойман — не вор. А с другой стороны, из-за человеческой жалости. Одинокая женщина, каковой являлась «Дуняха», не была пьяницей, а работала в колхозе за мизерную зарплату и не успевала в полной мере следить за огородом и собственным хозяйством, да еще и была обязана одеть, обуть и накормить двух полуслепых ребятишек. Как мне рассказывали родители, еще пару лет после убийства Сталина мистический страх неотвратимого и сурового наказания удерживал даже инстинктивных воришек от воровства колхозного урожая и имущества. Сельские магазины, животноводческие фермы, амбары с зерном и стройматериалами никто по ночам не охранял, а закрывались они на простой амбарный замок, который можно было открыть любым ржавым гвоздем. Но даже в помыслах сельских жителей не было мысли пойти и совершить кражу общественного или государственного имущества. Такое преступление неизбежно бы раскрыли по горячим следам, и на второй день все участники преступления оказались бы за решеткой. Наша Сабуро-Покровская десятилетка обслуживала не только жителей станции Сабурово и огромного села, примыкающего к железнодорожной станции, но и многочисленных жителей десяти деревень, которые лежали в округе 10–12 километров от нашей станции. Так же, как действовала одна десятилетка на всю округу, на всю эту округу был один участковый милиционер Чуриков. И блестяще справлялся со своими обязанностями.

Судьба пастушонка Коли

Итак, закончим печальную историю моего двоюродного брата Николая, который с 13 лет до совершеннолетия на моих глазах честно исполнял пастушескую миссию, по семь месяцев в году находясь в открытом поле при любой погоде и работая по 16 часов в сутки. От пастушества он не был в восторге, но что было делать недоучившемуся подростку? Работать бесплатно в колхозе, промышляя мелким воровством колхозного имущества, он не хотел, а другой работы в сельской местности найти было невозможно. Коля не мечтал после совершеннолетия переехать в город и найти там работу, так как любил деревню и хотел быть рядом с матерью. Но чтобы построить дом, жениться и стать самостоятельным хозяином, нужно было иметь хотя бы тысячу рублей начального капитала. Вот этот капитал брат и хотел заработать, устроившись после совершеннолетия рабочим-путейцем передвижной ремонтной бригады. Жили эти путейцы круглогодично в железнодорожных пассажирских вагонах, на скорую руку переделанных под мужские и женские общежития. Передвижной ремонтный отряд состоял из четырех-пяти вагонов, которые загоняли на запасной путь какой-нибудь железнодорожной станции и держали там некоторое время в течение нескольких месяцев, пока в пределах железнодорожной станции исполнялись профилактические ремонтно-восстановительные работы. После завершения этих работ вагончики с рабочими-путейцами перевозили на другую станцию, и процедура скитальческой вагонной жизни продолжалась по новому кругу до бесконечности. В этих вагончиках не было ни одного рабочего или работницы из числа городских жителей. Пополнялся контингент ремонтных бригад исключительно молодыми девушками и парнями крестьянского населения местных сел и деревень. И приходили туда они не за длинным рублем и не в поисках приключений или из жажды городского образа жизни, а чтобы заработать реальные деньги для себя или своих близких. Выбор у таких молодых, недоучившихся в школе по разным причинам крестьян, достигших совершеннолетия, был невелик. Пойти в колхоз и вести жизнь полунищего воришки, добывая продукты питания для домашнего скота на колхозных полях, чтобы продать на рынке мясо и купить себе одежду. Уйти на службу в армию, чтобы никогда не вернуться или завербоваться, что было тоже равносильно покупке билета в один конец.

Путь к тюремной решетке

О вербовке как способе духовного растления сельского крестьянина мы поговорим чуть позже. Это еще более ужасный способ отрыва крестьянина от его родственных и земных корней, чем работа на железной дороге в пределах от железнодорожной станции Тамбов до станции Ряжск. Однако при работе в передвижных железнодорожных вагончиках создавалась лишь видимость того, что родительский дом недалеко и молодой рабочий может посещать его по выходным и праздничным дням. В трудовые дни, отработав 8 часов на тяжелой работе замены шпал, рабочий на 16 часов оставался предоставлен самому себе и мог распоряжаться свободным временем как ему угодно. У всех этих молодых рабочих было школьное образование не больше семи классов, и они не прочитали в своей жизни ни одной художественной книжки. Чем им заполнить свободное время, если нет огорода и привычного сельского труда, который в родительском доме заполнял весь их досуг? Из-за того, что вагончики железнодорожных рабочих непрерывно перемещали с одной станции на другую, они не могли завязать крепкие дружеские связи с местной молодежью и везде становились нежелательными изгоями. Наиболее духовно развращенные весельчаки-лентяи становились душой компании и быстро приучали молодых парней и девушек к карточным играм и пьянству. Мой брат Николай, работая наемным пастухом, был занят с раннего утра и до позднего вечера около 240 дней в году без выходных и праздников. А на железной дороге он получил массу свободного времени и веселые компании по пьянству и игре в карточные игры на водку и деньги. Совершенно очевидно, что вместо накопления денег на строительство личного крестьянского подворья, с его простодушным и открытым характером он вскоре оказался должником карточных шулеров. Не только накопить денег на дом, но было нечего поесть, чтобы дожить до очередной зарплаты. В те времена на каждой железнодорожной станции были небольшие магазины, принадлежащие ведомству МПС, а также магазины сельской потребительской кооперации, где под словом кооперация скрывалась их государственная принадлежность. Проигравшиеся и голодные молодые рабочие подвижной ремонтной бригады, в числе которых оказался и мой брат Николай, организовали воровскую шайку и обворовали один из таких станционных магазинов. Естественно, что местные участковые милиционеры уже на второй день по горячим следам вышли на след воровского сообщества и арестовали всех его участников.

Уже через год после того, как двоюродный брат Коля перестал работать наемным пастухом и перешел на железную дорогу, он за воровство казенного имущества в составе организованной группы на три года «загремел» за тюремную решетку. После первой отсидки Коля стал официальным изгоем и завербовался на один из государственных лесоповалов. Там были условия хуже, чем в тюрьме. Какие там были условия, Коля не рассказывал, но трудолюбивый крестьянский парень, четыре года отработавший сельским пастухом, не выдержал невыносимого быта лесоповала и бежал. Появиться в родительском доме бежавшему завербованному было нельзя. Его бы тут же арестовал местный участковый и этапировал на тот же государственный лесоповал. Но ведь человеку надо жить и наполнять ежедневно желудок водой и пищей, а где ее взять, если нет возможности появиться на малой родине? У завербованного отбирали документы, и бежавший переходил на нелегальное положение странствующего человека, коего в те времена называли «бичом». «Бичи» или мигрировали в Сибирь, где работали и пьянствовали безо всяких документов, организуясь в полулегальные трудовые бригады, или объединялись в воровские сообщества и жили воровством казенного имущества. Уже после нескольких месяцев нелегальной жизни мой брат повторно «загремел» за решетку и стал вором-рецидивистом. Сколько раз он попадал за решетку, знали только он сам да его покойная мать, я его об этом никогда не расспрашивал. В период его воровской жизни встретились мы с ним только один раз. В Тамбове.

Короткая встреча с братом

В 1971 году я, уже будучи офицером атомной подводной лодки, во время отпуска со своей женой Валей поехал в гости к ее сестре Марии Ивановне, которая имела в Тамбове двухкомнатную квартиру. На вокзале мы встретили моего двоюродного братишку Николая, который был прекрасно одет, весел и в сильном подпитии. Жена Валя сочла нужным пригласить в гости к семье своей сестры Марии и Николая. Она его знала еще по тому времени, когда он работал в нашей деревне наемным пастухом. Вечер мы провели в совместном застолье, много пили и закусывали, но расспрашивали в основном только меня о моих офицерских буднях и службе на атомных лодках. Муж Марии Серафим Андреевич тоже был большой любитель спиртного, и они с Николаем на пару быстро перебрали лишнего. Николай с восторгом смотрел на мою черную офицерскую форму с морским кортиком и белой фуражкой. Опьянев, он попросил у меня разрешения надеть офицерскую форму и посидеть в ней за столом. Как не откликнуться на просьбу брата, который с двух лет был моим старшим наставником, поводырем и охранителем? Мы не только поменялись одеждой, но и вышли с братом на центральную тамбовскую улицу Советскую. Квартира Марии Ивановны находилась по адресу: улица Советская, дом 158. И нам с братом нужно было только спуститься со второго этажа и выйти из подъезда. Мы полчаса гуляли напротив дома, и брат Николай, уже в звании и статусе вора-рецидивиста, с детским восторгом отдавал честь многочисленным курсантам летного тамбовского училища, которые первыми приветствовали его отданием чести, принимая его за настоящего морского офицера. Но я сильно рисковал, так как какой-нибудь офицерский патруль мог с двух слов разгадать под формой морского офицера крестьянского парня с начальным школьным образованием. Да к тому же вора-рецидивиста. Мы вернулись на квартиру, переоделись и продолжили отмечать встречу. Серафим и Николай запьянели, и Мария Ивановна уложила их спать. Мы с женой вернулись на вечернем пригородном поезде в родную деревню, и больше я не встречал Николая почти 30 лет, до 2000 года.

Чудесное перерождение вора-рецидивиста в счастливого крестьянина

За этот период его тюремный стаж достиг 28 лет суммарного срока тюрем и лагерей. В 1995 году он освободился и, наконец, не остался в городе, а приехал в родную деревню. Его сельская жена спилась, единственный сын погиб в пьяном угаре, но оставил брату двух внучек, Марину и Галину, которые воспитывались в детском доме по причине пьянства родной матери. Брат за это время не стал патологическим вором, а полностью сохранил свои детские черты бескорыстия, великодушия и любви к окружающим его людям. Но главное, он сохранил любовь к сельскому труду и остался крестьянином. Как будто и не было этого 28-летнего суммарного стажа тюрем и лагерей. Если бы мне кто-нибудь рассказал о таком перерождении вора-рецидивиста в нормального крестьянина, я бы не поверил. Но я не рассказываю сказки и житейские небылицы, а свидетельствую о том, что видел своими глазами. Брата Николая пригласила к себе в дом на постоянное жительство разведенная крестьянка его возраста Леденева Александра Ильинична, и они в любви и согласии, непрерывно трудясь на личном огороде и выращивая невиданные урожаи картофеля, капусты, лука, моркови и других овощей, прожили до 28 января 2010 года.

25 января у брата случился инсульт. «Скорая помощь» вывезти его по снежному бездорожью в областную больницу не решилась. Инсульт развился в кровоизлияние в мозг, и брат 28 января скоропостижно скончался. В период с 2000 до 2010 года я ежегодно приезжал к брату по осени за картошкой и овощами и не переставал изумляться обстановке любви и трудолюбия, которые царили в этом деревенском доме. Как будто и не было 28-летнего периода эпизодических тюремных отсидок и лагерей. Брат неистово и без устали работал на огороде с утра до вечера, как будто он не провел 28 лет на тюремных зонах с пилой «Дружбой» в руках, а отдыхал на курортах Сочи. Еще в тюрьме он бросил курить, а выпивал только по праздникам или в период посадки и уборки урожая картофеля. Без алкогольного допинга эту тяжелую работу с помощью ручной лопаты никакому нормальному человеку выполнить невозможно. В его речи не было воровского жаргона и мата, но он без мата был интересным собеседником, который излучал оптимизм, добродушие и расположение не только ко мне, но и любому собеседнику. От зоны сохранилась только любовь к крепко заваренному чаю, но кто же из мужчин не любит крепко заваренного, ядреного чая?

Особенно меня поразило в 2005 году, что московские скупщики на грузовой «Газели» скупали у этого бывшего вора-рецидивиста картофель по три рубля за килограмм, чтобы продать его в Москве по цене от 15 рублей и выше. И Николай воспринимал это совершенно спокойно, за гроши продавая результаты своего труда и по-крестьянски радуясь, что есть деньги, чтобы купить продукты питания и дрова для длинной зимы. Брат и Александра Ильинична забрали к себе из детского дома Колиных внучек Марину и Галину и воспитывали их в своей семье до полной самостоятельности. При его жизни одна из внучек вышла замуж и родила Николаю правнука Ивана. Все эти десять лет, пока я встречался с братом, он был, несомненно, счастливым человеком. Мать Марины и Галины была жива, но сильно пила, и они при живой матери предпочитали жить у родного деда и неродной бабки. Потому, что в этом доме их не только любили, но обеспечивали их материальное благополучие до полной самостоятельности. Такую же любовь проявляли и внучки к своему деду и неродной бабке. Не каждому человеку дано в старости увидеть правнука и быть любимым и уважаемым человеком не только в кругу своей семьи, но и среди односельчан. На его похороны, несмотря на огромные непроходимые сугробы, собралось почти все взрослое и подростковое население деревни, а могилу копали сразу человек двенадцать местной молодежи. Меня никто не знал. Оставив машину на дороге, я пробрался по заснеженному кладбищу к месту захоронения и тихо спросил одного из них, зачем так много человек пригласили для рытья могилы? Он ответил, что никто никого не приглашал, а они пришли сами из уважения к умершему, который никому не делал зла, а всегда был готов помочь своим соседям конкретными делами. Сейчас, после смерти брата, Александра Ильинична не только вспоминает совместную жизнь теплыми словами, но и как родная бабка пригласила замужнюю внучку с ее мужем и грудным ребенком Иваном, правнуком умершего Николая, к себе в дом на постоянное жительство. Все это никак не укладывается в рамки всеобщего народного озверения, когда даже родные дети и внуки живут со своими родственниками в состоянии ненависти, доходящей до убийств и насилий. Мне и до сих пор непонятно, почему советская система держала 28 лет нормального трудолюбивого крестьянина в тюрьмах и лагерях, а наследственные воры из потомства «Гавриловых», однажды отсидев, продолжали тихо воровать, но оставались на свободе. Что за духовная сила была в моем брате Николае, что 28 лет тюрем и лагерей не сломали его человеческой натуры и не превратили его в злобного и завистливого отморозка периода ельцинской эпохи всеобщего озверения и жажды наживы? Почему уважаемый в «блатном» мире вор-рецидивист так и не перешагнул незримой черты, которая отделяет человека от зверя, и не стал одним из «блатников» или «воров в законе»? На все эти вопросы нет однозначных и ясных ответов, но на все эти вопросы я постараюсь косвенно ответить, в процессе расширенного изложения материала о хрущевско-брежневской и горбачевских эпохах советского духопадения. Примечание: Для полноты информации сообщаю, что оба брата Николая, старший Виктор, который никогда не сидел в тюрьме, и младший Алексей, который однажды отсидел в тюрьме за хулиганство, сполна хлебнули горя безотцовщины. Оба они женились, нарожали детей и были хорошими трактористами и механизаторами, способными в период страды неделями, без выходных, по 16–18 часов в день выполнять полевые работы. Но червь всеобщего пьянства в первую очередь и поражал души тех, кто прошел через стадию голодного детства и безотцовщины. На свободе, при наличии финансовых средств, они стали быстро спиваться и погибли от алкоголизма, не дожив до преклонного возраста. Их дети и внуки покинули деревню и живут в городе. Мать всех трех моих умерших двоюродных братьев, Попова Марья Савельевна, в детском возрасте была членом раскулаченной крестьянской семьи. Ее отец Савелий в 30-х годах прошлого века добровольно сдал в колхоз свой общинный земельный надел, резервы зерновых семенных запасов и весь скот, включая лошадей, коров и овец. Вероятно, по этой причине его не выслали на поселение в районы Крайнего Севера или Сибири. Я не знаю ничего о судьбе его сыновей, как и вообще, были они в этой семье или не были? Но кроме Марьи Савельевны в семье бывшего кулака были еще три дочери. На период раскулачивания все четыре дочери Савелия еще не достигли школьного возраста, и все их детство прошло в нищете полуголодного существования. Как вообще было можно отобрать землю, скот и инвентарь из семьи, в которой было четыре малолетних ребенка, я не представляю. Но такова была жестокая действительность деревенской жизни периода сплошной коллективизации. Одна из дочерей «кулака» Савелия, Ольга Савельевна, шестнадцатилетней девчонкой стала мне крестной матерью. Достигнув совершеннолетия, она завербовалась в Ленинград и, не имея образования, всю жизнь проработала простой рабочей на строительстве жилых объектов Ленинграда. Ольга Савельевна воспитала сына и дочь и ушла на пенсию заслуженным строителем и ветераном труда. Сейчас она живет в благоустроенной квартире на проспекте Космонавтов Санкт-Петербурга и получает достойную пенсию. Я почему говорю о достойной пенсии? Потому, что ее пенсия больше моей пенсии военного пенсионера и капитана 1-го ранга, имеющего 42 года стажа службы в льготном исчислении. Но как надо было работать, чтобы стать в советские времена заслуженным строителем! Да и чтобы получить эту квартиру, она вместе с мужем и двумя детьми лет 30 жила в небольшой комнате коммунальной квартиры. Я от всей души желаю ей крепкого здоровья, семейного благополучия и счастливой старости. Третья дочь «кулака» Савелия, Анастасия, став совершеннолетней, вышла замуж за местного парня и перебралась в Тамбов. Молодая семья жила и работала, скитаясь по заводским общежитиям и съемным углам. Тамбов не Ленинград, государственного жилья в советские времена там строили очень мало. Скопив финансовые средств жестокой экономией, семья Анастасии Савельевны построила частный дом на окраине Тамбова и завела там многочисленное потомство. Сейчас Анастасия Савельевна уже умерла, а все ее потомки потеряли крестьянские корни и стали жителями Тамбова. Одна из четырех дочерей Савелия вышла замуж и осталась с мужем жить вместе с отцом в родной деревне. В 1941 году мужа забрали на фронт, а вскоре у дочери Савелия родился мальчик, которого назвали Алексеем. Муж погиб на фронте и дед Савелий с дочерью стали одни воспитывать младенца. На этом семейные испытания не кончились. В голодные военные годы молодая мать пошла в соседнюю деревню, выменять пару ведер картошки на четвертинку растительного масла для своего ребенка, но началась метель и пурга. Ослабленная от голода и постоянного недоедания женщина заблудилась и замерзла в сотне метров от деревни. Пришлось деду Савелию собственноручно воспитывать и кормить малолетнего внука, заменяя ему отца и мать. Алексея так и называли в деревне «Ленька дедов», а еще и «Ленька большой», за его большой рост и телесную крепость. Видимо, что-то жизненно важное успел дед передать своему внуку за время его взросления и совместного преодоления послевоенных голодных лет. Алексей после срочной службы в армии вернулся в родные места, создал семью, построил дом и стал работать и на личном участке, и на строительстве дороги Москва — Волгоград. Сейчас он живет в сельском населенном пункте при станции Сабурово. Как мне известно, Алексей после выхода на пенсию и развала колхозов завел лошадей и скотину на личном подворье и вплотную занялся сельскохозяйственным производством. Дети тоже не бросились в города, а построились рядом с домом отца и потихоньку возрождают крестьянский корень как главный фундамент русского духа. Не технологический прорыв в будущее, не комфорт условий бытия, а возрождение сельского крестьянства поможет нашей стране преодолеть падение в демографическую бездну вырождения и угасания, ибо нет более прочного материала на земле, чем крестьянский дух глубинных и вымирающих или уже умерших деревень России.

Глава 3. Партийные истоки всеобщего воровства

Начиная с 1955–1956 годов инстинктивные воры и просто бедные колхозники, которые не могли свести концы с концами из-за собственной многодетности, как бы проснулись от зимней спячки и потихоньку стали воровать ночами тот колхозный урожай, который сами они и выращивали. Никто не брал, например, картофель или свеклу для продажи на рынке, а только для потребностей собственного домашнего хозяйства. Может, по негласной команде руководства колхоза, а может быть, и по партийной команде свыше или по закону телефонного права участковый милиционер Чуриков не ловил таких «несунов» и просто их не замечал. Как не замечал и десятки ночных надомных шинков, в которых многодетные одинокие женщины торговали самогоном. Через пять-десять лет работники колхоза уже открыто развозили свеклу, картошку и зерновые злаки по ночам на лошадях или тракторе и меняли их на самогон или водку или продавали по бросовым ценам, чтобы тут же обменять деньги на самогон и водку. Кто сам не был природным вором и ненавидел воровство всеми фибрами души, скрепя сердце был вынужден покупать краденое. Потому что законным способом через кассу колхоза ничего купить было невозможно. Так крестьян, под видом коммунизации и стирания граней между городом и деревней, приучали к всеобщему воровству и пьянству. Воровство распространяется подобно заразной болезни. После того, как в колхозах отменили трудодни и перешли на денежную оплату, финансовый доход рядового колхозника был раза в четыре меньше дохода рядового железнодорожного рабочего. Как свести концы с концами, если в каждой семье колхозника было в среднем пять человек детей, а в некоторых, как у партийного колхозника Юрьева Тимофея Михайловича, даже не пять, а девять… Нужно было не только накормить и одеть их, но и дать им достойное образование. Воров, ворующих колхозный урожай, никто не ловил и не преследовал, потому что они снабжали ворованным зерном, картофелем или свеклой не только себя, но и все частные дома нашего поселка. Ни воры, ни покупатели ворованного не стали подпольными миллионерами. До сих пор в нашем поселке нет ни одного кирпичного дома, а первый автомобиль «Москвич» купила в 1975 году семья инвалида войны и колхозного агронома Маховикова Василия Ивановича. И то это замечательное событие произошло только потому, что ему предложили бесплатный «Запорожец» с ручным управлением, а он доплатил разницу в цене из собственного кармана и купил автомобиль «Москвич». По сути дела, Хрущев продолжил дело Троцкого по отношению к интеллигенции и крестьянскому населению советского народа. Троцкий загонял в лагеря и физически уничтожал лучшую часть интеллигенции и лучшую часть крестьянства, а Хрущев, действуя через соблазн скорого построения коммунистического общества, принялся поголовно духовно развращать воровством и пьянством всю оставшуюся часть крестьянской России. Через крестьянскую молодежь зараза всеобщего воровства и пьянства перекинулась на рабочие массы городов и индустриальных центров, а также поразила студенчество, творческих работников культуры и научно-технические кадры страны, которые в эти годы в немалой степени формировались за счет притока талантливой сельской молодежи. Под благим делом построения коммунизма разрушались вековые устои крестьянского быта, чтобы после того, как процесс разрушения народного духа станет необратимым, с сожалением сказать: «Партия делала все правильно, но подлый народ не поддается реформации».

Алкоголизм и крестьянство

Много слов сказано по поводу того, что русский народ является самым пьющим народом мира или что русские люди являются наследственными алкоголиками. К месту и не к месту цитируют слова князя Владимира о том, что «питие есть веселие на Руси». А разве есть в семье европейских народов такой народ, который бы не любил спиртное и проводил семейные и государственные праздники без увеселительных напитков? Для каждой нации и для каждого народа мира, в том числе и для русского народа, спиртное является жизненно необходимым продуктом не только для «веселия», но и для того, чтобы безболезненно перенести неизбежные жизненные физические перегрузки и духовные стрессы. Во все времена в каждой нормальной крестьянской семье имелись запасы спиртного, но использовали эти запасы не для ежедневного питья, а только по великим праздникам, а также во время похорон для снятия стресса или во время выполнения тяжелых физических работ. Я совершенно уверен, что если провести эксперимент и поручить двум спортсменам-разрядникам, занимающимися любыми физическими видами спорта, вскопать лопатами по весне 50 соток огорода да еще и тщательно убрать при вскопке все корни сорных растений, то за два дня они с этим заданием не справятся. А если справятся, то будут долго болеть после такого эксперимента. Ну а косить высокую траву или зрелые злаки обыкновенной косой не один час, а 12 часов кряду, да еще и несколько дней подряд вы пробовали? В крестьянском быте можно найти десятки таких ежегодных авральных работ, требующих крайнего напряжения физических сил. Крестьянин эпизодически вынужден прибегать к спиртному как необходимому наркотическому средству для преодоления физических сверхнагрузок. Без спиртного тяжелая физическая нагрузка вызовет неприязнь к собственному крестьянскому образу жизни, а применение спиртного при выполнении тяжелых неизбежных физических работ сохраняет «веселие» духа и позволяет безболезненно преодолеть трудности крестьянского быта без потери ощущения счастья и полноты жизни. В то же время сам образ жизни крестьянина, необходимость ежедневного бдения за домашним скотом — лошадьми, коровами, овцами, птицами, наблюдение и уход за огородными растениями, требуют постоянного неусыпного внимания крестьянина не 8 часов в день, а с раннего утра и до глубокого вечера. Вести крестьянское хозяйство способен только человек, который ведет трезвый образ жизни, и потому сам крестьянский быт и является главным ограничителем, предупреждающим превращение крестьянина в пьяницу и алкоголика. Приведу такой пример. На базе сабуровского Заготзерна Никифоровского района французы в 70-х годах прошлого века построили крупяной завод союзного значения. Директором там был знакомый мне бывший крестьянин Михаил Галафеев. Ему по штату был положен автомобиль с водителем, который ежедневно подъезжал к его дому в 7 часов 45 минут утра и увозил его на работу. Директора привозили на обед и в 5 часов вечер возвращали домой после работы. Директорская зарплата, огромные производственные возможности, связи в партийных и властных структурах на уровне страны и области позволяли ему навсегда забросить домашний скот и личное хозяйство и вести «культурный» образ жизни, посещая областной театр и филармонию или отдавая свой досуг рыбалке, охоте, туризму и развлечениям. Да мало ли чем может заполнить свой досуг директор всесоюзного предприятия, чтобы снять стресс от духовного напряжения, связанного с исполнением столь высоких обязанностей! Но дело в том, что в брежневскую эпоху все эти культурные способы отдыха стали профанацией не только для рядовых граждан и деятелей самой культуры, но и для партийно-государственных работников всех звеньев управления. Всех этих приезжающих к директору представителей партийно-государственных структур управления он был вынужден угощать обильной выпивкой и эпизодически напиваться вместе с ними. Всех пьяных гостей вместе с директором водители на глазах рабочих выводили из здания администрации и усаживали в служебные автомобили. И так было не только на одном Сабуровском крупяном заводе, а по всей стране. Директор Миша вспомнил о своих крестьянских корнях и завел для откорма в своем личном хозяйстве несколько бычков. Зерновых отходов на заводе хватало, да он мог и приказать любому рабочему ухаживать за его домашней скотиной, не утруждая себя этими не свойственными для директора обязанностями. Но Михаил Дмитриевич лично вставал часов в пять утра, выводил бычков на луг у пруда, привязывал их с помощью длинной веревки и костыля на свежее место, чтобы они питались луговой травой. Приезжая на обеденный перерыв, он, прежде всего, разносил ведрами питьевую воду и дополнительную еду своим бычкам, а уж потом и сам обедал. Возвращаясь вечером домой, Михаил Дмитриевич не спешил выпить рюмку водки, плотно поужинать и сесть за телевизор или пойти на рыбалку. Даже возвращаясь домой пьяным после очередного приема гостей, он трезвел, а затем вместе с супругой дотемна занимался огородом и домашним хозяйством, потому что кроме бычков у него были еще поросята, куры и утки. Отмечу, что и сама супруга директора имела высшее образование и работала вместе со своим мужем, а не сидела дома. А ведь при больших «левых» доходах и даже при директорской зарплате мужа его жена могла не работать, а заниматься домашним хозяйством. Заводские рабочие считали, что директор, занимаясь домашним хозяйством, просто пытается легализовать и отмыть «левые» доходы. Но для чего ему это было нужно? Какая милиция и ОБХСС без санкции союзных и высших областных структур могли проверить финансовые доходы директора союзного предприятия. В разговоре со мной Михаил Дмитриевич не скрывал, что занимается личным домашним хозяйством, чтобы иметь крестьянскую заботу, не спиться и не стать алкоголиком. Приезжая в деревню уже в брежневские времена, в первые дни после приезда я тоже крепко напивался, освобождаясь от московского стресса. Михаил Дмитриевич говорил: «Бросай Москву, перебирайся в деревню на постоянное жительство. Дам бычков, будешь выкармливать и забудешь о московских стрессах. Некогда будет пьянствовать и расслабляться». Сейчас Михаил Дмитриевич уже не директорствует. Завод захватили московские рейдеры. Но он жив и здоров, не числится в алкоголиках и пьяницах, и я полностью уверен, что уберег он себя от алкогольной смерти только благодаря любви к сельскому труду и занятиям домашним сельским хозяйством.

Крестьянин и производительность труда

Михаил Дмитриевич из приведенного примера — не только умный человек с высшим образованием. Будучи директором крупного завода, он не перешел в город и продолжал жить в сельской местности, имея личный огород и домашний скот. На уровне инстинкта он поставил крестьянский труд выше свободного досуга и культурных развлечений. А что было делать миллионам малообразованных крестьян, вытесненных из привычного деревенского быта, который целиком и полностью поглощал все их свободное время, давая полноту бытия в повседневном труде, и выброшенных в городские заводские общежития или строительные вагончики, где у них появились наличные деньги и масса свободного времени? Не самые лучшие из этих крестьян, а как раз привыкшие бездельничать и отдыхать, посещали музеи, кинотеатры и театры, а также танцплощадки в городских клубах и парках культуры. Те миллионы новоиспеченных рабочих, которые наследственно закрепили в своих душах любовь к непрерывному крестьянскому труду, испытывали в городских условиях не просто дискомфорт, а настоящий духовный стресс от безделья и одиночества. У всех новоиспеченных рабочих вдруг появился ежедневный резерв времени в размере 8– 10 часов свободного досуга. Да еще и выходной день в придачу. Занятия спортом, учеба в вечерних школах рабочей молодежи, комсомол и молодежные развлекательные мероприятия были интересны лишь малой части крестьянской молодежи, которую принудили покинуть деревню, а основная часть этого бывшего сельского населения не находила для себя никакого интереса и пользы от городской культуры. Не потому, что эта часть бывшей крестьянской молодежи была развращена и неразвита, а потому, что она была чище всех образцов искусства мировой цивилизации, а также и чище высоких и низких образцов городской культуры. Как и римляне, жители современных городов нуждаются в «хлебе и зрелищах». Они привыкли брать и поглощать и испытывают от такого поглощения радость и полноту жизни. Крестьяне никогда не нуждались ни в каких «зрелищах», а «хлеб» они привыкли создавать своим трудом и щедро делиться как произведенным «хлебом», так и собственным трудом с близкими и окружающими. Даже такое марксистское понятие, как «производительность труда», неприменимо, когда речь идет о крестьянском укладе быта и о личном хозяйстве крестьянина. Крестьянин отдает себя целиком непрерывному крестьянскому труду, так как труд является его главной потребностью. Если получаются избытки урожая, то он им искренне радуется и продает их для нужд хозяйства и потребностей семьи, а если засуха или непогода уничтожит урожай, то крестьянин довольствуется малым. Он не отчаивается и не бежит в город за твердым заработком и досугом, а, кое-как перезимовав, снова не покладая рук трудится в поле, не думая о производительности труда, а заботясь только о себе и своих ближних. Моя мать и мой отец, как и десятки крестьян нашего села, были духовно чистыми людьми, которые всю свою любовь вкладывали в труд и своих близких. Они никогда не посещали музеи и кинотеатры, не ездили в Тамбов или Москву, чтобы приобщиться к мировой культуре, и если бы их каким-то чудом доставили в Русский музей или Третьяковскую галерею, то вряд ли они выразили бы восторг и удивление от увиденного. Но тем не менее они были высококультурными и интересными людьми, теми человеческим образцами и эталонами, духовный уровень которых был значительно выше духовного уровня всех известных мне по поздним временам партийных руководителей, военных, работников науки и культуры, министров и государственных служащих высокого уровня и даже академиков.

Убийственные реформы Хрущева

Реформы Хрущева, предусматривающие стирание граней между городом и деревней, обернулись форменным геноцидом против коренного исконного крестьянства. Этот геноцид не мог остаться без последствий, и уже в 1963–1964 годах страна была вынуждена покупать зерно за границей в объеме до 12 миллионов тонн ежегодно. Ограничивали не только огороды и домашний скот, но в подавляющем большинстве сельских населенных пунктов ограничивали и потребление электроэнергии для личных нужд колхозных и сельских подворий. В нашем поселке, как, видимо, и по всем сельским поселениям, действовали жестокие ограничения на потребление электроэнергии. С одной стороны, были повсеместно установлены маломощные трансформаторы, которые позволяли лишь не более чем на одну треть обеспечивать потребности жителей в электроэнергии, а с другой стороны, если в доме счетчик учета показывал ежемесячный расход более чем на полтора рубля, то инспектор энергонадзора приходил и убирал «лишние» розетки. Хозяина предупреждали, что если он будет использовать дополнительные приборы, вроде водонагревателей, отопительных батарей или электрических стиральных машин, то провода электроснабжения «отрежут» от дома пользователя. О каком стирании граней между городом и деревней можно вести в этой ситуации речь? О коммунизме и о стирании граней между городом и деревней трещала со всех сторон лживая и двуличная хрущевская пропаганда, а под эту пропаганду целеустремленно, очень настойчиво и грамотно стирали сам вековой крестьянский уклад и деревенский быт, которые издревле питали духовную и материальную мощь русской империи и являлись гарантом непобедимости русского государства. Работники и духовные сыны дьявола проанализировали причины победы СССР над гитлеровской Германией и объединенной Европой и пришли к совершенно правильному выводу, что источником победы явилось многочисленное сельское население страны, которое обеспечило поставку добротного человеческого материала для индустриализации страны и фронта, а также обеспечивало фронт и тыл достаточными резервами здоровых людей и продовольствия для смертельного противостояния и борьбы с беспощадным противником. А тут и после войны сельское хозяйство стало вырабатывать избытки зерна, так что его приходилось в объеме 7–9 млн. тонн ежегодно продавать заграницу. Люди постарше, наверно, помнят, с какой помпой пропагандировался план ликвидации бесперспективных деревень, укрупнения колхозов и создания агропромышленных комплексов с плантациями кукурузных полей для кормления поголовья животных. Многие и сейчас думают, что хотели как лучше, а получилось как всегда. Но такие мыслители глубоко ошибаются. Что хотели, то и получили. Стирая с лица земли, под видом строительства коммунизма, бесперспективные деревни с вековым укладом крестьянского быта, забесовленные сторонники хрущевских преобразований делали свое черное дело: они уничтожали духовную основу демографического роста самой здоровой в телесном и духовном плане и самой работоспособной части крестьянского населения, сосредоточенного в глубинных деревнях и уголках русского государства. Но как крепко была сработана «научно обоснованная» теория хитрой и лукавой дамы Заславской Татьяны Ивановны, члена КПСС с 1954 года, которая в 1981 году за свои труды была избрана академиком АН СССР, а в 1988 году и академиком ВАСХНИЛа! Только вокруг нашего поселка были уничтожены такие деревни, как Каменка, Сычевка, Михайловка, Дворики и Ивановка. Все их я посещал в возрасте 14–15 лет и могу засвидетельствовать, что там жили добропорядочные и трудолюбивые крестьянские семейства, которые имели по 6–7 человек детей, водили скот и лошадей и вовсе не собирались покидать свою малую родину в поисках лучшей жизни. Их принудили это сделать, по злому умыслу хрущевских реформаторов, подтвержденному и широко разрекламированному материалистической лженаукой.

Не коммунизм, а уничтожение крестьянства

По всей России было уничтожено не менее 10 тысяч вполне нормальных и самодостаточных сельских населенных пунктов. Население Каменки, Сычевки, Двориков, Михайловки и Ивановки лишь в малой степени пополнило население центрального колхоза населенного пункта Сабурово. Здесь их никто не ждал, жилья не приготовил, а для собственного строительства не было даже элементарных стройматериалов. Они не ради комфорта городского жилья, а по принуждению, подобно кулакам довоенной эпохи 1929–1933 годов, были выброшены с насиженных мест и самостоятельно этапировались в города, не получая ни подъемных, ни какой другой финансовой и экономической помощи. Это была не коммунизация крестьянства с целью создания на селе комфортных условий проживания, а окончательное и необратимое раскулачивание деревенского быта с целью подрыва экономики и демографии Советского Союза. Население этих деревень, как и десятков тысяч других бесперспективных деревень, стало лимитчиками Москвы и Ленинграда и других крупных городов СССР, пополняя ряды городских рабочих и люмпенов. Первые поколения этого здорового деревенского потомства на совесть работали на заводах и фабриках, на строительстве крупных городских объектов, вроде метрополитена, и своим высокопроизводительным и бескорыстным трудом создали иллюзию близкого коммунизма. Тем самым был заложен глубочайший дисбаланс и перекос в народонаселении России, который ощущается и в наше время непрекращающимся демографическим спадом прироста населения и потерей работоспособности выродившегося потомства бывших крестьян, ставших постоянными обитателями городских окраин и домов эпохи построения коммунизма, которые в наше время стали называть «хрущобами». Бесовская суть плана уничтожения крестьянского духа советского народа стала понятной уже в 1962–1964 годах, когда страна от продажи зерна перешла к его ежегодным закупкам в довольно крупных объемах — до 12 миллионов тонн в год. Казалось бы, надо было осудить этот план уничтожения глубинных деревень России как ошибочный и смертельно опасный для будущего развития СССР. Но что мы видим на деле? На деле мы видим, что «научное направление», которое предложено членом КПСС с 1954 года Заславской Т.И., принесло ей в 1981 году звание академика АН СССР, а затем в 1988 году и звание академика ВАСХНИЛа.

Итоговые награды разрушителям деревни

Почему реформа уничтожения глубинных деревень, осуществленная в 60-х годах, во время хрущевской эпохи построения коммунизма и стирания граней между городом и деревней, так высоко оценена только в 1981 году, а затем и еще раз в 1988 году? Потому, что по замыслу Хрущева, в 1980 году страна должна была жить при коммунизме, а благодаря «научным» реформам Заславской Т.И. вместо коммунизма страна оказалась в яме экономического и демографического застоя, а трудоспособное крестьянское население и рабочий класс городов и пригородов настолько духовно деградировали, что превратились в несунов, мелких воришек и алкоголиков. Тайная подоплека всех этих реформ Заславской как раз и заключалась не в том, чтобы построить коммунизм, а в том, чтобы развратить и уничтожить здоровый крестьянский быт и засыпать родники народного духа всеобщим воровством и пьянством. Материалистическая «подлая» наука и политическое руководство КПСС убедились в том, что процесс необратимой деградации советского народа работает надежно, вот и оценили «научный вклад» Заславской в 1981 году присвоением высокого звания академика АН СССР. Сделано все это было настолько грамотно и профессионально, что осмыслить истинные причины провала великого эксперимента по строительству коммунизма было невозможно. Всеобщее пьянство и воровство в среде рабочего класса и трудового колхозного крестьянства было очевидным фактом, а значит, в провале эксперимента виновна не «подлая» наука, а «подлый» советский народ, который вместо продвижения к светлому будущему, по своему подлому рабскому духу, втянулся во всеобщее воровство и пьянство. В 1988 году стало окончательно ясно, что духовное разложение колхозного крестьянства приняло необратимый характер. Закупки зерна за границей возрастали, мировые цены на энергоресурсы падали, и в связи с этим накопленные еще в период сталинского правления золотовалютные резервы страны стали стремительно уменьшаться. Страна приблизилась к той грани внутреннего кризиса, за которой неминуемо последует развал экономики, а вслед за ней и развал политической системы. Вот этот факт и был высоко оценен духовными врагами и ненавистниками советского народа, а особенно его крестьянской части, присвоением госпоже Заславской Т.И. в 1988 году высокого звания академика ВАСХНИЛа.

Презренные «деревенщики» в среде писателей

Ненависть к колхозному крестьянству и сельскому быту как роднику духовной, военной и экономической мощи нашего государства и цементирующему скрепу советской государственной машины проявлялась и во всех видах искусств этого периода государственного угасания. Помните, с какой ненавистью обрушивалась государственная машина критики на художественные произведения о людях деревни. Талантливейших писателей земли русской клеймили клеймом «деревенщиков» и дискредитировали как врагов советского образа жизни и ретроградов. Доказать это невозможно, но я уверен, что Василия Шукшина просто отравили и сделали это не за фильм «Калина красная», а за пронзительные и полные глубокой откровенности его рассказы о деревенском быте и людях крестьянского склада характера. Хрущевский план освоения целинных и залежных земель позже был признан политической и экономической ошибкой и списан на личный «волюнтаризм» самого Хрущева. А вам не кажется, что Хрущев был лишь марионеткой в руках тайных врагов советского народа, которые в то время полностью «оседлали» научные учреждения советской страны? Не имеет значения, зародился ли этот трагический для страны план в голове Хрущева или подсказан ему научными «доброжелателями» и «стратегами» построения коммунизма и стирания граней между городом и деревней. Налицо тот факт, что он был широко подхвачен пропагандистской машиной сельской журналистики, а сама сельскохозяйственная и партийная наука не противодействовали, а подталкивали общественное мнение и нацеливали энтузиазм молодежи на решение этой ошибочной задачи. Под одобрение лживой науки огромные материальные и человеческие ресурсы были изъяты из центральных сельскохозяйственных районов с вековым крестьянским укладом и распылены в призрачную пустоту коммунистических иллюзий. Черт с ней, с техникой, с сотнями тысяч тракторов, комбайнов и миллионами навесных агрегатов для вспашки, посевов и уборки урожая, которые через пять-десять лет были выведены из строя и брошены на целинных землях как памятник государственной бесхозяйственности и научного обольщения ложными и призрачными идеями. Но люди, миллионы молодых людей, которые уезжали на целину духовно и телесно здоровыми, полными энтузиазма и планов на будущее, скоро бежали с целины духовно опустошенными скептиками и приученными к пьянству безродными люмпенами. Никто из них не вернулся и не мог вернуться к крестьянскому быту по закону необратимости духовного разложения, поэтому они пополняли собой худшую часть рабочего класса городских окраин и плодили в трудовых коллективах дух скептицизма, лености и безразличия.

Хрущев и его троцкистский фундамент всеобщего духовного разрушения

Как ни ломай голову, рассуждая о трагической судьбе Советского Союза, но фундамент его будущего неизбежного экономического и политического развала и разрушения заложен Никитой Хрущевым с полного одобрения руководства КПСС и подсказан партийному руководству забесовленными научными кадрами всевозможных научно-исследовательских институтов и академий. Надо понять, что это были не научные просчеты, а грамотная тактика духовного фарисейства и двуличия, которая под лозунгами строительства коммунизма и стирания граней между городом и деревней позволяла возродить и проводить политику внутреннего троцкизма. В отличие от телесного уничтожения крестьян в первые годы советской власти, направлена эта политика была не на телесное, а на духовное истребление носителей крестьянского и православного духа. Для борьбы с православием были созданы целые институты, а сам Хрущев заявлял, что к 1980 году в стране не останется ни одного «попа». Он не говорил об исламских муфтиях или иудейских раввинах, а по своей «простоте» прямо указывал, что объектом уничтожения является православие. Потому что «попы» в других религиях не присутствуют. Он возродил троцкизм и в международной политике, угрожая на ассамблее ООН капиталистическому миру Запада не только уничтожить капитализм как экономическую основу западного мира, но и «закопать» капитализм еще при жизни современных поколений. Совершенно очевидно, что Хрущев действовал не по своей инициативе несдержанного фанатика и волюнтариста, а опирался на мнение невидимых кукловодов, засевших в академических институтах и в органах ЦК КПСС. После таких выступлений даже самые миролюбивые и добропорядочные граждане всех стран капиталистического мира стали видеть в коммунистах врагов мира, а СССР им представлялся имперским монстром, жаждущим мирового господства и представляющим угрозу мирному существованию земного человечества.

Хрущев и возрастание ненависти народов мира к народам СССР

Карибский кризис ноября 1962 года сыграл самую зловещую роль в международной дискредитации СССР и коммунистической идеи построения светлого будущего на основе равенства и справедливости. Этот кризис явился «оправданием» холодной войны, которую западный мир начал по собственной инициативе сразу же после 9 мая 1945 года и переложил ответственность за гонку вооружений и развитие термоядерных средств с западного мира на СССР. Хрущев показал всему миру волчий оскал троцкизма, и это явилось основанием открыто называть нашу страну «империей зла», хотя такой империей после завершения горячей войны в мае 1945 года стали США, по чьей инициативе горячая война между Западом и Востоком переросла в войну холодную. Так Хрущев, вольно или невольно, разжег ненависть народов западного мира к СССР и заложил международный фундамент его будущего разрушения. У спора, кто разрушил СССР, нет альтернативы. Конечно, США и Запад очень старались сделать это, но разрушили его внутренние политические и научные силы троцкистского толка, которые сделали упор на разрушение духовных родников крестьянского духа и вековых основ христианского православия. Двуличной фарисейской демагогией они довели до абсурда идею равенства и справедливости. На словах партийные и научные демагоги призывали к коммунизму, а на деле всяческими ухищрениями плодили социальное неравенство и реально поощряли всеобщее воровство и пьянство, разлагая трудовые и творческие коллективы круговой порукой всеобщего укрывательства и ненавистью к общественным средствам производства и общественно-коллективному имуществу. Вот и в нашем рабочем поселке примерно до 1955 года никто ничего не воровал с колхозных полей. Люди все необходимое выращивали в своих огородах и держали столько скота, сколько можно было прокормить зимой собственными силами. Но законными способами, без воровства, было невозможно построить или отремонтировать свой собственный дом, так как отсутствовала свободная государственная продажа строительных материалов, кроме гвоздей и красок.

Глава 4. Лагеря и зоны как обратная сторона медали советского социализма

Во все времена нам лгали и лгут, что в тюрьмах и в лагерных зонах происходит процесс трудового перевоспитания преступного и уголовного элемента в нормальных законопослушных граждан. На самом деле во времена построения коммунизма и социализма, да и в наше время, тюрьма и зона являются духовным сеператаром, где истинных подлецов отделяют от оступившихся и прижатых к стенке бытовыми условиями или обстоятельствами жизни духовно чистых и трудолюбивых граждан. Власть колонии или тюрьмы по негласному указанию партии вручала этим подлецам бразды правления для перековки остальных заключенных, которых называли «мужиками», в себе подобных духовных тварей или надломленных и ни на что не способных духовных отбросов общества. Только сильные духом и совершенно чистые люди способны не сломаться и остаться самими собой даже после однократного теремного заключения. Как ни крути, но как раз тюрьма и зона во времена хрущевской эпохи построения коммунизма была последней ступенью для истребления из человека частнособственнических инстинктов и превращения его в «коммуноподобного» уголовного бродягу и люмпена. Вспомните фильм Василия Шукшина «Калина красная». Герой фильма вырван из крестьянской среды, возможно, тем же способом вербовки. Невыносимые условия заставили его бежать и стать вором, чтобы не умереть с голоду. Следующим естественным этапом духовной деградации явилось тюремное заключение. Именно во время тюремного заключения герой фильма сломался и стал жить по законам уголовного мира. Главным пунктом этого закона является неприятие никакого полезного труда, но самым позорным для вора-законника является возврат к крестьянству и крестьянским корням. Но эта ненависть к крестьянству порождена не уголовным миром, а марксистскими идеологами во главе с Марксом и Энгельсом и реализаторами коммунизма во главе с Лениным, Троцким и Хрущевым. Как бы мы ни рассуждали, но воры в законе, как и сами воровские законы, отражали не воровскую идеологию, а политическую идеологию коммунизма по модели Ленина и Троцкого. Та же ненависть к собственности, причем как к частной, так и к государственной, тот же запрет на трудовую деятельность и создание семьи, как и у подпольных революционеров царской России, и те же задачи разрушения государства. Собственно говоря, героя фильма обольстили и приневолили стать профессиональным вором. Как в свое время коммунистическая идея обольщала людей стать профессиональными революционерами. Нельзя забывать, что на первом этапе революционеры должны были разрушить «до основанья» все основы бытия не только царской России, но и всего остального мира. Ни Ленин, ни Троцкий не смогли решить эту политическую задачу. Сталин восстановил на обломках царской империи духовную вотчину Бога Ваала и разбил сначала троцкистов, а затем и Гитлера. Коммунизм сыграл роль не разрушителя, а созидателя мира. В этой ситуации дьявол принял все меры, чтобы продолжить разрушение духовных основ народного духа с помощью политических двойников троцкизма, которых он и закамуфлировал под воров в законе и уголовных авторитетов. У уголовного мира и у системы ГУЛАГа всегда имелась коммунистическая политическая подоплека, чтобы творить и размножать духовных подонков и разрушителей всех основ божественного бытия для воплощения идеи мировой революции. Это хорошо увидел и понял Александр Солженицын. Ему надо сказать спасибо, что он увидел и довел до всех людей земного шара, что воплощение коммунистических идей Маркса-Энгельса в мировом масштабе явится закатом человеческой цивилизации и гибелью земного человечества. Правда, Солженицын всю ответственность за зверства коммунизма возложил на Сталина и скрыл, что преступен не Сталин, а сама идея построения коммунизма через разрушение основ бытия и всех материальных, духовных и культурных ценностей, которые наработаны современным человечеством. Ну да Бог, если сочтет нужным, простит ему этот грех, а люди сами со временем разберутся, что преступны не исполнители, а тот нематериальный дух, который генерировал преступную идею коммунизма и подчинил своей воле людей для исполнения этой преступной идеи. Василий Шукшин в фильме «Калина красная» умалчивает о причинах, почему герой фильма не мог даже однократно приехать к матери в промежутках между тюремными отсидками. Мать он никогда не забывал и забыть не мог по своему крестьянскому происхождению, но он был отобран уголовными авторитетами и добровольно согласился стать профессиональным вором. Он не убийца и не мог быть убийцей, но авторитеты устроили ему побег, чтобы он жил, как волк, и волчьим способом добывал пропитание себе и главенствующим над ним авторитетам. Он считал себя свободным от земных законов человеческого бытия, но фактически стал добровольным рабом воровской мафии и изгоем среди людей, вынужденным жить на тайных воровских «малинах» и добывать средства для своей воровской верхушки. Он не мог, открыто прийти к матери, потому как запрос на его поимку находился у местного участкового милиционера. Предав свою мать и своих крестьянских родственников и товарищей, герой фильма по духовному закону обязан был постоянно поддерживать в себе чувство неприязни и даже ненависти к ним.

Истоки человеческого предательства

Он предал то, что когда-то любил, и по внушению и обольщению воровских авторитетов сам для себя признал их образ жизни рабским и недостойным человека. Если у человека нет ненависти к объекту предательства, то не может состояться и самого факта предательства. Есть такой Виктор Резун, советский разведчик, который возненавидел СССР и перебежал на Запад. Для поддержки своей ненависти, с помощью западных спецслужб он под псевдонимом «Суворов» опубликовал книгу «Ледокол», где убеждает весь мир, что Гитлер внезапно напал на СССР не по собственному заранее разработанному плану и замыслу, а чтобы предотвратить готовящееся нападение СССР на Германию. Такую ложь придумал не он сам, а придумал нематериальный дух дьявола, для того чтобы когда-нибудь в будущем пересмотреть результаты Второй мировой войны и сначала объявить Россию одинаково ответственной с Гитлером за развязывание войны, а затем и переложить всю ответственность за жертвы войны на Россию. Этот процесс сейчас и идет в кулуарах Европы и США. И надо это для того, чтобы «научно» обосновать необходимость будущего экономического и военного разгрома России. Так предательство, ненависть и ложь одного подлого человека может стать истоком третьей мировой войны. Герой фильма Василия Шукшина, однажды освободившись из тюрьмы не через побег, а возможно, по амнистии, по случайному стечению обстоятельств, попал в ту крестьянскую среду, которую он предал по соблазну своих воровских «паханов» и которую в силу своего предательства был вынужден презирать и ненавидеть. Вора-рецидивиста перевоспитала не любовь женщины и не физический труд, а осознание факта предательства крестьянского духа и своих крестьянских корней. Он воочию увидел, что крестьяне были и остались духовно чистыми и простодушными людьми без всякого лукавства, зависти и ненависти. В лагерях, тюрьмах и воровских «малинах» его учили ненависти и презрению к крестьянину, объясняя это тем, что «мужик» по своей духовной природе подл, завистлив и корыстен. Он и работает, мол, не по призванию, а потому, что является рабом системы, той системы, где свободный «чистильщик», вроде нашего героя фильма, отнимая у «мужика» последнюю копейку, чувствует себя «робингудом». И не просто «робингудом», но и помощником коммунистической системы в деле превращения всех граждан советского государства в коммунистических люмпенов и пролетариев. Попадая в тюрьму, истинные воры считают, что они возвращаются к «Хозяину». Хозяином по смыслу этого понятия является личность или государственная система, которой вор вольно или невольно подчиняется и служит. В тюрьме или колонии государственную систему представляет администрация, которая опирается на воровского авторитета или вора в законе. Так через вора в законе происходит мафиозное слияние государства и воровского сообщества, и это слияние продолжается для вора и на воле, так как все города нашей страны также поделены на зоны, в которые от воровского сообщества назначаются «смотрящие». Каждый вор не может работать самостоятельно, а обязан вступить в воровскую шайку, главарь которой замыкается на «смотрящего». Отдельным ворам из воровской шайки и даже ворам в законе запрещено общаться с милицией. Каждый такой контакт рассматривается как «стукачество» и является фактом отступничества, измены и предательства воровских законов, который наказывается смертью. Но как воровское сообщество узнает о «стукачах» и «отступниках»? Оно узнает через «смотрящего», который «по праву» контактирует с высшими милицейскими органами своей зоны, делится с ними частью воровского «общака», а взамен получает информацию о «стукачах» и предателях в своих собственных рядах. Точно такая же форма выявления отступников и предателей в воровской среде существует и на каждой тюремной зоне. Глава администрации тюремной зоны делегирует часть своих полномочий высшему воровскому авторитету зоны и сливает ему информацию о доносах, а взамен получает денежные средства из «общака» и полный порядок и дисциплину на вверенной тюремной зоне. Согласитесь, что воровское сообщество представляет собой тоталитарную секту, которая представляет собой часть государственной структуры. Вот поэтому и работает эта тоталитарная секта не только в своих интересах, но решает и политические интересы государства.

Право выбора

Каждый отдельный правонарушитель, впервые или повторно попав на зону по стечению обстоятельств или просто чтобы не умереть с голоду, имеет право выбора. Самый тяжелый путь — это остаться самим собой, не сломаться и не поддаться соблазнам и искушениям воровских авторитетов, а также не сотрудничать с администрацией колонии и сохранить свою человеческую идентичность свободного заключенного. Таких свободных заключенных воровские авторитеты и сотрудники администрации после ряда провокаций и соблазнов, в конце концов, признают правильными «мужиками». Они честно работают и выполняют норму, но не стремятся пролезть в бригадиры и не перевыполняют дневные задания ради досрочного освобождения или послаблений режима. Духовно слабые или порочные заключенные также имеют два выбора. Желая досрочного освобождения, они могут поддаться соблазнам администрации, стать доносчиками и пытаться перевыполнять дневные нормы, всячески показывая свою лояльность администрации колонии и законопослушность. Но они не догадываются, что все их усердие тут же становится известно уголовному авторитету колонии или зоны. Усердие, инициатива, как и излишнее трудолюбие, презирались не только на зоне, но и по всей стране. И шло такое презрение непосредственно от партийно-государственного руководства страны, показывая тем самым его фарисейскую двуликость. Как можно строить свободное коммунистическое общество творческих и инициативных людей и ненавидеть и подавлять всякую инициативу на местах, если эта инициатива не согласована с государственно-партийным аппаратом? Это презрительное отношение к искренним и простодушным инициаторам поразило все структуры советского государства. То же презрительное отношение к ним было в армии и на флоте. Сколько раз офицер, выдвигая какую-нибудь полезную инициативу, слышал в ответ от политработника или командира: «Вот ты и займись этим делом, а мы посмотрим, как у тебя получится». Осмеянный и униженный инициатор, затратив уйму собственного времени и сил и не дождавшись помощи от руководства, сам себя ругал последними словами за излишнюю прилежность и спускал «на тормозах» свое начинание. В таком положении неоднократно оказывался и я сам, пока не понял, что главный принцип флотской офицерской жизни, да, наверное, и всего советского общества: «Не высовывайся». В тюрьмах и на зонах усердные заключенные, желающие скорого освобождения и сотрудничающие с администрацией, попадали под двойной пресс ненависти и презрения. Администрация двулично поощряла их усердие, а воры в законе и их помощники нещадно унижали их и держали на голодном пайке, отнимая не только посылки из дома, но и тюремную баланду дневного рациона. Духовно надломленного за излишнее усердие или за доносительство «мужика» превращали в «шестерку», который, чтобы не умереть с голоду, кроме повседневной работы, по вечерам стирал белье или выполнял другие мелкие услуги — для уголовных авторитетов. Крайняя степень надругательства и духовного падения заключенного состоит в том, что его лишают человеческого достоинства и превращают в «петуха» или сексуального раба уголовных авторитетов. Его презирают все сокамерники, он становится «неприкасаемым» и выполняет самую грязную работу по уборке камерного туалета, который в тюрьмах называют «парашей». Если же усердный и строптивый «мужик», который добровольно сотрудничал с администрацией колонии ради досрочного освобождения, духовно не ломался и не становился «петухом» или «шестеркой», то по указанию уголовного авторитета его морили голодом, лишая ежедневной пайковой нормы. Не получая пищи, заключенный превращался в «доходягу». Он либо умирал в тюремной больнице, либо действительно досрочно освобождался по неизлечимой болезни. Для особо одаренных по своей духовной подлости заключенных существовал и третий путь. Попадая на зону, они сразу отказывались выходить на работу. Их заключали в карцер, морили голодом, избивали, подвергали соблазнам и провокациям, но они терпели, и это их терпение оправдывалось не их духовной чистотой и стойкостью, а непреодолимым желанием порвать со своим человеческим прошлым и добровольно погрузиться в духовную тьму уголовного мира. На определенном этапе о таких упорных заключенных докладывали воровскому авторитету колонии, и тщательно изучив их анкетные данные и уголовное прошлое, после дополнительных проверок, авторитет принимал конкретное решение. Если авторитет по каким-то параметрам отклонял кандидатуру заключенного и не принимал его в «секту» воровского сообщества, то такой заключенный также мог бесследно сгинуть в колонии или выйти из нее полным инвалидом. Но такие случаи крайне редки. Такой человек после отсидки становился одиноким, озлобленным на весь мир волком. Действуя не в воровском сообществе, он мог за гроши убить человека или сформировать шайку отморозков, соблазнив их красивой и богатой воровской жизнью. Свободолюбивых и агрессивных наследственных уголовников с непредсказуемым поведением не любили и опасались и сами воры в законе, и уголовные авторитеты. Они их принимали, в конце концов, в свое воровское сообщество, но держали на второстепенных ролях или поручали им исполнение кровавых дел «чистильщиков» собственных рядов от «стукачей» и изменников. В большинстве случаев профессиональными ворами на зоне становились по соблазну воровских авторитетов правильные «мужики». Но чаще всего о заключенном с воли приходит письменная записка от «смотрящего», которая называется «малявой». В «маляве» дается прямая рекомендация авторитету зоны оказывать всяческое содействие конкретному заключенному или сообщается о его «стукачестве» и ненадежности. В первом случае заключенный сразу же переводится в разряд «блатных» и пользуется всеми благами воровского сообщества. Во втором случае заключенного превращают или в «шестерку», или в «петуха».

Номенклатурный работник и воровской «блатной»

Понятие «блатной» полностью соответствует понятию номенклатурного работника того или иного уровня в государственно-политических структурах советской власти. Это человек, который пользуется доверием партийного секретаря, например, райкома партии или «смотрящего» по какому-нибудь уголовному округу. Блатной может и не воровать сам, а работать в органах власти и быть связующим звеном между воровской организацией и местными органами власти или милиции. Между председателем колхоза и уголовным блатным много общего. Блатной может совершать противоправные коррупционные действия, наносящие прямой вред государству, но посадить его за решетку практически невозможно. Потому что он находится одновременно под защитой воровского сообщества и своих коррумпированных друзей в органах власти. Существует пословица: «Блат выше Совнаркома», и эта пословица полностью отражала реальную действительность хрущевско-брежневского периода советской власти. Блатные в воровском сообществе, даже ни разу не побывав на зоне, могли стать и становились не только ворами в законе, но и высшими воровскими авторитетами управляющей элиты воровского сообщества советского государства. Посадить за решетку таких уголовных авторитетов было практически невозможно. Воровскими законами им было запрещено где-либо работать и создавать семью, а по материальному положению они жили при полном коммунизме. Но между секретарем парткома района или области и «смотрящим» уголовным авторитетом наблюдалось полное подобие не только в том, что они были материально обеспечены и не создавали материальных ценностей, то есть не работали, но и в том, что они могли безнаказанно нарушать законы и не нести за это никакой уголовной или административной ответственности. По сути дела, все иерархии уголовного мира и иерархии партийно-государственных работников разного уровня представляли собой две стороны одной медали. Чем выше занимал человек государственно-партийную должность, тем больше он должен быть духовно деградированным и двуличным, пряча и скрывая свое истинное человеческое лицо от окружающих. Когда об офицере или о любом гражданском партийно-государственном номенклатурном работнике писали в анкетах, что он ставит общественные интересы выше личных, то тем самым прямо указывали, что корпоративные интересы партии как главной командной силы и диктатора советской эпохи для него важнее личных интересов, которые, несомненно, совпадают и с интересами семьи и государства. Но по тому же принципу отказа от личных интересов, вплоть до отказа от создания собственной семьи, в угоду корпоративным интересам воровского сообщества назначались и высшие уголовные авторитеты. В обоих случаях к вершинам власти продвигались не как к источнику духовного благодатного света истины и праведности, а как к источнику духовной тьмы и двуличия.

Вербовка как способ отрыва от крестьянских корней

Деревня во времена Хрущева стала духовным тупиком для любого инициативного крестьянина. Многие избирали не работу на железной дороге, а уезжали по вербовке на установленный срок, получив небольшой задаток. Но деревенские люди уже знали, что вербовщики часто лгали и обманывали, соблазняя человека высокими заработками и нормальными условиями труда и быта. Люди приезжали на место и оказывались в недостроенных и продуваемых всеми ветрами бараках, со всеми удобствами на улице. А вместо обещанной легкой работы приходилось заниматься лесоповалом и получать за свою работу так мало, что едва хватало на собственное пропитание и одежду. По сути дела места работ по вербовке хрущевской эпохи мало чем отличались от лагерных зон, которые занимались лесоповалом или сооружением изолированных от населенных пунктов индустриальных объектов. Иногда заключенных в зонах кормили лучше, чем могли себе позволить добровольно завербованные крестьяне. Совершенно понятно, что система вербовки была специально придумана для того, чтобы навсегда вырвать сельскую крестьянскую молодежь из привычного крестьянского быта и превратить ее в люмпенов и пролетариев. Безжалостное коварство этой добровольности заключалось в том, что вербуемый заключал с вербовщиком договор, в котором оговаривался срок работы по вербовке как главный пункт договора. Приезжая на место, завербованный крестьянин обнаруживал тюремные условия быта и трижды завышенные нормы выработки по сравнению с настоящими «зеками», которые работали по соседству. В настоящее время внимание общества и средств массовой информации постоянно приковано к проблеме гастарбайтеров или иностранных рабочих ближнего зарубежья, приезжающих в нашу страну для временной работы. Они являются главной причиной и источником роста преступности, а также жертвами и даже временными рабами недобросовестных нанимателей. Но общество забыло, что во время хрущевской эпохи построения коммунизма роль гастарбайтеров исполняла крестьянская молодежь деревень и сел, но только ее положение было в десятки раз хуже, чем положение современных гастарбайтеров. Если современному гастарбайтеру не понравится работа, он может или ее сменить, или на все плюнуть и убежать на родину. У плохого и хорошего гастарбайтера остается главная жизненная ценность, его истинная родина. Ее в России у него никто отнять не может. Даже совершив преступление и отсидев положенный срок в российской тюрьме, гастарбайтер по выходе может уехать к себе на родину и забыть русскую тюрьму и свою жизнь в России, как тяжкий сон. Российский крестьянин, завербовавшись на пару лет на какой-нибудь лесоповал и попав в кабальные условия, тоже бежал куда глаза глядят и уже навсегда становился одиноким волком или бомжующим перекати-полем, которых в те времена называли «бичами». Дело в том, что на родину, к своим деревенским родителям, он уже вернуться не мог. Его там ждал арест и принудительный этап на место вербовки или даже тюремное заключение за материальный ущерб государству. По сути дела, система хрущевской вербовки была тщательно продуманной системой духовного развращения крестьянина и лишения его крестьянских корней и малой родины. Совершив мелкую кражу, не по генной расположенности к воровству, а чтобы не умереть с голоду, молодой крестьянин тут же попадал за решетку и уже работал в лагерных зонах не за рубли, а за баланду, ватник и брезентовые рукавицы, да за тюремную крышу над головой, которая иногда была более обустроена, чем бараки добровольно завербовавшихся крестьян, которые работали по соседству. Вербовка была более подлым способом раскрестьянивания, чем сталинская депортация зажиточных кулацких семей в Сибирь и в окраинные районы России, вроде Мурманска и Северодвинска, во время сплошной коллективизации сельского населения СССР. Кулаки уезжали не по своей воле, но выселяли их не по отдельности, а целыми семьями, а иногда и сразу несколько семей в одно место. Взаимная семейная любовь и поддержка, а также природное трудолюбие скоро превратили потомство кулаков в духовное ядро интеллигентов и образованных специалистов многих окраинных индустриальных центров и городов России. И этот факт подтвержден моими свидетельскими показаниями. Крестьянское кулацкое потомство моей жены и моего отца и сейчас проживает в Мурманске, в Орехово-Зуево Московской области, а также в Новосибирске и Красноярске. И все они имеют высшее образование и достаточно высокий гражданский статус, хотя хрущевско-брежневская и ельцинская эпохи духовного разложения коснулись и их семей, уже на уровне внуков и правнуков. Хрущевская система вербовки поголовно уничтожала все бывшее середняцкое и бедняцкое население центральных зерновых крестьянских районов России. Все середняки, через систему колхозов и через реформы Хрущева по обрезанию приусадебных участков и ограничению личного скота, к этому времени стали бедняками. Из ста колхозных подростков лишь двое-трое могли закончить десятилетку и получить высшее образование, а остальным ничего не оставалось делать, кроме как вербоваться или идти работать в колхоз, не получая денег даже на то, чтобы купить себе приличную одежду и обувь. Те работники партийной науки, которые планировали и проводили этот гигантский геноцид колхозного крестьянского населения России, прекрасно понимали, что отбор миллионов душ крестьянской молодежи из зерновых районов с невозможностью их обратного возврата в родные места неизбежно подорвет сельское хозяйство и снизит поставки в закрома родины зерновых культур. Удивительно то, что так ругаемые колхозы уже в первые послевоенные годы позволяли создавать избытки зерновой продукции, и страна ежегодно продавала от 7 до 9 миллионов тонн зерновых. Чтобы сделать геноцид крестьянства не таким заметным для экономики страны, опережающими темпами начато было освоение целинных и залежных земель. Позже эту гигантскую акцию, поглотившую огромный людской потенциал наиболее энергичной и духовно чистой городской молодежи и значительные материальные ресурсы страны, назвали политической ошибкой и списали на авантюризм Никиты Хрущева. Но это объяснение является чистой ложью. Это был злой умысел партии и партийной науки по воплощению троцкистской идеи уничтожения, распыления и деградации человеческих душ наиболее доверчивой части городской молодежи. Как раз отряды целинников-добровольцев формировали не из сельской молодежи, хоть что-то понимающей в сельском хозяйстве, а из городской молодежи, которая уже лишилась крестьянских корней и по духовному закону претерпела необратимые изменения. Эти необратимые изменения в сочетании с нечеловеческими бытовыми условиями палаточных городков скоро перемололи энтузиазм молодых целинников в злобу и ненависть к земле и крестьянскому труду и породили в них разочарование и духовную опустошенность. Но именно эти задачи и ставили себе планировщики построения коммунизма по хрущевской модели. Целина произвела духовный геноцид городской молодежи и временным увеличением сбора зерновых создала дымовую завесу для геноцида крестьянского населения. Снижение поставок зерновых из традиционных крестьянских районов не было так заметно на фоне временного успеха целинников, что и позволило в принудительно-добровольном порядке оторвать от крестьянских корней миллионы человек сельской молодежи и превратить их в люмпенов и пролетариев. Результаты не заставили себя ждать. Уже с 1962 года страна перестала производить избытки зерновых и села на продовольственную иглу, ежегодно закупая десятки миллион тонн зерновых заграницей. Деградация сельского хозяйства и крестьянского населения не была ошибкой внутренней политики и не была результатом хрущевского авантюризма. Это была хорошо продуманная троцкистская акция, которая, под видом стирания граней между городом и деревней и построения коммунизма к 1980 году, произвела необратимые разрушения народного крестьянского духа и подорвала экономические основы сельскохозяйственного производства. Нельзя говорить об ошибке Хрущева и его авантюризме. О целине как о панацее от всех будущих бед и как о сельскохозяйственном фундаменте коммунизма в те времена непрерывно «трещали» все средства массовой информации и научные журналы. Вся пропагандистская мощь партии, государства и комсомола призывала городское население бросать насиженные места и становиться целинниками. А в это время по деревням и селам центральных районов «рыскали» тысячи вербовщиков и вербовали миллионы человек сельской молодежи на стройки коммунизма. Как завербованные, так и разочаровавшиеся целинники бросали необжитые места работы, становились «бичами» и неизбежно попадали в тюремные зоны и лагеря. Но эти лагеря также были предусмотрены еще в теоретических работах Льва Троцкого о трудовых армиях.

Коммунистический корень «бичей» и бомжей

Как послевоенные «бичи» хрущевско-брежневской эпохи, так и большинство современных бомжей в духовном плане стояли и стоят выше среднестатистического горожанина. Среди них невозможно отыскать убийц, насильников, как и просто природных человеконенавистников, но они полностью и часто не по собственной воле утратили частнособственнические инстинкты, любовь к труду. И потому объединяются в коммуны и ведут праздный образ жизни, работая только по необходимости наполнить собственный желудок пищей и алкоголем. Сколько бы потребительских благ ни предоставило современное общество людям, привыкшим к образу жизни бомжа, все будет проедено и пропито, но никак не изменит их психологии абсолютной свободы. Не странно ли, что бомжи являются принадлежностью каждого развитого и богатого капиталистического государства? Бомжевание — это крайняя степень люмпенства в сочетании с потерей способности нормально трудиться на себя лично и на общество. Вместе со способностью к труду они потеряли и способность ненавидеть тех людей, которые трудятся или владеют капиталами. И вот по этой черте отсутствия в их душах ненависти, злобы и зависти бомжи более нравственны, чем миллионы горожан России, США и западноевропейских стран развитого капитализма. Разве можно из бомжей вербовать наемных убийц или террористов? Каждый здравомыслящий человек ответит, что это невозможно, а вот многие временно законопослушные граждане капиталистических обществ ради быстрой наживы и обогащения готовы рискнуть своей жизнью и стать террористами и наемными убийцами. Слово «богатство», как и слово «обогащение», имеют в своей основе корень «бог», но это слова перевертыши, придуманные двуличными фарисеями. Никакого отношения к Богу они не имеют. Новый Завет утверждает, что как верблюду невозможно пролезь сквозь игольное ушко, так и богатому невозможно проникнуть в Царствие Небесное. И в этом плане материально и духовно нищие бомжи находятся ближе к Богу, чем миллионы наших материально благополучных сограждан, которые добыли свое благополучие и богатства путем добровольной духовной деградации и служения дьяволу и мамоне.

Советский закон и номенклатурный работник

Для советского закона был недосягаем не то что освобожденный секретарь парткома районного или областного уровня, но даже рядовой председатель колхоза. Председатель колхоза мог появляться на людях в совершенно невменяемом состоянии, а мог и отменять партийные собрания, когда находился в «загуле». Это я наблюдал лично, когда был в гостях у своего школьного товарища Беспалова Николая, который после окончания Мичуринского сельхозинститута был директором крупного совхоза в Пичаевском районе Тамбовской области. Мой знакомый прокурорский работник районного масштаба из Смоленской области Васильев Валентин Григорьевич в своей краткой автобиографической работе «Записки прокурора» сообщает, что один председатель колхоза занимался рукоприкладством. Валентину Григорьевичу удалось отстранить его от работы и наказать по закону, но самому Валентину Григорьевичу это «аукнулось» тем, что его уже никогда не назначали на самостоятельные прокурорские должности, а до пенсии держали на второстепенных ролях. Конечно, Валентину Григорьевичу пришлось разбираться по закону не с председателем из народных низов, добровольно избранному большинством колхозников на общем собрании, а с номенклатурным партийным назначенцем районного уровня. Эта номенклатурная сволота, отученная от всякой полезной работы, под «крышей» районного начальства безнаказанно нарушала советские законы и была настоящим бичом и истребителем русского крестьянства. Эта безнаказанность духовно развращала прежде всего самих номенклатурных работников первичного звена. Многие талантливые руководители, в том числе и мой школьный товарищ Беспалов Николай, погрязли в пьянстве и потеряли человеческий облик. Его отстранили от должности, но от заразы пьянства он уже не мог освободиться до конца жизни. Во времена Ельцина Беспалов открыл фермерское хозяйство и стал быстро подниматься, но бросить пить так и не смог. Несколько лет назад он умер от рака, но я думаю, что начало болезни положило пьянство. Конечно, читатели скажут, что его уничтожило собственное безволие, но если задуматься, то окажется, что кроме собственного безволия решающую роль сыграла вседозволенность хрущевско-брежневской системы власти. Он был талантливым организатором сельскохозяйственного производства и законными способами добивался высоких производственных показателей без помощи области. Но этого как раз и не нужно было партийному руководству области. Приезжающие партийные товарищи из области и района устраивали вместе с директором недельные пьяные рыбалки и бани и тешили его гордыню скорым переводом в областной аппарат сельского хозяйства. Но никто его и не собирался туда переводить. Его просто спаивали потому, что проверяющие менялись, а Беспалов, исполняя обязанности хозяина, неделями и месяцами не «просыхал» от спиртного. Подловили его очень просто. Один из проверяющих устроил трехдневный пьяный загул, а затем по его звонку неожиданно «нагрянул» сам первый секретарь областного комитета партии. Беспалов вынужден был спрятаться от него, так как был не в состоянии нормально разговаривать. Секретарь пару часов подождал и в гневе уехал, так и не дождавшись встречи с директором совхоза. На этом и закончилась хозяйственная карьера моего школьного товарища. После его снятия с должности новый «номенклатурный» директор скоро развалил хозяйство совхоза, он стал рядовым захудалым хозяйством района, а это и нужно было секретарю обкома, так как действовал повсеместный закон: «Не высовывайся». Возникает вопрос, а мог бы Беспалов, если бы умел контролировать себя в вопросе употребления алкоголя, достичь командных высот в сельхозуправлении областного уровня или на уровне союзного сельскохозяйственного министерства? Конечно, мог, но только на первых порах он исполнял бы там только второстепенные роли советчика и исполнителя чужой воли. Мог даже со временем стать и руководителем главка союзного министерства, но для этого ему надо было «перелицевать» свою духовную сущность рачительного крестьянина и стать двуличным духовным подобием своего непосредственного руководства. Есть и второй путь: все понимая, смириться с системой и стать послушным рабом и безынициативным исполнителем воли партии и высшего руководства. По таким двум путям и шли многие низовые работники в средние и высшие звенья партийно-государственной номенклатуры. Приведу еще пример из этой области. Уже в брежневские времена был у меня знакомый председатель сабуровского колхоза «Авангард» Поздняков Дмитрий Павлович. По моим данным, он жив и сейчас. Это очень импульсивный человек и хороший хозяйственник. Пил он тоже много и пьяным разъезжал по территории колхоза. Я с ним и познакомился, когда, уже будучи офицером, служил на атомных подводных лодках Северного флота и приехал в отпуск к родителям. Он заехал к моим родителям специально, чтобы познакомиться со мной, и мы с ним познакомились, выпили и побеседовали. Закадычным друзьями мы с ним не стали, но при каждом приезде в родные места я часто сталкивался с ним и беседовал. Он интересен мне не только как открытый человек и хороший собеседник, но и как свидетель нашего недалекого прошлого. Видимо, за высокие производственные показатели колхоза, веселый нрав и гостеприимность, а также за сговорчивость и послушность партийно-хозяйственному руководству района и области, Поздняков был избран делегатом двадцать второго съезда КПСС. Этот съезд был самым шумным мероприятием брежневской эпохи, но по факту он проводился в период самого большого подъема экономической и военной мощи СССР. Его афишировали и пропагандировали как съезд, который подвел итоги строительства развитого социализма и выдвинул программу строительства коммунизма, утвердив в качестве образца жизни коммуниста так называемый «Моральный кодекс строителя коммунизма». Но если все делегаты этого съезда были такими же пьяницами и морально нечистоплотными распутниками и бабниками, как председатель Поздняков, то «Моральный кодекс» являл собой вершину духовного двуличия и фарисейства высшего партийного руководства. Поэтому и сам съезд стал точкой отсчета развала и разрушения КПСС, а вместе с ней и всего социалистического лагеря во главе с СССР. Помните, как во времена Брежнева вся партийная пресса и коммунистическая партийная наука непрерывно разоблачали агрессивность международного сионизма во главе с США и Израилем. Конечно, и в те времена, и сейчас Израиль под защитой США ведет себя как военный агрессор и провокатор третьей мировой войны. Писали о нем все правильно, да и формально между СССР и Израилем не было дипломатических отношений. Но вот делегат партийного съезда Поздняков, который жив сейчас и может подтвердить мои свидетельские показания, утверждает, что в Тамбовском обкоме партии в его присутствии и с его участием с номенклатурных работников партии и доверенных хозяйственных руководителей происходил добровольно-обязательный сбор финансовых средств на строительство военных эсминцев для военно-морских сил Израиля. Высшая и средняя номенклатура КПСС в это время была по своему национальному составу в основном русской. Тогда как объяснить поведение русской партийной номенклатуры, которая на словах готова была разорвать в клочья еврейский международный сионизм, а на деле собирала финансовые средства, чтобы поддержать провокационную агрессивность Израиля и подбросить дрова в костер международного пожара? Совершенно понятно, что забесовленные русские люди, которые и проникли в номенклатуру по своей забесовленности и двуличию, просто обязаны были нелегально помогать своим забесовленным еврейским товарищам, так как у них был один бог и этим богом был дух дьявола. Этот факт еще раз подтверждает, что и в брежневские времена, которые названы временами «застоя», не было никакого застоя, а под эгидой скорого строительства коммунизма шло духовное разложение наиболее инициативной части русского народа и заражение пьянством и духовной опустошенностью всех трудовых и творческих слоев народонаселения советского государства. Первой жертвой этой политики пьянства и духовного разрушения стала собственная дочь генсека Галина Брежнева. Во все времена до Сталина и после Сталина советский коммунизм решал одну и ту же тайную стратегическую задачу духовной и телесной деградации коренных народов СССР. Хрущев проводил ее быстро, по методике Троцкого, а Брежнев ее замедлил и предпочитал не раскачивать лодку государственного социализма, так как само течение подсказывало правильность выбранного курса. Оставалось только ждать, когда сами народы проклянут коммунизм и социализм и вернутся к рыночному капитализму и осужденной еще Платоном демократической системе правления. Ведь гениальный философ всех времен и народов совершенно правильно определил, что демократия приемлема только для носителей развращенного духа, вот Брежнев и его престарелые последователи и ждали, когда народ достаточно развратится и духовно деградирует, чтобы безболезненно принять самую поганую систему государственного управления, которая называется демократией. Однако двуличие, всеобщее пьянство, воровство и полная духовная опустошенность нарастали как снежный ком, а это значит, что лодка плыла в верном направлении. США и Запад, конечно, помогали нам в деле духовной и экономической деградации, но руководила этим процессом высшая партийная элита КПСС, прикрываясь социалистическими и коммунистическими лозунгами. Дух дьявола еще через Хрущева овладел партийной элитой СССР и сделал партию единоличным тоталитарным управителем. Не для того, чтобы построить коммунизм, а для того, чтобы довести дело разрушения и деградации человеческого духа до логического конца. И главный удар всегда наносился по крестьянскому укладу и по крестьянскому быту в полном соответствии с указанием основоположников марксизма-ленинизма. Когда урожай духовной подлости и тьмы уничтожил благородство и праведность народного духа, тогда сама же высшая партийная элита во главе с генсеком Горбачевым и его тайным наставником Александром Яковлевым срочно лишила КПСС властных полномочий, а затем и расколола ее на мелкие составляющие, чтобы этим великим инструментом не воспользовались духовные противники дьявола. Кстати говоря, и структура ЛДПР порождена партийной элитой для раскола КПСС, и кто-кто, но Жириновский об этом прекрасно знает. Но закончим разговор о председателе нашего колхоза и делегате двадцать второго съезда КПСС Позднякове. Он первым из председателей построил себе на берегу пруда приличный двухэтажный особняк, тем самым открыто отделив себя от рядовых колхозников. Не только сам председатель, но и его водитель Маликов Владимир Николаевич, который исполнял при нем не только функции водителя, но и доверенного лица, тоже построил у пруда двухэтажный домик меньших размеров, но весьма вызывающего внешнего вида. При этом и сам Поздняков, и его доверенное лицо появлялись на людях в пьяном виде, что в большей степени унижало человеческое достоинство колхозников, чем строительство особняков на средства колхоза. Такое поведение колхозного руководства духовно разлагало крестьян, пробуждало в них неприязнь и зависть и, несомненно, подталкивало их к воровству и пьянству. Несмотря на это при Позднякове колхоз достиг высшего экономического роста и мощи. Была собственная столовая, где колхозников кормили бесплатной пищей, было построены десятки кирпичных сооружений для содержания скота, машинный двор, а также хранилища для силоса и комбикормов. Колхоз завел собственный молокозавод, а все поля были засеяны огромными площадями зерновых культур, подсолнечника и свеклы. Вообще не поддается осмыслению, как все это было возможно растащить и разрушить во времена ельцинского беспредела? Как-то, в 1998 году я прошелся по территории бывших колхозных строений и был потрясен всеобщей разрухой и разрушением. Такое впечатление, что будто кирпичные фермы, разбросанные на территории площадью в квадратный километр, не растащили люди, а разбомбили американские бомбардировщики. В духовном плане так оно и было. Зло и ненависть к тем крестьянам, которые победили Гитлера и остановили продвижение мирового зла по всему земному шару, и разрушило огромные материальные ценности колхозных хозяйств России, и это видимое материальное разрушение явилось следствием невидимого разрушения духовного крестьянского фундамента как источника духовной силы и мощи русского государства. Позднякова еще во времена Брежнева сняли с должности председателя, видимо за то, что по простоте душевной в пьяном состоянии хвалился, как он собирал вместе с членами тамбовского обкома партии средства на строительство эсминцев для ВМФ Израиля.

Глава 5. Годы срочной службы и училища. Почему я стал подводником

Вот говорят, что человек кузнец своего счастья и сам выбирает свой жизненный путь. Я не фаталист и формально согласен по поводу этого мнения. Однако в судьбе каждого человека происходят иногда такие вроде бы случайные события, которые никак нельзя объяснить целеустремленным выбором человека. В 1962 году я учился на втором курсе Котовского индустриального техникума Тамбовской области по специальности химик-технолог по взрывчатым веществам. В сентябре 1961 года, после успешного, на четверки и пятерки, завершения первого курса обучения нашу группу студентов послали в колхоз для помощи в уборке урожая. Выпив местного самогона цыганского производства, по моей инициативе человек семь студентов ночью зашли на частный огород и разломали один улей. Скоро, забыв об этом веселом ночном приключении, мы вернулись в техникум и приступили к учебе на втором курсе. Мы-то забыли, но советская милиция не забыла. Всех «грабителей» вычислили, мы признались в содеянном и искренне раскаялись на общем комсомольском собрании всего второго курса. Меня признали организатором, я согласился и дал слово больше не совершать противоправных поступков. Мне объявили выговор с занесением в учетную карточку, как и остальным «любителям» сотового меда из чужой частной пасеки. Но все-таки подавляющим большинством голосов студенты второго курса взяли нас «на поруки». Была в советское время такая форма воспитания. И я снова забыл об этом, но не забыло руководство техникума, а также, видимо, и некоторый мой недоброжелатель из числа студентов нашей группы. Первую сессию второго курса я закончил на все пятерки. Мы учили пять разных химий, в том числе проходили и секретные спецкурсы по производству порохов, и этот ошеломительный пятерочный успех даже у меня вызывал неподдельное изумление. Дело в том, что выпускной аттестат среднего десятилетнего образования не блистал отличными оценками. Из-за страха провалить вступительные экзамены я подал документы не в институт, а в техникум. К моему искреннему удивлению, я не только сдал вступительные экзамены в Котовский индустриальный техникум, но и с первого курса имел по всем предметам только хорошие и отличные оценки. Даже после этого случая со взятием «на поруки» ничто не предвещало грозы. Я был полностью уверен, что с отличием окончу техникум и буду работать химиком-технологом, параллельно оканчивая какой-нибудь химический институт. Но мы предполагаем, а Бог располагает.

Путь от студента в матросы срочной службы

В феврале 1962 года мы сдавали зачет по физкультуре в виде десятикилометровой лыжной гонки на время. Я имел к этому времени третий разряд по лыжам, участвовал во всех школьных и межшкольных соревнованиях Сабуро-Покровской средней школы, и пробежать десять километров было для меня парой пустяков. Кто толкнул меня под ногу? Не знаю, но я вдруг на близком схождении лыжной трассы сознательно срезал отрезок длиной километра в три и не спеша ждал, когда меня догонят остальные лыжники. Пришел я в середине группы, но кто-то тут же сообщил преподавателю, что я «срезал» дистанцию. Преподаватель собрал нас всех вместе и другие «обиженные» сокурсники, которые честно прошли всю десятикилометровую трассу, нехотя признались, что Мальцев «срезал» километра 3 трассы. Преподаватель поставил мне двойку и сообщил о происшествии директору техникума Кривошеину. Директор вызвал меня «на ковер» и, не вдаваясь в подробности, приказал «завтра же» привести в техникум моего отца. Теперь-то мне ясно, что после взятия «на поруки» я был на особом контроле, и руководство техникума просто ждало случая, чтобы от меня избавиться. Это тяжелое чувство вины перед своими родителями до сих пор не прошло и является тем несчастным моментом моей жизни, за который я постоянно прошу в молитвах Богу прощения у своих умерших родителей. В молчании и тревоге, вместе с крайне подавленным и растерянным отцом на второй день мы приехали на пригородных поездах из Сабурова в Тамбов, а затем из Тамбова в город Котовск. В своем кабинете директор усадил отца на стул и что-то долго говорил со своего директорского кресла. Может быть, он ждал, что отец попросит прощения за мой проступок и даст гарантию, что сын исправится, но отец не проронил ни слова. Я совершенно не переживал за себя, но переживал за отца. Таким униженным и потерянным отца я никогда не видел. Думаю, что в этот момент он решил не поддерживать меня и не вмешиваться в ход событий. Так и не дождавшись от отца ни слова, директор подписал заранее заготовленный приказ о моем временном, сроком на один год, отчислении из училища. Мое восстановление обуславливалось положительной трудовой и комсомольской характеристикой с Котовского порохового завода, где я и должен был работать в течение всего годичного срока моего трудового перевоспитания. Директор вручил нам копию приказа, и мы покинули его кабинет. Коварство такого решения я осмыслил значительно позже. Отчислили меня в марте, а в апреле 1962 года мне исполнилось 19 лет, и как бы хорошо я ни работал и каким бы примерным комсомольцем ни был, но в ноябре меня обязаны были «забрать» в армию. По конституционному закону о всеобщей воинской обязанности.

Работа на военном химическом заводе

По рекомендации директора меня быстро оформили на военный завод (почтовый ящик № 33) Котовска и дали заводское общежитие. Работал я очень честно. Вот запись в трудовой книжке: март, 23, 1962. Принят рабочим 3 разряда в цех № 3. Следующая запись гласит: май, 2, 1962. Переведен аппаратчиком 4 разряда в цехе № 3. Вот и последняя запись моей трудовой книжки: ноябрь, 2, 1962. Призван в Советскую Армию. О работе на пороховом заводе у меня остались самые лучшие воспоминания. В коллективе меня полюбили как своего воспитанника. Учили трудовым навыкам обращения с химической аппаратурой и тайной производства пороха из чистого химического пироксилина. Взрослые рабочие, ввиду крайне вредного для человеческого здоровья химического производства цеха № 3, работали только одну шестичасовую смену в день. Как малолетка, не достигший девятнадцати лет, я работал по облегченному режиму, и по закону моя смена продолжалась только четыре часа. Не помню сколько, но получал я ежемесячно за свой труд просто «бешеные» деньги, которые «не снились» не только колхозникам, но и железнодорожным рабочим. В это время в стране шел этап подготовки хрущевского коммунизма и во всех городских и заводских рабочих столовых, на обеденных столах лежали горки черного и белого бесплатного хлеба. Всем рабочим третьего цеха, в том числе и мне, для профилактики профессионального заболевания бесплатно выдавали по полному 250-граммовому стакану натурального и цельного коровьего молока. Если кто хотел, то мог и повторно выпить стакан бесплатного молока. Я редко брал копеечные, но очень вкусные и калорийные обеды в заводской столовой. Двух стаканов молока и пяти-шести ломтиков свежего белого хлеба было достаточно, чтобы почувствовать себя сытым. К тому же не хотелось терять рабочее время. Из-за круглосуточного непрерывного производственного цикла официального перерыва на обед не было. Кто хотел воспользоваться комплексным заводским обедом, тот приходил до наступления рабочей смены или заходил в столовую после работы. Сейчас я отчетливо понимаю, что в 1962 году в городах для работающего населения и даже пенсионеров реально существовал примитивный коммунизм. Никто не мог умереть с голода или даже остаться голодным. Работающий городской человек имел всегда резерв «карманных» денег и массу свободного времени. Привыкшие к совместному общинному проживанию молодые рабочие семьи с крестьянскими корнями, поселившись в пятиэтажных «хрущобах», иногда даже не врезали замки во входную дверь. Заходи, кто хочет. Да и врезанные в хилые двери замки были настолько примитивными, что открывались отжатием ножом или стамеской. Но ведь никакого воровства в этих «хрущобах» не было, и это тоже неоспоримый факт духовной чистоты и порядочности первого крестьянского поколения обитателей «хрущоб» образца 1962 года. Вовсе не материальное положение угнетало меня в этот переломный год моей жизни, а страшное одиночество и духовная тоска. Я просто не знал, куда истратить свое свободное время. Кроме сна у меня оставалось 12 часов свободного времени. Обитатели общежития отслужили в армии и были значительно старше меня. До меня им не было никакого дела. Пойти к своим бывшим сокурсникам-студентам я не мог из чувства обиды за явное предательство. Я часами бродил по Котовску в полном одиночестве и уставал так же, как я в школьные годы уставал при однодневных поездках в Тамбов. Скоро и сам Котовск стал для меня каким-то чужим и враждебным городом. На уровне инстинкта, познакомившись вплотную с вредной производственной химией, я уже потерял желание продолжать учебу в Котовском индустриальном техникуме. Повестка в горвоенкомат для прохождения медицинской комиссии показалась мне не очередным несчастьем, а спасательным кругом, который поможет мне выплыть из этого болота тоски и одиночества. Надо заметить, что сейчас личное одиночество, независимость и самодостаточность, я ценю как самые высшие блага земного человека. А вот в молодости одиночество казалось мне непереносимым злом, просто потому, что в деревенском детстве всегда, когда появлялось желание общения, я шел к сверстникам и находил с ними общий язык и взаимопонимание. Город принудил меня к одиночеству, и поэтому я и сейчас равнодушен к городским развлечениям и не могу полюбить его, как я любил и люблю свою малую родину. В военкомате тоже поработал вездесущий директор техникума. Не успел я до конца пройти медицинскую комиссию, как меня признали «особо» здоровым и зачислили в команду «К-90». Как потом оказалось, под этим кодом числились будущие матросы срочной службы для подводных лодок. В отличие от солдат матросы служили не 3, а 4 года. Так в ноябре 1962 года моя гражданская жизнь закончилась и началась флотская служба в качестве рядового матроса. По неисповедимым путям военной бюрократии попал я не в моряки-подводники, а на надводные корабли опытовой бригады, которая зимой базировалась в Ломоносове Ленинградской области, а в весенне-летний период ходила по Ладожскому озеру и обеспечивала испытания новых советских торпед. В военный коллектив я вписался без всяких психологических потрясений. Могу констатировать, что никакой «годковщины» и «дедовщины», которая бы применяла ко мне физическое насилие и унижала мое человеческое достоинство, в период 1962–1964 годов на наших кораблях не было

Служба на надводных кораблях

Из-за Карибского кризиса «годки» служили фактически вместо четырех пять лет, но никто никогда даже пальцем не прикоснулся ко мне и не сорвал на мне свою злобу. Да и не было этой злобы. Пошедшие на пятый год службы «годки» на словах и на деле «жалели» молодого матроса и даже подкармливали меня доппайком. Стоя дежурным по кораблю, старослужащий старшина 1-й статьи Иван Середа, из воронежских казаков, жарил по ночам на двоих огромную сковороду картошки с мясом и тайно поднимал меня часа в 4 четыре утра, чтобы я разделил с ним эту шикарную трапезу. Но жажда знаний неожиданно так одолела меня, что я накупил пяток справочников по самостоятельной подготовке для поступления в вузы и стал с железной методичностью изучать физику, математику и другие науки для поступления в технический вуз. Что явилось причиной такой старательности по отношению к уровню собственной технической подготовки и багажу полученных знаний? Объясняется все просто. Уже в 1962 году я сделал окончательный выбор, полюбил Первушину Валентину и решил на ней жениться. Обучение в техникуме дало мне уверенность в собственных силах. Но мне уже не хотелось возвращаться в техникум. Я твердо решил получить высшее техническое образование и очень торопил время, но перейти из матросов в солдаты невозможно. Четыре года срочной службы давили на меня не своими тяготами исполнения матросских обязанностей, которые исполнялись мной легко и непринужденно, а своей временной протяженностью. Жениться на первом курсе вуза при очном образовании — значит, пять лет жить в полной нищете. Но и ждать четыре года до окончания службы было для меня невыносимо тяжело. И главная причина заключалась в любви и человеческой жажде получения скорейшей финансовой независимости для создания семьи. Я еще раз отмечу, что не из-за любви к морю, не за морской романтикой и не из-за любви к офицерской морской форме или к военной дисциплине я решил в 1964 году поступать в высшее военно-морское училище радиоэлектроники, а только из сугубо личных интересов любовного и семейного свойства.

Годы военного училища

В 1964 году как бы вопреки собственному желанию, по нелюбви к воинской дисциплине, я на пятерки сдал вступительные экзамены и был зачислен на первый курс третьего факультета, который выпускал инженеров по автоматике, телемеханике и вычислительной технике. Как не любил я дисциплину, можно судить по следующему примеру. Пришел в училище я уже старшим матросом, и сразу после сдачи вступительных экзаменов меня назначили заместителем командира взвода, который представлял собой 19 человек моих однокурсников. На этой должности даже курсанту первого курса присваивают старшинские лычки, и ты пользуешься многими льготами по учебе. Старшиной роты к этому времени уже стал бывший армейский сержант срочной службы Володя Мельниченко. Он украинец по национальности. Любовь к военной дисциплине и страсть к командованию другими людьми закреплена в нем на генетическом уровне. Он вставал на 15 минут раньше подъема, затем поднимал трех замковзводов, в том числе и меня, и мы производили подъем трех взводов роты, а затем выводили их на физическую зарядку и занимались всем тем абсурдом, который называется военной дисциплиной. Заправка коек по шаблону, вечерние и дневные строевые занятия были и оставались все пять лет любимым занятием старшины Мельниченко. Он тоже окончил училище с золотой медалью. Но только неизвестно за что — за знания или за страсть к строевой шагистике и железной воинской дисциплине. За два года службы матросом на надводных кораблях я отвык от строевых занятий, заправки коек и тумбочек по шаблону и был неприятно поражен ретивостью Мельниченко. Через неделю я добровольно, через командира роты и нашего воспитателя Веккера Якова Наумовича, сложил с себя полномочия замкомвзвода и передал их простоватому и тихому однокурснику Николаю Ларионову. Вот он и был все пять лет моим замкомвзвода. Ларионов порядочный человек, и стал он замкомзвода не по страсти к насилию над другими людьми и жажде власти, а из сугубо личных соображений, дабы облегчить процесс сдачи многочисленных экзаменов. Если замкомвзвода отвечал на двойку, то ему все равно ставили три балла, чтобы не позорить носителя и представителя командирской власти. Мельниченко же занимался с нами строевой подготовкой и наведением порядка в жилых помещениях с огромным наслаждением и страстью. Это была его стихия и способ самовыражения. Я тайно презирал за эту пагубную страсть Володю Мельниченко, но все пять лет терпел его издевательства. Тем более что они не относились лично ко мне, а равномерно распределялись по всем курсантам трех взводов нашего курса из 60 курсантов. Терпеть дисциплину было необходимо, иначе все мои планы рушились. Ради любви и будущей семьи я превозмог себя на первом курсе и смирился с воинской дисциплиной. Уже на первом курсе, досрочно сдав экзамены зимней сессии, вместо двухнедельных каникул я уехал в деревню на целый месяц и 5 февраля 1965 года по любви женился на Первушиной Валентине. Сами понимаете, что обязанности семейного человека сдерживали мою неприязнь к дисциплине и заставляли смиряться перед жизненной неизбежностью.

Культура и крестьянский дух

Пять лет, будучи курсантом высшего военно-морского училища, я провел в Петродворце с его чудесными фонтанами и дворцовыми комплексами изумительной архитектуры. Я много раз посещал Ленинград, бродил по его проспектам и улицам, которые так слиты в единый архитектурный ансамбль, что казалось, будто этот город создавался не два столетия, а построен за одну ночь божественным архитектором по единому плану и замыслу. Не скажу, что Эрмитаж стал моим родным домом, но за пять лет я его досконально обследовал и лично осмотрел многие подлинники художественных произведений гениальных мастеров прошлого и настоящего. С большим желанием посещал я и ленинградские театральные постановки того времени. Концерты симфонической музыки и оперные постановки оказались недоступны моему пониманию, а вот все остальное я поглощал с великой духовной жадностью и интересом, желая понять, чем жило и чем живет земное человечество помимо моей деревни и моей малой родины. Честно признаюсь, что родники мировой культуры мало что изменили в духовном настрое и в глубинной сути моей деревенской человеческой души. Они не научили меня ничему — ни плохому, ни хорошему. Разве что расширили мой кругозор и дали возможность сравнить культурное бытие мира с «бескультурным» бытием моих родителей и тех людей, которые окружали меня от рождения и до юношеской зрелости, завершившееся окончанием десяти классов средней школы. Беспощадный внутренний анализ достижений мировой культуры, личное общение с огромным количеством людей городского быта, которые сами себя считали культурными и образованными людьми, тем не менее, не изменили моего отношения к «бескультурным» людям деревенского быта. Это понимание наследственной первородной духовной чистоты, простодушия, открытости, трудолюбия и любви к ближним, которое свойственно только носителям крестьянского духа и которое ставит их выше всех самых известных культурных работников сферы искусства и политики, пришло ко мне не сразу. Практически лет до пятидесяти мне казалось, что, отрываясь от духовных крестьянских корней моих родителей и «необразованных людей моего прошлого деревенского окружения, я становлюсь духовно чище и поднимаюсь по духовной пирамиде человеческого духа вверх, к Богу. В какой-то мере мне было искренне жаль и моих родителей, и моих деревенских друзей, которые не сумели закончить десять классов и остались работать в колхозе или на железной дороге. Не только я, но и многие мои сверстники, которые сумели получить высшее образование и подняться по социальной лестнице вверх, мыслили подобным образом. При посещении деревни и общении со своими бывшими товарищами и подругами по улице, которые не получили образования и остались потомственными крестьянами, образованные и достигшие социальных благ бывшие жители деревни испытывали к ним не только жалость, но и тайное презрение. Но вот это чувство презрения к своему прошлому и к своему деревенскому быту и является главным признаком, который указывает на то, что поднявшийся по социальной и культурной лестнице бывший житель деревни не поднялся вверх, к Богу, не усовершенствовал свой человеческий дух, а подвергся жестокой духовной деградации и разложению. Любая власть, высокий социальный статус, комфорт бытия, как и все достижения мировой культуры, с которыми человек знакомится во время своей земной жизни, никак не могут изменить его глубинной духовной сути в лучшую строну. В человеческой душе всегда останется тот наследственный дух и те черты характера, которые заложены в него родителями и людьми близкого окружения. Теми людьми, которых ты любил в детстве и которые были для тебя образцом человеческого поведения и образцом отношения к другим людям и к окружающему миру. Если родители передали тебе «черную» душу, в которой имелись крупицы зла, зависти и ненависти к какой-то социальной прослойке твоего окружения или к другим национальностям и народам, то, в какие бы «культурные» одежды ты ни рядился, эта внутренняя «чернь» уже никуда не исчезнет и не растворится, а навсегда останется твой внутренней духовной сущностью.

Атомный подводный флот — безальтернативность выбора

Сразу после училища я избрал для себя путь офицера атомной подводной лодки, хотя встретил на этом пути сильное сопротивление со стороны училищного командования. За пять лет учебы я получал на экзаменах и зачетах только отличные оценки, но постоянно ходил в «самоволки», о чем «осведомители» из числа моих однокурсников постоянно сливали информацию командиру учебной роты, еврею по национальности, капитану 2-го ранга Веккеру Якову Наумовичу. Вот говорят, что в советский период существовала графа 5, по которой лица еврейской национальности не допускались к командным должностям и руководящей работе. Свидетельствую, что эта полная чушь и ложь. Может быть, графа формально и существовала, чтобы давать пищу правозащитникам и инакомыслящим, но на деле она не применялась не только в военных институтах и училищах, но и на атомном подводном флоте. Вот вам пример. Флагманский специалист РТС 19-й дивизии, мой наставник и экзаменатор по специальным вопросам Лоуцкер Владимир Нюмович был евреем, но это не мешало ему не только грамотно руководить личным составом радиотехнических служб десятка экипажей 19-й дивизии, но и руководить процессом эксплуатации, ремонта и боевого использования совершенно секретных радиотехнических комплексов. Во время моей службы официально получить назначение на должность флагманского специалиста РТС дивизии или флотилии атомных подводных лодок можно было только через окончание военно-морской академии. Я думаю, что и Володя Лоуцкер стал флагманским специалистом только после окончания академии ВМФ. Как бы то ни было, но это опровергает мнение некоторых исследователей, которые утверждают, что в советские времена существовали запреты на занятие евреями командных должностей. Лоуцкер был замечательным человеком, который ценил доверие и умел доверять другим. Убывая в очередной отпуск, он неоднократно оставлял меня исполнять обязанности флагманского специалиста РТС 19-й дивизии, и я его никогда не подводил, четко исполняя все требования по отношению к личному составу радиотехнических служб соединения. Важно заметить, что назначен он был флагманским специалистом РТС, когда 19-й дивизией командовал будущий командующий Северным флотом, а затем и главнокомандующий ВМФ, капитан 1-го ранга Чернавин. Чернавин не обращал никакого внимания на графу 5, будучи командиром дивизии стратегических атомных подводных лодок, значит, он не обращал на нее никакого внимания и будучи главнокомандующим ВМФ. О нашем училище ВВМУРЭ им. А.С. Попова и говорить нечего. Когда я поступил в него в 1964 году, то училищем командовал еврей по национальности и родной племянник жены Ленина, Надежды Константиновны, адмирал Крупский. В нашем втором взводе было 20 курсантов, из них один, Лев Ратнер, числился евреем по национальности, хотя, как я теперь понимаю, были и еще человек пять-семь евреев по национальности, но по документам они проходили как русские. Скажу по совести, я был настолько наивен и безразличен к национальной принадлежности моих сокурсников по училищу, что никогда и не задумывался об этих вопросах. Они для меня просто не существовали. Естественно, что и командиром роты нашего набора, а значит, и моим воспитателем на все пять лет обучения в училище был назначен еврей Веккер Яков Наумович. Но и о нем я не скажу ничего плохого. Учился я только на «отлично», а вот о моих самовольных отлучках, а иногда и пьянках, Яша Веккер хорошо был осведомлен, но никуда не докладывал. По результатам учебы я должен был уже на втором курсе стать лауреатом Ленинской стипендии, но Яша вызвал меня к себе на «ковер» и доходчиво объяснил, что он знает о моих похождениях и не может рисковать своей репутацией, представляя меня кандидатом на Ленинскую стипендию. И он был абсолютно прав. В случае, если бы меня хоть однажды задержал патруль, то виноват бы был не только я, но и командир роты, который отвечает за мое воспитание. В то же время Яша был заинтересован в том, чтобы я не попался патрулям и не влип в какую-нибудь дисциплинарную историю. Моя отличная учеба и дисциплина автоматически делали меня передовиком соцсоревнования и отличником боевой и политической подготовки, а заодно и поднимала престиж Веккера как умелого воспитателя. От имени командования и парткома училища моим родителям ежегодно высылали благодарственные письма за мое воспитание, и это их искренне радовало и частично уменьшало ту горечь, которую испытали мои родители после того, как меня в 1962 году исключили из Котовского индустриального техникума по весьма надуманному поводу. Я легко обходился и без Ленинской стипендии, подрабатывая изданием своих коротких поэм и стихов в газете Ленинградской военно-морской базы и в районной газете Петродворца. С учетом всего сказанного, я очень благодарен Якову Наумовичу Веккеру за те пять лет, которые я провел под его началом в качестве моего воспитателя. Но какова двуликость системы, которая знала о моих тайных самовольных отлучках, но ежегодно отправляла благодарственные письма моим родителям за мое воспитание

Борьба за атомный флот

Мои трудности начались, когда после вручения мне золотой медали и занесения моей фамилии на доску почета мое желание служить на атомных подводных лодках Северного флота проигнорировали и предложили мне начать службу на надводных кораблях Балтийского флота или в одном из закрытых институтов Военно-морского флота. Существует правило, которое было подтверждено указанием главнокомандующего ВМФ адмирала флота Советского Союза Горшкова Сергея Георгиевича. О том, что золотой медалист имеет право выбора места будущей службы, и это указание неизменно выполнялось. Почему же на моей кандидатуре произошел сбой, и меня пытались отправить на Балтику или в военные институты? Причина этого проста и примитивна. Второй взвод третьего факультета состоял из двадцати курсантов и на четвертом, пятом курсах, выпускаясь как инженеры по автоматике, телемеханике и вычислительной технике, курсанты изучали лодочную автоматизированную систему управления «МВУ-100». Это было высшее слово военной техники, и стояли эти системы только на стратегических атомных подводных лодках, оборудованных шестнадцатью ракетами с ядерными боеголовками для подводного старта. На надводных кораблях Балтики никаких автоматизированных систем не было, а значит, выпускник нашего училища сразу же становился «непрофильным балластом» без всяких перспектив роста. Военные институты, конечно же, занимались наукой, но эта наука, во-первых, возглавлялась не кандидатами и докторами наук, а людьми в погонах, имеющими опыт морской службы. А во-вторых, как можно «двигать» военную науку, не имея практического опыта морской службы? Свежеиспеченный инженер-лейтенант, да еще и золотой медалист, сразу же был бы поставлен в военном институте «на место» и первые десять лет службы мог исполнять только второстепенные роли. Самостоятельности и полного применения, полученных в училище знаний можно было добиться только на атомном подводном флоте, где установлены комплексы «МВУ-100». Это был единственный и самый надежный трамплин для будущего роста. Как по инженерной специальности училищного профиля, так и для карьерного роста по командной линии. Но в том-то и дело, что из двадцати моих однокурсников человек 15 были сыновьями капитанов 1-го ранга или адмиралов. Или имели скрытые связи с управляющей государственной элитой и командованием Министерства обороны и Военно-морского флота. Не графа «пять» определяла назначение выпускника училища на перспективное место службы и даже не золотая медаль или диплом с отличием, а «блат», родственные отношения с управляющей элитой и тайные связи. На того же Гену Костина, который с великим трудом получил диплом с одними тройками, пришел запрос с Северного флота, и командование училища обязано было исполнить этот запрос. Такие же запросы, как я понимаю, пришли на Володю Шибаева, Льва Ратнера, Толика Забрамного, Юру Кривошеева и других моих друзей-сокурсников. Получалось так, что дискриминации и ограничению по графе «пять» подвергли золотого медалиста и крестьянского сына Мальцева Николая. Во время учебы в училище от сырого ленинградского климата я часто болел простудными заболеваниями. Когда я написал рапорт, что как золотой медалист прошу направить меня служить на атомные лодки Северного флота, мне предложили лечь в училищную санчасть для проверки моего здоровья. Санчасть возглавлял еврей по национальности Гриншпан. Его сын первые три курса учился в параллельной группе той же роты, где воспитателем был Веккер Яков Наумович. Он был здоров как бык, но его не ставили в наряды, и это вызывало недовольство и раздражение его сокурсников. Учебная программа нашего училища соответствовала учебной программе профильного факультета по программированию и вычислительной технике МГУ им. Ломоносова, нам давали почти 1200 учебных часов высшей математики. После третьего курса отец оформил своему сыну Гриншпану какое-то заболевание, демобилизовал его, и он успешно продолжил свое обучение в качестве гражданского студента на четвертом курсе МГУ им. Ломоносова. Так на деле работала графа пять о национальной принадлежности. Мне было ясно, что положили меня в санчасть не для истинного обследования состояния моего здоровья, а чтобы приготовить мне какую-то гадость. Продержав меня, для видимости, дней пять на больничной койке, Гриншпан вызвал меня к себе и объявил, что по состоянию здоровья я не годен к работе с радиоактивными веществами и источниками ионизирующих излучений. Он передал мне медицинскую книжку с этой резолюцией, которая и до настоящего времени хранится у меня как память. Если бы Гриншпан написал, что я полностью не годен к воинской службе и предложил мне комиссоваться, то я был бы благодарен ему за это и с радостью согласился с его предложением. Диплом выпускника нашего училища, да еще и золотого медалиста, очень высоко котировался в гражданских научно-исследовательских и проектных институтах СССР, и я бы без труда мог найти себе творческую работу по специальности. Кроме того, я мог бы подать документы на пятый курс МГУ им. Ломоносова и через год получить второй диплом гражданского инженера по радиоэлектронике. Я никогда не любил воинскую дисциплину, постоянно тяготился бессмысленными вечерними прогулками и строевыми занятиями и просто мечтал о безболезненном и бескровном переходе, без потери репутации, от воинской службы к гражданской жизни. Но Гриншпан не собирался делать для меня благое дело, он старался сделать так, чтобы, якобы по медицинским показаниям, я получил самое бесперспективное для будущей карьеры назначение, несмотря на то, что окончил училище с золотой медалью. Я принял от Гриншпана медицинскую книжку с убийственным для моей будущей карьеры медицинским заключением, но потребовал перевести меня в центральный военный госпиталь Ленинграда, для получения независимого медицинского заключения и подтверждения предварительного заключения санчасти училища. Санчасть не госпиталь, и по своему статусу не имеет права давать окончательные медицинские заключения. После беседы с Гриншпаном я с тяжелым чувством ушел в свою палату и лег на больничную койку. Чтобы нормально начать офицерскую службу, мне по моей специальности обязательно надо было служить там, где производится эксплуатация и боевое применение боевой информационно-управляющей системы (БИУС) «МВУ-100». Только там я в полной мере мог применить на практике свои училищные знания и определиться с перспективами дальнейшей службы. Выбирая для начала службы атомные подводные крейсера стратегического назначения, я руководствовался не романтикой приключений и не жаждой карьерного роста на командирских должностях до командира атомохода, а желанием наиболее полно применить свои инженерные знания и получить практический опыт морской службы. Скоро ко мне в палату пришел мой «воспитатель» Яша Веккер и спросил, согласен ли я распределиться на надводные корабли Балтийского флота? С Яшей я был более окровенен. Я прямо заявил ему, что не только напишу рапорт лично главнокомандующему ВМФ Горшкову, чтобы меня назначили на атомные стратегические подводные лодки Северного флота, но и поеду в Москву, в Главный штаб ВМФ добиваться такого назначения. В конце концов, я прошусь не на курортные полигоны, не в военные приемки столичных городов и даже не в военные столичные институты, а прошусь на действующий атомный подводный флот в строгом соответствии с той специальной подготовкой, которое мне дало ВВМУРЭ им. А.С. Попова. Да и никаких хронических заболеваний у меня нет, а значит, и нет причин запрещать мне службу на атомном флоте по медицинским показаниям. Яша выслушал меня и обещал уладить мое назначение на атомные лодки Северного флота «мирными» средствами. Дня через три после этого разговора меня выписали из санчасти, а Яков Наумович Веккер сообщил, что меня назначили в новый экипаж атомных лодок Северного флота, который проходит обучение в учебном центре Прибалтики и после первого офицерского отпуска я должен прибыть в город Палдиски Эстонской ССР, в войсковую часть 70188. Эта часть и была первым экипажем подводной лодки «К-423», которая в это время еще стояла на заводских стапелях Северного машиностроительного предприятия в Северодвинске. Представляю себе, сколько подковерной возни и кадровых пертурбаций произвело мое настойчивое желание и требование, служить на атомных подводных лодках Северного флота. Еще раз подчеркну, что при этом человек пятнадцать моих однокурсников из двадцати выпускников нашей группы «вычислителей» были так или иначе «блатными» — по рождению или по связям. Учились они на тройки или четверки, но легко получили назначения на службу на действующие атомные лодки проекта «667-А». Без всяких усилий со своей стороны и без всякой нервотрепки и стрессов. Конечно, такие выпускники и мои однокурсники, как бывшие «питоны» (нахимовцы) Андрей Мещеряков и Александр Вдовин, с первого курса ходили в очках и были так близоруки, что без очков не могли свободно передвигаться даже по ровной дороге без препятствий. Мне вообще непонятно, зачем их пять лет учили в училище, если по зрению они не могли нести службу корабельных офицеров? Но они «выпустились» офицерами и были назначены в Москву и Ленинград. Уже после моего перевода в Подмосковье и покупки в 1982 году кооперативной квартиры в Москве я случайно встретил Андрея Мещерякова на улице. Мы обменялись адресами и скоро сделали взаимные гостевые визиты. Андрей с женой жил в коммунальной квартире своей матери, много пил и его семейные отношения были весьма натянутыми. Семейным внутренним скандалом закончилось и наше гостевание в его убогой коммунальной квартире. Наши контакты прекратились. Служба не пошла Андрею впрок, он не достиг высокого служебного положения, хотя обладал многими творческими талантами и учился на хорошие и отличные оценки.

Трудности учебного центра и тайный подвох

Как оказалось, и в этом назначении был тайный подвох, суть которого я понял только тогда, когда прибыл в учебный центр Палдиски и вступил в штатную должность командира ЭВГ экипажа командира Кочетовского. Дело в том, что экипаж был сформирован и направлен в учебный центр еще в 1968 году. Офицеры и сверхсрочники-мичманы экипажа целый год до моего прихода в экипаж изучали устройство атомной лодки «667-А» проекта, работу ее общекорабельных систем, атомных реакторов, и всех других технических средств, включая штурманское, минно-торпедное, ракетное и радиотехническое вооружение, а также средства связи, средства индивидуальной и коллективной защиты и средства, обеспечивающие химическую и радиационную безопасность и живучесть корабля при повседневной деятельности и различных аварийных ситуациях. Каждые полгода офицеры экипажа сдавали установленные экзамены и зачеты, которые включались в зачетную ведомость, а после окончания учебы выдавался диплом об окончании специальных классов плавсостава. Когда я прибыл в экипаж, две трети экзаменов были уже сданы, и по ним не читалось лекций и не проводилось практических занятий. На вполне законных основаниях командир потребовал от меня за оставшиеся полгода до окончания учебы наверстать пропущенный год занятий методом самостоятельной подготовки. Если бы я этого не сделал, то не мог бы получить полноценный диплом об окончании специальных классов, а значит, был бы отчислен из экипажа Кочетовского. И совсем не ясно, зачислили бы меня в другой экипаж или оставили бы в учебном центре «подметать» кабинеты и готовить тренажеры для тренировок личного состава. Сразу же пришлось напрячь свои способности к обучению и работать на два фронта. Пришлось посещать плановые занятия, а после их завершения бегать по тем кафедрам и кабинетам, которые уже окончили свой курс, и самостоятельно изучать секретную документацию по пройденным темам. Как бы тяжело ни приходилось, но за полгода я сдал все зачеты и экзамены, которые были установлены и определены для напряженного обучения на период в полтора года и получил «корочки» об окончании спецкурсов плавсостава. Хорошо помню, что моего однокурсника Гены Костина в учебном центре не было. Он в это время был в Североморске, в распоряжении управления кадров Северного флота и ждал назначения. В те времена я посчитал этот эпизод чистой случайностью, но сейчас понял, что такая ситуация была заранее спланирована его отцом. Гена Костин, несмотря на все мое уважение к нему как веселому, общительному человеку и моему товарищу по училищу, имел слабые способности к обучению в области техники. Электроника, вычислительная техника и даже работа транзистора для него были неразгаданными тайнами и загадками природы. Он, несомненно, не смог бы закончить за шесть месяцев полный курс учебного центра. В то же время Гена Костин обладал феноменальными способностями дословно запоминать тексты и ход действия любого двухчасового художественного фильма. Однажды мы посмотрели с ним какую-то очень понравившуюся картину, и Гена Костин практически дословно повторил все диалоги героев фильма, чему я был несказанно удивлен. У него были колоссальные способности наизусть запоминать длинные тексты и диалоги и отображать эти диалоги в лицах. Я думаю, отец Гены Костина допустил огромную ошибку, заставив своего сына закончить высшее инженерное военное училище. Из него получился бы талантливый и замечательный артист, но как военный инженер Гена Костин был пустым местом и никчемной личностью. В нашем экипаже он прослужил года три-четыре в должности командира ЭВГ. Он прекрасно понимал свою техническую никчемность и не стремился стать ни начальником РТС, ни помощником командира. Устройство подводной лодки он знал в объеме ее пассажира: умел пользоваться корабельным туалетом, который называется гальюном, бывал в четвертом отсеке и мог пользоваться курилкой, а также знал, где расположены обе корабельные кают-компании и его каюта для сна и отдыха. На выходах в море Костин вел трезвый образ жизни, но выдаваемое на обед сухое вино пил с великим удовольствием. В море спирта я ему никогда не давал, чтобы не подвергать соблазну пьянства, а на базе, по вечерам, Гена часто возвращался в казарму сильно выпивши — после посещения кафе или застолий с друзьями. Он не был женат, и потому квартиру ему никто никогда не выделял. Такую жизнь бездомных бедолаг вели все неженатые подводники гарнизона Гаджиево. При такой бездомности, даже если ты обычный малопьющий человек, постепенно станешь сильно пьющим, так как поужинать после семи часов вечера Гена мог только в кафе гарнизонного дома офицеров, а там ужинать без спиртного было не принято. Надо заметить, что таких «блатных» офицеров, которые стали подводниками не по своей воле и желанию, а по желанию своих родителей или высокопоставленных покровителей, было не менее 50 %. Лишь единицы из них были полными техническими ничтожествами, а большинство были вполне грамотными офицерами и легко справлялись с обязанностями по первичным инженерным должностям командиров групп, но все они были «временщиками», которые не любили подводную лодку и изыскивали малейшую возможность, чтобы облегчить свою жизнь и меньше бывать в прочном корпусе подводной лодки. Им надо было набрать хотя бы трехлетний лодочный стаж для офицерской анкеты, а дальше их покровители переводили таких «блатных» офицеров на «теплые» места в научно-исследовательские институты Министерства обороны или в военные приемки оборонных заводов промышленности, где их никто уже не мог «сковырнуть» с командных постов, так как они имели «опыт» службы на атомных подводных лодках. Такие «временщики» отбывали время службы на атомных лодках как тяжелое, но неизбежное наказание. Все они как правило были холостяками, но даже и женатому офицеру на первичной должности командира группы первые три-четыре года отдельную квартиру не предоставляли. В гарнизоне была гостиница, где жили представители промышленности, но выделялись ли там места для корабельных офицеров, я не помню. Если говорить о себе, то по прибытии в гарнизон Гаджиево и оставаясь без семьи, я всегда жил в казарме.

Глава 6. Гарнизон Гаджиево и парадная сторона блатного мира

Без блата и без соответствующих рекомендаций, как в уголовном мире, так и в государственной системе номенклатурной иерархии, даже при самых лучших деловых качествах проникнуть к вершинам власти было невозможно. Приведу пример из своей офицерской жизни. Когда мы вместе с личным составом, после обучения в Палдиски, прибыли в начале 1970 года к месту службы в гарнизон Гаджиево, то наш экипаж зачислили в 19 дивизию атомных подводных лодок Северного флота, которой командовал молодой капитан 1-го ранга Чернавин Владимир Николаевич. Своей лодки у нас еще не было, мы ее должны были получить на северодвинском машиностроительном предприятии чуть позже, а пока прибыли на базу для практической отработки выходов в море с другими экипажами в качестве дублеров. Нам выделили одно на всех, для офицеров и матросов всего экипажа, казарменное помещение. Квартиры дали только командиру капитану 1-го ранга Кочетовскому и замполиту капитану 2-го ранга Чиркову. Отдельного помещения не было, и весь мичманский и офицерский состав экипажа атомной лодки разместили вместе с матросами срочной службы на двухяросных койках и с типовыми тумбочками для туалетных принадлежностей. Для того чтобы посещать лодки, на которых установлены атомные реакторы, каждому члену экипажа выдали тонкую репсовую одежду из синей ткани, которая призвана защищать чистую одежду подводника от радиационного загрязнения. Эту потенциально «радиационно-грязную» одежду запрещено хранить не только в тумбочке с туалетными принадлежностями, но и в жилых помещениях. Хранится она в нежилом помещении, которое называется санпропускником. Прежде чем посетить подводную лодку, весь экипаж должен зайти в свое помещение санпропускника, оставить в отдельном шкафу свою чистую верхнюю одежду, переодеться в синее «РБ» и только потом следовать на лодку. При возвращении в казарму или при переходе на береговой камбуз для приема пищи процедура переодевания повторяется в обратном порядке. Экипаж поднимается в помещение санпропускника, оставляет «грязное» «РБ» в грязных шкафчиках, а из чистых шкафчиков забирает свою чистую военную форму и следует в казарму или на камбуз. Но санпропускник нам выделить или забыли, или он был занят каким-то другим экипажем. Мы ежедневно ходили для тренировок и обучения на подводные лодки 19-й дивизии, а грязную одежду «РБ» за неимением другого места начальник химической службы старший лейтенант Клищенко, по согласованию с командиром, разрешил хранить в прикроватных туалетных тумбочках. Конечно, это было грубейшим нарушением техники радиационной безопасности, потому что радиоактивная грязь с одежды «РБ» могла через зубные щетки попасть внутрь организма человека или стать источником радиационного заражения жилой казармы и отрицательно повлиять на здоровье всего экипажа. Можно было складывать одежду «РБ» на пол, под койки, но это было «неэстетично», и потому командир принял самое эстетическое, но самое опасное для здоровья решение. Офицеры жили в казарме с рядовыми матросами и пользовались с ними одним туалетом на десять посадочных мест и одним умывальником с таким же количеством кранов. Помывка и туалет происходили по общей очереди. Я думаю, что даже в самом захудалом подразделении сухопутных сил такого безобразия не было, а ведь мы были стратегической элитой государства. Высшей роскошью являлся бильярдный стол, который стоял в центре казармы. Еще были шахматы и телевизор. Вот и все развлечения для свободного времяпровождения как рядовых моряков, так мичманов и офицеров. Естественно, что в воскресенье все офицеры и мичманы разбегались по своим знакомым, которые прибыли в гарнизон раньше нас и уже жили с подселением в служебных квартирах гарнизона. Дефицит жилья был таков, что не более 30 % офицеров командного звена подводников был обеспечен жильем, а все остальные были вынуждены жить в казарменной зоне. В один из воскресных дней я нес службу «обеспечивающего» офицера, в задачу которого входило круглосуточно находиться в казарме вместе с личным составом срочной службы, поддерживать в казарме порядок, а также сопровождать строевое перемещение личного состава для приема пищи и обратно и проводить вечернюю поверку. Неожиданно в казарму для проверки прибыл командир дивизии капитан 1-го ранга Чернавин. Я ему представился по установленной форме, он обошел помещения казармы и был вполне удовлетворен чистотой и состоянием помещений и порядком в казарме. Уже собираясь покинуть казарму, комдив заглянул в одну из тумбочек и остолбенел от удивления, увидев в тумбочке аккуратно сложенную грязную рабочую одежду, помеченную штампом «РБ». Не поверив своим глазам, комдив открыл еще несколько тумбочек, но в каждой из них находилась одежда «РБ», что противоречило всем нормам и правилам радиационной безопасности и угрожало здоровью членов экипажа. «Кто это приказал?» — спросил меня комдив? Я ответил, что по согласованию с командиром экипажа размещал одежду «РБ» в тумбочки начальник химической службы старший лейтенант Клищенко. «Вы, обеспечивающий офицер, разве не знаете, что это есть грубое нарушение радиационной безопасности?» Я ответил, что знаю. Уже в гневе, комдив спросил меня: «Если знаете, то почему не устранили грубое нарушение?» Изменять приказания командира никакой обеспечивающий офицер не имеет права. К тому же грязную одежду в жилую казарму пришлось поместить, так как командование флотилии и дивизии не выделило нашему экипажу помещения на санпропускнике, и мы были вынуждены переодеваться прямо на борту подводной лодки. Но это я так подумал, а отвечать в таком тоне комдиву было бессмысленно. Я промолчал, и командир дивизии отстранил меня от дежурства. Это, конечно, наказание, но не очень тяжкое. Все мы жили в казарме, и не имело разницы, ведешь ли ты строй моряков на камбуз и обратно или идешь в одиночку без строя. Но было обидно за несправедливость наказания, так как в нарушении режима радиационной безопасности никакой своей вины я не видел. Комдив еще минут пять быстрыми шагами ходил взад и вперед по казарме, затем остановился напротив меня и приказал: «Ладно, продолжайте дежурство». Это приказание произвело на меня сильное и приятное впечатление. Не каждый офицер способен отменить ради справедливости ошибочное мелкое распоряжение. По ходу дальнейшей службы я неоднократно убеждался, что командир нашей дивизии Чернавин Владимир Николаевич был грамотным, инициативным и вполне справедливым офицером. Так подробно я остановился на этом по той причине, что комдив Чернавин Владимир Николаевич, по слухам, был женат на дочери или племяннице члена Политбюро Мазурова, а значит, по номенклатурным законам занимал самую высшую ступень иерархической лестницы, выше которой могло быть только родство с генеральным секретарем партии. С Чернавиным нам и флоту в целом очень повезло, так как это был человек, достойный во всех отношениях. В то же время через него и его супругу о состоянии дел в гарнизоне Гаджиево наверняка было известно и в Политбюро СССР. Но что это меняло? Разве страна была настолько бедной, чтобы не построить 15–20 жилых домов в гарнизоне и сразу же решить бытовые проблемы офицерского и мичманского состава семей подводников? Страна имела такие возможности, но дело не в возможностях, а в тайной политике самой КПСС. Бытовая необустроенность принуждала офицерские и мичманские семьи к искусственному разделению семей. Жены и дети, тоскуя по мужской и отцовской ласке, снимали углы по городам России, а офицеры и мичманы бежали по вечерам в кафе гарнизонного дома офицеров и заливали свое молодое одиночество вином и водкой. Гарнизон был отрезан от большой земли и даже от ближайшего города Полярного. Не было никакого общественного транспорта и внутри гарнизона. Помню, когда по воскресеньям и субботам в сильном подпитии офицеры добирались пешком из кафе до казармы, то не было сил раздеться, и многие так и падали в свои двухъярусные койки в шинелях поверх заправленных синих одеял. Штаб флотилии размещался в небольшом трехэтажном здании, а штаб нашей 19-й дивизии, которой командовал капитан 1-го ранга Чернавин В.Н., размещался на финской плавказарме, которая числилась как ПКЗ-145. Финны изготовили ее по заказу СССР якобы для проживания бригад лесорубов на сплавных реках, а страна использовала их для военных целей. Я слышал, что финское правительство даже высылало по этому случаю официальные ноты протеста. Тем не менее, финские ПКЗ (плавказармы) были самым комфортабельным и роскошным жильем, где каждый офицер имел отдельную каюту, а также имелась прекрасная финская баня и небольшой бассейн. Но на ПКЗ размещался штаб дивизии и жили только флагманские специалисты и командование дивизии, а офицеры-подводники лишь по договоренности с обслуживающим персоналом иногда могли небольшими группами по вечерам посещать сауну и бассейн. При каждой атомной подлодке по штату был приписан легковой автомобиль УАЗ — для перевозки командования и секретных документов. Но фактически все эти автомобили уходили в органы тыла и обслуживали руководство тыловых подразделений, а может быть, возили горячих горцев кавказского региона. Кто знает? Нередко можно было наблюдать, как какой-нибудь откормленный тыловик, мичман или капитан проезжал мимо нас в новеньком УАЗе, а командир корабля и командиры боевых частей с папками совсекретных документов тащились своим ходом с секретной части штаба дивизии на свой корабль. Да и в штабе дивизии, где по штату положено три контр-адмирала, было всего два УАЗа. Вообще, не только командиры, но и все офицеры и мичманы плавсостава были поставлены в унизительное и неравное отношение по сравнению с тыловыми службами обеспечения и работниками политотдела 3-й флотилии атомных подводных лодок Северного флота, которая и базировалась в гарнизоне Гаджиево. Но надо сказать, что хотя всеобщее пьянство уже начинало разъедать моральный дух офицеров и мичманов, но никакого воровства имущества и продуктов питания в 70-х годах прошлого столетия на лодках не замечалось. Весь личный состав, от рядового матроса до командира, получал все необходимое имущество. От обмундирования до разового белья, морских пилоток и красивых кожаных тапочек с отверстиями — для перемещения внутри прочного корпуса подводной лодки. Такой же полнотой отличался и рацион питания, как на берегу, так и в море. На берегу офицеры и мичманы обязаны были принимать трехразовое питание на береговом камбузе в отдельной кают-компании, а в море обеспечивалось фактически четырехразовое питание, так как можно было второй смене принимать пищу в 3 часа 30 минут утра, перед заступлением на вахту, а также завтракать, обедать и ужинать по распорядку дня. Даже выход на боевую службу могли отложить на пару дней, если на борт подводной лодки не успели, например, загрузить апельсины. Сухое вино, красная икра входили в ежедневный рацион питания подводника, и все это выдавалось по нормам снабжения каждому матросу и офицеру. Конечно, тыловики тоже «отоваривались» за счет подводников, но или их было поменьше, или снабжение было безлимитным и сверхнормативным, но с вещевым и продовольственным снабжением проблем не было. Однако через пять-шесть лет вирус воровства стал проникать не только в органы тыла, но и в ряды интендантов подводных лодок и командования. В это время на каждый корпус подводной лодки предусматривалось по штату два экипажа. Один экипаж держал подводную лодку, а другой находился в отпуске, а после отпуска нес наряды по гарнизону, работал на камбузе, убирал территорию военного городка и нес еще столько различных дополнительных нарядов, что времени на боевую подготовку вовсе не оставалось. Тяжелую нагрузку из нарядов и вахт нес и тот экипаж, который держал подводную лодку на базе.

Наряды и службы

Кроме дежурства по кораблю, дежурств по живучести, по оружию, плановых ремонтов и осмотров технических средств экипаж нес и гарнизонные наряды, а также наряды по камбузу и убирал территорию вокруг казарм и в военных городках. Практически каждый офицер экипажа заступал на какую-нибудь вахту через два дня на третий, а иногда и через день. Матросы срочной службы несли наряды и дежурства через день, а в некоторых обстоятельствах несли на берегу корабельные вахты ежедневно без смены. Времени на теоретическую и боевую подготовку не хватало. Для личного состава никаких увольнительных не выдавали. Иногда моряков срочной службы строем водили в дом офицеров посмотреть кинофильм или полюбоваться на заезжих артистов. Даже участники флотской самодеятельности ходили в дом офицеров строем без увольнительных, под руководством офицера. Мичманы к личному составу не допускались, даже небольшие строи моряков срочной службы водили только корабельные офицеры. Наряды и вахты не только физически переутомляли подводников и держали их в постоянном перенапряжении и недосыпании, но и превращали боевую и специальную подготовку офицеров и личного состава в бумажную фикцию. Ежедневно составлялся корабельный план боевой подготовки, а все командиры боевых частей имели журналы боевой подготовки, в которых отмечали все занятия и семинары, проведенные в течение учебного года. Всякий проверяющий прежде всего брал твой журнал боевой подготовки и сверял его с суточными планами. Мероприятия суточных планов должны были совпадать с отметками ЖБП о выполнении занятий и семинаров. Конечно же, все командиры боевых частей и старший помощник командира скоро поняли важность этой бумажной боевой подготовки и прямо говорили, что лучше не провести занятие, но включить его в план как проведенное, чем провести занятие фактически, но не включить его в бумажный отчет о выполнении. Однако честно скажу, что по факту бумажные планы едва ли исполнялись на 10–15 процентов, и дело здесь не в добросовестности корабельных офицеров. В реальности не было никакой физической возможности выполнить все громадье плановых мероприятий из-за многочисленного расхода офицеров, мичманов и личного состава нарядами и вахтами, не связанными с обеспечением повседневной и боевой деятельности подводной лодки. По сути дела, потогонная система внекорабельных вахт и нарядов не только изматывала человека физически и духовно, но еще и приучала постоянно лгать себе самому и командованию, заменяя реальную боевую подготовку и занятия по специальности бумажными отчетами о проведенных мероприятиях.

Условия жизни и быта. Гарнизонные «партизаны»

Нам повезло, за десять лет службы первый экипаж подводной лодки «К-423» все торпедные и ракетные стрельбы выполнял с положительными оценками и получал необходимые зачеты по боевой и практической подготовке. Другим экипажам такого везения не было. Получив ряд двоек по торпедным или ракетным стрельбам, экипаж снимался с корабля и на полгода отправлялся в учебный центр, расположенный в Палдиски. Конечно, я не занимал высоких командных должностей на подводной лодке, но отчетливо понимал, что причина неудовлетворительных оценок по ракетным и торпедным стрельбам кроется не в том, что экипажи слабо подготовлены, а в том, что им физически не давали в условиях гарнизона нормально подготовиться к практическим стрельбам, отвлекая их на гарнизонные работы и наряды. Наш экипаж провел обучение в учебном центре Палдиски лишь однажды, после своего формирования в 1968 году. Когда мы прибыли в начале 1970 года в гарнизон, чтобы закрепить теоретическую подготовку практической отработкой в качестве дублеров действующих корабельных экипажей, то в гарнизоне было всего только 20 жилых домов. Проблема с жильем для корабельного состава действующих экипажей подводных лодок была просто катастрофической. Жилье строили военные строители, которых в гарнизоне называли «партизанами». Это действительно был крайне недисциплинированный и разболтанный отряд военных строителей. Солдат из этого отряда можно было встретить в любое время суток блуждающими по военному городку группами или поодиночке в совершенно расхлябанном виде. Они крали с объектов строительства все, что плохо лежит, и продавали за спирт жителям поселка. За десять лет моей службы в гарнизоне Гаджиево военные строители построили 30 типовых пятиэтажек, на два подъезда каждая, но дефицит жилищного фонда так и не был устранен. Я совершенно убежден, что если бы командование ВМФ прислало вместо военных строителей для возведения жилых домов гарнизона гражданских строителей, то темпы строительства были бы многократно увеличены, а государству это обошлось бы значительно дешевле. Нельзя забывать, что эти блуждающие по гарнизону «партизаны» разлагающе действовали и на дисциплину матросов срочной службы плавсостава, а также на офицеров и мичманов, проживающих в гарнизоне. Вольно или невольно, но они приучали человека к воровству, так как всю сантехнику, краски, цемент, обои и другие отделочные материалы для ремонта своих квартир жители гарнизона были вынуждены покупать у «партизан». Был такой случай. У командира корабля треснул в квартире унитаз, и он, выдав три литра спирта мичману со своего экипажа, приказал ему найти и установить в квартире новый унитаз взамен треснувшего. Вечером командир увидел новый сверкающий унитаз и отпустил мичмана на корабль. Через час раздался звонок в дверь квартиры. На пороге стоял «партизан» или военный строитель, который попросил пропустить его в туалет для осмотра только что установленного унитаза. Пройдя в туалет, «партизан» молотком расколотил унитаз в мелкие кусочки, а на вопрос командира корабля, зачем он это сделал, пояснил, что мичман не рассчитался с ним за сам унитаз и за сделанную работу. Оказывается, мичман обещал выдать солдату-партизану литр спирта, а когда тот выполнил работу, то просто выгнал его, решив использовать весь полученный спирт для собственных нужд. Вот за жадность и лживость своего подчиненного командир и получил возмездие в виде уничтоженного унитаза. Такие бытовые истории мелкого воровства и постепенного растекания этой заразы по гарнизону можно приводить до бесконечности. Командование и политотдел флотилии по своему служебному положению не могли не видеть всех этих безобразий и принять меры, чтобы заменить «партизан» гражданскими строителями. Но видимо, духовное разложение моряков корабельного состава входило в тайные планы политического руководства страны, поэтому никаких конструктивных реформ по улучшению бытовых условий плавсостава и освобождения его от тяжкой кабалы гарнизонных работ и нарядов, мешающих исполнению прямых стратегических функциональных обязанностей, не происходило. Наоборот, с каждым годом обстановка с пьянством, воровством и грубыми нарушениями дисциплины в гарнизоне ухудшалась. Вместо реальных изменений к лучшему происходило увеличение физических и психических нагрузок на боевые экипажи подводных лодок, которые были связаны не столько с плотным графиком несения боевых служб и патрулирований, сколько с распылением сил корабельных составов на второстепенные наряды и работы.

Вера и чувство Родины как истоки духовной и физической стойкости

Скажу по совести, что мне лично да, наверное, и другим офицерам, мичманам и личному составу позволяла перенести физические и духовные сверхнагрузки полная уверенность в необходимости нашего ратного труда для безопасности нашей родины. Мы кожей ощущали на себе огромную ответственность за подводную лодку и вверенную технику. Мы понимали, какое грозное термоядерное оружие нам доверила родина и как важно вовремя и правильно применить оружие по вероятному противнику. Кроме того, мы непосредственно взаимодействовали с разведывательными и поисковыми силами США и стран НАТО в районах боевой подготовки в Баренцевом море и заливах Кольского побережья. А также с поисково-ударными силами авиации и корабельного состава США на переходах и в районах несения боевой службы у атлантического побережья американского континента. Даже когда нас вели средствами наблюдения, мы не чувствовали страха, но испытывали желание поскорее избавиться от наблюдения, чтобы при необходимости выполнить задачу ответного удара ценой собственной гибели. Смелость нам придавало чувство ответственности не только за свою родину, но и за весь мир. И это чувство ответственности и смелость питались от веры, что наша страна никогда первой не обрушит ракетно-ядерного удара на США, даже если Америка устроит международную провокацию и начнет конфликт с СССР и странами Варшавского блока неядерными силами. Мы можем применить ядерное оружие своих подводных лодок только в ответ на ядерное нападение США. А в этом случае не будет спасения как нам, несущим боевую службу, так и врагу рода человеческого, посмевшему применить ядерное оружие в политических целях. В то же время лично я ощущал нервозность и страх военного командования и политической элиты США от нашего присутствия в водах Атлантического океана. Ведь не требует никаких объяснений, что военного уничтожения Ирака и Югославии никогда бы не произошло, если бы политическая элита КПСС не развалила Варшавский блок, а затем и СССР, нарушив международный паритет биполярного мира. Скажу более, в интересах службы многие офицеры сознательно пренебрегали мерами личной радиационной безопасности. Выше я говорил, что подводники атомных лодок должны переодеваться в отдельном здании санпропускника, который был расположен в зоне радиационного контроля, общей для всех 15 причалов, на которых стояли атомные подлодки 19-й и 31-й дивизии 3-й флотилии Северного флота. Когда лодка базировалась на дальнем причале от камбуза и санпропускника, то требовалось больше часа времени, чтобы личному составу, перейти, например, с корабля до берегового камбуза для приема пищи. Четыре ежедневных перехода от казармы до корабля и от корабля до столовой занимало пять часов полезного времени. Для тех, кто не любил корабль, это очень хорошо потому, что он не только соблюдает правила радиационной безопасности, но и еще 5 часов в день гуляет по свежему воздуху. Большинство офицеров и мичманов в ущерб собственному здоровью, и в нарушение правил радиационной безопасности носили грязную одежду «РБ» в собственных портфелях. Я поступал так же. Когда мне все-таки дали первую маломерную однокомнатную квартиру с крошечной кухней в доме, который назывался «Бастилией» за маленькие оконца и откровенную схожесть с тюремным зданием, то грязную одежду «РБ» я стал носить с собой в портфеле и в эту квартиру. У меня к этому времени были две малолетние дочери. Я полностью понимал всю личную ответственность за их и свое здоровье, но сознательно нарушал режим радиационной безопасности от полной безысходности и для экономии времени. Чтобы успеть к подъему флага и прибыть на построение в 7 часов 45 минут утра, не заходя на санпропускник, мне надо было встать в 6 часов 45 минут утра, а с заходом в санпропускник я должен был вставать в 5 часов 30 минут ежедневно. Час утреннего сна для молодого организма дороже собственной радиационной безопасности. В обед, переодеваясь прямо на корабле, я через тридцать минут приходил на камбуз и сразу же после обеда шел на корабль. Это давало возможность больше времени заниматься не самой боевой подготовкой, а оформлением документов о несостоявшихся занятиях и семинарах как о состоявшихся и проведенных. Все проверки флотских и московских комиссий перед выходом на боевую службу моя радиотехническая служба проходила без крупных замечаний. Потому, что документы были в полном порядке. Правда, и знания личного состава хотя и не отличались глубиной, но были достаточными, чтобы помнить наизусть свои обязанности по книжке «боевой номер».

Элита флота — гидроакустики

Мне подчинялись и гидроакустики, которые считались элитой флота, так как от практических навыков гидроакустиков по обнаружению и распознаванию целей (по характеру их шумов) зависели скрытность и безопасность подводной лодки. Сколько копий сломано, чтобы гидроакустики меньше несли на базе корабельные и не корабельные вахты и наряды и больше тренировались в гидроакустических кабинетах! Но перегрузка на базе была такова, что мои гидроакустики иногда неделями не могли попасть в кабинет, так как непрерывно заступали в дежурную смену корабельной вахты или сменялись для того, чтобы заступить в караул по гарнизону или рабочими по камбузу. Завершая рассуждения о нарушении режима радиационной безопасности, надо сказать, что пример в этом подавало командование корабля и командование дивизии. Никто из моих командиров никогда не переодевался на санпропускнике, а переодевались в грязное «РБ» или на лодке, или в аппаратных по проверке радиационной безопасности, которые были установлены на каждом пирсе. Эти аппаратные обслуживали береговые моряки химической службы. Когда лодка надолго пришвартовывалась к какому-нибудь постоянному пирсу, то за бутылку спирта береговые моряки срочной службы разрешали переодеваться в их аппаратных не только командованию корабля, но и командирам боевых частей. Штаб дивизии и флагманские специалисты при выходе в море или при проверке подводной лодки также приходили на лодку со своим «РБ» и переодевались на месте или получали одежду «РБ» от корабельного интенданта. Конечно, от личного состава офицеры требовали жесткого исполнения правил радиационной безопасности. В любых ситуациях моряки срочной службы переодевались в грязную одежду «РБ» только на санпропускнике. Командование корабля и командиры боевых частей кроме переходов на береговой камбуз в течение рабочего дня могли быть вызваны на ПКЗ-145 в штаб дивизии — на занятия или консультации к флагманским специалистам. Могли по необходимости посещать плавмастерскую или вызывать из жилого городка гарантийные бригады по ремонту технических средств. Если бы всякий раз командование корабля и командиры боевых частей переодевались на санпропускнике, то они не успели бы в полной мере исполнять свои функциональные обязанности. Но эта двоякость, когда моряков срочной службы заставляют что-то исполнять в обязательном порядке, а командование корабля игнорирует эти требования на глазах своих подчиненных, не способствовала корабельной дисциплине, а способствовала воспитанию той же духовной двуликости и фарисейства. В то же время во время автономного плавания, как и при любом выходе в море, офицеры обязаны были прибывать на прием пищи в кают-компанию не в грязной одежде «РБ», а переодеваться в желтые форменные рубашки с погонами. Да и при стоянке на базе часто офицеров собирали в кают-компании в повседневной офицерской форме, без одежды «РБ».

Радиация и грязная одежда «РБ»

Когда ты полностью уверен, что на корабле нет никакой радиации, то переодевание в грязную одежду превращается в чисто формальный акт и исполняется не как мера безопасности, а как необходимость приведения корабельной формы одежды к единому образцу. Я до сих пор не понимаю, за что меня штрафуют, когда, например, я еду в машине один и не пристегнут ремнем безопасности? От такой небрежности при аварии пострадает только моя собственная жизнь и ничья другая. Государство, штрафуя меня за непристегнутый ремень, якобы заботится о моей безопасности, а на самом деле пополняет собственный бюджет за счет автовладельца. Дело в том, что, будучи пристегнутым, я надеюсь на ремень как на спасительную панацею и совершаю рискованные маневры, а вот без ремня безопасности я становлюсь в десять раз более осторожным и внимательным, так как надеюсь только на собственную реакцию и внимательность. При выходе в море начальник химической службы раздавал каждому члену экипажа подводной лодки дозиметры. Мы их были обязаны постоянно носить при себе, а затем сдавать начхиму для учета индивидуальной дозы радиации. Этот прибор, похожий на авторучку, постоянно напоминает тебе, что ты находишься в зоне радиации. Но ведь прибор ничего не может изменить, если на лодке начнет распространяться радиация. Дня через три после первого выхода в море я сдал дозиметр начальнику химической службы и больше уже никогда не брал его за все десять лет службы на атомных подводных лодках 19-й дивизии. Точно так же поступали и большинство корабельных офицеров. Я не считаю такое поведение бравадой, а полагаю это совершенно необходимым для собственного духовного спокойствия и равновесия. В основе такого поведения не бравада, а абсолютная уверенность в надежности нашей техники. Те члены экипажа, которые тщательно берегли свое здоровье, постоянно думали о вредном последствии радиации, носили дозиметры, бегая к начальнику химической службы для их проверки, а также соблюдали все правила радиационной безопасности, чтобы не получить радиоактивного заражения, — скоро заболевали какой-нибудь хронической болезнью (типа язвы желудка), вовсе не связанной с радиацией. Они жили в состоянии духовного неравновесия и дисбаланса от близости с двумя работающими атомными реакторами и угнетали свою психику страхом радиационного заражения, что и стало причиной появления у них хронических заболеваний организма. Конечно, весь экипаж подводной лодки ежегодно подвергали медицинской диспансеризации и хронические заболевания духовно слабых людей тут же устанавливались. Их списывали на берег и переводили в другие места службы. Но в своем большинстве защитные силы организмов подводников были мобилизованы так, как будто мы находились не в мирных, а во фронтовых условиях. Хотя, может быть, и диспансеризация была чисто формальным мероприятием, и реагировала только на тех, кто предъявлял жалобы на свое здоровье. Приведу такой пример. Однажды перед сдачей анализов мочи и крови мы со штурманом Епифановым Виталием Ивановичем выпили вечером по бутылке неразведенного спирта в надежде, что наши анализы окажутся не в норме. Утром мы сдали анализы мочи и крови, а через день в наши медицинские книжки «влепили» ярлычки с анализами, где все показатели были в абсолютной норме.

Глава 7. Корабельная служба и роль в ней первого командира Кочетовского

В моей офицерской жизни Кочетовский Иван Иванович сыграл заметную роль и определил мою судьбу вплоть до 1980 года, когда после одиннадцати лет службы на атомном флоте меня вывели из штатной должности начальника РТС первого экипажа ПЛ «К-423» и перевели для дальнейшей службы на береговой подмосковный объект Дуброво. Расскажу только о двух случаях. После завершения обучения в учебном центре города Палдиски экипаж прибыл в начале 1970 года на стажировку в гарнизон приписки — Гаджиево. Здесь я первым из офицеров экипажа сдал у флагманских специалистов зачеты на самостоятельное исполнение обязанностей командира электронно-вычислительной группы (ЭВГ) и через приказ по дивизии получил допуск к самостоятельному исполнению обязанностей командира ЭВГ. Заместитель командира по политчасти, рыжая бестия, капитан 2-го ранга Сергей Чирков не нашел ничего лучшего как поощрить меня избранием секретарем комсомольской организации экипажа. Я вообще не любил ни комсомольскую, ни партийную работу, хотя искренне верил, что если все мы станем честными и порядочными и откажемся от собственного двуличия, то вполне можем построить в своей стране коммунизм или его близкое подобие. Нужно было пережить полный развал социалистической системы, чтобы понять утопичность этой идеи. Полный грустных размышлений о своей будущей незавидной роли секретаря комсомольской организации в один из вечеров я пошел в дом офицеров, чтобы изрядной долей алкоголя снять духовную тоску и напряжение. По стечению обстоятельств, там я встретил своего однокурсника по училищу, замечательного и незаносчивого человека Володю Шибаева. Володя был сыном московского адмирала Шибаева, начальника минно-торпедного управления ВМФ, но мы с ним тесно дружили все пять лет учебы в училище и часто вместе ходили в увольнение и снимали стресс от военных наук и экзаменов приемом спиртного. Учился он на твердые тройки и четверки, даже иногда получал и двойки по отдельным экзаменационным предметам, но за представительный вид все однокурсники называли Володю Шибаева «Графом». Кого-кого, но встретить «Графа», своего лучшего товарища по училищным пьянкам, я никак не ожидал. После выпускного бала мы ни разу не виделись, и нам было о чем поговорить. В училище, даже на пятом выпускном курсе мы получали около пятнадцати рублей ежемесячного денежного содержания, а на такие деньги много не нагуляешься. Имея в кармане офицерские зарплаты с надбавками за особые условия службы, мы щедро угощали друг друга и скоро сильно запьянели. Кто-то из нас подозвал в очередной раз официантку, заказал водки и сказал: «Закупаем все ваши блюда вместе с блюдоносицами». Мы совершенно забыли, что кафе находится не в свободном Ленинграде, а в закрытом гарнизоне Гаджиево. Официантка обиделась и вызвала гарнизонный патруль. Вместо ожидаемого графинчика с водкой, перед нами предстал морской офицер с повязкой начальника патруля на левой руке и вежливо предложил рассчитаться и последовать за ним. Вскоре мы оказались на гарнизонной гауптвахте, где у нас отобрали удостоверения личности и все личные вещи и заперли в холодную камеру с голыми нарами. После я многократно стоял и дежурным по гарнизону, и начальником караула и хорошо изучил эту карательную кухню. По номерам частей установили нашу принадлежность к экипажам и немедленно позвонили или командиру, или замполиту. Видимо, командование Володи Шибаева сообщило дежурному по гарнизону о его кастовой принадлежности к семье московского адмирала и порекомендовало отпустить его в казарму, чтобы не было скандала и разбирательства по поводу законности или беззаконности его задержания. Ведь мы не проявляли никакой агрессии, а наше заявление о «блюдоносицах» можно расценить как глупую шутку.

Кастовая принадлежность и защита от беззаконий

Надо сказать, что Володя никогда не козырял тем, что он сын адмирала, но сама военная система автоматически вставала на его защиту. Вот и на этот раз его выпустили, а меня до утра оставили в одиночестве «куковать» на холодных нарах. Мне стало очень обидно за такую несправедливость. Ведь я все-таки «золотой медалист». Хотя иногда и выпивал во время учебы, но за все пять лет обучения все экзамены сдавал с первого раза и получал только отличные оценки. Я потребовал от караульного матроса вызвать начальника караула, а когда он прибыл, то сообщил ему, что в части не знают, но я тоже являюсь «родственником» высокопоставленного адмирала и порекомендовал ему отпустить меня на «свободу». Может быть, за мной пришел бы замполит часа через два после моего задержания, но моя ложь о родстве с высокопоставленным адмиралом испортила все дело. Новый звонок дежурного по гарнизону привел замполита в ярость, и он решил оставить меня в камере гауптвахты до утра. Он-то изучил мою анкету и точно знал, что мои родители являются рядовыми крестьянами из сельской глубинки. Так после восьми лет службы в ВМФ я впервые провел ночь на нарах гарнизонной гауптвахты. Но эта ночь пошла мне впрок. Все остальные десять лет службы в этом гарнизоне я сам многократно был начальником караула и охранял других арестованных военнослужащих. Или обеспечивал порядок во всем гарнизоне в качестве дежурного по гарнизону. Т. е. часто занимался не тем, чем должен заниматься профессионал-подводник, а тем, чем он не должен заниматься. Однако сам на нары в качестве арестованного после этого случая никогда не попадался. Утром замполит Сергей Чирков забрал меня из комендатуры и, пока мы шли пешком до казармы, непрерывно «шипел», что меня придется снимать с избранной должности секретаря комсомольской организации экипажа, а может быть, и отдавать под суд офицерской чести. Была и такая форма воспитания офицерского состава. На все эти замполитовские «шипы» я отвечал, что «срыв» получился потому, что я не хотел быть секретарем комсомольской организации, а стал им помимо своей воли, по его настоянию. От такой ответственности, которую я не смогу качественно исполнить, я впал в стресс, перебрал лишнего и попал в комендатуру. По моем прибытии в казарму командир Иван Иванович Кочетовский вызвал меня в свой кабинет и провел со мной обстоятельную беседу. Он меня никак не наказал по горячим следам, а сказал, что подумает, как со мной поступить, и сообщит свое решение. Через два дня командир вызвал меня к себе и сообщил, что экипаж капитана 1-го ранга Задорина собирается выйти в море на контрольный выход, а затем на боевую службу, но у них по состоянию здоровья списали одного командира ЭВГ. Так как я сдал зачеты на самостоятельное исполнение обязанностей командира ЭВГ, то командир предложил мне откомандироваться в экипаж Задорина на период контрольного выхода и боевой службы. «После возвращения с боевой службы, тебя вернут в наш экипаж, и если ты проявишь себя в «автономке» как грамотный специалист, то все обстоятельства твоего дисциплинарного проступка я спишу со счетов и позабуду…» — Так командир спас меня от угрозы партийного разбора и неприятной процедуры снятия с должности секретаря комсомольской организации.

Экипаж Задорина и мое спасение

Я с радостью и благодарностью принял предложение моего командира, но не в качестве спасения репутации и личности от наказания за совершенный проступок. А по внутреннему желанию как можно скорее проверить свои силы и способности и свою специальную подготовку в условиях длительного подводного плавания. Вечером того же дня с приказом о прикомандировании я прибыл на корабль и доложил о себе командиру экипажа Задорину. Он хорошо принял меня и на следующий день я приступил к прямому исполнению обязанностей командира электронно-вычислительной группы в экипаже Задорина, который готовился к двухнедельному контрольному выходу для проверки оружия и технических средств и отработки экипажа перед непосредственным выходом на боевую службу. Как проходило это плавание, я расскажу чуть позже, но замечу, что благодаря моему командиру Кочетовскому я не только не получил никакого наказания за ночь, проведенную в камере гауптвахты, но после боевой службы стал самым опытным и уважаемым специалистом в своем родном экипаже. Второй случай, когда командир экипажа Кочетовский Иван Иванович спас меня от серьезных последствий, произошел уже в Северодвинске. Там я вместе со своим экипажем принимал подводную лодку «К-423» (которая шла под условным шифром «заказ 440») от промышленности. В это время я был командиром ЭВГ № 1, и в моем подчинении были офицер Гена Костин, мой одноклассник по училищу и техник ЭВГ мичман Валера Первунинский, родом из Северодвинска. Гена был замечательным и общительным человеком, но совершенно «тупым» специалистом. Он был сыном капитана 1-го ранга, поступил в училище на год раньше меня, но на четвертом курсе его отчислили за три двойки, полученные на экзаменационной сессии. Мать и отец предприняли неимоверные усилия, и Гену Костина после года службы рядовым матросом снова восстановили курсантом четвертого курса, и так он стал моим одноклассником. Совершенно понятно, что если бы он не был сыном капитана 1-го ранга, то никогда бы не закончил ВВМУРЭ им. А.С. Попова и не стал бы инженер-лейтенантом. Но вообще-то как специалист и инженер по радиоэлектронике он был полным балластом. Пришлось мне взять над ним шефство, и он с трудом получил диплом инженера по автоматике, телемеханике и вычислительной технике. Но понять, как работает ЭВМ, а тем более отремонтировать, если в БИУС «МВУ-100» что-нибудь сломается, Гене Костину было не по силам. Единственно, что он мог, это сидеть на вахтах и следить за температурой холодильной машины и показаниями приборов. Мог нагреть и подержать паяльник, когда надо было ремонтировать технику. Моя золотая медаль уравновешивалась технической тупостью Гены Костина, и вместе мы составляли вполне боеспособную группу, способную решать любые боевые и технические задачи. Костин, как и все офицеры нашего экипажа, в свободное время посещал северодвинский знаменитый ресторан «Белые ночи», который мы сокращенно называли «РБН». Или менее знаменитый ресторан «У Эйдельмана». Но пил в меру и патрулям не попадался. С воспитанием Валеры Первунинского обстановка была похуже. Он был женат на местной девушке и жил на ее квартире в Северодвинске. Целый месяц Первунинский служил вполне нормально, но как только получал зарплату, то впадал в «загул» и дня три на корабле не появлялся. Так как я был старший в группе ЭВГ, то меня и ругал начальник РТС, старший инженер-лейтенант Шадрин Валерий Степанович за слабую воспитательную работу. А я вместо отдыха ходил ночами по Северодвинску и отлавливал пьяного Первунинского. Ни с чем подобным в автономном плавании с экипажем Задорина мне сталкиваться не приходилось. Там техник ЭВГ вел себя весьма корректно и слушался меня с полуслова. Первунинскому выписывали записку об арестах и содержании на гауптвахте, но в Северодвинске «губа» была небольшая по количеству камер и посадочных мест. Чтобы оформить на «губу», надо было принести в комендатуру как минимум три литра спирта. А корабль числился за промышленностью и экипаж спирт не получал. Два раза я водил Первунинского с запиской об аресте в комендатуру, но его в качестве арестованного так и не приняли. После третьей получки Первунинский снова с утра не появился на корабле, и меня отправили на его поиски. Я уже решил, что если его невозможно посадить на гауптвахту, то применю незаконные силовые методы воспитания, так как любые слова отскакивали от него как горох от стенки. К обеду, отловив Первунинского в сильном опьянении, я привел его на корабль, заблокировал дверной люк, чтобы никто не помешал, и сильно врезал ему кулаком в челюсть так, что он отскочил к переборке и упал на палубу. Когда Первунинский очнулся, я его предупредил, что после каждой его самовольной отлучки по причине пьянства я буду повторять эту воспитательную процедуру, пока он не поумнеет и не остепенится. Конечно, я угрожал ему и увольнением со службы, но только кто бы нам дал другого мичмана, который хоть как-то разбирался в вычислительной технике? Первунинский худо-бедно окончил Северодвинскую школу старшин-техников по данной специальности, а специалисты в этой области были в большом дефиците и не стояли в очереди, чтобы мы их приняли на службу. Такова была обстановка, и лучше всего эту обстановку понимал сам мичман Первунинский. Протрезвев, он не пошел к начальнику РТС, а пошел прямо к командиру экипажа с письменной жалобой о моем рукоприкладстве. Через некоторое время я был вызван «на ковер» к командиру экипажа. Хотя особых следов и синяков на лице мичмана Первунинского не было, но я не стал отпираться, а сразу же признал, что ударил его по лицу для воспитания, так как другие воспитательные меры оказались неэффективными. Командир на это заметил, что если Первунинский окажется настойчивым и злопамятным, то это рукоприкладство обойдется мне крупными неприятностями и серьезным наказанием. Я понимал меру собственной ответственности и твердо обещал командиру, что впредь буду ограничиваться только уставными мерами наказания и словесным внушением. Этот разговор не был вынесен на партийное или офицерское собрание и остался между нами. И на этот раз командир не наказал меня в дисциплинарном порядке, а ограничился внушением. Перед Первунинским я не извинился, да командир и не просил меня об этом. Впрочем, никакого зла я на него не имел. Больше рукоприкладством я никогда не занимался, а Первунинский прослужил в нашем экипаже еще лет пять. Дисциплинированностью он не отличался, но исправно нес дежурства и вахты. После этого случая он исполнял только мои указания и полностью игнорировал указания командира ЭВГ № 2 Гены Костина. Мои внушения, что капитан-лейтенант Костин для него является непосредственным командиром, он воспринимал и соглашался с ними, а на деле любое приказание Костина игнорировал и ждал, когда это приказание будет подтверждено и с моей стороны. Костин скоро привык к такому порядку и прежде, чем давать Первунинскому какое-нибудь нестандартное поручение, выходящее за рамки несения вахт или исполнения обязанностей по специальности, обращался ко мне. Вот с таким компромиссом и служил мичман Первунинский в нашем экипаже.

Глава 8. Первая автономка с экипажем Задорина и аварийные происшествия

Итак, в 1970 году меня, молодого лейтенанта, только что сдавшего на допуск к самостоятельному управлению группой ЭВГ, прикомандировали к экипажу капитана 1-го ранга Задорина и отправили на боевую службу. Неисправность в БИУС «МВУ-100» возникла еще на контрольном выходе, но мне ее удалось устранить, и это прославило меня как хорошего специалиста и наполнило меня уверенностью, что я самостоятельно справлюсь с любыми неисправностями, которые могут возникнуть в вычислительной технике за два с лишним месяца боевой службы.

Осциллограф и умение отремонтировать технику своими силами

Осциллографом не все офицеры, обслуживающие БИУС «МВУ-100», владели в совершенстве и потому были неспособны в длительном плавании найти среди сотен исправных плат одну неисправную и заменить ее на новую — из состава корабельного ЗИПа. Такая техническая беспомощность объяснялась не отсутствием научной базы, а вечной занятостью офицеров ЭВГ посторонними нарядами, вахтами и дежурствами. В то же время постоянное присутствие в гарнизоне Гаджиево гарантийной бригады гражданских специалистов завода-изготовителя порождало иждивенчество и превращало офицеров ЭВГ из самостоятельных и самодостаточных специалистов в подателей письменных заявок и подсобных помощников гражданских специалистов. Способных только включить вычислительный комплекс в работу и ждать, когда гражданские специалисты устранят технические неисправности. В условиях базы такие офицеры вполне уверенно справлялись со своими обязанностями, но в условиях длительного плавания малейшие технические сбои вычислительной машины приводили их в тупик, и они могли месяцами заниматься поиском неисправности, вплоть до возвращения на базу. Главный конструктор БИУС «МВУ-100» для надежности включил в состав комплекса две независимые вычислительные машины, и во многом это спасало положение, обеспечивая боеготовность оружия даже при выходе из строя одной из машин. Один на один остаться с технической неисправностью «МВУ-100» мне пришлось уже в 1970 году, когда я вместе с экипажем Задорина вышел на двухнедельный контрольный выход в море, который предшествовал длительной боевой службе и был призван проверить надежность функционирования технических средств подводной лодки.

Первая неисправность и ее устранение

Командир ЭВГ по имени Слава перед выходом вскрыл шкафы и по инструкции добросовестно протер электронные платы медицинским спиртом. Лучше бы он выпил этот спирт или кому-нибудь отдал для внутреннего употребления! Сразу же после выхода из базы одна из машин начала давать сбои, а затем и остановилась. Совершенно очевидно, что Слава своей добросовестной профилактикой незначительно изменил параметры импульсов сигналов электронных печатных плат, и машина начала давать сбои. Вторая машина работала надежно и устойчиво, и я предложил Славе начать поиск неисправности с помощью осциллографа, который являлся принадлежностью КП-2-Р и входил в комплект приборного обеспечения «МВУ-100», предназначенного для поиска и устранения неисправностей. Слава имел воинское звание капитан-лейтенанта, а значит, прослужил в должности командира ЭВГ не менее трех лет. Но, видимо, он не умел пользоваться осциллографом и предложил мне не дергаться, а ждать возвращения на базу, где неисправность устранят специалисты гарантийной бригады завода-изготовителя. Конечно, он доложил начальнику РТС о неисправности одной машины, но при этом сгустил краски и представил дело таким образом, что устранить эту неисправность в море невозможно и надо ждать возвращения на базу. Командир принял доклад от начальника РТС, и мы продолжали контрольный выход на одной работающей машине. По складу характера я не мог смириться с тем, что мы даже не попытались самостоятельно отремонтировать машину, а сразу же стали ждать возвращения на базу и надеяться на гражданских специалистов. А что будет, если сломается вторая машина и лодка окажется неспособной применить ядерное оружие по прямому назначению? Это же великий позор на всю третью флотилию. Потом, у меня была достаточная научная училищная база, я досконально знал принцип работы БИУС «МВУ-100» и чувствовать себя техническим ничтожеством мне никак не хотелось. Еще раз пролистав техническую документацию, я предложил Славе разрешить мне самостоятельно заниматься ремонтом машины. Слава не возражал, но попросил меня согласовать мое желание с начальником РТС и командиром корабля капитаном 1-го ранга Задориным. Я получил разрешение, но меня предупредили, чтобы мои действия во время ремонта не привели к выходу из строя исправной машины. Я дал гарантию, что со второй машиной ничего не случится, и приступил к первому в моей жизни самостоятельному ремонту в условиях подводного плавания. Я всегда был достаточно самоуверен в вопросах обращения с вычислительной техникой и электронными схемами, но моя самоуверенность порождалась не тупым тщеславием, а знанием глубинных процессов, которые происходят в этой технике. Вот, используя эти знания, но не имея никакого практического опыта по обращению с осциллографом, я и приступил к ремонту с единственным желанием устранить неисправность и укрепить веру в собственные силы. Около десяти суток я часов по двадцать проводил на боевом посту, занимаясь не столько поиском неисправности, сколько экспериментальным освоением технических возможностей осциллографа по поиску неисправностей. Я изучал формы стандартных сигналов, учился определять их частоту и величину потенциалов для всего многообразия печатных плат приборов 163 и 119 «МВУ-100», чтобы понять, найти различия между нормальными сигналами и сигналами, искаженными в результате выхода из строя или снижения электрических параметров диодов и транзисторов, которые составляют электрическую схему печатной платы. С этого времени прошло 40 лет, но если бы я сейчас попал в прочный корпус подводной лодки 667-А проекта, то точно так же, через полчаса вспомнил бы все методики измерений и характеристики печатных плат. И даже сумел бы устранить любую техническую неисправность — настолько прочно впитались знания и практический опыт от первого многодневного самостоятельного ремонта. Слава с интересом наблюдал за моими измерительными экспериментами, но никак не выражал желание оказать мне техническое содействие. Служба на базе, постоянные наряды и дежурства, вечная беготня и желание выполнить все технические инструкции, которые невозможно было выполнить по недостатку времени, настолько его «затуркали», что он чувствовал себя выжатым лимоном и просто отдыхал на вахте, читая художественную литературу. У него уже не было никакого желания усовершенствовать свою специальную подготовку. Он не хотел быть ни помощником командира, ни начальником РТС. Единственным его желанием было честно и добросовестно выслужить положенный срок в должности командира ЭВГ и перевестись куда-нибудь на спокойный береговой объект поближе к Ленинграду. Я же только начинал свою карьеру подводника в должности командира ЭВГ, был полон сил и энергии. И первым моим желанием было самостоятельно научиться устранять любую техническую неисправность. Не ради славы и гордыни, а чтобы чувствовать уверенность в собственных силах и ощущать под водой не страх одиночества и боязнь техники, а полноту и счастье жизни. За два дня до прихода на базу я не только освоил практическую работу осциллографа на всех режимах измерений и поиска неисправностей, но и хорошо представлял себе все формы электрических сигналов, которые вырабатывают электронные платы, а также форму всех сигналов, которыми обмениваются приборы при передаче информации. Практически я провел десятидневный ускоренный курс самоподготовки по самостоятельному поиску неисправностей и ремонту той техники, которую я должен был позже принимать на ПЛ «К-423» от промышленности в Северодвинске. Причем, если бы не возникла неисправность, то я вряд ли нашел в себе силы так упорно, в течение десяти суток изучать принципиальные схемы и осваивать осциллограф. Совершенно очевидно, что я, как и мой «шеф» Слава, также наслаждался бы спокойствием и читал художественную литературу. Желание «победить» технику обернулось полным успехом. За два дня до прихода на базу я с помощью осциллографа «вычислил» неисправную плату и заменил ее на новую, из состава корабельного ЗИПа. Когда машина заработала без сбоев и остановов, я был абсолютно счастлив. Но кроме ощущения счастья появилась полная уверенность, что я смогу самостоятельно найти любую неисправность и отремонтировать любой прибор БИУС «МВУ-100», если эта неисправность возникла в процессе эксплуатации, а не в результате пожара в отсеке или поступления забортной воды внутрь приборов боевого вычислительного комплекса. В том-то и дело, что вышедшая из строя плата по внешнему виду ничем не отличалась от исправной. Все монтажные элементы конденсаторов, тиристоров, транзисторов и диодов выглядели на ней как абсолютно новые, но выходной сигнал не соответствовал норме и искажал обрабатываемую информацию. Такие неисправности возникали не только от неумеренного применения спирта при профилактической работе, но и от бессмысленных включений и выключений вычислительных машин для профилактических целей. Я убедился с помощью осциллографа, что в момент включения электропитания, например, напряжение в 9 вольт могло на короткое мгновение подниматься выше 12 вольт. Для полупроводниковых элементов такая перегрузка более опасна, чем удар металлической кувалдой по приборному шкафу, напичканному электроникой. Каждое выключение машины при нормальной работе холодильной машины в условиях автономного плавания является вредным для электронной начинки и чревато выходом из строя даже не одной, а сразу нескольких печатных плат. В спешке проектирования, а может быть, и по причине ограничения габаритов вычислительного комплекса блоки питания не обеспечивали стабильного питания в момент включения и выключения, что и снижало надежность комплекса и уменьшало наработку на отказ до 500 часов. Закончив ремонт и продемонстрировав командиру ЭВГ исправную работу обеих вычислительных машин, я осторожно попросил Славу больше не останавливать машины, не вскрывать шкафы и не протирать электронные блоки спиртом: «Только никому не говори, что я тебе рекомендую нарушать инструкции по эксплуатации. Инструкции верны, но они не учитывают того вреда, который причиняет электронике каждое включение и выключение комплекса. На базе, если есть желание, можешь протирать электронные платы на выключенной машине, сколько твоей душе угодно, но лучше вскрыть шкафы и продуть их сжатым воздухом из компрессора, не прикасаясь к платам. Компрессора в заведовании поста не числится, но числится мощный пылесос. Вот и продувай электронные платы воздухом от пылесоса, чтобы освободить их от пыли, но ни в коем случае не вынимай платы без надобности из разъемов и не прикасайся к ним ветошью или руками». Мы с моим «шефом» вскоре договорились, и он обещал следовать моим советам. Наука пошла впрок, впредь не только во время контрольного выхода, но и за все время последующей боевой службы сроком более 64 суток обе машины не ломались и не причиняли нам никакого беспокойства. Начальника РТС, а затем и командира экипажа капитана 1-го ранга Задорина очень обрадовал доклад, что мне удалось самостоятельно ввести в строй неисправную машину. Оба вызвали меня и лично выслушали мой доклад о проделанной работе. Никаких письменных благодарностей или наград мне не дали. Да я в них и не нуждался. Высшей наградой для меня стала внутренняя уверенность, что я стал не «бумажным», а настоящим специалистом, способным справиться с любой неполадкой и технической неисправностью. Задним числом анализируя свое прошлое, я только сейчас понимаю, какое значение в моей будущей судьбе и карьере сыграла эта неисправность БИУС «МВУ-100» на подводной лодке экипажа Задорина. Командир по приходе на базу, конечно, сообщил флагманскому специалисту РТС и командиру 19-й дивизии об успехах молодого лейтенанта. В конечном счете узнал об этом успехе и мой непосредственный командир Иван Иванович Кочетовский. Если бы у меня не было технических успехов грамотного и инициативного специалиста, которые подтверждали высокое звание золотого медалиста после окончания училища, то никто бы не обратил на меня внимания, а командир не назначил бы меня в конце 1971 года исполняющим обязанность начальника РТС в первом экипаже ПЛ «К-423». Ведь командир гидроакустической группы Виктор Лобко был старше меня на год по срокам окончания училища и лучше меня знал гидроакустические и радиолокационные корабельные средства, но не имел опыта боевой службы и не мог проявить себя как грамотный специалист. Выбор командира пал на меня при назначении на должность начальника РТС не только потому, что я побывал с чужим экипажем в длительном плавании, а потому, что прославился на всю дивизию как специалист, который может отремонтировать не только технику своего заведования, но и любую сложную электронную технику. Не было бы боевой службы с экипажем Задорина, и пришлось бы мне лет пять, подобно командиру группы ЭВГ из экипажа Задорина, сидеть в замкнутом пространстве КП-2-Р и медленно терять училищные знания и свою квалификацию, ожидая, когда меня, наконец, спишут с корабля и переведут на берег. Перст судьбы не дал мне зачахнуть в слишком простой для меня должности командира электронно-вычислительной группы, и уже через год службы в плавсоставе ВМФ я оказался на должности исполняющего обязанности начальника РТС первого экипажа ПЛ «К-423».

О Задорине как командире мне нечего долго рассказывать. Ни хорошего, ни плохого. Мой пост располагался справа по борту на нижней палубе третьего отсека, а центральный командный пост, где и находился командир, располагался на верхней палубе третьего отсека. Видел я его только мельком, когда заходил на ЦКП для проверки работоспособности пульта командира «101К» или исправности вводных устройств штурманской рубки. Как человек он производил впечатление холеного барина, который разговаривает с людьми не как равный с равными, а как хозяин со своими работниками. Кроме командира на борту находился заместитель командира 19-й дивизии контр-адмирал Вилен Лободенко. Имя Вилен произведено от сокращения имени вождя Революции Владимира Ильича Ленина, а значит, его родители были коммунистическими фанатиками. Этим все сказано. Удивительно, но весь экипаж знал, что у командира это последний поход, после чего он будет назначен в секретариат главнокомандующего ВМФ Горшкова. Сейчас я вспомнил и одну странную особенность. На этом выходе не было представителя КГБ, который прикомандировывается к каждому экипажу на период боевой службы. Если бы он был, то обязательно мелькал бы на ЦКП и тем более побеседовал бы с прикомандированным офицером Мальцевым, которому после одного аварийного происшествия было поручено ввести в строй залитый морской водой и пришедший в неработоспособное состояние трехканальный комплекс хранения точного времени под названием «Платан-У». Но до этого было еще далеко. Первые недели плавания происходили в спокойном ритме и без всяких происшествий. Не хочется в это верить, но, обдумав ситуацию с отсутствием на борту офицера КГБ, я пришел к неожиданному выводу, что таким офицером был сам командир Задорин. Возможно, что и назначение в секретариат главкома он получил по линии КГБ. У Горшкова один из офицеров-порученцев ушел в запас по выслуге лет, вот ему и предложили назначить на эту вакантную должность боевого командира атомного подводного ракетоносца. Горшков искренне любил как сами атомные подводные лодки, которые все до единой были созданы с его участием, так и офицеров, которые служили на подводных атомоходах. Достаточно сказать, что по его инициативе в семидесятые годы было принято совместное решение ЦК КПСС и Совета министров СССР, по которому офицеры, прослужившие на атомных лодках более пяти лет, имели право прописаться в любом городе Советского Союза (включая Москву и Ленинград) и получить жилье установленным порядком. Я и получил право на прописку в Москве, не имея приказа министра обороны о своем назначении в Москву, только благодаря этому совместному решению по защите социальных прав семей офицеров-подводников. Так в лице заслуженного командира атомохода главком Горшков приобрел не только вышколенного офицера-порученца, но и высокопоставленного грамотного агента КГБ, который мог докладывать обо всех сверхсекретных решениях главкома ВМФ Горшкова, а главное, об его высказываниях в адрес Политбюро и Советского правительства.

Первая авария

После истечения двух или трех недель длительного плавания, во время несения вахты на КП-2-Р, в третьем отсеке вдруг пошло сильное задымление. Тревога не объявлялась, но по громкоговорящей связи «Каштан» с центрального поста сообщили, что сработала аварийная защита реакторов обоих бортов. Защита то одного, то другого борта постоянно срабатывала и до этого, поэтому я не обратил на это сообщение никакого внимания. Но на этот раз случилось что-то более серьезное, чем срабатывание защиты реактора одного борта. На моем боевом посту вдруг погас свет, пропало питание на вентиляции и вычислительном комплексе, по ушам ударила непривычная тишина, так как исчез вентиляционный гул по всему третьему отсеку. Боевой пост погрузился в тишину и темень, только аварийный аккумуляторный фонарь, вставленный в зарядовое устройство, светился в темноте слабым желтовато-красным светом сигнального устройства. Никаких сигналов с ГКП не поступало, тревоги тоже не было, задымленность не увеличивалась, можно было дышать без включения в аппарат ИП-46, но я на всякий случай достал на ощупь из закоулка спасательный аппарат ИДА-59 и положил его рядом с собой. По проходу между пультом управления главной энергетической установкой (ГЭУ) и моим боевым постом, по нижней палубе кто-то пробежал к левому борту. В Палдиски меня учили, что при срабатывании аварийной защиты атомного реактора обратимый преобразователь в автоматическом режиме должен переходить на питание от аккумуляторных батарей, так что все технические средства и механизмы, в том числе и установки жизнеобеспечения должны продолжать непрерывно работать без потери питания. Также при потере основного питания сразу же должно включаться аварийное питание для освещения, но и этого не произошло. Теория неумолимо разошлась с практикой. В реальной аварии во всех десяти отсеках подводной лодки пропало питание со всех работающих механизмов, лодка медленно теряла ход, двигаясь по инерции, и оказалась на глубине примерно 140 метров полностью обесточенной, без наружного освещения и в беспомощном состоянии. Лишь минут через пять включилось аварийное освещение и прозвучал сигнал аварийной тревоги. Минут через десять, когда члены экипажа разбежались по отсекам и заняли свои места согласно расписанию по аварийной тревоге, питание всех лодочных механизмов было восстановлено ручным способом от аккумуляторных батарей. Оказалось, что ничего страшного не произошло. По каким-то неизвестным причинам в щитке подачи питания на графитовые стержни защиты атомных реакторов, который установлен на третьей палубе по левому борту третьего отсека, прямо напротив моего боевого поста, произошло короткое замыкание. Оборудование щитка вместе с предохранителями полностью выгорело. Это и стало причиной задымления. Но в результате графитовые стержни оказались в нижнем положении блокировки работы атомных реакторов. Реакторы перешли в режим расхолаживания и скоро перестали давать энергию на турбины, обеспечивающие ход подводной лодки, а также на обратимый преобразователь. По теории «обратимый» должен автоматически перейти на питание от аккумуляторов, но он не перешел, что и явилось причиной полной темноты и обесточивания всех механизмов подводной лодки. Лично меня, как и других членов экипажа Задорина, эта авария нисколько не на пугала. Все оставались веселыми и слегка возбужденными, как будто пережили не аварию, а интересное приключение.

Размышления о последствиях аварии

А была ли эта авария связана с неприятными последствиями? Конечно, была. Во-первых, когда срабатывает защита, то отключается нагрузка потребителей энергии, опускаются графитовые стержни, но ядерные реакции в котле продолжаются, а значит, и в пространстве котла выделяется огромное количество тепловой энергии. Чтобы котел не взорвался от теплового взрыва, центробежные насосы первого контура, сокращенно ЦНПК, должны обязательно работать в непрерывном режиме и, прокачивая через котел воду под огромным давлением в 380 атмосфер, выносить тепловую энергию из пределов внутреннего пространства атомного котла. Так как питание пропадало во всей подводной лодке, то значит, и ЦНПК не работали, что могло вывести котел на предельные режимы неуправляемого нагрева. Питание быстро восстановили ручным способом, ЦНПК заработали на полную мощность, и всякая угроза для атомного котла миновала. Во-вторых, из-за потери питания лодка потеряла ход, и горизонтальные рули начали терять свою силу, удерживающую подводную лодку на заданной глубине погружения. Во время движения лодка может быть не отдифферентована по нулевой плавучести. Она может быть тяжелее или легче тех объемов океанских вод, внутри которых она движется. Потеряв ход, лодка может медленно проваливаться на опасные глубины, если имеет отрицательную плавучесть, и тогда надо было воздухом высокого давления продувать балласт средней группы или цистерну быстрого погружения. Могла и начать медленное всплытие на поверхность, и тогда надо принимать дополнительный балласт, чтобы не выскочить на поверхность и не потерять скрытность. Из-за кратковременности полной потери питания и из-за огромной инерционности подводной лодки, водоизмещение которой превышает 10 тысяч тонн, экстремальных ситуаций удалось избежать. Однако продлись этот процесс полной потери питания еще на 5—10 минут, и неизвестно, к каким тяжелым последствиям могла привести экипаж и подводную лодку эта простейшая авария. Но события на этом не закончились. Командир дал указание командиру дивизиона электриков в возможно короткие сроки отыскать причину возгорания электрощита и восстановить его работоспособность. Ведь долго на аккумуляторах мы идти не могли, а оба реактора не работали на нагрузку и находились в режиме расхолаживания. Если восстановительный ремонт затянется, то мы израсходуем энергозапас аккумуляторов и будем вынуждены всплывать в позиционное положение, становиться на РДП (работа дизеля под водой) и запускать дизеля для подзарядки аккумуляторов. А это уже серьезное, из ряда вон выходящее происшествие, о котором надо сообщать в генеральный штаб, и тогда по приходе на базу будет создана комиссия по разбору аварии, приведшей к потере скрытности. Кого-кого, а командира за потерю скрытности накажут в первую очередь, а значит, его перевод в Москву будет отменен. И командир еще года два будет бороздить моря и океаны, чтобы реабилитироваться и доказать свою грамотность. Эти обстоятельства, как и сама авария, вызвали у меня большое любопытство, и я с интересом наблюдал, как группа корабельных электриков под руководством командира дивизиона лихорадочно убирает из щитка выгоревшее электрооборудование и устанавливает туда новые элементы. По сути дела, небольшое возгорание превратило наш мощный атомоход с огромным энергетическим потенциалом в простую дизель-электрическую подводную лодку.

Безграмотность в квадрате

Сгоревший щиток — то ли 12Н, то ли 3Н — находился на той же третьей нижней палубе третьего отсека, в 15 метрах от входа на мой боевой пост КП-2-Р, и я с любопытством наблюдал за ходом восстановительных работ. Еще раз подчеркну, что если бы на борту был представитель КГБ, то он просто обязан был там присутствовать, но никого кроме командира дивизиона рядом не было за весь период восстановительного ремонта. Когда работы были закончены, то командир дивизиона электриков пошел наверх, в ЦКП, докладывать Задорину о готовности подачи питания на восстановленный щиток, и я последовал вслед за ним. Командир выслушал доклад и поинтересовался у своего подчиненного, нужно ли объявлять боевую тревогу перед подачей питания? Офицер заверил, что он лично проверил всю цепочку электропитания и уверен в ее исправности, а значит, и объявлять тревогу нет необходимости. Задорин напомнил офицеру, что у него выходит срок выслуги на присвоение очередного воинского звания капитана 3-го ранга, и если случится при подаче питания какой-то эксцесс, то присвоение очередного воинского звания ему будет задержано. Но и после такого сурового командирского предупреждения офицер подтвердил, что он гарантирует полную исправность восстановленного щитка. После этих слов командир дал команду вахтенному механику: «Подать питание на щиток управления защитой реакторов». Каково же было мое изумление, когда в щитке снова произошло короткое замыкание и едкий дым быстро распространился по третьему отсеку. Командир сыграл аварийную тревогу, и всех посторонних как ветром сдуло с центрального поста. Питание не пропадало потому, что мы шли под аккумуляторами. Да и задымленность была небольшая, так что включаться в индивидуальные средства защиты не пришлось. Убитый горем и растерянный командир дивизиона электриков в глубочайшей прострации стоял около повторно сгоревшего щитка и не знал, что делать. К щитку подошел механик со своими подчиненными, отобрал у незадачливого командира дивизиона папку с монтажными схемами и документацией по щитку и приступил к его повторному восстановлению. Посторонних попросили удалиться, и я ушел на свой боевой пост. Через какое-то время прозвучал сигнал боевой тревоги, а когда рубки и отсеки доложили о готовности к бою, то по громкоговорящей связи объявили о подаче питания на аварийный щит. На этот раз все прошло без замечаний. Когда механики перешли на питание от атомного реактора, то боевую тревогу отменили, и экипаж приступил к повседневной деятельности по готовности № 2. Так протекала первая в моей жизни авария на чужой для меня подводной лодке и в чужом экипаже, где я был только прикомандированным офицером. Совершенно ясно, что командир второго дивизиона электриков был не только безграмотным специалистом, но и еще крайне самоуверенным человеком. Его самоуверенность питалась не фактическими знаниями, а собственной тупостью, а может быть, и слепой верой в грамотность своих подчиненных. Если он сам проверил схему и не обнаружил неправильного монтажа, то он безграмотен. А если слепо поверил докладу своих подчиненных, которые выполняли работу и проверяли схему, то надо было не лгать командиру о личной проверке, а отменить включение и пойти лично убедиться в правильности монтажа электрооборудования. Вполне возможно, что этот офицер здорово насолил своим подчиненным излишней служебной ретивостью перед присвоением очередного воинского звания, вот они его и подставили перед командиром корабля, обеспечив, как минимум на год, задержку присвоения очередного звания капитана 3-го ранга. Дальнейшая судьба этого человека мне неизвестна. Сразу же скажу, что на нашем экипаже при выполнении боевых служб на ПЛ «К-423» аварийная защита реакторов тоже часто срабатывала, иногда чуть ли не еженедельно, но никакой потери питания не происходило. Да и щиты электропитания никогда не горели.

Оценка действий командира Задорина

Позже я понял, что и капитан 1-го ранга Задорин поступил так же безграмотно, как и его подчиненный. Поверив, что ради личной заинтересованности в скорейшем получении очередного воинского звания офицер готов «разбиться в лепешку», не убедившись в его честности и грамотности, командир принял его доклад как абсолютно установленную истину. Слепая вера во всесильность личной заинтересованности сыграла с командиром Задориным злую шутку. Не перепроверив доклад, он дал команду на включение питания без объявления тревоги. Чем не только нарушил корабельные инструкции, но и подверг экипаж и корабль опасности неуправляемого развития простой аварийной ситуации в более сложную, когда короткое замыкание неправильного монтажа могло по кабельным трассам перейти в четвертый и пятый ракетные отсеки или в шестой отсек, напичканный электрооборудованием, вплоть до исполнительных электродвигателей механизма автоматического управления опусканием и подниманием графитовых стержней, установленных непосредственно на корпусах атомных реакторов седьмого отсека. Задорин ничем не обидел бы капитан-лейтенанта, да и не потерял бы много времени, если бы перед подачей команды на включение приказал механику пойти и лично тщательно проверить правильность исполнения монтажа и замер сопротивления изоляции кабельных трасс и исполнительных электродвигателей. Как я понял по глубокому молчанию электриков после этой аварии, причина была не в щитке, а в том, что накоротко замкнула одна из обмоток электродвигателя, который поднимает и опускает графитовые стержни. Только чудом мы избежали серьезной аварии с возгоранием кабельных трасс. И причиной этой новой аварии могла быть не только техническая безалаберность командира второго дивизиона, но и слепая доверчивость командира корабля.

Принуждение к порядочности методом контроля

Люди для службы на атомных лодках набирались не из другого государства, а из Советского Союза. Они в это время подвергались активному воспитанию с помощью государственно-политической системы лжи, двуличия и двойных стандартов. Кроме того и сам по себе любой человек на земле является носителем зачатков злых начал, лени, лжи и двуличия. Не дать у своих подчиненных развиться этим отрицательным началам в патологию разгильдяйства и безответственности можно только методом негласного принуждения подчиненного к порядочности и ответственности за порученное дело. Командир любого уровня должен обладать достаточным багажом знаний по всем техническим средствам своего заведования, чтобы иметь возможность лично проконтролировать правильность исполнения любого порученного дела, как и исполнение функциональных обязанностей по специальности подчиненного. Как бы ты ни был ограничен по времени и как бы ты сам ни был ленив, но ты должен превозмочь себя и лично проверить любой ответственный доклад своего подчиненного. Даже если ты веришь своему подчиненному, как самому себе, ты обязан пойти на место выполнения работ и убедиться, что все действительно доведено до конца и сделано правильно. Наряду с искренней любовью и уважением к своему подчиненному постоянный контроль исполнения им функциональных обязанностей или выполнения отдельных работ является высшей воспитательной мерой, которая приучает… И даже не приучает, а ненавязчиво принуждает человека быть порядочным и относиться к своим функциональным обязанностям с полной ответственностью и серьезностью. Я думаю, это правило актуально для любого коллектива, где от ошибочных действий одного человека зависит судьба всего коллектива или многих членов этого коллектива. Недаром есть народная пословица «Доверяй, но проверяй». На подводной лодке, где от лживого поведения или от ошибочных действий одного человека зависит судьба всех членов экипажа и живучесть самой подводной лодки, эта пословица не просто актуальна, а должна быть законом повседневной жизни. Командир боевой части и начальник службы на корабле должны быть полностью компетентны в техническом существе вопроса, решение которого поручают своим подчиненным. Но если по каким-то неотложным причинам командир не может лично проверить исполнение порученного дела, то обязан послать любого другого своего подчиненного, компетентного в техническом существе вопроса, чтобы проверить исполнение. Человек — не автомат и не машина. На его поведение и исполнительскую деятельность влияют тысячи неблагоприятных факторов, начиная от косого взгляда или матерного слова его непосредственного начальника и кончая неблагоприятным отношением к нему его сослуживцев или даже тревожным внутренним состоянием от переписки с домашними и от размышлений о своем будущем. Командир корабля Задорин, конечно, не мог знать всех технических тонкостей по восстановлению работоспособности щитка питания и проверке электрической цепочки от щитка до исполнительного электродвигателя, но у него в подчинении был старший механик. И он просто обязан был получить подтверждение механика, что все сделано правильно. Не только инструкция, но и координация доклада была полностью нарушена. Потому что главную ответственность за живучесть корабля несет старший механик, который носит на груди знак подводной лодки и является правой рукой командира или его второй половинкой в вопросах обеспечения живучести. Но здесь и кроется главная причина аварийности подводных лодок. Командиры выдвигались из минеров, штурманов, ракетчиков, из офицеров РТС, но ни один механик не мог стать командиром подводной лодки. Как бы они ни старались, но стать равнозначными по багажу знаний в технических вопросах старшему механику, они не могли. А раз так, то их командирская деятельность по вопросам живучести не могла быть полноценной. Командир корабля по недостатку технических знаний был обязан полностью доверять старшему механику. Если сам командир был из временщиков-протеже, а старший механик не обладал полным объемом технических знаний, то такое сочетание несло в себе потенциальную угрозу непредсказуемого развития даже самой обычной аварии в тяжелое аварийное происшествие с потерей личного состава и гибелью корабля. Кстати говоря, Задорин во время этого аварийного происшествия сохранял полное спокойствие и выдержку. Он ни на кого не повысил тона, не произнес ни одного матерного слова. Как будто и не происходили странные и необъяснимые события двойного выгорания одного и того же щитка и пятиминутного погружения подводной лодки в полную темень и безмолвие, превративших подводную лодку в беспомощную бочку, наполненную людьми и смертоносным ядерным оружием. В какой-то мере это его спокойствие и вера в сверхнадежность атомной подводной лодки скомпенсировали крайне негативное чувство от его личной командирской неподготовленности.

Вторая авария на боевой службе и ее последствия

Я рассказал вам о странном коротком замыкании, которое дважды привело к выгоранию щита управления аварийной защитой атомных реакторов и полной потере электропитания до кромешной темноты на приличной глубине нахождения атомной подводной лодки. Но на этом странности этого похода не закончились. По неизвестным для меня причинам, на очередном подвсплытии на перископную глубину для выполнения сеанса связи в среднюю часть третьего отсека через слабо подбитый сальник выдвижного устройства хлынул огромный поток забортной воды. Сколько тонн забортной соленой морской всего поступило в третий отсек, я не знаю. Нам повезло, что вода не разлилась по нижней палубе третьего отсека, где находился пульт управления атомными энергетическими установками (пульт ГЭУ), мой комплекс БИУС «МВУ-100», а также штурманское оборудование выгородки гиропоста и те же злосчастные щиты электропитания, один из которых только что дважды полностью выгорал. Вода по шахтным отверстиям выдвижных устройств сразу устремилась в трюм третьего отсека, но на ее пути оказались приборные шкафы системы хранения точного времени «Платан-У». Этот комплекс расположен в непосредственной близости от выдвижных устройств, и морская соленая вода через верхние вентиляционные отверстия попала внутрь приборных шкафов и полностью вывела из строя радиоэлектронную аппаратуру. Механики что-то подремонтировали, подтянули сальник, и поступление забортной воды быстро прекратилось. Но аппаратура системы единого времени после затопления оказалась в соляной корке. Ее платы и элементная база блоков питания частично выгорели, и даже подать питание на эту систему оказалось невозможно. По сути дела, эта система представляла собой трехканальный электронный механизм абсолютно идентичных сверхточных кварцевых часов. Перед выходом в море ее заранее включали для стабилизации работы пьезокристаллических элементов, которые задавали тактовую частоту, а затем ряд электронных делителей превращали тактовую частоту в стабильный электронный хронометр. Система практически не нуждалась в техническом обслуживании, но перед выходом в море по сигналам эталонного времени из рубки связи она синхронизировалась ручным способом с эталонным московским временем и затем работала с высокой точностью. Если не ошибаюсь, то за три месяца непрерывной работы без дополнительной привязки к эталону времени отклонение точного времени от эталона не превышало 2–3 микросекунд. Такую точность не мог обеспечить ни один штурманский традиционный хронометр с пружинно-маятниковым часовым механизмом.

Точность местоположения и время

Точное время необходимо на корабле для точного определения места. На корабле как нигде понимаешь неразделимую связь пространства и времени. Никаких космических систем типа «Глонасс» в 1970 году не было и в помине. Наиболее точно свое истинное местоположение в океане подводная лодка могла определить только по звездам. Уточненное местоположение называлось «обсервированным». При определении места по звездам ошибка во времени на 1 секунду давала ошибку в местоположении в полторы морской мили. Если на корабле нет точного места, то и стрельба баллистической ракетой с ядерной боеголовкой из этого ложного места приведет к большому отклонению ракеты от условной точки прицеливания. Но это еще не все. Приборы системы «Платан-У» в цифровом виде передавали точное время в БИУС «МВУ-100». И это точное время использовалось алгоритмами и программами вычислительного комплекса для автоматического определения местоположения подводной лодки по звездам и для выработки направления и дальности полета ракеты, которые в автоматическом режиме вводились в бортовые системы ракет перед выходом их из шахт. Получалось так, что без исправной аппаратуры «ПлатанУ» произвести, в случае начала ядерной войны, стрельбу боевыми ракетами по противнику было невозможно. Выход из строя этой важнейшей аппаратуры превратил нас из боевого корабля возмездия в беспомощный подводный самодвижущийся контейнер для перевозки ракет и безобидную мишень для кораблей и противолодочных сил США и стран НАТО. Стали разбираться, а в чьем же заведовании находится эта аппаратура? Оказалось, что запасные части и документация находятся в ракетной боевой части, но никто из офицеров и мичманов ракетной части не знал, как работает эта аппаратура и даже не мог исправную аппаратуру включить в работу. Штурман и командир боевой части связи тоже были не в курсе, как работает эта аппаратура. Начальнику РТС пришлось признаться, что хотя система эталонного времени не входит в заведование РТС и не относится к радиоэлектронному вооружению корабля, но он поручил командиру электронно-вычислительной группы БИУС «МВУ-100» ознакомиться с инструкцией по эксплуатации, включать ее в работу и осуществлять привязку к эталонному времени, так как без этой системы БИУС «МВУ-100» не может решать весь комплекс навигационных и ракетных задач. Действительно, перед выходом в море штатный командир ЭВГ дал мне ознакомиться с инструкцией по эксплуатации системы «ПлатанУ», а затем мы вместе с ним включили и привязали систему к эталонному времени по радиосигналам, которые по специальному кабелю передавались из рубки связи. Я знал, что в вычислительный комплекс БИУС «МВУ-100» поступают эталонные сигналы времени от специальной системы «Платан-У», но как работает эта система и как она устроена меня не учили ни в училище, ни в учебном центре «Палдиски». Эта аппаратура является поставщиком, а не потребителем информации, которую вырабатывает БИУС «МВУ-100», и потому не относилась к тем оконечным устройствам, которые входили в состав вычислительного комплекса. Штурманский прибор точного курсоуказания тоже мог ломаться и не выдавать в вычислительный комплекс точного курса, но эту поломку устраняли штурманские электрики, а не специалисты по вычислительному комплексу. Даже документация и запчасти находились у ракетчиков, а не в РТС, а значит, формально специалисты РТС не должны были ремонтировать и вводить в строй эту залитую морской водой аппаратуру эталонного времени.

Кому ремонтировать «ничейную» корабельную систему?

Я не знаю, что там творилось наверху, на центральном посту и какие споры и разговоры велись межу командирами боевых частей и командиром корабля. Но ракетчики, которым принадлежали приборы системы эталонного времени, как и штатный командир ЭВГ радиотехнической службы, который включал и привязывал «Платан-У» перед выходом в море, отказались восстанавливать залитые морской водой приборы, ссылаясь на незнание принципов их работы. Командир Задорин, видимо, вспомнил, что прикомандированный офицер ЭВГ Мальцев отремонтировал по своей инициативе на контрольном выходе БИУС «МВУ-100», и потому вызвал меня на центральный пост и предложил взяться за восстановление приборов системы «Платан-У». Если бы я отказался, то приказать мне командир не мог, так как этот комплекс не принадлежал к БИУС «МВУ-100». Я не знал его устройства и принципов работы и никогда не изучал эту систему ни в училище, ни в учебном центре. Но за месяц длительного плавания мне уже надоело по восемь часов в день, в течение двух четырехчасовых вахт, сидеть на своем боевом посту КП-2-Р и изучать порядком поднадоевшие документы и технические описания вычислительного комплекса и его оконечных устройств. В те времена начальником РТС я себя не мыслил, и потому гидроакустический комплекс и другая радиолокационная и телевизионная аппаратура из состава радиоэлектронного вооружения корабля меня не интересовали. В то же время, если на соседнем боевом посту управления энергетической установкой (пульт ГЭУ) сидели два инженера-управленца и как-то влияли на работу атомных реакторов, то я во время несения вахты при исправном вычислительном комплексе превращался из инженера в простого наблюдателя за температурой комплекса. С этой задачей справился бы и рядовой матрос срочной службы. Пока все было исправно, мои инженерные знания были не востребованы, и поэтому четыре часа времени вахты, когда я никуда не мог отойти, тянулись утомительно долго. С другой стороны, училище выпустило меня не просто лейтенантом, а инженер-лейтенантом, а значит, научило самостоятельно работать с технической литературой и принципиальными схемами любых электронных приборов независимо от их назначения. Все это быстро осмыслив и предвкушая интересную творческую работу, я тут же согласился заняться восстановлением приборов хранения эталонного времени. Для начала я попросил у командира, чтобы ракетчики принесли мне на КП-2-Р всю имеемую техническую документацию и запасные части, а также обеспечить меня достаточным количеством чистого медицинского спирта для удаления соли и восстановления сопротивления изоляции печатных плат приборов комплекса. Также я попросил командира разрешить мне совместить работу по восстановлению системы «Платан-У» с несением вахты на посту КП-2-Р. Этой просьбой я приобретал для себя свободу перемещения во время несения вахты и освобождал двух других вахтенных КП-2-Р от утомительных обязанностей подменять меня и нести за меня две ежесуточные четырехчасовые вахты. Командир тут же отдал соответствующие указания и пообещал мне оказывать любое содействие и помощь при выполнении восстановительных работ. Всю электронную аппаратуру я вынул из шкафов и перенес ее на КП-2-Р. Туда же мне принесли техническую документацию, ЗИП и молочный бидон спирта. Я параллельно отмывал печатные платы и блоки от налета соляных отложений и изучал техническую документацию.

Ремонт и свобода перемещения

Для меня было очень важно как для курящего человека, что теперь во время моих смен я мог спокойно посещать курилку. По инструкции самостоятельно отлучаться с боевого поста, без доклада на ЦКП, во время несения дежурства по готовности № 2 было запрещено. Не будешь же докладывать на центральный пост, чтобы тебя отпустили в курилку. Вот и приходилось четыре часа страдать без курева, ожидая, когда закончится твоя вахта. Теперь же, когда хотелось закурить, я шел в четвертый отсек без всяких опасений, что ЦКП озаботится моим отсутствием на боевом посту. Право нарушать инструкцию я получил от командира, и никому не придет в голову делать мне замечания, что во время несения боевого дежурства по готовности № 2 я нахожусь не на боевом посту, а в курительном помещении четвертого отсека. С технической документацией я разобрался очень быстро. Работа и назначение отдельных печатных плат мне стали совершенно понятны, а форму входных и выходных сигналов, а также питающие напряжения я тщательно фиксировал в рабочую тетрадь. Стало ясно, что прежде всего надо было восстановить блоки низковольтного питания, которые преобразовывали корабельное напряжения 220 вольт, 400 герц в набор стабильных низковольтных постоянных напряжений, необходимых для работы диодно-транзисторных полупроводниковых элементов печатных схем хранителя эталонного времени.

Инженерные знания и простой паяльник

Надо сказать, что в отличие от головы, которая получила во время обучение навыки самостоятельной работы с технической документацией любой степени сложности, мои руки были не обучены в совершенстве владеть пальником. Конкретная работа по выпаиванию из микросхемы какого-нибудь полупроводникового элемента и установка на это место исправного элемента давалась мне с великим трудом и требовала большой сосредоточенности, что вызывало после исполнения этой неприятной работы неистребимое желание покурить. Вот я и бегал в курилку, чтобы снять напряжение после выполнения работ, связанных с применением паяльника. Мой товарищ и одноклассник по училищу Толик Забрамный с первого курса собирал самодельные радиоприемники и в совершенстве владел паяльником. У него вызывало великое удивление и восхищение, когда собранный его руками прибор вдруг оживал и начинал ловить многочисленные радиостанции всех стран и городов мира. Страстью понять, например, причину вращения электродвигателя я переболел в школьные годы. Когда понял, что такое электродвижущая сила, мое любопытство угасло. Я прекрасно понимал работу любого радиоприемника, и потому у меня не было страсти к радиоконструированию. Может, нелюбовь к работе с паяльником и произошла оттого, что у меня не хватало терпения и усидчивости в выполнении какой-либо тонкой ручной работы. Толик Забрамный после окончания училища тоже был распределен на подводные лодки 3-й флотилии, только служил он не в 19-й, как я, а в 31-й дивизии. Позже я был у него на квартире. Его привязанность к сборке радиоприемников была так прочна, что он устроил радиомастерскую в собственной ванной комнате. Служебного времени ему не хватало, и он работал с паяльником по ночам в ванной комнате. Во имя своей страсти Толик в совершенстве овладел тестером и осциллографом для поиска неисправностей и настройки своих самодельных схем. Я уверен, что он бы блестяще справился и с восстановлением системы хранения эталонного времени, окажись он на моем месте. Мне явно не хватало опыта работы с паяльником. Мои перепайки были, мягко говоря, некрасивы и сразу же выделялись среди заводской пайки явным непрофессионализмом. Я не скажу, что нас не пытались обучить мастерству работы с паяльником во время обучения в военном училище. После завершения четвертого курса мы на целый месяц ездили для прохождения практики на радиозавод в Ульяновске. Там эти платы в чистых цехах паяли сотни красивых девушек, одетые в однотипные белые косынки, чтобы волосы не мешали работе. Получалось у них очень красиво и быстро. Нам тоже выделяли рабочие столы и заставляли самостоятельно изготавливать платы для вычислительного комплекса атомных подводных лодок. Но вместо конкретной работы, требующей усидчивости и внимания, я, как и другие мои однокурсники, ошеломленно смотрел по сторонам и разглядывал сотни девушек, сосредоточенно работающих за своими рабочими столами. Я женился еще на первом курсе, в 1965 году, в возрасте 22 лет, но все равно оставался очень неравнодушен к женскому полу, к тому же жена училась в пединституте города Мичуринска, а я пребывал в Петродворце, в училище, и соединялись мы только во время отпуска. Один из нас, Николай Ларионов, даже женился во время этой практики. Короче говоря, практической работе с паяльником за время практики я не обучился, что мешало мне не только на службе при устранении неисправностей боевой техники, но и в быту, при устранении неисправностей бытовой техники, где надо применить паяльник. Видимо, и другие мои сокурсники поступали, как и я: мы показывали начальнику практики не свои загубленные неумелыми руками платы, а платы, которые паяли девушки, и он верил нам и ставил отличные оценки. Я думаю, что если бы в училище проводились практические работы, где будущие инженер-лейтенанты отработали хотя бы 50–60 учебных часов паяльником под руководством умелого наставника, да еще и при этом использовали осциллограф для поиска неисправных элементов, то такое обучение дало бы огромную пользу будущим офицерам флота для самостоятельного поиска и устранения неисправностей. Практическая работа с паяльником оказалась для меня самым трудным делом, но, преодолевая неприязнь к этой неприятной работе, за два-три дня я восстановил работоспособность блоков питания. С помощью блоков питания я соорудил самодельные стенды и стал поочередно проверять работоспособность отдельных печатных плат и блоков, подавая на них нужные питающие напряжения и входные сигналы. Дело успешно продвигалось, уже около 30 процентов электронных блоков были восстановлены и проверены на прохождение сигналов, и я обрел полную уверенность, что и весь комплекс хранения эталонного времени скоро будет полностью восстановлен. Необходимо было подумать и о себе, вернее — подумать о том, как получить материальное вознаграждение за труд по восстановлению комплекса «Платан-У» и ввод его в работоспособное состояние. Молочный бидон с чистым медицинским спиртом был великим соблазном как для меня, так и для моего штатного начальника, командира ЭВГ-1 из экипажа Задорина. Я был воспитан не в вакууме, а в реальной советской действительности. Для той действительности было несправедливо иметь доступ для неограниченного расходования спирта и не воспользоваться этим в личных целях. К тому же на лодке имелся автономный резерв спирта весом более тонны. По приходе на базу этот спирт никто и никогда не возвратит на техсклад, а он тайно «раздарится» командованию дивизии и флотилии или будет использован командованием корабля для личных целей. Я посоветовался с командиром ЭВГ-1, и он с радостью принял мое предложение изготовить емкости объемом литров по 7–8 и поровну разлить неиспользованный спирт в эти емкости для личных целей.

Ремонт и самовознаграждение за инициативу

Канистры я делал из пустых консервных банок из-под сухарей, которые имели удобную квадратную форму. Изготавливая канистры с помощью паяльника, я заодно тренировался производить красивую пайку и накладывать ровный шов припоя на спаиваемые части. Честно признаюсь, что я изготовил шесть таких аккуратных и красивых канистр: три штуки для себя и три штуки для штатного командира ЭВГ экипажа Задорина по имени Слава. К этому времени я собрал восстановленные блоки в промытые шкафы для аппаратуры хранения эталонного времени и начал по инструкции эксплуатации проверять работоспособность системы в тестовом режиме. Из трех каналов два канала работали безупречно, и один неисправный канал я просто отключил, что снижало надежность, но никак не влияло на работоспособность и на точность хранения параметра времени. Я доложил лично командиру Задорину, что система исправна, и попросил для ее привязки подвсплыть на перископную глубину, чтобы радисты через поднятую антенну могли принять сигналы эталонного времени. По боевой тревоге мы всплыли на перископную глубину, командир поднял перископ и необходимые выдвижные устройства и, убедившись, что ни радиолокационных, ни визуальных целей не наблюдается, дал приказание радистам подать на систему «Платан-У» эталонные сигналы точного времени. В это время подводная лодка находилась в Бермудском треугольнике, и никакие сигналы из азиатско-европейского региона здесь не принимались. Кроме наушников, сигнал должен был просматриваться и на небольшом электронно-лучевом индикаторе, но эфир, кроме тресков и шумов помех, не давал никаких упорядоченных сигналов, похожих на сигналы эталонного времени. Так продолжалось минут 5–7, а длительное пребывание на перископной глубине снижало скрытность лодки. Командир занервничал и из ходовой рубки, от перископа приказал радистам ускорить поиск сигналов эталонного времени. Здесь ко мне из рубки связи подбежал командир боевой части и сообщил, что они хорошо прослушивают сигналы эталонного времени с береговых американских радиостанций. Для аппаратуры «Платан-У» не было никакой разницы, советские или американские радиостанции выдают сигналы эталонного времени: их форма была одинакова. Я попросил поскорее дать на кабель американские сигналы и скоро на электронном индикаторе высветились четкие сигналы эталонного времени. Строго по инструкции я привязал наш электронный хранитель времени к американскому эталонному сигналу и попросил штурмана по выносному индикатору в штурманской рубке проверить точность привязки. Штурман сверил показания выносного индикатора со своими механическими хронометрами и доложил командиру, что система хранения времени «Платан-У» привязана к эталону. Мы погрузились на глубину максимальной скрытности, и на этом моя эпопея с ремонтом залитого морской водой комплекса «Платан-У» успешно завершилась. Командир поблагодарил меня за выполненную работу, но я еще несколько дней эпизодически контролировал работу комплекса. Убедившись, что два канала комплекса надежно функционируют, как будто и не были залиты морской водой, я перестал его контролировать. Будущие события с другими лодками показали, что работу я выполнил очень качественно.

Трагические примеры затопления радиоэлектронных средств подводной лодки морской водой

Так, на закате эры главнокомандующего ВМФ Горшкова, практическая и специальная подготовка экипажей подводных лодок стала быстро деградировать. В бухте Крашенинникова на Камчатке 24 июня 1983 года многоцелевая атомная лодка по ошибке члена экипажа, который открыл клапаны вентиляции цистерн главного балласта, утонула на глубине 35 метров. Погибли в результате аварии 16 человек. Через год лодку подняли, и главком Горшков приказал в условиях ремонтного завода восстановить боеспособность атомохода. Для этого потребовалась полная замена всего радиоэлектронного, штурманского вооружения, средств связи и всего электрооборудования. За год морская вода полностью съела все внутренности прочного корпуса и превратила электрооборудование и электронику в кучи ржавой массы. Но Горшков бы неутомимым и волевым созидателем, он приказал восстановить атомоход в заводских условиях. Я уже в это время работал в отделе ремонта и снабжения РТУ ВМФ и помню, как с центрального радиотехнического склада отправляли из неприкосновенного запаса последний гидроакустический комплекс МКГ-100 для восстановления этого нелепо затопленного атомохода. Уже в те времена ощущался дикий дисбаланс: государство давало ВМФ неограниченные финансы, а неприкосновенного запаса на случай войны тех комплексов, сотни которых находились на боевых кораблях эксплуатации, не было в наличии. Таких комплексов, как МГК-100, на атомных лодках эксплуатировалось не менее 50 единиц, но промышленность категорически отказывалась поставить по заказу ВМФ два или три комплекса МГК-100 для неприкосновенного запаса. Дело в том, что при согласовании цены на этот комплекс в 60-е годы люди были честнее и порядочнее. Новые комплексы МГК-400 и МГК-500 стоили раза в четыре больше и были выгодны для производства, а вот заставить промышленность изготовить комплекс МГК-100 не было никакой возможности. ЦК КПСС и Госплан СССР могли бы заставить промышленность согласовать новые цены и пополнить стратегический неприкосновенный запас радиоэлектронного вооружения подводных лодок и боевых кораблей ВМФ, но никому не было до этого дела. По сути дела, при огромной ремонтной базе, но отсутствии резервных комплектов радиоэлектронного вооружения подводные лодки и боевые корабли превращались в боевые единицы разового использования. В мирное время при плановых ремонтах эти старые комплексы кое-как за большие деньги приводили в работоспособное состояние, но в случае войны и получения реальных боевых повреждений наш Военно-морской флот оказался бы небоеспособным после нанесения даже первых ударов неядерными средствами. Я думаю, что, рассчитывая на мирное существование, об этой глобальной проблеме Горшкову просто боялись докладывать. Я почему вспомнил об этом нелепом затоплении? Потому, что это затопление выявило глобальную проблему: к 1985 году боевой состав ВМФ достиг пика своей численности, но по злому умыслу ЦК КПСС и Госплана СССР вести боевые действия, получать повреждения от обычных неядерных средств и быстро восстанавливаться для продолжения боевых действий корабли и подводные лодки Военно-морского флота уже не могли. Одна нелепость вызвала вторую нелепость. На эту злосчастную лодку, потопленную по вине члена экипажа в бухте Крашенинникова, заказывающие управления поставили последние резервы неприкосновенного запаса и в конце концов на ремонтном заводе Камчатки она была восстановлена. Я даже не считаю огромные финансовые затраты, но подвигом явилось уже то, что у заказывающих управлений нашлись резервы комплектов старых комплексов для приведения лодки в работоспособное состояние.

Повторное затопление полностью восстановленного атомохода

Но, что вы думали? Вы мне не поверите, но это факт! То ли в конце 1985-го, то ли в начале 1986 года, уже при новом главнокомандующем ВМФ Чернавине, какой-то пьяный мичман в 3 часа ночи открыл клапаны на третьем контуре реакторов, и подводная лодка снова подверглась полному затоплению прямо у стенки заводского пирса. Конечно, силами завода и Тихоокеанского флота подводную лодку очень быстро подняли на поверхность и осушили, но все усилия заказывающих управлений ВМФ по поставке последних комплектов, как и огромный труд заводских рабочих, пошли насмарку. Нескольких дней затопления морской водой было достаточно, чтобы привести все электрооборудование и электронику подводной лодки в неремонтопригодное состояние. Чтобы ее восстановить после повторного затопления, требовалось не меньше материальных ресурсов и трудоемкости, чем на изготовление новой лодки. Но главная беда заключалась даже не в этом, а в том, что у заказывающих управлений больше не было комплектов необходимого оборудования. В неприкосновенном запасе РТУ ВМФ больше не осталось ни одного комплекта гидроакустического комплекса МГК-100, а такой комплекс находился на вооружении как минимум тридцати подводных лодок, которые находились в боевом составе Военно-морского флота. Нечем было восстанавливать не только эту повторно затонувшую лодку, но и любую другую вооруженную комплексом МГК-100, если с ней приключится непредвиденное обстоятельство. Меня командировали на эту лодку как представителя РТУ ВМФ и как члена комиссии, назначенной главкомом Чернавиным. По приезде на ремонтную судоверфь Камчатки я спустился внутрь прочного корпуса этой дважды затонувшей подводной лодки и был поражен состоянием ее радиоэлектронного вооружения и оборудования. Восстановить эти окисленные и разъеденные морской водой станции, комплексы и приборы не было никакой возможности. Их можно было только выкинуть и поставить новые, но вот как раз нового гидроакустического комплекса МГК-100 в резерве РТУ ВМФ и не было. Поэтому я стал самым яростным сторонником идеи списания атомохода и выведения его из боевого состава Военно-морского флота. Во времена Горшкова за такую позицию главком ВМФ мог меня сурово наказать. Но главкомом ВМФ был уже Чернавин, поэтому не только я, но и другие члены комиссии однозначно и единогласно согласились вывести дважды затонувшую по нелепым обстоятельствам многоцелевую атомную подлодку из боевого состава флота, о чем и подписали соответствующий акт. С Чернавина началась эра разрушения, и в 1987 году главком утвердил акт о выведении этой подводной лодки из боевого состава ВМФ. Потом эти акты стали расти, как грибы после дождя, им не было числа. У меня нет статистики, но я совершенно уверен, что численность боевого состава флота во времена главкома Чернавина уменьшалась в геометрической прогрессии, и это обстоятельство уже никого особо не волновало. Даже известную лодку-убийцу «К-19», которую прозвали «Хиросимой», долго не восстанавливали, но она числилась в резерве боевого состава ВМФ, а списали ее только в 1991 году. После этих рассуждений о губительности воздействия морской воды на электронное оборудование вы можете правильно оценить, какую сложную работу мне пришлось выполнить с помощью спирта, осциллографа, тестера и паяльника, чтобы в 1970 году на боевой службе в условиях длительного плавания полностью ввести в строй залитый морской водой комплекс «Платан-У». Эта эпопея продолжалась около недели и значительно скрасила однообразие моих одиночных вахт в закрытом помещении КП-2-Р. Да и оставшиеся до окончания боевой службы дни побежали значительно быстрее. Разрешение командира покидать пост во время несения вахты никто не отменял, и я после двухчасового сидения на посту без курева закрывал пост и уходил на пятиминутный перекур в курительное помещение четвертого отсека. С перекуром время вахты пролетало значительно быстрее.

Курительная пагуба или тихая наркомания?

Я являюсь яростным курильщиком, который на берегу, когда позволяет обстановка, курит примерно одну сигарету за 30–40 минут. Но в подводном положении из-за длительной, больше двух месяцев, изоляции атмосферы подводной лодки от земной атмосферы я вполне удовлетворял свои курительные потребности шестью-восемью сигаретами за сутки. Установки К-3 производили кислород из морской воды, а всякие отходы в виде двуокиси углерода и окиси углерода мы убирали из атмосферы лодки техническими средствами. Но все-таки атмосфера подводной лодки была настолько тяжелой, что в ней не выживали никакие растения и животные. Относительно нормально чувствовали себя, а проще говоря, не умирали только люди, крысы и тараканы. Вся остальная живность и растения через неделю нахождения в атмосфере подводной лодки обязательно погибала. Сам я не могу засвидетельствовать, но механики рассказывали, что перед походом на крышку атомного реактора они ставили стеклянную банку с тараканами и кусочком хлеба. Сам реактор находится в выгородке вакуумирования, откуда во время работы реактора откачивается воздух, чтобы через молекулы воздушной атмосферы радиация не распространялась внутри подводной лодки. Якобы по приходе на базу тараканы становились абсолютно прозрачными и не подавали признаков жизни, но стоило банку с экспериментальными тараканами вынести на свежий воздух и закапать в банку несколько капель воды, как тараканы оживали и бодро разбегались по своим тараканьим надобностям.

Подводные лодки и крысы

Я не механик и таких экспериментов не проводил. Может быть, это просто байка. А вот живую крысу на своей атомной подлодке я видел. Правда, это было не на выходе в море, а на базе. Я заступал дежурным по кораблю и дал команду проверить лодку на герметичность. По этой команде вахтенный центрального поста задраил верхний рубочный люк, открыл переборочные клапаны и включил компрессор для снятия давления в лодке. С 700 мм ртутного столба давление понизилось до 500 мм. Вахтенный дал команду: «Слушать в отсеках», а я по каким-то надобностям спустился на среднюю палубу третьего отсека. Там в одиночестве посреди палубы на задних лапах стояла крыса и усиленно «стучала» себя передними лапками по ушам. От перепада давления, видимо, у нее заложило уши, и крыса яростно стремилась освободиться от неприятной боли, а заодно и «продуться», как это иногда делают пассажиры самолета при быстром взлете или посадке. Как попадают крысы внутрь прочного корпуса, для меня так и осталось загадкой. После инцидента с залитием соленой морской водой системы хранения эталонного времени «Платан-У» больше во время длительного плавания никаких происшествий не случалось. Я, конечно, не ждал по приходе с моря никаких наград за то, что смог отремонтировать незнакомую для меня систему, но совсем не ожидал, что именно в «награду» за этот труд мое человеческое и офицерское достоинство будет растоптано, а сам я буду оплеван и унижен.

Глава 9. Возвращение с боевой службы и торжество встречи

Вернулись с моря мы в жаркие летние дни конца июля. Лодка пришвартовалась к пирсу около 5 часов дня. Стояла несеверная духота — градусов в 25–28, и склоны сопок были усыпаны неяркими северными цветами. Конечно, от первого вздоха свежего морского воздуха, а также от успешного завершения плавания все мы были в приподнятом и радостном настроении. После швартовки всем свободным от вахты членам экипажа дали команду построиться на пирсе. Кода я поднялся по трапу на ходовой мостик, то увидел, что на пирсе построен духовой оркестр и собралось командование 3-й флотилии и 19-й дивизии. Дивизией в то время командовал новоиспеченный контр-адмирал Чернавин. В начале 1970 года он снимал меня с дежурства по казарме в звании капитана 1-го ранга, а вот из длительного похода встречал уже в звании контр-адмирала. Когда построение было закончено, то по традиции оркестр грянул марш «Прощание славянки», а затем командующий 3-й флотилией адмирал Неволин поздравил экипаж с успешным завершением боевой службы и объявил нам всем благодарность. Ему передали из свиты встречающих флагманских специалистов огромный поднос, накрытый чистым белым покрывалом. Он сдернул покрывало, и на подносе оказался красиво поджаренный с румяной корочкой молочный поросенок. Под рукоплескание свиты встречающих адмиралов и офицеров он передал этот поднос командиру экипажа Задорину и сказал, что эта традиция — встречать после боевого похода экипаж подводной лодки жареным поросенком — сохранилась со времен Отечественной войны. Строй моряков-подводников «распустили», и встречающие флагманские специалисты подошли к своим подопечным. Моя миссия была закончена. Начальник РТС и я сам доложили, что по линии работы радиоэлектронного вооружения корабля и вычислительного комплекса замечаний не было. Я предвкушал не только отведать поросенка и вкусно отужинать, запивая это положенным вином и имеемым у меня запасом спирта, но и переселиться в казарму. При отключении холодильной машины нагретый воздух вдувался в прочный корпус, и там быстро устанавливалась такая же духота, как и на улице. Надеяться на ночную прохладу на севере в конце июля месяца не приходилось. Солнце круглосуточно не сходило с небосклона, на небе не было даже малейшего облачка, и потому разницы между ночной и дневной температурой не было.

Первая встреча с членом Военного совета Сидоренко

Командир экипажа Задорин что-то увлеченно рассказывал встречающим адмиралам из группы командования. Вдруг он увидел меня и попросил, чтобы я подошел к их группе. Я подошел, и Задорин представил меня, похвалив за то, что я сумел быстро и качественно восстановить работоспособность системы «Платан-У». Я был польщен. Кто же не любит, когда его хвалят? Я уже повернулся, чтобы отойти от группы командования, но тут один из офицеров командования флотилии, как позже оказалось, член Военного совета контр-адмирал Сидоренко, подошел ко мне вплотную и попросил помочь отремонтировать ему домашний телевизор. Я стал активно отказываться, искренне уверяя, что телевизоры никогда не ремонтировал и вряд ли чем могу помочь без запасных частей и приборов. Но в разговор вмешался командир экипажа Задорин. Задорин выразил полную уверенность, что я очень быстро найду неисправность и уже сегодня за полчаса или час отремонтирую телевизор и тем самым порадую члена Военного совета. В воскресенье был большой праздник — день Военно-морского флота, и ЧВС непременно хотел посмотреть праздничные торжества по домашнему телевизору. Дело принимало неожиданно самый крутой и деловой поворот, и отказываться в этой ситуации было равносильно невыполнению командирского приказания. Командир предложил взять на корабле необходимые приборы и запчасти и помочь в ремонте телевизора, отправившись вместе с Сидоренко на его служебной машине к нему на квартиру. Далее сопротивляться и возражать было бессмысленно. Я попросил 10 минут на сборы и в скверном настроении духа спустился в прочный корпус. Почему-то я заранее предчувствовал, что отремонтировать телевизор члена Военного совета мне не удастся. В самой этой поспешности чувствовался какой-то подвох, духовная черствость и бесчеловечность. Ведь я пришел не с двухчасовой прогулки, а провел около 67 суток на боевой службе в прочном корпусе подводной лодки. В конце концов, на лодке по боевой тревоге происходит вывод из работы и расхолаживание атомных реакторов. По инструкции я тоже обязан быть на корабле, но для командира корабля и члена Военного совета все это было несущественным. Для командира Задорина было более важным «прогнуться» перед руководством и отремонтировать личный телевизор члена Военного совета. Я спустился в прочный корпус, зашел на боевой пост и задумался, что с собой взять? Даже лодочный паяльник не мог быть использован. Потому, что здесь другие напряжения и частоты, которых нет в частной квартире. Я прихватил набор разнокалиберных предохранителей, тестер для замера напряжений и коробочку с сопротивлениями и конденсаторами. В своей каюте я снял синюю форму «РБ», переоделся в обычную летнюю форму офицера и быстро поднялся наверх. Мы прошли, не проверяясь, с членом Военного совета через зону радиационного контроля и сели в его черную «Волгу». Хотя в гарнизоне Гаджиево я жил меньше года, но прекрасно знал, что первый дом направо в жилом городке имеет № 25 и считается «адмиральским» домом. Надо отдать должное руководству флотилии: радиации они не боялись, потому и дом располагался ближе всего к пирсам с атомными подводными лодками и территории, обозначенной как зона радиационной опасности. Буквально через три минуты машина подъехала к подъезду, и я вместе с членом Военного совета оказался в его квартире. Дом не представлял собой ничего особенного. Это была типичная гарнизонная пятиэтажка без лифтов на два подъезда. Если не ошибаюсь, квартира располагалась на втором этаже. Больше ничего конкретного сказать о квартире не могу: ЧВС провел меня в двадцатиметровую комнату с паркетным полом, где в углу стоял черно-белый телевизор со средним экраном, и предложил заняться его ремонтом. Сам он тут же удалился, и я остался один на один с телевизором. Включив его в сеть, я услышал слабое шипение звука, затем и экран засветился ровным безжизненным светом, на котором не было даже намека на какое либо изображение. Это говорило о том, что предохранители исправны. Я выдернул из штекера антенный кабель и вновь вставил его на место. Никакой реакции на звук и на экран телевизора манипуляция с антенной не произвела. Это указывало на то, что, возможно, неисправен антенный кабель или сама телевизионная антенна. Но меня призвали ремонтировать не антенное устройство, а телевизор, поэтому я отключил его от сети и решил проверить состояние монтажных плат и попытаться внешним осмотром найти сгоревшее сопротивление или раздувшийся конденсатор. Я снял заднюю крышку телевизора и приступил к осмотру телевизионных плат и элементов монтажной схемы. Такого огромного количества перепаек в одном телевизоре я ни до, ни после этого никогда не видел. Причем, если я не умел работать с паяльником и оставлял оловянные «сопли» в местах перепаек, то «специалисты», которые работали с этим телевизором, были еще хуже меня. В местах спаек торчали огромные оловянные наросты. Кроме того я с изумлением обнаружил, что многие штатные сопротивления и конденсаторы были выпаяны и убраны, а их места не были заполнены, что говорило о том, что принципиальная схема телевизора была коренным образом переделана. Разобраться в этом нагромождении новых электроэлементов можно было только с помощью осциллографа. Причем начинать надо не с ремонта, а с восстановления доработанной и измененной принципиальной схемы, чтобы потом по этой схеме найти неисправный элемент и ввести в строй телевизор.

Взаимоотношения с партией. Авторитет члена Военного совета

Поймите меня правильно. В 1970 году, вернувшись с боевой службы накануне дня ВМФ и дня работников торговли, я еще не слышал о члене Военного совета 3 флотилии Сидоренко ни одного плохого слова. Он для меня был высшим представителем партии, а я был не просто рядовым членом КПСС, но искренне верил, что живу в самом миролюбивом государстве мира, а коммунисты стремятся построить самое справедливое человеческое сообщество. Себя я не считал идеально справедливым, как и вообще не считал себя идеалом ни по одной черте человеческого характера. Поумнел я значительно позже, когда Советского Союза уже не осталось. Но в 1970-е годы по извечной доверчивости и русской простоте я больше верил политическим декларациям съездов и пленумов ЦК КПСС, чем реалиям практической жизни, и потому ЧВС Сидоренко был для меня высшим партийным и человеческим авторитетом. В училище да и во время двухлетней срочной службы я не встречался не только с высокопоставленными, но и с политработниками низшего звена партийной номенклатуры. В партию я вступил в апреле 1968 года, в двадцатипятилетнем возрасте и за год до окончания училища. Не потому, что рвался стать идейным строителем «развитого социализма» и будущего коммунизма, а потому, что, не вступив в ряды партии, я автоматически противопоставлял себя моему курсантскому окружению и самому обществу, частицей которого я являлся. Я хотел жить в коммунистическом обществе, а коли так, то почему же я должен был противиться вступлению в члены партии? С замполитами как освобожденными политработниками, призванными воспитывать членов экипажа в духе коммунистической морали и нравственности, я столкнулся только после окончания училища. Но и это общение не вызвало во мне никакого отторжения или отвращения к освобожденным политработникам. Конечно, резко бросалась в глаза их профессиональная безграмотность по техническим специальностям, но они же были гуманитарии и могли знать что-то такое, чему нас не учили в инженерных училищах. Но скоро выяснилось, что и духовный кругозор политработников не соответствует их высокому командному положению как заместителей командира корабля и должностному званию капитана 2-го ранга. Большинство офицеров экипажа были более подкованы в политических вопросах и умело вели семинары и политзанятия, в то время как официальный замполит мог быть косноязычным и туповатым. Но и это не рассеяло моей доверчивости к коммунистической идее. Замполит тоже взят не из космоса, а пришел в училище из нашей повседневной жизни, поэтому он и не должен быть лучше других офицеров. По моему убеждению, воспитывая других, он должен, прежде всего, воспитывать сам себя и становиться по человеческим качествам выше своего окружения. А на высшие партийные должности методом естественного отбора и методами кадровой политики должны были назначаться самые порядочные и самые честные коммунисты. Так мне мыслилось идеальное общество будущего. Но в жизни оказалось все не так: на высшие должности назначались не самые лучшие, а самые двуличные коммунисты, которые принуждали других ко лжи и двуличию и сами были более лживы и двуличны, чем их подчиненные. Это обстоятельство и привело к разрушению коммунистической идеи и развалу СССР. Но в те далекие времена ничего этого я не знал и верил, что чем выше положение политического руководителя, тем он порядочнее, умнее, отзывчивее, человечнее и честнее. Я действительно очень хотел сделать приятное ЧВС Сидоренко и ввести в строй накануне дня ВМФ его неисправный телевизор.

Чувство бессилия и тоска безысходности

Минут сорок я провозился с осмотром телевизора в полном одиночестве и все больше понимал, что без принципиальной схемы и без нового комплекта радиоламп мои усилия будут безуспешными. В то же время мне было не совсем понятно, зачем меня так поспешно пригласил к себе домой ЧВС Сидоренко, когда он мог позвонить в плавмастерскую ПМ-34 и передать телевизор для ремонта в стационарных условиях? На наших подводных лодках стояли ламповые телевизионные комплексы МТ-30 и МТ-70, а значит, и были радиолампы, стенды и специалисты по ремонту телевизионного оборудования. Конечно, я и предположить не мог, что весь этот ремонт был организован только для того, чтобы унизить меня и показать мою ничтожность по сравнению с ЧВС Сидоренко. Не имея возможности отремонтировать телевизор, я затосковал и расстроился, но продолжал бессмысленно всматриваться в грубо спаянные элементы навесного электрооборудования телевизора, ожидая, когда хозяин зайдет в эту комнату поинтересоваться ходом работ. Примерно через час Сидоренко в домашнем халате и с рюмкой недопитого коньяку, наконец, вошел в комнату и поинтересовался, скоро ли я закончу ремонт телевизора? Взгляд у него был холодный, скользкий, презрительный и высокомерный. Я сразу, по одному этому взгляду, понял, что мои разумные доводы будут отвергнуты, и так просто освободиться мне от этого бессмысленного и бесперспективного ремонта не удастся. Я попросил передать мне радиолампы и электрическую схему телевизора и выразил сомнение, что смогу отремонтировать телевизор даже при их наличии. Сидоренко достал с какой-то полки картонную коробку, в которой лежали несколько радиоламп и навесных деталей к телевизору, и передал ее мне. По поводу принципиальной схемы он заявил, что она утеряна, но настоящие специалисты ремонтировали его телевизор и без принципиальной схемы. После этого где-то в глубине квартиры зазвонил телефон, и Сидоренко меня покинул, плотно закрыв за собой дверь комнаты. На подводной лодке в это время экипаж приступил к торжественному ужину, на котором жареного поросенка разделили на такое количество мелких кусочков, чтобы каждый член экипажа мог испробовать это лакомство. Не как пищу, а как часть церемониала успешного завершения длительного плавания и победы человека над коварством подводной стихии. Я тоже проголодался, но член Военного совета не предложил мне даже чая с бутербродом. Надо было продолжать ремонт. Я по очереди заменял радиолампы из телевизора на радиолампы из картонной коробки, каждый раз включением в сеть проверяя реакцию телевизора на такие изменения. Никакой реакции не было. Унизительность моего положения все больше и больше раздражала меня, а техническая бесперспективность успешного завершения ремонта становилась все более очевидной. Не имея принципиальной схемы и осциллографа, я не мог не только ввести в строй телевизор, но даже найти причину его нерабочего состояния. В раздражении своего полного бессилия я провел еще не меньше часа, прежде чем Сидоренко заглянул в эту комнату. Как только он вошел, я сразу же расписался в своем бессилии, привел доводы, что бессилие продиктовано не моим нежеланием или неумением выполнить ремонт, а отсутствием принципиальной схемы и осциллографа. Я предложил отложить ремонт на следующий день, а завтра передать неисправный телевизор в цех ремонта радиоэлектронного вооружения плавмастерской № 34, где я вместе со специалистами по ремонту электроники обязательно введу телевизор в строй. Сидоренко зло посмотрел на меня и заявил: «Не надо меня учить, что мне завтра делать. Если ты настоящий специалист, то ты отремонтируешь его сегодня».

Злоба и презрение высшего партийного руководителя гарнизона Гаджиево к рядовому офицеру

Он снова ушел из комнаты и оставил меня в одиночестве. Я исчерпал свои технические возможности и уже не пытался ремонтировать телевизор. Я думал только о том, как безболезненно для своей офицерской карьеры освободиться из этой тупиковой и унизительной для меня ситуации. Конечно, до меня на уровне инстинктивного мышления дошло, наконец, что Сидоренко поступает так не по своей технической безграмотности, а упорствует по злому умыслу, с целью оскорбить и унизить меня и показать мою ничтожность как специалиста по ремонту радиотехники. Позже, прибыв вместе с новой подводной лодкой «К-423» в гарнизон Гаджиево в феврале 1971 года, я узнал, что за глаза все офицеры и мичманы 3 флотилии называют члена Военного совета Сидоренко не по фамилии, а по кличке «Салазар». Насколько помню, Салазар до 1968 года был главой фашистского режима Португалии, политическим диктатором и палачом португальского народа. Народ редко ошибается, выбирая прозвища или приклеивая ярлыки-клички какому-нибудь человеку. По складу характера, жестокой властности, злобности, жадности и двуликости член Военного совета Сидоренко больше соответствовал Салазару, чем военно-партийному руководителю брежневской эпохи. Но я-то после прибытия с длительного автономного плавания ничего этого не знал! И только на своей шкуре испытав беспричинную жестокость этого человека, я понял, что имею дело не со справедливым и совестливым человеком, а с манекеном-роботом, за человеческим обликом которого прячется хищный лик кровожадного зверя. Да и что я мог изменить, если бы даже знал о «партийной» кличке члена Военного совета Сидоренко? Мне оставалось только терпеливо ждать, когда Сидоренко насытится издевательством над только что пришедшим с автономного плавания офицером, захочет спать и отпустит меня из своей квартиры. Около 23 часов Сидоренко в очередной раз зашел в комнату, унизил меня своим выводом, что Задорин преувеличил мои способности, и приказал следовать на корабль. Вышел я от него голодным, оскорбленным, но радостным, что назавтра мне не придется снова приходить к этому озлобленному человеку.

Реакция на подлость

Мне страшно хотелось курить. Я отошел от адмиральского дома несколько шагов, присел на валун, вокруг которого росли чахлые северные цветы, и с наслаждением затянулся сигаретой. Никакой злобы против Сидоренко у меня не было. Этот неприятный контакт с высшим партийным лицом гарнизона Гаджиево никак не сказался на моем отношении к партии. Выводы я сделал значительно позже, уже после распада СССР. А вывод этот состоит в том, что партийная кадровая система никак не способствовала отбору в высшую номенклатуру порядочных и честных людей, которые любят и уважают своих подчиненных. Отбор происходил по дьявольскому принципу: «Чем хуже человек, тем лучше партии». Вот поэтому дело и закончилось не только полной дискредитацией коммунистической идеи, но и развалом лагеря социализма, а затем и СССР. Я вернулся в прочный корпус подводной лодки, посочувствовал вахтенному механику, который в одиночестве работал на центральном посту, руководя расхолаживанием атомных реакторов, прошел во второй отсек и забрался на второй ярус спального места своей четырехместной каюты. В каюте я был один, все офицеры отмечали свое успешное возвращение с боевой службы где-то на берегу. Я был не столько голодным, сколько духовно измотанным этим бессмысленным ремонтом. Но радость успешного окончания похода не покидала меня, и с этой радостью я быстро впал в забытье безмятежного сна, в ожидании скорых перемен и встречи со своей семьей и экипажем. Проснулся я в таком бодром настроении и в предвкушении счастливых дней, что как бы и забыл все свои вчерашние неприятности, связанные с визитом к члену Военного совета на квартиру. Вторая встреча произошла во время всеобщего обмена партийных билетов. Мне повезло, он забыл про меня и даже не угадал меня, когда выдал мне новый партийный билет за своей подписью.

Вторая встреча с членом Военного совета 3-й флотилии Сидоренко

Девятого ноября 1973 года ЧВС Сидоренко в своем личном кабинете с глазу на глаз подписал и вручил мне партбилет № 05855433. Что он при этом говорил, я не помню. Интересно, что для камуфляжа сфотографирован на партбилете я в гражданской одежде, а не в военной форме. В период 1980–1983 годов по этому партбилету без всяких пропусков и без проверки наличия взрывчатки и оружия я многократно посещал здание аппарата ЦК КПСС на Старой площади. Разве кто-нибудь мог подумать, что через 10–15 лет даже чтобы встретиться с префектом Южного округа г. Москвы или с главой районной управы «Чертаново Южное», мне потребуется заранее звонить и через бюро пропусков заказывать пропуск. Но скоро и эта возможность была ликвидирована. Демократическая власть закрылась и стала недоступной. Если мне надо было поговорить с каким либо клерком из аппарата московской власти, то я подъезжал к служебному зданию и вызывал клерка на улицу по телефону. Наличие огромного количества охранников в магазинах, всевозможных офисах, в органах власти и в банковских организациях до крайности поражает меня. Кто же в России работает на производстве и кто служит в армии и на флоте, если сотни тысяч здорового и трудоспособного населения трудится в сфере охраны при наличии миллионной армии сотрудников МВД, миллионной армии МЧС, таможенников, тюремных надзирателей и пятимиллионной армии госслужащих? А ведь Россия не резиновая, в ней всего 140 миллионов жителей, да и то большинство из них пенсионеры-старики и старухи да учащиеся, не достигшие трудоспособного возраста. Партбилет я не порвал и не выкинул, потому что это часть моего прошлого. Конечно, коммунистическая идея является лживой утопией, что я и доказываю, как могу, в этой книге. Но ведь я и сам был полностью обольщен этой лживой идеей. Я искренне верил, что люди могут измениться к лучшему и построить справедливое коммунистическое общество. Беда в том, что каждый человек, в зависимости от своего социального статуса и положения, а также в зависимости от своего внутреннего духовного разложения и подлости, по разному понимает не только само значение слова «справедливость», но и такие фундаментальные понятия, как добро и зло, ложь и истина. Крестьяне считали, что с ними поступают несправедливо, ограничивая приусадебный участок и выплачивая 50–70 рублей ежемесячной зарплаты. Они подворовывали, где могли, и искренне считали, что если бы им платили рублей 180 в месяц, да еще были бы в свободной продаже по госрасценкам строительные материалы, то они были бы счастливы и воспринимали такие ограниченные блага как торжество справедливости. Городские рабочие имели большие расходы на продукты питания, одежду и предметы домашнего обихода, но их зарплата не превышала 120–180 рублей в месяц. И они тоже по возможности стали подворовывать, превращаясь постепенно в производственных «несунов», чтобы выползти из состояния перманентной недостачи денежных средств. Благо что хозяйственные и партийные руководители на всех уровнях производства, хранения, торговли и распределения сквозь пальцы смотрели на случаи мелкого воровства и расхищения. Потому что сами тоже считали себя несправедливо обиженными и воровали уже не по мелочам, а по-крупному.

Глава 10. Отдых и отпуск после первой автономки

Слава богу, что больше лично встречаться мне с этим духовным монстром, советским Салазаром, не приходилось. Утром я позавтракал на корабле вместе со сменой вахтенных механиков и управленцев, которые занимались расхолаживанием атомных реакторов, собрал свои личные вещи и одну из канистр со спиртом в походный чемодан и отправился искать себе койко-место в береговой казарме. Был субботний день последней недели июля 1970 года, завтра предстояло отпраздновать день ВМФ и день торговли, и до понедельника никому не было дела до решения проблем прикомандированного офицера. Я был предоставлен самому себе. Устроившись в казарме, я неожиданно встретил моего сокурсника по училищу из первого взвода Сергея Швеца. Сообщив ему, что я только что прибыл с боевой службы, поинтересовался как у него дела? Он служил в одном из экипажей 31-й дивизии, но в автономном плавании еще не был. Серега жил в казарме. Потому, что не был женат, казарма была его постоянным жилищем. Я сообщил, что у меня есть изрядный запас «шила», и предложил Сергею подняться прямо от казарм на сопки, покупаться в озерах и отметить нашу встречу и мое возвращение с боевой службы. Вокруг казарм не было никаких заборов и проволочного ограждения. Прыгая с валуна на валун, мы поднялись по крутому склону сопки и вскоре оказались перед небольшим озером, наполненным талой водой темно-коричневого оттенка. Мы разделись до плавок, выпили неразведенного «шила» и попытались искупаться. При общей духоте и палящем солнечном зное, типичном для вершины северного лета, вода в озере оказалась теплой только в приповерхностном слое (сантиметров на 40–50), а глубже вода была такой холодной, будто на дне озера хранилась ледяная корка. Это не помешало нам целый день провести в блаженстве легкого опьянения и почувствовать себя отдыхающими на пляже черноморского побережья. Солнце не заходило за горизонт. Загорать можно было и ночью, но мы сильно проголодались и спустились к вечеру вниз, чтобы поужинать в офицерской столовой берегового камбуза. Кормили нас бесплатно, очень хорошо и качественно. Сергей вечером пошел в жилой городок к знакомым, а я остался в казарме. Наш экипаж принимал подводную лодку «К-423» на стапелях Северодвинского судостроительного завода, и в жилом городке гарнизона Гаджиево у меня не было ни одного знакомого офицера. Я, может быть, тоже сходил бы в Дом офицеров, но денег у меня не было даже на то, чтобы купить билет в кино. Финансовые проблемы можно было решить только в рабочие дни, и мне не оставалось ничего другого, как ждать начала следующей недели.

Николай Веселов и празднование дня ВМФ

В день Военно-морского флота я оказался в полном одиночестве в офицерской казарме, где кроме меня находилось еще человек пять незнакомых мне офицеров. Остальные койки были пусты. Люди как могли отмечали профессиональный праздник, и помещение казармы было пустынным и незаполненным. День был ясный и солнечный, и с утра я отправился в сопки полежать на солнцепеке на горячих северных валунах. Оставаться целый день голодным мне не хотелось, и к обеду я спустился в казарму, переоделся в форму и пошел в офицерскую столовую. Неожиданно я встретил там офицера-управленца атомного реактора Николая Веселова с нашего родного экипажа Кочетовского. По соображениям сохранения северного коэффициента с финансового довольствия при убытии в командировку в Северодвинск экипаж не снимали. Штатного финансиста в экипаже не было, и в качестве временного финансиста назначали какого-нибудь офицера или мичмана из числа специалистов экипажа. Вот таким нештатным финансистом и был в то время Коля Веселов, который приехал в гарнизон Гаджиево, чтобы получить месячное финансовое довольствие на весь экипаж. Коля был большой любитель выпить, и когда я ему сказал, что у меня в казарме хранится целая канистра спирта, он с радостью согласился пойти со мной в казарму и отметить мое возвращение с боевой службы. Мы набрали пакет продуктов и отправились в казарму. Все месячное денежное довольствие экипажа в сумме не менее 40 тысяч рублей советских денег Николай Веселов носил с собой в небольшом чемоданчике. Мы пришли в казарму, и прежде всего я потребовал у Веселова посмотреть раздаточную ведомость. И если моя фамилия там значится, то выдать мне зарплату. Моей фамилии в ведомости не оказалось. Это означало, что после обеда в понедельник мне придется на корабле оформлять выписки из вахтенного журнала и идти в финансовую службу — получать там зарплату сразу за три месяца. Без денег в день ВМФ мне оставаться не хотелось, и я занял у Веселова небольшую сумму, то ли 100, то ли 150 рублей. За спиртом и разговорами время незаметно пролетело до ужина. Коротать вечер у телевизора не хотелось, и Коля Веселов предложил сходить поужинать в кафе Дома офицеров. Я хорошо запомнил, как четыре месяца назад из этого кафе меня вместе с «Графом» Володей Шибаевым оправили ночевать в КПЗ гарнизонной комендатуры и я всю ночь провел на жестком топчане. Эти воспоминания охладили мое желание отдохнуть с шиком в условиях кафе. Я не любил танцы и потому отказался от предложения. К тому же день ВМФ совпадал с днем работников торговли, и наверняка там все столики будут заняты, а кафе закрыто для свободного посещения. Веселов подтвердил, что в кафе вечером будет проводиться закрытая вечеринка работников торговли, но он познакомился с какой-то незамужней официанткой, и она официально пригласила его на эту закрытую вечеринку, поэтому проблем с пропуском в кафе и отдельным столиком не будет. Он и остался в гарнизоне Гаджиево только ради этого приглашения, а иначе еще в пятницу уехал бы в Северодвинск, чтобы на день ВМФ вручить членам экипажа долгожданное денежное довольствие. Коля был женатым человеком и не был трезвенником и пуританином, но чтобы оставить ради юбки весь экипаж без денежного довольствия в день ВМФ, у меня не хватило бы совести. Уже убедившись по Палдиски, что Коля Веселов в подвыпившем состоянии становится более неразумным и неуправляемым, чем я сам, я решил сходить с ним в кафе и удержать при необходимости от необдуманных поступков. Я заботился не о самом Коле, а о чемоданчике, в котором лежало более сорока тысяч рублей денежного месячного содержания нашего экипажа. Коля категорически отказался оставить его под мою сохранность, но даже в кафе во время танцев чемоданчик мог вызвать подозрение окружающих. При свободном посещении кафе командировочный с чемоданчиком не вызвал бы никакого подозрения, но кто же ходит на закрытую вечеринку со своим чемоданчиком? В подпитии да и в обычном состоянии у Коли был веселый характер души компании и скомороха, что полностью соответствовало его фамилии — Веселов. Я-то знал его нрав и безобидность, но как среагируют на его шутки приглашенные работники торговли, было неясно. Так же, как меня и «Графа» в недалеком прошлом, Веселова по звонку недовольных участников закрытой вечеринки могли запросто отправить ночевать не в теплую постель одинокой и горячей женщины, а на холодные нары гарнизонной гауптвахты. Обнаружив в его чемоданчике огромную сумму денег, дежурный по караулам обязан был сообщить коменданту, и тогда нашему экипажу и самому Веселову грозил бы большой скандал и крупные неприятности. Вот поэтому я и отправился в кафе вместе с Веселовым в качестве его негласного сопровождающего и охранника. Действительно, Колю ждали и нас впустили на закрытую вечеринку. Для меня из подсобного помещения принесли добавочный стул, и я уселся третьим за двухместный столик. Пригласившая Николая девушка оказалась весьма приятной наружности и такой же веселой, как и сам Николай Веселов. Они пили и раскованно танцевали, а я напряженным истуканом сидел за столиком, пытаясь изобразить на лице улыбку безмятежного человека, но это у меня плохо получалось. Я не отдыхал, а нес службу, оберегая не только чемоданчик с большой суммой денег, но и Николая Веселова от необдуманных поступков. Вскоре Веселов так захмелел, что в перерыве между музыкой прямо за столом запел какую-то «шлягерную» песню. Голос у него был весьма приятный, да и песня была известна в этом обществе. За другими столиками подхватили мелодию и слова этого шлягера, и после окончания песни Коля удостоился всеобщих аплодисментов. Это его так вдохновило, что он тут же встал из-за стола и, переходя от одного столика к другому, подражая известному цыганскому артисту Николаю Сличенко, соловьем выводил какую-то замысловатую цыганскую песню. Я понял, что добром это не кончится: всеобщее внимание может мгновенно перерасти во всеобщее раздражение, стоит только Николаю задеть самолюбие какого-нибудь слишком ревнивого кавалера. Во время пения Коля буквально расшаркивался перед каждой дамой, а это не всем нравилось. Я попросил временную подругу Коли вмешаться и отвлечь его от опасного занятия. Девушка подошла к развеселившемуся кавалеру, обняла его за плечи и увела в подсобное помещение. Минут двадцать я сидел и напряженно курил одну сигарету за другой, но ни дама, ни Коля Веселов так и не появились. Закрытая вечеринка была заранее оплачена, никаких счетов нам не выставлялось. Мое терпение скоро кончилось, поэтому, не привлекая внимания, я встал из-за стола, прихватив чемоданчик с деньгами, и покинул веселое заведение.

Хранитель больших денег

Адреса этой девицы я не знал и потому в одиночестве прямиком пошел на ночлег в казарму. В пылу страсти и опьянения Коля вряд ли вспомнит о чемоданчике с деньгами, а утром протрезвеет и как миленький прибежит ко мне в казарму. Потому что я при нем был охранником чемоданчика и не мог забыть о своих обязанностях. От жилого городка до казармы путь неблизок. Дорога шла через сопку, с которой хорошо просматривались все подводные лодки, стоящие на причалах. Я отыскал глазами атомоход, который больше двух месяцев был для меня родным домом, и молча поблагодарил его за то, что он всех нас доставил к родным Кольским берегам здоровыми и невредимыми. В казарме наблюдалась такое же малолюдье, как и сегодняшним утром. В отличие от той казармы, где жил четыре месяца назад экипаж Кочетовского, койки здесь были одноярусные. Но насколько помню, никаких шкафов не было. У каждой койки стояла прикроватная тумбочка. В ней да в чемодане под койкой и хранились наши офицерские вещи. Я аккуратно поставил чемоданчик с деньгами под койку, поближе к изголовью и улегся спать. Утром ни свет ни заря меня разбудил встревоженный Коля Веселов и спросил, целы ли деньги. Я не стал с ним шутить и тут же передал ему чемоданчик с деньгами. Я предупредил Колю, что чемоданчик не открывал, но все-таки предложил Веселову лично убедиться, что все средства в наличии. Он открыл чемодан, молчаливо перебрал упакованные пачки денег, видимо, в уме пересчитывая их количество, и тут же закрыл чемодан, заявив, что все в порядке. Поблагодарив за заботу, он заявил, что сегодня же отправляется в Северодвинск. Я вернул ему взятые в долг деньги, оставив себе тридцать рублей на случай, если сегодня или завтра не получу трехмесячную получку. И, прощаясь с Веселовым, попросил его передать офицерам нашего экипажа от меня привет и поздравления с днем ВМФ. Проводив Веселова, я снова улегся в койку, но это было утро понедельника и расслабляться было нельзя. До обеда по понедельникам проводились политзанятия, и весь личный состав должен был участвовать в этой процедуре, если не был на вахте, в госпитале или в отпуске. Отпускного билета и командировочного предписания у меня не было, поэтому валяться в койке было нельзя. Любой проверяющий политработник тут же уличил бы меня как прогульщика и доложил по команде. А за такое уклонение от политзанятий меня могли наказать даже более сурово, чем за ночь, проведенную в камере гарнизонной гауптвахты. Я снова мог попасть на принудительный прием к ЧВСу Сидоренко. Как я понял из послепоходового общения с этим высшим политиком нашего гарнизона, он не просто «коптил» чистое северное небо отходами своей жизнедеятельности, но по возможности «коптил» и калечил души окружающих его людей. Попасть в его лапы второй раз подряд было все равно, что поставить крест на своей карьере. Я встал, оделся и пошел на завтрак, по дороге раздумывая, как мне получше спрятаться от политических занятий. В экипаже Задорина уже никого не волновала моя политическая подкованность, и если бы я пришел на политзанятия, меня посчитали бы ненормальным.

Где спрятаться от политзанятий?

Хорошо, ни о чем, не думая, валяться в одних плавках на прогретых незаходящим солнцем полярных сопках! Но надо было определиться, что мне делать дальше? К обеду я спустился на камбуз и после обеда отправился на подводную лодку, чтобы взять выписки из вахтенного журнала и встретиться с командиром экипажа Задориным. Командир объяснил, что по закону я должен вместе с офицерами экипажа 24 дня отдохнуть в санатории и после этого следовать в Северодвинск, в свой экипаж Кочетовского, чтобы включиться в работу по приемке от промышленности ПЛ «К-423». Я попросил командира вместо санатория отпустить меня хотя бы на неделю в поселок Калининский Никифоровского района Тамбовской области, где у моих родителей в это время находились моя жена и дочь. Задорин не возражал, но сам он самостоятельно не мог принять такого решения и отправил меня к заместителю командира дивизии контр-адмиралу Лободенко.

Встреча с замкомдивом Виленом Лободенко

Лободенко пошел навстречу моим желаниям. Он мне выдал отпускной билет за своей подписью для проведения отпуска «сроком 24 дня» на моей малой родине, в поселке Калининский, вместо санаторного отдыха. Кроме того, он сообщил, что в мае, когда мы были в длительном автономном плавании, был получен приказ о присвоении мне еще в апреле 1970 года очередного воинского звания «старший инженер-лейтенант». Он собственноручно сделал мне отметку в удостоверении личности офицера, подписал ее и заверил печатью дивизии. Поздравив меня с присвоением очередного воинского звания, Лободенко не рекомендовал отмечать его в местном кафе, чтобы не оказаться в комендатуре. Одновременно с отпускным билетом на отдельном бланке я получил командировочное предписание, которое обязывало меня прибыть к 1 сентября 1970 года в Северодвинск, в экипаж Кочетовского. Я поблагодарил Лободенко и, предъявив подписанные документы и выписки из вахтенного журнала корабля в финансовую часть, скоро получил на руки огромную по тем временам сумму денег. Забежав на корабль, я попрощался с офицерами РТС и, захватив свои две канистры со спиртом, на вечерней быстроходной «Комете» убыл в Мурманск. Звездочки обмывать не пришлось. У меня уже был заготовлен комплект погон для желтой форменной летней рубашки со звездами старшего инженер-лейтенанта. Я просто заменил одни погоны на другие, чтобы запись в удостоверении личности соответствовала воинскому званию. От Мурманска до аэропорта «Мурмаши» я быстро добрался на такси и взял билет на самолет Мурманск — Москва. В те золотые времена 1970 года в самолете разрешали курить, перевозить спирт и горючие материалы и даже пить принесенные с собой спиртные напитки. За время полета до Москвы я хорошо расслабился и изрядно захмелел. Скоро внизу загорелось море огней, и в сплошной темноте, от которой я успел отвыкнуть за три дня незаходящего северного солнца, самолет пошел на посадку. Спускаясь по трапу, я ощутил приятную духоту московской летней ночи и понял, что я уже не член экипажа атомной подводной лодки, а просто молодой подвыпивший офицер, который с хорошими деньгами и приличным запасом спирта находится в заслуженном отпуске и прилетел в столицу нашей родины Москву.

Московская ночь и родная деревня

В Москве мне можно было остановиться в семье сестры моей жены — Воробьевой Евдокии Ивановны, на улице Госпитальный Вал (у ст. метро «Семеновская»). Но сразу ехать к ней на квартиру и ложиться спать мне не хотелось. Московская летняя ночь опьянила меня не хуже спирта. Сев в такси, я сказал шоферу, что заплачу канистру спирта, если он часа два покатает меня по ночной Москве, а затем отвезет в аэропорт Быково, откуда летали самолеты «Як-42» местными рейсами Москва — Тамбов. Я передал начатую канистру спирта в руки водителя такси, он взвесил ее в руках и понюхал спирт. Когда же я сказал, что и сам только что пил этот спирт, а везу его с подводной лодки Северного флота, то все его сомнения кончились. Он с радостью согласился показать мне ночную Москву, а затем отвезти в аэропорт Быково. Эта ночь пролетела, как счастливый, радостный сон. Рано утром я был уже в Тамбове, а оттуда на рабочем пригородном поезде отправился на станцию Сабурово, в родные места. Конечно, я не сообщал заранее о своем приезде. Потому, что сам не знал, что я так скоро окажусь у себя на родине. К моему великому изумлению, жена не сидела дома в ожидании моего возвращения с боевой службы, а работала в поле. В районном центре Никифоровке функционировал сахарный завод, и все местные колхозы высаживали в обязательном порядке крупные плантации сахарной свеклы. Посадить-то ее можно техникой, а вот тщательно прополоть и обработать без людских рук было невозможно. Огромную плантацию сахарной свеклы делили на гектары и раздавали эти гектары всем желающим для ручной прополки и обработки. Свеклу потом убирали техникой, а всем участникам ручной прополки раздавали по 59 рублей деньгами и по пятидесятикилограммовому мешку сахара. К этому времени жена кончила мичуринский педагогический институт и несколько месяцев, пока мы жили с ней в учебном центре Палдиски Эстонской ССР, работала преподавателем в местной школе. Но когда я с экипажем на месяц убыл в Гаджиево, чтобы пройти практическую отработку на корабле перед убытием в Северодвинск, жена осталась у моих родителей. По планам она должна была приехать ко мне в Северодвинск, но я ушел в автономку с другим экипажем, и жене с дочкой ничего не оставалось кроме, как ждать моего возвращения в доме моих родителей. Конечно, на несколько месяцев никто бы не взял ее работать преподавателем в школе, но она сама взяла гектар свеклы на обработку. И сделала это не по материальным соображениям, а чтобы разделить с мужем «трудности боевой службы» за время его длительного автономного плавания. Я потом тоже пытался помочь жене и вместе с ней раза два выходил в пять часов утра на ручную прополку свеклы (с помощью тяпки и собственных рук). Это занятие оказалось потруднее, чем несение корабельной вахты в подводной лодке. Стояла ясная солнечная погода, на небе не было ни облачка, и даже утренняя прохлада не спасала меня от быстрого утомления. Возможно, сказывался неподвижный образ жизни, который я вел более двух месяцев в подводном положении. Если на базе, на берегу, перемещаясь между казармой, кораблем и камбузом, член экипажа преодолевал за сутки не менее 10 километров пешком, то в подводном положении пешеходная нагрузка сокращалась до 100–150 метров за сутки. И организм значительно ослабевал. Эта адаптация и в последующем была для меня тяжелой личной проблемой. Я еще и курил, поэтому после длительных плаваний с трудом привыкал к повседневному образу береговой жизни. Как в экипаже Задорина, так потом и в нашем экипаже некоторые офицеры на боевой службе занимались в свободное время от вахт спортом: использовали беговую дорожку, гантели и гири. Но где они теперь? И живут ли еще на белом свете? Из-за плохой воздушной атмосферы внутри прочного корпуса подводной лодки, насыщенной вредными примесями от работающих электромоторов и смазочных материалов механизмов и электроустановок, активные «спортсмены» года через три приобретали хронические болезни сердца и списывались с плавсостава. Дальнейшая их судьба мне неизвестна. Вот по этим причинам на прополке свеклы я и не отличился никакими рекордами. Через два часа работы тяпкой из меня выходил весь рабочий пыл, и больше в этот день я уже к тяпке не подходил.

Военно-морской офицер и деревня

Во мне никогда не было никакой гордыни по поводу того, что я являюсь офицером Военно-морского флота, да еще и служу на атомных подводных лодках. Кроме черной формы морского офицера нам выдавали и белую двубортную тужурку с белыми брюками. Белые брюки я еще иногда надевал летними вечерами, когда дневная жара не спадала даже в ночные часы. Но вы представляете себе въедливую проницаемость сухого тамбовского чернозема сельской местности, где и сейчас нет никакого асфальта, а есть только колеи от тракторов и автотранспорта? Через десять минут даже сверхаккуратной прогулки по деревенской улице в летнюю засуху низ белых брюк становился постыдно грязным и черным, что отбивало всякую охоту «пофорсить» в белых брюках перед деревенскими жителями и своими школьными товарищами. Если же проходил хороший дождь, то форсировать деревенские улицы можно было только в резиновых или кирзовых сапогах. Но и по ним черный липкий чернозем заползал до конца голенищ и пачкал брюки. Признаюсь по секрету, что даже для того, чтобы стать на воинский учет в местный сельсовет, я пошел не в офицерской морской форме, а босиком в спортивных брюках и гражданской рубашке с короткими рукавами. Дело в том, что перед сельсоветом в любое время весенне-летнего периода, даже если неделями стояла летняя жара, существовала непересыхающая огромная лужа. Пройти в сельсовет и не запачкать ноги было невозможно. Сами служащие сельсовета пользовались резиновыми сапогами, которые аккуратным рядком стояли на чистом крыльце сельсовета. Для посетителей был на металлических ножках прикреплен обруч от деревянной бочки, о который можно было почистить обувь, не снимая ее с ног, а также тазик с водой, где уже руками, нагнувшись в три погибели, можно было отмыть обувь от ошметков чернозема и привести ее в божеский вид. Эта лужа напротив помещения сельсовета существовала более десяти лет. Ничто так не подчеркивало бессилие и двуличие советской власти, как эта лужа. Председатели сельсовета ведь не были дураками и лентяями и могли в два счета убрать эту лужу за счет средств плодоовощного совхоза-миллионера «Сабуровский» или богатого колхоза «Авангард», правление которого находилось в 800 м от помещения сельсовета. Но не делали этого, чтобы не нарушать закон и раньше времени не лишиться столь важной должности «председатель сельсовета».

Поражающая убогость сельских дорог

Средств на благоустройство села не выделяли ни копейки, и исчезновение лужи стало бы знаком для проверки финансовой деятельности сельсовета, и со стопроцентной вероятностью председатель лишился бы своей хлебной должности. В феврале 1965 года в этом сельсовете зарегистрировали мой брак с гражданкой Первушиной Валентиной Ивановной. Хотя была зима и лужи не было, но улица в нашем поселке, как и перед сельсоветом, была завалена такими сугробами, форсировать которые без валенок было невозможно. Ни валенок, ни яловых сапог в морской форме не предусмотрено. Чтобы зарегистрировать брак, пришлось сменить красивую форму курсанта первого курса военно-морского училища на валенки и теплое пальто с гражданским костюмом. Так что даже на собственной свадьбе я не надел курсантской морской формы. За регистрацию брака я заплатил по квитанции 1 рубль 50 копеек госпошлины. Эта квитанция хранится у меня и сейчас. Если бы в сельсовете зарегистрировали за один год тысячу гражданских браков, то даже за 1500 рублей яму напротив сельсовета засыпать было невозможно. Но мне кажется, что и деньги в сумме 1 рубль 50 копеек, полученные за регистрацию моего брака, сельсовет не оставил себе, а перечислил государству. Эта летняя лужа перед сельсоветом как нельзя убедительно подтверждала, что я сделал правильный выбор, что не остался в родной деревне и не занялся учительством или сельским хозяйством. Сейчас, по прошествии 40 лет, я отчетливо понимаю, что на любой другой работе в сельской местности я бы спился от беспросветной тоски и невозможности реализовать свои творческие способности. Как спились и уже умерли многие мои сверстники и одноклассники по сельской школе. Честно скажу, что за все годы офицерской службы на белой тужурке я так и не удосужился даже пришить офицерские погоны. Иногда во время общей выпивки с друзьями детства наденешь это белое беспогонное диво, полюбуешься перед зеркалом, какой ты красивый и нарядный, и снова вешаешь белую тужурку в шкаф. Она и сейчас висит в моем шкафу как память о прошлой службе. Правда, из-за возросшего объема живота влезть в нее я уже не в состоянии. Был у меня и морской кортик с позолоченной рукояткой, но в отпуске я тоже надевал его крайне редко. Однако и без этих красивых форменных «причиндалов» военно-морского офицера я обращал на себя повышенное внимание всего деревенского сообщества не меньше, чем какой-нибудь космонавт. Шутка ли, я был единственным во всей округе офицером Военно-морского флота, да к тому же служил на атомных подводных лодках, к которым простые люди и мои сверстники проявляли не меньший интерес, чем к космическим аппаратам. Несмотря на то, что я отказался от санаторного отдыха в пользу встречи с семьей, этот мой первый деревенский отпуск в качестве самостоятельного и самодостаточного офицера и специалиста-подводника запомнился мне на всю жизнь.

Полнота жизни и чувство собственного достоинства

Неопределенность судьбы во время двухлетней срочной службы моряком-мотористом на надводном корабле Ленинградской военно-морской базы и трудности пятилетнего обучения в военно-морском училище, наконец, завершились и дали свои жизненные результаты. Я выбрал трудную и опасную, по меркам обыкновенного обывателя, службу на атомном подводном флоте, успешно прошел этап становления и почувствовал полную уверенность в своем будущем. Мне моя специальность офицера-подводника в должности командира ЭВГ БИУС «МВУ-100» уже не казалась сколько-нибудь опасной, по крайней мере, не опаснее чем специальность летчика или даже водителя автомобиля и рядового пешехода, а трудностей в ней для меня никаких не было. Фактически, если вычислительный комплекс хорошо отлажен и не выходит из строя, то офицер ЭВГ на боевой службе во время несения корабельных вахт мог заниматься любым личным делом. Если бы будущая служба круто не изменила мою должность командира ЭВГ на должность начальника РТС, то я, несомненно, скучал бы и мучился в длительных плаваниях от отсутствия творческой работы и безделья. Ведь в течение длительного плавания с экипажем Задорина я уже испытывал временами грусть одиночества и тоску во время двух ежесуточных и четырехчасовых вахт на боевом посту КП-2-Р. Перечитывать без конца технические описания и инструкции «МВУ-100» мне уже надоело. Конечно, я мог взяться за изучение гидроакустического комплекса «МКГ-100» и других станций и комплексов радиотехнического вооружения корабля, которые входили в заведование начальника РТС. Но кто же наперед знает свое будущее? Я был уверен, что года три-четыре мне придется служить в первичной должности командира группы и поэтому не обращал никакого внимания на другие РТВ, как и на обязанности начальника РТС, который нес вахту на центральном посту подводной лодки вместе с вахтенным механиком и вахтенным командиром. Однако тесное общение с сослуживцами на атомной подводной лодке, с техническими средствами своего заведования дало мне ощущение полноты жизни. Я ощутил гармонию своей необходимости флоту в соединении с возможностью творческого самовыражения. Немаловажную роль играло и то обстоятельство, что я стал надежно обеспечивать свою семью финансовыми средствами. Мое денежное содержание за время длительного плавания достигало 400 рублей в месяц и для поколения 1970-х годов, особенно для крестьянского населения сел и деревень, это были немыслимо большие деньги. Так что не государственные, а мои личные интересы материального и духовно-творческого плана укрепили мое желание честно продолжить службу на атомном подводном флоте. Свою специальность я еще раз проштудировал от корки до корки в первый месяц длительного плавания и скоро поверил, что все это мне известно. Небольшая авария и выход из строя системы «Платан-У» явились для меня настоящим спасением от грусти и одиночества. Когда командир меня попросил выполнить восстановительный ремонт, я согласился не без внутренней радости. Этот ремонт соответствовал моим личным интересам — заняться творческой и интересной работой, чтобы время длительного плавания проходило быстрее и незаметнее. Других претендентов на ремонт не оказалось, и это освобождало меня от всякой ответственности и осуждения в случае, если бы мне не удалось восстановить работоспособность залитой морской водой системы единого времени «Платан-У».

Корабельный спирт — лучший подарок землякам и родственникам

Я нисколько не чувствовал себя «героем», но по-настоящему радовался своему опыту и удаче, когда распивал последнюю канистру привезенного с подлодки спирта со своими родственниками, друзьями и земляками. В те времена бутылка сухого вина стоила в магазине от 70 до 90 копеек в зависимости от качества. И вино было превосходное! Но его никто не брал и не пил. Пили водку и настоящий очищенный самогон домашнего приготовления, причем если с водки на второй день болела голова, то от хорошего самогона на второй день самочувствие не портилось. По радио говорили о вреде самогона, о том, что в нем много вредных сивушных масел и других примесей, разрушающих организм человека, но никто этому не верил. На самом деле от одного-двух стаканов домашнего самогона, изготовленного для личных потребностей, на второй день не было никаких отрицательных последствий. О существовании медицинского спирта знали все деревенские жители, но мало кто его пробовал. Поэтому когда я привез в деревню канистру литров на 8 чистого медицинского спирта, то многие соседи стали заглядывать к нам не только для того, чтобы пообщаться с земляком, ставшим офицером атомной подводной лодки, но и чтобы в натуре попробовать чистого медицинского спирта. После я многократно отдыхал и в хостинском санатории ВМФ «Аврора», и в других домах отдыха и санаториях Министерства обороны, но все эти дни отдыха слились в серую пелену буден и не оставили никаких ярких впечатлений. А вот этот деревенский отпуск, с приемом гостей и хождением в гости, с купанием в деревенском пруду, выловом рыбы с помощью бредня и ночным сном на улице под разросшимся кустом огромной черемухи навсегда остался запечатлен в моем мозгу, как на пленке видеокамеры. Возможно, что 1970 год (особенно август этого года) стал самым счастливым «мгновеньем» моей взрослой жизни. В конце августа мы с женой собрали чемодан с «походным» домашним скарбом и одеждой и отправились в Северодвинск. Взяли с собой мы и дочку Ирину, которой в это время исполнилось уже два с половиной года.

Глава 11. Мощь Северодвинска и первый атомный подводный ракетоносец 1967 года выпуска

И все-таки не могу забыть, какую глобальную техническую мощь являл собой и какими высокими технологиями обладал Северодвинский судостроительный завод, который называли Северным машиностроительным предприятием, в 1970 году и в последующие годы. Я взял данные из Интернета и вот что увидел. В 1967 году предприятие передало ВМФ два атомного ракетоносца проекта 667-А, первый из них имел тактический номер «К-137». Я упоминаю этот первый серийный подводный ракетоносец потому, что в последующем его передали из состава 31-й дивизии в 19-ю дивизию, и я раза три выходил на нем в море для выполнения практических торпедных стрельб где-то в 1977-м или 1978 году. К этому времени, за десять лет непрерывной эксплуатации сменные экипажи двух дивизий довели этот корабль до ужасного технического состояния. Однажды меня бросили туда как начальника РТС для выхода на практическую торпедную стрельбу, когда основной экипаж находился в отпуске. Вместо 17 штатных единиц кроме меня на корабле оказалось только два матроса-гидроакустика и один матрос-радиометрист. Это не укладывалось в голове и пахло не нарушением должностных инструкций, а преступной халатностью. Зачем был необходим этот выход в море, непонятно. Просто все боялись доложить по команде, что лодка на 50 процентов не укомплектована личным составом и имеет неисправности, несовместимые с вводом в работу атомного реактора. Я доложил флагманскому специалисту, что вряд ли РТС справится с задачей, потому что есть только одна вахта гидроакустиков. Но Владимир Лоуцкер успокоил меня, заявив, что выход в море продлится только 10–12 часов. Мол, все уже готово, вы придете на полигон, погрузитесь, найдете цель, атакуете ее практической торпедой и сразу же вернетесь на базу. Возражать не имело смысла, и я согласился. Включив все, что еще работало, мы вышли в море. Мы успели дойти до полигона, погрузиться и начать поиск корабля-цели для производства по ней стрельбы одной практической торпедой. Если не ошибаюсь, мы «вывозили» в море контр-адмирала Коробова, чтобы он выполнил самостоятельную стрельбу и получил «галочку» о выполнении боевого упражнения. Однако через полчаса поиска цели в подводном положении на центральный пост прибежал крайне встревоженный командир электромеханической боевой части и заявил, что протечки первого контура настолько велики и значительны, что дважды дистиллированной воды, которую вырабатывают «испарители», не хватит для подпитки первого контура. Так называемый «теплый ящик» пуст, и если мы сейчас же не остановим атомный реактор, то, даже сбросив защиту атомного реактора, мы не сможем его нормально расхолаживать из-за низкого водяного давления в первом контуре. Может начаться неуправляемая цепная реакция и саморазогрев атомного реактора.

Угроза теплового взрыва атомного реактора

Об этом механик знал и до выхода в море, но боялся докладывать, по понятным причинам не желая быть обвиненным в ненадлежащей эксплуатации вверенной техники. И он терпел, хотя угроза неуправляемого саморазогрева и теплового взрыва реактора была реальной еще до ввода реактора в режим боевой работы. Наверх доложили, таким образом, будто первый контур реактора разгерметизовался только сейчас. Мы получили добро всплыть, перейти на дизеля, начать расхолаживание неисправного реактора и следовать на базу. Только чудо спасло нас от аварии первого контура реактора. Этот случай говорит, с одной стороны, о пренебрежении руководством 19-й дивизии требованиями всех эксплуатационных и должностных инструкций. И это пренебрежение было вызвано боязнью получить должностной нагоняй или конкретное наказание от вышестоящего руководства. С другой стороны, этот случай подтверждает высочайшую надежность атомных ракетоносцев Северодвинского судостроительного завода, которые даже при нарушении всех существующих инструкций не позволяли себя «утопить» или загрязнить окружающую среду и сам прочный корпус подлодки радиацией выше допустимых эксплуатационных норм.

Северодвинские и дальневосточные атомоходы

Технология сборки атомных реакторов и даже технология замены отработанных стержней ядерного топлива на Северодвинском судостроительном заводе была значительно выше, чем на Дальневосточном судостроительном заводе в «Большом Камне». Ведь на Востоке атомные ракетные подводные крейсера строили по тем же технологиям, что и в Северодвинске, но тот, кто спускался в прочный корпус атомоходов, изготовленных на Востоке, сразу же отмечал убогость оборудования жилых кают, кают-компании, примитивность и грубость сборки общекорабельных систем и даже примитивность внутренней обработки прочного корпуса теплоизоляционной защитой. Картины из шпона дорогих сортов дерева и карельской березы, которые в виде панно украшали стены офицерских кают-компаний подводных лодок северодвинского производства, были настоящими произведениями высокого изобразительного искусства. Я мог часами любоваться этими панно, как произведениями искусства в Эрмитаже или в Третьяковке. Без любви и без таланта, а тем более без высокого творческого духа изготовить такие настенные шедевры подводных лодок было невозможно. Подводники впитывали эту красоту и сами пытались повторить ее в своих небольших деревянных панно. На заводе щедро делились с подводниками шпоном ценных пород деревьев, и во многих экипажах потом годами и поколеньями передавался этот шпон. И народные умельцы в каждом экипаже делали свои художественные шедевры. Сохранился ряд таких произведений искусств и в моей домашней коллекции. Проводились и выставки народного творчества подводников в Доме офицеров гарнизона Гаджиево. Кроме обычной художественной ценности они отличаются от других подобных панно тем, что сделаны не в художественных мастерских и не в квартирах, а под водой, в прочном корпусе атомной подводной лодки, во время длительных плаваний и несения боевой службы. Во всех них «сквозит» особая тоска по красотам земной природы. Рабочие руки на Востоке были грубее, а рабочий класс формировался не из потомственных кулаков, а из разношерстной крестьянской массы. И это в последующем наглядно проявилось в период, когда государственная власть в стране в 1985 году перешла из рук созидателей в руки разрушителей. Этот переход был отмечен известной на весь мир Чернобыльской аварией 1986 года, а затем гибелью 6 октября 1986 года атомной подлодки «К-219» под управлением капитана 2-го ранга Британова. Мало кто знает, что 10 августа 1985 года на Дальнем Востоке, в бухте Чамжа, произошла авария с дальневосточным подводным ракетоносцем «К-431», которая стала предтечей Чернобыля.

Дальневосточный «Чернобыль», или как произошел тепловой взрыв атомного реактора подводной лодки

Начиналось, как всегда, с самой безобидной вещи. Рабочие заменили отработанные ядерные стержни на новые и установили крышку ядерного реактора на место, но между корпусом и крышкой обнаружилась негерметичность. Я не специалист по ядерным реакторам, но мне было любопытно посмотреть, как происходит процедура замены отработанных ядерных стержней на новые. Когда на моей подлодке «К-423» меняли стержни, я ходил специально посмотреть, как выполняется эта операция. Рабочих перед работой инструктировал совершенно трезвый инженер-технолог, затем они надевали защитную одежду, выпив предварительно по стакану чистого медицинского спирта, и работали не более двух часов с тепловыделяющими элементами или урановыми стержнями атомного реактора. Закончив операцию, они снимали защитную одежду, докладывали инженеру-технологу, что они сделали и в каком состоянии оставили реактор. Новая смена проходила тщательный инструктаж и продолжала операцию своих предшественников. Совершенно очевидно, что эту работу могли выполнять только абсолютно честные и не ленивые рабочие. Если честно исполнить все операции по технологической цепочке, то крышка реактора обязана была плотно лечь на корпус реактора и обеспечить требуемую герметичность. По лености и по халатности, которые можно в сумме назвать рабочей недобросовестностью, смена, устанавливающая крышку реактора на ПЛ «К-431», допустила нарушение технологии и не доложила об этом нарушении. При испытании на герметичность реактора эта недобросовестность была выявлена и привела к необходимости повторного снятия крышки реактора. И здесь ряд случайностей, связанных с ленью и рабочей недобросовестностью, привели к ядерной аварии. По лености от крышки не отсоединили графитовые стержни защиты, надеясь поднять крышку лишь на несколько сантиметров, чтобы устранить перекос. И все бы сошло с рук, если бы мимо крана не пробежал быстроходный катер. Волна от катера качнула кран, и он вместе с крышкой вытащил из реактора все урановые стержни аварийной защиты. По нарастающей экспоненте начала развиваться цепная ядерная реакция, а снимать тепло с урановых стержней было нечем, так как в корпусе атомного котла не было ни капли водяного теплоносителя из дважды дистиллированной воды. Но даже если бы она и была, то без давления и без прокачки вода в реакторе мгновенно бы испарилась. Да ведь и место работ можно было оградить бонами или выставить охрану, чтобы предотвратить появление в бухте Чамжа постороннего судна, но ничего этого не было сделано по лености и недобросовестности исполнителей работ. Небрежность, рабочая недобросовестность и стали главными причинами теплового взрыва атомного реактора на ПЛ «К-431» 10 августа 1985 года. Через восемь месяцев случилась мировая Чернобыльская катастрофа, и обе эти аварии показали всему миру и советскому народу, что к власти в стране пришли не созидатели, а разрушители. Ведь и будучи буквально вытолкнутыми в море в 1977-м или 78-м году на ПЛ «К-137» (выпуска 6 ноября 1967 года) с огромными протечками первого контура атомного реактора, мы избежали теплового взрыва реактора только благодаря мужеству командира электромеханической части. Он не побоялся доложить, что если атомный реактор немедленно не заглушить и не начать его расхолаживание резервом опресненной воды, то через час его работы уже никакая аварийная защита не предотвратит теплового взрыва реактора. Из-за отсутствия резерва пресной воды упадет давление первого контура и центробежные насосы, которые обеспечивают прокачку теплоносителя через тело атомного реактора, сами собой остановятся. Всеобщее разгильдяйство и духовная развращенность еще не дошли до точки невозврата. Это и предотвратило тепловой взрыв реактора на ПЛ «К-137» в конце семидесятых годов. Если для рабочих важна честность и добросовестность при исполнении той или иной рабочей операции, надежность исполнения которой может проверить только время, то для офицеров не менее важным параметром являлась техническая компетентность по кругу своих обязанностей. Эксплуатационные инструкции были написаны так небрежно, что часть пунктов этих инструкций повышали надежность техники, а другие пункты ее снижали. Только полная компетентность давала возможность безаварийно эксплуатировать технику и добиваться ее надежности выше среднестатистических показателей, указанных в паспортах и тактико-технических данных корабельных систем и комплексов. Так вот, за период с 1970-го по 1980 год оба эти параметра, рабочая честность и добросовестность производителей подводных лодок и компетентность экипажей военных моряков, которые эксплуатировали лодку и выполняли ее боевое использование, постепенно, но неизменно падали и становились все более расплывчатыми и неопределенными. Все это в сумме неизменно приводило к увеличению вероятности риска возникновения тяжелых аварий или перерастания самой обычной аварии в аварию со смертельным исходом для корабля или экипажа.

Причина безаварийности северодвинских субмарин

Рабочая добросовестность северодвинских рабочих была выше из-за их кулацких корней. Такие прочные и надежные атомоходы делали бывшие кулаки, которые еще в довоенные годы были сосланы на неприветливые берега Белого моря и создали здесь «кулацкие поселки», ставшие основой мощнейшего в мире индустриального центра по производству серии атомных подводных ракетоносцев. В каждой подводной лодке было не менее ста тысяч деталей, узлов, клапанов, трубопроводов, силовых кабелей и других механизмов, которые надо было установить, надежно скрепить и заставить работать. И делалось это не космическими пришельцами, а руками потомков репрессированных кулаков и спецпоселенцами ГУЛАГа. Никакие коренные поморы не справились бы с этой задачей в столь короткие сроки. А посмотрите, как нарастали производственные темпы! В 1967 году флоту передали 2 стратегических атомохода, в 1968 году — 4, а уже в 1970 году Военно-морской флот получил сразу шесть атомных подводных ракетоносцев. Вы представляете себе, как самоотверженно, творчески и как надежно надо было работать, чтобы создать человеческими руками за один год шесть атомных стратегических подводных ракетоносцев, каждый более 10 тысяч тонн водоизмещения, и притом ни один из них не потерпел аварии по небрежности или по недосмотру рабочего коллектива Северодвинского судостроительного завода? У меня нет слов, чтобы выразить свою искреннюю благодарность десяткам тысяч рабочих, которые трудились и трудятся на этом предприятии. Я восхищен их умением воплощать инженерные технологии в практику подводного судостроительства, и для меня совершенно очевидно, что если бы не было периода сталинской коллективизации и раскулачивания, то не было бы и Северодвинского судостроительного завода, который напитал страхом неминуемого возмездия духовных сынов дьявола и тайных последышей Гитлера и принудил США и НАТО заключить в 1972 году договор об ограничении стратегических наступательных вооружений.

Неизбежность духовного разложения при переходе от крестьянского к городскому быту

Но духовное разложение рабочих трудовых коллективов, их перерождение из добросовестных крестьянских исполнителей уже начиналось и набирало обороты. Рабочая гордость за результаты своего труда, сравнительно высокие зарплаты и бедность ассортимента товаров, на которые можно было потратить заработанные деньги, а также комфортные условия проживания в городских квартирах давали бывшим крестьянам массу свободного времени. Они не умели распоряжаться своим свободным временем потому, что крестьянский быт был наполнен непрерывным трудовым процессом. Крестьянская жизнь даже для больших любителей выпивки и пьяных застолий была главным ограничительным стимулом, так как требовала от крестьянина постоянно находится в работоспособном состоянии. Можно ли увлечься спиртным и забыть о некормленых и непоеных лошадях, коровах или овцах? Кто не любил крестьянский труд и животных, тот и забывал, но он и в дореволюционное время вскоре выпадал из крестьянской общины и становился люмпеном. Происходил автоматический отбор и разделение, причем на земле оставались не те, кто физически сильней и выносливее, а те, кто искренне любил свой крестьянский труд и не мыслил без него своей жизни. Крестьянский труд как на земле, так и на скотном дворе держался не на принуждении, а на любви. Любовь и порождала немыслимое трудолюбие крестьянина. Огромный резерв свободного времени и комфортные условия проживания, не требующие никаких физических затрат, становились причиной неумеренного бытового пьянства бывших крестьянских детей, ставших в городах рабочими и инженерами. Строили коммунизм, но всеобщего пьянства как бы не замечали. В те годы то ли Алжир, то ли другое какое южное государство расплатилось с СССР за какие-то поставки красным виноградным вином. Это вино в народе называли «Солнцедаром». Не знаю, насколько оно было сделано из винограда. Если после распития этого вина сразу же не обмыть стакан, то на следующий день остатки вина засыхали так, что их невозможно было «отодрать» от стенок и дна стакана не только мыльным раствором и губкой, но даже ножом или металлической щеткой. Я думаю, что этим вином можно было спокойно красить заборы вместо масляной краски. По всему Северодвинску это вино продавали в дорожных ларьках, как газированную воду. В моду входили и полиэтиленовые пакеты. Впервые в жизни я видел, как все тротуары по воскресным дням были заполнены гуляющим народом, который нес с собой пакеты с «Солнцедаром», прикладываясь к ним для утоления «жажды». Но только ли это вино было причиной повального воскресного пьянства? Бутылка водки стоила чуть больше двух рублей, и все продовольственные магазины были завалены винно-водочной продукцией самого широкого ассортимента. Сейчас, по прошествии многих лет, я не могу отделаться от чувства, что всеобщее пьянство поощрялось самими партийными и государственными руководителями страны. Это являлось одним из элементов партийного фарисейства и двуличия, которое с одной стороны декларировало стратегическую цель сблизить условия жизни города и деревни, а с другой стороны, открыто способствовало спаиванию как рабочего населения промышленных и индустриальных городов, так и населения деревень и сельских поселков. Но ведь выданные на зарплаты деньги надо было возвращать в хозяйственный оборот страны, а товаров народного потребления не было, и страна «кормилась» водочной монополией.

Пьянство и трудовой энтузиазм. Совместимость несовместимого

Но размеры всеобщего пьянства поразили меня, когда наш экипаж приступил к приемке новой атомной лодки от промышленности. Якобы на обслуживание технических и многочисленных радиоэлектронных устройств нашему экипажу ежемесячно выдавали 500 килограммов чистого медицинского спирта. Спирт называли «шилом», и бытовала такая пословица-поговорка: «Шила в мешке не утаишь». Это «шило» и было всеобщим и единым эквивалентом. За него в заводских цехах могли сделать на заказ любое изделие. Ракет у нас еще не было, но все офицеры в обмен на «шило» заказали себе в цехе деревообработки легкую домашнюю мебель и загрузили эту мебель в шахты вместо ракет. Мне изготовили раздвижную кровать с поролоновым матрасом и складывающийся столик. Мебель оказалась настолько прочной, что семья пользовалась ей все десять лет моей дальнейшей жизни и службы на атомном подводном флоте, а затем мы ее перевезли в деревню, где она исправно служит и в наше время. Но больше всего меня поразил наш первый самостоятельный выход в море, когда управление атомоходом было полностью поручено нашему экипажу, а сдаточный гражданский экипаж исполнял функции наблюдения и контроля. На борту имеется лишь 120 мест для сна и отдыха экипажа. Представьте себе невообразимую тесноту замкнутых пространств подводной лодки, когда вместе с нашим экипажем на лодке вышли в море около 200 человек гражданского сдаточного экипажа, да еще и члены Государственной приемочной комиссии во главе с контр-адмиралом Масловым. После того, как мы отошли от берега, вся это гражданская масса лучших специалистов Северодвинского судостроительного завода быстро заполнила все каюты подводной лодки, набившись в них, как селедка в бочки, а затем достала прихваченные с собой продукты питания и канистры с «шилом» и принялась неистово пьянствовать, отмечая свою трудовую победу и окончание сдачи. Как будто мы были не на борту подводной лодки, а на пляжном пикнике во время отдыха. Ничего подобного я больше никогда не видел. Через 30–40 минут мы вышли в точку погружения, сыграли боевую тревогу и начали самостоятельное погружение. Бывшая сдаточная команда не обращала на нас никакого внимания. Мы погружались на разные глубины, ходили с разными скоростями, а в наших каютах да и на наших боевых постах продолжалось безумное веселие и пьянка. В подводной лодке вообще запрещено курить где попало. Как в надводном, так и в подводном положении. Для подводного положения есть небольшая изолированная от отсечных помещений курительная комната на четыре человека. Нормальный военный «подводник» в целях соблюдения дисциплины и общей безопасности никогда не позволит себе курить в отсеках подлодки или в жилых каютах. Да и трезвые рабочие никогда не делали этого. На этот же раз даже в подводном положении из всех кают третьего центрального отсека вырывались клубы табачного дыма и доносился пьяный говор крепко подвыпивших гражданских специалистов. На моем боевом посту размещалось восемь гражданских специалистов по наладке вычислительной техники. По сути дела, это были высокоинтеллектуальные инженеры, которых в наше время называют инженерами-компьютерщиками. После погружения все они были в стельку пьяны, причем настойчиво предлагали выпить и мне, в полной уверенности, что никаких неисправностей с их техникой произойти не может, а значит, и ремонтировать ее в море не придется.

Возвращение в родной экипаж и политическая нагрузка

О приемке подводной лодки «К-423» от промышленности и о выходе в Белое море совместно со сдаточным экипажем, когда все члены сдаточного экипажа напились до невменяемого состояния, я уже рассказывал. Высочайшие темпы серийного производства не позволяли подводной лодке долго задерживаться у заводских причалов, и уже в феврале или марте 1971 года мы самостоятельно перешли в Баренцево море и ошвартовались на причалах родного гарнизона Гаджиево, где нашу лодку и наш экипаж как первый экипаж ПЛ «К-423» включили в боевой состав 19-й дивизии. Практически я оказался единственным офицером, который получил весьма успешный опыт боевой службы с экипажем Задорина и числился на хорошем счету у собственного начальника РТС Шадрина Валерия Степановича, у старпома Холода Валентина Васильевича и командира экипажа Кочетовского Ивана Ивановича. Даже замполит Чирков Сергей Николаевич простил мне ночь, проведенную в камере гарнизонной гауптвахты. Он уже не пытался избрать меня секретарем комсомольской организации, но по полной программе нагружал меня проведением еженедельных политзанятий по понедельникам с личным составом срочной службы. Сам заместитель проводил только политинформации, а для политзанятий назначал корабельных офицеров. Не могу сказать, поступал ли он так по закону или просто отлынивал от своих обязанностей, заставляя вместо себя работать других офицеров, но факт остается фактом: я много лет был бессменным нештатным лектором для личного состава срочной службы. Правда, если я заступал в воскресенье в наряд и не мог провести в понедельник лекцию, то замполит не освобождал меня от наряда, а заменял другим офицером для проведения разового политзанятия. Газеты я всегда читал с большим интересом и был в курсе всех политических событий. Перечень тем политзанятий замполит сообщал заранее, но я не готовил к ним никаких конспектов, да и замполит не требовал конспектов этих лекций, иначе был бы неизбежный скандал с замполитом. Я терпеть не мог конспектировать даже лекции преподавателей в училище, а пользовался конспектами своих сокурсников. Ленинские работы я часто конспектировал не по подлинникам, а переписывал конспекты других офицеров, безжалостно сокращая эти конспекты в два-три раза. Однако зная тему предстоящих политзанятий, я читал газеты и мысленно отмечал те места, которые можно было использовать во время политзанятий. Замполит Чирков сам часто присутствовал на моих политзанятиях с личным составом срочной службы, и по выражению его лица я видел, что мои лекции ему тоже нравились и проходили живо и непринужденно. В чем же тут дело? Дело было в том, что в отличие от самого замполита я не был законченным двуличным подлецом, а искренне верил в то, что было написано в газетах и о чем я говорил с убежденностью личному составу. Хотите верьте, хотите нет, но я искренне верил в возможность построения коммунистического общества, и потому моя вера в какой-то мере передавалась и моим слушателям.

Саморазоблачение журналиста и телекомментатора Познера

Эти слова я пишу в июле 2010 года, и недавно известный журналист Познер, уходя в отпуск, сам себя протестировал вопросами философа Пруста. На вопрос, о чем он больше всего жалеет, Познер ответил, что жалеет о том, что пропагандировал советскую коммунистическую систему. Значит, он знал, что коммунизм есть только лживый миф, и сознательно обольщал человеческие души, а так поступают только духовные работники дьявола. Последний вопрос Пруста звучит так: что спросит человек своего Господа, представ перед Его ликом после своей физической смерти? На этот вопрос Познер ответил: а не стыдно тебе, Господи, за дела земные? Этим ответом, хотел того или нет сам Познер, он подтвердил, что его Господом является дьявол, ибо не только Познеру, но и всем людям земли стыдно за дела дьявольские. В каком-то недавнем интервью тот же Познер заявил, что главная трагедия русского народа в его православии. Но разве не православие более тысячи лет спасало русский народ от рабства и истребления? И разве не удерживающая сила православия и русского духа защитила и очистила европейские народы мира и в целом все народы мира от скверны тоталитарного стремления Гитлера и его приспешников к созданию мировой антибожественной империи? Православие действительно является тяжелой трагедией, страшным кошмаром и главным врагом дьявола на пути создания мировой дьявольской империи. Воспринимая православие как мировую трагедию, Познер тем самым показал себя перед всем миром, что он является не человеком Бога Всевышнего, а послушным рабом и жалким двуличным служителем дьявола. Пусть Познер никого не опасается. Иисус Христос запретил христианам выдергивать раньше времени сорные плевелы с человеческого поля Отца Небесного. Но тот же Иисус Христос говорил: «Книжники и фарисеи! Как избежите вы геенны огненной?» Тебя, господин Познер, ждет не суд земных людей, а Суд Божий, и случится он не при твоей жизни, а после твоей неизбежной физической смерти. Сам твой духовный отец, дьявол, «человекоубийца от начала» лишил всех земных людей, в том числе и своих духовных рабов, телесного бессмертия. Власть на земле принадлежит дьяволу, а вот на небесах единственным властителем Мира Сего был и остается Отец Небесный.

Заблуждения и вера

Я искренне верил в возможность построения в нашей стране справедливого коммунистического общества и потому нисколько не жалею, что как мог объяснял матросам срочной службы принципы миролюбивой внешней политики СССР и внутренние экономические и хозяйственные задачи нашего государства. Я и сейчас уверен, что если бы не внутреннее противодействие аппарата ЦК КПСС и аппарата КГБ СССР, то наше государство могло бы и без развала и экономической разрухи перерасти в мировую православную державу, полностью, и открыто отказавшись от своего марксистско-ленинского идеологического фундамента лжи, двуличия и обольщения. Причем я отделяю аппарат ЦК КПСС от самих членов ЦК КПСС. Я сам был много раз в здании ЦК КПСС на Старой площади и ни разу не встретил там настоящего члена ЦК КПСС А вот духовно растленными и двуличными «аппаратчиками», ненавидевшими народы СССР и саму коммунистическую идею, это здание было набито снизу доверху. Это духовное растление смердело и воняло, как протухшая сельдь в негерметичной бочке, и заражало народы СССР своим трупным ядом. По сути дела, не Политбюро с престарелым генсеком во главе и не ЦК КПСС и Совет министров управляли государством, а управляла шайка духовно растленных аппаратчиков, подчиненных духу дьявола и действующих по его воле. И США имели только косвенное влияние, хотя как к главному носителю дьявольского духа, внутренняя «шпанская» гниль внимательно прислушивалась к голосу своего духовного «шефа» и проводила демонтаж так называемого тоталитарного режима в угоду лживой демократии. Страна была опутана «шпанской» сетью партаппаратчиков во главе с их идеологом Александром Яковлевым, и подчинялись они не Богу Всевышнему и не Соединенным Штатам Америки, а дьявольскому духу и были рабами дьявола. Но разве дух дьявола мог допустить для своего православного духовного противника в лице народов СССР такую бескровную благодать, как переход от развитого социализма к мировой православной державе? Об этом даже помыслить невозможно! Вот мы и освобождаемся от пут дьявольского обольщения коммунизмом ценой духовного распада и расчеловечивания современных российских народов.

Замполит Чирков

Замполит Чирков Сергей каким-то своим внутренним дьявольским чутьем определил, что я хотя и не идеальный по своим качествам человек, но искренне верю в возможность построения социализма и коммунизма. Сначала он приспособил меня для своих идеологических нужд как секретаря комсомольской организации, а когда этот только что избранный секретарь провел ночь на гарнизонной гауптвахте, замполит сменил тактику и стал использовать меня на второстепенных ролях. Так я оказался постоянным нештатным руководителем политзанятий с личным составом срочной службы. Главной фигурой после замполита был секретарь парторганизации, но эта фигура была настолько ничтожна и незначительна в делах службы и быта, что я даже не помню никого из них, кроме первых двух секретарей парторганизаций. В учебном центре Палдиски, а затем и в первые месяцы службы в гарнизоне Гаджиево секретарем парторганизации экипажа был капитан 3-го ранга Портнов Анатолий, командир дивизиона движения электромеханической боевой части. Но скоро он ушел от нас на повышение и секретарем стал бывший офицер-управленец атомного реактора Киселев Виктор Николаевич, который одновременно стал и командиром дивизиона движения. Витя был хорошим человеком и грамотным специалистом, но, как большинство мягкотелых людей, «уставал» от обилия подчиненных и быстро становился тайным алкоголиком. Года через три в автономном плавании Виктор крал из офицерских кают одеколон и тайно выпивал его в укромных местах. Это не могло остаться незамеченным. Вместо Виктора избрали нового секретаря парторганизации, а самого Киселева по возвращении с боевой службы списали на берег.

Пагубное влияние партработы и лживой партийной пропаганды

Но вот в период с 1973 до 1980 года я не помню ни одного секретаря нашей парторганизации, хотя до конца службы был членом партбюро партийной организации нашего экипажа. О чем это говорит? Это говорит о том, что двуличие замполитов нашего экипажа распространилось и на меня. С 1973 года я стал относиться к партийной организации и к партийной работе как к пустой и ничего не значащей формальности, лишенной всякого смысла и не имеющей никакого воспитательного значения. Однако одно из первых совмещений должностных обязанностей командира ЭВГ с обязанностями командира минно-торпедной боевой части запомнилось мне на всю жизнь и утвердило мою самостоятельность и независимость, а может быть, и стало главным «козырем» при моем назначении на должность начальника РТС, вместо отказавшегося идти в первую автономку Шадрина Валерия Степановича. Дело было так. В начале 1971 года мы перешли вместе с новой подводной лодкой «К-423» из Северодвинска в Гаджиево и приступили к отработке морских элементов задач К-1, К-2 и К-3. В переводе на простой язык, экипаж учился самостоятельно выходить в море и использовать по прямому назначению торпедное и ракетное оружие. В это время мой начальник РТС Шадрин В.С. молчал о своих планах ухода на берег, и я мыслил себя только в качестве командира ЭВГ, будучи полностью уверен, что задумываться об очередной флотской должности начальника РТС мне придется только через три-четыре года службы в должности командира ЭВГ. Но тут нашего командира минно-торпедной боевой части Прокопца Николая Захаровича неожиданно откомандировали на два месяца в Ленинград для изучения какой-то торпеды нового типа. Может быть, Прокопец был откомандирован на учебу не один, а вместе с минерами других экипажей, и образовался дефицит этих специалистов в масштабе дивизии или даже всей флотилии. По крайней мере, ему на замену к нам никого не прикомандировали, а мы держали свое «железо» в готовности. И все штаты должны были быть заполнены по служебной необходимости, обеспечивая ежедневное «проворачивание» оружия и технических средств и проводя подготовку техники и членов экипажа к выполнению своих многочисленных функциональных обязанностей. По специальности и по борьбе за живучесть на берегу и в море. И тут случилось непредвиденное.

Глава 12. Нештатный командир (БЧ-3) и назначение на должность начальника РТС

Командир вызвал меня к себе в каюту и заявил, что он назначает меня своим письменным приказом «временно исполняющим обязанности командира минно-торпедной части и командира первого отсека», вместо убывшего в командировку штатного минера. Кому нужны дополнительные обязанности, да еще никак не связанные с твоей специальностью инженера по радиоэлектронике? Потом ведь как командир отсека я был полный невежда в делах организации отсечных учений по борьбе за живучесть. Как я могу командовать старшиной команды минеров мичманом Зубковым и двумя его подчиненными из числа матросов срочной службы, если я ничего не смыслю в минном деле? Все эти претензии в подтверждение своего несогласия я и высказал командиру корабля Кочетовскому И.И. Но он твердо заявил, что его решение окончательное и обсуждению не подлежит. Свое решение он обосновал тем, что я имею опыт боевой службы, а мичман Зубков получит командирский инструктаж и будет во всем мне помогать. Почему не побыть нештатным минером, если это нужно командиру и экипажу? Тем более, что мы занимались отработкой элементов береговых задач, в море не собирались, а на борту не было ни одной боевой и практической торпеды? Я дал согласие, ответил командиру: «Есть принять в заведование первый отсек и торпедные аппараты». И отправился в первый отсек — знакомиться поближе с минером Зубковым и приступать к своим новым обязанностям. Обо всех тонкостях устройства первого отсека и торпедных аппаратов, как и обо всех тонкостях этих новых обязанностей неспециалистам в этой области, каковыми являются читатели этой книги, нет смысла рассказывать. С Зубковым я нашел общий язык, и первые три-четыре дня в непрерывном режиме он знакомил меня с устройством первого отсека, назначением и работой механизмов и спасательных устройств, которыми являлись сами торпедные аппараты, аварийно-спасательный буй и масса аварийно-спасательных средств для заделки пробоин в прочном корпусе и для борьбы с пожаром. В этих новых обязанностях не было никакого творчества, но нужны были твердые знания устройства и работы всех механизмов отсека, чтобы организовать «шаблонные» автоматические, рутинные действия во всех аварийных ситуациях. Далось это мне нелегко, но уже через неделю командир лично проверял подготовку личного состава по борьбе за живучесть и знания книжки «боевой номер» и остался доволен результатами проверки. Очень важным обстоятельством для меня явилось то, что мой статус «рядового» офицера в должности командира группы неожиданно поднялся до статуса командира боевой части. Наряду со своим штатным начальником РТС Шадриным я присутствовал на всех совещаниях у старшего помощника командира Холода Валентина Васильевича и у командира корабля Кочетовского Ивана Ивановича. Я получил понятие, что такое журнал боевой подготовки и старшинская книжка занятия по специальности и научился их грамотно вести и оформлять для последующей проверки.

Временный статус командира боевой части и личный авторитет

Минер занимал штатную должность командира боевой части, что соответствовало воинскому званию капитана 3-го ранга, и мне, старшему инженер-лейтенанту и командиру группы, было лестно занимать такую должность и на равных с механиком, капитаном 2-го ранга Запретилиным, штурманом, капитаном 3-го ранга Леоном Мусояном, командиром ракетной боевой части, капитаном 2-го ранга Жорой Шевченко, связистом, капитаном 3-го ранга Юрой Шаргиным и даже наравне с замполитом, капитаном 2-го ранга Сергеем Чирковым присутствовать на совещаниях командира и старшего помощника. Но «лестно» не то слово, я тайно гордился, что замечаний по результатам проверок в мою сторону было не больше, чем в сторону других командиров боевых частей и начальников служб. Особенно доставалась моему штатному «шефу» Валере Шадрину. Командир и старпом буквально «растаптывали» его в моем присутствии за неподготовленность и неоткорректированность книжек «боевой номер» и за слабые знания личным составом своих обязанностей по боевым тревогам, готовности № 2 и по борьбе за живучесть. Этому способствовало то, что точно такие же замечания выдавал по РТС и флагманский специалист РТС дивизии. Забегая вперед, скажу, что когда Прокопец Николай Захарович вернулся из командировки, а через год и я стал начальником РТС вместо Шадрина, главным объектом для критики или козлом отпущения стал именно Прокопец. Командир почему-то недолюбливал его, видимо, за мягкость и нерешительность и обрушивал на него безжалостную критику за состояние техники и оружия и подготовку личного состава. Этому способствовало и то обстоятельство, что флагманский минер дивизии при посещении нашего корабля всегда находил массу замечаний по состоянию торпедного оружия и подготовке личного состава. Видимо, по просьбе командира, в мою бытность нештатным минером флагманский минер не приходил на наш корабль. Но я много раз бегал к нему на ПКЗ-145, чтобы взять корректуру к книжкам «боевой номер» и получить инструктаж по их заполнению и ведению старшинской книжки старшины команды Зубкова.

Неожиданный поворот событий и тяжелые раздумья

Однажды командир пришел с дивизии и заявил, что через два часа намечена наша перешвартовка от одного причала к причалу, который оборудован под погрузку торпедного оружия. На сборе мне командир приказал возглавить вместо Прокопца носовую швартовую команду и обеспечить грамотную «отдачу», «прием» и закрепление швартовых концов носовой группы. Возражать было нельзя, я ответил коротко «есть» и сразу после сбора побежал к мичману Зубкову выяснять, кто входит в носовую швартовую команду и в чем заключаются обязанности командира носовой швартовой команды? Сыграли боевую тревогу, и по команде с мостика я оделся в спасательный жилет, захватил мегафон, который все называли «матюгальник» и вместе с одетыми в спасательные жилеты членами носовой и кормовой швартовых команд поднялся на верхнюю палубу атомохода. Все матросы срочной службы, в том числе и гидроакустики службы РТС, как и старшина швартовой команды, прекрасно знали свои обязанности, и мне только оставалось дублировать команды с мостика для членов носовой швартовой команды и докладывать на мостик исполнение команд. Сразу же скажу, что это была моя первая, но не последняя перешвартовка как нештатного минера. Пока Прокопец учился в Ленинграде, я еще раза два без всяких замечаний перешвартовывал лодку от одного причала к другому. Первый отсек является не только самым большим отсеком подводной лодки по внутреннему объему и водоизмещению, но и отсеком живучести, через который при необходимости и возможности осуществляется спасение личного состава лодки путем выхода через торпедные аппараты методом шлюзования. Исполняя обязанности командира первого отсека, я научился многим полезным для офицера подводной лодки вещам по борьбе за живучесть отсека при разных аварийных ситуациях. Но даже эта наука не делала меня уверенным «всезнайкой», когда мне приходилось исполнять обязанности дежурного по кораблю на базе и брать на себя ответственность за живучесть и взрывопожаробезопасность подводной лодки, при отсутствии на борту командира и штатного личного состава. А вот теперь представьте себе, что мой подчиненный инженер ЭВГ Британов Игорь Анатольевич, ни разу практически не исполняя обязанности командира отсека и обязанности дежурного по кораблю, а руководствуясь лишь теоретическими знаниями, стал в 1985 году командиром экипажа. Уже 6 октября 1986 года под его руководством подводная лодка «К-219» первой и последней из непотопляемых подводных лодок 667-А проекта утонула во время несения боевой службы в районе Бермудского треугольника. Я не обвиняю Игоря Британова, но я точно знаю, что без практики научиться вождению даже автомобиля невозможно.

Пример, когда «теория» без практики мертва и бесполезна

Вот вам живой пример. В середине 80-х годов отец как участник войны приобрел через военкомат на мои деньги автомобиль «Жигули». Я же был прописан в гарнизоне Гаджиево и сдать на права мог только по месту прописки, в областном управлении ГАИ Мурманска. В нашем гарнизоне автошколы не было, а ездить на занятия в Мурманск мне никто не позволил бы. Теорию я выучил быстро, а что делать с практикой, если и автомобили в это время были лишь у командного состава гарнизона? После долгих раздумий я решил освоить практику вождения методом мысленных тренировок, без автомобиля. Вечерами я на два часа усаживался за стул и, представляя себя в автомобиле, трогался с места. Я снимался с ручника, аккуратно надавливал на условную педаль газа, заглядывал в зеркало заднего вида и включал поворотник. Все эти мысленные действия я сопровождал руками, ногами и движением головы и глаз. Я ехал по улице, тормозил перед впереди идущими автомобилями и останавливался перед светофорами. Я перестраивался для поворота налево и направо или для остановки у тротуара и даже мысленно ездил задним ходом. Так тренировался я ни мало ни много целых полтора месяца. Почувствовав себя уверенным «практиком», я отпросился и в субботний день поехал в Мурманск сдавать экзамены на автомобильные права. Теорию я сдал на пять, а при отъезде от обочины автомобиль заглох, и экзаменатор сразу же высадил меня и поставил двойку. Я снова тренировался по два часа в течение месяца и повторял попытку, но результат был тот же: теория «пять», практика вождения «два». После третьей попытки я прекратил поездки в Мурманск и стал дожидаться отпуска. Три дня практически поездив по сельским дорогам Тамбовской области, я надел офицерскую форму и с ходатайством, заверенным гербовой печатью нашей части, самостоятельно поехал в Тамбов. Там я обратился к начальнику ГАИ Тамбовской области, чтобы он разрешил мне сдать экзамены на право вождения, в виде исключения, по месту жительства моих родителей, в ГАИ Тамбовской области. На мое счастье, ГАИ в это время проверял представитель союзного ГАИ из Москвы, он наложил положительную резолюцию на ходатайство части, и я в этот же день успешно сдал теорию и практику. Этот пример наглядно показывает, что никакие знания и никакие мысленные тренировки не могут заменить практические навыки. Все эти рассуждения я привел для того, чтобы выразить сомнения в способности человека принимать практические адекватные решения в сложной обстановке непредвиденных аварийных ситуаций, если у него есть огромный научно-теоретический багаж, но нет достаточного практического опыта. Вот и меня, вполне заслуженно, флагманский механик во время ночной проверки моей службы в качестве дежурного по кораблю тыкал носом, что я слабо «отработан» по борьбе за живучесть. А как же я мог «отработаться» лучше, если свои дежурства по кораблю я воспринимал как неприятную и совсем ненужную для моей службы и будущей карьеры, побочную и второстепенную обязанность?

Подготовка к загрузке и загрузка боевых торпед

Вечером, после моей первой в жизни перешвартовки в качестве командира носовой швартовой команды, командир по приходе из штаба дивизии собрал командиров боевых частей и начальников служб в кают-компании второго отсека и сообщил, что мы встали на этот пирс не просто так, а для загрузки учебных и боевых торпед и приборов гидроакустического противодействия. Он поднял меня и приказал через пять дней подготовить погрузочно-разгрузочные устройства отсека и стеллажи к приему боевых и практических торпед. Я, видимо, настолько опешил от неожиданности, что ничего не мог ответить вразумительного и молча смотрел на командира. Командир понял мое смятенное состояние и сказал: «Чего ты боишься? Ведь я сам бывший минер, и мы вдвоем справимся без прикомандированных. Где надо подскажу и лично проконтролирую». Я пришел в себя, по-флотски коротко ответил «есть» и сел на место. Оставив меня после собрания, командир коротко проинструктировал, какие заявки я завтра должен оформить и что сделать в отсеке для приемки торпедного оружия. Все-таки что-то было ненормально в отношениях флагманского минера и нашего командира. Ведь для проведения такого серьезного мероприятия, как загрузка боевых и практических торпед, даже прикомандированный минер не оказался бы лишним. Однако все произошло так, как здесь изложено. Командир электронно-вычислительной группы, специалист по радиоэлектронике и вычислительной технике сутками работал вместе со старшиной команды минеров мичманом Зубковым и двумя матросами срочной службы, окрашивая оборудование отсека и стеллажи свежим суриком по металлу и нанося белой краской по вырезанным трафаретам аккуратные надписи, что погрузочные устройства на этой неделе испытаны и проверены предельной нагрузкой. Каких-то «испытателей» по моей заявке флагманский специалист действительно присылал с ПМ-34 и торпедной базы, но что и как они испытывали, для меня осталось глубокой тайной. Главное, что на руках был официальный документ, что все испытания пройдены и оборудование первого отсека готово к приему торпедного оружия, а на всех силовых узлах и лебедках сияли свежей белой краской дата проведения и слово «испытан». Для проверки торпед на торпедной базе я пригласил мичмана Зубкова и командира, а сам, как баран на новые ворота, смотрел на эти смертоносные чудовища, совершенно не понимая, чем один тип торпеды отличается от другого типа и что нужно посмотреть, чтобы убедиться в их исправности. Да командир с меня этого и не требовал. Он был абсолютно компетентен в этих вопросах, а мичман Зубков тут же исполнял все указания командира по проверке торпед на торпедной базе. Сама погрузка проводилась по боевой тревоге и продолжалась часов семь-восемь. Командир с мегафоном стоял на мостике и руководил погрузкой. Я с мегафоном стоял у входного люка первого отсека и эпизодически спускался в отсек, чтобы на месте проконтролировать доклады мичмана Зубкова. После загрузки каждой торпеды или при каких либо затруднениях, командир спускался с мостика и через люк первого отсека заходил в отсечные помещения и лично проверял работу команды торпедистов. Конечно, с момента проведения этой процедуры прошло около сорока лет и многие подробности стерлись из памяти. Однако совершенно уверенно могу сказать, что не было никаких эксцессов, криков и нервотрепки. Как подготовка, так и боевая работа по загрузке торпедного боекомплекта проходили слаженно и в хорошем темпе.

Технические тайны практических торпед

Я почему об этом говорю? Дело в том, что скоро Прокопец вернулся из командировки и очень долго был в нашем экипаже командиром минно-торпедной боевой части. Это был очень грамотный, серьезный и дисциплинированный офицер, но между ним и командиром была какая-то психологическая несовместимость. Торпеды мы потом загружали и выгружали десятки раз, но всякий раз эта процедура сопровождалась психологическим напряжением командира Кочетовского Ивана Ивановича и его упреками уже в адрес капитана 3-го ранга Прокопца Николая Захаровича в недисциплинированности и служебных упущениях. Действительно несколько учебных торпед после стрельбы из торпедных аппаратов нашей лодки утонули, а это — чистая двойка за выполнение боевого упражнения. Кочетовский винил Прокопца, что он невнимательно принимает торпеды на базе и неправильно проводит их подготовку к стрельбе на борту подводной лодки. Не могу поверить, что виноват в этом был Прокопец. Вполне возможно, что «закавыка» была в самих учебных торпедах, которые могли содержать скрытые дефекты, обнаружить которые с помощью действующих инструкций было невозможно. А вот досконально изучить принципиальные схемы учебных торпед и «перешагнуть» пределы действующих инструкций, чтобы обнаружить еще на торпедной базе скрытые дефекты учебной торпеды и отказаться от нее, потребовав взамен другую торпеду, Прокопец, видимо, был не в состоянии. Возможно, что эту «свинью» нам подкладывал флагманский минер дивизии. Как бы там ни было, но факт остается фактом, всякий раз загрузка учебных торпед, а также перезагрузка боевых торпед, у которых истекли сроки, сопровождались нервотрепкой не только минеров, но и всего экипажа. При том, по закону подлости, даже вмешательство командира не помогало принять на борт абсолютно исправную учебную торпеду. Иногда в ней что-то заклинивало еще до выхода в море на практическую стрельбу. Прокопец докладывал об этом командиру с тихим ужасом во взгляде. Кто виноват? Вряд ли Прокопец был плохим специалистом, но он был честным и порядочным офицером. Докладывая об обнаруженной неисправности, Прокопец принимал на себя удар гнева и недоброжелательности, но торпеду своевременно перегружали или специалисты торпедной базы устраняли неисправность на месте, и за выполнение торпедной стрельбы экипаж получал отличную оценку. Когда в 1971 году Коля Прокопец вернулся с курсов повышения квалификации, торпедное оружие, в том числе и две ядерные боеголовки, уже были на борту подводной лодки. Я по приказу исполнял обязанности командира минно-торпедной боевой части на два дня меньше двух месяцев и потому должностного оклада командира боевой части мне за этот период не дали. Не дотянул двух дней.

Минер Прокопец Николай Захарович и украинская деревня

С Николаем Захаровичем Прокопцом мы дружили семьями. Родом он был с украинской деревни из-под Днепропетровска. В 1977 году Николай через свою сестру, работающую в украинском колхозе, купил автомобиль «Жигули» и пригласил меня с женой во время очередного отпуска в гости. Заодно я как имеющий к этому времени большой водительский стаж должен был помочь перегнать автомобиль с Украины в гарнизон Гаджиево. Когда мы с женой приехали на отдых в украинский колхоз, я был сражен наповал благосостоянием местных колхозников. Конечно, местный самогон, который называется «горилкой», лился рекой, как и в российских деревнях. Но жизненный комфорт и благосостояние местных колхозников были несравнимо выше комфорта и благосостояния колхозников черноземных районов Тамбовской области. Дороги были асфальтированы, а добротные дома с летними кухнями строила для колхозников бригада местных колхозников из прекрасного леса и пиломатериалов в кредит за будущую зарплату. Сумма кредита составляла мизерную часть от колхозной зарплаты. Но больше всего меня поразило то обстоятельство, что все дома и даже летние домики местных колхозников были газифицированы! Дома были оборудованы системой общей подачи холодной и горячей воды и имели канализацию. Ничего этого в тамбовских деревнях не было и в помине. Сибирская газовая труба лежала в двух километрах от моей родной деревни, но во времена советской власти и подумать было невозможно, чтобы из этой трубы сделать отвод для газификации коренного русского крестьянства черноземных областей России. Частные дома колхозники строили самостоятельно и только из ворованных материалов. Официально колхоз не имел права отпускать колхозникам строительные материалы даже по повышенной цене. Многие главы семей при строительстве личных новых подворий так перенапрягались духовно и физически, что преждевременно умирали самым неожиданным образом в полном расцвете сил. Смерть над новостройкой висела как дамоклов меч. В редкой новостройке кто-нибудь не умирал после окончания строительства. За время коротких двух недель пребывания в украинской деревне я, конечно, не мог разобраться во всех тонкостях колхозного быта, но сами местные крестьяне были довольны своей жизнью и условиями труда. Если комфорт и быт украинских крестьян и не соответствовал понятиям коммунизма, то уж понятиям развитого социализма он полностью соответствовал. Я уверен, что если бы такие комфортные жизненные условия были обеспечены в черноземных и нечерноземных центральных областях России, то никто бы из них не бежал куда глаза глядят. Я не буду доказывать, но совершенно ясно, что партия умышленно дискриминировала крестьянское население России, создавая в деревнях невыносимые условия жизни. Практически во всех других союзных республиках СССР жизненный комфорт и бытовые условия труда и отдыха были на порядок выше, чем в самой Российской Федерации.

Кола и семейная жизнь 1971 года

В 1971 году, после перехода ПЛ «К-423» на постоянное базирование в гарнизон Гаджиево я не только успевал совмещать должности командира ЭВГ с партийной нагрузкой и исполнением обязанностей командира минно-торпедной боевой части, но я еще и раза два в месяц, в ночь с субботу на воскресенье, успевал съездить в поселок Колу, под Мурманском. После Северодвинска жена не захотела жить в одиночестве в глухой тамбовской деревне у моих родителей, а квартиру мне, даже, несмотря на то, что у меня уже была дочь 1968 года рождения, никто дать не обещал. Жена переехала в Колу, где у ее родной тетки по отцу, раскулаченной в 1929 году в тамбовской деревне, имелся частный пятистенный дом на два входа, расположенный в 100 метрах от Кольского пивзавода. Жить в Североморске в гостинице было не по карману даже жене офицера-подводника, а в Коле у тетки она жила бесплатно. При отсутствии жилья в гарнизон Гаджиево как пограничную зону строгого контроля жену пропустить не могли ни при каких условиях, а здесь, в Коле мы хоть изредка могли встречаться на нейтральной территории бывшей раскулаченной прямой родственницы моей жены. Звали ее тетя Саня, и относилась она ко мне и моей жене с полным радушием и гостеприимством. Обе ее дочери получили высшее образование и жили в государственных квартирах Мурманска. Через нее я и выяснил, что не только северодвинские верфи, но и строительство, а затем и устойчивое функционирование предприятий мурманского региона в основном обеспечены семьями раскулаченных крестьян центральных черноземных областей России и их потомками. Во время этих коротких посещений жена настойчиво просила что-нибудь предпринять, чтобы она могла перебраться в Гаджиево, и мы могли, наконец, жить одной семьей. Действительно, мы поженились 5 февраля 1965 года, у нас уже почти трехлетняя дочь, но за шесть лет мы были вместе не больше 10–12 месяцев. Проходили лучшие годы, и отсутствие жилья было нашей общей болью. К тому же жена очень хотела работать, но не имела прописки, а без прописки в советские времена на работу не брали. Настойчивость жены и ее желание переехать поближе к месту моей службы натолкнули меня и других таких же женатых офицеров-бедолаг из нашего экипажа на поиск нестандартных решений из безвыходной ситуации.

Рыбацкие бараки губы Сайды и первое жилье

Скоро мы обнаружили, что в пяти километрах от гарнизона Гаджиево существует вполне приличный законсервированный поселок из деревянных домов барачного типа. До размещения базы атомных подводных лодок в бухте Ягельной в дальней мелководной бухте Сайда размещался рыболовецкий колхоз. Когда первые атомоходы пришли в бухту Ягельную и руководство флота приступило к строительству гарнизона Гаджиево, гражданских рыбаков выселили, а их деревянные бараки не разрушили, а законсервировали. Потом бухту Сайда избрали в качестве базы бригады законсервированных надводных кораблей маломерного водоизмещения, и часть законсервированного барачного жилья заняли офицеры и мичманы из обслуживающего персонала законсервированной бригады. Большинство квартир в бараках пустовали, и хотя в них отсутствовало водоснабжение и не было туалетов и канализации, но было проведено электрическое освещение, действовало водяное отопление от центральной котельной и стояла резервная кирпичная печь на случай выхода из строя центрального отопления. Как говорят, на безрыбье и рак рыба. Женатые офицеры и мичманы нашего экипажа, в том числе и я, сходили пешком по сопкам в этот удивительно удобно расположенный поселок, и каждый выбрал себе понравившуюся квартиру. Бараки были двухэтажные. По скромности и по должности я выбрал себе однокомнатную квартиру на первом этаже, а для своего «шефа» начальника РТС Валеры Шадрина «застолбил» на втором этаже «шикарную» барачную квартиру из двух комнат. Скоро общими усилиями мы получили разрешение на жительство в барачных квартирах законсервированного поселка Сайда и пропуска на въезд в строго охраняемую пограничную зону для наших жен и детей. Вынужденными поселенцами этой барачной зоны стали офицеры нашего первого экипажа «К-423»: мой начальник и начальник РТС Валера Шадрин с женой и ребенком, штурманенок Виталий Епифанов с женой и грудным ребенком, начальник химической службы Иван Клищенко со своей семьей и я с женой и трехлетней дочерью. В других бараках жили семей пять мичманов нашего экипажа, а также и немало семей офицеров и мичманов с других экипажей гарнизона Гаджиево. Так что скучно не было. В поселке работал продуктовый магазин, а местный пекарь выпекал в небольшой пекарне такой вкусный ржаной хлеб, что я такого не ел даже в глубоком детстве, когда бабушка выпекала хлеб в деревенской русской печи. Этот местный умелец владел какой-то особой технологией, и по воскресным дням за домашним хлебом необыкновенной выпечки, а заодно и к нам в гости приходили многие наши сослуживцы. Школа в этом странном поселке отсутствовала. Жена, как только мы обустроились в своей первой в жизни барачной однокомнатной квартире, тут же устроилась работать «шкипером» в бригаде кораблей консервации. «Шкипер» — это официальное наименование должности заведующего хранилищем долговременного хранения шкиперского имущества кораблей консервации. На работу и с работы военнослужащих и служащих кораблей консервации доставлял небольшой моторный катер под псевдонимом «дора». Точно такая же «дора» ежедневно, часов в шесть утра, отправляла семейных офицеров и мичманов атомных подлодок из губы Сайда в гарнизон Гаджиево.

Счастливая жизнь в рыбацком бараке

Сколько себя помню в этот период, обратно нам приходилось возвращаться только пешком. «Дора» совершала последний рейс из Гаджиево в Сайду в 18 часов 30 минут, а подводники в это время еще служили. Никто и никогда не подумал сделать дополнительный вечерний рейс хотя бы часов в 9 вечера специально для офицеров и мичманов плавсостава. Да и в гарнизон Гаджиево «дора» ежедневно бегала утром и вечером не ради подводников, а чтобы забрать и доставить в гарнизон Гаджиево командный состав бригады кораблей консервации и служащих этой бригады, которые имели жилье в гарнизоне Гаджиево. Бухта Ягельная, которая была оборудована под базу атомных подводных лодок, имела глубины под пирсами и причалами до пятидесяти метров и располагалась значительно мористее губы Сайда. По этой причине в ветреную погоду атомные лодки сильно раскачивало у причалов, и тогда по гарнизону Гаджиево объявлялся сигнал «Ветер-1». По этому сигналу все экипажи по боевой тревоге прибывали на свои корабли, укрепляли швартовые и не покидали корабль, пока действие сигнала не отменялось. Если сигнал «Ветер-1» объявлялся в течение рабочего дня, то мы, жители поселка Сайда, как и все члены экипажа, ночевали в прочном корпусе своих подводных лодок. Если же сигнал «Ветер-1» объявлялся, когда мы были «дома» в своих бараках поселка Сайда, то руководство бригады кораблей консервации запрещало катеру «доре» покидать причалы Сайды, и напрасно прождав в 6 утра катер кораблей консервации, мы, счастливые от неожиданного отгула, расходились по своим квартирам. За эти редкие подарки судьбы никто нас не ругал и не наказывал. Командир лично запретил пешком приходить на корабль, если катер вовремя не забирал нас утром на пирсе губы Сайда. Отсутствие нескольких человек разнородных специальностей никак не влияло на способность экипажа укрепить швартовые концы, чтобы корабль ветром не оторвало от стенки причала. Когда сигнал «Ветер-1» снимали и мы приходили на корабль отдохнувшие и посвежевшие, жители гарнизона Гаджиево, хмурые и не выспавшиеся после ночного сна в душных каютах прочного корпуса, открыто завидовали нашему особому положению. Кроме короткого морского пути существовала и длинная, километров в 10–12, автомобильная дорога из насыпной щебенки, проложенная между сопок, которая соединяла гарнизон Гаджиево и барачный поселок Сайда. По этой дороге из местного военного совхоза в молочных бочках ежедневно привозили парное молоко, за которым около гарнизонного магазина заранее выстраивалась огромная очередь. Политическое руководство военного гарнизона в лице члена Военного совета Сидоренко могло бы организовать доставку офицеров и мичманов плавсостава своим усиленным военным катером или выделить для этих целей какой-нибудь полугрузовой микроавтобус. Но быт и жилищные условия плавсостава атомных подводных лодок мало волновали Сидоренко и его подопечных. Я даже сомневаюсь, знали ли они, что часть офицеров и мичманов плавсостава живут в бараках поселка Сайда. Ни один замполит, а тем более представитель политотдела там ни разу не появился.

Примеры черствости и бездушия

Но, написав эту фразу, я вспомнил один случай, который покорежил мою душу своей жестокостью и черствостью, и просто обязан рассказать о нем. В августе 1972 года отборочная комиссия политотдела готовила праздничный концерт художественной самодеятельности к ноябрьским праздникам, и замполит уговорил меня выступить перед комиссией с авторским стихотворением «Возвращение». Это стихотворение я написал еще курсантом, когда у меня не было денег и я подрабатывал, отправляя свои сырые вирши в местные газеты. После их опубликования я получал «гонорар» рублей в 5—10 и щедро растрачивал этот «гонорар» на угощение своих сокурсников пивом и водкой. Однажды флотская газета ЛенВМБ объявила конкурс на короткую поэму. Денег у меня в это время не было, и я в течение двух часов лекции накропал душещипательную поэму о возвращении матроса срочной службы домой и его беседе с отцом — участником боев с немцами непосредственно в родной деревне. Неожиданно я получил за это стихотворение третью премию в размере 160 рублей и был несказанно удивлен и рад такому щедрому подарку. Об отсутствии у меня поэтического таланта я знал и никогда не стремился стать официальным поэтом. Во время службы на корабле писать стихи даже для себя было некогда, и я полностью забросил это творчество. Но свою поэму помнил, и с чувством прочитал ее перед членами отборочной комиссии. Меня тут же включили в основной состав праздничного концерта художественной самодеятельности в честь годовщины Революции, а так как тренироваться мне было не нужно, то до дня концерта меня оставили в покое. Каково же было мое удивление, когда за неделю до этого концерта весь наш экипаж отправили в плановый отпуск, в связи с изменением сроков боевого патрулирования. Я бросился к замполиту, чтобы он вычеркнул меня из участников концерта, но не тут-то было. Политотделу было глубоко плевать на наши корабельные планы, но и командиру было глубоко плевать на планы политотдела. Меня освободили только от санатория, а старпом вручил в руки отпускной билет с началом отпуска с 1 ноября 1972 года и сказал, что я могу дожидаться концерта за счет собственного отпуска, а могу проигнорировать этот концерт и уехать в отпуск на родину. Прямо скажем, я попал в щекотливое положение. Обмануть организаторов концерта и уехать в отпуск я не мог в силу человеческой порядочности. Да и не мог я седьмого ноября вечером попасть из бараков поселка Сайда в дом офицеров гарнизона Гаджиево, так как катер «дора» по вечерам не ходил в гарнизон Гаджиево. Мы с замполитом пошли к начальнику дома офицеров, и тот заверил меня, что вечером в день концерта за мной в Сайду придет «уазик» и доставит меня на концерт и обратно. Пришлось согласиться. Неделю я провел отпуск в Сайде, делая лыжные прогулки в условиях полярной ночи, и тайно завидовал моим сослуживцам, которые грелись под осенними лучами в черноморском санатории «Аврора». Действительно, 7 ноября вечером появился у подъезда «уазик» с матросом за рулем и увез меня на концерт в дом офицеров в шинели, но в черной парадной форме с кортиком. Выступил я успешно и заработал бурные аплодисменты, вот только ни начальника дома офицеров, ни «уазика» с водителем найти после концерта я так и не смог. Чертыхаясь и вспоминая недобрыми словами всех на свете политработников, я пять километров брел в одиночестве по продуваемым зимними ветрами сопкам, и жалел о бездарно растраченной неделе отпуска и «утерянном» санатории. Никто не сказал мне за это даже спасибо. Да и на ускорение получения жилья в гарнизоне Гаджиево это никак не повлияло. Никакой официальной гласной очереди на получение жилья не было. Этот процесс был покрыт мраком тайны, хотя я со своим деревенским прошлым не очень тяготился условиями своего барачного быта — с туалетом на улице и питьевой водой из неглубокой речки Сайды. Я даже издевался над своим «шефом» Валерой Шадриным, что ему приходилось преодолевать со второго этажа большое расстояние до уличного туалета, а я сразу после выхода из квартиры оказывался на улице.

Как я стал начальником РТС

Выше я упоминал о двух случаях, когда командир экипажа отвел меня от неминуемого наказания. Третий случай, который по воле командира Кочетовского Ивана Ивановича резко изменил мою карьеру и превратил меня из командира электронно-вычислительной группы № 1 в начальника РТС, произошел уже после того, как подводная лодка «К-423» вступила в боевой состав ВМФ и прибыла в 19-ю дивизию 3-й флотилии стратегических подводных сил гарнизона Гаджиево Северного флота. Мы на «хорошо» и «отлично» отработали все элементы корабельных задач и выполняли практические торпедные и ракетные стрельбы, когда мой прямой командир и начальник радиотехнической службы Шадрин Валерий Степанович доложил командиру корабля, что на боевую службу он идти отказывается. Конечно, этот отказ не был выражен в грубой форме прямой трусости. Просто Шадрин доложил командиру, что сдать все зачеты на допуск к самостоятельному управлению радиотехнической службой он не в состоянии, а отправлять на боевую службу не оформленного приказом о допуске к самостоятельному исполнению своих обязанностей офицера запрещено руководящими документами. Шадрин прекрасно знал свои обязанности и четко их исполнял на берегу и на выходах в море, но свои слабые знания он использовал как формальную причину для того, чтобы его сняли с должности и списали с плавсостава на береговые объекты Северного флота. Кроме офицеров электронно-вычислительной группы 1969 года выпуска в радиотехнической службе был и грамотный, допущенный к исполнению обязанностей по занимаемой должности инженер и начальник гидроакустической группы, офицер 1968 года выпуска Виктор Лобко. По традиции начальника РТС и выдвигали из инженеров и командиров гидроакустических групп. Тем более, что сам Виктор Лобко просто рвался поскорее занять должность начальника РТС, взамен отставленного от исполнения своих обязанностей Шадрина Валерия Степановича. Но командир корабля распорядился по-другому. Не знаю, как он сумел убедить замполита, флагманского специалиста и командование 19-й дивизии, но он вызвал меня «на ковер» и спросил, согласен ли я вступить в должность начальника РТС взамен уходящего на берег Шадрина Валерия Степановича? Я согласился, но предупредил командира, что недостаточно знаю устройство и принципы работы гидроакустического комплекса и не смогу принять непосредственное участие в его ремонте, если в море возникнут какие-нибудь неисправности и неполадки. Командир на это ответил: «В первом автономном плавании ремонтировать комплекс гидроакустики будет Виктор Лобко, а для твоей поддержки на корабль будет прикомандирован допущенный начальник РТС. За два с половиной месяца автономного плавания ты подготовишься по всем вопросам зачетного листа, а по приходе на базу сдашь зачеты флагманским специалистам и только тогда официально вступишь в должность начальника РТС первого экипажа ПЛ «К-423». Я понимал, как тяжело мне придется в автономном плавании исполнять прямые обязанности командира ЭВГ (вместе с техническим балластом в лице Гены Костина), дублировать обязанности начальника РТС, да еще и пополнять свои знания огромным количеством руководящих документов по боевому использованию, устройству, ремонту и эксплуатации корабельных радиотехнических средств. Но это был шанс карьерного роста по избранной инженерной специальности, и если бы я испугался трудностей и отказался, то такого шанса могло не представиться еще долгие годы, а прозябать на первичной должности, которая уже была для меня открытой книгой, мне не хотелось. Я дал согласие, и после этого моя жизнь на корабле во время выходов море превратилась в сущий ад. С Шадриным у меня были прекрасные отношения, и, получив указание от командира сдавать мне дела и обязанности, он на выходах в море знакомил меня с работой и правилами эксплуатации технических средств по кругу заведования. Кроме гидроакустических средств и средств вычислительной техники в заведование начальника РТС входили все средства телевизионного наблюдения за состоянием кормовых отсеков и состоянием технических параметров атомных реакторов, а также система опознавания принадлежности кораблей и самолетов к нашим Вооруженным Силам или силам вероятного противника, а также все средства радиолокационного наблюдения и радиотехнической разведки. Валера водил меня по кораблю, знакомил со всеми техническими средствами заведования начальника РТС, показывал, как включать их в работу и как эксплуатировать и использовать по прямому назначению, а также какие документы определяют правила их эксплуатации, ремонта и боевого использования. Параллельно этому я нес во вторую смену и две четырехчасовые вахты на посту КП-2-Р как командир электронно-вычислительной группы. Недели две, в море и у пирса, я принимал от Шадрина Валерия Степановича в свое заведование технические средства РТС, ЗИП, КИП, секретную и несекретную документацию. Потом мы подписали с ним совместный акт, что все радиотехнические средства, секретная и несекретная документация переданы в мое заведование и представили этот акт командиру корабля на утверждение.

Совмещение обязанностей и служба

Я не знаю, какой приказ издал командир на основании этого акта, но только Валера Шадрин после этого перестал ходить на службу и сидел дома, а я работал и за начальника РТС, и за себя. Перед выходом корабля для контроля шумности его механизмов, который обязательно проводится перед каждым выходом на боевую службу, к нам прикомандировали допущенного начальника РТС с другого экипажа. К сожалению, я забыл его фамилию, хотя этот замечательный, духовно мягкий и обходительный человек был моим наставником во время контрольного выхода и за все время несения боевой службы. Может быть, я и забыл его фамилию потому, что давал он мне наставления и контролировал мою работу начальника РТС только в первую неделю плавания. Формально за техническую исправность, эксплуатацию и боевое использование радиотехнических средств, за дисциплину и знания подчиненных отвечал в полной мере он, прикомандированный начальник РТС. Но он даже не стал принимать от меня технические средства в свое заведование. Прикомандированный начальник РТС с первых дней оценил мое искренне служебное рвение и инициативу и проникся ко мне полным доверием. Во время прохождения контроля шумности я обеспечивал радиолокационный контроль за положением корабля обеспечения, оборудованного специальной гидроакустической системой замера уровня шумности работы механизмов ПЛ «К-423», а после окончания работ, вместе с главным механиком экипажа капитаном 2-го ранга Запретилиным, ходил на обеспечивающий корабль (ГКС) на шлюпке под веслами с совершенно секретным журналом шумности, для занесения параметров «акустического портрета» нашего корабля в данный журнал. Став начальником РТС, я много раз проходил процедуру контроля шумности и после выполнения замеров высаживался вместе с главным механиком корабля на ГКС, где часов шесть мы совместно со специалистами ГКС обрабатывали данные, заносили их в журнал шумности и записывали рекомендации по снижению уровня шумности механизмов подводной лодки. За один замер шумности корабль ГКС приходилось посещать дважды, а то и трижды, если какие-то механизмы сильно шумели и нужно было принять меры для устранения шума. Корабль ГКС по полгода стоял на якоре в Мотовском заливе и не имел возможности принять на борт сигареты и свежие продукты. Отправляясь на ГКС, мы всегда брали в качестве гостинцев для личного состава и командования ГКС блоков пять сигарет, пару «дуковских» мешков свежего мяса и хороших консервов, а также трех— или пятилитровую канистру лодочного спирта. Все это собирается не втайне, а на центральном посту, на глазах членов экипажа. В благодарность за подарки главного механика и начальника РТС командование ГКС угощает чаем и предлагает выпить по рюмке подаренного спирта. Это традиция, потому и нам с Запретилиным Русланом Петровичем предложили на ГКС чай и угостили спиртом. Чаем я угостился, а вот от спирта отказался. Примечание: «дуковский» мешок представляет собой сумку из плотного полиэтилена. В такие мешки подводники, обслуживающие корабельный «камбуз», собирают пищевые отходы и корабельный мусор и «выстреливают» их за борт сжатым воздухом из специального устройства, которое называется «донным устройством камбуза» или сокращенно «ДУК». Ну, а что такое камбуз, я думаю, вы знаете и без моих объяснений.

Конкурентная борьба за должность начальника РТС

Еще после выхода со специалистами промышленности в ноябре 1970 года на сдаточные испытания в Белом море, когда специалисты промышленности три дня в море беспробудно пьянствовали, а двое интеллигентов из бригады настройщиков электронно-вычислительной машины даже обмочились во сне у меня на боевом посту КП-2-Р, я твердо решил не пить на выходе в море даже положенное по ежедневному рациону питания сухое вино. Все годы, вплоть до своего перевода в июле 1980 года на подмосковный объект я строго выдерживал это правило, хотя и был большим любителем выпить на берегу, в том числе и в корпусе подводной лодки, когда мы стояли у пирса. Это правило стало законом до такой степени, что меня и никогда не тянуло выпить на выходе в море хотя бы каплю спиртного. Вот и при прохождении моего первого ГКС в должности дублера начальника РТС нас угостили не только чаем, но и нашим же лодочным спиртом. Я даже не пригубил рюмки, а главный механик немного выпил, мы что-то покушали, и уже через полчаса шлюпка с матросами ГКС доставила нас на борт подводной лодки, которая в ожидании находилась в надводном положении. Встречали нас свободные от вахты по готовности № 2 офицеры, сверхсрочники-мичманы и матросы срочной службы экипажа. Был в их числе и Виктор Лобко, мой конкурент и первый претендент для назначения на должность начальника РТС. Видимо, он заметил, что Руслан Петрович находится в легком подпитии, а значит, в таком же подпитии должен находиться и я. Желание одним махом устранить конкурента и занять вожделенную должность начальника РТС пересилило его человеческую порядочность, и он побежал к замполиту Сергею Чирков с докладом, что Мальцев вернулся с ГКС в нетрезвом состоянии. Чирков тут же вызвал меня в свою каюту как бы для собеседования о результатах замеров шумности корабля, а сам всячески принюхивался и присматривался, чтобы обнаружить мою нетрезвость или хотя бы запах спиртного. Ни того, ни другого не было и в помине, да я и сам скоро догадался, для чего проводится эта беседа, потому что Чирков был технически туп и мало что смыслил не только в шумности корабля, но и в технических параметрах всех средств подводной лодки. Я рассмеялся ему в лицо и заявил, что на выходе в море не пью и не буду пить не только спирта, но и положенного мне, как любому подводнику по ежедневному рациону, сухого вина. Так мой внутренний «сухой закон» на выходах в море позволил мне избежать позорного отстранения от «кандидатства» на должность начальника РТС. Даже если бы от меня исходил только запах спиртного, замполит Чирков не преминул раздуть бы этот случай до чрезвычайного происшествия и нарушения дисциплины, связанного с пьянством при исполнении служебных обязанностей. Кто-кто, а Чирков-то хорошо помнил, как он продвигал меня в секретари комсомольской организации, а затем, еще не до конца протрезвевшего, вытаскивал из одиночной камеры гарнизонной гауптвахты.

Новые обязанности и применение опыта боевой службы

Во время контрольного выхода и последующей за ним боевой службы я непрерывно изучал руководящие документы по эксплуатации и боевому использованию радиотехнического вооружения корабля, принципы и методику обнаружения целей и ведения планшета обстановки для выработки элементов движения целей. Занимался изучением гидрологии моря и еще сотнями других неотложных дел по кругу обязанностей начальника РТС. Наша БИУС «МВУ-100» была так тщательно отлажена специалистами промышленности, что работала без сбоев и остановов весь период контрольного выхода и боевой службы. В этом деле мне помог мой опыт боевой службы с экипажем Задорина, который предшествовал приемке ПЛ «К-423» от промышленности. Когда я прибыл после боевой службы в Северодвинск, то акт сдачи БИУС «МВУ-100» в эксплуатацию был уже составлен, но не подписан. Командир как раз ждал моего возвращения, чтобы произвести приемку вычислительного комплекса. Гена Костин мне доложил, что обе машины работают без сбоев и замечаний. Старший сдатчик тут же включил комплекс и продемонстрировал, как он замечательно работает. Если бы у меня не было опыта боевой эксплуатации, то ничего не оставалось делать, как подписать приемо-сдаточный акт, тем более что любую неисправность тут же устраняли по гарантии те же специалисты сдаточной бригады. По-моему, по такой схеме и происходила приемка БИУС на других подводных лодках, что приводило к постоянному выходу БИУС из строя и поломкам. Внезапные остановки могли происходить как при регламентных работах на базе, так и при боевом использовании во время выходов в море. Получив огромный практический опыт ремонта и эксплуатации вычислительного комплекса в реальных условиях, я «прогнал» вычислительные комплексы проверочными тестами и обнаружил около 50 сбоев, которые не приводили к немедленной остановке вычислительных машин, но несли в себе потенциальные неисправности, которые снижали надежность техники и приводили к непредсказуемым остановам машин в самые ответственные моменты ракетной атаки. После проверки я заявил, что когда все проверочные тесты будут проходить без замечаний, тогда и будет подписан приемо-сдаточный акт. Для устранения моих замечаний специалисты сдаточной бригады больше месяца работали без выходных. Были вызваны дополнительные специалисты с московского завода «Равенство», которые осуществляли сборку и стендовую отладку приборов, но дело продвигалось слабо. Каждый из них «до винтика» знал свой прибор, но слабо представлял работу других приборов, а вот как раз при передаче данных из одного прибора в другой прибор и происходили технические сбои. По их вине задерживалась передача подводной лодки в боевой состав флота. Меня пытались сначала обвинить в предвзятости, но я показывал один из толстых томов технической инструкции по проверке системы, где черным по белому было перечислены эти проверочные тесты и какие ошибки они выявляют в комплексе. Не добившись успеха в техническом споре, меня пытались подкупить и передать мне аж молочный бидон спирта для личного пользования. Но мне хотелось быть спокойным и уверенным, что моя техника не подведет меня в море и на практических стрельбах, потому от взятки отказался. Дело закончилось тем, что с завода прислали практически новый комплект печатных плат, проверенных на заводских стендах и «методом тыка» стали менять все платы комплекса на новые. Когда все тесты прошли без замечаний, специалисты не поверили сами себе. Видимо по этой причине на выходе в море они так упились, что восемь человек лежали три дня вповалку на голой палубе боевого поста КП-2-Р, мешая мне подойти к средствам громкоговорящей связи «Каштан», а двое от перепоя даже обмочились. Но после такой приемки техника года три ни разу не выходила из строя и не доставляла мне никаких хлопот. Вот и на контрольном выходе, а затем и на первой боевой службе, где я, оставаясь командиром ЭВГ № 1, был дублером начальника РТС, пришлось внести изменения в схему замеры температуры комплекса и вынести сигнализацию о превышении температуры на главный командный пункт корабля (ГКП), на центральный пост радиотехнической службы КП-1-Р у пульта 101 К. Это позволило мне непрерывно нести вахту на КП-1-Р во вторую смену, два раза по четыре часа, вместо прикомандированного штатного начальника РТС. За 10 минут до начала второй смены я спускался на КП-2-Р, принимал под роспись вахту у Гены Костина, проверял параметры вычислительного комплекса, закрывал и опечатывал пост сейфовой печатью, а сам поднимался на ГКП и четыре часа нес вахту на КП-1-Р как начальник РТС, изредка спускаясь в вычислительный комплекс для проверки его параметров. Сдав вахту на КП-1-Р Виктору Лобко, я шел вниз и сдавал вахту на КП-2-Р Валерию Первунинскому. Главный причина, которая приводит к останову машины, это повышение температуры за счет неустойчивой работы холодильной машины. В море «холодилка» работала очень устойчиво. И это понятно, так как за бортом температура воды в районах патрулирования всегда, и зимой и летом, была около 28 градусов Цельсия. В отсеках подводной лодки работают сотни всевозможных механизмов и электроприборов, которые выделяют при работе не только вредные примеси в воздушную атмосферу отсека, но и достаточно большое количества тепла. Холодильная машина подает в теплообменники отсека холодную воду и вентиляторы, продувая отсечный воздух через теплообменники, охлаждают его до комфортной температуры 18–23 градуса Цельсия. Если холодильная машина сломается, то уже через полчаса температура в отсеках поднимется до 50–60 градусов Цельсия и придется всплывать в позиционное или надводное положение для вентиляции отсеков забортным воздухом. Этого никогда не случалось, и потому риск, что вычислительный комплекс остановится из-за превышения температуры, был минимальным. Но если говорить о корабельном расписании по готовности № 2, то я его, конечно, нарушал, так как одновременно нес вахту на двух пространственно разделенных постах. Командир прекрасно все видел и знал. Он мог бы потребовать от прикомандированного начальника РТС нести корабельные вахты в свою вторую смену, и тогда нарушение корабельных расписаний было бы устранено. Но ни командир корабля Кочетовский И.И., ни я как дублер начальника РТС не хотели этого. Конечно, я лично дал гарантию командиру, что контролирую ситуацию и справлюсь одновременно с двумя вахтами без ущерба для живучести и боеготовности вычислительного комплекса БИУС «МВУ-100».

Комфорт и счастье барачного быта

В барачных домах поселка Сайда моя семья прожила более двух лет. В отличие от продуваемого всеми ветрами жилого городка гарнизона Гаджиево, здесь было удивительно уютно и тихо даже в самые ветреные зимние дни сурового Заполярья. В летние месяцы и в начале осени Сайда превращалась в девственный уголок земного рая. В местной речке Сайде водилась в изобилии форель, а во время нереста осетровых рыб можно было вылавливать прямо голыми руками, безо всяких сетей и приспособлений. Такого количества белых грибов, подосиновиков, черники, брусники и голубики я не встречал больше ни в одном уголке России. Да, с одной стороны, мы жили в этих бараках с удобствами на улице, без школы и поликлиники, с малолетними и даже грудными детьми. Потому что были загнаны в угол военно-политическим руководством гарнизона, которое не удосужилось построить нормальную семейную гостиницу для женатых офицеров и мичманов экипажей атомных подводных лодок. Даже рабочий город Северодвинск имел такую гостиницу, где практически все женатые офицеры нашего экипажа получили прописку и жили со своими семьями в огромной квартире с общей кухней, устроенной по образцу коммунальной квартиры. Жены там делились опытом приготовления пищи и создания домашнего уюта, а женатые офицеры могли общаться в неслужебное время и завязывать истинно дружеские отношения, которые способствовали лучшему исполнению служебных обязанностей. Эту северодвинскую гостиницу мы вспоминали с большой теплотой и ностальгией. К сожалению, руководство гарнизона Гаджиево во главе с адмиралом Неволиным и контр-адмиралом Сидоренко оказалось черствым и бессердечным по отношению к быту молодых женатых офицеров и мичманов экипажей атомных подводных лодок. Я думаю, с их подачи, замполиты уговаривали нас отправить свои семьи к своим родителям или родителям жены и не подвергать их тяготам барачной жизни. Но не только мы сами, но в первую очередь наши жены, по инстинкту сохранения семьи и семейных отношений, до конца оставались с нами при малейшей возможности. В бараках Сайды моя семья прожила примерно до 1974 года. Нам повезло, что моя дочь Ирина, 1968 года рождения, была дошкольницей и практически постоянно проживала у моих родителей. С нами в бараках Сайды дочь не могла проживать потому, что жена постоянно работала «шкипером» в бригаде кораблей консервации, а детского сада в нашем поселке не было. Как бы то ни было, но эти годы жизни в барачных домах Сайды запомнились мне как годы семейного счастья и спокойствия за свое будущее. По службе у меня дела продвигались замечательно. Мой авторитет грамотного начальника РТС рос не только в экипаже, но и в дивизии. Я знал, что рано или поздно, но руководство выделит мне квартиру в жилищном фонде гарнизона, и никак не волновался по этой причине. Конечно, то, что моей семье с шестилетним ребенком выделили крошечную квартиру на пятом, последнем этаже самого поганого дома № 48 в гарнизоне Гаджиево, который называли по меткому народному слову «Бастилией» не только за внешний вид, но и за внутреннее схожесть с теремным казематом, было для меня весьма и весьма неприятно. Командир здесь был ни при чем. Это был политический плевок мне в душу за мою доверчивость, но даже этот плевок никак не поколебал моего отношения к службе. Я просто не мог служить «наполовину» своих возможностей и добросовестно исполнял любое порученное дело. В «Бастилии» кухня была так мала, что даже для ребенка нельзя было поставить третий стул, чтобы совместно и по-людски вечером поужинать в семейном кругу. Много издевок и насмешек отпускали по этому поводу мои сослуживцы и гости. Некоторые специально напрашивались в гости, чтобы посмотреть на убогие условия жизни начальника РТС, дочь которого готовилась пойти в школу. По какой-то скрытой интуиции это меня никак не волновало. Волновало мою жену, но я терпеливо отмалчивался.

Рождение второго ребенка и нормальная служебная квартира

В этой «Бастилии» жена забеременела и 19 января 1975 года родила мне вторую дочь, которую мы назвали Анной. Лифта в доме не было, и начались большие трудности с подъемом и опусканием детской коляски, но я не мог преодолеть свое отвращение к двуличным политработникам и так и не пошел к ним на поклон, чтобы выпрашивать квартиру на втором или первом этаже. Жена сходила втайне от меня, и в конце 1975 года мне предложили переехать в двухкомнатную квартиру на втором этаже только что построенного «адмиральского» дома № 60. Дом оказался очень холодным. Зимой без электронагревателей в нем невозможно было жить. Позже, через два года, обследование дома работниками МИС (Морской инженерной службы) показало, что военные строители, зная, что в этом доме будут жить адмиралы командования гарнизона, забивали трубопроводы и «стояки» водяного отопления метровыми отрезками арматуры, а затем сваривали эти трубы, чтобы «насолить» адмиралам постоянным холодом в их больших пятикомнатных квартирах. Для адмиралов спаривали двух— и трехкомнатные квартиры в одну, но стояки отопления были едины для всех квартир этого дома. Вот мы, остальные жильцы этого злосчастного адмиральского дома и принимали на себя всенародную ненависть военных строителей к члену Военного совета Сидоренко и начальнику гарнизона адмиралу Матушкину. Но каков уровень знаний инженеров МИС, если обнаружили они это злодеяние только через два года! Несмотря на холодные зимы, эта квартира дорога мне тем, что в нее я смог впервые в жизни пригласить в гости и для помощи работающей жене мою мать. Неграмотная крестьянка с помощью моего отца полгода оформляла разрешение на въезд в особую пограничную зону, к которой относился гарнизон Гаджиево. И какую силу материнской любви надо было иметь, чтобы ни разу не побывав даже в Москве, сразу отправиться на край земли Русской, в суровое Заполярье, в сплошную тьму долгой полярной ночи. Благодаря моей матери, не прерывая стажа, жена вышла после декретного отпуска на работу. Так в возрасте 33 лет и после семи лет службы на атомных подводных лодках, являясь несколько лет подряд лучшим начальником РТС в 19-й дивизии, я, наконец, получил возможность пригласить к себе в гости мать. Так как в доме «Бастилии» из-за микроскопических размеров однокомнатной квартиры в ней не нашлось бы места даже для раскладушки матери.

Политика партии и разрушенные семьи

Задним числом и умом понимаешь, что это не было просчетом, а было основой тайной политики КПСС, которая на словах пропагандировала любовь и заботу о человеке, а на деле делала прямо обратное, всячески унижая и оскорбляя достоинство человека и заставляя его выпрашивать элементарные блага, которыми достоин и обязан владеть каждый человек, честно работающий на свою семью и свое государство. Эта политика привела в последующем к развалу многих семей. В нашем экипаже из-за раздельного проживания вскоре развелись семьи молодых офицеров Пшеничникова, Зимогорского и Кулинича. В Северодвинске эти семьи были вполне счастливы и благополучны, но жены этих офицеров были наследственными горожанками и не представляли себе жизни без горячей и холодной воды и без туалета. В бараки они селиться не захотели и года три жили в городах отдельно от своих мужей. Мужья тоже были живыми людьми и, не выдерживая вынужденного одиночества, искали связи на стороне, среди молодого женского контингента гарнизона Гаджиево. Особенно невыносимым было офицерское одиночество, когда наша или другая подлодка становилась на 45 суток в сухой док Полярного. Плавказарма для экипажа там была настолько старой, что представляла собой ржавую развалину. Ни командующий 3-й флотилии адмирал Матушкин, ни ЧВС Сидоренко, ни адмирал Чернавин, на моей памяти, ни разу не приезжали в док города Полярный, чтобы проверить бытовые условия, в которых живут их подчиненные. А вот такие бездомные офицеры, как мой подчиненный Гена Костин, по безысходности были вынуждены ежедневно ночевать в крысятниках ПКЗ. И немудрено, что сильно напивались к вечеру от страха перед ночным кошмаром крысиного нашествия.

Гена Костин, неженатый офицер, подчиненный и одноклассник по училищу

Вообще же Гена был безвредным человеком, и мы всегда были с ним в дружеских отношениях. Но однажды он совершил поступок, который для меня показался диким и невероятным. Как-то мы очень долго держали подводную лодку на базе после прихода с моря и выполняли ткущий ремонт и регламентные работы с участием специалистов плавмастерской № 34. Гена умел общаться с людьми, а походы на ПМ № 34 отнимали драгоценное время, поэтому все заявки на запасные части и заявки на выполнение ремонтных работ по линии радиотехнических средств носил на ПМ и согласовывал Гена Костин. Да ему и нравилось ходить по свежему воздуху, вместо того чтобы заниматься ремонтом техники. Я уже говорил, что самостоятельно отремонтировать и ввести в строй те средства вычислительной техники, которые находились в его заведовании, Гена не мог. Вместо понятия «держать подводную лодку» мы применяли короткое и емкое понятие «держать железо». Так вот, когда мы окончили ремонт и стали сдавать «железо» второму экипажу, то обнаружилось, что из корабельной части запасных частей, который называется сокращенно ЗИПом, в составе ЗИПа «МВУ-100» не обнаружилось восьми тиристоров. В те времена было модно делать самодельные мощные усилители звука для прослушивания музыки, и значит, тиристоры были украдены для их изготовления. Ни Первунинский, ни Костин не могли самостоятельно изготовить низкочастотный усилитель звука, а вот украсть тиристоры и продать их за канистру спирта они могли оба. Но самодельные усилители в основном делали офицеры и сверхсрочники-мичманы ПМ-34, а с ними взаимодействовал только Гена Костин. В первой же беседе Гена признался, что за спирт он передал корабельные тиристоры одному из офицеров ПМ-34, который обещал их ему вернуть, когда дефицитные тиристоры поступят с радиотехнического склада Северного флота на ПМ-34. Я не был врагом Гены Костина и не стал никому докладывать об этом случае воровства и, в общем-то, подрыве боеготовности «МВУ-100», которая к этому времени находилась в его заведовании. Я его попросил отыскать и предъявить все восемь тиристоров технику ЭВГ второго экипажа, и когда он передал тиристоры второму экипажу, дело было закрыто. Этот случай свидетельствует не просто о безалаберности и человеческой нечистоплотности моего товарища и однокурсника по училищу, но больше о его скудоумии. Набрав большой «опыт» и трехлетний стаж корабельной службы на стратегических атомных лодках, Гена Костин, видимо, по ходатайству отца, перевелся куда-то в Ленинград. Если он не спился, то и сейчас живет в Санкт-Петербурге. И вполне вероятно, что материально обеспечен он значительно лучше, чем его бывший наставник по училищу и начальник по службе на атомной подводной лодке.

Глава 13. Первая автономка со своим экипажем

Командир экипажа Кочетовский Иван Иванович уже в учебном центре оценил мои способности быстро и на лету схватывать новые знания технического характера. В нашем родном училище мы сосредотачивались на электронике и лишь поверхностно знакомились с теориями остойчивости, плавучести и живучести боевых кораблей и подводных лодок. Не изучали мы и работу атомного реактора. В учебном центре я быстро сдал экзамены по этим сложным темам в рамках ознакомления и понимания сложности физических процессов, которые происходят при погружении, движении и всплытии подводной лодки, чем и заслужил уважение командира. Надо сказать, что военные инженеры электромеханической боевой части, в том числе и управленцы атомных реакторов, изучали эти вопросы в своих училищах пять лет, но и они не были достаточно грамотными специалистами в теории остойчивости корабля при аварийных ситуациях и в вопросах борьбы за живучесть, а также в вопросах пожаро-и взрывобезопасности технических средств подводной лодки. Я же познал только азы этой сложной науки и считал свои знания поверхностными и недостаточными, чтобы самостоятельно руководить процессом борьбы за живучесть подводной лодки, а тем более брать на себя ответственность и отдавать приказания на устранение аварийных ситуаций в общекорабельных масштабах. Да я и считал, что это мне не пригодится и поэтому сосредоточил все свое внимание на специальной подготовке по техническому обслуживанию и боевому применению корабельных вычислительных комплексов «МВУ-100». Мой авторитет еще больше укрепился, когда офицеров главного командного пункта экипажа в составе командира Кочетовского Ивана Ивановича, старпома Холода Валентина Васильевича, штурмана Мусояна Льва Саркисовича, начальника РТС Шадрина Валерия Степановича и автора этих строк как специалиста по БИУС «МВУ-100» отправили в начале 1970 года в Москву, в двухнедельную командировку в проектную организацию, которая спроектировала этот первый в нашей стране подводный автоматизированный комплекс для определения места подводной лодки, оценки и анализа надводной и подводной обстановки и выполнения стрельбы ракетами и торпедами. Первое ознакомительное занятие по боевому использованию БИУС «МВУ-100» провел с нами главный конструктор системы, а затем занятия продолжили ведущие конструкторы режимов навигации, торпедной и ракетной стрельбы, а также повседневного режима определения элементов движения целей. В конце этой командировки нам должны были выставить оценочные зачеты и переслать эти зачеты в учебный центр Палдиски для включения в общую зачетную ведомость учебного центра. Каждому участнику сборов на руки выдали его личную программу подготовки. Моя жена в это время вместе с дочерью жила в тамбовской деревне у моих родителей. Мне очень хотелось с ней встретиться. В надежде на встречу, на четвертый день, досрочно, я получил отличные оценки по всем вопросам программы и сдал эту программу представителю проектанта, который сопровождал нашу подготовку, попросив его отпустить меня в оставшуюся неделю к жене. Не я сам, а представитель проектанта поговорил с командиром и попросил досрочно отпустить Мальцева с занятий. Командир, увидев, что все зачеты сданы на «отлично», не стал возражать и подарил мне неделю семейного счастья.

Стремительный набор практического опыта корабельной службы

Таким образом, досрочная сдача зачетов в Москве по боевому использованию БИУС «МВУ-100», освоение полуторогодовой программы учебного центра Палдиски за 6 месяцев и досрочная длительная боевая служба с экипажем Задорина позволили мне с сентября 1969 года по июль 1970 года, всего за десять месяцев службы в офицерской должности, не только получить полный объем знаний по своей специальности, но и накопить бесценный практический опыт. Сразу же по приходе из Северодвинска на базу гарнизона Гаджиево, по стечению обстоятельств, командир поручил мне исполнять два месяца нештатные обязанности командира минно-торпедной боевой части. Пока на борту не было торпедного оружия, на меня ложилась ответственность за боеготовность технических средств первого отсека и подготовку личного состава минеров по борьбе за живучесть. Но вот обстоятельства круто изменились, и командир приказал мне не только подготовить первый отсек к приему торпедного боекомплекта, но и взять на себя ответственность за его прием и погрузку на стеллажи прочного корпуса первого отсека. Понимал ли я, что командир нарушает должностную инструкцию, поручая эту крайне опасную операцию неподготовленному офицеру, который к тому же не является специалистом-минером? Конечно, это понимали и я сам, и мой командир. На слуху у всех была тяжелая авария со взрывом боевой торпеды во время погрузочно-разгрузочных работ на дизельной подлодке в одной из бухт Северного флота. Взрыв уничтожил первый отсек, оторвал боевую рубку и отбросил ее на два километра от корпуса подводной лодки. Если бы я категорически отказался исполнять это приказание, то формально командир даже не стал бы меня наказывать. Не за что в этом случае наказывать офицера, но он навсегда списал бы меня со своих счетов как перспективного офицера и своего доверенного. Я согласился потому, что бесконечно доверял своему командиру и потому, что командир был по своей изначальной специальности минером. Не я, а он брал на себя всю ответственность за безопасность погрузки торпедного боекомплекта, а я исполнял лишь роль промежуточного звена между командиром и старшиной команды торпедистов мичманом Зубковым. Прежде всего, командир не сомневался в технической подготовленности к выполнению этой сложной операции личного состава команды торпедистов и самого мичмана Зубкова. Не дай бог, если бы произошла аварийная ситуация, то меня по закону не могли привлечь ни к какой уголовной ответственности, а дисциплинарная ответственность никак не повредила бы мне исполнять обязанности командира группы радиотехнической службы. Но в этом случае я года на четыре лишался всяких перспектив продвижения по службе. Но я и действительно не рвался в начальники РТС! Мой «шеф» Шадрин Валерий Степанович был лишь на два года старше меня по выпуску из училища, и если бы он не «взбрыкнул», отказавшись идти на боевую службу, то мне бы пришлось ждать его перемещения на берег не меньше четырех-пяти лет. Никаких надежд быстро стать начальником РТС в каком-нибудь другом экипаже не было. Потому что там были свои командиры групп гидроакустики и командиры электронно-вычислительных групп. Кто же возьмет человека со стороны, если есть богатый кадровый выбор и жесткая конкуренция внутри экипажа? Отказавшись загружать боевые торпеды, я бы не только лично «пал» в глазах командира, но и поставил бы его в крайне неудобное положение. В этом случае командир был вынужден доложить командиру 19-й дивизии о неготовности корабля к приемке торпедного оружия и попросить прикомандировать для выполнения этой операции штатного офицера-минера. Это могло привести к срыву плановых сроков загрузки, наказанию самого командира и выговору руководству 19-й дивизии за неумение вовремя исполнить плановую операцию в масштабе 3-й флотилии и Северного флота. Такие вот сложные цепочки получаются, если буквально, до точки и запятой, следовать должностным инструкциям. То, что загрузка торпед прошла без сбоев по времени и строго по плану, нет никакой моей заслуги, а есть только заслуга командира и мичмана Зубкова, который досконально знал свои обязанности и умело руководил командой торпедистов в количестве двух моряков срочной службы.

Отказ Шадрина от сдачи зачетов и выбор командира

И в то же время это мое двухмесячное весьма успешное исполнение нештатных обязанностей командира минно-торпедной части показало мою психологическую совместимость с командиром корабля Кочетовским Иваном Ивановичем. Через три дня после загрузки боезапаса штатный минер Прокопец Николай Захарович вернулся из командировки и приступил к исполнению своих обязанностей. Мы начали практически непрерывно выходить на трое или четверо суток в море для отработки многочисленных морских элементов, в том числе и для выполнения учебных стрельб торпедами и ракетами. Я снова засел на свой боевой пост КП-2Р и занимался только вычислительным комплексом «МВУ-100», обеспечивая его подготовку и боевое использование для проведения ракетных и торпедных стрельб. Что там происходило на центральном посту подводной лодки, меня мало волновало. А там накалялись взаимоотношения между моим «шефом» Валерой Шадриным и командиром Кочетовским. До конца мне так и до сих пор неясно, почему Шадрин отказался идти на боевую службу. Мы еще не все ракетные и торпедные стрельбы выполнили и даже не проходили контроль собственных шумов на КГС, как командир, ничего не объясняя, вызвал меня к себе и приказал принимать дела, материальную часть и обязанности начальника РТС от моего «шефа» Шадрина. Я пришел к Валере и сообщил ему эту сногсшибательную для меня новость. Шадрин подтвердил, что все правильно: он решил списаться с плавсостава и рекомендовал меня для своей замены. Конечно, рекомендации Шадрина ничего не значили, но я только что успешно завершил эпопею загрузки торпедного боезапаса в качестве командира минно-торпедной части, нашел взаимопонимание с командиром и старшим помощником, что и стало определяющим фактором при моем назначении на должность начальника РТС в своем родном экипаже. Не знаю, был ли против или поддержал мою кандидатуру замполит Чирков. Собственно, кроме одной ночевки по пьяному делу в гарнизонной комендатуре, которая случилась еще до выхода на боевую службу, да автоматической отставки с поста секретаря комсомольской организации за мной никаких политических преступлений и нарушений дисциплины не числилось. Если он даже был против, то командир проигнорировал его мнение и выбрал меня как единственного претендента для назначения на должность начальника РТС первого экипажа ПЛ «К-423». Мне еще долго, в течение всего первого длительного плавания со своим экипажем, приходилось совмещать обязанности начальника РТС и командира электронно-вычислительной группы. Совмещение обязанностей в начале моей карьеры в качестве начальника РТС, стало затем нормой на все десять лет моей дальнейшей службы.

Пьянство и вера

Итак, в 1970 году промышленность построила для ВМФ замечательный по своей боевой мощности и ходовым характеристикам атомный подводный ракетный крейсер. И наш экипаж, вместе с двумя сотнями сдаточной бригады специалистов промышленности и членами Государственной комиссии, вышел в море, чтобы провести ходовые испытания и принять корабль в боевой состав флота. Через час подводного плавания все гражданские специалисты в каютах и на боевых постах шумно, весело и бесшабашно пьянствовали. На столах или на походных чемоданчиках была разложена домашняя закуска, но никакой водки не было и в помине, а все пили те запасы медицинского спирта, который был выделен им на обслуживание техники. В моем заведовании была боевая информационно-управляющая система подводной лодки, которая обеспечивала решение задач ракетных и торпедных стрельб, а также решение навигационных задач определения места и обработки информации от радиолокационных и гидроакустических средств для определения элементов движения целей. Вычислительная машина помещалась на нижней палубе третьего отсека, рядом с пультами управления атомными реакторами, но ее исполнительные элементы находились на шахтных установках ракетного комплекса, который размещался в четвертом и пятом отсеках, а так же и в первом отсеке, где находились торпедные аппараты. Для проверки своей техники я прошел по всем пяти носовым отсекам атомохода, и во всех отсеках сидели группы гражданских специалистов, курили сигареты, пили спирт, закусывали и шумно разговаривали между собою. Радость их была неподдельна. Но за этой радостью чувствовалась не только бесшабашность русской натуры, но полная уверенность и даже неколебимая вера, что подводный атомоход, сотворенный и доведенный «до ума» их трудовыми руками, является настолько совершенным механизмом коллективного разума, что с ним не может произойти ничего непредвиденного. Вот эта полная уверенность непосредственных «сборщиков» и «наладчиков» корабельных систем атомохода в техническом совершенстве и надежности своего «изделия» передалась не только мне, но и всем членам нашего экипажа, от командира до последнего матроса. Во все времена своей дальнейшей службы, как на боевом патрулировании в глубинах Атлантики, так и на выходах на боевые стрельбы и на отработку морских элементов учебных задач, в прочном корпусе подводной лодки я чувствовал себя так же спокойно и уютно, как в домашней обстановке. В первый год моей службы в моем заведовании была сложная, дублированная для надежности, вычислительная машина, построенная на паяных человеческими руками печатных платах. Не будем говорить о ее технических параметрах и характеристиках, но даже вес этой электроники составлял не менее тысячи килограмм различной аппаратуры, размещенной не только в третьем центральном отсеке, но и во всех ракетных и торпедных отсеках подводной лодки. Через год с небольшим меня назначили начальником радиотехнической службы атомохода, и в мое заведование, кроме вычислительной техники, перешли все гидроакустические, радиолокационные, телевизионные и радиоразведывательные корабельные комплексы и системы. Общий вес этой электронной аппаратуры вместе с активными наружными и пассивными гидроакустическими антеннами составлял не менее 50 тонн. Приходилось непрерывно учиться самому и учить своих подчиненных. Однако полная уверенность и даже вера в непотопляемость и безаварийность моей подлодки никогда не исчезала и не пропадала на уровне интуитивного подсознания. С того первого плавания с «пьяным» сдаточным экипажем в 1970 году до самого последнего моего выхода в море с чужим экипажем в мае 1980 года. Эта вера в мертвое «железо», как в живой неуничтожаемый организм, превышала даже уверенность в грамотности моих командиров. Никаких «старших начальников» на борту нашей подлодки при командире Кочетовском во время длительных плаваний никогда не было. Командир и старпом были оба допущены к несению вахты в качестве самостоятельных командиров и делили две трехсменные суточные четырехчасовые вахты на две смены по двенадцать часов кряду. Это было тяжело, но зато удобно для нормального сна и отдыха. Во время первой боевой службы с командиром Кочетовским и старпомом Холодом не было даже намека на аварийное происшествие. Лодка хотя и была сдана флоту в конце декабря 1970 года, прямо под новый 1971 год, тем не менее все узлы и механизмы рабочие северодвинского завода хорошо проверили и отрегулировали, так что боевая эксплуатация во время длительного плавания проходила как по маслу.

Курьезная «авария» по вине замполита Чиркова

Однако одну аварию, которую сотворил сам с собой и с гальюном третьего отсека наш первый замполит Сергей Чирков, упомянуть все-таки придется. Без этой аварии мои свидетельские показания будут неполными. Гальюн, в переводе на русский язык — обыкновенный туалет для отправления естественных надобностей человека в условиях подводной лодки. Но прочный корпус лодки в подводном положении испытывает огромное забортное давление морской воды. И по этой причине привычной системы канализации для удаления человеческих экскрементов в ней не предусмотрено. Экскременты собираются в специальный автоклав, который по прочности даже превосходит параметры прочного корпуса. Когда автоклав наполняется отходами человеческой жизнедеятельности, специально обученный трюмный машинист из моряков срочной службы открывает электрическим манипулятором клапан, который соединяет автоклав гальюна с заборным пространством и подает в верхнюю часть автоклава сжатый до 400 атмосфер воздух высокого давления (ВВД) из общекорабельной системы ВВД. Кстати говоря, этот же воздух из системы ВВД используется и в экстренных случаях аварийного всплытия для предотвращения «провала» подводной лодки на запредельные глубины, откуда она уже всплыть не может. Если система ВВД рассчитана на 400 атмосфер, то на глубине, например, 300 метров, ВВД осилит забортное давление в 300 атмосфер и выдавит воду из цистерн главного балласта, придав лодке положительную плавучесть. Лодка может всплыть на поверхность и не затонуть. Но на глубине 400 метров и более нашей подводной лодке проекта 667-А уже никакой ВВД помочь не мог. Провалившаяся на эту глубину подводная лодка так и будет погружаться в пучину океана до самого дна, по пути разваливаясь на куски от забортного давления. Глубины Атлантического океана в среднем равны пяти километрам. Вот на этой глубине и окажется подводная лодка, если она ненароком или по злому умыслу человеческому, хотя бы раз во время плавания и своего жизненного срока боевой эксплуатации, окажется на предельной глубине более 325–350 метров. Недаром во время моей службы, да, наверное, и сейчас, все флотские подводники пили первую рюмку за то, чтобы количество погружений равнялось количеству всплытий. Кто же желает себе преждевременной гибели и смерти? Вот и приходилось первую рюмку пить до дна, не оставляя в ней никакого мокрого остатка. Сжатый воздух экономили, и поэтому для продувки гальюнов подводная лодка подвсплывала на малые глубины. По команде с центрального поста трюмный машинист подавал воздух ВВД в автоклав гальюна и по шипению «пузыря» определял, что автоклав полностью очистился от своего содержимого. После этого моряк закрывал забортный клапан автоклава и по манометру в помещении гальюна сравнивал внутреннее давление автоклава с давлением внутри прочного корпуса. Выполнив эти манипуляции, трюмный докладывал на центральный пост, и гальюн снова был готов к новому циклу работы по прямому назначению. Чтобы неприятный запах не распространялся по отсеку, вентиляционное отверстие снова закрывалось. Какими бы плотными ни были соединения общекорабельной системы ВВД, но через неплотности ВВД постепенно проникал в отсеки подводной лодки, и атмосферное внутриотсечное давление постепенно увеличивалось. Перед носом вахтенного механика висел барометр-анероид, и когда давление достигало 800 мм ртутного столба и выше, то вахтенный механик запускал компрессор и снова собирал излишки воздуха из прочного корпуса в баллоны ВВД. Все эти особенности изолированной атмосферы отсеков требовали от подводника выполнения особой инструкции при пользовании гальюном подводной лодки. Посетитель прежде, чем сесть в лодочном гальюне на унитаз и приступить к исполнению цели его посещения, обязан посмотреть на два манометра, один из которых показывает давление в отсеке, а другой — давление в автоклаве. Если между ними разница, то надо открыть ручной клапан вентиляции и сравнять давление внутри автоклава с давлением воздуха внутри отсека. Если давление внутри автоклава чуть больше давления воздуха в отсеке подводной лодки, то при нажатии на педаль смыва твои экскременты и экскременты предыдущих посетителей будут избыточным давлением выброшены из унитаза в помещение гальюна. И испачкают сверху до низу не только стены помещения, но и обольют с головы до ног самого посетителя. Вот такая беда и случилась с нашим замполитом Чирковым в первую неделю автономного плавания. Вы думаете, он не освоил инструкцию и не умел пользоваться корабельным гальюном? Глубоко ошибаетесь. Уж чего-чего, а пользоваться гальюном, замполит умел не хуже любого члена нашего экипажа. Причина была в другом. Накануне этого аварийного происшествия замполит какими-то политическими требованиями или воспитательными нравоучениями «обидел» трюмного машиниста третьего отсека. Постоять за себя он только мог единственным способом: ответно обидеть и унизить своего обидчика техническими методами. Трюмный машинист подкараулил замполита, а когда он зашел в гальюн и, выполнив инструкцию, уселся на унитаз, трюмный подал воздух в автоклав и снова восстановил избыточное давление в автоклаве. Что дальше произошло, вы уже представляете. Замполит Чирков закончил дело, поднялся с унитаза и нажал педаль смыва. Масса экскрементов с ревом выскочила из автоклава и мгновенно превратила главного политика корабля и представителя партии в «вонючего засранца», залитого с головы до ног остатками человеческой жизнедеятельности. В таком виде жалкий, испуганный Чирков и появился на центральном посту, вызвав всеобщее изумление и ужас. Никто не думал смеяться. Все решили, что вышел из строя запорный клапан и морская вода выдавливает содержимое автоклава на нижнюю палубу и в трюм третьего отсека. Вахтенный механик кубарем скатился по трапам из центрального поста в трюм третьего отсека, чтобы ручным способом перекрыть запорный клапан, но он оказался не только закрыт, но и полностью исправен. Через минуту вахтенный механик поднялся на центральный пост и доложил командиру, что с гальюном третьего отсека все в порядке. Наступила психологическая разрядка, и ожидание неприятной аварии закончилось гомерическим хохотом всех вахтенных центрального поста. От командира до рядового матроса, сидящего на связи с рубками и ведущего черновой вахтенный журнал. Так громко и неудержимо заразительно смеялись только после просмотра короткометражной комедии «Пес Барбос и необычный кросс». Доказать, что эта «подлянка» для замполита была подстроена трюмным машинистом третьего отека практически было невозможно. Никто ничего не видел, а не пойман — не вор. Придя в себя, замполит приказал отыскать его в трюмах третьего отека, но он оказался в своей каюте в пятом отсеке подводной лодки. Конечно же, его вызвали и приказали убрать и отчистить гальюн третьего отсека, который находился в его заведовании, но ни сам замполит, ни кто другой не предъявил к нему никаких претензий. Замполит перешел в медицинский изолятор пятого отсека, тщательно обмылся под душем и выбросил всю испачканную одежду в мусорный бак. Конечно, все тайно считали, что это дело рук трюмного машиниста, но вполне возможно, что сам замполит по технической невоспитанности не сравнял давление автоклава с давлением в отсеке, за что и заслуженно пострадал. По крайней мере, после этого случая он стал вести себя с членами экипажа как равный с равными. А значит, этот душ из человеческих экскрементов явно пошел ему на пользу.

Глава 14. Испытание бессонницей и элементы функциональных обязанностей офицера атомной ПЛ

Особенно тяжелыми и изматывающими для человеческого организма были короткие, дней на пять-шесть, выходы в море для выполнения практических торпедных и ракетных стрельб. Таких коротких выходов в море приходилось делать за один год как минимум семь-восемь, и каждый раз уже на второй день выхода подводник начинал страдать от постоянного недосыпания. Дело в том, что на таких выходах назначался двухчасовой режим связи, а значит, через каждые два часа на подлодке играли боевую тревогу для всплытия на перископную глубину и выполнения сеанса связи со штабом флота. Кроме того, по тревоге выполнялись многочисленные подготовительные тренировки для выполнения торпедных и ракетных стрельб, а также тренировки по борьбе за живучесть, связанные с условными пожарами, выходом из строя реактора, а также поступлением внутрь прочного корпуса заборной воды. Как бы ты ни выкручивался, но поспать подряд больше часу никак не удавалось. Не знаю как другим, а мне приходилось очень тяжело. Во-первых, несмотря на боевые тревоги, мне было необходимо по времени менять секретные коды в системе опознавания. Задержка смены кодов являлась тяжким преступлением. Ведь в районе боевой подготовки летали наши самолеты береговой охраны, и если подводная лодка не отвечала на запрос самолета установленным кодом, то она считалась вражеской. О том, что лодка не отвечает на запрос опознавания, летчик докладывает в штаб флота. Такое нарушение выходит на уровень командующего флота и грозит наказанием командованию штабов флотилии и дивизии. Естественно, что дисциплинарно наказывается и командир подводной лодки, а начальник РТС может быть и снят с должности. Или получить неполное служебное соответствие. За время службы я таких нарушений никогда не допускал, да и не слышал, чтобы другие начальники РТС нарушали режим опознавания. Во-вторых, по боевой тревоге я должен находиться на центральном боевом посту, на глазах представителя штаба дивизии и командира корабля, а значит, даже сомкнуть глаза во время тревоги не представлялось возможным. Наоборот, начальник РТС входит в корабельный боевой расчет (КБР) по стрельбе торпедным и ракетным оружием и является наряду со штурманом главной фигурой по расчету элементов движения целей для использования торпедного оружия. Кроме того, начальник РТС отвечает за правильную классификацию целей и имеет еще десятки обязанностей, без грамотного исполнения которых попасть торпедой в цель было невозможно. Торпедная атака требует от офицера КБР не только специальных знаний и умения производить сложные расчеты, но и иметь способности интуитивного пространственного мышления. На лодке нет ни окон, ни дверей, и единственный канал, по которому мы принимаем информацию о внешнем мире, а значит, о надводных кораблях или подводных лодках, это гидроакустический канал шумопеленгования. Никакие активные средства для определения местоположения целей мы использовать в мирное время не можем. Достоверным является только направление на шум винтов цели или пеленг цели, а все остальные параметры цели носят вероятностный характер и определяются по косвенным признакам гидрологии, опыту гидроакустика, а также по навыкам и опыту начальника РТС, штурмана и офицеров КБР. При этом наша лодка движется в подводном положении, а цель, по которой мы должны стрелять торпедой, эпизодически или непрерывно маневрирует, чтобы затруднить для нас решение задачи и чтобы не дать нам возможности поразить ее нашей торпедой. Хорошо, если торпедная атака выполняется, например, на второй день выхода, когда ты еще полон сил и энергии. Но так в реальности никогда не бывает! То к месту практической стрельбы вовремя не подойдет торпедолов, то в зоне стрельбы обнаружится разведывательный корабль «Марьятта», то опоздает с выходом в море соединение надводных кораблей флота. И выполнение практической стрельбы многократно откладывается, изматывая офицеров и экипаж подводной лодки перенапряжением бесконечных подготовительных тренировок и боевых тревог.

Тонкости и тайны торпедных атак

Когда офицеры и экипаж подлодки, отупевшие от недосыпа и тренировок, на пятый день выхода в море, наконец, производят практическую стрельбу, то совершают самые элементарные ошибки и не попадают в цель. Я думаю, что физическое и умственно-духовное перенапряжение порождает полное безразличие к результатам стрельбы, что и приводило многие экипажи к печальным случаям, когда торпеда или тонула сразу после выхода из торпедного аппарата или двигалась в сторону, противоположную от направления на цель. Для себя я разработал простую методику с использованием планшета «ША-26М». Эта методика с помощью заранее заготовленных шаблонов позволяла учесть вероятностный разброс параметров по дистанции и элементам движения цели. Я не мыслил и ничего не рассчитывал, так как из-за переутомления не был способен к этому. Я включал свое пространственное воображение и интуицию и механически подбирал шаблоны так, чтобы они совпадали с теми пеленгами на цели, которые сообщал гидроакустик. Такой механический алгоритм позволял быстро, за три минуты, выявить структуру ордера надводных кораблей, отыскать главную цель, даже если шум ее винтов экранировался кораблями охранения, и направить, а затем и послать торпеду не по пеленгу и шуму цели, а в расчетную точку, куда главная цель должна прибыть через 10–15 минут после нашего торпедного залпа. Для проверки правильности моей модели ордера мне требовалось минуты две времени. Я передвигал ордер в прогнозируемую точку и уже заранее знал, какие пеленги должен был сообщить гидроакустик в следующем ежеминутном докладе. Если мои прогнозы и реальные доклады гидроакустика полностью совпадали, то я буквально требовал от командира утвердить мои данные в качестве исходных данных для ввода в вычислительную машину, а через нее и в практические торпеды. Часто случалось так, что мои данные расходились с данными старшего помощника и штурмана, и дело могло дойти не просто до словесной перепалки, но и до рукопашной драки.

Совмещение обязанностей и встреча с адмиралом Матушкиным

Был случай, кода старпом Стрельцов Александр Сергеевич тряс меня за грудки и угрожал, что если мы промахнемся, то он съест меня с потрохами. Но я настоял на своем мнении, и мы не промахнулись. Конечно, я понимал, что глупо брать на себя всю ответственность, но поступить по-другому не мог по складу характера. При этом вовсе не думал о престиже или карьере. К этому времени я уже решил для себя, что ни за какие деньги не хочу быть ни старшим помощником, ни командиром атомной подводной лодки, а хочу честно закончить службу на атомном флоте в должности начальника РТС. Но от таких неординарных поступков, а главное от положительных результатов торпедных стрельб мой авторитет как грамотного специалиста повышался, и скоро флагманский специалист дивизии Лоуцкер Владимир Нюмович стал оставлять меня за себя, когда на 45 суток убывал в очередной ежегодный отпуск. Так же поступал и флагманский специалист дивизии по радиоэлектронной борьбе Михаил Чуманов. Командовал в то время 19-й дивизией финн по национальности контр-адмирал Лойканнен Гарри Генрихович. Это был грамотный, доброжелательный и организованный командир. Как к исполняющему обязанности флагманского специалиста у Лойканнена и у командования дивизии не было ко мне никаких претензий. Я успевал одновременно исполнять и свои корабельные обязанности начальника РТС, но несмотря на это я чувствовал себя в это время как на курорте. Потому что не нес непрерывных гарнизонных служб, службы дежурного по комбинату питания, обеспечивающего офицера и службы дежурного по кораблю. За эти периоды флагманства со мной случилось лишь одно неприятное происшествие. Это было в 1977 году, когда я уже ездил по гарнизону Гаджиево на собственных «Жигулях», которые купил для меня отец через военкомат Никифоровского района Тамбовской области как ветеран и участник Великой отечественной войны. Будучи за флагманского специалиста, я ежедневно должен был прибывать к подъему военно-морского флага на ПКЗ-145 и присутствовать в 8 часов утра на процедуре подъема флага вместе с командиром дивизии, командованием дивизии и флагманскими специалистами. На этот раз этим днем был понедельник, а значит, всякие перемещения офицеров и личного состава по гарнизону и на корабли до обеда запрещались. Это был «святой» день, когда все военнослужащие гарнизона, безо всякого исключения, должны были присутствовать на политических семинарах или политзанятиях. В семинарские группы политзанятий командного звена дивизии я не входил и потому после подъема флага до обеда оказался совершенно свободным. Нужно быть идиотом и почти 40 минут «ляпать» пешком по зоне до казармы, чтобы принять участие в политзанятиях экипажа, где меня никто не ждал, так как я формально откомандирован в штаб дивизии. Конечно же, я вышел из зоны строгого радиационного режима, сел в свой автомобиль и поехал домой. Но не успел я отъехать от территории зоны и пятисот метров, как меня настигла черная «Волга» командующего 3-й флотилии и начальника гарнизона адмирала Льва Матушкина. Его машина обогнала мои «Жигули» и перекрыла полосу движения, заставив меня резко затормозить и остановиться. Выйдя из машины, я представился начальнику гарнизона как временно исполняющий обязанности флагманского специалиста РТС 19-й дивизии. На вопрос, почему я еду по территории городка во время политзанятий, я тут же соврал, что еду в гостиницу для вызова гражданских специалистов для восстановительного ремонта БИУС «МВУ-100» на подводной лодке «К-423». Адмирал ответил, что ремонтами надо заниматься не во время политзанятий. Он потребовал от меня водительское удостоверение и отобрал его, а уезжая, попросил меня передать приказание контр-адмиралу Лойканнену, чтобы он явился к нему вечером на доклад с предложениями о моем наказании. Подождав, пока машина адмирала скроется за поворотом, я продолжил движение к дому и до 14 часов 30 минут спокойно пробыл в кругу семьи в домашней обстановке. В 15 часов на построении я доложил командиру дивизии, что утром адмирал Матушкин догнал мою машину в жилом городке и отнял мое водительское удостоверение за то, что я в понедельник не участвую в политзанятиях, а занимаюсь посторонними делами. Я честно признался командиру дивизии контр-адмиралу Лойканнену, что ехал домой, а сказал Матушкину, что еду в гостиницу за специалистами по ремонту техники, и передал приказание Матушкина командиру 19-й дивизии явиться вечером к нему на доклад. Командир дивизии молча выслушал мои объяснения и был совершенно спокоен. Он даже не приказал мне ждать его возвращения от адмирала Матушкина. На следующий день на подъеме флага Лойканнен передал мне водительское удостоверение, а вместо наказания предупредил меня, чтобы впредь по понедельникам до обеда на личном транспорте я начальнику гарнизона не попадался. А ведь мог бы и наказать! Сам командир дивизии наверняка выслушал от командующего 3-й флотилии адмирала Матушкина немало нелицеприятных нотаций по поводу того, что его подчиненный нарушает запрет и раскатывается во время политзанятий по жилому городку на личном транспорте. Но командир дивизии Лойканнен был порядочным человеком, и я остался без наказания. Будучи назначен временно исполнять обязанности флагманского специалиста, я вместе со штабом дивизии не только проверял готовность других экипажей к выходу в море, но и выходил с ними в море для проверки их практических навыков и исполнения торпедных и ракетных стрельб. Каждый КБР проходил подготовку на береговом тренажере по единым правилам, но пользовался своими методиками исполнения торпедных стрельб. Дело не в методиках, а в том, что не все командиры и старшие помощники имели способность к пространственному мышлению. Тестов на профессиональную пригодность не проводилось. А карьеристов и номенклатурных выдвиженцев, имеющих блат в высших государственно-политических структурах и в центральных органах управления ВМФ, всегда хватало с избытком. Сколько их ни учи и ни тренируй, в ответственный момент они допускали ошибки и принимали неправильные решения, что и завершалось провалом или неуспешностью практических торпедных стрельб. Многие командиры и старпомы тоже пользовались какими-то самодельными «картушками», чтобы упростить для себя определение координат и элементов движения целей. Иногда это им помогало, а иногда они принимали абсурдные решения, которые противоречили докладам гидроакустика о положении реальных целей. В этом случае комдив Лойканнен подходил к командиру, забирал у него из рук самодельную «картушку» и бросал ее на палубу, требуя от командира реально оценить обстановку и принять грамотное решение. Но и это не помогало. Когда комдив не сам выполнял стрельбу, а выполнял ее командир или старший помощник экипажа, то комдив не мог приказать им, а мог только прервать их очевидные промахи и ошибки для устранения аварийных ситуаций.

Лучшая торпедная атака

Относительно психической и творческой, интеллектуальной нагрузки во время выполнения корабельных стрельб следует заметить, что для офицеров КБР ракетная атака требует меньшего психического напряжения, чем любая атака с применением практической торпеды. Для практической ракетной стрельбы важнейшее значение имеет предварительное выполнение регламентных работ по вычислительному комплексу «Туча» или БИУС «МВУ-100», штурманского комплекса определения места и комплексов ракетного оружия, а также исправность всех технических средств подводной лодки, для того чтобы удерживать во время стрельбы заданную глубину и скорость. Если все исправно, то офицеры лишь проверяют соответствие расчетных данных стрельбы тем данным, которые введены в бортовые системы ракеты, и нажимают кнопку «пуск». Если регламент выявил все неисправности, то БИУС «МВУ-100» сама введет в ракету правильные исходные данные и ракета обязательно попадет в цель. Выполнение регламентных работ перед выходом на ракетные стрельбы всегда являлось очень трудной и порой неразрешимой проблемой. В составе БИУС «МВУ-100» были тысячи электронных паяных плат, состоящих из транзисторов, диодов, триодов и резисторов. Без охлаждения, при повышении температуры выше 23 градусов Цельсия система была неработоспособной. Вообще любой перегрев приводил к серьезным неисправностям БИУС, для устранения которых требовалось несколько дней напряженной работы с участием гражданских специалистов. Охлаждение вычислительных комплексов происходило за счет холодной воды. Холодная вода в третий отсек подавалась через всю лодку от холодильной машины, которая была установлена в 9 кормовом отсеке. Эта машина находилась в заведовании лодочных механиков, и чтобы ее запустить, командир механической боевой части требовал распоряжения командира или старшего помощника командира корабля. Но даже включение в суточный план регламентных работ и распоряжение командира никак не могли вывести холодильную машину в нормальный режим работы, и драгоценное время регламентных работ пропадало впустую. Температура внутри БИУС держалась выше 23 градусов Цельсия, и запускать вычислительный комплекс в работу было нельзя, а механики докладывали командиру корабля, что холодильная машина включена и исправно работает. Дело доходило до серьезных внутренних скандалов. Я и до сих пор не знаю, на каком принципе работала холодильная машина, но это была весьма капризная штука. Механик докладывал командиру, что холодильная машина включена и исправно работает, а мы не могли запустить вычислительный комплекс в работу, так как система охлаждения не работала. Я думаю, что на многих кораблях за счет нестыковок системы охлаждения и вычислительного комплекса, во время регламентных работ в технику вносились скрытые неисправности от перегрева элементной базы, что и приводило во время практических торпедных и ракетных стрельб к останову БИУС и срыву учебных стрельб. Все это заставило меня разработать собственную методику регламентных работ по сокращенной, но эффективной программе. Мне было достаточно не трех дней, а двух часов нормальной работы холодильной машины, чтобы не только проверить, но и отрегулировать точность ввода исходных данных в бортовые системы всех шестнадцати ракет подводной лодки. Пока холодильная машина не вышла на заданный режим работы, я и не включал БИУС, чтобы не внести в ее полупроводниковые элементы скрытые неисправности, а когда работа «холодилки» стабилизировалась, то мы быстро выполняли сокращенный регламент. А потом сидели и три дня заполняли никому не нужные таблицы соответствия цифровых данных данным на устройствах ввода их аналогов в бортовые системы ракеты. Свою методику я никому не афишировал потому, что она являлась нарушением действующих инструкций по выполнению регламентных работ. Эффективность ее подтверждена тем, что за десять лет службы первый экипаж подводной лодки «К-423» ни разу не промахнулся. Каждый год мы выполняли практическую ракетную стрельбу, и все ракеты не отклонялись от цели больше заданных величин, чтобы получить положительную оценку. Но если бы я хотя бы однажды заикнулся, что не выполняю инструкций по регламентным работам, а от «балды» заполняю таблицы, которые потом тщательно проверяют флагманские специалисты, то корабль немедленно отстранили бы от выполнения практических ракетных стрельб. А меня серьезно наказали бы. Сломать рутину инструкционного мышления было невозможно. Даже если бы я убедил флагманских специалистов дивизии и флотилии, что действую правильно и эффективно, то мои предложения послали к проектанту и изготовителю БИУС на долгое согласование, а меня бы обязали выполнять регламент по действующим инструкциям. Гарантий, что мои предложения были бы быстро рассмотрены и приняты, никто дать не может. А потом, ведь даже после согласования требовалась проверка новой методики практическими стрельбами. Все это было совершенно бессмысленным занятием, похожим на борьбу с ветряными мельницами. Для меня было достаточно, что и на корабле и в дивизии меня считали самым грамотным специалистом и мастером военного дела, по вине которого не была «завалена» ни одна практическая торпедная и ракетная стрельба. Все необходимые документы к практическим стрельбам были аккуратно заполнены, а проводились эти мероприятия на самом деле или не проводились, никого не волновало. Я думаю, что и грубые просчеты, когда ракеты отклонялись на значительные расстояния от точек прицеливания, были причиной того, что регламенты вообще не проводились, а лишь подавались в суточный план, да формально заполнялись от «балды» многочисленные таблицы проверок. Со старпомом А.С. Стрельцовым связана и одна из лучших торпедных стрельб, которую нам пришлось совместно выполнить. Мы должны были стрелять по поисково-ударной группе ВМС США во главе с авианосцем. Авианосец США имитировал наш БПК «Адмирал Пантелеев», на борту которого находился начальник штаба СФ адмирал Паникаровский. Корабли охранения имитировали боевые корабли Северного флота меньшего водоизмещения, и тем самым создавалось полное подобие модели поисково-ударной группы ВМС вероятного противника. Нам удалось в подводном положении обнаружить ордер боевых кораблей на значительно большей дистанции, чем было возможно для применения торпедного оружия. Пока мы маневрировали и сближались на дистанцию залпа, нам удалось полностью выявить структуру ордера и определить координаты главной цели. Стрельбу торпедой мы произвели на максимально возможной дистанции для учебной торпеды, что составляет около 13–15 километров в сухопутном измерении или около 80 кабельтовых. После залпа торпедой мы всплыли под перископ, подняли выдвижные устройства и тревожно ждали сообщения о результатах стрельбы. Скоро последовал запрос: «Доложите ожидаемое время встречи торпеды с целью?» После нашего доклада нам сообщили, что за секунду от расчетного времени торпеда, уже после остановки вращения винтов и всплытия, по инерции ударила в борт БПК «Адмирал Пантелеев», сделала пробоину и затонула. Разбор стрельбы показал, что наши действия были абсолютно правильными, и хотя учебная торпеда затонула, а БПК на пару месяцев был поставлен в док для заделки фактической бортовой пробоины, мы получили за эту стрельбу пятерку. После этого между мной и Стрельцовым возникло полное доверие, которое переросло в дружбу. С ним мы и поставили однажды в понедельник абсолютный рекорд по количеству выпитого спирта за один рабочий день. По-видимому, это было зимой 1978-го или 79-го года, когда наша лодка «К-423» проходила доковый ремонт в Полярном, расположенном в 25 километрах от Гаджиево. Я уже сообщал читателям, что благодаря моему отцу, участнику Великой Отечественной войны, у меня автомобиль «Жигули» появился в 1976 году, когда кроме командира экипажа Кочетовского И.И. никто из членов экипажа не имел личных автомобилей. Благодаря моему автомобилю Стрельцов А.С., минер Прокопец Николай Захарович, штурман Епифанов Виталий Иванович, а также мой временный подчиненный интендант Костя Щербинин ежедневно вечером уезжали из Полярного в свой гарнизон Гаджиево, а в 6 утра выезжали обратно на корабль.

Принудительный отгул

К этому времени мой авторитет грамотного и ответственного специалиста значительно укрепился как в нашем экипаже, так и в глазах командования 19-й дивизии. Вместо однокомнатной квартирки в доме № 48, который называли «Бастилией», я получил оборудованную телефоном двухкомнатную квартиру в адмиральском доме № 60. По иронии судьбы я стал жить в одном подъезде с командующим 3-й флотилии подводных лодок Северного флота и начальником гарнизона Гаджиево адмиралом Львом Матушкиным. В этом же доме, но в другом подъезде жил и член Военного совета флотилии и бессменный глава политотдела адмирал Сидоренко, которого все мы между собой звали «Салазаром». По понедельникам, с утра и до обеда, даже в доке весь экипаж участвовал в политзанятиях, и никаких доковых работ не проводилось. В этот понедельник Стрельцов пришел ко мне домой раньше шести утра и спросил, есть ли у меня «шило». На флоте «шилом» называли неразведенный спирт. Каждый уважающий себя командир боевой части корабля имел домашний запас этого горячительного напитка. Не был исключением и автор этих строк. Я достал из шкафа и поставил на кухонный стол полную трехлитровую банку «шила» и спросил, что случилось. Оказалось, что Александр Сергеевич отмечал в воскресенье семейный праздник, плохо себя чувствовал, и ему требовалось «поправить здоровье», а проще говоря, похмелиться. Я быстро нарезал хлеб и выложил на стол закуску из холодильника, но старпом категорически не захотел пить в одиночку и предложил мне поддержать его застолье. Я отказался. Так как надо было 25 километров ехать до Полярного, а потом еще и спиртным запахом с утра раздражать подчиненных матросов и офицеров на политзанятиях. Тогда Стрельцов позвонил командиру корабля и попросил освободить на день его самого и начальника РТС Мальцева от служебных обязанностей и предоставить нам отгул. Командир сочувственно отнесся к просьбе старшего помощника, и я неожиданно для себя оказался в однодневном отпуске. Да еще и в компании Стрельцова, жаждущего приступить к распитию «шила» для поправки собственного здоровья. Своих сослуживцев мы отправили на попутный транспорт, жену я проводил на работу, обещая ей, что мы скоро закончим застолье, а сами приступили к снятию стрессовых нагрузок через обильный прием спирта. Конечно же, мы никуда не разошлись и не закончили застолье ни в 10 часов утра, ни в 16 часов вечера, а по русскому обычаю сидели за столом до тех пор, пока не выпили всю трехлитровую банку спирта. После того, как прикончили эту банку, мы так и остались сидеть за столом, так как не было сил, чтобы выйти из-за стола и достать вторую банку или принять горизонтальное положение в комнате на диване. Жена, вернувшись к вечеру с работы, обнаружила нас в том же положении, в каком и оставила утром, только трехлитровая стеклянная банка на кухонном столе была абсолютно пустой, а мы продолжали сидеть за столом и что-то «мычали» невразумительное. Жена быстро позвонила жене Стрельцова, чтобы она забрала своего мужа домой, а меня отправила спать. Как ни странно, но я помню некоторые элементы беседы, которые в основном касались нашего поражения БПК «Адмирал Пантелеев», а также опустошенную банку на столе и склоненную голову старпома. Никто из нас не заболел и не пострадал. Мы хорошо выспались, а утром, как ни в чем не бывало, отдохнувшие и посвежевшие отправились в 6 утра в Полярный, чтобы к подъему флага попасть на корабль. По разовому количеству выпитого спирта это застолье в день политзанятий оказалось для меня абсолютным рекордом, перекрыть который мне больше не представлялось случая. Напомню, что говорю я об этом случае не ради хвастовства, а ради правды. Не только мы со старпомом, но и многие подводники в свободное время снимали стресс хорошей пьянкой. Пусть никто не пытается повторить наш рекорд, так как без определенной психологической подготовки, высокого душевного напряжения и просто без тренировки повторение такого рекорда может закончиться смертью от отравления алкоголем. Если уж я начал говорить об Александре Стрельцове, то расскажу еще о двух эпизодах из нашей совместной подводной службы. По-моему, эти эпизоды произошли перед последним походом Александра Сергеевича в качестве старшего помощника командира первого экипажа ПЛ «К-423». После этого похода он был назначен командиром другого экипажа, и мы с ним больше не встречались.

Незафиксированная авария на ПЛ «К-423»

Первое и последнее серьезное аварийное происшествие произошло в третьем или даже в четвертом длительном плавании, когда на место ушедшего на повышение старпома Холода к нам старпомом был назначен Стрельцов Александр Сергеевич. Случилось это в понедельник перед обедом и началом обычных еженедельных политзанятий. Было около 11 часов утра. Лодка закончила боевое патрулирование, личный состав очень устал от непрерывных двухмесячных вахт и тревог без всплытия на поверхность, и многие члены экипажа были сонными и вялыми, исполняя свои обязанности, как сомнамбулы или лунатики. Длительное плавание подходило к своему завершению и дней через десять мы были должны форсировать Фареро-Исландский противолодочный рубеж и всплыть у родного острова Кильдин, расположенного напротив входа в Кольский залив. Чтобы по узкости залива войти в бухту Ягельную. Прежде чем началась авария, я уже, по крайней мере часа два, спал в своей четырехместной каюте после смены с утренней четырехчасовой вахты, завтрака и перекура. Никакой тревоги не было. Но из-за огромного дифферента на нос я во сне свалился с койки на палубу каюты и очнулся ото сна стоящим на сильно накренившейся в сторону носового отсека палубе. Без помощи рук, которые автоматически вцепились в лежак моей койки, устоять на ногах было невозможно. Через мгновение я понял, что лодка с дифферентом примерно в 20 градусов на нос стремительно погружается в пучину океана. Как начальник РТС я знал, что мы сейчас находимся примерно в центре Атлантического океана, где глубины лежат в пределах от 5 до 6 с половиной километров. Как был, в разовых трусах и без формы «РБ» я, как в гору, побежал в сторону переборочного люка между вторым и третьим отсеками. Перешел в третий отсек и, плотно задраив переборочный люк, по инстинкту самосохранения и по правилам подводного плавания быстро поднялся на центральный пост. Вахтенным командиром был старпом Стрельцов. Его лицо было напряженно, но совершенно спокойно. Я заметил, что вахтенного механика не было на месте, а его обязанности выполнял старшина команды трюмных машинистов. Рулевой каждые пять метров докладывал о стремительном увеличении глубины погружения подводной лодки. Когда я вбежал на центральный пост, то глубина погружения составляла 200 метров и продолжала стремительно нарастать. Рулевой доложил, что лодка «тяжелая» и горизонтальных рулей не слушается. Старпом тут же отреагировал на доклад рулевого и приказал вахтенному трюмному дать «пузырь» в носовую цистерну главного балласта. На деле это команда прозвучала так: «Вахтенный, дать «пузырь в нос» продолжительностью 35 секунд». Вахтенный повернул манипулятор на пульте «Шпата», и воздух высокого давления, который хранится в забортных баллонах под давлением 400 атмосфер, с шипением и «напругой» стал выдавливать воду из носовой цистерны главного балласта, создавая подводной лодке положительную плавучесть. В это время на центральный пост пришел командир. Видимо, о состоянии лодки старпом доложил ему в каюту по громкоговорящей связи. Командир был спокоен и не вмешивался в действия старшего помощника. Он приказал боевую тревогу пока не объявлять. За счет 130-метровой длины подводной лодки создавался момент силы, где корпус лодки играл роль рычага. От воздушного пузыря нос лодки получил положительную плавучесть. Дифферент на нос стал уменьшаться, и проваливание также было остановлено. На глубине 235 метров. Рулевой доложил: «Лодка стала на глубине 235 метров. Дифферент на нос 7 градусов, дифферент быстро уменьшается». Если я смотрел на все происходящее, как баран на новые ворота, не понимая, что происходит, то командир и старпом не только понимали, что происходит, но и предвидели, что будет происходить далее, и как будут развиваться события. На максимальной глубине 235 метров командир тихо скомандовал мне доложить обстановку по надводным целям и подготовить комплекс радиотехнической разведки «Залив-П» к открытию вахты.

Несанкционированное всплытие в «позиционное» положение

Вахтенный третьей смены пульта командира 101К и он же вахтенный КП-1-Р, командир гидроакустической группы Виктор Пахольченко доложил, что гидроакустический горизонт в режиме шумопеленгования чист, надводных и подводных целей не обнаружено. Я же быстро спустился в рубку радиоразведки, включил комплекс «Залив-П» на прогрев и приказал радиометристу быть готовым к поднятию антенного устройства «Залива-П» и открытию вахты. Когда я после исполнения приказания командира поднялся на центральный пост, то лодка, получив положительную плавучесть от «пузыря в нос», также не слушалась горизонтальных рулей и стремительно всплывала, но уже не с дифферентом на нос, а со значительным, градусов в 5–7, дифферентом на корму. Уже стало ясно, что удержать лодку в подводном положении не было никакой возможности. Положительная плавучесть от «пузыря в нос» неудержимо выталкивала лодку в позиционное положение. Командир так же тихо приказал черновой вахтенный журнал не вести и быстро поднялся в ходовую рубку. В это время на центральный пост прибыл обеспокоенный представитель КГБ старший лейтенант Коля Недолушко. Он спросил у старпома, что происходит, и старпом объяснил, что лодка из-за незначительной неисправности всплывает под перископ и через минуту снова погрузится на заданную глубину. На глубине 30 метров командир дал приказание поднять перископ и антенну «Залива-П». Лодка потеряла глубину и заметно стала раскачиваться под действием океанской волны. Вахтенный трюмный доложил, что подняты выдвижные устройства «Залива-П» и перископа. На минуту на центральном посту установилась напряженная тишина. Последовал доклад рулевого: «Глубина 17 метров». Через минуту вахтенный радиометрист доложил, что радиолокационный горизонт чист и тем самым снял тревожное напряжение. Этот доклад означал, что над нами нет никаких самолетов, а поблизости нет никаких кораблей, которые могли бы обнаружить наше всплытие работающими радиолокаторами. Вслед за радиометристом командир сообщил: «Целей не наблюдаю, волнение моря 5 баллов, видимость 10 кабельтовых, сплошная облачность». Рулевой доложил, что глубина уменьшается и лодка всплывает в позиционное положение. Тут же последовала команда командира: «Принять балласт в носовую группу, опустить выдвижные устройства, увеличить скорость до двенадцати узлов и погружаться на глубину 50 метров с дифферентом 0 градусов». Командир плотно задраил за собой кремальеру нижнего рубочного люка и спустился на центральный пост. Лодка нехотя оторвалась от поверхности океана, и, теряя положительную плавучесть, последовала под управлением рулей и повышенной скорости на заданную глубину погружения. Командир о чем-то тихо поговорил с представителем КГБ Недолушко, дал распоряжения о ремонте трубопровода девятого отсека, приказал на период ремонта держать глубину 50 метров и снова ушел в свою каюту. Я последовал вслед за командиром. Никто не обратил никакого внимания, что я был на центральном посту босиком и в разовых трусах. Хотя боевая тревога не объявлялась, но все средства моей индивидуальной защиты, в том числе и теплое белье, находились на центральном посту, рядом с прибором командира 101К, за которым командир практически никогда не сидел, а сидели или я сам, или офицеры РТС. Хотя тревога не объявлялась, но дифферент в 20 градусов на нос говорил о нестандартной ситуации, а в любой нестандартной ситуации подводник может максимально проявить свою полезность, если он будет не в чужом отсеке, где он только спит и принимает пищу, а на своем боевом посту. То, что я мгновенно, не раздумывая, прибежал на боевой пост, говорило не о моей трусости, а говорило о том, что я еще не «расхолодился» и не потерял бдительность. Механик спит прямо под центральным постом, в каюте на средней палубе третьего отсека, но он прибежал на секунду позже меня и тоже без одежды «РБ», а лишь все в тех же разовых трусах и разовой нательной рубашке. Некоторые командиры разрешали даже нести вахты в длительном плавании в такой облегченной одежде, так что ничего зазорного в этом не было.

Разбор аварии. Человеческие и технические факторы

Но что же случилось? Почему подводная лодка в нарушение режима скрытности выскочила в позиционное положение? Что явилось первопричиной, и могли ли быть трагические последствия у этой аварии? Со старпомом Стрельцовым мы всегда были в хороших дружественных отношениях, и уже на следующей совместной вахте он рассказал мне все тонкости и подробности этого аварийного происшествия. Началось все примерно в 10 часов 30 минут утра. Рулевой доложил, что на скорости 8 узлов лодка не держит глубину, не слушается горизонтальных рулей, которые заложены на всплытие, и медленно погружается с дифферентом на корму. Все эти признаки указывают на то, что в прочный корпус кормовых отсеков подводной лодки поступает большое количество заборной воды. Старпом дал вахтенному механику досрочную команду «осмотреться в отсеках». Дело в том, что такая команда на выходе в море повторяется через тридцать минут. Каждый вахтенный отсека, получив такую команду, должен тщательно осмотреть все механизмы и помещения отсека и только тогда докладывать о результатах. Вахтенный механик напомнил старпому, что отсеки осматривались десять минут назад и замечаний не было. Но старпом повторил свое приказание, и через пять минут все вахтенные доложили, что отсеки осмотрены и замечаний нет. Такого не могло быть! Теоретические знания старпома и физические законы остойчивости и плавучести свидетельствовали по поведению горизонтальных рулей и самой лодки, что корма потяжелела тонн на 20–30. Такое может быть только в том случае, если прочный корпус кормовых отсеков заполняется забортной водой. Значит, кто-то из вахтенных впал в состояние апатии и безразличия. Он не осматривает трюма и не осматривает вверенный отсек, а лишь докладывает об осмотре, не отрывая задницы от кресла. Проанализировав всю эту ситуацию мысленно, старпом для проверки своих мрачных предположений приказал вахтенному механику покинуть вахту и лично проверить состояние всех кормовых отсеков. Проскочив бегом до десятого отсека мимо изумленных вахтенных кормовых отсеков, вахтенный механик осмотрел 10 отсек, доложил, что замечаний нет, и перешел в 9-й отсек. Здесь, в трюме, он и обнаружил большое количество забортной воды, которая уже залила некоторые неработающие электродвигатели и подбиралась к работающим, угрожая пожарами и короткими замыканиями. Вахтенный механик доложил прямо из трюма о наличии воды в девятом отсеке и рекомендовал дать «пузырь в корму», чтобы облегчить корму и экстренно отдифферентовать подводную лодку. Пока по приказанию старпома вахтенный трюмный машинист давал «пузырь в корму», вахтенный механик обнаружил свищ в трубопроводе, через который забортная вода поступала в трюм 9-го отсека. Он перекрыл неисправный трубопровод и обесточил подтопленные электромоторы, тем самым не давая возможности дальнейшего развития аварии. Доложив о выполнении предварительных мероприятий, вахтенный механик попросил ГКП включить главные осушительные насосы (ГОНы) на осушку трюма девятого отсека.

Устранение последствий и опасная ситуация

Воздух высокого давления, выдавив воду из кормовой цистерны главного балласта, создал на корме силовой рычаг положительной плавучести. Инерционность подводной лодки, водоизмещение которой, а значит, и собственный вес составляют более десяти с половиной тысяч тонн, не позволяла подводной лодке быстро среагировать на положительную плавучесть кормы. ГОНы осушали трюм 9-го отсека и увеличивали эффект положительной плавучести кормы. В результате корма стала всплывать, а за счет хода в 8 узлов лодка стала быстро погружаться с нарастающим дифферентом на нос. Вот в это время максимального дифферента на нос я и слетел с койки. Была ли опасность неуправляемого провала подводной лодки на предельную критическую глубину, откуда нет возврата? Такой опасности не было, потому у нас имелся достаточный запас воздуха высокого давления. Но срочно прекратить провал лодки на глубину и выровнять дифферент можно было только за счет создания положительной плавучести носовой части подводной лодки. Старпом приказал дать «пузырь в нос», и тем самым не только корма, но и носовая часть лодки приобрела положительную плавучесть. Лодка стала легче воды, за счет положительной плавучести она получила подъемную силу примерно в 50 тонн, и эта подъемная сила неотвратимо и неизбежно выталкивала подводную лодку на океанскую поверхность. По сути дела, это неуправляемое всплытие было самым критическим моментом аварии. Если бы сверху над нами было какое-нибудь торговое судно или боевой корабль ВМС НАТО, то мы могли бы столкнуться с ними с непредсказуемыми последствиями для подводной лодки и для надводного корабля или какого-либо другого надводного объекта. К нашему великому счастью в этом пустынном уголке Атлантического океана не было международных морских путей, а нас не сопровождали ни авиация, ни противолодочные корабли вероятного противника. Не будем рассуждать на тему, нарушались ли при этом аварийном происшествии инструкции по борьбе за живучесть… Конечно же, нарушались хотя бы тем, что не была сыграна аварийная тревога, а факт всплытия подводной лодки не записывался в черновой вахтенный журнал, а значит, и не был отражен в журнале боевых действий несения боевой службы. Но кто может сказать, что аварийная тревога улучшила бы ситуацию? Кроме затягивания времени устранения аварии на 3–4 минуты, от аварийной тревоги не было бы никакого эффекта. Старпом и командир действовали в этой аварийной ситуации по оптимальному временному варианту и не только контролировали, но и четко предвидели последствия своих команд и приказаний.

Радостные последствия аварийного происшествия

К великой радости экипажа были отменены послеобеденные политзанятия, а вместо них все свободные от вахт матросы срочной службы были брошены на чистку трюма девятого отсека и на замену неисправного трубопровода. Замполита так запугали, что попросили и в следующий понедельник не проводить политзанятия, мистически связывая эту аварию с политзанятиями. И он согласился. До прихода на базу не было больше никаких политзанятий, чему были искренне рады все члены экипажа. Стрельцов в разговоре со мной гордился не тем, что он действовал в максимально быстром и оптимальном варианте при устранении этой аварии, а тем, что уговорил замполита не проводить больше политзанятий до прихода на базу. Технической причиной аварии явилась усталость металла трубопровода, который в месте изгиба, от постоянных погружений и всплытий, которые меняли его физическую конфигурацию и создавали внутреннее напряжение, не выдержал и образовал небольшой свищ. Но эта технически непредотвратимая причина не могла бы развиться в аварию, если бы не человеческий фактор усталости, лени, лжи и безразличия. Я не знаю, когда и на какой день боевой службы вахтенный 9-го отсека соблазнился ленью и прекратил каждые полчаса осматривать отсек, довольствуясь ложью о его осмотре. Ведь и 10 августа 1985 года в дальневосточной бухте Чамжа, произошел тепловой взрыв атомного реактора ПЛ «К-431» только потому, что кто-то из рабочих поленился сразу же устранить перекос крышки реактора и сделал ложный доклад технологу и руководителю работ, что крышка села на место без замечаний. Он знал, что технолог не пойдет проверять его работу, так как он и никогда его не проверял, а верил на слово. Может быть, рабочему надо было срочно уйти домой, а для устранения перекоса требовалось время. Рабочий знал, что при испытаниях на герметичность этот перекос обнаружится, вот тогда он и устранит его со своими товарищами. Но обстоятельства сложились так, что во время устранения перекоса по бухте пробежал катер, и от его волны кран вместе с крышкой вытащил графитовые стержни аварийной защиты. И тепловой взрыв реактора стал реальной и неотвратимой неизбежностью. Вот точно так же и вахтенный 9-го отсека в какие-то сутки длительного плавания перестал фактически осматривать отсек, а довольствовался ложью о его осмотре. Действительно, он мог сотню раз, каждые полчаса осматривать отсек и каждый раз обнаруживать, что в отсеке все нормально. Эта рутинность и монотонность кого хочешь собьет с толку. Я даже не помню, как его наказали. По крайней мере, если было поощрение в виде 10 суток отпуска, то этот отпуск отменили. Возможно, что объявили строгий выговор или наказали по комсомольской линии. Все эти бумажные наказания являются для матроса срочной службы настолько ничтожными, что никто не обращал на них никакого внимания. Но все-таки глобальная причина этой аварии заключалась в том, что любая человеческая ложь в период социализма не пресекалась, а нарастала, как снежный ком. Политическое двуличие порождало бытовое двуличие, а технические средства контроля над деятельностью человека не были развиты. Этот разрыв делал неотвратимым будущие тяжелые технические аварии, которые после 1985 года стали для нашей страны повседневной обыденностью.

Проверка экипажа перед выходом на боевую службу

Перед выходом на боевую службу любой экипаж подводной лодки непрерывными проверками штаба дивизии, затем штаба флотилии, штабом Северного флота и, наконец, высокой московской комиссией представителей Генерального штаба под руководством какого-нибудь высокопоставленного адмирала доводили до полной потери физических и духовных сил. Дело доходило до абсурда. Однажды адмирал Кузнецов, кстати говоря, отец одного из таких же начальников РТС капитана 3-го ранга Володи Кузнецова с другого экипажа, службу которого я неоднократно проверял к готовности выхода в море и проведению практических торпедных и ракетных стрельб, проверял меня и мою РТС перед выходом на боевую службу с особой тщательностью. Сын мог в случайном разговоре пожаловаться отцу на мою требовательность по поводу знаний его подчиненных, а я действительно в качестве флагманского специалиста делал замечания Володе Кузнецову о низких знаниях его подчиненных и докладывал о своих замечаниях командиру дивизии. Вот отец и решил показать, что и в радиотехнической службе Мальцева тоже можно найти замечания. Адмирал проверил нескольких моих моряков на знание обязанностей по книжкам «боевой номер», но все проверяемые знали их наизусть. Тогда он пошел по рубкам и помещениям в поисках пыли, грязи и беспорядка, но и там видимых недостатков не обнаружил. Что оставалось делать? Адмирал приказал одному гидроакустику вскрыть пылесос, и там он обнаружил невыбитую из ткани пыль, которая стала причиной снижения оценки подготовки к выходу на боевую службу с «отлично» на «хорошо». Матрос на глазах адмирала поднялся наверх и выбил ткань пылесоса. Как говорится, немедленно устранил замечание и доложил об устранении председателю комиссии. Но не тут-то было, адмирал Кузнецов по этой незначительной причине оценил подготовку личного состава и технических средств к выходу на боевую службу только на «хорошо» и доложил об этом «вопиющем» происшествии с пылесосом на разборе проверки всем членам государственной комиссии. Но если бы только председатель комиссии издевался над членами экипажа по пустяшным поводам криво пришитого на куртку «РБ» боевого номера или плохо подшитого белого воротничка. Большинство членов флотских и генштабовских комиссий состояли из офицеров, которые ничего не смыслили в технических устройствах подводной лодки и даже не понимали, какими знаниями должен был обладать подводник, чтобы исполнить свои многочисленные функциональные обязанности во время длительного подводного плавания в постоянной готовности к боевому применению ракетно-ядерного оружия. Проверяли только те знания подводника, которые записаны в книжку «боевой номер», но разве можно воткнуть весь корабельный устав, а также многостраничное наставление по борьбе за живучесть, правила эксплуатации электроустановок, правила техники безопасности, а также бесчисленное множество специальных инструкций и правил по эксплуатации и боевому применению технических средств в короткую книжку «боевой номер»? Никакой нормальной методики проверки с включением технических средств в работу не было и быть не могло. Все эти проверки превращались в сплошную нервотрепку личного состава, а иногда и в инициативу самодуров, которые доводили личный состав до духовного потрясения. Признаю, что перед выходом на боевую службу для экипажа подлодки создавали невыносимые условия, когда все поголовно, от командира и до последнего матроса, ждали выхода в море как избавленья от унизительного положения подопытных кроликов. Я долго искал, с чем сравнить такое состояние подводников, когда выход из базы на двухмесячный, а то и трехмесячный автономный поход без единого всплытия они воспринимали как великую радость и не только не грустили, или отчаивались, но искренне радовались уходу из базы. Да ведь подобное вытеснение с помощью унижения и безысходной бедности система эпохи Хрущева — Брежнева применяла и по отношению к сельской молодежи. Подводники, включая и командование корабля, оказывались заложниками той же социалистической системы, которая не могла предложить ничего другого, кроме тотального унижения и недоверия к тем, кто занимает низшую иерархию подчиненного положения. Многие члены проверочных комиссий не стеснялись «отовариваться» корабельными запасами спирта и привозили с собой небольшие канистры и фляжки, которые старпом, закрывшись в своей каюте, заполнял из огромного нержавеющего бака на 120 литров, который был изготовлен на заводе и смонтирован в каюте старшего помощника для хранения запасов корабельного спирта. Что было, то было. Все члены экипажа от рядового матроса до командира корабля искренне радовались окончанию проверок и выходу в море на боевую службу, хотя в море их ждал не отдых, а постоянное напряжение походных вахт и ежедневных плановых тревог для подготовки ракетного оружия к боевому применению. В море ни одному члену экипажа за все время плавания не удавалось поспать более четырех часов подряд и приходилось вообще обходиться двумя-тремя часами сна, если обнаруживалась какая-либо неисправность технических средств. Надеяться можно было только на себя и свое умение разобраться и устранить неисправность.

Неисправность гидравлики. Фантомы и реальность

Перед одним таким выходом на боевую службу, буквально, за два дня до приезда комиссии Генштаба, флагманский специалист РТС дивизии капитан 2-го ранга Лоуцкер Владимир Нюмович, который доверял мне и неоднократно оставлял меня вместо себя, когда уезжал в ежегодный плановый отпуск, обнаружил, что я не успел сдать на анализ масло гидравлики акустического комплекса «Керчь» или «МГК-100». Действительно, по инструкции это было положено делать перед каждым автономным плаванием, а значит, формально без анализа масла корабль выйти на боевую службу не мог. Масло доссорского месторождения я был обязан отобрать из системы гидравлики и сдать на лабораторный анализ еще при выполнении доковых работ, но закрутился и не выполнил этот пункт инструкции. При нормальной боевой службе использовать активную антенну гидроакустического комплекса, которая управляется системой автономной гидравлики, запрещено. Но если во время боевой службы будет объявлена война, то мы обязаны будем использовать для торпедных атак и активные тракты гидроакустического комплекса. Только с их помощью можно было быстро установить истинную дистанцию до цели. Вот на случай войны и нужно было убедиться, что масло гидравлики соответствует требованиям ГОСТ и не имеет вкраплений соленой морской воды, а сама система гидравлики разворачивает антенну на заданное направление. Что давала лабораторная проверка масла гидравлики? Она давала возможность убедиться в исправности автономной системы гидравлики. Если система недостаточно герметична, то она не создаст необходимого усилия для разворота антенны на заданный угол, а кроме того, разгерметизация приведет к частичному вытеснению гидравлики и попаданию морской воды внутрь гидравлической системы. В то же время можно было сделать забор гидравлики из верхних точек системы и получить замечательные лабораторные результаты. При этом внутри системы могла находиться морская вода, а сама система — в неисправном состоянии. Проверить гидравлику в лаборатории, которая располагалась в Полярном, не было времени, но я мог взять отборы гидравлики в самых нижних точках системы и визуально убедиться, что морской воды в системе нет, а также проверить работоспособность системы гидравлики на самых критических углах отклонения активной антенны от нулевого положения. Я должен был доказать, прежде всего, себе самому, а затем и старшему помощнику и флагманскому специалисту, что автономная система гидравлики акустического комплекса «МГК-100» полностью исправна и не нуждается в замене масла гидравлики. Я немедленно приступил к осушению обтекателя подводной лодки, который представляет собой огромное помещение между прочным и легким корпусом носовой части подводной лодки, заполненное гидроакустическими антеннами различного назначения. На берег я не сходил два дня, ночуя в подводной лодке, хотя очень хотелось эти последние дни перед автономным плаванием провести в кругу семьи и спать в теплой домашней постели в объятьях любимой супруги. После осушения обтекателя я спустился к антенным устройствам, визуально осмотрел все системы и взял пробы масла из всех возможных точек системы гидравлики. Масло было абсолютно прозрачное и не имело водяного отстоя или капель заборной влаги. Вместе с командиром гидроакустической группы капитан-лейтенантом Виктором Пахольченко мы «погоняли» активную антенну на предельные углы отклонения и убедились, что система гидравлики и весь комплекс ГАК «МГК-100» находятся в исправном состоянии и готовы к боевому применению в случае начала войны во время несения боевой службы. О результатах технических проверок я докладывал старшему помощнику Александру Сергеевичу Стрельцову, который сам осматривал пробы масла гидравлики и спускался в обтекатель. За час до начала проверки готовности лодки к выходу на боевую службу комиссией Генштаба, на лодку прибыл флагманский специалист Владимир Лоуцкер и спросил о состоянии дел с системой гидравлики комплекса «МГК-100». И я, и старпом подтвердили, что комплекс исправен, и комиссии Генштаба ни о чем докладывать не нужно. Лоуцкер пошумел и повозмущался нашей забывчивостью и безалаберностью, а затем спросил, кто будет отвечать, если в море что-нибудь случится? Старпом ответил, что если что-нибудь случится и начнется война, то отвечать будем мы сами своими жизнями. И добавил, что он полностью мне доверяет и сам лично убедился в технической исправности гидравлической системы гидроакустического комплекса подводной лодки. Все обошлось, и мы вовремя вышли на боевую службу. Действительно, флагманский специалист всегда оставался лишь «контролером», а непосредственную ответственность за себя лично и свои технические средства несет только экипаж подводной лодки.

Пагубное влияние оргпериодов

Если бы Володя Лоуцкер доложил на комиссии Генштаба, что мы не проверили масло гидравлики в лаборатории, то нам могли бы и отложить выход на боевую службу с тяжелыми последствиями для меня лично и для командования корабля. Но это было бы совершенно формальное решение. Пока мои подчиненные возили бы в лабораторию это злосчастное масло, на корабле могли произойти и реальные поломки технических средств. Так как для корабля был бы объявлен на это время оргпериод, когда не только я один, но и весь экипаж безвылазно сидит в прочном корпусе, не имея возможности даже ночью побыть со своими женами. Причем продолжались бы ежедневные проверки всех боевых частей и всего личного состава. Как по специальности, так и по борьбе за живучесть корабля в условиях пожара, поступления воды или возникновения неисправностей реактора и общекорабельных систем. В этой ситуации реальные неисправности техники уходят на второй план, их просто некогда устранять, а тем более невозможно о них докладывать, чтобы не вызвать очередную волну гнева и недовольства со стороны проверяющей братии. Во время оргпериодов весь экипаж может с утра до вечера бороться с виртуальными пожарами и поступлениями воды и не может найти и одного часа для фактической проверки оружия и технических средств путем подачи питания и проверки на всех боевых режимах. Вообще, надо сказать, что метод оргпериодов довольно часто использовался при подготовке к выполнению морских элементов корабельных задач стрельбы практическими торпедами или учебными ракетами. Часто так поступало не руководство дивизии, а сам командир корабля после того, как штаб дивизии или флотилии ставил экипажу неудовлетворительную оценку. Но в принципе, объявляя оргпериод, командир превращает весь экипаж в заложники тех, кто действительно имеет слабые знания и практические навыки по специальности или по борьбе за живучесть оружия и технических средств. Кроме создания нервной обстановки всеобщей виновности и технической неполноценности, никакой пользы от такой недельной или двухнедельной «муштры», кода поголовно всем офицерам и мичманам запрещен сход на берег и посещение своих домашних, нет и быть не может. Часов в 12 ночи офицеры и мичманы тайно расходятся по домам, а часов в 6 утра прибывают на корабль. Но эти тайные походы не способствуют дисциплине экипажа, а порождают тайное презрение к командиру и всеобщее безразличие. В нашем первом экипаже «К-423» таких оргпериодов практически никогда не проводилось. Может быть, поэтому мы хорошо и выполняли все учебные стрельбы. Надо отдать должное человеческой и офицерской порядочности флагманского специалиста РТС 19-й дивизии Владимира Нюмовича Лоуцкера. На комиссии Генштаба он доложил, что по линии РТС все мероприятия подготовки технических средств к боевой службе выполнены в полном объеме, технические средства исправны, а личный состав обладает достаточными знаниями и навыками для ремонта, боевого применения и эксплуатации техники с общей оценкой «хорошо». Корабль полностью укомплектован секретной документацией по боевому применению и использованию радиотехнических средств и системы опознавания и готов к выходу на боевую службу. Благодаря такому докладу мы избежали многих неприятностей. За время службы применять активную систему гидроакустического комплекса нам не приходилось, но если бы и довелось, то она полностью отвечала техническим требованиям, была исправна и готова к боевому применению. По-моему, во время этой «автономки», недели за три до возвращения на базу, в один из понедельников, когда личный состав, свободный от вахт, занимался политзанятиями, произошла самая неприятная аварийная ситуация за все время моей службы на подводной лодке «К-423». Устранил ее старпом Стрельцов Александр Сергеевич. Об этой аварии я уже рассказывал. Прежде чем говорить об авариях и происшествиях флотского масштаба, хотелось бы несколько слов сказать о моем первом командире экипажа подводной лодки «К-423», капитане 1-го ранга Иване Ивановиче Кочетовском.

Командир первого экипажа ПЛ «К-423»

Кочетовский сформировал экипаж в 1968 году, и более полутора лет он сам и первый экипаж «К-423» изучали устройство и боевое использование атомных подводных лодок стратегического назначения проекта «667-А» в учебном центре Палдиски. Я прибыл в экипаж только в 1969 году, после окончания с золотой медалью ВВМУРЭ им. А.С. Попова по специальности инженера «по автоматике, телемеханике и вычислительной технике». Экипаж к этому времени уже заканчивал обучение и сдавал зачеты, чтобы получить дипломы об окончании спецкурса ВМФ. Кочетовский Иван Иванович был в меру требовательным и очень грамотным командиром. До назначения на должность командира экипажа атомного подводного ракетоносца он получил большой опыт службы на дизельных подводных лодках, пройдя все карьерные ступени от командира минно-торпедной боевой части до старпома и командира. Как минер он обладал талантом в выполнении торпедных стрельб, а за полтора года обучения в учебном центре глубоко освоил устройство общекорабельных систем, умел грамотно бороться за живучесть корабля и чувствовал подводную лодку как единый с экипажем живой организм. Несмотря на это, никаких карьерных перспектив, например, занять должность начальника штаба дивизии, у него не было. За его спиной не стояло никаких высокопоставленных родственников, и это чувствовалось хотя бы потому, что нашим экипажем затыкали всевозможные дырки и прорехи. Когда дивизия после нашей первой автономки получила по вине других экипажей двойку по боевой подготовке, то нам не дали отдохнуть даже одного дня, а на второй день подняли по тревоге и отправили выполнять ракетные и торпедные стрельбы. Экипаж получил отличные и хорошие оценки и тем самым устранил «провал» 19-й дивизии по боевой подготовке. Но дырки были не только в боевой подготовке, но и в несении службы гарнизонной и караульной службы и даже в выделении офицерских патрулей для обеспечения порядка и дисциплины в гарнизоне. Иногда мы только пришвартовывались к пирсу, а со штаба дивизии прибегал рассыльный и требовал выделить офицеров для несения службы дежурного по гарнизону или выделить офицера и матросов для несения суточной караульной службы по охране гарнизонной гауптвахты. Тот, кто служил срочную службу или был кадровым офицером, прекрасно понимает, какая моральная и физическая нагрузка ложится на состав гарнизонного караула. Такие назначения в наряд сразу после возвращения с моря были для нас — как удар обухом по голове. Но за что били? Как раз и били за то, что у нас все получалось! Тому экипажу, который получал двойки и заваливал стрельбу, объявлялся оргпериод с запретом схода на берег, а мы вместо них несли совершенно абсурдные и ненужные для профессиональных подводников гарнизонные наряды и службы. Командир первого экипажа «К-423» Кочетовский И.И. от постоянных унижений стал на берегу часто прикладываться к спиртному, тем более что спирта для этих целей на корабле было с избытком. В гарнизоне Гаджиево он еще сдерживал себя, но когда подлодка проходила ежегодный сорокапятисуточный доковый осмотр и ремонт на заводе в Полярном, Иван Иванович «отрывался» спиртным по полной мере и мне его неоднократно приходилось доставлять на своих «Жигулях» домой к жене в гарнизон Гаджиево буквально в невменяемом состоянии. Я его сдавал с рук на руки его жене Лине, которая при мне ни разу не возмутилась пьяным состоянием мужа. Она вела замкнутый образ жизни, не участвовала в собраниях женсовета экипажа и ни с кем из жен не вела дружбы. Как и большинство женщин гарнизона, она нигде не работала, а вела праздный образ жизни. Вполне возможно, что имя Лина указывает на ее национальную принадлежность.

Глава 15. Служба и быт гарнизона Гаджиево. Бесчеловечный эксперимент и его последствия

Действительно, для жен рядовых мичманов и офицеров найти работу в гарнизоне было практически невозможно. Потому что кроме морской инженерной службы, кафе, школы, двух магазинов, поликлиники, госпиталя и гарнизонного дома офицеров в гарнизоне других объектов для трудоустройства найти было невозможно. Однако при желании жены офицеров всегда могли подыскать себе работу или в Полярном, куда ходил автобус, или в губе Сайда, куда ежедневно ходил небольшой катер. Моя жена, например, более четырех лет отработала в губе Сайда, где базировались корабли «консервации», в отделе хранения шкиперского имущества. Работу там она нашла сразу после того, как наш экипаж перевел подводную лодку «К-423» из Северодвинска в Гаджиево. Жилье в гарнизоне мне не дали, и мы вместе с другими офицерами и мичманами нашего экипажа, заняли пустующие квартиры в деревянном бараке губы Сайда. На другой стороне залива стояли корабли «консервации», вот там и нашла моя жена работу. Через три года мы получили однокомнатную квартиру в 48-м доме гарнизона Гаджиево, который все называли «Бастилией», но жена еще два года продолжала ежедневно совершать морской переход на катере, чтобы попасть на место работы, к кораблям «консервации» губы Сайда. Одновременно она встала на учет в дом офицеров, чтобы занять, по освобождении, место воспитателя в группах дошкольного воспитания, которые работали при гарнизонном доме офицеров. Как только место освободилось, жена, не прерывая стажа, перешла работать воспитателем. Я в ее процесс перевода и устройства на работу никаким образом не вмешивался. Но оказалось, что таким же воспитателем работала и жена адмирала Чернавина В.Н., которая, по слухам, являлась или дочерью, или родственницей члена Политбюро ЦК КПСС Мазурова. Я ее никогда не видел, но жена мне говорила, что она является скромной женщиной и образованным специалистом. Правда, жена как-то сообщила, что начальник дома офицеров в очередной ежегодный коммунистический субботник, который обязательно проводился в третьей декаде апреля в честь дня рождения Ленина, настолько обнаглел, что приказал прибыть на очередной коммунистический субботник для мытья окон в доме офицеров и уборки помещений не только всех воспитателей, но и лично жену начальника штаба флотилии адмирала Чернавина. Она ничего ему не возразила, но на коммунистический субботник не пришла, а вот моя жена и другие воспитатели в этот великий праздник постоянно убирали помещения дома офицеров вместо штатных уборщиц и матросов срочной службы. Конечно, никто из неработающих женщин не проявлял политической активности и не участвовал в этих коммунистических субботниках. Вообще-то надо сказать, что не только дом офицеров, но и всю территорию военного городка от мусора, снега и грязи убирали исключительно матросы срочной службы экипажей атомных подлодок, которых для этой цели приводили на объекты уборки офицеры и мичманы экипажа. Они же приводили в порядок, красили лодочными красками и ремонтировали своими силами подъезды и детские площадки. Никаких дворников в гарнизоне я никогда не видел, унизительную роль дворников исполняли не военные строители, которых называли «партизанами», не служащие и офицеры морской инженерной службы или работники тыла, а именно офицеры, мичманы и личный состав экипажей атомных подводных лодок. Указанный пример с женой адмирала Чернавина показывает, что она работала не из-за денег, а по потребности в полезном труде, хотя и была родственницей члена Политбюро ЦК КПСС и женой высокопоставленного адмирала. Чернавин уже в 1977 году стал командующим Северным флотом, а в 1985 году — главнокомандующим Военно-морским флотом СССР, заместителем министра обороны и членом все того же ЦК КПСС. А вот жена нашего командира Кочетовского И.И. Лина нигде не работала, хотя при желании жена командира всегда могла найти для себя работу в гарнизоне. Я обо всем этом рассказываю, чтобы читатели лучше поняли причины гарнизонного пьянства. Конечно, система способствовала этому, хотя на словах по своей двуликости осуждала пьянство. Не только пьяный командир, но и нередко пьющая молодая жена офицера не вызывала никакого удивления. Когда экипаж уходил на 2–3 месяца в море на боевую службу, то многие жены уезжали в Ленинград или Севастополь к своим родителям, даже брали путевки в санаторий, а те, что оставались, собирались компаниями по интеллекту и интересам и тихо пьянствовали. Потому что имели финансы, а покупать в магазине было нечего. Даже на ковер или набор посуды из хрусталя надо было записываться в очередь. Говорят, что Лина и сама любила приложиться к рюмке, что, конечно, не способствовало прекращению докового пьянства нашего командира. Во время дока экипаж временно прикрепляли к бригаде ремонтируемых кораблей, и командование 19-й дивизии полностью самоустранялось от контроля над экипажем. Но ведь был на корабле заместитель командира по политической части. Куда он смотрел? Осмысливая все это «задним умом», я полагаю, что эта была целенаправленная политика спаивания командного состава экипажей атомных подлодок, для того чтобы готовить их кадровую замену «блатными» выдвиженцами, которые имели покровителей в политической, военной и государственной элите Советского Союза. Вообще надо сказать, что во время докового ремонта всеми работами руководил старший помощник, командиру было нечего делать, и эта свобода безделия многих из них повергала в излишнее пьянство. Но ведь командир корабля не летчик самолета, который по прилете сдает самолет техническому экипажу, а сам занимается на тренажерах. Он обязан находиться вместе с экипажем, хотя в доке его командирские функции низводятся до минимума. Не одного Ивана Ивановича Кочетовского, но и многих других командиров ежегодные сорокапятисуточные доковые работы и ремонты довели до состояния бытового алкоголизма. Но Кочетовского довели до озверелого запоя не доком, а экспериментом Генштаба с повторным выходом на боевую службу нашего экипажа после успешного завершения длительного боевого патрулирования и выполнения практических контрольных стрельб.

Бесчеловечный эксперимент и его последствия

Не знаю, проводились ли такие эксперименты с другими экипажами или мы были единственными в своем роде. Обычно после успешного завершения похода следует передача подводной лодки второму экипажу и отбытие личного состава срочной службы в дом отдыха, а офицеров и мичманов направляют на обязательное санаторно-курортное лечение сроком на 24 дня, а затем в положенный ежегодный отпуск. На нашем экипаже Генштаб решил нарушить установленный порядок и провести совершенно бессмысленный и абсурдный эксперимент. Нам по приходе дали сойти на берег лишь на шесть часов, чтобы успеть обнять своих детей и жен, а затем сыграли «большой сбор», собрали экипаж и по боевой тревоге мы отошли от пирса и стали на бочки в средней части губы Сайда. Эти бочки, которые мертвыми якорями прикреплены ко дну залива, стали нашим пирсом на целых сорок пять суток непрерывных авральных работ по межпоходовому ремонту технических и боевых средств подводной лодки. Сход на берег запретили для всего экипажа. Подведение ежедневных итогов выполнения графика ремонта вооружения и техники проводили, как правило, в два часа ночи. В прочный корпус подводной лодки поселили человек двести моряков срочной службы с плавмастерской, которые за неимением места спали прямо в проходах всех отсеков лодки, в том числе и в седьмом реакторном отсеке. Экипаж лодки жил в своих каютах, но реактор не работал, разового сменного белья не давали, а помыться было негде. Непонятно по каким причинам по проходам и трюмам стали бегать крысы, которые видимо были занесены с продуктами питания. Представьте себе, что в такой антисанитарии и хроническом стрессе и недосыпании экипаж корабля вместе с командиром Кочетовским Иваном Ивановичем продержали не одну неделю, а целых сорок пять суток. Огромное количество каких-то непонятных проверяющих непрерывно сновало по всем отсекам и рубкам, мешая проведению работ и задавая вопросы, кто и чем занимается и каково техническое состояние ремонтируемой техники. Проверяющие как бы контролировали начальников служб и командиров боевых частей, насколько объективны их ежедневные доклады о ходе исполнения графиков работ. С такой же унизительной дотошностью проверяющие офицеры расспрашивали и самих командиров боевых частей и начальников служб, буквально по пятам круглосуточно следуя за каждым корабельным офицером. Но они-то ночевали на берегу и менялись, ежедневно высаживая с катера новый десант отдохнувших офицеров, а экипаж безвылазно 45 суток жил в прочном корпусе подводной лодки. Скажу по совести, что несмотря на такое унизительное положение командир корабля и все офицеры не прикасались к спиртному, так как понимали свою ответственность за выполнение эксперимента, который проводился по инициативе Генерального штаба министерства обороны. Эксперимент имел цель проверить реальную способность экипажа подводной лодки в условиях войны, когда второй экипаж уничтожен, а доки в Полярном разрушены, полноценно подготовить подводную лодку к повторному выходу в море на срок 2–3 месяца. Но читатели должны понимать, какой великий стресс испытывал личный состав экипажа, который после успешного завершения длительного плавания в течение 70 суток, без всплытия в надводное положение и возвращения на базу, должен был сдать лодку второму экипажу и убыть в отпуск. Вместо ожидаемого отпуска и отдыха экипаж получил нестандартную форму полного цикла подготовки корабля к новому выходу на боевую службу, а также туманную перспективу исполнения этой повторной боевой службы силами нашего экипажа. Хотя мы круглосуточно находились в прочном корпусе подлодки, но чувствовали мы себя, как в прозрачном аквариуме, под неусыпным наблюдением проверяющих офицеров. По-моему, это было похоже на те телевизионные спектакли, которые были уже в наше время показаны на экранах телевизоров с добровольцами-актерами под названием «Дом-1» и «Дом-2». Проверяющих интересовал не только реальный ход работ и выполнение графиков восстановительных ремонтов техники, но и наша психологическая устойчивость. Может быть, они ждали ропота и недовольства или даже лжи, обмана и прямого саботажа. Но не дождались ни первого, ни второго, ни третьего. Каждый как мог старался сойти на берег по уважительным причинам и пообщаться хотя бы час-другой с родными и близкими. Я ездил в Полярный сдавать на анализ масло гидравлики, а затем и за результатами анализа, и всякий раз общался с женой и детьми. Мои подчиненные возили с моего разрешения измерительные приборы на проверку, ездили в Североморск для получения дефицитных запасных частей, которых не оказалось на радиотехническом складе флотилии. Но все мы были под колпаком московских наблюдателей и не позволяли себе ни на минуту расслабиться и забыть, что являемся участниками невиданного эксперимента, а проще говоря, подопытными кроликами. Однако безжалостная система совершенно забыла, что офицеры и мичманы являются молодыми и активными людьми не только по службе, но и в сексуальном отношении. Подавляющее большинство офицеров и мичманов были женаты, и в гарнизоне их ждали молодые жены. Эти 45 суток искусственной изоляции, когда корабль умышленно отогнали от пирса и поставили на бочки среди залива, делая невозможным посещение семей даже на два-три часа, нельзя назвать по-другому, как жестоким наказанием и просто издевательством над мичманами и офицерами экипажа. Ведь перед этим мы были не на курорте, а около 70 дней находились в подводном положении у берегов Америки, в постоянной готовности применить термоядерное оружие по прямому назначению. Мы были не бездушными автоматами, а живыми молодыми людьми, жаждущими любви и женской ласки. Многие добросовестно исполняли свои обязанности не ради высоких целей защиты родины, а ради тех любимых детей и женщин, которых они оставили на берегу. Но ни замполит, ни политотдел флотилии во главе с членом Военного совета адмиралом Сидоренко, которого мы называли «Салазаром», не встали на нашу защиту и не потребовали дать нам хотя бы двухдневный отгул за все эти 45 суток абсурдного и жестокого эксперимента.

Моряки срочной службы

Чтобы понять обстановку жестокой черствости и бессердечия того времени, надо сказать несколько слов и о моряках срочной службы. В те годы продолжительность срочной службы матроса составляла 3 года. Из них будущий подводник 8 месяцев учился в учебном отряде по одной из лодочных специальностей и лишь после этого приходил на корабль. Здесь он снова становился учеником, получал зачетный лист пунктов на 40 для сдачи зачетов по самостоятельному исполнению штатных обязанностей по корабельному расписанию. Только после того, как все вопросы зачетного листа были сданы с положительными оценками, матрос срочной службы получал право самостоятельного несения специальных вахт и корабельных дежурств. Но в статусе моряка срочной службы от допуска к самостоятельному несению вахт и дежурств мало что менялось. В учебном отряде его обязаны были отпускать по увольнительной записке два раза в неделю «на берег», что на матросском сленге обозначает свободный выход из расположения части и посещение любых гражданских объектов культуры и отдыха города или гарнизона, где располагался учебный отряд. Такой же порядок существовал и во время всех трех лет службы для моряков срочной службы, которые служили на береговых объектах и кораблях, например, Североморска, где располагалась главная база надводных и подводных кораблей Северного флота. В гарнизоне Гаджиево для матросов срочной службы плавсостава никаких увольнений не существовало. На два с лишним года они оказывались запертыми или в казарме, или в прочном корпусе подводной лодки. Городок матросы посещали для уборки территории или посещения дома офицеров только в сопровождении «старшего», который мог быть офицером или мичманом. Других вариантов не было. Даже Устав запрещает матроса срочной службы лишать права увольнения или оставлять «без берега» на срок более одного месяца, а в нашем гарнизоне матрос срочной службы лишался увольнения более чем на два года, т. е. на весь период срочной службы. Зато в гарнизоне действовала гарнизонная гауптвахта, куда каждый корабельный офицер мог поместить по письменной записке, заверенной корабельной гербовой печатью, своего подчиненного матроса на срок до 15 суток. Матросы часто и попадали на гауптвахту, когда офицеры и мичманы экипажа уходили в отпуск, а их прикомандировывали к другому экипажу. Удивительно, но мне ни разу не пришлось подвергать аресту на гауптвахте ни одного своего подчиненного матроса! На этот счет у меня была своя тайна воспитания. Вновь прибывшему матросу срочной службы в личной беседе я гарантировал, что при нормальном поведении и добросовестном исполнении своих обязанностей он обязательно съездит два или три раза домой в месячный отпуск. Я его не просил выкладываться и совершать геройские поступки, я его просил сжать зубы, собрать всю свою волю в кулак и не прекословить другим офицерам, когда они отдают даже абсурдные и незаконные указания. Если станет невмоготу, то обращайся ко мне в любое время суток, я сам разберусь с теми, кто поступает с тобой несправедливо. Эта воспитательная мера действовала безупречно. Во время несения боевой службы я еженедельно подсовывал командиру корабля рапорты о представлении тому или иному подчиненному матросу десять суток отпуска за старания и инициативу при выявлении и устранении неисправностей техники или за бдительное несение корабельных вахт. Даже если матрос имел средние показатели дисциплины и деловых качеств и кто-нибудь из присутствующих на докладе командиров боевых частей возражал против его кандидатуры на поощрение, то через неделю я писал новый рапорт, пока матрос по приказу командира не получал 10 суток отпуска. К приходу с боевой службы все мои подчиненные матросы по приказу командира корабля имели поощрения в виде 10 суток внеочередного отпуска. Когда офицеров и мичманов экипажа отправляли в очередной ежегодный отпуск, то в поощрительный отпуск уезжали и все мои матросы срочной службы, даже если они служили только по первому году службы. К десяти суткам отпуска суммировались и ежегодные 24 дня отдыха за особые условия службы (ОУС) в зоне работающих атомных реакторов, а с учетом времени на дорогу продолжительность матросского отпуска совпадала с продолжительностью отпусков офицерского и мичманского состава. Когда я возвращался из отпуска, возвращались и мои подчиненные матросы. Это давало возможность постоянно держать своих подчиненных под личным контролем. Кроме того, они служили с большим старанием потому, что знали, что в следующем году во время боевой службы будут поощрены и снова на 40 суток уедут в отпуск на свою малую родину. Те матросы срочной службы, которые не были поощрены кратковременным отпуском с выездом на родину, прикомандировывались к чужому экипажу, где их нещадно эксплуатировали нарядами, вахтами и работами. Суток пятьдесят они были не просто матросами, а рабами чужих командиров, которые неделями заставляли их нести несменяемые наряды, а за каждое нарушение отправляли на гауптвахту. Если матрос срочной службы не поощрялся внеочередным отпуском на 10 суток или был недисциплинированным, то заслуженные им дни отпуска по ОУС просто пропадали и незаконно изымались безо всякого объяснения. За время очередного отпуска почти у каждого командира боевой части, личный состав которого был прикомандирован к другим экипажам, какой-нибудь матрос попадал на гауптвахту. Вина за недисциплинированность откомандированного матроса возлагалась на его непосредственного командира, которого обвиняли в неумении обеспечить высокую дисциплину своих подчиненных. Подразделению могли объявить оргпериод или склонять фамилию командира группы или командира боевой части на каждом подведении итогов — как неумелого воспитателя, не способного навести порядок в своем подразделении. Таков был порядок в гарнизоне и на кораблях. Этот порядок лишал матроса, мичмана и офицера самых элементарных прав, определенных уставами воинской службы, но зато требовал от него безропотной отдачи всех его духовных и физических сил.

Затянувшийся эксперимент

И все-таки все мы надеялись, что как только экипаж подготовит подводную лодку «К-423» к очередному длительному плаванию, то мы сдадим лодку второму экипажу, а нас отправят на вполне заслуженный отдых и лечение. Но эти надежды с каждым днем таяли, особенно после того, как на борт загрузили полный комплект продовольственных запасов на 90 суток автономного плавания, а также трехмесячную норму спирта в объеме примерно 400 литров. У меня был и свой особый признак того, что лодку не в шутку, а на самом деле отправляют в трехмесячное боевое патрулирование. Я как начальник РТС получил совершенно секретные таблицы смены кодов опознавания на три месяца вперед. Для того чтобы совершенно секретная информация времени смены кодов и номеров кодирующих устройств не попала случайным образом к вероятному противнику, такое опережение делали только по неизбежной необходимости, когда лодку оправляли на трехмесячное боевое патрулирование. Когда по боевой тревоге начали вводить в работу оба реактора, а личный состав моряков и офицеров плавмастерской в срочном порядке покинул борт нашей подводной лодки, то надежды на отмену выхода на боевую службу полностью растаяли. Часа в три ночи председатель Государственной комиссии Генштаба, высокопоставленные члены комиссии, а также командующий 3-й флотилии адмирал Лев Матушкин и начальник штаба адмирал Владимир Чернавин выслушали доклады флагманских специалистов флотилии и дивизии, а также командиров боевых частей и начальников служб и командира корабля капитана 1-го ранга Ивана Кочетовского — о готовности корабля и экипажа к боевой службе. Все они пожелали нам счастливого плавания, пожали на прощанье руки и удалились с корабля на командирском катере. В глубочайшей душевной тоске, почти в прострации, экипаж принял на борт буксирные тросы от буксиров сопровождения, закрепил их по штормовому на шпилях в пространстве между прочным и легким корпусом, и лодка по тревоге стала проходить узкость Кольского залива, выдвигаясь к острову Кильдин, в точку своего привычного погружения. Командир вскрыл пакет с маршрутом боевого патрулирования и ознакомил руководство корабля, штурмана и начальника РТС с боевым заданием, планом перехода и маршрутом боевого патрулирования. Это был не усеченный, а полноценный план автономного плавания, рассчитанный на 72 дня нахождения в море без единого всплытия в надводное положение. Что ожидали от экипажа, направляя нас повторно в длительное плавание без единого дня отдыха? Наверное, надеялись, что у кого-нибудь из нас поедет «крыша» или кто-нибудь письменно откажется от выхода на боевую службу, ведь не было даже формального диспансерного обследования состояния здоровья и обычной сдачи анализов мочи и крови. Но мы задавали недоуменные вопросы только друг другу, а членам комиссии никто таких «глупых» вопросов не задавал. Я уверен полностью, что и командир корабля Иван Кочетовский тоже не знал, проведем ли в море все 72 дня боевого патрулирования или нас вернут досрочно? В заданной точке мы последний раз осмотрели суровые контуры Кольского побережья, попрощались с островом Кильдин, перешли в подводное положение и взяли курс на запад, в направлении Исландии и Фарерских островов, для перехода в северные районы Атлантического океана. Заступив на вахты по повседневной готовности № 2, члены экипажа внешне успокоились, но внутри сохранялась душевная напряженность и обида на тяжелые превратности судьбы подводника, которые единым махом поломали все наши планы на санаторный отдых и отпуск в кругу родных и близких. Не помню точно, возможно, дня через три-четыре, мы успешно прорвали Фареро-Исландский противолодочный рубеж, проверили отсутствие слежения и вышли в районы северной Атлантики. Только на очередном сеансе связи командир получил приказание прекратить выполнение плана перехода на боевое патрулирование и вернуться на базу. Дней через восемь после начала этой беспримерной повторной боевой службы мы вернулись на базу и левым бортом пришвартовались к пирсу № 8. Но наши мучения на этом не закончились. Почему-то наш второй экипаж не оказался на месте, и вместо санаторно-курортного лечения и отпуска мы продолжали держать и обслуживать подводную лодку «К-423» с полным комплектом на борту ракетного оружия. В те времена мы не считали себя героями и мечтали не о наградах, а о том, когда, наконец, мы сдадим лодку второму экипажу и уйдем на заслуженный отдых.

Липовые награды и истинные герои

Много позже я не раз убеждался, что на самом деле экипаж совершил настоящий подвиг. Министр обороны СССР с подачи высокой комиссии Генштаба и при поддержке командования Северного флота и третьей флотилии обязан был отметить командира корабля и командиров боевых частей и начальников служб какими-нибудь государственными наградами, а также выразить хотя бы благодарность экипажу подводной лодки «К-423». Почему я теперь так думаю? Потому, что экипаж продержали на военном положении не 72 дня одного автономного плавания, как положено по руководящим документам боевого использования атомных лодок данного проекта, а поручили этому же экипажу подготовить и исполнить без единого выходного дня вторую боевую службу. Фактически экипаж находился на военном положении более 140 дней и за это время не совершил ни одного дисциплинарного нарушения и полностью выполнил поставленную боевую задачу. Ведь когда надо было какому-нибудь «блатному» адмиралу присвоить звание Героя Советского Союза, поступали очень просто: организовывали двухнедельный поход подводной лодки, например, в район Северного полюса. При этом старшим на борту в такой краткосрочный поход уходил тот адмирал, которому надо было присвоить звание Героя Советского Союза. Подводная лодка приходила в точку Северного полюса, специальной аппаратурой отыскивала полынью и всплывала в надводное положение. В таком походе участвовал мой одноклассник по военному училищу, ныне капитан 1-го ранга запаса, профессор и доктор технических наук Можаев Александр Сергеевич. Он мне показывал свои фотографии, на которых он сам, экипаж и сама подводная лодка сняты среди ледяных торосов Северного полюса. Фотографии печатались в центральных газетах, а поход объявлялся выдающимся достижением подводного флота Советского Союза. Старший на походе адмирал получал плановую звезду Героя Советского Союза, а командир корабля и два-три офицера, в том числе обязательно замполит, получали награды на уровне ордена Красной Звезды. Экипажу для равновесия объявлялась благодарность, а некоторые моряки срочной службы награждались краткосрочным отпуском — 10 суток. Тому же адмиралу Чернавину В.Н. в 1981 году, когда он уже занимал должность командующего Северным флотом, присвоили звание Героя Советского Союза. Это было плановое награждение. Для того, чтобы подготовить его к переводу в Москву, сначала на должность начальника Главного штаба ВМФ, а затем, с 1985 года, и на должность главнокомандующего Военно-морским флотом СССР. Я не могу сказать, выходил ли адмирал Чернавин В.Н. в 1981 году в море на стрельбу ракетами старшим на борту или ему присвоили звание Героя по совокупности заслуг, да это и неважно. Важно понять, что в этот период звание Героя присваивалось не за героические поступки конкретной личности, а за кастовую принадлежность этой личности к партийно-управляющей государственной элите. Десятки командиров атомных подводных лодок в это время совершали вместе со своими экипажами героические дела и поступки, в том числе и всплывали на Северном полюсе, стреляли с Северного полюса учебными ракетами, делали переходы с Северного флота на Тихоокеанский флот без захода в порты и без единого всплытия в надводное положение, в конце концов, совершали кругосветные плавания или погружались для испытания техники и прочного корпуса на предельные глубины, рискуя своими жизнями и жизнями своих подчиненных, а вот звания Героев получали не командиры кораблей, а старшие на борту начальники, принадлежащие к управляющей касте государственной элиты. Я не пытаюсь доказать, что Чернавин недостоин звания Героя. Но это звание ему надо было присвоить не тогда, когда он стал командующим Северным флотом, а когда был командиром атомной подводной лодки. Командование Генштаба, командование Военно-морского флота, флотилии или дивизии могли планировать и принимать участие в самых рискованных экспериментах, но ответственным исполнителем любого эксперимента оставался всегда командир корабля и его экипаж. А вот командира корабля часто унижали прямо на глазах подчиненных офицеров незаслуженными упреками или подозрениями в нечестности и обмане. Не каждый даже уравновешенный человек, уверенный в своей порядочности и честности, может спокойно перенести незаслуженные упреки и обвинения, что я хорошо знаю по самому себе. Вообще надо сказать, что во время моей службы на атомной подводной лодке кроме юбилейных медалей и медалей за выслугу лет ни одного офицера и мичмана не наградили никакими правительственными наградами. То же я могу с уверенностью засвидетельствовать и по поводу всех других экипажей подводных лодок 19-й дивизии. В нашем экипаже был один офицер, командир второго дивизиона (дивизиона электриков) электромеханической боевой части Гена Антипенко, который носил на тужурке орден Красной Звезды. Но он уже пришел в наш экипаж с орденом. За что он его получил, Антипенко никогда не рассказывал. Значит, все-таки иногда офицеров награждали и боевыми орденами, но только не в нашей дивизии и не в нашем экипаже. Ведь первый экипаж «К-423» не только провел эксперимент двойной боевой службы, но и успешно исполнял все ракетные стрельбы. Как с первым командиром Иваном Ивановичем Кочетовским, так и со всеми последующими командирами. После 1975 года вошло в норму исполнять практическую ракетную стрельбу не на отдельном выходе, а на переходе подводной лодки из района боевого патрулирования на базу, когда лодка находилась не в Баренцевом море, а в районах северной Атлантики. Однажды нас загнали за островом Ян-Майен северной части Атлантического океана под паковый лед и дали команду произвести стрельбу практической ракетой. Мы не только вовремя произвели пуск ракеты, но и как всегда попали в цель с оценкой «отлично». Так вот мы и остались после 140-суточного эксперимента всеми забыты и унижены. Морякам срочной службы и остальным членам экипажа даже флагманские специалисты забыли сказать элементарное «спасибо», а командование делало вид, что ничего сверхъестественного экипаж корабля и его командир не совершили. После досрочного возвращения со второй боевой службы нас даже не встретили по обычаю жареным поросенком, а на пирсе не было никого из командования дивизии и флотилии. А ведь так было не принято. Сколько себя помню, во всех случаях при возвращении с боевой службы на пирсе присутствовало руководство флотилии и дивизии, а иногда даже духовой оркестр играл приветственный марш. На этот раз все было сделано так, будто мы вернулись не после выполнения невероятно сложного задания, потребовавшего напряжения всех наших физических и духовных сил, а после пятидневного выхода на практические торпедные и ракетные стрельбы. Нас забыли не только поблагодарить, но и вообще на целый месяц забыли о нашем существовании. Из-за того, что боекомплект боевых ракет не был выгружен и отправлен на ракетную базу, наряду с дежурным по кораблю из офицеров экипажа на борту круглосуточно должен находиться командир корабля или допущенный к самостоятельному управлению старший помощник командира. Может быть, по причине психологической перегрузки, а может быть, по обстоятельствам семейной ссоры, Кочетовский перестал сходить с корабля, впал в запой и сутками не выходил из каюты. На все доклады вместо себя он отправлял старшего помощника, а также нес за него и обязанности ответственного за ракетное оружие, не разрешая старпому оставаться ночью на корабле. За это время я несколько раз заступал дежурным по кораблю. И вечерами сильно «поддавший» командир поднимался на мостик ходовой рубки для перекура. Хотя я и сам никогда не был трезвенником и крепко выпивал в дружеских компаниях, но, будучи в трезвом состоянии, презирал пьяного человека, если он начинал бахвалиться или нести пьяную ахинею и околесицу. Могу засвидетельствовать, что командир с трудом поднимался по вертикальному трапу на ходовой мостик и практически не мог стоять без опоры на корпус мостика, но никакой пьяной ахинеи он не нес, не бахвалился и не жаловался. Он расспрашивал о состоянии дел на корабле, как будто был абсолютно трезвым, молча улыбался, курил две-три сигареты подряд и снова спускался в свою командирскую каюту в прочном корпусе подводной лодки. В течение всего рабочего дня командир из каюты не выходил, а заходили ли к нему в каюту старпом и замполит, я не знаю. Конечно, все члены экипажа до последнего матроса знали и понимали, что командир находится в депрессии и в глубоком запое. Но кто побежит «закладывать» своего командира? Из командования дивизии даже из флагманских специалистов никто на корабле не появлялся. Так продолжалось недели полторы, а может быть, и две, точно не могу вспомнить. Однажды утром я прибыл на корабль, и офицеры шепотом сообщили, что поздно вечером заместитель командира дивизии контр-адмирал Лободенко прибыл на корабль, подтащил спящего и пьяного командира к рубочному трапу и с помощью тросов вытащил его из прочного корпуса на мостик, а затем отвел в дивизионный УАЗ и вывез в неизвестном направлении. Больше я лично со своим первым командиром не встречался. Говорят, что после лечения он был назначен командиром порта в Одессе, но подтвердить или опровергнуть эти данные я не могу.

Флотские примеры всеобщей алкоголизации

Конечно, на плечи командира ложится тяжелый груз ответственности и преследует обманчивое чувство свободы и вседозволенности, и эту психологическую нагрузку не каждый человек может выдержать и перенести достойно. Но если бы только один командир стал алкоголиком из офицеров нашего первого экипажа! Первым спился секретарь нашей парторганизации и командир дивизиона движения капитан 3-го ранга Виктор Киселев. В его заведовании находились оба атомных реактора и две турбины, которые крутят винты подводной лодки, а подчинялись ему девять офицеров и человек тридцать мичманов и матросов. Весь ужас ситуации заключался в том, что Киселев запил не на берегу, а в море, на боевой службе. Мы могли вернуться на базу только через три месяца. От Киселева спрятали весь спирт, но он стал воровать из офицерских кают одеколон и спиртосодержащие лосьоны. Замполит собрал офицеров, объяснил ситуацию и попросил нас спрятать все спиртосодержащие жидкости в сейфы для документов, которыми были оборудованы боевые посты подводной лодки. Это был единственный в моей подводной практике случай, когда офицер в подводном положении, на боевой службе впал в алкогольный запой, из которого он не имел сил самостоятельно выбраться. Такова страшная сила алкоголя. По приходе на базу капитана 3-го ранга Киселева списали с корабля, а затем и демобилизовали. Алкоголиком стал и наш бывший «штурманенок», а затем и штурман капитан 3-го ранга Виталий Епифанов. Он мечтал в 32 года стать адмиралом. Может быть, и стал бы, если бы не вседозволенность и если бы он не получал ежемесячно килограммов 15 спирта на обслуживание сложной штурманской техники. Сначала ежедневная привычка прочистить этим спиртом свои внутренности переросла в стойкую привязанность к алкоголю, а потом начались неконтролируемые запои, которые кончились демобилизацией и увольнением со службы. Также был списан и уволен со службы за алкоголизм один из подчиненных Виктора Киселева, офицер-управленец атомным реактором капитан-лейтенант Николай Веселов. Я могу назвать и еще пять-шесть фамилий офицеров из моего первого экипажа, которые стали запойными алкоголиками. Но к чему это перечисление? Нужно говорить не о слабости человеческой натуры, а об ужасающей двуликости хрущевско-брежневской эпохи. На словах мы строили коммунизм, стирали грани между городом и деревней, воспитывали новую национальную общность под названием «советский человек», а на деле при молчаливом одобрении партийного руководства пьянствовали и духовно деградировали. Удивительнее всего, что именно сейчас, пройдя через слом эпох, я как бы «поумнел» и стал замечать многие вещи или видеть их в другом ракурсе. В те далекие времена ни я, будучи членом КПСС, ни мои более старшие партийные товарищи вовсе не замечали собственного двуличия. К примеру, в длинный полярный день многие жены уезжали в центральную Россию. И мы, командиры боевых частей и подразделений, вечером после партийного собрания, где мы все выступали и говорили о наших недостатках и задачах построения коммунизма, могли спонтанно зайти к командиру боевой части связи капитану 3-го ранга Юре Шаргину или другому какому офицеру и до семи часов утра, не ложась в постель, просидеть за столом, попивая все тот же разведенный или неразведенный спирт. Утром как ни в чем не бывало мы приходили в 7 часов 45 минут к подъему военно-морского флага, на службу. Вместе со всем экипажем строились на пирсе в ровную шеренгу и по команде «смирно» ровно в 8 часов утра поднимали флаг и гюйс. А затем весь экипаж спускался в прочный корпус подводной лодки и по боевой тревоге проводил осмотр и проверку оружия и технических средств, после чего начинались или ремонтно-регламентные работы, или плановые занятия. Как это сочеталось в нашем сознании? Но это не только сочеталось, но и не вызывало никакого внутреннего дискомфорта и сопротивления.

Глава 16. Творческий дух военной профессии и хроника жизни офицера-подводника

А теперь вернемся в 1971 год, когда я пошел в автономное плавание на ПЛ «К-423» в качестве дублера начальника РТС и одновременно исполнял обязанности начальника РТС, вплоть до несения двух полноценных четырехчасовых суточных вахт на БИПе и исполнял обязанности командира ЭВГ и нес вахты на КП-2-Р. Такое совмещение функциональных обязанностей способствовало углубленному самообразованию и напряженной творческой работе. Я не играл в нарды и не посещал кинофильмы, но не испытывал от этого никаких неудобств. У меня была цель освоить тонкости технической эксплуатации и боевого применения всего радиотехнического вооружения корабля, чтобы самостоятельно уметь отремонтировать и устранить типовые неисправности и с максимальной эффективностью использовать их для решения боевых и повседневных задач освещения подводной и надводной обстановки. По приходе с длительного плавания я успешно сдал все вопросы зачетного листа и стал уже не дублером, а допущенным начальником РТС, способным самостоятельно исполнять корабельные обязанности начальника РТС. Но бюрократическая система еще несколько месяцев держала меня на штате командира ЭВГ. Дело в том, что пока моему бывшему «шефу» Валере Шадрину не подыскали должность в береговых частях ВМФ, он хотя и жил дома, но числился на штате начальника РТС первого экипажа ПЛ «К-423», а значит, исправно получал денежное содержание по занимаемой должности. Всего за это время набралось около шести месяцев, когда я работал за Валеру Шадрина, а он получал мою «большую» получку начальника РТС, оставляя мне скромное денежное содержание командира группы. Причины, по которым Валерий Степанович Шадрин отказался сдавать зачеты на допуск к самостоятельному исполнению обязанностей начальника РТС, мне неизвестны. Практически он знал свои обязанности и умело исполнял их на базе и на выходах в море, да и трусом назвать его никак нельзя: и у «стенки», и в море он был спокойным и уравновешенным офицером. Что же заставило его после полутора лет обучения в Палдиски, а также после полугодовой приемки подводной лодки от промышленности в Северодвинске и самостоятельного перехода из Белого моря в губу Сайда отказаться от карьеры офицера-профессионала атомной подводной лодки и искать место в береговых частях Северного флота? Несданный зачетный лист был лишь формальным поводом. Я принимал от него корабельные радиотехнические средства и хорошо помню, с какой глубиной и пониманием профессионала он объяснял тонкости их технического обслуживания и боевого применения. Да иначе и быть не могло, ведь он их полтора года изучал в Палдиски и сдал все установленные зачеты и экзамены. Кроме того, его пять лет учили в ВВМУРЭ им. А.С. Попова как профессионального гидроакустика и специалиста по эксплуатации и боевому применению радиотехнических средств. Мы с ним встречались и позже. В 1981 году, лишь на один год позже меня, Шадрин был назначен на тот же подмосковный береговой объект Дуброво, в который я был переведен в июле 1980 года с должности начальника РТС ПЛ «К-423». Жилья для семей офицеров на этом объекте не было, и Шадрин приложил все свои способности, чтобы перевестись в военную приемку на один из заводов Киева. Там он получил квартиру, вышел на заслуженную пенсию и, вероятно, поменял российское гражданство на украинское. Мой первый заместитель командира по политической части Сергей Чирков тоже через 5 лет службы на лодке был переведен в киевское военно-политическое училище, еще в советские времена получил квартиру в новом доме на берегу Днепра и в настоящее время является гражданином Украины. Но Чирков не отказывался от службы на атомной подводной лодке, он использовал ее как трамплин для будущего карьерного роста и получения высокой и спокойной должности в учебном заведении, расположенном в крупном мегаполисе и столице союзного государства. Шадрин не был ни разгильдяем, ни алкоголиком, но он не был творческим романтиком и карьеристом, он просто искал спокойной службы с четко очерченными функциональными обязанностями и с возможностью постоянно пребывать в кругу семьи. На первых порах службы на атомной лодке, в период 1970–1972 годов, разница между денежным содержанием корабельного офицера и офицера береговой службы была весьма незначительна. Вот он и изыскал первую же возможность, чтобы навсегда уйти из корабельного состава и стать офицером береговой службы. Я его за это не осуждаю, просто мы с ним были и остаемся разными, не столько по характеру, сколько по пониманию сути функциональных обязанностей офицера. Я всегда любил риск и полноценное применение своих творческих способностей. Да и карьеру я рассматривал не как довлеющую самоцель, а как средство самовыражения. Длительные подводные плавания требовали постоянного внимания, а так как гидрология моря и окружающая обстановка из надводных или подводных целей постоянно менялась, то надо было применять не только технические навыки и руководящие документы, но и напрягать творческие способности пространственного мышления и даже подключать интуицию и предвидение будущих событий. Кроме того, чтобы ходить в море, надо было жертвовать семейными ценностями и по нескольку месяцев жить в разлуке с женой и детьми. Не каждому придется по нраву быть в постоянном творческом напряжении, да еще и жертвовать семейными ценностями. Любая береговая служба была спокойней, не требовала напряжения творческих способностей, а кроме того давала радость ежедневного общения со своими близкими. Шадрин вполне осознанно избрал для себя спокойный путь береговой службы и добился цели, закончив службу в Киеве и получив там бесплатное жилье.

Бытовые условия доковых работ в гарнизоне города Полярный

Но самые тяжелые бытовые условия были в Полярном, где подводная лодка проходила ежегодный доковый ремонт и осмотр сроком на 45–50 суток. Всему экипажу в доке предоставляли для жилья старую отечественную плавказарму, каюты которой были заполнены тараканами и крысами, а двери были так изуродованы предыдущими экипажами, что в них невозможно было врезать замок, чтобы сохранить личные вещи. Даже мне, деревенскому парню, который провел свое детство в саманных избах без всяких удобств и электричества, каюты и бытовые условия плавказармы в Полярном казались зловонной клоакой. И вызывали чувство омерзения и страха за собственную жизнь. Представьте себе ощущения, когда даже днем из щелей в переборках выглядывают крысы и смотрят, остались ли на каютном столике какие-нибудь продукты, чтобы ими поживиться. Когда ты ложишься спать, то крысы свободно разгуливают по столику и по твоей постели. Ты пытаешься бросать в них обувь, не гасишь свет для собственного успокоения и безопасности, но все напрасно. Я всегда ощущал подводную лодку как часть самого себя, и даже в глубинах Атлантического океана она была для меня родной и близкой, вроде родительского дома. А вот когда приходилось ночевать в каютах плавказармы в Полярном, то я испытывал чувство тревоги и неуверенности. Крыса могла укусить тебя за нос или пробежать по лицу, и от этой мысли ты начинал с головой закутываться в одеяло и долго не мог успокоиться и заснуть. Для успокоения приходилось или переходить из казармы в прочный корпус подводной лодки, или принимать «на грудь» полстакана спирта, чтобы успокоить нервы и запахом спиртного «отталкивать» крыс от собственного лица. Я свидетельствую, что во время обеда в офицерской кают-компании плавказармы крысы, к всеобщему ужасу, неоднократно пробегали посередине длинного офицерского стола метров в 8 длиною, прямо между тарелками с первым или вторым. Мне повезло в том, что я прожил в таких невыносимых доковых условиях только два доковых ремонта общим сроком 90 суток. К третьему доковому ремонту я получил микроскопическую квартиру в доме № 48 гарнизона Гаджиево, так как к этому времени у меня уже была не только жена, но и двое детей. А также купил машину и всеми силами старался ежедневно ездить из Полярного в Гаджиево около тридцати километров по горному серпантину, чтобы ночевать в человеческих условиях. Гена Костин, другие бездомные и неженатые офицеры, как и офицеры, которые не имели личного транспорта, были вынуждены ежегодно жить по полтора месяца в этом крысином и тараканьем логове, рискуя быть укушенными крысами или подхватить какую-либо болезнь от невыносимой антисанитарии и зловония. Разве командование 3-й флотилии и 19-й дивизии, в том числе и будущий командующий Северным флотом и главнокомандующий ВМФ адмирал Чернавин, не знало об этих невыносимых и отвратных условиях жизни своих подчиненных и подводной элиты Военно-морского флота? Знало, но ничего не предпринимало. Потому, что это было частью государственной политики КПСС и военного руководства Министерства обороны. Да я и не думаю, что в наше время в доках Полярного что-нибудь изменилось в лучшую сторону. Я вот сейчас вспоминаю, что не только мой первый командир Кочетовский Иван Иванович, но и все последующие командиры в доке к вечеру сильно напивались, но даже в пьяном состоянии очень редко ночевали в командирской каюте плавказармы, видимо, по той же причине: боялись быть съеденными или покусанными корабельными доковыми крысами. Когда я приобрел автомобиль, то всегда доставлял пьяного командира в гарнизон Гаджиево и сдавал с рук на руки его жене Лине у входной двери в квартиру. Когда он был трезвым, то и сам возил себя в гарнизон Гаджиево на личном «Москвиче», но практически никогда не ночевал в своей командирской каюте доковой плавказармы. После Кочетовского и другие командиры в нашем экипаже во время докового ремонта неизменно впадали в ежедневное пьянство.

Новый командир Руденко

После Кочетовского командиром первого экипажа ПЛ «К-423» назначили капитана 1-го ранга Руденко Александра Григорьевича. Это был не просто неуравновешенный человек, а полный психопат. Хотя свое командирское дело знал хорошо и грамотно выполнял ракетные и торпедные стрельбы. Мы сходили с ним в море только на одну боевую службу, и нам повезло, что за это время не случилось ни одной даже незначительной аварии. Если бы случилась хоть незначительная авария, то от психопатии командира она неизменно развилась бы в тяжелую аварийную ситуацию с гибелью корабля и большей части экипажа. Приведу лишь два примера. Однажды Руденко при нахождении лодки в подводном положении при выполнении задач боевой подготовки на флотских полигонах Баренцева моря неожиданно для всех дал команду на пульт управления главной энергетической установкой, сокращенно пульт ГЭУ: «Держать правой турбине 60 оборотов, а левой турбине 58 оборотов». Ни один командир такой команды никогда не подавал, да и исполнить ее невозможно, так как репитеры указателей оборотов винтов, установленные на ЦКП, не обеспечивали такую точность. Естественно, что стрелки указателей оборотов обеих турбин показывали одно и то же и колебались около отметки 60 оборотов. Командир Руденко смотрел на указатели и наливался яростью. Затем он с проклятьями сорвал с головы каракулевую командирскую шапку с позеленевшим золотым «крабом», изображающим герб Советского Союза, и стал неистово топтать ее ногами, брызгая на окружающих слюной и окончательно зверея от собственного тяжелого мата и непонятной злобы. На центральном посту находились не только офицеры и мичманы, но и были матросы срочной службы. Рулевой матрос срочной службы вжал голову в плечи и вцепился побелевшими руками в рукоятки управления вертикальными и горизонтальными рулями, так как командир топтал свою шапку и матерился непосредственно за спиной рулевого. Второй матрос срочной службы, который сидел у пульта громкоговорящей связи «Каштан» и дублировал команды командира по корабельным рубкам, от страха убежал к носовой переборке третьего отсека и скрылся с глаз командира. Остальные офицеры и мичманы, которые несли вахту на центральном посту, молча ожидали развязки этой неожиданной вспышки командирского гнева. Со словами: «Я вам сейчас устрою сладкую жизнь», — командир выбежал из центрального поста, забежал в свою каюту во втором отсеке, взял там учебный взрывпакет и побежал на пульт ГЭУ. По дороге он сорвал с аварийного щитка третьего отсека тяжелую кувалду, открыл переборочную дверь в помещение пульта ГЭУ, где несли вахту два офицера-управленца и мичман-электрик и с криками: «Держитесь, сволочи!» — запустил на пульт ГЭУ в людей и механизмы управления сначала тяжелую кувалду, а затем привел в действие взрывпакет и также бросил его в помещение пульта управления. После этого Руденко закрыл людей в задымленном помещении и удерживал минут пять ручку, чтобы никто не покинул пост. Вахтенные на пульте ГЭУ уклонились от кувалды и немедленно включились в индивидуальные средства защиты, но представьте себе, какой страх и ужас испытали они от этого командирского бешенства. Потом эти вспышки гнева по поводу и без повода эпизодически повторялись. Этот гнев я испытал и на себе. В надводном положении мы проверяли точность пеленгования радиолокационных и гидроакустических корабельных средств, для чего командир стоял на мостике, маневрировал по замкнутому кругу и передавал точные пеленги на «цель», которые он снимал по оптическому прибору. А я как начальник РТС записывал его показания одновременно с показаниями радиотехнических средств. Таблица была рассчитана только на один маневр по замкнутому циклу, да и все пеленги в точности совпадали с теми пеленгами, которые давал командир с мостика по оптическому прибору визуального наблюдения. После первого круга я доложил на мостик, что измерения закончены и замечаний нет. Но командир принял мой доклад, а сам продолжил круговое маневрирование, каждую минуту сообщая визуальный пеленг на условную цель. Мне негде было записывать его повторные данные, но я их проверял по показаниям радиотехнических приборов, и показания приборов в точности совпадали с теми пеленгами, которые сообщал командир с мостика. Видимо, командир на это и рассчитывал, исполняя дополнительное совершенно ненужное циклическое маневрирование. Когда он спустился с мостика и выслушал мой доклад, что замечаний нет и все визуальные пеленги полностью совпадают с показаниями приборов, то попросил ему показать таблицу замеров. Таблица предусматривала только один цикл измерений, эту таблицу я и показал командиру. Увидев, что повторные пеленги нигде не зафиксированы, командир по своему обыкновению дико рассвирепел, бросил под ноги свою шапку и минут пять ее топтал, матерно оскорбляя меня угрозами наказания и обвиняя в неисполнительности. Я молчал потому, что моя техника была полностью исправна, в чем я и лично Руденко могли убедиться по данным измерений, занесенных в таблицу. Тем более что показания приборов и доклады командира были продублированы в черновом вахтенном журнале, и мою честность можно было проверить, сравнив записи чернового журнала с записями составленной мной таблицы. Но я думаю, вспышка командирского гнева была вызвана не техническими причинами, просто командир испытывал неприязнь ко мне за мою самоуверенность и таким способом захотел унизить и оскорбить меня. Говорят, что на берегу Руденко напивался до бесчувственного состояния. Не могу ни опровергнуть, ни подтвердить эти сведения, так как на берегу с ним вне корабля не встречался, а в единственном длительном плавании под его командованием он всегда оставался трезвым. По своей нервности или нервозности в первом же отпуске после длительного совместного плавания Руденко попал на своем автомобиле в тяжелую аварию на дорогах Прибалтики, и больше я его не видел. Он стал калекой, и его перевели в Североморск, в штаб Северного флота, где он до пенсии стоял сменным оперативным дежурным флота, а это — собачья должность, которую я не пожелал бы и своему врагу. Вот как раз по причине длительного, более одного года, нахождения нашего командира Руденко в ленинградском госпитале на излечении после аварии, к нам на период очередного ежегодного прохождения докового осмотра и ремонта был прикомандирован в качестве командира капитан 1-го ранга Коблов. Сожалеть об уходе из нашего экипажа командира Руденко Александра Григорьевича лично для меня не имело смысла. Да и никто в нашем экипаже не сожалел о его уходе.

Прикомандированный командир Коблов

К сожалению, не запомнил ни его имени, ни отчества, но это был уникальный человек. Во-первых, он был полностью уравновешенным, общительным и доброжелательным человеком. Представить, чтобы Коблов подобно психопату Руденко входил в гнев, было невозможно. Во-вторых, он не скрывал от нас свое бессилие изменить бытовую ситуацию с размещением офицеров, мичманов и личного состава во время проведения доковых работ. В-третьих, в нем начисто отсутствовало командирское высокомерие, он был на равных со всем офицерским составом, мичманами и личным составом нашего экипажа. Я не знаю его деловых командирских качеств, но мне кажется, что и на выходах в море он был грамотным командиром, которому приятно подчиняться и с которым тяжести и испытания морской службы кажутся приятным времяпровождением. Конечно, он тоже никогда не ночевал в своей командирской каюте, которая располагалась на плав-казарме. По-моему, он ни разу и не зашел на ПКЗ, а сразу к подъему флага и построению личного состава прибывал в док, где на стапелях была выставлена огромная стотридцатиметровая махина нашей подводной лодки. После подъема флага, здесь же на палубе дока, Коблов выслушивал доклады командиров боевых частей и начальников служб, давал необходимые указания, и личный состав и офицеры расходились по рабочим местам. Я в это время был не только начальником РТС, но и дополнительно исполнял обязанности помощника командира, а значит, отвечал за снабжение экипажа всем необходимым довольствием. В доке вопросы снабжения решались очень тяжело потому, что скоропортящееся продовольствие, простыни и матрасы для личного состава экипажа мы получали не на складах гарнизона Гаджиево по отработанной схеме, а через тыл штаба бригады ремонтирующихся кораблей. Мы с командиром Кобловым, старшим помощником и механиком поднимались по тридцатиметровому качающемуся трапу на корпус ПЛ «К-423», окруженный строительными лесами, на которых рабочие дока производили восстановление резинового покрытия легкого корпуса, чистку и покраску цистерн главного балласта и другие необходимые работы, а затем минут пятнадцать перекуривали на мостике. Командир все время расспрашивал меня и старпома, есть ли какие претензии к начальнику дока по выполнению графика доковых работ или к командованию бригады ремонтирующихся кораблей по обеспечению экипажа необходимым имуществом, расходными материалами и продовольствием. Если такие претензии были с моей стороны или со стороны командира электромеханической боевой части, который осуществлял руководство и общий контроль за исполнением графика доковых работ, то Коблов тут же шел к начальнику дока или к руководству бригады и оперативно решал своим командирским авторитетом нерешенные вопросы. Но, как правило, мы и сами оперативно решали все вопросы, и помощь командира не требовалась. Тогда командир задавал резонный вопрос, а зачем же ему спускаться в прочный корпус и скучать в одиночестве, если ему до вечернего доклада у командира бригады нечего делать? Может быть, ему уехать домой в Гаджиево, а вечером вернуться? Действительно, он мог бы до вечера сидеть в кругу семьи, но доковые работы полны самыми непредсказуемыми происшествиями и авариями, поэтому для экипажа да и для меня лично было спокойнее, когда прикомандированный командир в течение рабочего дня находился рядом. Я обещал через десть минут принести командиру в его каюту на борту лодки продукты для совмещенного завтрака и обеда, а также его дневную норму спиртного, после чего командир, а вслед за ним и мы спускались в прочный корпус. Командир шел в свою корабельную каюту, расположенную в кают-компании второго отсека, а я шел в рубку разведки, наливал из канистры флягу «шила», примерно грамм на пятьсот чистого спирта, прихватывал три-четыре банки консервов «шпрот» и «языков в собственном соку» и доставлял это в каюту командира. Коблов всегда предлагал и мне «позавтракать» совместно с ним, но я неизменно отказывался. Дело в том, что даже после того, как я выпивал одну кружку пива и приходил после этого домой, жена сразу же «угадывала», что я выпил спиртное. Не могу сказать, по каким признакам она угадывала мое состояние. Я не успевал сказать ни одного слова и даже не успевал снять с себя верхнюю одежду, а жена уже четко определяла, что я нетрезв. Если жена так быстро определяла мое состояние, то где гарантии, что моряки срочной службы, мичманы и офицеры экипажа не заметят, что я с утра выпил спиртное? Когда я выпивал в дружеской компании, то не становился агрессивным, но хвастовства и болтливости во мне заметно прибавлялось. На второй день после таких дружеских застолий я испытывал горькое чувство стыда и неудовлетворенности собственным поведением. Конечно, когда вокруг тебя и все находятся в нетрезвом состоянии, то твоя собственная болтливая глупость и хвастовство не выделяются на общем фоне, но быть нетрезвым в среде собственных подчиненных мне казалось не только смешным, но и омерзительным. Вот это чувство, что я как человек и офицер будучи в подпитии стану смешным и омерзительным в глазах моряков срочной службы и своих подчиненных, было тем тормозом, который надежно удерживал меня от выпивки в рабочее время и при исполнении служебных обязанностей. Я был не властен полностью контролировать свой разум и сознание после принятия спиртного и, зная этот свой недостаток, никогда не нарушал режим трезвости, когда мне предстояло исполнять служебные обязанности и общаться с личным составом. Такие люди, как прикомандированный командир Коблов, как будто имели другой организм и были вылеплены из другого теста. Если бы я не знал, что каждый день приношу ему бутылку неразведенного 96-процентного медицинского спирта, то никогда бы не поверил, что Коблов находится в сильном подпитии. Это был коренастый, полностью седой человек крепкого телосложения, сорокалетнего возраста. После выпивки у него усиливался блеск глаз, но не было никакого нарушения хода мыслей, агрессивности и болтливости. Даже почувствовать легкий запах спиртного можно было только с очень близкого расстояния. Позавтракав в своей каюте и выпив полбутылки неразведенного спирта, Коблов выходил на мостик покурить, а потом производил обход отсеков корабля, верхней палубы и надстройки, лично беседуя с теми матросами, мичманами и офицерами, которые или сами выполняли работы, или руководили работой личного состава и контролировали качество работ, исполняемых рабочими дока на легком и прочном корпусе подводной лодки. Иногда я сопровождал командира и могу засвидетельствовать, что никто не замечал, что перед обходом командир выпил полбутылки неразведенного спирта. Обедать на плавказарму он никогда не ходил. После обхода корабля командир приглашал меня поиграть пару партий в шахматы. Нарды тоже были в кают-компании, но он в них не играл. Если не было неотложных дел, то я принимал предложение, и мы с ним усаживались за шахматы в офицерской кают-компании. Перед началом малой приборки и перерывом на обед я вежливо «откланивался», а командир давал указание собрать к 16 или 17 часам командиров боевых частей и начальников служб на доклад, а сам допивал спирт, обедал консервами и ложился отдыхать. На докладе он был бодр и свеж, как будто и не выпивал в этот день бутылку неразведенного спирта. Выслушав доклад, командир уходил на доклад к командиру бригады, уведомив нас, чтобы не ждали его возвращения, а действовали по доковому распорядку дня и по своим планам. С утра он снова бодрым и свежим прибывал на подъем флага, и процедура с распитием бутылки спирта, легким завтраком и обедом в прочном корпусе, полностью повторялась.

Алкоголизм и бытовое пьянство

Телесное и духовное здоровье Коблова для меня осталось неразгаданным феноменом. Я бы не выдержал такого издевательства над собственным организмом и уже на третий день был бы неспособен не только нормально разговаривать и быть бодрым и веселым, но даже встать с постели. Тем не менее это не сказка для взрослых, а реальность нашего советского бытия периода 1970—1980-х годов. Могу только констатировать, что в отличие от одного из временных старших помощников нашего экипажа по фамилии Хохлов, у которого с утра тряслись руки, а блуждающий взгляд и помятое лицо без слов говорили о его вчерашнем пьянстве, вызывая к нему жалость и отвращение, Коблов никак не был похож на заядлого алкоголика и спившегося человека. Это была особенность человеческой натуры, присущая исключительно Коблову. Надо сказать, что не только в гарнизоне Гаджиево при стоянке корабля на базе, но и во время доковых работ в Полярном, даже в тяжелейших жилищных и бытовых условиях плавказармы офицеры и мичманы во время рабочего дня никогда не злоупотребляли спиртным, а добросовестно исполняли свои обязанности. В вечернее время от безысходности многие женатые и неженатые мичманы и офицеры шли в Полярный и проводили время в кафе или у знакомых женщин. При этом многие и выпивали, но утром приходили на построение к подъему флага в трезвом и работоспособном состоянии. Это нельзя даже назвать бытовым пьянством, а только возможностью покинуть в свободное время каюты, наполненные крысами и тараканами. Те из членов экипажа, которые занимались бытовым пьянством, хорошо были известны. Они пили дома и, как правило, вместе с женами. Если жены некоторых из них и не пили сами, то длительное время из-за стыда и боязни огласки скрывали поведение своих мужей. Однако через три-четыре месяца остаточные следы вечерней пьянки сказывались и на внешнем виде человека и на его поведении. Все они, в конце концов, становились алкоголиками, и их списывали из плавсостава на берег или досрочно увольняли со службы. Такими были, например, бывший командир группы, а затем штурман корабля Виталий Епифанов, командир дивизиона движения Виктор Киселев, управленец и командир группы Коля Веселов, командир группы Саша Рублев и ряд других офицеров. К сожалению, я не знаю дальнейшей судьбы командира Коблова, но для меня ясно, что в период прикомандирования к нашему экипажу он не был бытовым алкоголиком. Он приходил на службу совершенно трезвым человеком, да и вечером покидал корабль практически в трезвом состоянии и никогда не просил спирта для употребления в домашних условиях. В то же время мне понятно, что ежедневное потребление алкоголя в крупных дозах неизбежно приведет его к зависимости от спиртного и бытовому алкоголизму. Я, может быть, и не стал алкоголиком только потому, что длительное время не мог выпить наутро после вечерней пьянки ни капли спиртного. На неделю или на две я получал полное отвращение к спиртному и с ненавистью вспоминал омерзительное состояние своего опьянения. Я так много пишу о времени, проведенном при выполнении доковых работ потому, что это время своей бытовой неустроенностью потрясало даже меня, деревенского парня, который до десяти лет жил в такой глухой деревне, где не было электричества. Что же говорить о тех членах нашего экипажа, которые свое детство и юность провели в комфортных городских условиях? Другие экипажи за двойки на практических и ракетных стрельбах отправляли в наказание на несколько месяцев в учебный центр Палдиски, где они жили в нормальных комфортных условиях прибалтийской гостиницы. А мы, имеющие положительные оценки по всем практическим стрельбам, проводили свое время в «крысятниках» и «тараканниках» доковых плавказарм города Полярный. Когда я начал работать над этими свидетельскими показаниями, то оказалось, что о боевых службах и вспомнить-то нечего. Мы к ним готовились тщательно и добросовестно, и потому во время боевых служб не было никаких серьезных аварий и происшествий. Слава Богу, что и во время выполнения доковых работ мы не потеряли и не травмировали ни одного члена экипажа и не нанесли материального ущерба ни доку, ни подводной лодке.

Длинный док и бдительность нового механика

Но почему-то тяжелые обязанности выполнения доковых работ в своем большинстве выпадали не на наш второй экипаж, а именно на первый экипаж ПЛ «К-423». Однажды мы простояли в доке Полярного не плановые 45 суток, а почти непрерывно шесть месяцев. Дело было так. Наш первый командир электромеханической боевой части и главный механик экипажа Руслан Петрович Запретилин, который принимал подводную лодку «К-423» на Северном машиностроительном предприятии Северодвинска, лет через пять безупречной службы был переведен для дальнейшей службы на берег и получил назначение в Ленинград. На его место был назначен не претендент из подчиненных Запретилину офицеров нашего экипажа, а «варяг» из другого экипажа. Звали его Федей, а вот фамилии его я не запомнил, хотя был с ним в дружеских отношениях. Возможно, что фамилия у него была Купцов или Крупцов, точно не помню. Механик Федор не принимал лодку на заводе-изготовителе, но, будучи добросовестным и грамотным специалистом, ответственным за состояние прочного корпуса, Федор не поленился и во время очередного докового ремонта и осмотра лично облазил и осмотрел все доступные места прочного корпуса внутри и снаружи. Результаты осмотра стали шоком для самого механика и для офицерского состава экипажа. В левой части третьего отсека, в районе рубки гидроакустики Федор обнаружил отверстие в прочном корпусе диаметром в три сантиметра, которое было просверлено на заводе-изготовителе для какого-то антенного кабеля. Кабель протащили через прочный корпус в другом месте, а сквозное отверстие в прочном корпусе заделали временной «заплаткой», наварив на прочный корпус железный лист толстой листовой стали. Со временем про это технологическое отверстие забыли. Мы проводили глубоководные испытания, погружаясь на глубины более трехсот метров, и многократно выходили на выполнение задач боевой подготовки и на боевые службы, даже не подозревая, что временная «заплата» может в любой момент отвалиться и третий командный отсек, где сосредоточено управление корабля и управление средствами живучести, может мгновенно заполниться соленой забортной водой и уничтожить все командование корабля и личный состав третьего отсека. Чтобы читатели понимали, с какой скоростью на глубинах ста метров и более может поступать в отсек забортная вода даже через незначительное отверстие, достаточно сказать, что на глубине сто метров струя забортной воды перерезает тело человека, как острый нож перерезает напополам буханку хлеба. А ведь мы неделями и месяцами находились на глубинах более 100 метров, а также при нахождении на боевой службе каждые четыре часа для замера гидрологии моря маневрировали на глубинах от 220 до 50 метров. Заглушка могла в любой момент боевого использования подводной лодки (за предыдущие пять лет) отвалиться и уничтожить экипаж и саму подводную лодку. Но этот заводской брак терял свою значимость и представлялся ничтожным по сравнению с тем, что механик Федор обнаружил визуально видимые трещины глубиной до десяти миллиметров в сварных швах, которые соединяли отдельные отсеки в единый прочный корпус. При этом эти трещины располагались как снаружи, так и изнутри сварных швов, и их соединение при погружении подводной лодки на рабочие глубины могло привести к тому, что наша подводная лодка в какой-то момент просто могла «треснуть» по сварным швам и развалиться на отдельные части. Чтобы вы знали, какому сжатию подвергается прочной корпус при погружении на большие глубины, приведу такой пример. В курительном помещении палуба была покрыта керамической плиткой. В надводном положении поверхность палубы курилки была идеально ровной, а на глубине 200–250 метров металлическая основа, на которой была уложена плитка, сжималась. Так как объем прочного корпуса сокращался под действием наружного давления океанских глубин, и палуба курительного помещения становилась заметно неровной. Протянутая между противоположными бортами нить даже при погружении на 50–70 метров провисала как бельевая веревка. Вот такие перепады давления на корпус лодки при погружениях на значительные глубины и всплытиях на поверхность и порождали те силы, которые привели к образованию трещин в сварных швах прочного корпуса. Первому докладу механика Федора в части трещин сварных швов прочного корпуса никто не поверил. По сверхбдительности ведь и ржавый налет на шве можно принять за трещину, но механик утверждал, что он засовывал в трещины лезвия для опасных бритв и они указывали на значительные дефекты сварных соединений прочного корпуса. Доковые специалисты подтвердили, что механик абсолютно прав и трещины в сварных швах существуют. Что тут началось! Одна за другой следовали высокопоставленные технические комиссии с представителями руководства ВМФ, Минсудпрома СССР и завода-изготовителя. Для определения дефектов сварных швов была применена рентгеновская аппаратура завода-изготовителя, и выводы механика стали научно достоверным фактом. Комиссия даже собиралась передислоцировать ПЛ «К-423» снова в Северодвинск, чтобы устранить дефекты сварных швов в условиях завода-изготовителя. Но, видимо, там не нашлось свободного дока, и поэтому высококлассные сварщики прибыли из Северодвинска и приступили к устранению дефектов сварных швов на месте нашего привычного докования в Полярном. По этой причине подводная лодка «К-423» была исключена из плана боевого патрулирования, и вместо нее на боевую службу ушла другая подводная лодка. Так стараниями бдительного и добросовестного механика Федора были обнаружены и устранены серьезные конструктивные повреждения прочного корпуса, которые могли при нашем выходе на боевую службу привести к гибели подводной лодки «К-423» и нашего экипажа. За счет бдительности нашего механика был создан прецедент, и впредь все подводные лодки при доковом ремонте подвергались рентгеноскопии сварных швов прочного корпуса. Обнаруженные трещины тут же устранялись обученными высококлассными сварщиками, а места их работ подвергались повторной проверке с помощью рентгеновской аппаратуры. Работа считалась оконченной лишь тогда, когда рентгеноскоп, иногда после трех-четырех переделок, не обнаруживал внутри сварного шва никаких раковин, пустот и изъянов.

Последствия «упрочения» прочного корпуса ПЛ «К-423»

После такой процедуры корпус нашей подводной лодки приобрел такую прочность, что ее единственную из стратегических подводных лодок 667-А проекта во время среднего ремонта на северодвинском заводе «Звездочка» модернизировали в новый проект атомной подлодки с крылатыми ракетами. И она под тем же тактическим номером «К-423» продолжала быть в боевом составе Северного флота вплоть до 1996 года. Я начал свою службу в качестве офицера вместе с ПЛ «К-423». В 1980 году меня перевели на береговой подмосковный объект ВМФ, а лодку вскоре перевели на завод «Звездочка» для модернизации. После шестилетнего перерыва и «отдыха» на судоремонтном заводе лодка вернулась в 1986 году в строй боевых кораблей ВМФ и служила Родине на три года больше, чем я. Она была выведена из состава боевых сил в 1996 году. К сожалению, человека нельзя омолодить с помощью ремонта и модернизации, меня демобилизовали в 1993 году капитаном 1-го ранга в связи с достижением пятидесятилетнего возраста. Но выходит так, что ПЛ «К-423» и я служили Родине примерно одинаковое количество лет до полной потери боевой готовности. Бдительность нашего механика привела к изменению эксплуатационных инструкций прочного корпуса атомных подводных лодок и, вероятно, к изменению регламента контроля и проверок прочного корпуса в период доковых осмотров и ремонтов. Но нашему механику не то, что дать орден, но даже забыли объявить благодарность. Правда, видимо, взамен благодарности механику Федору года через два после этого случая предложили перевестись на береговую должность военкома Нальчика, и он с радостью согласился. Знал бы он, какие события последуют в Нальчике и его окрестностях после развала СССР, вряд ли принял такое заманчивое предложение. Но кто же заранее знал или знает, как, каким боком повернется к нему его судьба и фортуна?

Практика жизни и бумажная инструкция

Кстати говоря, инструкции пишутся не проектантами и конструкторами, которые досконально знают все тайны созданной им техники, а теми людьми, которые производят настройку техники и обеспечивают ее опытную эксплуатацию. Говорят, что инструкции пишутся для «дураков», но это неверное мнение. «Дураку» не поможет никакая инструкция сохранить технику в исправном состоянии или уберечь подводную лодку от пожара и затопления. Инструкции пишутся для тех, кто знает принципы работы и даже устройство тех технических средств, которые он обязан эксплуатировать и применять по боевому назначению, но не понимает глубинную суть тех физических процессов, которые происходят во вверенной технике при выполнении тех или иных пунктов технической эксплуатации и наставлений по боевому применению. Непонимание физических процессов обязывает эксплуатационника в точности следовать пунктам инструкции, но инструкции специально составляются таким образом, что их невозможно выполнить в полном объеме. Текстуальная и формальная сторона инструкций по эксплуатации отдельных приборов, технических устройств и комплексов иногда доходит по своей избыточности до 50 процентов. Кроме того, по временным затратам или по потребности расходных материалов инструкции составляются умышленно так, что их невозможно исполнить даже самому добросовестному и честному члену экипажа атомной подводной лодки. Для чего это делается? Это делается для того, чтобы во всех случаях крупных поломок техники, тяжелых аварий и происшествий, связанных с гибелью личного состава, мощными пожарами и поступлениями забортной воды внутрь прочного корпуса, снять ответственность с изготовителей подводной лодки и ее технических средств. И возложить вину на самих пострадавших или погибших, которые не исполняли в полном объеме технических инструкций. Умело «состряпанная» инструкция позволяла скрыть конструктивные недостатки некоторых принципиально важных для живучести подводной лодки систем и механизмов и при тяжелых авариях и гибели подводной лодки возложить вину за происшествие на личный состав, на неграмотные действия экипажа и нарушение корабельных инструкций. Не согласен я также и с распространенным мнением, что инструкции пишутся «кровью» погибших в аварии моряков-подводников. Кровью погибших написаны лишь общие положения довольно толстой книжки, которая называется «Руководство по борьбе за живучесть подводной лодки» или сокращенно «РБЖ». Теоретически я неплохо знал все положения «РБЖ», однако из-за отсутствия тренировочной практики и нежелания быть командиром атомохода, даже в качестве дежурного по кораблю был безграмотным и никудышным руководителем по устранению сложных и даже простых аварийных ситуаций.

Гибель ПЛ «Московский комсомолец»

При гибели в Баренцевом море уникальной глубоководной подводной лодки из титанового прочного корпуса «Московский комсомолец» была выявлена масса конструктивных недостатков в системе воздуха высокого давления и в других общекорабельных системах. Но притом было выяснено и незнание командованием корабля инструкций по использованию систем, по причине чего действия командования корабля были признаны безграмотными и ошибочными. Этой проблемой серьезно занимался грамотный аналитик и образованнейший офицер, начальник главного управления ВМФ по эксплуатации и ремонту адмирал Зайцев Виталий Васильевич. Но даже в факте гибели подводной лодки «Московский комсомолец» ему не удалось доказать, что причина гибели полностью лежит на заводе-изготовителе, который спроектировал корабль и сдал его в эксплуатацию ВМФ с конструктивными недостатками общекорабельных систем. Как было в реальности? Командование выполнило все инструкции по изоляции очага возгорания в кормовом отсеке и считало, что очаг пожара блокирован и уничтожен. На самом деле в кормовые отсеки через разгерметизированную систему воздуха высокого давления подавался непрерывно воздух, который в соединении с гидравликой образовывал горючую смесь, и пожар не только продолжался, а усиливался. Герметизация кормовых отсеков нарушилась, лодка приняла внутрь кормовых отсеков столько воды, что плавучесть лодки получила отрицательное значение. Проще говоря, лодка стала тяжелее морской воды и с огромным дифферентом на корму ушла под воду. По моему мнению, причина гибели ПЛ «Московский комсомолец» заключается не только в конструктивных недостатках, но и в неотработанных и не доведенных «до ума» эксплуатационных инструкциях, которые своей избыточностью скрывают конструктивные недостатки и превращают даже самого сознательного и добросовестного специалиста в «безграмотного» нарушителя эксплуатационных инструкций. Короче говоря, несовершенство технических инструкций и является главной причиной «безграмотных» действий экипажа, приводящих к гибели подводной лодки. По части радиотехнического вооружения я приведу лишь один пример. В поприборных инструкциях БИУС «МВУ-100» указаны нормы ежемесячного расхода спирта на их обслуживание. Если сложить эти нормы, то получается, что только для обслуживания «МВУ-100» требуется ежемесячно отпускать и расходовать 120 килограмм спирта. Откуда взяты эти цифры и как они появились в инструкциях по эксплуатации? Я бы сказал, что эти цифры определялись не потребностями техники, а потребностями тех людей, которые собирали эти приборы, доставляли на новостроящуюся лодку и производили их монтаж, наладку и соединяли в единый информационный комплекс. Бригада наладчиков от промышленности в составе 20–25 человек в корабельных условиях ежемесячно получала и расходовала эти 120 килограммов спирта в основном для внутреннего употребления, а не для потребностей техники. Но ведь им надо было обосновать свои потребности, вот они и записали в инструкции по эксплуатации эти цифры расхода спирта — «для проведения ежемесячной профилактики». В 1970 году на экипаж Задорина на месяц эксплуатации всей подводной лодки выдавали 500 килограммов спирта. Но эта гигантская цифра была значительно меньше тех объемов спирта, которые нужно было потратить для ежемесячной профилактики всех технических средств и боевых комплексов подводной лодки в соответствии с инструкциями по их эксплуатации. Кто-нибудь откорректировал эти инструкции или поднял вопрос об их корректировке? Никто этого не сделал, и получалось так, что все корабельные инструкции стали ежемесячно нарушаться, так как расходные материалы для выполнения профилактики отпускались в меньших объемах, чем предусмотрено инструкциями. Уже в 1972 году сами командиры отказались от получения таких ежемесячных объемов спирта, так как спирт является особо горючим материалом, и малейший пожар в месте хранения запасов спирта привел бы к сильному пожару и гибели части личного состава. На ежемесячное обслуживание всех технических средств подводной лодки стали выдавать то ли 100, то ли 120 килограммов спирта. Однако технические инструкции остались девственно нетронутыми. Любой добросовестный и порядочный офицер и мичман, в части выполнения эксплуатационных инструкций, автоматически превращался в двуличного лгуна и фарисея. В неоткорректированных инструкциях остались прежние заоблачные нормы, а с человека требовали действовать строго по букве инструкции. Но и этого было мало для нарушения инструкций. Эти 100 килограммов спирта не были нормированы между боевыми частями и службами. Каждый старший помощник командира действовал по своему усмотрению. И если он хорошо и с доверием относился, например, к командиру ракетной части, то мог ему выдать 30 килограммов, а штурману только 3 килограмма, хотя в заведовании у штурмана находится значительно больше оптической техники для протирки и профилактики с помощью медицинского спирта. А ведь этот вопрос можно легко было определить на уровне флагманских специалистов дивизии и довести до каждого командира боевой части и начальника службы конкретное количество килограмм спирта, которое он должен был получать для ежемесячного обслуживания вверенной техники. Но тогда и самим флагманским специалистам и многочисленным проверяющим старпом не мог бы делать «подарки» корабельного спирта. Так до конца своей службы я и не узнал, сколько же спирта отпускается по сокращенным нормам снабжения на ежемесячное обслуживание радиотехнических корабельных средств. И это притом, что я и сам много раз исполнял обязанности флагманского специалиста.

«Шило» и его пробивная сила

Конечно, спирт, который подводники почему-то называют «шилом», вовсе нужен был не для протирки техники, а для решения практических задач повседневной службы. Спирт или «шило» поистине является «жидким золотом», за которое можно получить любую техническую услугу, что-то отремонтировать или изготовить лично для себя или для корабельных нужд и даже откупиться от придирчивого проверяющего. Я лично использовал спирт как стратегический резервный валютный фонд. При тяжелых неисправностях, которые требовали для своего устранения много времени, а лодка, например, через день-два должна выйти на практическую стрельбу, приходилось прибегать к помощи бригад гарантийного обслуживания, которые жили в гостинице, а затем и в специально выделенных квартирах из жилищного фонда гарнизона. Не имея возможности самому заняться ремонтом «МВУ-100», я снаряжал Гену Костина канистрой «шила» и отправлял в качестве «гонца» для вызова на корабль специалистов из бригады гарантийного обслуживания. Без канистры «шила» потребовалось бы оформлять письменную заявку и получить «гарантированный» ответ, что нужного специалиста нет на месте. А с помощью волшебства «жидкого золота» вся бригада гарантийных специалистов через час оказывалась на корабле и к вечеру, а если было нужно, то и к утру, неизменно устраняла все неисправности и приводила «МВУ-100» в идеальное состояние для боевого использования. Это одна из причин, почему наш экипаж не завалил ни одной практической стрельбы торпедным и ракетным оружием по вине выхода из строя «МВУ-100». Те начальники РТС, которые бездумно использовали полученный спирт на личные нужды или раздавали его своим подчиненным, в таких ситуациях оказывались в беспомощном состоянии. Поднимался шум на всю дивизию, командир дивизии «напрягал» флагманского специалиста РТС, но и он без канистры «шила» попадал в цейтнот бумажной волокиты с оформлением заявок и вызова бригады гарантийного обслуживания. Вся эта спешка и нервотрепка, а больше всего моральное и психологическое давление на специалистов гарантийной бригады с угрозами пожаловаться на их поведение руководству завода-изготовителя, приводили к такому же формальному ремонту. Ибо насилие и принуждение никогда еще не способствовали нормальной заинтересованной и творческой работе. Тестовые программы на базе проходили, а вот в море такая спешно отремонтированная «МВУ-100» ломалась и приводила к срыву выполнения боевого упражнения и к переносу сроков стрельбы. За такие переносы доставалось и командованию дивизии, так как о переносе упражнения приходилось докладывать не только в штаб 3-й флотилии, но и в штаб флота, а значит, о непорядках в дивизии узнавали и начальник штаба, и командующий Северным флотом, которые своими подписями утверждали планы изменений боевой подготовки подводных сил Северного флота. Конечно, у меня на квартире тоже хранилось «шило», но в объеме не больше, чем трехлитровая банка. На корабле же в одном из опечатанных личной печатью сейфов рубки разведки всегда хранилась десятилитровая канистра неприкосновенного запаса «шила», которая использовалась только для служебных надобностей. И скажу со всей откровенностью, что этот неприкосновенный запас «шила» не только спасал меня лично и командование нашего экипажа от многих неприятностей служебного характера, но и напрямую способствовал повышению боеготовности технических средств РТС, так как позволял без всяких формальностей и письменных заявок привлекать самых лучших специалистов плавмастерской и промышленности для срочного ремонта техники. В то же время любой специалист предприятия-изготовителя при отказе техники его завода (во время выполнения торпедных и ракетных стрельб или во время подводного плавания), связанном с технической аварией, мог в два счета накатать бумагу руководству своего завода или подведомственному министерству, что личный состав корабля не исполняет требования эксплуатационных инструкций, так как не получает необходимого количества расходных материалов, в частности спирта, для выполнения ежемесячных профилактических работ. Также и любой проверяющий мог спросить перед выходом на боевую службу первого попавшегося мичмана и офицера и даже командира боевой части или начальника службы, сколько спирта он тратит для ежемесячной профилактики технических средств своего заведования? И никто не смог бы внятно ответить на этот простой вопрос. Даже формальные ведомости раздачи спирта как расходного материала в боевых подразделениях экипажа отсутствовали, а если и были, то представляли собой лживую подделку.

Корабельное время и инструкции

Такие же вопиющие противоречия возникали между реальной жизнью и техническими инструкциями по эксплуатации в части временных затрат на исполнение тех или иных пунктов инструкции. Если просуммировать все время, необходимое для выполнения эксплуатационных инструкций по «МВУ-100», то получится, что для обслуживания «МВУ-100» требуется 6 специалистов, которые должны ежедневно заниматься обслуживанием техники в течение 16 часов. В штате экипажа было предусмотрено только четыре специалиста, три инженера и один техник для эксплуатации и боевого использования «МВУ-100», а на ежедневную проверку и осмотр техники был выделен только один час времени. Ежедневный осмотр и проверка техники называется «проворачиванием оружия и технических средств». Это «святой» час для корабля, и чтобы в это время личный состав не занимался посторонними делами, «проворачивание» проводится по учебно-боевой тревоге. Но в условиях, когда корабль стоит у стенки пирса, не менее 30 процентов личного состава занято внешними нарядами и никакими тревогами невозможно было обеспечить стопроцентное присутствие на корабле всего личного состава экипажа. Еще одна проблема заключалась в том, что во время ежедневного часового «проворачивания» холодильная машина не включалась, а значит, и подать электропитание для работы «МВУ-100» во время ежедневного «проворачивания» было невозможно. Какой же выход? Выход нашли в том, что два дня в неделю, среда и четверг, были целиком отведены для выполнения планово-предупредительных ремонтов и регламентных работ. В эти дни механики были обязаны включать холодильную машину, чтобы мы могли провести регламенты, проверить работоспособность и отремонтировать «МВУ-100». Но я уже говорил выше, что холодильная машина приходила в рабочее состояние только к 10–11 часам дня, и время для профилактики неумолимо сокращалось. Когда возникали фактические неисправности или приходили специалисты гарантийной бригады, то мы жертвовали обедом и продолжали работу до тех пор, пока все неисправности не будут устранены. Работали иногда и вечерами, и в ночное время. И здесь очень важными были личные отношения и взаимопонимание между главным механиком корабля и начальником РТС. С Запретилиным у нас были хорошие отношения, но он был старше меня и выше по званию. Я пришел в экипаж молодым лейтенантом, а он уже был капитаном 2-го ранга. Мне буквально приходилось упрашивать Запретилина не останавливать работу холодильной машины на обеденный перерыв или обеспечить ее работу в вечернее и ночное время. Когда механик отказывал, ссылаясь на занятость личного состава или на технические неполадки в одной из холодильных машин, то приходилось докладывать командиру или старшему помощнику и с их помощью «уламывать» механика обеспечить работу холодильной машины в неурочное время. Так через преодоление внутренних разногласий, через трение и нервотрепку приходилось добиваться того, чтобы «МВУ-100» была в исправном состоянии и готова к боевому использованию по прямому назначению. Со вторым механиком Федором, который пришел на смену Запретилину, у нас были более равные и дружеские отношения, что позволяло мне обеспечивать неурочную работу холодильной машины и без помощи командира или старшего помощника. Федор не только знал досконально устройство корабля, прочного корпуса, общекорабельных систем и всех электромеханических средств своего заведования — от атомного реактора до дизеля, но и знал особенности работы сложных электронных систем корабля, которые при нарушении температурных режимов могли надолго выйти из строя. И потребовать для своего восстановления не разовой ночной работы холодильной машины, а многодневных ремонтных работ с участием флагманских специалистов и под контролем командования дивизии. Когда радиотехническая служба проводила свои ремонтные и регламентные работы в неурочное время, то он и сам часто присутствовал на корабле, что заставляло специалистов по холодильной машине следить за температурой и не позволять отключать вычислительный комплекс и прерывать работы, связанные с превышением температуры в водяной системе холодильной машины.

Радиация и должностные инструкции

Как-то после позднего завершения работ мы с ним выпили. И я пожаловался, что эксплуатационные инструкции не отвечают корабельным реальностям и для обеспечения боеготовности многие пункты инструкции невозможно выполнить, а некоторые пункты, как, например, профилактическая протирка электронных печатных плат спиртом, снижают надежность и увеличивают количество неисправностей отдельных приборов и всего комплекса. Тогда механик поведал мне, что и ему приходится нарушать инструкции, а по сути дела, совершать преступление перед экологией, нашими семьями и жителями гарнизона Гаджиево. О чем идет речь? Речь идет о протечках первых и вторых контуров атомных реакторов подводной лодки. Для их заполнения используется дважды дистиллированная вода (или «бидистиллат»), которая вырабатывается испарительными установками самой подводной лодки из забортной соленой морской воды. Как бы ни были герметичны водяные контура атомных реакторов, но от большого давления при работе реактора часть воды просачивается через уплотнительные соединения и попадает в трюмы седьмого реакторного отсека и в трюмы восьмого и девятого турбинных отсеков. Остаток солей сохраняется даже в самой очищенной воде, прошедшей двойную дистилляцию, и потому вода, побывавшая в первом контуре от соприкосновения с ядерными материалами стержней тепловыделяющих элементов, которые называются ТВЭЛами, приобретает остаточную радиоактивность. В море такую воду просто откачивают за борт, а вот при стоянке на базе слив «грязной» воды в акваторию залива запрещен. Сливать протечки первого контура надо было в специальные баржи для хранения загрязненной воды. Несколько штук небольших водоналивных барж со знаками радиационной опасности по бортам действительно стояли на некотором отдалении от морских причалов, к которым были пришвартованы корпуса подводных лодок 3-й флотилии. Но стояли они только для создания видимости, что «грязную» воду из трюмов откачивают в эти специальные емкости. На самом деле за все десять лет службы в гарнизоне Гаджиево я ни разу не видел, чтобы буксиры подтаскивали эти емкости к подводным лодкам. Во все времена механики потихоньку и без шума сливали загрязненную воду, побывавшую в первом контуре атомного реактора, прямо в акваторию бухты. При этом в бухте было полно рыбы из породы тресковых, которая называется «пикша». Привязав к леске рыболовный крючок и забросив эту примитивную удочку прямо с корпуса подлодки в морскую акваторию порта, любители рыбалки могли за один час выловить десяток «пикш». Правда, любители такой рыбалки понимали опасность радиоактивного заражения и потому выловленную рыбу тут же бросали обратно в воду. Если бы какой механик или командир корабля подали официальную заявку для слива грязной радиоактивной воды не в акваторию порта, а в специальную баржу, то это вызвало бы гнев командования 3-й флотилии, а самих подателей такой заявки обвинили бы в неправильной эксплуатации атомных реакторов.

Должностные инструкции и международные отношения

Действительно, наполненные радиоактивной водой баржи надо было под наблюдением норвежского разведывательного судна «Марьятта» выводить в удаленные акватории Баренцева моря и там производить слив грязной воды. Но это грозило международным скандалом, так как все мировое сообщество подняло бы шум, что СССР загрязняет международные воды и акватории традиционного рыболовства. Вы думаете, американские атомные лодки не сливают грязную воду за борт как в открытом море, так и в местах базирования? Тоже сливают, так как используют ту же технологию построения атомного реактора, когда теплоносителем первого контура является очищенная от солей и дважды дистиллированная вода, находящаяся под огромным давлением около 400 атмосфер. Конечно же, по инструкции утилизацию грязной воды надо было производить только в нейтральных водах, но эти инструкции невозможно было исполнить без международного скандала. Норвежское разведывательное судно «Марьятта» вечно маячило в мое время у побережья Кольского залива и фиксировало все действия Северного флота. Это судно, вероятно, пасется там и в наше время, что и подтверждает агрессивность Запада. Ведь ни в советские времена, ни в наше время наши разведывательные корабли не действовали так нагло вблизи морских баз США и НАТО. В то же время, хотя командование флотилии и сознательно нарушало эксплуатационные инструкции, молчаливо разрешая слив грязной воды прямо в морскую акваторию губы Сайда, я не считаю эти действия неправильными или преступными. Дело в том, что благодаря главному конструктору лодочных испарительных установок, фамилия которого для меня неизвестна, лодочные испарители вырабатывали дважды дистиллированную воду особой чистоты, которая не содержала никаких солей. Даже побывав в первом и втором контурах атомных реакторов, такая вода не становилась радиоактивной и опасной для человека и окружающей среды, и поэтому ее слив в акваторию порта не приводил к радиоактивному заражению губы Сайда и береговой промышленной и жилой зоны. Не только дети и семьи подводников, но и дети и семьи командования флотилии и командования обеих дивизий спокойно жили на расстоянии не больше одного километра от морских причалов, где стояло одновременно около двадцати корпусов атомных субмарин, в седьмых отсеках которых находилось по два атомных реактора. Было множество и таких нарушений радиационной безопасности акватории бухты, которые были связаны с неправильным планированием и низкой организацией службы на уровне штаба 3-й флотилии и штаба Северного флота.

Флотская организация и радиационная безопасность

Не помню точно, но, по-моему, через пять часов после ввода атомного реактора в работу подводная лодка обязана была выйти в море, чтобы не загрязнять акваторию базы радиоактивными отходами, которые образуются от работы атомного реактора. Дело в том, что свинцовая защита установлена только в направлении кормовых и носовых отсеков, где находится личный состав. А сверху, снизу и даже боковые поверхности атомного реактора имеют очень слабую биологическую защиту, поэтому при работе атомного реактора на базе осколки деления ядерных элементов могли наводить вторичную радиацию воздушной и морской среды в районе седьмого реакторного отсека. Надо сказать, что за каждой американской и российской атомной подводной лодкой за счет работы атомного реактора образуется радиоактивный след. Будучи офицером радиотехнического управления ВМФ, я сопровождал научные разработки промышленности по обнаружению атомных подводных лодок по радиоактивному следу. Опытные образцы таких средств были приняты на вооружение, и разработчики стали лауреатами государственных премий СССР по науке и технике. Даже если атомная субмарина идет на глубинах более 200 метров, ее радиоактивный след обязательно всплывает на некотором удалении и по направлению этого следа, а также по его ширине можно с помощью самолетов противолодочной авиации со стопроцентной вероятностью обнаружить местоположение иностранной или отечественной атомной субмарины. Конечно же, длительная работа атомного реактора в условиях замкнутой акватории базы крайне нежелательна и вредна для человеческих организмов и экологии окружающей среды. Однако на деле этот пункт инструкции по радиационной безопасности постоянно нарушался из-за несогласованности флотских планов боевой подготовки. Часто бывало так, что лодка за два часа до планового выхода в море по боевой тревоге вводила в работу атомный реактор, а затем выход откладывался на 5—10 часов, а иногда на целые сутки или даже на трое суток. По инструкции через пять часов командир был обязан заглушить атомный реактор, но он и сам не знал конкретное время выхода в море, поэтому был вынужден держать атомный реактор в работе. Потому что в любой момент могли подойти буксиры и начать вывод подводной лодки из акватории базы. Механик Федор требовал от командира выяснить обстановку и дать команду на останов реактора, но командир не мог выяснить обстановку, так как конкретное время выхода не знал оперативный дежурный штаба флотилии и, видимо, боялся потребовать от оперативного дежурного флота конкретной даты и времени выхода. В нарушение всех инструкций по радиационной безопасности атомные лодки с введенным реактором стояли на базе иногда трое суток кряду. Я думаю, что вред от такой организационной неразберихи был во много раз сильнее, чем слив «грязной» воды в акваторию порта. По причине того, что борта подводной лодки не имели биологической защиты в районе седьмого реакторного отсека, их было запрещено ставить рядом друг с другом по одну сторону пирса. При вводе в работу реактора на одной из спаренных бортами подводных лодок за счет вторичной радиации мог начать разогреваться и реактор на соседней лодке. Однако в гарнизоне Гаджиево не хватало не только жилья для плавсостава атомных подводных лодок, но и катастрофически не хватало пирсов, чтобы поставить все лодки одним бортом, по две единицы к каждому пирсу. Не только нашу ПЛ «К-423», но и многие другие лодки ставили, в нарушение всех инструкций, вторыми бортами, и нарушались эти инструкции не по злому умыслу и разгильдяйству, а по безысходной необходимости.

Не русское «авось», а вера в советскую технику

Если говорить обо мне лично, то я, даже зная обо всех нарушениях инструкций по радиационной безопасности, был абсолютно уверен в радиационной чистоте всех подводных лодок 3-й флотилии и самой акватории порта и губы Сайда. Я уже говорил, что условно грязную одежду «РБ», в которой я жил и служил на борту подводной лодки, практически все десять лет не хранил на санпропускнике, а носил в своем портфеле. Когда я был дома в кругу своих детей и жены, этот портфель стоял у порога, но я был полностью уверен, что ни я, ни моя семья никак не пострадают от такого нарушения радиационной безопасности. Это я делал не по разгильдяйству, а по необходимости сократить время перехода из квартиры на лодку и обратно, а также и время перехода из лодки в казарму или в штаб дивизии и обратно. Конечно, это риск, но разве не рискует каждый выходящий из дома москвич стать участником дорожной аварии, в результате которой может погибнуть или остаться инвалидом? Я думаю, что вероятность жителя Москвы стать участником дорожно-транспортного происшествия и получить телесные увечья значительно выше, чем вероятность получить радиационное заражение в результате аварии неработающих атомных реакторов тех подводных лодок, которые находились у причалов гарнизона Гаджиево. Главный конструктор атомных подводных ракетоносцев «667-А» проекта Сергей Никитович Ковалев создал удивительно надежный и безопасный корабль. Я не знаю, кто спроектировал атомные реакторы для этого проекта, но их высочайшая надежность и радиационная безопасность не вызывает никаких сомнений. Я любил свой корабль и относился к нему с трепетным чувством любви и восхищения, как к живому и надежному помощнику. Точно так же некоторые автолюбители любят свой автомобиль и верят в его надежность и безопасность, поддерживая эту веру личным уходом и своевременным техническим обслуживанием.

Надежность техники и инструкции

То, что эксплуатационные инструкции не соответствуют своему назначению и реальному положению дел, я понял еще в 1970 году, когда меня, молодого лейтенанта, только что сдавшего на самостоятельное исполнение своих обязанностей, прикомандировали к экипажу Задорина для выполнения боевой службы. Командир группы ЭВГ в этом экипаже был очень добросовестным и исполнительным офицером. Звали его Славой. Во время ежедневного «проворачивания оружия и технических средств» Слава вскрывал по очереди приборы «МВУ-100» и вместе с техником ЭВГ аккуратно протирал платы вычислительных машин медицинским спиртом, вынимая их из разъемов и снова водружая на место после профилактики. Они действовали строго по инструкции, но после их протирки и профилактики при включении вычислительной машины в работу именно в этих приборах происходили технические сбои и мелкие отказы. Многократно убедившись на личном опыте, что платы вычислительных машин и приборов БИУС «МВУ-100» лучше не вынимать без особой нужды из разъемов и не протирать их спиртом, я прекратил выполнять этот пункт инструкции и вообще старался не вскрывать приборы «МВУ-100», если не было фактических неисправностей. Если бы я заявил во всеуслышание, что для технического обслуживания БИУС «МВУ-100» не требуется ни одного грамма спирта, то меня съели бы с потрохами и сурово наказали как злостного нарушителя эксплуатационных инструкций. Ведь без спирта невозможно было без волокиты привлечь специалистов промышленности для выполнения ремонтных и регламентных работ, а значит, и обеспечить боеготовность вверенной техники. Зачем же мне рубить сук, на котором я сижу сам и сидят мои подчиненные? По факту первый экипаж ПЛ «К-423» не сорвал ни одной практической стрельбы ракетами и торпедами по вине БИУС «МВУ-100», а нам приходилось, в виде эксперимента, стрелять и сразу двумя ракетами из подводного положения. А значит, мое тайное решение запретить вскрывать приборы «МВУ-100» во время проворачивания оружия и технических средств и никогда не вынимать исправные платы из разъемов было абсолютно верным и правильным. Надежность машин резко повышалась, и время наработки на один отказ увеличивалось с 500 часов до 2000 часов. Если не ошибаюсь, то наработка на отказ в 500 часов позволяла вычислительной машине 20 суток работать без неисправностей, но благодаря моей тайной корректуре эксплуатационных инструкций обе машины БИУС «МВУ-100» ПЛ «К-423» непрерывно работали все 70 или 90 суток боевой службы без единой неисправности. Я могу сказать с полной уверенностью, что если бы длительность боевой службы была не 90 суток, а полгода или год, то и тогда машины работали бы без всяких остановов и неисправностей — при условии, что холодильная машина выдавала заданные параметры температурного режима. За десть лет службы и множество автономных плаваний «правильная» эксплуатация вычислительного комплекса при стоянке на базе позволила добиться того результата, что мы всегда возвращались с боевых служб на базу с исправными машинами. В немалой степени это обеспечивалось тем, что я в совершенстве научился применять для поиска неисправности такой полезный в радиоэлектронике прибор, как осциллограф. Умелое использование этого прибора позволяло без выключения машины найти неисправную плату, которая вызывала сбои вычислений и заменить ее на исправную из состава корабельного ЗИПа.

Глава 17. Начальник РТС первого экипажа ПЛ «К-423». Период от 1971 до 1980 года

Скажу по совести, что на этой должности я чувствовал себя как рыба в воде и был доволен своим положением. Мне не хотелось карьеры командира, и потому я отказывался перейти на штат помощника командира, чтобы впоследствии стать старпомом, а затем и командиром экипажа. Для этого я не чувствовал себя достаточно подготовленным по знанию всего множества технических средств корабля, а значит, и не был готов принять на себя ответственность в автономном плавании за жизнь экипажа и живучесть подводной лодки. Я видел, как унижены командиры, и полагал, что овчинка не стоит выделки. Чтобы стать полноценным командиром, мне надо было досконально изучить устройство общекорабельных систем и всех технических средств корабля на уровне тех знаний, которые я имел по радиотехническим средствам, но это требовало огромного напряжения сил и великой целеустремленности. Просто быть полуграмотным карьеристом мне не хотелось, и потому еще в начале своей карьеры начальника РТС я твердо решил не стремиться стать командиром, а закончить свою корабельную службу в должности начальника РТС. Как показала жизнь, да и человеческая судьба многих знакомых мне командиров атомных субмарин, мое решение было абсолютно правильным. Если ты по рождению не принадлежишь к управляющей элите, а являешься сыном крестьянина, то вряд ли добьешься высокого положения в той протекционной системе кадрового назначения, которая существовала в советское время и существует без изменений в современных Вооруженных силах Российской Федерации. Впрочем, я об этом никогда не сожалел и не сожалею сейчас. Я чувствовал себя в своей тарелке и был вполне доволен службой в должности начальника РТС. Но я часто и подолгу совмещал должность начальника РТС с исполнением обязанностей помощника командира, что не только не затрудняло, но облегчало мою жизнь и позволяло уделять больше времени и внимания своим подчиненным и обслуживанию радиотехнических корабельных средств РТС. Таков парадокс службы. Когда я не совмещал обязанности начальника РТС с обязанностями помощника командира или флагманского специалиста, то меня через два дня на третий ставили или обеспечивающим офицером, или дежурным по кораблю, а еще хуже — дежурным по комбинату питания, начальником гарнизонного караула или дежурным по гарнизону Гаджиево. Кроме легкой службы «обеспечивающего офицера», когда ты обязан постоянно сопровождать личный состав экипажа и ночевать с ним в казарме, все остальные дежурства и наряды были крайне утомительны и выматывали меня до такой степени, что на второй день я лишался всякой инициативы и действовал как автоматическая машина. Никаких отдыхов ни до, ни после наряда не выделяли, и потому я с великой радостью воспринимал назначение временно исполнять обязанности флагманского специалиста или помощника командира. Когда я исполнял помимо прямых обязанностей обязанности флагманского специалиста, то командир запрещал меня ставить в наряды, и я с утра приходил не на корабль, а в дивизию. Вместе с командованием дивизии я проверял готовность кораблей и экипажей дивизии к выходу в море и сам часто выходил в море для приемки морских элементов корабельных задач боевой подготовки. Быть проверяющим очень легко, если досконально знаешь радиотехническое вооружение корабля и правила его эксплуатации и боевого применения. Быть придирчивым и «зверствовать» при приемке задач мне было нельзя, так как я сам был не флагманским специалистом по должности, а только подготовленным и знающим начальником РТС. Да и не любил я «зверствовать» и проявлять гордыню ни при проверке своих подчиненных, ни при проверке других радиотехнических служб экипажей 19-й дивизии. Докладывал комдиву только о серьезных недостатках, которые могли привести к срыву выполнения морских элементов задач боевой подготовки, а все мелкие недостатки передавал только начальнику РТС проверяемого экипажа. Для того, чтобы он сам их устранил своей властью. В довольно щекотливое положение я попадал, когда в отпуск уходил капитан 2-го ранга Михаил Чуманов и оставлял меня исполнять обязанности флагманского специалиста РЭБ, которая расшифровывается как радиоэлектронная борьба и противодействие. Дело в том, что организация РЭБ только в вопросах подготовки к использованию приборов гидроакустического противодействия типа МГ-14 или МГ-44 лежит на начальнике РТС. А сама тактика использования приборов активных и пассивных помех и ответственность за подготовку вахтенных офицеров лежит на командире корабля и старшем помощнике. Ни командиров кораблей, ни старших помощников и даже вахтенных офицеров я никогда не опрашивал и их знания по вопросам подготовки к радиоэлектронной борьбе и противодействию не проверял, хотя и обязан был это делать. Такими проверками я бы никак не исправил положения, но нанес бы себе вред, так как всякий проверяемый инстинктивно начинает проявлять чувство неприязни к проверяющему. Когда эта неприязнь испытывается к штатному флагманскому специалисту, то она ему повредить не может, а вот рядовому начальнику РТС за придирки и унижения в процессе проверки фактических знаний командиры и старпомы могли при случае и отомстить. Однако я весьма тщательно проверял состояние самих приборов гидроакустического противодействия, в том числе и отметки о занесении на магнитные ленты МГ-44 собственного акустического портрета подводной лодки. А вместо проверки фактических знаний я шел по формальному пути любого проверяющего: брал журналы боевой подготовки старшего помощника и начальника РТС и проверял, есть ли в них семинары, тактические занятия и летучки по средствам ГПД и семинары по изучению тактико-технических данных боевых кораблей, противолодочной авиации и глобальных гидроакустических систем обнаружения подводных лодок США и стран НАТО. Отметки о датах проведения таких занятий я сверял с книгой учета суточных планов, и если формально отметки совпадали, то все было в порядке. Это надо было делать в обязательном порядке, чтобы не попасть впросак при проверке подготовки экипажа и корабля представителями штаба 3-й флотилии, штаба Северного флота или московской комиссии Генштаба министерства обороны. Все они, прежде всего, тоже шли по формальному пути: сверяли суточные корабельные планы с журналами боевой подготовки старшего помощника, командиров боевых частей и начальников служб. Если обнаруживалось расхождение, то поднимался страшный крик об обмане и лжи со стороны командования корабля и даже в горячке могли отменить выход в море. Вот поэтому привести в соответствие все суточные планы с ЖБП (журналами боевой подготовки) и планами занятий по специальной подготовке, которые вели старшины команд и командиры групп, за 6–7 месяцев повседневной жизни, предшествующих проверке, бывало весьма трудно. Это была «формалюга» чистой воды и ложь от начала до конца, но все, от старпома до командира дивизии, требовали исполнять эту ложь. Потому что эта ложь являлась формальным основанием готовности экипажа к повседневной эксплуатации и боевому использованию подводной лодки и ее вооружения.

Формальности планирования и реальности жизни

Бывало так, что из четырех вторников какого-нибудь месяца я три вторника стоял на внешних дежурствах и не мог физически присутствовать на корабле. Но попробуй не сделать отметку в ЖБП и в ежедневных суточных корабельных планах, что ты в эти вторники не проводил никаких занятий и семинаров! Да тебя растопчут, как последнего негодяя и неумелого руководителя. Признаюсь, что я неделями и даже месяцами мог быть за флагманского специалиста и не провести на корабле ни одного занятия, но по собственному журналу боевой подготовки и по суточным планам я каждый вторник и пятницу лично проводил занятия по специальности и семинары с вахтенными офицерами. Причем в ЖБП имелись планы занятий и семинаров с отметками об их проведении, а в суточных планах имелись темы этих занятий и отметка об их выполнении. Как это достигалось? Не знаю, как это делали другие, а я поступал очень просто. Выбрав час свободного времени, я собирал все старшинские книги РТС, открывал свой ЖБП и стыковал все планы боевой подготовки, планы занятий по специальности и семинаров с календарным планом на месяц вперед. После такой напряженной работы делал отметки об их выполнении, а выписку с датами проведения и темами специальной подготовки заносил на отдельный листок и относил его корабельному «секретчику». Эта должность являлась старшинской, но в своем большинстве «секретчики» назначались из весьма развитых и подготовленных матросов срочной службы, умеющих печатать тексты на машинке. Я всегда старался найти дружеский контакт с «секретчиком», так как РТС была главным потребителем секретной документации. Но кроме того «секретчик» ежедневно брал черновой журнал суточных планов и печатал с него огромную «простыню» суточного плана на следующий день и представлял его на утверждение командиру. Как бы я ни старался, но не только проводить, а даже ежедневно включать в черновой журнал все необходимые мероприятия я не мог. Дружеские отношения с «секретчиком» спасали меня от многих неприятностей, в том числе и в том, что он печатал в суточный план мероприятия РТС не с чернового журнала, а с моей месячной выписки. Когда поданная мной «секретчику» месячная выписка мероприятий РТС заканчивалась, он сам отыскивал меня и напоминал, чтобы я написал новую выписку на месяц вперед. Благодаря этой простой операции по документам ко мне невозможно было подкопаться: формально все мероприятия РТС перед выходом в море или на боевую службу всегда были на бумаге выполнены. Ну а как на деле? А на деле, ни я сам, ни мои подчиненные иногда целыми месяцами физически не могли провести ни одного занятии или семинара. Все эти двуличие, ложь и обман в какой-то мере были известны флагманским специалистам и руководству дивизии, но они не препятствовали, а молчаливо способствовали этому двуличию, так как сами находились под прессом проверок штаба Северного флота и проверок комиссии Генштаба Министерства обороны. Могу только сказать, что за все десять лет службы, исполняя обязанности флагманских специалистов, я никогда не подвел необъективными докладами ни руководство дивизии, ни самих флагманских специалистов. Мне никто не объявлял за такое совмещение должностей благодарностей, но и никто не предъявлял претензий. Да если была бы хоть одна претензия, то меня вряд ли стали приглашать в штаб дивизии для исполнения обязанностей флагманского специалиста. Конечно, изредка старшие помощники командира проводили занятия с вахтенными офицерами, на которых обязан был присутствовать и начальник РТС, хотя он и не является вахтенным офицером. Такие занятия проводил и будущий Герой Советского Союза и контр-адмирал Холод Валентин Васильевич, будущий командир субмарины Стрельцов Александр Сергеевич и будущий командующий 3-й флотилией адмирал Сухачев Юрий Александрович. Остальные старпомы, вроде капитана 2-го ранга Хохлова, никаких занятий не проводили, а только ставили отметки об их проведении в ЖБП и суточных планах. Эти редкие занятия дисциплинировали вахтенных офицеров и начальника РТС и повышали их служебную ответственность, но никак не пополняли их багаж теоретических знаний. Что можно изучить за два часа занятий в течение месяца? Практически ничего. Можно успеть только проконтролировать подготовку офицеров по теме семинара или тактической летучки.

Самоподготовка и личное желание — главные «козыри» повышения профессиональной подготовки

Единственный способ повысить свой теоретический и даже практический багаж знаний — это целеустремленная самостоятельная подготовка и личное желание офицера в полной мере соответствовать занимаемой должности. Если офицер потерял интерес к морской службе, то учить его бесполезно. Совсем другую роль играют занятия по специальности для личного состава срочной службы. Моряков надо непрерывно обучать и тренировать, чтобы они до автоматизма отработали навыки по несению корабельных вахт по своей специальности, а также умели автоматически исполнять свои обязанности по борьбе за живучесть корабля и живучести технических средств своего заведования. Мне повезло, что у меня был грамотный офицер, инженер РТС и командир гидроакустической группы Виктор Пахольченко. Матросы срочной службы из числа гидроакустиков и радиометристов всегда неплохо знали не только тексты книжек «Боевой номер», но и были практически отработаны по исполнению обязанностей, которые записаны в текстах книжки «Боевой номер». Когда меня в 1980 году перевели на берег, Виктор Пахольченко и занял после меня должность начальника РТС первого экипажа ПЛ «К-423». Но мои свидетельства были бы неполными, а мое назначение на должность начальника РТС в своем экипаже было бы не совсем объяснимо, если бы я не рассказал читателям о своем первом автономном плавании в 1970 году в составе экипажа Задорина на первичной должности командира ЭВГ. Дело в том, что во время этого первого автономного плавания в качестве старшего на борту, кроме командира Задорина, присутствовал замкомдива 19-й дивизии контр-адмирал Лободенко. Мне неизвестны причины, почему Лободенко вышел в море, но в первом экипаже ПЛ «К-423» при командовании Кочетовского И.И., Руденко А.Г. и Урбановича Е.А. мы всегда выходили на длительную автономную службу в море самостоятельно и не имели на борту никаких представителей из штаба дивизии или флотилии. Может быть, по этой причине и аварийных ситуаций у нас на ПЛ «К-423» за десять лет морской службы было так мало, что их можно пересчитать по пальцам одной руки, а вот за одно длительное плавание с экипажем Задорина в присутствии замкомдива контр-адмирала Лободенко случилось сразу две аварийные ситуации.

Нарком Луначарский и автономка

Эта мелочь с книгой Луначарского случилась еще в 1970 году. Но почему-то очень крепко отложилась в моем сознании. Надо поделиться этой историей и с читателями. Выходя в длительное автономное плавание с чужим экипажем, я ставил перед собой конкретную цель: научиться быстро находить неисправности и уметь их самостоятельно устранять не только в центральных вычислительных комплексах, но и в тех входных и выходных оконечных устройствах, которые обеспечивают комплекс входной информаций. Они представляют собой преобразователи аналоговых данных углов поворота в цифровой код и обратные преобразователи, которые вводят расчетные данные в ракеты и торпеды, преобразуя цифровые коды в углы поворота. Их исправность и точность настройки определяют направление и дальность полета ракет с термоядерными боеголовками и углы поворота торпед после их выхода из торпедных аппаратов. Зная, что мне придется много заниматься самостоятельной подготовкой по специальности, я не брал с собой никакой художественной литературы, но каким-то образом мне попалась книга ленинского комиссара по делам искусства и литературы Луначарского. Не помню, о чем была эта книга, но текст ее был для меня непонятен с первых же страниц. В свое время я тоже написал тяжелую для понимания книгу, которая называется «Доктрина научного Богопознания». Но у меня есть надежда, что лет через 20–50 многие люди поймут, что там написано. Но понять Луначарского, даже спустя 50 лет после написания книги, мне оказалось не по силам. Пришлось эту книгу перенести с боевого поста в каюту. Перед тем, как заснуть, я включал ночное освещение над койкой, которая была расположена на втором этаже четырехместной каюты во втором отсеке, и принимался за чтение на том месте, где оно остановилось при вчерашнем отдыхе. Прочитав один абзац, я впадал в полную прострацию и мирно засыпал, откладывая эту книгу до следующего раза. За 64 дня автономного плавания мне удалось прочитать только 35 листов этой книги. Покидая экипаж после длительного плавания, я оставил книгу Луначарского на память моему «шефу» Славе. Это была не просто книга, а лучшее снотворное, которое уже через минуту приводило меня в состояние спокойного и безмятежного сна. Первый месяц длительного плавания прошел в таком же спокойствии для всего экипажа. В свободное время я не играл ни в нарды, ни в шахматы, а только смотрел раз в неделю кинофильмы в офицерской кают-компании второго отсека. Демонстрировались фильмы и в кают-компании личного состава четвертого отсека, но там набивалось столько народу, что я не выдерживал духоты и уходил на перекур. После перекура занять свое место было невозможно, а стоять у входа в кают-компанию и смотреть фильм из-за спин мне не хотелось. Я уходил в свою каюту, забирался на койку, открывал Луначарского и тут же засыпал сном праведника. Просыпался я только оттого, что вахтенный 2-го отсека тряс меня за плечо и поднимал или на вахту, или по тревоге, в связи с всплытием на перископную глубину для приема информации из Генштаба и подготовки ракетного комплекса к стрельбе боевыми ракетами.

Ежедневная боевая тревога автономного плавания

В чем смысл этой ежедневной боевой тревоги и подготовки ракетного комплекса к боевому применению? Смысл в том, что, находясь под водой, мы могли узнать о начале третьей мировой войны только из информации, которую для нас эпизодически передавал узел связи Генштаба на сверхдлинных волнах. Короткие радиоволны вообще не проникают в морскую толщу, а длинные проникают, но значительно ослабляются. В те времена аппаратура для глубоководного приема информации Генштаба еще только разрабатывалась, и нам приходилось раз в сутки, в строго назначенное время, подвсплывать на перископную глубину на сеанс связи для получения политической информации и разведданных о морских и противолодочных силах в районе патрулирования. Но кроме этого, готовясь к ежедневному сеансу связи, мы всякий раз были обязаны проводить полную предстартовую подготовку. Такова суровая истина боевой службы: мы ежесуточно во время сеанса связи получали условный сигнал, и командир сверял полученный сигнал с тем перечнем сигналов боевого управления, которые значились в задании на боевое патрулирование. Если бы полученный сигнал совпал с сигналом на применение ракетно-ядерного оружия, который находился при задании на боевое патрулирование, то мы уже через несколько минут погрузились бы на глубину стрельбы. И без колебаний произвели бы старт ракет с термоядерными боеголовками по базам флота, органам управления и ракетным стартовым установкам, расположенным на территории Соединенных Штатов Америки. В это время у американцев тоже были подводные ракетоносцы подобного проекта. Головная лодка этого проекта носила имя «Джордж Вашингтон», но эти лодки были очень малошумными. И их было трудно обнаружить в океане. Да и никаких стационарных средств их обнаружения у нас еще не было, все они только задумывались нашими научными институтами и конструкторскими бюро. По аналогии с американскими стратегическими ударными подводными лодками мы в шутку называли свой подводный атомоход «Иван Вашингтон» и очень гордились тем, что наша страна сумела в короткие сроки создать это грозное оружие в противовес американским лодкам проекта «Джордж Вашингтон». Американские моряки называли наш атомный стратегический ракетоносец 667-А проекта «ревущей коровой» за его повышенную шумность. Он действительно был очень шумным, но это не значило, что его легко было обнаружить и взять под постоянное наблюдение для немедленного уничтожения в случае начала термоядерной войны. По моим личным подсчетам начальника РТС, американцы обнаруживали лишь каждый третий подводный ракетоносец. Но после обнаружения они высылали для слежения за субмариной противолодочный самолет «Орион», и по работе самолетной РЛС командиру корабля тут же становилось известно о слежении. Скрытно следить за нашими подводными ракетоносцами, несмотря на развитую стационарную и подвижную систему обнаружения наших отечественных подводных лодок, американцы не умели. Мы применяли тактические приемы отрыва от слежения и на скоростях в 20–22 узла маневрирования во всех возможных направлениях. Иногда суток через пять-десять, а иногда и через пару дней нам удавалось оторваться от преследования и продолжить боевое патрулирование на малошумных ходах. В 1970 году не было никаких запирающих устройств, и командир лично, без участия замполита и представителя особого отдела мог принять решение о стрельбе боевыми ракетами по американской территории. Если бы американцы обнаруживали каждый наш подводный ракетоносец и умели незаметно его сопровождать, чтобы уничтожить до начала термоядерной войны, то они бы и не заключили в ноябре 1972 года договор об ограничении стратегических вооружений ОСВ—1. Только страх перед нашими атомными ракетоносцами, которые в одиночестве патрулировали в непосредственной близости от восточного и западного побережья США, заставил американцев смирить свою гордыню и претензии на абсолютную безнаказанность и подписать договор об ограничении стратегических вооружений.

Страх врага и наша уязвимость и беззащитность

В середине 1972 года я полностью «влез в шкуру» начальника РТС и только тогда осознал и оценил, насколько наши подводные лодки 667-А проекта уязвимы и беззащитны перед мощными гидроакустическими океанскими стационарными системами подводного наблюдения. И как быстро они могут быть уничтожены в случае начала термоядерной войны развернутыми по боевой готовности противолодочными ударными силами авиации и ВМС США и стран НАТО. По сути дела, выходя на боевое патрулирование к атлантическому побережью США, мы автоматически превращались в добровольных смертников, подобных японским «камикадзе» времен Второй мировой войны. Ведь даже если нас не успели обнаружить до начала сеанса связи и получения сигнала на применение ракетно-ядерного оружия, то после выхода из-под воды первой же ракеты радары на американском побережье немедленно засекут точные координаты выхода ракеты и передадут эти координаты ударным силам. В любом случае после выхода максимум двух-трех ракет вся мощь ударных противолодочных сил нанесет по месту выхода ракет удар такой мощности, что от нашего «Ивана Вашингтона» не останется и мокрого места. Это понимали не только командно-руководящие органы Генерального штаба и Военно-морского флота, но и командование атомных подводных ракетоносцев. Ну а как могло быть по-другому, если генеральный конструктор Сергей Никитович Ковалев получил задание на проектирование советского «Ивана Вашингтона» только 4 ноября 1964 года, а 5 ноября 1967 года, ровно через три года и к пятидесятилетию Октября, уже предъявил готовый атомный подводный ракетоносец генсеку Брежневу, Советскому правительству, Генеральному штабу и Военно-морскому флоту? Я пишу эти строки в июне 2010 года. Со стапелей Северодвинского судостроительного завода, известного как Северное машиностроительное предприятие, только что сошел многоцелевой атомный подводный крейсер «Северодвинск». Создал его тот же Генеральный конструктор Ковалев Сергей Никитович, но только на проектирование и строительство этого единственного в мире самого малошумного подводного крейсера ушло 17 лет. По случаю спуска на воду не забыли сообщить, что комплектующие узлы и детали технических средств и вооружения изготовлены на двух тысячах предприятий Российской Федерации. А вот первый атомный подводный крейсер-ракетоносец Ковалев Сергей Никитович спроектировал и создал за три года, причем комплектующие для него поставляли две тысячи пятьсот предприятий Советского Союза. Представляете, каким организаторским и конструкторским гением надо обладать, чтобы в короткий период спроектировать и изготовить атомоход, объединив усилия двух с половиной тысяч предприятий и опытно-конструкторских бюро и институтов? Но поражают воображение не только сжатые сроки создания первого атомного подводного стратегического ракетоносца, но и стратегический размах их серийного производства. Уже в 1970 году Северодвинский завод сделал шесть атомных субмарин за год, что невозможно даже себе представить в нашей современной России. Немудрено, что атомоходы были очень шумными, но все-таки гений Ковалева сумел создать сверхнадежные корабли, которые выдержали испытания временем, и за это я приношу глубокий поклон и искреннюю человеческую благодарность Ковалеву Сергею Никитовичу как человеку и как генеральному конструктору. Самыми опасными для человеческих жизней были жидкостные ракеты главного конструктора Макеева, но других ракет, которые бы обеспечивали приемлемую дальность и точность стрельбы, в то время в нашей стране не было. Были случаи, когда при загрузке и выгрузке ракет в шахты от неосторожного обращения они разгерметизировались и гибли люди. В качестве топлива в них использовался несимметричный диметил гидразин (сколько лет прошло, а помню название!) и даже малейшая концентрация паров этой гадости вызывала отек легких и мгновенную смерть. Были людские потери и потеряна атомная лодка «К-219» у атлантического побережья США. Но эти потери сохраняли военный паритет биполярного мира и сохранили миллионы жизней людей исламского мира и других народов мира от бессмысленных жертв во время разрушения СССР, Югославии, Ирака и Афганистана, а также от развязывания в мировом масштабе государственного терроризма, спрятанного под маску мифического Бен Ладена и организации Аль-Кайда.

Гений Главного конструктора Ковалева и созидательный дух советского народа

Ставя перед Ковалевым задачу создания за три года атомного подводного ракетоносца, ЦК КПСС и Советское правительство были полностью уверены, что это будет корабль «разового» использования. Поэтому и наращивали производственные мощности до серийного выпуска шести кораблей в год. В 1980 году, в год моего ухода из плавсостава на берег, к пирсам бухты губы Сайда гарнизона Гаджиево было пришвартовано одновременно не менее 25 атомоходов. Где тут жилья — не хватало пирсов для их швартовки! Начиненные смертельным для человеческих жизней жидким топливом ракеты тут же на пирсах загружались и выгружались из ракетных шахт, а все двадцать пять экипажей подводных лодок строем проходили мимо на обеденный перерыв и обратно без всякой химзащиты. Но ведь отдельного пирса вне гарнизона, где бы можно было проводить такую смертельную операцию для жизней всех экипажей плавсостава, не было. Вот и рисковали и притом вовсе не считали это риском, а считали повседневной обыденностью флотской жизни. Само количество, 16 ракет на одном борту подводной лодки, являлось численным паритетом с количеством ракет на борту американской субмарины «Джорджа Вашингтона». Но для меня как профессионала-подводника было ясно, что лодки типа «Джорджа Вашингтона» могли безнаказанно выпустить все 16 ракет по территории СССР и спастись от уничтожения. А вот наши крейсера 667-А проекта, находясь в непосредственной близости от американской территории на расстоянии в 1000–1500 километров и на удалении от места базирования в 7000—10 000 километров, в случае начала термоядерной войны никакого шанса на спасение не имели. Я даже полагаю, что на подводные лодки 667-А проекта, в силу их повышенной шумности, не надо было ставить шестнадцатиракетный комплекс. Достаточно было иметь комплекс из восьми ракет, так как при нанесении ракетного термоядерного удара возмездия наша подводная лодка ни при каких обстоятельствах не могла бы выпустить больше трех ракет до своего уничтожения. Но мои расчеты учитывают только те подводные лодки, которые в момент начала термоядерной войны находились бы в море на боевом патрулировании. Они, конечно, погибли бы, не закончив до конца выпуска ракет, но даже одна или две ракеты с термоядерными боеголовками, достигшие морских баз и центров управления на территории США, уничтожили бы значительные силы и нанесли такие разрушения, которые привели бы в шок и смертельный ужас военное и политическое руководство агрессора, осмелившегося первым применить ядерное оружие. Совершенно уверен, что в случае продолжения ядерных атак со стороны США следующие подводные лодки 667-А проекта совершенно свободно подходили бы к военным базам на побережье США и выпускали бы весь ядерный боекомплект в количестве 16 ракет без всяких последствии и без риска собственного уничтожения. Да, наши подводные лодки были носителями оружия возмездия, а мы при этом оружии были обречены на роль смертников. Но благодаря главному конструктору корабля Ковалеву Сергею Никитовичу и благодаря техническому и производственному творческому порыву тысяч и миллионов советских людей мы получили надежный корабль, обладающий высокой живучестью и не загрязняющий среду обитания в зоне своего базирования. Если дважды дистиллированная вода, которую вырабатывали испарительные установки подводных лодок, была бы низкого качества и содержала повышенное содержание солей, то уже в первые годы эксплуатации протечки первого и второго контуров загрязнили бы окружающую акваторию до такой степени, что сделали бы невозможным проживание там людей и дальнейшее размещение стратегических сил атомного подводного флота. Атомоходы Ковалева в губе Сайда базируются с 1968 года, но и сейчас в 2010 году, через сорок два года их эксплуатации, при видимых и невидимых, известных и неизвестных нарушениях правил радиационной безопасности, акватория и окружающая территория гарнизона Гаджиево находятся в нормальном состоянии. Это — замечательное качество атомоходов Ковалева для сохранения экологии окружающей среды. Но в то же время подводникам в длительном плавании приходилось по три месяца пить эту обессоленную воду и ослаблять свой организм. Потому что никто из медиков не подумал установить на корабле устройство подготовки питьевой воды. И мы ежедневно пили эту «мертвую» воду и готовили на ней нашу пищу. Вдобавок к этой обессоленной «мертвой» воде в компот корабельный доктор подмешивал какую-то гадость для ослабления половой потенции, а чтобы мы чувствовали себя «нормально» бодрыми, нам ежедневно выдавали на обед сухое вино и огромное количество поливитаминов. Так наша партия и правительство заботились о здоровье своих потенциальных смертников-камикадзе. В советские времена в каждом личном деле офицера вместе с листом учета поощрений и наказаний хранилась служебно-политическая характеристика. Из фильма «Семнадцать мгновений весны» про разведчика Штирлица мы помним, что гитлеровцы практически в каждой офицерской характеристике упоминали про нордический характер своих подчиненных.

Общественные и личные интересы офицера

У нас этого не было, но вместо этого в каждой положительной офицерской характеристике обязательно присутствовала фраза: «общественные интересы ставит выше личных». Эта фраза была соответствующим кодом, если ее не было, то ничего хорошего от служебной деятельности такого офицера ждать было нельзя. Его не могли перемещать по вертикали карьеры, а только по горизонтали — от одной никчемной должности к другой никчемной должности, пока офицер или принудительно не демобилизовывался, или не «затихал», продолжая тянуть лямку до пенсии по выслуге лет. Главная мечта таких бесперспективных офицеров, не имеющих протекций и родственных связей, заключалась в том, чтобы дослужиться до звания капитана 3-го ранга, что соответствует в сухопутных войсках званию майора. Дело в том, что пенсии всех старших офицеров от капитана 3-го ранга до капитана 1-го ранга или от майора до полковника были одинаковые и равнялись 250 рублям в месяц. Ну а гордыня за 25–30 лет службы ломалась, и потому на пенсии между капитаном 3-го ранга и капитаном 1-го ранга не было практически никакой разницы. Конечно, абсолютно все офицеры на атомных подводных лодках имели в своих служебно-политических характеристиках эту гордую фразу «общественные интересы ставит выше личных интересов» и потому были перспективными офицерами. Но что же на деле означало это понятие? Поставим вопрос так: «Ставил ли я общественные интересы выше личных, когда преодолевая сопротивление руководства ВВМУРЭ им. А.С. Попова, добивался, чтобы меня назначили на первичную должность офицера атомных подводных лодок 667-А проекта Северного флота?» Скажу откровенно, что я добивался личных интересов. Во-первых, БИУС «МВУ-100» была самой современной автоматизированной системой на кораблях ВМФ. А во-вторых, устройству этой системы нас и учили с четвертого по пятый курс училища как главному предмету нашей специализации — инженера по автоматике, телемеханике и вычислительной технике. На всякой другой должности на надводных кораблях ВМФ или на береговых объектах ВМФ или даже в военных НИИ, специализированных на разработке способов применения вычислительной техники в военном деле, молодой лейтенант, не имеющий практического опыта службы, оказался бы «мальчиком» для несения нарядов и просто неудачником, о котором говорят: «Прими, подай, пошел вон». Стремясь всеми силами стать офицером на атомной лодке 667-А проекта, лично я, как и 99 других офицеров из каждых ста, которые пришли служить на корабли этого проекта, решал не общественные, а личные интересы — набраться практического опыта и обеспечить себе нормальную служебную карьеру инженера и офицера. Такова была государственная система, которая принуждала человека не выбирать легкий путь, а добровольно стремиться реализовывать самые ответственные государственные интересы ради сугубо личных интересов. Эта система была обязательна как для высокопоставленных протекционистов из числа партийно-государственной и военной элиты, так и из числа безродных крестьян, к которым я принадлежу по праву рождения. Правда, у всех, кто приходил служить на атомный флот, были разные личные интересы, но все они совпадали в начальные три-четыре года службы с государственными интересами и давали возможность укомплектовать офицерские кадры подводных лодок молодыми выпускниками военно-морских училищ разного профиля. Да и сами училища уже были профилированы для тех технических средств, которыми оснащались атомные подводные лодки. Каждый молодой выпускник училища, приходящий на лодку для службы в первичных должностях, изучал технические и боевые средства своего заведования еще курсантом и хорошо знал их устройство и способы эксплуатации и боевого применения. Особо надо подчеркнуть, что в 1970 годах все население не только считало службу в Вооруженных силах почетной обязанностью, но и буквально с восхищением относилось к солдатам и матросам, курсантам училищ и офицерам. Особенно это восхищение распространялось на курсантов военно-морских училищ и на молодых морских лейтенантов за их красивую форму. И здесь общественные интересы полностью совпадали с личными интересами. Сам я не очень любил военную дисциплину, но когда шел в увольнение моряком срочной службы или курсантом военного училища, то тщательно следил, чтобы форма была идеально подогнана, чиста и выглажена. Восхищенные взгляды окружающих тешили человеческую гордыню и самолюбие и придавали тебе в их глазах значимость и особую избранность защитника Родины.

Военная форма и гордыня человеческого духа

Во время двух лет срочной службы на кораблях опытовой бригады капитана 1-го ранга Федулаева в Ломоносове и пяти лет обучения в ВВМУРЭ им. А.С. Попова в Петродворце меня и моих сослуживцев и сокурсников никто ни разу не оскорбил плохим словом или взглядом. Мало того, но если случалось в пригородах Ленинграда или в самом Ленинграде проходить мимо свадьбы, то нас совершенно незнакомые люди обязательно приглашали побыть вместе с ними и принять участие в их радостном событии. Такие проявления человеческой любви окружающих незнакомых людей никогда не забываются, а для меня это было одним из стимулов, который заставлял смиряться с дисциплиной и продолжать обучение в военном училище. Нечего и говорить о том, что мое появление в форме морского курсанта, а затем и в изящной форме морского офицера с кортиком и «золотыми» погонами и галунами у родителей в поселке Калининский производило полный фурор, так как никто из местных выпускников средней школы не додумался поступить в военно-морское училище и стать морским офицером. Но в еще большее восхищение и изумление приходили бывшие одноклассники и деревенские друзья и знакомые, когда узнавали, что служу я не на надводных кораблях, а на атомных подводных лодках Северного флота. Сочетание слова «атомная» и слова «подводная лодка» в те времена было непривычно и многих повергало не просто в изумление, но вызывало и неприкрытое чувство страха и ужаса. Но я уже после первых выходов в море не испытывал к атомной подводной лодке никаких других чувств, кроме чувства безграничного доверия, любви и уважения к этому гениальному творению рук человеческих. Что-то похожее на страх я испытал только однажды, когда мы на практике перед началом пятого курса прибыли в гарнизон Гаджиево и я первый раз по четырнадцатиметровому вертикальному трапу спустился внутрь прочного корпуса атомной подводной лодки 667-А проекта. И это был не страх от близости двух атомных реакторов, а страх от бесчисленного количества трубопроводов, вентилей, кабельных трасс и от множества всевозможных боевых рубок и постов, плотно заполненных всевозможной аппаратурой и приборами. Это был другой мир, мир сплава техники и оружия, не похожий на тот, с которым мы сталкиваемся в нашей повседневности. И страх был оттого, что я окажусь неспособным понять и освоить это нагромождение оружия и техники, а без этого понимания невозможно истребить из себя и чувство страха. Но уже после ознакомительной экскурсии по всем десяти отсекам прочного корпуса страх сменился любопытством и восхищением. Любопытство лет через пять службы на атомной лодке полностью исчезло, а вот уважение и восхищение ее техническим совершенством присутствовало во мне во время службы и сохранилось до настоящего времени.

Служба и финансы. Другие блага и льготы службы

В немалой степени совмещению общественных и личных интересов способствовала система финансового обеспечения плавсостава атомных подводных лодок. Оклады по должности между разными категориями — от командира группы (130 рублей в месяц) до командира боевой части (160 руб. в месяц), старшего помощника (190 руб.) и командира корабля (210 руб. в месяц) — были строго дифференцированы с интервалом в 30 рублей. Но разные надбавки за особые условия службы и непрерывный стаж в Заполярье позволяли довести денежное содержание офицеров плавсостава до высокого уровня. Мы официально ежемесячно получали денежное содержание, которое значительно превышало денежное содержание рабочих и инженерно-технических работников крупных городов и научных центров средней полосы. Ну а уж если говорить о колхозных зарплатах, то крестьяне были по сравнению с нами настоящими нищими бедняками. Уже в 1973 году я ежемесячно получал 500 рублей. К концу 1974 года зарплата выросла до 700 рублей в месяц, а в 1978-80 годах, вплоть до перевода на подмосковный береговой объект ВМФ, средняя зарплата составляла 800 рублей в месяц. Такую зарплату не получали даже кандидаты и доктора наук, а рабочие и инженеры в средней полосе довольствовались получкой от 150 до 250 рублей в месяц и были счастливы. Во время службы на атомных лодках Заполярья жена у меня тоже умудрялась непрерывно работать, хотя мы имели двух детей, и совмещение воспитания и ухода за детьми с работой было непростым делом. Помогали родители и детский сад гарнизона Гаджиево. Никаких проблем с устройством детей в детский садик не было. Кроме того, жене разрешали совмещать ее рабочий отпуск с моим офицерским отпуском. Сроки проведения отпуска мы не выбирали сами, а они диктовались планами боевого патрулирования и боевой подготовки ПЛ «К-423». После прихода с боевого патрулирования и выполнения задач боевой службы через две-три недели мы сдавали подводную лодку второму экипажу, и нас вместе с женами отправляли на 24 дня в какой-нибудь санаторий или дом отдыха, а затем мы разъезжались из санатория в очередной плановый ежегодный отпуск. Это могло быть по счастливой случайности и в июле-августе, но чаще отпуск выпадал на раннюю весну, глубокую осень или суровую зиму. Время года не меняло дело. Все равно во время отпуска мы были счастливы и быстро забывали, каким тяжелым трудом и риском для жизни давались эти безмятежные дни продолжительного отпуска. Из-за службы рядом с атомным реактором за каждый месяц нам приплюсовывали к отпуску два дня отдыха. И потому продолжительность отпуска составляла не тридцать положенных по закону дней, а 54 дня, и это было великое благо, которое оправдывало и делало несущественным все тяготы и напряжения подготовки к боевой службе и непосредственного двухмесячного подводного патрулирования вблизи американского побережья в зоне Бермудского треугольника. А разве плохо в бедные советские времена всеобщего безденежья уезжать в отпуск с запасом финансовых средств в сумме четырех-пяти тысяч рублей? Конечно, приличная и высокая зарплата офицеров атомного подводного флота, которые прослужили на атомных подводных лодках боле трех лет кряду, была мощным стимулом, который удерживал офицеров от необдуманных действий и желания списаться по здоровью или с помощью каких-либо других мер и поскорее перевестись на берег. Еще лучше были финансово обеспечены мичманы и сверхсрочники. Из учебного центра Ленинграда в наш экипаж, ко мне на должность старшины команды радиометристов пришел служить хороший специалист мичман Стадников. Он готовился к выходу на пенсию и пришел на лодку, чтобы подзаработать денег. В это время в наш экипаж после окончания офицерских командирских классов был назначен старшим помощником командира капитан 2-го ранга Стрельцов Александр Сергеевич. После перерыва на учебу по закону терялся стаж непрерывной службы на Крайнем Севере, и Стрельцов потерял финансовую льготу за непрерывный стаж северной службы. Мичман Стадников по совокупности выслуги лет и с учетом северного стажа получал раза в полтора больше старшего помощника Стрельцова! Оставаясь один на один, он многократно высказывался по поводу явной несправедливости, но его высказывания никак не влияли на систему финансового обеспечения мичманов и офицеров плавсостава. Действительно, груз ответственности и обязанностей старшего помощника, а также багаж знаний, которыми обязан был овладеть человек, прежде чем его назначат старшим помощником командира, был несравнимо больше, чем у рядового старшины команды. Но факт остается налицо. Мой подчиненный мичман Стадников получал получку не только больше моей офицерской получки начальника РТС, но и какое-то время больше получки старшего помощника командира.

Разделение офицеров по служебным и личным интересам

С высот нашего времени я бы разделил всех офицеров атомных подводных лодок по их общественным и личным интересам на две большие группы, которые делились внутри себя на две малые подгруппы. Первая и наиболее важная группа состояла из всевозможных протеже, которые имели высокопоставленные и не очень высокопоставленные родственные связи в партийно-государственных структурах или были сыновьями высокопоставленных офицеров Генштаба и Военно-морского флота. Лучшая часть этих офицеров действительно стремилась получить широкие знания и опыт морской службы. Но в силу ускоренного продвижения по занимаемым командным штатным должностям в экипажах атомных лодок — от командира боевой части к помощнику командира, старшему помощнику, а затем и командиру корабля — такие протеже просто физически не успевали стать полноценными и грамотными специалистами по знанию технических параметров и особенностей эксплуатации и боевого применения всего множества корабельных систем и комплексов. Надеялись они на знания своих подчиненных и на собственное счастье и везение. И часто это вполне оправдывалось. Прослужив 2–3 года в должности командира корабля и совершив несколько автономных плаваний, такие «особо избранные» уходили в академию Генштаба и возвращались оттуда уже в качестве руководителей или начальников штабов дивизий, флотилий и других объединений и соединений флота. Самая опасная и непредсказуемая должность на пути этой протекционистской карьеры является должность командира атомной подводной лодки, которая обязывает самостоятельно выходить в море и нести длительную автономную службу. Не дай Бог, если в это время случится тяжелая авария, а механик окажется недостаточно грамотен, чтобы взять на себя полную ответственность по борьбе за живучесть подводной лодки, спасению экипажа и устранению последствий аварийного происшествия. Командира из числа чьих-то протеже нельзя назвать безграмотным. Но в силу целеустремленности к высшим должностям, отношения к обязанностям и должности командира как временной ступени на лестнице командной карьеры такой человек не может постичь всех особенностей и тонкостей атомной подводной лодки как единого организма. Неправильная оценка обстановки в очаге аварии и еще тысяча непредвиденных и непредсказуемых обстоятельств развития аварии могут привести к неправильным действиям командира, чреватым потерей части личного состава и самой подводной лодки. За счет сверхнадежности советских атомоходов, кроме разве подводной лодки «К-19», прозванной за многочисленные аварии «Хиросимой», большинство «протеже» безболезненно проходили командирскую стадию и становились грамотными и успешными командирами соединений и командующими флотами.

Адмирал Попов и гибель «Курска»

Так Вячеслав Попов в 1979 году был старшим помощником на одном из экипажей 3-й флотилии. Я его хорошо помню, как он чуть ли не бегом перемещался из штаба дивизии на свой корабль и обратно. Лично с ним я не был знаком. Но когда в августе 2000 года американцы утопили атомный многоцелевой ракетный подводный крейсер «Курск» прямо в районах боевой подготовки, я с удивлением узнал из телевизионного интервью, что командующим Северным флотом является именно Вячеслав Попов, которого я видел в 1979–1980 годах в должности старшего помощника командира. Его и сняли с должности не за промахи в боевой подготовке, а за то, что он с экрана телевизора перед миллионами телезрителей, в пылу откровения чуть было не сказал правду, что лодка погибла не по техническим причинам взрыва просроченной торпеды, а была потоплена специально разработанным для этих целей устройством. Американцы проектировали и изготовляли это устройство больше трех лет и угрохали на его изготовление около 15–20 миллиардов долларов. Это устройство специально предназначалось для подводной лодки «Курск» и должно было спровоцировать тяжелую аварию в Баренцевом море и показать всему миру ненадежность и крайнюю опасность атомного подводного флота Советского Союза для окружающей среды и народов всего капиталистического мира. Кроме того «Курск» был реальным «истребителем» авианосцев США в любой точке мирового океана. По команде «непредсказуемого» политического руководства России в лице Бориса Ельцина, атомоход «Курск» мог своими ракетами со стопроцентной надежностью уничтожить любой авианосец США в Средиземном море или в Персидском заливе. Именно из этих морских акваторий штурмовые самолеты с американских авианосцев, вопреки всем решениям ООН, безнаказанно бомбили беззащитные территории Югославии и Ирака. Страх получить возмездие от России за эти преступления и заставил политическое и военное руководство США изготовить специальное техническое устройство для уничтожения атомной многоцелевой подводной лодки «Курск». Когда происходили беззаконные бомбардировки мирных городов Ирака и Югославии, экономика России была разрушена, а тайные и явные американские советники уговорили уголовную мафию ельцинского режима не вмешиваться в ход событий. Но американцы по своим прагматическим соображениям не могли просто так уничтожить новую разработку, вот они и пустили ее в дело, уничтожив лучшую в мире подводную лодку с самым совершенным комплексом крылатых ракет. Глава ЦРУ тут же прибыл к президенту Путину в Сочи, честно признался в содеянном и просил не поднимать излишнего шума. Да что бы дал этот шум? Этот шум дал бы полную международную изоляцию Российской Федерации, так как никто бы не поверил, что «Курск» уничтожен американцами. Не Америку, а Россию обвинили бы во лжи, в разжигании ненависти и в стремлении спровоцировать третью мировую войну. Но будь бы Вячеслав Попов и сверхгением, но за 20 лет мирного времени, без протекционизма он не мог бы подняться от должности старшего помощника командира до командующего Северным флотом, пройдя массу промежуточных карьерных ступеней. Кстати говоря, по тому, как вел себя командующий Северным флотом Вячеслав Попов во время и после аварии, он вызвал мое личное глубокое уважение. Конечно, он когда-то удачно воспользовался протекцией, но при этом — очень грамотный и образованный человек и военачальник. Никакой его вины в том, что случилось, нет, а если бы он сказал правду, то серьезно навредил бы престижу России и своему личному престижу, но ничего бы не изменил в сложившейся ситуации. Его сняли с должности командующего Северным флотом, но оставили при погонах, и сейчас он служит не то в качестве советника президента, не то в качестве советника министра обороны. Я думаю, в том, что наконец-то государство нашло деньги и профинансировало завершение строительства атомного подводного крейсера «Северодвинск», есть и заслуга Вячеслава Попова.

Протекционизм в случае с командиром 19-й дивизии

Другим удачным образцом такого протекционизма является Владимир Николаевич Чернавин. Судите сами, в 1970 году я встретился с ним, когда он был в звании капитана 1-го ранга и в должности командира 19-й дивизии. Через 15 лет он прошел все командные ступени от командующего Северным флотом до начальника Главного штаба ВМФ и в 1985 году был назначен командующим Военно-морским флотом СССР и имел звание адмирал флота, которое равноценно званию маршала. Конечно, Чернавин знал порученное дело не понаслышке. Он прошел все первичные корабельные должности и был какое-то время командиром атомохода, но гениальным руководителем его назвать никак нельзя. Потому, что он видел недостатки, но не боролся, а смирялся с ними. Вот это смирение и покорность и были государственными интересами, на страже которых стоял Чернавин и представлял эти государственные интересы на флоте. Такой взлет не по силам никакому смертному, который не знает содержания высших государственных тайн и интересов. Став в 1977 году командующим Северным флотом, Чернавин мог обращаться к главнокомандующему ВМФ адмиралу флота Советского Союза Горшкову по поводу улучшения организации службы плавсостава, повышения боеготовности и снижения аварийности за счет мер, которые не требовали особых капитальных вложений и человеческих ресурсов, а требовали простого разграничения функциональных обязанностей. Плавсостав не должен был заниматься уборкой территории жилого городка и ремонтом детских площадок, не должен был нести гарнизонные наряды и нести дежурства на комбинате питания. Плавсостав должен был проводить время только на корабле и на тренажерах учебных центров, а командиров и старших помощников вместе с командирами электромеханических боевых частей должны были учить на соответствующих тренажерах борьбе за живучесть оружия и технических средств под руководством заместителя командира дивизии по электромеханической части. Да и все флагманские специалисты должны были проводить регулярные занятия с офицерами не только по боевому использованию средств своего заведования, но и по устранению элементарных неисправностей. На самом деле на тренажере флотилии (ГКП корабля) учили только стрелять торпедами. Как будто спасение корабля и экипажа в случае аварии являлось второстепенным внутренним делом экипажа и нисколько не волновало командование флотилии и флота. По сути дела, главная роль флагманских специалистов сосредоточилась на функциях контроля и проверок, а вся специальная подготовка и подготовка к борьбе за живучесть была отдана на откуп командования корабля. Да для решения этих проблем не надо было и обращаться к главнокомандующему ВМФ Горшкову. Чернавин сам мог решить эти проблемы внутренней незначительной реорганизацией дивизии и флотилий Северного флота. Еще одна важнейшая проблема заключалась в том, чтобы откорректировать корабельные эксплуатационные инструкции и максимально приблизить их к действительной реальности. Эти невыполнимые инструкции превращали весь экипаж подводной лодки, от командира до последнего матроса, в двуличных лгунов и вралей. Члены экипажа утверждали, что они исполняют все пункты технических инструкций и регламентов, а флагманские специалисты, прекрасно понимая, что это невозможно, делали вид, что верят им и инструкции исполняются в полном объеме. Я прибыл на атомные лодки 667-А проекта для дальнейшей службы в 1970 году, а первая лодка этого проекта спущена на воду только 5 ноября 1967 года, к пятидесятилетию Октября. Практически эти три года должны быть отведены под опытную эксплуатацию, после которой можно было потребовать от промышленности (с участием военной приемки и научно-исследовательских институтов ВМФ) откорректировать эксплуатационные инструкции и исключить из них невыполнимые пункты или те пункты, выполнение которых снижало надежность и приводило к появлению технических неисправностей. Но этого сделано не было. Почему? Потому, что это было невыгодно промышленности и в какой-то мере командованию Военно-морского флота. Дело в том, что когда на наших подводных лодках возникали тяжелые аварии с гибелью личного состава и выводом из строя технических средств и боевых комплексов, то для разбора причин аварии назначалась межведомственная комиссия, в которую обязательно включались наряду с представителями ВМФ представители промышленности и проектных организаций той техники, которая стала причиной аварии. Уже через два-три дня работы все эти комиссии отыскивали нарушения эксплуатационных инструкций или безграмотные действия экипажа. Вина за происшествие и аварию возлагалась на членов экипажа и на командование корабля, а все остальные, в лице командования дивизии и флотилии, командования флота и предприятий-изготовителей технических средств и боевых комплексов, оставались чистыми и непричастными. Такая же двуликая ложь процветала в специальной и боевой подготовке. Все эти суточные корабельные планы, а также ЖБП и старшинские книги процентов на 80 были чистой «липой». Разве Чернавин, будучи командиром корабля, а затем командиром 19-й дивизии, не знал об этой лжи, к которой принуждает командира, командование корабля и членов экипажа вышестоящее руководство? Конечно, знал, но если бы он рьяно взялся устранять эти видимые недостатки, то с одной стороны, действительно поднял бы боеготовность стратегических подводных сил флота и уменьшил бы аварийность, а с другой стороны, его бы самого за проявленную инициативу мягко, но настойчиво передвинули бы на какую-нибудь второстепенную должность. Вроде начальника главного управления боевой подготовки ВМФ.

Ложь и двуличие экипажей атомного подводного флота

Все корабельные мичманы и офицеры, включая командиров кораблей, были с ног до головы измазаны косметикой лжи и двуликости. Да и относились к этому не как чему-то злому и несправедливому, а как к привычной обыденности. Чтобы все суточные корабельные планы формально совпадали с планами ЖБП, мы садились и выполняли эту работу. Надо было, чтобы все технические эксплуатационные регламенты были выполнены, например, по БИУС «МВУ-100» за среду и четверг — и мы подавали на среду и четверг в суточные планы выполнение регламентов. А сами, если что-то не шло, могли работать и трое суток без перерыва, но в план-то это не включишь! Представляете, придет проверяющий и прочтет, что регламентные работы перед практическими ракетными стрельбами продолжались трое суток кряду. Он может обвинить офицеров в чем угодно. Но не дай Бог, если ракета отклонится от цели на значительное расстояние. Просмотрев «нестандартные» суточные планы, в которых указано, что регламент проводился трое суток кряду, офицеров ЭВГ и начальника РТС могли обвинить и в злом умысле. Но если все исправно, то подготовительный регламент к ракетным стрельбам можно было выполнить и за один час. Достаточно один раз включить систему и последовательно проверить все шестнадцать каналов передачи уставок «альфа» и «С» из БИ УС «МВУ-100» на ракетные шахты. Если отклонения есть, но они не превышают допустимые величины, то лучше ничего не трогать и не крутить, а записать погрешности и выключить систему, закончив на этом подготовительный регламент. Гарантирую, что практическая стрельба будет успешной и ракета обязательно попадет в цель. В чем была ошибка многих неопытных офицеров ЭВГ? В том, что они стремились свести погрешность отклонения уставки «альфа», которая определяет направление послестартового полета ракеты, к нулевому значению, в строгом соответствии с инструкцией, и начинали крутить регулировочные винты в оконечных приборах «КУ-5М». Действительно, через полчаса регулировок ошибка на нулевом значении альфа полностью убиралась, и офицеры переходили к регулировкам других каналов. Но после выключения и повторного включения системы эта ошибка возникала вновь и иногда превышала допуски, что заставляло офицеров ЭВГ до изнеможения крутить настроечные винты, десятки раз повторяя одни и те же операции. Не вдаваясь в технические тонкости, замечу, что инструкция больше соответствовала настройке системы после монтажа новых приборов и завершения монтажных работ, так как была написана для монтажников и один к одному принята флотом как обязательный регламент подготовки ракетного комплекса к стрельбе практическими ракетами. При проведении регламентных работ лучше ничего не трогать и не крутить, а если по каналу практической стрельбы или по другим каналам обнаружатся недопустимые отклонения, то надо не полениться и поменять оконечные приборы на новые приборы из состава корабельного ЗИПА. Забракованные приборы можно сдать на плавмастерскую для их регулировки на стендах. Такой способ проведения регламента позволял многократно сократить объем бессмысленной и даже вредной для надежности системы работы и завершить работу под питанием за полтора часа. При этом как начальник РТС я не должен был участвовать в этой работе, а только проверять и контролировать действия своих подчиненных. Но я знал эту работу лучше своих подчиненных и потому сам лично и проводил ее перед каждой практической стрельбой. Убедившись в исправности комплекса, я выключал его и запрещал подчиненным включать его на базе без моего разрешения и даже открывать шкафы отдельных приборов. Когда кто-нибудь заикался о спирте или об инструкциях, то приходилось заявлять, что единственной инструкцией для них является их начальник. Как он говорит, так надо и делать, а если ракета не попадет в цель, то я сам заявлю командиру корабля и любому проверяющему, что лично произвел регламент и возьму на себя всю ответственность за то, что ракета не попала в цель. Это охлаждало ретивое желание некоторых молодых командиров ЭВГ выполнять инструкции, и они подчинялись. Десять лет практические ракеты с нашей подводной лодки точно попадали в цель, и мне не пришлось ни перед кем оправдываться за нарушения технических инструкции.

Глава 18. Кухня советского протекционизма

Эту «кухню» незримой протекции я хорошо понял. Потому что по жизни был в дружеских отношениях со многими «протеже», сынами адмиралов или значимых высокопоставленных офицеров. Назову только некоторых из них. Со мной в училище в одной группе учился сын адмирала Володя Шибаев. Учились в одной группе со мной и нахимовцы, которые сами себя называли «питонами». Они не сдавали вступительных экзаменов и сразу зачислялись на первый курс военного училища по выбранному профилю. Как потом я разобрался, никто из них не рвался в морские офицеры и не мечтал с детства о море. В «питоны» их определили родители, которые имели какое-либо отношение к Военно-морскому флоту. Конечно, форма и распорядок дня их дисциплинировали и принуждали осваивать программу среднего школьного образования, но в училище учились они не блестяще и не отличались высокой дисциплиной. Из «питонов» со мной учились Саша Вдовин и Андрей Мещеряков. Никто из них не рвался на атомные подводные лодки. Да до меня только сейчас дошло, что оба они были близоруки и очкасты еще до зачисления в училище. Андрей сам себя не видел, когда снимал очки, даже в зеркало, а, оставаясь без очков, пугливо озирался в бане как в глухом лесу. Будь они сыновьями крестьян или рабочих, их бы близко не подпустили к высшему военно-морскому училищу. Потому что заранее, еще до поступления, было ясно, что им нельзя быть корабельными офицерами, где по приказу министра обороны требуются люди со стопроцентным зрением. Вдовин служил в Ленинграде, а Андрей Мещеряков в Москве. Никакого высокого положения они не могли достигнуть, хотя училище закончили с хорошими оценками. Потому что не имеющих опыт корабельной службы офицеров нигде не ценили и держали их на второстепенных должностях. Чего, чего, но «паркетных» адмиралов в Военно-морском флоте никогда не было. Вот и старались те родственники и родители, которые видели в своих «чадах» будущих адмиралов, всеми силами засунуть молодых лейтенантов на самый элитный Северный флот и непременно на атомные подводные крейсера стратегического назначения. Одним из таких был совершенно никчемный специалист по радиоэлектронике, который не мог понять не только, как работает вычислительная машина, но как работает простой телевизор, мой товарищ и однокурсник Гена Костин. Впоследствии только в первом и втором экипаже ПЛ «К-423» было полно таких известных протеже. Во втором экипаже служили братья Бодаревские. Старший брат вскоре, как и я, стал начальником РТС второго экипажа, а младший, замечательный человек Сережа Бодаревский служил командиром гидроакустической группы. Отец у них в это время был начальником кадров Военно-морского флота, и к его флотским сыновьям командование флотилии и дивизии относилось с особой осторожностью. Вдруг кто-нибудь из сынов пожалуется папе на грубость командира, и тогда присвоение очередного звания или назначение на хорошую должность может быть задержано на неопределенный срок по неизвестным причинам. Позже командиром ЭВГ у меня служил зять командующего 3-й флотилии и начальника гарнизона Гаджиево адмирала Льва Матушкина Коля Некрасов. Способности его были весьма средними, но через пару лет он куда-то ушел на повышение и больше я его не видел. Однако самым высоким протеже среди моих друзей оказался Андрей Александрович Луцук, который был назначен в экипаж Кочетовского командиром ракетной группы еще при формировании экипажа в 1968 году. Когда я после окончания училища, в 1969 году, приехал вместе с женой и грудной дочкой в Палдиски, то моя жена подружилась с женой Андрея Лилей Луцук, а вскоре и мы с Андреем стали настоящими и добрыми друзьями. Мы вместе прошли этап приемки подводной лодки от промышленности на Северодвинском судостроительном заводе. Наши семьи жили в Северодвинске в одном семейном общежитии и жены тесно общались между собой. Мы же с Андреем общались не только в домашнем кругу, но и на службе. Андрей был плотного телосложения, охотник и замечательный семьянин, но в службе он не проявлял никакого рвения. Любил в служебное время поспать, чем вызывал всеобщие насмешки офицерского состава. Когда наш экипаж вместе с подводной лодкой «К-423» перешел в гарнизон Гаджиево, то по безысходности я поселил свою семью в однокомнатной квартире барачного дома губы Сайда. А семья Андрея Луцука поселилась в самом гарнизоне Гаджиево в служебной квартире знакомого старшего офицера, который в это время учился в Палдиски. Командир ракетной боевой части нашего экипажа капитан 2-го ранга Георгий Шевченко никуда уходить из экипажа не собирался, и Андрею пришлось бы ждать года четыре, чтобы занять его должность. Но через год службы в нашем экипаже, буквально после первой автономки, Андрея неожиданно для меня перевели на должность командира ракетной боевой части тех стратегических подводных ракетоносцев, которые базировались на Кольском полуострове в гарнизоне Гремиха. Наши пути надолго разошлись и встретились мы только через десять лет, после 1980 года, когда я волей судьбы оказался в Центральном аппарате ВМФ. Оказалось, что Андрей за это время не только успел послужить в должности командира ракетной боевой части, которая соответствует званию капитана 2-го ранга, но и окончил Военно-морскую академию, а также получил назначение в оперативное управление Главного штаба ВМФ на должность старшего офицера. Службу мы начинали практически вместе, но я прибыл в Москву бесквартирным капитаном 3-го ранга и не имел никакой возможности получить в Москве государственное бесплатное жилье, так как был назначен не приказом министра обороны, а приказом главкома ВМФ. Луцук Андрей к этому времени получил звание капитан 1-го ранга и имел в Москве нормальную бесплатную государственную двухкомнатную квартиру в районе Орехово-Борисово. В тесном московском общении за рюмкой водки я стал интересоваться у Андрея, как ему удалось сделать такую сногсшибательную карьеру при его тайной нелюбви к службе и средних показателях уровня собственной подготовки? И тут Андрей рассказал мне удивительную историю. Оказалось, что во время войны с Германией его отец был командиром надводного корабля Черноморского флота, а старшим помощником у него был Николай Иванович Смирнов, будущий первый заместитель главкома ВМФ, Герой Советского Союза, лауреат многих государственных премий и адмирал флота. Отец Андрея во время боя получил смертельное ранение и умер на руках своего старпома Смирнова Николая Ивановича. Перед смертью отец Андрея попросил Смирнова взять шефство над сыном и оказывать ему содействие в жизненных ситуациях. Когда Андрей повзрослел, то Смирнов, выполняя свои обязательства перед погибшим в бою своим другом и командиром, устроил его в Нахимовское училище и следил за его учебой в училище и службой на флоте. По телефонному звонку первого заместителя главкома любые желания Андрея Луцука тут же исполнялись. Ну а как бы по-другому поступил любой порядочный человек, в том числе и я сам, если бы дал такие обещания умирающему другу и командиру? Это вполне естественно, и я нисколько не осуждаю Андрея Луцука, что он пользовался поддержкой высокопоставленного покровителя для карьерного роста. Как и самого адмирала флота Смирнова Николая Ивановича. Другое дело, что Андрей не очень любил флотскую службу и обладал средними способностями. Не надо было ему рвать свою душу и напрягать силы телесного организма, для того чтобы подняться по карьерной лестнице на высшие адмиральские ступени. Но соблазн есть соблазн. Луцук очень захотел стать адмиралом. Он обратился к адмиралу флота с личной просьбой, и Смирнов написал ему рекомендацию для поступления в академию Генерального штаба. По такой рекомендации в академию Генштаба принимают без всяких экзаменов. С кандидатом проводят лишь формальное собеседование, и он становится слушателем академии. Выпускников академии Генштаба назначают только на адмиральские и генеральские должности. Вот и Андрей Луцук рассчитывал после окончания академии автоматически получить назначение на адмиральскую должность и стать адмиралом. Но во время обучения Андрея в академии Генштаба адмирала флота Смирнова Николая Ивановича отправили в отставку, и он уже ничем не мог помочь карьерному росту сына своего погибшего друга. Андрея после учебы назначили на Северный флот на адмиральскую должность командира соединения надводных боевых кораблей береговой охраны. Должность-то адмиральская, но, как говорится, «собачья», на ней никто не становился адмиралом из-за низкой дисциплины подчиненных и высокой аварийности. Так в звании капитана 1-го ранга Андрей Луцук вернулся снова в Москву и стал одним из преподавателей самой академии Генштаба. Его демобилизовали по выслуге лет в звании капитана 1-го ранга, но из-за постоянных стрессов обучения в двух высших военных академиях и постоянного стремления занять должность выше своих человеческих способностей Андрей Луцук подорвал свое здоровье и скоропостижно скончался от инфаркта в возрасте 64 лет. Я искренне соболезную в связи с преждевременной кончиной этого замечательного человека, прекрасного собеседника, надежного и верного друга. Именно, благодаря его житейской мудрости и рекомендациям я подготовил обращение к председателю Моссовета Промыслову о предоставлении мне разрешения на прописку в Москве. Если бы не рекомендации Андрея, то я никогда не получил бы московскую прописку и даже за собственные деньги не смог бы купить в Москве кооперативную квартиру. Никакой зависти к карьерным успехам Андрея у меня никогда не было. Я представляю, какие психологические стрессы надо было преодолеть Андрею, чтобы успешно закончить академию ВМФ и академию Генштаба, и мне становится не по себе. Он «стоик» такого высокого уровня, о котором я даже не мечтал, и не желал себе ничего подобного. Об Андрее я вспомнил не только из благодарности за мудрый совет, но и еще потому, что он закончил все те же высшие военные учебные заведения, которые закончил и главнокомандующий ВМФ Адмирал флота Владимир Николаевич Чернавин. Андрей не стал высокопоставленным морским военачальником не потому, что обладал меньшими талантами, чем Чернавин, а потому, что был более честным и порядочным человеком. Зная, что он не может быть полноценным командиром атомохода, Андрей «обошел» эту должность и сразу после должности командира боевой части ушел в академию ВМФ. Однако должность командира корабля является обязательной ступенью карьерного роста будущих флотоводцев государственного уровня. Без должности командира корабля карьера офицера нарушалась и уже не могла привести к высшим командным должностям общефлотского масштаба. Прожив напряженную жизнь морского офицера, Андрей Луцук в силу своей человеческой порядочности, даже будучи протеже высочайшего уровня, оставался на второстепенных ролях и не принес Военно-морскому флоту никакого вреда, а только пользу. Светлая память об этом человеке навсегда останется в моем сознании.

Мичман Кирпичев — протеже политотдела

Однажды в нашу радиотехническую службу был назначен на должность техника-гидроакустика мичман Юра Кирпичев. Культурный человек, красавец мужчина и грамотный специалист. Но скоро он стал опаздывать на службу, и по всему было видно, что причина опозданий заключалась в вечернем пьянстве. Стал разбираться. Оказалось, что Юра Кирпичев женат на дочке начальника политотдела тыла флотилии, капитана 1-го ранга Гнатченко. Сам этот начальник политотдела был известным на всю флотилию «бабником», который не пропускал ни одной юбки. Там этого товару хватало. Офицерские жены были молодыми и красивыми, когда их мужья уходили в очередную автономку, «политотдельцы» любили собирать женсоветы и проводить среди них воспитательную работу. Наиболее активные и красивые женщины сами шли в сети политработников и становились их временными любовницами. Понять этих политработников было можно. Их жены, опасаясь радиации, проводили большую часть времени в поездках в Москву, Ленинград или просто отдыхали на курортах Сочи. Гарнизон Гаджиево снабжался как город первой категории, да и на офицерском камбузе офицеров кормили как на убой. Жаловаться на продовольственное обеспечение в период моей службы в гарнизоне Гаджиево 1970–1980 годов было бы грех. Вот поэтому хорошо накормленные и упитанные работники политотделов, оставшись без семейной женской ласки, и искали развлечений на стороне, используя для этих целей работу с женсоветами экипажей атомных субмарин. Скоро я установил, что дочка капитана 1-го ранга Гнатченко до замужества вела разгульный образ жизни. Она не только любила приложиться к рюмке, но и ложилась под каждого симпатичного матроса. Каким образом Юра Кирпичев попал в ее сети и официально вступил в брак, остается только догадываться. Косвенно мне стало известно, что начальник политотдела тыла Гнатченко сразу же выделил молодоженам отдельную квартиру и обещал зятю присвоить звание младшего лейтенанта. Но вместо служебного роста молодая и распутная алкоголичка-жена стала приучать Юру Кирпичеву к пьянству, а из-за страсти жены к мужскому полу в семье начались скандалы и драки. Так попытка подправить свое служебное положение удачным браком и стать родственником высокопоставленного для гарнизона Гаджиево офицера-политработника обернулась для Юры Кирпичева тяжелой драмой и духовным падением. Замполит нашего экипажа пытался «давить» на меня, чтобы я занялся воспитанием своего подчиненного Юры Кирпичева. Конечно, я беседовал с Юрой, но кроме жалости и сострадания я ничем ему помочь не мог. Что я ему мог посоветовать? Бросить жену и жить в казарме? Начинал-то он, может быть, как карьерист, но впоследствии искренне полюбил свою беспутную супругу и сам должен был расхлебывать последствия этого необдуманного брака.

Сухачев и Британов

Такими же протеже в моем экипаже были на исходе моей службы на атомных ракетоносцах старший помощник командира Сухачев Юрий Александрович и мой подчиненный инженер ЭВГ Британов Игорь Анатольевич. Сухачев после окончания академии Генштаба быстро продвинулся от командира атомохода до командующего 3-й флотилии и начальника гарнизона Гаджиево. Это был его потолок не по способностям, а по возможностям того человека, который продвигал Сухачева по служебной лестнице. В то же время Юра был вполне нормальным человеком и грамотным офицером. Он был охотником, у меня тоже было ружье и охотничий билет. И на этой основе он приглашал меня к себе на квартиру осмотреть его дорогое оружие. У нас были не только служебные отношения начальника и подчиненного, но и дружеские внеслужебные отношения личного характера. Раза два мы с ним ходили на «охоту» и выпили большое количество крепленого болгарского вина. От спиртного Юра не терял разум и не становился болтливым хвастуном, что значительно поднимало его авторитет в моих глазах. Конечно, он прекрасно справлялся с обязанностями старшего помощника, как потом и со всеми обязанностями командира дивизии и командующего 3-й флотилии. Но я могу сказать, что он не был выдающимся старпомом, который бы самостоятельно мог выполнить десятки практических торпедных стрельб и ни разу не промахнуться по цели. На всех корабельных должностях от командира группы до командира корабля он чувствовал себя временщиком и довольствовался поверхностными знаниями своих обязанностей, так как чувствовал за своей спиной мощную поддержку, которая при первой возможности перебросит его на вышестоящую ступень карьерной лестницы. Сухачев Юра и сейчас живет и здравствует в Санкт-Петербурге. Я ему желаю всех благ и передаю искренний привет и пожелания крепкого здоровья, семейного счастья и благополучия. И прошу не обижаться на ту правду, которая высказана в моих свидетельских показаниях. Под крылом Юрия Сухачева начинал свое командирское восхождение и мой подчиненный Игорь Британов.

Авария ПЛ «К-219»

Я внимательно просмотрел по Интернету многочисленные материалы по служебной деятельности этого человека. Меня интересовало не то, что он был моим бывшим подчиненным, а то, что, несмотря на блестящую карьеру и целеустремленность, в 1986 году подводная лодка «К-219» под его командованием потерпела аварию в Бермудском треугольнике, потеряла четыре члена экипажа и 6 октября затонула вместе с двумя атомными реакторами и шестнадцатью ракетами с термоядерными боеголовками, а также с двумя ядерными боеголовками для торпед. В районе Ньюфаундленда на глубине около пяти километров. Есть две версии развития аварии. Первая, неофициальная версия утверждает, что над ПЛ «К-219» в подводном положении в 5 часов 38 минут 3 октября 1986 года прошла американская субмарина, которая оставила борозду на ракетной палубе и сорвала крышку шахты № 6. В результате корпус ракеты получил повреждения от перепада давления, ракетное топливо попало в пространство шахты и произошел взрыв, приведший к мощному пожару и затоплению подводной лодки. Если это так, то я снимаю шапку перед своим бывшим подчиненным в знак глубокого уважения к его отваге и мужеству. А также отваге и мужеству его экипажа, который три дня боролся за живучесть горящего корабля, пытаясь спасти его от неминуемой гибели. В этом случае Игорь Британов достоин звания Героя России, как и его подчиненный матрос Преминин С.А., который ценой своей жизни спас атомный реактор от взрыва и разрушения, а мир от ядерной катастрофы, подобной Чернобылю, вручную опустив графитовые стержни и заглушив атомный реактор. Но есть и другая более реальная версия. Согласно этой версии, погибший в результате аварии командир ракетной боевой части капитан 3-го ранга Петрачков А.В. служил на ракетной базе, но упросил Британова взять его на вакантную должность командира ракетной части перед самым выходом на боевую службу. В тонкости технического устройства ракетных шахт он вникнуть не мог, хотя зачетный лист сдачи на самостоятельное управление он, конечно, представил и его назначение было оформлено соответствующими приказами. О том, что клапан сравнивания давления шестой шахты неисправен и пропускает забортную воду, было известно еще на базе. По официальным источникам, этот клапан и стал причиной, в результате которой забортная вода раздавила корпус ракеты, привела к взрыву ракеты в шахте, а затем к глобальному возгоранию топлива оставшихся 15 ракет и затоплению подводной лодки в результате потери плавучести. В этом случае при любых вариантах развития аварии вина полностью ложится на командира экипажа Игоря Британова. Послали на службу с неисправным клапаном — надо идти, но ты же не дурак, чтобы рисковать и погружаться на глубины больше 50 метров… На стартовых глубинах до 50 метров никакая забортная вода не может раздавить корпус ракеты. Это известно даже мне, человеку, который никогда не собирался стать командиром подводной лодки, но который провел много практических ракетных стрельб и твердо знает, что даже при открытой крышке шахты на глубинах до 50 метров забортная вода давлением в 5 атмосфер не может раздавить или повредить топливные баки и сам корпус баллистической ракеты. Чтобы исключить аварию, надо было частично пожертвовать скрытностью, не маневрировать по глубине и не погружаться на глубины больше 50 метров. Такое решение 36-летний командир Британов мог принять и самостоятельно, сделав соответствующую запись в журнале боевых действий. Мог донести в штаб флота или в Генштаб о неисправности запорного клапана на шахте № 6 и попросить разрешения не погружаться на глубины больше 50 метров. Он бы обязательно получил такое разрешение и тем самым избежал аварии, спас экипаж и корабль и вернулся на базу без происшествий и аварий. Конечно, Британова по приходе на базу подвергли бы строгому допросу и даже обвинили в трусости и в излишней осторожности. Но ведь комиссия специалистов подтвердила бы неисправность клапана, и тем самым всякие обвинения с Британова были бы сняты. Однако остался бы неприятный «осадок» у командования дивизии и флотилии, что могло бы помешать дальнейшей карьере Британова. Вот этот «страх» надолго задержаться в должности командира подводной лодки оказался сильнее страха опасения за свою жизнь и жизнь экипажа и заставил Британова ежедневно подвергать риску себя и свой экипаж, маневрируя по глубине для замера гидрологии и выбирая такие глубины, где дальность обнаружения подводной лодки сокращается до минимальных дистанций. Но давайте посмотрим на это трагическое происшествие не как на оплошность Британова, а как на мистическую неизбежность и результат духовного кризиса советского коммунизма и социалистической системы. В 1985 году генсеком партии и руководителем страны стал никчемный болтун и фарисей Горбачев. В Военно-морском флоте СССР место великого собирателя и созидателя флота Горшкова занял хороший эксплуатационник, но тайный двуличный фарисей и разрушитель Владимир Николаевич Чернавин. Я не читал откровений Чернавина, а вот Горбачев в интервью 2010 года «честно» признался, что он взял курс не на усовершенствование социализма и перестройку, а сознательно ввергал страну в состояние «управляемого хаоса». Результатом этого «управляемого хаоса» стала в апреле 1986 года Чернобыльская катастрофа, которая, так или иначе, накрыла радиационным облаком не только Украину, Белоруссию и Россию, но и все страны континентальной Европы. Но мало кто знает, что этой аварии предшествовала точно такая же авария с тепловым взрывом атомного реактора на атомной многоцелевой подводной лодке «К-431», которая произошла 10 августа 1985 года на Камчатке, в бухте Чажма. Последствия были меньше только по той причине, что мощность атомного реактора подводной лодки во много раз меньше мощности атомного котла Чернобыльской АЭС. Аварии с потерей подводных лодок 667-А проекта главного конструктора Ковалева до 1985 года никогда не случались, да и представить такую аварию из-за сверхнадежности атомных подводных ракетоносцев было невозможно. Но вот 6 октября 1986 года, как раз в канун встречи в Рейкьявике Горбачева и Рейгана, происходит очередная и в то же время как бы случайная ужасная трагедия гибели советской ракетной субмарины. При этом угроза радиационного заражения акватории, связанного с тепловым взрывом атомного реактора на борту подводной лодки «К-219», была настолько реальной, что я удивляюсь, почему она не произошла. Сбросить аварийную защиту атомного реактора седьмого отсека кнопкой из пульта ГЭУ третьего отсека по причине пожара в четвертом и пятом ракетных отсеках было невозможно. Все электрокабели управления к этому времени между 7-м и 3-м отсеками сгорели и вышли из строя. Центробежные насосы первого контура были остановлены, и теплоноситель в зоне реактора медленно нагревался, увеличивая внутреннюю температуру и давление. Тепловой взрыв реактора был предотвращен ценой гибели матроса Преминина С.А., его послали в 7-й отсек на верную гибель, приказав, ручным способом опустить графитовые стержни аварийной защиты. Он сделал дело, но выйти из отсека уже не мог. Я думаю, что он заживо «сварился» от запредельной температуры 7-го отсека еще до того, как подводная лодка стала погружаться в океанские глубины.

Пару слов о Британове

Игорь Британов был первым офицером в моем подразделении, который сразу же по приходе на корабль заявил о своем стремлении стать командиром подводной лодки. Люди все разные по своим способностям. Почему бы Британову не быть более способным, чем его начальник радиотехнической службы? Ведь не боги горшки обжигают, а при полной волевой целеустремленности Игорь Британов вполне мог за короткий срок в лет десять достичь того, не бог весть какого высокого уровня, каким обладали командиры атомных подводных лодок нашей флотилии. Буквально с первых дней Британов получил контрольный лист для допуска к самостоятельному управлению кораблем и стал готовиться и сдавать какие-то вопросы под руководством старшего помощника капитана 3-го ранга Сухачева. Что можно сказать? Когда меня перевели в 1980 году на подмосковный объект Военно-морского флота, я был полностью поглощен новым кругом служебных обязанностей и мало интересовался судьбой своих сослуживцев по экипажу атомной лодки «К-423». Фамилия Игоря Британова «всплыла» в октябре 1986 года. Утром 3 октября на атомной подводной лодке «К-219», которая несла боевую службу в Саргассовом море или в Бермудском треугольнике у Восточного побережья США, случился взрыв в шестой ракетной шахте и начался корабельный пожар. Командовал стратегическим атомоходом мой бывший подчиненный, капитан 2-го ранга Британов Игорь Анатольевич. Три дня экипаж боролся за живучесть корабля и потерял три человека. Два матроса и командир ракетной боевой части капитан 3-го ранга А.В. Петрачков погибли в четвертом отсеке, пытаясь устранить пожар, а матрос Преминин С.А. погиб, опуская вручную графитовые стержни в реактор, чтобы не произошло взрыва атомного реактора. Позже, в августе 1997 года, его посмертно наградили званием Героя России. Через три дня, 6 октября 1986 года, атомный стратегический подводный крейсер затонул в 1000 км от побережья США на глубине 5500 метров и похоронил вместе с собой 15 атомных боеголовок и два атомных реактора. Экипаж был спасен советским торговым судном и в полном составе, вместе с тремя погибшими моряками, доставлен на Кубу. В погибшей лодке остался только матрос Преминин С.А., который, заглушив реактор, спас мир от ядерной катастрофы, но потерял силы и уже не мог выйти из реакторного помещения. Погибший атомоход и стал вечной могилой этого героя. Экипаж затем доставили на родину в СССР, провели следствие и расформировали. Командира корабля капитана 2-го ранга Британова И.А. уволили в запас. Я не вправе судить действия своего бывшего подчиненного потому, что сам не был командиром. Но прекрасно понимал и понимаю сейчас, как тяжела эта командирская ноша и как велика ответственность командира не только за свой экипаж, но, как оказалось в ситуации с Британовым, и за судьбы всего земного человечества. Всю необходимую информацию об этой морской трагедии вы сами можете прочитать в Интернете, набрав в поисковой системе «Подводная лодка К-219». Не много ли «случайных» трагических событий и катастроф глобального уровня для периода 1985–1986 годов эпохи Горбачева? Но никакой случайности в этих событиях нет. Количественное накопление фарисейского двуличия и лжи, насаждаемое партийной государственной элитой, дошло до критической точки «невозврата». Эта критическая точка и была отмечена глобальными трагедиями и катастрофами.

Интуиция командирского предвидения

Рассуждая о трагедии ПЛ «К-219», я всегда вспоминаю мой первый поход в качестве штатного начальника РТС с командиром Кочетовским Иваном Ивановичем. В одном из районов Атлантики горизонт слоя «скачка» скорости звука (ГСС) день ото дня увеличивался по глубине залегания, и чтобы максимально сохранить скрытность, по моим рекомендациям командир ежедневно увеличивал глубину хода. Двое-трое суток мы шли на глубине 190–200 метров, а при очередном маневре по глубине определили, что ГСС лежит на глубине 210 метров. Думая только о скрытности, я рекомендовал командиру идти на глубине 220 метров. Командир резко отверг мои предложения и со словами: «Пошел ты, Мальцев, куда подальше со своими рекомендациями. Мне надо думать о безопасности экипажа», — дал команду рулевому всплывать на глубину 120 метров. Такие несправедливости пренебрежительного отношения к научным рекомендациям начальника РТС и даже отступления от наставления по боевой деятельности подводных лодок (НПЛ-69) в те времена сильно обижали меня и казались мне кощунством и верхом командирского самодурства. По сути дела, Кочетовский сознательно нарушал боевые инструкции по сохранению скрытности и делал это открыто, не боясь, что об этом станет известно офицеру КГБ, который постоянно прикреплялся к экипажу на период длительного плавания. Только по прошествии многих лет я понял, что делал такие отступления от боевых инструкций командир Кочетовский не по собственному самодурству, а ради безопасности подводной лодки и своего экипажа. Лишь после того, как Кочетовского убрали с должности командира за пьянство, при очередном доковании корабля новый механик обнаружил дыру в прочном корпусе. По левому борту третьего отсека, в районе рубки гидроакустики. На эту дыру была наложена металлическая заплата, которая в любой момент могла проржаветь, так как ее состав не соответствовал тому составу стали, из которой был изготовлен прочный корпус. Также легко эта заплата могла «оторваться» при переменном или постоянном давлении воды на больших глубинах погружения. Ведь на глубине 200 метров на каждый квадратный сантиметр прочного корпуса вода давит с силой 20 атмосфер или 20 килограммов внешней нагрузки. В любой момент на больших глубинах эта заплатка могла прорваться, и тогда ничто не спасло бы третий отсек от немедленного затопления и возгорания других отсеков от коротких замыканий силовых кабелей. По божественному провидению и личной человеческой интуиции, в нарушение боевых инструкций Иван Иванович Кочетовский выбирал наиболее безопасный режим движения. В плане возникновения аварийных ситуаций боевые службы с моим первым командиром были настолько спокойны, что я не припомню ни одной даже незначительной аварии. Кочетовский, как и многие другие командиры экипажей 19-й дивизии, был настоящим профессионалом. Этот высокий профессионализм определялся подлинной глубиной теоретических и практических знаний по обязанностям командира. Но такого командирского совершенства люди достигали как раз потому, что не были временщиками-карьеристами и не рассматривали командирскую должность как очередную ступень карьеры, а рассматривали ее как вершину своей человеческой и офицерской деятельности. Именно благодаря таким «трудовым лошадкам» 3-й флотилия и обеспечивала иногда не совсем «провальные», а хотя бы средние показатели по ракетным и торпедным стрельбам. Вот и после моего первого похода на «К-423» в качестве штатного начальника РТС под началом командира Кочетовского примерно в 1972 году, при возвращении на базу нас шикарно встретили с духовым оркестром и с жареным поросенком. Когда командование флотилии убыло с пирса, то комдив 19-й дивизии Гарри Генрихович Лойканнен прямо заявил, что за три месяца все практические ракетные и торпедные стрельбы экипажами дивизии полностью «завалены», и предложил нам немедленно начать подготовку к практическим ракетным и торпедным стрельбам. За два дня мы выполнили все базовые элементы и выйдя в море, на отлично выполнили практическую ракетную стрельбу. Вернувшись на базу и загрузив практическую торпеду, мы также успешно провели и торпедную стрельбу, получив оценку «хорошо». Это не хвальба и не выдумка, а действительная реальность прошлой флотской жизни, которая может быть подтверждена непосредственными свидетелями тех далеких событий начала 80 годов прошлого века.

Допущенный к управлению кораблем командир и механик

Офицер в должности помощника, старпома и командира, допущенный к самостоятельному управлению кораблем, гордо носил на груди серебряный значок, изображающий подводную лодку. Этот знак вызывал невольное уважение. Потому что получить такой значок без десяти-двенадцати лет службы на подводных лодках и без непрерывного самообразования невозможно. Удивительно, но точно такие же значки носили на своих офицерских промасленных кителях и командиры электромеханических частей или старшие механики. Механики ничего не понимали в штурманском деле, не знали связи и навигации, не знали принципов работы радиоэлектронного вооружения. И какое-то время мне было непонятно, за какие заслуги старшему механику, сдавшему на самостоятельное управление электромеханической боевой частью, разрешали носить на груди командирский знак. Сейчас же для меня совершенно ясно, что старший механик является техническим продолжением командира корабля и его даже не левой, а правой рукой в вопросах борьбы за живучесть корабля при возникновении аварийных ситуаций. Как раз для командиров, которые использовали командирскую должность как переходную ступень для высших должностей, грамотный и высококлассный механик был необходим, как воздух для жизнедеятельности человека. Сами такие командиры-протеже не были профессионалами в борьбе за живучесть корабля. Не потому, что были неспособны понять все тонкости этой сложной науки, а потому, что не могли заставить себя досконально изучать то, надобность в чем отпадет, как только такой протеже поступит в академию Генштаба. Несомненно, к такой командирской когорте принадлежал и Игорь Британов, под командованием которого ПЛ «К-219» утонула 6 октября 1986 года. Такие тридцатишестилетние командиры надеялись на свою счастливую звезду, на надежность кораблей «667-А» проекта и на хорошо подготовленного механика и хорошо подготовленных командиров боевых частей. Пройди Британов эту первую боевую службу в командирской должности без замечаний, глядишь, через год-другой, в возрасте 39–40 лет, тот же Юра Сухачев, написал бы ему рекомендацию в академию Генштаба и Британов вырос бы в крупного флотоводца. Сам Британов по прохождению службы и по своим карьерным устремлениям не мог досконально знать устройство корабля и общекорабельных систем, а значит, не был высококлассным специалистом по борьбе за живучесть. Что говорить, я точно знаю, что Британов ни разу не нес тяжелую службу дежурного по кораблю. Сразу с лейтенантских времен Британов лег под крыло старпома Сухачева и хотя формально был моим подчиненным, но был освобожден от всех внутрикорабельных работ по линии РТС и исполнял нештатные обязанности помощника командира, которые затем плавно переросли по рекомендации Сухачева в штатные обязанности. Одно время офицеров РТС нещадно ставили дежурными по кораблю. Сам я за свою флотскую жизнь отстоял дежурным по кораблю не менее 50 раз и с содроганием вспоминаю, как паршиво я себя чувствовал, будучи в течение всей бесконечно длящейся ночи полностью ответственным за живучесть подводной лодки при возникновении на корабле аварийных ситуаций. Мое плохое самочувствие и постоянная внутренняя тревога и беспокойство объяснялись тем, что я не знал и не хотел знать устройство корабля на уровне старшего механика или хотя бы офицера механической боевой части. Причина проста: я не собирался быть командиром корабля, а значит, и знать устройство корабля на уровне корабельного механика у меня не было никакой необходимости. Заступая дежурным, я становился подобным «командиру-протеже» и надеялся только на счастливый случай, удачу, да еще на подготовленного мичмана-помощника и личный состав дежурной смены вахтенных матросов. Я пытался принудить себя изучить досконально устройство корабля, но у меня ничего не получалось. Ведь механики ничего не смыслили ни в радиотехническом, ни в штурманском вооружении, ни в средствах связи или минном оружии, но их никто не принуждал изучать эти средства. Мне казалось абсурдным и несправедливым, что, принуждая меня нести дежурства по кораблю, из меня делают «маслопупого» механика. Если бы я хотел быть командиром корабля, то я бы добровольно нес дежурства по кораблю, так как нет более легкого способа практически изучить устройство корабля и научиться бороться за его живучесть.

Дежурный по кораблю и его обязанности

Судите сами. При приемке корабля в дежурство я проверял согласно инструкции герметичность прочного корпуса, а затем лично обходил все 10 отсеков. За ночь я был обязан «сыграть» две учебные тревоги. Одну по борьбе с водой, а другую по борьбе с пожаром. Более спокойной обстановки для практического изучения всех тонкостей борьбы за живучесть придумать было невозможно. Но это еще не все. Ночью корабль обязательно посещает дежурный по живучести, который спускается в прочный корпус, играет учебную тревогу и проверяет бдительность и подготовленность дежурной смены и вахты к борьбе за живучесть корабля. Он покидает корабль, оставив запись в черновом вахтенном журнале. Если там будут отмечены замечания, то командир или старпом утром сурово «разберутся», почему ты не умеешь бороться с водой или пожаром. Независимо от того, загружены ракеты в шахты или не загружены, в течение ночи лодку посещает еще и дежурный по оружию, который тоже «играет» учебную тревогу и о результатах проверки оставляет запись в черновом вахтенном журнале. В шесть утра ты докладываешь дежурному по дивизии о замечаниях за ночь, а затем дежуришь на ходовом мостике, чтобы не «прозевать» подъем флага в выходной день или встретить с докладом командира и старшего помощника в рабочий день. С началом рабочего дня ты включаешься в рабочий процесс и одновременно исполняешь свои прямые обязанности по занимаемой должности и обязанности дежурного по кораблю. Лично меня это так изматывало, что когда в 6 вечера на корабль прибывала очередная дежурная смена, я чувствовал такую усталость, будто я за эти сутки разгрузил железнодорожный вагон угля. В то же время я совершенно уверен, что для того офицера, который мечтал сделать командирскую карьеру и стать командиром корабля, несение службы дежурного по кораблю является необходимой и полезной процедурой. Только дежурство по кораблю помогает самостоятельно и в спокойной ночной обстановке отрабатывать практические навыки борьбы за живучесть и принимать правильные и грамотные решения. Британов не нес службу дежурного по кораблю и тем самым лишил себя практического опыта и личной ответственности за принятие решений по борьбе за живучесть. Видимо, так же, как я надеялся на грамотность и подготовленность своего помощника дежурного по кораблю, который назначался из мичманов электромеханической боевой части, так Британов, уходя в свой первый самостоятельный боевой поход в качестве командира корабля, надеялся на грамотность и подготовленность к борьбе за живучесть своего старшего механика. Механик, может быть, был абсолютно грамотен, но ракетный комплекс находился в заведовании командира ракетной части капитана 3-го ранга Петрачкова А.В. и предупредить аварию, предусмотрев меры безопасности, Британов мог только по рекомендации Петрачкова. А что мог разумного рекомендовать Петрачков, если он сам первый раз вышел на боевую службу? Я считаю, что мне крупно повезло, что во время моих дежурств по кораблю не случилось никаких аварий и происшествий. Как механик я был малограмотен, но как дежурный по кораблю был предельно бдителен и не забывал лично несколько раз в ночь контролировать вахту, а также открывать инструкцию и своевременно выполнять все пункты инструкции. Когда ты в чем-то не уверен, то остается надеяться только на добросовестное выполнение всех пунктов инструкции. Скажу по-честному, что такой беглый курс по устройству подводной лодки, который я прошел в Палдиски, позволил мне получить синие корочки с тройками в зачетной ведомости по всем предметам кроме специальности, но не позволил мне по-настоящему изучить устройство подводной лодки и всех ее общекорабельных систем. Когда наш экипаж перевел ПЛ «К-423» в гарнизон Гаджиево, а я готовился стать начальником РТС, меня обязали сдать зачеты на несение службы дежурного по кораблю при стоянке на базе. Дежурный по кораблю отвечает за живучесть корабля и должен грамотно и самостоятельно действовать при всех аварийных ситуациях в рамках руководства по борьбе за живучесть. Однако для такого грамотного и самостоятельного управления мало знать руководство по борьбе за живучесть или сокращенно РБЖ, а надо досконально знать устройство всех общекорабельных систем и уметь практически пользоваться этими системами, чтобы целеустремленно и в кратчайшие сроки, всеми доступными средствами, устранять последствия аварийных ситуаций. Тот человек, который берет на себя ответственность и подает команды для устранения последствия аварийной ситуации, должен обладать огромным багажом практических знаний по работе общекорабельных систем и предвидеть результаты своих действий и развитие аварийной ситуации. Формально я сдал зачетный лист на дежурство по кораблю и десятки раз нес практическую суточную службу дежурного по кораблю, но общекорабельные системы я знал очень слабо. Фактически я был не настоящим ответственным дежурным, а заложником мичмана электромеханической боевой части, который заступал вместе со мной на дежурство в качестве моего помощника. Перед тем, как идти на «развод», я всегда предупреждал моего помощника-мичмана, что слабо знаю общекорабельные системы, и просил его в случае возникновения аварийной ситуации брать инициативу на себя и руководить моими действиями. Такая открытость способствовала взаимопониманию. И во время моего дежурства даже мелких аварий никогда не возникало. Там-то как раз я старался беспрекословно исполнять все пункты инструкций дежурного по кораблю и ни на йоту от них не отклоняться. По незнанию общекорабельных систем я не мог взять на себя ответственность в случае фактической аварии на борту подводной лодки, но признаваться в этом кому-либо из командования было бессмысленно. Если скажешь, что ты не можешь нести службу дежурного по кораблю, так как не вполне твердо знаешь устройство подводной лодки и ее общекорабельных систем, то над тобой посмеются и осудят как непорядочного человека, желающего освободиться от несения одного из самых тяжелых корабельных нарядов в условиях стоянки корабля у берегового пирса. Ты же сдал зачет и оформлен приказом. Как же ты смеешь говорить, что не знаешь устройства подводной лодки? Действительно, зачет и экзамены по устройству корабля я сдавал в учебном центре Палдиски, а затем и командиру электромеханической части Запретилину Руслану Петровичу во время первого автономного плавания на ПЛ «К-423», когда я совмещал обязанности командира ЭВГ и начальника РТС и одновременно нес вахты на двух постах. Ситуация была такова, что мне и не хотелось досконально изучать устройство подводной лодки. Потому что уже в первые три года корабельной службы я твердо решил ни при каких обстоятельствах не стремиться стать помощником, старшим помощником, а затем и командиром атомохода. Вот если бы я втайне или открыто решил стать будущим командиром, то «грыз» бы устройство подводной лодки и работу общекорабельных систем до тех пор, пока они не стали бы для меня открытой книгой, понятной как корабельные радиотехнические комплексы.

Начальник РТС и борьба за живучесть

Однажды я два месяца «отфлагманил» за Володю Лоуцкера, ежедневно прибывая в штаб дивизии и поднимая флаг вместе с командованием дивизии и штатными флагманскими специалистами. В то время флагманским механиком был пучеглазый неразговорчивый и высокомерный сноб, фамилии которого я не запомнил. Как только счастливая пора моего флагманства закончилась, так меня тут же через два дня на третий стали ставить дежурным по кораблю. Как механик на корабле носил командирский значок по праву правой руки командира по вопросам борьбы за живучесть, так и флагманский механик был не просто флагманским специалистом, а заместителем командира дивизии по ЭМЧ или электромеханической части. Подкараулив мое дежурство, замкомандира дивизии по ЭМЧ явился часа в три ночи на корабль, отобрал у меня папку с инструкциями и дал штуки три разные вводные по пожарам и поступлению воды в прочный корпус, с усмешкой контролируя мои самостоятельные действия. Конечно, инструкции пишутся не только для дураков, но и для неподготовленных специалистов. Не будучи механиком по техническому образованию и не имея перед собою инструкции, я нервничал и делал ошибки. Сделав запись в черновом вахтенном журнале, что я слабо подготовлен по борьбе за живучесть корабля, замкодива по ЭМЧ убыл с корабля с чувством исполненного долга. Командир утром пожурил меня, но никак не наказал, понимая, что я прежде всего специалист по РТВ, а не офицер-механик. Не знаю, был ли этот пучеглазый замкомдива по ЭМЧ «протеже» или достиг своей высокой должности ратным трудом и глубокими знаниями. Я знаю, что прежде, чем спрашивать, надо научить, а за всю мою десятилетнюю службу в гарнизоне Гаджиево в масштабах дивизии не было проведено ни одного занятия под руководством флагманского механика с офицерами, назначаемыми дежурными по кораблю из немеханических боевых частей. Такая безалаберность не могла закончиться благополучно.

Спасительная авария

Мне повезло, а вот во время дежурства по одному из кораблей 19-й дивизии такого же специалиста-радиоэлектроника он и его помощник забыли вовремя провентилировать аккумуляторную яму, где накануне днем произвели зарядку аккумуляторов. В яме скопился водород и произошел взрыв смеси водорода и кислорода. Были жертвы, а лодке был причинен значительный ущерб. Худа без добра не бывает. После этого бросились в другую крайность и запретили ставить дежурными по кораблю офицеров немеханических специальностей. Это тоже неправильно, так как командиром мог стать только офицер немеханической специальности, и ему было жизненно необходимо для службы в качестве старшего помощника и командира корабля иметь практический опыт самостоятельной борьбы за живучесть. Решение лежало на поверхности. Надо было выявить всех офицеров немеханических специальностей, которые имели желание стать будущими командирами, организовать их специальную подготовку в качестве дежурных по кораблю в флагманских группах и после принятия унифицированных зачетов допустить к несению службы в качестве дежурных по кораблю. Такое решение сразу бы убивало двух зайцев. Во-первых, не было бы в экипажах «дефицита» дежурных, а во-вторых, готовилась бы профессиональная база будущих командиров, способных не только управлять кораблем, стрелять торпедами и ракетами, но и быть высококлассными специалистами в области борьбы за живучесть.

Подготовка к борьбе за живучесть

Конечно, подготовке борьбе за живучесть уделялось постоянное внимание во всех экипажах 3-й флотилии. Но что это была за подготовка? В качестве тренажера использовалась сама подводная лодка. Объявлялась учебная тревога, а затем следовала команда: «Начать отсечные учения по борьбе за живучесть». Личный состав учился практически включаться в индивидуальные средства защиты и пользоваться средствами пожаротушения и средствами борьбы с поступлением в прочный корпус забортной воды. Был и тренажер, где раз в год весь экипаж учился покидать корабль через торпедные аппараты с глубины 30–35 метров. Ни командир корабля, ни старпом сами не включались в отсечные учения по борьбе за живучесть, а исполняли функции контролеров и наблюдателей. При общекорабельных учениях по борьбе за живучесть командиры и старпомы брали в руки все ту же инструкцию дежурного по кораблю и в течение часа или двух часов усердно «кукарекали» необходимые команды, полностью локализируя и устраняя любые условные аварии с ракетным оружием или с атомным реактором. Конечно, если тысячу раз условно «прокукарекать» типовые аварии, то чему-нибудь обязательно научишься. Но кто же мог позволить такую роскошь? Временные рамки и другие неотложные задачи не позволяли уделять борьбе за живучесть слишком большого внимания. В результате большинство командиров действовали по той же схеме, что и я, когда заступал дежурным по кораблю. Они брали в руки инструкцию по борьбе за живучесть подводной лодки и громко «кукарекали» необходимые команды. Я не видел ни разу, чтобы комдив или другой проверяющий отобрал из рук командира эту инструкцию и заставил действовать без подсказки документа или старшего механика. Не буду называть фамилии конкретных командиров экипажей 19-й дивизии, но подавляющее большинство из них без инструкции в руках в вопросах борьбы за живучесть оказывались в беспомощном положении. Я могу назвать лишь трех командиров, с которыми я сам лично ходил на боевые службы и которые могли бороться за живучесть корабля самостоятельно, не только без инструкции, но и без подсказки механика. Такими командирами были Кочетовский, Урбанович и Коваль. Примечательно то, что они не рвались в академию Генштаба, а значит, были не временщиками, но настоящими профессионалами-«трудягами». При назначении на должность командира их вызывали в Москву и проводили собеседование в ЦК КПСС, но сотрудник политического органа не мог проверить их специальную подготовку, а тем более подготовку по борьбе за живучесть. Мог ли сам замкомдива по ЭМЧ руководить борьбой за живучесть, не заглядывая в инструкцию? Возможно, что не мог, ведь для проверки знаний по методике стороннего наблюдателя и контролера не обязательно самому назубок знать инструкцию, важно понимать очередность действий руководителя для локализации очага аварии. Но одно дело — «кукарекание» команд и мысленное прокручивание развития аварии, когда аварийные партии свободно входят в условно аварийный отсек, локализуют очаг аварии и докладывают условную обстановку, и совсем другое дело, если на корабле возникает хоть малый очаг фактической аварии. Как я заметил, ежемесячно под роспись знакомясь со сводкой аварийных происшествий на флоте, ни одна авария не развивается по сценарию инструкции и тем самым ставит в тупик и командира корабля, и его старшего механика. Когда надо не «кукарекать», а реально действовать в аварийной обстановке, принимая на себя всю ответственность за последствия, тут и проверяются истинные знания командира и его готовность к борьбе за живучесть. Британов не выдержал этого тяжелого испытания судьбы не по своей смелости и отваге (несмелых и не отважных подводников просто не бывает), а по багажу командирских знаний и решительности в принятии ответственных решений. Это и стало фактической причиной аварии ракетного комплекса, которая по форс-мажорным необратимым обстоятельствам закончилась гибелью четырех членов экипажа и гибелью атомного ракетоносца с ядерным боекомплектом.

Командир ракетной боевой части

Правильно было бы распиливать нагрудный значок подводной лодки, который указывает на допуск к самостоятельному управлению кораблем, пополам. Одну половинку или даже четверть нацеплять на грудь командира, а вторую на грудь механика. Неплохо было бы четвертушкой нагрудного значка делиться и с командиром ракетной боевой части. На берегу в дивизии стратегических ракет было три ракеты, и возглавлял такую стратегическую дивизию офицер в звании генерала. А на лодке был сложнейший комплекс крайне опасных для жизни шестнадцати жидкостных баллистических ракет с системой запуска ракет на ходу из подводного положения, но возглавлял такой комплекс офицер в звании капитана 2-го ранга и с окладом в 170 рублей в месяц. Разве можно сравнить опасность для человеческих жизней жидкостной ракеты, которая стоит в подземной шахте на берегу, в удалении от командного центра, с той опасностью, которую представляют собой 16 жидкостных ракет, шахты которых вмонтированы в прочный корпус подводной лодки? Вокруг них живые люди принимают пищу, смотрят фильмы, проводят комсомольские собрания, отмечают дни рождения, курят в курилке и спят в каютах смены, свободные от вахт. Четвертый и пятый отсеки подводной лодки не только являются хранилищем для смертоносного ракетного оружия, но и самыми обитаемыми отсеками подводной лодки. Вот в четвертом отсеке и произошел взрыв ракеты, приведший к необратимым последствиям. Не надо забывать и когда это случилось. А случилось это в шестом часу утра с шестой ракетной шахтой. На тринадцатой по счету боевой службе «К-219». Лодка затонула 6 октября, но вся бы эта мистика не случилась, если бы шел 1984-й или 1985 год, но шел 1986 год, у руля власти стоял разрушитель Горбачев, а у руля Военно-морского флота СССР стоял такой же разрушитель Чернавин Владимир Николаевич.

Глава 19. Воспитательские функции офицера и личные черты характера

Я сам крайне невоздержан и вспыльчив. Мат так прочно вошел в мою повседневную лексику, что я и сейчас не замечаю, как при малейшем, пустячном раздражении перехожу на общение с помощью мата. Не лишен я и некоторой невоздержанности и даже подвержен вспышкам гнева, особенно если мне говорят что-то явно несправедливое и ложное. Но все вспышки своего гнева я могу пересчитать по пальцам одной руки. Однажды со старпомом Стрельцовым Александром Сергеевичем я так разнервничался во время торпедной атаки, что мы схватились за грудки. Я требовал отменить утвержденные данные стрельбы и принять те данные, которые были рассчитаны мною и резко отличались от утвержденных данных. Старпом под давлением гнева согласился с моими предложениями, но сказал, что если торпеда не попадет в цель, то он убьет или покалечит меня по приходе на базу. Стрельба оказалось успешной, и инцидент был исчерпан. Никаких извинений мы друг другу не приносили, но взаимная симпатия между нами и взаимоуважение полностью сохранились. Не знаю, как сам Александр Сергеевич, но я и сейчас отношусь к нему как к одному из самых лучших старпомов, с которыми мне приходилось служить на атомном подводном флоте. Однажды я ударил своего подчиненного мичмана Первунинского, но сделал это не в гневе, а по холодному расчету, чтобы таким образом прервать его пьянство и самовольные отлучки после получения ежемесячного денежного содержания. Командир Кочетовский провел со мной воспитательную беседу, и после этого за весь период корабельной службы я не ударил ни одного подчиненного. Если по-честному, то объяснить свои отношения с подчиненными какими-то педагогическими нормами или психологией невозможно. Я руководствовался внутренней интуицией и притом автоматически становился выдержанным и уравновешенным, что не наблюдалось при моих взаимоотношениях с руководством. Прекрасно понимая, что любой человек, в том числе и я сам, не является кладезем добра, правды и справедливости, а несет в себе десятки отрицательных черт, через любовь и уважение и через контроль исполнения я незримо принуждал подчиненного с помощью системы поощрения быть порядочным и исполнительным. За десять лет службы на атомных подводных лодках ни один подчиненный не причинил мне зла и не проявлял по отношению ко мне какой-либо личной неприязни. В 1979 году служил у меня недисциплинированный матрос срочной службы Сергей Ардамаков. Да и он два года держался в дисциплинарных рамках, исполнял все свои служебные обязанности по специальности без замечаний. За последние 6 месяцев службы он «загодковал», ударил одного молодого матроса в лицо и причинил мне немало забот и огорчений. Дело не только в единичном поступке, а дело в том, что жалобы на рукоприкладство Ардамакова по отношению к молодым матросам стали поступать регулярно. Поощрять его было уже поздно, он готовился к демобилизации. А мои воспитательные беседы вызывали в нем только саркастическую усмешку. Он с ними соглашался, а вечерами поступал по-своему, выплескивая свое презрение к молодым матросам тумаками и рукоприкладством. Такое поведение невозможно исправить ни наказанием, ни воспитательными беседами. Дело в том, что он рос без отца, а его мать была главным инженером на тольяттинском заводе ВАЗ, который производил самые престижные в нашей стране автомобили «Жигули». Мне приходилось только ежедневно выслушивать замечания и укоры руководства экипажа и командиров боевых частей за поведение Ардамакова и терпеливо ждать его демобилизации. В какой-то мере каждая моя воспитательная беседа усиливала его агрессивность.

Поведение матроса Ардамакова и система внутренних противоречий

Действительно, призывая Ардамакова к исполнительности и дисциплинированности, к чувству справедливости и другим положительным качествам человеческого поведения, я все больше и больше становился в его глазах лживым и двуличным монстром и чудовищем. Я-то знал, как презрительно относились к молодым матросам из немеханической боевой части, так называемым «люксам», «годки» из личного состава механической боевой части, в том числе мичманы и офицеры. Во время заступления молодого матроса Ардамакова вахтенным матросом моя власть над ним временно кончалась. По его физической силе, его никто не бил, но всячески унижали и заставляли делать самую грязную работу. Пожалуйся он мне, ничего бы не изменилось, а только усилилось бы его унижение. Он молчал, но накапливал неприязнь к матросам, мичманам и офицерам электромеханической боевой части. Когда же стал «годком», то он и выплеснул эту неприязнь и огорчения за несправедливые унижения первых лет своей службы, унижая и оскорбляя самых дисциплинированных молодых матросов электромеханической части, любимчиков своих начальников. Тайная неприязнь между механиками и «люксами» существовала не только в среде матросов срочной службы, но и среди мичманско-офицерского состава экипажа. Мы их презрительно называли «маслопупые». Потому что никто из них не мог стать командиром корабля, если бы даже сильно захотел. А «маслопупые» искренне завидовали «люксам», когда после прихода с моря мы выключали технику, закрывали свои боевые рубки и незаметно расходились по домам, а механики сидели по боевой тревоге и расхолаживали атомные реакторы. Они с завистью смотрели, как мы крадемся к выходному трапу, и с сарказмом говорили: «Ну что, приехал, и море на замок…». Противоречие между «люксами» и механиками всегда было и останется неразрешимой проблемой корабельной службы. Некоторые подчиненные мне молодые матросы жаловались мне на притеснения и несправедливые оскорбления во время несения корабельных нарядов на базе со стороны офицеров, мичманов и старослужащих матросов электромеханической части. Раза два я пожаловался командиру на ежедневных подведениях итогов о недостойном поведении по отношению к моему подчиненному того или иного матроса, мичмана или офицера. Но это не помогало, а только усиливало неуставные отношения. Инстинктивно я перестал предъявлять всякие претензии на общих подведениях итогов. Однако с каждым матросом радиотехнической службы по первому и второму году службы, минуя его прямых командиров, я проводил регулярные беседы с глазу на глаз. На этих беседах я прямо признавал, что бесполезно жалобами, пререканиями или кулаками добиваться к себе справедливого отношения. Не только старослужащие матросы, но мичманы и офицеры не отличаются искренностью и порядочностью. «Стоит тебе на несправедливые требования ответить пререканием, как тебя оболгут и превратят в недисциплинированного хама и разгильдяя, и тогда я тебе ничем не могу помочь. Я знаю, что ты хороший человек и замечательный специалист, но ты полноценно принадлежишь к РТС только во время выхода в море или длительного плавания. В море ты значим и незаменим, и я обязательно во время несения боевой службы добьюсь того, чтобы командир поощрил тебя краткосрочным отпуском и по приходе с моря ты на целых 34 дня, без учета времени на дорогу, будешь свободен от службы и забудешь о всех унижениях и несправедливостях. На базе в силу специфики ты обязан нести общекорабельные вахты и исполнять даже несправедливые указания матросов механической боевой части. Потому, что они лучше тебя знают устройство корабля. И по гордыне человеческой считают себя вправе унизить того, кто меньше знаком с общекорабельными системами. Сожми зубы и потерпи унижения и несправедливости пару месяцев, до выхода на боевую службу, не жалуйся и не пререкайся, но честно исполняй общекорабельные обязанности. Но если тебя кто-нибудь ударит в казарме или на корабле, тогда немедленно доложи мне и я сделаю все возможное, чтобы защитить тебя и не допустить неуставных отношений».

Индивидуальная воспитательная работа. Тюрьма и служба

Такие индивидуальные короткие беседы не занимали много времени, но приносили пользу моим подчиненным. После мне приходилось беседовать с уголовниками и читать их воспоминания о порядках тюремной зоны. Мы занимали не самый нижний этаж, а даже очень высокий этаж социальной лестницы. Потому что большинство матросов срочной службы имели не только среднее, но среднетехническое образование. Никто из них не привлекался к уголовной ответственности. Но тем не менее лишь незначительное меньшинство искренне хотели служить на атомных подводных лодках, а большинство просто честно исполняли свой гражданский конституционный долг и попали на атомный подводный флот совершенно случайно. По сути дела, экипаж подводной лодки тоже представлял собой закрытую зону, куда офицеры и мичманы пришли принудительно-добровольно для решения своих личных жизненных интересов, а матросы срочной службы три года несли нелегкую службу по принуждению государства. Какой бы этаж мы ни занимали, но так же, как и наше государство, все мы были погружены по самую макушку в двуличие лжи. Так как лгали друг другу, что выполняем на 100 процентов невыполнимые инструкции или плановые занятия по специальности. Поэтому я не учил своих подчиненных бороться за справедливость, не призывал к комсомольской совести, а учил терпению и смирению перед явными несправедливостями и лживыми обвинениями в недисциплинированности. Я ненавязчиво принуждал их не замечать мелких и даже крупных несправедливостей не ради общественных интересов защиты Родины, а ради сугубо личного интереса ежегодно съездить на малую родину в отпуск на 34 суток. Свои обещания я всегда выполнял, и все мои матросы срочной службы ежегодно после боевой службы ездили в отпуск. Два раза ездил в отпуск и Ардамаков. Сошел с катушек он только тогда, когда до конца службы осталось шесть месяцев, и ни о каком отпуске не могло быть речи. Перед демобилизацией я сделал Ардамакову запись в военном билете, что за время службы дисциплинарных навыков не приобрел и нуждается в ежегодных учебных сборах. Кроме этой записи я выдал объективную служебно-политическую характеристику, где отметил его высокомерие и недисциплинированность.

Принуждение ко лжи и подлости

Это был единственный случай за десять лет корабельной службы, когда подчиненный вынудил меня дать ему отрицательную характеристику. И чем, вы думаете, это закончилось? Если бы какой-нибудь сын рядового рабочего или крестьянина получил такую характеристику, то он по советским временам не менее года должен был где-то хорошо поработать, чтобы получить хорошую характеристику для поступления в высшее учебное заведение. Но у Ардамакова мама была главным инженером единственного в те времена приличного автозавода по производству автомобилей «Жигули». Она «сидела на дефиците», как и многие директора магазинов, складов и оптовых баз. Сама жизнь духовно растлевала этих людей, и даже самые справедливые из них скоро становились растленными подлецами, про которых говорят: «Закон для них не писан». Мамаша Ардамакова не могла приехать в Гаджиево, так как этот военный закрытый гарнизон располагался в пограничной зоне и для оформления допуска на его посещение требовалось распоряжение Москвы. Моя мать, например, чтобы приехать в 1977 году на три зимних месяца ко мне в гости и посидеть с внучками, полгода ждала разрешения и загодя оформляла все первичные документы через органы КГБ и милиции Тамбовской области. Но Ардамаковой и не нужно было приезжать в Гаджиево. Она приехала в город Североморск, где располагался штаб Северного флота. Поселилась в гостинице и стала атаковать своими посещениями руководство и политотдел флота, требуя, чтобы ее сыну выдали новую служебно-политическую характеристику, по которой он мог бы быть принят в высшее учебное заведение без потери времени на получение положительной характеристики по месту жительства и работы. На такое наглое хамство могла решиться только женщина, слепо любящая своего сына. Она к тому же обладала правом распоряжаться самым высшим дефицитом советского времени в виде запчастей и самих автомобилей «Жигули». От действия этой женщины вся прогнившая система советской морали затрещала по швам. Как я понял, она получила обещание в политотделе штаба Северного флота, что ее сыну будет выдана положительная характеристика. Последовали категорические телефонные звонки в политотдел 3-й флотилии гарнизона Гаджиево. И командира нашего экипажа Урбановича Евгения Антоновича вызвали на ковер к «Салазару», то бишь к члену Военного совета контр-адмиралу Сидоренко. Командир вернулся от «Салазара» как в воду опущенный. Двуликость военно-политического руководства нашей флотилии для него не была новостью, но он не ожидал, что ему предложат сделать подлог и задним числом, на период демобилизации Ардамакова, написать абсолютно положительную служебно-политическую характеристику на матроса, который занимался рукоприкладством и избивал молодых матросов. Если бы Урбанович был непорядочным человеком, подобострастно и беспрекословно исполняющим самые нелепые указания командования флотилии, то он бы мог, не посвящая меня в это дело, сам написать нужную характеристику и передать ее с нарочным в Североморск. Но будучи глубоко порядочным человеком, он вызвал меня к себе и рассказал все обстоятельства дела. Было ясно, что если мы не перепишем характеристику и проявим служебную и политическую принципиальность и обыкновенную человеческую порядочность, то меня вместе с командиром съедят живьем и «замордуют» необоснованными придирками и проверками. По сути дела, сам ЧВС (член Военного совета) «Салазар» принуждал нас стать соучастниками полууголовного подлога и духовно-моральными подлецами. Я буквально взвыл от такой несправедливости. Ведь три месяца назад из-за рукоприкладства Ардамакова меня трясли на каждом подведении итогов и на каждом партсобрании, делая суровые предупреждения за низкую политико-воспитательную работу в подразделении. Поведение Ардамакова обсуждалось на комсомольских собраниях, где он получил строгий выговор по комсомольской линии. Как же все это совместить с положительной характеристикой? Да и делая такой подлог, мы делаем Ардамакову медвежью услугу, так как не укрепляем его веру в справедливость, а укрепляем его веру в безнаказанность и вседозволенность, которая неизбежно приведет его к тюремной решетке. Высказав все это командиру, я отказался немедленно переписывать характеристику Ардамакова, но предложил командиру тщательно продумать наше неизбежное отступление от порядочности так, чтобы исключить криминальные последствия для нас обоих. Надо было, чтобы подлинник отрицательной характеристики, заверенный командирской печатью, которую я написал три месяца назад перед демобилизацией Ардамакова, оказался в нашем распоряжении прежде, чем мы напишем какую-то другую характеристику. Ведь если женщина воспылает к нам злобой и местью, она может предъявить в органах милиции обе наши характеристики и обвинить нас в уголовном преступлении вымогания взятки или просто в торговле положительными характеристиками. Дня через три командир вновь вызвал меня к себе и передал мне подлинник той характеристики, которая была написана мной от руки три месяца назад. Он предложил мне во избежание дальнейшего давления переписать характеристику и лично отвезти ее в Североморск и передать матери бывшего матроса Ардамакова. Проклиная себя за непорядочность и соглашательство, я дня два переписывал характеристику, перепробовав десятки вариантов. Мне очень хотелось, чтобы в характеристике сохранилось «второе дно». При первом чтении она должна производить благоприятное впечатление, но тревожные нотки должны были проскакивать через эту внешнюю прилизанность так, что если в будущем Ардамаков что-то натворит нехорошее и противозаконное, то милицейский следователь сразу же поймет, что эти его уголовные наклонности закамуфлированы в его характеристике. Выбрав подходящий вариант, я тщательно его переписал, поставил старую дату и свою подпись и стал ждать вызова к командиру. Я думаю, он бы меня не вызвал, если бы ему не напомнили вышестоящие начальники из политотдела флотилии, стоящие на страже коммунистической морали и человеческой порядочности. Мадам Ардамакова плотно обосновалась в Североморске, «бодяга» с характеристикой затянулась на две недели, а она продолжала жить в североморской гостинице и добиваться «справедливости». Чем в это время занимался замполит нашего экипажа, неизвестно. Ведь он бы мог выступить как главный воспитатель не только личного состава, но и офицерского состава экипажа в защиту начальника РТС и командира экипажа. Но он этого не сделал. Вообще надо сказать, что береговые политотдельцы были много подлее и непорядочнее, чем даже корабельные замполиты. Те хоть как-то «влазили» в нашу шкуру. Однажды в промозглый день глубокой осени, под проливным дождем с мокрым снегом вперемешку, мы шли с замполитом Семеновым из казармы на корабль, а проезжающий на «уазике» рядовой политработник береговой части, вероятно, даже товарищ и друг Семенова, с головы до ног облил нас грязью из дорожной колеи. Я посмотрел на Семенова и разразился диким хохотом, лицо замполита превратилось в лицо негра, настолько «удачно» грязная жижа выплеснулась на высоту человеческого роста. Семенов разразился дикими проклятьями по поводу своего друга и по поводу всех политработников, на время забыв, что и он сам принадлежит к этой касте неприкосновенных духовных растлителей и воров.

Мать Ардамакова и флотский политотдел

Случай с приездом матери моего бывшего матроса Ардамакова в Североморск подтверждает полную беспринципность, коррупционность и продажность политработников не только на уровне ЦК КПСС, но и на уровне флотов и соединений. В политуправлении Северного флота она, конечно, не предлагала за хорошую положительную характеристику сыну рублевую взятку. Но, несомненно, она «расплатилась» поставкой дополнительной целевой партии автомобилей «Жигули» в адрес флотского «Военторга». Для нее это действие как для главного инженера тольяттинского автогиганта ничего не стоило. Она позвонила в отдел продаж своего завода и попросила, например, из партии автомобилей для региона Сибири отгрузить несколько автомобилей в Североморск. И этого было достаточно, чтобы растоптать истину и представить распоясавшегося хулигана и драчуна пай-мальчиком. В конце концов, на командира Урбановича Евгения Антоновича оказали в очередной раз давление, и весьма сильное, по поводу характеристики Ардамакова, и он вызвал меня к себе для объяснений, находясь явно во взвинченном и возбужденном состоянии. Я предъявил отработанный вариант закамуфлированной характеристики. Он ее одобрил и скрепил печатью части и попросил меня лично отвезти эту характеристику в Североморск и передать ее матери Ардамакова. Я отказался, объяснив это тем, что командиру экипажа будет легче как посреднику передать эту новую характеристику матери Ардамакова. Тем более, что неприятные положения и заключения демобилизационной характеристики Ардамакова можно было отнести на излишнюю строгость и предвзятость его начальника РТС капитана 3-го ранга Мальцева. Превозмочь себя и лично отвезти характеристику я не мог. Если бы командир отдал мне приказание, то я, конечно, поехал бы в Североморск, но сам лично ни за какие блага и дефициты не согласился бы на личную встречу, а просто передал характеристику через служащую гостиницы. Командир почувствовал мое глухое сопротивление этому произволу и принял решение лично отвезти характеристику матери Ардамакова. Представляете себе ситуацию! По принуждению политотдела командир атомной подводной лодки теряет целый служебный день и лично едет в Североморск, чтобы выдать недисциплинированному драчуну положительную характеристику для поступления в высшее учебное заведение. Таковы факты нашей жизни во время службы на атомном флоте периода 1970—1980-х годов.

Политработники и «воры в законе»

В 1978 году я, как «белый» человек, благодаря своему авторитету и стараниям жены, которая работала воспитателем группы дошкольного образования в гарнизонном доме офицеров, жил в двухкомнатной квартире первого подъезда «адмиральского» дома № 60, а в другом подъезде жил ЧВС Сидоренко. В конце года его перевели для дальнейшего прохождения службы в Москву, в Главное управление судоремонтных заводов ВМФ. В выходной день к подъезду подкатил огромный грузовик, и матросы начали выносить из квартиры «Салазара» и складывать в кузов домашние вещи. Что-то там расстелили, а затем начали выносить ковры. Человек двадцать матросов непрерывно сновали между кузовом автомобиля и квартирой ЧВСа и выносили ковры разного формата и расцветки. Ковры и хрусталь были в большом дефиците, и чтобы их купить офицеры и мичманы корабельной службы писали рапорт, визировали его у замполита, ставили печать и несли в магазин Военторга. Где ждали месяцев восемь, пока подойдет очередь и очередная партия хрусталя или ковров поступит в закрытую продажу. Просто так прийти в магазин Военторга и купить ковер было невозможно. Каково же было мое изумление, кода за 15 минут из квартиры «Салазара» матросы вынесли и уложили в грузовик 48 ковров. Зачем ему столько! Неужели он собирался ими торговать и спекулировать в Москве, где дефицит на них был еще больше, чем в нашем закрытом гарнизоне? Наверное, так, иначе, зачем адмиралу такое огромное количество ковров? Ходили слухи, что перед переводом он добился списания нового командирского катера, а также списал и выкупил новейшую черную «Волгу», днище которой было обработано капроновыми женскими чулками и колготками, пропитанными эпоксидной смолой. Такой жадности и хапужничества я не наблюдал больше ни у одного адмирала, которые жили в тесном соседстве со мной в 60-м доме и также переводились к новому месту службы. И это был главный политический надзиратель и воспитатель человеческих душ корабельного состава подводников и всех частей гарнизона Гаджиево с момента образования 3-й флотилии и до 1978 года. Чего было ждать хорошего от его непосредственных подчиненных в лице сотрудников политотдела? Они были такими же двуличными подлецами и негодяями, как и их непосредственный начальник в адмиральском звании и с громкой приставкой — член Военного совета. О том, что ЧВС Сидоренко является главным политическим чудовищем и тайным ворюгой, в гарнизоне Гаджиево знали все военнослужащие и открыто говорили об этом между собой во всех компаниях, начиная с 1970 года. Вполне предполагаю, что адмиралы Неволин, Чернавин и Матушкин сами не были ворами. Но почему же они не попытались пресечь в свою бытность командующими 3-й флотилии и начальниками гарнизона Гаджиево служебно-воровскую и политическую деятельность этого духовного растлителя и их товарища, носящего не только высокое звание контр-адмирала, но звание члена Военного совета 3 флотилии? Ведь будущий командующий ВМФ СССР Чернавин покинул Гаджиево только в 1974 году, всего на четыре года раньше ЧВС Сидоренко, и не мог не знать о подпольной воровской деятельности главного представителя КПСС в его гарнизоне и его флотилии. Позже в Москве я поинтересовался, как служится адмиралу Сидоренко на новом месте, но оказалось, что то ли в 1980-м, то ли в 1981 году он умер от сердечного приступа. Близость к главкому Горшкову не пошла ему на пользу. Что ж, помянем этого человека нехорошими словами.

Глава 20. Будни и радости службы в должности начальника РТС атомохода

Много позже, в конце 1979 года, я узнал, что мой рапорт о переводе на берег принят к производству, и кадровики флотилии вызвали меня и сообщили об этом. Ожидание всегда было для меня самым томительным процессом. Я пошел к флагманскому специалисту РТС Владимиру Лоуцкеру и попросил отправить меня в «автономку» с другим экипажем, если у него возникнет потребность в кандидатуре начальника РТС. Оказалось, что экипаж командира Коваля готовится к выходу на боевую службу, а начальник РТС там только назначен с должности командира ЭВГ и не допущен к самостоятельному управлению. Я принял предложение и последнее автономное плавание провел в 1980 году с экипажем капитана 1-го ранга Коваля в качестве прикомандированного наставника для молодого и не допущенного к самостоятельному управлению начальника РТС. В точности повторился мой первый выход на боевую службу, только я был не учеником, а наставником. Я так же нес вахты лишь первые три дня автономного плавания, а затем отдыхал, смотрел кинофильмы, читал книги и играл в нарды с подвахтенными офицерами. Особенно яростная схватка в нарды случилась у меня с помощником командира Володей Прудниковым. В начале флотской карьеры Прудников служил в моем экипаже командиром группы ракетной боевой части. Я его хорошо знал, и мы дружили семьями. Будучи только что назначенным, штатным помощником командира, Прудников не был допущен к самостоятельному управлению кораблем и не нес никаких корабельных вахт. Вахты за него несли командир Коваль и старший помощник, разделив свои смены по двенадцать часов в день, а Прудников бегал по кораблю с зачетным листом и руководил уборкой помещений во время больших и малых корабельных уборок. Скоро мы с ним сразились в нарды, и я выиграл с перевесом в две-три партии. Честно скажу, что безделье в автономном плавании угнетает психику больше, чем умственная и психическая перегрузка. Когда ты занят, то автономное плавание проходит как один день, даже некогда считать дни до возвращения, и при этом ты все 70–85 суток сохраняешь оптимизм и жизнерадостность, которые сохраняются в тебе и после похода.

Подводники и космонавты

В 1985 году я лежал в военном госпитале им. Вишневского в одной палате с дважды героем Советского Союза космонавтом СССР Губаревым Алексеем Александровичем. Мы с ним подружились. А когда он узнал, что я более десяти лет был подводником и совершил много длительных автономных плаваний, то он не отпускал меня из своей палаты, отказавшись от палаты «люкс» по статусу Героя, и подробно расспрашивал меня о психологической совместимости членов экипажа, а также о том, как влияет на сознание и психику ощущение полной «отрезанности» человека не только от своей родины, но и от всего видимого мира живой природы. На это я ему возражал, что это он был «отрезан» и отделен от мира смертельным космическим пространством, а мы в случае смертельной аварии могли всплыть на поверхность океана и попросить помощи о спасении. Но Губарева интересовало состояние полной информационной отрезанности от мира в течение почти трех месяцев непрерывного плавания. При выполнении космического полета во время бодрствования он работал не только физически, но и творчески, исполняя полетные программы, при этом при возникновении любых затруднений немедленно выходил на связь с центром управления и общался со специалистами. Вот это постоянное общение с «землей» и придавало ему духовное спокойствие и полную уверенность в успешном исполнении полетных заданий и завершении полета. Подводная лодка за все время автономного плавания только два раза давала короткое радиодонесение о прохождении контрольных точек, но мы ежедневно получали радиограммы о политической обстановке в стране, а также разведданные о нахождении в районе патрулирования противолодочных сил и боевых кораблей США и НАТО. Кроме того, даже не используя гидролокатор, в режиме шумопеленгования гидроакустический комплекс давал нам постоянно меняющуюся информацию об окружающей обстановке. Практически не было ни одного дня на боевой службе, чтобы гидроакустик не сопровождал какую-нибудь цель, ежеминутно докладывая об изменении пеленга на цель и изменении силы входного сигнала. Начальник РТС является одновременно и начальником разведки, он отвечает за обнаружение и классификацию целей, а также определяет элементы движения целей, оценивает все данные окружающей подводной и надводной обстановки и докладывает свои рекомендации вахтенному командиру для принятия решений. Это творческая работа, сравнимая с творчеством ученого, литератора или художника. Она требует максимальной духовной сосредоточенности, четких знаний параметров собственного гидроакустического комплекса, знаний гидрологии моря и науки о прохождении звука в толщах океанских глубин. А также требует от человека интуиции и предвидения текущих событий при изменении параметров движения подводной лодки и обнаруженных целей.

«Квакеры» и их неразгаданная тайна

Особенно напряженным было несение вахт на командном посту РТВ КП-1-Р, который еще называют БИПом (боевой информационный пост), когда гидроакустики на всех подводных лодках стали обнаруживать непонятные ритмичные активные сигналы с определенной частотой следования, которые были названы «квакерами». Когда такой «квакер» находился на удалении больше двадцати-тридцати кабельтовых от подводной лодки, то штурман и БИП четко определяли географические координаты «квакера» и наносили этот источник активных сигналов на штурманскую карту. Он вел себя как неподвижный объект, вроде буя, закрепленного на океанском дне, но стоило взять курс на сближение с «квакером», как его сигнал полностью исчезал. Но немедленно возникал вновь с другим периодом следования, в другой неподвижной точке, расположенной на значительном удалении от корабля, и даже с другого борта. Очень было похоже, что эта какая-то сверхсекретная и «хитрая» система обнаружения подводных лодок, разработанная и установленная на океанском дне американскими Военно-морскими силами. Определением природы «квакеров» занималось все руководство ВМФ — от адмирала Чернавина до главнокомандующего ВМФ, адмирала флота Советского Союза Горшкова Сергея Георгиевича. До 1980 года, когда я перевелся на береговой объект, никто так и не разгадал тайну происхождения «квакеров». Не могу сказать, слышат ли современные подводные лодки эти загадочные сигналы или нет, но склоняюсь к тому, что эти сигналы издавали подводные НЛО и они не имеют отношения ни к каким загадочным рукотворным комплексам американского производства. Кишка тонка у американцев создать втайне от нашей внешней разведки такую разветвленную, умную и дорогую океанскую систему. Но зато эти «квакеры» не давали нам скучать и расслабляться, мы собирали информацию о местоположении каждого квакера и привозили из длительного плавания огромные отчеты о боевой службе. Это были секретные книги листов по 150–200 в трех экземплярах, которые даже физически трудно написать и отпечатать из-за недостатка времени. Кроме этого постоянного ощущения творческого накала и временного цейтнота было и великое ощущение собственной значимости и полезности не только для своей страны, но и для всего мира. Да, космонавты совершали свои полеты на глазах всего мира и заслуженно получали награды за свои подвиги. Мы же совершали свои выходы в море в великой тайне и сохраняли максимально возможную скрытность во время всего длительного плавания. Но только наши перемещения и даже фамилии, звания и имена командиров подводных лодок и даже многих офицеров хорошо были известны нашему вероятному противнику. Они не только тратили огромные финансовые средства на разработку средств обнаружения и уничтожения наших подводных лодок, вооруженных 16 стратегическими ракетами с ядерными боеголовками, но и боялись нашей ядерной мощи, сдерживая свои волчьи аппетиты по разрушению и подчинению стран Варшавского договора и исламского мира. Разве во время паритета сил можно было себе представить возможность безнаказанного разрушения Ирака и Югославии?

Миролюбие Вооруженных Сил СССР и волчьи законы наемников США

Рано ушедший от нас в силу трагической случайности, а может быть, и по злому умыслу, журналист Артем Боровик по обмену, в период ельцинского правления, пару месяцев провел в солдатской казарме американских войск. Думаете, чем там увешаны стены? Стены там увешаны плакатами: «Убей русского!». Ничего похожего в наших матросских казармах никогда не было и быть не могло. Хотя коммунистическая система была фарисейской и двуличной, но открыто она совершенно правильно определяла, что главным врагом мира и рода человеческого является международный сионизм и воинственный американский империализм как его подчиненная сила и инструмент разрушения. Вот эти разрушительные устремления мирового сионизма и сдерживали наши подводные ядерные силы. Россия уничтожила даже плакаты об угрозе международного сионизма существованию земного человечества, а вот плакаты «Убей русского» до сих пор развешаны на стенах казарм американских солдат. Те лжемиротворцы, которые утверждают, что России никто не угрожает, пусть попросят своих американских друзей хотя бы для видимости снять из казарм плакаты, которые разжигают межгосударственную ненависть к одной из самых миролюбивых национальностей в мире. Вот японский премьер-министр пообещал своему народу, что он уберет американскую базу с японского острова Окинава, как тут же совершилась провокация с уничтожением южнокорейского корабля неизвестной торпедой. Ведь торпеду можно и подделать, особенно такую простую, как северокорейская. Да и зачем Северной Корее лезть на рожон и совершать провокации? Началась военная истерия, и японский премьер-министр добровольно ушел в отставку, заявив, что американская база на Окинаве защищает Японию от северокорейской экспансии. Разве не ясно, кому была выгодна эта провокация с человеческими жертвами и уничтожением южнокорейского корабля? Я пишу эти строки в июне 2010 года. Только что израильские Военно-морские силы плюнули в лицо всем государствам ООН, совершив зверский захват и арест гражданских кораблей с гуманитарным грузом в нейтральных водах Средиземного моря, и при этом убили 9 человек из состава миссии мира. Вы думаете, их кто-нибудь накажет за эту наглую провокацию и попрание всех международных норм и законов? Глубоко ошибаетесь! Но вспомните, сколько было шумихи, истерических воплей и ложных обвинений СССР в нарушении международных прав и агрессивности, когда наши ПВО сбили южнокорейский самолет, который на тысячи километров вторгся в воздушное пространство Советского Союза. Все это звенья одной цепи провокаций, лжи и подлогов, призванных оправдать агрессивность США и стран блока НАТО и ослабить сопротивление мирового сообщества в вопросе создания единого государства глобальной диктатуры носителей духа дьявола.

Безделье и творчество. Что лучше?

В свое время я завидовал во время боевой службы корабельному доктору, замполиту и офицеру КГБ по той причине, что им не надо было стоять корабельных вахт. Они имели много свободного времени и даже могли ежедневно спать по шесть часов подряд, что мне за весь период боевых служб никогда не удавалось. И только оказавшись в роли наставника-бездельника, которому не надо бежать на вахты и даже не надо бежать сломя голову по боевым тревогам, а, кроме того, не надо совершенствовать свои знания, я понял, как тяжело доставался им каждый день подводного автономного плавания и как томительно долго тянется время в корпусе подводной лодки, если человек вместо непрерывного круга исполнения своих обязанностей получает комфорт и свободу. Совершенствовать свои знания начальника РТС да и изучать устройство подводной лодки потеряло всякий смысл. Потому что после возвращения с боевой службы меня должны были перевести для дальнейшей службы на береговой объект. На лодке, конечно, были развлечения для подвахтенных членов экипажа. В основном это кинофильмы, нарды и шахматы. Раньше не было видеомагнитофонов и для демонстрации кинофильмов использовали узкопленочный кинопроектор. В море брали штук 60 «банок» с фильмами типа «Свинарка и пастух», «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Кавказская пленница», «Белое солнце пустыни» и два раза в неделю «крутили» эти фильмы в кают-компании офицеров во втором отсеке или в кают-компании личного состава четвертого отсека. Каждый раз на просмотр фильма «набивалось» столько народа, что было трудно дышать, так как выдыхаемый углекислый газ не успевал поглощаться отсечными поглотителями углекислого газа. После таких просмотров болела голова и трудно было заснуть. Большинство членов экипажа очень любили фильмы и не пропускали ни одной новой картины, а понравившиеся ленты крутили по многу раз подряд и всякий раз восхищались увиденным как дети или смеялись до упаду над комическими ситуациями. Особенное восхищение вызывал короткий комедийный сюжет «Пес Барбос и необычный кросс». Мы его крутили по пять раз кряду, и каждый раз сюжет фильма вызывал гомерический хохот, который сотрясал переборки прочного корпуса и был слышен даже в соседних отсеках. Кроме просмотра кинофильмов любимым развлечением свободных от вахт офицеров экипажа, а также тех, кто не стоит на вахтах, таких, как замполит, корабельный доктор или офицер КГБ, была игра в нарды. В шахматы почти никто не играл, а вот все виды коротких и длинных игр в нарды знали все офицеры и мичманы и играли в них все свое свободное время. По-честному признаюсь, что в своем экипаже, исполняя обязанности начальника РТС, в коротких выходах в море, на контрольных выходах и на боевой службе посещал фильмы или играл в нарды я очень редко. Являясь заядлым курильщиком, я предпочитал в свободное время спокойно, без очереди посетить курительное помещение и в одиночестве или с таким же любителем табака выкурить сигарету. На берегу я выкуривал как минимум полторы пачки в день, а на выходах в море, особенно в длительном плавании, когда отсеки лодки не вентилируются забортным морским воздухом почти три месяца подряд, тяга к куреву значительно снижалась. Чтобы утолить никотиновое голодание, мне было достаточно искурить за сутки 8—10 сигарет. Но и для этого занятия требовалось потратить час, а иногда и полтора часа времени. Дело в том, что курительное помещение полностью изолировано от воздуха четвертого отсека противодымными и противоникотиновыми фильтрами и по нормам обеспечения кислородом в нем не могло одновременно находиться больше четырех человек. Однако после обеда или ужина, а также после просмотров кинофильмов из желающих покурить создавалась длинная очередь человек в 20–25. Не всем офицерам, да и мичманам, хватало терпения отстоять эту очередь и насладиться сигаретой. Через двойные шлюзовочные люки они заходили в курилку и пятыми и шестыми, так что в курилке резко понижалось содержание кислорода и прекращалось горение спичек. Были случаи, когда в курилке одновременно находились двенадцать человек. От дыма очертания лиц с трудом просматривались на расстоянии одного метра, а так как спички не загорались, то использовали двенадцативольтовый автомобильный прикуриватель. Нажмешь кнопку, спираль накалится докрасна и сигарета от этой спирали все равно загорается, хотя и горит плохо. Те моряки, которые не рассчитали запас сигарет на весь поход или специально не брали с собой сигарет, чтобы бросить курить, но не справились с пагубной привычкой, также стояли в очереди и заходили в курилку просто подышать отравленным никотином и углекислым газом воздухом курительного помещения. Через пять минут они выходили бледные и счастливые, будто искурили две сигареты подряд, хотя только посидели в задымленной атмосфере курительного помещения. Конечно, курение очень вредно на берегу, а в море эта вредность возрастает многократно. Я часто помогал начальнику химической службы менять фильтры в курилке и сам видел, что за неделю в них скапливается больше двух килограммов вонючей черно-коричневой густой жидкости из смеси табачных смол и никотина. Видеть это крайне неприятно, а тем более знать, что вся эта гадость оседает в твоих легких и сокращает тебе жизнь. Но тем не менее я никогда не пытался бросить курить ни на берегу, ни в море. Сознавая пагубность этой вредной привычки, я никак не могу от нее избавиться и до настоящего времени. Потому что внушил себе ложную мысль, что курение избавляет меня от стресса и повышает творческий потенциал. Однако курение имеет ту же природу наркотика, что и спиртное или настоящие наркотики. В первую очередь не душа, а физическое тело человека попадает в зависимость от табачного или другого какого наркотика. Без курева, спиртного или приема наркотиков невыносимо тяжело становится физическому телу человека. Душа отвлекается на анализ физического состояния телесного организма и перестает творчески мыслить. Но рецепта, как разорвать порочную зависимость собственного организма от никотина, я так и не выработал.

Азарт игры

В последнем автономном плавании с экипажем капитана 1-го ранга Коваля в качестве наставника, освободившись на третий день от несения корабельной вахты начальника РТС, первые несколько дней я наслаждался своей свободой, сколько хотел, спал, ходил в курилку, посещал кинофильмы, но постепенно состояние благости и удовлетворенности улетучивалось. Оказалось, что праздное времяпрепровождение, отдых и комфорт являются для меня более тяжелым испытанием, чем напряженная творческая работа начальника РТС, когда все три месяца длительного плавания пролетают как один день. Причем при нормальной творческой деятельности организм приспосабливается, на первый взгляд, к самым невыносимым физическим условиям короткого сна и длительного бодрствования. И к концу похода творческие способности анализа и оценки окружающей обстановки не только не снижаются, но стабилизируются на самом высоком уровне без ощущения физической и духовной усталости. Оказавшись в подводной лодке свободным пассажиром, обреченным на трехмесячное бесцельное путешествие, я загрустил и потерял оптимизм. Конечно, как и практически все офицеры-подводники, я умел играть в нарды, но только во время походов вместе со своим экипажем, у меня не оставалось времени ни на какие развлечения, в том числе и на игру в нарды. Но я многократно видел, как замполит, корабельный доктор и офицер КГБ, которые не несли корабельных вахт, круглыми сутками просиживали в кают-компании за игрой в нарды и доходили до полного «остервенения» в ссорах о победителе. Чтобы исключить влияние человеческих рук на результаты, они использовали для перемешивания и выбрасывания камней пустой стакан, уверяя наблюдающих болельщиков, что через руки их «противник» может влиять на результаты и выбрасывать не случайный набор двух цифр от единицы до шести, а набор цифр, который необходим для выигрыша. Я видел настоящий азарт и увлеченность, хотя на деньги в море никто никогда не играл. Причем видел, как иногда, нарушая все законы теории вероятностей, даже бросая камни не руками, а стаканом, один игрок выигрывал у другого шесть-семь партий подряд и его противник никак не мог изменить ситуацию в свою пользу, хотя был даже более опытным игроком, чем его противник, и делал все по правилам игры. Я бы сказал так, что по каким-то непонятным духовным законам неопытный «новичок» всегда выигрывал у более опытного игрока. Игра и азарт идут не от Бога, а от дьявола, и потому сатанинские духи дьявола влияют на законы теории вероятности, чтобы заразить новичка пагубной страстью игровой зависимости. Вот и я, оставшись не у дел, стал завсегдатаем компании игроков в нарды и проводил большую часть свободного времени за этой игрой, не требующей для себя никакого творческого напряжения. Для выигрыша требовалась только удача и по теории вероятностей, если провести с одним противником, например, сто партий подряд, то 50 из них должен выиграть ты, а 50 твой противник. У меня так и было на первых порах, когда я менял игровых партнеров и относился к игре в нарды как приятному времяпрепровождению, позволяющему скоротать избыток свободного времени.

Игра и теория вероятностей. Нарушение математических законов

Я знал, что в этом последнем длительном плавании у меня будет много свободного времени и потому прихватил с собой нарды из дома. В кают-компании офицеров всегда были два-три комплекта нардов, а мой домашний комплект так и пролежал месяц в рубке радиоразведки безо всякого использования. Однажды с помощником командира Володей Прудниковым мы вместе оказались в курилке, и я предложил ему после перекура зайти ко мне в рубку радиоразведки и сыграть пару партий в те нарды, которые я прихватил из дома. Мои нарды не были фабричной продукцией, они были изготовлены ручным способом из эбонитовых пластин «специалистами» — моряками срочной службы во время моего первого длительного плавания на ПЛ «К-423». Мы с завода прихватили много заготовок необработанного эбонита. До сих пор у меня в доме стоит модель моей подводной лодки 667-А проекта, полностью изготовленная из эбонита. Тогда же кто-то изготовил и подарил мне эбонитовые нарды. В первом же игровом туре из пяти-семи партий Володя Прудников не выиграл ни одной партии, что было для меня полной неожиданностью, так как играл в нарды я весьма посредственно и не был заядлым и страстным игроком, знающим все тонкости этой игры. После окончания игры мы поднялись на центральный пост, и я поделился с командиром корабля своим успехом. Капитан 1-го ранга Коваль насторожился. Прудников был помощником командира в его экипаже, а я был представителем другого экипажа, и командир воспринял этот проигрыш как поражение всего экипажа. Вроде бы в шутку, но с серьезным видом он поручил Прудникову «не позорить экипаж» и в следующий раз обязательно меня обыграть. Володя, видимо, весьма серьезно воспринял это командирское указание. Не прошло и шести часов после первого тура, как Прудников явился в мою каюту, когда я спал, разбудил меня и предложил продолжить сражение в нарды. Отказываться было неудобно, вроде тем самым я бы показал, что или уклоняюсь, или боюсь своего соперника. Я встал и, даже не умываясь, перешел в рубку разведки, где мы, с небольшими перерывами и перекурами в курилке, сыграли около десяти партий. И все до одной партии я выиграл с неоспоримым преимуществом. Прудников заметно разнервничался. Чтобы его не обижать, я не пошел на центральный пост докладывать командиру о своих успехах, а принял пищу и продолжил прерванный сон. С тех пор Прудников забросил свой зачетный лист, и поднимал меня в самое неудобное время с постели и звал в рубку разведки продолжить нардовое сражение. Иногда он выигрывал некоторые партии, но с подавляющим суммарным счетом я многократно опережал его по количеству выигранных партий, и он ничего с этим поделать не мог. Прудников заметно нервничал и злился, колкими замечаниями или насмешками старался вывести меня из душевного равновесия и даже довести до состояния оскорбленности, но никакие уловки ему не помогали. Я всегда оставался победителем. Но все-таки его зло задело меня. После очередного выигрыша на восьмой или девятый день сражения я поднялся на центральный пост и похвалился командиру, что Прудников по-прежнему в огромном проигрыше и не может достойно защитить честь экипажа.

Перерастание игрового азарта в безумие

Время уже не замечалось, дни летели как угорелые птицы с горящего леса. Моя спокойная жизнь кончилась. Командир порекомендовал Прудникову бросать камни не рукой, а стаканом, и дня три мы часов по двенадцать сидели в рубке разведки и, прерываясь на прием пищи и перекуры, играли в нарды. Но несмотря на все ухищрения Прудникова и желание командира корабля победа всегда оставалась за мною. Во время игры я тоже входил в азарт и не имел желания проигрывать. Видимо, судьба разом вернула мне все проигрыши в карты, пристенки и разбивки из детских лет и восстановила естественный баланс справедливости. Хотя о какой судьбе тут можно вести речь? Игра есть забава сатанинского духа, и не Бог, а бес страсти руководит процессом, усиливая не только страсть к игре, но и вводя в ненависть к своему более счастливому противнику. Эту ненависть к собственной персоне я скоро почувствовал и со стороны Володи Прудникова. Ощутив явно злую неприязнь, я твердо решил, что очередные партии проиграю, и мир восстановится. Но не тут-то было. Понарошку не будешь же выставлять фишки во вред себе, да такой ход будет тут же обнаружен и твоим противником. Стремиться проиграть можно было только за счет выброса малых сумм и за счет отсутствия «коши» или выпадения равных цифр на обоих камнях, но они-то как раз и выпадали как по заказу. Например, чтобы заставить своими фишками свободные отверстия, надо выбросить 3 и 4. Любые другие цифровые сочетания приводят к проигрышу. Вероятность того, что ты в очередной бросок «выбросишь» такие цифры, не превышает 5 %, но ты бросаешь и выбрасываешь требуемые цифры 3 и 4 — вопреки теории вероятности и даже вопреки собственному желанию. Вот такие «причуды» бывают в игре в нарды. Скоро не только командир, но и командный состав экипажа искренне переживал поражения помощника командира Владимира Прудникова от прикомандированного офицера Мальцева Николая. Придумали теорию, что я выигрываю потому, что играю на своей территории, в рубке разведки. Я согласился перейти в кают-компанию и проводить игру под тщательным наблюдением замполита, доктора и других свободных от вахт офицеров корабля. Но помимо моего желания я продолжал выигрывать у Прудникова с огромным перевесом в счете. Тогда мне запретили играть моими домашними нардами и разрешили играть только тем комплектом нард, который находился в офицерской кают-компании, но результат был тот же. За неделю до возвращения по заказу командира на корабле изготовили нарды ручной работы и выточили новые камни для бросания. Так как у меня был огромный, партий в 200–250, перевес в победах, я предложил играть на лодочные тапочки и баночки красной икры. Командир принял предложение, и мы с Прудниковым начали новый тур игры в нарды, изготовленные непосредственно во время автономного плавания, но уже с конкретным материальным интересом. Правда, в случае проигрыша я бы остался вечным должником, так как красную икру еще можно было купить в магазине и рассчитаться, а вот удобные кожаные корабельные тапочки с отверстиями для вентиляции пальцев купить в магазине было невозможно. Но ничего это не помогло. Я выигрывал вопреки своему желанию. Вплоть до того, как на корабле сыграли боевую тревогу и объявили, что лодка всплывает на перископную глубину. И дали команду приготовить дизели для запуска и продувания цистерн главного балласта. Это означало, что длительное плавание успешно завершено и мы снова находимся у острова Кильдина и у родного Кольского побережья. Мне дали в награду за успехи баночек 8 икры, а помощник после швартовки к пирсу был занят неотложными делами. Да я и не рассчитывал получить целиком весь свой выигрыш, прекрасно понимая, что материальная составляющая была привнесена командиром для обострения игрового азарта. Я на ходу попрощался с командиром Ковалем, помощником командира Володей Прудниковым и, забрав свои нарды в походный портфель, сошел на пирс. На пирсе я доложил флагманскому специалисту РТС, что задача выполнена, и попросил отпустить меня домой, не дожидаясь общего построения. Лоуцкер Владимир Нюмович пошел мне навстречу, и минут через двадцать я уже был в кругу семьи. И эта последняя «автономка», благодаря случайному стечению обстоятельств и иллюзии и даже имитации творчества при игре в нарды, в результате дала ощущение полноты жизни и счастья и пролетела не как череда скучных и тоскливых буден, а как один напряженный день твоей жизни. Она тоже открыла для меня важную жизненную истину. Суть этой истины заключается в том, что никакие теории вероятностей и никакие математические формулы и расчеты не действуют и не работают при взаимодействии человеческих душ.

Компьютерная игровая зависимость

Володя Прудников позже стал командиром собственного экипажа, но я с ним больше не встречался. Сейчас он живет в Санкт-Петербурге и может подтвердить истину моих слов. Несмотря на успехи при игре в нарды я не приобрел игровую зависимость и полностью безразличен к различным «пирамидам», игровым автоматам и игровым заведениям. Любая игра дает острые ощущения полноты жизни, но эти ощущения идут не от настоящего творчества на пользу людям и Богу, а от имитации творчества, которые порождаются нечистыми духами дьявола и, в конце концов, несут за собой пустоту и разочарование. Позже, уже во время службы в Центральном аппарате ВМФ, где-то в 1988 году к нам в комнату поставили первый настоящий компьютер. На нем были установлены примитивные игры вроде «тетриса», и вот все офицеры, между прочим, закончившие военную академию и имеющие звания не ниже капитана 2-го ранга, «заболели» компьютерными играми. Некоторые приходили пораньше на службу, чтобы первым занять место у компьютера, а другие не заканчивали рабочий день в 18 часов, а продолжали «долбанить» по «мышке» до 22–23 часов, искуривая при этом в нервном напряжении горы сигарет. Днем я тоже занимал очередь и, дождавшись очереди, пытался побольше уложить разных фигур в одну линию, чтобы получить результаты лучше, чем в предыдущей игре. Скоро я заметил, что к любому офицеру, долго проводящему время у компьютера, все мы начинаем испытывать легкую неприязнь и даже недоверие. Возможно, что некоторые офицеры не ограничивались одной игрой, а в азарте проводили подряд два или три игровых тура. Причем когда я сам садился за компьютер, то ощущал неприязнь к собственной личности на интуитивном уровне. В один прекрасный момент я абсолютно четко понял, что игровая зависимость от компьютера или какой-либо другой азартной игры пробуждает и подпитывает только низменные человеческие инстинкты и никак не способствует совершенствованию никаких положительных человеческих качеств. Я освободил компьютер от свой персоны и сказал своим сослуживцам, что пусть они меня больше не принимают в расчет: в компьютерные игры я больше не играю. Совершенно очевидно, что компьютерные игры и виртуальное общение с помощью интернетовских сетей стали в настоящее время главным средством «расчеловечивания» человеческих душ и превращения живых людей в виртуальных информационных автоматов.

Глава 21. Последние радости и огорчения 1980 года. Перевод на береговой подмосковный объект ВМФ Дуброво

Помимо похода в качестве офицера-наставника на боевую службу с экипажем капитана 1-го ранга Коваля флагманский РТС Володя Лоуцкер, видимо, в награду за то, что я безупречно исполнял за него обязанности флагманского специалиста РТС, подарил мне незабываемую командировку в мае-июне 1980 года в родное училище. По каким-то тайным стечениям обстоятельств я был назначен членом госкомиссии от Северного флота и присутствовал в этом качестве на защите дипломных проектов выпускниками третьего факультета, который и сам закончил в июне 1969 года. Мой однокурсник Саша Можаев после окончания академии ВМФ в это время служил старшим офицером радиотехнического управления ВМФ, но он готовился к переходу на научно-преподавательскую работу в академию ВМФ и поменял свою двухкомнатную квартиру в Москве на трехкомнатную квартиру в Ленинграде. Квартира была временно свободна, и он великодушно предоставил мне эту шикарную квартиру во временное пользование. Благодаря такому доброму безвозмездному поступку мы две недели вместе с женой дышали знакомым ленинградским воздухом, посещали театры и музеи, а заодно и предавались ностальгическим воспоминаниям. Комиссия работала с 10 до 15 часов, и у нас было достаточно свободного времени, чтобы посетить Эрмитаж и обследовать все тайные уголки, фонтаны и дворцы парков Петродворца. У меня сложилось очень хорошее общее впечатление об уровне научной и специальной подготовки выпускников ВВМУРЭ им. А.С. Попова 1980 года, и я мало задавал каких-либо каверзных вопросов, а соглашался с теми оценками, которые ставили на защите дипломов другие члены Государственной комиссии. Была у меня и личная цель, определяемая человеческой гордыней. В 1969 году шесть выпускников ВВМУРЭ им. А.С. Попова, в том числе и я, окончили училище с золотой медалью, значит, моя фамилия должна быть занесена на училищную Доску почета. Все золотые медалисты предшествующих лет там присутствовали, и когда я бывал в клубе училища, то видел эту доску и гордился за своих предшественников. Так получилось, что за 11 лет службы мне некогда было «заглянуть» в стены родного училища, и занесен ли я на Доску почета или нет, я так и не знал.

Встреча с училищем

В глубоком волнении, в первый же день приезда я зашел в полном одиночестве в клуб училища и убедился, что моя фамилия присутствует на Доске почета. В числе тех шести выпускников училища 1969 года, которые в этот год окончили училище с золотой медалью. Но что это? Снизу, как бы дополнительно, нанесена фамилия выпускника Юдицкого В.И. Может быть, мне изменяет память и я забыл, что нас было не шесть, а семь? Не помню я никакого Юдицкого, да и не только на доске, но и на фотографии можно отличить, что эта фамилия выбита позже и отличается даже цветом от всех остальных фамилий золотых медалистов. Мой внук Никифор, когда подрос, очень захотел лично убедиться, что фамилия деда выбита золотыми буквами на Доске почета училища ВВМУРЭ им. А.С. Попова, расположенного в Петродворце рядом с комплексом дворцовых ансамблей и фонтанов удивительного по красоте парка времен царя Петра Первого. Дело в том, что во времена ельцинского беспредела, в 1994-м или в 1995 году, мою московскую квартиру обворовали. Квартира расположена на первом этаже. Я был на даче, а воры, не взламывая металлическую дверь, выбили кирпичом окно на кухне, проникли в квартиру и, заблокировав входную дверь внутренней защелкой, не спеша выкрали все золотые вещи и драгоценности моей жены, мой морской кортик, золотую медаль и даже красный диплом училища, на корочке которого сделана отметка о вручении мне золотой медали. На память о службе в ВМФ мне оставили только белую тужурку без погон, черную шинель и старые фуражки. Предъявить внуку вещественные доказательства, что его дед окончил в 1969 году высшее морское училище в Петродворце с золотой медалью, я не мог. Став взрослым, он поехал в Санкт-Петербург в туристическую экскурсию, а заодно и добыл доказательство моей причастности к когорте золотых медалистов, окончивших училище в 1969 году. Он сфотографировал Доску почета и подарил мне несколько фотографий. Неужели уже в 1969 году деградация командно-преподавательского состава была так высока, что позволяла «выпустить» задним числом липового золотого медалиста? Собственно, мне до этого не было никакого дела. Если говорить не о научных и специальных знаниях, а только о дисциплине и поведении, то и сам я являюсь таким же липовым золотым медалистом. Все пять лет учебы в военном училище я регулярно ходил в самовольные отлучки, хорошо напивался после каждого сданного экзамена, и только чудо спасло меня от разоблачения и огласки. Если бы я только один раз за эти пять лет попался с поличным в самовольной отлучке или оказался в пьяном состоянии задержан патрулем, то не видать бы мне золотой медали как своих ушей. Впрочем, я верю не в чудо, а в Бога Всевышнего и ангела-хранителя. Это Они берегли и защищали меня, чтобы я не просто жил, а накапливал опыт. Вот этот опыт и ложится в основу моих свидетельских показаний об эпохе развитого социализма. Как и обо всех критических моментах человеческой истории. Вернувшись с этой приятной командировки в гарнизон Гаджиево, мы с женой упаковали вещи в фанерные ящики и стали ждать приказа главнокомандующего ВМФ Горшкова о моем назначении в штат-кадр подмосковного объекта Дуброво. Без получения в кадровых органах 19-й дивизии такого приказа никто не имел права снять меня с должности начальника РТС первого экипажа ПЛ «К-423». На службу я уже не выходил, а сидел дома и с интересом читал техническую литературу по программированию и созданию систем автоматической обработки информации. В общих чертах до меня довели, что я назначаюсь в будущий аналитический центр ВМФ, а какой же аналитический центр может существовать без вычислительных машин и мощного программного обеспечения? Вот я и готовился заранее, чтобы приехать туда не пустым балластом, опустошенным лодочной службой, а подкованным специалистом, понимающим язык программирования на уровне достижений технической науки образца 1980 года.

Бюрократия перевода и тоска ожидания

Когда я готовился в 1980 году к переводу на подмосковный береговой объект Дуброво, первым экипажем ПЛ «К-423» командовал капитан 1-го ранга Урбанович Евгений Антонович, а штатным помощником командира был мой бывший подчиненный капитан-лейтенант Британов Игорь Анатольевич. Это тот Британов, который 6 октября 1986 года, всего через шесть лет службы, уже в качестве допущенного командира после тяжелого аварийного происшествия потерял у берегов Ньюфаундленда подводную лодку «К-219». В 1986 году Британову было 36 лет, а он уже был допущенным командиром и самостоятельно вышел на ПЛ «К-219» в свое первое длительное автономное плавание. Евгений Антонович Урбанович был лишь на четыре года старше меня, но уже несколько лет выполнял боевые службы в качестве самостоятельного допущенного командира экипажа ПЛ «К-423». Другие командиры экипажей 19-й и 31-й дивизий гарнизона Гаджиево были значительно моложе Евгения Урбановича, и многие из них имели возраст 35–36 лет. Мне в 1980 году исполнилось 37 лет, и я сам себе казался старым по возрасту, чтобы и дальше продолжать службу в качестве начальника РТС и третий срок перехаживать в звании капитана 3-го ранга. В экипаже и дивизии я пользовался авторитетом грамотного специалиста и был мастером военного дела, не имел врагов и недоброжелателей, но сам я в это время чувствовал свою личную вину перед командиром гидроакустической группы нашего экипажа Виктором Ивановичем Пахольченко. Да и его личную неприязнь ко мне я ощущал, как говорится, всеми фибрами души. Дело в том, что Пахольченко был тоже высококлассным специалистом, подготовленным к исполнению обязанностей начальника РТС, но никуда в другой экипаж перемещаться не хотел. Вот и служил в нашем экипаже с 1972 по 1980 год, восемь лет находясь на штате командира группы гидроакустики в звании капитан-лейтенанта. Его неприязнь ко мне вполне оправдана и понятна. В подобной ситуации мог оказаться и я сам, если бы через полтора года корабельной службы по стечению обстоятельств, в 1971 году, не был назначен командиром РТС. Но моей личной вины в том не было. Уже с 1977 года я был готов перейти на береговой объект и стал писать рапорты и подавать их по команде. Конечно, в рапортах я указывал свое желание иметь место будущей береговой службы поближе к престарелым родителям, которые жили в Никифоровском районе Тамбовской области, но до 1980 года мне вообще не предлагали никаких мест. Это подвешенное состояние полной неопределенности, а также неприязненное «дыхание в спину» Виктора Пахольченко приводили меня в уныние и давали ощущение полной ненужности флоту. Мне уже не приносили радости ни мое мастерство как специалиста по торпедным атакам, ни мой авторитет среди членов экипажа и командования корабля и соединения. Я и ушел в автономное плавание в качестве наставника начальника РТС с экипажем капитана 1-го ранга Коваля, чтобы не «мозолить» глаза Вите Пахольченко. Он уже месяцев шесть назад, если не больше, принял от меня в свое заведование всю материальную часть радиотехнического вооружения и фактически исполнял мои обязанности. Но, к сожалению, по закону он продолжал оставаться командиром группы и получал денежное содержание как командир группы, а я до приказа командира оставался штатным начальником РТС и получал рублей на 200 больше Пахольченко. В этой ситуации поневоле напитаешься к своему начальнику чувством неприязни. Главное в этом финансово-должностном абсурде заключается в том, что главком ВМФ, как я позже выяснил, подписал секретный приказ № 0211 о моем переводе на береговой подмосковный объект еще 6 марта 1980 года. Все знали, что такой приказ есть, но секретная копия этого приказа добралась до кадрового органа 3-й флотилии Северного флота только через четыре месяца, в последних числах июня 1980 года. Вот мне и приходилось половину 1980 года чувствовать себя межу кораблем и берегом, в полной неизвестности за свое будущее. Но я прошу прощения у Виктора Пахольченко за то, что мои страдания легли на его плечи финансовым грузом «облегченного» денежного содержания и исполнением двойных обязанностей командира группы и начальника РТС. Для доказательства своей непричастности к флотской бюрократии готов представить подлинную копию выписки из приказа по кораблю о сдаче дел и обязанностей. Из этого документа видно, что основание в виде приказа ГК ВМФ № 0211 было оформлено еще 6 марта 1980 года, а пришло кадровикам флотилии только 28 июня 1980 года.

Последний выход в море

Последний выход в море случился 25 июня, когда я уже отвез 17 упакованных ящиков с «нажитым имуществом» на грузовую железнодорожную станцию Мурманска и отправил эти ящики грузовым контейнером на контейнерную площадку железнодорожной станции Москвы. В полной неизвестности я бродил по пустой квартире, когда вдруг раздался телефонный звонок и командир Евгений Антонович Урбанович приказал мне прибыть на корабль для срочного выхода в море. Ничего не объясняя, он сказал, что дивизионный «уазик» через 5 минут будет у моего подъезда. Всякое случалось, но чтобы для выхода в море за мной присылали дивизионную машину, такого еще не было. Я переодел спортформу на летнюю форму офицера, взял в портфель туалетные принадлежности и вышел на улицу. Действительно, к дому подкатил УАЗ, и я запрыгнул в кабину. «Вы Мальцев?» — спросил водитель. Я кивнул, и мы быстро поехали в сторону зоны радиационной безопасности, к месту базирования атомных подводных лодок. Остановились мы прямо перед пирсом, к которому была пришвартована ПЛ «К-423». К борту подводной лодку уже подошли буксиры, а швартовые команды стояли в оранжевых спасательных жилетах на легком корпусе в готовности отдать швартовы. Поднявшись на мостик, я доложил командиру корабля о своем прибытии. Урбанович объяснил, что лодка готовится к выходу в море для производства стрельбы практической торпедой по отряду боевых кораблей ВМФ. Такая стрельба называлась стрельбой по «ордеру». Наши корабли имитировали авианосную ударно-поисковую или противолодочную группу (АПУГ) боевых кораблей ВМС США, где в центре находился авианосец, а вокруг него — противолодочные корабли боевого охранения. Подводной лодке надо было скрытно и незаметно подойти к «ордеру» кораблей боевого охранения в подводном положении, определить элементы движения и дистанцию до главной цели-авианосца и нанести по ней сокрушительный торпедный удар через «ордер» боевых противолодочных кораблей охранения. Такие атаки я успешно и много раз выполнял, за что и получил звание «мастер военного дела». Сам Урбанович был прекрасным мастером торпедных атак, но не надеялся, что Пахольченко самостоятельно справится с этой тяжелой задачей, вот и пригласил меня для подстраховки и благополучного исполнения этого самого тяжелого боевого упражнения. Задача была ясна, я ответил «есть» и, спустившись в прочный корпус, приступил к исполнению обязанностей начальника РТС совместно с командиром группы гидроакустиков капитан-лейтенантом Виктором Пахольченко. Виктор был очень недоволен, что я опять появился на корабле, да еще и выхожу в море. Я и сам был не в восторге от этого неожиданного выхода, но приказ надо исполнять, и через час мы по боевой тревоге прошли узкость Кольского залива и резво побежали по Баренцеву морю к полигону боевой подготовки. Оказавшись в точке погружения, командир получил разрешение от штаба флота на выполнение боевого упражнения, и мы перешли в подводное положение для поиска отряда боевых кораблей ВМФ, изображающих противолодочный «ордер» боевых кораблей ВМС США. Через час напряженной работы гидроакустики уловили сразу несколько шумов боевых кораблей, и лодка стала маневрировать на сближение, стараясь за счет маневра не только сблизиться с кораблями, но и понять, на какой дистанции и каким курсом идут эти боевые надводные корабли по поверхности Баренцева моря. Однако вскоре все эти шумы перекрыл мощный гул турбин боевого корабля, который как бы отделился от «ордера» и пошел с нами на сближение. По времени это совпадало с началом боевого упражнения и потому командир не раздумывая сыграл боевую тревогу и дал команду: «Приготовиться к торпедной атаке. Аппарат № 5 приготовить к выстрелу!». Корабельный боевой расчет в режиме шумопеленгования быстро определил вероятную дистанцию и элементы движения цели, и эти данные были введены в практическую торпеду. До того, чтобы дать команду «пли!», по которой минер нажимает кнопку «залпа» торпеды, оставались считанные секунды. Но тут старпом и я обратили внимание командира на отсутствие «ордера». Если это главная цель, то где же корабли охранения? Ордер еле прослушивался в наушниках гидроакустиков и был на значительном удалении, а такого не должно быть. Цель, которую вели гидроакустики, выла турбинами и была боевым надводным кораблем, но она не принадлежала к ордеру. Это была мощная одиночная цель, и притом вой ее турбин несколько отличался от воя турбин боевых кораблей ВМФ. К тому же частота активного гидролокатора явно не совпадала с частотами отечественных гидролокаторов. Никто не понимал, что там происходит на поверхности, но обстановка была явно нестандартная. Атаковать боевой корабль, который не принадлежал к ордеру, было еще хуже, чем не попасть торпедой по главной цели. За непопадание получишь неудовлетворительную оценку, что не является из ряда вон выходящим событием, а за стрельбу по неназначенной цели покроешь себя позором и станешь объектом насмешек не только всех командиров 3-й флотилии, но и всего Северного флота. Наши сомнения командир принял к сведению, правильно оценил и отменил торпедную атаку. Командир решил дождаться сеанса связи, доложить в штаб Северного флота о переносе сроков выполнения боевого упражнения, а заодно выяснить с помощью перископа, что за корабль следует у нас в 25 кабельтовых по правому борту с огромной скоростью в 20 узлов, непрерывно «обстреливая» наш легкий корпус своим гидролокатором. Честно признаюсь: никто даже не мог предположить такой невиданной международной наглости, а тем более, что это корабль принадлежит ВМС США. Районы боевой подготовки Северного флота находились в территориальных водах Советского Союза, и по международному морскому праву, утвержденному ООН, никакой боевой корабль иностранных государств не имел права безнаказанно заходить в территориальные воды другого государства. Но американцы к этому времени уже вконец обнаглели. Когда мы всплыли на глубину 17 метров под перископ, то справа по борту на дистанции 25 кабельтовых командир обнаружил большой десантный корабль (БДК) ВМС США под названием «Каунти». Дистанция до корабля и его элементы движения быстро были определены с помощью радиолокационной корабельной станции «РЛК—101». БДК «Каунти» имел большую скорость порядка 20 узлов и явно шел с нами на сближение. Командир немедленно отправил телеграмму ЗАС в штаб флота и приказал всплыть в позиционное положение. Одновременно со всплытием командир дал приказание начать циркуляцию влево для уклонения от прямого столкновения с иностранным боевым кораблем. Понимая опасность прямого столкновения и ответственность экипажа за такое чрезвычайное происшествие, я лично стал вести вахтенный журнал радиолокационной станции «РЛК—101», ежеминутно фиксируя дистанцию и курсовой угол цели, а заодно и свои рекомендации командиру для безопасного расхождения с целью на дистанции 20 кабельтовых. Побледневший мичман Стадников впился взглядом в экран радиолокатора и каждую минуту нажимал кнопку передачи данных в БИУС «МВУ-100». Однако БДК «Каунти» увеличил скорость и в нарушение всех норм безопасного плавания пошел с нами на сближение. В позиционном положении скорость подводной лодки ограничена, и мы никаким маневром не могли уклониться от сближения с БДК «Каунти», который имел двукратное преимущество в скорости. Погрузиться после выхода с полигона боевой подготовки без разрешения штаба флота мы тоже не могли. Избежать сближения было невозможно. Оставалось только непрерывно маневрировать, чтобы избежать прямого столкновения. В таком режиме уклонения мы автоматически перешли на круговую левую циркуляцию, а с правого борта, постепенно сближаясь, за нами неотступно следовал БДК «Каунти». Когда дистанция уменьшилась до 10 кабельтовых, то БДК вывесил на своей мачте непонятный флажковый сигнал. Командир потребовал на мостик штурмана с книгой «Свод международных сигналов». Совместно они расшифровали этот сигнал. Он обозначал: «Застопорите ход. Высаживаем десант с правого борта». Когда командир продиктовал на центральный пост значение сигнала для записи в вахтенный журнал, то беспокойство за неизбежное столкновение и его последствия передалось всем вахтенным центрального поста. А что мы могли? Погружаться нельзя. Стратегические ракеты в данной ситуации бесполезны. Если американские матросы пойдут на абордаж, то мы могли только отстреливаться из личных пистолетов, которые хранились в корабельном сейфе, да из нескольких автоматов, которые использовались для вооружения верхних вахтенных при стоянке корабля у причала пирса. Надежда была только на то, что на ходу в 12 узлов и при непрерывной циркуляции БДК «Каунти» не сможет подойти к нам вплотную. Вот командир и продолжал циркулировать, одновременно отправляя телеграмму за телеграммой в штаб Северного флота, докладывая об обстановке и взывая о помощи. У РЛС «РЛК—101» мертвая зона составляет примерно один кабельтов или 180 метров. Ближе 180 метров наша РЛС никаких целей наблюдать не могла. Когда БДК вошел в мертвую зону, я сделал отметку в вахтенном журнале и пулей выскочил на мостик, чтобы увидеть, что там происходит. Командир Евгений Урбанович был внешне спокоен. Наша лодка на скорости 12 узлов циркулировала по кругу, а по внешнему кругу, не дальше как на дистанции 80—100 метров, нас преследовал большой десантный корабль ВМС США, по левому борту которого было написано большими английскими буквами его название «Каунти». Группа моряков в черных регланах стояла на ходовом мостике БДК. Многие из них кривлялись, размахивали руками и что-то кричали в наш адрес на английском языке, который я не понимаю. Ни до этого, ни после этого такого хамства на море я никогда не видел и считал, что такая ситуация в принципе невозможна. Но поди ж ты, это случилось в 1980 году! Наглым поведением, нарушением всех действующих правил международного судоходства и международных договоров корабль ВМС США оскорблял и унижал экипаж беспомощной в данной ситуации стратегической атомной подводной лодки с боекомплектом термоядерных ракет и боевых торпед. Но в этом унижении как в зеркале отразилось волчье рыло дьявольских беззаконий центра мирового зла, а также беспардонная, и прямо скажем, провокационная непорядочность тех офицеров, которые стояли в это время на ходовом мостке БДК «Каунти» и радовались своим преступным действиям. Минут через десять авиация Северного флота прислала два боевых вертолета, и они, чуть ли не ударяя винтами по ходовому мостику и мачтовым устройствам этого провокатора, стали отгонять БДК «Каунти» от нашей подводной лодки. Один из боевых вертолетов нацелил на палубу корабля ракетные установки и имитировал заход на боевую атаку. БДК «Каунти» взял курс на северо-запад и с большой скоростью стал уходить в нейтральные воды. Нам приказали следовать на базу. Часа через три мы пришвартовались к гаджиевскому причалу. После швартовки командира Урбановича посадили в УАЗ и увезли в неизвестном направлении. Говорят, что его три дня держали в Североморске, в штабе Северного флота, подробно расспрашивая об обстоятельствах этого международного происшествия. Чем это закончилось, я так и не узнал. Командира я не дождался, первого июля мне вручили выписку из приказа командира о сдаче дел и обязанностей. Выписка подписана только Британовым, а значит, командир в это время еще не вернулся с Североморска. Второго июля 1980 года я уже был в Москве, и новые заботы заставили меня на время забыть обо всех флотских казусах и происшествиях. Урбанович Евгений Антонович в настоящее время живет в Москве. Я его очень люблю и уважаю, но встречаться с ним мне не хочется. Я вообще не люблю воспоминаний, а о чем мы будем вспоминать с командиром Урбановичем? О том, как нас унижали политотдел и мать матроса Ардамакова, требуя написать задним числом хорошую характеристику на своего непутевого сына? Если бы мы с ним не «сломались», то действительно было бы что вспомнить. Но мы всегда «ломались» под давлением непреодолимой силы партийного двуличия и сами были двуличными, иначе бы ни я, ни мой командир не прослужили бы в своих должностях более одного месяца. Откажись я в случае с Ардамаковым заниматься подлогом, политическое и военное командование флотилии нашло бы тысячи причин жестоко отомстить мне за мое непослушание. Списать меня с плавсостава по состоянию здоровья и загнать на какой-нибудь радиотехнический пост в районе Гремихи или на побережье Северного Ледовитого океана было пару пустяков. Да и мой командир Евгений Антонович Урбанович после окончания службы оказался бы не в Москве, а, например, военным комиссаром Грозного или Махачкалы. Как, ничего перспектива — в преддверии скорой вражды народов Кавказа с народами центральной России? Читал я, что какой-то замполит по фамилии Бардин или другой какой фамилии, точно не помню, в эпоху Брежнева поднял восстание на корабле Балтийского флота, связал командира и повел корабль в Ленинград, требуя дать возможность обратиться к советскому народу по радио и телевидению о преступлениях партии в период Брежнева. Вы думаете, мы не слушали вражеские голоса и не говорили о преступлениях и беззакониях брежневского периода в курилках, во время совместных дружеских пьянок или даже во время несения корабельных вахт боевой службы? Слушали, говорили и знали. Только лично я, как и многие мои сослуживцы, считал причиной этих недостатков несовершенство и порочность человеческих душ советских людей, но никак не относил их к тайным планам самого партийного ядра КПСС на растление душ и разрушение советского государства. Даже если бы этот сумасшедший политработник и выступил со своим обращением, то кроме всеобщего осуждения как психа и полного идиота никто бы о нем не сказал в офицерской среде ничего хорошего. Совершенно очевидно, что действовал он не по зову Бога, а по наущению дьявола, чтобы побыстрее разломать систему и внести внутренний раскол и вражду до пролития крови.

Политика духовной деструкции

Говорят, что генсек Леонид Брежнев любил повторять фразу: «Лучше не раскачивать лодку, в которой сидим». Не знаю, говорил ли такие слова Брежнев, но с высоты сегодняшнего времени совершенно ясно, что в период брежневской эпохи государственные интересы Политбюро ЦК КПСС заключались в том, чтобы подавлять всякую инициативу на местах, а всякие количественные изменения роста военной мощи и роста промышленного потенциала СССР не подвергать никаким качественным изменениям в лучшую сторону. Это не было периодом застоя, как нам внушают лукавые политические аналитики. О каком застое можно говорить, если экономическая и военная мощь государства в этот период непрерывно возрастала? Представляете себе, страна ежегодно спускала на воду и передавала в боевое использование флоту шесть атомных стратегических ракетоносцев 667-А проекта. Нам говорили, что в их создании одновременно принимали участие две с половиной тысячи предприятий СССР, а по сумме экономических затрат и трудоемкости вместо одного ракетоносца можно было построить жилье со всеми коммуникациями и инфраструктурой для города с населением триста тысяч человек. Да, ракетоносцы Ковалева были сверхнадежными и экологически чистыми кораблями, но по шумности были самыми шумными подводными лодками в мире. Недаром американцы дали им прозвище «Ревущая корова». Разве Чернавин как перспективный флотоводец не видел, что за счет шумности эффективность их боевого применения в реальных условиях термоядерной войны может оказаться крайне низкой? Мы бездумно наращивали количество самых шумных подводных лодок в мире, а американцы умно и грамотно совершенствовали их систему обнаружения. Если в боевых походах 1969–1972 годов обнаруживалась лишь каждая пятая лодка, то в 1976–1980 годах необнаруженной приходила только одна лодка из пяти. О проблеме повышенной шумности знало все командование, так почему же Чернавин не обратился к главкому Горшкову и в Политбюро ЦК КПССС, чтобы лет на пять полностью остановить серийное производство атомных ракетоносцев 667-А проекта, а сэкономленные средства и творческий потенциал проектных организаций и заводов-изготовителей направить на создание малошумного подводного ракетоносца? Это было бы лучшим решением проблемы обороны и защиты страны от ядерного нападения. Эпоха Брежнева была не периодом застоя, а периодом наращивания двуличия и лжи в общественном и личном сознании всех слоев советского общества, включая военное командование Министерства обороны и всех рядовых офицеров и военнослужащих армии и флота. Не могу сказать за все Вооруженные Силы, но у нас на атомном подводном флоте этим двуличием была пропитана вся система боевой, специальной и политической подготовки. Если говорить с духовных позиций, то генсек Брежнев и Политбюро ЦК КПСС, сотворили не эпоху застоя, а эпоху лжи и двуличия. Само это время было временем ожидания критической точки невозврата, когда духовный потенциал народного духа сталинского периода настолько будет разъеден тлей всеобщего пьянства, лжи и двуличия, что народ добровольно согласится сломать социалистическую экономику как неэффективную и сам сбросит с себя путы брежневского социализма.

Глава 22. Получение квартиры и зачисление в штат РТУ ВМФ

Этому предшествовали следующие события. В феврале-марте 1982 года, не имея жилья, но получив инструкции от своего товарища по службе на атомных лодках, капитана 1-го ранга Луцука Андрея Александровича и заручившись поддержкой работников ВПК при Совете министров СССР, с которыми я в то время тесно сотрудничал, я подготовил обращение заместителя главкома ВМФ по кораблестроению и вооружению, адмирала и Героя Советского Союза Котова Павла Григорьевича к председателю Моссовета Промыслову — с просьбой разрешить в виде исключения прописку в Москве капитану 3-го ранга Мальцеву и его семье в составе 4 человек. Основанием для такого обращения было постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР, выпущенное по инициативе главкома ВМФ Горшкова, которое предусматривало офицерам атомных подводных лодок, прослужившим на кораблях более пяти лет, разрешать прописку и представлять жилье в любом городе СССР, включая Москву и Ленинград. Кроме того я сходил с проектом обращения к начальнику хозяйственного управления министерства обороны генерал-лейтенанту Маслову и получил его резолюцию на обращении, которая гласила: «При положительном решении вопроса о прописке, квартира для семьи Мальцева будет гарантированно предоставлена из кооперативного фонда Министерства обороны. Маслов». Этот поход к начальнику ХОЗУ МО СССР Маслову в январе 1982 года мне запомнился навсегда. Конечно, он коррупционер, но даже коррупционеры остаются живыми людьми, не лишенными чувства сострадания и любопытства. Узнав, что я более десяти лет прослужил в гарнизоне Гаджиево на атомных стратегических ракетоносцах, он предложил мне сесть, угостил сигаретой «Мальборо» и сказал, что он однажды был на борту наших ракетоносцев вместе с маршалом Гречко. Он с величайшим уважением расспрашивал меня об особенностях длительного подводного плавания. Поражался тому, как можно три месяца подряд жить и работать под водой без единого всплытия и при этом проходить огромные расстояния, пересекая океаны с глубинами до пяти с половиной километров. В живом и, прямо скажу, дружественном общении время бежало незаметно. Прошло не менее часа, когда Маслов спросил, а зачем я, собственно, пришел к нему? Я молча показал проект обращения к Промыслову и попросил его завизировать. Увидев, что я не прошу бесплатной государственной квартиры, а прошу от Министерства обороны платную кооперативную квартиру, Маслов быстро начертал на проекте свою резолюцию и поставил подпись. Прощаясь, он заверил меня, что кооперативную квартиру я получу немедленно, как только будет решен вопрос о прописке. Я думаю, не столько подпись Героя Советского Союза Котова П.Г., который был лишь рядовым членом Моссовета, сколько подпись всесильного Маслова оказалась тем ключом-открывалкой, с помощью которого я уже через месяц после обращения, в конце февраля 1982 года, получил на руки решение президиума Моссовета, где мне и членам семьи разрешалась московская прописка. В марте я оплатил половину стоимости трехкомнатной квартиры в сумме около шести с половиной тысяч рублей, а уже в апреле 1982 года в возрасте 39 лет и после двадцати календарных лет службы в ВМФ (с ноября 1962 года), наконец, стал владельцем собственной московской квартиры. Особо подчеркну, что мне ее не дали бесплатно, как положено по закону, а я ее купил за собственные деньги и еще долго выплачивал вторую половину взноса. В советские времена 13 тысяч рублей за трехкомнатную квартиру были огромными деньгами, но меня это нисколько не пугало и не огорчало. Главное, что дети получили возможность ходить в московскую школу, а жена распаковала нажитое на Севере имущество, которое два года хранилось в фанерных ящиках на съемной квартире, обустроилась и тоже пошла работать. Нарушил ли я закон при получении квартиры и платил ли кому-нибудь взятку? Я не делал ни того, ни другого, я даже не ходил на прием к Попову, Котову и Промыслову. Но если бы я с июля 1980 года сидел на подмосковном объекте, куда я собственно и был назначен, то не видать бы мне было московской прописки и московской квартиры как своих ушей, если бы даже я непрерывно обивал пороги Моссовета и добивался приема у его председателя Промыслова. Два года общения с высшими руководителями ВМФ, чиновниками союзных министерств, чиновниками от науки вроде членкора АН СССР Савина Анатолия Ивановича, а также с кремлевскими чиновниками из ВПК при Совете министров СССР дали мне неоценимый жизненный опыт и уверенность в собственных силах, что и позволило мне решить важнейшую жизненную проблему и получить в Москве трехкомнатную кооперативную квартиру. Я совершенно не думал о карьере, мне после десяти лет службы в прочном корпусе атомной подводной лодки, доставляло искреннее удовольствие общаться с тем кругом высокопоставленных лиц, который причастен к созданию военно-морской мощи нашего государства. И уж тем более я испытывал несказанную творческую радость, когда в результате моей работы, писем, обращений, докладов или бесед с высокопоставленными чиновниками происходили положительные изменения и сдвиги. С другой стороны, как ни крути, но я стал винтиком, который без труда нашел свое место в сложном механизме военно-промышленного государственного аппарата, а значит, и стал необходимым человеком уже не для подмосковного объекта, а для РТУ ВМФ. Квартира в Москве была мне жизненно необходима потому, что она обеспечивала мою родственную связь с престарелыми родителями и моей малой родиной на постоянной основе. Кончилось время постоянного беспокойства за свое будущее. Теперь, если бы даже меня изгнали по каким-либо причинам из ВМФ, никто бы не мог отобрать мою московскую квартиру. Эту квартиру дали мне не за заслуги перед Родиной и не за двадцать лет честной воинской службы с ноября 1962 года по март 1982 года. А я купил ее у государства за свои деньги на основании закона о правах прописки военнослужащих ВМФ (в любом городе СССР после 5 лет службы на атомных подводных лодках). Служебные неурядицы и даже военный карьерный рост полностью перестали меня волновать. Было бы здоровье, а найти подходящую работу в Москве 1980-х годов не было никаких проблем. Малая родина и родители притягивали меня к себе незримыми духовными связями, и покупка московской квартиры скрепила эту духовную связь самой прочной материальной составляющей.

Ностальгия и русскость

Приведу пример из личной жизни. Итак, в 1982 году я потратил все свои сбережения и купил кооперативную квартиру в Москве. Но желание чаще бывать в родной тамбовской деревне было так велико, что я занял деньги в сумме 1600 рублей в беспроцентной кассе взаимопомощи и купил себе жалкий даже по тем временам, подержанный ушастый «Запорожец». Для себя я объяснял эту покупку тем, что мне надо было посещать своих престарелых родителей. Но проблема была глубже, чем просто родители. Для родителей было бы достаточно, если бы я раз в месяц привез им московской селедки и колбасы. Но я каждую пятницу вечерами после службы закупал московские деликатесы, чтобы рано утром в субботу отправиться на ушастом «Запорожце» более чем в четырехсоткилометровый путь в тамбовскую деревню. На Севере я пять лет имел удобный и быстроходный автомобиль «Жигули», на котором исколесил всю Россию, и жена отказывалась ехать со мной в деревню на этой старой и трескучей развалюхе. Но я загорался таким желанием и нетерпением, что не мог нормально спать в ночь с пятницы на субботу. Часа в три утра я просыпался и понимал, что повторно уснуть я уже не могу. Пил чай и выезжал из Москвы. Сколько раз этот ушастый «Запорожец» неожиданно глох на дороге в жаркую погоду из-за перегрева топливного насоса или морозил меня до окоченения ног в зимние холода. Бензиновая печка этих «ушастых» монстров была очень капризна. Однажды в лютый холод (минус 27 градусов) печка нагрела салон так, что нечем было дышать, а подошвы ног буквально закипали от горячего потока воздуха. Я выключил ее сам, чтобы остудить салон, но когда салон стал на ветру движения промерзать, то никакие мои технические знания не помогли мне запустить печку в работу. Частных мастерских на дороге Москва — Тамбов в те времена не было, а воскресная дорога была пустынна, и за двести километров остатка пути до Москвы я так промерз, что когда поднимался в свою московскую квартиру, то ноги меня не слушались и были словно чужие. Несмотря на то, что я тратил на один конец дороги по 8–9 часов времени и сильно рисковал окончательно поломаться на середине пути, я практически еженедельно ездил при живых родителях в деревню и обратно. Физически это субботнее и воскресное путешествие сильно изматывало меня, но взамен я получал духовный заряд бодрости и снимал недельный стресс служебной деятельности и городской суеты. Природа малой родины, тамбовской деревни, была и остается много бедней любого московского парка и удивительных уголков Подмосковья. Там нет леса и речки, а только голая степь да грязный пруд, который с каждым годом все больше и больше затягивается черным илом тамбовского чернозема и зарастает осокой и ряской. Но небо! Небо там совершенно другое: на нем видны и зимой, и летом мириады звезд. В Подмосковье лишь с трудом можно разглядеть в хорошую погоду Млечный Путь, а тамбовские ночи дарят неповторимые мгновенья, позволяя наблюдать всю громаду и необъятность Млечного Пути, который зримо вращается по горизонту. Не знаю, может быть, я излишне сентиментален в общении с природой, хотя в общении с людьми, даже близкими родственниками, я не проявляю никакой сентиментальности и сюсюканья, но эта страсть эпизодически лицезреть ночное небо и степные окрестности во мне неискоренима и не поддается моему объяснению. После каждого приезда в родную деревню я выпивал с отцом бутылку водки, причем большую часть отец отдавал мне. Никаких сильно близких друзей к этому времени на малой родине не осталось, в субботу я отдыхал и помогал родителям по огороду, а субботними вечерами часами бродил в одиночестве по деревенским окрестностям и предавался ностальгическим воспоминаниям по утраченной юности и детским годам. В воскресенье я отправлялся в обратную дорогу, и это путешествие помогало мне поддерживать оптимизм и бодрость всю следующую неделю. Эту необъяснимую страсть и привязанность к малой родине не понимал не только я сам, но и мой лучший московский друг и сослуживец по атомному флоту капитан 1-го ранга Луцук Андрей Александрович. Он не понимал, для чего надо было проделывать путь в 900 километров туда и обратно, чтобы в субботу выпить бутылку водки. Андрей был охотником. Охотничий билет и ружье были и у меня. Андрей предлагал вместо этого бессмысленного, с его точки зрения, путешествия, делать еженедельные «охотничьи» поездки на подмосковную природу с хорошей закуской и выпивкой. Действительно, предложение было разумное, но я ничего не мог поделать со своей сентиментальной ностальгией. Увидеть ночное тамбовское небо и лица родителей, переброситься с ними парами фраз об их здоровье для меня было дороже и нужней, чем все прелести субботнего отдыха и «охоты» на лоне подмосковной природы. Я совершенно серьезно полагаю, что не кровь, что течет в жилах человека, а именно вот эта необъяснимая ностальгия и привязанность к малой родине делает человека любой национальности настоящим русским человеком. Если мир простоит еще лет сто-двести, то количество коренного населения России, которое считает себя русским, может многократно сократиться, а им на смену территорию Руси заполнят национальные представители южных среднеазиатских республик, Китая и Кавказа. Но уже через три-четыре поколения они тоже станут русскими и будут в случае войны с такой же яростью и с такой же духовной стойкостью отстаивать эту территорию от оккупации ее американскими войсками или войсками натовской коалиции. Такой вывод диктуется всей предысторией этой территории от мировой империи Туле, через православную Российскую империю до сталинской советской империи, которая уничтожила и выбросила духовное ядро духа дьявола из Европы в Америку.

Ностальгия по Северу и атомному подводному флоту

…

21. 06. 2007 года

Таковы парадоксы с этой ностальгией. Говорят, хорошо там, где нас нет. Но, даже зная, что там, где ты был, плохо, издали и через пелену времени это «плохо» кажется прекрасным и восхитительным.

Перевод с подмосковного объекта на штатную должность «офицера» РТУ ВМФ

Начальник 6-го отдела неакустических средств РТУ ВМФ полковник Черненко Эдуард Петрович, который помогал мне и докладывал проект обращения по жилью и прописке начальнику РТУ ВМФ контр-адмиралу Попову, узнав, что дело завершилось получением квартиры, сам предложил мне занять вакантную должность офицера в его отделе. При оформлении документов начальник организационно-мобилизационного отдела Юров Владимир Иванович предупредил меня, что эта должность в следующем году может быть сокращена, так как она числится как «офицер» отдела, а все остальные рядовые должности в РТУ ВМФ числятся как «старший офицер» отдела. Но и это меня не испугало, так как при наличии собственной московской квартиры найти место для службы в Москве не составляло никакого труда. Так в мае 1982 года я стал штатным офицером 6-го отдела РТУ ВМФ и в этом же месяце получил, наконец, очередное воинское звание капитана 2-го ранга. Которое я долго (с 1976 года) не мог получить, так как мои должности начальника РТС и должности на подмосковном объекте Дуброво не соответствовали званию капитана 2-го ранга. Служба и работа в 6-м отделе была крайне интересна и не вызывала у меня никаких затруднений в плане профессиональной подготовленности или наличия знаний. Я легко находил общий язык с высокопоставленной министерской номенклатурой и работниками науки. С мая 1982 года по июль 1983 года я успел стать соавтором шести секретных изобретений, зарегистрированных в Государственном комитете СССР по науке и технике. Авторские свидетельства на эти изобретения до сих пор где-то лежат в моих старых бумагах. Одно авторское изобретение было реализовано как система подводной защиты (от проникновения подводных диверсантов) правительственной дачи на Черноморском побережье. За внедрение этого изобретения я получил невиданное денежное вознаграждение в сумме 1600 рублей. Позже именно на этой даче и находился Горбачев, когда спровоцировал своим молчанием создание ГКЧП и фактический развал Советского Союза. Сейчас этой дачей на мысе «Форос» пользуется президент Украины. Я совершенно уверен, что ни один подводный диверсант не проплывет незамеченным мимо той системы, которая установлена в морской акватории Черного моря для защиты правительственной дачи президента Украины. Что говорить, доктор технических наук и капитан 1-го ранга Соколов Кирилл Александрович, начальник одного из управлений 14-го института ВМФ, когда приезжал в Москву с черновиком доклада для выступления на совещании у первого заместителя главнокомандующего ВМФ адмирала флота Смирнова Николая Ивановича, прежде всего показывал черновик доклада мне. Я читал и по согласованию с Соколовым вносил в него соответствующие коррективы. Потом мы вместе шли к начальнику 6 отдела Черненко и окончательно отрабатывали текст доклада. На всех совещаниях у Смирнова по теме создания объекта Дуброво мне приходилось присутствовать и даже выступать в дискуссиях или в качестве оппонента обольстительных, но частично нереальных и лживых докладов членкора АН СССР Савина и научных сотрудников из его ЦНИИ «Комета». Мои поправки всегда носили деловой и конструктивный характер и как правило утверждались руководителем совещания адмиралом флота Смирновым Николаем Ивановичем и вносились в проект решения.

Укрепление делового авторитета

Заместителем у Черненко был капитан 1-го ранга Игорь Трибулев. Он занимался разработкой телевизионных средств наблюдения и о тонкостях объекта Дуброво не имел понятия. Когда Черненко уходил в отпуск, то письма и обращения, подготовленные сотрудниками отдела по всей тематике НИР и ОКР, должен был носить на подпись к начальнику РТУ ВМФ Попову Игорь Трибулев. Видимо, за незнание тематики отдела Трибулев получил разнос от Попова и после этого поручил мне самому носить документы по тематике Дуброво на подпись к начальнику управления. Однажды во время отпуска Черненко в Военно-морском институте связи Ленинграда должна была состояться защита технического проекта космической системы сбора и передачи информации, исполненного как часть опытно-конструкторской работы по объекту Дуброво. Система представляла собой прообраз современного Интернета и современной системы «Глонасс». Она предусматривала развертывание космической группировки 12 спутников военного назначения, расположенных на стационарных орбитах. Хотя деньги в рамках всех вспомогательных и сопутствующих ОКР по объекту Дуброво платили непосредственно из бюджета государства, но формальным заказчиком этого объекта со стороны Министерства обороны являлось РТУ ВМФ. Представитель РТУ ВМФ и должен был принимать главное решение: принять ли этот тех-проект с несущественными замечаниями или отложить его приемку и дать срок на устранение существенных недоработок. Хотя у меня не было академического образования, но Попов нисколько не сомневался, что я сумею вникнуть в технические тонкости проекта и дать ему объективную оценку. Вот он и командировал меня в Ленинградский военный научно-исследовательский институт связи как своего личного представителя на приемку этого дорогостоящего технического проекта. Проект представлял собой около сотни толстенных папок с техническими чертежами и пояснительными материалами. Защищать проект прибыли десятки докторов и кандидатов технических наук из НИИ министерства промышленных средств связи, которое сокращенно называлась МПСС. Сам генеральный конструктор объекта Дуброво Савин Анатолий Иванович не прибыл, но прислал своих полномочных представителей. В составе комиссии были представители разведывательного управления ВМФ, управления связи, оперативного управления, управления противолодочной борьбы, а также представители ГРУ Министерства обороны и представители не менее пяти военных научно-исследовательских институтов ВМФ и Министерства обороны. В составе комиссии было около 80 человек. Все они очень хотели побыстрее перевести технический проект в опытно-конструкторскую работу и получить космический телекоммуникационный комплекс для получения и обмена разведывательной информации о надводных и подводных силах США и стран НАТО. Критически относились к этому проекту только те представители промышленности и науки Министерства среднего машиностроения, которым надо было изготавливать сами космические аппараты и запускать эти космические аппараты со стационарных советских космодромов. Они не хотели тратить огромные государственные средства на то, чтобы выводить на стационарные орбиты аппараты с неэффективной и низконадежной аппаратурой. Комиссия разбилась по рабочим группам и три дня изучала тактико-технические параметры и предложенные технические решения будущей системы космической передачи военно-стратегической информации на соответствие тактико-техническому заданию. Уже в первый день мне стало ясно, что по элементной базе, скорости обработки информации, быстродействию каналов передачи данных, надежности и помехозащищенности этот проект был полным техническим ублюдком. Даже если бы космические аппараты весили по 150 тонн, а не по одной тонне, то и тогда элементная база на транзисторах, на конденсаторах и печатных платах имела бы при температурах близких к абсолютному нулю непредсказуемо низкую надежность. Два дня я ходил между рабочими группами и втолковывал членам комиссии, почему этот технический проект нельзя принять к исполнению. Вы думаете, другие члены комиссии, доктора и кандидаты наук были круглыми дураками и не видели непригодность технического проекта для его реализации? Они видели это получше меня, но вопрос стоял не в том, чтобы приступить к немедленной реализации ОКР на основе этого никуда не годного техпроекта, а о том, чтобы формально закрыть один из пунктов совместного решения ЦК КПСС и СМ СССР по созданию объекта Дуброво. И открыть колоссальную кредитную линию расходования бюджетных денег на создание совершенно сырой и неработоспособной даже на бумаге космической телекоммуникационной и информационной системы… Я не буду вникать в технические подробности и все перипетии борьбы и противостояния, которые развернулись внутри комиссии между разными группировками. Если бы я не убедил членов комиссии в безнадежности проекта, то он бы был принят представителями Министерства обороны с замечаниями, а мое мнение о непригодности проекта осталось бы зафиксировано как «особое мнение» одного из представителя ВМФ. Ведь хотя РТУ ВМФ было формальным заказчиком, но кроме головной боли и забот создание объекта Дуброво ничего не давало для расширения функций и полномочий РТУ ВМФ, но в создании этого информационно-обрабатывающего объекта было крайне заинтересованы органы разведки и органы оперативного управления. Их мнение и было решающим мнением при подготовке заключительной резолюции по данному техническому проекту. В немалой степени играли роль и коррупционные интересы управления связи ВМФ и его научного военного института. Переход технического проекта в ОКР давал возможность финансовой бюджетной подпитки всех НИИ связи промышленности. Да и корпоративные интересы ВПК и Министерства обороны требовали не жалеть государственных денег даже на бесперспективные разработки, а здесь предлагалась глобальная космическая система передачи данных. Она была сыра и неработоспособна даже на бумаге, но зато какой соблазн она давала человеческому сознанию присутствующих ученых — немедленно приступить к ее созданию, по ходу творческой работы внося в нее необходимые коррективы.

Защита технического проекта космической системы передачи данных

Но это был 1983 год. В стране не было ни одного компьютера, да и понятия такого еще не существовало. Аппаратура даже самых простых радиопередатчиков, радиотрансляторов и радиоприемников шифрованной информации измерялась весом от 500 кг до двух тонн. Цифровой и даже частотно-модулированной связи не было и в помине. В этой ситуации говорить о размещении информационных ретрансляторах на стационарных космических спутниках было чистой утопией. В последний день работы комиссии в офицерской столовой были накрыты банкетные столы по поводу скорого подписания акта о приемке технического проекта. Мне их показали, а затем решили пустить против меня «тяжелую артиллерию». Конечно, представители центральных управлений связи, разведки, противолодочной борьбы, а также представитель военного института гидроакустики и радиолокации докладывали начальникам управлений, в том числе и моему начальнику РТУ ВМФ Попову, о ходе работы комиссии. В последний день работы комиссии начальник НИИ военной связи в воинском звании контр-адмирал пригласил меня в свой кабинет, где имелась «вертушка» четырехзначного телефона закрытой правительственной связи с государственным гербом на крышке аппарата, и начал по очереди соединять меня с начальниками управлений ВМФ. Скажу по совести, что эти длительные, до 30 минут, разговоры с начальствующим составом ВМФ сыграли прямо противоположный эффект. Члены комиссии надеялись, что прямая заинтересованность начальствующего состава в приемке сырого техпроекта заставит меня отказаться от своего мнения и согласиться с приемкой техпроекта с учетом технических замечаний. Однако эти беседы сыграли роль бумеранга, который ударил по тем, кто запускал этот бумеранг. Хотя коррупция в ВМФ и была, но при главкоме Горшкове начальствующий состав ВМФ был грамотен и соответствовал по своим знаниям своему высокому положению. Акт о приемки технического проекта должен был быть утвержден главкомом ВМФ Горшковым, и это обстоятельство в корне меняло дело. Если бы все члены комиссии приняли технический проект, а я написал «особое мнение» о его неготовности, то Горшков или пригласил бы меня на беседу перед утверждением акта о его приемке, либо потребовал бы развернутый доклад о причинах написания «особого мнения». В любом случае коррупционная составляющая этой научно-технической аферы всплыла бы наверх и больно ударила по тем, кто давил на меня, пытаясь подписать технический проект, который невозможно реализовать существующими техническими средствами. Я последовательно переговорил с начальником управления связи ВМФ адмиралом Михаил Михайловичем Крыловым, со своим начальником РТУ ВМФ контр-адмиралом Поповым Георгием Петровичем, с начальником разведуправления ВМФ адмиралом Хурсом Иваном Кузьмичом и начальником управления противолодочной борьбы адмиралом Волобуевым Евгением Ивановичем. Мои технические доводы оказались для них более понятными, чем для имеющих высокие научные степени членов приемной комиссии. Не они меня убедили подписать акт приемки, а я их ненавязчиво убедил техническими доводами, что когда запущенные в космос ретрансляторы не заработают или будут работать с низкой надежностью и пропускной способностью, то промышленность легко уйдет от ответственности и свалит вину на Министерство обороны и Военно-морской флот, которые дали зеленый свет низкокачественному техническому проекту. А если комиссия утвердит акт, то прежде чем его утвердит главнокомандующий ВМФ Горшков, акт должен будет завизирован и начальниками управлений ВМФ. В этом случае все мы становимся виновны в технической неграмотности, если просмотрели на этапе технического проектирования существенные недостатки проекта и дали «добро» на изготовление дорогостоящей, но абсолютно неработоспособной аппаратуры. Мои доводы действовали как холодный, отрезвляющий душ. Пока после двухчасовых переговоров я перекуривал вместе с начальником института связи в его кабинете, начальники управлений ВМФ пообщались между собой и скоро снова начали звонить в этот кабинет, но уже приглашали не меня, а своих полномочных представителей и представителей военной науки из состава членов комиссии. По их огорченному виду я понимал, что начальники «расхолаживают» их разгоряченные и обольщенные изготовителями технического проекта головы. Часов в 17 члены комиссии собрались на заключительное совещание и единогласно приняли окончательную резолюцию, в которой были перечислены все существенные недостатки технического проекта и рекомендовано отправить его на доработку. Банкет никто не думал отменять, но только вместо водки на столах оказался все тот же медицинский спирт. Благо, что для военных средств связи его всегда выдавали с избытком. Три дня психического перенапряжения дали себя знать, и я сильно запьянел, но никто не выказывал ко мне злобы или скрытой ненависти за сорванную приемку технического проекта. Все очень хотели со мной выпить и благодарили за стойкость, выдержку и грамотную аргументацию собственного мнения.

Тайны логики и абсурды мышления советского офицера

Для меня и сейчас остается загадкой, почему же около 80 человек членов комиссии так яростно отстаивали необходимость принятия технического проекта, по которому было невозможно изготовить работоспособную аппаратуру? Что за сила толкала их лгать самим себе и быть двуличными подлецами, если личной выгоды от этого, кроме разве непосредственных изготовителей технического проекта, никто не имел? Я думаю, что люди были хорошие и более грамотные, чем я, но они десятки лет вращались в двуличной системе советского социализма и духовно развратились настолько, что государственные деньги для них были пустым звуком. Ну, в очередной раз истратили бы миллиарды народных денег на неосуществимый проект и что из того? Зато накопили бы опыт и научно-технические наработки для кандидатских и докторских диссертаций. Я еще только три года назад покинул прочный корпус подводной лодки и не потерял голос внутренней совести. Если бы я хоть слово сказал о растрате бюджетных средств на создание неработоспособной космической аппаратуры, то меня тут же обсмеяли и все мои усилия остановить осуществление нереализуемого проекта были бы напрасны. Мне удалось прервать осуществление безумного замысла только потому, что я оперировал техническими терминами. А эти термины оказались для многих членов комиссии важнее голоса совести. Как говорится, против научных фактов не попрешь. После банкета я был настолько пьян, что не помню, как попал на «Красную стрелу». Проводница разбудила меня только перед приездом в Москву. В таком состоянии идти в управление я не мог и поехал к себе на московскую квартиру. По дороге обнаружил, что забыл в купе вагона часы «Командирские» с дарственной надписью, но возвращаться уже не было сил. После обеда я прибыл на службу, но адмирал Попов, занятый другими неотложными делами, не вызвал меня и не вспомнил о вчерашнем разговоре. Так я и не узнал, правильно ли я поступил, отвергнув сырой технический проект или неправильно? Никто меня за это не ругал и не благодарил.

Служба офицеров заказывающего управления ВМФ

Старшие офицеры 6-го отдела Трибо Генрих Николаевич, Сарафанов Виктор Михайлович, Сахаров Юрий Семенович да и старшие офицеры других технических отделов были перегружены работой. Каждый сотрудник РТУ ВМФ обеспечивал заключение договоров с конструкторскими бюро и научно-производственными организациями и вел научно-техническое сопровождение 10–15 НИР и 5–6 ОКР. Когда в мае 1982 года я стал штатным сотрудником 6 отдела, Черненко подкинул мне, кроме объекта Дуброво, 5 НИРов и 3 ОКРа по разработке принципов и созданию неакустических средств обнаружения подводных лодок. На всех рабочих столах стояли телефоны с разными номерами и шли бесконечные телефонные разговоры. Также во всех технических отделах было полно посетителей с московских фирм и со всех городов Советского Союза, которые или уже работали над НИРом или ОКРОм или предлагали заключить договор на новые работы. Окунувшись во все многообразие этой творческой и созидающей научной мощи, я был поражен, какое большое количество опытно-конструкторских работ заканчивается изготовлением только одного опытного образца и не переходит в серию. Во всем царствовал соблазн и лукавство, и причина такого факта заключалась в том, что военная промышленность была явно разбалансирована. Она имела непропорционально большую голову в виде разных КБ, проектных организаций и институтов и хилое туловище на слабых ножках реальной производственной базы. Производственная база с трудом справлялась с поставкой серийных образцов для новых кораблей или для кораблей капитального ремонта, переоборудования и модернизации. Запуск в серию новых перспективных образцов происходил мучительно трудно. Зато непропорционально большая голова оборонной промышленности выдавала только за год работы несколько сотен совершенно пустых научно-исследовательских работ и десятки опытно-конструкторских работ. Может быть, из 10–15 ОКРов лишь один ОКР пробивался в серию. Конечно, во время службы на корабле я идеализировал работников науки, докторов и кандидатов наук, а также работников высшего хозяйственного звена управления — работников министерств и аппарата Совета министров СССР, полагая, что по законам естественного отбора к вершинам науки и власти проникают самые умные, мудрые и порядочные. На деле оказалось это не совсем так. На атомной лодке умных и порядочных людей было значительно больше, чем в научных кругах оборонной промышленности и структурах управления военно-промышленного комплекса. Повышенная энергия и лукавство для достижения вершин науки и власти, а также протекционизм и дружеские связи, даже наличие московской прописки значили больше при назначении на ту или иную должность, чем вместе взятые, ум, совесть, честность и порядочность. Что касается организации Центрального аппарата ВМФ, то кроме протекционизма, здесь немалую роль играло и военное образование. Подавляющее большинство офицеров имело академическое образование и немалый опыт практической службы если не на кораблях, то в береговых соединениях и управлениях флотов. На местах, в военных гарнизонах коррупцию и воровство привносили политотделы, которые в бытовой сфере полностью довлели над морским командованием. Там не то что получить служебную квартиру, но даже набор хрусталя или мебель нельзя было приобрести без санкции политработника. В центральном аппарате ВМФ тоже было политуправление, но оно, видимо, с подачи главкома Горшкова играло ничтожно малую роль в служебной деятельности и даже в квартирном обеспечении офицеров центрального аппарата. В управлениях ВМФ не было никаких штатных политработников. Политические семинары по понедельникам по изучению материалов съездов партии, пленумов и ленинских работ мы проводили самостоятельно. Когда не было семинаров, то всех офицеров центрального аппарата собирали по понедельникам в клуб Главного штаба ВМФ, и кто-нибудь из офицеров политуправления читал политическую лекцию о международной обстановке или о внутренней политике партии. Я думаю, что отстраненность политработников от создания новых образцов техники играло положительную роль. В то же время непропорционально большая голова оборонной промышленности своей настойчивостью и своим обольщением создать что-то сверхновое и сверхполезное для Военно-морского флота расходовала на свое «прокормление» огромные бюджетные государственные средства, но при этом практическая полезность от этой непомерно большой и прожорливой головы была непропорционально маленькой. Создавалось впечатление, что эта голова лишь на один процент заполнена истинно творческими мозгами, а на 99 процентов вместо мозгов в этой голове находилась ни к чему не пригодная «мякина». Представители этой «мякинной» головы словно мухи облепляли столы сотрудников РТУ ВМФ и с утра до вечера жужжали о новых разработках, которые в корне изменят в лучшую сторону тактико-технические показатели радиоэлектронных средств. Как тут не соблазниться, если никаких ограничений по расходованию бюджетных средств не было и об их экономии я ни разу не слышал ни от начальника отдела Черненко, ни от начальника РТУ ВМФ Попова. Однако некоторые из этих «ходоков», имеющих научные степени и звания, были настолько дремучи в элементарных знаниях физических процессов, что я искренне удивлялся, как они могли получить ученую степень кандидата или доктора наук? Я не знаю, какая обстановка складывается с наукой в современном обществе, но когда я вижу в московских магазинах, офисах, банках и организациях огромное число всевозможных охранников, то мне почему-то кажется, что в советские времена 1980—1990-х годов все бы они были сотрудниками КБ и проектных институтов. А многие из них были бы докторами и кандидатами наук. Но рабочая обстановка для них стала хуже. В наше время они приставлены к объекту и не могут покинуть своего рабочего места без разрешения начальства, а в советское время сотни тысяч сотрудников КБ и проектных институтов приходили на работу лишь формально, для отметки, а затем целыми днями шлялись по городу.

Начальник 6-го отдела РТУ ВМФ полковник Черненко

Надо сказать, что если бы вместо меня членом комиссии стал мой начальник 6-го отдела полковник Черненко, то технический проект с аккуратными дипломатическими оговорками, несомненно, был бы принят. Черненко не только был дипломатом, но был невидимой коррупционной связью повязан с членом-корреспондентом АН СССР и генеральным конструктором системы Савиным Анатолием Ивановичем. Хотя он служил в ВМФ и был начальником заказывающего отдела, ведущего научно-техническое сопровождение огромной и многозатратной опытно-конструкторской работы, но по возможности аккуратно лоббировал интересы главного конструктора. Эти мои предположения оказались верными. Когда Черненко по выслуге лет демобилизовался в девяностых годах из РТУ ВМФ, то сразу же стал в аппарате уже академика Савина А.И. одним из самых высокопоставленных сотрудников. Мечта перейти в науку и оставаться в то же время действующим офицером ВМФ овладела и мной, когда я посетил служебные помещения ЦНИИ «Комета», генеральным директором которого был Анатолий Иванович Савин. Там работали не только гражданские доктора и кандидаты наук, но и офицеры ВМФ, которые корректировали научные разработки своим практическим опытом морской службы. Это мне очень понравилось. Одно дело — сидеть по другую стороны баррикады и критиковать научные разработки за их неприспособленность к реальным морским условиям и принуждать себя принять от промышленности бесполезный НИР или ОКР. И совсем другое дело — вложить свой опыт морской службы в практическую творческую научную разработку. Я спросил этих офицеров, как они попали на службу в ЦНИИ «Комета»? Оказалось, что они прикомандированы на постоянной основе к ЦНИИ «Комета» совместным решением ЦК КПСС и СМ СССР, но работают не по объекту Дуброво, а по другой теме.

Как я подготовил проект Совместного решения ЦК КПСС и Совмина, который подписал генсек Брежнев

Сроки создания технических средств по нашей теме были сорваны, и мне поручили самостоятельно подготовить совместное решение ЦК КПСС и Совета министров СССР по созданию объекта Дуброво. В каждом министерстве или в военном отделе ЦК КПСС вносились правки, и после этого документ подписывался министром. Каждое очередное министерство вносило свои правки, и мне приходилось перепечатывать текст и по новому кругу собирать визы и подписи министров. Некоторые министры до пяти раз ставили свои подписи. На короткое совместное решение было израсходовано более двухсот совершенно секретных листов бумаги особого качества. Когда все подписи в промышленности и в главных управлениях Министерства обороны и ВМФ были собраны, документ был подписан главкомом ВМФ Горшковым и начальником военного отдела ЦК КПСС. После этого я сдал документ кремлевским чиновникам комиссии по военно-промышленным вопросам (ВПК) при Совете министров СССР. Скоро вышло и совместное решение, но самой подписи Брежнева на нем не было. Была копия, заверенная хозяйственной печатью Совмина, а вместо реальной подписи было написано «Москва. Кремль. Л.И.Брежнев». С удивлением я обнаружил, что пункт о передаче 10 штатных должностей офицеров ВМФ в ЦНИИ «Комета» таинственным образом исчез, хотя Горшков согласился с необходимостью такой передачи и подписал документ с этим пунктом. Подготавливая этот пункт, я замыслил, прежде всего, свой личный переход в ЦНИИ «Комета», о чем заранее договорился с Савиным Анатолием Ивановичем, при визировании проекта совместного решения. Я позвонил в Кремль сотрудникам Совмина, с которыми я работал, и спросил: могу ли я увидеть тот подлинник, который подписал Брежнев? «Приходи через час и можешь увидеть подлинник…» В Кремле на третьем этаже здания Совмина передо мной положили до боли знакомый текст совместного решения, каждый пункт которого я долго оттачивал и помнил, чуть ли ни наизусть. Внизу под текстом стояла нанесенная красными чернилами подпись Брежнева, но пункта о передаче 10 офицеров ВМФ в ЦНИИ «Комета» в нем не было. Все мои надежды на переход в науку и творческую работу по созданию алгоритмов и программного обеспечения для объекта Дуброво сразу же растворились. Но скоро творческая радость и эйфория успеха работы в Центральном аппарате ВМФ кончились самым неожиданным образом. Действительно, уже в августе 1983 года меня вывели за штат в связи со штатным сокращением должности офицера в РТУ ВМФ, и Юров предупредил, что у меня имеется два месяца срока, чтобы найти себе новое место службы.

Положение «заштатного» офицера

Если бы у меня было военное академическое образование, то меня тут же взяли бы в любое другое управление ВМФ, где имелись свободные штатные должности. Потому что в эти годы для службы в центральном аппарате требовалось закончить академию ВМФ. Но за моими плечами было только десять лет службы на атомных подводных лодках и стремительное продвижение за три года от начальника РТС до офицера РТУ ВМФ. Но скоро я узнал, что военная организация «Загрантехстрой» имеет вакантные должности для строительства пирсов и морских баз во многих дружественных нам капиталистических странах. Там не нужны были стратеги с высшим военным академическим образованием, к тому же за службу платили инвалютой. И за пару лет пребывания в загранкомандировке можно было поправить свое пошатнувшееся материальное благополучие. И я не только смог бы расплатится за кооперативную квартиру, но и снова купить автомобиль, который я продал, когда покидал гарнизон Гаджиево. С этими приятными мыслями скорого обогащения я забрал свое секретное личное дело у начальника отдела кадров РТУ ВМФ Кудрявцева Николая Ивановича и с его благословения и по его устной рекомендации направился на прием к начальнику «Загрантехсторя», фамилию которого я, к сожалению, не запомнил. В то время в книжных магазинах полно было всякой технической литературы, и я предварительно закупил и изучил книги по расчетам и проектированию морских береговых сооружений и пирсов. Но все-таки с моей стороны это была чистая авантюра, рассчитанная на везение и удачу. Я надеялся обольстить начальника «Загрантехстроя» своими знаниями существа вопроса по предстоящей службе за границей, а также своим десятилетним боевым прошлым офицера атомной субмарины. Везде это срабатывало безупречно. Вот и на этот раз первое впечатление было весьма благоприятным. Я даже успешно выдержал некоторые контрольные вопросы по строительной специальности гидротехнических сооружений. Но вот начальник «Загрантехстроя» углубился в изучение моего личного дела, и минут через 15–20 его лицо приняло весьма озабоченный вид. Он посмотрел на меня и сказал: «Твои служебно-политические характеристики можно хоть сейчас представлять на звание Героя Советского Союза. И золотая медаль за окончание военного училища имеет огромный вес. Не сомневаюсь, что и в строительстве гидротехнических сооружений ты сумеешь разобраться. Но, скажи честно, что ты натворил и чем пришелся не ко двору в РТУ ВМФ? Так не бывает, чтобы нормального офицера в мае 1982 года зачислили в штат, а практически через год, в сентябре 1983 года, сократили. И притом не предложили никакого другого места, а послали самостоятельно искать себе место для продолжения службы…». Когда до меня дошла вся правда этих честных слов, то все мое красноречие пропало. Он был прав. С человеком без червоточины так не поступают, но и взваливать на себя вину за несуществующие прегрешения я не мог. Я уже собрался взять личное дело и закончить неудачное собеседование, но шеф «Загрантехстроя» остановил меня. Он предложил оставить мое личное дело и сказал, что он лично переговорит с начальником РТУ ВМФ Поповым и его заместителями о причинах моего сокращения и вывода за штат. Он сказал, что если характеристики соответствуют моим деловым качествам и я не солгал, то у меня есть шанс стать сотрудником «Загрантехстроя» и убыть в длительную командировку за границу. По договоренности я должен был прибыть на окончательное собеседование через три дня. После собеседования я почувствовал себя окрыленным. Я прекрасно понимал, что начальник РТУ ВМФ адмирал Попов и его заместители не могут сказать обо мне ничего плохого, а значит, и вероятность моего перехода не в сферу науки, а в сферу высокооплачиваемого инженерного творчества по строительству гидротехнических сооружений многократно возрастает. Своей радостью на службе я ни с кем не делился. Все сотрудники 6-го отдела заняты круговертью непрерывных звонков, собеседований или подготовкой писем и докладов по своей тематике, и до моих проблем никому не было дела. Да и сам я продолжал исправно исполнять свои служебные обязанности. Я лишь сообщил начальнику отдела кадров Кудрявцеву, что мое личное дело на три дня оставлено в «Загрантехстрое». Но уже на второй день эйфория ожидания закончилась.

Конец иллюзий и новая должность. Место осужденного Вронского

Кудрявцев вызвал меня в свой крошечный кабинет-выгородку, и я увидел, что на его столе лежит мое личное дело. Мысли в голове закрутились как стеклышки в калейдоскопе. Неужели Попов сообщил обо мне какую-нибудь гадость и «Загрантехстрой» досрочно вернул мое личное дело без повторного собеседования? Но оказалось все не так. Я зря подумал плохо о докторе технических наук, профессоре и адмирале Попове Георгии Петровиче. Ему и не доложили, что я пошел искать место на стороне. А сам я, посчитав, что он в курсе всех событий, не удосужился доложить о своей проблеме вывода за штат управления. Начальник «Загрантехстроя» позвонил Попову по кремлевской «вертушке» и спросил его, что он думает и как характеризует своего бывшего подчиненного капитана 2-го ранга Мальцева. Для Попова это было полной неожиданностью. Узнав, что мое личное дело уже лежит на столе начальника «Загрантехстроя», он объяснил ему, что произошла накладка, и попросил передать личное дело Мальцева кадровику Кудрявцеву, который за ним немедленно подъедет. Кудрявцев вернул мое личное дело в управление и доложил Попову. За моей спиной Попов вызвал к себе Кудрявцева с моим личным делом и начальника 9-го отдела материально-технического обеспечения и ремонта РТВ капитана 1-го ранга Аникина Германа Сергеевича. И после изучения личного дела Попов принял решение предложить мне занять вакантную должность старшего офицера по снабжению и ремонту РТВ, которая оставалась вакантной после осуждения Михаила Вронского на три года колонии-поселения. Кудрявцев не посвятил меня в подробности, но он предложил пойти мне на собеседование к начальнику 9-го отдела Аникину, и если мы найдем общий язык и взаимопонимание, то с моего согласия я буду переведен с должности «офицера» 6-го отдела на должность «старшего офицера» 9-го отдела и займу место осужденного Вронского. Я вышел от Кудрявцева в полной растерянности, но потом перекурил и успокоился. Выбора у меня не было. Мой отказ сочтут необоснованным «бзиком», так как фактически академического образования у меня нет, что делает мои шансы получить место в других центральных управлениях ВМФ близкими к нулевому значению. Но главное, у меня не было никакой протекции и родственных связей с командным составом ВМФ, что и лишало меня права на маневр и на свободу выбора. Потом ведь от добра добра не ищут. В РТУ ВМФ я полностью вписался в коллектив и зарекомендовал себя умелым и грамотным специалистом с научными наклонностями, но ведь при полной физической и творческой загруженности за всю историю РТУ ВМФ ни один из его сотрудников не защитил степень кандидата или доктора наук. Попов был до назначения начальником РТУ ВМФ в должности начальника кафедры Военно-морской академии, где он и получил высокие научные звания и степени. Все его заместители, начальники отделов и рядовые сотрудники не имели никаких научных степеней и званий, но зато имели знания и практический опыт, который и позволял им корректировать и определять научную деятельность подчиненных докторов наук из подведомственных институтов Военно-морского флота и определять научную лживость, несостоятельность и недобросовестность кандидатов и докторов технических наук от промышленности. За три года практической работы я приобрел солидный багаж научных знаний, но эти знания не превращали и не могли меня превратить в научного работника. Более важным для моего становления был круг живого общения, который позволял определять узкие места и заторы и устранять их с помощью бюрократического аппарата предупреждающих писем, телеграмм и шифровок. Поэтому после длительного перекура и коротких раздумий я пошел на собеседование к Аникину Герману Сергеевичу. С мыслью принять его предложение и занять вакантную должность старшего офицера 9-го отдела по ремонту РТВ надводных кораблей. То есть заказчика в промышленности запасных частей для групповых ЗИПов и распределителя государственных средств для обеспечения работы трех хозрасчетных заводов и десятка бюджетных мастерских. Аникин, как бы догадываясь о моих тайных мыслях, сразу же сказал, что на этой должности общаться с наукой мне не придется, но предстоит тяжелое общение с руководством предприятий-изготовителей по вопросу поставки запчастей на то радиотехническое вооружение, которое уже снято с серийного производства, но в большом количестве эксплуатируется на боевых кораблях ВМФ, часто выходит из строя и нуждается в постоянном ремонте. После осуждения моего предшественника Михаила Вронского функции заказчика импортной радиоаппаратуры с РТУ ВМФ сняты, и поэтому работать с инвалютой и ездить в загранкомандировки не придется. Аникин сказал, что если я даю согласие, то к исполнению обязанностей могу приступить немедленно. Я согласился и стал на долгие годы, вплоть до реформирования центрального аппарата в 1990 году, старшим офицером по ремонту радиоэлектронного вооружения надводных кораблей ВМФ всех типов и проектов, которые находились к 1983 году в боевом составе Военно-морского флота. Сразу же оговорюсь, что в этот период украсть рублевые бюджетные средства методом преступного сговора и как-то их обналичить практически было невозможно. Инвалютный канал воровства, единственной жертвой которого стал мой предшественник Михаил Вронский, мог быть организован только с разрешения военного отдела ЦК КПСС. И его же работники предусмотрели такую схему отчетности и контроля, которая многие годы позволяла не только повышать боеготовность кораблей ВМФ за счет лучшей подготовки гидроакустиков, но и безнаказанно отоваривать импортной радиоаппаратурой высокопоставленных политработников и командный состав Военно-морского флота. Член Военного совета 3-й флотилии контр-адмирал Сидоренко принадлежал к коррупционному кругу высших политработников по кругу своих обязанностей. Абсолютно все действующие командиры экипажей атомных подводных лодок стратегического назначения прежде, чем министр обороны утверждал их в этой высокой должности, проходили собеседование в военном отделе ЦК КПСС, и рекомендовать их и направлять для собеседования мог только ЧВС Сидоренко. Как раз пример печальной участи Михаила Вронского и подтверждает, что его погубила не собственная жадность, а постепенное духовное растление и ложь двуличия, центр которого находился в высшем партийном органе КПСС.

Цивилизованная ложь и двуличие и нецивилизованная истина

Все категории людей, которые принадлежали к цивилизованной номенклатурной элите, обладали фарисейским двуличием. В той или иной мере они выдавали себя не за тех, кем были на самом деле, а тех, кем хотели казаться по должности, и непрерывно лгали сами себе и друг другу. Приведу лишь один пример. Перед развалом СССР на нашем советском «авианосце» «Киев» Тихоокеанского флота сломалась гидравлика гидроакустического комплекса, и надо было отправить заводскую бригаду подольского завода-изготовителя во Владивосток для ее восстановительного ремонта. Я по телефону договорился с директором завода, но надо было выслать подтверждающую шифровку с указанием от того замминистра судостроительной промышленности, который курировал этот подольский завод. Шифровку я составил, подписал ее у заместителя главкома ВМФ, приехал в Минсудпром на улице Садово-Кудринской, завизировал ее у начальника Главка, который управляет подольским заводом, и поднялся в приемную кабинета замминистра, чья подпись должна быть поставлена на шифровке. Секретарша сказала, что хозяина кабинета нет, он заболел гриппом. Грипп в это время действительно свирепствовал в Москве, но в это время дверь кабинета открылась и я увидел хозяина кабинета. Я попросил принять меня по срочному делу. Мы зашли в кабинет, замминистра внимательно прочитал шифровку, но отказался ее подписывать и как нашкодивший мальчишка показал мне медицинскую справку, согласно которой с сегодняшнего дня он нуждается в освобождении от служебных обязанностей. Никаких финансовых обязательств со стороны Минсудпрома эта шифровка не имела. Стоимость ремонтных работ оплачивал Военно-морской флот, а завод подобрал запчасти, сформировал и был готов выслать бригаду. Но он обязан был получить подтверждение своего руководства. Потому что был на бюджете Минсудпрома и даже заработать дополнительные деньги мог только с разрешения Минсудпрома. Четырехномерная закрытая телефонная связь «Искра» в советское время действовала безупречно, можно было мгновенно связаться с руководством любого военного завода Советского Союза, где бы он ни находился. Я попросил замминистра поднять трубку и позвонить директору подольского завода, чтобы убедиться, что на заводе все готово к отправке ремонтной бригады. И что вы думали, он позвонил? Нет. Он еще полчаса тряс перед моим носом своей медицинской справкой, убеждая меня, что ему срочно надо принять лекарства и лечь в постель. Он назвал фамилию другого замминистра, который замещает его на случай болезни, но и ему он не позвонил, когда я попросил его об этом. Я спросил: «Почему нельзя позвонить Вашему коллеге?». Знаете, что он ответил? Он ответил, что все его уже считают заболевшим, и он в это время должен быть дома, а не на работе. Его звонок только испортит дело, так как непрофильный замминистра заподозрит в этой шифровке тайный подвох и откажется подписывать. Мне пришлось согласиться с этим деловым абсурдом и перейти в другой министерский кабинет по соседству. Другой замминистра сначала не принимал меня, а когда понял, что избежать встречи будет невозможно, так как я готов был сидеть в приемной до конца рабочего дня, то принял и часа полтора обзванивал завод и профильный главк, стараясь найти хотя бы маленькую зацепку, чтобы не ставить свою подпись. Так работала министерская государственная машина накануне развала СССР. Сплошная ложь и двуличие сопровождали и строительство того военного объекта государственной важности, который вел на деньги государственного бюджета ныне прославленный и награжденный к 65-летию Великой победы из рук президента России каким-то орденом девяностолетний академик Анатолий Иванович Савин. Сам академик, а также председатель и члены комиссии по военно-промышленным вопросам (ВПК) при Совете министров СССР и кураторы из ЦК КПСС прекрасно знали, что все сроки поэтапной сдачи этого объекта стратегической важности нереальны и будут обязательно сорваны, но подписывали сами и убеждали других, что сроки реальны и научно обоснованы. А совместное постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР по этому стратегическому объекту дважды подписывал и сам Леонид Брежнев. Каким-то образом без мнения заказчика в лице ВМФ ежегодно списывались из бюджета СССР огромные средства на создание этого объекта. И притом за перевыполнение плана ЦНИИ «Комета» и сам уважаемый академик Савин Анатолий Иванович получали солидные денежные премии. В том-то и заключалась лживая хитрость этого процесса, что ВМФ являлся по этой стратегической теме лишь исполняющим обязанности заказчика и из бюджета министерства обороны на нее не тратилось ни копейки денег. Финансовым и юридическим заказчиком являлось государство, государство и расплачивалось напрямую из собственного кармана с согласия «специалистов» ЦК КПСС и специалистов военно-промышленной комиссии при Совете министров СССР. Такая структура сводила к минимуму влияние специалистов военных институтов и центрального аппарата ВМФ на финансовую сторону этого стратегического объекта, как и на технические параметры этой опытно-конструкторской работы. Назвать этот способ прямого финансирования финансовой коррупцией нельзя. Потому, что участники этого коррупционного процесса не могли перевести на свои личные счета миллионы бюджетных государственных денег. Но они получали премии, раздували штаты своих сотрудников, получали командировочные и вообще могли тратить бюджетные государственные деньги, не неся при этом никакой ответственности за результаты своей творческой деятельности.

Идеалисты нижнего звена и реалисты управляющей номенклатуры

Проходя службу на атомной подводной лодке стратегического назначения, я идеализировал работников всех высших государственных структур СССР. Мне казалось, что они не руководствуются в своей деятельности никакими личными интересами и привязанностями и являются не людьми, а роботами, для которых единственным критерием их интересов являются интересы и благо государства. На деле, посещая кремлевские кабинеты и рассматривая Мавзолей Ленина не с Красной площади, а из кремлевских кабинетов за стенами Кремля, я обнаружил здесь не святых мужей, посвятивших государственному служению свою жизнь и творчество, а носителей моральной коррупции. По сути дела работники всесоюзных министерств и члены ВПК представляли собой не эталон человеческой духовной чистоты и нравственности, а духовную клоаку лжи и двуличия. Да, они были интеллигентами и интеллектуалами, но что им давала эта интеллигентность и что меняла в их человеческом духе в лучшую сторону? Как и в среде новоиспеченных рабочих в каком-нибудь бараке или общежитии все их разговоры вертелись вокруг той же темы пьянства и досуга. Я лично и неоднократно приходил в кремлевские кабинеты и пытался донести до них мою тревогу и сомнения по поводу того, что все сроки ОКР являются невыполнимыми. Мне казалось, что они введены в заблуждение докладами академика Савина А.И. и не знают истины. Но они знали истину получше меня, как знал ее и академик Савин. Знали, но намеренно обманывались сами и обманывали свое руководство, вплоть то генсека Л.И. Брежнева. В понедельник любимой темой было обсуждение тех качеств самогона, который они пили в выходной на своих дачах, а также кто и сколько раз попарился в бане. Обывательские разговоры, а не обсуждение государственных задач и были ежедневными темами их общения. Больше всего меня поразило то, что и обитатели кремлевских кабинетов тоже не всегда пьют водку или заграничное виски, а, как и миллионы рядовых сограждан, предпочитают хорошо очищенный самогон любой заграничной дряни и даже неплохой отечественной водке. Крестьяне тоже по праздникам или во время тяжелой физической работы пили самогон. Но у них не было времени на праздные разговоры. Они могли, конечно, обсуждать качество самопальных напитков во время застолья, но уже на второй день погружались в череду бытовых крестьянских забот и занимались хотя и маленьким, но полезным делом для свой семьи и для государства в целом. Мне нисколько не жалко тех государственных средств, которые пошли на премии научным работникам промышленности. Творческие люди в ЦНИИ «Комета» действительно работали не по часам, а покидали свои институты иногда далеко за полночь. Вращаясь в творческих кругах научных работников разного уровня, я и сам не замечал время, еле успевая на последнюю электричку метро, чтобы добраться до своей съемной квартиры. Я не замечал, как проходили отдельные рабочие дни. Время я ощущал только в конце рабочей недели. Наблюдалось удивительное сочетание духовного мрака вершин государственной власти и творческого порыва научно-технических низов, которые, понимая невозможность создания стратегически важного объекта для государства в заданные сроки, тем не менее, честно и добросовестно работали над его созданием в ущерб собственному досугу и свободному времени. Не только меня, но и других офицеров Центрального управления ВМФ в конце недели охватывала полная духовная опустошенность, которую нельзя было истребить ни театрами, ни музеями, ни занятием спортом, а только приемом дозы крепкого алкоголя. В каждом отделе перед концом рабочего дня пятницы офицеры «сбрасывались» и посылали одного из своих сослуживцев за водкой и примитивной закуской, чтобы после окончания рабочего дня, закрывшись на ключ, выпить и расслабиться. Я думаю, что происходил этот акт винного застолья на скорую руку не от любви к алкоголю, а по необходимости освободить свою душу ото лжи и двуличия, связанных с характером нашей службы, и хотя бы частично вернуть себе душевное спокойствие и умиротворенность. Но если интеллектуальные и образованные офицеры, закончившие в своем большинстве не только высшие военно-технические училища, но и академии и по своему научному багажу соответствовавшие уровню кандидатов и докторов наук, чувствовали неистребимую потребность получить алкогольный пятничный допинг, то что говорить про рядовых рабочих и служащих огромного московского мегаполиса? А разве не видел Леонид Брежнев на примере собственной дочери, что всеобщее пьянство и мелкое воровство, развернутые и тайно поощряемые в хрущевскую двуличную эпоху строительства коммунизма, ведут страну не к укреплению основ социализма, а к духовной опустошенности и национальной катастрофе? Именно двуличие и двойственность коммунистической идеи и стали тем камнем преткновения, который подорвал национальный народный дух до саморазрушения партийных и государственных основ и полного развала партийно-государственного механизма и самого социалистического государства.

Глава 23. Служба в центральном аппарате ВМФ. Забота о подчиненных главкома ВМФ Горшкова

Моя служба на подмосковном объекте началась с того, что там не оказалось в наличии для меня никакого жилья и я снял одну комнату двухкомнатной квартиры в Москве на улице Затонной. На подмосковном объекте ВМФ Дуброво главное инженерное управление (ГИУ) ВМФ должно было возвести в установленные сроки служебный комплекс и два жилых дома для офицеров и военнослужащих нового объекта. Я не скажу, что ГИУ ВМФ прямо саботировало строительство объектов, но всячески оттягивало его, ссылаясь на недостаточность и неполноту исходных данных для проектирования и строительства. Для этого некоторые основания были. Потому что ЦНИИ «Комета» как головной разработчик проекта сам еще не знал, что он будет там устанавливать. Но офицеры и мичманы прибывали к новому месту службы вместе с семьями с флотов, а кроме небольшой гостиницы селить их было негде. За несколько дней до открытия Олимпиады-80, 2 июля, я тоже прибыл в Москву с Северного флота вместе с семьей. Москва была закрыта, но нас пропустили. Потому что у меня на руках было официальное предписание убытия к новому месту службы. Прибыть я должен в радиотехническое управление ВМФ, вот я и явился на второй день к начальнику отдела кадров капитану 1-го ранга Кудрявцеву. Он объяснил мне, что никакого жилья на новом месте службы нет и в ближайшее время не предвидится. Самого объекта тоже не было, его надо было создавать с нуля, а я вошел в штат-кадр в качестве ведущего инженера и был четвертым офицером — после командира капитана 1-го ранга Прохорова, заместителя командира капитана 1-го ранга Вдовиченко и начальника отдела капитана 3-го ранга Первака. Кадровик предложил в этот же день посетить Банный переулок и снять для семьи квартиру в Москве. В связи с тем, что первое время придется работать в радиотехническом управлении ВМФ и вести секретную переписку с промышленностью и другими управлениями ВМФ по определению технических и боевых параметров нового объекта, в том числе и по определению примерной численности военнослужащих для его обслуживания и боевого использования… В связи с Олимпиадой-80 Москва была закрыта, и я безо всякого труда снял двухкомнатную квартиру у метро «Коломенская», с правом использовать только одну комнату. Сдала моей семье с двумя детьми кооперативную квартиру дочь знаменитого ученого Лурье. Квартира числилась за дочерью, а сама она проживала в пятикомнатной квартире отца в центре Москвы. Насколько я понял, точно такая же квартира в этом доме числилась и за ее мужем. Увидев меня в Банном переулке в форме морского офицера, дочь Лурье сама подошла ко мне и очень была рада, что я быстро согласился с ее предложением. Дальновидные люди уже в 1980 году понимали ценность недвижимости и вкладывали деньги в приобретение кооперативного жилья. За такое удовольствие жить недалеко от центра я должен был платить мизерные по нынешним временам деньги в сумме 120 рублей за каждый месяц проживания. Скоро прибыл еще один офицер, назначенный на штат ведущего инженера, капитан 3-го ранга Двораковский. Он снял шикарную однокомнатную квартиру в элитном доме у метро «Речной вокзал». Побыв у него в гостях, я был крайне изумлен, что в Москве есть однокомнатные квартиры, в которой площадь жилой комнаты составляла 20 метров, а площадь кухни равнялась тридцати метрам. К тому же дом был соединен теплым переходом с детским садиком, а другой переход подходил к самому входу в местный продуктовый магазин. Я спросил Двораковского, кто же здесь прописан и почему площадь кухни больше площади жилой комнаты? Оказалось, что этот кооперативный дом построен номенклатурными работниками среднего звена, а площадь кухни больше площади жилой комнаты потому, что за нее не взимались коммунальные платежи. Так, за огромную квартиру площадью в 50 метров хозяин, сын номенклатурного работника, платил коммунальные платежи как за однокомнатную квартиру площадью 20 метров. Да, Москва уже в 1980 году расслаивалась и готовилась к переходу на рыночные отношения, а номенклатура использовала свое служебное положение для приобретения элитного жилья. Уже через месяц работы под эгидой радиотехнического управления ВМФ как заказчика нашего подмосковного объекта Дуброво с Оргмобуправлением (ОМУ) ВМФ и ГОМУ минобороны была утверждена первая очередь штатного состава нашего объекта численностью около 120 человек. И со всех флотов к новому месту службы на подмосковный объект Дуброво стали прибывать офицеры с семьями. Положение с жильем стало катастрофическим. Военный городок сумел выделить только одну квартиру, и в ней поселился начальник отдела Слава Первак, чтобы на месте представлять интересы заказчика и руководить работами. Остальные офицеры или снимали жилье для своих семей в Москве, а сами жили в гостинице объекта Дуброво, или снимали для своих семей жилье в подмосковных деревнях рядом с военным городком Дуброво, ежедневно прибывая к месту службы на городских автобусах. Прямо скажу, что Валера Двораковский оказался неспособным работать с огромным объемом секретной документации. А главное — писать короткие и обоснованные доклады руководству Военно-морского флота, министерству обороны, комиссии по военно-промышленным вопросам при Совете министров СССР и союзным министерствам по кругу вопросов, связанных с проблемами создания нового объекта Военно-морского флота. Скоро в радиотехническом управлении ВМФ оставили работать только заместителя командира нашей части капитана 1-го ранга Евгения Вдовиченко и меня. От радиотехнического управления ВМФ сопровождать создание нового объекта было поручено отделу неакустических средств во главе с полковником Эдуардом Черненко. Он курировал и нашу работу, не только давая указания какие обращения и куда готовить, но и принимал наши работы после многочисленных правок и печати в секретной части управления для представления на подпись начальника радиотехнического управления или его заместителя.

Неисполнительность как начало распада советского государства

До нашего прихода всю переписку по нашему объекту вели штатные офицеры отдела Черненко, и в папке секретных документов уже был утвержденный главнокомандующим ВМФ план-график строительных работ, по которому ГИУ ВМФ еще в 1979 году должно было начать в военном городке Дуброво возведение двух жилых пятиэтажных двухподъездных домов для военнослужащих новой части и сдать эти дома в конце 1980 года в эксплуатацию. ГИУ ВМФ не только не вырыло котлованы под эти дома, но не осуществило даже привязки проектов домов к местной территории. Надо сказать, что уже в 1980 году исполнительная дисциплина и взаимодействие между центральными управлениями ВМФ, а также взаимодействие между промышленностью и Военно-морским флотом постепенно приходило в упадок, и срыв сроков стал не исключением, а нормой для всех новых разработок. Это явление было последствием того идеологического двуличия и лжи, которыми было пропитано все наше общество от рядовых исполнителей до высших структур власти. Утвержденный план-график был и в ГИУ ВМФ, но они его сняли с контроля и зашили в дело, ожидая, когда заказчик объекта напомнит ГИУ ВМФ о его строительных обязательствах. Мне поручили подготовить обращение за подписью начальника РТУ ВМФ к начальнику ГИУ ВМФ и напомнить ему о срыве плана-графика строительства двух жилых домов и предложить начать работы по их строительству в возможно сжатые сроки. В обращении указывалось, сколько бесквартирных офицеров уже прибыли в часть и сколько прибудут в ближайшее время. В течение недели на это обращение не было никакой реакции. Я выяснил по исходящему номеру, какому исполнителю попало подготовленное мной обращение, и позвонил ему по телефону, чтобы выяснить, какие меры принимаются по этому вопросу ГИУ ВМФ и когда он пришлет ответ на обращение начальника РТУ ВМФ. В ответ исполнитель посмеялся над моими «дурацкими» вопросами и предложил мне прибыть в ГИУ ВМФ, чтобы он передал свои предложения мне лично. В это первое посещение спесивость и безответственность офицеров ГИУ ВМФ, связанная с уверенностью в полной безнаказанности, просто потрясла меня. Я не был штатным офицером центрального аппарата, к которому принадлежали РТУ и ГИУ ВМФ, к тому же и мое воинское звание было капитан 3-го ранга, а в ГИУ практически все офицеры имели звание полковника. Вот эти полковники и высказали полное пренебрежение мной лично, новым объектом, который я представляю, а также и утвержденным главнокомандующим ВМФ план-графиком, по которому на ГИУ ВМФ возложены обязанности построить в военном городке Дуброво два жилых дома к концу 1980 года. Якобы этот план-график не был согласован с ГИУ ВМФ и потому не подлежит исполнению. Но меня полковник Черненко уже кое-чему научил. Я прихватил с собой подлинник план-графика и показал согласующую подпись самого исполнителя и подпись начальника ГИУ. Без их подписей юрист главкома полковник Жданович Александр Флорианович не пропустил бы на утверждение главнокомандующего ВМФ никакой несогласованный документ. Но это никак не смутило офицеров ГИУ, они твердо заявили мне, что без указания главнокомандующего ВМФ никаких работ по строительству двух домов в военном городке Дуброво они начинать не будут. О результатах своего похода я доложил начальнику отдела РТУ Черненко и получил от него указание подготовить проект короткого, на три четверти страницы, доклада главнокомандующему ВМФ Горшкову за подписью заместителя главнокомандующего ВМФ, начальника кораблестроения и вооружения адмирала Котова. Так я сразу попал с корабля на бал. Мне даже во сне не снилось еще в апреле-мае 1980 года, когда я дослуживал последние дни в должности начальника РТС и выходил на атомном ракетоносце в море на последнюю торпедную стрельбу, что скоро я буду нештатным сотрудником РТУ ВМФ и буду готовить доклады главнокомандующему ВМФ. Если бы я прибыл на новое место службы на два месяца позже, то я прямиком бы угодил в военный подмосковный городок Дуброво и проводил бы служебное время в пустых разговорах о том, кто на каком кресле будет сидеть и чем заниматься, когда объект будет построен и оборудован вычислительной техникой и средствами связи. Одновременно с этим офицеры на объекте создали жилищную комиссию и яростно делили между собой квартиры еще даже не начатого дома. Конечно, из этой массы невольных бездельников всегда можно было подобрать грамотного и работоспособного офицера, который стал бы вместо меня нештатным офицером РТУ, исполнителем служебной переписки и связующим звеном между многочисленными управлениями ВМФ, управлениями министерства обороны, научно-исследовательскими институтами ВМФ и промышленности. Офицеры стали «бездельниками» не по своей вине, а попали в такую ситуацию по несогласованным действиям Военно-морского флота и ЦНИИ «Комета» во главе с членом-корреспондентом академии наук СССР Савиным Анатолием Ивановичем. Однако, по стечению случайных обстоятельств, а я бы сказал, что по воле Всевышнего, именно я первым приехал в РТУ ВМФ в июле 1980 года, быстро освоился и почувствовал себя в родной стихии творческой работы, которая была крайне интересной и целиком поглощала не только мое служебное время, но и заставляла работать с документами и готовить доклады и письма до 11–12 часов ночи.

Масштабность замыслов и отсутствие технических средств: самообман или подлость?

Масштабность замысла поражала воображение своей грандиозностью. В первый год службы в этой должности я искренне верил, что главный конструктор объекта Савин Анатолий Иванович не только определил контуры нового объекта, способного при вводе в действие значительно повысить обороноспособность СССР, но и имеет технические средства для реализации проекта. Чем больше я занимался этим объектом, тем больше понимал, что реализовать в полном объеме тактико-техническое задание, которое было также утверждено главным конструктором Савиным и главнокомандующим ВМФ Горшковым, при той скудости программного обеспечения и отсутствии сверхбыстродействующих ЭВМ не удастся не только Савину, но и любому самому гениальному конструктору Советского Союза. Тактико-техническое задание лет на двадцать-тридцать опережало технические возможности СССР по созданию быстродействующих ЭВМ, программного обеспечения и телекоммуникационных комплексов и систем нового поколения. Лишь сейчас, при развитии сотовой телефонии, Интернета и появлении мощных быстродействующих ЭВМ и компьютеров можно частично реализовать те параметры, которые были амбициозно заявлены в ТТЗ 1978 года. Но ведь люди, офицеры с семьями, прибывали к новому месту службы, и им было нужно жилье. ТТЗ было не просто утверждено главкомом и главным конструктором Савиным, а введено в действие совместным постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР за подписью генсека Брежнева. Этим постановлением были определены сроки и этапы работ, а также было определено разграничение взаимных обязательств ВМФ и союзных министерств по выдаче исходных данных, разработке технического проекта, строительству зданий и сооружений, а также по разработке и поставке технических средств десятками союзных министерств для оснащения объекта и флотов с целью обеспечения работоспособности этой грандиозной системы. К моему приходу в 1980 году на этот объект все сроки совместного постановления ЦК КПСС и СМ СССР по этому вопросу уже были частично сорваны, но отменять и давать задний ход никто не осмеливался, да это и не было принято. Кто же пойдет к Брежневу и скажет, что все подготовившие и подписавшие проект этого постановления министры союзных министерств, главком ВМФ, министр обороны и военный отдел ЦК КПСС — «безумные прожектеры». Что ввели его в заблуждение, подсунув на подпись невыполнимый документ. Любой из гражданских министров или даже министр обороны или главком ВМФ, который бы лично доложил генсеку Брежневу, что подписанное им постановление нельзя исполнить в заданные сроки, тут же получил бы «по шапке» от самого Брежнева и от всех других министров, которые согласовывали этот документ. Вообразить отмену совместного постановления по строительству в военном городке Дуброво нового информационного объекта ВМФ было невозможно по той простой причине, что в нем были задействованы практически все военные и гражданские министерства СССР. Отменить постановление, значит, признать себя не просто прожектерами, а полными идиотами, и поставить в идиотское положение генсека Брежнева, которого они заставили подписать этот документ. В любом случае от этого неосуществимого прожектерства не должны страдать офицеры и их семьи, которые прибыли с флотов в Подмосковье, надеясь получить жилье вблизи Москвы и спокойно дослужиться до пенсионного возраста, а вместо этого были вынуждены снимать углы и ютиться по съемным квартирам в деревнях, в окрестностях военного городка Дуброво.

Нищета офицера после 11 лет службы на атомоходе

Если говорить о финансовом положении, то после 800 рублей ежемесячного жалованья на атомных лодках Северного флота я стал получать 330 рублей в месяц. С учетом того, что жена и дети не имели прописки, устроиться на работу в Москве она не могла. За квартиру мы платили 120 рублей в месяц. Еще меня обязали снять койко-место в гостинице военного городка Дуброво, что было необходимо по двум причинам. Во-первых, квитанции об оплате, подтверждающие твое бесквартирное положение, должны быть предъявлены жилищной комиссии после постройки дома и являться основанием для подтверждения срока пребывания в гарнизоне и очередности выделения жилья. Во-вторых, каждый вторник мы вместе с командиром части Прохоровым и заместителем командира Вдовиченко сразу же после окончания рабочего дня в управлении ехали на метро до станции «Щелковская» и на вечернем автобусе отправлялись в военный городок Дуброво. Там у каждого из нас были забронированные места, которые мы ежемесячно оплачивали в сумме около 40 рублей. Поужинав в местном кафе, мы ночевали в гостинице, а весь рабочий день среды проводили на объекте, куда по средам приезжали представители министерств, представители других управлений ВМФ, представители военных институтов и разработчики системы. И даже иногда представители комиссии Совета министров по военно-промышленным вопросам, которую сокращенно называли ВПК. Проводился ряд совещаний. Я вел черновой протокол в секретной рабочей тетради, фиксируя согласованные сроки выполнения тех или иных мероприятий, и собирал подписи участников совещания. Поздно вечером в среду мы на рейсовом автобусе убывали в Москву. Иногда нас подвозил на своем служебном автомобиле начальник управления противолодочной борьбы адмирал Волобуев. Раз в месяц на объект приезжали представители ВПК, и тогда мы добирались до Москвы на шикарной черной «Волге» из «конюшни» Совета министров СССР. Позже в Совете министров выпустили небольшое распоряжение, где значилось, что официальным секретарем зампреда ВПК Вознесенского по объекту Дуброво назначается капитан 3-го ранга Мальцев. Это очень тешило мое человеческое самолюбие. Представляете себе, три месяца назад был офицером атомной лодки Северного флота, на которой прослужил более 10 лет, не заканчивал никаких академий, как большинство офицеров центрального аппарата ВМФ, а стал секретарем ВПК Совета министров СССР по одному из крупнейших и значимых объектов Военно-морского флота. Это короткое распоряжение было разослано по всем центральным управлениям ВМФ и взаимодействующим министерствам промышленности и очень помогало мне найти контакт с начальниками главков союзных министерств, с представителями промышленности и начальниками управлений ВМФ в вопросах взаимодействия при создании объекта Дуброво. Кроме того, отпечатав в четверг черновик протокола совещания в секретной части РТУ ВМФ, прежде, чем рассылать его по заинтересованным организациям, я звонил ответственным работникам аппарата ВПК при Совете министров СССР и пешком шел в Кремль, оформив пропуск в бюро пропусков у Спасской башни. Прямо скажу, что они очень боялись резких высказываний и непродуманных предложений. Два или три ответственных сотрудника ВПК внимательно читали черновик протокола и вносили в него свои правки, а я в это время слушал их жизненные «байки» и с гордостью рассматривал с третьего или четвертого этажа здания Совета министров СССР кремлевскую стену, ленинский Мавзолей и Красную площадь. Окно кабинета, в котором работали сотрудники ВПК, было прямо напротив Мавзолея, и вся Красная площадь с массой гуляющего народа была как на ладони. Но все эти радости пришли чуть позже. В середине 1980 года, когда офицеры ГИУ ВМФ унизили меня и посмеялись над утвержденным главкомом ВМФ Горшковым графиком строительства двух жилых домов, я пришел в полное отчаяние. Мне было 37 лет, я уже два срока переходил в звании капитана 3-го ранга и по должности на новом объекте получить очередное звание капитана 2-го ранга не было никакой возможности. Но и это еще было полбеды. Главное, что семья не имела законного жилья, а ютилась в одной из комнат двухкомнатной квартиры. Да и эта комната наполовину была заставлена нераспакованными ящиками с домашним скарбом и одеждой. С учетом платы за съемную квартиру, гостиницу, обеды в офицерской столовой и транспортные расходы по еженедельным поездкам на объект Дуброво жене и двум дочерям на пропитание оставалось около 100 рублей в месяц. Жену очень нервировало, когда надо было что-то найти из домашнего имущества или одежды. Мы не составили описи, а все вещи были упакованы в 17 фанерных ящиков. Вечерами жена постоянно заставляла меня по очереди вскрывать эти ящики в поисках какой-то необходимой вещи. На следующий день история повторялась, но если бы мы распаковали ящики, то нам вчетвером негде было бы спать. В полном отчаянии я вернулся из ГИУ ВМФ и доложил начальнику отдела Черненко, что никаких двух домов для офицеров объекта Дуброво, несмотря на утвержденный главкомом ВМФ план-график, их управление строить не собирается. Черненко был опытным аппаратчиком и умным офицером, хотя он был единственным из сотрудников управления, который не служил на флоте, а с воинского звания старшего лейтенанта был зачислен в штатные сотрудники РТУ ВМФ и дослужился до должности начальника отдела и звания полковника. Я думаю, что Черненко был принят в РТУ ВМФ по протекции. Одно то, что его квартира располагалась на улице Сивков Вражек, в элитном районе Москвы, говорит о многом. Но разве только полковник Черненко стал сотрудником управления по чьей-то протекции? На 90 процентов офицерский состав РТУ ВМФ был укомплектован выпускниками Военно-морской академии и не менее пятидесяти процентов этих выпускников стали сотрудниками РТУ по чьей-либо протекции. Таковы реалии жизни советского периода 80-х годов прошлого века, такими они остались и в наше «капиталистическое» время. Как бы то ни было, но полковник Черненко знал все бюрократические тонкости центрального аппарата и умело направлял мою деятельность на то, чтобы добиваться поставленных целей и понуждать управления ВМФ, наши военные институты и все союзные министерства выполнять свои обязательства по созданию объекта Дуброво.

Подготовка первого важного доклада

По его указанию и под его руководством я подготовил проект доклада заместителя главкома ВМФ по кораблестроению и вооружению адмирала Котова в адрес главнокомандующего ВМФ Горшкова. Скажу по совести, что написать короткий доклад на три четверти одной страницы оказалось для меня крайне тяжелым делом. Обладая всей полнотой информации, я последовательно выкладывал множество аргументов, не умея отличить существенных аргументов от несущественных. Да еще и окрашивал эти аргументы в собственные эмоции бесквартирного офицера. Даже после того, как я самостоятельно пять раз переписал черновик доклада, всякий раз сокращая его текстуальную часть, доклад был в два раза больше требуемого одностраничного формата. Пришлось обращаться за помощью к Черненко. Черненко внес свои правки и попросил переписать доклад начисто. Этот чистовик я снова предъявил Черненко, и он снова внес правки. За один день я исписал около двадцати пяти листов черновой секретной тетради и написал около 10 вариантов доклада, прежде чем Черненко одобрил доклад и поставил на нем свою подпись, разрешающую машинистке секретной части отпечатать этот доклад на «фирменном» бланке адмирала Котова. Такая процедура потом повторялась при подготовке любого важного документа, но благодаря личному опыту количество забракованных полковником Черненко черновиков и проектов неизменно сокращалось. Эти тексты докладов я мысленно писал во время обеда в офицерской столовой, в вагонах метро, дома за поздним ужином и даже на воскресных прогулках по паркам «Коломенского» или по центру нашей столицы. Тот первый доклад я внимательно прочитал сам и, не обнаружив ошибок, передал Черненко. Он тоже внимательно просмотрел документ, в задумчивости посидел минут пять, а потом поставил свою «визу» и положил документ в папку для доклада. Около семи часов вечера он попросился на доклад к начальнику управления, а через полчаса вернулся уже без моего документа. Документ был передан начальнику РТУ ВМФ, доктору технических наук, профессору, контр-адмиралу Попову Георгию Петровичу для представления на подпись начальнику кораблестроения и вооружения ВМФ, Герою Советского Союза, депутату Моссовета адмиралу Котову Павлу Григорьевичу. В 80-е годы прошлого века было нормой никому не расходиться со службы, пока начальник отдела присутствовал в отделе. Никаких отдельных помещений для начальников отделов не было. Все они сидели за своим рабочим столом в одной комнате с подчиненными. Рабочий день на службе никогда не заканчивался в шесть часов вечера, как положено по распорядку дня, а заканчивался тогда, когда начальник отдела заканчивал свой рабочий день. Это происходило чаще всего в восемь часов вечера, но иногда офицеры отдела работали и до девяти вечера. Так как мой начальник был не только Черненко, но еще и Вдовиченко, я уходил из управления около 12 часов ночи вместе со своим начальником. В девять вечера Попов вызвал Черненко в свой кабинет и через пять минут он вернулся с подготовленным мной докладом, на котором стояла подпись адмирала Котова. Документ, хотя и с помощью начальника отдела РТУ ВМФ, но был моим творением, и это вызвало во мне чувство гордости и радости, что своими действиями окажу практическую помощь бесквартирным офицерам моей части. Документы такого уровня по почте не высылали. На второй день я положил его в красивую папку для докладов, сунул эту папку в свой рабочий портфель и пешком отправился в Главный штаб ВМФ на Большом Козловском переулке у метро «Красные Ворота», в секретариат главкома. Офицеры РТУ для этих целей использовали служебные машины начальника управления или его заместителя. Ходить пешком по Москве или ездить на метро с секретными документами было запрещено, надо было перевозить их на служебной машине. Так и поступали многие штатные офицеры управления. Но на машину была очередь из штатных офицеров, которым было необходимо согласовывать секретные постановления и решения с гражданскими министерствами и ведомствами или с другими управлениями ВМФ, расположенными в доме № 1 и в доме № 3, а также с главными управлениями Министерства обороны. Чтобы дождаться очереди и выехать на машине, при самых благоприятных ситуациях надо было ждать часа два-три, а я был нетерпелив, да к тому же на флоте был приучен перемещаться в штаб дивизии и возвращаться на корабль пешком, иногда и с секретными документами в портфеле. Машину было запрещено держать больше 15 минут в своем распоряжении. Доставив документ, ты был обязан немедленно отпустить машину обратно. Никаких телефонов в машине не было. Когда начальнику управления требовалась машина, а она в отъезде, то он начинал сильно нервничать. Если машина через 15 минут не возвращалась во двор дома № 2 по Большому Козловскому переулку, где располагалось РТУ ВМФ, то виновного в задержке машины офицера могли и наказать. Я всегда с секретными документами ездил по Москве на метро или ходил пешком. Не потому, что был по своей природе нарушителем, а только для того, чтобы ускорить дело и никому не причинять беспокойства.

Первое посещение секретариата главкома Горшкова и Главного штаба ВМФ

В тот раз я спокойно прошел до Большого Козловского переулка по улице Кирова через Главпочтамт, но потом освоил короткий путь через переулки Потапова и Кривоколенный, через «Чистые пруды» и театр «Современник», затрачивая на переход в одну сторону не больше 15 минут служебного времени. К этому времени я уже имел пропуск с отметками о разрешении посещения не только Главного штаба ВМФ, но и многих других домов Министерства обороны. У меня был более широкий доступ в служебные дома Генштаба и служебные дома Министерства обороны, чем у штатных сотрудников радиотехнического управления ВМФ. Это было сделано не по моей прихоти, а по необходимости. В огромном «предбаннике» кабинета главнокомандующего ВМФ Горшкова я сдал доклад одному из порученцев в звании капитана 1-го ранга. Он записал мой рабочий телефон и сказал, что мне позвонят, когда главком ознакомится с документом. В конце этого же рабочего дня последовал звонок из секретариата главнокомандующего, что я могу забрать документ с резолюцией главкома. Я не стал медлить, забрал документ из секретариата и прибыл в управление. Главком наложил резолюцию: «Начальнику ГИУ Путяте В.Е. Немедленно приступить к строительству двух домов по графику, согласованному с РТУ ВМФ. Попову Г.П. взять под контроль ход строительных работ и ежемесячно докладывать исполнение. Горшков». Я снял копию доклада и направил ее в ГИУ ВМФ генерал-лейтенанту Путяте Вадиму Евграфовичу. Только после этой резолюции ГИУ ВМФ начало медленно разворачивать строительство. К концу первого месяца были вырыты котлованы и подготовлена проектно-сметная документация подсоединения домов к инженерным сетям. Я попросил своего командира Марата Ивановича Прохорова назначить офицера, который следил бы за ходом строительных работ непосредственно в жилом городке Дуброво и ежедневно докладывал бы мне по телефону о количестве военных рабочих, наличии и исправности кранов и спецоборудования, а также о наличии резерва строительных конструкций и панелей жилого дома. При тревожных звонках с объекта я тут же связывался по телефону с офицерами ГИУ, ведущими сопровождение работ и ответственными за исполнение графика, и просил их вмешаться и устранить недостатки. На том конце провода скрипели зубами, иногда и по-флотски обзывали меня матерными словами, но дело двигалось и строительство шло. Но больше всего помогали ежемесячные доклады, которые я готовил по резолюции главкома и за подписью начальника РТУ ВМФ Попова относил в секретариат главнокомандующего ВМФ для доклада главнокомандующему. Его резолюции были всегда категоричны и требовали от ГИУ ВМФ безусловного выполнения обязательств по строительству двух домов, а в случае задержек главком требовал от ГИУ ВМФ пояснительного доклада.

Ноги и личная настойчивость как главные реализаторы указаний главкома ВМФ

Прежде, чем отсылать копии доклада в ГИУ ВМФ, по свой неизменной простоте необразованного подводника я сам лично приходил в приемную генерал-лейтенанта Путяты Вадима Евграфовича и через дежурного по управлению, иногда ожидая час-полтора, неизменно попадал к нему на прием. Первый раз увидев, что я не капитан 2-го ранга и не капитан 1-го ранга, генерал-лейтенант очень удивился и поинтересовался, кто я такой. Я объяснил, что десять лет служил на атомных подводных ракетоносцах Северного флота, а вот теперь назначен для дальнейшего прохождения службы на береговой объект Дуброво. Моя служба на атомном подводном флоте очень заинтересовала генерал-лейтенанта, и он с увлечением и большим интересом расспрашивал меня о ее особенностях, тонкостях и трудностях, с которыми мне пришлось сталкиваться. Вместо суровых окриков неприступного начальника, Путята с большим любопытством расспрашивал о моем прошлом и уже через час доброй беседы стал относиться ко мне весьма дружелюбно и уважительно. После такой беседы он читал суровые резолюции главкома без всякого раздражения и тут же по внутреннему телефону давал указания своим подчиненным на устранение имеемых недостатков. Скажу откровенно, что мое довольно низкое для центрального аппарата ВМФ и Министерства обороны звание капитана 3-го ранга, а также мой почти одиннадцатилетний стаж службы на атомных подводных стратегических ракетоносцах Северного флота после короткого знакомства и беседы неизменно вызывали уважение ко мне самых высокопоставленных начальников. Это стало моей «визитной карточкой» и помогало мне в решении не только служебных задач, но впоследствии и задач личного плана. Причем именно начальники управлений и их заместители проявляли искренний интерес и уважение к моей персоне подводника. В то время как рядовые исполнители относились ко мне или с холодным равнодушием и безразличием, или с плохо скрываемым презрением и снобизмом. Как к неудачнику. Конечно, в управлении противолодочной борьбы большинство старших офицеров были из числа бывших командиров дизельных или атомных подводных лодок и имели лодочный стаж службы больше моего. Во всех других управлениях, в том числе в разведывательном и в оперативном управлениях, бывших подводников было очень мало. Даже в родном радиотехническом управлении большинство старших офицеров имели корабельный стаж службы не более пяти лет. Все они в обязательном порядке заканчивали Военно-морскую академию в Ленинграде и служили некоторое время в управлениях флотов в Североморске, Калининграде, Севастополе или Владивостоке, а потом по какой либо протекции переводились в Москву. Лишь небольшое количество выпускников Военно-морской академии, которые имели высокую протекцию или заканчивали академию с отличием, сразу же попадали в РТУ ВМФ. В конце концов, благодаря ежемесячным докладам и настойчивости главнокомандующего ВМФ в вопросах обеспечения жильем своих подчиненных в феврале 1982 года первый дом был полностью построен с внутренней отделкой и началось его заселение. Какие выводы можно сделать из этого примера? Первый и самый существенный вывод заключается в том, что уже в 1980 году исполнительная дисциплина даже внутри общефлотских структур Центрального аппарата ВМФ, особенно в строительно-инженерных подразделениях, оставляла желать лучшего. Главком уже знал об этой низкой исполнительской дисциплине, потому и возложил на себя ответственность ежемесячно читать доклады о ходе строительства и подталкивать ГИУ ВМФ к ускорению работ. Второй вывод заключается в том, что когда главнокомандующему ВМФ Горшкову становилось известно о проблемах с жильем для офицеров флота, то он решал эти проблемы в возможно короткие сроки и с личным участием.

Центральный госпиталь ВМФ в г. Купавне и главком ВМФ Горшков

Вторым примером огромной созидательной творческой мощи Горшкова является строительство под его непосредственным руководством Центрального военно-морского госпиталя в Купавне. Если бы Горшков был черствым человеком, который заботился только о количественном росте боевых кораблей и укреплении инфраструктуры флота и был безразличен к практическим нуждам военнослужащих флота, то он никогда не решился бы построить в городе Купавне ведомственный центральный госпиталь для военнослужащих Военно-морского флота. Надо ли сомневаться, что Горшков и члены его семьи в плане медицинского обеспечения были клиентами Центральной клинической больницы для управляющей государственной элиты? Но он нашел в себе силы и проявил огромную волю, чтобы «пробить» необходимые капиталовложения и построить замечательный госпиталь, который был оборудован самым современным по тем временам медицинским оборудованием импортного производства. Если по нашему объекту Дуброво главком обеспечивал контроль за ходом строительства двух жилых домов с помощью ежемесячных докладов, то строительство госпиталя он контролировал ежемесячным личным выездом на место строительства. Совершенно очевидно, что если бы не жесткий личный контроль, то строительство госпиталя затянулось на долгие годы. Горшков не только обеспечил своевременное строительство Военно-морского госпиталя, но и оборудовал его по последнему слову медицинской техникой. По распоряжению правительства СССР ВМФ продавал боевые корабли в дружественные страны (такие, как Индия), но полученную валюту не разворовывали, как во времена Ельцина, а направляли на закупку медицинского оборудования. Военно-морской госпиталь был оснащен не хуже, а может быть, и лучше чем центральные клинические госпитали им. Бурденко и им. Вишневского. В нем работали высококлассные медицинские специалисты. Когда госпиталь был построен и оснащен, то Горшков сам лично лег в него для медицинского освидетельствования и осмотра, а одновременно и убедился что медперсонал и врачи госпиталя способны в полном объеме решать задачи медицинского обслуживания и помощи военнослужащим Военно-морского флота. Еще до ухода Горшкова в 1985 году с должности главнокомандующего ВМФ мне пришлось по болезни дважды побывать в госпитале ВМФ. Действительно, это был образцовый военный госпиталь как по медицинской технике, так и по квалификации врачебно-медицинского персонала. В 1992 году, когда главнокомандующим Военно-морским флотом (уже не СССР, а России) был Чернавин, госпиталь ВМФ пришел в полный упадок. Пьяный врач-уролог так всунул мне катетер для отвода мочи, что повредил мочеиспускательный канал. Началось сильнейшее воспаление мочевого пузыря, которое вскоре перекинулось и на почки. Температура поднялась до 40 градусов Цельсия. В воскресенье врач не прибыл, и пришлось ждать понедельника. В понедельник врач осмотрел меня и назначил капельницу с лекарством, которого в наличии в госпитале не было. К обеду муж дочери Васильев Алексей нашел необходимое лекарство и привез в госпиталь. Это спасло меня от неминуемой гибели, а остатки лекарства я безвозмездно передал урологам морского госпиталя. В 1996 году я еще раз по неотложным показателям попал в свой морской госпиталь с тем же симптомом задержки мочи. На этот раз я хорошо заплатил за установку катетера, и все обошлось благополучно, но на три дня меня, военного пенсионера и капитана 1-го ранга, положили в девятиместную палату, в которой кроме меня размещалось 8 больных урологическими болезнями матросов срочной службы. После этого я стараюсь не попадать в военно-морской госпиталь Купавны. Также хорошо снабжалась при Горшкове лекарствами и самыми дорогими импортными лекарственными препаратами 39 поликлиника ВМФ. Во времена Горшкова за валютные поступления от продажи кораблей медицинское управление ВМФ приобретало за границей самые редкие и новейшие лекарства. Там можно было найти такие лекарства, которых невозможно было найти ни в гражданских больницах и аптеках, ни в центральных военных госпиталях Министерства обороны. Не сомневаюсь, что при Горшкове поликлиники и госпитали ВМФ обеспечивались лекарствами и медицинской техникой на уровне Центральной клинической больницы для государственной элиты и на уровне поликлиники на Старой площади для работников ЦК КПСС и высокопоставленной номенклатуры. Забота о подчиненных была для Горшкова не пустыми словами лживого двуличия, а насущной потребностью человека и руководителя, и этим он коренным образом отличался от своего преемника адмирала Чернавина. Исполнительская дисциплина снижалась не потому, что Горшков был нетребователен. Как раз все отмечают его высочайшую требовательность, но приходили новые кадры, которые в силу собственного духовного разложения в атмосфере государственной лжи и двуличия уже не были способны быть безупречными исполнителями. Ложь и обман проникали даже в доклады его непосредственных высокопоставленных подчиненных. Так начальник ГИУ ВМФ в ответ на суровые ежемесячные резолюции главкома Горшкова по докладам РТУ ВМФ о ходе строительства двух жилых домов на объекте Дуброво слал главкому формальные отписки, которые содержали явную ложь. Но ни РТУ ВМФ, ни главком Горшков уже ничего не могли поделать с этим. Убери он генерал-лейтенанта Путяту с этой должности, министр обороны прислал бы еще худшего высокопоставленного инженера на эту должность. Представляете себе, каким валом нарастала внутриведомственная и межведомственная переписка, если строительство двух домов велось под ежемесячным письменным контролем главкома? Но Горшков, когда дело касалось жилья для подчиненных, всегда был до крайности настойчив и не жалел своего служебного времени для достижения поставленных целей по обеспечению офицеров постоянным жильем. Не все знают, что приказ главнокомандующего ВМФ о назначении офицера на должность в центральный аппарат ВМФ не давал права на прописку в Москве и на постановку в очередь на жилье. Таким правом обладал только министр обороны и командующий московским военным округом. Однако главком Горшков обошел и эту трудность. В Купавне под его руководством был построен приличный жилищный фонд, и медперсонал Военно-морского госпиталя, а также флотские военнослужащие вспомогательных частей центрального подчинения получали жилье из фондов ВМФ в Купавне и в городе Железнодорожном. В Москве можно было получить квартиру из фондов Министерства обороны только в том случае, если приказ о назначении подписан министром обороны или командующим Московским военным округом. Даже при наличии приказа рядовые офицеры Центрального аппарата ВМФ ждали получения московской квартиры от трех до пяти лет. Лишь когда министром обороны стал сталинский нарком маршал Устинов, то обстановка резко изменилась к лучшему. Офицеры, окончившие с отличием Военно-морскую академию и назначенные по приказу министра обороны в РТУ ВМФ, например, капитан 2-го ранга Юра Волгин или мой однокурсник по училищу Саша Можаев, во времена Устинова могли получить квартиру в течение одного года. Это как раз и подтверждает мою мысль, что в брежневский период обеспеченность жильем военнослужащих напрямую зависела от информативности руководителя военного ведомства любого уровня, от его авторитета, а также от его волевых качеств и искренней, а не показной заботе о своих подчиненных. Я был назначен на подмосковный объект приказом главкома Горшкова и потому не мог претендовать на прописку или постановку на очередь не только в Москве, но и любом уголке Московской области.

Глава 24. 1985 год. Год перехода от созидания к разрушению

Чтобы понятны были мои дальнейшие рассуждения о кадровых переменах 1985 года, отметим также, что в 1984 году начальником Генштаба Вооруженных сил СССР назначается бывший участник войны, Герой Советского Союза с 1982 года и маршал Советского Союза с 1983 года Ахромеев Сергей Федорович. Почему я сопоставил назначение Чернавина с назначением Ахромеева? Потому, что Ахромеев, как и Горшков, принадлежал к поколению участников войны. Закончил войну он не маршалом и не Героем, но во времена Брежнева был обласкан и вдруг в 1982 году получает звание Героя, а в 1983 году высшее воинское звание страны маршала Советского Союза. Чернавин не был участником войны, но он был умным и грамотным офицером. Но его ум и грамотность ничего бы не стоили и не принесли бы ему никакого карьерного роста, если бы он не женился на родственнице члена брежневского Политбюро Мазурова. При этом допускаю, что Чернавин женился не по расчету, а по любви, но все равно после этого брака Чернавин попал в обойму высшей номенклатуры и стал быстрыми темпами продвигаться по служебным ступеням карьерной лестницы. В 1970 году он командир 19-й дивизии и капитан 1-го ранга, а в 1981 году становится Героем Советского Союза и получает в 1983 году воинское звание адмирал флота, высшее звание страны для тех, кто не принимал участие в войне с Германией. Я вспомнил Ахромеева потому, что он в благодарность за высокие награды и звания, как и Чернавин, покорно и терпеливо сносил разрушительные реформы Горбачева, благодаря которым армия и флот оказались практически брошенными и лишенными всякого материального и финансового обеспечения. В 1992 году я лежал в военном госпитале им. Вишневского в подмосковном Красногорске, и один бывший начальник РТС из экипажа атомных подводных лодок 3-й флотилии гарнизона Гаджиево рассказывал мне ужасные вещи. О том, как в 1987–1992 годах на корню загнивал и разлагался, в буквальном и переносном смыслах, стратегический атомный подводный флот Советского Союза. Процветало всеобщее воровство материально-технического обеспечения подводных лодок. Воровали все, от спирта до консервов и от разового белья до шерстяного белья подводников и шкиперского имущества. Причем в воровстве участвовали не только интенданты и тыловики, обязанные своевременно заказывать, получать, хранить и выдавать продукты питания, спирт и материально-техническое имущество на корабли по нормам снабжения, но даже и некоторые командиры и старшие помощники командиров экипажей атомных подводных лодок. Из-за недостачи продовольствия и всеобщего воровства в длительном автономном плавании резко уменьшали ежедневный рацион питания, и экипажи возвращались с боевой службы в полном смысле этого слова голодными и физически истощенными. Офицерам плавсостава по нескольку месяцев не платили денежного содержания, и они были вынуждены обращаться к родственникам, чтобы они выслали им денежные переводы для покупки продуктов питания и предметов ежедневного обихода собственных семей. Начальник РТС экипажа 3-й флотилии атомных подводных лодок Северного флота и сосед по госпитальной палате признался мне, что за пять лет службы в должности начальника РТС он ни разу не вышел в море. Я представил себе этот ужас, когда десятки стратегических атомных подводных ракетоносцев, в которых вложен огромный промышленный потенциал и творческая энергия миллионов советских людей, недвижимо несколько лет подряд стоят на базе и ожидают не выхода в море, а списания на металлолом и утилизации. И мне стало нехорошо. Ведь главнокомандующим ВМФ в это время был Владимир Николаевич Чернавин, который, вполне возможно, и выбрал бухту Ягельную как базу стратегических ракетоносцев. Он там несколько лет жил, создавая на пустом побережье Кольского залива удобный порт и стратегическую базу Северного флота. Безаварийность и надежность подводных лодок 667-А проекта и позволила Чернавину сделать умопомрачительную карьеру, превратившую за 15 лет службы капитана 1-го ранга в адмирала флота, Героя Советского Союза и главнокомандующего Военно-морским флотом СССР. Как мог Чернавин спокойно наблюдать за развалом этой базы, за умиранием и уничтожением боевых кораблей Военно-морского флота и оставаться при высокой должности? Если бы Чернавин был кристально честным и порядочным человеком и не был напитан двуличием брежневско-горбачевского Политбюро, то он по крайней мере сразу же подал бы в отставку. Потому что изменить ситуацию он не мог, а руководить уничтожением и разрушением созданного его предшественником Горшковым могучего океанского Военно-морского флота мог только человек подлого и двуличного духа. Поясню разницу между созидателем Горшковым и разрушителем Чернавиным на простом примере.

Собирательный и созидательный гений Горшкова

В 1984 году тральщик стотонного водоизмещения постройки 1940—1950-х годов встал на капитальный ремонт в один из судоремонтных заводов Балтийского флота. Для капитального ремонта требовалась полная замена кабельных трасс, а предприятие — изготовитель корабля не сохранило проектно-монтажную документацию. Комиссия судоремонтного завода обследовала этот старый тральщик и пришла к выводу о нецелесообразности его ремонта, о чем и уведомила заказывающие управления Военно-морского флота. Комиссия центрального аппарата ВМФ, в которой оказался и автор этих свидетельских показаний, прибыла в город Балтийск, чтобы на месте разобраться с техническим состоянием тральщика. Через три шага по верхней палубе правая нога провалилась в ржавую дыру, и в попытке освободиться от туфли оторвался каблук. Конечно, проще было изготовить новый тральщик, чем ремонтировать это ржавое корыто. Все члены комиссии единогласно подписали протокол осмотра и вынесли предложение вывести тральщик из состава боевых кораблей ВМФ и утилизировать его установленным порядком. Этот наш протокол лег на стол главнокомандующего ВМФ Горшкова, и он начертал на нем свою резолюцию: «Восстановить и отремонтировать корабль с установкой технических средств из состава ЗИП заказывающих управлений ВМФ. Срок исполнения — три месяца. Членам комиссии обеспечить контроль за ходом работ и доложить об исполнении». Пришлось несколько раз посещать этот корабль, который на моих глазах превращался из ржавой развалюхи в настоящий боевой корабль Военно-морского флота. Что бы вы думали? Через три месяца на корабле были заменены вышедшие из строя элементы корпуса, все кабельные трассы и установлены новые технические средства и вооружение. Изготовить новый тральщик за три месяца было невозможно. Вообще надо сказать, что при главкоме ВМФ Горшкове корабли списывали из состава ВМФ только в исключительных случаях. Он не только был творцом атомного подводного и надводного океанского флота СССР, но и бережно хранил каждую боевую единицу, создав вместе с Министерством судостроительной промышленности и другими союзными министерствами развитую базу судоремонта. При Горшкове в ВМФ было создано собственное Главное управление судоремонта, которое объединяло 22 судоремонтных завода ВМФ. Кроме того, каждое заказывающее управление по своим средствам вооружения имело на флотах собственные специализированные бюджетные ремонтные мастерские, поверочные лаборатории и даже заводы по ремонту сложной спецтехники и вооружения. Мощная собственная инфраструктура позволяла не только поддерживать боеготовность постоянно увеличивающейся численности боевых единиц флота, но и обеспечивать их плановые текущие и капитальные ремонты. Горшкова в 1985 году тихо убрали с должности главнокомандующего ВМФ и перевели в группу генеральных инспекторов Министерства обороны, которую все называли «райской группой». Горшков был в дружеских отношениях с генсеком Брежневым, имел крепкую поддержку в брежневском Политбюро, и благодаря этим связям и протекционизму страна получила мощный атомный и океанский флот. Вот это надо помнить всем мемуаристам и тем аналитикам, которые пишут о Военно-морском флоте. Каким бы грамотным и высокообразованным военачальником и флотоводцем ни был Горшков, какими бы волевыми качествами он ни обладал, но все его усилия ушли бы в песок, если не его личное еще военное знакомство с Брежневым, многими членами Политбюро и командованием Вооруженными силами СССР. Хрущев назначил Горшкова главнокомандующим ВМФ как своего ставленника взамен серьезно больного «сталиниста» адмирала Кузнецова. Но по волевым качествам и творческой натуре Горшков оказался таким же непоколебимым «сталинистом», как и сталинский нарком Дмитрий Устинов. Кроме того, в Центральном аппарате ВМФ при Горшкове сохранили свои должности многие начальники управлений, которых лично подбирал и назначал на ответственные должности талантливый адмирал Кузнецов еще перед началом войны. Например, адмирал Шибаев, начальник минно-торпедного управления ВМФ и отец моего однокурсника по военному училищу Володи Шибаева был назначен на эту должность еще при адмирале Кузнецове и до выхода в отставку служил под началом Горшкова. Горшков по протекции Брежнева имел право напрямую, без командования Министерства обороны и Генерального штаба, докладывать и решать на Политбюро вопросы по строительству новых кораблей и развитию инфраструктуры флота. Благодаря такому счастливому протекционизму, а также благодаря талантливым и инициативным подчиненным (включая адмирала Шибаева, начальника кораблестроения и вооружения ВМФ адмирала и Героя Советского Союза Котова Павла Григорьевича) и еще множеству истинно талантливых офицеров и адмиралов именно флот строился и развивался при Горшкове невиданно высокими темпами. Как главнокомандующий ВМФ Горшков полностью соответствовал своей высокой должности, а в его настойчивом стремлении добиваться поставленных результатов просматривались сталинские черты и железная целеустремленность.

Чернавин как полная противоположность Горшкова

В этом плане Чернавин разительно отличается от Горшкова или Устинова — на всех командных должностях, начиная с командира 19-й дивизии, а затем и командующего 3-й флотилии, базирующейся в гарнизоне Гаджиево Мурманской области до командующего Северным флотом, а затем, с 1985 года, и главнокомандующим Военно-морским флотом СССР. В своих исследованиях и свидетельских показаниях, опираясь на слухи, которые упорно гуляли среди офицеров гарнизона Гаджиево в 1970—1975-х годах, я тоже поддался искушению лжи и написал, что жена Чернавина, возможно, была дочерью члена Политбюро ЦК КПСС Мазурова. Два дня я исследовал интернетовские биографии главкома Чернавина и члена Политбюро Мазурова и пришел к выводу, что жена Чернавина Надежда Павловна, по девичьей фамилии Агапова, никак не может быть дочерью Мазурова. Поэтому я приношу лично от себя искренние извинения Чернавину Владимиру Николаевичу и его семье за то, что стал невольным распространителем ложных слухов. Чернавина Надежда Павловна в период пятилетней (1969–1974) службы мужа в гарнизоне Гаджиево работала воспитателем групп дошкольного образования, когда тысячи офицерских жен ходили в гости друг к другу и сплетничали за бутылкой вина или разбавленного спирта. Однако в тексте своих свидетельских показаний я ничего менять не буду и для этого есть веские основания. Дыма без огня не бывает. Ведь за пять лет службы в гарнизоне Гаджиево вместе с Чернавиным служили и другие адмиралы, члены Военного совета 3-й флотилии и командиры 19-й и 31-й дивизий, но ни про одного из них не было слухов об их близости к политической «верхушке» Советского государства.

Академия Генштаба — гнездо протекционизма и кузница военной номенклатуры

Вообще надо сказать, что среди выпускников академии Генштаба случайных людей не бывает. Будь ты хоть гениален, как адмирал Нельсон, но если ты не найдешь высокопоставленного военачальника, который напишет тебе рекомендацию, то путь в академию Генштаба будет для тебя закрыт. Причем там нет никаких вступительных экзаменов, а идет конкуренция рекомендаций. Чем выше служебное положение рекомендателя, тем больше шансов у рекомендованного офицера стать слушателем академии Генштаба. Чтобы понять, кто стоял за спиной Чернавина и кто помогал его служебному продвижению по командным ступеням от командира 19 дивизии в 1972 году до командующего Военно-морским флотом СССР в 1985 году (13 лет службы), надо посмотреть, кто ему давал рекомендации для поступления в академию Генштаба. Даже сам факт, что Чернавин заканчивал, Бакинское подготовительное училище, высшее Военно-морское училище имени Фрунзе, командирские классы, а затем и Военно-морскую академию в 1965 году без особых отличий, а академию Генштаба в 1969 году закончил с отличием, говорит о наличии высокопоставленного покровителя. Особым доказательством наличия у Чернавина высокопоставленного покровителя является то обстоятельство, что слухи распространялись в основном в 1970–1972 годах, когда Чернавин ничем не выделялся по своим командирским качествам ни перед адмиралом Неволиным, ни перед Матушкиным, ни перед другими адмиралами 3-й флотилии. Но никто из них не «дорос» даже до командующего Северным флотом, а вот Чернавин в 1974 году покинул гарнизон Гаджиево и через 11 лет стал главнокомандующим ВМФ СССР.

Факты для размышления

Конечно, Чернавин не был разрушителем до 1985 года, когда он стал главнокомандующим ВМФ СССР. Но не потому, что он от природы организатор и созидатель, а потому, что был под властью созидателя и организатора Горшкова. После окончания академии Генштаба и назначения в 1969 году командиром 19-й дивизии и на всех последующих должностях карьерного роста ему приходилось заниматься организаторской деятельностью, но эта деятельность не носила характера созидания. Одним словом, это был косметическое ретуширование и эксплуатация того, что было создано и создавалось его предшественником Горшковым с помощью его организаторских способностей и протекционистских связей с руководством партии и государства. Пока Чернавин с 1967 по 1969 год учился в академии Генштаба, промышленность поставила в гарнизон Гаджиево, на Северный флот, 11 атомоходов 667-А проекта. Две боевые единицы (К-137 и К-140) в 1967 году, 4 единицы в 1968 году и 5 единиц в 1969 году. С учетом того, что на каждую лодку было назначено по два сменных экипажа, в Гаджиево должно было находиться 22 экипажа подводных лодок. Не знаю точных цифр, но по той обстановке безысходности, которую я вместе со своим экипажем встретил в марте 1970 года, после прибытия из учебного центра «Палдиски», жильем было обеспечено не больше 30 процентов офицеров и мичманов корабельного состава. Нас поместили в казарме, и даже старшие офицеры, например, командир ракетной части капитан 2-го ранга Шевченко и механик капитан 2-го ранга Запретилин, спали на двухъярусных матросских койках. Винить за такое зверское отношение к людям в то время Чернавина было нельзя. Он сам только что прибыл на должность командира 19-й дивизии, а вина ложится на командующего 3-й флотилии адмирала Неволина и члена Военного совета контр-адмирала Сидоренко, которого за черствость к людям называли «Салазаром». В 1970 году промышленность дала флоту уже шесть единиц атомных субмарин 667-А проекта, в том числе и мою ПЛ «К-423». Жилые дома продолжали строить очень низкими темпами, и дефицит жилья не снижался, а нарастал, так как вместе с шестью боевыми единицами кораблей надо было разместить и 12 экипажей для их боевого использования и обслуживания. Всего, включительно по 1972 год, в гарнизон Гаджиево поступило 24 атомных субмарины 667-А проекта, а значит, требовалось разместить 48 экипажей и раз в семь большее количество офицеров и мичманов-сверхсрочников разных вспомогательных служб тылового обеспечения и политработников. В 1972 году Чернавин стал заместителем Неволина, а в 1973 году уже возглавил 3-й флотилию и гарнизон Гаджиево, но ничего не менялось к лучшему, как в вопросах боевой учебы и организации флотской службы, так и в жилищно-бытовых условиях плавсостава. Защитники Чернавина скажут мне, что военные строители ежегодно сдавали по одному-два дома в эксплуатацию, а построить больше и сдать в год, например, сразу 10–15 домов не позволяли строительные возможности Северного флота. Все это действительно так. Но почему строительные возможности флота нельзя было резко, за 3–4 года, увеличить для опережающего строительства жилищного фонда гарнизона Гаджиево? Причина лежит на поверхности. Военное руководство гарнизона Гаджиево не беспокоило письменными докладами руководство Северного флота, принуждая его обратиться к главнокомандующему ВМФ Горшкову с просьбой решить с Политбюро и правительством СССР вопрос целевого выделения строительных мощностей и финансовых средств для обеспечения плавсостава стратегических подводных ракетоносцев необходимым количеством площадей жилищного фонда. Если государство нашло возможность и производственные мощности для изготовления всего за шесть лет (1967–1972) 24 атомных ракетных субмарин, стоимость каждой из которых сравнима со стоимостью жилого города со всеми инфраструктурами на 300 тысяч жителей, то 30–40 домов для гарнизона Гаджиево, сравнимых по стоимости со стоимостью только одного отсека субмарины, наше государство сумело бы построить в очень короткие сроки. Но руководству 3-й флотилии и начальнику гарнизона Гаджиево было не до решения этих насущных проблем. Ему было стыдно и боязно обращаться по этим вопросам к руководству Северного флота, а тем более к главнокомандующему ВМФ Горшкову. Потому что 3-я флотилия не отличалась высокими показателями боевой подготовки по результатам практических ракетных и торпедных стрельб. По волевой устремленности, боевому наступательному характеру, по искренней заботе о военнослужащих Военно-морского флота и наконец по своему личному авторитету главком ВМФ Горшков еще в 1972–1975 годы полностью бы решил проблему жилья в гарнизоне Гаджиево. Но ничего существенного, никаких реальных сдвигов в сторону улучшения (как по повышению боеготовности 3-й флотилии, связанной с улучшением показателей практических стрельб, так и с обеспечением экипажей подводных лодок отдельными квартирами) не происходило не только до 1974 года, но и после 1974 года, когда Чернавин переместился в штаб Северного флота, а вскоре стал и его командующим. Вынужден констатировать, что с 1970 по 1980 год, то есть весь период времени, пока я служил в первом экипаже ПЛ «К-423» и был свидетелем всех событий в гарнизоне Гаджиево, там ничего не улучшалось, а происходила медленная духовная деградация как экипажей боевых кораблей, так и офицеров и мичманов тыла и всех других подразделений гарнизона, призванных облегчать береговую жизнь подводников и осуществлять все виды материально-технического обеспечения кораблей и личного состава. По данным Интернета, после 1972 года промышленность прекратила выпускать новые подводные лодки 667-А проекта, а лишь модернизировала ранее выпущенные. Это означает, что уже после 1972 года количество атомных подводных ракетоносцев в гарнизоне Гаджиево стабилизировалось и не превышало 24 единиц, но дефицит жилья не уменьшался вплоть до моего убытия к новому месту службы в середине 1980 года. Чернавин в 1974 году покинул гарнизон Гаджиево и перешел в состав командования Северного флота, но от этой перестановки в 3-й флотилии никаких улучшений не наступило. В 1977 году, когда командующим был Чернавин, Северный флот был проверен комиссией под руководством маршала Москаленко. Комиссия обнаружила массу недостатков и существенные провалы в боевой подготовке флота, особенно плохо обстояли дела с выполнением практических стрельб. Никаких существенных последствий и перестроек в боевой подготовке 3-й флотилии это не произвело. Командующий применял все тот же метод макияжа и «марафета», ничего не меняя в той организации, которая сложилась еще в 1969 году. Другая комиссия в 1979 году оказалась более покладистой и признала состояние флота удовлетворительным. Гарнизон Гаджиево медленно и незримо шел к будущему разрушению и разрухе, которая наступила в период 1989–1992 годов, когда главкомом ВМФ СССР, а затем и России был адмирал флота Чернавин. Особенно поражает мое человеческое воображение, что этот действительно смелый и отважный подводник настолько оказался духовно подл и безразличен к нуждам и страданиям Военно-морского флота СССР, настолько предан клике горбачевско-ельцинских разрушителей СССР, изменников и предателей, что покорно выполнял их указания по уничтожению флота, не ушел в отставку и не застрелился до полного развала единой страны и Военно-морского флота.

Трагедия маршала Ахромеева и министра Пуго

Выше я упоминал начальника Генштаба маршала Ахромеева. В период с 1982 года по 1985 год он так же, как и Чернавин, стремительно получил звание Героя и маршала и был назначен начальником Генерального штаба Вооруженных сил СССР. Видимо, он тоже каким-то боком принадлежал к горбачевской клике и многое терпел, вынужденный собственными руками уничтожать Вооруженные силы Советского Союза. В середине августа 1991 года он тоже оказался в отпуске, как и генсек Горбачев, но, увидев, что дело идет к развалу СССР, 21 августа досрочно вернулся из отпуска и стал решительно противодействовать изменникам и предателям Родины. Вечером 24 августа 1991 года в 21 час 50 минут натренированный палач из известной организации «Моссад» застрелил маршала Ахромеева прямо в его служебном кабинете. В этот же день был убит и министр внутренних дел СССР Б.К. Пуго. Он был из прибалтийцев, и Горбачев, назначая Пуго на эту должность, надеялся на тайную ненависть этого человека к народам СССР, а значит, и на его пособничество изменникам родины. Пуго оказался порядочным человеком и начал активно противодействовать развалу страны. За это и Пуго, и Ахромеева в августе 1991 года убили «высококлассные специалисты», с помощью предсмертных записок обставив дело так, будто они застрелились сами. Знаю я, как делаются эти предсмертные записки и даже рабочие записи и подписи с помощью «народных умельцев». В нашем экипаже при командире Кочетовском служил командир группы ракетной боевой части Володя Прудников. Позже он стал помощником командира в экипаже Коваля, и я ходил с ним в свою последнюю боевую службу в 1980 году в качестве наставника начальника РТС. Выше я рассказывал, с какой страстью мы сражались с ним в нарды чуть ли не одну треть походного времени. Так вот, Володя Прудников умел настолько точно подделывать подписи и резолюции на документах командира Ивана Ивановича Кочетовского, что сам командир принимал эти подделки за подлинники. Я сам был участником «шуточного розыгрыша» командира, когда Прудников предъявил ему свой рапорт о представлении трех суток внеочередного отпуска с резолюцией командира «Разрешаю» и его подписью и датой. Командир с великим вниманием и изумлением смотрел на рапорт, а потом сказал, что он такой рапорт не подписывал. Но подпись-то ваша? Да, признал командир, подпись моя, но я такого рапорта не подписывал. Это подтверждает, что командир обладал исключительно цепкой памятью, но даже он не мог отличить свою личную подпись от «подделки» Прудникова. Он сильно взволновался, и Прудникову пришлось признаться, что это его шутка. Если рядовой офицер-ракетчик мог изобразить любую подпись и резолюцию так, что сам владелец подписи не мог отличить подлинник от подделки, то что можно говорить о специалистах КГБ или «Моссада»? Представить убийство как акт самоубийства в августе 1991 года было самым простым делом, не имеющим никаких политических последствий. Потому что несогласных с развалом СССР было большинство населения, в том числе и жители союзных республик хотели жить в едином союзном государстве. Горбачевско-ельцинская клика жила по лживым законам управляемого хаоса. К этой государственной лжи и двуликости нас приучали Хрущев и Брежнев, начиная с марта 1953 года. Вот народ безболезненно и проглотил очередную пилюлю лжи о самоубийстве Пуго и Ахромеева. Но как человек, который тридцать один год своей жизни носил на плечах погоны военнослужащего и до настоящего времени находящийся в здравом уме и рассудке, я не могу принять версию о самоубийстве Ахромеева и Пуго за действительную реальность. Разве они преступники, чтобы лишать себя жизни в порыве раскаяния за свои преступления? Также невозможно себе представить у этих боевых генералов, имеющих право отдавать приказы силовым структурам, наличие какого-либо страха или отчаяния перед грозными событиями. В том-то и дело, что эти грозные события при жизни Ахромеева и Пуго еще не приобрели необратимый характер и не дошли до точки невозврата. Если бы их не убили «моссадовцы», то именно они, а не глуповатый маршал Язов, могли бы предотвратить развал единого государства на союзные республики. Чернавин оставался одним из немногих высокопоставленных военных силовиков, кто принял развал СССР и продолжал оставаться пособником и соучастником горбачевско-ельцинской клики. Я просмотрел Интернет и убедился, что и при Ельцине, подобно явному изменнику Бакатину, Чернавин продолжал верой и правдой служить предательскому режиму разрушителей и ненавистников российских народов во главе с «всенародно избранным» президентом Ельциным. По сути дела, Чернавин мог бы и не служить после окончания академии Генштаба в 1969 году на Северном флоте, а остаться при академии и расти там до начальника академии, не утруждая себя флотской службой. Но Чернавин понимал, что в этой ситуации его служебная биография будет подпорчена и стать главкомом ВМФ при нормальном ходе развития исторических событий ему не удастся. Чернавин выбрал безупречный путь быстрого прохождения иерархической карьерной лестницы, от первичной адмиральской должности до главкома ВМФ, и не ошибся в своих расчетах. И сейчас он числится президентом союза подводников и уважаемым человеком, а вот Бакатин ушел в тень и небытие забвения. Но разницы между Бакатиным и Чернавиным никакой нет. Это одного поля ягоды. Даже если бы Чернавин сидел в академии Генштаба и учил таких же протекционистов, как и он сам, тактике и стратегии ведения боевых действий, то в эпоху Горбачева — Ельцина обязательно был бы востребован и занял пост главнокомандующего ВМФ России. Вот ведь и Чубайс с Гайдаром сидели «в засаде» на должностях заведующих лабораториями, тот же Собчак был простым преподавателем, да и Бурбулис не занимал никаких высоких должностей, но это не помешало всем им, как и другим тайным ненавистникам СССР, стать при Ельцине государственными деятелями самого высокого ранга. То, что Чернавин оказался в их обойме и вплоть до ноября 1992 года оставался главкомом ВМФ России, как раз и говорит о том, что если бы он не был главкомом ВМФ СССР уже в 1985 году, то был бы назначен главкомом ВМФ России в 1991 году. Но, видимо, от контактов с бывшим главкомом ВМФ СССР Горшковым Чернавин набрался созидательного духа, и потому в молодом еще возрасте 64 лет его перевели в резерв «райской группы» не с учетом прошлых заслуг, а с учетом заслуг перед режимом Ельцина.

Чернавин и Черноморский флот

Как великое достижение Чернавину приписывают решающую роль в сохранении Черноморского флота. Поверить в это я не могу. У Кравчука не было денег, чтобы содержать Черноморский флот, он разрешил оставить его временно на базе Севастополя, чтобы получать арендную плату от России и тем самым укреплять на эти деньги на Украине враждебный для России режим раскольников-националистов. Как бы мне ни хотелось сказать другое о своем первом командире дивизии Чернавине, но анализ прошлого убедительно показывает, что никаких заслуг перед атомным подводным флотом, как и перед всем Военно-морским флотом СССР, адмирал Чернавин не имеет. Он не реконструировал его и не улучшал, а эксплуатировал и использовал как лестницу для своего карьерного роста, не обращая никакого внимания на духовное разложение и деградацию, на ложь и двуликость, которые бурно разрастались среди военнослужащих Военно-морского флота. Кадры решают все. Это не пустая фраза, а абсолютная истина всяких великих исторических событий и мелких практических дел. Вот и на атомных подводных ракетоносцах главные повседневные практические дела делали не высокопоставленные временщики-протекционисты, которые использовали службу на атомных лодках в качестве начала карьерного роста и, конечно, не те протеже, которые по своим деловым качествам были неспособны стать даже полноценными исполнителями первичных инженерно-командных должностей, а настоящие «рабочие лошадки», которые находили радость и полноту жизни и даже свое призвание в исполнении служебных обязанностей на всех уровнях корабельной службы — от командира корабля до последнего сверхсрочника. Таких людей, преданных своей флотской специальности подводника, было очень много среди мичманов-сверхсрочников и пропорционально уменьшалось среди носителей офицерских должностей, которые приближались к должности помощника командира и выше. Благодаря грамотности этого большинства и творческого, инициативного отношения к своим служебным обязанностям на подводных лодках, конечно, случались и тяжелые, и легкие аварии, но ни один атомный ракетоносец из 34 единиц, которые дала промышленность СССР Военно-морскому флоту, не был потерян и уничтожен за исключением ракетоносца «К-219» под командованием капитана 2-го ранга Британова.

Глава 25. Протекционизм и военно-политическая воровская мафия

Сейчас, по прошествии времени анализируя те прошлые события, я пришел к выводу, что смерть Сидоренко не была случайным событием, а была связана с угрозой его разоблачения. Я уже говорил выше, что в 1979 году Северный флот был подвержен повторной проверке высокой государственной комиссией, которая должна быть подтвердить устранение замечаний комиссии 1977 года под руководством маршала Москаленко. Первая комиссия обнаружила факты воровства и расхищения дефицитных товаров из гарнизонного управления системы Военторга, а вполне возможно, что и имущества из материально-технического снабжения атомных подводных ракетоносцев. Ведь на базе стояло 24 атомных ракетоносца, а значит, должно было при них быть 24 УАЗа, но ни у одного командира экипажа, несмотря на то, держит ли он «железо» или не держит, УАЗов не было и в помине. Термин держать «железо» означает, что экипаж принял атомоход в эксплуатацию и боевое использование, а когда экипаж убывает в отпуск или на повторную учебу в Палдиски, то он сдает подводную лодку сменному экипажу и остается «безлошадным» экипажем или экипажем, освободившимся от «железа». Когда мы держали «железо» и бегали с секретными документами с корабля в дивизию и обратно, сетуя на нарушение инструкций, которые требуют перевозить секретные документы на автомобиле или переносить их только с пистолетом, наши командиры, оправдываясь перед нами, говорили, что на наших УАЗах перемещается командование дивизии. Я был настолько наивен, что верил этой лжи. В дивизии было только три штатных адмирала — командир, его заместитель и начальник штаба, но было всего два УАЗа. Даже флагманские специалисты, если не ехали с группой проверки на дивизионном УАЗе, то перемещались по территории радиационной зоны на корабли своей дивизии на своих двоих. Ладно, что у командира дивизии не было черной «Волги», но невозможно поверить в то, что контр-адмиралу, который командует дюжиной атомных стратегических ракетоносцев, не положен был по штату служебный УАЗ. Да и куда прорву из 24 УАЗов разместить в тыловых частях гарнизона, если в береговых частях даже офицеру на уровне комбата был положен служебный УАЗ? Лукавили и обманывали нас командиры, когда говорили нам, что положенные по штату командиру корабля УАЗы возят политработников и тыловиков. Все они были проданы по рыночным ценам в южные богатые на деньги республики и возили горячих кавказских джигитов.

Как формировалась воровская военно-политическая мафия?

Я уже говорил о том, что по межгосударственным договорам Военно-морской флот СССР продавал часть кораблей заграницу и получал за эти торговые операции солидные валютные прибыли. На эту валюту по распоряжению главкома Горшкова закупались новейшие лекарственные препараты и самое современное медицинское оборудование для госпиталей и поликлиник Военно-морского флота. При этом Горшков не доверял торговым представителям, а командировал для этих целей доверенных медицинских работников с офицерскими погонами. Скоро об этом прознал адмирал Чемерис, который был начальником радиотехнического управления ВМФ с середины 70-х годов вплоть до 1979 года, когда были обнаружены факты хищения импортной высококлассной бытовой техники и Чемерис срочно ушел в отставку. Все совсекретные документы по боевому использованию корабельного радиотехнического вооружения были утверждены Чемерисом, и все новые разработки в области гидроакустики, как и всего широкого спектра радиоэлектронных средств надводных кораблей, подводных лодок и береговых постов Военно-морского флота, велись под его непосредственным руководством. И все-таки одновременно с этим Чемерис организовал воровской канал, втянув в него подчиненных офицеров 9-го отдела ремонта и снабжения РТВ и получал бесплатно высококлассную импортную бытовую радиоэлектронику сам лично и обеспечивал ей своих доверенных лиц и друзей. В советские времена все начиналось с благих целей, а закачивалось преступлением и духовным разложением. Вот и Чемерис доложил главкому Горшкову, что неплохо было бы закупить импортные магнитофоны немецкого или японского производства с качественными характеристиками записи и воспроизведения звука и оснастить ими атомные и дизель-электрические подводные лодки, а также учебные кабинеты и тренажеры для подготовки корабельных гидроакустиков. Идея замечательная! Действительно, штатные магнитофоны военного отечественного производства были убогими переделками нашей бытовой техники. Отличить на них шумы и классифицировать их по принадлежности было весьма трудно. Они обрезали широкополосный звук новейших гидроакустических средств, и научить с их помощью гидроакустика без выхода в море было невозможно. В то же время акустик на выходе в море должен с первых секунд заступления на вахту правильно классифицировать цели и докладывать результаты классификации на центральный пост. У лодки нет окон и дверей. Активные средства использовать на боевой службе запрещено, и каналы гидроакустического шумопеленгования оставались единственным средством, чтобы добыть информацию об окружающей обстановке. В море некогда учиться, а отсутствие правильной классификации или пропуск цели в подводном положении в мирное время чревато столкновением с подводным или надводным объектом и тяжелой аварией. А в военное время «глухую» подводную лодку уничтожат торпедой, как плавающую в воде болванку.

Магнитофоны фирмы «Грюндиг» и боеготовность ВМФ

Главком Горшков одобрил идею оснащения гидроакустических групп радиотехнических служб боевых кораблей и учебных кабинетов импортными магнитофонами и разрешил адмиралу Чемерису назначить опытного офицера с правом выезда в Японию и ФРГ для закупки импортной широкополосной и высококачественной звукозаписывающей и звуковоспроизводящей техники. Выбор пал на старшего офицера 9-го отдела ремонта и снабжения капитана 2-го ранга Михаила Вронского. На него была оформлена чековая инвалютная книжка, и, выезжая за границу, Вронский как частное лицо закупал на свое имя необходимую бытовую импортную технику и оплачивал покупки государственными чеками на любую сумму. Отправлял он эту бытовую технику на станцию Мытищи, где был расположен один из филиалов центрального склада радиотехнического имущества и запасного оборудования к корабельной и береговой радиоэлектронике. Для конспирации в качестве грузополучателя Вронский указывал сам себя. Когда техника приходила на грузовую станцию Мытищи, Вронский вместе с начальником военного склада получал эту технику и регистрировал ее в качестве приходного имущества. Далее по нарядам, которые выдавались и подписывались не начальником РТУ ВМФ, а начальником 9-го отдела ремонта и снабжения, импортную технику отправляли на флотские радиотехнические склады, откуда эта техника по разнарядкам флотских управлений и отделов попадала на склады соединений. Флагманские специалисты РТС получали эту технику и распределяли под роспись начальников РТС по гидроакустическим группам и оснащали ими учебно-тренировочные центы и кабинеты для обучения корабельных гидроакустиков методам классификации целей. Цепочка была длинной, но все же где-то в 1971-м или 1972 году на ПЛ «К-423» был поставлен импортный магнитофон фирмы «Грюндиг». Также начальники РТС получили возможность по заявкам за своей подписью получать перед выходом на боевую службу достаточное количество кассет высококачественной импортной магнитной ленты. Во время несения вахт акустики обязаны были все шумы боевых надводных кораблей и подводных лодок США и стран НАТО регистрировать на магнитной ленте со словесным пояснением результата классификации. Благодаря этому в военных институтах у флагманских специалистов РТС и в учебно-тренировочных кабинетах появилась богатая коллекция широкополосных высококачественных шумов боевых иностранных кораблей и подводных лодок. Эту коллекцию использовали не только для тренировок гидроакустиков, но и для разработки опытных приборов автоматической классификации целей — с помощью разложения первичного шума на дискретные составляющие и их алгоритмической обработки. Уже в 1970-х годах стали разговаривать о получении библиотеки «акустических портретов» всех надводных боевых кораблей и подводных лодок США и НАТО, и это подтверждает, что импортные магнитофоны фирмы «Грюндиг» сыграли самую положительную роль в подготовке корабельных гидроакустиков и в повышении боеготовности флота, так как уменьшилось время классификации. А значит, командование кораблей получило больший резерв времени на выработку элементов движения целей при выполнении практических торпедных стрельб. Во время настоящих боевых действий каждая минута и секунда времени, выигранного с помощью высокоподготовленного акустика, способна была предупредить попадание торпеды в наш корабль и спасти его от неминуемой гибели. Вот поэтому на боевой службе и на любом практическом выходе в море акустиков очень уважали. Даже командир постоянно заходил в рубку гидроакустиков, сам прослушивал шумы и подбадривал вахтенных гидроакустиков. Вот за эту командирскую любовь во время выходов в море и на боевую службу их (по приходе в базу) и унижали во время несения общекорабельных нарядов матросы, мичманы и офицеры электромеханической части, поручая самую грязную и неблагодарную работу.

Контроль расхода инвалюты

Финансовый орган, который выдавал Михаилу Вронскому инвалютные чековые книжки, не имел права определять номенклатуру закупаемого имущества. Он только получал подтверждения от 9-го отдела РТУ ВМФ, что все закупленное имущество доставлено по назначению и оприходовано на военных складах. Начальник РТУ ВМФ адмирал Чемерис выпадал из цепочки контроля, а значит, и не нес материальной ответственности за расходование инвалютных государственных средств. Так образовались предпосылки соблазна использовать этот канал не только для повышения боеготовности флота, но и для удовлетворения личных потребностей, а самое главное, для создания коррупционных связей и подкупа нужных офицеров командного состава соблазном получить высококачественную импортную бытовую технику в личное пользование. Скоро Михаил Вронский закупал не только магнитофоны «Грюндиг», но и высококачественные японские телевизоры и видеомагнитофоны, стереосистемы и домашние кинотеатры. В советские времена купить импортную бытовую технику по ее реальной стоимости можно было только в магазинах для иностранцев «Березка» и в сети приморских магазинов «Альбатрос». В магазине для иностранцев советский человек не мог купить даже бытовой чайник. Потому, что там все продавалось за валюту, а тот человек, который не выезжал за границу, не мог иметь валюту. Подпольные «фарцовщики» торговали валютой, но как покупателю валюты, так и продавцу грозило крупное уголовное наказание. В «Альбатросе» продавали импортную одежду и бытовую технику только для гражданских и военных моряков, которые часть своей зарплаты получали в виде «бонов». «Боны» представляли собой условную искусственную валюту, их выдавали даже офицерам и мичманам надводных кораблей и подводных лодок Военно-морского флота, когда корабль пересекал определенную линию и выходил на просторы мирового океана. Я как начальник РТС получал около 60 «бонов» за одно длительное плавание. На эти «боны» за одно автономное плавание я мог приобрести себе высококачественную стереосистему. Но ведь подавляющее большинство командно-политического состава Центрального управления ВМФ и управлений флотов уже не ходили в море на длительные сроки и не имели возможности получать «боны» и покупать импортную технику по себестоимости. Конечно, они получали высокое денежное содержание и могли покупать импортную технику в сети комиссионных магазинов, но там импортная техника стоила не просто втридорога, а непропорционально дорого, когда за примитивную стереосистему надо было заплатить две-три месячные зарплаты высокопоставленного офицера. Через два-три года коррупционная сеть высокопоставленных руководителей Военно-морского флота, пожелавших получить и получивших себе на квартиру или дачу стереосистемы, видеомагнитофоны и японские телевизоры, охватила сотни флотских адмиралов в Москве, Ленинграде, Владивостоке, Севастополе, Североморске и Калининграде. Не знаю, как насчет дорогих импортных стереосистем, но часть импортных магнитофонов «Грюндиг», предназначенных для учебных кабинетов и атомных подводных ракетоносцев 3-й флотилии гарнизона Гаджиево, были «реквизированы» у флагманского специалиста РТС 3-й флотилии капитана 1-го ранга Михайлова ЧВСом Сидоренко. Якобы для оснащения «ленинских уголков» и комнат политико-воспитательной работы и отдыха в казармах личного состава моряков срочной службы. Никто и никогда больше не видел этих магнитофонов. Зато магнитофоны фирмы «Грюндиг» заполнили все прилавки комиссионных магазинов Москвы, Ленинграда и приморских городов, где располагались штабы флотов и крупных флотских соединений. Через два-три года сотни магнитофонов списывали как пришедшие в полную негодность, а в то же время тот же магнитофон «Грюндиг», который был поставлен на ПЛ «К-423» в начале семидесятых годов, служил и исправно работал без замены, вплоть до моего перевода из начальников РТС на подмосковный береговой объект.

Соблазненный «стрелочник» капитан 2-го ранга Михаил Вронский

Хищения и разбазаривание государственных инвалютных средств продолжались вплоть до 1979 года. В 1980 году я и сам был прикомандирован к РТУ ВМФ и встречался в курилке с Михаилом Вронским. Это был очень симпатичный, голубоглазый офицер, но в то время он выглядел очень озабоченным, так как шло следствие, где главным фигурантом оказались не адмиралы-расхитители импортной бытовой техники, а капитан 2-го ранга Вронский. Офицеры управления рассказывали, что несколько лет, пока работала схема закупок за государственную инвалюту бытовой импортной техники, Михаил Вронский лишь эпизодически появлялся на своем рабочем месте в 9-м отделе РТУ ВМФ. Да и в отделе он не сидел, а сразу же шел к начальнику РТУ ВМФ адмиралу Чемерису и с глазу на глаз докладывал ему о проделанной работе. Эта схема работала бы и еще несколько лет, но Вронскому надоело обогащать высших офицеров флота в адмиральских званиях, а самому жить только на одну офицерскую зарплату. Видя, как безнаказанно работает система, в очередной визит в Японию Михаил Вронский закупил несколько видеомагнитофонов и стереосистем для собственной реализации. То, что позволено «номенклатурным небожителям», не позволено рядовым офицерам. Вронского развратили духовно, и он соблазнился на личное обогащение. Первую партию из четырех магнитофонов он успешно реализовал через комиссионные магазины и стал завсегдатаем московских ресторанов. На следующей партии тайный агент КГБ при комиссионном магазине настойчиво поинтересовался происхождением абсолютно новых импортных изделий, и не имеющий опыта в таких делах капитан 2-го ранга поведал представителю КГБ о тайне происхождения этого дорогого импортного товара. Под управлением комиссии партийного контроля при ЦК КПСС следователи КГБ быстро раскрутили всю цепочку хищений и произвели письменные допросы не в качестве подозреваемых, а в качестве свидетелей всех высокопоставленных адмиралов, которые соблазнились взять себе на квартиру или на дачу импортные стереосистемы, видеомагнитофоны и другую высококачественную технику. Дослужившиеся до предельного возраста адмиралы, замазанные в этом коррупционном скандале, быстро уходили в отставку. Так же ушел в отставку и адмирал Чемерис, предварительно сдав на склад те комплекты импортной техники, которые находились в его личном пользовании. Уволился в запас и начальник 9-го отдела с полной пенсией за выслугу лет и с правом ношения военной офицерской формы одежды капитана 1-го ранга. Больше всех напугался адмирал Сидоренко. Потому что еще на флоте, в гарнизоне Гаджиево он получал сотни магнитофонов «Грюндиг» и мощные стереосистемы для оснащения гарнизонного дома офицеров, но не мог объяснить, кому и когда он передавал эту импортную технику. Совершенно ясно, что сердечный приступ наступил у Сидоренко исключительно от страха уголовного преследования за злостное воровство и перепродажу не только корабельных УАЗов, катеров, но также ковров, автомобилей, хрусталя и дармовой импортной техники, купленной на государственные валютные резервы. Я лично очень близко общался с адмиралом Сидоренко, ЧВСом 3-й флотилии, только два раза в жизни. Об этих общениях я уже поведал своим читателям.

Воровство или восстановление социальной справедливости незаконными методами?

Адмиралы Военно-морского флота, которые соблазнялись забрать у государства и поставить у себя на даче или на квартире импортную стереосистему или видеомагнитофон, приобретенные за государственную валюту, не были как таковыми ворами в полном смысле этого слова. Многие из них вполне искренне и с полной отдачей творческих сил работали на государство и считали справедливым, что их семья и они сами в свободное от службы время могут пользоваться высококачественной техникой. Сейчас, по прошествии 30 лет, я совершенно отчетливо понимаю, что и внушил начальнику РТУ ВМФ, адмиралу Чемерису мысль о закупке бытовой техники под эгидой интересов повышения боеготовности флота кто-нибудь из высокопоставленных работников КГБ или ЦК КПСС. РТУ ВМФ располагалось в доме № 6 по Большому Комсомольскому переулку, в шаговой доступности от Старой площади и служебного здания КГБ на площади Дзержинского. Любой инвалютный канал находился под контролем КГБ и КПК (Комиссии партийного контроля) при ЦК КПСС. Главком ВМФ Горшков лично контролировал закупки лекарственных средств и медицинского оборудования, и он бы не допустил, чтобы государственная валюта расходовалась нецелевым способом. Но он вынужден был поручить закупку импортных магнитофонов РТУ ВМФ, так как РТУ ВМФ было «заказчиком» всех средств радиоэлектронного вооружения, а значит, обладало специалистами для отбора и закупки того импортного оборудования, которое было нужно для повышения качества профессиональной подготовки гидроакустиков ВМФ. И я подтверждаю как начальник РТС, что импортные магнитофоны «Грюндиг» действительно сыграли выдающуюся роль в качественном скачке профессиональной подготовки гидроакустиков, в сборе информации о шумах и шумовых характеристиках иностранных боевых надводных кораблей и подводных лодок, а значит, существенно повысили боеготовность Военно-морского флота СССР. Но в то же время сами ЦК КПСС и КГБ СССР и подтолкнули адмирала Чемериса использовать этот канал импортных поставок бытовой техники для двух дополнительных целей. Высшее партийное руководство к этому времени уже настолько духовно разложилось и настолько стало двуличным, что считало вполне справедливым, если высшие адмиралы и сами партийные работники будут пользоваться государственным имуществом, приобретенным за валюту, как своей собственностью. Всякую общенародную собственность духовно разложившиеся к этому времени высшие партийные чиновники и государственные деятели уже считали своей личной собственностью. Горбачев и поднялся от секретаря Ставропольского обкома до генсека только благодаря тому, что умело и с размахом одаривал председателя КГБ СССР Андропова и членов Политбюро ЦК КПСС особыми благами во время их отпусков на юге страны. Не деловые качества мудрого организатора, а личные знакомства и коррупционные связи во время застолий привели болтуна и демагога Горбачева к вершинам власти. Факт, что Горбачев, как бы не понимая происходящего, взял взятку от представителя корейского правительства, уже находясь на должности генсека партии, подтвержден его личным признанием во время одного из многочисленных телевизионных интервью.

Воровство как способ создания коррупционных структур для разрушения КПСС и советской власти

Совершенно ясно, что схема незаконного перераспределения государственного имущества, закупленного на валюту от продажи кораблей ВМФ СССР, легально действовала под самым «носом» у главкома Горшкова с тайного разрешения ЦК КПСС и КГБ. Она имела цель не только восстановить «справедливое» вознаграждение работников ЦК КПСС, их приближенных и адмиралов ВМФ за их государственный труд, но и имела цель отобрать из командования флота и партийных работников необходимых работников и создать из них коррупционную структуру. Коррупционная структура не предусматривала наказания «коррупционеров» за присвоение государственного имущества, а предназначалась для их продвижения на высшие командные должности во время исполнения горбачевских реформ, приведших к развалу государства. Ведь суть или соль всех горбачевских реформ заключалась в том, чтобы довести до крайности духовное разложение общества — путем создания управляемого хаоса, обанкротить партию как единую управляющую структуру, но одновременно подготовить внутри высших эшелонов государственно-политических и военно-силовых органов власти коррупционные структуры и сообщества, которые ради захвата общенародной собственности и перевода ее в личную и частную собственность готовы были кроваво подавлять любые сопротивления народных низов и не дать возможности установить народную власть в любых формах ее проявления. Вслед за лишением партии властных полномочий путем исключения соответствующей статьи, если не ошибаюсь, № 6, из Конституции СССР власть перешла не к демократам, а к коррупционерам во главе с Ельциным. Брежневский этап вырастил коррупционеров во главе с Горбачевым, а горбачевский этап вырастил настолько кровожадных и беспощадных коррупционеров во главе с Ельциным, Кравчуком, Шеварднадзе, Алиевым, Шушкевичем и другими, что они с легкостью пошли на развал СССР. Не ради демократии, а ради перевода общегосударственной собственности в частную собственность коррупционных кланов. За всем этим стояла не демократия, а безумная жадность вышеуказанных руководителей национальных коррупционных групп. Вторым объектом уничтожения после партии стала Советская власть, которая могла на революционной волне выдвинуть к вершинам власти истинно национальные некоррумпированные российские кадры. Когда вненациональная клановая коррупционная группа Ельцина почувствовала угрозу со стороны последнего конкурента в лице Верховного Совета и всех органов советской власти, то она спровоцировала кровавое столкновение, а затем и ликвидировала указом президента Ельцина Верховный Совет, лишив его всяких полномочий. Но анализом этих событий в этой книге я не занимаюсь. Мне важно показать, каким путем мы подошли к развалу СССР. А главное, показать, что этот путь развала не был случайностью, а специально подготовлен в недрах Политбюро и ЦК КПСС как тайная стратегия управляющей партийно-государственной и военной элиты советского государства. И эта тайная стратегия заключалась не в демократии и свободе слова и не в улучшении народного благосостояния, а в духовном разложении и вовлечении в коррупционные кланы и сообщества возможно большего количества политических, военных и хозяйственных руководителей Советского Союза. Никто и не думал наказывать адмирала Сидоренко за его многолетнее воровство и расхищение госимущества. Его допросили как свидетеля, но по этому допросу он понял, что КГБ и ЦК КПСС полностью в курсе всех его воровских махинаций. Зная суровый нрав Горшкова, Сидоренко испугался позора разоблачения и умер. Не по возрасту или болезни, а от страха. При всех моих личных встречах Сидоренко выглядел краснолицым здоровяком, да и покинул он гарнизон Гаджиево и адмиральский дом № 60 в 1978 году полным крепышом и не старым офицером. Он испугался гнева и ярости Горшкова потому, что Горшков не только до своей отставки с поста главкома ВМФ в 1985 году, но и до своей смерти в 1988 году оставался человеком, не запятнанным коррупцией. Сам Горшков умер в возрасте 78 лет не по возрасту и болезни, а потому что уже через три года после своей отставки с поста главнокомандующего ВМФ понял разрушающую духовную суть генсека Горбачева и своего преемника Чернавина. По удивительному совпадению я был выделен для участия в похоронной процессии и сопровождал гроб с телом покойного Горшкова до места его захоронения на Новодевичьем кладбище. Помянем словами благодарности этого созидателя и творца Военно-морского флота СССР.

Разоблачение Вронского: нелепая случайность или закономерность?

Если бы Михаил Вронский не попался с поличным при сдаче импортных видеомагнитофонов в комиссионный магазин, то схема увода государственной валюты на «справедливое» вознаграждение нужных высокопоставленных коррупционеров действовала бы еще несколько лет. Вполне возможно, что в эту схему были втянуты и те офицеры ВМФ, которых главком Горшков лично приглашал для работы в Центральный аппарат ВМФ. В этом случае разоблачение коснулось бы только этих офицеров, и тогда отставка Горшкова была бы вынужденным актом — как человека, повязанного коррупционными связями. Горшкова, как и маршала Устинова, боялись и опасались самые высокопоставленные коррупционеры. До назначения сталинского наркома министром обороны СССР жилищный фонд Министерства обороны распылялся по родственникам и знакомым высокопоставленных номенклатурных работников центральных органов власти и партаппарата СССР, а также среди номенклатурного чиновничества Москвы. И рядовым офицерам, назначенным в Москву приказом министра обороны, приходилось ждать получения квартиры от 3 до 5 лет. Сам факт, что ордера и прописку оформляли только через Пролетарский райсовет Москвы и нигде больше, говорит о коррупционности этого райсовета еще с хрущевских времен. Удивительно, что при Ельцине в этом здании разместилась администрация Южного округа г. Москвы, но префектура Южного округа так и осталась поставщиком всех коррумпированных заместителей Лужкова. Вот сейчас на коррупции попался префект Южного округа, некий Буланов. Скорее всего Лужков просто сдал своего зарвавшегося подельника. Не надо забывать, что Южный округ поставил начальника Москомимущества Толкачева, первого заместителя мэра, а затем и губернатора Нижегородской области Шанцева Валерия Павлиновича и нынешнего заместителя мэра Петра Бирюкова. Со всеми ними я работал, когда организовывал крытую автостоянку в районе 33 км МКАД для жителей Москвы и офицеров центрального аппарата министерства обороны. Ничего хорошего о деловых качествах Толкачева и Бирюкова сказать не могу.

Префектура Южного округа. Кузница кадров Лужкова

Впрочем, во времена префектов Толкачева и Шанцева я спокойно посещал префектуру без всяких пропусков и встречался как с самими префектами, так и их заместителями по строительству, а вот Бирюков Петр принял меня только однажды и сразу обозвал лгуном. Дело в том, что мы встречались с ним, когда он был еще председателем Советского райсовета г. Москвы, где-то в 1988–1989 годах. Тогда он высказал пожелание, чтобы я взялся за строительство многоэтажной стоянки, но не было проектов, а главное не было заводов, которые бы делали железобетонные конструкции для многоэтажных стоянок. Я прямо сказал Бирюкову, что многоэтажку на народные средства без проектной документации и без готовых конструкций построить невозможно. Неимоверными усилиями мне удалось согласовать с десятками московских организаций кальку землеотвода под крытую одноярусную автостоянку. И префект Южного округа Москвы Шанцев Валерий Павлинович в 1993 году оформил своим распоряжением временный землеотвод сроком на три года, чтобы автостоянка законным порядком платила арендную плату за пользование земельным участком. Проще было пройти все круги ада, чем получить согласование на землеотвод бывшего пустыря, который использовался как свалка. В 1996 году префектом стал Петр Бирюков. Вот я и пошел к нему, чтобы пролонгировать распоряжение на очередные три года, благо мы на общественные средства убрали свалку, облагородили территорию со стороны МКАД и исправно платили арендные платежи. Бирюков — замечательный артист, ему бы работать в театре Табакова или, на худой конец, в театре Райкина. Он изобразил искреннее негодование тем, что я «его обманул», и построил вместо многоэтажки одноэтажную крытую стоянку. Бирюков как бы не заметил, что распоряжением его предшественника Валерия Шанцева землеотвод оформлен на одноэтажную крытую автостоянку. Он категорически отказался пролонгировать распоряжение Шанцева и тем самым вытеснил законно оформленную автостоянку на полторы тысячи машиномест за рамки закона. Видимо, Бирюков дал негласное распоряжение своим сотрудникам другого порядка: больше меня в здание префектуры ни разу не пустили. При Буланове я повторил попытку записаться на прием, но со мной никто не захотел разговаривать. Понимая, что разумные доводы на власть больше не действуют, я передал автостоянку другому председателю и занялся самообразованием. Но автостоянка вот уже 17 лет ежеквартально оплачивает положенные арендные платежи за землю, но по милости бывших префектов Бирюкова и Буланова существует как бы в полузаконном состоянии. Однако зная о коварстве московских властей и их неудержимую страсть к самозахвату понравившихся земельных участков, продажа которых может принести личную выгоду будущему префекту Южного округа, я снял копию подлинника отводной кальки землеотвода и заверил ее у нотариуса. Подлинник сдается в Москомзем и когда надо «спихнуть» с земельного участка прежних пользователей, то подлинник «теряется», а по нотариально незаверенным копиям суд не работает. Так вот, для тех, кто захочет уничтожить автостоянку в районе 33 км МКАД сообщаю, что нотариально заверенная копия кальки землеотвода хранится в сейфовой ячейке банка и будет фигурировать в суде как гарантия того факта, что этот земельный участок официально отведен под крытую автостоянку на 1500 машиномест, а не под многоэтажную стоянку, как о том заявляет лукавый Петр Бирюков. Но разве можно назвать случайностью, что все высшие руководители Москвы и заместители мэра проходили через должность префекта Южного округа, как будто он отмечен особой метой. Но эта мета наложена еще предшественниками Лужкова и уходит вглубь хрущевской эпохи. Так что у здания бывшего Пролетарского райсовета, ставшего зданием префектуры Южного округа Москвы, богатая предыстория как у главной кузницы коррупционных кадров.

Преступление и наказание

Возвращаясь в советское прошлое, надо сказать, что благодаря назначению министром обороны СССР маршала Устинова и его дружбе с Горшковым назначенные после окончания академии ВМФ или пришедшие с флотов старшие офицеры от капитана 3-го ранга до капитана 1-го ранга стали получать квартиры с такой же быстротой, как высший начальствующий состав ВМФ. Свидетельствую (и мои свидетельства могут быть подкреплены теми офицерами, которые были назначены в Москву при маршале Устинове), что все они получали квартиры из фондов Министерства обороны максимум в течение одного года. Для меня совершенно очевидно, что Горшкову доложили только о факте воровства бытовой импортной аппаратуры капитаном 2-го ранга Михаилом Вронским, но КГБ и ЦК КПСС и не собирались посвящать главкома ВМФ, кто из высшего командования ВМФ соблазнился на дармовую аппаратуру и стал коррупционером. Никого из них не уволили со службы потому, что в глазах главкома ВМФ Горшкова они оставались честными офицерами. А вот как раз для ЦК КПСС и КГБ эти «честные» офицеры были самыми перспективными командными кадрами на период выполнения горбачевской перестройки. Адмирал Чемерис, как допустивший халатность при подборе кадров и назначении Вронского на должность полномочного «приобретателя» импортной аппаратуры, молча ушел в отставку с согласия Горшкова, а на его место начальником РТУ ВМФ был назначен начальник кафедры академии ВМФ, профессор и доктор технических наук Попов Георгий Петрович. Начальника 9-го отдела, которому непосредственно был подчинен Михаил Вронский, уволил в запас сам адмирал Чемерис, и вместо него был назначен офицер из службы снабжения радиотехнического управления Балтийского флота капитан 1-го ранга Аникин Герман Сергеевич. Никого больше из 9-го отдела не уволили и все продолжали служить. Над Михаилом Вронским продолжалось следствие, но он не был отстранен от должности старшего офицера по ремонту РТВ и в течение всего 1980-го и даже 1981 года я его ежедневно видел на службе. Правда, сразу же, как только Вронский попался при сдаче импортных видеомагнитофонов в комиссионный магазин, валютные чеки у него отобрали, выезд за границу запретили. А с РТУ ВМФ главком Горшков снял функции заказчика импортного оборудования и передал их в соответствующее заказывающее управление Министерства обороны. В конце концов, Михаила Вронского осудили только в 1982 году, через три года после совершения проступка, и ему был назначено наказание в виде трехлетнего пребывания в колонии-поселении общего типа. Это был единственный офицер, реально пострадавший и реально осужденный по этому делу, и сделано это было только потому, чтобы доложить главкому ВМФ Горшкову, что «вор» наказан и осужден. Сидоренко не в счет. Потому что он умер не от наказания, а от страха наказания и даже, скорее всего, от позора разоблачения. Но Горшков, не зная всего круга втянутых в это дело коррупционеров, был удовлетворен, что зло в его ведомстве ликвидировано, а носитель зла наказан. Однако он попросил рассмотреть и определить виновность и причастность к воровству заместителя начальника 9-го отдела капитана 1-го ранга Валентина Краснова. Краснов так же, как и начальник отдела, ставил свою подпись на наряды распределения имущества из центральных складов РТУ ВМФ, а значит, и нес прямую ответственность за деятельность подчиненного ему старшего офицера отдела Михаила Вронского. После судебного решения по Михаилу Вронскому уголовное дело закрыли, и следственные органы КГБ закончили свою работу по этому делу. Для формального исполнения указания главкома ВМФ Горшкова разбирательством дела Краснова занялся Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Настолько важно было, чтобы никакая информация о коррупционерах не дошла до Горшкова и не просочилась в прессу, что заместителем начальника 9-го отдела РТУ ВМФ занялся КПК при ЦК КПСС. Краснова раз в полгода вызывали в Комиссию партийного контроля, как я понимаю, просто тянули время в надежде, что Горшков либо забудет про Краснова, либо уйдет с должности главкома ВМФ. Но, видимо, Горшков не забыл, и где-то в конце 1984 года Краснова в очередной раз вызвали в КПК при ЦК КПСС и исключили из партии. Краснов оставался капитаном первого ранга и вышел в запас только по достижении предельного возраста службы.

Заключение

Заключение и выводы я представляю делать самим читателям. Но хотелось бы обратить ваше внимание, что период режима Ельцина даже убежденные демократы называют периодом правового беспредела и периодом дикого капитализма. На нижних этажах государственных структур бандитские формирования присутствовали в каждом городском районе. Заказные убийства и просто бандитские перестрелки были обычной повседневностью. Что творилось на верхних этажах, покрыто мраком тайны, но тысячи нераскрытых заказных убийств подтверждают, что и там творилось то же самое. Кто же это все творил? Откуда взялись духовные подонки, которые за презренные «зеленые» доллары убивали не только своих друзей и соседей, но и своих родственников? Разве их воспитала деревня или рабочие заводские коллективы города? Разве они приехали к нам из-за рубежа? Да нет же! Их целенаправленно, но тайно воспитывали высшие номенклатурные работники КГБ, комсомола и партии, а также те люди, которые, прикрываясь лозунгами демократии и свободы, старались перевести национальные богатства и ресурсы, а также государственную собственность в частную собственность отдельных воровских сообществ и кланов. Не свобода и демократия лежала в основе развала государственных устоев СССР, а коррупция и алчность мафиозных кланов высшего звена партийного и государственного руководства. Никакой свободный рынок невозможно построить, если нет достаточного количества развращенных и подлых людей, которые готовы жить, не работая и ничего не производя, а только за счет чужого труда. Все эти финансовые пирамиды типа «Властилины» и «МММ», как и агитация типа «я сижу, ловлю рыбку, а денежки идут», были только лакмусовой бумажкой — для того, чтобы выяснить, насколько большое количество развращенного народа проживает в современной России. Разве мог сельский крестьянин российской деревни 1960–1985 годов представить свою жизнь без крестьянского труда? Да и вообще, можно ли нормальному, духовно неразвращенному человеку не работать и быть счастливым? Не честные труженики, которых презрительно заклеймили кличкой «совок», а духовно развращенное меньшинство соблазнилось лживыми прелестями свободного рынка и надеждами на прекрасную и сладкую жизнь за счет труда «одураченного» большинства населения. Но любой свободный рынок и даже «законная» коммерческая деятельность, а тем более, финансовая деятельность банков и бирж, так или иначе, предполагает духовную развращенность, алчность, подлость и ложь тех, кто вольно или невольно втянут в сферу этой деятельности. Другого не дано. Коррупция и рынок повязаны единой цепью. Жестокий пример Китая, который казнит публичной смертью воров и коррупционеров, показал, что нельзя уничтожить коррупцию и сохранить рынок, ибо одно питает другое. Если воровство невозможно истребить в Китае, где воров и коррупционеров расстреливают, то, что можно говорить о других странах, которые противодействуют коррупции не физическим истреблением, а с помощью административного законодательства? Мировой экономический кризис показал, что если бы не механизмы государственного регулирования и силового перераспределения государственных и коммерческих финансов, а также не механизм государственного принуждения коммерческих структур к демонополизации, то свободный рынок уже съел бы сам себя. Подобно змею, который в жажде насыщения поедает свой хвост, совершенно не думая о том, что он тем самым лишает себя будущего и лишает себя жизни. Не человек со стороны и не злой гений и враг рода человеческого, а сам свободный рынок капитала роет себе могилу и загоняет земное человечество под железную авторитарную диктатуру мировой империи дьявольского духа. Управляемый хаос неизбежно перерастет в неуправляемый хаос всеобщей ненависти, жестокости и терроризма. Это и есть эволюция человека по планам Князя мира сего. Неужели не понятно, что выйти из состояния неуправляемого хаоса земное человечество может только через потерю двух третей населения земли в кровавых междоусобных конфликтах и через железную диктатуру того государства, у которого окажется больше вооружений и безжалостных головорезов для наведения мирового порядка. Вы этого хотите? Ну тогда продолжайте хвалить свободный рынок и отвергать государственное планирование. Учите своих детей тайнам коммерции и выживания с помощью «законного» получения добавочной стоимости и прибыли. Утверждайте как аксиому, что православие является главной трагедией русского народа. Двигайте мир к саморазрушению и тешьте себя иллюзиями комфорта и личного благополучия. Неужели не понятно, что нельзя тешить себя самообманом даже на уровне быта. Разве можно верить, что низкокачественными генно-измененными продуктами питания и поддельными лекарствами будут пользоваться только бедные слои населения, а мы, люди среднего и высокого достатка, сможем защитить себя и свое потомство и употреблять только доброкачественные продукты и лекарства? Подлость человеческого духа не знает пощады и не делит людей на богатых и бедных. Подлые люди проникли на рынок и от их коммерческой деятельности духовное, и телесное растление всего населения России будет только усиливаться и нарастать. Свободный рынок не может существовать без коррупции так же, как коммерческий предприниматель любого уровня капитализации не может быть абсолютно честным и порядочным человеком. Вот для того, чтобы люди поняли, какую угрозу собственному потомству представляет ложь и двуличие фарисейского духа, я и публикую эти свидетельские показания.

Content

Николай Мальцев
Хроника духовного растления. Записки офицера ракетного подводного крейсера «К-423»

Предисловие

Глава 1. Тяжкий путь Русской Голгофы

Празднование Дня Победы и угроза войны

Сталинская авторитарная империя — единственный путь уничтожения фашистского тоталитаризма Европы

Духовная и материальная структура советских колхозов

Номенклатура председателей колхозов. Тридцатитысячники и партийцы

Испытание властью

Хрущев и советское безбожие

Оттепель Хрущева как начало духовной гибели государства

«Мужик» и презрительное отношение к нему уголовной и политической власти

Партийная номенклатура и уголовные элементы

Режим Ельцина и КПСС

Эра уголовных и партийных отморозков

Коммунизм и советский народ

Глава 2. Движение к точке невозврата

Крестьянская безысходность и судьба брата

Личный опыт пастушества

Тринадцатилетний пастушонок Коля

Характер Коли

Потомство Патрина Гаврилы

Воровство и голубятники

Участковый Чуриков

Воровство сотового меда

Мгновенное раскрытие дерзкого ограбления

Пропажа часов с запястья пастушонка Коли

Воровская наследственность

Судьба пастушонка Коли

Путь к тюремной решетке

Короткая встреча с братом

Чудесное перерождение вора-рецидивиста в счастливого крестьянина

Глава 3. Партийные истоки всеобщего воровства

Алкоголизм и крестьянство

Крестьянин и производительность труда

Убийственные реформы Хрущева

Не коммунизм, а уничтожение крестьянства

Итоговые награды разрушителям деревни

Презренные «деревенщики» в среде писателей

Хрущев и его троцкистский фундамент всеобщего духовного разрушения

Хрущев и возрастание ненависти народов мира к народам СССР

Глава 4. Лагеря и зоны как обратная сторона медали советского социализма

Истоки человеческого предательства

Право выбора

Номенклатурный работник и воровской «блатной»

Вербовка как способ отрыва от крестьянских корней

Коммунистический корень «бичей» и бомжей

Советский закон и номенклатурный работник

Глава 5. Годы срочной службы и училища. Почему я стал подводником

Путь от студента в матросы срочной службы

Работа на военном химическом заводе

Служба на надводных кораблях

Годы военного училища

Культура и крестьянский дух

Атомный подводный флот — безальтернативность выбора

Борьба за атомный флот

Трудности учебного центра и тайный подвох

Глава 6. Гарнизон Гаджиево и парадная сторона блатного мира

Наряды и службы

Условия жизни и быта. Гарнизонные «партизаны»

Вера и чувство Родины как истоки духовной и физической стойкости

Элита флота — гидроакустики

Радиация и грязная одежда «РБ»

Глава 7. Корабельная служба и роль в ней первого командира Кочетовского

Кастовая принадлежность и защита от беззаконий

Экипаж Задорина и мое спасение

Глава 8. Первая автономка с экипажем Задорина и аварийные происшествия

Осциллограф и умение отремонтировать технику своими силами

Первая неисправность и ее устранение

Первая авария

Размышления о последствиях аварии

Безграмотность в квадрате

Оценка действий командира Задорина

Принуждение к порядочности методом контроля

Вторая авария на боевой службе и ее последствия

Точность местоположения и время

Кому ремонтировать «ничейную» корабельную систему?

Ремонт и свобода перемещения

Инженерные знания и простой паяльник

Ремонт и самовознаграждение за инициативу

Трагические примеры затопления радиоэлектронных средств подводной лодки морской водой

Повторное затопление полностью восстановленного атомохода

Курительная пагуба или тихая наркомания?

Подводные лодки и крысы

Глава 9. Возвращение с боевой службы и торжество встречи

Первая встреча с членом Военного совета Сидоренко

Взаимоотношения с партией. Авторитет члена Военного совета

Чувство бессилия и тоска безысходности

Злоба и презрение высшего партийного руководителя гарнизона Гаджиево к рядовому офицеру

Реакция на подлость

Вторая встреча с членом Военного совета 3-й флотилии Сидоренко

Глава 10. Отдых и отпуск после первой автономки

Николай Веселов и празднование дня ВМФ

Хранитель больших денег

Где спрятаться от политзанятий?

Встреча с замкомдивом Виленом Лободенко

Московская ночь и родная деревня

Военно-морской офицер и деревня

Поражающая убогость сельских дорог

Полнота жизни и чувство собственного достоинства

Корабельный спирт — лучший подарок землякам и родственникам

Глава 11. Мощь Северодвинска и первый атомный подводный ракетоносец 1967 года выпуска

Угроза теплового взрыва атомного реактора

Северодвинские и дальневосточные атомоходы

Дальневосточный «Чернобыль», или как произошел тепловой взрыв атомного реактора подводной лодки

Причина безаварийности северодвинских субмарин

Неизбежность духовного разложения при переходе от крестьянского к городскому быту

Пьянство и трудовой энтузиазм. Совместимость несовместимого

Возвращение в родной экипаж и политическая нагрузка

Саморазоблачение журналиста и телекомментатора Познера

Заблуждения и вера

Замполит Чирков

Пагубное влияние партработы и лживой партийной пропаганды

Глава 12. Нештатный командир (БЧ-3) и назначение на должность начальника РТС

Временный статус командира боевой части и личный авторитет

Неожиданный поворот событий и тяжелые раздумья

Пример, когда «теория» без практики мертва и бесполезна

Подготовка к загрузке и загрузка боевых торпед

Технические тайны практических торпед

Минер Прокопец Николай Захарович и украинская деревня

Кола и семейная жизнь 1971 года

Рыбацкие бараки губы Сайды и первое жилье

Счастливая жизнь в рыбацком бараке

Примеры черствости и бездушия

Как я стал начальником РТС

Совмещение обязанностей и служба

Конкурентная борьба за должность начальника РТС

Новые обязанности и применение опыта боевой службы

Комфорт и счастье барачного быта

Рождение второго ребенка и нормальная служебная квартира

Политика партии и разрушенные семьи

Гена Костин, неженатый офицер, подчиненный и одноклассник по училищу

Глава 13. Первая автономка со своим экипажем

Стремительный набор практического опыта корабельной службы

Отказ Шадрина от сдачи зачетов и выбор командира

Пьянство и вера

Курьезная «авария» по вине замполита Чиркова

Глава 14. Испытание бессонницей и элементы функциональных обязанностей офицера атомной ПЛ

Тонкости и тайны торпедных атак

Совмещение обязанностей и встреча с адмиралом Матушкиным

Лучшая торпедная атака

Принудительный отгул

Незафиксированная авария на ПЛ «К-423»

Несанкционированное всплытие в «позиционное» положение

Разбор аварии. Человеческие и технические факторы

Устранение последствий и опасная ситуация

Радостные последствия аварийного происшествия

Проверка экипажа перед выходом на боевую службу

Неисправность гидравлики. Фантомы и реальность

Пагубное влияние оргпериодов

Командир первого экипажа ПЛ «К-423»

Глава 15. Служба и быт гарнизона Гаджиево. Бесчеловечный эксперимент и его последствия

Бесчеловечный эксперимент и его последствия

Моряки срочной службы

Затянувшийся эксперимент

Липовые награды и истинные герои

Флотские примеры всеобщей алкоголизации

Глава 16. Творческий дух военной профессии и хроника жизни офицера-подводника

Бытовые условия доковых работ в гарнизоне города Полярный

Новый командир Руденко

Прикомандированный командир Коблов

Алкоголизм и бытовое пьянство

Длинный док и бдительность нового механика

Последствия «упрочения» прочного корпуса ПЛ «К-423»

Практика жизни и бумажная инструкция

Гибель ПЛ «Московский комсомолец»

«Шило» и его пробивная сила

Корабельное время и инструкции

Радиация и должностные инструкции

Должностные инструкции и международные отношения

Флотская организация и радиационная безопасность

Не русское «авось», а вера в советскую технику

Надежность техники и инструкции

Глава 17. Начальник РТС первого экипажа ПЛ «К-423». Период от 1971 до 1980 года

Формальности планирования и реальности жизни

Самоподготовка и личное желание — главные «козыри» повышения профессиональной подготовки

Нарком Луначарский и автономка

Ежедневная боевая тревога автономного плавания

Страх врага и наша уязвимость и беззащитность

Гений Главного конструктора Ковалева и созидательный дух советского народа

Общественные и личные интересы офицера

Военная форма и гордыня человеческого духа

Служба и финансы. Другие блага и льготы службы

Разделение офицеров по служебным и личным интересам

Адмирал Попов и гибель «Курска»

Протекционизм в случае с командиром 19-й дивизии

Ложь и двуличие экипажей атомного подводного флота

Глава 18. Кухня советского протекционизма

Мичман Кирпичев — протеже политотдела

Сухачев и Британов

Авария ПЛ «К-219»

Пару слов о Британове

Интуиция командирского предвидения

Допущенный к управлению кораблем командир и механик

Дежурный по кораблю и его обязанности

Начальник РТС и борьба за живучесть

Спасительная авария

Подготовка к борьбе за живучесть

Командир ракетной боевой части

Глава 19. Воспитательские функции офицера и личные черты характера

Поведение матроса Ардамакова и система внутренних противоречий

Индивидуальная воспитательная работа. Тюрьма и служба

Принуждение ко лжи и подлости

Мать Ардамакова и флотский политотдел

Политработники и «воры в законе»

Глава 20. Будни и радости службы в должности начальника РТС атомохода

Подводники и космонавты

«Квакеры» и их неразгаданная тайна

Миролюбие Вооруженных Сил СССР и волчьи законы наемников США

Безделье и творчество. Что лучше?

Азарт игры

Игра и теория вероятностей. Нарушение математических законов

Перерастание игрового азарта в безумие

Компьютерная игровая зависимость

Глава 21. Последние радости и огорчения 1980 года. Перевод на береговой подмосковный объект ВМФ Дуброво

Встреча с училищем

Бюрократия перевода и тоска ожидания

Последний выход в море

Политика духовной деструкции

Глава 22. Получение квартиры и зачисление в штат РТУ ВМФ

Ностальгия и русскость

Ностальгия по Северу и атомному подводному флоту

Перевод с подмосковного объекта на штатную должность «офицера» РТУ ВМФ

Укрепление делового авторитета

Защита технического проекта космической системы передачи данных

Тайны логики и абсурды мышления советского офицера

Служба офицеров заказывающего управления ВМФ

Начальник 6-го отдела РТУ ВМФ полковник Черненко

Как я подготовил проект Совместного решения ЦК КПСС и Совмина, который подписал генсек Брежнев

Положение «заштатного» офицера

Конец иллюзий и новая должность. Место осужденного Вронского

Цивилизованная ложь и двуличие и нецивилизованная истина

Идеалисты нижнего звена и реалисты управляющей номенклатуры

Глава 23. Служба в центральном аппарате ВМФ. Забота о подчиненных главкома ВМФ Горшкова

Неисполнительность как начало распада советского государства

Масштабность замыслов и отсутствие технических средств: самообман или подлость?

Нищета офицера после 11 лет службы на атомоходе

Подготовка первого важного доклада

Первое посещение секретариата главкома Горшкова и Главного штаба ВМФ

Ноги и личная настойчивость как главные реализаторы указаний главкома ВМФ

Центральный госпиталь ВМФ в г. Купавне и главком ВМФ Горшков

Глава 24. 1985 год. Год перехода от созидания к разрушению

Собирательный и созидательный гений Горшкова

Чернавин как полная противоположность Горшкова

Академия Генштаба — гнездо протекционизма и кузница военной номенклатуры

Факты для размышления

Трагедия маршала Ахромеева и министра Пуго

Чернавин и Черноморский флот

Глава 25. Протекционизм и военно-политическая воровская мафия

Как формировалась воровская военно-политическая мафия?

Магнитофоны фирмы «Грюндиг» и боеготовность ВМФ

Контроль расхода инвалюты

Соблазненный «стрелочник» капитан 2-го ранга Михаил Вронский

Воровство или восстановление социальной справедливости незаконными методами?

Воровство как способ создания коррупционных структур для разрушения КПСС и советской власти

Разоблачение Вронского: нелепая случайность или закономерность?

Префектура Южного округа. Кузница кадров Лужкова

Преступление и наказание

Заключение