Чернышева Наталья Сергеевна

По образу и подобию [СИ]

Ната Чернышева

По образу и подобию

ПРОЛОГ

За огромным, во всю стену, панорамным окном ярилась непогода, накосо сшивая океан и небо полосами ливневого снега. Холодный мир им достался во владение, холодный, неприветливый и совершенно чужой. Ни единого клочка суши, огромные полярные шапки, минимальная глубина на так называемых отмелях — три метра. Но это был полный жизни (к счастью, неразумной) мир, с атмосферой, приближённой к стандарту голубого ряда — азот, кислород, аргон, водяные пары…

Здесь можно было жить под куполом Опорной Базы, относительно комфортно. Здесь даже можно было на что-то надеяться.

Какое-то — очень долгое! — время они надеялись. О, как они надеялись, оба!

«Не думал, не гадал он, никак не ожидал он такого вот конца…» Засевшая в памяти задорная песенка из далёкого детства заливала душу мёртвым ледяным дождём. Бессильные слёзы по щеке, и в каждой слезинке — сошедший с ума океан, бушующий за прочным стеклом. Сама попросила не закрывать окно. Сама…

Никто не может продлить свою жизнь в бесконечность. Мы — смертны. Все мы. Вселенной безразлично, что кто-то что-то катастрофически не успел. Но обмануть непреложный закон — здесь и сейчас! — можно.

Ценой чудовищного преступления.

Ценой убийства.

«Господи, не допусти!»

Кардиомонитор, тихо попискивая, тянул изломанную кривую, готовую в любой момент обернуться безнадёжной прямой.

«Не думал, не гадал он…»

А началось всё под ласковым голубым небом Земли, которую уже тогда всё чаще называли Старой Террой — в противовес первой колонии Человечества, основанной в соседней солнечной системе в рамках проекта «Галактический Ковчег».

ГЛАВА 1

Алёна ушла из школы на полтора часа раньше обычного. Случайность, предугадать которую не смог бы никто и никогда: тренировку отменили. Что? Вот именно. Легче поверить в то, что Земля налетела на свою собственную ось, движется с ускорением прямо в центр Солнца и через два часа всем конец, чем в объявление, пришедшее по мессенджеру. Они и не поверили, удивлялись, изумлялись, возмущались глупой шуткой. Но тренера реально в комплексе не оказалось, а на дистанцию выходила совсем другая группа. Пришлось разойтись.

Что же там случиться могло? Неужели правда — на собственную ось?!

Правды им никто не скажет, можно не сомневаться.

— И куда двинем? — спросила Халька Мальсагова, лучшая подруга Алёны. — Времени-то — шаттл и больше.

Это точно. Причём, времени неучтённого! Которое можно со вкусом потратить на что угодно по собственному выбору.

— Пошли в тир, — предложила Мальсагова.

— Да что я там забыла? — возмутилась Алёна. — И так почти каждый божий день гоняют. Нет! Шайда на подлеталку!

Подлеталкой воспитанники Института называли качели, расположенные в «дикой» части Нижнего парка, находившейся за пределами зоны климат- контроля. Когда-то давно здесь был полигон для тренировок на выживание, но теперь от него мало что осталось, всё поглотил адаптированный хвойный лес. Но качели остались. Это были три толстых эналавсановых, то есть, практически, вечных, верёвки, перекинутых через балку, вбитую в скальный выступ, нависающий над узкой расщелиной озера. Сквозь верёвки были пропущены простые резиновые палки, изрядно потёртые от ладоней бесчисленных любителей экстрима. Сами верёвки туго натягивались на специальные крючья, торчавшие из земли. Всё, что тебе оставалось, это крепко вцепиться в резину, снять с крюка и оттолкнуться как следует ногой.

Выбрасывало аж за середину озера, вперёд и вверх. И оттуда, замирая от восторженного ужаса, можно было увидеть остатки верхней террасы на скале впереди по курсу, широкую брешь в сплошной каменной стене на той стороне озера, — там сверкали яркие радуги над неумолчно гремевшим водопадом. Потом верёвка изгибалась назад, следовал рывок и вот уж тут — держись, не то слетишь в ледяную воду, и греби потом до берега как хочешь. Очередной рывок — и снова пятки смотрят в небеса, а в груди всё переворачивается от счастья, и так пока верёвка не замрёт вертикально, слегка покачиваясь, напротив полосатой, в поперечину, скалы. Тогда аккуратно лезешь вверх, выбираешься на широкую балку, — ух, и ветрище здесь, до мозга костей! Там наматываешь верёвку на палку и тянешь её, потихоньку освобождая, обратно на берег, для нового прыжка.

Взрослые подобных развлечений не поощряли. За подобные развлечения легко можно было схлопотать дежурство по школе, унитазы зубными щётками чистить вне очереди. Но кого и когда это останавливало?! А унитазы, неустанно полируемые неиссякаемым потоком наказанных, могли поспорить белизной и стерильностью с любой лабораторией Института на выбор.

— А-а-а! — Алёнины пальцы разжались, и она полетела вниз, заметалось, дробясь о скалу, звонкое эхо.

Сгруппировалась, как учили, вошла в воду ногами, — брызнул во все сторону тонкий прозрачный ледок, незаметный сверху. Холодом обожгло, как кипятком. Обычной девочке тут бы пришёл безоговорочный конец, но Алёна-то обычной как раз и не была. Её хромосомы собирали под микроскопом по одной из утверждённых Институтом схем, а за физическим развитием следили лучшие инструктора-экстремальщики, сами рождённые с добавочными доменами в геноме. Алёна вынырнула, отплёвываясь, определила направление и погребла к берегу, ничуть не удивившись подружке, оказавшейся рядом.

— На черта? — спросила она между вдохами.

Мальсагова не сорвалась, а прыгнула сама, хоть вот уж что, по условиям игры, не обязана была делать.

— А чтоб нескучно было! — блеснула белыми зубами Халька.

Они выбрались на берег и тут же принялись с воплями носиться друг за другом, Халька никак не могла догнать и злилась. Потом они схватились бороться, и тут уже Алёне пришлось несладко, а окончилось тем, что обе едва не свалились обратно в озеро.

Возвращались обратно, довольные жизнью и собой. Щёки горели, как всегда в тепле после холода, тело ныло приятной усталостью. Сейчас — на станцию монорельса, несколько перегонов и туннелей, и ты дома. А дома можно что- нибудь вкусненькое сжевать и завалиться на постель с книжкой — жизнь удалась!

… День медленно валился на закат. Неистовое горное солнце поджигало близкие ледяные пики ало-золотым огнём. А за ними горели, втыкаясь в небо, посадочные петли — пассажирская и четыре грузовых. Институт мог позволить себе собственный независимый космодром.

А за петлями горела длинная полоса орбитальных верфей: там достраивался двадцать девятый межзвёздный транспортник проекта «Галактический Ковчег».

— Эх, — сказала Халька, всматриваясь в небо, — хотела бы я отправиться вместе с ними!

— Да, — кивнула Алёна. — И я хотела бы… Вот бы взяли!

И обе вздохнули. Желающих улететь было заведомо больше, чем мест на «Ковчегах». Места распределялись на годы вперёд, даже на тех кораблях, что существовали пока что в проектных расчётах. Что говорить о почти уже готовом Двадцать Девятом? Он уйдёт без этих двоих. К звёздам. К новому миру…

Вдалеке, внизу, показался оранжевый поезд. На взгляд с таких высоты и расстояния казалось, будто поезд ползёт как беременная улитка. Но девочки прекрасно знали, какая у него скорость. И если чинно спускаться по лестницам, как полагается приличным людям, не успеть как нечего делать.

— Йех! — выдохнула Халька, перебрасывая себя через перила. — За мной! Кто последний — тот дурак!

— Сама дура! — крикнула Алёна, прыгая следом.

Поезд миновал четвёртый, по счёту от станции, туннель и втягивался в третий.

Склоны возле станции «Лебяжье» назывались «козьими тропами», по ним прыгали все, кому не лень. Ландшафтные дизайнеры вместе с учёными Факультета Генетики Растений учли проблему, и вытоптать генномодифицированные травы было просто невозможно.

Девчонки успели вскочить буквально на подножку последнего вагона, и поезд тронулся. В это время народу было мало, место у широкого окна нашлось свободно. Алёна болтала с подругой, а сама смотрела на петли космодрома, на стоявшую над горным хребтом звёздную полосу орбитальной стройки и Дальний Космос стучал в её сердце, беззвучным метрономом отсчитывая время.

«Я буду там», — внезапно поняла она, замирая от дерзости собственной мечты. — «Я уйду в космос на Двадцать Девятом Ковчеге!»

Дело теперь оставалось за малым: придумать, как именно попасть в заветные списки экспедиции…

Халя вышла четырьмя остановками раньше. Мальсаговы жили в высотном доме на углу Виноградной улицы, за четвёртым уровнем висячих садов. Там было красиво, особенно в летнее время, с веранды, оплетённой диким виноградом, хорошо просматривался весь город. Город уходил вниз, террасами и каскадами, ровные стрелы улиц ныряли в туннели и под эстакады, шагали мостами через рукотворные речки, и сливались с равниной где-то у самого горизонта. Но Алёне нравилась своя улица, где она прожила вместе с мамой всю свою сознательную жизнь.

Улица звалась Белой из-за белых стен одноэтажных коттеджей, поднимавшихся по склону. Квартира Свенсенов располагалась в торце самого последнего дома, за которым улица обрывалась в громадную пропасть. На дне пропасти плавал лиловый туман и грохотала дикая, узкая, но глубокая река, ворочая тяжёлые валуны. Валуны река выворачивала откуда-то из нутра горы и с натугой волокла к Золотым вратам — далёкому, не видному отсюда, месту слияния с более полноводной Песчаной…

Алёна приложила ладонь к замку, и дверь поехала в сторону. Девочка замерла на пороге. Душевая была занята, и доносилось оттуда вовсе не привычное пение — мама любила петь в ванной, несмотря на полное отсутствие слуха, пела обычно всякую кошмарноту из собственной юности, но удивительным образом, её немузыкальный голос успокаивал: значит, всё в порядке и всё идёт как надо. Но сегодня было не пение. Сегодня были смешки, шлепки и два голоса, а матовое стекло двери отражало две смутные тени. Вместо одной — две.

Алёна давно уже вышла из возраста, в котором дети спрашивают, откуда берутся младенцы. Откуда, откуда, — от верблюда! Из аппаратов искусственной утробы в Репродуктивных Центрах! Но определённый процент младенцев до сих пор получает набор хромосом случайным, испытанным природой, древним, — расово правильным, как выразилась бы Халька, — способом. Алёна кинула сумку под полку, злобно шипя сквозь зубы. На стиснутых кулаках вспыхнуло холодное пламя, больших трудов стоило рассеять его в пространстве. Девочка пнула дверь, открывавшуюся недостаточно быстро, выругалась, цапнула свой клатч и выскочила вон из квартиры.

Лицо горело неровными пятнами и очень хотелось что-нибудь поджечь. Ахнуть плазмой со всего размаха, чтоб до неба проняло! Еле сдержалась.

Череда маминых мужиков вызывала глухое отторжение. Кого у неё только не было, ни один дольше месяца-трёх не задерживался. В последнее время она начала водить их домой, знакомить с дочерью и пытаться наладить нормальную семейную жизнь. Девочке, мол, нужен отец. В гробу таких отцов…

Хотя предпоследний был… ничего. Диспетчер из Центра управления полётами, телепат третьего ранга. Нормальный он был, чего там. Зря с ним вела себя как свинья. Потому что натуральнорождённый зануда, пришедший ему на смену, оказался во стократ хуже. Телепат хотя бы в отцы не рвался, а этот… Исполнял Свой Долг, читая морали и нотации. Воздух чище стал, когда исчез, наконец. Полгода в доме было спокойно, и вот тебе на. Опять.

Приняла душ, называется. Повалялась на диване. А всё отменённая тренировка, будь она проклята!

Злоба выгнала на спортплощадку, где можно было отлупить со всей дури тренировочные манекены, перед каждым ударом воображая себе ни разу ещё не виденное, но уже ненавистное рыло очередного маминого хахаля. Огнеупорные болваны не поддавались бешеному жару, срывавшемуся с кулаков обозлённой девчонки. Живому человеку пришлось бы кисло. Пирокинетическая паранорма, достижение генетиков Института, это вам не шутки.

Потом Алёне надоело, и она решила пойти побродить по городу. Хотела вызвонить Мальсагову, но обнаружила, что забыла терминал в спортивной сумке, дома. Отлично! Сегодня её уже никто не достанет. Алёна мстительно вообразила себе, как мать пытается связаться с нею и слышит сигнал из сумки, брошенной в коридоре. Но картинка получилась не очень доброй, и за неё стало мучительно стыдно. Всё-таки Алёна любила мать, несмотря ни на что… Пришлось вернуться.

Долго стояла перед полуоткрытой дверью, вслушиваясь в звенящую тишину. Где… они? Всё ещё заняты? Или уже чай пьют? Кажется, из душевой ещё никто не выходил. Алёна прошмыгнула в коридор, потянула из сумки терминал.

— Элен, — донеслось из кухни. — Пришла?

Девочка рыбкой нырнула в дверь и ссыпалась по лестнице на улицу, а там сразу же свернула за угол, пробежалась, согнувшись, под балконами, чтобы из окна было не увидеть. И махнула через невысокую живую ограду, прямо по придомовой лужайке. Пусть без неё чаёвничают!

Халида отозвалась не сразу. Но, приняв вызов, сразу сказала, что встретиться не может. Занята. И не отпустят. Эх. У Мальсаговых была большая семья, свободного времени по вечерам у подруги практически не было.

На город спускалась ночь. Зажигались разноцветные фонари вдоль дорожек, вспыхнула ярким сиянием станция монорельса. Прошуршал над головой очередной поезд, в окнах можно было различить тёмные силуэту людей, спешивших домой после напряжённого рабочего дня. В центр поезда шли почти пустыми.

Алёна, воткнув в ухо наушник, бесцельно меняла вагоны и направления. Ей нравилось движение, бесконечная переменчивая пестрота дороги, тихий хриплый шепоток навигатора, интимно подсказывающего на ухо, что из вечерних мероприятий происходит в шаговой доступности от очередной станции.

Совершенно случайно, без каких-либо планов и мыслей, занесло её на Экспо — грандиозную площадку для проведения всевозможных форумов и фестивалей, концертов, презентаций, научных чтений, всевозможных выставок различной тематики, от современного искусства до достижений робототехники и космических двигателей. Здесь было на что посмотреть и куда спустить избыток времени — всевозможные площадки типа «попробуй сам, как это работает», верёвочный город, три-дэ принтеры с ментальным управлением — «распечатай свою мечту!», горки с переменной гравитацией, и многое, многое другое; жаль, Халиды рядом не было.

Над городом плыли сиреневые сумерки, вдоль дорожек загорались оранжевые фонари. Пахло хвоей, озоном, с площадки «Натуральный Век» порывами доносило вкусные запахи готовящейся на открытом костре еды: там было несколько выставок, демонстрирующих прогресс Человечества: пещеры, где желающим предлагалось примерить на себя одежду из шкур, добыть в пруду рыбу и приготовить её себе в пищу, небольшой средневековый городок, в котором можно было примериться к ремеслам вроде шитья, ковки, выпекания хлеба, сыграть в дуэль на шпагах самому или посмотреть на то, как это делают опытные фехтовальщики, первые примитивные аппараты для исследования околоземной орбиты начала космической эпохи, первое лунное поселение в натуральную величину и прочее в том же духе.

Навигатор вывел на лекторий с символичным названием «Алхимики современного мира».

Достижения современной генной инженерии, экспериментальная генетика, Проект улучшении и развития человека, Ното 5ар1епз Иоуа Зирепог, вот это всё. Алёна прошла бы мимо, но лекции читал профессор Ольмезовский Олег Ольгердович, телепат первого ранга. Перворанговых Алёна видела редко, захотелось посмотреть и послушать.

«Требуются знания в области современной биоинженерии человека, соответствующие уровню В», — сообщил навигатор.

Уровень В — это школа с углубленным изучением биоинженерных наук, десятый класс. Алёна училась в восьмом, и школа её специализировалась совсем на других науках. А, ну и ладно! Что не поймём, прочтём в информсети потом.

Вот так, обыденно и незаметно, совершается судьбоносный выбор, сводя веер вероятностей своего возможного будущего к одной-единственной дороге, свернуть с которой будет уже не суждено…

К началу лекции Алёна опоздала. Все нормальные места были уже заняты, пришлось тихонько приткнуться за спинами слушателей, рядом с каким-то мальчишкой лет тринадцати. Мальчишка покосился на неё, усмехнулся, но ничего не сказал. Алёна не увидела знака паранормы у него на воротничке; «натуральнорождённый», — с презрением отметила она.

Профессор Ольмезовский говорил увлечённо. Алёна оценила горящий взгляд и тот особенный огонь, что горит в глазах у любого, фанатично преданного своему делу, человека. Человека, дорвавшегося до возможности объяснить и рассказать суть собственной работы благодарным слушателям.

Проект улучшения и развития человеческого генома… Телепаты, ясновидящие, целители… В перспективе — соединение всех паранормальных способностей в одном геномном ядре. Человек навсегда расстанется с машинами, уродующими планету и тело, он превратится в качественно новое существо. Ното зар/епз поуа зирепог Венец эволюции, владеющий полным и безоговорочным контролем над материей…

Ныне живущим выпала редкостная удача: они могут своими собственными глазами наблюдать, как абстрактная мечта ученых, всего лишь каких-нибудь сто пятьдесят лет назад казавшаяся несбыточной, начинает превращаться в реальность.

Уже сейчас значительная часть человеческого общества составляют телепаты, имеющие тот или иной паранормальный ранг. А ведь есть и другие. Целители, пирокинетики, ясновидящие…

После лекции народ потянулся кто куда, а самые упорные остались задавать вопросы. Главным был — почему пока не удаётся совместить в одном геномном ядре психокинетическую паранорму и телепатическую. Все попытки проваливаются с завидным постоянством. И почему телепатический домен пристёгивается к двадцать первой хромосоме, а не, скажем, вообще не кодируется отдельной, добавочной парой хромосом, как у психокинетиков. Ведь риск ошибиться и провести корректировку зародыша намного выше, а порченая двадцать первая хромосома приводит к печальным последствиям: синдрому Дауна. Алёна тихо зверела от обилия незнакомых терминов, но уйти не могла, слушала.

— Хотите что-то спросить? — внезапно обратился к ней профессор Ольмезовский.

Алёна стушевалась от прямого, внимательного взгляда его серых глаз. Он не был стариком, в этом всё дело, наверное. Молодой мужчина, бородка клинышком, добрая, мальчишеская какая-то улыбка. Сколько ему лет, интересно. Не двадцать, конечно же, но ведь и не восемьдесят… А о чём у него спрашивать-то, если из всей его речи восприняла нормально только предлоги?

— Нет, простите, — тихо ответила девочка. — Я просто… я слушаю… интересно, вот.

— Можно я спрошу? — вклинился пацан, который, оказывается, не ушёл со всеми, и теперь тянул руку, как прилежный первоклассник на уроке.

Профессор едва заметно поморщился, будто ему предложили под дулом пистолета ведро лимонов съесть, но кивнул:

— Спрашивай, Тим.

— А почему вы свернули все работы над линией неограниченного психокинеза? Исследования не ведутся, насколько мне известно, уже лет двадцать.

— Хороший вопрос, — кивнул Ольмезовский. — Не мог ты подойти с ним ко мне в лабораторию? Скажем, завтра.

— Не-а, — беспечно ответил Тим. — Завтра вас в лаборатории не будет.

— Интересно, — сказал профессор после паузы. — А где же я буду, по-твоему?

— Завтра узнаете, — отказался от объяснений Тим. — Так как насчёт ответа?

Ольмезовский чуть развёл ладонями, мол, изволь, если не терпится.

— Психокинез предъявляет своему носителю энергетические затраты, весьма существенные. Это касается продолжительности жизни прежде всего, она, как известно, меньше средней, иногда значительно. Кроме того, у этой паранормы наблюдается широкий разброс побочных эффектов, не всегда положительных; пока мы не научились с ними справляться. Существующие модели пока не позволяют перейти к практике, использовать же предыдущие, условно-негативные схемы — запрещено Учёным Советом Института по вполне понятной причине.

— Иными словами, вы испугались, — безжалостно подытожил мальчик. — Правильно сделали: человечество ещё не доросло до таких возможностей.

— Может, и не доросло, — скупо ответил Ольмезовский, разговор ему не нравился.

Ему задали новый вопрос, он взялся отвечать. Алёна вздохнула, и пошла на выход. Тим увязался за ней. Странный парень. Выглядит охламоном, руки в брюках, лохмы во все стороны, чистенькое личико, лихая улыбочка. Но глаза жёсткие, и манера держаться — совсем не юношеская. Вдобавок, уважаемый человек, — профессор Института, чёрт возьми! — разговаривает с ним на равных. Как это прикажете понимать?

— На, — сказал вдруг Тим, отправляя ей файл со своего терминала. — Список литературы. Восприми, не помешает.

— Зачем? — хмыкнула Алёна.

— Поймёшь задним числом, о чём профессор сегодня трепался, — невозмутимо объяснил Тим.

— Ладно, — она сохранила полученное. — Спасибо.

Они остановились на террасе, нависавшей над нижним ярусом Экспо. Стемнело уже совсем, лишь далеко, за высотными свечками, догорала бордовая заря. Узкая полоса двадцать девятого «Ковчега» сияла ярче любой звезды, даже ярче Луны, карабкавшейся на небосвод по вершинам близких гор.

— Этот «Ковчег» — последний, — вдруг сказал Тим. — Тридцатого уже не будет.

В его словах прозвучала повелительная ясность предвидения. Стало зябко, несмотря на тёплый, безветренный вечер.

— Тим, а ты — странный, — сказала Алёна.

— Да, — не стал спорить он. — Ладно, бывай.

Он ушёл. Алёна смотрела ему вслед какое-то время, затем выкинула странного знакомца из головы и направилась к палатке с мороженым.

Домой она вернулась хорошо после полуночи. Тихо пробралась в дверь, бесшумно сняла обувь, куртку. В коридор просачивался свет из кухни, может, просто забыли выключить? Девочка осторожно пошла на цыпочках к своей комнате. Душ бы принять, но этак можно разбудить монстра. И начнутся вопросы, расспросы, допросы. На глазах у нового хахаля. И останется только под землю провалиться от позора.

— Элен, — позвали из кухни, — зайди.

Всё. Засекли. Чёрт…

Алёна обречённо потащилась на кухню, на ходу придумывая варианты возможных ответов, один остроумнее другого.

Но то, что она там увидела… Точнее, кого!

Все дерзкие заготовки хамских приветствий порвались с треском и с печальным вздохом слились в унитаз. Новый мамин приятель оказался мощным мужиком с короткими, ёжиком, светлыми волосами и бесцветными глазками. Знак паранормы на воротничке — алая молния пирокинеза, здоровенные кулаки, неспешное, обманчиво- ласковое присутствие, понимающая усмешка одним уголком губ. Алёна невольно спрятала за спину руки: у неё были татуировки на тыльной стороне обеих кистей, голографические молнии с сакраментальной надписью «не влезай — убьёт», ей это казалось брутальным и правильным, этакий вызов всем натуральнорождённым и прочим бедолагам, родившимся без пирокинетического довеска в геноме. Но взгляд собрата по паранорме обратил доказательство собственной значимости в полный ноль, если не в минус.

— Познакомьтесь, — сказала мама. — Это — Виктор Огнев, капитан войск быстрого реагирования. Виктор, это моя дочь, Элен.

— Рад знакомству, — сказал мужик с доброжелательной вежливостью.

— Здрасьте, — отозвалась Алёна, всё ещё пребывая в ступоре.

Ну, мама! Ну, даёт. А главное, как к такому подход найти, чтобы спровадить следом за остальными?..

Утро началось дразнящим запахом, истекающим с кухни. Мясо со специями. Свежесваренный кофе. Что-то ещё, трудно определимое, но безумно вкусное.

Алёнка потянула носом, села. Зверский голод обрушился лавиной: вчера она не удосужилась поесть, как следует. Молодой организм требовал своё.

Она откинула покрывало, села. Пятернёй расчесала непослушные волосы и пошлёпала на кухню, босиком и в спальной тунике, едва прикрывающей попу.

— Мам, — протянула она сонно, — а что у нас вкусненького… ой!

Вместо мамы у плиты орудовал вчерашний тип, о котором Алёна благополучно забыла под утро.

— Доброе утро, Элен, — невозмутимо сказал он, меряя её взглядом.

Сквозь землю захотелось провалиться от этого оценивающего прицела. Причём, оценивающего вовсе не так, как мужчина может оценить девушку, нет. Скорее, как старший на провинившуюся школьницу. Алёна гордо вздёрнула подбородок, нагло уселась за стол. Она у себя дома, проклятье! В чём хочет, в том и ходит, а если кому- то это не нравится, пусть проваливает. Но девчонка интуитивно чувствовала, что проигрывает. Как, почему, — загадка. Однако выпроводить незваного гостя быстро вряд ли получится.

Между тем, этот Виктор по-хозяйски соорудил на подносе чудесный завтрак — ломтики пропечённого мяса, салатики какие-то, загодя приготовленные, маленькую кружечку кофе. Сказал, кивая на плиту:

— Там есть ещё, угощайся.

И понёс завтрак в мамину спальню. Кофе в постель. Алёна скрежетнула зубами, и сунула нос в холодильник. Есть приготовленное этим… этим… она не собиралась. Но в холодильнике не оказалось ничего, кроме вчерашнего молока, а запахи из жарочного шкафа ползли нестерпимые, желудок реагировал на них с огромным энтузиазмом. Вот же засада!

Алёна упрямо налила в высокий стакан молока, стараясь не фиксироваться на звуках из спальни. Звуки были, прямо скажем, тихими, из-за хорошей изоляции, но девочка давно уже вышла из возраста, в котором дети спрашивают, отчего папа спит в одной постели с мамой.

Настроение стремительно опускалось ниже нуля.

Алёна наблюдала, как Виктор Огнев, уже в форме, прощается с мамой. Милое воркование, обещание непременно явиться вечером, поцелуйчик на дорожку. Тошнит.

Мама вернулась на кухню, налила себе сок. Рассеянно улыбалась, глаза так и светились. Чёрт. Как всё плохо…

— Где ты его откопала? — спросила Алёна, не выдержав паузы.

— У нас в расположении, — рассеянно отозвалась мама.

Маргрете Свенсен, пирокинетик первой категории, ушла с действительной службы по ранению, но вместо выхода на досрочную пенсию, осталась в части. Алёна даже помнила этот момент, из глубокого детства. Когда мама, всегда такая сильная и красивая, сидела при погашенном свете, в обнимку с бутылью, и сквозь пьяные слёзы выдохнула с болью: «Всё, отвоевалась, дочь. Списали в штабные крысы…»

Мама не напивалась никогда. Чтобы в хлам, до слёз и соплей, пожалуй, это был тогда один-единственный раз.

— Мы учились вместе, — объяснила мама. — В одной группе тренировались. Жизнь развела нас, а потом свела снова. Редкая удача.

— Ты его любила? — напряжённо спросила Алёна.

— Да… наверное, да.

Мама присела рядом, взяла дочь за руку. Ладонь её была сухой и холодной: после ранения пришлось провести ментокоррекцию на подавление вышедшей из-под контроля паранормы; мамин огонь погас навсегда.

— Пойми, Элен, — сказала мама. — Я наконец-то встретила… настоящее. Моё, для меня. Я бы хотела, чтобы вы с Виктором подружились.

— Не знаю, мам, — хмуро ответила Алёна. — Он какой-то… какой-то совсем уже…

— По крайней мере, не начинай войну сходу, — серьёзно сказала мама. — Пожалуйста.

Вооружённый до зубов нейтралитет. Понятно.

— Ладно, мам. Только он пускай не рвётся меня воспитывать!

— Воспитывать тебя буду я, — голос мамы построжел. — Что у нас с индексом Гаманина, а?

Алёна закатила глаза. Индекс Гаманина сочетал в себе несколько факторов, характеризующих пирокинетическую паранорму, зависел от усердия на тренировках чуть больше, чем полностью. А с усердием у девочки было традиционно плохо. Отвлекалась постоянно. Не держала поток, как того требовалось.

— Мам, ну не начинай! Я всё исправлю!

— Исправит она. Ну, смотри…

На тренировку утреннюю Алёна опоздала. А всё из-за Хальки Мальсаговой. И из- за Тима, будь он неладен. Тим дал ей список литературы по генетике и биоинженерии; Алёна, недолго думая, открыла самую первую — Биоинженерия для чайников. И внезапно даже для самой себя — увлеклась. Книжка занятная оказалась. Наверное, её читали младшие ученики биоинженерных школ… классе так в четвёртом, будучи ещё совершенными соплями. Известно ведь, как отбирают детей на такие профессии, чуть ли не в яслях ещё.

Книга помогла разобраться в азах наследственности, рассказала, что такое хромосомы, гены, теория наследственности, рецессивные и доминантные признаки, аллели, открыла генный конструктор, на котором оказалось донельзя забавно подбирать параметры своего будущего ребёнка — получившийся результат показывался в трёх возрастных точках: год, семь лет и четырнадцать. Заодно Алёна постигла смысл кода своей собственной генетической линии — паранорма пирокинеза, сорок третья генерация, доминанта Смеховой, полная совместимость с сорок второй и сорок первой генерацией, сороковая и тридцать девятая — условно совместимы, от тридцать восьмой и ниже — несовместимость полная… Попутно выяснилось, благодаря всё той же книге, что Халька Мальсагова — дура.

Халька ввалилась в вагон на своей остановке, тоже опаздывала. Алёна с увлечением пересказала, как бродила вчера по Экспо, но когда упомянула профессора Ольмезовского, Халя резко оборвала её:

— Он же перворанговый! Харам в чужих мыслях ковыряться!

— Так телепаты между собой только, — объяснила Алёна. — Если какой влезет в мозги тебе или мне, его же сразу выпрут из инфосферы, а без своей инфосферы они дохнут, всем известно. Вспомни — права нетелепатов, ну?

— Всё равно! — упрямо заявила Халя.

За окном мелькали высотки Южной Транспортной Хорды, затем поезд влетел в тоннель, заметалось под сводом лихое эхо. После тоннеля понеслись зелёные склоны и небольшие ельнички…

— А вот смотри…

Алёна вкратце объяснила книгу, показала конструктор. Мальсагова смотрела, без особого, впрочем, интереса. А уже по дороге в тренировочный комплекс просто взбесилась. На научный факт: натуральнорождённые с носителями пирокинетической паранормы несовместимы, в такой паре ребёнка выращивают в Репродуктивном Центре, по образу одного из партнёров. Пирокинез — это вам не телепатия, половым путём не передаётся.

— Бред, — угрюмо сказала Халя. — Я — от папы с мамой родилась!

— А кто говорит, что нет? — удивилась Алёна. — Просто твой эмбрион собирали под микроскопом…

— Брехня. Мама меня сама рожала!

— … а потом подсадили твоей матери из репликаторной колбы. Если кто хочет рожать натуральным образом, то пожалуйста! Никаких проблем.

Мальсагова развернулась и влепила подруге в ухо. Та едва успела сдвинуться с линии атаки. В ухо не попало, а в плечо очень даже. Ответный хук Халька отбила и полезла драться окончательно.

— Ты сдурела! — крикнула Алёна, уходя от пинка в живот и последующей серии ударов.

— Забери все свои вонючие слова обратно! — крикнула Халька. — Я сама у папы с мамой родилась, понятно тебе?

— Да ты книжку-то почитай! Не могла ты сама… А, да чтоб тебя!

Огненный шар просвистел мимо, обдав запредельным жаром щёку. Запахло палёным волосом. Алёна взбесилась тоже, и бросилась в бой. Какое-то время девчонки слились в яростно гудящий вишнёвым жаром клубок. А потом их растащило в стороны и приложило о землю.

— Что на вас нашло? — дружелюбно спросил инструктор, Илья Скорин.

Обе поднялись, не глядя друг на друга.

— Без претензий, — угрюмо буркнула Мальсагова.

— Угу, — кивнула Алёна.

Вот скажи, из-за чего, на смех поднимет. И придумает чего-нибудь, вроде прополки клумб и прочей работы на благоустройство паркового комплекса…

— Ну-ну, — хмыкнул Скорин. — Марш на разминку, живо!

Бывают моменты, когда из рук валится всё. Спотыкаешься на полосе препятствий, которую изучила как родную комнату ещё с детских лет. Не удаётся простенький, тысячу раз отработанный приём. И поток огненный срывается алыми, быстро тающими искрами, хоть плачь. На ехидные реплики наставника Мальсагова заливалась обидным хохотом. У неё-то всё было в порядке! Физподготовку она любила и уважала всегда. Зараза, а ещё подруга. Главное, чего она взбесилась-то?! Да всех пирокинетиков собирают в Репродуктивных Центрах как на конвейере, подумаешь. Кто-то из матерей эмбрионы себе подсаживает и развлекается натуральными родами, кто-то этого не делает, что в этом такого страшного и ужасного? Делать Хальке нечего, вот что!

После занятия Мальсагова ушла, не оглядываясь. Алёна угрюмо выгреблась из ямы с водой, куда умудрилась — единственная из всех в этот день! — сверзиться с верхотуры. И решила немного посидеть на лавочке у выхода. Дружба врозь?

Отлично! И пусть валит себе сама. Без неё.

Но так оно и пошло дальше. У Хали свербело не по-детски, её ехидные комментарии вносили свою лепту в неудачи на тренировках, Алёна бесилась, но ничего поделать не могла. Однажды они вместе оказались в одном вагоне… И Мальсагова встала, повернулась спиной к бывшей подруге, прошла в тамбур и стала ждать остановки, чтобы сойти и сесть на следующий поезд. Алёна догнала её, спросила свирепо:

— Тебе не надоело?

— Пошла ты, — сквозь зубы процедила Халька.

— А что я тебе такого сказала?! — вспыхнула Алёна. — Да всем плевать, половина народу в Солнечной так рождается, ты-то чего взъелась, как дура последняя?

— Пошла ты!

Мальсагова толкнула воздух ладонью, и Алёна ощутила жар у груди. Ну да, индекс Гаманина — семь и восемь… Можно позволить себе обойтись без дурацких спецэффектов в виде шаровых молний и прочей дряни.

Вагон остановился, раскрыл двери. Халька выпрыгнула на перрон, обернулась, показала фак обеими руками, и пошла себе в конец платформы.

— Дура! — крикнула ей Алёна. — Предательница!

Двери лязгнули, смыкаясь вновь. Пахло грозовой духотой, тоской и безнадёжностью. Алёна сползла по стене на пол и просидела там до своей остановки.

Дома Алёна заперлась в комнате, поревела немного в подушку от этакой несправедливости, затем взяла терминал. Сама не знала, зачем ей сдались книги по генетике, учёным она не будет, не тот психопрофиль. Разбираться в тонкостях биоинженерии человека оказалось азартно и сложно, а ещё хотелось бессознательно найти доказательство исключений. Таких исключений, при которых перекрёстный брак между натуральнорождённым и носителем паранорм психокинетического спектра давал бы жизнеспособное потомство естественным путём.

Не было таких исключений. Невозможны они были в принципе. С каждой прочитанной книгой Алёна убеждалась в своей правоте всё больше и больше. Она не понимала, почему родители Хальки соврали своей дочери об обстоятельствах её зачатия. Давно уже никого и никогда не трогало, как и где был зачат, выращен и рождён тот или иной ребёнок. Эмбрион получал право на жизнь сразу же после первого деления. Почему Халька так взъелась на правду? На пустом же совершенно месте!

На пятый день такой жизни к ней подошёл Скорин. Все уже ушли. Алёна сидела на лавочке у выхода, тянула время. Не хотела снова встречаться с бывшей подругой в поезде. Видеть её не хотела. Сволочь. Предательница!

— Свенсен, что с тобой? — спросил Скорин, присаживаясь рядом. — Который день бьёшь антирекорды.

Алёна дёрнула плечом:

— Ничего…

— Вижу. Из-за чего поссорились?

Теперь у Алёны не было напарницы, и инструктор ставил её и Мальсагову то с одним, то с другим по своему выбору. Народ недовольно ворчал, у всех давным- давно сложились свои собственные пары, никто не желал отвлекаться на этих полоумных, решивших разбежаться перед самым началом годовой аттестации.

— Ну, как хочешь, — хмуро выговорил Скорин. — Тогда я скажу. А ты не только выслушай, но и услышь.

Он ждал. Алёна нехотя кивнула.

— Показатели у тебя всегда были ниже среднего, Свенсен. Но с Мальсаговой у вас вышла на редкость отличная пара. А теперь, сама видишь, что получается. Найти вам новых напарников я не могу — в группе шестнадцать человек, это предел. Следовательно, одной из вас придётся выйти вон, а на её место я буду искать подходящего кандидата…

— Как… вон? — растерялась Алёна.

— Ножками, — Скорин показал пальцами. — У тебя индекс Гаманина ниже трёх. Вот ты и пойдёшь, Свенсен. По результатам аттестации, которую без Мальсаговой ты завалишь.

Алёна вцепилась пальцами в лавочку, внезапно ощутив, как кружится голова, а под ногами разверзается пропасть. Вылет из группы означал толстые решётки на дальнейшем будущем. Никаких тебе планетарных войск, никакой службы на орбите. Распределят в полицию куда-нибудь на краю мира, в городок с пятью тысячами жителей. И будешь пьяных унимать да хулиганов местных поколачивать всю жизнь…

— А если я… вытяну индекс… повыше… я останусь?

— Лучше с подругой помирись, — искренне посоветовал Скорин.

Встал и пошёл, Алёна смотрела ему вслед. Не верит. Он в неё — не верит! А сама в себя она верит? До начала аттестации — две недели.

Запахло жжёным. Алёна отлепила руки от лавочки. Долго таращилась на отпечатки собственных ладоней, проплавивших пластик на изрядную глубину. Отпечатки потихоньку оплывали, разравнивались — умная лавочка чинила себя сама. Сколько её так вот прожигали, разрушали, резали! А ей хоть бы что, стоит и будет стоять, пока мир не налетит на собственную ось…

Алёна возвращалась домой и угрюмо размышляла над тем, какая чёрная полоса внезапно у неё пошла, совершенно не взлётная. Халька, перспектива вылета из группы, мамин, блин его, жених… И как накаркала: мамы не было, а он был. Обживался, как у себя. Притащил откуда-то дурацкий пёстрый коврик на пол в холл, а сам гремел чем-то на кухне, тоже, личный повар нашёлся. Правда, желудок предал тут же, азартно отзываясь на дразнящие запахи. Тьфу!

Алёна стиснула зубы и угрюмо пошла к себе в комнату. Сбежать и снова бродить по городу до утра? Вот ещё! Это и её дом тоже. И лишняя здесь совершенно точно не она!

— Элен, — возник в дверях кухни. — Зайди, поговорим.

Девочка сунула кулаки в карманы, насупилась. Послать бы… Но послать она почему-то не могла. Вообще в толк не могла взять, как себя с ним вести так, чтобы сразу понял, кто он такой, и как ему здесь не рады. Прошла на кухню, героически зажимая в себе ворчащий на запахи желудок. Глянула исподлобья: ну? Чего надо?

Здоровый мужик, Огнев в весёленьком кухонном фартуке выглядел донельзя нелепо. Но смеяться над ним не хотелось. Над таким посмеёшься, себе дороже выйдет. А он ловко подвинул по столу тарелку, накрытую крышкой:

— Садись и ешь.

Короткий приказ возмутил до глубины души. Алёна открыла рот, собираясь высказаться, но твёрдый взгляд серых глаз — сталь и гранит! — словно подрубил под коленки. Села, откинула крышку, ткнула вилкой не глядя. Буркнула:

— Спасибо.

— Не за что, — он устроился напротив. — Ешь, ешь. Рита просила проследить.

Слежу.

Рита! Маму звали Маргрете Свенсен, друзья и знакомые сокращали до Грет. Но Огнев выдумал своё, паразит.

— Мы с ней выросли вместе, — он словно мысли подслушал, хотя как, его паранорма с телепатической несовместима! — Потом как-то развело нас… встретились снова спустя много лет. Случайно. Я не думал, что она жива. После Идилибского конфликта…

Идилибский конфликт, да. Именно там мама получила ранение, несовместимое с действительной службой. Ранение и ментокоррекцию на подавление паранормы, вышедшей на нестабильный, а потому опасный для общества, режим.

— Вы её любите? — серьёзно спросила Алёна.

Он кивнул, улыбнулся. Заорать захотелось от его дурацкой улыбки! Девочка недобро сощурилась:

— А что же вы нищеброд такой, что прописались в нашем доме? — дерзко спросила она. — Своего нет?

Он усмехнулся, принимая вызов. Сказал:

— Средств у меня достаточно, чтобы купить место на «Ковчеге». Это для справки, чтобы ты понимала вопрос.

— Врёте, — ощетинилась Алёна. — На «Ковчег» места не продают!

— Продают, — заверил её Огнев, посмеиваясь. — Ещё как продают. Помимо обязательных списков есть вакантные места, за которые можно заплатить. Большую сумму, безусловно. Но вдобавок ты должна доказать им, что твои навыки будут полезны экспедиции. Я, как профессиональный военный с действующей паранормой, безусловно полезен. Могу взять с собой семью: жену и несовершеннолетних детей.

— Ага, — хмыкнула Алёна. — Теперь удочерять меня будете, так, что ли?

— Нет, — улыбнулся он снова, прибить бы его за эту улыбочку. — Тебе четырнадцать. У тебя персонкод индивидуальной ответственности. Ты уже не ребёнок, Элен. Ты могла бы сама подать заявку с указанием родства, тебе пошли бы навстречу, я думаю. Но у тебя индекс Гаманина меньше трёх. Таких не берут в космонавты.

Алёна хотела было высказаться, но Огнев поднял ладонь, и по кухне словно бы прошлась упругая волна, вбивая неприятные слова обратно в глотку.

— Я не полечу без Риты, — серьёзно сказал Огнев. — Рита не полетит без тебя. Так что тема с «Ковчегом» закрыта.

Ч-чёрт. Алёна стиснула кулаки. Снова в лужу макнули с головой. Сначала инструктор Скорин, теперь этот… этот… А ведь возможность улететь в дальний космос на «Ковчеге» ни с чем сравнивать было нельзя. Давняя несбыточная мечта, ещё с детства. Заглянуть за каждую звезду во Вселенной, первой пройтись по свежеоткрытой новой планете, дать начало новой колонии Человечества… И вот теперь всё это мимо, по чьей, спрашивается, вине?

— С домом вопрос мы решим… Ты ешь, ешь, остынет… С домом вопрос решим в ближайшее время, а пока я бы хотел свести к нулю эту ненужную войну…

— Что? — спросила Алёна, сузив глаза.

— Нейтралитет, Элен, — сказал он. — Ты — не треплешь нервы матери, я — не треплю нервы тебе. Идёт?

Она обдумала предложение. Похоже, Огнев не из тех, кто бросает слова на ветер. Обещает не трепать нервы, значит, не будет трепать.

— Ладно, — сказала девочка. — Тогда не зовите меня Элен, не люблю.

— Рита так тебя называет.

— Маме — можно, — хмуро объяснила она. — Вам — нельзя. Я — Алёна, всё.

— Договорились, — кивнул он, протягивая широченную, как лопата, ладонь. — Мир?

— Мир, — враждебно буркнула Алёна, пожимая руку Огнева.

В гробу такой мир… Но уже поздно. Обещала. Дала слово.

Слово придётся держать.

После занятий Алёна долго бродила по парку. Домой идти совершенно не хотелось. Придёшь, а там этот… Огнев… сидит. Хорошо, погода стояла хоть и ветреная, но солнечная. В конце концов, девочка устроилась на одной лавочек сразу за озером, в лабиринте из низеньких кустиков, усыпанных мелкими белыми цветами. От цветов исходил тонкий, горьковатый аромат с еле ощутимой ноткой ванили. С озера доносились пронзительные крики горных чаек: они гоняли молодняк, не желающий летать, как положено. У чаят были глупые клювы и при первой же возможности птенцы старались приземлиться куда-нибудь: на воду, на пляж, на ветки, на спинки незанятых лавочек. Родители налетали на них, били крыльями, громко возмущаясь тем, каких феноменальных лодырей в это лето высидели. Алёна улыбнулась поневоле: всё, как у людей!

Активировала терминал, уткнулась в домашние задания. Откровенно говоря, она не очень понимала, зачем им ввели дополнительно столько ненужных предметов. Они же — будущие солдаты. Военные. Зачем им высшая математика или ядерная физика? Физика вообще убивала! Как, спрашивается, решать эти зубодробительные задачи: в стеллараторе* типа «Малыш» одновременно с падением напряжённости магнитного поля возникла неуправляемая реакция. Рассчитайте напряжённость противофазы психокинетического поля, способного полностью погасить данную реакцию. Ну, и как, спрашивается, это посчитать, а?

* стелларатор — тип термоядерного реактора. От слова «стелла», то есть — звезда. Название отражает сходство протекающих в стеллараторе процессов с аналогичными процессами внутри звезды.

— Грызём гранит науки?

Алёна подскочила от неожиданности.

— Тим, блин твой горелый! Напугал.

— Ну, извини, — в голосе Тима извинениями даже не пахло.

Он заглянул в голографический экран Алёниного терминала, понимающе кивнул:

— А, физика…

— Тупой предмет, — пожаловалась Алёна. — На кой он нам сдался? Пусть эти… одарённые… учат. В спецшколах.

— Не скажи, — Тим вспрыгнул на лавочку и устроился на спинке как на насесте. — Может быть, ядерная физика тебе не пригодится. Но совершенно точно пригодятся те нейронные связи, которые возникнут при её изучении.

Алёна пожала плечами. Слишком умно этот странный парень выражается. Вундеркинд из тех, по чьему геному проехались идеи Институтских профессоров насчёт усиленного добавочными хромосомами интеллекта?

— Смотри, — Тим лёгким движением пальцев развернул экран терминала на себя. — Тут всё просто: приравниваешь один эрстед магнитного поля к логу поля психокинетического через коэффициент Синклера, и вперёд, по формуле. И получается у нас, что остановить неконтролируемое производство тепла и света на данном стеллараторе могут десять пирокинетиков с индексом Гаманина выше сорока пяти…

— Такого индекса не бывает! — заявила Алёна.

— Или двадцать семь с Гаманиным в районе от шестнадцати до двадцати. То есть, тебе прогуливаться в окрестностях такой штуки незачем. Есть вопросы, на кой тебе сдалась ядерная физика?

— Шестнадцать! — Алёна покрутила головой. — Тим, у нашего инструктора Ильи Скорина — девять, а ты говоришь — от шестнадцати!

— Твой Скорин — лентяй и неудачник, — отрезал Тим. — Потому и сидит на тренерской работе, для начального уровня обучения его девятки с головой хватает.

— Смотри-ка, эксперт нашёлся, — разозлилась Алёна, ей стало обидно за Скорина. — А сам-то!

— А у меня, — невозмутимо заявил Тим, — индекс Гаманина — самый высокий на всей планете: сто семьдесят шесть.

— Харам заливать-то! — не поверила девочка.

Тим пожал плечами, мол, не хочешь, не верь.

— Ну, и каков код твоей паранормы?

— «О-нор прайм», — с усмешкой ответил Тим, соскакивая с лавочки. — Мороженого хочешь? Пошли, я тут знаю место, где есть хорошее. Язык проглотишь, пальцами закусишь.

Ладно, пусть будет мороженое. Тим, конечно, изрядно прихвастнул, кто и когда слышал об индексе Гаманина выше двадцати. Но и пусть. К мороженому это не относится…

Мороженое и впрямь оказалось выше ожидаемого.

Они съели несколько порций, а потом, по дороге к платформе, — Тим вызвался проводить, — Алёна подумала: а почему бы, чёрт возьми, и нет? Губы Тима пахли клубничным пломбиром, и целоваться он умел. У Алёны дальше поцелуев ещё ни с кем не заходило, она искренне считала, что успеет ещё встретить ту самую Большую Любовь, о которой мечтают в этом возрасте все девчонки. Тима назначать на почётное место любимого она пока не собиралась.

Но он был — странный, интересный, таких Алёна ещё не встречала. Улыбается, а в глазах какая-то грустная, всё понимающая, совершенно взрослая усмешка. А за руку взял — будто по коже прошёлся ветерок, тёплый, ласковый. «О-нор прайм», он сказал. Надо будет посмотреть в информе, что это за генерация такая…

Домой Алёна вернулась с тихой улыбкой на губах. Ну, и что, что там этот Огнев, подумаешь. У мамы есть Огнев, а у неё теперь будет Тим. Она представила себе, как знакомит нового парня с товарищами взрослыми, и прыснула: сценка получилась смешной до умопомрачения. Потому как если мама вдруг встаёт в позу, — а она может и ещё как, легко киваем на её собственного мужика. Мол, ты у меня не спрашивала, когда своего в дом приводила. А у меня тоже теперь Тим есть! Мысли об отмщении сладко щекотали нервы.

Дома никого не оказалось. Алёна влезла в холодильник, соорудила себе поесть, потом завалилась в свою комнату и размазала экран терминала полукругом у дивана, чтобы лишний раз не вставать.

Поиск по запросу «о-нор прайм» выдал массу интересного, кроме самого нужного.

Праймом звалась первая генерация того или иного биоинженерного проекта. Первая и вторая генерации всегда отрабатывались учёными на компьютерах. Просчитывались. Доводились до ума. Дети с новой генетической линией считались уже генерацией третьей. Редко, очень редко, когда результаты компьютерного моделирования получались неоднозначными, давалось добро на рождение человека- прайма. То есть, Тим являл собою уникальный экспериментальный образец. Однако.

В названиях генетических линий шифровались имена разработчиков, Алёна нашла линию «кон-нор» — Владислав Конев и Эдуарда Петровна Норкина. На Норкину информ выдал четыре страницы регалий, научных званий, открытий, достижений и внедрений, девочка читать запарилась. Конев был проще, но, прямо скажем, тоже монстр. Небожители. Легенды Института, отцы-основатели. В случае Норкиной — матери, надо думать. Буква «о» означала другую известную фамилию, Ольмезовских. Алёна вспомнила лектора из Экспо, Олега Ольгердовича Ольмезовского. Нашла в информе его. Тоже непростой товарищ, хотя до Норкиной с Коневым ему пока далеко.

Алёна пролистала справочник действующих паранорм от «а» до «я», нашла свою генерацию с кратким описанием и именами генетиков-авторов этого проекта, генерацию своей матери. «О-нор прайм» нигде не значился. Эдуарда Норкина работала только в паре с Коневым, а на заре своей карьеры — ещё с Андреем Смеховым, Виталием Симоновым и Линдой Айзенбах. А Олег Ольгердович Ольмезовский с Норкиной работать не мог, она умерла за год до его рождения, в возрасте — тут у Алёны глаза на лоб попросились сами — в возрасте двести сорок одного года. Люди столько не живут!

Даже генномодифицрованные.

Надо будет спросить завтра у Тима, в чём, собственно, дело.

Возня в коридоре — мама пришла. Судя по звукам, не одна.

— Элен, ты дома?

— Да…

И был ужин на троих, вежливый этикет, влюблённые взгляды упавшей за горизонт событий пары, ощущение собственной неприкаянности. Третий — лишний, третий всегда в таких делах лишний, и Алёна поспешила сбежать из гостиной при первой же возможности. Кажется, её отсутствия даже не заметили.

… Алёна долго стояла на веранде, смотрела в тёмное небо. В углу слегка светились в полумраке белые цветы карликовой магнолии; мама принесла деревце в два года назад с какой-то выставки. Оно долго болело, упорно пытаясь засохнуть, но сделать ему этого не дали, и вот теперь на тонких ветках распустились цветы.

Густой сливочный запах лимонной ванилью растекался от них по веранде.

Эх, мама. Уже не забыть её безумный, счастливый взгляд на этого Огнева. На прежних она так не смотрела! Ни на одного из них. Влюбилась. А, может, всегда любила, просто, как они оба выразились, обстоятельства развели. Алёна не умела выразить словами чувства, бушевавшие сейчас в её душе. Но эти чувства совершенно точно тоже были другими, нежели раньше, при виде любого из прежних маминых друзей сердечных.

«Тоже хочу так», — думала девочка, подставляя разгорячённое лицо холодному ночному ветерку. — «Тоже хочу любить по-настоящему… и чтобы меня любили!»

Ковш Большой Медведицы величаво плыл над головой, то ныряя в лёгкие облачка, то вновь показываясь из-за них. Со стороны Нижнего Города поднимался тонкий опрокинутый серпик Луны, следом за Луной шла сверкающая полоса строящегося на орбите «Ковчега».

Тим пропал, и найти его оказалось нереально. По одному имени, Тимофей или Тимоти или просто Тим, информ вываливал аккаунты в таком количестве, что аж зубы ныли при виде списков размером с добрую посадочную петлю. Ни один из них даже близко не походил на странного приятеля с недокументированной паранормой «о-нор прайм». А тех, в которых вместо реального портрета использовались всякие левые картинки вроде лысого черепа, медведя или кровавой розы, нашлось ещё больше, каждый просматривай теперь, что ли? Кстати говоря, ещё не факт, что у Тима вообще есть аккаунт в информе. Есть такие, упёртые. С паранойей в адрес социальных сетей.

Алёна убила весь школьный день на бесплодный поиск, схлопотала выговор от учителя физики, застукавшего её в сети, а на динамической тренировке снова свалилась в воду, получив в качестве бонуса хохот бывшей подружки. На Мальсагову и ухом не повела, та просто перестала существовать. Как отрезало. Ровная серая стена, ни одной эмоции. Пёс с нею, с Мальсаговой, сама дружбу многолетнюю предала, вот пусть и радуется жизни. Отдельно! Не за Алёнкин счёт.

Анонс «Года биоинженерии» в Экспо среди вороха пёстрой рекламы Алёна заметила не сразу. И сообразила не сразу, что там же в числе прочих стоит в расписании программа лектория «Алхимики современного мира» от профессора Ольмезовского! Вот уж кто точно всё объяснит, решила девочка.

Она еле дождалась окончания занятий. Следовало спешить, в этом сезоне лекторий закрывался как раз сегодня, попробуй потом к профессору подойти! Запрётся у себя в лаборатории, можно сказать, почти в параллельной Вселенной, и сиди у него под дверью, жди, когда снизойдёт. Если ещё до той двери допустят. Научные корпуса стояли отдельно, доступ к ним был ограничен, просто так, с улицы, даже рядом не пройдёшь…

Саму лекцию Алёна восприняла уже получше, чем в прошлый раз, хотя вникать в тонкости она не собиралась, не за тем пришла. Однако подобраться к профессору оказалось нереально из-за большого числа желающих задать вопрос, почти всегда идиотский, и получить обстоятельный, терпеливый и очень вежливый ответ. Как у Ольмезовского нервов-то хватало, интересно? Действующий биоинженер-практик, он наверняка тихо сходил с ума, общаясь с посторонними вне стен своей лаборатории.

Да… надо было позже придти, глядишь, народу было бы поменьше. Скрепя сердце, Алёна осталась на следующий цикл. Голову задёрнуло примерно на середине лекции. Во-первых, всё это девочка уже слышала, и оно совершенно свободно в одно ухо влетало, а в другое вылетало из-за низкой общей подготовки по предмету разговора. Во-вторых, вчера, мучаясь бессонницей, прогоняла всю ночь по сети в аэросладж с такими же придурками, пока суточный трафик не высвистела в ноль. Было весело, не вопрос, вот только голова, вспухшая погодными условиями на одиннадцатом уровне, на подушку упала только к половине пятого утра… А в семь — вставать, по расписанию. Иначе на занятия опоздаешь, и за опоздание нахлобучат школьный двор зубной щёткой мести, без разницы, что его до тебя такие же неудачники ещё вчера вычистили.

В ушах сладко зашумело, и голова сама поникла на руки. Вырубилась. В школе ещё как-то держалась, а здесь — срубило подчистую. Девочка вздрогнула, вскинула голову. Ей показалось, будто прошёл всего один миг, и никто ничего не заметил. Но мир вокруг разительно изменился: вместо светлого дня стояла ночь, даже, смело можно сказать, изрядная полночь. В лектории никого не было, и стояла та самая тишина, которая всегда возникает там, откуда ушли люди: в опустевших классах, на набережных или на лекционных площадках. Свежий ветер тянул сладковатые запахи ночных фиалок, шалфея, влажной, примятой травы.

— Простите, но я вынужден вас побеспокоить, — сказал профессор Ольмезовский. — Уже поздно, мне пора уходить.

Когда он подошёл? Алёна с ожесточением потёрла щёки. Сказала виновато:

— Это вы меня простите. Я тут что-то…

— Не извиняйтесь, — мирно сказал он. — Если студент спит, значит, есть причина. Но вы ведь пришли ко мне не на лекцию, верно?

Он подвинул ближайшую лавочку, присел напротив, поставил локти на столик и положил подбородок на сцепленные пальцы. Под внимательным взглядом его серых глаз Алёна совсем стушевалась. Вежливый… на вы обращается… настолько было непривычно слышать в свой адрес от взрослого человека, учёного с мировым именем, это доброжелательное «вы»…

— Не бойтесь, — мягко сказал профессор. — Я не читаю ваших мыслей, это — запрещено без согласия.

— Я не боюсь, — ответила Алёна, вспомнив запоздало, что вообще-то общается с телепатом высшего ранга. — Я знаю. Я…

— О чём вы хотели спросить?

— О паранорме «о-нор прайм», — сказала Алёна. — Что это такое?

Брови Ольмезовского поднялись вверх. Он расцепил пальцы, тронул подбородок. Спросил:

— Вы встречаетесь с Тимом?

— А что, нельзя? — ощетинилась она.

Тот один-единственный поцелуй совершенно не тянул на громкое «мы встречаемся». Но Алёна не стала объяснять подробности. К чему?

— Почему же нельзя, можно… Позвольте мне ещё один бестактный вопрос. Ради вашего же блага, поверьте.

— Хорошо, — кивнула Алёна настороженно. — Спрашивайте.

— Вы позаботились о противозачаточном импланте?

Тут Алёна почувствовала, как наливаются пунцовой краской щёки и даже шея, а уши занимаются жарким пламенем. Она невольно потрогала пальцем ухо, а вдруг и впрямь, учитывая паранорму, там реальное пламя?

— А… а… мы ещё не… а причём тут вообще это? — заикаясь, спросила она.

— При том, — невозмутимо объяснил профессор, — что «о-нор прайм» совместима с вашей «герад- сорок три эс восемь-нор» по доминанте Смехова и по седьмому комплексу Норкиной. Вероятность спонтанного зачатия составляет примерно пятьдесят семь процентов. Это — много. Достаточно, чтобы включить голову и постараться максимально обойти бессмысленные риски. Ведь без соответствующей подготовки мы не сможем гарантировать вам здорового ребёнка. А последствия так называемого «дикого» зачатия могут быть очень неприятными, как для плода, так и для матери: когда имеешь дело с паранормами психокинетического спектра, такое случается часто.

— Подготовка? — уточнила Алёна.

Ольмезовский тихо вздохнул, даже не надеясь объяснить.

— Вы хотите подписать контракт? — спросил он и, видя, что собеседница не понимает, пояснил: — Чтобы определить точнее протокол схождения, необходимо взять ткани для анализа, а делать это в пустоту, исключительно лишь для удовлетворения любопытства, — он слегка развёл руками, — нам не интересно, извините.

— Нет, я, — растерялась Алёна. — Я…

Олмьезовский понимающе кивнул. Вынул из кармана тонкий плисс визита, протянул:

— Возьмите. Здесь прямой код вызова, надумаете обратиться — прошу…

— Спасибо, — поблагодарила Алёна, пряча визит к себе в сумку.

Он встал, но Алёна задержала его внезапным вопросом:

— А скажите…

— Да?

— Тим — знает? — спросила она.

— Тим предупреждён. Но двойной контроль лучше контроля одинарного, согласитесь.

Позже, узнав нового приятеля получше, Алёна оценила дипломатичность учёного. Профессор не назвал Тима чёртовой бестолочью исключительно из врождённой вежливости и обретённой на первом телепатическом ранге железной привычки сдерживать свои эмоции.

— Последний вопрос, простите, — заторопилась девочка. — Вы не подскажете, где можно Тима найти? А то мы как-то не договорились, а я искала сегодня, и вот…

— Он работает на Третьей энергостанции, — любезно подсказал Ольмезовский. — Подойдёте к проходной, спросите, его позовут. Что ж, благодарю за вопросы.

Алёна кивнула. На том и простились.

Позже, уже сворачивая на дорогу к родной Белой улице, Алёна аж остановилась, восприняв наконец слова профессора: Тим работает на Третьей энергостанции! Значит, не такой уж он сопляк, каким пытается — и не без успеха! — выглядеть! Не четырнадцать ему и даже не шестнадцать.

Однако!

Дом встретил темнотой и безмолвием. В слепых провалах окон переливались оранжевые блики уличных фонарей, лили жемчужно-золотое сияние точечные светильники вдоль дорожки. Ночной туман наплывал прозрачными языками, оседая капельками влаги на траве, цветах, на камнях под ногами. А на кухне горел свет. Приглушённый красно-жёлтый, с фиолетовой трещинкой внизу, шарик детского ночничка, сохранившегося из тех, давних, времён безмятежного малышкового счастья. Алёна вздохнула и поплелась к лестнице.

Девочка осторожно проскользнула в дверь. Тихо сняла обувь, поставила сумку, вынула свой терминал из кармана. Чёрт, как поздно! А завтра снова вставать в семь…

В холле нарисовался этот… Огнев. Один. Сложил на груди могучие лапищи, сверлил взглядом, что твой бронебойный лазер.

— Что? — не выдержала Алёна. — Вы же обещали нервы не трепать!

— Тише, — поморщился он. — Рита спит, разбудишь.

Алёна заткнулась. Сунула терминал в карман, нацелилась в кухню. Надо что- нибудь сожрать, огневская стряпня тоже сгодится, к чёрту гордость, а то как-то в животе совсем пусто. Не догадалась в Экспо поесть.

— Иди сюда, — Огнев поманил её пальцев.

— Ну, что ещё…

— Иди, иди, — глаза его обратились в дула, Алёна почти почувствовала на лбу алую точку лазерного прицела.

Огнев показал её на дверь её же комнаты. Дверь была распахнута, внутри царил бардак и раскардаш, а самое главное, домашний терминал был включен и демонстрировал итоговую таблицу с индивидуальным рекордом одиннадцатой локации аэросладжа. Алёна мысленно застонала. Кося-а-ак! Слишком спешила утром, опаздывала, и вот нате вам, пожалуйста.

— Именно, — подтвердил её мысли Огнев. — И ладно бы ещё результат какой- никакой был, а то — так, — он прищёлкнул пальцами.

— А вы бы сами попробовали! — возмутилась она. — Там же такое…

— Тише, — поморщился он, — не ори… Поскольку ты первой нарушила уговор, теперь очередь за мной.

— Очередь? Какая ещё очередь? — не поняла она.

— Трепать тебе нервы, — пояснил Огнев. — Пойдём, поешь. И получишь на десерт.

Ничего не оставалось, кроме как признать его правоту. Нарушила уговор? Нарушила. Теперь получай…

— Я понимаю, — с отменным ехидством говорил воспитатель, — что сообщение в личку через мессенджер прислать иногда адски трудно. Но геолокацию-то зачем отключать?

Алёна молча жевала картошку с мясом, не ощущая вкуса. Геолокацию терминала она выключила, когда моталась в аэросладже. Ради анонимности. А включить обратно забыла. И возразить на упрёк было нечем: сама дура, сама виновата.

— Пришлось нашего диспетчера-второрангового просить, — продолжал Огнев. — Чтоб через инфосферу на тебя вышли. И я ей теперь должен. Зверски не люблю такие долги!

Значит, пока она дрыхла в лектории, диспетчер военной базы по просьбе Огнева посмотрел на неё глазами профессора Ольмезовского. А Огнев уже пересказал маме, что с непутёвым чадом всё в порядке. Зараза…

— Я интернатский, — сказал Огнев. — У меня не было матери. То есть, биологические родители были, конечно же, но они подписали контракт с Институтом без обязательств по воспитанию. Нормально. Я их не искал ни тогда, ни потом. И не хотелось. А вот большинство моих одногруппников росли в семьях. Я им отчаянно завидовал, но иногда жестоко не понимал. Однажды мой приятель, Сашка Белоглазов, нахамил в моём присутствии своей матери… Я тут же набил ему морду до кровавых пузырей, — он невольно потёр кулачище, вспоминая. — Никаких оправданий, что она сама виновата, лезет не в своё дело и постоянно командует, я не принял. Мать есть мать. Даже если она тебя сама не рожала.

Алёна угрюмо молчала. Как-то не получалось пропускать мимо ушей речь Огнева. Мораль в них наличествовала, причём аж скулы от неё сводило, но забить, как раньше, не получалось. Может быть, потому, что в словах маминого мужчины содержалась изрядная доля правды, неприглядной, как нечищеная картошка. Могла ведь сообщение кинуть, объяснить, где и почему, когда вернётся. И геолокацию включить. И по ночам не шарашиться в сетевых игрушках, хотя вот этого, наверное, не могла. Но хотя бы скрыть! Чтобы маме было спокойнее.

— Любят не словами, — подвёл итог Огнев. — Любят — делами. Слово, не подкреплённое делом, — пустой трёп. Имей в виду. Пригодится на будущее. Всё, спокойной ночи.

Он отлепился от стены, которую подпирал, и вышел из кухни. Алёна скорчила ему в спину рожу, но больше по инерции, чем всерьёз.

ГЛАВА 2

Тим нашёлся, как профессор Ольмезовский и говорил, на территории Третьей Энергостанции. Вообще, это были такие дальние выселки, монорельсовый поезд шёл два часа с лишним. Здесь уже значения окружающему пейзажу не придавали: ухоженными были только лужайки перед комплексом станции, а дальше тянулись косогоры, засыпанные гранитными обломками, между которыми пробивались упрямые цветы. Алёна узнала сальвию, аптекарскую ромашку, вездесущие ночные фиалки…

Тим появился из проходной почти сразу, словно ждал её визита. Всё такой же растрёпанный, руки в брюках. Но на бейджике под логотипом Объединённых Энергосистем значилось: Флаконников Тимофей, ведущий инженер. И золотая молния психокинетической паранормы. Знаки паранорм в служебное время обязаны были носить все, за исключением телепатов: эти не имели права вообще скрывать свой ранг и внутриранговую ступень никогда. Злые языки говорили, что, мол, даже в борделе…

— Привет, — жизнерадостно сказал Тим.

— Ага, привет, — отозвалась Алёна.

Они пошли по узкой дорожке вдоль обрыва, из которого поднималось смешное лиловое облако, похожее на пузатого человечка в шляпе-колпаке. Станция находилась на изрядной высоте, здесь даже воздух был другим, — прозрачным, холодным и резким, со вкусом целебных трав высокогорных лугов…

— А что у тебя за паранорма? — полюбопытствовала Алёна. — Я в справочнике не нашла никакого «о-нор»'а!

— Линия неограниченного психокинеза, — коротко объяснил Тим.

— Та самая, с побочными эффектами, которую перестали разрабатывать двадцать лет назад? — уточнила Алёна. — Вот это да. Так тебе двадцать с хвостиком, так, что ли? А выглядишь как пацан.

— Это один из побочных эффектов, — хмыкнул Тим, — внешний вид. Довольно безобидный эффект на фоне прочих, — он поддел носком камешек, подбросил его в воздух.

Камешек — осколок серого гранита, — взмыл вверх, перевернулся несколько раз и пролился на землю сверкающим дождём. Простучали по земле тяжёлые капли, выжигая траву и тонкий слой почвы до скалистого основания…

— А обидные — какие? — спросила Алёна, рассматривая проплешины, от которых отчётливо потянуло горелым.

— Меня нельзя убить, — сообщил Тим, останавливаясь и рассматривая изломанный бесчисленными ледяными вершинами горизонт. — Вообще. Совсем.

— Разве ж это обидный эффект? — засмеялась Алёна.

— Для кое-кого — да, — пожал Тим плечами.

Алёна вспомнила вчерашний разговор с профессором Ольмезовским в лектории, и пересказала его. Тим внимательно слушал.

— Значит, Олег сделал стойку, — сказал он, изобразив профессора настолько похоже, что Алёна поневоле прыснула. — Это хорошо.

— Что хорошего? — спросила Алёна.

Ей не нравился настрой Тима. Но тот лишь пожал плечами, не вдаваясь в подробности.

— Тим! В чём дело?

— У него ничего не выйдет, — ответил Тим невпопад. — Но напрячься всё равно не помешает. Олег со злости иногда совершенно чумовые открытия делает.

— Знаешь что, умник! — обозлилась Алёна. — Я тебе не разменная монета в твоих тёрках с профессором!

Её захлестнуло жаркой волной гнева, даже в глазах на миг потемнело. Обидно чувствовать себя вещью, тряпкой, которую используют, а потом вытирают об неё ноги и выбрасывают. Тим хотел, чтобы профессор Ольмезовский сделал чумовое открытие? Отлично. Пускай, только без неё.

— Без меня это всё, понял? — озвучила она свои мысли.

Развернулась и пошла обратно, пиная по дороге всё, что попадалось под ноги.

Не до полного уничтожения, конечно, а просто так, срывая обиду. Полдня убила на поездку, — к кому? К циничной сволочи с редкой паранормой? Пусть он своим «о-нор праймом» подавится, вот что. Неограниченный психокинез у парня — это любопытно и интересно, но уж не настолько, чтобы себя в лужу ронять.

— Ты не монета, — сказал ей в спину Тим. — Ты — сокровище…

— Что? — она обернулась, не поверив своим ушам.

— Сокровище, — повторил он с обычной своей грустной улыбкой.

Какая женщина устоит перед таким комплиментом? Алёна не устояла.

— Дурак, — сказала она, ощущая, как испаряется, истаивает без следа поднявшаяся было злость.

Тим кивнул, не отрицая очевидного.

— Балбес!

Снова кивнул. Добавил:

— А ещё раздолбай через букву «п» в середине… Прости.

Алёна только руками развела. Ну и как прикажете на него, на такого, сердиться?!

Через минуту они уже целовались, и Алёна вскользь между прочим думала, что ей всё равно вот абсолютно на всё! На то, что Тим — старше, что он вообще-то — прайм в экспериментальной генерации с какими-то неназываемыми проблемами, что — вообще. Горный воздух пах полынью, и от Тима тоже пахло полынью и почему-то ещё озоном, как после грозы.

Нарушил идиллию вызов по терминалу. Пришлось оторваться друг от друга, и Тим активировал экран, не позаботившись о приватности.

— Флаконников! — донёсся из голографического экранчика начальственный рык. — Пач-чиму не на месте! Где тебя носит?!

— Гуляю с девушкой, — невозмутимо объяснил Тим, подмигивая Алёне.

Сумасшедший! Разве так можно? Экран задохнулся возмущением.

— Марш назад, пока не взорвалось всё к чертям собачьим!

— Сегодня не взорвётся, — успокоил собеседника Тим.

— А когда именно? — проявил внезапный интерес старший, забыв о разносе и понизив голос тона на четыре.

Тим качнул головой и отключил терминал.

— Пойдём, — сказал он Алёне. — Слышала?

— Ага, — кивнула она. — Только дай я тебя ещё раз поцелую.

Потом они шли по дорожке обратно, и Алёна удивлялась странному ощущению, что держит за руку своего, бесконечно родного, человека. Какая-то странная необъяснимая химия крови превращала обыкновенное прикосновение в нечто глубоко личное, принадлежавшее только им двоим. Тим, наверное, чувствовал нечто похожее, такая улыбка у него была замечательная, добрая…

— Это у вас тут стоят эти… стеллараторы? — спросила Алёна, припомнив школьный учебник.

— Нет, — мотнул головой Тим. — Стеллараторы стараются использовать в безвоздушном пространстве. Там ущерб для экологии минимален, если вдруг что, по причине отсутствия экологии. У нас — два токамака и газотурбинный цех. И взорвётся всё это лет через двадцать, когда следить перестанут.

Алёна отметила странную манеру разговора: Тим объяснял про события отдалённого будущего так, будто они уже давно случились, и после этого прошло полвека. Но она не стала расспрашивать, а потом забыла.

У проходной они попрощались, и Тим сказал, что сам найдёт её, но только в поезде, отмахавшем изрядно километров вниз к Нижнему Городу Алёна вдруг поняла, что забыла дать Тиму адрес своего аккаунта в информе…

Вечер пах магнолией, ночной фиалкой и снова полынью. Сквозь открытые окна вливался прохладный воздух: ночью над городом прошёл ливневой дождь, умыв улицы и поникшую в последние жаркие дни зелень.

Алёна решала задачки на своём терминале. Отвертеться было нереально, мама пообещала перед сном просмотреть домашние задания. Сама она вытянулась в любимом кресле-качалке и барствовала, читая репринт бумажной книги. Бумажные книги были редкостью, стоили как крыло от шаттла, но у мамы была к ним какая-то, можно сказать, не вполне нормальная любовь. Она бережно собирала библиотеку, в которой хранились экземпляры, увидевшие свет ещё до космической эпохи Человечества, до основания Института, в такой тьме прожитых лет, что воображение пасовало, пытаясь представить жизнь тех людей в той эпохе…

На стене бормотал информ-канал, выведенный в режим проекции с маминого личного терминала. Шла передача, посвящённая изменению климата: год за годом всеобщее похолодание отвоёвывало новые позиции. С начала прошлого столетия в целом среднегодовая температура на планете понизилась на один градус Цельсия; каждое следующее десятилетие оказывалось неизменно холоднее предыдущего. Площадь поверхности арктических льдов увеличилась на треть, по сравнению с прошлым столетием.

Планета уверенно шла в сторону ледникового периода, который обещал быть жестоким и долгим.

Информ показывал Обскую губу Карского моря: завораживающее зрелище. Ледяные поля до горизонта, под синим колпаком неба. И тут же справкой шли кадры, каким было Карское море пятьдесят лет назад, сто лет назад, двести. Впечатляющая разница!

— Сто лет назад на побережье цвели яблоневые сады…

Красивая картинка из архивов. По-настоящему красивая! В те времена никто не верил в глобальное оледенение, хотя учёные уже били тревогу. Ну, что ж, прошло двести лет…

Ведущий рассказывал об экспериментальной делянке факультета прикладной генной инженерии растений: молодым учёным совместно с выпускниками биологического лицея номер семьдесят удалось адаптировать — разумеется, всего лишь частично! — паранорму пирокинеза к деревьям; плеваться огнём новые создания рук человеческих, разумеется, не стали, но они теперь могли согревать себя сами в зимний период, а в период активной вегетации легко переносили низкие температуры, смертельные для их немодифицированных собратьев.

Камера дала крупный план — небольшое деревце в розовой пене лепестков растёт буквально из сугроба, а вокруг него регистрируется «зонт» из тёплого, по сравнению с окружающей средой, воздуха. Алёна с изумлением узнавала научные термины, почерпнутые из списка литературы, полученного от Тима. Их в передаче, впрочем, было немного, как раз на том уровне, чтобы неподготовленный человек не потерял интереса.

— Доминанта Смеховой! — не удержалась Алёна от изумления. — Они что, совместили геном растения с человеческим?

Мама посмотрела поверх страниц своей книги. Долго смотрела, строго. Потом сказала:

— Вот, значит, куда, помимо сетевых игрушек, сливается оставшееся до аттестации время.

— Но, мам! — возмутилась Алёна. — Интересно же!

— Именно перед экзаменами интересно стало, — отметила мама. — Как будто ты их уже сдала и можешь теперь позволить себе развлекаться.

Алёна промолчала, возразить было нечем.

— На будущее: не связывайся с Институтскими профессорами. А то ты, смотрю, зачастила к одному такому на его лекции в Экспо… Смотри мне, не влипни.

— Во что? — прямо спросила Алёна.

— В контракт на развитие какой-нибудь новой генетической линии!

Алёна обдумала мамины слова. Спросила осторожно:

— А что плохого?

— А что хорошего? — вопросом на вопрос возразила мама. — Вот будет тебе счастье с искалеченным малышом, тогда как? Твоё ведь, твой ребёнок будет, и — всю жизнь под колпаком генетических лабораторий. Да, ради науки, ради прогресса. Но я бы не хотела, чтобы мой внук или внучка жили так.

— Я пока не собираюсь ребёнка, — уверенно сказала Алёна.

— Вот и славно, — кивнула мама, возвращаясь к книге. — Рано тебе ещё.

Экран под красивую музыку показывал ряды тонких розовых деревьев, доверчиво тянувших руки-веточки к пронзительному, даже на взгляд холодному, синему небу со злой монетой беспощадного белого солнца в зените.

— Итак, яблоня снова возвращается на свои прежние угодья, — вещала передача.

— Мёртвому припарка, — хмуро прокомментировала мама, не отрываясь от книги.

— Почему? — спросила Алёна, радуясь окончанию нотации.

— Подумай, сколько понадобится высадить этих яблонь, чтобы подогреть хотя бы километр побережья…

— Ну, когда-нибудь высадят же, — сказала девочка.

— Не успеют, — покачала головой мама. — Ты не отвлекайся, работай…

Девочка вздохнула и уткнулась в свой терминал.

Вечером, поздно, пришёл Огнев. Алёна сразу почувствовала, что с ним что-то не то. Без того молчаливый, сегодня он был вообще камнем. Неразговорчивым, обросшим невидимой ледяной коркой камнем… Долго сидел на кухне, грел ладони о горячие бока кружки с кофе. Мама сидела рядом, тоже с кофе. Просто сидела, молча, не пытаясь расспрашивать или что-то рассказывать самой. Что у него случиться-то могло… По службе, решила Алёна, не иначе. Войска быстрого реагирования — это вам не наряд квартальной полиции!

Она ушла к себе в комнату, сил не было смотреть на этих двоих голубков.

Честно пыталась учить, потом сдалась и вновь открыла вкладку с аэросладжем…

Вынырнула из игры ближе к утру, хотя не настолько, как в прошлый раз. Короткий взгляд на часы, мерцающие в левом углу экрана: 3:02. Потянулась, поморгала: перед глазами ещё мелькали последние пёстрые кадры игры, в ушах стоял затихающий звук и приходило в себя после физических эффектов тело. Горло ссохлось так, что казалось, будто стенки его прилипли друг к другу. Хорошо, мама ушла в ночное, не будет приставать с нотацией на тему, что по ночам следует спать. Она, конечно же, увидела бы сразу красные глаза и потустороннюю, как она выражалась, геймерскую физиономию… Алёна сползла с постели, потом, уже у двери, вспомнила про Огнева, будь он неладен, и без особого энтузиазма натянула халат.

Стояла поздняя весна, и сквозь приоткрытое окно кухни вливалась в дом ночная прохлада, а вместе с нею — чистый звук незнакомой мелодии. Кажется, это была флейта. Алёна не поручилась бы точно, но кажется, флейта. Девочка подошла к окну послушать. Музыка наплывала волнами, медленная, тягучая, исполненная сдержанных красоты и силы. Лунный свет обливал серебристым сиянием ночной двор, неподвижные кроны деревьев, кусты. Фигуру игравшего словно бы отчёркивало по контуру тонкой ослепительной чертой. Алёна слышала, как раскрываются соседние окна: люди не ругали неведомого полуночника, они тоже хотели послушать его игру.

Музыка замерла на последней тревожной ноте. Тишина ударила набатом. Алёна судорожно вдохнула, внезапно обнаружив, что забыла дышать.

На лавочке, сразу за клумбой с георгинами, она увидела массивную фигуру, и внезапно осознала, что это — Огнев. С ума сойти! А он шевельнулся, вновь поднёс к губам флейту и в ночи снова родился чарующий звук…

Девочка торопливо оделась, вышла во двор. Нет, она не ошиблась, играл — Огнев, и такой это был мощный контраст: могучий мужик с пудовыми кулаками, полевой капитан, и — флейта, казавшаяся тоненькой тростинкой-спичечкой в громадной ладони…

— У меня был друг, — тихо пояснил он, закончив мелодию. — Саша… Александр. Мы вместе выросли, учились вместе. Дружили, лет в восемь кровь смешали, насмотревшись разных романтических историй по три-дэ ТВ. Братья были, в общем. Как родные. Мама его меня принимала всегда как своего, как сейчас помню. И тогда, и потом, и вообще. Вот он… увлёкся. А я пошёл с ним за компанию. Девчонки наши ненавидели эту музыку, а её нам в учебный план поставили, чтобы развивать в душах прекрасное… и у тебя ведь тоже наверняка есть… — Алёна торопливо кивнула. — А Сашка увлёкся. Талант у него был. Ты бы его послушала! Я — так, — он покрутил в воздухе пальцами. — Я бы, может, и хотел бы — сам. Но чего нет, того нет, не отмерено мне было таланта, ни на грамм. А он…

Огнев резко, с силой, зажмурился, затем раскрыл глаза. Луна отчеркнула серебром влажную дорожку на левой щеке.

— Он погиб вчера, — тихо пояснил Огнев. — Нет больше с нами Сашки Белоглазова.

И музыки его нет больше тоже. И ты лучше сейчас уйди, пожалуйста, Алёна.

Она стояла, не решаясь сделать шаг. Очень просто было повернуться и уйти, тем более, что — попросили. Но уйти было невозможно! Алёна сунула кулаки в карманы, испытывая досадную беспомощность, какая всегда возникает у детей и подростков, когда на их глазах плачут взрослые. Особенно такие, как этот Огнев.

— Напиться мне, что ли? — с тоской спросил он у Луны.

— Не надо, — тихо сказала Алёна. — Не надо напиваться…

— Думаешь? — спросил Огнев заинтересованно.

— Конечно, — она села рядом. — Вы лучше ещё сыграйте. Это же его… песни, да? Вот. Сыграйте. Он бы радовался.

— Да, — сказал Огнев тихо. — Сашка наш любил, когда его слушали…

Ранним утром солнце тронуло бледным золотом макушки седых елей, застывших на страже у поворота на улицу Белую, проникло сквозь прозрачное окно и упало на лицо спящей Алёне. Девочка чихнула и проснулась. Время на полоске электронных часов, прилепленной в изголовье, подбиралось к 7-00. Скоро зазвучит мерзкий сигнал будильника… Будильник Алёна искренне и от души ненавидела, поэтому приучилась просыпаться за пять минут до сигнала. Обычно это удавалось…

Она села на постели, взялась за виски ладонями. Спать хотелось неимоверно. Вчерашние посиделки с Огневым под музыку давали себя знать. Странный он, Огнев. Будто те, другие, что проходили сквозь их с мамой жизнь, были отражениями, голограммами, миражом. А Огнев — настоящий.

Алёна вспомнила, как ещё вчера тихо злилась на него и маму, даже мысленно голубками их обзывала. В затылке аж засвербело от стыда. Могла ведь проявить немного уважения и деликатности — хотя бы в мыслях! Не проявила. А если бы Огнев ушёл со своей флейтой куда-нибудь в парк, она, Алёна, никогда и ничего не узнала. Скажи теперь, что было бы хуже, попробуй.

Будильник радостно заквакал: упустила! Не выключила вовремя! Мелодия у него была мерзейшая, сама отыскала такую, сама поставила. Чтобы сон сразу как рукой снимало.

Отчаянно зевая, Алёна встала, накинула халат и поплелась умываться.

Дома никого не оказалось. Мама ещё не вернулась, Огнев уже ушёл. Алёна соорудила себе нехитрый завтрак яичницу, заварила кофе. Голова падала сама, в ушах сладко шумело. Дёрнувшись рывком в очередной раз, девочка обнаружила, что упустила аж двадцать минут! Заснула! И теперь надо торопливо глотать остывший кофе, одеваться и бежать, не то опоздаешь и — получишь! Школьный двор драить.

Или сортиры. Или что-нибудь ещё.

Она мотнула головой, встала, подошла к раковине и сунула голову под ледяную воду. Помогло. Хорошо, волосы в этом году короткие, не надо мучиться сушить, как раньше…

На тренировке Скорин прилюдно приложил обеих упрямиц, Алёну и Мальсагову злым словом. Заявил, что ему плевать, какая драная кошка их обеих укусила. Что до начала аттестации остаётся семь дней и четыре тренировки, и все эти четыре тренировки извольте держаться вместе. Морды друг другу — бить за пределами школы и, желательно, уже после экзаменов. А до тех пор, зубы стиснули и — пошли, пошли, пошли, живее.

Алёне после знакомства с Тимом и огневской музыки как-то стали уже до неба претензии бывшей подруги. Пусть её, как хочет. Аттестацию пройти надо, безусловно. А дальше трава не расти. Так или не так рассуждала сама Мальсагова, доподлинно узнать не вышло. Но она тоже стиснула зубы и держала себя в руках. Кое-как обязательную программу они вдвоём отбыли. А после занятий демонстративно разошлись в разные стороны.

Но вагон на обратной дороге оказался на двоих одним. Алёна встала, собираясь стоять в тамбуре всю дорогу: во-первых, Хальку чтобы не видеть, во-вторых, чтобы остановку свою не проспать. Которая уже подряд бессонная ночь давила веки свинцовой тяжестью. Но если заснуть в вагоне, очнёшься только на концевой, у депо, знаем уже, плавали. А это, на минуточку, часа два ходу в один конец…

— Привет!

Алёна от неожиданности едва не подпрыгнула, но, вбитый в рефлексы навык уже окутал кулак смертоносным пламенем, ещё немного и полетит неудачливому шутнику в нос заряд обжигающего тепла.

— Тим! — воскликнула она, узнав знакомца. — Тьфу на тебя! Едва в рожу не зарядила.

Встряхнула кистью, снимая напряжение. Пламя рассеялось эффектными алыми искрами.

— Ты откуда здесь?

— По делу, — объяснил он, улыбаясь.

Та же улыбка, грустная, чуть виноватая, но — неизмеримо добрая, как ласковое весеннее солнышко. Алёна мысленно разложила на составляющие свои эмоции. Влюбилась? Ой, похоже, что да…

Поезд плавно тормозил, подъезжая к платформе. Из салона появилась Халька Мальсагова, это была её остановка. Увидела двоих, скривилась. Она бы прошла мимо, будь дверь открытой, но вагон ещё шёл, и до полного остановка было минуты три, может быть, даже четыре. То есть, много.

— Это у тебя что ещё за придурок? — не удержалась от язвы бывшая подруга.

— Не твоё, неопределённый артикль, дело, — огрызнулась Алёна.

Халька сузила в бешенстве глаза. Разговор мог бы уйти очень далеко и окончиться по итогу взаимным свинским битьём морды, тем более, что кулаки чесались у обеих очень уже давно. Но вмешался Тим.

— Мальсагова, — неприятным голосом выговорил он. — Берегись…

Алёна ещё успела удивиться, откуда он знает Халькину фамилию, о подруге она не рассказывала и, тем более, не называла её. Но это быстро стало неважным. Тим выглядел так, что хотелось бежать от него с воплями, он словно инфразвук посылал во все стороны. Алёна когда-то добыла излучающую головку, хотелось испытать себя на прочность, проверить, правда ли, что люди с пирокинетической паранормой переносят инфразвуковое воздействие не в пример достойнее, чем натуральнорождённые. Чувство собственного величия данный эксперимент сбил с заоблачных высот на более-менее адекватную отметку, а пятнадцать суток на благо городских улиц по статье за хулиганство закрепили эффект.

Сейчас, рядом с Тимом, возникло схожее неприятное ощущение. И это не считая изменений во внешности. У него страшно, неуловимо изменилось лицо, взгляд словно провалился в черноту, губы свело узкой строчкой.

— Берегись зелёных повязок, Мальсагова, — продолжил Тим тем же голосом, вроде бы обычным и вместе с тем рождающим липкий ужас в самой глубине души. — Берегись! Огнь небесный в песок, огнь господень пылающий… Беги, девочка, беги. Беги, пока можешь! Бойся вторника после субботы, бойся вторника…

— Псих! — завизжала Халька, приходя в себя. — Ненормальный! Грибов обожрался!

Грибами в народе назывались синтетические наркотики, вызывавшие помимо собственно кайфа сильнейшие зрительные галлюцинации.

Поезд прибыл на платформу, с шелестом распахнулись двери. Халька мгновенно выскочила из вагона, обернулась — серое испуганное лицо, огромные глаза.

— Тим! — Алёна потормошила парня. — Тим, ты чего?! Очнись!

Он сильно вздрогнул, моргнул, непонимающе уставился на неё.

— Что?

— Ты сейчас бред нёс! — воскликнула Алёна. — Что, правда, грибы употребляешь?

— Грибы? — не понял он, потом взгляд его обрёл осмысленное выражение:- А! Ой!

И он судорожно зашарил по карманам, отчаянно пытаясь найти и никак не находя что-то очень важное.

Двери сошлись снова, и поезд начал набирать ход, тихо, на грани слуха, гудели под полом работающие электродвигатели.

— Чёрт! Аль, мне очень нужен кофе со стимулятором! Нет с собой?

Алёна покачала головой. Она знала, о каком кофе говорил Тим, его можно было получить в специальных автоматах по знаку паранормы; это был адский коктейль из стимуляторов и нейромедиаторов, его принимали при серьёзных нагрузках, после длительного напряжения сил и при угрозе паранормального срыва. Кто же такое с собой носит, прямо запрещено под угрозой ареста на длительный срок, и, в зависимости от обстоятельств, может быть ещё и смертной казни…

Алёну с самого начала активации паранормы учили вовремя распознавать признаки приближающегося кризиса и принимать меры, девочка держала в уме карту точек доступа с той же достоверностью, что и таблицу умножения. А Тим, идиотина такая, скорее всего не обратил внимания на первые звоночки! Проклятье, да с его возможностями, он же тут всё разнесёт к такой-то бабушке!

— Держись, — свирепо сказала Алёна. — Слышишь? До следующей платформы минут десять ещё; держись!

Тим кивнул с несчастным видом. Его трясло, и Алёна чувствовала, как раскручивается вокруг него страшная спираль психокинетической энергии. Сдержать её для человека с индексом Гаманина ниже трёх — это как гигантскую пробоину в крупной плотине затыкать парой собственных кулаков.

Но Тим продержался, и даже сам вышел из поезда. Алёна довела его до ближайшей лавочки, сбегала до раздаточной точки и принесла ему кофе. Он его, не будь дурак, выхлестал в один приём, даже не поморщившись. Почти кипяток.

— Ну, как? — участливо спросила Алёна. — Легче тебе?

— Нет, — отсутствующим голосом сказал Тим, — Не легче и не будет легче, за горизонтом… я держу… держу… поле держу… кто-нибудь, догадайтесь… хоть кто- нибудь…

Но стоявшая над ним грозовая мощь начала отступать, рассеиваться. Алёна чувствовала, как слабеют силовые линии, как тают они в окружающем воздухе, растворяясь в пространстве. Минуло.

— Пошли, — сказала Алёна, поднимаясь. — Пошли ко мне, тебе пожевать чего-нибудь надо.

Первое дело после срыва — набить желудок. Чтобы организму было из чего восстанавливаться.

— Пошли!

Тим послушно взял её за руку и пошёл. Кажется, в разум он ещё толком не вернулся. И шёл доверчиво и покорно, как маленький ребёнок. Очнётся, надо будет его как следует отругать. Нашёл, с каким огнём играться! Алёна невольно стиснула пальцы. Она помнила свои собственные срывы, неизбежные при активации паранормы; как хорошо, что умные головы в Институте догадались избавить несмышлёных малышей от любых проявлений пирокинеза. Паранорма начинала пробуждаться только после двенадцати лет… Наверное, младенец-прайм спалил им лабораторию, а то и не одну, после чего и были приняты кардинальные меры. А может, профессора с самого начала осознавали опасность и разработали ограничение превентивно, так сказать.

… Тим слопал столько, что Алёна всерьёз обеспокоилась, как бы он не треснул ненароком. Оно понятно, жрать очень хочется, но надо всё-таки знать берега! Девочка приготовила кофе, на этот раз обычный, и как раз разливала его по чашечкам, когда услышала от порога какой-то сдавленный звук.

Она обернулась и увидела в дверях маму. Мама смотрела на Тима расширенными в ужасе глазами, лицо её стремительно выцветало, обретая зеленоватую бледность. Казалось, ещё немного, и мама хлопнется в натуральный обморок. Капитан войск быстрого реагирования в отставке, да.

— Боже, дочь! — севшим голосом воскликнула Маргрете Свенсен. — Как ты могла притащить в дом ЭТО?!

— Мама! — возмутилась Алёна такой реакции.

— Это же Тим Тридцать Три Несчастья! — мама как не услышала последней фразы. — Он приносит беду одним только своим появлениям. Он…

Дрогнули, тонко зазвенели стёкла в окнах, в шкафах. Мир словно бы поплыл, заворачиваясь спиралью.

— Я держу…. поле… второго стелларатора, — сообщил Тим, глядя в одну точку остановившимся взглядом. — Уже час… и ещё один час… кто-нибудь… скажите Олегу…

Снова он понёс какой-то совершенный бред, что-то про Олега — много раз, и про стелларатор — без конца, как заведённый, а вокруг него снова начала стремительно накапливаться чудовищная мощь. Алёна ощущала её как гору, нависшую над головой — сейчас тяготение возьмёт над нею вверх и вся эта тысячетонная масса да на голову…

— Олег! — хлопнула рукой себя по лбу Алёна.

Ну, конечно же, некому больше, кроме Ольмезовского, он — телепат первого ранга, и Тим очень хорошо его знает, конечно, именно о нём он сейчас пытался сказать. Уж институтский-то профессор должен знать, как унимать слетевшего с нарезки прайма генетической линии неограниченного психокинеза!

Время растянулось резиной, хотя потом, вспоминая события этого дня, Алёна отчётливо поняла — прошло не больше минуты.

Алёна активировала визитку, и скороговоркой, даже не поздоровавшись, выпалила в слишком медленно, на её взгляд, светлеющий экран:

— Олег Ольгердович, простите, но тут Тим у нас, он…

— Понял, — коротко отозвался профессор, и выключился.

Сейчас же за окнами хлопнуло, заплясали по стенам вишнёвые блики. Алёна подобрала челюсть: у Ольмезовского оказалась струна гиперпрокола! Вещь редчайшая, дорогая до безумия, нечто из разряда технической магии, о которой ходят среди людей самые разнообразные дикие легенды.

Профессор уже входил в кухню, кивнул маме, сказал:

— Прошу прощения…

Положил ладонь на лоб Тиму, и страшное напряжение начало спадать, рассеиваться.

— Это единственный способ быстро купировать срыв, — извинился за свои действия профессор. — Паранормы психокинетического спектра при ментальном подавлении теряют концентрацию почти мгновенно.

Тим теперь сидел очень ровно, закрыв глаза. Алёна дёрнулась было к нему, испугавшись, что он не дышит. Но он дышал, правда, редко и медленно.

— Однако, — тряским голосом выговорила мама, оглядывая кухню. По стеклянным дверцам шкафчиков, по оконному полотну, по стенам бежали чёрные, зловещие трещины. Потолок вспучился, пол пошёл неровными волнами.

— Вам будет предоставлена компенсация, — невозмутимо объяснил Ольмезовский.

Алёна во все глаза смотрела на него. Похоже, внезапный звонок вытащил учёногоиз бассейна или душа или где он там был. Влажные волосы, домашняя одежда, тапочки. Он что, никогда со струной не расстаётся? Вот это обугленное колечко на пальце, это она? Насколько девочка помнила, струнные переходы были одноразовыми: однажды сработав, матрица разрушалась без возможности восстановления.

— Я вызвал машину, — сказал Ольмезовский. — Но мне нужно, чтобы со мной находился действующий пирокинетик. Прошу сопровождения.

— У неё индекс Гаманина меньше трёх, — нервно сказала мама.

— Этого хватит. Не переживайте, Тимофей сейчас не опасен. Вы, разумеется, можете сопровождать тоже, госпожа Свенсен.

— Да уж конечно! — отозвалась мама. — Всенепременно!

Просьбу профессора Алёна осознала в полной мере тогда, когда у Тима внезапно остановилось сердце… Их учили, всю группу, как оказывать помощь в подобных случаях, пирокинез — паранорма из того же спектра, что и целительская, а если ты собираешься служить в армии, то тебе, как говорится, сам Бог велел разбираться в болезнях, ранениях и уметь оказывать первичную помощь.

Медицинский болид стремительно шёл на снижение: Ольмезовский, как видно, знал, чего ждать, и сразу вызвал «скорую». Но те несколько минут, пока парковалась машина медицинской службы, Тим жил благодаря паранормальной поддержке от Алёны Свенсен.

— Держи его, девочка, — сказала врач-целитель, устраивая пациента на ложе. — Держи! Я не справлюсь без тебя.

Целителей Алёна видела лишь в информе. Слишком мало их было, страховку Факультета паранормальной медицины получить для простого смертного было практически нереально, деньги не помогали. Распределение шло по сложному алгоритму, в который входил расчёт так называемого коэффициента полезности для общества: например, Огнев, скорее всего, как действующий командир, такую страховку имел, а мама лишилась её, уйдя на штабную работу. Детям до двенадцати помощь оказывалась в приоритетном порядке, но только в действительно тяжёлых случаях, с которыми обычные врачи не справлялись. Тим, очевидно, состоял на особом счету. И как прайм в своей генетической генерации, и как инженер энергетической станции.

В салоне «скорой» пахло лекарствами, немного озоном, и ещё чем-то, неуловимым, но характерным для любых больниц. От взгляда в узкое, вытянутое горизонтальной волной окно закружилась голова: машина шла на нижнем, специально зарезервированном для служебного транспорта, эшелоне, и непривычно близкие крыши, несущиеся под крылом, создавали ощущение сумасшедшей скорости.

— Ошибки неизбежны, — отвечал профессор Ольмезовский на какой-то мамин вопрос. — Новое всегда создаётся путём проб и ошибок. При создании вашей паранормы, госпожа Свенсен, тоже возникали проблемы, иногда — на тот момент! — неразрешимые.

— Вы так легко говорите, — отозвалась мама на эти слова. — Ошибки, жертвы прогресса. Но они же ведь живые люди. И этот ходячий генератор неприятностей наверняка не просил вас о такой жизни!

— Познать неизведанное без потерь невозможно. Всё, чем вы владеете сейчас, госпожа Свенсен, все блага нашей цивилизации, начиная от ватерклозета заканчивая современными паранормами — оплачены кровью и разбитыми судьбами. Так или иначе. Но что такое одна человеческая жизнь и что такое жизнь всего Человечества?

— Жизнью всего Человечества можно оправдать что угодно, — непримиримо отрезала мама. — Какие угодно преступления.

Ольмезовский тихо вздохнул. Ему очень сильно хотелось высказаться, возможно, даже и в непечатной форме, о бытующих в народном фольклоре версий Сумасшедшего Учёного разной степени негативности. Байки рассказывались одна другой страшнее и краше, миф оказался невероятно живучим от того, что попал точно в центр коллективных страхов, связанных с самим фактом существования Института Экспериментальной Генетики в пространстве. Но сказал профессор совсем другое:

— Ребёнок-прайм приравнивается в правах к кровным. Его создатель несёт ответственность за творение рук своих до конца своей жизни. Это стимулирует, знаете ли, делать свою работу хорошо. Какой родитель не желал бы вырастить умного, здорового и полноценного сына?

— Но ошибки у вас всё равно случаются!

— Мы не боги, — сухо ответил Ольмезовский, и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Мама фыркнула, не соглашаясь, но не стала продолжать.

— У тебя хорошо получается, — сказала врач Алёне. — Не думала пойти к нам на практику?

— У меня низкий индекс…

— А нам высокие показатели индекса Гаманина не так важны, — объяснила женщина. — Другие совершенно критерии.

— Мама хочет, чтобы я продолжила её дело, — ответила Алёна.

— А жизнь твою за тебя прожить она не хочет? — спросила врач.

— Вам что за дело? — хмуро осведомилась Алёна.

Очень уж она не любила, когда кто-то цеплял маму. Сверстники огребали по морде, взрослые получали фунт презрения, хамство или грубость, на выбор.

— Мне? — врач пожала плечами. — Никакого…

«Вот и сидите ровно», — хотела было ответить Алёна, но машина резко пошла на снижение, уши заложило, и злые слова пришлось проглотить. Может, и к лучшему. Мама бы не похвалила.

В реанимацию, ясное дело, не пустили. Алёна упрямо заявила, что будет ждать результатов. Врачи пообещали выйти и рассказать… где-то часа через три. Что там можно было делать целых три часа, оставалось только гадать. Ольмезовский ушёл.

Он не мог позволить себе тратить три часа на бесплодное ожидание. Ушёл к себе в лабораторию, работать, как он сказал. Через три часа обещал вернуться.

Мама нервно прошлась по короткому коридору. И ещё раз. И ещё. Большое панорамное окно выходило на шагающие за горизонт белоснежные пики горного хребта. На полу слева и справа от окна стояли кадки с кактусами, кактусы цвели крупными белыми цветами на длинной ножке, разбавляя неистребимый больничный запах сладковато-пряным ароматом.

Мама спросила:

— Когда ты познакомилась с Тимом?

— Несколько дней назад, — ответила Алёна.

Фразу «когда ты этого Огнева привела!» она прикусить успела. После той безумной ночи с концертом в память о погибшем друге что-то сдвинулось в ней, причём безвозвратно. Алёна больше не могла говорить об Огневе «этот». Наоборот, начала его уважать. Не формально, только лишь из вежливости, а по факту.

— Почему ты назвала Тима Тридцать Три Несчастья? — спросила Алёна. — Мам, ты вообще спокойно к самым разным людям относишься, а тут тебя что-то повело. Почему?

— Почему? — мама стиснула пальцы. — Я тебе расскажу! Этот Тим действительно приносит несчастье. Стоит всего лишь его увидеть, и неприятности тебе гарантированы! Как чёрная кошка на дороге. Только чёрная кошка приносит беду лишь тем, кто в неё верит. Налицо, так сказать, случай ментального самопрограммирования — психика подгоняет события под однажды заданный шаблон.

А в Тима хоть верь, хоть не верь — результат один. Он таскает за собой проблемы и беды как змея собственный хвост. Такова его паранорма. А ты говоришь, что знаешь его вот уже несколько дней!

— И ничего не случилось, — буркнула Алёна.

— Как же, ничего. С подругой кто поссорился? У кого аттестация на носу с низкими результатами?

— Мама! Я же ещё ничего не сдала, откуда ты мои результаты знать можешь!

— Да оттуда, что вместо подготовки ты в игрушки по ночам режешься, — жёстко заявила мама. — Ты даже прятаться перестала уже! Захожу в комнату, там заставка аэросладжа, во всей красе, с полным отчётом по времени. Совесть где, дочь?

— Прости, — разозлилась Алёна, — но уж в аэроспадж меня не Тим погнал!

— Какая разница, — отмахнулась мама. — Главное, ты его увидела. И не просто увидела, начала общаться! Привела в дом. Всё, нам конец. Можно смело заворачиваться в простыню и ползти в крематорий!

Мама с размаху села на ближайшую лавочку, поставила локти на колени и упёрла кулаки в лоб.

— Я его увидела перед последней своей командировкой в Идилиб, — сообщила она. — Он заяви лея к нам на базу, и тоже бред всякий нёс, а потом отключился, вот как примерно сейчас. Что в Идилибе произошло, ты знаешь. Сколько наших там погибло…

— Совпадение… — неуверенно выговорила Алёна.

— Таких совпадений зафиксировано столько, что статистику засекретили, — от греха, — горько сказала мама, не поднимая головы. — Я боюсь за тебя, Элен, — призналась она через мгновение.

Алёна села рядом, приткнулась щекой к маминому плечу, вдохнула бесконечно родной запах — жасмин, гвоздика, полынь, бергамот, лесные травы… Мама обняла её, прижала к себе так, будто уже теряла, безвозвратно и навсегда.

— Мам, — сказала Алёна, — а может, ты просто веришь в чёрную кошку, а? Тим — хороший. Правда, хороший! Честное слово.

— Влюбилась? — понимающе спросила мама.

Алёна качнула головой и вдруг спросила со внезапной надеждой:

— А это можно посчитать за беду?

— Твою влюблённость в парня-прайма с самой страшной паранормой из всех, что я знаю? — уточнила мама. — Возможно.

— Ты будешь запрещать нам встречаться, — сказала Алёна. — Я буду беситься. Мы будем ссориться и мотать друг другу нервы… А?

Мама долго молчала, не разжимая рук.

— Будь осторожна, Элен, — сказала она наконец. — Пожалуйста. Просто будь осторожна и внимательна. Верь интуиции своей. Если что-то тебе не нравится, не хочется делать или настроение вдруг пропало, — это повод насторожиться. Это повод насторожиться всегда, а теперь и подавно. Обещаешь?

— Да, мам, — сказала Алёна с облегчением. — Обещаю…

— Врёшь ведь, — с тоской сказала мама. — Забудешь.

— Не-а. Честное слово!

Мама только вздохнула. Дальше они ждали молча, Алёна даже вздремнула у мамы на плече, почти как в детстве. А потом маме пришёл вызов. Она, пока слушала сообщение, менялась в лице, словно подвели её к краю пропасти и уже подтолкнули в спину.

— Учебная тревога, — с бледным лицом сообщила мама. — Угораздило их! Прямо сейчас.

Учебная тревога или тревожное положение объявлялись периодически по совершенно безумному графику, никогда заранее нельзя было догадаться, когда начнётся следующий кипиш. Так и задумывалось. Боевая готовность должна поддерживаться на очень высоком уровне всегда. Каждый, участвовавший в забаве, обязан был прибыть на своё рабочее место в течение нескольких часов.

И иногда эти тревоги оказывались вовсе не учебными. Федерация Свободных Стран Северо-Восточного Региона не дружила со странами региона Юго-Западного. Мягко говоря. Попытки показать кузькину мать соседям по планете не прекращались никогда. Мир был полон тревожных событий и близок к тотальной войне на поражение как ещё никогда за всю историю.

— Мне нужно уехать, — сказала мама. — Алёна…

— Я останусь, — тут же сказала она.

— Знаю. Но я тебя прошу, никуда не уходи отсюда, пожалуйста!

Мама присела на корточки перед нею, взяла её руки в свои ладони. Заговорила предельно серьёзно:

— Не покидай здание, не выходи с этажа даже. Я попрошу Виктора, он заберёт тебя отсюда. У него как раз по штатному расписанию отгул. Он позаботится о тебе.

— Мам, со мной ничего не слу…

— Элен!

С маминой паранойей бороться было бесполезно. Алёна помнила, как года два тому назад мама вдруг испугалась ножа в руке дочери. Каковая дочь, к тому времени, уже не только картошку могла спокойно почистить, но и воткнуть этот нож прямо в яблочко за двадцать шагов. Две недели ада: никаких ножей ни в доме, ни на тренингах. Мама даже ходила к инструктору Скорину и требовала внести изменений в программу. Одногруппники потом задразнили до смерти. Ни до, ни после Алёна не дралась столько с ними!

А потом нож, неудачно брошенный кем-то из приятелей в сумасшедшей, обожаемый всеми подростками игре «поймай лягушку» буквально расчесал волосы, срезав лоскут кожи. Алёна тогда ничего не почувствовала, да и, прямо скажем, вся их компания относилась с презрением к ранам и посерьёзнее. Халька Мальсагова прилепила на царапину лист подорожника, перед этим от души на тот лист поплевав. Игра продолжилась. А когда Алёна вернулась домой, маму едва не хватил инфаркт: видок у дочки был ещё тот — волосы и лоб в крови, и выглядело всё страшненько, мама бог знает что уже себе придумала за те краткие минуты забега в ближайший травмпункт.

Врачи промыли царапину, успокоили. Ранка не успела поймать инфекцию и зажила быстро. Ну, там багровый шрам покрасовался на лбу несколько дней, и пропал.

Пропал и мамин страх, словно выключили его.

Но сейчас, вспоминая, Алёна задним числом испугалась. Пройди тот нож сантиметром ниже… Пирокинетической паранорме тоже свойственно ясновидение, в ослабленном виде, разумеется, с целителями не сравнить. Но вот такие эмоции никогда не возникают случайно, сами по себе. Мама боялась потому, что чувствовала неладное, какую-то смертельную грань, на которую встала дочь через знакомство с Тимом Флаконниковым. Как в случае с тем ножом. Облило жарким стыдом за то, как вела себя тогда. А ведь мама беспокоилась искренне! И не на пустом месте.

— Хорошо, мама, — пообещала Алёна. — Я никуда отсюда не уйду. Я дождусь Огнева.

— Не уходи с этажа, — повторила мама снова, стискивая руки холодными влажными ладонями девочки.

— Не уйду, — кивнула та.

— Хорошо.

На том и расстались.

Профессор Ольмезовский пришёл, как обещал, через три часа, даже немного раньше. Он переоделся в лабораторную одежду — брюки и тунику зеленоватого оттенка, отчего сразу стал похож на хирурга из родного травмпункта. С хирургом Алёна плотно познакомилась за три года до истории с ножом: прыгнула на спор с опоры монорельса, а было там, на минуточку, метра четыре. Хирург, отменная язва, в свойственной ему ехидной манере попросил в следующий раз выбрать для прыжка что-нибудь повыше. Чтобы не мучиться зря самому и пациентку не мучить, а со спокойной совестью свалить работу сразу в анатомическое отделение, минуя реанимацию. Надо ли говорить, что после выписки Алёна с таких высот больше не прыгала?

Но профессор Ольмезовский не выглядел ехидной. Он даже разговаривал иначе!

— Скажите, Алёна, а перед срывом Тим не говорил ничего странного?

— Говорил, — отвечала девочка. — Он сказал: «Я держу поле второго стелларатора, кто-нибудь, догадайтесь». Я так поняла, догадайтесь придти и помочь?

— Возможно, — профессор собрал на переносице острую складку. — Что-нибудь ещё об этом стеллараторе он говорил?

— Нет, только это. Он, наверное, что-то вспомнил, а где он мог работать со стелларатором? Ведь их на планете вроде бы нет.

— Есть старый экспериментальный образец в Гамограде, — неуверенно ответил Ольмезовский, — но я понятия не имею, как Тим мог там оказаться. Гамоград — пограничный город, примерно тысяча триста километров отсюда. Впрочем, не факт, что он говорил о прошлом.

— Он мог видеть будущее? — спросила Алёна напряжённо.

— Сложно сказать. В момент кризиса в его голове творится полная каша: будущее, настоящее и прошлое сливаются в одно общее поле, невероятно трудно это сканировать, собственно, даже полностью запрещено: можно сойти с ума.

— А были случаи? — заинтересовалась Алёна. — Ваши… коллеги-телепаты… сходили с ума?

Он покрутил в воздухе пальцами, но не ответил, из чего Алёна сделала вывод, что такие случаи — были. Вот жесть, а?

— Ещё что-нибудь Тим говорил? Помимо стелларатора.

— А, да. Он мою подругу напугал!

— Как именно?

— Да бред всякий нёс, — с досадой высказалась Алёна. — Я не запомнила толком, — и она честно призналась:- Очень уж испугалась. У него лицо стало такое…

Ольмезовский потёр подбородок. Думал. Потом сказал:

— Если вы не возражаете, Алёна… Можно было бы попытаться… прочесть. Только этот день, только этот момент.

— Телепатически? — тревожно спросила она, осознав, куда он клонит, и даже отодвинулась дальше по лавочке, чисто инстинктивно, не отдавая себе отчёт, что делает.

— Да. Понимаете, это очень важно. Нам важно знать, что сказал Тим вашей подруге.

Он говорил «мы». То есть, говорила от его лица инфосфера, коллективное сознательное всех телепатов Федерации.

06 инфосфере тоже баек ходило немерено, самых разных, большей частью, страшных. Но чем страшнее был очередной рассказ, тем понятнее было, что он — выдуман, целиком и полностью. Однако некая настороженность в отношении высших телепатов существовала всегда. Поговаривали даже, что они уже не совсем люди…

— Не бойтесь, — мягко сказал Ольмезовский, отвечая на её сомнения. — Воздействия не будет, не будет и вреда. Вы просто вспомните определённый промежуток времени из сегодняшнего дня, а мы воспримем ваши воспоминания. Скорее всего, ваша подруга в опасности, у Тима бывают очень чёткие предвидения. И мы, зная примерно, о чём речь, могли бы предотвратить…

— Ладно, — решилась Алёна. — Давайте. Что мне делать?

— Дайте руку… вот так… И постарайтесь вспомнить всё.

Его ладонь была сухой и горячей. Алёне стало стыдно за дрожь в собственных пальцах, и она постаралась собраться.

— Что мне делать? — спросила она.

— Вспоминайте…

Она снова оказалась в поезде, в полутёмном тамбуре. Смотрела сквозь прозрачные двери, мимо мелькали дома, протянуло зелёной полосой парк Двухсотлетия Института, вынырнула откуда-то слева грузовая эстакада, по которой неспешно ползли большие фуры; поезд нагнал одну из фур и сбросил скорость, какое-то время казалось, будто машина не двигается, но потом она начала уходить вперёд…

Ровное гудение электродвигателей, запах металла, смазки и моющего средства, которым ещё на конечной станции отмывали похабные надписи на стенках

Лёгкие шаги за спиной. Алёна с удивлением отметила, что сейчас слышит их, узнаёт — шаги Тима, и уже по шагам может определить, что с ним творится неладное: обычно он ходит не так…

— Привет!

В пальцах родилось знакомое ощущение грозной мощи.

— Тим! Тьфу на тебя! Едва в рожу не зарядила.

Тающие искры над полом. Тим смотрит на них заворожено, будто видит что-то, доступное только ему.

— Ты откуда здесь?

— По делу.

Поезд тормозил, подъезжая к платформе. Халька Мальсагова в дверях тамбура.

— Это у тебя что ещё за придурок?-

— Не твоё, 6л*, дело!

— Мальсагова, — сказал Тим. — Берегись…

У него страшно, неуловимо изменилось лицо, на глазах менялось, обретая какое-то нечеловеческое выражение. Взгляд провалился в черноту, губы свело узкой строчкой.

— Берегись зелёных повязок, Мальсагова. Огнь небесный в песок, огнь господень пылающий… Беги, девочка, беги. Беги, пока можешь! Бойся вторника после субботы, бойся вторника…

— Псих! — завизжала Халька. — Ненормальный! Грибов обожрался!

И всё исчезло.

Алёна в растерянности огляделась. Какой-то коридор, какой-то человек напротив, что это, почему, она же в поезде сейчас ехала! Потом в голове словно щёлкнуло, вернулась память о прожитом дне, «скорая», разговор с мамой.

Алёна с силой потёрла лицо, приходя в себя. Спросила у профессора:

— Вы узнали, что хотели?

— Да, — ответил он несколько рассеянно.

— И… что?

— Зелёные Повязки, — это, скорее всего, «Зелёный мир», — сказал Ольмезовский. — Очень агрессивное, деструктивное сообщество. Выступает против прогресса вообще и генной инженерии в частности, объясняя происходящие в мире проблемы любого рода негативным воздействием человечества на окружающую среду. Данное сообщество имеет большой политический вес в Юго-Западном регионе и немало последователей в Федерации. С ним, к сожалению, приходится считаться…

— А вот этот вот вторник после субботы, это что? После субботы же — воскресенье.

— Не знаю, — честно признался профессор. — Тим, бедняга, вечно говорит загадками. Но иногда у него бывают очень точные попадания…

— Вы проследите за Халей? — спросила Алёна.

— Проследим, — кивнул он.

— Спасибо…

Одно дело — поссориться с человеком. Совсем другое — не уберечь от беды, если уберечь можешь. Возможно, встреча с Тимом принесёт Хале не больше неприятностей, чем простая чёрная кошка на дороге. Тем более, что в кошек Мальсагова не верила…

Сердитая женщина-доктор велела убрать руки за спину и так держать их все пять минут дозволенного визита. «Схватишься за что-нибудь своими септическими грабками — можешь сразу идти топиться!» «Сана, что за лексикон!»- укорил её Ольмезовский. На что Сана хмуро буркнула: «Понятия не имею, почему пошла у тебя на поводу, Олег. Снова!» «Я — обаятельный!»- усмехнулся он. «Бессовестный», — не согласилась врач. — «Пользуешься служебным положением вовсю». На «ты», и разговаривают панибратски. Давно друг друга знают, понятное дело. Алёна сочла благоразумным не встревать.

Тим лежал так неподвижно, что в какой-то страшный миг вдруг показалось, будто он умер. Но кардиомонитор в изголовье выводил, тихо попискивая, ломаную линию жизни и паранормальное гиперзнание не подтверждало угрозы смерти. Лицо у Тима разгладилось, стало совсем детским, беспомощным. Алёна почти испугалась поднявшегося внезапно бесконечной нежности к этому странному парню, которого мама называла Тридцать Три Несчастья. Он не виноват, что у него такая паранорма. И не постоянно же он генерировал проблемы, иначе всё вокруг давным-давно разрушилось бы!

За спиной Ольмезовский и Сана разговаривали на профессиональном жаргоне, из беседы опять нормально воспринимались только предлоги. Что-то про уровень псикинозона в крови, — фатально низкий, про гипогликемическую кому, субарахноидальное кровоизлияние… господи, слово-то какое, мозг вывихнешь, чтобы повторить хотя бы мысленно. Но оно воткнулось в сердце раскалённой иголкой, невесть с чего стало вдруг страшно, даже ладони вспотели, и нечем стало дышать. Алёна дёрнула ворот, не помогло. В палате было душно, вдобавок, стоял неистребимый больничный запах, запах лекарств, кварцевых облучателей и застарелой, въевшейся, казалось, в само пространство, боли.

Алёна осторожно положила пальцы запястье Тима. Прикосновение вновь откликнулось невероятным ощущением: моё, своё, родное…

— Очнись, Тим, — прошептала девочка. — Слышишь? Не смей умирать!

— Руки! — бешено зашипела врач, будь она кошкой, прижала бы уши.

Ольмезовский удержал её:

— Тихо.

Он со своим первым телепатическим рангом уловил изменения активности мозга раньше приборов. А через мгновение Тим судорожно вздохнул, раскрыл глаза и прошептал:

— Всем привет!

Доктор Сана крепко выразилась от избытка чувств. Профессор поднял взгляд к потолку, тихо вздохнул, потом выразительно посмотрел на пациента.

— Простите, Олег, — виновато отозвался Тим. — Я забыл…

Он сморщился, пытаясь вспомнить, что же именно он забыл.

— Не напрягайся, парень, — посоветовала ему доктор Сана. — Потом вспомнишь.

— Аля… — сказал он с радостным удивлением, и в сердце словно кусочек солнца прыгнул.

Живой. Что бы там с ним ни случилось, — живой…

— Я с тебя ещё спрошу, дружок, — со значением сказал Ольмезовский. — С процентами!

— Ничего не выйдет, — хмыкнул Тим, и внезапно подмигнул Алёне.

Девочка прыснула, такой у Тима был довольный и ехидный вид. Профессор поднял указательный палец и сказал:

— Не дави на эмоциональную часть моего разума, паршивец. Ты сейчас всё равно, что натуральнорождённый. И — да! Я вызвал Розу, она будет здесь часа через два примерно. Сделай одолжение, дождись. Проверю.

— Розу? — возмутился Тим, пытаясь приподняться на локтях, — («Лежать, скаженный!»). — Розу?!

— А кого тебе ещё надобно? — ядовито осведомился Ольмезовский. — Маму Эрзули?

— Уел, — сдался Тим, закрывая глаза.

Какой он всё-таки бледный и синий, думала Алёна. Не умрёт, но на больничную койку загремел, похоже, надолго. Она погладила его по руке, и пальцы его дрогнули, отзываясь на прикосновение…

— Так, все — вон, — распорядилась доктор. — Ваши пять минут давно истекли!

— Пойдёмте, — кивнул Ольмезовский Алёне.

Они вышли в коридор, непривычно яркий после полумрака реанимационной палаты.

— Он будет жить? — спросила Алёна, осознав, что — вот глупая! — не задала этого вопроса врачу.

— Да, — ответил Ольмезовский, — конечно…

— Хорошо. А то я испугалась. А Роза — это кто? Почему Тим её боится?

— Это декан Факультета Паранормальной Медицины, целитель первой категории, входит в пятёрку лучших врачей планеты. Тим боится её по делу: только она может хоть как-то приструнить. Роза — «о-нор секундус», вот их двое у нас всего в данной генерации.

— А мама Эрзули?

— Местный фольклор, — чуть усмехнувшись, объяснил он.

— Я не понимаю! — сердито сказала Алёна через время.

Ольмезовский кивнул. Сказал:

— Я объясню. Может быть, в моём кабинете? Здесь не та обстановка…

В кабинете, так в кабинете. Просьбу мамы не покидать этаж Алёна, конечно же, напрочь забыла…

Зеркальный лифт с панорамным окном вознёс их наверх. В этой части Института Алёна никогда ещё не бывала, и потому с любопытством осматривалась. Один из самых старых корпусов комплекса, он сохранял атмосферу той, давней, эпохи, когда современные паранормы казались недосягаемой мечтой, а Нижнего Города не было и в помине. Дерево, стекло, ковры, лампы на трогательно тонких кованых ножках, сейчас такие не встретишь нигде, кроме как в информе, в разделе «Архивные хроники». Тонкий, «библиотечный», запах — по программе изучения истории их водили в библиотеку, хранившую раритетные печатные книги, там использовались специальные натуральные вставки в интерьере из модифицированного сандалового дерева, эфирное масло, выделяемое в воздух, замедляло распад бумаги. Вот и здесь было нечто похожее, если судить по запаху. Хотя что необходимо было консервировать здесь, в коридоре, где не было и не предвиделось никаких книг?

Внезапно — живые цветы в длинной кадке подковой, вдоль панорамного окна. Тюльпаны. Обычные красные тюльпаны. Во всяком случае, на вид. Что там у них в геноме, можно было только гадать.

За тюльпанами обнаружился небольшой холл с тремя массивными дверьми, кожаным полукруглым диваном в центре и арочным окном со старомодными шторами. Алёна не удержалась и потрогала их: да, ткань, тяжёлая, ворсистая и удивительно мягкая, шелковистая на ощупь, в памяти всплыло слово из уроков всё той же истории — «бархат». Но за дверью обнаружилась вполне современная обстановка — небольшой терминал-подкова, окно с поляризационным покрытием, современная лёгкая мебель, ещё одна полупрозрачная дверь. Ольмезовский обратился к женщине за терминалом:

— Какие новости, Инесса? Документы, что я просил, готовы?

— Да, Олег Ольгердович, у вас на столе, — отвечала она. — Ещё вот, — она вынула откуда-то снизу два плоских широких бокса, — Пробы от группы Баринова.

— Очень хорошо, — обрадовался Ольмезовский, забирая боксы. — Ещё что-нибудь?

— Роза Тимофеевна просила передать, что задерживается ориентировочно на

час…

— А вот это плохо, — огорчился профессор.

— Может быть, обойдётся? — неуверенно спросила Инесса.

— Может быть. Может быть, и нет. Вызов от Саны сразу переводите на меня, приоритетно.

— Да. Что-то ещё, Олег Ольгердович?

— Кофе, пожалуйста, организуйте. Мне как обычно, а девочке… Знак с собой? — обратился он к Алёне, она кивнула, — по знаку и что-нибудь перекусить.

— Спасибо, но я не голодна, — запротестовала Алёна.

— Не спорьте, вы у меня в гостях, — строго сказал ей Ольмезовский. — Пойдёмте…

Он провёл её за вторую дверь, и девочка снова попала в позапрошлый век. Высокие, под потолок, шкафы с печатными книгами. Настоящими печатными, не репринтами, с ума сойти. Из современного — только встроенный в массивный стол большой терминал. Окно со шторами, шторы были отведены, и сквозь стекло лился закатный солнечный свет, ложась на стены оранжево-багровыми полосами.

На одной из стен, той, что свободна была от шкафов, в благородной старинной рамке висела большая стереофотография, стилизованная под картину. Горное озеро, холодное даже на вид, камни, валуны, дикая совершенно местность. Злое сизое солнце в правом верхнем углу. По первому плану — ландыши, много ландышей, и ещё какие-то фиолетовые цветы, похожие на ирисы. Мужчина и ребёнок лет пяти, держатся за руки, ребёнок полуобернулся назад, к камере, запечатлевшей момент. Алёна с изумлением узнала в детском личике черты Тима. Тот же взгляд, разлёт бровей, тонкая, с грустнинкой, улыбка…

— Это Роза, — пояснил Ольмезовский, осторожно кладя на стол полученные от Инессы боксы. — Это мы на Молла-Тау, сто километров отсюда, она любит бывать там до сих пор.

— Вы обещали объяснить, — напомнила Алёна.

Он жестом указал ей на стул с высокой спинкой:

— Присаживайтесь…

Сам устроился за столом, сдвинул от края серую папку, сложил руки домиком.

— Не слишком приятная история, — начал он. — Прежде всего, Тим — не просто жертва эксперимента, он — жертва преступления. Его создатель… был амбициозен настолько, насколько же гениален. Но его новый проект долго не получал одобрения, потому что содержал в себе слишком много спорных пунктов. В конце концов, этот человек рассорился со всем Учёным Советом, в том числе, со своим научным руководителем. И в какой-то момент решил, что легче получить прощение, чем разрешение. Он, как ведущий специалист Института, имел доступ к Репродукционным Центрам. Воспользовался этой возможностью и заложил сто эмбрионов по своему проекту, за который так долго безрезультатно боролся. О, спасибо, Инесса.

Инесса принесла поднос с двумя чашечками кофе и тостами на белой тарелочке. Поставила на стол, и тихо исчезла.

— Не рекомендую отказываться, — сказал профессор. — Вы сейчас на пике паранормальной активности, Алёна. Но скоро будет откат, и, как минимум, мигрень вам обеспечена. Если не позаботитесь о своём самочувствии заранее.

— Почему вы так думаете? — упрямо спросила Алёна, но тост взяла.

— Я объясню чуть позже.

Она кивнула, приготовилась слушать дальше.

— В общем, когда всё это вскрылось, никакого прощения не было, — продолжил Ольмезовский свой рассказ. — Был суд, поражение в правах, дисквалификация без права восстановления. Но сто детей уже родилось, две трети из них были распределены в семьи.

— Подождите, — напряжённо сказала Алёна, — но вы же сказали, что их всего двое сейчас, Роза и Тим. А остальные где тогда? Если их было сто? Уехали? Улетели на одном из «Ковчегов»?

— Они умерли, — тихо объяснил Ольмезовский.

Алёна замерла с тостом в руке.

— Как… умерли?

Он слегка развёл ладони:

— Каким-то образом дети «о-нор прайм» словно притягивали к себе несчастья и катаклизмы, порой самые нелепые и абсурдные. Дети иногда гибнут вследствие неуёмного любопытства и полного отсутствия инстинкта самосохранения, это неприятный, но общеизвестный факт. Допустим, прыгают на спор с опор монорельса, — тут Алёна виновато заёрзала, — или ныряют в горный поток зимой — ради остроты жизни. Вот только некоторым из них, что называется, «не везёт». И паранормальная медицина, бывает, бессильна. Все дети из той сотни погибли в возрасте от девяти до одиннадцати лет. Каждая смерть по отдельности выглядела несчастливым стечением обстоятельств. Но таких смертей было девяносто девять. Надо сказать, что отыскать всех детей оказалось делом непростым, потому что подмена была проведена случайным образом, именно с целью скрыть содеянное. Как правило, мы приходили слишком поздно, когда уже ничего нельзя было сделать. Опережая вопрос, никакого специфичного гена неприятностей не существует. Кое-кто из нас предлагал, правда, повторить эксперимент и проверить на практике, но его закономерно не поддержали.

Вообще, так называемое дело Яна, разбирается ещё на первом курсе. Чтобы показать студентам, насколько ответственна работа генного инженера, насколько недопустимо воплощать в жизнь недоработанные проекты новых генетических линий — неуёмное научное любопытство легко может искалечить жизнь ребёнку и его близким… Кстати, последнего ребёнка из той сотни никто уже не искал, посчитали, что он тоже погиб, как и все остальные.

— А он выжил, — сказала Алёна. — Тим, да?

— Да. Семья Флаконниковых каким-то образом сумела уберечь мальчика. Они жили в селе Отрадном, на севере, полторы тысячи километров отсюда. Отличительная черта Отрадного — почти все его жители, за редким исключением, принадлежат к одной генетической линии, разработанной в своё время группой Радомира и Гелены Смеховых, в сокращении «герад».

— «Герад», — сказала Алёна. — У меня — «герад»-сорок три!

— Да, но к этому мы ещё вернёмся…

Он помолчал немного, свёл кончики пальцев. Думал, всё ли рассказывать или только часть, поняла Алёна. Ей было страшновато и вместе с тем любопытно, что же ещё скрывается в печальной истории Тима Флаконникова.

— Олег Ольгердович, — сказала она, — профессор… Я не ребёнок. Мне можно рассказать всё.

— Я бы не рассказывал, — честно признался он, — я бы лучше подождал ещё год, может быть, два или даже три. Но у нас очень мало времени. Я ухожу на двадцать девятом «Ковчеге», — объяснил он.

«Ну, вот», — расстроено подумала Алёна. — «Стоит только познакомиться с хорошими людьми, и они тут же уходят от тебя…» Обидно. Ей нравился профессор Ольмезовский, он разговаривал с нею на равных, что невероятно льстило. Она-то прекрасно понимала статусную разницу между ними: девчонка с заваленной, — да-да, будем честными перед самой собой, мама права! — аттестацией на носу — и учёный с мировым именем, профессор Института. И вот такой человек — на вы и с вежливым уважением. Как хотите, но это дорогого стоит! Ну, а про Тима нечего было говорить. Исчезнет из её, Алёниной, жизни Тим, и солнце начнёт светить тусклее.

— Видите ли, — невозмутимо продолжал профессор, — в линии «о-нор» у нас всего два человека. У Розы — так называемое репликативное бесплодие, термин не совсем правильный, но он прижился, а суть в том, что на геноме Розы невозможно вырастить даже клонированную ткань. Любая попытка оканчивается провалом, материал не живёт дольше трёх дней, а эмбрион угасает примерно к третьему-четвёртому часу. Если Роза, не дай бог, потеряет руку или глаз, придётся ставить механику. Это явление встречается не так уж редко, как нам бы хотелось, механизм его неясен до сих пор, равно как непонятно, что с этим делать, как исправлять. Пока непонятно, — подчеркнул он слово «пока».

— Но вы же придумаете, правда? — спросила Алёна.

— Возможно. Но на данный момент я работаю над другой задачей.

Алёне не понравилось, как он посмотрел на неё. Что-то было в этом взгляде… Но

что?

— Видите ли, у Тима очень высок порог недоверия, — продолжил Ольмезовский. — Он очень нелегко сходится с людьми, держит всех на дистанции. С вами получилось иначе. Могу предположить, что он вам тоже нравится.

— Вы читаете мысли? — спросила Алёна.

Он покачал головой.

— Эти мысли легко прочесть и без телепатической паранормы. Я наблюдал за вами в реанимации. Сорок третья генерация «герад» примечательна тем, что даёт своему носителю некоторые способности к целительству. Они проявлены слабо, разумеется, но действуют неплохо, когда вопрос касается жизней близких людей. Зафиксировано достаточно случаев спонтанного исцеления, к примеру, матерью своих детей. Или партнёра в паре.

— Хотите сказать, что это я вывела Тима из комы? — не поверила Алёна. — Врачи не смогли, а у меня получилось? Да быть такого не может!

— Возможности психокинеза безграничны, — мягко сказал Ольмезовский. — Но эта паранорма очень сложна в разработке. Я просил Сану составить картину изменений в динамике, отчёт скоро будет, можете ознакомиться, если пожелаете.

Снова пауза, внимательный изучающий взгляд. Алёна невольно поёжилась. Сейчас он скажет. Вот прямо сейчас!

— Алёна, я прошу вас сейчас внимательно отнестись к тому, что я скажу, — начал профессор. — Я предлагаю вам контракт на разработку третьей генерации линии «о- нор»…

Алёна молча вытаращилась на него. Вот уж чего не ждала!

— Контракт стандартный, — он положил ладонь на папку, — никаких особых условий. Кроме одного: вам придётся отправиться вместе со мной на «Ковчеге».

Полное обалдение. Других слов вообще не подберёшь. Как будто по голове отоварили чем-то тяжёлым, и мозг рассыпался на сверкающие острые осколки. Улететь на «Ковчеге»! Да с чем можно сравнить такую возможность?!

«Я не полечу без Риты», — эхом отдался в голове голос Огнева, — «Рита не полетит без тебя. А у тебя индекс Гаманина ниже трёх, таких не берут в космонавты».

— А я… я одна не могу, — сказала Алёна наконец, осознав, что именно испытывал бравый Огнев, отказываясь от заманчивого предложения. — Я маму не брошу!

— Маму, — улыбнулся Ольмезовский, — мы возьмём с собой тоже. Мы стараемся не разлучать семьи. По возможности, разумеется.

Алёна стиснула руки. Вот он, момент. Отделаться от маминого ухажёра навсегда. Несколько дней тому назад она бы не раздумывала. Но сейчас она понимала, что такое условие будет обыкновенной подлостью, и чем мама заслужила подобное? Ничем.

Тем более, после той, полной музыки и боли ночи, Алёна смотрела на Огнева совсем другими глазами. Он неожиданно влез к ней в сердце и там надёжно устроился. Можно было понять, почему мама выбрала его в конечном итоге.

— У неё есть мужчина, — сказала Алёна. — Капитан Виктор Огнев. Она не полетит без него.

— Они женаты?

— Нет, — ответила Алёна. — А это имеет значение?

Ольмезовский покачал головой. Но всё же сказал:

— Думаю, и эту проблему решить будет можно.

— А Тим знает?

— Знает. В общем-то, без его согласия и активного участия рабочей логической модели по третьей генерации линии «о-нор» просто не получилось бы. Она одобрена Учёным Советом Института, кстати. Недавно мне дали разрешение на подбор кандидатов.

— Я… я…. Я не знаю, это так всё неожиданно… — она потёрла виски.

— Голова болит? — сочувственно спросил Ольмезовский. — Начался откат, как я и говорил. Вы можете взять контракт с собой, — он пристукнул ладонью по серой папке. — Хорошо обдумать в спокойной обстановке и на ясную голову. Но всё же я бы просил не тянуть с решением. Как уже говорил, времени мало. Скажем, завтра к вечеру вы могли бы дать ответ.

— Если я не соглашусь? — напряжённо спросила Алёна.

— Я не стану принуждать вас силой, — мягко ответил он. — Никто не станет. Это запрещено. Просто нам придётся тогда искать другую девушку с сорок третьим «герадом», а это время. Которого мало. И у другой кандидатки навряд ли сложатся какие-либо отношения с Тимом. Прежде всего, из-за него самого. Он, как я уже говорил, нелюдим и нелегко сходится с незнакомцами.

Другая кандидатка! Мысль о том, что у Тима будет другая кандидатка, порядком взбесила, кулаки сжались сами собой. Конечно, ради возможности улететь на «Ковчеге» любая подпишет, что угодно, и поцелует, кого угодно. А на собственно Тима ей будет плевать.

— Давайте ваш контракт, — решительно сказала Алёна. — Я согласна.

— Нет, так не пойдёт, — сказал профессор, не сумев, впрочем, скрыть довольную улыбку. — Всё должно быть строго по протоколу, и никак иначе.

Он вызвал Инессу, и в её присутствии контракт был зачитан по пунктам, Инесса комментировала непонятные места, и под каждый пунктом Алёна оставила своё согласие вместе со сканом сетчатки глаза. Свой экземпляр она надёжно спрятала к себе в сумочку и попросила:

— Только маме и Огневу я сама скажу, хорошо?

Ольмезовский не возражал. Просил подойти завтра к нему в лабораторию, необходимо было взять ткани на анализ, для определения протокола схождения, как он выразился. Договорились на точное время, и чтобы не опаздывать. Алёна обещала.

Инесса проводила девочку в коридор.

— Что? — не выдержала Алёна.

Инесса покачала головой. Но сказала совсем другое:

— Олег Ольгердович — гений. Из тех, что приходят раз в пятьсот лет, чтобы оправдать существование человечества. Жаль, что он покидает Землю.

— А вы не летите? — спросила Алёна.

Инесса покачала головой.

— Моё место — здесь, — сказала она ласково.

Алёна запомнила и много раз впоследствии вспоминала её сочувственный взгляд. Инесса как будто знала, что ждёт впереди девочку, решившуюся сегодня на крайне опрометчивый шаг.

Машина Огнева представляла из себя чудовищных размеров внедорожник. На чистых внутренних улочках институтского комплекса этот зверь автопрома казался грубым монстром, вторгшимся в изысканный будуар японской принцессы. Бог знает, почему именно японской. Ассоциация пришла именно такой.

Внутри пахло кожей, талым снегом и дальними дорогами. Негромко играла музыка, инструментал, на удивление приятный, хоть и незнакомый. Огнев было выключил её, но Алёна попросила оставить. С музыкой веселее, это аксиома.

Пока ехали, ныряя в бесконечные туннели, Алёна судорожно размышляла, как рассказать новость маме. Может, с Огнева начать? А голову не открутит? Сначала ей, потом профессору. Он такой, с него станется.

Она уже немного пожалела о своём решении, всё-таки надо было сначала взять этот несчастный контракт на подумать. Показать его маме, Огневу показать. Но, а с другой стороны, разве Алёна — маленькая лялечка? Взрослая половозрелая особь с персонкодом индивидуальной ответственности вот уже полгода как!

— Виктор, — позвала она, — а если бы меня взяли, вы полетели бы на «Ковчеге»?

Духу не хватило рассказать правду, вот и начала издалека.

— О чём ты говоришь, конечно! — отозвался тот, выводя машину на эстакаду.

— Ага… — сказала Алёна, и замолчала.

— А что, тебе пришло предложение? — спросил он чуть погодя.

Серьёзно так спросил. Без тени иронии.

— Я так, — смалодушничала она. — В порядке интереса.

— Ну-ну, — неопределённо хмыкнул он.

Он как будто чувствовал. Кто его знает, может, и чувствовал. Если он из той же генерации, что и мама. Они в одной группе учились, выросли вместе, всё может быть.

Ладно, думала Алёна, прижимая к себе сумочку с контрактом. Поздно метаться. Завтра расскажу…

ГЛАВА 3

— Кто придумал утро, — недовольно бурчала Алёна себе под нос, выползая из комнаты и ёжась от холодных сквозняков, гулявших по квартире через распахнутые окна.

— Спать надо вовремя ложиться, — прокоммектировала мама из кухни.

Она только что вернулась с дежурства и собиралась после завтрака лечь в постель. Алёна отчаянно ей завидовала. Ещё бы! У мамы впереди — мягкая подушка, тёплое одеяло и шесть часов здорового сна.

— Кофе выпей, — посоветовал Огнев. — Полегчает.

Кофе — это да-а… Алёна присела за столик, получила горячую кружку, — когда успел-то? — осторожно отхлебнула. Нёбо приятно ожгло: кофе был именно той температуры, какой надо. Не кипяток, но и не остывшая бурда. Шум в голове начал уменьшаться. «Сейчас проснусь», — подумала Алёна, с силой зажмурившись и тут же открыв веки. — «Вот прямо сейчас!»

— Аэросладж? — осведомилась мама, намазывая на хлеб тонкий слой варенья.

— Нет, — с чистой совестью ответила Алёна. — Не аэросладж.

— А что? Лекции твоего профессора?

Алёна поперхнулась кофе. Какого ещё профессора… и тут до неё дошло.

— Мама! — возмутилась она.

Огнев хмыкнул, наливая кофе себе. Маленькая кофейная чашечка казалась в его лапище недоразумением.

— Мам, между прочим, — уверено начала девочка. — А вот что ты скажешь, если Олег Ольгердович, допустим, меня на «Ковчег» возьмёт?

— Да с чего бы? — иронично спросила мама.

— Ну, я — умная, — самодовольно предположила Алёна.

— Ага, — кивнула мама. — Увлеклась генетикой, замечательно. Накануне аттестации правда, но, допустим, аттестацию ты всё-таки кое-как пройдёшь. И что? Ты думаешь, ты сравняешься в знаниях с учениками специализированных биологических школ?

Они годами в теме, у них к твоему возрасту список наград за научную деятельность и участие в международных конкурсах длиной с километр а ты несколько дней всего книжки умные читаешь. Уверена, у этого твоего Ольмезовского на примете сотня- другая по-настоящему талантливых ребят, из которых он уже замучился выбирать тот несчастный десяток, что полетит вместе с ним на «Ковчеге».

— Ну, а вдруг? — упрямо гнула своё Алёна, возя ложечкой по дну кружки.

Она не поднимала глаз, опасаясь, что мама прочтёт всё в её взгляде, и тогда придётся рассказывать правду. Рассказывать правду, во всяком случае, сейчас, девочка оказалась просто не готова. Что скажет мама? Ведь не похвалит же.

— Взять тебя он может только в одном случае, — невозмутимо выговорил Огнев, устраиваясь рядом с мамой. — Если ты пойдёшь к нему в лабораторные мыши.

Чёрт! Огнев без всякой телепатии насквозь видит. Действующий военный, капитан, что ты хочешь.

— Алёна! — мама резко выпрямилась. — Он что, предлагал тебе контракт?

Она не успела ответить, как мама гневно продолжила:

— Не смей, слышишь?! Не смей на это подписываться! Ну, я ему скажу ещё! Я ему всё скажу! Пристал к ребёнку, немощь бледная! Пусть взрослых своими идеями окучивает, а к детям лезть нечего.

— Мама! — воскликнула Алёна. — Не надо!

С мамы станется учинить безобразный, свинский, мерзкий скандал на весь Институт. Волосы дыбом поднялись от возникшей в мозгу картиночки. И язык сам вперёд разума выдал спасительное:

— Не было никакого контракта, мама! Ничего он мне не предлагал! Я так… я чисто теоретически. Умозрительно.

— Умозрительно, — сердито повторила за девочкой мама, сжимая кулаки. — Не смей, слышишь, не смей связываться с Ольмезовским, Алёна. Не надо нам таких «Ковчегов», дочь!

Алёна молчала. Она предполагала, конечно, что мама не обрадуется, но такой реакции не ожидала.

— Алёна! — строго окликнула мама. — Что ты молчишь?

Невыносимо!

Потом она долго стояла у калитки внутреннего двора, не решаясь сделать шаг хоть куда-нибудь. Назад, домой, всё объяснить. Вперёд, в школу и — по течению, в надежде, что всё разрулится как-нибудь само по себе…

В воздухе витал тонкий, нежный аромат — зацвела декоративная вишня. Тоненькие веточки в розовой пене цветов доверчиво тянулись к холодному небу. Деревце было обыкновенное, без изменений в геноме. Не выживет, когда придут суровые холода…

Алёна в отчаянии ткнулась лбом в декоративную обрешётку двери. Металл ожёг холодом. Смотреть маме в глаза и при этом врать напропалую было невыносимо. Убедить маму не начинать скандалище удалось с огромным трудом, и такой ценой, что аж в затылке свербело от стыда. Смотреть маме в глаза и при этом врать напропалую было просто невыносимо. Чёрт, а. Надо же было так вляпаться…

— Могу подбросить, — доброжелательно предложил из-за спины Огнев. — Если опаздываешь.

Его чудовищная машина всё ещё стояла в кармане за домом. Алёна хмуро посмотрела на него. С чего это он такой добренький, а?

— Спасибо, не надо, — буркнула Алёна, решительно толкая калитку. — Я как-нибудь

сама.

Огнев вдруг положил ладонь ей на локоть, придержал. Смотрел внимательно, цепко. От его взгляда захотелось провалиться сквозь землю прямо на месте.

— Отпустите, — потребовала девочка немедленно.

— Что происходит? — спросил Огнев.

— Вы обещали не трепать мне нервы, — дерзко напомнила Алёна.

— Ты, — вернул ей обратку Огнев, — обещала не трепать нервы матери.

— А я и не треплю, — буркнула девочка, выворачиваясь из-под его руки.

Не захотел бы отпустить, чёрта с два она отодвинулась бы. Алёна это вполне себе понимала. Против Огнева ей что муравьишке против быка. Растопчет и не заметит.

— Я вижу, — скептически отозвался он. — Надеюсь, ты ещё не успела наделать глупостей.

— Глупостей? — неприязненно осведомилась Алёна. — Вы о чём?

— О необратимых поступках, — невозмутимо пояснил Огнев. — Они потому и необратимые, что их нельзя отменить.

Алёна повела плечом. Сказала:

— У вас всё? Я опаздываю, извините!

Повернулась и пошла со двора. Очень тянуло побежать, но бежать было нельзя, и она торопливо шла, отмахивая рукой, будто хотела сбросить нечто, намертво прилипшее к душе. Огнев долго смотрел ей вслед…

Небо рухнуло: на тренировку не пришла Мальсагова. Мальсагова, у которой не было ни одного пропуска за последние лет пять! В другое время, Алёна уже вызвонила бы её или помчалась бы к ней домой напрямую. Но сейчас она восприняла новость отстранённо. Не пришла и не пришла. Тоже, новость.

Кое-как она дожила до окончания урока. Чтобы получить от мамы грозное повеление не бродить, где попало, а — «сразу домой, как освободишься, и включи, чёрт тебя возьми, геолокацию наконец!» Алёна прочитала послание раз, другой. Чувство вины за утреннее враньё приправило отменной злостью. Что это мама с нею, как с маленькой! Того и гляди, колокольчик-радионяню на шею повесит. А ведь ей, Алёне, вот уже полгода как тому назад исполнилось четырнадцать!

Нет уж, мама. Сейчас никакую геолокацию не включу. Включу позже…

На нейтральной территории.

Скандала нам не надо.

Алёна понятия не имела, как расскажет матери о контракте и о том, что пора собирать разрешённые двести килограмм на человека. Но не сегодня, это точно.

Пусть мама слегка успокоится, в себя придёт. А то она тогда совсем разбушевалась. Ещё этот… Огнев… добавил жару. Лабораторная мышь! Выдумал же такое. «Не прощу», — мрачно думала Алёна, рассматривая построенный картой маршрут от текущего местонахождения до владений профессора Ольмезовского. Далековато, если пешком. Но прямого транспорта нет…

Олег Ольгердович снова выглядел как хирург из травмпункта. Алёна с любопытством оглядывалась, но всё вокруг выглядело типичной больницей и не содержало в себе никакой тайны, ни зловещей, ни самой обыкновенной. А вот женщина, что пришла вместе с профессором, сразу вызвала очень сложные чувства. От удивления до самого настоящего страха.

Среднего роста, крепкая, короткие волосы, овал лица, губы, брови чёрной строчкой — как у Тима, но взгляд — цепкий, изучающий. Рентген, а не взгляд. Алёна невольно поёжилась. Неприятно, когда на тебя смотрят так, будто видят насквозь со всеми твоими недостатками, грехами и потрохами.

— Это Роза Тимофеевна, — представил её Ольмезовский. — Роза, это Элен Свенсен, о которой я тебе говорил.

Роза кивнула, не сводя с девочки пристального взгляда.

— Рада знакомству, — сказала она.

И голос у неё оказался под стать общему впечатлению: глубокий, низкий, исполненный силы. Самое интересное, что сказанное ею не было обычной данью формальной вежливости. Роза Тимофеевна действительно радовалась знакомству! Примерно как малыш радуется вкусному прянику. Алёна утолкала в карманы кулаки, очень остро ощущая свой собственный расхлябанный вид. Всепогодные широкие брюки, куртка на размер больше, чем надо, перманентная кепка, обломанные ногти, встрёпанные лохмы по плечам, — вот это всё. Воспитанница же профессора Ольмезовского выглядела безупречно, несмотря на медицинскую униформу.

Алёна вздохнула с облегчением, когда Розе пришёл вызов через её личный терминал, и она, извинившись, вышла в за дверь. Так-то лучше.

— Роза — это, безусловно, наша удача, — с горделивой улыбкой пояснил Ольмезовский.

Алёна вопросительно посмотрела на него.

— Паранорма — любая! — это не только добавочные домены в геноме, но и дисциплина, — пояснил он. — Самодисциплина, я бы даже сказал. А вот, не все могут понять почему-то. И остаются на нижнем пределе своих возможностей, тогда как могли бы раздвинуть собственный свой горизонт в бесконечность.

— Это вы про Тима? — уточнила Алёна.

— И про Тима тоже, — кивнул профессор. — Пойдёмте… Необходимо сдать образцы тканей.

Образцы так образцы. Ничего сверхординарного в процедуре не было. Кроме того, что тобой не медсестра занимается, а персонально Институтский учёный с мировым именем. Но он, видно, не мог доверить это дело кому-то постороннему.

— На сегодня всё, — сказал Ольмезовский. — Я вызову вас через десять дней, будьте готовы.

Алёна кивнула. Попрощалась, вышла в коридор. Достала терминал, соображая, как теперь отсюда выбираться. Пропущенные вызовы сердито мигали в левом верхнем углу экрана… чёрт!

Девочка заторопилась на выход, но у лифтов наткнулась внезапно на Розу. И обойти её не удалось.

— Подойди, — коротко велела Роза.

— А в чём дело? — угрюмо поинтересовалась Алёна, не спеша исполнять приказ.

Мало ли кто она там есть! Декан Факультета Паранормальной Медицины, говорите? И что, прыгать теперь по её команде, что ли?

— Впервые вижу человека из сорок третьей генерации «герад» с такими низким индексом Гаманина, — без обиняков объяснила Роза Тимофеевна. — Дай руку, посмотрю, в чём дело, — и усмехнулась уголком рта:- Не бойся, не съем.

Алёна вспыхнула. Подошла, протянула руку. Роза обхватила пальцами запястье, слегка сжала, и тут же отпустила.

— И? — спросила Алёна. — Это всё?

Она слышала, что паранормальная диагностика занимает доли секунды, но видеть и, тем более, подвергаться данной процедуре самой, ещё не доводилось.

Роза пожала плечами. Сказала несколько растерянно:

— Физических изъянов, ошибок в генной структуре нет. Голову лечить не пробовала?

— Что? — возмутилась Алёна. — Простите, но это уже слишком!

Роза Тимофеевна пожала плечами. Смотрела пристально, и Алёна не выдержала, отвела взгляд первой.

— Голову от лени полечить неплохо было бы, — пояснила эта невозможная женщина наконец. — Программа тренировок для носителей паранормы пирокинеза тоже, знаешь ли, не с потолка нами взята. Она помогает раскрыть потенциал. Если, конечно, не считать ворон во время занятий. И что он нашёл-то в тебе, хотелось бы знать…

Алёна вспыхнула, сразу поняв, кого именно Роза имела в виду. Но, прежде, чем она успела наговорить декану Факультета Паранормальной Медицины обычных в подобных случаях грубостей, Роза сказала, другим уже тоном:

— Тимофея я отправила в Отрадное. Лопата и ручной труд — лучшее лекарство во все времена. Хочешь увидеть, ищи его там.

И ушла. Алёна еле удержалась, чтобы не скорчить Розе в спину мерзкую рожу. Тут наверняка камеры стоят, хороша же она будет!

Отрадное. Там жили Флаконниковы, семья, воспитавшая Тима. Наверное, они всегда рады были его видеть. Продолжали считать своим даже после того, как истинное положение дел вскрылось.

Навигатор показал, что родовое поселение Отрадное находится примерно в полутора тысячах километров от основного комплекса Института. Далеко! Одним днём туда и обратно не обернёшься…

Алая точка — сигнал очередного вызова. Мама, конечно же. Кто ещё. На маму нападали иногда приступы гиперконтроля, Алёна в таких случаях не знала, куда деваться. Можно подумать, ей три года! А ответить на вызов сейчас было нельзя. Мама сразу увидит, откуда дочь разговаривает. Явно не со школьного двора! И будет скандал.

Девочка торопливо набрала сообщение. «Мама, прости. Не могу ответить! Вернусь домой часа через…» Тут она задумалась, какой временной интервал указать. Два часа? Три? Четыре? За два часа она не успеет никак. Четыре — выглядят подозрительно. «… часа через три», — закончила она послание. Палец замер в области «Отправить». Да, отправить. С тихим мелодичным звуком сообщение унеслось по адресу. И Алёна тут же отключила терминал.

На динамических тренировках терминалы положено было отключать, мама об этом знала, с учётом близящейся аттестации — вот ещё одна головная боль! — откровенное враньё должно было сойти за правду.

Враньё.

Алёна отчётливо осознавала, что врёт маме. Не кому-нибудь там, а — маме. Само по себе врать нехорошо, а маме врать… Надо всё-таки рассказать ей. Всё равно ведь придётся рассказать. Но девочка не представляла себе, как она начнёт непростой разговор. Вот как? Глядя маме в глаза. Зная её реакцию. Рассказать о контракте с профессором Института. Алёна поёжилась, потёрла себя ладонями за плечи. Надо было сразу рассказать, наверное. Ладно, надо сначала отсюда выбраться.

Включать терминал было нельзя, поэтому девочка постаралась припомнить карту как можно тщательнее. Минут через пятнадцать она сообразила, что заблудилась, через двадцать — осознала, что заблудилась окончательно и бесповоротно.

Коридоры вывели её в совершенно не знакомую ей парковую зону с висячими садами, узкими мостиками, под которыми далеко внизу проплывали редкие облака. Горели вечерним золотом ледяные пики близких гор. Протяни руку, и коснёшься заснеженных склонов…

Очередной мостик окончился небольшой смотровой площадкой с невысокими цветами по краям, кажется, серебристыми гвоздиками, Алёна не была уверена, что вспомнила название правильно, и двумя лавочками полукругом впереди. Холодный ветер бил в лицо, трепал волосы, сорвал кепку, и та улетела за край, где благополучно сгинула. Женщина, одиноко сидевшая на одной из лавочек, обернулась, и Алёна немедленно поняла, что погибшая кепка — это в общей череде неприятностей были всего лишь цветочки.

— Я заблудилась, Роза Тимофеевна, — мрачно объяснила девочка.

— Вижу, — ответила та, поднимаясь. — Пойдём, провожу. Не переживай, мне не сложно.

Громадная птица поравнялась с площадкой, она парила, раскинув громадные бурые крылья, в восходящем потоке. Очень близко, каждое пёрышко можно было рассмотреть в подробностях. На шее перья отливали золотом,

— Беркут, — невозмутимо пояснила Роза Тимофеевна. — Они приспособились к соседству с человеком; гнёзда можно встретить даже на крышах.

Беркут отвернул в сторону и вверх, через несколько минут пропал, как и не было его.

— Пойдём, — сказала Роза Тимофеевна.

Алёна поспешила за ней. Они шли переходами и мостами, девочка пыталась запоминать, но получалось плохо. Это заблудиться можно за пару минут, выйти обратного и не сбиться, если не знаешь дороги, намного труднее…

— Как же вы познакомились? — спросила Роза Тимофеевна.

— В ЭКСПО, — объяснила Алёна, сразу поняв, о ком её спрашивают. — На лекции Олега Ольгердовича.

И она рассказала, как было дело. Вспомнила Тима, его улыбку и голос, на душе сразу же просветлело.

— Странно. Очень на него не похоже. Он с незнакомыми людьми общаться крайне не любит и почти никогда не начинает разговор первым…

Алёна пожала плечами. С другими — не любит общаться, а вот с нею стал. Такие дела.

— А можно спросить? — прыгнул на ум давно заготовленный вопрос.

— Спрашивай, — разрешила Роза Тимофеевна.

— Тим — прайм, а вы — вторая. Но как это получилось? Вы же старше его!

— Нет, — ответила Роза Тимофеевна. — Не старше.

Обернулась, глянула на девочку через плечо. И пояснила, просто, будто говорила о вещах обыденных, вроде масла масляного:

— Я его дочь.

— Что?! — Алёна аж остановилась.

В разум не вместилось услышанное. А догадаться, между тем, было не так уж трудно, если дать себе труд пораскинуть извилинами. Тимофей — не такое уж популярное имя. Человек второй генерации может взять себе отчество по имени прайма только в случае прямого родства.

— Ювенильная внешность — побочный эффект доминанты Норкиной, — объяснила Роза. — Согласись, зачем давать супервозможности короткоживущему, быстро стареющему субъекту?

— Но вы… — растерянно начала Алёна.

— Я, — Роза Тимофеевна усмехнулась уголком рта. — Если я смою с себя всю эту краску, — она обвела жестом своё лицо, — то буду выглядеть младше тебя, а мне это не нужно.

— Почему? — спросила Алёна, всё ещё пребывая в ступоре.

— Я — взрослая женщина с персонкодом коллективной ответственности первой степени, — пояснила она. — Не считая научных заслуг в области паранормальной медицины и должности в Институте. Внешность должна соответствовать статусу, иначе все будут видеть во мне маленькую девочку, и относиться как к маленькой девочке. А мне, повторюсь, этого не нужно.

Алёна в замешательстве потёрла ладонью затылок. Её саму раздражало отношение окружающих, судящих именно по внешнему виду: мол, что с тебя взять, ты — подросток, четырнадцать лет, и нечего размахивать своим персонкодом, знаем мы вас, видели, — мелочь пузатая, сидеть и бояться. Но кто бы мог подумать, что у декана Факультета Паранормальной Медицины ровно те же самые проблемы?!

Мосты закончились. Теперь путь пролегал через сосновый бор. Чешуйчатые коричневые стволы уходили в небо, и сквозь сомкнутые кроны накосо падали вниз вечерние золотые лучи. Пахло смолой, хвоей и грибами, и ещё чем-то терпким, тягучим и горьким. Что-то цвело где-то неподалеку, но что именно, трудновато было определить.

— Мне было лет восемь, когда у него произошёл тяжелейший паранормальный срыв, — продолжила рассказ Роза. — Тим впал в кому на долгие годы. Я, собственно, пошла в паранормальную медицину именно затем, чтобы его вытащить. Он, по-моему, так и не восстановился полностью после того случая. Пятнадцатое сентября… — дата ничего не сказала Алёне, и девочка сделала себе в уме пометку непременно посмотреть в информе, — Хотя, возможно, он был таким всегда. Детской памяти нельзя верить, я была слишком мала, чтобы оценить родного человека адекватно. Он не узнал меня, когда очнулся. Так с тех пор и живём.

Алёна вспомнила реакцию Тима на слова профессора Ольмезовского: «Я вызвал Розу». Да уж… отношения у них… отцы и дети, ага.

— Кошмар, — совершенно искренне выразилась она.

— Кошмар? — усмехнулась Роза Тимофеевна, внезапно останавливаясь, Алёна едва не налетела на неё. — Ну, нет, это ещё только начало кошмара. Ты матери рассказала о контракте? Не рассказала, по глазам вижу. Я помню Маргрете Свенсен. Сильная, храбрая женщина. Она ничем не заслужила подобного отношения. Расскажи ей сегодня же. Не затягивай, хуже будет. И тебе, и ей.

— Это моё дело, — немедленно взъерошилась Алёна. — Расскажу, когда посчитаю нужным!

— Чудная ты, Свенсен, — снисходительно сказала Роза Тимофеевна. — Ты в скором времени собираешься одарить меня братиком или сестричкой, и утверждаешь, что твоя судьба — не моё дело. Как же не моё, когда именно моё и есть!

На это возразить было нечем, и Алёна угрюмо промолчала. Она понимала умом, что собеседница права, но чувства словно замкнуло коротким замыканием упрямства. Я — сама, и нечего мне указывать!

— Мы пришли, — сказала Роза Тимофеевна. — Тебе туда, — показала рукой, куда. — Прямо метров триста, там ходит транспорт.

Она ушла, не прощаясь. Алёна зябко обхватила себя за плечи. Услышанное никак не вставало на нужную полочку в голове. А ещё невозможно было выкинуть из памяти Тима. Его улыбку, голос, взгляд. Отрадное, полторы тысячи километров. Надо же было так! Именно сейчас, когда он так ей нужен! С ума ведь сойти можно, дожидаясь, пока Роза Тимофеевна соизволит разрешить ему вернуться.

Пятнадцатое сентября 2215 г Дата вошла в историю как дата самого крупного террористического акта против Института Экспериментальной Генетики. Радикальные активисты сообщества «Зелёный мир» захватили два пассажирских челнока класса «атмосфера-орбита» и направили их в самоубийственное пике на территорию Института. Силами носителей паранормы неограниченного психокинеза, которых на тот момент существовало всего пятнадцать (совпадение числа защитников с датой атаки до сих пор будоражит охочие до горячих сенсаций умы) челноки были отведены от первоначального курса и сброшены в необитаемой горной зоне. Сотни тысяч жизней были спасены. Но почти все психокинетики при этом погибли, не выдержав напряжения.

Домой Алёна вернулась поздно. Намного позднее, чем обещала. Мама, конечно, от порога ещё отчитала. Нотацию девочка выслушала молча. Во-первых, что нового тут можно было услышать? Во-вторых, рассказ Розы Тимофеевны выбил из колеи основательно и надолго. Что с этим делать, девочка не знала.

— Оставь её, Рита, — сказал выглянувший из кухни Огнев. — Ты же видишь, у девочки что-то стряслось.

— Стряслось! — воскликнула мама. — Тем более, я должна узнать, что именно.

— Узнаешь, — заверил её Огнев. — Она сама расскажет. Только не сейчас, сейчас, видишь же, бесполезно тормошить её. Пусть поест для начала…

Алёна испытала короткую благодарность к Огневу за неожиданную поддержку.

Мама пришла к ней перед сном. Как когда-то давно, в далёком забытом детстве укрыла одеялом, подоткнула края. Алёна вспомнила, как лежала тогда, не шевелясь, чтобы не сбить расправленное мамиными руками одеяло, в носу внезапно защипало. Еле удержалась от глупых ненужных, невесть с чего напросившихся слёз.

— Мам, — сказала она, и замолчала неуверенно.

— Мама на проводе, — полушутливо отозвалась мама.

Тоже фраза из детства. Алёна узнавала, так говорили в древнюю эпоху проводных телефонов, ещё до возникновения и развития информационной сети и мобильных терминалов связи.

— Знаешь, мам, они в Институте… Они иногда кошмарные вещи творят! Не со зла, а просто потому, что так получается…

— Я рада, что ты, наконец, это поняла, — сказала мама. — Сама догадалась или кто- то помог?

— Я про Тима, — объяснила Алёна. — Ему пятьдесят семь, оказывается. И у него есть взрослая дочь!

— Так, — понимающе сказала мама, ласково касаясь ладонью руки дочери. — Это с ней ты сегодня встретилась?

Алёна кивнула. Сказала:

— А знаешь, кто она? Роза Тимофеевна…

— Флаконникова! — воскликнула мама. — Декан Факультета Паранормальной Медицины.

— Она сказала, — напряжённо выговорила Алёна, — что знает Маргрете Свенсен. То есть, тебя.

— Конечно, — кивнула мама. — Роза Тимофеевна — врач, каких поискать ещё. Скольким из нас она жизнь спасла! С того света буквально вытягивала, тех, от кого все другие отказывались. Надо же! Кто бы мог подумать, что у такого… человека… как твой Тим, может оказаться такая дочь!

— Мам, они говорят про него разное, — Алёна села на постели, обхватив коленки руками. — Все они. А мне надо лично с ним самим поговорить. Я тогда пойму, как дальше быть.

Мама ласково коснулась ладонью её щеки.

— Если ты охладеешь к этому парню, — мягко выговорила мама, — я не расстроюсь. Извини, но он совершенно тебе не подходит. Ни по возрасту, ни по статусу.

— Наверное, — не стала спорить Алёна. — Но я хочу ещё раз его увидеть. Потому что я…

Признание уже висело на кончике языка. Оставалось только озвучить его.

На мамин терминал пришёл служебный вызов. Это было одним из главных условий её контракта: быть в зоне доступа всегда, что бы ни случилось. Мама коротко сказала: «Извини», вышла в коридор, включила приват, раз её не было слышно. Алёна отёрла об одеяло влажные кончики пальцев. Казнь откладывалась, можно было перевести дух.

Потом, сквозь неплотно закрытую дверь, донёсся мамин голос:

— Срочно вызвали, Вик, подбросишь?

И ответ огнева:

— Конечно.

Потом мама заглянула в спальню, уже в служебной одежде — синяя униформа с белыми кантами, белая блузка.

— Утром вернусь, — сказала она. — Спокойной ночи…

— Мам, — окликнула её Алёна.

Мама обернулась:

— Удачи тебе.

Она кивнула и вышла. Тишина наступила ещё до того, как закрылась дверь. Почему-то ночная тишина в пустом доме начинает отменно действовать на нервы с самой первой секунды своего возникновения.

Алёна спустила ноги с кровати, прошлёпала на кухню, где сообразила себе стакан сока. Долго сидела, положив локти на стол.

Нижний Город, как и территория Института, был закрытым режимным объектом. Здесь можно было спокойно жить, наслаждаясь всеми благами цивилизации. Но в мире подобных городов было мало даже в Федерации Стран Северо-Восточного Региона. Земля остывала. Медленно, но неуклонно, год за годом, росли шапки полярных льдов, среднегодовая температура понижалась, менялся климат. Войны за ресурсы умирающей планеты уже перестали называть собственно войнами. Так, локальные конфликты…

Южный Регион утонул в крови жестоких междуусобиц. Наднациональное сообщество «Зелёный мир», объявившее корнем всех зол прогресс, раздувало пожар. Идилиб, Раккарав, Деризор, Харькави…

Где-то там, далеко на юг отсюда, под чужим нездешним небом, поднималась в наступление северная армия. Летели в бархатной ночи железные птицы дронов- разведчиков, одним из которых управляла Маргрете Свенсен, потерявшая после травмы право на службу в наземных десантных войсках. В том числе и от её решений зависел успех или не успех ночной операции.

Алёна держала кулачки древним жестом заговора на удачу и яростно верила в то, что мама справится. Что справятся её сослуживцы. Что зло будет наказано.

Во что ещё ей оставалось верить?

Прошуршала входная дверь: вернулся Огнев. Прошёл на кухню, увидел, что Алёна спит, положив голову на руки. Покачала головой. Бережно взял девочку на руки и отнёс на кровать. Она почувствовала сквозь сон, будто плывёт в чьих-то руках сквозь дымное море, но не проснулась. Огнев осторожно укрыл её одеялом и вышел в коридор, тихонько прикрыв за собою дверь.

Больше всего на свете Алёна ненавидела сигнал будильника. И очень быстро научилась просыпаться за пять-десять минут до выставленного времени, только лишь затем, чтобы не слышать это мерзкое кваканье, рвущее сон в лоскуты. Но в этот раз она проснулась на целый час раньше. И — убиться веником! — ни в одном глазу! Если бы заснуть сразу, то ещё целый час можно было бы блаженствовать. Но Алёна знала по опыту, что в сон потянет только к концу этого несчастного часа. За три минуты до звонка!

Она села, спустила ноги с постели. По ступням тут же потянуло из коридора холодом утреннего сквозняка. За окном разгоралась синева летнего неба. Пахло недавним дождём, цветами, прелой землёй…

На кухне разговаривали, негромко, но при желании различить слова было можно. Алёна склонила голову, вслушиваясь.

— … окно, — говорил Огнев. — Надо ехать. Следующее будет не раньше, чем через четыре дня, а это уже поздно.

Скрип стула по полу, усталый мамин голос:

— Как же её одну здесь оставить, ума не приложу. Сердце не на месте, чувствую, что происходит что-то, а что именно происходит — понять не могу… А сама она молчит, вот же досада! Не пытать ведь.

— Не надо пытать, — отвечал Огнев. — Это бесполезно, вспомни себя.

— Да уж, — невесело отозвалась мама.

Зашумел чайник, согревая воду. Чайник был старомодный, попросту говоря, вовсе древний, с прозрачными стенками и весёленькой разноцветной подсветкой. Сейчас таких не встретишь вовсе, а когда-то они были последним писком моды. Достался маме от её бабушку, бабушку Алёна помнила очень смутно, та умерла, когда девочке исполнилось четыре года.

— Возьми её с собой, — предложил Огнев.

— С ума сошёл, Вик? У неё аттестация на носу.

— У нас есть Независимый Аттестационный Центр, — сообщил Огнев. — Пройдёт аттестацию там. Могу попросить ребят, прогонят пару раз через «Найди кота» и «Кто украл энергию», глядишь, итоговый индекс вытянет на троечку, если не выше.

— «Найди кота!»- по-девчоночьи хихикнула мама. — Помнишь, как ты застрял там на восьмом уровне? Над болотом.

— Я не застрял, — весомо возразил Огнев. — Я решал в уме сложнейшую задачу! Определял кратчайший путь на выход.

— Решал он, — фыркнула мама, двигая по столу кружку. — Высоты испугался, скажешь, не так?

— Ну, допустим, испугался, — пошёл Огнев на попятную. — Я же не был таким смелым, как ты. И штырь в моей башке торчал вполовину меньший…

— Да, та ещё авантюра была, — признала мама. — Влезть на полигон для взрослых… Сколько нам было тогда, по шесть лет?

— По шесть с половиною…

Шесть лет! Маму в шесть лет представить ещё можно было, сохранились записи, но вот этого здоровенного шкафа Огнева — воображение пасовало. Хотя, если подумать, то всем ныне живущим взрослым людям было когда-то шесть лет.

— Не могу, голова падает, — призналась мама беспомощно. — Устала…

— В машине поспишь, — предложил Огнев. — Как-то надо решать уже. Прогноз по трассе на Отрадное паршивый, окно окончательно закроется после четырнадцати; успеть бы.

Алёна резко выпрямилась. Отрадное! Он сказал — Отрадное?! Она дёрнула со спинки кровати домашнее платье, влезла в него, не снимая сорочки. Торопливо расчесала пятернёй лохмы. И вышла из спальни, вроде как — в санузел. Главное, не показать своего интереса, не насторожить…

— Доброе утро…

Огнев кивнул, а мама сказала «доброе утро» в ответ. Алёна умылась холодной водой, как обычно. Вышла в кухню. Огнев заботливо подвинул ей чашечку кофе. Успел сделать, пока она торчала у раковины.

— Спасибо, — сказала она искренне, осторожно касаясь губами края горячей кружки.

Пить кипяток она не умела, придётся ждать, пока немного остынет. Кофе не любит, когда его разбавляют холодной водой. Вкус не тот.

— Элен, — сказала мама, — Вик… Виктор приглашает нас в домовладение Огневых на несколько дней. Поедешь?

— Мам, у меня же аттестация через несколько дней, — напомнила девочка, а сама скрестила за спиной пальцы — на удачу.

— Пройдёшь в нашем центре, — сказал Огнев. — Ну, если хочешь, разумеется.

— Да, — подтвердила мама. — Если хочешь. Мы не заставляем тебя.

— Хочу с вами, — объявила Алёна, и отметила, как разгладилось, просветлело лицо мамы.

Мама не спала всю ночь, очень устала. По ней было видно, насколько. Отчего-то стало безумно жаль её, даже сырость под веками завелась. С чего бы это, интересно…

— Тогда собирайся быстро, — предупредил Огнев. — Времени мало. Я пошёл за машиной, — и, уже от порога: — Тёплые вещи бери.

— Так начало лета же! — воскликнула Алёна.

— Так здесь же, — возразил Огнев. — А там, у нас, ещё лежит снег…

Собралась Алёна не просто быстро, а очень быстро. Попутно послала запрос через терминал в школу и в Аттестационный центр Отрадного через портал госуслуг, подтверждение пришло быстро.

Позже, когда машина отмотала приличное количество километров от Нижнего Города, Алёна спросила у Огнева о наболевшем:

— Виктор, скажите, а вы видели раньше Тима Флаконникова?

Мама спала на заднем сиденье, укрывшись тёплым пледом. Ровно гудел мотор, негромко играла музыка, фоном, какая-то радиостанция…

— Видел, — ответил тот, — но издали.

— Мама его Тридцать Три Несчастья назвала, — осторожно закинула пробный шар Алёна.

— Ну, этот парень реально генератор неприятностей, — заметил Огнев, сворачивая с очередного виадука вправо. — Везде, где бы он ни появлялся, впоследствии что- нибудь случалось.

— Нехорошее? — уточнила Алёна.

— Нехорошее, — подтвердил Огнев. — Иногда — смертельно нехорошее.

Алёна обдумала услышанное. Сказала:

— Ну, со мной и мамой ничего же не стряслось…

— Это пока, — мрачно отозвался Огнев. — Статистика — вещь неумолимая. Беда в том, что Тим, бедолага, совершенно не способен это проконтролировать. Вот и таскает за собой шлейф неудач и несчастливых совпадений. У нас говорят, видишь Тима — береги голову. Иногда помогает.

— Мне кажется, здесь есть что-то ещё, — сказала Алёна через время.

Они выбрались наконец-то на трассу, и машина набрала скорость: дорога была почти пустой. То есть, встречный поток шёл плотно, но по правой стороне дорога оставалась свободной. Алёна отметила эту странность как факт, но особо не встревожилась. Она мало что видела, кроме Нижнего Города и территорий Института. Путешествия в их с мамой генеральный план не входили…

— Может быть, — отозвался Огнев, — может быть. Только вот что?

— Не знаю, — Алёна зябко повела плечами. — Вы бы слышали, как он про этот второй стелларатор говорил… В прошлом ни с какими стеллараторами у него ничего не было, может, он будущее видит? Пытается предупредить?

— У него бывают всплески ясновидения во время паранормальных срывов, — признал Огнев. — Жаль, он их контролировать не может. А то бы я ему задал парочку вопросов непременно. Мы над ними головы уже сломали, но ответа так и не нашли…

Алёна подождала немного, думая, что Огнев расскажет, что там за вопросы. Но он не стал продолжать. Дорога стелилась под колёса, прямая, как туго натянутый трос. По обочинам давно уже не попадались никакие постройки, тянулась унылая степь, покрытая старым, подтаявшим, но ещё прочным снегом. Солнце заливало мир белым золотом, поджигая огнём дорожные знаки.

— Хочешь вредный совет? — вдруг спросил Огнев.

— Ну? — набычилась Алёна тут же.

Знаем мы эти советы, как же. Сейчас начнёт воспитывать…

— Не «ну», — усмехнулся он, бросив на неё короткий взгляд, — а «ну, пожалуйста».

Алёна стиснула зубы. Но всё же любопытство побороло дух противоречия, и девочка сказала вынужденно:

— Пожалуйста!

— Ты в себе разберись хорошенько. Пойми, что у тебя за чувства к этому парню. Если всё так серьёзно, что небо без него рухнет, то хватай и не оглядывайся.

Вот выдал! Алёна смотрела на Огнева широко распахнутыми глазами. Вот уж от кого не ожидала! Он, отметив её реакцию, усмехнулся уголком рта. Продолжил:

— Но если ты встречаешься с Тимом Флаконниковым в пику матери или из жалости к жертве эксперимента, то лучше брось. Добра не будет. Никогда ещё не видел, чтобы добро получалось назло кому-либо. Ну, а жалость, она вообще способна убить всё живое в зоне поражения с гарантией. Не надо ничего говорить, — Алёна захлопнула открывшийся было рот. — Мне это не нужно. Ответь себе. И, исходя из своего ответа, действуй.

— Я не понимаю, — честно призналась Алёна через пару километров.

— Рита просила поговорить с тобой, — признался Огнев. — Вот. Я поговорил.

— Ага, — кивнула Алёна обескураженно.

Поговорил. Если бы мама услышала, что он говорил! Она бы ему голову оторвала. Алёна примерно представляла себе, что сказала бы мама по поводу Тима, если бы не бессонная ночь, после которой её срубило сном подчистую.

— А, зараза, — выговорил вдруг Огнев, щедро добавляя непечатные слова.

— Что случилось? — встревожено Алёна, понимая, что ругаться в её присутствии бравый капитан будет только в исключительном случае, и этот случай явно уже наступил.

— Опоздали, — тоскливо объяснил он. — Окно закрывается! Погодное окно, — объяснил он, видя, что девочка не понимает его. — Посмотри вперёд и влево. Вон туда. Видишь?

Небо было чистым до самого горизонта, пронзительно синим, полным солнечного света.

— Не вижу, — растерянно отозвалась Алёна.

— Да вон же! Вон та полоска…

— И?

— Буран, — коротко объяснил Огнев, сбрасывая скорость и сворачивая к обочине.

Бураны были частым явлением за пределами климат-зон обустроенных городов. Страшная сила! В новостях периодически передавали леденящие кровь подробности о застрявших во время бурана на трассе автомобилях. Вот почему поток машин шёл в город, а из города практически не было никого! Огнев рискнул, надеясь проскочить, и не проскочил.

— Так что же вы делаете, наоборот, ехать надо! — закричала Алёна.

— Тихо, — коротко приказал Огнев, останавливая машину. — Проберись в салон, подними защитные подушки, проверь, все ли ремни пристёгнуты у матери. Живо!

Алёна заткнулась, сообразив, что у Огнева было на уме. Быстро сделала, как он велел. Мама не проснулась. Только вздохнула во сне, собралась у неё на переносице острая складочка и тут же разгладилась. Что-то ей снилось сейчас. Интересно, она успеет проснуться, когда…

Рядом остановилась машина, похожая на огневскую, только светлая. Водитель вышел, обменялся с капитаном рукопожатием, спросил:

— Проблемы, брат? Давай ко мне, еду в Зеленогорск.

— Всё в порядке, — отозвался Огнев. — Нам в Зеленогорск не надо. Мы идём на Отрадное.

— Не успеешь, — скептически сказал мужчина.

— Мне поворот бы пройти, — объяснил Огнев. — К другу на девять дней еду. Такие дела, понимаешь.

— Понял. Соболезную. Я сообщу, вышлют навстречу грейдер.

— Сообщи, друг. Виктор Огнев с женой и дочерью.

— Девчонку хоть отправь со мной, — посоветовал тот, качая головой. — Пересидит у нас в Зеленогорске, присмотрим.

— Спасибо, но я останусь, — категорически отказалась Алёна.

Мужчина пожал плечами. Уговаривать или тащить силой он не собирался. Чувствовалась в нём та же самая основательная мощь, что и в капитане Огневе. Пирокинетик? Знаков паранормы нигде не было видно, но это, разумеется, ничего не значило.

Светлая машина выехала на трассу.

— Садись, — кивнул Алёне Огнев. — Погнали.

— С дочерью, значит? — свирепо осведомилась Алёна, сжимая кулачки.

Уже присвоил. Ладно, маму женой назвал, это проглотить ещё можно. В конце концов, они спят вместе. Может, даже официально поженятся. Нормально. Но дочь?!

— Ну, извини, — хмыкнул Огнев, увеличивая скорость. — Говорить каждый раз «дочь моей женщины» слишком длинно.

— Зато по факту, — буркнула Алёна враждебно.

— Факты — такая скучная вещь, — заметил Огнев. — Впрочем, если ты хочешь, чтобы я был занудой, так и быть, буду занудой. Всё, что ты захочешь.

— А убиться об стенку? — мстительно предложила Алёна.

— Не перебивай старших. Всё, что захочешь, но в разумных пределах. Предел, естественно, устанавливаю сам.

Небо постепенно затягивало белесой хмарью. Солнце светило сквозь неё мутным пятном, на которое можно было смотреть без риска повредить глаза. Машина летела на бешеной скорости. Алёна молчала, затаив дыхание. Успеют? Не успеют? Она много смотрела в своё время про эти бураны, когда-то делала даже доклад по дисциплине «Современная климатология». На Земле с каждым годом становилось всё неуютнее и неуютнее жить.

Но ведь на «Ковчегах» не могут уйти все. Кто-то останется. Кому-то придётся как-то жить, — нет, выживать! — в надвигающемся ледяном аду. Как? Защищённых городов мало, они не могут вместить всех желающих. Наверное, лет через сто современные войны, которые уже даже войнами никто не зовёт, а так — горячими конфликтами, покажутся раем. Хотя сейчас где-то там, на юге, каждую секунду погибают люди. Дети. Начинаешь задумываться, и потихоньку съезжает на бок крыша.

На дорогу легли разноцветные сполохи. Алёна вывернула голову, всматриваясь в небо, полыхающее радужными полотнищами, преимущественно зелёного цвета. Впрочем, встречались и золотые, и алые. Знаменитое «сияние бурь», предвестник надвигающегося урагана. От начала появления до резкого усиления ветра проходило обычно от десяти минут до получаса. И что-то подсказывало Алёне, что половины часа у них нет.

— Поворот! — выдохнул Огнев.

Впереди, в мутной белизне бестеневого мира, проявилось чёрное пятно.

— Грейдер? — шёпотом спросила Алёна.

Огнев молча кивнул. Он не сказал, что до спасения — ещё целых пятнадцать минут ходу. Пятнадцать минут! Которых не осталось больше ни одной.

Стена ливневого снега упала внезапно. Сразу стало темно и жутко. Впечатление было, будто машину оторвало от дороги, вздёрнуло в небо и теперь несёт невесть куда, чтобы с размаху приложить о землю, и — всмятку, в кровавый фарш. Алёна зажмурилась и завизжала, не слыша собственного голоса. Её мотнуло вперёд, потом назад, она до крови прикусила губу.

И что — всё? Вот это теперь — всё?!

Отчаянно, до спазмов в животе, вдруг захотелось жить. Просто — жить, жить и жить, бесконечно, жить вечно, пережить мгновения леденящего ужаса, и жить. Пусть всё закончится хорошо, Огнев — умный, он знает, как удержать машину, как добраться сквозь воющий и хохочущий ветер к спасительному грейдеру, всепогодной спасательной машине с мощными щитами, способными укрыть, защитить даже большой самосвал.

В окно садануло, по ощущениям, стальной балкой. И стекло лопнуло, разлетелось осколками, а чернота — снег с прослойками воздуха! — ударила в лицо, выбивая дыхание… И в тот же миг всё окончилось.

Ветер исчез, исчез снег, ушла темнота. Машина стояла, развернувшись боком, в защитном поле грейдера, от которого уже бежали какие-то люди. Огнев поднял голову, и Алёна испуганно дёрнулась: лицо бравого капитана заливала кровь, чёрная в неверном жёлтом отсвете проблесковых маячков грейдера.

— Жива? — хрипло спросил он.

Алёна кивнула. И тут с заднего сиденья донёся недовольный голос мамы:

— Кой чёрт здесь происходит? Вик!

Проснулась! Алёна переглянулась с Огневым, и захохотала, смех очень быстро перешёл в истерику. Живы. Успели. Можно было выдохнуть и расслабиться.

ГЛАВА 4

На грейдере встречать гостей приехал давний друг Огнева, капитан Филипп Снежин. Он обругал Огнева бестолочью и заявил, что может ещё слов добавить, пусть дамы уши закроют.

— Даже не подумаю, — сердито высказалась мама. — Бестолочь ты, Вик, как есть бестолочь. Не мог в Зеленогорск свернуть, понадобилось тебе нервы пощекотать!

Мамины слова были несправедливы, но Огнев не оправдывался. Алёну очень впечатлила суровая сдержанность, с какой он принимал упрёки. Признавал за мамой и другом право ругать его, но виноватым себя не считал. Сама Алёна на его месте уже сорвалась бы огрызаться непременно. Но Огнев молчал.

— Чёрт, — выругался Снежин, — ну, и холодина! Пошли в салон, околею скоро! Телегу твою сейчас возьмём на прицеп, угробил ты ей задний привод, гер-рой, твою- то мать репликаторную колбу!

— Пошли, — кивнул Огнев, и не удержался от шпильки: — Теплолюбивое ты растение, Фил. Небольшого морозца с ветерком боишься.

Алёна заметила у Снежина знак паранормы на воротничке толстой, даже на взгляд тёплой, куртки: первый телепатический ранг! Неудивительно, что он вымерз, как мамонт.

В салоне — выбрал ведь словечко! — было тепло, шумно и душновато. Алёна приткнулась у окошка, узкого, как кошачий лаз. В окно всё равно не было ничего видно, жёлтый рассеянный свет и плотная круговерть снежинок; защитные экраны отключили, чтобы не расходовать без надобности ресурс машины.

Со связью вне городов давно и полностью уже наступила беда. Магнитные возмущения остывающей атмосферы глушили любые радиосигналы, связь между поселениями осуществлялась по проложенным ещё лет сто тому назад, когда климат был получше, кабелям. Работы по дублированию радиосвязи обычным оптоволокном были затратны, трудоёмки, нередко встречали отпор у чиновников на местах, тогда в глобальное оледенение мало кто верил, считая его очередной уткой из серии «одна бабка сказала». Но эта работа была доведена до конца, за что сегодня благодарные потомки не раз вспоминали добрым словом дедов и прадедов, предвидевших нынешние трудности.

Вторым, наиболее эффективным, средством связи была телепатическая паранорма. Связь через инфосферу — мгновенна в пределах планеты и ближнего космоса, одна беда — вне комфортных климат-зон больших городов телепатам приходилось туго: они переносили холод куда хуже носителей паранормы пирокинетической…

Вот и Снежин, даже в салоне куртку не снял, расстегнул только.

— А кто из ваших в Отрадном сейчас? — спросил у него Огнев.

— Профессор Смехова, — объяснил Снежин. — У них выездная летняя сессия, учат смену. Там такие девчонки-старшекурсницы! Ух.

— Гм, — негромко сказала мама, и Огнев виновато развёл руками, мол, я бы рад, но увы, кто мне позволит.

Снежин понимающе ухмыльнулся в ответ. Алёна украдкой рассматривала его.

Вот ведь, тоже перворанговый, как Олег Ольгердович, но разница между ними величиной с хорошую, добрую пропасть на километр в глубину и на пять в ширину. Кто там байки травил, что инфосфера стирает личность, и телепат высшего ранга уже не человек, а робот, винтик в системе, логический узел огромной паранормальной нейросети. Получается, всё это враньё. И чему, тогда, спрашивается, верить?

К Отрадному грейдер дополз только к середине ночи. Алёна задремала, ткнувшись лбом в толстое стекло, но сон оставался поверхностным и сквозь него прекрасно доносились до сознания звуки и запахи большой машины: гул двигателя, дрожь и слабый дребезг оконного стекла — от вибрации, стоявший в спёртом воздухе густой «аромат» ремонтных масел, отработанного топлива, озона. Голова стала чугунной, налилась противной ноющей болью в висках. Да когда же закончится эта пытка?! Буран по сравнению с нею казался почти спасением. Там — мявкнуть не успеешь и уже всё, отмучилась, а тут — терпи.

Домовладение Огневых располагалось на южной окраине Отрадного и представляло собой вовсе не один отдельный, пусть и большой, дом, а целый комплекс жилых и хозяйственных строений. Когда-то кому-то из воспитанников Института пришло в голову объединиться с собратьями по генетической линии и жить вместе, одной большой семьёй. Именно такие семьи составляли население Отрадного: Огневы, Белоглазовы, Жаровы, Флаконниковы и другие. Они охотно принимали детей, зачинаемых в лабораториях Института, рожали своих; под крышей каждого такого домовладения жило несколько поколений, в самых старых семьях — до семи. Слишком сурова была жизнь вне комфортных климат-зон больших городов. Одиночки здесь не выживали.

Огнев представил своим родственникам маму как свою жену, а на Алёну кивнул — «дочь Риты». Царапнуло. Нет, Алёна сама тогда отказалась, но, — надо же, сама от себя не ожидала такого, — всё же напряглась, ожидая, что он снова назовёт её дочерью. Можно тогда будет снова взъерошиться — для порядка. Огнев чуть усмехнулся, заметив её взгляд, и Алёна вспыхнула. Да он же всё понял! Как будто у него в довесок к пирокинетической была и телепатическая паранорма тоже.

Позже она долго лежала в постели, в отведённой ей гостевой комнате на третьем — самом верхнем, — этаже дома. Слушала, как тонко звенит, стекая по стене, ливневой снег, как бешено воет в вентиляции ветер, смотрела на мечущиеся за окном пушистые сосновые ветви, и не могла уснуть. Вымоталась до предела, настолько, что не чувствовала собственного тела под колючим шерстяным одеялом. А сна ни в одном глазу, хоть плачь.

По полу простучали короткие тупые коготки. Одеяло дёрнулось с левого края, на него явно карабкался кто-то очень решительный. Алёна подняла голову, ожидая увидеть молодую кошку, может быть, даже котёнка. Но на постель взобралась небольшая, в полторы ладони, золотая ящерка с длинным, шипованным хвостом. Ящерка деловито прошлась туда-сюда, затем вспрыгнула на живот и улеглась как у себя дома, поджав лапки. Немигающий золотистый взгляд смотрел с обожанием.

Алёна протянула руку и осторожно почесала ящерке спинку. Та выгнулась, только что не заурчала, как кошка.

— Ты кто? — зачарованно спросила девочка.

Незваная гостья не ответила. От неё расходилось волнами жаркое тепло, словно на живот кинули большую горячую грелку. Тепло, и странный, вселенский какой-то, покой, Алёна немедленно зевнула, прикрыв по привычке рот ладошкой.

Через несколько минут она уже крепко спала.

Утром Алёна проснулась рано, от беспощадного солнца, заливавшего лицо ослепительным жаром. Сама виновата, не затемнила окно… Она села, с облегчением убирая голову в тень, спустила ноги. По ступням потянуло ледяным сквозняком, — где- то внизу осталась приоткрытой входная дверь. Или окно.

Одеяло, скомканное и сдвинутое к стене, зашевелилось, из складок выглянула треугольная мордочка. Вчерашняя гостья никуда не ушла, оказывается, так и проспала в постели всё время. Ящерка неспешно выскользнула на солнце, смешно, почти по-кошачьи, потянулась, раскрыла пасть и выдохнула изящное колечко оранжевого, прозрачного в солнечных лучах, огня.

Девочка осторожно села на краешек постели. Протянула руку, погладили ящерку по голове как котёнка. Пальцы ощутили сухой, характерный для носителей пирокинетической паранормы жар под гладкой, упругой, лишённой чешуи кожей. Логично. Если Земля остывает, то выжить смогут только те, кому институтские генетики подарили нужный набор генов. А что делать человеку на мёртвой, выстуженной планете без растений и животных? Вспомнилась передача о яблонях, способных цвести в сильные морозы. Яблони, теперь вот — ящерицы.

Только бы учёным не вздумалось комаров-пирокинетиков вывести! А то с них станется. Воображение разыгралось: Алёна очень хорошо знала, что такое гнус, довелось познакомиться в походах с собственной тренировочной группой.

— Спаси и сохрани, — буркнула она и поплевала для надёжности через левое плечо.

По узкой деревянной лестнице Алёна спустилась вниз. Ящерка не пожелала оставаться в одиночестве и побежала следом. В руки не далась, демонстрируя самостоятельность и независимость. Смешная! Если такая уж прям независимая и сама по себе, то и бежала бы по своим ящерицыным делам. Нет, чешет за человеком, только лапки сверкают.

Лестница изогнулась винтом и окончилась в большом безлюдном холле. Окна смотрели на запад, и потому солнца здесь не было, а сквозь приоткрытую дверь тянуло бодрящим утренним морозцем с отчётливым цветочным привкусом. Что-то во дворе отчаянно цвело, наплевав на холод. А из кухни доносились голоса…

Алёна узнала Огнева. Он то ли напился, то ли что, голос звучал приглушённо. Второй отвечал ему, но тише, слов было не разобрать. Девочка осторожно подошла к двери.

Огнев сидел ко входу спиной, а поодаль, вполоборота, стоял Снежин, смотрел в окно, хмурился. На столе впрямь стояли бутылки. Пустые, много. В нос ударило запахом алкоголя, девочка сморщилась, титаническим усилием воли сдерживая непроизвольный чих. Похоже, тут с вечера никто не ложился. Надирался градусами вместо здорового сна.

Вчера, под рёв и ярость бурана, отдавали дань памяти погибшему другу Огнева, Александру Белоглазову. Домовладение Белоглазовых находилось совсем рядом с домовладением Огневых, видно, Виктор, вернувшись, решил добавить. И добавил.

Алёна осторожно переступила с ноги на ногу. Надо было как-то обозначить себя, кашлянуть там или ногой шаркнуть. Но девочка не смела. Потому что Огнев говорил страшные вещи. Вряд ли он продолжил бы в присутствии посторонних ушей. А говорил он о Гамограде, об уличных беспорядках в Гамограде, где и погиб Александр Белоглазов.

Гамоград — город пограничный, там всегда было сильно влияние Юга, в последнее время жители Гамограда, считая себя обделёнными на общем празднике жизни, требовали особых привилегий. Психология обиженного, проходили год назад.

Обиженного нельзя тащить на себе в гору, нельзя поддаваться чувству вины, которое данный обиженный всячески старается у тебя вызвать, а давить на болевые точки такие люди всегда умеют вдохновенно и яростно.

— Они же сами ни черта ничего не хотят делать! — возмущался Огнев, пристукивая по столу громадным кулачищем, стол трещал, но стоял. — А за гуманизм берут: у нас, мол, дети! У всех — дети! Только остальные почему-то думают башкой, как собственных детей обезопасить, а этим все должны на блюдечке поднести и в ротик вложить, да ещё прожевать не забыть! Дети! Ненавижу, Фил, — говорил Огнев, сжимая кулаки, над которыми начинало метаться алое пламя. — Ненавижу, когда меня пытаются вот так шантажировать детьми! Да, мне жаль детей. Да, жаль! Я живой человек, я не робот, вашу ж мать! — и понёс длинной фразой по этажам.

Алёна затаила дыхание. Половину слов она не поняла, но смысл не требовал уточнений.

— И Сашке их жаль стало. Этих вот сопляков этого вот долбо… а, который не подумал… а может, подумал и сознательно, — сознательно, слышишь, ты! Собственную плоть и кровь! Давить надо гадов! Давить!

И снова кулаком по столу, так, что звякнула посуда в шкафчиках.

— Ты слишком много выпил, Вик, — грустно сообщил очевидное Снежин. — Не надо было.

— Сашка — пожалел. А они — не пожалеют. Ни тебя, ни меня, ни наших детей, никого. Жрать и срать — вот смысл всей их жизни, будь они прокляты. Ненавижу, — и вдруг заплакал пьяными слезами, роняя голову на сложенные руки. — Фил… — другим совсем голосом. — Помоги…

— Не надо бы, Вик, — тихо ответил Снежин, и Алёна вздрогнула от его взгляда.

Снежин говорил с Огневым, но смотрел на неё. Глупо вышло, действительно. От перворангового телепата не спрячешься. Но взгляд Снежина удерживал, как рука на плече: не надо. Пока погоди, не входи, рано, не надо.

— Помоги, телепат хренов! Ты же видишь, я не справляюсь сам, что тебе стоит, помоги!

— Помогите ему, — одними губами прошептала Алёна, догадавшись, о какой помощи просит Огнев.

Телепатическая ментокоррекция. Заплата на памяти. Возможность спрятать в ларец мучительные воспоминания и вернуться к ним тогда, когда душа придёт в себя и сумеет справиться с неподъёмным грузом собственных боли, вины и отчаяния.

Снежин взял стул, подвинул к столу, сел напротив Огнева. Коснулся ладонью его встрёпанной шевелюры. Сказал со вздохом:

— Хватит, друг. Хватит.

Огнев выпрямился, с силой потёр ладонями лицо. Сказал, нормальным уже голосом:

— Да, правда. Хватит.

Алёна тихонько отступила в сторону. Огнев вышел из кухни, не обратив на неё никакого внимания.

— Я надеюсь, — серьёзно сказал Снежин, обращаясь к девочке, — вы будете хранить молчание…

На «вы». Как Олег Ольгердович. Наверное, подобная гипертрофированная вежливость — свойство всех высших телепатов… Алёна торопливо кивнула. И почувствовала на ноге чьи-то острые коготки: ящерка деловито карабкалась по одежде вверх. Добралась до плеча, сунула голову в волосы, свесила хвост.

— Ишь ты, привязалась, — с лёгкой завистью сказал Снежин. — А ко мне ни одна не подходит, будто подговорил их кто…

— Что случилось в Гамограде, господин Снежин? — спросила Алёна.

— Протесты против изменений в Трудовом Кодексе и против строительства атомной станции на Долгоозёрной, — Снежин потёр ладонью затылок. — Главным образом, против станции, но не только. «Зелёный мир» считает, что АЭС — это угроза экологии, и надо ставить альтернативные источники энергии. Но солнечные батареи в месте, где небо затянуто облаками триста дней в году — это, конечно, очень «эффективно».

— А восьмичасовой рабочий день чем им мешает? — спросила Алёна. — Все работают, а они что, не хотят?

— Не хотят, — кивнул Снежин. — Хотят жить, как прежде, на всём готовом. Но мир меняется, климат меняется, никто не станет содержать бездельников в ущерб себе. Гамоград понимать эту простую истину не хочет. Приходится… убеждать.

Ага. Убеждать. Контрольным в голову. Но, с другой стороны, если ты такой дурак, что нарушаешь порядок общественно опасным образом и считаешь, что тебе за это ничего не будет, то что остаётся?

— А как погиб друг капитана Огнева? — тихо спросила Алёна.

— Там были дети с поясами смертников… Обычная практика «Зелёного мира». Саша… Майор Белоглазов решил спасти детей.

— Спас?

— Да.

Алёна погладила ящерку, так и сидевшую на плече. Коготки больно впивались сквозь тонкую ткань халата, останутся приличные царапины, но девочка о том сейчас не думала.

— Тинн-бомм! — донеслось вдруг из-за спины, Алёна вздрогнула, развернулась, машинально принимая боевую стойку, потом расслабилась: часы. — Тинн-боммм, боммм!

Напольные часы на старинный манер. Вот он, источник странного тиканья, досаждавший с самого вечера. Часы.

— Мальчик успел проникнуться идеями «Зелёного мира» достаточно глубоко, — бесстрастно проинформировал Снежин. — Он проклинал нас всю дорогу, разум его полон ненависти, психопрофиль коррекции не подлежит. У девочки значительно снижен интеллект, её родители, очевидно, употребляли синтетические наркотические вещества до, в момент и после зачатия…

— То есть, жертва вашего друга оказалась напрасной? — напряжённо спросила Алёна. — Так?

— Да, — кивнул Снежин. — С точки зрения разума — да.

— А с точки зрения души? — спросила Алёна через время.

— Если бы наши души всегда и везде соглашались с доводами нашего же разума, — вздохнул Снежин, — мы перестали бы называться людьми.

Алёна надолго запомнила эти слова. С ней никто раньше не беседовал на взрослые темы на равных, как-то всегда по умолчанию считалось, что она ещё ребёнок, и отношение было соответствующее. Но в последнее время девочке везло на интересных людей, не гнушавшихся уважать подростка, ничего стоящего в жизни своей ещё не совершившего. И это меняло её. Постепенно. Незаметно даже для неё самой. Но меняло безжалостно.

Огнев сдержал обещание и нашёл инструктора, который должен был подготовить Алёну к сдаче экзамена в Независимом Аттестационном Центре Отрадного. Рыжий юноша из домовладения Белоглазовых, старше Алёны на пару- тройку лет, не больше, назвался Алексеем. Он привёл девочку на знаменитый — со слов Огнева и мамы, — тренировочный полигон «Найди кота», монструозное сооружение о десяти уровнях, раза в четыре больше и выше школьного, Алёна оценила. В животе собрался острый холодок: а справлюсь ли?

— Не бойся, — юный Белоглазов будто мысли прочитал, хотя телепатической паранормой от него не пахло, откуда, он ведь был таким же пирокинетиком, что и Алёна. — Справишься.

На руках у парня невесть откуда взялся громадный полосатый кот. Он лениво смотрел на новенькую, презрительно щуря жёлтые глазища.

— Ой, — восхитилась Алёна, — киса… Настоящий?

— Нет, анимированный робот. Погладь, можно. Пусть запомнит твой запах.

Алёна бережно провела ладонью по голове, по спинке, потрепала мягкие ушки. Кот стоически вынес прикосновения, всем своим видом показывая, что терпит, но не более того.

— Эту заразу надо не просто найти, но ещё и поймать, — ласково объяснил Алексей. — Смотри, выпускаю…

Кот порскнул с рук с неожиданной прытью и мгновенно скрылся за первым же поворотом начального лабиринта.

— Давай. Время пошло.

Алёна нырнула в арку. Найти, значит, и поймать. Ха! Детская какая-то уловка. Поймай кота. Что мы, котов не ловили никогда, что ли?

Часа через три, так и не поймав эту, по выражению Алексея, заразу, Алёна своё мнение изменила. Через четыре часа она скисла окончательно, а в начале шестого часа попросила пощады. То есть, позорно сдалась. Алексей вывел её из дебрей полигона на свет божий, включил запись и устроил безжалостный разнос. Уши горели, но возразить было нечем, факт.

— Руки деревянные, растяжки никакой, — говорил Алексей и демонстрировал ей, как надо.

Алёна попробовала так, как надо, он поправил, и она взвыла: больно!

— Ещё бы, — ворчливо заметил он. — А как ты хотела? За десять дней, конечно, особенных успехов не добьёшься, но вот такое упражнение облегчит жизнь, — и показывал какое. — Не забывай. А вот теперь смотри, как кистью работать надо — вот так, пальцы полусогнуты и черпаешь поток, словно половником сметану, следи, — и в его ладони возникал ком грозно гудящего бурого пламени. — Шевелись, а то снежники снова с головой засыплют, и тогда не то, что кота, себя не найдёшь, снова.

Нестандартная тренировка увлекла. Алёна не помнила, чтобы в школе хотя бы наполовину было интересно так, как здесь. О некоторых приёмах она вообще ничего не знала. Алексей же показывал их с небрежной лёгкостью, было видно, что хорошо их знает и пользуется регулярно.

Солнце перешагнуло на закат, когда Алексей объявил тренировочный день оконченным.

— Придёшь завтра, пораньше, — сурово велел он. — Не опаздывай.

Алёна кивнула. Может быть, завтра ей удастся всё-таки поймать этого проклятого кота!

В Отрадном действовала подземная железная дорога. Громкое слово «метрополитен» для неё не годилось, всего-то навсего одна ветка с семнадцатью станциями, поэтому местные её называли коротко — подземка. Подземка связывала дальние выселки с центром поселения, очень удобно. Зимой это был единственный вид транспорта, работавший бесперебойно.

Пока ждали поезд, — табло показывало время прибытия, через двенадцать минут, — Алексей приобнял за плечи и потянулся поцеловать, у него это получилось до того естественного и как-то правильно, что не хватило духу отбрить привычной грубостью. Алёна мягко отстранилась, покачала головой.

— Ты не свободна? — спросил он прямо.

— Да, — честно ответила она. — Извини.

— Понял, — кивнул он.

И Алёна как-то сразу ощутила, что он действительно понял. Что никаких поползновений больше не будет. Никаких зацепок, шуточек с подтекстом, рук, случайно оказавшихся не там, где надо, — не будет. Было даже немного жаль,

Алексей ей, в общем-то, понравился…

— Как мне проехать к домовладению Флаконниковых? — спросила она.

— Станция Лесная, — подсказал Алексей. — Что я скажу твоим? Ведь спросят.

— Правду скажи, — посоветовала Алёна. — Это мои проблемы.

— Понял, — кивнул он.

Подошёл поезд. Непривычно короткий, из четырёх оранжевых вагончиков, почти пустой: время ещё было не позднее. До станции Матвеевка ехали вместе, молча. Алексей попрощался коротким кивком и вышел в двери, не оглядываясь. Хороший парень, правда, жаль. Что бы его полгода назад не встретить!

Конечная станция Лесная оказалась наземной. Поезд весело вылетел навстречу солнцу, светившему сквозь прозрачную крышу и настенные витражи. По короткому переходу Алёна вышла на противоположную сторону, на узкую дорогу со старыми седыми елями по обеим обочинам. От вчерашнего бурана не осталось ничего: снег стаял за день, а небо радовало пронзительной синевой без единого облачка. Разве что северный ветер не баловал теплом, пришлось поднять капюшон.

Дорога обогнула небольшой холм и упёрлась в арку с фигурной, потемневшей от времени деревянной вывеской: «Домовладение Флаконниковых». Алёна вздохнула, скрестила пальцы на удачу, и шагнула под арку. Ничего не изменилось: всё та же дорога через ухоженный хвойный лес, тишина и безлюдье. Откуда-то справа вылетела вдруг рыжеватая птица, просвистев пёстрым крылом у самого носа, и, с заполошным воплем «ррах-ррах», взмыла на макушку ближайшей ели. Алёна свирепо погрозила ей кулаком: напугала, тварь пернатая!

К хвойному запаху леса добавились сладковатые фруктовые нотки — там, за поворотом, что-то цвело по-весеннему буйно. Шиповник, как выяснилось довольно скоро. Живая изгородь из низкорослого шиповника перед большим трёхэтажным домом, обильно усыпанная крупными белыми цветами. За изгородью, в цветнике, возилась с розами странно, не по погоде тепло, одетая женщина.

— Простите, — обратилась к ней Алёна, — доброго дня…

— И тебе добрый день, — доброжелательно отозвалась женщина, распрямляя спину.

Её лицо показалось Алёне знакомым, но она не смогла опознать его сразу.

— Вы не подскажете, как мне найти Тимофея Флаконникова? — волнуясь, спросила Алёна.

— Тимофея! — отозвалась женщина, с любопытством рассматривая гостью. — Ты, должно быть, Алёна Свенсен, он о тебе рассказывал.

На воротничке её толстой куртки обнаружился значок второго телепатического ранга. Сразу стала понятна причина зимней одежды: для носителей телепатической паранормы комфорт заканчивался на границах климат-зон больших городов….

— Тим сейчас на южном склоне работает, — объяснила женщина. — Можешь взять кар, умеешь водить? — Алёна кивнула, глупый же вопрос, кто не умеет водить тихоходные служебные электрокары? — На южный склон дорога поворачивает вон там, за прудом, и дальше идёт прямо, не заблудишься.

— Спасибо! — торопливо поблагодарила Алёна. — Спасибо вам!

— Не за что, — добродушно отозвалась женщина и добавила, уже ей в спину:- Засветло только вернитесь оба!

Южный склон гигантским пандусом уходил вниз, к далёкой синей ленте полноводной реки. Леса на нём ещё не было. Но руки у людей до него уже дошли — рядами стояли поддоны с трогательно-пушистыми маленькими ёлочками, которые планировалось высадить здесь в течение короткого лета.

— Привет, — сказал Тим как ни в чём не бывало, опираясь на лопату.

Солнце поджигало его светлые волосы бронзовым золотом, а от внимательного взгляда серых глазах внезапно прилил жар к щекам, коснись ладонью, обожжёшь ладонь…

— Ты обедал? — спросила Алёна первую глупость, пришедшую в голову.

— Нет, — беспечно отозвался Тим и пояснил:- Ждал тебя.

Кто-нибудь другой за такую шуточку огрёб бы в глаз. Но Тим не шутил, вот в чём беда. Он действительно ждал! Как будто точно знал, что Алёна непременно к нему приедет. А может быть, действительно знал? По спине потянуло зябким холодом. Потому что если знал… Алёна встряхнула головой, отбрасывая неприятные мысли. Знал, и знал, что уже теперь.

Второй сюрприз — в полевом столовом наборе всё оказалось на двоих.

— Бери, ешь, — пригласил Тим.

— Спасибо, — поблагодарила Алёна.

Значит, знал. Как он живёт с этим? Алёна судила по себе: она бы сошла с ума. Хотя знать, где подстелить соломки на всякий случай никогда не мешает…

Ветер нёс горьковатые запахи полевых трав. Полынь, мята, чабрец, ещё что-то, что Алёна знала, но благополучно забыла название.

— Тим, а тебе правда пятьдесят семь лет? — спросила она.

Он внимательно посмотрел на неё. Спросил:

— Кто это сказал?

— Роза!

— А… — Тим слегка пожал плечами. — Ну… Тогда правда. Роза, она должна знать точно.

— Харам не знать собственного возраста, Тим! — возмутилась Алёна.

Тим пожал плечами, и не ответил. Не выглядел он на пятьдесят семь нисколько. Мальчишка и мальчишка. Не ровесник, чуть старше. Что-то около семнадцати, из-за взгляда. Таких взглядов у четырнадцатилетних всё-таки не бывает. Алёна вспомнила Алексея Белоглазова. Ну, тот-то выглядел старше своего возраста! Тот на все двадцать выглядел или даже двадцать три. А Тим…

— Роза была такой маленькой, — вдруг сказал Тим, не глядя на Алёну. — Я держал её на руках, вот так, — он показал, как. — А сейчас она сердитая и совсем взрослая, на руки уже не возьмёшь.

Алёна попробовала вообразить, как можно взять на руки декана Факультета Паранормальной Медицины, и поёжилась. Возьмёшь её, как же. Сейчас прям.

— А мать Розы ты хоть помнишь, Тим? — спросила Алёна.

Он быстро взглянул на неё. Отвернулся. И она сразу пожалела о своём дурацком вопросе. Нашла о чём спрашивать! И как.

— Зачем ты спрашиваешь такими злыми словами, Аля?

— Не знаю, — честно призналась Алёна. — Извини.

Он кивнул. Сказал, вставая:

— Давай посадим эти ёлочки? Солнце ещё не село.

— Давай, — вздохнула Алёна.

Какое-то время они работали молча. Работа была однообразной и не сказать, чтобы лёгкой. Тим копал, Алёна ставила в ямку деревце, как оно было, прямо с кадочкой. Стенки кадки со временем растворятся в грунте, такими их сделали нарочно. От ёлок исходил ровный поток тепла. Генномодифицированные. Как те яблони у Карского моря, так называемые «горячие» деревья. Логично. Планету медленно и неотвратимо забирала себе Великая Зима. Выжить в предстоящем ледяном веке могли только носители пирокинетической паранормы. Значит, следовало заменить наиболее важные, наиболее ценные породы деревьев — «горячими». Теми, которые смогут приспособиться к новым условиям.

Алёна почти видела лес, который возникнет здесь, на Южном склоне. Густой, обширный, «горячий» лес. В нём будет куда комфортнее жить, чем на промерзших насквозь равнинах, в том числе и за счёт выделяемого деревьями тепла. Да, это сокращает жизнь растения в два раза от обычного, если не больше. Но ели и сосны и так живут значительно дольше человека. Вполне приемлемая плата.

— Слушай, у тебя же неограниченная паранорма, — сказала Алёна, замаявшись носить ёлку за ёлкой от поддона к посадочному ряду. — Возьми, да так и притащи! По воздуху.

— Ничего, — отозвался Тим со смешком, — ручной труд облагораживает!

— Ага, как же, — угрюмо отозвалась девочка. — Да только я уже произошла из обезьяны в человека, зачем меня облагораживать!

— Я не в форме сейчас, — коротко объяснил он. — Не могу.

— Извини, — сказала Алёна.

Он кивнул. С силой воткнул лопату в дёрн, намечая место для следующей ямки. Алёна пошла к поддону за очередным саженцем. По сторонам не смотрела, задумалась. Очнулась от жуткого звериного рёва, увидела страшную медвежью морду буквально перед самым своим носом. С визгом отскочила, роняя кадку.

Медведь косолапо шагнул следом.

— Пошёл вон! — заорала Алёна, зачерпывая поток обеими ладонями, как учил Алексей.

Но в ответ на её пламя от медвежьей туши рванулся встречный огонь. Он смял, разметал защиту, как ветер водяную пыль. Алёна судорожно пыталась выстроить новую, но поток не стабилизировался, хоть плачь. Вот как скверно жить с низким индексом Гаманина! Жёлтые звериные клыки с капавшей между ними слюной — это тебе не обидный кол в строке «Физическая подготовка» зачётной табели. Это кое- что похуже.

Медведь косолапо шагнул вперёд, алчно рыча. Он был очень голоден, белая шерсть свалялась в грязные висячие сосульки, от зверя отчётливо воняло смертью. Сейчас тебя будут заживо жрать, визжи, сколько хочешь.

Тонко хлопнуло. Медведь мотнул башкой, раскрыл пасть. И завалился на бок. Алёна шарахнулась в сторону от страшных когтей, вспахивающих дёрн в предсмертных конвульсиях. Споткнулась, упала. И увидела Тима — тот стоял с оружием в руках, в классической стойке. Вот опустил руку. Подошёл, протянул ладонь, помог подняться. Алёна ткнулась ему в плечо и разрыдалась от пережитого ужаса. В отчаянии подумала, что сейчас Тим что-нибудь скажет, едкое и насмешливое, а что ещё можно сказать такой дурной плаксе, не сумевшей справиться с каким-то там паршивым медеведем… и чему в школе на динамических тренировках учат… тоже, блин горелый, будущий спецназ…

Но Тим промолчал. Обнимал, гладил по голове, по спине. И молчал. От него пахло полем, полынью, а ещё — озоном.

— Институтские с дуба рухнули, — заикаясь, выговорила Алёна. — Медведь- пирокинетик! Идиоты! Уроды!

— Всё они правильно делают, — не согласился Тим. — Пойдём, присядь… На-ка вот, выпей.

Горячий чай. Алёна отпила немного, зубы стучали по краю кружки, — неприятно.

— Откуда у тебя «Шмель»? — спросила Алёна.

Тим посмотрел на оружие, которое так и не выпустил из рук.

— Да… — ответил неуверенно. — Завтра подумал: был медведь, надо взять.

— Завтра?! Тим!

Он пожал плечами. Сел рядом. Сказал:

— Всё дело в точке сборки. Как ты ощущаешь себя, как осознаешь. Твое текущее «Я есть», понимаешь? «Я есть» в прошлом, «я есть» в будущем, «я есть» в настоящем. Ты — есть — где?

— Я? — Алёна собрала на переносице складку. — Я сейчас здесь. С тобой.

— Да. Почти все люди есть — здесь и сейчас. Но некоторые есть в прошлом, а некоторые — в будущем. Это необычные люди. Тех, кто остался в прошлом, зовут сумасшедшими. А тех, кто живёт в будущем, иногда называют пророками.

— А ты? — напряжённо спросила Алёна. — Где есть ты, Тим?

— Везде, — абсолютно серьёзно ответил он.

— Не понимаю, — беспомощно развела руками Алёна.

— Даже Олег не понимает, — примирительно сказал Тим. — А Олег — самый умный человек на свете.

— А ты-то сам понимаешь?

— Я… — дёрнул он уголком рта, вздохнул и сказал:- Я глупее Олега…

Закатное солнце заливало мир кровавым багрянцем. Длинные тени от поддонов с саженцами протянулись синими стрелами к самым ногам. Алёна вспомнила, как отбросила в сторону кадку с растением, когда появился медведь, и вздохнула. Погибшую ёлочку стало внезапно очень жаль, в носу снова защипало. Девочка украдкой утёрлась, позаботившись, чтобы Тим не заметил. Тим старательно смотрел в сторону. Алёна осторожно вытянула у него из руки «Шмель».

Старая модификация плазмогана малой мощности, сейчас такие уже не выпускают. По прикладу тянулась гравированная золотом надпись: комадару Флаконникову Тимофею за отвагу и мужество, проявленные при обороне Эль- Харькау…

— Ты служил в армии, Тим? — удивлённо спросила Алёна.

Он кивнул. Сказал:

— Олег бесился. Кричал, что я — чёртов адреналиновый наркоман и что наука в его лице собственноручно оторвёт мне голову, если я вздумаю геройски погибнуть. И знаешь, что я думаю? — Тим выжидательно замолчал.

— Что? — не выдержала Алёна.

— Что вот именно он оторвал бы точно.

Алёна только головой покачала. Ей трудно было представить Олега Ольгердовича в бешеном состоянии. Чтобы тот кричал, ругался, выходил из себя. Кажется, такое было просто невозможно в принципе.

— Не доводи его, — предупредил Тим. — Тебе не захочется ещё раз увидеть, каков он, когда действительно зол.

Алёна молча ткнулась лбом Тиму в плечо. Прижалась плечом, боком. Сказала:

— А мне, чтобы ты знал, Тим, наплевать, что ты такой. Вот! Наплевать, и всё. Я… я тебя люблю. Я хочу быть с тобой.

Как в омут с головой, на выдохе. Чуть отстранилась, посмотрела ему в лицо. В серой грусти его глаз можно было утонуть, с гарантией. Тим погладил её по щеке. Лёгкое касание, почти невесомое, но оно всколыхнуло жаркое чувство какого-то особенного родства, глубокого и полного, как океан.

— А я хочу, чтобы ты жила, — серьёзно сказал Тим. — Но это возможно только, если ты уйдёшь на «Ковчеге». Поэтому, пожалуйста, очень тебя прошу: слушай Олега. Что бы он ни говорил, не спорь с ним.

— Хорошо, не буду, — согласилась Алёна.

— Врёшь ведь, — безнадёжно сказал он.

Она покачала головой:

— Не-а.

Она не очень-то понимала, что говорил Тим, о чём пытался предупредить её. Всё это было неважно. Здесь и сейчас — неважно. Эхом отдались в памяти слова Огнева: «Если небо рухнет без этого парня, то хватай и не оглядывайся». Дельный совет, правильный. Алёна сама потянулась обнять, сама поцеловала — первой, и Тим не оттолкнул её.

— Я хочу быть с тобой, — лихорадочно говорила Алёна, пьянея от собственного дерзкого решения. — Я хочу быть с тобой! Сейчас… и всегда…

Мысли путались, растворяясь в пожаре желания.

Возвращались обратно в ало-сиреневых сумерках. Солнце почти скрылось за горизонтом, и земля исходила белесоватыми струйками тумана, отдавая накопленное за день тепло. Терпко пахло полынью и цветущим тимьяном. Тим вёл кар, Алёна смотрела на него, на тонкий его профиль, отчёркнутый закатным светом, на его руки и ей казалось, что она сейчас лопнет от переполнявшего всё её тело запредельного, бессовестного счастья. «Мой», — думала она с горькой нежностью, вспоминая случившееся между ними. — «Мой мужчина…»

Думать так было тревожно и сладко. Одновременно виновато и яростно. И очень не хотелось, чтобы дорога заканчивалась. Хотелось продлить этот миг в бесконечность, застыть в закатных лучах, как застывают мушки в янтаре, навсегда.

У дома их встречали. Алёна ещё издали заметила громадную машину Огнева. Села ровнее: сейчас начнётся. Снова. И не ошиблась.

У мамы при виде Тима так вытянулось лицо, что за неё стало даже немного страшно. Огнев хмурился, но Огнева, в отличие от мамы, можно было не бояться.

Женщина, отправившая Алёну на Южный склон, кивнула им обоим и сказала:

— Добрый вечер, Тим.

Тим спрыгнул на землю, кивнул в ответ:

— Здравствуйте, профессор Смехова.

Смехова! Гелена Андреевна Смехова, дочь Андеря Смехова, одна из создателей генетической линии «герад». Наверное, в древности так чувствовали себя люди, внезапно повстречавшие на своём пути бога. Алёна сама не знала, откуда выскочила у неё такая ассоциация, но она очень точно отражала произошедшее. Вот откуда лицо этой женщины показалось знакомым: Алёна восприняла очень много о ней из информа, — в картинках.

— Что скажешь, дочь? — сухо поинтересовалась мама.

Она была в последнем градусе раздражения и гнева, Алёна ощутила мамины эмоции так остро, словно владела телепатической паранормой. Зараза! «Кажется, я попала», — мрачно подумала девочка, ещё не подозревая даже, насколько.

Но Алёна не успела ничего сказать. Сказал Тим. При первых же звуках его голоса Алёну окатило ужасом: опять!

— Майор Огнев, герой Гамограда, — сказал он, обращаясь к Огневу. — Хорош, ничего не скажешь.

— Какой он тебе майор, он ка… — начала было мама гневно, но Огнев коротко бросил сквозь зубы:

— Тихо.

Шагнул к Тиму, сказал:

— Извини, парень. Так получилось.

— Хреново у тебя получилось, — безапелляционно выдал Тим, его несло, и остановиться он не мог. — Зелёный дом под острой крышей… Дом номер восемь, семеро по лавкам, двое под полом, четвёртый — на окне. Хочешь сделать правильно, делай наоборот. Хочешь свернуть направо, уходи влево. Будешь бежать, опоздаешь, будешь идти — не успеешь…

— Тим! — не выдержала Алёна. — Тим! Ты опять!

Он встряхнул головой, посмотрел на неё, усмехнулся. Сказал:

— Не опять, а снова.

Огнев выругался сквозь зубы. Сказал:

— Мне срочно надо вернуться в расположение!

— Я бы с тобой поехал, майор, тебя же занесёт на поворотах, — сказал Тим и добавил горько:- Но ведь не возьмёшь же…

Огнев молча смотрел на него. Потом прошептал еле слышно:- Хочешь сделать правильно, делай наоборот, — и добавил, уже в полный голос:- Пошли, парень. Возьму!

— С ума сошёл! — обрела дар речи мама. — Не отпущу!

— Рита, не вмешивайся! — коротко приказал Огнев, приказал совершенно непререкаемым тоном боевого командира, и мама не посмела спорить, отступила в сторону.

— Я поведу, — вызвался Тим, и Огнев снова с ним согласился.

Машина рванула с места с бешеной скоростью.

— Чёрт знает что! — высказалась мама нервно. — Алёна! Как тебе в голову пришло снова путаться с этим несчастьем! Ты что, так и не поняла, что он на самом деле такое?!

— Я не путаюсь, — угрюмо сказала Алёна. — Я его люблю.

Ну, вот, всё сказано. Всё сказано предельно ясно и чётко. И останется только рассказать про контракт и Олега Ольгердовича чуть погодя. Камень с души…

— Что? — не поняла мама. — Что ты несёшь?! Любит она. Выкинь эту дурь из головы, тебе говорю. Любит! Нашла кого.

— Мама! — возмутилась Алёна.

— Пойдём отсюда немедленно! И чтобы ноги твоей здесь больше не было! Ещё раз увижу…

— Мама! — крикнула Алёна, чувствуя, как падает и разбивается сердце.

Мама свела в тонкую ниточку губы: оценила растрёпанный вид, сопоставила кар на двоих и одну на двоих работу на Южном склоне.

— Ты что, — тихим, но страшным по оттенку голосом начала она, — ты что, ты… ты была с ним?! Вы были вместе?! Ты сошла с ума, Элен! Как тебе в голову пришло такое! Нет, я это быстро прекращу, сегодня же вернёмся в Нижний Город…

— Я тебе мужиков не выбирала, мама! — яростно бросила непоправимое Алёна. — Огнева твоего и прочих! Вот и ты мне — не смей!

Мама в гневе шагнула вперёд, занося ладонь для хлёсткой пощёчины. От избытка чувств она не могла даже слов найти, только шипела, как разъярённая кошка. Алёна ушла от удара и на её кулаках возникло багровое, грозно гудящее пламя. Мама отступила на шаг, не веря своим глазам.

— Тихо, — негромко сказала профессор Смехова, вставая между разъярёнными женщинами. — Не в моём доме, пожалуйста.

Нескольких мгновений маме хватило, чтобы взять себя в руки.

— Приношу извинения, госпожа профессор, — ледяным голосом сказала она.

Повернулась и пошла прочь, напряжённо-прямая, несгибаемая, разгневанная. Алёна стряхнула с рук пламя, осознавая, что именно сейчас натворила. Замахнулась на маму. Замахнулась на маму с огнём в кулаках Ужас случившегося накрыл тьмой как лавиной. Захотелось кинуться следом, упасть на колени, просить прощения, но впервые в жизни она чувствовала, что это бесполезно: мама не простит. Не простит никогда. Ни Тима не простит, ни этой вот ссоры. Всё. Конец.

Алёна вдохнула влажный, полынный запах весны, согнулась и зашлась в сухих беззвучных рыданиях. В груди болело, не хотелось жить, и воздуха не хватало.

— Ну-ка, пойдём в дом, дитя, — Смехова обняла её за плечи. — Пойдём… нечего мёрзнуть на ветру… пойдём…

В домовладении Флаконниковых, точно так же, как и в домовладении Огневых и в любом другом подобном домовладении, было много детей всех возрастов. Они носились по своим делам — быстро, шумно, весело. При этом каждый знал и выполнял свои обязанности без попыток свалить работу на другого, это считалось позорным, позора же не хотелось никому. Профессор Смехова увела Алёну на закрытую террасу, здесь, очевидно, было её рабочее место, куда без приглашения или без серьёзной причины никто не заходил.

Алёна долго сидела за столиком, перед остывшей кружкой кофе и тарелкой с печеньем, смотрела в никуда, в голове было пусто. За окном стемнело, вспыхнули фонарики на дорожках. В их свете плясали редкие снежинки — после захода солнца снова похолодало, небо затянуло облаками, пошёл снег, пока слабый и редкий, но к утру снова ожидалась метель. Не буран, но всё же метель.

Профессор работала за своим терминалом, никак не напоминая о своём присутствии. Иногда она отводила взгляд от экрана, смотрела на девочку, качала головой и возвращалась к работе снова. Уютный полумрак истекал теплом и тишиной, лишь где-то далеко, за дверью, в коридоре что-то знакомо такало. Часы. Похоже, в Отрадном любили напольные часы, раз ставили их в каждом доме. А может быть, здесь жил мастер, их создававший, как знать.

— Ну, почему? — спросила Алёна мучительно. — Почему она со мной так?!

— Уверена, твоя мама любит тебя и желает тебе только добра, — откликнулась из- за своего терминала профессор.

— Это не любовь! — возмутилась Алёна, вытирая предательские слёзы, вновь проступившие на глазах. — Это я не знаю что такое, только не любовь!

— У тебя пока нет своих детей, поэтому ты не понимаешь, что такое материнский инстинкт, — терпеливо объяснила Смехова. — Это очень древнее чувство, базовое, без него человечество погибло бы. Твоя мама не желала тебе зла, поверь. Ведь Тимофей — особенный мальчик, его паранорма нестабильна, репутация у него соответствующая. Твоя мама просто хотела тебя защитить, только и всего.

— Она подняла на меня руку! — вспылила Алёна. — При всех! Хороша защита!

— Ты, — веско сказала Смехова, — ударила её при всех.

— Я не била её! — крикнула Алёна, вспыхнуло мельком на сжатых кулаках алое пламя и тут же погасло.

— Словом, — мягко объяснила профессор. — Можно ведь было сказать как-нибудь по-другому. Например: «Прости, мама, но я сейчас останусь здесь. Поговорим позже».

— Вы же понимаете, — выговорила Алёна через время, — что это невозможно было!

— Нет, — качнула головой Смехова. — Не понимаю.

Алёна отвела взгляд. Она терпеть ненавидела нотации с моралью именно за то, что в них, как правило, сидело зерно истины. Такой истины, от которой аж в затылке иной раз свербело — со стыда.

— Ты ешь, ешь, — доброжелательно предложила Смехова, меняя тему. — Печенье с секретом.

Алёна вздохнула. Кусок не лез в горло, если честно, но обижать хозяйку не хотелось. Пришлось взять печенье-с-секретом и надкусить его. Секрет оказался безумно вкусной ягодной начинкой, девочка сама не заметила, как умяла половину тарелки.

За окнами, в свинцово-серых летних сумерках, кружился снег, вспыхивая яркими искрами в жёлтом свете придорожных фонариков.

— Во времена моей юности на этой широте в начале лета снег не выпадал никогда, — задумчиво сказала Смехова, рассеянно прокручивая в пальцах тонкую палочку электронного стилоса. — Но мы, разумеется, уже знали, что климат меняется.

Я помню, с каким недоверием читала в своё время подборку отчётов от группы климатологов, Радко — Радомир, мой брат… — говорил со смехом, что мы не доживём. Сто лет — это нам казалось чем-то запредельным, и в летний снег мы с ним не верили. Не мы одни, кстати. Юг не верит до сих пор. Но Великая Зима придёт и на Юг тоже, её не остановить. Мы не могли остановить ледяной век тогда, в самом его начале, не можем обратить его вспять сейчас. Но мы можем изменить себя. Приспособиться. Выжить.

— А медведя-то зачем… — буркнула Алёна, с дрожью вспоминая сегодняшнее приключение.

— Биоценоз должен быть сбалансированным, — пояснила Смехова. — Это во-первых. Во-вторых, зачем человеку мёртвая ледяная планета? Без животных, птиц, растений? Хищники прекрасно вписываются в систему как естественные регуляторы численности копытных.

— Он бы сожрал нас! — возмутилась Алёна.

— Возможно, — невозмутимо сказала профессор. — Но это навряд ли оказало бы существенное влияние на численность популяции носителей пирокинетической паранормы. А вот медведей-модификантов у нас пока мало, каждая особь на счету.

— Вы издеваетесь? — прямо спросила Алёна.

Смехова тонко улыбнулась. Сказала:

— Ничуть. Я в науке с двенадцати лет, мне по должности положено рассматривать человека всего лишь как один из объектов биосферы, подлежащий корректировке. Профдеформация, ничего личного.

— А вот теперь вы врёте, а ещё телепат второго ранга, — сердито высказалась Алёна.

Телепаты болезненно относились ко лжи во всех её проявлениях. Всем было известно, что телепат скорее язык откусит, чем солжёт кому-либо. Можно недоговаривать, можно промолчать, уйти от разговора, резко отказаться отвечать на вопрос, солгать же — невозможно, никогда и на за что. По всей видимости, это было связано с особенностями ментального общения. В мысленной речи довольно трудно лгать. Но, разумеется, среди носителей телепатической паранормы встречались разные люди. Были и те, кто вполне мог соврать, не моргнув глазом. Их было очень мало, но они были…

— Ты чувствуешь правду? — заинтересовалась Смехова. — Любопытно. Сорок третья генерация, не так ли?

Неприятно чувствовать себя блохой под микроскопом. Но как ещё чувствовать себя рядом с, кроме шуток, создателем?!

— Гелена Андреевна, а кто мы для вас? — спросила Алёна. — Все мы. Носители генетической линии «герад». Биологический материал или всё-таки разумные люди?

Она долго молчала, крутила в пальцах несчастный стилос, пока он не переломился пополам. Посмотрела на две неравные половинки, аккуратно положила их на стол.

— Дети, — сказала она. — Дети, которым мы подарили будущее на сорвавшейся в ледяной век планете и повелели: плодитесь и размножайтесь…

Встала, отошла к окну. Смотрела на снег, сцепив за спиной пальцы.

— Мне было семнадцать, когда я вышла замуж за папиного воспитанника, — вдруг начала она. — Ты ведь знаешь закон, по которому дети-праймы приравниваются в правах к кровным? — Алёна кивнула, — Хороший закон. Вадим Флаконников был «сменор»-прайм, и он умер в двадцать три года от прогерии Арбениной. Данный тип прогерии характерен для ранних модификаций носителей пирокинетической паранормы, впервые подробно изучен и описан деканом Факультета Паранормальной Медицины, доктором Елизаветой Арбениной. Сейчас прогерия Арбениной практически не встречается, хотя средний возраст пирокинетиков всё равно ниже, если сравнивать с натуральнорождёнными или носителями паранормы телепатической. Такова плата за ту мощь, которой вы так легко в повседневной жизни пользуетесь. Ты не доживёшь до семидесяти, а мне недавно исполнилось сто двадцать девять. Мы работаем над проблемой, прогресса пока нет, но он будет, я это знаю, я в это верю. Ведь вы для нас — дети, за которых мы несём пожизненную ответственность. Все вы, не только линия «герад».

Откровенно. Обжигающе откровенно и честно. Алёна потёрла виски. Про собственный короткий жизненный век она не восприняла, семьдесят лет казались ей запредельным каким-то сроком, оно и немудрено, кто думает о собственной будущей старости в четырнадцать? Но история любви госпожи профессора впечатлила. Выйти замуж в семнадцать, похоронить мужа в двадцать три и жить дальше. Шесть лет счастья и свыше ста лет памяти о нём…

ГЛАВА 5

Алёна оторвала от жёсткой подушки тяжёлую голову. Не сразу сообразила, где она и который сейчас час. На ногах лежало что-то тяжёлое и горячее, но неопасное. Девочка осторожно подняла голову посмотреть. Ящерицы. Четыре штуки. Одна крупная, вторая поменьше и с очень знакомой мордочкой, и ещё две совсем маленькие, можно сказать, детёныши. Малыши смешно дёргали лапками, видно, снилась им азартная погоня за добычей. Чем, точнее, кем они питаются, мышами? Старшие синхронно подняли головы, внимательно рассматривая человека, которого без зазрения совести назначили собственной подушкой для релакса.

— Ну, извините, — сказала им Алёна, осторожно вытягивая из-под одеяла ноги.

Ящерки недовольно завозились, но не убежали.

— Доброе утро.

Профессор Смехова никуда не делась, так и сидела за своим терминалом, а ведь в окнах уже посветлело, несмотря на пасмур и летящий накосо снег. Она что, вообще не ложилась?!

— Доброе… — отозвалась Алёна, потирая виски.

На веранде было слишком жарко, девочка вспотела, голова налилась свинцовой тяжестью, и тупо болело в висках.

— Я заснула… извините…

Она не помнила, как добралась до дивана, вот в чём штука. Скорее всего, заснула над чашкой с кофе, уронив голову на руки.

— Ничего, — отозвалась Смехова, сцепляя на затылке руки и расправляя плечи. — Бывает…

— А вы…

— Старческая бессонница, — усмехнулась она.

Ну да. Учитывая, что она сказала вчера про свой возраст. Сто двадцать девять

лет…

— Ой-й! — вспомнила Алёна, — да мне же на тренировку!

— Погоди, не торопись, — остановила её профессор. — Подумай лучше, куда пойдёшь после тренировки.

— То есть… — начала было она, и замолчала.

А куда, действительно? С мамой поссорилась. Сюда возвращаться… а не слишком ли будет? Тим её не приглашал. Ну да, они были вместе… даже глаза закрыла, вспоминая, как это было, до запахов и вкуса губ, до яростного, запредельного единения двух душ, до сладкой боли. Но Тим её не приглашал. Мог забыть или не подумать, что, учитывая его состояние, неудивительно. Но вешаться ему на шею, заставлять решать свои проблемы, как-то ещё напрягать, — не хотелось. Так что сама. А у самой вариантов ни одного. Хоть в метро поселись. Откуда, разумеется, выгонят в первую же ночь, потому что нечего.

— То есть, неплохо было бы тебе помириться с матерью, — подсказала Смехова. — Конечно, ты можешь остаться у нас, никто не прогонит. Но с матерью помириться тебе необходимо.

— Она не простит, — с тихим отчаянием сказала Алёна, ставя локти на колени и обхватывая ладонями голову. — Не простит ни за что…

— Она — твоя мама, — мягко объяснила профессор. — Самый родной и близкий человек на свете. Даже мужчина никогда не станет тебе ближе, чем мама. Любовь к мужчине и любовь к матери — в разных весовых категориях. Их нельзя сравнивать, как нельзя заменять одну на другую.

— Я… я не знаю… — выговорила Алёна через силу. — Ну, почему она со мной так? Держит за ляльку ясельного возраста!

— Может быть, от того, что ты ведёшь себя как лялька ясельного возраста.

Алёна вскинула голову. Профессор развела ладонями:

— Сама подумай. Лучший способ научить старших относиться к тебе не как к ребёнку, это перестать вести себя, как ребёнок. Ты виновата перед матерью и ты извинишься, потому что обязана извиниться.

— Я не собираюсь извиняться за Тима! — резко сказала Алёна. — Никогда!

— Ты, — терпеливо выговорила Смехова, — извинишься перед нею не за Тима.

Острые коготки впились в руку. Ящерка карабкалась по рукаву на плечо. Залезла, устроилась, обвила хвостом шею, сунула мордочку в ухо. Алёна погладила её по спинке, получив в награду благодушное сопение.

Извиниться. Легко сказать…

На тренировку она опоздала, хотя и ненамного. Алексей наградил её таким выразительным взглядом, что захотелось самостоятельно, без пинка, провалиться сквозь землю. Слабым утешением стало то, что на третий час мучений удалось схватить за хвост проклятого кота. А тот в отместку ободрал руки, сволочь!

— Кому ж понравится, за хвост-то, — прокомментировал Алексей, пока Алёна с шипением обрабатывала глубокие царапины.

— Сам бы поймал, — огрызнулась она.

— Так я ловил, — небрежно бросил Алексей, — на десятой минуте. Зачем мне, сейчас-то.

Это да. Если человек способен поймать замаскированного под кота тренировочного робота на десятой минуте, то на полигоне ему делать нечего.

— А какой следующий этап? — спросила Алёна любопытно.

— «Найди энергию», — пояснил Алексей. — Но это после получения аттестации с Гаманиным не ниже десяти. И вот там-то подлинная жесть кровельная, — он помрачнел. — Кот игрушкой детской покажется.

— Ты думаешь, я смогу когда-нибудь сдать на десять? — закусив губу, спросила Алёна.

— И на пятнадцать сможешь, — уверенно ответил Белоглазов. — У тебя неплохой потенциал, всего вторая тренировка, и такой серьёзный прогресс. Любопытно, с чего бы.

— А… — Алёна зябко поёжилась. — Медведя вчера встретила.

— Обычного или «горячего»? — заинтересовался он.

— Второго, — вздохнула она.

— Понятно, — улыбнулся Алексей. — Эти друзья умеют стимулировать к изучению предмета!

— Да уж, — она снова поёжилась. — Простимулировал… На всю жизнь!

— Давай ещё раз, — предложил Алексей, подхватывая под брюшко кота. — Выпускаю…

Но он отчего-то оставил кота на руках. Алёна обернулась. Судорожно вздохнула, пытаясь избавиться от подступившего к горлу кома, получилось плохо.

На полигон пришла мама.

Они замерли, смотрели друг на друга, и не решались сделать первый шаг, редкие снежинки, кружась, сыпались между ними с белёсого неба. Алексей благоразумно исчез, его исчезновения никто не заметил. А потом мама протянула руки, и Алёна, всхлипнув, кинулась к ней, вжалась лицом, вцепилась крепко- накрепко, зажимая в кулаках мамину куртку, и зарыдала в голос, как маленькая.

— Мама… мамочка…

Мама гладила её по голове, прижимала к себе до хруста, но это было ничего, главное, вот она, рядом, и Алёна хваталась за неё, как утопающий за последнюю соломинку, и рыдала, рыдала.

— Глупая ты моя… маленькая… дурочка, — в ухо выдохнула ей мама.

— Мамочка!

— Ну, пойдём… пойдём к Огневым, в тепло… Пойдём…

Ни о какой тренировке не было уже и речи. Мама — простила, мама снова рядом, что могло быть важнее?

Поиски кота увенчались успехом: Алёна сдала треклятую аттестацию, сдала так, как никогда бы не подумала — с индексом Гаманина в пять и две! Пять и две!!

— А я тебе что говорил? — философски заметил Алексей Белоглазов. — Ты — можешь, Свенсен. Завтра, в то же время.

— Да на что! — поразилась Алёна. — Я же сдала экзамен!

— Значок ты получила, — с жалостью сказал Алексей. — А экзамен тебе придётся сдавать не этим суровым хмырям из Аттестационного центра, а жизни. Причём каждый день. Это, конечно, если ты не собираешься отсиживаться в своём городе, под защитой климатических станций, вечно. Хреново, если собираешься, прямо тебе скажу.

«Рассказать ему о «Ковчеге», что ли?»- со вспышкой неожиданной злости подумала Алёна. — «В городе вечно отсиживаться, ха!» Но потом ей в голову пришла мысль, что в дальней экспедиции тем более надо держать себя в хорошей форме…

— Ладно, — сказала она. — Приду…

— Вот и славно, — кивнул Алексей.

Они простились, и Алёна побежала со всех ног к домовладению Огневых: хвастаться маме. День был солнечным, пронзительно-синим и розово-белым: вчерашний снег окончательно стаял к полудню, и всё вокруг звеняще цвело, разбавляя холодный воздух запахами весны. Земля исходила паром, качались на тонкий стебельках белые, жёлтые синие, сиреневые и розовые первоцветы. Солнце плыло сквозь когтеобразные завитушки перистых облаков, — к перемене погоды. Над холмами предгорий висела белёсая хмарь. Зима не собиралась сдаваться так рано. На Отрадное шёл очередной буран…

— Мама, мама! — влетела Алёна в дом. — Мама! Я аттестацию прошла!

Мама обнаружилась на малой кухне. Стояла спиной к окну, держала в руках чашечку, судя по запаху — кофе… Она не обернулась на крик дочери.

— Мама… — Алёна сбавила тон, уже чувствуя нехорошее, но остановиться не сумела:- Я аттестацию…

И только потом она заметила Тима. Локти на столе, кулаки подпирают голову, вся поза кричит о безмерной усталости. «А Огнева нет нигде», — ошалело подумала Алёна, ещё не до конца понимая, что это означает.

— Тим, — севшим вдруг голосом спросила девочка. — Где Огнев? Вы уезжали вместе!

— В больнице, — отрывисто сказала мама. — Ранен.

— Но он выживет?!

Мама промолчала.

— Надо ехать, — сказал Тим. — Мы приехали после бурана…

— Он хочет вести машину, — деревянным голосом сказала мама. — Сумасшедший.

— Да и пусть ведёт! Мама, поехали!

— Я ему не верю! Я ему не то, что машину, я… — мама сжала кулак и выдохнула:- Двор мести не доверю!

— А я не поверил вам, мама, — невозмутимо сказал Тим. — И поступил правильно.

— Мама! — возмутилась Рита Свенсен.

Тим быстро потёр кончиками пальцев переносицу. Сморщился, будто пытался что-то вспомнить, но вспомнить никак не мог, и это вызывало у него сильную мигрень.

— Аля, — растерянно-беспомощно спросил он, — разве мы ещё не…

— Мы уже, — перебила его Алёна, и ответила на гневный взгляд матери: — Мама, не обсуждается.

— Не успеешь — опоздаешь, — тихо сказал Тим, глядя будто внутрь себя куда-то, Алёна уже видела у него такой взгляд и испугалась, а Тим продолжил: — Опоздаешь насовсем. Не успеешь — опоздаешь, буран прошёл, прошёл буран…

— Тим! — вскрикнула Алёна, хватая парня за руку.

Он сильно вздрогнул и непонимающе уставился на него:

— Тим, пошли, где машина? Мы успеем. Мы не опоздаем!

— Да? — скептически спросил он, но не стал спорить.

Поднялся, сказал:

— Пошли.

Машина обнаружилась на семейной парковке. Тот самый чудовищный вездеход Огнева. Алёна внезапно задохнулась: как так, огневская машина тут, а сам Огнев где-то там. В больнице. Тяжело раненый. Да что вокруг вообще происходит, а?!

Небесная синь медленно выцветала, рождая ветер, пока ещё не очень холодный, но отчётливо зловещий. В воздухе будто натянулась и теперь звенела страшная, напряжённая до предела струна…

Тим открыл дверцу и прыгнул на место водителя раньше, чем мама успела ему помешать. Пришлось ей садиться рядом, а Алёна забралась на заднее сиденье. В машине пахло дорогой, спешкой, тревогой, а ещё — парфюмом Огнева, тонкий такой пряный аромат, Алёна удивилась, как его раньше не замечала. Наверное, пока Огнев был рядом, не было нужды. А теперь как же ей не хватало этого мощного, спокойного, надёжного мужчины, которого можно, можно было назвать отцом! «Только бы выжил», — яростно думала Алёна, пристёгивая ремни. — «Только бы жил!»

Мама молчала. Цеплялась за последнюю надежду, как утопающий за соломинку. А может быть, тоже что-то чувствовала. Пирокинетическая паранорма обладает слабой способностью к ясновидению. Во всяком случае, близких и дорогих сердцу людей она ощущает достаточно остро. Алёне вспоминался случай с тем ножом. Но ведь обошлось тогда, разве не так? Обойдётся и сейчас.

Тим гнал машину, как сумасшедший, а за машиной гнался буран. Алёна увидела кипящую белую стену в каких-то сотнях метров позади, впечатлилась, сползла на сиденье обратно и зажала рукой рот. Мама молчала тоже, и Алёна подозревала, что мама тоже боится. Не за свою жизнь. А за то, что невольно собьёт настрой Тима. Флаконников явно находился в провидческом трансе, который помогал ему не совершать ошибок в дороге. Сбить этот транс неудачным словом можно было, как нечего делать. И — кувыркнуться в кювет, как минимум. Про максимум, учитывая несущуюся по пятам смерть, не хотелось даже думать.

Машина влетела в ворота Нижнего города в самый последний миг. Алёна, влипнув в заднее окно, видела, как сошлись в арке силовые щиты, отсекая непогоду, как скользнули, смыкаясь, тяжёлые створки. Успели!

В больнице усталый врач провёл маму в реанимационную палату. Тим опустился на лавочку, устало прислонился затылком к стене. Алёна пристроилась рядом, осторожно взяла его за руку. Пальцы шевельнулись в ответ на пожатие, но и только. Прошла целая вечность, прежде чем мама вышла из палаты.

— Что? — тихо спросила Алёна.

— Будет жить, говорят, — так же тихо ответила мама. — Пришёл в себя, узнал меня… Мне объяснит кто-нибудь, кой чёрт вы оба там делали? И почему мой капитан выглядит так, будто его дикие звери рвали

— Спасали мир, — уведомил её Тим, не поднимая век, а потом вдруг распахнул глаза, резко сел:- Капитан? Разве он всё ещё капитан?!

— Привет, парень, — безжалостно сказала мама. — Ты снова попутал время.

Тим улыбнулся, но так, что сразу стало понятно — язвительная мамина шпилька сейчас вернётся обратно, с довеском.

— Хорошо, — сказал Тим. — Очень хорошо.

— Что хорошего? — горько спросила мама.

— Понимаете, я всегда опаздываю, — честно признался он. — Всегда. Оно как-то само собой опаздывается, что бы я ни делал. А тут вдруг успел. Аж два раза. Ново.

— Ты сумасшедший, Флаконников, — сказала мама убеждённо. — Ты псих ненормальный! Со съехавшей набекрень кукушкой. Тебя надо держать в клетке!

— Мама! — возмутилась Алёна.

— Думаете, клетка поможет? — заинтересовался Тим.

Мама покачала головой.

— Элен, — сказала она, — забирай это несчастье ходячее, отмой его, накорми и пусть как следует выспится. На ногах вон еле держится уже.

— А ты…

— А я останусь здесь.

Позже, в тихом полумраке собственной комнаты — напольные светильнички оставила на треть мощности, — Алёна долго всматривалась в спящего Тима и думала…

«Мне всё равно, что ты такой. Мне всё равно, где и по каким временам ты сейчас бродишь. Всё равно, что ты — жертва чудовищного эксперимента, а твоя паранорма — одна из самых мощных и чудовищных в мире.

Всё равно!

Всё равно.

Всё равно…

Здесь и сейчас ты — мой.

Всё остальное пусть катится, куда покатится…»

Мама с Огневым появились вечером. Всё это время Тим безбожно проспал, Алёна даже начала за него беспокоиться. Мало ли, может быть, у него снова паранормальный срыв, только тихий, и не пора ли звать скорую… Но нет, Тим просто спал, дыхание было ровным, спокойным, кожа розовой, на кому не походило нисколько.

— Слава паранормальной медицине, — сказал Огнев, объясняя своё столь быстрое появление.

Но двигался он не очень ловко. Так, будто раны ещё болели. Мама сразу загремела чем-то на кухне, соображая ранний ужин. А Огнев присел на пуф в холле и так сидел, по всему было видно, что он очень устал. И тут из комнаты выполз Тим со своей обычной улыбочкой, руки в брюках, лохмы во все стороны.

— Ты сумасшедший, Флаконников, — сказал ему Огнев.

— Знаю, — кивнул Тим в ответ.

— А здорово, наверное, знать наперёд, когда и откуда в тебя выстрелят. Я 6 не отказался.

— Ничего хорошего, Огнев, — угрюмо сообщил Тим. — Даже не мечтай…

— Почему? Я бы уж воспользовался! И сколько дыр в собственной шкуре удалось бы избежать. Сколько людей хороших…

Огнев смотрел прямо перед собой, он был уже весь там, в перипетиях множества боёв, из которых вышел в жизнь — благодаря гибели друзей и сослуживцев. Если бы он мог предотвратить! Если бы он мог знать заранее…

Тим пожал плечами, не желая спорить.

— Ну, я пошёл, — сообщил он, нацеливаясь к двери.

— Куда? — вцепилась в него Алёна. — А поужинать?

— Не хочу, — коротко ответил он, отстраняясь.

— А ну, не дури, — приказала мама. — Иди за стол. Не выпущу, пока не поешь.

Тим молча смотрел на неё, всем своим видом спрашивая: а как ты меня заставишь?

— Флаконников, не будь задницей, — посоветовал Огнев. — Хотя бы раз в жизни.

Тим пожал плечами. Но не ушёл, как собирался.

Ел он мало, молчал и слушал, о чём разговаривают мама с Огневым. Разговор был типично вечерний, ни о чём. Алёна взяла Тима за руку, с удовольствием ощущая, что он рядом, он живой, и можно сидеть к нему близко-близко, вбирать его запах — полынь, влажная хвоя, свежевыпавший снег, озон. Если это счастье, думала девочка, чувствуя солнечное тепло в низу живота, тогда я счастлива. Так счастлива, что сейчас от того счастья просто лопну…

— Куда ты теперь, Тим? — спросила она, провожая его до калитки.

— На станцию, — сказал он. — Я слишком много пропустил дней. Теперь придётся проверять всё с самого начала…

— Не доверяешь коллегам?

— Не доверяю себе, — качнул он головой.

Алёна обняла его, и какое-то время они целовались, самозабвенно и яростно, как только могут целоваться влюблённые. «Я счастлива», — билась в мозгу одна единственная мысль. — «Я счастлива… счастлива…»

— Аля, — сказал вдруг Тим очень серьёзно, — пожалуйста, не ссорься с Олегом. Поняла?

— Что мне с ним ссориться? — удивилась Алёна.

— Вот и не ссорься. Что бы он ни говорил, его слова останутся только словами.

Не принимай их близко к сердцу. Обещаешь?

— Ну, конечно! Да не с чего нам с ним с сориться. Тим!

Тим покачал головой. Но больше ничего не сказал. Они попрощались, и Флаконников пошёл по улице в сторону станции монорельса. Алёна провожала взглядом его тонкую юношескую фигурку, пока он не скрылся за деревьями небольшого скверика в конце улицы.

Возвращаясь в дом, Алёна услышала сквозь приоткрытое окно разговор мамы с Огневым. И замерла, забыв даже дышать. Они говорили о ней!

— Ножом по сердцу, когда их вижу, Вик, — говорила мама, и Алёна почти видела её расстроенное, сердитое лицо с острой складочкой на переносице. — Ты разве не понимаешь? Кто он такой!

— Тот, кому я обязан жизнью, — отвечал Огнев.

Ему не нравился разговор.

— Если ты только из-за этого просил меня не вмешиваться, то ты, прости… — мама запнулась, подбирая выражение, не подобрала и высказалась в сердцах:- Не твоя дочка, вот сердце-то и не болит!

— А ты бы бросила меня, если бы тебе мать запретила встречаться со мной? — вдруг спросил Огнев.

Спросил очень серьёзно, Алёна легко представила себе его лицо — хмурое, настороженное, как будто он опасался услышать не тот ответ, на который надеялся.

— Шутишь! — воскликнула мама.

— Но ты требуешь этого от дочери, — указал Огнев. — Того, на что никогда не пошла бы сама.

— Ну, знаешь ли, — выдохнула мама яростно. — Удар ниже пояса, Вик!

— У нас, в Отрадном, говорят: если у тебя есть дочь и она вышла замуж, ты можешь приобрести ещё одного сына. Иначе ты потеряешь дочь. Хочешь, чтобы она ушла из дома, навсегда на тебя обидевшись?

— Нет… Нет! Но я хочу ей только добра! Этот парень ей не пара. И не принесёт ничего, кроме беды, вот увидишь.

— Не вмешивайся, Рита, не глупи. Не дави на неё, это бесполезно, вспомни себя. Если они не пара, они разойдутся сами.

— Думаешь?

— Конечно.

— А если пара? — горько усмехнулась мама, озвучивая свой страх.

— А если пара, — сказал Огнев, — тогда тебе тем более незачем лезть к ним. Девочка выросла, Рита. Пора ей уже учиться летать самостоятельно.

— Но ведь упадёт и разобьётся же! Огнев, ты не понимаешь же ничего, у тебя своих детей нет, ты не понимаешь!

— Упадёт — подстрахуем, не разобьётся, — невозмутимо сказал Огнев. — На то мы и старшие. А если мешать человеку пробовать крылья, то он никогда не взлетит…

Алёна тихонько отошла от окна. Не то, что она не была благодарна Огневу за то, что тот вступается за Тима. Но как-то странно и — стыдно, что ли? Странно и стыдно слышать разговор о тебе самой, не предназначенный для твоих ушей.

«А я вот такой не буду никогда», — подумала Алёна, как думают все подростки во все времена, столкнувшись с родительской гиперопекой по адресу своего избранника. — «Я не буду запрещать своим детям встречаться с кем бы то ни было! Никогда»

На терминал пришла напоминалка. Что там ещё, школа же закончилась! Алёна сунула руку в карман, достала терминал, глянула на экран. Ладошки мгновенно вспотели: сообщение пришло от Олега Ольгердовича. Ах, ты же чёрт, сегодня должны были встретиться, ну да, сегодня, вон записано, чуть не опоздала! Да почти и опоздала, отсюда ещё попробуй выбраться.

— Мам! — крикнула Алёна, зная, что её через окно услышат. — Я пойду погуляю!

— Надолго? — опередил маму Огнев.

— На ночь глядя! — не удержалась мама.

— Мам, ну, какой на ночь, семнадцать часов, детское время! — возмутилась Алёна. — Так я пошла!

— Иди…

Хлопнула калитка. Алёна торопливо побежала по улице, стараясь не упустить ближайший поезд. Как же маме-то обо всём рассказать? Ведь рассказывать придётся.

Ну… ещё не сегодня, верно?

— Здрасьте… я опоздала… извините, пожалуйста, — скороговоркой выпалила Алёна, просачиваясьв кабинет к Ольмезовскому.

Опоздала она порядочно, аж на целых двадцать минут, но в этом виноват был монорельс: поезд пришёл не вовремя, опоздал. Алёна собралась рассказать об этом, но под взглядом учёного сникла и съёжилась. Даже нахамить не смогла отчего-то, хотя обычно за ней в подобных ситуациях не задерживалась. Телепатической интуицией Алёна не владела, но датчик неприятностей яростно мигал, показывая: ох, не за опоздание ей сейчас достанется, совсем не за него!

— Помнится, я вас предупреждал о рисках спонтанного зачатия, — сказал Олег Ольгердович. — Предупреждал или нет?

— Да, — вынужденно сказала Алёна. — Но я не…

— «Не» или «да» мы сейчас проверим, я уже вызвал Розу.

— А как вы… откуда… вы читаете всё-таки мои мысли? — возмутилась Алёна.

Он покачал головой. Сказал:

— Мы не можем запретить себе воспринимать эмоциональный фон. Это выше наших сил. Да и, в общем-то, никому не вредит, у подавляющего большинства людей все их чувства на лице написаны, их может прочесть и нетелепат при должном обучении. Так вот, ваш фон — резко изменился с момента нашей последней встречи. Что может означать только одно: у вас с Тимом дошло до интимной встречи. А о противозачаточных имплантах вы не подумали, Элен. Вот уже это проверить сложности не составило никакой: в медцентр Отрадного вы не обращались вообще за всё время пребывания.

— И… что теперь? — тихо спросила Алёна, вытирая об одежду влажные ладони.

— Проверим. Эмбрион, если беременность всё же наступила, придётся извлечь…

— Вы убьёте моего ребёнка! — взвилась Алёна.

Ольмезовский поднял ладонь.

— Тише, — холодно сказал он. — Выключите эмоции, включите рацио. Я работаю над линией «о-нор» всю свою жизнь, с чего мне убивать вашего ребёнка? Наоборот, буду рад пронаблюдать, что из него получится. Но вам, во-первых, ещё рано развлекаться натуральными родами, Элен. Во-вторых, вы не сможете выносить этого малыша. Я дам вам ознакомиться с отчётом по ведению беременности Аурики Флаконниковой. Заодно уж протокол вскрытия посмотрите, будет интересно. Чёрт, — он с досадой потёр затылок ладонью. — Надо было сразу это сделать! Вот я дурак…

— В чём дело? — недовольно осведомилась Роза, возникая на пороге. — Вы сорвали меня прямо с лекции, Олег. Что сгорело, кого реанимировать?

— Полюбуйтесь, — кивнул профессор на Алёну. — Как вам?

— А, — сощурилась Роза, рассматривая девочку. — А! Ну, пошли со мной, горе ты наше горькое. Пошли!

Алёна пошла, поджимая пальцы на ногах от страха. Она не представляла себе в деталях масштаб обрушившийся на неё проблемы, но ужас испытывала изрядный, осязаемый каждой клеточкой тела. Что сказать маме?! И как выдержать взгляд Огнева? «Элен», — раздался в памяти его голос, — «ты обещала не трепать нервы матери!» Жуть…

Несколько коридоров, пара лифтов, — долгий путь, и всё вверх, на заоблачные этажи Института. Как на Голгофу. Про Голгофу Алёна когда-то читала из спортивного интереса, и вот, вспомнилось. Креста только на спине нет разве что. Но тяжесть та же: неподъёмная.

Роза провела свою подопечную через высокие стеклянные двери. Факультет Паранормальной Медицины, значилось на информационном полотне наверху. А на одной из прозрачных створок бежала вязь стилизованных под почерк от руки букв: Светя другим — сгораю сам… Девиз целителей, надо думать. Они ведь и вправду горели на своей работе… Кто не слышал об их паранормальных срывах при попытке вытянуть из бездны безнадёжные даже для них случаи?

— Ирма! — окликнула Роза какую-то женщину, идущую впереди.

Та обернулась и с удивлением воскликнула:

— Роза Тимофеевна! Быстро же вы вернулись!

— Первый операционный блок, репликаторный комплекс типа «арс»… да, думаю, «арс»… пятьсот, нет, лучше семьсот три. Халат, перчатки… я сейчас подойду.

— Сделаем, — кивнула Ирма, и заспешила по коридору.

— Погодите, — в ужасе пискнула Алёна. — Да погодите же!

Она забежала вперёд, развернулась к Розе лицом и продолжала идти спиной, потому что дочь Тимофея останавливаться не собиралась.

— Вы что? Вы это серьёзно — операционный блок? Я что, я правда беременна?!

— От незащищённого секса с мужчиной бывают дети, малыш, — ласково сказала Роза. — Не знала? Ну, теперь знаешь. Не споткнись, ступенька.

Своевременное предупреждение. Алёне пришлось подскочить, чтобы не шмякнуться.

— Кстати, и скачок в тренировках до Гаманина пять и два объясняется именно беременностью, — невозмутимо пояснила Роза. — Ты, конечно, скажешь, что упорно и плодотворно тренировалась в последние пять дней перед аттестацией.

Но я — старая циничная тётка-врач, повидавшая жизнь, и я знаю, что чудес не бывает. Уровень псикинозона в крови подскочил из-за пробуждения эмбриона с паранормой психокинеза, вот и вся твоя заслуга. Пришли. Сюда…

Операционная выглядела ужасающе. Стерильность, неистребимые запахи лекарств, невозмутимая Роза Тимофеевна, влезающая во врачебную спецодежду — халат, шапочка на голову, перчатки. Но больше всего паники вызвало гинекологическое кресло по центру.

— Знаю, — сочувственно сказала Роза. — Выглядит, как эшафот. Ну, что ж, добро пожаловать во взрослую жизнь. Ложись.

— А это не больно? — с опаской спросила Алёна, косясь на кресло.

— Нет. Ты вообще уснёшь, ничего не почувствуешь. Потом, когда очнёшься, возможен некоторый дискомфорт внизу живота, может быть, кровянистые выделения, общая слабость…

— А можно мне не спать? — спросила Алёна. — Я хочу смотреть!

— Не на что там тебе смотреть, — Роза начала сердиться. — Давай ложись! Или помочь тебе?

Она имеет в виду телепатическое принуждение, поняла Алёна и обозлилась:

— Не надо. Сама…

Очнулась она в палате. В двухместной, но соседняя койка пустовала. Рядом сидела на стульчике Роза, держала за руку. Увидела, что девушка открыла глаза, и руку убрала. Но на коже ещё оставался жгучий след от прикосновения целительницы…

— С эмбрионом всё в порядке, — уведомила Роза. — Здоров… на удивление. Пересадка прошла успешно.

— Мне… мне надо сказать Тиму! — вскинулась было Алёна.

— Успеешь. Лежи.

«И маме», — липким ужасом прошлось по телу осознание случившейся беды. — «Она убьёт меня!»

— Когда, говоришь, произошло зачатие? — поинтересовалась Роза.

Алёна про это ничего не говорила, но, тщательно припомнив дату, назвала день.

— Да этого не может быть! — растерянно воскликнула целительница.

— Почему? — спросил Олег Ольгердович, входя в палату.

Он снова был в лабораторной одежде, отчего сознание восприняло его как хирурга из числа коллег Розы Тимофеевны.

— Возраст эмбриона старше, чем утверждает девочка. Поскольку в непорочное зачатие без специальных подручных средств я не верю, то как бы нам с вами, Олег, на прогерию не нарваться…

Прогерия. Слово звучало очень нехорошо.

— Этого ещё не хватало, — озабоченно выговорил профессор.

— Что случилось? — жалобно спросила Алёна. — О чём вы?

— Спи, — велела ей Роза. — Помочь уснуть? Матери твоей я сообщу.

— Ой, не надо, не надо маме! — в панике вскричала Алёна. — Маме я сама, сама. Пожалуйста! И засну тоже сама…

Кто её знает, Розу. Усыпит ещё на неделю, с неё станется.

— Ладно, — Олег Ольгердович придержал Розу за локоть, — пойдём. Пусть девочка пока отдохнет. Не переживайте, Элен, — мягко сказал он. — Всё хорошо. Всё будет хорошо…

Неизвестно почему, но эти слова успокоили Алёну

Она проснулась резко, толчком, долго соображала, где она, и что всё это значит. Потом вспомнила. Села, обхватив голову руками, покачалась так немного, пытаясь успокоиться. Успокоиться, прямо скажем, получалось плохо. Спустила ноги на пол, обувь — мягкие больничные тапочки, — нашлась тут же. Встала, постояла немного, борясь с подступившей вдруг к горлу тошнотой и чёрными мушками в глазах.

Толкнула дверь, опасаясь, что нарвётся на негласный арест. Но дверь легко подалась в сторону… Свет в коридоре был приглушен, стояла та особенная тишина, которая характерна для больниц в вечернем режиме. На сестринском посту горел свет, был включен терминал, а за терминалом сидела Роза Тимофеевна, во что-то вникала, шевеля для надёжности губами. Дежурная медсестра, радуясь выпавшей возможности, мирно спала рядом на диванчике, укутавшись клетчатым пледом.

— Зачем встала? — спросила Роза, не отрываясь от терминала.

— Я… нормально себя чувствую, — ответила Алёна. — А можно мне…

— Всё хорошо, — Роза наконец-то оторвалась от экрана. — Я провела первую паранормальную коррекцию эмбрриона, прогноз благоприятный. Понадобится, наверное, еще три или четыре. Может быть, пять. Буду смотреть, в общем.

— Спасибо, — тихо сказала Алёна, не пытаясь даже уложить в голову услышанное.

Оно уляжется потом, само. Или не уляжется.

— А… посмотреть…

— Позже. Покажу, конечно же. Но — позже, я сейчас занята. И — да, — вспомнила она. — Я тебе заодно уже противозачаточный имплант воткнула. Ну, так, на всякий случай. Чтобы больше нам не дурила тут. Второго ребёнка подобной сложности я сейчас не потяну. У вас с Тимом совместимость восемьдесят девять целых семь десятых процентов, Олег до потолка прыгал, когда получил результат. Так что… извини.

Алёна кивнула. Она и не думала упрекать. Вообще не думала ни о чём таком, если честно. Мозг спёкся в стеклянный, гулко позванивающий в пустой черепушке шар.

— А можно мне домой? — тихо спросила девушка.

Роза выпрямилась.

— Ну, пожалуйста, Роза Тимофеевна, — попросила Алёна, видя, что целительница колеблется. — Я никуда больше, я только домой!

— Хорошо, — сказала Роза. — Я вызову тебе машину.

— Да я без машины… — начала было Алёна, но под взглядом удава замолчала.

— То-то же, — с удовлетворением сказала Роза. — А то до утра ведь оставить могу.

По пути домой Алёна смирились с неизбежным тяжёлым разговором. Но… получилось так, что мама не заметила машину. Она, не дожидаясь дочери, легла спать. И уснула. А Огнев сам был ещё не в форме после залеченного паранормальным воздействием ранения. Шёл — Алёна бросила взгляд на часы в коридоре, — четвёртый час, то есть, самое сложное для бдения время. Девочка тихонько обошла приткнувшегося на диванчике Огнева, пробралась к себе в комнату, плюхнулась на кровать как была, не раздеваясь. И только здесь, в родном с детства месте, наконец- то расплакалась, комкая подушку и стараясь издавать как можно меньше звуков. В животе ныло, когтями по стеклу души скреблись кошки. И было плохо так, что хоть топись. Не физически. В голове.

Зачем, зачем не рассказала маме сразу! Как теперь объяснять ей случившееся?! Произошло то, чего мама больше всего боялась, и о своих страхах говорила неоднократно. Контракт с Институтом, больной ребёнок, хоть там Роза Тимофеевна и успокаивает, но зачем, спрашивается, ей понадобилось проводить над извлечённым из её, Алёниного тела, эмбрионом паранормальную коррекцию? И планировать ещё таких коррекций штук пять. Алёна вцепилась зубами в собственное запястье — не помогло.

Впрочем, терзалась она недолго. Навалилась усталость и сожрала сознание. Девочка забылась глубоким, почти коматозным, сном без сновидений.

Солнечным лучом припекло лицо, Алёна чихнула и проснулась. Выползла из смятой постели, вспомнила про Огнева, дёрнула со спинки стула халат. И только тут поняла, что вчера упала в постель не раздеваясь… Хороша, ничего не скажешь. Потащилась, зевая, в душ.

Надо было поговорить с мамой. Надо было. Алёна устала бояться, устала врать. Надо рассказать, и всё. Как в озеро прыгнуть на спор с подлеталки. Живо вспомнилось, как сделала это в самый первый раз, до того трусила отчаянно, и насмешки одногруппников не помогали. А тут вдруг выдохнула, разжала руки и полетела в ледяную воду, умирая по пути от восторженного ужаса… Да, но тогда была игра. Контракт с профессором Ольмезовским — не игра. Ребёнок от Тима — не игра. Всё это реально, всё по-настоящему, по… да, по-взрослому. Не ты ли хотела поскорее распробовать взрослой жизни? Вот она. Бери и ешь её ложечкой.

Но мамы дома не оказалось. Не оказалось и Огнева. Стыл на столе под термокрышкой завтрак. Светилась на домашнем экране — светлым по чёрному — записка:

ВЕРНЁМСЯ ВЕЧЕРОМ. НЕ СИДИ ГОЛОДНАЯ. СПИСОК ПРИЛАГАЕТСЯ. ВЕРНИСЬ ДО ПОЛУНОЧИ.

Список — это список дел на сегодня. Что там… Заказать еду и моющие средства… ага, перечень вот. И новые полотенца. Проследить за разгрузкой доставленного. Приписка маминой рукой: чтобы чёртовы погрузчики дальше кухни не совались. Запустить уборщика. И снова в скобках (после доставки, а не до!) Раньше уточнения вызвали бы бешенство, сейчас Алёна лишь горько усмехалась. Мама, мамочка! Знала бы ты, как я перед тобой виновата…

Что перед той виной попутавший спальню с кухней погрузчик линии доставки и забытый в хозяйственном углу уборщик, не дождавшийся внеплановой активации.

Надо будет съездить к Тиму. Рассказать сначала ему…

Алёна поела, не ощущая вкуса. Разобралась с доставкой, настроила уборщика, кинула новые полотенца в стиральную на очищающий цикл с сушкой. Потом ушла, оставив на экране надпись:

ВЕРНУСЬ

… Поезд монорельса плавно шёл в гору. Вверх и вверх, через скобки мостов, вдоль высаженных на склонах елей, мимо цветущих лугов, сквозь проложенные в скалах туннели. Мерное движение укачало. Алёна сама не заметила, как уснула. Проснулась от того, что её мягко, но настойчиво трясли за плечо. Она вскинулась, бессознательно принимая боевую стойку. Дежурный по станции успел вовремя отшагнуть в сторону.

— Конечная, девушка, — хмуро сказал он. — Выходите из вагона.

— Конечная? — не поняла Алёна.

— Она самая. Покиньте вагон. Или буду вынужден вытащить вас силой.

— Сейчас уйду… — послушно сказала девочка.

Вышла на перрон. Конечная. Надо же. Теперь обратно ехать, до Третьей энергостанции. Какая же там остановка, кто бы помог вспомнить…. А, вот, Зелёный Мост. Странно, никакого моста Алёна там и в прошлый раз не заметила. Моста не было, а станцию так назвали.

Подошёл поезд, открыл двери. На платформе никого не было, в поезде тоже, но положено было открывать двери во всём составе, вот поезд их и открыл. Алёна вошла вовнутрь, и через десяток минут уже была на Зелёном мосту.

К энергостанции пришлось идти вверх по тропинкам. Алёна помнила дорогу, не заблудилась, но ей неожиданно нелегко оказалось одолеть подъём. В глазах темнело, в груди появилась странная противная одышка. Всё же лучше было бы провести этот день дома, валяясь в постели. Алёна сама уже поняла. Но не возвращаться же назад, когда уже почти пришла?

Тим вышел почти сразу. Как будто ждал, что Алёна придёт. Или заранее знал.

— Привет! — через силу улыбнулась ему Алёна.

Он улыбнулся в ответ. Такая у него улыбка замечательная, добрая… Внезапно захотелось заплакать, но Алёна сумела сдержать себя.

— Пойдём, надо поговорить, — сказала она серьёзно.

— Что случилось? — спросил Тим.

— Давай, присядем вот тут, на солнышке, — сказала Алёна, останавливаясь у одинокой лавочки, стоявшей у дорожки. — Сел? Держись крепче… У нас с тобой будет ребёнок.

— Правда? — Тим улыбнулся как дурак.

— Ещё какая, — ответила Алёна и пересказала свои вчерашние приключения, добавив в конце: — Я только забыла спросить, кто. Мальчик или девочка.

— Ты что, плачешь? — спросил Тим. — Ну, глупости какие… Ребёнок — это всегда хорошо.

— Думаешь? — всхлипывая, спросила Алёна.

— Уверен. Ну-ну, не плачь, — он обнял её, прижал к себе.

Алёна уткнулась носом ему в грудь — родной запах, полынь-шалфей-озон, — и совсем расклеилась. Ветерок трепал волосы, пробирался под куртку, отнимая тепло. Несмотря на солнечный день, воздух ещё дышал холодом. И это здесь, где действовал климат-контроль. А какова температура воздуха в том же Отрадном? Отрадный севернее, да, но что это меняет?

— Я тебя люблю, — гнусавым от слёз голосом сказала Алёна.

— Да, — рассеянно отозвался тот. — Я знаю. Я тоже…

— Тим! — Алёна чуть отстранилась. — А ты сейчас здесь?

— Не совсем, — покачал он головой. — Но это и неважно. Знаешь, я научу малыша плеваться плазмой. Будет весело.

Алёна представила себе этакое веселье и захихикала:

— Придётся тогда держать его в комнате с огнеупорными стенами. Нет уж, пусть сначала подрастёт. Он ещё эмбрион. Ему ещё надо родиться…

— Смешная ты, — сказал Тим, касаясь ладонью её щеки.

Алёна замерла, даже закрыла глаза. Век бы так, держать его руки у своего лица, быть с ним рядом… Что ещё нужно для счастья?

— Тим, а ты видел ребёнка… ну… в будущем? — спросила Алёна.

— Нет, — ответил он. — Я, понимаешь, успел сразу дважды, а это изменило всё. Ребёнок стал возможным, и он появился.

— Так это хорошо, — убеждённо сказала Алёна.

— Конечно. Дети — это хорошо всегда.

— Слушай, — Алёна отстранилась, посмотрела на него. — Тим. А бывало у тебя такое, что ты видел… Видел, что родившийся ребёнок вырастет и причинит большое зло. И поэтому его надо убить, ну или не допустить, чтобы он родился…

Тим молчал, ссутилившись, спрятав ладони между колен. Молчал так долго, что Алёна забеспокоилась, не загрузился ли он часом в себя, и если да, то насколько. На день, два, на год? Он же не совсем нормален, нельзя ему задавать провокационные вопросы!

— Чушь какая, — ответил Тим расстроено. — Нельзя убивать детей!

Алёна ждала.

— Будущее — живой поток, а не застывшая скала. Его можно изменить, хоть и очень сложно. Но менять можно только через себя. Понимаешь?

Он встал, разговор ему не нравился. Алёна потянулась следом. Сказала:

— Не понимаю…

Тим покачал головой:

— Когда захочешь кого-либо убить, чтобы изменить вероятное-непоределёиное, убей лучше себя. Больше пользы для мироздания.

— Тим, — возразила Алёна, — но ты-то ведь убивал. На войне. Когда служил. Разве не так?

— Я убивал в определённом-свершившемся, — отрезал он. — И не детей. Зачем ты спрашиваешь? — почти выкрикнул он. — Что тебе?!

— Тим, извини, — Алёна развела руками. — Я не подумала… Прости.

Он качнул головой, словно отгоняя что-то. Воздух будто толкнуло ледяным ветром и небо потемнело, хотя стоял спокойный солнечный день…

— Тим, — Алёна шагнула к нему, обняла, положила голову ему на плечо. — Я люблю

тебя.

— Да, — отозвался он, гладя рукой её волосы. — Я знаю…

— Флаконников, — чужой голос выдернул из счастливых небес. — Развлекаемся в рабочее время?

— Начальство, — шепнул на ухо Алёне Тим, а вслух сказал, отстраняясь. — У меня появился ребёнок.

— Поздравляю, — сухо сказал незваный гость. — А во втором цехе появились проблемы. Они ждут тебя, дорогой мой. Давай дуй за пульт, и если ещё раз в рабочее время увижу эту штуку отдельно от твоей тушки — шкуру спущу.

Он жестом фокусника протянул Тиму терминал.

— Забыл, — покаянно сказал Тим.

— Забыл он, — возмутился начальник Тима. — Пошли, провожу, пока ты дорогу до второго цеха не забыл. Прошу прощения, сударыня.

Алёна кивнула, принимая извинения.

— Тим, — крикнула она, — ты придёшь к нам вечером?

— Не знаю, — обернулся тот. — Как справлюсь.

— Ну, если что, приходи.

— Приду…

Но Алёна поняла, что Тим сегодня не появится у них дома. Будет решать проблемы на энергостанции, заработается и забудет. Ну, сама выбирала — именно такого. Какие претензии?

Дорога обратно прошла в муторной полудрёме. Алёна не проваливалась в сон полностью, как в прошлый раз, но и явью это замутнённое состояние назвать было сложно. Где-то в этом сне свершилось невозможное, как оно всегда бывает во все.

— Привет! — напротив уселась Халька Мальсагова.

— Привет, — сонно отозвалась Алёна, не удивляясь.

Чему можно удивляться во сне? Ведь во сне возможно всё. В том числе, и бывшая подруга, невесть с чего решившая пойти на мировую.

Стекло под щекой завибрировало сильнее — поезд сбрасывал скорость, подходя к очередной станции.

— Эй, — Халька пощёлкала перед носом пальцами. — Спишь?!

Алёна резко вскинулась, сразу вспомнив, что Халька теперь ей не подруга, а чёрт знает кто.

— Тебе чего? — насторожённо спросила девушка.

— Да так… — Халька покосилась в окно, на подплывающие дубы, торчавшие по краям платформы, и вдруг неожиданно протянула оттопыренный мизинец:- Мир? Прости дуру…

— Земля налетела на собственную ось, — хмыкнула Алёна, не торопясь возвращать дружбу. — А с чего бы вдруг?

— Была неправа, — видно было, что Халька вытягивает из себя слова клещами, извиняться она не любила до жути. — Ну, как хочешь… Ты в своём праве.

И она потянулась к своей сумке, брошенной на пол.

— Погоди, — сказала Алёна, кусая губы. — Погоди, Халя! Мир.

Мальсагова широко улыбнулась. Девчонки сцепились мизинцами и хором повторили детскую приговорку — «мирись-мирись-мирись и больше не дерись. Если будешь драться, я буду кусаться, а кусаться ни при чём, буду драться кирпичом, вот кирпич ломается — дружба начинается…». И расхохотались обе.

Камень с души свалился. Всё-таки, дружить чуть ли не с ясельного возраста, и поссориться…

— Надо как-то отпраздновать, — сказала Алёна.

— А то. Пошли на подлеталку? Давно там не была. Без тебя… — Халька махнула рукой, не договорив

— А пошли! — с энтузиазмом согласилась Алёна.

Ей бы подумать головой, что физические нагрузки и, в случае чего, ледяная вода, — совсем не то, что прописывают на следующий день после операции по удалению эмбриона, пусть даже операция проводилась паранормальной коррекцией. Но куда там! Классика жанра:

— Для чего тебе голова, девочка?

— А я в неё ем!

…Озеро не стало теплее за прошедшие дни, несмотря на начало лета. Всё так же лежал снег на берегу, клонили к земле седые ветви старые ели. Разве что опавших шишек на земле прибавилось, и сквозь слежавшуюся хвою пробились первоцветы, синие пролески. Халька присвистнула, опускаясь перед стайкой таких на одно колено:

— Гляди! Цветочки-то — «горячие»!

Вокруг пролесков не было снега, а рука ощутила исходящий от хрупкого растения ток тепла, весьма существенный.

— Здорово, — сказала Алёна. — Может быть, наша планета до конца не замёрзнет.

— Может быть, — Халька нахмурилась, но тут же мотнула головой, сбрасывая невесёлое настроение. — Шайда на качели! Кто последний, тот дурак!

Последней снова оказалась Алёна. Но зато вынесло её дальше и выше, подбросив почти что в самое небо. Тут бы извернуться и сесть в кувырке верхом на резиновую палку, особым шиком считалось отпустить руки в начале движения. Но подлеталку дёрнуло обратно чуть быстрее и раньше, чем Алёна рассчитывала. И полетела девочка в озеро впереди собственного визга. Брызнул во все стороны тонкий ледок, вспыхивая на солнце радужными искрами.

Вода обожгла холодом, как кипятком. Алёна привычно рванулась наверх, но в ушах внезапно зазвенело, и вовсе не так, когда бывает, когда ныряешь с большой высоты. Тело налилось страшной тяжестью, замедляясь с каждым мгновением. «Да я же сейчас хлопнусь в обморок!»- в панике осознала Алёна, яростно продираясь сквозь толщу воды к поверхности. Размытый пятак солнца равнодушно глядел сверху…

Очнулась она на берегу, в крепких руках Хальки. Их учили оказывать первую помощь в экстремальных условиях, утонувшим — в том числе. Алёна перегнулась пополам и вытошнила изрядное количество воды. Наглоталась, ну, надо же.

— Сумасшедшая, — тряским голосом выговорила Халька, утирая пот со лба. — Ты с чего утопиться-то решила?!

— Ни сссс че-че-го-о, — простонала Алёна, скрючиваясь в очередном рвотном спазме. — Оно сам-мо-о…

— Ладно, лежи, сейчас костёр сооружу.

Мальсагова живо натаскала сухих еловых веток, эффектно кинула в сложенный шалашик огонь. Держала поток, пока пламя не разгорелось как следует. Поплыл по ветру едкий запах дыма…

— Садись, грейся. Тебя б погонять, да на ногах не удержишься. Ну, мать, ты даёшь…

Алёна перебралась поближе к костру. Её всё ещё трясло, но рвота прекратилась. Слава богам, хватило ума верхнюю одежду и обувь снять перед прыжком. И теперь можно было ободрать с себя мокрое и с наслаждением влезть в брюки и куртку. Но всё равно трясло здорово. Пережитый слепой ужас не отпускал, так и держал в памяти далёкое, размытое в воде над головой солнце. Утонула бы ни за грош, если 6 не подруга!

— С-спасибо, Халя, — простучала зубами Алёна.

— Фигня, — отозвалась та. — Ты сделала бы для меня то же самое…

Да. Сделала. Вот уж в этом не сомневайтесь!

Но Алёна почему-то не смогла рассказать подруге про Тима. Про Тима и про ребёнка. О чём угодно могла — об Отрадном, о встрече с Геленой Смеховой, о «горячих» ёлках, которые планомерное высаживали вокруг посёлка, о медведе…

От рассказа о медведе у Хальки загорелись глаза!

— Хочу тоже встретить такого! — она вскочила и воинственно выставила кулаки, на которых тут же с грозным гулом вспыхнуло багровое пламя. — Хочу умножить его на ноль, а шкуру забрать себе!

— Да на что тебе в городе шкура? — удивилась Алёна.

— А это неважно, была бы шкура!

— Да ну тебя, он реально жуткий! Если бы не Тим с «точкой»… Видела бы ты меня сейчас!

— Малыш, — снисходительно бросила Мальсагова, — а у кого индекс Гаманина выше семи?

— У меня теперь пять и два, — похвасталась Алёна.

— Да ну? Врёшь!

Алёна рассказала о полигоне «Найди кота» и, поколебавшись, об Алексее Белоглазове. Халька слушала с живым интересом. Но если бы у Алёны был телепатический ранг или она хотя бы отличалась умом и наблюдательностью, она бы заметила некое напряжение во взгляде подруги, прорывавшееся периодически и менявшее её лицо в недобрую сторону…

Мама с Огневым не пришли к вечеру. Судя по состоянию записки на экране — и не появлялись даже. Тут Алена догадалась вывести свой терминал в общий доступ, и сразу же пришло короткое сообщение: мы на службе, вернёмся не скоро. Больше никаких сообщений не приходило. Никаких требований разблокировать терминал. Никаких угроз запереть под замком, если подобное опять повторится. Значит, действительно на службе. И заняты так, что ни единой свободной минуточки нет.

Алёна поела наскоро, пошла в душ. И там поняла, наконец, причину тупой ноющей боли, поселившейся в животе после полёта в озеро.

Что надо срочно спасаться, пока не стало слишком поздно, осознала она только через час. Но тут хотя бы не возникло вопросов, к кому обратиться… Пока судорожно рылась, разыскивая нужный плис-визит, почувствовала себя ещё хуже. Адресат, как назло, с первого вызова не отозвался! «Мама!»- в тихой панике думала Алёна. — «Мне конец!»

Экран вспыхнул, слава богу. На нём соткалось сердитое лицо Розы Тимофеевны:

— Что случилось? — с раздражением спросила она.

Хоть не на операции. В операционную не дозовёшься, правила строгие, все терминалы отключаются…

— Роза Тимофеевна, — жалобно пролепетела Алёна, — простите… Я…

— Открылось кровотечение! — мгновенно поняла целительница, оценив бледный вид собеседницы. — А, чёрт! Как я не хотела тебя отпускать вчера, словно чувствовала! Я сейчас.

Она отключилась, и в ту же минуту за окнами хлопнуло, разбрызгав по стенам вишнёвые зайчики. Струна гиперпрокола! Алёна ещё успела увидеть сердитую Розу Тимофеевну на пороге. А потом потеряла сознание.

Очнулась в постели, сразу же стало стыдно за бардак.

— Как самочувствие? — спросила Роза Тимофеевна, держа девочку за руку.

— Лучше…

— Что ты сегодня делала? Вспоминай.

— С утра… заказывала продукты… Потом поехала к Тиму.

Голос дрожал, глаза закрывались сами. Противная слабость выматывала, как выматывает любое недомогание никогда или очень редко болевшего человека.

— На Третью энергостанцию? — уточнила Роза, Алёна кивнула. — Молоде-ец! Вместо постельного режима — к чертям на кулички, куда поезд два с лишним часа в один конец идёт. Что ещё? Ну-ка, не ври! — прикрикнула она. — Я должна знать причину!

— Ну… я в поезде Хальку встретила… Халиду Мальсагову. Мы с ней раньше дружили, потом поссорились, а вот сегодня… помирились…

Алёна уже догадалась, что озеро ей не простят. И теперь прикидывала, как бы рассказать так, чтобы поменьше влетело… или уже не рассказывать…

— Дай я догадаюсь, — тихим, но очень страшным по оттенку голосом сказала Роза, Алёна тут же вжала голову в плечи. — Ты встретила подружку, и вы радостно поскакали праздновать примирение. Куда? На экстремальные аттракционы? В Гидропарк? На «подлеталки»? На «подлеталки», — просекла целительница реакцию пациентки. — Что? Это ещё не всё?!

— Я… я… я свалилась… в озеро… — жалким голосом пролепетала Алёна. — И… и… утонула… Халька вытащила.

Роза вскочила, пробежалась по комнате, занесла ногу пнуть стул, замерла на середине движения и очень аккуратно поставила ступню на пол. Но стены дрогнули, отозвалась жалобным звяканьем посуда за стенкой в кухне.

— Рррр! — выдала целительница нечленораздельное ругательство. — Да ты хоть…

Да ты! А, да что скажешь! — она махнула рукой и выдала диагноз: — Мопз1 га асерИа1а!*

Алёна очень обиделась на эту загадочную «монстру», но ей хватило ума промолчать. По правде говоря, ей по-прежнему было плохо. Голова кружилась, тело, по ощущениям, превратилось в кисель.

*Ацефалия — порок внутриутробного развития плода человека, выражается в полном отсутствии головного мозга и головы как таковой. Несовместимо с жизнью. Возможно развитие паразитического ацефального (без головы и сердца) близнеца, не способного к самостоятельному существованию.

— Сейчас придёт машина, забираю тебя в свою клинику, — сообщила Роза и добавила свирепо, сжимая кулак. — Ты у меня там будешь лежать!

Алёна устало прикрыла глаза и какое-то время плыла сквозь волны темноты, то расходящиеся, то сходящиеся вновь. Потом вдруг вскинулась:

— Прибрать надо! Мама придёт… нехорошо…

— Лежать! — коротко приказала ей Роза Тимофеевна.

— Да тут же всё… как свинью зарезали! — и она попыталась было сесть.

— Лежать, я сказала! Именно что свинью. Где твой терминал, вот этот? — она сунула в руки Алёне плоскую коробочку прибора. — Набирай клининговую компанию. Сама сможешь, или мне сделать?

— А маме ещё… записку… понимаете, она на службе сейчас… Ей сейчас не дозваться, всё отключено…

Роза Тимофеевна сходила на кухню, принесла оттуда информационный экран:

— Пиши.

— А что же написать… — растерялась Алёна.

— Правду пиши! Что ты у меня в реанимации.

Реанимацию Алёна опустила. Но Роза прикрепила к экрану свою визитку, а уж такая визитка сама по себе могла напугать кого угодно. Декан Факультета Паранормальной Медицины доктор Флаконникова Роза Тимофеевна. «Маме станет очень плохо», — виновато думала Алёна. И вдруг ей остро, до отчаяния, захотелось умереть прямо сейчас. Закрыла глаза, зажмурилась, — не помогло. Смерть не приходила. Вместо неё пришли слёзы. Тихие, беспомощные, злые слёзы.

А начиналось, если вдуматься, с небольшой, с горошинку, малости — всего-то и надо было рассказать с самого начала про контракт с профессором Ольмезовским…

Алёна проснулась ночью. Что это была именно ночь, а не день или, скажем, раннее утро, объясняли полупрозрачные стеклянные дверцы палаты — свет в коридоре был приглушён, оттуда не доносились шаги или разговоры, и вообще тишина стояла такая глубокая и плотная, какая бывает только лишь ночью. Девочка сразу вспомнила всё, что с нею случилось. Тима, Хальку Мальсагову, озеро, кровотечение, Розу Тимофеевну. Мама! Схватила терминал, но от мамы не было ни единого вызова, ни одного послания. Значит, мама всё ещё на дежурстве. Вообще, трёхдневные режимы тишины, когда к маме нельзя было дозвониться, давно стали привычными. На Юге шла война, затяжная война всех со всеми, которую и войной-то называть было сложно — так, вооружённые конфликты… И успехи здесь складывались не всегда самым приятным для Северо-Восточного Региона образом.

Алёна села, спустила с постели ноги. Стиснув зубы, пережила мельтешение чёрных мушек перед глазами. «Ты потеряла слишком много крови», — объяснила Роза Тимофеевна. — «Сейчас тебе нужен покой, хорошее питание и наше наблюдение». Наше. В смысле, целителей Факультета Паранормальной Медицины.

На спинке кровати висел халат. Алёна осторожно встала — вроде бы ничего не болело и не текло, — взяла халат. Он оказался великоват, но что ж поделаешь, всё лучше, чем если бы вообще без него. Алёна опасалась, что двери будут заперты, но нет, они легко открылись. В коридоре ожидаемо не оказалось никого. Знать бы ещё, в какой стороне санузел. Поселившаяся в теле противная слабость протестовала против лишних движений. Оставалось лишь надеяться, что это не навсегда, что организм восстановится, вернёт себе прежнюю форму. Противно болеть! Мерзко оставаться слабой вот уже второй день подряд!

Санузел Алёна нашла со второй попытки, взяв, естественно, не то направление с самого начала. И спросить-то было не у кого! Всё отделение спало. Выбравшись из секретной комнаты, Алёна столкнулась с новой напастью — она потеряла «свою» палату! Куда идти — налево, направо? Как понять в череде одинаковых дверей, что именно эта — твоя? Надо же было не посмотреть на номер!

Алёна побрела вдоль стенки, но пришла не к своей палате, а к двойным стеклянным дверям с табличкой «Ординаторская». Здесь силы окончательно оставили её, и она стекла на лавочку, стоявшую возле дверей. Лавочка стала подлинным спасением: нигде по коридору отделения никаких лавочек не было и в помине, а возле ординаторской была.

Какое-то время Алёна просто сидела, прислонившись спиной к прохладной стене. Отдыхала. Но потом, когда усталость слегка отступила, она услышала через приоткрытые двери ординаторской знакомый голос. Говорил профессор Ольмезовский, говорил на повышенных тонах с кем-то через экран быстрой связи, а почему он не включил приват, бог его знает. Должен был, учитывая ночь и то, что все вокруг, попросту говоря, спят.

Олег Ольгердович с кем-то сердито ссорился, называя своего оппонента на «ты» и по имени — Пит. И этот Пит явно не имел телепатического ранга, раз пришлось ругаться с ним голосом.

— Чем тебе помешает? — горячился профессор. — Ну, чем? Много, что ли, места займёт один-единственный добавочный искут? Что? Ах, гарантии тебе! Я тебе ещё вчера выслал краткий отчёт по паранорме «о-нор», Пит, ты его читал? Девять- двенадцать лет — мало?!

Алёна напряжённо вслушивалась. Судя по голосу, обычно невозмутимый Ольмезовский сильно горячился, убеждая того, кто не желал убеждаться. Занозой засело в сознании упоминание паранормы «о-нор» — да ведь это же генетическая линия Тима и Розы Флаконниковых! Их двое всего…

… а третий — твой ребёнок от Тима, балда!

Алёна вцепилась пальцами в края лавочки. Уйти стало просто невозможно.

— Эвтаназия? — голос Олега Ольгердовича дышал бешенством. — Да ты сошёл с ума, Пит! Сорок лет работы, дело всей моей жизни — псу под хвост в унитаз просто потому, что тебе что-то там не нравится, а ведь ты — не Учёный Совет и не генетик, то есть, ни черта ничего не… Даже не думай! Да. Ага. Да. Угу. Сейчас! Уже.

Слова незнакомого Пита Алёна разобрать не могла при всём желании, они звучали слишком тихо. Но по реакции профессора можно было догадаться: Пит предлагает убить неучтённый эмбрион, а Олег Ольгердович отказывается.

Алёну кинуло в жар, потом в дрожь. Учёный Совет Института мог не одобрить её ребёнка. Запросто. Ребёнок же получился спонтанно, без этих их схем и подготовок, а это значило… значило… А кто такой Пит, тоже генетик?! И кто он в иерархии Института? Выше Олега Ольгердовича, так уж точно, иначе бы тот с ним вообще не разговаривал.

Одно утешало. Эмбрион ещё жив. Иначе они бы не спорили. Слабое утешеньице, если подумать.

Тишина в ординаторской показала, что разговор окончен. Алёна не взялась бы утверждать точно, но что-то ей подсказывало, что окончен разговор вовсе не в пользу профессора. Волосы сами поднимались дыбом от ужаса. Что будет теперь? Теперь-то что будет? Надо было вскакивать, бежать… а куда? А где они держат ребёнка? Наверное, в репродукционном центре Факультета Паранормальной Медицины, а где он, тот центр, кстати? И какой именно, их наверняка у них несколько. И… и что потом? «А не дам, вот что потом!»- яростно думала Алёна. — «Не дам и всё!»

Она всё-таки встала, превозмогая проклятую слабость, но в глазах замельтешили чёрные мушки, пришлось опереться на стену. А когда проморгалась, увидела в дверях ординаторской Олега Ольгердовича. «Не успела!»- вспыхнула в мозгу паническая мысль.

— Всё слышали? — осведомился он.

Алёна не ответила. Он же телепат, зачем спрашивает?

— Ну-ка, присядьте, — профессор взял её под руку и усадил обратно на лавочку, сам сел рядом. — Вы всё ещё плохо себя чувствуете?

Алёна кивнула.

— Не беспокойтесь о ребёнке, — мягко сказал Олег Ольгердович. — Он будет жить, это — не обсуждается.

— А… что тогда… Пит, это — кто?

— Это мой старший брат, Пётр Ольгердович Ольмезовский. Он — капитан двадцать девятого «Ковчега» и, к сожалению, имеет право вето на включение того или иного человека в состав экспедиции. Каковым правом и воспользовался. Он не хочет брать вашего ребёнка, Элен. И убедить его у меня не получилось…

Он ссутулился, зажав ладони коленями. Проиграл спор, и не мог смириться с

этим.

— Чёрт, — сказал он с досадой. — Хоть самому тут оставайся! Но я не могу, к сожалению. Слишком много на меня завязано; не могу бросить экспедицию. Вы не переживайте, Элен, — мягко добавил он. — Ребёнок остаётся не один, у него будут сестра и отец, они о нём позаботятся…

— Вы и Тима не берёте, — тихо сказала Алёна.

— Я бы взял, — честно признался Олег Ольгердович. — Самому не по душе бросать парня, в которого вложил столько сил, времени и нервов. Но относительно Тима Питер прав — Тим опасен. Эти его срывы… На корабле, в замкнутом пространстве… Нет, слишком велик риск!

— Я не полечу без них, — тихо прошептала Алёна. — Без ребёнка и без Тима.

Олег Ольгердович поднял голову. Девочка не отвела взгляда, хотя очень хотелось. Во взгляде Ольмезовского было нечто, испугавшее до дрожи.

— Не полечу без них, — повторила она твёрдо. — Никуда.

— Вы подписали контракт, Элен, — напомнил профессор.

— Да, — кивнула она. — Контракт. Я могу отказаться от него…

— Нет, не можете, — сухо ответил Ольмезовский. — Терминал у вас собой? Изучите внимательно обстоятельства, при которых контракт теряет силу, ещё раз. Там всё написано, мы вам прочли вслух два раза, и вы на оба раза сказали «Да!» Седьмой параграф, подпункты с первого по шестой. Нынешняя ситуация в перечисленные обстоятельства не укладывается.

— Не силой же вы меня потащите, — зло сказала Алёна.

Олег Ольгердович качнул головой. Сказал со вздохом:

— Не доводите до греха, Элен…

— Я. Никуда. Не полечу! Без Тима и без ребёнка, — раздельно сказала Алёна, сузив глаза. — И ничего вы мне не сделаете!

Она сомкнула кулак, в наивности своей полагая, что огня пирокинетической паранормы хватит, чтобы отделаться от таких неприятностей. Алёна понятия не имела, что такое государственная система, никогда не имела дел с судами и не могла оценить юридическую безупречность контракта, который сама же и подписала на свою голову. У неё не было ни единого шанса оспорить контракт, а отказ исполнять свои обязательства по нему в ситуациях, не предусмотренных седьмым параграфом со всеми его пунктами, означал одно: заключение под стражу и принуждение. Профессору Ольмезовскому подобная канитель, в особенности же, скандал, с нею связанный, тоже была не нужна, и потому он поступил проще, выбрав типичное для телепата решение…

Огонь на Алёнкином кулаке так и не родился. Она оторопело рассматривала пальцы, не понимая, как же так, всегда получилось, а здесь вдруг не вышло…

— Паранормы психокинетического спектра не активируются при ментальном подавлении, — грустно напомнил Олег Ольгердович. — Я вам и говорил уже об этом, и на примере Тимофея показывал. Пойдёмте, провожу вас в вашу палату… Вы отдохнёте, отоспитесь, а утром уже я приду и мы поговорим снова. На ясную голову.

Потом, вспоминая тот путь по коридору к палате, заново переживала случившийся с нею ужас так, будто он повторялся снова. Ведь Алёна всё осознавала! Всё. И собственную непримиримую ярость. И нежелание подчиняться чужой воле. И полную невозможность вернуть себе обратно контроль над собственным телом. Со стороны же всё выглядело тихо и мирно: больной девочке, переоценившей собственные силы во время прогулки по коридору, помогают вернуться в палату…

Весь ужас своего положения Алёна осознала только к утру, выдравшись наконец из муторной полудрёмы, наведённой ментальным приказом Ольмезовского. Она резко села, встряхнула рукой, с ужасом ожидая, что вот сейчас снова ничего не получится. Но над ладонью мгновенное соткался зло шипящий огненный шар изрядной величины. Алёна какое-то время тупо таращилась на него. Таких файерболов у неё ещё не получалось! Даже у Хальки Мальсаговой, честно скажем, не всегда получалось. Девочка тряхнула рукой, но… шар не развеялся, а наоборот, увеличился в два раза от прежнего.

Девочка повела рукой — шар следовал за кистью, как приклеенный. Вторая попытка стряхнуть его и разбрызгать на безобидные, тающие в воздухе искры, и снова шар увеличился, на этот раз в четыре раза.

— Мама! — испугалась Алёна, разом забыв всё, чему её учили на тренировках последние два года.

Поджариться на собственном огне было сейчас, как нечего делать. Плазменный шар раздулся до размеров Алёнкиной бестолковой головы, и в его потрескивании отчётливо улавливалось глумливое издевательство.

В комнату заглянула молоденькая врач с золотым значком целителя на воротничке:

— Проблемы.

— Не входите! — испуганно крикнула Алёна, отводя руку с шаром себе за спину

— Да с чего бы, — хмыкнула целительница, уверенно переступая порог. — Ну-ка, давай его сюда… И повторяй за мной. Вторую руку — вот так. И так…

Шар начал уменьшаться, сначала медленно, потом быстрее. Вскоре от него осталась лишь маленькая искорка. Потом погасла и она.

Целительская паранорма — странный сплав психокинетической и телепатической, единственный на сегодняшний день допущенный к реализации через репродукционные центры Института. Целители не умеют генерировать плазменные шары, но им доступны психокинетические воздействия. Погасить огонь они вполне могут. Научить, как с ним обращаться, тоже…

— Всё. Ну-ка, попробуй.

— А если он опять? — опасливо спросила Алёна.

— Поглядим.

Но второго конфуза не случилось.

— Небольшая дисфункция пиронейронной сети, — объяснила целительница, всё ещё удерживая Алёнкину руку. — Устранена. Но надо будет понаблюдать какое-то время… Ты же не завтра уходишь, верно?

— Угу, — мрачно кивнула Алёна, мгновенно вспоминая, как угодила сюда.

— Вот и славно. Поглядим. Не болей.

— Спасибо, не буду, — буркнула Алёна, но дверь уже закрывалась.

Семь двадцать на терминале. По-прежнему ни одного звонка от мамы. Видно, на Юге всё не так уж хорошо идёт у ССВР*, раз операторов держат в режиме трёхдневной тишины. Могут, кстати, продлить до шести дней и даже до девяти…

*ССВР — Страны Северо-Восточного Региона, на территориях которого находится Институт Экспериментальной Генетики. Иногда говорят — Союз ССВР.

Алёна прошлась по палате. Несколько раз поджигала ладонь и гасила снова. Контроль вернулся, огонь подчинялся легко, как раньше. Даже ещё легче. Наверное, если пройти аттестацию сейчас, индекс Гаманина будет ещё выше, чем пять и два. А потом девочка из любопытства и от нечего делать открыла шкаф и увидела там свою одежду. То есть, всю одежду, включая куртку.

До утреннего обхода оставалось полтора часа.

А полтора часа — это много.

Очень много.

Если шевелиться.

Алёна не пошла домой, справедливо решив, что уж там-то её будут искать в первую очередь. Кроме того, она злобно бросила терминал под кровать, потому что так найти её было намного сложнее. Поначалу она шла спокойно, как будто имела на это право. Поиски ещё не начались, поэтому все встречные телепаты пока что не были врагами. Но они могли запомнить, куда это девочка направилась. И потому Алёна очень долго петляла по паркам, переходя с уровня на уровень, забираясь в совсем незнакомые дебри. Ранним утром здесь почти никого не было, кроме рабочих из парковой службы. Но рабочие на неё и не смотрели…

На самом деле, она ошибалась, рабочие с третьим телепатическим рангом замечают всё. Это ты их не видишь, считая обычной обслугой. А они тебя как на ладони рассматривают, если надо, и замечают буквально всё. Но не было ещё команды, и потому садовники не обращали на одиноко бредущую по каким-то своим делам девочку внимания.

Родившийся план был простым и чётким: спрятаться где-нибудь до осени и дождаться ухода «Ковчега». Не будут же они задерживать старт экспедиции из-за одной девчонки? И ребёнку они ничего не сделают, Роза не даст. И Тим тоже им не даст. А потом можно придти с повинной. Ну, обругают. Ну, может, в тюрьму даже посадят. Не страшно, из тюрьмы потом можно выйти. Главное, остаться на Земле. Рядом с Тимом и рядом с ребёнком. На одной планете с ними.

Единственным слабым звеном великолепного плана оставалось место, где можно было скрытно прожить всё лето и часть осени…

Ноги сами принесли к озеру с подлеталками. Долго сидела на берегу, не в силах сдвинуться с места от дикой усталости. Не телесной усталости, а душевной.

Смотрела на воду, вспоминала, как резвились здесь с Халькой Мальсаговой, с друзьями из группы, и как всё солнечно, весело было тогда. А сейчас даже погода не радовала: сыпался холодный летний дождик вперемешку с мокрым снегом, низкие тучи цепляли лохматыми животами скалы, поверхность озера рябила, отражая свинцовую серость неба. Ёлки растопыривали вечнозелёные лапы, но их зелень тоже как-то потускнела, смазалась. Лишь пролески, которых стало ещё больше за прошедшие пару дней, оставались единственным ярким цветом в окружающей безнадёге.

— Привет, — рядом уселась Халька.

Как чёрт из коробочки выскочила! Алёна не услышала шагов.

— Ты откуда здесь? — изумилась она. — За мной следила, что ли?!

— Да ну, — Халька длинно сплюнула в озеро. — Так просто… пришла…

— Попрыгать?!

Мальсагова мотнула головой. И то. Прыгать под дождём было неохота. Вообще неохота было прыгать, даже если бы солнце светило. Настроение не позволяло.

— Чего мне визит не кинула? — спросила Алёна.

— Терминал посеяла, — объяснила Халька. — На следующий год взойдёт.

А Алёна вдруг поняла, что терминал Мальсагова могла оставить дома по той же самой причине, что и сама Алёна. Чтобы не добадывались. Чтобы не нашли, во всяком случае, сразу. Уж какие у Хальки-то могли быть проблемы… Все возможные неприятности, по сравнению с собственными, казались Алёне чем-то, совершенно не стоящим внимания. Но она не стала подкалывать подругу, просто вздохнула.

— Чего случилось? — спросила Халька.

— Ничего, — буркнула Алёна.

— Ага, ничего. Потому-то ты и ревёшь.

— Кто ревёт? — возмутилась Алёна. — Это просто дождь!

— Дождь так дождь, — не стала спорить Халька.

Она подобрала камешек, смяла его и выгладила в плоскость, затем ловко швырнула в озеро. Камешек полетел, подскакивая. Алёна насчитала двадцать три прыжка. Сама она так и не выучилась бросать камни, они тонули максимум после одного подскока. Ну, двух.

— Халя, — сказала Алёна, и губы запрыгали. — Я в заднице. В полной.

— Новость, — хмыкнула Мальсагова.

— Ты не понимаешь, — всхлипнула Алёна, и разревелась.

Рыдала, била кулаками землю, которая вскоре спеклась в стеклянистую корку, и снова рыдала. Сквозь всхлипывания рассказывала, что случилось. Халька слушая, проявляя поистине адово внимание.

— А я тебе всегда говорила, что телепаты — дерьмо, — хмуро сказала Мальсагова. — И что делать собираешься?

Алёна рассказала про План. Спрятаться до осени…

— Эх, жаль, я вместо тебя на «Ковчеге» уйти не могу! — с завистью выговорила Халька. — Такая возможность, блин! Может, перестанешь дуру-то валять, а? Ну, подумаешь, ребёнок. Не один же он здесь остаётся. А ты потом новых родишь.

— Иди ты в пень! — Алёна вскочила, задохнувшись от бешенства.

Как это — новых родишь?! С ума она сошла, Халька? «И ты не лучше, — сердито отчитал внутренний голос. — Доверилась подружке. Нашла кому!»

— Ладно, не кипишись, — примирительно сказала Халька, поднимаясь и отряхивая брюки. — Я так, болтнула по дури… Как-то нелепо всё. Не верится. Ты, и — ребёнок вдруг.

Алёна пожала плечами. Ей самой не верилось ещё. Но незримые нити к тому безымянному, кто боролся сейчас за жизнь в репликаторной колбе, уже протянулись. Она, Алёна, была теперь не одна. Точка.

— Тебя найдут, — убеждённо сказала Халька. — Не спрячешься ты нигде. Они носом землю рьггь будут, а найдут. Ты институтских не знаешь.

— Ты будто знаешь, — недоверчиво фыркнула Алёна.

— Да знаю уж, — повела плечом Халька, но объяснять ничего не стала.

Подняла, выправила ещё один камешек, запульнула его в озеро. Чпок-чпок- чпок… Двадцать два раза…

— А у тебя что случилось? — спросила Алёна.

Мальсагова пожала плечами.

— Мои предки оказались идиотами, — сообщила она, подбирая ещё один камень. — А этот диагноз несовместим с жизнью. Фатально. Жаль, меня на «Ковчег» не возьмут никогда… Я б улетела и не парилась.

— Я 6 тебе отдала своё место, — искренне сказала Алёна. — Только профессор Ольмезовский не согласится.

— Ещё бы он согласился, — с тоской ответила Халька, и снова кинула камень в воду. Чпок-чпок… Тридцать раз.

Дождь наконец-то закончился. В серой вате облаков проглянуло вдруг пронзительно-синее летнее небо. Косые лучи солнца упали в дыру и подожгли мир яркой радугой, повисшей над озером, где всё ещё продолжало моросить. Пахло влажной землёй и еловой хвоей, промытый воздух дышал той особенной чистотой, какая бывает только после дождя.

— А знаешь… — неуверенно сказала Халька. — Есть одно место…

Алёна выжидательно молчала, понимая, что торопить подругу не стоит.

— Есть место, в общем. С людьми. Хорошими людьми. Если тебе надо спрятаться до осени, они тебя спрячут…

— Да? — переспросила Алёна, оживая надеждой. — Пусть, пусть спрячут! Я согласна!

Халька хмыкнула. Потом сказала:

— Туда добраться не очень просто. Вот смотри, — она положила ладонь Алёне на плечо. — Во-он там, видишь?

— Старые разрушенные террасы? — жадно переспросила Алёна.

— Точно. С подлеталки туда запрыгнуть можно. Сложно, но можно.

— С ума сошла! — вытаращилась на подругу Алёна. — Это нереально вообще!

— Реально, — без тени насмешки сказала Мальсагова. — Я прыгала. Собственно, так я к тем людям и попала — весной вот, после того, как мы… ну… В общем, приходила сюда и прыгала. Очень мне хотелось узнать, что там. Ну и. Допрыгнула. Там секрет есть. Там руки разжимать надо чуть раньше верхней точки… тогда допрыгнешь.

Иначе свалишься. Я сваливалась много раз.

— А если и я свалюсь? — спросила Алёна напряжённо. — Сама говоришь, у тебя с первого раза не получилось!

— Не свалишься, — уверенно сказала Мальсагова. — Свенсен, в тебя верю. Давай, я прыгну первая, а ты смотри. Повторишь за мной. Шайда, а то тебя ищут уже давно, наверное. Глядишь, и сюда заглянут.

— Думаешь, заглянут? — Алёна закусила губу.

— Думаешь, нет? Ты же сама рассказала, какой это эксперимент важный преважный. И ты думаешь, институтские дадут тебе спокойно спустить его в унитаз?!

— Не дадут, — согласилась Алёна.

Халька пошла к подлеталкам, сняла с крючка одну из них.

— Гляди. Растягиваешь, как можно дальше… вот так… и — хайяааааа!

Мальсагова взлетела в воздух. А затем, отпустив руки, кувыркнулась и приземлилась — Алёна глазам своим не поверила! — точно на разрушенных террасах. Близковато к краю, взмахнула руками, выправляя равновесие. Алёна судорожно стиснула кулачки, переживая за подругу. Но она не свалилась… Замахала руками, завопила:

— Огогогой!

Заметалось между скалами гулкое эхо. Алёнке бы задуматься, с чего такой длинный, красивый и удачный прыжок получился у Хальки, но где там! Она подскочила ко второй подлеталке, растянула её насколько хватило сил и толкнула ногой землю.

Вынесло её далеко и высоко, и руки она разжала вовремя, но уже совсем рядом с заброшенными террасами — протяни руку, коснёшься рукой! — поняла, что не допрыгнула. Что сейчас хлопнется в озеро, и опять до берега греби. В ледяной воде…

Но будто что-то подхватило её, подняло, закружило и швырнуло лицом прямо на прогнившие доски. Алёна судорожно вдохнула, удар всё-таки оказался силён, и поехала на пузе вниз, в озеро, судорожно цепляясь за всё, что подворачивалось под руку. А подворачивалась, в основном, всякая ерунда, которая обламывалась и скользила следом. И тут вдруг пальцы впились в живое…

Халька схватила подругу за руку, сначала за одну, потом за вторую. И вытянула. Аёна долго лежала на старых досках, приходя в себя.

Сквозь еловые лапы плыло небо, лохматое, рваное, в синих пятнах летней голубизны. Сердитое цоканье белки и — прилетевшая мало не в глаз шишка. Порыв холодного, терпко пахнущего морозом ветра по щекам, запах льда, прелой хвои, старых, отживших свой век, досок… Жизнь, как она есть. Хорошая жизнь! Потому что вот теперь-то «Ковчег» точно уйдёт без неё.

— Хватит валяться, — фыркнула Халька. — Вставай. Пошли…

И протянула подруге руку. Алёна взялась за халькину ладонь и встала.

Заглянула вниз. Там, далеко, болтались подлеталки, качаясь над свинцово-серой водой. Некому было выбрать их и натянуть на крючья…

Алёна вспомнила, что не раз сама находила подлеталки в несобранном виде. Это считалось дурным тоном, виновника искали всей толпой и уж если находили… Но находили не всегда. Вот значит, почему! Кто-то прыгал с подлеталок на старые террасы…

— Пошли, — потеребила за рукав Халька. — Пойдём! Тут далеко идти…

ГЛАВА 6

Старые заброшенные постройки тянулись куда-то вглубь, выстывшие, наполовину обрушенные. Здесь был когда-то огромный тренировочный центр, потом его не стало. Много лет назад не стало. Очень много. Почему не убрали и не рекультивировали, оставалось только гадать. Может быть, потому, что сюда не досягал контроль климатических станций, а ставить ещё одну станцию не было смысла — за скалами, там, куда уходил водопад, начиналась огромная равнина, но — глубоко внизу. Очень глубоко. Почти на полкилометра от уровня озера. Брать под кокгроль и её посчитали слишком затратным, невыгодным делом. Нижний Город расширялся совсем в другую сторону.

Халькины «хорошие» люди облюбовали подвал административного здания. Причём с виду было не сказать, что там кто-то живёт вообще. Здание и здание, запущенное и раздолбанное, как всё вокруг. Но дверь в подвал была очень непростой. С виду хлипкая, прогнившая, а на деле… Алёна оценила толщину. И качество внешней иллюзии. Даже попыталась сунуть палец в наружную щель, и наткнулась на твёрдую поверхность. Оптическая иллюзия, обыкновенные уличные краски.

Их встречали. Молодой взлохмаченный парень, здорово напомнивших небрежным своим видом Тима. Но это был не Тим. Ив руках у него было оружие. Армейская «линия», если Алёна что-нибудь понимала.

— Кто? — сухо спросил он у Хальки.

— Это Алёна, — пояснила Мальсагова. — Будет теперь жить у нас.

— А, — парень потерял к пришедшим всякий интерес. — Устрой.

— Пошли, — Халька потащила подругу за руку. — Со мной будешь.

В длинный коридор с двух сторон выходили двери, как в больнице, с той лишь разницей, что коридор освещался тусклыми от времени и длительного неухода панелями и не мог похвалиться должным уровнем стерильности. В одну из дверей и вошли девочки.

Узкая комната с окном-имитацией, в окне — пшеничное поле, обрывающееся над полноводной рекой, закатное небо, заря на полгоризонта и звёзды… Две узкие кровати, столик у окна, пара тумбочек, шкафчик.

— Твоя, — кивнула Халька на пустую кровать.

Алёна осторожно села. Внезапно накатило слабостью, задрожали руки. Большим трудом удалось не расплакаться…

— Халя, а ты что здесь? — спросила Алёна. — Ты-то почему из дома ушла?

— А нет у меня больше дома, — хмуро объяснила Мальсагова, забираясь на свою кровать с ногами.

— Это как, то есть, нет? — не поняла Алёна.

— Жрать хочешь? Вон открой ящичек, там печенье и пачка сока… бери… Угощаю.

Алёна вытянула начатую пачку, захрустела сухим печеньем. Вкусно, особенно когда с голодухи.

— Мои предки, как я уже говорила, оказались идиотами, — начала объяснять Халька. — Отец, как ты знаешь, занимался поставками продовольствия. Однажды ему предложили выгодный контракт, он согласился. А потом оказалось, что этот кокгракт в конечном счёте выводил на «Зелёный мир» и поставки уходили на Юг.

— Ох, ты-и… — только и смогла выдохнуть Алёна.

— Ну, что, его арестовали, как пособника, и маму тоже, может, расстреляли уже… мелких в интернат, а я… Я как-то сумела сбежать, сама не знаю как, бродила по городу, пришла на подлеталки… думала, утоплюсь к чертям собачьим, а тут — Митра, ну ту его видела уже. Дмитрий Мирошкин его зовут. Вот так и живу с тех пор. Здесь. Телепаты — сволочи, — с ожесточением добавила Халька.

— А телепаты с чего… — не поняла Алёна.

— Да могли же они разобраться, что папу обманули?! — с яростной тоской спросила Мальсагова. — Могли! Но не захотели. Предпочли просто кинуть человека в тюрьму и расстрелять. За пособничество. И маму тоже, как соучастницу! Вот тут все такие. У кого родных, а кто и сам… ни за что.

— Блин, — только и сказала Алёна.

— Именно что, — угрюмо подтвердила Халька. — Блин…

— Слушай, я что-то, — сказала Алёна неуверенно. — Ну… нехорошо мне. Я посплю?

— Да спи, чего спрашиваешь. Ты теперь наша.

Алёна стянула обувь, вытянулась на постели. Долго смотрела в тусклый, давно плакавший о косметическом ремонте потолок. Так странно было чувствовать себя… Усталость навалилась, но сон не шёл, ни в одном глазу, хоть плачь. Халька читала книгу с терминала. Не со своего, а с какого-то старого, битого и царапанного, наверняка без идентификатора, с функцией только читать. И то. Куда ей в информ соваться. Засекут и схватят. У неё персонкод такой же, как и у Алёны, а значит, ответственность — полная. То есть, получи поражение в правах за действия главы семьи и распишись. Тюрьма. Или, о боги, расстрел.

Одно дело слушать страшные байки про такие вот случаи. Совсем другое, столкнуться нос к носу. Ведь это не кто-нибудь абстрактный! Это — подруга, с которой бок о бок с ясельной группы ещё… И семью её всю жизнь… Жесть. Кровельная.

Сон обвалился внезапно, стеной. Алёна провалилась в него как в колодец.

Когда она очнулась, в комнате никого не было. Вылезла из постели, поёжилась, — было холодно. Странно, никогда почти не мёрзла, а вот тут вдруг стала… В животе ныло, но крови вроде бы не было. Может быть, не было пока? Розы Тимофеевны здесь нет, так что не спасут, если вдруг что. А и пусть, со внезапным ожесточением подумала Алёна. Пусть сдохну! И весь этот эксперимент Олега Ольгердовича пусть накрывается большой медной лоханкой. Если нельзя улететь с планеты вместе с Тимом и ребёнком, то и пусть.

Алёна вышла в коридор, пошла на свет. И выбралась в большую комнату, плоховато освещённую — не хватало источников питания, что ли, экономили. Народу в комнате оказалось довольно много, все разношёрстные, разновозрастные, но, удивительно, одетые чистенько. Встреть такого на улице, не скажешь, что он изгой… Кто-то возился с оружием, кто-то ел, кто-то играл, устроившись прямо на полу, в пирамидальные шахматы — где только взяли… Интереса к Алёне не проявил никто. Подняли, повернули головы в её сторону, и так же равнодушно отвернулись, занялись своими делами. Хальки нигде не было…

— Новенькая, слушай сюда, — сказал ей подошедший Митра.

Алёна кивнула.

— Правила у нас простые. В город без разрешения не соваться, драк не затевать. Первые дней десять будешь на кухне, дальше по графику. Сегодня отдыхай, завтра приступишь. Ещё одно правило: не удивляться и не задавать вопросов. Со временем поймёшь. Доступно объяснил?

Алёна посмотрела в его серые, холодные глаза, и кивнула.

— Вот и славно.

— А сейчас мне что делать? — спросила она.

— Вопрос? — осведомился Митра.

Алёна покачала головой. Митра ей не нравился. И что-то подсказывало, что драка с ним, с, судя по всему, натуральнорождённым, несмотря на собственную, Алёнкину, паранорму, принесёт лишь печальное фиаско.

— Отдыхай, я же сказал, — бросил Митра и отошёл.

Халька вернулась поздно. И не одна. Они притащили несколько ящиков на гравиплатформе. Поставили у стенки, подошли к Митре, что-то оживлённо обсуждали. Алёна смотрела на ящики, и они ей не нравились. Внезапно она заметила эмблему. «Орущий орёл» *на крышке верхнего ящика! Чёрт. А так ли уж ни за что всю эту милую компанию преследует закон?! Девочка прижала ладони к щекам. Контракт с профессором Ольмезовским внезапно показался ей пушистой милотой. И чего убежала, спрашивается?! От этих так просто не убежишь. Здесь не Факультет Паранормальной Медицины.

Эмблема Вооружённых Сил Федерации Стран Северо-Восточного Региона.

— На, — Халька сунула ей в руку завёрнутое в капустный лист мясо. — Ешь…

Алёна кивнула, надкусила угощение. Есть не хотелось, наоборот, слегка подташнивало. Халька проследила взгляд подруги.

— Ненавижу телепатов, — сказала она, сжимая кулаки. — Ненавижу! Давить гадов…

На кулаке её вспыхнуло вишнёвое пламя. Алёна поглядела на халькин огонь и оставила при себе свои мысли насчёт старших Мальсаговых. Вспомнилось, как подруга реагировала на правду о тайне зачатия, на правду, доставлявшую ей боль. Полное неприятие и дичайшая агрессия. И здесь будет ровно всё то же самое, стоит только заикнуться о том, что, возможно, старшие Мальсаговы на самом деле были виновны… Только здесь не поезд монорелься. В двери не выскочишь.

— Ты думаешь, нам правду говорят? По ТВ и прочему? Да как же, сейчас прямо! Враньё, всё враньё! Они хотят управлять нами. Все они. Телепаты! — последнее слово Халька выговорила совсем уже безумно, даже глаза выкатились. — Только, знаешь, нечего плясать под их дудку, вот честное слово, совсем нечего!

Алёна вспомнила высших телепатов, Олега Ольгердовича и Филиппа Снежина. Не выглядели они теми, кто упивается властью над лишёнными телепатической паранормы! Один — увлечённый своей работой учёный, второй — военный… И оба неплохие, в общем-то, люди. Чтобы они — рвались упиваться властью?

— Что молчишь? — агрессивно спросила Мальсагова. — Или я не права?

— Халя, — дрогнувшим голосом сказала Алёна, — я вообще-то из больницы…

Как же ей было страшно, кто бы знал. От фанатизма Мальсаговой страшно. От того же Митры, поглядывавшего в их сторону, страшно. От того, что угодила в гнездо подпольщиков, готовящих что-то жуткое, может быть, теракт. Теракты иногда случались на территориях Северо-Восточного Региона, но никогда — в Нижнем Городе. Однако же, «никогда раньше» вовсе не означает «никогда в будущем», так?

«Я должна их остановить, — думала Алёна. — Или остановить или предупредить…

Но как? О господи…»

— А. Хреново тебе всё ещё, да? — Халька сбавила тон, проявила сочувствие. — Ну, пошли, присядем вон та…

Всё, что случилось в дальнейшем, Алёна не смогла забыть никогда. Каждый раз вспоминала до мельчайшей секунды, с болезненной маниакальностью терзая себя за то, что не сумела, не предотвратила, не смогла, не, чёрт раздери, успела! Просто не успела!

За входной дверью что-то гулко хлопнуло, и время словно остановило свой бег. Медленно, как в дурном кино, дверь завалило вперёд, и пока она падала — медленно медленно! — через неё, не дожидаясь, пока она упадёт окончательно, пошли солдаты в тяжёлой броне. Народ заметался по комнате, хватая оружие, началась стрельба. Солдаты вскинули руки и с их кулаков рванулось грозно гудящее пламя.

Алёна окаменела, не в силах пошевелиться. Впервые она видела со стороны слаженную атаку пирокинетиков, не учебную, а самую настоящую боевую. «У них приказ уничтожить! — поняла Алёна. — Им не нужны живые!» Краем глаза она заметила Митру — поганец тихонько отступал, внимательно следя за атакующими, выискивая момент, чтобы сбежать! И тут вперёд метнулась Халька.

Огонь на огонь, ярость на силу, но что может противопоставить четырнадцатилетняя девочка профессиональному солдату в броне? Ничего.

Алёна смотрела, как Халька падает — медленно-медленно — уже не живая.

Приказ уничтожить… И словно со стороны — свой собственный тонкий крик:

— Убийцы! Сволочи! Гады!

Гулко хлопнуло, разбрызгивая вишнёвые сполохи. Это Митра ушёл через гиперструну…

— Халька-а!

Халька молчала. И лежала так неподвижно, как никогда не лежат живые. На животе, подломив руку. Волосы — чёрной волной по грязному полу. А главное, крови не видно ни капли. При фатальных ожогах крови не бывает почти…

Потом, вспоминая, Алёна с ужасом поймёт, что осталась в живых только потому, что даже не попыталась зажечь огонь своей паранормы. Просто-напросто не подумала об атаке. Не атака занимала её, а подруга, которая, казалось, ещё жила, которой, казалось, ещё можно было помочь. Но голова Мальсаговой откинулась под рукой Алёны в сторону, глухо стукнув затылком о пол. Обожжённое застывшие лицо и глаза, глядевшие в никуда, впечатались в память на всю жизнь.

Алёну ухватили за ворот, поднимая на ноги, а она выла совсем уже нечто нечленораздельное, цепляясь за подругу, не желая отпускать её, не желая верить.

— Ты! — прямо в ухе раздался грозный рык. — Что! Здесь! Делаешь!

Алёна от неожиданности обмякла, разжимая наконец-то пальцы. Она узнала голос, а информация на груди подтвердила безумную догадку: капитан Огнев В., (?Н IV-

— Ты убил её! — завизжала она, извиваясь. — Убийца чёртов! Ублюдок сраный! Ты убил её!

— Знакомую встретил, Вик? — спросил кто-то из бойцов.

Остальные рассыпались по комнате, исчезали в коридорах, часть из ворвавшихся деловито осматривала.

— Дочь моей женщины, — коротко пояснил Огнев, как плюнул.

И разжал пальцы.

Алёна плюхнулась на попу, больно отбив себе копчик. Разум начал валиться наискось, отказываясь воспринимать реальность. А Огнев распоряжался дальше:

— Эту — в машину. Тех — к стене. С ящиками осторожнее, там могут быть закладки…

— Так ты объяснишь мне, что ты там делала? — с усталой злостью спрашивал Огнев.

Они сидели в служебном помещении военной базы, здорово смахивавшей на комнату для допросов. Голые стены, стол, две скамьи, на одной Алёна, на другой, напротив, злющий Огнев, уже без брони.

— Ты убил её, — как заведённая, повторила Алёна в тысячный, наверное, раз. — Ты взял и убил её!

— Мне надо было её в задницу поцеловать? — злобно осведомился Огнев.

— Убийца!

— Звал, Вик? — в комнате появилась немолодая уже женщина в полевой форме и с эффектной серебряной прядью в длинной, переброшенной от уха к уху чёлке.

— Да, Дилайна. Посмотри на это чудо. Что у неё в мозгах? Психокод? Императив? Ещё какая-то дрянь?

Дилайна присела рядом, Алёна тут же шарахнулась от неё. Смотрела волком, не ожидая ничего хорошего. Второй ранг. У Дилайны на воротничке отсвечивал серебром значок второго телепатического ранга.

— Нет там ничего, — с удивлением сказала телепатка, прищуриваясь. — А хотя… Да нет, ничего, кроме острого желания свинтить от выполнения обязательств по контракту. Мозгов тоже нет, если что. Одна прямая извилина, на которой уши держатся.

Алёну затрясло. Это что, это вот так запросто и происходит?! Вот так садятся рядом с тобой и листают душу, как раскрытую книгу?! Права Халька, телепаты — уроды!

— По какому ещё контракту? — свирепо спросил Огнев.

Дилайна качнула головой, мазнули по шее длинные узкие серебряные серёжки- висюльки:

— Мне не по рангу вникать в тонкости. Но руководителя проекта я уже вызвала. Он будет тут с минуты на минуту. Дождись его, Вик. Девчонку пока не тряси, она в шоке, толку не будет.

— Спасибо, Дилайна, — кивнул ей Огнев.

— Не за что, — отозвалась она, вставая. — Понадоблюсь, обращайся.

Телепатка ушла. Алёна проводила её слепым взглядом, потом посмотрела на Огнева.

— Ты убил её, — прошептала она одними губами. — Убил!

— Да, убил! — в раздражении отозвался тот. — Хочешь знать, за что? Вся эта гнилая семейка по шейку в кровище, по самое горлышко! — он рубанул себя ребром по шее. — Нелегальные поставки оружия и наркотиков, непосредственное отношение, — доказанное! — к делу Янтарного… а, ты ни хрена ничего про Янтарное не знаешь, ну, узнаешь, не переживай! Десять тысяч человек как корова языком! И ты ещё мне претензию, что я убил при исполнении!

Алёна замотала головой.

— А что, Халька тоже убивала, да?! Когда?!

— Халька твоя! — Огнев пристукнул кулачищем по столу, сплюнул в сторону:- Ч-

чёрт!

— Добрый день.

Алёна закрыла глаза, желая провалиться сквозь землю прямо сейчас. Потому что на пороге стоял профессор Ольмезовский…

— Ольмезовский Олег, доктор медицинских наук, — назвался он Огневу. — Биоинженерия и генетика человека.

— Виктор Огнев, — сказал Огнев в ответ. — Капитан ВКС Федерации Стран Северо- Восточного Региона, паранормальный отдел.

Они пожали друг другу руки.

— Что с девочкой? — спросил Олег Ольгердович. — На её эмоциональном фоне можно выпекать блины. Я так понял, что вы нашли её в нехорошем месте и с нехорошей компанией?

Огнев коротко рассказал, в каком таком месте и с какой такой компанией.

— Плохо, — сказал профессор. — Очень плохо.

Он прикрыл глаза, раздумывая. Затем коротко сказал:

— Покажите ей запись с вашей «гоупро», капитан.

— А не слишком ли сильно будет? — засомневался Огнев.

— В самый раз. Мы считаем, это необходимо сделать, чтобы развеять у Элен Свенсен некоторые опасные иллюзии. Ей четырнадцать, у неё персонкод с полными гражданскими правами. Пусть смотрит.

Мы. Он сказал, «мы». Значит, говорил не за себя, а от имени всей инфосферы…

Огнев вытянул армейский, защищённый, терминал из кармана, припечатал его на стол.

— Мне это не нравится, — прямо заявил он. — Может, всё же не надо?

Ольмезовский поднял ладонь, призывая дискуссию прекратить.

— Самому не нравится, — честно признался он. — Но иного довода наша девочка не примет. А нам очень важно, чтобы она осознала всю серьёзность ситуации до конца.

Огнев, поколебавшись, включил экран…

… Узнаваемые окрестности заброшенного полигона. Алёна прошла здесь всего один раз, но успела запомнить, оказывается. Клетка в пустом, высохшем намертво бассейне. Здесь когда-то была вода, чтобы сорвавшийся с верхних перекладин обучаемый не перебил себе хребет при падении… Теперь воды не было, стояла клетка. В клетке были люди… дети. Дети! Раз, два… десять. Десять детей разного возраста, даже малыши были, года по полтора. Никого старше двенадцати, насколько позволяла видеть запись.

Халька Мальсагова. Прошла совсем рядом с камерой… Прошла, не заметила. Лежавший в засаде не выдал себя ничем. Рядом с Халькой шли ещё двое, Алёна с изумлением опознала Митру — по сапогам, а потом и в лицо, когда тот отошёл чуть дальше и обернулся. Запись шла без звука почему-то… и от этого было ещё страшнее. Они спустились в котлован к клетке. И Халька Мальсагова подняла кулаки, на которых с готовностью вспыхнуло боевого грозное пламя…

— Нет! — закричала Алёна, закрывая лицо руками. — Нет, нет, нет! Не-ет!

Огнев выключил запись, забрал терминал.

— Вот и я орал, — бешено сказал он. — Молча. Не мог атаковать, не мог выдать себя, один я там был, проклятье, один… в разведку сам пошёл, один был! Убили бы они меня и смылись, потом бы мы год их за жопу ловили бы, а они бы ещё… вот так вот… скольких… за год!

— Её принудили, она не могла сама…

Но в памяти эхом отдавались слова Хальки: «Ненавижу телепатов! Ненавижу уродов», и крик застывал на губах, не успевая родиться. Могла. Сделала. Сама. Детей, рождённых с телепатической паранормой. Взрослого-то телепата не сумела бы никогда… пирокинетическая паранорма не активируется при ментальном подавлении…

— Вы же обещали! — со слезами закричала Алёна, обращаясь к Ольмезовскому. — Вы же обещали проследить за ней! Вы мне обещали, что внимательно отнесётесь к предсказанию Тима! И всё сделаете, для того, чтобы…

— Мы следили, — кивнул Ольмезовский. — Надо сказать, сначала очень деликатно. Потом, когда выяснилось, чем занимаются старшие Мальсаговы… чем именно на самом деле они занимаются… Наблюдение было передано в особый отдел. Наши потери показывают, насколько серьёзна была вскрытая подпольная организация, в которой состояли старшие Мальсаговы…

— Потери? — не поняла Алёна, даже не пытаясь унять слёзы.

— Да, потери, — кивнул Олег Ольгердович. — Погиб перворанговый телепат… при исполнении. А нас, перворанговых, крайне мало. Крайне.

— Фил Снежин погиб, Алёна, — угрюмо пояснил Огнев.

Филипп Снежин. Алёна вспомнила человека, встретившего их в буран на грейдера, вспомнила домовладение Огневых в Отрадном, тихий, исполненный достоинства и внутренней силы голос: «Если бы наши души всегда слушали только лишь доводы нашего же разума, мы перестали бы называться людьми…». Господи, как давно это было! Вечность назад, неделю назад всего…

— Старших Малсьаговых арестовали в субботу, — продолжил Ольмезовский, — две недели назад. А сегодня вторник. Таким образом, слова Тимофея сбылись.

Две недели назад. Тогда Халька как раз не пришла на тренировку, и все удивлялись, почему… А Тим ей сказал тогда в поезде: «Берегись. Бойся вторника после субботы…»

— Она сказала, что сбежала от вас потому, что её хотели расстрелять… — прошептала Алёна одними губами.

— Она действительно сбежала, но никто расстреливать её не собирался тогда. Степень вины, равно как и соучастие, легко определяется на телепатическом допросе при глубинном ментальном сканировании. Если человеку нечего скрывать, он не боится этих процедур. Халида Мальсагова боялась, потому что она не раз выполняла поручения отца, причём делала это осознанно, с полным сознанием собственной ответственности. Это выяснилось на перекрёстных допросах, кстати говоря.

— Тогда почему, почему, почему вы не нашли и не схватили её сразу, до… до… до этой клетки!

— Она могла привести к другим, — сказал Ольмезовский. — Ей не препятствовали. За ней следили.

То есть, пока Халька думала, что она водит за нос всю полицию Нижнего Города, за ней просто следили. Отслеживали все её перемещения!

— Тогда как вы упустили детей?! Как?

— Упустили, — тихо сказал Ольмезовский. — Это да. Упустили. Можно оправдаться хотя бы тем, что у мерзавцев, как вы помните, была струна гиперперехода. И другие… приборы. Способные не просто создать слепое пятно в окружающем ментальном фоне, но и наполнить его наиболее характерными для данной местности… волнами, — он слегка запинался, не умея объяснить то, что, как перворанговый телепат, отлично чувствовал, но не мог объяснить тем, кто телепатической паранормой не владел. — Всё это говорит об их уровне, очень высоком. И не всех удалось ликвидировать. И не всех удалось найти. Жертвы ещё — будут. К нашему большому сожалению… Но нам стыдно оправдываться так. Нам нет оправдания. Должны были предвидеть. Должны были предотвратить…

Алёна поставила локти на стол, обхватила голову ладонями и разрыдалась. В голос, навзрыд, как в детстве, когда саднила сбитая коленка и от такой несправедливости хотелось лезть на стенку. Только саднила сейчас не коленка. Саднила душа.

Огнев сел рядом, внезапно обнял, и Алёна не нашла в себе сил остраниться. Ткнулась носом в его плечо, и рыдала, рыдала. А он гладил её по голове широкой, как лопата, горячей ладонью, и молчал…

— А вы-то что, профессор? — вдруг спросил Огнев.

Алёна вытянула голову из-под огневской руки и успела заметить, как Ольмезовский отворачивается, быстрым жестом стирая с щеки непрошенную слабость.

— Я — простой учёный, — тихо сказал он. — С детства в науке. Никогда не интересовался работой спецслужб, никогда не мечтал быть агентом- контрразведчиком. И то, что я сейчас увидел, о чём волею инфосферы говорил… Ведь это же только малая часть, не так ли? Как же вы выдерживаете, капитан…

— Это наша работа, — сказал Огнев.

— Нас считают одержимыми, — горько продолжил Олег Ольгердович. — Как только ни называют… Безумными гениями, докторами менгеле… Но ни один наш эксперимент, ни одна наша программа не принесла столько горя, сколько идеи «Зелёного мира» о расовой полноценности и сам «Зелёный мир» впридачу. Как вообще можно заботиться о Человечестве, убивая людей? Капитан, вы знаете?

— Нет, — честно ответил Огнев. — Понятия не имею.

— Вот и я, — сказал профессор, — не имею понятия…

Алёна прорыдалась наконец, и теперь просто тихо всхлипывала, периодически икая. Как ни странно, ей стало немного легче. Как будто слёзы вымыли из души часть воткнувшихся в неё острых игл.

— Элен? — знакомый, родной голос. — Вы? — а это уже относилось к Ольмезовскому. — Что происходит?

Мама! Алёна закусила губу, пытаясь остановить новый поток рыданий.

— Присядьте, госпожа Свенсен, — со вздохом предложил Олег Ольгердович. — Элен нам сейчас кое-что расскажет. А я… прослежу, чтобы она ничего не забыла и ничего не напутала.

Алёна молча смотрела в стол. Невероятно трудно было начать. Язык будто колом встал и не желал шевелиться. Её не торопили, но девочка понимала, что ждать до бесконечности Олег Ольгердович не станет. Расскажет сам и так, как посчитает нужным, сам. Невыносимо!

— Я… — тихо начала девочка, и голос сорвался, но она стиснула руки и продолжила:- Я… встретила Тима и… в общем. Он мне сказал… назвал свою генетическую линию, я решила найти её в справочнике, и не нашла, тогда спросила у Олега Ольгердовича… на лекции… потом выяснилось, что профессор уходит на двадцать девятом «Ковчеге». А поскольку Тим — его… ну… проект, я посчитала, что он тоже покинет Землю. Очень испугалась…

Она рассказала про контракт, потом про Отрадное и про Розу Тимофеевну.

Потом про ребёнка, и про то, что рожать самой ей запретили, а ребёнок сейчас в репродукционном центре Факультета Паранормальной Медицины. И что капитан «Ковчега» отказался включать ребёнка в списки экспедиции. И что Тима никто даже не думал туда включать. И вот как было смириться с тем, что ребёнок и любимый останутся на Земле, а она, Алёна, улетит? Никак. Она убежала. Встретила Мальсагову. Та привела её в убежище… Куда потом пришёл Огнев с солдатами…

— Тебе невероятно, просто фантастически повезло, — хмуро вставил Огнев. — Тебя не убили лишь чудом!

«Я сам и не убил», — повисло в воздухе невысказанное.

Мама молчала, прижав ладонь к щеке. Алёна не смела поднять на неё глаза.

Стыд выжигал ей душу и, казалось, мама больше не захочет знать её. После всего…

— Я хотела рассказать… собиралась несколько раз, — тихо сказала она. — Но как-то всё не получалось у меня… я начинала разговор, но сразу же трусила продолжить… а потом… потом…

Она снова расплакалась, тихо, безнадёжно, даже не пытаясь стереть или как-то прекратить унизительные слёзы.

— Ты побоялась рассказать правду в первый раз, — понимающе сказал Огнев, — во второй раз не смогла признаться, и в третий тоже. И оно копилось, как снежный ком, пока не окончилось катастрофой. Видишь, в чём ошибка? Попытка утаить малое сегодня приводит к большим потерям послезавтра. Насколько же проще было сказать сразу, получить свою долю неодобрения сразу, чем сидеть на электрическом стуле сейчас.

Алёна молчала. Нечем ей было возразить, и она не знала, что сказать, только молча плакала.

— Надеюсь, ты сделаешь правильные выводы, — сказал Огнев. — На будущее.

На будущее! Как будто оно у неё было, это будущее. Алёна хлюпала носом, не в силах остановиться, и думала, что сейчас умрёт на месте. Вот прямо сейчас!

— И вам не стыдно? — быстро, прерывисто спросила мама у Ольмезовского. — Вы навязали ребёнку этот контракт, вы…

— Ребёнку? — устало спросил Олег Ольгердович.

— Но ей же всего четырнадцать!

— Она прошла тест самостоятельности. Осознавала, что делает.

— Да вы…

— Нет, вы, — возразил Ольмезовский. — Вы, Маргрете. К сожалению, это приняло масштаб настоящей эпидемии. «Моя дочь прошла тест самостоятельности в тринадцать. А моя в двенадцать. Как, твоей девочке уже шестнадцатый год, а персонкода с полными правами у неё ещё нет?!» — профессор очень похоже изобразил женские разговоры, какими их подают в вечерних сериалах. — Тест самостоятельности несовершенен, мы всегда это говорили. И если ребята из родовых поселений типа Отрадного берут качеством, то в городах, к сожалению, всё сводится к количеству. И с этим давно уже надо что-то делать. Например, ввести возрастное ограничение на доступ тесту для городских детей. Скажем, не допускать не достигших шестнадцати к испытаниям вообще!

Мама молчала. Алёна украдкой протёрла глаза — не помогло.

— А чисто по-человечески, Олег, — неспешно сказал Огнев. — Вы же видите сами…

— Это мой проект, — устало сказал Ольмезовский. — Я работал над ним долгие годы. Я не могу от него отказаться! Девочка летит в любом случае. А вы… вы можете выбирать. Но я вас очень прошу отправиться вместе с нею. Ей необходима ваша поддержка.

— Я этого так не оставлю! — гневно начала мама. — Я оспорю ваш контракт, — последнее слово она произнесла с отвращением, — я…

— Рита, — предупреждающе сказал Огнев.

— Я не собираюсь это глотать! — яростно воскликнула мама, срываясь на некрасивый визг. — Я не позволю! Я…

— Рита!

В ушах зашумело и спорящие голоса стали отдалятся, словно голову обернуло плотной ватой. Алёна судорожно вздохнула и потеряла сознание.

Очнулась она в постели. Над ухом что-то пищало… значит, не дома.

Снова больница. А пищит кардиомонитор, что же ещё. Открывать глаза не хотелось, приходить в себя не хотелось. Хотелось просто умереть. Вот так вот взять и перестать быть. Сразу. Но этого ей никто не позволит, нечего даже надеяться…

Шевелиться не хотелось. Не хотелось ничего. И Алёна просто лежала неподвижно, не думая ни о чём. Слёз не осталось. Ничего не осталось. Только мёртвая белая пустота. Кто его знает, почему именно белая. Белая. Пустая.

Сквозь неё словно через плотную вату доносились голоса. Огнев и мама. Они, должно быть, стояли у окна, ждали, когда Алёна очнётся. Поскольку телепатической восприимчивостью они не владели, то не могли определить, проснулась девочка или ещё нет. А сама Алёна лежала неподвижно, не подавая никаких признаков бодрствования…

Мама что-то говорила, тихо, сквозь слёзы. Огнев утешал её. Алёна почти видела их. Два обнявшихся силуэта у окна. За окном — день или ночь? Неважно. Всё было неважно.

— Всё ты виноват, — злым шёпотом выговаривала Огневу мама. — Все эти твои «оставь» да «пусть разберутся сами». Не разобрались, как видишь! Чёртов ублюдок, встречу — вырву ему кишки…

— Флаконникову-то? Рита, не смеши моих обезьян…

— Как ты можешь? Как ты можешь быть таким непрошибаемо спокойным, Виктор?! Она едва не погибла из-за тебя, а ты…

— Ну, если тебе так хочется найти виноватых, — спокойно говорил Огнев, — начни с

себя.

— Что?

— Рита, ты меня попрекаешь тем, что Алёна мне не родная. А тебе? Тебе она родная?

— Да как ты…

— Тише… Как-как, а вот так. Ты думаешь только о себе, даже сейчас — лишь о себе. Не кричи, а послушай. Поставь себя на её место. Её парень — ненормальный, её ребёнка отказываются брать в экспедицию на «Ковчег», она едва не погибла вместе с теми, кто приютил её на время, сейчас вообще лежит в реанимационной капсуле. Вот и скажи мне, пожалуйста, насколько нужны ей сейчас твои попрёки, истерики, угрозы?

Тишина. Острая складка на переносице у мамы, потерянный взгляд… Исполненное сочувствия лицо Огнева…

— Профессор-то верно говорил, — продолжил Огнев. — Пока ты металась по информу в поисках лучшей юридической консультации, я с ним побеседовал. Он — нормальный мужик, в общем-то. Даром, что учёный.

— Что же ты предлагаешь, Виктор? — спросила мама жалобно. — Ну, что?

— Обнять её и утешить, — ответил Огнев. — Помочь пережить весь этот кошмар. А дальше будет видно.

— Легко тебе говорить…

Алёна начала уплывать в сон, и больше не могла различить ни слова, хотя Огнев и мама говорили ещё очень долго…

На огромном; во всю стену; экране плыла синяя, белыми разводами, планета. Холодный мир, полностью покрытый океаном. Ни единого клочка суши, бескрайние ледяные поля… Сколько-нибудь пригодной для пришлой жизни могла быть лишь узкая полоса на экваторе, где температура стабильно держалась в диапазоне от двух до двенадцати градусов Цельсия…

Алёна смотрела на планету без интереса. Как будто знала о ней всё, и эти знания здесь и сейчас важными не были…

— Давно хочу спросить, но как-то случая не было, — сказала она, обращаясь к своему спутнику.

Тот стоял рядом, но девочка на него не смотрела, и потому лица его не видела, но знала, что это мужчина.

— Спрашивай…

— Что означает вот этот знак? — она активировала голографический экран своего терминала и пальцем вывела сложную фигуру, схожую чем-то с японским иероглифом, и в то же время не имеющую никакого отношения к Японии. — И вот этот, — на экране появился второй знак.

— Это очень древний язык, — последовал ответ. — Очень древний. Первый знак — это судьба. Но просто судьба, а определённое-свершаемое. То, что уже нельзя отменить. Оно ещё не наступило, но скоро наступит, и предотвратить его никак нельзя.

— Вот как, — хмыкнула Алёна. — А если я покончу жизнь самоубийством?

— Если твоя смерть не является частью определённого-свершаемого, то покончить с собой ты не сможешь, даже если очень сильно захочешь.

— Забавно. А второй знак?

— Это надежда. Новая надежда. Такая надежда, о которой никто не смел даже помыслить, а она внезапно появилась как дар свыше, и теперь её надо беречь, чтобы не исчезла вновь. Вдобавок, это ещё и знак Альянса…

— Какого ещё Альянса?

Но ответа Алёна уже не услышала. Всё изменилось, как порой всё меняется во сне, вне всякой логики, спонтанно, само собой.

Теперь она стояла в белом ослепительном коридоре, залитом громадным светом.

И от неё уходил кто-то, такой же белый, уходил навсегда, уходил насовсем…

— Тим! — крикнула она, бросаясь следом, но ноги, совершив рывок, остались на месте.

— Не ходи за мной, — сердито приказал он и пояснил: — Сгоришь.

— А ты не сгоришь? — яростно спросила Алёна.

— Нет. Ещё не сейчас…

— Тим!

— Сказал же, не ходи за мной!

От него рванулось громадное белое пламя и обожгло до смерти…

Алёна с криком вскинулась и обнаружила, что сидит на постели в реанимационной палате, за окном — слепая чернота ночи, а рядом сидит на стуле Роза Тимофеевна и держит за руку.

— Что это ты творишь-то такое с собой, глупая? — ворчливо спросила целительница.

Алёна дико смотрела на неё. Пережитый во сне ужас отступал, расплываясь быстро тускнеющими пятнами. Девочка уже не помнила толком, что ей снилось. Что- то ужасное. Но что?

Позже она узнает, что приборы зафиксировали остановку сердца, и Роза, бросив все свои дела, примчалась в палату, но случай оказался слишком серьёзным даже для неё. Несколько дней прошло в подвешенном состоянии, когда неясно было, будет ли жить Алёна Свенсен, или всё же нет. Но тогда Алёна этого не поняла, а ей не сказали.

— Там к тебе пришёл кое-кто, — сказала Роза. — Позвать?

— Кто?

— Увидишь.

— Позовите, — вздохнула девочка.

Она прикрыла глаза, удивляясь странной слабости, охватившей всё тело. Снова тянуло в сон, спать не хотелось до отчаяния, но дрёма накатывала волной, с которой тяжело оказалось спорить…

Лёгкое, знакомое до боли, родное прикосновение, любимый голос:

— Я же тебя просил не ссориться с Олегом…

Алёна улыбнулась, открыла глаза. Тим. Пришёл. Она протянула руку, и Тим с готовностью взял в ладони её пальцы.

— Я и не ссорилась, — сказала Алёна. — Я от него убежала…

— Глупо, — сердито сказал на это Тим.

— Ну, извини, — честно сказала Алёна. — Но ты же ведь знаешь, что они?!

— Выбрось из головы, — посоветовал Тим. — Правда.

— А тебя не волнует, что ли? — возмутилась она. — Вот ты мне скажи: не волнует совсем? Меня заберут отсюда, а ты и наш ребёнок останетесь. Нормально по-твоему, да?

Тим покачал головой. Но ничего не сказал, и Алёна замолчала тоже.

— Тим, — сказала она настороженно, — а ведь ты видишь будущее. Что произойдёт, скажи?

— Я вижу вероятности, — тихо сказал Тим. — То, что могу изменить, что могу попытаться изменить, если успею. А если ничего уже изменить нельзя, то зачем на него смотреть? Оно раз-навсегда застыло и не шелохнётся уже. Неинтересно.

Алёна потерянно молчала. В словах Тима звучала нечеловеческая логика с нечеловеческим же спокойствием. «Её парень — ненормальный», — сказал тогда Огнев. Ну, что ж, это действительно так, Тим — ненормальный.

— А мы… Наше с тобой будущее и будущее нашего ребёнка — уже застыло? — всё же спросила Алёна.

Тим кивнул:

— Да.

У Алёны не хватило духу спросить, как именно застыло. Хотя, если бы она задала вопрос, Тим, наверное, ответил бы на него. Но она не спросила…

Утром пришла мама. Присела на краешек кровати, взяла за руку. Алёна не выдержала, разрыдалась снова, а мама гладила её по руке, гладила…

— Мама, — прошептала девочка. — Прости… мамочка…

— Эх, ты… Поправляйся, отвезу тебя домой. Тут всё-таки… больницей пахнет… Отпустили её только на четвёртый день.

А на шестой день после выписки Огнев сказал ей:

— Собирайся. Навестим одного человека…

— Зачем? — хмуро спросила Алёна.

Тоска не отпускала её. Из рук валилось даже самое пустяшное дело. Тим был занять на своей станции, но как-то раз приехал, и мама впустила его…

Они долго сидели в полутёмной комнате, обнявшись, и Тим, снова заблудившись во времени, назвал ребёнка Ладой…

— Лада? — переспросила Алёна.

У неё спрашивали, как назвать дочь, но она просила время, чтобы подумать, и ничего сама ещё не придумала, в голове было пусто.

— У неё конференция по проблемам паранормальной медицины на днях, не забудь посмотреть, — невозмутимо сказал Тим, и Алёна остереглась расспрашивать дальше.

Потом, когда в доме установилась та особенная тишина, которая бывает лишь глубокой ночью, Алёна стояла у раскрытого окна, смотрела на звёзды, не такие яркие, как в Отрадном из — а городского освещения, и не знала, что ей делать. Она впервые задумалась о том, что отношения с Тимом ей не потянуть. Он правда ненормальный. Он правда не здесь, не в прошлом и не в будущем, а, как он сам выразился когда-то, — везде. Он безумен. И вовсе не тем, опасным для окружающих, сумасшествием, которое требует себе отдельной комнаты с мягкими стенами. Его помешательство совсем иного рода, проистекающего из особенностей его паранормы. И если Роза Тимофеевна сумела обуздать собственную мощь и заставить её служить науке, то Тим даже не пытался этого сделать.

И то, что для других оставалось туманным будущим, для него давным-давно превратилось в прошлое, прожитое и пережитое не один раз.

Осознавать подобное было тяжело.

Наутро Огнев, проводив маму на службу, вдруг сказал:

— Собирайся. Нам необходимо вместе побывать у одного человека.

— У кого? — безразлично спросила Алёна.

В эти страшные пустые дни у неё почти полностью пропал интерес к жизни. Время она проводила, в основном, валяясь в постели. Спала, читала книги по генетике из списка, выданного Тимом ещё тогда, при первой с ним встрече, читала, почти ничего не понимая и просто бездумно скользя взглядом по строчкам, снова спала. И тут вдруг предлагают куда-то выйти, у кого-то побывать. Зачем?

— Сюрприз, — усмехнулся Огнев. — Одевайся, приводи себя в порядок и поехали.

В городе удобнее всего передвигаться монорельсом или подземным транспортом, на худой конец, в лёгких карах, но Огнев наплевал на удобство и выкатил из гостевого кармана свою чудовищную машину, памятную по поездке в Отрадное. Машина смотрелась на дороге ископаемым мастодонтом.

Алёна подумала, и полезла на заднее сиденье. Там можно было свободно лечь, вытянув ноги. Сидеть впереди и смотреть на дорогу не хотелось совершенно.

— Музыку? — спросил Огнев, усмехаясь.

— Да… пожалуйста…

Огнев прогнал гтлей-листы на проигрывателе и… Алёна подскочила от неожиданности: музыка полилась вполне себе бодрая. Девочка узнала нежно любимую их компанией — именно за быстроту и бодрость! — композицию «Лавина в ущелье» от группы «Два нерва». А она и не знала, что Огнев — взрослый, чёрт его возьми! — может слушать такую музыку!

— Не спи, — коротко бросил через плечо Огнев.

И машина тронулась.

Спустя час езды Алёна оценила дальновидность Огнева, взявшего личную машину. Ехать пришлось через весь город, петлять, поворачивать. На общественном транспорте добрались бы к завтрашнему утру, не раньше. А подъехали они к какому- то офисному зданию, утонувшему в зелени.

Небольшое, в три-четыре этажа, кирпичное строение располагалось в центре великолепного парка с огромными, — так и просилось на язык, столетними! — елями. На елях свечками торчали вверх малиновые женские шишки, растопырившие чешуйки для летящей по ветру пыльцы. На клумбах доверчиво тянулись к солнцу тюльпаны, ирисы. Отцветала последняя волна первоцветов, прежде всего, белых и жёлтых крокусов.

— Пойдём, — сказал Огнев, подхватывая Алёну под руку.

Светлый коридор с огромными окнами вместо одной стены привёл их в небольшой холл всего с двумя кабинетами, в одном из кабинетов через приоткрытую дверь хорошо было слышно, как кто-то раздражённо что-то требовал по внешней связи. Туда-то Огнев и вошёл безо всяких церемоний и втащил за собой Алёну.

— Вик, твою мать, — недовольно высказался хозяин кабинета, отключая настольный терминал. — Стучаться, вообще-то, надо.

Алёна распахнула глаза. Она узнала сначала голос, а потом и лицо человека. Да это же знаменитый космопроходец, а ныне капитан двадцать девятого «Ковчега»

Пётр Ольмезовский! Личность известнейшая. Между прочим, пример для натуральнорождённых ещё тот — если очень сильно хочешь чего-то добиться, то и ущербный геном не помеха. Алёна сжала кулачки на удачи, догадавшись, что у Огнева на уме.

— Ничего, — отмахнулся Огнев от упрёка капитана. — Пит, ты мне должен.

— Понял, — хмыкнул он, скалясь. — А иначе я 6 тебя до самого старта не увидел! И кого ты хочешь внести в списки?

— Ребёнка, — коротко объяснил Огнев. — Флаконникову Ладу Тимофеевну.

— Та-ак, — капитан с маху уселся на своё кресло, лицо его побагровело. — Тебя Олег послал? Вот же неугомонное маленькое дерьмецо!

Капитан Ольмезовский был старше своего брата-учёного лет на пятнадцать, если Алёне не изменяла память.

— Нет, — Огнев по-прежнему был краток. — Не Олег. — и вдруг кивнул на Алёну. — Мать.

Эффект разорвавшейся бомбы. Секунду стояла тишина, затем капитан грохнул кулаком по столу, подпрыгнула стоявшая на том столе всякая мелочь вроде каменной статуэтки, памятной по путешествию в древние пещеры или держателя для переносных терминалов, исполненного в виде прыгающей рыбы…

— Да чтоб он сдох! — яростно выразился капитан. — Чёртов докторменгеле, пробиркой деланный! Втравить в свои грёбаные научные эксперименты ребёнка!

— Простите, — тихо сказала Алёна, которой вдруг очень обидно стало за Олега Ольгердовича. — Я… я сама… втравилась… Просто случайно получилось… ну, случайно же!

— Сама! Случайно! А то я своего братца-умника не знаю!

— Пит, ты мне должен, — напомнил Огнев.

— Да, должен, и я не отказываюсь от долга, — чуть успокоившись, сказал Пётр Ольгердович. — Но вы, двое. Попробуйте убедить меня, что я обязан поставить под удар всю экспедицию ради ваших хот елок!

— Я читал отчёт по генетической линии «о-нор», — невозмутимо выговорил Огнев, жестом велев Алёне умолкнуть. — Насколько я понял тему, паранорма начинает просыпаться в период полового созревания, как, впрочем, и все остальные паранормы. Где-то с десяти до семнадцати лет тянется опасный период. И ни одна катастрофа не приняла планетарного масштаба. «Ковчег» ведь не уходит в никуда! У него есть цель. Землеподобная экзопланета голубого ряда, мало чем отличающаяся от нашей старушки Земли. Ну, что, за десять лет мы не обустроим колонию? И не организуем отдельного поместья для девчонки? Она переломается, и будет у нас врач не хуже Розы Тимофеевны, чем тебе плохо?

Алёна в отчаянии смотрела на капитана и понимала: откажет. Зачем ему лишние проблемы, откажет же! Вот прямо сейчас.

— Не надо брать меня за гуманизм своими слезами, девочка! — резко сказал Пётр Ольгердович. — Терпеть ненавижу женские истерики.

Алёна молча отвернулась и вышла из кабинета, аккуратно затворив за собою дверь. А хотелось ахнуть со всей дури, чтобы аж песок из потолка посыпался: дверь была старинная, со стеклянными вставками, и открывалась на старинный же лад — через гнутую бронзовую ручку замка.

Девочка подошла к окну, встала коленом на низкий подоконник, ткнулась лбом в стекло и заплакала, тихо, отчаянно. Лучше бы Огнев не трогал её, ей-богу. Лучше бы она так никогда и не узнала об этой попытке, чем как сейчас, нарваться на отказ.

Как же больно, кто бы знал! Как больно…

Из-за двери не доносилось ни звука. Хорошая шумоизоляция… Здание наверняка никакое не старинное, а просто стилизованное под старину. Если это и есть знаменитое Управление Делами Внеземелья, то тут дополна подземных уровней. По слухам, почти пятьдесят…

Занятая своим горем, Алёна пропустила мимо ушей звуки шагов. И пусть идут мимо. Пусть вообще идут. Но это оказался Огнев. Он молча положил сухую горячую ладонь ей на плечо. Алёна обернулась.

— Он согласился, — сказал Огнев. — В итоге. Но и всё. Тима, сама понимаешь, он даже под угрозой медленной египетской казни не возьмёт ни за что. «Ковчег» стартует в октябре. До октября у вас ещё будет время… Рекомендую не тратить его на глупости. Понимаешь?

Алёна кивнула и вдруг ткнулась лицом ему в грудь, расплакалась, на этот раз от облегчения.

— Ну, всё… всё уже, — ворчливо сказал Огнев, гладя её по волосам. — Поехали домой.

— Да, — хлюпнула носом Алёна, не пытаясь отстраниться. — Поехали… папа…

Сказала и замерла: что он скажет, как отреагирует? Но все эти страшные дни он был рядом, поддерживал, утешал как… как и должен был делать на его месте отец, которого Алёна никогда не знала, ведь мама использовала донорский материал, чтобы зачать дочь.

— Хватит уже сырость разводить, дочь, — хмыкнул Огнев, чуть отстраняя девочку и снисходительно-сочувственно её рассматривая. — Поехали.

Алёна торопливо отёрла щёки. Взяла Огнева за руку, и они вместе пошли по коридору к выходу.

Земля плыла под ногами, ещё не шар, уже не плоскость. Смотровая площадка, она же Зал Прощания на орбитальной станции была выложена панелями экранов, транслирующих изображение окружающего космоса. Полное погружение, чистый восторг перед красотою Вселенной…Разве только яркие стрелочки указателей портили эффект. Но, прямо скажем, ненамного.

Шли последние дни перед стартом двадцать девятого «Ковчега».

Алёна вспоминала лето и понимала, что сочинение на тему, как она то лето провела, не будет отличаться особенным разнообразием. Тренировки, тренировки и тренировки, на «Ковчеге» бесполезных держать не собирались, а Алёна, как носитель пирокинетической паранормы, теперь переходила в распоряжение вооружённых сил корабля. Мало ли какую опасность «Ковчег» мог встретить в космосе! Что, если враждебную иную расу? Конечно, мирные переговоры никто не отменял. Но договариваться, имея при себе крепкий кулак и возможность, если надо, тем кулаком вломить как следует, намного проще…

Поэтому Алёна не вылезала из тренировочных комплексов. Надо сказать, гоняли их там не в пример прежнему тренеру, Скорину, и даже приснопамятный полигон «Найди кота» очень быстро показался конфеткой. Первое время девочка лежала пластом, забывая даже икать. Немного легче стало только к концу лета. Но и результат получился впечатляющий: индекс Гаманина поднялся почти до семи, и Алёна знала, что это не предел, что она способна на большее…

В перерывах между мучениями на тренировочных полигонах проходили редкие свидания с Тимом и походы в репродуктивный центр, к искуту, где развивалась девочка Лада. Алёна чувствовала себя полной дурой от того, что ей хотелось разговаривать с машиной, как с живым человеком, но Олег Ольгердович заверил её, что она вполне нормально себя ведёт. Хочется разговаривать — надо разговаривать. Ребёнок услышит, искут чувствителен к звукам человеческого голоса.

— Мы стараемся не разлучать детей с матерью, — говорил профессор. — Как правило, это удаётся почти всегда, за редким исключением. Вторгаясь в область паранормального, мы задеваем слишком серьёзные струны, чтобы позволить им звучать фальшиво. У ребёнка должна быть мать, а в идеале, и отец тоже. Только в полноценной семье можно вырастить полноценного носителя той или иной паранормы. Поэтому идея некоторых пирокинетиков создавать родовые домовладения была поддержана на самом высоком уровне. С тех пор прошло почти сто лет, результат — положительный! — налицо. У подобной мощи должен быть якорь, удерживающий её на стороне человечности. Нам не нужны монстры, не способные к любви и состраданию!

И он был прав, конечно же.

Лето промчалось молниеносно, как одно мгновение. Раз, и нет его… Алёна смотрела сквозь экраны на Землю, такую близкую, и уже — такую далёкую, — и понимала: это навсегда. Больше она никогда не увидит родную планету, на которой родилась и выросла. Вот она, Земля. Толстые слои облаков, отбрасывающих тени на поверхность… сверкающие ледяные поля на севере и юге, глубокая синева океанов на экваторе и в субэкваториальных зонах… а вон там раскинулось громадное белое пятно с дырой точно посередине — снежный циклон, идущий на среднюю полосу Федерации Стран Северо-Восточного Региона…

Так близко… Протяни руку и зачерпнёшь родную атмосферу ладонью.

— Красиво, — сказал Тим, заворожено рассматривая планету.

Алёна держала его за руку и понимала, что надо прощаться. Надо сказать что- то. Какие-то слова, которые станут последними. И не находила ни одного из этих слов. Как сказать? О чём? А главное, в последний раз. В самый последний!

— Ты никогда не бывал на орбите? — спросила Алёна зачем-то.

Как будто важно было узнать именно это.

— Нет, — мотнул головой Тим. — Никогда…

Искут с дочерью уже был отправлен на корабль в числе прочих искутов Пятого Репродукционного Центра Института. Мама и Огнев тоже уже были там. Шли последние приготовления. Втягивались в шлюз последние улетающие. В экспедицию чаще всего уходили семьями, не оставляя на Земле ничего и никого, к кому можно было вернуться. А люди из родовых домов пирокинетиков попрощались со своими ещё на поверхности планеты. Так что в Зале Прощания Тим и Алёна были почти совсем одни.

Роза не пришла, сославшись на занятость. С Розой Алёна попрощалась два дня назад, у входа на стартовую… Теперь пришла пора отпускать Тима, а она не знала как, и вместо этого цеплялась за его руку, как утопающий за последнюю соломинку. Время, остановись! Замри и не двигайся, если можешь. А если не можешь, то иди потихоньку, дай немного… ещё немного… ещё…

— Не переживай, — вдруг сказал Тим, слегка улыбаясь, тепло и грустно, как умел лишь только он один. — Мы с тобой уже не расстанемся…

Алёна подняла брови. Он что? Да он собирается как-то прошмыгнуть на «Ковчег»! Ёлки зелёные, с его-то паранормой оно вполне получится.

Тим прижал палец к губам, кивнул на планету.

— Смотри, — сказал он тихо, и в глазах его отразился огонь. — Я это видел миллионы раз. С самого детства…

Алёна перевела взгляд на планету. И зажала рот, еле удержавшись от крика. В атмосфере планеты вспухали огромные пятна света. Вспухали и растекались кольцевой волной, и их становилось всё больше и больше…

— Я же говорил, — отстранённо произнёс Тим, — что тридцатого «Ковчега» не будет…

— Что это… — пискнула Алёна. — Что…

— Сегодня в пятнадцать-ноль-ноль по системному времени Ассоциация Республик Юга нанесла массированный ядерный удар по странам Северо-Восточного Региона, — задумчиво выговорил Тим. — А теперь смотри…

Экран на кратки миг зарябил помехами. Земля вновь вернулась в прежнее состояние, и снова на ней возникли зловещие пятна света, но уже было их меньше, намного меньше.

— Часть ракет не взлетела, — с безумным смешком пояснил Тим. — Часть разорвалась сразу же после старта. Часть не достигла цели, отклонившись с курса…

В ближайшее время Юг превратится в радиоактивное пепелище полностью. Северо- Восточный Регион почти не пострадает. Земле в ближайшее время будет не до полётов в космос, но сделано уже очень многое… родовые поселения… биосфера наполовину заменена на пирокинетическую составляющую… будет функционировать Институт, ещё лет сто как минимум. И… И я успел. Снова. Приятно.

Он ощупью нашёл ближайшую лавочку и сел на неё, уронив голову на окрещённые руки. Алёна с ужасом поняла, что волосы Тима изменили цвет с русого на полностью седой. Сколько же сил он потратил!

— А ты… ты, наверное, мог бы остановить все ракеты? — дрожащим голосом спросила она.

— Мог бы, — ответил он устало. — Но в таком случае Юг пожрал бы всё и сам бы сдох через сотню лет. И на Земле остался бы вечный снег без единой искры разума.

А так… Так у Человечества сохранился шанс когда-нибудь вновь отстроить заново свой родной дом. Восстановить утраченное. Сохранить и преумножить. Вновь вернуться к звёздам… Без… без той южной гнили…

Алёна села рядом. Положила ладонь на плечо Тима. Молчала. Смотрела на ад, пожирающий Землю, и молчала. Случившееся казалось каким-то дурным фильмом, который зачем-то поставили к исполнению. Да нет же, не может быть, наверное, экраны выводят что-то не то… не может быть…

— Вот вы где, — сказал над ухом голос Огнева. — Ну… всё видели? Так теперь пошли…

— Ну, уж нет! — полным сдавленной ярости голосом прорычал капитан «Ковчега»

«И он тоже здесь», — удивилась Алёна. Но потом поняла, что где же ещё быть капитану, как не здесь…

— Нет, и ещё раз нет. Если ты думаешь, парень, что вот это, — яростный жест на корчившуюся в агонии планету, — даст тебе место на моём корабле, ты ошибаешься! Я не позволю тебе поставить под удар…

— Я не приношу несчастий, — тихо сказал Тим, не поднимая головы. — Я их предупреждаю. Я на них указываю. Я стараюсь их предотвратить или уменьшить, если предотвратить не удаётся. А иногда одного моего присутствия бывает достаточно, чтобы ничего из того, что должно было произойти, не случилось вовсе. И если я здесь, значит, так надо, Питер. Я здесь — поэтому. А не потому, что я здесь.

— И много ты предотвратил? — язвительно осведомился капитан Ольмезовский.

— Много, — Тим, не поняв сарказма, ответил на прямой вопрос. — Я спас Северо- Восточный Регион от…

— Хватит! — в бешенстве рыкнул капитан. — Хватит нести чушь!

— Эх, парень, — сказал Огнев. — Выражался бы ты яснее, что ли… Говоришь загадками, как этот… дельфийский оракул.

— Я и есть оракул, — без тени насмешки выдал Тим. — Проводник неопределённого- свершаемого… Знающий — знает, понимающий — поймёт. Синее небо, поле над парком и новое солнце… Лети в пекло, Питер, лети в пекло, лёгкой тебе дороги и ясной звезды.

Мир вокруг снова поплыл, растекаясь и собираясь снова.

— Тим! — вскрикнула Алёна.

И всё исчезло. Тим сунулся головой вперёд и упал бы, если б Алёна не подхватила его.

Капитан злобно выругался.

— Как это понимать? — спросил он. — Про пекло.

— Буквально, — посоветовал Огнев, присаживаясь на корточки и осматривая Тима. — Ну, что… нормальный здоровый обморок… жить будет… Буквально понимай, Пит. И смирись с тем, что автор АСУ-Таис* в качестве бортмеханика — не такое уж плохое приобретение.

Огнев взял Тима на руки, кивнул Алёне:

— Пошли… Нечего тут рассиживаться…

Капитан пошёл за ними следом, злобно шипя сквозь зубы все ругательства, какие мог припомнить. Он замолчал, когда понял, что повторяется. Правда, произошло это не скоро…

*АСУ-Таис — автоматизированная система контроля управления корабельными двигателями типа АИ-С-92, установленными на двадцать девятом «Ковчеге»

«Ковчег» изменил первоначальный маршрут. Он пошёл не к Плутону, как намеревался изначально, а к Венере и Меркурию — забрал оттуда персонал научных станций «Гелий-8» и «Акацуки-12». Потом вернулся на орбиту Земли и принял население Селена-Лэнда, после чего оверсаном вышел к Марсу, прошёл мимо Юпитера и Сатурна, вышел на орбиту Урана…

Всего в общей сложности двадцать девятый «Ковчег» принял на борт около полутора миллионов человек, работавших в космосе на момент гибели Старой Земли. Солнечная Система опустела — до лучших времён…

За орбитой Плутона «Ковчег» совершил гипер прыжок

ГЛАВА 7

Закат был обыкновенным, обыкновеннее некуда. Каменистая пустыня с редким вродехвойником, большое озеро, река. Всё это так напоминало Землю, что становилось обидно. Чёртовы кулижки, шестьдесят световых от Солнца, и всё затем, чтобы высадиться на мезопланету, практически ничем не отличающуюся от Земли! На самом деле, это было громадной удачей, сюрпризом от мироздания людям, потерявшим родной дом. Но Алёна, изо дня в день обходившая периметр базы на пару со старшим, телепатом второго ранга комадаром Скобелевым, испытывала лишь тухлое разочарование.

Где сверкания неземных солнц, инопланетные чудовища, чужой разум, приключения?!

А нету. Топаешь в полной броне, с карабином «Саян-7» наперевес, и одно и то же перед глазами, и одно и то же, и конца краю тому не видать. Между прочим, жарко. Тут сейчас лето в разгаре. И пахнет оно совершенно так же, как и на Земле, в защищённом климат-контролем Нижнем Городе — травами, хвойной смолой, прогретым за день камнем. Но на дежурстве всё это ты не воспринимаешь никак из- за фильтров брони…

А шлем деактивировать — старший тут же по башке настучит. И… и вообще… Тим как-то брякнул походя, что если хочешь жить, держи забрало в боевой готовности. Ну, в своей манере стукнутого пыльным мешком сфинкса, разумеется. Многие отнеслись скептически, Алёна приняла к сведению безоговорочно. И командиры приняли к сведению. Так что народ ворчал, но терпел, а кому всё же становилось невмоготу, того убеждали добрым словом и кулаком.

Потёрла пальцем кольцо на безымянном пальце другой руки. Простое тонкое золотое колечко, с которым девушка не расставалась даже во сне. Она вступила в официальный брак с Тимофеем Флаконниковым, когда «Ковчег» прибыл на орбиту Юпитера. Мама с Огневым, кстати, сделали то же самое. Отметили двойную свадьбу. Скромно, не до размаха всем было в таких-то условиях. Но церемония прошла в знаменитом Зале Роз на Ганимеде, с огромными, во всю стену, окнами — не экранами, настоящими окнами! Алёна навсегда запомнила восходящий над полем генномодифицированной пшеницы громадный Юпитер. Вышло очень красиво…

«Ковчег» шёл к точке прыжка ещё пару месяцев. И четыре месяца ушло на дорогу к единственной пригодной для жизни планете у новой звезды, жёлтого карлика, так похожего на брошенное Солнце. У звезды не было имени, только неудобоваримый каталожный номер. Планету же назвали без долгих раздумий Сильфидой…

Почему Сильфида? А спроси. Может быть, из-за того, что здесь не было океанов, только многочисленные небольшие моря и крупные озёра. Может быть, из-за чего-то другого. Алёна не вникала.

— Не нравится мне всё это, — вдруг сказал Скобелев, останавливаясь и с отвращением рассматривая закат. — Что-то тут… Не нравится, в общем.

— Вы что-то чувствуете? — спросила Алёна с любопытством.

Телепат всё-таки. Второго ранга…

— Нет, — мотнул он головой. — Если ты имеешь в виду ментальную деятельность иного разума, то — нет. Планета явно лишена высшей формы жизни, что к лучшему.

Но мне что-то здесь всё равно не нравится. А что твой говорит?

Алёна пожала плечами. Сказала:

— Не вылезает от своих любимых реакторов.

— Смешно. Ведь «Ковчег» дальше уже не пойдёт. Мог бы оставить…

— Не оставляет, — сказала Алёна. — Значит, корабль всё-таки уйдёт отсюда.

— Хотелось бы знать, почему, — задумчиво выговорил Скобелев. — И все ли уйдут… Может быть, кто-то останется…

«Ковчег» был переполнен, это да. Пока не завершили свою работу микробиологи, пока не была подготовлена перевалочная база, не проведена необходимая картографическая работа хотя бы в пределах тысячекилометрового радиуса от базы, великое переселение из тесного пространства корабля на просторы нового дома не начиналось.

А так-то народу и ресурса вполне хватило бы на две колонии. «Может быть, действительно мы разделимся? — думала Алёна. — Тогда понятно, почему Тим возится с бесполезными вроде бы двигателями. Ведь план экспедиции — освоение новых планет, создание новых колоний. И если вместо одной колонии удастся создать две — это же хорошо?»

Тим изменился после того, как пришёл в себя — где-то на седьмые сутки после ухода с орбиты Земли. Лицо резко, скачком, повзрослело, на переносице залегла острая складка, волосы стали совсем седыми. Мальчишкой, как раньше, уже не назовёшь, и на биологический свой возраст всё равно не тянет, так, странное что-то — юноша лет двадцати с совершенно неюным взглядом… Но самым пугающим стало молчание. Тим молчал почти всегда. Смотрел, слушал и молчал, никак не показывая, что досужие разговоры задевают его. А говорили иногда прямо в глаза, ничуть не стесняясь. В такие моменты Алёна стискивала кулаки, готовясь если не убить, то искалечить. Но Тим брал её за руку, и огонь на пальцах угасал, едва родившись…

А ещё скоро должна была появиться на свет девочка Лада. Через три недели, или, может быть, даже через две. Хорошо, если бы она родилась уже на планете, но надежда на это оставалась слабой. Детей, в особенности же, ещё не рождённых, привезут сюда в самую последнюю очередь…

После смены Алёна тщательным образом проверила броню (а попробуй не проверь, это ещё в тренировочном на Земле вдолбили на уровне рефлексов, методами академика Павлова!) И только потом вынула из кармашка в шкафчике свой терминал и активировала его. Сообщений было мало, всего два. От мамы с Огневым.

И от Тима…

Руки дрогнули. Тим написал письмо, значит, там что-то важное, а как иначе? Но Алёна сначала прослушала послание от мамы. Стандартно: как дела у тебя, а у нас — вот так… Девушка быстро надиктовала ответ, отправила его. Потом прослушала мамино снова, уже не фиксируясь на словах, а рассматривая её лицо, родное до боли. Соскучилась. Несколько недель на планете; соскучилась. Иногда накатывало памятью о том, как вела себя там, дома, на Земле, и в затылке начинало свербеть от невыносимого стыда. Какой же глупой дурой была! Как вот надо было так — с мамой!

Мама никогда ей не напоминало о прошлой, сгоревшей в обоих смыслах, буквальном и переносном, жизни. Алёна была ей очень благодарна за это. Но стыдом периодически её окатывало, и она мучилась. Просить прощения уже было не нужно, все слова давным-давно были произнесены, сказаны и приняты. Жизнь началась заново, и в этой жизни были мама с Огневым, которого Алёна очень быстро привыкла называть отцом, и Тим, и не рождённая пока ещё Лада. Но как же мучительно хотелось снова подойти, ткнуться лбом в мамино плечо и просить прощения, снова и снова. Останавливало только острое нежелание докучать маме неприятными воспоминаниями.

Алёна не понимала, что забота и ответственность за близкого человека — это признак взросления, но она чувствовала себя иначе, чем год назад. Совсем иначе! Более цельной, что ли. Настоящей. Ушёл куда-то детский протест и острое желание поступать назло, просто так, без видимой причины. И внезапно оказалось, что жить не назло намного интереснее…

А от Тима пришла всего одна короткая строчка: «я в космопорту, встречай».

Прилетел! Сердце бухнуло в рёбра, но Алёна на всякий случай посмотрела на значок пространственного положения отправившего сообщение. А то с Тима станется сообщить о своём прилёте заранее. Недели так за три до реального прибытия!

Нет, здесь, на планете… Алёна задвинула дверцу шкафчика и побежала встречать.

Тим сидел на лавочке, уткнувшись в свой терминал. Алёна шла к нему, тихо радуясь встрече, не так уж часто они в последнее время виделись даже по связи. А тут — вот он. Живой. Можно подкрасться и закрыть ему глаза ладонями. А он скажет: «Я завтра видел, что это была ты…» Путается во временах, путается, ничего не сделаешь, ну, и наплевать. Вот он такой и есть, не от мира сего. Единственный на всём свете…

— Привет, — сказал Тим, и пощекотал ресницами её ладони. — Я знал, что это была ты.

Алёна плюхнулась рядом. Ткнулась лбом ему в плечо, обняла. От Тима, как всегда, слабо пахло озоном, тонким цитрусовым ароматом шампуня и почему-то полынью. «Мой, — с горькой нежностью думала девушка. — Мой мужчина…»

— Пойдём, — сказала Алёна. — Пойдём, погуляем немного, пока солнце не село окончательно.

Тим кивнул, поднялся. Алёна взяла его под руку, и они пошли. Молчали. Им давно уже не нужны были друг для друга слова… Бесполезно было спрашивать, надолго Тим на планету и что ему здесь понадобилось. Алёна давно уже научилась чувствовать, какие вопросы можно задавать, не рискуя подвесить их в пустоте ответного молчания.

По длинной лестнице они поднялись на центральную галерею — соединённые общим полотном крыши жилых зданий в центре Базы. У Базы, кстати, так и не было ещё названия, конкурс предполагали открыть сразу после разрешения на переселение. Говорили кто что, но решать будут дети — конкурс хотели провести среди юных пассажиров «Ковчега», чтобы и они могли почувствовать себя причастными к созиданию новой жизни на новой планете… А пока строившееся поселение называли Опорной Базой или просто Базой…

На лестнице встретился Генка Каспаров, обалдуй на два года старше Алёны, и, к несчастью последней, служивший в одном с нею отряде. Генку Алёна отшила ещё на Земле, он не простил, а потом, узнав, на кого его, драгоценного, променяли, начал донимать насмешками. Алёна несколько раз бросалась драться, благодаря тренировкам с Огневым её индекс Гаманина колебался теперь между девятью и одиннадцатью, Каспаров со своими восемью отдыхал на лавочке. Но битие морды помогало мало, равно как и внеочередные хозяйственные работы на территории Базы. Каспаров бесился и не особо это скрывал; после последней драки ему пообещали бессрочную увольнительную на «Ковчег», если он наконец-то не заткнётся. И он, о чудо, заткнулся. Но беситься не перестал.

Алёна подобралась, ожидая пакостного слова. Но Генка молча прошёл мимо, всей спиной выражая своё глубокое презрение к паре.

— Каспаров, — окликнул его Тим.

Юноша обернулся. Тима он ощутимо побаивался. Одно дело, травить весёлые байки о съехавшем с глузду психокинетике, совсем другое столкнуться с ним нос к носу.

— Не убий, — с назиданием сказал Тим. — Слыхал? Убьёшь бабочку — похеришь мир. Не убий, и будет счастье, тебе счастье, миру счастье, счастье для всех…

— Тим! — испуганно вскрикнула Алёна, хватая мужа за руку.

Тим встряхнул головой, словно отгоняя назойливое насекомое. Отвернулся, подумал немного, и пошёл дальше. Алёна покачала головой в ответ на дикий взгляд Каспарова, и побежала следом.

— Да пошёл ты! — очнулся Генка через пару минут.

Тим не обернулся. Глядя на него, можно было подумать, что он и не слышал ничего. Кто его знает, может, правда, не слышал…

Потом они долго стояли, облокотившись о перила, смотрели на умирающую зарю, вдыхали воздух чужой планеты, наполненный родными земными запахами: свежей травы, вечерней росы, цветов, — здесь было очень много цветковых растений самого разного размера и самых причудливых форм, и даже вродехвойник цвёл малиновыми шишечками, так похожими на весенние шишки оставшихся на Земле голубых елей…

— Держи, — Тим полез в карман, достал оттуда тонкое колечко с прозрачным камушком. — Это тебе на день рождения, Аля.

— Спасибо, — прошептала Алёна, протягивая руку.

Колечко легко наделось на палец. Алые лучи уходящего дня сверкнули на гранях колкими искрами.

— На Земле купил, — сказал Тим. — Вот. Тебе…

Алёна обняла его, и они целовались, — да-да, на ветру, а что было делать? «Эх, ты, родной, — с щемящей болью думала Алёна, — мой день рождения только через две недели… Но я тебе этого не скажу никогда. Хотя бы за то, что ты не сказал, когда купил это кольцо, за сколько лет до моего появления на свет…»

Алёна проснулась рано, в светлых сумерках. За приоткрытым окном стрекотали насекомые, на длинной протяжной ноте — у-у-утро пришло, у-у-утро пришло… Насекомых здесь было великое множество, от мелкой мошки до крупных, размером с хорошую собаку, плотоядных вродебогомолов, достаточно опасных, чтобы таскать с собой во все выездные экспедиции оружие. Не то, чтобы вродебогомолы, едва завидев человека, на него бросались. Они сторонились всего непонятного и незнакомого, справедливо полагая, что жизнь дороже. Но иногда в их тупой башке что-то щёлкало, и тогда приходилось жечь и стрелять.

Одним словом, работы пирокинетикам Опорной Базы хватало.

Но Алёна всё же проснулась слишком рано, время у неё ещё было, и поэтому она позволила себе поваляться немного в постели. Тим ещё спал, и, как всегда во сне, его лицо разгладилось, став совсем юным, почти детским. Всё портили седые волосы, не белые, а серебристо-седые, как у пожилых. Олег Ольгердович, правда, сразу сказал, что это вовсе не начало необратимого паранормального срыва, после которого человек быстро угасает в течение каких-то недели-двух, а следствие душевных переживаний. Надо думать. Тим рассказывал, что смерть Земли снилась ему с самого детства, когда он ещё ничего не понимал и ничего не умел. И отменить вероятное-свершённое, как он сам выражался, не вышло. Оно уже было прописано в будущем, прописано жёстко предыдущими поколениями войн, и оставалось только свести его к минимуму и пережить.

«Земля вернулась в космос через пятьсот лет», — сказал тогда Тим. Сказал в своей обычной манере, используя прошлое время глагола для обозначения будущего. Сказал и забыл, повторные попытки вызвать его на откровенность ничего не дали, он не понял вопроса. По-настоящему не понял, а не пытался увильнуть от ответа, Алёна это определила по его взгляду чётко, а Олег Ольгердович подтвердил.

Алёна осторожно погладила любимого по щеке. Спи спокойно, я с тобой… Тим пробормотал во сне: «Аля…», повернулся на бок, обхватил руками её ладонь и подложил себе под щеку. Человек дождя… Девушка как-то, безумно давно, в сопливом детстве и ещё на Земле, услышала одну из очень старых песен, мама часто включала ретро-передачи. Все слова той песни Алёна не помнила, но из памяти часто в последнее время всплывало несколько строк: «Ты мой любимый человек дождя. Я за каждый миг благодарю тебя. Родные люди — это ты и я. Тебя навсегда люблю».

Тихо вякнул будильник. Алёна прихлопнула его стандартной командой «Заткнись». Тим не проснулся, не проснулся даже тогда, когда девушка вытянула из- под его головы свою руку…

Бледное утреннее небо ещё смотрело глазами поздних звёзд. С запада на восток протянулись тонкие полосы пылевого кольца, опоясывающего планету. Спутников здесь не было, только кольцо, из которого, может быть, со временем что- нибудь и сформируется. Ну, а пока это была просто пыль. И ничего, кроме пыли. Но на небе она смотрелась шикарно даже днём…

До построения оставалось ещё полчаса, и пришедшие кучковались по группкам, активно обсуждая насущные вопросы. Алёна вежливо отвечала на приветы, а потом услышала голос Каспарова. Мерзкий Генка оживлённо пересказывал приятелям вчерашнее:

— Не убий бабочку, он сказал, можете себе это представить? Тут этих бабочек… — он презрительно сплюнул. — Псих конченый. И что она в…

— Ты! — взбесилась Алёна немедленно. — Заткнись!

— Да ладно тебе, — фыркнул Генка, не желая терять лицо перед своими друзьями. — Весь «Ковчег» знает, что ты спишь с ненормальным.

— Не твоё собачье дело, с кем я сплю, — на выдохе между словами «собачье» и «дело» на Алёнином кулаке вспыхнул багровый, грозно гудящий, ком огня, и этим кулаком девушка залепила в морду ненавистному Генке, тот не успел поставить блок.

Неизвестно, чем бы всё закончилось, Алёна уже ничего не соображала от ярости и готова была бить и бить гада до победного конца, то есть, до смерти. Но прибежали старшие и оттащили бешеную от поверженного врага.

— Сдурела! — в ухо рявкнул голос Огнева. — Уймись!

Генка кое-как поднялся на ноги, но тут же согнулся и вытошнил изрядный ком огня, который проглотил в самом начале драки. Другому от такого пришёл бы полный и безоговорочный конец, а Каспаров ничего, ещё оттолкнул руки тех, кто хотел помочь ему.

— Сволочь! — орала Алёна, пытаясь вывернуться из железной хватки. — Скотина! Убью!

— Ну-ка, пойдём, — Огнев потащил упирающуюся девчонку за собой. — Пойдём, поговорим, ребёнок.

— Я не ребёнок!

— А чего тогда орёшь как ребёнок?

Аргумент. Алёна замолчала.

— Ну-ка, сядь. И рассказывай.

Алёна стиснула зубы. Решение оформилось мгновенно, ни тени сомнения не возникло.

— Я сейчас заявление подам, — сказала она бешено. — Обратно на «Ковчег»! Всё.

— Ты нужда здесь, дитя, — спокойно возразил Огнев.

Между ними давно установились добрые, но немного ироничные отношения. Так, Огнев часто называл приёмную дочь ребёнком, а она его — родителем, а потом оба друг с друга смеялись. Но сейчас им было не до смеха.

— Тогда пусть Каспаров уматывает, — сердито заявила Алёна. — Мне надоело слушать всё то дерьмо, что он несёт про моего Тима! Достал! Убью!

— Он же тебя нарочно бесит, — заметил Огнев. — Как ты не понимаешь! Он тебя бесит, а ты ведешься. Спокойнее надо быть, ребёнок, спокойнее.

— Спокойнее! — фыркнула Алёна. — Па, а вот если такой Каспаров про маму что-то подобное скажет, ну, что она — ненормальная, ты сам-то спокойно себя поведёшь?

— Уела, — Огнев сел рядом с нею. — Но я бы точно не стал его бить.

— А что бы ты стал? — задиристо спросила Алёна.

— Голову бы ему оторвал, да и всё, — вздохнул Огнев.

— Что ему надо? — спросила Алёна беспомощно. — Уже и в морду получал сколько раз. И всё равно не отстаёт.

— Потому что ты не его, — пояснил Огнев. — Вот он и бесится. Вопрос будем решать, и, скорее всего, на «Ковчег» отправится он. Ладно, пошли, что ли…

— Пошли, — вздохнула Алёна.

Комадар Скобелев оглядел вытянувшееся в струнку воинство, сунул большие пальцы рук за ремень, и рявкнул:

— Рядовой Каспаров!

— Я, — Генка шагнул вперёд, дерзко вскинув голову.

Он знал, что ему сейчас вломят при всех, и по всему было видно, что ему наплевать.

— Ну, что, гамадрил бесхвостый, допрыгался, — ласково сообщил Скобелев. — То есть, языком поганым довертел, вырвать бы его тебе нахрен и собакам скормить. Челнок на «Ковчег» отправится отсюда только на десятый день. А до того получи «обет молчания» плюс десять суток на хозяйственных работах и распишись.

«Обетом молчания» телепаты называли психокод на подавление речи. Использовался в качестве крайней меры дисциплинарного взыскания. К слову говоря, Генку сегодня наградили им во второй раз. Так что тема ему была очень знакома. И плевал бы он, но сказанное про челнок на «Ковчег» его проняло.

— Возражения есть? Правильно, нет. Вернуться в строй.

Возражения у Каспарова были, и он их выразил яростными жестами, но жесты, ясное дело, ему не засчитали. Алёна молча злорадствовала, пока не услышала:

— Рядовая Флаконникова.

— Я, — шагнула она вперёд.

— За позорную утрату самообладания — десять суток хозяйственных работ. В подчинённые возьмёшь рядового Каспарова. Работать вместе дружно, весело и с огоньком. Тронешь его хотя бы пальцем, отправишься на «Ковчег» вместе с ним.

— Но…

— Возражения не принимаются. Приступить к исполнению своих обязанностей.

— Есть…

Алёна кивнула Каспарову, буркнула:

— Пошли, сволочь.

И поплелась к начальнику по хозяйственной части, не оглядываясь на поганого Генку.

День прошёл в уборке и чистке, в чистке и уборке. Генка работал со злобным остервенением. Молча. Алёна поначалу думала оторваться на нём как следует, с огромным удовольствием собрала себе на язык килограмм обидных фразовых сочетаний. Но когда дошло до дела, вслух так ничего и не сказала. Расхотелось внезапно потому что.

При ментальном подавлении паранорма психокинетического спектра блокируется полностью. Вместе с даром речи Генка утратил контроль над своим огнём. И толку пинать такого? Он тебе ни в ответ что-нибудь вякнуть не может, ни в морду по всем правилам засветить. Никакого же удовольствия совершенно.

Солнце свалилось в закат, расплескав на половину неба ало-оранжевую зарю. Полосы пылевого кольца вспыхнули ярче, а у горизонта зажглась яркая черта зависшего на стационарной орбите «Ковчега». Алёна с Генкой грузили на платформу полные мусорные баки. Вообще-то, баки полагалось грузить манипулятором, но наказанным выдали машину с отключенной механизацией. «Ручками, милые мои, ручками!»- ехидно посоветовал завхоз, не иначе, вступивший в преступный сговор с комадаром Скобелевым. И вот берёшь этот бак за одну ручку, а твой напарник берётся за другую. И на платформу его. А пахнет данный предмет как… как мусорный бак! И ручки у него в чём-то отменно липком, будто специально намазанном. Блин!

В такой вот неприглядный момент к ним подошёл Тим. Возник буквально ниоткуда, подошёл — руки в карманах, — спросил:

— Опять?

Генка мрачно промолчал, Алёна тихо вздохнула.

— Эх, вы, — укоризненно выдал Тим.

Посмотрел на небо, снова на них. Потом вдруг выдал:

— Говори, Каспаров.

Генка кашлянул, потёр горло. Просипел охрипшим голосом:

— Проклятые телепатишки… Ненавижу!

— Тим! — ахнула Алёна. — Как же так?! Телепатия же несовместима с психокинезом!

— Ограниченно совместима, — возразил Тим, — например, у целителей. Целители же есть не что иное, как частный случай неограниченного психокинеза, Аля. Каспаров, ты дурака только не валяй. Скобелев просечёт и снова блок наложит, а меня рядом не будет, так-то.

— Почему? — спросил Генка. — Какого чёрта ты вмешался, Флаконников? Кто тебя просил?!

— Тебе нужны твоя паранорма и твой голос, — объяснил Тим со вздохом. — Ты нужен. Ты нужен «Ковчегу», Каспаров. Несмотря ни на что и вопреки всему.

— Тьфу, — плюнул Генка. — Ты можешь выражаться яснее, парень?

Тим качнул головой.

— Перестань огорчать мою жену, Гена.

— А то что? — задиристо спросил Каспаров, сжимая кулаки.

Он хочет драться, поняла Алёна. Он давно уже хочет подраться с Тимом, считает себя сильным и крепким, и думает, что может начистить Тиму морду. Идиот! У него же нет никаких шансов совершенно, он что, не понимает?! Тима Алёна увидела, когда Огнев уговорил его на тренировочный спарринг. Тим долго отнекивался, а потом всё- таки пошёл. Но, как говорится, кина не вышло: мордобой на поражение и все средства хороши. Огнев долго потом ходил задумчивый и спаррингов больше не предлагал…

— Тим! — встревожено воскликнула Алёна.

Тим поднял ладонь.

— Ничего, Гена, — тихо сказал он. — Но ей очень плохо от твоих слов. Пожалуйста, перестань.

Каспаров ошарашено молчал. Он ожидал, кроме шуток, наезда, обычного в подобных случаях. Но вместо угроз услышал тихую, исполненную печали, просьбу. И это сбило всю злость в ноль. А нападать без злости Генка ещё не умел…

— Пойдём, Аля, — Тим взял Алёну под локоть. — Пойдём…

— Эй! — очнулся Генка, — а баки я один таскать буду, что ли?!

Тим не обернулся, но все стоявшие на земле баки взмыли в воздух и аккуратно выстроились на платформе. Генка присвистнул с уважением. Полезная в хозяйстве штука, неограниченный психокинез! Самому Каспарову такой фокус никогда не удастся. Спалить — это пожалуйста. Но поднять, не прикасаясь руками, — никогда…

Поздним вечером на верхней террасе собирались полуночники — те, кто был свободен от вечернего и ночного дежурства, кому не надо было заступать на дежурство прямо с утра. Болтали, смеялись, парочки целовались по углам, кто-то принёс гитару, инструмент переходил из рук в руки, — всё, в общем, как всегда.

Алёна смотрела со стороны. В такие вечера приятно гулять об руку со своей половинкой или флиртовать с другими, если не занята. Но Тим бродил по своему обыкновению невесть где, а флиртовать с другими Алёна не собиралась. Даже не в статусе замужней было дело, а просто… просто… предательством казалось просто.

Как будто в беззащитную спину нож втыкаешь. Да и… кому там глазки строить? Каспарову?

Но сидеть в комнате не хотелось, спать — тем более. Алёна встала у перил, спиной к веселью. Смотрела в бескрайнюю каменистую степь, на восходящую реку Млечного Пути, накосо перечёркнутую полосами пылевого кольца, вдыхала горький полынный вечерний ветер, и было ей почти хорошо.

— Привет.

Алексей Белоглазов. Алёна помнила его по Отрадному, по тренировочному полигону «Поймай кота», — как давно это было, вечность целую назад. Алексей, несмотря на возраст, был уже в чине комадара, и Алёна жалела, что при распределении оказалась в отряде не у него. У Алексея, во-первых, не было Каспарова. Во-вторых, Алексей не был таким непрошибаемым пнём как Скобелев. Скобелеву частенько хотелось скорчить в спину рожу и высунуть язык, до того он был весь из себя такой правильный. Зубы сводило от его правильности. Удерживал от необдуманного поступка телепатический ранг начальства. Ведь почувствует! И мало не покажется. Мусор что, мусор — ерунда. А вот упасть отжаться триста раз? Или столько же раз присесть? Или на перекладину… А то и все вместе сразу. После чего небо кажется с копеечку, и о зубной щётке, коей доводилось иной раз натирать плац для пущей стерильности, мечтаешь как о громадной награде…

— Привет, Алексей, — отозвалась Алёна.

— Что, опять с Генкой поцапалась?

Алёна угрюмо промолчала. Обсуждать Каспарова она не собиралась.

— Понятно…

— Что он ко мне лезет? — не выдержала всё же Алёна. — И шёл бы себе мимо. Я не понимаю, что ему надо?

— Влюбился, — пожал плечами Алексей.

— Идиот, — сказала Алёна и показала руку с обручальным кольцом. — Я замужем!

Алексей снова пожал плечами. Сказал:

— Вообще, редко кто замуж выходит в четырнадцать. Ему непонятно.

— А я при чём? — с досадой спросила Алёна.

— Ни при чём, — ответил Белоглазов.

В тёмной степи вспыхнули сиреневые и синие пятна — распустились ночные цветы-люминофоры. Они привлекали так насекомых-опылителей.

— Планета насекомых, — сказал Белоглазов, задумчиво рассматривая колыхающееся призрачное зарево.

— Точно, — поддакнула Алёна. — Биологи говорят, здесь нет ни одной млекопитающей формы. Растения и насекомые, насекомые и растения. В озёрах вместо рыбы — личинки насекомых. Во-от такие, — девушка развела ладони, показывая размер. — Чтоб мне, если вру! Повара грозились приготовить на ужин.

— Я есть не буду, — угрюмо сообщил Белоглазов.

— Ты что, это же органика! — поддела его Алёна.

— Всё равно не буду. Лучше паёк!

Хуже пайка в плане вкусовых качеств не существовало ничего в природе. Высокоэнергетические, но на вкус — жёваная резина. Предварительно использованная по секретному назначению, как неудачно шутили некоторые. Алёна подумала, и решила, что запечённую личинку тоже съест только в исключительном случае.

— Алексей, прости, — сказала Алёна. — Глупый вопрос, но… можно спросить?

— Спрашивай, — пожал он плечами.

— А почему ты не женишься? Тебе ведь уже скоро двадцать пять… А после двадцати почти все уже в браке…

Алексей пожал плечами, чуть усмехнулся.

— Так получилось…

— Не отвечай, если не хочешь, — быстро сказала Алёна. — Извини…

— Ладно тебе… не извиняйся… Просто та девушка, на которой я бы женился, занята и счастлива. А те, кто вышел бы замуж за меня… Они славные девчонки, но я их обманывать не хочу.

— Так ведь всю жизнь можно… — тихо выговорила Алёна.

— Можно, — кивнул Алексей. — Но я, конечно, не такой дурак. Просто подожду ещё немного. Неразделённая любовь — это болезнь, которой надо переболеть хотя бы один раз в жизни…

Алёна почесала в затылке. В словах Алексея была своя толика правды, но… Алёна подумала, что бы было, если бы Тим не отозвался на её чувства? Тогда, в первый день знакомства, может быть, и ничего. И потом тоже. Весь период до Отрадного, а вот уже после… А если бы он отказался позже? Нашёл бы другую… эээ, нет, это не про Тима… просто отказался бы. Небо бы рухнуло, наверняка. И это был бы однозначный ужас.

На террасе всё что-то подозрительно утихло. Алёна обернулась и заметила Тима с его обычной улыбочкой и кулаками в карманах. Трудно было услышать, о чём с ним говорят, и у Алёны сами собой сжались кулаки: если опять задирают… Но Тиму вдруг сунули в руки гитару, мол, спой, если хочешь. И он не отказался…

Сел на лавочку, стал возиться с инструментом — подтягивал, подкручивал, пробовал, так ли звучит. Вскинул голову, когда Алёна подошла, улыбнулся ей знакомой, родной до боли грустной улыбкой. Девушка села рядом, на миг прижалась плечом, и тут же отстранилась, чтобы не мешать.

— Долго возишься, — бросил кто-то со стороны.

Алёна свирепо посмотрела туда, но определить, кто, — не смогла. Тим вскинул руку ладонью вверх, мол, сейчас… И заиграл.

То, что он умел, Алёна не сомневалась, достаточно было увидеть, как Тим держал гитару, какими уверенными движениями подтягивал струны. Но у него внезапно оказался чудесный тенор, а уж сколько он помнил песен… И последние, местного, так сказать, сочинения, и популярные там, дома, на Земле, и какие-то совсем уже незнакомые, древние, наверное, или из собственной юности. Удивил, ничего не скажешь. Удивил!

Народ, радуясь внеплановому концерту, устроил танцы. Хорошо получилось! Алёна чувствовала, что уже не забудет этот вечер никогда. Синюю ночь, жёлтые фонари по краям террасы, голос Тима и его гитару…

Тим начал новую песню. И Алёна вдруг вздрогнула. В тихой, спокойной, очень простой мелодии звучала тревога. Девушка покачала головой, — не надо. Тим улыбнулся ей, мол, понял. Но не послушал.

— Над твердью голубой есть город золотой с прозрачными воротами и яркою звездой*,- голос Тима упал почти до шёпота, но в нём звучала сила, страшная сила его паранормы. Алёна замерла в ужасе, не понимая, как другие-то ничего не замечают, вон, снова танцуют… парочки… медленно, подстраиваясь под мелодию…

А в небе голубом горит одна звезда;

Она твоя, о ангел мой, она твоя всегда.

Кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят; Пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад…

Алёна слушала, прижав ладони к щекам, и больше всего ей хотелось крикнуть, вскочить, разбить фонарь, словом, сделать хоть что-нибудь, чтобы разбить застывший чудовищным янтарём воздух.

Тебя там встретит огнегривый лев И синий вол, исполненный очей С ними золотой орёл небесный Чей так светел взор незабываемый…

* Эту песню кто только не пел, авторство часто ошибочно приписывают группе «Аквариум». Справедливости ради, версия «Аквариума» наиболее известна народу. Но Тим исполняет канон — на стихи Анри Волохонского…

Тим осторожно положил рядом с собой гитару, волна седых волос скрыла лицо, но Алёна успела заметить влажный отблеск на щеке, — слёзы.

— Тим, — Алёна осторожно взяла его под руку, — ну-ка, пойдём. Пойдём отсюда…

Он послушно дал себя увести, и клубившееся в воздухе напряжение двинулось следом. Алёна чувствовала, как стягивают кожу психокинетические поля, — почти как на тренировке, когда приходится защищать руки от собственного огня.

— Тим, — сказала Алёна, — что с тобой? Прекрати!

— Я… — сказал он, и задохнулся невысказанными словами.

Вот чёрт, снова у него сейчас будет срыв, а Олега Ольгердовича рядом нет. И никого из телепатов, будь они неладны, рядом нет. Чёрт, чёрт, чёрт!

Тим внезапно обнял её, и девушка почувствовала, как напряжены, как дрожат его руки.

— Аля, — сказал он тихо, — я хочу, чтобы ты знала… Я всегда помнил тебя. Всегда любил. Всегда.

Опять во времени заблудился. Опять говорит о будущем так, словно оно давным- давно превратилось в поросшее быльём прошлое.

— Тим, — сказала Алёна и пощёлкала пальцами перед его глазами. — Соберись. Я — здесь. И ты тоже здесь. Вот и соберись сюда весь. Хватит бродить чёрт знает где! Это ещё бабка надвое сказала, что ты там видишь. Его ещё нет. И, возможно, никогда и не будет. Ну.

Тим вздохнул. Грозовое напряжение внезапно схлынуло, как не бывало его. Можно было подумать, что оно вовсе показалось, но у Тима на лбу внезапно проступила испарина. Он вообще вспотел и дрожал так, будто бежал двадцатикилометровый марафон на скорость.

— Пойдём, — Алёна потащила его за собой. — Пойдём…

— Всё нормально? — озабоченно спросил Алексей Белоглазов, подходя ближе. — Помощь не нужна?

— Нет, — с облегчением сказала Алёна, радуясь тому, что срыва не случилось.

— Ничего не нормально, — внятно сказал Тим. — Готовьтесь к эвакуации, комадар Белоглазов…

— К какой эвакуации? — не поняла Алёна.

— Ты о чём, парень? — спросил Алексей.

Но Тим промолчал.

Алёна ушла сразу, как только Тим уснул. Спал он всегда на удивление крепко, как младенец. А может быть, не спал? Может, бродил по разным временем даже во сне. Кто его поймёт… Утром он не вспомнит ничего из того, что говорил вчера. Начнёшь спрашивать, уйдёт в молчание. Знаем, плавали. Ничем здесь не поможешь. Никак.

Алёна никогда не видела создателя Тима, Яна Ольгердовича Ольмезовского, которого выперли из инфосферы за подобную самодеятельность и пожизненно дисквалифицировали как генетика. Он воспользовался правом на тайну личности и скрыл все сведения о себе из информа. Но обретался на территории Института, по слухам. Разрабатывал приборы, способные заменить, а то и превзойти возможности паранорм. Струну гиперпрокола, к примеру, придумал и реализовал впервые именно он. Интересно, жив он сейчас? И как ему там, спокойно спится, без икоты? Не было дня, чтобы Алёна не вспоминала Яна Ольгердовича недобрым словом.

Надо же было так человеку жизнь искалечить!

Ночь принесла с собой живительную прохладу. Вскипали возле озёр молочные реки выхолаживающих туманов. Небо крест-накрест перечёркивали арка Млечного Пути и полосы пылевого кольца вокруг планеты. Тянули свою унылую песню ночные насекомые: «Спа-ать пора, спа-ать пора…» Почти как там, дома, на Земле. Закрой глаза, чтобы избавить мозг от чужого неба, и покажется, будто не было никогда никакого «Ковчега», а просто ты поехала в путешествие в южные регионы Федерации ССВР…

— Полуночничаешь? — спросил Огнев, бесшумно возникая из-за спины.

Вот чёрт! Не заметила, как подошёл. Одно хорошо, она, Алёна, не на дежурстве.

— Да вот, — дёрнула девушка плечом. — Не спится.

Огнев подошёл, встал рядом, положил свои ручищи на перила. Сказал:

— Задал твой шороху. Про эвакуацию…

— Ага, — кивнула Алёна.

— Что такое? — встревожился Огнев. — Плачешь?

Алёна сердито отёрла щёки. Сказала, прерываясь на всхлипы:

— Он со мной попрощался! Понимаешь? — и пересказала, слово в слово, всё услышанное. — А главное, ты лица его не видел. Бледный был, и глаза большие. Вот что это было, а?!

— Попутал время, — уверенно продолжил Огнев. — А ты себе уже бог знает что придумала.

Алёна уткнулась ему лбом в плечо. Буркнула:

— Хотелось бы мне в это верить…

— А ты верь, — Огнев провёл широкой, как лопата, ладонью по её волосам. — Верь. Алёна кивнула. Что ещё ей оставалось делать? Только верить.

Дальше жизнь потекла себе как всегда. Никакой угрозы на горизонте не возникало. Ни в первый день, ни во второй, ни на седьмой. Ну, что… Продолжать мариновать на базе все отозванные экспедиции? Грузиться в челноки и возвращаться на «Ковчег»? При полном отсутствии какой-либо опасности. Ну, не абсурд ли?

Тим же словно бы издевался над всеми сразу. Он раздобыл где-то детскую игрушку — мячик-попрыгунчик на резиночке, и сутками напролёт с ним играл. Сядет где-нибудь, и бросает этот несчастный мячик, резиночка отшвыривает его обратно, Тим его ловит, а сам при этом улыбается настолько безмятежно, что сердце падает. Все вопросы, попытки растормошить, вытащить из нирваны — мимо. Кто-то попробовал треснуть кулаком, в надежде хотя бы так достучаться до Тимова сознания. Парня отшвырнуло метров на десять и приложило башкой об угол, долго потом в глазах пятна плавали, и звон в ушах стоял. А Тим продолжал резвиться с мячиком, как ни в чём ни бывало.

Алёна на пару с Генкой молча отрабатывала каторгу по хозяйственной части. Десять суток за драку есть десять суток, никто их отменять не собирался. Генка молчал, как проклятый, боялся, что его снова психокодом отоварят. На Тима в его нынешнем состоянии надежды не было никакой, Каспаров это прекрасно видел, и потому молчал. Алёна мрачно исполняла работу и думала, что Генка, в общем-то, неплохой парень, когда рот у него застёгнут наглухо. И чего он, дурак, языком мелет без конца?..

Под конец дня Алёна не выдержала. Подошла к Тиму — тот устроился на подоконнике, забавляясь проклятым мячом. На лице- полное сосредоточение, складка между бровей, губы сжаты в ниточку, глаза следят за игрушкой пристально. Как под гипнозом, проклятье…

— Тим, — Алёна решительно положила руку на запястье мужа и, когда мячик отскочил от пола, поймала его сама. — Послушай меня. Пожалуйста.

Тим медленно перевёл взгляд на неё. В его глазах появилось нечто осмысленное. Или девушке это показалось? Алёна мотнула головой, отгоняя ненужные мысли.

— Послушай, Тим, — продолжила она. — Я вот Генке рожу без конца чистила. А теперь скажу тебе его же слова: ты — нормален?

Тим молча смотрел на неё, не шевелясь и не требуя назад свою игрушку.

— Ты посмотри на себя. Ты — взрослый мужик. Взрослый женатый мужик, у которого есть взрослая дочь и скоро родится ещё одна. А носишься, как ясельник, с этим облезлым мячиком. Это вообще как, нормально? Или не очень?

— Если ты чего-то не понимаешь, Аля, — сказал Тим, — то это означает только одно: ты чего-то не понимаешь.

— Ответил! — фыркнула Алёна. — Я уже думала, не дождусь! Да, я не понимаю. На, — она протянула ему ладонь. — Держи.

— Оставь себе.

Удивил. Алёна какое-то время смотрела на него, осмысливая случившееся. А Тим осторожно, по одному, закрыл на мячике её пальцы, и сказал:

— Оставь себе. И не теряй. Пригодится. Только не ошибись: бросить можно будет всего лишь один раз.

— Ну, спасибо за подарок, — ответила Алёна, осторожно отправляя мячик в карман. — Я его вообще бросать не буду. Сувенир будет, на память. Талисман.

— Талисман, — хмыкнул Тим, и посмотрел в тёмный провал окна. — Ну, как скажешь. Пусть будет талисман…

Алёна присела на подоконник рядом, положила голову ему на плечо:

— Что же ты у меня такой, а?

— Не знаю, — честно ответил Тим, обнимая её в ответ.

Его рука была сухой и горячей, как будто под кожу был вживлён сверхпрочный металлический панцирь, под которым сейчас бушевало адское пламя. Алёна снова вспомнила нецензурным словом Яна Ольгердовича. Чтоб ему там заикалось до полусмерти!

— Я всё равно тебя люблю, Тима, — со вздохом сказала девушка. — Люблю.

Тим промолчал…

Утро выдалось жарким и пыльным, как, впрочем, всегда. Алёну с Генкой отправили к выездной экспедиции: отвезти туда — продукты, оборудование, забрать собранные коллекции растений, всё в таком роде. Тим, конечно, всех встревожил, но никто никакую эвакуацию вести не собирался. Провели учения, проверили готовность, но и только. С какой, собственно, стати, надо было всё бросать и убираться на «Ковчег»?! Землеподобная планета голубого ряда, условия для жизни практически идеальны, местность, выбранная для первого поселения, спокойна, удобна, и даже самые крупные хищники здесь — вродебогомолы — не являются чем-то чересчур сложным для человека. Ну, нет, нет здесь такой опасности, с которой люди не справились бы. И вы предлагаете всё бросить на том основании, что один блаженный человек что-то там ляпнул в приступе невменяемости? Да вы шутите!

Напряжение держалось дня три. Всё-таки репутация у Тима была зловещей. Но и на четвёртый день ничего не произошло. И на пятый. И на шестой… Так может быть, ничего и не произойдёт вовсе? А мы тут, как идиоты, дёргаемся!

Алёна чувствовала всеобщее неодобрительное внимание и тихо бесилась, не имея возможности засветить в зубы всем сразу или хотя бы каждому по очереди. Косые взгляды, шепотки, смолкающие в её присутствии разговоры… А Тим, как назло, охотно давал повод сомневаться в своей нормальности. Ну, хоть мячик этот дурацкий отобрала у него. Лишившись игрушки, Тим уткнулся носом в свой терминал. Алёна заглянула как-то ему через плечо: материалы по ядерной физике, формулы, расчёты… Не мячик, и то хорошо.

Мячик оттопыривал карман. Выкинуть его Алёна не решилась, ведь Тим очень просил с ним не расставаться. Девушка совершенно точно знала, что если выбросит, то потом пожалеет много раз. Но и обратно по первому же требованию отдавать игрушку она не собиралась. Не силой же заберёт? Вот!

— Спишь? — неприязненно осведомился Генка. — Направо посмотри.

Каспаров вёл машину, а Алёне действительно полагалось следить за окружением. Но она ушла в свои мысли, и не заметила вовремя большую стаю вродебогомолов, неторопливо бегущих параллельно машине. Крупная самка-вожак, — у вродебогомолов царил матриархат, — несколько шустрых самцов, молодняк и совсем ещё мелкие, больше всего похожие на толстолапых пушистых щенков, чем на насекомых. Машиной твари, кажется, пока не интересовались. Но это пока…

— Чёрт, — Алёна сжала кулак, тут же вспыхнувший алым.

Но нападать она не собиралась. Нападать первым на стаю вродебогомолов никто не советовал, от гибели собрата насекомые тут же впадут в бешенство, и попробуй справься с ними потом. А вот если их вовсе не трогать, то вполне можно было разойтись мирно. Телепаты-биологи говорили, что вродебогомолы способны к эмпатии и внутри стаи поддерживают друг с другом связь; рана одного станет сигналом к атаке для всех. Может быть, со временем эти насекомые эволюционируют до собственного разума, и тогда врождённая телепатическая восприимчивость станет для них естественным состоянием. Будут жить группами, группы объединятся в народы, народы в страны, а страны в конечном итоге, если не взаимно уничтожатся, сольются в единое инфополе, наподобие человеческой инфосферы… Забавно было бы встретиться с ними тогда. Удалось бы договориться или же нет?

Стая плавно отвернула в сторону, направляясь к синеющему за невысокими валунами озеру. На водопой пошли. Алёна перевела дух, стряхнула с пальцев пламя в открытую до упора форточку. Искры мгновенно унесло назад: Каспаров всё-таки прилично разогнался.

До лагеря экспедиции добрались быстро. Собственно, лагерем называть две больших палатки было слишком громко. Здесь обреталось человек восемь: биологи, картографы, геологи. Всё это с приставкой экзо, разумеется, поскольку здесь была не Земля. Просто добавку в разговоре всегда опускали, мешала.

Приятный сюрприз — встретила в лагере Алексея Белоглазова. Алексей без церемоний подхватил Алёну под руку, а на злобный взгляд Каспарова бросил короткое:

— Сам справишься.

Алёна не возражала. Работать рядом с Генкой было сущим мучением, и пусть он языком больше не шлёпал, всё равно… Алексей отвёл девушку за палатки, к вросшим в землю валунам со стёсанными ветрами макушками.

— Здесь никто не услышит, — пояснил он. — Могу спросить?

Алёна кивнула, с тяжёлым сердцем понимая, что вопрос будет про Тима. И не ошиблась.

— Что твой говорит? Долго ещё нам ждать?

— Чего ждать? — не поняла Алёна.

— Неприятностей, — пояснил Белоглазов. — Это самое противное, — ждать.

— А… Погоди, так ты веришь, что неприятности будут?

— Мы из Отрадного, — напомнил Алексей. — Я, и ещё ребята у меня тут. Мы не верим, мы — знаем. Если Флаконников что-то сказал, а потом начал бродить по окрестностям со взглядом тихопомешанного маньяка, то дело действительно швах.

Сухой ветер обдал лицо жаром, принеся с собой полынные запахи цветущих трав. На солнце, распяленное в зените, словно бы набежала тучка, приглушая яростный полуденный свет. Алёна, ощутив изрядный неуют, сунула руки в карманы и наткнулась пальцами левой руки на злосчастный мячик. Вытащила его зачем-то, сказала:

— Вот. Отобрала… Ну, то есть. Он не возражал.

— Знать бы ещё точно, — тоскливо вздохнул Алексей. — Точно бы знать, когда…

— Слушай, — задумчиво выговорила Алёна, — он меня с днём рождения поздравил, — показала кольцо, которое не снимала с того дня ни на мгновение. — А тогда до дня моего рождения оставалось ровно две недели. Понимаешь, если Тим спутал время на две недели… То, наверное, и надо ждать через две недели. То есть, если от сегодня считать — пять дней… Но учти, всё это лишь домыслы.

— А спросить…

— Да как ты спросишь, — с досадой махнула рукой Алёна. — Вот тебе дословно: «Если ты чего-то не понимаешь, это означает только одно, — ты не понимаешь». Ну и подтекстом: и, считай, уже не поймёшь.

— Не густо, — вздохнул Алексей.

— Угу, — вздохнула в ответ Алёна.

Далеко, за камнями, вдруг поднялись в воздух две фигурки с прозрачными стрекозиными крылышками. Затанцевали на пронзительной синеве неба: красиво.

— Ух, ты! — Алексей проворно дёрнул с плеча оружие. — Это очень редкие и пугливые особи, впервые вижу днём так близко! Ещё никому подстрелить не удалось, кстати говоря. Тут полно каверн и пещер, сканер показывает наличие в них жизни. Эти друзья прячутся там, на поверхность почти не вылетают, биологи давно на них скальпель точат. Ну что ж, порадуем биологов…

Алёна, повинуясь внезапному импульсу, положила ладонь ему на руку:

— Алексей… не надо. Пожалуйста.

Он пожал плечами, опуская ствол, буркнул раздражённо.

— Глупости какие…

— А ты посмотри повнимательнее. Видишь, они разные?

— Ну?

Стрекозки увивались друг вокруг друга, сходились, расходились, ныряли вниз и взмывали вверх с непередаваемой грацией. Многоцветной радугой вспыхивали на солнце их прозрачные крылья.

— Представь себе только, — тихо выговорила Алёна, ей было очень жаль крылатых насекомых, это ведь не вродебогомолы с их уродливыми и, чего там, страшными, жвалами на мордах. — Вот ты себе только представь: вдруг это мальчик и девочка? И у них сейчас брачный танец. А тут ты со своей пушкой. А?

— Ну, и воображение у тебя! — покачал головой Белоглазов. — Эх, скрылись…

Небо над скалами вновь было пустым и синим. Из-за палаток вдруг раздалась серия гудков. Это Каспаров, замучившись ждать, торопил напарницу.

Обратная дорога преподнесла сюрприз: всё тех же вродебогомолов. Только теперь их собралось штук сто, не меньше. Бродили туда-сюда, валялись на камнях, воспитывали молодёжь. По повадкам они здорово напоминали бродячих собак с той только разницей, что могли перекусить человека пополам без особого труда.

— Вот сволочи, — охарактеризовал насекомых Каспаров, останавливая машину.

Переть через стаю — всё равно, что самому застрелиться, и даже хуже. Выстрел в голову подарит чистую смерть, а эти твари будут разрывать на части живьём, так что последние минуты будут очень «весёлыми».

— Зараза, — озвучила свои мысли Алёна, наблюдая за тем, как вродебогомолы начищают свои морды лапами, совсем как земные мухи, с той только разницей, что мух такого размера на Земле никогда не видали. — Похоже, они тут надолго.

— Давай в объезд, — предложил Генка. — Не сидеть же здесь до утра.

Он тронул машину, разворачивая её влево, и осторожно поехал вдоль растянувшейся поперёк дороги стаи. Сразу же последовал вопрос диспетчера, с какой радости изменили маршрут.

— Вродебогомолы, — объяснила Алёна. — Объезжаем.

— Помощь требуется?

— Да нет… Они сегодня какие-то сонные. Думаю, мы их объедем и вернёмся на трассу километров через десять примерно.

— Удачи.

— Спасибо.

Машина съехала с накатанной дороги и пошла над первозданным пейзажем. Скалы, трещины, проплешины, камни, — вот это всё. Каспаров вёл осторожно, хотя от соседства с вродебогомолами так и тянуло избавиться, врубив предельную скорость. Телепаты там что-то соображали насчёт ментальной защиты от их атак. Пока толкового ничего не придумали. Войти в синхронизацию с их сознанием не получалось, потому что сознания там как такового не было по причине отсутствия мозгов. Четыре сросшихся ганглия в башке на полноценный мыслительный аппарат никак не тянули.

Машина уже выбиралась на трассу, оставив позади стаю. Алёна осторожно выдохнула, расслабляя сложенные в крестик пальцы. Кажется, пронесло… Как же она ошибалась!

Какой-то не в меру ретивый щенок вдруг взбрыкнул, щёлкнул жвалами на старшего и радостно поскакал прочь от надоедливого воспитателя.

— Чёрт! — заорал Генка, уводя машину вправо.

Но грузовик — это вам не армейский скутер, и закон сложения скоростей никто не отменял. Дурное насекомое исключительно по причине собственной тупости тоже кинулось вправо и бесславно погибло, впилившись машине прямо в лоб. Потекла по стеклу зеленовато-жёлтая жидкость.

— Песец! — яростно выразился Генка, выжимая скорость.

Вродебогомолы, особенно стайные, обычно никого не трогали до тех пор, пока не трогали их. Смерти или увечья сородича они не прощали: сатанели мгновенно и бросались рвать. Алёна высунулась в окно, поёжилась от вида несущихся галопом тварей, — жвалы, зубы, рыла, ужас! — стиснула кулаки в привычном жесте и отправила тварям подарочек. Карабин здесь был бесполезен, только огонь, и ничего, кроме всё пожирающего огня.

Кто-то из вродебогомолов, конечно, сгорел. Вспыхнули, как свечки, пахнуло в лицо палёным хитином, — ветер дул как раз в спину. Но остальные твари лишь прибавили шагу.

— Справа! — крикнул Генка, бросая машину в сторону. — Справа!

Пламя адово, догнали! Нате вам, получите! На крыше грохнуло, жёсткая лапа с зазубренными синими когтями пробила металл как нефиг делать. Алёна сожгла её, едва не оглохнув от визга. Что, не нравится? А нечего лезть!

— Эй, полегче! Уши мне не свари!

— Следи за дорогой, — огрызнулась Алёна и тут же закричала: — Слева, слева, слева, а-а-а-а!

Каспаров успел уйти от атаки двоих тварей, но машина перескочила через россыпь валунов и на краткий миг зависла в воздухе…

… бескрайняя каменистая степь до самого горизонта, где синели холмы далёких предгорий, белёсое небо, размазанный в дымке пятак солнца, синяя гладь озера внизу, тела насекомых, сорвавшихся следом, — одно, два, три…

… время вздрогнуло, очнулось и понеслось вперёд в бешеном галопе.

Алёна и Генка огнём вынесли дверцы каждый со своей стороны. И успели, успели выпрыгнуть до того, как машина ушла под воду. Но вродебогомолы тоже успели. Они, оказывается, умели плавать. Сволочи! Алёна дёрнула нож, окутав его пламенем, ткнула твари в глаз, — уши заломило от визга. Что, не нравится? На ещё! Нырнуть вниз, уйти в сторону… вот нырнуть следом подлые насекомые не сообразили. Но в тихом, безобидном, если сверху смотреть, озере внезапно оказалось сильнейшее подводное течение. Оно подхватило, завертело, протащило по каменистому дну, приложив затылком о какой-то твёрдый выступ, и вдруг выплюнуло на берег. Алёна отползла от воды подальше, потом руки у неё подломились. Девушка кнулась лицом во влажный, поросший сизым мхом камень, и её жестоко стошнило. Нахлебалась. И в голове сверкали искры. Сотрясения ещё не хватало…

Вродебогомолов поблизости не было, а иначе давно уже разорвали бы.

— Генка, — прошептала Алёна, в ужасе думая, что парень, наверное, погиб.

Разорвали. Или захлебнулся. Или что-то ещё.

— Генка!

Заметалось вокруг долгое эхо.

— Да тут я, — угрюмо отозвался Каспаров.

— Живой…

— Что мне сделается… Фью! Ну, тебе башку и раскроило!

Алёна перекатилась на бок, поднесла к затылку руку, зашипела от боли.

— Не трогай… Сейчас закрою рану.

Захватил с собой комплект скорой помощи, и когда успел? Такие комплекты, правда, всегда держат в кабинах на самом доступном месте, но Алёна про свой не вспомнила, а Генка схватить успел.

Девушка села, оглядываясь. Пещера, замечательно. Подозрительно светлая, ведь здесь, по идее, должен царить вечный мрак. Но мрак не царил: мешали мелкие грибы на тонких ножках, свисающие с каменных стен. От грибов исходил мертвенно- бледный, призрачный, синеватый свет. Вода возвращала его, порождая на стенах и потолке переменчивые блики.

— Это что… пещера? — уточнила Алёна на всякий случай.

— Именно, — подтвердил Генка. — Ну, что ж. Машину мы утопили. Оружие тоже, за исключением ножей. И терминал свой я посеял… взойдёт на дне следующим летом…

Алёна зашарила по одежде, испугавшись, что свой терминал потеряла тоже. Но он нашёлся во внутреннем кармане, целый и невредимый, если не считать царапин. Девушка положила его на камень, повела рукой, согревая и испаряя воду. И не удержалась от радостного вскрика, когда машинка включилась. Только радость быстро увяла, когда обнаружилось, что связи нет. Наверное, каменные своды пещеры не пропускали сигнал.

— Вот когда пожалеешь, что не телепат, — прокомментировал ситуацию Генка, присаживаясь рядом на корточки.

Ага. Это он точно выразился. Телепатии без разницы камень. Телепатии без разницы даже космические расстояния. В школе на уроках физики объясняли, почему, но Алёна все объяснения благополучно пропустила мимо ушей. Она тогда запоём читала и смотрела современные романы о любви, какая там физика. Историю приключений двух сестёр-близнецов из Тайного Града Алёна могла пересказать прямо сейчас, в деталях и подробностях. А вот параграф, посвящённый гравитонам, ротонам и прочей научной зауми по теме, хоть убейте.

Впрочем, оно им обоим не помогло бы ничем. Паранорма не та!

Алёна бережно потёрла затылок. Как же больно! И подташнивает, что скверно. Сотрясение мозга, наверняка. Генка бродил по пещере, звук его шагов отдавался в ушах болезненным шумом. Вода лизала каменную кромку, бросая подвижные блики на потолок и стены.

— Гена, — севшим голосом сказала Алёна. — Вода прибывает!

— Что? — он подошёл, присел рядом. — Ты уверена?

— Смотри…

Какое-то время они пристально наблюдали за водой. Да, она прибывала. Медленно. Но прибывала! Кто его знает, по какой причине. Кто его знает, на какой отметке остановится общий уровень прежде, чем начнёт спадать снова, если это прилив. А если не прилив, а просто затопление? Вдруг несчастная машина заткнула собой подземное русло, и вода теперь ищёт для себя другие пути? А если начнёт подниматься быстрее?

— Сволочь, — охарактеризовал опасность Генка. — Встать можешь? Надо сматываться!

Страшно было уходить от места крушения, ведь именно здесь их будут искать в первую очередь. Но наступающая вода не оставляла выбора.

Пещера заворачивала вверх и влево, светящиеся грибы постепенно сошли на нет, здесь для них было слишком сухо. Алёна зажгла на пальце крохотный огонёк.

Да, трата сил, но темнота выматывала. И без неё голова болит!

Трудно сказать, сколько они шли. По субъективным ощущениям — вечность. Но когда Алёна посмотрела время на своём терминале, оказалось, что прошло не больше часа…

Коридор сузился, завернулся улиткой и уткнулся в глухую стену.

— Всё, — сказал Генка. — Приплыли.

И засмеялся. Нехорошо засмеялся, с отчётливой безуминкой в голосе. Алёна осторожно присела прямо на холодный камень. Ей было плохо, кружилась и болела голова, тошнило. Тупик возмутил: что, и это правда всё? Вот так вот раз — и всё? Сдохнуть тут от голода и лежать до победного конца, разлагаясь и кормя собою местные грибы?!

— А если… прожечь…

— Чего жечь? — спросил Каспаров, усаживаясь рядом. — Куда? Ты знаешь, где поверхность, а? И сколько камня вокруг? Зря ушли!

Надо было возвращаться назад, искать ответвления, другие пути. Но как же хотелось лечь, просто лечь, приложить гудящую голову к холодному камню и не шевелиться… Алёна стиснула зубы и встала.

Они вернулись обратно до последней развилки, и здесь уже была вода. Пока немного, но она была.

— Чёрт, — сказала Алёна, — точно наша машина запечатала собой слив!

— Тоже об этом думал, — отозвался Каспаров. — Ну, пошли вон туда?

Туда — это в чёрный неровный провал, который мог закончиться ещё одним тупиком. Или не тупиком. Выбора в любом случае не было.

Они шли, и Алёне всё чудился шум позади. Как будто волны набегают на пляж, набегают, отступают, набегают, отступают… Равномерное тревожное движение, ведь каждый раз волны отступают все меньше и меньше. Когда под ногами захлюпало, девушка поняла, что шум ей не почудился. Плеснуло поверх ботинка, и Алёна невольно вскрикнула: вода оказалась ледяная. Ощущение было, словно кипятком обдало.

— Смотри! — изумился Генка. — Это же мой карабин!

— Да? — скептически спросила Ал1на. — С чего взял, что твой? Может, мой?

— Да вон орёл на прикладе, видишь? Сам вытравил.

Генка сунулся в воду, шипя сквозь зубы разные добавочные определения к слову «холодный», добыл оружие и выскочил обратно.

— Живём! — поднял он большой палец, хотя у самого зуб на зуб не попадал.

Странный тут какой-то холод был. Алёна не могла понять, почему он настолько холодный? Вспомнилось, как сама срывалась с подлеталки в мёрзлую воду, и ничего, кроме бодрящего восторга, не испытывала. А тут… Пещера, наверное, поэтому. Пещера, темнота, неуверенность, страх и — да-да! — отчаяние. «Мы ведь не выберемся отсюда никогда…»

Ход расширился, закруглился. И… Тупик. Очередной. Мрачный, тёмный, страшный тупик, ни единого выхода, ни грамма надежды. Следовало ожидать.

Алёна сползла по стеночке, прижалась ноющей головой к холодному камню, как хотела сделать давно. Как-то не верилось. Что, и вот это — всё? Вода потихоньку поднимется сюда и накроет с головой. Какая страшная смерть, захлебнуться ледяной водой в подземном мраке…

Генка сел рядом, сжимая свой родной карабин. Повезло ему, хоть с оружием в руках… а она, Алёна, своё потеряла.

— Приплыли, — сказала она, чтобы сказать хоть что-то и тем самым разорвать давящую, полную шорохов подбирающейся воды, тишину.

— Приплыли, — согласился Каспаров и добавил:- Блин.

— Он самый, — вздохнула Алёна.

— Поцеловала бы…

— Что?! — ярость вспыхнула мгновенно: если полезет, то…

Но Генка даже не пошевелился.

— Да так, — тоскливо сказал он, бездумно поглаживая ствол рукой, Алёна скорее чувствовала это движение, чем видела. — Ты мне нравишься. Сама знаешь.

— Я замужем, забыл?

— Всё это совсем скоро станет абсолютно неважным.

— Не для меня, — отрезала Алёна, сжимая кулак и с усилием поджигая над ним огонь. — Не вздумай…

— Да ладно тебе, не бесись, — вяло отозвался Генка. — Я так сказал… подумал, ну, а вдруг… дурак, да?

— Дурак, — заверила его Алёна.

— Ага, — он направил дуло на себя, посмотрел в него задумчиво, и снова Алёна лишь угадала это движение, но не увидела его.

— Не надо, — она перехватила руку парня. — Успеешь…

— Это точно, — вздохнул он. — Чёрт. Как глупо, по-дурацки, вышло…

— И не говори. Рассказать кому — животики надорвут.

— Смотри, — тихо сказал Генка.

Алёна осторожно повернула голову. Пылающий вокруг её руки огонь отразился живыми, волнующимися бликами на полу, на потолке, на стенах.

Вода добралась уже и сюда.

— Как ты можешь? — спрашивал Огнев. — Как ты можешь сидеть спокойно и улыбаться, когда твоя собственная жена…

— Она справилась, — невозмутимо отвечал Тим, ветер шевелил его седые волосы, трепал длинные узкие листья на коротеньком местном деревце, которое не стали убирать при строительстве дома, оставили для красоты. — Она вернулась на «Ковчег».

— Какой вернулась! — возмутился комадар Скобелев, — до сих пор с нею нет свя…

— Тихо, — остановил его Огнев, не сводя пристального взгляда с Тима.

История повторялась. Как тогда, в Отрадном, когда Флаконников забежал вперёд по времени, рассказывая о событиях будущего так, словно они давно уже превратились в прошлое. И если парень сейчас говорит, что Алёна вернулась аж на «Ковчег»…

— А мы? — спросил Огнев.

— А вы не подготовились к экстренной эвакуации, — сердито сказал Тим. — Сколько осталось на стартовой площадке челноков?

Огнев переглянулся со Скобелевым. Они оба не знали этого, им обоим было не до челноков, вроде как стартовал сегодня один, кажется…

— Ни одного, — ответил Тим. — А сколько у вас людей на выезде, за пределами базы? И почему они все остались там? А-а, — схватился он вдруг за голову, — как же мне всё это надоело! Никакого же толку от вас не было никогда! Когда доходит до дела, вы ничего не слышите и не хотите слушать, вы ничего не видите и не хотите видеть, и радостно несётесь навстречу собственной смерти на всех парах. Не могу больше! Не могу! Делайте вы, что хотите! Поступайте, как хотите! Спорьте, сколько хотите. Я устал!

Он встряхнул головой и включил свой терминал, высветились на голографическом экранчике формулы сложных инженерных расчётов.

— Тим… — Огнев хотел взять парня за плечо и вытряхнуть из него всё, но пальцы промахнулись мимо.

Тим закутался в защитное психокинетическое поле как в одеяло. К нему невозможно стало прикоснуться! А вопросов он демонстративно не замечал.

— Пойдёмте, — кивнул Огнев комадару Скобелеву. — Пойдёмте!

Всё же тяжёло покорно сидеть и ждать смерти. Не так тренировали и не так воспитывали. Алёна с Генкой поднялись и пошли вдоль стены дальше. Может быть, вода остановится? Слабая надежда, но может быть? Вдруг? Чудес не бывает, да, но а — вдруг?

Алёна держала сомкнутый кулак как факел. Во-первых, так было светлее. Во- вторых, теплее. Да, она расплатится за это, и очень скоро. Но ещё не сейчас.

Под ногу попалось что-то, хрупнув с отчётливым стеклянным звуком. Алёна присела, стараясь держать голову неподвижно, вгляделась:

— Генка! — ахнула она. — Ты погляди!

Алый свет паранормального огня отчётливо высветил угодившую под ногу вещицу.

Браслет. Тонкий браслет из сиренево-синих камушков, искусно закреплённых на витой основе из платины.

— Твою мать! — выдохнул Каспаров, падая на колени. — Это ж не наше!

— Чьё, хотела бы я знать, — отозвалась Алёна.

— А мне интересно, где прячутся хозяева, — Генка торопливо оглянулся, беря карабин на изготовку.

— Да оставь ты… стрелок… тут давно никого нет, — Алёна подцепила пальцем браслет.

— Не трогала бы ты! Вдруг оно заразное?

— Зараза к заразе не липнет, — девушка протянула находку через огонь.

Пыль и грязь испарились, и камни засияли ярче. Странный, нежный, светло фиолетовый оттенок. Не бриллианты, слишком округлые и на ощупь приятно-гладкие,

— Знаешь, это надо обязательно сохранить, иначе нам никто не поверит, когда найдут, — Алёна просунула ладонь в браслет и натянула его на запястье. — Вот так, целее будет.

Браслет стянул руку холодноватым обручем. Сел очень плотно, как будто нарочно его создали под Алёнин размер. Девушка нахмурилась: ей показалось, будто количество камешков изменилось. Их словно бы стало меньше. Она отругала себя за то, что не подсчитала сразу. А теперь сходи с ума, вспоминай, как оно точно было и что.

— На, возьми мой терминал, — Алёна сунула приборчик Каспарову. — Сфотографируй. Ага, вот так… и так… и давай место, где нашли… может, там есть ещё…

Неожиданное дело воодушевило и увлекло обоих. Вода на время была забыта. Подумать только, на первой же встречной планете обнаружить следы чужого разума! Кто-то же сделал этот браслет! А потом потерял его или выбросил. Или погиб…

Ноги обожгло холодом. Вода… Экран терминала и алый паранормальный огонь поджигали тёмную поверхность яркими бликами. Браслет на руке светился призрачным фиолетовым сиянием. Алёна поднесла его к глазам. Нет, не показалось. И нет, не отражённый свет. Камни светились сами. А на воде тянулась дорожка из такого же фиолетового сияния.

— Генка, — севшим голосом выговорила Алёна, дёргая своего спутника за рукав. — Гляди…

— Йо! — выдохнул он в изумлении.

На стене проступили знаки, чем-то похожие на японские иероглифы и в то же время не имеющие с японской письменностью ничего общего. Два сложных знака, один над другим. Их не было раньше, они появились только сейчас…

— Фотографируй! — зашипела на Каспарова Алёна. — Фотографируй, а то вдруг исчезнут!

Но знаки не исчезали. Алёна долго смотрела на них, не в силах отделаться от неприятного ощущения, что уже видела не просто нечто похожее, а именно то же самое. Но где и когда? А, главное дело, как. На этой планете никогда не было человека. Человека с Земли, в смысле.

Вода поднялась уже до щиколоток и продолжала прибывать. Три или четыре градуса, примерно. Одно дело, прыгнуть с головой в мёрзлое озеро и весело в нём барахтаться, совсем другое торчать в такой воде безо всякой надежды выбраться. Отчаяние ворочалось в желудке тяжёлым комом. Алёна гнала от себя панические мысли, но сколько ещё можно будет врать себе? Пока вода до шеи не дойдёт?

Она подошла ближе к таинственным знакам. Голова болела, в глазах всё плыло. Казалось, что исходящий от браслета свет странным образом сплетается с сиянием знаков, смешивается с ним, и цвет меняется с фиолетового на пронзительно синий.

С гулким скрежетом часть каменной стены пошла в сторону и вверх, открывая чёрный провал прохода.

— Пошли, — Генка схватил Алёну за руку. — Пошли!

Они переступили порог, и дверь закрылась за ними. Перелившаяся следом вода растеклась по полу тонкой плёночкой.

— Ну, что ж, захлебнуться нам теперь не грозит, — деловито отметил Каспаров. — Уже хорошо!

— Сдохнем с голоду, — мрачно предрекла Алёна, — чуть позже.

Есть хотелось зверски. Причем даже не есть, а, прямо скажем, жрать, аж живот сводило. Постарались и холодная вода, и побег от вродебогомолов, и время, и собственная паранорма. У пирокинетиков обмен веществ закономерно повышен.

Алёна вспоминала тренировки, вспоминала, как их учили правильно голодать, чтобы не сходить с ума в подобных ситуациях.

— Ну… Я посмотрел… на твоём терминале… Немного совсем, извини… Ты же не запаролила его, вот я и… глянул, пока ты спала. Вы там такие счастливые оба… А я дурак.

Алёга зажгла на кончике пальца огонёк. Мрак раздражал, давил, выводил из себя. Так уж устроен человек, что ему нужен свет…

Алое пламя высветило Генкино лицо. Нет, он не смеялся. Он говорил вполне серьёзно. И бешенство за то, что без спросу сунул нос в личные файлы, ушло. Генка первым отвёл взгляд. Вынул из-за пазухи терминал, стал показывать:

— Смотри. Вот это, по ходу дела, план эвакуации… На стене обнаружил. Там дальше есть дверь, тоже со знаками, но знаки тихие, не светятся. Может быть, когда ты подойдёшь со своим браслетом, они активируются… В любом случае, идти надо вместе. Ты как, пришла в себя? Идти сможешь? Или ещё полежишь?

— Толку лежать, — вздохнула Алёна, рассматривая схему. — Дальше будет только хуже.

Сандалии промокли, неприятно липли к коже. Приходилось терпеть. Босиком бродить не улыбалось совсем. Мало ли что… а так хоть какая-то защита…

Да, браслет активировал знаки, знаки открывали двери. Но в прямых, как стрела, коридорах и круглых комнатах всё давным-давно было заброшено и мёртво. Хозяева этого странного места исчезли с планеты сотни, если не тысячи, лет тому назад. Вся электроника, какая здесь была, если была, сдохла. Помещения были вылизаны до изумления: ни брошенных впопыхах вещей, ни оставленного послания, ни даже мусора. Похоже, народ уходил отсюда неторопливо и организованно, терпеливо прибирая за собой.

Схемы попадались ещё несколько раз, одна даже отозвалась на браслет, вспыхнув тусклым сиренево-синим свечением.

— Вот это, скорее всего, выход, — возбуждённо говорил Генка, показывая на левый верхний угол схемы. — Смотри, точно такое же обозначение, как там, где мы вошли!

— Да лишь бы выход был не в воду, — озабоченно отвечала Алёна. — Вот это будет облом.

— В какую воду, он же значительно выше! — горячился Генка. — Пошли!

И они шли. Тянуло влезть во все двери, сунуть нос во все щели, но сначала всё же надо было выйти на поверхность, а потом вернуться сюда в составе исследовательской экспедиции. И пусть попробуют только оттереть в сторонку и не допустить! Не получится!

Верхний выход открылся в пещере…

В светлой пещере! С далёким овалом выхода впереди. Прямой ход! Никакой воды!

— Йеху! — радостно завопил Генка. — Живём!

— Ага, — поддакнула Алёна.

Она не слишком хорошо себя чувствовала. И окончанию приключений не очень обрадовалась из-за тупой усталости и последствий травмы…

Дверь закрылась за ними. Как только Алёна отошла на несколько шагов, погасли и знаки, перестав улавливать излучение браслета. Потемнел и сам браслет. Девушка всё же провела эксперимент — вернулась. И дверь открылась снова. Отошла — закрылась.

— Пошли, — дёрнул её Генка, нетерпеливо подпрыгивая на месте. — Пошли скорее! Осточертела эта тьма, лопату ей в печёнку, хочу на солнышко!

Ожила связь. Господи, как мало надо для счастья! Связь с базой, взволнованный голсо диспетчера, лицо Огнева на экране…

Алёна с Геной коротко пересказали свои приключения, им было велено не уходить далеко от входа в пещеру, машина уже вышла… Оказалось, они находятся в сорока километрах от базы, всего-то навсего, и в десяти — от трассы, с которой свернули, спасаясь от озверевших вродебогомолов, не к ночи будь помянуты.

Алёна дрожащими руками спрятала терминал, и вдруг расплакалась. Сердито вытирала лицо рукавом и не могла никак заткнуть фонтан, её трясло. Генка делал вид, что ничего не видит. Алёна подозревала, что он сам расклеился. Дикое напряжение постепенно отпускало, уходило прочь. Выжили! Спаслись! Сейчас их заберут домой…

Они выбрались на поверхность. Алёна тут же села, подставляя лицо вечернему солнцу и ласковому ветру. Какое счастье, ловить закрытыми глазами тепло, слышать трескучие серенады насекомых, прячущихся среди камней, ощущать под рукой прогретый за жаркий день камень, просто жить, в конце концов!

— Ха! — крикнул Каспаров, от избытка чувств пустившийся в пляс. — Вот вам всем! Мы живы, мы живы, мы живы…

Хруп. И через секунду полное ужаса:

— Твою же мать!

Алёна поспешно распахнула глаза.

Г енка в дурной своей пляске не заметил детёныша вродебогомола, ощипывавшего лишайник на одном из камней. И на него наступил. Ну, как наступил… Приземлился из очередного прыжка. То есть, всмятку. Желто-зелёная кровь поганой твари красиво расплескалась по камням. Чтоб его…

— Каспаров, назад! — крикнула Алёна, стискивая кулаки, мгновенно одевшиеся багровым огнём.

Вродебогомола можно сжечь. Сжечь можно всё, что угодно. Вот только горят эти твари плохо, и даже поджаренные продолжают какое-то время переть на тебя, вытаращив глаза. Наиболее эффективное от них средство — пуля в глаз. Она валит насекомое с ног, и уже дальше оно просто вертится на земле, пока не издыхает окончательно.

Повезло, что стая оказалась маленькой, штук двадцать всего особей, включая молодняк. Повезло, что бродили под землёй всего сутки и не успели значительно ослабеть. Но на этом везение закончилось. Закончилось фатально…

На скале Алёна заметила двух стрекозников, которых тогда, в лагере, не дала подстрелить Белоглазову. Крупные… красивые… красота — первое, что бросилось в глаза. Какая-то болезненная, неземная, потрясающая красота из волшебных сказок. Назвать мордой тонкое белое личико без жвал, с огромными синими глазами ни у кого не повернулся бы язык. Но самым поразительным было даже не это.

На тонких шейках красовались плетёные ремешки с тёмно-красными бусинками на свободных верёвочках, на руке у одного красовался браслет в том же стиле… Разумные?! Разумные обитатели Сильфиды?

… Генка обернулся на Алёнин изумлённый вскрик, Генка, осатаневший от последних минут, в которые он только и делал, что стрелял в бесконечные рыла, и руки Каспарова на голом инстинкте довершили движение, послав пулю точно в глаз очередной опасности.

— Не-ет! — закричала Алёна, но бесполезно было теперь уже всё.

Время замедлило свой ход. Тело стрекозника плавно заскользило по скале вниз, вниз, бессильно хлопнули, сверкнув на солнце радужными искрами, прозрачные крылья, а Генка уже выцеливал второго, ничего не соображая от ярости. И Алёна в ужасе поняла, что не докричится, не успеет, и пулю получит второй местный абориген. Рука нащупала в кармане что-то твёрдое круглое… Мячик Тима! Девушка выдернула его и в бессильном отчаянии кинула им в Генку. Очень глупый поступок, она осознала это почти сразу…

Что произошло дальше, она так и не смогла понять, хотя запомнила на всю жизнь. Мячик размазался длинной полосой, изменил траекторию и рассыпался ворохом сверкающих искр. Второй выстрел не достиг цели, и второй стрекозник остался жить.

Алёна не была телепатом, но поднявшуюся в ментальном поле волну гнева и ярости ощутила даже она. Вродебогомолы безжалостно мстили за смерть сородича, стрекозники в этом плане ушли от них недалеко, вот только масштаб у них оказался несоизмеримо больше. Впрочем, и об этом Алёна узнала много позже…

Терминал ожил, голосом Огнева спрашивая, кой чёрт там рядом с ними происходит.

Солнце померкло, сожранное огромной тучей. Алёна ещё удивилась, откуда, ведь ничто не предвещало дождя. А через секунду поняла, что это не дождь… Не дождь, но множество крылатых тел, заполонивших собою небо. Их стрекозиное жужжание давило на уши, отдавая в затылок болью. Вылезли из пещер, неоткуда больше, ведь здесь вокруг полно пещер, до которых руки у исследователей не дошли, ограничившись только сканированием…

Через несколько минут вокруг Генки и Алёны собралась толпа. Причём толпа, мягко говоря, крайне недружелюбная. «Ведь убьют! — в отчаянии думала Алёна, прижимаясь спиной к спине Каспарова, — Убьют, и не поморщатся, они в своём праве.

А мы… А что мы? Простите нас, пожалуйста, мы больше не будем? Глупое оправдание, навряд ли его примут. Но уж и за просто так мы погибать не будем тоже!»

Алым огнём взметнулось на сомкнутых кулаках грозное паранормальное пламя. Не подходи, сгоришь! Стрекозники слаженно отшагнули назад, будто репетировали движение как для парада, скрупулёзно и долго. И в ту же секунду мозг взорвала чудовищная боль. Ни до, ни после Алёна не переживала ничего подобного. Боль была

— нервы словно превратились в расплавленный металл, прожигая насквозь всё тело. «Паранорма блокируется при ментальном подавлении», — прозвучали в сознании слова Олега Ольгердовича. Вряд ли стрекозники знали об этом. Они действовали инстинктивно и инстинктивно же попали в цель. Ни сжечь, ни ещё как-то навредить им и тем завершить чудовищную пытку не удалось.

В какой-то момент Алёна обнаружила, что корчится на камнях в судорогах, а в ушах звенит собственный дикий крик.

Зачем? Зачем? Просто убили бы, да и всё. Зачем — так?!

Боль схлынула, сознание немного прояснилось. Алёна с трудом приподнялась на локте, хватая ртом воздух, слёзы текли безостановочно. Она увидела прямо перед собой одного из стрекозников, тот опустился на одно колено, и его. Большие, сказочно, невероятно прекрасные глаза вдруг вспыхнули синим обжигающим огнём.

Алёна увидела…

… как приземлялись на планете первые челноки. Как рос и строился город Опорной Базы, подминая под себя каменистую степь. Как вновь пришедшие добывали по штучке всего, что шевелится, и анатомировали его. Как вытаптывали траву, разводили костры, убивали вродебогомолов, отражая их атаки.

… в один сжатый миг пронеслась перед глазами собственная жизнь, увиденная со стороны: последняя бесславная поездка, схватка всё с теми же вродебогомолами, и смерть одного из стрекозников, окрашенная громадным колером яростных эмоций.

Смерть, вызвавшая в памяти другие смерти. Другой огонь, другие тени, упавшие со звёзд, и другие смерти, много смертей, много разрушений, чудовищный огонь, причинивший громадную рану, которая кровоточила сквозь века до сих пор…

Алёна задохнулась, не умея закрыть свой разум от чужого вторжения. Свет померк в глазах девушки, все её чувства замкнуло. Но, окончательно проваливаясь во тьму, она поняла, что ей всё-таки ответили. Только не «зачем», а — «почему»…

Она пришла в себя в полной темноте. И очень удивилась, что до сих пор ещё жива. Что жива и не чувствует боли. Что рядом кто-то знакомый, добрый, кто-то, — о господи! — свой.

— Элен, — сказала темнота голосом Олега Ольгердовича, — просыпайтесь. Пора.

Алёна с трудом подняла веки. Страшная слабость здорово мешала радоваться жизни. Казалось, всё тело обратилось в бесформенный кисель.

Рядом действительно сидел Олег Ольгердович, в своём неизменном зелёном лабораторном костюме, и держал за руку. Его ладонь была крепкой, тёплой и надёжной. Как… как мост, спасительный канат, единственный якорь, державший разум на плаву в океане безумия.

— Где я? — тихо спросила Алёна.

— В реанимации, — объяснил учёный. — Пока «Ковчег» готовится к четвёртому прыжку, мы можем немного поговорить…

К четвёртому прыжку! Значит, был первый прыжок, и второй. И третий…

— Я всё расскажу и отвечу на все ваши вопросы, — терпеливо произнёс Олег Ольгердович. — Не тратьте силы на голосовой ответ, мы находимся сейчас в ментальной связи, и, к сожалению, без телепатической поддержки вы сможете обойтись ещё очень не скоро.

— А… Гена…

— Геннадий Каспаров жив, но он пытался покончить с собой, и потому сейчас находится на терапии…

Генка Каспаров, несостоявшийся самоубийца?! Сойти с ума. Чтобы Генка…

— Мы внимательно изучили данные с вашего терминала, — объяснял Олег Ольгердович. — Вы поступили очень организованно и умно, засняв всё, что только можно на той заброшенной базе. База не имеет никакого отношения к местному населению Сильфиды, она построена другим народом, и, по всем данным, очень давно. Скорее всего, у них был какой-то конфликт со стрекозниками, которые, разумеется, проживали на планете и в то время тоже. Поскольку местные формы жизни обладают телепатической восприимчивостью и живут этакими компактными телепатическими локалями, отсюда, кстати, такая реакция на смерть сородича из своего сообщества — шок, просто болевой шок, требующий устранить причину боли… Так вот, обитатели базы придумали, как защищаться. Вы живы, Элен, исключительно благодаря браслету…

Алёна попыталась шевельнуть рукой, чтобы посмотреть, на месте ли находка, но у неё ничего не вышло. Конечно, нет ничего на запястье. Конечно, браслет забрали, чтобы изучить во всех подробностях. Немного жаль, но такая находка не может быть в личном пользовании у кого бы то ни было.

— Занятная штучка, — ответил на её мысли Олег Ольгердович. — Она работает в сотую долю своих возможностей, очевидно, источник питания истощён. Именно поэтому браслет не защитил вас от воздействия. Но он ослабил его, насколько мог…

И вы, и Геннадий Каспаров, остались живы…

Алёна почувствовала что-то… Что-то в голосе, в общей тональности сказанного. Олег Ольгердович собирался утаить правду. Не соврать, врать в телепатической речи напрямую невозможно в принципе. Но не договорить, скрыть что-либо — вполне.

— А остальные? — спросила Алёна.

В точку. В комнате словно бы повеяло холодом. Стало страшно, в порыве слабости Алёна пожалела, что спросила, но тут же заставила себя собраться. Что бы ни случилось, произошедшее надо принять с достоинством.

— Все, кто оказался вне защитного психокинетического поля Тимофея Флаконникова, погибли, — тихо сообщил Ольмезовский.

— Все?

— Все, — подтвердил он. — Сто семьдесят восемь тысяч двадцать пять человек.

Чудовищно громадная цифра! Алёна поперхнулась мыслью, если можно было так выразиться. Сто семьдесят восемь тысяч двадцать пять! Все дальние экспедиции — биологи, картографы, исследователи, строители, заложившие Опорную Базу номер два в двухста километрах южнее…

В телепатической речи невозможно лгать.

— Это ведь не всё, — сказала Алёна. — Олег Ольгердович! Ведь это не окончательная цифра. Ведь так?

— Так, — нехотя согласился Ольмезовский.

— Господи, — выдохнула Алёна. — Да что ещё-то…

— Мы ошиблись, рассматривая живые организмы планеты как сообщество отдельных особей, — сказал Олег Ольгердович. — Поодиночке они не представляли собой интереса. Ведь одна-единственная клетка нашего мозга сама по себе тоже ведь ничего не значит… Например, стаю вродебогомолов надо было оценивать как единое существо. Такой вот коллективный разум, как у общественных насекомых Земли вроде муравьёв, только с поправкой на телепатическую восприимчивость, свойственную местной жизни Сильфиды с самого начала. Кстати, гены вродебогомола, отвечающие за телепатию, сходны с таковыми же генами носителей телепатической паранормы. Очень интересный результат, очень и очень интересный. Не то, чтобы можно было свободно скрестить человека и вродебогомола, нет. Но общая часть, основа, так сказать, наводит на размышления. Природа телепатии одинакова для любого живого существа, как оказалось. Человек с Земли и насекомое с Сильфиды — братья.

Угу. Братья. Особенно проклятые стрекозники. Алёна старательно задавила в себе всколыхнувшийся было ужас, пережитый на планете. В гробу таких братьев…

— Олег Ольгердович, — тихо сказала Алёна, — не отвлекайтесь, пожалуйста. Почему «Ковчег» ушёл от Сильфиды? У инфосферы не вышло договориться с братьями по разуму?

— Не вышло, — признался Ольмезовский.

Он встал, прошёлся по палате, в волнении стискивая руки. Повторил:

— Не вышло. Судя по отрывочным видениям, полученным вами и Геннадием Каспаров при первом… кхм… контакте, в коллективной памяти стрекозников осели недобрые впечатления от встречи с той расой, которая построила подземную базу. Они изначально видели во всех пришельцах угрозу, но какое-то время наблюдали, сомневаясь, те в их дом прилетели или не те. Смерть собрата они восприняли как сигнал к атаке. Там… в общем, очень скоро возбудилась вся планета. А поскольку для телепатии нет расстояний… В общем, попытка синхронизации с их ментальным полем окончилась плачевно. Они отреагировали просто бешено. Ответная атака едва не обрушила инфосферу «Ковчега». Погибло очень много телепатов. Очень много… Особенно третьего ранга и второго. Перворанговым досталось тоже.

Очень много. Опять он не говорит всего. Но чтобы обрушить инфосферу достаточно сократить число поддерживающих её телепатов ниже критического. Изначально на «Ковчеге» телепатов и нетелепатов было поровну, обязательное для любого корабля соотношение. После рейда по Солнечной Системе, собравшего всех людей, телепатов стало больше. Критический порог — полтора миллиона. Если количество телепатов падает ниже этого значения, инфосферу поддерживать становиться невозможно, она гаснет, и оставшиеся без её поддержки получают шок, а для первого ранга и высших ступеней второго вместе с шоком приходит смерть в качестве бонуса.

Алёна не помнила, сколько конкретно было телепатов на «Ковчеге». Половина так уж точно, не считая детей и подростков. Олег Ольгердович сказал об угрозе обрыва инфосферы, значит, количество телепатов сократилось до значения, близкого к пороговому. Господи, так сколько же погибло?!

— Миллион шестьсот восемьдесят тысяч двести два, — тихо ответил Олег Ольгердович. — Общие потери от катастрофы на Сильфиде — миллион шестьсот восемьдесят тысяч двести два.

Алёна потрясённо молчала. Она не могла осмыслить приведённую цифру.

Вообще. Никак. Никаким образом.

— Для телепатии не существует расстояний, — продолжил Ольмезовский. — «Ковчег» ушёл в гиперпрыжок прямо с орбиты планеты первым же расчётным курсом. Потом пришлось сделать второй прыжок. И только после третьего нам удалось оборвать создавшуюся с ментальным полем планеты кошмарную связь. Но в планетарной системе, где мы оказались после третьего прыжка, не нашлось в зоне жизни ни одной, приемлемой для колонизации, планеты. Поэтому корабль готовится сейчас к четвёртому прыжку. Бог знает, повезёт нам там или не повезёт. Все, намеченные ещё на Земле, цели после третьего прыжка в никуда, лишь бы спастись, — потеряли свою актуальность. Необходимо искать новые экзопланеты, оценивать их пригодность, сравнивать, решать… У приборов «Ковчега» меньше возможностей, чем у стационарных телескопов Земли и Солнечной Системы.

Невесело. Алёна устало прикрыла глаза. А всё потому, что никто не хотел слышать Тима. Наверное, снова говорят, что несчастье принёс он. А он же предупреждал! И Каспарова, придурка, вообще предупредил лично: не убей, мол, бабочку… Конечно, стрекозники Сильфиды, прямо скажем, на бабочку не слишком-то походили. Но, чёрт возьми, соображать, во что ты стреляешь…

Алёна вдруг вспомнила Алексея Белоглазова, и как она не дала ему подстрелить одного из этих проклятых насекомых. «А ведь мы были обречены на провал! — в ужасе думала она. — Рано или поздно, так или иначе, но какой-нибудь стрекозник пал бы от руки человека. А если бы это случилось после того, как мы все перебрались бы из «Ковчега» на планету?!» Воображение нарисовало настолько жуткие картины, что девушка едва не потеряла сознание от ужаса.

— Да, — подтвердил её мысли Олег Ольгердович. — Это всё равно бы случилось…

И снова Алёне почудилось, что он что-то утаивает. Не хочет говорить. Бережёт хрупкое равновесие, утвердившееся в разуме подопечной…

— Не надо щадить меня, — упрямо сказала Алёна. — Говорите как есть!

— У вас потрясающее чувство правды, — искренне признался Ольмезовский. — Для нетелепата это, прямо скажем, необычно. Для нетелепата-пирокинетика, я бы сказал. Впрочем, ваша высокая совместимость с Тммофеем наводит на разные интересные мысли…

— Олег Ольгердович! — возмутилась Алёна. — Что случилось?!

Он вздохнул. Вернулся, присел рядом. Снова взял за руку.

— Майор Огнев Виктор, — тихо, сочувственно сказал учёный, — погиб при исполнении, ценой своей жизни обеспечив вам и Геннадию Каспарову возвращение на «Ковчег».

Всё. Вот теперь — всё. Никогда больше… Никто и никогда не назовёт «ребёнком», не щёлкнет по носу, не подскажет, не посоветует… не загоняет на тренировке до полусмерти…

— А мама? — потерянно спросила Алёна. — А как же мама?

— Она придёт к вам, когда «Ковчег» завершит прыжок, — устало объяснил Ольмезовский. — Как и Тим, кстати.

Тим. Бедный Тим, он же всё это видел, и не один раз, наверное. И не в первый раз его никто не услышал. Да когда, когда же люди научатся его слышать и слушать? Он же сказал прямо: готовьтесь к эвакуации! Кто-нибудь тогда бросился готовиться? Ни черта подобного! И вот так всегда, и вот так во всём. А сейчас, наверное, проклинают Тима. Что это он притянул несчастье. Что это всё — из-за него…

— Не совсем, — сказал Олег Ольгердович. — Не совсем так. Те, кто спасся благодаря его вмешательству, так не думают. И, хм. Убеждают других всеми доступными способами.

— И как? Другие убеждаются? — не раскрывая глаз, спросила Алёна.

— Вполне. Но я, собственно, вот ещё с каким вопросом. Ваша дочь, Лада, должна скоро родиться. Мы и так задержали роды, ждали, когда вы очнётесь. Больше ждать нельзя. Как только «Ковчег» завершит прыжок…

— Да, — согласилась Алёна. — Конечно же, да…

— А пока отдыхайте… Вам нужен сон.

Сон пришёл, мягкий, обволакивающий, нежный, пришёл, подхватил на ладонь и понёс по волнам, бережно покачивая измученную душу.

Лада родилась в назначенное время. Собственно, процесс извлечения готового к самостоятельной жизни ребёнка из аппарата искусственной утробы, существенно отличался от натуральных родов. Но суть у него была ровно такой же. В мир приходил новый человек. Всё остальное было неважным.

При родах присутствовал Олег Ольгердович, он попросил разрешения, хотя вообще-то не обязан был спрашивать, но он попросил, и Алёна была благодарна ему за такое уважение. Лада появилась на свет крепкой, здоровенькой, без изъянов. После осмотра — стандартная процедура — гневно вопящую девочку ловко одели, завернули в одеяльце и передали матери. Алёна взяла на руки дочку, дала ей смесь в маленькой бутылочке. Смотрела, как малышка чмокает, жмуря глазки, и что-то оживало в замороженной травмированной душе. Тим вытягивал шею, заглядывая через плечо. Бровки у Лады были совсем как у отца, будто кто-то взял кисточку и нарисовал чёткие тёмные дуги. Носик чуть вздёрнутый, тоже в папу. А вот линия губ — от матери. И ушки, и тёмные волосёнки. Впрочем, всё это тысячу раз ещё поменяется по мере роста…

Лада быстро уснула. Много ли младенцу нужно? Поела и уснула. И Алёна бережно передала девочку маме.

Мама примирилась с Тимом, пока Алёна приходила в себя после Сильфиды. Что между ними случилось, она так и не узнала, да и потом не спрашивала. Но между тёщей и зятем завязались добрые, тёплые взаимные отношения, чему можно было только порадоваться.

Алёна задумчиво потёрла браслет, найденный на заброшенной чужой базе Сильфиды. Его оказалось невозможно снять, не ампутировав руку. «Наверное, у создателей браслета был ключ, способный снять его без подобного экстрима», — объяснил Алёна Олег Ольгердович. — «У нас такого ключа нет, найти его — неразрешимая задача. Мы проверили браслет на наличие негативных воздействий, пока вы находились в поверхностной коме в реанимации. Негативных воздействий не обнаружено, браслет не помешает вам полноценно жить. Разве только вы сами не захотите ампутировать себе руку…»

Расставаться с рукой Алёна не пожелала. Но с тех пор приобрела привычку трогать в задумчивости холодные камушки пальцами…

— Поздравляю с новорождённой, — доброжелательно сказал Олег Ольгердович.

— Спасибо, — искренне ответила Алёна.

— Благодарю, — отозвалась мама и вдруг добавила:- Олег Ольгердович, я хотела бы родить ребёнка Виктора Огнева. Как я понимаю, обращаться следует именно к вам.

— Да, — сказал Ольмезовский. — Вы имеете право на посмертного ребёнка вашего мужа.

— Только, пожалуйста, без всяких экспериментальных довесков, — мама осталась верна себе. — Хватит с нас Лады… Просто ребёнка от моего мужчины…

— Даже без паранормы? — спросил Олег Ольгердович.

— Нет… наверное, нет… Пусть будет «герад» как… как у него…

— Могу предложить «герад сорок шесть» и «герад-сорок семь», — отозвался Ольмезовский. — Сорок шестая идёт в двух вариантах, с доминантой Смеховой и доминантой Вербицына. Сорок седьмая только с Вербицыным. Я вам скину спецификации, посмотрите.

— Хорошо, — кивнула мама.

Алёна улыбнулась. Вот и славно, скоро у неё появится братик, в добавление к дочке…

— Я не спросила у тебя, — сказала мама. — Элен, ты…

— О чём ты? — сказала Алёна. — Мам, я не против совершенно.

Мама положила руку ей на плечо, стиснула пальцы. Алёна на миг прижалась щекой к маминому плечу. «Как же я хочу, чтобы ты снова начала улыбаться, — думала она. — Мама, ты, очень хорошо придумала насчёт ребёнка от Огнева. Надеюсь, ты решишь родить сына. Мальчишку с его глазами и его улыбкой. И получится, будто Виктор Огнев вернётся к нам снова…»

«Ковчег» шёл к планете, которая, возможно, станет им домом. Вселенная равнодушно смотрела тысячами звёзд на хрупкую скорлупку корабля, идущего навстречу собственной судьбе.

ГЛАВА 8

После ухода от Сильфиды, ухода наобум, лишь бы отвязаться от смертельной связи с агрессивным инфополем местной разумной формы жизни, которую окрестили сильфами или стрекозниками, а в бытовом разговоре чаще всего поминали обсценным словом, «Ковчегу» пришлось искать землеподобные планеты самостоятельно. Все, полученные с телескопов Земли и Солнечной Системы данные оказались неактуальными из-за того, что о точном ориентировании во время панического бегства мало кто думал. Какое медлить, рассчитывая точный курс, успеть бы унести ноги!

Ноги, точнее, гипердвигатели Корабля, унесли далеко. К чужим созвездиям и чужому пространству. Где найти среди множества звёзд родное Солнце, чтобы привязать к нему точку отсчёта навигационной системы и понять, в какой точке пространства находится «Ковчег»? Неизменным остался лишь Млечный Путь, спиральный рукав нашей Галактики, видимый и с Земли. Но, прямо скажем, неизменным он остался лишь в общих чертах. Рядом с ним появилась огромная, видимая невооружённым взглядом, спиральная галактика, с Земли нечто подобное увидеть можно было лишь в телескоп… Что это, тот ли это Млечный Путь, куда именно выбросило Корабль, где-то в нашей Галактике, но с другой стороны, или же вообще один Бог знает где, совсем в другой Галактике, в другой группе галактик, где-то ещё? Ответа не было.

Надо было жить дальше с тем, что есть. Искать пригодные для колонизации планеты, идти к ним, исследовать, учитывая опыт Сильфиды, и пытаться выжить. Другого пути не было.

Но задача оказалась непростой. Найти нужную планету оказалось нелегко.

На двух из обнаруженных мезопланет уже существовала разумная жизнь. Не вышедшая в космос, но уже строившая города, живущая своей, странной и непонятной жизнью. Варианты с ними договориться или тихо высаживаться в необитаемом районе, а дальше пусть будет как будет, были отвергнуты сходу. Эти цивилизации даже не пытались исследовать, сразу разворачивались и уходили на прыжок. Потом, может быть, когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас перед «Ковчегом» стояла совсем другая задача.

Выжить.

Ещё четыре планетарные системы ничем не смогли порадовать переселенцев. В зоне жизни находились либо слишком холодные планеты, либо слишком горячие, либо чересчур большие, с гравитацией выше допустимых для человека пределов.

«Ковчег» скитался вот уже пятый год.

Седьмая планетарная система смогла предложить психропланету с температурой поверхности от минус пятидесяти до плюс семи градусов по шкале Цельсия, полностью покрытую ледяным океаном; относительно комфортные условия планета могла предложить лишь на экваторе. Можно было строить плавучие города. И приспосабливаться к холодному климату, тем более, что опыт у генетиков уже был, с их масштабной попыткой адаптировать человечество к наступающему ледяному веку на Земле. Работа на несколько поколений, но время неважно, если ставишь перед собою глобальную цель.

У планеты имелся спутник, раза в два крупнее Луны и круживший по более удалённой орбите, чем Луна у Земли.

Спутник имел атмосферу, разреженную, но всё же атмосферу кислородного типа, и растительную жизнь. Диковато было видеть пейзажи бесконечной степи с зеленовато-бурой травой и сине-белой, разводами, планетой над горизонтом. В принципе, спутник можно было терраформировать. Начать культивацию генномодифицированных сельскохозяйственных растений. Жить в закрытых городах и комплексах, исследовать планету и строить плавучие города там.

Шанс, откровенно говоря, был так себе. С Сильфидой не сравнить. Но он был, спасибо мирозданию хотя бы за такой. Четыре года кочевой жизни утомили людей и истощили ресурс «Ковчега».

Надо было оставаться и начинать с тем, что есть.

Алёна вела универсальный, класса «атмосфера-пространство» скаут-охотник над вечной степью Первой Луны (у планеты было ещё два спутника, меньших размеров, без атмосферы и без жизни), и рассеянно думала, что никакой романтики в космосе нет и в помине. Есть — работа. Изматывающая, рутинная, тяжёлая и опасная работа. Вот только скажи девушке поменять эту работу на какую-нибудь другую, попроще, ну, скажем, в гидропонных оранжереях за растениями ухаживать, ведь откажется наотрез и ещё всяких разных слов добавит к отказу…

Напарник, мальчишка-телепат Женька Скобелев, сын погибшего на Сильфиде комадара Скобелева, тот вообще тащился от восторженного счастья. Алёна посматривала на него с тихой завистью, вспоминая себя. Такой же полный энтузиазма взгляд, готовность влезть к чёрту в пасть, пройти на руках по краю чёрной дыры, прыгнуть через пространственный разлом безо всякой защиты, лишь бы показать и доказать, что — достоин похвалы. Ребёнок, что тут скажешь. Всё-таки разница между девятнадцатью и четырнадцатью — громадна. Иногда Алёна думала, а что будет дальше с нею, если уже сейчас она, останавливая прекрасные порывы к героизму у юного Скобелева, чувствует себя перебежчиком во враждебный лагерь взрослых? А что будет с нею в тридцать? В сорок? Немыслимый возраст!

Да, но когда-то и девятнадцать казалось запредельным сроком…

— Смотрите, озеро! — воскликнул Женька.

Впереди блестела ровная тёмная поверхность. Действительно, озёро… Озёра на Первой Луне были редкостью.

— Вижу, — отозвалась Алёна и сообщила диспетчеру: — Я — «Факел-один», вижу озеро, идём на снижение.

— Облёт и посадку разрешаю.

Озеро представляло собой вытянутый овал, изогнутый с одного края. Вода стояла в нём абсолютно неподвижно, без ряби. Сверху выглядело так, будто кто-то кинул на сине-зелёный ковёр степи осколок зеркала. Вот только у осколков не бывает таких ровных и гладких краёв…

Взяли образцы: пробы грунта, воды, тщательно сняли пейзаж на видео. Низкая трава напоминала чем-то земной спорыш. Здесь не было насекомых-опылителей и, как следствие, не было цветковых растений, а те, что были, размножались спорами, как земные папоротники.

— Искупаться бы, — мечтательно произнёс Женька.

— Ага, — хмыкнула Алёна в маску. — Научись дышать двенадцатью процентами кислорода и вперёд…

Над озером вставал сине-белый, разводами, серп Планеты, чётко отражаясь в тёмной неподвижной воде. Слева, где садилось за ровный горизонт местное солнце, разливалось багрово-алое сияние вечерней зари.

Не Земля. И не Сильфида. Алёна попыталась было представить себе башни городов над этой степью под этим солнцем, и не смогла. «Наверное, всё-таки будем обживаться на Планете, — подумала она. — Там больше ресурсов, сила тяжести сопоставима с земной, ну, а холод… Приспособимся, не в первый раз…»

— Пошли, — сказала она Женьке. — Пора возвращаться.

На полдороге к базе у скаута внезапно помер с пожаром двигатель. Вообще-то, надо было по уму катапультироваться, но пожар удалось потушить, и Алёна довела машину до места на одном движке. Женька возбуждённо хвастал Приключением всем, желающим послушать, а Алёна с глухим раздражением думала про себя, что вот уж таких приключений лучше бы не было вовсе…

Она вернулась домой только через два часа. Много времени занял осмотр машины и подробные разговоры с механиками, потом надо было сдать образцы, потом уточнить график последующих вылетов… одно да потому, рутина.

А дома ждало веселье. Два карапуза, четырёх и трёх лет, способны перевернуть вверх дном всё, до чего могут дотянуться, особенно если присматривающий за ними взрослый сам дурак дураком со взыгравшим в заднице детством. Алёна явилась в самый разгар веселья: по несчастной квартире летало всё, включая детей, в каком-то первозданном стихийном хаосе, а уж визгу было — туши свет, спасай уши.

— Взрослый мужик, — ворчливо выговорила Алёна, — а туда же, ясельная группа штаны на лямках. Тим, кто доверил тебе контрольный пункт управления двигателями «Ковчега»?

Тим, улыбаясь, аккуратно опустил всё, висящее в воздухе на пол. Маленький Виктор тут же завопил, что хочет ещё. Лада отнеслась философски. Девочка вообще на многое смотрела отстранённо, не в пример своему дяде. Она никогда не хныкала, никогда не требовала ничего, не кричала «хочу» с подтекстом: хоть вы все тресните напополам, Я — ХОЧУ! — как часто поступают маленькие дети.

— Вот теперь всё убирайте, — мстительно сказала Алёна, осторожно перешагивая через разбросанный по полу хлам. — И чтоб через десять минут был порядок.

Она прошла на кухню, стала греть себе воду. Есть не хотелось, поела на станции. Хотелось просто кофе, и ничего больше…

— Устала, — сказал Тим, присаживаясь рядом.

— Очень, — отозвалась Алёна, кладя голову ему на плечо.

Тим подул ей в ухо, она засмеялась. И тут в кухню влетел истребитель на форсаже: маленький Виктор старательно изображал звук работающего двигателя: 6ак-6ак-6ак-6ак… увеличиваю скорость… бак-бак… азимут сорок три… контроль семнадцать… Всё это с уморительнейшим детским акцентом. Истребитель пронёсся мимо стола, зацепив с тарелки сразу две булочки, и с победным воплем устремился в комнату, где тут же что-то с шумом обвалилось. Алёна мгновенно оказалась у двери, посмотреть, всё ли в порядке. В порядке было сё, если не считать упавшего набок огромного плюшевого зайца, изображавшего из себя кресло.

— Никакой личной жизни, — вздохнула Алёна, возвращаясь к столу, — с этими спиногрызиками.

— Они славные, — ответил Тим. — С ними… спокойно.

Алёна кивнула. Да, Тим полностью ушёл в заботу о детях, посвящая им всё своё свободное время. Которого у инженера «Ковчега» было не так уж и много… Но дети вернули Тиму радость жизни. Он почти перестал бродить духом невесть где, перестал выдавать походя странные и страшные предсказания, а разговоре появились глаголы настоящего времени. Алёна считала, что это только к добру. Ну его, это будущее, к чёрту. Пусть приходит так, как ему должно придти. Меньше знаешь — крепче спишь

— Тим, кофе будешь? — спросила Алёна.

Тим качнул головой:

— Нет…

— Не знаешь, когда мама вернётся?

— После полуночи…

Поздновато. Спать бандитов будем укладывать сами. Точнее, одного бандита и одну подручную бандита. Лада охотно подстраивалась под игры Виктора-младшего, ей было всё равно, кто в игре лидер. Беспокоило, что девочка до сих пор не разговаривала, в то время, когда брат болтал уже вовсю, рот не закрывался. Олег Ольгердович говорил, что это не задержка в умственном развитии, сознание Лады активно и не обнаруживает признаков отсталости. Поздняя речь, по-видимому, характерная черта для всей генетической линии «о-нор». Так было с братьями и сёстрами Тима, с ним самим, с Розой. Лада заговорит — лет в пять, быть может, в шесть или даже в семь, но заговорит непременно.

Мама вернулась часа через три. Всё семейство собралось за ужином. Алёна кормила дочку, слушала болтовню брата, видела, как улыбается, глядя на детей, мама, чувствовала рядом тепло любимого, и было ей хорошо и грустно. Хотелось задержать этот миг, пробросить в бесконечность и никогда его не терять. Невозможное желание, в чём-то даже безумное. Но как же не хотелось терять обретённое счастье…

Наутро они вместе отвели детей в ясли. Мама ушла в диспетчерскую, а Тим вызвался проводить Алёну на станцию. Шёл рядом, по своему обыкновению сунув кулаки в карманы куртки, и молчал. Он вообще за пределами дома молчал почти всегда, и эта его особенность здорово напоминало молчание Лады. Особенно когда он смотрел вот так, с тихой грустью и лёгкой полуулыбкой. Но дочка хотя бы маленькая, а у взрослого подобное поведение напрягает. В особенности если этот взрослый твой собственный муж, которого ты уже знаешь как облупленного. В сегодняшнем молчании Тима определённо скрывалось нечто тревожное.

Пока шли, встретили капитана «Ковчега», Петра Ольгердовича Ольмезовского. Алёна поначалу подумала, что случайно, надо же как получилось. Но капитан их окликнул. То есть, искал намеренно…

— Тим, — безо всяких предисловий сказал капитан. — Скажи, всё окончится хорошо?

Тим пожал плечами и промолчал. Надо думать!

— А в чём дело? — агрессивно спросила Алёна.

Капитан знал, что жена Флаконникова превращается в бешеную фурию, стоит только хоть как-то при ней задеть её благоверного. Бить морду старшему по званию она, конечно, не станет. А там кто её поймёт. Если совсем взбесится…

— Ни в чём, — сказал наконец Пётр Ольгердович и вдруг признался:- Просто мне как-то… не по себе. Слишком гладко всё идёт.

— И вы его выслушаете, даже если он ответит? — горько спросила Алёна.

Браслет чужой расы, найденный на Сильфиде, обнимал запястье как вторая кожа. Алёна почти не чувствовала его, привыкла. Браслет не проявлял себя ничем, выглядел как обычное украшение. Так вот, не зная предыстории, с первого взгляда не поймёшь, что это продукт труда чужой инопланетной расы… В минуты сильного волнения у Алёны возникла привычка поглаживать пальцем холодные камешки, невесть с чего это нехитрое действие успокаивало её.

— Выслушаю, — твёрдо заявил капитан. — Мне хватило Сильфиды…

Неготовность базы на Сильфиде к эвакуации была в числе прочих факторов прямым следствием нежелания Петра Ольмезовского верить словам «этого малахольного», как он выражался тогда. Сильфида никому не казалась опасной.

Выше его сил было отказываться от такого чуда, как полностью землеподобная планета, как говорится, «мир под ключ», пригодный для проживания прямо сейчас, без долгих и упорных столетий терраформирования.

«Неужели капитан Ольмезовский осознал?»- удивилась Алёна. А потом подумала, почему бы и нет. Он тоже человек, и сердце у него не каменное. На Сильфиде, кажется, погибла его дочь-экзобиолог…

— Тим… — неуверенно начала Алёна.

Тим шевельнул рукой. Сказал, глядя в сторону:

— Всё окончится хорошо…

— Ты меня обрадовал, парень, — просветлел лицом капитан. — Благодарю.

Тим пожал плечами и не ответил.

Позже, вспоминая разговор, Алёна поняла, что Пётр Ольгердович не дослушал. Оборвал ответ Тима на середине…

У входа в ангар Тим вдруг взял её за руку. Алёна обернулась, спросила:

— Что ты?

Тим качнул головой. Держал за руку и смотрел, серьёзно и грустно. И так был похож в этот момент на Ладу, которая никогда не закатывала истерик в яслях при расставании с мамой, как часто поступали маленькие дети, но вот так же цеплялась и смотрела недоверчиво: что, уйдёшь? Вот сейчас возьмёшь и уйдёшь? Оставишь меня одну в этом месте? Каждый раз сердце кровью обливалось, чувствовала себя предательницей какой-то, и уговоры, что вечером обязательно вернусь и заберу, утешали слабо.

— Тим, — мягко сказала Алёна. — Я вечером сама детей приведу. Ты говорил, тебе задержаться надо в центре контроля и управления. Что-то там у вашей команды не ладится.

Тим кивнул. Сказал:

— Да. Я задержусь.

— Я пойду? — спросила Алёна.

Он снова кивнул, и тогда Алёна осторожно вытянула пальцы из его руки.

— Ну, до вечера…

В ангаре было шумно, шла та неторопливая суета, какая всегда ведётся возле машин перед вылетом. Вкусно пахло железом, смазкой, топливом, шли какие-то переговоры по громкой связи (Алёна не вникала), протащился мимо полупустой погрузчик.

Алёне объяснили, какой из действующих скаутов теперь её. Временно или постоянно, пока неизвестно. Ремонт прежней машины займёт недели две, не меньше. Возле скаута уже ждал, приплясывая от нетерпения, Женька Скобелев. А рядом с ним…

— День безумных братьев, — под нос себе прокомментировала Алёна.

Рядом с Женькой стоял Олег Ольгердович.

Алёна подошла, поздоровалась. Спросила, даже не пытаясь скрыть удивление:

— Чем обязана, Олег Ольгердович? Что-то с Ладой? Нужны дополнительные обследования?

— С Ладой всё в порядке, — ответил учёный. — Просто… я узнал о вчерашнем инциденте…

Беспокоится, надо же. Алёна старательно подавила вспыхнувшее раздражение. Он же не со зла. Он реально беспокоится. И не только в эксперименте дело.

— Всё обошлось, — сдержанно ответила Алёна.

Это раньше она вспыхнула бы как спичка, доказывая, что не маленькая и сама знает, что ей делать и как ей жить. Сейчас спорить, кричать, стоять на своём не имело никакого смысла. Олег Ольгердович беспокоился. И что-то подсказывало, беспокоился он не только из-за контракта, который мог оборваться, если Алёна во что-нибудь влипнет и не сумеет выбраться.

После долгих дней телепатической поддержки и реабилитации, Алёна не могла уже воспринимать профессора Ольмезовского как чужого. Наверное, это сработало в обе стороны…

— Я бы просил вас не рисковать больше своей жизнью, Элен, — сказал Олег Ольгердович. — Всё-таки, у вас контракт.

— В контракте нет ни слова насчёт запрета на профессиональную деятельность, — указала Алёна. — Извините!

— Да… — вздохнул Ольмезовский, признавая поражение. — Об этом я в своё время не подумал…

— Олег Ольгердович, — мягко сказала Алёна. — Не считайте меня неблагодарной дрянью. Я признательна вам за всё, что вы для меня сделали. Но пожалуйста! Не просите меня уйти из Службы Звёздной Разведки! Ведь это же всё равно, как если бы вас выгнать из вашей лаборатории и усадить вон туда, — она кивнула на кабину скаута, — на место старшего пилота. Ничего же хорошего, согласитесь.

— И тут вы правы, Элен, — согласился профессор.-

— Олег Ольгердович, а у вас есть дети? — повинуясь порыву, спросила вдруг Алёна. — Не праймы из ваших экспериментов, а свои собственные дети? — в его глазах что-то дрогнуло, и Алёна тут же прикусила язык:- Ой… простите, пожалуйста. Если вопрос глупый, то… простите.

— Нет, вопрос не глупый, — задумчиво ответил профессор. — Своих детей у меня

нет…

«Поэтому он и привязывается к тем, с кем ему приходится работать, — поняла Алёна. — Он любит детей, но своей семьи у него нет. Плохо…»

— Знаете, — сказала Алёна, — собственные, кровные, дети, они очень сильно меняют нас. Что-то вот здесь, — она коснулась своего лба, — словно бы встаёт на место. И всё становится так, как надо. Простите, я вам, кажется, даю советы…

— Ничего страшного, Элен, — скупо улыбнулся Олег Ольгердович. — Советы ведь неплохие, в общем-то. Я… подумаю.

Алёна кивнула.

— Но всё же… Поберегите себя, Элен. Пожалуйста.

Алёна обещала. На том и расстались. Потом, уже из кабины, Алёна проводила взглядом фигурку профессора, идущую к выходу из ангара. Хороший он человек, всё-таки. Алёна не знала, есть ли у профессора Ольмезовского женщина. Наверное, есть, отчего бы ей не быть. И если у них появятся дети, будет неплохо. Ладно, это всё лирика. Девушка выбросила из головы лишние мысли и активировала управление скаутом.

— Ну, что, друг Евгений, — спросила она у юного Скобелева, выводя машину на стартовую дорожку. — Полетели?

— Полетели! — радостно отозвался мальчишка.

Алёна усмехнулась уголком рта. Женьку видела насквозь: тот гордился тем, что старшая в паре звала его строго, полным именем, был слегка в неё влюблён, но, конечно, недостаточно, чтобы творить всякие глупости на тему: отобью, уведу и женюсь. Была у Женьки девчонка или нет, Алёна так никогда и не узнала…

… Они шли поисковым зигзагом в отведённом им квадрате. Требовалось просканировать, осмотреть и заснять на видео поверхность. Периодически сажали машину, брали пробы грунта и воздуха, собирали в специальные контейнеры растения, поднимались, летели дальше. Женька держал связь с инфосферой, молодой да ранний — на втором уже ранге. Алёна отчитывалась перед диспетчером- нетелепатом. Всё шло штатно и не предвещало проблем.

Здесь степь была немного другой. Вместо вродеспорыша рос вродековыль — серебристые колоски высотой по колено, с венчиком из трёх-четырёх листьев у основания ствола. Казалось, ровную, как доска поверхность, покрывало волнующееся под ветром серебряное море… Низко над горизонтом висел огромный, подсвеченный солнцем шар планеты, по которому бежали тёмные тени двух других лун. Там, на поверхности Планеты, если подгадать момент, можно попасть в зону солнечного затмения дважды, а то и трижды, как повезёт. Интересно, выстраиваются ли луны в какое-то подобие парада, при котором солнечное затмение на одном отдельно взятом участке поверхности может длиться, с перерывами, половину дня? Сначала одна луна, потом вторая, затем третья… Красивое, должно быть, зрелище.

Солнце клонилось к горизонту, поджигая алым огнём очередное озеро. Ещё одна посадка, сбор образцов, и домой, к детям, к Тиму с его загадочным болезненным молчанием, к маме…

Алёна слишком увлеклась мыслями о возвращении. Она вся была уже не здесь, а там, дома, с детьми, мужем и мамой. Именно поэтому она не обратила внимания на слабое, на пределе зрения, свечение, исходившее от камушков инопланетного браслета…

Машина перелетела через озеро и внезапно ухнула в невесть откуда взявшуюся здесь расселину. Двигатели с печальным вздохом умерли, умерла и навигационная панель.

— Что за чёрт! — выругалась Алёна, пытаясь оживить отказавший скаут.

Безуспешно. Двигатели не включались, БУС — бортовая управляющая система — не подавала признаков жизни. Похоже, крякнули все источники энергии, какие были. И только браслет светился слабым, призрачно фиолетовым светом.

— Сволочь! — ахнула Алёна, соображая, в какую беду угодила.

Тревожил Женька. Он не сказал ни слова, лежал неподвижно, как…

— Евгений, — Алёна потормошила напарника за плечо, — очнись, связь!

Последняя надежда оставалась на телепатию. Только связь с инфосферой могла им помочь сейчас, и ничего кроме. Женькина голова вяло мотнулась из стороны в сторону. Из-под плотно сомкнутых век медленно выползали чёрные капли. Кровь…

… Если браслет защитил тогда от ментальной атаки стрекозников на Сильфиде…

… то эта раса владела технологиями, способными блокировать любую телепатическую активность…

… а у Женьки был уже второй ранг.

Третья ступень второго. Многовато для четырнадцатилетнего пацана. Но у инфосферы «Ковчега» не было выбора. Она была вынуждена инициировать носителей телепатической паранормы и закрывать глаза на возраст при продвижении в ранге. На Земле, как помнила Алёна, к психотренингам на второй ранг допускали лишь после достижения шестнадцати лет, и то лишь в особенных случаях.

Начиная со средних ступеней второго ранга телепат уже не мог существовать автономно, без поддержки инфосферы. Сознание не удерживало разум и мозг погибал.

— Сволочи, — злобно шипела Алёна сквозь зубы, наблюдая, как приближаются огромные ворота, со знакомыми уже знаками над аркой. — Вы меня достали! Вы меня взбесили! — на её кулаках вспыхивало в такт словам алое паранормальное пламя. — Я вам устрою персональный ад!

Скаут затянуло в огромный, тускло освещённый ангар. Здесь рядами стояли чужие машины. Универсальные, класса «атмосфера-пространство», со стреловидными плоскостями крыльев, и только пространственные, в форме равностороннего куба.

Но, несмотря на то, что эта база явно была живее оставленной на Сильфиде, никто не бежал разбираться с угодившей в сети пленницей. В ангаре вообще никто никуда не бежал, потому что никого в ангаре не было. Только жуткие в своей неподвижности ряды машин, уходившие куда-то вглубь, в полный, ничем не подсвеченный, мрак.

Система регенерации отказала вместе со всеми остальными системами корабля, точнее, была нейтрализована. Перспектива задохнуться в замкнутом пространстве не прельщала.

— Я вернусь, — прошептала Алёна неподвижному, будто спящему, Женьке. — Я обязательно вернусь! Дождись…

Девушка выбралась наружу. Здесь оказались вполне приемлемые условия. Температура, влажность, давление, содержание кислорода, достаточное для дыхания… Если в воздухе носились какие-либо инопланетные бактерии, что ж, так тому и быть. Выбора у Алёны не было никакого. Но она искренне надеялась, что никакой жуткой болезнью не заразится. Не заразилась же на точно такой же базе на Сильфиде?

Воздух был сух, неподвижен, жарок, слегка горчил странноватым пряным ароматом, но и только.

— Эй! — крикнула Алёна яростно. — Я здесь!

Голос эхом заметался по огромному помещению, медленно затихая. А под ногами вдруг вспыхнула белая стрелка. Вспыхнула и побежала вдаль, словно приглашая идти следом. Приглашение? Похоже на то.

Алёна пошла по светящейся дорожке. В какой-то момент обернулась: дорожка гасла за нею, словно база экономила энергию даже на такой мелочи, как подсветка.

Несколько гулких пустых коридоров привели в огромный тёмный зал, заставленный множеством странных капсул, похожих на саркофаги… Да-да, на саркофаги, Алёна видела саркофаг в записи на уроках истории, а потом ездила с классом на экскурсию в музей, где хранились эти древние изделия рук человеческих, два штуки. Навсегда запомнилась их шероховатая, холодная каменная поверхность, скрывавшая под собою древние останки.

Алёна осторожно подошла к одному из вродесаркофагов. Зажгла огонёк над ладонью, повела над поверхностью, приподнялась на цыпочки, заглядывая внутрь. Поверхность этой штуки оказалась прозрачной, — стекло? Пластик? И сквозь неё скалился высохший череп, выставив вперёд белые зубы с острыми клычками. Алёна с визгом отскочила назад, заметалось под сводами огромного помещения гулкое эхо.

Сколько же их здесь! Сколько! Ряды вродесаркофагов уходили во тьму и в ней терялись. Должно быть, персонал базы и проживающие на ней специалисты, отчаявшись ждать помощи, легли в анабиоз, надеясь, что их всё же найдут и спасут. Не нашли. И они спали здесь, в защитных капсулах-саркофагах, которые постепенно одна за другой выходили из строя. Успевали заключённые в них люди, — язык не поворачивался называть их иначе! — проснуться перед собственной смертью или нет? Сколько времени прошло с тех пор? Сто лет, двести, тысяча?

Далеко-далеко что-то светилось тревожным фиолетовым пламенем.

Действующий вродесаркофаг? Алёна поспешила туда.

Да. Эта капсула ещё действовала… Единственная на весь зал. Спящий до обидного был похож на человека. Руки-ноги-голова, гуманоид, мужчина, одним словом. Почти человеческое лицо с тонким носом, тонкими, чуть загнутыми в уголках губами, отчего казалось, будто он улыбается. Тонкие тёмные брови, чёткие, будто их нарисовали кисточкой. Матовая, смуглая, со слабым сиреневым оттенком кожа. Черные, в мелкое колечко, волосы, такие же ресницы, маленький сложный, голографический рисунок-татуировка на щеке под левым виском.

Как его разбудить? Алёна осмотрела вродесаркофаг со всех сторон. Где-то здесь должна была быть панель управления. Какая-нибудь кнопка для экстренного пробуждения. Может, браслет поможет? Алёна водила запястьем со слабо светящимся браслетом над капсулой, но результата не было и не предвиделось.

Интуиция внятно говорила о том, что разбудить нужно вот прямо сейчас. Ресурс вродесаркофага на пределе. Отказать может в любой момент. И тогда вместо шанса на пробуждение неминуемая смерть. Очень обидно умирать в трёх секундах от спасения! Девушка вполне себе это понимала.

Алёна не думала о том, что будет дальше. Заберём парня с собой, ясное дело. Очевидно, что его раса сгинула бесследно, раз до сих пор не прилетели и не спасли. Не бросать же его здесь, на мёртвой базе, одного.

На прозрачной крышке внезапно высветилась серебристо-фиолетовым сиянием небольшая область. Алёна тут же приложила к ней запястье с браслетом. И процесс пошёл…

— Надеюсь, тебя это не убьёт, — сказала она, обращаясь к спящему.

Теперь оставалось только ждать.

Алёна не помнила, какое время требуется для полноценного выхода из анабиоза. На Земле подобная практика почти не применялась из-за неизбежных сложностей, возникающих в периоде послеанабиозной реабилитации. Но тут чужие технологии. Может быть, всё обойдётся? Вот же чёрт, и связи-то нет! Может быть, парню понадобится врач!

Ждать пришлось долго. Алёна потеряла счёт времени. Сначала она ходила вокруг вродесаркофага, потом села на пол, прислонившись к нему спиной, даже вздремнула ненадолго: сказывались усталость и почти полный рабочий день, проведённый в работе. Поэтому она почти пропустила момент, когда крышка капсулы сдвинулась в сторону, освобождая своего пленника окончательно.

Он сел, рассматривая свои трясущиеся руки, как будто не было больше дела важнее этого.

— Привет, — сказала Алёна, просто, чтобы что-то сказать. — С пробуждением…

Парень резко вскинул голову. В неверном фиолетовом свете его глаза казались чёрными. Он медленно осмотрелся, и всё понял, но лицо его не дрогнуло. Железной выдержки товарищ! А может быть, головой тронулся, пока спал? Сбрендивший чужой

— та ещё радость.

На всякий случай Алёна скрестила пальцы, чтобы легче было вызвать огонь, если вдруг что. Драки ещё не хватало для полного счастья. С только что проснувшимся. Накостылять ему не составит труда, но хорошее же это будет начало межрасового контакта!

Но драки не случилось.

Парень спустил ноги и спрыгнул вниз, полагая, что тут же встанет на ноги. Но коленки у него разъехались, и он растянулся бы на полу, если бы Алёна не подхватила. А из нижней части вродесаркофага вдруг сам собой выдвинулся лоток со сложенной одеждой. Очень разумно, а, главное, вовремя. На молодого обнажённого мужчину смотреть, конечно, приятно, но не ходить же ему голым всё время? Алёна уже думала пожертвовать своей курткой, но проблема, слава богу, решилась.

Она помогла одеться, удивляясь молчанию парня. Он принимал происходящее как должное, принимал её помощь как нечто само собой разумеющееся, вот же вопрос, почему. Алёна пыталась представить себя на его месте, и понимала, что вела бы себя совсем по-другому. Разность менталитетов? Нет, кажется, здесь крылось что-то ещё…

Сложный пасс рукой, и прямо в воздухе соткалась голографическая панель управления. Ментальные технологии? Парень — телепат? Алёна держалась настороженно, внимательно наблюдая за происходящим.

В зале вспыхнул резкий свет, Алёна зажмурилась, ослепнув на какое-то время. Проморгавшись, она увидела на панели что-то вроде отчёта — схема с ровными овальными рядами, должно быть, каждый овал означал капсулу вродесаркофага. Все овалы были обведёны фиолетовым контуром, кроме одного. Мгновение, картинка сменилась, снова овалы, на этот раз — все фиолетовые. И ещё один экранный лист. И ещё.

Господи, да сколько же тут было анабиозных залов! И ни в одном больше не оказалось действующей капсулы!

Экран вспыхнул, растянулся в огромное сияющее поле, мигнул, и показал окружающий космос. Сине-зелёную вечную степь Первой Луны, бело-голубой шар Планеты, и… «Ковчег», включивший маршевые двигатели.

— Боже! — закричала Алёна, и от избытка чувств толкнула чужого в плечо. — Они уходят! Уходят! Сделай что-нибудь! Задержи их!

Вспыхнуло яркое пламя и тут же погасло, сворачиваясь в точку. Вот, значит, как выглядит гиперпрыжок со стороны… И снова экран изменился, показал в замедленном темпе — вот корабль разгоняется, вот вспыхивают дюзы, начинается свёртка пространства… Длинной пунктирной линией продолжилась траектория, и, уже схематично, расположение звёзд, карта, да, карта, именно так. Карта точки выхода. Инопланетная база отследила, куда отправился «Ковчег»!

Чужой жестом велел Алёне следовать за ним. И быстро пошёл в сторону ангара. Алёна едва поспевала, на каждый его шаг делая своих три. Ну, да, он высокий, ноги длинные. Но, чёрт его забери, он же только что вышел из анабиоза! В котором пролежал один бог знает сколько лет. Не сто, и не двести, так уж точно.

В ангаре их уже ждала готовый к полёту куб пространственной машины. Алёна увидела, как отъезжает от неё маленькая платформа. Заправщик? Автоматический механик? Грамотный выбор, кстати. Пространственник способен подняться сквозь атмосферу в космос. Атмосферник же в космосе летать не сможет никогда…

Внутри оказалось просторное помещение, без кресел, без пульта управления. Ничего, темнота и пустота. Но только какая-то живая пустота. Алёна хмурилась, пытаясь понять, в чём подвох. И тут подвох обрушился на неё волной, запечатывая тело в тугой прозрачный кокон. Алёна не стала дёргаться, понимая: так надо. В космосе без надёждой противоперегрузочной системы не летают.

В следующий миг исчезла темнота. Качество изображения было потрясающим: Алёне казалось, что она просто висит над полом ангара, безо всякой поддержки. Трудно было поверить, что на самом деле находишься внутри инопланетного космического аппарата…

Машина начала движение, стремительно набирая скорость. Какие-то секунды, и под ногами уже стелилась вечная степь Первой Луны, укрытая гигантскими полотнищами солнечных батарей. База вышла из спящего режима и развернулась на широкую ногу. Процесс восстановления, кстати, ещё не завершился… Выглядело всё это феерично, не по-человечески и, чего уж там, страшно.

Можно понять, почему наученный горьким опытом Сильфиды «Ковчег» рванул, роняя тапки, подальше отсюда!

Пространство скрутилось, растянулось, вывернулось наизнанку и расправилось вновь. Алёна еле удержалась от воплей, губу в кровь прокусила, но сдержалась. Нельзя было потерять лицо ни в коем случае. Но пронаблюдать процесс гиперпрыжка, так сказать, изнутри — зрелище не для слабонервных.

Но в другом пространстве не было «Ковчега»… Только пустой, безлюдный, равнодушный космос…

Вновь, как в анабиозном зале, соткался перед лицом огромный голографический экран-карта. На нём сходились и расходились какие-то спирали, голограммы, значки, матрицы, потом всё застыло в виде карты и нескольких, отмеченных фиолетовым, областей. Алёна хмурилась, соображая.

Да, «Ковчег» был здесь. Остались следы. По экрану бежали косые столбики письменных знаков, наверное, подробная информация о результатах сканирования. Корабль был здесь, вне всяких сомнений. Был, и сразу же ушёл в следующий прыжок. Карта показывала наиболее вероятные направления, штук двенадцать- тринадцать. Совершенно разные области. Огромный разброс, если представить себе космические расстояния. Исследовать каждуый вектор возможного ухода? Но где гарантии, что «Ковчег» никуда не двинулся после второго прыжка? От Сильфиды уходили — сделали пять прыжков подряд, и только потом занялись поиском подходящей звезды с планетами. И здесь, скорее всего, случилось то же самое.

Алёна закрыла глаза, испытывая тихий, холодный, вымораживающий душу в ноль, ужас. Она только сейчас как следует поняла, что это такое, остаться одной. Совсем одной среди чужих равнодушных звёзд, рядом со странным парнем чужой нечеловеческой расы. Никто не спасёт. Никто не поможет. Всё. Пропала.

Окончательно и бесповоротно.

Обратную дорогу Алёна провела в сумерках сознания, с яростным отрицанием всего произошедшего. «Как же так, — билась в мозгу одна-единственная мысль. — Как же, мать вашу, так! Улетели, бросили…. Ну, как вот так?!» На этой волне она провалилась в муторный, полный невнятных кошмаров сон. Очнулась только, когда машина вышла на гало-орбиту Первой Луны…

В ангаре новый знакомец призадумался перед тем, как выйти. Коснулся пальцами переносицы, словно у него болела голова. Алёна вдруг заметила бисеринки пота у него на висках… Устал. Ещё бы, только что из анабиоза, и многочасовой межзвёздный перелёт, туда и обратно. Он из железа? И смотрит как-то странно. Косится. Словно решает, надо ли или всё-таки не надо…

— Что? — не выдержала Алёна напряжения. — Что-то случилось? Тебе плохо?

Он решился. Плавный жест рукой, и откуда-то из пустоты, вновь возникшей внутри корабля-разведчика, возник лоток с прозрачными кубиками. В кубиках находилась какая-то жидкая дрянь, а на стенках красовались причудливые знаки и цветные полосы. Чужой взял два кубика, решительно закатал себе рукав и приложил к вене. Жидкость всосалась прямо сквозь стенку и кожу, мгновенно. Парню явно полегчало.

— Ох, и плохо же тебе будет, — сказала на это Алёна. — Стимуляторы после анабиоза и прогулки — зло.

Он посмотрел на неё. Алёна запнулась, испугавшись сочувственной жалости в его взгляде. Накрыло с головой отчётливым ощущением, что плохо сейчас будет именно ей. И вовсе не потому, что сутки с лишним ничего не ела, что для носителя пирокинетической паранормы, прямо скажем, не комфорт ещё тот.

Чужой повел ладонью, вызывая в в воздух голографический экран. Несколько пассов, и экран исправно начал показывать запись. Запись с поверхности. Первая Луна. Полуразвёрнутые солнечные батареи, их ни с чем не спутаешь. Короткая башенка на краю батарейного поля, вращается. И вдруг выстреливает огнём…

Бегут по экрану, останавливая сердце, короткие мгновения страшного боя. Скаут- разведчик «Ковчега» против основательного вооружения инопланетной базы. Чем окончилось, говорить не надо.

Экран погас. Алёна прижала к щекам ладони, в ужасе глядя на чужого. Вряд ли он отдавал приказ атаковать неопознанное летательное средство. Он после анабиоза трясся в том зале, в себя приходя. База приняла такое решение сама. Искусственный интеллект, чтоб его разорвало вдоль, поперёк и крест накрест! Неопознанное угрожающее — уничтожь.

Чужой жестом велел идти следом и, не дожидаясь кивка, пошёл на выход сам. Алёна побежала за ним, снова делая на каждый его шаг три своих. Он хочет показать тела, поняла она. Или то, что от них осталось. Но кто, кто мог отправиться практически на верную смерть?

«Только те, кому ты дорога, балда!»

Мама. Тим…

Хотя Тима убить невозможно, значит, Тим, скорее всего, жив, здоров и улыбается где-нибудь в местной камере. Острое желание увидеть любимого перевесило остатки здравого смысла. Алёна поверила в ею же самой придуманную версию со всей силой доведённого до предела отчаяния человека.

Всё окончилось за дверью в морг. Никак иначе это помещение назвать было нельзя. Тут даже запах стоял как в морге — реактивов, препаратов и — да! — мёртвых тел. Несмотря на то, что останки лежали в наглухо закрытых капсулах- вродесаркофагах с прозрачными крышками, запах смерти ощущался всё равно. Четыре капсулы.

Несчастный Женька.

Алексей Белоглазов. Он так и не женился после Сильфиды, Алёна думала, что его девушка там погибла, и он не может забыть её. Болезненной вспышкой резанула внутренний взор память последнего мирного дня на планете жутких стрекозников, слова Алексея, сказанные им тогда, прозвучали так ясно, будто он стоял рядом и говорил их сейчас: «Та, на которой я бы женился с радостью, занята и счастлива. А тех, кто с радостью пошёл бы замуж за меня, обманывать не хочу…» И он молчал всё это время. Молчал.

Пока не погиб, ввязываясь в заранее обречённую на провал спасательную экспедицию.

Олег Ольгердович. Боже, ну вас-то что сюда потащило*! Вы же учёный! Ну, да, телепат первого ранга, но чёрт, чёрт, чёрт! И сидели бы в своей лаборатории, как будто не было у вас образцов тканей и донорского материала и…

И не из-за сорванного эксперимента он отправился на смерть. Алёна наконец-то поняла то, что смутно почувствовала во время их последнего разговора в ангаре перед роковым вылетом: Олег Ольгердович в некотором роде удочерил её, наивную глупую девчонку, ввязавшуюся в контракт с его лабораторией, и не мог бросить в беде. Что ему стоила ссора со всей инфосферой «Ковчега», знал только он один. И рассказать об этом уже не мог.

И мама. Мама, мамочка… родная… зачем?

Алёна вдруг поняла, что кричит это «зачем» вслух, кричит и не может остановиться. Чужой коснулся её плеча, успокаивая, Алёна отпрыгнула, испытав жгучий приступ едкой ненависти.

— Ты! Это всё из-за тебя! Откуда ты тут взялся на мою голову, ненавижу!

Она вскинула кулаки, на которых мгновенно вспыхнуло громадное, яростно гудящее пламя.

— Ненавижу!

Чужой отшатнулся, впечатлившись угрозой. Браслет на запястье вспыхнул ярким, режущим глаз светом, и в тело ударило такая боль, что не передать словами. Сознание вышибло мгновенно. Первое, что Алёна услышала, очнувшись, — дикий крик, потом сообразила, что это кричит она сама, кричит, корчась на полу в судорогах, а потом сознание снова отключилось. В следующий приход она увидела проклятый браслет уже на другой руке. А чужой деловито закрывал страшный ожог оторванной от своей рубашки тканью…

— Сволочь, — выдохнула Алёна, даже не пытаясь стереть слёзы со щёк.

Самый момент был спалить поганца в прах, но тело помнило адскую боль и не хотело подчиняться, паранорма не отзывалась. Каков браслет, а? Ведь ничего же в нём не нашли, сто раз сканировали, просматривали, просвечивали, прослушивали! Камни и камни. Что камни непростые, все догадывались. Но чтоб настолько…

Внезапно на пол упало дрожащее сияние…

— Аля, — сказал из-за спины грустный, знакомый до боли, родной голос. — Обернись…

Алёна с трудом встала на одно колено и увидела Тима… Он стоял, подёрнутый серебристым свечением, здорово смахивающий на призрак самого себя. А может быть, он и был призраком, кто знает.

— Тим! — вскрикнула Алёна, подхватываясь на ноги. — Тим!

— Не подходи ко мне, — Тим выставил руки ладонями вперёд, и Алёна всем телом ощутила изошедшую от него упругую волну. — Сгоришь.

— Ты же умотал вместе с «Ковчегом»! — яростно выплюнула Алёна. — Разве не так? Ты же галлюцинация, плод моего воспалённого воображения! Тебя нет!

— Я здесь, — тихо сказал Тим, — и я есть. Я есть везде, забыла?

— Тогда почему ты не с ними?!

— Потому, — веско ответил Тим, — что я здесь. Я могу вернуть тебя обратно. Но мне нужно твоё согласие.

— Как — это вернуть? — не поняла Алёна.

— Ты останешься в ангаре. Полетит кто-то другой. Дай руку, Аля.

С ладони Тима капало, растворяясь в полумраке, призрачное серебристое сияние. Но Алёна медлила. Полетит кто-то другой, он сказал. Кто-то другой. У кого нет этого проклятого браслета. Полетит другой и погибнет. И этот инопланетный парень погибнет тоже, ведь именно найденный на сильфиде браслет активировал его анабиозную капсулу.

— Решай быстрее. Время ограниченно.

— А он? — Алёна кивнула на чужого. — А его ты забрать можешь?

Безумный, безумный разговор! Как из низкопробного фантастического сериала вроде «Станции-тринадцать» или «Распакованных звёзд». Как будто можно забрать человека из будущего, поместить его в прошлое и заставить не сделать или сделать что-либо, что отменит одно отдельно взятое будущее для одного отдельно взятого человека.

Тим покачал головой:

— Нет. Его — нет. Я могу влиять ограниченно только на тех, кто со мною рядом. Он — не рядом. Он — в стороне. Дай руку, Аля.

— А их? — Алёна ткнула в мёртвые тела. — Их ты задержать сможешь?

Тим молчал, его лицо плыло, растворяясь в сиянии и собираясь из тягучего серебряного света вновь.

— Тим, я не могу вернуться! — Алёна задохнулась от внезапно принятого решения, но оно было единственно правильным: вернуться, зная, что из-за тебя погибли другие — сомнительная радость. — Уведи — их! Я не знаю, делай что хочешь, оглуши, запри, свяжи, только не дай им убиться! Пусть они останутся живы, Тим. Ты же говорил, что ты — везде, значит, ты сейчас здесь и одновременно там, где они собираются на эту страшную глупость. Задержи их! Спаси!

— Время закончилось, — грустно сообщил Тим, отступая на шаг. — Прости. Ты — выбрала, Аля. Прости. Выбор неизбежен. Прости…

Он перевёл взгляд куда-то за её плечо, Алёна обернулась тоже и увидела, что чужой стоит перед Тимом на одном колене, опустив голову и уперев в пол кулак. Тим сказал ему что-то. Два коротких слова. Тот вскинул голову и совсем по-человечески кивнул.

Помещение затопило серебряным потусторонним огнём.

— Тим! — запоздало крикнула Алёна. — Женьку! Женьку тоже!

Ей показалось, будто уходящий вдаль силуэт обернулся через плечо и кивнул. И тут же всё закончилось. Всё закончилось мгновенно, резко, сразу, будто повернули рубильник и наконец-то выключили этот громадный, страшный, ужасающий Свет.

А был ли он вообще? Может, это всего лишь игра воспалённого случившейся, кроме шуток, катастрофой сознания? Алёна с силой ущипнула себя — чёрт, больно!

Чувствовала она себя донельзя странно. В голове двоилась. Она помнила, что уходила в очередной рейс с Женькой Скобелевым и помнила, что вопреки правилам отправилась в полёт одна. Она помнила разговор с Олегом Ольгердовичем в ангаре и в то же время знала, что никакого разговора не было, она подошла к своей машине одна.

В капсулах-вродесаркофагах исчезли все тела.

В тёмных волосах чужого появились зеркальные пряди.

Коленки дрогнули. Алёна осела на пол, теряя сознание.

Она пришла в себя от дикой головной боли. Мозг буквально разрывало изнутри, казалось, там не осталось ничего, кроме колючей проволоки, по которой бежал ток высокого напряжения. Как же больно, ууууу! На волне боли потеряла сознание снова. Потом пришла в себя и опять только лишь для того, чтобы корчиться в муках. И так не раз, не два и даже не десять…

Когда всё это наконец-то закончилось, Алёна удивилась и не поверила. Лежала какое-то время, ожидая возвращения кошмара. Но кошмар не приходил. В теле поселилась противная слабость, слегка подташнивало, но и только.

Волевым усилием она велела прекратить себе скулить и киснуть. Сесть, правда, удалось, не с первой попытки… Поднесла к лицу руки: пальцы дрожали. Одно запястье охватывала тугая синеватая повязка плотного медицинского бинта, на втором красовался ненавистный браслет с фиолетовыми камушками.

— Зараза, — выдохнула Алёна, яростно пытаясь стащить браслет с руки.

Браслет не поддавался. Хоть руку отгрызай!

— Бесполезно. Даже не пытайся.

Алёна вскинула голову. Чужой подпирал спиной стену, сложив на груди руки. Он переоделся в эффектный тёмно-зелёный костюм с воротничком-стойкой, из-под рукавов выглядывали белоснежные широкие манжеты. Свои длинные, в мелкое колечко, волосы уложил в высокую причёску, выпустив одну прядь у виска, отчего стал похож на персонажа старого фильма. В другой раз Алёны бы прыснула, до того забавно у него получилось, но сейчас ей было не до смеха.

— А я думала, ты немой! — вырвалось у Алёны вперёд разума.

— Не немой. Выучил. Головная боль и общая слабость после ментального сканирования — это нормально. Скоро пройдёт.

Нормально, он сказал. Нормально! Знал бы он сам, что это такое, когда мозги выворачивает и колотит о стены собственной черепушки.

— Сними с меня эту пакость! — потребовала Алёна, поднимая руку с браслетом.

— Не сниму, — отказался он и пояснил: — Ты опасна.

Алёна сжала кулак, мгновенно одевшийся алым огнём.

— Боишься? — свирепо спросила она.

— Боюсь, — равнодушно ответил он.

Засветить бы ему в физиономию! Но Алёна уняла клокочущую ярость. Первая попытка спалить поганца окончилась для неё слишком плачевно, забинтованная рука тому свидетель. Испытывать по второму разу тот же самый кайф не хотелось.

— Кто надел на тебя это?

— Никто, — огрызнулась Алёна. — Я сама.

— Сама-а! — чужой изумился беспредельно, даже рот приоткрыл.

— А что? Что это такое, чёрт возьми?

— Как ты надела его?

Алёна поняла, что он не отвяжется, пока не расскажешь ему подробности.

— На одной планете по дороге сюда мы нашли вашу базу, — нехотя сказала она. — Только та база была совсем мёртвая, и меньше этой. Вот там нашла, надела, а снять не смогла. Он не мешал, в общем-то…

Не мешал, да. Пока не замахнулась на хозяина.

— Повезло, — философски отметил чужой.

— Так ты объяснишь мне наконец, что это такое? — не вытерпела Алёна.

Он совсем по-человечески пожал плечами:

— Это шоулем. Контроль агрессивности. Его надевают на животных, компаньонов и диких, а так же на всех, кто был поражён в правах, не зависимо от изначальной буйности, в качестве дополнительного обозначения их статуса…

Алёна потрясённо переварила услышанное. Ожидала чего угодно, но чтоб такое!

— Сними его с меня! — потребовала она. — Сейчас же. Я не животное!

— Не сниму, — спокойно отказался чужой.

Алёну захлестнуло эмоциями. Вот ради чего она отказалась возвращаться, оказывается. Ради статуса комнатной собачки!

— Ненавижу! — крикнула она, заливаясь слезами. — Урод, выродок, ненавижу!

Чужой молча выслушал её истерику. Потом ровно произнёс:

— Ты мне не нравишься тоже.

Отлепился от стены и вышел из комнаты. Алёна повалилась обратно на постель, долго плакала. От слёз на какое-то время даже заснула. А потом её начала кусать совесть. Она вспомнила, как этот парень, едва выбравшись из анабиоза, бросился разыскивать ушедший «Ковчег». Несколько часов поиска, перелёт туда и обратно. И как ему плохо стало в конце, а он, вместо того, чтобы завалиться отдыхать, зарядил в себя стимуляторами. От которых однозначно потом мучился. Может быть, почти так же, как она сама недавно с головной болью.

Лежать дальше и тетешкать свою обидушку стало невыносимо. Алёна слезла с постели, высоковато оказалось, однако. Как бы не свалиться, когда заснёшь… Подошла к двери. Дверь едва угадывалась на ровной стене. Если честно, не видела бы, как они открываются, так и не нашла бы. Во всяком случае, сразу.

Обдало внезапным страхом. Что если чужой запер её в комнате? Вполне мог, под его характер. Но дверь распахнулась, отреагировав на браслет…

Ограничение прав, говорите? Наверное, не всех, раз открываются двери.

В коридорах было пусто, жарко и тоскливо. Алёна заблудилась очень быстро. Но вышла в какую-то круглую комнату, оказавшуюся маленьким зимним садом. Кусочек парка, гравийные дорожки, камни, небольшой, весело журчащий, ручеёк, коротенькие толстенькие деревца с крупными листьями-сердечками. Комната для релакса? Она поддерживалась в автоматическом режиме все эти немыслимые столетия или её организовали только сейчас? Алёна протянула руку, чтобы потрогать зелёный лист, и пальцы не ощутили характерной для любого листа упругой влажности. Голограмма. Значит, второе. Может быть, со временем тут и появятся настоящие растения. Но пока комнатой владели лишь иллюзии. Благо вода была настоящей, как и камни.

Чужой внезапно обнаружился за одним из камней. Он сидел прямо на земле, свернувшись в узел, — немыслимая для человека поза! — и плакал. Тихо, отчаянно, почти беззвучно. По уму надо было бы развернуться и уйти. Алёна судила по себе: она вот совершенно точно не хотела бы никого видеть рядом с собой в момент слабости.

Наверное, связаться со своими парню не удалось. Наверное, он вообще последний из всей своей расы. Последний из могикан. Вспомнились ряды мёртвых анабиозных капсул-вродесаркофагов, с высушенными мумиями внутри. Их всех надо было похоронить, как у них принято… Положить в могилу или сжечь. И он всё это сделал сам. Один. Просто потому, что некому было больше…

Алёна вдруг подумала, что чужой ненамного её старше. А может быть, даже младше. Мальчишка совсем. Почему-то складывалось именно такое впечатление…

Надо уйти.

Надо.

Такую боль не разделишь с посторонними.

Но очень уж не хорошо тогда получится.

Не по-человечески.

Алёна вздохнула, подошла, села рядом, обхватив коленки. Тихо сказала:

— Прости…

Он кивнул. И отвернулся. Алёна тоже старательно смотрела в сторону.

— Тебя как зовут? — спросил он через время.

— Алёна Флаконникова.

— Алеону, — повторил он имя на свой лад, и назвался сам:- Пальлирем диплонктафьом Шокквалем.

— Слишком длинно, — честно призналась Алёна.

— Знаю. Придумай сокращение сама.

— Ну… Пусть ты будешь Паль…

Он кивнул. Какое-то время они сидели в полном молчании. Каждый думал о своём. И у каждого плескалась в душе тоска размером в добрый океан.

— Паль…

— М?

— Сними ты с меня эту пакость. Я не буду бросаться, честно слово. Вообще, стыдно за себя, — так сорвалась по-глупому…

— Не могу.

— Почему?

— Вот это, — он обвёл рукой пространство, имея в виду всю базу, — военная станция. Её управляющий разум мне не подчиняется. Я сам — врач, не военный.

Гражданский специалист, хоть и военнообязанный. И даже не совсем врач, — признался он, — ученик… Право на самостоятельную практику я получил бы лет через пять примерно.

И вот. Станция оберегает и защищает меня, но в вопросах защиты мне не подчиняется, а наш лантарг мёртв, и его заместители тоже, внести правила- исключения неком: у меня не тот статус. Ты жива только потому, что носишь шоулем. Да, твои права ограничены, но они у тебя есть. У твоих родственников никаких прав не было. Потому они и погибли.

Алёна обдумала услышанное. Не комнатная собачка всё-таки. Хорошо…

— Тогда ладно, — вздохнула она. — Пусть будет…

— На самом деле есть способ, — сказал Паль, и замолчал.

Алёна терпеливо ждала.

— Поднять твой статус, — нехотя сказал он, — можно через брак.

— А что скажет управляющий станции на то, что ты женился на животном? — спросила Алёна насмешливо.

— Ничего. Ему без разницы. Ему без разницы даже на то, будет ли подтверждён этот брак совместным проживанием или не будет. Главное, та-горм…

— Ага, — кивнула Алёна, потом подняла руку и пошевелила пальцами, показывая подарки Тима: обручальное кольцо и то, вручённое на Сильфиде перед катастрофой. — Только я уже замужем.

— Как хочешь, — пожал плечами чужой.

И снова они сидели молча какое-то время. Потом Алёна спросила:

— Паль, а что дальше?

— Не знаю, — честно ответил он.

А действительно, что же дальше? Да ничего. Спасения нет, как нет и надежды. Никто не явится. Никто о них даже не узнает. Так и проживут здесь, два идиота, потом умрут от старости, если ещё раньше не прибьют друг друга, выжив из ума, а база уснёт снова, и из того сна уже не выберется. Потом, спустя тысячу лет, найдёт кто-нибудь, хоть те же поумневшие стрекозники с Сильфиды! И долго будут гадать, что это такое было, и когда его построили. Жутью веяло от такой перспективы, жутью и безысходностью.

— Что же нам теперь делать дальше, Паль…

— Не знаю, Алеону…

И снова они молчали, не зная, что сказать друг другу. Потом Паль движением пальцев вызвал голографический экран, показавший Тима во всей его красе во время последней встречи.

- Кто это, Алеону?

Алёна смотрела в лицо любимого, подсвеченное запредельным сиянием, ответила не сразу:

- Это Тим. Тимофей Флаконников, мой муж.

- Он странный, правда? Необычный, не так ли?

- Да-а…

- Расскажи о нём.

- Ты что-то знаешь о таких, как он? — помолчав, спросила Алёна.

- Допустим, — нехотя ответил Паль. — Но я хочу убедиться. Пожалуйста, расскажи.

Алёна рассказала. Об эксперименте и попутно об Институте Экспериментальной Генетики, о том, что все братья и сёстры Тима умерли, не успев повзрослеть, и о том, как именно умерли. О странных и страшных проявлениях его паранормы… Паль задавал вопросы. Бесконечные вопросы, Алёна устала отвечать. И думала, что в жизни ещё не встречала более любопытного существа: его интересовало всё, буквально — всё. Какая-нибудь незначительная мелочь, и та удостаивалась пристальнейшего внимания…

Алёна не знала, что неуёмное любопытство и стремление во что бы то ни стало докопаться до сути, — отличительная черта этой расы, свойственная практически всем её представителям не зависимо от возраста. Впрочем, обречённое понимание, что попала на всю свою жизнь, появилось очень скоро…

- Ну, теперь-то ты наконец-то расскажешь? — потеряла Алёна терпение. — Ты же явно что-то знаешь! Расскажи.

Паль внимательно посмотрел на неё. От взгляда его странных нечеловеческих глаз, небесно-синих, с ромбовидной звёздочкой зрачка, стало не по себе. Кажется, он задумал какую-то пакость, поняла Алёна.

- Тебе нужна Цель, — сказал он. — Иначе ты сойдёшь тут с ума от скуки. Почему бы тебе не выучить мой язык?

- Ага, — скептически отозвалась Алёна. — Так, как ты учил мой? У меня голова едва не раскололась надвое. Спасибо, не надо!

- Это экстремальный способ, — признал Паль, — у меня тоже болела голова. Можно учить стандартно, управляющий разум станции составит программу. И вот когда выучишь, — он поднял палец для убедительности, — тогда я расскажу тебе о твоём муже. Нам известна опасность появления подобных ему. Помимо легенд существуют официально подтверждённые свидетельства. Но ты услышишь об этом только на мальресипаве. Так что учи.

Вот же зараза инопланетная! И в морду ему не дашь, тут же получишь от станционного недоделанного искина! Запястье с браслетом заныло, хотя пострадала тогда совсем другая рука.

В последующие дни Паль развил бурную деятельность. Он мотался к Планете чуть ли не каждый день; выпросил у Алёны терминал, и она отдала, предварительно закрыв слишком уж личные файлы, и методично, день за днём, изучал информацию. Алёна помнила, как у неё сё время руки чесались и никак не доходили почистить машинке память. Текущую информацию она сбрасывала, но старые записи, фильмы, музыку, книги, оставшиеся ещё с Земли, берегла. И вот, пригодилось. Паль залип и на время отстал с вопросами. А то как детсадовец, честное слово. Язык отваливался с ним разговаривать…

Алёна в свою очередь получила доступ к информационному архиву станции, тоже, как она подозревала, не без ограничений, но ей пока хватало того, что оставалось доступным.

В один прекрасный День Паль объявил, что резиденцую, так сказать, надо перенести на Планету. Первая Луна, мол, бесперспетивна. Она теряет атмосферу, уже через десять тысяч лет здесь станет невозможна любая жизнь в принципе. Алёна вспомнила бескрайние степи из вродековыля, синие озёра и загрустила: всё это неизбежно погибнет.

- Ты собрался жить десять тысяч лет? — спросила она у Паля. — И, кстати, ты обещал рассказать мне про Тима.

Она уже относительно свободно владела чужим языком. То есть, не собиралась терпеть очередного условия. Но Паль не собирался отступать от собственного слова.

- Да, — сказал он. — Обещал, — расскажу. Твой муж — а-савергормайон, вариатор реальностей…

- Что?! — изумилась Алёна.

- Ты рассказала о нём достаточно, и я сам увидел подтверждения в записях на твоём устройстве памяти. Вариатор реальностей появляется у расы в переломный момент. Тогда, когда одно-единственное неверное решение может погубить всю расу без исключения. Он всегда приходит один. Он способен минимизировать потери, переключив реальность с негативным исходом на другую, где у расы появляются шансы выжить. С твоих слов, Тимофей сделал это, когда погибала ваша планета. Возможно, он сделал это там, где вы встретили агрессивных разумных. И, безусловно, именно это он сделал здесь. У тебя задвоилась память, ты сама рассказывала. И взятые образцы тканей у погибших остались у нас, хотя тела исчезли. Иначе быть не могло, находились в эпицентре воздействия вариатора, и артефакты исключённой реальности просто перешли в новую. Но за пределами станции, за пределами даже самого помещения лаборатории, из прежней реальности не осталось и не могло остаться ничего.

Алёна поёжилась. Паль говорил жуткие вещи, но… его слова объясняли все странности в поведении Тима. Все его пророчества, его попытки изменить реальность, и, надо признать, попытки частью очень даже успешные.

- Вариаторам с рождения много дано, — продолжал Паль. — Но паранорма неограниченного психокинеза усилила его возможности с просто запредельных до чудовищно запредельных. Он хотел забрать тебя с собой, и, наверное, мог бы это сделать, во в сяком случае, в своих силах он был уверен. Но твой отказ закрыл для него эту возможность. Есть люди, с которыми вариаторы ничего не могут сделать без их добровольного согласия; такие люди держат реальность, не дают ей расползтись в бесформенный хаос, они — якоря, если можно так выразиться. Очевидно, что ты из таких, Алеону.

- Да… он говорил… Тим как-то говорил, что я — его якорь…

- А помнишь, он обратился тогда ко мне? — спросил Паль.

- Да, — озадаченно ответила Алёна. — А ты ответил…

- Он сказал мне, чтобы я берёг тебя. Сказал на моём родном языке…

- И? — поторопила его Алёна.

Паль покачал головой. У него на удивление были человеческие жесты, очень трудно получалось держать в уме, что Паль вообще-то не человек. Не землянин.

- Я — мареса-палькифаль. Нас мало. Нас очень мало, и мы почти все встали на сторону Альянса, а Альянс — тогда! — проиграл. Но если вариатор реальностей заговорил со мной на моём родном языке, это означает только одно: он не просто опознал расу и национальность. Он встретил Альянс в том будущем, куда ушёл ваш «Ковчег».

Алёна собрала на переносице острую складку. Паль рассказывал и она сама нашла в архивах станции — о войне, о гражданской войне, в которой схлестнулся насмерть разделённый надвое враждой народ. Альянсом Паль называл союз нескольких великих кланов, отколовшихся от генеральной линии партии. Война вышла очень жестокой. Алёна слушала, смотрела, вникала в детали, и понимала, что на Земле всё-таки Юг и Северо-Восточный Регион за пределы атмосферы не вышли. Не успели? А народ Паля успел. И устроил такие звёздные войны на самоуничтожение, что волосы сами собой шевелились дыбом.

- Хочешь сказать, — напряжённо выговорила Алёна, — что наших уничтожили?

Она не питала иллюзий. Если здешняя база встретила чужаков огнём — вместо нормального диалога, то что следовало ожидать от остальных?!

- Нет, — покачал головой Паль, сжал кулак и пояснил со счастливой улыбкой на лице. — Наша последняя битва оказалась не напрасной. Альянс жив! Жив и ваш «Ковчег». Вы договорились, это же очевидно. Вряд ли вас уничтожили, вместе выжить намного легче, чем поодиночке, Альянс это понимал всегда…

- Утешил, — хмуро сказала Алёна.

Она встала, отошла к огромному, во всю стену, панорамному экрану. Экран отражал вечную степь Первой Луны, косо висящий над нею сине-белый шар Планеты, остывающую алую полосу заката над горизонтом…

- Ты отказалась тогда уйти из-за меня, — продолжил Паль. — Я оценил. Но хочу спросить, почему? Ведь у тебя маленький ребёнок, ты — его жена, на «Ковчеге» — твои соплеменники.

- Ты бы ушёл? — прямо спросила Алёна.

- Да, — без колебаний ответил тот.

Честно. Но, прожив с чужим вместе сколько-то дней, Алёна уже успела на него насмотреться. Любопытен, как ребёнок, и вместе с тем расчётлив и циничен, как взрослый. Что-то у этого народа не так с сердцем. Есть вещи, которые нельзя поверять одной лишь рациональной логикой…

- А я не ты, — нашла Алёна подходящий ответ.

Паль кивнул, принимая ответ. Сказал:

- В зоне прямого воздействия вариатора формируются временные линии новой реальности. Их можно изменить только во время воздействия, а после — это уже становится невозможным. Мы с тобой остались здесь не просто так. Именно мы. И именно так.

- Да? — скептически отозвалась Алёна. — А по-моему, всё проще некуда…

- Послушай. Нам с тобой нужна цель. И не просто цель, а — Цель. Нечто громадное, трудновыполнимое, но не из того, что не можем сделать мы сами.

- Замечательно, — согласилась Алёна. — Прекрасно. И что за Цель?

- Ты рассказывала, как ваши учёные пытались приспособить Человечество к надвигающемуся ледяному веку, — тихо выговорил Паль. — И людей и биосферу. Я смотрел записи, читал ваши учёные книги.

Да, книги. Книги по генетике, которые закачал в терминал ещё Тим, бог знает когда, вечность назад, в их первую встречу в ЭКСПО, после лекции Олега Ольгердовича… Но Алёна всё ещё не понимала, куда Паль клонит.

- Алеону, — сказал Паль голосом дорвавшегося до жертвы маньяка, — вот, видишь, у нас с тобой целая планета. Мы можем дать начало новой жизни там. Мы — можем!

- Да ты с ума сошёл! — выдохнула Алёна.

- Ничуть, — отозвался Паль. — Нисколько. В одном из текстов твоего терминала было: «И сотворил Бог мужчину и женщину, по образу и подобию Своему сотворил их…»

Алёна вспомнила тот текст. Её собственный, ещё школьный, доклад по Истории религии. Они тогда, в классе, много рассуждали на тему мистического опыта Человечества…

- Ты сумасшедший, — сообщила своему собеседнику Алёна. — Псих.

Ненормальный. Это охренеть просто, какой объём работы! Без поддержки учёных, без доступа к базам данных Института, без Олега Ольгердовича, в конце-то концов. Олег Ольгердович — гений, он бы смог. А мы, два дурня, что мы можем-то…

Она замолчала.

Цель?

Внезапно на неё словно бы повеяло отголоском паранормального дара: она почти увидела цивилизацию, рванувшуюся в космос с покрытой льдом водной планеты. Цивилизацию, давно забывшую своих создателей, помнившую лишь смутные легенды о своём сотворении… почти как на Земле когда-то в своё время.

История повторялась.

Точнее, вернулась на круги своя.

На исследования них ушло почти полвека. Точнее — сорок семь лет. Сорок семь лет неудач, прорывов, озарений, падений, смертельных споров и моментов прощения… Девять лет назад из аппаратов искусственной утробы вышли первые младенцы нового вида носителей разума. Крепкие, без изъянов, приспособленные к жизни в ледяном океане Планеты. Сейчас самым старшим из них шёл восьмой год…

Когда Алёна заметила сильную седину на висках, первый признак близящегося гормонального срыва? Двенадцать дней назад? Семнадцать? Она точно не помнила уже. Но эти дни довели её до больничной кровати с бешеной скоростью. Век пирокинетика недолог, расплата за мощь их паранормы. Профессор Смехова сказала тогда, безумно давно, ещё на Земле: «Ты не доживёшь до семидесяти…» Алёна дожила и пережила. Семьдесят шесть. Возраст для носителя пирокинетической паранормы запредельный…

Обидно было умирать, на пике эксперимента. Обидно. И дети ещё не повзрослели. Им будет очень тяжело без Матери. Очень.

Но если Алёна почти смирилась с близким уходом, то Паль вышел из себя и назад возвращаться не собирался.

Вот так живёшь с кем-то, думаешь, что знаешь его, а на самом деле не знаешь ты ни черта ничего и даже не догадываешься, какие внутренние демоны владеют твоим партнёром…

Восемь дне назад Паль пришёл в палату к ней. И заявил, что можно перенести сознание умирающей в тело одной из девочек. Желательно, из старшей волны, потому что незрелый мозг младенца не в состоянии удержать взрослый разум.

Алёна отказалась категорически.

- Даже не проси, — заявила она. — Это убийство, Паль!

- У нас нет другого выхода, — он нервно ходил по палате, заложив за спину руки.

Время не пощадило и его тоже. Некогда тёмные, его волосы почти полностью покрылись зеркальной плёнкой, аналогом седины, а в уголках глаз разбежались «гусиные лапки» мимических морщин. Но он по-прежнему был бодр и крепок, его гены не содержали фатального фактора пирокинетической паранормы, он мог прожить и, скорее всего, проживёт ещё лет семьдесят, если не больше…

- Детям нужна Мать, — яростно говорил Паль. — Они не смогут выжить без тебя!

- Ещё как смогут, — отвечала Алёна с ещё большей яростью. — Ты же остаёшься!

- Ты им нужна, — повторил он.

- Нет, я нужна не им! Я нужна — тебе\ Признай это, и не прячься за красивыми словами.

- Пусть даже и мне, — согласился Паль. — Ключевое слово — нужна!

- Не смей трогать детей, Паль, — заявила Алёна. — Не смей! Мне не нужна жизнь такой ценой!

Они проспорили тогда почти сутки, и каждый стоял на своём, не желая понимать другого. Паль сердился, начал кричать.

- Заботишься о детях? — спрашивал он бешено. — Ну, так знай, если ты не останешься с ними, им придётся очень несладко без тебя.

Потому что развитие всегда идёт через кризис, всегда, и толика контролируемого насилия пойдёт им на пользу. А если они не выживут, значит, не судьба. Победитель забирает всё, а проигравший плачет.

- Ты с ума сошёл? — выдохнула Алёна. — Они же маленькие ещё очень. Они… они же дети. Наши дети!

- Всё зависит от тебя, — резко отрезал Паль. — От твоего решения. Одна смерть или множество смертей. Твоё решение. И знай, я от своих слов не отступлюсь.

Не отступится. Это точно. Алёна знала его слишком хорошо. Он мог колебаться, принимая решение, но если решение уже принято — всё. Сбить его с курса к цели можно только термоядерной боеголовкой. И то… не факт.

- Чтоб ты… сдох, — выдохнула Алёна, дёргаясь.

Система жизнеобеспечения окутала тело фиксирующими силовыми полями, минимизируя ущерб.

- Чтоб ты сдох! — кричала Алёна, не умея успокоиться. — Я же с тобой, как с человеком! Я же считала тебя человеком! А ты — монстр, нелюдь, урод! Ублюдок! Какую память ты хочешь оставить о нас в детях? Легенду о том, как ты приказал принести в жертву дочь? Ты же читал наши религиозные тексты, в одном из них было такое, что бог потребовал от отца принести в жертву взрослого сына. Я не помню, чем там оно окончилось, но чтоб ты сдох, ты ещё хуже того бога, ты хочешь убить ребёнка! Девочку! Они же дети! Они наши дети!

В памяти вставали бесчисленные примеры генетиков Института, относившихся к своим творениями именно как к детям. Закон о приравнивании праймов новых генетических линий к кровным детям. Слова профессора Смеховой. Олег Ольгердович…

А для Пали они не были детьми, осознала Алёна. Они были всего лишь средством, способом избавиться от скуки, таблеткой от бесцельного существования. Потому он и распоряжался их жизнями с такой лёгкостью.

- Ты можешь предотвратить беду, — спокойно сказал он, не улыбаясь.

- Я тебя возненавижу, Паль, если ты это сделаешь, — сообщила Алёна. — Понимаешь? Я тебя прокляну. Я тебя уничтожу. Подумай хорошо, надо это тебе или нет.

- Подумай сама, можешь ли ты спасти детей или нет, — ровно возразил на её слова Паль. — А ты ведь сможешь. И защитить, и научить. Самым старшим из них всего восемь лет. Ты нужна им…

Алёна замолчала. Достучаться до куска камня, который Паль ошибочно называл своим сердцем, оказалось невозможно. А может быть, действительно? Согласиться? Она сможет тогда защитить детей от… от… от этого ужаса, который звала когда-то своим другом, своим коллегой, которого полюбила за долгие годы совместной жизни?

Нет.

Убийство останется убийством.

Какой бы высокой целью оно ни оправдывалось.

- Изыди от меня, сатана, — сами собой прыгнули в память древние строчки.

Алёна закрыла глаза, и больше не слушала, что там ещё говорил ей Паль…

Прошло несколько дней. Она потеряла им счёт. Почти всё время спала. И молила лишь об одном: как бы ей умереть до того, как Паль подготовит всё для переноса сознания в другое тело. Ни о чём другом она больше не думала. Только об этом.

«Господи, если Ты есть… Не допусти… Ведь и в нашей истории Ты же не довёл Авраама до греха…» Она вспомнила, вспомнила ту историю! Как жертва была отменена в самый последний миг. Кто теперь скажет, что произошло во времена зарождения Человечества? Что именно конкретно тогда и там произошло. Но жертва была отменена, Алёна вспомнила эту легенду отчётливо. Сын остался жить.

Может быть, и здесь, у них, так же получится? Может быть, Паль осознает… хотя вот уж это навряд ли. Или она, Алёна, умрёт раньше. Лучше бы ей умереть…

Паль появился беззвучно. Сел рядом, взял за руку. Алёна закрыла глаза, не отзываясь на прикосновение. Сейчас он скажет. Что всё готово к переносу. Вот прямо сейчас…

- Алеону, — сказал Паль, — управляющий разум Опорной Базы провёл анализ и составил план… В общем, в таком состоянии, как сейчас, ты сможешь прожить ещё лет одиннадцать. Может быть, двенадцать…

Алёна не справилась с собой, раскрыла глаза. Что?! У него даже голос другой…

- Да, двенадцать лет. За это время мы с тобой придумаем, как перенести твоё сознание на электронный носитель… Каковой носитель, к слову, ещё надо создать… В общем… Так даже лучше, ведь биологическое тело стареет быстрее, чем электронные системы. Почему я, дурак, сразу не подумал об этом, не знаю… Алеону! Не молчи. Говори со мной, говори… Мы вместе? Я — не урод и не нелюдь, я просто… запутался. Испугался. Не молчи, Алеону! Мы по-прежнему вместе?

- Да, — тихо, ощущая, как бежит по щекам непрошенная сырость, отозвалась Алёна.

В низких тучах внезапно образовался прорыв, и в тот прорыв хлынуло яростное солнце, озарив комнату тёплым оранжевым светом. Закачались, заиграли на волнах весёлые радуги. Зрелище было такой красоты, что поневоле захватывало дух. Даже Паль, обычно равнодушный к красотам природы, впечатлился. Алёна чувствовала его настрой, потому что знала его как облупленного. Ведь столько лет прошло вместе. Столько долгих, напряжённых, увлекательных лет…

Бешеные волны катились за горизонт, тучи стремительно затягивали разрыв, разряжая в беснующийся океан бесконечные потоки дождя вперемешку с мокрым снегом. Неприветливый мир! Мир, который совсем уже скоро примет в свои воды новых Адама и Еву. Какую легенду они понесут в новую жизнь как флаг?

Неизвестно.

Но у них уже совершенно точно не будет сказаний о преждевременном изгнании из рая…

Content

Чернышева Наталья Сергеевна По образу и подобию [СИ]

Ната Чернышева По образу и подобию

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8