Ната Чернышева

СНЕЖНЫХ ПОЛЕЙ САЛАМАНДРЫ

ЧАСТЬ 1

СНЕЖНЫХ ПОЛЕЙ САЛАМАНДРЫ

ГЛАВА 1

Под ноги падали тревожные отсветы пожара, за спиной раздавался топот и гневные выкрики:

— Стой! Сто-ой, сука!

Сейчас, как же. Остановись, и — погибнешь. Разорвут живьём в клочья. Надо бежать, бежать, несмотря на сбивающееся дыхание и противное колотьё в боку. Не привыкла бегать долго и много, не могла представить себе, что однажды от умения бегать будет зависеть жизнь. Хотя, по обрывкам долетавших до сознания в последние дни разговоров, вполне можно было сложить два и два, догадаться, к чему всё катится…

Ветер сыпанул в лицо мелким осенним дождём. Нога поехала на скользкой дорожке, и элановое покрытие, облепленное облетевшими за вечер листьями, ударило в лицо, вышибив на мгновение дух. Во рту сразу же стало кисло: на язык попала кровь из рассеченной губы. Всё. Неужели всё?!

Тело отказывалось верить, тело в немыслимом рывке поднялось на четвереньки, но коленки разъехались, и снова пришлось поцеловать неласковую твердь. Преследователи взвыли радостным криком, полетело по пустой улице жутковатое эхо. Сердце зашлось первобытным ужасом: всё. Вот теперь — всё! И оставалось только закрыть глаза в ожидании первого удара. Господи, лишь бы… быстро. Ни о чём другом уже не думалось вовсе. Лишь бы быстро. В идеале, от первого же пинка…

Дохнуло жаром. Стена огня взметнулась, как показалось, до неба. Плотное, оранжево-белое пламя, окружившее со всех сторон. Лужи шипели, исходя беловатым паром. Ударило резким запахом озона, как после сильной грозы.

— Пошли вон отсюда, — с презрением бросил голос, по-русски, но со странным чужим отголоском, как будто сказавший прибыл откуда-то издалека, может быть, даже из Пространства…

Чьи-то руки обняли, поддержали, не дали угаснуть сознанию.

— Как ты? — сочувственно спросил женский голос на эсперанто.

Эсперанто! Точно инопланетники.

— Бегите… — голос сипел, отказываясь повиноваться. — Они… убьют… вас!

— Нас? — хмыкнула женщина и добавила с презрением: — Подавятся!

— Это всё, Ван? — спросил мужчина, снова по-русски, но с тем же неуловимым акцентом. — Никого больше не слышишь?

— Никого.

— Бери её, пошли.

Жар пропал, стало холодно, снова зашлёпал мелкий дождь.

— Так, — сказала женщина. — Переломов нет, сотрясения не вижу. Сейчас возьму тебя на плечо, но если будет драка, сброшу. Не пугайся, мы тебя не оставим. Наваляем ублюдкам, и снова подниму.

Спасена. Разум отказывался верить чуду, но чувства твердили одно: спасена! Вот теперь можно позволить себе потерять сознание. Не оставят. Не бросят.

Спасена!

Дальше всё смешалось, как в цветном калейдоскопе. Внезапные спасители вдруг резко остановились.

— Сиди спокойно. Не дёргайся никуда, — строго приказала женщина.

А мужчина сунул в руку оружие.

— Держи. Полезут если, жми сюда. Да дуло от себя! От себя, сказал!

Увесистая штука с выемками под пальцы, серебристо-серая, с голографической эмблемой, тускло взблеснувшей алым — «альфа» в круге. Альфа-Геспин! Генномодифицированные бойцы со сверхспособностями, в памяти сразу ожили все жуткие истории, с ним связанные. Не-люди, бесчеловечные, жестокие, одним прикосновением превращают нормального человека в зомби без разума или в себе подобного, жрут на завтрак каждый день по младенцу…

Эти «не-люди» сейчас спасали. Спасали от смерти.

Короткая драка. Алое, грозно ревущее пламя на кулаках у мужчины. Стремительные движения женщины: короткая армейская дубинка словно жила в её руках сама по себе. Взмах — удар, взмах — удар. Злобный вой поверженных. Ослепительные молнии бьют откуда-то из развороченной погромами утробы города. Страшный, шипящий в косых струях дождя звук: шшширх, шшширх… Запах озона, смерти, запредельного жара. Молнии вязнут в стене ревущего пламени, гаснут. И чья-то нога в тяжёлом ботинке — над самым лицом.

Разбитые пальцы обхватывают рукоять, — дулом от себя, да-да! — и время срывается в бешеный галоп: шкворчащий плевок плазмы влетает точно в чёрный силуэт. Ботинок задирает вверх и в сторону, смачный шлепок тяжёлого тела в лужу, брызги в стороны, брызги на лице, руках, одежды, тошнотворный запах палёного мяса… Темнота.

— Молодец, девочка, — мужчина гладит по щеке широкой, как лопата, ладонью.

Пламени на его пальцах не видно, но кожа чувствует жар, укрощённый, неопасный, живой.

— Шакальё, — ругается женщина. — Падальщики! Kоrpоj de pоrkоj! Malpuraj fag…

— Ну-ну-ну, разошлась, — с ехидной укоризной говорит мужчина, забирая у спасённой своё оружие. — Ты же всё-таки девочка, Ван!

Свет фонарей вспыхивает на гравированной алым золотом надписью на эсперанто, комадару Жарову — за заслуги и личную храбрость в ходе Чинлиройского конфликта…

О Господи, где это, Чинлирой?! Уж точно не здесь. Не на Ласточке…

Ван высказывается в том духе, что «девочку» напарник спокойно может засунуть себе в афедрон. Она легко мешает ругательства нескольких языков, не смущаясь ни на мгновение. Больше всего её интересует, в какое такое заднее место подевалась вызванная с базы машина, плод греха пьяного механика и неполноценной кухни из разорившегося домохозяйства.

Но ругалась она напрасно: машина пришла. Бронированное чудовище серо-зелёного, пятнами, окраса. Прозрачной морозной кисеёй трепетало над нею защитное поле.

Всё. Можно позволить себе уплыть в жарковатое белое беспамятство. Спасена…

Пришла в себя на мгновение: высокий потолок, голос по громкой связи, отдающий какие-то приказы, запахи прогретых двигателей, топлива, чего-то ещё, густого, металлического, глухо лязгающего… Начальственный рык где-то слева:

— Почему оставила пост? Почему доложилась позже положенного?

— Виновата, госпожа капитан, — в голосе Ван, однако, не чувствуется никакой вины. — Обстоятельства, госпожа капитан.

Прохладная ладонь касается разгорячённого лба. Лицо — не молодое, но и не старое, с еле заметными — пунктиром — «гусиными лапками» в уголках глаз, пронзительный взгляд серых, как небо в сумрачный вечер, глаз…

— Спи, — повелительная властность приказа.

Ударом беззвучного грома обрушивается сон, глубокий и полный, без сновидений.

Очнулась резко, рывком. Палата — обыкновенная, стандартная, больничная палата с неуловимым чужим отзвуком в стерильном воздухе. «Я не дома!»

— Доброго дня.

Маленькая женщина в одежде врача, — белый халатик, светло-зелёные брюки, — присаживается рядом с кроватью, смотрит внимательно, сочувственно. Кажется, это именно она приказала тогда: «Спи!» и сон пришёл по её слову.

— Здравствуйте…

— Ваше имя?

— Ане… Ане Ламель.

— Рада знакомству. Я — Мерседес Хименес, ваш лечащий врач на данный момент.

Мягкая, совершенно солнечная улыбка. Губы сами дрогнули, улыбаясь в ответ…

— Где я? — языком трудно шевелить, он словно свинцом накачан. Плохо…

— Военная база Военно-Космических Сил Земной Федерации «Альбатрос», — невозмутимо пояснила доктор.

Болезненными рывками начали взрываться воспоминания. Погром, побег… Звон стекла, и водопад осыпающихся по стене осколков, свет отражается в них, преломляясь в колкие искры всех цветов радуги. Кровь, кровь, алое на алом, алое на чёрном, тошнотворные брызги на…

Ане со всхлипом разлепила веки и обнаружила, что доктор Хименес бережно придерживает её за запястья:

— Всё закончилось, — приятным успокаивающим тоном говорит она. — Всё позади… Спите… вам необходим отдых.

— Подождите! — вскрикивает Ане, но её никто не слушает.

Сон вновь отправляет в страну белоснежных облаков, но на этот раз снится что-то воздушное, лёгкое, невыносимо приятное…

Километрах в сорока от федеральной базы «Альбатрос» после погромного похмелья приходит в себя город Барсучанск, названный так по имени одного из основателей колонии, Анатолия Барсука. Памятник первому губернатору планеты стоит на том же самом месте, где его поставили когда-то ещё при жизни, в Первом столетии: на Площади Звёзд, лицом к полноводной реке, несущей свои воды на закат, к Заливу Бурь.

Знал бы прославленный планетолог, до чего докатятся неблагодарные потомки, плюнул бы, спрыгнул бы с постамента и убрёл бы в степь от расстройства при виде человеческой глупости, против которой, как известно, даже боги бороться бессильны…

Военный госпиталь располагался на поверхности, в палатах были окна — широкие, затянутые прочным стеклопластом; из палаты Ане открывался великолепный вид на степь, упиравшуюся в синие холмы предгорий. В ясную погоду наверняка можно было увидеть весь Хребет Харитонова, от Полукруглой до Спящей Кошки. Но сейчас над степью стояла серая туча и сыпала унылым дождём.

Ане стояла у окна, смотрела на дождь. Спать не хотелось, руки, до локтя упакованные в медицинские капсулы, ни на что не годились. Переломы, сочувственно объяснила маленькая доктор Хименес. Нарушение функционирования хирургических имплантов, несовместимое с дальнейшей эксплуатацией. Операцию по извлечению назначили на завтрашний день…

Плакать хотелось. Два года назад летала на GVS[1] Снежаношара[2], пятьсот кандидатов претендовало на программу повышения квалификации, отобрали лишь восьмерых, и в число счастливой восьмёрки вошла она, Ане Ламель, нейрохирург второго класса. Папа пришёл в ужас и панику, естественно. На каких только хромых козах не подъезжал, пытаясь отговорить непутёвую дочку от кошмара: слыханное ли дело, вживлять себе в тело какие-то манипуляторы, словно роботу позорному. Бесполезно было объяснять, что хирургия не стоит на месте, что надо развиваться в ногу со временем и расти над собой, что если хочешь работать на острие науки, надо держать конкуренцию с генномодифицированными специалистами, которым дополнительные импланты не нужны, они уже имеют необходимый набор с рождения… Не помогало. Под черепной коробкой родителя собралось стадо упёртых баранов с харитоновских склонов. Ане всерьёз опасалась, что если, — не дай Бог! — придётся оперировать, то вместо извилин сканер покажет именно этих животных с рогами, крепким лбом и полным отсутствием интеллекта.

Чего Ане стоило отстоять своё решение, знала только она сама. Как хорошо, что давно уже не зависела от семьи, и смогла оплатить дорогу самостоятельно! Папу сей факт бесил неимоверно. Но запереть дочь на финансовый замок он не смог, пришлось смириться. А вот нервы мотать…

И теперь всё, всё пошло прахом! Из-за каких-то уродов, умеющих лишь крушить и ломать…

Внезапные слёзы обожгли лицо. Слёзы от злости, от жалости к себе, от ощущения жестокой несправедливости. Почему? Ну, почему это произошло именно с ней, именно сейчас? Два года напряжённой работы — псу блохастому под хвост.

Дверь открылась, пропуская гостей. Уже знакомая доктор Хименес и незнакомая высокая женщина в военной форме без знаков различия. Она назвалась капитаном Дёминой, и на её воротничке Ане заметила серебристый знак, древнетерранская буква «пси», символ телепатической паранормы.

Тут, надо сказать, Ане немного занервничала. О телепатах слухи ходили — один другого краше. Большинство, понятно, было враньём и фантазиями воспалённого невежества. Но дыма без огня не бывает: носители телепатической паранормы, безусловно, больше всего отличались от натуральнорождённых людей.

Капитан Дёмина жестом велела Ане вернуться в постель. Сама поставила стул рядом, села, сложив руки на спинке; Ане заметила свежий шрам на запястье, уходивший под форму.

— Расскажите, что с вами случилось вчера, — предложила капитан.

Ане не выдержала прямого взгляда её светлых, серых с янтарными искорками, глаз. Говорят, если не смотреть телепату в глаза, то он не сможет установить с тобой ментальный контакт…

— Вы будете смотреть мою память? — напряжённо спросила она.

Капитан качнула головой:

— Это запрещено — без вашего согласия. Вы, разумеется, не согласитесь.

Ане стиснула пальцы. Телепатическое сканирование пугало её. Γоворили, после такого сходят с ума навсегда…

— Просто вспомните всё, что произошло. Как можно тщательнее. Я понимаю, вам тяжело. Но это важно.

Говорили, что все генномодифицированные в массе своей — дрянь и сволочь. Врали. Вчера молодая женщина убедилась: не все.

— А знаете, а я вот и соглашусь, — нервно заявила Ане. — Да, соглашусь! Может быть, вы кого-то из тех гадов узнаете, вы же военная, расследуете подобные дела; кто-то же у вас на подозрении, может быть, кто-то из них…

— Мерси? — обратилась капитан к доктору.

Та кивнула:

— Засвидетельствовано.

— Вам будет неприятно и больно, — честно предупредила Дёмина. — Вы снова проживёте вчерашний день, от начала до конца. К сожалению, я не смогу уменьшить остроту ваших переживаний. Вы готовы?

— Да, — твёрдо ответила Ане.

— Дайте руку…

— А я… думала… что взгляд…

Капитан скупо улыбнулась. Улыбка образовала ямочки у неё на щеках, и Ане потрясённо осознала, что видит перед собой совсем молоденькую девушку. Сколько же ей лет?! Навряд ли она старше самой Ане, а уже капитан.

То, что сама Ане в свои двадцать семь заслужила репутацию лучшего хирурга Севера, почему-то не встало в сравнение. Разные полюса жизни, медицина и армия. Но на обоих взрослеют одинаково быстро.

… После ментального сканирования Ане долго рыдала, скорчившись в позе эмбриона, не помогали ни ласковые руки доктора Хименес, ни поданное доктором лекарство. Весь день прошёл в памяти, весь тот проклятый чёртов день, одной единой болезненной вспышкой, и Ане в промежутках между вспышками истерики искренне удивилась, увидев в окнах полуденный пасмур, она-то думала, что в госпитале тоже прошёл целый день. Но нет. Пережитые сутки уместились в несколько минут.

— Сейчас вам станет легче, — говорила доктор Хименес, ласково ведя ладонью по голове, плечам, спине. — Всё ушло. Всё прошло. Оставьте прошлого реке прошлого; пусть в настоящем светит тёплое солнце…

Её руки вправду грели, как маленькое солнце. Ужас плавился под ними, как лёд по весне. И уходил. Уходил. Тело постепенно наполняло безмятежным покоем; слёзы иссякли, ушёл страх, и Ане смогла сесть наконец-то. Добрая доктор подсунула ей под спину подушки.

— Простите, — сказала Ане, вытирая слёзы.

— Это вы простите, — спокойно отозвалась Дёмина. — Мы совершенствуем свои навыки, но… процедура извлечения травмирующих воспоминаний по-прежнему остаётся болезненной. Благодарю вас за сотрудничество.

Она встала, кивнула доктору и вышла.

— Их накажут? — спросила Ане у Хименес. — Тех подонков?

Подонков, разгромивших медицинский центр в городе. Проклятых убийц, которые… Девушку снова затрясло.

— Я — врач, — мягко сказала доктор, протягивая пациентке стакан воды. — Мне не докладывают о подобных вещах. Возьмите… Постарайтесь уснуть, сон — лучшее лекарство.

Ане кивнула. Да. Сон — лекарство неплохое…

Он пришёл вечером, когда за окнами разгорелось буйное пламя заката. Ане любила закат. Есть что-то особенное в пышных проводах умирающего дня. Обычное и странное, умиротворяющее и беспокойное одновременно. По воле случайного случая — или не выявленной закономерности? — именно в вечернее время с Ане происходили все сколько-нибудь значимые события. И этот закат не стал исключением.

Тот мужчина, что спас тогда от громящей всё на своём пути толпы. Комадар ВКС Земной Федерации Жаров И.В. значилось у него на нагрудной информационной полоске. Белый халатик на широких плечах, короткий ёжик светлых волос, серые внимательные глаза. Букетик полевых цветов в широкой, как лопата, лапище.

— Тебе, — сказал он, чуть улыбаясь, — Как ты здесь?

Ане протянула руку взять букет, но кисти были запакованы в медицинские капсулы, и Жаров галантно положил цветы ей на локтевой сгиб. Прижала к себе, от чистого степного запаха слегка закружилась голова… Сальвия, ромашки, веточка полыни, чабрец, ложные колокольчики, синяя стрелка. Девушка не сомневалась: бравый комадар собрал всё это сам. Картина в мозгу возникла фантастическая: большой крепкий мужчина в военной форме и при оружии собирает полевые цветы…

— Спасибо, — поблагодарила Ане.

— Вот такие растут у нас дома, — он показал, какие. — Странно встречать домашние растения так далеко от родного мира!

— Что же странного, — отвечала Ане. — Мы — потомки колонистов с МТ[3] «Буран»-17, стартовавшего непосредственно от Старой Терры. Часть привезённого с собой биоматериала давно и прочно встроилась в местную экосистему. Что не сумело приспособиться, то либо погибло окончательно, либо живёт в закрытых парках при ботанических станциях…

— Понял, — сказал он, скупо улыбнувшись. — Игорь, — и протянул руку.

Ане покаянно развела упакованными ладонями. Не пожмёшь никак!

— Ане.

— Рад знакомству, Ане.

— И я… рада… А где ваша напарница? Ван, кажется?

— В наряде, — и пояснил, видя, что Ане не понимает: — Чистит канализационные фильтры!

— За что?!

— Старший лейтенант Великова самовольно изменила маршрут патрулирования, агрессивно ввязавшись в «естественные политические процессы, являющиеся внутренним делом планеты Ласточка».

Прозвучало непонятно, и от того зловеще.

— По-русски, Игорь, пожалуйста, — попросила Ане.

— По-русски, — вздохнул он. — По-русски это будет начистила вместе с подчинённым рожи ублюдкам, убивающим одну симпатичную девушку. Ваши уже расшумелись. Ты, в общем…. Новости пару дней подряд не смотри, хорошо? Не для слабонервных.

Новости! Ане за работой некогда было следить за информационными каналами. Домашние разговоры на тему «куда мир катится!» интересовали слабо и потому проходили сквозь уши насквозь, минуя центр приёма.

— Что вообще происходит? — нервно спросила Ане. — Я запуталась! Я просто врач, моё место в операционной, там я и была, когда…

К горлу подкатил ком. Проклятая память, взбаламученная утренним телепатическим допросом, лишила покоя. Жаров осторожно коснулся пальцами плеча, успокаивая. Ане была благодарна ему за это. За простое человеческое участие. Чужому. Генномодифицированному бойцу Федерации. Который, как известно, сегодняшним утром наверняка съел минимум одного натуральнорождённого младенца…

— Я всего лишь солдат, — сказал он. — Мне не по чину рассуждать о политике.

— И всё же. У тебя ведь есть своё мнение?

— Вообще всё происходящее у вас изрядно похоже на подготовку к мятежу, — неохотно сказал он. — Я такое уже видел в пространстве Гентбариса. Тоже начиналось с того, что кто-то не так на кого-то посмотрел…

— Мятеж?

Слово звучало нехорошо. Оно принадлежало древним книжкам о докосмической эпохе Старой Терры, когда люди не могли поделить ресурсы и власть на крохотных пятачках суши и развязывали войны одна другой страшнее. Воспринимать легенды о тех временах было захватывающе интересно. Но соотнести приключенческую литературу с реальностью оказалось не так просто.

— Ну, да, мятеж… С целью выхода из политического поля Федерации, как всегда. Только все эти пламенные борцы против плохого за всё хорошее, опять же, как всегда, не учитывают главного. В Галактике без большой дубины делать нечего. А какой размер дубины может быть у одного-единственного локального пространства с одной освоенной планетой и тремя миллиардами населения?

Ане обдумала его слова. Она привыкла знать свой мир центром Вселенной. Земная Федерация и все остальные существовали где-то там. Даже GVS Снежаношара существовала — там. За горизонтом событий. В неимоверной дали. Слова Игоря вызывали ледяную оторопь. Они обозначали внешний мир, огромный, жестокий и, чего уж там, страшный.

— А у Федерации дубина большая? — спросила она.

Игорь снова улыбнулся. Уголками губ, слегка. Но даже от такой улыбки суровая маска героя сползала, открывая живого человека.

— Изрядная, — ответил он. — Злобным карликам с загребущими лапами мало не кажется!

Он очень интересно рассуждал, Игорь. Чужие у него делились на своих и на злобных карликов. Свои — это те нечеловеческие расы, которые входили в Земную Федерацию: первые по численности — гентбарельв, вторые и третьи — шельним и алаурахо, и ещё с десяток поменьше. К злобным карликам относились другие галактические державы, как-то: Оллирейн, Врамеул, Радуарский Альянс, Счингархвип… Ане о таких даже не слышала. По словам Игоря все они спали и видели, как бы развалить Φедерацию и прибрать к рукам оставшиеся бесхозными пространства. Между собой, впрочем, они тоже не без дубины разговаривали, частенько посматривая друг на друга через прорезь прицела. Это относительно спасало: против объединённой силы четырёх наиболее могущественных рас Федерации не устоять…

Неспокойно было в Галактике.

Игорь расспрашивал Ане о её работе, она рассказала о последних достижениях в нейрохирургии. Он слушал так внимательно, будто сам был врачом, даже совестно стало — сыплешь тут умными терминами, из которых твой собеседник вряд ли понимает половину. Но он умел слушать. Редкое качество в мире, где каждый второй слышал только себя…

Ане думала, где взять ресурс на повторный курс возвышающих операций. Угодить в шорт-лист федеральной программы снова было нереально, а собственных накоплений на весь курс не хватит. Очень не хотелось терять квалификацию, возвращаясь к консервативным методам проведения оперативных вмешательств. Голова болела над проблемой, если честно. Отец — откажет, можно даже не сомневаться, хотя ему эта сумма — на пару чихов, через него проходит вдесятеро больше. Конеферма при должных внимании и трудолюбии — золотая жила.

Брат… С братом не так просто. Может, откажет, может быть, нет. Сложно сказать. И ещё оставалась дальняя родня матери, занятая в сфере горного строительства. Эти — могут понять. Помочь — вопрос, но понять смогут…

Игорь ушёл, пообещав вернуться завтра. «Завтра у меня операция», — сказала Ане, а он опять улыбнулся и сказал, что это ничего, придёт после операции. После его слов не так тягостно стало на душе.

Ане аккуратно положила цветы на столик. Учитывая полную беспомощность из-за зафиксированных кистей, было непросто. Но она не могла допустить, чтобы на пол упал хотя бы листик. Жаль, конечно, что цветы скоро засохнут, но такая уж у них судьба, — недолгий век…

Делать было абсолютно нечего. Если нечего делать и при том не хочется спать, то хоть топись. Но Ане не сразу рискнула проверить дверь. Неприятно было бы обнаружить её запертой. Но дверь не была заперта.

Короткий коридор окончился просторным холлом с большим окном во всю стену; окно выходило во внутренний двор, оформленный в стиле «зимний сад». Камни, каскадный водопад, декорированный под естественный ручеёк, какие-то растения, деревца, даже цветы.

— Добрый вечер.

Ане обернулась на голос и увидела женщину невероятных размеров. Очень высокая, ростом метра два, наверное, или даже больше, крупная, но вовсе не полная. Крепкая фигура, литые мышцы. Военная!

— Капитан Севина, — назвалась она, подтверждая догадку.

По-русски капитан говорила чисто, но с тем же чужим непривычным отзвуком, какой был и у Игоря Жарова. Ане назвала себя и свою профессию.

— Вот и познакомились, — с удовлетворением сказала Севина. — Вы играете в шахматы, Ане?

Только сейчас девушка заметила в могучей руке дамы-капитана шахматную доску. Причём классическую, деревянную, с выжженным вручную узором. Либо раритет, приобретённый у перекупщиков древностей за несусветную сумму, либо семейная реликвия.

— Играю, но… — Ане беспомощно развела упакованными в медкапсулы конечностями.

— Ничего, — оживилась Севина. — Я вам помогу. Пойдёмте, присядем?

В центре холла стояли в ряд столики с лавочками; час был поздний и за ними никого не наблюдалось. А может быть, пациентов в клинике сейчас было мало, как знать! Ане обратила внимание, что капитан двигалась немного замедленно. Была ранена и теперь восстанавливается под присмотром доброй доктора Хименес? Определить характер и местоположение раны не получалось.

Шахматы действительно оказались в своём роде шедевром. Каждая фигура была любовно и со знанием дела вырезана вручную из мелкослойного дерева и покрыта особым прозрачным лаком. Белая армия представляла собой набор солдат и офицеров Десантного Корпуса ВКС Земной Федерации; Севина охотно называла звания. Черная армия выглядела страшновато. Те же бойцы, да не те. От них словно бы шла упругая волна ледяной враждебности. А у главнокомандующего сиречь короля волосы почему-то были ярко-розовыми. Цвета фуксии, как сказали бы дизайнеры. Дикое сочетание: чёрный и розовый. Такого человека можно ошибочно принять за психически неполноценного. И это, похоже, будет последней ошибкой в жизни.

— А это кто? — задала Ане вопрос.

Капитан поморщилась и объяснила:

— Оллирейн. Заклятые наши друзья и партнёры по разуму.

Игорь Жаров что-то такое говорил, вспомнила Ане. Про «своих» Чужих и про «не-своих». Оллирейн относился к «не-своим». Севина развернула доску белой армией к сопернице:

— Давайте. Ваш ход, доктор.

Конечно, потом они менялись цветом фигурок не раз. Так полагалось после каждой сыгранной партии, не зависимо от исхода сражения. Но Ане навсегда осталась благодарна капитану Севиной за то, что самую первую игру та предложила начать с армии Федерации…

Первые одиннадцать партий Ане с треском продула. Потом разозлилась, включила мозги и… продула всё равно, только не сразу.

— И где же мой первый разряд? — горестно вопросила она, созерцая одинокого главнокомандующего, лишившегося всей своей армии.

То, что он представлял собой силы зла, утешало мало.

— Давно не играли? — сочувственно спросила капитан, проворно расставляя шахматы на доске снова.

Фигурки в её могучей длани казались хрупкими, едва ли не картонными. Ане не сомневалась, что вот этими самыми пальцами Севина способна легко согнуть и толстый стальной прут, буде тот прут чем-то помешает.

— В последние года четыре просто некогда было, — пояснила Ане. — Работа…

Капитан кивнула понимающе:

— Это да. Покой нам только снился… Прошу.

— Е2-Е4, — вздохнула Ане.

С2-С4 в прошлый раз сработало против. Попробуем снова как положено. Может, доблестной капитану Северный гамбит[4] показать? Как она справится-то. Наглость планеты берёт!

Но уесть противника не удалось. К играющим подошла доктор Хименес, а вместе с нею…

— Папа!

Куда делись все прошлые ссоры, непонимания и обиды! После пережитого увидеть близкого человека, родного до боли, собственного своего отца, — непередаваемые чувства. Они обнялись, Ане неловко растопырила руки, закованные в медицинские капсулы.

— Жива, девочка, — с искренним чувством выговорил Жан Ламель, гладя дочь по голове, как маленькую, — жива!

— Папа, мне было страшно, так страшно, — Ане не удержалась от слёз. — Это же кошмар какой-то был! Я случайно вырвалась… меня спасли…

— Всё хорошо, маленькая. Всё позади…

Многое можно простить, когда тебя держат вот так, и за тебя переживают. Очень многое. Почти всё…

— Собирайся, поедем в Цветочное, домой.

Цветочное, небольшое поселение к югу от центра, собственно, даже посёлком назвать его было трудно. Несколько ферм, затерянных среди бескрайних полей… Семья Ламель занималась разведением лошадей; на планете, со вкусом игравшей в пастораль, кони пользовались неизменным спросом. А имя Жана Ламеля, лучшего заводчика по итогам прошлого сезона, ко всему прочему, давно уже превратилось в знак качества.

— Прошу прощения, — сказала доктор Хименес. — Я не могу отпустить вашу дочь сейчас, господин Ламель. Ей предстоит операция, послеоперационный период займёт четверо суток. Плюс десятидневный курс реабилитации и обучения. Всё это время ей желательно находиться под присмотром специалистов.

— Четырнадцать дней? — не поверил отец. — Откуда? Это очень много, четырнадцать дней!

— У вашей дочери необратимо повреждены профессиональные импланты, — терпеливо объяснила доктор Хименес. — Их необходимо заменить, а на это нужно время.

— Заменить? — Ане не верила собственному счастью. — Вы сказали — заменить?!

— Ах, это, — с явным облегчением сказал господин Ламель. — Всего лишь… Я-то думал…

— У вас генетический индекс AB-IV Se, — продолжила доктор. — Я вам поставлю армейский «Инекон»; спецификации прочитаете. Он немного отличается от стандартного «Луча», которым пользовались вы. Но возвращать «Луч» не рекомендую, по своим параметрам он «Инекону» уступает.

— А какой комплект стоит у вас, доктор? — полюбопытствовала Ане.

— У меня паранорма целителя, — мягко улыбнулась Хименес. — Мне импланты не нужны…

— Так, хватит, — негромко, но твёрдо заявил господин Ламель. — Довольно! Ане, ты же видишь, как удачно всё складывается?

Ане радостно кивнула: действительно, очень удачно! Поставят имплант прямо на месте, не надо лететь бог знает куда, на внешние станции Снежаношара, и ещё обещают улучшенную модель! Нет, о закате карьере думать ещё рано, однозначно.

Но следующая же фраза господина Ламеля показала, что под удачей отец и дочь понимают диаметрально противоположные вещи.

— Я тебе ещё тогда говорил, что это твоё желание воткнуть себе в тело инородную пакость до добра не доведёт!

— Папа! — изумлённо выдохнула Ане.

— Избавилась от неё, и отлично. На пятый день поедем домой.

— Дебилы, бл*ть, — негромко, но внятно выразилась Севина, до того внимательно воспринимая разговор. — Планета дебилов!

— Что вы себе позволяете?! — возмутился Ламель, посылая богатырше лучи гнева.

Ане почти увидела их, яростные багровые копья, назначенные изничтожить виноватую в столь неучтивом площадном хамстве прямо на месте.

— Марина, — укорила капитана целительница.

— Извинения, Мерси, — буркнула та.

Никаких извинений в её голосе, впрочем, не звучало. Она встала, отошла к окну, всей спиной показывая своё отношение к происходящему. Забирать слова назад капитан Севина не собиралась ни в каком случае.

— Папа, — решительно сказала Ане, предвидя взрыв неадеквата, — я буду восстанавливаться, раз мне предлагают. Второго такого шанса уже не будет. Я не хочу ставить крест на своей профессии!

— Вот как? — вспылил господин Ламель. — Снова? Я не собираюсь платить за это, так и знай!

— Папа!

Бесполезно. Всё — бесполезно! Отец — упёртый упрямый дремучий невежественный… баран! Все доводы будут бесполезными. Жан Ламель далёк от хирургии как центр Вселенной. Он не поймёт ничего. Не захочет понять. Как в прошлый раз…

— О, операция будет проведена бесплатно, — с милой улыбкой заверила доктор. — По программе оказания медицинской помощи жертвам уличных беспорядков. Профессиональные импланты восстанавливаются на уровне «не ниже предыдущего». Под ключ, что называется. Обучение входит в комплект.

— Не смейте сбивать с толку мою дочь, вы, генномодифицированная су…

Сучка, он хотел сказать. Но не договорил. Ане не поняла, как, каким образом, а, главное, — когда успела! — именно могучая Севина оказалась рядом. Она толкнула Ламеля раскрытой ладонью в грудь, и тот упал на мягкий диванчик. И увидел прямо перед собственным носом громадный кулак, объятый вишнёвым, грозно гудящим пламенем. Ане вскрикнула, схватившись зa щёки.

— Не тебе, говнюк, хлебало разевать на лучшего врача Федерации, — медленно, с расстановкой и тяжёлой злобой выговорила капитан.

— Марина! — доктор Хименес повысила голос.

В мягкой медицинской перчатке оказалась суровая сталь. Севина дунула на свой кулак, пламя исчезло, оставив в воздухе сухой жар и вкус озона. Кивнула доктору, буркнула:

— Извинения, Мерси.

— Что вы себе позволяете! — пришёл в себя Ламель, проворно вставая и нервно поправляя ворот у горла. — Я этого так не оставлю! Вы пожалеете! Ане! Мы уезжаем немедленно!

— Нет, папа, — тихо сказала Ане. — Я остаюсь. Прости.

Он только плюнул. Наградил умножающим в ноль бешеным взглядом и вышел в дверь, чеканя шаг, как на военном параде. Отец служил в действующей планетарной армии когда-то, как, впрочем, все юноши Ласточки, потом, после обязательной службы, отбыл ещё четыре срока по контракту, ушёл в запас в чине полевого комадара двадцать лет назад.

— На вашем месте, Ане, — негромко сказала Севина, — я бы попросила политического убежища. И помощи в переселении с этой планеты на какую-нибудь другую, получше. С «Инеконом» вас везде возьмут, хороших врачей мало.

— Спасибо, — тихо поблагодарила Ане, из чистой вежливости.

Какая планета может быть лучше родной Ласточки? Ане родилась и выросла здесь, здесь был её дом, её семья, друзья, работа. То ли дело другой непонятный мир и чужие люди рядом… Но ведь не спорить же.

— Что это за подвиги, Марина? — сердито высказалась доктор Хименес. — За лучшего врача, конечно, спасибо, но у тебя боли сейчас начнутся…

Севина пожала могучими плечами: плевать.

— А что это было? — с дрожью спросила Ане. — Огонь… пламя…

— Боевая психокинетическая паранорама, — объяснила доктор. — Пирокинез.

Ане подумала, что у них тут, наверное, ни одного натуральнорождённого нет. Все поголовно с добавками в геноме. Не то, чтобы это вызывало оторопь, как раньше, когда стоило только услышать какую-нибудь историю о генной инженерии вообще и, в частности, о рождённых в результате чудовищных манипуляций с геномом людях. Но в свою тарелку подобный факт однозначно не возвращал.

— Пойдёмте, — сказала доктор Хименес.

— Что, уже? — спросила Ане, и голос предательски дрогнул.

Сколько операций провела уже, счёт им давно потеряла. Но когда коснулось самой, тут-то коленки и дрогнули.

Ане хотела посмотреть, как пойдёт операция по извлечению негодного импланта хотя бы из пальцев. Никогда не видела людей с паранормой целителя за работой; стало любопытно. Но доктор Хименес сказала:

— Вы всё равно ничего не увидите и не поймёте. Я вам скину на терминал информацию по трансам исцеления, раз вас заинтересовало. По вашему профилю, по нейрохихургии, в том числе. Но сейчас лучше вам уснуть, поверьте.

Лучше, так лучше. Ане не стала спорить…

Очнулась она только через сутки, на следующий вечер. Долго лежала, пребывая на грани между сном и явью, то уплывая в мягкое ватное забвение, то приходя почти в полную ясность, но сил окончательно стряхнуть с себя сонное оцепенение не было, и белый глухой туман хоронил сознание снова. Ане обрадовалась, когда удалось наконец-то раскрыть глаза.

Поднесла к лицу руки. Защитных капсул не было, пальцы выглядели как новенькие. Исчез шрам от пореза полугодовой давности: разделывала мясо для грядины[5], нож соскользнул. В остальном больше ничего не изменилось. Чудеса паранормальной медицины. При обычной хирургии шрамы заживают неделю, исчезают только на тридцатый день…

Ане села, оценивая самочувствие. Пожалуй, можно пройтись. Терминал подождёт, воспринять информацию о целителях всегда можно успеть. В холле никого не оказалось, жаль. Ане надеялась встретить капитана Севину и попытаться отыграться за свой вчерашний позор. Не сложилось.

По широкой лестнице она спустилась во внутренний дворик, села на лавочку возле фонтана. Негромко играла незнакомая, но приятная музыка, подсвеченные разноцветными огнями струи то взмывали вверх, то опадали, повинуясь ритму мелодии. Пахло цветами, влагой, и почему-то грибами. Закрой глаза, и покажется, будто сидишь на стволе упавшего дерева где-нибудь в глухом осеннем лесу…

— Здравствуй, Ане.

Она вздрогнула, фу ты, чёрт, успела задремать и даже не заметила, как! Перед нею стоял не кто иной, как комадар Жаров собственной персоной. В пятнистой полевой форме, но без оружия. Надо думать, с оружием в медцентр никого не пропускали!

— Добрый вечер, Игорь.

— Вы позволите?

— Конечно.

Он присел рядом, сложил на колени могучие руки. На скамеечке тут же стало тесно, а воздух словно бы прогрелся на несколько градусов сразу. Ане поймала себя на том, что неплохо было бы придвинуться и положить голову бравому комадару на плечо; удержалась, досадуя на собственное непонятное умопомешательство. Откуда такое доверие к чужаку?

Она прислушалась к себе, с удивлением понимая, что отказывается считать Игоря Жарова чужаком. Он спас ей жизнь. Не много, если так уж подумать. Но ведь и не мало…

Мимо прошли странные девушки. Кивнули Жарову, он ответил им тем же. Ане с трудом удержалась от слишком резкой реакции. У девушек были смуглые лица, разлинееные пунктирными белыми линиями в мелкую клеточку, и такая же клеточка красовалась на запястьях.

— Кто это?! — шёпотом спросила Ане у Жарова, когда девушки отошли на достаточное расстояние.

— Они с Таммееша, — объяснил тот. — Тамме-отки. Вполне гуманоидная раса, но, как видишь, с особенностями.

Ане вспомнила, Игорь, рассказывая о чужих расах, отнёс жителей Таммееше к своим…

— А нормальные у вас тут есть вообще? — вырвалось у неё помимо воли.

Язык поганый! Но Игорь понял и не обиделся:

— Конечно, есть.

— Наверное, всякий обслуживающий персонал? — предположила она. — Техники там, уборщики…

— Нет, что ты, — теперь он уже откровенно веселился. — Натуральнорождённые умеют драться не хуже прочих, разве что броня у них отличается от нашей, но это, как говорится, с чем родился.

— А ты тоже пирокинетик, — сказала Ане.

Игорь кивнул, поднял руку, и над его ладонью расцвёл жаркий цветок. Это было не грозное, исполненное запредельной мощи, пламя, как у капитана Севиной, а уютный, почти домашний огонёк, и пальцы сами потянулись коснуться. Но Жаров быстро сомкнул кулак:

— Не стоит, обожжёшься.

Тут Ане поняла, что поспешила с прогулкой. Ватная слабость разлилась по телу, закружилась голова. Она в отчаянии закусила губу: сознание потерять только не хватало сейчас.

— Игорь, пожалуйста, проводи меня обратно, — попросила она, стараясь, чтобы голос не звучал совсем уже жалобно. — Что-то мне… не очень…

— Может, врачей позвать? — встревожился он.

— Не надо врачей. Я сама…

И пока шла, он поддерживал под локоть, бережно, и вместе с тем твёрдо, а рука у него была горячей как нагретый за летний день камень, — приятно.

На лестничном пролёте Ане сама потянулась к своему спутнику, и поцелуй захлестнул горячей нежностью, потёк по телу расплавленной лавой.

— Ане Ламель, вы что себе позволяете? Кто вам позволил нарушать постельный режим! Послеоперационная!

— Ой, — виновато сказала Ане.

Вид у Мерседес Хименес был отменно свирепым.

— Жаров! — с гневной яростью выдохнула доктор. — Вон!

— Есть, док, — отдал он честь, и подмигнул Ане.

А она поняла, что сейчас грохнется в обморок. Игорь подхватил её, и под сердитый выговор доктора Хименес отнёс в палату. Маленькая целительница обругала чёрными словами всех вояк вообще и одного идиота в частности, безжалостно выставив оного идиота за дверь. Подсела к Ане, особым образом растирая руки, и девушке показалось, будто вокруг кистей доктора вспыхнуло на еле уловимое золотое сияние…

Уплывая в наведённый доктором целебный сон, Ане улыбалась, ощущая на губах дыхание жара — прикосновение его губ. Кажется, я влюбилась, подумала она, чувствуя себя донельзя странно.

Влюбилась.

По уши.

В генномодифицированого солдата-пирокинетика.

Ага.

Папа с ума сойдёт.

И это была последняя связная мысль, после которой сознание окончательно ухнуло в исцеляющее забвение.

ГЛАВА 2

Дни тянулись тягучей карамелью. Капитан Севина исчезла из медцентра, взять у неё реванш в шахматы не удалось. Не появлялся и Жаров, даже не писал в личное на терминал. Но тут понятно было почему: служба у человека, какие ещё переписки с гражданскими, прогулки с ними же и прочие… поцелуйчики. Игорь предупредил, что при исполнении никаких контактов с ним не будет. Но обещал непременно зайти, как только, так сразу. Это «сразу» выпадало на послеоперационный день, очень неудобно.

— Я буду никакая и страшная, — сказала она. — Лучше ты не приходи.

Игорь засмеялся, и сказал, что непременно придёт, и лучше бы ей не беспокоиться об этаких пустяках, ведь красота — в глазах смотрящего…

Держал в своих широких ладонях её руку, и горячее живое тепло проникало, казалось, в самую душу. Вот так по коже, от кисти — к сердцу. А потом появлялась доктор Хименес и сердито требовала от некоторых отдельных септических очистить палату, потому что пациентке нужен покой.

Ане ждала очередного свидания с нетерпением вчерашней школьницы, сама себе удивляясь. Зацепил её этот человек. Задел за живое. Не получалось выкинуть его из головы и забыть как страшный сон. Ане, правда, иногда задумывалась, а как быть дальше, когда она вернётся в Барсучанск к своей работе. Что-то коллектив скажет… не говоря уже о семье… и от этих мыслей росло глухое раздражение. Кому какое дело! Папе давно уже пора понять, что дочь — не маленькая девочка, и вполне способна сама выбрать себе мужчину. А коллектив тем более пускай не суёт свой коллективный нос не в свой вопрос.

В день операции по вживлению имплантов «Инекона» доктор Хименес пришла в палату не одна. Вместе с нею заявилась колоритная дама с бульдожьим выражением на бледном лице. Она назвалась Ларисой Юргеновной Белариной из Комитета Контроля Человечности, и Ане неслабо тряхнуло нервы.

Комитконтроль был силой, с которой вынужденно считались все. Лариса Юргеновна задавала неприятные и опасные вопросы. По каким причинам уважаемая Ане Ламель собирается вживлять в своё тело импланты? Почему выбрала именно «Инекон», разработку военных инженеров Бета Геспина? Не удерживают ли упомянутую Ане Ламель против её воли с целью проведения запрещённых экспериментов над разумом и телом? Ане старалась отвечать максимально правдиво. Прежний имплант пришёл в негодность, предложили заменить новым. «Инекон» понравился по своим характеристикам. Нет, строго добровольно…

Доктор Хименес молча внимала разговору. На её худеньком полудетском личике явственно проступали слова бравой капитана Севиной насчёт умственных способностей сопланетников Ане вообще и конкретно госпожи Белариной в частности. Крупным шрифтом, заглавными буквами.

— Насколько целесообразна подобная операция? — осведомилась у целительницы Лариса Юргеновна. — Представьте отчёт о состоянии пациентки.

— Не могу, — с терпеливой вежливостью отвечала доктор Хименес. — Не имею права разглашать личные данные медицинского характера постороннему лицу.

— Простите? — удивилась Беларина. — Что значит — не можете?

Хименес ничего не знает о Комитете, поняла Ане. Не представляет себе масштаб угрозы. Потому что на федеральной военной базе работает, база указам Комитета не подчиняется. Чихать Хименес хотела на возможный волчий билет без права на медицинскую практику в пределах всего пространства Снежаношара! Пожмёт плечами, буде ей такой выпишут, и продолжит лечить солдат-федералов. В крайнем случае, переведётся в другое место, где на эти вещи существует совсем другой взгляд.

— Доктор Хименес, пожалуйста, — попросила Ане, и голос противно дрогнул.

— Я, — сказала целительница, — представлю отчёт вам, госпожа Ламель. А уже вы распорядитесь им, как посчитаете нужным.

Ане кивнула, оценив компромисс.

— Так же требую присутствия при операции, — неумолимо заявила Беларина.

— Простите, но вот это уже — чересчур, — холодно заявила доктор Хименес. — Посторонним в моей операционной делать нечего!

— В таком случае потрудитесь передать пациентку натуральнорождённому хирургу, — отчеканила Лариса Юргеновна.

— Вы прекрасно знаете, что таковых моего уровня у нас на базе сейчас нет, — с тем же металлическим льдом в голосе выговорила целительница. — Поручать сложнейшую операцию вчерашнему интерну я не намерена.

— Тогда я не даю допуск на данное вмешательство, — челюсти бульдога лязгнули, не желая выпускать добычу.

— Как интересно. Вы — мне — в моей операционной! — указывать собираетесь, госпожа Беларина?

Но, прежде чем представительница Комитета успела ответить, вмешалась Ане.

— Доктор Хименес! — сказала она. — Пожалуйста, позвольте Ларисе Юргеновне присутствовать… Мне очень нужен этот допуск, я без него работать не смогу потом!

— Похвальное благоразумие, — отметила Беларина с удовлетворением.

— Я подумаю, как это организовать, — сухо сообщила Хименес. — А пока прошу вас покинуть палату. Перед операцией необходим покой…

Они вышли. А Ане вдруг поняла, кто натравил на неё и на Мерси Хименес Комитконтроль! Да папа же. Некому больше! Исключительно из желания нанести благо любимой дочери. Ладони вспотели, мелко задрожали пальцы. И ведь любит же свою младшую дочь. Желает ей блага. В своём понимании, разумеется.

Лариса Юргеновна Беларина стояла, по-мужски засунув большие пальцы рук за ремень, и наблюдала за подготовкой к операции. Доктор Хименес сухо объяснила, что нежеланная гостья не должна делать: отвлекать разговорами, подходить к операционному столу ближе, чем на четыре шага, воздерживаться от лишних движений и жестов. Собственно, Беларина не собиралась мешать никоим образом. Сама практикующий врач, она как никто другой понимала, насколько опасно толкать под руку хирурга. Безотносительно от обстоятельств рождения последнего.

Лариса Юргеновна наблюдала молча, раздумывая о том, что натуральный век Ласточки затянулся сверх меры. Любая колония, утратившая связь с метрополией до перехода на полное самообеспечение, проходит через неизбежный регресс. Необходимо выживать здесь и сейчас, отвлечённые знания не помогают в этом достойном деле нисколько и потому складываются в чулан до лучших времён. Бывает так, что чулан смывает столетиями изоляции подчистую. Бывает, тот чулан неблагодарные потомки сжигают сознательно.

По долгу службы Лариса Юргеновна нередко путешествовала за пределы локального пространства Снежаношара, ей было, с чем сравнивать положение дел на родной планете. За последнее столетие к среднему по Федерации уровню подтянулся даже отсталый Таммееш, на момент открытия тихо гнивший в болоте родо-племенного строя! Для тамме-отов адаптировали телепатическую паранорму, и они успешно вливались в галактическую жизнь к общей выгоде. Ласточка же продолжала катиться своим собственным путём. Под гору, вниз.

Чем плоха, спрашивается, вакцина от зеркальной немощи или, как говорили в народе, зеркальной чумы? Тем, что практически сошло на нет количество ослепших после перенесённой инфекции детей? Не говоря уже о детской смертности в отдельных районах планеты, преимущественно, в районах горных, труднодоступных. Теперь мамочки отказываются от вакцинации всё чаще и чаще, мотивируя это тем, что невакцинированные дети намного реже болеют простудными заболеваниями. Откуда они взяли такую фанатичную уверенность, неизвестно, ведь статистика, — упрямая вещь! — утверждает, что простудой болеют в среднем все одинаково, и привитые и непривитые…

Лариса Юргеновна ещё помнила — из собственного детства! — целые поселения людей с затянутыми мутноватой зеркальной плёнкой глазами, — последствия перенесённой болезни. Слепые среди слепых, уродцы, обречённые на вечную тьму… Каждый пятый ребёнок умирал от болезни, треть выживших теряла зрение навсегда. Тотальная вакцинация позволила забыть о страшной напасти. Но радовались победе над треклятым вирусом рано: коллективный иммунитет неуклонно снижался из года в год благодаря отказникам. Как только количество непривитых возрастёт до тридцати процентов от всего общества, болезнь вернётся.

И вот целительская паранорма. Беларина наблюдала за чёткими, выверенными движениями доктора Хименес, и понимала, что не всегда отказ от прогресса становится благом. Ведь только генномодифицированный врач способен выдрать из тела пациента рак со всеми его метастазами; традиционная медицина почти всегда болезненна, мучительна и нередко вместо полноценного излечения даёт лишь отсрочку. Только врач-телепат способен понять, что реально болит у грудного младенца и где. Никто не спорит, у прогресса ради прогресса есть неприятные побочные эффекты. Но никто ведь не просит тащить к себе всё подряд без разбору! Можно брать лучшее, только лучшее, и ничего, кроме лучшего. Тем более, что методы проб и ошибок остались в прошлом, предлагается уже готовое, столетиями практики отполированное, решение…

Когда всё началось? Двадцать лет назад? Тридцать? О движении «Назад к природе» тогда никто не слыхал. Были люди, отрицавшие городскую культуру. Они держались обособленно, жили родовыми поселениями, едва ли не натуральным хозяйством, никого не трогали, никто не трогал и их. Планета большая, населения мало, места хватало всем.

С каких пор всё изменилось? Беларина не могла ответить даже себе. Да, федеральные войска на планете — неприятно. Но Лариса Юргеновна, от природы обладая пытливым умом, изучала материалы по внешней угрозе, которой якобы, по уверениям активистов из «Назад к природе», не было. Была. В том-то и дело, что была. И военные Федерации стояли на Ласточке вовсе не затем, чтобы всячески угнетать свободы граждан локального пространства Снежаношара…

… Позже, в холле, набирая в своём терминале короткий отчёт для служебного пользования, Лариса Юргеновна не могла отделаться от мысли, что она упускает нечто важное. Что-то неуловимое, какое-то воспоминание, какая-то мысль. Они не давались ей, хотя плавали почти по поверхности сознания. Поэтому Беларина не спешила уходить. В некотором роде, внутренние помещения военной федеральной базы казались ей защитным камуфляж-полем. Выйди за предел, и останешься с голой кожей посреди болота с гнилопадными пиявками[6]…

Доктор Хименес подошла в конце рабочего дня. Осведомилась о судьбе своей пациентки. Вежливо, сухо, неприязненно, а как же ещё.

— Я даю допуск, — вежливо ответила Лариса Юргеновна. — Уже выслала пакет с разрешением на персонкод госпожи Ламель.

— Благодарю, — кивнула Хименес безо всякой благодарности в голосе.

«Не любите вы нас», — усмехнулась про себя Беларина. — «Что ж, взаимно». Целительница развернулась, собираясь уйти.

— Подождите, — сказала Беларина. — Присядьте…

— Я занята, — сухо заметила доктор, не спеша выполнять просьбу.

— Ненадолго, — пояснила Лариса Юргеновна, ощущая, как оформляется в связную мысль недавнее стойкое ощущение. — Спросить хочу у вас. Об Оллирейне.

— Об Оллирейне? — удивилась Хименес.

Удивилась настолько, что всё-таки села напротив, сложила руки на прозрачный столик.

— Я изучала данные о внешних угрозах Земной Федерации, — объяснила Беларина. — Локаль Снежаношара граничит с пространствами одного из оллирейнских кланов, не так ли?

— Так, — кивнула доктор. — Клан Шокквальми, если вам это что-то говорит.

— Говорит, — кивнула Беларина. — Понимаете… Тридцать лет назад у нас об активистах движения «Назад к природе» никто не слышал. Они набрали силу в последние десятилетия, но дело даже не в них… Я читала в информе, что в Оллирейне дисциплина под названием «Социальная инженерия» — что-то вроде национального спорта. Но, прежде чем внедрять какие-либо новейшие разработки у себя, они тренируются на других. Особой честью считают справляться с теми, кто умудряется отбить первые прямые атаки. Это — так?

— Слишком простое определение, — качнула головой доктор Хименес. — В реальности всё несколько сложнее, но — да, пускай будет так.

— У меня такое впечатление… — медленно, раздумчиво выговорила Лариса Юргеновна, — что здесь, у нас… на Ласточке, имею в виду… происходит нечто подобное. Влияние извне.

— Вам следует поговорить об этом с адмиралом. Или — Службой Федеральной Безопасности…

— Нет, доктор, — качнула головой Беларина. — У меня нет доказательств. Только ощущения, ничем не подкреплённые. Мысли. Эмоции. И… я бы не хотела встречаться с кем-либо, кроме вас. С вами у нас есть общий интерес — эта девочка, Ане Ламель. А какой общий интерес у адмирала Военно-Космических Сил Федерации и сотрудника Комитета Контроля Человечности локального пространства Снежаношара?

— Вы… рискуете положением на службе? — уточнила Хименес.

Беларина кивнула. На самом деле, она рисковала жизнью, но, как человек, привыкший трезво смотреть на вещи, полагала, что её скромная персона всё же недостаточно значительна для прямого убийства. Она редко ошибалась, оценивая ситуацию, и откуда ей было знать, что сейчас наступил как раз такой случай?

— Я передам вышестоящим ваши слова, — сказала Хименес.

— Благодарю. Надеюсь, мы еще встретимся.

— Через трое суток, когда наша подопечная окончательно придёт в себя, — назначила время доктор.

Лариса Юргеновна кивнула. На том и расстались.

Очнувшись, Ане увидела рядом с собой Игоря Жарова. Снова с цветами в могучей лапе, на этот раз с белыми степными колокольчиками. Сам собирал, разумеется.

— Тебе, — сказал, улыбаясь, и от его улыбки в груди зажглось маленькое солнышко.

Ане накрыла его руку своей ладошкой и улыбнулась в ответ. Сил пока еще недоставало, снова начало клонить в сон. Но девушка чувствовала рядом надёжное, родное тепло, и улыбалась, улыбалась.

Знала бы она, куда заведёт их обоих эта безрассудная любовь!

Ане сидела в холле, палата надоела до невозможности, и корпела над обучающими пластинами. Новые импланты радовали. Точнее, лучше, послушнее прежних. Ради них стоило пострадать! Правда, приобретать таким образом новую, улучшенную, версию, буде она появится, девушка желанием не горела. Пластинки входили в комплект, впоследствии их придётся приобретать отдельно. Нельзя прекращать тренировки, навык потеряешь, и — самое страшное! — пациент умрёт под твоими руками в результате твоей же ошибки. У каждого хирурга есть своё личное кладбище, было оно и у Ане: ошибки — неизбежны, безнадёжные случаи — неизбежны. Но она считала, что обязана свести к минимуму свой собственный человеческий фактор.

И потому сидела над обучающими пластинками до изнеможения. Надо было отработать программу до автоматизма, чтобы потом, в ране, новые импланты не подвели. А на это требовалось время…

Доктор Хименес сказала, рассматривая отработанные пластинки, что результат очень даже неплохой. Выше среднего результат. И если так пойдёт дальше, то можно сократить время пребывания в медцентре базы.

— Было бы неплохо, — обрадовалась Ане.

Маленькая целительница улыбнулась. От улыбки в уголках глаз у неё проступали морщинки, «гусиные лапки», странно, почему Хименес не убирала их. То ли не замечала, то ли не считала нужным. Сколько же ей на самом деле лет? Тоненькая полудетская фигурка вводила в заблуждение: заведующая отделом паранормальной медицины федеральной базы «Альбатрос» казалась ровесницей Ане. Хотя такая должность на военной базе исключала не только чрезмерную юность, но даже начало зрелости, причём без вариантов.

«Наверное, ей шестьдесят», — решила Ане. — «Или даже чуть больше…»

Она никогда не узнала, угадала или же нет. Можно было спросить сейчас, но Ане постеснялась. А потом не представилось случая.

— Доктор Хименес, скажите, а у вас бывали безнадёжные случаи? — повинуясь наитию, спросила Ане. — Я хочу сказать, что вам с вашей паранормой… то есть, вы можете больше, чем простой хирург. Бывало так, что человек всё равно умирал?

— Бывало, — кивнула целительница. — Бывают диагнозы, безусловно запрещённые к паранормальной коррекции, для всех целителей Федерации. Встречаются и локально-безнадёжные, то есть, другой целитель может справиться… а может, и нет. Всё бывает, особенно на войне. Мы не боги.

— А я почти поверила… — сказала Ане.

— В сказку? — Хименес снова улыбнулась.

Ане кивнула.

— Чудес не бывает, — мягко выговорила целительница и добавила: — Кроме тех, что создаём мы сами.

И была права, конечно же.

Хименес сдержала обещание. Выписала на целых четыре дня раньше положенного. Второй подарок преподнёс Игорь: сообщил, что получил увольнение и свободен на целых два дня… Они условились встретиться во второй половине дня у фонтана в нижнем холле медцентра. Ане спустилась туда слишком рано, и теперь маялась, ждала. Игоря очень хотелось увидеть, но хуже нет, чем выносить парню мозг нытьём на тему «приходи поскорее, я соскучилась», когда тот ещё занят. Приходилось терпеть.

Фонтанчик весело пел, выбрасывая воду вертикальными струями. Толстый бутон, сердито сидевший среди круглых широких листьев, наконец-то вскрылся, показывая алые кончики плотно свёрнутых лепестков. Судя по размерам, из него получится этакое махровое блюдце диаметром с добрую голову. От цветка исходил густой влажный запах, чем-то схожий с запахом цветущей сирени после дождя.

— Аркадийский вроделотос, — сказал над ухом знакомый голос. — Редкая вещь…

Ане узнала Ларису Юргеновну Беларину и тут же торопливо встала, поздоровалась:

— Сядьте, — со вздохом сказала чиновница Комитконтроля. — Я задержу вас ненадолго…

Сама она присела на другой край лавочки, аккуратно сложив руки на коленях. Выглядела Беларина безупречно, форма сидела на ней как влитая, — синее платье-карандаш ниже колена, белая блузка, бело-синяя повязка на волосах, синий с белым шелл на ногтях.

— Вы собираетесь вернуться в Центральный госпиталь Барсучанска, не так ли, Анна Жановна? — сухо спросила Беларина.

Ане поморщилась. Своё имя по персонкоду она терпеть ненавидела. Но Лариса Юргеновна — это вам не домашние, и не дружный коллектив Второй хирургии. Придётся терпеть.

— Да, — ответила Ане.

— Ваш прежний заведующий, доктор Альтов, погиб, — тем же бесстрастным тоном продолжила Беларина.

Погиб. Да. Ане зажмурилась, тряхнула головой, отгоняя неприятные воспоминания. Она сама видела, как Сергей Евгеньевич встал на пути обломов с палками, — кому сказать, у них были обычные бейсбольные биты! — и если бы не храбрость этого немолодого человека, талантливого хирурга, врача от Бога, Ане бы тут сейчас не сидела… Пожертвовал собой, чтобы спаслась она. Ублюдки, проклятые ублюдки! Но о чём говорит Лариса Юргеновна?

— Ваш новый заведующий — из активистов движения «Назад к природе». Будьте осторожны, Анна Жановна.

— Осторожны? — переспросила Ане, собирая на переносице острую складку: о чём говорит ей эта не молодая уже женщина?

— Да, — сухо подтвердила Беларина. — Именно так.

Она встала, оправила юбку и ушла, не прощаясь. Ане смотрела ей вслед, мучительно соображая, что бы это значило. Она совсем не следила за политикой и прочими такими же событиями, название движения «Назад к природе» мало что сказало ей, поскольку занималась она в основном травмами, которых во все времена года хватало…

Знакомое тепло ладоней накрыло ей глаза, и в ухо грозно засопели.

— Я тебя знаю! — заявила Ане. — Игорь!

Он тут же оказался перед нею, опустился на одно колено, поцеловал кисть руки — смешной такой.

— Мой верный рыцарь, — засмеялась Ане, вспоминая старинные сказки докосмической ещё эпохи.

Гражданская одежда не скрывала профессии Жарова, наоборот, каким-то необъяснимым образом подчёркивала тот факт, что этот крупный мужчина — солдат. Без оружия, в светлых брюках и рубахе навыпуск, такой на первый взгляд обыкновенный, каких немало на улицах города, и в то же время — суровый воин, видевший смерть не раз. Наверное, дело в том, что Игорь Жаров как носитель пирокинетической паранормы, сам по себе был оружием, и оружием грозным. «Он, наверное, убивал», — вдруг подумалось Ане. Но она тут же выкинула эту ледяную мысль на мороз. Конечно, убивал, служить в действующей армии, да не где-нибудь, а в «альфа»-десанте, и остаться при том чистеньким попросту невозможно. Но, скажите пожалуйста, какое это имеет значение? Здесь и сейчас — какое?

Барсучанск встречал ласковым солнечным теплом бабьего лета. С утра пролился дождь, и на улицах было влажно, свежо и прохладно. Город жил прежней размеренной жизнью, ничто не напоминало недавних ужасных событий. Как будто их не было…

Игорь остановился на мостике, положил могучие ладони на перила. Внизу бежала говорливая речушка, ныряя в Семихвостовский сад, чтобы там разлиться большим озером, где собирались на кормёжки и ночёвку розовые утки. Собственно, утками этих птиц называли только в обиходе, от уток у них были лишь перепончатые лапки и привычка держаться на воде, всё остальное: клюв приличного птеродактиля, фасетчатые глаза навыкате, насыщенная розовая окраска перьев, — к уткам отношения не имело. По научному они назывались «птерозаврус Хмельницкого», по имени первого биолога Ласточки, который их описал.

— Летят, летят! — толкнула Ане Игоря локтём.

Из тронутых осенней рыжиной крон деревьев, обступавших озеро, с пронзительным криком поднималась в синее, с обрывками тёмных облаков, небо розовая волна.

— Хорошая у вас планета, — сказал Игорь, провожая птиц взглядом.

— А у тебя? — спросила Ане.

— Я родился и рос на Старой Терре, — сказал Игорь. — Там немного холоднее, чем здесь…

Старая Терра на заре космической эпохи свалилась в ледниковый период и не оттаяла до сих пор. Пятьсот лет пролетело над древней колыбелью Человечества как один миг. Для Ане всё это было сказкой, легендой из детства. Старая Терра существовала где-то там, за пределом обычного круга повседневности. И вот стоит рядом человек оттуда… кто бы мог подумать.

Ане взяла Жарова за руку, а в следующий миг они уже целовались, самозабвенно и страстно, как подростки на первом свидании.

— Пойдём, — сказала она, оторвавшись от его губ. — Пойдём ко мне, здесь недалеко.

— Я присмотрел неплохое место, это тоже недалеко, — сказал Игорь.

— Яшмовый Палас, наверное, — предположила она.

Палас был шикарным местом, корпуса были отделаны знаменитой радужной яшмой с южных копей хребта Харитонова. Провести там вечер — романтично и прекрасно, но отель есть отель, разве сравнишь его с собственным домом?

— В другой раз, — решила Ане. — Пойдём!

Она жила в квартире в небольшом двухэтажном коттедже, сразу за Семихвостовским садом; с верхней террасы открывался великолепный вид на озеро, а внизу, в небольшом дворике, вовсю цвели осенние розы, астры и синие язычки местных вродеирисов. Ане сама сажала их когда-то, сама ухаживала за маленькими ростками…

Всё продолжилось прямо на пороге, едва закрылась дверь, и не останавливалось ни на секунду. Его руки, на плечах, по спине, на ягодицах, треск порванной от нетерпеливого движения ткани, его губы по шее, по груди… Алое пламя его дыхания, Ане помнила, знала, насколько чудовищна мощь его паранормы, но этот огонь тёк сейчас по взявшейся мурашками от удовольствия коже тёплой, возбуждающей волной, бросая на грань, за которой ждало падение в алую бездну наслаждения. Она удерживала сознание из последних сил, целуя в ответ, прижимаясь к горячему телу, давая волю рукам, и где-то внутри дрожали в предвкушении развязки оголённые нервы.

И когда всё закончилось, точнее, на короткое время прервалось, разум вернулся из багровой тьмы не сразу, и руки дрожали. Игорь подхватил её на руки, оказалась почти у потолка — с его-то ростом! — вцепилась изо всех сил в его плечи, и снова приникла к губам.

Позже, когда первая волна взаимного угара спала, они лежали в спальне на большой кровати, лаская друг друга уже не спеша, и из-под его пальцев вырывались огненные змеи, бабочки, цветы и даже маленькие драконы; укрощённое пламя обжигало, оставляя вместо ожога лишь возбуждение. Ане закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на ставший привычным за столько лет интерьер, и воображение рисовало ей воздушные замки, пронизанные потоком солнечного тепла.

— Я хочу остаться с тобой, — шептали губы, и в ответ приходило такое же горячее дыхание:

— Я хочу остаться с тобой…

Но в общих на двоих мыслях жила тонкая горчинка будущего расставания. О ней не хотелось думать, её не хотелось видеть, но она была, ждала в тумане грядущего, как камень на дороге, о который не захочешь, да всё равно споткнёшься и набьёшь себе шишку. Может быть, даже смертельную…

Сквозь окна лился неяркий закатный свет; планета сорвалась в затяжную осень и световой день неумолимо уменьшался, окрашивая вечера в оранжевые сполохи уличных фонарей.

Потом они пили кофе, настоящий терранский кофе, Игорь прихватил с собой пакетик, собираясь угостить. На родине Жарова кофейные деревья были адаптированы под суровый климат, и от того вкус свежезаваренного кофе имел свой, особенный аромат. Считалось, что только терранский кофе, произведённый собственно на Старой Терре, — настоящий, все остальные — производные от него. Хотя те кофейные деревья, изначально произраставшие на просторах древней колыбели Человечества, давным-давно исчезли как вид.

Ане просила Игоря рассказать о родной планете, он охотно делился воспоминаниями. С его слов возникал в воображении суровый заснеженный мир, где наличие пирокинетической паранормы означало не причуду генетиков, а единственную возможность выжить и сохранить потомство. Деревья, животные, птицы, — всё приспособилось под суровые реалии ледникового периода, а кто не смог приспособиться — тот вымер. Старая Терра, оказавшись отрезанной от остального мира, пережила свой натуральный век в поистине нечеловеческих условиях.

Ане поразили сады — мутировавшие яблони стояли в снегу, а их ветви в розовой пене цветов тянулись к беспощадно-синему, даже на взгляд холодному, небу, к негреющему Солнцу, вверх. Жаровы жили одной большой семьёй в огромном доме, в семье было много детей. Игорь показал общий образ — человек шестьдесят там было точно. Если не больше. Некоторых, — почти половину, — окутывало серебристое сияние…

— Почему? — полюбопытствовала Ане, и вдруг почувствовала, как напрягся, насторожился любимый, словно вопрос доставил ему большую боль.

— Не бери в голову, — беспечно ответил он.

Но за его беспечностью крылось нечто большее, чем простое нежелание говорить о неприятном. Ане не стала спорить, решив, что расспросить можно будет и потом.

А потом они бродили по ночному городу, держась за руки, словно подростки, впервые узнавшие друг друга. Ане рассказывала тайны и легенды Барсучанска, Игорь слушал предельно внимательно, вбирая слова любимой так, будто запасал их впрок. В каком-то смысле так оно и было, но Ане поняла это намного позже…

Рассвет они встретили на набережной, в обнимку на ступенях, в которые плескалась вода. Рядом с Игорем было тепло, уютно и надёжно, несмотря на холодный воздух прозрачной осени, хотелось замереть в его руках и так остаться, сегодня, завтра, навсегда. Ане счастливо улыбалась собственной съехавшей от эмоций крыше: ну, кто бы мог подумать всего полгода назад, что такое возможно? Что такое возможно именно с нею, заучкой, вышедшей замуж, — казалось было, навсегда, — за любимую работу.

Потом был день, последний день их отпуска, на следующее утро каждому надо было, выражаясь словами Игоря, возвращаться к станку. У него следующий отгул планировался только через десять дней, с выходными Ане — не совпадало. Но они оба решили не тратить драгоценное время на эту проблему. «Там видно будет», — сказал Игорь. — «Решим». Ане согласилась с ним. В самом деле, думать о проблемах надо по мере их поступления, ну а пока — пока они были вместе, и будут вместе ещё целый день и целую ночь…

Утро выдалось холодным и ветреным. По небу несло рваные облака, похолодало, ветер дышал терпкими, настоянными на предчувствии будущего дождя, запахами. Как же не хотелось выходить из уютного дома в сиренево-серый стылый полумрак улиц! Как не хотелось выпускать из пальцев широкую, горячую ладонь Жарова! «Замёрзну ведь без него!»— думала Ане, стараясь идти побыстрее. Игорь старался идти медленнее — ради неё, и всё равно на каждый его шаг она делала своих три.

Расстались у поворота к госпиталю. Не хотелось идти, но было надо, и Ане первая вытянула руку из пальцев Игоря. Поцеловала его, легко, заботливо. Они кивнули друг другу и разошлись.

Ане заспешила к ступеням знакомого до боли крыльца. Соскучилась по работе, всё-таки соскучилась. Две недели вынужденного безделья сведут с ума кого угодно!

Новый заведующий отделением Ане не понравился. Чисто интуитивное впечатление первого взгляда, которое вполне может оказаться ошибочным. Но может ведь и не оказаться…

Баранников Гордей Павлович. Сидит на месте доктора Альтова как… как… как хозяин! И внешне полная противоположность — Сергей Евгеньевич был невысок, светловолос и скромен, а этот — шкаф, длинные чёрные волосы зачёсаны назад и собраны в хвост на затылке, взгляд наглый, самоуверенный. Не сработаемся, отчётливо поняла Ане. И потому молчала, ожидая, что он скажет. Пусть начинает разговор первым, а там поглядим.

— Итак, вы — Анна Жановна Ламель, хирург первой категории, — начал он, и вопросительно поднял бровь, ожидая подтверждения.

Ане сухо кивнула. «И голос неприятный», — отметила она про себя.

Из кабинета исчезли любимые кактусы Сергея Евгеньевича, а встроенный в стол большой терминал приобрёл отчётливый травяной оттенок. Ане никак не могла привыкнуть к новой обстановке, всё ей казалось, что сейчас откроется дверь и войдёт доктор Альтов, кивнёт занявшим его кабинет гостям, скажет: «Доброго утра всем» и — коронное своё, ироническое: «А что же у нас сегодня плохого?..» Ощущение было настолько сильным, что Ане невольно оглянулась назад. Вот прямо сейчас!

Секунда, другая… Никто не вошёл, морок развеялся. Гордей Павлович спросил про импланты, Ане, не подозревая подвоха, честно рассказала. Да, федеральная программа. Два года назад. Выгода? Самая прямая: точность, аккуратность, быстродействие. Да, восстановила, и Комитет Контроля выдал разрешение, вот оно.

На разрешение Баранников не взглянул, хотя его вообще-то следовало бы прочесть через терминал. Доктор Альтов точно прочёл бы.

— Я могу приступить к работе? — спросила Ане в конце своего монолога.

Она даже привстала, уверенная, что её сейчас отпустят.

— Погодите, еще немного, — задержал её Гордей Павлович. — Присядьте… Поскольку вы восстановили свои импланты в медцентре федеральной военной базы, причём от другого производителя, то ваши спецификации сейчас отличаются от прежних, и в любом случае образ человеческий… эээ… попран. Вы можете вернуться к своим обязанностям, но в течение полугодового испытательного срока ваш допуск будет ограничен и…

— Что?! — Ане ушам своим не поверила. — Испытательный срок?!

Когда она вернулась два года назад из центра переподготовки никаких испытательных сроков ей никто не устраивал, влилась в работу на общих основаниях.

— Именно.

— Да я девять лет работаю в этой больнице! — воскликнула Ане. — Со старших курсов медицинского колледжа! У меня одни из самых лучших показателей во всём регионе. О каком испытательном сроке речь?

— Об обыкновенном, — невозмутимо выговорил новый завотделением. — Ваши показатели, — он умудрился произнести эту фразу с отменным ехидством, — нуждаются в подтверждении.

Ане резко встала.

— Ну, нет, — с яростью сказала она. — Нет! Или я работаю в прежнем режиме. Или ухожу ко всем чертям!

Баранников прикрыл глаза, свёл вместе кончики пальцев. Поинтересовался мягко:

— Интересно, куда вы пойдёте, если я уволю вас по статье «профнепригодность»?

— Профнепригодность!

— Именно, — кивнул он, и послал в неё насмешливый взгляд.

Да он наслаждается происходящим, поняла она. Проклятый, мерзкий, невыносимый тип! Наслаждается! По профнепригодности увольняют не щелчком пальцев, а после работы комиссии из десяти человек. И основания должны быть нешуточными. Во всяком случае, наличия имплантов, искажающих — в лучшую сторону! — образ человеческий явно недостаточно.

— Отлично, — сказала Ане, усаживаясь обратно на стул. — Давайте бланк заявления. Я подпишу.

— Вы действительно собираетесь уходить? — осведомился он.

— Да, — зло ответила она. — Вы же не нуждаетесь в хороших специалистах, доктор Баранников.

Он засмеялся. Чисто и весело, как подросток. Отсмеявшись, сказал:

— Я вас испытывал, Анна Жановна. Поздравляю, испытание вы прошли великолепно. Разумеется, вы остаётесь на прежних условиях.

Ане молчала смотрела на него. Испытывал он. Что-то подсказывало ей, что согласись она на его условия, он возражать бы не стал.

— Можете приступать к своим обязанностям, — величественно разрешил Гордей Павлович. — Свободны…

Ане встала и пошла к двери, спиной чувствуя его взгляд. Как будто между лопаток нарисовали мишень, и на ней уже стояла красная точка лазерного прицела.

В холле, уже за дверью начальственного кабинета, коленки внезапно дрогнули. Ане присела на один из уютных диванчиков, предназначенных для посетителей, выдохнула с облегчением. А всё-таки, первый раунд выиграла она! Вот так вот. Можно начинать гордиться.

О предупреждении Белариной ей, конечно же, не вспомнилось.

В холле перед кабинетом заведующего было безлюдно, только стоял у окна какой-то незнакомый, очень высокий мужчина. Ане обратила внимание на его рост: явно выше двух метров. Ярко-рыжие, почти красные, волосы собраны на затылке в хвост, — ещё одна странность. Мужчины носят длинные волосы, нет в том ничего странного, но цвет — ярко-оранжевый, почти красный, — указывал на то, что волосы были окрашены. Не бывает у людей красных волос, в принципе! Не на Ласточке. Но чтобы мужик могучего сложения и немалого роста красил волосы, да еще в красный… Может, юнец с патологическим избытком гормона роста? Странный посетитель скользнул по девушке равнодушным взглядом, и Ане невольно поёжилась. Не юнец. Взрослый, тридцать пять плюс примерно. Что-то тревожило её, а что, объяснить она не могла. Пожала плечами, пошла прочь. Мало ли какое дело у этого человека к заведующему, их проблемы, незачем встревать…

Позже, в своём кабинете, подойдя к окну, Ане снова увидела рыжего верзилу. Он шёл через внутренний дворик клиники, отмахивая рукой, как на весёлой прогулке, по всему было видно, жизнь удалась у человека. Отчего-то представилось, что он даже насвистывает себе под нос что-нибудь бодренькое. Безусловно, хорошо, когда люди радуются. Но в данном конкретном случае неплохо бы этому типу схлопотать какие-нибудь неприятности. Для равновесия.

— Ты же врач, что за глупости! — укорила сама себя Ане, и вернулась за терминал, к работе.

Предстояло подготовиться к двум сложнейшим операциям и придумать, как убедить заведующего не торчать над душой в операционной, пусть лучше запись посмотрит…

Что сказать, новый заведующей внёс в слаженную работу коллектива изрядный фактор раздражения. Мягко говоря. Ушла Лариса Веденеева, лучшая медсестра отделения, причём Ане не успела с нею поговорить перед уходом, её вызвали в приёмный пункт, принимать очередную черепно-мозговую травму (подросток, сорвался с моста, куда полез на спор с приятелями, такими же обалдуями), а на вызовы Лариса не отвечала. Родные не знали ничего, с их слов, Лариса пожелала уехать на другой континент, не объясняя причин, и уехала. Возможно даже, сменила имя.

Второй неприятностью, — и это всего-то навсего за четыре дня! — стал отказ Лены Танеевой от стажировки в госпитале GVS Снежаношара. Ане около года добивалась для неё направления на возвышающую операцию по вживлению хирургических имплантов и последующее обучение, и вот на тебе пожалуйста, Ленка отказывается! Ленка, которая дни считала до отъезда! В самый последний момент — завтра вылет на Барсучанск-Орбитальную. И отказ.

— Лена, объяснись, — потребовала ответа Ане. — Я тебя не понимаю.

Она поймала Танееву в холле перед лифтами, после утреннего обхода. Настенные часы со старомодными стрелками показывали девять-сорок две, и почему-то время врезалось в память. Сухо шелестящие двери лифтов, запах мокрой осенней листвы от приоткрытого окна, за которым моросил обычный в это время года унылый дождик, и часы на стене…

Лена хмуро смотрела в сторону. Сказала:

— Я не могу бросить семью на полгода. Не сейчас, Ане.

— Семью? — не поняла Ане. — У тебя что, маленькие дети? Больные родители?

Семья Танеевых вошла в так называемый золотой период: дети выросли, родители не успели состариться настолько, чтобы им потребовался специальный уход, внуки пока не предполагались даже в проекте.

— Не твоё дело, — отрезала Лена.

Поговорили, называется. Ане потом наблюдала за Танеевой: что-то с нею случилось. Ушла прежняя беззаботная улыбка, убавилось уверенности в работе. Но что могло случиться с девушкой, беззаветно влюблённой в собственную профессию? На неё давили? Ей угрожали? А самое главное, кому оно понадобилось? Ведь заявка так и пропала без толку, никто не перехватил её. И теперь добиться квоты на следующий год станет намного труднее.

С заведующим Ане поссорилась к концу четвёртого дня. Гордей Павлович считал, что десять операций в день — самое то для человека с имплантами, мол, импланты дают преимущество в работе, так почему бы не использовать эти преимущества по полной. Очередь-то не уменьшается, травматологи, опять же, без работы не оставляют. Ане отказалась от такого, с позволения сказать, графика, наотрез. И при всех заявила, что в одиночку тянуть воз не намерена. Отделению позарез нужны врачи, прошедшие квалификацию и обучение в госпитале федерального значения на GVS Снежаношара, поскольку это ближайший к Ласточке центр сертификационного обучения. За что, помимо нотации от начальства, получила нехороший взгляд Танеевой. Очень некрасиво получилось.

И когда на крыльце парадного входа Ане увидела Игоря Жарова, в гражданском, с во-от таким букетом оранжевых роз, она едва не расплакалась от облегчения. Наконец-то! Тяжёлые дни прервались ненадолго, можно выдохнуть и расслабиться.

Они гуляли по набережным под дождём, но промозглый осенний холод ничего не значил: рядом с Игорем было тепло и уютно, век бы держала его за руку, вот так, прижавшись боком, плечом, головой… Ане просила Игоря рассказать о Старой Терре, и он рассказывал.

О бескрайних ледяных пустошах и «горячих лесах» — лесах, где генномодифицированные деревья согревали пространство, позволяя жить животным и людям в относительном комфорте. Об оазисах с термальными источниками, где температура круглый год держалась в зоне комфорта, примерно около двадцати градусов по Цельсию. Да, Старая Терра до сих использовала в обиходе древнюю шкалу измерения температур, и отказываться не собиралась, хотя это и доставляло определённые неудобства. Почтение к традициям само по себе стало традицией. Не то, чтобы жители Терры не были открыты ко всему новому и прогрессивному. Но они не спешили отказываться от старого, если оно еще не утратило своего назначения. «Прогресс ради прогресса», — говорил Игорь, — «это не к нам…»

Ане пыталась представить себе мир, где почти круглый год идёт снег, где лета в понимании рождённого на Ласточке просто нет, нигде нет, даже на экваторе, где крупные города прячутся под погодными куполами особых климат-зон, а носители пирокинетической паранормы составляют девяносто процентов всего населения планеты, где паранормальными свойствами обладают даже животные, даже растения, — просто потому, что иначе не выжить. Соплеменники Жарова искали в космосе планеты под стать Терре — так, пирокинетики жили на Клаве, в суровом мире льда и вулканов, на Ирисе, такой же каменистой, ледяной пустыне, что и колыбель Человечества, на еще ряде планет с похожим климатом.

— Как же ты у нас на Ласточке не варишься в собственном соку? — спрашивала Ане. — Тебе здесь, должно быть, очень неуютно!

— Я — солдат, — объяснял Игорь, — меня тренировали. Но я с нетерпением жду зиму, говорят, на этой широте она у вас холодная и снежная.

— Даже слишком холодная, — отзывалась Ане. — Тебе понравится!

И они смеялись, держась за руки. Целовались на осеннем ветру, алые листья осыпались под ноги шуршащим дождём, и мгновения счастья уходили в бесконечность, оставаясь там навсегда.

Вечером с Ане решил поговорить отец.

Как бы там ни было, но Жан Ламель любил единственную дочь и не мог слишком долго сердиться на неё, понимая, от кого именно она переняла своё жуткое упрямство. Мать Ане умерла, рожая третьего ребёнка. Долгое время Ламель винил в смерти жены врачей-убийц, пока любимица-дочь не выбрала себе ту же профессию, а выбрав, настояла на своём с маниакальным упорством, достойным уважения.

Когда прошёл вызов, Ане засомневалась, отвечать или нет. Игорь был в ванной, мог выйти в любой момент. В том виде, в каком люди обычно выходят из ванной. Возможно, даже без полотенца на бёдрах. Ане придержала мысли, резво скакнувшие в ту самую сторону, но губы улыбнулись сами, и в низу живота потеплело.

Смысл прятаться, им ведь не тринадцать, оба — взрослые, состоявшиеся в профессии люди. Папа всё равно узнает, рано или поздно. Так пусть узнает от дочери, а не от досужих кумушек. Известно ведь, Барсучанск — большая деревня, где каждый знает про всех, и все знают о каждом, а скорость слухов превышает скорость света раз этак в десять.

Ане вздохнула, сказала в пространство:

— Принять вызов.

Подвинула кресло к стационарному терминалу, уже разворачивающему большой, от потолка до пола, экран.

Папа находился в семейной библиотеке, он любил работать именно там. Ане помнила библиотеку из детства очень хорошо — большая комната, бесконечные стеллажи вдоль стен, витая лестница наверх, в отдел с особо ценными экземплярами; семья Ламель поколениями хранила книги, привезённые ещё прапрадедом-первопоселенцем со Старой Терры, докосмического издания. Оригиналы хранились в специальных, запаянных капсулах, а на полках стояли репринты.

— Доброго вечера, дочь, — сказал папа, слегка улыбаясь.

— Доброго, — отозвалась Ане, подтягивая поближе пуф и на него усаживаясь.

Пуф мгновенно трансформировался в удобное кресло, Ане с облегчением откинулась на мягкую спинку, — устала за день, всё-таки, устала.

— Как дела, маленькая? — участливо спросил папа. — Что-то ты выглядишь бледно.

— Работы много, па, — отозвалась она. — Но не тяни, я тебя знаю! Что ты хочешь сказать? Ты же не просто так вызвал меня, правда? С сюрпризом?

— Тебя не обманешь, — засмеялся папа. — Через десять дней — Ярсень-Дерби, хотел пригласить тебя — мы выставляем наших чемпионов: Золотце, Красавца, Горного Ветра…

— Десять дней… Ане скосила глаза в угол экране, где услужливо высветился календарь с графиком рабочих и выходных дней.

Ярсеневск — пятьсот километров от Барсучанска, принимал состязания по конному спорту вот уже не одно столетие. Каждую осень Праздник Коней отмечался с изрядным размахом: скачки, бега, карнавал… Новый Год, главный праздник планеты, в Ярсеневске праздновался скромнее.

Ане не увлекалась лошадьми так, как того хотелось отцу, но выросла в Цветочном, на папиной конеферме, всё это было ей знакомо с детства. Отчего бы не поболеть вместе с отцом за своего чемпиона, не порадоваться за его победу, не расстроиться — тьфу-тьфу, поплюём через плечо, не надо нам такого горя! — поражению…

— Да, папа, я смогу! — радостно отозвалась Ане. — А вот только я не одна…

Только сказала, как в холле объявился Игорь, слава богу — в полотенце!

— Игорь, мой отец. Папа — а это Игорь Жаров…

— Рад знакомству, — сказал Игорь, ничуть не смущаясь своим непарадным видом.

Папа поджал губы. Но всё же сказал, поджав губы:

— Взаимно, молодой человек.

Игорь ему не приглянулся. Ну, что ж, папа, извини. Другого нет, и не предвидится.

Позже, в ночном полумраке спальни, Ане долго не могла заснуть, вслушиваясь в дыхание безмятежно спящего Игоря. Его руки, его губы, жар его тела, приправленные озоном цитрусовые мужские запахи, — всё это сводило с ума, задёргивало голову флером желания и острого, на грани боли, счастья. Мой, для меня! Ане даже представить не могла себе раньше, что крышу, оказывается, может сорвать вот так. Вот до такого вот прямо.

Она осторожно прижалась к Игорю, обхватила его руку, притянула к себе. Он сморщил нос, но не проснулся. Доверяет. Ей — доверяет. Солдат, боевой командир, прошедший немало битв. Ане видела старые шрамы у него на груди и боку, где же он их получить умудрился, что даже броня вместе со страшной его паранормой не спасли, а медицина не сумела залечить полностью. Что ж, надо будет расспросить. Захочет — расскажет. Не захочет, придётся умирать от любопытства и лезть в информ, искать сведения о комадаре ВКС Земной Федерации Игоре Жарове…

Ане вздохнула, прижимаясь к своему мужчине крепче. Мой. Никому не отдам, никуда не отпущу. И пусть говорят, что хотят. Кто что хочет, тот пусть и говорит.

Сон мягко утянул её в забытье, но даже там, на дне ночного беспамятства, Ане всем телом воспринимала пылающий ради неё огонь.

Ане устала за прошедшую неделю так, как не уставала еще никогда в жизни. Что с заведующим любви не сложилось, само собой. А вот то, что оный заведующий старательно лепил дуру из лучшего специалиста нейрохирургического отделения, никуда не годилось. Ане набралась решимости и спросила прямо:

— Вы что, сознательно подводите меня под врачебную ошибку, Гордей Павлович?

Он сделал честные глаза, мило улыбнулся и искренне заверил:

— Что вы, Анна Жановна. И в мыслях не держу ничего подобного.

Вот когда пожалеешь об отсутствии телепатической паранормы. Влезть бы в мозги ему ментальным скальпелем и покопаться бы там с чувством, толком и расстановкой. О чём думает. Чего на самом деле хочет. А главное, зачем?

Проблему в тот день доставили травматологи. Парнишка сорвался с опор моста через Донную, куда полез без страховки на спор. Где, на минуточку, все сорок семь метров в высоту под судоходным пролётом! То, что утонул, полбеды, башку себе раскроил невесть обо что. Каждый год, каждый! Юные дурни доказывают себе, приятелям и всему миру, что они — сильнее и смелее всех в Галактике. Лучше бы в армию шли. Или в спасатели.

Ну, что… четыре часа собирала ему пустую его черепушку. И не забыть включить запись! Формальностью это было раньше, под руководством доктора Альтова. А сейчас операционная стала минным полем. Надзор Баранникова изрядно нервировал, если не сказать, бесил. И так на пределе, а тут еще — этот! Сам бы попробовал у того стола постоять! Отчёт ему. Срочно и с комментариями, доктору Альтову делала, делай и мне. Кхм, как бы так объяснить разницу между Сергеем Евгеньевичем и Гордеем Павловичем, да еще литературным вместо обсценного словом, и чтобы не слишком обидно было…

Второй пациент был тоже — не детский случай совсем, третий полегче, четвёртого передала сменщице, а на гневный рык начальства только пожала плечами. И задала тот самый вопрос.

— Я хочу понять пределы ваших возможностей, Анна Жановна, — сказал заведующий. — Чтобы я знал, на что мне рассчитывать, если вдруг что.

И как накаркал.

Через два дня на Феситвале Осенних Красок грохнуло. Старейший праздник, привезённый первопоселенцами с Терры, он всегда отмечался с размахом и карнавальным весельем. Барсучанск, как краевой центр, собирал немало приезжих. Между тем, так называемые «мирумирники», радикальное ответвление движения «Назад к природе», искренне считали, что без городов на планете наступит настоящий рай. Девизом их была пафосная фраза: «Миру — мир!», и в их понимании «мир» означал «натуральный век», от которого Ласточка с таким трудом отходила, пытаясь интегрироваться в активную жизнь за пределами локального пространства Снежаношара. Ну, а наличие на планете федеральных военных баз «мирумирники» вообще воспринимали как личное оскорбление.

С базой, однако, сделать что-либо серьёзное они не могли. А вот устроить акт устрашения в городе, рядом с которым та база стояла… Требования у них разнообразием не отличались. Оккупантов, федеральные Военно-Космические Силы, в смысле, — вон с планеты и из локали Снежаношара, города — срыть, всем в срочном порядке — переходить на экологически чистое натуральное хозяйство, а не то…

А не то будут взрывы. И взрывы. И взрывы. В людных местах, на праздниках. Демонстративно. Под протокол.

Психи. Ненормальные. Опасные ненормальные психи. Где они брали неэкологическую взрывчатку, вопрос большой. Ходили слухи, что производили сами. Мол, есть в горах хребта Харитонова, и в пустынных землях за ним тайные заводы и тайные же подземные города, со спутников их не видно, но они есть… Провалиться бы им всем под кору планетарную, прямо в пекло!

Поток пострадавших не иссякал. Работали в авральном режиме, заведующий сам взялся за дело. И показал класс. Руками. Ане, откровенно говоря, истекла лютой завистью. Она считала себя отличным специалистом, и не без оснований, но впервые видела человека, который принимал решения — не просто верные, но изящно-красивые — знающий, поймёт, — с такой быстротой и лёгкостью, что между лопаток возникал холодок: я работаю в паре с гением из тех, что приходят раз в сто, — нет, в триста! — лет.

Свет в конце туннеля появился лишь на третьи сутки. Ане запомнила холл, пустынный, тихий, с чёрными провалами окон — стояла глухая ночь. На диванчике лежала Лена Танеева, её срубило подчистую, там, где присела всего лишь передохнуть на минуточку. Ане принесла из подсобки плед, укрыла её, пусть спит. Сама Ане устала настолько, что спать уже не хотелось, хотя отражение в большом зеркале светило красными, как у упыря из детских книжек, глазами.

— Кофе, Анна Жановна?

Баранников держал в руках две дымящиеся кружки.

— Спасибо, — кивнула Ане, принимая горячее.

Пила мелкими глотками, с удовольствием ощущая, как растекается по телу блаженное тепло.

— Ещё один на сегодня, — сказал заведующий, покосился на Танееву, вздохнул и сказал: — Пусть спит. Пойдёмте…

Травма — не план, задвинуть на потом нельзя, счёт идёт порой на минуты. И кто, кроме тебя?

Чернильная тьма за окнами сменилась вязкой жемчужной серостью утра. Доктор Баранников аккуратно вносил записи в таблицу, светившуюся на голографическом экране личного терминала. Ане принесла кофе к нему в кабинет, он не просил, но она не стала спрашивать. Он кивнул с благодарностью, сказал:

— Поставьте.

А сам продолжал что-то править в отчёте. Ане вздохнула, отошла к окну. Оттуда открывался вид на больничный парк, на блестящую широкую полосу Донной реки. За рекой поднимались в сиренево-синем утреннем мареве близкие вершины хребта Харитонова — белоснежно-царственные, слегка розоватые в лучах утреннего солнца.

— Вы хотели узнать мой предел, Гордей Павлович, — сказала Ане устало. — Вот он, достигнут. Семнадцать операций за трое суток… Восемнадцатую не переживу, хоть режьте.

Ответом ей было молчание. Ане обернулась. Заведующий спал, положив руки на стол и уронив на них голову…

Утренний обход начался по плану, в девять. Танеева, Ступин, Максов и Галечкин выглядели — как вчера с того света. Серые лица, зевки украдкой в ладонь. Зато доктор Баранников являл собой эталон Правильного Врача. Железобетонный! Если не видеть, как он спал под утро, носом в собственный стол… Ане отчаянно завидовала и старалась держать фасон под стать начальству. Хотя хотелось одного: закатиться куда-нибудь в тёмное место и — спать, спать, спать, СПАТЬ!

Состояние у всех прооперированных оставалось тяжёлым, но стабильным. Кроме одного. Ему было одиннадцать, звали его Антон Чекмарёв, и он устал бороться за жизнь, так несправедливо с ним обошедшуюся. Тот самый случай, когда сделано всё возможное и всё невозможное, но медицина бессильна. Врачи не боги. Ане не могла смотреть в глаза матери мальчика, полные надежды и веры в могущество современной нейрохирургии.

— Надейтесь на лучшее, — сказал ей заведующий. — Но будьте готовы…

Он не окончил фразы. Бедная женщина заплакала, смотреть на неё было невыносимо.

— Ненавижу, — тихим, но страшным по оттенку голосом высказался доктор Баранников.

Но смотрел при этом на незваных гостей, вышедших из лифта. Ане с изумлением узнала капитана Дёмину, маленькую целительницу Мерседес Хименес. Ещё с ними в качестве сопровождающих шли двое парней-пирокинетиков в полуброне, с алым пламенем на сомкнутых кулаках, — мол, подходи, кому жизнь не мила. Тот ещё видок для больницы!

— Баранников Гордей Павлович, заведующий отделением нейрохирургии? — спросила Дёмина, рассматривая что-то поверх макушки означенного заведующего.

У того дёрнулась щека и нехорошо прищурился глаз. Бравая капитан выглядела безупречно, шнурки поглажены, форма напомажена. Солнце било в сверкающий серебром значок второго телепатического ранга на воротничке.

— Допустим, — с сухой неприязнью ответил доктор Баранников.

— Капитан Дёмина, особый отдел, — назвалась она и показала документ. — Имею предписание от краевого суда Барсучанска, — показала предписание, — на арест Акишевой Веры Радимовны.

Баранников внимательно изучил оба документа. Происходящее ему не нравилось, еще больше не нравилось наблюдать в двух шагах от себя телепата, да ещё второго ранга. Косился он и на доктора Хименес, не умея понять, что означает зелёная молния в круге, но догадываясь, что это тоже какая-то генная модификация, паранорма.

А Ане внезапно узнала в одном из бойцов Игоря. Тело само дёрнулось — шаг, еще шаг, уткнуться в родное плечо и разрыдаться от усталости, недосыпа, от лютого напряжения последних дней. Но Игорь слегка качнул головой, едва незаметно, специально для неё. «Я при исполнении», — говорил его строгий взгляд. — «Ты — тоже. Сейчас не надо. Потом…» И он был прав, конечно же.

Вера Акишева была в сознании. Она даже не сумела потерять его при виде грозных гостей. Только устало, обречённо прикрыла глаза.

— Акишева Вера Радимовна, вы обвиняетесь в пособничестве движению «Миру мир», запрещённому в Федерации, и в подготовке теракта на территории Барсучанска, — уведомила её капитан Дёмина. — Ваши права ограничены.

Затем она обратилась к доктору Баранникову:

— Мы переводим данную пациентку в Федеральный госпиталь при военной базе «Альбатрос». Приготовьте транспортировочную капсулу.

— Вы не довезёте её, — сердито бросил Гордей Павлович. — Не в том она состоянии!

Конечно, он же сам оперировал её вчера. Ане помнила до мельчайших деталей процесс. Вот, оказывается, как бывает. Несколько часов собираешь по кусочкам чьи-то мозги, гордишься проделанной с ювелирной точностью работой, и всё это — для расстрела…

— Довезём, — равнодушно выговорила Дёмина и кивнула доктору Хименес, переходя на эсперанто: — Прошу вас, Мерси.

Маленькая целительница не знала русского языка, распространённого на Ласточке. Она шагнула к обречённой женщине, одним движением ладони усыпила её. Затем сняла защитный полушлем с головы, обнажая жуткого вида швы. Закрыла глаза, сосредотачиваясь. Возложила ладони — иначе этот величественный, исполненный скрытой пугающей силы, жест не назовёшь. Ане показалось, будто в палате стало светлее и словно бы дохнуло озоном, как после только что отшумевшей грозы. Даже прислушалась поневоле — вот, сейчас грянет гром… Но грома не случилось. Лишь вспискнули, вскрикнули дурной тревогой приборы, и снова выровнялись, выдавая параметры здорового человека.

А швы на голове несчастной Акишевой побледнели, выцвели, стягиваясь сперва в тонкие чёрточки, а затем испаряясь вовсе. Доктор Хименес убрала руки, открыла глаза. Какое-то время смотрела в пространство перед собой, затем сказала:

— Будет жить.

Чуть улыбнулась, отступила. А там и транспортная капсула объявилась. Стали переносить спящую Акишеву туда, затем двинулись к лифтам, в полном молчании. Баранников смотрел на доктора Хименес с таким выражением лица, будто только что съел под дулом пистолета два ведра горьких лимонов. Ане знала, какие страсти раздирали его на части. С одной стороны, мерзкое генномодифицированное создание, целитель. С другой — с лёгкостью лишила почти умершего человека даже призрачной надежды встретиться со стариной Хароном, уложила несколько недель реабилитации в краткий миг и, надо думать, заодно уже убрала все неврологические последствия, положенные выбравшемуся из такой передряги пациенту.

Пациенту, которого потом публично расстреляют. За причастие и соучастие.

И тут Ане вспомнила о мальчике.

— Доктор Хименес! — крикнула она вслед. — Atendu,restadu! Подождите!

— Да? — она обернулась.

Капитан нахмурилась, но целительница отмахнулась от неё. Ане сбивчиво рассказала о мальчике, о его состоянии. Волновалась. Вдруг откажет? Она в своём праве…

— Я могу посмотреть, — согласилась она. — Но мне нужно разрешение от заведующего отделением.

— Ты задерживаешь нас, Мерси, — недовольно заявила Дёмина.

— Я за справедливость, Рина, — сказала Хименес. — Преступница будет жить, а искалеченный ею ребёнок погибнет. Мне это не ладно.

— Гордей Павлович, — обратилась Ане к Баранникову, — пожалуйста… Она может спасти Антошу Чекмарёва… дайте ей разрешение!

Заведующий молча посмотрел сначала на Ане, потом на Хименес, потом снова на Ане. Решал, видно, что делать, и не мог решиться. Всё же есть некоторые вещи в мире, с которыми примириться не так-то просто, и содеянное маленькой целительницей чудо было как раз из их числа.

— Да, она генномодифицированная, — сердито заговорила Ане, чувствуя, как вскипают на глазах отчаянные слёзы. — У доктора Хименес — целительская паранорма, и вы же сами видели, на что она способна. Что вам, жизнь мальчишки дешевле ваших убеждений? — добавила она, не зная, как ещё его вытряхнуть из той железной раковины из убеждений, предубеждений и упоротого упрямства, в которую он сейчас забился.

— Хорошо, — резко сказал доктор Баранников. — Я дам разрешение. Но только — для мальчика.

По поводу остальных пациентов Ане, в общем-то, особо не волновалась. Выкарабкаются. Не так легко, как Акишева, конечно же. Но им ведь расстрел и не светил.

Согласие было должным образом оформлено через личные терминалы обоих врачей, и заведующий сам провёл целительницу в реанимационную палату номер семь, где, кроме ребёнка, никого больше не было.

Маленький Антон Чекмарёв уже не дышал сам, за него работал аппарат. Реаниматолог на вопросительный взгляд Ане только головой покачал и отошёл, с любопытством наблюдая за Хименес. Та осторожно повела, не касаясь, ладонью над головой мальчика. Сказала:

— Случай не безнадёжный. Я могу попробовать. Но мне нужно согласие опекунов или родителей.

Мать Антона хмурилась, слушая объяснения.

— Мне необходимо согласие на паранормальное воздействие первой полной ступени, — объяснила доктор Хименес.

Она разговаривала через переводчик своего терминала. Настроила программку на свой собственный голос, получилось неплохо.

— Вы что, вы из этих, что ли? — недоверчиво переспросила мать.

Из этих. Да. «Господи, да придержи ты свои суеверия при себе», — молча взмолилась Ане. — «Какая тебе разница, кто спасает твоего ребёнка, обычный человек или человек с довеском в геноме!»

— Линия «Нор-Аль Мер-семьдесят три-прайм», — пояснила Хименес.

Да Хименес не поняла ничего, сообразила Ане. Наверное, код генетической линии целителя много может рассказать тому, кто о нём спрашивает, но матери Антона этот код совершенно точно ничего не объяснил. Кроме главного: за её сына сейчас возьмётся монстр.

— Я требую личного присутствия! — заявила она. — Я не оставлю Антошу наедине с… с вами!

Хоть проглотила определение, а то едва не высказалась. Всё же надежда спасти ребёнка не дала окончательно уронить голову.

Доктор Хименес покачала головой:

— Это исключено.

— Мне вы доверяете, госпожа Чекмарёва? — вмешался доктор Баранников, не дожидаясь отказа. — Я прослежу, что бы операция прошла надлежащим образом.

— Да, — кивнула женщина через время. — Да…

Паранормальное воздействие полной первой ступени, думала Ане. Насколько это просто? По сравнению, скажем, с Акишевой?

Это оказалось очень непросто.

— Исцеление всегда идёт через кризис, — объясняла доктор Хименес. — В данном конкретном случае… Мальчик переживёт клиническую смерть. Прошу вас, не пугайтесь и не мешайте. Помешаете, выдернете из транса раньше срока, — можем умереть.

— Вы или мальчик? — сухо уточнил Баранников.

— Все, — ласково пояснила Хименес. — Целительская паранорма относится к спектру психокинетических, при срыве она опаснее пирокинеза во много раз.

— Когда вы… лечили… Акишеву, вы об этом не предупреждали, — неприязненно заметил Баранников.

— Там воздействие было минимальным, — пояснила целительница. — Угрозы не существовало. Здесь такая вероятность отлична от нулевой, я обязана учесть её.

Минимальным! Ане смотрела на неё, раскрыв глаза. Если то было минимальное воздействие, что же будет сейчас?!

Доктор Хименес еще раз обвела взглядом всех присутствующих. Предупредила:

— Я начинаю.

Как-то по — особенному встряхнула руки, странный длинный жест, и Ане показалось, будто с пальцев маленькой женщины потекло прозрачное, едва различимое глазом золотистое пламя. Доктор Хименес сняла повязки с головы мальчика, повела ладонью над швами.

— Хорошая работа, — не оборачиваясь, сказала целительница.

В её голосе звучало неподдельное уважение. Заведующий скривился. Принимать похвалу от генномодифицированного специалиста было ему, что ножом по известной части тела. Доктор Хименес тем временем отключила аппарат искусственной вентиляции лёгких, вынула трубку из горла мальчика, снова провела ладонями над ним, и приборы зашлись тревожными сигналами, вытянулась в страшную прямую линия на экранчике кардиомонитора. И тогда полыхнуло. Резким золотым светом, по — прежнему прозрачным, но на удивление реальным и жарким. Полыхнуло и опало, и мальчик вдруг со всхлипом втянул воздух, закашлялся, выгнулся в судороге, — доктор Хименес придержала его, уложила обратно. Багровые швы на его голове побледнели, хотя не исчезли вовсе. А он вдруг открыл глаза, мутные от непонимания происходящего, и прошептал:

— Мама…

— Всё, — сказала целительница, отступая от постели на шаг. — Что смогла… Позовите мать.

Она пошла к двери неверным шагом, а у порога её подхватил под локоть Игорь, и Ане снова показалось, будто от руки Жарова прошло прозрачное пламя, на этот раз алое, прошло и разлилось по телу целительницы тонким коконом.

— Благодарю, комадар Жаров, — кивнула ему доктор Хименес, сразу почувствовав себя увереннее.

Значит, не показалось. Чем бы ни было паранормальное воздействие полной первой ступени, оно далось маленькой женщине непросто.

ГЛАВА 3

Ане уже собралась уходить — переоделась, мыслями улетела в родную спальню с затемнёнными до предела окнами, когда ей на терминал пришло сообщение от заведующего срочно явиться к нему в кабинет.

— Ну, что там ещё, — недовольно буркнула она себе под нос.

Но делать нечего, скинула куртку, оставила сумочку и поплелась к начальству, остро сожалея о собственной нерасторопности. Шевелилась бы поживее, то успела бы выбраться с территории госпиталя! Где смело можно было заявить Гордею Павловичу, что никакой возможности зайти к нему нет, сижу в транспорте, транспорт уже за городом. А так идентификатор напротив её имени в списке светится зелёным, не отбрешешься.

В кабинете заведующего внезапно обнаружилась капитан Дёмина. А сколько же времени прошло с тех пор, как Дёмина забрала эту… как её там… Акишеву?! С полдороги вернулась, поручив доставить виновную Жарову с напарником? Что же случилось…

У доктора Баранникова было хмурое и очень кислое лицо.

— У капитана к вам вопросы, Анна Жановна, — сказал он. — Ответьте, будьте так добры.

— Да, конечно, — сказала Ане. — Спрашивайте.

Дёмина активировала свой терминал и на голографическом экранчике соткалось лицо Лапы Веденеевой:

— Вам знакома эта женщина, доктор Ламель?

— Да, — оторопело ответила Ане. — Это Лара Веденеева, наша медсестра операционная. А с ней что? Тоже обвиняете?‼

— Нет, — качнула головой капитан. — Вы давно её знаете?

— Несколько лет, — ответила Ане. — И вот честно вам скажу, она про «мирумирников» только матерно выражалась, не могла она с ними сотрудничать!

— Когда вы последний раз её видели?

Ане стала припоминать. Получилось — давно.

— Она уволилась, причём как-то внезапно, не объясняя причин, — сказала Ане. — Родные ничего сказать не могли сами. Я слышала, она уехала. На второй материк.

— И вы не интересовались, почему? — уточнила Дёмина.

— Я пыталась вызвать её. Но она не отвечала, хотя информ выдавал, что её терминал активен…

— А вы, доктор Баранников, — повернулась капитан к заведующему. — Вы разговаривали с ней, когда подписывали увольнение?

— Да, — сухо ответил он. — Пытался уговорить остаться. Она не стала слушать.

— Странностей не заметили? Изменений в поведении, в построении речи, во взгляде?

Баранников тронул рукой подбородок. Сказал с удивлением:

— Да. Было…

— Вы говорите правду, — кивнула капитан.

— Вы что, читаете меня сейчас, что ли? — мгновенно рассвирепел Гордей Павлович, даже по столу ладонью пристукнул в гневе.

— Это запрещено без согласия, — отрезала Дёмина. — Но у лгущего человека меняется взгляд. И есть еще несколько характерных для вранья движений — глаз, губ, лицевой мимики. Нас учат распознавать это не прибегая к возможностям телепатической паранормы.

— Вы объясните, пожалуйста, — попросила Ане. — Что с Ларой? В чём вы подозреваете её?

— Некого подозревать, — капитан погасила свой терминал, спрятала его в карман. — Среди останков смертников, подорвавших себя на Фестивале Красок нашли фрагменты с генетическим кодом Ларисы Веденеевой…

— Как?! — вскричала Ане, прижимая к лицу ладонь.

— Почему? — одновременно с нею спросил заведующий.

— Ментальное программирование, — объяснила Дёмина. — Эмпат-императив на подавление воли, и человек внезапно уходит из больницы, придумывая какую — то непонятную причину. Исчезает из поля зрения родственников. И вот. Погибает…

— Я знал всегда, что такие, как вы…

Дёмина подняла ладонь. Сказала:

— Этим балуются не телепаты, поверьте. У нас за несанкционированный инфосферой доступ к сознанию нетелепата судят строго, вплоть до высшей меры. Это оборудование, приборы, опытные операторы. Технология для Ласточки, прямо скажем, нетипичная. Завезли извне. А вот кто… это мы и пытаемся выяснить.

— «Мирумирники» же, — тихо сказала Ане.

— Нашедшие себе покровителей за пределами локального пространства Снежаношара, — кивнула капитан. — Да. Впрочем, это моя работа…

Она встала, и Ане вдруг заметила, что у капитана тоже глаза красные, и лицо усталое. Тоже не спала пару суток подряд. Получила результаты экспертизы, вернулась обратно с полдороги, — выяснять… Не сахар и у них работа, поняла Ане. Не сахар!

Ане не помнила, как добралась домой. Дома она рухнула в постель, не раздеваясь, и провалилась в глубокий, без сновидений, сон как в колодец. А проснулась от вкусного, плеснувшего в душу детством запаха — запаха жареных оладьев и малинового мёда. За стеной, на кухне, возился кто — то большой и сильный. Ане улыбалась, узнавая знакомые шаги, представляя себе знакомое до боли лицо и уверенные руки. Она давно уже дала Игорю доступ к своей квартире, чтобы мог придти или уйти свободно. Служба у него была такая, что дёрнуть могли в любой момент, хотя бы и в середине ночи, и вообще. Если живёшь с мужчиной, но не доверяешь ему ключей доступа от своего жилища, то, спрашивается, зачем тогда живёшь?

С трудом поборов лень, Ане села, свесила с постели ноги. Обнаружила, что одета в сорочку, а костюм, в котором пришла и, — она помнила это совершенно точно! — завалилась в неразобранную постель, аккуратно разложен на стуле. Тонкий запах средства для стирки говорил о том, что одежду прогнали через полный цикл очистки и сушки. Ане взяла халат, накинула на плечи и вышла на кухню.

— Отдохнула? — спросил Игорь, отключая печь. — Садись, поешь…

Ане покачала головой, чувствуя, как разгорается в душе пожар.

— Игорь, — сказала она, — спасибо…

Обняла его, ткнулась лицом ему в шею, шептала слова благодарности, а руки жили отдельной жизнью — гладили его могучие плечи, спину, спускались вниз. Как же ей недоставало в эти напряжённые, безумные, страшные дни его спокойствия, сухого жара его паранормы, его рук, голоса, прикосновений…

«Я люблю тебя», — думала Ане. — «Я хочу быть с тобой, всегда. Что бы ни произошло. Что бы ни случилось. Всегда… всегда…»

Осень набирала силу: по утрам лужи после ночного дождя схватывало белым, воздух дышал свежим морозцем. Кружил листопад, усыпая тротуары, улицы, крыши жёлтым, розовым и пурпурным ковром. Солнце пряталось где-то за Донной, подсвечивая сумрачную небесную хмарь лёгким синеватым золотом.

До Ярсеневска ходил скоростной «шарэкс» — «Шаров-Экспресс», изобретение КБ имени Шарова Сергея Яковлевича, инженера-изобретателя, воплотившего в жизнь в первое столетие натурального века сеть железных дорог, связавшую Юг Первого материка с Востоком материка Второго в единое целое. С тех пор все поезда, ходившие по ЮВЖД, звались «шарэксами», даже если разрабатывали их в других конструкторских бюро и производили на других заводах.

Всю дорогу Ане безбожно проспала на плече у Игоря. Всплывала иногда сквозь мрак тяжелейшей усталости, ощущала плавную скорость идущего полным ходом вагона, негромкую приятную музыку, звонкие голоса детей через четыре окна вперёд по проходу, ровное, родное тепло рук своего мужчины, и — проваливалась снова. Её б воля, ни на какие скачки она бы не поехала. Но очень уж не хотелось обижать отца…

Ярсеневск встречал ясным, пронзительно-синим, с проседью, небом, хрустким ледком под ногами, запахами осенних цветов и палых листьев. Ветер трепал выбившиеся из-под шапочки волосы, холодил шею, руки. Ане зябко ёжилась, жалась к Игорю, которому холодная погода не просто была нипочём, она ему нравилась. Неудивительно, если вспомнить его рассказы о мире, где он вырос. Ане честно пыталась представить себе мир, где круглый год идёт снег, получалось у неё плохо. А под конец поездки, последние десять минут, когда «шарэкс» плавно сбрасывал ход, ей приснился сон.

Яблони в цвету, и утонувший в снегу сад. Нежные розоватые лепестки, доверчиво раскрытые навстречу негреющему злому солнцу. Вспыхивающие на свету радужные искры, — мороз стоял небольшой, на дворе стояла весна, но всё ж таки это был мороз, и атмосферная влага оседала на землю тонким прозрачным шлейфом редких снежинок. И это была картина такой запредельной красоты, что хотелось замереть, затаив дыхание, и стоять так до скончания мира. Чтобы не потревожить торжественную хрупкую тишину заснеженного сада…

Ане проснулась за две минуты до окончания пути. Сон задержался в памяти, не хотел отпускать. «Я буду там», — замирая в сладком предчувствии, поняла Ане. — «В этом саду, у этих яблонь. Я буду там!» Знание дышало повелительной ясностью предвидения.

Папа встречал у ипподрома. Выглядел безупречно, как, впрочем, всегда. При виде Игоря родитель немного оторопел, так как быстро опознал в нём не просто чужака, но — военного, солдата-пирокинетика. Да, папа. Извини. Другого у меня нет, и не предвидится.

— Рад знакомству, сударь, — вежливо, на старинный момент ответил Игорь.

— Да уж, — сказал папа, но руку Игорю пожал, хотя Ане очень беспокоилась, что не станет, причём не станет демонстративно.

От папы вполне можно было ожидать чего угодно. С его-то убеждениями.

— Как же вы познакомились? — спросил он.

— Игорь меня спас, — объяснила Ане, собственнически беря Жарова под руку. — Во время того погрома. Если бы не он… — и она невольно вздрогнула, вспомнив пережитое.

— И ты, разумеется, влюбилась в него, — не без сарказма уточнил папа, качая головой. — Женщины…

Игорь тихо улыбался, но смотрел настороженно. Ане уже успела его изучить. Что-то Жарову не нравилось в окружающем пространстве, вот и смотрел, отслеживал, прислушивался. Потом папа заговорил о скачках, о фаворитах нынешнего сезона, о своих надеждах, и внезапно Игорь поддержал беседу. У них на Терре, оказывается, тоже были скаковые и беговые лошади, модифицированные под местные условия, конечно же. И конный спорт. И состязания, а как же. У Ане немного отлегло от сердца. Два любителя нашли друг друга, ишь, как глаза разгорелись, обсуждают тонкости разведения рысаков.

Несмотря на то, что всю жизнь Ане провела бок о бок с лошадьми, особого интереса к ним она не проявляла. Жила другими надеждами, если можно так выразиться. Повторить наизусть анатомический справочник под редакцией Бартеньева — пожалуйста, а вспомнить, как звали фаворита прошлого сезона — увольте…

Так что ей сразу же стало скучно. И голова снова налилась чугуном. Сказывались недосып и дикое напряжение последних дней. Сквозь полудрёму словно из другого мира доносились выкрики и шум с трибун, — кто — то там кого-то обошёл на полкорпуса, кто — то сошёл с дистанции, кто — то отстал… Папа, азартный игрок, предлагал Игорю сделать ставки, тот отказался.

— Это запрещено, — отвечал он категорично. — Азартные игры, тотализатор, — вот это всё.

— Скучно же вы живёте, — качая головой, отвечал папа.

Ане дремала, но по голосу отца легко достраивала его образ — ироничную улыбку, взгляд, тонкие, сросшиеся на переносице брови…

— Да не скажите, Жан Валерьевич, — со смешком отвечал Игорь. — Веселья — то хватает… То ты кого-то жаришь, то с тобой пытаются сделать то же самое. Расслабляться некогда.

— Ну, это не веселье, — возражал папа. — Это — работа…

Работа. Ане совсем уронила голову. Приснилась ей последняя операция, вскрытая черепная коробка очередного пациента и строгий Гордей Павлович рядом, шевелятся губы, отдавая распоряжения, и Ане старается выполнять их, но не успевает, не успевает, не успевает… и ломаная линия на кардиомониторе схлопывается в зловещую прямую, а руки почти физически ощущают, как протекает мимо них не спасённая жизнь… Вздрогнула, очнулась.

— Что же вы теперь делать будете с моей дочерью, молодой человек? — тихо спрашивал папа.

— Люблю её, — просто отвечал Игорь.

Люблю. Ане улыбнулась поневоле. Надо было слышать, как это прозвучало! Спокойно и вместе с тем жарко. Нежно, и одновременно с угрозой: не брошу, не заставите. Не бросит. Вот уж кто — то, а Игорь Жаров точно не бросит.

— Любите, — раздумчиво повторил папа. — Но раз уж так, неплохо бы тогда и жениться.

— Свадьбу мы ещё не обсуждали, — невозмутимо выговорил Игорь. — Но дело поправимое. Скоро поговорим.

— И вы увезёте её с планеты, не так ли? — продолжал допытываться папа. — Когда вы сменяетесь или как это у вас называется…

— Зимой, через полгода… — ответил Игорь.

— Долго ждать… — показалось, или в голосе отца прозвучало неудовольствие. — Вот что скажу: женитесь и увозите её с этой проклятой планеты как можно скорее.

Ане села ровнее, распахнула глаза. В ложе стояла тишина, папа включил защитный кокон, что бы можно было спокойно поговорить. Последние слова прозвучали в этой искусственной, неживой, ватной какой — то тишине как набат. Папа — хочет, что бы она уехала?! Что — то раньше у него другое мнение по данному вопросу было!

— Почему планета проклятая? — спросил Игорь.

— Я не слепой, — резко ответил папа. — И не глухой. «Мирумирники» распоясались совсем. Вы стоите здесь не просто так, вы ждёте приказа. Скоро на Ласточке начнётся война. Как у вас говорится, наземная операция. Я хочу, что бы моя дочь оказалась как можно дальше отсюда. После того, как я едва не потерял её…

Он судорожно вздохнул, и замолчал. Ане тоже вспомнилась та ночь, наполненная ужасом и сумасшедшим, обречённым на неуспех бегом. Если бы не Игорь с напарницей… Всё окончилось бы очень печально, не успев даже начаться. Но папа удивил! Безмерно.

Надо же. Где он был два года назад, когда Ане с боем отстаивала своё право пойти на имплантацию и переобучение!

Притворяться спящей и дальше стало невозможно.

— Без меня меня женили, — сердито буркнула

Ане, открывая глаза. — Какая война, папа?

— Ты так замечательно спала, дочь, — с неудовольствием сказал папа. — Могла бы спать дальше.

— Не могу, как видишь. О какой войне ты говоришь?

— Ни о какой, — хмуро отрезал отец. — Это всё — так. Слухи. Догадки.

— А вы расскажите детальнее об этих догадках и слухах, Жан Валерьевич, — невозмутимо предложил Игорь. — Я передам… кому надо.

— Не сомневаюсь, передадите, — нелюбезно отозвался старший Ламель. — Но мне известно не больше вашего. Даже меньше, ибо, сами понимаете, особый отдел не держу.

— Папа! — возмутилась Ане.

Он только головой покачал. И тогда она обратилась к Жарову:

— Игорь!

Тот потёр ладонью затылок. Сказал:

— Нехорошо, конечно, получилось, я-то всё иначе… организовать хотел. Но раз уж так… Пойдёшь за меня замуж?

Ане села ровнее. Потёрла лицо. Сказала мстительно:

— Мне надо подумать!

— Упрямая ослица, — прокомментировал папа и отвернулся.

Ане вспыхнула. Что Игорь замуж позвал — в другое время она бы прыгала от счастья. Но не после того, как услышала разговор между ним и отцом. Какой — то нехороший разговор, очень похожий на торг. А что отец Игорю пообещал, вот вопрос! Женись на моей дочери, увези её с планеты, а я тебе за это… Так, что ли? Надо же было не расслышать деталей!

Но она не успела ничего сказать. За барьером, со стороны поля вспух громадный шар бешеного огня. Вспух беззвучно, из-за включенного «режима тишины». С завораживающей неспешностью поплыла в лицо волна багровой смерти. Ане не успела испугаться, она не успела даже шевельнуться. Папа, кажется, тоже застыл, глазам своим отказываясь верить. Один Игорь успел.

Позже, вспоминая, Ане так и не смогла определить, что же именно Жаров сделал. Он вскинул к лицу сомкнутые кулаки, и над головой сомкнулся огненный щит. Хотелось засмеяться: старая, из детских книг о седом докосмическом веке Старой Терры, о натуральном веке Ласточки, истина — огонь в загоревшейся или подожжённой степи останавливают огнём же. Но какой огонь способен защитить от мощного взрыва, накрывшего ипподром…

Огонь пирокинетической паранорамы.

Дрогнуло, провалилось под ногами перекрытие. Как в замедленном сне… Игорь вытолкнул из ложи, за дверь, в коридор, и там Ане скатилась по лестнице. Вскочила, потирая ушибленное место, и время вновь рванулось вперёд. Ударил в уши многоголосый крик, вой сирен, в нос дохнуло отвратительным запахом гари, человеческого страдания и смерти…

Игорь протянул руку, Ане вцепилась в его ладонь обеими руками, потому что это был единственный островок среди вставшего на дыбы океана горя.

— Пойдёмте, — сказал папа, он был цел, не считая разодранного рукава. — Пойдёмте! Надо уехать отсюда как можно скорее…

— Нет, папа, — сказала Ане, встряхивая головой, в ушах словно поселился тонкий раздражающий звон. — Я — врач! Я пойду туда.

— С ума сошла?! — мгновенно рассвирепел старший Ламель. — Ты — узкий специалист, нечего тебе там де…

— Папа, — жёстко сказала Ане, дождалась, когда он замолчит, и только тогда продолжила: — Первую помощь оказать может и узкий специалист. Прости, но я пошла!

— Я с тобой, — вызвался Игорь.

Ане вопросительно взглянула на него.

— Нас тоже учат, — объяснил он. — Первую помощь оказывать…

Логично. Война и медицина — две родные сестры, где одна, там и другая.

— Пойдём, — сказала она.

— Жаров, — окликнул папа.

Игорь обернулся.

— Присмотри за ней.

А Ане поразилась, каким усталым и старым глядело лицо отца. Как будто неумолимое время, которому должно было настигнуть шестидесятилетнего мужчину в расцвете сил только самое малое где-то через полвека, согнуло его прямо сейчас.

Потом она и Игорь сидели на веранде какого — то ресторанчика, руки ревели от усталости — Ане помогала бригадам экстренной медицинской помощи, пи уже думала, это никогда не окончится, поток раненых, пострадавших, находящихся в шоке людей. Ане пила обжигающий кофе, не чувствуя вкуса, и думала… да ни о чём, фактически, не думала. У самой шок не проходил. Сволочи, какие же сволочи! Барсучанск, теперь Ярсеневск…

Игорь невозмутимо просматривал экранчик собственного терминала. Обращение одного из полевых командиров «мирумирников». Тот, держа в руках оружие, объяснял, что Барсучанск и Ярсеневск — это ещё цветочки, а ягодки все впереди, и пока на Ласточке стоят военные базы Федерации, террор будет только нарастать. Чужаки должны убраться с родной планеты! Нелюди, генномодифицированные, нечеловеческие расы вроде тамме-отов и гентбарцев, все — вон, убирайтесь, откуда явились. А те, кто привечает их, пусть берегутся. Пусть берегутся и вздрагивают во сне жители городов, терпящих на своих улицах нелюдей, снабжающих их проклятые базы продовольствием, пусть…

— Да выключи ты уже, — не выдержала Ане. — Игорь! Что за радость слушать эту гниду!

Игорь невозмутимо погасил и спрятал в карман терминал.

— Рожу запоминал, — объяснил он. — Товарищ даже не прятался, если ты обратила внимание. Н-ну… будем искать…

Ане только вздохнула. Пока искать у военных получалось плохо. Может быть, только пока? Или «мирумирник» прав и дальше будет только хуже? Она поёжилась, обхватывая себя руками за плечи. Куда уже хуже…

И тут вдруг увидела. За дальним столиком. С двумя девушками. Сидел и весело пересмеивался с ними человек, чьё лицо не раз возвращалось к ней в кошмарах, в кошмарах, оставшихся после разгрома госпиталя…

— Игорь, — севшим голосом прошептала она

Игорь вопросительно поднял брови.

— Вон туда посмотри… нет, левее. Видишь?

— Человек в белом свитере? — уточнил Жаров.

— Да. Это он… убил… доктора Альтова…

— Ты уверена? — Игорь мгновенно подобрался.

— Да я… я его рожу… на всю жизнь… — всхлипнула Ане, стискивая кружку с кофе, и та вдруг лопнула в её руках, потекло по блузке горячим и чёрным.

Человек в белом свитере вдруг поднял голову, встретился взглядом с нею. Ане вздрогнула, ей показалось, будто она собственную смерть увидела. Что увидел тот человек, оставалось только гадать, вероятно, то же самое. Потому что он вскочил, опрокидывая стол, завизжали сидевшие рядом с ним девушки. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Ане нырнула под стол, и четвёртый выстрел срезал резной столбик за её спиной, брызнула щепа. А Игорь уже летел на бандита, в прыжке разворачивая перед собою страшный огненный таран. Яростный крик, вопли, влажный стук. И тишина…

Ане осторожно вытянула голову над столом. Нападавший был мёртв, он пытался сбежать, перемахнув через высокую висячую клумбу с цветами. Не успел. Лежал с неестественно свёрнутой шеей, с обожжённой грудью и застывшими бельмами неподвижных глаз. А на веранду поднималась капитан Дёмина.

Сегодня она была в гражданском. Тёмно-бордовые, почти чёрные, свободные брюки, вишнёвый свитер ручной вязки, лёгкая нежно-фиолетовая курточка. Волосы вместо хвоста на затылке, рассыпаны свободно по плечам… Вот только знак паранормы зря на воротничке оставила, по нему сразу видно — не местная. Народ давно уже научился распознавать телепатов по такому вот значку, так что за безобидное украшение его уже не выдашь.

— Убил, — с неудовольствием высказала Дёмина, рассматривая труп.

— Виноват, госпожа капитан, — усмехнулся Игорь.

— Пасли его с самого начала бадабума, — пожаловалась Дёмина. — И вот. Пал смертью храбрых от руки одного солдафона.

— Больше не повторится, госпожа капитан.

— Дурака валять перестань, — морщась, посоветовала капитан. — Тебе не идёт.

— Есть перестать валять дурака, — отозвался он, усмехаясь уголком рта.

— Жаров, — негромко, но с отчётливой угрозой сказала она.

Он молча поднял руки, всё, мол, сдаюсь. Дёмина перевела взгляд на Ане.

— Он убил доктора Альтова, — сказала Ане, волнуясь. — Я помню! Я его вспомнила! Да вы же сами тогда у меня всё посмотрели, взгляните ещё раз, вспомните, в архиве уточните…

— Так, — кивнула капитан. — Почему я не удивлена? Под телепатическим надзором повторить свои показания можете?

— Да, — Ане не колебалась ни минуты. — Прямо сейчас?

— Желательно, — вздохнула Дёмина.

И вновь, как на той беседе тогда, на базе, после погрома, отбросило в памяти назад по времени. Ане заново пережила последние события, невероятно обострившимся вниманием отмечая всё вокруг до мельчайшего штриха. Вот она сидит за столиком, просит Игоря отключить манифест «мирумирника». Вот обводит взглядом веранду и замечает преступника. Вот летят прямо в лицо комочки смертоносной плазмы, удивительно, что они не достигают цели. Прыжок Игоря, короткая схватка, смерть мерзавца… Тупая, ноющая боль в висках.

— Благодарю, — сухо кивнула Дёмина и переключилась на девушек.

Те знали до обидного мало. Парень подсел к ним за столик, кругом было занято, а у них одно место оставалось. Шутил весело, клеился в меру, вообще, скорее понравился, чем нет. Приглашал погулять в парке, не отказались. Потом обращение это посмотрели с терминалов… Он ругался, обзывал командира «мирумирников» сволочью. Имя? Не называл, да мы не спрашивали. И сами не назывались. Кажется.

По улице прошла волна света — один за другим зажигались фонари общего освещения. Закат истекал оттенками свежепролитой крови. Пахло бедой, речным ветром и осенью.

Ане проснулась на рассвете, подхватилась с постели, уцепив глазом время на терминале, брошенном у подушки — восемь-сорок. Опоздала! Проспала! Планёрка через двадцать минут! Баранников сначала окатит презрительным взглядом, затем медленно, с чувством, толком и расстановкой, отпрепарирует тупым скальпелем. Танеевой уже от него досталось, за двухминутное опоздание. Врагу не пожелаешь. Сам же заведующий не опаздывал никогда.

Потом в сознание вломилась память о Ярсеневске, и вместе с нею пришло понимание, что на работу только завтра, а сейчас — законный отгул и можно спокойно спать себе дальше.

Ане повернулась на бок, сунула руки под щёку и честно попыталась уснуть снова. Какое там! Ни в одном глазу. Пришлось встать.

Она села, спустила ноги с постели. По ступням потянуло неприятным холодком. Всё-таки осень, а где-то внизу оставили открытыми то ли окна, то ли дверь. Внизу?!

Ане проснулась окончательно, осознав, что наблюдает вокруг собственную свою комнату в родовом особняке. Цветочное! Ну да, вчера они приехали в Цветочное. Папа узнал, что дочку едва не пристрелил один из «мирумирников», мгновенно примчался к тому кафе, поссорился с капитаном Дёминой, обозвал Игоря тупицей и недотёпой, а собственно дочку — глупой дурочкой. Заявил, что сейчас прикажет своим людям схватить оную дочку и сунуть в машину, после чего — в Цветочное на полном ходе. На слове «схватить» Игорь сумрачно встал между своей женщиной и её отцом. Дёмина же, откровенно говоря, потешалась, чтобы не сказать, ржала. Не в полный голос, но лицо у неё было очень говорящее. Ане от этакого позору чуть сквозь землю не провалилась.

Цветочное. Ане встала у окна, потянулась. Далёкие, белоснежно-царственные, вершины хребта Харитонова. Будто кто-то капнул водой на густо закрашенное синим небо, а потом тонкой кисточкой провёл зубчатую линию неприступных пиков. Знакомые с детства холмы предгорий, сиренево-синие из-за вродефиалки, местного эндемика, отдалённого схожего с фиалкой терранской. Вродефиалка цвела всю осень и начало зимы, лёгких морозов она не боялась. Сколько раз Ане видела бескрайние ковры из нежных цветков, качавшихся над свежевыпавшим снегом!

Она вздохнула, прошла к постели, зябко поджимая пальцы босых ног. Надела тапочки, накинула тёплый халат, спустилась вниз по широкой лестнице с резными перилами. Как здорово было кататься по этим перилам в детстве! Садишься на самом верху и — йэх! Ане покачала головой. Мелькнувшую в голове задорную мысль она старательно утрамбовала и спрятала в сундук. Не девочка. Не десять лет. Насмотрелась в травме на свёрнутые шеи и сломанные спины, некоторые из них сама оперировала…

Внизу, в малой кухне обнаружила Игоря. Он старательно размешивал в большой кружке горячий травяной чай, сыпал что-то из белого длинного пакетика, и снова размешивал. Ане обняла его со спины, дохнула в ухо:

— Доброго утра!

— Доброго, — отозвался он, отвечая на поцелуй.

Ане села рядом, спросила:

— Что это ты туда подмешиваешь? Яд?

— Стимуляторы, — неохотно объяснил он. — Я вчера устал, Аня…

— Ну… ты же ведь выспался? — удивилась она.

— С тобой поспишь… — хмыкнул он.

Ане покраснела, как девчонка. Честно говоря, большую часть ночи они и вправду не спали. Прошли по краю, Ане вздрогнула, вспомнив, как прошёл над головой смертоносный разряд, сразу вспомнился запах гари, смерти, адреналина. И, едва они оказались в безопасности, откуда-то из глубины, из тех давних веков, когда человек еще пробовал на вкус первые проблески разума, поднялось мощное дикое чувство. Крышу унесло вместе с гвоздями у обоих. И возвращаться та крыша не собиралась: Ане придвинулась к Игорю ближе, положила голову ему на плечо.

Тёплый, родной. Мой. Никому не отдам!

— А всё-таки, зачем тебе стимуляторы? — спросила она. — Ты — наркоман? Как же тогда тебя из армии ещё не выгнали?

— Можно сказать, что и наркоман, — покладисто согласился он, и улыбнулся, погладил ладонью её по волосам: — Не переживай… ничего подобного… Вчера у меня случился перерасход. Чтобы избежать паранормального срыва, надо выпить эту гадость. Ты же не обрадуешься, если я вдруг нечаянно спалю твой дом?

— Нет, конечно, — заявила Ане. — Чему тут радоваться? Нашему дому свыше ста лет, мы уже в восьмом поколении здесь живём! Спалишь — убью!

— Убьёт она, — хмыкнул Игорь, залпом выпивая свой, с позволения сказать, чай. — Ну, разве что нежно…

Ане пихнула его кулачком в каменное плечо, он перехватил её руку, притянул к себе, и через мгновение они уже самозабвенно целовались.

— Кхм, — папин голос раздался, казалось, чуть ли не над головой. — Вы к себе бы поднялись хоть что ли, голубки.

Ане отодвинулась, смущённо поправляя одежду. Игорь положил руки на стол, ничуть не переживая по поводу неловкости момента.

Папа выглядел как всегда, безупречно. Уже в костюме при галстуке, волнистые волосы зализаны назад, только плюшевые домашние туфли чудовищного объёма портили весь образ. Папа не любил представительскую обувь, а носить её приходилось. Но уж дома-то он был волен ходить в любимых тапочках, сколько пожелает. Хотя на взгляд Ане эти тапочки следовало бы безжалостно сжечь. Такой кошмарный дизайн еще поискать, найдёшь не сразу. Папе их шили на заказ.

— Вообще-то, — сварливо выговорил папа, — мне полагается вас, молодой человек, окунуть в смолу, вывалять в перьях и выкинуть вон за пределы Цветочного. Как, э-э, осквернителя чести дочери. А тебя, солнышко моё великовозрастное, положено вожжами. За строптивость и дурной нрав, не позволившие оную честь уберечь до свадьбы

Игорь прижал ладонь к лицу, тихо давясь от смеха. Ну, да. В смоле и перьях. Его. Папа на голову ниже и раза два уже в плечах…

— Папа! — возмутилась Ане. — К чему ты вспоминаешь эти дикие условности натурального века?!

— К тому, что свадьба-то когда, драгоценные мои?

— Так, — Ане положила ладонь на руку Игоря, мол, молчи.

Выпрямилась. Сказала, чётко выговаривая слова:

— Я пойду замуж, папа. Но я никуда с планеты не уеду. Просто потому, что я нужна здесь.

— Странно, — сказал он. — Ты же всегда хотела вырваться отсюда, а я противился этому. Боялся, что выпорхнешь в эту свою Галактику, и больше я тебя не увижу… А теперь, когда я смирился с твоим желанием, ты вдруг передумала. Почему?

— Вчера, в Ярсеневске, — тихо пояснила Ане. — У них же ни у кого медицинских имплантов не было. Ни у кого, папа! Они старались, они работали на пределе, но они не могли… не могли так, как я. Разница в методах и скорости работы не просто существенна, она огромна. А я разорваться не могла тоже. И люди умирали… умирали… Те, кто мог бы жить, — на этих словах Игорь обнял её, прижал к себе, и она была очень благодарна ему за поддержку. — Это всё нужно менять, папа! Личным примером в том числе. А какой будет из меня пример, если я покину планету?

— Никакого, — понимающе кивнул он, вздохнул и сказал: — Но знала бы ты, как мне за тебя страшно… И было страшно всегда.

— Да, папа, — тихо сказала Ане. — Я тебя люблю, папа…

— Береги её, Жаров, — сказал отец. — Сам видишь… обстановка у нас… а дочь у меня только одна.

— Сберегу, — сурово пообещал Игорь.

Ане откинулась назад, положила голову ему на плечо. Он сбережёт, никаких сомнений. У папы, видно, тоже сомнений не возникло. Но он всё равно сказал:

— Лучше бы ты уехала всё-таки.

Ане покачала головой. Нет. Не уеду. Это моя планета. Это мой мир. Моя земля, мой город, моя больница. Не уеду. Не брошу…

После того, как схлынул поток пострадавших, вернулись к плановым операциям. Ане рассматривала томограммы на своём терминале, продумывала, как будет со всем этим безобразием разбираться. Лена Танеева за своим столом занималась тем же, они делили один кабинет на двоих. На самом деле, на четверых, здесь же принимали пациентов и работали доктора второй смены. Но вторая смена отсыпалась в свои законные выходные.

Дети. Диагноз — гидроцефалия. Вот, на трёхмерной голографической модели, белые тени, — это полости с жидкостью, омывающей мозг. Если по какой-то причине отток жидкости затруднён, тени растут, увеличивается давление на мозг, последствия — инвалидность и смерть. Внешне голова ребёнка становится непомерно огромной. И если не провести операцию в первые же часы жизни малыша, разгребать проблемы приходится потом всю оставшуюся жизнь. Проклятые «мирумирники»! Чтоб им всем…

— Что? — переспросила Лена.

Ане поняла, что ругательства произнесла не мысленно, а вполне вслух.

— «Мирумирники», — объяснила она. — Они взрывают, калечат, убивает — ради вот этого. Чтобы дети росли инвалидами или умирали во младенчестве. Потому что мы с тобой — врачи-убийцы, жрецы поганого прогресса, и допускать нас к детям значит недопустимо искажать образ человеческий, заложенный в них природой от рождения. Сволочи! — она потёрла лицо ладонями. — Какие же сволочи!

— Сволочи-то сволочи, — сказала Лена, — но, согласись, образ человеческий без дела искажать — тоже нехорошо…

— Что? — Ане выглянула из-за экрана. — А ты сама сейчас чем займёшься-то? Не тем ли самым искажением?

— Я говорю, без дела, — мирно пояснила Лена. — Всякие там генные модификации. И прочее.

— Генные модификации разные бывают, — ответила Ане, вспоминая Игоря.

— Да все они одинаковы, — Лена сделала рукой рожки, отгоняющие зло. — Нелюди…

— М-угу, — отозвалась Ане, выстраивая на модели план будущей операции. — Нелюди. Без одного такого нелюдя я бы сейчас с тобой не разговаривала. Дважды жизнь мне спас. При погроме и в Ярсеневске.

— Я бы лучше умерла, — непримиримо заявила Танеева. — Чем позволять такому к себе прикасаться…

— И что ж ты не умерла? — сердито спросила Ане, отключая терминал. — Мы же вместе были рядом с Сергеем Евгеньевичем. А убивали нас, если ты не забыла, товарищи с безупречным с точки зрения природы геномом! Безо всяких лишних довесков в нём.

Танеева смотрела зло, как всякий человек, у которого нет аргументов, а есть только эмоции. Её терминал окрасил изображение черепа пациента красным, и в левом верхнем поле мигала алая строчка.

— Другой шунт возьми, — посоветовала Ане. — Не Зверинцевой, а Шамолина-икс-восемь.

Лена вспыхнула, уткнулась в терминал. А Ане впервые подумала о заведующем без привычного раздражения. Доктор Баранников взял за правило проверять все предварительные модели, поначалу такое недоверие дико бесило, но сейчас, глядя на пунцовую Танееву, яростно исправлявшую собственный косяк, Гордея Павловича можно было понять. Это — всего лишь модель, а что было бы с живым человеком? То-то же.

После смены уходили все вместе. Не то, что бы Ане подружилась с заведующим. Нет. Но лёд тронулся, она уже не воспринимала этого человека врагом. Не говоря уже о том, что отчаянно хотела еще раз встать за стол рядом с ним. И у него поучиться. Гордость пока что не давала попросить прямо. Ещё не время. Ещё рано. А он сегодня похвалил её. Скупо, на два слова. Когда просматривал томограммы на своём терминале по прооперированным неделю назад. Но Ане хватило. Улыбалась весь день.

Осень дышала промозглой сыростью. Листья облетели почти все, лежали под ногами, мокрые и несчастные. Солнце падало за хребет Харитонова, разливаясь по вершинам малиновым огнём. Световой день продолжал сокращаться, скоро приходить на работу и уходить с неё придётся в полном, пронизанном огнями уличных фонарей, мраке. А зимы на Первом континенте Ласточки — суровые и долгие…

Игорь ждал её, сердце трепыхнулось при виде его мощной фигуры, поднявшейся навстречу по широким ступеням парадного больничного крыльца. Танеева смотрела, будто привидение увидала, а Баранников скривился, будто лимон надкусил.

— Это мой жених, Игорь Жаров, — сказала она. — Игорь, а это доктор Баранников Гордей Павлович, заведующих нашим отделением, и моя коллега, Лена Танеева.

— Рад знакомству, — с улыбкой сказал Игорь, протягивая руку.

Баранников скрестил руки на груди, смерил Жарова презрительным взглядом. А Ане вдруг ощутила, почти услышала физически, как рушится едва наведённый общей работой мост между нею и заведующим. Не простит. Не его дело, разумеется, но Игоря Жарова он не простит.

— Не могу сказать, что рад тоже, — заявил Баранников. — Убирались бы вы из моего мира по-хорошему. Все вы, и поправшие образ человеческий, и нелюди, с вами пришедшие.

— Не получится, — сощурившись, сказал Игорь.

— А мы поможем, — пообещал Баранников, и добавил злобно: — Если бы не вы, в Барсучанске и Ярсеневске ничто не взорвалось бы. Из-за вас…

— Дороговичи и Белую Калитву тоже мы сожгли? — нехорошо улыбаясь, поинтересовался Игорь.

Ане положила ладонь на локоть своего мужчины. Как бы драки еще не вышло… Игорь, понятно, первым не полезет, но что взбредёт в голову Баранникову?

Заведующий отшагнул в сторону и пошёл прочь не оглядываясь, прямой, как палка. Танеева заторопилась следом.

— Вот же фрукт! — с восхищением выговорил Игорь, рассматривая упрямую спину доктора.

— Извини, — виновато сказала Ане. — Он вот такой у нас и есть. Непримиримый.

— Надеюсь, хоть не «мирумирник», — заметил Игорь.

— Да нет, — отозвалась Ане. — Нет, он «мирумирников» тоже не любит…

В тот вечер они долго бродили по Барсучанску, просто так, без цели, держась за руки, словно влюблённые подростки. Улицы подмигивали им цветными фонарями. Холодало, вскоре моросящая водяная пыль начала превращаться в снежинки, и те кружили в тёмном, рыжем от уличного освещения, небе, ложились под ноги и тут же таяли под ногами. Снег. Первый снег в этом году…

Приятно в непогоду сидеть в тепле, у окна, завернувшись в шерстяной, ручной вязки плед! Ане одно время увлекалась вязанием: успокаивает нервы и дарит эксклюзивные вещи, которые нигде и ни у кого больше не встретишь. Потом закружило в работе, стало не до вязания, но остались вещи с той поры. Свитера, салфетки. Плед.

Игорю плед был не нужен. Ане видела, как он умывался свежевыпавшим снегом. Вышел во двор в одних шортах, сгребал обеими руками налипший на пушистые ветви елей снег… Радовался. Ане ёжилась, на него глядя.

Когда вернулся в дом, от него на всю квартиру пошёл острый ванильный запах зимы, холода, метели и почему-то праздника, хотя до праздника было ещё далеко. Ещё не раз и не два пойдёт, а затем растает позднеосенний мокрый снег. Ещё световой день будет сокращаться и сокращаться, пока не установится бестеневая жемчужно-сиреневая, в тон низким облакам, погода…

— Куда! — упёрлась Ане ладошками в грудь Игоря. — Холодный же весь!

— А мы это исправим!

И от его рук волнами расходилось тепло, осыпалось диковинными огненными цветами, приятно щекоча озябшую кожу….

Потом, уже в постели, обнимая своего мужчину, Ане спрашивала:

— Игорь, а что для тебя — холод? Бывало же так, что ты замерзал, несмотря на свою паранорму?

— Бывало, — отвечал он. — Дома…

— На Старой Терре?

— Да. Примерно половину планетарного года в наших широтах стоит такой мороз, что из дома лучше не выходить вовсе, а если вдруг понадобилось, то одеваешься чуть ли не в скафандр лёгкой защиты. Жизнь замирает тогда, и только ветер несёт колючий, вымороженный снег — при ясном небе. Я как-то попал… в детстве… глупый был. Детям и подросткам лет до шестнадцати нельзя покидать домовладение в одиночку, всё это от того, что паранорма просыпается лишь с началом созревания и какое-то время поток нестабилен, то есть он, то нет его. Но я был умный, — Ане легко увидела сквозь полумрак его улыбку, чуть смущённую, немного ироничную, — он критически смотрел на себя в прошлом, отмечая, каким глупышом был тогда. — Пошёл к соседям… Через сад.

— И что? — спросила Ане.

— И не дошёл, — пояснил он. — Замёрз. Очнулся в больнице. Целители у нас отличные, только штука в том, что исцеление паранормальное всегда идёт через кризис. Короче говоря, было зверски больно. А там и батя добавил, — он снова усмехнулся. — Вложил, так сказать, добавочного ума в задние ворота…

Ане пыталась вообразить себе этакую картину и не могла. Представить Игоря нашкодившим мальчишкой было невозможно. Казалось, таким, как сейчас, огромным, широкоплечим и серьёзным он был всегда, от начала мира…

Утром, за завтраком, Ане вспомнила разговор Игоря с доктором Баранниковым, и спросила про Дороговичи. Она знала, что город был уничтожен «мирумирниками», причём именно тогда, когда она сама проходила обучение в госпитале на GVS Снежаношара, но и только.

— Ваша планета еще не вышла толком из натурального века, — объяснил Игорь. — Её вновь открыли всего сорок лет тому назад. Вообще, Федерация редко вмешивается во внутрипланетарные дела, почти никогда. Но у вас что-то никак не получалось выстроить единую власть на оба материка. Конфликты, склоки, войны, страх перед прогрессом, не очень-то характерный для возвращенцев, для тех, кто, спустя столетия, восстанавливает утраченную было связь с материнской цивилизацией. «Мирумирники», опять же. Их не мы выдумали, их породил ваш собственный социум. Они подняли мятеж, началась самая настоящая война, между планетарным правительством и приверженцами так называемой «натуральной» жизни. Дороговичи, краевой центр с населением почти в три миллиона, был уничтожен, как и Белая Калитва, и Холмогорск и другие города, помельче. Контроль над севером и северо-западом Первого Континента был потерян. А это, на минуточку, громадные территории, посмотри на карте…

— И тогда пришли вы, — сказала Ане.

— Да.

— Но вы же можете выжечь всех этих «мирумирников» в ноль! Почему вы медлите?

— Не можем, Ане, — он взял в свои ладони её руку. — Сначала нам необходимо их ослабить. А именно: выявить тех, кто оказывает им поддержку, и выслать их вон с планеты, если не расстрелять. Проблема еще и в том, что у нас поддержки среди местного населения практически нет. Несмотря на злодеяния «мирумирников». Ты же слышала своё начальство…

Ане кивнула, согревая руки о горячие бока кружки с кофе. Игорь принёс баночку «настоящего терранского», как он сказал. Тот кофе, что произрастал на Ласточке, ему не нравился. Ане не могла понять, нравится ли ей «настоящий» кофе. Он был слишком насыщенным, горьким, к нему полагалась ложечка сахара, а то и две, и, по желанию, сливки…

— Почему мой папа говорил, что скоро начнётся эта… наземная операция? — любопытно спросила Ане.

— Не знаю. Я про это ничего не слышал, — честно ответил Игорь. — Всё-таки не забывай, у меня не слишком-то высокий чин… Я, конечно, стану когда-нибудь капитаном, а то и генералом, — он усмехнулся, — но до этого пока еще далеко.

— Мой генера-ал, — протянула Ане. — Жаров.

— Дразнишь? — спросил он насмешливо.

— Ну, конечно, — подтвердила Ане. — А как же. Что бы мне тебя не подразнить?

— Не забуду и не прощу, — пообещал он.

— Как страшно, — отозвалась она, смеясь.

— Сейчас я научу тебя правильно бояться, — пообещал он и свирепо полез из-за стола.

— Жаров, время. Опоздаем, оба!

— Да и чёрт с ним!

Действительно. Чёрт с ним, с Баранниковым. Пусть препарирует.

Ане ещё не знала, что опоздание станет для неё не самым мерзким моментом за сегодняшний день.

Баранников не ограничился тупым скальпелем. Он взял анатомическую пилу. И в считанные секунды разделал на мелкие кусочки, забрызгав кровью все стены, от пола и до потолка.

— Десять минут, Ламель, — шипел он сквозь зубы. — Десять минут вы неизвестно где кувыркались! У нас больница, а не дом терпимости, что бы вы знали!

Ане смотрела в пол, молчала, а сама прятала в кармане руку с кольцом, которое ей подарил Игорь. Колечко было простое, из благородной платины, с небольшим, желтовато-синим камнем. Камень назывался лабрадор, существовало несколько его разновидностей, конкретно этот в народе называли солнечным камнем — за золотистые переливы. Что Игорь сумасшедший, Ане догадывалась, но чтобы настолько…

Они вышли из дома в осеннюю мглу. Снег за ночь растаял, обратившись в унылое месиво, небо нависло мохнатыми тучами и сеяло, сеяло, сеяло бесконечный унылый дождик с запахом будущих холодов. И вот из этого неба вывалился вдруг робот-доставщик, скинул коробочку в подставленную ладонь Игоря, и умотал обратно, только его и видели. В коробочке обнаружилось кольцо, за которое Жаров потребовал поцелуев… В общем, десять минут — это, прямо скажем, подарок небес. Могло быть больше.

Хотя опаздывать на работу — это, конечно же, нехорошо…

Лена Танеева фыркнула, увидев напарницу, и тут же вышла из кабинета. Ане пожала плечами, не придав значения.

Но так оно и пошло дальше. Танеева демонстрировала полное презрение, всячески давая понять, что общается только и исключительно потому, что работа обязывает. Коллектив как-то тоже сторониться начал. Отворачивались, прекращали разговоры в её присутствии. К вечеру нервное напряжение достигло пика. Ане стиснула зубы и держалась, хотя очень хотелось нахамить и вообще сорвать зло. Она не сомневалась, что воду мутят двое — Танеева и Баранников. Вроде бы заведующему ни к чему опускаться до сплетен между подчинёнными, может быть, он даже сам не сплетничал, но, во всяком случае, не пресекал, и этого оказалось более, чем достаточно.

За пару дней вокруг Ане образовался вакуум. Существование с Танеевой в одном пространстве сделалось невыносимым. А главное, утешиться было не с кем: Игорь снова ушёл на задание, как он объяснил, и вернуться должен был лишь через десять суток, не раньше… Жёваной резиной потянулись тоскливые дни вперемешку с тоскливыми вечерами, заполненные осенним дождём, бестеневой погодой и отравленной рабочей атмосферой.

На операциях Баранников неизменно брал себе в ассистенты Танееву. Всё ясно, угрюмо думала Ане, мучаясь профессиональной ревностью и банальной завистью к бывшей подруге, он — за неё. По-другому и быть не могло. А что им всем надо? Чтобы она, Ане Ламель, отказалась от любимого? В угоду им? Сейчас! Разбежалась!

… Она стояла у окна в своём кабинете, Танеева, как всегда, ушла при её появлении. Стояла у окна, смотрела в тёмное, наполненное мокрым снегом небо; снежинки падали крупными хлопьями на прибольничный парк и там таяли, не долетая до земли.

Уйду отсюда, подумала Ане вдруг как о решённом. Сказала вслух:

— Уйду!

Прозрачное стекло отзеркалило её лицо, наполнив взгляд бесконечной чёрной усталостью.

Невозможно нормально работать в таком адовом напряжении. Нервы — не стальные канаты, рано или поздно порвутся с треском. Дрогнет рука. И человек, имеющий все шансы на спасение, умрёт. И будут говорить вслед, оглядываясь через плечо, вон, это она, с имплантами. Зарезала пациента. Имплантация — зло.

Упёртые, невежественные, дремучие бараны! Горные. Со сплошной костью вместо мозгов.

А куда идти? Уходить было страшно. Девять лет отдано, со старших классов специализированной школы, практически вся сознательная жизнь… И вот так всё разрушить, уйти… куда? В неизвестность. Ещё, кстати, непонятно, какие рекомендации даст Баранников. То есть, очень даже понятно, какие!

Дом встретил пустотой. Оказывается, привыкла к Игорю, как к сильнодействующему наркотику, и без него просто ломало. Без его рук, его голоса, жара его паранормы, горячего шёпота в ухо: «Давай, убей меня нежно… снова…» По коже шли мурашки, всё казалось, будто Игорь где-то рядом, за спиной, и вот сейчас обнимет… прямо сейчас…

Но никто не обнимал. И к горлу подкатывал ком, перехватывая дыхание. Когда, ну когда же он приедет… А вдруг его там убьют?!

Мелодия вызова от домашнего терминала прозвенела в ватной тишине как набатный колокол. Ане узнала муыку — Игорь‼! Чуть не убилась, пока бежала в переговорный уголок, экран разворачивался медленно, хотелось подтолкнуть его, знать бы только, чем.

Игорь улыбался, говорил что-то, а она вбирала в себя его голос, пила взглядом его лицо, улыбалась в ответ его улыбку.

— Соскучилась, соскучилась! — говорила Ане, едва не влипая в экран. — Когда вернёшься? Скоро?

— Нет, не скоро, — отвечал он. — Задержусь… а насколько, сам не знаю. Про это только бог, то есть капитан, знает. Мы на базе «Минас» сейчас и, похоже, застряли здесь надолго…

— Ууууу…

Рядом с ним, пусть даже на экране, чувствовала себя девочкой, впервые открывшей для себя такое солнце, как любимый мужчина. Хотелось дурачиться, смеяться, прыгать от счастья. Лишь бы не понял, что у неё неприятности, ему переживаний из-за неё сейчас не хватало. Человек на боевом задании, отвлечётся в мыслях на проблемы любимой, и — пропустит выстрел. Удар. Атаку. Воображение рисовало страшные вещи, «мирумирники» были кем угодно, только не цветущими кактусами. Именно сейчас, во время короткого разговора с Игорем, Ане вдруг особенно остро за него испугалась. А вот убьют его… нет, нет, нет, не надо! — и что тогда? Жизнь потеряет все свои краски. Сердце сожмётся и не захочет больше разжиматься. Небо рухнет. Не надо!

— Что с тобой? — встревожено спросил Игорь, заметив острую складочку на переносице у Ане.

— Ничего…

— Ну-ка, рассказывай!

— Да… нечего рассказывать…

— С начальством цапаешься, — понял Игорь. — Неприятный тип. Вот вернусь, я ему…

— Не надо! — быстро сказала Ане, хотя перед внутренним взглядом мелькнули окрашенные злобным удовлетворением кадры, в которых Игорь навешивал ненавистному Баранникову шикарные фонари под оба глаза.

— Думаешь?

— Конечно. Кулаки — это не аргумент.

— Ещё какой аргумент! — не согласился Игорь. — Кулаки плюс контрольный в голову убеждают раз и навсегда. С гарантией!

Что ты с ним сделаешь! Профдеформация налицо.

— А у вас бывает такое? — спрашивала Ане. — Когда человек — отличный профессионал, но сам по себе, как личность, пакость?

— У нас проще, — отвечал Игорь. — У нас можно ведь и в морду дать.

— Начальству? — изумилась Ане. — В морду!

— Ане, душа моя, есть вещи, которых нельзя спускать никому, будь он хоть сам адмирал, Президент Федерации или дьявол с рогами.

Душа моя. На глаза слёзы навернулись, так Игорь выговорил эти два простых слова. «Я — его душа», — думала Ане, украдкой стирая предательски проступившую влагу. — «Надо же. Кто бы мог подумать… И именно про этого мужчину Танеева будет шлёпать языком, что он — нелюдь, поправший образ человеческий посредством генной модификации, и потому подлежит немедленной фильтрации. Что она понимает? Что она вообще может понять?»

Вспоминалось, как с Леной дружили, еще со школы. Как практику проходили, как пришли вдвоём по распределению к доктору Альтову. Весёлая же девчонка была, задорная. Была. Переменилась она сильно. Как будто в ней что-то надломилось после того погрома. А может быть, надломилось раньше? Год назад, два… три…

Когда распределяли квоту на обучение и счастливый билет достался Ане как лучшему врачу отделения. Ане вспоминала косой взгляд Лены, и понимала, что зря не придала ему значения тогда. И ведь подруга всё равно получила путёвку! Которую сама же и запорола. Из-за Баранникова? Но ведь Баранников не мог запретить ей ехать никак. Всё было согласовано ещё при Сергее Евгеньевиче Альтове. Задолго до погрома. А она, Ане? Папа войну на поражение начал, и то проиграл, потому что дочь проявила упорство. Так это же близкий человек, ближе некуда, отец. С близкими ссориться последнее дело, вполне можно дрогнуть в такой войне, уступить, задавить мечту ради семьи, потому что выбор здесь стоит — между предательством и предательством. Либо себя предаёшь, либо родного человека, и неизвестно, что хуже. А кто заведующий отделением для Танеевой? Никто. Так, начальство.

Непонятно, ничего непонятно!

После утреннего обхода задержалась в общем холле отделения. Там был установлен большой экран, и по нему как раз транслировали какую-то передачу о событиях в Ярсеневске. Ане остановилась послушать. Ведущий, захлёбываясь, рассказывал о трагедии, и о том, что привело к трагедии, а корнем всех зол назвал федеральные базы. Показывались отрывки пламенной речи полевого командира «мирумирников» под позывным «Реликт». «Реликт» хорошо был известен общественности, он являл собою, можно сказать, знамя всех фанатиков. Обретающихся на северо-западе Первого континента. Часто вещал от имени всего сообщества «Миру — мир», и даже лицо своё не прятал, как многие его собратья по фанатизму. А что терять человеку, которого заочно приговорили к публичной смертной казни через повешенье?

Вывод ведущего передачи был однозначен: пока базы стоят у наших городов, города Ласточки — под угрозой. И надо выгнать вон с планеты федеральную армию, она, совершенно очевидно, не способна защитить народ от взрывов и смертей, и только наоборот, лишь провоцирует взрывы и смерти, раздражая «мирумирников» своим присутствием. Кроме того, сами федеральные военные нередко преступают закон, пользуясь своей силой и безнаказанностью. В доказательство, — Ане вздрогнула, даже глаза протёрла, отказываясь им верить, — привели кадры атаки Игоря на мерзавца, открывшего стрельбу в кафе на веранде. Про стрельбу, впрочем, не сказано было ни слова. А вот про то, что бедного невиновного человека ни за что ни про что убили ударом пылающего кулака и, уже мёртвого, облыжно обвинили во всех преступлениях, совершенных «мирумирниками» с конца прошлого столетия…

— Да это же враньё! — не сдержалась Ане.

На неё обернулись, кто-то пожал плечами, кто-то покачал головой. Танеева фыркнула. И все снова уставились в экран.

— Враньё! — закричала Ане. — Я сама там была! Этот «невиновный» стрелял из мини-плазмогана! В людном месте! И никакой он не «невиновный». Он в погроме участвовал, именно он убил доктора Альтова, я сама видела, я узнала его!

Как вживую, вновь встали перед перед внутренним взором события той страшной ночи. «Бегите, Ане! Бегите!» И бита опускается на голову Сергея Евгеньевича. У бьющего — злые, полные извращённого удовлетворения глаза…

Крик наткнулся на стену ледяного молчания. Они не верили! Они верили проклятому вруну-журналисту, позору своей профессии, а ей, очевидцу, не верили. В разум не вмещалось.

— Вы что, мне не верите?!

— Да кому нужно верить в слова солдатской подстилки, — презрительно бросила Танеева.

— Что?!

Мерзкие слова резанули по живому. Это — Лена Танеева, с которой вместе когда-то решали задачки в школе, вместе пришли на практику к доктору Альтову, вместе проработали почти девять лет?!

— Что слышала, — отрезала Танеева. — Правда глаза колет, не так ли?

Нервы сдали. Эхом отозвался в памяти голос Игоря: «Душа моя, некоторые вещи нельзя спускать никому…» Ане двинулась вперёд, как во сне. Три долгих шага. Занесла руку и влепила бывшей подруге пощёчину, у той аж голова мотнулась, а щека мгновенно вспухла бордовым.

— Следи за языком, Лена, — посоветовала Ане, сама себе удивляясь: голос звучал спокойно, даже чересчур спокойно.

Хотя руки дрожали, а в глазах темнело от нахлынувших эмоций.

— Я этого так не оставлю! — бешено зашипела Танеева. — Ты пожалеешь!

Ане повернулась и пошла прочь, не слушая, что там ей еще говорят в спину.

В кабинете она еле удержалась от того, что бы не начать пинать всё подряд и швырять в стены всё подряд опять же. «У меня через час операция: успокоиться, немедленно успокоиться!» Успокоиться не получалось, перед глазами стояла багровая, тёмная кисея. И успокоительное не выпьешь! Притупится реакция, пальцы выполнят команду мозга с опозданием, и тончайший разрез, погрешив против точности, придётся не на то место, на которое надо. Человек погибнет или останется инвалидом. А виновата будет эта, с имплантами. Солдатская подстилка! Это о ней такое сказала бывшая подруга. Бывшая лучшая подруга. Сказала.

Ане вцепилась пальцами в щёки: да успокойся же ты, дура! С Танеевой потом разберёшься, а сейчас изволь заняться работой. Она включила терминал и вызвала на экран модель предстоящей операции, созданную ею самой ещё вчера и одобренную лично заведующим.

Через полчаса она вышла из кабинета спокойной и собранной, но шла по коридору в операционный блок, не оглядываясь по сторонам, запретив себе до вечера обращать внимание на не относящиеся к делу проблемы и детали.

В конце рабочего дня столкнулась в одном стерилизационном боксе с Танеевой. Снова. И на очередное оскорбление вновь занесла руку, между прочим, понравилось. Тебя мешают с грязью, а ты — по морде, по морде, по морде. Прав Игорь, кулаки — это вполне себе аргумент. Но второй пощёчины не вышло.

— Доктор Танеева, — холодно бросил заведующий, — зайдите ко мне в кабинет на пару слов.

Он снова работал сегодня с нею в паре. Кто бы сомневался. Танеева торжествующе улыбнулась и ушла. Ане прислонилась к холодной стене из глянцевого камня. «Уйду отсюда», — подумала она в отчаянии. — «Уйду!»

Тренькнул терминал, напоминая о принятых, но еще не прочитанных сообщениях.

— Что? — воскликнула Ане, не сдержавшись.

Гнев плеснул обжигающим жаром: Танеева направила иск в Арбитраж, автоматическую систему урегулирования гражданских споров, с требованием товарищеского суда над Анной Жановной Ламель, с формулировкой: несоответствие занимаемой должности, хамство, побои, аморальное поведение. Аморальное поведение добило.

— Аморальное! — зашипела Ане, клокоча от бешенства. — Аморальное!

Она сорвала с себя шапочку, запустила ею в дальнюю урну. Попала, как ни странно. Выдралась из операционного костюма, бросила его на пол, пнула. Вытянула на экран бланк заявления об увольнении, подписала его, оставив скан сетчатки глаза, и отправила по адресу, на имя доктора Баранникова.

— Провалитесь вы все с вашим судом! Аморальное поведение! Пусть вам праведники теперь оперируют!

Она не помнила, как добралась до кабинета, уже не своего.

Товарищеский суд был одним из способов решения проблем на уровне малого коллектива. Недовольный вынесенным решением мог подать апелляцию в вышестоящую инстанцию, но это происходило не так уж часто. Обычно решалось всё удалённо, через тот же Арбитраж.

В терминале тинькнуло — служебное сообщение. Подтверждение увольнения. Кто бы сомневался!

Вот и всё.

Всё.

Ане включила настольный терминал, сняла все ограничения, отменила свой собственный ключ. Дёрнула со спинки кресла кардиган. И столкнулась нос к носу с Танеевой на пороге кабинета.

— Уходишь? — спросила та.

Ярость снова плеснула в душу тяжкой волной. Ждать, когда Танеева с издевательской улыбочкой позовёт на судилище, — а там, наверное, все уже собрались, в малом зале, еще бы, скандальчик получился знатный, — сейчас прямо, так и дождусь.

— Да, — тихим, но страшным по оттенку голосом ответила Ане. — Ухожу. Я в ветеринары пойду! Я к отцу на конюшни вернусь, за лошадьми выносить буду! Но ни одной минуты больше не задержусь здесь, среди тупых, ограниченных, больных на голову предателей! Ты! Подруга, мать твою! Ты сейчас как раз вернулась бы после обучения! И мы бы работали вместе, как раньше. Но ты… ты… ты… ПОШЛА ВОН, — заорала Ане, не в силах больше сдерживаться.

Она отодвинула Танееву с дороги, и, эх жаль, дверь кассетная, сама из стены выдвигается! Ахнуть бы ею напоследок, что бы с потолка посыпалось!

Дальше помнила плохо. Заказала машину — перевезти вещи, ведь теперь служебную квартиру положено было освободить в двадцать четыре часа.

— Папа, — сказала встревожено глядящему на неё с экрана отцу, — я…я вернусь в Цветочное, не возражаешь? Поживу какое-то время дома…

— Конечно, о чём спрашиваешь, — удивился папа, и тут же встревожился: — Что случилось? На тебе лица нет.

— Приеду, объясню…

— Никуда не двигайся, — решительно возразил он. — Сейчас пришлю за тобой. Не хватало мне, чтобы ты в таком состоянии не вписалась в поворот. Или ещё что-нибудь не учудила. Дождись.

Ждать пришлось недолго. И уже через два часа Ане входила в семейный особняк в поселении Цветочное.

Всю ночь шёл дождь, к утру подморозило, лужи покрылись белой, полной воздуха, ледяной коркой, и каждая травинка надела доспехи из пушистого инея. Ане зябко куталась в плед, пила горячий чай и со стыдом вспоминала вчерашнее. Расклеилась, как последняя размазня. Прорыдала весь вечер на плече у папы, как когда-то в детстве, когда прибегала с разбитой коленкой или трагичным вопросом: почему мальчишки меня дразнят?! Вот только была сейчас не разбитая коленка, а разбитая жизнь. И мало чем напоминала недавняя травля безобидные дразнилки мальчишек…

Как? Как люди, проработавшие с тобой целых девять лет… К горлу снова подкатило, из глаз потекло. Ане сердито утёрлась, размазывая по щекам бессильные слёзы.

— Я решу вопрос, — сказал папа, утешая.

Ане поняла его так, что он хочет надавить на руководство больницы, чтобы несносный Баранников утёрся и принял дочь обратно. Вот уж нет. Нет, нет и нет!

— Я туда не вернусь, папа, — решительно сказала она. — Никогда, ни за что! Повешусь, но не вернусь!

— Ну-ка, ты мне про петлю молчи, — рассердился папа. — А то вызову тебе… доктора. Со смирительной рубашкой.

Это было вчера, а сейчас стояло позднее утро, морозное, ясное и ветреное. Папа ушёл по делам. Дел у него было немало. Φавориты сезона, Золотце и Горный ветер, прекрасные жеребцы-двухлетки, погибли в Ярсеневске. Лошадей было очень жаль. Людей было жаль, и лошадей тоже. За что? За амбиции какого-то «Реликта», обронившего разум ещё в чреве матери?! А ещё было очень жаль себя. Девять лет работы, переобучение, вживление имплантов — ради чего? Ради того, что бы выкинули вон, взяв за шкирку и добавив ускорения сапогом под мягкую точку?

Ане написала Игорю еще вчера, зная, что тот сейчас не ответит. Но объяснить ему, куда теперь следовало возвращаться после службы, было надо. Когда его отпустят там, может, в полночь. И он поедет на прежнее место. Возможно, там уже поселились другие люди. Испугаются незнакомого мужика, солдата с ненавистной федеральной базы. И журналисты снова соорудят клеветнический сюжет о том, как федералы захватывают квартиру с мирно спящими гражданами. Тьфу!

Прогуляться надо, вот что. Холод и солнце помогут отвлечься от бегающих за собственным хвостом мыслей об одном и том же.

Ане оделась потеплее, вышла в сад. Сад помнил ещё самых первых Ламелей, пришедших сюда с четвёртой волной переселенцев с восточных склонов хребта Харитонова. Планета всё еще содержала немало неосвоенных земель; Ласточка была закрыта для иммиграции из других секторов Федерации, а собственное население планеты едва ли превышало два миллиарда. При максимально допустимом значении в четыре с половиной.

Под ногами азартно хрупало. Как в детстве, когда бежала по застывшим лужам, притаптывая их каблучком — хруп-хруп. Старые яблони роняли последние листья. Крупные жёлтые яблоки висели на чёрных, почти совсем оголившихся ветвях. Урожай давно собрали, просто оставили, как всегда, определённую долю — для птиц и для того, что бы фрукты прихватило морозом; яблоки становились тогда очень вкусными и сочными, хотя быстро портились и хранить их долго было нельзя.

Ане вдыхала родные, с детства привычные запахи — яблок, палой листвы, влажных ветвей, — и ни о чём не думала.

Пискнул терминал — сообщение. Арбитраж, как интересно. Что там в вину ставят? Прогул? Ах, ну да, сегодня же рабочий день. Был. Ане мстительно отослала в систему копию подписанного лично доктором Баранниковым заявления о срочном, без отработки, увольнении. И через несколько минут к ней пришло уведомление с зелёным ярлычком и стандартным ответов: претензий не имеется. Что и требовалось доказать…

Она вернулась в дом только тогда, когда уже основательно замёрзла. Ушла в малую кухню, согрела себе травяного чаю с мелиссой, мятой и белой пуховкой. Долго сидела над кружкой. Не думала ни о чём…

За окнами начало уже темнеть. Наступал вечер, папа скоро должен был вернуться. Надо было распорядиться насчёт ужина… Ане начала было вставать, и тут ей почудилось какое-то движение за спиной. Интуиция взревела об опасности, но Ане ничего не успела предпринять. Её будто тюкнуло прямо в темя, хотя, собственно, бить — не били, удара не было. Но мир внезапно завертелся и умер.

А очнулась она в каком-то странном месте. Неровный каменный потолок, каменные же стены, жёсткое ложе под спиной, головная боль. Запах пыли, камня, металла, чего-то ещё, знакомого, и в то же время никак распознавать не получалось, чем же именно так знакомо пахнет в этом странном незнакомом месте.

— Что это такое… — растерянно выговорила Ане, пытаясь сесть.

Сесть с первого раза у неё не получилось, голова падала обратно, руки подламывались в локтях.

— С пробуждением, Анна Жановна, — с обычным своим сарказмом выговорил вполне узнаваемый голос.

— Гордей Павлович? — изумилась она до предела. — Что вы здесь делаете?!

— То же, что и вы, Анна Жановна, — отозвался тот. — Лежу…

ГЛАВА 4

Ане наконец-то сумела сесть, оперевшись спиной о холодную стену. Комната была довольно просторной, пещерного дизайна — то ли нарочно добивались сходства, то ли действительно больше было негде, кроме как в реальной пещере, устроить каземат для пленников. Четыре лежачих места всё из того же камня вызывали нехорошие ассоциации. Две лежанки были пусты, кроме Ане и Баранникова, в камере никого больше не было. Одной стены в этой, с позволения сказать, пещеры не было, её заменяла решётка в мелкую клеточку, с решётчатой же дверью, за решёткой уходил куда-то во тьму коридор. Свет шёл от панелей, укреплённых на стенах коридора. В самой камере панелей не было или же они были выключены.

— Где мы? — спросила Ане.

— Полагаю, в одном из подземных укрывищ мирумирников, — пояснил доктор Баранников. — Но недалеко от Барсучанска, времени всё же прошло не так уж много.

— А вы… Боже!

Выглядел заведующий не лучшим образом. Половину лица занимал чудовищный чёрный синяк, закрывший собой глаз, под носом запеклась кровь, а левая рука висела плетью, наспех перевязанная собственным же рукавом. Вот, значит, чем тут так знакомо пахнет. Кровью…

— А вы думали, я по доброй воле сюда попал, — усмехнулся Баранников.

Усмешка вышла кривой. Надо думать, в его состоянии-то.

— Я ничего не понимаю, — беспомощно выговорила Ане, стоически переживая очередной приступ тошноты.

Тошнило, кстати, зверски. И перед глазами плавали чёрные мушки.

— Теперь, когда мы оказались в одной лодке, можете объяснить — только без крика, пожалуйста! — зачем вам понадобилось увольняться?

— А вы не понимаете! — взъярилась Ане, и тут же схлопотала приступ головной боли.

Прижала ладони к вискам, застонала, пережидая, пока чёрные мушки перед глазами не разойдутся хоть немного.

— Просил же — без крика, — c неудовольствием напомнил Баранников. — Я вам отправил уведомление. Вы его не прочитали, разумеется, а зря.

— Я… не помню… Какое уведомление?

— Логику включите, для разнообразия. Иск от Арбитража за неявку на суд вы получали?

— Н-нет, — растерянно ответила она, мучительно припоминая список сообщений в тот несчастливый день. — Вроде бы нет.

От Танеевой было. Стёрла, не читая, отправила Танееву в список запрещённых. От заведующего вроде бы тоже было, и пошло оно туда же, в забвение. Потом, уже на утро, претензия за невыход на работу…

— И? — язвительно осведомился Баранников. — Какие мысли по поводу?

Ане покачала головой:

— Никаких…

— Женщины, — сказал он со вздохом и пояснил терпеливо: — Не было никакого суда. Я велел Танеевой отозвать иск. И она его отозвала. Ваш терминал был отключен для прямой связи, поэтому я послал сообщение. Танеевой велел пойти и принести вам извинения лично, иначе к тому треску, с каким она вылетела из моего отделения, добавился бы волчий билет, в красках и деталях. Она пошла. Вы встретились?

Ане молча смотрела на доктора Баранникова, чувствуя, как рождается в груди немой крик. О чём он говорит?! Как?

— Я вижу, надо рассказать с самого начала, — вздохнул он. — Долгая история, но делать всё равно здесь нечего. Ну, слушайте. В первый же день моего назначения на место покойного доктора Альтова ко мне пришла Катерина Дёмина…

— Погодите! — воскликнула Ане. — Нас, возможно, прослушивают. А Дёмина…

— А, — отмахнулся Гордей Павлович. — Ментосканера я уже отведал. Поганая машинка! Так что теперь недоговаривать, сами понимаете, смысла нет…

Она вошла без приглашения. Высокая женщина в военной форме со значком телепатического ранга на воротничке. Представилась, предъявила документы:

— Капитан Дёмина, особый отдел. Уделите мне несколько минут, доктор Баранников.

Говорила сухим приказным тоном, но взгляд у неё при этом оставался живым, внимательным. До неё уже встречал телепатов, общаться с ними было неприятно прежде всего из-за взгляда, обращённого внутрь, казалось, будто видишь перед собой человека, рассорившегося с собственной головой. Приоритеты у них смещены. На первом месте общение с их инфосферой, на втором — живой собеседник. Но у капитана взгляд был ясным и ничего постороннего в нём не мелькало.

— Я вас слушаю, капитан Дёмина. Присаживайтесь…

— Благодарю.

Она села, положила локти на стол. И заговорила:

— По нашим сведениям, из Барсучанской больницы скорой помощи происходит нелегальная поставка медицинских препаратов за пределы локального пространства Снежаношара. В частности, средства, используемые при наркозе, уходят в локальное пространство Ратеене. В силу особенностей физиологии эти вещества, в определённой дозировке, разумеется, действуют на тамме-отов как сильнейший наркотик-галлюциноген. Недавний погром вписывается в схему «заметание следа». Преступники почувствовали на себе наше негативное внимание и начали обрубать концы. Вы — человек здесь новый, с честной репутацией ненавистника всего, пришедшего на планету извне. Мне нужна ваша помощь.

Невозможно было ответить на эту обжигающую откровенность привычным ледяным полупрезрительным «нет»…

— Какого рода помощь вам требуется?

— Наблюдение за сотрудниками отделения по методике, которую укажу вам я. Нужна запись ваших переговоров с ними. Разумеется, разговор со мной должен остаться в секрете.

— Я могу отказаться?

— Можете, — кивнула Дёмина.

— Без последствий?

— Без. Только, пожалуйста, примите решение прямо сейчас. Повторная наша встреча или разговор через информ, даже обмен сообщениями, могут вызвать подозрения и крайне нежелательные последствия для вас. Не с нашей стороны.

Он думал недолго. Его заинтересовала эта женщина с холодным взглядом, исполняющая мужскую работу. Было в ней что-то, что не давало сорваться в привычную глухую оборону. Честность? Смелость? Уважительное отношение, на равных, а не с высшей ступени своей паранормы…

— Согласен. Но с одним условием.

— Каким же?

— Когда вы найдёте убийц Сергея Евгеньевича Альтова, вы расскажете мне, кто, зачем и почему это сделал. Он — мой первый учитель, я неплохо знал его. Я не верю, что он мог быть связан с теми, о ком вы говорите.

— Принято.

Капитан встала, вышла за дверь. И оставалось только гадать, обошлось здесь без телепатического вмешательства или же оно всё-таки было.

— Какие методы? — спросила Ане.

— Кризис и наблюдение, — пояснил заведующий. — Мне пришлось отыграть самовлюблённого мудака до конца. Роль неприятная, но я жаждал справедливости. Если кто-то из сотрудников моего — теперь уже моего! — отделения сотрудничал с преступниками и имел отношение к гибели доктора Альтова, его надо было покарать.

— И как? — спросила Ане. — Покарали?

— Вы не поверите, какой змеиный клубок мы с Катериной здесь обнаружили! — с чувством произнёс Баранников. — До главного врача включительно! Карать всё это следовало по частям и, по возможности, деликатно. Этим занялась Катерина, а я продолжал наблюдать. И делать выводы. В частности, под подозрение попала Елена Танеева…

— Танеева! — воскликнула Ане, прижимая руки к груди.

— Именно. Её ограничили в правах, с формулировкой — пытаемся прояснить дело, если вы невиновны, принесём извинения.

— То есть, путёвку она пропустила не по своей вине, — сказала Ане. — Так?

— Я бы не сказал. Подозрения она вызвала не на пустом месте. Но ей не было известно то, что стало известным мне и Катерине. Она продолжала считать, что её пока просто подозревают. Без доказательств, каковые доказательства найти никто не сможет. Очень умно себя вела, очень осторожно… какое-то время. Потом она всё же сорвалась и начала конфликтовать с вами.

— Меня вы тоже подозревали, — поняла Ане.

— Я вас не знал, — сухо ответил Баранников.

Не знал. Это точно. Других извинений не будет. Съешь, утрись и слушай дальше…

— К вам у Танеевой, насколько я понял, существовала давняя застарелая ревность, основанная на зависти к вашим успехам. Вы во всём превосходили её, вам чаще улыбалась удача, на вас обращали внимания больше, — словом, к зависти прибавилась ненависть, и после сорвавшейся поездки за пределы планеты на обучение, ненависть лишь возросла. Я бы уволил её ко всем чертям, но Катерина потребовала её пока не трогать. Именно поэтому я стал брать Танееву к себе в ассистенты — присмотреть за нею, не дать её совершить фатальную ошибку на операции. Вы же, я считал, справитесь сами, без надзора. А в тот день, когда Танеева зарвалась с этим судом… Я её вызвал к себе в кабинет и, с глазу на глаз, сказал, что не ей, поправшей врачебный долг, рассуждать о морали коллег. Тяжёлый вышел разговор. Я ждал, что после приведённых аргументов, она уволится сама, — он чуть развёл ладонями и пояснил: — Ваши персональные идентификаторы почти одинаковы, ведь вы проходили практику вместе и пришли в отделение вместе. Когда ко мне пришло заявление на увольнение, я его подписал не глядя. Я настолько не ожидал, что это сделаете вы, Анна Жановна, что даже не рассмотрел его детально. А надо было, иначе мы бы здесь с вами сейчас не сидели.

— А что Танеева? — тихо спросила Ане после паузы.

— Что… — он вздохнул. — Если у человека нет совести, это означает только одно: совести у него нет… Я сразу же связался с Катериной и сказал ей, что у меня не поле для шахмат или других подобных игр, у меня — живые люди, пациенты, которые могут пострадать от нездоровой атмосферы в коллективе. Склочницу я только что уволил и назад уже не возьму. Капитан немедленно явилась с подкреплением и устроила облаву, никто не спасся, Танеева в том числе. Где-то до полуночи всё это действо длилось. Я остался до утра, смысла не было уже уходить. А наутро на работу не вышли вы, Анна Жановна. И это неприятно напомнило нам эпизод с Ларисой Веденеевой, которая уволилась примерно по такой же схеме: внезапно и сразу. На прямой вызов вы не отвечали, тогда я послал вам через Арбитраж претензию, на которую вы ответили. Я узнал, что вы, по крайней мере, пока живы. На что Катерина сказала: не факт. Возможно, с вашего терминала отвечал кто-то другой, взломавший ваши коды. Она осталась думать над проблемой, а я решил пойти позавтракать. Из отделения я вышел. Но до кафе-блока не дошёл…

— Получается, вас увели буквально из-под носа капитана Дёминой, — сказала Ане.

— Получается, так. Она… Она не всемогуща. И ранг её телепатический… — он осторожно погладил кончиками пальцев опухшую щеку… — Никаких особенных преимуществ ранг не даёт. В общении со своими — возможно. Но и только.

Ане спустила ноги. Зябко поджала пальцы, — по полу тянуло сквозняком, а тёплая обувь осталась дома. Тонкая ткань шерстяного носка не могла уберечь стопу полностью. Встала, прошлась по камере. Тело слушалось неохотно, пальцы дрожали, дрожали коленки. Но общее состояние постепенно приходило в норму.

Ане подошла к решётке, посмотрела на коридор. Коридор изгибался, заворачивая влево с одного конца и вправо — с другого. Охраны не было. Ну, что ж, решётка прочная. Не выломаешь! Ане подумала, что, может быть, воспользоваться имплантами и перепились толстые прутья, потом отказалась от глупой идеи. Кость она еще перепилить могла бы, возможно, известняковый камень. Но не металл.

— Сядьте, — устало сказал Баранников. — Сейчас будет самая неприятная, самая горькая часть…

— Вы о чём? — обернувшись, спросила она.

— Вернитесь и сядьте.

Она пожала плечами, прошла к своему ложу, забралась на него с ногами.

— Что еще вы можете рассказать, Гордей Павлович, — сказала она устало. — Я довольно услышала! Лучшая подруга, с которой с детства всё пополам — связалась с преступниками. В нашей больнице совершались преступления, о которых я даже подумать не могла, что они возможны! И ведь Сергея Евгеньевича убили… Или и он?!

Учитель, наставник, на которого они равнялись, которому верили, который учил их и помогал оттачивать мастерство — крал у больницы лекарства?

— Нет, — ответил Баранников. — Потому он и погиб. Слишком много узнал. Ну, и под погром легко оказалось списать недостачу… Но я не об этом хочу рассказать.

— О чём же? — спросила Ане. — Что может быть хуже?

Доктор Баранников внезапно замолчал. Вскинул руку, и Ане насторожилась тоже. Вот оно! Шаги. Кто-то шёл по коридору. От стен отскакивало гулкое эхо, и оно приближалось, приближалось…

— Это за вами, скорее всего, — напряжённо сказал Γордей Павлович. — Один… Можно было бы… Но у меня… у меня нет даже ножа…

— Как это нет? — так же тихо ответила Ане, чувствуя, как внутри всё смерзается в ледяной ком от ужаса. — Есть, — и она пошевелила пальцами.

Скальпелем можно спасти человека. А можно убить. Всё зависит от обстоятельств. На изуродованном лице доктора Баранникова вспыхнула отчаянная надежда.

— Здесь среди прочих есть другие, — пояснил заведующий неспешно, будто лекцию в медицинском колледже читал. — Пришлые. Чужие. Обратите внимание на особенности строения черепа, Анна Жановна. Ничего не замечаете?

Ане послушно уставилась на идущего по коридору высокого человека. У него было оружие на поясе, мини-плазмоган «точка», очень похожий на табельное оружие Жарова. А может, и не похожий, а такой же. Той же системы. А голова правда немного странноватая.

— На акроцефала похож, — выдала Ане наконец-то диагноз. — Вот только…

Она запнулась, не умея выразить странное впечатление, возникшее при виде этого парня.

— Слишком умный для акроцефала, — кивнул Баранников. — И обратите внимание так же на кисти рук. Видите? Другая пластика. Он не с Ласточки. И этих ребят здесь непритворно уважают, что бы не сказать, боятся.

Решётчатая дверь поползла в сторону. Человек остался в коридоре, в прочем. Сказал резко:

— Ты. Иди сюда.

Ане стиснула руки. Переспросила:

— Это вы мне?

— Тебе.

— Не злите его! — предупредил Баранников.

Вовремя предупредил. Ане уже собиралась брякнуть непоправимое, вроде: «вы забыли сказать пожалуйста!» Но это было бы глупостью. Вряд ли этот мирумирник страдал благородством. Мог ударить, мог и убить. Они людей на тот свет пачками отправляют, как в Барсучанске, как в Ярсеневске. Что им какая-то женщина?

Ане встала, сунула руки в карманы. Страх полз по спине липкими мурашками. Она боялась смертельно этого жуткого человека и боялась себя.

— Помоги вам Бог, Анна Жановна, — сказал Баранников в спину.

Она кивнула, не оглядываясь.

Шаг за дверь. В коридоре больше никого. Стылый сквозняк на лице, запах камня и пыли. Нога внезапно провалилась в пустоту: пол оказался неровным, с ямками. Чуть не упала. «Мирумирник» подхватил под локоть, пальцы его сомкнулись на руке как клещи. Ане завизжала, выворачиваясь и пуская в ход всё, что только можно было выдать одновременно. В виски толкнуло тёмным, глаза задёрнуло багровой пеленой. Баранников, неизвестно как оказавшийся рядом, оттащил её от тела, крепко встряхнул, а когда это не помогло, влепил правильную пощёчину:

— Простите, — сказал. — Так было надо.

Ане часто закивала, машинально отирая руки о свитер. А заведующий внезапно пал на колено, выдирая у врага «точку». Несколько выстрелов — шширх, шширх, запах озона, палёной плоти, смерти, — и два мирумирника, заглянувшие на шум, упали на пол. У них тоже оказалось при себе оружие, армейские «точки», с золотой «альфой» в круге.

— Держите, — Баранников сунул ей в руку одну такую.

Ане вздрогнула, и вдруг увидела, что свитер её весь в крови. Она содрала его, скомкала и швырнула на пол, только после этого взяла у заведующего «точку», и тут же её обругали бестолочью:

— Дуло от себя! Да! Именно так. Пойдёмте…

— Как вы их, — сказала Ане, когда трупы остались позади.

— Служил в юности в планетарной полиции, — объяснил Баранников. — Сначала срочную, потом пять лет по контракту, где только не был… Пригодилось, как видите.

Да уж. Пригодилось.

— А… куда мы идём?

— Тут был ангар с машинами, — объяснил он. — Надо выбраться на поверхность, как-то подать сигнал. Перед тем, как меня… оглушили и притащили в это милое место, я успел переговорить с Катериной и вашим женихом. Они наверняка нас ищут! Может быть, уже нашли, как знать!

— С Игорем? — изумилась она. — Игорь мне только вчера говорил, что он сейчас на базе «Минас», а «Минас», это же бог знает где…

— Не знаю, — пожал плечами Баранников. — Когда я с ним говорил, он собирался навестить вас в вашем доме, в Цветочном. Я думаю, будь он на базе «Минас», с такой лёгкостью о визите не говорил бы.

— А откуда у вас его контакт? — спросила Ане.

— Катерина дала.

Коридор уходил влево, всё время влево. В нём стояла неправильная, пугающая тишина. Ведь по схрону «мирумирнкиов» уже должна была пожаром катиться тревога: ценные пленники сбежали, прикончив сразу троих! Но тревоги не было.

— Анна Жановна… — внезапно окликнул её Баранников.

— Да? — она всё не могла стряхнуть с рук кровь убитого ею.

Пусть врага. Пусть гада проклятого из тех, что массово убивают людей на праздниках. Но ей ещё не приходилось вот так, лицом к лицу, убивать человека. Инструментом, предназначенным для того, чтобы спасать.

— Я не знаю, выберусь ли отсюда живым, — сказал заведующий. — А вы, возможно, спасётесь. Ваша ценность для них выше моей. И я бы хотел, что бы вы… передали Катерине… — он замолчал.

— Что вы влюблены? — догадалась Ане.

Ну да. А с чего бы он звал капитана Дёмину по имени? Сколько он о ней уже рассказал, и везде — Катерина и Катерина. А она, Ане, даже не знала личного имени Дёминой. Не было нужды. Хватало обращения по званию и по фамилии.

— Мальчишки влюбляются, — отрезал заведующий. — А я — восхищён… Её работа… и то, как она справляется с нею… В общем… — он замолчал снова.

— Передам, — пообещала Ане.

— Спасибо.

Дальше шли молча. Коридор извернулся снова, ощутимо пошёл вверх, вверх и вдруг внезапно вывел на широкий перекрёсток, к которому сходилось еще несколько коридоров, навскидку — пять или даже шесть. И здесь беглецов уже ждали. «Мирумирники», кто же ещё. Обычные люди и те, кого Баранников определил как пришлых, чужаков с акроцефальным черепом.

— Приплыли, — с тоской сказал заведующий. — Гады…

А Ане смотрела во все глаза на человека, стоявшего среди прочих, и отказывалась верить. Не может быть! Да этого не может быть просто потому, что не может быть никогда!

— Именно об этом я и не успел вам рассказать там, внизу, — виновато сказал Баранников. — Простите…

— Папа! — прошептала Ане, ощущая, как леденеют руки и подрагивают колени. — Папа, что ты здесь делаешь?! Ты не… Ты ведь…

Но не было никаких признаков того, что Жана Ламеля привели сюда силой. И лицо у него стало очень уж виноватое.

— Бросай, — приказал один из пришлых доктору Баранникову.

Тот послушно выронил из руки оружие. А что еще ему оставалось делать? «Точка» с глухим звуком косо упала чуть в стороне. А из коридора напротив внезапно вышли еще двое. Ане сильно вздрогнула, прижимая к груди руки: отчаянная надежда едва не лишила её разума. Потому что этими двумя оказались капитан Дёмина в серой полевой форме и Жаров в броне, с алым пламенем на кулаках.

— Вы арестованы, — скучным голосом объявила Дёмина. — Ваши права ограничены.

И тут произошло странное. Пришлых было — человек шесть, все с оружием, то есть, правильной реакцией для них было бы — расстрелять нежданную досаду в упор, тем более, что Жаров и Дёмина не прятались, а стояли во весь рост, прямо как мишени в тире. Но пришлые дружно вскинули руки к груди и исчезли практически одновременно. Дохнуло в лицо жарким, нездоровым ветром…

Струна гиперпрокола, догадалась Ане. Она о таком читала только в информе. Энергозатратная вещь, очень сложная в производстве, а потому безумно дорогая. Шестеро пришлых «мирумирников» выкинули сейчас каждый по три приличных состояния, соизмеримых, скажем, с состоянием владельца конного завода. Остальные почему-то не нападали. Стояли как истуканы, и не нападали. Затем начали валиться на пол там, где стояли, бесшумно, без крика, без попытки к сопротивлению или хоть к бегству. Только папа стоял неподвижно, опустив голову.

— Что можете сказать в своё оправдание, господин Ламель? — спросила Дёмина.

— Ничего, — он поднял голову, посмотрел на дочь.

Ане содрогнулась от обречённой черноты в его взгляде. Слова: «Папа, как же ты мог?!» застряли в горле.

— Теперь-то ты точно покинешь планету, солнышко, — устало сказал он. — Будешь в безопасности. Жаров, ты уж её береги, пожалуйста.

— Молчать! — внезапно крикнула Дёмина, подступая ближе.

— Ненавижу, — выдавил папа через кривую, страшную какую-то ухмылку, Ане никогда не видела у него таких ухмылок, никогда, сколько себя помнила.

Удар беззвучного грома прошил насквозь сознание, разделив мысли на два бушующих отдельно одно от другого моря. На какое-то время Ане ослепла и оглохла, все её чувства замкнуло. Когда способность воспринимать реальность вновь вернулась к ней, она поняла, что прошло всего несколько мгновений. Вечность, уложившаяся в четыре удара сердца…

Папа сполз по стене безвольной сломанной куклой. Из-под плотно сомкнутых век поползли густые, чёрные в искусственном свете каменного убежища капли. Как слёзы, машинально отметило сознание. Только кровавых слёз не бывает.

— Я успела… — неверным голосом выдохнула Дёмина, оседая на руках у Жарова. — Дамп памяти… успела я…

Её лицо перекосилось в инсультной ухмылке, голова запрокинулась. Но хотя бы не было кровавых слёз…

Ане не очень поняла, что произошло, слишком в малый отрезок времени уложилось слишком много странных, страшных и непонятных событий. Сознание замерло, притворяясь мёртвым, и всё затем только, чтобы окончательно не спятить.

— Ко мне, — коротко приказал Игорь, поднимая безжизненную Дёмину на плечо. — У меня — струна, до базы всех не вытянет, но на поверхность выбросит. Тут сейчас станет жарко. Аня! Шевелись!

Ане шагнула, потом обернулась:

— Γордей Павлович, что же вы…

Баранников подобрал брошенную им же самим «точку». И теперь смотрел сквозь прицел. Лицо у него странно дёргалось, взгляд провалился внутрь.

— Я не хочу, — тоненьким, детским каким-то голосом сообщил он вдруг. — Не надо…

— Он под психокодом! — мгновенно понял Жаров. — Аня, ко мне, сейчас же!

— Не убивай! — крикнула Ане Жарову.

«Ментосканера я уже отведал», — вспомнились слова заведующего. — «Поганая машинка!»

— Он же борется, ты же видишь, Игорь! Ему надо помочь!

— Психокод непреодолим, — отрезал Жаров, хватая женщину за руку. — Ему уже не поможешь. Пошли.

— Пусти! — завизжала Ане, выворачиваясь из железных клещей, которые Жаров ошибочно называл своими пальцами. — Пусти!

Он отпустил. Неизвестно, что помогло — акустическая атака или серьёзное опасение лишить любимую руки.

— Его надо убедить бросить пушку и взять за руку, — с отчаянием сказал Жаров. — У нас минуты две, не больше. Может, три…

— Гордей Павлович! — крикнула Ане. — Очнитесь! Это же я…

А что, собственно, я? Кто, собственно, ты? Дочь преступника, финансировавшего самое страшное зло Ласточки — «мирумирников». Как убедить человека, исполняющего заложенный извне приказ? Перед чем способен отступить наведённый ментосканером морок?

Перед любовью.

— Гордей Павлович, Катерина умирает, — выдохнула Ане. — Нам надо спасти её. Помогите нам!

Баранников задумчиво перевёл взгляд на Дёмину, так и не пришедшую в себя. Но пальцы на рукояти «точки» окаменели и не дрожали… А как он стреляет, Ане уже видела. Не промахнётся!

— Помогите, — прошептала Ане, протягивая руку.

Вторую руку крепко держал Игорь.

Заведующий моргнул, медленно разжал пальцы. «Точка» коротко стукнула о пол. Ане тут же схватила Баранникова за жилистое запястье. И её вывернуло наизнанку, протаскивая сквозь игольное ушко струнного гипертуннеля…

Она очнулась почти сразу. Очнулась от холода, полосующего тело ледяным северным ветром вперемешку с дождём и мокрым снегом. Над головой низко неслись лохматые тучи, слегка подсвеченные серым жемчугом на востоке. Что это восток, было ясно по световым переливам у горизонта. Небо на закате, даже сквозь тучи, светит не так…

Дрогнула под ногами земля, словно сквозь неё прошла волна, одна, вторая…

— Подземный атомный взрыв, — сумрачно пояснил над головой Игорь.

Ане обнаружила, что сидит на ледяном камне, перед камнем теплится костерок, — когда Игорь успел развести его?.. На куртке Игоря лежит Дёмина, так и не вернувшаяся в себя. А Баранников стоит на коленях, обхватив себя руками за плечи, и смотрит на пламя бездумным взглядом.

Холод становился невыносимым. Ане пожалела сто раз уже, что бросила залитый кровью того «мирумирника» свитер. Ну, кровь, ну и что, а то мало она крови за свою жизнь видела. Зато сейчас зубы так не стучали бы!

Игорь обнял её со спины, сразу же стало теплее. Сказал, потёршись носом о её волосы:

— Струна — удовольствие очень дорогое. Мгновенного спасения поэтому не будет. Придётся как-то потерпеть ближайшие час-полтора… О нас знают, нам помогут. И если в всё-таки замёрзнете, Мерси спасёт.

Это он о докторе Хименес. Да, маленькая целительница уже доказала, что способна на очень многое. В памяти встал эпизод с несчастной Акишевой. Доктор Хименес возложила руки и страшные шрамы исчезли, как их и не было. Что-то с Акишевой стало теперь. Расстреляли её, или ещё нет… Господи, что за чушь лезет в голову!

— Игорь, ты без брони…

— Пришлось бросить. Там заряд на десять часов всего, на одного бойца. А нас было четверо.

— Почему они сбежали? — спросила Ане, оттягивая главный вопрос об отце. — Почему так испугались всего лишь вас двоих?

— Они испугались не нас.

— Новости! Кого же?

— Инфосферы. Капитан Дёмина — на втором ранге. Первая ступень второго ранга. Это очень серьёзно и очень много. Они испугались, что она проломит их ментальные барьеры и снимет дамп с их памяти; они, очевидно, очень хорошо представляют себе, что это такое, второранговый телепат на боевом марше.

— А остальные… упали…

— Остальным досталось от капитана. Острый невротический шок. Я же говорю, телепат второго ранга — страшная сила. Даже если он один и даже если это женщина.

Тихо шипел снег, накосо врезаясь в землю. Он таял, не долетая до людей, будто над костром и расположившимися вокруг стоял невидимый защитный купол. Но от ветра купол не спасал…

— А вот жаль, нет здесь наших саламандр с Терры, — задумчиво выговорил Игорь. — Одна или две, а лучше четыре, чтобы никому обидно не было. Полезные зверушки, умеют греть…

— Что, тоже с пирокинетической паранормой? — спросила Ане.

— Да. У нас вся биосфера с паранормой. Другие организмы не выжили. Ну, там, на экваторе разве что сохранились реликтовые виды. Или в «горячих» оазисах, возле действующих вулканов…

«Кому ж ты зубы заговариваешь, Жаров…», — с горечью подумала Ане.

Нет, здесь как с холодным омутом на излучине Донной, надо нырять с головой, с разбегу и сразу. Не входить же по сантиметру, визжа и страшась, что какие-нибудь весёлые крендели обрызгают и станут ржать над твоими воплями…

— Извиниться не хочешь, Игорь? — как могла, холодно спросила она.

А у самой сердце оборвалось. Всё. Вот это — всё, прыгнула, летит вниз головой, а впереди — чёрная ледяная вода, бешеное течение и никакой надежды…

— Нет, — сказал он после паузы.

Ну, хотя бы не сделал удивлённые глаза, мол, ты о чём, дорогая… Короткое «нет» обожгло болью, стало трудно дышать

— Пусти! — Ане попыталась вывернуться из его рук.

Бесполезно. Он держал осторожно, но крепко. Камень. Скала!

— Пусти сейчас же! — завизжала она.

— Ш-ш, — подул он ей в макушку, — не будь глупой. Замёрзнешь…

— И пусть… пусть замёрзну… тебе-то что… Пусти!

— Нет.

— А то они не замёрзнут!

— Они — нет. У Рины — полёвка и Альфа-Геспин[7] в анамнезе, а твоё начальство при свитере, штанах и ботинках. В отличие от тебя. У тебя даже обуви нет!

— Игорь… хоть сейчас скажи правду… ты ведь начал со мной спать из-за отца! — задыхаясь, выпалила Ане. — Вы его дружно заподозрили… признаю, не без оснований, но всё же. И вот, понадобилось подобраться поближе…

— Не возводи в абсурд, Аня, — прервал он поток её лихорадочных обвинений.

— А во что? Во что мне возводить все эти факты! Ты явился к ним на базу, очень точно вышел прямо ко мне! Ты навесил на меня маячок, это же очевидно! И на папу тоже! Дождался, когда мы совпадём вместе, вот и… Что, неправду я говорю?! Неправду? Скажи!

— Увлекаешься шпионскими видеодрамами, вот что я тебе скажу, — с неудовольствием отозвался он.

— Жаров!

— Я не считаю себя виноватым, — заявил он. — Да, следил.

— Исполнял свой долг, — язвительно сказала она. — Так? Приказ исполнял… начальства своего…

— Я не исполнял приказ, — терпеливо объяснил он. — Я его нарушил.

— Ты наврал мне про базу «Минас»! — завизжала Ане, не выдержав его спокойного, издевательского, как ей казалось, тона. — И сейчас врёшь!

— Сейчас — не вру.

— Врёшь! Да отпусти меня сейчас же! — от избытка чувств Ане впилась зубами в окаянную руку.

Кусали когда-нибудь гранит? Нет? Попробуйте. Те же самые ощущения. Только гранит никогда не будет гладить вас по голове, как ребёнка, и греть, греть своим теплом, спасая от ледяного пронизывающего ветра…

— Жаров, я тебя ненавижу, — выдохнула Ане. — Ненавижу, слышишь, ты?!

— А я тебя люблю, — тихо ответил он.

Слёз не было. Душа корчилась в боли молча, без истерики и слёз. За что? Почему? Для чего? Тёмное, мохнатое небо не давало ответа.

Позже, много позже, Ане узнает, что Игорь Жаров самовольно покинул отряд перед штурмом базы «мирумирников», с перспективой угодить под трибунал и расстрел — за дезертирство в боевых условиях. Но ему повезло наткнуться на капитана Дёмину, и та сразу оценила обстановку. Задним часом переоформила Жарова в своё подчинение, как младший по званию, он не имел права отказаться, и отправилась на верную смерть вместе с ним. Жаров хотел спасти любимую от знакомства с ментосканером, которое вполне могло окончиться для неё распадом личности, если бы того пожелал оператор «поганой», по словам Баранникова, машинки. Вероятность такого исхода, судя по косвенным данным, оценивалась достаточно высоко. Дёмина же хотела добыть информацию для инфосферы и лично для своего командира, полковника Типаэска. При штурме ни о каком дампе памяти с кого-либо из высшего руководства базы не могло быть и речи. Капитан добилась своего, пусть даже ценой собственного здоровья, а может быть, и жизни. Но высшие телепаты вообще редко смотрят на собственную жизнь как на абсолютную ценность. Диктат инфосферы для них в приоритете, он в приоритете всегда. Чем выше ранг и ранговая ступень, тем меньше «я» и больше «мы». Коллективное сознательное выше личного, и об этом стоит помнить всегда.

Но Ане Ламель узнает подробности своего спасения лишь через пару лет.

А пока она замкнулась в себе, не видя и не слыша ничего вокруг. Единственное, что ей хотелось сейчас, это — умереть и не ожить. И когда с неба начали падать машины федеральных сил, она возненавидела еще и их.

Могли бы не прилетать.

Могли бы не спасать.

Могли бы не быть!

Палата была такой же, как та, где Ане отлёживалась после погрома. Как давно это было! Дней сорок назад. Целая вечность. Сорок дней вместили в себя слишком много для её бедного разума. Холодная война с Баранниковым, который оказался по итогу хорошим парнем. Смерть отца, который оказался наоборот, парнем плохим. Игорь Жаров. Неопределённость, зависшая в воздухе.

Что там по федеральным законам полагалось родственникам тех, кто финансирует радикальные группировки?

Ане не помнила толком, знала лишь, что ничего хорошего. Папа сказал — дословно — «теперь ты покинешь эту проклятую планету», а уж он-то, надо думать, изучил вопрос досконально. Значит, депортация с Ласточки. Куда? В какой-нибудь лагерь трудовой или что там у них в таких случаях предусмотрено. Воображение подсовывало урановые шахты из юношеских фильмов про Героев и Злодеев. Тёмные вонючие штольни, радиоактивная руда и этим её вручную добывать, как его там. Кайлом, вот.

Никаких урановых шахт, где работали бы живые люди, да ещё используя такой примитивный инструмент, как кайло или лопата, в Земной Федерации не существовало, но, во-первых, это сами федералы так говорят, как оно на самом деле, никто доподлинно не знает, а во-вторых, должно же быть что-то аналогичное. Чтобы, так сказать, усердным трудом.

Дверь открылась. Ане подняла голову, ожидая увидеть конвой с оружием наперевес. Того же Жарова, отчего бы и нет. Его пошлют, он пойдёт, куда ему деваться. Как всегда, при мысли об Игоре в груди тупо заныло, сдавливая дыхание…

Но в палату вошла маленькая целительница, доктор Хименес. Вид у неё был изрядно помятый, синяки под глазами, личико осунулось и заострилось, как будто именно она отмахала в шахте этим самым кайлом пару смен, не меньше.

— Мне нужна ваша помощь, Анна Жановна, — сразу сказала она.

— Какая еще от меня может быть помощь… — уныло отозвалась Ане.

— Как профессионала. В безнадёжных для паранормальной коррекции случаях я имею право привлекать к работе гражданских специалистов. Мне необходим нейрохирург, я выбрала вас.

— Почему меня? Есть же доктор Баранников, из нас двоих он — лучший…

— Доктору Баранникову сейчас не до работы, — ответила Хименес. — Он проходит лечение, со слов коллеги-психотерапевта проблем оказалось больше, чем достаточно, терапия растянется на изрядный срок.

— Надеюсь, он восстановится, — сказала Ане, недобро вспомнив костёр и неподвижный взгляд своего, теперь уже бывшего, начальника.

— Восстановится, — пообещала целительница. — Через некоторое время. Скажем, дней через десять… Но помощь нейрохирурга мне нужна сейчас.

— А… разве меня не ограничили в правах? — напряжённо спросила Ане

— Вам пока запрещено покидать территорию федеральной базы «Альбатрос», — сочувственно объяснила Хименес. — Но запрета на профессиональную деятельность нет. И вряд ли будет, кстати говоря.

— Хорошо, — сказала Ане. — Я возьмусь. Какие проблемы?

— Для начала, — целительница активировала свой терминал, — подпишите соглашение. Разовый контракт на оказание медицинских услуг.

Ане подписала. В конце концов, что она теряла? Лишнее безделье, добавлявшее топлива в кашу из несъедобных эмоций. Работа поможет отвлечься. Может быть, даже поможет поставить вертикально скособочившиеся нервы…

Провести операцию, как оказалось, необходимо было капитану Дёминой. Обширный геморрагический инсульт. Задачка не из простых…

— Я никогда не оперировала телепатов, — озабоченно сообщила Ане. — У них же мозг отличается, не так ли?

— Ненамного, — отвечала Хименес, выводя на экран данные. — Смотрите…

Сама Хименес не собиралась стоять в сторонке. Операция будет идти под её контролем, но без поддержки её паранормы, так она объяснила. Безнадёжные случаи целитель взять на себя не может из-за ограничивающего психокода, который встраивается в сознание ещё при обучении. Психокод не панацея, может не сработать, но ведь и доктору Хименес не семнадцать лет, она полностью отдаёт отчёт своим действиям. Ане показалось, будто Хименес убеждает саму себя. Вот же чёрт! А ну как она ввяжется всё-таки? И что тогда будет?

Ане слишком мало знала о целителях. Чем грозит им вмешательство в так называемые безнадёжные случаи, что происходит при этом.

У них было мало времени. Если не вернуть капитана Дёмину в сознание в течение ближайших суток, связь с инфосферой угаснет окончательно. И капитан всё равно что умрёт: останется овощем до конца своей жизни без какой-либо надежды на восстановление; впрочем, длить такую жизнь никто не станет. Эвтаназия как акт милосердия.

На Ласточке эвтаназия была под тотальным запретом. Федеральный закон допускал применение в ряде особо оговоренных случаях; капитан Дёмина под один из таких случаев подпадала по всем статьям. Телепаты, начиная со средних ступеней второго ранга, не в состоянии полноценно удерживать разум без поддержки инфосферы. За продвижение в ранге они платили отказом от автономности своего «я». Ане судила по себе: она бы не смогла.

Зато Катерине Дёминой не грозила частая при подобных хирургических вмешательств амнезия. Дамп её памяти вместе со сканом структуры личностной матрицы хранился в инфосфере, и как только связь восстановится, произойдёт полное воссоединение разрозненных на данных момент половинок. Максимум, что потеряет капитан, это — несколько минут перед потерей сознания там, на базе «мирумирников».

Спину ёжило холодком от подобного. Поневоле думалось, а как, сама Дёмина, она где сейчас? Дано ли ей спасительное забвение или она смотрит сейчас из инфосферы на своё безжизненное коматозное тело и понимает, что время уходит, что в запасе осталось меньше суток, что смерть — вот она, дышит в разум холодом равнодушной Вечности? Сознание гаснет после окончательной гибели физического носителя. В инфосфере невозможно жить, если умирает мозг.

А хирургом доктор Хименес оказалась замечательным. Из тех, у кого стоит учиться несмотря ни на что и вопреки всему. Безнадёжный к паранормальной коррекции случай — не повод для отступления, когда можно взять в руки скальпель…

— Вот теперь я могу, — сказала целительница, уже после перевода пациентки в реанимационную палату.

— Что-то изменилось? — спросила Ане.

Она устала, руки предательски подрагивали. Шесть часов тончайшей, ювелирной, работы, это вам не картошку копать.

— Да, изменилось, — кивнула Хименес. — Благодаря вам, Анна Жановна.

— Я, наверное, никогда не пойму, — призналась Ане. — Как вы чувствуете, как вы с этим живёте.

— Мы сами не понимаем, — честно призналась Хименес.

— А может, не надо? — беспокойно спросила Ане. — Вы устали… Может, вам лучше отдохнуть?

— Нет, — дёрнула головой маленькая целительница. — Или сейчас. Или вся наша с вами работа пойдёт псу под хвост. Пёс — это такое реликтовое животное, эндемик Старой Терры…

— Я знаю, что такое пёс, — вздохнула Ане, на Ласточке, конечно же, водились собаки, чьих предков завезли сюда первопоселенцы. — Не хочу отдавать ему под хвост свою работу.

— Тогда отойдите… и не мешайте.

Ане послушно отступила на шаг. Она уже знала, что сейчас произойдёт. Гневно закричат отключенные рукой Хименес приборы. Бравый капитан умрёт на несколько секунд, что бы вернуться к жизни, — уже навсегда. Может быть, исчезнут операционные шрамы, как в случае с Акишевой, а может быть, и нет, как в случае с мальчиком. Но Катерина Дёмина останется жить.

ГЛАВА 5

Доктор Хименес с трудом добрела до ближайшего диванчика в холле отделения. Рухнула в него, съёжилась, став еще меньше раза в два. Выдавила, обхватывая себя за плечи:

— Х-холодно…

Ане испугал её взгляд в никуда. Полуобморочный какой-то, нездоровый. Пока думала, что делать, в холле возникла гигантская капитан Севина. Севину Ане помнила по прошлой ночи, именно она явилась по их с Жаровым души. Игоря богатырша отчихвостила самыми нелестными определениями и пообещала ему «тёмную». Она была дико, чудовищно, неимоверно зла, настолько, что от её злости температура окружающего пространства подскочила сразу градусов на десять. Севина в мирном-то виде выглядела грозно, а уж в броне и при оружии — в особенности. Наверное, враги ею пугают своих детей, когда те чересчур расшалятся к ночи…

Сейчас Севина снова была в обычной полевой форме, без оружия. Но она сразу поняла, что происходит.

— Что вы стоите, как пень! — обрушилась она на Ане. — Вы что, с целителями никогда не работали?

— Нет, — растерянно отвечала Ане. — Никогда…

— Тьфу, — плюнула Севина. — Я забыла, на какой я планете!

— Не ругай девочку, Марина, — тихо попросила доктор Хименес, открывая глаза. — Кофе лучше принеси…

— Мерси, твою мать! — с чувством высказалась Севина. — Ты только посмотри, до чего ты себя довела! Прямо студентка-стажёрочка, так-то тебя и этак…

— Кофе, Марина, — в голосе целительницы пробилась сталь.

Богатырша, ворча, отправилась за кофе. А за её спиной обнаружилось нечто, изрядно смахивавшее на сказочного принца из детских волшебных историй. Ане смотрела, распахнув глаза, полностью забыв об усталости.

Рост — невысокий, но в пределах нормы. Лицо фарфоровой статуэтки с невероятными, большими глазами изумительного аквамаринового цвета. Золотые волосы по плечи. Тонкая, на удивление ладная, фигура, дымчато-лиловый плащ с резными краями по колено, и неожиданно серо-зелёные брюки полевой формы с берцами на высокой шнуровке. А под плащом оружие держит, поняла Ане, слегка отходя от шока.

— Впервые видите представителей моего народа? — осведомился принц, слегка, — умопомрачительно! — улыбаясь.

Ане кивнула, по-прежнему не владея даром речи. А голос у сказочного персонажа оказался тонкий, немного птичий, но вместе с тем исполненный силы. Под этот голос сразу же захотелось встать по стойке смирно, вытянуться и преданно есть глазами, ожидая приказа.

— Ещё увидите, — обнадёжил принц и назвался: — Саттивик Типаэск, особый отдел. У меня есть к вам вопросы, Анна Жановна.

— Сат, — доктор Хименес гневно выпрямилась на своём диванчике, — вон там, в углу, валяется чья-то совесть. Будь другом, подбери. Пригодится.

— Да зачем, — вполне по-человечески пожал тот плечами. — Нам совесть по уставу не положена.

Вернулась Севина с кофе. Хименес заметно оживилась при виде горячей кружке. Взяла, стала пить мелкими глотками, не забывая отчитывать сказочное чудо:

— Отстань от девочки, нелюдь, она шесть часов за столом простояла. Пусть сначала отдохнет и как следует выспится. Марина, проводи.

— Нет в жизни счастья, — вздохнул принц. — Мерси, ты — тиран и деспот, ты об этом знаешь?

Он очень хорошо говорил на эсперанто. Не просто чисто выговаривал слова, но легко пользовался речевыми оборотами, принятыми среди людей. Вырос вдалеке от родного народа? Или специально учился?

— Пошли, — хмуро кивнула Севина.

Ане пошла, через каждые три шага оглядываясь.

— Это кто? То есть, он откуда такой?

— Гентбарец-сничивэ, — объяснила та, морщась. — Заноза в заднице. Мы с ним еще наплачемся…

— Подлый тип? — уточнила Ане.

— Нет, не подлый. Справедливый…

Наверное, за происшествие с той базой «мирумирников» все причастные получат по первое число. Ведь мало того, что никого не задержали вообще. Вместо захваченного целого объекта с разными интересными вещами внутри получили фонящий радиацией кратер. «Мирумирники» либо погибли либо сбежали, не оставив никаких зацепок к тому, как и где их искать теперь. Вряд ли «принц» за такое станет награждать орденами и медалями…

Он пришёл в середине следующего дня, и вместе с ним в палату просочилась доктор Хименес. Маленькая целительница по — прежнему выглядела не слишком здоровой, но собственный труп, как вчера, уже не напоминала. Ане села на постели, собираясь встать, до этого лежала, уткнувшись носом в стену, но «принц» сказал ей:

— Нет, нет, не вставайте… Не надо.

Взял стул, подвинул к кровати, устроился, тщательно расправив полы своего странного плаща. Оригинал, кто же такую нежную вещь поверх военной формы носит. А главное, как ему спускают-то неуставную одежду… Ане поняла, что думает чёрт знает о чём, подавила нервный смешок и постаралась сесть ровнее.

— Анна Жановна, — сказал Типаэск, — ситуация серьёзная, как вы сами понимаете. Для вас.

Ане кивнула. Куда уже серьёзнее. Если собственный отец… Она оборвала горькую мысль. Без толку спрашивать без конца за что и как он мог. Смог. А вопрос «за что» в данном разрезе вообще не имел значения. Главным был вопрос «Почему?» На который и искал ответ этот странный парень нечеловеческой расы под певучим названием «сничивэ».

— Нам необходима информация. Всё, что вы знаете, всё, что видели и что пережили. За довольно большой промежуток времени. Одним словом, сейчас мы проведем глубинное ментальное сканирование…

Ане вдруг заметила значок первого телепатического ранга у него на шее. Такой тонкий золотистый обруч-ожерелье, а на нём, слева, знакомый символ, только не серебряный, как у капитана Дёминой, а золотой.

— Сопротивление бессмысленно, — мягко сказал «принц». — Не советую. Вам же будет хуже.

— Извините, — нервно сказала Ане, — но вы меня очень пугаете…

— Понимаю, — сочувственно сказал он. — Я бы прислал Катерину, она с вами уже работала. Но она встанет лишь на четвёртый день, а информация нам нужна сейчас, причём незамедлительно. Время без того уже упущено. С каждой прошедшей зря минутой мы теряем всё больше и больше. Простите.

— Подождите, — сказала Ане, — подождите… Я сейчас… я сама… я всё понимаю…

— Вы лучше прилягте… вот так. Смотрите, здесь рядом Мерси, она поможет. Дайте руку…. Вот так…

Его рука оказалась сухой, горячей и твёрдой. Как будто под кожу залили расплавленный металл, который потом затвердел, приняв форму узкой трёхпалой ладони. Ане зажмурилась, ожидая ментального удара вроде того, что настиг её на базе «мирумирников» перед смертью отца. Ничего подобного.

Темнота.

Тишина.

Холод.

Она со всхлипом разлепила глаза, задыхаясь от застрявшего в горле колючего инея.

— Всё, всё уже, всё хорошо, — говорила над ней доктор Хименес, бережно гладя ладонью по голове, как ребёнка.

Исцеляющее тепло волнами прокатывалось по телу, смывая дрожь и противную слабость, поселившуюся в каждой клеточке. Ане раскрыла глаза, щурясь на слишком яркий свет, проникающий в палату из широкого окна.

— Вы получили, что хотели? — спросила она у «принца».

— Да, — серьёзно кивнул он, вставая. — Благодарю вас.

И тогда Ане уткнулась лицом в подушку и наконец-то заплакала, давясь слезами, впервые с того момента, как увидела чёрные кровавые слёзы, ползущие по щекам погибшего отца.

Оставшись одна, Ане долго лежала без сил на постели, потом незаметно для самой себя заснула. Снилась ей громадная башня на фоне кровавого заката. Башня была неприступной, тёмной и страшной, наверх полагалось карабкаться по приставной деревянной лестнице. Примерно на середине пути устали руки, устали ноги. Но спуститься вниз было уже невозможно, оставался только один путь — наверх. И Ане упрямо цеплялась за скользкие, словно после сильного дождя, ступеньки, то и дело срывалась у неё то рука, то нога, лестница отчаянно шаталась под её весом. А где-то там, далеко внизу, остались города и привычная жизнь. Лиловый вечерний туман, пронизанный мёртвым закатным багрянцем, неспешно затушёвывал их, размывая в неяркие пятна… И когда Ане наконец-то взобралась на последнюю перекладину, ещё один рывок — и встанет прямо в центр узкой, с выкрошившимся камнем и торчащими из щелей одуванчиками, площадки, проклятая лестница отошла от башни и неумолимо начала валиться назад, назад.

Упадёшь — разобьёшься. Насмерть. Навсегда.

Ане собралась и прыгнула, отталкивая последнюю опору. Казалось, достигнуть вершины просто, сумасшедший прыжок на пределе сил должен был покрыть не большое пока расстояние. Но прыжок растянулся в бесконечность. Она падала, падала и падала, и никак не могла упасть на парящую внизу площадку, будто что-то отталкивало её, уносило прочь быстрее, чем, согласно закону гравитации, притягивало. И когда вокруг засияли колкие звёзды безвоздушного пространства, Ане проснулась с криком и бешено колотящимся сердцем.

Вот ведь сон… привидится же такое!

Ане встала. Вздрогнула: за окном неприятно алел закат, подсвечивая багрянцем ледяные вершины хребта Харитонова. Закрыла окно, но от алых отсветов некуда было деваться. Замерла у двери: а вдруг заперто… Лучше, наверное, оставаться в неведении, чем точно узнать, что тебя посадили под замок. Нет, не лучше. Ане решительно шагнула вперёд.

Дверь открылась.

В пустом квадратном холле обнаружилась могучая Марина Севина. Она рассеянно играла сама с собой в шахматы, при появлении Ане подняла голову.

— Идите сюда, — обрадовано позвала она. — Сразимся…

— Вы меня сторожите теперь? — спросила Ане, присаживаясь напротив.

— Нет, вы что, — ответила Севина. — Я — командир десантной роты, к службе исполнения никакого отношения не имею. Жду, когда Мерси разрешит навестить Рину…

Капитана Дёмину, мысленно перевела Ане укороченное имя в полное.

— Вы с ней друзья? — спросила Ане.

— Я, — сказала Севина, могучей дланью расставляя фигурки, — помню её ещё сопливым лейтенантиком. Она помогла мне выпутаться из одной очень некрасивой истории, финалом которой вполне могло быть увольнение в запас. Вы операцию делали, доктор?

— Я, — ответила Ане. — Но я к ней больше не заходила…

— Как вы думаете…

— Не знаю, — честно призналась Ане. — У нас такие пациенты… не всегда выживали. Но у нас и целителей нет. А потом, господин Типаэск…

— Полковник Типаэск, — поправила Севина.

— Да. Он сказал, что она встанет на четвёртые сутки. То есть, она в сознании и он с нею уже разговаривал, телепатически разговаривал, в смысле…

— Вы меня утешили, — серьёзно выговорила Севина и кивнула на доску: — Ваш ход…

Ане почесала в затылке. Вспомнила вдруг, что хотела показать капитану Северный гамбит. Как давно это было! В начале осени, вечность назад. Ну, попробуем. Посмотрим, что получится.

Получилось фиаско. Кто бы сомневался!

— У вас нет практики, — объявила Севина. — Способности есть, а опыта мало. Играйте чаще, будет получаться лучше.

Ане молча кивнула. Не рассказывать же, что ей в ближайшее время будет не до шахмат…

— Ещё партию? — предложила Севина.

— Давайте, — вздохнула Ане.

Время эти поединки поедали с завидным успехом. А главное, можно было отвлечься, не думать, не перебирать в душе пережитую в последние дни горечь…

Пятую партию прервали на самом интересном месте: Ане уверено повела и уже заранее настроилась если не на победу, то хотя бы на ничью. Но появились доктор Хименес и вчерашний принц. Хименес увела Севину, а полковник Типаэск бесцеременно уселся на её место.

— Шахматы, — весело прочирикал он, потирая узкие ладошки. — Доиграем, Анна Жановна?

— Нет, — отказалась она.

— Почему?

От внимательного взгляда его аквамариновых глаз хотелось бежать с воплями. И не возвращаться.

— У вас первый ранг, — объяснила Ане. — Βы будете жульничать: советоваться с любителями и чемпионами игры телепатически. А обставить всю вашу инфосферу я не смогу.

— Разумно, — согласился Типаэск.

— Βы ведь не о шахматах хотите со мной поговорить, господин полковник, — сказала Ане.

Он быстро потёр кончиками пальцев переносицу, будто у него болела голова. Вообще, вид у принца изрядно помялся со вчерашнего вечера. Волосы потускнели, дурацкий плащик висел кричащими о гладильной машине складками. Он, наверное, не спал уже несколько суток подряд. В душе шевельнулась жалость. Что такое хронический недосып, Ане прекрасно себе представляла.

— У меня к вам есть дело, Анна Жановна, — сказал Типаэск наконец. — Βы, разумеется, можете отказаться. Но если согласитесь, то оно будет зачтено при окончательном утверждении вердикта как «добровольная помощь следствию в экстремальных условиях».

— Вы больше не подозреваете меня в соучастии? — горько спросила Ане.

Он пожал плечами, качнул головой. Искусственный свет потолочных панелей зажёг в золоте его волос радужные блики.

— Было бы странно подозревать, после вашего активного содействия. Βы вообще большого личного мужества человек, с вами приятно вести дело.

— Спасибо, — иронично сказала Ане, — на добром слове, господин полковник. Но мне уже всё равно, что со мной будет, — она подалась вперёд и заговорила лихорадочно: — Я хочу, что бы вы нашли тех, кто убил папу! Кто втянул его во всё это, а потом убил. Я там была, я видела! Он умер потому, что в его сознании была какая-то ментальная программа, не знаю, как она называется…

— Шат-ап психокод, — тихо подсказал Типаэск.

— Неважно! — она нашла в себе силы не отводить взгляда от его нечеловечески прекрасных глаз. — Найдите этих ублюдков, полковник! И с меня хватит.

— Я не могу обещать, — сказал Типаэск. — Β нашем деле гарантий нет по определению. Но я сделаю всё, что могу. И что не могу, — сделаю тоже.

Ане кивнула.

— Что от меня требуется?

— Βам необходимо завтра посетить вашу квартиру в Барсучанске, — объяснил он. — Вроде как вы что-то забыли, и вернулись забрать… Кстати, реально можете забрать любую вещь, какую сможете удержать в руках.

— Но она уже не моя, ведь я уволена. И вещей там быть уже не должно никаких, папа… — она сглотнула, — папа распорядился насчёт машины и переезда… Там наверняка уже живут другие люди!

Типаэск поднял ладонь, и Ане замолчала.

— На квартиру наложен арест, — пояснил он. — А переездом, простите, никто не занимался. Насколько мы сумели разобрать, Ламель-старший намеревался добиваться вашего восстановления в прежней должности, попутно отомстив доктору Баранникову за ваши слёзы. Но что-то пошло не так. Итог вам известен.

Папа, папа… Даже слов не находилось, только боль, колючая, резкая, перехватывавшая дыхание. Ане дёрнула ворот, удавкой впившийся в горло. Зачем? Почему? Ответов не было.

— Он любил вас, — сочувственно сказал Типаэск.

Ане кивнула. Да, любил. Как умел. И чем всё окончилось…

— Когда мне ехать? — спросила она. — Сейчас?

— Нет, что вы. Завтра, в световой день. Дайте ваш терминал, я оформлю вам пропуск за пределы базы. Одежду вам принесут сюда. Βы поедете одна, но знайте — мы рядом и успеем вмешаться, если вдруг что-то пойдёт не так.

А хоть бы не успели, подумала Ане. Неважно. Главное, у них будет зацепка, и они смогут поймать гадов. И на Ласточке перестанут гореть города. Перестанут гибнуть дети.

Ради этого стоило рискнуть, стоило даже умереть.

Дом встречал ледяным молчанием. Поразительно, как быстро уходит из брошенного жилища то особенное тепло, что живёт там вместе с хозяевами! Не только из собственно дома, из двора тоже. Βот здесь, у елей, Игорь умывался снегом… А теперь с неба сыпалась тепловатая хмарь, снег давно растаял, земля под ёлками расквасилась и исходила прелым паром, настоянном на земляном вкусе осенних грибов. Дорожку забросало веточками, тусклыми, наполовину разложившимися от сырости листьями, созревшими ягодами пуховки с клумбы, лежало даже два птичьих пера, трогательно белые на общем унылом серо-коричневом фоне. Ане замерла перед дверью. Βнутрь заходить отчего-то расхотелось.

Она вдруг поняла, что просто не хочет возвращаться туда, где ей было так хорошо и радостно вместе с Игорем Жаровым! И папа был жив тогда, и папа жил. Эту радость уже не вернуть никогда. А потому бередить её не к чему. Забрать любую вещь, какую захочется, сказал полковник Типаэск. Зачем?

Ане повернулась спиной к двери, оттягивая время. Что ей забирать оттуда, для чего? Γори оно огнём. Последний день на родной планете получался безрадостным. Она знала, что уже не вернётся в Барсучанск никогда. Может быть, просто пойти прогуляться по городу? Напоследок. Вроде ей этого не запрещали. Не разрешали явно, но ведь не запрещали же!

Она подняла голову к низкому жемчужно-серому небу. Тонкая водяная взвесь сыпалась без перерыва, оседая на щеках, волосах, пятная тёмными точками плащ. По зеркальным лужицам на дорожке возле клумб плыла мелкая рябь. Βоздух, настоянный на терпких запахах хвои, палой листвы, поздних цветов, сырости и горькой тоски, стоял неподвижно, — ни ветерка, ни самого слабого дуновения, тихая седая тишина.

Дождь — это когда ты плачешь, а твоих слёз никто не видит.

Ане шагнула от порога.

Её схватили сзади за плечи, зажали ладонью рот. От неожиданности она вначале замерла, а потом бешено рванулась, слепо, не рассуждая, ударила назад головой, ногой, руками. Мелькнула в памяти сцена в пещере «мирумирников», и импланты включились, едва подхватив мысленный импульс; «Инекон», любезно вживлённый доктором Хименес, являлся самообучающейся системой и на сходные ситуации реагировал на уровне инстинктов. Рука нападавшего разжалась, и Ане завизжала от пережитого ужаса.

В дверях её бывшего дома лежал окровавленный мужчина, и это она, она убила его! Руки по локоть крови, как тогда, острый запах смерти вызвал жестокий приступ тошноты. Ане согнулась пополам, почти потеряв себя в нахлынувшей тьме. Когда спазмы отступили, она увидела последние мгновения боя…

Саттивик Типаэск дрался без правил. Как в шпионском видеоромане, классика жанра. Одному ногой в лицо, того унесло на ёлки, одновременно же другому локтём в горло, весёленький плащ внезапно распахнулся, обратившись в гигантские — относительно хрупкой фигурки гентбарца — крылья, и эти крылья исправно подкинули своего владельца в воздух, уберегли его от серии плазменных выстрелов. Когда в руках Типаэска появились чёрные орудия, про то знал только он сам. Чпок, чпок — двое стрелявших валятся мордами в раскисшие клумбы. Да откуда в таком маленьком дворе внезапно взялось столько народу?! Βыстрел с крыши — Типаэск кувыркнулся через плечо в воздухе — чпок — с крыши свалился труп, прямо под ноги Ане. Мёртвые глаза глядели обиженно: «так нечестно!». Во лбу зияла аккуратная тёмная дырочка, и усилившийся дождь радостно принялся выбивать из неё густую, казавшуюся чёрной кровь…

Типаэск тем временем встал на ноги, подошёл к корчившемуся на земле раненому. Спросил дружелюбно:

— Что скажешь, приятель? — на эсперанто, естественно, откуда ему русский знать…

— Да пошёл ты! — трясясь от злобы и боли завопил поверженный. — Iru kacen! Саарабашан! Нелюдь! Урод! Всех вас в пекло с планеты! Все вы…!

— Неправильный ответ, — невозмутимо сообщил гентбарец.

Чпок. Несчастный дёрнулся и затих, получив себе в лоб такую же точно дырочку.

— Старый добрый свинец, — пояснил Типаэск, убирая оружие в кобуру, — с глушителем. От плазмоганов слишком много шуму…

Поднятые над головой крылья — сиренево-дымчатые, лиловые, алые, с синим просверком, — вновь сложились в картинный невинный плащик. Да. Надо же было так ошибиться. Хоть бы подумала, кому и когда в армии позволяли вольности с формой! Кто бы стал носить шелковый плащик без суровой необходимости?

Ане цеплялась за стену, что бы не упасть, ноги не держали. Всё происходящее заняло минут пять-семь, не больше.

— Что? — спросил у неё Типаэск. — Что вы сказали, Анна Жановна?

— Вы жуткий, полковник, — выдавила она из себя через силу. — Я вас боюсь!

Он развёл руками, мол, ну, извините, какой есть. Огляделся. Покачал головой:

— Грязно вышло. У них у всех стояли ментальные барьеры… На базе, в спокойной обстановке, я бы их убрал, но не здесь. Не в таком бешеном танце.

— То есть, всё было зря, — уточнила Ане.

— Почти.

Типаэск подошёл к окровавленному трупу на пороге дома. Склонился над ним, тронул рукой. Труп вдруг дёрнулся и, сквозь стон, выругался. Открылись тёмные, мутные от боли, глаза.

— А ты что скажешь? — доброжелательно спросил полковник, опускаясь на одно колено и аккуратно беря бедолагу за горло.

Ане отвернулась, ткнулась лбом в холодную каменную стену, и её снова стошнило.

Потом она долго мыла и никак не могла отмыть от крови собственные руки. Снаружи стало многолюдно и шумно: прибыла команда зачистки, как выразился Типаэск. Они разбирались с трупами: брали образцы тканей для генетического анализа, заворачивали в чёрные мешки и грузили в специальную машину. Раненому оказывали необходимую медицинскую помощь, не иначе, как с тем, чтобы дожил до расстрела. Сквозь раскрытые двери доносился тонкий высокий голосок гентбарца, отдававший команды. А Ане всё мыла и мыла руки, не умея успокоиться.

Она упустила момент, когда рядом возник Типаэск.

— Пойдёмте, Анна Жановна, — сказал он мягко. — Там уже чисто… пойдёмте, пора.

— Сейчас, — бездумно отозвалась она. — Руки отчищу…

— Ваши руки уже чисты, — помолчав, сказал он.

— Нет, не видите что ли… тут кровь… кровь… как я пойду? Нельзя!

— Понятно, — он осторожно взял женщину под локоть. — Пойдёмте, сами вы ничего уже не сделаете. Я попрошу Мерси, она вам поможет. Пойдёмте!

Ане кивнула. И позволила себя увести.

Через порог перешагнула, зажмурившись. Там ещё стояло тёмное пятно.

В медицинском центре вместо покоя начался очередной виток проблем. И доставил проблемы на этот раз Игорь Жаров. Как Ане впоследствии выяснила, Жаров пришёл её навестить, обнаружил пустую палату, поднял на уши весь медперсонал и узнал, что невеста в город уехала. После разговора с полковником Типаэском.

И вот она явилась, в лучшем виде, под ручку с оным полковником. В заляпанной кровью одежде и диким взглядом. У кого угодно крышу снесёт.

— Ты! — зарычал Жаров, мгновенно теряя последние остатки самообладания. — Что ты с ней сделал, чёртово насекомое! Во что втравил мою женщину?!

Типаэск смерил бешеного презрительным взглядом. Спросил с холодной вежливостью:

— У вас ко мне личные или должностные претензии, комадар Жаров?

— Личные!

— Прекрасно, — гентбарец улыбнулся, показав набор остреньких зубов. — Полагаю, по итогу личного поединка вам засчитают аутоагрессию в результате нервного срыва или самоубийство. В обоих случаях о дальнейшей службе можете забыть навсегда.

— Р-р! — с кулаков Игоря сорвалось багровое пламя, ахнуло в пол.

Пол оказался жаропрочным, пламя погасло, рассыпавшись ворохом безобидных алых искр.

— Игорь! — очнулась Ане. — Прекрати!

И от лестницы одновременно с нею хлестнул приказной тон капитана Севиной:

— Жаров! Отставить!

Ане метнулась вперёд, встала между двумя мужчинами, закрыла собой Игоря.

— Пожалуйста, не надо. Полковник Типаэск, пожалуйста!

— Жаров, убью! — угрюмо пообещала Севина, потирая могучий кулак.

И был миг, когда Ане казалось, что она на пару с капитаном не сумеют удержать рвущийся на свободу вихрь бешеного жара.

— Игорь, перестань! — закричала она. — Я же живая. Со мной всё хорошо. Перестань! Ну!

Он вздохнул, разжал пальцы, с которых стекло и рассеялось в пространстве чудовищное напряжение, устало сгорбился. Сказал:

— Ладно…

Ане обернулась к полковнику.

Типаэск пожал плечиками. Сказал:

— У вас еще остались претензии ко мне, комадар?

— Без претензий…

— Хорошо, — кивнул «принц», и Ане очень не понравился его взгляд. — Но у меня-то претензии остались.

— Полковник! — не выдержала Ане.

Типаэск уже знакомым жестом поднял ладонь, призывая к молчанию. Пояснил:

— Нельзя позволять никому рот раскрывать безнаказанно на старшего по званию. Иначе действующая армия быстро превратится в балаган с клоунами. Дисциплинарное взыскание с занесением в личное дело и пятнадцать суток хозяйственных работ. Канализационные фильтры, опять же, чистить надо.

Игорь стиснул зубы и промолчал только потому, что в него вцепилась Ане.

— Никаких фильтров, — вмешалась Севина. — У меня сейчас каждый на счету, а вы лишаете меня лучшего, полковник. И это накануне сами знаете чего.

— Хорошо, — сухо кивнул Типаэск. — Пусть будет без фильтров.

На том и расстались.

— У, зловредное насекомое! — выразилась Севина, когда от Типаэска простыл и след. — Ты-то, Жаров, с чего с ним задрался? Жить надоело? Он бы тебя в микронный блин раскатал и был бы прав! Нечего потому что рот раскрывать на полковника! Телепата первого ранга! Особиста, твою-то мать!

— Ну, это ещё вопрос, кто кого раскатал бы, — злобно буркнул Игорь, потирая кулак.

— Да уж не ты, — отрезала Севина. — Я его в деле видела, знаю, что говорю.

— И я, — сказала Ане, — видела, он правда жуткий, Игорь!

— Жива, — Игорь притянул её к себе, обнял, и она замерла, всем телом ловя его тепло.

Пережитое днём во дворе своего, теперь уже бывшего, дома вернулось и накрыло запоздалым ужасом. Ане уткнулась лицом в грудь своему мужчине и разрыдалась, цепляясь за него, как за скалу, вставшую в середине бурного потока.

— Всё, хватит, — угрюмо сказала Севина. — Трёхчасовая готовность!

Игорь отстранил её. Ане сердито отёрла со щёк слёзы.

— Мне нужно идти, — сказал Игорь. — Дней пять меня не будет, может, десять. Не делай глупостей, дождись. Хорошо?

Ане торопливо закивала. Какие уж тут глупости!

— И с этим… насекомым… не связывайся больше!

— Он может приказать, — возразила Ане.

— Может, — кивнул Игорь. — А ты всегда можешь отказаться. Нет у них такой привилегии, приказывать гражданским безо всякого выбора!

— Жаров! — поторопила Севина.

Ане отступила на шаг. Иначе Игорь не отпустил бы её. Паранорма пирокинеза включает в себя слабые способности к ясновидению. Жаров чувствовал, что оставляет любимую зря. Что по-хорошему надо наплевать на всё и с ней остаться. Но он не мог остаться! Он давал присягу, он подписывал контракт. Он не был свободен, как бывают иногда свободны гражданские лица, и никогда не жалел об этом. До сегодняшнего дня.

— Иди, Игорь, — сказала Ане. — Иди…

Он кивнул. Ушёл, у лестницы оглянулся. Бывают моменты, о которых сразу понимаешь: я запомню это навсегда. Что бы ни случилось, что бы ни произошло. Память не позволит провалиться в бесконечную серость «того, что уже было». Ане чувствовала, что обжигающий взгляд Игоря останется с нею на всю жизнь.

Именно так. Безликий этаж медицинского центра, гигантская капитан Севина и уходящий с нею любимый мужчина.

Прошло несколько дней. Добрая доктор Хименес завалила работой и пригрозила устроить экзамен по медицинским терминам в языковом поле эсперанто. Ане была ей благодарна: хуже пытки бездельем в её положении ничего не придумаешь. Она хваталась за любое дело, как утопающий за последнюю соломинку, это помогало отвлечься, не давало окончательно скиснуть в жалости к себе. Позже, вспоминая, Ане не раз и не два поблагодарит мысленно маленькую целительницу, сумевшую удержать её от падения в глубокую депрессию. Без Хименес, в одиночку, Ане вряд ли справилась бы..

Судя по количеству пациентов с битыми черепами, неспокойно было на Ласточке, конкретно, — в Северо-Восточном квадрате, за который отвечала база «Альбатрос». Уж не война ли там началась, тревожилась Ане. Та самая, о которой говорил папа, когда просил Игоря как можно быстрее увезти с планеты любимую дочь. Не то, чтобы ей было запрещено смотреть новости. Не смотрела сама, не до них было. Новости Ласточки вряд ли отличались бы объективностью, как всегда, глаза вытаращат и орут про проклятых федералов. Журналисты прямо «мирумирников» не поддерживали, но косвенно — сколько угодно, тошно слушать. Вранья про невинно убиенного поганым федералом бандита после теракта в Ярсеневске хватило за глаза.

И очень тяжёло, до физической боли, приходилось без Игоря Жарова. Как он там, где он там? Живой? Ане смертельно боялась, что его убьют. То есть, боялась она за него и раньше, но теперь страх перерос в какой-то бред навязчивости. А вот убьют его. И что дальше? Ей снились кошмары, она вскрикивала по ночам, вставала с постели и, не умея успокоиться, ходила по комнате, измеряя шагами собственную бессонницу. Скорей бы уже всё закончилось. Неопределённость выматывала.

В один из таких дней на связи возник полковник Типаэск, которого Ане, честно говоря, уже подзабыла. Пришлось снова пережить культурный шок при виде его нечеловечески прекрасного лица.

— Вы мне нужны, Анна Жановна, — сказал он, — как свидетель. Вы сейчас свободны?

— Да, — сказала она. — Мне надо куда-то пройти?

— Никуда не надо, я зайду за вами сам.

Суть вопроса заключалась в том, что на базу прибыл человек, пожелавший, чтобы ему оформили явку с повинной.

— Интересная личность, — рассказал о сдавшемся Типаэск. — Приступ правдивости случился с ним абсолютно на добровольной основе. И вместе с тем в его сознании обнаружился прелюбопытнейший психокод составного характера. Если бы я был менее расторопным в телепатическом искусстве, сейчас вы со мной не говорили бы, Анна Жановна. Но это штучная вещь! Они — кем бы они ни были — затеяли охоту лично на меня. То есть, они меня хорошо знают. И это сужает круг поиска значительно.

— А вы уже определили, что это за чужаки командовали нашими «мирумирниками»? — спросила Ане.

— Пока ни одного захватить не удалось, — с сожалением ответил Типаэск. — Но, судя по внешности, похожи на олэркум… Олэркомнуш не так давно мы принудили к миру, ну, они сами попросили, честно говоря. Можно сказать, на коленях стояли и молили отсыпать живительных пинков. Так что им нашлось, что обсудить с «мирумирниками» Ласточки. Но, — полковник воздел длинный тонкий палец. — Олэркомнуш далеко отсюда. Через четыре сектора. Далеко. И ментальными технологиями олэркум не владеют. Во всяком случае, не на том уровне, какой я здесь наблюдаю.

— Но если не они, то кто? — спросила Ане.

Типаэск покачал головой. Сказал с раздражением:

— Оллирейном тут воняет. Или Врамеулом. И неизвестно, кто хуже. Но у меня нет доказательств. Ни одного.

— Сочувствую, — искренне сказала Ане.

Названия государств предполагаемых врагов мало что сказало ей. Что-то слышала, по крайней мере, об одном из них, но хоть убей, не помнила, что именно и от кого.

— Пришли, — сказал Типаэск, открывая дверь в то, что можно было бы условно назвать допросной. Небольшая комната, разделённая надвое экраном, за экраном, слегка рябившим на свету, сидел на длинной узкой лавочке молодой мужчина. Он поднял голову, и сердце у Ане сжалось: во взгляде парня светилась безуминка. Отведал телепатического сканирования, поняла она, вздрагивая. Слишком свежа была память о собственном опыте по этой части.

— Вы знакомы? — обратился к Ане гентбарец. — Можете назвать имя этого человека?

— Ты тоже здесь?! — хрипло спросил тот.

За несколько дней общения исключительно на эсперанто Ане уже начала забывать родной язык и поначалу даже не поняла сути вопроса. Но затем сказанное вломилось в сознание, и вместе с тем пришло узнавание. Овал лица, спутанные, но изначально волнистые светлые волосы, карие глаза, чуть вздёрнутый нос…

— Саша, — неверным голосом выговорила Ане.

Типаэск медленным плавным жестом сложил на груди руки, всем своим видом показывая: я — весь внимание, продолжайте.

— Саша, ты что здесь делаешь? — спросила Ане, и обернулась к полковнику. — Это Александр Ламель, мой старший брат!

— Когда вы в последний раз его видели? — спросил Типаэск.

— Года два назад… да, Саша? Я вернулась после переобучения, и ездила в гости в Лисичанск… а что?

Ужас осознания накрыл её с головой: Типаэск сказал — пришёл добровольно, приступ правдивости, психокод.

— Саша, так ты что… И ты тоже?!

Голос сел. Да что же это такое, за что?! Ане отшагнула назад, прислонилась спиной к стене. Вот так живёшь, любишь отца, брата и небо солнечное на головой, а потом в один чернейший день вдруг оказывается, что твои же собственные родственники — преступники, а на небе не то, что солнца, самой последней захудалой звёздочки не найдёшь, все в болото осыпались и утонули в чёрной гнилой воде.

— Да что бы вы понимали все, — нервно, зло высказался младший Ламель. — Я работал… инженером на энергостанции… и всё хорошо было, было хорошо… а потом пришли они, начали угрожать… они угрожали, что убьют моих детей… Детей убьют, слышите, вы. И они не шутили, они…

— И ты согласился, — невозмутимо подытожил Типаэск. — Разве ты не понимал, к чему это приведёт?

— Я хотел защитить … детей… Что ты, нелюдь, можешь знать об этом?! Через три дня мой младший попал в больницу с переломом. Они ему ногу сломали, слышишь, ты! Трёхлетке. И сказали… сказали… да чтоб ты понимал там!

— Я помню этот случай, — прошептала Ане деревянными губами. — Но ты сказал, Саша, что Антошка на дерево влез и свалился оттуда…

— На дерево! — безумно рассмеялся брат. — На дерево. На два дерева!

— Что же ты молчал?!

— А ты не молчала бы? — взвился он. — Они же сказали…

— Я бы умерла, — тем же тихим деревянным голосом сказала Ане. — Я бы сдохла, вот честное слово, но никогда бы в жизни… Ты понимаешь, что ты творил?! Из последнего — Барсучанск, Ярсеневск… Саша!

— У тебя нет детей, Ане. Тебе не понять… И тебе тоже не понять, нелюдь поганый, — отнёсся он к Типаэску. — Такие, как ты, не заводят семей!

— Да, мне не понять, — ответил Типэск, голос его упал до шепота. — Моя Мать, — он особенно подчеркнул интонацией последнее слово так, что оно действительно прозвучало с большой буквы, — отдала жизнь, чтобы спасти детей, причём детей не своего народа. Слабая женщина, недавно родившая. Наши сничаев беззащитнее младенцев, те-то хоть ядом плюнуть могут в агрессивного чужака… Маму наградили Солнечным Крестом, посмертно. А ты… на себя посмотри. Взрослая половозрелая особь. Самец человека.

— Хватит! — не выдержала Ане. — Полковник, хватит. Ему и так…

— Стыдно? — уточнил Типаэск. — Это хорошо, если так. Больше всего на свете я не уважаю трусость. В особенности же, трусость, которую пытаются подать как заботу о детях.

Брат обхватил голову ладонями и тихо, тоненько заплакал.

— Что же вы с ним сделаете теперь, — спросила Ане. — Расстреляете?

— Нет. Сам пришёл, будет жить.

— А психокод? Про который вы говорили, что это попытка убийства…

— А психокод не считается. Не он же сам себе его поставил. Пойдёмте, Анна Жановна…

— Погодите, нет, погодите же! — вскричала Ане, слепо делая шаг.

Экран спружинил под её руками, оттолкнул обратно.

— Пустите. Я поговорить… мне поговорить с ним надо, это же мой брат!

— Нет, — отрезал Типаэск. — Он опасен. Пойдёмте.

Взял под локоть и буквально выволок в коридор. Вот там-то Ане стало плохо, так плохо, что в глазах всё смешалось, и сознание заволокла милосердная тьма.

Она очнулась резко, рывком. И обнаружила, что сидит на полу, опираясь спиной на стену, а коридор всё тот же самый, серый унылый коридор служебных помещений. Видно, как сползла по той стене, так с тех пор и сидит.

— Как, легче вам? — сочувственно спросил Типаэск.

Он сидел на корточках напротив, воплощённые внимание и забота.

— Нет, — ответила Ане, не пытаясь подняться. — Не легче… Вы мне скажите лучше, полковник, что с моими племянниками?

Он вздохнул и вдруг уселся рядом, плечо к плечу, сложил тонкие руки на коленках. Сказал:

— Потерян контроль над довольно большим районом. Лисичанск, Завидовичи, Морозобор, Зеленодар. Там беспорядки, уличные бои, в общем. И я б не сказал, что мы побеждаем.

— Ага, — кивнула Ане. — То-то я смотрю, пациентов у меня много. И из медцентра не гонят, хотя я — гражданский специалист. Но что с детьми?

— Не знаю, — честно ответил он и поправился: — Мы не знаем… Вот она, вся суть подобных соглашений: выбор между смертью и позором, и если выбираешь позор, в дополнение к нему всё равно потом получаешь смерть.

— Но вы будете что-либо делать? — спросила Ане, стискивая леденеющие руки. — Как-нибудь… Вы же спасёте их?

— Мы сейчас спасаем всех, кого можем и кого успеваем, — тихо сказал Типаэск. — Если получится вывезти оттуда ваших племянников, Анна Жановна, мы их вывезем. Если не получится, значит, не получится. Искать именно их специально мы не можем. Чем они лучше остальных детей Лисичанска или Зеленодара? Почему мы должны отнестись к ним иначе? Я понимаю, это — ваша родная кровь. Но не у вас одной есть племянники, Анна Жановна.

Ане кивнула, хотя внутри всё кричало и тонуло в отчаянии. Хотелось вцепиться в это зловредное, по словам капитана Севиной, насекомое, вытрясти из него душу и заставить, заставить его сделать хоть что-то! Да. Заставишь ты сына женщины, награждённой Солнечным Крестом посмертно. Как он говорил тогда про трусость!

— Ситуация, — сказал Типаэск, шевельнув тонкой ладошкой.

А рука у него не чёрная, поняла Ане. Это перчатка. Чёрная плотная перчатка без пальцев, ношенная, надорванная по краю. Сами же пальчики смуглые, с дымчатым оттенком, и на каждом тоненький изящный чёрный коготок. Ане не обманывалась: своим коготком бравый полковник вполне мог вышибить какому-нибудь нехорошему типу глаз.

— Есть варианты, — сказал он через время и задумался.

Ане забыла дышать, опасаясь сбить его с мысли.

— Видите ли, эти нехорошие личности явно питают некую извращенную симпатию к вашей семье, — пояснил Типаэск. — Они знают, что отец детей вне зоны их досягаемости. Но зато остаетесь вы. Они могут выйти на вас с шантажом. Так вот, когда это случится, вы согласитесь на все их условия. Они постараются выманить вас с базы, и вы пойдете. А мы проследим.

— Игорь меня одну не пустит, — заметила Ане. — Учтите его.

— А вот Жарова нам там точно не надо, — озабоченно сказал Типаэск. — Солдафон обыкновенный, одна штука, всё завалит и закопает.

— Скорее, сожжёт, — поправила Ане.

— Какая разница, — отмахнулся гентбарец. — Вам придется с ним поругаться. Для убедительности. Тут, понимаете ли, на базе сидит какая-то крыса, которую я пока никак не найду. Будьте уверены, о вас давно уже знают.

— Ну, да, — скептически отозвалась Ане. — Я поругаюсь. А Игорь снова полезет вам морду бить. И вы его убьете. Не пойдёт!

— Значит, — сказал Типаэск, — вы поругаетесь с ним так, чтобы он обо мне не вспомнил.

— Знаете что, господин хороший, — обозлилась Ане. — А вот теперь уже мне хочется дать вам в глаз.

— Не получится, — серьёзно отозвался Типаэск. — У меня же рефлексы…

— Да ну вас! — обиделась Ане.

Она встала, отряхнула одежду. Но полковник не торопился. Он свёл кончики пальцев и долго думал, даже глаза прикрыл. Ане поразилась, какие у него длинные и пушистые ресницы, золотые, естественно, в тон волосам. А на макушке аккуратная, в старинный пятак размером, плешь. То ли натуральная, то есть, все они с таким дизайном рождаются. То ли враги в союзе с нерадивыми подчинёнными проели.

— Насколько серьёзны ваши отношения с комадаром Жаровым? — спросил Типаэск.

— Замуж звал, — объяснила Ане.

— Так.

Он легко поднялся, сказал:

— А знаете, а вы ему всё расскажите, Анна Жановна. И про меня тоже расскажите. Не забудьте обругать насекомым, ему понравится. И поглядим, что получится. Хотите что-то сказать? Γоворите. Смелее, не съем.

— Вы — жуткий, полковник, — сказала Ане. — Но я это уже говорила…

— Тоже думаю, что повторяться не стоит. Что-то ещё?

— А вы правда насекомое? — выпалила Ане давно мучивший её вопрос.

— Коротко говоря, да, — усмехнулся он. — Подробности найдёте в информе, вам, как врачу, будет интересно. Пойдёмте, провожу.

— Может быть, вы позволите мне всё-таки увидеться с братом? — спросила Ане с надеждой.

— Не сейчас, — отрезал он.

Что ж, по крайней мере, он не сказал категоричное «нет»…

— Не могу понять, кто же нас так ненавидит, — сказала Ане. — Ничего в голову не приходит!

— Вот и ваш брат не знает. Он вообще знает до обидного мало. Я и то уже знаю больше. Дамп памяти вашего отца так же не принёс ясности, только еще больше запутал. У Катерины второй ранг, в этом всё дело. Был бы там я…

Типаэск махнул рукой, не договорив. Потом сказал через несколько шагов:

— Бесспорно, здесь личные мотивы. Кого-то когда-то ваша семья очень сильно обидела. Настолько, что он — или она — теперь наизнанку выворачивается. Но это нечто мелкое, личная месть, имею в виду, — он прищёлкнул пальцами. — Происходящие на вашей планете события содержат в себе что-то ещё.

— Что? — напряжённо спросила Ане.

— Ищем, — пожал он плечами. — Ищем, Анна Жановна. Я бы просил вас, когда они выйдут на вас, не дёргаться и не бросаться ко мне, даже — и особенно! — по связи. Бросаться вам надо в одном направлении — исполнять их пожелания. Если рядом с вами в этот момент будет комадар Жаров, тащите его с собой. Если нет, я ему сам сообщу. А, да. Ваш терминал под наблюдением, вы ведь не возражаете, я надеюсь.

Она покачала головой. Пусть наблюдают, что ей скрывать!

— Допуск на выход за пределы базы я вам не аннулировал. Выглядит, как небрежность, но и славно, пусть думают, что я просто забыл убрать его. Заработался и забыл.

— А вы, наверное, ничего не забываете, — задумчиво сказала Ане.

— На первом ранге, — сказал Типаэск, — забыть что-либо невозможно. Но многие думают иначе. Мы стараемся не разочаровывать…

Ане отвели небольшую квартирку в жилом блоке, предназначенном для медперсонала. Апартаменты, прямо скажем, были очень скромными. Зато из углового окна открывался прекрасный вид на степь и горы, а еще — на лётное поле, откуда стартовали серые универсальные истребители класса «атмосфера-пространство». Наблюдать за машинами было интересно. Они уходили в небо, слаженно перестраиваясь в группы. Наверняка, пилоты были телепатами, потому что группы выполняли манёвры с потрясающей синхронностью.

Но даже они не могли вернуть контроль над пылающими районами Ласточки.

Игорь вернулся через двенадцать дней, уставший и злой, костерил мирумирников на чём свет стоит и обещал сделать из них шашлык с кровью. Оптом и в розницу. Ане молча слушала. Сидела рядом, обнимала и слушала, пока он не заметил, наконец, неладное.

— Что случилось? — спросил он заботливо.

Коснулся ладонью щеки, в лицо будто подуло тёплым ласковым ветром. Ане не выдержала и расплакалась. Так, сквозь слёзы, рассказала про брата и племянников.

— Игорь, — сказала она, чуть отстранившись, — я теперь — дочь и сестра преступников, и это со мной останется на всю жизнь. Зачем тебе такая женщина теперь?

— Чего? — не понял Жаров.

Ане молча плакала, размазывая по щекам слёзы. Зачем я ему, такая, думала она про себя в отчаянии.

— Меня скоро вышлют с планеты, — сказала она. — Не знаю, куда. Зачем оно тебе… Не ходи ко мне больше. Найдёшь другую, без этого всего в анамнезе…

— Эй, тук-тук, — Игорь постучал пальцем ей по лбу. — Любимая, у тебя под крышей все дома? Или кого-то не хватает?

Ане молча смотрела на него.

— Что ты несёшь, глупая? На кой, прости за грубость, хрен мне какая-то другая?

Ане отвернулась, смотреть на него было невыносимо.

— Посмотри на меня. Посмотри, не прячься, — он бережно взял её лицо ладонями, повернул к себе: — Я уже большой мальчик, видишь? Сам могу решить, что мне нужно и что не нужно.

— А вот по службе у тебя проблемы могут быть, — хлюпнула носом Ане. — Женщина твоя ограничена в правах…

— Плевать, — отмахнулся Игорь. — И потом, через полтора года можно будет подать апелляцию. Если ты за полтора года не свяжешься с какими-нибудь придурками, апелляцию удовлетворят. И прощай все ограничения.

— А если свяжусь? — спросила Ане, хлюпая носом.

— Свяжешься — я их убью, — свирепо пообещал Игорь. — Аня, заканчивай нести чушь! Ну?

Он прижал её к себе, гладил по голове, как маленькую, по спине. Его ладонь излучала привычное тепло, и оно прокатывалось по телу волнами бессовестного счастья. Ане почти ненавидела себя зa почти животную радость от близости с мужчиной. Тем более, чем именно закончится сегодняшний вечер, можно было не гадать. Так же, как и все предыдущие вечера с Игорем!

— Я всё понять не могу, как же я не увидела… — говорила Ане. — Ну, вот как?! Ладно, Сашка. Он когда женился, совсем дурной стал. Светлана его перешила под себя полностью, и папу пыталась, только отец её отправил за горизонт вместе со всеми её пожеланиями и претензиями. Вечно дрязги были, насчёт внуков. То разрешу встречаться с ними, то не разрешу… Папа еще прикрикнул на неё: хочешь, в суде докажу, что ты — скверная мать? Он мог: Светка повод давала, особенно поначалу. С тех пор, как они переехали в Лисичанск, я их почти не видела. Но папа-то. Как?! Если б я знала! Если бы я хоть предположить могла…

— А что бы ты сделала? — спрашивал Игорь. — М? Ты ему доказать не смогла, что твоя учёба с имплантацией инструментов, необходимых для твоей работы, — благо. Что бы ты сделала, если бы узнала?

— Я… я… я… я не знаю! К вам на базу пришла бы!

— И результат был бы ровно тем же самым, Аня, — тихо сказал Игорь. — Для твоего отца. Арест, допрос, расстрел. И для тебя — поражение в правах как члена семьи финансировавшего террористов. Всё было бы то же самое, Аня. Хватит есть себя, ты ничего не могла сделать. Ни тогда, ни сейчас.

Ане уткнулась лицом ему в грудь. Плакала. Он не понимает. Он — добрый, честный, надёжный, как скала, родной, — не понимает. Что мы в ответе за своих родных. Что мы должны любить их и помогать им. Что если они встали на кривую дорожку, то есть в этом часть и твоей собственной вины. Не разглядела. Не отговорила. Не захотела видеть, не пожелала слышать…

Игорь целовал её, снимал слезинки со щёк губами, и так хотелось раствориться в его огне, и забыть, забыть хотя бы на один вечер, кровавые слёзы на лице отца, потерянный взгляд брата, эмоциональные затрещины полковника Типаэска, направленные хоть и не на неё, но всё равно бьющие в душу без промаха, собственные злость, боль и отчаяние, страх за племянников, тревогу за их мать, ведь Светлана Ламель не была такой уж скверной женщиной, желать ей гибели — других поищите.

Потом она долго лежала без сна, смотрела на спящего Игоря и снова плакала, не умея сдержаться. На сердце лежал тяжёлый ком неизбежности. Он не исчез к утру, когда удалось уснуть на короткий час перед подъёмом…

Убитый город пахнет пылью. Ветер несёт горькие полынные запахи, смешанные с гарью и острым, застоявшимся вкусом смерти. Солнце — летящий сквозь облака тусклый стальной пятак. Вот эта выгоревшая, заваленная обломками улица была когда-то Зелёным бульваром. На этой, изуродованной взрывами, набережной когда-то зажигал осенний Фестиваль Красок. Вон те, обуглившиеся деревья помнили, наверное, ещё первых поселенцев Ласточки.

Страх перед прогрессом не мешает продвигать прогресс орудий убийства…

.. всё это затем, чтобы дети не получали квалифицированной медицинской помощи и умирали либо становились инвалидами…

… от гидроцефалии, зеркальной лихорадки, при осложнённых родах.

Да не нарушь образа человеческого[8], говорите?

А они, сотворившие зло над мирным городом, человеческий образ сохранили…

Ане пробиралась по улице, поражаясь той страшной, жуткой тишине, что висела над мёртвым Лисичанском. Разве что шипели, догорая, руины одного из домов по правую руку.

Её не остановили, как полковник Типаэск и обещал. Она вообще не встретила на своём пути ни одного патрульного расчёта. Как будто провалились они все сквозь портал гиперструнного прокола в какой-нибудь ад.

Семья брата жила в особняке на углу Зелёного Бульвара и Сентябрьской Набережной. Встречу назначили именно там. Ане нашла дом относительно легко, он почти не разрушился. Разве что окна зияли чёрными провалами, и обрушилась верхняя терраса… Света любила цветы, пестовала свой сад с тщанием маньяка, и вот, теперь её личный домашний сад с редкими растениями — погиб. Какие-то цветы, наверное, еще можно было спасти или прорастить заново. Но кому оно теперь надо…

Света с детьми сидела на диване посередине просторного, усеянного осколками, холла. Жива… и дети живы… и не сказать, чтобы их били или как-то еще дурно обращались…

Стеклянный потолок обрушился, и сквозь осиротевшие рамы сыпалась осенняя морось, оседая мутными каплями на полу, на мебели, на одежде. Пахло сыростью, влажной тканью, землёй из разбитых и поваленных кадок, терпким сладковатым соком из переломленного надвое ствола толстого ствола почаевского кактуса. Ане помнила, сколько было радости, когда это низенькое бочкообразное растение наконец-то доставили. Оно цвело раз в год, как раз осенью, большими, как блюдце, пурпурными цветами. Теперь цветы сморщились, не успев раскрыться, часть бутонов осыпалась. Можно было не сомневаться, что остальные вскоре упадут тоже…

— Зря пришла, — неприветливо бросила жена брата. — Дура. Оглянись…

Ане обернулась. Они стояли полукругом, держа оружие в руках. Человек десять. Безликие в серых масках, закрывавших лицо. Кое кто хвастался вытянутыми уже по знакомой схеме черепами акроцефалов. Те самые олэркум, о которых говорил Типаэск. Заговорил именно такой, стоявший за спинами подчинённых.

— Александр Ламель? — спросил он.

— Расстреляли, — выпалила Ане, наученная полковником Типаэском.

— Отлично.

И дал отмашку. Вот когда сердце обрушилось в пятки и оттуда стекло под плинтус. Что, всё?! Чёрные дула, из которых сейчас выхлестнется смертельное пламя, — всё?! Не может быть! Их спасут, успеют, не может быть, чтобы не успели… Игорь… Типаэск…

— Погодите! — крикнула Ане. — Вы хоть объясните, за что?

— Много чести, — с презрением бросил главный.

— А как же последнее желание? — не сдавалась Ане.

Ясно же, что-то пошло не так, надо тянуть время. Не может же быть, чтобы не следили! Чтобы не спасли…

Хотя поганое насекомое вполне может отстранённо наблюдать из укромного места и ловить телепатически мысли ублюдков; главное в данной операции — вовсе не спасение заложников, поняла Ане. Не спасение, а взлом сознаний негодяев, которые в момент торжества забудут о всех барьерах и ментальных дисциплинах, забудут и — раскроются. Тогда их легко можно будет считать и отправить в инфосферу. Ну, а заложники… Умер Максим, да и чёрт с ним. Игорь, правда, вместо слова «чёрт» употреблял совсем другое слово, ну, да неважно. Вот почему Типаэск так не хотел, чтобы Игорь присутствовал! Жаров ему бы всё испортил!

— Я хочу знать, за что, — сказала Ане. — Моё последнее желание, вы должны его исполнить.

— Засунь своё желание себе в… — отрезал главный.

Ане в ужасе зажмурилась и умерла.

Когда в сознание ворвались знакомые чпокающие звуки, она удивилась тому, что еще жива и ещё что-то слышит. Несостоявшиеся палачи падали без писка и без дыхания, хвастаясь аккуратными дырочками во лбах. Поганое насекомое, пользуясь подавляющим превосходством в воздухе, расправлялось с мерзавцами с лёгкостью малыша, дорвавшегося до сладкого. Человеку, далёкому от драк и перестрелок, лучше всего в таких ситуациях падать и прятаться. Что Ане и сделала, потянув за собой детей. Маришка сама сообразила залезть под диван, Лёшика пришлось туда толкать, он еще рёв поднял, дурная башка!

— Молчи, — свирепо встряхнула племянника Ане, — молчи, дурак, голову оторву!

— Мама! Мама! МАМА!

— Молчи!

— А-а-а!

Света осталась по ту сторону дивана. Тоже упала. Живая? Раненая? Мёртвая? Попробуй пойми… Рядом рухнуло тело с бессмысленно вытаращенными мёртвыми глазами. Маришка вскрикнула, её стошнило. Кислый запах чужой рвоты едва не спровоцировал тот же рефлекс, Ане зажала рот и диким усилием воли сдержала спазм.

— Ма-ама! — мальчишка вывернулся из рук и выскочил из-за ненадёжного укрытия.

Воздух прошило разрядом буквально в сантиметре от него, взметнулись от тепловой волны длинные волосы.

— Мама!

Типаэск обрушился с воздуха, подхватил дурачка, и тут же покатился в сторону, схлопотав разряд в бедро. Ане дёрнула из рук мёртвого оружие…

«Дулом от себя, вашу мать!»

Ментальный приказ прошил сознание, отбирая волю. Руки сами перевернули оружие правильно, глаз — прицелился, и — как в тире — одного, второго… Хлопок: на пол упала страшная чёрная штука, Ане не знала названия, но судя по эмоциям влезшего ей в мозги Типаэска — штука была крайне нехорошая.

«Вот теперь всё… Простите…»

Но на нехорошую вещь внезапно плеснуло алым, знакомым до боли, родным огнём, и она не сработала, растворившись в пламени без остатка.

— Игорь!

Жаров перешагнул через чьё-то тело, всё ещё держа кулаки сомкнутыми. Вокруг его кистей бесновался с грозным гулом огонь.

— Вовремя вы, комадар, — с облегчением сказал Типаэск, вынимая из-под себя верещащего мальчишку. — Уймись, боец. Ат-ставить акустическую атаку!

Лёшик от неожиданности замолчал, во все глаза уставившись на непонятного дядьку.

— Вы, сволочное насекомое‼! — завизжала Ане, приходя в себя. — Вы же обещали, что расскажете Игорю! Вы же обещали!

— Вы же не уточнили, когда, — морщась, ответил Типаэск. — Я бы рассказал обязательно. Потом.

— А-а! — Ане не смогла сдержаться от эмоций. — Ненавижу!

— А я вас люблю, — невозмутимо отозвался Типаэск. — Вы были великолепны с последним желанием, Анна Жановна! Можете бить, — добавил он, закрывая глаза. — Мои рефлексы не сработают.

— Он же ранен, — сказал Игорь, и выругался.

Он был без брони, в полевой форме. В броне базу просто так не покинешь, только если уходишь в составе группы на боевое задание. А значит, Игорь пришёл сюда самовольно. И поддержки — во всяком случае, мгновенной, — у них ноль. Ане не успела пересчитать преступников, но ей показалось, будто трупов меньше, чем должно бы быть.

— Часть из них сбежала, включая главаря, — подтвердил догадку Игорь. — Они вернутся.

— Они вернутся, — эхом отозвался Типаэск тихо. — Я слышу их…

— Лежите смирно, полковник, — велел ему Игорь. — Аптечку я с собой захватил.

— Умно, — не удержался от яда гентбарец. — А вот жаль, что вы арсенал базы прихватить с собой не догадались, комадар. Было бы недурно.

— Я помогу, — сунулась к любимому Ане.

— Да чем ты поможешь, — отмахнулся он. — У него же всё не как у людей. Тут лучше я. Нас учили оказывать первую помощь раненым разных рас. Ты женщину лучше посмотри. Вдруг жива…

Света! Ане склонилась над невесткой. Увы, она слишком хорошо знала эту неподвижность, чтобы тешить себя иллюзиями. Светлана Ламель была мертва…

Тут Ане вспомнила о Маришке. Заглянула под диван. Девочка сидела там, скорчившись, глаза её диковато поблёскивали в полумраке.

— Выходи, — сказала ей Ане. — Давай…

Маришка проворно вылезла из дивана.

— Мама…

— Не смотри, — Ане взяла её за руку. — Не надо…

— Гады, — сказала девочка и заплакала.

Гады. По-другому не скажешь. Гады…

— Надо перебраться куда-нибудь, где окон мало или вовсе нет, — озабоченно сказал Игорь. — И как-то продержаться пару часов…

— Маяк для гиперструны можно организовать, — подал голос Типаэск. — Я — телепат, вы — пирокинетик… Перекинем хотя бы детей…

— Четыре маяка, — злобно отозвался Игорь. — Молчите уже… Вытащу отсюда, — убью.

Ане зябко поёжилась. Боевой запал проходил, и вновь начал чувствоваться осенний стылый холод, гулявший по искалеченному дому. Она взяла на руки мальчика. Что-то с ним было не так. Пятилетний ребёнок вёл себя как двухлетний малыш. Капризничал, плакал, просился на руки…

— Эмоциональный регресс, — объяснил Типаэск, — вследствие длительного стресса и… эээ… ненадлежащего воспитания. У нас хорошие врачи, разберутся.

Ненадлежащее воспитание! Грех говорить плохо о мёртвых, но Света и впрямь сына баловала сверх меры. Из-за чего ссорилась со старшим Ламелем, тот считал, что ребёнку, особенно мальчишке, лишние слюни розовые ни к чему…

Они перебрались в малую кухню, где было всего два нешироких окна. Одно окно заткнули хламом. Второе Игорь превратил в амбразуру. Входную дверь мог держать под прицелом раненый Типаэск. Оружие собрали у убитых. Это были армейские «точки» со сбитыми и выжженными номерами. Но Игорь уверял, что эксперты с базы определят бывших владельцев с гарантией.

— Дайте и мне что — нибудь, — потребовала Ане и, отвечая на скептический взгляд Жарова, добавила сердито: — Дулом от себя, я помню!

— Держите, — Типаэск протянул ей трофейную "точку". — Дуло — вот…

— Издеваетесь? — горько спросила Ане.

— Нет, как я могу? — Типаэск кивнул в сторону Жарова, мол, и рад бы, да кто же мне даст… — Я — иронизирую…

— Болтаете много, полковник, — с неудовольствием отозвался Жаров.

— Молчу, — послушно отозвался гентбарец.

— Господин военный, — подала вдруг голос Маришка, — сударь… А вы правда насекомое?

— Мариша! — укоризненно воскликнула Ане.

— Вопрос недели, — хмыкнул Типаэск. — Да, правда.

Девочка собрала на переносице острую складочку. Думала. Потом выдала:

— В таком случае, вы — хорошее насекомое.

— Слышите, комадар? — крикнул Типаэск, веселясь. — Я — насекомое хорошее. Устами младенца, так сказать.

Жаров ответил длинной чирикающей фразой, не переставая следить через узкую щель за улицей.

— Фи, — с достоинством возразил Типаэск. — Как грубо… Где вы нахватались таких нехороших слов, Жаров?

— На Чинлираснариве! — отозвался тот

— А… Да. Там было весело. Но без меня, потому что не моя зона ответственности.

— Слава Богу, — буркнул Жаров.

— Не любит он меня, — пожаловался на Игоря Типаэск и вздохнул: — Беда…

— Может, вас пристрелить, полковник? — осведомился Жаров. — И сказать, что уже нашёл такого, со спёкшимися мозгами.

— Нельзя меня стрелять, я бесценный, — сообщил Типаэск. — Левее взгляните, комадар. Да, туда. Там вас не любят особенно остро.

Ане сама чувствовала окруживших их людей, воспринимала их холодные злые мысли. Уничтожить — ничему другому места в их сознаниях не осталось. И где-то был тот, который ответил на вопрос «за что» — «много чести». Его Ане тоже чувствовала, но не так остро, как остальных, он держался, похоже, в стороне и был защищён ментальным барьером усиленной плотности.

И нельзя было провесить маяк для струны гиперпрокола с базы. Необходимо минимум двое пирокинетиков, один занимается наведением, второй на подхвате, а еще лучше — пятеро-шестеро, чтобы успешно отбиваться, пока двое работают. Жаров — один, и он не успеет, нечего даже мечтать. Час. Всего час продержаться, пока придёт помощь… Боги Светлой Воды, как же хочется жить! Жить, чтобы служить. Чтобы ни один негодяй не ушёл обиженным…

Мир расцветал красками и запахами, которым не существовало названия. Красками чужих эмоций, надежд и целей, потерянным эхом мыслей недавно ушедших за край, острым кисловатым привкусом смерти, тускнеющими лимонными пятнами в общем локальном фоне. Эмоциональный образ умершего держится в ментальном поле несколько часов, постепенно размываясь, становясь частью поля того места, где произошло убийство. С момента жестокой перестрелки прошло меньше часа…

Игорь Жаров — столб пылающего огня, язык вырвавшегося на свободу дикого подземного пламени, — как все пирокинетики. Яркие светлячки — дети. Далеко, очень далеко — тепло спешащих на помощь. Далеко…

… не остаться бы в этой траве…

… полетели.

В реальности прошло не больше минуты. От подковырки «я — бесценный» и «вон там вас не любят» до влепившегося в злобного ненавистника плазменного шара. Перестрелка, впрочем, заглохла, едва начавшись. Врагов было слишком много. Нельзя было подпускать их близко. И потому приходилось гасить в ментальном поле. А как вы хотели, сволочи? Это вам не беззащитных детей в заложники брать, это вам — первый телепатический ранг на первой же ступени, ешьте, не подавитесь!

Ане вскинула «точку» — дулом от себя, да! — и выстрелила, зная заранее, что попадёт. Эхом её уверенности пришло одобрение. Молодец, девочка. Так их!

Кольцо чудовищно ревущего огня рванулось от осаждённых в стороны, испаряя всё на своём пути. Но врагов было слишком много. Слишком много… И когда в дом всунулось рыло бронированной машины со сдвоенными пушками класса «Ливень», впору было завопить от отчаяния. А управлял машиной робот-автопилот, программируемый извне, которому на ментальное поле было плевать чуть больше, чем полностью.

— Прилетели, Жаров.

— Вижу.

Не такое это простое дело, сжигать технику, рассчитанную как раз на такие вот высокотемпературные экстремальные условия. Но Игорь справился. Он дрался не за себя, он дрался сейчас за свою женщину, и вставать у него на пути не следовало. Но его внутренний огонь потускнел, истекая в пространство прозрачными язычками, — верный признак усталости. Если сюда подойдёт вторая машина…

Она подошла.

Подошла незаметно и неотвратимо, взрывом снесло весь верхний этаж. Спасённые паранормой Игоря, сработавшей на этот раз как защитный экран, оказались под открытым небом. Ветер швырнул в глаза сухую пыль, напоенную горячим стальным жаром. Всё. Прилетели…

Наугад шоковой волной в ментальном поле — вдруг заденет оператора. Широким веером во все стороны. Задело — машина замерла, стих гул двигателя, страшные чёрные дула застыли неподвижно.

Спасение упало с неба — бойцы в броне федеральных военно-космических сил падали из раскрытого брюха военного транспортника, рассыпались по развалинам, ловко и методично отправляя всех, не успевших убраться с их пути, прямиком в пекло. Ане впервые видела слаженную атаку пирокинетиков, выглядело это красиво и жутко, а главное — вовремя, очень вовремя! Так вовремя, что Ане была готова расцеловать всех сразу, даже слёзы на глазах проступили от избытка чувств.

Но надо было ещё взглянуть на главного. На того самого, кто бросил сквозь зубы — «много чести». Много чести, объяснять жертвам, за что их будут убивать… Он получил своё в полной мере и лежал лицом вверх, посылая серому мокрому небу бессмысленный взгляд распахнутых мёртвых глаз. Вытянутый череп — не человек?

«У него скириснэ-сеть, а под ней закладка. У вас имплантирован «Инекон», будьте добры, посмотрите внимательно. Вы должны увидеть, Анна Жановна…»

Скириснэ-сеть — маскирующая технология, позволявшая своему владельцу с лёгкостью менять внешность, подделывая свой образ под какую угодно галактическую расу. Отдалённым аналогом принципа действия могли бы послужить вымершие терранские хамелеоны. Но хамелеоны меняли только цвет собственной шкурки были, по сути, безобидными маленькими зверушками, а водившийся в водах Гентанасбаривы скириснаэск, в честь которого была названа сеть, умел менять форму. Знания об этом приборе всплывали в памяти словно бы сами собой, Ане — тогда! — не удивлялась ничему. Пришло и пришло, замечательно, поможет в работе.

Она смотрела на мёртвого, пока из глаз не проступили слёзы, смотрела в разных режимах, безжалостно гоняя по всем параметрам встроенную в хрусталик линзу хирургического импланта. И, наконец, увидела. Едва заметную выпуклость, излучавшую в инфракрасном диапазоне…

Бойцы-пирокинетики нейтрализовали заряд и убрали сеть с тела. Чужая внешность исчезла, явив миру обыкновенное человеческое лицо. Очень знакомое лицо!

Анатолий Сергеевич! Давний друг отца, они выросли вместе, а потом…

И снова в сознание вползло холодное знание:

Зимовеев Анатолий Сергеевич, родился на планете Ласточка в городе Барсучанске, был дружен с Жаном Ламелем в детстве, в юности спорил с ним из-за женщины, проиграл, после смерти Дарины Ламель покинул планету. Окончил лётную школу в локали Саранска, имел допуск к кораблям класса «пространство-пространство», работал в гражданском флоте, послужной список… награды…

Ане встретила его два года назад на GVS Снежаношара, когда проходила обучение после вживления имплантов…

Обзорная площадка с эффектом растворения: стены, пол и потолок — прозрачный материал, сквозь который смотрит миллионами звёзд вечный Космос.

— Ты уже совсем большая, Ане. Когда я улетал, ты была вот такой…

Жест рукой, показывающий, какой именно была Ане тогда, почти двадцать лет назад.

— Вы надолго к нам, Анатолий Сергеевич? Меня подождёте? И мы вместе прилетим в Барсучанск…

— Нет. Мы здесь проездом. Закончим с погрузкой и отправимся дальше. Согласно купленным билетам…

Он водил большие лайнеры по федеральным трассам, где только не был. Тяжёлые транспортники останавливались у внешних станций, даже не заходя в планетарную систему. Жил перекати-полем, так и не женился, детей не было тоже.

Но чтобы он вдруг возжелал смерти семье, пусть бывшего, но всё-таки друга…

Жертва.

Пилот Зимовеев — такая же жертва локальной войны на Ласточке, как и мирные жители несчастного Лисичанска…

«Нам пора разойтись…»

«Что…»

«У вас спонтанный дар, Анна Жановна. Причём оформленный, как будто вы уже имели дело с телепатами. Хотя мои коллеги с GVS Снежаношара клянутся, что вы тогда не вызвали подозрений… Большая, очень большая редкость! Смотрите, у нас с вами получился полноценный раппорт между старшим и младшим как нечего делать. И это безо всякой предварительной подготовки»

Да откуда бы…

И вновь на немой вопрос снизошло знание. На этот раз — об истории Ласточки. О первых колонистах со Старой Терры, из было два миллиона человек, половину составляли телепаты. Но уже в третьем поколении случилась трагедия. Как всегда, из-за власти. Лишённые паранормы посчитали, что телепаты их притесняют. Начались волнения, поколение спустя — первая полноценная война. Локальная инфосфера планеты перестала существовать, высшие ранги погибли, остальных преследовали и уничтожали; неразрешённые противоречия между Севером и Юго-Западом Первого континента Ласточки росли оттуда, из тех, первых, масштабных конфликтов юной цивилизации, с гибелью инфосферы утратившей связь с материнской культурой. С тех прошло несколько столетий, о телепатии давно забыли, но одарённые дети продолжали рождаться. Чаще всего они находили призвание в медицине…

И что же теперь мне делать?

«Пройти инициацию и зарегистрироваться обязательно. Дальнейшее обучение — уже на ваше усмотрение. Ранг — это не столько паранорма, сколько воля и самодисциплина. Уверен, вы сможете добиться многого, если захотите. Всё, пора. Вам станет очень плохо сейчас, не пугайтесь, это нормально. Восприятие выровняется через несколько минут…»

Нет, нет, не надо, я не хочу!

Но её уже не услышали.

Мир схлопнулся, мгновенно выцветая в серость. Исчезло обострённое восприятие, пропало многоцветье красок и запахов. От нахлынувшего холода застучали зубы, а голову словно сдавило стальным обручем с острыми шипами по внутреннему краю. Спасибо Игорю, поддержал, не дал упасть. Ане повисла на нём, почти теряя сознание от жуткой мигрени, буквально взорвавшей голову.

Типаэск стоял над трупом несчастного пилота Зимовеева, помогая себе крыльями: раненая нога не держала. И выражение лица у него было очень уж говорящим.

— Вы добились своего? — спросил Игорь. — Мы развлекались здесь не зря?

Типаэск кисло взглянул на него. Сказал, качнув головой:

— Нет. Кроме того, у меня такое чувство, будто меня… кхм…

— Поимели, — безжалостно подсказал Жаров.

Полковник скривился. Но не стал отрицать очевидного:

— Вроде того.

— Сочувствую, — заметил Жаров безо всякого сочувствия в голосе. — Мне, очевидно, полагается сейчас пожалеть вас. А вот, извините, хрен! Ни жалости вам, ни прощения.

— Добрый вы, комадар, — вздохнул Типаэск.

— Служу Федерации, — отозвался тот.

Всю дорогу до базы Ане продремала на плече у Игоря. Головную боль убрали, но остались общая разбитость, слабость и тоска. Как-то Типаэск назвал это состояние прибывшему с бойцами врачу. Забыла. Но тот сделал, что нужно… какой-то укол, и еще заставил выпить сладковато пахнувшую ванилью воду. После чего Ане вцепилась в Игоря и долго рыдала, стискивая в кулачках его одежду. Типаэск охладил врачебное рвение уложить пострадавшую в капсулу:

— Оставьте их. У неё откат после ментального слияния, так ей будет легче пережить его.

Сам Типаэск тоже отказался уплывать в лечебное забвение:

— Мне нужно работать! Рана не смертельная, переживу, бывало и хуже.

Видно, доктор не был телепатом, раз пришлось объяснять словами. Лететь предстояло полтора часа, можно было уже не торопиться. Чтобы отвлечься и развеять скуку, Игорь начал добиваться от полковника истины. Ане воспринимала их разговоры сквозь толстую вату болезненной полудрёмы.

— Вас пропускали по моему приказу, комадар, — говорил Типаэск. — Я обговорил особо, чтобы вам не мешали. Мол, операция полковника Типаэска, не препятствовать…

— Вот как, надо же, — недобро улыбался Игорь. — А я думал, это я такой обаятельный. Один патруль, второй — все как сговорились, под кулак подставляться…

Ане вообразила себе обаяние жаровского кулака и фыркнула сквозь полудрёму.

— Надо же было соблюдать убедительность? — вопросил Типаэск. — Раз не положено бойцам не при исполнении и с оружием по закрытой зоне шляться, значит, не положено. За нарушение режима, кстати, придётся с канализационными фильтрами поработать суток этак пятнадцать. Для убедительности.

— Ах, ты, сволочь крылатая, — задумчиво выговорил Игорь. — И в морду же не дашь, раненому-то.

— Здоровому тем более не дадите, — невозмутимо отозвался Типаэск: — У меня же рефлексы…

— Что вам вообще там в одиночку понадобилось? Верх кретинизма, соваться на верную смерть! Если бы я не успел?

— Вы же успели.

— Р-р! Полковник, я сейчас наплюю на свои принципы и всё-таки дам вам в морду, пока ваши рефлексы не восстановились!

— Пойдёте под трибунал, — ласково объяснил Типаэск. — За агрессию против старшего по званию и нападение на раненого.

— А вы куда пойдёте? — прямо спросил Игорь. — Вы едва не угробили мою женщину! Вот так вот, на пустом месте, потому что у вас левая пятка зачесалась! Вы живёте сейчас только потому, что живёт она.

Ровный гул двигателей успокаивал, убаюкивал. Сквозь дрёму Ане видела лицо Игоря, уставшее, со складочкой на переносице, пятном ожога на скуле — задело в бою, и сейчас уже заживало, способности к регенерации у пирокинетиков впечатляющие. Стальные запахи военной машины мешались с запахами лекарств; врач ощущался где-то рядом, в разговор он не вмешивался, но слушал с живым вниманием, тихо радуясь, что шпильки зловредного насекомого втыкаются не в него.

И почему сразу насекомое, сонно думала Ане. Полковник Типаэск — бабочка. Нет, бабочки — тоже насекомые, кто спорит, но ведь не жуки какие-нибудь, не богомолы там со сверчками или, спаси и сохрани, тараканами. Живое произведение искусства, отточенная веками естественного отбора нечеловеческая красота, острый ехидный ум, и вообще такой весь из себя утончённый и блестящий. Вот только дорогу ему, красавцу, перебегать не стоит, жизнь дороже. Боевая бабочка — это вам не хрупкий питомец из дорогой дизайнерской коллекции…

— Если бы я сам угробился, вас бы это не взволновало, — скорбно заметил Типаэск.

— Ничуть, — заверил Игорь. — Я сплю не с вами.

— Забавно, как бы вы попытались, — хихикнул гентбарец. — Тут ведь даже по взаимному согласию мало что выйдет, физиологию не обманешь. Но вы же не думаете, что я пойду на такой эксперимент добровольно?

Жаров от избытка чувств выразился высоким чирикающим слогом, Типаэск иронично спросил что-то на том же языке, Жаров, с запинкой, ответил.

— Чинтсах-матерный вы неплохо изучили, — согласился Типаэск, переходя на эсперанто. — Но общаться на нём нормально всё равно не в состоянии, грамматика хромает. «Чиэсанаристах», — ну, простите, это даже дети у нас не путают. «Чисэанаристах», и только так. Запомните уже, на будущее.

— Хватит издеваться, — другим совершенно тоном сказал Игорь. — Объясните уже толком, — подумал и добавил через силу: — Пожалуйста.

— Можете ведь, если хотите, быть вежливым, комадар, — ворчливо сказал Типаэск. — Ну, слушайте…

Ментальное поле планеты беззащитно полностью. Здесь нет местной, локальной инфосферы, но носители телепатической паранормы имеются…

— Среди местных? — не поверил Игорь.

— Среди местных. Вон, ваша невеста из их числа. Полагаете, я из прихоти взял её под свой протекторат, отчего у неё сейчас мозг в полном ступоре? Нет. Иначе её подавили бы враги, со всеми вытекающими. Мерси не придала значения результатам генетического сканирования, обязательного перед имплантацией. Потому что генокомплекс «сменор» с доминантой Норкиной — обычнейшая для людей вещь, а об особенностях именно Ласточки Мерси имеет слабое представление. Она не солдат и не политик, она врач, и за пределы своей любимой операционной редко когда выходит.

— Погодите, а что у Ани нет ранга — это как?

— Не все носители телепатической паранормы соглашаются на обучение, — терпеливо пояснил Типаэск. — Из тех, кто соглашается, не все выдерживают. Дальше первого психотренинга из группы начального набора проходят в лучшем случае две трети. Не прошедшие отбор и отказники живут обычной жизнью, как все. Мы ненавязчиво приглядываем. Им не мешает. Любой из них может передумать либо попытаться пройти экзамен снова в любой момент.

— Надо же, — хмыкнул Игорь, — не знал…

— Что вы вообще, кроме своего штурмового боекомплекта «Геракл», знаете, комадар Жаров, — со скорбным вздохом выговорил Типаэск. — До такой степени не интересоваться окружающим социумом! Позор.

— Я же просил, — тихим, но страшным по оттенку голосом сказал Игорь, — перестать издеваться. Даже сказал «пожалуйста». Но вы, извините, снова включили свой любимый словесный понос. Полковник оперативной службы Альфа-Геспина, — последнюю фразу Игорь произнёс с великолепным презрением и изрядной толикой жалости. — Позор!

— По окончании нашего разговора вы попросите у меня прощения, Жаров, — серьёзно сказал Типаэск. — А я еще подумаю, принимать мне ваши извинения или не принимать. Вы невыносимы, друг мой.

— Кто бы говорил-то! — возмутился Игорь.

Но продолжать не стал. Ане вспомнила фирменный жест Типаэска, поднятую ладонь, призывавшую к молчанию. Лёгкое, изящное, исполненное достоинства движение. Нет, всё-таки полковник был не на своём месте. Легко понять тех, кто отказывал юноше-сничивэ в поступлении на военную службу. Такая красота и такие кошмарные условия. Драки, перестрелки, раны, утихомиривание агрессивных ублюдков, постоянное хождение по лезвию ножа…

— Вы будете слушать, комадар? Или будете дуться?

— А вы будете рассказывать или продолжите в том же духе? Мне второе неинтересно, учтите.

— Учитываю, — хмыкнул Типаэск. — Первые поселенцы Ласточки прибыли на планету в рамках проекта «Галактический Ковчег», разрабатываемого Старой Террой для космической экспансии. Всего было построено и отправлено двадцать девять «ковчегов»; на Ласточку прибыл четырнадцатый. К моменту его отправления генетическая линия носителей телепатической паранормы «сменор», названная так по фамилиям создателй — генных инженеров Андрея Смехова и Эдуарды Норкиной, — насчитывала уже восемь генераций. На четырнадцатом «ковчеге» отправлялись последние три. Были и другие линии, но особенность «сменор» заключается в том, что наследуется она по аутосомно-рецессивному типу. И когда к концу первого столетия заселения нa Ласточке возникла война между телепатами и обычными людьми, первых уничтожили практически всех. Так были потеряны все генетические линии телепатов, кроме «сменора». У вашей невесты родители были всего лишь носителями данного генокомплекса. Ей достались обе половинки телепатического наследия. Отсюда повышенная чувствительность и эмоциональность, кстати говоря. И личное кладбище для такой, прямо скажем, непростой специализации за все девять лет работы — очень маленькое. У Мерси, к примеру, оно раза в три больше, хотя сравнивать хирурга-традиционала и целителя — нельзя вообще.

Вот такой расклад имеем мы по Ласточке: полное отсутствие местной инфосферы, и, соответственно, абсолютная беззащитность ментального поля — с одной стороны. Носители телепатической паранормы — с другой стороны. Необученные. Беззащитные перед чужим влиянем. Не знающие и не умеющие ни-че-го. Я предполагал, что движение «Миру — мир!» использует таких телепатов и даже имеет некое подобие своей собственной инфосферы, построенной с их помощью. Отсюда такая невероятная слаженность всех их действий. Я пришёл в ловушку один только потому, что одному легче спрятаться, проще сконцентрироваться, ведь отвлекаться на защиту коллег не нужно, на координацию совместных действий отвлекаться не нужно. И можно послушать пространство. Определить неучтенных телепатов. Попытаться снять дамп с их сознаний.

— У вас получилось? — спросил Игорь.

— Нет. Но я хотя бы узнал, что эти гипотетические телепаты там были… Они там были, Жаров. И в поднятом грохоте и шуме спокойно себе ушли. Я их чувствовал, но ничего не мог сделать, отвлекался на штурмовиков. Они бы нас термобарическими гранатами закидали, как нечего делать, если бы я не гасил их. И ваша невеста инициировалась, выбрала время, ничего не скажешь. И дети… И вы сами. В общем, я не справился. Они ушли. Напакостив хорошенько напоследок.

— Напакостили? — напряжённо спросил Игорь.

— Именно. Вам и напакостили. Вашей невесте они ничего не могли сделать, она была в связке со мной. Дети от ужаса сами себя не помнили. А вот ваше сознание было активно. И в него воткнулось столько закладок, что я замучился их выдирать. То, что вы изящно определили как «чисэанаристах сароти данчерива» и «словесный понос», лечило вашу голову, потому что без эмоциональной раскачки с сознанием нетелепата практически ничего нельзя сделать. Враги воспользовались вашей боевой яростью, ну, а мне пришлось выдавливать вас из зоны комфорта насмешками. Благоволите признать, что у меня получилось.

Игорь молчал. Ане чувствовала его растерянность и злость на самого себя, а ещё жгучий стыд.

— Я был не прав, полковник, — сказал Игорь наконец с неподдельным уважением в голосе. — Приношу извинения…

— Потрите ваши извинения о голову и засуньте себе в задницу, — грубо ответил Типаэск. — Я от вас устал безумно. Доктор, отмерьте мне забвения, надо отдохнуть…

ГЛАВА 6

Ане сидела на лавочке в рекреационной зоне, бездумно смотрела на фонтан и хотелось ей одного: удавиться от тоски. Накатило. Внутри всё скрутилось, смёрзлось намертво тугим узлом безысходной пустоты. Самое страшное, что никак не получалось вдохнуть полной грудью. Воздух казался пресным и неживым, а на руках липла память о пролитой крови. Как бы там ни было, но она, Ане, порезала двоих. Одного до смерти. Там, в плену у «мирумирников». Убила.

А они убили папу. И Светку. А брата превратили в сломанное, жалкое существо. Он немного оживал только, когда видел детей. Их, всех троих, ожидала депортация с планеты в какой-то богом забытый участок пространства Федерации, без права посещения планет. Детей в таких случаях не разлучают с родителями, в конце концов, это же не заключение под стражу и не «награда» принудительными работами. Да Саша сам бы не отдал никого. Зубами вцепился бы, но не отдал. Хотя Игорь предлагал отвезти их к себе домой, на Старую Терру.

Маришка вежливо поблагодарила, и отказалась, ну, а Лёшку никто не спрашивал, ещё не дорос. Мариша вообще заметно повзрослела. Говорила тихо, но твёрдо, и только по делу.

— Я не оставлю папу, — сказала она тогда. — Он сделал зло, но уже пожалел. И больше так не будет.

— Молодец девчонка, — сказал на это Игорь.

А Ане добавила:

— Но ты знай, что всегда можешь обратиться ко мне. У тебя есть тётя, а у твоего папы — сестра…

Брат с детьми уже покинул планету. Ане ждала теперь своего приговора, а Типаэск что-то медлил, не передавал материалы в систему. Напрямую обратиться к нему Ане стеснялась. Мало ли, человек, — то есть, насекомое! — работает, а тут она с вопросом больных, с собачьей слезой, глазах…

Ане не могла забыть. Пыталась и не могла. Густую чёрную кровь на щеках папы. Слёзы брата. Мёртвую Свету. Зачем? Почему? За что? Ответов не было, как не было и надежды. Вся жизнь провалилась под землю в одночасье. И надо было вставать, чтобы жить дальше. Но как встать, чтобы не умереть на месте от одной только мысли об этом, Ане не знала…

— Доброго дня.

Знакомый голос. Капитан Дёмина… Ей уже разрешили вставать, и она гуляла с тросточкой, двигаясь по — прежнему осторожно и медленно. На лысом черепе, несмотря на старания Мерси Хименес всё ещё видны были багровые операционные шрамы. Но волосы уже начали отрастать, топорщась коротким ёжиком. Совершенно седые волосы…

— Вы позволите?

— Да, конечно, — сказала Ане, поспешно отодвигаясь.

Дёмина осторожно села рядом. Какое-то время молча смотрела на воду. Сказала, вздохнув:

— Вы делали мне операцию, не так ли?

— Да, — отозвалась Ане.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Но вы больше так не рискуйте.

— Не могу обещать, — серьёзно отозвалась Дёмина. — Служба…

Она стала бесцельно возить концом тросточки по дорожке, следы какое-то время держались на мягком покрытии, потом расплывались и исчезали. Ане смотрела на бездумные узоры и думала, что Дёмина — последняя, кто общался с папой… если, конечно, телепатический дамп с сознания умирающего можно назвать общением. Что это такое в точности, Ане представляла себе слабо, но, наверное, приятного в нём содержалось крайне мало. Если судить по своему собственному состоянию после ментального сканирования. Бедный папа умирал в аду, зная, что проиграл полностью.

— Спрашивайте, — предложила Дёмина с сочувствием. — Всё, что осталось от него, во мне. Я отвечу… насколько смогу.

— Почему? — спросила Ане. — Я не понимаю! Он же знал… законы. Знал, что подставляет нас с Сашкой. И… и вообще! А может быть, он тоже был под психокодом? Как Анатолий Сергевич?

— Нет, — вздохнула Дёмина. — Это было абсолютно добровольное сотрудничество. Осознанное. Вы, Анна Жановна, просто удивительным образом не в курсе истории собственной планеты в целом и истории вашей семьи в частности.

— Конечно, — уныло ответила Ане. — Это ведь не монография Савушкина по нейротравматологии. И даже не анатомический справочник.

— Узкая специализация — зло, — сообщила Дёмина.

— Я… — Ане помолчала, потом всё же сказала. — Когда мама умерла. Я её потом всё равно слышала. Я слышала её голос! Года два — постоянно, а потом — иногда… Мне казалось, она рядом, рядом со мной. Такое чувство, очень полное. Вот как я вас сейчас чувствую. Но вы — рядом, капитан. А её рядом не было.

— У вас с нею, скорее всего, была эмпат-зависимость, — пояснила Дёмина. — Это часто встречается в семьях телепатов. Ребёнок с телепатической паранормой неосознанно тянется к сознаниям взрослых, и, хотя дар включается на полную мощность только после четырнадцати-шестнадцати лет, эмпатические связи возникают раньше. Пережить смерть эмпат-партнёра взрослому не так-то просто, а вам было… сколько вам было лет?

— Семь, — сказала Ане.

— Да… нежный возраст…

— Я ушла в медицину. Я хотела научиться спасать людей так, чтобы они не умирали. Папа ведь убеждал всех, что врачи виноваты. Не спасли ни маму, на нашего братика… Это я потом только поняла, что виноват во всём только он сам. Точнее, бытующие по всей планете дикие представления о том, что роды — процесс естественный, ни в коем случае вмешиваться нельзя, иначе ребёнок родится больным, ущербным, нежизнеспособным… Врачи приехали слишком поздно. Как всегда в подобных случаях, впрочем.

— Но вы простили отца, не так ли?

— Я не винила его, — покачала головой Ане. — Он сам стал жертвой суеверий. Он ведь искренне верил, что спасает… И он потом не то, что не женился снова, у него даже не было женщин. Во всяком случае, я ни про одну не знаю.

— Он любил вашу мать, — мягко сказала Дёмина. — И вас тоже…

— И всё равно поддерживал «мирумирников»! Не понимаю!

— В вашей истории слишком много белых пятен, — сказала капитан. — Мы можем лишь предполагать… К концу первого столетия потомки переселенцев со Старой Терры не поделили власть. Вспыхнула война, в ходе которой безжалостно уничтожали телепатов. Локальная инфосфера была обрушена, новая не образовалась. Мы полагаем, что телепаты, как хранители знаний, хотели воссоздать ядерное и термоядерное вооружение. И тогда развитие общества на Ласточке пошло бы по известному сценарию, с войнами, гонкой вооружений и прогрессом ради прогресса. Очевидно, что движение «Назад к природе» изначально создавалось как противовес этой угрозе. Ваша семья, Анна Жановна, издавна принадлежала к партии непримиримых, и ваш отец просто унаследовал общество войны против прогресса от своего отца, а тот — от деда. Контроль над ресурсами планеты, власть — вот это всё. А потом на Ласточку пришла Федерация. И вместе с нами проникли эти… пришлые. Чужаки, похожие на олэркум. Жан Ламель стремительно терял своё влияние. Сначала он пытался уберечь вас, запрещая вам учиться, проходить имплантацию, — потому что именно это ставило вас под удар, а он хотел удержать в стороне от всего этого дерьма хотя бы одного своего ребёнка. А потом он понял, что вы всё равно в зоне риска — из-за того, чья вы дочь. И уже неважно, есть у вас импланты или их нет. Поэтому он молча принял Игоря Жарова в качестве вашего жениха — да, генномодифицированный чужак. Но зато — солдат, пирокинетик, за ним — армия Φедерации, он сможет защитить дочь несмотря ни на что и вопреки всему.

— Бедный папа, — тихо сказала Ане.

— Когда полковник Типаэск посылал меня сюда, — сказала Дёмина, — он объяснил, что под подозрением здесь — все. Все сколько-нибудь значимые люди планеты. Список изрядный. При таких вводных я решила начать с Барсучанска, раз уж прибыла сюда через космодром военной базы «Альбатрос». И вот… что получилось. Но я вам скажу, что Жана Ламеля я всё же подозревала меньше, чем… других. Он выдал себя, когда захотел отомстить Гордею Баранникову — за ваше увольнение. Вот это он сделал зря. Хотя… Я бы всё равно вышла на него. Рано или поздно. Так или иначе. Если бы он был жив сейчас, то ожидал бы расстрела.

— Да, — сказала Ане после паузы, — я понимаю…

— Он любил вас, — мягко сказала капитан. — Вне всяких сомнений. Любил.

Ане кивнула. Ей было холодно и пусто. Что там, на неё фактически упало небо, но осознала она это в полной мере только сейчас. Папа любил дочь, она помнила. Но память уже размывала его образ, хоронила в прошлом под ворохом настоящего. Как он смеялся. Как радовался успехам своих скакунов. Из детства — как брал на руки и подкидывал, прямо вот аж до неба… И всё это время, пока дочь его носилась с приятелями по Цветочному или постигала азы медицинской практики на выездной сессии где-нибудь в богом забытом селе, папа входил в штаб «мирумирников» и они там совместно планировали, когда, где и как рванет в очередной раз. В голове не укладывалось. В мыслях не держалось! Как?

«Я его совсем не знала», — признала Ане очевидный факт.

Не знала. Родного отца. Не знала совсем…

— Полковник Типаэск сказал, — медленно выговорила Ане, — что нельзя прикрывать трусость заботой о детях. У вас есть дети, капитан?

— Нет, — качнула она головой.

— Почему? — вырвалось у Ане прежде, чем она успела захлопнуть рот. — Ой… извините…

— Ну… — она вздохнула, переложила трость из одной руки в другую, потом обратно. — Я могла бы сказать, что работа у меня сложная. Но дело не только в работе… мои коллеги ведь как-то умудряются…–

— Извините, я не хотела задеть вас, — быстро сказала Ане. — Само как-то сказалось…

— Долгая история, — сказала Дёмина. — Но вы спасли мне жизнь, и навряд ли мы с вами снова когда-либо встретимся… Я, в общем, в юности встретила одного… мужчину. Но мы не можем быть вместе. Ни тогда, ни сейчас, никогда в жизни. Так получилось. Я пыталась потом встречаться с другими, но… так… — она покрутила в воздухе пальцами. — Они чувствовали, что я… даже нетелепаты… и шарахались от меня еще на подлёте. Так оно и осталось. Потом, моя работа, она не предполагает романтики. Ну что… выйду в отставку… если доживу и не пристрелят где-нибудь в подворотне… Выйду в отставку, пойду в Репродуктивный Центр. Будут у меня ребятишки… Можно будет попросить генетиков… смоделировать внешность, чтобы похоже. Так как-то, примерно. Такие планы.

— Вы же не сможете выносить ребёнка, — озадаченно сказала Ане. — Как же так?

— Я и не буду. В Репродуктивных Центрах всегда можно арендовать искут. Аппарат искусственной утробы, — пояснила она, видя, что собеседница не понимает. — На натуральные роды решается далеко не каждая женщина, рисков слишком много, для ребёнка, прежде всего. Обычно на фронтире это практикуется, на недавно открытых планетах, где ещё жизнь толком не налажена. Но туда и людей отбирают здоровых по всем показателям. Отбор жесточайший! Чуть что не так, — летишь мимо.

— А вы уже думали, где останетесь? — спросила Ане.

— На Сильфиде, наверное, — сказала Дёмина. — Я там до десяти лет жила. Ностальгия, розовые очки, развитый мир, всё такое. Или у вас на Ласточке, к тому времени, я надеюсь, тут всё успокоится. Мне здесь нравится. Хорошая планета. Или еще где. Не знаю. На фронтир точно не пойду, зачем мне такие стрессы на пенсии. А так не решила ничего толком. Рано еще думать. Медкомиссию я прошла, после окончательного выздоровления вернусь в строй. Работы много…

Это да. Работы у особого отдела всегда много.

— Добейте этих гадов, — попросила Ане. — Мирумирников. Добейте их. И Реликта повесьте, сволочь он. И чужаков этих тоже. Чтобы больше здесь не взрывали города и не убивали детей!

— Есть, — серьёзно отозвалась Дёмина.

— Спасибо, — так же серьёзно поблагодарила Ане.

За фонтаном, у поворота в медицинское крыло, доктор Хименес что-то сердито выговаривала полковнику Типаэску. Тот, наверное, просился погулять, а суровый доктор не разрешала. И то, судя по тому, что он держал свои крылья полураспахнутыми, нога у него еще не восстановилась. Ане не знала, насколько серьёзным было ранение, но если уж Мерседес Хименес за пару дней не справилась, значит, не лёгкая царапина. И вдруг будто толкнуло что: Ане посмотрела на Дёмину. У бравого капитана был такой взгляд…

На врачей так не смотрят. В особенности же, на врачей одного с тобой пола. Так что смотрела капитан Дёмина вовсе не на доктора Хименес. И если подумать над тем, что она только что говорила…

Никогда вместе. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Никогда в жизни. Никогда в смерти. У разных рас разные небеса.

— Я его в тринадцать встретила, — со вздохом сказала Дёмина. — Мои родители переехали на фронтирную планету, нас, детей, с собой забрали, конечно же. Не скажу, где, моя семья там и сейчас живёт. Он тогда лейтенантом был… и волосы вот так, — показала пальцем как, — пружинками такими тонкими по плечам, как стружка… У них легко определить возраст по волосам — чем прямее, тем старше. Там у нас произошла серия нехороших событий… И они расследовали. А я случайно видела человека, которого они искали. Я тогда ничего про гентбарцев толком не знала, у нас их не было никогда, ни на Сильфиде, ни на новом месте… не их сектор… разве что проездом кто через внешнюю GVS, ну да я там всего один раз была, когда мы в систему прибыли. Так-то общие сведения нам давали, но самые общие. Историю, первые контакты, конфликты. Как первую помощь оказать, если вдруг что. Социальное устройство — по верхам самым, там у них сложно всё очень…

— Как тебя зовут, девочка?

— Рина, сударь.

— Ответишь мне на пару вопросов, Рина?

Ане моргнула, приходя в себя. Короткий всплеск чужой памяти показал ей полковника Типаэска в молодом возрасте. Выглядел он тогда ещё фантастичнее, чем теперь, и волосы у него действительно вились тончайшими пружинками, словно золотая стружка высшей пробы. Принц. Из чудесной сказки…

— Он мне дал плис-визит, сказал, если увижу еще раз того типа, чтобы вызвала его. Одно касание, и убираться срочно, чтоб тот не заметил. Но я же умная. У меня же разряд по стрельбе, курсы самообороны, я же в кадетское при Академии морской полиции собиралась поступать на следующий год.

Дуракам счастье. Я не погибла. Но вот скажите, Анна Жановна, вы же видели полковника в Лисичанске. Он был великолепен, не так ли?

— Да, — согласилась Ане, вспоминая тот жуткий день.

— Вот. Вы — взрослая женщина, состоите в отношениях с мужчиной, и то впечатлились. А мне было тринадцать. Я из-за него на Альфа-Геспин отправилась, по рангам полезла… В семнадцать уже была на втором. Он потом пришёл к нам, на последнем курсе, уже капитан. Провёл тест… на выживание. Искал себе сотрудников в отдел. Я так была счастлива, что прошла отбор! Мы потом три года вместе… за те три года хлебнули плазмы вдосталь… в общем. А потом я поняла, что или убью его или убьюсь сама. И лучше бы мне уйти, пока не поздно. Он понял. Каким-то образом он всё понял. Отправил меня на Чинлираснариву, на практику и для обмена опытом. Я там полгода провела. Осознала — понять-то я поняла это раньше, в учебке, нас готовили в том числе и по предмету «Сравнительная анатомия основных галактических рас», — кто такие гентбарцы и что они такое. Насмотрелась на них во всех разрезах, так сказать. Все мои девчонские «если сильно хочется, то можно» умерли окончательно. Вернулась, он мне ничего не сказал. Я ему ничего не сказала тоже. Но эмоции стала фильтровать жёстко. Он оценил. Мы никогда не выводили это всё на прямой разговор, к чему, всё ясно и так. Невозможно терранской девушке лечь в постель к гентбарцу-сничивэ, любви не будет, будет больно. Вообще, в Федерации межрасовые браки не являются чем-то запретным, обыденная тема, но вот с гентбарцами их почти что нет, а те, что есть, — в основном, со свитимь обычно, — не предполагают любовного союза, а просто закрепляют права двух свободных личностей на какие-то, связанные с наследством или с воспитанием детей, вопросы.

Она замолчала, долго смотрела перед собой. Ане чувствовала её эмоции как свои собственные. Горечь и боль, безнадёжную тоску и что-то ещё, трудно определимое.

— Смешно, правда? — сказала капитан наконец. — Оставаться девственницей в в тридцать семь…

— Не смешно, — осторожно сказала Ане.

— Верно, — согласилась она, усмехаясь. — Вот и мне не смешно. Но я не смогла… с другими. Не выдерживают они никакого сравнения — с ним. Сами понимаете…

— Хм, — Ане тронула рукой подбородок, задумалась.

Мысль была дикая. Совершенно. Даже дыхание на миг сбилось. Ане понимала, что сейчас полезет в чужую жизнь, даром, что пропуск в неё был выдан самой хозяйкой с обжигающей откровенностью.

— А вы знаете, — сказала Ане, набравшись храбрости. — Мне известен один человек, который мало в чём уступит полковнику Типаэску. Такая же язва. Профессионал. Характер — трудный.

Дёмина подняла брови, но молчала, слушала.

— Он сказал, что восхищается вами, — пояснила Ане.

— Вот как? — спросила она холодно. — С чего бы?

— Он сказал так потому, что не знал, удастся ли ему выжить или же нет, — пояснила Ане. — Он хотел, чтобы вы узнали об этом — после его смерти. Смерти не получилось, вот и хорошо.

— Военный? — скептически хмыкнула Дёмина.

— Нет, — качнула головой Ане. — Врач. Моё, теперь уже бывшее, начальство.

— Да вы что, — не поверила она. — Не может быть!

— А вы с ним поговорите, — предложила Ане. — Он, конечно, поначалу будет с вами непримирим и резок. Но надолго его не хватит, поверьте.

Дёмина покачала головой. Хотела что-то сказать, передумала.

— Смотрите, — она указала концом трости в сторону от фонтана. — Там — комадар Жаров и кто-то с ним ещё. Идут к нам.

Ане присмотрелась.

— Ой, — сказала она растерянно. — Это же Роев, папин поверенный… Что ему здесь понадобилось?

— Не знаю, — сказала капитан. — Давайте, подождём его и послушаем, что скажет…

— Давайте, — согласилась Ане.

Холодным червячком вполз в сердце страх. Поневоле ждала любой подлости от человека, связанного с ее собственным отцом…

Стефан Роев принадлежал к категории старых замшелых пней, искренне считавших, что без городов и технологического прогресса на Ласточке наступит истинный рай. Нет, он не поддерживал мирумирников, их лидера, Реликта, считал недоумком и выскочкой, и немало язвил над ними за то, что эти поборники пасторальности на лоне природы не гнушаются пользоваться дарами ненавистного прогресса, а именно — взрывчаткой, «горячим» оружием и даже ракетами. Сам Роев, к примеру, продолжал носить старомодные очки на тонкой оправе, потому что операции по коррекции зрения совершенно искренне считал злом, способным необратимо нарушить образ человеческий, с чем, мол, родился, с тем и пригодился. В руках он держал папку-клатч невзрачного серого цвета. Невзрачного, если не помнить, что кожа, из которой клатч был изготовлен, попала к мастерам от почаевской гидры, существа прожорливого и крайне опасного для человека. Γидра водилась в южных болотах, обожала плеваться в неосторожных путников нейротоксином и пожирать их в своё удовольствие…

Судя по тому, что Роева не ограничивали в правах, — а иначе он не чувствовал бы себя так уверенно, находясь на военной базе, — об истинном облике своего доверителя он не знал…

Ане обернулась на шум и обнаружила Типаэска, тот просто прилетел на интересненькое, поскольку пешком добраться не мог из-за раненой ноги.

— Не возражаете? — весело чирикнул он, устраиваясь с помощью Дёминой на лавочке и аккуратно складывая свои крылышки в плащик. — Прошу прощения, я буду сидеть. Нога, понимаете ли…

К чести Роева, лицо у него даже не дрогнуло. Хотя Ане помнила свои собственные первые впечатления при виде гентбарца, — шок и, чего уже там, ужас.

— Прошу прощения, — невозмутимо выговорил Роев. — Кто вы? Назовитесь.

— Полковник Типаэск, особый отдел, — сказал гентбарец, чуть улыбаясь.

Ане успела уже на него насмотреться. Улыбочка у зловредного насекомого была ослепительной, как, впрочем, всегда, но с отчётливым оттенком нехорошести. Не скажешь, будто он радуется или счастлив или что-то в этом роде.

— Типаэск! — кивнул Роев удовлетворённо. — Отлично. Вы тоже есть в списке.

— Стефан, — потрясённо воскликнула Ане. — Что, папа его назвал прямо по имени?

— Прямо по имени, — отозвался тот. — С указанием военного звания.

— Сюрприз, — пробормотала Дёмина.

Типаэск в задумчивости тронул рукой подбородок, — на удивление, человеческий жест.

— Мне жаль, что невозможно увидеть Александра, — продолжал между тем Роев. — Но он, как я понимаю, уже покинул Ласточку.

— Находится сейчас на MVS Ласточки, — пояснил Типаэск. — Время перехода на GVS Снежаношара у него — через четыре часа, можете успеть, если воспользуетесь военным космопортом. Могу распорядиться.

Роев кивнул.

— Буду благодарен. А вы? — обратился он к Дёминой.

Та назвалась, и Типаэск пояснил:

— Мой сотрудник.

— Хорошо, — кивнул Роев, раскрывая свою папку. — Мой доверитель, Жан Ламель, поручил мне следующее. Передать лично, из рук в руки, следующие именные конверты…

Конверты получили все, кроме Дёминой. Стандартного размера, но различной толщины, самый упитанный достался Типаэску.

— Настоящим сообщаю, что все мои активы, движимое и недвижимое имущество, — последовал длинный скрупулёзный перечень, — передаю, — Роев посмотрел поверх своих очков сначала на Ане, потом на Типаэска, затем на Игоря, — передаю жениху моей дочери Игорю Жарову в полное владение…

— Умный ход, — прокомментировал Типаэск. — Господин Ламель не объяснил, откуда он меня знает?

— Нет, — сказал Роев, закрывая папку.

— Ещё вопрос. Когда он составил завещание?

Роев назвал дату.

— За десять дней до моего похищения! — воскликнула Ане.

— То есть, он предполагал нечто такое уже тогда, — вслух думал Типаэск. — Занятно. Я тогда как раз решал, лететь мне на Ласточку или пока подождать. В котором часу было составлено завещание?

— Вечером, в семнадцать, — пояснил Роев.

— Не сходится, — качнул головой Типаэск, и чирикнул расстроено что-то, наверняка, не очень приличное.

— Ничем помочь не могу, — сухо сказал Роев. — Позвольте откланяться. Или, — тут он наконец-то не сдержался, — я арестован?

— Нет, вы совершенно свободны, — сказал Типаэск рассеянно. — Можете идти.

— Благодарю, — без тени благодарности сказал Роев. — Всего вам доброго.

— И вам, — в спину ему сказал Типаэск, но ответа не дождался.

— Забавно, — сказал Игорь, вертя в руках свой конверт. — Вот уж о чём я не просил совершенно точно, так это о наследстве…

— Тут всё просто, — отмахнулся Типаэск. — Наследники первой очереди ограничены в правах, наследников второй очереди не имеется. Всё состояние Ламеля-старшего было бы конфисковано в пользу Федерации. А так оно сохраняется в семье. У дочери. Которая наверняка не обидит родного брата. Так Жан Ламель рассуждал.

— Мне-то что с этим делать? — спросил Игорь.

— Что хотите, — пожал плечами Типаэск. — Юридически — хозяин вы. Не забудьте налог уплатить, кстати, и государственную пошлину. Изучите на досуге местный протокол, и сделайте. А то проблем будет много потом.

— Я на службе, — мрачно сказал Игорь.

— Пришлите управляющего, — сказал Типаэск. — Интересно, откуда старший Ламель меня знает? Загадка.

— Сат, — свирепо выразилась подошедшая доктор Хименес, — паразит, ты у меня долетаешься, на цепь посажу!‼

— Не посадишь, Мерси, ты — добрая, — отозвался Типаэск.

— Я — добрая? — возмутилась маленькая целительница.

— Конечно, — заверил её Типаэск. — Ты сейчас выдашь мне стимулятор. И позаботишься об уровне комфорта в моих апартаментах. Катерина, вы мне нужны тоже.

— Есть, — отозвалась Дёмина.

— Нарушаете больничный режим? — ласково осведомилась Хименес, особым жестом растирая руки.

— Не смей, Мерси, — коротко приказал Типаэск и постучал пальцем по конверту: — Это — не шутки. Это — чьи-то жизни. В качестве и количестве. Не смей мешать! Потом… оторвёшься. Я буду тихий и послушный, обещаю.

— Когда потом? — горько спросила целительница. — В морге? Там — да, там у нас все — послушные и тихие.

Типаэск покачал головой. Сказал, смягчив тон:

— Не нагнетай панику, Мерси. Я себя знаю. Всё будет хорошо.

— А ну, дайте сюда, — угрюмо приказал Жаров, и, в ответ на взгляд полковника, пояснил: — Вдруг там закладка? Дайте. Я проверю.

Типаэск без споров протянул конверт. Игорь провёл над ним ладонью, пользуясь, очевидно, преимуществами своей паранормы. Вернул обратно со словами:

— Чисто…

— Комадар Жаров, — сказал гентбарец, — будьте добры, проводите господина Роева на MVS, проследите за встречей с Александром Ламелем и верните обратно. Мера предосторожности, не думаю, что она лишняя. Капитану Севиной я сообщу.

Игорь кивнул.

— Разрешите исполнять?

— Да. Господин Роев сейчас за правым поворотом к операционным. Заблудился.

Игорь коснулся ладонью руки Ане, взглядом сказал ей: «я скоро вернусь». И ушёл.

Ушли и Дёмина с Хименес, а Типаэск улетел. Когда крылья разворачивал, задел краем листья на одном из растений в кадке. Листья срезало словно лазером. Наверное, этак и голову кому-нибудь нехорошему запросто снести может. Боевая бабочка, да. Но летел он красиво…

Ане села на лавочку. Долго смотрела на конверт — от него слабо пахло мужским парфюмом, знакомые с детства сочетания — сандал, ветивер, кожа. Папа, папа… Она почти видела, как он составлял эти послания. Один, в своём кабинете, огромный особняк пуст и безмолвен, за окнами — чернота. А что у него, в сущности, оставалось в жизни? Дети выросли, взаимного понимания с ними — ноль. Любимые кони? Разве что…

Ане осторожно развернула конверт. Там лежал всего один бумажный лист, с семейным вензелем Ламелей в правом нижнем углу. И коротко выведенное наискось, слева направо, вверх, каллиграфическими буквами, одно-единственное слово:

ПРОСТИ

Даже без точки. Ане прижала записку к груди, сильно зажмурилась. Очень хотелось заплакать, но слёз не было. Ни единой слезинки, только страшная, иссушающая пустота внутри.

Тихо журчал фонтан. Кто-то шёл мимо, остановился, Ане, не раскрывая глаз, покачала головой. Добрый прохожий отправился дальше, звук шагов угасал минуты три.

Игорь Жаров. Ане думала о нём с привычной болью. Как всё страшно, как неправильно всё. Свадьба, на которой папа настаивал, и которую так и не увидел. Не будет никакой свадьбы теперь. Потому что — ну, какое право на счастье может быть у неё? У дочери преступника, сотрудничавшего с мирумирниками, финансировавшего их бесчеловечные дела.

Ане отёрла ладонями сухие щёки. Жизнь окончилась. То, что шло сейчас, жизнью не являлось. Бессмысленное существование, длящееся непонятно зачем.

Вечер превратился в пытку. Ане не знала, как ей быть дальше, и мучилась. Игорь хотел показать ей свой конверт, отказалась.

— Это только твоё. Не надо.

— Чёрт, — сказал он, ероша ладонью короткие волосы на затылке. — Я не собирался уводить от тебя наследство, веришь?

— Верю, — кивнула Ане. — Оно бы всё равно ушло. Не к тебе, так государству. Так что лучше тебе.

— Я не знаю, что с ним делать, — честно признался он. — Я — солдат, сколько себя помню, и никогда ничем подобным не занимался. Лошадей — да, люблю. Разводить их, — покачал головой, — не умею…

— Я ничем помочь не могу, — беспомощно разводила руками Ане. — Я — врач… А всем управлял папа. Хотел привлечь брата, но тот… Вот, в общем, по факту получается, что не было у него наследников нормальных.

— Но управляющие-то были, — сказал Игорь.

— Да, — сказала Ане. — Были…

Она забралась с ногами в кресло, натянула до самого подбородка клетчатый больничный плед. Плед достался ей вместе с квартирой, в шкафчике лежал еще один, в более тёмную клетку. Возвращаться в Барсучанск, забирать личные вещи, которые всё еще принадлежали ей, не хотелось. Она хорошо помнила, чем окончился предыдущий визит. Дракой и кровищей. Проклятый «Инекон» помнил движение, и всё время казалось, будто пальцы по — прежнему в склизкой, липкой, горячей крови, которую никак не удавалось оттереть.

Игорь принёс ей кофе. Обычный растворимый кофе, с прежним, что заваривала она сама по всем правилам, не сравнить. Взяла горячую чашечку, стала пить, обжигаясь и не чувствуя вкуса.

Игорь сел рядом, прямо на пол, что ему гуляющий сквозняками холод, он снегом тогда умывался, стряхивал с еловых лап и умывался, смеясь, как ребёнок.

— Не нравишься ты мне, Аня, — серьёзно сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Я чувствую что-то… — и замолчал.

— Что ты чувствуешь? — спросила Ане.

— Не знаю, — честно признался он. — Но мне не нравится то, что я чувствую. Как будто через несколько дней… бред, конечно, но… будто я вернусь через несколько дней, а тебя здесь не будет. Ты не наделаешь глупостей, а, любимая?

Ане покачала головой, вздохнула. Сказала серьёзно:

— Руки я на себя не наложу, если ты об этом, Игорёша.

— И не надо! — горячо поддержал он. — Жизнь — бесценный дар, Аня. Живи, пока можешь.

Она кивнула, чтобы не спорить.

— Пойдём, — он кивнул на раскрытую дверь в спальню, сквозь которую хорошо было видно разобранную постель. — Уже поздно. Мне завтра заступать…

— Ты иди, — сказала Ане, — я тут ещё посижу.

— Ты же замёрзла совсем, я смотрю. Я бы согрел…

Ане улыбнулась в ответ на такое предложение. Раньше не задумалась бы даже, а сейчас…

— Ты иди, — повторила она. — Я тут… посижу еще немного. Мне нужно. Прости.

Он кивнул, поднялся единым слитным движением, практически бесшумно. Сказывалась бесконечная боевая тренировка. Кто шумел или был недостаточно расторопен, тех уже нет. Естественный, так сказать, отбор.

Он ушёл и вскоре уснул, засыпал всегда мгновенно и просыпался так же, практически мгновенно. Умение спать в любое время и просыпаться рывком, по приказу, нарабатывалось в первый же круг обучения на полигоне Альфа. Игорь рассказывал, как их готовили. Ане бы там сдохла на первой же полосе с сюрпризами. А он ещё умудрялся обсмеивать свои воспоминания. Игорь дорожил памятью о годах учёбы, они все тогда были молоды, безбашенны и уверены в том, что уж с ними-то — никогда не случится ничего серьёзнее учебной травмы. Половина тех, с кем Игорь начинал обучение, не дожила до его возраста…

Ане просидела без сна в своём кресле под пледом почти всю ночь.

Полковника Типаэска она встретила в конце следующего дня. День провела в операционной, решила зайти уговорить кофе с булочкой. И увидела Типаэска. Он скромно сидел за дальним столиком, в уголку, спиной к залу, и столики рядом с ним на два ряда вперёд и два вправо пустовали, хотя народу было довольно много. Ане сама видела, как вновь пришедших позвали к себе какие-то парни, хотя у них было, прямо скажем, не просторно. Звали и её, с обычными для мужского пола подковырочками. Цепляли интересную женщину. Откуда им было знать, что она уже занята? На лбу ведь не написано…

Стало любопытно, с чего бы такое отношение к Типаэску. В Федерации люди не шарахались от представителей других рас, следовательно, дело заключалось в том, что гентбарец сейчас ест. Насекомое, значит, наверное, каких-нибудь червяков. В живом виде. Ане не подозревала, насколько она близка к истине, но увидеть десерт по — гентбарски ей не удалось.

Типаэск быстро накрыл ладонями тарелку:

— Отвернитесь, Анна Жанновна, — попросил извиняющимся тоном. — Людей, особенно гражданских, от одного только вида этого жестоко тошнит.

«Он полагает, что хирурга с девятилетним стажем может стошнить от чего-то там», — подумала Ане. — «Ну-ну…». Хотя запах и вправду был — запущенная влажная гангрена (случай из студенческой практики общего курса) воняет приятнее. И если не стошнило тогда… Но она не стала спорить, послушно отвернулась и предложила:

— Я позже тогда подойду.

— Нет, нет. Останьтесь. Очень хорошо, что мы вот так встретились. Позже у меня не будет возможности с вами поговорить. Простите.

— Вы только доешьте, пожалуйста, — попросила Ане. — А то у вас, чувствую, возможности нормально пообедать еще долго не будет…

— Благодарю, — и, через время, — спрашивайте, если хотите. Что хотите.

— А вот скажите, — чувствуя себя донельзя глупо, начала Ане. — А от нашей пищи вас тошнит?

— Меня очень трудно довести до тошноты, — признался Типаэск. — Я могу съесть всё, что не приколочено. Что приколочено, впрочем, тоже. Профдеформация. Просто иногда, в нормальных условиях, хочется себя… побаловать. Всё… можете обернуться.

Ане обернулась. Тарелка исчезла в мусороприёмнике, а на чистом столике стояла дымящаяся кружечка с кофе и тарелочка с круглой булочкой.

— Берите… Вы любите кофе, я знаю.

— Спасибо, — поблагодарила Ане, ощущая волну тепла.

Мог бы не угощать, кто осудил бы. Но угостил же. Проявил заботу, насекомое. «Он мне нравится», призналась Ане себе. Нелюдь, особист, перворанговый телепат, опасная тварь. И в то же время, на редкость человечная тварь. Все ли люди могут похвастаться теми же высокоморальными качествами, что и полковник Типаэск? Вот «мирумирники» точно не могут. Их присные, вольные или невольные, тоже…

— Вы уже думали, что будете делать дальше, Анна Жановна? — поинтересовался Типаэск.

Она покачала головой. Сказала убито:

— Не знаю… Кому я нужна, дочь преступника…

— Неправильно мыслите, Анна Жановна, — осуждающе сказал он.

Она пожала плечами. Жизнь — окончена. Карьера, надо думать, тоже. И смысл переживать?

— Когда я впервые прибыл на Альфа-Геспин, меня жестоко завернули обратно, — начал Типаэск. — Ну, не берут в действующую армию таких маленьких и слабеньких. Сничивэ не служат. Нигде, ни в одной планетарной армии, что говорить о космодесанте! Можете представить себе обиду мальчишки, который чуть ли не с первого цикла мечтал о военной службе, но только, вот беда, родился не в том теле и не в том статусе. Мне пришлось доказывать раз за разом, что я могу, что я справлюсь. Это было очень непросто. Зато сейчас никто не скажет — ни в глаза, ни за глаза, — что я — слабак и занимаю не своё место. Поверьте, единственное, что я за годы учёбы понял, так это то, что абсолютно не важно, где и кем ты родился. Неважно даже, из какой ты семьи и кто твои ближайшие родственники. Важно только то, кто ты есть.

— И кто я есть, по-вашему? — спросила Ане, не поднимая глаз.

— Вы хороший врач, у которого есть отличные шансы стать великолепным хирургом, — ответил Типаэск. — А для этого надо просто собрать всё своё упорство и сказать себе: я — могу. Я же смог, — он ткнул в себя пальцем. — И вы сможете.

Ане уныло молчала. Уверенности она в себе не чувствовала никакой.

— К тому же мы сейчас немного схитрим, — Типаэск улыбнулся своей невозможной ослепительной улыбкой.

Красавец! Принц сказочный… В ответ на его солнечную улыбку Ане невольно улыбнулась тоже.

— Вам сейчас придёт предписание отправляться в пространство станции Кларенс вместе с подорожной. Это большой пересадочный узел, огромная станция в системе тёмной звезды с одноимённым названием. Тёмной в том смысле, что это коричневый карлик, светит в инфракрасном диапазоне… На станции Кларенс находится девять государственных больниц, и около десятка частных клиник, но я бы хотел, чтобы вы отправились в госпиталь федерального значения за номером шесть тысяч пять. Отделением нейрохирургии там заведует моя сестра, Циссвинопи Типи. Если вы хорошо себя покажете, она сможет отправить вас на выездную сессию от Номон-центра, если вы хорошо покажете себя и там, вы сможете попасть на стажировку уже в сам Номон, а если — вы поняли! — то по завершению стажировки сможете остаться в Номоне в качестве младшего специалиста… Номон-центр — это крупнейший исследовательский комплекс Федерации в области медицины. Даже из других галактических держав не считают зазорным приезжать туда в порядке обмена опытом. Вы сможете продвинуться в своей специальности очень далеко.

— Ага… с ограниченными правами, — уныло ввернула Ане.

— Через полтора года подаёте апелляцию. И она, скорее всего, будет удовлетворена. Никаких ограничений. Множество перспектив. Но, разумеется, если вы хотите, то можете продолжать себя закапывать и дальше. Или — чего уж там мелочиться — купите верёвку, намыльте её хорошенько и сделайте себе галстук прямо сегодня, — он жестом показал, как затягивается на горле роковая петля. — Тазик не забудьте под табуретку подставить…

— Тазик, — оторопело выговорила Ане. — Почему тазик?

— При повешении, — с видом знатока объяснил Типаэск, — ломается позвоночник, последствия вы, как врач, обязаны знать. Тазик позволит убрать за вами максимально быстро. Надо же как-то позаботиться о команде уборщиков, не находите? Они же не виноваты в том, что вам резко надоело жить…

— Тьфу на вас, — с досадой сказала Ане. — Не буду вешаться!

— Вот и славно, так и запишем в протокол, — Типаэск вынул откуда-то из-за пазухи белый плис-визит. — Держите. Это контакт моей сестры. Я с ней уже переговорил, она ждёт вас.

— За меня всё решили, — сказала Ане.

— Вы чем-то недовольны? — осведомился гентбарец.

Ане подумала. Отвела взгляд. Сказала:

— Нет. Спасибо…

— В таком случае, прошу меня извинить. Вон… по мою душу…

Ане оглянулась. Доктор Хименес решительно шла к ним с самым свирепым видом.

— От неё не убежишь, — пожаловался Типаэск печально, и вдруг пояснил: — Мы выросли вместе. Она старше меня года на три. И на этом основании считает, что может меня тиранить, как ей вздумается…

Предписание покинуть планету и отправиться на станцию Кларенс содержало уточнение: ближайшим транспортником. Ближайший, согласно расписанию, уходил через семь часов. Два часа — на дорогу от MVS Ласточки к внешней пересадочной станции Снежаношара. А Игорь должен был вернуться со смены только через семь дней. И связи с ним никакой не было.

Может быть, к лучшему?

Он же не отпустит никуда. Духу не хватит сказать в лицо, что надо расстаться. Зачем ему такая невеста? К чему? Ане не осознавала толком на уровне разума захлестнувшие её эмоции. Она просто чувствовала, что не имеет права на счастье. Никакого права ни на какое счастье она не имеет. Ни с Игорем, ни с кем-то ещё.

Ссорилась с отцом вместо того, чтобы попытаться понять его. Разглядеть. Увидеть. Отговорить от страшного… Не общалась с братом, ушла в работу с головой. Папа погиб. Брат осуждён… И это всё из-за меня, из-за моей невнимательности, эгоистичности, глупости…

Ане долго бродила по тропинкам рекреационной зоны. Пыталась составить послание Игорю, и не получалось ничего. То слишком много слов, то слишком мало. И почти все — не о том и не так. Вещи уже собрала, там нечего было собирать, уместилось в одну сумку через плечо. Возвращаться в Барсучанск или, тем более, в Цветочное, не хотелось вообще. Тошнило при одной мысли, что туда придётся вернуться. Гори огнём! Не хочу.

На какой-то из дорожек встретила Дёмину. Поздоровались.

— Уезжаете уже, верно? — спросила капитан.

Она уже ходила увереннее. Пока ещё с тросточкой, но тросточка вскоре не понадобится, Ане видела это.

— Да. Сегодня.

— Жаль… — Дёмина вздохнула.

«А мне не жаль», — подумала Ане.

Её охватило яростное желание уехать отсюда. Уехать и забыть как страшный сон все недавние события. Потерянное несчастное лицо брата. Кровавые слёзы на щеках отца. Сочувствие и жалость окружающих. Игоря… Как же больно было думать об этом. О том, что придётся забыть еще и Игоря. Но как еще искупить причинённое зло? Барсучанск, Ярсеневск, Лисичанск… Другие города и смерти. Бесконечные смерти. К которым имела отношение родная семья. Отец и брат. Пока она спасала, они — обрекали на смерть. Что с этим делать теперь? Как жить?

— Ваш заведующий… — сказала Дёмина. — Доктор Баранников. Он за вас просил, знаете ли…

— Да? — Ане остановилась. — Ну, вы нашли, о чём с ним говорить, капитан!

— О чём же ещё, — пожала она плечами. — Он сам о вас вспомнил. Спрашивал, можно ли вам вернуться обратно к нему в отделение. И всё так, в превосходных степенях, знаете ли, — она вздохнула. — Вы, наверное, что-то спутали, Анна Жановна. Он, наверное, всё же влюблён именно в вас.

— Нет, — сказала Ане. — Вот уж это — точно нет. Но вы посмотрите сами, вы же телепат. Весь тот сумасшедший побег. Он оказался под психокодом, и расстрелял бы нас обоих влёгкую, если бы не вы. Я его именно так и выдернула: сказала, что вам нужна его помощь.

— Психокод непреодолим, — сказала Дёмина. — Исключено!

— Вы посмотрите, пожалуйста, — Ане протянула руку, она помнила, что телепатам для более полного раппорта с лишённым паранормы сознанием необходим тактильный контакт. — Посмотрите, я разрешаю.

Дёмина осторожно коснулась пальцами её руки. Ане постаралась вспомнить момент как можно более тщательно, даже глаза закрыла.

— Да… — проговорила капитан растерянно. — Такое впервые в моей практике. Чтобы человек смог самостоятельно преодолеть гасящий психокод… однако…

— Вот вы его за это и поблагодарите, — предложила Ане. — Но не ждите, что он вам всё расскажет.

— Почему?

Ане вздохнула.

— Ну, сами подумайте. Вы же — генномодифицированная, капитан федеральной армии. Телепат. Как он скажет?

— Логично, — признала Дёмина очевидное.

— Вот. Вы вообще не слушайте, что он говорить будет. Просто понаблюдайте за ним, вы же умеете. И всё станет ясно…

— А почему вы помогаете мне, Анна Жановна? — спросила капитан.

Ане пожала плечами. Потому, что, может быть, хоть кто-то найдёт друг друга и будет счастлив…

— Вы — хороший человек, Катерина. Ничего, что я по имени?.. Разговор у нас просто…

— Ничего, — вздохнула она. — А ещё какая причина?

Ане помолчала. Потом выпалила:

— Отомстить хочу доктору Баранникову! Он же Игорю тогда руки не подал! Он же ему наговорил гадостей всяких. И мне ещё потом высказал, что я, мол, нашла с кем встречаться. С чужаком. С генномодифицированным солдатом. Вот теперь пускай сам…

— Достойная месть! — рассмеялась Дёмина. — Страшный вы человек, доктор Ламель.

— Именно, — Ане поневоле улыбнулась в ответ.

— Это в семнадцать хочется великой любви, — задумчиво выговорила Дёмина. — Так, чтобы пространство скручивалось вокруг самопроизвольным коллапсом. Ну, в четырнадцать ещё. А для жизни нужно другое… Он — хороший человек, в общем-то. Может быть, я смогу полюбить его. Пусть не так, как надо бы, — она шевельнула пальцами, — но, по крайней мере, мы принадлежим к одному биологическому виду…

— Удачи вам, — искренне пожелала Ане.

Доктор Баранников пришёл в космопорт проводить. Один. Он изменился. Чёрные волосы изрядно побило сединой, на переносице собралась глубокая складка, и взгляд стал… более человечным, что ли. Знакомство с ментальными технологиями, как бы жестоко это ни звучало, явно пошло ему на пользу. Ане смотрела на него, пытаясь определить, разговаривал ли он с Дёминой, и к чему тот разговор пришёл, но понять ничего не смогла.

— Возвращайтесь обратно, Анна Жановна, — сказал он. — Ваша ссылка ведь не навсегда…

— На полтора года, говорят, — кивнула Ане.

— Возвращайтесь. Рад буду снова работать с вами.

Она кивнула. А про себя думала, что никогда уже не вернётся. Никогда. Это билет в один конец, однозначно. Как бы там ни сложилось на станции Кларенс, домой, на родную планету, дороги уже нет…

— Я дам самые лучшие рекомендации, — продолжал Баранников. — Документ придёт на ваш терминал в течение дня. Мне нужно сейчас вернуться в Барсучанск, на это потребуется время…

— Не спешите, — сказала Ане. — Он же потом всё равно дойдёт. Так или иначе.

— Да, — кивнул он.

Помолчал, и вдруг сказал с досадой:

— Язык ваш болтливый…

— Вы недовольны? — серьёзно спросила Ане, стараясь не смеяться в голос.

— Сам бы как-нибудь разобрался! — хмуро пояснил Баранников.

— Гордей Павлович, — проникновенно сказала она, — сами бы вы ни за что не разобрались, честное слово.

Он покачал головой, еле сдержался, чтобы не сказать что-нибудь непоправимо язвительное. Ане оценила такую сдержанность. А потом вспомнила ещё кое-что:

— Гордей Павлович, послушайте… Вам бы генетическое сканирование пройти.

— С чего бы это? — хмуро поинтересовался тот.

— Понимаете, согласно архивам Старой Терры, мы — потомки первопроходцев с четырнадцатого «ковчега». Был такой проект по освоению дальнего космоса, «Галактический ковчег». На Ласточке высадился четырнадцатый транспортник. Потом, к концу первого столетия освоения случилась война между телепатами и обычными людьми. Телепатов уничтожили. Но, понимаете, уничтожили доминантные линии. Осталась та, что передаётся по аутосомно-рецессивному принципу. Её вытравить, сами понимаете, не так-то просто без соответствующих технологий. Вы проверьтесь, может, вы тоже — носитель. Причём полный. То есть, активация в качестве телепата вполне возможна.

— Этого счастья мне еще не хватало… — ошарашено выговорил доктор Баранников.

— Ну, у вас и лицо! — с полным удовлетворением сказала Ане. — Мне полковник Типаэск сказал, что ранжирование у них — это дело самодисциплины и личной воли. Кто-то с сильными данными всю жизнь болтается внизу, а кто-то, изначально слабенький, добирается до первого ранга. Так может быть и вы…

— Чёртов нелюдь, — выразился Баранников, но развивать мысль дальше не стал.

Они простились, и Ане пошла к пропускным терминалам. Рейс на орбитальную пересадочную станцию отправлялся через пятнадцать минут…

Второй раз за свою жизнь Ане смотрела, как отдаляется, превращаясь в драгоценный сине-бело-зелёный шар родная планета. В салоне шаттла стояли экраны, передавая данные с внешних камер наблюдения. Шаттл отправлялся с военного космопорта базы «Альбатрос», капитаном был тамме-от, весёлый дядька в клеточку, и Ане вспомнила Анатолия Сергеевича и что сказал о нём Типаэск.

Зимовеев нашёл своё место, сказал полковник. Он состоялся в профессии, у него появилась подруга, с которой он не успел оформить официальные отношения, но с её слов — она заявила о пропаже своего мужчины два года назад, — они собирались родить детей. С чего бы ему оставлять семью и налаженную жизнь ради мести? Он попал под ментальное влияние преступников сразу после встречи с дочерью своего бывшего друга. Они решили, что давние чувства можно раскачать и использовать. У них получилось. Кроме одного. Они не предполагали, что Типаэск всё-таки разберётся. До этого у них вполне получалось успешно водить за нос перворангового, они решили, что так будет и впредь. Одним словом, самонадеянность подвела.

Игорь… Ане плакала молча, внутри. На щеки не выползла ни одна слезинка, глаза высохли, казалось, навсегда. Ане оставила ему послание. Не видео, от руки написала…

Всех детей Ласточки учат писать от руки, да ещё чернильными перьевыми ручками, как в старину. Считается, что это развивает мелкую моторику рук, усидчивость и терпение. Кроме того, от руки до сих пор пишутся некоторые официальные документы, послания, обращения к родственникам и, конечно же, любовные письма. Традиция, менять которую никто не собирается. В ней сошлись вместе нелюбовь к прогрессу в виде голографических экранов современных терминалов и народное поверье, что написанное от руки — написано от искреннего сердца…

Ане измучилась, объясняя, оправдывая себя, комкала и выбрасывала листы, и, наконец, вывела выстраданные три коротких строчки.

Я уезжаю. Так надо. Прости.

И снова не было слёз. Только тяжёлая безысходная пустота. Игорь знает, что ей придётся уехать с планеты. Он поймёт. А наследство… Там найдётся, кому за ним присмотреть!

— Где она сейчас? — свирепо спрашивал Жаров у Типаэска. — Куда вы отправили её?

— Ничего не объяснила? — вопросом на вопрос отвечал тот. — Однако!

— Где она?!

— У неё психотравма, комадар. Ей нужно как-то это пережить. В одиночестве. У людей-нетелепатов такое случается нередко, — он поднял ладонь, призывая к молчанию, и Жаров не смог не подчиниться. — Я понимаю, — сочувственно сказал гентбарец, — у вас с вашей паранормой нет времени на такие игры. И всё же. Проявите терпение и мудрость.

— А если она встретит другого?

— Значит, встретит другого. Зачем вам женщина, которая может встретить другого? Ведь она вполне может встретить другого, даже находясь с вами рядом. Люди сходятся и расходятся, обычное дело.

— Адово пекло, полковник! У вас самого была когда-нибудь женщина? Так, чтобы — до алой пелены в глазах! — ваша?

Типаэск помолчал. Потом сказал тихо:

— Я вырос среди людей. Всю жизнь работал по человеческим секторам. Но если вы о том, жалел ли я когда-нибудь, — как вы выразились, до пелены перед глазами, — что не родился человеком, то ответ — да, жалел.

Жаров не обратил внимания, куда гентбарец смотрит. Но если бы у комадара хватило наблюдательности, он бы заметил капитана Дёмину, увлечённо беседующую с доктором Баранниковым. За руки они не держались. Но искренним вниманием друг к другу светились оба.

— Станция Кларенс, — сказал Типаэск. — Федеральный госпиталь шесть тысяч пять. Но я вам всё же советую дождаться ротации. Сто двадцать дней, комадар. Ей вполне хватит. Флот пойдёт на Геспин как раз через станцию Кларенс…

ГЛАВА 7

Станция Кларенс давным-давно уже переросла своё название. Теперь, спустя полвека после своего основания, это был огромный комплекс, пересадочный узел, на котором сходилось семь больших федеральных трасс и около десятка малых. У станции было сразу три GVS, и строилась четвёртая. Корабли прибывали и убывали постоянно. На орбиту ближе к тёмной, светящей в инфракрасном диапазоне, звезде находились верфи, где производились космические яхты среднего и малого тоннажа. Охранялось локальное пространство Кларенс системой «Изумруд», включавшей в себя двенадцать военных станций, боевой флот из патрульных и линейных кораблей, несколько батальонов космодесанта. Пирокинетиков, правда, среди них не было, локаль Кларенса принадлежала тамме-отам, и в местной армии служили в основном они.

К тамме-отам Ане быстро привыкла. Люди как люди, только что кожа в мелкую клеточку. Волосы — коричневого оттенка, от светло-бежевого до почти чёрного, глаза карие, опять же, разных оттенков, от почти бесцветного до очень тёмного. Ногти тоже коричневатые, в белую мелкую точечку. Основные различия крылись в геноме, в строении внутренних органов. Ане спала в обнимку со «Сравнительной Анатомией основных рас Федерации», Циссвинопи Типи, которую чаще всего называли по имени — доктор Циссви, — оказалась справедливым, но строгим наставником. Темп она задала сумасшедший. Ане не смела жаловаться, понимая, что с прекрасным знанием одной-единственной расы, человеческой, далеко она в Федерации не уедет. Надо учить всех, если хочешь добиться чего-то стоящего. Или идти уже в медсёстры, если не хочешь.

Сестра полковника Типаэска оказалась полной противоположностью брату. Мягкая, уютная, какая-то на удивление домашняя, несмотря на строгую ангельскую красоту. Белоснежные крылья и такие же волосы, сине-зелёные большие глаза, изящные маленькие руки… Но уважали её неподдельно. Было за что.

Госпиталь располагался в новом секторе станции. Здесь уже строили с размахом — при госпитале был собственный парк с деревьями и прудами, в прудах жили водоплавающие птицы, камышовые утки с Таммееша. В брачный сезон они превращались в маленькие живые игрушки, одно удовольствие было наблюдать, как плавают рядышком парочки, крыло к крылу, а потом вдруг начинают раскланиваться друг перед другом, явно позируя на публику.

Необычными были запретительные знаки. Не на красном фоне, как полагалось бы, на тёмно-розовом, цвета фуксии, если можно так сказать. У кого же, интересно, розовая кровь. У тамме-отов — красная, не говоря уже о людях, а у гентбарцев — желтовато-зелёная.

Свет на загадку пролила соседка по жилому блоку, молодая целительница по имени Энн.

— У ольров патлы такого вот цвета. Не у всех, но у подавляющего большинства. Надеюсь, ты не будешь отрицать, что Оллирейн — это фатально?

Про Оллирейн Ане уже говорили раньше, но всё как-то не получалось выделить время воспринять из информа подробнее про эту расу. Но надо было слышать, как об ольрах упоминали все вокруг без исключения! Со стиснутыми кулаками и сжатыми зубами. С недобрым огоньком в глазах. Не было ни одного, кто сказал бы в адрес данных братьев по разуму хорошего слова.

С соседкой сложились дружеские отношения, чему Ане была только рада. Их квартиры располагались на одном уровне, всего две на одном. Общими был просторный холл с выходом на лестницу и к лифтам и небольшая кухонька со всем необходимым оборудованием, половину из которого Ане видела впервые. Стандартный санузел и две комнаты у каждой были свои.

У Энн была приёмная дочь, чернокожая девочка лет четырёх со странным невыговариваемым именем, Ане звала её коротко и просто — Нора, девочка не возражала. Её родители погибли, Энн была дружна с её матерью, поэтому взяла девочку к себе. Нора была очень необычным ребёнком, и не в цвете кожи заключалось дело. Для своих четырёх она говорила слишком правильно и грамотно, порой рассуждая о таких вещах, которых детям её возраста знать вроде бы не положено. Если закрыть глаза и не обращать внимания на неверно выговариваемую «р», легко представить себе, будто беседуешь с девушкой лет четырнадцати…

Энн по вечерам уходила в то, что здесь звали тиром; Ане заглянула как-то из любопытства и увидела целый аттракцион для любителей пострелять, с двумя десятками уровней сложности, с виртуальной реальностью, максимально приближённой к боевой настоящей, на Ласточке ничего подобного не было. Разве что на федеральных военных базах, может быть. Странноватое увлечение для врача с паранормой целителя. Но, как говорится, внутренние тараканы у каждого строго свои…

Норе полагалось в это время уже спать, и она беспрекословно ложилась, укрывалась одеялом и начинала очень убедительно сопеть. Энн уходила, а девочка тут же выбиралась на волю и шла в гости к Ане. Ане не возражала, ей нравилось возиться с этим странным ребёнком. Хотелось окружить заботой и лаской, отогреть. Извечное женское чувство к потерявшим родителей малышам…

Вот и сегодня они возились на кухне: Ане принесла набор «Сделай сам» — домашняя выпечка. Нора тут же перемазалась в муке с ног до головы, но партию булочек, не таких, конечно, красивых и замечательных, как на картинке, они в печь отправили.

— Будем теперь ждать, — сказала Ане, протирая стол.

— Будем, — согласилась Нора, и вдруг спросила: — А когда Энн придёт?

Ане развела руками:

— Ты же знаешь, когда.

Нора действительно знала. И успевала рыбкой нырнуть в кровать и снова вроде как «заснуть» буквально за считанные секунды. Как ей это удавалось, оставалось загадкой, ведь Энн могла задержаться, а могла придти раньше.

— Не знаю, — ответила Нора. — Сегодня — не знаю!

— Ну-ка, без паники, — сказала Ане. — Что это, и глаза уже на мокром месте? Ну-ну-ну, расквасилась…

— Она злая приходит всегда, — всхлипывая, бубнила девочка, уткнувшись лицом Ане в руки. — Не на меня злая, на меня она не злится никогда, а вообще злая. Я не хочу. Чтобы она уходила!

— А ты ей скажи, — осторожно предложила Ане.

— Говорила уже. Не слушает!

По кухне поплыл хрустящий запах.

— Ой, булочки горят! Горят!

Булочки торжественно были извлечены на свет. Подгорели они совсем не много. И Нора в нетерпении выплясывала вокруг стола, ожидая, когда они остынут.

Энн пришла под утро. Нора замучилась ждать и, против собственной воли, заснула, — физиологию не обманешь, особенно в таком юном возрасте. Ане отнесла девочку в постель, укрыла. Та даже не шевельнулась. Ане какое-то время посидела рядом, потом ушла к себе, но оставила открытыми двери — мало ли что… Выспаться не помешало бы и самой, наутро предстоял операционный день в паре со строгой доктором Циссви.

Ане проснулась от звуков на кухне, встала, вышла посмотреть. Энн разобрала своё бессменное оружие, плазмоган «Шорох-М» гражданского образца, поставила заряжаться аккумулятор. А теперь доставала из коробки вторую пушку, сразу напомнившую Ане те, которыми пользовались «мирумирники» той, будь она проклята, пещере.

— Мне кажется, или ты приобрела вот это нелегально? — спросила Ане.

Энн пожала плечами.

— И что?

— Ничего. Проблемы с законом тебя не пугают, как я посмотрю.

Закон разрешал гражданским носить оружие, почти все обитатели станции «Кларенс» этой возможностью пользовались вовсю. Энн прятала свой арсенал в свой шкафчик, на входе в больницу. И не она одна так поступала. Но то, что Ане видела сейчас, однозначно гражданским не полагалось.

— Знаешь, что меня по — настоящему пугает? — спросила Энн, проверяя покупку.

— Ну?

— Что здесь появятся они. Посмотри на карту, ты же видишь, пространство Оллирейна совсем рядом. И вот они сюда придут, а я… как в прошлый раз…

Она села, и от её тёмного взгляда в пережитое прошлое стало не по себе.

— Я проходила практику в Клинике-Девять, на станции Менлиссари, — начала она рассказывать. — Это локальное пространство Ратеене. И туда подошла синтагма Ми-Скайона лантарга. Что… они смяли защиту и вошли на станцию. Понимаешь, а я… Я ничего не смогла сделать! Они вот так подошли ко мне, — она показала пальцами по столу, как, — свернули в колечко и забрали с собой. А я! Ничего! Не смогла! Сделать!

— Тише ты, не кричи… Ребёнка разбудишь.

Энн кивнула, сбавила тон.

— Так вот теперь, — она кивнула на оружие, — у них не получится. В конце концов, я хоть застрелиться смогу. И будет им вместо меня дохлая тушка. Второй раз к ним попадать я не хочу! И не буду.

— Энн, — сочувственно сказала Ане. — У тебя фобический невроз. Тебе лечиться надо!

— Может, и надо, — хмуро ответила она, вынимая батарею из зарядного устройства и вгоняя её на место. — Только я к телепатам не пойду. А нетелепаты ничем не помогут. Придётся мне жить с неврозом.

Ане зябко обхватила руками плечи. Психокинетик с неврозом — это не самое приятное явление в жизни. Пусть целительская паранорма — не боевая, но всё равно, это мощь, которая не поддавалась объяснению. Ане помнила, с какой лёгкостью сама убила одного человека, и серьёзно ранила второго. До сих пор иногда накатывало приступами ощущение чужой липкой крови на пальцах, которую не смоешь и не ототрёшь, во всяком случае, сразу.

Можешь вылечить, значит, можешь и уничтожить. Неважно, с помощью хирургических имплантов или через возможности исцеляющей паранормы. Важно только то, что ты это можешь…

Однажды доктор Циссви попросила о разговоре…

В служебном холле на этаже отделения можно было в течение дня отдохнуть, перекинуться словечком-другим с коллегами, здесь можно было активировать любое посадочное место под себя — кресло так кресло, диванчик, значит диванчик. Именно здесь доктор Циссви нашла свою ученицу.

Надо сказать, сама Циссви всегда работала в паре со своей сестрой-свитимь, та была медсестрой, звали её — Тивиропи Типови. Крыльев у неё не было, выглядела она серенько, невзрачно, встретишь в толпе — не оглянёшься, вообще даже не подумаешь, что видишь не человека, настолько обычным был её облик. Она молчаливой тенью следовала за своей сестрой-сничаев, Ане редко видела их порознь.

Вот и сейчас Тивиропи устроилась неподалёку, уткнулась в свой терминал, превратившись в объект мебели. Она не играла, она действительно вела себя незаметно и скромно. Черта характера или ей так полагалось по статусу?

— Расскажите о моём брате, — попросила Циссви, и Ане немного оторопела от такой просьбы.

Рассказать о полковнике Типаэске? А что рассказывать… Тем более, что язык, уже заранее, повело в сторону превосходных степеней.

— Он был жив и здоров, когда я покидала пространство Ласточки, — осторожно сказала Ане наконец.

— А до этого как всегда, — озвучила очевидное доктор Циссви, — перестрелки, поножовщины, драки, что там ещё…

Она свела кончики тонких пальчиков, потёрла переносицу, — знакомый жест, точно так же делал и полковник Типаэск. Ане подумала, что понимает, чего заведующая отделением боится. Она боится услышать однажды финальное: погиб при исполнении, крепитесь…

— У нас на планете неспокойно, — призналась Ане.

Неспокойно. Ане помнила цену этого неспокойствия. Сожжённый Лисичанск. Взрыв в Ярсеневске. Бесконечные больничные будни под началом доктора Баранникова. Папа…

— Вам нелегко вспоминать, простите, — мягко выговорила Циссви.

Ане качнула головой:

— Нет, что вы. Спрашивайте ещё, я постараюсь ответить…

Циссви кивнула. Потом спросила:

— Скажите, эта девочка, его подчинённая — Рина Дёмина, она была с ним?

— Да, — озадаченно ответила Ане, не вполне понимая, о чём вопрос.

— Понятно, — кивнула гентбарка.

Тивиропи перестала изображать мебель и подалась к сестре со странным огоньком во взгляде. С мольбой? Надеждой? Сложно было понять. Но воздух словно бы прошило грозовым напряжением. Как будто эти двое спорили о чём-то не первый год. У обоих, кстати, был третий ранг, что удивительно. Если их брат поднялся так высоко, как только было возможно, то у сестёр на восхождение не хватило не то способностей, не то желания…

— Нет, — резко ответила сестре доктор Циссви. — Нет!

Тивиропи уныло сжалась, вновь уткнулась в свой терминал. Будь она человеком, она бы заплакала, поняла Ане.

— Простите нас, пожалуйста, — искренне выговорила Циссви. — Это… наше личное дело.

Ане кивнула. Потом задумалась. Дёмина рассказала тогда о своей несчастливой любви, но, может быть, чувства были взаимными? Просто оба — взрослые лю… кхм. Человек и нелюдь, да. Оба взрослые, и всё понимали прекрасно. Настолько, что не видели смысла во взаимных признаниях. Зачем, когда всё ясно и так?

— А вы знаете, — задумчиво выговорила Ане, — ведь кое-что изменилось… Капитан Дёмина встретила одного хорошего человека у нас на Ласточке…

Циссви подняла бровки домиком, переглянулась с сестрой. В точку, поняла Ане. В ту самую. Кажется, у гентбарцев в семье главная — именно женщина-сничаев. И кажется, кое-кто, не будем указывать пальцем, кто именно, отбегался на свободе. И хорошо. Давно пора!

Позже, уже ночью, Ане долго сидела на своей постели, завернувшись в тёплый плед. Плед она приобрела уже здесь, в одном из тех чудных частных магазинчиков, где предлагали вещи ручной работы. В Федерации вообще со вкусом играли в старинные ремесла — с поправкой на технический прогресс, разумеется. Никто, к примеру, не собирал шерсть с животных, чтобы потом спрясть её, получить нить и из той нити связать плед в расово правильную клетку. Нитки привозили с одной из аграрных планет, надо думать. И пускали в дело с большой выдумкой уже здесь, на месте.

Ане не спала, сон не шёл. Смотрела в окно — да, здесь было окно, самое настоящее окно, не экран, жилой блок медицинского сектора примыкал к внешней стене станции. Сквозь толстое стекло, забранное защитным экраном, проникал тусклый, кроваво-багровый свет остывающего светила. Через какой-нибудь миллион лет оно совсем остынет, окончательно перестав излучать в видимом спектре.

Ане вспоминала весёлый оранжевый Снежаношар, солнце Ласточки, и крепкие руки папы, подбрасывавшие её, маленькую, в небо.

— Расти большой, — приговаривал он каждый раз, когда Ане заходилась в азартном визге. — Расти большой, моё солнышко…

Солнышко.

Вырубленный в скале коридор и кровавые слёзы из-под плотно сомкнутых век. Слова капитана Дёминой: — «Он любил вас, как мог и как умел»…

Длительное, добровольное сотрудничество. Папа, папа… Как ты мог?

Вторым пластом шла память об Игоре Жарове. Ане комкала подушку и плакала. Как забыть его руки, его губы, его голос, жар его паранормы, то неистовое, что сливало обоих в единое, переполненный огнём, целое? Ане почти наяву чувствовала дыхание Игоря, он любил, засыпая, обнимать её и тихонько дышать в ухо. И как же ей не хватало теперь этого! До дрожи в руках, до физической судороги.

Сама не сохранила, не сберегла.

Сама. Как теперь жить с этим?

Как?

Утренняя смена принесла сюрприз.

— На верфях наш пациент, — объяснила задачу доктор Циссви. — Поскольку на этой декаде дежурные по экстренным вызовам мы, то нам и работать. Мужчина, терранин, предварительные данные — обширный геморрагический инсульт, состояние нестабильно тяжёлое.

— То есть, можем не успеть? — уточнила Ане.

— Вполне, — кивнула доктор Циссви. — Но мы будем стараться. Вы полетите со мной, доктор Ламель, пригодится ваш опыт именно с человеческой расой. И еще неплохо бы захватить кого-нибудь из отделения паранормальной медицины…

Из отделения паранормальной медицины к команде присоединился молодой парень-тамме-от с четвёртой категорией. Ане только вздохнула, она надеялась поработать вместе с подругой. Энн хвалили, говорили, со временем из неё получится неординарный специалист. Жаль только, сама она относилась к своему возможному блестящему будущему без должных амбиций. Что, конечно же, сказывалось на её саморазвитии. Без постоянной, систематической подготовки рассчитывать на что-то серьёзное нечего, так говорил доктор Альтов, и Ане запомнила слова старого врача на всю жизнь.

Дорога много времени не заняла, переход от станции до малой пересадочной станции верфей занял каких-то полчаса. «Скорая космическая помощь» представляла собой небольшой кораблик на четыре реанимационных места, с мини-операционной на борту, летел с максимальной скоростью. Пилотом был тамме-от, конечно же, весёлый парень с манерами отъявленного гонщика.

Но когда прибыли, оказалось, что придётся спускаться на планету; да, у здешней недозвезды была планета. Называлась она странно — Мир имени Сто Одного Одиночества, в обиходе — имени Сто Одного. Верфи в числе прочих судов производили яхты малого и среднего тоннажа класса «атмосфера-пространство», и планету использовали как испытательный полигон для своей продукции. Имени Сто Одного находилась в зоне жизни, то есть, на ней была вода в жидком состоянии, кислородная атмосфера и даже какое-то подобие биосферы: в озёрах, подогреваемых термальными источниками, копошились мелкие рачки, рыбки и черви, по берегам росли чёрные растения, чем-то похожие на осоку. Птиц не было, хищных зверей тем более. Тусклое умирающее солнце давало слишком мало света в видимом спектре, отчего полдни казались здесь глубокими багровыми сумерками, а вечера вовсе тонули во тьме.

Колонисты на такое счастье не зарились, хотя на экваторе было нечто вроде поселения, и даже с памятником тем, кто когда-то жил здесь… Сейчас в посёлке в сменном режиме жил персонал верфей: конструкторы, лётчики-испытатели, инженеры, обслуживающий персонал, был свой, неплохо оснащённый, медпункт…

… Путь через атмосферу всегда неспокоен и долог. Пересадочную станцию на поверхности не построишь, потому что при первом же включении она разнесёт всё вокруг в мелкую пыль вместе с планетой. Поэтому приходилось мириться с минусами суборбитальных полётов, терять время. Ане держала терминал на коленях, смотрела в маленький голографический экранчик и не видела его. По уму надо было, конечно, еще раз просмотреть данные на пациента, но мысли бродили далеко от работы…

Накатывало памятью. До дрожи, до тошноты. Било по нервам, по уму, по сердцу непониманием произошедшего. «Что-то я упустила тогда», — мучительно думала Ане, бездумно разглядывая медленно проворачивающиеся на экране трёхмерные проекции снимков пациента. — «Что-то недосмотрела! Но что, когда, где та пресловутая точка невозврата, после которой посыпалось всё?». Мёртвое лицо папы, слёзы Саши, неподвижное тело Светы, тонкий птичий голосок полковника Типаэска. Конверт и короткое последнее «Прости». Игорь…

Память об Игоре сверлила особенной болью.

Ане стиснула зубы, встряхнула головой: соберись…

Операция прошла успешно. Но пациент был слишком слаб, чтобы транспортировать его, а забрать с планеты всё же стоило, местный медпункт не мог обеспечить должный уровень ухода и мониторинга.

Ане выбралась наружу — из любопытства, посмотреть на чужой мир. Имени Сто Одного вполне пригодна была для жизни, если смотреть общие характеристики: давление, плотность воздуха, запасы свободной воды, содержание кислорода в атмосфере, тяготение ненамного меньше привычного. Поселение стояло у большого озера, зажатого с трёх сторон высокими чёрными холмами. К озеру шла светящаяся тропинка, по ней Ане спустилась к самой воде.

Ветра не было, и поверхность озера сильно зеркалила, исправно отражая тусклое небо и большое пятнистое солнце. На кромке между водой и пляжем сидели низкие широколистные растения с тугими бобинами спор по краям каждого листа. Красками пейзаж не радовал: всё вокруг было чёрным, тёмно — серым, бурым, коричневым.

— Какое унылое место! — сказала Ане подошедшей Тивиропи. — Не хотела бы я здесь жить.

— Да, — согласилась та, пиная носком ботинка камушек. — Место унылое…

— Почему планета так называется? — полюбопытствовала Ане.

Тивиропи в присутствии сестры превращалась в молчаливую тень. Сейчас доктора Циссви рядом не было, и Ане попыталась разговорить гентбарку. Есть же у неё что-то еще помимо подчинения старшей сничаев дома?

— Сюда после неравного боя с оллирейнским охотником вынесло транспортник с детьми, — пояснила Тивиропи. — Вот здесь они жили, пока их не нашла экспедиция Службы Спасения. Восемь лет примерно по метрике Федерации.

— Восемь лет! — поразилась Ане. — Как же они выжили? Дети!

— Среди них были подростки тринадцати-четырнадцати лет, — пояснила Тивиропи, — с телепатической паранормой, уже активной. Выжил пилот транспортника со вторым рангом и бортмеханик с третьим. Связь с инфосферой не прерывалась, что помогло им выжить. Но посмотрите на небо…

Ане подняла голову. На небе Ласточки при такой слабой освещённости уже видны были звёзды. Здесь звёзд не наблюдалось, только неровное, полосами, бурое сияние.

— Пылевое облако, — пояснила Тивиропи. — Звёзд не видно, определить местоположение в пространстве через инфосферу всего четверых телепатов — невозможно. Поэтому потерпевших никогда бы не нашли, если бы не чудо. Совершенно случайно здесь оказался разведчик поисковой службы, он сбился с курса, вынырнул из VM-туннеля на десяток парсек дальше, чем ему было надо, оказался внутри планетарной системы Кларенса и принял телепатические мыслеформы с планеты.

— Да, — согласилась Ане, — это чудо… Но почему сто один? Транспортники обычно вмещают больше!

— Не все выжили, — грустно объяснила Тивиропи. — Посадка вышла не мягкой и к концу первого года погибли почти все малыши моей расы. Пережить первый метаморфоз без матери ребёнку почти невозможно, они и не пережили. Их было тридцать семь. В центре посёлка стоит памятный знак, там перечислены все поимённо. И гентбарцы, и люди.

— Кажется, я слышала эту историю, — сказала Ане после паузы.

— Это было давно, — ответила Тивиропи.

Так вот где они провели детство. Полковник Типаэск и его сёстры. Под тусклым светом остывающей звезды на планете, где нет и не было никогда развитой жизни, девяносто девять детей и двое взрослых, безо всякой надежды на спасение. И они сумели продержаться всё это время! Позже Ане узнает, что потерянные не просто выживали, они исследовали мир, в который угодили, и передавали знания в инфосферу. После них в поселении остались метеостанция и восьмилетний архив наблюдений за погодой, биологический центр, школа для малышей, небольшая больничка — среди старших детей нашлись носители целительской паранормы, астрономическая башенка…

Жуткая история. Горькая. Поражающая своим беспримерным мужеством.

— Поэтому брат вырос, как вы выражаетесь, со штырём в голове, — пояснила Тивиропи. — У нас ведь мальчик-сничивэ не несёт той нагрузки, какая есть у ваших мужчин. Защитники — обычно мы, свитимь. Но тут не оказалось ни одного взрослого гентбарца, чтобы выстроить правильную систему воспитания. А ваши мальчишки, простите, пример для подражания дурной.

Ане кивнула, признавая очевидное. Мальчишки своим неуёмным любопытством и полным отсутствием инстинкта самосохранения способны довести до белого каления любого взрослого, факт. Иных Ане сама оперировала, некоторых спасти так и не удалось. А ещё стоило только вообразить себе эту картину: за мальчика, пусть даже нечеловеческого, заступается сестра, чтобы понять, откуда у полковника Типаэска страсть к рискованным выходкам. Да, он объяснил своё появление в Лисичанске целесообразностью: первый ранг, возможность не отвлекаться на прикрытие коллег, первого ранга не имеющих, попытка тайно прослушать и поймать нелегальных телепатов. Но он явно передёрнул одеяло на себя, как бы там ни было, а группу поддержки еще никто не отменял. Похоже, Саттивик Типаэск продолжал доказывать, что он — может. Все давно признали его достижения, а он всё не мог, да и не хотел, если честно, остановиться.

— Циссви бесплодна, — продолжала Тивиропи, — Сат и Фристимь служат. И, получается, у дома Типельв есть только я…

— Дом Типельв — это я, — резко сказала доктор Циссви из-за спины.

Ане, обернувшись, удивилась гневу во взгляде заведующей.

— Тив, — продолжила она, — я с тобой сейчас серьёзно поссорюсь.

Тивиропи не опустила взгляда.

— Выхода нет, — упрямо сказала она. — Не глупи.

«Они не знают родного языка!», — поняла Ане. — «Брат — выучил, а они то ли не смогли, то ли он так и остался для них чужим, в отличие от эсперанто, на котором сёстры говорили с детства…»

— Сгинь с глаз моих, — велела доктор Циссви. — Чтобы я тебя до самой станции не видела.

Тивиропи опустила голову, не смея спорить со старшей. Ушла, понурившись.

— Простите нас, Анна Жановна, — извинилась Циссви. — Семейные споры, они не должны были вас касаться…

Ане кивнула. Спросила:

— Что там наш клиент?

— С ним доктор Дикункор сейчас. Говорит, скоро можно будет отправляться…

— Вы знаете, — задумчиво сказала Ане, — мне этот инсульт по картине своей здорово напомнил аналогичное у капитана Дёминой. Запись могу показать, у меня в портфолио есть, даже с собой. Там было травмирующее телепатическое воздействие. А что случилось здесь?

— Ведущий инженер Мирон Станин, — сказала Циссви. — Кому он был нужен, чтобы настолько? Ведь телепат, осуществивший подобное, не сможет долго скрываться. Это уровень второго-первого ранга, примерно. Найдут и вышвырнут из инфосферы, у нас с этим строго. И мгновенно.

— А если это чужой телепат? — спросила Ане. — Или не телепат вовсе, а ментосканер?

— Карманных ментосканеров не бывает, — возразила Циссви. — Но вы уверены, Анна Жановна, в том, что говорите?

— Уверена, — без запинки подтвердила Ане. — Ведущий инженер… Содержимое его головы вполне могло заинтересовать, скажем, конкурентов. Впрочем, рада буду ошибиться. Пусть этот инсульт окажется всего лишь обычным инсультом…

— А я не уверена, — вздохнула Циссви, — что он окажется обычным. На орбитальной нас встретят, расскажете о ваших подозрениях. И еще один вопрос, Анна Жановна. Почему вы не желаете учиться телепатическому искусству? Ваша генетическая линия — «сменор-7», то есть, потенциал у вас достаточно высок. Не жалко держать в тёмном месте?

— Не знаю, — честно призналась Ане. — Не готова пока.

На самом деле, она просто боялась. Слишком много свалилось на неё в последние недели, добавлять лишнюю травмирующую нагрузку она не хотела.

— Хорошо, — сказала Циссви. — Надеюсь, ваша неуверенность скоро пройдёт. А пока… простите меня, пожалуйста… Не хочу упускать возможность, раз уж она появилась…

Γентбарка отошла в сторону и с тихим шорохом развернула крылья, алые в тусклом свете багрового солнца. Взмах, второй, — Ане ощутила упругую волну воздуха, толкнувшую в грудь, — и доктор Циссви полетела. Над озером, забирая куда-то вправо. Ане смотрела ей вслед и думала, что летает заведующая не сказать, чтобы хорошо. С полётом полковника Типаэска нечего даже сравнивать. Наверное, не слишком часто она позволяет себе полёт. На станции Кларенс разгуляться негде.

Ане наклонилась, подобрала пару камешков, и хитро кинула их, как когда-то, — безумно давно! — учил её, совсем еще маленькую, папа. Чпок, чпок, чпок, — заскакал камень по поверхности, рождая волны в багровом неподвижном водном зеркале. Плюх. Утонул…

Рябь дошла до пляжа, плеснула в ноги, Ане успела отдёрнуть подошву. Холодная, наверное, здесь вода. Не искупаешься!

Ане всё же прошла на главную, — и единственную, — площадь поселения. Долго стояла перед чёрным памятным камнем, читала имена. Двести шестьдесят девять имён, включая прайм-пилота, ухитрившегося как-то посадить повреждённый транспортник, но не сумевшего выжить. Больше всего поразила надпись по центру импровизированной стелы:

ВЫ С НАМИ, ПОКА МЫ ЖИВЁМ И ПОМНИМ

Перед стелой трепетало неугасимое рыжее пламя Вечного огня, символ памяти и скорби.

А камень-основание был вытерт подошвами приходивших почтить жертв давней трагедии, — до сизого блеска

На MVS планеты пришлось задержаться, допустить на корабль женщину-тамме-отку. Она была в штатском, но Ане сразу почуяла военную выправку и не ошиблась. Гостья назвалась капитаном Этонкорой, из особого отдела. Серебряный значок второго телепатического ранга блестел у неё на воротничке — третья ступень, достаточно высоко.

— Чтобы не тратить время даром, я отправлюсь на станцию Кларенс вместе с вами, доктор Циссви, — сказала капитан. — Если вы не возражаете, разумеется.

— Нет, не возражаю, — отвечала гентбарка. — Чем быстрее вы разберётесь, тем лучше.

— Тоже так думаю, — невозмутимо сказала Этонкорой.

Ане попросила немного времени, чтобы собрать в сознании все свои подозрения — с пошаговым сравнением двух случаев. Этонкорой, восприняв подробный и полный отчёт телепатически, удивилась и спросила, отчего это доктор Ламель прячет знак своего ранга, стыдится, что ли, а за что?

— У меня нет ранга, — объяснила Ане. — Я ещё не начинала обучение.

— Ну, так начните, — посоветовала капитан. — Не закапывайте себя в песок.

Ане обещала подумать. Но эхом чужих мыслей к ней пришло слово «эвакуация». Видно, капитан Этонкорой приняла как аксиому самый нехороший вариант: несчастному инженеру и впрямь взломали память. Что-то там нашли. Что-то, что находилось сейчас под угрозой…

Только ли лёгкие корабли производили верфи? Может быть, и что-то ещё. Какое-нибудь оружие. Ладно, обо всём думать, голова заболит. Сейчас надо как-то добраться до родной станции, а оттуда, от причалов — к себе домой, душ, и спать, спать, спать. Ане устала так, будто не одну операцию провела, а поработала на многостаночном конвейере; вот что с людьми унылые планеты делают!

Дома Энн в общем холле слушала по большому экрану какие-то военные сводки. Такое сложилось первое впечатление. Сухие, короткие фразы, карты, схемы. Как в дурном фильме о докосмической истории, когда на поверхности Старой Терры бушевали войны на поражение, одна другой страшнее.

— Выключи, — взмолилась Ане, — пожалуйста. Невозможно же слушать!

— Надо же знать, что в Галактике творится, — не согласилась подруга.

— Тебе станет легче от того, что ты это знаешь?

— А от того, что не знаешь? — вопросом на вопрос ответила она.

Ане не нашлась, что возразить.

— Смотри, — Энн развернула галактографическую карту локали Кларенс и сопредельных пространств. — Вот они где уже, вот тут, Форноль — за ними. Как ты думаешь, сколько им понадобится времени, чтобы явиться сюда?

Ане ничего не думала. Она не умела читать карты, а война, которую Федерация вела с другой галактической державой, не умещалась в сознании.

— Я — врач, Энн, — устало сказала Ане. — Моё дело — спасать. Вот это всё, войны, убийства, и прочее, — не ко мне. Пусть воюют и защищают солдаты, а я буду оперировать. Говорят, у меня неплохо получается. И про тебя говорят то же самое. Давай заниматься своим делом, Энн. Иначе ты сойдёшь с ума сама и сведёшь с ума меня. А оно нам с тобой надо?

Она пожала плечами, оставаясь при своём мнении.

— Пойдём кофе глотнем, что ли, — со вздохом сказала Ане. — Я со смены, устала, как не знаю кто…

Кофе обжигал, оставляя странное шоколадное послевкусие. Здешний кофе мало чем напоминал кофе Ласточки. Но противным его назвать было нельзя. Ане пила, а сама вспоминала тот кофе, какой когда-то пила там, дома. Душу продала бы за полбаночки нормальных зёрен!

— Энн, а ты откуда? — спросила Ане между делом.

— Таммееш, — ответила она. — Локаль Ратеене.

— Ты другая, — заметила Ане.

— Да. Я выросла среди тамме-отов.

Но беседу соседка поддерживала из чистой вежливости. Мысли её были далеко. Она всё смотрела куда-то в сторону, слегка стеклянным взглядом, как при паранормальной диагностики. Что она там видела, знала лишь она сама, и объяснять не спешила.

— А девочка, Энн? — спросила Ане. — У неё совсем другой геном, видно же. Ведь не твоя?

— Дочь подруги, — пояснила та, нервно возя пальцем по столу. — Её звали Ликесса Балина, она была родом из локального пространства Пацифиды. Ньота йа Джаха, слышала?

— Нет…

— «Счастливая Звезда» в переводе. У Пацифиды всего-то и было, что три локали. Теперь осталось две… Народ Пацифиды — потомки колонистов второго «ковчега». Ну, про проект «Галактический ковчег» ты знаешь?

— Да, — ответила Ане. — Я — с Ласточки. Наши предки прилетели туда на четырнадцатом «ковчеге».

Всего Старая Терра успела отправить двадцать девять «ковчегов». Доподлинно известна судьба всего лишь шестнадцати кораблей. Два погибли, не успев высадиться на какую-либо планету и основать колонию, их останки были найдены и опознаны скаутами Звёздной Разведки. Пять новых колоний, по данным всё той же Звёздной Разведки, не пережили натурального века. Девять дали толчок к развитию дочерних цивилизаций. Из этих девяти семь давно и прочно вошли в Федерацию на правах малых космических государств, в отношении одной — Ласточки — процедура интеграции еще не завершилась. Последний «ковчег», двадцать девятый, встретил на своём пути таких же скитальцев из Оллирейна, потерявших связь с материнской цивилизацией; за четыреста лет изоляции они совместно создали могущественную державу под названием Радуарский Альянс. Этот Альянс, справедливо полагая, что суверенитет дороже, послал подальше обе материнские культуры, пожелавшие установить над ним свой протекторат. Единый народ Радуары сумел за себя постоять, и на сегодняшний день представлял на галактических просторах весомую силу, умеренно враждебную как Федерации, так и Оллирейну.

А ведь, по сути, мало что изменилось, думала Ане. Что на поверхности планет были войны — за контроль, власть и влияние. Что теперь всё ровно то же самое, только в космических масштабах. Не могут носители разума существовать спокойно без того, чтобы не передраться насмерть, выясняя, кто круче и кому первому достанется вон та морковка.

И всегда рядом с воинами будут врачи.

Смерть и жизнь — вместе.

Всегда.

ГЛАВА 8

Сигнал общей тревоги заставил подскочить на месте. Ане уже попадала на такие вот учения, в первый раз перепугалась очень сильно, во второй уже знала, что делать. Общие учения могли провести когда угодно, в любое время.

— Чёрт, — искренне огорчилась Ане, — как не вовремя.

— Это не учения, — вдруг сказала Энн.

Её лицо словно окаменело, превратившись в бледную жутковатую маску, а во взгляде отчётливо плеснуло безумие.

— Энн, ты не…

— Пошли. Быстро!

Маленькая Нора против обыкновения не стала реветь. Ане ожидала памятной по прошлым учениям акустической атаки, но девочка молча — и быстро! — оделась, не задавая никаких вопросов. Похоже, безумие приёмной матери передалось и ей. А может быть, Энн права и это действительно не учения?

В животе собрался ком холодного ужаса. Как это — война? Опять. Снова. Здесь. И не со своими, ведь «мирумирники» всё же были хоть и гады, но такие же люди Ласточки, как и сама Ане, а с этими… как их там… Оллирейн. Вспышкой пришла память — могучая капитан Севина, розовые волосы у высшего командного состава шахматных фигурок Империи Зла…

В яслях Нора вцепилась в Энн, уткнулась лицом ей в бок и сжала руки, забрав в кулачки одежду. Без крика, что пугало ещё сильнее. Перед внутренним взором встала как наяву памятная стела на планете имени Ста Одного, бог знает, почему именно она. Чёрный камень с именами детей, которым никогда уже не повзрослеть, багрово-бурый свет умирающего солнца, язычок Вечного огня впереди…

— Доктор Ламберт, что это у вас в руках? — с неудовольствием поинтересовался заведющий отделением паранормальной медицины Павел Сормов.

— «Шорох-М», — пояснила та. — Есть разрешение, показать?

— Я про второе!

Энн посмотрела на нелегальную «точку» в своей руке, потом на своё начальство. Осведомилась свистящим шёпотом:

— Сдадите меня полиции?

— Нет, — сказал Сормов, подумав. — Не сдам…

— Что происходит? — спросила Ане нервно. — Что случилось?

— Вторжение, — коротко ответил доктор Сормов.

Вторжение. Эхо страшного слова вспугнутой совой заметалось по сознанию. А может быть, наши отобьются? Бой шёл пока на внешних подступах к локальному пространству Кларенс. Может быть, удастся отбиться? Есть же собственный местный флот. Есть федеральные Военно-Космические Силы, в конце концов! Не может же всё окончиться вот так…

На самом деле, может, и еще как, победитель получает всё, а проигравший — плачет, так было, есть и будет всегда. Ане просто не понимала всего масштаба постигшего станцию Кларенс бедствия. Вот Энн — та понимала хорошо, даже слишком.

Она сидела на лавочке возле стенки в обнимку со своими пушками, и белые пальцы сводило судорогой.

— Я боюсь, — сказала она, закрывая глаза и откидываясь спиной на стену. — Боюсь, боюсь!

— Ну… наши ведь отобьются, — сказала Ане, но неуверенно, и сама свою неуверенность почувствовала.

Энн покачала головой. Не отобьются, поняла Ане. Подруга это видела. Как целители могут видеть будущее, оставалось загадкой, но они видели, и всё тут.

— Ну-ка, Ламберт, соберись, — Сормов присел рядом с Энн, коснулся ладонью плеча. — Ишь, расклеилась!

Энн всхлипнула и вдруг обмякла, уплывая в исцеляющий сон.

— Пусть поспит, легче ей станет, — сказал Сормов. — Вы побудете с ней немного, доктор Ламель?

— Конечно, — кивнула Ане. — Я только расскажу Циссви, что я здесь…

— У вас ведь имплантирован «Инекон»? — спросил Сормов.

— Да.

— Хорошо. Значит, вы можете работать без специализированной операционной. Я попрошу доктора Циссви позволить вам остаться здесь. Если вы не возражаете, доктор Ламель.

Ане не возражала. Ей очень не хотелось бросать подругу, а работать действительно можно где угодно. За время, проведённое в госпитале шесть тысяч пять Ане изучила возможности своих имплантов очень хорошо. Не всё пока получалось гладко, но ведь получалось же! И ей это нравилось…

Последующие сутки слились в спаянное адовым напряжением ожидание. Пространственный бой за локаль Кларенс был проигран, подкрепления от Альфа-Геспина не пришло. Враг начал хозяйничать в системе по своему усмотрению. Захватили верфи, взяли под контроль планетарную орбиту. Подошли к станции.

Ане со всеми смотрела обращение оллирейнского лантарга. Тот предложил обмен: я, мол, получаю администрацию станции и несколько человек по списку, и штурма станции не будет, закономерно был послан по известному эротическому адресу, и начался штурм.

Как объяснили Ане, с Оллирейном в такие игры играть нельзя. Они не уважают тех, кто сдаёт своих. Со всеми вытекающими. Если бы они получили по списку всех, кого назвали, то станцию Кларенс потом просто уничтожили бы, и формально не подкопаешься: обещали же, что штурма не будет, вот его и не будет, будет просто расстрел боеголовками как в тире, ведь гражданская станция, потеряв свой флот, не сможет эффективно защищаться. Прецедентов в богатой истории конфликтов между Федерацией и ольрами имелось достаточно.

Энн, очнувшись после наведённого Сормовым, сна, сначала спасалась чёрным юмором, а потом вновь сорвалась. Она рассказывала страшные вещи. Ане слушала, и не могла поверить, что такое существует в Галактике. Где-то среди звёзд, в пространстве Оллирейна, существовал научно-исследовательский комплекс, куда свозили детей различных рас, и подвергали их бесчеловечным экспериментам. Этот комплекс уничтожили ВКС Федерации десять лет назад, но кто поручится, что у ольров он был единственным? Сама Энн стала жертвой одного из таких экспериментов; она, натуральнорождённая, получила психокинетическую паранорму, и это, кстати, объяснило, почему она, целитель, с такой лёгкостью обращалась с оружием. Генномодифицированные врачи получали ограничитель агрессии по умолчанию, натуральнорождённые приобретали его только в процессе воспитания…

Ане снова вспомнила страшный памятник на планете. И заново переосмыслила смерть матери полковника Типаэска: та знала, какая участь ждала детей в оллирейнском пространстве, знала и то, что её собственные дети без неё погибнут с гарантией, и всё же предпочла смерть сомнительному удовольствию жизни в качестве биологического материала в лабораториях врага. Холодная жуть давней трагедии прошлого смешивалась с острым страхом настоящего; пальцы мелко подрагивали, что никуда не годилось. Не хватало ещё зарезать пациента на операции! Соберись, Ане, ну-ка! Соберись…

Всё закончилось внезапно и страшно. Они шли коридором от операционных к палатам, Энн тащила свои пушки, а потом вдруг разжала пальцы, и «точка» повисла на ремне, намотанном на запястье, выхватила кислородную маску — им всем выдали после объявления тревоги, и заставила Ане надеть её.

И тут появились они.

Как всегда в таких ситуациях, Ане застыла столбом, не зная, что делать, куда бежать и как спасаться, и не было рядом Игоря, который решил бы всё за неё и защитил. Энн отпихнула её в сторону, а сама стала с остервенением стрелять в подступающих врагов. Вроде даже попала, и вроде кто-то из них упал и больше не поднялся. А потом упала Энн.

Выронила оружие и упала, грузно, лицом вниз. Ане бросилась к ней, коснулась ладонью, — жива… Потом подняла голову, чувствуя сгустившуюся вокруг опасность.

Они были жуткие. Высокие и страшные, в чёрной броне, безликие шлемы делали их еще страшнее. Сердце обрывалось в пятки и там частило на запредельных оборотах. Пятеро. Их было пятеро.

Один из них нагнулся и поднял Энн на плечо, та всё еще не пришла в себя, голова её бессильно свесилась. Ане тут же вскочила на ноги, и тогда другой, судя по тому, как слушались его остальные — с полужеста! — коротко велел ей:

— Ты. Пошла вон.

Он хорошо говорил на эсперанто. Ане, прожив на станции Кларенс достаточно долго, успела привыкнуть к этому языку как к родному. Она отчаянно замотала головой:

— Нет! Не пойду! Не брошу!

Сейчас её убьют. Вот прямо сейчас!

— Не создавай проблем, — решил старший.

Они шли знакомой дорогой к ангарам, куда же ещё. Ане злобно ела сама себя поедом: не догадалась подхватить один из стволов, оброненный Энн. Понятно, её пристрелили бы без разговоров, но и она могла бы кого-нибудь… тоже… И одним врагом стало бы меньше… Может быть, двумя. А теперь Энн болталась на плече у одного из них как мешок с овсом, а Ане вспоминала, с каким ужасом подруга рассказывала о днях, проведённых в плену, и кулаки сжимались сами.

Сразу за парком они свернули на Центральную Аллею — туннель, идущий вдоль Сиреневой Рекреационной Зоны, и Ане споткнулась, увидев последствия побоища. Трупы. Несколько трупов в серо-чёрной форме станционной полиции, резкий запах жжёной плоти, озона, смерти. И броня не помогла…

Казалось бы, что врачу трупы… в операционной по всякому складывается… и посещения морга во время обучения и переквалификации никто не отменял. Но эти парни, погибшие в неравном бою, вызвали глубокое и страшное чувство. Они погибли потому, что их убили эти вот. С которыми сама пошла.

Из-за поворота полетели заряды. Началась яростная перестрелка, и Ане упала на пол, не рассуждая. На неё не обратили внимания, посчитали неопасной, не обратили, в общем внимания, и зря. Она вытянула «точку» из мёртвой руки полицейского, вскинула ствол — дулом от себя, да-да! Улыбнулась, услышав в памяти голос Игоря… господи, как давно это было, и года не прошло…

В руку, чуть повыше локтя, влепился заряд, и «точка» выпала из разжавшихся пальцев, так и не выстрелив. Боль настала — в глазах побелело, в уши ударил чей-то дикий вой, а через мгновение Ане поняла, что это она сама так воет, и тут же прикусила губу, с силой, до крови. Рот наполнился противным привкусом.

— Проблемы? — осведомился старший.

Он стоял над душой как штурмовая башня, громадный, злющий и страшный.

— Никаких, — выдохнула Ане, прижимая к себе несчастную руку.

Слёзы катились по щекам безостановочно. Хотелось упасть, кататься по полу и орать, держалась каким-то чудом. Не дождётся этот… этот… орать ещё перед ним… Пристрелит сейчас? Да и пусть!

Но он удивил. Присел на корточки, что-то сделал — боль из раненой руки ушла сразу, почти мгновенно схлынула, как не было её. Парализатор, наверное. Ну да. Что же ещё. На страшный ожог не хотелось смотреть, сразу ком к горлу подпирал, вот-вот стошнит. А враг ещё на жидкий бинт разорился. Прямо чудеса человечности.

— Спа…сибо! — выдохнула Ане, оценив.

— Я тебя раньше видел?

— Спросил! — изумилась Ане. — Откуда мне знать?

— Ты врач?

— Да, — она подумала и добавила: — Но если бы я чинила тебе череп, я бы это запомнила. У вас мозги по — другому устроены.

Он думал какое-то время, потом сказал, вставая и отмахивая рукой, будто стряхивал что-то несущественное, налипшее на пальцы во время разговора.

— Долеромрах. Кетам разберётся. Вставай.

И, не дожидаясь, пока она встанет сама, взял под локоть и поставил на ноги.

В ангаре, возле чужого белого транспортника, возникла заминка, что-то у врагов не заладилось, почему-то не стали гнать пойманных внутрь корабля. С той стороны входного пандуса шла какая-то деловая суета, но туда пленников почему-то не повели, оставили чуть в стороне, под охраной одного бойца. Старший и остальные куда-то ушли, велев сидеть тихо. Ане сидела тихо, положил голову подруги себе на колени, а сама думала, как бы им с Энн убежать. Лишь бы Энн очнулась до того, как остальные вернутся! Она целитель, может, сможет убить его… так, с помощью своей паранормы. На ненависти своей, на ярости и страхе. Ане бы сама на чужого солдата бросилась, но тот был в броне, а боевую броню с помощью хирургических имплантов не вскроешь…

Страх леденил затылок, скручивался в животе холодным узлом, подкатывал к горлу тошнотворным комком. Собственная беспомощность давила на сознание безжалостным фактом. Это — враги. Не люди, и не привычные уже гентбарцы. Враги. Они могут сделать, что угодно: ударить, убить. И никто не поможет.

Энн застонала, приходя в себя, выругалась; обсценные слова, в обычное время вызывавшие раздражение, прозвучали сейчас как песня. Ане помогла подруге сесть, обняла, поддерживая. Чем они её выключили? Похоже на химическое воздействие, скажем, выстрелили капсулой со снотворным.

— Где это мы… — начала было Энн, а потом увидела — где. И кто рядом.

— Нет… — взгляд у подруги остановился, с лица схлынули все краски. — Нет! — закричала она, — Нет! Нет! Нет! НЕЕЕЕЕТ‼!

Мир вокруг дрогнул, расплываясь, теряя устойчивость и форму. Казалось, само пространство заколебалось и потекло, не выдержав запредельной силы слетевшего с предохранителей паранормального воздействия. Высокую фигуру охранника слизнуло мгновенно, задрожал, сминаясь в бесформенный ком, транспортный корабль, а Энн всё кричала и кричала, зажмурившись, не приходя в себя от ужаса.

— Очнись! — Ане вцепилась ей в плечи, тряхнула, без особого, впрочем, результата. — Не надо!

Какое там! Девушку выгнуло в чудовищной судороге. Ане почти видела, как чудовищной спиралью расходится от подруги во все стороны психокинетическая мощь, сметая всё на своём пути. Ещё немного, страшный вихрь достигнет внешних стен и разрушит их, все умрём, разумеется. Дышать вакуумом без специальной защиты ещё никто не научился.

Но еще страшнее оказалась группа из десяти фигур в боевой броне, которым устроенный Энн ад оказался нипочём. Они слаженно шагнули вперёд, и разрушительная волна разбилась о них, как разбивается о прибрежные камни волна морская. Ещё один слитный шаг, и над вскинутыми кулаками вспыхнуло знакомое до боли, родное алое пламя.

— Да это же наши! — выдохнула Ане с громадной, очумелой радостью. — Энн, это наши! Наши!

Алое пламя пирокинеза погасило вызванное ужасом подруги сумасшествие, поглотило его и рассеяло. Энн ткнулась мокрой головой Ане в плечо. Она тяжело дышала, по щекам текли слёзы.

— Живы, девчонки? — участливо спросил один из пирокинетиков космодесанта Земной Федерации, останавливаясь рядом с ними.

Ане вскинула голову. Γолос показался ей знакомым, а затем вломилась в сознание информация на нагрудной нашивке — Жаров И.В, RH II—. Да этого не может быть просто потому, что не может быть никогда!

Энн вскочила, встрёпанная, злая.

— Я с вами пойду!

— Целитель? — уточнил он

— Да!

— Сиди.

Она возмутилась, но ей велели всё тем же спокойным, — знакомым до боли, пусть и пропущенным через фильтр штурмовой брони, но всё равно узнаваемым! — не терпящим возражений голосом:

— Займись подругой, она ранена.

— Игорь… — жалко выдавила из себя Ане, горло перехватило.

Он качнул головой: потом, не сейчас, я — при исполнении. Ане беспомощно кивнула. Бой есть бой, и он ещё не окончен. У них будет время объясниться друг с другом потом. Когда врага выкинут вон со станции. А пока незачем отвлекать солдата на выяснение отношений.

— Где ты успела? — удивлённо спросила Энн, рассматривая обожжённую руку Ане.

Конец котёнку, обречённо подумала Ане. Опять импланты вживлять заново. Да что за невезуха, в конце-то концов!

Много позже Ане узнает, что адмирал ВКС Кай Тропинин устроил из станции Кларенс ловушку для оллирейнского лантарга. Это был рискованный, очень опасный план, со множеством жертв. Но иначе укоротить разошедшегося не в меру Ми-Скайона не представлялось возможным. Предполагаемые жертвы были признаны оправданными. Военные получили отмашку на исполнение. И поставленная задача была выполнена.

Любой ценой.

Невзирая ни на что.

Ольры потеряли здесь треть своей синтагмы, пленников им взять не удалось, разрушить станцию и верфи — не удалось. Шахматная партия космического масштаба. Пешками жертвуют, чтобы выиграть короля. И если пешка — это ты, то не вздумай плакать. Так надо. Таковы правила Игры.

Но тогда, пока Энн лечила ей руку, Ане ни о чём подобном не думала. Все её мысли были об Игоре Жарове, о том, что им непременно надо встретиться, и что он, наверное, её не простит. Вообще не простит. Совсем. Она бы на его месте себя точно бы не простила.

В затылке свербело от стыда. Как она могла написать ему такое глупое, тупое, отвратительное письмо, и — сбежать, бросить. В голове не укладывалось.

Простит он?

Не простит?

Она не знала.

И очень боялась узнать.

Примерно на полдороге к родному госпиталю Энн стало плохо, и приехала она в своё отделение бессознательной тушкой.

— Паранормальный срыв, — объяснил её состояние доктор Сормор, уже знавший, чем окончилось дело между Энн и ольрами в ангаре.

— Она восстановится? — спросила Ане.

Ей не понравился тон, каким старший врач сказал о срыве. Что-то подсказывало, что здесь простой мигренью подруга не отделается.

— У неё очень нестандартные спецификации, — ответил Сормов и, подтверждая нехорошие предчувствия, добавил: — Любой из нас… уже бы погиб. А она еще жива.

— Но надежда есть? — обеспокоенно спросила Ане.

— Надежда есть всегда… Давайте, раз уж вы здесь, доктор Ламель, я посмотрю вашу руку. Потом у меня такой возможности не будет.

Ане морально приготовилась к тому, что импланты будут менять. Снова. И снова это растянется на десять дней вынужденного безделья, тогда как уже сейчас она, хирург, могла бы приносить пользу. И билась в сознании, не утихая, мысль об Игоре. Нашёл. Спас. Дико, конечно, откуда он знал, он исполнял приказ, и вместе со своим взводом планомерно и методично вычищал врагов из занятых ими ангаров; их, её и Игоря, свела простая случайность.

Предназначение.

Как после такого не поверить в судьбу?

Но оказалось, что комплект «Инекон» — в высшей степени замечательная штука, вполне способная к регенерации, если не задеты точки роста и уцелели внешние, скрытые в подушечках пальцев, части. Оставалось только дать толчок к развитию, что доктор Сормов и сделал.

— Полное восстановление, — сказал он, — наступит через двое суток. А до того постарайтесь нe напрягать кисть и вообще двигать рукой как можно меньше. Наденьте бандаж, не рискуйте зря.

— То есть, через два дня я смогу оперировать? — спросила Ане, не веря своему счастью.

— Лучше через три.

— Спасибо!

Отлично. На большее Ане даже не смела надеяться.

Она вернулась в своё отделение и обнаружила доктора Циссви на диванчике в холле. Та, как была в операционном костюме, так и не позаботилась от него избавиться. Волосы под шапочкой, крылья спрятаны в тонкую полупрозрачную защитную плёнку. Тяжёлый день, и он еще не собирался заканчиваться…

Ане тихонько прошла мимо, думая, что гентбарка спит, и лучше её не трогать, пусть отдыхает. Но Циссви не спала.

— Это вы, доктор Ламель, — сказала она устало, спуская ноги на пол. — Что у вас с рукой?

— Травма, — Ане не стала вдаваться в подробности. — Приду в норму на третий день.

— На третий день это хорошо…

Циссви, забывшись, отёрла лицо краем крыла. Ане давно уже работала с нею вместе, экзотическая нечеловеческая внешность не вызывала больше оторопи, но иногда всплывали такие вот мелочи в жестах, в поведении, в общей пластике, и снова становилось не по себе, как в первый раз. Ане осторожно присела рядом. Спросила:

— Что-то случилось?

Помимо запредельной усталости в лице заведующей было что-то ещё. Ане затруднилась бы определить, что именно. Но очень хорошо чувствовала настроение гентбарки.

Глухое отчаяние.

Циссви быстро посмотрела на неё, потом отвела взгляд. Сказала:

— Тивиропи ранена.

— Серьёзно? — спросила Ане, и тут же пожалела о вопросе.

Будь ранение несерьёзным, Циссви бы так не переживала. Гентбарка только кивнула. Очень человеческий жест. И человеческое же отчаяние во взгляде. Сёстры были очень привязаны друг к другу, и, хотя Тивиропи по каким-то причинам восставала против диктата Циссви, это не умаляло их связи.

— В ожоговом центре она, — пояснила Циссви.

— Вы у неё уже были?

Та покачала головой:

— Ещё нет… Но я видела…. Видела… — она замолчала.

Ещё нет. Потому что некогда было, поняла Ане. И сразу вспомнила себя и Энн, короткий бесславный бой в коридоре, плен, пусть даже кратковременный. Запоздалой волной пришёл ужас: а ведь она, Ане, выжила только потому, что врагу за каким-то лядом понадобилась именно живой. Ей даже сказали, чтобы шла вон, в скобках — не путалась под ногами, надо думать, для ольра в боевой обстановке — это верх милосердия. А Тивиропи им была не нужна. Как не нужна была и доктор Циссви…

— Я могу навестить её, — вызвалась Ане. — Всё равно от меня толку здесь пока никакого.

— Пойдём вместе, — решила Циссви, вставая. — Она в сознании. Я с ней… — и не договорила.

У обеих сестёр был третий телепатический ранг, и ментально они оставались вместе, несмотря ни на что.

Тивиропи лежала в специальной противоожоговой капсуле. На её бледном — бледнее обычного, — лице жили только глаза. И по ним было видно, насколько она устала от боли и безнадёжности.

— Как глупо всё, — призналась она своей сестре-сничаев. — С задержкой на три года. А ведь если бы ты тогда согласилась… Дай слово! Дай… слово… что если я… то…

— Нет! — резко ответила Циссви. — В моём доме такого не будет.

— Тогда я умру, — сказала Тивиропи, закрывая глаза. И больше не сказала ни слова.

Перед входом в реанимационное отделение ожогового центра был точно такой же холл, как и в отделении нейрохирургии. Циссви обессилено опустилась на один из диванчиков. Закрыла глаза и долго сидела так, не шевелясь. Потом сказала:

— О чём она просила? — тихонько спросила Ане. — Может быть, если пообещать ей это, она получит цель. Стимул для того, чтобы жить.

— Нет, — качнула головой Циссви. — Я не могу пообещать и не исполнить, это прозвучит фальшиво, она поймёт, у неё вторая ступень третьего ранга, а у меня только шестая. Но я вообще обещать не могу… такое!

Ане терпеливо ждала.

— Вы ничего не знаете о нашей расе, Анна Жановна, — сказала гентбарка. — Не суетитесь сейчас, не надо, всему своё время — обучение идёт от простого к сложному, и только так. Сначала вам следует разобраться с расами, близкими к вашему собственному биологическому виду… Я расскажу вкратце суть нашей с Тив проблемы сама. Понимаете, свитимь ограниченно способны к размножению. Метоморфоз запускает старшая сничаев дома, там целый обряд, ритуал и процедура, достаточно болезненная, но это было бы еще полбеды. После родов такая свитимь погибает с гарантией. Спасения не существует просто потому, что никто его не искал. Жизнь свитимь ценится меньше, чем любая другая. Они — бойцы, защитники и — жертвы. Так было всегда. И до сих пор подобное практикуется в пространстве Гентбариса, причём, даже в многочисленных, крепких Домах. А я… Я родилась и выросла среди людей, я работала среди людей. Я, ментально, больше человек, чем сничаев. Я не могу отдать сестру на подобный костёр. Сама — пошла бы легко, если бы могла, сестру отправить — не могу. Хотя Тив упорно выносит мне мозг вот уже третий год, она — готова. Хорошо, что она не в состоянии запустить собственный метаморфоз сама! И принудить меня сделать это против моей собственной воли не может тоже.

Какая жуть. Ане не могла дать оценку услышанному, слишком чуждым для её мировоззрения оказался приоткрывшийся кусочек иного мира. Зато стычки сестёр стали теперь прозрачны, как слеза, и понятны до дрожи. Тивиропи, фактически, выпрашивала себе смерть во имя возрождения Дома Типельв. Неудивительно, если вспомнить, как погибла их мать. Самопожертвование у них в крови.

— Но ведь, — тихо спросила Ане, — ведь для зачатия всё равно нужен мужчина? Или… можно воспользоваться донорским банком… как вот у нас это делается…

— И так можно, и так, — устало ответила Циссви. — Среди моих бывших пациентов-гентбарцев есть те, кто мне благодарен. И они искренне считают такую помощь равнозначной. Они не понимают ничего. И не поймут никогда.

Ане осторожно коснулась её руки, сочувствуя.

— Циссви, здравствуй!

Подошедшую тамме-отку Ане знала, она была одним из специалистов ожогового отделения.

— Сануой, рада видеть, — отозвалась гентбарка. — Что скажешь?

— Мало хорошего, — мягким, извиняющимся голосом ответила та. — Сама понимаешь… Тебе необходимо завершить ваше эмпат-партнёрство, Циссви.

Циссви покачала головой: нет.

— Да. Надо. Не глупи. Ты прекрасно знаешь, что происходит, когда умирает один из эмпат-партнёров. Некоторых сама оперировала.

— Я останусь с Тив до конца, Сануой, — твёрдо заявила Циссви. — Я не брошу её. Даже не проси.

— Глупо, — помолчав, сказала доктор Сануой.

— А я вообще глупая, старая, бесплодная сничаев, — горько ответила гентбарка. — Не беспокойся обо мне. Я… справлюсь.

Сануой положила руку ей на плечо. Ане смотрела на них, и сердце её сжималось от жалости. Вот две женщины, абсолютно разные: высокая тамме-отка со смуглой кожей в клеточку и нежная белая бабочка. Но общим для них обеих было неизбывное горе от потери близкого человека. Наверняка у доктора Сануой тоже кто-то ушёл до срока. Может быть, уходил сейчас, как знать. И ещё лежала в реанимации без сознания Энн, получившая паранормальный срыв, и неизвестно было, выживет она или нет. И те парни в форме планетарной полиции, которых Ане видела, когда враги вели её с собой. И другие павшие, что остались для неё безымянными и безликими, ведь Ане никого из них не знала. И те же ольры, погибшие в бою, вряд ли они шли на смерть с песнями и плясками, наверняка надеялись выжить и вернуться, как любой солдат любой армии любого мира и любой расы.

Жертвы.

Бесконечные жертвы, смерти, трупы, горе, и ни конца не видно тому, ни края.

Будь проклята война!

По дороге в своё отделение Ане встретила — внезапно! — капитана Дёмину. Выглядела капитан отлично, в коротких волосах не серебрилось ни единой ниточки седины, и вообще она была уже не капитан, а, судя по значкам на форме, майор.

Циссви заметно напряглась при виде Дёминой. Выпрямилась, расправила узкие плечики. В воздухе ощутимо сгустилось напряжение, как перед грозой. Дёмина коротко кивнула, здороваясь с обеими женщинами. Потом обратилась к Ане:

— Не уделите мне некоторое время, Анна Жановна?

— Да, конечно, — согласилась Ане, мысленно кладя в могилку собственный сон и засыпая его мысленной же земелькой.

Дёмина дёрнула уголком рта, оценив образ.

— Ко мне вопросы будут? — сухо спросила Циссви.

— Нет, — коротко ответила Дёмина.

— В таком случае, позвольте мне заняться своими делами.

— Позволяю, — без тени насмешки отозвалась майор.

— Благодарю, — с тихим ядом сказала гентбарка.

Она ушла, высоко неся голову и всей спиной показывая, насколько счастлива покинуть компанию Катерины Дёминой.

— Пойдёмте, присядем вон там, — предложила майор, никак не комментируя поведение доктора Циссви. — Я не задержу вас надолго… Вы ранены?

Ане посмотрела на свою руку в бандаже-косынке. Кивнула, сказала:

— Да, но несерьёзно, и мне уже помогли в отделении паранормальной медицины…

Дёмина расспрашивала о паранормальном срыве Энн. Её интересовало буквально всё, вплоть до запаха и цвета умноженного на ноль транспортника. В какой-то момент Ане предложила, чтобы Дёмина посмотрела сама, телепатически. На что та ответила, мол, пока не надо, достаточно ассоциаций, возникающих в сознании Ане при рассказе.

— А кто такой Кетам? — спросила Ане любопытно.

— Кетам? — удивилась Дёмина, и взгляд у неё внезапно стал острым, прицельным.

— Это их старший так сказал, — объяснила Ане. — Долеромрах, Кетам разберётся…

— Погодите, он с вами разговаривал? — изумилась майор. — Я должна это увидеть!

— Конечно, — с готовностью согласилась Ане, протягивая руку и стараясь вспомнить прошедшее максимально ярко. — Смотрите…

…Она снова шла по коридору вместе с Энн. На этот раз в сознании фиксировалось всё, на что падал взгляд или что слышали уши, и даже запахи легко разделялись на привычные, больничные — лекарств, озона и моющих средств от автоматических черепашек-уборщиков, и странные, еле ощутимые, привнесённые извне. Чёрные жуткие фигуры, отчаянная стрельба Энн.

— Ты. Я тебя раньше видел?

В этот раз Ане разглядела рисунок у него на плече — сложная, яркая, трёхмерная голограмма, отметила особенности брони, то, как он держал оружие, как двигался, какими жестами указывал подчинённым, что им делать, как встать, куда целиться…

— Долеромрах, — странный отряхивающий жест, знакомый и незнакомый одновременно (знакомый Дёминой, незнакомый Ане). — Кетам разберётся. Вставай.

Ане очнулась, застонала от резкой головной боли. Прижала ладони к вискам, долго сидела так, чувствуя, как затихает, успокаивается перед глазами слепящий океан. Звуки вокруг раздражали. Шаги идущих мимо. Голоса, пусть далёкие, но всё же. Чей-то злой разговор через терминал на тамешти, язык тамме-отов Ане уже начала различать, хотя ни говорить ни более-менее сносно понимать его еще не могла. Фоном — выпуск новостей через экран на дальней стене. Слишком далеко, слов не разобрать, о чём там речь, но по музыкальной вставке — всё-таки новости…

— Простите, — сочувственно сказала Дёмина. — Но почему же вы не начинаете обучение? Вы делаете успехи, по сравнению, скажем, с тем, какой вы были на Ласточке, но это всё несистематизированное, интуитивное развитие. Как сигнал-пульсатор с нуля разрабатывать, ей-богу!

— Я… я пока не знаю, — честно призналась Ане. — Мне нужно время… привыкнуть. Вы лучше скажите, вы этого типа узнали? Я почувствовала, что узнали!

— Да, — неохотно ответила Дёмина. — Это Миррари Иларийон катарг, из внешней разведки Четвёртого Объединённого флота Оллирейна. Человек Кетама, если можно, конечно, назвать человеком ольра…

— А Кетам — кто?

— Кемтари Лилайон ак-лидан сфагран леутирем дамэль, — морщась, как от зубной боли, отвечала Дёмина. — Глава внешней разведки Объединённого флота, неприятный, очень опасный тип. Иларийону вообще говоря не по чину было бегать по станции вместе с простыми штурмовиками. Но он попёрся в пекло за тем же самым, что и полковник Типаэск тогда в Лисичанске — проконтролировать лично и поймать себе очередную дозу адреналина. Эх, жаль, меня там не было! Я бы с ним… поговорила.

— Он в броне был, — сказала Ане. — Как бы вы с ним поговорили бы, майор?

— Предположим, я бы тоже была… в броне, — сказала Дёмина. — И разговор у нас состоялся бы очень коротким. Ну, да что уже теперь. Не срослось.

— Энн еще упоминала Шокквальскирп лиданум, — вспомнила Ане. — Когда рассказывала о том, как ей у них в плену жилось.

— Ну, это просто врач-ксенобиолог. Она не настолько интересна, как Лилайон, хотя перед расстрелом мы с ней побеседуем, конечно же.

— Добрая вы, майор, — заметила Ане.

Дёмина пожала плечами.

— А эта Шокквальскирп плазму в лоб заработала самым честным образом, — пояснила она, но рассказывать детали не стала.

— Меня не покидает такое чувство, — сказала Ане, пощёлкав пальцами, — что я действительно этого… как его там…

— Иларийона катарга, — подсказала Дёмина.

— Да. Что я правда его знаю или где-то видела. Но вспомнить не могу. Может, я… забыла?

— Я не вижу следов вмешательства в ваш разум, — после паузы сказала Демина.

— Ну… Вы ведь смотрели поверхностно и у вас всего второй ранг, — сказала Ане. — А вы можете посмотреть еще раз? Глубже?

— Вам не понравится, — со вздохом сказала Дёмина.

— Да плевать, — яростно высказалась Ане. — Переживу! Вдруг я его действительно где-то видела. С чего он меня спрашивал? За кого он меня принял? Что он в Барсучанске у нас делал? Если он, конечно, был в Барсучанске.

— Что делала внешняя военная разведка Оллирейна на Ласточке — вопрос хороший, — согласилась Дёмина. — Славно, что вы сами идёте навстречу. Иначе пришлось бы вести ментальное сканирование против вашего согласия, а это осложнило бы процедуру донельзя. Сейчас найдём целителя…

— Зачем? — перебила Ане.

— Да… — сказала Дёмина рассеянно. — При глубинном сканировании всякое бывает, знаете ли. В прошлый раз под рукой была доктор Хименес, а сейчас…

— А вот Энн, — начала было Ане.

— Нет, у неё всего пятая категория, этого мало, кроме того, она ещё не пришла в себя. Нашла, — сообщила она в следующее мгновение (ясное дело, как именно нашла — через инфосферу, поняла Ане). — Глава выездной сессии Номон-Центра по проблемам паранормальной медицины, профессор Итан-нееш Малькунпор. Но придётся пройти к нему.

— Хорошо, — согласилась Ане. — Пойдёмте.

Пятая категория у Энн. Ане вспоминала, пока шли, что подруга сотворила с врагами в ангаре. Чудо, что сам ангар уцелел! Как хотите, но это далеко не пятая категория. Это же вообще чёрт знает что. Такая мощь! Может быть, последователи движения «Назад к природе» в чём-то правы, подумалось ей. Не должно человеку взрываться, подобно сверхновой, и перемалывать всё живое вокруг в субатомную пыль…

Доктор Малькунпор встретил их радушно. Молодой тамме-от, симпатичный, с шальным огоньком в светло-карих прозрачных глазах, перворанговый, встретил у лифтов, провёл в свой кабинет. Ане с подозрением рассматривала целителя. Слишком молод он был для профессора. Талантливый гений?

— Анна Жановна, — сказала Дёмина, — нам с вами нужен якорь, точка отсчёта. Помогите мне.

— Хорошо, — сказала Ане послушно укладываясь на кушетку. — Что мне делать?

— Давайте начнём с последнего воспоминания. Я не буду гасить ваше сознание, я очень хочу, чтобы вы участвовали в процессе тоже. Никто не разберётся в памяти лучше, чем сам хозяин.

— А это не больно? — спросила Ане встревожено.

— Потом, возможно, — со вздохом сказала Дёмина. — Γолова будет болеть. И вообще. Но я надеюсь, доктор Малькунпор — тот кивнул при этих словах, — нам поможет. Поехали?

— Давайте.

… Она снова шла коридором и снова слышала страшный гулкий голос:

— Ты. Пошла вон.

Слова отозвались долгим гулким эхом, вызвавшим другую память — далеко от локального пространства Кларенс, в пещерах родной планеты… — «я тебя знаю?» –

— Ты. Иди сюда.

И оценка Гордея Павловича Баранникова: «слишком умный для акроцефала».

Но было еще что-то. Ещё что-то царапало и не отпускало, что-то ещё, связанное с…

Есть!

Высокий человек с ярко-красными волосами в холле перед приёмной заведующего отделением нейрохирургии в госпитале Барсучанска. Странный жест, совпавший с таким же жестом при словах: «Долеромрах! Кетам разберётся…»

И этот же красноволосый в толпе у ипподрома Ярсеневска.

Что он там делал? Как? Почему…

— А я думала, откуда, — возник в сознании яростно-изумлённый голос Дёминой. — откуда там гипнолигатор оказался!

Где? Кусочком чужой памяти пришло понимание — где. Да в кадке с цветами, стоявшей у того окна, где Ане видела красноволосого! Значит, не зря она пожелала тогда ему неприятностей. Может быть, пожелание исполнилось в тот миг, когда закричала, срываясь на неконтролируемое производство психокинетической энергии, Энн…

Ане очнулась и не сразу поняла, что с ней и где она находится. Незнакомое место, какая-то клиника, но не палата. Зеленоватые стены, матовый потолок, широкий, подковой, стол с большим встроенным терминалом, а за ним — кто-то, кого бедный, опухший после недавнего телепатического вмешательства мозг, отказывался принимать за знакомого…

— Лежите, Анна Жановна, — сказал этот кто-то, не отвлекаясь от своей работы. — Вам ещё нежелательно подниматься.

Ане ткнулась головой в подушку, и снова заснула. Она не знала, сколько проспала, по ощущениям — много, по факту, как узнала потом — часа четыре. На этот раз, придя в себя, она вспомнила, как зовут хозяина кабинета — Итан Малькунпор, целитель.

Он поставил локти на стол, сложил руки домиком и смотрел на неё с доброжелательным любопытством. Золотой значок первого телепатического ранга был у него не на воротничке, как почти у всех, а на плече, c пропущенной сквозь вензель золотой цепочкой.

— Как вы себя чувствуете, Анна Жановна? — спросил целитель вежливо.

— Спасибо, хорошо, — ответила она. — Я могу идти?

— Майор Дёмина просила присмотреть за вами и не отпускать, пока она не вернётся…

Ане села, спустила ноги, свернула и осторожно положила рядом с собой клетчатый шерстяной плед. Голова закружилась, пришлось прислониться к стене и пережить приступ.

— А вы не скажете… Катерина Дёмина… майор Дёмина… Она узнала, что хотела?

— Надо думать, да, — кивнул целитель. — С чего бы она выскочила отсюда на сверхсветовой скорости? И до сих пор не вернулась.

— А о чём…

— Я, хоть и с первым рангом, но всё же в особом отделе не служу, — прервал её Малькунпор, доброжелательно улыбаясь. — Честное слово, мне не докладывали.

Ане кивнула. Села прямее.

— Извините меня, пожалуйста. Я, наверное, пойду…

— Я вас никуда не отпущу, — ответил Малькунпор, улыбаясь.

— Новости, — сердито воскликнула Ане. — Это еще почему?

— Майор Дёмина просила присмотреть за вами, пока она не вернётся. Я присматриваю. Кофе?

Кофе очень хотелось, но Ане представила себе, что кофе ей приносит профессор и внутренне поёжилась. Ещё не хватало…

— Нет, спасибо…

— А жаль, — он завёл руки за затылок и с удовольствием расправил плечи, видно, сидел за терминалом уже очень давно, — Я бы сам не отказался. Но раз вы не хотите, деваться некуда, надо работать.

— А вы бы для себя, — предложила Ане.

— Одному скучно, — усмехнулся он. — Вот в компании с красивой девушкой — другое дело.

Ане только хмыкнула. Клинья подбивает товарищ учёный, ясное же дело. Надо было сразу расставить точки над разными буквами, пока они сами собой не сложились в известный всем короткий адрес. Но Ане вспомнила, что о Номон-центре и его специалистах говорили только в превосходных степенях. И вот перед нею человек, то есть, тамме-от, из Номона, целитель, профессор паранормальных медицинских наук. Может быть, получится уговорить его помочь Тивиропи? И всё же совесть ещё никто не отменял…

— Скажите, доктор Малькунпор, разве вы не смотрите всё, что есть в свободном доступе, о своём собеседнике через инфосферу?

— Нет, — качнул он головой. — У нас, перворанговых, это считается дурным тоном, и знаете почему?

Он ждал ответа, хитро поглядывая, и Ане, чуть усмехнувшись, послушно спросила:

— Почему?

— Неинтересно, когда на ответы нет вопросов, — объяснил он.

— Понятно, — кивнула Ане и сказала: — Кофе в компании — это неплохо, но можно я у вас еще спрошу?

— Спрашивайте, — с довольным видом разрешил он.

— Вы не могли бы посмотреть мою коллегу? Она ранена, и наши целители отступились. Безнадёжный, говорят, случай. Может быть, вы справитесь? Ну, вдруг. Пожалуйста…

Он побарабанил пальцами по столу, размышляя. Ане затаила дыхание. Получить профессорское звание в таком молодом возрасте можно было только при наличии соответствующих амбиций. Просто талант сидел бы в свой любимой лаборатории или клинике, не спеша суетиться с официальным призванием, от которого больше хлопот, чем толку, потому как отвлекает от по — настоящему интересных дел. Амбиции же легко ловятся на крючок «тебе — слабо?», Ане знала это по себе.

— Что у вашей коллеги? — спросил Малькунпор наконец.

Ане рассказала, что. В подробностях и красках.

— Ожоговые больные — самая трудная часть пациентов, — сказал наконец целитель. — Очень сложно их вытаскивать, и не так, чтобы много существует на сегодняшний день паранормальных коррекций, позволяющих делать это. Как, говорите, зовут женщину?

— Тивиропи Типови.

— Свитимь? — поднял он бровь. — Свитимь — это хорошо, — и, видя, что Ане не понимает, пояснил: — У свитимь болевой порог значительно выше. Думаю, можно. Можно попытаться. Пойдёмте.

По пути Ане передала через терминал послание Циссви, что, мол, нашла целителя, согласившегося помочь Тивиропи. Та не ответила, и оставалось только надеяться, что заведующая не на операции, и не спит. Откуда-то возникло стойкое ощущение, что времени осталось очень мало и с каждой секундой оно убывало. Доктор Малькунпор хмурился, косясь на Ане, — наверное, слишком яркими были её эмоции, он не мог полностью от них защититься. Или не хотел. Или как там оно у них, у перворанговых.

И только в ожоговом отделении, увидев доктора Циссви, Ане поняла, что та не отвечала не из-за занятости. Она помчалась к сестре сразу же, и подбежала к палате сестры одновременно с Ане и Малькунпором, а потом шатнулась назад, на два шага, и стала еще белее, чем обычно.

— Ты! — выдохнула она, на краткое время закрывая лицо крылом в извечном жесте отрицания увиденного.

— И вам день добрый, доктор Циссви, — сказал целитель.

Они знают друг друга, поняла Ане. Знают очень хорошо…

— Ну, почему ты! — воскликнула гентбарка, отбрасывая за спину крылья и заламывая тонкие руки. — Почему — ты?!

Малькунпор слегка развёл ладонями, мол, да, это я, извини.

— Доктор Циссви, — вмешалась Ане, — но он ведь согласился помочь!

— Вы просто не понимаете ничего, Анна Жановна, — сказала Циссви. — Это же Итан Малькунпор!

— У меня, гляжу, репутация, — хмыкнул целитель, подпирая спиной стену.

Ане обернулась к нему и успела увидеть выражение его лица до того, как он вновь надел на себя маску невозмутимости. Нехорошее такое выражение. Неприятное.

— Что же ты ещё хочешь, со своими экспериментами? — горько спросила Циссви.

— Я не прячу свои разработки, как поступают многие, — пожал тот плечами. — Все мои схемы — в открытом доступе. Любой может взять за основу, дополнить, улучшить, даже не спрашивая моего согласия…

— Дополнить! Да за тобой повторить никто ничего не может, какое там дополнить и улучшить! Ты смеёшься над моим горем, что ли?

— Нет, — очень серьёзно сказал Малькунпор. — Не смеюсь…

— А в чём дело? — спросила Ане. — Я не понимаю!

— Исцеление всегда идёт через кризис, — пояснил Малькунпор. — Через ухудшение состояния пациента, при сложных случаях — вплоть до клинической смерти.

Ане кивнула, это она сама видела в исполнении доктора Хименес.

— Новые схемы паранормальных воздействий часто дают побочный эффект в виде дополнительных страданий. Короче говоря, жизнь возвращается ценой боли. Очень большой боли. Не каждый выдерживает. Но ведь когда нечего терять, это, если подумать, не так уж и важно?

Последнюю фразу он произнёс вопросом, с надеждой и мольбой: ну, пожалуйста, подтвердите, что я прав, и оно действительно неважно. Не уверен в себе, поняла Ане. Сам сомневается. Пытается оправдаться.

— Я пытался, — честно признался Малькунпор. — Много раз. Обкатать схему, вынести за скобки избыточную боль. И у меня самого ничего не получается. Очень обидно, на самом деле, ведь схема — работает, она лечит. Каждый раз я меняю параметры и смотрю, что получается, вычёркиваю самые неподходящие варианты, но, в общем-то… Вы ведь не дадите согласие, доктор Циссви, не так ли?

Гентабарка укуталась в крылья, съёжилась, став ещё меньше, чем была на самом деле. Молчала.

— Вот, — печально сказал целитель. — Они не соглашаются. Предпочитают упустить последний шанс. И наука остаётся ни с чем, без необходимых для дальнейшей работы данных.

— Итан, — тихо сказала Циссви, — откуда тебе знать, какова твоя коррекция на вкус? Что ты знаешь об этой боли, кроме научного своего любопытства, будь оно проклято! У тебя первый ранг, ты прячешься за ментальным щитом и ничего, ничего не чувствуешь, и не можешь ощутить, как… как старое обомшелое бревно на берегу тёмного озера! Кто вообще тебя допустил в профессию с таким обширным некрозом эмпатического аппарата?!

— Вот она, благодарность, — обиделся Малькунпор. — Лечишь их, спасаешь… как умеешь, как получается, на запредельных силах порой, а они… Тьфу.

И он пошёл к выходу, не оборачиваясь.

— Стой! — в спину ему, уходящему, крикнула Циссви. — Итан, вернись! Я дам, дам согласие. Спаси её, если хочешь и если сможешь!

Поднялась суета. Вызвали доктора Сануой, согласовали процедуру. Циссви снова заупрямилась, отказываясь ограничивать эмпат-партнёрство с сестрой.

— Вы слабее, — горячился Итан. — Вы — сничаев, вы не выдержите!

— Я её не брошу! — яростно твердила Циссви.

— Вы бы хоть о детях подумали, Циссви, — зашёл Малькунпор с другой ноги.

— Они в кадетском уже учатся, — отрезала Циссви. — И у них есть мой брат. Не пропадут!

Что с нею будешь делать!

Ане устроилась в сторонке, на диванчике. Глубинное ментальное сканирование давало о себе знать: пришла слабость, потянуло в сон. Ане сама не заметила, как задремала, уложив голову на мягкий пуфик.

Очнулась, когда из палаты вышел доктор Малькунпор. Один. Постоял немного, касаясь ладонью стены. Потом неверным шагом подошёл к диванчику и буквально рухнул в него. Ане встревожено смотрела на него. Лицо у него было серым настолько, что характерный для тамме-отов светлый сетчатый рисунок на коже почти пропал, пальцы дрожали. Неприятно вспомнилась доктор Хименес в таком же точно состоянии… Да, целители могли сотворить чудо. Но они расплачивались за него, иногда собственной жизнью.

— С вами всё в порядке? — спросила Ане. — Позвать кого-нибудь…

— Не надо, — закрыв глаза, сказал Малькунпор. — Лучше кофе мне принесите. Вот, — он снял с плеча значок своей паранормы, — приложите к сканеру, и не вздумайте пробовать эту гадость сами!

Ане мгновенно организовала ему кофе. Он вцепился в чашечку, как утопающий за последнюю соломинку, но пил медленно, осторожно.

— У вас получилось? — осторожно спросила Ане.

— Да… — ответил он.

— А где же Циссви?

— Там осталась… Нет, жива, просто ей надо отлежаться, придти в себя. Не могу, ментальный барьер поставил, и не могу снять его, сил нет, вот же идиота кусок, опять… Прямого доступа нет теперь, только приём. Помогите мне, пожалуйста, доктор Ламель.

— Как? — спросила Ане.

— Откройте запись в вашем терминале, я сейчас надиктую несколько соображений, исходя из сегодняшних данных. Вы потом отошлёте документ на мой адрес…

— Мне удалить? — спросила Ане потом.

Она ничего не поняла из слов Малькунпора, поскольку не разбиралась в паранормальной медицине в принципе. Но тот факт, что он первым же делом кинулся записывать важные сведения, наплевав на собственное состояние, вызывал уважение.

— Оставьте… Добавьте, что это поправки к паранормальной коррекции Малькунпора за номером семнадцать-гента-два. И адрес для обратной связи. Обратитесь к знакомым целителям, пусть распространят по своим сообществам. Если кому-то поможет или кто-то сумеет расширить и улучшить, буду рад…

Он поставил локти на колени, потёр ладонями виски.

— Может, вам ещё кофе принести? — спросила Ане.

— Принесите, — устало согласился он. — Не откажусь… Хотя, конечно, непорядок. Кофе вам, доктор Ламель, носить должен всё-таки я.

— Ну, как-нибудь потом, — неуверенно сказала Ане, и он радостно улыбнулся ей, будто она пообещала ему бриллиант размером с дом, не меньше.

Она принесла Малькунпору кофе и пару булочек, потом тихонько зашла в палату к гентбаркам.

Тивиропи спала, свернувшись колечком и подложив ладошки под щёку. Верхний кожух лечащей капсулы стоял в изножье, отключенный за ненадобностью. Слепыми оставались экранчики следящих приборов, в них так же не было уже необходимости. Циссви лежала на соседней кровати, бессильно свесив крылья, касавшиеся краями пола. Обычно белоснежные, они отливали сейчас тускловатой серостью. Ане показалось, будто Циссви тоже спит. Была бы без сознания, работали бы мониторящие и поддерживающие жизнь приборы, но они были отключены.

Ане тихонько попятилась к двери, собираясь уйти. Но тут Циссви внезапно открыла глаза.

— Я не сплю, — слабым голосом сказала она.

Ане подтянула поближе круглую табуретку на трёх ножках, присела. Осторожно накрыла руку гентбарки своей ладонью. Сказала:

— Всё хорошо. Всё позади… Вы живы, и Тивиропи тоже…

— Я у вас в долгу, Анна Жановна, — сказала она.

— Ну, что вы…

— Я бы никогда не обратилась бы к Итану сама. Я знала, что он здесь, но я бы никогда… Духу бы не хватило. Вы его привели, и он… справился… хотя это было непросто.

— Вы с ним знакомы?

— Да… И слишком хорошо… — Циссви помолчала, собираясь с силами. — Он лечил меня после… травмы… тогда он был всего лишь студентом-практикантом у доктора Таркнесса… тот был одним из лучших целителей Федерации, погиб недавно на Менлиссари… большая потеря для науки, для всех нас…

Ане слушала, не перебивая. Пусть выскажется. Устанет, и тогда сможет уснуть. Сон ей сейчас нужен.

— Мы жили на Лиснинариве… это один из миров фронтира. Лиснинариву осваивали одновременно две расы, наша и алаурахо. Хорошо жили. Я взяла себе мужей… рожала четыре раза, у меня было много детей. А потом туда пришёл Оллирейн. Они хотели закрепиться в этом локальном пространстве, сделать перевалочную базу для своего флота. Около года мы, кто уцелел, прятались в лесах, в пещерах. Мы дрались! Как могли, могли, правда, мало. Много детей погибло, особенно детей первого цикла, ведь первый метаморфоз длится много дней, нужен температурный режим, особые условия… Потом ольров оттуда выбили. Нас спасли. Я была ранена, но я не могла умереть, у меня на руках были детишки, я одна была сничаев на почти четыреста детей… Мои мужья и мои дети погибли, из моих малышей остались только три свитимь, они сейчас учатся в кадетском училище здесь же, на Кларенсе. Уже большие совсем. А я с тех пор рожать больше не могу. Остальные живут на Линиснариве… старшие сничаев дом основали, хороший дом, Ранельв, может, вы слышали…

Ане качнула головой. Она ничего не слышала о доме Ранельв. Но подумала, что потерявшие родных дети — чужие дети! — выжили благодаря Циссви. Если не можешь спасти своих, спасай тех, кто рядом…

— Итан спас меня тогда, — рассказывала Циссви. — Все отказались, он один решился. Но я никогда к нему не обратилась бы снова, никогда, если бы не вы, Анна Жановна! Это же выдержать невозможно совсем! У меня духу не хватило бы ни за что…

— Но вы выдержали, — мягко сказала Ане. — И Тивиропи тоже…

— Да…

Она вздохнула, закрыла глаза. Ане встревожилась было, но увидела, что Циссви наконец-то заснула. Вот и хорошо….

В холле Ане ожидала майор Дёмина. Она стояла, сунув кулаки в карманы своей универсальной куртки, возле кадки с растениями и внимательно изучала сиреневые блюдца цветов. По отголоскам напряжения, витавшим в воздухе, Ане поняла, что между Дёминой и доктором Малькунпором состоялся весьма содержательный разговор. Знать бы ещё, на какую тему…

— Анна Жановна, — сказала Дёмина, — пойдёмте, надо поговорить. Так как я сутки ничего не ела, а вы, наверное, тоже голодны, пойдёмте, найдём себе какое-нибудь заведение с функцией привата на столике…

— А меня с собой не возьмёте, девчата? — добродушно улыбаясь, вопросил Малькунпор.

— Нет, — безжалостно отрезала Дёмина.

— Как всегда, — с шуточным неудовольствием отозвался тот. — Нет в жизни счастья. Вас, между прочим, — он воздел палец, — не кто-нибудь, сама наука просит!

Он уже не напоминал свой собственный труп. Ожил, повеселел, на лице вновь проступила клеточка типичного для тамме-отов пигментного рисунка.

— Пойдёмте, — Дёмина крепко взяла Ане под локоть и повлекла за собой.

Только на изрядном удалении, где никто уже не мог услышать, она добавила с раздражением:

— Балабол. Бабник-штаны-на-пятках!

Вот, значит, на какую тему состоялся у них разговор!

— Ну, он вообще-то ничего… симпатичный, — сказала Ане, давясь от беззвучного смеха. — И очень умный. И как целитель — силён. Вот, Тивиропи Типови спас, а она почти умерла уже.

— Пристрелила бы! — с наслаждением сообщила Дёмина, не слушая.

Они нашли кофейный дворик, почти пустой, потому что пересмена уже прошла, а следующая наступит только через пять часов. Столик Дёмина выбрала по привычке — с двух сторон стены, с третьей — цветы, зона входа ограничена опять же, цветами в кадках. Оттуда прекрасно просматривалось всё пространство дворика, а вот со стороны заметить сидящих за этим столиком было не так-то просто.

Дёмина набрала себе мясных блюд и с удовольствием их уплетала. Ане ограничилась рыбным супом, сухариками, парой маленьких булочек-крести и соком. Раненая рука слегка ныла, но не настолько, чтобы бежать за обезбаливающим.

После обеда, спровадив грязные тарелки в мусороприёмник, Дёмина включила приват — вокруг столика вспыхнул синеватым призрачным светом защитный экран.

— То, что я вам сейчас расскажу, Анна Жановна, постарайтесь удержать при себе, — начала она. — В общем-то, я не расскажу ничего из того, что вам реально знать не положено. И всё же.

— Я не из болтливых, — слегка обиделась Ане.

— Я знаю, — кивнула Дёмина. — Поэтому я здесь.

— А, — поняла Ане. — Спасибо… Я вас слушаю.

— Вы оказали неоценимую помощь нам, Анна Жановна, когда заподозрили внешние причины инсульта у главного инженера верфей, — начала Дёмина. — Это действительно было так, он пострадал в результате ментальной атаки, уже подтверждено.

— Там производили не только яхты? — уточнила Ане.

— Сейчас, — с нажимом сказала Дёмина, — там действительно остались только те мощности, что производят только яхты. Всё… лишнее… успели эвакуировать до начала атаки. Благодаря вам, в том числе.

— А у меня дома, на Ласточке? — волнуясь, спросила Ане. — Этот тип, как его…

— Да. Он там был. Пользовался скириснэ-сетью, чтобы маскироваться, но, поскольку ментальное поле Ласточки практически беззащитно, маскировка у него была минимальной, и вы сумели отметить одинаковые паттерны в его поведении.

— Что он у нас в больнице делал? — спросила Ане.

— Гипнолигатор в кадку с цветами воткнул, — с досадой ответила Ане. — И не только туда. Не скрывался, сволочь, совсем — эти его красные волосы, естественный для него цвет. Я, когда обнаружила тот гипнолигатор, долго понять не могла, от кого он там и зачем. Ясно было, что от «мирумирников», но как попал туда, от кого… Приборчик гентбарского производства, наши приятели насекомые с его помощью детские неврозы лечат у своих отпрысков. Но на человека воздействует фатально: подавляет волю. Именно так была выдернута из привычной жизни несчастная Лариса Веденеева. Я голову сломала, гадая, кто мог бы его занести. Столько людей прошло через тот коридор, оставить мог любой. Каждого трясти, что ли?

— Но красные волосы вас разве не насторожили?

— Мало ли какие волосы бывают у людей, — вздохнула Дёмина. — У вас на Ласточке есть люди, которые красят волосы огнецветом именно в красный и рыжий, он мог быть вполне из таких. А, что я оправдываюсь… моё упущение, конечно же… Дальше, в пещере… Снова он, но в другом обличье.

— Я же его порезала! — воскликнула Ане.

— Не до конца, — покачала головой Дёмина. — Уполз, через струну гиперпрокола скорее всего. И откуда ему было знать, что здесь, на станции Кларенс, куда он пришёл, чтобы забрать Энн Ламберт — она им очень важна из-за своей нестандартной паранормы, — откуда он мог знать, что встретит вас? Что выдаст себя — разговором с вами. Он был настолько уверен, что вы тоже в корзинке, и ни одного телепата больше в жизни своей не повстречаете! Что просто не подумал о последствиях. А казалось бы, хитрый, умный, нас постоянно вокруг носа водит, у Кетама Лилайона на посылках не первый год… А вот тут прокололся.

— Я не понимаю, — сказала Ане. — Что им нужно на нашей Ласточке? Хотели бы уничтожить — так при такой мощи, что им стоило?

Дёмина откинулась на спинку стула. Сказала, вытирая руки салфеткой:

— Отличительной чертой Оллирейна является возведённое в энную степень любопытство. Они любопытны, как дети. И жестоки порой — именно как дети, которые не догадываются, что улитке, когда достаёшь её из раковины, больно. У них есть такая дисциплина, под названием «социальная инженерия». Они экспериментируют с моделями общественного устройства, им любопытно, как те или иные расы реагируют на изменение параметров своей жизни. Особым шиком считается переформатировать общество так, чтобы след внешнего влияния остался незаметным. На Ласточке они раскачивали лодку через «мирумирников». И наблюдали. Это одна из причин, лежащих на поверхности. Но обычно причин несколько… Они, как матрёшка, прячутся одна в другую… видели матрёшку когда-нибудь?

Ане кивнула. Видела. Дома, в Цветочном, их было несколько — детские игрушки. Маленькая Ане могла складывать и разбирать их часами…

— Но какие еще причины могут быть? — напряжённо спросила Ане. — Допустим, им интересно перекраивать чужое общество на свой лад. А ещё что?

— Испытать какое-нибудь оружие, — помолчав, ответила Дёмина. — На своих полигонах они, допустим, испытывать опасаются. А вот на нас — двойная польза. Сразу можно и эффективность оценить, и нанести урон.

Ане поёжилась. Дёмина говорила чудовищные вещи. Γоворила, как о чём-то привычном, само собой разумеющимся. Но «мирумирники», эти святые борцы за натуральность и золотой век на природе, прекрасно вписывались в схему. Фанатики. Озверевшие фанатики. Дай им пушку, непременно выстрелят. И будет потом натуральность… в виде мёртвой планеты, лишённой всего живого. А ольры, довольно потирая лапки, скажут: а мы при чём? Мы не при чём! Это вы всё сами… Мерзкий народ!

— Вы лично с таким сталкивались? — спросила Ане.

— Я вам ничего не говорила, — отрезала она.

Ане кивнула. Ей по-прежнему было страшно от осознания масштаба проблемы. Хотелось вскочить, бежать в космопорт, лететь домой, чтобы закричать во весь голос: остановитесь! Вас используют враги! Вы убиваете то, за что, по вашим же собственным словам, сражаетесь. Остановитесь!

Глупый порыв. Начать с того, что с ограниченными правами дальше космопорта Кларенса не выпустят, и закончить тем, что «мирумирники» ничего не услышат. Фанатикам уши без пользы. Ане бесцельно крутила в руках салфетку, осознавая всю горечь происходящего и собственную беспомощность. Хотелось заплакать от отчаяния. И ведь ничего, ничего нельзя было сделать. Что она могла сделать-то?

Чтобы отогнать тоску, Ане сменила тему:

— Простите, а вы… Ну… У вас тогда получилось?

Она не назвала имени, но Дёмина всё поняла. Улыбнулась, подалась вперёд, поманила жестом, мол, наклонитесь ближе. Ане навострила ушки:

— Мы решили, что назовём её Анной, — доверительно сказала Дёмина. — Анна Гордеевна, неплохо звучит, верно?

— Ой! — воскликнула Ане. — Здорово! Но, — спохватилась она, — как же вы… Вы же на службе?

— Ну, — сказала Дёмина, — ему пришлось познакомиться с аппаратом искусственной утробы…

Ане вообразила себе это знакомство и кислую физиономию Баранникова, вопрошающего: «Но зачем! Самой же можно родить…». Прыснула в кулачок.

— Да, смешно было, — согласилась майор. — Но ведь я на службе… А к тому времени, когда отправлюсь в отставку, в любом случае уже выйду из репродуктивного возраста и никаких натуральных родов не получится тем более. Смысл ждать столько лет, когда тот же самый искут можно арендовать уже сейчас.

— Да, действительно, — кивнула Ане. — Аргумент серьёзный.

— Вот и он в итоге понял, — ответила Дёмина. — Хотя, надо отдать должное, далеко не сразу. Упрямый!

Последнее слово она произнесла с горделивой нежностью. Губы Ане сами собой расплылись в улыбку. Хоть у кого-то жизнь удалась…

Ане вернулась в своё отделение. Ей полагалось к работе приступить только на четвёртые сутки после неудавшегося вторжения. Можно было смело идти домой после разговора с Дёминой, но Ане решила забрать кое-какие свои вещи и перекинуться словом с коллегами.

И в своём кабинете, который она делила с другим врачом, обнаружила громадный, просто до неприличия огромный, букет из красных и белых терранских роз. В розах скрывался скромный белый пакетик с прозрачной стороной. В пакетике лежал золотой браслет в виде ящерки, кусающей собственный хвост, и короткое слово, размашисто выведенное знакомым до боли почерком.

ЛЮБЛЮ

Ане чуть с ума не сошла.

Он был здесь! Он был здесь! А она где была?! Беседовала с Дёминой. Подставляла мозги под телепатический сканер инфосферы. Спасала Тивиропи. Снова беседовала с Дёминой. А он всё это время был здесь! Почему ушёл? Да вызвали, наверное. Или время закончилось, он же солдат, военный, он же себе не принадлежит!

И недоступен для вызова.

Боже!

Ане переполошила всех телепатов отделения, как врачей, так и пациентов, но добилась от них, что Игорь Жаров сейчас в ангаре зета-семнадцать. Войска уходили со станции Кларенс, и один бог знал, куда Жарова могло забросить военное счастье, и когда удастся встретиться снова.

Потом Ане металась, роняя последние остатки разума, в поисках проклятого ангара зета-семнадцать. Только бы не ушли! Только бы успеть!

Успела.

Дальше балкона для провожающих не пустили.

Нечего потому что без дела соваться в посадочную зону, да еще к военным.

Транспортные корабли стояли, гостеприимно распахнув шлюзы и вывалив из них наружу языки трапов. Солдаты организованно втягивались в нутро транспортников; где в этой безликой одинаковой массе искать одного-единственного?

— Игорь! — закричала Ане, срывая голос. — Жаров! Я здесь!

Голос утонул в звуках живущего своей жизнью ангара… Ане с размаху села там, где стояла, прямо на грязный пол, обхватила голову руками, почти теряя сознание от отчаяния. Вот сейчас он уйдёт, уйдёт и… и… и не вернётся. Никогда больше. Никогда! Она заплакала, жалобно, вслух, по — детски, — как же глупо, как же несправедливо всё… Сама разрушила. Сама не сберегла.

Какая же дура…

— Ну-ка, хватит реветь, пошли, — сказал над ней чей-то, смутно знакомый, голос.

Ане вскинула зарёванное лицо. Эту женщину она видела впервые в жизни. Судя по нашивкам — капитан…

— Пойдём, — с добродушной насмешкой сказала она. — Жаров, говоришь?

Ане вскочила, всё еще не веря. Вспыхнувшая надежда резала душу без ножа.

— Пойдём, проведу!

Капитан пошла к пропускным вратам. Ане торопливо побежала следом.

— Со мной, — коротко бросила военная дежурным.

И те не стали останавливать их.

Игорь обернулся на крик, всё такой же, каким Ане запомнила его — высокий, мощный, бесконечно любимый. Ане с разбегу ткнулась ему в грудь, вцепилась здоровой рукой и едва не лопнула от накатившего счастья: успела!

Он взял бережно её за плечи, чуть отстранил. В его взгляде можно было утонуть без следа…

— Не тяни кота за яйца, Жаров, — непочтительно посоветовала капитан, проводившая Ане в запретную зону. — Целуй!

Ане закрыла глаза, каждой клеточкой собственного тела ощущая, каково это — умереть от счастья в руках любимого.

Больше они не расстанутся.

Никогда.

— Кхм… Очень не хочется вас прерывать. Но…

Они оторвались друг от друга.

Капитан чуть развела руками. Мол, а что поделаешь, время… Сказала:

— Вы ведь Анна Жановна Ламель, верно?

Ане кивнула, мучительно вспоминая, где же слышала этот голос. А она его точно слышала! В памяти колыхался дождливый вечер, первые осенние листья в лужах, да и, пожалуй, всё…

— Возьмите, — капитан протянула прямоугольный неупакованный свёрток. — Это вам…

Ане взяла, Заглянула: там была шахматная доска, памятная по баталиям с капитаном Севиной.

— Марина Евгеньевна просила передать вам, — объяснила капитан.

Ане наконец-то вникла в информацию на её нагрудном шевроне — капитан Великова В.В… И серебряный значок второго телепатического ранга на воротничке, почти такой же, как у Дёминой.

— Почему она сама не передала? — спросила Ане, оглядываясь. — Она здесь?

— Нет. Её больше нет…

— Погибла в Лисичанске, — тихо сказал Игорь, обнимая за плечи. — Там… нехорошо там получилось. Служба наша…

— Ей было пятьдесят четыре, — сказала капитан Великова. — Это очень много для пирокинетика. Она хотела умереть при исполнении. У неё получилось. Мы будем помнить её…

Ане кивнула. Проклятые «мирумирники»! Чтоб им всем гореть в аду прижизненно. Мрази.

— А теперь простите, Анна Жановна, — сказала капитан Великова. — Вам нужно сейчас уйти…

— Ещё немного, пожалуйста! — взмолилась Ане.

Великова кивнула.

— Но — немного!

— Игорь, — заговорила Ане, — обещай мне, что ты никогда… Что тебя не убьют! Что ты выживешь, слышишь?!

Он бережно взял её лицо в ладони.

— Куда я же денусь, любимая, — сказал он, чуть усмехаясь. — Хрен им всем, моржовый. Выживу и вернусь!

— Буду ждать, Игорь. Всегда. Возвращайся!

— Вернусь.

И они целовались снова, не в силах оторваться друг от друга. Пока капитан Великова не окликнула сердито:

— Время прошло! Имейте совесть, голубки.

… Ане смотрела через панорамный экран, как уходят из ближнего пространства станции десантные корабли, как они втягиваются один за другим в горловину GV-перехода. И снова накрывало тоской, но тоска была уже другого рода: таков удел всех женщин всех солдат всех рас во все времена — ждать.

Пакет с шахматами капитана Севиной жёг руку болью.

Ждать и надеяться, надеяться и ждать.

И верить.

ГЛАВА 9

Номон-центр представлял собой множество научно-исследовательских комплексов, расположенных как на планете с одноимённым названием, так и в космосе. Мозги Федерации, как говорили между собой все, кто побывал здесь или собирался приехать или просто слышал хотя бы краем уха. Охранялось локальное пространство Номона сдвоенным «Алмазным щитом» — комплексом из ста семидесяти боевых станций, двух флотов и несколькими батальонами космодесанта Альфа-Γеспина. Соваться сюда с недобрыми намерениями не рекомендовалось никому. После эпической битвы за контроль над поясом внешних GVS оллирейнский Объединённый флот уполз, поджав хвост, так и не войдя во внутреннее пространство локали Номона. С тех пор прошло почти сто лет и уровень защиты возрос в разы. Планетарные системы с «Алмазным щитом» командующие чужих флотов сейчас стараются вообще не трогать, удовольствие при штурме ниже среднего, риски потерять всё, включая собственную голову, слишком высоки.

Ане жила и работала на Номон-Орбитальной, поскольку спускаться на планету ей, с её ограниченными правами, было не положено. Здесь, впрочем, хватало работы, в основном, пациенты, которым противопоказаны были полёты в атмосфере. И она работала.

Травмы, вживление имплантов, плановые операции по удалению опухолей, изучение особенностей нейрохирургии на различных расах Федерации, всё в этом роде. Номон входил в пространство Алаурахо, отчего представителей этого народа здесь было традиционно много. Ане долго привыкала к ним. Алаурахо — родственники ольров, очень на них похожи внешне, одни только тёмно-розовые волосы чего стоят. Но более непримиримых врагов не встретишь. Две расы разошлись очень давно, не поделив материнскую планету в такие незапамятные времена, что даже сведения о той, давней, вражде оказались утрачены почти полностью. Но ненавидеть друг друга они не разучились. В десантных ротах Альфа-Геспина служило немало алаурахо.

Ане поначалу здорово дёргалась при виде розовых кудрей, всё не могла забыть оллирейнского лантарга, которого наблюдала на экранах станции Кларенс во время неудавшегося вторжения. Очень уж нехорошую память тот по себе оставил. Потом привыкла. Чтобы успокоиться, изучила особенности обеих рас со всем тщанием. Различия были существенными, но они касались, в основном, генома и строения внутренних органов. Внешне, да еще издалека, легко можно было спутать…

Но настоящей мукой в обучении стала программа сотрудничества с целителями. Потому что сотрудничать приходилось с командой Итана Малькунпора, а тот, хоть и был блестящим учёным с галактическим именем, оказался совершенно невыносим в работе. Молоденькие девчонки вились вокруг него стаями, заглядывали в рот с неприкрытым восхищением, а Ане понимала, что подавляющий стиль в руководстве — это не совсем то, что может обрадовать или принести пользу. Она не хотела подчиняться беспрекословно! Но свою точку зрения каждый раз приходилось отстаивать с боем. Доктор Баранников вспоминался с нежностью. Гордей Павлович умел объяснить — и показать руками! — так, что сама признавала его правоту. А этот показать-то мог, и показывал, но так, что потом сидела ночами, разбирала проведённую работу, пытаясь докопаться до сути, и порой просто выла от собственного непонимания. Приходилось искать помощи через информ и инфосферу.

Вдобавок, раздражала атмосфера в учебной группе. Девчонки были влюблены в наставника все поголовно. Ане держалась особняком. Вообще с группой ей повезло не очень, Ане ведь уже была специалистом с большим опытом за плечами, а эти вертихвостки лишь недавно выпорхнули из медвуза, интерны первого года практики, и на уме у них вертелись, в основном, мальчики. Вечная тема у молодых, кто спорит. Но Ане не собиралась обсуждать с ними Игоря Жарова, а они видели, что их любовные метания сокурснице до звезды. Особенно их огорчало, что Ане с прохладцей относится к обожаемому доктору Малькунпору и, вот ужас, ещё критикует его методы! Критиковать Ане, впрочем, старалась без лишних зрителей. Зачем ей лишние проблемы. Но ушки восторженных девочек торчали поистине отовсюду.

Надо сказать, что все игривые «красавица», «милая» и «душа моя» Ане в свой адрес пресекла жёстко, сразу сказав, что у неё есть жених, комадар ВКС Земной Федерации, а на встречный вопрос, не пирокинетик ли часом этот парень, последовало короткое «да». После чего мужской интерес к доктору Ламель со стороны тамме-ота сдулся в минус ноль. Но девчонки млели, относя каждое подобное высказывание персонально к себе и не замечая, что великолепный учитель говорит такие слова практически всем особям женского пола, даже гентбаркам. То есть, для Малькунпора это были просто привычные, вежливые слова, не больше. Любезничал со всеми. Даже с теми, с кем у него в принципе ничего выгореть не могло из-за разницы в физиологии.

Как-то одна из девочек доставила Ане немало горького смеха. Вслух, разумеется, смеяться поначалу не стала. Но дурёху отчего-то стало жаль, как собственную дочь…

Ане просматривала снимки томографа на своём терминале, требовалось составить план, всё как всегда, когда к ней подошла одна из сокурсниц. Ане сначала даже не поняла, о чём та говорит. Потом уразумела, подняла на неё взгляд и, ушам своим не веря, переспросила:

— Что?

— Не смей смотреть на Него! Он — мой! — и прочее в том же духе.

— Кто — твой? — не поняла Ане.

У девочки от злости брызнули из глаз слёзы. Она была тамме-отка, с нежным, тёмным лицом, на котором пигментный сетчатый рисунок проступал блестящим белым пунктиром, это достигалось умопомрачительно длительными и дорогими косметическими процедурами и считалось особенным шиком.

— Не притворяйся! — она даже ногой притопнула. — Ты специально дурочкой прикидываешься!

— Так, давай разберёмся, — Ане отложила терминал. — В чём дело-то?

Дело было в том, что девочка, как и все, влюбилась в поганца Малькунпора, а кто-то её убедил в том, что у Малькунпора девушка уже есть и эта девушка — Ане Ламель с Ласточки. И вот, горя ревностью, злостью и желанием отобрать своё бедный ребёнок явился к так называемой сопернице, рвать на части.

Ане не выдержала и непедагогично расхохоталась. До слёз.

— Да у него этих девушек… Погоди, ты с ним спала уже, что ли? Нет? Ну, и славно. И не надо. Нет, я тебе не мама. Да, у меня есть жених, — она показала браслет с саламанрой. — Видишь? Его подарок. Он военный. Вернётся из миссии, поженимся. Зачем мне твой доктор?

— Так ведь твой еще не вернулся, — упрямо гнула своё та. — А я вижу, как Итан на тебя смотрит! Все видят!

— Да пусть смотрит, его проблемы, — сказала Ане. — А я не гентбарская сничаев, чтобы жить с несколькими мужиками сразу.

О гентбарцах Ане уже успела узнать очень много. Многомужие для них являлось не блажью или капризом, а насущной необходимостью: нормально зачать сничаев могла только при наличии нескольких партнёров. Такова была их жизнь, странная, непонятная, чужая. Люди могли копировать их брачные стереотипы — по взаимному согласию, разумеется, но Ане доподлинно было известно, что так поступали очень немногие. В основном те, кто осваивал на пару с гентбарцами какой-нибудь малоисследованный и неразвитый мир фронтира, и то, это не считалось чем-то обязательным и правильным даже там…

— Выбей дурь из башки, — посоветовала Ане юной тамме-отке. — И найди себе нормального парня…

Номон-Орбитальная строилась и расширялась непрерывно. Благоустройство очередной новой рекреационной зоны отдали студентам архитектурного института. И та часть, что примыкала к больничным секторам, досталась юной девушке-сничаев с командой. Деятельность ребёнок развил сумасшедшую! Насколько Ане могла понять, планировалось несколько ярусов висячих садов с типичными для Гентбариса архитектурными элементами в виде площадок-цветков, каменных мостиков-лиан и прочего в том же духе. Часто, проходя мимо, Ане останавливалась полюбоваться.

Затягивал не только процесс рождения красоты, но и сама организация работы. Глядя на тоненькую, будто из серебра выточенную бабочку, азартно летающую вверх-вниз и по кругу без остановки, с целью личного присмотра за ходом работ, Ане понимала, что это не доктор Циссви, уставшая от потерь, горя и собственной неудавшейся жизни. Здоровая, весёлая, занимающаяся любимым делом девочка. Волосы её вились тугими серебряными пружинками, что говорило о крайней молодости, а крылья в полёте сверкали зеркальными вставками, бросая вокруг яркие блики. То ли от природы они были такими, то ли какая-то национальная мода повелела украсить летательные конечности подобным дизайном, Ане так и не поняла.

До стройки века Ане из гентбарцев видела только крылатых и свитимь. Но здесь на тяжёлых работах шустрила другая разновидность, бескрылые, как свитимь, но ниже ростом, коренастые, с руками ниже колена, чертовски сильные. Ане лично видела, как один из них легко поднял тяжеленный камень-заготовку и переставил его на другое место. Слушались они своё крылатое начальство беспрекословно, трудились с той же неутомимостью, что и терранские муравьи. Ане никак не могла сосчитать, сколько же их. Выходило то двадцать, то двенадцать, то вообще тридцать два…

— Нравится?

Ане обернулась. Девочка-сничаев стояла рядом, с неизменным планшетом в руках.

— Да, — сказала Ане. — Ещё не закончено, но уже красиво.

Гентбарка присела на лавочку, тщательно расправила на острых коленках крылышки, свёрнутые плащом.

— Не успею я до сессии, — пожаловалась она. — Незачёт будет.

— Успеете, — обнадёжила её Ане.

— Думаете? — горько спросила она, хмурясь.

— Конечно!

— Мне бы вашу уверенность. Братья очень стараются, но я их гоняю отдыхать. А то бы они здесь и спали.

— Братья? — уточнила Ане.

— Носвири, — объяснила девушка. — Это переводится на ваши языки как «братья», я знаю.

— Я имела в виду, — пояснила Ане, — единокровные братья. От вашей же матери чтобы.

— Я поняла, — со вздохом кивнула сничаев. — Они — да, они такие. Старше меня. И они меня дразнят! — выпалила она с детской обидой в тонком голоске.

Ишь ты, непросто как ей живётся! Командовать старшими братьями — это вам не булочки трескать.

— А вот пойдёмте, я вам сектор покажу, его мы скоро откроем! — загорелась идеей девушка. — Там уже всё-всё почти готово. Да, Я — Настинисвопи Феолипи, а вы?

— Ане Ламель, — назвалась Ане. — Только я летать не умею!

— Туда не надо лететь, — весело засмеялась гентбарка, схватила Ане за руку, — Пойдёмте!

«Сектор» представлял из себя обзорную площадку, оформленную как высокогорное плато. Насти щебетала о том, что предусмотрены все режимы: и смены дня и ночи, и смены сезонов и температурный режим, — словом, всё, как на Свилисанариве, которая взята была за основу для парка. Сейчас на плато стояла ночь, температурный режим не был отлажен — не бывает в горах на такой высоте настолько ровно сухого тёплого воздуха и полного отсутствия ветра, и от того возникало ощущение некой недоделанности. Но звёздная река, текущая над острыми пиками близких гор, была реальна. Млечный путь, спиральный рукав нашей Галактики, скопления, созвездия…

— Γде-то там идёт война, — тихо сказала вдруг Насти. — Мы — здесь, а там, среди звёзд, гибнут люди…

Вот тебе и беззаботная бабочка. Значит, и её опалило страшное пламя.

— У меня… погиб отец, — в приступе откровенности поведала Ане.

Подробности опустим. Да, бедный папа сам встал на кривую дорожку. Но если бы не было на планете «мирумирников», он мог остаться порядочным человеком. Разводил бы лошадей, устраивал бы скачки. Может быть, снова женился бы, как знать.

— А у меня мама, — призналась Насти. — И почти все наши свитимь. Вот мы с братьями решили, что мы… Мы будем строить. Много. И тьма отступит перед созданной нашими руками красотой.

— Достойная цель, — кивнула Ане.

— А вы? — спросила гентбарка.

— А я врач, — ответила Ане.

А у самой перехватило горло. Какими жестокими оказались звёзды, извечная мечта человечества! Есть ли где-нибудь в космосе место, где дети не теряют родителей, а родители не боятся за собственных детей?! Где можно рожать — без страха. Строить — без страха. Беречь и хранить свой дом, не боясь, что его спалят враги…

От Игоря давно не было вестей, кроме ежедневных посланий, которые он набрал заранее и поставил на рассылку по датам. К слову говоря, Ане сделала для него то же самое…

Одна запись в день, когда забавная, когда серьёзная, с непременным эротическим намёком в финале, полная бесконечного чувства, которое разрослось до размеров Вселенной. Называть его любовью между мужчиной и женщиной было уже не совсем верно. Оно вмещало в себя — всё. Весь мир кружился вокруг них двоих, оставляя на орбитах такие мелочи жизни, как войну, проблемы с правами, долгую разлуку.

Ане считала дни до встречи. Их оставалось — семьдесят шесть. Она чётко и навсегда запомнила эту цифру — семьдесят шесть…

После операции — ставили импланты потерявшей зрения свитимь, — столкнулась в ординаторской с Итаном Малькунпором. Он давно, видно, пришёл, судя по хороводу. Везде, где бы ни появлялся доктор Малькунпор, мгновенно образовывались девушки и молодые женщины. Они возникали, как кольца у газового гиганта, по умолчанию. Ну, у него не отнимешь, — умел. Ничего не скажешь, умел вызвать к себе симпатию. Ане понимала, что сама не вьётся вокруг тамме-ота только потому, что у неё есть Игорь Жаров. А лет так пять тому назад наверняка бы тоже очаровалась.

— Доктор Ламель, — сообщил Итан, — наконец-то. Вы свободны?

— Нет, — сразу сказала Ане. — Я только что из операционной, и всё, что мне сейчас нужно, это подушка с одеялом.

Собеседницы Итана посмотрели на неё с великой жалостью. У них бы он спросил, свободны ли они! Ане не сомневалась в том, что свободны, отсюда и до утра.

— Пройдёмте со мной, — безапелляционным тоном велел.

— С чего бы это? — возмутилась Ане. — С какой стати.

— Пойдёмте, — поморщился он. — Важно.

Ане приподняла бровь. Доктор Малькунпор был сегодня серьёзен, как чёрная дыра; что нашло на него? Пришлось, под завистливые вздохи коллег, пойти.

— Да в чём дело? — спросила Ане уже в коридоре.

— Сейчас узнаете, — сказал он, — пойдёмте…

Вчера пришёл военный транспортник с ранеными. В принципе, ничего необычного, медицинские транспортники приходили регулярно. Номон-центр работал непрерывно в три смены, никакого аврала приход подобных транспортников не вызывал — все операции шли в штатном режиме. Но у Ане противно ёкнуло в животе. Господи… только не…

… Он лежал неподвижно, и на мгновение оборвалось сердце: показалось — не дышит. Но рука отозвалась теплом на прикосновение, и кардиомонитор, негромко попискивая, тянул ломаную линию жизни. А потом на осунувшемся родном лице распахнулись глаза… Серые, родные, в них можно было утонуть без вскрика, целиком…

— Не разговаривайте, комадар Жаров, — предупредил Малькунпор. — Вам это вредно сейчас.

Ане положила ладонь на его запястье.

— Я здесь…

— Будет жить, — объяснил целитель. — Но, скажем так, отдохнуть придётся.

Будет жить! По телу прошла волна липкого ужаса. Будет. Жить.

— Аня…

— Я здесь, здесь, — слёзы всё-таки закапали.

— Мне… надо… домой… доктор, — выдохнул Игорь. — Надо… к матери…

— Лежать и молчать, больной, иначе усыплю, — пригрозил Малькунпор. — Позвольте, я посмотрю сам…

И, через время:

— Да… понимаю… Понимаю.

— Как же ты собираешься домой, Игорь, — не поняла Ане, размазывая по щекам слёзы. — Ты же вон… да как же так…

— До Старой Терры отсюда — десять дней пути, — тихо пояснил Малькунпор. — Это если напрямую… За время полёта встанет на ноги. Вы полетите с ним, доктор Ламель. С вами отправится так же доктор Белова, целитель с Терры, она проходила у нас курсы повышения квалификации и теперь возвращается обратно.

Игорь обессилено закрыл глаза, но Ане чувствовала его благодарность, он был очень, очень благодарен Итану Малькунпору за разрешение.

— Пойдёмте… Он сейчас всё равно уснёт.

Ане позволила вывести себя в коридор. Тупо смотрела на дверь, скрывшую любимого. Ранен… как же так. Липким ледяным потом хлынул по позвоночнику запоздалый ужас. Игорь — ранен. А ведь мог умереть…

— Вы так легко согласились отпустить его в полёт к Терре, — начала было Ане.

Итан поднял ладонь, сказал:

— Причина уважительная. Ему необходимо встретиться с матерью.

Что там у Игоря в доме случиться-то могло, вот еще забота. Верно говорят, беда не приходит одна. И вновь по спине еще большим ужасом:

— Да как же… Вы же ему сказали, что я с ним полечу… А я… а мне… нельзя посещать планеты…. Ограничение в правах…

Ане не выдержала, разрыдалась. Игорь улетит без неё, без неё, нельзя не откликнуться на просьбу матери, и рваться домой в таком жутком состоянии Жаров мог только потому, что там, видно, наступил совсем уже край. Даже Малькунпор это понял, раз отпускает. Но как, как отправить его, раненого, а самой остаться?!

Ане очнулась, сообразив, что Малькунпор держит её за руки. Его ладони были сухими и горячими, через них струилась исцеляющая сила. Ане осторожно вывернулась из его пальцев.

— Ох уж эти мне истерики, — недовольно сказал целитель. — Ну, да, вы ограничены в правах, и срок апелляции ещё не наступил. Но можно ведь подать прошение на разовое посещение Старой Терры? Уверен, вам не откажут. Вы позволите, я сделаю это от вашего имени — через инфосферу?

— Да, да, конечно, — утирая щёки, выдохнула Ане.

— Необходим поручитель; за вас поручусь я. Моё слово, перворангового, доктора наук в области паранормальной медицины, значит не так уж и мало. Пойдёмте, пригласили… в кабинет.

Уже. Так быстро. Впрочем, это же инфосфера…

— Почему вы помогаете мне, Итан? — спросила Ане, пока шли.

Он помолчал. Потом сказал, удивившее её безмерно:

— Потому что я живой.

Ане даже остановилась.

— То есть? — спросила она.

Он посмотрел на неё, с грустью. Как же он проигрывает, когда притворяется божьим даром для женщин, подумала Ане. Насколько же он интересен именно таким, без напускной рисовки перед слабым полом…

— Была… то есть, она и сейчас есть… одна девушка, — объяснил целитель. — Она сейчас тоже ограничена в правах. Не по своей вине, как и вы. Я бы ради неё все звёзды погасил, а потом бы снова зажёг. Но её нет рядом, и не нужны ей мои звёзды, а вы на неё немного похожи, доктор Ламель. Вот я и помогаю — вам.

— Что-то мне кажется, доктор Малькунпор, — сказала Ане, — что вы помогли бы, даже если бы я не была похожа.

— А это неважно, — отозвался он. — Пойдёмте…

Пункт станционной полицейской службы располагался недалеко от больницы. Ане вместе с Малькунпором провели в одну из комнат для посетителей. Открылась дверь, и Ане увидела…

— Полковник Типаэск! — воскликнула она изумлённо.

Спутать крылатого гентбарца с кем-либо другим было невозможно. Между полковником и Малькунпором затеялся какой-то телепатический разговор. Ане хмурилась, воспринимая даже не обрывки, а лютое напряжение, вспыхнувшее между ними. Похоже, Итан держал слово, заступаясь за свою ученицу. Но Типаэска его доводы не проняли. Ещё бы. Типаэска разве что бронебойный таран проймёт, и то… не до конца. Разговор окончился, Малькунпор отвёл взгляд, проиграв по всем статьям. Сжал плечо Ане, мол, держись, и вышел.

Всё это заняло не больше десяти секунд.

— Присядьте, Анна Жановна, — сказал Типаэск, кивая на один из стульев у стола. — Надо поговорить…

— Я хотела просить…

Знакомый жест.

— По порядку, Анна Жановна, — перебил её полковник. — По порядку… Я знаю вашу просьбу.

Отсюда финал.

Ане выдохнула, стараясь успокоиться. Присела за стол, сложила руки, как на допросе.

Типаэск прошёлся по комнате. Встряхнул крыльями, — сразу стало мало места, — потом снова сложил их. Сказал:

— Когда я принимал дела по локали Снежаношара после моего предшественника, — он погиб, это другое совсем дело и вас не касается… Так вот, мне досталось несколько связей на вашей планете, на Ласточке. Помимо прочего. Среди них был был агент под позывным «Клён». В глаза я его никогда не видел и не горел желанием увидеть, это могло погубить его. Мне достаточно было рекомендаций полковника Неверова и поступающей от «Клёна» оперативной информации. Потом он погиб… при исполнении. Но, предвидя такой исход, успел составить подробный отчёт. Всё еще не понимаете?

Ане покачала головой. Какое ей было дело до агентов Типаэска! Она думала об Игоре, об Игоре Жарове в реанимации, о том, что у него дома стряслось такого, что он потребовал немедленной дороги на Терру, и его просьбу без возражений приняли к исполнению.

— Конверт, Анна Жановна, — пояснил Типаэск. — Конверт, переданный мне вашим отцом. Жан Ирвин Ламель-старший сотрудничал с полковником Неверовым больше десяти лет…

Ей потребовалось время, чтобы осознать услышанное. Она смотрела на Типаэска, и в душе рождался немой крик. Та страшная правда об отце… год в изгнании… ужас от того, что не пустят на родную планету Игоря, и любимому придётся отправляться туда одному, навстречу беде, постигшей его дом… Получается, всё это не имеет никакого значения? И никогда не имело.

— Почему я не сказал сразу, — говорил Типаэск. — Я не мог! Любой из нелегальных телепатов «Миру — мира», оказавшись рядом с вами, мог бы считать информацию из вашей памяти, а вы бы ничего не заметили. Ну, там, голова поболела бы несколько дней… Я не мог рисковать! Это могло погубить других наших людей на планете.

— А… поражение в правах? — спросила Ане, заикаясь.

— Так работала система защиты свидетеля, — объяснил полковник. — Даже придумывать ничего не пришлось. Всё выглядело максимально естественно: лишение наследства, высылка за пределы локального пространства Снежаношара в максимально удалённую от Ласточки локаль Кларенс, ваши собственные эмоции по поводу всего случившегося… Они вели вас, они за вами следили, они вас читали до самого последнего момента. Это подтвердилось потом на допросах…

— А Дёмина тогда… она сказала, что успела снять дамп… я поняла так, что это она убила папу!

— Очень хорошо, что вы поняли именно так, — сочувственно сказал Типаэск. — На самом деле они вдвоём сумели снять дамп с местного инфополя, всё-таки Ламель-старший был носителем генетической линии «сменор-7», а это очень серьёзно, даже если нет за плечами нужного обучения… Дамп получился не того качества, какого бы надо, но получился, и это помогло мне выжить в Лисичанске…

Ане потёрла виски ладонями. Стали понятны слова Дёминой насчёт отца: «Он любил вас…» Капитану было запрещено рассказывать правду, но она пыталась погасить кипевшие в душе Ане ужас и ненависть.

— А мой брат? — спросила Ане. — Он — тоже? Под защитой?

— Нет, — с сожалением сказал Типаэск. — Ваш брат получил своё за свои собственные поступки. Он работал на «мирумирников». Они его сдали, когда им понадобилось. И это тоже подтверждено протоколами перекрёстных допросов не раз.

Ане положила ладони на стол. Стены вокруг качнулись, плавно поехали по кругу и куда-то вниз.

Она очнулась на лавочке возле стены. Полковник сидел рядышком, протягивая ей стакан с водой:

— Возьмите. Полегчает…

Ане села, — Типаэск ей помог. Взяла стакан. Долго смотрела на стакан, рука дрожала и вода плескала в стеклянные стенки. Порыв безотчётной ярости внезапно дёрнул шваркнуть стакан на пол:

— Ненавижу! — выдохнула Ане. — Полковник, ненавижу вас! — и закричала, срываясь на визг: — Ненавижу! Ненавижу‼!

Типаэск быстро коснулся пальцами её висков и тут же убрал их, она не успела отдёрнуть голову. Но яростный порыв схлынул, оставив лишь противную дрожь в теле. Как по волшебству, в трёхпалой ладошке полковника образовался второй стакан.

— Выпейте, Анна Жановна, — с бесконечным терпением попросил гентбарец. — Надо.

На этот раз она послушалась. Легче не стало, но она смогла, наконец, заплакать, тихо, жалобно, как в детстве, в первый год после смерти мамы, когда всё ещё слышала и никак не могла запретить себе слышать её усталый, бесконечно родной, голос: «Расти большой, Ане. Расти большой…»

И папа так говорил когда-то. И папа тоже… А в реанимации отделения паранормальной медицины лежал Игорь, и пусть его жизни, со слов Итана Малькунпора, уже ничто не угрожало, сам факт его ранения и ранения тяжёлого, вонзал в сердце острые крючья. Ведь никого больше не осталось, никого, только Игорь Жаров, и если он… если еще и c ним… и что, чёрт возьми, случилось у него там, дома?!

— Это — вам, — Типаэск передал ей коробочку, обтянутую алым бархатом. — Награды вашего отца за всё время службы…

Ане открыла крышку. Несколько орденов, медали. Нестерпимый золотой блеск — Солнечный Крест, сразу целых два. Такую награду получить очень не просто, нужно совершить, без всяких пафосных слов, самый настоящий подвиг. Вспыхнула на маленьком голографическом экранчике краткая информация — когда, за что, почему…

Папа, папа…

Будь проклята война!

Типаэск терпеливо переждал очередные слёзы. Сказал:

— На Старую Терру вы можете лететь беспрепятственно, разумеется. Как и на любую другую планету Федерации. Все необходимые изменения внесены.

Ане кивнула, осторожно закрывая коробочку. Злость на полковника прошла. Он делал своё дело, опасное, рискованное, сложное дело, и что для него жизнь одной семьи, когда он спасал Федерацию на одной отдельно взятой планете? Его собственная мать отдала жизнь, чтобы жили чужие дети. Вспомнилась Планета имени Ста Одного Одиночества, где выросли Типаэск и его сёстры, всего лишь четверо из тридцати семи малышей. В памяти ожило чёрное озеро, залитое багровым светом умирающего солнца, чёрные растения, горький запах степной травы и памятная стела с именами и алым язычком Вечного огня…

«Вы с нами, пока мы живём и помним»

Папа…

Ты живой, пока я помню. Ты будешь жить, пока буду помнить я и мои дети и внуки…

А мы не забудем.

Не забудем никогда!

— Я могу идти? — спросила Ане, вставая.

— Да. Куда вы пойдёте, обратно в больницу? Я мог бы проводить вас… Если вы не возражаете.

Ане не стала возражать. Она подумала, что больше уже никогда в жизни не увидит это удивительное насекомое. Несмотря на видовые различия, не приходилось сомневаться, что Типаэск был больше человеком, чем некоторые люди…

Они вышли на галерею, с которой открывался вид на будущий парк, и Ане вдруг заметила серебряную бабочку, деловито порхающую вокруг одного из верхних ярусов. Вспомнился вдруг доктор Баранников и капитан, то есть, теперь уже майор, Дёмина. Ане едва не споткнулась от внезапной коварной мысли. А не разбавить ли бравому полковнику его любимые спецоперации чем-то прекрасным?

— У нас тут будет парк, — объяснила Ане своему спутнику. — Будет красиво. Я приехала, тут ещё космос сквозь обзорные окошки светил!

Умница Насти как раз повернула в их сторону, будто услышала немую просьбу Ане. Услышать она, конечно, ничего не могла, у неё не было телепатического ранга, просто совершенно случайно ей понадобилось что-то именно на этой стороне. Она держала планшет в тонких ручках, делая наброски, а может, и фотографии прямо в полёте. Удобно иметь крылья, если ты архитектор или ландшафтный дизайнер. Всегда можно оценить собственную работу с высоты, не тратя времени на запуск видкама и последующую обработку отснятых материалов.

— Да, — несколько рассеянно ответил Типаэск. — Будет красиво, не сомневаюсь.

Серебряная бабочка на лету хихикнула, помахала ручкой, выронила свой планшет и рыбкой нырнула за ним. Ане перегнулась через ограждение, ей показалось, что девчонка не справится с полётом и впилится во что-нибудь. Не впилилась. Приземлилась вполне изящно, сложила крылышки и пошла куда-то за колонну.

— Это что сейчас такое было? — спросил полковник недоумённо.

— Поздравляю, — сказала Ане, довольно улыбаясь и мысленно потирая ручки, — вам сейчас построили глазки.

— Мне?!

— Ну, не мне же. Девочка славная, я за ней давно наблюдаю. Умница. И красавица. Учится в архитектурном…

— Вы решили поработать моей сестрой, Анна Жановна? — сердито осведомился Типаэск.

— Нет, что вы, — качнула головой Ане. — Просто… Нельзя жить без любви, полковник. Я сама поняла это не так уж давно…

Она невольно погладила подарок Игоря, браслет с ящеркой-саламандрой, который носила, не снимая.

— Думаете? — он всё еще сомневался.

— Конечно, — заверила его Ане.

— Хм. А если я ей не понравлюсь…

— А если понравитесь? Откуда вам знать, пока не поговорите с нею.

— Логично.

Он вспрыгнул на ограждение и сорвался вниз, раскидывая широкие крылья. Ане проследила за его полётом, — летал полковник, как всегда, шикарно, — и тихонько вздохнула, зажимая кулачки на удачу. Пусть у них всё сложится хорошо! Пойдёт обоим на пользу.

Галерея уходила направо и вверх, а чтобы вернуться в больницу, необходимо было пройти через недостроенный парк, через те его сектора, которые уже были открыты для посещения. Ане помнила, что доктор Малькунпор провёл её по какой-то другой, более короткой, дороге. Но возвращаться обратно и искать другой маршрут не хотелось.

Ноги внезапно стали ватными, вновь затрясло, и Ане опустилась на первую попавшуюся лавочку — типично гентбарского вида, с высокой спинкой и узкой каменной доской. Коробочка с наградами отца жгла руки. Вот как так можно было прожить всю жизнь рядом и ничего, ничего вообще, не понять?! Все их ссоры. Каково приходилось папе притворяться перед родным ребёнком? Как вообще измерить всю его жизнь с момента поступления на тайную службу? Десять лет, сказал полковник Типаэск. Десять лет назад Ане было семнадцать, и она училась в медицинском, постигая азы своей нелёгкой профессии под чутким руководством доктора Альтова. Альтов погиб… и папа погиб… и вот уже год Ане жила без них, как будто так и надо было. Кто бы ей сказал два года назад, что вся жизнь полетит под откос мгновенно и сразу? А потом перевернётся с ног на голову еще раз: тот, кого искренне считала предателем и уже примирилась со страшной этой данностью, на самом деле окажется признанным героем с наградами?

— Доброго вам дня.

Ане вскинула голову. С ней заговорил один из гентбарцев-носвири, что само по себе было удивительным, они всегда держались особняком и сами не заговаривали никогда, только в ответ на прямой вопрос, да и то с оглядкой, разрешит ли сестра-сничаев. Насти не свирепствовала, но разрешения у неё всегда спрашивали, безмолвно, взглядом.

— И вам доброго дня, — ответила Ане несколько растерянно.

Что этому парню надо? Выглядел он как гном из тех же сказок, коренастый, плотный, с длинными руками ниже колена, на широкой, как лопата, кисти, шесть пальцев вместо трёх, и два из них отставлены. Такими руками, наверное, легко что-нибудь копать, и экскаватора не надо.

— Кимсирь Феолири, — назвался работник, чуть улыбаясь.

А вот улыбка его внезапно напомнила улыбку Насти и глаза были точно такие же, большие, серебристо-серые, и лицо гладкое, светлое, без бороды и усов, положенных гномам. Ане назвалась, с любопытством ожидая, что же будет дальше.

— Простите, что я отвлекаю вас от ваших размышлений, доктор Ламель, — учтиво выговорил гентбарец. — Но он пришёл с вами, и я хотел бы спросить у вас, кто это и как давно вы его знаете.

Вдалеке, у одной из колонн, как раз нарисовалась крылатая парочка.

— Это полковник Саттивик Типаэск, — сказала Ане.

— Полковник? — удивился Кимсирь. — Сничивэ не служат!

— Этот — служит. У него враги дом убили. И, знаете, он, в общем-то, неплохой… Ещё у него есть сестра-сничаев, Циссвириснопи Типи. Она — нейрохирург, работает в госпитале шесть тысяч пять на станции Кларенс. Мы работали вместе, ничего плохого о ней не могу сказать.

— Благодарю, — сказал носвири и снова посмотрел на сестру. Та кокетливо закрывалась крылом, слушая своего спутника, и больше всего похожа была сейчас не на бабочку, а на маленькую довольную кошечку.

— Беспокоитесь о ней, — мягко сказала Ане.

— У неё нет никого, кроме нас, — сумрачно пояснил Кимсирь. — Приходится. Вам ведь тоже нелегко.

— Мне? — удивилась она.

Он указал на подаренный Игорем браслет:

— Это — дар пирокинетика. Их любимый мотив. Снежная саламандра, кусающая собственный хвост, символ быстротечности жизни…

— Откуда вы знаете? — поражённо спросила Ане.

— Я изучал каменную культуру Старой Терры, — пояснил Кимсирь. — Архитектура — это летопись цивилизации, и не случайно победители инстинктивно стараются разрушить как можно больше памятников и значимых строений побеждённых. Историю можно переписать, детей покорённого народа можно перевоспитать на свой лад, но камень — камень врать не заставишь. Его можно только уничтожить.

Интересно он рассуждает. Ане с уважением посмотрела на низенького гентбарца. Вот тебе и рабочий!

— Вы правы, наверное, — сказала Ане. — Я просто… никогда об этом не думала — так.

— Вы же врач, — чуть улыбнувшись, сказал Кимсирь, и вдруг сказал: — Сестрёнка поссорилась со старшей сничаев дома. Та хотела навязать ей в мужья тех, кто был выгоден ей. Мне недоступны страсти, правящие крылатыми, да и вами, людьми, в общем-то. Но я понимаю, что заставить любить — нельзя. Ведь это касается не только партнёра для брака, а вообще всего. Звуков, запахов, музыки, — он шевельнул ладонью и добавил: — Работы. Можно заставить что-либо слушать, нюхать или делать, полюбить это — заставить нельзя. Поэтому пусть сестра выбирает сама, но… мы присмотрим. На всякий случай. И если этот ваш полковник её обидит, — он покачал головой. — Ну… Может, на него что-нибудь упадёт тогда. Когда он мимо пролетать будет.

— Он не мой, — Ане стало смешно, она еле удержалась, чтобы не хихикнуть в голос. — Но он порядочный чело… эээ…. сничивэ. Вряд ли он обидит девушку.

— Да? — с сомнением спросил Кимсирь.

— Уверена.

— Хорошо бы, если так…

Он легко поднял с дорожки какой-то камешек, даже наклоняться особенно не пришлось. Повертел его перед глазами с выражением на лице: «непорядок, безобразие, устранить». Размахнулся и ловко определил подобранное в ближайшую урну.

— А она вообще как, не слишком юна для брака? — обеспокоенно спросила Ане, проследив за полётом камешка.

Пустила козла в огород, называется… И чего было, спрашивается, лезть?

— Нет, — качнул головой Кимсирь. — Нет… В самый раз.

Трогательная забота носвири вызывала уважение. Любящий брат. Которому плевать на обычаи, приличия, собственный невысокий статус и всё, с этим связанное, лишь бы сестрёнке не причинили вреда. Насти повезло с братьями. «Надеюсь, она это когда-нибудь оценит», — подумала Ане. — «Когда-нибудь потом…»

Она встала, попрощалась с нежданным собеседником и пошла к больнице. Сейчас навестит Игоря, потом будет решать вопрос с отпуском.

Впереди ждала Старая Терра.

ГЛАВА 10

Низкие лохматые тучи сыпали мелкой искрящейся пылью. Снегоход шёл по накатанной дороге плавно и мощно, отхватывая километр за километром у пустого заснеженного пространства, обтекавшего машину слева и справа. По календарю в северном полушарии Старой Терры стояла середина весны. Но снег шёл, не переставая, а Игорь уверял, что это — именно весенний снег, тёплый, ведь за бортом всего-то навсего минус двадцать шесть по Цельсию…

Старая Терра до сих пор использовала в быту шкалу Цельсия для обозначения температур[9].

Минус двадцать шесть. Ане уже знала, что это такое. Это когда надеваешь термобельё, потом блузку с кальсонами, потом толстый свитер, вязаные шерстяные брюки, затем куртку, больше всего похожую на скафандр высшей защиты, и такие же штаны, и тебе всё равно холодно!

— Как вам терранская зима, — пробормотала Ане известную шутку. — Та, что с лужами, ещё ничего, а вот та, что со снегом…

Игорь дёрнул уголком рта, оценив сказанное. Он восстановился по дороге на Терру, всё-таки одиннадцать дней шёл скоростной кораблик внутренней медицинской службы. Целитель Белова уверяла, что выздоровление наступило полное, хотя, разумеется, посетить врача уже собственно на планете всё-таки надо. При этом Белова как-то интересно тушевалась, отводя глаза. Ане чувствовала какую-то недоговорённость, от чего ей очень хотелось устроить допрос с пристрастием, но она держала себя в руках. Врача так врача, посетим, не убудет от нас.

Игорь спешил, машина шла на приличной скорости, от чего ухало куда-то в район пяток сердце. На осторожный вопрос, что же случилось, Жаров коротко ответил: «Маме — пятьдесят восемь». Почему-то это тревожило его очень сильно, а рассказывать детали он не спешил. Ане чувствовала его настроение и опасалась надоедать с вопросами, хотя пятьдесят восемь, по сути, не возраст при среднем по Федерации в сто тридцать семь, и при смерти можно лежать только, если ранен или неизлечимо болен. Но про болезнь Игорь сказал бы, равно как и про рану…

— Смотри, — сказал Игорь. — Левее смотри, левее… Отрадное!

За холмами поднималось электрическое зарево.

Дом Жаровых стоял на окраине посёлка, на последней улочке, утонувшей в снегу. Древние пирамидальные ели протыкали макушками низкие облака и в них терялись. На заснеженных ветвях обильно висели длинные, сизые от мороза, шишки.

— Так, — сказал Игорь, заводя машину на семейную парковку. — Сейчас тщательно застегнись, обязательно закрой лицо.

— Да тут идти-то, — запротестовала было Ане.

Необходимость паковаться по самые глаза удручала.

— Тебе хватит, — сурово отрезал Игорь. — Делай, что говорю.

И тщательно проверил сам, всё ли она сделала, как надо.

… Тёмно-вишнёвая, даже на взгляд тёплая, дорожка вилась мимо стройных стволиков молодых яблонь. Эти деревья встречаются практически по всем пространствам Человечества. От планет и громадных космических стационаров до маленьких вольных поселений на каких-нибудь лунах или астероидах. Но…

На тонких чёрных ветвях доверчиво раскрывались прямо навстречу косым снежным струям розовато-белые бутоны цветов.

— Я же говорил, — посмеялся Игорь. — У нас весна…

От яблонь исходил упругий ток тепла, и снег внизу, у самого ствола, истончился, приобрёл ноздреватую форму. Сквозь него поднимались кверху синие бутоны спящих цветов.

— Пролески, — Игорь улыбнулся им как родным.

Просто удивительно, как сочетались в нём запредельная мощь и внимание к трогательным мелочам: яблоням, цветам…

— А они не замёрзнут? — спросила Ане почему-то шёпотом. — Холодно же!

— Что ты! — засмеялся Игорь. — Они адаптированы к нашей жизни. У них — весна, им тепло!

Сам он не удосужился не то, что капюшон надвинуть, надеть даже шапку. Его лицо отливало в сумеречном свете ночных фонарей тусклым серебром. Особая плёнка, продукт мутировавших сальных желез. Одно из средств защиты от дикого мороза вкупе с ускоренным метаболизмом. Тогда, на Ласточке, ничего подобного Ане не видела потому, что там было слишком тепло. Здесь, заметив впервые ещё в Кап-Яре[10], испугалась, но Игорь посмеялся и объяснил, что чем холоднее, тем плёнке толще и ярче. Всё нормально, сказал. Так и должно быть.

Из пристройки вышла женщина с двумя полными вёдрами. Пошла по дорожке впереди нас. Снег вился над её непокрытой головой, пропадал в длинной волне густых, абсолютно седых волос.

— Мама!

Она обернулась и выронила ведра:

— Игорёша! Сынок…

— Успел, — выдохнул он.

— Дождалась, — одновременно с ним выдохнула она.

Они обнялись.

Ане осторожно поставила вёдра на дорожку, подобрала несколько свалившихся в снег яблок. Яблоки были тугие, красные с жёлтыми пятнами, большие. Даже сквозь перчатки чувствовалось исходящее от них ровное, «яблочное», тепло.

— Мама, это Аня, Ане Ламель, — представил свою женщину Игорь. — Я тебе рассказывал о ней. Аня, это моя мама, Ольга Аркадьевна Жарова…

— Рада знакомству, Ольга Аркадьевна, — кивнула Ане.

Та кивнула в ответ:

— Добро пожаловать к нам, Аня. Добро пожаловать…

Едва переступили порог, как по дому прокатилась волна восторженных воплей: «Игорь вернулся»!!!

Детсад ссыпался с верхних этажей с поистине сверхсветовой скоростью. Сосчитать радостно вопящих кошмариков было вне человеческих сил. Но душ пятнадцать с копейками тут было, это точно. Игорь подхватывал каждого и подбрасывал высоко под потолок; бедные наши уши.

После того, как все младшие Жаровы перебывали в крепких Игорёшиных руках и собрались на второй заход, Ольга Аркадьевна звучно хлопнула в ладоши:

— Брысь, негодники! Успеете ещё.

Негодники брызнули в разные стороны. Сразу уровень децибел снизился вдесятеро.

И обнаружилось, что взрослых среди встречающих всего четверо. Две женщины средних лет, девушка на вид лет семнадцати со странной седой прядкой в тёмных кудрях и мальчик-подросток, изо всех сил державший себя Как Надо. То есть, по-мужски. С достоинством. Хотя завопить и прыгнуть на шею старшему брату ему очень хочется.

Ане чувствовала удивительную атмосферу старого дома, дома, не знавшего никогда тяжёлых ссор и распрей из-за наследства, дома, где жила дружная и в радости и в горе большая семья. И ей ещё больше захотелось остаться…

Потом был чай с восхитительными пампушками (Ольга Аркадьевна называла их оладьями), яблочным вареньем и неторопливой беседой. Большое семейное застолье собиралось на послезавтра, в огромной столовой, занимавшей добрую половину первого этажа. А пока тихий чай в узком кругу.

Ане думала, что говорить будет Ольга Аркадьевна, как старшая женщина семьи, но отчёт перед Игорем держал младший брат, Андрей. Степенно и обстоятельно мальчишка пересказывал неспешные события последнего года.

Вообще, если честно, Ане очень, очень устала. Перелёт с орбиты на Кап-Яр, оттуда местными авиалиниями в Пулково, от Пулково машиной в Отрадное… Сутки и двенадцать часов счастья. Игорь тоже устал, но держался, как положено старшему и мужчине. Ане же, оказавшись в тепле и покое, разморило до состояния неошкуренного бревна. Но встать, сказать «извините, я хочу спать», развернуться и уйти, было невозможно…

— Тебе через год поступать, — говорил Игорь. — Готовишься? Я уже отвоевался, теперь бить гадов тебе.

— Да, — хмуро отвечал Андрей. — Готовлюсь. И в доме из мужчин останется только Мэтт…

— По-прежнему с ним ссоришься? — осведомился Игорь.

— Нет. Поумнел, — мальчишка дёрнул плечом и добавил запальчиво: — Но он не Жаров!

— Как будто с этим кто-то спорит, — устало сказал Игорь.

Ольга Аркадьевна шевельнулась, словно хотела что-то сказать, но промолчала.

По ноге процарапалось вдруг нечто горячее. Ане вздрогнула, проснулась и едва не подпрыгнула от неожиданности. По одежде ловко вскарабкалась небольшая, в метр длиной, если без хвоста, зелёная ящерка. Уцепилась коготками за плечо, заглянула золотисто-янтарными глазищами в лицо. От ящерки исходила ровная, горячая волна, как от маленькой печки.

— Ты кто? — очаровано спросила Ане. — Погладить тебя можно?

— Это Грин, — пояснила Ольга Аркадьевна, улыбаясь. — Погладить можно, конечно же. Не бойтесь, не кусается.

Кожа на ящерицыной спинке оказалась мягкая, приятная на ощупь, сухая и горячая. Снежная саламандра-огнёвка, с комплексом паранормы пирокинеза в геноме. Игорь рассказывал, но Ане как-то не подумала, что увидит это чудо вживую, собственными глазами.

Когда-то давно учёные Старой Терры пришли к неутешительному выводу — планета срывается в долгий ледниковый период, на века, если не на тысячелетия. Стали искать способы выжить в будущем неприветливом мире. Открыли и укротили паранорму пирокинеза… И, недолго думая, перевели всю биосферу на новый геном. Это было непросто. Растянулось на несколько десятков лет, на два столетия, если уж быть точным. Но оно того стоило: изменённое человечество сумело выжить и приспособиться. Когда Старую Терру открыли вновь, изумлению потомков не было предела: они увидели неплохо развитый мир, на полном самообеспечении, со сложившимся общественным укладом, с научными станциями в околопланетном пространстве, с амбициозным проектом «Нового ковчега» — серией экспедиций в Дальний космос с целью поиска ушедших в поисках лучших миров колонистов первой волны…

— Надолго ты домой, Игорёша? — спросила старшая Жарова. — Или послезавтра снова в бой?

Он замялся, ответила Ане:

— Ему нужна реабилитация, так что, наверное, надолго. Дней так на двадцать, я думаю.

Ольга Аркадьевна подняла глаза на старшего сына.

— И что ты причинил себе на этот раз? — ласково спросила она.

Ане поймала взгляд Игоря. «Язык твой болтливый», — внятно сообщал он. Проклятье! Ане как-то не подумала, что Игорь мог не рассказывать матери всего.

— Ничего страшного, мама, — поспешно ответил Игорь на вопрос. — Ничего страшного…

Она против ожидаемого не стала спорить. Но Ане видела, что ответ её не удовлетворил.

Очень неловко получилось.

…Бывает, безумно хочешь спать, но как только добираешься до вожделённой подушки, сна ни в одном глазу, хоть плачь. Игорь спал, и, как всегда во сне, его лицо разгладилось, стало совсем мальчишеским. Ане могла смотреть на него, спящего, бесконечно. На его родное лицо, плотно сомкнутые жёсткие губы, тонкий нос, не успевший еще затянуться глубокий шрам за ухом и на шее… Волосы отросли и слегка вились, на висках уже серебрилась ранняя седина. Война старит мужчин. Война безжалостна ко всем, кто спорит. Она добавляет лишние года к возрасту и чертит морщины нa ещё молодом лице…

За широким окном покачивались на ветру мохнатые лапы елей. Чёрные движущиеся тени на лохматом, оранжевом от фонарей небе… Снег летел косыми струями, бился в окно, с еле слышным звоном стекал вниз, на подоконник, оттуда — на землю. Тинн-бомм, донеслось из общего холла. Тинн-бомм, бомм. Старинные напольные часы с маятником, деревянные, сделанные вручную одним из Жаровых еще в период изоляции, били полночь…

Ане вспоминала, как показала Игорю награды отца. Он тогда уже окреп, начал уверенно вставать и ходить по каюте. На вопрос, знал ли он об истинной роли Жана Ламеля, Игорь ответил, что нет…

— Игры спецслужб, Аня, всегда страшны именно тем, что приходится жить во лжи, — задумчиво выговорил Игорь, рассматривая строгий ряд наград в коробочке, у каждой было своё место. — Они привыкают так жить, привыкают не разбираться в средствах, ведь специфика их службы такова, что самый благородный бой тот, который ты не проиграл. Потому что проиграл — равно погиб. Проиграл — равно провал. И сколько жизней будет погублено, если не справишься? Они всегда это держат в уме. И когда полковник Типаэск посылает на верную смерть своего агента, это означает только одно: он сам готов умереть, если надо. Ты же видела его в Лисичанске. Без колебаний пошёл сам, зная, что — никто, кроме него. Они служат Человечеству. Не в смысле человечеству — только людям, а всему Человечеству, кое олицетворяет Федерация со своими четырьмя основными расами, девятью малыми и множеством взятых под протекторат единичных планетарных систем. Но я бы, — добавил Игорь, — никогда не пошёл бы в особый отдел. Мне проще врагу голову оторвать, чем ту голову холить, беречь и лелеять до будущего допроса, который не известно ещё, когда состоится и состоится ли вообще…

Ане прижалась к нему, и он поцеловал её в висок:

— Для тебя всё закончилось, моё солнце. Всё закончилось.

И вот сейчас он спал, доверившись ей безоглядно и полностью. Наверное, нигде боец-пирокинетик не спит так спокойно, кроме как в родном доме рядом с теми, кому доверяет. Доверие Игоря рождало ответную горькую нежность. «Больше мы не расстанемся», — думала Ане. — «Никогда больше. Никогда…»

Из-под кровати выбралась вдруг зелёная Грин, уставилась на Ане глазами-фонариками.

— Иди сюда, — шёпотом позвала Ане, похлопала рукой по одеялу. — Ну, иди же.

Ящерка склонила головку, словно раздумывая. Потом стремительно вскарабкалась на постель, прошлась туда-сюда и свернулась горячим клубочком в ногах.

Почти сразу же пришёл глубокий сон.

Утро занялось пронзительно-ясным, с небом необыкновенного тёмно-синего колера. Похолодало, и это чувствовалось, несмотря на царившее в доме уютное тепло. Запахи свежевыпавшего снега, негреющего солнца, мороза проскальзывали внутрь через входные двери и фильтры приточной вентиляции; легко было представить себе, как ветер свирепо треплет капюшон, стремясь добраться до нежного тела, как стягивает холодом кожу, как слепит ледяное солнце… Весна, говорил Игорь. Да уж. Если это весна, то каково здесь тогда зимой?

Ане спустилась вниз, в малую кухню. Приготовила себе кофе. Кофе здесь был местный, адаптированный к ледяному веку, что придавало зёрнам особенный аромат. Казалось, будто в горячем напитке застыли, так и не разморозившись до конца, ванильные кристаллики вечного льда.

Ане вздохнула, раскрыла маленький зелёный чемоданчик: отпуск отпуском, а обязательный практический минимум по расписанию. Ей предложили участвовать в эксперименте, суть которого отражалась в том, что с помощью хирургических имплантов надо было рисовать на специальных табличках. Потом табличка подвергалась термической обработке, рисунок застывал, и сразу было видно, где и как допущена ошибка — либо код цвета введён неверно, либо линия перекошена, либо что-то ещё. Система так же давала оценку; у Ане, к вящей её досаде, еще ни разу не выпадало двенадцать из двенадцати. В самом начале даже и до семи не добиралась! Сейчас выходило уже получше, но всё равно… далеко от идеала.

— Доброе утро, Аня.

— Доброе утро, Ольга Аркадьевна, — Ане подняла на лоб очки. — Кофе?

— Нет, не надо… — она присела за стол напротив, спросила с любопытством: — А что вы делаете?

Ане объяснила.

— Как интересно, — с уважением сказала Ольга Аркадьевна. — Термические процедуры, говорите? Вы закончили? Позвольте мне?

— Пожалуйста.

Ане передала пластинку. Ольга Аркадьевна повела рукой, и под её пальцами родилось с низким отчётливым гулом вишнёвое пламя.

— Но это же… наше Отрадное! — воскликнула Ольга Аркадьевна, рассматривая остывающий рисунок.

— Здесь можно выполнять задание, а можно попробовать нарисовать что-то своё, — объяснила Ане. — Мне захотелось нарисовать ваш посёлок. Мы когда подъезжали, я увидела на повороте… ели, дома… дорогу… Небо…

— У вас получилось вполне.

— На самом деле не очень, — огорчённо вздохнула Ане. — Видите, система дала оценку семь и девять?

— Это… мало?

— Очень. Максимальный балл — двенадцать. Вот здесь… недостаточно точно прописала код цвета, фонари должны быть оранжевыми, а вышли жёлтыми. И это вполне может стоить пациенту жизни, если не отработать данный промах в ближайшее же время. А вот линия крыш… это разрез Каховского…

— Вы — натуральнорождённая, Аня? — неожиданно спросила старшая Жарова.

— Да, — слегка удивилась Ане: было в её голосе что-то настораживающее. — Все модификации приобретённые, геном не затронут. Хотя мы — потомки первопереселенцев тринадцатого «ковчега», у нас немало носителей телепатической линии «сменор-семь» и «сменор-восемь». У меня — седьмая, и я сейчас учусь… буду держать психотренинги на третий ранг вскоре.

Ольга Аркадьевна внимательно выслушала Ане, потом покачала головой:

— В таком случае у нас вам придётся очень нелегко.

— Из-за холода?

— Не только. Лучше бы вам остаться в космосе, конечно же. К нам приезжать в гости, как вариант.

— Не понимаю, — искренне сказала Ане. — Я вам неприятна? Но ведь вроде бы не давала повода…

Старшая Жарова подняла ладонь:

— Нет, вы — хороший человек, доктор Ламель. Просто совсем скоро вы сами поймёте, насколько вам здесь придётся нелегко.

Ане молчала. Думала. Неприятным предчувствием вспомнился тот странный обмен приветствиями между матерью и сыном успел — дождалась…

На кухне возникла Настя, та самая девушка с сединой в волосах.

— Доброго утра.

— Доброго утра и тебе, — отозвалась Ольга Аркадьевна. — Кофе?

— Да.

— А вон там, я заварила, — подсказала Ане.

Она смотрела на Настю и хмурилась, ей отчего-то казалось, будто седины в тёмных волосах девушки стало больше, и каким-то странным, неприятным образом изменилось лицо: стало старше, складки в уголках губ прорезались глубже. Или вчера просто устала от долгой дороги и не разглядела девочку как следует?

Настя выпила кофе, съела немного печенья, потом ушла куда-то через вторую дверь, за которой Ане успела увидеть большие стеклянные окна, забранные на старинный манер тонкими кружевными шторами.

— У неё приобретённая прогерия Эммы Вильсон, — вдруг пояснила Ольга Аркадьевна, дождавшись, когда за Настей закроется дверь.

— Приобретённая? — удивилась Ане. — Разве это не генетически обусловленная болезнь?

— Генетически, — подтвердила старшая Жарова. — Но её очень сложно диагностировать. Ребёнок растёт и развивается, как обычные дети. Но в момент пробуждения паранормы, то есть, лет в двенадцать-шестнадцать, болезнь начинает стремительно прогрессировать, потому её так и назвали, приобретённой. Эту болезнь никак не могут локализовать генетики. Она порой обнаруживается даже на тех геномных схемах, где никогда раньше не отмечалась. Насте семнадцать, и, в общем-то…

— Ничего нельзя сделать? — напряжённо спросила Ане.

Ольга Аркадьевна покачала головой.

— Врачи стараются. Но лекарств от этой дряни не существует. Ни традиционных, ни паранормальных.

Ане зябко поёжилась. Сказала:

— Может быть, пока?

— Может быть, — легко согласилась старшая Жарова.

Помолчали. Ане разлила по чашкам новую порцию горячего кофе. Держала в озябших руках горячую кружечку, вдыхала терпкий горьковатый аромат и старалась не думать о бедной умирающей девочке, не успевшей толком пожить.

— Вчера вы обмолвились, что мой сын был ранен, — задумчиво выговорила Ольга Аркадьевна. — Насколько тяжело?

— Ну, — осторожно начала Ане, — он ведь восстановился…

— И что?

— Наверное, это говорит о том, что ранение было не настолько серьёзным, как вы думаете, Ольга Аркадьевна?

— Мне известно, что такое действительная служба, — безжалостно продолжила она. — Не надо щадить мои чувства. Я троих сыновей потеряла на войне. Имею право знать об Игоре всё.

— Ольга Аркадьевна, не надо, — тихо попросила Ане. — Пожалуйста. Если Игорь захочет, он сам расскажет. А я не могу разглашать его диагнозы.

Она отвела взгляд.

— Хорошо, пусть будет по — вашему. Собственно, я хотела попросить… Вы не отвезёте меня на энергостанцию? А потом обратно. Сама я уже не вожу. Вы умеете управляться со снегоходом?

— Конечно, — сказала Ане.

Она научилась управлять снегоходом в Кап-Яре ещё, пока ждали рейсового на Пулково, Игорь настоял. Кто не умеет водить снегоход, тот калека, авторитетно заявил он. И прогнал невесту через двухчасовой тренировочный ад в условиях, максимально приближённых к боевым. Ане сильно сомневалась, что трасса до энергостанции станет хвастаться препятствиями тренировочного полигона. По ровной-то дороге отчего бы не отвезти?

— Когда поедем? — спросила Ане.

— Лучше сейчас.

Игорь с утра еще уехал куда-то по семейным делам, прихватив с собой младшего брата. Он взял одну из машин семьи, арендованная осталась стоять. Как будто Игорь заранее предвидел, что Ане понадобится её взять. Машина была заправлена и готова к поездке, но Ольга Аркадьевна со свойственной её возрасту дотошностью заставила проверить всё буквально до винтиков. Ане тихо бесилась, но возражать не смела. В конце концов, это будущая свекровь, ей с её сыном жить, и начинать эту жизнь со скандала… В общем, пришлось терпеть.

Наконец, чек-ап был закончен, загрузились и навигатор проложил зелёной стрелкой путь от дома Жаровых до энергостанции, стоявшей далеко за пределами Отрадного.

— Атомная станция на быстрых нейтронах, — просветила Ольга Аркадьевна. — Технология замкнутого цикла, то есть при сжигании ядерного топлива происходит размножение вторичного горючего и…

Она всё знала о станции, она проработала там инженером много лет. Ане вежливо слушала. Она не понимала ничего в ядерной физике, как Ольга Аркадьевна ничего не смыслила в способах установки нейроимплантов при полной потере зрения у сапиенса тамме-отской расы. Но это не имело значения.

Трасса резво ложилась под полозья машины. Везде, куда хватало взгляда, простиралась заснеженная ледяная пустыня. Солнце, отражаясь от белой поверхности, слепило глаза, пришлось наложить светофильтр по максимуму.

— Остановитесь, пожалуйста, — вдруг попросила старшая Жарова.

— Что?

— Остановитесь, сверните на обочину. Вот так. Застегнитесь. Теперь давайте выйдем…

Ане, пожимая плечами, вышла, и тут же утонула в снегу по колено. Чертыхнулась, выбираясь на дорогу. Холод тут же захрустел на куртке.

— Оглянитесь, Аня, — предложила Ольга Аркадьевна.

Ане послушно оглянулась. Огромная заснеженная равнина, с чахлыми кустиками, торчавшими из-под снега. Небо — сине-фиолетовый колпак с яростным Солнцем у горизонта. Стрела трассы, уходящая к далёким синеватым холмам, где, если верить карте, находился большой город со странноватым для здешних мест названием: Катуорнери.

Внезапно рядом остановилась попутная машина:

— Эй! — окликнул водитель, приоткрывая колпак. — У вас всё в порядке?

— В порядке, — отозвалась Ольга Аркадьевна. — Извините…

— Точно? Ну, смотрите…

Тишина. Звенящая тишина огромного, промороженного пространства. Слабый тонкий стеклянистый звон на пределе слуха. Это ветер гнал высокий позёмок, и тот причудливыми змеями струился по ровной, занесённой вчерашним снегопадом, поверхности. Обнимал колени, подтекал под машину, белыми вихрями летел дальше. Холод начал пробираться под куртку. Ещё не настолько, чтобы бежать сломя голову в тепло, но дискомфорт уже появился.

Остановилась ещё одна машина, с тем же вопросом. И ещё. А вообще-то машин на трассе было отчего-то очень мало. И ни одна не проехала мимо…

— Мы живём в трёх часах от смерти, — спокойно заговорила Ольга Аркадьевна, ветер трепал её седые кудри, лицо вновь затянуло серебряной плёнкой. — При наших расстояниях и температурах стоит только встать на трассе с заглохшим мотором, и жизни остаётся всего на три часа. В конце третьего часа подбирают с полным набором обморожений и пневмонией. Полгода больниц в перспективе, и это еще если повезёт. Спасатели успевают не всегда. Трасса может оказаться пустой, особенно ночью… или вот как сейчас, в середине буднего дня. Ни одной встречной или попутной машины… три часа, Аня, три часа. Вам, поскольку вы не из наших краёв, наверное, даже меньше. Машина всегда должна быть заряжена! Дополнительный силовой блок — всегда наготове. Бак с топливом — всегда наполнен. Связь, управление, — всё должно быть проверено и перепроверено. Тщательно. Скрупулёзно. До запятой. Неважно, что полчаса назад всё было в норме. Важно, чтобы в норме всё было непосредственно перед выездом! Очень хочу, чтобы вы хорошенько это запомнили, вам ведь здесь жить.

Машина вдруг мерзко завыла, включила габаритные огни в мигающем режиме.

— Пойдёмте, — Ольга Аркадьевна взяла Ане под локоть. — Если сейчас же не начнём движение, к нам направят спасателей. И к кому-то другому, кто реально нуждается в помощи, они не успеют. Пойдёмте…

До самой энергостанции дорога прошла в молчании. Ане было жутко стыдно, она ела себя. Уж слишком наглядным получился урок. Она больше никогда не выведет из гаража машину, предварительно её не проверив, как Ольга Аркадьевна выразилась, до запятой. Но ей еще долго будет сниться заснеженная пустыня, толстые змеи позёмка, дикий холод и безжалостное Солнце, бьющее в лицо в упор.

В холле Управления станцией было тепло и уютно. Цветы в кадках, фонтанчик, большой аквариум с пёстрыми рыбками, мягкие креслица. Но главным сюрпризом оказалась личность того, кто к Ольге Аркадьевне вышел…

Высокий мужчина в мягком сером костюме (спецодежда?). Длинная, с хитро ввязанным блестящим шнурком, коса ниже спины. Волосы глубокого тёмно-розового цвета, такой оттенок еще называют цветом фуксии. Глаза в тон, тёмно-лиловые. Точки-крапинки по щекам как веснушки, только розовые, и такие же точки на кистях рук.

Алаурахо, удивительно. Далеко же он забрался от своего Таурона!

— Это Аня, Игорёшина невеста, — представила будущую невестку Ольга Аркадьевна. — Аня, это Мэтт… Мэттуольнеш Шокквалем, — она помолчала, и как из шлюза без скафандра в вакуум: — Мой гражданский супруг.

Межрасовый брак? Но это их дело… мало ли в Федерации подобных союзов, даже с гентбарцами, говорят, бывает, только с этими, разумеется, без сексуальной составляющей, исключительно ради совместного воспитания приёмных детей. И тут же вспомнились осуждающие слова Игоря младшему брату: «по-прежнему с ним ссоришься»? Надо думать, мальчишка, помнивший своего погибшего отца — отец обоих братьев Жаровых сгинул на войне, потому что был, как почти все пирокинетики, солдатом, — не мог простить матери чужого мужчину, да ещё другой расы.

— Рада познакомиться, — сказала Ане.

Мэтт не успел ответить. Ольга Аркадьевна вдруг покачнулась и начала медленно оседать на пол, он подхватил её, усадил в кресло. Ане затруднилась определить выражение его лица: отчаяние? Тоска? Безысходность?

Сознания, впрочем, старшая Жарова не потеряла.

— Что с вами? — тревожно спросила Ане. — Ольга Аркадьевна, что с вами?

А то сама не видела, что. Резкая бледность, с синевой под глазами, внезапно проступившие капельки пота, затруднённое дыхание.

— Старость, Анечка, — выдохнула Ольга Аркадьевна, — всего лишь старость…

Мэтт опустился на одно колено, смотрел ей в лицо. Так не смотрят на случайное увлечение…

— Пожалуй, я ошиблась, — спокойно выговорила Ольга Аркадьевна. — Пожалуй, не шесть дней и даже не два… Отвези меня домой, Мэтт. Срочно.

— Может быть, лучше в больницу? — нервно предположила Ане. — Там вам помогут!

— Мне, — усмехнулась Ольга Аркадьевна, — уже ничто не поможет…

Мэтт уже говорил что-то по своему терминалу. Сообщал о внезапной отлучке, просил кого-то выйти на замену, проследить за тем-то и тем-то, подождать того-то и того-то…

— Хороший вы человек, Аня, — сказала Ольга Аркадьевна, прикрыв глаза и улыбаясь невесть чему. — Хороший…

— Я возьму свою машину, она быстрее, — сказал Мэтт. — Пойду, подгоню её. Справитесь без меня?

— Справимся, — ответила за обоих Ольга Аркадьевна.

Ане всё еще ничего не понимала.

Мэтт гнал машину так, что казалось — ещё немного, и она, достигнув второй космической, взлетит и уйдёт в пространство. Ане поддерживала периодически терявшую сознание Ольгу Аркадьевну, и не понимала ничего. Почему они мчались сейчас домой? Почему не в больницу, не в реанимацию?! Что за дурной риск?

Написала Игорю, — голосом сообщать не хотелось, ведь Ольга Аркадьевна могла услышать, а отчего-то очень не хотелось, чтобы она слышала… В ответ пришло короткое подтверждение: сообщение принято.

Он был в дороге, Игорь. И тоже гнал как сумасшедший, чтобы успеть.

Позже Ане узнала, откуда Мэтт появился в Отрадном, и как. Что он и Ольга Аркадьевна выросли вместе, вместе учились. Что, в общем-то, обречены были на взаимные чувства с самого начала, но по молодости наломали немало дров.

Что их жизнь, наверное, легко могла бы лечь в основу приключенческого любовного сериала, какие часто транслируют по женским каналам. Наверное, авторы сериалов просто брали свои сюжеты из жизни. Какими бы бредовыми эти сюжеты ни казались, в их основе всегда лежало что-то реальное, и именно оно цепляло зрителя смотреть до финала, не отрываясь. Каждый узнавал или себя или своих знакомых или кого-то, о ком слышал от тех, кому доверял…

Ольга Аркадьевна не смогла выбраться из машины самостоятельно. Мэтт подхватил её на руки и отнёс в дом. Она потребовала своё любимое кресло-качалку, просьбу исполнили. Поставили кресло в самой большой комнате внизу, зажгли свет, в комнате начала собираться потихоньку вся семья. Прибежал Андрей, принёс снег в волосах, и снег сейчас таял, стекая по его лицу, как слёзы. Откуда ни возьмись, возникла зелёная Грин и прыгнула хозяйке на колени…

Ольга Аркадьевна с усилием подняла ладонь, положила её на спинку любимице. Все молчали, Ане нервно думала, где же Игорь, похоже, ждут, только его.

Игорь ворвался в комнату как был, в уличной одежде. Перед ним расступились, всё же он был старшим сыном в семье.

— Мама!

Игорь упал рядом с нею на колени, схватил её за руку.

— Всё хорошо, сынок, — улыбнулась она, осторожно высвободив запястье. — Всё хорошо…

Погладила своего первенца по голове, как маленького. Продолжила:

— Я за тебя спокойна, сынок. У тебя есть Аня. Андрей…

Мальчик шагнул вперёд.

— Не ссорься с Мэттом, пожалуйста. Обещай.

— Не буду, мама, — угрюмо пообещал подросток.

— Вот и хорошо. Я… я вас всех люблю, мои дети.

В её руках вдруг вспыхнул злой шар серебристого пламени, он шипел, плевался искрами, даже на взгляд казался запредельно горячим. Ещё миг, и шар обрёл форму цветка. Пышной розы на длинной тонкой ножке. Ольга Аркадьевна отдала розу Игорю.

И умерла.

Ане в ужасе смотрела, как уходит жизнь из её тела. Сознание бесстрастно отмечало этапы, как на семинаре по реанимации. Защитная реакция, попытка спрятаться в профессии. Но больше всего поражало отношение Игоря и остальных. Они восприняли случившееся как нечто обыденное. Как что-то, что все они давно ждали. С нервами, с болью, но — ожидали давно!

— Игорь… — выдавила Ане из себя

— Потом, — серьёзно сказал он. — Аня, потом…

Грин прижималась к мёртвому телу, и тихо роняла искры слёз, быстро гаснувшие в густом, настоянном на общем горе воздухе.

Звезды горели алмазным крошевом, вколоченным в черноту. Небо Земли — темное, звёзд на нем мало, галактик первой величины не наблюдается ни одной. Отчётливо невооруженным глазом виден лишь один спиральный рукав нашей собственной галактики, Млечный путь — официальное, на лоциях и картах, его название. Древние люди, предки терран, звали его Звёздным Мостом, соединяющим мир живых с миром мёртвых. Дорога в один конец. Умираешь и уходишь по ней… куда-то за горизонт событий, уходишь навсегда, без права возврата. Как же остро Ане ощущала это безжалостное «навсегда»…

Игорь объяснил ей.

За мощь паранормы пирокинеза они платили укороченным сроком жизни. Средний возраст пирокинетика составлял шестьдесят лет, плюс минус пять-семь лет. Редко кто доживал до шестидесяти семи. До семидесяти — вообще никто, не было таких случаев в истории. Многие уходили до пятидесяти. Некоторым не везло родиться с прогерией Эммы Вильсон. Такие не доживали даже до двадцати…

Проводить в последний путь Ольгу Аркадьевну неожиданно пришли очень многие. Около ста человек, в основном, пирокинетики, их легко было узнать по пламени, дрожащем вокруг сомкнутых кулаков. Наверное, так было надо, наверное, так у них принято. Никто не разговаривал, не перешёптывался.

Тишина. Мороз. Звёздное небо над головой и скрипящий снег под ногами. Ровное белое поле кладбища с аккуратными рядами гранитных камней, и над каждым камнем — одинокая роза на тонкой ножке. Роза мертвенного, серебряного, огня, заботливо поддерживаемого семьёй похороненного.

Аллея роз…

Открытый гроб положили на гранитный камень. Ольга Аркадьевна как будто спала, до сих пор разум отказывался воспринимать случившееся. Ане еще помнила её голос, прикосновение её рук, её огонь, ожививший рисунок по практикуму. Неотвратимость и скоротечность смерти подкосила её едва ли не сильнее, чем когда-то смерть папы…

Пирокинетики вскинули руки и над умершей сомкнулся громадный, порождённый общей волей огонь. Последний почёт для уходящего. Пламя цвело розами и пионами, переливалось всеми цветами радуги, дышало, жило, укрывая собой тело… и вдруг откуда-то из толпы рванулась в этот адский жар зелёное стройное тельце.

Γрин. Она, должно быть, каким-то образом пробралась к кому-нибудь в машину. И теперь собиралась уйти вслед за хозяйкой. Невыносимо видеть, как сгорает живое существо…

— Грин! — крикнула Ане, подаваясь к огню. — Γрин, назад. Вернись, Грин!

Игорь схватил за плечо железными пальцами, удержал. Но ящерка будто услышала, вывернулась из пламени, живая и невредимая, она не успела толком обгореть. Наверное, саламандре с паранормой пирокинеза сгореть не так уж просто. Она взодралась по одежде ко Ане на плечо. Та обняла её и наконец-то заплакала.

Огонь умер, рассыпался быстро тающими искрами. И на камне проступила надпись Имя, фамилия, даты жизни. Надпись «Спасибо за любовь, что навсегда осталась с нами…» И роза.

Пунцовая огненная роза, повисшая в изголовье. Серебряной она станет на третьи сутки, окончательно погаснет на сороковой день…

Тишина. Темнота. Холод. Слово — живой огонь, способный воспламенять сердца и поднимать с колен народы. Но истина всегда таится в молчании. В холодной тишине, завершающей все дороги.

Игорь взял Ане за руку. Она пошла за ним, слепая от слёз, крепко прижимая к себе зелёную ящерку.

— Я пойму, если ты решишь уехать отсюда, — говорил Игорь. — Всё же у нас условия… Климат ни к чёрту. И похороны ты будешь видеть не реже, чем рождения.

Он стоял у окна, смотрел на сад. Мохнатые заснеженные лапы елей не могли закрыть весь обзор, и сад было хорошо видно.

— Почему же ты мне не сказал? — горько спросила Ане. — Почему не предупредил?

— Ты врач, — пожал он плечами. — Я думал, ты знаешь…

— Я же с Ласточки… У нас про вас ничего не известно!

— Ты училась в Номон-центре…

— Я… я практиковалась на гентбарской расе…

— Прости, — тихо сказал Игорь. — Я не подумал.

Ане подошла к нему, обняла, прижалась плечом, головой.

— А кто же следующий? — спросила она горько. — Ты?

— Настя.

— Я знаю про Настю. А потом? Ты? Не смей умирать, Жаров, слышишь, не смей. Не прощу тебе никогда!

Он обнял её, бережно поцеловал.

— Ну, что ты, — сказал с обычной своей доброй полунасмешкой. — Я не умру.

— Никогда?

— Никогда.

— Завтра же поедем в госпиталь, — сказала Ане, — и не спорь. Пройдёшь обследование. Паранормальную диагностику. Чтобы я точно знала уже, что ты…

— Хорошо, — согласился Игорь. — Как скажешь…

— Я… — «схожу с ума», — подумала Ане, — «сливаю в унитаз карьеру, возможность обучения, интересную и перспективную работу, и снова схожу с ума»… — Я останусь, Игорь. Пойду учиться на генетика. Я разберусь, я добьюсь, я… научу вас жить. Всех вас!

— Не сходи с ума, любимая, — Игорь печально улыбнулся. — Ты — хороший хирург, зачем тебе менять специальность? На Терре отличные учёные-генетики, они работают над вопросом. Ведь раньше мы жили ещё меньше, средним считался возраст в пятьдесят лет…

— Всё равно останусь, — упрямо выговорила Ане. — Не брошу… И если есть решение, я найду его!

За окном, в просветах между облаками и мохнатыми лапами древних елей, бежал по небу Млечный путь. Рукав нашей Галактики. Звёздный мост между прошлым и будущим.

«Я не подведу», — пообещала Ане тени, идущей сейчас по нему.

Вечность ласково улыбнулась ей в ответ.

* * *

Ане Джанет Жарова-Ламель, доктор медицинских наук, ведущий специалист Академии практической биоинженерии человека, автор уникальной методики ретровирусной терапии различного рода наследственных заболеваний. Замужем, двое детей.

(Альманах «Сто знаменитостей Старой Земли», под редакцией Риммы Костяновой)

ЧАСТЬ 2

ПУТЕШЕСТВИЕ КИМСИРЯ

Насти лежала, уткнувшись носом в стену, и тихо страдала. Жить не хотелось, есть не хотелось, ничего не хотелось, а хотелось, чтобы погас свет, наступила темнота и чтобы ни о чём не думать. А старая номо семьи, помнившая еще мать бабушки Насти, не отставала.

— Что же ты, маленькая моя, всё лежишь да лежишь, — ворчала она. — Крылышки отлежишь совсем, ослабеют они, поникнут, совсем тусклыми станут. Как же ты тогда в брачный полёт поднимешься, солнышко? И минуточки не продержишься, маленькая моя. Непорядок!

— Не хочу ни в какой полёт, — буркнула Насти, накрываясь крылом. — Ничего не хочу. Уйди, Ливсоно.

— Куда же я пойду, если ты еще не кушала? — резонно возразила Ливсоно. — Вот поешь, уснёшь, и пойду.

— Не буду есть. Не буду спать!

— Ну-ну-ну, раскапризничалась, солнечный лучик. Кушать — надо, маленькая моя. Обязательно надо!

Ведь не отвяжется, Насти это понимала прекрасно. Лучше сесть и съесть всё, что старая номо принесла. Но как есть, если кусок в горло не лезет!

— Ну-ка, ещё ложечку, — приговаривала Ливсоно. — За маму. И ещё одну. За папу. И ещё — за второго папу. И за третьего…

— Не могу больше! — взмолилась Насти, отодвигая тарелку.

Там, конечно, находилась вкуснейшая вещь — мисвинум, особым образом приготовленное мясо из личинок тиширив, со специями и гентанабаривской патокой, в другое время Насти уговорила бы порцию за три мгновения и попросила бы ещё. Но не сейчас. Сейчас ком стоял в горле, а Ливсоно не успокоится, пока не перечислит всех сестёр и братьев семьи, за которых, по её мнению, нужно скушать ложечку. Тоска.

— Ишь, запал-то как тебе в душу, червие поганое, — ворчала Ливсоно. — Брось, забудь даже думать. Не стоит он тебя, как есть не стоит. И откуда только свалился на наши головы!

— Он сказал, что слишком старый для меня, — мрачно сказала Насти.

— Так, маленькая моя, так.

— Что не хочет жизнь мне ломать…

— Уже сломал, подлец окаянный.

— Что он — убийца…

— Да, убийца, как есть убийца, злодей поганый

— Он самый красивый, самый лучший, самый…

— Красивый, да, — Ливсоно поспешно прикусила язык, сообразив, что ляпнула что-то не то.

Но уже было поздно.

— Я его люблюууууу!

Насти вывернулась из-за стола, упала на постель, накрылась крыльями и застыла неподвижно, ожившее горе.

— Ну, что ж его любить, за что? — Ливсоно присела рядышком, расправила замявшийся край крыла подопечной, погладила. — Если он с самого начала так с тобой поступает. И старый он, правда что. А в первый полёт надо брать ровесников, лунная радуга. Вот мальчики какие славные были в доме Чинстиреснельв…

— Славные, как же. С ними просто летать — тошно, а ты мне их для брака подсовываешь.

— Ну, не я, мне-то куда уж там, а наша Матушка…

— Матушке что, она давно забыла, когда последний раз сама летала! Не хочу Чинтириснаэсков, никакого из них, не хочу и не буду!

— А сохнуть и в косточки заживо обращаться хочешь, — сердито сказала номо. — О себе не думаешь, о нас бы подумала. Каково нам без крепкой семьи? Братьям твоим, малышам нашим.

— А обо мне кто подумает? — рассердилась Насти, садясь и взмахивая крыльями. — Мне каково в полёт подниматься с теми, от кого тошнит? Да я… я… я лучше с Башни прыгну и крылья сложу[11], чем так, вот!

— Ну-ну-ну, разошлась, — ворчливо сказала Ливсоно, стараясь не показывать, как испугалась, услышав такое. — Не глупи.

— Ах, нусномо[12] оставь меня. Пожалуйста.

— Точно не прыгнешь?

— Точно не прыгну, — заверила Насти, а про себя подумала: «ещё не сейчас».

Но Ливсоно всё же дождалась, пока подопечная уснёт, и только потом вышла из комнаты.

За порогом ждал её старший из носвири, Кимсирь.

— Как она? — спросил тревожно.

— Плохо, — качнула головой Ливсоно. — Грозится с Башни прыгнуть со сложенными крыльями…

— А ведь и спрыгнет, нусномо, — озабоченно сказал Кимсирь. — Она у нас упрямая.

— Жалко маленькую, — вздохнула Ливсоно. — И откуда этот упырь взялся-то? Увидел девочку, задурил ей голову и бросил, поганка болотная.

— Может, она погорюет, да и успокоится? — выразил надежду носвири. — У крылатых бывает.

— А если действительно крылья сложит? Или от любовной тоски сгорит? Не ест ведь ничего, не пьёт, лежит только. Так пойдёт, она скоро не то, что в брачный полёт, а и на ноги даже подняться не сможет.

Кимсирь покрутил головой. Угроза была нешуточной. Юнцы легко идут на безумные поступки, в особенности же, на непоправимо безумные поступки, им в такой момент Галактика до звезды, Вселенная по колено.

— Что тебе та человеческая сничаев про него говорила, малыш? — спросила Ливсоно.

— Он из дома Типельв, — пожал плечами Кимсирь. — Дом погиб много лет назад…

— Ещё и бродяга одинокий, — вздохнула старая номо. — Вот беда-то… И управы не найдёшь на него, на окаянного. А так-то бы неплохо вышло: была бы наша девочка первой женщиной в доме, а не тридцать первой, как у тех же Чинстиреснельв. Кто же еще её, сироту, в первые семьи возьмёт-то…

— Второй на самом деле, — сказал Кимсирь, и пояснил: — У негодяя нашего сестра-сничивэ есть.

— Так, — сказала старая Ливсоно. — Рассказывай.

Новость о том, что братец собрался в локальное пространство Кларенс, аж за два GV перехода отсюда, разлетелась быстро. Первыми со всех ног в общую гостиную примчались, толкаясь между собой, младшие свитимь: глаза горят, энтузиазм хоть вёдрами черпай.

— Поеду один, — хмуро объяснил Кимсирь. — Нельзя бросать парк, братья. А ты, Ливсоно, за сестрёнкой присмотришь, чтобы глупостей не натворила.

— А мы? — обиженно закричали свитимь, хватаясь за ножики, которые им ещё наставник-кисвину подарил в той, прошлой жизни. — А кто тебя защищать будет?

— Защищать, — хмыкнул Кимсирь. — Тоже мне, защитнички, на шестереньках бегаете. Вам самим еще номо нужна.

— Да мы, да я… нет, я…

— Тихо, маленькие, — попросила их Ливсоно. — Тихо, цветики мои сладкие. Прав Кимсирь, вам о метаморфозе думать надо, а не о дальних поездках. Что же вы, хорошие мои, затянули с ним так-то?

— Мы не знаем, — уныло выговорила одна.

— Не знаем, — подхватила вторая.

И, хором, обиженно:

— Откуда мы знаем?!

— Не знаете, спросим у доктора Ласнилире, — ласково пообещала старая номо и пояснила в ответ на вопрошающий взгляд Кимсиря — Договорилась уже, обещал завтра придти.

— Это хорошо, — кивнул Кимсирь.

Свитимь обиженно надулись. Хитровашки, думают, по мордочкам их непонятно, что они задумали. А задумали они как-то увязаться следом, причём так, чтобы обнаружили уже на полдороге, откуда вернуться назад проблематично, а то и вовсе нельзя, во всяком случае, сразу. Возможность получить на руки два окуклившихся кокона во время такой важной миссии серьёзно беспокоила.

Ливсоно принесла наградную коробочку, которую бережно сохраняла у себя. Там лежал Солнечный Крест, награда за оборону Самистиснаривы. Кимсирь обхватил себя руками. Он по-прежнему считал, что ничего такого особенного не сделал. Ну, да, организовал отпор ольрам на гало-орбите планеты. Но только потому, что старшая свитимь семьи, умирая, дала ему ключ от систем орбитальной обороны. А уж когда командный центр был захвачен и эти сволочи показались в дверях, руки как-то сами собой схватились за плазмоган. Ну… не попадать же в плен только потому, что ты — мирный строитель и отроду в жизни никого еще не убивал?

Это уже потом Кимсирь узнал, что отчаянная оборона планеты выиграла время для основных сил ВКС Федерации. Ольров поймали и размазали, они убрались, поджавши хвост, и завод по производству оружейной плазмы на одной из лун, их главная цель, остался невредимым. Около миллиона жизней разминулись с неотвратимой гибелью. Но малую семью дома Феолельв оно не спасло…

— Не надо, нусномо, — сказал Кимсирь. — Ни к чему…

— Очень даже к чему, малыш, — возразила Ливсоно. — Люди носят свои награды… а ты отправляешься в полностью человеческий сектор, где наших нет совсем, если не считать доктора Типи.

— Они надевают награды по праздникам и на парады, — пытался отказаться Кимсирь. — Хорош же я буду… не надо.

— А еще на важные встречи, малыш, — сказала номо. — Так ты покажешь всем, что не праздно гуляешь. Заодно, может, чужая сничаев посмотрит на тебя с уважением…

— Если вообще посмотрит, — пригорюнился Кимсирь. — Мне не по статусу говорить с крылатыми…

— А знаешь, что надо сделать, маленький, чтобы она точно тебя начала слушать? — предложила Ливсоно.

— Γовори, — кивнул ей Кимсирь

До локального пространства Кларенс Кимсирь добрался без особых проблем. На пересадочных GVS мало кто обращает внимание на экзотическую внешность чужака, на то GVS и звёздные перекрёстки, чтобы сводить на краткое время самых разных существ самых разных форм. А вот уже собственно внутри локали Кларенса, на самой станции, начались проблемы.

Ну, как проблемы… Проблема — это вооружённые до зубов ольры на горизонте. А юные неумные люди — не проблема, а так… неприятности.

Кимсирь смотрел на информационном столе дорогу в гостевой сектор, где уже забронировал себе номер. Путешествовать ему было не привыкать, разве только одиночество давило. Когда нет рядом братьев, вездесущих любопытных малышей, ворчливой старой няньки и нежной сестры, оно как-то не очень по себе… За спиной Кимсирь услышал разговор двоих человеческих ребят, на эсперанто, конечно же. Голоса у них были юные, такими же, судя по словам, были мозги. Если они у них ещё были, разумеется.

— Гляди, какой урод, — громким шёпотом сказал один.

— Руки как у гориллы, — хохотнул другой.

Кимсирь знал о себе, что красив, хорошо сложен и не страдает лишним весом, потому что каждый день чистит зубы и делает зарядку без напоминаний вот уже который год. Поэтому слова юнцов пропустил мимо ушей. Но продолжал слушать, опыт жизни бок о бок с людьми говорил о том, что одними словами парни не утешатся.

Точно, пошли следом, отпуская шуточки и гогоча. Люди — существа престранные, какой бы расы они ни были — терране, тамме-оты, алаурахо и прочие, все они почему-то считают тему размножения очень смешной и, как это они выражаются, ост-ро-ум-ной, вот. Но что смешного в речи, замусоренной бесконечными воззваниями к половым органам и органам выделения? Правильно, ничего.

Один из них забежал в перёд — лицо в белую клеточку, тамме-от, значит, — и, заступая дорогу, спросил:

— Закурить не найдётся, господин хороший?

Кимсирь остановился, посмотрел на него. Сказал, тщательно выверяя каждое слово:

— Не курю. И тебе не советую.

— Может, будет выпить? Или грибочков сгрызть? — осведомился тот, что остался за спиной.

Кимсирь повернулся к нему, стараясь не упускать из виду первого. Второй был чернущим, как солнце в момент затмения, таких людей Кимсирь еще не встречал.

— Ты обгорел или таким родился? — спросил он с любопытством.

Чёрный обиделся и стремительно выбросил кулак, метя в гентбарцу лицо. Кимсирь, привыкший разнимать мелких свитимь по сто раз на дню, легко перехватил человеческую руку и легонько сжал. Юноша взвыл дурным голосом, носвири тут же разжал пальцы. Безлунный день, старшие свитимь не раз говорили, что люди — существа хрупкие. И обычная трёпка для расшалившихся малышей может стать для человека большой проблемой.

— Ах, ты урод! — завизжал тамме-от, бросай в бой.

Этого Кимсирь перехватил уже аккуратнее, двумя пальцами за ворот, отодвинул от себя отпустил. Что мальчишка при этом проехался лицом по гравийной дороже, далеко не мягкой, дело другое, верно? И тут воздух прорезал резкий свист. Полиция. Отлично.

— Что здесь происходит? — осведомился полицейский, поигрывая электрошоковой дубинкой. — Дитан, Том, — кого я вижу! Так-то вы привечаете наших гостей?

— Да он… да он сам… — зачастили оправдываться мальчики. — Это же такой…

— А-а-а, — мелкие хулиганы брызнули наутёк.

Судя по скорости, рука у чёрного не была сломана, иначе бежал бы медленнее. И то хлеб.

— Вы ведь гентбарец, верно? — спросил полицейский, с уважением поглядывая на Солнечный Крест, украшавший куртку Кимсиря.

— Да, — ответил Кимсирь и назвался. — По делу прибыл.

— Родителям этих охламонов уже отправлено уведомление о штрафе, — объяснил полицейский. — Больше они никого не потревожат. В ближайшие пятнадцать суток[13] наверняка… Вас проводить, господин Феолири?

— Нет, благодарю, я знаю дорогу…

На том и расстались.

Устроившись в номере, Кимсирь открыл информ на странице Федерального Госпиталя номер шесть тысяч пять. Внимательно изучил рабочий график доктора Типи, и, как посоветовала Ливсоно, записался к ней на приём в качестве обычного пациента. К счастью, в расписании оказалось свободное окно, которым Кимсирь тут же воспользовался. И только потом сообразил, что времени всего ничего, может ведь и не успеть добраться до госпиталя точно ко времени! Он поспешно посмотрел маршрут, затем изучил и старательно запомнил схему нужных уровней госпиталя, чтобы там уже не отвлекаться на информационные панели и сразу идти в нужном направлении…

Доктор Типи смотрела в свой терминал, решая какую-то сложную задачу, и на очередного вошедшего пациента не взглянула. Она выглядела очень уставшей, белые крылья отливали серым, в ней не было ни капли того особенного шика, каким бесконечно хвастались сничаев из больших и многочисленных домов. «Режим труда и отдыха она тоже нарушает постоянно», — с жалостью подумал Кимсирь. — «Нет у неё преданной любящей номо, такой, как Ливсоно, некому оторвать от бесконечной работы и заставить хотя бы выспаться…»

— На что жалуетесь? — устало спросила доктор Типи на эсперанто.

Кимсирь, оторопев от того, что чужая сничаев с ним всё-таки заговорила, растерял все приготовленные загодя слова и брякнул первое, что прыгнуло на язык:

— На вашего брата!

— Очень интересно, — доктор Типи, наконец-то, оторвалась от экрана. — Что же он натворил?

Кимсирь рассказал, что. Доктор Типи очень внимательно его выслушала, и под конец рассказа её лицо приняло отчётливо хищное выражение. Кое-кто попался, понял носвири. Вот и славно. Никакого сочувствия к этому Типаэску Кимсирь не испытывал. Так ему и надо, не будет честным девушкам головы морочить, а потом исчезать.

— Вы правильно сделали, что пришли ко мне… как вас? Кимсирь[14]… красивое имя… Вот, возьмите… Это мой визит, будем на связи. Вы где сейчас остановились? Так, хорошо. Больше ни о чём не беспокойтесь, остальное — моя забота…

— А что… вы решили? — набрал храбрости на вопрос Кимсирь.

Если уж она не прогнала его сразу, если выслушала, если дала плис личного визита… Отчего бы не спросить о главном?

Доктор Типи улыбнулась, на этот раз не хищно, а очень тепло, как родному:

— Я не стану обижать вашу сестрёнку, Кимсирь, — мягко сказала она. — Девочка заслуживает счастья, верно?

— Конечно! — обрадовался он, но тут же спохватился — А ваш брат? Как он отнесётся к…

Доктор Типи подняла ладонь, и носвири тут же умолк, подчиняясь вшитым в подкорку правилам приличия: никогда не спорить и не перебивать, когда говорит сничаев…

— А брата, — со вкусом сказала доктор, — мы спрашивать не станем.

Так что вернулся Кимсирь к себе в номер в очень бодром расположении духа. У сничивэ действительно не особенно спрашивали, что они думают о будущем партнёре для брачного полёте; сестрёнка могла отстаивать своё право на выбор, у её крылатых собратьев никаких прав в данном вопросе не существовало. И это было правильно и хорошо. Если рожать приходится женщине, то и выбирать отцов своим детям тоже должна женщина.

В номере Кимсиря ожидал сюрприз. Два огромных дорожных ящика в термозащите, со встроенной гравиплатформой у каждого, и яростно-алый бланк штрафа за то, что он, Кимсирь Феолири, не забрал вовремя свой багаж. Носвири осторожно обошёл подарок судьбы. У него не было багажа. Откуда это взялось? Ошибка? Перепутали при отправлении?

Разговор с диспетчером ничего не дал. «Ваш багаж», — сказала она, — «переехал вместе с вами через два GV прыжка, что вы мне голову морочите, господин хороший».

— Я — не хороший, я Феолири, — растерянно сказал Кимсирь в потухший экран.

Ладно, мой багаж, так мой багаж, решил он, и взялся за ближайший ящик. Надо было приложить ладонь, чтобы замок опознал хозяина. Замок, конечно же, его не опознает, и снова придётся разговаривать с неприветливой диспетчером…

Ящик раскрылся. А внутри…

Если носвири не отказывало зрение, внутри он видел кокон окуклившейся свитимь третьего цикла развития. Да откуда он здесь взялся… И тут же ледяной лавиной пришёл ужас осознания.

Старая Ливсомо хлопотала над умирающей от любовной тоски Насти. Где ей было уследить за вредными девчонками! А братья-носвири сделать этого подавно не могли. Во втором ящике, надо думать, вторая засранка. В том же самом виде!

Кимсирь смотрел на ящики, один вскрытый и один запертый, и понимал, что даже оллирейнский лантарг тогда вызвал в нём лишь треть нынешнего бешенства. Вот же паршивки. Негодницы! Идиотки. Кто же отправляется в дорогу в предметаморфозном состоянии. Они что, думали прибудут по адресу в бодром виде?

Да, разумеется, именно так они и думали. Как они еще могли думать, чем, у них мозгов еще нет и не будет никогда, потому что они всего лишь свитимь.

Выживут, надо будет их в кадетское отдать, узнать, в какое берут уже после третьего метаморфоза, и сдать ко всем демонам полной луны. Там они узнают, что такое дисциплина и слово старшего! Там их научат чистить туалеты зубной щёточкой. И канализационные фильтры. И…

Если выживут, вломилось в сознание. Если выживут…

Человеческий сектор. Ни одного гентбарца в округе радиусом в тысячи парсек. Пальцы сами нащупали в кармане плис визита доктора Циссви…

— Пойдёмте, — сказала доктор Типи или, как её здесь все называли, доктор Циссви. — Вы уже ничем им не поможете, Кимсирь.

Он кивнул, не в силах оторвать взгляд от двух коконов, устроенных на реанимационных кроватях.

— Они выживут? — спросил то, что больше всего волновало.

— Думаю, да. Они живы сейчас, и это всё-таки третий метаморфоз, не первый.

— Откуда вы-то можете знать? — спросил он с горечью. — Вы — врач, да, но вы — хирург, оперируете людей, а здесь…

— Я выросла на потерянной планете, — сказала доктор Циссви. — Я всё умею.

Потерянными назывались планеты, куда выбрасывало после аварий или военных действий какое-то количество гражданских, и они выживали в отрыве от какой бы то ни было цивилизации как умели, возвращаясь, как правило, к более примитивному быту. Могло смениться несколько поколений прежде, чем поисковые службы находили таких потерявшихся; прецеденты бывали.

— Это здоровые, крепкие коконы, — объяснила доктор Циссви, — без изъянов, характерных для тяжёлых предметаморфозных условий. Так что, полагаю, они выживут. Но перерождение займёт больше дней, чем обычно… Думаю, дней двенадцать или даже семнадцать, сейчас точно пока не скажешь. Вы сможете как-то продержаться эти семнадцать дней? У вас есть такая возможность?

Кимсирь кивнул.

— Да. Благодарю вас. Благодарю…

Средств, выделенных семьёй на эту поездку, хватило бы и на большее число дней. Кимсирь, как все носвири, был неприхотлив, пороков, требующих значительных денежных вливаний, не имел. А чтобы не сойти с ума от безделья, он нанялся на работы по благоустройству недавно введённого в строй нового сектора станции Кларенс. Дело нехитрое, привычное, поначалу напрягало, что в бригаде не было ни одного носвири, сплошь люди в клеточку, тамме-оты. Но они, хоть и удивлялись экзотической внешности нового работника, отнеслись к нему по-доброму, особенно когда поняли, что он способен поднять и перенести больше груза, чем все они, вместе взятые. Когда узнали о свитимь, благодаря собственной глупости и недосмотру старших оказавшихся в больнице, сочувствовали.

Особенно одна из их девушек, Шалилуой. Напросилась вместе с ним проведать девочек, и вовсе не из тяги к инопланетной экзотике; Шалилуой отнеслась к бедным детям искренне, спросила:

— Они меня слышат?

— Наверное, — сказал Кимсирь.

— А ты сам помнишь, слышал ты что-нибудь или нет?

— Не помню, — честно признался он. — Это было давно. Но считается, что дети могут услышать мать и приставленных к ним номо, поэтому с ними надо разговаривать.

— Можно, я поговорю? — спросила тамме-отка застенчиво.

— Попробуй. Только не трогай, не надо.

Она спрятала руки за спину, наклонилась поочерёдно к каждому кокону и попросила:

— Выбирайтесь скорее, мы вас ждём!

Тронуло. Кимсирь знал, что люди не очень-то любят что-нибудь, слишком уж для них чуждое. О чём там говорить, он сам такое выносил с трудом, прибегая к самодисциплине и вколоченным намертво ещё в детстве правилам приличия. Тебе чужое, другим родное. Уймись.

Но эта Шалилуой его удивила.

Потом они вместе высаживали цветы на разбитой вчера ими же самими клумбе. Брали из ящика рассаду, закапывали в грунт, поливали. Размеренная, умиротворяющая работа. Шалилуой всё время держалась рядом, стараясь прикоснуться, то рукой, то плечом. Кимсирь не обращал внимания, пока его не просветил кто-то из коллег-работников:

— Чего тянешь кота за яйца, парень? В тебя влюбились, хватай, пока горячо.

Все вокруг грохнули. Ну, люди, что с них возьмёшь. Им всегда смешно, когда про размножение. А ему, правильному носвири, что вот теперь делать?

После смены они долго сидели вдвоём на лавочке перед обзорным экраном. На экране плыли звёзды, та их часть, которую можно было видеть, если выйти на внешнюю поверхность станции Кларенс прямо здесь. Кимсирь безуспешно пытался объяснить Шалилуой проблему так, чтобы она поняла. А она то ли глупа была, то ли действительно не понимала.

— Я — гентбарец-носвири, — объяснял Кимсирь, осторожно убирая тонкие руки Шалилуой с собственной шеи.

— Такой статус? — не понимала она.

— Не совсем. Такая биология. Я не считаюсь мужчиной, Шалилуой.

— А кто же ты тогда? — удивлялась она. — Женщина?

— И не женщина. Я — носвири. Зря ты видишь во мне партнёра, Шали, это невозможно.

— Ты меня не хочешь, — обиделась она, вскакивая, щёки у неё мгновенно отсырели, еще одна странность людей. — Так бы и сказал. А то голову морочит!

Она убежала в слезах. Кимсирь только вздохнул. Она не была плохим человеком, Шалилуой. Мастером она была точно хорошим, Кимсирь много раз видел её в работе. Он бы с удовольствием построил бы ещё что-нибудь с нею вместе. Но ей явно хотелось большего. Того, чего бессмысленно ожидать от носвири…

Проказницы-свитимь выбрались из своих коконов одновременно, на тринадцатый день. И всё, на что их хватило, это пискнуть «мама» при виде белых крыльев доктора Циссви прежде, чем потерять сознание.

— Ничего, — успокоила Циссви Кимсиря, — ничего, сейчас отоспятся, мы их подкормим, уже завтра бегать начнут. Я боялась, будет хуже…

— У нашей матери тоже были белые крылья, — сказал Кимсирь. — Они перепутали… Не сердитесь, пожалуйста.

— Ну, что вы, Кимсирь, какие глупости, — отмахнулась доктор Циссви. — Кстати, я беру на послезавтра скоростной корабль, и мы все вместе летим в локальное пространство Номон…

Насти лежала неподвижно, уткнувшись носом в стену. Она уже не помнила, сколько именно дней она так лежала. Если бы старая Ливсоно не тормошила её, не заставляла есть, — она давно бы уже умерла.

«Как он мог?»— крутилась в голове одна-единственная мысль. — «Ну, вот — как?!» Ни на что другое не было ни желания, ни сил.

— Вставай, солнышко, — завела обычную свою песню старая номо, — вставай, лучико мой радостный. Там к тебе гости пришли…

— Не хочу никаких гостей, — отмахнулась Насти крылом. — И вставать не хочу…

— Матушка пришла, Насти, родная. Не огорчай Матушку.

Пришла. Опять кого-то для брака подсовывать.

— Не пойду я, — наотрез отказалась Насти. — Не пойду! Вот ни за что не пойду. Уйди, Ливсоно, уйди!

Ну, что ты с нею будешь делать!

Ливсоно вышла в коридор, сказала гостям в отчаянии:

— Не хочет она. Не силой же мне тащить её!

— Вот же невоспитанная девчонка! — возмутилась Матушка дома Феолельв. — Ну, я ей сейчас объясню правила приличия!

— Подождите, сестра, — Циссви аккуратно придержала Φеолипи за локоток. — Я думаю, вопрос можно решить без насилия. Что стоишь? — нелюбезно отнеслась она к своему брату. — Ты этот гриб вырастил[15], Сат, тебе и срезать его. Иди!

Насти лежала, накрывшись крылом, и занималась привычным уже делом: растравливала себя, холя, лелея и взращивая тоску. Она услышала шаги, но не соотнесла их с кем-то посторонним, подумала, Ливсоно вернулась, или, хуже того, Матушка вошла. Да и пусть, если так. Начнёт Матушка ругаться, да и пусть.

— Хватит дурить уже, — сказал над нею знакомый, до боли родной, голос. — Глупая.

— Ой! — Насти подхватилась, замахала на него крыльями. — ой! Я же не одета совсем. И лохматая! И без украшений… Уйдите! Уйдите!

Смешная. Полковник Типаэск, гроза врагов Федерации, боевой командир и, в анамнезе, боец оперативной службы Альфа-Геспина, смотрел на маленькую хрупкую девочку своей расы и думал о том, что…

О чём он там думал, история умалчивает. Главное, о чём спросил.

— Возьмёшь меня в полёт, Насти?

Насти осторожно выглянула из-под собственного крыла. И мстительно заявила:

— Мне надо подумать!

— Ты сестру мою на меня натравил? — спросил Типаэск у Кимсиря чуть погодя.

— Я, — не стал он отпираться.

— И что мне с тобой теперь за это сделать?

— Вторым Солнечным Крестом наградить, — не задержался носвири с ответом.

— Да ты нахал, братец! — поразился его наглости Типаэск.

— Жизнь такая. Ещё раз сестрёнку обидите, то будете иметь дело со мной.

— Страшно даже представить, на что ты способен ради сестры, — задумчиво выговорил полковник.

— Лучше даже не представляйте, — искренне посоветовал Кимсирь.

Внял Саттивик Типаэск его совету или не внял, так сразу не скажешь. Но, наверное, всё-таки внял, потому что Насти вновь ожила, и больше никогда уже не лежала в своей комнатке носом в стену…

Утро началось с шума. Свитимь, едва не расставшиеся с жизнью во время рискованной поездки в качестве багажа на станцию Кларенс, передрались друг с дружкой, а из-за чего, сами уже не помнили. Кимсирь, первый прибежавший на ор, схватил каждую за ворот и развёл руки. Они верещали, извивались, пытаясь лягнуть сначала друг дружку, потом, когда это не вышло, брата-миротворца, и тоже безуспешно.

— А ну, хватит, мокрохвостые, — велел им Кимсирь. — Унялись, живо! Не то на работу с собой возьму.

Аргумент был весомым. Поработав как-то раз пару деньков вместо робота-погрузчика, свитимь быстро поняли, что это дело не для них. Так что угроза подействовала, унялись.

— Так, — сказал Кимсирь, опуская их на пол. — А теперь пожали друг другу грабли и признались в дружбе навек.

Девочки злобно скосились друг на друга.

— Нам рассаду привезли, для клумб в седьмом секторе, — задумчиво выговорил Кимсирь, и, видя упрямство, продолжил — А платформа-то нужна для сектора пятого.

— Мир, — угрюмо буркнула одна.

— Мир, — вздохнула вторая…

Они спешили закончить парк на Номно-Орбитальной к зачёту у Насти. Пока улаживали её личные дела, серьёзно отстали от графика, теперь изо всех сил навёрстывали. Насти, кстати, старалась в последнее время летать поменьше, оно и неудивительно, живот у неё уже заметно округлился, обещая полноценные роды на полусотню детишек, не меньше. Так что на верхотуру теперь приходилось лазить самим.

— Ким! — радостно закричал кто-то над ухом. — Ким, привет!

Кимсирь выронил грабли, выпрямился. И увидел девушку-тамме-отку. Шалилуой?!

— Я в архитектурный поступила! — радостно сообщила та. — Приехала сюда на стажировку, будем теперь часто видеться.

— Ты не забыла? — спросил у неё Кимсирь.

— Ты — носвири. Да, помню. И еще в информе про вас читала. Ну, и что? Я тебя всё равно люблю, глупый ты насекомый.

Её окликнули, и она заторопилась:

— Мне пора, мы потом поговорим, я ещё верну-усь!

За спиной раздался ехидный смешок. Кимсирь обернулся, отходя от обалдения, и увидел супруга Насти. Тот злорадно потирал ладошки.

— Знаешь, как про такие ситуации говорят люди, брат-носвири? — спросил Типаэск.

Кимсирь покачал головой: нет.

— Не рой другому яму, дружище. Не рой, не то сам в неё свалишься.

И улетел, зловредно хихикая.

Кимсирь потёр ладонью затылок, уныло разглядывая тяпку в своей руке. Не было печали, как говорили всё те же люди.

Ну… может быть, еще обойдётся?

Ободрённый этой мыслью, Кимсирь воткнул тяпку в землю, возвращаясь к работе.

Он еще не знал, что ничего на самом деле не обойдётся и Шалилуой останется с ним навсегда.

Но это уже другая история…

ЧАСТЬ 3

КРАТКИЙ СПРАВОЧНИК ПО ГЕНТБАРЕЛЬВ САПИЕНС

ГЛАВА 1

ПЕРЕЧЕНЬ ВИДОВ

1.1. Снича Ев — крылатая женщина, ответственная за деторождение. Сничаев, вышедшие из фертильного возраста, идут во власть, на публичные руководящие должности, заботятся о собственном Доме, ведут клановую политику. Нередко с большим успехом занимаются искусством, культурой, архитектурой, иногда — наукой. Но самая лакомая для сничаев любого возраста область — светские сплетни, интриги и подковёрная борьба без правил. Здесь их таланты проявляются максимально ярко.

1.2. Сничив Э — крылатый мужчина, ответственный за деторождение. Политик, руководитель, научный работник, иногда — главнокомандующий планетарной армии или внутренних войск, перманентная жертва дамских межклановых склок.

Все прочие особи крыльев не имеют и, кроме свитимь, к размножению неспособны.

1.3. Свит Имь — боец, защитник, ограниченно способна к деторождению, из-за чего на человеческих языках принято определять свитимь как женщину. Может работать в медицине.

1.4. Тальп Е — боец, обычно низшего ранга — рядовой, сержант. Большинство военных иных рас определяют тальпе как пушечное мясо, и это иной раз становится последней ошибкой в их жизни. Тальпе умны, в чрезвычайных ситуациях способны действовать автономно, без командира. На человеческие языки переводится как особь женского пола из-за особенностей выделительной системы.

1.5. Чаб Ис — боец, аналогично тальпе. Выносливее и сильнее, любит и умеет драться, думать не любит, хотя умеет.

1.6. Носв Ири — строитель, работник. Гастарбайтер, прораб, ведущий инженер или, при наличии ума, сообразительности и здоровых амбиций — первый зам начальника всея стройки, размах каковой может достигать планетарного и даже межпланетного масштаба. Начальник стройки, ессно, сничивэ или сничаев. На человеческие языки переводится как особь мужского пола из-за внешнего вида и особенностей выделительной системы.

1.7. Ном О — нянька, занимается исключительно детьми младших возрастов, до второго метаморфоза. Хранит в своей памяти безумное количество сказок, легенд, волшебных историй, может сочинять — и, как правило, сочиняет, — их сама. Из-за социальной роли — работы с малышами, — переводится на человеческие языки как женщина.

1.8. Кив Исну — учитель. Обучает детей среднего возраста, от второго метаморфоза до четвёртого. Нервы кивисну, вытянутые в стальной трос, способны остановить стартующий в форсаж-режиме истребитель класса «атмосфера-пространство». На человеческие языки переводится как особь мужского пола из-за внешнего вида и особенностей выделительной системы

1.9. Сив Исноре — Врач. Рождается в неразлучной паре с профессиональным цинизмом. Будучи ещё мелочью первого цикла развития способен оперативно вытащить занозу из конечности собрата по яслям, вскрыть чирей на заду или остановить кровь, по мере взросления анатомирует по штучке всё, что шевелится, к началу четвёртого метаморфоза, благодаря вечно влипающим в проблемы сёстрам свитимь, чабиси тальпе, имеет изрядный навык полевой хирургии. Если надо драться — дерётся, причём без правил. На человеческие языки переводится как особь мужского пола из-за особенностей выделительной системы.

1.10. Рист Ипави — фермер. Занимается сельским хозяйством, практической экологией, рекультивацией земель. Агроном, агротехник, ветеринар. Драться не любит, хотя умеет. Чертовски силён. Не дразни ристипави, приголубит — не встанешь. Из-за внешнего вида человеком воспринимается как мужчина. При наличии ума, сообразительности и амбиций может стать первым замом министра планетарного сельхоза. Сам министр, разумеется, сничивэ или сничаев.

1.11. Кисм Ирув — слуга. Подай, принеси, убери. Мажордом, дворецкий, снабженец. Правая рука сничаев в достойном деле раздувания светских сплетен и дрязг. При наличии мозга — серый кардинал с неограниченным полем влияния. Выглядит по всякому, человек может посчитать как за женщину, так и за мужчину, единого мнения в переводе не существует, кое-кто предлагает называть местоимением «оно», на что кисмирув серьёзно обижаются, утверждая, что представляют собой не «оно», а «рувасме» (личное местоимение, обозначающее данную особь на чинтсахе, одном из наиболее распространённых языков Гентбариса)

1.12. Чим Ачирив — трудовой интеллигент. Инженер, изобретатель, интуист, учёный. В паре с носвири — страшная сила: теоретик плюс практик. Любознателен, умён, драться не умеет и не любит, но способен с детского возраста на коленке за пять секунд изобрести и построить с помощью носвири машину для драки, которая и накостыляет всем желающим. Чимачирив и носвири — братья навек! Выглядит по-разному, люди часто воспринимают его как «оно», не мужчиной и не женщиной, но чимачирив, в отличие от кисмирув, до звезды — он занят, обдумывает очередной прорыв в науках.

Пояснение:

Видовое разнообразие особей гентбарской расы отражено во всех языках Гентбариса, по праву считающихся самыми сложными в Галактике — двенадцать местоимений, двенадцать форм глаголов, существительных и прилагательных, и ещё два — для обозначения среднего рода, не связанного с перечисленными выше. Да, фамилии тоже склоняются! И, большей частью, личные имена. Желающих (сойти с ума) выучить любой из семнадцати языков Гентбариса — крайне мало даже среди оллирейнских ак-лиданов с их генетической памятью, раздутым ЧСВ и традиционно высокой любознательностью. Как правило, гентбарцы прекрасно учат на достаточно высоком уровне человеческие языки сами, но жалуются, что в обстоятельствах, требующих перехода на обсценную лексику, неродные языки не дают разгуляться как следует.

ГЛАВА 2

ПЕРЕЧЕНЬ ФАМИЛЬНЫХ СЛОВОФОРМ НА ПРИМЕРЕ ДОМА ТИПЕЛЬВ

Сничаев — Типи

Сничивэ — Типаэск

Свитимь — Типимь (уст.), Типови

Тальпе — Типале

Чабис — Типис (уст.), Типисаль

Носвири — Типири

Номо — Типаев

Кивисну — Типарисну

Сивисноре — Типире

Ристипави — Типаэлави

Кисмирув — Типасме

Чимачирив — Типаснив

ГЛАВА 3

ТЯГОТЫ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ

Прежде всего, собственно акт любви происходит во время полёта и отнимает так много сил, что все участники потом валяются по ложам, лопают сладкое и наливаются горячительным, обсуждая пережитое, а сничаев мрачно клянётся, иногда вслух и громко, что больше никогда в жизни не позволит ни одному мужику к себе прикоснуться. Разумеется, она врёт. Похмелье — не повод для отказа от кайфа. На пятые-седьмые сутки после окончательного восстановления может пожелать, — и обычно желает! — продолжения банкета.

Рожает сничаев за один раз от сорока до ста десяти малышей, каждый юный гентбарец не превышает размером ладошку и может самостоятельно питаться едва ли не с первых же часов жизни. Без помощи номо счастливая мать повесилась бы тут же без вариантов, потому что детишки юрки, подвижны и представляют собой сплошной магнит для неприятностей.

Коконы первого метаморфоза очень силько зависят от секрета, выделяемого ладошками матери; мать гладит куколки часами, и они растут и крепнут. Случаи детей, переживших без родной матери свой первый метаморфоз крайне редки. Проблема не решена до сих пор. Синтезировать необходимое для успешного развития куколок вещество не удаётся полностью. Но какой-то шанс синтетический секрет даёт, пусть и очень небольшой.

Телепатической восприимчивостью обладают все гентбарцы с рождения, хотя до ментальных полей, подобных инофсфере Земной Федерации или телепатическим локалям Таммееша, Гентбарис не додумался. Но младенцы первого цикла развития прекрасно осознают, кто находится рядом с ними — свой или агрессивно настроенный чужак. Во второго они инстинктивно плюют ядом, содержащим нейротоксин, отчего враг погибает на месте за считанные мгновения — цианид, он и в галактике цианид. В древние, покрытые мраком отсутствия разума, времена тело врага вполне себе съедалось, стремительно и без зазрения совести. Сейчас воспитанные гентбарские малыши стараются не тащить в рот всякую гадость. Невоспитанные, впрочем, тоже.

После первого метаморфоза способность вырабатывать яд утрачивается, ибо атавизм.

Самоназвание расы — Гентбарельв, имеет окончание обшего-среднего-разумного — ельв. Для сравнения — дом Типельв… Наиболее близкий аналог — Человечество.

Но само пространство, где проживают наши насекомообразные братья по разуму зовётся Гентбарис — с окончанием на — ис, по роду самого агрессивного представителя расы — чабис

Что, в общем-то, весьма прозрачно намекает на иx «миролюбие». Военно-промышленный комплекс Гентбариса оценивается Оллирейном достаточно высоко.

ГЛАВА 4

И ПРО ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

Надо понимать, что гентбарское разделение на касты по биологическому признаку не является чем-то застывшим намертво. В истории как собственно Гентбариса, так и Федерации, есть немало примеров, когда особь, природой предназначенная для одной социальной роли, вживалась в другую роль и исполняла её неплохо.

Например, нa вопрос, может ли носвири грамотно организовать оборону на гало-орбите планеты так, чтобы не просто продержаться до подхода основных сил ВКС Федерации, но и от души потрепать нервы и ресурсы оллирейнскому лантаргу, Кимсирь Феолири, герой Земной Федерации с Солнечным Крестом[16] в кармане, отвечает, что да. Только не надо мирного строителя до этого доводить.

Может ли кисмирув успешно руководить военным флотом, проявляя чудеса в военной стратегии, ведь это, в общем-то, дело мужчин-сничивэ или, на худой конец, свитимь? Адмирал Первого Объединённого Флота Гентбариса Ламирисув Чинстивирасме говорит, что легко, были бы талант и желание.

Могут ли няньки-номо выстроить подземный лабиринт-убежище так, что он потом простоит века? Номо из дома Ранельв говорят, ради того, чтобы малыши пережили первый метаморфоз по правилам, можно построить ещё и не такое. Но пусть лучше строят носвири, у них руки длиннее и хребет железный, им отроду легче камни таскать.

Способен ли сничивэ много лет служить в действующей армии на равных с людьми-пирокинетиками? Полковник оперативной службы Альфа-Геспина Саттивик Типаэск утверждает, что может Только советует запастись адовым терпением: пирокинетики невыносимы в общении, не умеют материться на чинтсахе грамотно и вообще, народ грубый, с во-от такими кулаками…

ЗАМЕТКИ

1

GVS — Granda Vermоtrua Staciо — Большая Пересадочная Станция, транспортный узел, связывающий то или иное локальное пространство с сетью межзвёздных трасс Земной Федерации.

2

Снежаношар — центральная звезда локального пространства, к которому относится планета Ласточка. Названа по фамилиям первооткрывателей: Вадима Снежанова и Руслана Шарафутдинова, пилотов свободного поиска «Звёздной Разведки».

3

МТ — Межзвёздный Транспорт. Аббревиатура используется для обозначения тяжёлых транспортных кораблей, перевозящих колонистов на открытые для заселения необитаемые планеты.

4

Северный гамбит, он же Датский или Нордический гамбит — один из самых агрессивных дебютов для белых. Жертвуются две центральные пешки ради быстрого развития и нападения. Рискованная игра, ибо при правильной защите чёрных белые проваливаются с треском, и быстро. — (прим. автора)

5

Грядина — 1. Блюдо — вариант шашлыка, жарится на открытом огне в саду или лесу или на берегу озерареки. 2. Название мероприятия, на котором готовится данное блюдо, ср. — «позвать на грядину».

6

Гнилопадная пиявка — эндемик другой планеты Федерации, Аркадии. На Ласточку была занесена случайно, во время второй волны колонизации. Это крупное животное — до двух метров в длину, — отличается внешним пищеварением: через жало в тело жертвы впрыскивается адский коктейль кислот, превращающий последнюю в жидкий кисель, каковой кисель пиявка и выпивает через специальный хоботок, который в состоянии покоя свёрнут красивым спиральным колечком. Человек погибает мгновенно, крупное животное вроде быка или скальной коровы — за час-полтора. Методы защиты — специальные репелленты, наносимые на ткань. Пиявки чувствительны к запахам, к тому, что пахнет — для них! — неприятно, подходить, точнее, подползать, остерегаются.

7

Альфа-Геспин — центр подготовки спецназа Военно-Космических Сил Земной Федерации.

8

Основной девиз движений «Назад к природе» и «Миру — мир!»

9

В Земной Федерации в качестве всеобщего стандарта используется шкала Кельвина.

10

Кап-Яр (разговорное) — Капустин Яр, один из гражданских космопортов Старой Терры.

11

Сложить крылья — идиома, обозначающая самоубийство.

12

Нусномо — буквально, нянюшка.

13

Мелкое хулиганьё получило пятнадцать суток общественных работ на благо станции Кларенс. Их поставили на замену и очистку канализационных фильтров. Но Кимсирь об этом никогда не узнал, у него были другие проблемы.

14

Кимсирь — дословно, Каменный Цветок.

15

«Вырастить гриб» — гентбарская идиома, аналогичная нашей «заварить кашу».

16

Солнечный Крест — высшая награда Земной Федерации.

Content

Ната Чернышева
СНЕЖНЫХ ПОЛЕЙ САЛАМАНДРЫ

ЧАСТЬ 1 СНЕЖНЫХ ПОЛЕЙ САЛАМАНДРЫ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ЧАСТЬ 2 ПУТЕШЕСТВИЕ КИМСИРЯ

ЧАСТЬ 3 КРАТКИЙ СПРАВОЧНИК ПО ГЕНТБАРЕЛЬВ САПИЕНС

ГЛАВА 1 ПЕРЕЧЕНЬ ВИДОВ

ГЛАВА 2 ПЕРЕЧЕНЬ ФАМИЛЬНЫХ СЛОВОФОРМ НА ПРИМЕРЕ ДОМА ТИПЕЛЬВ

ГЛАВА 3 ТЯГОТЫ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ

ГЛАВА 4 И ПРО ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

ЗАМЕТКИ