Яна Дубинянская

ПАНСИОНАТ

Пролог

Подъезжает автобус.

К запертым воротам. Перекошенным, ржавым, одна створка висит наискось, на другой — поверх половинки названия тонкой вязью — намотана кольцами колючая проволока, так что не разобрать, а посередине торчит огромный замок. Рядом будка, запертая, глухая. Водитель, спрыгнув на землю, уверенно идет туда.

Из автобуса выбирается беременная женщина. Подходит к решетке, берется за прохладные прутья обеими руками, прислоняется лбом. Дышит.

Следом соскакивает с подножки молодой парень, потом еще двое. Закуривают. За ними вываливается компания постарше, странная, средневеково-ряженая, их человек пять, они закуривают тоже. Постепенно из автобуса тонкой струйкой выбираются почти все пассажиры. Сигаретный дым поднимается локальным облаком, женщина у решетки морщится, отходит подальше. У ее ног сквозь чугунные прутья пробиваются, как стрелы, кожистые листья какого-то южного растения.

Маленькая японка прицеливается в ворота объективом: фотографирует. Маленький японец кладет ей руку на плечо. Две красивые девушки в мини осматриваются по сторонам. Двое веснушчатых детей, мальчик и девочка, с визгом гоняются друг за другом, веснушчатый отец прикрикивает на них, они не обращают внимания, но молчание уже нарушено. Все начинают говорить. Ровным неразборчивым гулом. Кажется, никто никого не слушает и не слышит. Бледная черноглазая девочка смотрит из окна.

Возвращается водитель и жестами подгоняет людей вернуться в автобус. Курящие пассажиры поспешно затягиваются напоследок, бросают длинные окурки на асфальт. Хрупкая старушка, едва появившаяся в проеме, возвращается в салон и выглядывает из-за занавески. Возникший из мертвой будки человек в униформе отпирает замок на воротах. Мать и отец загоняют в автобус детей. Немолодой импозантный мужчина помогает взойти на ступеньки беременной, она садится последней.

Они готовы ехать дальше. Их двадцать восемь, включительно с детьми, не считая водителя, который вообще не при чем — доставит и уедет.

Автобус въезжает внутрь, удачно вписавшись между кривыми полуоткрытыми створками, название пансионата так никто и не успевает прочесть. Едут вниз по серпантину, усыпанному сухими листьями с ярко-желтых и бордовых кустарников, растущих между вечнозелеными деревьями с мощными, уходящими в небо кронами. В стороны виляют боковые аллеи, некоторые завалены буреломом, по краям громоздятся груды стройматериалов, кое-где тонут в палой листве опрокинутые скульптуры. На одном из витков в проеме между деревьями мимолетно мелькает море спокойного серо-свинцового цвета.

Подъезжают прямо ко входу в корпус. Здесь водитель окончательно высаживает всех, открывает багажник, помогает пассажирам разобрать сумки и кофры, у кого они есть. Он торопится, прикрикивает негромким матом. Ему хотелось бы уехать поскорее отсюда.

Люди постепенно, словно вода в воронке, всасываются внутрь. Вытягиваются вереницей к стойке, за которой восседает квадратная женщина, распахнувшая перед собой гигантского формата тетрадь в клеточку. В тетради — записи от руки очень неразборчивым почерком. За спиной — фанерная доска, прошитая, как шрапнелью, круглыми отверстиями, из которых торчат массивные деревянные груши с маленькими ключами.

— В порядке очереди, — сварливо говорит женщина. — Вас много, а я одна.

Они подходят в порядке очереди, расписываются, получают ключи. Некоторые что-то спрашивают, но неуверенно и скудно. И все равно не получают ответа.

Через сорок минут вестибюль пуст; все разошлись по номерам. Вахтерша захлопывает свой гроссбух и встает. Она здесь тоже особенно не при чем, но у нее все учтено и записано.

Это удобно.

№ 23, полулюкс, южный

— Две комнаты, видишь? А ты говорил.

— Вот и хорошо. Здесь мы, в маленькой дети.

— На одном диване? Как ты себе это представляешь? Тут, смотри, две кровати, расставим к стенкам. А на диване — мы с тобой.

— А телевизор?

— Боже мой, какой теперь телевизор?!..

— Действительно… все время забываю.

— Мам, а там балкон!

— А с него море видно! И качельку!!!

— На балконе осторожнее, не кувыркнитесь.

— Мам, а можно мы пойдем покатаемся?

— На той качели, которая внизу? Мы пошли, да, пап?

— Стойте!!!

— Да не ори ты так на них. Подождите, сейчас вместе пойдем. Пока мама разберет сумки. Ага?

— Только осторожнее. Смотри за ними. Пожалуйста. Я тебя очень прошу.

№ 26, стандарт, северный

— Ну что, пацаны, кто на раскладушке?

— Гробовое молчание.

— Дураков нет, бросаем монетку. У меня где-то была… сейчас.

— А вообще ничего. Клевое довольно место. Я думал, будет хуже.

— А видали, какие девочки в сорок третьем?

— И номер уже запомнил? Ну ты и шустр, однако.

— А ты думал? На девчонок лично я монетку не бросаю, это противоречит моим религиозным убеждениям. Кто первый встал, того и тапки.

— А правда, пацаны, их же только две.

— Ничего, в тридцать втором еще две старушки, как раз для тебя.

— Идиоты… Как вы вообще можете прикалываться… сейчас?!

— А что ты предлагаешь?

— Я ничего. Где там твоя монетка? Давай, я орел.

— Держи, орел!

№ 27, полулюкс, южный

— А на балконе — Рыська!

— Я? Может, пускай Тим на балконе, менестрели всегда встречают рассветы… А мне положение не позволяет.

— Какое положение, Рысь? Интересное?

— Благородное! И на балконе холодно уже.

— Ну подожди, давай еще раз. В одной комнате Контесса с Псом, правильно?

— Ну, это да. А в другой мы с тобой, Белора. И Тим на раскладушке, а что не так?

— Все так, Рыська, счастье ты мое. Белора, ну ты меня поняла? Все так, все довольны.

— Мяв! Ну, как знаешь.

— Мур-мур. Мы с тобой чего-нибудь придумаем, ага?

— Надо было сразу брать на двоих стандарт.

— Ну, не дуйся. Я новую балладу сочинил. Для тебя, между прочим. Белора, Белора моя…

— Эй, вы там разобрались уже, кто где? А то мы с Псом хотим пойти обозреть окрестности.

— Сейчас, Конти! Не без нас. Рыська, ты плачешь, что ли? Нервы? Перестань. Все уже хорошо. Гораздо лучше, чем могло бы быть, правда.

№ 31, стандарт, южный

— Какая красота, нет, ты только посмотри…

— Видишь, а ты хотела так и остаться в тридцать втором, без балкона.

— Ну, ты же знаешь, я никогда не умела ругаться, выяснять отношения… Это ты у нас всю жизнь боец. Всегда добивалась своего, еще в школе, я помню.

— Теперь уж точно нет никакого смысла вспоминать. Работай над собой, дорогая, это имеет смысл даже в нашем возрасте. Как там Зисси?

— Кажется, спит… Ой, а ты видела объявление над стойкой?

— Их там штук двадцать.

— Ну, то… С домашними животными тут нельзя.

— И что ты предлагаешь? Выкинуть Зисси на улицу?

— Нет, что ты! Как ты могла о таком…

— Вот и молчи. Будет жить с нами, а как еще? Никому не показывать, выгуливать только в темноте… а вообще…

— Что?

— Подумай сама. Учись думать сама, это полезно, я всегда тебе говорила. Она же теперь — как мы. С теми же правами и ровно теми же перспективами… на жизнь.

№ 32, стандарт, северный

— Вы курите?

— Бросил. Начались проблемы с голосом, это профессиональное.

— А я вот не бросил, увы, не с моей профессией… Зря мы с вами все-таки уступили старушкам номер с балконом.

— Ничего, курите в форточку.

— Спасибо. Как вы думаете, это надолго?

— В каком смысле?

— В глобальном. Ну, и ближайшую конкретику тоже хотелось бы хоть как-то себе представлять… в общих чертах.

— Боюсь, это невозможно.

— Ну что ж. Надеюсь, мы с вами поладим. Я умею ладить с людьми, всю жизнь по командировкам… тут еще весьма неплохие условия.

— Да-да, согласен. Я тоже всю жизнь по гастролям, в таких дырах приходилось иногда останавливаться.

— Вот-вот! Кстати, может, закурите, а? Подумайте, зачем он вам теперь, этот ваш голос?

№ 36, стандарт, северный

— Давай, раскладывай свои вещички. Вот эта тумбочка будет твоя, для фломастеров, книжек… Что ты там делаешь?

— Смотрю на море.

— Отсюда же не видно.

— Вот.

— Где? Нет, маленькая, это не море. Это деревья шевелятся на ветру. Разложи все свое, и пойдем смотреть на настоящее море, оно с той стороны.

— Ты все придумал.

— Что?

— Все вообще. И мне не нравится.

— Мне самому не нравится… Но это не я придумал, правда. Я не знаю, кто. Ладно, если не хочешь, можешь рюкзак потом разобрать… Идем погуляем, да? Малыш?… Ты слышишь меня вообще?…

№ 39, стандарт, южный

— Кровати сейчас сдвинем, ага?

— А японцы взяли люкс.

— Так они же японцы.

— Какая разница? Они тоже молодожены, между прочим. Только понимают, что уже нет смысла.

— В чем?

— Ни в чем! Но могли бы хоть провести медовый месяц, как люди.

— А дальше?

— Какое дальше? Ты издеваешься?! Какое дальше, блин?!!

— Прекрати реветь! Достала уже.

— Быстро я тебя достала!

— Не ори! Люди за стенкой!!!

— Кто из нас орет?!!

— Дверь бы хоть закрыла на балкон!.. и занавески… ч-черт, кажется, бровь рассек…

— Где?!

— Ничего, фигня… Ну не плачь, ну что ты вечно… иди сюда…

№ 43, стандарт, южный

— Черненький ничего так.

— Тот ушастый, что ли?

— Да не ушастый, а высокий! Баскетболист, наверное. Чур он мой, договорились?

— Забирай хоть всех троих, мне-то что? Ты же знаешь, я вообще… не по этим делам.

— Ну и дура. В смысле, не хочешь понимать очевидных вещей. Никакие другие дела уже не имеют значения. Совсем.

— Прям так уж и совсем. Я на этажерку учебники кладу, ага?

— Нафига они тебе? Учить наизусть?

— А хотя бы и так. Никто не знает, что нам тут теперь понадобится.

— Могу тебе по секрету сказать. Только это не самое приличное слово. Кстати, ушастый тоже ничего, ты присмотрись. Или мелкого ботаника бери, как раз в твоем вкусе.

— Анька!..

— Успокойся, это я так шучу. Доставай купальник и пошли на пляж. У тебя же не месячные, надеюсь? Кстати, у меня тампонов нет. Что буду делать, без понятия…

№ 45, люкс, южный

(в переводе с японского)

— Осень.

— Сезон пламенеющих листьев… Но здесь все другое.

— Да… Все равно красиво. Сфотографируй меня на балконе.

— Что мы будем делать со всеми этими снимками?

— Не знаю. Но пускай будут. Я люблю тебя.

— Юми…

— Ты думаешь, мы никогда не уедем отсюда?

— Я думаю о том, что мы вместе. Пойдем.

— Сейчас. Подожди, я приду к тебе…

(пауза)

— А-ай!..

— Юми?!

— Ничего… я… Знаешь, тут из крана в ванной течет совсем холодная вода.

№ 47, люкс, южный

Старый писатель придирчиво осматривает номер. Писатель привык к лучшему, но ожидал гораздо худшего, это уравновешивает. В большой комнате скрипят четыре половицы паркета и косо накренилась этажерка. В спальне на огромной кровати слегка продавлен матрас и подозрительно подвернуто покрывало: конечно, там обнаруживается большое то ли винное, то ли кровавое пятно. Портьера над балконной дверью ассимметрично провисает на трех кольцах. Мебель на балконе пластиковая, исцарапанная, серая. Посреди круглого стола торчит надбитая пепельница.

В целом здесь можно жить.

Писатель проходит в совмещенный санузел, откручивает кран. В ванную бежит ржавая холодная струя, постепенно она светлеет и становится чуть теплее. Он оставляет воду стекать, а сам идет разбирать кофр.

У писателя немного вещей, но большинство из них явно лишние, избыточные, из предыдущей жизни. Ни к чему теперь парадный костюм, фрак, две пары лакированных туфель, подарочная трость. А одной упаковки нитроглицерина, наоборот, преступно мало. Желудочных препаратов же не осталось вовсе, а еще неизвестно, чем здесь будут кормить.

Ноутбук. Вынуть из футляра, поставить на письменный стол. Писатель всю жизнь говорил в интервью, что работает не для самовыражения или читательского успеха, а исключительно ради самого процесса.

И что теперь?

№ 48, стандарт, северный

Беременная женщина ложится поперек кровати. В окно ей видно край темнозеленой кроны дерева с большими разлапистыми листьями. Надо разобрать вещи, помыться, привести себя в порядок. Надо пойти к морю. Но нет никаких сил.

У нее срок тридцать четыре недели. Тридцать четыре. Повторить несколько раз. Повернуться на бок, найти более-менее удобное положение. Вот так.

Отдохнув и осмелев, маленькая стучит ножкой изнутри. Если присмотреться, видно, как шевелится платье. Она кладет ладонь на живот. Чувствует.

Часть первая

№ 23, полулюкс, южный

(в прошедшем времени)

В тот вечер они бесповоротно решили развестись, скрепив бесповоротность здоровым сном в разных комнатах: он на широкой супружеской постели, она — в детской, на нижнем этаже двухъярусной кроватки. И никто не пришел среди ночи отменить решенное примирительным сексом, да, собственно, никто и не ссорился — договорились же. Они всегда умели договариваться, потому и протянули так долго вместе. Попросту неприлично.

С утра — а встала Ирина рано, очень рано, на всякий случай, — Рыжего уже не было. Значит, больше никаких разговоров без адвоката. Наверное, надо позвонить в питомник, чтобы на эти выходные не возвращали детей. Но это потом, после девяти, а пока она сварила кофе и снова забралась в разбросанную Звездочкину кровать; Рыжий-Рыжий, когда дети ночевали дома, спал наверху и, кстати, то и дело будил младшую сестру своими шуточками вроде хохочущих привидений на резинке. Эту кровать давно пора убрать отсюда. Многое в жизни давно пора менять.

Прежде всего надо было сжиться с самым главным новым ощущением: она, Ирина, теперь такая, как все. Не странная женщина, не фантастическая счастливица, не закабаленная старорежимная жена, не предводительница маленького громогласного стада, не адресат разнообразных социальных льгот, не объект всеобщей зависти или как минимум интереса — а просто дама за тридцать, каких миллион. Красивая, успешная, свободная. Просто перемена статуса, и не сказать, чтобы не к лучшему. Просто надо привыкнуть.

Со стереообоев детской смотрели, многократно повторенные, две похожие мордашки, щека к щеке: Рыжий-Рыжий и Звездочка, оба огненные, в россыпи веснушек, на пару лет младше, чем сейчас — рыжие косички у Звездочки спускались только чуть ниже плеч, а сейчас уже почти до пояса. Детей они с бывшим мужем теперь будут брать на выходные по очереди, иногда по одному, иногда кто-то обоих сразу — какой график оговорят адвокаты. А вот гулять по центральному проспекту или у городских озер все вместе — Рыжий, двое детей, похожих на него настолько, что это кажется неправдоподобным, все на них всегда оборачивались, и рядом она сама со снисходительно-гордой полуулыбкой — больше никогда не будут. Ну и что? Получается, в минусе у нас картинка, видимость, экспозиция напоказ. С этим вполне можно смириться. От этого не должно быть больно.

Ирина допила кофе, поставила чашку под кровать. Все-таки было слишком, неприлично рано, чтобы кому-нибудь звонить, что-нибудь устраивать, договариваться, разруливать, как она привыкла всю жизнь. Рано собираться на работу — офис открывался с десяти, и хорошим тоном считалось опоздать на полчасика. И Димка, разумеется, еще спал. Хотя кому-кому, а Димке ей звонить не хотелось совершенно. Теперь, когда больше не было «мужа», предмета их вечных неиссякаемых хохм, живого анекдота, плавно и щекотно граничащего с настоящей неясной угрозой, которая и побуждала к осторожности, и подзаводила… Еще неизвестно, захочет ли он ее теперь — такую. Не чужую жену, мать двоих детей, недоступную, запретную, добытую с боя, а вполне свободную современную женщину, никому не обязанную и не нужную. Такую, как все.

И, кстати, если уж совсем откровенно, а скрываться ей теперь было не перед кем и не от кого, в постели Димке о-го-го как далеко до Рыжего.

Валяться дальше становилось невыносимо, Ирина поднялась, опрокинув краем одеяла чашку с кофейной гущей, убирать не стала, прошла в спальню. Рыжий застелил кровать безупречно, он делал безупречно абсолютно все, вон, даже супругу сумел подобрать практически идеально заточенную под него, хватило на целых восемь лет. Интересно, найдет ли он себе кого-нибудь еще. А может быть, уже и нашел давно, ей никогда и в голову не приходило отслеживать Рыжего, ставить программные примочки на его почту и мобильный, чем развлекались все подружки в своих недолгих головокружительных браках. Рыжий был — ее. Она привыкла, расслабилась, вжилась в роль, которую давно уже почти никто не играет. Муж, дети, семья. Да если как следует вспомнить, им не столько оглядывались, сколько посмеивались вслед.

А она совершенно разучилась быть одна. Так, чтобы никому не звонить, ничего не решать, никого не ждать. Жить в свободном обществе — значит быть свободной от него, утверждали с апломбом все дамские таблоиды. Надо будет попробовать. Наверняка ничего слишком сложного, ведь, если разобраться, все так живут.

На тумбочке возле кровати чего-то зримо не хватало: правильно, домашнего ноутбука Рыжего, за которым он всегда зависал перед сном. Ирина порывисто прошла в ванную, заранее зная, что они окажутся пустыми, те полки, где раньше стояла мужская косметика и средства для бритья — дорогие, стильные флаконы, таких мужчины никогда не покупают себе сами, это она закрывала ими каждый его праздник. Что дарить Рыжему еще, Ирина в упор не могла придумать все восемь лет. Все-таки в этом есть что-то неимоверно странное — когда настолько разные люди живут так много времени вместе.

Да, он забрал все, можно даже не проверять шкафы, не со скрупулезностью Рыжего что-нибудь забыть. Во сколько же это ему пришлось встать, чтобы собраться? Или после того разговора он и вовсе не уснул? — а она…

А она свернулась калачиком, поджала ноги на слишком короткой детской кроватки — и отключилась, без слезы, без вздоха. И правильно. Лишнее доказательство собственной самодостаточности, лишний повод себя уважать.

Отвернула кран, напуская ванну: уход за собой — несомненное преимущество женщины, свободной от обязанности ухаживать за кем-то еще. Правда, Рыжий никогда и не требовал особого ухода; ну допустим, дети другое дело, но тех пяти дней в неделю, когда они были в питомнике, Ирине обычно вполне на себя хватало, включительно с ваннами, салонами и маникюром. Однако сколько можно всей своей жизнью опровергать стереотипы? Самое время вписаться, проверить, на чем они основаны. Возможно, проникнуться и постичь.

В прозрачную воду правильной температуры — тонкая струйка перламутрового геля, горсть ароматической соли, несколько капель пряного масла. Все это куплено самостоятельно, ни один мужчина не в состоянии подобрать женщине нужную косметику, и восемь лет ничего не меняют. Строго говоря, если исходить из объективных, ощутимых параметров жизни, пригодных для дегустации на вкус, цвет, прикосновение и запах, мужчина в ней не нужен вообще ни для чего.

Расслабиться. Полностью расслабиться — так возможно только одной, совсем одной. Медленно провести ладонями по скользкой поверхности кожи, гладкой и юной, как у любой свободной женщины в ее прекрасные тридцать пять. Красивая, ухоженная, рафинированная… как все. Ну и что?

Издалека, из комнаты, донесся сквозь шум воды сигнал мобильного, смс-ка. День начинался, кто-то уже пытался выйти на связь, может быть, даже и Димка, вот-вот жизнь окажется заполненной обычными виражами, маневрами и связями, исключающими страх одиночества. Жить в обществе — значит быть свободной от него, значит уверенно рулить куда тебе надо, именно тебе самой, и если наконец-то сброшен лишний балласт, так это лишь повысит твою маневренность и скорость. Ирина плеснула напоследок по пригоршне пены в подмышки, протянула руку, наощупь шаря ладонью по стеклянной полке: где она там, наша бритва?!..

Влажная, благоухающая и недовольная — давным-давно пора было купить нормальный женский станок! — она прошлепала в комнату, едва не вступила в кофейную лужицу и выудила из-под подушки мобильный. Сообщение было не личное и не деловое, а так, рекламная рассылка. Смешная.

«Акция «Одна сатана!» Только для вас — романтическое путешествие на двоих по цене одного! Сделайте незабываемой вашу очередную годовщину! Поздравляем!»

Похоже, адвокатам придется приложить отдельные усилия, чтобы их с Рыжим контакты убрали из всевозможных социальных и коммерческих баз, ориентированных на супружеские пары.

А до восьми лет они все же не дотянули. На две недели почти.

(настоящее)

Бетонная дорожка петляет по склону, усыпанному рыжей хвоей. То спускается вниз под неощутимым углом, то срывается вниз пролетом в четыре-пять ступенек, все они выщербленные, неровные, тут надо особенно внимательно смотреть под ноги. После некоторых пролетов дорожка резко поворачивает в противоположную сторону, и каждый раз Ирине кажется, что она идет совершенно не туда. С балкона выглядело, что площадка с качелями совсем близко, по прямой наверняка так оно и есть, но серпантин издевательски виляет туда-сюда, и бесполезно пытаться срезать путь по скользкому хвойному склону.

Она прислушивается. Детских голосов не слышно, и становится совсем уж неоправданно жутко, будто их нет и не будет, нигде, совсем. Ирина ускоряет шаги, не замечает вовремя очередной лесенки, цепляется каблуком за щербину-щель, спотыкается, чуть не падает.

Сзади ее нагоняет сначала разноголосый гомон, потом топот многочисленных ног, наконец, мощная волна чужого, возможно, агрессивного присутствия. Ирина машинально отступает в сторону с дорожки, давая им путь, потому что их слишком много, они слишком уж энергично прут к цели. Они шумно протопывают мимо, она узнает их — эта компания обосновалась в номере на том же этаже, хорошо, что не прямо за стенкой, через дверь. Три девушки и двое парней, все они ряженые, в странных, даже, пожалуй, дурацких костюмах; Ирина успевает рассмотреть только последнюю девушку, одну, без пары.

Невысокая, плотненькая, с темно-рыжими волосами, заплетенными в несколько косичек и перехваченными кожаным ремешком на лбу, она одета в холщовую хламиду с кусочками звериного меха, из-под меховой опушки торчат крепкие, короткие и кривоватые ноги, переплетенные до колена ремешками плоских сандалий. Ирине хочется ее переодеть. Под ее взглядом девушка оборачивается, она, оказывается, не такая уж молоденькая — как следует за тридцать.

Они прокатываются вниз, как локальный камнепад, замирая вдали неопределенным гулом. И тогда до Ирины доносится, наконец, другой звук. Скрип. Мерный, визгливый, резкий — туда-сюда. Качели.

В сторону от бетонной дорожки ныряет узкая утоптанная тропинка. Ирина сворачивает и почти бежит. На цыпочках, чтобы не проваливаться каблуками.

Она выбегает на детскую площадку, и Рыжий оборачивается навстречу:

— Разложилась?

Ирина кивает, не глядя. Она смотрит на детей, и ей не нравится.

От самой площадки осталось немного: полукруглая лестница с четырьмя разрозненными перекладинами, крестообразный остов карусели, расколотая деревянная скульптура, изображавшая когда-то неизвестно кого. И эта ржаво-желтая лодочка, на которой они самозабвенно раскачиваются, аварийная, визжащая хлипким верхним креплением и чиркающая днищем по гнилой доске. Она может оборваться в любой момент. А он пустил.

Гневно оборачивается к Рыжему. Тот пожимает плечами:

— Попробуй согнать.

Рыжий-Рыжий приседает, вкладывая всего себя в движение, призванное толкнуть ржавую махину вперед, на противоположном ее конце Звездочка взмывает вверх, откидывается назад, и ее косички описывают в воздухе полусолнце. Оба смеются заразительно и хрустально, перекрывая невыносимый звук ржавых петель. Они смеются впервые — с тех пор. Ирина прикусывает губу, смотрит напряженно, прищурившись, как если б ее взгляд сообщал качелям дополнительную прочность. Рыжий ступает ближе и кладет руку ей на плечо.

— Надо, — говорит Ирина. — Скажи, что пойдем на море.

— Сама скажи. Меня они не слышат.

Она глубоко вдыхает, набирая с воздухом голос полный и звучный, способный преодолеть любую преграду:

— Дети! Мы идем к морю!!!

Звездочка и Рыжий-Рыжий синхронно поворачивают конопатые лица, но не перестают ритмично приседать и раскачиваться. Ирина подталкивает Рыжего в спину:

— Останови.

Она смотрит, как он подходит вплотную к визжащему маятнику лодочки, перехватывает в движении перекладину и стопорит ее; на мгновение под свитером обозначается округлость мускула. Мужчина. Простое, ощутимое, прикладное счастье. Страшно подумать, как бы мы теперь — без него?!

Дети неубедительно ропщут. Рыжий произносит с нажимом:

— Море! — и ссаживает Звездочку на землю, перехватив подмышки; из-под свитерка выглядывает голое тело, холодно, надо заправить ей маечку. Рыжий-Рыжий спрыгивает сам, лодочка при этом опасно кренится, но отец успевает зафиксировать ее ногой. Сын приземляется на корточки, упираясь ладонями в землю, похожий на рыжую худую кошку.

— Где море?

— Там, — показывает направление Рыжий. — Не бежать!

Разумеется, сын уже бежит, наперерез, через кусты. Ирина крепко сжимает дочкино запястье. Недовольная Звездочка пытается высвободиться, что-то бурчит себе под нос. Ирина наклоняется к ней:

— Пойдем за ручку, — и Рыжему: — Догони его!

Тропинка возвращается к бетонной дорожке, снова скользит под углом вниз, а затем упирается в лестницу, узкую, длинную. Рыжий-Рыжий, наверное, ее уже проскочил, и Рыжий тоже, это хорошо, что оба. Неровные ступеньки усыпаны лимонно-желтыми копейчатыми листьями, в их ворохе теряются выбоины и щели.

— Смотри под ноги, — говорит Ирина Звездочке, а сама смотрит вверх, где сквозь черные разлапистые ветви дерева, похожие на оленьи рога с дрожащими на них кое-где золотыми копейками, проглядывает спокойное серое небо.

— Ящерка!!! — восторженно кричит Звездочка. Ирина не успевает заметить.

Лесенка заканчивается, дорожка виляет влево и теперь тянется широким асфальтом далеко по прямой вдоль невысокой каменной стены. Впереди Ирина видит Рыжего с сыном, они идут чинно, за ручку, страшно похожие даже со спины. Справа между кронами полуоблетевшего кустарника уже просматривается кусочками море. Оно все еще внизу, где-то здесь должна быть следующая лестница. Какой длинный спуск.

Рыжий и Рыжий-Рыжий впереди притормаживают, ждут. Звездочка, изловчившись, вывертывает руку и бежит к ним по пятнистому от листьев асфальту. Ирина ускоряет шаги, глядя, как Рыжий подхватывает ее на руки, подкидывает над головой и ставит на землю возле себя. Насколько ж они одинаковые — все трое. И уже неважно.

Последняя лестница — металлическая, узкая, дребезжащая. Рыжий берет Звездочку на руки, а Рыжий-Рыжий норовит поскользить вниз по перилам, Ирина едва успевает удержать его за шиворот. Хотелось бы знать, сколько лет никто не пользовался этой лестницей.

Море открывается перед ними сразу все, гладкое, скучное, сероватое. У горизонта оно светлее неба. По ровной поверхности рассыпаны мелкие искорки, это странно, потому что нигде нет солнца. Вдоль моря тянется асфальтовая набережная, вся в трещинах, буграх и заплатах. Полоска гальки вдоль побережья совсем узкая, наверное, пляж размыло штормами.

— А мы пойдем купаться?

— Нет, конечно. Уже осень, холодно.

— А те дяди купаются! И тетя!

С пляжа доносится пронзительный визг, Ирина морщится. Под ноздреватым бетонным волнорезом расположилась компания с их этажа, свои экзотические шмотки они горой побросали сверху. Парни и одна из девушек плещутся в волнах, две другие в купальниках сидят на гальке, подобрав колени и взвизгивая каждый раз, когда пологая волна доплескивает до кончиков пальцев. У обеих вислые, в складку, животы, замечает Ирина, рыхлые груди, дряблые подбородки. Не девушки, а неухоженные тетки хорошо под сорок.

Из воды выбирается, широко расставив руки, коренастый мужик с мокрыми волосами до плеч и седоватой шерстью на груди и пузе. Угрожающе движется на женщин:

— О прекраснейшие Контесса и Белора! Великий Океан требует к себе ваши ослепительные сиятельства…

— Пес, прекрати!

— Пес!!!

— И взрослые же люди, — негромко говорит Рыжий. — Не понимаю.

— Мама, я хочу купаться!

— Я тоже не понимаю. Но им, наверное, легче.

— Может быть.

— Ну ма-а-ама! Папа?!

Второй мужчина тоже выходит из моря, этот выглядит помоложе, наверное, потому что узкий, худощавый, поджарый. Мальчишески прыгает на одной ноге, вытряхивая из уха воду. Подмигивает женщинам, которые предусмотрительно отодвинулись подальше от так называемого Пса, растянувшегося ничком на гальке:

— Вода теплая, рекомендую. Белора?

— Да ну тебя, Тим! Смотри вон, чтоб Рыська не потонула.

Он оборачивается к морю и смотрит, и Рыжий с Ириной смотрят тоже. Далеко от берега мелькает в почти невидимых волнах темный шар человеческой головы, отсюда не различить деталей. Та девушка, догадывается Ирина. Вот выглядывает из-под чьего-то разноцветного бархатного платья ее короткая хламида с меховой опушкой.

— Мам, ну теплая же вода!

— Может, пускай разуются и побегают по гальке? — предлагает Рыжий.

В этот момент где-то над головой рвутся тучи и в просвет ярко обрушивается солнце. Море вспыхивает огнями, деревья и кустарники на берегу проявляются сочной зеленью, тусклый осенний пейзаж мгновенно, будто на слайде, превращается в летний. Ирина чувствует на груди лишнюю тяжесть свитера, машинально оттягивает от шеи резинку ворота.

— Только побегать по самому краю? Хорошо, мам?

— Хорошо, — разрешает она. — Штаны подверните оба. Если кто намочит, сразу идем домой.

— А джемпер можно снять?

— Сними.

Она смотрит, как Рыжий помогает разуться Звездочке, садится на корточки, подворачивая ей до колен вышитые девчачьи джинсы. Рыжий-Рыжий уже внизу, носится туда-сюда вдоль кромки воды и, конечно, в первую же секунду забрызгался с ног до головы.

Обсохший Пес сгребает в охапку Контессу, Тим присаживается по-турецки рядом с Белорой, если она, Ирина, правильно запомнила, ничего себе имена, в их возрасте просто смешно, но некоторые люди категорически отказываются взрослеть. Защитная реакция от всего, что может подбросить жизнь, и бывают ситуации — теперь-то мы знаем точно — когда оно срабатывает, когда приходится как нельзя кстати любая защита. Звездочка бежит к морю, Рыжий выпрямляется на ноги. Ирина подходит ближе и прижимается к его плечу.

Из моря вылезает, спотыкаясь, крепко сбитая девушка-Рысь, ей холодно, на нее хочется набросить полотенце. Но две парочки обжимаются, не обращая на нее внимания, и она сама находит полотенце на волнорезе, заворачивается в него, съеживается в комочек.

Дети самозабвенно гоняются друг за другом на фоне огромного моря. Солнце прячется за прозрачное облако, словно опускает вуаль. Рыжий крепче обнимает Ирину, гладит ее по волосам.

Любая защита.

№ 27, полулюкс, южный

(в прошедшем времени)

— Какую еще Рысь? — материн голос звучал так, что хотелось спрятаться с головой под плед и заткнуть уши. — Оля, тебя!

Она боялась, что это Тим, что он услышит, она надеялась, что это Тим, что он… Подскочила к телефону одним коротким рысьим прыжком, стараясь оттеснить мать подальше, вдавила трубку в ухо и прикрыла рукой:

— Да?

Звонила Контесса насчет фестиваля, на Рыську снова собирались повесить встречу иногородних гостей и регистрацию участников, опять не выйдет толком побывать на открытии — она со всем соглашалась, стараясь сделать разговор покороче, прижимала ко рту ладонь, изображала в сторону матери страшные жесты, но, разумеется, без толку. Контесса много чего успела наслушаться, боже мой, как стыдно, хоть и далеко не в первый раз. И когда Рыська повесила, наконец, трубку, мать только-только начинала расходиться как следует:

— …возрасте. Тебе уже тридцать шесть, подумай только, тридцать шесть! И вместо того, чтобы нормально работать, делать карьеру…

— Я работаю, — бросила Рыська. Хотя, конечно, не стоило.

— Кем?! Менеджером в отделе какого-то там планирования! Младшим менеджером! В той же точно должности, как и десять лет назад, странно, что они тебя вообще до сих пор не уволили!..

Это не моя мать, беззвучно твердила Рыська, стиснув руками виски и уставившись в окно. Моя мать — Великая Рысь из старшей ветви высокородных Фелин, у нас тройной золотой вензель на гербе, наш девиз «Выдержка и честь», а мой отец…

— Посмотри на себя! На боках сало, на голове черт-те что, чистку лица когда последний раз делала, а? — никогда! Занялась бы собой, не девчонка давно! Двадцать лет подряд маешься дурью, сколько можно уже?! От мужа-то сбежала через две недели…

— Ты тоже, — огрызнулась она. Семейная свара уверенно выходила на обычный круг. Выдержка и честь, так с ума можно сойти, выдержка и честь…

— Я, допустим, не прискакала обратно в одной ночнушке, а отсудила у твоего отца двухкомнатную квартиру и все расходы по твоему образованию! А толку, толку, спрашивается?!

В ушах запело тоненько, пока еще вполне терпимо, но уж она-то знала точно, что мать не успокоится, пока не доведет до срыва, до истерики, до полного исступления. Все в клубе сочувствовали Рыське, что она вынуждена жить вдвоем с матерью, но чем они могли помочь? — максимум пускали иногда к себе переночевать. А Тим и не предлагал никогда.

— В тридцать шесть лет все еще играть в детские игрушки, в упор не замечая реальной жизни! Это патология какая-то! Тебе лечиться надо, Оля, ты это понимаешь?!.. Куда ты собралась?

— На работу, — соврала она.

Хотя не совсем соврала — надо будет и вправду отсидеть сегодня вечернюю смену, чтобы потом получилось без проблем отпроситься на время фестиваля. Еще и это… Рыська застонала, в ушах застучало глухими ритмичными взрывами. Мать выкрикнула из соседней комнаты что-то еще, она не расслышала. Нет, куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Втянула живот, застегивая молнию на джинсах. Ну и что? Гибкой, тоненькой и стройной должна быть какая-нибудь Пума, Пантера, а не Рысь. Благородное происхождение проявляет себя не во внешности, как уверена почему-то эта блондинистая сучка Белора, на себя бы посмотрела! — а в душевной высоте. Выдержка и честь.

…На улице было слишком много людей. Всегда их было слишком много, и Рыська уже отчаялась пытаться обмануть город, выходя из дому в часы, равноудаленные от всех суточных пиков, повсюду опаздывая и постоянно нарываясь на выговоры, даже в клубе — все равно не помогало. Людей было слишком много вообще. И особенно в метро.

Метро находилось в десятке метров от их дома, оно втягивало в себя толпу, словно голодное чудовище, и назад, конечно же, выпускало не всех. Рыська боялась ездить в метро с тех пор, как прямо при ней, буквально в нескольких шагах, две девчонки, взявшись за руки, прыгнули на рельсы перед самым поездом. Об этом случае несколько недель подряд кричали уличные мониторы и вообще все масс-медиа, мама нарочито громко включала телевизор, и даже у Контессы, куда Рыська напросилась тогда ночевать, все только об этом и говорили. На какое-то время самоубийства в метро стали регулярными, пока власти не поменяли повсюду таблички на «ищите другой выход».

Рыська глянула на электронные часы при входе, удостоверилась, что сильно опаздывает — и пошла пешком.

Она шла вдоль бесконечных витрин проспекта, стараясь смотреть в ту сторону, так в поле зрения попадали не все встречные люди, а только те, что отражались во фрагментах зеркал. Расположение витрин Рыська помнила наизусть, а одну из них — бутик средневекового платья — даже любила, всегда притормаживала посмотреть. Складки бархата, темное золотое шитье, сафьяновые длинноносые туфли. Контесса и Белора одевались именно здесь, хотя уважающие себя члены клуба шили себе одежды сами и с гордостью демонстрировали с изнанки швы ручной работы. У Рыськи тоже было самодельное бархатное платье, лиловое с желтым, но оно предназначалось лишь для больших ежегодных балов, когда благородные Фелины принимают человеческий облик. Обычно же она надевала в клуб свою шкурку Рыси, в которой чувствовала себя, как в единственной родной коже. Не то, что сейчас.

В витринных зеркалах мелькали все-таки слишком многочисленные люди и почти никогда — она сама. Рыська просто не успевала заметить, отследить, опознать себя такую, и это было страшнее всего. Город стирал ее, нивелировал, растворял в толпе. Город не хотел знать ее настоящего имени и облика, он перемалывал ее точно так же, как и сотни тысяч других оль, наташ и лен, давая тем самым основание для панического страха: а вдруг она и вправду точно такая же, как и все они?! Такая, как все. В той реальной жизни, которую, по всеобщему мнению, стоило бы признать и принять — в тридцать шесть лет.

Эти трагические для матери тридцать шесть на самом деле были сущей абстракцией: годы нанизывались друг на друга незаметно, считаясь большими королевскими балами, выездными играми, местным международным фестивалем — готовиться к нему всегда начинали за полгода, а планировать чуть ли сразу же после закрытия. Этим фестивалем Рыська особенно гордилась, она сама же когда-то его и выдумала, конечно, не одна, с друзьями из клуба, в каком это было году?… вот именно. Но ничего же с тех пор не изменилось! И в первую очередь — она сама.

Притормозила напротив очередного зеркала, прищурилась: чужая коренастая фигура в джинсах и мешковатом свитере, одутловатое пятно блеклого лица, да какая разница? Все равно это не она, не Рысь. И наплевать.

Завернула за угол и вышла на центральную площадь, отсюда до офиса топать еще два с половиной квартала, минут двадцать, не имеет значения уже. Гигантские мониторы по периметру площади завлекательно анонсировали новые подробности секс-скандала в элитном детском питомнике, сенсационную находку оторванной женской головы в парке аттракционов, шокирующие показания подозреваемых в деле о двенадцати миллиардах, интимное видео из регионов, пострадавших от селевого потока… С реальной действительностью у Рыськи были свои взаимоотношения. Она старалась по мере сил поменьше трогать эту самую реальную действительность и надеялась, что и та оставит ее в покое. Опустила пониже голову, спасаясь от мониторов, расположенных и подсвеченных с точным расчетом на притяжение всех до единого взглядов в радиусе площади.

Зажмурилась, сморгнула — и увидела Тима.

Тим в красно-синем костюме менестреля сидел на парапете возле сухого фонтана и наигрывал что-то на мандолине; шум и гудение площади глушили звук, и казалось, будто длинные пальцы Тима передвигаются по ладам и струнам без всякой цели и смысла. В треугольной шапке возле его худых ног, обтянутых разноцветным трико, лежало несколько скомканных бумажек и горсть монет. Люди, пугающе-огромная армия людей, проходили мимо него, не замечая, задрав подбородки к уличным мониторам. Впрочем, Тим тоже не обращал на них внимания. Играл, как будто он был здесь один. Рыська подошла ближе и услышала отзвук слабого голоса струны.

Она стояла рядом и слушала, забыв о времени, о работе, обо всем. Тим ее, конечно, не видел. Обычная девица, каких полгорода, только неухоженнее и старше. А он был — менестрель. Настоящий, единственный, не отсюда.

Тим доиграл одну балладу, начал следующую. За все время никто не бросил ему ни монетки, и Рыське вдруг пришло в голову, что они, возможно, смотрят на нее, которая стоит и слушает его просто так — по какому праву? Чем она, спрашивается, не такая, как все? Поспешно сунула руку в вязаный мешочек на груди, вытащила наощупь купюру и, не посмотрев, какую именно, подошла ближе и опустила в Тимову шляпу.

— Рыська?

Вскинула голову, их глаза встретились. Тим улыбался. Было что-то совершенно невероятное, фантастическое в том, что он вот так взял и узнал ее. Хотя, наверное, если разобраться…

— Ты куда сейчас?

— На работу.

— Подожди, я тебя проведу. Хватит уже на сегодня, — длинным носком туфли он подвинул к себе шляпу, сгреб купюры в ладонь. — Ну нифига себе! Рыська, мы богаты! Кофе хочешь?

Он пружинисто вспрыгнул на ноги, высыпал мелочь в кожаный кошелек на поясе, надел шляпу, забросил за спину мандолину. И они пошли вдвоем через многолюдную площадь — менестрель Тим Среброголосый и она, Рысь, последняя из высокородных Фелин, — и какая, к черту, разница, если не каждый и не сразу мог разглядеть ее под случайной, неправильной одеждой?

— Кстати, Рыська, — заговорил Тим. — Тут свалилось одно предложение, на миллион. Вот слушай…

(настоящее)

Она выходит из теплой и плотной, словно ведьминское варево, неправдоподобной ноябрьской воды — и съеживается, ждет холода, но вместо этого по всему телу взрывается дивное ощущение легкости и упругости, абсолютной свободы, неподвластности ничему. Но только на мгновение, а потом холод все-таки бьет под грудь, в чашечки мокрого купальника, пронизывает, пробирает насквозь. Рыська ищет на волнорезе полотенце. Закутывается в него и так сидит, не шевелясь и думая о том, что мокрый купальник лучше все-таки сразу снять. Тем более что никто на нее не смотрит.

Все они заняты друг другом. Теперь уже намертво, навсегда.

— А что, — громко говорит Пес, не убирая волосатой лапищи с груди Контессы, — кто-нибудь знает, во сколько у нас жратва?

— Фи, — откликается Контесса.

— Я хотел сказать, ведомо ли кому-либо из вас, в котором часу высокородным господам предложат обильную трапезу?

Все они смеются. Море мерно перекатывает гальку по линии прибоя. Купальник становится ледяным, и Рыська зябко подтыкает полотенце.

— Вроде бы в два, — лениво роняет Белора. — А сколько сейчас, Тим?

— Без четверти.

— Мяв. Тогда пора облачаться.

Белора встает, ее тяжелая грудь подпрыгивает и колышется от этого движения. На ее, Белоры, месте Рыська не стала бы показываться кому-то без корсета. Тим поднимается за ней, почти одновременно, без паузы и зазора. Идет к волнорезу, как привязанный. Сейчас она попросит его подержать полотенце. Потом затянуть корсет… бррр. Рыська отворачивается и смотрит на детей, старшего мальчика и девочку помладше, рыженьких, босых, счастливых, с визгом убегающих от маленькой волны. Дети, наверное, ничего не понимают. Но зато можно себе представить, как страшно сейчас с детьми.

На пляж спрыгивает с парапета веснушчатый мужчина, берет детей за руки, что-то втолковывает им, нагнувшись, они упираются, не хотят уходить. У волнореза громко хохочет, переодеваясь, Контесса, Пес нарочито заглядывает поверх импровизированной занавеси из своего плаща, который сам же и держит в руках, — и чего он там, спрашивается, не видел? На Белору и Тима Рыська не смотрит. Прижимая подбородком край полотенца, с трудом стягивает купальник, он цепляется за кожу, скручивается в жгут. Надо было сначала взять с волнореза белье и одежду. Она поднимается с гальки и, спотыкаясь, идет к остальным, похожая на белое привидение.

— Проголодалась? — спрашивает Пес. — Водичка ничего так, скажи? Бодрит.

— Чтоб вы не попростужались все, — заботливо говорит Контесса. — Я готова, подержи Рыське теперь.

— Не надо, — высунув из-под полотенца кисть руки, она подцепляет с теплого бетона свою родную шкурку и сандалии. Снова отходит подальше. Детей на пляже уже нет, волны размывают построенную ими несерьезную башенку из круглых камней.

Одевшись и прождав битый час наводящих красоту Контессу с Белорой — обед, конечно, давно уже идет, прикидывает Рыська, часов у нее нет и не было никогда, — все начинают подъем по бесконечным дорожкам и лесенкам, процесс куда более ощутимый, чем спуск. Высокородные дамы судорожно дышат в тесных корсетах, шумно переводит дыхание грузный Пес, — а ей, Рыське, легко и свободно, свежий вкус моря висит у нее где-то в гортани, тянет вверх, словно проглоченный воздушный шарик. Она обгоняет всех, оглядывается на верхней ступеньке очередного пролета, встречается глазами с Тимом. Он, конечно, тоже давно взбежал бы на самый верх, но вынужден вести под руку Белору, повисшую неподъемной гирей на его локте. Рыська ждет.

Когда они подходят к корпусу, серовато-палевой кубической глыбе в змеистых трещинах и прямоугольных наростах балконов, на ступеньках пусто, лишь один немолодой дядька докуривает сигарету у перил. Щелчком сбрасывает окурок в вечнозеленые кусты внизу и скрывается в дверном проеме.

— Все уже сожрали, — трагически предполагает Пес. — Рряв!

Они входят в вестибюль. Квадратная тетка за стойкой с ключами смотрит неприязненно.

— Вы не подскажете, как пройти в столовую? — спрашивает Тим.

— Номер, — без выражения отвечает она.

— Что?

— Какой номер?

— У нас? Двадцать седьмой, — учтиво вступает Контесса. — Полулюкс, южный.

— Почему не сдали ключ?

— А смысл? Мы же все вместе уходили, — Пес изнывает в нетерпении. — Столовка у вас где?

— Ключ сдавать на вахту, на обед не опаздывать, второй этаж налево, чтобы в последний раз, — монотонно говорит тетка. И умолкает, как будто в ней закончился завод.

Столовая большая, просторная, заполненная хорошо если на треть. Они присматривают себе столик у дальней стеклянной стены, в которую влипают с той стороны разлапистые листья южных деревьев. Стол накрыт на четверых: какие-то салатики, компоты, глубокие тарелки, ложки, общая алюминиевая супница на всех. Пес с невнятным рычанием бросается за стол первым, оттеснив дам, Контесса возводит глаза к потолку и жеманно опускается рядом, Белора протискивается к стеклу, увлекая за собой Тима.

Рыська остается стоять.

— Придвинь себе стул, — советует жующий Пес. — И тарелку возьми с того стола.

Бородатый мужчина в фартуке, громыхая, развозит на тележке порции второго. Сумрачно смотрит на Рыську из-под мохнатых бровей:

— Переставлять нельзя.

За соседним столиком с аппетитом доедают первое трое молодых парней. Один из них, ушастый, с наглыми черными глазами, широким жестом загребает воздух в сторону Рыськи:

— Девушка, идите к нам! Тут не занято.

— Пока, — уточняет второй, худенький и в очках. Все трое смеются.

Она сглатывает, кивает и садится рядом с ними. Не все ли равно.

Парень в очках придвигает к ней супницу, Рыська набирает себе тарелку борща, он, неожиданно для столовской еды, пахнет одуряюще вкусно. Голод становится зверским, вот что значит купаться в ноябре, и на какое-то время вытесняет собой все. Ни как кого не обращая внимания, она целеустремленно молотит ложкой и зубами, обсасывает мясо с кости, вгрызается в черный хлеб.

А ребята за столом смотрят вдаль поверх ее головы:

— Клевая вон та, которая с краю.

— С какого?

— Ну, с красивыми ногами.

— Ага. Убей мне того ковбоя.

— С челкой, дурик!

— А-а. Не знаю, по-моему, вторая как раз больше ничего. Третий размер!

— Вы из какого номера?

Последний вопрос адресован Рыське, но доходит до нее не сразу. Спрашивает белобрысый, в очках. Она лихорадочно пережевывает и проглатывает то, что во рту и отвечает с опозданием:

— Двадцать седьмой.

— Ух ты! Соседи. Мы из двадцать шестого, как раз напротив. А вы кто?

— То есть?

— Ну, вы же, наверное, эти, как их… ролевики, реконструкторы?

— Ролевики.

— Прикольно. А мы студенты. Я Стас. А это Игорь и Андрей.

Игорь и Андрей поворачивают головы, среагировав на свои имена, кивают и снова отвлекаются на молоденьких девочек у противоположной стены.

— Рысь.

Все трое опять смотрят на нее в легком ошалении, с цивилами оно всегда так. Потом Стас кивает:

— А, ну да. Очень приятно.

— Он нам второе думает везти или как, этот хмырь? — риторически спрашивает самый высокий из них, кажется, Игорь. Привстает, выискивая хмыря с тележкой сканирующим взглядом.

— Привезет, — успокаивает его Стас. — В нем же программа, все четко, без глюков.

— Ага, два раза.

— Ну слушай, не допускаешь же ты мысли, что они люди.

— Кто? — спрашивает Рыська.

Стас загадочно понижает голос:

— Эти, которые здесь работают. Ну, персонал.

Из его дальнозорких очков со значением глядят в упор большие и выпуклые, как у стрекозы, голубые глаза. Это он так шутит, наконец доходит до Рыськи. Ну и дурак. Нашел, где и когда.

Она смотрит на своих. Пес чуть ли не влип всей мордой в тарелку с борщом, Контесса аристократично поклевывает салатик, а силуэты Тима и Белоры обозначаются темным и матовым на фоне стекла, без лиц, без деталей. Там, за стеклом, замечает Рыська, начинается дождь, всю стену равномерно обседают прозрачные бусинки капель.

К соседнему столу подъезжает тележка, хмурый мужик протягивает Тиму тарелку, тот ставит ее перед Белорой. Рыська отворачивается.

— Мы типа раньше пришли, — недовольно бормочет Игорь.

— А те, кто сзади нас, уже едят! — с готовностью подхватывает ушастый Андрей. Стас морщится.

Через две минуты лязгающая тележка подкатывает и к ним. Официант, Рыське он скорее напоминает служителя морга, точными движениями автомата выдает на стол четыре тарелки второго, курицы с рисом. Рыське достается кусок грудки, она больше хотела бы ножку, но попросить поменять порцию не решается и только говорит:

— Спасибо.

Мужик не реагирует, тележка дребезжит дальше по столовой. Стас глядит на Рыську глазами грустной стрекозы. Поясняет:

— Они не могут быть людьми. Людей больше не осталось, только мы. Это данность, надо привыкнуть.

Андрей советует ему заткнуться. Получается невнятно из-за волокон мяса, застрявших у него в зубах, где он безуспешно ковыряется языком. Игорь ест сосредоточенно, спортивно, без лишних движений. Рыська смотрит в тарелку. На куске мяса дрожит лоскут пупырчатой кожи, омерзительный, жирный. Рыська залпом выпивает компот и встает из-за стола.

— Приятного аппетита, ребята.

— Спасибо, — отзывается за всех Стас. — Увидимся еще.

Уже в холле она вспоминает, что у нее нет ключа от номера. Останавливается подождать своих. Здесь тоже одну из стен почти полностью занимает огромное окно, в него стучит мелкий и мерный дождь. Деревья в окне по-осеннему гнутся под низким небом. Так странно: купались меньше часа назад, и было почти лето. Терпкого вкуса моря внутри теперь, после обеда, Рыська совсем не чувствует.

Люди начинают тянуться к выходу. Мимо нее проходят две старушки, крупная и сухонькая, беременная женщина, парочка миниатюрных японцев, седовласый импозантный мужчина, та семья с пляжа, с веснушчатыми детьми, две девушки в мини, на которых пялились ребята за столом… Наконец, появляются Контесса и Пес. Наевшийся до отвала, довольный, масленый, Пес приобнимает Рыську за талию и шепчет интимно в шею:

— Благородная Рысь, имеется заманчивое предложение прогуляться в близлежащий магазин с целью пополнить запасы полусухого красного и соответственной закуси. Идемте с нами!

Она оглядывается к окну:

— Дождь.

— Ерунда. — Пес настроен решительно. — Зато потом будет чем согреться.

— А… — Рыська смотрит в дверной проем столовой.

— А Белора и Тим подождут в номере, — приглушив голос, со значением говорит Контесса.

Так. Понятно. Рыська отступает к окну, отворачивается, сглатывает незаметно. На стекле обозначается ее отражение, темный силуэт с искрами хищно сузившихся желтых глаз. Никогда. Ни за что.

— Ключ у них? — спрашивает она, и голос умудряется не дрогнуть.

— Идиот, рряв! — отзывается за спиной Пес. — Вечно забываю про этот ключ. У меня.

— Сейчас будут идти, отдашь, — советует Контесса.

Рыська совершает резкий поворот:

— Давай сюда. Я за зонтиком сбегаю.

— У тебя даже зонтик есть? Нифига себе, запасливая…

Дальше она не слышит. Выхватывает из его руки деревянную грушу и бежит вверх по лестнице. Соображает, что поднялась на третий этаж, возвращается, сворачивает в правое крыло. Перед дверью номера напротив как раз толпятся вернувшиеся с обеда студенты, и Рыська кивает им радостно, как если бы они не виделись несколько дней. Отпирает дверь, входит в номер, полутемный и мрачный, сырой и пахнущий дождем из-за незакрытого, наверняка опять Пес позабыл, проема, ведущего на балкон.

Она прикрывает балконную дверь, включает свет в обеих комнатах, номер сразу становится внутренним и уютным, отдельным от всего остального мира. На судьбу которого уже не повлияет никто. Но если есть еще в жизни что-то важное и значимое, пускай на чей-то чужой взгляд и мелкое, стыдное, недостойное, несовместимое с благородным происхождением и женской гордостью… но оно есть, есть! — и она сделает все, что в ее слабых и смешных силах. Она не допустит. По крайней мере, сегодня, сейчас.

И никогда.

Они входят. Шепчутся в прихожей. Затем Тим подает голос:

— Рыська, ты тут?

— Уже уходишь? — спрашивает, входя и улыбаясь, Белора.

Рыська встает с дивана и еще шире улыбается им навстречу:

— Нет. Я никуда не ухожу.

№ 26, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

Весь пол был завален распечатками, через которые Андрей сначала попробовал было переступать, а потом плюнул, прошагал через комнату прямо так, оставляя на бумаге рубчатые следы кроссовок. Игоря он обнаружил на диване у окна, лежащего ничком, с головой под пледом, дрыхнущего без задних ног, из-под пледа торчащих. Ну-ну.

Хохотнул и с размаху возложил руку ему на плечо.

Игорь взвился, как ужаленный, взмахнув клетчатыми крыльями, несколько распечаток спланировали на пол. Нетбук, с которым он, оказывается, спал в обнимку, накренился и поехал к краю, Андрей едва успел его подхватить и получил ошалелое «спасибо».

— Однако, — произнес он, обозревая окрестности.

— Занимаюсь, — скорбно отозвался Игорь. — Всю ночь зубрил. И еще четырнадцать тем.

— Ты псих.

— Ты не понимаешь, — Игорь выпрямился на диване и отчаянно тер виски. — Батя вчера звонил. Он узнал откуда-то про Светкин аборт.

— Ну и что?

— Ну и все! Сказал, что не вложится в модуль. Вообще не вложится, прикидываешь?!

Некоторое время Андрей думал. Сначала молча и неподвижно, торча, как дурацкий столб с оттопыренными ушами, посреди белого в мелкий шрифт и столбики формул безбрежного моря, потом огляделся по сторонам, узрел неподалеку стул, собрал с него распечатки стопкой на подоконник и оседлал спинкой вперед. И запустил мыслительный процесс вслух:

— Ну, чтобы вообще, это маловероятно. Максимум урежет сумму в воспитательных целях, но не ниже проходного балла. Иначе получается что?… три года псу под хвост, его же бабки, которые, если ты завалишь, никто ему не вернет. Не может же он, в самом деле, рассчитывать, что ты не завалишь.

— Его заклинило. Говорит, в его время студенты учились своей головой.

— Ага, и женились по залету.

— Я идиот, — Игорь зажмурился, взъерошил волосы. — Она же тогда говорила, что…

— Ты идиот, — согласился Андрей.

Некоторое время они сидели молча. День за окном был веселый и яркий, вообще-то Андрей заглянул сюда, потому что намечалась грандиозная пьянка на природе, обещавшая плавно перейти в черт знает что на даче у одной девчонки, давно неравнодушной к Игорю, а ее лучшая подружка-симбионт — порознь их никто никогда не видел — была очень даже себе ничего… В общем, получалась какая-то ерунда. И всего лишь осенний модуль, снисходить до которого по жизни считалось стремным для нормального студента. Совершенно не укладывалось в голове.

— Который час? — спросил Игорь.

— Полчетвертого, — на пикник собирались к пяти и, по идее, было еще не все потеряно. — Я точно тебе говорю: забей. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Он вложится, вот увидишь. Пускай не по полной, но…

— Ты не знаешь моего отца. Полчетвертого? Пойду умоюсь, сейчас должен Стас прийти.

— Нафига?

Игорь поднялся с дивана, выпрямился во весь свой неотразимый для девчонок рост и направился в сторону душевой, тоже сначала стараясь по-журавлиному ступать в просветы между распечатками, а потом плюнул и зашагал просто так; листы бумаги липли к его босым потным подошвам. Скрылся за дверью, расписанной разнообразной смешной похабщиной, оттуда донесся шум воды и его приторможенный ответ:

— Заниматься будем вдвоем.

— Ага. Ну, тогда я пошел. Эти изысканные утехи противоречат моим религиозным убеждениям.

Андрей привстал, громко пошарудил под собой ножками стула, потопал ногами по полу, но с места не двинулся. По его коварному расчету, когда Игорь, уже окончательно простившийся с радостями жизни, выйдет из душа, самое время будет развернуть перед ним сверкающую перспективу пикника и девчонкиной дачи. Хотя про дачу, возможно, так сразу и не стоит, перешугается еще — после фокуса, выкинутого этой дурой Светкой…

Но тут хлопнула входная дверь, и появился Стас.

— Привет.

— Привет, — полуобернувшись, отозвался Андрей. — Игорь в душе, а я ухожу уже.

Стас был, если разобраться, нормальный парень, без особых тараканов и завихрений, и все равно в его присутствии сразу становилось не по себе, как в обществе экзотического насекомого, о котором не известно точно, ядовитое оно или просто странное на вид. Стас, единственный на их курсе, учился на внеконтракте: не по социалке или госгуманитарной квоте, а на чистом внеконтракте, то есть без каких-либо взносов вообще. О своих предках он особенно не распространялся, но, по слухам, семья была вполне обеспеченной. Просто они не считали целесообразным вкладываться в сессии и модули по системе образовательного тотализатора — их сынуля все блестяще сдавал сам. Учил темы, решал задачи, писал рефераты и курсовые, даже лабораторные выполнял!.. Зачем ему это было нужно, никто на курсе категорически не мог постичь. Разумеется, со Стасом не дружили; правда, и обструкции не подвергали, кому он нужен?… Он был сам по себе — с первого курса. Кажется, его устраивало.

— Никакой системы, — пробормотал Стас, оглядывая бумажные горы. — Фиг что-то усвоишь. Ладно, будем устаканивать.

— Я пошел, — Андрей слез, наконец, со стула. Почему-то при Стасе было стремно топать к выходу прямо по распечаткам.

Тем временем тот присел на корточки возле дверей, как раз поперек дороги, поправил на носу очки (очень усиливавшие его насекомовидность; как будто человеческая цивилизация не изобрела линз и лазерной коррекции) и принялся аккуратно разбирать бумажки по нескольким стопочкам. Из ванной показался Игорь с мокрой взъерошенной головой, поднял раскрытую пятерню, и Стас кивнул ему, глянув исподлобья:

— Движется?

— Какой там, — Игорь страдальчески махнул рукой.

— Это потому что у тебя нет навыка. На самом деле ничего сложного. Короче, для начала надо разобрать материал по темам. Понял? Давай.

— Ага.

Игорь, сложившись вчетверо, присел рядом, и теперь они вдвоем совсем уж глухо отрезали Андрею путь к отступлению. Хотя, честно говоря, уходить ему пока не очень-то и хотелось. Что-то в этом было: вот так, восседая на стуле (ну да, он снова сел), оперев подбородок на скрещенные пальцы, взирать сверху на них двоих, бессмысленно ползающих по полу. С иррациональным удовлетворением остро ощущая свою нормальность, принадлежность к большему и лучшему пласту человечества, живущему по логичным, понятным и приемлемым для каждого правилам. Он, Андрей — такой, как все нормальные люди. Он учится в престижном вузе на общих основаниях, его предки регулярно вкладываются в тотализатор и образовательный счет, обеспечивая сыну четко определенное достойное будущее и полнокровное настоящее. Сейчас он посидит еще немного вот так, а потом отправится гулять в хорошей компании таких же, как и он, обычных студентов, хороших парней и красивых девчонок, пока эти двое психов…

— Про синтез-прогрессор слыхали? — спросил Стас.

Игорь, пыхтевший над распечатками, обалдело вскинул и снова опустил голову.

— Вообще да, — откликнулся Андрей. — А что? Какие-то новости?

— Вроде бы отложили запуск еще на неделю. Там вскрылся недобор по профильным специалистам в дубль-составе. Журналисты раскопали, в последний момент. Теперь ищут кандидатов, — он выпрямился и, смешно выпятив губу, поддунул снизу под очки. — Черт, был бы я на пятом курсе…

— Будешь, — равнодушно пообещал Андрей. Игорь, доползший к его ногам, пришлось убрать их поглубже под стул, трагически-шумно перевел дыхание. — Он же к тому времени не рванет еще. Вы заниматься хотели? Я, наверное, мешаю.

— Колоссальный дефицит профильных, — пробормотал Стас. — Образовательные счета зашкаливают, а вот практических знаний по дисциплинам… Ну да, надеюсь, не рванет.

Игорь выпрямился во весь рост — Андрею сразу стало неуютно сидеть — и с размаху швырнул пачку распечаток на диван. Нащупал на стеллаже расческу, причесал высыхающие волосы и стал немного похож на человека:

— Нет, я не понимаю. Ну и гоняли бы сдавать модули тех, кто мечтает работать на синтез-прогрессоре! Нормальным же людям, извини, Стас, это нахрен не надо! Какого черта?!

Стас пожал плечами:

— Такова отечественная образовательная система. Если ты завтра завалишь, твой счет обнулится нафиг. Это данность. И твой отец — тоже данность, а возмущаться данностями как минимум неразумно. Так что давай приступим, в конце концов.

Это был намек, и Андрей, прощально подняв дощечкой ладонь, наконец, вышел из комнаты. Общежитие в такой день, ясный и полный солнца, разумеется, стояло пустое и гулкое, словно кокосовая скорлупа. Студенческие годы, лучшие в жизни, феерично пролетали сейчас у кого-то в хорошей компании за сдвинутыми банками светлого пива, у кого-то на лавочке в парке с любимой девчонкой, или, кому больше повезло, у нее же на хате в отсутствии предков, кто-то жарил сосиски на костре и орал хором песни в лесу у озера, кто-то готовился всю ночь отрываться в клубе, а кто-то намеревался и рвануть после модуля в жаркие страны по какой-нибудь из студенческих программ, имя которым нынче легион… Проходя мимо вахты, Андрей дернул со стойки несколько ярких проспектов, по общагам часто распространяли самые выгодные предложения, каких не очень-то выцепишь и в Сети. Пока народ будет собираться, пока оргмомент и туда-сюда, почитаем. Жаль, что не удалось выцепить Игоря, в одиночку всегда сложнее подъезжать к двум симбиотическим девчонкам… ну, не то чтобы он, Андрей, особенно комплексовал из-за роста и ушей…

Он шел по улице студенческого городка, такой, как все — молодой, свободный и довольный жизнью, впереди был при любом раскладе отличный вечер и огромная, ясная, как сегодняшний день, расписанная наперед жизнь.

Ребята и девчонки на пятачке за углом приветственно замахали руками, завидев его.

(настоящее)

После дождя внезапно вспыхивает солнце. Как будто за окном врубают мощный прожектор. Усеянное каплями стекло, как призма, дробит солнечный луч на яркие цветные искры. Андрей жмурится, садится на раскладушке — на жеребьевке ему не повезло, да и сам номер им достался так себе, северный, без балкона, и, прямо скажем, тесноватый для троих, — и предлагает:

— Пошли покурим.

— Внизу? — без энтузиазма откликается Игорь. — А смысл? Девчонки так быстро не выползут, я тебе точно говорю.

— Зато не пропустим. Кто первый встал, того и тапки.

— Ладно, — Игорь потягивается, он успел слегка вздремнуть. — Пошли.

Стаса в номере нет. Он ушел сразу после обеда, еще в дождь, сказал, на разведку. Ну так тем лучше. Андрей набрасывает ветровку с капюшоном, мимолетно косится в зеркало: выглядит стильно и маскирует уши. Игорь шнурует кроссовки и выходит из номера следом за ним.

На мокрой веранде одуряюще пахнет свежестью и южной листвой. У перил стоит женщина, на плечах у нее накинут длинный бирюзовый плащ, из его складок выпукло, будто остров, выступает большой живот. Игорь досадливо морщится. Андрей подмигивает ему у нее за спиной, подходит к женщине и спрашивает с рыцарской галантностью:

— Вы не будете возражать, если мы с товарищем закурим?

— Нет-нет, я уже ухожу, — быстро, почти испуганно откликается она и, отлепившись от перил, начинает поспешно спускаться по ступенькам в парк.

— Тьфу ты, — Игорь роется в карманах. — Сигареты забыл.

— Держи, — Андрей делится из своей пачки, внутри остается одна-единственная, с примятым фильтром. — Ты не слышал, говорят, где-то здесь магазин есть?

— Магазин? Откуда?

— Не знаю. Что-то такое фрики болтали за соседним столом… ну, эти, ролевики. А с другой стороны, почему бы и нет? Пансионат же стоит.

Игорь затягивается, пускает длинную струю дыма:

— Пансионат именно что стоит. А в магазин должны идти откуда-то поставки, товарооборот… нереально. Мне так кажется.

— Думаешь, все и вправду настолько?

— Ну, Стас вообще говорит…

— А ты его побольше слушай. О, внимание. Кажется, идут.

За их спинами раздается двойной характерный цокот, звук, не издаваемый ничем, кроме каблучков молоденьких, не старше двадцати, стройных девчонок. Игорь и Андрей курят, не оборачиваясь. Предварительные перемигивания уже имели место за обедом, теперь по всем правилам девчонки должны пойти на контакт сами.

Звонкий цокот пробарабанивает по ступенькам мимо. Одна из девчонок, та, что потоньше и с челкой, как ни в чем не бывало, спускается вниз. Но вторая — йес! — притормаживает рядом с ними:

— Как там, дождя уже нет?

Андрей с готовностью оборачивается. На девушке короткая спортивная куртка, молния расстегнута, из декольте невидимой маечки во всей красе сверкает ослепительный третий размер. Поднимать глаза к ее лицу представляется делом совершенно необязательным и как минимум неспешным.

— С деревьев может и накапать, — глубокомысленно отвечает он. — Вы куда, гулять?

— Ага, хотим пройтись по парку, — говорит девчонка. Где-то на краю бокового зрения маячит ее белозубая улыбка.

— Ань, ты скоро?

Девушка внизу, у основания лестницы, задирает голову, смешная, сокращенная в ракурсе. Игорь посылает ей прицельную улыбку. Андрей переглядывается с приятелем: ну вот, кажется, разобрались. А нашему разведчику Стасу пускай остаются ролевички, как раз в его вкусе. И еще старушки с третьего этажа.

— Иду!

Она спускается — цок-цок — на пару ступенек вниз и оглядывается через плечо. Теперь Андрей видит каштановые кудряшки, курносый носик, ямочки на щеках. Подмигивает в ответ:

— Не возражаете, если мы вас проводим? Меня Андрей зовут.

— Аня.

Та, что внизу — Марьяна. Они вчетвером идут по дорожке, заклеенной, словно аппликация, прибитыми дождем мокрыми листьями. Деревья стоят тяжелые, полные влаги, которая при малейшем движении ветра холодным душем проливается вниз. Аня визжит и на третий-четвертый раз все-таки сдается, застегивает по шею молнию курточки, пряча ослепительное декольте. На повороте, где дорожка переходит в короткую выбоистую лесенку, девчонка с третьим размером совершает незаметный, но однозначный маневр, а именно подбегает на несколько шажков вперед и оказывается в паре с Игорем. Тьфу ты черт, и так всю жизнь.

— А ты, наверное, играешь в баскетбол?

Что там плетет в ответ Игорь, скрадывает шум ветра в дождливых кронах. Поотставшая Марьяна зябко ежится, ее влажная челка распадается на отдельные пряди. Ноги в туфлях на высоких каблуках она опускает на ступеньки осторожно, словно идет по воде. Кстати, ноги очень даже ничего себе.

— Как тебе здесь? — спрашивает Андрей, на всякий случай подтянув веревочку на капюшоне.

Марьяна оборачивается испуганно. У нее большие и чуть раскосые карие глаза, похожие формой на косточки яблок.

— Здесь?

— Ну, море, парк, пансионат. Нравится?

— Море… да.

— Мы с Марьянкой хотели искупаться, — доносится спереди Анин щебет. — Вон, даже купальники взяли, — судя по движению и звуку, она расстегивает молнию и чего-то там Игорю демонстрирует, вот блин. — Но бррр, холодно после дождя.

— Ты не замерзла? — Андрей подвигается ближе к Марьяне.

Она отрицательно мотает головой:

— Нет.

Ускоряет шаги, попадает каблуком в какую-то трещину, теряет равновесие, беспомощно взмахивая руками; конечно же, он придерживает ее под локоть. Ловит робкий благодарный взгляд: записать в актив, присовокупить к коллекции. Правда, девчонка тут же высвобождает руку, но времени у них впереди еще много. Если подумать, капец, сколько у них теперь времени.

— Ты где-нибудь учишься… училась?

— Да. На медицинском.

— Круто. А мы с Игорем на физмате, третий курс.

Марьяна молча кивает. Примороженная она все-таки, Анька гораздо лучше, вечно все лучшее достается Игорю. Они идут впереди уже в обнимку, и его рука ненавязчиво съезжает по скользкой курточке с талии куда пониже. Долетает хихиканье и обрывки непринужденной болтовни. Скотина все-таки Игорь, сам же говорил за обедом, что ему больше нравится эта, с челкой, вот ее бы и убалтывал…

Дорожка раздваивается, разбегается в стороны асимметричной ижицей. Игорь с Анькой останавливаются, оборачиваются на распутье, поджидая, пока подойдут Андрей с Марьяной.

— Куда теперь?

Все-таки Игорь, при всех его антропометрических преимуществах, никогда ничего не решает сам.

— Если к морю, то направо, — авторитетно говорит Андрей. — Но я предлагаю не спускаться сейчас по серпантину, а наоборот, забирать все время влево. Любопытно посмотреть, где он кончится, этот парк.

— Мысль, — соглашается Игорь. Девчонки, естественно, не возражают.

Они сворачивают и идут дальше. Бетонная дорожка становится все более ветхой, потрескавшейся, наконец, фрагментарной. Девчонки на своих каблуках то и дело проваливаются в палую листву, шатаются, теряют равновесие, прыгают с плиты на плиту: смотреть на них смешно и жалко. Андрей уже уверенно придерживает Марьяну под локоть, и она почти не топорщится, а куда, собственно, она бы делась? Правда, Анька то и дело с визгом валится на Игоря — всей совокупной тяжестью бюста и прочих выступающих частей, так что, если разобраться, не очень-то и хотелось. У очередного поворота возле дорожки лежит присыпанная листьями конная статуя, вернее, одна только лошадь с чьими-то ногами в стременах. Всадника не видно, похоже, скатился вниз по склону. Полуразрушенная бетонка тут поворачивает направо, а влево виляет совсем уж малозаметная тропа. Анька ропщет:

— А может, ну ее? Раскисло же все после дождя.

— Надо, — веско говорит Андрей. — У нас есть цель.

— Цель, — почти неслышно повторяет Марьяна. И впервые за все время коротко взглядывает на него с чем-то похожим на интерес.

Тропа заводит их прямо в кусты, мокрые и колючие, откуда все четверо едва выбираются, оставив на ветвях кто каплю крови с поцарапанной щеки, кто длинный каштановый волос, а кто и лоскут ветровки, черт побери, надо будет припахать девчонок зашить. Игорь матерится, Анька ноет, Марьяна молчит, сосредоточенно разглядывая свои туфли, сплошь залепленные грязью и листьями. Андрей замечает, что под ногами у них образовалась широкая полоса мокрого асфальта, ныряющая под углом куда-то вниз. И влево, что принципиально.

Они проходят с десяток шагов — и вдруг оказываются на краю склона. Открывается панорама громадного моря сизо-стального цвета, у горизонта оно растворяется в небе и, кажется, изгибается, как линза. Справа в море выдается скала, обрывистая, словно срезанная ножом. Слева по склону тянется сплошной кустарник.

Все останавливаются. Смотрят.

— Красотища, — выдыхает Анька.

Во всем необозримом море — ни корабля, ни лодочки, только у самого берега кое-где торчат над водой ржавые точки буйков. Совсем близко планирует наискось к воде крупная чайка — голодная, хищная, с раскрытым оранжевым клювом. Вскрикивает гулким коротким хохотом. Анька ежится и прижимается к Игорю.

— О, Андрюха, смотри — Стас!

Игорь показывает вытянутой рукой, все оборачиваются. Справа чуть выше по склону выдается из парка полукруглая смотровая площадка, и человек у парапета делает им какие-то знаки. Точно, Стас. Андрей машет в ответ. Проделав еще какие-то пассы над головой, его фигура исчезает в кустах.

— Он просит, чтобы мы его подождали, — говорит Марьяна, и так странно, что она вообще говорит. — Это ваш друг?

— С нашего курса, — неопределенно отвечает Андрей.

Стас появляется возле них неправдоподобно быстро, как если бы преодолел разделявшее их расстояние даже не по прямой, а с помощью какого-то сквозного хода. Во всяком случае, уж точно не петлял по серпантину и не ломился сквозь кусты. Ноги у него и вполовину не заляпаны грязью так, как у них всех.

— Ну что, как там твоя разведка? — спрашивает Игорь.

— Любопытно, — отзывается Стас. — Обошел пансионат, прошвырнулся по подсобным помещениям, познакомился с завхозом. Он, как ни странно, человек. В шахматы играет.

Девчонки переглядываются недоуменно.

— Познакомься, это Аня и Марьяна, — запоздало представляет их Андрей. — Как ни странно, тоже люди.

Никто не смеется, хохма повисает во влажном воздухе. Стас деловито кивает девчонкам, отворачивается к морю, смотрит вдаль. Рассказывает:

— Он интересные штуки говорит, этот дед. Что пансионат начали готовить заранее, до того, как началось. Продуктов навезли немерено, у него все кладовки и рефрижераторы забиты, установили автономный генератор, пробили скважину артезианскую. А перед самым-самым закрыли пансионат как бы на профилактику, персонал распустили по домам… прикидываете?

— Получается, они знали? — спрашивает Марьяна.

Стас оборачивается и пристально смотрит на нее:

— Получается, да.

— Если твой дед не врет, — перебивает Андрей. — Кто выиграл, кстати?

— В шахматы? — уточняет Стас. — Я.

И тут все вдруг сбрасывают напряжение и ступор, начинают двигаться, бурлить, раздаются разрозненные смешки. Игорь приобнимает Аньку, Марьяна подходит к самому краю асфальтовой дорожки и футболит носком туфли вниз маленький камешек. Стас откровенно, с исследовательским интересом разглядывает девчонок, и Андрею это не нравится.

— У нас тут тоже разведка, — говорит он. — Хотим дойти до края территории и посмотреть, что там. Двинули дальше?

— Двинули! — с энтузиазмом отзывается Игорь.

— Хорошая идея, — одобряет Стас.

Асфальтовая полоса уверенно ведет их влево и вниз по склону, заворачивает вместе с ним — и сразу за поворотом внезапно кончается, будто уходит под землю. И тут же, в полуметре, вырастает из жухлой травы ржавая решетка, густо переплетенная по всей высоте колючей проволокой. Видно, как она стекает ритмичными секциями вниз по склону, пока не упирается в отвесную обрывистую скалу. Андрей задирает голову вверх, но там решетка уходит в кусты, и ничего не рассмотреть.

— Приехали, — присвистывает Игорь.

— Н-да, — Стас подходит вплотную к решетке, встает на цыпочки, пытаясь поверх мотка колючей проволоки, переплетенной с плетьми какого-то вьющегося растения, заглянуть на ту сторону. — Интересно, что там дальше.

— Ничего, — внезапно звонко говорит Марьяна, и все оборачиваются к ней. — Там дальше ничего уже нет, как вы не понимаете?!

Она прячет лицо в ладони вперемежку с темными прядями волос и беззвучно, неудержимо рыдает.

Андрей делает движение, чтобы подойти и обнять ее за плечи.

Останавливается. Не может.

№ 43, стандарт, южный

(в прошедшем времени)

— Ну что ты такая, — сказала Анька. — Недорого же! Поехали. Может быть, найдешь там кого-нибудь себе.

Анька всю жизнь ее сватала, потому что была настоящий друг, и обычно это получалось так смешно, что Марьяна даже не обижалась. Улыбнулась, придержала створку стеклянных дверей и вышла на широкое институтское крыльцо, полное курящих однокашников, дым их сигарет клубился и конденсировался во влажном воздухе; поморщилась. В анатомке на первом курсе начинали курить все, а она, Марьяна, не начала. Как у всех у нее ничего и нигде категорически не получалось.

— Дождь, — сообщила очевидное Анька.

— У меня зонтик есть. Пошли.

— Да ну тебя! Что там делать, в том парке? Идем лучше на квадрат посидим.

На квадрат, всегда битком набитый во время большой перемены, Марьяне не хотелось уж точно. Достала из сумки зонтик, выстрелила наружу, в полупрозрачно-жемчужную стену, шагнула из-под карниза и обернулась:

— Тогда на паре увидимся, хорошо, Ань? А про тот круиз я подумаю.

Парк за институтом она любила. И озеро, и плакучие ивы, совершенно золотые в октябре, и уточек, смешно вылавливавших из воды плоскими клювами размокший хлеб, и дорожки с лавочками, на которых вечно кто-нибудь целовался, но если очень постараться, можно было найти незанятую и посидеть там с книжкой и йогуртом минут сорок до окончания перемены. Если совсем-совсем честно, Аньку Марьяна позвала с собой так, из искренней вежливости дружбы, что тем не менее предусматривало облегчение от отказа. В парке было хорошо самой. Особенно сейчас, в дождь.

Вот только лавочки стояли мокрые. А книжка в сумочке была, Фицджеральд из бабушкиной библиотеки, одна из тех, сам вид которых Аньку безудержно смешил, не говоря уже о фамилии на старой потертой обложке. Марьяна не обижалась. По-хорошему, она даже и завидовала Аньке, у которой вместо старых книг вечно была новая, реальная и головокружительная любовь. А может, и вправду стоит — взять да и в круиз, по яркому морю на белом корабле, где все по-настоящему: и солнце, и брызги, и мужчины, непохожие на тех смешных пацанов, друзей Анькиных ухажеров, которых она постоянно… и к тому же правда ведь за бесценок, по сезонным студенческим скидкам.

Марьяна вышла к озеру. Зеленоватая вода, вся в кольцах дождя, казалась обманчиво неподвижной, словно поверхность луны с кратерами. Уточки, конечно, попрятались. На берегу озера стояла беседка, самое козырное и всю жизнь занятое место, где Марьяне никогда еще не удавалось посидеть одной, только один раз вместе с Анькой. Но сегодня даже здесь было пусто. И, кстати, осталась единственная в парке сухая лавочка.

Вошла, поскользнувшись на мокрой тропинке, развернулась, закрыла снаружи зонтик. Устроилась на лавочке: вид был невероятный, и запах, и шелест дождя; правда, капли под углом залетали и сюда, и зонтик она опять открыла, пристроив его наискосок над головой и книжкой. Единственное, приходилось его придерживать, и на йогурт свободной руки уже не хватало… ну и пусть. Пролистнула страницы в поисках нужной главы, они ложились одна на другую спокойно и мягко, уже чуть-чуть отсыревшие, податливые в безветрии. Вот.

— Гляди, какая девушка скучает!

— А че это она такая грустная, а?

— Не, пацаны, она же нас тут ждет! А мы как раз уже и здесь.

Она попыталась сделать сразу три вещи: закрыть книжку, положить ее в сумочку, встать. Не получилось ничего. Один, перекрывший собой свет и озеро в проеме, вырвал книгу из пальцев, двое других синхронно рухнули на лавку и сдвинулись вплотную, хватая за руки и за ноги, один из них дернул на себя и бросил под ноги зонтик, сминая подошвой пискнувшие спицы. Марьяна рванулась, не смогла даже пошевелиться, во внезапном полумраке беседки она совершенно не различала их лиц и почему-то пристально следила взглядом за своей книжкой в руках у того, что стоял посередине, как будто это и было самое важное. Он пролистнул несколько страниц и загоготал, остальные нестройно подхватили. От них несло алкогольным и табачным перегаром, их рукава и штанины были мокрые от дождя.

— Интересно? — тот, что посередине, темная силуэтная фигура без единой детали, швырнул книгу через плечо, и она беззвучно сгинула в дожде. — Сейчас будет еще интереснее. Давай, пацаны.

Хихикая и матерясь, они потянули каждый на себя ее ноги, кто-то сунул руку под мини-юбку, треснули колготки, побежала стрела, и Марьяна подумала, что нужно бы все-таки закричать, пускай оно не имеет смысла, но хотя бы так, чтобы не совсем уж… Получилось тихо и жалко, и тут же ей затолкали что-то колючее и мерзкое в рот, и расстегнули куртку, и с блузки посыпались пуговицы, и в какой-то момент удалось высвободить руку и толкнуть наугад неизвестно куда, и тут же ее выкрутили за спину с резкой пронзительной болью.

Превышение порога виктимности, думала Марьяна при этом совершенно отстраненно, текстом учебного диска по основам криминальной медицины, вот именно, многократное превышение порога плюс провоцирующее поведение и одежда, по статистике восемьдесят процентов происшествий по вине потерпевших: принудительное прохождение дополнительного курса личной безопасности плюс социальный штраф в размере…

— А она отсосет! Отсосешь, сука?

Ее столкнули со скамьи, в голое колено что-то больно вонзилось, наверное, спица, а тот, третий, уже со спущенными штанами, намотал на руку волосы Марьяны, рванул ее голову вверх и выдернул кляп изо рта; перед самым лицом болтался его темный член, даже и не эрегированный как следует, отметила она все так же отстраненно, цитатно, из учебника. Вцепиться зубами: виктимная агрессия, провоцирующая переход сексуального насилия в тяжелое, со всеми вытекающими последствиями для агрессивной стороны… А по правилам личбеза следовало, она и это помнила, перевести ситуацию на игровой уровень, с переключением ролей и сценарием максимально возможной минимизации… то есть, наверное, там сформулировано как-то по-другому…

— Ну?!

Он ударил ее в лицо, голова отлетела и стукнулась о край скамейки, те двое захохотали, еще и они тоже, переключение ролей — это значит самой и всем троим… Потом снова схватил за волосы и, нависнув, принялся хлестать по щекам этим самым членом, твердеющим, нереальным. Остальные, лапая за грудь и копошась пальцами между ногами, комментировали взахлеб, оглушительно-громко, не нужно и кричать, любой поймет и так, если будет проходить мимо. И пройдет себе, ведь любому понятно, что одной в дождливом парке — это махровое виктимное поведение, наказуемое в обществе само по себе…

— Не, пацаны, я щас кончу. Ставьте раком уже.

…Когда пришла Анька, дождя больше не было, и Марьяна, сидя в углу скамейки, подальше от пятен крови, отчаянно пыталась починить молнию на юбке. Очень мешали спутанные волосы, лезли в глаза. И еще все расплывалось от слез, неудержимых, невропатических, и это тоже надо было срочно починить, не идти же в институт вот так. Ничего особенного, восемьдесят процентов по статистике. Или даже восемьдесят пять…

Анька выразилась. Потом нашла у себя английскую булавку, помогла приколоть юбку на поясе. И уговорила, она, если старалась, умела очень убедительно уговаривать, забить уже сегодня на этот нафиг ни кому не нужный институт.

— А после зачетов — сразу в круиз! Серьезно, Марьянка? Хоть развеешься. И найдем тебе там кого-нибудь…

Книжка Фицджеральда отыскалась у самого озера. Раскрытая, лежащая ничком, с разбухшими, мокрыми насквозь слипшимися страницами.

(настоящее)

— Мы же медики, Анька, — Марьяна вставляет учебный диск в плейер, пристраивает наушники в раковинах маленьких ушей. — И, кажется, только мы одни. А если с кем-то что-нибудь случится?

— Медики, педики… Ты что, собираешься всех тут лечить?

— Но должен же кто-то. А больше…

— Перестань! Прекрати, слышишь?

Марьяна забирается с ногами в кресло, нажимает на кнопку и прикрывает глаза. Анька подходит к окну. Уже совсем стемнело, хотя еще совсем рано, с натяжкой шесть часов. Ни черта не видно, в черном стекле отражается их номер с двумя кроватями, тумбочками, шкафом, телевизором. Анька берет с тумбочки пульт, она уже пробовала после обеда, но мало ли: могла быть профилактика, помехи или просто не подключили еще.

Нацеливается, нажимает. Экран загорается беловатым фоном с мельтешащими черными точками, похожими на мелких насекомых, вроде дрозофил. Марьяна поднимает голову и говорит, не снимая наушников:

— Зачем? Выключи.

— Я думала, вдруг…

Марьяна все равно не слышит, и Анька умолкает, не закончив. Для очистки совести клацает по всем каналам. Картинка не меняется, но это ничего не значит. Телевизор — просто аппарат, он может быть не подключен или неисправен. Она выключает его и кладет пульт на подоконник, за портьеру. Если откинуть тонкую занавеску и прислониться лбом к стеклу, становится видно очертания деревьев и обрывистой скалы, похожей на гребень древнего ящера. Моря не разглядеть совсем.

Анька отворачивается от окна. У Марьяны отстраненное чужое лицо, как бывает у всех людей, сосредоточенных на чем-то внутреннем, известном и слышимом только им самим. Как будто ее и нет здесь вообще. Аньке становится страшно.

— Пойду загляну к ребятам, — говорит она.

— Что?

Марьяна останавливает плейер и вопросительно смотрит на нее.

— В гости, — громко и раздельно поясняет Анька. — Может, вместе пойдем? Еще до ужина полтора часа.

Подружка отрицательно мотает головой.

— Ну, сиди учись тогда.

…Возле лифта стоят японцы из соседнего люкса, они такие маленькие — он ниже Аньки на полголовы, а она едва достает ему до плеча — что кажутся ненастоящими. У японочки висит на шее несоразмерно огромный черный фотоаппарат с длиннющим объективом, странно, как она не гнется под его тяжестью. Японец в коротких шортах, смешной, все-таки осень. Они держатся за руки, как дети. Приезжает лифт, и они входят внутрь вдвоем, словно в створку морской раковины.

Анька спускается по лестнице пешком. Ступеньки застелены ковровой дорожкой, когда-то, наверное, пурпурной, а сейчас буроватой и добела вытертой на сгибах. Сколько лет, интересно, этому пансионату? И когда его последний раз ремонтировали?

В пролете перед третьим этажом внезапно слышится собачий лай, тоненький, скорее тявканье, неуместное и, пожалуй, пугающее. Но она не успевает ни испугаться, ни даже как следует удивиться — откуда?… глюки уже? — как под ноги подкатывается маленькое, кудлатенькое, серо-белое, с мокрым носом и розовым бантиком на ошейнике. Анька взвизгивает сначала от неожиданности, а потом сразу же от восторга, присаживается на корточки и, подхватив крохотную собачку на руки, начинает радостно тискать.

— Зисси! — зов отчаянным шепотом. — Зисси, где ты?!

Анька выходит в холл третьего этажа, держа собачку на руках, и сталкивается лицом к лицу с миниатюрной худенькой старушкой: огромные глаза в дальнозорких очках, голубоватая седина, тренировочный костюм. В конце коридора шумно дышит, приближаясь, вторая старуха, огромная, расплывчатая, развевающаяся складками, как привидение. Аньке хочется сбежать. Она молча сует собачку старушке и порывается развернуться, но цепкая лапка удерживает ее за рукав. Ну вот, влипла.

— Спасибо вам огромное, — шепчет старушка, заговорщически оглядываясь. — Я хотела бы только…

Подруливает ее паровозно дышащая подружка, ее второй подбородок полностью закрывает шею, в вырезе махрового халата колышется необъятная, подпертая чем-то старушечья грудь. Эта смотрит на Аньку без всякой благодарности, уничижительно и враждебно. Надо уходить, но маленькая старушка так и не отпускает ее руки.

— Вы ничего не видели, девушка, — веско чеканит большая. — Никаких собак. Вы меня поняли?

— Анюта, нельзя же так, — полушепотом укоряет ее маленькая. От совпадения имен Аньке становится совсем уж не по себе. — Вы не хотели бы выпить с нами чаю, милая? У нас в номере есть электрочайник и прекрасный земляничный чай. Идемте.

— Спасибо, — она пытается высвободить рукав, — но меня ждут… в другом месте.

Бабуля держит крепко. Собачка, перехваченная поперек ее левой рукой и прижатая к телу, дергается и поскуливает, требуя свободы. Крупная старуха забирает собачку себе.

— Я очень благодарна вам за Зисси и хотела бы кое-что объяснить… — худенькая старушка внезапно подмигивает. — А мальчикам иногда бывает полезно подождать.

Аньке становится смешно. Напряжение враз спадает, разжимается вместе со старушечьими пальцами на рукаве. Она кивает, и две бабки-подружки, развернувшись, идут вперед по коридору, указывая ей дорогу. Точь-в-точь мы с Марьянкой через пятьдесят лет, думает Анька и едва сдерживает истерический хохот. Надо худеть, однозначно. Только в этом пансионате, если судить по сегодняшнему обеду, фиг похудеешь. Может, на ужин вообще не идти?

Из-за двери с номером 39 доносятся однозначные звуки. Там занимаются бурным сексом, и следующие несколько метров, пока удаляются крики и стоны, Анька прикидывает, кто бы это мог быть. Фигуры старушек двигаются плавно, со спины их реакции не определить. Собачка заливается визгливым лаем, и обе, склонившись над ней, шикают шипящим хором; самое смешное, что она слушается. Нет, правда, кто? Парочка из ролевой тусовки? Или нет, скорее те молодожены, отмороженные, недовольные, пререкавшиеся всю дорогу… после автобуса она их, кажется, ни разу не видела, даже в столовой. Наверное, не вылезают из постели. Если разобраться, тоже вариант.

Она думает об Игоре. Прямо сразу, конечно, нельзя, но вообще надо. Закрепить, застолбить его за собой, это сейчас самое главное. А Марьяна пусть как себе знает, будем надеяться, что и она образумится.

Старушки останавливаются на другом конце коридора, перед дверью номера 31. Большая открывает дверь, включает свет. Номер точно такой же, как у них с Марьянкой. Только покрывала на кроватях не коричневые, а зелененькие. И зеркало в прихожей поменьше.

— Проходите, — говорит маленькая старушка. — Знаете, я очень довольна тем, как нас тут разместили. Сначала у нас был номер на северной стороне, без балкона, но Анна Георгиевна договорилась поменяться с мужчинами… Кстати, как вас зовут, милая?

— Аня.

Крупная старуха, тезка, никак не реагирует. Худенькая представляется:

— Нина Васильевна. А это наша Зисси. Здесь нельзя с животными, потому я и прошу вас, Анечка, никому не говорить…

— Да, конечно.

Анна Георгиевна открывает коробку, похожую изнутри на увеличенную шкатулку, и спускает туда собачку; та смешно поднимается на задние лапки, пытается выпрыгнуть, но потом примиряется с участью и сворачивается клубком на стеганой подстилке. Нина Васильевна включает чайник на тумбочке, слышится нарастающий шелест. Старушка оборачивается к Аньке:

— Что ж вы стоите? Садитесь, пожалуйста. Так вот, Зисси… мы не смогли ее бросить тогда. Хотя уже все всё понимали. И, наверное, правильнее было бы позаботиться в первую очередь о себе…

Анна Георгиевна сзади издает сдавленный звук, неопределимый, но скорее неодобрительный. Анька ищет, куда бы сесть, наконец, опускается на край кровати. Собачка теперь могла бы загадать желание.

— Нам объявили, что единственный шанс — если мы будем сохранять спокойствие и четко выполнять указания, — продолжает маленькая старушка, в руках у нее несколько пластиковых чашечек, вложенных одна в другую, дорожный набор. — Но в нашем возрасте уже… Знаете, мы с Анютой, Анной Георгиевной, дружим еще со школы. Вам, наверное, трудно поверить?

— Нет, почему…

— Ей это неинтересно, Нина, — резко отзывается за спиной тезка, в тот же момент со щелчком отключается чайник, и Анька вздрагивает. — Разливай чай.

Номер наполняется вкусным и горячим земляничным запахом. Анька только теперь замечает, что дверь на балкон приоткрыта, и в щель тоже проникают свежие запахи мокрых листьев и моря. Нина Васильевна подает ей миниатюрную чашечку, красную в белую капельку, горячую, клубящуюся паром. Взвизгивают кроватные пружины — Анна Георгиевна встает с кровати и, оттеснив подругу, наливает себе чай сама.

— Все так изменилось, — говорит Нина Васильевна, присев с чашечкой на единственный стул возле окна. — Я имею в виду, не сейчас, гораздо раньше. У вас, молодых, совсем другое представление о жизни. И я хотела спросить вас, Аня, как, по-вашему…

— Нина, — предупредительно бросает Анна Георгиевна.

— Нет-нет, Анюта, я совсем о другом, — старушка отпивает глоток чаю, а она, Анька, еще не может, горячо. Понижает голос: — Скажите, вы тоже думаете, что это — всё? Что больше никого и нигде?

— Не говори глупостей, Нина.

Анька смотрит в окно. В щель проникает движение воздуха, и занавеска периодически вспучивается маленьким парусом. Пахнет земляникой чай, шебуршится за спиной собачка в своей коробке. Просто удивительно, как здесь хорошо, у этих старушек, и кто бы мог подумать. Не хочется никуда уходить отсюда, и даже к Игорю.

— Нет, — отвечает она. — Этого не может быть. Совсем не может быть… ну, мне так кажется.

№ 31, стандарт, южный

(в прошедшем времени)

Анюта редко опаздывала, и через десять минут Нина начала волноваться. Официантка уже дважды подходила к ней поинтересоваться заказом, и на второй раз пришлось заказать чашку чаю, хотя они с Анютой всегда брали заварной чайничек на двоих, так выходило дешевле. Раньше в этом кафе вообще не имелось никаких официантов, и было гораздо удобнее, никто не нависал над душой. Но когда это было?… лет двадцать, наверное, назад. Или даже все тридцать.

Чай принесли, а Анюты не было. Двери кафе с китайским колокольчиком при входе то и дело открывались с мелодичным звоном, заставляя вскидывать взгляд навстречу, но каждый раз входил кто-то другой. С ней могло что-то случиться по дороге; перед выездом они, как всегда, созвонились, и на тот момент все планы оставались первоначальными. Но путешествие по современному городу — серьезное испытание для пожилой женщины, особенно с ее астматической одышкой, повышенным давлением и сахаром в крови. Нина отпила чаю, откусила краешек миниатюрного пирожного, прилагавшегося бесплатно. Своим здоровьем — всего-то небольшой остеохондроз и недавно прооперированая доброкачественная опухоль на щитовидке — она втайне гордилась. Здоровый образ жизни, гимнастика, а главное, ни малейшей неразборчивости ни в чем, от пищи до связей. Анюта никогда этого не понимала.

За стеклом проходили туда-сюда разные люди, двумя сплошными встречными потоками — начинался час пик. Впрочем, и в другие часы в городе вращалось, толпилось, мельтешило слишком много людей. И во всем мире тоже; она, Нина, будь у нее такая возможность, согласованная с гуманизмом, сократила бы их число раза в три-четыре. Тогда он, вероятно, стал бы более приемлемым для жизни.

Колокольчик зазвенел, и в кафе ворвалась Анюта, похожая на пожар, на язык пламени. Лет, наверное, с тридцати пяти, окончательно простившись с фигурой, она облюбовала для себя развевающиеся складчатые балахоны и пончо, отдавая несомненное предпочтение красному цвету. В нашем возрасте, укоризненно говорила иногда Нина; и слышала в ответ: в каком таком нашем возрасте?! Анюта была неисправима. Если бы с ней и вправду что-нибудь случилось, Нина, должно быть, и не пережила бы.

Анюта рухнула за столик, тяжело переводя дыхание. Расстегнула пончо, под которым обнаружилось чересчур — хотя для нее ничего не было чересчур — смелое декольте. Махнула официантке, неодобрительно глянув на Нинин чай. Нина поспешно отодвинула чашку:

— Взяла на пробу с травами, как-то оно не очень. Закажем земляничный, как всегда?

— Они хотят меня отравить, — грудным полушепотом сообщила Анюта. — Максик с его женой.

— С Алечкой?! — ужаснулась Нина.

Анюта замахала руками:

— С Алечкой он уже месяц как развелся. Дорогая, нам зеленый земляничный чай на две персоны, только, ради бога, никакого сахару! На той неделе выиграл суд, что ребенок не его, выходит, я осталась без внука. Теперь спит и видит, как бы еще доказать, что он сам не мой сын, мерзавец! И эта его новая, силиконовая сучка, тоже не хочет платить пенсионные, наверняка же скрывал от нее до свадьбы, что у него есть мать! Они разведутся, конечно, еще до конца года, я думаю. Только сначала отравят меня.

— Анюта, ну что ты такое говоришь! Максик тебя очень любит.

— Возможно. Но отчислять мои проценты он любит гораздо меньше. Какая ты счастливая, Нинка, что получаешь пенсию от государства…

Подобный разговор с вариациями повторялся едва ли не каждую их встречу, и Нина подозревала, что Анюта заводит его где-то даже из милосердия, стремясь исподволь подчеркнуть перед подругой преимущества ее одинокой старости. Невинная, наивная хитрость, от которой становилось еще больнее — но Анюта не чувствовала, для нее в жизни и ощущениях не существовало полутонов. Ее Максик, конечно, порядочная сволочь. А какой он был чудесный в три, в четыре года — пухленький, насупленный, важный — в те далекие времена, когда казалось, что и у нее, Нины, все еще случится, все будет… Не надо об этом.

— А почему ты так долго ехала? Пробки?

Им принесли чай, и Анюта возмущенно швырнула обратно на поднос два пакетика сахара с логотипом кафе. Демонстративно, прямо при официантке, вынула из сумочки пластиковую коробку с сорбитом для диабетиков и вытряхнула две таблетки в чай. Никакого диабета у нее не было, так, слегка повышенный сахар, но Анюта любила наглядно показывать, что она не такая, как все.

— Пробки! Пробки — само собой. Я поехала на метро.

Помешивая ложечкой чай, она выдерживала паузу.

— И что?

— И перекрыли движение на полчаса! Какой-то чудак в знак протеста разгуливал по рельсам, — Анюта понизила голос. — В голом виде.

— Ужас.

— Не то слово! Я вообще давно уже не понимаю, что происходит с общественной моралью. Слышала последние новости про секс-скандал? Оказывается, та воспитательница в питомнике, которая заставляла маленьких мальчиков… ну, ты понимаешь… она в юности, представляешь, выступала в стрип-баре! И такие у нас работают в элитных детпитомниках, а что же говорить про обычные?

— Разве в стрип-баре? Я читала, она была моделью в каком-то агентстве…

Перед встречей с Анютой Нина всегда просматривала новостийные ленты, чтобы быть в курсе происходящего в мире и способной поддержать беседу. Хотя давно уже подозревала, что ничего, ну, или почти ничего такого на самом деле в мире не происходит, что где-то сидят перед компьютерами команды новостийщиков и наперебой придумывают свои сенсации, конкурируя друг с другом за аудиторию и рекламодателей. Когда-то она пыталась изложить эту мысль подруге, но ничего не вышло: Анюта жила подобной информацией, ловила от нее жизненную эйфорию и не могла допустить, чтобы у нее выбили несущую основу из-под ног.

— Моделью! Как будто это не одно и то же! Ты не знаешь, зачем они каждый раз приносят нам эти пирожные?

— Подарок от заведения.

— Не уверена. Не исключено, что… а вообще вкусно. Ты свое будешь есть?

— Анюта, но тебе же нельзя!

Прищурив глаза, она уже пережевывала второе пирожное и плевать хотела на умеренность и разборчивость в чем-либо, она всегда была такая, с нее станется сейчас взять и заказать большой шоколадный торт. Нина отпила маленький глоток чаю, он уже начинал остывать, зато заварился крепче, в его вкусе отчетливее проступила земляничная нотка. Нет, все-таки в ее, Нининой, жизни тоже присутствовали свои неотменимые радости, тонкие и точные, как попадание иголки в отверстие бисеринки. Кстати, бисером она не вышивала уже очень давно, а жаль…

— Вкуснотища, маленькие только, пожлобились, мерзавцы… Нинка, а что ты думаешь про синтез-прогрессор?

— Не знаю даже… я ведь не ученый.

— Во-от! А ученые, между прочим, бьют тревогу. Вчера видела выступление одного академика сверхреальных наук, так он сказал, что синтез-прогрессор — приговор человечеству!

— Каких наук?

— Ну слушай, я не запомнила точно. Импозантный такой мужчина… И так убедительно аргументировал, со всеми этими формулами, графиками, выкладками! Только его ж никто не станет слушать. Им же главное что? — отмыть бабло. Ты знаешь, какие миллиарды идут на этот запуск?

Нина кивала, вертя в пальцах фирменный пакетик сахару; дизайн кафе недавно поменяли, включительно даже с посудой, а пакетики иногда попадались такие вот, прежние, с узором из переплетенных веточек и сердец. Сколько лет подряд мы с Анютой ходим в это кафе? Начиная еще со старших классов, тогда здесь было всего три пластиковых столика и стойка с пирожными, и стоили они копейки, за неделю удавалось сэкономить на завтраках… А потом у Анюты появились первые кавалеры, они и расплачивались за пирожные и чай, и как смешно краснели уши у тех мальчишек при лихорадочных подсчетах финансов, хватит ли на всех…

Ужас в том, что с тех пор ничего не изменилось. Все перемены происходят где-то далеко, вовне, какие-то люди за компьютерами придумывают мир заново в меру собственной испорченности и цинизма, — а она, Нина, осталась все той же худенькой строгой девушкой, твердо уверенной, что нельзя допускать неразборчивости ни в чем. А время идет, и меняется дизайн любимого кафе, и все меньше остается точек соприкосновения с этим чужим, неизвестно кем придуманным миром… И пора, наверное, уже идти домой, покормить и выгулять Зисси.

— …Как ты думаешь?

Анюта никогда не замечала, если Нина переставала ее слушать. И всегда можно было кивнуть без малейшей неловкости:

— Да-да, конечно.

— Вот именно! А то мы с тобой что-то слишком отяжелели на подъем. Опять же, перестану мозолить Максику глаза, а к нашему возвращению он уже, глядишь, и разведется с этой его, силиконовой…

Нина вслушивалась теперь напряженно, пытаясь задним числом отследить, что же такое Анюта ей предложила. Подошла официантка и поинтересовалась с вежливым нажимом, будут ли они заказывать что-нибудь еще. И в этот момент зазвенело разбитое стекло.

Кто-то из посетителей кафе приглушенно вскрикнул, те, кто сидели ближе, повскакивали с мест, некоторые просто повернули головы на звук, не понимая, что случилось. Нина была среди этих последних. С недоуменным любопытством она смотрела, как на полу перед стойкой крутится с ускорением маленький черный шарик и бросаются врассыпную скучавшие у стойки официантки.

— Это бомба, — низким, почти мужским голосом сказала Анюта. — Теракт. Нинка, ложись.

Подруга дернула ее за руку тоже с мужской, резкой и решительной силой; Нина, потеряв равновесие, вместе со стулом повалилась на пол и заползла на четвереньках под столик. А Зисси будет думать, что я ее бросила, подумала она, скулить и царапаться в дверь…

И бабахнуло.

(настоящее)

Девочка допивает чай, благодарит, сидит еще немножко, потом встает, прощается, уходит. Хорошая, вежливая девочка.

— Хорошая девочка, — говорит Нина. — Такая вежливая, а еще говорят, будто молодое поколение…

Анюта саркастически хмыкает:

— Побежала перед кем-нибудь задом вертеть. Кроме зада и переда, ей теперь ничто не поможет. Уж это они, молодые, прекрасно понимают.

— Анюта!

— А нам с тобой — так вообще ничто и никто. И лучше отдавать себе в этом отчет.

— Не могу согласиться. Тут собрались такие милые, интеллигентные люди… вот хотя бы те мужчины, которые уступили нам номер… И потом, все это временно. Ты сама говорила!

— Мало ли что я говорила.

Из-за приоткрытой балконной двери тянет холодом и сыростью. Надавив на створку всем своим хрупким телом, Нина защелкивает шпингалет. Туда, за окно, лучше не смотреть, там повсюду непроглядный мрак и ни одного огня. Она задергивает занавеску и опускает плотную портьеру.

— В котором часу здесь ужин? — спрашивает Анюта.

— В девятнадцать тридцать. Рано еще.

— Какое там рано? Пока спустимся, пока туда-сюда, все приличные столики будут заняты, вот увидишь. Давай-давай, шевелись. Зисси спит?

Нина заглядывает в коробку, где, свернувшись на блестящем стеганом одеяле, едва заметно подрагивает маленький серо-белый комочек. Подрагивает, это точно. Каждый раз, глядя на спящую Зисси, Нина должна удостовериться, что она дышит. Только потом можно идти, осторожно опустив крышку с рядом продолговатых отверстий.

Тем временем Анюта сбрасывает халат поперек кровати и, пока Нина деликатно отворачивается, облачается в шелковый балахон, ниспадающий струящимися складками, из которых высовывают головки экзотические цветы и птицы. Расчесывает и снова закручивает гулькой на затылке редкие волосы цвета баклажана с уже заметно отросшими седыми корнями. Нина задумывается, не переодеться ли и ей к ужину, но Анюта уверенно берет ее под руку:

— Идем.

Они выходят из номера, Анюта проворачивает в замочной скважине ключ на деревянной груше. В этот же момент открывается дверь напротив, на северной стороне, и в коридор выходят двое мужчин. Они оба еще молоды, и пятидесяти, наверное, нет. Один — небольшого роста, рыхловатый, в тренировочном костюме, с глубокими собачьими брылами на простом кабинетном лице. Другой куда интереснее: высокий, импозантный, при костюме, густые брови, орлиный нос, артистические кудри с проседью и глубокими залысинами, удачно имитирующими лоб мыслителя. Анюта адресно улыбается:

— На ужин?

— Да вот, хотим еще покурить на веранде, — отзывается, конечно, не тот.

Нина улавливает намек — хотя, возможно, никакого намека и не было, но все-таки — и вставляет поспешно:

— Еще раз большое спасибо вам. Надеюсь, вы хорошо устроились?

— Балкона нет, — сокрушенно вздыхает брылястый.

— Прекрасно устроились, благодарю за беспокойство, — накладываясь второй звуковой дорожкой, рокочет баритоном импозантный. Анюта откровенно млеет, и Нине становится смешно.

Все вчетвером они проходят по коридору (за дверью тридцать девятого, слава Богу, все уже стихло), Анюта притормаживает было перед лифтом, но мужчины спускаются по лестнице пешком, и она отважно пыхтит за ними. А ей, Нине, по сути, все равно. В любом случае еще пятнадцать минут до ужина — и слепая, как ранняя осенняя ночь, неизвестность впереди.

Веранда на втором этаже выдается наружу широким многоугольником, подсвеченным со стороны вестибюля; парапет уже растворяется в темноте. Холодно, нужно было взять плащ или хотя бы шаль. Остро пахнет дождем и чем-то растительным, ночным, пряным. Пускать в такой дивный воздух сигаретный дым кажется Нине кощунством.

Тем временем Анюта, ворожбитски воркуя, завладевает артистическим мужчиной и уводит его куда-то в сторону, в полумрак. Нина остается вдвоем с брылястым, который, конечно, тут же закуривает, и не подумав спросить у нее даже формального разрешения. Она отступает на шаг, пытаясь определить направление ветра и встать с противоположной стороны. Но ветра нет никакого, вообще.

— С чисто практической точки зрения, — внезапно говорит мужчина, — это не может быть надолго. Существуют же циклы снабжения, опять-таки ограниченность топливно-энергетических ресурсов. Я так себе думаю, это временная база размещения. На пару недель, не больше. Потом нас должны перебросить куда-нибудь еще.

Нина не уверена, обращается ли он к ней. Но если это светская беседа, то ее тему она предпочла бы сменить.

— А кем вы были… то есть кто вы по профессии?

— УБРСС, отдел управления сообщениями, — с видимым удовольствием сообщает он, и ей неловко спрашивать, что обозначает эта гордая аббревиатура. — Всю жизнь по командировкам, контроль на местах. Вот направили в район, буквально на пару дней, а тут… это. А у меня только бритва, зубная щетка и смена белья с собой. Но здесь неплохо налажено, молодцы.

Нина кивает в такт его словам. Клубы дыма подплывают к ее лицу белесой тучей, она слабо разгоняет их рукой. Холод пробирает насквозь, пора прятаться внутрь. Чиновник умолкает, и в паузе доносятся обрывки разговора Анюты с ее — новым кавалером?… да ну, смешно, он же в сыновья ей годится, — стоящих вдали у парапета.

— …ни одного спектакля. В гастрольной жизни есть свои преиму…

— …в самом деле?…

— …вещи, которые трудно принять и тем более пояснить…

Чиновник докуривает, бросает окурок с веранды вниз, и он гаснет в полете, не достигнув черной листвы.

— А вы?

— Я? — почему-то застигнутая врасплох, переспрашивает Нина.

— Как вам удалось… как вы попали сюда?

— Мы с подругой хотели отдохнуть, — говорит она со странной для себя самой отрешенностью. — В теплых краях… где еще не осень.

Почему-то его очень веселит ее ответ. В негромком дробном смехе разъезжаются трапецией собачьи брылы, поблескивают в полумраке наверняка на самом деле желтые прокуренные зубы. Нина вдруг вспоминает, что, беседуя, они до сих пор так и не познакомились, не представились друг другу. Будто попутчики в поезде, будто все это и вправду временно. Хотя в самой сокровенной глубине, там, где начинается честность хотя бы с собой, все прекрасно знают, что это — неправда.

Позади за стеклом, в холле, уже двигаются чьи-то фигуры, доносятся неразборчивые голоса. Люди собираются на ужин. Нет, в самом деле, надо идти; она зябко передергивает плечами. Где там Анюта? — кажется, увлеклась, не собирается двигаться с места…

— Идемте, пора, — приглашает чиновник.

На своего соседа по номеру он и не оглядывается: правильно, догадывается Нина, они ведь чужие, случайные люди. А ведь это, если разобраться, совсем уж кромешный ужас. Каково бы ей самой сейчас было, если бы вместо Анюты — с чужим, случайным человеком?!

Чиновник распахивает перед ней дверь, и Нина входит внутрь. Свежая сырая тишина мгновенно переключается на душный многоголосый гул. Громко проносятся в сторону столовой странные молодые люди в средневековых костюмах, стучат каблучками знакомая девушка Аня с подружкой, уже в окружении юных мальчиков, элегантная женщина ведет за ручки двоих рыженьких детей, рыжий отец идет за ними, следом другой мужчина несет на руках полусонную черненькую девочку… Чиновник придерживает стеклянную створку, и Нина проходит в столовую.

Выбирает место лицом к выходу, чтобы сразу увидеть Анюту. Чиновник садится напротив. На столе уже стоят запечатанные баночки кефира, чашки с пакетиками чая и блюдо кексов, присыпанных сахарной пудрой.

— У них неплохое снабжение, — говорит чиновник, придвигая к себе кефир и придирчиво разглядывая дату на упаковке. — Но существует же цикл. И я не уверен.

Дребезжит тележка. Мрачный мужчина в фартуке расставляет по столам тарелки, он двигается бесстрастно, как автомат, не реагируя на реплики с мест. Этому человеку место в каком-нибудь заводском цеху или, скорее, в морге, а не в общественной столовой, и Нине становится не по себе. Она старается на него не смотреть, лихорадочно переводя взгляд с выхода, где с минуты на минуту должна возникнуть Анюта, на лицо соседа напротив, чьи брылы уже украсились белыми кефирными усами.

— Рекомендую, — невнятно говорит чиновник.

Она, Нина, никогда не любила кефир.

Анюта с кавалером появляются в зале через добрых минут двадцать, когда их порции давно стынут на столе. У нее на плечах накинут его пиджак, меньший на несколько размеров, так что совершенно непонятно, как он там удерживается. Нина закусывает губу от неуместного смеха. Подруга окидывает стол критическим взглядом и заявляет:

— Я никогда не ужинаю в это время. Нина, ты уже? Бери кефир, кексы, и пойдем в номер. Еще увидимся, Юрий Владиславович, — королевским движением плеч она сбрасывает пиджак ему в руки.

— Приятно было познакомиться, Анна Георгиевна.

…В лифте Анюта пристально смотрится в зеркало, поправляя баклажановую прическу. Ее лицо сияет лучами рвущихся наружу впечатлений и новостей. Но со второго этажа на третий лифт поднимается чересчур быстро, потому заговаривает она уже в коридоре:

— Он артист, представляешь? Такой неотразимый мужчина! Он Гамлета играл!..

Нина улыбается:

— А тебе не кажется, что он… несколько слишком молод?

— Ничего подобного! — возмущается подруга. — Просто хорошо выглядит. Актеры следят за тобой.

— Он моложе твоего Макса!

Она спохватывается, прикусывает язык — но уже поздно, уже сказано самое непоправимое и страшное, чего сама она никогда, наверное, не сможет постичь до конца, поскольку милосердно избавлена от этого одиночеством. Анюта молчит. Долго, до самых дверей их номера, погружая Нину все глубже в невыносимый черный водоворот вины. Затем вынимает деревянную грушу и вгоняет ключ в скважину решительно и резко, будто нож в чье-то тело:

— Ну, этот мерзавец уж точно как-нибудь выкрутится.

Ее голос почти не дрожит.

За дверью чуть слышно жалобно тявкает Зисси.

№ 32, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

С утра оказалось, что вчерашние поставки по ведомости не прошли, а без них никак не получалось закрыть квартал, а Люся взяла неделю отгулов, а до поезда оставалось пять часов. У Пал Петровича в приемной было глухо занято, на мобиле врубался автоответчик, и никто, конечно, не перезванивал. Дуры в бухгалтерии хлопали намазанными глазками поверх мониторов с жежешечками и умной игрой в шарики. Звонили разъяренные заказчики. Позвонил адвокат бывшей жены, и вот его-то Ермолин и послал. Со всей мучительной страстью, по самому дальнему из известных ему адресов. Еще процентов десять к алиментам. Но об этом он подумает потом, а сейчас разобраться бы со вчерашними ведомостями хотя бы до полпятого.

— Сделать вам кофе, Сан Палыч? — спросила Катенька, преданное существо. Ермолин послал и ее, но уже вяло, без страсти. Катенька кивнула и через пять минут принесла дымящуюся чашку. И еще не вышла из кабинета, когда по внутреннему селектору рявкнул бас Пал Петровича:

— Ермолина ко мне!

Расплескав кофе на стол (Катенька покорно развернулась вытирать), он бросился в начальственный кабинет. Оставалась надежда как-нибудь донести до начальства простую, как докладная записка, мысль: раз он, Ермолин, уезжает сегодня в командировку, разруливать форс-мажорные проблемы по закрытию квартала было бы логично перепоручить кому-нибудь еще.

Первое, что он увидел, войдя в кабинет Пал Петровича — мгновенное увеличение, детализация, словно маркером обвели синий кружок на фотокадре — была круглая коробочка с желудочными пилюлями на краю шефского стола, возле пепельницы. Надежда испарилась с шипением, как разлитая кислота.

— Что там у тебя за хня с ведомостями? — скучно спросил Пал Петрович. — Опять развел бардак в отделе?

Ермолин начал длинно, неубедительно и бессмысленно оправдываться. Шеф кивал, не слушая, лицо у него было желтовато-землистое, губы кривились. Брезгливо дождался, когда Ермолин иссякнет, и начал собственный монолог, негромкий и сдавленный, словно выплевываемый через силу, но тем не менее еще более многословный, полный цикличных повторов, начисто лишенный какой-либо внятной мысли и тем более практической цели.

В стотысячный раз Ермолин узнал, что он — такой, как все. Что таких вот непригодных к какой-либо профессии клинических идиотов по стране миллионы, и именно поэтому у нас повсюду бардак и все делается через задницу. Нигде и ни в чем нет порядка, вовремя не фиксируются поставки, не закрываются ведомости, не подаются отчеты. А в результате когда что-нибудь случается, то не с кого даже и спросить, взять хотя бы недавнюю катастрофу с затоплением трех областей селевым потоком: кто виноват? Виноват, разумеется, был он, Ермолин, хоть и попытался вяло отмежеваться хотя бы от этой вины, но лучше б ему было промолчать — обличительная речь начальника, прервавшись на прием пилюли, со свежим отвращением вышла на новый круг. Если завтра рванет синтез-прогрессор, предупреждал в планетарном масштабе Пал Петрович, виноватых снова не отыщут. Налицо будет лишь обычный бардак, разведенный Ермолиным и его бесчисленными собратьями. И так у нас везде.

За спиной начальника помещались у стены громадные напольные часы с маятником, в форме готической остроконечной башни, чей-то подарок ему на юбилей; кроме всего прочего, они еще и показывали довольно точное время. Время шло, тикало неумолимыми движениями маятника, дергалось секундной стрелкой с каждым словом шефа, будничным и тусклым, и таких слов у него было в запасе куда больше, чем у Ермолина свободных секунд. Собственно, их совсем уже не осталось, он даже заехать домой переодеться перед поездом не успевал, хорошо что взял с собой с утра дежурный командировочный чемоданчик. В оставшиеся летучие часы следовало если не разрулить ситуацию, то хотя бы задать правильный вектор, и он пока еще слабо представлял себе, какой именно. И, наверное, придется все-таки звонить Люсе, унижаться, сулить ресторан и французскую косметику, умоляя выйти завтра на работу из ее законных отгулов…

От Пал Петровича Ермолин хотел сейчас только одного: чтоб умолк, наконец, чтоб отпустил. Как будто не сам лихорадочно названивал ему с утра, стремясь пробиться к телу. Вера в мудрость и всесильность начальства всегда улетучивается при сколь-нибудь близком контакте с оным. Вопрос, откуда она каждый раз берется заново.

— Иди, — наконец-то досадливо махнул рукой шеф и потянулся за пилюлями. — Ты в Рыбнинск сегодня?

— Да, — неизвестно почему воспрял Ермолин. — Поезд в шестнадцать двадцать семь.

— Давай-давай, с их филиалом надо пожестче. Я сейчас еду в министерство, отчет оставишь у Наташи.

Выйдя за порог приемной, Ермолин сообразил, что забыл подписать у Пал Петровича ведомость на командировочные, опять придется с боем выколачивать из бухгалтерии задним числом. По коридору сновали какие-то люди, много, слишком много, целые хищные стаи: точно, сегодня после обеда в УБРСС приемные часы, то есть в отделы, завязанные на работу с населением, теперь и не пробьешься. Длинный новостийный монитор под потолком браво рапортовал о сенсационных убийствах, звездных свадьбах, природных катастрофах и грядущем запуске синтез-прогрессора. Но в личном мире Ермолина все это ровным счетом ничего не значило — перед одной-единственной галочкой, мелкой нестыковкой в отчетности, которую надо было обнаружить, отловить и поставить на место в течение неполных трех часов, ибо иначе его мир грозил рухнуть ко всем чертям.

Ермолин ворвался в свой кабинет, напоролся на Катеньку и рявкнул прямо в ее глупые, как плошки, часто моргающие преданные глаза:

— Где кофе, дура?! Живо!!!

* * *

Спасский стоял перед доской уже целую вечность. И ничего не мог понять. И двинуться с места тоже не мог.

— Едем, Юрий Владиславович? — прощебетала за спиной какая-то юная актрисулька; он обернулся, их оказалось две, Танька и Кристиночка, и за талии он приобнял обеих. Девочки со смехом вывернулись и простучали каблучками алегретто вверх по лестнице.

Разумеется, это была ошибка. В общих гастрольных списках его фамилия стояла, как всегда, между Сомовым и Татищенко; но ни в одном из выездных спектаклей — Спасский перепроверил распечатки еще раз, водя пальцем теперь уже снизу вверх и по диагонали — он задействован не был, даже во втором составе, даже в «Мудрецах», где играл бессменно вот уже тринадцать лет. Какая-то ошибка: это единственно возможное пояснение стучало в висках и прокручивалось по кругу. Надо было идти к главному и разбираться. Сначала идти к главному и разбираться, повторил он про себя с нажимом, — а потом уже в буфет. Не наоборот.

Сердобольная женщина Алла, пышногрудая королева в крахмальной наколке, точным до миллиметра движением отмерила ровно сто пятьдесят. И, приняв самую выигрышную свою позу: бюст подпираем стойкой, а подбородок ладонью, в театре все тетеньки по самоощущению актрисы, спросила томно:

— На гастроли, Юрий Владиславович?

— Не знаю… — он спохватился, не хватало еще плакаться в жилетку буфетчице, и подмигнул. — Не скучайте тут.

Сто пятьдесят пошли одним духом, не оставив по себе и воспоминания, не то что искомого куража. Спасский мимолетно глянул в зеркало за стойкой, отражавшее гитарный изгиб Аллиной фигуры, и, отбросив волосы со лба, пригладил их ладонью. К главному. Уже. Прямо сейчас.

Кабинет главного стоял в плотном кольце осады. Доступа к телу жаждали начальники почти всех цехов, администраторы, несколько обиженных актрис, бывалые контрамарочники плюс масса личностей, которых Спасский вообще видел впервые. Перед гастролями оно бывало так всегда, а он не учел, забыл. Прорваться было совершенно нереально, а время шло, и ситуация оставалась патовой, нерешаемой по определению.

Захотелось в туалет, и беспорядочное движение по коридору временно обрело смысл и цель. Одна из двух смежных кабинок служебного клозета была свободна, и Спасский с наслаждением облегчился; удовольствия прибавлял прерывистый пунктирный звук чьего-то простатита за стенкой. Есть в жизни преимущества, которых в упор не замечаешь, пока тебе не ткнут под нос грубое и зримое сравнение. Но сиюминутное осознание своей мужской полноценности (тьфу-тьфу) ни в коем случае не компенсировало ни теперешних проблем, ни глобальных жизненных неудач. Спасский вышел из кабинки, вымыл руки, плеснул в лицо воды с металлическим запахом и провел рукой по волосам, ощутив под ладонью гладкость залысин. Пора избавляться от этого жеста, он становится попросту смешным.

За спиной клацнул шпингалет, и в проеме соседней кабинки, отраженный в зеркале во всей своей мучительной потности и с плохо застегнутой ширинкой, появился главный.

Менее удачного момента придумать было нельзя. Но более удачного момента Спасскому категорически не светило.

Он поздоровался, деликатно не оборачиваясь, выждал, пока главный умоется и приведет себя в порядок, и лишь затем начал быстро и поначалу довольно четко излагать суть проблемы. Главный морщился и кивал; высушив руки под жужжащей сушилкой, он вышел из туалета и направился в кабинет, так и не отреагировав ни словом, и Спасский засеменил за ним, продолжая говорить уже сбивчиво, сумбурно, с повторами. На подступах к кабинету главного атаковали со всех сторон, однако Спасский держался к нему близко-близко, практически вплотную, как телохранитель звезды, проходящей сквозь строй папарацци к своему автомобилю. Возле самого кабинета пронзило предчувствие презрительного хлопка дверной створки прямо перед лицом, он успел ощутить и холодное дыхание сквозняка, и несильный удар по носу, и жгучее унижение, — Спасский всегда честно, по-живому входил в любую, пускай даже дурацкую эпизодическую роль… Дверь хлопнула, и он оказался внутри.

— Ну? — скучно спросил главный.

— Там какая-то ошибка в гастрольных списках, — в который раз повторил Спасский, обращаясь к его удаляющейся за стол спине. — Почему-то…

— Это я понял, Юра. Что тебе от меня надо?

Он уселся в свое кресло, громадное, избыточное, с вздутыми кожаными подушками и золотыми завитками в стиле рококо. Все постановки главного, десятилетиями державшиеся в репертуаре, были точь-в-точь это кресло: эклектичные на грани вменяемого вкуса и претенциозные за гранью фола. За роли в них, включая массовку второго состава, актеры дрались смертным боем. И Спасский тоже дрался, и выгрыз же, черт возьми, себе когда-то целого Фортинбраса… Что мне надо?

— Ничего. Просто ответьте, пожалуйста, на вопрос: я еду на гастроли?

— Конечно, едешь.

— И кого я буду там играть?

Главный наконец-то соизволил посмотреть ему в лицо. Коротким брезгливым и слегка удивленным взглядом, будто на дохлую муху, попавшуюся в десерте дорогого ресторана:

— Ты меня спрашиваешь?

Он откинул голову чуть назад, и Спасский понял, что это было начало монолога. Длинного и самозабвенного, словно токование тетерева, какие весь театр вынужденно выслушивал на каждом собрании, не смея пропускать мимо ушей. Все-таки главный обладал некой харизмой, неукротимой внутренней энергией, и сейчас она выплескивалась на одного Спасского, будто пущенный под напором душа Шарко поток содержимого того места, которое они оба только что посетили.

Спасский узнал, что он полное ничтожество и ничто, творческий ноль, но хуже всего даже не это: он — такой, как все. Это из-за таких, как он, общество стремительно теряет остатки духовности, театр перестал быть храмом искусства и на восемьдесят процентов перешел на обслуживание корпоративов и гламурных вечеринок с передаваемыми по рядам бутербродами и постоянным трезвоном мобилок. Спасский лично обвинялся в хохоте зала на трагедиях Шекспира и традиционных минетах на балконе под Островского и Чехова. На его и только его совести был недавний инцидент в одном провинциальном театре со стрельбой по актерам, открытой из ложи сыном местного начальника егерской службы; кстати, всего в девяноста километрах от города, куда их театр отправлялся завтра на гастроли. И после всего этого он, Спасский, еще смеет требовать каких-то ролей? Вместо спасибо за то, что его, профнепригодного алкоголика, в принципе до сих пор держат в труппе?!

Спасский слушал с тупой нарастающей тоской, похожей на зубную боль. Собственно, теперь ему было достаточно одного — чтобы главный сказал ему внятно и прямым текстом: ты, Юра, вообще никуда не едешь. И прийти домой, и распаковать чемодан, и ближайшие две недели совсем ни о чем не думать… Но способность к логике не числилась среди достоинств главного, и выходило, что он, Спасский, едет все равно, неизвестно ради чего и зачем. И не было тут никакой ошибки, была тотальная, всепобеждающая бессмысленность, проросшая длинными гнилыми метастазами во все вокруг. А главный говорил и говорил, и Спасский напряженно вслушивался в его речь, чтобы ни в коем случае не пропустить в ней самого главного — паузы.

И пауза соизволила быть.

…— Сто пятьдесят? — заботливо спросила сердобольная королева.

Он кивнул, машинально приглаживая ладонью волосы, отраженные в зеркале за ее спиной:

— Двести.

(настоящее)

Ермолину холодно. Он подтягивает одеяло к подбородку, поворачивается на бок, поджимает ноги, но холод раскалывает сон, дробит на мелкие кусочки. И еще этот ритмичный, дребезжащий звук. Он может оказаться чем угодно, пытается анализировать сонный мозг, отсчетом последних секунд перед взрывом, например. Ермолин взвивается и открывает глаза.

Окно открыто настежь, тонкая занавеска совершает плавные волнообразные движения. Спасский в синем спортивном костюме, опершись на спинку соседней кровати, отжимается на руках, сотрясая ее целиком, со всеми разболтанными внутри пружинами. Выпрямляется, и жуткий звук, по крайней мере, пропадает.

— Доброе утро! — жизнерадостно говорит Спасский.

— Закрыли б вы, что ли, окно, — ворчит Ермолин. — Который час?

— Половина шестого. Поднимайтесь! На море нельзя долго спать.

В его актерском баритоне зашкаливает нарочитая актерская бодрость. Еще, чего доброго, подойдет и театральным жестом сдернет одеяло. Ермолин выпрастывает руку, нащупывая на стуле футболку и треники. Одежда выстужена до такой степени, что кажется влажной, а может, и в самом деле, оно же черт-те сколько было открыто, это окно, а на дворе наверняка туман.

— Предлагаю вам пробежаться по парку перед рассветом, — говорит Спасский. — Спустимся к морю, а потом вернемся в номер и выпьем кофе, у меня с собой хорошая арабика. От жизни надо получать наслаждение, пока еще есть такая возможность.

Ермолин выгибается дугой, натягивая под одеялом штаны. Встать, первым делом закрыть наглухо оконные створки, а затем корректно и внятно пояснить соседу, что он тут не один. Пускай сам подскакивает в пять утра, совершает свои пробежки и отжимается где-нибудь в парке, но при этом не мешает другому человеку выспаться. Тем более что неизвестно, как долго нам придется вот так — вместе, в тесном стандарте на двоих.

Он надевает футболку, набрасывает сверху спортивную куртку и решительно подходит к окну. Хочется курить. Сильно хочется курить, поэтому демонстративное захлопывание створок Ермолин откладывает. Пачка сигарет в кармане куртки, хорошо бы не отсырели.

— Курите, я подожду, — Спасский сидит на корточках, шнуруя кроссовки. — Вообще удивительно. Вы не задумывались, сколько у нас теперь образовалось свободного времени? И в принципе — свободы.

— Это может кончиться в любой момент, — говорит Ермолин.

— Вот именно. Стоило бы ценить.

За окном действительно туман, рваные белесые полосы вроде следов от зубной пасты, из которых выступают ближайшие деревья с темными пальчатыми листьями и еще нахохленная птица на голой ветке. Там чужая, враждебная территория, пронизанная холодом и сыростью, куда выходить категорически нельзя. Бррр. Ермолин прямо сейчас выпил бы кофе, той самой арабики, которой мефистофельски искушает его Спасский, но просить как-то не очень. А своего у него тут ничего нет, кроме бритвы, зубной щетки и сменных кальсон. И сигареты кончаются; он выпускает струю дыма в окно, в ответ клубам тумана. Туман поглощает ее мгновенно и беззвучно, без малейшего усилия.

— Идемте? — спрашивает Спасский.

Ермолин оборачивается от окна. Полутемный номер с аккуратно застеленной кроватью Спасского и разбросанной его собственной кажется тесным, нежилым, клаустрофобным. Если там, снаружи, можно ожидать всего, чего угодно, кроме хорошего, то оставаться здесь, оставаться одному! — немыслимо ни под каким предлогом. Здесь — тоска, безумие, гибель. Ладно, черт с ним, пробежимся. Зато потом, как мы помним, обещали кофе.

Щелчком отбрасывает окурок. В никуда, в жертву туману.

Они спускаются на первый этаж. Квадратная женщина за стойкой с ключами не реагирует, она сидит, глядя прямо перед собой и свесив руки по краями стула, как если бы в ней кончился вчерашний завод, а сегодня еще не вставили батарейки. Входная дверь заперта, но не на замок, а на громадную, словно железнодорожный костыль, металлическую щеколду. Спасский пытается ее повернуть, но не может. Ермолин помогает.

Снаружи оказывается вовсе не так холодно, как можно было подумать. Ермолин мимолетно смотрит на громоздкий старообразный термометр, висящий на дверном косяке: тринадцать выше нуля. Спасский уже резво сбегает вниз по лестнице и выруливает на дорожку, почти скрытую под слоем палой листвы. Здесь, конечно, никто не убирает, не ухаживает за парком. А когда-то, наверное, было красиво, пансионат высшей категории, только для членов чего-то там, не ниже рангом. Под огромным раздвоенным дубом висит щит с выцветшими пятнами облезлой краски. Ермолин присматривается к выпуклым буквам по нижнему краю: «М…ршрут……ля оздор…вит…ьног… моциона». Моцион так просто не отколупаешь, не убьешь, сидит у нас у всех эта бесполезная привычка где-то ниже мозга, в позвоночнике.

Прижимает локти к бокам и, как пришпоренная лошадь, в несколько уверенных перебежек догоняет Спасского. Тот оборачивается и удовлетворенно кивает на бегу.

Они бегут рядом, корпус в корпус, как лошади. Листья влажно пружинят под ногами.

— Александр Павлович, — подает Спасский свой бархатистый, почти не сбившийся на бегу баритон, — а вот вы как хозяйственник поддерживаете версию насчет синтез-прогрессора? Могло такое произойти?

— Могло, — отзывается Ермолин. — У нас чего угодно… могло прои… зойти. В таких случаях ответ… ственные лица… прежде всего… прячут концы. Мы никогда не узнаем.

— Жаль.

Ермолин пожимает плечами:

— А смысл? Если даже узнать… кто виноват… Что это даст?

— Вы правы. Ничего.

Перед ними открывается море. Жемчужно-серое, подернутое дымкой рассвета. Солнца еще нет, его и не будет, наверное, видно за плотными облаками, но небо на горизонте оранжеватое, как нагревающаяся потихоньку плита.

Вниз, к набережной, ведет шаткая металлическая лестница. Спасский останавливается и делает несколько глубоких вдохов.

— Вот чего бы мне хотелось бы знать, — говорит, отдышавшись, Ермолин, — так это каковы наши теперешние перспективы. Пансионат кто-то курирует, это очевидно. Долго нас держать здесь вряд ли станут, слишком дорого, особенно учитывая масштабы… предстоящих работ по ликвидации последствий.

— Вы думаете, такие работы ведутся?

— А вы всерьез считаете, что все пропало, кроме нас и этого пансионата? Не смешите, Юрий Владиславович. Существуют схемы снабжения. Если у цепочки есть конец, значит, работают и другие звенья. Возможно, плохо работают, возможно, далеко не все. Не удивлюсь, если скоро нас перестанут так роскошно кормить. И отключат свет.

Спасский молчит. После паузы берется за лестничный поручень с налетом ржавчины:

— Идемте к морю.

Они спускаются на набережную. Море, оказывается, вовсе не такое спокойное, как это виделось сверху, на берег с рокотом набегают приличные волны, перекатывая гальку, и чтобы разговаривать, приходится повышать голос.

— Пробежимся вдоль? — громко предлагает Спасский.

Ермолин мотает головой. Бегать ему совершенно расхотелось. Подходит к краю набережной, где асфальт обрывается неровным каменистым изломом, и смотрит на мутную воду с сероватой пеной, перегоняющую туда-сюда клубки бурых водорослей.

Спасский тоже не бежит. Сощурившись, смотрит вдаль, то и дело приглаживая ладонью волосы, которые мгновенно вновь разметывает заметный тут, у моря, ветер. А тумана нет совершенно. Линия горизонта четкая, словно конец мира. Небо сильнее налилось оранжевым, не исключено, что там, за облаками, уже встает солнце.

— А вы знаете, я ничего не имел бы против, — внезапно говорит он, и волны подкладываются, словно аккомпанемент, под его сценический баритон. — Если б это и вправду было уже все. И навсегда.

— Смотрите!

Ермолин отвлекся, особенно, не слушал и как раз в тот момент увидел то, куда указывает вдоль набережной. Там вдоль кромки набережной движется в их сторону одинокая фигурка. Какая-то странная, неправильная, неправдоподобно маленькая в сопоставлении с огромным морем. Ребенок?

И совершенно один.

Переглянувшись, они идут навстречу. Непроизвольно и синхронно ускоряют шаги, и уже видно, что это девочка. Черненькая коротко стриженая девочка лет шести-семи, тоненькая и хрупкая, она здесь с отцом, припоминает Ермолин, из какого же они номера?… и где он, собственно, ее отец?

Она подходит к ним вплотную и говорит:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — Спасский присаживается на корточки. — Что ты здесь делаешь одна? Где твои роди… твой папа?

Девочка смотрит. У нее черные глазищи в пол-лица, а само личико круглое и прозрачно-бледное. Спокойное, безмятежное, как у только что проснувшейся маленькой принцессы.

— Там на пляже выбросило мертвую девушку, — сообщает она. — Пойдете посмотреть?

— Как — выбросило? — тупо переспрашивает Ермолин.

— Волнами.

Спасский порывисто встает:

— Что это ты такое говоришь?

Девочка повторяет раздельно и чуть скучливо, как более младшему ребенку:

— Там, на пляже, волнами выбросило мертвую девушку. Идете?

Они идут.

Она колышется у самого берега, лицом вниз, длинные белесые волосы путаются с бурыми водорослями, одежда вздувается пузырем, тело то ложится ничком на узкую полосу гальки, то съезжает обратно в море. Ермолин и Спасский переглядываются. Оба лихорадочно перебирают в уме всех молодых женщин из пансионата: подружки-студентки, но они обе, кажется, темненькие; девушки в средневековых платьях, хотя можно ведь и переодеться; потом еще молодая жена из тридцать девятого, как она вообще выглядит?… и японка, и беременная, и ухоженная блондинка, мать веснушчатых детей…

Черненькая девочка залезает на ржавый фрагмент парапета, сохранившийся на этом участке набережной, и пристально смотрит вниз:

— Она чужая. Не отсюда.

Обоих передергивает от настолько очевидного, зримого факта чтения их мыслей. И синхронно же приходит в голову, что ребенку, наверное, не стоило бы находиться здесь и смотреть.

Парапет покачивается и скрипит. Спасский придерживает девочку за плечи и наклоняется к ней:

— Твой папа, наверное, волнуется. Отвести тебя в номер?

Девочка удивленно смотрит через плечо:

— А вы разве не будете вытаскивать ее из моря?

— Будем, — вступает Ермолин, — но…

— …и-и-ина!.. Карина!!.. Ка-а-ара-а-а-а!!!

Мужчина выламывается на набережную прямо из кустов, растущих на склоне: куртка разорвана у основания рукава, брюки по колено в рыжей глине, и взлохмаченные волосы, и расцарапанные щека и лоб, и сумасшедшие глаза. И он еще не сразу видит ее, свою девочку, чья маленькая фигурка полностью скрыта за широкой спиной Спасского. Ермолин хочет окликнуть его, но не знает, как.

Правда, он и без того опрометью бежит к ним:

— Вы не виде… Карина!!!

— Папа, — почти безразлично откликается она.

— Гуляла по набережной совсем одна, — будто оправдываясь, говорит Спасский. — Мы решили присмотреть.

— Спасибо, — отец подхватывает девочку на руки и сразу же стремительно уходит с ней вдаль, что-то вполголоса втолковывая в ее маленькое ушко. Ни Ермолина, ни Спасского для него не существует. А утопленницу он даже не успевает заметить.

Очередная волна с сероватым пенным гребнем, сильнее и выше других, забрасывает тело на пляж и оставляет там на время, пока следующим волнам, маленьким и квелым, не удается до него доплеснуть. Не сговариваясь, Ермолин и Спасский перелезают через парапет и спрыгивают вниз, на гальку. Берут мертвую девушку за ноги и за плечи, подтаскивают выше, под самый парапет. Выпрямляются и смотрят сначала на нее, потом друг на друга.

Им страшно ее перевернуть.

№ 36, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

В питомнике Михаилу всегда становилось не по себе. В родительском накопителе, где стояли мягкие пуфики, а мониторы под потолком транслировали то прямое видео из групп, то рекламу заведения (рекламу значительно чаще), он никак не мог заставить себя присесть, ходил из угла в угол по все более сложным траекториям и беспрестанно косился на герметичную дверь, куда родителям вход был категорически воспрещен. Иногда вперивался взглядом в монитор, где камера скользила по улыбающимся детским мордашкам: образцовые мальчики, девочки в бантиках и никогда — Карина. У Михаила имелось подозрение, что конкретно этих детей в питомнике вообще нет, тоже как бы реклама, но однажды Кара, застегивая сапожки, подняла голову и с восторгом ткнула пальцем: вон Оля!.. и Дана!.. и Женька Швец! Наверное, она просто играла где-нибудь в сторонке и редко попадала в кадр.

Он ждал, пока ее выведут. Уже целую вечность. И так было всегда.

Собственно, ни для кого не являлось секретом, что отцам детей вообще выдавали неохотно, требуя вдвое больше справок и допусков разного уровня, чем с матерей. Отец — категория настолько зыбкая, что ни один приличный питомник просто не хотел связываться с риском. Но у Михаила все было четко: и постановление суда, и ежегодно заверяемое соглашение с матерью ребенка, завизированное адвокатом и нотариусом, и обновляемый раз в полгода медицинский полис, и черт-те что еще. Не отдать Карину они не имели права. Но выдержать его в накопителе около получаса, а то и больше — запросто. И редкий месяц отказывали себе в удовольствии.

Он прошел от входных дверей до детских обувных шкафчиков, потом к зеркалу, потом снова к дверям. И, как всегда, пропустил, не увидел, обернулся уже на Каринкино восторженное:

— Папа!

Подбежала, обняла крепко-крепко, уткнулась личиком в его живот.

Воспитательница смотрела неодобрительно. Обычно дети реагировали на приход родителей, а тем более отцов, со спокойным скучливым сожалением, как на неотвратимую неизбежность. Система воспитания в питомнике надежно вбивала в детские головы простую мысль: лучше, чем здесь, им не может быть нигде, а редкие отлучки (мало кто из родителей регулярно забирал детей на выходные) надо вытерпеть и пережить. Но Карина была не такая, как все. Она радовалась в жизни всему — каждой перемене, каждой встрече, каждому лучику солнца и сухому листику в луже. Солнечный, счастливый ребенок. Его родная дочь, которую ему раз в месяц разрешалось брать с собой. На целых два дня.

Он гладил ее черную пушистую головку, и ему казалось, что так было всегда. Никакого месяца разлуки, что за ерунда, кто это выдумал?

— Девочка может вспотеть, — дистиллированным голосом напомнила воспитательница.

Михаил отдернул руку, слегка отстранил дочку от себя:

— Ну, где твои сапожки?

— Здесь! — метнувшись к шкафчику, ликующе отозвалась Карина.

Она переобувалась, посапывая над слишком тугой молнией, воспитательница недвижно наблюдала, и Михаил тоже стоял столбом, не двигаясь с места: он хорошо запомнил тот раз, когда присел помочь Каринке обуться, провел ладонью по ее ножке до колена — и воспитательница вызвала охранника, и рапорт о подозрении в педофильских наклонностях, и потом пришлось черт-те сколько мотаться по экспертизам за новой справкой… Нет, сейчас главное было — выйти отсюда. А уже потом начнется наша вечность.

Подбежала Карина, и он завязал тесемки красной шапочки под ее подбородком. Шапочку можно.

— Мы пошли. До свидания.

— Явка в понедельник до восьми ноль-ноль, — напомнила воспитательница. — Не опаздывать.

— До свидания! — радостно попрощалась Карина сначала с ней, а потом с охранниками при входе. Ей нравилось здесь, как и всем детям, искренне нравилось, в чем Михаил давно уже убедился в результате долгих и, пожалуй, чересчур пристрастных расспросов. Просто она умела получать удовольствие от всего, что предлагала ей жизнь: счастливое умение, которое дочери, казалось бы, категорически не от кого было унаследовать. Чудо, феномен, маленькая яркая искорка. Мое черноглазое счастье.

Они прошли мимо внутренней охраны, пересекли прогулочный двор, крытый прозрачным куполом и утыканный камерами слежения по периметру, вышли к наружному КПП, где нужно было снова предъявить документы. Всю дорогу Михаил всегда ощущал себя преступником, террористом высшего класса, грамотно совершающим тщательно подготовленное похищение. Охрана смотрела соответственно. Но придраться было не к чему, и через десять минут, после сканирования и сетевой проверки, их выпустили. Наружу, на свободу, к наконец-то доступному счастью, в которое все равно еще долго не получалось поверить.

А Карина рассказывала. Собственно, она говорила все время, но только выйдя за ворота, Михаил мог заставить себя сбросить напряжение и начать воспринимать ее слова как осмысленный рассказ, а не просто звонкую птичью музыку:

— …трех бабочек. Бабочку-маму, бабочку-папу и бабочку-Карину, я подписала внизу! Очень красиво, хотела тебе показать, но воспитательница забрала рисуночек для психолога, у нее подозрения. Когда отдаст, покажу, хорошо?

— Хорошо, малыш.

— Или давай я тебе новый нарисую и сразу подарю? Чтобы ты на стенку повесил?

— Давай.

— У тебя дома фломастеры есть? Мы сразу поедем к тебе, или сначала на аттракционы, или в кафешку?

— А ты как хочешь?

— Я все-все хочу!

Она всегда хотела все-все. Весь мир — чтобы обнять, раскинув тонкие ручки, прижаться щекой, а потом щедро раздарить всем, кому посчастливится встретиться на ее пути. А он, отец, мог предложить ей вместо целого мира, круглого и необъятного, каких-то жалких два дня в месяц, судорожно набитых стандартным родительским набором развлечений и подкупов, которые язык не поворачивался назвать подарками… правда, Карина искренне радовалась и всему этому тоже, не чувствуя недостаточности и фальши. Купить ей фломастеры, прямо сейчас, по дороге, чтоб не забыть. И в парк аттракционов, и поужинать в том кафе с рыбками и клоунами, а потом…

Зазвонил мобильный. Михаил даже не стал смотреть на определитель номера, это без вариантов был адвокат жены, в обязанности которого входило периодически — раз в три-четыре часа — отслеживать его перемещения с дочерью. Поделать что-либо тут было нельзя: только рапортовать вежливо и по возможности лаконично, железно держа себя в руках.

— Слушаю.

— Миша?

Он чуть не выронил телефон. С какой-то непостижимой радости она звонила сама, его бывшая жена, ее голоса Михаил не слышал уже четыре с лишним года и предпочел бы не услышать больше никогда — просто ради внутренней экологии, какого-никакого равновесия и спокойствия. Какого черта, чего ради она…?!

— Да, Лена?

— Я просто хотела… — она нервничала, сбивалась, торопилась; совершенно на нее не похоже. — Кариночка с тобой?

— Это мои выходные.

— Да, конечно, я помню, просто… Есть один вопрос. Это важно. Приезжайте сейчас ко мне, хорошо?

Он глянул на Карину, туда, где она была только что, где шла рядом вприпрыжку по мокрому асфальту, подлетая на отцовской руке — и увидел, что ее нет, а он не заметил даже, как разжал пальцы!.. и тут же мечущимся взглядом отыскал дочку неподалеку, сидящей на корточках возле бровки перед замурзанным серым котенком. Перевел дыхание и раздельно сказал в трубку:

— Все вопросы, Лена, через адвоката.

Она согласилась неожиданно сразу, сухо и четко:

— Хорошо.

И отключилась с линии.

Некоторое время он стоял посреди улицы, тупо глядя на мобилку в руке. Подбежала Кара, взахлеб рассказывая про котика, Михаил кивал невпопад и никак не мог выйти из ступора, ожидая чего-то страшного. Вот Ленка набрала адвоката, вот изложила ему суть дела, а может, все еще излагает, если и вправду что-то запутанное и сложное, а она способна. Так или иначе, он должен перезвонить, и тогда я хотя бы узнаю. Но секунды тикали, адвокат не перезванивал, и воздух вокруг сгущался, спрессовывался, тяжелел предчувствием неотвратимой беды. И спасения не было ни в чем, даже в Каринкином счастливом птичьем щебетании.

— …папа?

— Что? — он не успел окрасить голос хотя бы нейтральным интересом. Но Карина не обиделась, не смутилась, не умолкла, а откликнулась естественно и светло, вопросом на вопрос:

— Мы уже пойдем или еще постоим? Если еще, я сбегаю посмотрю на вон ту трубу с маленькими капельками, можно?

— Давай мы лучше уже пойдем.

— Давай! А куда?

— Куда-нибудь. Придумаем по дороге.

Он протянул ей руку, она ухватилась за нее обеими ладошками и повисла, раскачиваясь, как цепкий маятник, поджав ноги. Шаркнула подошвами об асфальт, приземлилась и засеменила рядом, подлаживаясь под его слишком большие размашистые шаги. Михаил спохватился, сбавил темп. Я гуляю с ребенком. Это моя дочь, моя родная девочка; черт возьми, почему же, находясь рядом с ней, вместе с ней, вдвоем, я никогда не чувствую себя свободным, спокойным, счастливым? Почему — всегда напряжение, неясная угроза со всех сторон, неодолимый страх неизвестно перед кем и за что?! Какие-то жалкие два дня в месяц, выгрызенные с огромным трудом, в нечеловеческом долготерпении и запредельном напряжении сил — почему у меня отнимают даже это?!!

Мобильный молчал. Михаил все еще сжимал его в кармане свободной рукой, взмокшей настолько, что трубка на ощупь казалась склизким и отвратительным животным, норовившим выползти из пальцев. И когда навстречу попался мусорный контейнер, концептуальное произведение городского экстерьера с круглой пастью, ощетиненной спиралью крючкообразных зубов, — он внезапно выудил эту мерзость из кармана и точным броском запустил внутрь.

Загрохотало утробно и гулко, словно и вправду провалилось ко всем чертям.

— Ой, — с тихим восхищением прошептала Карина. — А что ты выкинул?

— Да так, одну ерунду, — отозвался он со внезапной безмятежной легкостью, как если б избавился в одночасье от всемирного тяготения. — Слушай, Кара, а хочешь, мы с тобой сейчас уедем?

— Куда?

— В дальние страны. Только мы вдвоем, без никого. Ты как, за?

Она несколько раз кивнула, хлопнула загнутыми ресницами, а потом долго-долго посмотрела ему в лицо — и в избытке чувств, не выговариваемых вслух, сунула в рот указательный палец.

(настоящее)

На крутом подъеме, когда у него уже сбивается дыхание, Карина вдруг начинает выкручиваться, отталкивать ладошками его грудь, чувствительно наподдает носком ботинка ему в живот — все это без единого звука, сосредоточенно глядя куда-то за отцовское плечо. Михаил спускает ее с рук. Дальше она идет сама, карабкается по выщербленным ступенькам, закусив нижнюю губку. Молчит.

Она теперь почти все время молчит. И это сводит с ума даже вернее, чем ее сегодняшнее исчезновение перед рассветом.

— Кара, — говорит он негромко, почти умоляюще.

Она не оборачивается. Черный затылок, взъерошенные птичьи перышки на фоне золотого кустарника.

— Где ты была? — это давно уже не упрек, а отчаянный вопрос, окрашенный преувеличенным интересом. — Видела что-нибудь интересное?

— Мертвую девушку.

— Карина, — он почти стонет сквозь зубы, — ну почему ты вечно выдумываешь… такое?

— Какое?

— Страшное.

— Я не выдумываю.

Она поднимается по дорожке, легкая, не знающая ни усталости, ни земного притяжения. Михаилу все время хочется взять ее за руку — чтобы не пропала снова, не растворилась в воздухе за ближайшим же поворотом, перекрытым роскошной веткой с пурпурными листьями… и чтобы схватиться хоть за что-нибудь, за соломинку, опору, буксир. После безумного метания по парку без дороги, системы и смысла у него совсем не осталось сил. Но это неважно, главное — что она нашлась. И теперь…

— Ты проголодалась? Кушать хочешь?

Она молчит.

— Завтрак скоро.

— Она утонула, — безразлично говорит Карина. — А может, мертвая упала в море. Я не знаю.

Теперь молчит уже он. Дорожка становится чуть более ровной, но все равно подъем ощутим, на каждом шагу болят икры, из саднящего горла шумно вырывается дыхание. Как он, Михаил, выглядит со стороны, лучше и не думать. Перед завтраком придется подняться в номер, хоть немного привести себя в порядок. И все-таки, какое немыслимое счастье, что с Кариной ничего не случилось. Что она жива — и здесь, со мной. Со всем остальным попробуем как-нибудь постепенно справиться.

За следующим поворотом перед ними вырастает корпус. На веранде какое-то движение. Последний пролет ступенек кажется непреодолимым, но Карина взлетает по лестнице легко, словно скользит по перилам в обратном, фантастическом направлении, и Михаил, сцепив зубы, поднимается за ней. Сверху за ним наблюдает высокий мужчина, веснушчатый, с шапкой темно-рыжих волос над простоватым лицом. Их взгляды пересекаются, мужчина здоровается коротким кивком, и Михаил кивает в ответ.

По веранде носятся дети, двое, брат и сестра, их родство друг с другом и с отцом зримо и навязчиво бросается в глаза. Дети то гоняются друг за другом, то заглядывают в окна, то влезают на парапет, опасно перевешиваясь через перила. Мужчина пасет их спокойно, без окриков и резких движений; потому что ему есть с кем разделить ответственность, с неожиданной обидой думает Михаил, потому что у них тут и мать. Хотя еще неизвестно, что на его месте предпочел бы он сам… его передергивает. Не стоит об этом.

Карина смотрит. Она стоит неподвижно, раскинув руки вдоль перил, и только черные глазищи двигаются туда-сюда, провожая детей в их неудержимом броуновском движении. Ей интересно. Впервые за все последнее время, остро, до боли ощущает он, ей интересно хоть что-то.

К ней подбегает девочка. Рыженькая, с длинными косичками, почти ровесница, ну, может быть, на год младше. Останавливается напротив, в полушаге:

— Как тебя зовут?

И тут же, не дав ни секунды на ответ:

— Будешь с нами в прятки?

— Да, — говорит Карина.

И полетно бросается вперед, ее руки все так же раскинуты, словно тонкие крылья.

— Оставьте ее, я тут за ними присмотрю, — говорит Михаилу веснушчатый мужчина, оглядывая его с головы до ног. — Вам же надо переодеться. Поскользнулись на склоне?

— Да, — не уточняет Михаил.

— Здесь нужно поосторожнее. Легко поскользнуться.

Карины уже нет. Нет нигде!!!.. ну да, это же прятки, прятки, такая игра. Оставить ее здесь одну, неизвестно на кого, совершенно немыслимо. Михаил переминается на предпоследней ступеньке лестницы. Собеседник нависает над ним, кажется чересчур высоким, и он поднимается на шаг, становясь с ним вровень; правда, тот все равно выше на полголовы. Вдали за его плечом рыжий мальчик громко считает вслух, отвернувшись к стене.

— Дети адаптируются ко всему, — говорит его рыжий отец.

Михаил неопределенно кивает.

Его собеседник оборачивается, смотрит на сына:

— Будет хорошо, если они подружатся с вашей дочкой. Больше тут нет детей.

Больше нигде нет детей, мысленно договаривает Михаил, и к чему эти недомолвки, эти вечные эвфемизмы? Но думать в том же направлении дальше невыносимо. Как невыносимо уже черт-те сколько длинных, отсчитанных звонким мальчишеским голосом секунд не видеть Карину.

— Я иду искать!

— Не бойтесь, поднимитесь к себе, — повторяет рыжий. — Чтоб успеть вернуться до завтрака.

Мальчик перевешивается через перила, смотрит вниз, и в этот момент она появляется из-за приотворенной двери и опрометью бежит к стене, вся подавшись вперед, заранее вытянув руку, похожая даже не на птицу, а на яркий стремительный луч. У нее блестят глаза, у нее румянец на щечках! Михаил не видел дочку такой уже, наверное… очень, очень давно.

Нельзя забирать ее отсюда, пускай играет. Он прикусывает губу, собирает в пучок всю свою решимость и кивает отцу веснушчатых детей:

— Я быстро.

Не тормозя перед лифтом, он одним духом взбегает на третий этаж. Сразу не находит ключа, снова обшаривает карманы и все равно не находит, черт, но как же такое может быть, не фитюлька же, а громоздкая дура, эта деревянная груша! — неужели выронил там, на склоне?… слава богу, вот она, прощупывается внизу за подкладкой. Он снимает куртку, выворачивает ее, разыскивая, в каком из карманов дыра… Черт, черт!!!

За спиной какое-то движение, возня, шипящий недовольный шепот:

— Не лезь к человеку.

— По-твоему, нельзя уже и спросить?!

Михаил оборачивается. В двух шагах от него — молодожены из тридцать девятого. Женщина, маленькая и крепкая, вся какая-то по-воробьиному взъерошенная, словно не причесалась со сна, делает шаг вперед:

— Вы сейчас оттуда? Вы были на набережной? Это правда?

Он ничего не понимает.

— Идем, — худой сутуловатый мужчина тянет ее за руку.

— Да отстань ты! Мы имеем право знать или нет?! — и требовательно смотрит в упор на Михаила, вскинув круглый подбородок. — Там нашли труп?

— Труп, — негромко повторяет он, мысленно сопоставляя, постепенно проникаясь наползающим пониманием. — Мертвую девушку… Не знаю, я не видел.

— Эля, пошли. Завтрак.

— Значит, правда, — свистяще выговаривает она. — Я говорила. Нас всех тут убьют. По одному. Как и было задумано.

— Элька!!!

Муж тащит ее за собой, она упирается ногами, вырывается и что-то шипит ему сквозь зубы, и бьет в плечо маленьким кулачком; смотреть на них неловко, в таких супружеских сценах есть что-то даже более интимное, чем в сексе, категорически не предназначенное для посторонних. Михаил отворачивается, встряхивает куртку, запускает руку по локоть в ее скользкие внутренности. Ловит грушу за ее круглую спину точным цепким движением, будто сбежавшее мелкое домашнее животное, и вытягивает наружу.

Он переодевается лихорадочно, совершая массу лишних, несвязных движений, пачкая свежевымытые руки в глине, присохшей к штанам, выворачивая не туда рукава свитера. В открытую форточку доносится шелест листвы, пародийно похожий на шум прибоя. Если б у нас был южный номер, то, наверное, слышались бы голоса детей на веранде. Скорее!..

…Он выбегает из стеклянных дверей и прежде всего видит рыжего папашу, тот по-прежнему спокойно стоит у парапета и смотрит куда угодно, только не на детей. Михаил озирается по сторонам и отыскивает всех троих в углу веранды, они сгрудились голова к голове — две рыжие и одна черная, слава богу!.. и шепчутся о чем-то своем, детском, непостижимом.

Подходит ближе.

— …мой папа, — говорит Карина приглушенным загадочным голоском. — Он сам все это выдумал.

№ 39, стандарт, южный

(в прошедшем времени)

— А давай поженимся, — сказала Элька.

— Зачем?

В таблице на мониторе ничего не менялось, хотя, по идее, уже должно было. Гоша нажал «рефреш», сволочь, что ж оно вечно виснет в самый неподходящий момент? Монитор мигнул, но в таблице все равно ничего не изменилось. Наверное, пересчитывают. Ну?!..

— Так, прикольно, — она подошла сзади и обняла его за шею, чего он сто раз просил не делать, особенно во время розыгрыша. — У тебя кто-нибудь из друзей женат? Ну, кроме Кабанчиков, они все равно уже разводятся.

— Вот видишь, — ее тень падала на монитор, а глаза и без того слезились. — Эль, прошу по-человечески, отойди, мешаешь.

Понятное дело, никуда она не отошла. Наоборот, наклонилась низко, почти положив подбородок ему на плечо.

— У меня будет белое платье… мини. И высокие такие сапожки с тиснением, недавно были в каталоге, я тебе покажу. И обязательно фата, без фаты не круто, и чтобы подлиннее, до земли… Го-ша?

Таблица мигнула и пошла перестраиваться разноцветными кубиками, будто форматируемый диск, быстро-быстро, неуловимо, неотвратимо, и Гоша подался вперед, часто мигая, готовясь мгновенно считать с монитора изменившуюся информацию, проанализировать, пропустить через себя — и мгновенно же сделать новую ставку. С каждым этапом финального розыгрыша ставки росли, и никогда еще ему, Гоше, настолько не везло, никогда не удавалось дойти так далеко. Любой на его месте давно бы уже пасанул и взял бабло, но он всегда чуял приход удачи, пряный, острый, неостановимый, если только… Yes-s-s!!!

Остался один-единственный, главный, последний этап.

Гоша выдохнул и застучал стаккато по клавишам длинными желтыми ногтями гитариста; как давно он уже, кстати, не играл, в смысле не игры, а игры… нет ничего случайного в том, что они совпадают, эти слова, эти родные и близкие понятия. В игре, как в музыке, важно не только угадать правильную ставку, важно сделать это первым и вовремя, не сбиться с ритма, попасть в такт, вот черт, муха залетела за воротник и щекочет шею, и не почесаться же, не согнать… да какая, к чертям, муха, это Элькины волосы. Убью. Потом, чуть позже, когда уйдет месседж. Ну?!!..

— Го-ша… ты согласен, правда же? Согласен?

Он откинулся назад в кресле, чувствуя, как ее губы влажно елозят сзади по шее, волосы щекотно забираются глубже за ворот, а пальцы бродят по груди, закатывая футболку вверх, выше и выше, уже до подмышек. И запах. Элькин невероятный запах, черт ее знает, каким образом она его добивалась, какие духи и дезодоранты смешивала с испарениями собственного тела, но от ее запаха всегда через две-три минуты начинала идти кругом голова, и ни о чем уже не получалось думать, кроме… Не мог он себе этого позволить!.. не сейчас. Финальный розыгрыш, дура, неужели она до такой степени ни черта не понимает?!

— Го-о-ош?

Она перегнулась через поручень кресла, извернулась, затенив своими вечно встрепанными, как перья, волосами полмонитора, затем ее лицо приблизилось, неотвратимым солнечным затмением закрывая его почти весь, до тонкого яркого серпа на краю зрения, и запах ударил наповал, насмерть, и губы впились в губы. Гоша откинулся назад, кресло пискнуло, Элькина грудь, уже голая, душная, душистая, навалилась сверху. Из-за взъерошенной птичьей головы ровно светила цветными квадратиками таблица; Гоша дотянулся до мыши, пошевелил ее, и таблица словно бы перетекла сверху вниз, не изменив конфигурации. А, черт с ней. Это финал, в финале всегда тянут паузу, принимая до упора последние ставки. Ближайшие минут десять все равно не разыграют.

Он, конечно, не забывал. Ритмично двигаясь, сминая пальцами ее мягкую спину, зарываясь лицом в гнездо волос, то и дело взглядывал на монитор, дотягивался до мыши или нажимал «энтер». Элька хихикала, не останавливалась, наоборот, припускала сильнее, сжималась внутри так, что он совершенно терял представление о реальности, о пространстве и времени, о верхе и низе, обо всем, кроме яркой и точной, как ориентир в ночи, таблицы на мониторе. И в тот момент, когда Элька застонала, впиваясь губами в его шею, когда мир окрасился голубой неоновой вспышкой, пронзился острым и головокружительным, как ее запах, заполонивший собою всё, — таблица дрогнула и затрепетала квадратиками, перестраивающимися в бешеном ритме.

Гоша выдохнул, стряхнул с себя Эльку, рванул кресло вперед и приник к монитору. Ну?!!..

…Медленно, очень медленно, ощущая во всем теле плывущее истомное расслабление, он отъехал назад. Еще раз для верности взглянул на монитор, перечитывая по буквам собственный, вслепую набираемый ник в красной верхней строке таблицы. Повернул голову и отыскал глазами Эльку. Она сидела по-турецки на ковре, совершенно голая, и пыталась руками пригладить прическу, оголяя слегка небритые выемки подмышек. Поймала его взгляд и улыбнулась.

— Эль, — выговорил Гоша и прокашлялся. — Я выиграл. Я безумно богат, представляешь?

Она хихикнула:

— Это же виртуальное бабло.

Дура, что с нее возьмешь.

— Во-первых, существуют схемы по обналичке, — в горле снова засаднило, и он прокашлялся опять; вообще-то лишь полный идиот с напрочь атрофированным инстинктом самосохранения взялся бы реализовывать эти схемы, целиком контролируемые криминальными структурами. — А во-вторых, по-твоему, в Сети не на что потратить миллион?

— Есть на что, — с готовностью кивнула она. — Гош, так давай поженимся? А когда надоест, сходим разведемся, как все люди…

Он уже не смотрел на нее и не слушал. Таблица на мониторе сменилась заставкой с призывом делать ставки на следующий большой круг, а тем временем в аську и ящик, засвеченные в игре, валились грудой, как абрикосы с сотрясаемого дерева, предложения выгодных банковских вкладов и акций мегакорпораций, кругосветных туров и космической недвижимости, секс-услуг и всевозможных казино, а еще немыслимо много музыки, музыки, музыки… существовали же еще в мире спамеры, которые не ленились заглядывать в профайл. Я богат, я могу выбирать. А могу и вовсе взять себе всё. Все, что способен предложить мне сетевой мир во всем его многообразии.

Виртуальное бабло, да. Но в Гошиной системе философских взглядов на мир у виртуальной реальности было не меньше прав на существование, чем у так называемой реальной… тьфу, объективной. Надо быть невероятно ограниченным и самовлюбленным дураком, ну, вроде Эльки, дурочки, как все бабы, чтобы принимать за абсолютную точку отсчета свои сомнительные субъективные ощущения типа осязания, тяжести или боли — что там у нас еще пока не освоила Сеть? Тепло, холод, вкус, запах?

Гоша повел носом: Эльки рядом не было, у него безошибочно получалось нюхом определять ее присутствие в радиусе пары-тройки метров. Крутнулся в кресле, и в этот момент она появилась из смежной комнаты. Одетая в его футболку, доходившую ей до середины крепких бедер, Элька приволокла зачем-то гитару, дилетантски держа ее за гриф со стороны струн.

Не вставая, подъехал ближе вместе с креслом и протянул руку:

— Давай сюда, строить не будет.

Она безропотно отдала инструмент и попросила:

— А сыграй нашу. Пожалуйста.

«Нашей» она почему-то называла романс в стиле ранних Битлов, примитивный, игравшийся на чистой акустике, сочиненный бог весть когда, в патлатой юности, задолго до их с Элькой знакомства, — но бабы ухитряются присваивать себе все, что плохо лежит и чего не жалко. Ну и черт с ней, нашу так нашу.

А гитару он и вправду слишком давно не держал в руках. До того, что с удивлением новизны вспоминал прохладную гладкость обечайки под кончиками пальцев, жесткую строгость ладов, шершавость струн. Подкрутил лады, поправляя чуть сбившийся строй, и взял пробный аккорд.

Элька подсела почти вплотную, устроилась возле его ноги, словно преданная собачонка, и Гоша, играя, вдыхал ее дурманящий запах, и думал о сегодняшнем выигрыше — уже спокойно, без остроты, как думают о вещах свершившихся, пережитых и неотменимых. Жизнь удалась, реальность прогнулась, и между ее виртуальным и объективным компонентами не было никакого противоречия, они самым чудесным и естественным образом дополняли друг друга.

Дозвучал последний аккорд, и Элька сказала мечтательно, в тональность, в унисон:

— И поедем в свадебное путешествие, забронируем «люкс» в пятизвездочном отеле, чтобы все включено… Да, Гоша?

Он усмехнулся, отставил гитару в сторону и взъерошил Элькины волосы, такие жесткие и непослушные, похожие на воробьиные перышки.

(настоящее)

— Как ты себе это представляешь? — спрашивает он.

— А ты предлагаешь вот так сидеть и ждать?! Пока и нас?!..

Элька похожа на мину-растяжку, она взрывается от малейшего прикосновения, неосторожного слова, даже от колебания воздуха рядом. Еще пару-тройку дней в таком режиме, и я сам ее убью, сумрачно думает Гоша. Хотя она, конечно, ни в чем не виновата. Просто дура; но от этого не легче.

После завтрака на веранде полно народу, они стоят у перил, курят, глухо бессвязно гудят. Гоша уже опознает в лицо троих студентов с двумя девчонками, тусовку ролевиков, папашу с дочкой, одну из старушек с их этажа (вторая, видимо, поднялась в номер к своей засекреченной собаке, лаявшей полночи) в окружении двух немолодых мужиков. У всех впереди длинный день, занять который решительно нечем, и вот сейчас, в моменте, они постепенно осознают, проникаются этой данностью. Вероятно, начинают строить какие-то планы.

У Эльки в руках маленькая шоколадка, не съеденная за завтраком. Короткие сильные пальцы судорожно ломают ее сквозь обертку и фольгу.

— Прямо сейчас. Пока никто больше не опомнился. Потом будет поздно, вот увидишь.

Надо ее утешить, обреченно приказывает себе он. Бабы так устроены, их постоянно нужно утешать. Какого черта я влип во все это? Какого черта — еще и вместе с ней?

Шагает ближе, обнимает, ерошит ее воробьиные волосы. Интимно понижает голос:

— Эль… пошли в номер, а?

Мимо проходят японские молодожены, они держатся за руки, как дети, доносится краткий обрывок их птичьего разговора. Элька провожает их взглядом, а когда оборачивается к Гоше, глаза у нее совершенно безумные и горящие, будто два кончика бикфордова шнура:

— Какого хрена мы забыли в этом сарае? Опять…ться?!

Мат у Эльки выходит особенно вульгарно. Многие оборачиваются, папаша из соседнего номера оттягивает маленькую дочку подальше, крупная старуха подается вперед с явным намерением сделать замечание, но, слава богу, передумывает. Чертовы японцы. Если б нам тоже дали «люкс», она бы, наверное, не бесилась вот так.

Кстати, презервативы-то вчера кончились. Сегодня утром пришлось кончать мимо, а этот фокус Гоше не то чтобы не всегда удавался, но жутко напрягал, ну его. Кстати; появляется мысль.

— Ребята, — обернувшись, он обращается то ли к ролевикам, то ли к студентам, все равно. — Вы уже разведали, где тут магазин?

Коренастый парень с разноцветной бахромой вокруг шеи начинает подробно и с явным удовольствием объяснять. Элька переминается на месте, шоколадка в ее руках уже превратилась в бесформенное крошево. Какие же все-таки дуры эти бабы. Ни малейших способностей к сопоставлению информации, не говоря уже об элементарнейших выводах.

— Спасибо, — Гоша поворачивается к ней и говорит внушительно, вполголоса. — Ты слышала? Это наверху, почти возле выхода. Прогуляемся и заодно все выясним.

— Что тут выяснять? — ее приглушенный голос истерически дрожит. — Надо сразу. Немедленно. Пока никто не… Подожди тут, я сейчас. Дай ключ.

Выхватив грушу из его рук, Элька опрометью кидается в корпус. С тем, чтобы, уверенно прогнозирует Гоша, не появиться раньше, чем через полчаса или нет, самое малое минут через сорок. Образчик так называемой женской логики. Еще и притащит с собой чемодан, чтоб уж точно никто не догадался.

Бахромистый парень подвигается ближе, становится рядом у парапета. Предлагает мятую пачку сигарет, Гоша отрицательно крутит головой.

— Это абзац, — говорит парень. — А в море трупак, говорят, нашли. Я фигею.

Его лексика в сочетании с пестрым средневековым костюмом при заковыристом гербе на груди производит совсем уж запредельное впечатление. При ближайшем рассмотрении это довольно помятый мужик, его ровесник, а то и на десяток лет старше. Гоша нервно усмехается:

— Я слышал.

— Пойдешь в магазин — закупись как следует, — понизив голос, советует ролевик. — Мы вчера приличного портвейна последний бутыль взяли. А скоро там вообще все кончится нафиг.

— Пес! — кричит откуда-то сверху визгливый женский голос. — Где ты там? Благородные дамы желают откупорить шампанское!

Мужик запрокидывает голову, от чего из-под его шикарного воротника выглядывает край несвежей футболки:

— Иду, сиятельная Контесса!

Не прощаясь, он в два прыжка оказывается у входа в корпус и в проеме сталкивается с Элькой. И отшатывается в сторону, предусмотрительный, потому что она не видит никого и ничего на своем пути. На Эльке ее серебристый пуховик без рукавов поверх черного свитера, джинсы и кроссовки, за плечами компактный, но увесистый рюкзачок. Волосы причесаны в хвостик, губы стиснуты так, что их не видно вообще. Поравнявшись с Гошей, она бросает чуть слышный приказ:

— Пошли.

В магазин, уточняет он про себя, чтобы придать хоть какой-то смысл. Элька дура, то есть нет, она сумасшедшая, и если что-нибудь вобьет себе в голову, ее уже не остановишь. А если жестко упереться рогом, не дать ей достигнуть своего, у нее может и в прямом смысле поехать крыша… Гошу передергивает.

Они идут по асфальтированной дорожке влево и вверх, по большой серпантинной дуге. Огромное здание корпуса бесследно пропадает за первым же поворотом, раздробленное в сложном ритме древесных стволов, растворенное в кустарнике. Зато в этой части парка то и дело попадаются постройки поменьше, явно хозяйственные, обшарпанные, мертвые. Перед входом в приземистую времянку выстроился батальон керамических цветочных горшков, половина из них валяется на боку, многие надщерблены или разбиты, рыжие осколки перемешаны с палой листвой. В нескольких десятках утрамбована земля и лежит на боку вялая мертвая рассада. Чуть дальше возвышается многоступенчатой пирамидой стопка гигантских сизых плит с выгравированными буквами, Гоша мимоходом пытается прочесть: «…к я завидовал волна…», «…дное мгновенье, передо мно…», «…ощай, свободная стихи…» Фигня какая-то.

Элька не читает, она вообще не смотрит по сторонам, шагает вперед, как универсальный солдат, рюкзачок подпрыгивает у нее на спине. Подъем становится более крутым, у Гоши сбивается дыхание. Где, черт возьми, этот магазин? Мужик по кличке Пес говорил, что…

Яркая вывеска возникает внезапно, как удар из-за угла. Новенькая, сверкающая из-под стекла неправдоподобными акриловыми красками. МАГАЗИН. Коротко и емко, без лишних изысков.

— Зайдем, — осторожно предлагает Гоша.

— Да, — неожиданно соглашается Элька. — Надо закупиться с собой. Почему ты рюкзак не взял, кретин?

— Потому и не взял, — огрызается он.

Они подходят ближе. Сквозь стеклянную дверь магазина видна стойка с весами, под ней витрина, забитая колбасно-молочным ассортиментом, холодильник с рекламой мороженого, полки, заставленные коробками и бутылками, у дальней стены. И только в самую последнюю очередь в глаза бросается здоровенный никелированный замок на толстых железных скобах. Рано еще, оптимистично думает Гоша. Смотрит на часы.

Тем временем Элька отходит в сторону, нагибается, приседает на корточки, шарит в листве и выпрямляется с увесистым камнем в руках. Стремительно шагает к магазину, замахивается — и Гоша едва успевает перехватить ее за локоть.

— Ты чего?!

Она вырывается, выкручивается из его рук:

— Пусти!.. Закрыто же, ты не видишь?!

— Ну так подождем, пока откроют.

— Ага, жди. Жди!!!

Они дерутся молча, сосредоточенно, зло. Элька выпускает камень, он падает, чувствительно, даже сквозь кроссовок, отбив Гоше пальцы на правой ноге. Элькина прическа рассыпается, волосы встают воробьиным дыбом. Из-под слишком теплого, не по погоде, пуховика бьет наповал тем самым, непобедимым, единственным запахом. Какого черта мы сюда поперлись, досадует Гоша, пытаясь удержать ее запястья. Были бы сейчас в номере…

Из-за угла магазина выходит женщина. Не глядя на них, подходит к двери и лязгает ключом. Гоша и Элька отступают друг от друга, прерывисто переводя дыхание.

— Я же говорил, — шепчет он.

— Идиот, — отзывается она.

Женщина проходит внутрь. После небольшой заминки они идут следом и видят ее уже за прилавком, в белом халате и с наколкой на волосах. Она черноволосая и кругленькая, с ямочками на щеках, еще молодая, вполне себе ничего. Элька смотрит враждебно. Затем решительно движется к прилавку и начинает жесткий следовательский допрос:

— Колбаса свежая?

Гоша отходит в сторонку. Витрина бокового прилавка напихана всякой мелочью вроде мыла, зубной пасты, одноразовых бритвенных станков и кипятильников. Презервативы тоже есть, паршивые, конечно, а что поделаешь? К их разноцветным квадратикам с порнушными телками жмутся вплотную скрученные улитками стальные проволочки в прозрачных упаковках. Струны, гитарные струны.

— Девушка, — негромко подзывает он.

Продавщица мгновенно оставляет Эльку, придирчиво разглядывающую срок годности на йогурте, и подходит к Гоше.

— Хорошие, — интимно говорит она.

— Две пачки, — он кивает, восхищенный ее догадливостью. — А струны у вас тут… зачем?

— Если у кого-то порвутся… мало ли, вдруг. Вам какую? Есть третья, пятая и шестая. Но можно заказать.

Он горько усмехается:

— А саму гитару заказать можно?

— Вы будете брать или так спрашиваете?

Ее слова, уже звучащие с ощутимой ноткой раздражения, можно отнести и к струнам, и даже к презервативам — не о гитаре же она, в самом деле. Гитару давно пора вычеркнуть из жизни навсегда, забыть, что она бывает. Эта простая мысль тянет за собой на веревочке целую череду таких же, однородных, бесконечных, через запятую. Проще перечислить, что у нас еще осталось. И то неизвестно, надолго ли.

— Две пачки, я же сказал. Девушка, может, вы посоветуете, тут есть где-нибудь доступ к интернету?

Она смотрит на него странно, как если б услышала что-то совсем уж запредельное, заставляющее задуматься, нормальный человек перед ней или маньяк-убийца? Гоша сглатывает и сгребает презервативы с прилавка. Поодаль, возле весов, переминается с ноги на ногу Элька, ее глаза мечут молнии, пальцы угрожающе постукивают по стеклянной витрине. Пора уходить отсюда.

Он кивает на нее продавщице:

— У вас очередь, обслужите.

А сам выходит наружу. После спертого воздуха магазина в парке свежо и прозрачно, он прокашливается и глубоко вдыхает. Потеплело, сквозь серые облака незаметно просвечивает солнце. Пойти искупаться, что ли?

Из магазина выходит Элька с огромным полиэтиленовым пакетом, который, разумеется, сразу тычет Гоше в руки. Он заглядывает внутрь и присвистывает от обилия продуктов: такое ощущение, что она смела там всю витрину.

— Зачем ты это все накупила? И так ведь кормят от пуза.

Она вытаращивается на него глазами-лазерами, оптическими прицелами, дулами огнемета. Смотрит секунд пять — и, развернувшись, шагает вперед и вверх пружинистой поступью универсального солдата.

— Эля!

Он не трогается с места.

— Элька, вернись! Давай хоть в номер это занесем.

— Я здесь не останусь! — притормозив, она зыркает через плечо, мечет заряд пламени. — Больше ни секунды не останусь тут, понял?!

— Куда ты собралась, дура? — Гоша все-таки догоняет ее, перехватывает за плечо. — Там же ничего нет! Вообще ничего, до тебя не доходит?! Жить можно только здесь. Пока еще можно…

— Пусти! Отдай сюда.

Она вцепляется в пакет с продуктами, дергает за ручку, но Гоша держит крепко; они оба тянут пакет на себя — и полиэтилен рвется волнистым краем, лопается по шву, и летят в разные стороны стаканчики йогурта и вакуумные упаковки сыра, консервные банки и гроздья сосисок, пачки вермишели и нарезанный батон, шмякается об землю двухлитровая упаковка сока. Элька вскрикивает и бросается на Гошу с кулаками, расстегивая на ходу молнию своего жаркого пуховика, — и этот жест, и страсть в ее безумных лазерных глазах, и запах, запах…

Он срывает с нее одежду в кустах, как оно здорово, что тут везде кусты, непроходимые, колючие, ах ты черт, порвал, кажется, рукав; она выгибается, стаскивая джинсы, — а там, на дорожке, цокают и шуршат чьи-то шаги, и Гоша с Элькой замирают, прислушиваясь. Шаги приближаются, к ним примешивается непонятная птичья речь… японцы. Давайте, давайте, живенько, мимо, к себе, в корпус.

— У них люкс, — шепчет Гоша, подмигивая. — Там по-любому удобнее.

Элька беззвучно счастливо смеется.

№ 45, люкс, южный

(в прошедшем времени)

— Какой он, твой синтез-прогрессор? — спросила Юми.

Такоси не отвечал. Он сидел у окна, и его темный профиль, против света лишенный деталей, плавной линией вписывался в очертания цепочки розовых гор вдали. Юми захотелось сфотографировать. За три дня их свадебного путешествия она сделала восемнадцать тысяч портретов Такоси, тридцать с лишним гигабайт. Он смеялся, пытаясь умножить эту цифру на необозримое, неподвластное счету время их общего будущего. Эти три невероятных дня он все время смеялся. Больше, наверное, чем за всю свою прошлую жизнь.

Но сейчас Такоси был серьезен. Как эти горы, как небо, как лиловато-розовый закат, раскрашенный, словно тушью, узкими темными облаками. Потому она и спросила. О чем ни разу не спрашивала раньше, потому что все равно же не была способна понять.

— Представь себе море, — наконец заговорил он. — Тихое, спящее. Очень сильное и невероятно красивое. Хозяин моря подводит к берегу свою любимую и говорит ей: смотри. Она смотрит, но не улыбается, а он желает видеть ее улыбку. Тогда он протягивает руку вдаль, и посреди моря распускается цветок тайфуна. Закручивается темная воронка, лепестками расходятся седые волны. Это очень красиво.

— Но опасно, — сказала Юми.

— Нет, что ты. Он ведь хозяин моря.

— А если оно не послушается его? Это же море, — ее беспокойство росло, не случайно же он выбрал именно такую аллегорию, Такоси ничего не говорил и не делал случайно, не выверив до последней цифры после запятой, до тончайшей волосяной линии на чертеже.

— Поверь, машинист синкасена каждый день рискует больше, чем мы в лаборатории. Это наше море, Юми, мы знаем его вплоть до каждой капли. И потом, какой риск соизмерим с улыбкой любимой?

Он обернулся от окна, чистая линия профиля обратилась сплошным округлым силуэтом головы с бугорками маленьких ушей, блеснули блики на ровных зубах. Юми широко улыбнулась навстречу:

— Твоя любимая — наука?

— Моя любимая — ты.

Такоси поднялся, подошел и сел рядом с ней на край лиловато-розового шелкового покрывала огромной кровати, круглой, словно солнечный диск на закате. Этот небольшой изысканный отель на восточном побережье Такоси выбрал сам, засев за интернет-каталоги сразу же, как только узнал о том, что запуск синтез-прогрессора откладывается на неделю. Счастье, что так получилось. Она уже успела смириться: никакого свадебного путешествия не будет, и приняла эту данность безропотно, поскольку в жизни мужчины всегда присутствуют более важные вещи, чем любовь. Но запуск отложили, что-то там у них не срасталось, кажется, не хватало специалистов для полной комплектации персонала… о чем-то подобном Такоси рассказывал старшему брату Юми, но она не особенно вслушивалась, не надеясь понять. Важно и ценно было одно: он свободен еще на неделю. Целую неделю их единственного в мире, совершенного счастья.

Он обнял ее за плечи, его тонкие твердые пальцы легкими касаниями прошлись от линии коротко подстриженных на затылке пышных волос вниз по шее, обогнули ее основание, задержались в выемке птичьей ключицы, спустились ниже, нашли маленькую грудь. Юми откинула голову, их губы коснулись чуть-чуть, как встретившиеся в воздухе бабочки, а затем она встала, поцеловала Такоси в затылок, выскользнула из кольца его рук и прошла в ванную.

Прозрачная вода стекала по волнистым стенкам перламутровой ванны в форме морского гребешка, и Юми сидела на ее дне, обхватив колени руками, и подставляла струям душа скругленные плечи, и медлила, не возвращалась. В этой детской позе, во влажном тепле, в одиночестве оно казалось более реальным и защищенным, их счастье, такое внезапное, случайное, незаслуженное. Чудо, что они с Такоси встретились, пересеклись в одной точке на той научной конференции в Осаке, куда Юми и не собиралась ехать, она всегда ненавидела снимать официоз, и если бы не заболела Сатако… Чудо, что он заметил ее, блестящий молодой ученый обратил внимание на невидимую маленькую девушку с фотоаппаратом, такую, как все… Чудесно и неправдоподобно абсолютно все, что случилось с ними потом. Так вообще не бывает. И в любой момент может оказаться, что ничего и не было.

А если он захочет, если устанет ждать, то войдет сюда сам.

Но Такоси не входил. Юми выпрямила спину, поднялась на ноги посреди перламутрового гребешка, отражаясь в сбрызнутой каплями и чуть запотевшей зеркальной стене. Закрутила краны, вытерла почти насухо волосы и, обернув полотенце вокруг влажного тела, выскользнула в колкую и враждебную прохладу внешнего мира.

Такоси говорил по телефону.

Отправляясь сюда, они договорились о безумной вещи — не брать с собой мобильные: он сам предложил, Такоси, чей серебристый телефон обычно издавал трель каждые пять-семь минут. Договорились не звонить никому-никому. И лишь самые близкие люди — мама, брат — знали название и могли в крайнем случае найти номер гостиницы. Но сейчас Такоси держал возле уха лаковую черную трубку гостиничного аппарата, странно дополнявшую его силуэт на фоне совсем уже фиолетового неба, и молчал — только согласно кивал в такт чьим-то далеким словам.

Юми не стала подходить ближе. Присела на край круглой кровати и тихо ждала, когда он закончит и обернется.

Он закончил, и обернулся, и не должен был ничего говорить.

Мы уезжаем.

…Но они у нас были, эти несколько дней, — думала Юми, пока ее пальцы скользили по гладкому движущемуся поручню эскалатора в аэропорту, а Такоси стоял двумя ступеньками ниже, глядя на табло расписания рейсов, сосредоточенный, отчужденный, — вернее, нет, не так: они теперь у нас есть, все равно, навсегда. Просторное многоуровневое здание терминала сплошь облепляли, словно мушки-дрозофилы, копошащиеся люди, их было слишком много, казалось, будто они ползают и по стенам, и по потолку. Все равно мы — вдвоем. Еще на целых (она коротко взглянула на часы) одиннадцать с половиной минут до начала регистрации. А если случится какая-нибудь задержка, то даже и дольше.

Ее самолет вылетал на два часа позже, чем самолет Такоси, и он переживал, что не сможет ее проводить — переживал вчера, когда заказывал из гостиницы билеты. Сейчас ее, Юми, для него уже почти не существовало. Он весь был — там. На берегу своего собственного моря, в чьих могучих волнах только он один мог распустить по своей воле цветок тайфуна. Запуск опять перенесли, теперь на четыре дня обратно, приурочивая к чьему-то высокому визиту, или к какой-то дате, или к тому и другому вместе, Юми не стала вникать в детали. Есть вещи, которых женщина и не должна стремиться понять.

Десять минут. Восемь. Четыре. И еще одна.

Объявили регистрацию, и Такоси первым из пассажиров метнулся к стойке, протягивая заранее приготовленные документы. Юми нерешительно переминалась чуть поодаль, не рискуя подходить слишком близко и в то же время смертельно боясь не успеть попрощаться, не коснуться его руки, не увидеть лица.

Такоси все не забирал документы и не проходил внутрь. Подавшись вперед, нависнув над стойкой, он о чем-то говорил с регистраторшей, милой кукольной девушкой с фарфоровой улыбкой. За его спиной уже собралась небольшая очередь. Такоси говорил все громче, и до Юми явственно, скорее слов, долетела горячая волна его волнения и негодования.

Она осторожно ступила на несколько шагов ближе. Потом еще. И оказалась совсем рядом, вплотную.

— Вы поменяли стрижку, — доброжелательно поясняла кукольная регистраторша. — И оправу очков. Ваше фото на паспорте не соответствует вашей нынешней внешности, господин Якутагава. Сожалею, но не могу пропустить вас на борт.

Такоси подстригся перед свадьбой, вспомнила Юми, да. Как же он забыл обновить документы? Так опрометчиво, безответственно, так непохоже на него. Такоси, который ничего и никогда…

— Я ведущий инженер по безопасности на международном научно-производственном проекте «Синтез-прогрессор», — между тем уже без напора и надежды, на одной нервной прыгающей ноте повторял он. — Мое присутствие в лаборатории на момент запуска абсолютно необходимо! Вы можете проверить мою личность по любым государственным и международным каналам. Можете взять у меня отпечатки пальцев, в конце концов!.. Я обязан вылететь сегодня, именно этим рейсом!

— Сожалею, Якутагава-сан, — в ее мелких фарфоровых зубах отражались цветные отблески огней терминала, — конечно, вы знаменитый человек, я знаю, недавно видела вас по телевизору. Но таковы международные правила воздушных перевозок, они едины для всех. Не могли бы вы дать мне возможность зарегистрировать других пассажиров?

Юми тронула Такоси за локоть. Он обернулся и посмотрел на нее блуждающе и странно, будто не узнавал. Потом кивнул и, забрав документы со стойки, отошел в сторону.

— Если сфотографироваться здесь, — бормотал он, ни к кому не обращаясь, — сбросить фото по электронке в департамент… Сегодня не сделают точно, но может быть, к завтрашнему утру, если им позвонят из Центра… и еще забрать карточку… Нет, не успеваю, все равно никак не успеваю…

Юми нашла его руку и легонько сжала пальцы. Такоси не ответил на пожатие, но и не высвободил руки, наверное, не заметил вообще. Обидно и нелепо, что получилось вот так. Но зато мы вместе. Еще на одну недолгую и неисчислимую вечность.

Конечно, она ничего не стала ему говорить.

(настоящее)

— Ты видела, — говорит Такоси.

— Такого не может быть, — в который раз неслышно повторяет Юми. — Не может.

— Ты сама видела.

Фотоаппарат мелко подрагивает у нее на груди, словно испуганный или озябший зверек. Сколько сотен или тысяч кадров она отсняла? Такоси говорит, скорее всего, ничего не получится, аномалия искривляет лучи, искажает изображение, отменяет законы оптики. Но если глаза сумели увидеть, думает Юми, значит, и объектив тоже должен был… Но это неправда. Все то, что видели ее глаза. Такого — не может быть, никогда и нигде.

С этой, внешней стороны ограда пансионата кажется сплошной стеной ощетинившегося кустарника, из которой проглядывает змеиными кольцами колючая проволока; той бреши в железной сетке совсем не видно, и на миг Юми охватывает паника: а если у них не получится ее найти?! Правда, есть центральный вход, ворота, через которые пропускали автобус. Теперь понятно — она передергивает плечами — почему он большую часть пути ехал с наглухо опущенными непроницаемыми экранами на окнах. Но ворота, конечно, закрыты. Намертво, навсегда.

— Здесь, — указывает Такоси.

Уверенно подходит к сплошной буро-желто-темно-зеленой стене и раздвигает руками влажные ветки. Его куртка до локтей покрывается темными пятнами. Юми видит ту самую, драную, узкую, похожую на искривленный рот, брешь.

— Не поранься, — негромко говорит Такоси. — Лезь.

Придерживая фотоаппарат на груди, она проскальзывает внутрь, стараясь не зацепиться за ржавые зубы рваного края сетки, но все же задевая ветви кустарника, полные росы и дождя, капли оседают на ее коже и волосах. А затем стена становится и вовсе непроходимой, Юми жмурится, втягивает голову в ссутуленные плечи и, промокнув почти насквозь, выбирается наконец на некое подобие тропинки. Такоси появляется следом практически сразу же и, кажется, отпущенная ею последняя ветка успевает хлестнуть его по лицу.

— Идем домой, — предлагает он.

— Домой? — переспрашивает Юми.

Такоси молча и сумрачно кивает. Домой. Другого дома у них больше нет и не будет — потому что ничего другого нет нигде вообще.

Вслед за ним, глядя в его круглый блестящий затылок, она проходит по узкой тропке вдоль кустарника почти до самых центральных ворот. Будка при входе заколочена и мертва, но Юми чувствует, будто яркую лазерную точку посреди лба, чей-то пристальный и обвиняющий взгляд. Ну и что. Мы же здесь, по эту сторону ограды, на территории пансионата. Мы теперь будем здесь всегда, некуда нам отсюда деться. Если правда — все то, что мы видели, что осталось, не могло не остаться, на матрице фотоаппарата.

Но это неправда.

— А если ветер с той стороны? — спрашивает она в круглый затылок.

Такоси не оборачивается:

— Если только не ураган или смерч с резкими перепадами давления, то ничего опасного. Слепые пятна защищены особыми фронтами на субмолекулярном уровне… попробую объяснить… Будто помещены в прозрачный цилиндр, как бабочка-оригами внутрь тонкого стеклянного сосуда. С той разницей, что его стенки проницаемы для вещества, но не для полей и волн. По идее, пятна достаточно стабильны. Не бойся.

— А много их еще?

— Слепых пятен? Не знаю. Но не думаю, что это — единственное в мире.

Он не знает, отдается в сознании Юми; только это, главное, страшное, неотменимое. Даже Такоси ничего не знает. Не знает никто.

— Слишком мало времени прошло, — говорит он. — Люди, которым удалось спастись, еще слишком деморализованы и неспособны что-либо предпринимать. Установить контакты между пятнами проблематично, поскольку не работают ни радиоволны, ни кабель, ни спутниковая связь. Но все это в принципе решаемо. Как только появится такая возможность, я попытаюсь…

Они выходят на обширную площадку перед воротами, мощеную фигурной плиткой, сквозь щели пробивается сухая трава. Вниз, к корпусу, идет широкая асфальтированная дорожка. Юми берет Такоси за руку, заглядывает ему в глаза, видит в них стыд и боль.

— Ты не виноват, — в сотый раз чуть слышно говорит она.

Такоси усмехается одной половиной тонких губ:

— Никогда не важно, кто виноват.

Справа от дорожки в кустах что-то шуршит, и Юми вздрагивает, сильнее стискивая его пальцы. Звуки становятся отчетливее: треск переломанной веточки, быстрый шепот, возня, тоненький женский смешок. Жизнь. Здесь — жизнь продолжается, несмотря ни на что. А у нее, Юми, висит на груди фотоаппарат, полный смерти.

Такоси, кажется, ничего не слышит. Похоже, он все еще там, снаружи. Он не хотел идти, потому что знал, знал точно, что они там увидят. Но все-таки пошел, и не потому, что об этом так настойчиво просила она. Он должен был увидеть — сам. А теперь у него такие глаза, что Юми страшно в них смотреть.

Дорогу преграждает упавшая ветка с сухими листьями, большая и разлапистая, почти дерево, ее еще не было, когда они шли сюда; Такоси нагибается поднять ее и отбросить в кусты. Это запустение и хаос вокруг отражают безжалостно и точно, будто в зеркале пруда, всю невозможность и неправильность их теперешней единственной жизни. Взгляд Юми болезненно скользит по вывороченным брускам бордюра, наполовину черным от налипшей земли, по куче каких-то мешков, приваленных к стволу дерева, по заросшим боковым тропинкам, по темно-зеленым, присохшим на кончиках кактусам в жухлой переплетенной траве.

Когда-то за этим парком, наверное, ухаживали, подметали дорожки, чистили статуи, возделывали клумбы. Но и тогда, прикидывает Юми, в нем не было настоящей гармонии: слишком прямолинейная композиция, неточные линии, избыточные пятна, во всем катастрофическое отсутствие тонкости, соразмерности, необходимого природе и человеку созерцательного равновесия. Я не смогла бы здесь жить — даже тогда. Но я живу здесь теперь, потому что у меня больше не осталось выбора.

Мы здесь живем. Мы вместе.

Эту фразу Юми твердит себе так часто, что она уже почти потеряла смысл.

Возле магазина с немытым стеклом и кричащей вывеской — сколько должно пройти времени, чтобы она, Юми, рискнула войти в такой вот магазин? — топчется и курит компания странных людей в экзотических (европейское Средневековье?), но явно самодельных ярких костюмах. И чуть в сторонке от остальных — девушка плотного сложения в коротком одеянии с кусочками меха. Такая странная, такая непохожая ни на кого; хочется ее сфотографировать, но Юми боится лишний раз снимать крышку с объектива. Девушка смотрит, их взгляды встречаются. Какими бесконечно разными бывают люди, думает Юми. Но раз нам теперь вместе жить, мы должны искать точки соприкосновения. Она пытается улыбнуться. Девушка отворачивается, подходит к остальным, что-то произносит — слишком далеко и на своем, непонятном языке.

Этот язык необходимо выучить. Такоси немножко говорит на нем, он знает много разных языков.

Спустившись по небольшой лесенке, они сворачивают в направлении корпуса. Проходят мимо низкой хозяйственной постройки, они кажется совершенно ветхой и заброшенной, но дверь полуоткрыта, а на дощатой скамье перед ней сидят двое пожилых мужчин. Один — коренастый старичок в свитере грубой вязки и зеленом рабочем комбинезоне, другой же, наоборот, высокий и импозантный, в дорогом элегантном костюме, чисто выбритый, с серебряной волной зачесанных назад густых волос. Сосед из другого люкса, узнает его Юми. Такоси говорил, будто он писатель. Они играют в шахматы.

Она поворачивает голову, словно зацепившись за них взглядом. Писатель ловит его и вежливо кивает в ответ.

Юми и Такоси проходят мимо.

На веранде корпуса, придерживаясь за перила, стоит беременная женщина. Она часто здесь стоит; наверное, прикидывает Юми, у нее в номере нет балкона на море. Ее живот выступает из складок плаща, будто силуэт округлой горы над волнами. Юми остро хочется узнать, кто она такая, откуда, как ей удалось спастись… Но все это не главное. Совсем скоро у этой женщины родится ребенок. Жизнь.

Юми смотрит на Такоси, сжимает сильнее его пальцы. Он отвечает на пожатие и чуть-чуть щекочет пальцем ее ладонь. Такоси, который никогда не позволял себе ни крупицы нежности, пока они не оставались совершенно одни. Юми глядит на него изумленными, счастливыми глазами. И машинально придерживает фотоаппарат на груди.

Они поднимаются на лифте на четвертый этаж. Входят в номер, он почему-то называется «люкс» — просторное и убогое двухкомнатное помещение со скрипучей мебелью и пятнами на занавесках. Но Юми все равно. Такоси запирает двери на ключ, берет ее за плечи и разворачивает к себе.

Они целуются долго, тихо, странно, будто в европейском кино. Молча проходят в спальню, и Такоси, по-прежнему не говоря ни слова, скрывается в ванной. Юми садится на широкую кровать, неровный матрас пружинит и прогибается под ее птичьей тяжестью. За дверью ванной с шумными судорожными вздохами льется вода. Здесь надо очень долго ждать, чтобы она стала хоть немного теплой.

Фотоаппарат по-прежнему висит у нее на груди. Юми снимает с шеи его тонкий ремешок, тянется к тумбочке, чтобы отложить в сторону… выпрямляется. Все равно Такоси не придет слишком скоро. У нее есть время посмотреть.

Она выходит на балкон. Небо успело очиститься, солнце стоит высоко над морем, окрашивая его слепящими искрами по ярко-синему фону, а вокруг него прихотливой рамкой перетекают друг в друга золотые, пламенеющие, охристые и темно-зеленые деревья и кустарники на берегу. Это очень красиво, и никак не возможно, чтобы мир, где существует такая ослепительная живая красота, со всех сторон окружала беспощадная и отвратительная смерть.

Юми расчехляет фотоаппарат, включает, переводит в режим просмотра отснятых кадров. Солнце светит чересчур ярко, маленький монитор бликует и отливает сплошным серебром; она возвращается в спальню и задергивает портьеру.

Ничего. Какие-то изломанные линии, цветные пятна хаотичными кубиками, будто на неотформатированном диске. Она листает бесконечные снимки, и ни один из них не похож ни на что вообще. Такоси предупреждал, что ничего не получится.

А может, ничего и не было.

Внезапно раздается оглушительный треск, и резкий хлопок, и негромкий вскрик Такоси — оттуда, из-за дверей в ванной! — и Юми, уронив на покрывало фотоаппарат, опрометью бросается туда. Дергает на себя дверную ручку — заперто!!! — колотит в створку, судорожно дергает снова…

Щелкает шпингалет, и Такоси выходит ей навстречу. Внутри темно, узким бликом обрисовывается на свету контур его скулы. У Такоси мокрые встрепанные волосы и длинная ссадина поперек щеки.

— Короткое замыкание, — говорит он, — неисправная проводка.

Усмехается, ассимметрично кривя уголок тонких губ.

№ 47, люкс, южный

(в прошедшем времени)

Перед лекцией накрыли в кабинете у ректора. Накрыли в разминочном формате: дорогой коньяк, миниатюрные бутерброды с икрой на одном блюде и шпажки с креветками и лимоном на другом. Кроме ректора, присутствовали проректор по учебной части (он-то и заходил тогда в издательство, писатель его запомнил) и четверо, наверное, наиболее заслуженных преподавателей: трое благообразных старцев при окладистых бородах и дама с жемчужной брошью на стоячем воротничке. Второй женщиной была Юлечка из отдела по связям с интеллигенцией, на ее фоне ученая дама заметно проигрывала и еще более заметно осознавала это.

Ректор произнес недлинную ритуальную речь об огромной чести, традициях, уходящих корнями, и так далее. Издатель удовлетворенно кивал в такт, ему такие вот мелкие маркеры правильно избранного пути до сих пор доставляли удовольствие. Нервничала Юлечка, отвечавшая за организационную часть. Время поджимало, а в зале ждала пресса, у которой всегда свои графики.

Отзвучал тост, и писатель символически пригубил коньяку: перед двухчасовой лекцией пить неразумно, тем более в его возрасте. Взял с блюда шпажку. Дама-преподаватель смотрела в упор таким вожделенным взглядом, что под ним было даже как-то неудобно закусывать.

Юлечка что-то прошептала на ухо издателю, тот кивнул, и она незаметно исчезла, прихватив с собой тяжелую типографскую пачку новой книги. Писатель посмотрел на часы. До лекции оставалось минус семь минут, то есть его уже семь минут как ждали. Больше, чем на десять, он никогда не позволял себе опаздывать. Поставил на стол почти полную рюмку и откланялся: с вашего, мол, разрешения, продолжим на банкете.

Разумеется, все побросали недоеденные бутерброды и потянулась за ним. В актовый зал писатель вошел, как всегда, в сопровождении свиты, и многочисленная публика (потоков пять согнали, на глаз прикинул он, плюс аспиранты и преподавательский состав) с готовностью поднялась навстречу, взрываясь аплодисментами.

На кафедре стоял микрофон, бутылка воды и красивая, у Юлечки был к этому талант, чуть небрежно сложенная стопка книг. Писатель пружинисто прошелся по сцене и встал чуть поодаль, предоставляя микрофон ректору для вступительного слова.

— Уважаемые коллеги! Сегодня наш университет, старейший в области и славный своими традициями, удостоился…

Ректор говорил то же самое, что и на междусобойчике, но в несколько других выражениях, и писатель отдал ему должное: профессионал. Сам он все чаще позволял себе повторяться, пускать все те же слова по давно проложенной и обкатанной до блеска колее. Вот и сегодняшнюю лекцию поленился готовить, извлек текст пяти-шестилетней давности, прочитанный… да черт его помнит, где. Все равно вероятность того, что кто-нибудь заметит, ничтожно мала. А даже и если — какая разница?

Собственно, этот прекрасный принцип вполне можно было применять уже и к написанию книг. А какая разница? Кому?

— …поаплодируем нашему замечательному гостю — Писателю!

Его имя и фамилию давно уже никто не называл вслух. Когда-то писатель подсчитал, что своих однофамильцев он лично знал как минимум десятка два, не говоря уже о тезках по имени-отчеству, — а вот его международный статус, пожизненный и закрепленный госрангом национального достояния, был уникален. После смерти Энрике и невнятной возни в латиноамериканском сегменте, когда они там и ранг никому не присудили, и в конечном итоге распались вообще, в мире таких, как он, осталось всего девять человек. Раз в год они встречались на литературном приеме во Франкфурте, но в прошлом году писатель был болен и не поехал.

Он занял место за кафедрой, положил перед собой раскрытый ридер с текстом лекции и выдержал паузу, дожидаясь тишины. Аудитория раскинулась внизу россыпью любопытных, восхищенных и снисходительно-скептических глаз. Восторженные студенточки, первокурсники-нигилисты, пресыщенные аспиранты, подобострастные преподаватели, вальяжное чиновное начальство, — обычный набор. Но интересно было всем, и тишина вскоре установилась абсолютная, способная выдать щелканье чьего-то включенного диктофона или шорох прикосновения к бедру соседки. Не так часто им выпадало видеть писателя. Живого и говорящего.

Писатель ритуально прокашлялся и заговорил:

— Дорогие друзья! Тема нашей сегодняшней лекции… записывайте, я не тороплюсь, — это была дежурная шутка, вызывавшая оживление в любой аудитории, — «Литература постпереходного периода: издержки эпохи валового бумажного книгоиздания и выход на качественно новый уровень». Вы, несомненно, можете догадаться, что заявленную тему я, как никто другой, знаю, так сказать, изнутри…

Он действительно знал. Настолько, что через пару минут, когда голос уже без усилий зазвучал синхронно тексту, ползущему вверх по экрану ридера, писатель совершенно отвлекся. И от собственной лекции, старой и скучной, будто вылинявшая скатерть, и от аудитории, которая в принципе не могла содержать в себе ничего и никого нового и интересного. Автоматическим жестом открыл бутылку, налил в стаканчик воды и выпил, не делая паузы; а потом пальцы сами собой потянули со стопки верхнюю книгу. Этого издания писатель в руках еще не держал, а новые собственные книги до сих пор возбуждали в нем живое любопытство.

Прежде всего он заглянул в выходные данные: тираж полмиллиарда, маловато, последний роман Энрике напечатали в полтора, а Франсуаза, помнится, хвасталась во Франкфурте, что ее издатель запускает полное собрание сразу трешкой… правда, это было в позапрошлом году, ну и где? Параллельное издание на тридцати языках, более-менее, остальные подтянутся. Плотная, чуть шершавая бумага цвета слоновой кости приятно пружинила под кончиками пальцев. Писатель перевернул страницы в начало и тут же, прямо на странице посвящений, уперся взглядом в глупую, смешную, совершенно непростительную корректорскую оплошность. Вот черт. От возмущения он запнулся, потерял строку, покрутил текст на ридере туда-сюда, параллельно вставляя в паузу дежурную шутку. Продолжив читать, взял из желобка ручку с логотипом университета, приготовленную для автографов, исправил опечатку. Ага, и так полмиллиарда раз подряд.

Тем не менее, раздавая после лекции автографы — для библиотеки, для преподавателей литературы, для завкафедрами — он аккуратно делал исправление на каждом экземпляре; к счастью, выделенная на университет издательская пачка закончилась довольно быстро. Длинный хвост из аспирантов и студентов со студенточками подавал на автограф что угодно, только не его книги прежних изданий, которые, он знал, гарантированно имелись в каждом доме, в каждой семье. Возможно, их не предупредили, что надо принести с собой, думал писатель, проставляя размашистый росчерк в мажорных кожаных блокнотах и на каких-то скользких наклейках, в рекламных буклетах, на стикерах и компьютерных распечатках… перестань. Двести лет они им нужны, твои книги, и ты прекрасно об этом знаешь.

Девичья рука протянула распластанную картонную коробочку со значком Венеры, и писатель задержал ее в руках: тест на беременность, ну-ну. Поднял глаза, и покрасневшая студенточка ретировалась в редеющую толпу.

Постепенно очередь рассасывалась. С противоположного конца сцены, ступая на носочках, чтобы не стучать каблуками, к писателю пробралась дама-преподаватель с брошкой: видимо, она считалась в университете чем-то вроде секс-символа здешней профессуры, почему и была подослана к писателю сообщить интимно, что пора закругляться и на банкет. Издателя с Юлечкой в зале уже не было. Писатель кивнул, подмахивая очередную бумажку, разделался с последними автографами, положил ручку и взял с кафедры ридер, чтобы упаковать в чехол.

И тут к нему обратились по имени-отчеству. Звонким мальчишеским голосом.

Писатель обернулся. Лопоухий студент протягивал ему не толстую, но и не маленькую пачку компьютерных распечаток; ничего себе, он хочет, чтобы я все это подписал? Всем его подружкам или футбольной команде?!.. писатель вяло возмущался внутри, но уже знал, что подпишет. В конце концов, его приезд все же был для этих ребят событием. Из разряда тех, о которых помнят всю жизнь, пересказывают детям, демонстрируя росчерк на пожелтевшей распечатке.

Со вздохом положил ридер обратно на кафедру и взялся за ручку.

— Ой, — сказал студентик, покраснел и почему-то отдернул пачку от кафедры. — Вы, наверное не поняли… это моя рукопись. Я хотел вас попросить, чтобы вы прочли.

Писатель и вправду не сразу понял:

— Ваша… что?

— Я написал рассказ, — постепенно смелея, видимо, от его явного замешательства, пояснил мальчик. — Вот, распечатал, чтобы вам было удобно посмотреть в самолете. Там в конце есть мой мейл, черкнете потом пару слов, хорошо? Мне важно знать ваше мнение.

Писатель вдруг почувствовал себя молодым. Ну, не совсем, не до такой лопоухой степени, но моложе лет этак десятка на полтора. Механизм дежа вю: тогда к нему то и дело подкатывались с рукописями юные и не очень таланты, поскольку еще существовало валовое бумажное книгоиздание и казалось, будто в этом есть какой-то смысл. Но теперь?…

— У тебя что, — от недоумения писатель забыл о гуманитарной традиции обращаться к любому сопляку в стенах университета на «вы», — живого журнала нет?

— Есть, — признался студент.

— Потом еще эти ваши сайты, их же много… Выложи куда-нибудь в сеть, узнаешь непредвзятое мнение читателей и других пишущих людей. Зачем тебе именно мое?

— Потому что я хочу стать писателем. Настоящим. Как вы.

Он сглотнул и, потеряв кураж, по-новой малиново покраснел. Писатель смотрел на него с бесконечным непониманием и тоской. Ну откуда он такой взялся? Ну неужели непонятно, что с литературой, в ее традиционном, бумажном смысле — хотя дело, конечно, не в бумаге, скорее, в табели о рангах, в каких-то критериях, точках отсчета, ориентирах — что с этой литературой уже всё? Умер Энрике, у Роя полгода назад был инсульт, да и все они давно переступили черту старости, и когда, а это вопрос максимум десятилетия, умрет он сам, умрут Франсуаза, Али и все остальные… то им на смену никто уже не придет. Всё кончится. В конце концов, давно пора. Они, последние, динозавры, монстры, национальные достояния с миллиардными тиражами по государственным и международным культурным программам, давно никому не интересны. Хотя нет, они сами еще туда сюда, каждому любопытно взглянуть на живого пока динозавра, но их книги — уж точно.

— В сети, там же пасутся сплошные тролли, — добавил мальчик. — Выложишь текст на Самопосте, и тут же набегает куча народу, начинают нести полную пургу. Если вдруг кто и посоветует чего-то по делу, то как отличишь?… А назавтра уже никто и не комментит вообще, проехали — а ты этот текст, может, неделю писал!

Он сглотнул и выдал напоследок самое сокровенное:

— Если вам понравится, покажите вашему издателю, хорошо?

Писатель кивнул. Профессорская дама с брошкой делала страшные глаза, где-то на банкете грелось шампанское, а перед кафедрой краснел студентик, опоздавший на пару десятков лет, но подкупавший дерзостью и нестандартным движением стратегической мысли. А мало ли. Вдруг — именно вот так? Просто потому, что никому больше и в голову не пришло?

— Хорошо, — кивнул он. — Я прочитаю.

Спрятал ридер в барсетку; рукопись не помещалась, и он понес ее в руке, перегнув пополам. Студентик исчез, а сексапильная дама застучала вслед писателю каблучками, догнала, запыхавшись, тронула за локоть:

— Ручку возьмите. Это вам на память о нашей встрече!

Он кивнул.

Поднимаясь с ней вдвоем на зеркальном лифте и не зная, куда деваться от ее страстных глаз в окантовке изумрудно-зеленой туши, развернул пачку слипшихся, наверное, еще у мальчика в ладони листков. Вот прямо сейчас возьму и открою молодого гения.

И литература продолжится, выйдет на новый уровень и круг.

…Писатель успел прочесть пару абзацев и поморщиться раз — дцать. Чудовищный синтаксис, орфографические ошибки в каждом третьем слове и бесконечное, безразмерное самолюбование за всякой гранью пристойного. Графомань, ну конечно же, беспросветная графомань.

На глазах удивленной дамы засунул листки за рамку зеркала и вышел в сверкающий банкетный зал.

(настоящее)

— Вот, — говорит завхоз в зеленом комбинезоне. — Сами видите, нечего тут смотреть.

Она лежит в узком ящике, полном кусочков льда, словно дорогая деталь сложного механизма в стекловате или алюминиевой стружке. Женщина с длинными белесыми волосами, подернутыми инеем. По ее лицу уже нельзя сказать, была ли она красивой или даже молодой. Блестящая сережка торчит, как гвоздь, в бывшем крыле бесформенного носа. Писатель смотрит, не отводит глаза.

— Как она здесь оказалась? — наконец спрашивает он.

— Мужики нашли на берегу. Из тридцать второго стандарта. Хорошие мужики, помогли наверх затащить.

— Это я слышал… что нашли. Как она могла оказаться там, в море?

— Так море же. Увидите, еще не то прибьет.

Завхоз накрывает женщину громадным куском полиэтилена, гремящим, как листовое железо. И жестом указывает писателю на выход, узкую лесенку, ведущую вверх, к прямоугольному люку с косо сдвинутой крышкой. Писатель кивает и поднимается первым. Наверху по контрасту удивительно тепло, как если б нырнуть с мороза в подогретый бассейн. Пересекает прихожую времянки, забитую ветхим инвентарем и затхлым воздухом, и выходит наружу. Вдыхает полной грудью.

Завхоз появляется следом.

— Сыграем еще? — кивает на шахматную доску посреди дощатой лавки. Писатель не отвечает, и завхоз поспешно истолковывает его молчание как несогласие. — Ну ладно, тогда в следующий раз.

Писатель садится на лавку и двигает королевскую пешку. Завхоз, просияв, устраивается напротив. Славный, общительный старик. И он был тут с самого начала.

— Как это здесь было? — осторожно спрашивает писатель. — Когда началось?

— А никак, — отзывается завхоз, глядя на доску. — Я и не знал ничего. Всех наших неделю как распустили, пересменка сезонная, один остался тут на хозяйстве… Телевизор и радио отрубились, оно у нас бывает, кабеля давно ни к черту. Начал догадываться, когда этих привезли.

— Кого?

Старик неопределенно косится через плечо:

— Ну, этих. Которые теперь вместо людей.

— Персонал? — догадывается писатель.

Завхоз брезгливо кривится и не отвечает. Смотрит на шахматную доску. Его ходы точны и непредсказуемы, писатель все время ему проигрывает.

Солнце припекает сквозь густую листву, на дорожке лежит пятнистая мозаика тени. Скоро обед. Писатель чувствует глухую внутреннюю неудовлетворенность, какая нападает на него всегда, если до обеда не написано ни строчки. Бессмысленный условный рефлекс, фантомная боль. Не поддаваться. В конце концов, эти полдня он провел не зря. Наоборот, тоскливо и стыдно было бы продолжать имитировать обычную жизнь, не пытаясь разобраться в происходящем.

— Значит, отсюда заранее вывезли сотрудников, — вслух размышляет он, взявшись за головку ферзя. — И одновременно завезли продуктов… на сколько там хватит, вы рассказывали? В общем, серьезный стратегический запас. Автобусное сообщение, видимо, тоже наладили заранее… и еще, как вы говорите, персонал… Удивительно. Как можно было знать, что именно эту конкретную точку, пансионат, не зацепит?

Писатель делает ход.

— Вы зевнули королеву, — укоризненно говорит завхоз.

Окончив партию, писатель прощается с завхозом и направляется к корпусу. Подняться до обеда в номер он уже явно не успевает, но это и неважно. На дорожку падает зубчатая тень от листьев короткой толстой пальмы. Из-за ее ствола, будто обернутого драным войлоком, внезапно выступает человек, и писателю на мгновение становится не по себе.

Это студент, белобрысый юноша в очках. Он говорит «здрасьте», так здороваются с человеком, совершенно случайно встреченным на дороге, но у писателя тем не менее возникает подозрение, что парень дожидался его здесь целенаправленно и довольно давно.

— Вы на обед?

Юноша идет за ним, удачно и быстро встраиваясь в такт. И чуть раньше, чем требовалось бы для полноценной паузы, спрашивает вполголоса:

— Вы ее видели, да?

— Кого? — не сразу понимает писатель. — А, да. Видел.

— И что?

— Ничего. Просто мертвая женщина.

— Она… оттуда? — парень делает широкий неопределенный жест.

— Не знаю. Скорее всего.

Несколько метров они проходят молча.

— Я бы хотел организовать экспедицию, — говорит студент. — Туда, наружу. Только, наверное, нужна какая-то индивидуальная защита, правда?

— Зачем? — спрашивает писатель.

— Ну, было бы глупо нахвататься радиации или чего-то еще и…

— Зачем тебе выходить туда?

Юноша смотрит удивленно:

— Чтобы знать.

В его круглых очках-«хамелеонах», потемневших под солнцем, писатель видит свое отражение. Он сам тоже хотел знать — когда ходил кругами вокруг подсобных помещений, когда смотрел на утопленницу, когда выспрашивал завхоза, раз за разом проигрывая ему в шахматы. И вот теперь, отразившись в лице наивного мальчика, его собственная пытливость наконец-то оборачивается своей подлинной сущностью: полным отсутствием реальной цели и смысла. Что и как мы можем узнать? А если вдруг, вопреки всем вероятностям и законам природы — то что мы будем делать с этим знанием?

— Меня зовут Стас, — ни с того ни с сего представляется студент. — А вас я узнал, конечно. О, вон наши стоят. Я пойду, наверное. Еще увидимся.

Двое других парней курят на лестнице у входа в корпус, болтая с двумя девушками — одну из них, пухленькую, писатель встретил сегодня утром в коридоре на этаже, выйдя из номера; похоже, она возвращалась к себе и трогательно смутилась, прошмыгивая мимо. У молодых уже налаживается своя жизнь, и очень скоро она возьмет верх над бессмысленным желанием что-то знать и тем более понимать. Он прослеживает взглядом, как мальчик Стас присоединяется к своим, а потом поднимается в столовую.

Его соседка по столику уже сидит на своем привычном месте. Поднимает глаза и сдержанно кивает: здороваться незачем, они же виделись сегодня за завтраком. Обед еще не развезли, на столе стоит только хлеб под салфеткой, стаканы с компотом и блюдо ярких оранжевых апельсинов.

— Почистить вам? — предлагает писатель. — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, — неопределенно отзывается она. Кладет ладонь себе на живот и вся освещается внутренней, невидимой на губах, но тем более несомненной улыбкой.

Об этой женщине писатель до сих пор ничего не знает, хотя они с самого начала сидят вместе в столовой, хотя кто, как не он, умеет разговаривать с людьми. Эта женщина не замыкается в себе, поддерживает беседу, вроде бы отвечает на вопросы и даже иногда задает ему свои, ей интересно, она и вправду читала его книги, — но вместе с тем остается закрытой, отдельной территорией, тщательно оберегаемым островком жизни среди чужого и явно враждебного мира. Точь-в-точь как их пансионат — посреди всей остальной мертвой земли.

Странный бородатый официант в палаческом фартуке («эти, которые теперь вместо людей», вспоминает писатель) подвозит громыхающую тележку, ставит на столик салаты и алюминиевую супницу. Женщина приподнимает крышку, выпуская клуб густого рыбного пара, морщится и кладет на место.

— Вам надо хорошо питаться, — говорит писатель. Ему неловко приступать к еде при ней. Протягивает очищенный апельсин. — Вот, возьмите для аппетита.

Женщина благодарит чуть заметным кивком. Она очень красива: безупречное тонкое лицо с огромными глазами и чистыми линиями кажется преувеличенно правильным, стилизованным, будто на иконе. Мадонна с младенцем, и уже, видимо, скоро. У нее родится очень красивый ребенок.

Здесь.

Она сосет апельсиновую дольку, не убирая левой руки с живота. Вот она, самая главная тайна, и приблизиться к ее разгадке ничуть не менее важно, чем понять до конца, что же произошло с внешним миром. И одно, вдруг со всей голой ясностью осознает писатель, непременно каким-то непостижимым образом связано с другим.

— Что вы делаете после обеда? — спрашивает он. И тут же по многолетней привычке сам досочиняет ответ: — Наверное, отдыхаете в номере?

— У меня северный, без балкона, — говорит женщина, и сожаление в ее голосе легковесно, как облачко. — А хочется все время смотреть на море. Пойду посижу на лавочке внизу.

Можно предложить ее проводить. Или, наоборот, пригласить к себе: у писателя в люксе огромная лоджия с великолепным видом на море и парк, и не в том он уже возрасте, чтобы такое предложение звучало двусмысленно.

Но он молчит.

В воздухе остро пахнет апельсином.

№ 48, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

Женщин, которые продвигались впереди, она хорошо запомнила — не в лицо, а в круглые животы, один побольше, обтянутый бирюзовым свитером, другой малозаметный, задрапированный розовыми складками пончо с кистями, — и держалась их прочно, как буксировочного троса. Вникнуть в систему, по которой все это работало — а какая-то система должна была быть! — у нее не получалось категорически. После двух первых кабинетов она уже раз ошиблась, проскочила свой поворот, свернула не туда, и пришлось опять становиться в самое начало ленты, медленно и деловито ползущей под ногами по бесконечному лабиринту из коридоров и дверей.

Вообще, наверное, я не одна такая идиотка, пыталась подбодрить себя она, здесь в принципе мало кто ориентируется и что-либо понимает. Вот бирюзовый живот наклонился, о чем-то спросил у розового, тот отрицательно помотал головой (ну да, живот головой — от мутного напряжения она даже не смогла улыбнуться), указал крылом с шерстяными кистями на следующую дверь. Бирюзовый кивнул, соскочил с ленты, постучал в рифленое стекло, приоткрыл створку, скрылся с глаз. Розовый тоже сошел, присел на лавочку у стены ждать под дверью. Значит, и я могу смело проделать то же самое. Пока все просто.

Лавочка была короткая, на полтора человека.

— Разрешите?

Розовый живот посмотрел недоуменно, однако подвинулся.

— Это генетики, у них долго, — предупредил он. — Можно пока успеть к окулисту.

Она беспомощно посмотрела вдоль движущейся ленты, чей хвост уползал за поворот. Нет, немыслимо, и потом еще неизвестно, насколько это правда. Лучше подождать.

Присела на свободный краешек и приложила руку к выпуклой живой поверхности, под которой было — всё. А конкретно сейчас зависла затаенная, притихшая неподвижность. И потому то, что происходило с ней уже шесть с половиной месяцев, казалось фантомом, фикцией, фантастикой. Как если б она сама все это выдумала.

Розовые кисти пончо свисали слишком близко, щекотали запястье. Она попыталась отодвинуться, но было некуда, и тогда просто убрала подальше руку. Для нее всегда была важна неприкосновенность, отдельность ее личного, не такого уж большого, но очень тонкостенного и уязвимого пространства. Внутрь которого она старалась не допускать никого. Но они ломились, требовали, да просто не замечали той хрупкой границы, за которую им было нельзя. Они все, люди, их всегда мельтешило вокруг невыносимо много. А она любила быть одна. Любила — неточное слово, она только так и могла жить. В постоянной обороне, в вечной готовности отбивать с потерями и кровью любое чужое и чуждое вторжение. Потому что всякий раз, когда казалось, будто можно подвинуться и впустить, и улыбнуться, и раскрыть объятия — это все равно оборачивалось чудовищной и болезненной ошибкой.

И ничего. Отгородиться, затянуть тонкой пленкой разрыв — и жить снова.

По ленте мимо проплывали иногда еще разноцветные животы, косились на очередь под дверью и двигались дальше: видимо, все же были возможны какие-то варианты, очевидные для других, это ей никогда не удавалось понять извне чью-то чужую систему и тем более безболезненно в нее встроиться. Через какое-то длинное время дверь открылась, выпустив обратно бирюзовый живот и тут же впустив внутрь розовый; лавочка сразу стала просторной, приемлемой для дальнейшего ожидания. Рано или поздно все это кончится, и можно будет вернуться домой. В маленькую теплую крепость, где она точно, гарантированно останется одна.

Неправда. Совсем одна она уже никогда не будет.

Под ладонью шевельнулось, подтверждая: правда. Но это было — другое. Не угроза, не агрессия, не покушение на ее одиночество, а наоборот, его наполненность изнутри, освещение счастьем и смыслом. Она сама изумилась, когда впервые почувствовала это, осознала, что так бывает. И ее радостного удивления, конечно, никто, ни один человек во всем мире не был способен понять и разделить.

Она опять пропустила тот момент, когда ее вызвали. Она почти всегда его пропускала.

…— Наследственные заболевания по материнской линии.

— Не знаю… наверное, нет.

— Гемофилия, диабет, психические отклонения были в роду?

— Не было.

— Отец ребенка известен?

— Да.

— Род занятий.

— Программист… кажется.

— Группа крови.

— Его?… не знаю.

— Наследственные заболевания в роду.

— Я не…

— Я записываю «отец неизвестен». Все врут зачем-то, надоело уже. Анализы на генетические отклонения плода сдавали?

— Вот.

— Это я вижу. А профиль где?

Если не возражать, не спорить, отвечать на вопросы четко и коротко и не задавать своих, все происходило достаточно быстро: отлаженные системы имеют свои преимущества, тут главное — не ошибиться, не перепутать дверь, не соскочить раньше времени с ползущей ленты. Лор, хирург, окулист, эндокринолог, стоматолог, терапевт; экспресс-анализы, томография, узи, генетический профиль. И, наконец, последняя секция: психолог, социальный психолог, юрист, консультация по соцвыплатам, прикрепление к питомнику по административному району.

— Если вы захотите перевести ребенка в коммерческий питомник, это возможно не раньше возраста трех месяцев. Исключения — по медицинским показаниям. Распишитесь.

— А если я захочу, — она перевела дыхание; единственный вопрос, который ее действительно интересовал, а потому она решилась его себе позволить, — захочу забрать ее из родильного отделения домой… ненадолго… Это надо написать заявление? Сейчас или позже?

— Согласно последнего постановления Комитета по делам семьи и потомства, забирать ребенка из питомника домой на выходные разрешается в возрасте старше одного года. Юрист должен был вам дать всю информацию.

— Да, но… Одна моя знакомая говорила, что… она своего ребенка…

— Это, видимо, было еще до постановления.

— Д-да. Наверное.

Она и не собиралась противостоять системе, прекрасно сознавая, насколько это невозможно, насколько четко и бесперебойно налажен механизм, в который необходимо встроиться — побыстрее и желательно без ощутимых потерь. В конце концов, у всех же как-то получается, а она была бы такой, как все, если б только успевала за общим ритмом сумасшедшего мира и не так остро ощущала все его углы чересчур тонкой кожей. Можно перетерпеть, можно привыкнуть. Ведь остается самое главное и ценное — ее совершенное, обволакивающее, как плед, теплое одиночество. И уже, кажется (ах да, вон в том окошке — последняя печать!) разрешено идти домой.

Она завязала пояс перед зеркальной стеной в огромном вестибюле, куда еле нашла дорогу по запутанным лестницам многокрылого Пренатального центра. Полы плаща расходились внизу ласточкиным хвостом, будем надеяться, еще хватит на осень. Коснулась напоследок притихшего живота и вышла на улицу.

На нее обрушился ветер, грохот и ощутимое, словно атмосферный пресс, давление большого города. Агрессивного, чуждого, неуправляемого хаоса, который тоже пытался притвориться порядком и системой — но не выдерживал, распадался на глазах, дребезжал и грохотал на каждом шагу. Ревели и визжали машины, хлопали двери, орала музыка, жужжали новостийные мониторы, а люди вокруг — немыслимо, невыносимо много людей! — азартно перекрикивали город, то проигрывая ему, то одерживая мимолетную победу. Они двигались едиными массами, непредсказуемыми завихрениями, и надо было собраться, сжаться в маленький маневренный комочек, чтобы как можно быстрее прошмыгнуть между ними к метро. Потом еще спуск под землю, три станции, эскалатор наверх и два квартала до ее дома, слава богу, по более спокойному и тихому району. Не так уж много, не так уж страшно. В конце концов, у всех же получается. Все же могут, и она сумеет тоже.

Мимолетно вспомнилось, как он предлагал ей — уехать. Неизвестно куда, неизвестно зачем, только вдвоем. И, кажется, так и не понял тогда, почему она прикусила губу и заговорила о другом.

Но это было давно.

У касс метро толпилось втрое больше народу, чем обычно, ее затолкали, затерли к стене, только с энной попытки удалось пристроиться к очереди и постепенно, пропуская вперед каждого второго, наконец добраться до окошка. Взяла жетон, и все началось сначала, потому что теперь надо было пробиться сквозь плотный строй сплошных спин к турникету.

— А перекрывали движение, — сказал кто-то в толпе. — На три часа. Этот по городу проезжал, как его, ну, сам, лысый…

— А-а…

Покачнувшись под тяжестью напиравших сзади, она ступила на эскалатор и намертво вцепилась в поручень; он двигался почему-то быстрее, чем ступеньки, приходилось все время перехватывать. На этой станции эскалатор был особенно длинный, лампочки между лестницами уходили вниз цепочкой инфернальных подземных огней. Ничего, осталось самую малость. Главное — ввинтиться в вагон, лучше всего в последний, далеко не проходить, чтобы не толкаться потом на выходе…

…Она так и не поняла, что именно случилось. Сначала раздался треск, похожий на скрекотание гигантского насекомого, потом одиночный пронзительный женский визг, после мгновения удивленной тишины подхваченный обвальным оглушительным хором. Эскалатор остановился, затем вздрогнул и поехал снова, — а люди уже бежали вверх против движения, с воплями размахивали руками, корпусами сшибали друг друга, падали и сразу же будто проваливались в никуда, и орали рты, и скользили чьи-то пальцы по черному поручню…

На нее надвинулось что-то темное, бесформенное, огромное, мелькнули расширенные белые глаза, узел на шарфе, ручка зонтика, — и рухнуло, прибило тяжестью, с силой прижало к неподвижной эскалаторной стенке, которая притянула, примагнитила, потащила за собой, подсекая ноги и отрывая руки от поручня. Мгновенной каруселью прокрутились перед глазами цепочка огней, потрескавшийся потолок, человеческое месиво, ребристый край ступеньки, темнота. Острая боль ощутилась только в первое мгновение, в щиколотке, будто перерубленной пополам, потом начались тупые удары и толчки со всех сторон, нескончаемые и недостоверные, как в гриппозном сне. У нее уже не было ни рук, ни ног, ни головы, ни глаз, она вся превратилась в ничтожный комочек, в детский мяч, скачущий по ступенькам вниз в лабиринте обезумевших ног, на пересечении сил человеческого сумасшествия и всемирного тяготения. Ее больше не существовало — вообще; осталась резиновая оболочка, упругая и нечувствительная к ударам. И еще одна-единственная, крохотная, как искорка, другая жизнь внутри.

Скатилась на холод и гладь, и опомнилась, и обрела разбитые в кровь руки, и, кажется, что-то еще, болезненное, полумертвое, отказывающее, но пока еще способное к каким-то минимальным, но необходимым движениям: отползти в сторону, из-под ног редеющей толпы, привалиться к стене, приоткрыть глаза, ощупать ладонями живот.

Внутри шевельнулось — слабо, вопросительно, пробно. Толкнуло сильнее, и этот внутренний толчок парадоксальным образом не доставил боли.

Моя маленькая. Со мной.

Что-то неразборчивое вещал гулкий женский голос отовсюду. Прибыл поезд, с визгом выпустив наружу новую порцию хаоса, агрессии, безумия. Загрохотали в резонансе ноги, зажужжали голоса, обрушился сверху невыносимый атмосферный пласт опасности и страха. Она подобралась, оперлась о стену, обхватила руками колени. Никто не обращал на нее внимания, не задерживал мимолетного взгляда. Люди шли мимо сплошной стеной, чуждые, непредсказуемые, бесконечно враждебные.

Хоть бы они сгинули. Все, до единого.

Совсем.

Навсегда.

(настоящее)

Она идет по дорожке парка. Одна. Сначала еще слышатся чьи-то одиночные чужие голоса, но потом и они пропадают, растворяются в единственно правильных, живых и спокойных звуках: шорохе ветвей, шелесте листьев, едва ощутимом дыхании моря. Заброшенность парка похожа на ветхость старинного дома, где сквозь пыль и паутину проступает ушедшая красота и благородство. Она идет по дорожке и фантазирует, будто это ее собственный парк, ее фамильное владение, усадьба. Куда она вернулась через много лет.

Здесь у меня росли на клумбе желтые, белые и фиолетовые цветы. Эти вечнозеленые кусты были подстрижены ровными безукоризненными шарами. Ручеек, сбегающий с горы, падал трехструйным водопадом в каменную раковину с сидящей русалочкой, вон там, где осталось бетонное подножие и торчат рыжие кончики арматуры. А тут, судя по столбикам, выглядывающим из жухлой травы, стояла беседка, в которой…

Не надо. Так даже лучше. Пускай ветшает, зарастает кустарником и травой, распадается на части. Последний кусочек мира, где наконец-то стали возможны тишина и простор. Где можно уйти, удалиться, скрыться ото всех. Дышать морем и хвоей и ни о чем не думать.

Дорожка, по которой она идет — обходная, серпантинная и спускается вдоль склона плавно, без единой ступеньки. Удобный маршрут на будущее, хорошо бы можно было дойти вот так, в обход, до самого моря… Они постоянно прорываются наружу, мысли о скором будущем, такие теплые, прикладные и прагматичные, что становится еще более страшно. Не надо пока об этом думать.

Серпантинная петля выныривает из зарослей и выходит на открытый склон, укрепленный, словно колоннами, стволами огромных сосен, между которыми открывается море — сразу все, огромное, перевернутое, будто на старинном диапозитиве. На самом краю стоит неизвестно каким чудом сохранившаяся лавочка с изогнутой спинкой. Тайное, самое лучшее и главное место во всем парке. Она сюда и шла.

Она садится, подобрав полы плаща, облокачивается на спинку, расслабляет поясницу. По морю чуть заметно ходят, перетекая друг в друга, длинные пологие волны, похожие на спины китов. Доносится тихий, сглаженный, но все же отчетливый звук прибоя. А ветра нет совсем, и на дорожке у ее ног неподвижно лежат сухие хвоинки. Небо задернуто полупрозрачной вуалью, сквозь которую пригревает солнце.

Расслабившись, она прикрывает глаза. Волны продолжают перекатываться, мерно покачивают ее на своих спинах, вверх-вниз, вверх-вниз… Что-то свежее и радостное обдувает лицо. Он сидит рядом, переплетаются их пальцы и дыхание, и все так хорошо и просто, как будто не было никогда ни отчуждения, ни всесильных обстоятельств и тотальных несовпадений, ни болезненного одиночества. Мы же рядом, разве этого недостаточно? Совсем-совсем близко… ближе… еще…

— Вы позволите?

Она вздрагивает и поднимает глаза.

Пожилой писатель смущенно отступает на шаг:

— Вы задремали? Простите, я не… Отдыхайте, я пойду, не буду вам мешать.

— Нет, что вы, присаживайтесь.

Она чуть подвигается на скамейке, хотя места и так достаточно. Писатель кивает со старомодной благодарностью и садится на самый край. Откидывается на спинку, смотрит на море. Сейчас он скажет, какой отсюда чудесный вид. Смешной.

— Какой отсюда чудесный вид, — говорит писатель. — Вы нашли замечательное место для отдыха. Наверное, лучшее во всем парке.

— Никому не выдавайте, — улыбается она. — Хотя остальные, наверное, тоже скоро найдут. Здесь не так много места… вообще.

— Но и не так много людей.

Он смотрит на нее и улыбается — так, будто они оба знают одну общую тайну. Это странно. Он великий писатель, знаменитый человек, славу которого делали миллиарды читателей… неужели ему, как и ей самой, ни чуточки не жаль этих миллиардов? Не то чтобы ей было по-настоящему важно это знать. Так, легкое послеобеденное любопытство.

— Вы, наверное, привыкли по-другому. Большие аудитории, поклонники, автографы…

— Уже начинаю отвыкать. Это как раз не страшно.

Она подбирается, выпрямляет спину. Они по-прежнему сообщники, заговорщики, которые действуют заодно, и поэтому свободно можно спросить:

— А страшно — что?

Писатель молчит. Наклоняется вперед, двигает носком лакированной туфли, залепленной травинками и мелкими листьями, упавшую веточку сосны с еще темно-зеленой хвоей. Наконец начинает говорить:

— Страшно понимать, что от нас ровным счетом ничего не зависит. Хотя, с другой стороны, так оно было всегда. Тем не менее, мы успешно заблуждались, рисовали себе какие-то иллюзии собственного могущества. А может, — он коротко взглядывает на нее, не поднимая головы, — продолжаем заблуждаться и сейчас. Вдруг нам, наоборот, наконец-то дали шанс?

— Шанс для чего?

— Наконец-то построить что-либо собственными силами и в меру своей фантазии. На отдельно взятом и не самом худшем пятачке земли… за отсутствием чего-то другого. Но это, знаете ли, взгляд безнадежного оптимиста. Наполовину полного стакана.

Она улыбается:

— А вам, конечно, ближе наполовину пустой?

— В его пользу почему-то всегда в разы больше реальных аргументов. Я не уверен, что нас оставят здесь в покое. И тем более не верю, что за нами приедут и спасут. Все эти приготовления, продуманные и просчитанные заранее… наводят, знаете ли…

— Какие приготовления?

Она перебивает, и тут же осознает свою ошибку, потому что писатель внезапно умолкает, вспомнив, наверное, с кем именно говорит. А говорит он с высоким куполом живота, которому нельзя волноваться, и только. Оно так бывает всегда, и она подавляет в себе зачатки обиды.

— Вам скоро? — негромко спрашивает он.

— Еще пять или шесть недель, — привычно, и каждый раз почему-то заново, подсчитывает она. — Если все будет хорошо.

— Все будет хорошо, — заверяет писатель.

Наконец-то подфутболивает к себе сосновую веточку, наклонившись, поднимает ее, тщательно отряхивает от песка. Смотрит сквозь тонкие, как страусово перо, хвоинки, на небо и море вдали. Потом оборачивается и протягивает веточку ей — словно букетик фиалок.

— У вас родится очень красивый и здоровый ребенок, — слегка театрально, с такими интонациями он, наверное, привык выступать перед читателями, произносит писатель. — Потому что здесь сама природа, море, воздух пронизаны красотой и здоровьем. И вы будете гулять с коляской по парку и набережной, как юная прекрасная мадонна с младенцем. Постойте! Вы знаете, я, кажется, догадался наконец. Именно вы и спасете этот мир. Все, что от него осталось и еще стоит спасения.

В его глазах просвечивает тонкая самоирония, сбивающая пафос и вызывающая к жизни ответную улыбку. Просыпается живот, кажется, его внутренние движения заметны даже сквозь складки плаща, перетекающие одна в другую полого, как волны. Она кладет сверху ладонь и переспрашивает недоуменно:

— С коляской?

Писатель приподнимает брови:

— Что?… а, я не подумал. Система младенческих питомников, да. Я уже старик — а вы не застали, вы просто не в курсе. Но теперь коляска вам понадобится, вопрос только, где ее взять. Хотя, наверное… Да, я почти уверен, можно организовать что-нибудь подходящее через завхоза. Тут работает потрясающий старик, мы сегодня утром играли с ним в шахматы…

И снова он смолкает на полуслове, что-то недоговорив, от чего-то лишнего ее избавив. На невидимое солнце надвигаются незаметные облака, с песчаной дорожки пропадают полупрозрачные тени сосен. Задувает ветерок, и сразу становится прохладно, она прячет руки, как в муфте, в рукавах плаща.

— Я, наверное, пойду, — писатель поднимается со скамьи. — Надеюсь увидеть вас снова за ужином.

— Да, конечно.

— Я сегодня же поговорю с завхозом насчет коляски.

Она слабо кивает:

— Спасибо.

Он уходит в ту же сторону, откуда пришел, забавный старик, ничего ему не было нужно в том, другом, направлении, он просто искал ее и даже не попытался этого скрыть. Она улыбается с тайной гордостью: все-таки известный человек, писатель, у нее дома есть целая полка его книг… то есть была раньше, когда был дом, когда было что-то еще, кроме этого пансионата, парка, моря. Слишком много ненужного, лишнего. Ей ничего не жаль.

Почти ничего.

Издалека доносятся голоса. Яркие, звонкие, детские, они приближаются, гармонизуются сдвоенным топотом резвых ног. Первым появляется мальчик, он взбегает по дорожке со стороны моря, уже порядком запыхавшись, худенький, рыжий; маленькая девочка с косичками упрямо пытается догнать, выкрикивая в спину его имя. Они проносятся мимо, не заметив ее, не взглянув. Она провожает их тем особенным взглядом, каким давно уже смотрит на чужих детей… и накатывают неудержимые слезы, слезы у нее теперь чересчур близко всегда, но сейчас они в своем остром и жгучем праве, потому что дети, миллионы детей, погибших вместе с тем миром, — это да, это по-настоящему страшно. Но она не пускает, прикусывает губу. Нет. Свести именно этих детей до обобщения, примера, частного случая детей как таковых — слишком грубая попытка самообмана.

Женщина поднимается чуть позже, она идет за ними, ускоряя шаг и тоже не глядит по сторонам. Ее зовут Ирина. Непрошеное, тайное, контрафактное знание, но оно и неважно — скоро я выучу и запомню все имена здесь, и это никого уже не будет удивлять, в том числе и меня саму.

Он появляется следом. Ну и пусть.

По морю ходят гипнотические волны, они успели незаметным и непостижимым образом усилиться, переродиться, сменить пологие китовые спины на угловатые драконьи гребни с всплескивающими то там, то тут белыми зубцами. И шум прибоя доносится теперь отчетливо и ритмично, с оттяжкой перекатывающейся гальки на пляже, с мелкой дробью падающих брызг. В этих звуках тонут удаляющиеся голоса и шаги, как будто их и не было никогда. Важно совсем другое.

Она кладет обе ладони на высокий купол живота. Прислушивается мучительно, как будто ждет сигнала, подтверждения своей правоты.

И, не дождавшись, вскидывает глаза.

Он стоит рядом, совсем близко. Смотрит и молчит. У него новые усталые морщинки на переносице и грустные уголки рта.

— Рыжий, — говорит она без улыбки. Поднимается ему навстречу.

Вздрагивает всем телом под его пальцами.

Опускает ресницы.

Интерлюдия

Приватные записки начинающего бога

Пишет Стальное солнышко soll_maria: Я считаю, что этот мир должен быть уничтожен.

Хотелось взять и начать с самого утра, но, поразмыслив, выношу данный тезис на всеобщее обсуждение. Просьба не флудить просто так, а четко обосновывать свою позицию. Если вы со мной согласны, приведите ваши аргументы в пользу того, что с этим миром пора кончать, они в дальнейшем будут учтены. Если же кому-нибудь чего-то до сих пор тут жалко, напишите по пунктам, чего именно. Защитничкам и гуманистам я ничего не обещаю, но постараюсь, перед тем, как перейду к делу, всем ответить.

Tags: поточное, опросы

Current mode: философское

Current music: атланты держат небо

Comments (116):

Pages [1] [2] [3]

bratello: Прикалываемся с утра?

soll_maria: Нет. С чего это вдруг?

bratello: (-:))))))))))))))

(комментарий удален)

soll_maria: У меня в журнале не матерятся, сколько можно напоминать?!

(комментарий удален)

soll_maria: Не дошло? Все, бан.

olwiar: Спасибо, смиялcо.

soll_maria: А по сути? Хотя с вами все ясно.

hmyga: Чур, я в доле. Говоришь, бум мочить? Люблю это дело:), зови, если что.

soll_maria: Боюсь, как-нибудь без вас. Но внесла.

hmyga: Фигассе! А че хамить чуть что?

dimkajlob: Не въезжаю, если честно. Хрень какая-то.

soll_maria: Ну и лесом. Пишу в плюс.

strelka: Аргументы, говорите? А что, любопытно. Давайте попробуем.

Значит, с точки зрения «за»: человеческая тупость — это раз. Исправить невозможно, только выжечь под корень. Высшая несправедливость, сюда записываем стихийные бедствия, голод, войны и тому подобное — это два. Хотя войны скорее к тупости, хотя один черт. Безнаказанность агрессивных придурков. Отсутствие какой-либо системы хоть в чем-то. Отсутствие достоверной информации, а значит, и возможности на что-то повлиять.

В минус… Ну, я зверей люблю. Барсуков, мангустов, кошек. И особенно дельфинов.

А можно как-нибудь прицельно, чтоб дельфины остались?

soll_maria: Спасибо, очень содержательно. А дельфинов не обещаю, сорри.

(анонимно): не ну совсем уже прифигели от таких постов идет мироввое зло люди пакайтесь вы думаете жж ерунда да?!!!!!!!!!!!!!!! Сотри идиот немедлено кому говорю ато ниручаюсь!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

soll_maria: Анонимам я не отвечаю, но вы явно скорее за. Ставлю плюсик.

nashamama: Сразу видно, что у вас, барышня, нет детей. Иначе вы не задавали бы глупых вопросов и не висели бы целыми днями в своей уютной жежешечке, а занялись бы делом.

soll_maria: Во-первых, я не барышня.

renyxa: Точно! В таких постах все комплексы наружу. Пока оно не выйдет замуж и не заведет детей, само не пройдет. И вот это же измышляет с утра, не лень ему!

nashamama: Самое смешное, ей кажется, что ее измышлизмы кто-то читает вообще.

renyxa: А как еще самоутвердиться? Сидит себе толстое прыщавое существо, никому на свете не нужное, и планирует конец света. Мань, у меня идея: может, и вправду советов надавать?

nashamama::)))))

Да нет, противно.

sonechka: Не говорите, девочки, а если ребенок заглянет в журнал? Это очень серьезно на самом деле. Может быть травма на всю жизнь!

renyxa: Блин!!! У меня, кажется, молоко убежало.

soll_maria: Сама ты дура толстая. Так и запишем, кстати.

gorsky: О! Идея — супер. Короче, давай по порядку.

Меня сегодня чуть менты не замели на ровном месте, чисто за парковку — это раз. Потом прихожу в магазин, спрашиваю масло, нет, если б еще чего другого, я бы понял, а так масло, почему я, спрашивается, не могу масла спросить?!!!! Короче, кретинки недоделанные. А потом это заявление лысого по телику. Чем мы вообще думали, когда его выбирали? Короче, я за.

soll_maria: Милиция, сфера обслуживания, правительство. Правильно?

gorsky: Чуть не забыл, еще голуби, вот кому бы первым делом башки пооткручивать. Вот скажи, у тебя голуби тоже балкон засирают нафиг?

soll_maria: Не, у меня стеклопакеты. Голуби, ага, заметано.

green_alarm: Добрый день, вас приветствует социальная служба «Зеленый сигнал». Мы считаем недопустимыми призывы к насилию над животными. Нет — угрозе нашим братьям по планете!

(комментарий удален)

soll_maria: У меня в журнале не матерятся. Тем более это вообще бот.

gorsky: Слушай, но достали же!

soll_maria: А потерпеть слабо? Сколько им там осталось…

gorsky: А не врешь?

peter: Солнце, я тебя люблю. Что у тебя там опять стряслось? Слышишь, не бери тяжелого в руки и дурного в голову. Я вечером заеду, может быть.

soll_maria: Я тебя тоже люблю. Но насчет вечера — тот еще вопрос:) По делу есть что сказать?

peter: По какому делу?

soll_maria: Поддерживаешь ли ты мою идею или этот мир тебе лично чем-то дорог?

peter: Канэшно. Дивный прекрасный мир. Чудо из чудес. Потерпи, малыш, договорились? Я «Карпаты» привезу, настоящий, пять звездочек.

soll_maria: О, «Карпаты» — явный аргумент в минус. Записываю.

(Next page)

…

Comments (408):

Pages [1] [2] [3] [4] [5]

otecvictor: Дорогое Стальное солнышко, извините, не нашел в профиле, как к вам еще обратиться. Мне кажется, вы переживаете один из так называемых возрастных кризисов, извините, не нашел в профиле, сколько вам лет. Поверьте, это все преходяще. А разобраться в себе и своих страхах вам поможет моя новая электронная книга «Разберись в себе и в своих страхах», которую можно скачать здесь или непосредственно у автора со скидкой (все данные в профиле).

soll_maria: Вы из защитничков, правильно?

otecvictor: Извините, не совсем вас понял?

soll_maria: Против уничтожения мира, да? Аргументы в студию, плз.

otecvictor: Не знаю, что именно вам нужно, но все аргументы вы найдете в моей книге. Рекомендую заказывать со скидкой непосредственно у автора.

soll_maria: Читать бы сначала научился, писатель.

_boss_: Хулиганишь?

soll_maria: А что, нельзя?

_boss_: Ну, знаешь, мы занимаемся серьезным делом. Для начала, зачем ты тратишь время на всякую фигню?

soll_maria: Ты тоже тратишь.

_boss_: У меня журнал исключительно для релакса. А то, что ты сейчас творишь, вполне может заинтересовать руководство. И я не ручаюсь.

soll_maria: А кто стукнет? Ты?

_boss_: Фу, как ты выражаешься. Золотко, мы все давали подписку. А ты играешь с огнем, и я буду вынужден.

soll_maria: Надоел. Срываешь мне нафиг эксперимент. Все, вас понял. Скриню ветку, с твоего разрешения.

fontanarium: Вы подняли серьезный философский вопрос, и я хотел бы поделиться своими продуманными мыслями по его поводу. Имеет ли наш мир право существовать и дальше? Имею ли я право решать его судьбу? Эти и другие вопросы всегда мучили и будут мучить человечество. Лично я склоняюсь к тезису о невозможности изменить ход истории, однако высшая справедливость рано или поздно все равно вмешается. Могу ли я спать спокойно, зная, что у девочки со второго этажа сексуальные проблемы? Могу ли я одним росчерком пера уничтожить и проблемы, и девочку, и второй этаж?

Задумайтесь и вы.

soll_maria: Сексуальные проблемы, ага. Заметано. И вас вылечат.

fontanarium: Есть и другой аспект, который мы часто оставляем вне пределов нашей сферы охвата интересов. Речь идет о вопросе равновесия личности и общества, достичь какового возможно отнюдь и далеко не всегда теми методами, которые вы предлагаете, я бы даже сказал, ваш вариант является одним из наиболее далеких от реальности. Простите, вынужден отвлечься от нашей содержательной беседы, но я еще вернусь, и мы продолжим. Вы удивительно интересный собеседник.

ankar: Что, хреново тебе? Мне тоже. Правда, взорвать бы его все к такой-то матери…

soll_maria: Взорвать не вопрос, но я конкретику собираю. Что у тебя?

ankar: Предки опять ругаются с утра. Нажрались вчера, как свиньи.

soll_maria: Это серьезно. Записываю.

factorpm: Добрый день! Разрешите предложить вам отличную вещь, которая пригодится вам для исполнения ваших планов. Это не спам, я сам ею пользовался длительное время и достиг значительных успехов в той же области, что интересует и вас. Подробности здесь: http://www.viagra.com. Желаю удачи!

kolo: Солнце, ну ты и отожгло!

soll_maria: Да, у меня много талантов. Ну так твоя версия?

kolo: В смысле, что мне сильнее всего достает? Да много на свете всяких козлов. Некоторых я бы прицельно аннигилировала, собственными руками, не будем показывать пальцем.

soll_maria: Не будем. Я же радикальное решение предлагаю.

kolo: Какое? А, да ну тебя. Нет, солнце, я все-таки пас. Жизнь прекрасна.

soll_maria: Внесено. Спасибо.

kolo: Как разберешься с миром, приходи еще.

laravi: < выношу данный тезис на всеобщее обсуждение >

Постыдились бы коверкать язык таким жутким канцеляритом!

soll_maria: Хехе. А вы сами по себе — аргумент.

laravi: Вот это безнаказанное хамство хуже всего. И безграмотность! Я двадцать лет проработала в школе, и раньше, до всех этих ЖЖ, такого не было.

soll_maria: Школа, правильно, как можно было забыть?! Огромный плюс. Записано, сэнкс.

nemesis: ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ?

soll_maria: А?

Topbot30: Вы попали в top30 самых обсуждаемых тем в блогосфере. Поэтому копия вашего поста доступна в ленте по ссылке.

Почитать текст со всеми комментариями можно тут.

Этот бот не имеет отношения к Яндексу. Надежный источник.

(Next page)

…

Comments (487):

Pages [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]

(анонимно): Стажер, как это понимать? Немедленно прекратите!

soll_maria: Босс, это ты, что ли? Чудо в перьях, чего не логинишься?

(анонимно): Не припомню, чтобы мы с вами переходили на ты. Между прочим, в отделе с утра ждут вашего рапорта.

soll_maria: Круто, уже ведусь. Давно пора было отключить анонимов.

(анонимно): Что за цирк вы тут развели?! Вы понимаете, что это может быть приравнено к разглашению и саботажу? В общем, к вам уже выехали. Готовьте объяснительную и заявление об уходе.

_boss_: Дура, это правда шеф!!!

soll_maria: Врешь. Ты настучал?

_boss_: Выбирай выражения! Да, я сигнализировал. Я тоже подписку давал, между прочим. Извиняйся живо, пока он еще тут у тебя висит!!! Комменты тру.

soll_maria: Шеф, простите. Это был социальный эксперимент. Добор данных для рапорта, потому он и задержался, но через десять минут уже высылаю, вот прямо сейчас довожу до ума. Вы здесь?

(анонимно): Какой еще эксперимент?

soll_maria: По выявлению социальной готовности. Я понимаю, что блогосфера не дает корректной выборки, но, с другой стороны, это тоже одна из референтных групп, и восемь страниц комментов!

(анонимно): К вам выехали. Готовьте документы.

soll_maria: Босс, кроме шуток, это точно не ты?

_boss_: Не веришь, по айпи посмотри.

soll_maria: Не определяется.

_boss_: Вот и будешь в следующий раз думать головой. Сорри, если что. Ничего личного.

…

Просто некоторые мысли вслух

Пишет Питер Пэн peter: Традиционное четверостишие дня:

Я помню море пред грозою,

Как я завидовал волнам,

Спешащим бурною чредою

С любовью лечь к ее ногам!

Comments (2):

soll_maria: Пит, я боюсь. Приезжай поскорее, а?

Часть вторая

В вестибюле пансионата висит объявление. Написанное от руки синим маркером, пришпиленное канцелярской кнопкой с веселенькой шляпкой в виде смайлика.

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

ПРИШЛО ВРЕМЯ СОБРАТЬСЯ И ОБСУДИТЬ:

1. СОЗДАВШЕЕСЯ ПОЛОЖЕНИЕ;

2. ПЛАН НАШИХ ДАЛЬНЕЙШИХ ДЕЙСТВИЙ.

ОБЩИЙ СБОР НАЗНАЧАЕТСЯ В КИНОКОНЦЕРТНОМ ЗАЛЕ, ВТОРОЙ ЭТАЖ, ЛЕВОЕ КРЫЛО. СЕГОДНЯ ПОСЛЕ УЖИНА, В 20.00.

НЕ БУДЕМ РАВНОДУШНЫ К СОБСТВЕННОЙ СУДЬБЕ!

Подписи нет.

Черненькая девочка Карина читает полушепотом, старательно шевеля губами. Михаил, ее отец, не трогается с места, ждет, пока она закончит. Подходят ролевики, на мгновение создав ажиотажную толпу. Пожимает плечами Белора, непристойно комментирует Пес, Контесса высказывает ему свое «фи», Рысь молчит, не глядя на Тима, читающего объявление издали, поверх всех голов. Проходят дальше.

Молодожены Эля и Гоша негромко ссорятся и едва не проходят мимо, не заметив; в последний момент Гоша цепляется взглядом за смайлик, Эля тянет было мужа за руку, замечает листок и притормаживает тоже. Мимо пробегают дети, Звездочка и Рыжий-Рыжий, их мать Ирина стучит каблучками следом, а отец, Рыжий, останавливается и читает внимательно, сканирующе, чтобы потом воспроизвести как можно точнее. Сторонится, пропуская поближе к листку старушек, Нину Васильевну и Анну Георгиевну.

Студенческая компания тоже приближается разом, опять создав столпотворение: Андрей негромко читает вслух, Игорь уже привычно, на автомате, тискает Аньку, Марьяна стоит чуть в стороне, Стас глубокомысленно кивает в такт каждому прочитанному слову. Затем их уносит, как будто схлынула приливная волна, и возле объявления оказываются только двое маленьких японцев. Юми вопросительно смотрит на Такоси, он скороговоркой переводит ей непонятные слова. Подходит актер Спасский, проводит ладонью по волосам, подзывает поотставшего чиновника Ермолина. Удаляются, живо обсуждая прочитанное.

Последними читают объявление писатель и беременная женщина. Он — с недоверчивым, изумленным любопытством. Она — с безмятежным лицом стилизованной мадонны, на котором не отражается ничего.

Вестибюль пустеет.

Квадратная женщина, кряхтя, выползает из-за стойки, подходит вплотную к листку и читает по слогам, водя по строчкам коротким сосисочным пальцем. Затем отступает на шаг, склоняет голову набок, протягивает руку и решительно срывает листок, комкая его в угловатый бумажный шар.

— Без согласования с администрацией, — бормочет она.

Возвращается за стойку.

№ 23, полулюкс, южный

(в прошедшем времени)

Волосы у него давно уже, с юности, были неопределенно-темного, а на снимках при плохом освещении даже почти черного цвета.

Но она звала его Рыжим. Все они звали его Рыжим, и каждой казалось, что это ее придумка, единоличное, запароленное, тайное его имя. Наводя на не самую новую в мире мысль о том, что все бабы одинаковы. Или, скорее, он сам притягивал к себе женщин определенного типа, одной породы, общего тайного ордена. Даже странно, как им удавалось разминуться, остаться чужими, не знакомыми между собой. Ведь он даже не прилагал к тому особых усилий.

Рыжий которую минуту разглядывал сообщение в квадратике потухшего уже мобильного экрана. «Акция «Одна сатана!» Только для вас — романтическое путешествие на двоих по цене одного! Сделайте незабываемой вашу очередную годовщину! Поздравляем!» Одна сатана. Совершенно не смешно.

Восемь лет.

С Иркой было легко. У нее все получалось танцующе-весело и без видимого напряжения, будто катился по чуть-чуть наклонной дорожке упругий теннисный мячик. Все: карьера и секс, красота и деньги, домашний уют и особенно дети. Совершенно на нее не похожие, солнечные, яркие, конопатые. Сын — Рыжий-Рыжий, чтоб не путаться, чтоб подчеркнуть градацию, несомненный приоритет следующего поколения, перспективы, будущего. И дочка — Звездочка.

Ему предстояло теперь не меньше трех месяцев, чтобы оформить все необходимые документы, подтверждающие его отцовское право периодически забирать их из питомника; впрочем, у Рыжего имелось на примете несколько хороших адвокатов. Главное — начать, запустить процесс, то есть, по сути, всего лишь сделать несколько недлинных деловых звонков. Но что-то в этом крылось тоскливое и неправильное, тянущее, как зубная боль. Почему, зачем? Все же было так легко и хорошо. И вдруг закончилось в одночасье, как если бы катившийся по инерции мячик наскочил на невысокую, но непреодолимую преграду.

Он ушел рано, пока она еще спала, чтоб не затягивать, чтоб не повторять вчерашнего. Странная мысль насчет вернуть и исправить даже и в голову не пришла, никогда он не был пустым фантазером, и если уже оценивал ситуацию как безнадежную, то раз и навсегда. Об этой квартире, которую он снимал для удобства в недорогом районе города, Ирка не знала, как и ни об одной из тех женщин, что периодически поселялись здесь и тоже называли его Рыжим. Он всегда умел убедительно объяснить, почему не ночует дома. Хотя конкретно сейчас никого у него не было. С женщинами вообще не стоит затягивать надолго. Восемь лет, с ума сойти, восемь лет.

Он поймал себя на том, что все еще тупо смотрит в экран мобилки с потускневшим соблазнительным предложением; выругался, сбросил, положил на стол, мимолетно прочертив рукой дорожку в пыли. Последний раз тут было чисто и уютно с полгода назад; Рыжий досадливо поморщился, вспоминать не хотелось, и какой черт его дернул раз в жизни связаться с такой — безответной, боязливой, скукоживавшейся от каждого громкого звука, порыва ветра, от любого соприкосновения с реальным миром? Слава богу, что она исчезла сама, внезапно, почти загадочно: во всяком случае, он попытался бы выяснить, в чем дело, если б это была другая, не она. А так — только вздохнул с облегчением. Сейчас не хватало бы только этого.

Некстати вспомнилось, как однажды, тоже под какую-то дурацкую, но выгодную акцию, он предложил ей сорваться на недельку отдохнуть куда-то там на теплые моря. Любая бы запрыгала до потолка. А тут — огромные перепуганные глазищи: так далеко?…

Ирка бы не раздумывала. Даже обидно, где они были раньше, эти, «Одна сатана»? Хотя, с другой стороны, и мы могли бы дотянуть пару недель до нашего чертова восьмилетия… И было бы закруглено красиво и правильно. Он, Рыжий, любое дело старался закруглять правильно и красиво. Полутемная из-за немытых стекол и пасмурного утра комната казалась клаустрофобно-тесной, будто чулан или тюремный карцер. Ладно, перестань, проехали.

Аккуратно, двумя пальцами он поднял с пыльного стола мобилку и набрал адвоката. Труба резко пискнула, сообщая о недостатке денег на счету; вот черт. Хорошо, что в этом доме старой постройки сохранился и стационарный телефон. Рыжий вышел в коридор, в полумраке отыскал на ощупь древний аппарат на стене, снял трубку, удостоверился в наличии гудков… и неожиданно для себя отстучал номер Ирины.

Она отозвалась мгновенно:

— Димка?!

Еще и Димка; Рыжий беззвучно усмехнулся. Мог бы и догадаться.

— Ира, это я.

— Откуда ты звонишь? — она не позволила себе ни малейшей паузы, только тембр голоса словно переключился на другое звучание, на какой-то металлический, индифферентный инструмент. — Мы что-то не обсудили?

Разумеется, они обсудили все. Иначе с ней и быть не могло.

— Тебе приходила рассылка? От турфирмы?

— «Одна сатана»? — Ирка хохотнула негромко и коротко. И ее смешок словно активировал автоматический режим взаимопонимания, который работал между ними всегда и, собственно, сделал возможными эти восемь лет. Ей можно было почти ничего не объяснять.

— Поедем?

— Смысл?

— Недорого. Пока не развелись.

Ирка замолчала, обдумывая. Рыжий четко видел ее лицо: безупречные линии, ухоженная кожа, единственная морщинка возле правой брови, ответственная за обдумывание и принятие решения. Моя бывшая жена. Это нормально, у всех есть какие-нибудь бывшие жены, и моя гораздо лучше многих. Она уж точно не навыдумывает себе сейчас ничего лишнего. И либо согласится, либо откажется, одно из двух.

— С детьми.

Оказывается, он отвлекся, и ее ответ застал его врасплох.

— Что?

— Возьмем детей, — она говорила четко, уверенно, словно катился шарик по жестяному желобку. — Рыжий-Рыжего и Звездочку. С собой.

— Там, кажется, на двоих.

— Доплатим.

Теперь она молчала, ожидая его ответа, а он, Рыжий, должен был быстро и четко все обдумать. С детьми: зачем, почему? В компенсацию вины перед ними? — так ведь нет никакой вины, все родители рано или поздно разводятся, и, скажем, смена воспитателя в питомнике для ребенка гораздо большая травма, доказано специалистами. Хочет напоследок воссоздать идеальную картинку полной семьи, этакую экзотику, всегда привлекавшую всеобщее внимание?… да нет, вряд ли, Ирка не тщеславна, ну, не до такой степени. Н-да, трудно объяснить… и все-таки она права. Он понимал ее правоту столь же ясно и неопровержимо, как если бы сам это предложил.

— Хорошо.

— Займешься или мне?

— Займусь, — сказал он на нисходящей ноте, в завершение разговора. — Встретимся вечером у питомника. Ну, созвонимся еще.

— Созвонимся, — повторила Ирка и дала отбой.

…Она пришла первая, Рыжий-Рыжий и Звездочка уже одевались в накопителе, вполголоса ведя какую-то затяжную перебранку и толкаясь исподтишка под носом у стерильной воспитательницы, отца они не заметили, и Ирка не замечала его тоже. Она стояла в стороне от входа, под магнитной доской с детскими рисунками: гибкая и точная линия спины, укороченный белый плащ, бирюзовые сапожки и шарфик в тон, безупречная прическа, четкий профиль и поднятые надо лбом дымчатые очки. Совершенно чужая, но при этом идеально подходящая, заточенная под него женщина.

Рыжий шагнул к ней и тронул за локоть. Она обернулась и кивнула — без замешательства, без удивления, без какой-либо новой дистанции во взгляде.

— Папа! — Звездочка наконец-то увидела его, подбежала в расстегнутом ботинке, обняла за пояс. — А Рыжий-Рыжий забрал моего ежика и не отдает!

— Она сама! — крикнул со своего места сын.

Воспитательница смотрела снисходительно и молча: в этих полных семьях всегда свои специфические проблемы. Впрочем, ее это волновало теперь меньше всего — по окончании рабочего дня, по факту забирания родителями детей, к тому же на неформатно длительный срок.

Спохватилась, вспомнила, подошла к Рыжему:

— Пожалуйста, распишитесь.

Он подмахнул, не глядя. Подбежал одевшийся Рыжий-Рыжий, и отец взлохматил ему пока еще и вправду ржаво-кирпичного цвета волосы.

— Идем, — сказала Ирина.

И они вышли на сырую и серую осеннюю улицу. Все четверо. Вместе.

(настоящее)

— Сходи, — советует Ирка из-за дверей санузла, на ее голос накладывается шум льющейся воды. — Я пас. Надо искупать детей. И постирать кое-что.

Рыжий мнется в прихожей. В обеих комнатах горит свет, занавески плотно задернуты, из смежной маленькой комнаты доносятся детские голоса, негромкие, мирные, фоновые. За прошедшее время в безликом интерьере довольно убогого полулюкса что-то неуловимо изменилось, отчего он стал похож на уютный и жилой дом. Она это умеет — создавать видимость, иллюзию. Даже теперь.

Ирка выглядывает в проем, ее волосы обмотаны тюрбаном полотенца — домашняя женщина, хранительница очага. Смотрит вопросительно.

— Схожу послушаю, — говорит он. — Может, и в самом деле хоть какая-нибудь новая информация. Не скучайте.

Это «не скучайте» — совершенно лишнее, фальшивое, маскировочное, какого черта?! — бранит он себя уже в коридоре, размашисто ступая по ковровой дорожке, затем сворачивая на лестницу, дробно спускаясь по ступенькам. Даже не штрих во имя поддержания спасительной иллюзии, а так, банальное вранье. Но это как-то слишком, что она тоже оказалась здесь. Почему, зачем? Напоминает идиотскую постановку, подтасовку, часть чьего-то хитрого и пошлого плана. Ее?… да нет, никогда в жизни она не была способна спланировать и продумать хоть что-нибудь. Тем более при таких обстоятельствах.

Просто так получилось. Совпало. И с этим надо что-то делать.

Киноконцертный зал в другом крыле, приходится, пройдя через вестибюль, снова подниматься на второй этаж, дурацкая планировка. Внизу нет никого, кроме квадратной тетки за стойкой, объявления тоже нет, и на мгновение Рыжему кажется, будто он сам все это выдумал. Неосознанно, на автомате, со вполне понятной целью.

Но на этаже он слышит ровное жужжащее гудение, негромкое, тревожное. Чем дальше, тем больше оно похоже на разрозненные человеческие голоса, но невозможно уловить ни одной связной реплики, ни единой фразы. Рыжий подходит к дверям, высоким, лаковым, резным, пространство между ними задернуто синей портьерой. Портьера колышется, как живая, внизу она побита молью, частая перфорация на просвет. Он долго не может отыскать ее края; наконец, находит, отгибает себе узкую щель и просачивается внутрь.

Кажется, все уже собрались. В зале темно, по рядам негусто рассыпаны одинаковые темные головы, среди которых нереально кого-то узнать. Сцена освещена, но на ней никого пока нет. Рыжий присаживается с краю. За два-три кресла от него сидит немолодой мужчина, чиновник с третьего этажа. Кивает.

— Не началось? — вполголоса спрашивает Рыжий.

Чиновник мотает головой.

— Хотел бы я знать, кто организатор, — бормочет он. — Вы, случайно, не в курсе?

Рыжий пожимает плечами. Потом соображает, что спрашивали, похоже, не его, а лысоватого артистического дядьку, соседа чиновника, сидящего рядом с ним с той стороны. Впрочем, тот, кажется, не знает тоже.

На дощатой сцене стоят два сдвинутых стола, один стул, еще пару поломанных валяются сзади, тени их задранных ножек осьминогом падают на большой белый экран. На столе — микрофон и бутылка минеральной воды с шапочкой пластикового стакана. И по-прежнему никого.

Он оборачивается лицом к залу и сканирующе ведет взглядом по головам. Пересчитывает: восемь, девять, десять… восемнадцать, девятнадцать… двадцать два и двадцать три сдвоены, наверное, Миша с дочкой, ему же не с кем ее оставить. То есть не хватает Ирки с детьми и кого-то еще. Он, пожалуй, догадывается, кого.

— Посидим и разойдемся? — философски предполагает актер.

В этот момент в первом ряду поднимается фигура. Проходит мимо сцены, попадая под свет, и Рыжий узнает писателя с его подчеркнуто прямой осанкой и благородной седой шевелюрой. И в самом деле, кто это мог быть еще? Писатель поднимается по ступенькам, проходит за стол, садится, предварительно попробовав на прочность спинку стула. Трогает пальцем микрофон, и оглушительный стук взрывает пространство, устанавливая тишину.

— Работает, — с легким изумлением констатирует писатель, его звучный голос сдваивается пронзительным гулом и, поморщившись, он отставляет микрофон. — Но ведь меня слышно и так?

Его слышно. Кто-то с места сообщает об этом.

Писатель кивает:

— Начнем с того, что объявление писал не я. И, думаю, не кто-либо из присутствующих, а присутствуют здесь, — он тоже пробегается бреющим взглядом по головам, — можно сказать, все. Следовательно, это сигнал извне. Нам дают понять, что неплохо бы самоорганизоваться. Не знаю как вам, а мне кажется, это разумный совет.

По головам пробегает нестройное гудение скорее одобрительной окраски, писатель выдерживает паузу. Сосед Рыжего бормочет что-то себе под нос, но слов не разобрать.

— На предлагаемой нам повестке дня, если я правильно помню, обсудить создавшееся положение и дальнейшие наши действия. Тоже, по-моему, логично. По пункту первому: я сейчас попробую обрисовать, как оно видится мне, а если кто-нибудь захочет поправить или дополнить, перейдем к дискуссии. Договорились?

У него поставленный баритон опытного лектора, непринужденные интонации человека, привыкшего с ходу завладевать любой аудиторией. Что-то в нем Рыжему не нравится, активно, вплоть до физического неприятия. Почему именно этот импозантный старик уверенно, в данную минуту, берет на себя роль неформального лидера? Почему никто, и я в том числе, не находит, что ему возразить — не говоря уже о попытке самому занять его место?

— На момент катастрофы все мы, если не ошибаюсь, находились в дороге, — говорит писатель. — Что и дало каждому из нас возможность остаться в живых. Дорога… вообще это странное состояние для человека. По определению промежуточное и, с другой стороны, по определению зависимое. Нам повезло. Мы дали себя спасти, дали привезти в безопасное место, разместить, кормить и, теоретически, думать о нашем будущем. То есть о том времени, когда окончится дорога и снова начнется собственно жизнь. Кажется, нам намекают, что этот момент уже настал.

— Можно вопрос?

Рыжий поворачивает голову. Посреди зала поднимается щуплая фигурка, взблескивают блики на круглых очках.

— Вот вы против экспедиции наружу, — парень-студент явно продолжает какой-то начатый раньше разговор. — А что мы реально можем сделать еще?

Писатель кивает:

— Это уже пункт второй. Что мы можем? В первую очередь, оценить здешнюю систему жизнеобеспечения и взять ее под контроль. Энергетика, продукты питания, персонал. Разобраться, заготовлены ли все ресурсы впрок, работает ли она, система, автономно и замкнуто, или существует какой-то круг сообщения между аналогичными точками, общий координационный центр… Если да, попытаться выйти с ним на связь. Если же нет, мы должны грамотно распределить запасы и подумать об их восполнении. В общем, обеспечить и наладить свою жизнь здесь. И только потом будет логично подумать о том, что происходит там, снаружи. И то без консультации специалистов я бы не рискнул…

— Вы разрешите?

Маленький японец порывистым шагом поднимается на сцену, писатель встает ему навстречу. Стул один, поэтому они оба так и остаются стоять, обмениваясь несколькими неслышными репликами. Затем японец поворачивается к залу и что-то произносит, но его и теперь не слышно. Писатель протягивает ему микрофон.

— Меня зовут Такоси Якутагава, — японец говорит правильно, но с довольно сильным смешным акцентом. — Я физик, инженер по безопасности. Работаю… работал на международном проекте «Синтез-прогрессор»…

— Ух ты! — выдыхает с места очкастый студентик.

— Безопасности? Так это из-за вас?! — взвивается над залом визгливый старушечий голос. На толстую бабульку шикают, но тишина пропадает, внимание рассеивается, и японец никак не может продолжить, растерянно глядя в зал и косо прикрываясь микрофоном, словно старинным пистолетом на дуэли.

— Это большая удача, что вы здесь, Якутагава-сан, — говорит писатель, напрягая голос, чтобы преодолеть общий ропот, жужжание и гул. — Думаю, мы с вами…

— Ага, косоглазого нам тут и не хватало, — как бы себе под нос, но довольно громко ворчит чиновник. Рыжему становится противно, и он отворачивается.

И видит ее.

Она стоит при входе, прислонившись к дверному косяку, приминая спиной синие складки портьеры. Похоже, она там стоит уже давно, думает Рыжий, и не заходит в зал, не садится, потому что… черт ее знает, почему, ее всегда невозможно было понять, а тем более теперь. С ее выпуклого живота ниспадает подол длинного платья, тоже продольными складками, и она похожа на античную статую, которой и не коснешься вот так запросто, не говоря уже о сдвинуть с места или обнять.

Он резко встает и, не обращая больше внимания на сцену и зал, подходит к ней вплотную.

И, конечно же, она говорит очень тихо:

— Рыжий.

№ 32, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

Вокзальный беляш на вкус отдавал солидолом, а бумагу промаслил насквозь в считанные секунды, и Ермолин слабо себе представлял, как теперь браться за ручку чемодана. Оно, конечно, его железный желудок командировочного безропотно переваривал все, но очень уж было противно. И влажные салфетки лежали, кажется, на самом дне.

Он жевал и безнадежно поглядывал на табло. Если б знать, что поезд задержат аж настолько, можно было бы спокойно успеть домой, переодеться и нормально поесть. Но засада в том, что таких вещей не знаешь заранее никогда. А потому грош цена любым разумным и эргономичным, просчитанным наперед планам. Всеобщий разброд, абсурд и бардак все равно вносит свои коррективы с точностью до наоборот. И что ты будешь делать?

Зал ожидания был набит под завязку, рядом с Ермолиным дрыхла поперек лавки храпящая цыганистая старуха, носились взад-вперед визгливые дети, двое мужиков разложили на газете копченую рыбу с отчетливым гнилым душком и азартно пластали ее под пиво. Начиная с соседнего ряда, половину зала оккупировала большая разновозрастная компания — вроде бы приличные на вид, некоторые даже одетые с шиком мужчины и женщины непрерывно несли наперебой отборную похабщину с редкими паузами в виде взрывов хохота. Ермолину хотелось отодвинуться куда подальше, он даже приглядел себе относительно свободную лавочку на другом конце зала, но оттуда, похоже, не просматривалось табло. А понять что-либо в объявлениях диспетчера, меццо-сопрано с кашей во рту, было абсолютно немыслимо.

Он дожевал беляш, скомкал промасленную бумажку и более-менее чистой левой рукой попытался проделать маневр по извлечению из чемоданчика влажных салфеток. Салфетки там лежали точно, Ермолин был слишком опытным командировочным, чтобы про них забыть. Но почему-то никак не нащупывались, никак не…

Что-то невнятно вякнуло сопрано, табло мигнуло и наконец изобразило несколькими исправными лампочками неопределимую цифру платформы напротив ермолинского поезда. Зал ожидания пришел в движение, Ермолин подхватил левой расстегнутый чемоданчик и поспешил к выходу. По дороге он все же заскочил на минуту в туалет ополоснуть руки.

Когда он отыскал нужную платформу и вагон, оказалось, что к проводнику так просто не пробиться: перед входом толпилась давешняя похабная компания, они и теперь смачно матерились и хохмили ниже пояса, громко вопрошали друг друга, у кого билеты, прижимали хихикающих женщин и продвигаться в вагон не спешили. Ермолин вздохнул, вынул свой билет, поудобнее перехватил чемоданчик и ввинтился в толпу.

…В купе никого еще не было, полки стояли поднятые, будто откинутые крышки старинных сундуков, со столика свисала наискосок засаленная велюровая скатерка. Ермолин сверился с билетом и забросил чемоданчик на верхнюю полку. Потом опустил нижнюю под ней и сел у окна.

Тут у него зазвонил мобильный. Мобильный звонил регулярно, вызывая щемящую тоску по совсем недавнему прошлому, когда человек физически не мог решать проблемы одновременно в нескольких местах. Теперь же уровень прогресса издевательски предоставлял ему такую возможность. На этот раз звонила Катенька по настолько пустяковому и дурацкому вопросу, что дальше уже было однозначно некуда. Ермолин ее послал и взглянул на часы. Судя по всему, на завтрашнее утреннее совещание он опаздывал. Этот поезд вообще когда-нибудь тронется?

— Тань, а мы, кажется, здесь! А кто с нами?

— Юрий Владиславович, вы, да?

Ермолин повернул голову.

В купе впорхнули две длинноногие девицы, одна блондинка в черном лаковом плаще, другая рыжая в каких-то салатовых перьях на мини-куртке. Эротично раздеваясь на ходу, они побросали сумочки на полки, загромоздили купе кофрами на колесиках, стрекоча без умолку и поминутно оглядываясь на выход. Через две минуты в проеме появился немолодой потасканный красавец с залысинами и седоватыми кудрями до плеч, приобнял обеих за талии, вызвав зашкаливающее хихиканье и визг. Ермолин прикрыл глаза. Вся усталость нелепого и абсурдного дня навалилась на него одним махом, тяжелая и душная, будто свернутый улиткой матрас с верхней полки. Матрас эти проститутки, кстати, действительно скинули, устраивая на вешалках в узкой щели свои зеленые перья и лаковую кожу.

— У вас там не занято?

Ермолин поднял голову. Спрашивал мужчина, его ровесник, отвратный тип с бархатными актерским баритоном. Интересовало его место для вещей под полкой.

— Свободно, — буркнул Ермолин, выбираясь из-за столика.

Сейчас как проверят билеты, сразу возьму постель и наверх, решил он. И спать. Спать. Спать.

* * *

При первом же удобном случае выйти как бы в туалет, решил заранее Спасский, потом ненавязчиво вернуться в свое купе, залезть на верхнюю полку и спать. Но план с треском провалился, потому что пьянка образовалась не где-то там, а именно у них: Танька и Кристиночка двойным магнитом притягивали весь мужской состав труппы. И напрасно прима Льгова, зазывая к себе, попыталась вякнуть что-то о командировочном на верхней полке. Прима Льгова была гораздо старше и куда слабее действовала в качестве магнита.

Труппа набилась в купе, игнорируя все законы физики и эвклидову геометрию; впрочем, у цехов и администрации собралась своя тусня в другом конце вагона. Столик загромоздили разнообразные емкости и множество закуси, обильной и домашней: на гастроли большинство актеров паковались основательно и с любовью, и ехать туда всегда было не в пример веселее, чем обратно. Спасский поучаствовал сырной нарезкой в вакууме и банкой паштета, прикупленными в последний момент на вокзале. Пластиковые стаканчики нашлись у запасливой Кристиночки, и понеслось.

В чем главный бессмысленный парадокс нашей собачьей работы, — думал Спасский, сдвигая с другими свой стаканчик, щедро наполненный пока что портвейном, градус надо повышать, — так это в том, что мы самые мерзопакостные ее моменты самоотверженно маскируем под праздник. Гастроли в занюханном уездном городе, кому мы там нужны?… да кому мы вообще нужны где бы то ни было? — но вот оно, как всегда, лихорадочное возбуждение, азарт, нездоровое веселье словно в преддверии глобальных перемен и свершений. При том, что даже его юные соседки по купе, только-только из института, уже прекрасно знают, что ничего подобного нет и никогда не будет. Времена театра как искусства давно прошли, осталась лишь роль декоративной составляющей заштатных корпоративов и клубов. Однако все искусно имитируют вдохновение и надежду — равно как и дружеское братство в безнадежном гадюшнике или всеобщее сексуальное желание при реальном равнодушии и бессилии. Он покрепче прижал пискнувшую Таньку: хорошая же девочка, отличница, мамина дочка. Спать, боже мой, хоть бы поскорее улечься спать…

На верхней полке в который раз мучительно заворочался командировочный. Спасскому было искренне его жаль. Поддержать бы в нужный момент приму Льгову… хотя что это могло дать, в конце концов?

Поверх портвейна удачно лег неплохой коньяк, хорошо пошла чья-то копченая курица, а потом Спасскому захотелось на воздух. То есть, хотелось-то ему уже достаточно давно, однако выбираться из-под цепкой Таньки и крупного Татищенко было отдельным аттракционом, и до поры до времени он предпочитал потерпеть. Но физиология протестовала все громче, и после очередного тоста с восторженными воплями и профессиональной имитацией звона бокалов Спасский слегка развел локти и рывком подался вверх, словно высвобождаясь из болота. Оно отпустило нехотя, с сопротивлением, звонким Танькиным чмоком в щеку и наказом возвращаться как можно скорее. Спасский обещал.

Но после туалета он повернулся спиной к дверям в вагон и вышел в тамбур. Окно здесь было полуоткрыто, и холодный ветер ударил в лицо, отбросил назад влажные волосы. В темноте проносились мимо стволы деревьев, низкие постройки, редкие огни. Плоский, необязательный, стертый летучий ландшафт, какой нивелирует любую дорогу, превращая ее в шаблон, заготовку дороги как таковой. Захотелось курить; даже не по физическим ощущениям, а чисто эстетически не хватало сейчас красноватого огонька у окна и дыма, уносящегося в щель. Но курить он бросил два года назад, когда после жуткого бронхита зимой была вероятность, что голос не вернется вообще. Еще и без голоса — это было бы слишком. И бросил же, нашел в себе ресурсы и силы!.. но то была частность, неспособная что-либо по-настоящему изменить.

Он простоял у окна, похоже, около часа, если не больше. И лишь когда пальцы на стекле закоченели от холода, а в горле начало першить, сдвинул себя с места и вернулся в теплый вагон.

Купе было темное и пустое. Входя, Спасский наступил на что-то, вероятно, стаканчик, с хрустом лопнувший под ногой, остановился и попытался осмотреться в темноте. Столик был завален неизвестно чем, к нему лучше не приближаться вообще. Нижние полки так и остались незастеленные: ни Таньки, ни Кристиночки… впрочем, веселье и не могло рассосаться так быстро, наверняка просто переместились в другое купе. Возможно, на них в конце концов, собравшись с силами, гаркнул командировочный.

Спасский раскатал на своей полке матрас, отыскал и вскрыл наощупь пакет с бельем, постелился отработанными движениями и полез наверх. Раньше он проделывал этот фокус мгновенно, подтягиваясь на руках, а теперь уже приходилось пользоваться лесенкой: он себе не нравился. Давно пора было начать отжиматься по утрам, но все никак не подворачивалось достаточного стимула…

Наконец, он вытянулся на полке, накрылся до подбородка простыней, улавливая всем телом мерное, колыбельное покачивание. Спасскому всегда хорошо спалось в поездах.

И вдруг вагон встал. Внезапно, с толчком, с резким и сильным встряхиванием. По инерции Спасский повернулся на бок и увидел напротив открытые поблескивающие глаза командировочного. Тот чертыхнулся, попробовал выглянуть в темное окно, затем приподнялся на локте и спросил вполголоса:

— Вы не знаете, какая станция?

(настоящее)

— Пройдемся? — предлагает Спасский.

Ермолин едва заметно кривится:

— По парку? В темноте?

— Если не хотите, я сам. Но, знаете, полезно прогуляться перед сном.

— Ну, давайте.

Спасский пружинисто спускается по ступенькам. Последние дни он чувствует себя удивительно подтянутым, спортивным, энергичным, молодым. Странно вспомнить, что когда-то здоровый образ жизни казался чем-то неподъемным и недостижимым, да и не особенно привлекательным, скорее из разряда утомительной необходимости, до которой все равно не доходят руки. Сейчас все его существо сопротивляется самой теоретической возможности жить по-другому.

В вечернем воздухе все южные запахи концентрируются в хлесткую, пьянящую свежесть. Спасский морщится, когда Ермолин закуривает сигарету. Впрочем, великолепный в своей бархатной торжественности приморский вечер настраивает на снисхождение к чужим слабостям.

— Как оно вам? — спрашивает Спасский, имея в виду собрание в кинозале.

— Чепуха, — говорит Ермолин. — Очевидно, что снабжение и прочее налажено тут и без нас. Просто кое у кого непобедимый руководительский зуд. При полном отсутствии элементарных навыков.

— Вы могли бы предложить свой опыт. Как этот японский физик.

Ермолин машет руками, огонек сигареты рисует в ночи сейсмические зигзаги.

— Не напоминайте. Еще и японец. Лучше бы он в свое время делал как следует свою работу.

Спасский посмеивается:

— Вижу, вы солидарны с Анной Георгиевной.

— Просто не люблю выскочек, — сконфуженно ворчит Ермолин. — Особенно если они уже расписались в собственной некомпетентности… да еще как.

— Ну, мы с вами не знаем всех подробностей.

— Вам недостаточно того, что мы знаем?

Спасский пожимает плечами: в густой черноте парка это все равно не ответ. Под ногами скрипит песок невидимой аллеи, кусты и деревья наступают с обеих сторон темными силуэтами на темном. Раньше здесь, наверное, было какое-то освещение (он касается чуть шершавого от облезлой краски холодного фонарного столба), но не уцелела ни одна лампочка. И так даже лучше. Давно ему не приходилось видеть таких крупных, ярких и праздничных, как серебряные орехи, звезд — материального подтверждения реальности иных миров. Одним меньше — не такая уж потеря для космоса.

Ермолин спотыкается и громко матерится в темноту.

— Давайте возвращаться, — предлагает он. — А то ведь запросто и ногу вывихнуть в этой темени. И кто будет вправлять, спрашивается? — может, ваш японец?

Спасский неопределенно кивает, снова позабыв, что это никакой не ответ.

И вдруг раздается крик.

Кричит женщина. Спасский и Ермолин переглядываются, без слов, на мгновенном пересечении взглядов в темноте решая, что делать, куда бежать. Но она выбегает на них сама — огромная, бесформенная, в развевающихся одеждах — и с разбегу бросается Спасскому на грудь, так что ему едва удается устоять на ногах. Анна Георгиевна. Он совершенно погребен в ее натужном астматическом сопении, колышащихся телесах, резком запахе духов и старческого пота. Берет ее за плечи и пытается слегка отстранить, понимая, что это нереально.

— Что случилось?

Она не может сказать. Полубеззвучно, с тонким хрипом, открывает рот, как выброшенная на берег большая рыба.

— Сбежала Зисси, — говорит подошедшая невидимкой Нина Васильевна.

— Зисси? — недоуменно переспрашивает Ермолин.

— Их собачка, — поясняет Спасский. Ему казалось, весь пансионат давно в курсе.

— Мы хотели выгулять ее по-настоящему, — тихо говорит Нина Васильевна. — Пока темно, пока никто не видит. Она всегда была послушная… и робкая. Не отходила далеко, тем более в темноте.

Анна Георгиевна неразборчиво, страдальчески мычит. Спасский машинально гладит ее по волосам, как ребенка.

— Где именно она убежала? — по-деловому вклинивается Ермолин. — Возле корпуса? Когда именно? Давно вы за ней гоняетесь?

— Мы только спустились с веранды. Она вдруг выдернула поводок… не поводок вообще-то, пояс от халата, — голос Нины Васильевны начинает дрожать. — И побежала по аллее. Мы ее видели несколько метров, на которые из окон свет падает. А дальше — темень… Но она должна была пробежать мимо вас!

Ермолин мотает головой:

— Исключено. Мы бы заметили с Юрием Владиславовичем. Видимо, свернула по дороге, нашла что-то интересное в кустах. Парк большой.

— Будет правильнее поискать ее с утра, — осторожно предлагает Спасский.

И замечает, несмотря на темноту, как у Нины Васильевны дрожат губы и блестит на щеке крупная слеза. Анна Георгиевна внезапно отстраняется от него и кричит в темноту звучным оперным контральто:

— Зисси! Зисси!!!

Она порывается куда-то бежать, и Спасский машинально придерживает ее за локоть. Вдруг замечает, что старуха в одном пеньюаре, или как это у них называется — тонкое, скользящее под пальцами. Она что, так и вышла гулять с собакой? Нина Васильевна одета вполне по сезону, воротник толстого свитера выглядывает из-под куртки спортивного костюма. Спасский привычным джентльменским жестом снимает пиджак и набрасывает Анне Георгиевне на плечи. Она оборачивается, смотрит с такой восторженной благодарностью, поблескивая белками крупных выпуклых глаз, что ему становится неловко. Старуха придерживает лацкан толстыми пальцами с вампирскими темно-кровавыми ногтями — и вдруг, выпустив его, всплескивает в ладони:

— Мой кардиган!

— Ты, наверное, уронила его на аллее, Анюта, — почти неслышно предполагает Нина Васильевна. На ее щеках уже четко начерчены две блестящие дорожки.

— Идемте, — советует Ермолин. — По дороге найдем этот… вашу одежду. А собака, возможно, уже вернулась и ждет под дверью. Или же мы с утра организуем системные поиски.

Он звучит очень убедительно. Спасский, наверное, так бы не смог.

— Да, конечно, — кивает Нина Васильевна.

Ермолин разворачивается и направляется вверх по аллее, Нина Васильевна идет за ним, беспомощно вертя туда-сюда пушистой седой головой на тоненькой шее, торчащей из ворота свитера, в темноте она реально, кроме фразеологии, похожа на одуванчик. Анна Георгиевна не трогается с места, пока Спасский не берет ее под руку, а тогда повисает на нем чуть ли не всем своим весом. И все-таки в этой старухе есть что-то неимоверно трогательное, мимолетное, будто воспоминание юности. Как бы, в самом деле, найти эту ее собачку?

Пансионат вырастает из-за деревьев черной громадой, на которой вразброс, будто клетки в лото, светятся яркие окна. Почему-то он кажется Спасскому опереточно-зловещим. Словно готический замок или тюрьма.

Никуда мы отсюда не денемся, с яркой безнадежной отчетливостью понимает он. А нынешний промежуточный период подвешенной неизвестности, зыбкости, нереальной свободы вот-вот останется в прошлом. Начнется, то есть уже начинается, вернее, даже не так: сегодня начался принципиально новый этап нашей жизни здесь. Пошел процесс структурирования, кристаллизации, установления сводов законов и правил, табелей о рангах и социальных ролей. И свою главную или хотя бы приближенную к таковой актер Юрий Спасский, как всегда, бездарно упустил.

Анна Георгиевна то шагает широко, то семенит, никак не попадая в такт его шагов, но не отцепляется, виснет на уже почти онемевшей руке. Вот она, твоя роль: герой-любовник комической старухи. На большее не стоило и рассчитывать.

— Смотрите под ноги, — советует Ермолин. — Сейчас будут ступеньки, а они все в аварийном состоянии.

А он резонер, которого никто не слушает по причине запредельно банальной плоскости всех его сентенций. Хотя, возможно, и зря. Ермолин же наверняка неплохой хозяйственник, точно так же, как и он, Спасский, совсем недурственный актер. Но если это никого не волновало там, тогда, в прежнем мире, но почему же должно иметь значение здесь и теперь?

Вдруг Анна Георгиевна резко тормозит и дергает его за локоть с такой силой, что Спасский едва не сковыривается со ступенек. Кажется, она кричит, пронзительно и отчаянно, как и в поисках Зисси, вот только голос у нее совершенно пропал, и крик выходит беззвучный, но все равно разящий наотмашь, наповал, насмерть.

Посреди дорожки, на которую уже падают отсветы окон верхнего этажа пансионата, лежит навзничь чье-то тело, раскинув руки широким крестом. Голова и ноги тонут в черной тени подступающих кустов. Анна Георгиевна вопит, не умолкая, но и не прорезаясь настоящим звуком, и от того ее вопль особенно жуток в ночи.

Нина Васильевна подходит вплотную к лежащему телу и трогает его закругленным носком спортивной обуви.

— Твой кардиган, Анюта, — негромко говорит она.

№ 31, стандарт, южный

(в прошедшем времени)

Зисси начала беспокоиться еще в подъезде. В такси она робко подтявкивала, вызвав несколько однотипных шуточек веселого таксиста, а уже на речном вокзале принялась подвывать тоненько и жутко. Нина покачивала коробку на руках, как младенца. Пассажиры недоуменно оглядывались, но Анюта зыркала на них так, что все любопытные спешили убраться, пока целы.

Она машинально вскинула руку и потрогала скулу: под слоем тонального крема рубец шелушился особенно интенсивно, вот и хорошо. Хотелось бы там, на месте, быть красивой, а не прятаться за маскирующую косметику и темные очки. Нине повезло куда больше, она отделалась кровоподтеком на бедре, и то он был уже почти желтый, как отметила Анюта, когда они примеряли купальники. Но вообще, конечно, ужас. Ноги нашей больше не будет в том кафе.

На самом деле она, разумеется, уже успела сходить туда на следующий день после взрыва и даже дала несколько интервью телекамерам, слетевшимся на развалины (немного сильно сказано, однако пролом в стене образовался внушительный). Сама Анюта в огромных очках поверх свежего пластыря возле глаза смотрелась потрясающе стильно, и сюжет с ней транслировался по всем городским мониторам. Даже Макс позвонил, в кои-то веки, узнать, как она: сам он сюжета не видел, ему рассказала эта силиконовая, и можно себе представить, в каких выражениях. Ничего, он был прилично озадачен, мерзавец, узнав про круиз. По его расчетам, мать должна влачить нищенское существование, откладывая понемножку себе на похороны. Обойдется. Похоронит, как миленький, на свои.

Понтон речного вокзала слегка покачивало, и казалось, будто они уже плывут, причем по вполне себе океанским волнам. Хоть бы Зисси не стало плохо, бедняжке. Анюта подарила ее Нине лет десять (двенадцать?) назад и все это время не переставала считать своей. Нина совершенно не умела ухаживать за кем-то, и естественно, ведь у нее никогда не было семьи. Ну куда сейчас еще и качать? Чтобы бедная собачка вырвала и испачкала себе всю подстилку?

— Дай сюда, — сказала Анюта, надвигаясь всем корпусом на подругу, Нина даже посторонилась. — Зисси дай.

— Возьми, — Нина кротко протянула ей воющую коробку и вдруг насторожилась, повернула седую пушистую голову. — Слышишь? Кажется, это наш. Регистрация. Билеты же у тебя?

Разумеется, билеты были у нее, у Анюты. Разумеется, она и только она знала, за какой именно стойкой проходит регистрация, куда и двинулась уверенно, пока Нинка растерянно крутила седой головой, как бы уговорить ее покрасить волосы, ведь выглядела бы на двадцать лет моложе, с ее-то фигуркой! Зисси в коробке перестала выть, разразившись исступленным лаем, и пассажиры у стойки расступились перед ними, будто перед царственными особами. Нина, впрочем, все равно умудрилась замешкаться, угодив колесиком кофра в какую-то щель. Хорошо, что ее документы были тоже у Анюты, и не пришлось даже как следует повышать голос, чтобы ее пропустили.

Вот тут Анюта и поймала, наконец, то ни с чем не сравнимое чувство, какое приходило только в путешествиях, последнее время, увы, совсем нечастых — ибо возраст, нищенская родственная пенсия, одиночество. Но пускай изредка, пускай даже последний раз в жизни — это чувство того стоило. Когда мир, собравшись с силами, начинал-таки крутиться в нужном направлении и по правильной орбите, а именно вокруг нее, отважной путешествующей женщины, хозяйки своей судьбы и повелительницы всего вокруг. Это чувство не желало приходить (Анюта пробовала, и не понравилось), если едешь куда-нибудь в одиночку, ему необходимы были зрители, вернее, актеры второго плана, свита. Когда-то эту роль с успехом исполнял муж, тащивший вслед за ней все вещи, кроме разве что дамской сумочки, до и после — прочие более-менее случайные мужчины. Какое-то время вполне годился Макс. А теперь приходилось довольствоваться Ниной, ну так что же. Лучше, чем никого, лучше, чем никогда больше, а ведь все к тому шло. Но не дождетесь.

Они прошли на таможенный контроль, где их вещи — маленький Нинин кофр серо-голубого цвета и огромный ярко-бордовый Анютин — погрузили на тележку и отправили на борт. Попытались придраться к притихшей Зисси, у которой не хватало какой-то справки, но в результате извинились, пропустили и остались живы. Дальше извивался коридор, узкий и длинный, вверху скругленный сводом, как труба. Нина попыталась что-то спросить, но ее голос так гулко отразило эхо, что она прикусила язык, передумала.

А потом внезапно резануло по глазам расплавленным серебром, брызгами хрустальных осколков, сверканием контрабандных драгоценностей, извлеченных из-под двойного чемоданного дна. Анюта зажмурилась, и коротко гавкнула запертая в темноте Зисси, и Нина, восхищенно выдохнув, прошептала:

— Какая красота…

Анюта проморгалась, и серебряные блики превратились в серо-зеленоватую поверхность мутной воды с радужной пленкой, на которой чего только не плавало: пластиковые бутылки и обертка от чипсов были еще самой невинной составляющей этого супа. В нескольких метрах от понтона поднимался стеной борт круизного лайнера, грязноватый, обшарпанный, и вообще, Анюта сказала бы — за такие деньги! Впрочем, решила она, возможность еще представится, и не раз, а пока…

У трапа уже образовалась небольшая толчея, и она двинулась туда, как ледокол, держа коробку перед собой наподобие тарана. К локтю прикоснулась Нина, вот наверняка сейчас будет уговаривать подождать и всех пропустить, на нее похоже; Анюта не собиралась слушать. Мир крутился вокруг нее, набирая ускорение, и такая орбита была единственным, что оправдывало его существование, этого, прямо скажем, в остальном не самого лучшего из миров.

— Анюта, — все-таки прорезалась за плечом Нина, — а может быть…

Красномордый мужик, чем-то похожий на Максика, нашего мерзавца, загородил дорогу объемистым брюхом, и Анюта пошла на него спокойно и неотвратимо, как атмосферный циклон идет на городскую башню. По всем природным законам, он должен был просто исчезнуть с дороги, пропустить мимо или сквозь себя — его проблемы. Она даже позволила себе отвернуться, посмотреть вдаль, туда, где река позади громадины лайнера все-таки была похожа на прекрасную блистающую дорогу.

Это произошло одновременно: мужик взвыл благим матом, а она споткнулась на чем-то непредвиденном и мягком, и потеряла равновесие, и едва не полетела ничком, если б не удержала за локоть Нина. А самое страшное, чуть было не… — на самом краю причала!!! — чуть было не выронила Зисси!

— Куда прешь,… бабка,………?! — орал мужик, подпрыгивая на одной ноге. Козел.

— Извините, — еле слышно сказала козлу неисправимая Нина.

(настоящее)

— Вот увидишь, — говорит Нина, доливая воды в электрочайник. — Найдется. Завтра.

Она двигается по номеру, достает набор своих микроскопических (невозможно напиться из таких наперстков) пластиковых чашек, жестяную коробочку с чаем, и совершенно непостижимо, как она может все это делать — сейчас. Чайник отключается со звуком выстрела из киллерского пистолета с глушителем, но Анюта даже и не вздрагивает, потому что нет никаких сил. А Нина подходит к тумбочке и невозмутимо разливает чай. Не расплескав ни капли.

Потому что она никогда ее не любила, вдруг понимает Анюта. Мою Зисси. Покупала ей корм, выводила на прогулку и меняла подстилку — но не любила, никогда. Нина вообще никого никогда не любила. Старалась почти никого к себе не подпускать, в чем особенно преуспела в жизни. И наверное, не на шутку обрадовалась, когда их осталось совсем немного, претендентов на ее личный мир. А на Зисси ей наплевать. Если б еще и я сгинула куда-нибудь для полного счастья.

— Вот, успокойся, согрейся.

— Я никогда не мерзну, — огрызается Анюта. Хочет добавить что-то обидное про кожу и кости, но все же молчит. И берет чашку; собственно, какая теперь разница?

Нина пьет меленькими глотками, наслаждаясь, не в состоянии хотя бы это скрыть. Анюта отворачивается к окну, за которым непроглядная безнадежная темень. И слышит тихий, вечно будто виноватый Нинин голос:

— Если до утра она не вернется сама, давай подойдем к писателю? Он может организовать людей на поиски… да, Анюта?

— Делать ему больше нечего.

— А я все-таки думаю… Кажется, он хороший человек. И его все слушают.

Анюта залпом допивает уже почти не горячий чай, эти недочашки совсем не держат температуру. Ставит пластмассовую скорлупку на подоконник.

— Ты бы еще к этому японцу обратилась… который взорвал синтез-прогрессор.

— Анюта!

В голоске Нины наконец-то прорезается возмущение, и Анюта удовлетворено оборачивается, готовая продолжить беседу:

— Что Анюта?

— Почему ты всегда и во всем ищешь виноватых?

Нина смотрит прямо, не мигая, в ее глазах отражаются две маленькие люстры. Так смотрят люди, точно знающие, что они правы. Которые правы всегда.

И Анюте, конечно, нечего возразить.

— Давай ляжем спать, — Нина говорит мягко и тихо, но в воздухе еще вибрируют стальные нотки ее вечной правоты. — А рано утром, еще до завтрака… если Зисси к тому времени сама не вернется…

А вот теперь она не права, ни на полстолько. Она сама не верит в то, что говорит.

…Уже не вечер — ночь. Нина выходит из ванной в длинной ночной рубашке с девичьими голубыми оборочками. Пробираясь к своей кровати, задевает коробку, в которой спала Зисси. И ничего, поправляет, ставит на место. Откидывает край покрывала:

— Ты ложишься, Анюта?

Не дожидается ответа, но говорит после паузы, как если бы он прозвучал:

— Погасишь свет, хорошо?

Укладывается на бок и уютно сворачивается клубком.

Анюта по-прежнему глядит в окно. Южный номер, как она и хотела, не было случая, чтобы ей не удалось добиться своего — но сейчас там, за окном, нет ни моря, ни парка, нет ничего, кроме ошеломляющей темноты. В которой сгинула, затерялась маленькая домашняя Зисси. С ума сойти, насколько ей сейчас страшно там — одной.

Нина уже спит, тихонько посвистывая во сне. Ей наплевать.

Но наплевать не всем.

Поспешно, как эвакуируются или уходят от погони, Анюта натягивает поверх пеньюара шерстяной кардиган, еще чуть влажный после того, как битый час пролежал на аллее, застегивается на все огромные костяные пуговицы, сует ноги в сапоги. Выходя из комнаты, она тоже зацепляет коробку Зисси, и та с грохотом падает на пол над ухом у Нины. Подруга коротко всхрапывает и поворачивается на другой бок. Анюта громким демонстративным щелчком вырубает свет.

Коридор она пробегает за полминуты, не обращая внимания на приглушенный разговор за дверью тридцать второго и непристойные стоны в тридцать девятом. Вызывает лифт, но мертвая лампочка не реагирует, и Анюта сбегает по лестнице, оглашая пансионат звучным, никого не заинтересовавшим топотом. В вестибюле пусто, это ее удивляет: разве они не обязаны дежурить круглосуточно? Хотя какие «они», здесь работает на вахте одна-единственная женщина, и должна же она когда-нибудь спать…

Дверь наружу заперта на огромный засов — но не на ключ. Анюта поворачивает его с невыносимым для уха скрежетом, распахивает дверь и вырывается в ночь.

Страшно ей становится уже позже, в парке, в кромешной темноте. Сначала, пока из редких непогасших окон пансионата падает квадратный шахматный свет, просто неловко шуметь и кричать, обнаруживая свое присутствие. Сумасшедшая бабка полезла среди ночи искать свою собачку; наверняка они все уже знают про Зисси. И способны увидеть в ее пропаже максимум анекдот. Им все равно, и никто не поможет — если даже Нина…

Она проходит несколько метров, ступая на ощупь, даже и не пытаясь смотреть под ноги, затем оборачивается через плечо и видит, что пансионата больше нет. Его нет нигде вообще, и это неоспоримая реальность, поверить в которую куда легче, нежели в пропажу и гибель всего остального абстрактного мира. Больше нет ничего. Только холодная влажная мгла и чуть слышное, но жуткое дыхание чудовища где-то впереди и внизу. Это море, твердит про себя Анюта. Это просто волны накатываются на гальку, и, возможно, шелестят в такт листья на берегу… А я должна отыскать Зисси.

— Зисси! — кричит она, вернее, пытается крикнуть, и этот абсолютно чужой, внешний сдавленный звук — самое страшное из всего, что она видит и слышит здесь.

Тишина все так же дышит спокойной мерной утробой.

Крикнуть еще раз Анюта не решается.

Надо возвращаться, как-то слишком быстро, малодушно и трусливо понимает она. Нина была права. Юрий Владиславович с Александром Павловичем были правы. Все вокруг правее, рассудительнее, умнее ее, Анюты, и так теперь будет всегда. Мира, который по умолчанию вращался вокруг нее одной, больше нет и никогда не будет. Есть только враждебная тьма, где уже сгинула навсегда — зачем себя обманывать? — маленькая глупая Зисси, где легче легкого сгинуть, потому что правила выживания и смерти устанавливает теперь кто-то другой. К примеру, косоглазый коротышка-японец, так удачно ответивший за безопасность на своем синтез-прогрессоре. Или этот вальяжный старик, писатель — да прочитал ли хоть кто-нибудь хотя бы строчку из того, что он написал?! В том, прежнем мире, Анюта смела бы их обоих с дороги, даже и не заметив препятствия. Но теперь — она не может больше ничего. Она такая же старая, глупая и бессильная, как пропавшая Зисси. сталось только исчезнуть, раствориться, как и она, в этой жуткой дышащей темноте.

И внезапно Анюта осознает, что понятия не имеет, куда идти.

Под ногами, если хорошо присмотреться, угадываются парковые дорожки, их почему-то слишком много, они расходятся лучами в разные стороны, она и не припомнит, видела ли при свете такое место в парке. Со всех сторон наступают разлапистые и колючие ветви: стоит Анюте двинуться с места, как ближайшая тут же вцепляется в ее кардиган, вытягивает петлю. Деревья нависают сплошным куполом, не давая шансов луне, если она и есть на небе, хоть немного подсветить местность. В случайном, как прореха в одежде, просвете мерцает одинокая тусклая звезда.

Идти некуда. Но стоять на месте немыслимо тем более.

Анюта несется напролом, сама не зная куда, ломая ветки и ничего уже не слыша, кроме их треска и собственного астматического дыхания. А шаги за спиной ей, конечно, чудятся. Кому бы на ее месте не почудились шаги за спиной?!

Она все ускоряет ход, она уже почти бежит и совсем не может дышать. Ветки хлещут по лицу, кардиган, наверное, изодрался в клочья, но уже неважно, неважно… Значение потеряло все, даже Зисси. А Нина всегда была умнее, потому она и спит сейчас на правом боку, уютно поджав ноги, точь-в-точь как проспала всю свою жизнь, где никогда не было места никаким ночным вылазкам черт знает куда и зачем…

Анюта прорывается сквозь последние ветки, и впереди расстилается однородная, совершенная тьма, это настолько убийственное зрелище, что она останавливается с разбегу, едва удержавшись на ногах под действием инерции от все еще несущегося вперед тела. Дышит шумно, как паровая машина. И вдруг понимает, что это, громадное и черное, впереди — море. А она стоит на самом краю обрыва, еще шаг, и…

А кто-то подходит к ней со спины, в самом деле подходит, не до такой степени она спятила, в конце концов. Анюта резко разворачивается и делает тот самый оставшийся в запасе шаг, будто надеется смести этого кого-то с лица земли, будто мир до сих пор у нее в подчинении и готов закрутиться в нужную ей сторону.

Человек сзади отшатывается и говорит:

— Ой.

Субтильная фигурка темным силуэтом на темном. И неизвестно откуда, каким отраженным светом — два круглых блика там, где у него должно быть лицо. Очки.

— Это вы, — говорит мальчик, студент, ну конечно, тут есть один такой, в очках. — Здравствуйте…

Похоже, он старается вспомнить ее имя.

— Анна Георгиевна, — снисходительно подсказывает она. Уже почти прежняя, настоящая Анюта. Почти готовая взять этого кстати подвернувшегося юношу в оборот и заставить искать Зисси.

— Как оно вам, Анна Георгиевна? — неожиданно по-взрослому спрашивает он.

Переспрашивать, что он имеет в виду, так же неуместно, как и безо всяких вступлений говорить о Зисси. Анюта не делает ни того, ни другого. А просто издает уничижительный, все абсолютно выражающий звук.

Угадывает в темноте по мимолетной пропаже бликов, что мальчик понимающе кивает. А потом слышит его раздумчивый голос:

— А мне вот многое кажется странным. Например…

Внезапно он хватает ее за руку и разворачивает лицом к морю; Анюта не успевает ни как-то разумно отреагировать, ни, слава богу, даже испугаться. А не в меру раскованный юноша направляет ее за плечо и тычет протянутой в темноте рукой к горизонту:

— Вы видели? Видели?!.. смотрите, сейчас еще…

Она видит.

Как там, вдали, чуть в стороне, и не понять, на море или на земле, вспыхивает и гаснет яркий белый огонек.

№ 26, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

Самолет задержали еще на два часа, и это известие было встречено шумными овациями. Кто-то из пацанов с готовностью побежал за пивом, какая-то девчонка в мелких разноцветных косичках громко требовала портвейна, хотя невооруженным глазом было видно, что ей уже хватит. Эту девчонку Стас никак не мог опознать, несмотря на то, что она явно была с их потока, а своей фотографической памятью он привык скромно гордиться. Наверное, не ходила на занятия от слова «вообще». А на многочисленных и разноформатных тусовках, составляющих основное содержание и суть студенческой жизни, практически не появлялся он сам. Он и сейчас с трудом мог объяснить сам себе, что здесь делает.

Грандиозная гулянка в аэропорту набирала обороты, и Стас, щурясь сквозь очки, пытался внятно сформулировать про себя: а что, собственно, они отмечают? Ну да, хорошие ребята, и все успешно посдавали модули, но ведь ни один из них не имел к этому лично ни малейшего отношения! Родительский тотализатор, пополнение образовательного счета и формальная отметка в зачетке. И в чем, спрашивается, кайф? — праздновать победу, которая образовалась сама по себе, без твоего посильного участия?

Но до них не доходило. В смысле, и близко не приходило в голову. У них просто не было повода не выпить, только и всего.

А у него, Стаса, имелся свой, внутренний кайф, разделить который было категорически не с кем. Спокойное, без экзальтации, но ярко-пронзительное чувство очередного доказательства собственной состоятельности, развития, подъема на новую интеллектуальную ступеньку. То самое, на чем держалось его самоуважение всю сознательную жизнь. Которую Стас уже спланировал в общих чертах далеко наперед, исходя из элементарной предпосылки: какими бы ни были внешние ценности и приоритеты общества, интеллект все равно так или иначе играет в нем ключевую роль. А чем меньше конкуренция, тем даже и лучше. Он обдумал эту теорию еще в школе, огорошив отца твердым намерением поступать на внеконтракт («И как, по-твоему, это будет выглядеть? Что я банкрот или жлоб?»), и с тех пор все шло четко по плану. Через два года можно будет подаваться на стажировку в какой-нибудь международный фундаментальный проект, вроде синтез-прогрессора. А потом…

Но все равно доставало. Все эти пренебрежительные взгляды, ужимки, смешки, особые интонации, с которыми однокашники снисходили до разговора с ним — будто к пациенту с неопределенным и слегка постыдным диагнозом. Как же, ведь студенческие годы лучшие в жизни! — идеологическая платформа под несложную экономическую схему, обеспечивающую бесперебойный приток в учебные заведения родительского капитала. Разветвленная система поощрений, вроде студенческих скидок в барах и ночных клубах, бесплатных виз, зеленых коридоров и релакс-туров по всему миру за смешную цену, — все оно финансировалось из тех же тотализаторов и, по-видимому, система образования оставалась в нешуточном плюсе. Он, Стас, никогда в такое не играл. И сейчас не повелся бы, если б не Игорь.

Его благодарность в тот, первый момент, обалдело-искренняя и даже слегка истерическая: сдал?… нет, правда, с ума сойти… Сдал!!! — тронула и подкупила. Смешно вспомнить, как на лестнице под сводной таблицей с результатами Игорь тряс его за плечи, предлагая наперебой все сокровища мира, от ящика пива до знакомства с Вероничкой с параллельного потока. И когда он дошел до красочного описания южных морей, дайвинга-кайтинга-серфинга и мулаток, подумалось: а почему бы и нет? Уж кто-кто, а ты заслужил. Кроме шуток, без дураков.

Но никто из них не видел разницы. Даже Игорь постепенно перестал ее замечать: вещи, резко выпадающие по стилистике из обыденной реальности, очень быстро блокируются памятью. Сдачу модулей отмечали всегда, студенческая жизнь и состоит в основном из отмечаний неизвестно чего и подгребания под себя роскошной халявы. Лучшие годы. Самодостаточно лучшие, без каких-либо дополнительных мотивов, целей и доказательств.

Притащили пиво, и хризантема из одновременно протянутых растопыренных рук мгновенно расхватала все, кроме единственной банки. Где-то Стас слышал, будто последнюю банку-конфету-бутерброд всегда берет со стола неформальный лидер компании. Фигня. Протянул руку, но банка уже исчезла. С противоположного торца двух сдвинутых столиков ухмыльнулся, пожимая плечами, ушастый Андрей.

Вот тут и объявили регистрацию на их рейс.

— Вот блин, — сказал Андрей. Из его откупоренной банки показалась желтоватая пена.

— Да успеем, — пофигистски махнул рукой Игорь. — Ну, за взлет и посадку!

И все жадно, будто соревнуясь на скорость, присосались к пиву.

Паспортный контроль прошли без проблем, упившуюся девчонку двое ребят рыцарски поддержали под бока, и у регистратора не возникло лишних вопросов — студенты, что с них взять. Но перед таможней в воздухе заклубилось нечто авантюрно-тревожное, Стас всегда безошибочно улавливал такие вещи, хоть и не мог сказать точно, по каким признакам — неправильные взгляды, странноватые короткие реплики, порывистая скованность в движениях, а может, и ничего подобного, но… Он и сам вдруг почувствовал себя так, будто собирался провезти через границу с полкило героина. Встретился взглядом с Андреем и по выражению наглой морды лица заподозрил, что примерно так оно и обстоит на самом деле. Вот черт. С них же и вправду станется — просто так, по-приколу.

Таможенники, естественно, тоже что-то такое засекли. Вопреки обычной студенческой упрощенной процедуре, шмонать компанию начали по-взрослому. Из рюкзачка пьяной девчонки, которую на всякий случай пустили первой, пока она более-менее держалась на ногах, по очереди отправились в корзину маникюрные ножницы, набор шпилек, сувенирный штопор, баллончик лака для волос и голова птицы на цепочке величиной с орех с длинным клювом. Из-за этой птицы девчонка и устроила.

Невнятно артикулируя, но очень недвусмысленно выражаясь, она орала про древнюю мезоамериканскую магию, неуважению к ней и разнообразные кары, каковые в скором времени обрушатся на козлов-таможенников, их ближайших и дальних родственников, а также на весь обитаемый мир. Прорываясь к корзине, она походя съездила по морде студента с параллельного потока, вырвала клок волос у ближайшего таможенника, сорвала с другого форменную повязку, двинула ногой по рамке, отчего та надолго зашлась в запредельной сигнализации, а корзину все-таки ухитрилась лягнуть, усеяв пол тонким слоем запрещенных предметов. Для усмирения девчонки двух таможенников явно не хватало, и компания дружно устремилась внутрь, игнорируя рамку и рентген. Птица подкатилась под ноги Игорю, он поднял ее и законопослушно отдал пострадавшему дядьке с торчащей во все стороны шевелюрой. Девчонка тем временем выдохлась и окончательно обвисла на руках однокашников. Надо меньше пить, подумал Стас. А с птичкой они зря, птичку жаль.

В целом, обошлось. А может, и нечему особенно было обходиться.

…— Молодец, — сказал ему Андрей уже в самолете, неторопливо разгонявшемуся по длинной и запутанной, как лабиринт, взлетной полосе.

Стас вопросительно обернулся от иллюминатора.

— Тебе выносится благодарность от имени коллектива, — Андрей заговорщически подмигнул. — Который обязуется, согласно договору, до конца тура ставить нам с тобой текилу. Ты текилу как, уважаешь?

— Чего?

— Рюкзак открывай.

Идиоты, думал Стас, шаря на ощупь в туго набитом, слишком тяжелом и каком-то незнакомо беспорядочном рюкзаке, уже примерно представляя себе, в чем прикол. Вернее, запредельный кретинизм, вызванный пустопорожней бесцельностью всей их жизни: такова человеческая природа, не согласная терпеть звонкую пустоту «лучших лет» и не готовая заполнить ее чем-то минимально вменяемым. Нет, ну какого черта? И почему именно я?

Пальцы обнаружили чужое, холодное и гладкое. Отследив то ли выражение лица Стаса, то ли внезапно замершее движение его руки, Андрей возбужденно захихикал:

— Ну?! Покажи!

Стас пожал плечами — и вытащил.

— Ни хрена себе! — восхитился Игорь.

И вся их веселая и беззаботная компания, оккупировавшая добрых пять-шесть рядов в хвостовой части салона, взорвалась радостными воплями, аплодисментами и свистом, глядя на большой, длинноствольный, тускло поблескивающий серебристый пистолет.

Под их оглушительные овации самолет оторвался от полосы.

(настоящее)

— Где ты лазил? — спрашивает Андрей.

А Стас был уверен, что они оба давно уже спят.

— Провожал Анну Георгиевну, — нейтрально отвечает он. — Она заблудилась в парке.

— Кого?

— Старушку из тридцать первого.

Пацаны заходятся в беззвучном хохоте. Им вторит эхом, отзвуком на бэк-вокале, взрыв смеха напротив, из двадцать седьмого, там тоже никто не спит. Эскаписты-ролевики всегда жили в своем отдельном придуманном мире, и крушение реального ничуть не мешает им жить точно так же и дальше. А этим двум козлам, внезапно ловит в себе нарастающее раздражение Стас, просто всегда было пофиг. Лишь бы поржать.

— Ну и как? — осведомляется Андрей. — Ничего так старушка?

Стас не отвечает. Видит, как Игорь косится на часы и на дверь. И красиво съезжает с темы:

— Девчонки приходили тут, пока меня не было?

— Нет, — цедит сквозь зубы Игорь.

— Чего это они? Не понравилось?

Андрей молчит. Игорь явно хочет ответить, но, коротко глянув на приятеля, прикусывает язык тоже. А ведь они друг другу в этом деле сильно мешают, догадывается Стас. Если еще Анька, девушка Игоря, барышня без комплексов, то вторая, Марьяна… Он вдруг мгновенно и резко, будто на вспышке в темной комнате, вспоминает ее прямые каштановые волосы, чуть раскосые оленьи глаза, залепленный листьями носок туфельки у обрыва… какая чепуха. Сейчас, когда он только что видел тот мигающий огонек у горизонта. И не с кем поделиться, некому рассказать. Этим двоим все пофиг, кроме тупых приколов, пива и баб. Что я вообще здесь делаю?

Первоначальная мысль раздеться и завалиться спать зубами к стенке, не обращая ни на кого внимания, теперь кажется совершенно нереальной — тем более что сна у него ни в одном глазу. И находиться с этими идиотами в общем помещении попросту невыносимо.

Он встает с кровати, подхватывает рюкзак и без всяких объяснений двигает к выходу.

— Привет старушке, — все-таки бросает вслед Андрей. И зря Стас надеялся, что у него хватит ума воздержаться.

Напротив, у ролевиков, не то что бы стихло, но перешло в спокойную, жужжащую стадию, и за несколько шагов их уже не слышно. А остальные номера на этаже пусты, и Стасу приходит в голову не новая, но разумная мысль: а почему бы не взять да и отселиться в отдельный номер? Для кого они их держат? Почти десяток пустых, никому нафиг не нужных комнат, в то время как мы толпимся втроем в одном северном стандарте без балкона. И скоро поубиваем друг друга.

А может быть, так и задумано. Если все и в самом деле так, как напрашивается выводом из всей собранной им пока информации. Если за ними и вправду наблюдают.

Правда, информации не сказать чтобы достаточно.

А можно еще сделать так, решает Стас. Подняться наверх, на последний этаж, на чердак, а если повезет, то и на крышу пансионата. Прямо сейчас, ночью. И, если получится, понаблюдать оттуда за этими более чем странноватыми огнями. Определить хотя бы приблизительно направление и расстояние. Если, конечно, опять загорится. Но попробовать в любом случае стоит.

Панели обоих лифтов остаются тусклыми и мертвыми, сколько он ни жмет на кнопки. Похоже, вырубают на ночь, а смысл? Хотя создается ощущение, что на ночь здесь вырубается все, включительно с теткой-вахтершей и прочим персоналом, которых только законченный пень вроде Игоря может до сих пор принимать за людей. Вообще во всей здешней организации чувствуется чья-то твердая рука, продуманность, система. Хорошо бы поговорить на эту тему с инженером-японцем. Непременно надо будет с ним поговорить.

Стас топает вверх по лестнице, и его шаги впечатываются в тишину равномерно и гулко, словно удары метронома. Странно, он никак не может вспомнить, сколько в пансионате всего этажей: пять, шесть? Если считать с цокольным, он из-за горного рельефа только с одной стороны, южной, ближе к морю… а если не считать? Собственно, он и сейчас сбился уже со счета. Хотя оно и не настолько важно.

Начиная с четвертого — или уже с пятого? — на этажах пропадает свет, а в пролетах его вообще нет и не было. В слабых лучах, идущих снизу, видно, что вестибюль на этаже загроможден какими-то огромными щитами, поломанными стульями… да ладно, если интересно, можно подняться днем и посмотреть. В данный момент важно ни обо что не споткнуться и не пораниться. Стас продвигается вперед мелкими шажками, вытянув растопыренные ладони. В рюкзаке, болтающемся у него на левом плече, как назло, нет ничего похожего на фонарик.

Там есть куда более бесполезная вещь, она оттягивает дно и бьет по лопатке. Но, так или иначе, он предпочитает иметь ее при себе. Не оставлять же в номере этим идиотам.

В уже почти кромешной темноте лестница заканчивается. То есть нет: Стас нащупывает еще металлическую стремянку, ведущую вверх, наверное, на чердак. Запрокидывает голову и видит квадратный люк, почему-то более светлый, чем окружающий потолок. Неужели там горит лампочка?… совершенно нелогично. Он ставит ногу на нижнюю ступеньку, пробуя лестницу на прочность. Вибрирует, но не шатается, держит. Он поправляет лямку рюкзака на плече — без особого смысла, так, для уверенности — и лезет вверх.

На чердаке во всю ширь распахнуто окно, черное, без каких-либо огней и даже звезд. А возле окна сидит на корточках человек, подсвеченный спереди ярким монитором ноутбука. Стас выбирается из люка, производя куда больше шуму, чем хотелось бы, и человек оборачивается на звук. Мелькает спутанный хвост на затылке, лицо тонет в тени против света экрана.

— Здравствуйте, — говорит Стас.

— А, студент, — опознает его незнакомец. — Чего лазишь по ночам?

— А вы? — он подпускает в голос дерзости, лихорадочно пытаясь понять, кто это. На мониторе, навязчиво отвлекающем на себя взгляд, висит заставка — фото голой женщины, сплошь усеянное иконками файлов на самых интересных и прочих местах. Женщину Стас, кажется, узнает.

— Меня Гоша зовут, — говорит человек. — И можно на «ты».

— Стас.

Они пожимают друг другу руки. Ладонь у Гоши жесткая, с каменными мозолями на кончиках пальцев.

— Пробую наладить сеть, — говорит он. — Через мобилу. Не ловит, зараза, даже здесь не ловит. А на крышу нет выхода, заколочено все.

— Думаешь, с крыши было бы легче? — с сомнением отзывается Стас. — Вряд ли. Забей. Нет больше никакой сети. Вообще нет.

— Не гони, студент.

Гоша поворачивается к ноутбуку, его пальцы начинают с сухим стуком бегать по клавишам, забивая адресную строку. Стас пристально смотрит ему через плечо. Во всей Гошиной фигуре, в позе, в движениях столько уверенности, сметающей любые преграды, что кажется, вот-вот монитор загрузится привычным живым контентом, неважно каким. А кстати, почему это я решил, будто нет больше сети? Если есть мигающие огни над горизонтом. Есть женские трупы, приплывающие неизвестно откуда. Есть что-то вне, стопудово есть!.. и пробиться туда, вовне, не прямым, а виртуальным путем — если разобраться, очень точная и правильная идея.

«Не удается установить соединение». Гоша негромко матерится.

— Я не могу, — бросает он отрывисто, с неожиданной болью. — Достало все… ты даже не представляешь, до чего. Полная бессмыслица, сети нет, и гитары нет. Жрешь, спишь, трахаешься, точка. Элька достала, дура… Я не могу так. Ломает, задыхаюсь. Как ящерица под колпаком.

— А может, мы тут и есть под колпаком, — говорит Стас. — И за нами наблюдают, отслеживают реакции и все такое. Оттуда, — он делает неопределенный жест в темноту за окном.

Гоша оборачивается:

— С чего ты взял? Или так, фантазируешь?

— Не знаю, — признается Стас. — Но я веду наблюдения. Много подозрительных вещей.

— Например?

— Ну… — говорить о мигающих огнях на горизонте Стасу почему-то стремно, это надо видеть своими глазами, а так получается описание вполне себе стандартных глюков. — Есть всякое разное. Вот если б еще организовать экспедицию наружу…

— И ты туда же. Дурак.

Стас смотрит недоуменно. Их наметившийся было союз единомышленников рвется в одну секунду, словно коннект с плохого модема, а может, и не было никакого коннекта, так, одни фантазии на тему поиска союзников в деле, где каждый однозначно за себя. Гоша уже не обращает на него ни малейшего внимания, стуча по клавишам с безнадежным упрямством осеннего дождя. Из распахнутого окна как раз и несет дождливой сыростью, по черному небу ползут темно-серые тучи, и никаких тебе огней, никакого просвета.

Он разворачивается, нащупывает ногой скользкую металлическую ступеньку и начинает спускаться вниз.

Гоша не оборачивается.

№ 39, стандарт, южный

(в прошедшем времени)

Гоша все испортил еще накануне. Заявив, что он не полный идиот и этого, понятно, не нацепит. Под «этим» он сначала подразумевал только галстук с черно-белой вязью, повторяющей узор на широком поясе Элькиного мини-платья, но когда она возмутилась, «это» в пять минут распространилось и на белый смокинг со сливочными лацканами, и на брюки, и на лаковые туфли в цвет автомобиля, и вообще. Они ругались весь вечер, потом еще полночи мирились, и с утра у Эльки были совершенно запухшие глаза, на которые не хотел ложиться визаж. Козел. Как будто свадьба каждый день!

Свадьба у нее была не каждый день, и даже первый раз в жизни, поэтому утром Элька мужественно решила ничего ему не припоминать, а наоборот — умело довела до того состояния, когда он потерял всякую способность сопротивляться чему-либо. И все прошло хорошо, более-менее, с поправкой на. Все подружки со студии пришли заранее, в том числе и Светка, у которой якобы должен был быть эфир, и с откровенной завистью разглядывали ее платье и сапожки (Элька приподнимала двумя пальцами край фаты, чтобы дать рассмотреть тиснение), и три лимузина, белый, сливочный и кофейный, в правильном порядке выстроились под окнами, а когда обнаружилось, что Гоша отошел покурить — он и правда отошел покурить, причем недалеко, за угол. На выходе из Дворца бракосочетания на них в правильный момент высыпали корзину лепестков белых роз, синтетических, но с дорогим запахом от Ива Леруа. И возбухать на тему, что от него теперь несет, как от педика, Гоша начал уже в машине на пути к ресторану, когда все равно было уже поздно.

Светка честно призналась, что у нее ни разу не было такой свадьбы. Хотя на ее предпоследней Элька присутствовала и горячо заверила, что тогда тоже было ничего. Потом она самозабвенно танцевала по очереди с четырьмя Светкиными бывшими мужьями, а еще с Олежкой-телеоператором, с шефом, с Вовкой, с Кабанчиком, с Гошиными друзьями (своих эксов она предусмотрительно не стала приглашать, хоть и очень хотелось), а Гоша в это время мрачно набирался за главным столом неизвестно с кем. Когда Элька вернулась к нему, он был уже совершенно готовый. Причем, как оно у него всегда проявлялось — не веселый и не буйный, не сонный и не агрессивный, а просто налитый неподъемной чугунной тяжестью. Неспособный, естественно, ни на что; как она ни старалась потом битый час ночью, сама возбужденная донельзя, без сна ни в едином глазу и с острой муравьиной щекоткой во всем теле.

Понятно, выехали на следующий день поздно. Перед тем поругавшись до Элькиных слез, потому что Гоша вообще не хотел никуда ехать. Хватит с меня вчерашнего балагана, огрызался он, хватит с меня этой дурацкой цацки (кольцо застряло на суставе длинного жесткого пальца и не снималось, как яростно он его ни крутил), и вообще, с меня хватит! Врубил комп, Элька выдернула из розетки шнур, и безобразная драка постепенно перешла в понятно что. А потом они все-таки выехали, и, спрятавшись в темные очки, она твердила себе, что испорчено еще далеко не все.

Свадебное путешествие. Настоящее. Впервые.

Погода была удивительно хорошая, с нереально-синим небом, прозрачным воздухом, золотом и пламенем кустарника вдоль дороги, ровной и прямой, как взлетная полоса к счастью. Они ехали на юг, к морю, где, как выяснила Элька в интернете, еще вполне можно было купаться. Купальников у нее имелось с собой четыре, один из них свадебный, в ансамбль к фате, и главная задача по приезде стояла — найти фотографа и уговорить Гошу на морскую фотосессию. Впрочем, заглядывать так далеко вперед не было смысла. Еще ехать и ехать.

Гоша угрюмо вел машину, воткнув в уши наушники плейера. Не то чтобы Эльке хотелось тяжелого металла на полную громкость, Гошиных музыкальных вкусов (да и собственного его творчества) она никогда не понимала, за редким исключением вроде «их» романса под гитару. Опять же, зато он молчал, не сбивая своим бухтением ее романтического настроя, созвучного пускай чисто внешней, но очень правильной картинке: дорога, небо, яркие осенние краски и они двое в машине. Но постепенно становилось скучно. На одном воображении Элька никогда не могла протянуть больше десяти минут. Хотелось чего-то еще — а если она не знала толком, чего именно, на вакантное место претендовало всегда одно и то же.

— Отстань, — буркнул Гоша, сбрасывая ее ладонь с бедра.

Он всегда был такой. Элька засмеялась, закинула руку ему за спину, кончиками ногтей пощекотала шею между воротником свитера и основанием жесткого спутанного хвоста. Гоша передернул плечами. Она придвинулась ближе, прижалась щекой к его плечу, затем повернула голову и коснулась легонько губами и кончиком языка шершавой кожи чуть ниже мочки уха.

— Перестань, дура, я же за рулем!

Но он уже завелся, уже дышал по-другому, уже прикусил изнутри уголок рта, досадуя на себя самого, на ее непобедимую власть над ним. И напряженно смотрел на дорогу, только на дорогу, как будто это твердое направление взгляда что-нибудь могло изменить.

А может, просто выискивал, куда свернуть.

Машина подпрыгнула на спуске, в окно с Элькиной стороны ударили брызги жидкой грязи — вот блин, кажется угодили в лужу, и Гоша выматерился в такт, — затем плюхнулась на брюхо и развернулась в кустах. Элька успела увидеть несколько узорных листьев, прилипших к лобовому стеклу, и Гоша, сдернув наушники, набросился на нее, вдавил в спинку сиденья, от его резкого напора сработала амортизационная подушка, и на эти самые листья, черные против света, Элька смотрела все время, пока ее спина ритмично впечатывалась в упругую бездонную поверхность, а все внутри взрывалось от острого счастья, навстречу которому она никогда не закрывала глаза. Наконец, Гоша рухнул на нее сверху, словно убитый в поединке герой, и с этой новой, черт-знает-какой по счету победой Элька стала еще сильнее, еще неотразимее и увереннее в себе. Ради чего только и стоило жить.

…— Фигассе, — присвистнул Гоша, распахнув дверцу. — И как теперь из этой задницы выбираться?

Элька застегнула бюстгальтер, поправила свитер, причесала растопыренными пальцами волосы (ну, волосам так просто не поможешь) и тоже открыла дверцу со своей стороны.

Машина стояла по самое днище в жидкой черной грязи, из которой к тому же топорщились со всех сторон примятые колесами кусты. Элька спустила ногу, и подошва коснулась какого-то дрожащего желе, под которым не прощупывалось ни малейшей тверди. По-улиточьи втянула ногу обратно, и в это время Гоша гаркнул:

— Ну?! Чего расселась, вылезай!

Знал бы он, сколько стоят ее новые кроссовки. Она как раз собиралась ему сказать, когда он обошел машину, хлюпая по щиколотку, и выдернул Эльку наружу одним резким точным движением.

— Кретин!!!

Она еще много чего имела ему сказать — и высказала, без запятых и падежей, чувствуя, как липкое и холодное пропитывает носки и джинсы внизу, а кроссовкам, разумеется, тут же настал абзац, ее зелененьким кроссовкам из осеннего каталога, сволочь, козел!!!.. Замолотила кулаками по его сгорбленной спине, а этот козел даже и не отреагировал, только молча боднулся острым локтем в пространство. Элька на всякий случай отскочила, все глубже и безнадежнее увязая в грязи.

К дороге поднимался под крутым углом поросший кустарником склон, на его проплешине их колеса вырыли извилистые бесформенные борозды. Там, наверху, одна за другой проносились машины, из этой ямы получалось разглядеть одни движущиеся колеса, смазанные от скорости, голова поворачивалась за ними сама собой, как на шарнире. И мы могли бы ехать сейчас дальше, если б не этот идиот. Какого, спрашивается, было просто не затормозить на обочине?!

Тем временем Гоша, матерясь, ломал какие-то палки, подкладывал их под колеса, и дураку было ясно, что его бурная деятельность не имеет ни малейшего смысла. Поймал затылком — у него всегда было дикое, звериное чутье — Элькин взгляд и рявкнул:

— Иди подтолкни!

Она огрызнулась, но подошла. Гоша прыгнул за руль, повернул ключ, машина зарычала и завибрировала на месте.

— Ну?!!

Элька уперлась обеими руками в багажник. Из-под бешено вертящихся колес летели брызги, комья грязи и мелкое древесное крошево, прицельно обстреливая ее узкие джинсы и серебристый пуховик без рукавов. Естественно, никто и не думал трогаться с места.

— Сам толкай! — заорала она, стараясь перекричать шум мотора. И добавила еще много всякого разного, чего Гоша, кажется, не услышал — а жаль, очень жаль!..

И вдруг она увидела всю эту картину как бы издалека, извне, будто заснятую скрытой камерой с вертолета или из космоса. Тупо, стремно, идиотски застрявшая машина в жидком болоте под самой трассой. Взъерошенная девчонка в дорогих и модных, но безнадежно изгвазданных шмотках по-муравьиному цепляется за багажник, видимо, чтоб не поскользнуться и не свалиться в грязь, не надеется же она и в самом деле хоть на миллиметр сдвинуть эту махину? И опухший, нечесанный-небритый, совершенно чужой безнадежный кретин за рулем. Какого черта?

Что я здесь делаю вообще?…

Она резко оттолкнула от себя заляпанный корпус (и вправду задрожавший от этого движения) и, ступая порывисто и широко, потопала вверх по склону, пока еще без всякого плана — ну, максимум в общих чертах: выбраться на трассу, перейти на ту сторону, проголосовать и вернуться домой. И плевать, что скажут девчонки на студии, в конце концов, все выходят замуж для того, чтоб рано или поздно развестить. Плевать, какими глазами посмотрит шеф, если она завтра возьмет да и выйдет на работу. А может, и не выходить, догулять свадебный отпуск до конца?… ну да там будем посмотреть. Главное — подальше от всего этого идиотизма, в который ее угораздило вляпаться, как в грязную лужу в кустах. Как можно дальше. Уже.

Гоша догнал ее посреди трассы, схватил за руку, рывком притянул к себе. Он орал что-то неразборчивое, половину его слов уносили за собой проносящиеся машины, половина тонула в визге тормозов, во множестве срабатывавших вокруг. Элька вырывалась, тоже что-то вопила в ответ, — а потом развернулась и таки съездила его по морде, процарапала ногтями, со всей злости и силы, оставив на небритой щеке кроваво-грязный след.

Космическая скрытая камера с ухмылкой фиксировала бессмысленные движения двух произвольно взятых человеческих точек на поверхности Земли.

(настоящее)

— Где ты был? — спрашивает Элька.

Ей пофиг, где он был. В окно между портьерами проникает серый недоношенный свет, и она не чувствует ровным счетом ничего, кроме досады, что проснулась в такую рань. Мог бы торчать там и до сих пор, а не заявляться в пять утра и будить. Козел.

— Подвинься, — говорит Гоша, швыряет на пол свитер и тянет на себя одеяло. — Спать хочу.

От него несет сигаретным перегаром и сыростью. Странно, что не чужой бабой; а может, и бабой тоже, просто Эльке со сна лень принюхиваться и вникать. Но сон расходится кругами по воде, и на четвертом этаже как раз угнездились две проститутки, ничего так, молоденькие, стервы, а ей уже двадцать семь… Она поворачивается на бок и приподнимается на локте, накручивая себя натужно, будто схваченную ржавчиной пружину старого механизма. Где ты шлялся, сволочь?! Ну?!..

Гоша уже дрыхнет, запрокинув голову мимо подушки. У него хищный профиль полудохлого коршуна, мерно подергивается кадык, из полуоткрытого рта вырывается храп, а глаза под выпуклыми пергаментными веками продолжают воровато бегать туда-сюда. Мой мужчина, какой уж есть, и другого больше не будет. Вообще никогда больше не будет ничего другого.

Между сдвинутыми кроватями образовалась косая щель, провалился край одеяла и застряла Гошина пятка в неснятом носке. Элька порывисто встает, хватается поудобнее за спинку своей половины, упирается, налегает всей тяжестью и со скрежетом, сминая коврик на полу, отодвигает кровать к стене. Вот так. И нечего.

Гоша мычит во сне, но не открывает глаз.

Голая Элька стоит посреди номера, по-прежнему держась за край кровати. Нет. Находиться с этим человеком не только в одной постели, но и в одном пространстве — невыносимо. Игрок, лабух, лузер; таким он был тогда, раньше, а теперь превратился и вовсе в ничто. И она совершенно его не хочет. И даже не понимает, как могла когда-то хотеть.

У стены валяется ее рюкзак, набитый плотно, словно удавий желудок. Уйти отсюда нельзя. Это сказал японец, а он знает. Бывают же мужчины, которые сами ориентируются и рулят в жизни, управляют супертехникой с непроизносимыми названиями, снимают своим молодым женам люкс и не нуждаются в том, чтобы их тянули на себе, как чемодан без ручки, набитый черт-те чем, только потому, что жалко выбросить. Обидно одно: такие мужчины сами выбирают себе женщин, и это единственное, что у них категорически не получается, они же вообще не смотрят по сторонам, а берут первое попавшееся под руку, случайно оказавшееся поблизости, в поле зрения — а потом уже поздно. Такие мужчины никогда не признают ошибок.

А вообще интересно, какие они в постели, эти японцы.

Гоша поворачивается набок и громко выпускает газы. Элька бежит в ванную, хватает дезодорант и прыскает в воздух одуряюще пахнущее облачко, словно струю слезоточивого газа из баллончика для самозащиты. Чтобы два раза не бегать, наскоро приводит себя в порядок: волосы топорщатся, вымазанные гелем, и черт с ними. Возвращается в номер, морщится, натягивает джинсы и свитер, шнурует кроссовки и выходит в коридор.

Пансионат погружен в абсолютную, нереальную тишину. Сбегая по лестнице, Элька сотрясает, кажется, все здание — но им все равно, они дрыхнут, а может, здесь уже и нет никого больше, как никого не осталось во всем внешнем мире. Слишком узкие лестничные пролеты давят, не дают дышать. Она выбегает в вестибюль, словно вырывается из тенет. Но и здесь, в огромном избыточном помещении, катастрофически не хватает воздуха.

Тетеньки за стойкой нет, это странно, Элька была уверена, что недолюди из персонала торчат на своих местах круглосуточно. Зато на стене белеет лист бумаги. Синий маркер, печатные буквы, кнопка-смайлик, точно как и в тот первый раз:

ПРОПАЛА СОБАКА!!!

СЕГОДНЯ ПОСЛЕ ЗАВТРАКА СОСТОЯТСЯ ОРГАНИЗОВАННЫЕ ПОИСКИ.

СБОР В ВЕСТИБЮЛЕ. МУЖЧИНАМ ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА.

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ.

Что-то в этом объявлении вызывает у нее приступ сдавленного смеха, похожего на форменную истерику. Кто их пишет, эти записочки — все-таки писатель? Ну да, самое занятие для писателя, записочки писать… Тоже, кстати, интересный мужчина — был лет двадцать назад. Сейчас, наверное, уже не может. Но все равно: он, по крайней мере, знает, что делать, в состоянии рассказать всем, как жить дальше, и люди его слушают, идут за ним, и даже какую-то там собаку искать пойдут, как миленькие. И Гоша.

Вознаграждение, блин. Это ж надо было выдумать, вознаграждение…

Хихикая, она пересекает вестибюль и упирается ладонями в стеклянную дверь наружу. Створка подается легко, в вестибюль врывается влажный ветер. Элька выходит на веранду и жмурится, поймав лицом секущие микрокапли невидимого дождя. Пофиг. Скользя ладонью по мокрому поручню, она спускается в парк.

Она идет, не имея ни малейшего представления о том, куда, просто движется, временами срываясь на бег вприпрыжку по щербатым ступенькам. Под деревьями дождь иногда пропадает, потом проявляется вновь, Элькины волосы уже топорщатся, как перья мокрой птицы, а свитер пока не пропускает влагу, капельки густо рассаживаются по черной шерсти, словно бисер. Каждый раз, когда дорожки раздваиваются, разбегаются в стороны, пересекаются, предлагая варианты, она выбирает ту, что ведет вниз. Не запоминая, как потом подниматься. Вообще не думая ни про какое потом.

И наконец выходит к морю.

Море нежно-серое, в легкую крапинку дождя, оно не кончается никаким горизонтом, естественно переходя в точно такое же нежно-серое небо. Посреди пляжа лежит на темной гальке большой, плотно набитый ярко-синий полиэтиленовый пакет. Кто-то забыл вчера, думает Элька. Спуститься, что ли, и посмотреть?

И тут из моря, совсем близко к берегу, выныривает голова.

От неожиданности Элька отступает назад к лесенке, ведущей на набережную, и потревоженное дерево проливает на волосы краткую холодную струю, будто из неисправного душа.

Из воды показываются сначала плечи, а затем человек разом выпрямляется и оказывается очень высоким, долготелым голым мужчиной, скрытым водой только чуть выше колен. Идет к берегу широкими шагами, серое море закручивается вокруг его ног маленькими бурунчиками. Элька оценивающе поднимает взгляд повыше: ого. И не скажешь, что купался в ледяной, бррр, воде.

На берегу мужчина подходит к синему пакету, садится на корточки, достает большое полотенце (точно такое же, как у них в ванной) и, выпрямившись, начинает растираться наискосок. Рельефные мускулы, ни грамма лишнего веса, даже, пожалуй, слишком худощавый — как раз в Элькином вкусе. Он разворачивается так, что члена уже не видно, а жаль. Потом наклоняется, вынимает из пакета и встряхивает странное одеяние, этакую этническую серую хламиду. Только теперь Элька его и узнает: ряженый, ролевик.

— Не хотите ли искупаться, высокородная леди?

Она вздрагивает. Вот черт, наверное, он с самого начала ее заметил.

— Вода великолепная, как для этого времени года. Градусов восемнадцать.

Набросив хламиду, не доходящую ему до колен, он сразу становится долговязым, тонконогим и смешным. Особенно когда начинает, прыгая на одной ноге, влезать в узкие и разноцветные красно-синие штаны.

— Сколько-сколько?

Поверх серой хламиды он надевает то ли рубаху, то ли куртку с широким, тоже красно-синим воротником. Подбирает с гальки мокрое полотенце, кидает в пакет и протопав по гальке, вспрыгивает на набережную, придержавшись за сломанный парапет. Выпрямляется и подмигивает:

— Понимаю. Ну, давайте тогда просто пройдемся по парку. Я Тим Среброголосый, менестрель.

Чего?… а, ну да. Она ступает ему навстречу:

— Элла.

— Музыкальное имя. Я непременно сложу о вас балладу…

Она не достает ему до плеча и никак не может попасть в такт слишком широких шагов. Они идут вдоль моря по голым растрескавшимся плитам, дождь припускает сильнее, укрыться здесь негде, да еще и приходится все время запрокидывать голову — но ему, Тиму, все равно. Он вообще, кажется, из тех, кого мало что волнует в этой жизни. У него есть какая-то своя, другая, придуманная; Элька никогда в упор не понимала подобных вещей, ну да у каждого свои тараканы. Зато с ним легко. Легко и весело, как будто ничего особенного не произошло и не происходит.

Они болтают обо всем на свете. Вычурные старомодные понты постепенно пропадают из его речи, и становится совсем здорово, как будто они знакомы сто лет. Эльке нравятся такие парни. Гоша когда-то раньше тоже был такой (ну да, они же оба музыканты, оно у них, наверное, в крови); но ту прежнюю необязательную легкость жизни будто выдернули из него вместе с хребтом — после того, что случилось. Остался тяжелый, мрачный пофигизм, а это далеко не одно и то же.

И черт с ним.

Набережная кончается. Бесформенным нагромождением бетонных плит и ржавой решеткой, перекрученной проволокой и гнутой арматурой, зависшей над морем растопыренными прутьями, похожими на спицы поломанного зонтика. Элька подходит к решетке вплотную и заглядывает сквозь нее, приподнявшись на цыпочки. Там, дальше — точно такая же набережная. Только уже без волнорезов и почти без остатков парапета.

Тим заглядывает тоже, присвистывает, разворачивается:

— Ну что, я предлагаю назад по парку. Тут метров за десять лестница была наверх. Ага?

Элька окидывает с ног до головы его высоченную фигуру:

— А ты бы мог перелезть? Туда?

Он пожимает плечами.

— Ну. А что там делать?

— Посмотреть.

— Да мне и отсюда все видно. Хочешь, и тебе покажу?

Она не успевает ничего ответить, как вдруг взмывает в воздух — высоко, будто на экстремальном аттракционе, подхваченная за талию в кольцо длинных и сильных музыкальных пальцев, и взмахивает руками для равновесия, и тамошний, внешний горизонт раскрывается перед ней во всю необозримую ширь, — и раз увидев такое, уже нельзя никогда-никогда поверить, будто выживший мир умещается в тесных границах пансионата. Это все неправда, выход существует, и дело за малым: мужчиной, который сумеет его отыскать.

— Тим!!!

Элька мгновенно, как на скоростном лифте, оказывается на земле. Оборачивается и видит, как по набережной бежит, тяжело топая и покачиваясь, коренастая барышня в коротенькой холщовой хламиде, обшитой мокрым мехом.

Менестрель вздыхает и говорит с усталой улыбкой:

— Рысь.

№ 27, полулюкс, южный

(в прошедшем времени)

— Не вижу, почему бы высокородным…

— Пес, тебе, кажется, хватит… ай!!! Пусти! Ну Тим, скажи ему!

Автобус тряхнуло, и Пес повалился на Контессу, она завизжала и чуть было не выпала в проход, Тим едва успел перехватить сзади ее предплечье, мягкое и пухлое под шершавым бархатом. Сразу же почувствовал на локте пальцы Белоры: так берутся невзначай за рукоять меча, чтобы продемонстрировать расстановку сил. Тим выпрямился, и она тут же прильнула головой к его плечу, заерзала, будто устраиваясь поудобнее на ночлег. Тим зевнул тоже. Они тряслись в этом дребезжащем, провонявшем соляркой автобусе с пяти утра, и уже и вправду клонило в сон.

— Долго еще? — спросила впереди Контесса.

— Часа два, — отозвался Тим. — Ну, два с половиной.

— Абзац, — простонала Белора. — Только я не понимаю, какого мы вообще?…

— Бабло, — рассудительно изрек Пес.

Взвесил в руке гравированную баклагу с гербом, жестом предложил окружающим и, не дождавшись взаимности, присосался сам, запрокинув голову; прыгнул кадык на низко заросшей небритой шее. Свободной рукой прижал Контессу, и она звучно многосмысленно вздохнула.

— Я только не понимаю, — передыхнув, заговорил он. — Чё мы там будем делать, как отрабатывать? Игрушки же не предвидится, нес па?

— Тебе сто раз объясняли, — сказала Контесса. — Приезжаем, становимся шатром. Раз в день даем боевку, в остальное время просто пускаем народ по билетам пофоткаться.

— А в конце недели бал, — напомнила Белора.

— То есть, тупо как паршивые реконструкторы?

Тим выпрямился. Эту программу Пес уже откатал по полной в клубе, и тогда пришлось выводить его на воздух общими усилиями нескольких высокородных рыцарей. А теперь, похоже, начиналось по-новой. Почему он такой идиот? И зачем, раз он такой идиот, приспичило брать его с собой?…

Между прочим, тут же, на нескольких задних рядах автобуса, ехал какой-то реконструкторский клуб, с десяток парней и пару девчонок, еще в цивильном, однако легко выкупаемых по зачехленным пикам и алебардам, сгруженным, как связка удочек, в углу. Пес, естественно, об этом знал. И нарывался сознательно.

— Какая тебе разница? — Тим примирительно и цепко положил руку ему на плечо. — Это фестиваль чисто на публику, для цивилов. А им, как ты знаешь, один черт.

Он все сильнее сжимал пальцы и пристально смотрел в Песий висок, где слиплись от пота редеющие седоватые волосы: чтобы понял. В то же время и сам ощущая то ли боковым зрением, то ли тоже виском, то ли затылком другой, неотводимый, прямой и светлый, как луч, невозможный взгляд. Он держался там всю дорогу, не потухая, не опускаясь: еще немного, и задымится, прожжется дырка, будто в дощечке под лупой на солнце. Рыська, Рыська… ну что ж ты такая, чудо мое, глупый звереныш, несчастье?

Тряхнул напоследок приумолкшего, в целом понятливого Пса, отпустил и мимолетно обернулся ей навстречу. Рыська вспыхнула и спрятала глаза.

Никогда и никого на свете ему, Тиму, не было так жалко. Женщины любили его всегда, вот сколько он себя помнил, с карапузного детсадовского возраста — вешались на шею мгновенно, после малейшего знака даже и не внимания, а просто замеченности с его стороны. Он не знал, почему; просто было вот так, и все. Он никого и никогда не обижал, любил их всех спокойно и ровно, на грани дружбы, и каждой — каждой! — непременно посвящал балладу. Тим Среброголосый, менестрель. Менестрели живут легко, как певчие птицы, и не дают рыцарских обетов. Менестрель может служить высокородной даме (Белора, Белора моя!), услаждая ее слух и тело, но ничего другого и большего дама не должна от него ждать. Да ей самой и в голову не придет.

Какие мысли и звери бродили в рыжей голове Рыси, он и представить себе не мог. Рыська состояла в клубе с начала времен, она уже была, когда еще не пробовавший бриться Тим впервые там появился, надел менестрельское трико и сменил дворовую гитару на благородную мандолину. С тех пор прошло черт-те сколько лет, фестивалей, королевских балов, игрушек и турниров, клуб то разрастался, то хирел, кто-то пропадал навсегда, появлялся новый молодняк, некоторые высокородные рыцари и дамы женились — по-цивильному, в ЗАГСе, а то и венчались в церкви, — а в клубе торжественно переплетали на гербах цвета своих домов и брали потом с собой на балы и боевки не вовремя орущих младенцев, отращивали постепенно рыхлые животы, вторые подбородки и седину… А Рысь не менялась, коротенькая, плотная и рыжая, как мех на ее шкурке. Время от времени Тим безуспешно пытался прикинуть, сколько же ей лет.

Рыська была всегда.

На нее обычно сваливали большой кусок организационной части, и она усердно прозванивала спонсоров, объяснялась с местными чиновниками, контролировала транспорт, регистрировала участников, раздавала бэйджи. И была влюблена по уши в менестреля Тима, и все об этом знали, и никто давно уже не удивлялся и не подхихикивал, и только он один понятия не имел, куда деваться от острой, непереносимой жалости к ней.

Как-то раз они с Рыськой даже и переспали, на выездной игрушке в сырых и промозглых, несмотря на май, северных лесах. Просто очень холодно было в ее шатре (что я вообще там делал?), слишком плотно они оба налегли на коньяк из Тимовой баклажки, чересчур тесно прижались друг к другу, а там и повалились, хохоча, на каремат. И ничего наутро не изменилось. Как ничего не менялось и до сих пор.

В нашем мире вообще ничто и никогда не изменится, думал Тим, стараясь отвлечься от Рысьего взгляда и рассматривая поверх головы сонной Белоры прыгающий пейзаж в пыльном, будто подернутом дымчатым фильтром окне. Есть какая-то другая реальность, с которой приходится пересекаться в офисе головной конторы (работал-то он давно дома по удаленке) или в гостях у родителей, и она, похоже, таки трещит по швам. Но нам все равно. Мы выезжаем на очередную игрушку или фестиваль, шьем очередные костюмы фамильных цветов, поем очередные баллады в честь прекрасных глаз очередных дам. И так будет всегда. Если внешний мир навернется в тартарары, мы, пожалуй, и не заметим.

Картина за окном была на редкость однообразная, тусклая, никакая: ровно, без единого холма или ложбинки уходили во все стороны жухлые скошенные поля, кое-где разделенные облетевшими лесополосами. Где-нибудь посреди такого вот чиста поля мы и упадем, встанем шатрами, расцветим унылую местность гербами, флагами и собой. И со всех сторон потянутся любопытные цивилы, готовые расстаться с не сказать чтобы символической денежкой только за то, чтобы побыть рядом — потому что в их действительности таких ярких красок не предусмотрено вообще.

И внезапно автобус встал. Затормозил резко, не сбрасывая скорости.

От сотрясения всех пассажиров повело по инерции вперед, Пес треснулся лбом о переднее сиденье, расплескав половину открытой баклаги, со стуком попадали в проход пики и алебарды реконструкторов, изумленно вскинула голову проснувшаяся Белора. Затем все начали крутиться, осматриваясь по сторонам, нарастал неровный неразборчивый гул с общей вопросительной интонацией. Запоздало выматерился Пес, и Контесса толкнула его под дых острым и точным локтем.

Первой поднялась Рыська. Самой первой, во всем автобусе:

— Пойду узнаю.

Тим смотрел, как она уверенно топает по салону, доходит до кабины, наклоняется к водителю. На краю периферийного зрения Белора причесывалась и подрисовывала косметику, уткнувшись в маленькое зеркальце, впереди Контесса и Пес нарочито сдержанно выясняли отношения, сзади реконструкторы прислоняли зачехленное оружие назад к стене и все громче делились друг с другом версиями по поводу.

Рысь вернулась.

— Ну? — разнобойным и требовательным хором вопросили Контесса, Белора и Пес, но она, Рыська, смотрела только на Тима, и от ее почему-то виноватого, извиняющегося взгляда было совершенно некуда деться.

— Он не может ехать дальше, — сказала она. — Ну, пока не. И не говорит, как это надолго.

— А почему? — спросила Белора.

— Тоже не говорит.

Контесса вздохнула громко, со стоном и смыслом, встала и, придерживая двумя пальцами бархатную юбку, отправилась по тому же маршруту; за ней увязались парочку реконструкторов в цивильном и один дядька, настоящий цивил. Остальные следили любопытными, будто прикнопленными взглядами, как она изящно изгибается над водительским местом, как бочком присаживается, элегантно подобрав складки, на ту приступочку, куда обычно бросают деньги за проезд… она тоже ничего не узнает, — отчетливо, словно получив сообщение из достоверного источника, понял Тим. Никто не знает и не узнает ничего. Еще неопределенное время.

Белора спрятала зеркальце и прижалась лбом к стеклу.

— Тут хотя бы магазин какой-нибудь есть в обозримом пространстве? — капризно и безадресно спросила она.

И вдруг порывисто обернулась, крепко, словно лиана ствол дерева, обняла Тимову руку, прижалась к нему и шепнула сдавленно:

— Я боюсь.

Рыська молчала. Просто смотрела на них.

(настоящее)

Белора настояла на том, чтобы наглухо закрыть на ночь окно, и к утру в номере не продыхнуть. Рысь разлепляет глаза, голова у нее болит, боже мой, как у нее болит голова… и вчера таблетки кончились, и новых взять негде. В соседней комнате оглушительно храпит Пес, тоненько свистит Контесса, и Белора, кстати, тоже похрапывает, отрывисто, по-мужски, хоть и не так громко. Знает ли об этом Тим?… хотя какая разница.

Тим спит на балконе. И нет ничего странного в том, чтобы выйти с утра на балкон, особенно если голова…

Рыська осторожно делает несколько шагов, но все равно спотыкается об одну из бутылок, сгрудившихся возле ножки кровати. Бутылка с грохотом поезда катится по полу. Белора перестает храпеть и поворачивается на бок. Зато балконная дверь открывается тихо-тихо, без малейшего скрипа; вздувается от влажного воздуха парусом тонкая занавеска. Рыська зябко передергивает плечами. Она сама, первая, предложила и настояла, чтобы на балконе спал Тим, — а там ведь, наверное, невыносимо холодно под утро.

Она откидывает занавеску, делает шаг… и видит пустую раскладушку с разбросанной постелью.

Тима здесь нет.

На секунду вспыхивает страх, но тут же сгорает, как бенгальский огонь, и накатывает нежданная жгучая обида: на Тима, на все вокруг, на себя саму. Ну как можно было не проснуться, когда он выходил? Ну куда его, черт возьми, понесло?! Ну почему все всегда — вот так?!..

Оглядев последний раз балкон, Рысь возвращается в душный номер, натягивает шкурку, завязывает сандалии. Костюм уже не по сезону, особенно с утра, но ей все равно. Смотрит на снова похрапывающую Белору — не с отвращением даже, а с брезгливостью, будто на заспиртованную жабу из чьей-то любимой коллекции. Потом на всякий случай — на какой? — заглядывает в другую комнату. Пес и Контесса дрыхнут, развернувшись друг к другу спутанными затылками. Рыська прикрывает дверь, забегает в ванную наскоро умыться и выходит в коридор.

Ее гулкий топот по лестнице разносится, наверное, на весь пансионат: тоже мне, Рысь, бесшумная охотница, высокородная Фелина. Никогда она не умела двигаться грациозно и тихо. И наплевать.

В вестибюле квадратная женщина в белом халате моет пол. Тянет широченную швабру из конца в конец, оставляя мокрую скользкую полосу. Не оборачиваясь, рявкает:

— Куда по мытому?!

Рыська вздрагивает, поскальзывается и стремглав бежит к выходу.

Уже на лестнице в парк ей приходит в голову, что можно было спросить про Тима, он же должен был пройти мимо нее, этой — если вообще выходил из пансионата. Но возвращаться абсолютно немыслимо. Сечет мелкий дождь, охлаждая и успокаивая бедную больную голову; хорошо. А Тим пошел купаться, вдруг со всей ясностью догоняет Рыська, нет, ну надо же было настолько стормозить, он же вечером говорил, будто хочет пойти купаться с утра, до завтрака. И она ведь еще сказала, что тоже не против пойти. Почему он не разбудил ее?!

Она поднимает лицо навстречу дождю. Огромное дерево (платан?) зябко подрагивает под каплями своими крупными, узорно вырезанными листьями желто-коричневого цвета.

— Рысь?

От испуга и неожиданности она оступается с дорожки. Это имя, настоящее ее имя, произнесенное чужим голосом — нонсенс, а значит, опасность. Человек ступает ей навстречу из-за поворота. Рыська смотрит, узнает, переводит дыхание. Студент из полулюкса напротив, они же знакомились тогда в столовой, и она называла ему себя…

Его имени она, правда, не помнит.

— Ты куда? — спрашивает он, поправляя очки, сплошь обсаженные мелкими каплями, странно, как ему вообще удается что-то в них видеть и кого-то узнавать.

— Купаться, — неизвестно зачем отвечает Рыська.

Студент кивает:

— А-а. Объявление видела?

— Какое?

— Новое. Про собачку.

Какую еще собачку, не может сообразить Рыська. Что он вообще от меня хочет? Она ступает было вперед, но студент стоит посреди дорожки и даже не думает посторониться.

— Хотел бы я знать, кто их вешает, — раздумчиво говорит он, — эти объявы. Явно не кто-то из наших, не из пансионата. И зачем. Ну, с первой понятно, им нужно было вычленить из нашей среды неформального лидера. Но с этой собачкой… кому она, кроме Анны Георгиевны и той, второй бабки, вообще нафиг сдалась?

— Лидера? — тупо переспрашивает Рыська.

Парень почему-то сильно воодушевляется:

— Ну да. И смотри, что получилось: допустим, моральный авторитет у нас есть, писатель. И то скорее по его же самоощущению, чем по восприятию остальными. Есть интеллектуальный авторитет, японский инженер, но против него тем более слишком много всего. А вот авторитета харизмы и силы, который мог бы реально… Лично я пока не вижу. И они, наверное, не видят тоже.

— Кто они?

Студент снимает очки. Пытается протереть их краем мокрой футболки, щурится, глядя на образовавшиеся мутные разводы. Широко зевает, не прикрывая рта.

— Спать хочу, — поясняет он. — Лазил, блин, всю ночь, как дурак… А собачку я искать не пойду, мне, если честно, пофиг собачка. И тебе тоже, правда, Рысь? Интересно, кто вообще пойдет. Всем же все пофиг.

Он шагает прямо на нее, и Рыська едва успевает посторониться, пропуская; ноги в сандалиях окунаются в мокрую траву. Студент проходит мимо, взбегает по лестнице, хлопает дверь корпуса — и все. Как будто его вообще никогда не было. Этот пансионат, вдруг понимает Рыська, населен призраками, точь-в-точь как раньше весь остальной обитаемый мир. С которым у нее всегда было взаимное соглашение о ненападении, непересечении, параллельности. Точно так же и здесь, ничего не изменилось. И единственное, что имеет отношение к реальности и значение…

Где Тим?

Она идет по парку напрямик, срезая петли дорожки по скользкому склону, хватаясь для страховки за мокрые стволы деревьев. Сизое море фрагментарно мелькает впереди. Надо было взять полотенце и окунуться, запоздало жалеет Рысь, вода наверняка намного теплее воздуха…

Спускается на набережную.

Стоит ей оказаться на открытом месте, не защищенном деревьями, как дождь припускает с обновленной силой, промокшая насквозь рысья шкурка прилипает к телу, но по-настоящему холодно пока не становится, холод настигнет потом. Жмурясь от капель, Рыська вертит головой, высматривая Тима. Но его нет нигде. Ни фигуры на пляже, ни головы в сером дырчатом море, ни вещей на берегу. Нет и не было никогда.

Она медленно идет вдоль набережной, просто так, не стоять же на месте. Все правильно. Тима никогда не было ни у нее, ни с ней. Даже в тот единственный раз — лучшее, что вообще случилось в ее бестолковой жизни — ему было все равно, с кем. И она всегда знала.

С моря поддувает холодным ветром, Рыську пробирает до костей, она зябко обхватывает себя руками, ощущая под ладонями мокрую холстину и слипшийся мех. Смотрит вперед и вдаль: набережная тут делает незаметный поворот и просматривается уже вся, до щетинистой ограничительной решетки, — и видит. Его такую высокую, такую яркую фигуру менестреля, праздничный разноцветный силуэт в серой слякоти. Тим!!!

Рыська бросается вперед, она уже радостно выкрикивает его имя, когда вдруг замечает, что он не один, видит, как плавно опускается на землю маленькая и стройная женская фигурка в его руках. Они оборачиваются синхронно, вместе, и в этой их общности заложено что-то настолько невыносимое, нестерпимое, жгучее, что Рысь опрометью бросается назад, прочь, неизвестно куда.

Кажется, он кричит вслед, зовет ее по имени. Неважно, ненужно.

Какие-то ступеньки, и мокрые ветви хлещут по лицу, под ногой проезжает скользкая хвоя, и Рыська падает на одно колено в грязь, встает, карабкается дальше вверх по склону, тут где-то рядом, кажется, были ступеньки, но ей все равно. Вот теперь ее мир, давно небольшой и обжитый, умещавшийся в границах клуба, затем в их двухкомнатном номере на втором этаже пансионата, и в конце концов сосредоточившийся в Тиме, только в нем одном, — окончательно обрушился, взорвался, погиб, перестал существовать. Не осталось больше ничего — она одна в ледяной и мокрой пустоте.

Оказывается, она уже сидит на склоне, на корточках, обхватив руками колени, сжавшись в комочек, а перед глазами подрагивают под дождем ярко-красные ягоды на голом колючем кусте — где-то за ними сереет далекое, ненастоящее море. Абсолютно необитаемый мир. Он был таким всегда, и лишь кое-чья глупая больная голова упорно заселяла его собственными иллюзиями. Наверное, хватит. Сколько можно?

Рядом шелестит, и Рыська поднимает глаза, поворачивается на звук.

Подойдя почти вплотную, на нее смотрит сверху вниз маленькая девочка. Пронзительные черные глаза, черная челка из-под капюшона красного плаща.

Молчит.

— Ты… потерялась? — хрипло, не своим голосом спрашивает Рысь.

Девочкин плащ внезапно начинает шевелиться на груди. Рыська захлебывается собственным влажным дыханием, закашливается, прикусывает губу. Девочка поднимает руку и полупрозрачными пальчиками чуть-чуть расстегивает молнию возле шеи.

Оттуда выглядывает мокрая и кучерявая головка маленькой, будто игрушечной собачки.

36, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

— Карина! Кара!.. Карина!!!

Он метался туда-сюда по платформе, беспорядочно, бессмысленно, поминутно натыкаясь то на пассажирские лавки, то на стопки спасательных плотов, то на противопожарные ящики с песком. За низким, чересчур низким бортом нависали над серовато-зелеными волнами петли толстых канатов точно такого же серо-зеленого цвета. Михаил зачем-то заглянул и туда, за борт, в бутылочно-стеклянную глубину.

— Вы девочку ищете? — налюбовавшись им вдоволь, доброжелательно сказала бабуля с крайней лавочки у борта. — Так она, кажется, во-он туда, наверх пошла.

Бросив бабке незаслуженное «спасибо», Михаил взлетел по узкой лесенке на верхнюю палубу. Отсюда просматривался весь паром, забитый разноцветными спинами автомобилей и пестрой россыпью пассажиров по периметру, сопровождаемый голодными чайками и продуваемый насквозь мокрым морским ветром. Но Карины не было и здесь, не было нигде, не было!.. он бессильно крутнулся на месте вокруг своей оси — и увидел.

Она сидела на корточках возле огромной катушки, на которую был намотан зеленый канат, похожий на русалочью косу, и обнимала громадную рыжую собаку, прижимаясь щекой к ее всклокоченной шерсти. Обе синхронно вскинули головы навстречу Михаилу, и Карина подалась вперед с яркой радостной улыбкой, как будто давным-давно его не видела:

— Папа!

Он перевел дыхание. Собака свесила розовый язык и громко пыхтела возле самого Карининого личика, но на нее ресурсов волнения и возмущения уже не осталось.

— Зачем ты убежала? — тихо спросил дочку Михаил.

— Я не убежала, а пошла посмотреть. Интересно же.

Ей было интересно все. Переговорное окошко в билетной кассе, сквозь которое тетенька-кассирша умильно подмигивала ей в ответ, не догадываясь спросить разрешения матери на вывоз ребенка за границу. Статуэтка в виде дракончика на столе у сурового таможенника, с готовностью взявшегося объяснять, как он, то есть дракончик, умеет махать крыльями — небрежно пролистав и отложив в сторонку пачку документов, включая ту самую бумагу с поддельной подписью Лены и ее адвоката. Всюду, где появлялась Карина, маленькое солнышко с ярким и теплым сиянием, все вокруг стремились к ней, будто блеклые ночные насекомые на свет: погреться, оттаять, подставиться под живой лучик ее улыбки. Моя дочка. Теперь уже совсем-совсем моя.

Правда, предстояла еще одна таможня по ту сторону пролива. И регистрация в гостинице, где придется уже сегодня остановиться на ночь. И бессчетное число гостиниц, которые будут потом — закольцованы ли они в общую информационную сеть, обязаны ли передавать по заграничному запросу сведения о гостях? Ничего этого Михаил не успел прояснить, слишком быстро все происходило. Но если бы медленнее, он бы, наверное, и не решился.

Над самым паромом зависла в воздухе огромная чайка с распахнутыми крыльями и розоватым брюшком, к которому были прижаты треугольные черные лапки. Кто-то из пассажиров бросил ей кусок булки, и чайка, спикировав вниз, хищно и точно подхватила его на лету.

— Папа, а у нас хлебчик есть?

— Что? — Михаил вздрогнул. — А-а, нету, я не успел купить.

— Жалко. А это Кудря. Она прямо здесь живет, с моряками. Мне один дядя сказал.

Он посмотрел непонимающе: ах да, собака, рыжий косматый монстр больше Карины ростом, почему я до сих пор не возмутился, не прогнал, не подхватил дочку на руки, подальше от сопящей зубастой пасти? Лена и ее адвокат, и родственники, и знакомые, и работники питомника, и чиновники многочисленных социальных служб, — весь мир вокруг всегда твердил, что ребенок с отцом постоянно подвергается опасности, и все они были правы. Он, Михаил, действительно неспособен нести на себе эту немыслимую ответственность. Но о том, чтобы сбросить ее с плеч, сдаться, вернуть как было, — не могло быть и речи.

Карина пощекотала рыжую шерсть под отвисшей челюстью с прозрачными ниточками слюны. Собака повернулась и лизнула детскую ладонь.

— Кара, — выговорил Михаил. — Идем. Вон там флаг, хочешь посмотреть?

— Где?

Она вскочила с готовностью прямого, как ниточка, солнечного лучика, направленного в узкое отверстие. Михаил протянул руку навстречу ее пальчикам, влажным и чуть липким от собачьей слюны, где здесь можно вымыть руки? Повел дочку по верхней палубе, ровной и устойчивой, но фантомно-зыбкой от каждого взгляда на зеленые волны за бортом.

Рыжая собака неторопливо встала и увязалась следом.

Флаг трепетал в свинцовом небе, на узком кончике уходящей в перспективу железной трубы, у основания толстой, неровно приваренной, покрытой засохшими каплями краски. Карина обхватила ее обеими ладошками, повисла уголком, запрокинув голову. Михаил посмотрел вдаль: с той стороны море уже замыкала полоска чужой земли. Она приближалась, проявлялась, обрастала подробностями рельефа и построек на берегу, над центральной коробкой угадывался еще один, иностранный флаг. Еще минут десять-пятнадцать, не больше. А там главное — пройти, не вызвав подозрений, таможню, добраться до ближайшего города, устроиться на ночлег. И утром…

Карина громко чихнула. Михаил вздрогнул всем телом: простудится, уже простудилась, я как-то не так ее одел, не застегнул, не проследил!.. это была тоже одна из прописных истин — мужчина, отец, понятия не имеет, как одевать ребенка, где с ним гулять, как избежать сквозняков… Он когда-то сдавал на эту тему чертову прорву тестов и, разумеется, не помнил сейчас ничего. Обхватил дочкино запястье:

— Пошли отсюда. Здесь ветер сильный, а ты…

— А почему мы не плывем?

— Как не плывем?

Тут он заметил и сам. Береговая линия чужой страны больше не приближалась, тот, другой флаг торчал над портом, словно лоскуток на булавке. Глянул вниз: волны уже не омывали паром с двух сторон симметричными седоватыми усами, а беспорядочно тыкались в низкие борта. Платформа заколыхалась на месте, собака поехала к борту на всех четырех лапах, легкую фигурку Карины повело вбок, и она радостно взвизгнула, крепче цепляясь за толстую трубу.

— Пошли, — сказал Михаил, тоже ощущая себя нетвердо и неуверенно, будто над пропастью. — Спустимся вниз, там не так дует.

— А отсюда зато видно.

Но капризничать и упираться не стала, солнышко, золотой ребенок, она всегда умела находить в чем угодно повод для радости. Восторженно съехала вниз, поскользнувшись на ступеньках, и Михаила пробило холодным потом, когда рукав болоньевого плаща в последний момент исчез из его ладони. А Карина уже бежала по нижней палубе к борту, и рыжая собака неслась наперегонки с ней.

Михаил догнал. Поймал маленькую ладошку, тоненькую, совершенно ледяную. Сжал в руке, глядя, как редкие, но мощные пучки брызг подплескивают к самому борту, раскачивая зеленые канаты.

— Не пускают, — удовлетворенно сообщила ему давешняя бабулька; а может, и не ему, а соседке по лавочке. — Сигнал пришел с той стороны, что нельзя пускать. По азбуке Морзе!

— Почему?! — возмутилась соседка. — Мы им заразные или что? Да меня сын встречает, его с работы еле-еле…

Бабуля понизила голос, и у Михаила возникло дикое, противоестественное ощущение, что теперь-то она уж точно обращается лично к нему:

— У нас на пароме преступник!

— Откуда вы… — хрипло начал он, раньше, чем опомнился и прикусил язык. А Карина уже каким-то образом высвободила руку, уже отбежала в сторонку и там играла с собакой, подбрасывая в воздух торчащий из отверстия в борту конец каната, растрепанную изумрудно-зеленую косу.

Бабуля глядела торжествующе.

А вокруг начинали роптать пассажиры, и ветер с моря урывками швырял по палубе их изумленные расспросы, возмущенные реплики и нецензурную брань. Слава богу, Карина, кажется, не слышала ничего. Она подбрасывала и подбрасывала вверх зеленый канат, и рыжая собака подпрыгивала, зубами ловя его на лету.

Высокая волна ударила в борт, переплеснула через поручень и обрушила под ноги Михаилу целый сноп хлестких ледяных брызг.

(настоящее)

— Ты замерзла? — спрашивает Карина.

Тетя не отвечает. Такая странная тетя, вся мокрая, в сандаликах и коротком платье с мехом, никто не носит таких платьев. Она придумала себе что-то и теперь пытается жить, как будто так оно и есть, а получается плохо. Люди вообще плохо придумывают. Даже папа.

Собачка тоже замерзла и никак не может согреться, Карина чувствует на груди, под плащом, ее мелкую дрожь. Надо принести ее домой и налить в блюдечко теплого молока. И заодно показать папе, что она, Карина, пока не пропала. Он давно придумал себе, что она пропадет. И так старался, думая об этом, что пропало все остальное. И мама, и питомник, и дальние страны, и целый мир. Все вообще.

Есть ли на самом деле эта тетя в мокром платье, Карина не знает. Говорит просто, на всякий случай:

— Пошли.

— Да, — говорит тетя и с трудом поднимается с мокрой травы. — Давай ручку, я тебя отведу. Ты, кажется… с какого ты этажа?

Карина не улыбается. Ничего смешного, всего лишь неудачная выдумка. Не отвечает, и тетя не повторяет свой глупый вопрос.

Собачка возится, удобнее устраиваясь на груди. Собачка — настоящая, она точно есть, и даже папа не знает. Наверное, он будет кричать и ругаться. Взрослые не любят того, что придумали не они. Ну и пусть.

На самом деле этот мир нужно выдумывать теперь заново, с самого начала. Карина очень старается, но у нее не так много помещается в голове. И она уже забыла, какое у мамы было лицо. Только прическа, длинные-длинные волосы такого же цвета, как мокрые листья, до самой земли…

Нет. У мамы не было таких волос.

Они с тетей идут по парку, поднимаются вверх по узким крутым дорожкам, тетя то и дело норовит уцепиться за Каринин локоть, наверное, устала, замерзла и долго плакала. Плакать нет никакого смысла, Карина давно об этом знает. А папе страшно почему-то, что она не плачет.

Если б он меньше боялся, они вместе могли бы попробовать. Придумать заново, вернуть как было.

…На веранде пансионата толпится много, слишком много людей. Кажется, тут вообще все, кроме папы: он, наверное, убежал искать ее и бояться, бояться всегда лучше получается одному. Тетя крепче хватается за Каринину руку и крутит головой, словно ищет кого-то и не может найти. Ей тоже страшно, потому что она одна.

— Как тебя зовут? — спрашивает Карина. Нужно было раньше, но она забыла.

— Рысь, — отвечает тетя, и все с ней становится ясно. у взрослых не бывает таких имен. Ее, наверное, нет вообще.

— Ка'ина!!!

Подбегает девочка с длинными рыжими косичками, ее подружка Звездочка, у детей бывают всякие имена. Она еще маленькая и не все может правильно сказать. Карина и себе хотела бы такие косички. Так много всего нужно придумать, и так мало места…

— Ой, что это у тебя?

— Собачка, — говорит Карина и расстегивает молнию на плаще.

В этот момент тетя-Рысь видит кого-то, напрягается, подается вперед, неловко дергает Карину за локоть — и собачка вырывается, падает на землю, расставив лапки, отряхивается, вздрагивает и бежит вверх по ступенькам раньше, чем Карина успевает ее поймать. Веранда взрывается разнобойными криками, все до единого кричат что-нибудь по поводу собачки, как будто она их и это очень важно. У лестницы вырастает лес разнообразных ног, и собачка теряется между ними, как будто ее вообще не было.

— Убезала, — грустно говорит Звездочка.

Все они слишком громко шумят. Выкрикивают много-много разных слов, которые каждое по отдельности имеют смысл. Но все сразу — Карина не понимает. Взрослые никогда не могут договориться так, чтобы их слова правильно соединялись друг с другом, и потому все, что они пытаются выдумать вместе — рассыпается, как опрокинутая мозаика, еще по дороге теряя смысл. Как вот сейчас:

— …собственно…

— …и к черту ваши поиски…

— …вознаграждение, блин…

— …приперся же! И я приперся…

— …как лохов…

— …всем спасибо, все свободны…

— …а кто, кстати…

— Зисси!!!

Две бабушки, толстая и худенькая, тискают собачку, выдергивают ее друг у друга, чуть не перебрасываются ею, как мячиком. Собачка тихо повизгивает, ей, наверное, больно и уж точно страшно. Остальные толпятся вокруг, продолжая кричать, но их общий и потому бессмысленный шум постепенно выдыхается, как жужжание мягкой игрушки, заведенной ключиком. Тетя по имени Рысь куда-то пропала, а, вон она, в окружении двух других некрасивых теть в красивых платьях, еще с ними дядя в странной одежде, и все они вертятся по сторонам, будто ищут кого-то.

Звездочку тоже ищут: Карина видит ее маму на секунду раньше, чем та замечает дочку и несется к ней сквозь толпу, таща за собой большого мальчика, Рыжего-Рыжего. У Звездочки и ее брата красивая мама. Маму, даже чужую, легко помнить, когда она здесь.

— Сколько раз я тебя просила не…! — кричит Звездочкина мама, теряя красоту; и прикусывает язык, и оборачивается к Карине: — А ты? Тебя же папа ищет. С самого утра, еще перед завтраком бегал…

Карина пожимает плечами. Все равно здесь невкусно кормят.

Она поднимается по лестнице и входит, как в парк, в густые заросли чужих ног. Шум и шелест наверху уже почти прекратились, как если бы затих ветер. Люди постепенно расходятся, уже можно идти прямо, не рискуя на кого-то наткнуться. Как их тут много. Как мало от них пользы и толку.

А папы нигде нет. Карина входит в вестибюль, останавливается возле тетки в белом халате, за спиной у которой в дырочках деревянной стенки торчат ключи. Тетка смотрит мимо нее, как если б тут вообще никого не было. А на самом деле все наоборот: она сама ненастоящая. Она просто для того, чтобы давать ключи.

— Тридцать шестой, — говорит Карина. — Северный стандарт.

Услышав правильные слова, тетка включается и оборачивается к стенке. И раздраженно бросает через плечо:

— Взяли.

Под ногами у Карины лежит смятая бумажка. Поднимает, разворачивает, читает синие буквы: «ПРОПАЛА СОБА…» Это уже неважно. Жалко, что бумажку помяли, можно было бы нарисовать что-нибудь с другой стороны. Правда, фломастеры все равно остались в номере.

То есть ключ у папы, а папа неизвестно где. Если сейчас пойти его искать, понимает Карина, можно целый день кружиться по парку в разных местах, не пересекаясь, не встречаясь. Все равно что пытаться выдумывать окружающий мир по кусочкам, путаясь и мешая друг другу. Лучше пускай он сам. А я подожду.

Карина обходит сзади теткину дырчатую стенку и проскальзывает в маленький проход к самому стеклу. Здесь у окна заключена в деревянную клетку холодная батарея, и на ней можно удобно посидеть. Там, за стеклом — кусочек веранды и дерево с большими разлапистыми листьями, Карине видно, как по их толстым прожилкам стекают, будто по желобкам, капельки дождевой воды, очень похожие на слезки. С ее красного плащика тоже капает вниз, на каменный пол. И вообще, здесь тепло. Карина раздевается и кладет плащ поверх деревянной решетки.

Она сидит так целую вечность, и ничего не происходит. На видимом ей краешке веранды сначала курит какой-то дядя в спортивном костюме, потом качается на перилах большой мальчик Рыжий-Рыжий, пока его не забирает веснушчатый папа, затем целуются растрепанная тетя в черном свитере с высоким дядей в смешных красно-синих штанах. И снова нет никого, только большие плачущие листья. Хотя он давно уже кончился, дождь.

— Не положено! — громко говорит тетка с ключами.

— То есть как это?! Про собаку положено, а… У меня ребенок пропал!!!

Это папа, его голос, и надо выбежать навстречу, обнять, взлететь ему на руки. Но Карина остается на месте, ей удобно, она пригрелась тут. А голос звучит неровно и слабо, будто папа вот-вот заплачет, как дерево за стеклом.

— Я ведь только хотел…

Слышится резкий шорох сминаемой бумаги, и папа умолкает на полуслове.

— Не положено, — негромко и довольно повторяет тетка.

Папа сейчас уйдет, понимает Карина, и ей становится жгуче, невыносимо обидно и стыдно за него. Ничего он не может поделать, даже дать отпор этой ненастоящей тетке, — а еще берется выдумывать, лучше б не брался, все равно ведь получается беспомощная слабая глупость, рассыпающаяся на глазах. Обида перерастает в злость: так ему и надо, теперь я нарочно спрячусь, не выйду отсюда, пускай мечется, ищет, если ни на что другое в принципе не способен! Она прижимается лицом к холодному стеклу, расплющив нос и губы. Веранда пуста. Плачущее дерево дрожит на ветру.

— Мусор заберите, — мирно, воркующе звучит теткин голос. — Чтоб я еще за каж…

Хр-р-рясь!!!

Карина вскидывает голову. Оборачивается через плечо.

Там, за стенкой ее уютного закутка, грузно сползает на пол что-то тяжелое и большое. Зависает мгновение тишины, а потом по вестибюлю гулко стучат многочисленные шаги, мужские подошвы вперемежку с девичьими каблучками, кто-то тоненько вскрикивает, накатывает волной неразборчивый ропот. Из которого вырубается, будто кусок гранита, совсем другой, твердый и обвиняющий, полный угрозы папин голос:

— У меня пропал ребенок. Всем плевать. Да? Вам тоже плевать?!

Карина бочком выбирается из закутка. Никто ее не видит.

На каменном полу перед стойкой лежит, растянувшись наискосок, тетка в белом халате, возле нее валяется скомканная бумажка. Рядом стоит папа, он сжимает и разжимает огромные, страшные кулаки. Напротив сгрудились люди: трое молодых ребят и две девушки, дядя в разноцветных штанах и перепуганная тетя, с которой он целовался, дядька в спортивном костюме, красивый дед с белыми волнистыми волосами.

— Я врач, — тихо говорит тоненькая девушка с оленьими глазами. Выбирается из толпы и опускается на корточки возле упавшей тети.

Один из парней, в круглых очках, громко хмыкает, но передумывает что-то сказать. Девушка тонкими пальцами берет с пола теткину руку и напряженно сводит брови.

Карина подходит к папе и трогает его сзади за локоть:

— Пойдем.

Он оборачивается. Смотрит так, будто впервые видит ее.

№ 43, стандарт, южный

(в прошедшем времени)

— Дура ты, — с чувством сказала Анька. — Что тебе не нравится? Крутые же мужики! Тот лысый вообще директор банка.

Марьяна не ответила, разглядывая мимо нее яркие отблески на синей-синей, такой синевы нигде вообще не бывает, поверхности воды за бортом. Когда ты в зеркальных очках, можно смотреть куда угодно, и никто не видит.

— Это же круиз! В круизе все знакомятся, сидят в баре и все такое. И, кстати, совсем необязательно сразу с ним спать, если не хочешь…

— Он врет, — сказала Марьяна.

Анька замолкла, как будто налетела с размаху на неожиданное препятствие:

— Чего?

— Врет, что директор банка.

Анька помолчала, переваривая информацию. Марьяна сдвинула очки на лоб, и море стало еще синее, хотя казалось, что это уже невозможно. Тут же сощурилась от слишком яркого солнца и вернула их на место.

— Ну и? — Анька энергично тряхнула кудряшками, свежевыкрашенными в честь круиза в модный «тропический каштан»; а в тропиках вообще растут каштаны? — Я тоже им сказала, что мой папик работает в посольстве. Марьянка, это же круиз! Пускай врет. Зато интересно.

— Мне что-то не очень.

— Это гормональное. Потому что ты провтыкала реабилитацию.

— Ань, не надо, а?

— Ну хорошо, хорошо.

Она бросилась на шезлонг, вытянула ноги, критично похлопала себя по животику, пока еще белой мягкой складкой выступающему над бирюзовым купальником, и потянулась к столику за солнцезащитным кремом. Марьяна присела рядом, набросила на колени парео. Впереди было синее-синее море и ничего больше. Позади тоже, со всех сторон, куда ни глянь, ничего больше не было: круиз. Отрезок промежуточной жизни посреди океана, жизни со своими, раз и навсегда установленными довольно скучными правилами. Обойти их Марьяна не видела ни малейшей возможности, и от этого становилось совсем тоскливо.

— Я одного не понимаю, — говорила между тем Анька. — По идее, студенческий же круиз! Во всех каталогах со скидками. Ну и где?

— Что? — автоматически отозвалась Марьяна.

— Студенты где? Я думала, тут будет классная тусовка, куча молодых ребят… Крем дать тебе?

— Не надо.

— Держи намажься, сгоришь только так. А тут одни эти папики, жалко даже, так что ты где-то права. Хотя, если и правда директор банка…

— Ань?

Марьяна подняла глаза и посмотрела на нее в упор, хотя все равно ведь очки.

— Чего?

— А может, ну их… Не будем ни с кем знакомиться?

Анька громко прыснула:

— То есть? А чем тогда заниматься?

— Загорать… Смотреть на море… Ну, читать еще можно, я тебе хорошую книжку дам, хочешь, у меня есть.

— Ага. Забыла уже, до чего они доводят, твои книжки?

Конечно, Анька сразу же спохватилась, прикусила язык и даже смешно взялась пальцами за подбородок. Анька была настоящий друг, и хотя в упор не понимала, почему бы подруге не рассказать ей обо всем в подробностях (ясно же, что так психотравмы сексуального характера переносятся легче, и все реабилитационные программы построены на эффекте катарсиса через публичную вербализацию, а не на чем-то другом), — все-таки, нарвавшись на Марьянино чуть слышное и неопровержимое «нет», больше к этой теме не возвращалась. Разве что вот так, случайно, не подумав.

И на этот случай они тоже очень кстати, зеркальные очки.

— Нет, — даже и ответила Марьяна, как только отпустило, прошло. — Не забыла.

…— Девочки! Дельфины!!!

Жизнерадостный бас, голос хозяина жизни, ее прожигателя и победителя, прокатился за спиной, как штормовая волна, и Марьяна едва не пригнулась, втянув голову в плечи. Обернулась через плечо: за шезлонгами стояли двое Анькиных давешних папиков: лысый, загорелый почти до «тропического каштана» «директор банка» и его приятель, высокий и худой, малиново-обгорелый, с кустистыми блеклыми волосиками на груди.

— Где? — с готовностью откликнулась Анька.

— Во-о-он там, следи за рукой!

Тень от этой самой руки лысого описала полукруг, мазнув по лицу, как тряпка. Марьяна зажмурилась и в этот момент почувствовала, как накренивается ее шезлонг, будто пробитая шлюпка на волне.

— Не туда смотришь, бэби, — приятель «директора банка», облокотившись на спинку, подался вперед и приобнял Марьяну за плечи, разворачивая, как неодушевленный предмет. — В ту сторону гляди! Видишь теперь?

Она вздрогнула, дернулась, как от электрического разряда, сбросила его руку, будто волосатое насекомое, отодвинулась на самый край — и увидела нескончаемую стаю, поблескивающую на солнце округлыми спинами с черными плавниками. Маленький дельфиний ребенок, выпрыгнув из воды целиком, изогнулся над ослепительной синевой.

— Обалдеть! — восторженно выдала Анька. — Скажите, Борис, а это правда, что они иногда нападают на людей?

— Мне рассказывали одну историю…

Не поворачивая головы — очки — Марьяна покосилась на Аньку и увидела, что лысый уже сидит на ее шезлонге, широко расставив коричневые жилистые ноги, между которыми подруге и осталось немного места. Историю он пересказывал интимно-рокочущим неразличимым голосом ей на ушко, и Анька то и дело хихикала через почти одинаковые интервалы, словно отмеренные метрономом.

Шезлонг покачнулся — обгорелый повторил маневр приятеля — и Марьяна вскочила за полсекунды до прикосновения его редковолосой груди и рук.

— Куда ты, бэби?

— В каюту, — ляпнула она. — За… биноклем.

Он тоже снизил голос, подпуская точно такой же нагло-интимной интонации:

— Отличная идея, я с тобой.

Почему я такая дура, тоскливо подумала Марьяна. Почему у меня все равно, как ни старайся, получается подыгрывать этим всеобщим идиотским правилам, выдуманным неизвестно кем? И никому не приходит в голову, что я просто не хочу — на самом деле?! Не хочу!

Она развернулась к нему, и глядя в упор зеркальными глазищами хищной стрекозы, отчеканила:

— Вру. Меня тошнит. И вырвет сейчас. Не надо за мной ходить.

И она пошла прочь по палубе, а любопытные дельфины уже подплыли совсем близко к лайнеру, и в их гладкой асфальтовой коже отражалась морская синева.

До каюты Марьяна, конечно же, не дошла, свернула по дороге, поднялась на верхнюю палубу и, маневрируя между круглыми столиками (в этом, самом крутом кафе лайнера, цены были запредельные и к тому же не действовали студенческие скидки), прошла на нос, привычно проигнорировав надпись «crew only», несколько раз продублированную на каких-то восточных языках. В конце концов, я медик, а не иностранная филологиня. Я не обязана знать.

Здесь у нее с самого начала круиза было любимое место: круглый, похожий на двойной железный пенек (я медик, я не обязана…), выступ у самого борта, возле овального отверстия в нем, куда уходила якорная цепь. В это отверстие, если присесть на выступ и чуть-чуть откинуться назад, прямо в лицо направлялась ровная и прохладная струя вкусного морского ветра. А синь в овальном окошке была глубокой и мягкой, словно прекрасный и мудрый глаз. Взгляд и дыхание моря. И только ты одна, потому что «crew only», да и любой нормальный пассажир круиза с куда большим удовольствием осядет потягивать дорогой коктейль за палубным столиком…

Жаль только, что не было с собой хорошей книжки. Ремарк остался в каюте, а надо бы всегда носить с собой.

Она приблизила лицо к самому окошку (наверное, оно по-морскому тоже как-то называется, но я же медик), и ветер отбросил назад волосы, засвистел в ушах, выпевая красивую песню. Поэтому голоса Марьяна услышала слишком поздно.

Обернулась резко, как будто порывистость движений могла компенсировать опоздание. Они стояли почти вплотную, все трое, нависая тесным полукругом, перебрасываясь смешками и словечками на непонятном языке, но с очевидными интонациями. Трое молодых, голых по пояс, парней разного оттенка темной кожи — наверное, матросы, с тоской подумала Марьяна. Но ведь я здесь пассажирка, должны же они понимать или хотя бы бояться…

Они явно не собирались ни кого-то бояться, ни чего-либо понимать.

Марьяна сглотнула и медленно выпрямилась, ощущая всей кожей, что любое ее движение может стать — непременно станет — для ни решающим сигналом. А виной всему ее же виктимное поведение, она ведь сама сюда пришла, залезла за воспрещающую надпись, она, а не кто-то другой, создала криминогенную ситуацию, и теперь осталось лишь сделать что-нибудь не так, фатально не так… Заговорить с ними? Попытаться апеллировать к своему статусу пассажирки, возможному гневу их начальства, убыткам компании?… или будет только хуже? В конце концов, кто ими дорожит, убыточными студенческими программами… Да и в любом случае, я медик, и мне всегда плохо давались языки.

Один, самый невысокий и щуплый, что-то сказал, и все трое покатились от хохота, сверкая желтыми и нечистыми, но все равно бликующими под солнцем зубами.

Щуплый матрос шагнул вперед, с одного движения оказавшись слишком близко, вплотную, так, что ветер не уносил его запаха, — и под ободряющие, что тут понимать, реплики двух других с размаху смял ее грудь в потных и жестких ладонях.

И стало все равно.

И внутри взорвалось что-то легкое и громадное, будто лопнул дирижабль, распирая ее всю невесомым, гелиевым, рвущимся наружу. Устремилась навстречу нереальная синева вокруг, и солнце ударило прямыми лучами, и все это сфокусировалось, собралось в единый пучок нерассуждающей и непобедимой силы, способной смести все вокруг.

И огромный корабль сотрясло единым ударом, и покатились по палубе какие-то бочки и баллоны, и разметало в стороны испуганно орущие тела, и донесся издалека, наверное, из дорогого кафе, всеобщий вопль и визг, и Марьяна разжала кулак, в котором осталось, прилипнув к ладони, несколько черных курчавых волос.

…Лайнер спокойно плыл себе дальше по синей, немыслимо синей воде. Слепящее солнце стояло в зените, палило в голову и не позволяло открыть как следует глаза.

Она приподнялась на локте и нащупала у основания железного пенька свои очки. С треснувшим посередине правым овальным зеркалом.

(настоящее)

— У нее не было пульса, — говорит Марьяна. — Вообще.

— А ты думала, — пожимает плечами Стас. — Зачем им пульс?

Стас Аньку нервирует. Он — лишний, ненужный, непарный, лучше б его не существовало вовсе, с этими его шуточками, вечными вопросами не в тему и странноватыми интересами, каких нет и быть не может у нормальных парней.

— Искать лучше надо, — огрызается она почему-то на Марьяну. — Врач она, тоже мне.

Игорь обнимает ее со спины за плечи, притягивает к себе. Анька немного успокаивается. За стеклянной стеной торчит квадратный и белый, как айсберг, силуэт вахтерши. Которая десять минут назад вздрогнула и рывком поднялась с пола, отодвинув локтем Марьяну, склонившуюся над ней с паникой в глазах. Не было пульса, ага. А нечего делать вид, будто усиленно учишься и что-то в этом понимаешь.

Припекает внезапное солнце, на мокрой веранде становится жарко и влажно, как в парилке. Андрей курит у перил, старательно не глядя на Марьянку, переживает, дурачок. Анька заводит руки назад, ненавязчиво щупая Игоря кое-где, он немедленно отзывается, словно чертик из магазина приколов, и, конфузясь, крепче прижимается к ней. Забить на все и срочно в номер. Тем более что собачку нашли. Это хорошо, Анька всерьез волновалась за собачку, вернее, за старушек из тридцать первого.

— Пойдем на море? — безразлично предлагает Андрей.

— Пошли, — после паузы отзывается Игорь. — Что еще делать?

Слегка уязвленная, Анька отстраняется от него, искоса глянув через плечо кое-куда: ничего не видно, а жаль. Сбегая вниз по лестнице, она подцепляет за руку Андрея, и тот, глянув недоуменно, следует за ней. Игорь оказывается внизу мгновенно, прыгая через три ступеньки. За ним спускаются Марьяна со Стасом. Долетает обрывок их разговора:

— …только так я и могу объяснить.

— То есть, — голос Марьяны звенит, рука описывает полукруг, — это еще не все?

— Чтобы знать точно, надо выйти отсюда, — Стас делает похожий, но более уверенный жест. — Туда.

— Но это опасно.

— А вот не знаю. У нас хотят создать такое впечатление — это да.

Засмотревшись на них, Анька спотыкается и едва не летит носом в потрескавшийся асфальт, Андрею героическим усилием удается ее придержать. За другую руку ее с некоторым опозданием поддерживает догнавший их Игорь. Анька берет под руки обоих, глупо оно, конечно, и неудобно на узкой дорожке, но ей так хочется. Сквозь мозаику ветвей и листьев просвечивает море, оно сегодня густо-синее, а у горизонта голубое, наконец-то. Игорь смешно сопит, ну да так ему и надо.

— О, — говорит Андрей, — кажется, короткий путь.

Анька смотрит: в кустарник, усыпанный красными листьями и черными ягодами, ныряет узкая лестница с косыми и выщербленными бетонными ступеньками. Выглядит она подозрительно, такая может и вообще никуда не вести, а просто оборваться в особенно колючих кустах. Короче, ее, Аньку, туда не тянет. Но Андрей уже выдергивает у нее руку с таким видом, будто давно об этом мечтал, и шагает вниз. Рука Игоря тоже начинает ерзать, сзади вот-вот подойдут Марьянка и Стас, — а я буду торчать здесь одна, как дура. Анька натягивает на волосы капюшон спортивной курточки и, не отпуская Игоря, отважно ступает на лестницу.

Они спускаются гуськом, впереди маячит ушастый Андреев затылок, сзади неудобно тянется за руку Игорь; в конце концов Анька сама высвобождает ладонь. Кусты подступают вплотную, сверху нависают лапы сосен, с которых то и дело сыплется на голову хвоя, хорошо хоть, что капюшон. Анька на всякий случай поднимает локоть, защищая лицо. Так можно идти вечно. До самого тупика в конце тоннеля.

И вдруг все это кончается одним-единственным шагом, на котором обрываются и ступеньки, и кусты, и сосны — впереди асфальт набережной, парапет и море. Игорь выкрикивает «yes!», Андрей со снисходительностью победителя пожимает плечами. Анька щурится: забыла солнцезащитные очки. Купальник она, кстати, не взяла тоже, ну да кто собирается купаться, холодно уже. Хотя позагорать на таком солнце вполне можно было бы, жаль.

Игорь первый прыгает с парапета на пляж, протягивает руки, Анька садится на корточки, тяжеловато спрыгивает, упираясь ладонью, он ловит ее под мышки и ставит на гальку. Андрей тоже уже внизу, он стаскивает через голову реглан вместе с футболкой, открывая неожиданно крепкий белый и безволосый торс. Подмигивает Игорю, кивая в сторону моря:

— Наперегонки?

— А то! — откликается Игорь радостно, словно пятилетний мальчишка.

Она и сморгнуть не успевает, как оба раздеваются догола — ну да, тоже позабывали в номере плавки — и с оглушительным гоготом несутся по пляжу. На Аньку ни один и не взглядывает напоследок, а ей даже не удается рассмотреть, у кого больше — только сверкают две поджарые бело-розовые задницы. На линии прибоя гогот парней переходит в визг, и оба почти одновременно заныривают рыбкой в волны. Становится тихо.

Анька снимает курточку, выворачивает и стелет на гальку. Садится, обхватывает руками колени и выгибает спину, подставляя солнцу декольте. Мелькает мысль раздеться топлесс, пускай любуются, нудисты хреновы; но нефиг, обойдутся.

Две головы мелькают уже прилично вдали от берега. Следить за ними неинтересно. Как и вообще торчать на пляже одной. Где там Марьянка с этим…?

Оборачивается, смотрит вверх. Набережная пуста. Такое ощущение, будто нигде вообще нет никого, кроме двух глупых голов почти на горизонте.

Солнце палит вертикально, галька уже теплая. Анька перестилает курточку, ложится на спину и закрывает глаза. И мгновенно отключается, как будто не спала всю ночь (ага, если бы!), и ей снится белый лайнер посреди куда более синего моря, и дельфины, и что так будет всегда.

— …абзац, скажи, а?!

— Более чем… бррр!!!

Дикие восторженные вопли обрывают сон мгновенно, как внезапная катастрофа. Анька взвивается и видит рядом два мокрых тела, распластавшихся ничком на гальке, одно длинное, другое покороче, голыми задами к солнцу. Тела урчат, шумно дышат, издают отрывистые междометия. На нее, Аньку, по-прежнему ноль внимания, и это начинает бесить.

— Как водичка? — ядовито спрашивает она.

Отвечают невнятными восторгами. Игорь предлагает ей искупаться тоже, на что Анька даже и не реагирует. Андрей поворачивается набок, подпирает голову рукой и с интересом разглядывает ее. Интерес взаимный, но лежит ушастый так, что не очень-то и рассмотришь.

— А где Марьяна? — спрашивает он.

— Без понятия, — огрызается обиженная Анька.

— Они, наверное, пропустили ту лестницу, — предполагает Игорь. — А по серпантину там черт-те сколько пилить.

— Все равно, по идее, уже должны были дойти.

В голосе Андрея звучит озабоченность и, пожалуй, тревога. Аньку это раздражает, вообще, ее сегодня раздражает практически все.

— А может, они решили уединиться, — с вызовом говорит она. — А что, Стасу же нравится Марьянка. Правда, она у нас совсем не по этим делам, но мало ли, вдруг уболтает?

— Стас кого угодно уболтает, — с хохотком поддакивает Игорь.

Андрею не смешно.

Он садится, зябко передергивает плечами, уже подсохшими и покрытыми гусиной кожей. Потянувшись вбок, подцепляет и подгребает к себе одежду, ловко влезает в джинсы вместе с трусами. Никакого представления о размерах его достоинства Анька так и не получает.

— Стас крейзи, — негромко говорит он, натягивая футболку. — Ищет приключений на свою задницу, блин, и пускай искал бы. Но девчонка при чем?

Игорь встает и идет к своим шмоткам. Смотреть у него не на что, с досадой отмечает Анька, ну да в холодной воде… Вообще-то он вполне себе ничего.

— А может, они на другом пляже.

— Пошли посмотрим.

Анька поднимается, встряхивает курточку. Кожу на груди пощипывает и, скосив глаза, она видит, что все декольте ярко-малиновое, вот черт, заснула тут одна под солнышком. Теперь будет саднить три дня, а потом облезет.

Одевается и застегивает молнию под самую шею.

Игорь и Андрей уже наверху, удаляются по набережной, козлы. Приходится кричать вслед, чтобы соизволили вернуться и протянуть ей руки, помогая залезть; Анька ощущает себя при этом чем-то вроде куля со шмотками из секонд-хенда. Парни ставят ее на ноги и резво топают дальше, и ничего не остается, как увязаться следом.

— Да ну, она бы не пошла, — говорит Игорь. — Такие девчонки не… Отличница, недотрога, трусиха.

— Марьяна? — Андрей хмыкает. — Смеешься?

— Марьянка не трусиха, — встревает Анька, просто чтобы встрять, потому что сколько можно?! — А что такое?

Андрей резко останавливается, поворачивается к ней и, глядя в упор, выдает короткой очередью:

— У Стаса пунктик: выйти из пансионата наружу. Он почему-то думает, что там до сих пор что-то есть. Или вообще все как было. И этот крейзанутый на всю голову может потащить девочку за собой, козел!

— А что там на самом деле? — наивно спрашивает Анька.

— А нифига. Смерть.

Анька по-детски закрывает рот рукой.

— Ерунда, — убежденно говорит Игорь. — Их могло куда угодно понести. Уединились в какой-нибудь беседке. Или в номере, пока нас нет.

Ни Анька, ни Андрей в это не верят. Набережная кончается, последний пролет пляжа между волнорезами точно так же пуст, как и предыдущие. Мальчики притормаживают, переглядываются, молчат.

— Прочешем парк? — предлагает Игорь, и вопроса в его голосе больше, чем настойчивости.

Андрей уничижительно смотрит на него.

— Объявление напишем, — бросает он.

— Кстати, да, — говорит Анька. — Все время кто-нибудь пропадает. Сначала собачка, потом девочка у того мужика… А теперь вот — Марьяна.

— Смотрите!!!

Игорь показывает вдаль поверх решетки, переплетенной ржавой проволокой. Он выше всех, ему видно. Анька не видит ничего, пока не ставит ногу в ячейку и не подтягивается на прутьях, расцарапав и перемазав в ржавчине ладони.

Две тонкие, бестелесные почти фигурки идут, взявшись за руки, прочь, удаляются, колеблются в жарком мареве над асфальтом, и даже отсюда видно, как им хорошо, весело и свободно — там. А за ними, вдогонку, наперерез, наискось — мчится еще один человек, настолько стремительный в движении, что невозможно его рассмотреть, а уж опознать тем более.

Он не успевает.

Двое делают еще один шаг — и внезапно их фигуры искажаются, смазываются зигзагом, и взлетают над головой волосы девушки, а юноши уже не видно вовсе, только размашистый штрих, совсем непохожий на человека…

Анька зажмуривается и страшно, пронзительно кричит.

№ 45, люкс, южный

(в прошедшем времени)

Две минуты назад взлетел самолет Юми. И набирал сейчас высоту, из громоздкой машины превращаясь в серебристую птицу. А если смотреть изнутри, из иллюминатора, то аэропорт превращался из человеческого муравейника в абстрактное сочетание геометрических фигур, а потом и просто в ландшафтную точку чуть поодаль от мозаики прибрежного города, в стороне от изломанной линии берега и глубокой синевы за ней. Такоси любил взлетать. Взрослый человек, ученый, физик — до сих пор по-детски расплющивал нос о толстое стекло, пока самолет набирал высоту.

Но сейчас он никуда не летел. И Юми не летела тоже.

Я не тороплюсь, сказала она, меня не ждут. И впервые за всю вечность их молодой совместной жизни в ее голосе была мягкая рессорная вибрация и прозрачная, непробиваемая изоляционная стена. Юми никогда не позволяла себе чего-то подобного раньше. Но если бы в ней не таилось этой латентной способности к неодолимому сопротивлению, готовой развернуться и явить себя в единственный нужный момент… что ж, наверное, они не были бы вместе.

Она пошевелилась и снова склонила голову на его плечо. Пушистые волосы щекотали шею над воротником; Такоси улыбнулся.

Ему удалось отвлечься, думая о Юми. Отрешиться от главного, думать о котором сейчас уже не имело смысла. Сделаны все нужные звонки, проведены инструктажи и переговоры, предусмотрено все, что он только мог предусмотреть отсюда, на огромном, в полпланеты, расстоянии, — а теперь оставалось только ждать. Одно из самых трудных человеческих занятий, далеко не каждому под силу. Но он, Такоси, справится и с этим. Он должен.

Юми, кажется, заснула. Хорошо, что она здесь.

Мобилка в кармане отдалась виброзвонком, достать ее никак не получалось, чтобы не потревожить Юми. Все-таки он обманул ее, вопреки их тайному договору взял телефон с собой, хоть и держал выключенным вплоть до последнего момента. Она ничего не сказала — но ей было больно, он видел. Из маленькой лжи вырастает большое недоверие, Юми восприняла это именно так. Она ошибается, и когда-нибудь, скоро, он сумеет ей объяснить. Хорошо, что она смогла уснуть. Спи.

— Якутагава-сан?

Он поднял голову, и первым побуждением было шикнуть, выключить этот резкий чужой голос, заставить молчать. Подошедший мужчина был в униформе служащих аэропорта, но что-то в его слишком прямой фигуре, в сомкнутых каблуках было неправильным, непродуманным, выбивалось из цивильного образа. Тем не менее в первые несколько мгновений Такоси с искренностью самообмана смоделировал самый желанный фантастический вариант: администрации сообщили о случившемся, его авторитет и величина в научном мире произвели впечатление, его проблема решена, и сейчас он вылетит ближайшим рейсом.

— Следуйте за мной.

Юми едва ощутимо напряглась и вздохнула во сне.

— Моя жена спит, — вполголоса сказал Такоси. — Скажите здесь.

— Господин Якутагава, следуйте за мной.

Больше не было смысла строить наивные фантастические теории. Такоси достаточно часто приходилось общаться по работе с той единственной структурой, где умели вырабатывать у сотрудников такие вот интонации.

Пушистая тяжесть исчезла с его плеча. Такоси обернулся: Юми сидела прямая, напряженная, и ее глаза были раскрыты так широко, что казались почти европейскими.

— Я с тобой, — неслышно, одними губами сказала навстречу его взгляду.

Но тот человек услышал: там, в их структуре, учат и этому.

— К сожалению, это невозможно, Юми-сан. Вы подождете тут, в зале.

Такоси поднялся:

— Я скоро вернусь.

Маленькая ложь рождает большое недоверие. Юми едва заметно прикусила изнутри губу. И ни слова напоследок.

Пока они пересекали терминал, спускались по эскалатору и петляли по темному коридору, Такоси ни о чем не спрашивал: когда имеешь дело с этими людьми, в расспросах нет никакого смысла. Вынул на ходу мобилку, глянул на номер пропущенного звонка: лаборатория, это могло быть важно. Коротко глянув на сопровождающего — главное, ни о чем не спрашивать, не ставить себя заранее в унизительно-зависимое положение — Такоси нажал ответный вызов. Но мобилка молчала, безнадежно, мертво, без единого сигнала, а когда он посмотрел на нее, уже погас и монитор; Такоси спрятал телефон в карман и ускорил шаги, обгоняя конвоира.

Нужную дверь Такоси узнал сразу: они всегда окапываются за такими вот неприметными узкими дверями без опознавательных знаков. Прошел в тесное помещение, и четверо мужчин в штатском вокруг небольшого конференц-стола кивнули, не вставая. Сел на свободное место, не дожидаясь приглашения. Сопровождающий тут же вышел: мелкая сошка, а может, и вправду сотрудник аэропорта по совместительству, в общем, он не имел больше значения. Такоси ждал.

У одного из четверых за столом пискнула мобилка, и он заговорил с кем-то одними короткими междометиями. Такоси вынул свой телефон: экран снова светился, и не было ни одной причины не перезвонить в лабораторию; не спрашивать же у них разрешения, в конце концов!

— Спрячьте, Якутагава-сан.

Наконец-то они соизволили его заметить.

— Простите, — сдержанно и, как ему казалось, твердо возразил он. — У меня срочное дело.

— Сожалею, но это обусловлено требованиями государственной безопасности. Спрячьте. У нас к вам никак не менее срочное дело, господин Якутагава.

Он пожал плечами и сунул трубку в карман:

— Я вас слушаю.

Тот, кто говорил по телефону, тоже спрятал мобилку и поднялся из-за стола. Остальные трое вскинулись за ним, синхронно, будто электронные солдатики. По крайней мере ясно, кто здесь старший по званию. Генерал, внутренне усмехнулся Такоси.

— Пройдемте в диспетчерскую.

По ту сторону стола обнаружилась еще одна дверь, невидимая, потайная, она бесшумно разъехалась перед ним: у них всегда так, они любят внешние эффекты. Четверо в штатском прошли внутрь, и Такоси последовал за ними — в огромное помещение, набитое до отказа новейшей электроникой: тоже классика жанра, чрезмерная, кичевая, давно уже набившая оскомину. Насколько эргономично, ничего лишнего и нефункционального, устроен научный мир — настолько же безвкусно и грубо эти пускают пыль в глаза. И тоже на средства налогоплательщиков, только последние в данном случае традиционно меньше и реже высказывают свое недовольство.

— Информация пока не подтвердилась, — генерал обращался к подчиненным, но раз Такоси позволялось это слышать, значит, оно предназначалась и ему. — Идет проверка квадрата F-9.

Он широким жестом указал на ближайший монитор, где раскинулась панорама здания аэропорта, смешно расчерченная в клеточку. В одной из них, с самого краю, мигал зеленый огонек.

— Утечки не было?

— Мы следим за этим. Сотовое покрытие по зданию заблокировано, телетрансляции перекрыты… на случай, если эти дорвутся до эфира. Маловероятно, но мы должны учитывать.

— Главное — не допустить паники, — теперь генерал обращался к Такоси лично, и эта перемена вектора была столь неожиданной, что он едва не вздрогнул. — И в самом аэропорту, и по стране в целом. Подобные провокации как раз и имеют целью дестабилизацию общества, вы как ученый должны понимать.

От него ждали прямого вопроса, и Такоси, устало вздохнув, его задал:

— Что у вас происходит?

Ответил уже не главный, другой:

— Поступил анонимный сигнал о том, что в аэропорту заложено взрывчатое вещество. Источник и достоверность проверяются. Вас привлекли как специалиста по инженерной безопасности, Якутагава-сан. На случай, если угроза подтвердится.

Он кивнул, отметив про себя, что не очень-то и удивлен, не говоря уже о страхе. Слишком много развелось в мире тех, кому непременно нужно что-нибудь взрывать, сжигать, таранить самолетами, уничтожать тем или иным способом ради той или иной высокой идеи… и слишком много тех, чей священный долг — помешать им это проделать. Вторые уравновешивают первых: взаимовыгодный баланс, чересчур точный, чтобы теоретически представляться естественным. Вечная и плодотворная война, жизненно необходимая и тем и другим. Но причем тут я?

Зеленый огонек на мониторе переполз в соседний квадрат. В то самое место, геометрически прикинул Такоси, где осталась ждать Юми. Хотя нет, кажется, это ниже уровнем. Точно под ней. А здесь, конечно, все укреплено и бронировано по высшему разряду, практически бункер. Они умеют окопаться так, чтобы не подвергаться опасности ни в коем случае.

— Моя жена, — ровно сказал он. — Приведите ее сюда.

Никто не отреагировал. Генерал снова говорил по телефону, организовали же они здесь каким-то образом локальное покрытие, вернее, отвечал редким пунктиром междометий на чей-то рапорт или предписание. Двое пристально изучали всплывающие на мониторе окна, где увеличивался то один, то другой фрагмент ничего не подозревающего аэропорта, и только четвертый смотрел в упор на Такоси. Смотрел с угрюмым безразличием, как на нечто малоинтересное и пока ненужное, однако требующее контроля.

Логично было бы дождаться, когда освободится главный, и поговорить непосредственно с ним. Но это значило бы — встроиться в их иерархию, признать субординацию, принять чужие правила. И он сказал безадресно, обращаясь сразу ко всем, к системе в целом — которая не имела никакого права ангажировать его, ученого мирового уровня, просто так, не спрашивая согласия и не предлагая условий:

— Первое. Вы доставляете сюда, в безопасное место, мою жену Юми-сан. Второе. Как только ситуация будет урегулирована, я должен немедленно вылететь в головную лабораторию проекта «Синтез-прогрессор». Первым же рейсом.

И уточнил, подчеркнул, морщась от кичевого перегиба, преувеличенности стилистики — но иначе до них никогда не доходило:

— Речь идет о безопасности всего человечества.

Генерал бросил последнее междометие и опустил руку с мобилкой. Усмехнулся и сообщил с удовлетворенной усталостью, как если бы скатился только что с податливого женского тела:

— Вычислили его. Мальчишка баловался, подросток, хакер прыщавый… Всем отбой.

Такоси смотрел, как они на глазах расслабляются, оплывают, жужжа необязательной болтовней, расстегивая воротнички. Он стоял среди них невидимый, неслышимый, несуществующий.

Ему даже не указали на дверь.

(настоящее)

Юми бежит наискось по склону, сквозь кусты и хлесткие ветви, сквозь паутину и мокрые листья, залепляющие лицо, фотоаппарат бьет по груди, трава и грязь скользят под ногами, и все равно уже не успеть, никак не успеть. Но она не остановится. Это последнее, что она еще может.

Уже прорвавшись на набережную, она падает, неровный, как наждак, асфальт рвет тонкую ткань брюк, сдирает кожу с колена. Юми поднимается и бежит дальше. Туда, в конец, в тупик, где они сгрудились толпой у решетки, и уже поздно.

Проталкивается сквозь спины молча, локтями и всем телом, она просто не помнит нужных слов на чужом языке. Заметив ее, высокая полногрудая девушка шарахается в сторону, как будто соприкоснуться хотя бы краем рукавов — смертельно опасно.

Вторая девушка, тоненькая, с длинными прямыми волосами, лежит навзничь, ее глаза полуоткрыты и смотрят вверх одними белками, голубоватыми, как небо. Чья-то рука оттягивает ее нижнее веко.

Рука Такоси. Юми только сейчас видит его, сидящего рядом на корточках, почти незаметного в толчее. Живого.

Она делает еще пару неверных шагов, хватается за решетку и медленно опускается на асфальт. Фотоаппарат ударяется о набережную с глухим стуком.

— Нужен врач, — негромко говорит Такоси, поднимая голову. Юми он не замечает, но это и неважно.

— Марьяна и есть врач, — хмуро бросает один из парней, невысокий, с оттопыренными ушами.

— Я тоже, мы вместе учились! — полногрудая девушка храбро выступает вперед. И спрашивает неслышным детским шепотом: — А она живая вообще?

На прозрачной шее лежащей девушки отчетливо проступает под кожей выпуклая синяя жилка. На глазах у Юми она дергается один-единственный раз. И после целой неподвижной вечности — снова.

— Да, — говорит Такоси.

Все взгляды прикованы к ней. И никто не оглядывается назад, вовне, за решетку. Никто не спрашивает о том парне, который держал ее за руку тогда, когда Такоси увидел их с открытого витка парковой дорожки, вырвал руку у Юми и рванулся к ним, туда, наперерез по склону, не разбирая дороги. И, оказывается, все-таки успел. Хотя бы наполовину.

Она смотрит. Точно такая же набережная, как и по эту сторону, только оглушительно пустая, и колеблется воздух над разогретым асфальтом, и блестящие лужи не отличить от миражей. На автомате, не отдавая себе отчета, Юми расчехляет фотоаппарат и делает длинную, как автоматная очередь, серию снимков.

Такоси оборачивается на звук. И кратко, едва заметно кивает.

Девушка сидит на корточках перед подружкой, стискивая в пальцах ее запястье, и кажется, будто она сосредоточенно жмет на какие-то невидимые кнопки, скрытые под кожей. От усердия ее рот полуоткрыт, как у ребенка. Та, вторая, лежит неподвижно, и ее разметавшиеся волосы образовывают на асфальте геометрически правильный закрученный вихрь.

— А может, лучше отнесем ее в пансионат? — несмело предлагает высоченный парень.

Все вопросительно смотрят на Такоси. Точно так же, как смотрит на него сама Юми — когда он один знает, что нужно и как правильно сделать, то есть всегда. Но сейчас, — она чувствует это остро, будто мгновенный электрический разряд пронзает насквозь, — он ничего не знает. И дорого бы заплатил за то, чтобы ни сейчас, ни позже не решать за других.

— Да, конечно, — ровно отзывается он. — Только…

Он не успевает договорить.

Лежащая девушка внезапно вздрагивает всем телом, садится одним резким движением, и волосы, описав в воздухе дугу, ложатся ей на спину.

Она медленно поворачивает голову, взглядывая на каждого в упор, и глаза у нее странно яркие, словно обработанные в фотошопе флюоресцентным фильтром. Юми не выдерживает ее взгляд, опускает глаза.

Звенит резкий, тоже слишком яркий, усиленный голос. Именно то, о чем все они, остальные, боялись спросить:

— Где Стас?

И после паузы, требовательно:

— Что с ним?!

Все молчат.

— Я не успел, — медленно, как будто с трудом подбирая чужие слова (он, в совершенстве владеющий языком!) отвечает Такоси. — Я должен был заранее… перед… предупредить.

Девушка по имени Марьяна отмахивается резко, почти враждебно:

— Вы тут не при чем. Он знал.

— И какого черта поперся? — спрашивает студент с оттопыренными ушами, Юми не помнит его имени.

Марьяна поворачивает голову и смотрит на него снизу в упор, сощурившись, словно прицеливаясь. Отвечает раздельно, с настоящей ненавистью:

— Потому что не все трусы.

— Марьянка… — начинает вторая девушка, укоризненно, испуганно. Осекается, не продолжив. Поднимается с корточек и отступает на шаг.

Они стоят вокруг нее, беспомощные, словно стадо каких-то домашних животных, потерявшихся, отбившихся от хозяина. Высокое солнце минимизирует их тени. Море болезненно сверкает — по эту сторону решетки точно так же, как и по ту.

Такоси протягивает руку и касается Марьяниного запястья. Она отдергивает кисть, как от ожога — и неожиданно порывисто встает на ноги.

Высокий парень подается вперед, поддерживает ее за локоть:

— Сможешь идти?

Она отталкивает его с такой силой, что парень на миг теряет равновесие — а сама уходит прочь неправдоподобно легкой, все ускоряющейся походкой, будто собирается взлететь, и совершенно не верится в ее недавние голубовато-белые глаза, обращенные к небу. Маленькое стадо, переглянувшись, вразнобой устремляется за ней. Такоси выпрямляется и смотрит им вслед.

А затем впервые за все время оборачивается к ней, Юми.

— Он погиб? — спрашивает она почти неслышно.

Такоси молчит. Слишком долго для такого короткого и однозначного ответа:

— Да.

За его спиной уходит в перспективу асфальтовая набережная, уже пустая — студенты успели свернуть вбок, на лестницу или тропинку на склоне — серая лента между слепящим морем и пламенеющим кустарником на склоне, и он стоит совершенно один, маленький, бессильный против всего, что навалилось вокруг. Юми впервые видит его таким, своего мужчину, единственного, надежного, всемогущего, повелителя тайфунов, волн и ее собственной судьбы. Но того Такоси больше нет. Ничего он не смог предотвратить, и даже предупредить никого не сумел так, чтобы ему по-настоящему поверили. Тесным остатком мира, со всех сторон окруженным смертью, управляет не он, и это данность, с которой придется смириться. И Юми пока не знает, как.

Она может только быть рядом — такая же маленькая, слабая, потерянная. Особенно если смотреть откуда-то сверху отрешенным панорамным взглядом.

Юми вздрагивает, судорожно сжимает пальцы Такоси и запрокидывает голову.

Человек стоит на склоне, на том самом открытом витке дорожки, откуда они с Такоси увидели парня с девушкой, перелезающих через решетку. Хорошее место, она еще хотела поснимать оттуда море, горы и тонкую линию пляжа… Человек смотрит. А его самого против света невозможно разглядеть.

— Идем, — говорит Такоси.

…Когда они поднимаются наверх, он еще там, он ждет их, удобно откинувшись на спинку скамьи под сосной, чья крона отбрасывает на его лицо игольчатую тень, а ветер с моря шевелит импозантные волны седых волос. Писатель, узнает Юми, самый уважаемый человек здесь, сенсэй. Кивает, опускает глаза и отступает в сторону, в почтительную невидимость женщины при серьезном разговоре мужчин.

— Вы все видели? — отрывисто спрашивает Такоси.

Писатель отвечает своим вопросом:

— Он жив?

И снова Такоси думает чуть дольше, чем, казалось бы, необходимо:

— Нет.

— Жаль. Такой хороший, умный, пытливый мальчик. А девушка?

— Девушка жива.

— Я видел. Что с ней?

— Пока не знаю.

Такоси наконец-то догадывается присесть рядом на скамью и уже не выглядит мальчишкой-учеником перед сенсэем, но это ничего не значит. На самом деле, всей кожей чувствует Юми, он рад наконец-то встретить того, кто старше и умнее, отчитаться обо всем, что ему известно, сбросить груз. Она прикусывает губу. Мужчина не имеет права на подобную слабость.

— Якутагава-сан, — говорит писатель, с трудом и смешным акцентом выговаривая его имя, — расскажите мне, пожалуйста, как это случилось. На синтез-прогрессоре. Я не уверен, что остальные готовы это услышать, тем более от вас… но мне расскажите. Я ни в коем случае не подозреваю вашей личной вины… я просто хотел бы понять. Это важно.

Такоси выпрямляется и начинает говорить. Он отвечает подробно, и половина его слов, наверное, специальных научных терминов, проходит мимо Юми, как бессмысленный шум; если б она как следует знала язык… Она может только смотреть, изучать до черточки его лицо, следить за шевелением губ. И снова он кажется ей похожим на ученика, твердящего урок, на студента, сдающего экзамен. Сенсэй понимающе кивает — хотя как он может понимать, гуманитарий, писатель?… Такоси заканчивает, и несколько длинных мгновений они оба молчат.

— Значит, там, — писатель не подкрепляет своих слов никаким жестом, но понятно и так, — действительно ничего не осталось? Это абсолютный факт?

— Возможны другие «слепые пятна». Но на большом расстоянии отсюда.

— А…? — на этот раз он ограничивается только направленным взмахом руки, без слов.

Такоси пожимает плечами:

— Я не советую вам проверять.

— Но девушка осталась жива.

Они смотрят друг на друга, и между их взглядами растет явное, зримое, словно колебание воздуха над горячим асфальтом, напряжение. Юми еще не понимает сути их противостояния, даже конфликта, но знает точно — Такоси первым опустит глаза.

Она отходит в сторону, в густую сосновую тень. Расчехляет фотоаппарат и переключает на режим просмотра. Все равно ничего не могло получиться, но…

Чуть слышно вскрикивает, и оба — писатель и Такоси — мгновенно оказываются у нее за спиной.

— Вы видите? — негромко спрашивает писатель.

Такоси видит — и молчит. Юми дает максимальный зумм, увеличивая штрихпунктирную, почти неуловимую мальчишескую фигуру на асфальте. Полусидящую, приподнявшуюся на локте.

— Идемте ко мне в номер, — предлагает, нет, приказывает писатель. — Перебросим на мой ноутбук, рассмотрим как следует. И надо срочно поднимать людей на поиски.

— Это опасно, — сквозь зубы выговаривает Такоси.

— Это необходимо.

Он уже идет вверх по дорожке, наклоняя вперед благородную голову седого льва, и Юми с Такоси поднимаются следом, почти срываясь на бег, словно свита за императором. Солнце пронзает кроны деревьев, тень пятнает дорожку, и опавшие красные кленовые листья горят на ней, как драконьи следы. На Такоси Юми не смотрит.

На веранде пансионата много людей: близится время обеда. Писатель проходит сквозь них, не замечая никого, и за ним, будто пенный след за кораблем, поднимается неясный ропот — Юми не может разобрать отдельных слов. Входит вслед за ним в стеклянную дверь и чуть не врезается в спину писателя, который останавливается внезапно, на полушаге, как если бы в нем выключили движение, прекратили подачу энергии и сил.

На стене снова белеет объявление. Рядом никого нет — все уже, наверное, успели прочесть. Желтая кнопка-смайлик, синий маркер, печатные разборчивые буквы.

ВНИМАНИЕ ВСЕМ!!!

ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК!

ПОИСКОВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ОТПРАВЛЯЕТСЯ СЕГОДНЯ В 14.00. ОБЩИЙ СБОР И ИНСТРУКТАЖ ДОБРОВОЛЬЦЕВ В № 47, ЛЮКС, ЮЖНЫЙ. ПРИ СЕБЕ ИМЕТЬ СРЕДСТВА ИНДИВИДУАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ (БОЛОНЬЕВАЯ ОДЕЖДА, ЗАКРЫТАЯ ОБУВЬ, ПЕРЧАТКИ, МАСКИ).

ЯВКА ОБЯЗАТЕЛЬНА.

За ее спиной негромко и страшно по-японски ругается Такоси.

Писатель молчит.

№ 47, люкс, южный

(в прошедшем времени)

— Оригинально, — оценил писатель.

Отсюда, с крыши центрального корпуса, открывался шикарный вид на студенческий городок, похожий на дорогой отельно-ресторанный комплекс — со всеми этими стеклянными куполами в зелени, кортами, стадионами и ярко-синими глазами бассейнов. Вертолет, стоявший точно посередине площадки, ненавязчиво начал крутить лопастями, и волосы Юлечки взлетели, облепили ей лицо. Она мило засмеялась, пытаясь привести себя в порядок.

— Прошу вас, — широким жестом пригласил проректор по учебной части. — Ваш визит — огромная честь для нас, мы надеемся, что и вы сохраните наилучшие воспоминания. Наш пилот доставит вас в любую точку планеты.

Стрекозообразный очкастый пилот картинно помахал из кабины перчаткой, похожей на бейсбольную рукавицу. А не слетать ли, скажем, в Антарктиду? — хулигански подумал писатель. Впрочем, нет; жалко Юлечку в ее легком платье.

Издатель смотрел на вертолет глубокомысленно, не говоря ни слова. Он чересчур перебрал на банкете, чтобы как-то на что-либо реагировать, но глубокомысленный вид у него пока получался.

Его писатель впихнул в вертолет первым. Потом галантно подсадил Юлечку, правда, с другой стороны ее не менее галантно пощупал проректор. Наконец, сел сам, попозировал, приложив ладонь к илюминатору, проректорской цифровой мыльнице и кивнул на вопросительный взгляд очков обернувшегося пилота:

— Домой.

Пилот ничего не переспросил и не уточнил: видимо, его неплохо проинструктировали. снова повернулся к своим бесчисленным клавишам, циферблатам и бегущим цифрам. Вертолет зажужжал громче и почти мгновенно, гораздо раньше, чем писатель ожидал, оторвался от крыши, оставляя внизу проректора, чьи редкие волосы и галстук смешно затрепетали на ветру.

Писатель смотрел с интересом, как человечек внизу уменьшается в точку, как съеживается крыша, экономно группируется, стягивается студенческий городок, превращаясь в пестрое пятнышко чуть поодаль от пестрого же материнского пятна города. Взлет вертикально вверх — полезное упражнение для всякого, у кого еще остались иллюзии относительно собственной значимости и величины.

— Здорово! — восхищенно прошептала Юлечка, вытягивая шею над плечом пилота. Похоже, она испытывала по поводу взлета совершенно другие эмоции. А издатель вообще не испытывал уже никаких и мирно всхрапывал, прислонившись виском к стеклу. Время от времени его кадык дергался со странноватым звуком, и Юлечка предусмотрительно отодвинулась, естественным образом прижавшись горячим бедром к писателю. Он не возражал, хотя удовольствие от таких диспозиций давно уже получал чисто умозрительное.

Ландшафт внизу превратился в абстрактную геометрическую композицию, сбрызнутую манной кашей редких облаков, и смотреть в иллюминатор стало неинтересно. Не задумываясь, на автомате, писатель раскрыл барсетку и сунул руку внутрь в поисках ридера. Тоска по тексту перед глазами, экзотическая потребность, стремительно уходящая в прошлое: хотя, казалось бы, смена всего лишь носителя с бумажного на электронный не должна была что-то радикально изменить. Однако читали теперь и вправду в разы, на порядок меньше, чем каких-то пару десятков лет назад — бесконтрольный текстовый вал в сети быстро сделал свое дело. Писатель и сам с куда большим удовольствием перечитывал старые бумажные книги, чем давал себе труд разыскивать что-то стоящее внимания в электронке. В том числе, кстати, и собственные — а почему бы и нет? Надо было прикарманить в университете один экземпляр; хотя можно себе представить, сколько там еще опечаток внутри…

В ридер он, правда, скачал недавно новую монографию о своем творчестве, руки до которой уже с полгода не доходили. Лететь нам, прикинул он, никак не меньше сорока минут. Сойдет, должно хватить.

…Его разбудила Юлечка, отчаянно тряся за плечо и полушепотом, зато прямо в ухо, выкрикивая его имя-отчество. Писатель сморгнул несколько раз; снилось ему что-то мутное, улетучившееся и памяти в момент пробуждения. Писатель потянулся, и ридер соскользнул с его колен куда-то под сиденье. Автоматически нагнулся поднять, одновременно пытаясь вникнуть в смысл бессвязного шепота Юлечки, и мимолетно взглянул в иллюминатор.

Там, внизу, была сплошная синева, подернутая серебряными бликами. Они летели над морем. Вдали от каких-либо берегов.

Писатель вопросительно посмотрел на Юлечку, и она зашептала заново, честно стараясь, все-таки ее этому учили, четко излагать и артикулировать:

— Мы свернули куда-то не туда. Я не сразу заметила, только когда началось море, и еще сначала думала, что это… в общем, простите, что не сразу вас разбудила. Я спрашивала у пилота, — она боязливо покосилась на оного, не поворачивая головы, — но он не отвечает. Он вообще молчит.

Пилот действительно молчал. Неподвижная, чуть склоненная вперед кожаная спина, в которой и раньше можно было заподозрить угрозу, рука на пульте управления, похожая на опасное морское животное, и плюс еще эти его невидимые сейчас опереточные летные очки. Значит, вот оно как бывает. А кто-то сомневался в своей значимости. Выходит, я еще кому-то нужен — до сих пор. Интересно, кому: нет, ну не стало бы руководство солидного университета организовывать похищение, да еще такое экзотическое, наверняка их тоже обманули, подменили пилота… Писатель усмехнулся собственному тщеславию, неуместному, парадоксальному да и попросту глупому. Надо что-то делать. Брать контроль над ситуацией, пока это вполне реально. Нас трое, он один.

Издатель по-прежнему безмятежно дрыхнул; его мы вычеркиваем, минус один. Юлечка смотрела расширенными глазами, ну да ладно, ее можно как-то мобилизовать и приспособить к делу, она, по крайней мере, из тех, кто всегда четко выполняет указания. Дело за малым: решить, что именно теперь делать. Самому.

Ничего минимально разумного в голову не приходило; впрочем, абсурдная ситуация диктует абсурдные решения. Писатель нарочито зевнул и выговорил громко, лениво, обращаясь к пилотскому затылку:

— Кажется, я задремал… Куда мы направляемся? На курорт?

Естественно, никакого ответа. Чуть больше напряжения в кожаной спине… хотя из чего это видно? — явная игра фантазии, от ее недостатка ты не страдал никогда. Еще на полтона повысил голос:

— Вы меня слышите?

А теперь в безграничной наивности как бы символически, но на самом деле весьма жестко постучим его по плечу.

Пилот вздрогнул, но, вопреки ожиданиям, не обернулся, а наоборот, подался вперед, завис на несколько секунд над штурвалом — и тяжело рухнул ничком на циферблаты и пульт.

Юлечка тихонько вскрикнула.

Писатель привстал, взялся за кожаный воротник, примерился и рывком перевернул его, тяжелого рослого мужчину, лицом вверх. По левой половине круглых очков расходились трещины, похожие на значок «мерседеса», и очень не хотелось снимать их с него, эти ненастоящие очи. Но писатель все-таки сдвинул их на лоб, скользкий от холодного пота. Увидел закатившиеся белки в красных прожилках лопнувших сосудов.

— Мертвый? — шепотом спросила Юлечка.

Писатель пожал плечами. Строго говоря, не имело особого значения, мертв ли пилот окончательно или подлежит реанимации, подумал, удивляясь собственному цинизму. Равно как и причины того, что с ним случилось. Значение имели бесчисленные кнопочки на пульте и циферблаты с дрожащими стрелками, — в которых он, гуманитарий до мозга костей, единственный писатель восточно-европейского сегмента и один из пересчитанных по пальцам в мире, ничего не понимал. И еще синяя водная гладь внизу.

Зашевелился сонный издатель, издал (ха-ха) непотребный звук, выпрямился на автопилоте (еще раз ха-ха) и, наконец, открыл глаза. Обвел блуждающим взглядом кабину и уставился в упор на запрокинутую серую физиономию пилота, трезвея на глазах.

— Надо связаться с землей, — неожиданно деловито предложила Юлечка. — Сообщить им.

— Да, — горячо поддержал издатель, хватаясь за подарочную возможность поруководить процессом. — Займитесь, Юля.

А толку? — думал писатель, глядя на далекую серебристую рябь внизу; ему впервые пришло в голову, что это, наверное, никакая не рябь, а высокие штормовые волны. Ну допустим, кто-то будет знать, что мы летим над неизвестным морем с мертвым пилотом в кабине. И даже если запеленгуют, определят наше местонахождение — чем они, с земли, реально смогут нам помочь? Будут командовать, на какие кнопочки нажимать и в какую сторону крутить штурвал? Или посоветуют попрыгать в воду, нацепив спасжилеты. Кстати, неплохая мысль, жилеты где-то здесь должны быть… и парашюты, кстати, тоже…

Юлечка отчаянно сражалась с мобильным — и проигрывала, судя по все более отчаянному лицу, по слезам, дрожащим в ее глазах. Издатель, бледно-зеленый, судорожно сглатывал, борясь с тошнотой и старательно не глядя ни в иллюминатор, ни на тело пилота. А он, писатель, раздумывал неспешно, праздно, так и эдак поворачивая происходящее, прикидывая варианты развития сюжета, — и в его нерушимой невозмутимости, он отдавал себе в этом отчет, не было ни капли мужества или отваги.

Просто он давно отвык воспринимать жизнь как-то иначе, нежели материал для литературы. Он вообще давным-давно разучился жить.

Вертолет летел целеустремленно и ровно, и сине-серебряные волны заманчиво блестели внизу.

(настоящее)

У него еще остается пару десятков минут — пропущенный обед, и черт с ним, — чтобы привести в порядок мысли и ощущения, примириться, подготовиться, решить. Впрочем, о настоящем решении речь не идет, можно лишь согласиться с навязанной ему неизвестно кем ролью или отказаться, отступить. Вопрос, что более достойно.

Огромный фотоаппарат маленькой японочки лежит на журнальном столике посреди писательского люкса, держась недлинным шнурком за ноутбук. Уже, наверное, перекачалось. Писатель отсоединяет шнурок и подходит с ноутбуком к окну, уже понимая, что эти фотографии мало что способны изменить. Прикрывает портьеру, заслоняясь от солнца.

Там практически ничего и нет. То, что на маленьком мониторе видоискателя казалось мальчишеской фигурой, в увеличении распадается на штрихи и пятна, теряет очертания, размывается крупным зерном. И чем крупнее увеличение, тем фантомнее и приблизительнее то, что он надеется увидеть.

Но этот мальчик действительно там. И по большому счету никому не известно, что с ним случилось.

Японский физик, прежде чем уйти на обед со своей маленькой женой, оставившей писателю фотоаппарат, — долго и гневно, нервно подбирая слова, втолковывал, как это глупо, безответственно, преступно. Что студент стопроцентно погиб. Что погибнут все, кто поверит и пойдет.

Он может быть прав. Но дело даже не в этом.

Объявление в вестибюле. Все, кроме японцев, уверены, что именно он его и написал; но он сам-то знает. И японцы, если что, могут подтвердить, а главное — знают тоже.

Писатель захлопывает крышку ноутбука и выходит на балкон. Светит яркое, почти летнее солнце, пахнет морем и югом, точь-в-точь как на тех дорогих курортах, где он привык проводить несколько месяцев в году. Потому что мог себе это позволить и только, — хотя и говорил в интервью, будто на море ему лучше всего пишется. На самом деле ему давно писалось с одинаковой профессиональной выработкой где бы то ни было. Кстати, последние несколько дней, по-прежнему не работая, он не чувствует при этом зыбкой фантомной неустроенности, не говоря уже о боли. Втянулся на удивление быстро. Литературы в его жизни больше нет, и черт с ней.

Зато проявилась сама жизнь.

В дверь люкса стучат. Сначала робко, потом вопросительно-требовательно. Писатель выдерживает паузу и идет открывать. По дороге смотрит на часы: до четырнадцати-ноль-ноль еще минут десять. Кто у нас такой нетерпеливый?

Открывает.

— Вы разрешите?

— Да, конечно, — машинально отвечает писатель, смаргивая, стараясь не пялиться во все глаза. Не ожидал. Кого угодно, только не…

Завхоз проходит в номер бочком, сжимая под мышкой шахматную доску. Осматривается по сторонам восхищенно, как если бы попал в бог весть какое великолепие, как будто и не был здесь никогда. Писатель предлагает ему присесть, но старик словно и не слышит, а может, стесняется своего темно-зеленого комбинезона, заметно заляпанного грязью. И в самом деле — он-то зачем здесь?

— Как вам тут живется? — прорезается завхоз неожиданно будничным, деловым тоном. — Проводка, сантехника — все исправно?

— Спасибо, все хорошо, — отвечает писатель. — А…

— Зашел проверить, — предупреждает старик его вопрос. — Все-таки вы уважаемый человек. Не каждый день.

Его пальцы неосознанно барабанят по шахматной доске. Писатель перехватывает взглядом этот жест:

— С удовольствием предложил бы вам сыграть, но, к сожалению, я жду сейчас посетителей. Много людей.

— К сожалению?

Старик безошибочно вычленяет главное, случайное, выболтанное. Разоблаченный писатель разводит руками:

— Откровенно говоря, я предпочел бы партию в шахматы с вами. Но увы. Может быть, я загляну к вам вечером.

Если буду жив; старая интеллигентская присказка привязывается к концу фразы, как немое «е» в европейских языках. Завхоз смотрит в упор — так, будто ее услышал. Несколько раз мелко согласно кивает:

— Заходите. Мне как раз сегодня кое-что, — подмигивает, — привезли из города. Продегустируем.

— Откуда?!

Писатель подается вперед — но завхоза уже нет, и непонятно, когда он успел исчезнуть, откланяться, попятиться за дверь со своими шахматами. И если распахнуть дверь в коридор — писатель чуть было этого не делает, хотя оно было бы совсем уж глупо, — его, конечно, не окажется и там. «Эти, которые вместо людей», — говорил, помнится, завхоз об остальном здешнем персонале; но он и сам, похоже, чистая функция, а не человек. И приходил с единственной целью: произнести слово «город» — не поясняя контекста. Плюс добавочная, необязательная опция шахмат.

В дверь снова стучат, но писатель не трогается с места. Бросает через плечо:

— Войдите.

— Можно?

Это студенты. Двое ребят и одна девочка, курносенькая в каштановых кудряшках. Та, вторая, не пришла, отмечает писатель, странно, почему она?… — и тут дверь снова скрипит, входят уже без стука двое мужчин, чиновник с актером. Им дышат в спины старушки, вернее, шумно сопит одна, крупная, возмущавшаяся тогда в кинозале. У нее на руках вываливает язык та самая собачка. Вторую старушку не слышно и почти не видно.

Стоять к ним спиной уже неприлично; писатель разворачивается и делает шаг навстречу посетителям. Автоматически включается режим движений и жестов, с какими он привык принимать у себя прессу или высокопоставленных читателей, даже баритон рокочет на полтона ниже обычного, поставленный, артистический. Единственное, в памяти нет ни одного обкатанного текста, подошедшего бы к данной ситуации. Значит, будем импровизировать.

— Проходите, рассаживайтесь. Я рад, что вы пришли. Вопрос серьезный, и решить его мы можем только коллегиально, то есть все вместе…

Поток ни к чему не обязывающих слов, которые, он знает, в процессе производят впечатление авторитетных и содержательных. Дверь осталась полуоткрытой, и краем глаза писатель отмечает, как в проеме появляются двое мужчин: отец рыжих брата и сестры — один, без жены и детей, и папа черненькой девочки — без дочки. Из коридора доносится шум движущейся толпы: вваливаются ролевики, их еще больше, чем всегда, ага, с ними маленькая встрепанная женщина, похожая на воробья — без мужа. Все, ну, почти все успели кого-то потерять по дороге. Найти гораздо сложнее. Особенно когда предстоит еще определиться, стоит ли искать.

А японской пары до сих пор нет, хотя уже семь минут третьего, японцы должны бы ценить точность. Тем более что они живут в соседнем люксе, может быть, стоит выйти, постучаться к ним?… писатель отбрасывает эту мысль, неуместную, ненужную. Если захотят, придут сами, а если не захотят — так даже лучше, нет смысла лукавить с самим собой.

И еще нету беременной женщины, его соседки по столику… как давно он ее не видел, успел соскучиться, вот что значит пропустить обед…

Без нее он почему-то категорически не может начать.

Бессодержательный текст провисает, буксует; писатель прокашливается и снова предлагает вошедшим садиться, хотя сесть в его так называемом люксе уже некуда. Возникший только что в проеме хмурый мужчина с помятым лицом и хвостом на затылке — женщина-воробей не смотрит в его сторону, — прислоняется к дверному косяку и бросает в образовавшуюся паузу, словно камень в пруд:

— А теперь скажите конкретно, что там случилось.

К счастью для писателя, отвечать ему начинают все сразу, образуя нестройный гул, белый шум, лишенный внятного смысла. Люди любят демонстрировать свою информированность, причастность. Особенно там, где на самом деле никто не знает ничего. Но постепенно они стихают, сходят на нет, и дальше уже некуда тянуть.

Писатель берет с журнального столика фотоаппарат японки — всегда чувствуешь себя увереннее с артефактом в руках — и начинает говорить, и первое же его слово включает абсолютную, стерильно-операционную тишину:

— Мальчик вышел наружу. Неизвестно, что именно там с ним случилось. Но есть основания предполагать, — фотоаппарат чуть приподнимается в руках, — что он жив. А значит, мы не можем позволить себе не предпринять попытки его спасти.

Японец так и не пришел, и некому возразить — все остальные способны разве что слушать, внимать, пропитываться, как губка, его точкой зрения. Возможно, он и начнут возмущаться — потом, расходясь по своим номерам. Впрочем, кто ж им позволит сейчас разойтись?

— Мы отправляемся на поиски немедленно. Поскольку в нашем распоряжении лишь самые простые средства защиты, такая экспедиция представляет опасность, я не имею права это от вас скрыть. Потому пойдут только добровольцы. Только мужчины, — уточняет он неизвестно зачем и почему.

Той женщины по-прежнему нет. И это уже тревожно и даже страшно.

— Можно вопрос?

Один из студентов, невысокий, ушастый. У таких мальчиков всегда есть вопросы, и писатель кивает чуть барственно, как на встрече с читателями:

— Спрашивайте, я готов.

— Так это все-таки вы писали те объявления?

Снова падает тишина. Хороший вопрос, интересный всем.

И писатель не раздумывает над ответом:

— Да.

№ 48, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

С утра шел дождь, и это было хорошо. Она всегда любила дождливую погоду, отдавая себе отчет в том, что корни подобной любви — в оправдании самой природой твоей пассивности, возможности ничего не делать и никуда не идти. Неподвижность, мягкая, как плед, теплая, как чашка чаю, уютная, как запотевшее с этой стороны стекло, по другой стороне которого ползут бесконечные капли… она больше всего на свете напоминала счастье. В обычной, каждодневной жизни ни счастья, ни тем более неподвижности не было. Все это появилось только сейчас, ее законное право, подтвержденное электронной печатью со старомодным словом «декрет». Наконец-то.

Девочка внутри завозилась и аккуратно, пробно постучалась пяточкой: как там, снаружи? На самом деле ей было хорошо там, внутри, так же хорошо, как и ей самой, — и она, будущая мама, отчетливо и точно ощущала это синхронное, запараллеленное чувство, заранее роднившее их обеих. Никуда не выходить. Никуда и ни за что не уезжать.

Повернулась на бок, удобнее подоткнула подушку: найти правильную позу становилось все сложнее, особенно сейчас, когда тело еще ныло от заживающих ссадин и ушибов, — тем более ценным было сохранить ее, не двигаться, не шевелиться. Если б еще укрыться пледом — но плед лежал в шкафу, она никогда не догадывалась вовремя его достать. Рыжий обычно ворчал, или смеялся — в зависимости от настроения, а потом все-таки доставал и захлестывал ее с головой, размашистым движением, обратным тому, каким открывают памятники. А потом, когда она высвобождала лицо, он уже сидел рядом, и было так неподвижно и хорошо. Зачем ему понадобилось предлагать ей куда-то ехать?

Уезжать, искать счастья где-то в другом, далеком месте — значит признавать, что здесь его у тебя нет, а значит, и не будет нигде: это же так понятно, так просто. Но люди все-таки срываются с места, отчаянно, бессмысленно, и первое, что приходит в голову не слишком счастливым любовникам — уехать вдвоем, далеко-далеко. Глупая женская мечта. Мужское поражение и трусость.

Но он — зачем?… ведь мы же были счастливы и так?

Наверное, не были.

Без пледа все-таки недоставало защищенности и уюта, и она сползла к самому краю, спустила ноги, коснувшись пола, словно поверхности воды, осторожно перенесла на них тяжесть тела, встала. Самые простые перемещения требовали теперь целой цепочки усилий, и потому она — чтоб два раза не вставать — заодно прошла на кухню и поставила чайник. С Рыжим они всегда пили кофе и вечно отвлекались, поставив джезву, она с шипением опадала на плиту, а Рыжий смеялся. Или ворчал, в зависимости от настроения.

Теперь кофе ей было нельзя и, по большому счету, не хотелось. А чайник все никак не закипал, и отвлечься особенно не на что — не разглядывать же ползущие капли по ту сторону оконного стекла. Положила руку на живот, но там было неподвижно и тихо. Счастье.

Рыжий не знал. Это получилось как-то само собой: сначала она никак не решалась сказать, потом наивно надеялась, что он догадается сам, потом стала слишком плохо чувствовать себя по утрам, чтобы звонить ему, договариваться о встрече, а тем более ехать к нему, туда, на другой конец города… а он не звонил и не приезжал тоже. Такое простое, плавное, аккуратное расставание. Она даже не сразу поняла, заметила, смирилась с фактом. И очень постепенно, без отчетливой точки, перестала ждать его звонка.

Чайник засвистел негромким нежным звуком, она отвернулась от окна, подошла к плите, выключила и огляделась по сторонам в поисках вечно не там забываемой чашки. И в этот момент раздался звонок.

Резкий, требовательный, внезапный. Ей теперь очень редко кто-нибудь звонил. И то — обычно попадали не туда по ошибке или номер оказывался в списке автоматического обзвона какой-нибудь компании или социологической службы.

Мобильного телефона у нее не было.

Она обнаружила, наконец, чашку среди посуды на хозяйственном столике, ополоснула, налила заварку. Если не перестанет звонить, пока я приготовлю чай, то возьму трубку. Она любила загадывать, устанавливая невидимые связи между разными явлениями, событиями, обстоятельствами и собственными действиями, осторожно вписывая себя в окружающий мир, в цепочку причинно-следственных связей, грозивших в любой момент рассыпаться в пыль. Поднялось облачко пара, запахло липой и медом, уютом, теплом. А звонки все не умолкали, звучали ритмичными трелями, уже привычно, правильно, музыкально…

Она поставила чашку, сделала шаг, протянула руку:

— Алло?

Короткие гудки. Не успела.

И вдруг она поняла со всей отчетливостью не догадки, не предположения и не фантазии, а точного, несомненного знания — что это звонил Рыжий. Что-то в его жизни пересеклось, замкнулось, совпало особенным образом, побудившим вспомнить и позвонить, а она… Она готовила чай. Душистый липовый чай, от одного запаха которого перехватывало дыхание и все плыло перед глазами…

Выплеснула в раковину. Стало чуть легче.

Наверное, надо было ему перезвонить. Она постояла возле телефона, придерживаясь за край стола: перед глазами еще мерцала неясная полупрозрачная сетка. Сняла трубку. И опять повесила на рычаг.

Она не помнила его номера наизусть. Он, конечно, был где-то записан, этот номер, и нужно было вспоминать, где именно, искать, потом снова брать трубку, набирать, придерживая пальцем помятый листок… Зачем? Что она может ему сказать — теперь?

На самом деле никакого Рыжего давно уже не было. Во всем обитаемом мире.

Она чуть было не позвонила ему тогда, в тот день, когда попала в давку в метро. То есть нет, все-таки позвонила — и глупо, как девчонка, бросила трубку, заслышав звук его голоса. Потом, прокрутив назад этот краткий недоразговор, поняла, что, скорее всего, попала на автоответчик. Смешно. И уже не имело смысла.

По стеклу по-прежнему ползли капли дождя — там, снаружи. А изнутри оно подернулось жемчужной патиной, и постепенно, с краев, переставало быть прозрачным; так закрывается диафрагма в последнем кадре старых кинофильмов, и приходит конец, конец всему. А здесь, по эту сторону, ничего никогда и не было. Никогда и ничего.

…Она стояла перед раскрытым шкафом, и одежда беспорядочно рассыпалась по полу, свитера ей еще подходили, но уже не сходилась в поясе ни одна юбка, ни даже те просторные брюки, в которых она переставляла застежку… Надо было подумать, позаботиться заранее, а она, всю жизнь тоненькая, как травинка, попросту не верила в подобные размеры одежды: так жители тропических островов не верят в зиму, сколько бы ни слышали о ней. Сняла с плечиков прямое ниспадающее платье, легкое, не по сезону, встряхнула, примерила; хорошо, только подол спереди подскочил на несколько сантиметров вверх. И сверху зеленый плащ, он тоже уже не застегивался, но хотя бы накинуть…

Только не оставаться здесь, в клаустрофобных стенах, где невозможно дышать. И где пришлось бы теперь ежесекундно вздрагивать навстречу каждому звуку, прорвавшемуся в ее тишину — ожидая звонка.

Железная дверь подъезда подалась с трудом, и ветер хлопнул створкой за спиной с дурной силой той погоды, когда сидят дома все. Никогда она не стремилась быть не такой, как все, оно получалось само собой, проистекая из постоянных несовпадений, несовместимости с общим, всечеловеческим миром. Пошла вперед, наклоняясь корпусом навстречу дождю, выставляя зонтик перед собой, как щит, и запахивая руками разлетающиеся полы плаща.

Она прошла два квартала, никого не встретив и не замедляя шаг — внутри словно бы запустился вечный двигатель, пульсирующая сила, не допускающая остановки. Свернула направо, и ветер, запредельно засвистев на повороте, вывернул наизнанку спицы хлипкого зонтика. Дождь ударил в лицо, она зажмурилась, затем приоткрыла глаза, и открылся обзор: четкая, как на чертежной картинке, перспектива уходящей вдаль улицы, заштрихованной дождем и прекрасно безлюдной. И чуть размытая зеленая буква «М» впереди.

Затормозила, остановилась, глуша усилием воли холостые обороты вечного двигателя внутри. Туда, в метро — ни за что. Никогда больше.

Она развернулась и, нырнув в ближайший переулок, пошла наугад, без всякой цели, просто давая волю этому непрерывному, почти независимому от нее движению. Дорога петляла, ровный асфальт под ногами сменился грязью и лужами, раньше она не бывала здесь, она вообще всегда старалась ограничить свои перемещения по городу кратчайшими выверенными маршрутами, караванными путями, которые не менялись никогда. Но сейчас надо было идти. Все равно куда, не останавливаясь, не разбирая дороги.

Плащ давно разлетался мокрыми крыльями, волосы залепили лоб и щеки, а походка была скользящей и легкой — как если бы светило солнце, а фигура оставалась бестелесно-стройной. Про живот, про тяжесть, про экономную скованность движений последних недель она совершенно забыла.

Высотные дома давно закончились, теперь она шла по расползающейся под ногами грунтовой улице частного сектора, полуразрушенного, из последних сил сопротивлявшегося застройке — что-то такое она когда-то слышала, не припомнить, от кого и где. Из-за заборов лениво лаяли собаки, невидимые, съежившиеся в своих конурах. Если б только мир был таким всегда — населенным одними призрачными собаками…

И вдруг даже эта улица оборвалась. Впереди двумя параллельными ручейками поблескивали среди сплошных крапчатых луж мокрые рельсы.

Она остановилась, вдруг разом ощутив тяжелую усталость, парадоксальным образом совмещенную с непрерывными оборотами вечного двигателя. Куда теперь?… и как?

Послышался глухой нарастающий шум, в дождливой мгле проявились, приближаясь, три бледно-лунных огня. Натужно стуча колесами, на рельсы наползла электричка, огромная гусеница с залепленными грязью табличками и окнами, непроглядными от дождя. Вагоны, замедляя движение, тащились мимо — второй, третий, пятый — и внезапно громадина встала, и дверцы открылись точно напротив, не оставляя выбора.

Она вскарабкалась на платформу, и поезд тут же тронулся, как если бы именно ради нее и останавливался тут. Схватилась за перекладину, чтоб не упасть, и свободной рукой провела по мокрому лбу, убирая волосы. Дождь остался снаружи, а вместе с ним и то странное наваждение, гнавшее ее вперед. Зачем? Что я здесь делаю?

В конце концов, можно будет выйти на следующей станции и вернуться обратной электричкой, решила она, проходя в вагон. Он оказался битком набит грязными, угрюмыми, враждебными людьми, их было слишком много, их удушливые, как вонь изо рта, испарения и злобные взгляды ударили наотмашь, едва не отбросив ее назад в тамбур. Накатила паника, неуправляемая, жуткая — как тогда, в метро. Нет, но это же глупо. Присесть на скамью, проехать одну остановку, всего лишь одну…

Свободных мест не было.

На лавках теснились вплотную друг к другу мрачные старухи и тетки с огромными сумками, мордатые мужики с лопатами и удочками, гогочущая молодежь обжималась и резалась в карты, огромный пес шумно дышал вываленным языком. По проходу с монотонным криком двигались продавцы пирожков, оргтехники, пива, ширки, презервативов и порногаджетов; она попятилась, пропуская одного из них в тамбур — и увидела впереди, через пару рядов, сантиметров тридцать незанятого места на краю лавочки. Шагнула в том направлении, и в этот момент электричку тряхнуло, резко и сильно, будто кто-то рванул стоп-кран. Пассажиры повалились друг на друга, словно костяшки домино, и она тоже потеряла равновесие, упала на ближайшего…

— Ах ты…!

— Отвали со своим пузом!

— Залетают, проститутки, а потом людям на голову садятся!

— Выкинуть из вагона к чертям!

…Она судорожно оглядывалась по сторонам, и повсюду натыкалась взглядом на орущие гнилозубые рты, на сжатые кулаки со въевшейся в кожу грязью, на сплошной поток ненависти, от которой не было спасения нигде. До следующей станции… только бы… скорей бы…

Электричка ровно катила дальше, ритмично стучали колеса, и кто-то самый храбрый уже поднялся во весь рост у окна.

(настоящее)

Она понимает, что писатель не придет. Отставляет нетронутое второе, придвигает к себе стакан компота. Компот холодный, с кислинкой и одинокой ягодой клюквы на дне стакана. Вкусный.

С ним, писателем, что-то случилось.

Так неожиданно, так несправедливо. Когда мир только-только обрел гармоничные очертания, и она почти перестала бояться. А сегодня с утра, после завтрака (где писатель был), у нее несильно, с пугающе равными перерывами тянуло спину, и стало страшно, и она до самого обеда не решалась даже встать. И вышла единственно потому, что рассчитывала встретить его — на том же месте за одним с ней столиком, надежного, неизменного.

Что-то случилось.

Вдалеке поднимается из-за стола семья Рыжего, такая шумная, заполошная, настоящая. Дети мгновенно срываются с места, девочка с криком гонится за мальчиком, чего-то они, кажется, не поделили, и его жена, Ирина, неразборчиво и строго кричит им вслед, собирая со стола апельсины в целлофановый пакет. Сам Рыжий отходит в сторону и говорит с отцом черненькой дочки, стоящей тут же смирно и почти незаметно. Рыжие дети проносятся мимо, взметнув неподвижный воздух, выбегают из столовой, а Ирина, проводив их взглядом, подходит к мужчинам и после короткого разговора берет за руку чужую девочку — черненькую, тихую, с ярким апельсином в руках. Вот и они идут мимо, не повернув голов, не зацепившись даже мимолетным взглядом.

И Рыжий тоже пройдет, как проходил всегда, и когда напротив сидел писатель, это можно было вынести. Но не сейчас.

Она встает первая и, преодолев пустынный уже коридор, спускается в вестибюль.

Здесь также нет никого. Квадратная вахтерша в белом халате, негромко ругаясь, сдирает со стены очередное объявление. И что там было написано, теперь не узнать. Да и не особенно интересно и важно.

Писатель. Она чуть было не решается спросить о нем у вахтерши — но под ее пустым машинным взглядом отступает, прикусывает язык. Успевает глянуть на стенку с ключами: груши под номером сорок семь (люкс, южный) нет, лишь аккуратное круглое отверстие, словно след от пули или глазок в тюремной двери. Хотя он ведь живет один, зачем ему вообще сдавать ключ?…

Надо подняться туда, к нему, в сорок седьмой.

Лифт медленно движется вверх, она рассматривает себя в зеркале — большую, очерченную плавными округлыми линиями, подсвеченную сверху по краю гладкой щеки и пушистых волос. Я красивее, чем она, и это хорошо, хоть и совсем не имеет значения. Да и попросту глупо — думать сейчас о Рыжем и тем более о его Ирине. Писатель; она пытается сосредоточиться только на нем одном, опоре и гарантии ее теперешнего мира. Хоть бы с ним ничего не…

Четвертый этаж

Едва выйдя из лифта, она окунается в шум, неясный, жужжащий. Здесь, на этаже, слишком много людей, зачем, почему?!.. Ее сознание мгновенно материализует стандартную, но жутко живую картинку: неподвижная фигура поперек постели, заострившийся профиль, рука свесилась вниз, а все они стоят вокруг, просто стоят, поскольку уже поздно что-то предпринимать…

Ей страшно. Она не ускоряет шагов.

Но шум все же постепенно приближается, как и распахнутая дверь, и несколько человек, сгрудившихся в проеме, — а потом доносится звук его голоса. Глубокого и уверенного, как всегда. Слов на таком расстоянии пока не разобрать.

Но он жив, ну разумеется, смешно; и чего только она ни способна себе выдумать. Чуть постояв на месте посреди коридора, прислушиваясь к себе, к пояснице, к животу — не тянет, нет? — переводит дыхание и разворачивается назад. Там чересчур много народу и без нее, ей совершенно неинтересно, что они все там забыли. Она бы незаметно прошла к себе, в сорок восьмой — но ведь это мимо них, слишком близко, почти вплотную к жужжащей толпе. Не надо. И без того полдня провела сегодня там, в тесном северном номере без балкона на море.

Снова лифт, медленное движение вниз. Если смотреть в зеркало прямо, строго анфас, то живот почти не виден. А лицо в последние недели чуть округлилось и стало младенчески-матовым, безмятежным и совсем юным. Я гораздо, гораздо красивее нее! — не может же он не замечать очевидного…

В парке хорошо. Такое теплое, почти летнее, но нежаркое солнце, такая свежесть, такие чудесные пряные запахи. Мой собственный старый парк, вспоминает она свою недавнюю фантазию, игру, которую можно продолжать до бесконечности. Особенно сейчас, когда все зачем-то собрались на четвертом этаже, и можно гулять, не рискуя кого-нибудь встретить. Только мой парк, только мое море, только мой мир. Маленький, но большего мне и не надо.

Она снимает плащ, перебрасывает его через локоть и сворачивает на другую дорожку, по какой не ходила раньше. Спускаться слишком низко она не хочет — подниматься все тяжелее с каждым днем, и как бы снова не начало тянуть спину. Дорожка уходит вперед, кустарники и древесные кроны разных оттенков — охра, золото, зелень, медь, пурпур — обрамляют и расцвечивают ее с обеих сторон, будто театральные кулисы. Это очень красиво, она бы гуляла здесь, в парке, всегда, изо дня в день… писатель, кстати, обещал ей коляску. Правда, к тому времени, как она, коляска, понадобится — почему-то не выходит думать о том времени иначе, как обтекаемыми эвфемизмами — осенняя красота уже облетит, будет слякоть и голые ветки. А может быть, и нет, кто его знает, как он устроен теперь — остаточный новый мир. Ее собственный, маленький, карманный. Возможно, здесь и не будет никакой поздней осени, никакой зимы.

Она спускается на три выщербленные ступеньки, поворачивает и выходит на широкое открытое место, посреди которого вырастает из жухлой травы остов бывшей детской площадки. Качели-лодочки, крестовина карусели без сидений и полукруглый турник: на нем не хватает перекладин, а на тех, что остались, лазают и раскачиваются дети. Все трое: мальчик и две девочки. Моя будет третьей, самой младшей, — думает она прежде, чем догадывается развернуться, отступить, не пересечься с ними.

И уже поздно.

— Здравствуйте, — приветливо говорит Ирина.

Ухоженная женщина с тенью страха в бесконечно усталых глазах. Обреченная бояться, потому что это не ее мир — того, что безраздельно принадлежал ей, больше не существует. Конечно, она не знает ничего — жены никогда не знают.

Делает шаг навстречу:

— Здравствуйте.

— Вы не пошли, — то ли спрашивает, то ли утверждает Ирина. — И правильно. Нечего там делать, особенно нам… с детьми.

И раньше, чем ее неожиданное «нам» успевает дойти до сознания, интересуется ожидаемым и привычным:

— Вам скоро?

— Пять недель еще… или меньше.

Вечно сбиваюсь со счета.

— Пора готовиться. Медикаменты, детские вещи — попробуйте, наверное, заказать в магазине… даже не представляю себе. Но вы только не волнуйтесь. Все будет хорошо. Мальчик?

— Девочка.

Ирина смотрит на играющих детей и явственно думает точь-в-точь о том же, что и она сама несколько минут назад: мальчик один, а девочек целых три. Новое поколение нового мира, который все уменьшается, сворачивается в диафрагму.

— Может, у японцев кто-нибудь родится, — предполагает Ирина задумчиво и растерянно, сама не слишком себе веря. — Или у этих, из двадцать девятого… да и прочая молодежь, в принципе, тоже…

От ее слов становится смешно. А если б она еще знала, от кого у меня…

— Посмотрим, — отзывается дипломатично.

— Ладно, это все ерунда. Главное, чтобы у вас родился здоровый ребенок. Когда начнется, сразу позовите меня, я не врач, конечно, но все-таки двое детей… Карина! Куда ты полезла?!

Черненькая девочка в ярко-желтой облупленной лодочке не поворачивает головы. Начинает раскачиваться: выше, выше… Дети Рыжего стоят рядом и, задрав головы, завороженно следят за ней. Ирина срывается с места, бежит через полуразрушенную площадку, такая странная здесь в своем деловом костюме и в туфлях на шпильках, они же наверняка вязнут в земле. Перехватывает на лету ржавые качели, затормаживает, подхватывает детскую фигурку и, поставив на землю возле своих детей, что-то гневно вычитывает всем троим.

И надо уходить — но почему-то никак не двинуться с места, не оторвать взгляда от понурых детских голов: одна черная, две рыжих… моя дочка тоже родится рыженькая, рыжие гены, я читала, всегда берут верх, вылезают наружу. И все, с ней, Ириной, включительно, сразу поймут. Но оно уже не будет иметь никакого значения.

— Бедная девочка, — говорит, возвращаясь, Ирина, она чуть прерывисто дышит и заправляет за ухо прядь безупречной прически. — И Миша, очень жалко его. Мужчина не может быть один, да еще и с ребенком… теперь. А мы, женщины, можем все, что бы ни случилось. Ведь правда же?

Снова это ее неуместное «мы», и еще более неуместное стремление успокоить, утешить, приободрить, как ребенка, — да если б ты знала, кто я такая!.. Если б Рыжий…

— Рыжий, — внезапно говорит Ирина.

И смотрит за ее плечо.

Она тоже зовет его Рыжим, и это пронзительно больно, несправедливо, невыносимо. Зыбко-гармоничный маленький мир на глазах идет сетчатыми трещинами, раскалывается, рушится, рассыпается в пыль.

— Они решили послать экспедицию, — говорит Рыжий, подойдя вплотную, говорит своей жене, а вовсе не ей. — Выходим через полчаса. Туда, наружу. Писатель сказал, он знает точно, что там до сих пор есть город, живой, функционирующий. У мальчика были все шансы спастись.

— Это опасно? — спокойно спрашивает Ирина.

Дура!..

Ты не пойдешь, Рыжий! Слышишь, Рыжий, я не разрешаю тебе, я не пущу. Ты никуда не пойдешь!!!

Она молчит. Она смотрит, как они вдвоем уходят прочь по дорожке, по-юношески взявшись за руки, а трое детей по его единственному окрику через плечо спрыгивают с турника и наперегонки бегут за ними. Смотрит непрерывно, пока они не скрываются за незаметным поворотом, не пропадают среди мозаики охристой, золотой, зеленой, медной, бордовой листвы.

А потом бессильно опускается прямо на жухлую траву.

Тягучая боль опоясывает спину и низ живота, и отступает, и почти сразу же накатывает вновь, и надо как-то подняться, встать, дойти хотя бы до пансионата… Зачем? Что вообще имеет хоть какой-то смысл?!..

— Лягте на спину, — произносит звенящий девичий голос. — Какой у вас срок? Не двигайтесь, лежите. Я врач.

Девушка с оленьими глазами склоняется над ней, кончики темных волос щекочут шею и лицо. Кладет руку на живот, прохладную, легкую. Беззвучно шевелит губами.

И боль растворяется, уходит. Пропадает.

Бесследно. Совсем.

Интерлюдия

ОБЩИЙ ФОРУМ

Раздел: ФИЛОСОФСКИЕ ВОПРОСЫ (отвязный флуд без тормозов)

Тема: ЖИЗНЬ ПОСЛЕ КОНЦА СВЕТА страница 117 CORPORATION'S WEB-CONFERENCE

Режим: только для сотрудников

Тема: ЛЕТУЧКА-49 (формат стандартный)

Jacky кандидат: А если, допустим, женщин останется больше, чем мужчин?

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

Наш девиз: работать, не сдаваться, процветать.

Объявляю летучку открытой. Всем сотрудникам послать сигнальные сообщения в течение десяти секунд. Отсчет пошел.

Alla новичок: Кстати, да. Гендерный дисбаланс — готовая основа для конфликта. Любое герметичное общество, особенно искусственно фрустрированное пограничными обстоятельствами, чревато.

Имя: IY

статус: системный аналитик

режим: всем Здесь.

Ambal новичок: Гы, проблема, блин. Вот если баб меньше, я б еще догнал.

Имя: LL

Статус: креативный директор

режим: всем Здесь.

Yura кандидат: Аллочка, вы прелесть. Я вас люблю.

Имя: FS

Статус: кадровый менеджер

режим: всем Здесь.

Ambal новичок: Юра, ша! Сейчас огребешь за сексуальные домогательства.

Имя: JL

Статус: финансовый аналитик

режим: всем Здесь.

Модератор: Предупреждение Yura и Ambal — офф-топ.

Имя: OR

Статус: старший разработчик

режим: всем Здесь.

Yura, кандидат: Сорри, больше не буду. На самом деле ерунда это все. Ходячий стереотип. Реально женщин делят в последнюю очередь. Сначала инстинкт самосохранения, а уже потом продолжения рода, Аллочка, глубокий пардон. Босс тут дельные мысли высказывал, лень искать. Кстати, что-то давно его не было.

Имя: IQ

статус: стажер

режим: всем Здесь!!!

Jacky, кандидат: <реально женщин делят в последнюю очередь> Отож. Я и спрашиваю: а если мужиков меньше? А?

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: приват IQ

Опаздываете.

Ambal, новичок: Это к Алке. Она у нас главный спец по мужикам. Гы:))))))))))))

Имя: IQ

статус: стажер

режим: приват PG

Последний раз, шеф, честно-честно.

Alla, новичок: Этот форум модерируется вообще? У нас тема про конец света, между прочим. Но кому-то откровенно не хватает интеллектуальных ресурсов.

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

Поздравляю вас всех с выходом проекта на качественно новый уровень. Прежде чем перейти к подробностям, приготовьтесь заслушать пропозиции коллег по перспективным планам. Начнем с креативного директора LL.

Boss, магистр: Тема сдохла, я вижу. Бабы народ возбуждают, а конец света как-то не очень.

Имя: LL

Статус: креативный директор

режим: приват PG

Шеф, но ведь была информация, что переход на новый уровень состоится в следующем квартале. Я готовила перспективу без учета. И теперь не уверена в целесообразности.

Ambal, новичок: <Бабы народ возбуждают> Босс, ты рискуешь нарваться!:)))

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

LL, мы ждем ваших пропозиций.

Yura, кандидат: Ого, какие люди! Где тебя носило, Босс?

имя: IQ

статус: стажер

режим: приват

FS Как выходные?

Boss, магистр: Работы до хрена. Я и сейчас параллельно в корпоративной конфе, #@% ее. А вы тут, смотрю, отожгли, на 117 стр, фигассе. На досуге читану.

Имя: LL

Статус: креативный директор

режим: всем

Прежде всего хочу сделать оговорку, что данный проект является рабочим, и я как его автор? открыта для дискуссий и предложений по его оптимизации. Я предлагаю на ближайшую перспективу сосредоточить фокус на гендерном и социально-прагматичном аспектах эксперимента, которые могли бы дать интересные показатели, интерпретируемые по основному фактическому контенту. Для дальнейшей конкретизации данной перспективы я хотела бы узнать базовые характеристики нового уровня. Пока у меня все.

Alla, новичок: Нечего там читать. Заболтали хорошую тему. В пограничных обстоятельствах возникают интересные социальные завихрения, я здесь писала. На почве ресурсов, гендерных отношений, социальных ролей и т. д. Сам по себе конец света не столь важен, это как бы вводные обстоятельства. По крайней мере я так интерпретирую.

Имя: FS

Статус: кадровый менеджер

режим: приват

IQ Шалун. Мы не знаем выходных, мы пашем на Корпорацию круглосуточно. Работаем, не сдаемся и процветаем.

Yura, кандидат: Женюсь!!! Однозначно женюсь! Если серьезно, Алла, по-моему, тут важен шанс. Конец — это же всегда начало новой жизни, правильно? И мы тут флудим для того, чтобы смоделировать варианты, так? Иначе пропадает всякий смысл.

Имя: IQ

статус: стажер

режим: приват

FS Да расслабься ты, шеф приват не читает. Делать ему нечего.

Ambal, новичок: <Конец – это же всегда начало новой жизни> Гы:))))))))))))

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

У кого есть предложения и дополнения?

Boss, магистр: Рассуждая умозрительно, оно так. Но в реальности, Юра, жизнь после конца света превращается в безобразную грызню, и ничего кроме. Можешь мне поверить.

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

Ясно. Заслушаем всех. Старший разработчик OR, ваши пропозиции.

Jacky, кандидат: Босс, да у тебя богатый жизненный опыт!

имя: OR

статус: старший разработчик

режим: всем

Шеф, до сих пор ситуация развивалась в точном соответствии с нашими разработками, вы сами знаете. Но уровнем выше все они нуждаются в кардинальном рефрешинге. Лично я готов, за наш участок можете не беспокоиться.

Boss, магистр: Блин, я просто так выразился. Все, ребята, пока, работать надо.

имя: FS

статус: кадровый менеджер

режим: приват

IQ Это тебе делать нечего. А у нас по ведомству нештатная ситуация класса А. Естественно, пришлось все выходные ваять отчет.

Peter, новичок: Босс, ты еще здесь?! Отзовись, очень важно, еле тебя поймал.

имя: JL

статус: финансовый аналитик

режим: всем

Пока мы в рамках сметы, реальных угроз превышения я не вижу. Перспективный план готов предоставить по четкому выяснению задачи.

Boss, магистр: Ну?

имя: IQ

статус: стажер

режим: приват

FS Ну?

Peter, новичок: Я ищу Солнце.

имя: FS

статус: кадровый менеджер

режим: приват

IQ А ты будто не знаешь. Эта дура-стажерша слила инфу в сеть. Пришлось увольнять задним числом, чистить по всей документации.

Boss, магистр: Чего?

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

Кадровый менеджер FS.

Jacky, кандидат: <Я ищу Солнце> Красиво!:)

имя: FS

статус: кадровый менеджер

режим: всем

Да. На моем участке образовались некоторые затруднения, однако, поскольку они касаются не проекта, а штата Корпорации, не вижу смысла в их дополнительном проговаривании. Тем более что последствия устранены и плодотворно использованы в экспериментальной плоскости. Это и есть вклад моего ведомства в текущую перспективу.

Peter, новичок: Не прикидывайся шлангом. Машку. Вы же с ней вместе работаете, да?

имя: IY

статус: системный аналитик

режим: всем

У меня вопрос кадровому менеджеру FS. В прошлый раз отмечалось отсутствие в проекте неформального лидера, что расценивается как явная погрешность кастинга. Меры приняты?

Boss, магистр: Уже нет. Ее уволили на днях. Сорри, ничем не.

имя: LL

статус: креативный директор

режим: приват

FS Что ж ему, козлу, больше всех надо? Скажи, что согласовано со мной, я прикрою.

Alla, новичок: Yura, говорить о шансе — это всегда лицемерие, двойные стандарты. Умозрительные модели изначально построены на самообмане, поскольку на бэкграунде обязательно маячит невозможность их реализации. Поэтому лично мне интереснее анализировать реальные вероятностные варианты. Кстати, то, что дискуссия в конце концов сползла к банальному сексизму, очень показательно, ИМХО. Ничего личного.

имя: FS

статус: кадровый менеджер

режим: всем

Согласно актуальной креативной перспективе, на проекте предусмотрена ротация социальных ролей с проявлением латентного лидера на позднейшем этапе. Надеюсь, я ответила на ваш вопрос?

Peter, новичок: Ее нигде нет, понимаешь? Ни в сети, ни в реале. Неделю уже. Поспрашивай там в конторе, может быть, кто-то из ваших в курсе.

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

Еще вопросы к кадровому менеджеру FS?

Yura, кандидат: <Ничего личного> Алюся, вы разбиваете мне сердце. Но, согласитесь, некоторая доля умозрительности в онлайн-дискуссиях имеется по определению. Как лично мне ни жаль.

имя: IQ

статус: стажер

режим: приват

FS Отмазалась, молодец. А почему задним числом? А то люди интересуются.

Boss, магистр: Как ты себе представляешь нашу, как ты говоришь, контору? Это же серьезное учреждение. Мы друг друга не знаем лично вообще, общаемся только виртуально, под кодовыми инициалами. Блин, опять пропустил все на свете, пора завязывать тут с вами. Как ты меня вычислил, кстати?

имя: FS

статус: кадровый менеджер

режим: приват

IQ Какие еще люди? Отстань от меня. Сам как думаешь, дурачок?

Peter, новичок: Элементарно, по теме и по айпи. И потом, ты же появлялся в Машкином ЖЖ под этим ником. В тот самый день.

имя:

PG статус:

генеральный директор

режим: всем

Стажер IQ.

Boss, магистр: # %, а я-то думал… Модераторы тут есть вообще?

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: приват

IQ Стажер, чем вы заняты? Докладывайте перспективу.

Модератор: Предупреждение Boss и Peter — офф-топ.

имя: IQ

статус: стажер

режим: приват

PG Шеф, ну что я могу сказать реально? Только позориться. Тем более что все меняется, сами же сказали.

Boss, магистр: Предыдущий пост удален. Всем счастливо оставаться.

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: приват

IQ Что ж вы все наглеете так… Последний раз соглашаюсь брать на серьезный проект стажеров. Считайте это первым предупреждением, IQ. Надеюсь, вы будете предусмотрительнее, чем ваша бывшая коллега по статусу.

Alla, новичок: Нет, Yura, разница есть. Можно задать сколь угодно фантастические вводные, но либо мы обсуждаем реальность, продиктованную человеческой природой и социальными механизмами, либо флудим в пользу бедных о каком-то шансе.

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

Стажеру IQ нечего сказать. Переходим к системному аналитику IY.

Ambal, новичок: Бай, Босс! Заходи еще.

имя: IY

статус: системный аналитик

режим: всем

За отчетный период основные качественные характеристики по проекту колеблются в просчитанных пределах. Со своей стороны мне бы хотелось все-таки услышать конкретный перспективный план от креативного директора LL. Поскольку периодически возникает ощущение, будто проект развивается сам собой, а так называемые перспективы некоторых ведущих ведомств реально составляются задним числом.

Jacky, кандидат: На мой вопрос, кстати, так никто и не ответил.

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

Креативный директор LL?

Yura, кандидат: <либо флудим в пользу бедных> Боюсь, Аллочка, именно этим мы тут и занимаемся. Кстати, всегда завидовал людям, способным вычислить кого-то по айпи. Вот вас я бы с удовольствием вычислил. Как насчет развиртуализации сегодня вечером?

имя: LL

Статус: креативный директор

режим: всем

Повторяю: на данный момент для озвучивания новой перспективы недостаточно вводных. Все мы ждем вашего сообщения о новом уровне проекта, шеф.

Ambal, новичок: Юра жжот. Гы:))))))))))

имя: LL

статус: креативный директор

режим: приват

PG И, пожалуй, шеф, вам пора определиться: или я, или этот.

Модератор: Второе предупреждение Yura и Ambal — злостный офф-топ.

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: приват

LL Давай не на летучке, дорогая.

Yura, кандидат: Решайтесь, Алюся. Еще чуть-чуть — и меня забанят.

имя: PG

статус: генеральный директор

режим: всем

У вас все, IY?

Alla, новичок: <Еще чуть-чуть – и меня забанят> Ничего, если я не выражу глубокого сожаления?

имя: IY

статус: системный аналитик

режим: всем

Пока да. Обращаю общее внимание на тот факт, что актуальной креативной перспективы мы так и не услышали.

Ambal, новичок: (спецом для модератора) Конец света был близок как никогда!

имя: LL

статус: креативный директор

режим: приват IY

Ты у меня еще много чего услышишь, козел.

Jacky, кандидат: Кстати, кто-нибудь в курсе, что этот тип хотел от Босса?

имя: IQ

статус: стажер

режим: приват

FS Извини, что надоедаю, но мне правда нужно знать. Ее уволили — и все?

Модератор: Предупреждение Jacky — офф-топ

имя: FS

статус: кадровый менеджер

режим: приват

IQ Слушай, кончай флудить в привате, а? Тут тебе не форум тусовочный. И шеф, кстати, правда просматривает все ветки. Хочешь добрый совет бесплатно?

Ambal, новичок: А хрен его знает. Абзац какой-то. То есть конец света.

имя: IQ

статус: стажер

режим: приват

FS Ну?

Jacky, кандидат: ОК, тогда у меня еще один вопрос по теме. А если кому-то из них, из выживших, больше всех надо? Типа лезет во все дырки, пытается понять, как это все получилось. Какие у него шансы и дальше выжить?

имя: FS

статус: кадровый менеджер

режим: приват

IQ Заткнись и сиди тихо.

Часть третья

Они идут.

Квадратная женщина безразлично смотрит из-за стойки, как обитатели пансионата один за другим спускаются в вестибюль. Первым появляется писатель, он почти неузнаваем в толстом, под горло, свитере и вязаной шапочке, наползающей на глаза. Поправляет ее рукой в светлой замшевой перчатке. Дорогие лаковые туфли, другой обуви у него просто нет, тускло просвечивают сквозь два толстых полиэтиленовых пакета на ногах.

Писатель останавливается напротив стойки и оборачивается к лестнице. Ждет остальных.

Невыносимо парит, солнце лупит жаром сквозь стеклянную стену. По щеке писателя стекает капелька пота, похожая на слезу; побаливает сердце. Возможно, будет гроза, если в этих местах осенью вообще бывают грозы. Хорошо бы.

Подходят Спасский и Ермолин, они в своих нелепых защитных костюмах, составленных из всего, что нашлось в их скудных пожитках, вдруг стали похожи, как братья. Анна Георгиевна с огромной бордовой шалью в руках на мгновение даже останавливается в нерешительности: кому из них? Актер делает шаг вперед и безропотно позволяет перевязать себя крест-накрест. Чиновник усмехается.

Анька провожает Игоря и Андрея, эти вообще различимы лишь по росту, их лица в затянутых на шнур капюшонах регланов скрыты под одинаковыми, явно срезанными с одной пары, черными колготками. Всхлипывает, держа обоих за руки.

Гоша хмуро шагает по ступенькам один. Он выглядит органичнее всех — в настоящем камуфляже и шерстяной маске с прорезями для глаз и рта. Закуривает прямо в вестибюле, а когда вахтерша делает ему замечание, пожимает плечами и выходит за стеклянную дверь.

Тут же странно молчаливой толпой спускаются ролевики. Костюмы Тима и Пса не более причудливы, чем всегда, разве что цветные трико надеты в несколько слоев. Пес преклоняет колено перед Контессой в парадном платье, и в его движениях почти нет шутовства. Белора, несмотря на жару, ежится под бархатным корсажем, глядя искоса, как Тим, согнувшись в три погибели, целуется на прощание с Элькой — взъерошенной, едва достающей ему до подмышек.

Оторвавшись от него, маленькая женщина резко разворачивается и взбегает по лестнице вверх, столкнувшись нос к носу с коренастой фигуркой, закутанной во что-то мешковатое по самые глаза. Это Рысь. Она подходит вплотную к Тиму и говорит решительным срывающимся голосом:

— Я с тобой.

Спорить с ней бесполезно, и никто не спорит.

Последними подходят Михаил и Рыжий. Оба поверх теплых свитеров одеты в полиэтиленовые дождевики с остроконечными капюшонами, перешитые из плащей в подобие комбинезонов: чувствуется умелая и точная женская рука. Этих мужчин не провожает никто.

— Все здесь? — спрашивает писатель.

Он знает, что нет, и знает, что ничего не может с этим поделать. Его взгляд ищуще блуждает по сторонам, то и дело возвращаясь, как стрелка компаса, к лестничному проему. И наконец отвечает сам себе:

— Все. Приготовились к выходу.

Квадратная вахтерша делает собачью стойку, выжидая. И когда они, попарно, как солдаты, проходят мимо нее, в тщательно рассчитанный момент взрывается визгливым криком:

— А ключи? Ключи кто сдавать будет?! Вас много, а я одна!!!

№ 23, полулюкс, южный

(в прошедшем времени)

Звездочка и Рыжий-Рыжий нашли себе компанию в соседнем купе и теперь гоняли туда-сюда по проходу с пока умеренными, не требующими родительского вмешательства криками. Ирина в эластичном дорожном костюме подтянула ноги на полку, обхватила колени руками. Рыжий смотрел, и это побуждало контролировать позу, следить за плавностью линий, точно рассчитывать поворот головы, будто выбирая выгодный ракурс перед фотообъективом. Смысла в этом не было, но она никогда не умела иначе.

Почему он вообще не уходит в свое купе?

Правда, этот вопрос они еще не решили. Формально одно роскошное спальное купе по акции принадлежало им двоим, а второе докупили для детей, и, кстати, совсем недешево. По умолчанию, в одном собиралась ночевать Ирина с дочкой, в другом — Рыжий с сыном, и разницы не было, равно как и необходимости в мгновенном распределении мест. И теперь они торчали на ничейной территории, глядя друг на друга поверх перламутрового столика с ярким веером рекламных проспектов. Вдвоем. Зачем он это выдумал? Какого черта она согласилась?

Пейзаж за окном сверхскоростного поезда слипался в размашистые цветные усы, и если долго туда смотреть, подкатывал ком к горлу и начинала болеть голова. А впрочем, это было попросту неинтересно, даже детям надоело в первые пять минут. Глянцевые рекламы со столика Ирина уже выучила наизусть.

А Рыжий сидел спокойно и отрешенно, будто погруженный в чистое созерцание — чего, прелестей бывшей жены?! Он даже не спешил доставать ноутбук, и это почему-то нервировало Ирину больше всего.

— Ну? — внезапно сказала она с вызовом, нелепым, удивившим ее саму. — Так и будем пялиться и молчать?

Рыжий пожал плечами:

— Давай поговорим.

Она уже взяла себя в руки. Выпрямилась, спустила ноги на пол и нащупала носком дорожную туфлю:

— Не надо, мы все обсудили. Я пойду в то купе, разложу вещи.

— Рано. Посиди еще.

Усмехнулась:

— Зачем тебе?

— Так. Мне нравится.

Ирина поняла. Рыжий, он ведь тоже всегда ценил видимость, картинку, внешнюю гармонию их общей жизни. Не так откровенно, как она сама, но ценил же! — и потому не удержался, не устоял перед соблазном продлить, ухватил за хвост случайную возможность последний раз показать на люди. Хотя и «на люди» — неточное определение, они же здесь одни в закрытом купе; это не банальная игра на публику, а какое-то более глубинное, потаенное желание пустить пыль в глазах то ли мирозданию, то ли себе самому. Но смысла нет все равно.

Она поднялась:

— Пойду посмотрю, что там дети.

— Посмотри. Но поезд, кажется, пока на рельсах.

Этих его шуточек Ирина никогда не одобряла. Гневно обернулась в проеме.

В этот момент и тряхнуло.

С грохотом рухнул кофр, с вешалки прямо на Ирину посыпались детские шмотки, сама она потеряла равновесие и, ослепленная, упала прямо на Рыжего, тоже свалившегося от толчка к стене. В объятиях их настиг первый общий вскрик вагона, уже в следующее мгновение рассыпавшийся, так ведро воды в полете рассыпается на капли, на отдельные вопли и зовы. Ирина вскочила, отталкивая от себя Рыжего — как помеху или даже, скорее, противовес — и, сбросив с головы чью-то курточку, опрометью выскочила в коридор:

— Звездочка!.. Рыжий-Ры…!!!

Ее крик захлебнулся и беззвучно канул в десятках других, а двинуться дальше дверей было попросту невозможно: на полу шевелилось, стонало, выкрикивало чьи-то имена живое месиво, на которое напирали пассажиры, одновременно выбежавшие из купе по всей длине вагона. Еще секунда-другая, поняла Ирина, и образуется безобразная давка, перемалывающая кости и сминающая тела, и ничего не оставалось, как броситься вперед, будто с моста:

— Звездочка!!! Ры…!!!

Но секунды прошли — и безумие схлынуло, не доплеснув чуть-чуть до критической точки. Люди постепенно поднимались с пола, находили друг друга, вопли перешли в возбужденное жужжание. Кто-то уходил в купе, а многие прямо здесь, в проходе, поприлипали к окнам, переговариваясь с нездоровым, экзальтированным любопытством. На том конце вагона она заметила две рыжие детские головы, приникшие к стеклу. Разумеется, они и не подумали вернуться к родителям. И даже, наверное, не успели испугаться.

Поезд стоял. Ирина поняла это уже после того, как опрометью пересекла вагон и по-куропаточьи обхватила детей за плечи. Над и головами маячил за стеклом уже неподвижный, невыразительно равнинный пейзаж с чахлыми деревьями лесополосы.

— Круто, — сказал Рыжий-Рыжий. — Наверное, стоп-кран сорвали.

Обернулся через плечо: через всю щеку у него шла свежая ссадина, и ближе к виску на ней проступали рядком мелкие темно-красные бисеринки.

— Все ка-а-ак повалились! — восторженно выдала Звездочка.

— Интересно, — добавил Рыжий-Рыжий задумчиво. Потер висок, размазывая кровь.

Ирина сглотнула. Не орать, только не надо орать на них.

— Пошли, — сказала стерто, чуть слышно. И железными клещами вцепившись в их запястья, потащила за собой.

Рыжий сидел в купе, разложив ноутбук на столике, разноцветные рекламы с которого усеивали дорожку на полу. Кивнул, почти не повернув головы:

— Целы?

— Почти, — ядовито сказала Ирина. — Аптечку дай.

— В кофре возьми. Черт, коннект никакой… Где мы сейчас, ты не в курсе?

Он мне никто, никто, никто, — несколько раз подряд, как мантру, повторила она про себя. Он не может вывести меня из себя. Он вообще не имеет значения.

— Выйди, узнай, — она все-таки накручивала себя изнутри и ничего не могла с этим поделать. — Хотя бы сейчас подними задницу и выйди!.. если раньше не…

— А смысл? — Рыжий впервые коротко глянул на нее поверх крышки ноутбука. — Там и без меня было кому толпиться. Как дети?

— Живы, — огрызнулась Ирина.

Звездочка возбужденно, путая слова и проглатывая «р», — а ведь поставили уже, и логопед питомника поручилась, черт, при чем здесь?… — принялась рассказывать отцу, как здорово подпрыгнул поезд, как все полетели друг на друга, а Рыжий-Рыжий нарочно… Неправда!!! — заорал сын, и на этом месте в Ирине будто выключили звук, она совершенно перестала их слышать. Нагнулась к упавшему кофру, загромоздившему половину их просторного купе, нащупала аптечку в боковом, по счастью, оказавшемся сверху отделении.

— Рыжий-Рыжий, подойди сюда.

— Не!.. — завизжал он, как маленький; в восемь-то лет, куда они там смотрят в питомнике?! — Щипать будет!

— Это перекись, она не щиплет. Давай-давай, будь мужчиной.

— Не!!!

Сын поднырнул у нее под рукой и выскочил из купе. Дочка мгновенно и бесследно, будто струйка песка между пальцами, завеялась следом. Ирина бессильно крутнулась на месте, и тут ее, наконец, прорвало:

— Рыжий!!!

— А? — он не поднял глаз от монитора, и она метнулась к столику — вырвать и расколотить нафиг этот идиотский ноутбук!!! — но Рыжий в последний момент ловко выдернул его почти из-под ее пальцев, спрятал за спину. — Ир, успокойся. Я пытаюсь выяснить, что происходит.

— В инете?!

— А где? Ты, если хочешь, попробуй выйти и разобраться на месте, посмотрим, как оно у тебя получится. Заодно и детей приведи.

Двери купе работали на элементах, ими нельзя было хлопнуть.

Детей в проходе не было. Ирина осмотрелась, прикидывая, в каком купе ехали их дорожные друзья — самообман-отсрочка, на самом-то деле она не сомневалась, что их не окажется и там. Но тот, первый ужас уже прошел, перегорел. Она развернулась и решительно, будто видела цель, направилась к выходу.

Большинство пассажиров толпились там, оккупировав купе проводника и просторный перламутровый тамбур. Вагон был открыт, изящная лесенка спускалась к полотну, и некоторые уже курили у насыпи. Рыжий-Рыжий и Звездочка сидели на корточках там, где начиналась жухлая осенняя трава, солнце фокусировалось на их макушках двумя раскаленными золотыми искрами. В общем-то, довольно близко, да и не двинется же поезд, в самом деле, без предупреждения. Ирина не стала их пока звать.

Сойдя на полотно и оглядевшись по сторонам, она прикинула себе жертву: представительного мужчину с дорогим кейсом и квадратиком мини-мобилки у виска. Он уже должен был знать.

Ненавязчиво подошла и встала рядом.

— Почему стоим, вы не в курсе? — спросила негромко, с ноткой интимности.

Мужчина оглядел ее непонимающе, мутно — и вдруг выдал длинную, многоэтажную матерную фразу. Ирина попятилась, подвернув щиколотку на гравии.

Тем временем из вагона разом выкатился целый клубок пассажиров, спутанный вокруг проводницы в серебристой форме, похожей на тощую рыбу или инопланетянку, растерянной, жалкой. Кажется, она что-то говорила, вернее, пыталась сказать, покачиваясь на верхней ступеньке, но ее голос тонул в общем жужжании.

Бросив контрольный, закрепляющий взгляд на детей у насыпи, Ирина подошла ближе. Жужжание распалось на отдельные звуковые дорожки, отрывистые, малоинформативные:

— …двести километров…

— …разобраны, сто процентов, или бомба…

— …полчаса, и на самолет не успеваю…

— …приказ по всем путям, у меня источники…

— …вывезут на запасные…

— …до ближайшего…

У проводницы, наконец, заработало какое-то приспособление вроде микрофона, и ее писклявый голосок разнесся в пространстве, отдавая звоном, будто под куполом церкви:

— Прошу всех сохранять спокойствие!

По толпе пробежала зримая, электрической природы нервозность, все зашумели вдвое громче, забурлили броуновским потоком, и сама Ирина метнулась прочь, внезапно ощутив жизненную необходимость немедленно и намертво схватить за руки детей:

— Рыжий-Рыжий! Звездочка!

Конечно, они не подняли голов. Ирина развернулась боком и поскользила вниз по насыпи гладкими силиконовыми подошвами; на половине пути потеряла одну туфлю и только тут догадалась разуться. А детей на прежнем месте уже не было!!! — то есть нет, уфф, слава богу, вот они, просто она их не сразу увидела в новом ракурсе, без ослепительных солнечных вспышек. Подбежала, подхватила, как кошка, за плечи или загривки, потянула вверх.

— Мам, ты чего, мы же исследуем пути!..

— Бо-о-ольно!..

А странно измененный микрофоном голос проводницы неземным звоном плыл над окрестностями и над головами:

— …организованная эвакуация. До тех пор мы просим господ пассажиров оставаться на местах в своих купе. Вам будет предложен внимательный сервис, питание и прохладительные напитки…

Ирина подтолкнула детей к лесенке, с силой дернув за руку упирающуюся Звездочку и отвесив Рыжий-Рыжему легкий подзатыльник:

— Вы слышали? Сейчас пойдете и будете сидеть в купе! С вашим… папой!!!

Какого черта я согласилась, думала она, впихивая их внутрь вагона мимо посторонившейся, балансирующей на краю лесенки проводницы, на фига нам сдалась эта «Одна сатана», нам, абсолютно чужим людям, у которых нет ничего общего, кроме разве что детей, да и тем было бы куда лучше в питомнике, воспитателей они хотя бы слушаются…

Навстречу им шагнул в проход Рыжий, двери купе съехались за его спиной. Дети перестали упираться, бросились вперед и повисли на его локтях.

— Все очень плохо, — отрывисто сказал он. — Похоже, эта ерунда чуть ли не мирового масштаба. Не верю, что отсюда кого-нибудь вовремя эвакуируют. Но я договорился.

Ирина кивнула. Они смотрели друг на друга, и на траектории их взглядов сгущалось материальное, точное, как правильно подогнанный разъем, взаимопонимание почти без слов. Как раньше, как всегда.

— Бери кофр, — сказала Ирина. — Я поведу детей.

(настоящее)

На балкон она не выходит. Смотрит из номера, из-за чуть-чуть отведенной портьеры. Они появляются в тесном поле зрения не сразу, как раз в тот момент, когда Ирину отвлекают звуки из ванной, дети опять там что-то не поделили, не надо было позволять им играть в воде… Она уже идет было разбираться, не дождавшись, как тут видит их: фантасмагорические фигуры, нестройно шагающие друг за другом по раскаленным бетонным плитам перед фасадом пансионата. Пересчитывает: одиннадцать человек, да. Рыжий и Михаил идут последними, остроконечные капюшоны их дождевиков сверкают на солнце. Как им, наверное, жарко сейчас в этой нелепой защите неизвестно от чего, наугад. Фигуры одна за другой проходят короткий отрезок видимости, режутся, пропадают. Никто из них не оборачивается в сторону пансионата, ни один.

Из ванной доносятся уже однозначные крики Рыжий-Рыжего и Звездочки. Голоса Карины не слышно. Она вообще почти никогда не подает голоса.

Ирина отпускает край портьеры. Солнечный луч, ножом перерезавший комнату, рассеивается сдержанным светом. Гаснут блики на обрезках целлофана, разбросанных на полу.

Надо убраться в номере. Надо подобрать Карине что-нибудь из Звездочкиных вещей, у девочки совсем нет одежды. Надо занять детей чем-нибудь до ужина. Надо навестить беременную женщину из сорок восьмого. Надо сходить для нее в магазин, до скольки он открыт?… Надо как можно скорее заняться делом, и тогда будет легче.

Раздается пронзительный Звездочкин вопль, и вот она выскакивает из ванной, мокрая, плачущая, обиженная:

— Мама, он плеска-а-ался!

— Она сама! — вопит вдогонку Рыжий-Рыжий.

Ирина бессильно опускается на диван. Заткнуть уши, не слышать, ничего не делать, отключить реальность. Ни на что она не способна больше — теперь, когда нет Рыжего и, может быть, никогда уже не будет. Рыжего, без которого она собиралась как-то жить, не зная, что это невозможно. Она, всю жизнь уверенная, будто все может сама и что окружающий микромир держится на ней одной… От чего он может защитить, сшитый на живую нитку целлофановый дождевик?!

— Переоденьтесь, — звучит ее собственный, странно железный голос. — Оба. И уберите здесь. Рыжий-Рыжий.

— Почему я… — начинает было канючить он — и осекается, и, взяв сестру за руку, идет в другую комнату, выполнять.

Ирина встает и проходит в санузел. Черненькая девочка, чужой птенец, сидит на краю ванны и пристально смотрит на капли, срывающиеся по одной с набалдашника на конце неплотно привернутого крана. Как будто это бог весть как важно. Как если б от их ритмичного падения зависело все.

Ирина заворачивает кран, и девочка вскидывает неравновесно отчаянные, страдальческие глаза:

— Зачем вы?… я же загадала…

— Что?

— Нельзя говорить.

— Карина, — голос чуть мягче, но в нем еще то и дело лязгает железо, — идем со мной. Звездочка хочет подарить тебе свитер. И какое-нибудь платье, если подойдет. Хочешь?

— Не очень.

Какой несчастный, надломленный ребенок, думает Ирина. У Звездочки и Рыжий-Рыжего уже вроде бы прошло, затянулось, как след от лодки на поверхности пруда затягивает ряской. Кажется, они и не поняли до конца, насколько случившееся страшно, глобально и навсегда. Потому что их микромир — тот самый, за который теперь она отвечает одна — остался цел, несмотря ни на что. И в куда большей мере, чем ей казалось раньше, — благодаря Рыжему.

Она, конечно, не спрашивала Карину о ее матери. Спросила как-то у Михаила, и он ответил коротко: развелись.

Если он не вернется, у девочки не останется никого. И она знает.

Берет Карину за руку и выводит в комнату. Переодетые в сухое Звездочка и Рыжий-Рыжий ползают по полу, собирая полиэтиленовые обрезки. Оказавшись вплотную у ее ног, сын задирает подбородок:

— Мам, а можно не выбрасывать, а себе оставить? Я парашют сделаю.

— А я бабочку, — серьезно добавляет дочь. Ее разметавшиеся косички волочатся по полу, словно грива мультяшной лошадки.

Ирина кивает с усталым умилением:

— Можно.

Звездочкины шмотки Карине откровенно малы: странно, Ирине все время казалось, что девочки примерно одного роста. Она выбирает пестрый свитерок с завернутыми манжетами, если их отвернуть, рукава не будут казаться подстреленными. Карина меряет равнодушно, покорно поднимая и опуская руки.

— Это мое!!! — внезапно вопит над ухом Звездочка и, вцепившись в рукав, тянет свитер на себя.

Ирина стыдит ее, срываясь на крик; мгновенно, как акула на запах крови, подгребает Рыжий-Рыжий, выкрикивая какой-то свой компромат на сестру, — и опять остро не хватает Рыжего, который, конечно, в момент погасил бы и разрулил все это безобразие — двумя словами, одной улыбкой.

Хватит. Бессмысленно тосковать о Рыжем — теперь.

— Не будешь жадничать — куплю тебе что-нибудь вкусное в магазине, — обещает она дочке. — Прямо сейчас пойдем и купим.

Звездочка заинтересованно умолкает.

— И мне! — встревает Рыжий-Рыжий.

— И тебе, и Карине. Идемте!

…Дети убегают далеко вперед, и когда она выходит из пансионата, их уже не видно за поворотом и буйной разноцветной листвой. Ирина глушит в себе ростки паники: ничего не случилось и случиться не может, они прекрасно знают дорогу к магазину и не заинтересованы в том, чтобы с нее свернуть. Жарко. В воздухе стоит немыслимая, клаустрофобная духота, ворот блузки стискивает шею, даже когда уже расстегнуты несколько пуговиц. А детей она одела слишком тепло, вспотеют, хоть бы не продуло потом, по этой осенней погоде никогда не знаешь…

Заворачивает и видит на мгновение, как они мелькают перед следующим серпантинным поворотом — двое рыжих, одна черненькая. Трое моих детей. Ирина уже начинает привыкать.

К магазину она поднимается уже совершенно мокрая, хотя казалось бы, сколько там того подъема? — но жара и духота все сгущаются, наверное, все-таки будет гроза. Но в самом магазине прохладно, похоже, работает кондиционер. Дети сгрудились над прилавком и пристально всматриваются в витрину, словно команда ученых в окуляры микроскопов. Молодая черноволосая продавщица, в свою очередь, с исследовательским интересом наблюдает за ними. Завидев Ирину, направляет на нее цепкий хищный взгляд.

— Свеженькие батончики завезли, с орешками, — умильно сообщает она. — И леденечики со свистком, всем деткам нравится.

Откуда завезли, ошеломленно думает Ирина, каким еще деткам? Глаза у продавщицы совершенно черные, без зрачков, зато с радужными бликами от акриловой надписи «магазин» по ту сторону стекла. В улыбчивом рту сверкают абсолютно белые зубы, кажется, их больше, чем надо.

Дети замечают Ирину и оглушают ее разноголосым шквалом:

— Купи дракончика!!!

— Вон ту шоколадку!!!

— Конфетку со свистком!!!

— Божью коровку!!!

— Фломастеры!!!

— Мороженое!!!

Карина кричит вместе со всеми, и от этого у Ирины внезапно перехватывает горло, накатывают слезы, прорывается истерика; она с силой и болью закусывает губу. Слышит свой сдержанный, подчеркнуто твердый голос:

— Я куплю что-нибудь одно. Каждому. Определяйтесь.

Дети умолкают и снова утыкаются в витрину, битком набитую всякой дрянью. Откуда все это здесь берется? Можно ли считать функционирующий магазин доказательством того, что внешний мир существует, живет и благоденствует… что Рыжий вернется?!

Она слышит глухой пушечный выстрел и оборачивается в недоумении. И лишь когда в стекло ударяют первые капли, понимает, что это был гром.

Ливень обрушивается сплошным потоком, заливая прозрачную стену магазина, дети отрываются от витрины и подбегают к стеклу, расплющивая об него носы. Снаружи мгновенно темнеет, как в сумерки, из-за приоткрытой двери веет мглистым холодом.

— Вот хорошо, — говорит продавщица. — А то сил не было от этой жары.

Ирина думает о них, об одиннадцати, шагающих сейчас под открытым небом неизвестно куда. У Рыжего дождевик, слава богу, что она вспомнила о дождевиках, в последний момент прихваченных на всякий случай, засунутых в карман позади кофра; она и не заглядывала туда, когда разбирала вещи…

А с детьми теперь и не вернешься назад — об этом она думает потом, во вторую очередь. Придется пересидеть ливень здесь, будем надеяться, он ненадолго.

Дети уже насмотрелись на льющуюся по стеклу воду и вернулись обсуждать насущное:

— Я возьму дракона и свисток…

— Мама сказала — одно!

— А я — мороженое.

— Тогда и я!

— Нет, — вступает Ирина, — мороженое не куплю, простудитесь. Видите, какой дождь?

— Маму надо слушаться, — поучает продавщица.

Она вызывает у Ирины чувство физической неодолимой гадливости — как будто силиконовая кукла притворяется человеком. Но это единственная связь с гипотетическим внешним миром, куда ушел Рыжий.

Подходит вплотную к прилавку, опирается на витрину и заводит разговор, подпустив в голос интимно-бабьих интонаций:

— А скажите, пожалуйста… У нас тут одной девочке рожать скоро — у вас тут можно заказать заранее вещичек детских, медикаментов, может быть?

Слово «медикаменты» лишнее, выпадающее из стилистики. Лицо продавщицы становится каменным:

— Тут не аптека.

— А где аптека? — Ирина чувствует, что оно витает где-то близко, словно невидимый в темноте звенящий комар — зацепка, ниточка, возможный системный сбой неизвестного всеобщего заговора, ключ к дальнейшей судьбе Рыжего, и тех, кто пошел с ним, и тех, кто остался.

Продавщица пожимает круглыми плечами и роняет:

— В городе. Ближе нету, — и внезапно смягчается. — А за детское я поспрашиваю, пускай заходит, может, завезут чего.

— Откуда завезут? Как туда попасть? — скороговоркой спрашивает Ирина. — В город? Вы же понимаете, это очень надо, ей же рожать…

— Женщина, вы берете или как?

Это машина, в ней программа, и поделать ничего нельзя. Все равно что пытаться получить из кондиционера снег или радугу. Разумнее использовать по назначению, и побыстрее:

— Три батончика.

— Ма-ам, а мне вот это со свистком, — заводит было Рыжий-Рыжий, но она так на него смотрит, что он осекается и покорно берет шоколадку.

Карина благодарно смотрит своими огромными глазищами. Слабо улыбается и облизывает губы тонким бледным язычком.

Стекло уже не заливает сплошным ливнем, но дождь зарядил, похоже, надолго, и отсиживаться в магазине больше не имеет смысла. Ирина озабоченно смотрит на детей, одетых слишком легко, с непокрытыми головами, даже и без капюшонов. Ничего, добежим быстро, а в номере переодену, сразу напою чаем. А пока будут греться, зайду в сорок восьмой, гляну, как она там.

Необходимость планировать, принимать решения, координировать, сопоставлять — дисциплинирует и возвращает в действительность. Так она, Ирина, жила всегда, только так она и способна жить вообще. И нет смысла думать о чем-то другом, о том, что не зависит от нее напрямую. В конце концов, от нее не так уж мало зависит.

— Дети, — в голосе звучит привычный металл, — сейчас мы очень-очень быстро…

…В сорок восьмом настежь распахнуто окно и пахнет дождем. Беременная женщина лежит на застеленной кровати и, кажется, задумчиво глядит в потолок. И лишь подойдя вплотную, Ирина понимает, что она спит.

Спокойное, идеально правильное лицо с легкими тенями под пушистыми дугами ресниц. Ровное беззвучное дыхание; сама Ирина ни разу не спала здесь так безмятежно. Под складками ситцевого платья шевелится купол живота, слава богу, что все обошлось, что она действительно смогла помочь, эта девочка-медичка. Ирина умиленно смотрит на выступивший под тонкой тканью бугорок от маленькой ножки. Надо зайти попозже, занести в номер ужин, последние недели этой женщине — как ее зовут? — лучше бы вообще не вставать…

Лежащая женщина что-то неразборчиво произносит, поворачивается на бок, улыбается во сне. И вдруг выговаривает отчетливо и ясно:

— Рыжий.

№ 36, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

— Проверяют документы, — сказала бабушка на соседней скамейке. И голос у нее был такой довольный, что Карина засомневалась: а может, «раздавают всем конфеты»?

Со всех сторон дул холодный мокрый ветер, паром раскачивался на волнах, люди сидели на лавочках нахохлившись, как птицы. Собака Кудря примостилась возле огромной катушки с зеленым канатом и часто дышала, шевеля высунутым языком, похожим на розовый флаг.

Карина хотела снова пойти с ней поиграть, они уже как следует подружились, — но папа больно схватил за локоть и дернул на себя:

— Сиди. Пожалуйста, сиди.

Палуба кренилась туда-сюда, словно медленные качели, и поэтому, садясь на лавку, Карина больно ударилась о какую-то железную штуку. Хотела заплакать, чтобы папа знал, но посмотрела на него и передумала.

У папы было страшное лицо. Как если бы он сломал главный компьютер в питомнике, а воспитательница узнала. С одним мальчиком из ее группы такое было, правда, потом оказалось, что комп не сломался совсем, а просто отключился по аварийной программе, но воспитательница плохо в этом разбиралась… А тот мальчик смотрел так, будто собирался всех убить. И потом убежать через окно.

Сидеть на месте тоже было интересно. Паром раскачивался все сильней, и вещи начинали ползать по палубе, как живые. Некоторые сумки и кофры норовили перекинуться, и она загадывала на них желания, не настоящие, а так, по мелочам: выпали новые фломастеры и чтобы папа рассказал сказку, а про подружиться с Лизой из восьмой группы сорвалось. А еще очень смешно было наблюдать за людьми. Карина никогда не видела столько смешных людей сразу.

Одни ощупывали себя, залезая в многочисленные карманы, другие по-собачьи рылись по сумкам, очень многие прижимали к ушам мобилки, а потом встряхивали их, жали на кнопки и снова встряхивали. Но смешнее всего они смотрели друг на друга. Так, будто внезапно замечали у соседей невидимые раньше клыки, рога или хотя бы пистолеты.

— Поймают, — уверенно сказала бабушка, которой хотелось конфет.

Папина шея дернулась, как если бы он проглотил, не прожевав, большой кусок не очень вкусной еды. Вдалеке рыжая Кудря улеглась на палубу возле зеленой катушки, свернувшись в похожий на эту катушку клубок.

Двоих людей в красивой голубой форме Карина заметила издали. Они подходили к пассажирам, и те сразу начинали бояться. Хотя ничего им не было: один из двоих смотрел на какие-то карточки, другой делал запись в маленьком, почти игрушечном нетбуке. После чего оба кивали и подходили к кому-то следующему.

Папа склонился к самой Карининой голове и что-то прошептал, жарко щекоча шею. Карина не расслышала:

— Что?

Бабушка на соседней лавке вся подалась вперед, как будто готовилась прыгнуть рыбкой, только не за борт, а в другую сторону.

— Ничего, — сказал папа. — Потом.

Они приближались. Уже было слышно, что первый говорит всем «ваши документы» (и точно никаких конфет) и потом «спасибо» или почему-то «без паники», а второй не говорит ничего, только беззвучно шевелит губами, записывая. Наконец, подошли к соседней скамейке, и бабушка с готовностью протянула синий кусочек пластика:

— Пенсионное. А загранпаспорт у сына, он мне пригласительную визу делал по этим вашим новым правилам… Если что, так он встречать будет! — сказала она очень гордо. — Скоро нас примут-то, а?

— Без паники, — непонятно откликнулся один из них. Другой отдал ей назад карточку.

И оба повернулись к Карининому папе.

Карина отвернулась; смотреть на него сейчас было слишком уж страшно. Кудря поймала хвостик каната и зажала между лохматыми передними лапами.

— Ваши документы.

— Вот, — прозвучал незнакомый, но, наверное, все-таки папин голос. — Ребенок вписан, вот, а если вам свидетельство… оно у жены, она встречает.

— Спасибо. Вас внесли, пожалуйста, без паники.

И они двинулись дальше. Соседняя бабушка посмотрела им вслед з явным сожалением: наверное, надеялась на конфеты. А папа…

Папа сверкал. Против мокрого ветра, темно-серых туч и холодных волн его лицо было — как солнце. Казалось, он сейчас рассмеется в полный голос, как от очень веселой шутки или щекотки. Таким его Карина тоже никогда раньше не видела — но ей понравилось, лучше так.

— Рассказать сказку? — звонко и празднично предложил он, поймав ее взгляд. — Значит, слушай: в одном королевстве…

Бабушка сделала из губ маленький комочек и отвернулась.

Папа умел придумывать. Его сказки (вот, загадала — и сбылось!) не повторялись никогда, их вообще нигде не было до того, как папа начинал придумывать и рассказывать, сам не зная, чем кончится. Только такими и должны быть настоящие сказки — живыми, вырастающими на глазах из ничего; и Карина не сомневалась, что все рассказываемое где-то происходит, сбывается в этот самый момент. А из этого отчетливо следовало, что и все происходящее здесь, с ними, тоже кто-то выдумал. Возможно, и папа.

Она слушала, приоткрыв рот от внимания и восторга, и совсем не смотрела вокруг, даже на Кудрю. В далеком королевстве подрастал у принцессы маленький ручной дракон, вот у него поменялись зубки, вот он пробно, первый раз в жизни выдохнул немножко огня…

— Люди!!!

Карина не обратила бы внимания, мало ли кто вопит во всю истошную глотку, в питомнике случались и не такие крики, особенно если воспитательница выходила за дверь… Но папа замолчал, и дракончик замер на коленях у принцессы с язычком пламени во рту.

Орал толстый дядька в длинном черном плаще, и это было очень смешно. Взрослые вообще-то редко орут.

— Вы знаете, что это за списки?! Это списки Сатаны! Враг рода человеческого переписывает души на пути в Преисподнюю! Взорвалась адская машина, и мир летит в тартарары! Покайтесь, люди!!!

— Псих, — негромко и неуверенно сказал кто-то.

— Взорвалось? — звонко зашептала на соседней лавке бабушка, вертясь по сторонам, словно насаженная на гвоздик. — Точно взорвалось? Я всегда говорила!

Карина хотела попросить папу не обращать внимания и рассказывать дальше, у него же получалось гораздо лучше. Но папа не смотрел на нее и вряд ли бы услышал. Толстый дядька все орал, и это уже не было смешно, а от него расходились в все стороны, словно круги по воде, волны неясного ропота, расспросов, разрозненных приглушенных криков. Несколько раз прозвучало непонятное слово, что-то вроде «синтересом», только длиннее, и папа вздрогнул.

— Без паники, — между тем все громче и отчаяннее твердил человек в голубой форме. — Без паники! Ваши документы…

Карина смотрела вслед проверяющим, потому что это было самое интересное из всего, что происходило — после того, как папа бросил рассказывать сказку. И первая, наверное, на всем пароме заметила дядьку, который боялся больше всех. Дядька был худой, с большими глазами, в клеенчатом дождевике. Не отрывая взгляда от людей в форме, он сунул руку за пазуху, как будто бы там у него…

— Так и пойдем ко дну, — выговорил отчетливо кто-то (папа?… нет-нет, не папа, он не стал бы) совсем рядом. — По списку.

— Ваши документы, — в тот же самый момент сказали вдалеке испуганному дядьке.

И тот быстро-быстро вынул руку из-за пазухи.

Оглушительно завизжала какая-то тетя, ее вопль подхватили многочисленные голоса, толпа брызнула по палубе в разные стороны, паром качнулся так, что попадали и вещи, и люди, на борт заплеснула высокая волна, и потом еще, и залаяла мокрая Кудря, бросаясь вперед, всем навстречу — на него, на этого трусливого дядьку с чем-то черным в руке… А папа обхватил Карину обеими руками, сдавил, больно прищемив плечо, вжал ее голову к себе в грудь и так пригнулся, — и она уже больше ничего не видела, только слышала непрерывный всеобщий вопль и еще какой-то непонятный дробный стук…

— Я говорила! — радостно заорала, перекрикивая всех (наверное, потому что над самым ухом), бабушка с соседней лавки. — Преступник!!!

Но еще громче был голос толстого дядьки, он гудел, будто колокол, над остальными криками:

— Шабаш Сатаны!!!

— Без паники! — надрывался кто-то еще. — Без па…

И вдруг тихо и жалобно заскулила Кудря. Никто, кроме Карины, конечно же, и не услышал. И надо было узнать, что с ней, во что бы то ни стало — потому что всем остальным, всем до единого пассажирам сумасшедшего парома, было все равно.

Она вся напряглась — вот-вот, сейчас — и одновременно с очередным ударом волны в борт парома резко, с силой боднула папу в грудь.

— Кара-а-а!!! — заорал теперь и он, сливаясь с общим криком, ничем не выделяясь больше среди других.

Она споткнулась на качающейся палубе, ушибла коленку, вскочила, побежала дальше — и увидела Кудрю, скулящую, поджавшую переднюю лапу, с которой капала кровь.

Дядька в дождевике размахивал пистолетом — да, пистолетом, у всех мальчишек в питомнике такие были — и что-то неслышное кричал, и боялся еще больше, чем раньше. Внезапно он оказался очень близко, так, что Карина услышала шелест клеенчатых складок, но все равно не уловила голоса, хотя он вопил, не переставая. Удивленно подняла голову навстречу большим перепуганным глазам — и взмыла в воздух в его руках.

Она даже успела подумать, что это такая игра.

Стало тихо.

— Поворачиваем!!! — кричал он хрипло, наверное, все то же самое, но теперь его было слышно. — Поворачиваем и пристаем к берегу за маяком, слышите, вы!.. — он прибавил несколько злых непонятных слов. — Живо, я сказал!!!

Карина посмотрела вниз и увидела зеленые, мечущиеся волны. И бездонную холодную глубину под ними.

— Все равно всем капец, — сказал кто-то совершенно спокойно.

И снова все вокруг зароптали, зашумели, и дядьку, державшего Карину на руках над бортом, опять перестало быть слышно. Напрягая сорванный голос, он повернулся в сторону палубы, и в этот момент ему под ноги бросилась трехлапая Кудря — и прыгнула, и он дернулся, выпуская Карину из рук; падая, она ударилась головой о борт, и вместе с болью в висках взорвался выстрел…

…Папа нес ее куда-то, вжимая в себя, паром ходил ходуном, а у людей не было лиц. И чуть-чуть высвободившись, подняв голову над папиным плечом, Карина увидела, как вдалеке какие-то дядьки раскачивают и выбрасывают за борт что-то большое и рыжее…

Она рванулась, и папа потерял равновесие, они на секунду покатились по палубе, а затем он очень быстро поднял Карину, поставил на ноги и, присев на корточки, заглянул ей в глаза:

— Что?!!

Он ничего не понимал, и было уже не важно. Карина спросила только:

— Зачем ты все это выдумал?

(настоящее)

Обрушивается дождь, и становится намного легче.

Под лупящей тяжестью капель капюшон дождевика сползает на глаза, и мутное полиэтиленовое забрало заливает сплошными потоками воды. Михаил шагает почти наугад, ориентируясь по смутным силуэтам темных спин впереди. Он уже не представляет, кто это — но впереди всегда идут те, кто знает, куда идти. Можно ни о чем не думать и ничего не решать — только придерживаться передней спины.

Кажется, они еще не вышли с территории пансионата; строго говоря, он не уверен даже в этом. Внизу, на тесном пятачке обзора под ногами, в пузырящихся лужах мокнут желтые листья, перемешанные с черной грязью подошвами впереди идущих. Но попадаются и неровные края плит, а значит, это скорее всего дорожка парка. Впрочем, какая разница?

Михаил вспоминает армию. Вот так, ни с того ни с сего — хотя нет, ассоциации как раз очевидны: строевой шаг, неудобное обмундирование, пропотевшее насквозь в жару, а теперь стынущее под дождем и холодным ветром, неясная абсурдная цель и наличие того, кому она понятна. Все это, и особенно последнее, когда-то возмущало до глубины разума, ставило на дыбы оскорбленную индивидуальность, и прочее, и прочее. А теперь ему хорошо — именно поэтому.

Под его дождевик на месте грубых Ирининых швов начинает просачиваться вода; нормальный плащ держал бы дольше. Но на эти комбинезоны, кажется, наложена функция защиты от чего-то еще, черт знает от чего, тем более что у большинства никаких дождевиков нет вообще. Вся эта экспедиция абсурдна от начала и до конца, но ему все равно. Наконец-то ему все равно — впервые с тех самых пор, как он забрал Карину из питомника и решил увезти навсегда.

Больше не надо думать о Карине. Беспокоиться, заботиться, бояться. Искать на ее бледном личике проблесков прежней солнечной улыбки, понимая, что такой, как раньше, эта девочка — его дочь — уже никогда не будет. Лихорадочно придумывать ей занятия, в отчаянии бросаться на ее поиски… и самое страшное, как тогда в вестибюле: видеть безграничное ледяное презрение в ее глазах. Теперь все. Карины для него больше нет.

И стало можно жить.

Сквозь артиллерийский шум дождя доносится чей-то голос, Михаил не разбирает слов, но спина впереди останавливается, и он притормаживает тоже. Кажется, все они собираются в круг, видимо, чтобы посоветоваться или, вернее, получить дальнейшие указания. Давая место остальным, Михаил отступает назад, и его подошвы грузнут в глине, значит, до этого он все-таки шагал по дорожке. Лишнее, ненужное знание.

Дождь вроде бы становится чуть пореже, теперь капюшон не заливает сплошь, а забрызгивает каплями, сползающимися затем в причудливые дорожки. Михаил отбрасывает его за спину. Надо же что-то услышать. Определиться с направлением и двигаться дальше.

Остальные десятеро сгрудились тут же неровным кругом, мокрые и нелепые в своей разнокалиберной амуниции. Напротив, словно гротескное отражение в зеркале, торчит муж Ирины в точно таком же целлофановом комбинезоне, из-под остроконечного капюшона, усеянного каплями, выглядывает его простецкое лицо, в негативном отображении усеянное веснушками. Он никогда не нравился Михаилу — тот, кому ты чем-то обязан, всегда вызывает неприязнь, — но теперь это уже неважно. А с остальными он, с самого начала замкнутый намертво на дочь, и не успел пообщаться достаточно близко, чтобы проявилось какое-то личное отношение. И так даже лучше.

Они остановились в дикой, неухоженной части парка, мокрые кусты сплошными зарослями наступают со всех сторон на дорожку, которая бессмысленно упирается прямо в решетку. Правда, и решетка, вернее, сетка-рабица, оплетенная жухлыми стеблями вьюнка, здесь проржавела и покосилась, между двумя ее соседними пролетами зияет треугольная прореха. Кто-то из них нашел ее заранее. Писатель?

— Это здесь, — говорит он таким голосом, будто выступает в аудитории. — Граница пансионата.

Мелкий и назойливый теперь, как насекомое, дождь скрадывает торжественность момента. Михаил переступает на месте, с чавканьем выдергивая подошвы из жирной грязи. В просвете между ветками проглядывает море, серое, никакое. Набережной отсюда не видно. Почему, кстати, было не пойти по набережной, ведь тот парень, студент, пропал там? Впрочем, ему, Михаилу, наплевать. Это ни разу не его дело.

— Мы не знаем, что там дальше, — продолжает писатель. — Лично я склоняюсь к мысли, что ничего особенно страшного, и надеюсь, что наши предосторожности окажутся чрезмерными. Однако точно я не знаю. И не знает никто.

— Японец склонялся к другой мысли, — бормочет кто-то над ухом у Михаила.

Тот поворачивает голову навстречу немолодому мужчине, перевязанному крест-накрест женской шалью. Кажется, это актер, Михаил забыл, если и знал, его имя.

— Японец и не пошел, — отзывается, если Михаил ничего не путает, сосед актера по номеру. — И, вероятно, правильно сделал.

— А мы с вами, получается, неправильно?

Неправильно, соглашается про себя Михаил. Но иначе было нельзя. Иначе мы утратили бы право называться мужчинами. Возможно, у них, в Японии — как там назывался их самурайский кодекс? — оно по-другому. Но лично он как мужчина, при всех своих оправданных сомнениях и разумных доводах против — не мог не пойти.

Перестань, мысленно одергивает он себя. Ты просто обрадовался возможности сбыть с рук Карину. Наконец-то избавиться от ответственности, невыносимой, пригнувшей тебя к земле, расплющившей, словно гидравлический пресс, — и при этом не потерять лица ни перед собой, ни перед окружающими… ни, главное, перед ней. Если в ее глазах у тебя еще остались хоть какие-то абрисы лица.

Правда, теперь неважно даже это. И вот она, основная причина — почему ты здесь. Настоящий мужчина, кто бы сомневался.

— Мы тут и пролезем? — будто в насмешку, раздается женский, девичий даже голос. — Так давайте! Или чего-то ждем?

— Рыська, — укоризненно говорит высокий ролевик в красно-синем, от которого она, верный плотненький оруженосец, не отходит ни на шаг.

— Может, есть смысл разделиться? — бросает худой человек в маске и камуфляже, похожий на ряженого спецназовца. — Половина пойдет сейчас, а остальные…

— Какая половина? — саркастическим полушепотом комментирует актер.

— Нет, — говорит писатель, и его звучный голос перекрывает ропот и дождь. — Мы должны держаться вместе. Что бы там ни было. Однако, если кто-то передумал идти, то сейчас — последняя такая возможность.

Неужели он и в своих книгах так прямолинейно пафосен? — думает Михаил; книги писателя у него есть, вернее, были, стояли на полке, вот только в голову не приходило брать их оттуда. Наверное же, все-таки нет. Это особая стилистика, столь же вечная, как и необходимость вести за собой других людей, счастливых от того, что отпала необходимость самостоятельно решать и думать. С ними, вернее, с нами нельзя иначе, мы понимаем только самые простые и пафосные слова.

— Я не понял, — иллюстрирует его мысль один из студентов, Михаил и раньше их путал, всех троих, а тем более теперь, в этих затянутых под самые глаза одинаковых регланах. — Мы идем спасать Стаса или так, беседуем?

— Действительно, — поддерживает Иринин муж. — Идемте.

На остром конце рваной сетки точно на уровне глаз повисает, набухая, крупная капля. Срывается, падает вниз, на ее месте начинает расти другая. Не зацепиться бы нам с ним за эту железку, когда будем пролезать в дыру — точь-в-точь как мальчишки в соседский сад. Иначе конец эксклюзивным дождевикам повышенной защиты, было бы жаль.

— Простите, — слышит Михаил, и это слово обращено к нему лично, к нему, чье мнение не значит ровным счетом ничего. Оборачивается в легком недоумении.

— Это же ваша девочка нашла собачку Анны Георгиевны? — спрашивает у него сосед актера, человек со скучным чиновничьим лицом, торчащим из капюшона олимпийки. — Я сразу хотел поинтересоваться, но как-то… Где именно она ее нашла?

Михаил хочет с подчеркнутым равнодушием пожать плечами: откуда, мол, и не все ли мне равно, — однако именно равнодушие удается ему в эту минуту хуже всего. Потому что глупый, необязательный вопрос парадоксальным образом попадает в цель, бьет наотмашь, наносит проникающее ранение. Карина, так удачно вынесенная за скобки, вычеркнутая из реальности, возникает перед ним так же явно, как если бы стояла сейчас тут, глядя в упор своими громадными обвиняющими глазищами. И ему нечего ответить.

Она не говорила ему, где нашла собачку. Она вообще с тех самых пор не сказала ему ни слова.

Карина. Моя девочка, мое солнышко, безгранично доверявшая окружающему миру — и мне, который его выдумал. Хоть один человек на Земле обладал ли когда-либо таким кредитом доверия, таким запредельным статусом творца всего сущего в чьих-то глазах? Она верила в это, когда он вовлек ее в преступную (теперь-то по контрасту почти невинную, но кто же мог знать?) авантюру, продолжала верить, когда мир встал на дыбы и обрушился в пропасть — и даже теперь, на его руинах, верила до последнего. А он, Михаил, не выдержал, не смог. И в какой-то момент она перестала ему верить.

Это самое страшное из всего, что с ним случилось. От этого он и бежал — в кардинально иной статус, в незавидную роль человека, исполняющего чужие решения и приказы. Как бонус — настоящего мужчины, это облагораживает в собственных и чужих глазах, ни на йоту не добавляя ответственности. Мужчиной быть гораздо легче, чем отцом или творцом.

— Вы тоже думаете, что она побывала там, снаружи? — вполголоса спрашивает актер, и Михаил в упор не понимает, о чем он. Впрочем, тот разговаривает не с ним. — Согласны с Анной Георгиевной?

— А почему бы и нет? Очень возможно, — отвечает чиновник. — И не только собачка, но и девочка. С ней же все в порядке? — обращается он опять к Михаилу. — С вашей дочерью?

Михаил категорически не хочет говорить о Карине. Ни с ними, ни с кем-либо другим.

Его избавляет от этой необходимости писатель.

— Идемте, — просто, без всякого пафоса, предлагает он.

И первый, сгорбившись и по-птичьи сложив плечи, неловко лезет в треугольную дыру. За ним ныряют стоящие ближе всех студенты, потом Иринин муж просачивается без потерь в своем дождевике, а мужчина в камуфляже бросает ругательство, зацепившись за сетку выбившимся из-под маскировочной шапки хвостом, потом пролезают ролевики, и коренастая Рысь оттесняет высокого, решительно ступая перед ним, а дальше, мимолетно повздорив насчет очередности, идут чиновник с актером. Он, Михаил, получается, последний. Замыкающий — сдержанно почетная роль.

Когда он выпрямляется по ту сторону решетки и осматривается: ничего ведь не изменилось?… все осталось как прежде? — передние уже прошагали сколько-то метров по внезапно голому склону, поросшему жухлой, прибитой дождем травой. Писатель движется впереди всех, выпрямившись, чуть откинув назад голову, на которой заметно недостает благородной седины, скрытой сейчас под смешной вязаной шапочкой.

И вдруг его силуэт размывается по краям, колеблется, плывет, словно клякса, в дождливом воздухе.

№ 31, стандарт, южный

(в прошедшем времени)

Им сказали не покидать кают вплоть до последующих объявлений. И Нина сидела неподвижно на самом краю койки, съежившись, обхватив колени руками. Рядом попискивала в коробке Зисси, она тоже сжалась в комочек, уткнувшись мордочкой куда-то возле хвоста.

А вот Анюте никак не сиделось на месте, она широким гренадерским шагом мерила туда-сюда тесную каюту, позабыв о своей морской болезни и прочих капризах путешествующей дамы, которые, не могла не признать Нина, очень ей шли, безукоризненно точно попадали в стиль. С момента отплытия Анюте постоянно чего-то не хватало, что-то не подходило и подлежало замене, в ресторане ее вечно не так обслуживали, а на палубе оставляли без должного внимания, чего она не могла потерпеть. Поначалу Нине было за нее стыдно, а потом она поняла, что так и надо, что и в этом тоже состоит отдельная прелесть путешествия дам в возрасте, удовольствие, ставшее доступным именно теперь. Нет, она, Нина, конечно же, ни в чем подобном не нуждалась, ее потребности вне дома вообще катастрофически съеживались под натиском врожденной деликатности — но к Анютиным новым причудам относилась снисходительно, как всегда.

А потом случилось все это. И они обе перестали что-либо понимать.

— Пойти к капитану, — заявила Анюта, притормозив напротив иллюминатора. — Немедленно. И потребовать!

— Чего? — аккуратно спросила Нина.

— Хотя бы разъяснений! А потом…

— Но они объявили же, что сообщат… Капитан сейчас очень занят, наверное.

— Разумеется! Он так занят, что о нас с тобой вряд ли вспомнит. И пойдем на дно вместе с этим плавучим гробом, вот увидишь!.. пока они там займут все шлюпки.

Нина слабо улыбнулась. Если слушать Анюту с ее смутно знакомыми, родом из кинофильмов их юности, репликами, видеть ее драматические (алый шелковый рукав халата падает складками к локтю воздетой руки) жесты, если принять мир в ее преломлении, полном преувеличенных условностей, — то становилось легче. В Анютиной версии любая катастрофа отдавала заведомой театральностью, а значит, не имела отношения к жизни. И тем более к смерти.

В иллюминатор плеснула волна, пена растеклась по стеклу с той стороны, будто море расплющило о него свой любопытный нос. Нина никогда раньше не путешествовала морем, и ее сразу пленил этот эффект, подчеркивавший внутреннюю отдельность и уют их маленькой каюты. Здесь ничего не могло случиться, она глубоко прочувствовала это в самом начале пути — и уже ничего не боялась.

А оно взяло и случилось. Неизвестно что. И это было несправедливо, обидно, как в детстве, когда не сбывались самые верные приметы и не происходили однозначно предсказанные чудеса. И чувство жгучей, щипающей горло обиды тоже пересиливало пока страх.

Но он уже готов бы прорваться. Вот-вот.

— Про пассажиров вспоминают в последнюю очередь, — зловеще изрекла Анюта. — Особенно про немолодых дам.

И в этот момент затрещало. Нина и Анюта синхронно, будто их дернули за одну ниточку, вздрогнули, коротко гавкнула деморализованная Зисси. Но это просто заработала внутренняя связь. Чтобы, возможно, дать какую-то надежду.

— Уважаемые пассажиры кают, расположенных по правому борту, — сказал механический голос, почему-то мужской, что внушало отдельную тревогу. — Просим вас подготовиться к эвакуации. Оденьтесь как можно теплее, возьмите с собой документы, деньги, ювелирные ценности и предметы первой необходимости в количестве одной единицы ручной клади на человека.

— Чего? — переспросила Анюта.

— Можно одну сумку, — вполголоса пояснила Нина.

— А кофр?

— Не знаю. Слушай.

Но больше им ничего не сказали — только призвали четко соблюдать указания и сохранять спокойствие. Голос умолк, растворившись в треске, затем затих и треск, и в образовавшемся безмолвии донесся извне глухой протяжный стон, совершенно нечеловеческий, так мог стонать то ли корабль, то ли само море. Зисси прижала ушки и заскулила.

— А мы на каком борту? — спросила Анюта.

По какому борту, механически поправила про себя Нина — и засомневалась тоже, в мире не осталось больше ничего несомненного, не говоря уже о таких относительных условностях, как правая и левая сторона. Она сидела на койке, понимая, что надо уже собираться, одеваться, что-то делать… и поглаживала шелковистую шерстку Зисси, и не могла подвигнуть себя на какое-то другое действие.

Между тем Анюта, отважная и деятельная Анюта — она, Нина, даже в юности не была и приблизительно такой — металась по каюте с утроенной скоростью, как если бы запустили комедийную ускоренную кинопленку. Ее громадный бордовый кофр лежал распахнутый поперек дороги, похожий на хищный охотящийся цветок, и в его бездонные внутренности летела без разбору Анютина одежда и бесчисленные сувениры, купленные во всех портах по их круизному маршруту. Необходимые вещи, ручная кладь?… но спорить с Анютой нельзя, никто и не станет с ней спорить.

— Маска не влезает, — она озабоченно крутила на вытянутых руках почти полутораметровое нечто из красного дерева и павлиньих перьев, запредельный кич, на который Нине было даже неприятно смотреть. — Или по диагонали влезет? Нинка, ну что ты сидишь, крышку придержи!

— Зисси, — тихо сказала Нина.

Анюта выпрямилась, глянув поверх маски:

— Что?

— Ее не пустят. Скажут оставить здесь.

Анютины глаза сделались такими же круглыми, как бирюзовые глазки на кончиках перьев, откуда, будто из ветвей кустарника, выглядывало ее лицо:

— Как это?!

Нина встала. Переступая через Анютины шмотки, распластавшиеся повсюду, словно отдыхающие птицы, прошла к стенному шкафу, вынула и встряхнула за плечи серый свитер — нет, лучше серо-голубой, он теплее и выше под горло, затем спортивный костюм. Ни одного лишнего движения, все выверенно и точно, как того требуют обстоятельства и стиль. Уже одеваясь, бросила из душной шерстяной глубины:

— Собаку они точно откажутся брать. Кстати, твой кофр, скорее всего, тоже, лучше сложи вещи в пляжную сумку.

— Откажутся брать Зисси?!!

Нина обернулась. Анюта была — как волна, как надвигающийся тайфун или землетрясение, и никакие внешние катаклизмы, что б там ни случилось на самом деле, не могли соперничать с ней. Но в то же время, отчетливо видела безжалостная Нина, Анюта всего лишь тучная астматичная старуха, которую, возможно — если и вправду наступит кромешный ужас в духе старых фильмов-катастроф — и саму-то не захотят брать в шлюпку.

И в этот момент снова затрещало:

— Пассажирам кают номер сто тире сто двадцать подготовиться…

— Какой у нас номер? — выдохнула Анюта.

Нина тоже забыла. Схватила со столика пластиковую карточку-ключ, посмотрела:

— Это нам. Пошли.

…Кофр был непривычно легкий, Нина могла бы даже нести его за ручку, но все же катила на колесиках, аккуратно, стараясь не качать и не кренить на и без того ненадежной палубе, едва различимой в сумерках. Анюта громыхала следом вместе со всем своим впечатляющим скарбом, включая павлинью маску, таки не поместившуюся в кофр. Анюта уже все откуда-то знала. Про запуск синтез-прогрессора, про аварию, про то, как власти пытались замалчивать, но независимые журналисты… Откуда она могла, удивлялась Нина, ведь мы же все время были вместе, ну разве что кроме тех нескольких минут, когда она, Нина, отлучалась в туалет — не по острой надобности, а потому что неизвестно ведь, когда еще теперь… Анюта рассказывала взахлеб, и пассажиры кают номер сто тире сто двадцать напряженно слушали, сгрудившись кучкой у борта, среди раздвинутых шезлонгов с белыми зонтиками, гротескно выбивающимися из стиля.

Далеко внизу глухо плескались о борт невидимые волны. У горизонта море было страшным и седым, гораздо светлее иссиня-черного неба. Показалась луна, обозначив рваное отверстие в тучах, и тут же исчезла, провалилась в наползающие клочья.

— Но если это катастрофа мирового масштаба, — несмело сказал кто-то, — куда же нас тогда…?

— Не знаю, — удовлетворенно и зловеще произнесла Анюта. — Не знаю.

— Это еще что такое?!

Нина повернула голову, и остальные пооборачивались тоже — с острым ожиданием и надеждой. Никто не заметил, как он подошел, человек в куртке с форменным логотипом, представитель команды, локальной неоспоримой власти, тот, кто теоретически мог что-то знать и всех спасти. Но вместо этого он пер на Анюту, потрясая кулаками и тыча пальцем:

— Это?!!

Нина увидела, как Анюта вскинула вверх свою макабрическую маску, защищаясь ею, словно щитом, и тот человек — немолодой, мелкий, хилый, но облеченный могуществом и силой, — вдруг схватился за нижний край, вырвал маску из ее рук и, размахнувшись, будто дискобол, отшвырнул прочь, за борт, в неизвестность. Анюта метнулась было к борту, крутнулась на месте и вернулась в тот самый момент, когда он взялся за ручку ее бордового кофра.

— Вы не смеете!

Но он смел, он тащил кофр на себя, к борту, ругаясь последними словами, уносимыми ветром и общим ропотом. Вернее, вдруг поняла Нина, он точно так же, как и все они, не имел представления, что делать, — и потому нашел себе врага, препятствие, точку приложения власти и усилий. Но просчитался даже в этом.

Анюта уже вцепилась в ручку со своей стороны, и орала на пронзительной ультразвуковой ноте, и тянула на себя, и была непобедима. Огромная, растрепанная, в развевающемся пончо с кистями, она держала намертво, а он рвал кофр из ее рук, матерился, скользил по палубе, обидно проигрывая в весовой категории, и не мог ничего, и звал на помощь каких-то своих, невидимых в сгущающейся темноте. Эта сцена неудержимо становилась комичной, объективно, по законам невзыскательного жанра — но никто не улыбнулся, равно как и не попытался вмешаться. Пассажиры переглядывались и молчали, зримо проникаясь последним, неопровержимым уже пониманием: никто ничего не может, никто никого не спасет. Представление, разворачивающееся у них на глазах — всего лишь репетиция той настоящей жути, которая вне всяких сомнений ожидает их впереди, вот-вот, подступает вплотную. И все они бессильны против нее, как никому не нужная маленькая глупая собачка…

Нина молчала тоже. Стояла, крепко придерживая за ручку свой легкий полупустой кофр, до которого никому, к счастью, не было дела.

Хоть бы не накренить сильнее, чем надо. Хоть бы Зисси не подала голос.

(настоящее)

— Где ты была? — тихо спрашивает Нина. У Зисси.

Собачка склоняет голову и смотрит умными выпуклыми глазенками, так, будто понимает. Смешно вскидывает левое ухо. Молчит.

Откликается Анюта, все и всегда принимающая на свой счет:

— Провожала их, ты же не удосужилась. А мужчинам, хотя тебе-то откуда знать, нельзя, чтобы их не провожали в дорогу! Тем более в такую, откуда можно и не…

— Ужин скоро, — говорит Нина.

Анюта снова улавливает в ее словах ни разу не вложенный в них подтекст:

— Ну да, а после я вышла прогуляться в парке, пересидела в беседке дождь — а по-твоему, лучше было бежать обратно и промокнуть насквозь? Чем ты опять недовольна?

Она, Нина, как раз всем довольна; то есть нет, неточное слово, скорее, ее ничто сейчас, в моменте, не раздражает, не выводит из себя. Как, впрочем, и всегда: выходить из себя ей всю жизнь было попросту стыдно. Но сейчас ее к тому же успокаивает ощущение, будто что-то происходит, делается, меняется к лучшему. Без ее участия — но так ведь тоже было всегда.

А Зисси смотрит, она многое видела своими каре-медовыми бусинами, она кое-что знает и, конечно же, молчит. Зисси была там, снаружи, Нина в этом не сомневается.

— Юрий Владиславович так посмотрел на меня на прощание…

Нина отворачивается и перестает ее слышать — без особого усилия, это умение она вырастила в себе давно и любовно, словно прихотливый многолетний цветок. За окном сгущаются ранние сумерки, еще несколько минут, и они перейдут в настоящую мглу и ночь. Темнота не вызывает у нее страха, темнота — союзница, скрадывающая неприглядные стороны жизни и маскирующпая острые углы. Нина не боится за мужчин, шагающих сейчас куда-то в темноте: разумеется, они вернутся, как вернулась глупая беззащитная Зисси. И все образуется. Да и в любом случае, хуже теперь уже не будет, болевой порог давно превышен, любые изменения она готова принять тихо и благодарно — как сумерки, как вечер, как ночь.

— Нина! Я же тебя спрашиваю!..

— Да, Анюта?

— Что у нас на ужин, ты запомнила?

Меню на весь день они читают ежеутрене, перед завтраком, его вывешивают у входа в столовую, написанное от руки на клетчатом листочке красивым женским почерком, и Нина уже перестала раздумывать над загадкой, кто же его пишет. Эти листочки дают ей редкое ощущение, слишком ценное, чтобы его оспаривать и препарировать: уверенность хоть в каком-то аспекте будущего. Меню всегда сбывается, и в этом его привлекательность, граничащая с чудом.

— Рыба в маринаде, — по памяти, как примерная ученица, рапортует Нина. — Гарнир каша пшенная. Хлебобулочные изделия и наринэ.

— Наринэ полезно для пищеварения, — изрекает Анюта. — Надо будет взять за Юрия Владиславовича и Александра Павловича тоже.

Делает глубокомысленную паузу:

— А хлебобулочные… ну, если рогалики, тоже.

— Рогалики были вчера, — напоминает Нина.

Ровно в девятнадцать тридцать они спускаются в столовую. Зал, освещенный люминисцентными лампами, пугающе пуст, и спорадические фигуры кое-где за столиками только подчеркивают зияющее отсутствие остальных. Нина замечает женщину с тремя детьми, одинокую соседку из тридцать девятого, девушек-студенток, двух теток в бархатных платьях… Огромные окна проглядывают в щели белых жалюзи абсолютной непроницаемой чернотой. У Анюты на руках Зисси, она держит собачку демонстративно, с вызовом; Зисси периодически потявкивает. Но никто не обращает внимания.

Их столик накрыт на двоих: блюдце с двумя пирожками и одинокие стаканчики наринэ похожи на островки, затерянные в полированном океане. Анюта взвивается и протестует, и вскакивает из-за стола, и рвется бежать куда-то жаловаться, добиваться — чего? Нина кладет руку ей на локоть, пытаясь успокоить. Пальцев касается теплая Зиссина шерсть.

Мимо проходит парочка японцев, они кивают и улыбаются — маленькие, какие-то ненастоящие, словно ходячие узкоглазые куклы. Нина гонит от себя это ощущение, такую недостойную, хамскую стихийную неприязнь — но Анюта уже ловит волну и озвучивает расчетливо громко:

— Смотри-ка, а этот остался. Главный по безопасности! Обезьяна японская.

— Анюта!..

Но ее уже не остановить. Анюта несется, как серфингист, на пенном гребне нарастающего скандала, накручивая и подгоняя себя, в азарте все сильнее тиская загривок Зисси:

— Все наши мужчины ушли в экспедицию! Как один! Никому в голову не пришло трусливо отсиживаться в пансионате, кроме…

К счастью, в этот момент, громыхая тележкой, подходит официант, похожий на палача, и Анюта с ходу маневрирует, переключаясь на него:

— У нас за столиком сидят четыре человека! Вы забыли? Принесите остальные порции!

Официант хмуро сморит на нее в упор, и Нина, которую его взгляд цепляет по касательной, поспешно отводит глаза. Такой скорее убьет на месте, чем ответит человеческим языком на заданный ему вопрос. И тем более потусторонним кажется ей глухой и гулкий баритон, полный безмерного сарказма:

— Где?

— Не ваше дело! — кричит храбрая Анюта, и в ее запальчивый голос прорывается дрожь. — Может быть, люди опаздывают. Может… это не значит…

Тележка уже громыхает дальше, к столику японцев, готовых улыбаться и этому чудовищу тоже. И никак не догадаться, что скрыто за этими двумя одинаковыми кукольными улыбками. Нет, правда, размышляет Нина, почему японец не пошел с остальными? Он же ученый, инженер, он был бы, наверное, очень полезен экспедиции… Может быть, жена его не пустила? Маленькая японочка, статуэтка с непроницаемым личиком и огромным фотоаппаратом на груди. Нина мечтала в юности побывать в Японии, но так и не сложилось, а теперь нечего и надеяться их понять, этих абсолютно других, чуждых людей…

— Полно костей, — сварливо говорит Анюта.

Нина пробует вилкой кусок рыбы, похороненный под грудой тертой тушеной моркови и свеклы. Действительно, полно костей.

Они доедают в молчании и так же молча встают из-за стола; недоеденный Анютин и нетронутый Нинин пирожок остаются на тарелке. Столовая уже практически пуста, лишь в одиночестве и безмолвии заканчивают ужин пришедшие позже всех японцы. Официант сметает со столиков и с гулким лязгом бросает на тележку немногочисленную грязную посуду.

Возвращаться в номер Нина не хочет.

— Может, выйдем подышим воздухом? — несмело предлагает она Анюте, и та, как ни странно, соглашается без ропота и комментариев.

Они выходят на веранду, и Нина вправду вдыхает полной грудью поздний вечер, похожий на кристально-влажное черное стекло. И закашливается, и обрывает вдох. Накурено. Накурено сильно, будто и не на открытом воздухе, а последождевая влажность многократно усиливает отвратительный запах, осаживая его на одежду и волосы. Нина не может подавить всплеснувшего возмущения: она готова смириться с курящим мужчиной — но мужчин в пансионате не осталось (японец не в счет, он еще в столовой), а значит, это курят бабы. С сигаретой в зубах нельзя называться женщиной.

Они стоят у парапета, две рослые обвислые тетки в маскарадных платьях до земли, с которыми курение не сочетается никак, категорически разрушая какое-либо подобие стиля. И еще одна — чуть поодаль, маленькая и крепкая, ее встрепанные волосы поблескивают серебристыми воробьиными перышками. Светятся три красных огонька. Тьфу, гадость.

— Спустимся? — Нина готовится вдохнуть и по-быстрому проскочить мимо.

Но Анюта резонно возражает:

— А Зисси?

Зисси может вырваться и убежать, как тогда, молча соглашается Нина. Вообще-то ее не очень это волнует. Ничего же не случилось в тот раз, и теперь, если что, тоже ничего не случится.

Маленькая и встрепанная (да-да, та самая из тридцать девятого, которая постоянно со своим мужем… но с мужем же, пытается урезонить непрошенное возмущение Нина) постукивает кончиком сигареты о парапет, сбивая пепел. Оранжевые искры летят сквозь ночь, и одна из них, кажется, оседает на край бархатного платья. Да, точно оседает — судя по внезапному воплю его владелицы.

Вопль прорезает ночную тишину, словно неисправная сирена, скрежет ржавого металла, какофония подростковой дискотеки. Обе тетки поворачиваются в профиль и принимаются орать наперебой, напирая мощными корпусами и размахивая руками с широкими оборками на рукавах; их сигареты выписывают причудливые траектории в темноте.

— Ах ты ж сука!

— Проститутка!!

— Коза драная!!!

— ……………!!!..

— …!!!

Нина непроизвольно вскидывает ладони к вискам: столько запредельной, куда выше ее болевого порога, площадной ругани, боже мой, из-за чего?… только из-за искорки, случайно попавшей на платье?!

— Сейчас подерутся, — с мрачным азартом предрекает Анюта, и Зисси подтявкивает у нее на руках.

Маленький воробей тоже разворачивается, отбрасывает сигарету, проводит ладонью по топорщащимся волосам. И вдруг — несмотря на Анютино пророчество, Нина этого никак не ожидала — кидается на обеих.

Крики переходят в матерный визг, бабы сцепляются клубком. Одна из ролевичек тут же падает, запутавшись в собственном подоле, и едва не пересчитывает ступеньки вслед за своей оброненной сигаретой, а другая вопит истошно, ее голова ходит ходуном под мертвой хваткой воробьиных когтей, и лягаются ноги в джинсах, попадая то в холодный воздух, то в темное и орущее. Маленькая тоже вопит, и тоже многоэтажным матом, а впрочем, Нина уже не в состоянии различить ни голосов, ни рук, ни тел. Все это настолько уродливо и ужасно, что она отступает в дверной проем — прочь, раствориться, уйти! — но задевает спиной Анюту, вернее, Зисси, возмущенно тявкнувшую в ответ, и замирает, и больше не двигается.

— Дуры-бабы, — с бесконечной снисходительностью в голосе произносит Анюта.

— Почему они? — спрашивает Нина чуть слышно.

— Из-за мужика, разумеется.

Воробей в джинсах победно кричит, размахивая над головой чем-то темным — клок одежды, шиньон?… — одна из ее противниц шмыгает в темноту, а другая, выпрямившись, надвигается грудью в разодранном корсаже, и Нина уже категорически не может этого видеть. Оборачивается к Анюте:

— Идем.

Анюта вздрагивает, наверное, от неожиданности, и Зисси внезапно изворачивается из ее рук, по-кошачьи падает на тонкие лапки и бежит прочь.

На бледном в темноте Анютином лице вдвое расширяются глаза.

Она кричит так, что дерущиеся бабы замирают, синхронно поворачивают головы и расступаются, давая ей дорогу. Анюта мчится опрометью, словно массивное доисторическое животное, не замечая ни ночи, ни ступенек, ничего вообще. Где-то внизу, слышит Нина, она грузно падает, и тут же снова бежит, и пансионат провожает ее гулким эхом, будто от пушечных выстрелов.

Нина остается на веранде. Она не замечает, когда и куда разползаются подравшиеся, просто стоит и смотрит в темноту, наслаждаясь наконец-то свежим воздухом и тишиной. Ей хорошо. Пускай другие уходят в неизвестность, пускай другие выясняют отношения когтями и матом. Лично она никогда не делала ничего подобного, и теперь уже поздно начинать. Большая часть жизни спокойно протекла мимо, и, наверное, это и есть ее естественное русло, оптимальный фарватер.

А Зисси… Она уже была — там. И, кажется, ей там понравилось, так зачем же лишний раз бегать и суетиться?

Возвращается Анюта, она вся в грязи, она тяжело, натужно дышит.

Грязная перепуганная Зисси попискивает на ее руках.

№ 39, стандарт, южный

(в прошедшем времени)

В кафешке они снова не разговаривали.

Перед тем, едва переступив порог — вонь пережаренных потрохов, «радио-шансон», монитор с футболом и прожженные скатерти — Элька заявила, что она здесь не останется. В ответ Гоша рявкнул, что до ближайшего гламурного ресторана сто пятьдесят километров пешком по трассе. Элька сказала, что он козел. Гоша тоже кое-что сказал. До драки не дошло, но разговаривать они торжественно перестали. И все-таки зависли в этой вонючей дыре — за разными столиками.

Элька брезгливо раскрыла меню. Сквозь жирные пятна и мушек, нашедших смерть за мутным полиэтиленом, проглядывал типовой набор придорожной забегаловки: бульон-солянка-борщ, отбивная-гуляш-кебаб, гречка-фри-пюре и много сортов дешевой водки. Конечно, есть тут было нельзя, но Элька немыслимо продрогла и мечтала выпить кофе. Или нет, наверное, лучше чаю: чай из пакетика трудно испортить еще.

Двухметровая девка, принимавшая у нее заказ, с ненавистью оценила на глазок изгвазданные в грязи, но по факту гламурные и дорогие черный свитер, серебряный пуховик и салатовые кроссовки из каталога, сообщила, что чаю нет, а насчет кофе она посмотрит, и звучно утопала на своих проститутских каблучищах за синюю обвислую занавеску — маму куцых скатерок того же цвета на столах. Тем временем вторая официантка, маленькая и круглая, вовсю щебетала с Гошей, строча на листочке краткий конспект «Войны и мира», не иначе. Напоследок Гоша похлопал ее оттопыренную задницу — показательные выступления, блин — и Элька отвернулась.

Ожидая свой кофе (что-то подсказывало: ждать придется долго), она осмотрелась по сторонам. Народу в заведении, как ни странно, было прилично. За крайним столиком торчали вечные, как плесень, три бухих мужика, втыкая по касательной через все помещение в беззвучный футбол. Чуть ближе располагались, галдя и пристраивая под стульями четыре шлема, только что вошедшие байкеры с байкерскими девками в черной коже. А напротив Гоши сидела в одиночестве стильная тетка лет сорока в деловом костюме, она брезгливо тыкала вилкой в салат и говорила с кем-то по мобильному. Этой козе, Элька не сомневалась, Гоша уже вовсю строил глазки.

Она видела его со спины: растянутый ворот свитера, лоснящийся, как всегда, лохматый хвост. И полоска смуглой кожи под волосами — если туда легонько подуть, почти касаясь губами, Гоша заводился мгновенно, с четверти оборота, и с ним уже можно было делать все, что угодно… Элька поджала губы. Тоже мне, очень надо.

Но вообще надо, надо было что-то делать. Машина так и осталась в кювете, сколько ни возился вокруг нее Гоша с каким-то отзывчивым мужиком-очкариком, регулярно посылая Эльку многоэтажным матом, как будто она одна была виновата в том, что ни черта у них не получается. В конце концов очкарик плюнул и поехал дальше, а Гоша вызвал аварийку, которую пообещали не раньше чем через два часа и, судя по новой вспышке мата, за приличное бабло. После чего они, грязные, продрогшие и голодные, отправились искать, где бы пообедать — и по дороге общая цель их практически примирила. Вплоть до порога этой забегаловки все уже было почти хорошо. И Элька начала подумывать о том, что глупо было бы вот так обрывать из-за ерунды свадебное путешествие, когда вполне можно пообедать, вытащить машину и ехать дальше, остановиться переночевать в каком-нибудь мотеле — в мотеле они, кстати, еще не пробовали… и потом, после развода, будет зато, что вспомнить!

Если б не эта вонь и не оплавленные дырки на синих скатертях. Фу. Плюс ко всему на кухне у них, видимо, что-то сгорело, и стало уже совсем невозможно продыхнуть.

И когда уже двухметровая дура притарабанит кофе? Байкеры, прикатившие, кстати, позже них, уже вовсю жевали какую-то гадость. Гоше, правда, тоже ничего пока не принесли, и это опять-таки сближало.

Вдруг бухие вдрызг, но мирные на вид мужички за крайним столиком издали нецензурный негодующий вопль; от неожиданности Элька вздрогнула. Невнятно, сквозь чавканье, зароптали байкеры, коза в деловом костюме опустила вилку и телефон, а Гоша обернулся и, глядя поверх Элькиной головы, зацепился за что-то пристальным взглядом. Ну-ну; она развернулась в пол-оборота и посмотрела тоже.

На мониторе вместо футбола показывали дикторшу новостей, беззвучно шевелившую губами под «радио-шансон» — в такт она попадала не хуже футболистов, и Элька не видела особой разницы. К веб-трансляциям она после полугода работы секретаршей (Гоше долго втиралось, будто ведущей) на студии питала легкое презрение. Ну, прервали этот ваш футбол, и что? Сейчас прогонят анонс и снова запустят. Бегущая лента по нижнему краю монитора отсвечивала и вообще бежала слишком быстро, чтобы Элька могла что-нибудь прочитать. Гоша, тот, наверное, мог, натренированный своими вечными онлайн-тотализаторами…

— Звук, — негромко сказал он.

Как ни странно, его услышали; а может, просто сработали параллельно не самые оригинальные мыслишки. Двухметровая официантка прицелилась пультом, в то время как пухленькая что-то там подкрутила, заткнув глотку «шансону». Дикторша заговорила:

— …положение. На пораженных территория работают группы спасателей Министерства чрезвычайных ситуаций. Граждан просят сохранять спокойствие и четко выполнять инструкции относительно соблюдения правил безопасности и порядка эвакуации. Наш веб-марафон…

— Фигня какая-то, — пробормотал Гоша. Между их столиками было метров пять, но Элька почему-то продолжала на удивление четко его слышать. А вот видела с трудом, будто сквозь сизую дымку. Надымили так, что у нее запершило в горле.

— Это где? — звонко спросила сидевшая гораздо ближе девка-байкер.

Здоровенный небритый парень в черной коже ответил ей в рифму. Девка обиженно замолчала.

Элька попыталась сосредоточиться на бегущей ленте, где мелькали многоэтажные цифры и географические названия. Но в этот момент экран мигнул — и вдруг засветился ярко-синим с бессмысленными белыми значками.

— Блин, — недовольно сказала байкерская девка. После нее реагировать примерно так же было стремно, и Элька прикусила язык.

Дылда-официантка защелкала пультом: монитор послушно мерцал и выкидывал ту же самую картинку. Пухленькая выскользнула из-за стойки, подошла к монитору, вернее, под него, подтянулась на цыпочках и стукнула кулачком сбоку по корпусу; экран мигнул еще раз. Байкеры загалдели, как по команде, и наперебой полезли с советами. Бухие мужички в углу потеряли надежду на футбол, а с ней и какой-то интерес к происходящему, и вернулись к прежнему занятию. Элька прокашлялась. Проветрили бы хоть, блин.

Деловая коза опять схватилась за свою мобилку. И тут же ее опустила:

— Тоже нет, — разнесся по всей забегаловке ее неожиданно звучный низкий голос. — Сигнала.

— Серьезно? — обернувшись через плечо, коротко спросил Гоша.

Он пружинисто вскочил на ноги и, по-волчьи подобравшись на глазах, начал действовать — первый из всех, неспешно переваривающих непонятную информацию. Подозвал официантку, отменил заказ, сунув ей утешительную купюру, потом обвел оценивающим взглядом помещение и направился к байкерам. Не подавая виду — много чести — Элька прислушивалась к его отрывистым словам.

— Ребята, тут такое дело. У меня машина застряла в кювете. Аварийка теперь фиг приедет, помогите вытащить. Здесь недалеко.

Зашелестели бумажки, и небритый парень коротко бросил:

— Обижаешь.

Элька смотрела, как они поднимаются из-за столика, подхватывают круглые сумки со шлемами, набрасывают на плечи кожаные куртки. Здоровенный парень отлучился к стойке расплатиться, а остальные потянулись к выходу цепочкой, замыкал которую Гоша, не обращавший на нее, Эльку, ни малейшего внимания. Ну-ну; она принципиально не трогалась с места.

Уже в дверном проеме Гоша обернулся, ловя свой последний шанс:

— Пошли.

Ступив за порог, Элька внезапно переломилась от кашля, из глаз у нее хлынули слезы — здесь было надымлено куда сильнее, чем там, внутри, и зря она думала на кухню. Скорее, это жгли где-то на задворках кучу ядовитого мусора, сволочи. Проморгавшись, она подняла на пол-лица воротник и побежала вдоль обочины.

Гошу она догнала уже на трассе. Двое пеших байкеров (наверное, оставили с мотоциклами своих девок) тесно шагали рядом, напоминая то ли телохранителей, то ли конвой. Тяжело дыша, Элька протиснулась между ними, коснулась Гошиного локтя, повисла на руке. Он не отреагировал, продолжая идти с той же скоростью и решимостью мужчины, мужика, самца. Сквозь удушливую гарь от него несло чем-то пряным, звериным, и если б не байкеры, она прямо сейчас бы…

— Здесь, — сказал Гоша, останавливаясь возле переломанного кустарника.

Здоровенный байкер присвистнул:

— Ну, мужик, ты и въехал. Как это?…

Другой уже боком, словно краб, соскочил с обочины и похлопал машину по капоту:

— Трос нужен. И если б еще фуру какую-нибудь стопорнуть или джип. Блин, откуда ж нанесло так, дышать нечем…

Гоша спустился следом. Указал подбородком снизу вверх, почти не глядя:

— Эль, давай.

Она кивнула. Улыбнулась, остро ощущая такое жаркое и знакомое, распирающее изнутри чувство, в чем-то родственное оргазму: они, мужчины, ничего не могут без нее. И никогда не могли, сколько бы ни пытались изображать из себя командиров и господ жизни, сколько бы ни размахивали своей брутальностью и физической силой, ни потрясали кое-чем как последним решающим аргументом. Рано или поздно все они обращаются к женщине — с пустячной будто бы просьбой. А женщина выполняет… или не выполняет. Все всегда зависит от нее одной.

Элька прищурилась, вглядываясь вдаль. Машины мчались сплошной стеной, все с зажженными фарами, обозначавшимися лучами в зыбком дыму. Она вскинула было и опустила руку, голосовать имело смысл прицельно — но фиг что-нибудь различишь в этой сизой мгле, исполосованной беспорядочным светом фар. И скорость, блин, на такой скорости не тормозят. Что ж они все мчатся, как угорелые, честное слово?…

Она сделала шаг на дорогу и голоснула снова.

Короткозадая развалюха, совсем не то, что нужно, с визгом тормознула рядом, распахнулась дребезжащая дверца, и мужик за рулем крикнул:

— Садись!

Элька покачала головой, отрицательно скрестила руки, махнула, проезжай, мол! — но он высунулся из своего драндулета, лохматый, полуседой, с опухшей испитой мордой, и хрипло заорал:

— Садись, дура!!!

Маньяк какой-то; она испуганно отступила, и мужик, хряснув дверцей, рванул резко, на всей скорости, какую мог, наверное, выжать из своего допотопного драндулета. Стопудово маньяк, успела подумать Элька, глянула вперед на предмет подходящей машины — и увидела.

Она закричала так, что ее вопль перекрыл шум перегруженной трассы, что Гоша там, внизу, поднял голову от капота — и увидел тоже.

С той стороны, откуда летели на все более сумасшедших скоростях обезумевшие машины, над горизонтом, серо-мглистым от дыма, поднималось широким веером оранжевое зарево. И нарастал отдаленный гул, переходя в оглушительное завывание, и вставала сплошная стена огня, завивающегося по краю в кучерявые протуберанцы, и становилось невыносимо больно глазам…

А потом Элька зажмурилась.

(настоящее)

Наверное, это началось сразу после перехода. Или даже в момент перехода, так точнее. А если он и сам себе это внушил, то все равно — оно того стоит.

Гоша чеканит шаг легко и пружинисто, он готов идти в том же темпе сколько угодно и как угодно далеко. Ничто не сковывает движений, камуфляж, купленный когда-то для рыбалки (где он ни разу в жизни не был), удобен и легок, как никакая другая одежда. Шерстяная омоновская маска (идиотский подарок друзей), которую он до последнего момента не хотел нацеплять и под которой там, в пансионате, потело и чесалось лицо, теперь приятно греет небритые щеки и выдает дополнительный кредит уверенности в себе и в происходящем. Смешно: на самом-то деле ни у кого из них нет ни малейшей уверенности ни в чем. Но ему плевать, как оно там на самом деле.

Он, полжизни просидевший в дурацкой виртуалке, возвращаясь только слабать на гитаре не менее дурацкую музычку, только теперь попал наконец-то в реальную жизнь. И ему нравится. Здесь разом отпали, перестали иметь значение все его прежние заморочки — о них теперь и вспомнить-то получается умозрительно, с удивлением. Кажется, была нешуточная ломка из-за пропавшей сети — у него?… ну нифига себе. Кажется, была баба, то есть жена, дура, поведенная на постоянном трахе и в конце концов нашедшая себе кого-то еще… да ну?

Гоша оборачивается. Остальные шагают в затылок, и голова того парня торчит над остальными — открытое лицо, смешная бархатная шапка. Нормальный мужик. У него, Гоши, ко всем им одинаково-ровное, добротное и крепкое, как его камуфляж, общее отношение: свои, надежные ребята. И каждый из них, сто пудов, ощущает то же самое.

После перехода.

В самый момент он не почувствовал ничего, если не считать того клока волос, с досадой и болью оставленного на решетке. Возможно, именно поэтому он, Гоша, и отвлекся, не поймал резонанса, мига разительной перемены. А теперь кажется, что вот так и было всегда. Ничего не изменилось — ни внутри, ни вокруг.

Они шагают по тропе, продолжающей виться по дикому уже склону, поросшему жухлой травой и куда более чахлым, чем в парке, кустарником; но тропа есть, а следовательно, здесь ходил кто-то и до них. Под ногами чавкает глина, размякшая под дождем, идти по ней мягко и хорошо. С не меньшим удивлением, чем о сети, гитаре и Эльке, Гоша вспоминает, что в последний момент вдруг захотел остаться, даже предложил что-то такое, не встретившее, к счастью, отклика. Неужели он, как бы это выразиться, трусил? Да нет, вряд ли, не до такой же степени, просто там, по ту сторону рваной сетки, разумными и правильными казались совсем другие вещи…

Его подошвы словно покалывает мелкими электрическими разрядами. Он никогда не остановится, никогда не устанет. Ему даже совсем не хочется куда-то приходить, достигать какой-то цели — происходящее прекрасно само по себе, в процессе, в движении. Наконец-то.

Внизу раскинулось море, оно стальное с прозеленью и чрезмерно широкое, будто стоит наклонно, положив на тяготение и горизонт. Длинными зубами выступают в море волнорезы, впрочем, все они остались позади. Внизу вдоль белесой каймы прибоя тянется узкая лента набережной. Тянется довольно далеко, упираясь там, впереди, в коричневое нагромождение скал. Серым наростом виднеется у самого моря крыша какого-то здания.

Они притормаживают одновременно, как по команде, останавливаются, собираются в кружок. Гоша почти никого не знает, так, максимум перекидывался парой слов. Но каждому из них, нелепых, экипированных кто во что, очень разных и одновременно неразличимых на вид, — он готов доверять безгранично. Пойти с ними хоть в разведку, хоть в атаку. Собственно, он уже и пошел.

Заговаривает командир — писатель, припоминает Гоша, то есть Элька будто бы говорила, что он чего-то там написал, — суровый старик с вертикальными морщинами на щеках и пронзительным взглядом из-под седых, как штормовая пена, бровей:

— Город там.

Уверенный жест кисти в замшевой перчатке. Этого вполне достаточно: вперед. Но писатель продолжает:

— Вернее всего добраться туда по шоссе, это выше по склону. Но…

— Стас пропал на набережной, — говорит мелкорослый мальчишка с полупрозрачным черным чулком вместо лица. Показывает пальцем наискось и вниз.

— Да.

Писатель кивает, а значит, мальчишка не дерзил, а просто подал правильную реплику, озвучил своевременные слова. Гоша ощущает к нему скупую благодарность за подтверждение слаженности их команды, четко расписанных ролей каждого ее члена. А Стаса он помнит. Студентик, который не верил в сеть и думал, будто за ними наблюдают, накрыв пансионат прозрачным колпаком. Многовато фантазии — но он хотел вырваться, и у него получилось. Конечно, они должны теперь его найти.

— Вниз? — коротко спрашивает писатель.

Полукруглая траектория взгляда из-под штормовых бровей.

— Вниз, — первым, раньше всех отвечает Гоша.

И остальные подхватывают нестройно, однако на редкость единодушно:

— Вниз.

Они идут.

Снова припускает дождь, подошвы грузнут в глине и скользят на пучках жухлой травы. Отряд беспорядочно рассыпается по склону, теряя общность и строй. Шагающий перед Гошей мужчина в целлофановом комбинезоне, усеянном круглыми каплями, поскальзывается, по-кошачьи падает на растопыренные ладони, тут же поднимается, вытирает об себя желто-коричневую грязь. Гоша спускается боком, стараясь жестко врастать ботинками в землю, балансирует, сохраняя равновесие. Он не замечает, когда пропадает море. Просто исчезает в какой-то момент, как если бы противоестественным образом искривился горизонт.

Наверное, это из-за здания. Здание растет снизу им навстречу, как огромный гриб, на его недостроенной бетонной крыше ярким пятнышком вырисовывается, приближаясь, детский башмачок. И штыри арматуры, и круглые банки из-под пива, ну, это как раз естественно. Странно, что море… впрочем, нет. Море уже не имеет значения.

Подошва все-таки соскальзывает, Гоше удается удержаться на ногах, но последний отрезок склона он пробегает, как мальчишка, выставив вперед растопыренные ладони; с размаху они впечатываются в бетон, и саднят кончики пальцев, торчащие из обрезанных перчаток. Гоша оборачивается навстречу своим — и не видит никого. На вертикальном склоне дрожит под дождем двойная былинка с мелкими колючками на стеблях.

На мгновение Гоше становится страшно. Он, бывший интернет-отшельник и волк-одиночка — не может, никак не может теперь один.

По склону съезжает на заднице студент с чулком на голове, под которым явственно оттопыриваются уши, и Гоша громко смеется от души. Здание за спиной возвращает его смех жутковатым уханьем ночной птицы.

— Не видел раньше, — говорит студент, поднимаясь и делая вид, что у него нет здоровенного желто-коричневого пятна понятно где. — А ты?

Гоша прикусывает губу вместе с шерстяным краем маски:

— Эту хреновину? Не помню, может, и видел. Я вообще-то не слишком лазал по территории.

— Если его обойти, по идее, выйдем на набережную.

Это предполагает высокий парень-ролевик в разноцветных штанах. Как он спустился вниз, Гоша не заметил. Рядом с парнем, как привязанная, торчит его коротышка-девка, она вся, от кроссовок до меховой шапочки, тянется вверх, будто надеется дорасти до его плеча. Она немного раздражает, но ровно настолько, насколько раздражала бы любая девка в сугубо мужской ситуации и компании. Об Эльке Гоша и не вспоминает.

— Пойдем, Тим, — говорит она.

Ушастый студент перебивает:

— А может, подождем писателя?

Они ждут. Присоединяются двое в целлофановых комбинезонах, потом чиновник и актер с Гошиного этажа, второй студент, ростом чуть пониже ролевика Тима, второй ролевик с идиотской кличкой Пес… Писателя нет. Постепенно стихает общий гомон, теоретически способный скрыть звук его шагов, становится совсем тихо. И только шелест мелкого дождя по целлофану, мягкий стук капель по глине и дробь по бетону.

Кто-то неуверенно подает голос:

— А если он уже прошел вперед?

— Да, — громко и убежденно говорит девка по имени Рысь. Показывает пальцем.

Все поворачивают головы, и Гоша тоже. По серому ноздреватому бетону, сухому и пыльному под крышей, уходят в глубину недостроенного здания мокрые следы. Высыхают и растворяются, не дойдя до границы мглистой темноты.

— Там, наверное, есть сквозной проход, — предполагает Рысь, и лучше бы она молчала, честное слово. Лучше бы то же самое сказал кто-нибудь из мужчин, и тогда эти слова приобрели бы вполне конкретный разумный смысл.

— По-любому, — поддерживает Пес, и все более-менее становится на свои места.

— Ну так пошли, — командует ушастый студент.

Они идут.

Бетонная коробка разделена внутри на секции, наверное, несостоявшиеся коридоры и комнаты, вертикальные плиты не доходят до потолка, поддерживаемого неравномерно-редкими столбами. Отряд снова рассыпается, гулкое эхо недостроя сдваивает шаги, путает направление звука, сбивает с курса. Надо переговариваться, понимает Гоша, держать хотя бы такую зыбкую связь, почему никто не догадывается, сейчас разбредемся нафиг в разные стороны… Он хочет крикнуть, хотя бы звучно сказать что-нибудь, позвать кого-то, подать сигнал… и молчит, не может выдавить ни слова. А бетонные плиты поднимаются со всех сторон, их слишком много, что за дурацкая многоугольная конфигурация?! — к тому же их края, кажется, загибаются внутрь там, наверху…

— Игорь, — слышит он вдруг свое имя, старое, ненавидимое в детстве и потому давно отмененное, забытое. — Игорь, где ты, блин?!

Это голос ушастого студента, искаженный эхом, но все же узнаваемый, а Игорем, соображает Гоша, зовут того, второго, длинного; тезка. Это воодушевляет, как если бы возникла внезапная общность, пускай формальная и иллюзорная, но отодвигающая с дороги паническое одиночество. Он шагает вперед, и волглые, пахнущие пылью и плесенью плиты неохотно выпрямляются, пропускают мимо себя. Спереди, извне, проникает серый и слабый, но бьющий наповал свет.

— Все здесь? — спрашивает писатель. Его взгляд под шапкой, наползающей на седые брови, движется скачками, губы шевелятся, пересчитывая головы. — Прошли. Это хорошо, что прошли.

Щурясь, Гоша осмотривается по сторонам. Да, все здесь: чиновник с актером, двое папаш в целлофане, ролевики (он искренне рад видеть и Элькиного хахаля Тима, и даже девку Рысь, и тем более хорошего парня Пса), а чуть в стороне — студенты, смешной ушастик и тезка Игорь, которому Гоша улыбается в отверстие маски персонально, как родному брату. Под черным чулком угадывается ответная улыбка. Мы вместе.

Не хватает чего-то несущественного, однако ожидаемого, такого, что непременно должно было быть где-то здесь. Гоша смотрит вокруг, очерчивая взглядом панораму по линии горизонта, высоко нависающей над ними по всей волнистой тристашестидесятиградусной длине.

Моря?…

№ 26, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

Стюардесса в который раз повторяла инструкции, теперь жестами, конкретно непристойными — для глухонемых. Интересно, подумал Игорь, она точно знает, что в салоне есть глухонемые?

Он был уже совсем трезвый. В прозрачной, как стеклянный шар, голове, происходящее отражалось четкими картинками, слегка искривленными по краям, а затем они проскальзывали насквозь, не задерживаясь и не встречая ни одной мысли. Внутри то ли занозой, то ли несущей осью торчало острое ощущение несправедливости: ну как же так, ведь летели же на море, оторваться, отдохнуть… Ладно бы что-то подобное случилось тогда, раньше, перед экзаменами, когда мир и без того скрипел, шатался и грозился рухнуть — но теперь?!..

— Жилет надень, кретин, — ткнул под ребро Андрей.

Сам такой. И это была его идея.

Внимательно следя за жестами стюардессы, Игорь выудил жилет, встряхнул, расправил, отыскал застежки. Засомневался, где у этой штуки верх, а где низ, и еще ведь какая-то маска? — вопросительно глянул на барышню, но она вдруг тоненько всхлипнула и, выронив жилет, метнулась по направлению к носу и, простучав каблучками по проходу, скрылась за синей занавеской.

А мы в хвосте, сообразил Игорь, удивляясь этой своей прекрасной и своевременной способности, а хвост всегда отваливается в первую очередь. Он видел в кино.

Однокашники вокруг тоже в разной степени протрезвели; девчонку, устроившую кипеж на таможне, рвало мимо пакета, в перерывах она плакала и материлась, а ребята рядом наперебой пытались ее урезонить, тем самым отвлекаясь — Игорь соображал все быстрее и лучше — от всего остального, повлиять на которое никак не могли. Они, студенты, еще сравнительно держались; наверное, потому что не совсем верили. А ближе к носу уже то и дело вспыхивала очагами форменная неуправляемая истерика. Кто-то все время порывался встать, самые нервные толпились в проходе. В салоне стоял рваный, скачущий гул из ругани и рыданий, взвизгивал в динамиках голос стюардессы, и за всем этим было никак не различить звука мотора.

Игорь развернулся к иллюминатору; что-то больно хлопнуло по носу. Похоже, эта самая кислородная маска, толку с нее, блин.

Все-таки прижал к физиономии и вдохнул. Шар на месте головы хрустально зазвенел, стенки его истончились, готовые лопнуть в любой момент, ну ее нафиг совсем.

К иллюминатору прилип Стас. Игорь изогнулся над его головой, это было как раз элементарно, но само овальное окошко располагалось чересчур низко, и его почти полностью перекрывал лохматый Стасов затылок с торчащими дужками очков. Самый умный, блин!.. остатки благодарности за сданный модуль (когда это было?! — в другой жизни) в моменте перерождались в раздражение и откровенную вражду. Может быть, того, подвинешься?

— Жилеты — оно, конечно, неплохо, — пробормотал очкарик. — Но что-то я пока в упор не вижу моря.

Игорь взял его за плечо и отодвинул, словно неодушевленную помеху, что-то вроде ветки, нависающей над тропой. Нагнулся к стеклу: там, снаружи, клубились облака, бесформенные, серые, никакие. В полупрозрачной мгле иногда мелькало далеко внизу что-то оранжевое, яркое, вихрящееся. И вправду, мысленно согласился Игорь, очень мало напоминавшее море.

Огонь, уже уверенно и быстро сообразил он. И никакие это не облака. Там пожар. Огонь и дым.

На его спину сзади налегли, Игорь удивленно обернулся.

— Горит, — отрывисто констатировал Андрей.

— Вопрос в том, на какой площади, — отозвался Стас. — А то, говорят, аварийная посадка… куда, к черту?

— А до моря…

— Километров пятьсот, по-моему.

— Типа того.

Они перебалтывались через голову Игоря, словно перебрасываясь мячом, и впервые в жизни он чувствовал, будто ему не хватает роста: ощущение, редкое по идиотизму. Хотелось выпрямиться, встать, заорать, обращая на себя внимание!.. и выскочить в проход, и ломануться подальше отсюда…

— Спокойно, Игорек, — сказал Андрей, похлопывая его по плечу. — Не истери.

Кретин. Захотелось его прибить.

За спиной взвыла девка, оплакивая свою конфискованную магическую птицу, из-за которой, естественно, все и произошло — по девкиной версии, а Игорю, с его железным спокойствием, с прозрачной и трезвой способностью к соображению, хотелось бы выслушать какую-нибудь еще, более приближенную к действительности. Хотелось бы знать, наконец, что происходит!!!

— Хотел бы я знать, — некстати озвучил его мысли Стас.

В динамике прорезался голос стюардессы:

— Граждане пассажиры, наденьте кислородные маски, — умоляюще попросила она. — Наш самолет приступает к выполнению маневра. Возможны эффекты турбулентности. Просьба пристегнуть…

— Какого, интересно, маневра? — пробормотал Стас.

К маске, болтавшейся перед ним на веревочке, он и не потянулся. Насколько видел Игорь, половина салона эти маски игнорировало. Он даже взялся было пересчитывать по головам — и, привстав, увидел стюардессу в конце прохода, похожую на растрепанную сову с чем-то черным вокруг глаз. Она продолжала вещать дрожащим голосом, кажется, на английском, типа тут полный салон англичан, лучше бы рассказала, дура, что сейчас, в эту секунду реально происхо…

— Какого маневра, сука?!!

Заорал кто-то впереди, ближе к носу, и тут же, поймав команду, весь салон завизжал и заревел одним капризным, требовательным воплем, надбив на стеклянной голове Игоря болезненно растущую трещину. Он стиснул пальцами виски и рухнул назад на сиденье, кажется, задев локтями и Андрея, и Стаса. Те, конечно, не обратили внимания. Стас, отлипнув от окна, пытался теперь выглянуть в проход, наваливаясь всем своим щуплым телом, и его Игорю хотелось прибить отдельно. На мгновение перекрыл обзор.

— Фигассе, — сказал Андрей.

И в этот момент стюардесса, наконец, заорала тоже. Она цеплялась за занавеску, и та провисла горизонтально, как знамя. Там, впереди, образовалась куча-мала, и ему, Игорю, не было видно, кто именно тащит барышню в салон. Она вопила, словно недорезанная курица (или свинья? — он, городской парень, никогда не видел своими глазами, как кого-нибудь режут), потом вдруг замычала, стихла, отпустила, наконец, полуоторванную занавеску; над поручнем кресла мелькнула задранная нога, в проход отлетела синяя туфля на каблуке. Вой толпы, как ни странно, поутих тоже, перешел в какое-то удовлетворенное бурчание.

Игорь не въезжал, что они там с ней делают. Трещина в стеклянной голове расползалась изломанными лучиками. Увидел повернутое к нему ушастое лицо Андрея. Он улыбался — возбужденно, азартно:

— Чего сидишь?

— Я? — тупо переспросил Игорь.

— Какой, нафиг, ты… Стас! Не тормози, блин!

И очкарик ляпнул совсем уж несообразное:

— Как ты себе… В самолете же нельзя! Только разгерметизации нам не…

— Блин, давай сюда!

Игорь не успел отклониться, и его с размаху смазало по лицу Стасовым рюкзаком, описавшим дугу в воздухе, прежде чем приземлиться на колени Андрею. Под носом стало тепло и мокро, он машинально вытерся кулаком и тупо вперился взглядом в кровищу, размазанную по косточкам. Гневно обернулся к Андрею:

— Какого…?!!

— Вау! — тот оглядел его с изумленным восторгом, отчего Игорь вообще перестал что-либо понимать. — Да, так будет круче. Игорек, хочешь быть героем?

— Чего?

— Выползай, — Андрей встал и отступил в проход. — Иди спасай девку, то есть члена экипажа, потом проведешь ее к пилотам, сейчас по-любому надо быть к ним поближе. Давай. Держи для солидности.

— Только не вздумай стрелять, — скороговоркой предупредил Стас.

Игорь посмотрел на серебристый пистолет у себя в руке, и тут голова окончательно лопнула, разлетелась на кучу осколков, а в глазах запрыгали языки оранжевого пламени в сизых клубах дыма. Он шел куда-то вперед по проходу, цепляясь за поручни кресел жилетом, повисшим на одном плече, а пассажиры при его приближении дико визжали, а потом замолкали и съеживались, и смотрели исподлобья огромными глазищами, и никого уже не интересовала сплошная дымовая завеса за иллюминаторами и беспорядочные чихи в моторе. Игорь шел. Размахивал пистолетом, и ему нравилось.

И те мужики в первом ряду тоже по-бабьи взвизгнули и вытолкнули в проход стюардессу в разорванной кофточке, с размазанной по физиономии помадой и без пилотки на всклокоченной голове. Она упала прямо на Игоря, что-то бессвязно бормоча сквозь рыдания, он прихватил ее свободной рукой, прижал где-то подмышкой, не давая стечь на пол, а затем медленно и красиво навел ствол. Видали, сволочи?

— Игорь, — предупредительно шепнул внутренний голос, похожий на голос Андрея.

— Короче, — сказал Игорь, и на месте бывшей головы зашелестели, перекатываясь, осколки. — Всем оставаться на местах. Пристрелю. Поняли?

Установилась тишина. Звонкая, нарушаемая только сдавленными всхлипами.

— Молодец, — одобрил внутренний голос. — Теперь давай в кабину.

Ему очень хотелось выстрелить. Нет, правда. В какую-нибудь из этих серых одинаковых рож, разнившихся только наличием-отсутствием масок, ничего более мерзкого он в жизни не видел. Он ненавидел их всех, зачем-то столпившихся здесь, набивших собой салон под завязку так, что уже реально нечем было дышать. И вообще будет прикольно, когда эти морды начнут валиться, как в тире, пропадать за спинками сидений: одна, другая, третья… Осколки стекла перемололись в мелкий песок, и он пересыпался теперь на месте ушей, глуша все остальные звуки. Нажать на спуск, очень просто, вот этим взмокшим пальцем…

Что-то тяжелое выскользнуло из-под руки и грохнулось вниз, подсекая ноги. Игорь повалился сверху, и песок брызнул во все стороны, окончательно вынося и распыляя остатки мозга.

…— Вот так, — сказал голос, похожий на голос Андрея. — Нет, не псих, просто надрался в аэропорту.

— Плюс кислородное голодание, — добавил другой голос, гулкий, утробный.

Игорь открыл глаза и увидел совсем близко круглые очки над белым рылом кислородной маски. Тьфу ты, кажется, Стас.

— Дыши, — прогудел он, вжимая что-то режущее Игорю в щеки.

Он вдохнул несколько раз, глубоко, натужно. Голова зверски болела, но все-таки это была нормальная человеческая голова. Пошевелил руками: пистолета в них не оказалось, и слава богу. Прямо перед глазами роились и мельтешили разнообразные циферблаты, шкалы, мониторчики, кнопочки, стрелки… так много, надо же. Он никогда раньше не был в кабине самолета.

В закутке возле смятой занавески судорожно рыдала стюардесса. Никто не обращал на нее внимания. Андрей вместе со второй стюардессой нависли над креслом пилота, глядя вперед и вниз, и Стас, привстав, смотрел туда тоже. Игорь подтянулся на локтях, но в спорадические просветы меж движущихся тел ничего не было видно.

— Нет, — сказал Стас своим новым гудящим голосом. — Не может быть, чтобы синтез-прогрессор. Даже если… не на такое расстояние. Это утка, деза. Не знаю, кому и зачем…

— Заткнись, студент, — бросил один из пилотов. — Какая, к чертям, разница.

— Вы будете катапультироваться? — деловито спросил Андрей.

Зависла тишина, похожая на пустоту в стеклянной голове — но теперь уже внешняя, реальная, настоящая. Громко всхлипнула стюардесса. Что-то неразборчиво затрещало и несколько раз пискнуло в динамике. Гулко шмыгнул носом Стас. А потом тотальное молчание упало на них всех, будто давление в сотни атмосфер, и стало совсем уж невыносимым.

И отозвался второй пилот:

— Сначала попробуем сесть.

(настоящее)

— Куда мы попали? — спрашивает Игорь, и голос его дрожит, а может, это просто шевелится от дыхания черный чулок на лице. Андрей не может разобрать и поэтому злится. Нафига они нам вообще, чертовы Анькины чулки?!

Окружающий мир, и без того дождливо-серый, подернут дополнительной мерцающе-клетчатой дымкой, он уже было к ней привык, но теперь она снова проявляется перед глазами, не давая нормально смотреть и моргать. Андрей сдергивает чулок с лица — брезгливо, как паутину. Жмурится от неожиданно яркого света, бьющего по глазам. Вытирает слезы, осматривается.

Никакой набережной нет. Как нет и ничего похожего на море. Неестественно задранный горизонт загибается внутрь, мерцая и растворяясь по краям. Андрей запрокидывает голову, ловя лицом невидимые секущие капли. Дождь остался прежним — но только он один. Изменилось все.

— Мы все равно его не найдем.

Андрей не оборачивается. Достал уже этот Игорь, всегда он был слабаком. Удивительно, как это девчонкам нравятся такие, с длинным каркасом и смазливым интерфейсом, но с трясущейся желеобразной пустотой внутри. Стопудово, сейчас он мечтает об одном: как бы открутить время назад и оказаться снова в уютном северном стандарте пансионата. Или хотя бы по ту сторону бетонного недостроя за спиной.

— А может… — начинает уже не Игорь, но тоже кто-то засбоивший, струсивший. Андрей даже и не оглядывается посмотреть, кто.

Он смотрит вокруг.

Это совсем другое место. Искажение горизонта не дает определить адекватно рельеф местности, вблизи она кажется обманчиво-ровной, но это наверняка не так — иначе откуда взялась бы эта волнистая, зубчатая даже линия по размытому краю? И голой эта земля только кажется, на самом деле она сплошь поросла какой-то серой растительностью, а те чуть более темные сгустки и пятна вдали — скорее всего, участки леса, хоть в это и трудно поверить после яркого осеннего разноцветья парка вокруг пансионата. Мы вышли наружу, и теперь это, наконец, очевидно. Мы вышли наружу!!!

Андрея охватывает радостное, лихорадочное возбуждение, какого не приносили ему никакие наркотики или напитки, игры или девчонки, — ничего из того, что ему случалось в жизни пробовать именно с этой целью. Прекрасные студенческие годы всегда казались ему слишком пресными, и он изо всех сил, со всем доступным креативом пробовал жизнь на зуб, на излом, на слабо — но никогда раньше… даже там, в самолете. А вот теперь — получилось, и почти без усилий с его стороны. Неизвестность лежит перед ним, раскинувшись во всю ширь непосредственно и влекуще, как женщина, порочная, взрослая и чужая. Она зовет в себя, и странно, если кто-то из них, выступивших в поход, этого не понимает.

— Все здесь? — дежурно спрашивает писатель.

От этой мантры, призванной напомнить о его главенстве и власти, Андрею становится смешно. Кто-кто, а он мог бы и остаться в пансионате, старый хрен, всю жизнь, наверное, рвавшийся в пастыри, а теперь просто в пастухи. Сорри, лично я обойдусь. Когда вокруг столько зовущего, интересного, незнакомого, было бы глупо слушаться команды какого-то…

— И куда теперь? — спрашивает длинный клоун-ролевик. Этому тоже нужно руководство и направление, тьфу.

— На набережную, — просто отвечает писатель. — К морю.

Андрей смеется почти в полный голос. Его поддерживают отдельные смешки собравшихся — второй ролевик, актер с чиновником, веснушчатый дядька в дождевике — и это хорошо.

— По-моему, о море и набережной можно забыть, — театрально шепчет актер, перевязанный крест-накрест бабьим платком. Чиновник в спортивном реглане мелко несколько раз подряд кивает.

— Не думаю, — отзывается писатель. — То, что мы сейчас наблюдаем — явная оптическая аберрация. Объективно море никуда не могло деться. Главное — не терять направления.

Что-то легонько сдавливает ногу, и Андрей смотрит вниз. Вокруг штанины обвился, как щупальце, серый стебелек вьющегося растения. Раздвоенный усик на конце, раскачиваясь, тянется вверх. Другой бы поспешил брезгливо (а по факту перепуганно) сдернуть и отбросить подальше — а ему, Андрею, интересно. Стебелек находит опору на заклепке штанов и подтягивается выше. И это вам, скажете, тоже оптическая аберрация?

Все-таки отрывает его от штанов, преодолев ощутимое сопротивление, и бросает на землю. Серая змейка проскальзывает между пальцами и скрывается в траве.

— Идемте, — говорит писатель.

Они идут.

— Стас, — говорит Игорь, он семенит своими длинными ногами, стараясь попасть с Андреем в такт. — У него же остался тот пистолет?

— Наверное, — пожимает плечами Андрей. — Я в номере обыскался. Он с рюкзаком ушел.

— А если он из-за этой… аберрации не увидит нас и начнет стрелять?

— Начнет — значит, жив.

Игорь обижается. Припускает шаг, отрывается вперед. Потревоженная трава поднимается из-под его ног, шевелясь, волнообразно вздрагивая. Никакая это, конечно, не трава.

— Вы не помните, что конкретно говорил японец? — спрашивает чиновник, и Андрей оборачивается к нему. Видит безликий затылок в капюшоне. — Опасность выхода наружу… в чем именно? Радиация?

— Скорее, какие-то электромагнитные колебания, — отвечает актер. — Я ничего в этом не понимаю… Откровенно говоря, я надеялся, что снаружи будет… точно так же. Что нас обманули. Вы ведь тоже рассчитывали на нечто подобное?

Затылок чиновника издает саркастический хохоток. Эти два немолодых дядьки Андрею определенно симпатичны. И это ведь они притащили тогда с моря труп, вспоминает он. Тот самый труп, на который бегал полюбоваться Стас. Стас — вот кто ловит сейчас кайф, бродя по этому запредельному месту. Если, конечно, еще не откинул копыта с такой-то радости.

Вообще-то он согласен с Игорем. Не самая лучшая идея — искать здесь Стаса, непредсказуемого по жизни, а теперь еще и вооруженного. Как бы он, блин, не нашелся без предупреждения сам; если, конечно, еще жив. А если нет, оно тем более не имеет смысла. Когда вокруг масса куда более увлекательных, реальных, насущных целей. Город, например. Он же сам говорил, писатель, будто еще существует какой-то город.

Ландшафт меняется — мгновенно, будто пролистали слайды на мониторе. Теперь со всех сторон наступают скалы и камни, многоугольные, голые; только из редких трещин тянутся, раскачиваясь в полном безветрии, скользкие серые стебли. Назвать этот пейзаж безжизненным Андрей бы не рискнул. Прохода между скалами нет, и писатель, идущий впереди, притормаживает, осматривается, прикидывает, трусит. Андрей огибает его, будто несущественное препятствие, и браво шагает по камням, удобным, словно щербатые ступеньки на пансионатной дорожке. Теряет равновесие, столкнувшись с коренастой Рысью, тоже рванувшей вперед без лишних раздумий. Она успевает удержать его, прихватив за локоть, но благодарная улыбка Андрея пролетает мимо, потому что Рыська смотрит назад. Он оглядывается тоже. Все идут за ними: и длинный ролевик, и чернолицый Игорь, и остальные.

Замыкает писатель. Замыкает всегда тот, кто не успел пройти первым.

Интересно, думает Андрей, на что он теперь похож, город? Неплохо бы не тормозить, бессмысленно имитируя какие-то поиски, а постараться дойти туда до темноты… кстати, на что похожа ночь — здесь? Серые стебли шевелятся, будто гигантские усы, и он представляет себе, как с наступлением сумерек вздрагивают скалы, осыпаются камни, и вслед за серыми усами из-под земли выбираются… тьфу ты, бред какой. Рыська удивленно оборачивается на его негромкий смех.

И в этот момент скалы действительно вздрагивают.

Его бросает на Рысь, которая ухитряется удержаться на ногах и удержать его; Андрей сжимает ее руку и смотрит поверх ее плеча. Изогнутый внутрь горизонт на глазах поднимается вертикально, кренится, нависает под отрицательным углом, и камни катятся с него самым естественным образом, грохоча и сталкиваясь в воздухе, и сыплется земля с вырванных корней серой травы… Интересно, думает Андрей, писатель и теперь будет настаивать на том, что это такой обман зрения? Вскидывает локоть, защищая голову от камнепада.

Ему совсем, совсем, совсем не страшно.

— Тим!!! — истошно вопит Рысь.

Андрей отталкивает ее, сам бросаясь в противоположную сторону, и огромный камень рушится между ними, взрывая фонтанчик мелких камешков с земли, что-то дробное, похожее на град, сечет по согнутой спине, надо укрыться, спрятаться, переждать. В воздухе стоит сплошная взвесь, пыль и песок набиваются в рот и в глаза, и невозможно дышать, какого черта он снял чулок с лица?!.. Чьи-то вопли мечутся вокруг, Андрей не различает голосов. Согнувшись вдвое, прижмурившись, обхватив голову руками, он почти вслепую ищет укрытие, но ничего похожего нет нигде, и крупный камень бьет под лопатку, и еще один — по ноге, и впервые приходит в голову, что это — всё.

И тогда он вспоминает Марьяну, как она лежала там, на набережной, и волосы рассыпались вихрем вокруг ее лица, и как внезапно раскрылись во всю ширь ее раскосые оленьи глаза.

…— Все здесь? — спрашивает писатель хриплым, сорванным голосом.

Ему не отвечает никто.

Андрей приподнимает веки, забитые сплошь чем-то сухим, острым и жгучим, и сквозь хлынувшие слезы пытается разглядеть хоть что-нибудь. Кажется, ему удается.

Кажется, это море.

№ 43, стандарт, южный

(в прошедшем времени)

Бокал с красным вином на глазах у потрясенной Аньки полз по столику. Опрокинулся, чуть-чуть не достигнув края, вино расплескалось на купальник, и тогда она вскочила.

— Марьяна!.. Где она? Пусти!

— Дура, — странно, сдавленно прохрипел папик. — Сиди. Со мной ты хоть в шлюпку попадешь… студентка.

Прозвучало как матерное слово. Анька выдернула руку и метнулась прочь.

Все уже поняли. Тот, первый удар еще показался шуткой, ошибкой, несообразной случайностью, которую реально отменить задним числом: быстро поднятое не считается упавшим, неправильное слово можно взять обратно, да всё на свете, если очень захотеть, можно вернуть как было. По крайней мере, Анька всегда в это верила. И большинство людей, плывших на лайнере, кажется, тоже. Продолжали смеяться и пить, как ни в чем не бывало. И папик, типа директор банка, совсем обнаглел, распустил руки, и она еще думала, обламывать его — или ладно, пускай…

Но теперь уже нет. Разбился бокал, свершился разрыв, грянула катастрофа, и ничего уже не вернешь. Приходит окончательное осознание, и мир кренится, и ты съезжаешь с катушек, потому что так же нельзя, нельзя никогда! — но понимаешь, что дальше будет еще хуже. И некуда деться, и все равно надо бежать, и уцепиться хотя бы за что-нибудь, за необходимость разыскать подругу, например, ведь правда же, надо ее разыскать: Марья-а-ана!!!

Они все перли ей навстречу. С воплями и руганью на разных языках, с безумными глазами и перекошенными мордами, не разбирая дороги, опрокидывая столики и шезлонги, трещавшие под ногами. Верхняя палуба, буквально десять минут назад вся такая гламурная, чинная, мало кому доступная, превратилась в сумасшедший базар, вроде того, куда они с Марьянкой забрели на последней остановке в порту. Как будто вот-вот кто-то схватит за локоть, потянет за собой, приговаривая «дэсять доллар», и дурацкое это ощущение, вписанное в водоворот всеобщего ужаса, совсем уже срывало крышу, окончательно сводило с ума. Но Марьяна. Нужно найти Марьяну… Неправдоподобная морская синева сверкала вокруг, теперь уже точно враждебная, слепящая, чуждая.

Анька поскользнулась, и полетела на палубу, и вскочила мгновением раньше, чем кто-нибудь успел на нее наступить, и заорала уже потом, задним числом — и увидела.

Марьяна никуда не бежала.

Палуба — теперь, после падения, Анька видела это четко, а раньше казалось, что обман зрения — была накренена, словно покатая детская горка. Шезлонги, столы, зонтики — все это съезжало вниз, точь-в-точь как тот бокал, правда, оно становилось заметным, лишь когда чуть-чуть прореживалась толпа. А люди метались, скользили, спотыкались, валились друг на друга, как костяшки домино, и кто-то уже не вставал, — а Марьяна стояла среди всего этого, утвердившись на чуть расставленных ногах, как серфингист на волне, и смотрела. Так, будто находилась совсем в другом месте. Дура.

Анька разозлилась и даже перестала бояться. Рванула напролом, выставив локти перед грудью. Парео за что-то зацепилось, разорвалось почему-то с оглушительным треском, перекрывшим все другие звуки, какая-то острая дрянь проехалась по голой ноге, раздирая кожу. Аньку несколько раз толкнули, послали многоэтажно — все-таки в такие круизы, успела подумать она, отправляется в основном наш народ, — она и сама послала кого-то, и даже двинула одного козла по морде, сдвигая с дороги, и в конце концом прорвалась.

— Марьянка!..

— Ань, — отозвалась она совершенно спокойно. — Почему это, как ты думаешь?

— Блин, понятия не имею! Налетели на какой-нибудь айсберг… Чего ты тут торчишь, пошли!

— На айсберг? — Марьяна хихикнула. — Здесь?

— Ну, на этот, коралловый риф… Бежим!!!

— Куда?

Анька огляделась по сторонам. Бежать, конечно, надо было к шлюпкам, по она понятия не имела, где это и как они вообще выглядят. Народ тоже ничего не соображал, метался хаотично, броуновски, периодически бросаясь толпами то в одну, то в другую сторону. Надо было держаться возле папика, с нарастающей паникой пожалела она, он хотя бы приблизительно знал, что к чему…

— Не похоже на столкновение, — сказала Марьяна. — Скорее, что-то сломалось внутри.

— Да какая тебе разница, блин?!!

— Или наоборот.

Это бессмысленное «наоборот» было для Аньки уже слишком. Она схватила Марьяну за руку, дернула на себя — без разницы, куда бежать, лишь бы вообще бежать, спасаться, двигаться! — и в этот момент, срезонировав с ее движением, снова сотрясся лайнер, и они повалились на чьи-то тела, покатились бесформенной кучей по накрененной палубе. И по крайней мере на минуту стало ясно, что именно делать: как можно скорее встать на ноги, потому что иначе — все. Оттолкнувшись от чего-то скользкого и мягкого, Анька вскочила, а Марьяна, конечно, нет, ее протащило несколько метров в общем потоке, полном обломков, вопящих морд и уже окровавленных рук и ног. Анька попыталась побежать следом, но шевелящееся месиво тел вязало ноги, не давало сделать ни шагу.

— Марь…!

Она стояла над толпой. Опять стояла спокойно, чуть подавшись вперед для равновесия и заправляя волосы за треснутые очки.

— С дороги,………!!!

Анька не успела обернуться и среагировать, какой-то мужик оттолкнул ее в сторону, сшиб с ног, палуба перевернулась, и в этом обратном ракурсе Анька вдруг увидела, как через борт сыплются человеческие фигурки, прыгают в шлюпку, наверное, не просто же так… А над бортом нависала синяя вертикальная стена моря, и было странно, что оно не переплескивается на палубу.

— Смотри, нужно туда!

Как рядом появилась Марьяна, почему они обе на ногах и куда-то несутся, было непонятно. Как будто из памяти вырезали ножницами кусок неизвестно какого размера. Через борт перевешивались тросы, странно тонкие, хлипкие на вид, и об один из них Анька мазанулась со всего размаху грудью, когда сздади наперла толпа. Почти ультразвуком, перекрывая общий вопль, завизжала какая-то тетка, тоже прижатая к борту, и Анька заорала в унисон, пытаясь отжаться от колючего троса, как на физкультуре. Марьяну она опять не видела, а видела стеклянную синеву, по которой удалялась переполненная шлюпка, огромная, человек на сто, кишащая головами, она погрузилась в воду почти по самые борта. Вокруг нее, словно водомерки, копошились отдельные человеческие фигурки с распластанными брассом руками и ногами.

— Здесь, наверное, есть акулы, — сказала Марьяна. Практически в ухо, иначе невозможно было бы услышать.

Напор сзади отхлынул, и Анька, оттолкнувшись от борта, развернулась к ней — лицом к лицу, вплотную, соприкоснувшись носами.

— Бежим к другому борту! Наверное, там…

— Я книжку забыла.

Анька сморгнула. Теперь в реальность, наоборот, склеили кусок лишнего времени, пустого, посвященного чистому изумлению. Марьяна поправила очки на лбу, в них осталось одно зеркальное стекло, отражающее Аньку, ошеломленную и растрепанную:

— Ты сдурела? Какую книжку?

— Ремарка. И еще учебные диски, деньги и документы. Идем в каюту.

Анька смотрела на нее, и лишнее время тянулось и тянулось на фоне яркого моря и мельтешащих теней. Она всегда была крейзи, а теперь уже совсем. Надо было остаться с папиком, он бы точно спас, ну, дала бы потом, не все ли равно… а из-за этой…

— Шлюпок хватит на всех, — ясно и звонко сказала в пустоту времени Марьяна. — Ажиотаж только вокруг первых. Люди не могут по-другому. И вообще…

— Что? — простонала Анька.

— Шлюпки и не помогут, скорее всего.

Марьянин голос еще висел и звенел над сумасшедшей толпой, а самой Марьяны снова не было, и Анька бросилась за ней по едва заметному следу, оставленному ею в толпе, как пенный след остается за кораблем. Скатилась вниз по лесенке с переломанными ступеньками и с разбегу влетела внутрь, в совершеннейшую после яркого солнца, мутную темноту. Туда же нельзя, нельзя ни за что, этот проход скоро, вот-вот, прямо сейчас затопит пенным потоком, зачем я, какого черта слушаюсь эту ненормальную, когда нужно, наоборот, выбираться, мчаться к ближайшему борту, искать свободную шлюпку или папика на худой конец, и пропади они пропадом, документы, и даже новые, специально в круиз купленные шмотки, пропади пропадом все вообще…

Она бежала по темному проходу, беззвучному после внешних криков, начиная выхватывать взглядом двери кают с неразличимыми номерами, все равно это не здесь, наша каюта гораздо ниже уровнем, эконом-класс по студенческим скидкам… студентка, он сказал, студентка, все равно что…

— Марьяна!!!

— Ань, ты здесь? Идем.

Она нарисовалась в полумраке тоненьким гибким привидением, всегда у Марьяны была классная фигура, какой она, Анька, и близко не могла добиться, как ни худей. В руки ткнулось что-то гладкое, она подхватила машинально, и тут же получила подсечку по ногам, сообразив наконец, что сжимает ручку собственного кофра. Захлопала ресницами, и Марьянкин силуэт исказился и поплыл перед глазами.

— Быстрее, — сказала Марьяна. — Там один человек, он… Пошли.

Колеса кофров глухо грохотали за ними, и Марьяна толкнула какую-то дверь, и в глаза резануло мощным светом, и заплясали черные и фиолетовые черточки на ярко-лимонном фоне, то есть, постепенно сообразила, промаргиваясь, Анька, блики на синей воде…

— Студентки? — спросил мужской голос.

Она кивнула, мучительно пытаясь вспомнить, когда и с какой интонацией последний раз слышала то же самое слово.

— Да, — звонко и чисто прозвучала Марьяна.

— Давайте, девчонки. Вот сюда.

Анька протерла глаза, наконец-то смогла адекватно видеть. Впереди ярко синело овальное отверстие в борту, что-то вроде аварийного выхода, люка. Ее подтолкнули в спину, Анька выглянула наружу и в изумлении воззрилась на желтую надувную лодку: маленькая, словно детская игрушка, она празднично качалась в воздухе над морской синевой, колышащейся далеко внизу. Две несерьезные дощечки лежали между невысокими дутыми бортами. Через кольца с металлическими заклепками был продет полупрозрачный, тонкий, почти невидимый шнур.

Человек, на которого она забыла посмотреть сразу, а теперь не могла разглядеть после солнца, бросил на дно желтой лодочки Анькин объемистый кофр, затем Марьянину сумку. Донышко заметно прогнулось. Затем в подвешенную лодку ступила Марьяна, и та закачалась, как маятник, туда-сюда.

— Давай теперь ты.

Анька выдернула руку и высказалась требовательно и оскорбленно:

— А ничего вообще, что там акулы?

(настоящее)

Утро прекрасно.

Марьяна стоит на балконе, и море лежит у ее ног, торжественно рокоча волнами. Разноцветная листва постепенно, будто включают лампочки, проявляется яркими пятнами и бликами под лучами восходящего солнца, невидимого пока за скалой, обрезающей справа территорию пансионата. Воздух прозрачный и студеный, сегодня будет самый холодный день за все время, что они здесь. Марьяна пьет чай, над чашкой поднимается пар, внутри становится горячо и легко, словно перед полетом. Она ставит чашку на парапет и, опираясь на ладони, встав на цыпочки, подается вперед и вверх. Вот так.

— Марьянка?

Всклокоченная Анькина голова, отогнув занавеску, появляется в проеме. Сонная, смешная. Анька ничего не понимает и поэтому боится.

— Ты… ты чего?

— Ничего, — отвечает Марьяна. Перегибается вниз.

— Ма…!!!

Оборачивается, обрывая на полуслове Анькин крик. Анька смотрит потрясенно, она в шифоновой ночнушке на бретельках, и в огромном декольте идет пупырышками желтовато-малиновая обожженная кожа.

— Холодно, оденься.

Но Анька не уходит, она кутается в портьеру, становясь похожей на смешную античную статую. Ее кудряшки стоят дыбом, вокруг глаз темные круги вчерашней туши. Хлопают ресницы.

— А ты не…? Все-таки четвертый этаж. Осторожнее, а?

— Хорошо.

Солнце поднимается, наконец, над скалой, и все вокруг вспыхивает одним великолепным залпом. Марьяна щурится, отводит волосы от лица, отпивает уже остывший, так быстро, чай. Разворачивается с чашкой в руках — навстречу Аньке, продрогшей, но стоящей на том же месте, с перекрученной занавеской на плечах.

— Как… там? — очень тихо спрашивает она.

Если приподнять недоуменно брови, улыбнуться, пожать плечами — она не переспросит, потому что боится. Но Марьяна отвечает:

— Там по-другому. Совсем. Трудно объяснить.

— Стас жив? Ребята найдут его?

— Тебе кажется, я могу знать?

Получается гораздо резче, чем задумано, и Аньку словно отбрасывает ее словами и взглядом назад, в номер, в тепло. Марьяна снова подходит к парапету — но утро уже кончилось, исполнилось, воплотилось в новый день. И, кажется (она мимолетно смотрит на часы), уже вот-вот и завтрак.

Она спускается одна, немыслимо же сидеть в номере и ждать, пока Анька придирчиво подберет себе одежду, причешется и нарисует устраивающее ее лицо. Столовая вообще пуста, и Марьяна уже допивает чай, безвкусный, необязательный чай из алюминиевого чайника, остывающего на столе, когда появляются первые люди, японцы. Японочка с фотоаппаратом садится за столик, придвигает к себе тарелочку с двумя кусочками масла, смотрит, решая, что с ними делать; наблюдать за ней смешно. А японца возле нее нет, Марьяна панорамно оглядывает столовую — и видит, как он приближается, лавируя между столиками, он явно направляется сюда, к ней.

Ее охватывает паника. Встретиться с ним сейчас лицом к лицу, говорить с ним, рассказать ему обо всем, пытаться его убедить — нет, она не готова, не надо! Мимо громыхает тележка, и хмурый официант на какое-то время заслоняет от нее японца — а значит, и наоборот. Марьяна вскакивает и, стараясь так и держаться за тележкой и широкой официантской спиной, проскальзывает к боковому служебному выходу. Японец, скорее всего, отслеживает ее маневры — но не преследует, и это уже хорошо.

Она выходит в парк. Холодно. Ее мини-юбка и коротенькая кожаная курточка — не для этой погоды, не для настоящей осени и тем более не для зимы. Ночью, наверное, были заморозки, и на дорожке полно зеленой, преждевременно опавшей листвы. Некоторые деревья до последнего не желтеют, отказываясь верить в неизбежное, в осень. Некоторые люди тоже.

Марьяна спускается по дорожке, надеясь никого не встретить. Пришлось бы выслушивать их расспросы, как-то отвечать на них, — а она еще не чувствует в себе достаточной смелости. Никогда она не думала, что это настолько страшно — знать. А главное — понимать, насколько правильно и неизбежно то, что ты знаешь.

У этого мира не было шансов. Так жить было нельзя, и это давно уже стало очевидным каждому; просто люди ради самосохранения выстраивали в сознании блок, преграду, полупрозрачную защиту, по которой достаточно с размаху провести ладонью, словно по запотевшему стеклу. Там, снаружи, я не узнала ничего нового, просто перестала обманывать себя. Придумывать, будто — ничего, не страшно, простительно, можно и так.

Они продолжают обманывать себя и теперь. И те, что ушли наружу, и особенно те, что остались. Ладно еще старушки, и беременная женщина, за которую я теперь в ответе, и ухоженная дама с детьми, и девушки из ролевой тусовки, и даже Анька, — но японец с женой… японца Марьяна не понимает и потому опасается до дрожи в спине. Он не из тех, кто способен долго обманываться, он должен был догадаться, постичь, проникнуть в суть уже давно. Тем более что он же работал там, на синтез-прогрессоре, для него это не абстрактная страшилка с мистическим ореолом, как для остальных, а конкретика, проза, возможно, даже скука. Он должен был догадаться первым, но ведет себя так, будто ничего не понимает до сих пор — или?…

По аллее навстречу Марьяне идут две старушки, они торопятся, опаздывают на завтрак. Маленькая собачка семенит рядом, привязанная за ошейник чем-то длинным и красным — поясом халата? Интересно, почему она вернулась оттуда. И как она вернулась?

Запрещенная мысль находит лазейку и серебристой струйкой ныряет в нее, тут же растекаясь широким ртутным зеркалом, которое уже не загнать обратно. Стас. Он тоже ничего не понимал, но он один с самого начала хотел, стремился понять. Единственный, не такой, как все. Они говорили, будто идут разыскать его и спасти. Они обманывали себя и друг друга, как всегда: на самом деле они пошли туда только потому, что больше невыносимо было оставаться здесь. А Стас пошел, потому что хотел знать. Разительная, вопиющая разница — но никто из них, оставшихся, ее в упор не видит.

Японец?…

Старушки уже совсем близко, вряд ли они, спеша на завтрак, захотят останавливаться и разговаривать, но Марьяна все-таки сворачивает на боковую дорожку, вымощенную когда-то битой плиткой, похожей на чешуйки еловой шишки. Чешуек осталось немного, в прогалины и щели между ними проваливаются каблуки, ну почему у нее не оказалось с собой никакой удобной обуви? Она забирает еще направо, на тропинку, усыпанную листьями, здесь идти становится легче.

Нет, японцу все равно. Он обдумывает что-то свое, и ему совершенно безразличен Стас, живой или нет.

Живой.

Марьяна сглатывает, прикрывает глаза, отводит прядь от щеки. Кажется, прошло, отпустило. Можно идти дальше.

В этой части парка она еще ни разу не была. Высокая вертикальная скала обрубает обитаемую землю пансионата куда убедительнее, чем колючая проволока там, с другой стороны. Скала нависает над морем, четкая против солнца, она словно собрана из разноцветных фрагментов-кирпичиков, от светло-кремовых до почти лиловых. В черных щелях между ними держатся неизвестно за что чахлые кустики, сухая трава и маленькие деревья. На острый выступ яркого терракотового цвета садится большая чайка.

Марьяна подходит к самому основанию скалы. За несколько метров до нее на тропинке начинаются вкрапления больших слоистых камней, один из них, самый большой, похож на спящую слоновую черепаху. Марьяна присаживается на ее панцирь, шершавый и растрескавшийся по краям, а сверху отполированный почти до блеска: здесь, наверное, часто отдыхали… раньше. Камень холодный, но она же посидит совсем чуть-чуть — и все.

Море сегодня ярко, неправдоподобно синее, почти как… Марьяна вздрагивает, вспомнив. Нет. Совсем другой, куда более естественный оттенок.

Чем руководствовалась та сила, которая выбрала их с Анькой, их двоих из всех? Кто мы такие, чтобы начинать сначала? А если посмотреть на всех остальных — не считая Стаса, он слишком не такой, другой, отдельный, чтобы его считать, — неужели не очевидно, что все снова пойдет по тому же пути, по кругу, вернется опять к той же точке, за которой уже нельзя!.. только, наверное, гораздо скорее, скорость ведь определяется радиусом, охватом, масштабом. То же самое, разве что мельче в разы, в миллион раз. Но тогда зачем?!..

От камня-черепахи идет мощный, пронизывающий холод, Марьяна пытается подоткнуть мини-юбку, хоть в этом и нет никакого смысла. Опасно так сидеть, опасно по-женски, ты же знаешь, ты же врач. Она встает, потягивается на цыпочках, разминая успевшие затечь ноги, а затем, неловко ступая на каблуках, подходит к самой скале. Касается ладонью желтого камня — солнечного на вид и тоже ледяного на ощупь. С камня вспархивает невидимая раньше, парадоксально живая желтая бабочка.

Марьяна спускается по склону вдоль скалы, мимолетно придерживаясь за выступающие камни — до самого обрыва. Видно, как заканчивается внизу неровным краем набережная, странная, как любая никуда не ведущая дорога. Дальше — только месиво камней и мелких скал, между которыми закручиваются грозными бурунами не такие уж и высокие сегодня волны. Марьяна смотрит вниз. Возвращается утреннее полетное чувство, но теперь в нем терпко чувствуется что-то запретное и неправильное.

А волны крутятся внизу, сбиваясь в клочья пены, взрываясь маленькими брызгами и откатываясь назад. Выносят на плоский камень, ярко-зеленый и блестящий на солнце, что-то темное, большое, длинное. Забирают обратно. Вертят в пене между скал…

Марьяна нагибается, держась за выступ скалы. Так низко, как только может. Всматривается в волны.

Конечно, это человек. Мертвое тело. Труп.

Море уже выносило здесь труп, вспоминает она, мертвую девушку, ее нашли чиновник с актером. Вполне естественно, что после мировой катастрофы вокруг нас так или иначе присутствует смерть. Непонятно, почему так редко и мало, думает Марьяна с поразительной для себя самой беспощадной жестокостью. Хорошо, что Анька не слышит.

Тело несколько раз переворачивается, но никаких деталей все равно не разглядеть: молодой, старый, мужчина, женщина?… среди скал не с чем даже соотнести масштаб, определить хотя бы приблизительно комплекцию и рост. А спуститься туда нельзя, прикидывает она все с той же отстраненной жесткой холодностью, никак не получится вытащить. Его съедят крабы. А ведь это кто-то из наших. Из тех, кто ушел.

Вздрагивает от этого внезапного знания.

А впрочем, она же теперь знает все.

№ 32, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

Горело везде.

Попутчик замотал лицо своим артистическим кашне, смоченным минералкой со столика, а у Ермолина шарфа не было, не терпел он шарфы, а потому был вынужден всего лишь поднять повыше мокрую горловину свитера и затянуть ворот олимпийки, в которую переоделся на ночь. Дым все равно проникал в ноздри и горло, жег гортань, выедал глаза. Вонючий, ядовитый дым горящего пластика, краски и черт знает какой еще канцерогенной гадости.

Из вагона они успели выскочить в последний момент, буквально за секунду перед тем, как воспламенилось и рвануло. В кромешной темноте пламя ни черта не освещало, а только жгло жаром, слепило и окончательно дезориентировало. Метались в оранжевом дыму какие-то черные фигурки, актер порывался было куда-то бежать, разыскивать своих, идиот, — сейчас, когда имело смысл только попытаться выжить.

— К лесу!? — крикнул Ермолин, и вопросительную неуверенность его интонации съело мокрой шерстью у рта. Актер, наверное, вообще его не услышал. Но других вариантов у них все равно не было, и оба рванули к черной щетке леса вдали, наперегонки с редкой россыпью прочих выживших.

Лес тоже горел. Но — пока с той, другой стороны.

Ермолин обернулся. На фоне высокой стены дымного рыжего жара вырисовывались черные силуэты опрокинутых вагонов, длинная щербатая цепочка, интересно, по какому принципу они взрывались или просто горели. Пламя лесного пожара приблизилось к составу мгновенно, скатившись по склону, однако теперь болотистая низина по эту сторону и собственно железнодорожная насыпь его приостановили; Ермолин не питал иллюзий, что надолго. Под ногами чавкало, вязало подошвы, он очень надеялся на эту влагу, на сырой грибной запах, просочившийся сквозь горловину и в какой-то момент перебивший даже всесильную вонь химической гари… и снял на бегу со свитера листик дерева, сухой, как порох, в пыль рассыпавшийся в пальцах. Не поможет. Вопрос времени.

Актер что-то крикнул, из-под шарфа прорвалась только тень, констатация звука. За спиной снова рвануло, Ермолин попытался припустить быстрее, насколько позволяло поизношенное, но бодрое пока сердце, свистящее дыхание, закаленное постоянной беготней по всегда неотложным служебным делам… ни черта ему уже не позволялось, и эта финальная пробежка, равно как и все предыдущие, не имела ни малейшего смысла. Выдернул локоть, в который вцепился актер, этого еще не хватало! — и гневно обернулся навстречу, жалея, что и тот его наверняка не услышит.

Попутчик жестикулировал по-театральному выразительно и внятно, он предлагал свернуть налево, поскольку там… Ермолин присмотрелся, щурясь: в лиловой тьме, почерканной пляшущими лимонными линиями и пятнами, не исчезающими, сколько ни моргай, громоздилось что-то черное, низкое, густое. Кустарник?… а смысл?

Он помотал головой и побежал было дальше по прежней прямой, но в этот момент актер жутким движением, будто сдирая собственное лицо, сорвал белеющий в темноте шарф и крикнул, почти не задыхаясь:

— Там овраг! И наверняка стоит вода!

Позади него поднималось в небо оранжевое зарево, и когда Ермолин отвернулся, перед глазами замелькал, множась, лимонный силуэт львиной актерской головы на фиолетовом фоне. Они уже мчались дальше вдвоем, скользя и чавкая на лесной подстилке, актер уронил в грязь свою спортивную сумку, вернулся, подхватил и понес за ручки, цепляясь за траву оторвавшейся лямкой. Ермолин перебросил в другую руку чемоданчик командировочного, с каждой секундой набиравший вес, будто впитывая влагу. Пока мы не бросаем вещи, мы еще живы, подумал он. И надеемся на сравнительно долгую жизнь.

Овраг подвернулся под ноги раньше, чем ждал Ермолин, колючие ветки кустов мазнули по лицу, защищенному, к счастью, воротником, некрепкий камень полетел из-под каблука вниз, увлекая за собой потерявшее равновесие тело. Ермолин съехал вниз на пятой точке, вспахивая влажный каменистый склон, и булькнул в невидимую лужу, и поспешно вскочил на ноги, чувствуя, как просачивается сквозь штаны ледяная липкая жижа. Со внезапной злобой посмотрел на актера, ухитрившегося, судя по всему, спуститься в овраг цивильно, на ногах. Впрочем, теперь и тот стоял по щиколотку в черной воде, и это их в некоторой степени примиряло.

— Сюда, по идее, не дойдет, — сказал актер.

— Не должно бы, — отдуваясь, невнятно подтвердил Ермолин.

— Давайте знакомиться. Меня зовут Юрий Владиславович Спасский.

Ермолин распустил, наконец, шнурок на вороте, оттянул мокрую душную горловину, судорожно вдохнул. Сырой холод ударил в лицо, воздух извилистыми змейками просочился в ноздри и в легкие, пропитывая тело насквозь уже почти здоровым, лесным запахом залитого дождем костра.

— Ермолин, Александр Павлович.

Они пожали друг другу руки, и на странно белеющей в темноте ладони актера остался черный след. Спасский машинально вытер ладонь о штаны. Прищурился, глядя поверх головы Ермолина:

— Хотелось бы знать, как оно там… многие ли спаслись. Девочки наши… молоденькие же совсем девчонки…

Ермолин пожал плечами. Подумал, как все-таки хорошо, что он ехал один. А впрочем, он же всегда один… и это само по себе имеет некоторые плюсы.

— У молодых обычно больше шансов, — сказал он.

Вдали причудливой горизонтальной свечкой пылал состав, там еще было чему гореть и стопроцентно не было уже кого спасать. Ермолин переступил с ноги на ногу, чавкая в ледяном болоте. Черт его знает, а может, сюда и вправду не дойдет. Пальцев ног он почти не чувствовал.

— Только переждать, пока прибудут МЧСники, — пробормотал он.

— Вы думаете, они прибудут? — голос актера Спасского звучал саркастически.

— Разумеется, — уверенно сказал он. — Надо же как-то закрывать документацию. Рапортовать о принятых мерах и тому подобное. И так лажанулись в их конторе по полной программе.

— В смысле?

— Должны же были сигнализировать, — пояснил непонятливому актеру Ермолин. — Спустить на места предупреждение о пожароопасной обстановке, информацию об очагах возгорания… Бардак, везде бардак.

— Это точно.

— А задним числом, конечно, засуетятся. Еще на вертолете улетим отсюда, если не проморгаем момент.

Спасский недоверчиво повел бровями, но возражать не стал. Самому же Ермолину только что высказанное сразу перестало казаться убедительным: бардак не имеет логики, только тотальную энтропию без правил, нарастание хаоса и разрушений, потерь и человеческих жертв. Черт его знает, каков масштаб этого всего уже теперь. В черной воде под ногами отражались оранжевые блики, и казалось, что пылает везде, со всех сторон.

— Мы не знаем, — озвучил его мысли Спасский. — Ни территории бедствия, ни вообще его масштаба.

И, помолчав, продолжил:

— Меня бы не удивило, если б… это было уже всё.

— То есть? Конец света?

Ермолин не услышал в собственном голосе иронии. Максимум сдержанный деловой интерес.

— Что-то в этом роде. Согласитесь, бардак, равно как и все в этом мире, имеет критическую массу. И лимит давно превышен, вам не кажется, Александр Павлович?

Ермолин вскинул голову и огляделся по сторонам. Шагнул вперед, раздвинул ветви кустарника, мешающие обзору. Сморгнул, прищурился, провел тыльной стороной ладони по заслезившимся глазам.

— Юрий Владиславович… Вы видите?!

С противоположной стороны тоже вставало над тьмой рыжее зарево, горело действительно повсюду, смыкалось и съеживалось пылающее кольцо, — и думать о каких-то министерских вертолетах было столь же бессмысленно, как ожидать бога с машины, или как оно там называется у них в театре.

Спасский вздрогнул.

— Вы видите? — повторил он те же слова, но с другой интонацией, словно предлагая оценить по достоинству свою правоту.

Тем временем Ермолин уже шагал вдоль оврага, с трудом вычавкивая ноги из липкой тяжелой грязи, шагал не потому, что это имело какой то смысл, а единственно оттого, что оставаться на месте и ждать, пока сомкнется кольцо, было совсем уж невыносимо. Услышал за спиной поспешное хлюпающее чавканье: Спасский догнал, пошел рядом.

— Но пока мы с вами еще живы. И единственное, что можно противопоставить бардаку и хаосу — это самоорганизация, — заговорил он в такт непристойным звукам у них под ногами. — Вот вы, Александр Павлович, если не ошибаюсь, хозяйственник… ответственный сотрудник?

— У вас есть предложения? — отозвался Ермолин.

— Да. Прежде всего необходимо собраться вместе… разыскать тех, кто…

В сущности, он говорил дело, и вообще мыслил на удивление трезво для актера, признал Ермолин; возможно, потому что такие, как он, всегда подразумевают некоторую условность декораций, умозрительный характер любой смертельной угрозы. В чернильной темноте, очерченной неровными линиями пламени, было невозможно определить на глаз расстояние… до конца.

Потянуло новым удушливым дымом, и Спасский закашлялся на полуслове.

— Допустим, — начал было Ермолин…

И в этот момент прямо перед ними выступили из кустарника две темные фигуры. То есть три, поспешно поправился в подсчетах он. Безликие силуэты с оранжевой подсветкой по краю на темном фоне.

— Вы с поезда? — отрывисто спросил один из них.

В его глухом голосе слышалось что-то странное, недружественное, и прежде, чем ответить, Ермолин обернулся к Спасскому. Тот смотрел прямо и торжествующе: вот видите!.. актеры доверчивы, как дети. А с другой стороны, что с нас взять? — мой дежурный командировочный чемоданчик со сменой белья и парой чистых носков…

— Допустим, — осторожно сказал он.

Те трое переглянулись. И один из них сказал:

— Следуйте за мной.

(настоящее)

— Все здесь? — хрипло, сквозь нескончаемый кашель, спрашивает писатель.

— Размечтался, — бормочет кто-то, и Спасский с неожиданно яркой, незамутненной радостью узнает голос Ермолина. Жив. Слава богу.

Все тело кажется переломанным и собранным заново на живую нитку, на тонкий слой клейстера в бутафорском цеху. Он осторожно поднимается на одно колено. Подтягивает другое, удивляясь относительной целости своего каркаса, опорно-двигательного аппарата. Я тоже вроде бы жив. Нас уже как минимум трое.

— Что это было? — спрашивает еще чей-то голос.

И поднимается невнятная разноголосица, лишенная смысловой нагрузки, один самодостаточный говор, массовочное «о-чем-говорить-когда-не-о-чем-говорить». Но он означает, что выжили многие, что это — был еще не конец всему и всем. Спасский чувствует, как дергаются губы, ползут вверх уголки рта. Теперь, после этого, не так-то просто будет представить себе всеобщую смерть.

В колене что-то металлически клацает, и он отмечает себя стоящим на прямых ногах. А внизу, у ног, вплотную к носкам туфель — море.

Море странное. Оно плещется маленькими волнами с невысокими пенными гребнями, завивается бурунчиками — и в то же время словно замкнуто в неких границах, не может или не имеет права преодолеть неполный сантиметр, отделяющий линию прибоя от его стоп. Оно все покрыто рифленой извилистой рябью, но эта рябь не мешает Спасскому видеть вглубь и вдаль, проникать взглядом в прозрачную толщу, где шевелятся водоросли, медленно движутся большие медузы и громадные косяки мелких серебряных рыб. И что-то еще такое, что он тоже отчетливо видит, но не может ни припомнить названия, ни даже описать самому себе знакомыми внятными словами. Это мучительно. Спасский смотрит и пытается вспомнить.

— Юрий Владиславович?

Он поворачивается к Ермолину и улыбается ему широко и тепло, как брату. У Ермолина разодран рукав реглана, через всю щеку тянется царапина, и это ему идет, словно зачеркивает на его лице печать обрюзгшей канцелярщины, лишнюю и ненужную здесь, в новом измерении и ландшафте. Ермолин улыбается тоже, и удивительно, какая у него обаятельная, мужественная улыбка. Раньше Спасский ее не видел. Раньше ее вообще не было.

Он, Спасский, стоит, оказывается, ближе всех к морю. И теперь за спиной Ермолина, будто по мере смещения фокуса, проявляются остальные.

Писатель без шапки, его седые волосы чем-то неуловимо повторяют ритм морских волн, тоже подернутых сединой. У него глубокое, значительное лицо человека, уже постигшего то начало мудрости, которое напрочь обнуляет всю предыдущую жизнь, не оставляя пути для отступления. И он точно знает, куда идти дальше. Это хорошо.

У маленького студента капает из разбитого носа кровь, он не замечает ее, и рубиновые капли оставляют на коже две четкие параллельные дорожки. Высокий студент стаскивает с головы остатки драного чулка, и видно, что на его лице прочерчен точно такой же кровавый рисунок. Будто инициация или жертва. Мужчина в камуфляже остался в маске, но теперь она почти не выделяется на его лице под ровным слоем серо-коричневой пыли, придающей его милитарному образу финальную штриховку, подлинность, завершенность. Человек в полиэтиленовом комбинезоне только один — обтекаемая, полупрозрачная фантастическая фигура, — и Спасский с беспокойством оглядывается, но тут же видит и второго, веснушчатого, тот как раз сбрасывает разорванную в тонкие полоски оболочку, словно высвобождаясь из кокона. Широко расставив ноги, стоит высокий ролевик, размашистые полосы глины стушевали чужеродную пестроту его пестрого костюма, органично вписали в пейзаж. Второй, приземистый и грузный, размазывает по небритым щекам что-то бурое, слишком яркое для грязи и темное для крови. У него светлые, совершенно детские распахнутые глаза.

Не изменилась только девушка. Маленькая, коренастая, отважная. Она хочет взять высокого за руку — но передумывает, не берет, а просто становится рядом, точно в центр безукоризненной мизансцены.

Все они живы. И все прекрасны.

Спасский проводит ладонью по волосам и опускает глаза, оглядывая себя: что-то в нем есть неправильное, разрушающее ко всем чертям непостижимый режиссерский замысел. Нащупывает на груди узел перевязанного крест-накрест нелепого бабьего платка. Узел намок и набряк, развязать его невозможно, и Спасский резким движением разрывает шерстяную ткань. Ветер, неизвестно откуда возникший ветер, подхватывает обрывки, на мгновение отбрасывает их за спину, где они трепещут, как крылья, — и несет дальше, над странным морем, вдаль, в никуда.

— У нас получилось, — говорит писатель. — Я не знаю, каким образом — но получилось, вы же видите. Идемте дальше.

Они идут.

Спасский шагает вдоль самой кромки моря, миллиметр в миллиметр, и море колышется и перетекает рядом, не выходя из невидимых границ. С другой стороны идет, стараясь попасть в такт, догнавший его Ермолин.

— Что вы об этом думаете, Юрий Владиславович? — спрашивает он. — Куда мы теперь?

Спасский отвечает недоуменной улыбкой. Он вообще не думает, он любуется, завороженный совершенно новой эстетикой окружающего мира. Ни мыслей, ни планов — одно чистое созерцание. Тем более что существует писатель, который точно знает, куда идти.

— Хотелось бы все-таки выйти до темноты к городу, — говорит Ермолин. — Все эти штуки, как их, аберрации, — он кивает в сторону моря, — не вызывают доверия. Счастье, что никто не погиб. А в городе должна быть налажена какая-никакая инфраструктура, защита. Кстати, если мальчик выжил, он, скорее всего, уже там.

— А если нет никакого города? — спрашивает Спасский.

Не Ермолина. Так просто, мечтательно в пространство.

— Маловероятно, — поспешно, не допуская в голос тени сомнения и страха, отрезает Ермолин. — Пансионат откуда-то снабжался. Но вообще было бы неплохо иметь представление о том, как бы в случае чего вернуться назад.

— Вам хочется назад, Александр Павлович?

И в этот момент море начинает крениться. Вниз, вбок, в противоположную от них сторону. Маленькие беспорядочные волны у ног Спасского обретают направление и катятся будто по наклонной плоскости узкими пенными кружевами. Это очень красиво. Из глубины, успевает заметить он, смотрят вверх удивленные рыбы, и то, неназываемое, тоже глядит своими огромными затуманенными глазами. А потом на рябую поверхность падает свет, вспыхивает, отражаясь от параллельных рядов полупрозрачных оборок-волн, и под расплавленным зеркальным серебром не различить уже ничего.

Но это прекрасно.

Он уже стоит на голом песке, в густые дырочки под ногами уходит последняя пена, а море катится вдаль, постепенно набирая скорость. Ермолин отступает на шаг, и на песке остаются его большие, странно обыкновенные следы.

— Что это? — негромко спрашивает он. Не Спасского.

— Какой, на хрен, обман зрения?! — проносится мимо них вместе с энергичной толпой, она взрывает песок широкой траншеей и заставляет посторониться Ермолина: ролевики. Возмущается большой неповоротливый Пес, мотая круглым лохматым затылком. — Оно же правда — р-раз! — и ребром!.. как и те скалы…

— Мы не знаем… — отвечает высокий Тим, и его голос как-то слишком быстро глохнет и растворяется впереди.

— Мы ничего не знаем, — повторяет Ермолин. — Если б хотя бы японец… он физик, по крайней мере. А гуманитарий, тот может завести куда угодно.

Спасский слушает невнимательно, его нисколько не увлекает эта тема. Красота не нуждается в пояснениях, вера не нуждается в доказательствах. Писателю он верит. Фигура того маячит уже далеко впереди, седые волосы развеваются, плечи широко развернуты, походка стремительна и тверда. Вот писатель поворачивается вполоборота, глядя вслед уходящему морю, и в этот момент его перекрывают нестройной толпой ролевики — неужели их всего трое?… по ощущению гораздо больше. Но и в этой шумной маленькой толпе есть своя безукоризненная гармония. Спасский любуется ими.

Вот они сворачивают чуть в сторону, туда, где мгновение назад еще было море, и на слепящем серебряном фоне обрисовываются три силуэта: грузный Пес, двухметровый Тим, коренастая Рысь. Они останавливаются и о чем-то спорят, жестикулируя преувеличенно и яростно. Спасский притормаживает тоже: ему не хочется их догонять. Ему нравится этот немой спектакль в невероятных перевернутых декорациях. Ермолин что-то опять говорит, но оно гораздо менее важно.

И вдруг буквально у них под ногами, у самых подошв Спасского, разламывается песок — неровным краем, словно щедро поделенная пополам буханка хлеба. Ермолин поспешно отступает, продолжая что-то говорить, а Спасский пристально, чуть отрешенно смотрит, как сползает пластом в глубину и в бездну та, вторая половина. Далеко внизу шумит оглушительным водопадом опрокинутое вертикальное море.

Тогда он вспоминает и вскидывает глаза.

Он видит их. Только двоих на светлом, почти белом фоне громадного неба. Отпрянувшего Пса — и Рысь, которую он пытается размашистым движением загрести в охапку или схватить за локоть, чтобы тоже оттащить от обрыва. Она не дается, вырывается, кричит.

Это красиво. Бурление и хаос удаляющегося бывшего моря, и мелодией вплетенной струны — ее хрустально звенящий голос:

— Тим-м-м-ммм!!!

А издалека на них, развернувшись ко всем лицом, смотрит писатель.

Спасский случайно ловит его взгляд и опускает глаза.

№ 27, полулюкс, южный

(в прошедшем времени)

Выдержка и честь, в такт шагов твердила про себя Рыська, выдержка и честь. Мы скоро дойдем. Только не давать слабину, не показывать виду. Выдержка и честь. Выдержка и честь.

Пес ковылял, подволакивая ногу, и громко матерился. Он сам был виноват, от начала и до конца, это понимали все — но все-таки было так страшно в тот момент, когда показалось, что этот реконструктор его… Громадный меч из прокатной стальной полосы. И абсолютное, чистое, как дистиллированная вода или, скорее, хорошая водка, безумие в глазах. Но и сам Пес ни разу не умнее. И ему, дураку, повезло.

Нам повезло всем, думала она, оборачиваясь на Контессу и Белору, отставших, бредущих позади, они еле тащились по жухлой траве, чуть в стороне от грязной разбитой дороги, и подбирали высоко, до колен, промокшие подолы платьев. Первые полтора часа Контесса еще героически подставляла хромому Псу свое округлое бархатное плечо. А Белора жалась к Тиму, который еще тогда, с самого начала, взвалил на себя их толстые, как сытые гусеницы, сумки фестивальных шмоток. Рыська тайно ждала, когда он догадается бросить к чертям все это барахло. Но Тим шагал впереди всех, широко расставив руки с набитыми сумками, и мандолина за его спиной при каждом шаге стукалась об огромный рюкзак.

— Долго еще? — простонала за спиной Белора.

Пес обернулся и высказался адресно и длинно.

— Фи, — на автомате бросила Контесса. — Выражайся по-человечески.

— Я хотел сказать, что благородные,…, дамы могли бы засунуть свои… в благовонное отверстие,…, — рявкнул он.

Тим усмехнулся. Беззвучно — однако Рысь отследила его улыбку со спины, по всей фигуре и походке, по неуловимому движению головы и плеч. Менестрель Тим Среброголосый, готовый идти сколько нужно, его никогда не пугала дорога. Тем более что в конце любой дороги всегда ждет странников приют и очаг, это закон, так было и будет всегда. Возможно, терпеть осталось еще совсем немного. Выдержка и честь, древний девиз Высокородных Фелин. А даже если далеко и долго, я все равно сохраню лицо, не начну причитать и ныть, как они. Выдержка и честь. И тогда Тим…

— Скоро станция, — сказал он, обернувшись через плечо. — Держись.

Рысь улыбнулась.

Хорошо, что они ушли оттуда. Надо было уходить сразу, как только стало ясно, что автобус не поедет дальше. Но никто же до конца не верил, и неверие переходило в возмущение, нарастал всеобщий ропот, пассажиры, повыползавшие покурить, образовали стихийный союз и общее поле праведного гнева, оно натянулось пузырем, готовое прорваться явной, справедливой и деятельной агрессией, и в жертву, конечно же, был предназначен водитель, и он знал. Когда он внезапно рванул с места, обдав их всех клубами зловонной гари, эту агрессию, слишком уже материальную, чтобы вылиться полностью в бессильные крики с обочины вслед, — некуда было девать.

Пес начал первый, хотя это и не столь важно, все равно кто-то начал бы, все равно, обменявшись парой любезностей, расчехлили бы оружие, пошли стенкой на стенку, заорали родовые девизы вперемежку с матом и кинулись в бой. Красивый и честный бой, и незаметно, что почти без правил — какие там правила могут быть у реконструкторов, да еще и наполовину в цивильном, но ведь врагов не выбирают, а друзей не предают, таков древний и вечный закон — и тем более не сразу осознаешь, что все это по жизни, а не по игре… Понял Тим. Менестрель Тим, у которого не было с собой меча и даже деревянного кинжала, а только мандолина за плечом; и Рысь была рядом, когда гриф зацепился за что-то острое и твердое, и с оглушительным плачущим звуком одна за другой полопались струны.

Глаза у Тима сделались — в пол-лица. И он сказал: надо уходить. Слышишь, Рыська, пожалуйста, уходи отсюда. Я прошу тебя.

А сам побежал искать Белору.

…Свои вещи они нашли в каких-то ста метрах впереди по дороге. Получается, он, водитель, останавливался, выбрасывал из автобуса все их ролевое и реконструкторское барахло, с шатрами, флагами и биотуалетами включительно… могли бы догнать, если б не так основательно отвлеклись. На эту тему Пес около часа матерился отдельно. И Белора с Контессой отдельно ныли.

Выдержка и честь.

Местность была совершенно ровная, голая, не допускающая напрасных надежд и иллюзорных целей. Только разбитая рубчатыми колесами фур охристо-рыжая глина грунтовой дороги, серо-коричневая прибитая трава, кое-где высокие сухие зонтичные стебли и очень редко — низкий кустарник. С депрессивного темного неба начинал накрапывать дождь, резкими порывами налетал ветер, а впереди не было ничего, кроме длинного-длинного пути. И они шли впятером, словно персонажи фэнтезийного квеста: прямой и неутомимый Тим, хромой матерящийся Пес, Белора и Контесса с бесформенными прическами и в развевающихся по ветру платьях… И она сама, неприметная и несгибаемая Рысь из рода Фелин. Настоящая жизнь и есть один сплошной квест, все прочее — иллюзии, придуманные будничными людьми, и она пройдет его до конца, не изменив родовому девизу. Даже если Тим, шагающий впереди с рюкзаком и мандолиной за плечами, больше ни разу не обернется.

Крыши далеких строений показались на горизонте уже к самому концу дня, когда шкурка Рыси промокла насквозь и окончательно стала неотделима от продрогшего тела, а зубы дробно стучали, когда она шепотом твердила девиз. Контесса и Пес ковыляли теперь вдвоем, попеременно ругаясь и поддерживая друг друга, а Белора дополнительной гирей висела на локте без того нагруженного Тима. Когда они подходили ближе, крыши уже растворились в темноте, и теперь вместо них приближались огни — теплые, уютные, жилые.

Даже Контесса с Белорой воспряли им навстречу. Оправили платья, пригладили то, что осталось от причесок, а Белора даже (Рыська не удержалась от хихиканья) полезла за зеркальцем, черно и бесполезно блеснувшим в темноте.

Но идти пришлось еще не меньше часа, идеально ровная местность сокращала расстояние медленно и неохотно, дразня огнем чужого далекого очага. Где их, кстати, никто не ждал. Но об этом она предпочитала не думать.

На последних десятках метров Пес перестал хромать и рванул вперед, таща за собой, наоборот, вконец обмякшую Контессу, и Рыська тоже ускорила шаги, догнала Тима, заглянула ему в лицо, словно просила улыбки. Но Тим смотрел в другую сторону. На Белору, повисшую мокрым бархатным тюком на его руке.

Рысь обогнала их.

— Жратвы! — громогласно возвестил Пес; его фигура, подсвеченная лампочкой под жестяным карнизом, монументально возвышалась на крыльце. — Не вижу, почему бы благородным донам первым делом не стребовать…

— Людей распугаешь, — хихикнула Контесса. — Выражайся цивильно.

Подошедший Тим поставил на землю сумки и тоже взбежал на крыльцо. Нащупал звонок, и резкий электрический звук пронзил воздух вибрирующим разрядом.

— Я уже звонил, — сообщил Пес. — Не слышат. Вот как надо!

Он заколотил в дверь кулаками и носком сапога, с которого брызнула мелкими комьями налипшая грязь; Контесса попятилась и, едва не наступив на подол, сковырнулась с крыльца. Рысь отступила тоже, оглядывая сотрясаемое строение — низкое и беспорядочное, словно составленное из разнокалиберных коробок из-под обуви. Полустанок, хутор?… что-то сельскохозяйственное? И странно, что нет собаки. Собака должна была быть. И давно проснуться, если что.

Пес выматерился и дернул дверную ручку на себя. Потерял равновесие и чуть было не грохнулся — соскочил — со ступенек.

— Осторожнее! — взвизгнула Контесса.

Задрал голову и констатировал:

— Открыто.

На крыльце остался Тим, он и заглянул внутрь, предварительно дробно постучав косточками пальцев по косяку:

— Добрый вечер! Есть кто-нибудь…?

— Я замерзла, — громко и капризно заявила Белора. — Давайте зайдем уже.

Никого здесь не было. Рыська поняла это с самого начала, как только вошла, а может, и раньше, еще когда Тим звонил. Она прошла через ярко освещенную прихожую, где на лавке вдоль стены валялись кучей какие-то брезентовые шмотки, громоздились мешки и стояли в углу громадные стоптанные сапоги, в комнату, тесную, забитую канцелярскими шкафами и тоже освещенную в несколько длинных синеватых ламп. Отсюда ответвлялись распашонкой два дверных проема, опять-таки залитых ярким светом… Никого — во всем этом нелепом бестолковом строении с дощатыми полами, гулко двоившими шаги. Она знала точно.

Они разбрелись по смежным помещениям, ступая громко, натыкаясь на мебель, переговариваясь и вообще производя слишком много шума, контрастного беззвучной пустоте. Что-то с грохотом рухнуло, взвизгнула какая-то из дам, высказался Пес. Куда подевался Тим, Рыська не успела заметить, и ее брожение из комнаты в комнату обрело смысл: найти его. Ее занесло в закуток, где тоже торчала в стене включенная лампочка без абажура, жужжал холодильник и стоял на тумбочке электрочайник. Теплый. Почти горячий.

Рыська отдернула руку и в беспричинном, недостойном страхе отпрянула прочь, пересекла комнату, заставленную картонными коробками и косыми полосами вагонки до потолка, дернула за ручку прикрытой двери, обрисованной светлым прямоугольником, и ворвалась в боковую каморку с низкой кушеткой у стены. На кушетке, острыми углами расставив колени, сидел Тим. А напротив него негромко жужжал телевизор — с белым, чуть подернутым серой штриховкой экраном.

— Не работает? — спросила очевидное Рыська, по-глупому спросила. Но, с другой стороны, если не работает, зачем тогда смотреть?

Присела рядом — тихо, смирно. На микроскопическом расстоянии, которое Тим при желании мог бы убрать, уничтожить, смахнуть одним движением. Но он не протянул руку, не обнял, не притянул к плечу. Сидел неподвижно, глядя в пустой мерцающий экран.

— Не знаю, — вдруг ответил он, когда она давно уже перестала ждать ответа. — Может быть. А может, просто нечего показывать. Вообще.

— Как это? — не поняла она.

— Да так. Не обращай внимания, ерунда, конечно.

Но он продолжал смотреть, и можно было сидеть рядом, чувствуя его тепло и запах, пропитываясь насквозь тем и другим, и постепенно врасти, сродниться и опустить голову ему на плечо… Нечего показывать, наконец-то поняла Рыська, проникаясь заодно и его невысказанными мыслями, потому что больше ничего не осталось. Никакого внешнего мира, никаких других людей. На самом-то деле их и не было никогда, она всегда знала или по крайней мере догадывалась, — но тот мир удачно прикидывался существующим и важным, подкрепляя свою иллюзорную реальность картинками на многочисленных мониторах, преследовавших нас повсюду. А теперь она, та, чужая реальность, сдалась, самоуничтожилась, перестала притворяться и чего-то требовать. Остались только мы, живые и настоящие: менестрель Тим Среброголосый и благородная Рысь из рода Фелин…

Они смотрели.

И вдруг раздался пронзительно-запредельный, почти на грани ультразвука, женский вопль. Не то Контессы, не то Белоры — и Тим вскочил, и его рука неловким, вовсе не тем движением задела Рыську, едва не столкнув с кушетки. Он метнулся к дверям, и белая, мокроволосая и безумноглазая Белора упала в его объятия:

— Там… там они все…

Он гладил ее по волосам, и его ладонь подпрыгивала в такт ее истерических рыданий. Рыська отвернулась, шагнула вглубь каморки и выключила телевизор.

(настоящее)

У него делаются огромные, в пол-лица, глаза. Как тогда. Нет, еще больше, еще отчаяннее. А потом его лицо опрокидывается и пропадает — совсем, навсегда.

Рыська кричит. Кажется, его имя.

От ее крика не меняется ни-че-го.

Под ее ногами медленно ползет песок. Рыхлая зубчатая трещина углубляется и растет, превращаясь в разлом и обрыв. Носок Рыськиной сандалии нависает над бездной — пока еще не вертикальной, пока под углом, острота которого становится все больше. Но пока еще нет, не совсем.

И она решается. Делает шаг, и ее ноги неудержимо скользят вниз вместе с пластами влажного песка, шершавого, а потому дающего иллюзорную опору. Рысь поворачивается боком и спускается с ускорением лесенкой на полусогнутых, словно по горнолыжному склону. И в какой-то момент она ловит баланс и ритм этого спуска, подчиняет себе движение и скорость, овладевает своим телом и мчится вниз с отчаянием и яростью всадника на единственно правильном пути. Ей все равно, что и кто остались наверху, она не слышит криков, несущихся вслед. Ей точно так же все равно, что ждет внизу, в смертельной финишной точке — бездне — полета. Значение имеет лишь одно.

Вот он. Барахтается в песке, словно большое насекомое, цепляется руками и ногами за ползучую иллюзорную твердь, пытается если не удержаться, то хотя бы замедлить скольжение. Он уже не поднимает глаз. Он ничего не видит и не протягивает руки.

Она кричит его имя.

Звука нет. Здесь вообще нет никаких звуков — кроме оглушительного бурления сплошного пенного водопада в нескольких метрах ниже по уже почти вертикальному склону. Впервые за все время — секунду, полторы? — она смотрит вниз.

Песок обваливается под ее ногами двумя узкими ступеньками, и она летит вместе с ними вниз, взрыхляя телом уже почти вертикальную стену, и догоняет Тима, и вцепляется в него на лету. Совсем близко встречаются их глаза, на таком расстоянии ничего невозможно рассмотреть, его лицо плывет, двоится и снова сползается в один огромный единственный глаз. Ее мокрую многослойную одежду сминает сила и твердость его руки, стопорящей падение.

Они вместе. Они распластываются по песчаной стене, врастают в нее телами, намертво держа друг друга, не позволяя сорваться и упасть. Но все-таки съезжают вниз, потому что удержаться на ней, даже вдвоем — нельзя.

Тим что-то кричит; звука по-прежнему нет, одна только теплая волна, вибрация голоса. Ей, Рыси, этого достаточно. Она готова, она не хочет больше ничего от теперь уже окончательно иллюзорного мира. Но не разжимает рук.

И вдруг их резким, дергающим движением отрывает от мокрого шершавого песка, подбрасывает в воздух и снова швыряет во взрыхленную поверхность, уже не вертикальную, а просто наклонную, и угол спуска выравнивается на глазах, как будто от внезапного сквозняка захлопывается, возвращаясь на место, приотворенная створка. Рысь приподнимается на четвереньки, она плохо соображает, где теперь верх и где низ, она вся облеплена песком, он цепляется к ладоням, скрипит на зубах, не дает проморгаться, мгновенно просачиваясь в глаза. Приближается нарастающий шум, грозный, бурлящий — и раньше, чем Рыська успевает понять, ее рывком поднимает на ноги Тим, и тащит за собой, неразборчиво крича. Безвольно пропахав широкую борозду в песке, она утверждается на пружинящих ногах и вслед за ним срывается на бег.

Они бегут.

Бегут по искореженной ломтями поверхности мокрого песка, перелопаченного их же телами в недавнем и уже недостоверном падении, спотыкаются, вязнут, тянут друг друга, не размыкая рук — а по пятам катится, настигая, сплошная пенная стена моря, возвращающегося в прежние берега. Впереди, видит Рыська сквозь сплошные колючие слезы, маячат темные фигурки, мечутся, машут руками. Но ни один не бросается навстречу. А впрочем, в этом нет ни малейшего смысла. Очень мало кому удается найти смысл в общей с кем-то смерти.

Песок под ногами напитывает воду, становится зыбким, плывущим, подошвы отрываются от него с трудом и мерзким чавкающим звуком, который не заглушить свисту в ушах. И даже голосу Тима. Она так и не слышит, что именно он кричит — один лишь голос, и этого даже много, это счастье…

Она спотыкается, падает, зажмуривается — и, подхваченная под мышки, летит в чьи-то объятия, как неодушевленный предмет, мешок или мяч. Бурление моря за спиной становится оглушительным, оно уже нависает со всех сторон, словно в цифровом стереокинотеатре, а Тим…

— Тим-м-м-мммм!!!

…Рыська открывает глаза.

— Очень может быть, — говорит откуда-то сверху писатель, это он, разочарованно догадывается она, прижимает ее сейчас к мокрой шерсти свитера и гладит по волосам. — Возможности наших органов чувств… допускают, вполне допускают подобные аберрации. Никто, заметьте, до сих пор не погиб.

Ему отвечает Тим:

— Надо было погибнуть, чтобы вы перестали думать, будто все это нам кажется?

Она высвобождает руку и смазывает с лица мокрые волосы, мешающие смотреть. Тим сидит на корточках у самой кромки моря, зыбкого, колышащегося, не преодолевающего границ. Тихонько шипят, опадая, последние клочья жемчужной пены. Тим подхватывает горсть пены на ладонь, и вода стекает между его длинными пальцами. Поворачивает голову: их взгляды встречаются. Выскользнув на мгновения из диалога, он улыбается ей одной — виноватой, бесконечно благодарной улыбкой.

Рысь ликующе улыбается в ответ.

— Не кажется, — примирительно говорит писатель. — Но, поймите, пускай мы попали в очень, очень странное место… основные законы физики не так-то легко отменить.

— Вы разбираетесь в физике? — почти нейтрально спрашивает Тим.

Остальные, она только теперь видит их всех, оглядывая панорамно из-под писательской руки, сгрудились вокруг и, не вступая в разговор, напряженно ждут ответа.

— Мне тоже не хватает господина Якутагавы, — незаметная обида, легкий вызов. — Но он, как вам известно, предпочел остаться в пансионате.

— И правильно предпочел, — влезает Пес.

Тим глядит на него удивленно, как если бы встретил внезапно в каком-нибудь очень неподходящем месте, к тому же одетого в деловой костюм. Пес хмыкает и словно стирается, расползается в пейзаже. Другие молчат.

А Рыська смотрит на Тима.

И все остальное размывается, как смешная фигура Пса, теряет очертания и отчетливый звук, перестает иметь какой-то смысл. Тим теперь — ее. Он принадлежит ей безоговорочно и по праву, они связаны теперь намертво тем вертикальным песчаным берегом, пенной волной, вибрацией беззвучного крика. Нет и никогда не было никакой Белоры, и всех других, и королевских балов, и турниров, и фестивалей с игрушками — промежуточной псевдореальности, придуманной ими от бессилия, от неспособности сразу шагнуть в настоящее, в единственное, общее на двоих. Сколько слоев шелухи потребовалось снять, сколько раз обмануться, чтобы наконец-то оказаться здесь, у самой кромки мятущейся воды, подернутой оседающей пеной, и улыбнуться друг другу. Но все-таки. И теперь навсегда.

Ее до сих пор полуобнимает нелепым отеческим жестом писатель. Рыська вздрагивает, высвобождается, на мгновение потеряв тонкую дрожащую нить, соединявшую их с Тимом глаза. Извне прорывается чужой голос:

— Значит, идем дальше? Как будто ничего не случилось?

Ничего не случилось. Вот дурак, нежно думает Рысь.

— Нет, — отвечает писатель. — Принять меры предосторожности необходимо. Дальше мы пойдем в связке.

Тим переводит на него любопытный взгляд, и Рыська, обернувшись, глядит тоже, потому что смотреть в одну сторону — даже лучше, чем друг на друга. В руках у писателя моток тонкого полупрозрачного шнура. Неловкими пальцами в замшевых перчатках он распускает наружную петлю, и шнур зигзагообразной бесконечной бухтой падает на песок.

— Откуда у вас? — интересуется Тим.

— Завхоз в пансионате, — коротко поясняет писатель. — Предупреждал, что может пригодиться.

— Еще и завхоз, — хмуро говорит кто-то из них, неважных, неотличимых.

На какое-то время поднимается бубнящий гомон, образуется беспорядочная возня вокруг этого шнура, шныряющего из рук в руки почти невидимой змейкой, которую каждый подолгу вертит в руках, не зная, как закрепить на себе и сомневаясь, есть ли в этом смысл. Рыська ждет своей очереди, временами улыбаясь тоже ожидающему Тиму. На его непокрытой голове подсыхают и топорщатся волосы, и он выглядит неправдоподобно молодым, мальчишкой. У нас впереди огромная, невероятная жизнь, и мы вместе. Остальное — так, детали, декорации, вводные ролевой игры.

Пес протягивает ей конец шнура, и совершенно непонятно, что с ним делать, лучше сначала Тим. Он мотает головой, разводит руками, но потом берет, обкручивается вокруг пояса, вывязывает сложный узел, медленно, демонстрационно, чтоб Рыська могла запомнить. Оставшийся конец довольно длинный, они экономили, чтобы хватило на всех. Полупрозрачная петля провисает между Рысью и Тимом, путается под ногами, свивается причудливыми узорами, втаптываемыми в песок. Смешно. Какой нам смысл расходиться так далеко? Зачем нам вообще расходиться?

— Все здесь?

Писатель выдерживает паузу и говорит:

— Двигаемся вдоль побережья. Друг за другом, на расстоянии как минимум пяти метров от моря. Если кто-то заметит что-либо необычное, сразу давайте знать по цепочке. Непременно! — он делает паузу и завершает с твердостью, в которой все же змеится трещина неуверенности: — К вечеру мы должны добраться до города.

О том мальчике, Стасе, он уже не упоминает. И никто не спрашивает, не произносит вслух его имени.

Они снова идут.

Небо над ними ровного палевого цвета, светлого, теплого, и на нем нигде, с удивлением замечает Рыська, совершенно нигде нет солнца: но ведь оно было, вспыхивали же серебряные блики на волнах? Она хочет обсудить это с Тимом, она теперь имеет право обсуждать с ним все, что лишь придет в голову, спросить немедленно, — и улыбнуться, когда он запрокинет голову к небу, и выслушать его готовое, простое и естественное объяснение всему. Он идет впереди: широкая спина, мальчишеский затылок, — и достаточно чуть-чуть ускорить шаги, чтобы догнать и заговорить. Тонкий шнур между ними волочится по земле, вычерчивая на изрытом множеством ног песке полукружия, похожие на змеиный след. Рыська передумывает догонять Тима. Ей слишком нравится вот так идти, ступая в его следы.

Воздух абсолютно неподвижен. Тем с большим удивлением она видит, как на море все выше поднимаются гребни разыгравшихся волн. Если отвести глаза и сосчитать до десяти — что Рыська проделывает несколько раз — усиление шторма становится еще более зримым и разительным. Однако за невидимую черту прибоя волны по-прежнему не выходят, и веера пенных брызг, натолкнувшись на странную преграду, зависают в воздухе.

Рыська делает несколько быстрых семенящих шагов и трогает Тима за плечо. Он оборачивается на ходу, улыбается, смотрит. Она указывает на море протянутой рукой.

И видит, как высокая темно-зеленая волна, с размаху ударившись о невидимое препятствие, внезапно пробивает его, сносит напрочь — и, шутя преодолев несколько метров плоского берега, обрушивается сверху секущей дробью брызг и неотвратимой, распластывающей толщей.

Рыську подхватывает водоворотом, слепит и глушит плотной соленой массой, пропадают воздух, верх и низ, она нелепо барахтается, отчаянно пытаясь выплыть, вырваться, добыть хотя бы один вдох!!! — и чувствует, как, размотавшись, натягивается в струну и с болью врезается в пояс тонкий шнур.

Лицо Тима. Улыбка. Одна-единственная важная мысль.

Ножик, перочинный ножик… где же, ведь был же где-то здесь?!..

Блаженное облегчение оборванной струны.

№ 45, люкс, южный

(в прошедшем времени)

— Я думала, ты не успеешь, — шептала Юми, и ямку за ключицей тепло щекотало ее дыханием, — я думала, ты не успеешь…

Он узнал последним. Строго говоря, он ничего еще толком не знал, и некому было рассказать, все источники информации надежнее, чем катастрофой, заблокировало паникой — всеобъемлющей, неуправляемой, дикой. Что-то, наверное, слышала и могла рассказать Юми, но сейчас она повторяла ему самое главное: что осталась жива. Что он все-таки успел… сюда, к ней.

В остальном же он опоздал. Окончательно, безнадежно.

Связи с лабораторией не было, не осталось вообще никакой связи, ничего прочного и внятного, что могло бы сделать возможным нормальное взаимодействие между людьми, как-то структурировать их, придать направление и смысл взбесившемуся хаосу. Все метались, все искали друг друга, все вопили от ужаса, истошно плакали потерянные дети, бились в истерике взрослые, гудели белым шумом пустые табло и мониторы, — а там, за плексигласовой стеной, на равных расстояниях друг от друга пылали громадными свечками самолеты и рдели искрами разбросанные взрывной волной догорающие трупы. Дым уже проник и сюда, в здание, и это был вопрос недолгого времени — когда станет совсем невозможно дышать. Никто ничего не тушил, никого не спасал, не пытался организовать и эвакуировать; Такоси вообще не видел ни одного человека в форме, занятого делом. В двух метрах от них с Юми, сжавшись в комочек, рыдала стюардесса, и он скользнул по ней взглядом с легкой брезгливостью.

И понял, что сейчас надо делать. Лично ему — в надежде хоть кого-нибудь и что-то спасти.

Отстранил Юми и посмотрел в упор ей в глаза:

— Идем. Я знаю, куда идти.

Она кивнула с готовностью, ничуть не удивившись. Он, ее мужчина, и не мог не знать.

Они взялись за руки и побежали.

Толпа, как штормящее море, тормозила их бег. Под ногами постоянно возникали подводными камнями какие-то сумки, кофры — тела? — и встречные течения обезумевших людей едва не сбивали с ног, заворачивали в сторону, и становилось все труднее не разомкнуть руки. Стоя на кресле у стены, тонко и оглушительно плакала маленькая девочка, совсем одна, словно скальный островок, захлестываемый волнами — и Юми бросилась было к ней, но Такоси не пустил, увлек дальше, не теряя направления. Это было — вон там. Он хорошо помнил.

Коридор оказался сплошь задымлен, и Такоси предположил с высокой вероятностью, что они сами организовали этот спецэффект, бросили дымовую шашку-обманку, ограждаясь от внешней угрозы… от людей. Эта структура поступает так всегда. Для них не существует приоритетов превыше собственной безопасности, пока не поступило иного соответствующего приказа — а когда он еще поступит, этот приказ…

Такоси притормозил, повернулся к Юми и быстрым движением обмотал ей лицо ее же шелковым шарфом, чьим-то подарком к свадьбе: над графическими сакурами и птицами слабо улыбнулись испуганные глаза. Поднял повыше ворот свитера и, зажмурившись, бросился в дым, удушливый, ядовитый. Ничего, здесь недалеко и недолго. Он запомнил дверь.

О том, что она может оказаться запертой, Такоси не подумал. Просто исключил этот вариант как несовместимый с реальностью, в которой было необходимо выжить — ему и Юми.

И он молотил в эту дверь со всей сокрушительной уверенностью и силой, собранными в пучок, в лазерный луч, во взрывную волну, сносящую все на своем пути. Если б они не открыли, он, конечно, вынес бы с ноги эту железную дверь со всеми кодовыми замками и многоступенчатой защитой. Он был прав, ему было надо!!! — и мир, подчиненный законам физики, ничего не мог выставить в противовес.

Они открыли.

И демонстративно, преувеличенно удивились:

— Якутагава-сан?

Прежде всего он втолкнул вперед Юми, затем, отодвинув с дороги попятившегося военного, вошел сам. Дверь затворилась автоматически, клацнули несколько раз в сложном ритме многочисленные замки.

Разговаривать в проходном помещении, замаскированном под кабинет начальства средней руки с конференц-столом посередине, было нельзя. Такоси сразу прошел дальше, в их просторную диспетчерскую, под завязку набитую оргтехникой. Разумеется, они знали, что это мы, у них просматривается весь аэропорт, в подробностях, поквадратно. Они знали обо всем происходящем — и отсиживались тут, в своем бункере, как крысы.

Конечно, здесь можно было свободно дышать. Юми сдвинула на шею шарф и глотала воздух жадно, как золотая рыбка.

Они смотрели. Уже не четверо, а шесть человек, и все, естественно, в штатском. Замершие в нелепых позах фигуры на фоне ярких мониторов, с которыми явно было что-то не то, но Такоси не стал отвлекаться:

— Что? — спросил отрывисто и глухо. — Небольшая ошибка? Все-таки не мальчишка-хакер?!

— Какой, к черту, мальчишка… — пробормотал один, ближе всех к двери.

Если б у меня был пистолет, я бы сейчас перестрелял их всех, подумал Такоси; никогда раньше он не ощущал в себе такой концентрации гнева и злости, зашкаливающей, превысившей максимальный лимит. Они же знали! Они отслеживали с самого начала, владели всеми вводными, отвратительные в своей уверенности, будто держат ситуацию под контролем. Их перехитрили, развели, сделали, как мальчишек, — и к тем, кто придумал, организовал и реализовал тот ад, даже запах которого не мог просочиться сюда, в бункер, он испытывал куда менее сильные чувства, чем к этим, не сумевшим предотвратить.

Почувствовал на локте тонкие пальцы Юми. Взять себя в руки, да. Заманчиво было бы изничтожить их всех на месте — но в любом случае это не помогло бы никому. Надо с ними говорить.

— Что там сейчас?

Такоси удивленно обернулся. Вопрос задал тот, самый главный из них, наверняка и вправду генерал, если б они носили знаки отличия. А так — серо-желтые обвислые щеки, набрякшие мешки под глазами, усталость в надтреснутом голосе. Тьфу.

Сглотнул, скрадывая сарказм:

— Вам неизвестно?

Генерал указал на ближайший монитор, не рукой даже, а безнадежно-слабым движением подбородка:

— Какое… система висит.

Их система висела. Все это нагромождение сверхтехнологий, запредельный цифровой кич на деньги налогоплательщиков — тупо мерцало неподвижными картинками на мониторах, кое-где уже битых разноцветными кирпичиками или выкинувших бесполезные аварийные окна. На сохранившихся более-менее четкими изображениях еще не было пламени, дыма, паники и трупов: стоп-кадры первых неловких движений, неправильных жестов, страха в глазах.

Такоси обвел взглядом их лица, всех шестерых, тоже подвисшие, вышедшие из строя. Нет, они не стоили его ненависти, максимум презрения, уничижительного, стирающего в пыль. Но других нет. А что-то делать необходимо.

— В аэропорту паника, много жертв, — ровным голосом сказал он. — Я хотел бы знать, что уже предпринято. Ваша структура располагает ресурсами. Почему до сих пор…?!

— Система висит, — с нажимом, будто втолковывая ребенку, повторил генерал. — Совсем. Нет ни связи, ничего. Я не уверен, что там, снаружи, что-то вообще осталось… Якутагава-сан.

Его имя прозвучало, как ругательство.

— Он не в курсе, — бросил кто-то из них.

— Не в курсе чего? — звеняще спросила Юми.

До сих пор она держалась за его спиной, женщина, приученная молчать, когда говорит ее мужчина. Но теперь ступила на полшага вперед, готовая принять на себя какое-то новое знание, неведомое и страшное, — и он никак не мог ей позволить.

— Что произошло?! — спросил слишком громко, слишком поспешно, отменяя ее вопрос своим, задвигая ее назад напором и звуком.

Они переглянулись, все шестеро. Кажется, кто-то даже криво усмехнулся.

Молчали.

— Синтез-прогрессор, — наконец выговорил генерал. — Нам неизвестны все детали, но последнее сообщение, до того, как пропала связь, было оттуда. Сбой при попытке запуска. Чрезвычайная ситуация мирового масштаба… то, что происходит здесь — только слабый отголосок и вряд ли кого-то волнует. Вы же, кажется, имеете отношение к тому проекту, Якутагава-сан?

Последние слова Такоси расслышал мутно и гулко, будто сквозь вату или толщу воды. Я имею отношение, да. Я имею отношение.

Он знал. Бывает информация, которую не приходится воспринимать и обдумывать, критично проверять на достоверность, с болью пропускать сквозь себя. Ты просто знаешь с самого начала, что это правда, что иначе и быть не могло, это знание было записано в каких-то резервных уголках памяти — а сейчас просто активировано, извлечено оттуда и сделано всеобщим очевидным достоянием. Он знал, давно знал, что без него все непременно пойдет не так, сбой наложится на сбой и кончится катастрофой. Знал!.. Он должен был тогда разнести в щепы стойку регистрации и взять в заложницы улыбающуюся девушку — но все-таки сесть на самолет.

Какой бред, какая глупость… да просто заранее прилететь туда, на проект, хотя бы за несколько дней. Элементарная, необходимая мера ответственности. А вовсе не отправляться, как влюбленный идиот, в свадебное путешествие с Юми…

— Это неправда, — сказала она, и он звука ее голоса зазвенело в ушах. — Вы не смогли предотвратить теракт и теперь сочиняете неизвестно что в свое оправдание…

Она отчаянно пыталась поверить в то, что говорила.

— А теперь слушайте, Якутагава-сан.

Это сказал не генерал. Другой, неприметный человек в углу, отсутствовавший раньше, когда их было четверо. И по тому, как в относительной тишине вдруг разительно установилась абсолютная тишина, становилось понятно, кто здесь командует на самом деле.

— Ситуация действительно катастрофическая, — негромко заговорил он, — и, к сожалению, повлиять на нее уже не сможете даже вы, не говоря уже о нас. Однако вы были правы, утверждая, что наша структура располагает ресурсами. Эти ресурсы небезграничны, однако их должно хватить для вашего спасения, Якутагава-сан…

Рассчитанная пауза.

— …и вашей жены.

В его словах крылась какая-то неправильность, системная ошибка, которую в другое время и при других обстоятельствах он, Такоси, без труда бы вычленил, сформулировал, предъявил и заставил пояснить. В его словах бесстыже и явственно сквозила откровенная, неприкрытая, демонстративная подлость, и в другое время, при других обстоятельствах…

Молчал. Ждал. Слушал.

(настоящее)

— Можно попробовать, — говорит Такоси.

Юми не смотрит на него. Она смотрит туда же, куда и все: вниз, в нагромождение камней и скал, между которыми в темной стеклянной зелени расползаются и возникают вновь причудливые пенные узоры. И колышется туда-сюда в маятниковом ритме человеческое тело. Труп.

— Это Стас.

Голос крупной девушки-студентки дрожит. Она подходит к самому краю обрыва и, подвернув щиколотку на подвижном камне, отшатывается назад. Остальные стоят кружком, не решаясь подступить ближе. Вторая студентка, две старушки, ролевые девушки в средневековых платьях, невысокая встрепанная женщина и она, Юми. Нет беременной и матери с детьми; это понятно и правильно. И только один мужчина. Такоси.

Он разматывает веревку. Делает петлю и закрепляет на треугольном выступе скалы. Дергает несколько раз, проверяя на прочность.

Среди его движений нет ни одного не выверенного, не отрепетированного хотя бы мысленно, не предназначенного исключительно для чужих глаз. Женских глаз, безжалостно уточняет Юми. Но главное даже не это. Теперь, когда больше нет писателя, нету других мужчин, ушедших туда, куда идти нельзя и откуда не может быть возврата, не пожелавших выслушать его, который знал, — Такоси должен был принять на себя главенство и ответственность в их тесном, съежившемся и слабом женском мирке, у него не осталось другого выхода. Он делает вид, будто так оно и есть, он сохраняет лицо — но Юми же чувствует. Он словно пуст изнутри. Набор необходимых движений и жестов, непроницаемая маска твердых черт. И пустота, ужасающая пустота.

На старой лохматой веревке на равных расстояниях навязано несколько узлов. Юми не знает, где Такоси ее взял.

Он сбрасывает веревку со скалы, натягивает на краю обрыва и спускает ногу на невидимый отсюда уступ. Перебирает обеими руками, спускаясь от узла к узлу. Пропадает из виду: по пояс, по плечи, совсем.

Женщина, похожая на встрепанную птичку, подходит ближе к краю, с любопытством вытягивает шею; в ее пристальном взгляде отражается, будто заснятая на камеру, траектория спуска Такоси. Она, Юми, остается на месте. И видит его позже, уже у подножия, в каменном месиве и хаотичных веерах брызг, с мокрой веревкой в руках. Такоси ступает на большой плоский камень, покрытый ядовито-зеленым растительным ковром, и поскальзывается, и делает несколько шагов, не выпуская веревки. Труп качается на волнах уже совсем рядом с ним. Зажав конец веревки в зубах, Такоси приседает на корточки и тянется всем телом вслед за вытянутой рукой, похожий на черную стрелку.

Подцепляет, втаскивает на зеленый камень, сам при этом теряет равновесие, проваливается одной ногой в межкаменную щель, подплеснувшая волна окатывает его по колено, — а сегодня так холодно с утра, отстраненно, без всякого сочувствия думает Юми. Смотрит, как Такоси обвязывает веревку вокруг пояса трупа. А затем встает, запрокидывает голову и делает несколько размашистых жестких жестов вниз и вверх.

Мы должны втащить его сюда, понимает Юми. Мы, женщины. И вся замирает, сжимается изнутри от нечеловеческого, непереносимого отвращения.

Все они, женщины, переглядываются. На лице крупной старухи неприкрытое торжество, она упивается своим возрастом, дающим право не участвовать в этом. Худенькая старушка почти незаметно с облегчением переводит дух. Ролевички шепчутся недовольным невнятным жужжанием. Растрепанная женщина отступает от обрыва. Полногрудая девушка-студентка по-детски поднимает пальцы к полуоткрытому рту.

Я, думает Юми. На кого он может теперь рассчитывать, если не на меня?

Эта мысль невыносима и жгуча, как кислота.

— Отойдите.

Юми едва успевает отступить, ее обдает колким вихрем, хлестнув по щеке кончиками взметнувшихся в движении прямых каштановых волос. Ее зовут Марьяна, вспоминает она, проговаривая про себя чуждое, но неожиданно легкое на языке имя, Марьяна, она была там! — и она уже не человек. Так сказал Такоси. Правда, теперь он может ошибаться, и это страшнее всего.

Девушка со странно яркими глазами уже у скалы, она ритмичными рывками тянет распатланную веревку на себя, перебирая белыми кулачками от узла к узлу — легко, полетно, будто ничего и нет на другом конце. У ее ног нарастают веревочные бухты, так много, такая длинная… В сторону обрыва Юми не смотрит.

— Все, — звеняще говорит Марьяна. Запросто разрывает веревку в руках, подхватывает с земли неопрятный мокрый моток и, не доходя до края, сбрасывает вниз, для Такоси.

А на самом краю, неестественно вывернувшись на жухлой траве, лежит труп.

Юми заставляет себя подойти.

Нет. Ее притягивает туда, она не может не подойти и не посмотреть, и все остальные тоже, они обступают его плотным кольцом, и она едва находит просвет между двумя старухами. Труп неузнаваем. Лицо и тело разбиты в сплошное бескостное месиво, у спутанных с водорослями волос нет ни длины, ни цвета, одежда липнет мокрыми клочьями. А на поясе две петли, два обрывка: лохматой веревки Такоси и тонкого полупрозрачного шнура.

— Это не Стас.

Говорит Марьяна. Юми никак не может понять, в чем же особенность ее голоса — высокого, девичьего, но отдающегося на отзвуке неуловимым звоном, будто она разговаривает в комнате, завешенной тонкими листами металла. А может быть, показалось. Просто надрывный звенящий голос.

Она уже стоит возле самого трупа, с той стороны, едва не нависая каблучками над обрывом, за нее страшно. Она окидывает панорамным взглядом всех собравшихся, чуть-чуть щуря глаза, и этот скользящий пушистый прищур словно маскирует что-то такое, чего никак нельзя было бы вынести, зацепись она на ком-то отдельно, посмотри в упор.

Юми отводит глаза. В стороне о чем-то шепчутся ролевички, и она смотрит на них — немолодых, усталых, ряженых. Они искоса, будто украдкой, разглядывают труп. Снова перебрасываются коротким шипением. Замечают внимание Юми, спохватываются, умолкают.

Марьяна присаживается на корточки. Ее пальцы, такие тонкие и белые, с коротко остриженными ногтями, скользят по лиловой коже и бурым лохмотьям трупа. Кто-то из присутствующих громко сглатывает, подавляя тошноту. Марьяна исследует. Ее волосы повисают, закрыв лицо, их кончики, соприкоснувшись с утопленником, намокают и слипаются в острые пряди.

На обрыв поднимается Такоси, и Юми, вся концентрируясь во взгляд и улыбку, устремляется было к нему… но он смотрит на Марьяну. На Марьяну и труп.

Она поднимает в щепотке обрывок чего-то мокрого, темного, бесформенного. Тонкие пальцы отжимают воду и взъерошивают игольчатые щетинки. Кусочек меха, догадывается Юми.

Догадываются все.

Одна из ролевичек внезапно принимается плакать, голосить, биться в истерике, падает было на декольтированную грудь подруги — но та отступает, морщится брезгливо, а в глазах у нее прыгает немой безумный ужас. Худенькая старушка обнимает плачущую, гладит где-то посередине спины. Крупная старуха стоит невозмутимая, как камень. Прикусывает губу женщина-воробей. Полногрудая студентка тоже начинает беззвучно хныкать.

И внезапно Марьяна выпрямляется. Как хлыст перед ударом, как смерч, как выстрел в небо:

— Теперь мы должны.

Что? — мысленно спрашивает Юми.

Марьяна отвечает:

— Пойти.

И широко раскрывает глаза.

Сейчас накренится земля, посыплются камни и обломки скал, море встанет вертикальной стеной и стечет по ней в бездну, — ничто, ничто не может остаться неизменным в нашем маленьком очаге прежнего мира теперь, когда извне, оттуда привнесен такой вот нечеловеческий взгляд. Юми в панике пытается заглянуть в лицо Такоси: он же знает, он способен если не противостоять, то хотя бы попробовать объяснить. Но Такоси стоит, повернувшись в профиль на краю обрыва, темный и резкий на морской синеве, и он не может ничего. Только смотреть.

Твердая земля остается под ногами: уступка, малость, кратковременное чудо.

— Мы должны, — повторяет Марьяна, и в ее голосе лязгает звучный металл. — Мы, женщины. Если мы останемся здесь, никого уже не спасти.

— Ма… — начинает было вторая студентка. Осекается, сглатывает, кивает.

— Разумеется, — неожиданно резким, враждебным голосом отзывается женщина, которая, вспоминает Юми, была тогда на набережной вместе с высоким парнем в ролевом разноцветном трико. — Непонятно, почему мы сидели до сих пор. Я иду.

И она действительно идет прочь, напоследок пояснив через плечо:

— Соберусь.

Две ролевички смотрят ей вслед: одна шмыгая носом и глотая слезы, другая с молчаливой сухой ненавистью. Переглядываются и тоже идут, подметая жухлую траву подолами измятых бархатных платьев.

— Стойте!!!

Юми никогда не слышала, чтобы Такоси вот так кричал.

И никогда не видела, чтобы такой вот отчаянный, оглушительный крик не изменил ничего. Они даже не вздрагивают, не говоря уже о том, чтобы обернуться. Он, Такоси, для них просто не существует. И они правы: он ничего не сделал, чтобы существовать.

За спиной у Юми шушукаются старушки. Она не настолько хорошо знает язык, чтобы понимать шепот, но тем яснее улавливает интонации: уговаривающую, просительную — и надрывно-упрямую, на грани сумасшествия и геройства. Оглядывается и видит, как крупная старуха, оттолкнув худенькую, тоже уходит размашистыми шагами к пансионату. И худенькая, чуть-чуть помявшись на месте, устремляется за ней.

— Марьян, я пойду, ага? — робко спрашивает другая девушка.

И уточняет уже на ходу:

— Сбор ведь как всегда, в вестибюле?

Одна за другой женщины пропадают в дробящем их силуэты узоре золотых и пламенеющих листьев.

А Такоси мечется по берегу. Его как будто носит ветром туда-сюда — пустую оболочку, оставшуюся от мужчины.

Он подбегает к Марьяне, по-прежнему стоящей над мертвым телом. Останавливается перед ней лицом к лицу. Они почти одного роста: она немного, неуловимо выше — на неровность берега, взметнувшиеся волосы или, может быть, длину каблука.

— Что вы делаете?! — кричит он. — Вы понимаете, куда они пойдут? Там мертвая зона, тотальная аномалия по множеству параметров, начиная… не знаю, как вам объяснить… там невозможно выжить!!! Сюда принесло только один труп, но погибли все, это факт, это очевидно. Я знаю, я ученый, я работал со всем этим. Мы с Юми-сан выходили туда первыми и видели своими глазами! Почему не хотели они… почему не хотите вы слушать?!!

Марьяна смотрит на него. Непостижимо, как ему удается хотя бы мгновение выдерживать ее взгляд.

Она говорит негромко и звеняще:

— Неправда. Вы там не были.

Они стоят друг напротив друга, и мертвая девушка лежит между ними.

Юми отворачивается. Не хочет видеть, как он сдастся, отступит, опустит глаза и окончательно перестанет быть.

И тогда навстречу ей из узорного кустарника выбегают дети. Все трое: рыжая и черненькая девочки, мальчик постарше. Они бегут изо всех сил, дыша на холоде белым тающим паром, размахивая руками, спотыкаясь от долгого бега. У мальчика джинсы на коленях измазаны желтой глиной, у его сестры запутались в косичках сухая хвоя и скрученный лист. Третья, чужая девочка — позади всех, ее лицо непроницаемо и бледно, а глаза…

Точно такие же глаза.

Добежав, брат и сестра останавливаются в нерешительности, шумно переводя дыхание, переглядываясь и подталкивая друг друга.

Черненькая девочка подходит к Марьяне и что-то ей вполголоса говорит.

№ 47, люкс, южный

Юлечка плакала навзрыд, с подвываниями, косметика текла по ее лицу. Издатель тупо привалился к иллюминатору и отключился от действительности едва ли не надежнее, чем мертвый пилот. Писатель смотрел вперед и вниз, мимо расфокусированных кнопочек, циферблатов и шкал на пульте управления на четкое сверкающее море вдали за лобовым стеклом.

Этот финал если и не устраивал его, то лишь неопределенной затянутостью, невнятной кодой. А так — ничего, вполне приемлемый финал. Даже красиво. Особенно если так никогда и не найдут.

Строго говоря, это могла быть и случайность, досадная в своем ничтожно малом проценте вероятности: скоропостижно скончался летчик, причина может быть какой угодно, я не медик, чтобы проводить экспертизу. Почему он свернул перед тем с пути? — да возможно, и не сворачивал никуда, случайное предсмертное движение штурвала, я не разбираюсь и в этом, я вообще дилетант, всю жизнь удачно создававший иллюзию всестороннего и всеобъемлющего знания. Я даже не знаю, нормально ли то, что здесь не работает мобильная связь. И не знаю, как утешить молоденькую девушку, которая, в отличии от меня, хочет еще долго-долго жить.

Юлечка снова прорыдала его имя-отчество. И в сотый раз попросила сделать хоть что-нибудь.

Писатель привстал и, нависнув над телом пилота, навел зрительный фокус на панель управления. Если б он описывал ее в романе, тут фигурировали бы мерцающие кнопочки, одна непременно зеленая, как светлячок в ночи, и дрожащие стрелки, и восьмерки из циферблатов, и бегущие столбики цифр, и рычаг с лоснящейся кожаной головкой — рычага нет, но я бы придумал, — и дырчатый квадрат вентиляции, и скобка штурвала. Картинка. Для художественной задачи совершенно неважно знать, как именно оно работает. Ему бы поверили на слово, как верили всегда.

Ему и сейчас верили, глядя умоляющими зареванными глазами. Жизнь ничем не отличалась от литературы. И все равно было нечего терять.

Перегнувшись через спинку пилотского кресла, он взялся за штурвал и чуть-чуть, пробно повернул. Заплясали стрелки на шкалах и циферблатах, побежали меняться красные циферки. Море осталось прежним. Или приблизилось немного? — трудно понять; если б это было не море, а земля…

Под штурвалом торчала отдельная, крупная, классически красная кнопка, от нее расходились четвертушным сегментом полукруглые белые штрихи. Аварийная связь?… Ничто, абсолютно ничто во всей так называемой объективной реальности не мешало ему проверить.

Удобно поставил большой палец и аккуратно ввинтил.

…Было просто больно. Режуще-выворачивающая боль и единственное желание — чтобы она когда-нибудь кончилась. Потом добавился холод.

И убийственный, хлестнувший по глазам свет.

— Жив, — сказал кто-то.

В этом слове не было смысла. Нелепое произвольное сочетание звуков: Ж-И-В. Он представил себе их зрительно, буквами на мониторе, бессмысленными вдвойне, подчеркнутыми волнистой линией. Впрочем, смысла не имели никакие слова, и это тянулось уже очень давно, просто он никак не хотел замечать очевидного.

— Реакции в норме.

Писатель сморгнул и начал видеть. Сначала человека, сидящего у изголовья: незначительный темный силуэт и четкой деталью блеснувшая трубочка фонарика в руке, опущенной на колени. Потом все помещение, плохо освещенное, тесное, сверху слишком низкий потолок, напротив очень близкая стена, обшитая лакированным деревом, круглое окно… иллюминатор? Тоже смешное, длинное сочетание букв. Или аккумулятор? Разницы, если разобраться, никакой. Как я мог всю жизнь работать с ними, со словами?

— Вы меня слышите?…

Его назвали по имени-отчеству. Ничего забавнее и глупее этих звуков он, пожалуй, и не придумал бы.

Вспомнил правильный отзыв:

— Да.

Второй, не замеченный раньше человек негромко прокомментировал:

— Слава богу.

— Вам повезло, — сказал первый, о котором он успел позабыть, и слишком близкий голос ударил в виски. — Вы успели катапультироваться раньше, чем вышли из «слепого пятна». Вам вообще очень повезло. Как вы себя чувствуете? Я должен… готовы ли выслушать?

— Он в шоковом… — начал было второй, и первый перебил:

— В шоковом состоянии такое переносится легче.

Образовалась тишина, в которой плавал, как в аквариуме, подвисший вопрос. Писатель выпрямился, и помещение скакнуло, меняя ракурс:

— Я готов.

Человек рассказывал коротко и четко, блоками информации, сжатыми, будто в ленте новостей, второй уточнял отрывисто и точно, будто конопатил дыры. Слова и фразы, какими когда-то раньше писались книги, потеряли смысл, но в голых информационных единицах, в устойчивых мемах он еще оставался, складываясь во все равно бессмысленную картинку. Авария во время запуска синтез-прогрессора, цепная реакция, мировая катастрофа, гибель всего живого — но «слепые пятна», и всемирная служба спасения, и ему повезло; эта конструкция повторялась лейтмотивом, ему повезло дважды, трижды, миллион раз, людям так никогда не везет, удивительно, что именно он, писатель, международное культурное достояние… Они его узнали. И это было самое нелепое из всего.

Он не удивился. Предчувствие конца мира давно уже стало жизненным фоном по умолчанию, скучным, как любая очевидность. Он знал, знал давным-давно, иначе и быть не могло, просто вопрос времени — как и смерть литературы, по сути, уже состоявшаяся, свершившийся факт. И единственным, что удерживало от вербализации этого несомненного знания, была самоирония: действительно, мыслящий человек никогда не позволит себе возвести в абсолют, назначить несущей основой мира свое собственное, мало кому понятное и тем более необходимое занятие. Мир жил когда-то без литературы, по идее, он мог существовать себе и дальше… ты-то осознавал, что нет, но не ждал настолько скорого подтверждения.

И вот оно. И тебе нечего сказать. Если все, что ты говорил — ведь говорил же? — раньше, все равно ничего не удержало и никого не спасло.

Но совсем уж безвкусица, плоская шутка дурного тона — что даже теперь и даже здесь нашлось место для твоей формальной, пустопорожней, выеденной изнутри писательской славы.

Человек договорил. Собственно, у него было не так уж много информации.

— Хорошо, — сказал писатель и попробовал встать, придерживаясь за переборку; его бросило обратно на койку, и вспомнились огромные приближающиеся волны с серебряным отливом на свинцовых хребтах. — Хорошо. И что дальше?

— На базу? — спросил через плечо сидящий рядом. — Или прочешем еще?

— На базу, — отозвался второй. — Что тут уже прочесывать… Открытый океан, вдали от рейсовых путей. Вы единственный спасенный с этого пятна. Вам повезло.

— Что за база?

У него не получалось, да и не было потребности формулировать какие-то более сложные, широкие и глобальные вопросы.

— Место сбора. Оттуда вас эвакуируют в другое «слепое пятно». На территорию, пригодную для жизни.

Человек поднялся на ноги, легко держа равновесие, будто и не было никакой качки, сунул фонарик и что-то там еще в аптечку с размашистым крестом и вышел без прощания, пригнувшись в полукруглом проеме; извне донесся рев двигателя и залп разбивающихся брызг. Второй остался на месте: невидимка без лица в темном углу, на слепом пятне.

— И много… — писатель чуть было не спросил «жертв», прикусил язык. — Многим удалось спастись?

— В нашей компетенции, считая с вами, двадцать восемь человек, — ровно отозвался тот. — Из них трое детей.

— В вашей…?

Неправильное, неточное слово. Впрочем, теперь нет смысла заботиться о словесной точности, и так, наверное, будет всегда. Надо привыкать. Надо заставить себя думать о важном. О жизни, о людях.

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

Поморщился от бесконечной расплывчатости, приблизительности уже собственной фразы, которая вообще-то должна была обозначить готовность действовать, работать, приносить пользу… Кому, каким образом? Молоденькая красивая девчушка рыдала в кабинет вертолета, умоляя сделать что-нибудь — и ты ничем не помог, хотя ухитрился-таки спастись сам. Это не литература, где ты, как тебе казалось, мог все, потому что не было ни конкурентов, ни судей. Это жизнь. А в жизни ты давно ни на что не способен.

— Можете.

Это прозвучало так неожиданно, что писатель вскинулся, его невольное движение срезонировало с качкой, бросило головой о переборку. Морщась и прижимая ладонь к виску, он пытался вглядеться в лицо сидящего в углу — и ничего не видел, только цветные ломаные линии и пятна расслаивались и множились поверх темноты.

Между тем незнакомец говорил негромко и ровно, и стерильные интонации глуховатого голоса, входя в противоречие с содержанием сказанного, ставили под сомнение саму человеческую природу говорившего, что если и удивляло, то не слишком. Писатель слушал.

— Вас будет двадцать восемь человек. Все — в постшоковом состоянии, все испытали сильнейший стресс, потеряли близких, будущее, ориентиры. Сначала каждый из них будет замкнут на себя и собственное прошлое, это единственный способ пережить то, что произошло. Затем начнутся встречные течения, случайные пересечения и сцепления, установление связей. Завяжутся социальные процессы, в том числе структурирование группы, установление иерархии, неизбежной на герметичном пространстве. Я говорю сейчас очевидные вещи, не надо так смотреть.

Писатель сморгнул, прикрыл руками лицо, сквозь веки помассировал глаза. Видимо, я расклеиваюсь, отходя от шока, надо взять себя в руки. Очевидные, да.

— Продолжайте, я слушаю.

— Вы писатель, — сказал человек, и впервые в его голосе проскользнуло что-то живое: ирония?… — Инженер человеческих душ. Вы, пожалуй, единственный будете понимать, что происходит с людьми. Не исключено, что захотите понять и больше, ради бога. Но не забывайте.

— О чем?

Незнакомец пожал плечами. Выразительный и бесконечно широкий по значению жест, незаменимый, когда закончились слова, исчезли смыслы, обрушился мир и не о чем больше говорить.

(настоящее)

Больше нельзя обманывать ни себя, ни других. Это реальность, жесткая, странная, необъяснимая — но она существует объективно, и погиб человек. Девчушка погибла у всех на глазах, и случилось это по твоей и только твоей вине. Если отказаться признать ее гибель, свою вину и реальность происходящего, понимает писатель, то погибнут все, включительно с ним самим. Причем последнее не принесет облегчения.

Они уже никуда не идут. Стоят или сидят на берегу, мокрые, залепленные песком, потрясенные, введенные в ступор. На песке темнеет широким языком след той единственной волны, прорвавшейся сквозь заслон неизвестной, но вполне материальной природы. Рассеянные по берегу клочья пены опадают на глазах, уходят в россыпь дырочек в песке. Шевелятся бурые комки водорослей, оставленные волной. Высокий парень по имени Тим до сих пор сжимает обрезок шнура двумя стиснутыми намертво кулаками, как будто еще надеется кого-то или что-нибудь удержать. Второй ролевик, Пес, по-детски плачет, неразборчиво скуля и шмыгая носом, и слезы на его небритых щеках неотличимы от капель морской воды. Остальные молчат. У них нечеловечески окостеневшие лица.

Надо что-то сказать, отрешенно думает писатель. Но слова давно лишены всякого смысла, ты же знал. И если до последнего пытался воспринимать эту реальность как иллюзорную, придуманную, сотворенную из собственных страхов и представлений о чуждом, то лишь потому, что в этой единственной плоскости мог чувствовать себя уверенно, хозяином, командиром. Ты словно вернулся в свою естественную среду — и только в ней мог вести за собой. Тебе поверили, за тобой пошли, но в основе всего лежал самообман, и ты знал, знал с самого начала.

Но выдумал другое. Не выдумал, безжалостно обрывает он себя, даже на сомнительное оправдание самоценностью творчества ты не имеешь права!.. нет, просто подхватил чужую идею, развил, облек в убедительную форму, встроил в логичную композицию все подвернувшиеся детали, изложил сюжет в своей неповторимой авторской стилистике, приправил философией и немножко метафизикой — это да, это ты умеешь как следует. А придумал мальчик. Мальчик Стас, щуплый студентик в очках, который, конечно, тоже погиб.

А получалось красиво. Аберрации, иллюзии, испытания. Эксперимент. С того момента, как мы ступили на землю пансионата, или даже раньше, с момента катастрофы, в которую попал каждый из нас, — чей-то чужой масштабный эксперимент. Герметичная модель общества под колпаком, социальные процессы, установление иерархии и так далее. Но соответствовать чужим ожиданиям — нельзя, оскорбительно, противно человеческой природе, и находится тот, кто прорывает герметичность, надеясь попасть на свободу… а вместо этого выходит на новый круг и уровень, и все становится непонятнее и сложнее. Но я-то контролирую процесс, не даю обмануть себя и других, и мы проходим путь до конца, выбираемся из всех ловушек и в конце концов слышим: спасибо. Или даже: кто бы мог подумать. Поздравляем. Совершенно неожиданные результаты.

Он тоже нашел бы, что им сказать. И что потом с ними сделать — он, писатель Восточно-европейского сегмента, влиятельная, черт возьми, фигура в мире!!!.. они бы пожалели, что намеренно мягко сказано. Однако возмездие как таковое не имеет решающего смысла. Главное, что…

Не было никакой глобальной катастрофы. Мир не рухнул, он стоит, как стоял — не самый лучший из миров, но меня-то он всегда устраивал, более того: мне жилось вполне комфортно и даже уютно в том по умолчанию несовершенном мире. И если быть совсем уж искренним перед собой, я никогда и не пытался всерьез его изменить.

Писатель смотрит на море. Показалось? — или волны действительно стали глаже, спокойнее, они лениво всплескивают скудными гребнями пены и сходят на нет, не докатившись до невидимой черты. Все равно. От этого моря надо держаться подальше, это очевидно — однако никто не порывается уйти. Сначала, в первый момент, когда они искали ее, нелепо связанные вместе одним полупрозрачным шнуром, который погубил бы их всех, если б она не… Отступить было немыслимо, невозможно. А теперь оно просто потеряло смысл. Прострация, ступор, сбой в человеческой программе, слишком трепетной и хрупкой в самый неподходящий момент. И нужен лидер. Тот, по чьей команде они встряхнутся, встанут, пойдут.

Почему всегда я? Почему не кто-нибудь еще?…

— Все здесь?

Оно вырывается само собой, и он просто не успевает придумать каких-нибудь других слов.

— Нет! — истерически, с подвизгом, рявкает Пес. — Не все!!!

И запускается белый шум, всеобщее бессмысленное говорение, жужжание, ропот — и движение, что уже хорошо. Вскакивают те, кто сидел на песке, стоявшие столбом срываются наматывать круги, кто-то подходит к самой морской черте, пытаясь нащупать заслон, несуществующий с этой стороны, кто-то, наоборот, пятится назад, стряхивая с себя приставшие водоросли и просохший песок. Неудержимо, на глазах, всеобщий столбняк оборачивается неуправляемым человеческим водоворотом. Писатель не уверен, что его услышат, скажи он теперь еще что-нибудь.

— У меня ребенок! И у нее никого, кроме…

— …я сразу говорил. Вернуться! Тогда было реально.

— …непонятно, что ли? Не мог он остаться жив!

— …совершенно лишено целесообра…

— Рыська… Рысь…

— Предлагаю проголосовать.

Писатель смотрит с интересом. Как из хаотичной толпы выкристаллизовывается одна фигура — и внезапно становится осью, центром, полюсом, вокруг которого симметрично, словно намагниченные частицы, собираются остальные, выстраиваясь полукругом. У него мокрые спутанные волосы темно-бурого цвета, а лицо кажется забрызганным присохшими песчинками. Джинсы, свитер, ничего похожего на защиту после того, как порвался на ленты клеенчатый дождевик. Рыжий.

— Предлагаю проголосовать, — повторяет он, и писатель ощущает истинное наслаждение, уступая другому роль вдохновителя и лидера, переходя в такой знакомый и органичный для себя статус наблюдателя жизни, а вернее, соглядатая, подсматривающего за ней со стороны, из-за угла. — Все ли согласны с тем, что необходимо вернуться в пансионат?…

Писатель готовится считать поднятые руки. Инженер человеческих душ, да. Я никогда не упускал случая узнать что-нибудь новенькое про людей — даже сейчас, когда это уже не имеет ни малейшего смысла.

— А если она жива? — с тупой безнадежностью спрашивает Тим.

— Как она может быть жива?!! — орет Пес, и срывается на кашель и хрип.

— Или идем дальше, в город, — говорит Рыжий спокойно и звучно. — Наверное, осталось немного. И в том случае, если… ну, вы поняли, чтоб не повторять. Может быть, нас там ждут.

— Не смеши, — хмуро отзывается Гоша. — Кто нас может ждать?

— Один такой надеялся, — бормочет Андрей. — Что выйдет наружу и сразу попадет в чьи-то распростертые объятия. Чисто за смелость. А японец предупреждал.

— Напрасно мы не приняли во внимание то, что сказал Якутагава-сан, — бросает Ермолин. — Он по крайней мере специалист.

— Но снабжение, — возражает Спасский. — Вы же сами говорили. И, если помните, завхоз…

— Какой еще завхоз?! — внезапно взрывается Михаил. — У меня ребенок! И если мы сейчас не…

— У меня тоже… дети, — обрывает Рыжий. — Я же предлагаю: проголосуем.

— А смысл?

Это Тим. Его длинная рука, похожая на ножку циркуля, очерчивает пространство, и все головы поворачиваются по кругу, все взгляды описывают панораму, и писатель смотрит тоже. И видит, как и все они, ирреально опрокинутый, закрученный улиткой горизонт, невозможный в нормальном, правильном мире. Сизые волны и серые скалы вползают друг в друга ложноножками паззлов, замыкая ленту Мебиуса без начала и конца. Все координаты смещены, все направления ложны, не осталось ни единого ориентира, по которому они могли бы хоть приблизительно определить свое местоположение в заново искривленной реальности. Никто из них, независимо от желания и приоритетов, не имеет представления, куда идти.

Выхода нет, верить нельзя никому, следовать не за кем. Этот факт обрушивается на сознание, обнаженное недавним шоком, и врастает в него безоговорочно, как данность. И тогда все они, позабыв о новом, две минуты продержавшемся лидере, глядят в упор на него, писателя. Он виноват. Он должен ответить.

Забавно. В этом смысле люди никогда его не разочаровывали.

Ну, кто у нас первый?

— Что за хня?! — кричит, как и ожидалось, самый накрученный и нервный, Пес. — Куда вы нас,…, завели?!

Это хорошо. Перед тем, как наброситься, всегда переходят на «ты».

— Вы можете указать направление? — с контрастным спокойствием, в которое писатель не верит ни секунды, спрашивает Рыжий. — На город? И… обратно?

— Нет.

Его «нет» падает тяжело и гулко, будто свинцовая капля — и тут же взмывает пушинкой, кружится в воздухе, окончательно отменяя все законы и закономерности прежнего мира вкупе с его же перекосами, нестыковками и тотальным абсурдом. Вот теперь уже точно — только заново, с чистого листа, без иллюзорных надежд что-то разыскать, отстроить, реанимировать и вернуть. И если все, что мы сумеем в этой граничной точке финала и отсчета — это поубивать друг друга… я не удивлюсь, потому что так оно и было всегда.

Но надо попробовать объяснить.

— Мы могли остаться в пансионате, — упреждает он их главный вопрос и тем заставляет умолкнуть, прикусить языки, слушать. — Могли. Но тогда все пошло бы по второму кругу, и не более того, понимаете? Система, которая доказала свою несостоятельность в реальном масштабе, в модели повторила бы тот же путь, только во многие разы быстрее. У нас не было шансов там. Можно было сидеть и пассивно ждать конца, это да, это обкатано и знакомо, это было бы гораздо легче. Но мы все-таки решились выйти наружу.

— Софистика, — бросает Гоша. Сплевывает на песок.

— Возможно, — легко соглашается писатель, ему все теперь легко. — Это не имело смысла, если мы не… Но с нами что-то произошло здесь, ведь правда же? Базово, внутренне, с каждым. Если нет — тогда действительно все, ошибка, проигрыш, смерть. Но по крайней мере достойная.

Студенты переглядываются, хмыкают. Длинно матерится Пес, неодобрительно отмалчиваются Спасский и Ермолин. Михаил шагает вперед, у него искаженное, белое лицо; его оттесняет, заслоняя, Рыжий:

— Вы пожилой одинокий человек. Не все могут позволить себе умереть, хоть бы и достойно. В пансионате женщины и дети. Мы должны вернуться.

— Или дойти.

Произносит Тим, и снова его слова — единственные, точные. Он машинально наматывает на запястье длинный обрезок полупрозрачного шнура, и он имеет право так говорить. А я еще боялся, что среди них не окажется настоящего лидера.

И они идут.

Идут вдаль от берега, перпендикулярно морской черте — если здесь, в новой и чуждой реальности, хотя бы условно работает геометрия прежнего мира. Шагают друг за другом, в затылок, связанные почти невидимым шнуром: распустить эту связку не приходит в голову никому, пускай она ни капли не способствует безопасности. Первым идет Тим, на ним Пес, следом Спасский, Ермолин, Игорь, Андрей, Гоша, Михаил, Рыжий, и последний — писатель. Он может видеть их всех, цепочку затылков, которая то извивается змейкой, то вытягивается наискокок, то собирается в одну мерцающую точку. А может — отпустить их на свободу, ненавязчиво стряхнуть, перестать удерживать пристальным взглядом… и оглядеться по сторонам.

Непостижимо, как он не заметил раньше, сразу же, как они оказались вовне; впрочем, изменения нарастали постепенно и неуловимо, как всходит солнце или разыгрывается шторм — и это последние, пойманные за ускользающий хвост ассоциации оттуда, из прошлого и уже безвозвратного.

Абсолютно иной, ни на что не похожий мир. Прекрасный, новый, дивный… нет, не так, неточно, пока не то. Мир, который еще только ожидает новых смыслов и слов для своего постижения и описания.

Писатель шевелит губами, пытаясь предварительно, пробно, пока что лишь на уровне фонетики и артикуляции нащупать эти самые новые слова.

И вдруг опрокидывается навзничь горизонт, взрывается несуществующее солнце, разбрасывается цепочка идущих, рушатся наметившиеся было образы и логические связи.

Мальчишеский сорванный голос кричит истошно и хрипло:

— Стойте! Я буду стрелять!!!

№ 48, стандарт, северный

(в прошедшем времени)

Их нет, повторила она про себя. Никого больше. Нет вообще.

Блаженное, великолепное знание.

Разливалась по телу боль от укола, заглушая, смывая волной всю остальную боль, и живот постепенно терял каменную твердость под ладонью. Обошлось, в который раз обошлось, а теперь уже не повторится, потому что их нет. Наконец-то. Слава Богу.

Самое смешное, что от нее довольно долго пытались скрыть.

А когда тот человек все-таки начал рассказывать, тщательно подбирая одно за другим осторожные слова, похожие на шаги по тонкому льду, она — да, не поверила сразу. Она давно привыкла жить, зная, что так не бывает. Такой совершенной, будто выточенная с точностью и любовью микроскопическая деталь или прекрасная скульптура… справедливости.

По правилам, по законам и логике того мира, они должны были спокойно поехать дальше, гогоча и трясясь в набитой битком провонявшей электричке, и сойти на нужных им станциях, прибыть куда надо или вернуться домой, и за вечерней жратвой удовлетворенно пересказать свое незначительное, но ржачное приключение. А она — лежать там, внизу, под насыпью, в склизкой глине, под нескончаемым дождем, коченея от холода, раскалываясь от боли и постепенно теряя все… Если бы кто-то и нашел ее, то по чистой случайности и с необратимым опозданием. В крайнем случае она, может быть, осталась бы жива.

«Слепое пятно», сказал тот человек. Маленькое, диаметром в полтора километра, практически крапинка, точка. Никакого жилья, ни одного человека в радиусе, кроме нее. И электричка успела проскочить.

Немыслимо. Невероятно.

Она повернулась набок, перекатилась, перетекла, придерживая живот под балахоном из полупрозрачной ткани, похожей на бумагу. Кажется, они спорили, кто-то предлагал не останавливать, ведь срок уже тридцать две — тридцать три… или тридцать четыре?… Пересчитала, как всегда. Она плохо помнила, о чем они там говорили, и так и не поняла, кто они такие вообще. Да это и не имело значения. Под рукой опять шевельнулось теплое, родное, ослепительно живое, как вспышка. Все драгоценное и правильное в мире осталось с ней. Все прочее получило по заслугам — на что, казалось бы, не приходилось надеяться ни мгновения.

— Как вы себя чувствуете?

Ей не хотелось ни с кем разговаривать, вступать в контакт, признавать существование чего-то еще выжившего, сохранившегося оттуда. Повернула голову просто на звук, не собираясь отвечать.

— Я кладу вашу одежду.

Плотненькая девушка с длинными белесыми волосами повесила на спинку стула платье и плащ, сложила стопочкой белье. Поставила рядом с кроватью квадратную, коричневую, какую-то обезличенную сумку.

— Там вещички первой необходимости, зубная щетка и всякое, у вас же не было с собой ничего. По-моему, это все равно нарушение вводных, но меня же никто не спрашивает, я же, блин, стажер.

— Что?

Ее вопрос не имел ни цели, ни смысла, так, машинальная реакция, почти эхо. Девушка-стажер внезапно умолкла, и это было хорошо, поскорее бы она ушла. Наконец-то нашлась правильная, единственно удобная поза, мягкая и естественная, как положение улитки в раковине, и только самой раковины не хватало… или хотя бы пледа. Но плед остался там, где не осталось уже ничего. И пусть. Можно и так, под полупрозрачной бумажной простыней, лишь бы…

— Я пойду, а вы одевайтесь, автобус через полчаса.

— Какой автобус?

На этот раз она спросила осмысленно. Приподнялась, помассировала виски, зажмурилась и сморгнула, наводя зрительный и мыслительный фокус. Эта комната, минималистская и стерильная, явная больничная палата на вид, единственное яркое пятно — одежда на стуле… но автобус? Какой автобус, какие полчаса, ее же, наверное, должен еще раз осмотреть врач, ей ведь не разрешали вставать?…

Стажер обернулась в дверях. Встряхнула волосами, длинными, нечесанными, и сережка в носу, и джинсы бахромой из-под бумажной накидки, так не ходят в госпиталях, кто она такая, где я?!

Паника всплеснулась и опала, как пена на волне.

— Ну, прямо через полчаса вряд ли, они тормозы, — раздумчиво произнесла девушка. — Ой, сорри. Да, Пит?

С опозданием, будто на подвисшем видео, донеслись до сознания кислотные ритмы ее мобилки. Стажер кривила губы, и серьга-гвоздик на крыле ее носа подрагивала, словно глаз маленького животного.

— Никак. Завтра, может быть. И не звони, я же на работе, у нас тут сейчас… Конечно, не могу. Пиши в личку.

Опустила мобилку и посмотрела недоуменно, вспоминая вопрос. Да:

— Эвакуируют вас в безопасное место. Будете там жить, как будто… В общем, нормально будете жить. Вам скоро?

Она привычно произвела мысленные подсчеты:

— Недель пять-шесть… наверное.

— А, ну так это дополна.

И выпорхнула наружу, захлопнула дверь, оставила одну, убежала гулким топотом вдаль. Раньше, чем проклюнулись и обрели формулировку еще какие-нибудь вопросы.

Она встала — медленно, в длинную цепочку последовательных движений, придерживая живот ладонью и напряженно прислушиваясь к спине. Нет, спину не тянуло, больше всего болела ссадина на бедре, широкая размашистая полоса стесанной, будто наждаком, кожи, обработанная чем-то подсушивающим и жгучим. В нескольких местах под коричневой сеточкой йода наливались бугристые синяки. Расстегнув с треском липучку ворота, она сбросила полупрозрачную сорочку, переступила через нее, взяла за плечики платье: постирали, высушили.

В стеклянном прямоугольнике дверей отражался ее силуэт, совершенство округлых линий, изумлявшее ее каждый раз при случайном взгляде, поскольку такое тело не могло быть — ее, в этой иной, ошеломляющей эстетике не оставалось места ничему личностному, отдельному, своему. Она была — шедевр, бесценный и бессмертный. В отличие от всего остального, бренного и потому уже не существующего.

А он так и не увидел. Не прикоснулся, не обнял. Глупый.

Впервые за все время после конца света она вспомнила о нем, о Рыжем, которого ведь тоже больше не было… накатило и схлынуло, словно случайная волна от корабля, проходившего мимо. Какая разница, его же и не было никогда.

Переоделась и присела на краешек кровати. Ждать.

…Автобус стоял во внутреннем дворике, мокрый после дождя, облепленный, как постерами, разлапистыми листьями каштана, росшего у высокой стены, весь дворик был усыпан полированными каштанчиками и сморщенными их шкурками. Она опустилась на корточки и подобрала один, такой прохладный и гладкий к подушечкам пальцев. Тяжело выпрямилась, поправила сумку на плече. Оглянулась вопросительно: садиться?

Чуть поодаль, тоже косясь на автобус, топтались трое молодых парней, они курили, и дым просачивался сквозь толщу влажного воздуха, ощущаясь даже в мизерной концентрации; отступила, остановилась подальше. Наискось через дворик процокали каблучками две юные девушки, притормозили у самого входа, разглядывая одна салон, другая парней. Неизвестно откуда взялась целая толпа в странной одежде под средневековье, они казались заполошно-шумными, хотя не произносили вслух ни слова. Тихо прошли к автобусу маленькая девочка за ручку с отцом, они первыми вошли в салон, и белое лицо с темными глазищами прилипло к окну. Две старушки замялись перед входом, неслышно поспорили, после чего одна, крупная, поднялась внутрь, прижимая к груди круглую коробку, другая пропустила вперед обеих девушек и взобралась на ступеньки тоже. Мужчина и женщина вынырнули из-за угла, ожесточенно, хоть и почти беззвучно пререкаясь, и застряли у багажника. Еще одна пара, миниатюрные японцы, появились с противоположной стороны, и японочка обернулась, прицелившись в здание огромным фотоаппаратом. Двое немолодых мужчин примкнули к юношам, один прикурил, другой, помотав головой, поправил волосы театральным жестом.

Она не двигалась с места, смотрела. Парни докурили, побросали окурки и вскочили в автобус один за другим. Сели японцы, за ними после короткой стычки — другая пара. Пестрым потоком втекла внутрь средневековая компания. Окна автобуса постепенно наполнялись лицами, будто ячейки лото. Насколько разные люди. Выжившие. Счастливцы.

Переступила с ноги на ногу, привычно перераспределяя тяжесть.

— Позвольте вас провести.

Обернулась навстречу бархатному баритону. Высокий, седовласый… нет, не старик, мужчина — красивый, значительный, смутно знакомый. Не больше; она слабо улыбнулась:

— Уже едем, да?

— Не знаю, — сказал он. — Я ничего пока не знаю. Но вам надо найти хорошее место, ехать с максимальным комфортом, и это одна из немногих очевидных даже теперь вещей. Попробуем с нее и начать.

— Попробуем.

С ним было хорошо соглашаться — эхом, рифмой, кивком. Она оперлась на его руку, как удивительно, когда подают руку таким вот насквозь литературным жестом. Этот человек, она определенно встречала или, может, просто видела его раньше… неважно. Но если бы его не было, нарушилась бы странная, как дребезжащая струна, гармония происходящего.

Они уже подошли почти к самому автобусу, когда буквально из-под локтя вынырнули, догоняя друг друга, двое детей. Мальчик и девочка помладше, рыжие вихры и летящие косички. Столкнулись на нижней ступеньке, возясь и сопя, не пропуская друг друга. Ухоженная женщина в светлом плаще прикрикнула на них полузвуком, почти не нарушая общей тишины, и взяла обоих за руки намертво, будто удерживая над пропастью. Они вошли в салон.

— Дети, — сказал седовласый мужчина. Кажется, хотел добавить что-то еще, и она была готова выслушать, она почти отвернулась…

Рыжий.

Он как раз проходил — пробегал — мимо, догоняя своих, и задержался в дверях, глянул на полсекунды в ее сторону.

Чиркнули друг о друга взгляды: изумление, и счастье, и страх, и возможность узнавания, и стремительная, словно быстро-быстро перебранные четки, реконструкция будущего, их невозможного общего будущего в узком и тесном оставшемся мире…

Выскользнул из пальцев полированный каштан. Покатился, подпрыгивая, под колеса.

— Поднимайтесь, я помогу вам, — сказал писатель.

Писатель. Она кивнула и улыбнулась ему снова, вспомнив наконец, поставив на место хотя бы один фрагмент заново рассыпавшегося мира.

Прошла по салону, поддерживаемая под локоть, и пробралась к окну, противоположному, выходящему на глухую стену. Устроилась поудобнее, бросила сумку в ногах, расслабила спину. Положила обе ладони на купол живота. Почувствовала.

Попыталась сосредоточиться на том, что это и есть самое главное.

(настоящее)

— Они спросили: это твоя собачка? Я сказала «да». Чтобы отдали, — ровно поясняет Карина. — А еще давали конфеты. Вот.

Рыжий-Рыжий выхватывает золотой шелестящий фантик из ее пальцев. Расправляет, смотрит.

— Врешь. Такие в нашем магазине продаются.

— А мне-е-е? — канючит Звездочка.

— Тихо ты, мама купит. А ты все врешь. Нигде ты не была.

Карина спокойно, без обиды пожимает плечами:

— Бывают одинаковые конфеты.

Детские голоса доносятся размыто, словно из-под воды. Хочется спать, ей теперь все время хочется спать, даже больше, чем увидеть море. Равномерно, привычным фоном, ноет спина. Живот твердеет, потом расслабляется вновь. За окном шелестят фальшивые волны листвы, ей видны с кровати только самые верхушки крон. Наверное, надо встать. Хотя бы сесть, опираясь на подушку, присмотреть по-хорошему за детьми… или это они присматривают за ней?

— У них там бассейн, — говорит Карина. — Теплый, под стеклянной крышей. Но я не купалась. Просто видела.

— Стеклянную крышу и отсюда было бы видно!

— Отсюда ничего не видно.

— Потому что ты врешь!

— Нет. Потому что они не хотят, чтоб мы знали, — в голосе черненькой девочки наконец-то, впервые за все время прорезается живой надорванный звон. — Он сказал, что детям все равно не верят. Никогда.

— Кто?

— Который все это выдумал.

— Твой папа? — спрашивает Звездочка. — Ты гово'ила, что твой папа.

Тихо, почти беззвучно:

— Нет.

Сразу же за этим полустертым «нет» доносится странный, сдавленный, совершенно неожиданный звук. Слезы?…

— Карина!

Она вскакивает, не успев продумать последовательность движений, перед глазами темнеет, рассыпается металлическая пыль — прислониться виском к стене, сейчас пройдет, — бросается к плачущей девочке, обнимает, падает с ней вдвоем в кресло, подвернувшееся под колени. Карина рыдает молча и неудержимо, переломившись худеньким тельцем, по-птичьи вздрагивают острые лопатки и плечики, ритмичные всхлипы глушатся в ладонях, намертво прижатых к лицу. И ничего нельзя поделать, только беспомощно гладить по волосам, приговаривая бессвязное «успокойся». Она совершенно не умеет обращаться с детьми.

Брат и сестра стоят рядом, тихие, потрясенные. Дети Рыжего, которых она вообще панически боится. Подлокотник кресла неудобно давит на поясницу. Надо лечь. Не надо было вставать…

Карина поднимает заплаканное лицо, похожее на потекшую акварель:

— Я хотела ему рассказать. Я правда хотела… Но он уже ушел… туда.

— Она все врет, — безжалостно повторяет Рыжий-Рыжий. — Скажите ей.

Звездочка смотрит на Карину и тоже неуверенно всхлипывает.

Занавеска на полуоткрытом северном окне, за которым нет моря, вздувается парусом, сквозняк пронизывает комнату поперек, ветер холодит шею и смахивает на ковер смятый конфетный фантик. За спиной хлопает дверь. Звездочка и Рыжий-Рыжий бросаются в прихожую:

— Мама!

Ирина входит стремительным цокотом каблуков, она на каблуках всегда, всегда ухоженная и незаметно подкрашенная, эта женщина лучше нее во всем, она лучше всех, — и она уже знает. Неизвестно откуда, но с того момента, как это случилось, находиться рядом с ней стало немыслимо, невозможно, никак. Но она рядом всегда, она не отходит практически ни на минуту… в крайнем случае, оставляет детей.

— Карина? Ты плакала?

Любое слово Ирины звучит как обвинение, как выстрел. Рыжий-Рыжий откликается первый, начинает сбивчиво объяснять, в доказательство ищет по всему полу фантик. Вон он лежит возле ножки кровати, золотится из-под портьеры, а мальчик не видит… Она встает с кресла, делает шаг и приседает на корточки, ей давно уже легче присесть, чем нагнуться. Тянется за блестящим комочком, и в этот момент что-то в ней прорывается, мягко, не больно, непонятно. Течет на ковер струйка теплой воды. Расползается мокрое пятно.

— Ой, — хихикает Звездочка. — Ты чего?

Она беспомощно смотрит в темнеющий на глазах ковер:

— Не знаю.

— Что случилось?

Ирина, стремительная, резкая, оказывается рядом с Кариной на руках. Меняется в лице, ставит девочку на пол.

— Так. Это воды.

— Нет, — она глядит умоляюще, снизу вверх, как будто от этой женщины что-то зависит. — Рано еще. Я не…

Дети толпятся вокруг, все трое. От них исходит материальное, как атмосферный фронт, силовое поле густеющего, концентрированного любопытства. Карина негромко, остаточно шмыгает носом. Рыжий-Рыжий проглатывает какие-то рвущиеся наружу слова, прикусывает губу.

Ирина разворачивается к ним:

— Живо. Бегите к морю и найдите Марьяну. Скажите ей, что началось. Ну?!..

Их уже нет. Гулкий топот где-то вдали.

А ей не больно. Ей совершенно не больно, и даже меньше тянет спину, и даже легче дышать. Поддерживаемая Ириной под локоть, она встает, и в ту же секунду между ног обрушивается целый водопад, заливая все вокруг.

— Подстели что-нибудь, — отрывисто говорит Ирина. — Вот, полотенце возьми. Ложись.

Она послушно укладывается на кровать, на спину, потом поворачивается на бок, так удобнее и привычнее. Во всем теле, в сознании, в мыслях воцаряется дивная, безмятежная легкость: теперь все произойдет само собой, отдельно от нее, не требуя ответственности и решений. Это ощущение — как невесомая пена отхлынувшей волны, как тополиный пух. И удивительная, кристальная ясность, готовность воспринимать и осмысливать происходящее.

А я-то думала, что буду бояться.

— Схватки чувствуешь? — спрашивает Ирина. — Как начнется, считай вслух.

— Он жив, — говорю, потому что самое время сказать. — Рыжий.

Ирина вздрагивает. Смотрит.

— Девочка была там. Карина. Спроси, она расскажет. Там все хорошо. У них бассейн…

Схватка накатывает неожиданно, плавная и пологая, постепенно набирающая силу. Застигнутая врасплох, не успеваю вовремя начать отсчет и потому вступаю не с начала: шесть, семь, восемь… пятнадцать. Отпустило.

— Рыжий-Рыжий тоже недоношенный родился, — говорит Ирина. — И стремительные роды, буквально за пару часов. Не паникуй. Считай и дыши.

От ее предложения не паниковать становится смешно.

— Я же чувствовала, что это все неправда. Про глобальную катастрофу. Просто в мире каждый день где-нибудь случается… разное, и на месте никто ничего не знает наверняка. Очень легко обмануть. Вот у вас — как оно было?

— Поезд, — скороговоркой отвечает она. — Да… Никто ничего не знал. Пошла схватка? Дыши. Надо взять у них чистое белье для ребенка. И вскипятить воды. И простерилизовать ножницы хотя бы.

Когда проходит схватка, хочется спать. На те несколько минут, пока не пришла новая — но закрыть глаза, отключиться, отдохнуть. Наша промежуточная жизнь здесь, в пансионате, была точно такой же кратковременной передышкой. Еще чуть-чуть — и все станет как было. Вернется Рыжий, он жив, ему есть куда и к кому вернуться. Возвратится всё. И опять будет больно, но ничего, не слишком, как-нибудь можно перетерпеть. Главное — точно знаешь, что это не навсегда.

Порыв сквозняка, гулкий стук двери. Ирина вскакивает навстречу:

— Наконец-то!..

— Давно отошли воды? Схватки регулярные? Как часто?

Девичий голос наполняет комнату металлическим звоном, отдаваясь тремором во всех предметах. Марьяна говорит — как будто прицельными вибрациями звука безошибочно поражает мишени, одну за другой. Дрожит струна занавески над окном. Шевелятся подвески стеклянной люстры.

Ирина что-то отвечает, а боль наползает снова, уже ощутимая, бесспорная боль, утвердившаяся в правах. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…

— Не надо, — обрывает Марьяна. — Лучше возьмите к себе детей. И соберитесь, мы скоро идем.

— Куда?

Кажется, мы спрашиваем вместе, так слаженно, почти в терцию. И обе сами мысленно даем себе ответ, и в нем есть Рыжий — единственное, что мы знаем точно, а остальное и не имеет значения.

А Марьяна не собирается отвечать на подобные вопросы.

Ее прохладная ладонь на животе, и концентрически расходится упругая волна, и покалывает мелкими иголочками скрытой, придержанной до поры до времени, но ошеломительной силы. Ее пальцы внутри, точные и естественные, они двигаются, щупают, исследуют, не причиняя отдельной боли. Ее сосредоточенное лицо и мокрые кончики свисающих волос на моей коже. Она выпрямляется, собирает их в жгут и завязывает узлом на затылке.

И тогда я впервые ловлю ее взгляд.

Ее звездчатые, неоновые, нечеловеческие глаза.

— Раскрытие пять сантиметров, — говорит она. — Еще недолго.

Боль катит напролом, распирает и раздирает изнутри, и сквозь усиленное дыхание по сбивчивому счету прорывается стон, — и волна отступает, откатывается, и у меня опять есть краткий промежуток, в который надо успеть спросить:

— Марьяна… Вы же там тоже были. Снаружи. Скажите, это правда — что они просто наблюдают за нами, и бассейн, и… ничего не случилось?!

Подушечки пальцев на запястье. Считает пульс.

— Нет. Неправда. Сто двенадцать, много, постарайтесь успокоиться. Сейчас самые болезненные схватки. Больнее уже не будет. Еще две-три, и будем рожать. На следующей попробуйте потужиться.

— Как неправда? А…?!

Затопляет, оглушает, застает врасплох, дыхание превращается в череду хриплых стонов, быстрее, быстрее, я должна успеть, потому что потом мне уже будет все равно. Просто перестанет быть важным — и судьба мира, и даже Рыжий. Рядом почему-то снова оказывается Ирина, она во всем белом, со стопкой белоснежного белья, переброшенного через локоть. Марьяна что-то ей говорит, я совсем не разбираю слов…

Ее ладонь на вершине купола. Неуловимое властное движение:

— Тужьтесь сильнее. Вот так.

— Что тогда правда?! — на последнем дыхании, на последнем шансе. — Они все погибли, да?

— Не знаю, — отвечает она, и это самое жуткое, ведь если не знает даже она, то как вообще?!.. — Думаю, что не все.

— А что там… как…?

Я уже не могу внятно говорить, сформулировать хотя бы один главный вопрос, и хриплое дыхание, и страшно, нечеловечески хочется пить, и убивает собственная беспомощность, тотальное незнание и страх, — сравнимые, наверное, с тем, что чувствует сейчас мое дитя, которому тоже никак и ниоткуда не узнать, что же там, вовне. Только один способ: прорваться, выйти наружу, ощутить и увидеть.

Так просто.

— Мы должны тоже туда пойти, — шепчу неслышно, никому. Но произнесенные слова, я знаю, врастают в реальность, их уже нельзя отменить.

— Мы пойдем, — говорит Марьяна. — Мы все. И вы с ребенком. Начали! Тужимся на счет три.

Ее голос постепенно становится прозрачным, растворяется, переходит на какой-то другой уровень, уже не требующий звука, а может быть, и слов как таковых. Она ведет за собой, и я иду, я точно знаю, что делать, и по ее команде рву жилы далеко за пределами прежних моих сил, и расслабляюсь на точно отмеренный ею промежуток, и снова собираю всю себя в запредельный рывок, невозможный, невыполнимый…

Такой слабый и смешной, совсем негромкий младенческий крик.

— Девочка, — выдыхает Ирина. — Видишь?

Да, конечно, я знала давно.

Девочка.

Постфактум

Я, Игорь Квочко, 23 года, стажер, корпоративные инициалы IQ, ЖЖ-юзернейм boss, наиболее часто используемые в сети ники — Boss, gigant, lider, Saruman, Шеф, — обязуюсь говорить правду и только правду, не утаивать никакой информации и всячески содействовать следствию.

Если, конечно, получится.

Я впервые вижу этих людей и никого не могу опознать. Мы работали удаленно, по сети. Никаких неофициальных отношений, вообще никаких внесетевых контактов. Это было первое собрание корпорации в реале… планировалось. Я опоздал. Нет, никаких оснований к тому у меня не было. Просто провтыкал. Перепутал время. И пока проходил фейс-контроль и проверку по уровням, тот парень уже начал стрелять.

Эта работа должна была пойти мне в зачет последипломной практики. Предложение выложила в университетской веб-конференции кадровый менеджер FS. Да, я знал ее под корпоративными инициалами, больше никак. Может быть, и она, раз вы нашли документы, все может быть, но подтвердить личность я никак не могу, неужели непонятно? Я даже не знал, сколько ей лет, вообще ничего… Все гарантии проходили по линии универа, модераторы допускают на конфу только добросовестных работодателей. Никаких подозрений. Очень привлекательные условия: удаленка, нормальные деньги… с нашего потока пробовалось человек шесть-семь. Взяли меня и Машку Солнце. Да, это фамилия. Стажер MS, soll_maria в ЖЖ, других ников не знаю.

Ее уволили раньше, поэтому нет. Не знаю я никаких обстоятельств! Официально: по делу об исчезновении стажера Марии Солнце, моей бывшей одногруппницы, сообщить следствию ничего не имею. Нет, мы не дружили, просто учились вместе. Когда я говорил, что никого из сотрудников не знаю в лицо, то не имел ее в виду, потому что, как я уже сказал, она была уволена с проекта раньше, чем… Нет, даты не помню. При чем тут Машка вообще?

Да, ее я бы опознал. Но ведь ее там не было.

А где?…

Мои обязанности. Мои обязанности заключались в мониторинге катастроф, сводок из пострадавших и проблемных регионов, катастрофных последствий и настроений в социуме… то есть, настроениями сначала занималась Машка, но потом повесили тоже на меня. Обыкновенная работа с информацией, как на любом новостийном сайте, банальный контрол-шифт, рутина. Как-то раз лениво было мониторить, и я чисто по-приколу всю ленту закопипастил как есть. И, знаете, прокатило.

Без понятия, что они потом с этим делали. Я стажер, мне нужен был от них зачет практики и характеристика, точка. Ну, плюс бабла платили, не фонтан, но все-таки. Я предпочитал не лезть куда не просят, как некоторые. Ничего я не имею в виду, просто так выразился.

Нет, на стормингах, конечно, присутствовал. В формате веб-конференции, каждый понедельник в десять-ноль-ноль. Честно? Пургу они гнали, ничего больше. Весь этот менеджерский жаргон, корпоративные мантры и креативное взаимное мочилово. Мне там было скучно. Я обычно параллельно игрушку запускал или заходил на форум какой-нибудь левый. А записи же во внутренней сети сохранились? — так вы там без меня поймете больше, чем если б я взялся расшифровывать. В рамках помощи следствию оно конечно, куда ж я денусь… Но толку чуть, я предупредил.

Вы меня спрашиваете, кто заказчик? Меня? Вы смеетесь?

Хорошо, по минутам. Сейчас гляну в почту… ага, позавчера в 17.31 пришло приглашение на сторминг в реале в связи с выходом проекта на новый уровень, они там вечно куда-то выходили, я не очень-то отслеживал. Билет мне забронировали за счет конторы на… рад, что можно опустить. Сегодня в 8.04 был уже здесь в аэропорту. Там интернет-кафе такое, может, знаете… Я почему-то думал, что сбор на десять, как обычно по сети. Потом оказалось, на 9.30, ну да вы в курсе. А я провтыкал.

Знаю этот пансионат. Я там был, давно, совсем маленьким с родителями. Почему, все помню. Ну, море там, камешки на пляже, парк, площадка детская с лодочками… Я даже хотел заглянуть на территорию после всего, обратный билет был на последний рейс, в полдвенадцатого ночи, успел бы. Еще думал, что головная контора хорошо устроилась: офис в таком месте! И это сейчас, когда весь берег распродан подчистую. А он работает еще, тот пансионат?…

Это не я отвлекся, а вы спросили. Хорошо, дальше. Таксист с меня содрал, как за самолет, но довез правда быстро, меньше чем за час. Ну, минут десять покружили по трассе, искали заезд. Но в 9.35 я уже был на проходной, это точно, смотрел же, ясное дело, на часы. А потом началась эта тягомотина: фейс-контроль, рамочка, отпечатки, блин, пальцев! А его там, наверху, уже сорвало с катушек. В 9.40 начал палить по всем подряд, я еще не понял сразу, что за стук такой… Говорю же, повторяю: девять сорок! Ну, может сорок одна — сорок две. Откуда, откуда… Я же торчал внизу и поминутно пялился на табло. Нервничал, что опаздываю. Дуракам счастье, скажите?

Хотя, может, как раз я и смог бы его образумить. Молодой же парень, моего возраста примерно, тоже, вы говорите, студент. Да, выскочил прямо на меня, размахивая этим самым пистолетом, и пробежал мимо. Я уже опознавал его по фото из их базы, могу еще раз, не жалко.

Скажите, а это правда? Что их туда всех свезли, не спрашивая согласия, что как бы промыли им мозги насчет мировой катастрофы? И японский физик с синтез-прогрессора, и даже писатель?! Фигассе. Кому это могло быть нужно, и главное, зачем?… Ну, я думал, может у вас уже есть какие-то идеи. Теневое правительство, всемирная масонская ложа, мэд-сайентист, фантомас, нефтяные кланы? Мне можно, я в постшоковом состоянии. Скажите спасибо, что не валяюсь с хохотом, не рыдаю и не пляшу канкан. Нет, но какая все-таки Солнце непроходимая дура… была. А я типа счастливчик, феноменально легко отделался. Если, конечно, еще и вы меня отпустите.

Шутка.

Все, молчу. То есть повторяю: готов всячески содействовать следствию, если вспомню что-нибудь, немедленно сообщу и так далее и тому подобное. С моих слов записано верно. Игорь Квочко, дата-подпись.

Нет, но один-то вопрос можно?

Эпилог

Они идут.

Уже расцепив связку, рассыпавшись небольшими группами. Так правильнее, легче и логичнее.

— Нет там ничего, — повторяет Стас. — Ни города, ни базы, вообще. Только скалы и на них растения такие бордовые, липкие. И чудовища.

— Пистолет отдай, — говорит Андрей.

— Держи. Все равно расстрелял по-дурному всю обойму.

— И что теперь? — спрашивает Игорь. — Обратно, в пансионат?

— А пансионат, думаешь, еще есть?

— Даже если есть, то где, вот в чем вопрос…

Чуть в стороне от студентов шагают Ермолин и Спасский. Рассуждают:

— Все же эту среду нельзя назвать абсолютно враждебной. Незнакомой — да. Но ведь мальчик остался жив в течение длительного времени, а значит, у нас тоже есть шансы. Представьте себе, что мы колонизируем далекую планету или необитаемый остров. С чего бы вы начали, Александр Павлович?

— С реестра наличных ресурсов, конечно. Что можно употреблять в пищу, что — использовать для строительства… Юрий Владиславович, вы серьезно считаете, что у нас не получится вернуться в пансионат?

— Возвращаться вообще редко у кого получается, а тем более в нашей ситуации. И потом, посмотрите вокруг… Красиво!

В опрокинутом небе разворачивается спиралью мерцающее зарево: жемчужно-серое, лиловое, сиреневое, золотое. Веером пробегают по дуге мимолетные и яркие голубые лучи. Искаженный скальный горизонт колеблется и вдруг расступается расщелиной, узкой, как меч. Впереди угадывается странное, неназываемое пока, но безусловно прекрасное.

Тим поднимает руку по направлению. Оборачивается к остальным с необязательным, ритуальным вопросом:

— Туда?

— Да хоть ко всем чертям, — бормочет Пес. — Какая ж разница теперь?

Гоша двигается след в след за Тимом, по-военному чеканя шаг. Смотрит прищурившись из-под сдвинутой на лоб милитарной маски. Молчит.

За ним, немного в отдалении, идут Рыжий и Михаил.

— С ними же Ирка, — втолковывает Рыжий. — Ирка, она… Если с ней договориться, это все равно, что сделать самому. Никакой погрешности, ни малейшего сбоя. Не переживай ты так.

— На себя посмотри.

— Я не из-за нее… не из-за них. Ладно, чего уж там скрывать… Вот она — беспомощная совсем. И ей уже скоро. Смешно, да? Скажи, Мишка, тебе смешно.

— Обхохочешься.

Писатель — позади всех. В новой оптике нового, прямо сейчас, в моменте определяющегося и оформляющегося в деталях мира он видит каждого из них во всех проекциях одновременно: анфас и со спины, в профиль и с высоты птичьего полета, крупным и общим планом. В новой акустике слышит на отдельных звуковых дорожках все разговоры, включительно с подтекстами и не вербализированными пока мыслеобразами, запросто считывает у каждого его воспоминания. Он знает о них всё, обо всех. Еще немного, и ему начнет казаться, будто он сам их выдумал.

Они идут, и темнозеленые скальные тени падают на них наискось, завиваясь на концах в узкие волнистые ленты. Звенит в воздухе тонкая серебристая пыль. Пробует голос первая, невидимая еще птица. Получается тихо и музыкально, и она поет снова, смелее, звонче. Горизонт замедляет спиральное вращение, нащупывая себе точную и четкую линию, она остаточно вибрирует, как затихающая струна. Под ногами распускаются маленькие звездчатые цветы.

И тогда навстречу ступает женщина.

Тоненькая и легкая, с новорожденным младенцем на руках.

Рыжий пока ее не видит, и она беззвучно посмеивается, незамеченная, наблюдая за ним. У нее нечеловечески яркие глаза, брызжущие счастьем и светом.

— Папа!!!

Из-за спины женщины с ребенком выскальзывает Карина, мчится к Михаилу, вспрыгивает на него, обхватив ногами в поясе, виснет на шее, и тогда все замечают всех. Поднимается изумленный радостный шум, похожий на жужжание весенних насекомых и журчание талой воды. Звездочка и Рыжий-Рыжий, следуя Карининому примеру, берут своего отца в неразрывное кольцо, Ирина останавливается неподалеку с улыбкой. Белора падает на грудь Тиму, Контесса прижимается к Псу, и негромкое, неоднократно повторенное имя Рыси все же не встает между ними. Ермолин и Спасский беседуют с Ниной Васильевной и Анной Георгиевной, то и дело по очереди обводя окрестности широким жестом. Элька подходит к Гоше вплотную и, привстав на цыпочки, натягивает шерстяную маску ему на лицо, оба смеются. Анька расцеловывает то Игоря, то Андрея, то Стаса, а Марьяна стоит рядом и смотрит своими нереальными глазищами, какие, впрочем, теперь у них у всех. Юми и Такоси держатся за руки, и оглядываются вокруг, и разговаривают непонятно и тайно, как будто они здесь одни.

Писатель делает шаг навстречу женщине с ребенком. Он хочет сказать ей, что наконец-то понял, разобрался во всем, нашел причину, вычислил ответ. И вот-вот отыщет для него правильные и точные — или выдумает новые — слова.

Женщина улыбается. Но, кажется, не ему.

Рыжий, по-прежнему окруженный детьми, подходит к ней, произносит ее имя, берет на руки младенца. Старшие дети жмутся ближе и подпрыгивают, им тоже интересно посмотреть. Женщина глядит на Рыжего, только на Рыжего и больше ни на кого и ни на что. Ирина поддерживает ее под локоть, хотя, конечно, это совсем не нужно, она твердо стоит на ногах и не думает взлететь.

Тяжелыми складками бархата прогибается густое лиловое небо. В произвольном порядке вспыхивают на нем изумрудные, малиновые и металлически-белые звезды. Если сосредоточиться, можно сформировать из них новые созвездия. И дать им какие угодно имена.

Пока есть немного свободного времени, писатель развлекается этим.

Над горизонтом встает зеленая луна.

Coda

— Над акваторией Средиземного моря произошла катастрофа пассажирского самолета Австрийских авиалиний

— Последствия стихийной катастрофы на курортах побережья Малайзии: число жертв приближается к десяти с половиной тысячам

— На место катастрофы состава с грузом химических реактивов вылетел министр РФ по чрезвычайным ситуациям

— В автокатастрофе на Окружной погибло 18 человек, в том числе трое детей

— Катастрофическое падение курса евро зафиксировали сегодняшние торги на Межбанковской бирже

— Шахта Красноугольная занимает лидирующие позиции в регионе по числу катастроф за последнее десятилетие

— Лесные пожары в Красноярском крае принимают катастрофические масштабы

— Катастрофической называют эксперты экологическую ситуацию в Мексиканском заливе

— «Глобальное потепление — миф или грядущая катастрофа?» — тема международного саммита в Ницце

— Годовщина Чернобыльской катастрофы была отмечена рядом торжественных мероприятий во всех областях Украины

— Забастовка учителей в столице: реформа образования — путь к гуманитарной катастрофе!

— Выходит на экраны самая ожидаемая премьера года — фильм-катастрофа «Коллапс» (студия «Коламбиа пикчерс»)

— Человечество на пороге катастрофы? Новая расшифровка пророчеств Нострадамуса

— «Инсталляция катастрофы» в Международном Экспоцентре

— …

— …

— …

2010–2011

Content

Яна Дубинянская
ПАНСИОНАТ

Пролог

Часть первая

Интерлюдия

Часть вторая

Интерлюдия

Часть третья

Постфактум

Эпилог

Coda