Грейс Лин

Когда море стало серебряным

Посвящается Ки-Ки

Большое спасибо

Алексу, Альвине, Либби, Алиссе, Остину, Керин, Ребекке,

а также Ричлендской библиотеке за её собрание народных сказок.

Grace Lin

When the Sea Turned to Silver

Иллюстрации автора

Перевод Евгении Канищевой

Вдохновитель Макс Джикаев

When the Sea Turned to Silver – Copyright © Grace Lin, 2016

© Евгения Канищева, перевод, 2018

© ООО «Издательство “Розовый жираф”», 2019

Настоящее издание публикуется с согласия Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Глава 1

Когда море стало серебряным, а солнечные лучи похолодели, это просто пришла Чёрная Черепаха Зимы, как всегда спокойная и хладнокровная. Но когда однажды ветер с пронзительным воем вспорол небо и оно мгновенно почернело, Пиньмэй стало страшно. Как будто Чёрную Черепаху пригвоздили к земле и она кричит и вырывается.

Даже снег, обычно такой мягкий, теперь словно острыми иглами врезáлся в горную хижину и сыпался на деревню, лежавшую под горой. Домов в деревне было много, они жались друг к другу, и когда жители поднимались на гору, тишина раскалывалась от их топота и добродушного смеха. При звуке шагов Пиньмэй мгновенно скрывалась из виду – только длинная косичка мелькала напоследок, будто хвост исчезающей в норе мышки.

А приходили они часто. Приходили и просили её бабушку – её Аму – вышить пионы или пятицветные облака на шёлковых свадебных нарядах или ко дню рождения. Приходили даже зимой, когда хижину, сложенную из камней, заносило снегом по самую крышу. Но, заказав работу искусной мастерице, они не уходили сразу, а оставались послушать сказки. И Пиньмэй, подглядывая из-за двери, всякий раз слушала бабушкины сказки как зачарованная.

«…и когда бессмертный дракон поднял прекрасный белый камень, тот стал светиться в его лапах прохладным чистым светом…» – говорила Ама, рассказывая историю драконовой жемчужины; или «…и никто не мог поднять этот мяч, потому что только гора может поднять и удержать на себе луну…» – о мальчике, который катил луну, как мяч; и Пиньмэй вдруг обнаруживала себя среди слушателей, как будто притянутая невидимой нитью.

Однако в последнее время мало кто из деревни поднимался на гору – и не только из-за зимы. А тем, кто всё же добирался, и самим было что порассказать. Но говорили они шёпотом, точно боясь, что даже здесь, в горной хижине, их кто-то подслушает.

– У нового императора наряд из золотого шёлка…

– Когда свергли прежнего императора, все мы ликовали, а теперь дрожим от страха, ибо новый жесток и свиреп…

– Его прозвали «император Тигр».

– Но ведь новый император должен взойти на вершину, – сказала Ама, – и принести дань горé, и получить благословение у Духа Горы! А мы пока его тут не видели.

– Можно подумать, мы видели тут других правителей! – как всегда насмешливо сказал мальчик Ишань. Хотя у него была и своя хижина, ещё выше, он всегда приходил к Пиньмэй и Аме как к себе домой и устраивался на одном и том же месте у очага. – Все они потом говорят, будто поднимались на вершину, да только можно ли им верить?

– Этот начал было подниматься, – сказал кто-то из деревенских, – но ветер, или мороз, или, кто знает, может быть, даже Дух Горы заставил его повернуть назад – нам на беду. Теперь он мстит за своё унижение всем горным деревням.

– Но ведь деревни тут совсем ни при чём! – сказала Ама. – Это Дух Горы решает, достоин ли правитель добраться до вершины.

– Так-то оно так, да только императору Тигру на это плевать, – с горечью проговорил тот же человек, понизив голос. – Его солдаты по ночам врываются в дома, хватают всех мужчин и уводят. Мы не знаем, когда они придут за нами, но что придут – знаем точно.

– Всех мужчин? – Ама ахнула. – Зачем?

– Сгоняют на постройку Великой Стены, – объяснил другой. – Хотят обнести стеной всю империю.

Но ведь это сотни городов и тысячи деревень, подумала Пиньмэй. Ама часто рассказывала истории про город, окружённый стеной, но Пиньмэй так ни разу и не сумела его себе представить.

– Стену такой длины не построишь! Это невозможно! – сказал Ишань. Его красная шапка вспыхивала в отсветах огня, будто охваченная пламенем.

Мужчина пожал плечами:

– Этот император наделал уже много чего невозможного.

– Но даже если стену достроят, это будет слабая защита, – заметила Ама. – Как её охранять? Где взять столько солдат, чтобы расставить их вдоль всей стены? Чего же он всё-таки хочет, этот император Тигр?

– Он хочет добыть Светоносный Камень, – сказал третий гость, прежде сидевший молча. – Когда кто-нибудь – жена, или ребёнок, или мать – умоляет отпустить мужа, отца или сына домой, солдаты всегда отвечают одно и то же: «Принесёшь императору Светоносный Камень, Озаряющий Ночь, – и получишь то, о чём просишь».

– Светоносный Камень, Озаряющий Ночь… – медленно повторила Ама и задумалась. Пиньмэй показалось, что в бабушкиных глазах мелькнула догадка. Однако Ама покачала головой: – Никогда о таком не слыхала…

На лицах жителей деревни отразилось разочарование. Первый гость взял у Амы из рук законченную работу – покрывало, расшитое тёмно-синим шёлком, как погребальный наряд.

– И никто не слыхал, – сказал он. – Зато теперь все мы только о нём и думаем.

Гости покидали хижину молча, но слова их эхом звучали в ушах Пиньмэй: Светоносный Камень, Великая Стена, император Тигр… В открытую дверь ворвался порыв колючего ветра. Вздрогнув, Пиньмэй вжалась поглубже в тень, надеясь стать ещё незаметнее.

Глава 2

Пиньмэй не думала о том, что зима затянулась, пока однажды вечером, собираясь готовить ужин, не запустила руку в банку с рисом – и вдруг ощутила под пальцами дно.

Она выдернула руку, словно ужаленная. Как быстро кончился рис! Она должна была ощутить эту гладкую поверхность только тогда, когда на деревьях набухнут зелёные почки, когда проснутся и запоют ласточки. Но сейчас голые ветки всё ещё вздрагивают от дыхания Чёрной Черепахи Зимы, а ласточки, наверное, спят так же крепко, как мидии на дне моря…

– Пиньмэй! – окликнула её Ама. – Что ты там делаешь? Где рис?

Пиньмэй схватила миску, наполнила рисом и понесла Аме. Но бабушка покачала головой.

– Нельзя брать эту миску, Пиньмэй, – сказала она.

Только тут Пиньмэй заметила, что держит в руках голубую миску, на которой нарисован белый кролик.

– Прости! – сказала она.

– Ты ведь знаешь, что эта миска только для особых случаев, – продолжала Ама. – Мой дедушка…

– …получил её от князя Города Яркого Лунного Света, – насмешливо подхватила Пиньмэй. – Но только он ещё не был князем, когда дарил твоему дедушке эту миску, так что это не считается.

– Ты дразнишь свою старенькую бабушку, только когда мы с тобой вдвоём, – Ама притворно вздохнула. – Никто мне не верит, когда я рассказываю, как ты глумишься над бедной старушкой. «Малышка Пиньмэй?! – изумляются люди. – Вот эта пугливая мышка? Да быть того не может!»

Ама ухмыльнулась, а Пиньмэй скорчила рожицу. Ама была права: когда они оставались наедине, слова уже не застревали у Пиньмэй в горле. Девочка и сама не знала, почему в присутствии любого незнакомца она чувствовала себя точно рыбка, которая вмёрзла в лёд и даже вздохнуть не может.

– Ребёнку нужна компания, одной старой бабушки маловато, – сказала Ама, посерьёзнев. – Я держу тебя тут, на горе, чтобы уберечь от опасности, но хорошо ли это с моей стороны?

– Ишань живёт ещё выше, – сказала Пиньмэй. – Из его дома даже море видно. А ещё выше, на самой вершине, живёт Дух Горы. Но его мы ни разу не встречали. – Пиньмэй посмотрела на бабушку. – А почему мы никогда его не видим? Ведь мы живём с ним на одной горе!

– Мы его видим, – возразила Ама. – Ты же знаешь, Духа Горы ещё называют Лунным Старцем. Так что ты видишь его всякий раз, когда смотришь на луну.

– Я не об этом, – сказала Пиньмэй. – Я бы хотела увидеть его так, как его видят императоры, когда приносят дань горé. Они ведь видят старика, который с ними разговаривает.

– И что ты ему скажешь? – улыбнулась Ама. – Что ты скажешь ему, моя робкая мышка, которая, чуть что, с писком бросается в норку?

Пиньмэй покраснела. Она часто мечтала научиться говорить как Ишань, внятно и веско, будто каждое его слово высечено в камне. Или как Ама, которая словно вплетала в свой голос шёлковые нити.

– Ты бы хотела, чтобы я была другой? – спросила Пиньмэй.

– Другой? – удивилась Ама. – Как это?

Пиньмэй неуверенно пожала плечами.

– Например, чтобы я побольше говорила. И побольше умела. Как Ишань.

– Я никогда не хотела, чтобы ты была кем-то другим, – сказала Ама, посмотрев ей прямо в глаза. – Я хочу, чтобы ты была собой. Я знаю: когда придёт время, ты сделаешь то, что должна.

Пиньмэй следила, как Ама промывает рис. Капля воды скатилась по миске, как одинокая слезинка.

– К тому же, – добавила Ама, – не сравнивай себя с Ишанем. Он…

– Он – что? – насторожилась Пиньмэй.

– Он… просто помнит не всё, что знает, только и всего, – сказала Ама. – Он многое забывает. Как сегодня. Он забывает, что он всего-навсего маленький мальчик.

– А почему бы Ишаню не поселиться у нас? – спросила Пиньмэй. – Всё равно ведь он каждый день к нам приходит.

– Не хочет, – вздохнула Ама. – Я позвала его, как только умерла тётушка Мэйя…

Ветер наполнил хижину заунывным воем. Пиньмэй мгновенно вспомнила, как ужалило руку прикосновение ко дну опустевшей банки. Зима пришла сразу после того, как тётушка Мэйя умерла. И с тех самых пор Ишань жил в своей хижине один.

– Ама, – медленно выговорила Пиньмэй, – зима слишком затянулась.

– Да, – кивнула Ама. – Никогда раньше Чёрная Черепаха Зимы не задерживалась у нас так надолго.

– Но черепаха всё равно уйдёт, правда? – спросила Пиньмэй. – Зима ведь не может длиться вечно.

– Уйдёт, – убеждённо сказала Ама. – Чёрной Черепахе рано или поздно захочется домой.

Но уйдёт ли она до того, как банка с рисом окончательно опустеет, думала Пиньмэй. Ветер завывал всё громче, чёрные голые ветви за окном отчаянно цеплялись за темнеющее небо…

– А никто не может сделать так, – спросила Пиньмэй, и в горле у неё пересохло, – чтобы Чёрная Черепаха ушла домой прямо сейчас?

– Чёрная Черепаха очень сильна и могущественна, – сказала Ама. – Ты ведь помнишь, на ноги её младшего братишки опирается небосвод.

– Небосвод? – переспросила Пиньмэй.

– Да ладно тебе, ты знаешь эту историю, – Ама улыбнулась, и Пиньмэй тут же забыла о зиме.

История Нюйвы

Огибли в водах Потопа, а тех, кто ещё оставался в живых, утаскивали и пожирали морские демоны. Отовсюду неслись крики, и стоны, и мольбы о милости. Но поскольку и на небесах началась кутерьма, все бессмертные были слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на смертных. днажды давным-давно рухнули все четыре опоры, на которых держался небесный свод. Небо раскололось на куски, Звёздная Река обрушилась на землю. Люди и животные без числа и счёта

Все, да не все. Богиня Нюйва, у которой вместо ног был хвост наподобие рыбьего, услыхала крики с земли, глянула вниз и пришла в ужас.

Увидев гигантскую черепаху, которая каждым своим шагом сокрушала сотни деревень, она в ярости ринулась на землю. Богиня поразила чудище мечом, а потом отрубила ему ноги и поставила их, все четыре, взамен рухнувших опор. Черепашьи ноги обратились в камень и сделались четырьмя великими горами.

Но, хотя у небосвода теперь появились опоры, он всё же оставался расколотым, и Звёздная Река по-прежнему вытекала сквозь отверстия и затапливала землю. Тогда Нюйва собрала камни пяти цветов и заткнула ими дыры в небе – все, кроме самой большой. Она вставляла туда то один, то другой камень, но их выбивало бурным потоком, и каждый камень, падая на землю, нёс с собою новую смерть.

Не в силах больше видеть разруху и гибель, Нюйва приняла решение. Она обернулась к своему мужу Фуси, и из глаза её выкатилась одна-единственная слеза.

– Прощай, – шепнула Нюйва.

– Нюйва! – вскричал Фуси, догадавшись, что она задумала.

Он протянул к ней руки, но было поздно. Нюйва выскользнула из его объятий и бросилась в небесный пролом. В один миг её тело превратилось в камень.

Фуси в изумлении смотрел на свои руки. Прядка длинных волос и крошечная капля крови – вот и всё, что осталось от его жены.

Фуси взревел от горя, и от этого рёва сотряслись небеса и четыре новые горы на земле. Но Звёздная Река больше не текла с неба.

– То чудище, которое сразила своим мечом Нюйва, – добавила Ама, – было младшим братом Чёрной Черепахи Зимы. Ноги этого младшего братишки превратились в горы, на которых держится небосвод. Представь, насколько же сильна сама Чёрная Черепаха! Может ли кто-то заставить её что-то сделать, спрашиваешь ты? Разве что кто-то непобедимый.

– А почему мы никогда не видим Чёрную Черепаху? – спросила Пиньмэй. – Если она такая большая, разве можно её не заметить?

– Чёрная Черепаха приносит зиму, так же как Лазурный Дракон приносит весну, – сказала Ама. – Для этой работы выбирают только самых благородных животных.

– И они становятся невидимыми? – спросила Пиньмэй.

– Да, – ответила Ама таким необычным тоном, что Пиньмэй подняла на неё взгляд.

– Ама, – спросила она, – откуда ты знаешь?

– Да так, – ответила Ама, – от одного друга.

Она приподняла крышку над котелком с рисом, и густое облако пара окутало её лицо.

– Ама, но ведь это просто сказки? – спросила Пиньмэй. – Гигантская черепаха, богиня Нюйва – их ведь на самом деле не было?

Ама зачерпнула ложкой рис, положила в простую, нерасписную миску и протянула Пиньмэй. Рисинки в тёмной миске сияли, как горка жемчужин.

– Говорят, когда мы видим радугу, на самом деле это мы видим Нюйву с разноцветными камнями, которыми она заткнула дыры в небосводе, – сказала Ама и широко улыбнулась, отчего её щёки сделались морщинистыми, как персиковая косточка. – А уж верить ли в это, как и в другие мои истории, – решать тебе.

Глава 3

– Проснись, Пиньмэй! Вставай!

Глаза девочки открылись сами собой – и даже не потому, что её трясли за плечи, а из-за того, что голос Амы был таким тревожным и настойчивым. Лица Амы во тьме видно не было, только контур щеки светился над Пиньмэй тоненьким серпиком, как луна на ущербе.

– Идём, быстро!

– Ама, что…

– Ш-ш-ш! – прошептала Ама еле слышно, но властно. Она подняла Пиньмэй и повлекла за собой. – Ни слова! Скорее!

Тьма в доме была плотной и гладкой, как лакированное дерево. Интересно, почему Ама не зажгла фонарь? Пиньмэй молча плелась за Амой в чулан, сквозняк кусал её за ноги.

Однако её босые ноги, хорошо знакомые с горой, ощущали не только холод, но и кое-что ещё. Лёгкое ритмичное подрагивание – как будто сама земля дрожит от страха. Внезапно Пиньмэй поняла, почему Ама не взяла с собой фонарь. К ним кто-то приближался.

– Сюда! – сказала Ама, подталкивая Пиньмэй к огромному сосуду с широким горлом.

– Лезть в старый ган?! – удивилась Пиньмэй.

В этой гигантской глиняной посудине когда-то хранили вино, но теперь она, пустая и потрескавшаяся, стояла в чулане – у Амы просто не хватало сил её оттуда вытащить.

– Он нам сейчас пригодится, – сказала Ама, подсаживая Пиньмэй. – Как и твоя незаметность. Настало время воспользоваться твоим умением молчать, Пиньмэй.

– Ама, но что всё это…

– Значит, гора не преградила им путь, – сказала Ама, скорее себе, чем внучке. – Может, их чересчур много, а может, она боится причинить вред невинным. Но Ишань за тобой присмотрит.

– Ишань? – возмутилась Пиньмэй. – Да почему…

– Ш-ш-ш! Помни, Ишаню ты всегда можешь полностью довериться.

И, не обращая внимания на протесты Пиньмэй, Ама ласково, но твёрдо надавила ей на плечи и усадила её на дно гана.

Пиньмэй обхватила коленки и поморщилась. Сидеть было неудобно, грубая глина царапала щёку, и в придачу Пиньмэй сразу выпачкалась налётом, который десятилетиями откладывался на стенках сосуда. Но зато в гане обнаружилась большая трещина как раз на уровне её глаз. Пиньмэй наблюдала, как Ама торопливо переставляет корзины и ящики, загораживая ими ган.

– Ама, – прошептала Пиньмэй, – а ты где спрячешься?

Вместо ответа Ама подошла к гану и положила руку на голову Пиньмэй. Сквозь трещину девочка видела только узел на её потёртом поясе. На истрепавшиеся нити бахромы, тоненькие, как волосы младенца, упал тусклый свет из приоткрытой двери.

– Тихая моя мышка, – нежно шепнула Ама. Потом взяла большую деревянную тарелку, неслышно накрыла ею горловину сосуда и выскользнула из чулана.

Глава 4

Они приближались, как гроза.

Ветер внезапно утих, в воздухе повисла жуткая тишина, и, хотя снег приглушал звуки, тяжёлый конский топот отдавался эхом. Корзины и горшки, которые Ама расставила на полу вокруг гана, дрожали тем сильнее, чем ближе подкатывался этот грохот. Потом, должно быть, кто-то выбил дверь – звук был такой, будто рухнуло дерево, – и Пиньмэй крепко зажмурилась, хотя ей и так почти ничего не было видно.

Затем раздались мужские голоса, резкие, грубые, властные. Осмелившись наконец открыть глаза, она тут же заморгала, ослеплённая злыми огнями солдатских факелов. В оранжевом пламени люди и кони светились, словно демоны.

А потом Пиньмэй чуть не вскрикнула, потому что увидела Аму. Та стояла в дверном проёме, будто поджидала их.

– Добрый вечер, – сказала Ама, и её негромкий голос, словно вода с неба, обрушился на незваных гостей. – Столько усилий ради одной-единственной старухи. Надеюсь, вы не загнали лошадей.

– Это она! – прохрипел кто-то. – Та, за которой мы пришли! Взять её!

Его солдаты по ночам врываются в дома, хватают всех мужчин и уводят, вспомнила Пиньмэй. Но эти солдаты пришли за Амой. Почему? Она ведь женщина, и к тому же старая!

– Ну что ж, идёмте, – сказала Ама буднично, как если бы, например, просила Пиньмэй принести хворост. Её силуэт в отблесках факелов был недвижен и спокоен. Вокруг в бешеной пляске колыхались бесчисленные тени.

В ответ солдаты все как один зарычали, а потом стремительным броском, словно змея на добычу, накинулись на Аму и утащили во тьму.

Глава 5

Пиньмэй оцепенела. Её руки, ноги, всё тело как будто вмёрзли в холодные стенки гана. В груди нарастал вопль отчаяния, однако она не смела даже пикнуть.

Солдаты снова ворвались в хижину. Они зажгли фонари, и Пиньмэй видела всё, как на освещённых подмостках. Когда-то давно, когда она была маленькой, Ама водила её в деревню на выступление странствующих актёров. Теперь Пиньмэй казалось, что она опять смотрит представление, только не смешное, а похожее на кошмар. Солдаты всё перевернули вверх дном – столы, стулья, даже шкатулку для шитья, в которой у Амы всегда царил порядок; теперь иголки и нитки рассыпались куда попало, алый шёлк растёкся по полу, словно лужа крови.

– В этой хибаре негде повернуться! Тут и двоим-то тесно! – сказал человек, чья властная манера и доспехи тонкой работы выдавали в нём командира. – Ты остаёшься здесь, – рявкнул он, ткнув пальцем в одного из солдат, облачённого в зелёное. – Остальные – прочь!

Оставшись наедине с солдатом в зелёном, командир заговорил с ним совершенно по-другому.

– Ваше высочайшее величество, – сказал он, низко склонив голову, – мы взяли Сказительницу. Есть ли ещё какая-либо цель, ради которой вы решили почтить это место своим благородным присутствием?

Солдат снял шлем, и Пиньмэй увидела, что он гораздо старше командира. Его заострённая бородка была тронута сединой, как и брови, изогнутые, словно ядовитые многоножки. Солдатская одежда была ему тесновата, пластинки доспехов расходились. Должно быть, подумала Пиньмэй, это переодетый князь или другая знатная особа.

– Старуха подозрительно легко сдалась, – сказал он низким хриплым голосом. – Она явно тут что-то прячет.

Он принялся внимательно осматривать стены, полки, полы. Пнул ногой бамбуковую коробочку, из неё высыпались иглы. Их острия блеснули в свете фонарей, и князь – или кто он там был – рывком оттянул от горла шарф и схватился за свой воротник. Потом повернул к чулану. Командир последовал за ним.

Они приближались к Пиньмэй, и каждый шаг тяжёлых солдатских сапог эхом отдавался в её сердце. В нос ударил запах холода, лошадей и промасленной кожи. Она уже могла разглядеть завязки каждой пластинки на их доспехах.

– А это что такое? – С резким, шумным вдохом князь замер прямо перед ганом.

Пиньмэй чуть не лишилась чувств, но при этом почему-то не могла ни отвести глаз, ни зажмуриться. Князь наклонился – и если бы он посмотрел на ган, то запросто увидел бы сквозь трещину девочку, которая следит за ним затравленным взглядом мышки, попавшей в мышеловку.

Но князь смотрел не на ган, а поверх него, да так пристально, что от его взгляда, казалось, потрескивал воздух. Внезапным движением он выбросил руку вперёд, вóрот его распахнулся, и ярко блеснула булавка, скреплявшая скрытый под доспехами императорский золотой шёлк. Императорский золотой шёлк? Значит, этот притворяющийся солдатом не просто князь – он князь всех князей! Он император!

– Это моё! – выкрикнул император так гневно, что Пиньмэй наверняка испугалась бы, если бы могла бояться ещё сильнее. Он держал в руках голубую миску для риса – ту самую, с белым кроликом.

Глава 6

– Слушаюсь, ваше высочайшее величество, – сказал командир. Он принял миску из рук императора так бережно, словно она была из яичной скорлупы, и, казалось, еле сдерживался, чтобы не распластаться ниц перед императором. – Что-то ещё?

Император окинул хижину брезгливым взглядом, как будто она пахла тухлой рыбой.

– Нет, – процедил он с отвращением. – Забирайте старуху и спускайтесь к остальным, к подножию этой проклятой горы.

Внезапно из-за стены послышались крики и шум борьбы. Император поспешно напялил шлем, командир с криком «Что там такое?» бросился к выходу.

На пороге появился солдат.

– Да просто мальчишка, – сказал он и с силой втолкнул внутрь кого-то маленького и щуплого. Тот покатился по полу. Ишань!

Похоже было, что по Ишаню проехался весь конный отряд – рубашка на спине была цвета сажи. Всегдашней красной шапки на нём не было, но голову, тоже перепачканную, он держал высоко. Командир жестом велел солдату отступить.

– А я говорю, не смейте её увозить! – выкрикнул Ишань, явно кому-то отвечая.

Император и командир рассмеялись.

– Глядите-ка, щенок строит из себя свирепого пса! – с издёвкой проговорил император.

Ишань вспыхнул, но голову не опустил.

– По крайней мере, это достойнее, чем тигру строить из себя человека! – с гневом парировал он.

Смех оборвался. Хотя на императоре был солдатский шлем, Пиньмэй сумела разглядеть, что глаза его сузились. Он бросился к мальчику, схватил его за шиворот и приподнял, словно прикидывая, годится ли этот ягнёнок на убой. Он внимательно разглядывал Ишаня – от замурзанной одежды до измазанного грязью лица и спутанных волос. От мальчика слегка несло конским навозом. Император брезгливо поморщился.

– Ты такое же вонючее черепашье яйцо, как все прочие, – прорычал он. – Тебе нужна старуха? Принеси императору Светоносный Камень, Озаряющий Ночь, – и можешь забирать свою бабку!

Он швырнул мальчика на пол, будто мешок риса. Потом поправил шарф и процедил сквозь зубы – как ядом плюнул – три слова:

– Сжечь эту хибару!

Глава 7

Пиньмэй показалось, что стены гана сжимаются вокруг неё, выдавливая воздух из лёгких. Сжечь эту хибару? Сжечь её хижину? Её дом? Те двое вышли прочь, ночь наполнилась грубыми окриками, ржанием коней, топотом сапог. Пиньмэй, дрожа, спрятала лицо в колени, чернота обступила её.

– Пиньмэй! Пиньмэй! – послышался отчаянный шёпот Ишаня. – Ты где?

Горло Пиньмэй отказывалось издавать звуки, но ей удалось поднять дрожащую руку. Блюдо, которым Ама накрыла ган, со стуком слетело на пол, и через мгновение Ишань уже вытаскивал Пиньмэй из гана.

– Пиньмэй! – Он потряс её за плечи. – Надо выбираться отсюда. Ты меня слышишь?

Пиньмэй кивнула. Обледенелая тростниковая крыша вдруг издала шипение. Значит, она уже загорелась!

– Они подожгли хижину, – прошептала Пиньмэй.

– Хижина сложена из камней, – напомнил ей Ишань. – Её не так-то просто сжечь. Но уходить всё равно надо.

Пиньмэй посмотрела на дверь и окна, но увидела только горящие факелы, мечущиеся вокруг дома.

– А как? – беспомощно сказала она.

Ишань, вскочив на какой-то ящик, уже сбрасывал с верхних полок миски и чашки, и те со звоном разбивались об пол, превращаясь в груды черепков. Потом что было сил дёрнул полки на себя и оторвал их от стены. Там обнаружилось окно с невесть когда запертыми грязными ставнями. Ишань схватил доску, положил на горловину гана, подтянулся, сел и принялся колотить в окно ногами с такой силой, что на голову Пиньмэй посыпалась грязь.

Тем временем факелы уже влетели в комнату, ударились о стены. Один подкатился к груде выброшенного на пол шёлка. Ткань вспыхнула и зашипела, словно живая. Пиньмэй следила, не в силах отвести взгляд.

И как раз в тот миг, когда она закашлялась от удушливого дыма, Ишань выбил окно. Задул холодный ветер, в стене чулана возник квадрат ночного неба, синева которого напомнила Пиньмэй об украденной императором миске с белым кроликом.

– Скорее! – сказал Ишань, больно толкнув её в плечо.

Пиньмэй снова окинула взглядом свой дом, но увидела только оранжево-красное море огня.

– Пиньмэй! – опять поторопил её Ишань.

Она наконец обернулась к нему, и он потянул её за руку.

Глава 8

Наутро вместе с солнцем вернулся и яростный ветер. Его непрерывные завывания были слышны даже за толстыми стенами хижины Ишаня; порывы накатывали один за другим, точно морские волны в шторм. Пиньмэй тихо сидела, прислушиваясь к ветру.

– Тебе надо поесть, – сказал Ишань, протягивая ей маленькую плошку риса.

Пиньмэй вспомнила, как жадные руки вцепились в праздничную миску Амы, вспомнила выкрик: «Это моё!»…

– Это был император, – сказала Пиньмэй, зажмурившись от невыносимых воспоминаний о минувшей ночи.

– Кто был император? – спросил Ишань.

Пиньмэй открыла глаза. Белый пар, шедший от риса, нежно овевал лицо и согревал руки.

– Тот солдат в зелёном, – ответила она.

– Тот, который отшвырнул меня, как пустую тыкву? – уточнил Ишань. – Почему ты так решила?

Пиньмэй рассказала Ишаню обо всём, что видела ночью. Голос её то и дело обрывался.

– Но зачем он забрал Аму? – спросил Ишань, дослушав до конца. – Не стену же строить? Чего он хочет?

– Он хочет Светоносный Камень, Озаряющий Ночь, – сказала Пиньмэй, вспомнив, как в глазах Амы блеснула догадка. – Наверное, он думает, что Ама сможет раздобыть для него этот камень.

– Светоносный Камень… – пробормотал Ишань. Вернувшись домой, он сразу постирал свою одежду, и сейчас она была всё ещё влажная, но зато вернулся её обычный ярко-красный цвет. – Если б я только вспомнил…

– Вспомнил что? – спросила Пиньмэй.

– Понимаешь, – сказал Ишань, – я чувствую, что знаю что-то про Светоносный Камень, да только не помню. Как бы нам выяснить, что это за камень такой? Должен же быть способ…

Пиньмэй пожала плечами.

– Жаль, что у нас нет Листка с Ответами, как в сказке Амы.

– Эту сказку я тоже не помню, – сказал Ишань. – Что за Листок с Ответами?

История про Листок с Ответами

Давным-давно, когда Город Яркого Лунного Света ещё назывался Городком в Дальнем Далеке, туда прибыл новый князь. Ему предстояло вскоре жениться на одной из внучек императора, и власть над этим городом должна была стать для него свадебным подарком.

Подарок, однако, был сомнительный. Текущая вдоль города Нефритовая река то и дело разливалась, снося даже самые крепкие стены с лёгкостью, с какой отбрасывают со лба чёлку. Те, кому удавалось пережить наводнение, жили в нищете и безысходности.

Когда новый князь впервые осмотрел свои будущие владения, ему, наверное, сразу расхотелось быть правителем тех мест. Но когда слуги, нёсшие его паланкин, случайно сбили с ног старика, который, согнувшись в три погибели, тащил вёдра с водой, князь велел им остановиться. К общему изумлению, он помог старику встать, а потом подхватил упавшие вёдра.

– Позвольте вам подсобить, – сказал молодой князь. – Где вы набираете воду – вон в том колодце?

– Вы очень добры, – сказал старик. – Таскать воду – работа не из лёгких.

Хотя знать редко отличается богатырской силой, князь, набрав полные вёдра, поднял их легко, как пёрышко.

– Мне доводилось её выполнять, – ответил князь. – А вы напоминаете мне одного старого друга.

– Ах, вот как, – проговорил старик.

Князь поклонился ему на прощанье и вернулся в свой паланкин. Но не успели слуги сделать и шагу, как старик тронул князя за рукав и зашептал:

– Будь я вашим старым другом, я дал бы вам такой совет: когда ваш отец спросит, что подарить вам на свадьбу, попросите у него листок, который лежит в пасти его каменного тигра.

Молодой князь так и замер с разинутым ртом, но процессия набирала скорость, и когда он оглянулся, старика уже не было видно.

Так что в тот самый вечер, когда отец молодого князя спросил, что подарить ему на свадьбу, сын попросил у него листок бумаги из пасти каменной статуи тигра. Отец ужасно удивился, потому что напрочь забыл об этом листке, а когда вспомнил, удивился ещё сильнее, поскольку считал его никчёмным клочком бумаги. Однако молодой князь упрямо твердил, что ему не нужно никаких свадебных подарков, кроме этого листка, – и добился своего.

Поначалу ему показалось, что отец прав. Сидя за своим столом у окна и разглаживая листок (отец скомкал его в шарик, прежде чем засунуть в пасть каменного тигра), князь не обнаружил в нём ничего необычного.

Он вздохнул и с досадой отодвинул листок. У него хватало и других забот. Прежний князь оставил ему в наследство большие хлопоты. Этот старый князь построил такие крепкие стены, каких в этом городе ещё не бывало, однако Нефритовая река играючи смелаґ их со своего пути. И тогда старый князь, боясь, как бы горожане от отчаяния не взбунтовались, ввёл строжайшие законы, сурово каравшие за любые провинности. Тюрьмы были переполнены, в народе ходили слухи о назревающем восстании…

Уж не потерял ли я всё ещё до того, как успел приобрести, в отчаянии подумал молодой князь. Он уронил голову на руки и сидел так долго-долго. Уже и солнце зашло, а он всё сидел.

Только когда комнату залил лунный свет, князь впервые пошевелился. Он поднял голову, скользнул взглядом по измятому листку бумаги – и уставился на него во все глаза.

Листок изменился! На нём появилась строка на неведомом языке. Пока князь ломал голову над тем, что могла бы означать эта надпись, луну закрыло облако, и слова исчезли со страницы. Он начал было проклинать собственную незадачливость, но тут облачко улетело, и слова вернулись. Они появляются только при ярком лунном свете, догадался князь.

Он долго ломал голову и наконец расшифровал таинственную строчку. Она гласила: Ты поведёшь за собой только тех, кто сам захочет за тобой следовать.

День шёл за днём, князь, как ни бился, так и не мог разгадать смысл надписи, но всё равно не хотел считать её бессмысленной чепухой. Однажды он наблюдал, как его люди начинают строить очередную плотину, чтобы удержать Нефритовую реку, – и вдруг его осенило. Прежний князь опирался на силу, однако сила не помогла ему обуздать ни бурный поток Нефритовой реки, ни недовольство подданных. Новый князь понял, что ему делать: не бороться с рекой, а повести её за собой в нужном направлении, – но так, чтобы она сама захотела следовать за ним.

Князь тотчас приказал прекратить возведение стены. Он придумал другое: проложить каналы! Река послушно потекла по новым руслам и стала орошать поля, окружавшие город.

Наводнения прекратились. Князь издал указы, в которых призывал людей строить, торговать и вести добродетельную жизнь. Процветание и мир пришли в Город, мало-помалу он сделался одним из прекраснейших городов той земли и, может быть, даже превзошёл Столицу, где правил сам император. Князь часто советовался с Листком и довольно скоро прославился своей мудростью. А городу своему он дал новое имя: назвал его Городом Яркого Лунного Света, того самого лунного света, в котором только и можно было прочесть Ответы.

– Выходит, Город Яркого Лунного Света был построен из-за какой-то бумажки? – сказал Ишань, когда Пиньмэй завершила свой рассказ.

– Ну, вообще-то это была волшебная бумажка, – ответила Пиньмэй. Она немного воспрянула духом. Может быть, история Амы тоже волшебная? Расскажешь её – и словно сил прибавилось…

– А этот Листок по-прежнему там? – спросил Ишань.

– Нет, Ама говорила, что… – Пиньмэй осеклась и выпрямилась. – Ишань, – медленно проговорила она, – в Городе Яркого Лунного Света нет Листка с Ответами, но там есть драконова жемчужина. Ама сказала, что один из князей этого Города выменял Листок с Ответами на драконову жемчужину!

Рис из плошки высыпался на колени Пиньмэй, но ни она, ни Ишань этого не заметили.

– Драконова жемчужина? – воскликнул Ишань. – Драконовы жемчужины излучают свет! Значит, она…

– …может быть Светоносным Камнем, Озаряющим Ночь, – подхватила Пиньмэй.

– Тогда всё просто, – сказал Ишань. – Мы с тобой пойдём в Город Яркого Лунного Света и раздобудем эту жемчужину!

– Но я же всего-навсего сказала, что драконова жемчужина может быть Светоносным Камнем! Может быть, а может и не быть.

– Так пойдём и узнаем! – сказал Ишань. – Что это, как не шанс спасти Аму!

– Но… но… – пыталась возразить Пиньмэй. Мысли метались у неё в голове, словно стая вспугнутых ворон. Пойти в тот город? Спасти Аму? Мы не сумеем. Я не сумею.

– Пиньмэй! – с досадой произнёс Ишань. – Ты всё думаешь и думаешь. Наблюдаешь и наблюдаешь. Может быть, хватит наблюдать? Пора действовать!

Когда придёт время, ты сделаешь то, что должна, сказала Ама. Пиньмэй закрыла глаза, представляя лицо Амы, её взгляд, спокойный и нежный, как лунный свет.

Открыв глаза, она увидела, что Ишань смотрит на неё совсем иным взглядом. Этот взгляд словно говорил: что, боишься? Не бойся – я буду с тобой.

– Ладно, – сказала Пиньмэй. – Идём.

Глава 9

– А ты хоть знаешь, как добраться в Город Яркого Лунного Света? – спросила Пиньмэй.

Снег падал на них беззвучно, как просеянная соль, и шаги их тоже были почти не слышны.

– Конечно, – сказал Ишань. – А ты разве нет?

Пиньмэй помотала головой.

– Я не помню, – сказала она. Ей хватило бы пальцев одной руки пересчитать, сколько раз за свою жизнь она спускалась с горы. – А чьи это башмаки? На вид им лет сто!

Перед выходом Ишань бросил Пиньмэй какие-то одёжки и башмаки. Он достал их из сундука, такого же древнего, как тот ган, в котором она пряталась. С той минуты, как Пиньмэй согласилась идти с ним, Ишань шутихой носился по дому, собирая еду и одежду, – даже смотреть было смешно. Боится, как бы я не передумала, хитро улыбнулась Пиньмэй.

– Их носила Мэйя, когда была ещё девочкой, – пробормотал Ишань, обгоняя её, чтобы показывать дорогу.

Тётушка Мэйя… Пиньмэй показалось, что глоток воды, который она отхлебнула перед выходом, замерзает в животе. Но тут Ишань сказал:

– А вон уже и твоя хижина. Хочешь зайти и взять что-то из вещей?

Однако, подойдя ближе, оба увидели, что брать уже нечего. Каменные стены были обуглены, пол усыпан останками обгорелой мебели, повсюду, точно умирающие мотыльки, валялись хрупкие тёмные комья пепла.

Пиньмэй застыла на месте и разрыдалась. Вот это выжженное в углу – её кровать? А эта горстка золы – всё, что осталось от её одежды? Слёзы лились и лились, будто стремились затушить уже погасшее пламя, ледяной ветер пронизывал насквозь. Ишань, стоя за спиной у Пиньмэй, неловко погладил её по руке.

– Всё не так уж плохо, – произнёс он без особой уверенности. – Пойду осмотрюсь.

Пиньмэй молча глядела на чёрный, обугленный старый ган. Неужели всё это было только вчера? Она как будто чувствовала у себя на макушке тёплую руку Амы, такую ласковую и надёжную. Пиньмэй утирала слёзы, но они всё лились.

– Смотри, что я нашёл! – крикнул Ишань.

Пиньмэй вздрогнула от неожиданности, потом бросилась к нему. Ишань стоял там, где раньше, ещё вчера, была комната Амы, склонившись над каким-то ларцом, который пламя искорёжило до неузнаваемости. Крышка ларца, когда Ишань приподнял её, рассыпалась на куски, зато внутри оказалось нечто такое, чего Пиньмэй никогда прежде не видела. Это была куртка, сшитая из сотен разноцветных лоскутков. Казалось, она светится – до того яркими были её цвета среди мрачного пепелища. Пиньмэй приподняла куртку, из рукава что-то выпало, и они с Ишанем изумлённо уставились на ярко-зелёный предмет на белом снегу. Это был нефритовый браслет.

Глава 10

Глаза были закрыты. Каждый раз, когда она пыталась их открыть, слепящий свет оказывался невыносимым – в глаза как будто впивались иголки.

Что же произошло? Она спокойно плыла по Небесному Озеру, чёрная вода с лёгким плеском омывала её гигантский панцирь, а вокруг носились лупоглазые рыбки.

И вдруг, ни с того ни с сего, на неё с силой надавили, и она стремительно пошла ко дну, всё глубже и глубже. Она хрипела и металась, она вырывалась, однако всё было тщетно. Воды кругом уже не было. Черепаха била всеми четырьмя лапами, но когти стали бесполезными, словно нитяные узелки. И ещё этот ослепительный свет!

Что же это за место?

Она заставила себя открыть глаза и больше не зажмуривать, чтобы они привыкли к яркому свету.

Золото.

Вокруг – ничего, кроме золота, ослепительного золота, которое сверкало и переливалось.

Она заморгала и попыталась оттолкнуться, но под лапами был лишь мягкий шелковистый воздух. И ещё эта тяжесть на спине… Что-то давит сверху, держит и не даёт вырваться.

Неужели она в плену?

Глава 11

У Амы затекло всё тело. Солдат держал её, крепко связанную, железной хваткой, конь нёсся галопом, и только теперь, когда они остановились, она почувствовала, как дрожат её руки и ноги. Солдаты говорили с Амой коротко, отрывисто, но, как ни странно, совсем не грубо. С ней они обращались гораздо лучше, чем с мужчинами, которые брели, спотыкаясь, длинной вереницей, скованные одной цепью. На них орали, их безжалостно били кнутом, и, глядя на всё это, Ама наверняка заплакала бы, не будь ей так страшно.

Солдат снял её с коня и сказал:

– Идёмте, Сказительница. Здесь мы заночуем.

Вскоре Ама очутилась в шатре – в полном одиночестве. Она поняла, что это особая привилегия: ведь солдаты ютились в тесных переполненных палатках, а пленники и вовсе сбились в кучу под открытым небом. Она дрожала от жалости к ним, слыша их стоны и крики. В шатёр бесшумно вошёл другой солдат с маленьким факелом. Он развязал Аме руки и дал кусок пирога.

– Поешьте-ка, – сказал он.

Ама посмотрела на пирог. Точнее, это была половина пирога: стало быть, солдат поделился с ней собственным пайком.

– Вы очень добры. Спасибо, что вспомнили обо мне.

– Вы Сказительница, – сказал он, словно отвечая на вопрос.

Когда Ама доела, он снова связал ей руки – как ей показалось, с неохотой. Но тут в шатёр ворвался другой солдат, одетый во всё зелёное. Он был явно старше, выше и тучнее остальных.

– Что ты тут делаешь? – в упор спросил он первого солдата низким голосом, грозящим перейти в рык.

– Я звала, кричала! И только он один откликнулся! – Ама изо всех сил старалась говорить капризным голосом, словно избалованный ребёнок. – Вы что, собрались морить старуху голодом?

Солдат в зелёном посмотрел на Аму, и внутри у неё всё похолодело от ужаса. В его взгляде была сила и ярость – ярость на грани безумия. Где же она видела раньше такие глаза?..

– Я с ней разберусь, – сказал он первому солдату. – Выйди.

Тот вышел, а человек в зелёном снял шлем и принялся сверлить Аму взглядом, словно выискивая что-то в её лице. Глядя на него в ответ, она отметила гордую посадку головы – этот человек явно не привык кланяться.

– Вы не простой солдат, – сказала она.

Его властный рык всё ещё отдавался у неё в ушах, вселяя странный страх, какого она не ощущала с детства.

– А ты не простая старуха! – со злостью парировал он. – Все тебя знают! В любом уголке, куда ни загляни, все слыхали твои россказни. Да и сейчас эти солдатики только и мечтают рассесться вокруг тебя, как дети малые, и развесить уши!

Ветер, тоскливо завывая, откинул полог палатки и загнал внутрь поток снежинок. Они облепили Аму, словно крошечные серебряные семена.

– Чего вы от меня хотите? – спросила Ама. Она говорила медленно и взвешенно, стараясь скрыть страх.

– Чего можно хотеть от Сказительницы? – грубо хохотнул человек в зелёном. – Сказку, конечно! Расскажи мне про Мальчика-Женьшеня.

Мальчик-Женьшень? Ама с трудом скрыла изумление. Она никогда не забудет, как рассказывала эту историю в последний раз. Тогда её просила об этом тётушка Мэйя. Сейчас кажется, что это было бесконечно давно… Ама закрыла глаза, припоминая.

– Расскажи мне про Мальчика-Женьшеня, – попросила тётушка Мэйя. Она лежала в кровати и улыбалась, и многочисленные морщинки расходились от её сияющих глаз, словно лучики. Однако рука её в руке Амы была слабой, почти прозрачной.

– Я хочу ещё раз услышать эту историю, прежде чем умру, – сказала тётушка Мэйя и посмотрела на Пиньмэй и Ишаня, стоявших у её ложа. – Когда тебе столько лет, ты счастлив уже тем, что у тебя есть друзья, есть кому сказать «прощайте».

– Но… – попытался возразить Ишань. – Но как же…

– Ишань, – сказала тётушка Мэйя, и лицо её стало серьёзным. – Мне пора. Ты с каждым днём будешь становиться старше. А я встречусь с родителями и давно ушедшими друзьями, которых не видела много-много лет. Я буду скучать по тебе, но настало время разорвать нить, соединяющую нас.

Ишань низко опустил голову.

– Прошу тебя, – обратилась Мэйя к Аме, – расскажи мне эту историю!

История Мальчика-Женьшеня

Дони попросту её не замечали, а если и обращались к ней, то лишь затем, чтобы сказать «замолчи», «не мешай» или «ступай прочь». авным-давно одну маленькую девочку отправили жить со старыми тётушкой и дядюшкой в доме у подножия горы. Она так любила свою деревушку, где жила раньше! Там были зелёные поля, там было озеро с весёлыми, игривыми рыбками, там жили её друзья и родители. А здесь, под горой, были только серые камни, тёмный лес и двое стариков. Они не то чтобы обижали её —

Но даже столь равнодушные опекуны не могли не обратить внимания на то, что девочка всё чаще и охотнее убегает из дома. Порой, отрываясь от игры в шашки, старики слышали переливчатый смех, доносящийся откуда-то издалека. Однажды утром, когда девочка норовила выбежать за дверь, тётка ухватила её за рукав и спросила:

– Ты куда это?

– Играть! – ответила девочка, вырываясь.

– Здесь никто не живёт, кроме нас, – сказала тётушка. – Маленькая девочка не может целыми днями играть одна.

– А я не одна, – ответила девочка. – У меня есть друг.

– Какой такой друг? – спросил дядюшка.

– Это мальчик, – ответила девочка. – В красной шапке.

– В красной шапке? – переспросила тётка и от удивления ослабила хватку, и девочка сразу выскользнула за дверь. Когда она скрылась из виду, старики переглянулись.

– Ты это слышал? – прошептала старуха, роняя слюну. – Мальчик в красной шапке! Здесь, у нас!

– А вдруг это Мальчик-Женьшень? – ответил старик, облизываясь так, словно был голоден.

– Наберись терпения! – прикрикнула старуха. – Нужно дождаться красной луны.

Больше старики ничего не говорили. Они позволяли девочке поступать как ей вздумается. Однако они внимательно следили за лунным календарём и подсчитывали дни даже усерднее, чем свои выигрыши и проигрыши в шашки.

И вот настал день, когда старик и старуха крадучись вышли из дому вслед за девочкой. Издалека они следили, как она повернула за угол. Вскоре появился маленький мальчик, одетый с головы до пят в ярко-красное.

– Это Мальчик-Женьшень! – проговорил старик.

– Ш-ш-ш! – зашипела старуха. – Тихо ты!

Дети лазали по деревьям, рисовали палочками по земле. Ближе к полудню, устав от игр, они привалились к стволу большого дерева и уснули.

– Давай! – шёпотом приказала старуха.

Старики неслышно подползли к детям. Старуха маленьким ножичком надрезала рукав рубахи мальчика и вытащила тонкую красную нитку, а старик крепко привязал эту нитку к нижней ветке куста. Потом старики кивнули друг другу и удалились так же беззвучно, как приблизились.

В ту же ночь, когда луна светила кроваво-красным светом, старик со старухой вышли из дому, и у каждого из них в руках были фонарь и лопата. Долго бродя и спотыкаясь, они отыскали нитку, привязанную к ветке, и пошли за ней – вокруг деревьев, по камням, сквозь кусты, – пока наконец у подножия горы нитка не ушла прямо под землю. Старики поспешно принялись копать.

– Вот он! – сказал старик и с фонарём в руках вгляделся в яму. На дне её оказался большой корень, похожий на ребёнка. Нитка вела к лоскутку, обёрнутому вокруг плеча – это было всё, что осталось от рубашки.

– Мальчик-Женьшень! – прошипела старуха.

Оба с грохотом отшвырнули свои лопаты, схватили корень и бросились домой. Они так ликовали, что девочка проснулась. Она никогда ещё не слышала, чтобы родичи издавали такие радостные крики. Выбравшись из кровати, девочка с изумлением обнаружила, что её старенькие тётушка и дядюшка пляшут вокруг большого котла, стоящего на огне.

– Что вы готовите? – спросила девочка.

– Подойди – увидишь! – со смехом ответил дядюшка.

Он снял с котла крышку, и девочка заглянула внутрь.

– Но это всего-навсего корень… – растерянно сказала она.

– Ха-ха! – ещё сильнее развеселился старик. – Ты что, не признала своего дружка? Это потому что мы захватили его врасплох, совсем беспомощного. В ту самую ночь, когда он превращается в корень!

– Это Мальчик-Женьшень, мы его сварим и съедим! – добавила старуха. – И тогда мы с твоим дядей заново станем молодыми!

Девочка расплакалась, но старики этого даже не заметили.

– Я стану молодым! – воскликнул старик и вдруг осёкся. Если я съем кусочек корня, я помолодею, подумал он. Но если я съем весь корень, я не только помолодею – я буду жить вечно!

Старуха не заметила, что её муж внезапно умолк, потому что подумала о том же. Зачем же мне делиться с мужем, думала она. Если я съем кусочек корня, я проживу всего лишь на сто лет больше. Но если я съем весь корень, я никогда не умру.

– Муженёк, – вкрадчиво сказала старуха, – чтобы корень стал съедобным, его надо варить целый день, а у нас даже вода ещё не вскипела. Твои родители живут всего в часе ходьбы к западу. Почему бы тебе не позвать их в гости? Мы бы их угостили. Разделим с ними удачу – тут хватит на всех!

– Жёнушка, – ответил старик, – я как раз подумал то же самое о твоих родителях. Они ведь живут всего в часе ходьбы к востоку. Почему бы тебе не сходить за ними?

И оба медленно-медленно двинулись к двери, уговаривая друг друга. Только перед самым восходом солнца они неохотно разошлись в разные стороны, то и дело недоверчиво оглядываясь.

Ни один, ни вторая, конечно же, не вспомнили о маленькой племяннице. Однако едва они ушли, как девочка сразу же утёрла слёзы и высоко вскинула голову. Она загасила огонь и сняла крышку с тяжёлого котла.

Как только в котёл попали лучи солнца, мальчик подскочил и выпрыгнул наружу, стряхивая с себя воду. В тот же миг за дверью послышался топот и раздались громкие недовольные голоса.

– Чего это ты спешишь домой? – допытывался старик. – И где твои родители?

– Я хотела принести побольше дров, а то вдруг не хватит! – отвечала старуха. – А где твои родители?

– Я хотел проверить, заперта ли у нас дверь! – ответил на это старик. – Ну что же, давай помогу тебе с дровами.

Дверь рывком отворилась. Старики и дети вытаращились друг на друга.

– Бежим! – воскликнула девочка и схватила мальчика за руку.

Они проскочили мимо тётушки и дядюшки и бросились за дверь. Старуха с воплем замахнулась на них поленом, но попала по голове муженьку, а он выронил дрова ей на ногу – и оба растянулись на полу, потирая больные места и кляня друг друга последними словами.

А что же их племянница и Мальчик-Женьшень? Они убежали далеко-далеко, и с тех пор никто о них и слыхом не слыхивал.

– Спасибо, – сказала тётушка Мэйя и опять улыбнулась, но на этот раз её улыбка была усталой, а взгляд – затуманенным.

– Эта малышка оказала тётушке и дядюшке большую услугу, – медленно произнесла она, и глаза её закрылись. – Иначе они стали бы бессмертными, а это печальнейшая участь.

– Трудно преодолеть искушение бессмертием, – сказала Ама и поманила Ишаня. Он сел у кровати Мэйи и взял её руку в свои.

– Так не должно быть, – проговорила тётушка Мэйя ещё медленнее; слова её доносились как будто сквозь толщу воды. Огромным усилием воли она открыла глаза и посмотрела на Ишаня. – Такое бессмертие – не для нас, людей. Оно свело бы нас с ума.

Тётушка Мэйя в последний раз закрыла глаза. Ама положила руку на плечо Ишаню, и он низко склонил голову.

– Эй, старуха! – прикрикнул человек в зелёном. – Слышала, что я сказал? Давай, рассказывай про Мальчика-Женьшеня!

Ама открыла глаза и посмотрела ему в лицо, вновь поразившись ярости, которая горела в его чёрных глазах.

– Нет, – сказала она.

Сердце её стучало барабанной дробью, но ответить иначе она не могла.

– Нет? – взревел мужчина.

Лицо его исказилось гневом, оскаленные зубы заблестели в свете факела, он больше походил на зверя, чем на человека.

– Нет, – повторила Ама. – Вы и так её знаете.

Она следила, как он сжимает и разжимает кулаки, борясь со вскипающим гневом, и понимала: перед ней человек, не привыкший к отказам.

– Старая дура, – процедил он наконец. – Я с тобой потом разберусь.

Он опалил её злобным взглядом, снова нацепил шлем и выскочил из шатра. Ама смотрела вслед его мощной фигуре, внушавшей страх даже на расстоянии.

– До встречи, – прошептала она, – ваше высочайшее величество.

Глава 12

Когда они спустились к подножию горы, уже совсем стемнело, и Ишань предложил поискать ночлег в деревне. Пиньмэй давным-давно здесь не была, однако помнила, что раньше деревня выглядела совсем не так. Сейчас по пустынным улицам гулял ветер и было куда холодней, чем обычными тихими зимними вечерами. Они встретили всего нескольких прохожих, и те едва на них взглянули. Пиньмэй не сразу, но поняла, что не так: никто не улыбался.

– Мужчин нет, – сказал Ишань скорее себе, чем Пиньмэй. – Только женщины и дети… и вон там одна старушка. Почему они забрали именно Аму? Она и вправду что-то знает?

Ну конечно, думала Пиньмэй, наконец догадавшись, что произошло в деревне. Здесь побывал император! Деревянная дверь дома напротив разбита в щепки, стена разрушена – вот они, камни, прямо у них под ногами. И эта серебристо-серая пыль, которую несёт ветер, – это не снег, это пепел.

– Простите, – обратился Ишань к женщине, подметавшей разбитые изразцовые плитки. – Мы спустились с горы и идём в Город Яркого Лунного Света. Вы не знаете, где мы могли бы переночевать?

Женщина посмотрела на них словно сквозь толщу льда, молча покачала головой и скрылась в доме.

Ишань задавал этот вопрос всем встречным, но ответом неизменно было молчание. Даже дети – некоторых из них Пиньмэй узнала, она встречала их в этой деревне раньше, – молчали и только смотрели на них пустыми взглядами, и это было странно.

В конце концов один старик всё-таки ответил им.

– Ладно, идёмте ко мне, – сказал он со вздохом. – После того как к нам наведались солдаты императора, вряд ли кто-то другой радушно распахнёт вам двери.

Он провёл их извилистой улочкой к скромному каменному дому с деревянной дверью, выцветшей, потрескавшейся и покоробленной. Женщина с волосами, собранными в тугой узел, заклеивала порванные бумажные окна. Она прервала работу и в испуге уставилась на них:

– Дети? Дедушка Сай, я послала тебя за дровами, а ты возвращаешься с детьми?

– Нам бы только найти место, где переночевать, – быстро проговорил Ишань. – А утром мы уйдём.

– Чего-чего, а места тут хватает, – с горечью сказала женщина. – Мужчин увели, теперь полно пустых кроватей. А ещё опустели конюшни, свинарники и курятники. Солдаты императора забрали всё, оставили нам только черепки, чтоб лить над ними слёзы.

– Будет тебе, Суйя, – сказал дедушка Сай. – Мы и так самые счастливые люди в деревне. А ещё два дня назад кто бы мог подумать, что несчастье обернётся счастьем?

Женщина вздохнула и вяло взмахнула рукой, приглашая их в дом. Даже в оконной бумаге, хлопавшей на ветру, было больше жизни, чем в этом её жесте. Пиньмэй и Ишань шагнули через порог. Каменные стены всё же защищали от ветра, хотя он так и рвался в окно.

– Тётушка Суйя! Дедушка Сай! – раздался голос из-за простой деревянной ширмы. – Кто там?

Пиньмэй и Ишань, не сдержав любопытства, заглянули за ширму. В кровати лежал юноша. Подойдя чуть ближе, Пиньмэй увидела, что он совсем юн – должно быть, всего на несколько лет старше Ишаня.

– Приветствую, – сказал он и поманил их к себе. Чёрные глаза ярко горели на бледном лице, обе ноги были перебинтованы, зубы сжаты, лицо искажено гримасой боли.

– Это тебя солдаты покалечили? – спросил Ишань.

– Нет, – ответил парень, – хотя легко могли бы. Я видел, как они забрали Фэн Фу, самого сильного человека в деревне. Фэн Фу метнул в солдата топор – и этот топор отскочил от зелёного солдатского рукава, будто камешек от черепашьего панциря.

Солдат в зелёном? Пиньмэй вздрогнула и посмотрела на Ишаня. Тот явно подумал о том же.

– Я знаю этого солдата, – сказал Ишань. – Он швырнул меня оземь одной рукой, как букашку.

– Вот так же он швырнул и Фэн Фу, – сказал юноша, и глаза его округлились при воспоминании. – Одной рукой. Огромного Фэн Фу! Человека, который мог задушить быка голыми руками! Но солдаты императора, должно быть, обладают какой-то особой силой. Они непобедимы.

Солдаты, подумала Пиньмэй, или только один солдат? Она сжала браслет Амы. Холодный камень был теплее её пальцев.

– Если это не солдаты, – Ишань взглядом указал на бинты, – тогда кто?

– Мой конь, – ответил юноша и рассмеялся.

– Что же в этом смешного? – спросил Ишань.

– Видишь ли, – сказал парень, – примерно месяц назад от нас сбежала лошадь – и я проклял нашу горькую участь. Но дедушка Сай сказал: «Откуда тебе знать? Может, это не несчастье, а счастье».

– И я был прав, – вставил дедушка Сай, подтаскивая к кровати стулья.

– Точно, – кивнул юноша. – Потому что через несколько недель наша кобыла вернулась – и привела с собой прекрасного жеребца. Я возликовал и готов был возблагодарить нашу счастливую участь, но дедушка Сай сказал…

– Я сказал: «Откуда тебе знать? Может, это не счастье, а несчастье», – договорил за него дедушка Сай и придвинул к кровати маленький столик.

– И он был прав! – воскликнул юноша. – Потому что несколько дней назад, когда я гарцевал на этом жеребце, он сбросил меня, и я сломал себе обе ноги. И я снова проклял свою горькую участь.

– А я снова сказал, – напомнил дедушка Сай, присаживаясь возле кровати, – «Откуда тебе знать? Может, это не несчастье, а счастье».

– И ты снова оказался прав, – заметила Суйя, принёсшая чай. Она протянула юноше его чашку, помогла приподняться в постели и по-матерински нежно погладила по голове. – Потому что пришли солдаты и стали сгонять всех мужчин. Но, увидев Сыфэня – в кровати, с переломанными ногами, – они сказали, что с него всё равно не будет толку, и оставили его в покое.

– А всех остальных они увели? – спросил Ишань.

– Всех молодых, – уточнил дедушка Сай. – Им нужны только крепкие и сильные, пригодные для тяжёлой работы. Стариков вроде меня они не брали.

– Не считая Амы, – сказала Пиньмэй тихо, однако все расслышали и обернулись к ней. Под их взглядами она совсем смутилась и еле слышно пояснила: – Он забрал мою бабушку.

Клочок оконной бумаги влетел в комнату и на миг завис в воздухе между Пиньмэй и остальными. Потом медленно опустился на пол, словно белый лепесток.

– С горы, – сказал дедушка Сай и кивнул. – Значит, ты внучка Сказительницы. Как я сразу не догадался!

Сказительница, подумала Пиньмэй. Тот солдат тоже так назвал Аму.

Она медленно провела пальцем по браслету и плотнее надела его на руку.

Глава 13

– Надеюсь, вы не ждёте, что вас тут накормят ужином, – сказала тётушка Суйя. – Мы люди бедные, поделиться нам нечем.

– Суйя! – с упрёком сказал Сыфэнь. – Это же гости!

Женщина покраснела.

– Простите, – сказала она. – Я не хотела жадничать. Просто люди императора вынесли всё подчистую. Нам было бы совсем нечего есть, не успей я припрятать вот это.

Суйя откинула низко свисавшее покрывало. Под кроватью лежала старая доска. Когда Суйя её отодвинула, оказалось, что из каменного пола вынут один камень. Это был тайник, куда как раз помещалась небольшая банка. Все уставились на неё затаив дыхание. Суйя сдёрнула крышку, и из банки во все стороны разлетелись сырые рисинки – словно порвалось жемчужное ожерелье.

– Ой! – воскликнула Суйя и бросилась собирать рассыпанный рис. Пиньмэй опустилась на коленки рядом с ней, чтобы помочь, их глаза встретились, и Пиньмэй ощутила внезапное родство. Она-то хорошо знала, как сжимается сердце, когда в банке кончается рис.

– Нам сейчас и зёрнышка нельзя потерять, – сказала ей Суйя. – Когда закончится этот рис, у нас не останется никакой еды.

– Как жаль, что я не могу подарить вам волшебный красный камень, – сказала Пиньмэй, не успев подумать.

– Волшебный красный камень? – переспросила Суйя.

– Н-нет, ничего, – сказала Пиньмэй. Горло её сжалось, слова попрятались, словно мыши в норки.

– Очень жаль. Мне показалось, это что-то из сказки, – сказала Суйя с хитрой улыбкой. – Это было бы кстати, Сыфэнь любит всякие истории.

– Очень, – подтвердил Сыфэнь, слышавший весь разговор. – Особенно в эти дни, когда так хочется отвлечься и думать о чём угодно, кроме этого, – он показал на свои перебинтованные ноги и скорчил гримасу. – Ну так что же, внучка Сказительницы? Найдётся у тебя история для нас?

Пиньмэй открыла рот, но не смогла издать и звука. В горле застряла ледышка. Девочка покрепче сжала нефритовый браслет. Если бы Ама сейчас оказалась здесь! Ама рассказала бы этим людям сказку: её надёжный, успокаивающий голос укутал бы их, словно тёплым покрывалом. Острая тоска по Аме захлестнула Пиньмэй. Она помотала головой.

– Ещё как найдётся, – сказал Ишань, как всегда насмешливо. – Пиньмэй, ты ведь знаешь все истории, которые Ама рассказывала хотя бы раз.

Оттого, что все взгляды были устремлены на Пиньмэй, льдинка в горле начала разрастаться, захватывая сердце и лёгкие. Пиньмэй попыталась вдохнуть, но воздух словно окаменел. Ама, думала Пиньмэй в отчаянии, Ама, ты мне нужна! Ничего не видя вокруг, она развернулась и хотела было броситься за дверь.

Но чья-то горячая рука схватила её руку и удержала. Пиньмэй опустила взгляд. Сыфэнь смотрел на неё снизу вверх, черты лица исказила боль.

– Пожалуйста, – сказал он. – Пожалуйста, расскажи мне историю.

Тепло от его горячей ладони поднялось по руке Пиньмэй, и лёд в её груди начал таять. Амы тут нет, подумала Пиньмэй. Есть только я. Она снова глянула в умоляющие глаза Сыфэня и с усилием сглотнула. Когда придёт время, ты сделаешь то, что должна. Слова Амы эхом прозвучали в голове, тугой узел в горле развязался. Медленно кивнув, Пиньмэй наконец глубоко вдохнула и шёпотом начала свой рассказ.

История о красном камне

Нюйва, богиня с рыбьим хвостом, залатала небо, однако беды на этом не кончились. Море, переполненное водами Звёздной Реки, кишело чудовищами, волны его бурлили и ходили ходуном.

В те времена жил-был мальчик по имени Ку-Ан. Отец его был рыбаком, и этот хаос стал несчастьем для семьи. Море, которое прежде было таким родным, теперь грозило гибелью. Семья бедствовала. Чтобы помочь родителям, Ку-Ан собирал хворост и продавал другим жителям своей деревни.

И вот однажды, подбирая сухие ветки, Ку-Ан заметил на земле что-то красное и блестящее. Интересно, что это, подумал он и поднял этот предмет. Это оказался красный камешек.

Камешек был маленький, круглый и гладкий и, хоть и не светился, был таким блестящим, что Ку-Ан видел в нём своё отражение.

Я подарю этот красивый камешек маме, решил Ку-Ан. Он положил его в свою сумку с обедом и продолжил собирать хворост.

Однако когда он проголодался и сел обедать, в его суме оказались две лепёшки вместо одной. Ку-Ан почесал в затылке. Он был уверен, что утром клал в сумку одну лепёшку. Уж не в камне ли дело?

Вернувшись вечером домой, он не подарил камень маме, как собирался, а незаметно опустил его в полупустую банку риса.

Наутро, когда родители ещё спали, Ку-Ан заглянул в банку. Она оказалась полна рисом до краёв!

– Вот он каков, мой камешек! – возликовал Ку-Ан и с радостным смехом позвал родителей. Но когда он поведал им всю историю, его отец покачал головой.

– Этот камень нам не принадлежит, – сказал он. – Иди и положи его на то самое место, где взял.

Мальчик, устыдившись, вернулся на склон горы. На том самом месте, где он нашёл камень, теперь сидел старик. И сидел он с таким видом, будто поджидал Ку-Ана.

– Это ваше? – спросил Ку-Ан и с поклоном протянул старику камешек.

– Всего три вещи осталось на земле от богини Нюйвы, – сказал старик, словно не услышав вопроса. – Слезинка, прядь волос и капля крови. То, что ты держишь в руках, – это капля крови.

Ку-Ан ахнул и уронил красный камешек на колени старику. Тот посмотрел ему в глаза.

– Если ты чист сердцем, – произнёс старик, – то этот камень велит Морскому Царю успокоить море.

Морскому Царю? Глаза Ку-Ана округлились. Если Морской Царь успокоит море, то чудовища не будут больше выползать на берег, люди перестанут жить в страхе, а отец опять сможет выходить в море за рыбой. Мир станет таким как прежде.

– Но чтобы найти Морского Царя, – сказал старик, вкладывая камешек обратно в руку Ку-Ана, – тебе нужно доставить этот камень целым и невредимым на вершину той горы, что высится к северу от деревни.

Ку-Ан изумлённо открыл рот. Никто не ходил на Северную Гору. Путь туда преграждали свирепые чудища. Но ради Морского Царя!.. И Ку-Ан направился к горе.

Чтобы добраться до Северной Горы, нужно было пересечь заброшенный Чёрный Мост. Как только Ку-Ан ступил на него, из воды выпрыгнул огромный змей. Его страшные острые зубы были уже совсем близко; казалось, ещё миг – и чудище заглотит Ку-Ана целиком. Но вдруг змей увидел, что у мальчика в руке.

– Крас-с-сный камень! – прошипел он. – Хочешь на Северную Гору?

– Да, – сказал Ку-Ан с высоко поднятой головой, хотя колени его дрожали.

– А знаешь ли ты Негодяя Хайи? – спросило чудовище.

Негодяй Хайи был задирой и забиякой, державшим в страхе всю деревню. Ку-Ану был хорошо знаком и сам Хайи, и его бешеный нрав.

– Знаю, – сказал он.

– Я тебя пропущу, если ты пообещаешь принести мне уши матери Негодяя Хайи, – прошипел гигантский змей. – А иначе уничтожу тебя прямо сейчас.

– Ни за что! – выкрикнул Ку-Ан. – У меня тоже есть мать, и я ничьей матери не причиню страданий!

– Так умри же! – прошипел змей, схватил Ку-Ана своими острыми, как кинжалы, зубами, поднял высоко в поднебесье и с силой швырнул вниз.

Ку-Ан очнулся на другом берегу озера. На теле его не было живого места, всё болело, раны кровоточили – но красный камешек по-прежнему был крепко зажат в кулаке. Ку-Ан заставил себя подняться и похромал по равнине к Северной Горе.

Не прошёл он и половины пути, как над ним повисла большая чёрная тень. Зажимая рану в боку, Ку-Ан посмотрел вверх. Над головой кружила огромная уродливая птица, с её крыльев капал зелёный яд. С жутким криком она приземлилась перед Ку-Аном. От неё исходило такое зловоние, что он отшатнулся.

– Красный камень!.. – проскрежетала птица. – Хочешь на Северную Гору?

– Да, – ответил Ку-Ан.

– Знаешь Негодяя Хайи?

Ку-Ан кивнул.

– Я пропущу тебя, если принесёшь мне кости младшего братца Негодяя Хайи, – проскрипела жуткая тварь. – А если нет, я тебя убью.

– Ни за что! – крикнул Ку-Ан. – У меня тоже есть брат, и я не отниму жизнь у чужого брата!

– Так умри же сам! – гаркнула птица, вонзила в Ку-Ана острые когти, взмыла с ним в небо и что было сил швырнула на землю.

Когда Ку-Ан сумел открыть глаза и приподняться, он обнаружил, что сидит на Северной Горе, внизу шумит море, в руке зажат красный камешек, а до вершины совсем недалеко. И хотя Ку-Ан стонал от нестерпимой боли, он знал, что сдаваться нельзя. Шатаясь и спотыкаясь, он направился к вершине.

Но когда Ку-Ан был уже почти у цели, он услышал громкий окрик и похолодел от страха. Это был голос Негодяя Хайи!

– Ку-Ан! – взревел Хайи. – А ну дай сюда камень!

Ку-Ан ещё сильнее стиснул камешек в руке. Нет, он не отдаст камень Хайи, ни за что не отдаст! Может, выбросить его в море? Но тогда, подумал Ку-Ан, я никогда не встречусь с Морским Царём. Что же мне делать?

Негодяй тем временем настиг его. Когда он увидел, что Ку-Ану некуда деваться, его уродливое лицо расплылось в злорадной улыбке.

– Дай сюда камень, – повторил Хайи, – не то оставлю от тебя мокрое место!

– Ни за что! – воскликнул Ку-Ан, сунул камешек в рот и проглотил.

В тот же миг его пронзила мучительная боль. Из горла вырвался хрип, испугавший и Хайи, и его самого. И Ку-Ан полетел вниз головой со скалы, медленно крутясь и вертясь в воздухе.

Небо раскрыло ему объятия: ветер обдувал его нежно и бережно, словно окутывая новой кожей. Боль от проглоченного камня начала стихать, однако сам камень пульсировал внутри с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвёт его тело на части.

Ку-Ан вытянул руки – и в ужасе обнаружил, что они превратились в чешуйчатые когтистые лапы! Падая отвесно вниз, он увидел в странно притихшей морской воде собственное отражение. Он стал драконом!

Море вновь заволновалось, закружилось водоворотом, белые буруны обернулись табуном лунма, лошадей-драконов, мчащимся навстречу Ку-Ану. Едва он коснулся воды, раздался оглушительный рёв, и воды моря расступились, приветствуя славного правителя.

Ибо это был он, Ку-Ан, Морской Царь.

– Выходит, – сказал дедушка Сай, – мальчик превратился в дракона и сам оказался Морским Царём?

Пиньмэй вздрогнула и удивлённо посмотрела на него, потом поморгала, чтобы вернуть глазам резкость. Она так глубоко погрузилась в историю Ку-Ана и волшебного камня, что напрочь забыла о слушателях.

– Какая чудесная история! – произнёс Сыфэнь, сияя. – Сразу видно, что ты внучка Сказительницы!

Губы Пиньмэй тронула робкая улыбка.

– Этот красный камень… – задумчиво сказал Ишань. – Мы ведь не знаем наверняка, как выглядит драконова жемчужина… Что, если император как раз его и ищет?

Пиньмэй подумала и медленно покачала головой.

– Красный камешек не светился, – сказала она. – Он не смог бы озарить ночь, как тот, который ищет император.

– Да и зачем императору камень, умножающий рис и лепёшки? У него-то всякой еды вдоволь! – сказала Суйя, с улыбкой глядя на посветлевшее лицо Сыфэня. Она обернулась к остальным, взглядом приглашая порадоваться вместе с ней, и Пиньмэй заметила, что улыбка Суйи стала теперь по-настощему ласковой и доброй.

– А может, император хочет заполучить этот камень, чтобы превратиться в дракона? – предположил дедушка Сай.

– Сомневаюсь, – сказал Сыфэнь. – Опять же, тот старик говорил «если ты чист сердцем» – а уж этого про императора точно не скажешь.

– Ш-ш-ш, Сыфэнь! – сказала Суйя, словно боясь, что солдаты императора притаились за стеной. Она поднялась и покачала головой. – Пойду готовить ужин, – объявила она и добавила, ласково глянув на детей, – на всех.

Глава 14

Ама упала на каменный пол темницы. Стражник молча приподнял её, усадил спиной к стене и приковал за лодыжку длинной цепью. Потом, словно стыдясь своего поступка, снял с себя плащ и укрыл им Аму. Ощутив тепло, Ама посмотрела на него с благодарностью, но он не ответил на её взгляд – просто вышел и запер дверь.

– Ещё одна счастливица, – сказал слабый голос.

Ама повернула голову. Глаза постепенно привыкали к темноте. У стены напротив сидел мужчина, худой как бамбук, тоже прикованный цепью за ногу.

– Мы – счастливцы? – спросила Ама.

– Да, – ответил он. – Мы узники. А император мало кого держит взаперти. Он предпочитает отправлять людей на тяжёлые работы или сразу убивать.

Ама всмотрелась. У мужчины была очень бледная кожа и измождённое лицо.

– Вы тут уже давно, – сказала она.

– Император заточил меня в темницу, когда его ещё называли просто князь Тигр, – сказал мужчина с горьким смешком. – Императорский дворец наверняка пышнее княжеского, зато темницы одинаковые.

– Император забрал вас с собой? – спросила Ама.

– Странно, да? – сказал мужчина. – Но он считает, что когда-нибудь я ему понадоблюсь. Он так и сказал своей страже. Сначала приказал меня казнить, но потом передумал.

– А за что вас вообще бросили в темницу?

– Дело было так, – начал мужчина, – море выбросило на берег огромный белый камень, и князь Тигр приказал мне высечь из этого камня статую: он верхом на коне.

– И вы не подчинились? – спросила Ама.

– Почему же? Подчинился, конечно, – ответил каменотёс. – Мы с дочерью трудились над ней долгие месяцы. Но когда мы закончили, дочь сказала: «Отец, конь у нас получился таким красивым, а всадник – таким уродливым! Он портит всю нашу работу». И я не мог не согласиться с ней. В конце концов нам стало совсем невыносимо смотреть на всадника, и мы сбросили его с коня. Конечно, князю Тигру это не понравилось.

– И он решил вас казнить, – кивнула Ама. – Что же произошло потом?

– Я это помню как сейчас, – медленно, словно во сне, произнёс человек. – Стражники как раз собирались меня уволочь, но тут князь Тигр пробормотал себе под нос: «Он сказал, я не учусь на своих ошибках. Пффф!» – а вслед за этим приказал стражникам: «Бросьте его в темницу. Может, он мне ещё понадобится».

– Понятно, – Ама снова кивнула. – Как интересно. Прошлое повторяется.

– Прошлое? – переспросил мастер, глядя на Аму. – Вы знаете другого резчика по камню с такой же судьбой, как у меня?

– Почти, – сказала Ама. – Я знаю очень похожую историю.

– Расскажите, – попросил каменотёс.

История о каменной рыбе

Достиг ушей градоначальника – магистрата. авным-давно море вынесло на берег странный камень. Он был гладкий, белоснежный, величиною с ган для вина. Жители города решили, что это на счастье. Может быть даже, думали они, это подарок самого Морского Царя. И вскоре слух о камне

Этот магистрат был печально знаменит своей алчностью и жестокостью. И он был могуществен – о, ещё как могуществен! Ходили слухи, что он вхож к любимому советнику императора. К тому же сын магистрата был князем соседнего города. В результате всего этого власть магистрата была абсолютной. Свои бесконечные указы он провозглашал с грозным рычанием, за что получил прозвище «магистрат Тигр».

Когда магистрат проревел повеление доставить ему камень, слуги немедленно выполнили приказ. Заворожённый красотой камня, магистрат призвал к себе самого искусного каменотёса.

– Вырежи мне дракона, – приказал он. – Бессмертный и могущественный дракон, высеченный из такого камня, – вот достойное украшение моих палат.

Дракон! Мастер вздрогнул. Только императорскому семейству дозволялось использовать изображение дракона. Правда, сын магистрата был женат на одной из внучек императора, но такое родство не считалось достаточно близким и не давало праґва на дракона. Однако мастер прекрасно знал, что бывает с теми, кто осмеливается возражать магистрату, поэтому он поклонился и понёс камень к себе, чтобы взяться за работу.

Когда он его нёс, камень как будто ёрзал, вырывался из рук и шептал «буль-буль, буль-буль».

– Тихо ты, – шептал ему в ответ мастер. – Ты же будущий дракон.

Он приступил к работе и уже выґрезал голову – но эта голова вышла совсем не драконьей! Каменные глаза посмотрели на мастера с таким упрёком, что он выронил свои резцы.

Маленький сын, который часто ему помогал, застыл в изумлении.

– Папа, – выговорил он наконец, – этот камень не хочет быть драконом. Он хочет быть рыбой!

Мастер кивнул, и голова его поникла от печальных мыслей. Он не сможет выґрезать дракона из этого камня. Но ведь магистрат Тигр…

– Буль-буль, – опять сказал камень, и, подняв взгляд, мастер увидел молящие глаза живого существа, попавшего в ловушку.

– Бедная рыбка! – сказал сын. – Папа, она хочет на волю!

Мастер знал, что не сможет отказать камню. Он тяжко вздохнул и продолжил работу.

Через девяносто девять дней магистрат, явившись за своим драконом, обнаружил вместо него каменную рыбу. Рыба блестела, словно только что выпрыгнула из воды, каждая её чешуйка была выполнена столь искусно, что казалась прозрачной. Это был подлинный шедевр.

Но для магистрата, конечно, это не имело никакого значения. Он пришёл в ярость: ведь он велел изготовить дракона, а ему подсовывают рыбу! И он приказал казнить мастера.

В ту ночь магистрат не мог уснуть. Он всё время слышал какой-то шёпот – «буль-буль, буль-буль, буль-буль».

«Это рыба!» – понял магистрат. Наутро он приказал, чтобы ему немедля доставили каменную рыбу.

Рыбу принёс сын мастера. Зная, что держит в руках последнее произведение отца, мальчик не удержался и расплакался. Как только его солёные слёзы оросили камень, рыба начала извиваться и вырываться из рук.

– Буль-буль, – сказала она.

Рыба ожила!

– Быстро! – взревел магистрат Тигр. – Воду сюда!

Слуги вмиг принесли с кухни деревянное корыто, наполненное водой, сын мастера выпустил туда рыбу – и она поплыла.

До чего же она была прекрасна! Каждая её чешуйка переливалась всеми цветами радуги, в каждом движении было изящество. Она не плыла – она весело плясала и так радостно била по воде хвостом и плавниками, что даже самовлюблённый магистрат не удержался от улыбки. Всякий, кому посчастливилось увидеть эту рыбу, радовался сердцем, пусть хотя бы несколько мгновений.

Магистрат был горд донельзя. Повсюду только и разговоров было, что о его волшебной каменной рыбе. Его подданные прибегали ко всевозможным уловкам, чтобы поглядеть на неё хоть краешком глаза. Его льстивые слуги вились вокруг рыбы. Его знатные друзья её обожали. Ходили даже слухи, что её желает лицезреть сам император. «Вы видели рыбу счастья? – спрашивали люди друг у друга. – Магистрат Тигр владеет подлинным сокровищем!»

– Жаль только, что рыба плавает в таком неподобающем аквариуме, – сказал как-то один из помощников магистрата. – Деревянное корыто – недостойное вместилище для столь чудесного создания.

– И то верно, – сказал магистрат Тигр, поразившийся этой мысли. – Ты прав. Вели принести сюда самый прекрасный ган. У рыбы будет новый дом!

В палаты магистрата принесли красивый изысканный ган и наполнили его водой. Но когда слуга поднял рыбу, чтобы перенести её в ган, она принялась вертеться и извиваться, выпрыгнула из рук и…

…с громким треском разбилась об пол.

Каменная рыба недвижно лежала на полу – мёртвая, расколотая на куски.

Магистрат беспомощно приставлял их один к другому.

– Моя рыба! – кричал он. – Моя рыба! Приведите того каменотёса, пусть он её починит!

Слуги стояли молча, выпучив глаза. Потом один из них осмелился сказать:

– Это невозможно. Вы приказали казнить мастера. А равных ему нет.

Осознав сказанное, магистрат на миг лишился дара речи – а потом взревел во гневе, должно быть проклиная себя за непредусмотрительность.

– Да, всё так и было! Но только тот резчик по камню не был казнён! – сказал узник. – Просто его сын тогда ещё не знал, что отцу удалось вырваться и скрыться. А потом они с сыном вдвоём бежали из тех мест, где правил магистрат Тигр!

– Правда? – спросила Ама.

– Чистая правда, – с гордостью ответил узник. – Я это знаю, потому что тот мастер – мой предок! Его мастерство передавалось из поколения в поколение, и… – Мужчина осёкся и пристально посмотрел на Аму. Лицо его расплылось в широкой улыбке.

– Я понял, кто вы! – сказал он. В его голосе сквозило ликование. – Кроме моей бабушки, на свете есть только один человек, который мог знать эту историю и так её рассказать. Вы – Сказительница!

– Так меня называют, – признала Ама.

– Ага! Тогда я и впрямь счастливчик! – сказал резчик по камню. – Сидеть в темнице со Сказительницей – всё равно что гулять на воле!

Глава 15

– Чует моё сердце, не стоит вас отпускать, – сказала Суйя, качая головой. В окно струился холодный утренний свет. Пиньмэй и Ишань собирались в путь. Они хотели уйти пораньше, ещё до завтрака, чтобы не добавлять Суйе хлопот, однако она решительно сунула им в руки по миске с горячей кашей. – Дети, одни, в Город Яркого Лунного Света, да ещё зимой! Вас там кто-то ждёт?

Ишань кивнул.

– Да, я уверен, нас там ждёт встреча, – с нажимом сказал он, заметив виноватый взгляд Пиньмэй. Как ужаснулась бы Суйя, если бы знала правду!

Суйя вновь покачала головой.

– Сыфэнь, дедушка Сай! Скажите же им, чтобы не уходили!

– Как жаль, что я не могу пойти с вами! – с сожалением в голосе проговорил с кровати Сыфэнь.

Дедушка Сай вынес им два свёртка.

– Кожаная подстилка и два меховых покрывала, – сказал он и подмигнул, довольный. – Из тайника, что у меня под кроватью.

– Мы принесём их обратно, – сказала Пиньмэй. Она понимала, какая это ценность.

– Главное – принеси хорошую историю, внучка Сказительницы, – добродушно сказал дедушка Сай.

– Да! – подхватил Сыфэнь. – Я буду очень ждать!

Пиньмэй с Ишанем вышли, дверь каменного дома затворилась, и их окутала зимняя тишь. Пиньмэй вдруг остро захотелось услышать голос Амы; ноющая пустота внутри расширялась, грозя поглотить её всю целиком. Оледенелые скалы ослепительно сверкали. Пиньмэй зажмурилась, поморгала, глубоко вздохнула. Настала пора покинуть гору. Она плотнее закуталась в свою пёструю куртку, напоминавшую ей тепло рук Амы, и зашагала вслед за Ишанем к главной дороге.

Пошёл снег – сначала редкий, потом всё гуще и гуще, крупные хлопья кружили в воздухе, облепляли детей. Снежинки как белые бабочки, думала Пиньмэй, как сотни и сотни белых бабочек и… и одна красная? Прямо перед ней порхало, блестя и переливаясь, что-то алое. Красная бабочка! Невероятно! Пиньмэй помотала головой и снова зажмурилась, а когда открыла глаза, повсюду был только белый снег. Должно быть, привиделось.

Они шли уже очень долго, в животе у Ишаня громко бурчало, и ему пришлось признать, что он проголодался. Разворачивая подстилку, чтобы посидеть на обочине, они обнаружили пухлый пакет с рисовыми шариками – должно быть, его незаметно подсунул Сыфэнь или дедушка Сай. С радостными воплями они набросились на эти шарики, показавшиеся им вкуснее засахаренных ягод.

– Надеюсь, им не влетит от Суйи, – весело сказала Пиньмэй.

У Ишаня рот был набит, и он смог только промычать «угу» в знак согласия. Несколько мгновений было совсем тихо, не считая довольного чавканья.

Но только несколько мгновений. Потому что не успела Пиньмэй проглотить второй рисовый шарик, как издали послышался звук, который она сразу узнала. Кони! Она в тревоге посмотрела на Ишаня.

Он склонил голову набок, вслушиваясь.

– Конь всего один, – сказал он, – и скачет очень быстро. Может быть, нас и не заметят.

Пиньмэй тоже прислушалась. Теперь и она различала стук копыт по камню. Они замерли, не осмеливаясь даже проглотить свои рисовые шарики. Всё быстрее и ближе, ближе, ближе… и наконец, точно на гребне волны, из серебристой дымки вылетел всадник.

Пиньмэй завороженно следила, как он проносится мимо. Молочно-белый конь был так бел, что сливался со снегом, и поэтому казалось, что всадник – вспышка голубого шёлка – не скачет, а летит по воздуху, и только звук копыт разрушал это волшебство.

Конь с седоком уже таяли вдали, а Пиньмэй всё смотрела им вслед, не в силах отвести взгляд. Поэтому она ясно увидела, как конь, испуганно заржав, встал на дыбы и попятился и как всадник в голубом рухнул наземь.

Глава 16

Пиньмэй и Ишань бросились к всаднику. Конь уже растворился в снежном пейзаже, но на снегу лежал холмик серо-голубого шёлка – значит, всё это был не сон. Ишань осторожно развернул упавшего лицом вверх, и они с Пиньмэй хором ахнули. Это был не всадник, а всадница!

И она была немыслимо красива. Ещё несколько мгновений назад Пиньмэй казалось, что на свете не может быть ничего прекраснее, чем белоснежный конь, но теперь она уже не была в этом уверена. Судя по золотым украшениям и роскошному шёлку, отороченному мехом, женщина была знатна и богата, однако знатность и богатство меркли в сравнении с её красотой. Лицо, ясное и чистое, казалось выточенным из прозрачного нефрита; волосы, из которых выпали узорные заколки, растеклись по белому снегу гладким чёрным озером. Даже Ишань не мог отвести от неё зачарованного взгляда.

Женщина открыла глаза.

– Дети? – прошептала она. – Откуда здесь дети? Что случилось?

– Ваш конь сбросил вас, – объяснил Ишань. – Мы подошли глянуть, целы ли вы.

Женщина села. Она посмотрела на них, а потом по сторонам, на деревья и скалы. У неё глаза человека, который давно не знает радости, подумала Пиньмэй.

– Я припоминаю, – сказала женщина. Голос её звучал как бамбуковые колокольчики. – Байма вдруг встал на дыбы. Это совсем на него не похоже. Наверное, что-то его напугало.

Пиньмэй вспомнила красную бабочку среди снежинок, которая ей померещилась… или не померещилась? Может, это бабочка испугала коня?

– А где моя… – женщина раздвинула складки шёлка, отыскала крошечную сумочку и со вздохом облегчения прижала к груди. – Вот она. Надеюсь, она цела.

Женщина открыла сумочку и достала расшитый кусок ткани. Когда она его распрямила, у Пиньмэй перехватило дыхание. Это была вышивка, целая вышитая картина. Прекрасный дворец, окружённый чудесным садом, в саду пруды с золотыми рыбками, цветы, красные беседки. Вдоль каменной стены струился сверкающий водный поток, далеко в облаках тонули вершины гор. Вышиты были даже мельчайшие детали, от окон в форме бабочки до уток, плавающих в пруду. Пиньмэй знала, что Ама считалась искусной вышивальщицей, но эта работа была поистине необыкновенной. Каждый стежок казался живым.

– Как красиво… – выдохнула Пиньмэй. Восторг взял верх над робостью. – Это как вышивка вдовы из Аминой сказки.

– Из сказки? – переспросила женщина.

– Ой, у Пиньмэй на любой случай найдётся сказка, – сказал Ишань с насмешкой, но и с гордостью. – Она ведь у нас сказительница.

Я – сказительница? – удивилась Пиньмэй. Она виделась себе пугливой мышкой, тихоней, трусишкой – а вот сказительницей никогда.

Однако не успела она додумать эту мысль, как женщина улыбнулась ей и сказала:

– Боюсь, я пока не в силах подняться на ноги. Может быть, твоя сказка послужит мне целебным снадобьем?

Пиньмэй хотела было отрицательно покачать головой, но тоска и тревога в глазах женщины показались ей важнее её собственного страха. Нефритовый браслет мерцал зелёным светом, как нити в расшитых Амой шелках. Пиньмэй ощутила уже знакомую острую тоску по Аме. Когда Аму просили рассказать историю, она никогда не отказывала; как же она, Пиньмэй, может отказаться? И дрожащим голосом она повела свой рассказ.

История о вышивке вдовы

Жила-была одна вдова, и была она невероятно искусной вышивальщицей. Когда она вышивала цветок, к нему устремлялись пчёлы. Когда она вышивала дерево, на него садились птицы. Её мастерство славилось повсюду, и денег, вырученных за проданные работы, ей вполне хватало на себя и на маленького сына.

Однажды на рынке она увидела старика, который продавал картину. На картине был прекрасный дворец, пруды с золотыми рыбками, изящные арки, ведущие в чудесные сады… Женщина смотрела на картину во все глаза, и в ней зарождалось чувство, прежде ей неведомое. Захваченная этим новым чувством, она отдала за эту картину все деньги, на которые собиралась купить рис.

Вернувшись домой, она показала покупку сыну и со слезами на глазах сказала:

– Как я мечтаю жить в этой картине! Кажется, у меня разорвётся сердце, если я не попаду туда!

– Мама, – сказал сын, пытаясь её утешить, – всё, что ты вышиваешь, получается как живое. Может быть, ты сможешь вышить эту картину? Тогда ты почувствуешь себя так, как будто в ней живёшь.

Лицо вдовы просветлело, и она кивнула.

– Да, я так и сделаю, – сказала она и немедля приступила к работе.

Вдова работала без устали. Игла мелькала в её руке днём и ночью: когда темнело, она зажигала светильник и продолжала трудиться. Так проходили дни, недели, месяцы. Сын, не жалуясь и не ропща, колол соседям дрова, чтобы заработать на жизнь.

Месяцы превратились в годы. Вдова поседела, и когда с её головы слетал волос, она вдевала его в нитку и вышивала облака. Игла колола ей пальцы, и когда проступала капелька крови, она окрашивала ею нить и вышивала красные пионы. Им с сыном уже не хватало денег на масло для светильника, поэтому она жгла хворост, и когда глаза её слезились от дыма, она вплетала свои слёзы в вышитые пруды с кувшинками.

Наконец, восемь лет спустя, постаревшая вдова отложила иголку. Она завершила работу. Её сын – теперь уже не мальчик, а молодой мужчина – застыл в благоговении, глядя на готовую картину. Она была прекрасна. Вдова облегчённо вздохнула.

В этот миг дверь с грохотом отворилась, и в комнату ворвался порыв ветра. Вышивка поднялась в воздух и вылетела за дверь. Вдова с сыном бросились вдогонку, но увидели лишь, как ткань трепещет, улетая вдаль. И вдова без чувств упала на землю.

Очнувшись, она принялась молить сына, чтобы он разыскал её вышивку. «Я без неё умру», – говорила она.

Ничего не поделаешь – сын оставил мать на попечение соседей и отправился на поиски вышивки.

Он шёл много дней и много ночей, пока не очутился у моря. Над горизонтом взошла луна, и по морю побежала длинная серебряная лунная дорожка, которая тянулась до самого берега. Юноша проследил за ней взглядом и вздрогнул, увидев лежащую на берегу хрупкую фигурку. Это оказался мальчик.

– Привет! – сказал мальчик и поправил красную шапку. – Что ты здесь делаешь?

Сын вдовы сразу понял, что это не обычный ребёнок. Должно быть, это бессмертный, подумал он и поведал мальчику свою историю.

– А-а, эту вышивку я знаю, – сказал мальчик. – Дочь Морского Царя отправила за ней слугу. Она и её придворные дамы хотят вышить точно такие же картины, и им нужен образец.

– Но мне надо её забрать, – сказал юноша. – Моя мать без неё умрёт.

– Тогда тебе нужно попасть во дворец Морского Царя, а это путь нелёгкий, – сказал мальчик. – Сначала тебе придётся плыть по морю, пока не доплывёшь до ледяной воды, а когда доплывёшь – нырнуть в неё без единого стона. Если ты издашь хотя бы один звук недовольства, то превратишься в лёд и расколешься на десять тысяч осколков. Ты всё ещё хочешь идти?

Сын вдовы кивнул и решительно направился к океану. Мальчик схватил его за руку.

– Стой! Я тебя подвезу.

Мальчик сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Морские волны с грохотом покатили вспять от берега, обнажив огромный белый камень. Мальчик подошёл к камню и постучал по нему.

– Выходи! – сказал он. – Этого парня надо подвезти.

Камень задрожал. Должно быть, померещилось, подумал сын вдовы и потёр глаза.

– Скорее! – продолжал мальчик. – Она даже не заметит, что тебя нет. Она с головой ушла в своё шитьё. Давай же!

Волны ударили о камень, и раздался треск, как будто разбилось фарфоровое блюдо. Когда вода опять отступила, среди обломков белого камня стоял белый конь.

– Молодец, – сказал мальчик. – А то он спешит.

Мальчик поманил коня рукой, и тот подошёл к сыну вдовы.

– Теперь ты точно успеешь, – сказал юноше мальчик и широко улыбнулся.

Ошеломлённый сын вдовы благодарно покивал, забрался на коня и галопом поскакал в море.

Конь с седоком плыли, рассекая обжигающе холодную воду. Чёрные волны швыряли юноше в грудь острые осколки льда, из порезов текла горячая кровь и тут же замерзала. Когда море перестало бурлить, конь ушёл под эту ледяную воду – и в глазах у юноши почернело.

Вновь открыв глаза, он почувствовал, что ему тепло и сухо, и обнаружил, что по-прежнему сидит верхом на коне, а прямо перед ним, сверкая на солнце, раскинулся величественный хрустальный дворец. Конь сам, без понукания, вошёл под своды дворца, и юноша оказался в огромном зале, где на почётном месте висела картина, вышитая его матерью. Десятки красавиц сидели перед нею полукругом, и каждая вышивала точно такую же картину, стараясь точь-в-точь повторить каждый стежок.

– Я пришёл забрать эту картину. Её вышила моя мать, – объявил юноша.

Вышивальщицы подняли на него глаза, потом стали встревоженно перешёптываться. Наконец одна из них, в голубом наряде, самая красивая, поднялась с места – и лишь тогда он увидел, что вместо ног у неё рыбий хвост.

– Оставь нам её до завтра, чтобы мы успели закончить свои копии, – попросила она. – А поутру заберёшь.

Юноша был сражён её красотой. Несмотря на рыбий хвост, она была самым красивым существом, какое он встречал в своей жизни. И он, не убоявшийся ни боли, ни смерти, дрогнул перед этой красотой и не сумел отказать девушке в её просьбе. Он позволил проводить себя в дальнюю часть дворца, к золотой кровати, на которой вскоре и провалился в сон.

Тем временем девушки изо всех сил спешили закончить вышивание. Они то и дело звали служанок, веля принести то нитки, то шёлк, а девушка в голубом потребовала себе новую иглу.

– Выбери самую тонкую из тех, что есть в отцовских закромах, – приказала она служанке.

Но когда вышивальщицы, одна за другой, стали сравнивать свою работу с вышивкой вдовы, они лишь сокрушённо качали головой и уходили. Осталась только одна девушка – та, с рыбьим хвостом. Она, конечно же, была дочерью Морского Царя – самой красивой и самой искусной из всех вышивальщиц. Однако и она, поднеся свою работу к картине вдовы, разочарованно покачала головой. Её вышивка, как и все остальные, не шла ни в какое сравнение с подлинником. Никому больше не давались эти тончайшие линии, эти серебряные облака, рдеющие цветы, пруды, прозрачные как хрусталь. Как прекрасна эта картина, думала с замиранием сердца дочь Морского Царя. Как она мне нравится! Как бы я хотела в ней очутиться!

И с этим пылким желанием она принялась вышивать в саду, вышитом вдовой, свой собственный портрет. Но только, подумала она с весёлой улыбкой, я вышью себе ноги, ведь это же картина из жизни простых смертных. Когда девушка закончила, было уже совсем поздно, и она очень устала. Она воткнула свою иголку в вышивку вдовы, решив, что вытащит утром, и отправилась спать.

Сын вдовы проснулся затемно. Большой зал был пуст. Вышивка его матери висела на прежнем месте, сверкая в бледнеющем лунном свете. А вдруг дочь Морского Царя передумает? – забеспокоился он. Лучше я уйду прямо сейчас.

Он тихо-тихо снял вышивку и вскочил на коня, который уже поджидал его. Удивительный конь сразу пустился в галоп – в пучину, через ледяное море, к берегу!

Когда они наконец выплыли, юноша спешился, а конь вернулся в воду, и волны сомкнулись над его головой. Когда же вода отступила, оказалось, что конь вновь обернулся белым камнем. А потом нахлынула гигантская волна и унесла этот камень далеко в море.

Юноша ошеломлённо глазел на впадину от камня и на свёрнутую в свиток вышивку, которую держал в руке. Потом повернулся и помчался домой.

– Мама! – выкрикнул он, врываясь в дом.

Вдова, иссохшая и бледная, лежала в постели, глаза её были закрыты, и сын испугался, что случилось самое страшное. Он бросился к ней и положил вышивку ей на грудь.

– Мама, я вернулся. Вот твоя вышивка.

Пальцы вдовы бережно коснулись гладких, тонких нитей. Глаза её открылись, и она улыбнулась. Это была вторая её улыбка за восемь с лишним лет.

– Сынок, – сказала она, одной рукой гладя свою картину, а второй сжимая руку сына, – помоги мне вынести её на солнце, чтобы получше разглядеть.

Они вышли из дома и бережно разложили вышивку на земле. И вдруг шёлковая картина начала расти! Она росла и росла, она накрыла домишко и пустой двор, и на месте их вырос величественный дворец и пышный сад. Вышивка ожила! В саду в сверкающих прудах плескались золотые рыбки, деревья шелестели ярко-зелёной листвой, узорные дорожки были выложены разноцветными камешками – и всё это было настоящее!

Всё было в точности таким же, как вышила вдова, с одним только отличием. В саду, среди ярких цветов и порхающих бабочек, стояла прекрасная девушка в голубом. Она держала в пальцах серебряную иголку и растерянно озиралась по сторонам. Это была дочь Морского Царя, которая накануне вышила себя на картине вдовы.

Но когда девушка увидела вдову и юношу, её растерянность сменилась радостью. Ведь, полюбив вышивку, она не могла не полюбить мастерицу и её сына.

Вдова, вне себя от счастья, пригласила дочь Морского Царя разделить с ними их невероятное везение. Юноша и девушка вскоре поженились, и вдова была довольна и счастлива до конца своих дней.

– Это конец истории? – спросила красивая дама нетерпеливо, чуть ли не раздражённо. – Что ещё приключилось с сыном вдовы и дочерью Морского Царя?

– Я думаю, – слегка удивлённо ответила Пиньмэй, – они, поженившись, тоже жили долго и счастливо.

– Да, но… – женщина вдруг осеклась и уставилась вдаль. Пиньмэй и Ишань проследили за её взглядом. На серовато-белом небе замелькало алое пятнышко. Красная бабочка! Значит, Пиньмэй это не померещилось!

Дети и женщина, замерев, следили за бабочкой. Она порхала меж снежинок, выписывая узоры, словно танцевала важный и сложный танец.

Наконец бабочка села на колено благородной дамы, на изысканную вышивку, ещё раз взмахнула крылышками – и исчезла.

Пиньмэй зажмурилась, потом поморгала. Бабочка стала частью вышивки? Или её унёс порыв ветра? Куда она подевалась?

Но тут женщина издала стон, исполненный такой печали и боли, что Пиньмэй обо всём позабыла.

– Он умер, – прошептала женщина, и по щеке её скатилась одинокая слеза.

Глава 17

– Кто умер? – спросил Ишань, протягивая ей свой носовой платок.

Женщина промокнула слезу и закрыла глаза, будто ей было невыносимо видеть белый свет. Потом собралась с силами, подняла голову и посмотрела на детей.

– Мой муж, – тихо ответила она. – Я – госпожа Мэн, и больше года назад мой муж уехал по поручению князя. И вот четыре дня назад меня охватило чувство, что произошло что-то ужасное. Я не находила себе места. В конце концов я не выдержала и отправилась в Город Яркого Лунного Света, чтобы всё разузнать. Но тут Байма сбросил меня.

На прекрасную вышитую картину падали снежинки, но госпожа Мэн не спешила их смахивать. Она нежно водила пальцем по гладким нитям вышитой алой бабочки, которой, Пиньмэй была уверена, раньше там не было.

– Я сразу догадалась, что он в опасности, – продолжала женщина, глядя в пустое небо. Пиньмэй поняла, что о них с Ишанем она забыла. – Я сшила ему рубашку с драконом, чтобы дракон охранял его и защищал, и оставила в ней иголку, но даже тогда я чувствовала, что этого недостаточно. Он рассмеялся и сказал, что вернётся ко мне с первым же полётом бабочки…

Слова госпожи Мэн застывали в холодном воздухе, и, хотя лицо её оставалось печальным, слёз больше не было. Она посмотрела на детей, словно внезапно проснувшись.

– А вы, мои дорогие Пиньмэй и… – Госпожа Мэн пристально взглянула на Ишаня, как будто старалась его запомнить. Он ответил на её взгляд с невозмутимым, точно каменным лицом.

– Ишань, – сказала Пиньмэй, застеснявшись.

Госпожа Мэн улыбнулась и вернула Ишаню платок.

– Куда вы идёте и зачем? – спросила она.

– Мы тоже идём в Город Яркого Лунного Света, – сказал Ишань и поведал госпоже Мэн причину их странствий.

– Если вам нужна драконова жемчужина, – сказала госпожа Мэн, выслушав его, – вам следует повидаться с князем Каэ Цзяэ. Это князь Города Яркого Лунного Света. Он-то и попросил моего мужа о помощи.

– О какой помощи? – спросил Ишань.

– Князь Каэ Цзяэ знал, что старый император скоро будет свергнут, – сказала госпожа Мэн, – и к власти придёт новый император. А новые императоры обычно казнят всех старых князей и заменяют их новыми. Князь Каэ Цзяэ хотел, чтобы мой муж дал ему совет, как уцелеть самому и уберечь Город.

– Должно быть, этот князь очень доверяет вашему мужу, – сказал Ишань.

– Да, они были добрыми друзьями, – подтвердила госпожа Мэн. – Потому-то я и еду к князю. Чтобы задать ему вопросы.

– О чём же? – поинтересовался Ишань. Пиньмэй в который раз восхитилась его бесстрашием. Ему всё равно, с кем говорить, подумала она, вспоминая его гордо вскинутую голову в ту ночь, когда горела её хижина, с земледельцем или с императором.

В глазах госпожи Мэн вспыхнул гнев – но вовсе не из-за дерзости Ишаня.

– Я хочу узнать, как умер мой муж, – ответила она.

– А это имеет значение? – спросил Ишань с неожиданной мягкостью.

Госпожа Мэн опустила голову.

– Может быть, и нет, – тихо сказала она. – Но мне всё равно нужно знать.

Пиньмэй смотрела на госпожу Мэн, на её изысканный наряд. Чтобы заполучить драконову жемчужину, им нужно добиться встречи с князем. Однако Пиньмэй подозревала, что, если они попросят пропустить их к князю, ответом им будет издевательский хохот. А вот госпожу Мэн пустят во дворец сразу. Так, может быть, госпожа Мэн сумеет провести их с собой? Не попросить ли её об этом прямо сейчас? Нет, думала Пиньмэй, я не осмелюсь! Но запястье её охватывал браслет Амы, крепкий и тёплый, как пожатие дружеской руки. Пиньмэй глубоко вдохнула и, запинаясь, произнесла:

– Скажите, пожалуйста… раз уж так вышло, что и вам, и нам нужно повидать князя, то, может быть, мы… э-э-э… пойдём к нему вместе?

Её щёки стали красными, как шапка Ишаня.

– Хорошая мысль, – сказала госпожа Мэн. – Байма нас отвезёт.

– Ваш конь? – уточнил Ишань. – Но он же убежал…

Раздалось ржание, и Ишань с Пиньмэй одновременно обернулись. Почти рядом с ними, словно белая нефритовая статуя в снежном тумане, стоял Байма, конь госпожи Мэн.

Глава 18

– Но вы, наверное, хотите прямо сейчас отправиться в Город верхом на Байма? – спросил Ишань. – Без нас вы доберётесь быстрее.

– Нет, теперь мне незачем спешить, – сказала госпожа Мэн, и лицо её вновь стало печальным. – Мы поедем на Байма вместе.

– Вместе? – переспросил Ишань. – Разве ваш конь выдержит троих?

– Пиньмэй весит едва ли больше мышки, – улыбнулась госпожа Мэн, – а Байма – не простой конь.

И верно, Байма был ещё огромнее и величественнее, чем показалось Пиньмэй вначале. Его широкая мускулистая спина походила скорее на драконью, чем на конскую, и у него хватило бы сил на целый легион всадников. Байма легко нёс госпожу Мэн и детей, снег и светлое небо растворялись друг в друге, и Пиньмэй казалось, будто она плывёт по безбрежному белому морю.

Добравшись до Нефритовой реки, они очутились на распутье: дорога расходилась в четыре стороны. Ишань и госпожа Мэн растерянно смотрели на четыре дороги.

– По какой же нам ехать? – спросила госпожа Мэн. – Зимой они все так похожи…

– Здесь должен быть знак, – сказал Ишань и, соскочив с Байма, начал разгребать сугроб.

Не без труда им удалось раскопать под снегом каменный указатель – точнее, то, что от него осталось. Поваленный то ли ветром, то ли лиходеями, он упал и раскололся на куски. Что же делать? Все заснеженные дороги походили одна на другую, пустынный пейзаж лишь усиливал это сходство. Пиньмэй не узнала бы даже ту дорогу, по которой они сюда добрались, если бы перед ними не простиралась Нефритовая река.

На эту-то скованную льдом реку и смотрела не отрываясь госпожа Мэн. Пиньмэй и Ишань переводили взгляд с одной дороги на другую, а госпожа Мэн не сводила глаз со льда, раскинувшегося перед ними серебристой парчой.

Наконец она обернулась к Байма и взяла что-то из перемётной сумы.

– Ишань, – сказала она, – идём, поможешь мне расколоть лёд.

Пиньмэй бросила недоумённый взгляд на Ишаня, но он лишь молча наклонился и подобрал острый осколок камня.

Вслед за госпожой Мэн дети направились к реке. Лёд у них под ногами был крепок, но с каждым шагом Пиньмэй всё явственней различала под толщей льда плеск воды. Она уже было встревожилась, что лёд тончает, но тут госпожа Мэн остановилась.

– Вот здесь, Ишань, – сказала она, указывая пальцем на место во льду.

Ишань усмехнулся, опустился на колени и вонзил острый камень в ледовую корку. Кр-р-рак! – лёд немедленно раскололся, обнажив чёрные, как чернила, дрожащие волны.

Госпожа Мэн извлекла из рукава золотые палочки для еды и окунула их в воду, словно выуживая пельмени из супа.

– Ага! – воскликнула она и победно взмахнула палочками, в которых был зажат гладкий чёрный камешек.

Да нет, никакой это не камешек, поняла Пиньмэй, вглядевшись. Мидия – вот что было в руках у госпожи Мэн!

– Покажи нам дорогу в Город Яркого Лунного Света! – приказала мидии госпожа Мэн.

Пиньмэй украдкой покосилась на Ишаня. Что она говорит, эта женщина?

– Покажи нам дорогу в Город Яркого Лунного Света, – повторила госпожа Мэн, громче и медленнее.

Мидия не шевельнулась.

– Вот ведь лентяйка, – вздохнула госпожа Мэн и подбросила мидию в воздух. – Просыпайся! Покажи нам дорогу в Город Яркого Лунного Света!

Мидия взвилась в небо – и распушила перья. Это была птица! Она вилась над ними кругами, и её красная грудка была словно алая вышивка по молочно-белому небесному шёлку.

– Ласточка! – задохнулась Пиньмэй. – Мидия превратилась в ласточку!

Госпожа Мэн уже повернула назад к дороге, Ишань послушно плёлся за ней, смешно разинув рот и задрав голову к небу. Но Пиньмэй всё стояла, разглядывая госпожу Мэн, которая на фоне белизны неба и льда походила на ожившую картину.

Глава 19

В темнице было зябко, но холод не был нестерпимым. Толстые земляные стены защищали узников от мороза. Однако единственным источником света был факел, оставленный стражником. Ама не знала, сколько времени прошло, – несколько дней? несколько недель?

– А знаете, я слышал о вас много разных историй, – сказал каменотёс, слегка усмехнувшись. – Сказки о Сказительнице! Забавно, правда?

– Что же вы слышали? – спросила Ама.

– О, много чего, – ответил каменотёс. – И каждая новая история была чудеснее предыдущей. Говорили, что ещё маленькой девочкой вы принесли своим родителям драконову жемчужину, а позже предсказали разрушение первой Столицы. Говорили, вы водите знакомство с бессмертными и с драконами…

– Каждый раз, когда историю рассказывают, она немножко меняется, – сказала Ама. – Истории обо мне – не исключение.

– Говорили, что вас почитают князья и что вас даже приглашали жить в Императорский дворец, но вы отказались, – продолжал каменотёс. – Вместо этого вы предпочли жизнь в полном уединении на Бесконечной горе.

– Не в уединении, – поправила Ама. – У меня есть внучка.

– Вот как, – хитро прищурился каменотёс. – Значит, против всего остального возражений нет?

Ама внезапно рассмеялась, оценив уловку товарища по несчастью.

– Давайте-ка я расскажу вам историю, – сказала она.

История о раскрашенных львиных глазах

Жила-была девочка, которая дружила с драконом. Они души друг в друге не чаяли, и можете себе представить, как горевали оба в тот день, когда дракон сказал девочке, что им придётся расстаться.

– Небеса дали мне поручение, – объяснил он. – Я буду помогать Лазурному Дракону приносить на землю весну. Это большая честь. Но как только я приступлю, я стану незримым для простых смертных. Мы с тобой никогда больше не увидимся.

Понимая, какая удача выпала другу, девочка попыталась улыбнуться, однако не сумела скрыть своего огорчения.

– Я всегда оберегал тебя, – печально сказал дракон, – а теперь больше не смогу за тобой присматривать. Поэтому я заглянул в Книгу Судьбы и узнал твоё будущее.

– Но ведь так нельзя! – ахнула девочка.

– Пришлось, – вздохнул дракон. – Я не смог бы покинуть тебя, не узнав, что тебя ждёт.

– Тогда не рассказывай мне! – воскликнула девочка, зажимая уши. – Мне нельзя этого знать!

Дракон своими лапами осторожно развёл девочкины руки в стороны.

– Одну вещь я обязан тебе сказать. Настанет день, который принесёт тебе одновременно самую большую радость и самое большое горе в твоей жизни. И когда это произойдёт, следи за каменными львами в своём городе. Когда у этих львов покраснеют глаза, немедля садись в лодку и отправляйся к ближайшему острову. Там ты найдёшь Железный Стержень.

– Железный Стержень? – удивилась девочка. – Но ведь он на Морском Дне? На нём держатся воды океана.

– Не беспокойся, – сказал дракон, – мне разрешили на время дать его тебе.

– Мне? – переспросила девочка.

– Да, – подтвердил дракон. – Так вот, когда ты найдёшь Железный Стержень, вцепись в него изо всех сил и не отпускай, пока всё не утихнет.

– Что не утихнет? – не поняла девочка.

– Твой город будет разрушен, – объяснил дракон. – Это не связано с тобой, но важно, чтобы тебя в это время там не было. Когда всё кончится, брось Железный Стержень обратно в море.

– Бросить Железный Стержень… Но он же, наверное, огромный! Я его и поднять-то не смогу!

– Железный Стержень изменчив, – сказал дракон, – он становится таким, каким нужно. Иногда, когда дочери Морского Царя придёт охота заняться вышиванием, он даже превращается в иголку. Но сейчас речь не о том. Поняла ли ты всё остальное, что я сказал?

Девочка кивнула.

– Запомни всё это накрепко, – сказал дракон.

Душистый запах соснового леса окутывал их. Дракон ещё раз пристально посмотрел на девочку.

– Я никогда тебя не забуду, – сказал он, взмыл ввысь и скрылся вдали. Девочка посмотрела ему вслед, но ничего не увидела из-за слёз.

Прошло много лет, и, хотя она всегда помнила дракона, его предостережение поблёкло в её памяти и уже не казалось ей таким важным. Она выросла, вышла замуж, родила дочку и была вполне счастлива. Жизнь была к ней милостива, её уважали и почитали, но самой большой радостью была для неё дочь. Поэтому, когда женщина овдовела, она, хоть это и не было принято, переехала в город, к дочке, которая только что вышла замуж.

Женщина была уже немолода, и городская жизнь не пришлась ей по нраву. Город казался ей бессердечным: продавцы ожесточённо торговались и ни за что не шли на уступки, хозяева были черствы и грубы со своими слугами, а когда она пыталась с ними спорить, все называли её наивной. Однако в целом жилось ей неплохо и в доме царил лад.

Тем временем её дочери пришла пора разрешаться от бремени, и она родила прекрасную девочку – но не перенесла родов и умерла. Старая женщина взяла на руки новорождённую внучку, обливаясь слезами радости и скорби; так и вышло, что первым омовением младенца стало купание в слезах любви и утраты. Ибо самый счастливый день, день рождения любимой внучки, стал для женщины и самым несчастным днём – как и предсказал дракон.

И, вспомнив его слова, женщина стала наблюдать за городскими каменными львами. Она беспокоилась о горожанах, она предупреждала всех и каждого, кто готов был её слушать: «Когда у львов покраснеют глаза, город будет разрушен». Да только никто ей не верил. Со временем она стала посмешищем, все показывали на неё пальцами и потешались. Растерянный зять, то увещевая, то прикрикивая, уговаривал её прекратить, но женщина не слушалась и стояла на своём.

И вот однажды, хотя весь город и так смеялся над ней, один злой человек решил пойти ещё дальше и сыграть с ней злую шутку. Когда она в очередной раз подошла к каменным львам, он достал припасённую заранее банку с красной краской и принялся плескать в львиные глаза.

– Видишь? – издевался он. – А-а-а, они красные! Город будет разрушен? Какой ужас! Что нам теперь делать, куда бежать?

Женщина оцепенела и долго стояла молча. Потом развернулась, бросилась домой, схватила собранную заранее сумку и принялась умолять зятя бежать из города вместе с ней. Зять, уже слышавший о происшествии, вышел из себя. Он кричал, что слишком долго терпел этот позор, жалеет, что женился на её дочери, и не желает больше видеть в своём доме ни тёщу, ни ребёнка. И женщина, прижимая к груди младенца, отправилась на берег моря.

Ближайший остров оказался всего-навсего гигантской скалой, на которой виднелось крошечное зелёное пятнышко. Приближаясь к нему на лодке, женщина плеском вёсел распугала птиц, они чёрной тучей взметнулись вверх, и стало видно, что в самом центре голой скалы растёт странное дерево – совершенно прямое и без ветвей. Подплыв ближе, она обнаружила, что ствол у него из металла. Это был Железный Стержень.

Как только пальцы женщины коснулись холодного металла, остров под ней задрожал и зарокотал. Она быстро обхватила одной рукой Железный Стержень, а другой крепче прижала к груди малышку.

И она успела вовремя. Ещё чуть-чуть – и было бы поздно. Рокот перерос в рёв – как будто все драконы разом содрогнулись, увидев кошмарный сон, – и море встало на дыбы. Гигантские волны обрушились на женщину, заглушив её отчаянный крик. Она ещё теснее прильнула к Железному Стержню и притиснула к себе крошечную внучку, а та смотрела на неё снизу вверх взглядом мудрым и древним, как горы.

Но взгляд её бабушки был прикован к берегу. Даже издали, с острова, было видно, что земля вздыбилась, устремляясь к небу, а огромные дома и дворцы рассыпаются, как песок. Сквозь оглушительный грохот гибнущих зданий доносились крики и вопли. Женщина закрыла глаза, лицо её было залито солёной влагой – и это были не только брызги океана.

Наконец – казалось, прошли долгие часы – грохот начал стихать, и женщина подняла голову. Малышка захныкала. Её бабушка медленно, осторожно отпустила Железный Стержень.

Как только она убрала руку, стержень начал уменьшаться. Он делался всё меньше и меньше, пока не стал размером с травинку. Женщина наклонилась и увидела, что Железный Стержень превратился в иголку, тончайшую и изящную. Она взяла иголку и молча бросила в море. Волна поднялась и подхватила иголку, и в тот же миг другая волна подтолкнула лодочку прямо к острову.

Женщина с внучкой вернулись в город. Если, конечно, это место можно было так назвать – ведь, как и предрекал дракон, город был разрушен. Те немногие, кому удалось выжить, упали ей в ноги. «Прости нас, – рыдали они. – Прости, что мы тебе не верили». Женщина плакала вместе с ними. В правоте своей она не находила утешения: ведь её зять, муж покойной дочери, тоже был мёртв.

Похоронив его, женщина покинула город. Жители теперь видели в ней пророчицу или ведунью, а она-то знала, что она ни то ни другое. Ей хотелось одного: растить внучку, это крошечное драгоценное создание, как можно дальше от опасности. И тогда она вспомнила одну гору, на которую поднималась в юности.

– Да! – сказала она малышке, которую держала в объятиях. – Вот где нам ничто не будет угрожать.

И они направились к этой горе, и там, в вышине, где гора говорит с луной, старая женщина обрела мир и утешение. Ибо внучка росла в радости и покое, надёжно укрытая от бед, и бабушка хотела только одного – чтобы это никогда не кончалось.

– И это не кончилось? – спросил каменотёс, глядя на Аму проницательно и в то же время сочувственно.

– Сказка всего не расскажет, – сказала Ама, и он увидел, что плечи её поникли, а в глазах мелькнула тревога.

– Не согласен, – сказал он, коснувшись её руки. – Я считаю, что сказки говорят всё.

Глава 20

Как это могло с ней случиться? Ведь её дыхание с корнем вырывало из земли деревья, её сила держала саму землю! Она – Чёрная Черепаха Зимы! Небеса и море поклонялись ей, самой могущественной, несокрушимой!

Но сейчас она ощущала спиной всю силу и тяжесть огромного… огромного чего? Что это прижимает её к земле, давит с такой силой, что она не может шелохнуться? Что это, такое тяжёлое, что даже она, великая Чёрная Черепаха, сильнейшее из созданий, не может его поднять?

Она растопырила лапы, цепляясь за пустоту, вытянула шею и разинула пасть, угрожая невидимому врагу, но от её дыхания лишь по собственному её панцирю разбегался ледяной узор.

Она снова попыталась встать, но только глубже проваливалась в скользкое и гладкое, словно в шёлковую подушку.

Кто посмел так с ней поступить? Кто дерзнул нанести ей такое оскорбление? Кто может быть настолько глуп, высокомерен, подл, настолько безумен?

Не зверь. Не бессмертный. Только человек.

Неужели этот человек не знает, что Чёрная Черепаха вечна? О, он за всё заплатит, этот человек! Он заплатит дорогой ценой, он будет платить бесконечно, он пожалеет, что по его вине Чёрная Черепаха Зимы стала такой… такой…

Беспомощной.

Глава 21

Байма галопом влетел во врата Города Яркого Лунного Света. С такой спутницей, как госпожа Мэн, они легко нашли ночлег, а потом весь день провели в пути. Вокруг завывал ветер, мела метель, снег облеплял деревья и лица, так что даже Байма приободрился, когда вдали показались и стали разрастаться очертания города. Над городом горой возвышался дворец, на его многоярусных крышах тяжёлыми облаками лежал снег. Под ликующий вопль Ишаня Байма ворвался в город.

У каменных львов, восседавших по обе стороны от городских ворот, выросли снежные бороды и гривы. Когда конь с седоками промчался мимо них, львы улыбнулись. Кроме львов, в этом городе не улыбался никто. Горожане просто таращились на них то ли с ужасом, то ли с изумлением – Пиньмэй не могла различить.

Люди молча отпрыгивали в стороны, уступая им путь, так что госпоже Мэн даже не приходилось придерживать коня. Простые каменные дома и белый снег сливались в сплошное серое пятно, цоканье подков Байма по чёрной булыжной мостовой походило на звон монет. Впереди показалась тёмно-красная стена, которой не было видно конца и края. Это, должно быть, та самая стена вокруг дворца, подумала Пиньмэй, вспоминая рассказы Амы. Это Внутренний Город, а всё остальное – Внешний Город. Город в городе.

– Город-крепость для князя Яркого Лунного Света, Великая Стена для императора, – язвительно проговорил Ишань. – Да эти правители просто жить не могут без стен!

– Стоять! – раздался вдруг повелительный голос, грубый и хриплый.

Госпожа Мэн дёрнула за поводья, приказывая коню остановиться, и Пиньмэй, повернув голову, увидела двух стражников по обе стороны ворот Внутреннего Города. Как она не заметила их прежде?

– Я желаю видеть князя, – надменно, точно императрица, произнесла госпожа Мэн. Пиньмэй краешком глаза заметила, как госпожа Мэн ткнула Ишаня локтем в бок, чтобы помалкивал.

– Князь никого не принимает, – ответил стражник. Хотя он, должно быть, служил князю, на шлеме у него красовалась эмблема самого императора – оскаленная морда тигра, и металл шлема уже слегка позеленел.

– Меня – примет, – парировала госпожа Мэн. Она откинула капюшон и посмотрела стражнику прямо в глаза, водопадом обрушив на него всю силу своей красоты и благородства. Вид у стражника сразу сделался растерянный и испуганный, и Пиньмэй вдруг поняла, что кто угодно, даже самый неустрашимый герой, может отступить перед женской красотой.

– Э-э-э… ну… – запинаясь, пробормотал стражник.

– Нам запрещено впускать во Внутренний Город кого бы то ни было, – вмешался второй стражник.

Госпожа Мэн перевела взгляд на него и вскинула голову. Волосы окутали её чёрным облаком, на котором крошечными алмазами искрились снежинки.

– Я – не кто бы то ни было, – сказала она с поистине императорским величием.

– Конечно нет, то есть да… – смешался второй. – Просто… просто князь…

– …придёт в ярость, когда узнает, что меня задержали, да ещё так грубо, – продолжила госпожа Мэн. Голос её завораживал, точно океанские волны. – Может быть, вам лучше меня пропустить?

Стражники сконфуженно переглянулись.

И тут на них стремительно налетело что-то маленькое и тёмное. Ласточка! Она била крыльями, сердито щебетала и стучала клювом по шлемам. Пиньмэй удивлённо вскрикнула, но этот звук затерялся среди криков стражников и лязганья их доспехов. Оба они неуклюже махали руками, напоминая крабов, которых вот-вот бросят в котёл с кипятком.

Госпожа Мэн не теряла времени даром. Она пришпорила Байма, что-то кратко ему приказала, и он стрелой пронёсся сквозь ворота во Внутренний Город.

Глава 22

Смех Ишаня эхом разлетелся по пустому внутреннему двору княжеского дворца. Пиньмэй, обернувшись, вытянула шею, чтобы поглядеть, нет ли за ними погони, но увидела только снежный вихрь. Наверное, стражники решили, что это был сон.

Миновав следующий двор, Байма перешёл на шаг, и госпожа Мэн посмотрела в небо. Ишань и Пиньмэй проследили за её взглядом. Над ними вилась кругами крошечная чёрная точка.

– Спасибо, – сказала госпожа Мэн ласточке. – А теперь проводи нас, пожалуйста, к князю.

Ласточка указала им путь в ещё один пустынный двор, потом по горбатому каменному мосту того же цвета, что и замёрзшая вода под ним. Поступь Байма отдавалась гулким печальным эхом. Когда ласточка подлетела к резной красной двери, они услышали звук, который ни с чем не спутать, – звук рыданий. Спешившись, госпожа Мэн помедлила в нерешительности, потом всё же толкнула дверь.

Они оказались в тронном зале. И хотя ветер остался снаружи, теплее почти не стало. Из тянущихся вдоль стены окон струился холодный белый свет, отчего все, кто был внутри, походили на фигуры из театра теней. Женщины с каменными лицами под руки выводили из зала заплаканную княгиню, а князь неподвижно сидел на троне и вглядывался в какой-то листок бумаги.

Однако, заслышав скрип двери, он поднял голову. Удивление на его лице сменилось узнаванием, растопившим лёд.

– Мэн Хай! – воскликнул князь. Он встал, протянул руки к госпоже Мэн, почтительно склонившейся перед ним, и помог ей выпрямиться. – Что ты здесь делаешь?

– Каэ Цзяэ, – назвала князя по имени госпожа Мэн и сжала его руки, приветствуя. Она бросила взгляд на струящиеся шёлковые одеяния уходящих женщин. – Что огорчило княгиню?

– Мы только что получили плохие вести. Император забрал всех мужчин из деревни к северу отсюда, а у нас там… – Князь поколебался, огляделся и, понизив голос, закончил: – …друзья.

И, должно быть, очень близкие, подумала Пиньмэй. Ей было неловко слушать их разговор – но как иначе уловить удобный момент, чтобы спросить про драконову жемчужину? Она прикусила губу и вопросительно глянула на Ишаня, который, как и она, стоял на коленях, низко склонившись перед князем. Ишань в ответ пожал плечами. О них забыли, они оставались незамеченными, но сейчас явно было не время перебивать.

– Но это неважно, – продолжал князь, и лицо его приобрело тревожное выражение. – Тебе нельзя здесь находиться, Мэн Хай, тебе немедля нужно уйти!

– Уйти? – повторила госпожа Мэн. – Нет, я не могу уйти, пока не узнаю, что случилось с Ваном. Расскажи мне, как он умер.

– Умер? – изумился князь. – Я думал, император забрал его на работы к Великой Стене…

– К Великой Стене? – Теперь потрясённо ахнула госпожа Мэн. – Но почему Ван должен был строить стену?

– Ты разве не получила моего письма? – спросил князь.

Госпожа Мэн покачала головой. Князь снова огляделся, убедился, что в зале нет никого, кроме них, и поманил её поближе.

– Твой муж был прав, когда предостерегал меня перед встречей князей, – прошептал он пылко. – Он сказал, что князю Тигру нельзя доверять, и настоял на том, чтобы пойти вместо меня. Встреча оказалась ловушкой. Все остальных князей убили. Тигр назначил князьями своих людей, убил старого императора, захватил его трон и присвоил себе всю власть.

– А Ван? Что случилось с Ваном? – настаивала госпожа Мэн.

– Ван не был убит, – ответил князь. – Уже замахнувшись на него, Тигр по неведомой причине опустил меч, схватил твоего мужа за ворот и разорвал на нём рубашку. Затем выдрал из неё клок, злорадно расхохотался, швырнул Вана на землю и приказал своим людям увести его прочь.

– Разорвал рубашку… – прошептала госпожа Мэн, и Пиньмэй вспомнила о рубашке с драконом, которую госпожа Мэн сшила своему супругу. Значит, эта рубашка всё же его не уберегла…

– А затем, вскоре, Тигр сделался непобедимым, – сердито продолжал князь. – Он и прежде яростно сражался, но тут вдруг мечи стали отскакивать от него, и он с лёгкостью расшвыривал деревья…

– И мальчиков, – мрачным шёпотом добавил Ишань, обращаясь к Пиньмэй.

Она вздрогнула. Неужели и Ама сейчас в лапах у этого императора, который, судя по рассказам, и на человека-то не похож? Пиньмэй накрыла ладонью браслет Амы, словно пытаясь его спрятать.

– Теперь, когда он стал императором, даже горы рассекла кровавая рана – эта его красная стена, – продолжал князь, то ли не услышав Ишаня, то ли сделав вид, что не слышит. – Люди строят её, изнывая от непосильного труда, и твой муж среди них.

– Тогда я иду к этой стене, – решительно сказала госпожа Мэн. – Живого или мёртвого, но я его разыщу.

– Иди куда считаешь нужным, – сказал князь, – и поторопись! Тебе и твоим юным друзьям опасно тут находиться, Мэн Хай.

– Но мы только что пришли! – возразил Ишань, возмущённо вскинув голову. Пиньмэй тоже нахмурилась. Они ведь ещё не успели расспросить про драконову жемчужину!

Князь впервые удостоил их взглядом, и возмущение Пиньмэй сменилось удивлением. Лицо у князя было бледное, бескровное, под глазами лежали тёмные круги, словно нарисованные дымом. Он больше походил на призрака, чем на князя.

– Вы не понимаете, – сказал он. – Здесь нет места ни детям, ни друзьям. Император…

Дверь распахнулась, и в тронный зал вместе с порывом обжигающе холодного ветра влетела служанка.

– Император уже здесь! – воскликнула она, подбежав к князю.

Глава 23

– Где? – быстро спросил князь.

– У ворот, – тяжело дыша, ответила девушка. – Должно быть, уже идёт по первому двору.

– Янна, – обратился к ней князь, – скорее уведи госпожу Мэн и этих детей в Зал Далёких Облаков, чтобы ни император, ни его люди их не заметили. Это мои друзья, их нужно спрятать – до тех пор, пока…

Янна, на вид немногим старше Пиньмэй, по-взрослому понимающе кивнула. Пиньмэй то и дело переводила растерянный взгляд с князя на Янну, чувствуя себя словно мышка, заблудившаяся в снегу. Но увидев, что госпожа Мэн и Ишань разом встали, она торопливо последовала их примеру, и князь повёл их к выходу в дальнем конце зала.

– Проведи их Длинной Галереей; император пойдёт другой дорóгой, – велел князь девушке и обернулся к госпоже Мэн и детям: – Янна позаботится, чтобы вы удобно устроились и ни в чём не нуждались. Я дам вам знать, когда опасность минует и можно будет отправляться в путь. А сейчас идите за Янной, скорее! – И, когда они повернулись уходить, крикнул вдогонку: – Янна, не забудь предупредить их о западной стороне!

Девушка кивнула и пропустила их вперёд, чуть подтолкнув в спины. Они торопливо шагали по залам дворца к другому выходу; одежды госпожи Мэн струились за ней шелковистым водопадом. Затем, к удивлению Пиньмэй, Янна вывела их в сад, в крытый извилистый проход. В тёплую погоду неспешная прогулка по этой изысканно украшенной галерее была бы, наверное, подлинным наслаждением. Но сейчас, под пронизывающим ветром, когда всё вокруг было заметено снегом, бесконечные извивы и повороты утомляли, и беглецы то и дело поскальзывались на льду. Мысли Пиньмэй так же змеились, как Длинная Галерея. Император здесь, а это значит… это значит, что и Ама тоже здесь?!

– А о чём князь велел тебе нас предупредить? – спросил запыхавшийся Ишань, стараясь не отставать от Янны с её лёгкой стремительной походкой. – Что-то там про западную сторону?

Янна чуть замедлила шаг и оглянулась. Дорожка позади них извивалась, точно хребет дракона.

– Кажется, мы отошли на безопасное расстояние, – сказала она и остановилась. – Так что лучше я всё скажу вам прямо сейчас, потому что это важно.

Госпожа Мэн облегчённо вздохнула, радуясь передышке, Пиньмэй и Ишань выжидательно смотрели на Янну.

– Мы сейчас в Длинной Галерее, – начала Янна объяснять медленно и чётко, словно малым детям. – Она делит дворцовый сад на две половины – граница между ними, правда, получается волнистая, но всё же их две.

– По-моему, это и так ясно. – Хотя Ишань и тяжело дышал, к нему уже вернулась обычная насмешливость. Пиньмэй толкнула его локтем в бок.

– Это – восточная сторона, – продолжала Янна, словно не услышав Ишаня, и показала налево. – А это – западная, – и она махнула рукой направо.

Пиньмэй проследила за её рукой. Между правой и левой сторонами сада она не обнаружила особой разницы.

– И что? – спросил Ишань.

– А то, что, когда император здесь, всем строго-настрого запрещено находиться к западу от Длинной Галереи, – сказала Янна, для верности возвысив голос. – Ни за что, никогда не переходите на западную сторону.

– Но почему? – продолжал допытываться Ишань. – Что случится, если перейти?

– Что случится? – фыркнула Янна. – Вас убьют, только и всего! Император провозгласил: если в то время, когда он находится здесь, на западной стороне будет обнаружен хоть один человек, то и сам этот человек, и его семья будут преданы смерти. Так что не пересекайте эту линию. Теперь поняли?

Пиньмэй снова посмотрела на западную сторону. Сад справа от них был укрыт толстым слоем снега, блестевшего на морозе, точно алмазы, однако в этом зрелище не было ничего необычного.

– Нет, я не поняла, – сказала госпожа Мэн, недоумённо нахмурившись. – Западная сторона, восточная… Какая разница? Почему это так важно?

– Потому что это важно для императора, – отрезала Янна и повернулась, чтобы вести их дальше. – И пока он здесь, всё остальное неважно.

Глава 24

Ишань спрашивал что-то ещё, но Янна делала вид, что не слышит, и неслась вперёд, хотя уже и не так стремительно, как раньше. Зато мысли Пиньмэй по-прежнему мчались наперегонки. Восточная сторона, западная сторона… Что всё это значит? И не связано ли это с Амой? Если Ама и вправду здесь, как им её разыскать? Пиньмэй подняла взгляд, пытаясь отвлечься и успокоиться.

И тут она заметила, что потолки и балки Длинной Галереи расписаны сотнями картин – сцен из разных историй. Вот Лунный Старец со своим мешочком, полным красных нитей судьбы, вот Дух Горы крепко держит луну… Пиньмэй узнавала их всех.

Янна проследила за её взглядом.

– В Длинной Галерее, – сказала она, – можно увидеть все самые главные легенды. Говорят, новая картина появляется здесь ещё до того, как произойдет сама история!

– Что же это за волшебство? – восхитилась госпожа Мэн, разглядывая потолок.

– Уж не знаю, верить или нет, – сказала Янна, жестом поторапливая их, – но говорят, что все эти картины написал больше сотни лет назад один великий живописец, мастер Чэнь. И что у него была волшебная то ли кисть, то ли тушечница… или что-то вроде того. А однажды он даже нарисовал дракона так похоже, что тот ожил!

– И этот дракон небось тоже тут есть? – поддел её Ишань.

– Да, – шепнула Пиньмэй. Она ещё раньше заметила картину, на которой красный дракон взлетал с белого листа бумаги.

– Может, да, а может, и нет, – ответила Янна, не расслышав тихого голоса Пиньмэй. – Чтобы разобраться, кто да что тут есть, надо знать тысячи тысяч историй. Я эти картины каждый день вижу, а ни одной не узнаю́.

– Ни одной? – голос Пиньмэй от изумления прозвучал громче, чем ей хотелось бы.

Ишань ухмыльнулся.

– Спорим, Пиньмэй знает все эти тысячи тысяч историй? – сказал он.

Янна обернулась к Пиньмэй, которая наверняка покраснела бы от смущения, если бы её щёки и так не были пунцовыми от мороза.

– Это правда? – спросила Янна.

Пиньмэй робко кивнула.

Янна остановилась.

– Можем отдохнуть ещё чутóк, – сказала она и, взмахом руки указав на одну из картин на потолочной балке, спросила у Пиньмэй: – А эту знаешь?

Опять повалил снег; снежинки залетали под навес галереи, исчерчивая пространство серебряными нитями. Однако Пиньмэй без труда разглядела картину. На ней были изображены маленькая девочка и её родители. Все трое стояли перед князем, в руках у девочки была большая прозрачная чаша, а в ней – золотая рыбка, и рыбка эта улыбалась.

– Это история о девочке, которая наполнила радостью сердце князя, – сказала Пиньмэй.

– Придётся тебе рассказать её нам, – сказала Янна с лукавой улыбкой. Эта улыбка так ей шла, что Пиньмэй догадалась: вся серьёзность Янны напускная и даётся девушке ох как нелегко. – Сумеешь?

– Конечно сумеет, – заверил Ишань, и госпожа Мэн кивнула в знак согласия.

Все трое смотрели на Пиньмэй: Янна – недоверчиво, госпожа Мэн – подбадривающе, Ишань – с вызовом. Пиньмэй поколебалась. Потом потрогала пальцем твёрдый и гладкий браслет Амы у себя на запястье. Потом глубоко вдохнула, а когда выдохнула, изо рта у неё вырвалось облачко пара, извивающееся, как хвост дракона, и растаяло в воздухе. И Пиньмэй повела свой рассказ.

Когда первый князь Города Яркого Лунного Света пришёл к власти, люди не питали добрых чувств к новому правителю. Предыдущий измучил их непомерными налогами и жестокими карами, и никто уже не смел надеяться на лучшее. Поэтому, когда прошёл слух, что новый князь собирается проехаться по окрестностям, все затрепетали.

– Хочет поглядеть, не поднять ли нам ещё налоги! – стонала одна женщина.

– Он подгребёт под себя всё, что увидит! – вторила ей другая.

Жители в панике кинулись прятать всё самое ценное. Золотые слитки, палочки для еды, выточенные из слоновой кости, даже боевые сверчки – всё это было отправлено в тайники, в самые укромные места. Всё, что было дорого и мило сердцу, убирали с глаз долой.

У одной девочки было необычное сокровище. Это была рыбка. Но не простая рыбка, а рыбка сказочной красоты, серебристая, как луна, и жизнерадостная, как бабочка весной. Девочка говорила, что нашла её в мусорной куче у богатого дома, когда однажды была в большом городе, но никто ей не верил. И даже когда она показывала на тоненький шрам на плавнике у рыбки и говорила, что сама зашила ей рану, родители велели ей не нести чуши.

Так или иначе, рыбку любила и обожала вся деревня. Все от мала до велика, от карапуза, едва научившегося ходить, до самого согбенного и ворчливого старца, каждый день приходили полюбоваться ею.

– Ах уж эта твоя рыбка, – говорила мама девочки, с улыбкой качая головой. – Она наполняет сердце радостью.

И, конечно, когда разнеслась весть о предстоящем приезде князя, никто не сомневался, что девочка хорошенько спрячет свою рыбку.

– Я помогу тебе надёжно укрыть её от чужих глаз, – предлагал один сосед.

– У меня в саду есть дерево с дуплом, ты можешь спрятать рыбку туда, – говорил другой.

Но девочка лишь качала головой и всё чаще опускалась на колени перед чашей с рыбкой, погружаясь в раздумья.

– Чего же ты медлишь? – торопила её мать. – Если ты не найдёшь укрытия для рыбки, князь её отберёт – ты и глазом моргнуть не успеешь.

– И пускай, – ответила девочка. – Это будет мой ему подарок.

– Что? – изумился отец. – Не говори глупостей. Не нужна князю твоя рыбка. Он заберёт её просто так, из прихоти, а ты лишишься своего сокровища.

– Как ты можешь так говорить! – воскликнула девочка. – Всем нужна радость в сердце, и князю тоже.

Родители переглянулись – и больше о рыбке не было сказано ни слова.

Прибыв в эту деревню, князь впал в уныние от того, какой приём был ему оказан. Он знал, что люди ему не доверяют, но не знал, как завоевать их доверие. Он покорно принял все причитающиеся ему дары, понимая, что добрые пожелания, сопровождающие их, фальшивы, а почтительные поклоны – неискренни. «Не стоило и пытаться, – думал князь, и сердце его полнилось грустью. – Зря я всё это затеял. Сегодня же возвращаюсь во дворец».

– К вам опять пришли, ваше величество, – сказал слуга.

Князь поднял взор, ожидая увидеть очередное семейство, которое деланно улыбается сквозь стиснутые зубы. Однако вместо этого он увидел сверкающую рыбку, которая резвилась в воде. Она выпрыгнула, сделав в воздухе идеальную дугу, чешуйки её блестели и переливались всеми цветами радуги, а потом нырнула, обдав князя весёлым фонтаном брызг.

Князь от всей души расхохотался.

– Вот видите? – сказала девочка, оборачиваясь к матери и отцу. – Я вам говорила!

Князь отёр брызги с лица, не переставая смеяться.

– О чём это ты? – обратился он к девочке, прежде чем родители успели прошипеть своё «ш-ш-ш». – Что ты им говорила?

Мало-помалу, к неудовольствию родителей девочки, ему удалось выспросить у неё, как было дело. Выслушав историю, князь снова промокнул лицо платком, но на сей раз он утирал слёзы, а не рыбкины брызги.

– Ты права, – сказал он девочке, и его глаза, бездонные и чёрные, встретились с её сияющими глазами. – Князю необходимо, чтобы кто-то наполнил его сердце радостью. Спасибо тебе за то, что ты это сделала! Но всё же, – продолжал он, – я никак не могу забрать у тебя твою любимую рыбку. Пусть она останется твоей.

– Ох, нет, – сказала девочка.

– Это наше подношение в знак почтения к вашему величеству, – поспешили подтвердить её родители.

– Это будет несправедливо по отношению к другим жителям, – прошептал на ухо князю советник, – и к тому же нарушит традицию.

– Ах да, верно… – пробормотал князь и опять посмотрел на поблёскивающую рыбку. – Тогда, – обратился он к девочке, – позволь мне сделать подарок рыбке. Я отпущу её в озеро, и там она будет по-прежнему радовать сердца жителей деревни.

– Но как же ваше собственное сердце? – спросила девочка.

– Моё сердце она уже наполнила радостью, – ответил князь, – благодаря тебе!

И у всех жителей деревни, которые видели это и слышали, что-то шевельнулось в сердце. Не слишком ли поспешно, подумали они, мы бросились осуждать этого нового князя? Люди принялись перешёптываться об увиденном и услышанном, и речи их смягчились, и они говорили о князе с теплотой и надеждой, и эти добрые слова сопровождали князя на всём его долгом пути. А путь этот был долгим, потому что князь передумал возвращаться во дворец. Вместо этого он продолжил путешествие и посетил все деревни до единой, чтобы сделаться таким правителем, каким мечтал быть, – ибо рыбка согрела его сердце радостью, а радость придала ему мужества.

– Мне нравится эта история, – сказала госпожа Мэн, когда Пиньмэй закончила свой рассказ. – Тем более что первый князь Города Яркого Лунного Света известен как величайший правитель за всю историю этого города. Все его потомки, и в их числе князь Каэ Цзяэ, глубоко его почитают.

– Жаль, что это всего лишь сказка, – сказала Янна с той же лукавой улыбкой. Прядь её волос, взлохмаченная порывом ветра, плясала среди снежинок. – Но очень хорошая сказка.

Глава 25

Длинная Галерея наконец привела их во внутренний двор, к красивому строению с красными колоннами – весьма величественному, если бы не доносившийся изнутри громкий храп. Янна решительно толкнула резную парадную дверь. Навстречу ей выскочила перепуганная, моргающая спросонья служанка.

– Бока пролёживаешь? – принялась распекать её Янна. – Да как ты смеешь дрыхнуть, когда работы по горло?

Служанка, в чьих волосах уже серебрилась седина, бросилась ей в ноги, лепеча извинения.

Янна покачала головой и вздохнула.

– Эти люди – гости князя, – сказала она непререкаемым тоном. – Они пробудут здесь пару дней, может, больше. Растопи печи и подготовь уютные комнаты.

Служанка, поднявшись на ноги, принялась кивать и кланяться. Янна отпустила её взмахом руки. Служанка подхватила упавшую метлу и метнулась в глубину дома.

– Я ей, может быть, жизнь спасла, – заявила Янна, полуулыбнувшись всё так же лукаво. – Здесь много месяцев кряду никто не жил. Если уснуть, можно замёрзнуть до смерти.

Пиньмэй с любопытством разглядывала Янну. Всего лишь на полголовы выше Ишаня – а гляди-ка, командует слугами, словно уже добрых полвека живёт во дворце.

Будто прочитав мысли Пиньмэй, госпожа Мэн спросила у Янны:

– Давно ли ты здесь? Не часто бывает, чтобы такая юная особа несла на себе такую большую ответственность.

На лице Янны опять заиграла озорная усмешка.

– Как деликатно вы выразили ту мысль, что у меня нос не дорос распоряжаться слугами! Так и есть. Поначалу я работала на кухне.

– Из кухни – да в помощницы князя? – восхитился Ишань. – Вот это взлёт! Но почему ты работала на кухне?

– Мой отец попал в беду – давно, ещё до того, как князь Тигр стал императором. – Янна вздохнула. – Я была счастлива уже тем, что нашла хоть какое-то пристанище.

– Откуда же ты родом? – ласково спросила госпожа Мэн.

– Э-э… из одной деревушки у моря, – замявшись, неопределённо ответила Янна.

– До моря отсюда далеко, – сказала госпожа Мэн. – Долгий же путь тебе пришлось проделать.

– Я скакала верхом на коне, – объяснила Янна, и взгляд её потеплел от воспоминания.

– Должно быть, это был всем коням конь, – заметил Ишань, пристально глядя на Янну. Её лицо сделалось мечтательным, задумчивым.

– Точно, – откликнулась она. – Самый прекрасный, белоснежный… Но сейчас его нет со мной. Да он никогда и не был моим… вот только князю он тоже не принадлежал.

Прекрасный белоснежный конь? – насторожилась Пиньмэй. Звучит похоже на Байма! Неужели… Но тут её раздумья прервал голос госпожи Мэн.

– Князь забрал твоего коня? – спросила госпожа Мэн изумлённо. – Поверить не могу, что Каэ Цзяэ…

– Нет, нет! – Янна быстро-быстро замотала головой. – Не князь Города Яркого Лунного Света. Другой. Император Тигр. Когда он ещё был просто князем. Он хотел забрать коня, но… – Глянув на их недоумевающие лица, она торопливо продолжила: – Так или иначе, я добралась сюда и мне удалось получить работу на дворцовой кухне – мыть посуду, натирать полы…

– Как же ты оказалась помощницей князя? – спросил Ишань.

– Сама вызвалась! – ответила Янна. – Император Тигр забрал всех мужчин на строительство стены, так что тут, во дворце, остались одни только старухи да девушки.

– Но есть же ещё охрана, – возразил Ишань.

– Эти? Князь им не доверяет! – презрительно сказала Янна. – Они всё шпионы императора.

– Император шпионит за князем? Но зачем ему это? – спросил Ишань. – Он мог бы просто убить князя, как убил всех остальных.

– Не может. Князь ему нужен, – сказала Янна.

– Зачем? – хором спросили все, даже Пиньмэй.

– Князь сказал, что вы его друзья, – ответила девушка и, к удивлению Пиньмэй, посмотрела ей прямо в глаза. – Значит, я могу вам доверять?

– Конечно! – воскликнул Ишань, однако Янна дождалась кивка Пиньмэй и только после этого продолжила свою речь.

– Тогда слушайте, – она понизила голос и быстро огляделась по сторонам. – Помните, что я вам сказала про западную сторону? – Она подождала, пока все кивнут. – Когда приезжает император, они с князем удаляются в западную часть сада, а все его охранники должны оставаться на восточной стороне. Там они разбивают свой лагерь.

– Это что же, даже личным охранникам императора запрещено появляться на западной стороне? – спросил Ишань.

– Даже им, – подтвердила Янна. – Никому не разрешается заходить на западную сторону, когда император здесь. Ни слугам, ни охране, никому! Нельзя даже, чтобы туда упала пущенная из лука стрела. Я уже говорила: сунете туда нос – сразу распрощаетесь с жизнью. Не то что человеку – клянусь, даже птичке не сносить головы, если ей вздумается залететь на западную сторону в то время, когда там прогуливается император.

– И часто он сюда наезжает? – спросила госпожа Мэн.

Янна кивнула.

– Но только на одну ночь – ночь полнолуния, – уточнила она. – Наутро он сразу пускается в обратный путь.

– И что, он сейчас здесь? – в голос Ишаня закралось недоверие.

– Ну так сегодня же полнолуние, – пожала плечами Янна. – Та самая пора, когда император и князь выходят в сад, едва взойдёт луна.

– Но зачем? – спросила госпожа Мэн. – Что они там делают?

Янна вновь пожала плечами и повела их пустым коридором к спальням.

– Я однажды задала князю этот вопрос, – сказала она, – а он ответил, что лучше мне этого не знать. Так будет безопаснее, сказал он. Ясно одно: что бы это ни было за дело, его может делать только князь, и для этого он нужен императору. Вот почему никто не имеет права причинить вред князю. Но и у самого князя связаны руки.

– Как это? – спросила госпожа Мэн.

– А так, что этот дворец – всё равно что тюрьма, – объяснила Янна. – Князю запрещено его покидать, и никому нельзя приходить к нему в гости.

– А мы пришли, – возразил Ишань.

Янна нахмурила брови. Потом распахнула дверь спальни и, стоя на пороге, сказала:

– Надеюсь, это не навлечёт на вас беду.

Глава 26

Никогда ещё у Пиньмэй и Ишаня не было такого удивительного ужина. В лакированной шкатулке, которую принесла, ни разу не улыбнувшись, та самая седая служанка, оказались яйца, сваренные в чае, маринованные сливы и холодные полоски жареной курятины, такие ароматные, что Пиньмэй даже испугалась, как бы у неё при всех не потекли слюнки – это было бы так неловко! Но, даже наслаждаясь этими яствами, Пиньмэй не могла отделаться от точившей её мысли: вдруг Ама всё-таки здесь? Как бы это выяснить? Служанка вновь наполнила их чашки золотистым чаем, а Пиньмэй только и мечтала улучить минутку, чтобы поговорить с Ишанем наедине. И когда после ужина госпожа Мэн отправилась готовиться ко сну и увела служанку с собой, Пиньмэй повернулась к Ишаню.

– Ишань, – сказала она с горящими глазами, – если император здесь, то, может быть…

– …Ама? – подхватил Ишань. – Я тоже об этом думал.

– Она вполне может быть здесь! – сказала Пиньмэй; слова так и бурлили у неё на языке, словно горячая каша на огне. – Вдруг император спустился сюда прямиком с нашей горы…

– А по пути заглянул в пару деревень и увёл всех мужчин, – добавил Ишань. – С другой стороны, может быть и так, что он пришёл сюда только с маленьким отрядом самых преданных ему людей, а остальных отправил… куда-то в другое место, и Аму с ними.

Ветер за окном отчаянно взвыл. Пиньмэй и Ишань замолчали. Что, если Ама сейчас в темнице, в полном мраке, совсем одна? Или же дрожит от холода на ветру, под замерзающим на лету снегом? Пиньмэй накрыла ладонью холодный нефритовый браслет у себя на запястье.

– Янна сказала, что солдаты стоят лагерем к востоку от Длинной Галереи, – напомнила Пиньмэй. – Так что если мы просто пойдём по ней, то легко найдём этот лагерь.

– Но чтобы найти Аму, нам придётся прокрасться мимо солдат, – сказал Ишань. – К тому же там не только солдаты императора, но и сам император.

Пиньмэй глянула в окно. Ветви деревьев качнулись на ветру в её сторону, словно костлявые когтистые пальцы, готовые ухватить беззащитного зверька. Она вздрогнула и крепче сжала браслет.

– Император и его люди приходят сюда только на одну ночь, – сказала она. – Если искать Аму – то только сегодня.

Ишань потёр подбородок.

– Значит, когда все уснут, – сказал он, – мы выберемся отсюда и прокрадёмся в лагерь.

Пиньмэй кивнула. Она сняла браслет, угнездила его в ладонях, и холодный камень начал согреваться.

– Только красться нужно будет очень, очень тихо, – предупредил Ишань.

Пиньмэй повернулась к нему, вновь надела браслет и отбросила за спину косу, которая всегда напоминала ей самой длинный мышиный хвостик. Потом сказала:

– Это я могу.

Ишань в ответ понимающе усмехнулся.

Глава 27

– С тех пор как вы появились, они и меня кормят гораздо лучше, – сказал каменотёс, когда дверь темницы с грохотом захлопнулась, и протянул Аме её плошку риса.

– И это называется лучше? – сказала Ама. – Плошечка риса раз в два дня.

– Раньше обо мне вспоминали раз в три-четыре дня, а то и раз в неделю, – сказал каменотёс. – А сейчас ещё и свет оставляют. Это всё благодаря вам.

– Мне? – спросила Ама, выуживая рис из плошки окоченевшими пальцами.

– Конечно, – сказал каменотёс. – Они вас уважают. Но не потому, что думают, будто вы умеете предсказывать будущее или сможете уберечь их от бедствий. Они чтят вас за то, что вы Сказительница.

– Да можно ли этим заслужить уважение таких людей, как они? – спросила Ама.

– Все уважают Сказительницу, – ответил каменотёс. – С вами время пролетает незаметно. Ваши речи переносят нас в места, о которых мы и не мечтали. Вы пробуждаете в сердцах печаль, и радость, и покой. Вы творите великие чудеса.

– Вы мне льстите, – сказала Ама. – Вряд ли это всё обо мне.

Каменотёс рассмеялся.

– Ну а о ком же? Разве не с вами солдаты носятся, как с драгоценностью? Разве не вас часовой укрыл своим плащом?

– Какая же я бессердечная, – сказала Ама. – Вы-то тут мёрзнете куда дольше, чем я. Это вам, а не мне нужно укутаться в плащ.

– Но часовой дал его вам, Сказительница, – возразил каменотёс. – Вы и грейтесь. А мне лучше расскажите ещё одну историю.

– Хорошо, – сказала Ама. – О чём бы вам хотелось послушать?

– Расскажите о чём-нибудь вкусном, – попросил каменотёс. – Хочу вообразить, что я ем не пустой рис, а что-то совсем другое.

Императора Цзу называли Сыном Небес – он и впрямь был в родстве с бессмертной Небесной Царицей-матерью. И хотя родство это было весьма дальним, Царица-мать всё же благоволила к нему и присматривала за ним с небес. А на его шестидесятилетие она явилась сама, собственной персоной. Колесница, запряжённая единорогами, вырвалась из облака и скатилась с небес на землю. Тысячи акробатов, певцов, танцоров и гостей ошеломлённо застыли. Но, хотя звёзды в короне Царицы-матери сверкали ярче, чем все земные светильники, все смотрели не на корону, а на персик, который Царица-мать держала в руке.

– Цзу, – обратилась к императору Царица-мать, – по моим меркам ты недостоин бессмертия, поэтому взамен я дарю тебе этот персик – персик долголетия. Он продлит твою жизнь на девятьсот девяносто девять лет. Надеюсь, что за это время ты сумеешь заслужить бессмертие.

Все смертные, в том числе и император, припали к земле в благоговейном поклоне, так что одному из вельмож Царицы-матери пришлось ткнуть в бок слугу, чтобы тот поднялся на ноги и взял персик. Император заикаясь пролепетал слова благодарности, Царица-мать кивнула ему и окинула одобрительным взглядом море склонённых голов. Затем единороги подались назад, взвились в прыжке – и вся процессия вновь растворилась в облаках.

Несколько секунд император и его гости остолбенело таращились в небеса. Если бы не персик, они, наверное, решили бы, что всё это им приснилось. Однако прекрасный золотистый персик был прямо тут, у них перед глазами, и излучал тёплое сияние. Император, облизываясь, взмахнул рукой, веля принести ему волшебный плод.

Толпа расступилась и, замерев, следила, как дрожащий слуга приближается к императору, торжественно неся на раскрытой ладони персик. Аромат персика струился в воздухе, пьянящий, как вино, и теперь слюнки текли у всех, не только у императора.

Но когда персик был уже на расстоянии вытянутой руки от Цзу, кто-то прорвался сквозь заворожённую толпу и схватил его! На миг все онемели, потом император проревел приказ – и его гвардейцы с гневными криками набросились на вора. Тот упал, но вместе с ним упал и персик – упал и покатился по полу к ногам императора, и все в ужасе увидели, что персик надкушен!

Потому что тот краткий миг, когда все потрясённо застыли, оказался всё же достаточно долог, чтобы злодей успел впиться зубами в персик. Золотая пушистая шкурка была разорвана, и из неровной, со следами зубов, впадинки капал прозрачный сок, сладкий и липкий, – точно хрустальные бусины скатывались по нитке. Итак, первый кусок персика достался не императору.

Разъярённый император приказал подвести вора к нему. Ко всеобщему изумлению, это оказался один магистрат, дальний родственник императора. Обычно император был к нему благосклонен. Но надкушенный персик вмиг всё изменил.

– Как ты посмел кусать мой персик? – взревел император. – Я велю тебя казнить!

– Нижайше прошу меня простить, ваше высочайшее величество, – проговорил магистрат, простираясь ниц перед императором, – но ведь я съел кусок персика долголетия, как же меня казнить? Я же не умру.

– Дурак! – крикнул император. – Ты всего лишь украл у меня несколько лишних лет жизни. Это не значит, что ты стал неуязвимым. Этот кусочек персика может защитить тебя от болезней и старости, но не от смерти.

– А-а, понятно, – сказал магистрат, который вовсе не был дураком, что бы там ни говорил император. – Но ведь Небесная Царица-мать подарила тебе этот персик, чтобы дать тебе время подготовиться и стать достойным бессмертия. Думаешь, ей понравится, если первое, что ты сделаешь, получив персик, – это прикажешь меня казнить?

Император призадумался: в словах магистрата явно был смысл. Он заскрипел зубами с досады. И тут до него дошло, что сам-то он ещё даже не попробовал свой персик – а хорошо было бы съесть его побыстрее, пока не приключилось ещё каких-нибудь неприятностей.

– Не надо казнить, просто уберите его с глаз моих долой! – проворчал он. – И принесите мой персик!

Магистрата прогнали прочь, а император наконец-то заполучил свой персик. Но, наслаждаясь им, он наверняка думал, что персик был бы куда слаще, если бы и самый первый кусочек достался ему.

– Лишние девятьсот девяносто девять лет, говорите? – спросил каменотёс. – Но ведь император Цзу их не прожил. Он был последним императором династии Минь, и его убили солдаты императора Шана.

– Что ж, это только подтверждает, что император Цзу был прав, – ответила Ама. – Персик мог уберечь от старости и болезни – но не от смерти. Да и быть бессмертным не значит быть непобедимым.

– Это верно, – согласился каменотёс. – Интересно, чем кончилась история с тем магистратом. Потом его всё же казнили, как вы думаете?

– Не знаю, – произнесла Ама. – Мне и самой интересно.

– И ещё любопытно, сколько дополнительных лет жизни откусил себе тот магистрат вместе с кусочком персика, – со смехом сказал каменотёс, поднося ко рту плошку с рисом. – Может, он и сейчас жив и горько сожалеет, что не успел куснуть второй раз.

– Может быть, – сухо, без улыбки ответила Ама и тоже принялась за рис.

Глава 28

Ишань и Пиньмэй ступили в Длинную Галерею. Вдалеке виднелась россыпь огней – это горели костры, много костров. Ишань молча указал на них, Пиньмэй кивнула. Как она и думала, найти солдат оказалось нетрудно.

Ветер уже не завывал, словно дикий зверь, а слабо постанывал, но Пиньмэй это не утешало. Ей казалось, что небо просто забылось неспокойным сном и вот-вот проснётся и придёт в ярость.

Они стремглав неслись по галерее, стон ветра заглушал их шаги. Пиньмэй ловила себя на том, что то и дело крутит головой. Западная сторона. Восточная сторона. Никому не разрешается заходить на западную сторону, сказала Янна. Сунете туда нос – сразу распрощаетесь с жизнью. Пиньмэй старалась держаться как можно ближе к восточной стороне.

Поравнявшись с палатками, они свернули в сад и принялись крадучись обходить лагерь по широкой дуге. Когда они подобрались ближе, Ишань поймал взгляд Пиньмэй, помотал головой, и Пиньмэй сникла, словно под тяжкой ношей. Палаток было всего с дюжину, и ни одна из них не напоминала большой шатёр, который сгодился бы для императорской гвардии. Здесь стоял всего-навсего маленький отряд, как и предполагал Ишань. Ну и что, думала Пиньмэй, проверить всё равно надо.

От лунного света и отблеска костров снег сделался таким ярким, словно было утро, а не ночь. Они притаились за одной из палаток. Изнутри доносился солдатский храп, раскатистый, точно рык голодного зверя.

– У её палатки должны стоять часовые, – прошептал Ишань на ухо Пиньмэй.

Она кивнула, и они побежали – короткими перебежками, от палатки к палатке, углубляясь в лагерь. Когда они опять присели за одной из палаток, чтобы перевести дух, Ишань легонько ткнул Пиньмэй локтем и взглядом показал ей на палатку в середине лагеря. Она была больше и выше остальных, и перед ней, привязанный к бочке, развевался императорский флаг. Однако взгляды детей были прикованы не к нему, а к двум часовым.

– Думаешь, Ама там? – прошептала Пиньмэй.

– Пока не проверим – не узнаем, – прошептал он в ответ. – Добежим, спрячемся, и я проберусь внутрь, а ты покараулишь снаружи.

– Но как ты проберёшься внутрь? – спросила Пиньмэй. Даже издалека было видно, что палатка закреплена так прочно, словно вросла в заснеженную землю, и ткань натянута плотно, без единой морщинки.

Ишань запустил руку в сумку – Пиньмэй думала, что он таскает эту сумку на себе просто по привычке, как и она, – и вдруг достал оттуда маленький ножик.

– Прихватил в твоей хижине, – объяснил он с улыбкой. – Просто забыл тебе сказать.

Пиньмэй закатила глаза.

Они огляделись по сторонам – и побежали. Пиньмэй боялась громко дышать. Неужели Ама в той палатке? Неужели они сейчас до неё доберутся? Неужели их никто не схватит?

Они благополучно добежали до палатки и спрятались в её тени, и, похоже, никто их не заметил. Лезвие ножика блеснуло в свете ближнего костра. Пиньмэй смотрела через плечо Ишаня, как он пристраивает остриё к туго натянутой ткани палатки.

Но тут внезапно из ниоткуда вынырнула чья-то рука и схватила его за запястье.

Глава 29

– Ш-ш-ш! – прошептал голос прямо в ухо Пиньмэй.

Пиньмэй сдержала испуганный вскрик и, резко обернувшись, увидела знакомые глаза. Янна!

– Что ты тут делаешь? – сердито прошипел Ишань.

Пиньмэй только молча таращила глаза. Янна была совсем не такой, как днём. Вместо платья служанки на ней была полностью чёрная одежда, а волосы были спрятаны под тугой чёрной повязкой.

– Я? – переспросила Янна, и в её шёпоте послышался смех. – Это вы что здесь делаете? Что вы забыли в командирской палатке?

– В командирской палатке? – Пиньмэй посмотрела на палатку, и неприятный холодок в животе теперь показался ей тяжеленной льдиной. – Мы думали, что это… что там пленники… что император, может быть…

Улыбка сошла с лица Янны.

– Я тоже искала пленников, – сказала она мрачно. – Но они не здесь. Император уже отправил их строить стену.

– А кого ты ищешь? – спросил Ишань. – Отца?

– Нет. – Янна мотнула головой. – Меня послал князь. Я ищу его сына.

– Его сына? – хором переспросили Пиньмэй и Ишань, и Янна поспешно прижала палец к губам.

– Князь отправил его в укрытие в одну деревню к северу отсюда, – сказала она. – И как раз из этой деревни император совсем недавно забрал всех мужчин на стройку.

Так вот почему княгиня плакала, догадалась Пиньмэй. Княжеский сын и люди, прятавшие его, – это, должно быть, и есть те самые «друзья», которых упомянул князь в разговоре с госпожой Мэн. Вот почему у князя было такое бледное лицо и глаза словно у раненого зверя…

– И он послал тебя на поиски? – возмутился Ишань. – Как это низко!

– Нет, это я сама придумала. – Янна расправила плечи, чтобы казаться выше. – Но вряд ли я бы осмелилась это предложить, если бы не ты.

– Я? – удивился Ишань.

– Да не ты, – усмехнулась Янна и повернулась к Пиньмэй. – Ты!

– Я? – Пиньмэй удивилась не меньше, чем её друг.

– Это всё из-за твоей сказки, – сказала Янна. – Я задумалась о ней и поняла, что мне стыдно. Я ведь служила князю, надеясь, что в один прекрасный день он поможет моему отцу, однако мне ни разу не пришло в голову, что я и сама могла бы помочь князю. А когда я услышала твою историю, меня словно осенило: ведь князь беспокоится о сыне точно так же, как я об отце!

– И поэтому ты вызвалась пробраться среди ночи в военный лагерь? – Ишань покачал головой.

– Я, по крайней мере, замаскировалась, и меня так просто не заметишь! – не осталась в долгу Янна. – А вот твою шапку видно даже с закрытыми глазами. К тому же если б не я, ты сейчас наступил бы на командира.

– Тише! – попыталась предостеречь её Пиньмэй.

Но было поздно.

Лезвие меча с треском вспороло изнутри ткань палатки, а заодно ночную тишь, окутывавшую лагерь, и командирский голос рявкнул:

– Кто здесь?

Глава 30

– Сюда! – Янна затащила их за какую-то каменную статую. Лагерь ожил и пришёл в движение, отовсюду сбегались солдаты, толпа вспухала на глазах, словно нарыв.

– Сейчас я их отвлеку, – сказала Янна, – уведу к главному дворцу. Выждите немножко и бегите в другую сторону. Разбудите ту госпожу, вашу спутницу, и бегите прочь. Вам нужно как можно быстрее выбраться из Города Яркого Лунного Света, пока император не узнал, что вы тут, – а узна́ет он быстро.

– Ты хочешь увести их за собой? – ужаснулась Пиньмэй. – Янна! Тебе нельзя!

– Обо мне не беспокойтесь, – сказала Янна. – Едва они выяснят, что тут были чужие, с меня сразу снимутся все подозрения. Мне только нужно найти место, чтобы переодеться.

– Н-но… – Пиньмэй запнулась, ища слова. Она посмотрела на Ишаня, который почему-то молчал. – Но ведь…

– Главное – не переходить на западную сторону, – продолжала Янна. – Что бы ни случилось, оставайтесь по эту сторону галереи!

Выкрики в лагере уже сливались в гул. Все трое переглянулись.

– Ну, берегите себя, – сказала Янна с прежней лукавой усмешкой. Она посмотрела в глаза Пиньмэй, и та вдруг поняла, что это взгляд друга. – Смотри не забудь вставить меня в какую-нибудь свою историю!

И Янна побежала.

Пиньмэй слышала её пронзительный крик и видела, как солдаты, точно волки за зайцем, погнались за одинокой бегущей фигуркой.

– Она не пропадёт, – сказал Ишань. – Она права, это мы в опасности, а не она. Надо убираться отсюда.

Он снял шапку и затолкал в сумку. Пиньмэй глубоко вдохнула – и они побежали.

Снег на нерасчищенной земле приглушал их шаги, но ничто не могло приглушить стук сердца Пиньмэй. Они миновали палатку. За ней другую. Пиньмэй уже видела Длинную Галерею и навес над ней.

– Вон они! – пронзительный крик рассёк ночной воздух и вонзился в грудь Пиньмэй. – Сюда!

Крики и топот приближались. До Длинной Галереи – считанные шаги, но что потом? Как вернуться во дворец? Пиньмэй бежала что было сил, скользя и спотыкаясь. Быстрей, твердила она себе, быстрей.

Но грозный гул позади нарастал неотвратимо, словно ураган. Ишань обернулся посмотреть, как там Пиньмэй, но увидел у неё за спиной такое, что глаза его округлились. Солдаты совсем близко!

Они были словно стая бешеных псов: факелы их сверкали, будто злобные глаза, мечи блестели, как клыки.

– А ну сюда, щенки! – с отвращением прошипел один и прыгнул на них, но рука его ухватила лишь холодный ветер. С досады он зарычал, и отряд у него за спиной подхватил его рычание, точно стая голодных хищников. Он бросился снова и на этот раз успел сцапать Пиньмэй за рукав. Она рванулась изо всех сил, но он только злорадно расхохотался.

– Нет, не уйдёшь! – сказал он голосом, который можно было бы назвать насмешливым, не будь он таким зловещим, и потянул Пиньмэй к себе.

Она закричала…

…и почувствовала, что Ишань тоже тянет её к себе! Он рванул её из рук солдата с такой силой, что Пиньмэй упала. Подняв взгляд, она увидела, что Ишань стоит над ней, словно скала, ограждая её от толпы солдат.

– Ишань! – прохрипела она, поднимаясь на ноги, и дёрнула его за руку. – Идём!

Он уступил и сделал несколько шагов, но с такой неохотой, что она наконец подняла голову и проследила за его взглядом. И тоже застыла на месте.

Солдаты больше не преследовали их! Они стояли, вытянувшись в шеренгу, вдоль Длинной Галереи, пламя факелов дрожало. Чего они ждут? Почему замерли?

И тут Пиньмэй осознала, что смотрит на солдат через колонны Длинной Галереи. Значит, они с Ишанем пересекли линию! Они на западной стороне!

Глава 31

– Мы не на той стороне, – прошептала она Ишаню.

Они глянули на солдат. Те резко стихли, и в молчании их было что-то жутковатое. За первой шеренгой солдат уже выросла вторая, но никто не осмеливался пересечь проход. Они просто стояли не шевелясь и молча смотрели на детей.

– Нам нельзя здесь быть! – горячо зашептала Пиньмэй. – Янна же говорила…

– Поздно, – хмуро сказал Ишань. По его взгляду было видно, что и он напуган. – Что будем делать?

Мрачные лица солдат, неотрывно на них глядящих, казались Пиньмэй даже страшнее, чем погоня. Эти солдаты смотрели так, словно они с Ишанем – призраки.

– Пойдём куда-нибудь, – сказала она, – я не могу видеть, как они на нас смотрят.

Ишань кивнул. Они повернулись и по узкой извилистой дорожке, укрытой кронами деревьев, поспешили в глубь сада, чтобы уйти от взглядов солдат. Петляющую дорожку освещали круглые фонари, похожие на полную луну, светившую сквозь ветви. В чёрном небе сверкали созвездия. Одна звезда упала, пролетев по небу серебряной ниточкой.

– Сигнальный Огонь, – прошептал Ишань, очень пристально следя за падающей звездой.

– Что? – не поняла Пиньмэй. – Какой огонь?

– А, ничего, просто созвездие такое. Вдруг вспомнилось, – сказал Ишань. Он опять выглядел уверенным в себе. Даже слишком уверенным, как ни странно. – Ого, какой большой сад, – добавил он, озираясь.

Пиньмэй кивнула. Её всё ещё трясло от страха. Ветви у них над головой сплетались в полог, в просветах виднелись чёрные лоскуты неба с вышитыми на них звёздами и летящими снежинками. Куда идти, что делать? Сумеют ли они вообще отсюда выбраться? И как им теперь спасать Аму?

Впереди белело замёрзшее озеро, а на другом его берегу виднелась ярко освещённая беседка. Пиньмэй всмотрелась. Даже издалека легко было различить два силуэта. Она схватила Ишаня за руку:

– Император и князь!

Ишань прищурился.

– Беседуют, похоже. Вот бы узнать, о чём.

Пиньмэй не сводила глаз с двух крошечных фигурок. Они были словно два стежка на гигантском гобелене. О чём они там говорят – об Аме? О Светоносном Камне? Князь… они ведь так и не спросили его о драконовой жемчужине. А вдруг?

– Попробуем узнать? – спросила она и сама испугалась своих слов. Она что, с ума сошла? Но, с другой стороны, а вдруг это их единственный шанс? Она положила руку себе на грудь, сквозь браслет Амы ощущая удары сердца.

– Хорошая идея. – Ишань одобрительно кивнул. – Если нас всё равно убьют за то, что мы перешли на западную сторону, так хоть погибнем не зря.

Пиньмэй ойкнула. Но шагнула вперёд и повела за собой Ишаня, беззвучно и умело, как настоящая мышка, выбирая дорогу.

Глава 32

Она устала.

Она хлестала хвостом, цеплялась и хваталась, била и ревела, но ничего не получалось, она только зря колотила воздух, который скользил и шелестел вокруг, словно гладкий шёлк. Даже её крики и вопли, казалось, тонули в этой сверкающей пустоте.

Горло саднило от крика, лапы обмякли и лежали неподвижно…

Она была Чёрной Черепахой Зимы, непобедимой и несокрушимой.

Но что толку.

Её сила была бессильна. Ей не с кем было бороться, некого побеждать.

Она ничего не могла. Разве что…

Она могла сделать то, чего никогда ещё не делала. И даже не могла представить, что ей когда-нибудь понадобится делать такое.

Золотое сверкало перед ней, дразня и глумясь. Она закрыла глаза.

Наверное, настала пора попросить о помощи.

Глава 33

– Как думаешь, мы сможем за ней спрятаться? – прошептала Пиньмэй прямо в ухо Ишаню, показывая на большую каменную статую рядом с беседкой.

Стоявшая в тени статуя послужила бы хорошим укрытием, из которого к тому же будет слышно каждое слово, произнесённое в беседке. Но ведь сперва надо пересечь дорожку, на которой они будут видны как на ладони! Ишань пожал плечами и неуверенно повертел рукой. Не знаю, говорил его взгляд. Решай сама.

Они уже ясно видели профили императора и князя: эти две фигуры стояли в ярко освещённой беседке, словно на подмостках. Князь указал на резной ларец и нагнулся, чтобы открыть его. Император тоже склонился над ларцом.

– Давай! – шепнула Пиньмэй и слегка подтолкнула Ишаня.

Они метнулись через дорожку, шмыгнули за каменную статую и присели на корточки в её тени. Неужели получилось?

Раздался хохот, больше похожий на рычание. Пиньмэй задрожала всем телом и еле удержалась, чтобы не вскрикнуть.

– Ты решил, что попытка не пытка, верно, князь Каэ Цзяэ? – произнёс голос императора.

– Значит, драконова жемчужина – это не тот Светоносный Камень, который вы ищете? – спросил князь, и, хотя голос его был холодно-учтивым, Пиньмэй послышалось в нём страдание.

– Светоносный Камень может оказаться драконовой жемчужиной, – император опять хохотнул, – но эта драконова жемчужина – не Светоносный Камень.

Пиньмэй и Ишань в смятении переглянулись. Драконова жемчужина – не Светоносный Камень? Но что же тогда Светоносный Камень?

– Я не понимаю, – сказал князь.

– Ха! – фыркнул император. – Если бы ты нырнул в Хрустальный Дворец на Морском Дне, то, может, понял бы. А может, и нет. Не такой уж ты и умник, как тебе кажется.

– Я – глупец в сравнении с вашим высочайшим величеством, – проговорил князь бесцветным, словно заученным тоном.

– Ложь! – отрезал император. – Признайся, ты считаешь себя самым умным, потому что можешь прочесть Листок с Ответами!

Листок с Ответами! Пиньмэй вытянула шею и чуть было не вскрикнула. У князя есть Листок с Ответами? Откуда он у него? И что это такое говорил император про Хрустальный Дворец?

– Не только я умею его читать, – сказал князь.

– Да, да, знаю, – нетерпеливо сказал император, и Пиньмэй по голосу поняла, что он с досадой взмахнул рукой, словно собираясь прихлопнуть осу. – Ещё его могут прочесть бессмертные, и обладатели несметных сокровищ, и те, у кого мир в душе и что-то там ещё такое. Так ты говоришь. Но я-то не могу его прочитать, а раз так, то ты наверняка считаешь, что ты умнее меня…

– Я бы никогда, ни за что… – попробовал было возразить князь.

– …а ты не умнее! – припечатал император, не давая князю договорить. – Ты ведь не понял ни одного из моих вопросов к Листку! Так или не так, отвечай!

– Все эти черепахи, горы, говорящие с луной, иголки на Морском Дне? Конечно, я и притворяться не стал бы, будто понимаю ваши вопросы, – ответил князь. – Кроме разве что самого последнего.

– Последний вопрос был напрасным! Я только время зря потратил! – с досадой проговорил император. – Твой дурацкий Листок явно не знал ответа!

– Листок всегда знает ответы, – твёрдо сказал князь.

– Истории! – фыркнул император, не слушая князя. – Истории, видите ли! Одно-единственное слово сто раз подряд! Как, спрашивается, эти сказочки помогут мне разгадать тайну бессмертия? Я даже Сказительницу привёз, а толку? Пустая трата времени!

Истории?! Мысли Пиньмэй понеслись вскачь, словно уцепившись за хвост воздушного змея. Листок сказал императору, что секрет бессмертия кроется в историях! Вот почему он похитил Аму. Но Аме неизвестен секрет бессмертия. Или всё же известен?

– Ладно, что было, то прошло, – сказал император. – То в прошлый раз, а то сегодня. Сегодня у Листка есть возможность искупить свою вину.

– Да, ваше высочайшее величество, – сказал князь.

Они услышали шорох бумаги, потом стук – князь оступился.

– Осторожнее, болван! – рявкнул император. – Держи от меня подальше эту проклятую бумажку!

– Да, ваше высочайшее величество, – повторил князь. – О чём вы хотите спросить на этот раз?

– Спроси, – велел император, – обрету ли я бессмертие?

Пиньмэй с Ишанем вытянули шеи, чтобы лучше видеть. Князь высунулся из беседки, крепко держа Листок обеими руками над замёрзшим озером.

– Обретёт ли император бессмертие? – громко произнёс он. Полная луна окружала его голову сияющим нимбом, а лицо оставалось бы совсем в тени, если бы не отражение лунного света от белого льда.

– Ну, что там? – торопил император. – Что он говорит?

Князь изумлённо открыл рот. В морозный воздух вырвалось серебристо-серое облачко пара, глаза расширились, а руки, крепко сжимавшие листок, ещё сильнее побелели.

– Он говорит… – сдавленным голосом произнёс князь. – Он говорит «да».

Глава 34

Пиньмэй и Ишань переглянулись, их полные ужаса лица отражались одно в другом. Император станет бессмертным? Пиньмэй чувствовала себя так, будто к ней в живот заползла змея и отложила там яйцо.

– Как? – спросил император, захлёбываясь ликованием. – И когда? Спроси когда!

– Ваше высочайшее величество, вы ведь знаете, что Листок отвечает только на один вопрос, – сказал князь.

– Да, да, – нетерпеливо перебил император. – Только на один вопрос и только при свете полной луны. Дьявольская бумажонка!

Притихший было ветер издал слабый стон, будто слишком устал, чтобы возражать.

– Ну что ж, прекрасно. Я подожду, – сказал император, а потом, повеселев, добавил: – Что мне какой-то месяц, если у меня впереди вечность?

Князь ничего не ответил. Пиньмэй снова вытянула шею, чтобы получше разглядеть, как он уныло смотрит на тени заледенелого озера, словно видя в них отражение собственной жизни – вечное и бесконечное служение императору. А снежинки тихо падали – крошечные звёздочки, которые устали держаться за небо.

– Пора строить планы… – пробормотал себе под нос император. Потом он гордо выпрямился. – Я ухожу. А ты можешь и дальше копаться в своих мыслях или чем ты тут обычно занимаешься…

После этих слов раздались тяжёлые шаги – император покинул беседку. Пиньмэй и Ишань ещё теснее прижались к каменной статуе и друг к другу. Император прошагал мимо без остановки, что-то бормоча себе под нос, однако детей на миг обдало холодом. Пиньмэй осмелилась бросить на него взгляд, но увидела только роскошную одежду из золотого шёлка с вышитым драконом, отороченную чёрным мехом.

Дети молча выжидали. Фигура императора всё уменьшалась и таяла за снеговой завесой, пока окончательно не скрылась из виду. Дети думали, что теперь уйдёт и князь, но тот по-прежнему неподвижно стоял в беседке – должно быть, тоже глядел вслед императору.

Наконец, когда Ишань уже чуть не уснул от холода и неподвижности, князь стряхнул с себя оцепенение. Его шаги были не такими тяжёлыми и властными, как у императора, однако тоже весомыми. Совсем приблизившись, эти шаги вдруг стихли, и настала долгая тишина. Ишань и Пиньмэй растерянно смотрели друг на друга.

– Я знаю, что вы там, – сказал князь. – Можете выходить.

Глава 35

– Как вы узнали? – спросил Ишань, выползая из-за статуи.

Князь грустно улыбнулся. Тёмная тень от руки, в которой он держал фонарь, падала на его лицо.

– Раньше это был мой рисовальный павильон, – сказал он, указывая на беседку. – Я тут знаю каждую веточку и каждый камешек. Когда я увидел тень от этой скульптуры, то сразу заметил, что в ней что-то не так, хотя уже давно не рисовал.

– Да на таком холоде у вас бы небось и тушь замёрзла, – проворчал Ишань.

– Я перестал рисовать задолго до прихода зимы, – ответил князь. – С тех пор как я простился с сыном, живопись мне не в радость.

– Мы знаем о вашем сыне, – сказал Ишань. – Янна нам рассказала.

Князь нахмурился.

– Янна хорошая девочка, – сказал он, – но немного сдержанности ей бы не помешало.

– Вы уж простите её, – сказал Ишань. – Она вообще-то ради вас бегала по военному лагерю, и всё напрасно.

– Напрасно, – эхом повторил князь, но в голосе его всё же слышался вопрос.

– Там не было пленных, – объяснил Ишань. – Янна сказала, их всех уже отправили строить Великую Стену.

Князь опустил голову и прикрыл глаза рукой.

– Тогда всё пропало, – сказал он. – Чего ещё он от меня хочет? Можно ли отнять больше, чем он уже отнял у меня?

– Кто? – спросил Ишань.

– Император, конечно, – ответил князь. Он с отвращением мотнул головой и вздохнул. Вздох был тихий, но полный ярости. – Это чудовище, а не человек. Он уже пролил целое море крови и никак не уймётся. Великая Стена – это просто гигантский надгробный памятник!

– Как это? – спросил Ишань.

– Мне сказали, – ответил князь, и плечи его поникли, как ветви под тяжестью снега, – что со строителями обращаются хуже, чем с рабами, а тех, кто надорвался и умер от непосильного труда, император велит закапывать прямо под стеной.

Пиньмэй посмотрела на него в ужасе.

– Но ведь там муж госпожи Мэн… – прошептала она.

Князь горестно кивнул.

– А теперь, – сказал он надтреснутым голосом, – ещё и мой сын.

Ветер заунывно взвыл, словно завёл жалобную песнь.

– Я понимал, что все надежды найти его тщетны, – проговорил князь, подняв наконец голову. – Но когда Янна предложила свою помощь, я не смог устоять. И теперь беспокоюсь. Надеюсь, с ней не случилось ничего плохого.

– Я тоже надеюсь, – выпалила Пиньмэй, и князь первый раз посмотрел ей прямо в глаза.

– Боюсь, – произнёс он и распрямил плечи, словно просыпаясь, – как бы не пришлось беспокоиться и о вас тоже. Зачем вы пришли сюда, дети?

Глава 36

– Понимаете ли вы, как это опасно? – продолжил князь. – Узнай император, что вы здесь… Что вы успели услышать?

– Мы слышали, как вы читали Листок с Ответами, – ответил ему Ишань.

Князь резко втянул в себя воздух.

– Тогда бегите, бегите отсюда скорее! Император убил бы вас уже за одно то, что вы знаете о существовании Листка.

– Но как получилось, что Листок у вас? – спросила Пиньмэй, чьё любопытство оказалось сильнее робости. – Я думала, его выменяли.

– Это смутная история, – ответил князь. – Я не очень-то её понимаю, а верю в неё ещё меньше.

– Как это? – опять спросил Ишань.

Князь поколебался. Потом спросил:

– Может быть, вы слышали историю о том, как отец первого князя Города Яркого Лунного Света превратился в тигра?

– Историю о Зелёном Тигре? – мгновенно вспомнила Пиньмэй. – Конечно, я её знаю.

– А я нет, – сказал Ишань. – Расскажете?

– Мне было бы интересно послушать твою версию, – обратился князь к Пиньмэй.

И Пиньмэй начала рассказ.

Давным-давно, когда моей бабушки ещё не было на свете, император созвал всех князей своей земли на Праздник Весны. Когда князья явились к нему во дворец, он каждому из них вручил по крохотному семечку.

– Пусть каждый из вас посадит семечко в землю и заботится о нём, словно о собственном княжестве, – сказал император. – А на Праздник Луны пусть каждый принесёт мне цветок, который у него вырастет. Те, чьи цветы будут красивее всех, получат награды. Но если кто-то явится без цветка…

Императору не было нужды договаривать. Князья простёрлись перед ним ниц и поклялись явиться на Праздник Луны с прекрасными цветами. Один за другим покидали они покои императора, и каждый уносил в кулаке бесценное семечко.

Когда молодой князь Города Яркого Лунного Света вернулся домой, там его поджидал отец. Отец этот некогда был могущественным магистратом, но впал в немилость и с тех пор жил во дворце, снедаемый досадой и горечью. Когда сын рассказал ему об императорском приказе, отец пришёл в необычайное волнение.

– Ты обязан вырастить самый красивый, самый великолепный цветок! – заявил он сыну. – Это единственный шанс вернуть мне прежнее могущество.

Молодой князь, послушный отцовской воле, не стал возражать. Он бережно посадил своё семечко в горшок с землёй, усердно поливал его и ждал первого ростка. Но ростка всё не было.

Дни шли за днями, недели за неделями, месяц за месяцем, а в горшке так ничего и не зазеленело. Князь пересадил семечко в другой горшок и созвал на совет всех садовников. Однако семечко по-прежнему не желало прорастать.

Всё это время отец князя так тревожно хмурился, что у него не сходили морщины со лба. Он засылал лазутчиков в соседние княжества, и они приносили ему вести об орхидеях, пионах и лилиях. А у его собственного сына по-прежнему был только горшок с землёй. Если до Праздника Луны так ничего и не вырастет, в отчаянии думал отец молодого князя, последний шанс будет упущен – а то и хуже, потому что император непременно придёт в ярость.

И вот, когда до Праздника Луны оставался всего месяц, а семечко в горшке так и не проросло, отец подстерёг сына, когда тот, по своему обыкновению, прогуливался вечером по саду.

– Тебе скоро пора отправляться к императору, – сказал отец, – а горшок-то пуст.

Князь кивнул. В руках у него был листок бумаги, и отец узнал его: это был тот самый листок, который он подарил сыну на свадьбу.

– Но я приготовил для тебя другой горшок, – продолжал отец. – Я приказал садовнику тайно вырастить редчайшее растение – лунный цветок. Такого прекрасного цветка ты ещё никогда не видел. Вот его-то ты и повезёшь в императорский дворец.

Князь долго молча глядел на озеро. Потом он сказал:

– Отец, спасибо за твою заботу. Но я повезу пустой горшок.

– Ты не понимаешь! – вспылил отец. – Князь Города Извилистой Реки вырастил пион, такой алый, что кажется, будто он объят пламенем. У Князя Города Далёких Облаков выросла орхидея, которая благоухает, как сладкое яблоко. У всех, у всех князей выросли цветы! Что ты скажешь императору, когда явишься к нему с пустым горшком?

– Я скажу, что делал всё, что только мог, но семечко так и не проросло, – сказал князь. – Говорить нужно правду.

– Ты с ума сошёл! – воскликнул отец. – Знаешь, что сделает с тобой император? Он отберёт твоё княжество. А может, и велит казнить за то, что ты нанёс ему такое оскорбление!

– Возможно, – ответил князь. – Но лгать я не умею. Рано или поздно правда всё равно всплывёт. Так что я поеду к императору с пустым горшком.

– Я могу сделать так, что никто не узнает! – продолжал уговаривать отец. – Садовника и всю его семью я велю казнить, а остальных, кто мог случайно прознать про цветок, посажу в темницу.

При этих словах молодой князь побледнел и посмотрел на листок, который сжимал в руках.

– Отец, – сказал он, не поднимая головы, – я поеду к императору с пустым горшком.

– Не будь болваном! – рявкнул его отец. – Если ты не привезёшь ему цветок, я никогда не верну себе былую власть!

Услышав последнюю фразу, князь хитро усмехнулся, отчего отец, не понимающий, что тут смешного, разозлился ещё больше. Листок в руке князя трепыхался, словно бабочка, отчаянно бьющая крыльями.

– Да что ты всё пялишься на эту бумажку? – заорал отец. – Что там такое написано?

Князь неохотно оторвал взгляд от листка. Он глянул на луну, на её отражение в озере, в мутно-зелёной воде, подёрнутой неспокойной рябью.

– Тут написано: есть три вещи, которые невозможно долго скрывать: это солнце, луна, – князь поднёс листок к глазам отца, чтобы тому было лучше видно, – и истина.

Отец так и ахнул.

– Так вот кто даёт тебе дурацкие советы! Этот проклятый клочок бумаги тебе дороже родного отца!

Он в ярости взревел и с силой вырвал листок из рук сына, но, не устояв на ногах, упал навзничь прямо в озеро, разбив отражение луны. Листок выскользнул у него из пальцев и, вертясь на воде, словно рыбка, накрыл ему лицо. Отец отчаянно размахивал руками, пытаясь отбросить его прочь… и тут обнаружил, что рук-то у него больше нет!

Руки его превратились в лапы, а кожа покрылась шерстью того же цвета, что и мутная озёрная вода. Одежда стала собираться в складки и сползать, пока не слезла с него полностью. И, когда листок наконец отцепился от его лица, он почувствовал, что лицо тоже изменилось. Юный князь в ужасе вскрикнул. В озеро вернулось отражение луны, и только тогда отец понял, чего так испугался его сын. Он, отец князя, превратился в тигра!

– Погоди! – прервал Ишань. – Я думал, первый князь Города Яркого Лунного Света отправил своего отца в изгнание.

– Это верно, – ответила Пиньмэй. – У него не было другого выхода. Когда его отец превратился в тигра, князь не позволил ему оставаться в городе. Слишком он был опасен, этот тигр. Так что он и правда был изгнан.

– То есть он был тигром, когда его прогнали? – уточнил Ишань, почёсывая голову и вглядываясь в ночное небо, словно пытаясь прочесть там то, что силился вспомнить. – Тогда понятно…

– Если, конечно, верить этой истории, – вставил князь. – Многое в ней кажется мне выдуманным.

– Но при чём тут Листок с Ответами? – спросила Пиньмэй. – Этот Листок превратил отца первого князя в тигра, но это произошло задолго до того, как Листок был отдан. Как же получилось, что он теперь у вас?

– Тот, кто шестьдесят с лишним лет назад отдал Листок с Ответами, – не кто иной, как мой отец, бывший князь Города Яркого Лунного Света, – ответил князь. – Когда он состарился и отрёкся от власти, он вернулся в свой дворец с Листком – и странной историей.

Пиньмэй посмотрела на Ишаня, но он не ответил на её взгляд. Он смотрел в небо. Пролетела очередная звезда, оставив на чёрном лаке ночи серебристую царапину. Пиньмэй нахмурилась и снова повернулась к князю.

– А эта странная история как-то связана с Зелёным Тигром? – спросила она.

– Да, – ответил князь. – По-моему, её можно считать продолжением истории о Зелёном Тигре.

– Продолжением? – повторила Пиньмэй, больно ткнув Ишаня локтем в бок. Он вздрогнул и виновато посмотрел на неё. – Я не знала, что есть продолжение. Пожалуйста, ваше величество, расскажите!

Достигнув преклонных лет, мой отец полюбил путешествовать в облике обычного человека, чтобы вкусить радостей простой жизни. В одном из таких путешествий он решил пойти на вечернюю прогулку и вскоре набрёл на озеро, столь большое и чёрное, что невозможно было разглядеть, где кончается вода и начинается небо. Да он бы и самогоґ озера не разглядел, не отражайся в нём огромная луна.

Отец присел отдохнуть и вдоволь налюбоваться этим прекрасным зрелищем. Вдруг он услыхал странный звук.

Это был громкий плеск, он эхом пронёсся по воздуху, и из озера, прорвав водную гладь, словно бумажную луну, показался огромный зверь. Он с трудом выкарабкался на берег, пыхтя и задыхаясь. Отец говорил, что никогда не видел более жалкого существа.

– Вижу, путь был нелёгким, – сказал, обращаясь к зверю, чей-то голос.

Это был седобородый старец, взявшийся, по словам отца, ниоткуда. «Он просто появился – и всё», – говорил отец.

Обессиленный зверь ничего не ответил, лишь издал протяжный жалобный стон.

– Тебе интересно узнать, почему я здесь? – спросил старец. – И почему ты вдруг вместо своей тюрьмы-колодца оказался в этом озере?

Зверь поднял голову, и мой отец изумлённо раскрыл рот. Это был тигр!

– Твой сын верно служил нам, – старец помахал рукой в сторону луны. – И его предсмертным желанием было, чтобы ты вернулся. Только теперь, когда настал твой пятый Год Тигра и за все минувшие десятилетия ты никому не причинил вреда, только теперь мы можем исполнить его волю.

Отец заворожённо смотрел, как старец достаёт из рукава листок бумаги, макает его в воду и склоняется над дрожащим тигром.

– Боюсь, я об этом пожалею, – сказал старец. – Непохоже, чтобы ты учился на своих прошлых ошибках.

С этими словами он приложил к звериной морде мокрый листок. По телу тигра пробежала дрожь, а старец встал и пошёл к озеру. Он шёл и шёл, но, как ни странно, не скрылся под водой, а ступил прямо на лунную дорожку и зашагал по ней…

Когда же отец обернулся взглянуть на тигра, тот потянулся лапой к морде, чтобы смахнуть мокрый листок бумаги… и когти его превратились в человеческие пальцы! И когда он убрал листок с лица, он был уже не тигр, а человек!

Человек, который только что был тигром, смотрел на удалявшуюся фигурку старца, которая всё уменьшалась, направляясь к луне, а потом с отвращением бросил листок, словно тот был заразный. Листок проплыл по воздуху белой бабочкой и опустился на колени к моему отцу. Тот человек увидел листок в руках у отца, издал нечеловеческий рык, отскочил и бросился прочь. «Он бежал на четвереньках, словно всё ещё был зверем, – рассказывал мой отец. – Я знал, кто он такой и кем был раньше. Он был Зелёным Тигром!»

– Зелёным Тигром! – задохнулась Пиньмэй. – Отец первого князя превратился обратно в человека? Значит, он мог стать и императором!

– Нет, нет, – сказал князь. – Это невозможно. Кем бы ни был отец первого князя, зверем ли, человеком ли, – он никак не мог бы прожить так долго. Первый князь правил за много поколений до рождения моего отца. Если бы отец князя дожил до наших дней, то это означало бы, что он бессмертный, – а ведь император не бессмертен.

– По крайней мере пока, – мрачно сказал Ишань. Он больше не таращился на ночное небо, а пристально смотрел на князя.

– Значит, история, которую рассказал вам отец… – начала было Пиньмэй.

– Мой отец был уже очень стар и часто путал вымысел с реальностью, – сказал князь. – Однажды ему приснилось, что он бабочка, а когда он проснулся, ему показалось, что он бабочка, которой снится, что она человек. Так что и в этой истории он мог много чего напутать.

– Ну а Листок? – не отступала Пиньмэй. – Листок ведь и вправду у вас.

– Да, возможно, отчасти история верна, – согласился князь, – потому что это действительно Листок с Ответами. Я долгие годы учился его читать.

– Ну и на что вам это умение? Помогать императору? – спросил Ишань, и Пиньмэй удивилась его гневному тону. – Пусть нынешний император и не Зелёный Тигр, но он всё равно ничуть не лучше. Всё, что вы ему скажете, он обернёт к своей выгоде: загрести побольше власти, убить побольше народу, а теперь ещё и жить вечно! Как вы смеете пособничать ему, да ещё и с помощью Листка?

– Но что же мне делать? – спросил князь. – Я пленник в собственном дворце, меня окружают соглядатаи. Ты видишь другой выход?

Ишань сердито посмотрел на князя, тот ответил ему упрямым и обиженным взглядом, словно это он был ребёнком, а Ишань – взрослым. Они стояли на завывающем ледяном ветру, словно две хмурые статуи. Пиньмэй переводила взгляд с одной статуи на другую, взволнованно вцепившись в браслет Амы. Гладкость нефрита ласкала закоченевшие пальцы, и Пиньмэй с удивлением услышала собственный голос:

– Ваше величество, – эти тихие слова, прервав напряжённое молчание, прозвучали оглушительно громко, – я не закончила свою историю. Можно я её дорасскажу?

С трудом придя в себя после невероятного события – не каждому доводится увидеть, как родной отец превращается в тигра! – молодой князь обратил внимание на лунный цветок, выращенный по отцовскому приказу. И верно, цветок поражал своей красотой. Князь долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на свой горшок, в котором не было ничего, кроме чёрной земли, и покачал головой.

В Праздник Луны князь Города Яркого Лунного Света прибыл в императорский дворец. Проходя со своим пустым горшком мимо огненно-красных пионов и ярко-розовых цветущих персиков, мимо элегантных хризантем и нежных лилий, он слышал, как люди вокруг испуганно перешёптываются.

И их испуг был понятен. Ибо когда император увидел пустой цветочный горшок, лицо его сделалось тёмным, как железо.

– Это ещё что? – процедил он. – Пустой горшок? Чей?

– Мой, – сказал молодой князь, падая ниц перед императором.

– Я отберу у тебя княжество! – взревел император. – Как ты посмел нанести мне такое оскорбление?

– Простите, ваше высочайшее величество, – сказал князь, распластавшись на полу. – Я старался изо всех сил, но семечко так и не проросло.

– Не сумел вырастить обычное семечко? – Император скривился. – Да что ты вообще умеешь?

Он глянул на князя, распростёртого у его ног, и окинул взглядом море цветов вокруг. Алые, оранжевые, розовые, золотые, они колыхались и пламенели.

– Скажи-ка мне, – произнёс император чуть изменившимся тоном, – может, у тебя есть оправдание получше? Может, твой цветок погубил неумёха-садовник? Может, кто-то из князей-соперников подсыпал в почву яд?

– Нет, ваше высочайшее величество, – ответил князь. – Я просто не сумел вырастить ваше семечко.

– Хорошенько подумай, прежде чем отвечать, – угрожающим тоном произнёс император. – Возможно, от этого ответа зависит твоя жизнь. Кто виноват в том, что горшок пуст?

Князь поднял голову. Лицо его было бледно, но он ответил без колебаний:

– Я.

Зал ахнул. Все ожидали, что император кликнет стражу и велит уволочь бедного князя с глаз долой. Но вышло иначе: император улыбнулся, встал и жестом предложил молодому князю подняться на ноги.

– Поклонитесь ему! – приказал император. – Все кланяйтесь величайшему князю в моей империи!

Все остальные князья послушно склонили головы, ничего не понимая.

– Только храбрейший и достойнейший из мужей осмелился принести мне пустой горшок, – сказал император, – и при этом отказался переложить вину на других. Ты – честнейший из честных.

– Не понимаю, – пробормотал князь.

– Из семян, которые я вам раздал, ничто не могло вырасти, – объяснил император. – Потому что я их сварил.

Когда Пиньмэй закончила свой рассказ, снова наступило молчание, но не напряжённое, как раньше, а спокойное. Князь долго смотрел мимо каменной статуи на покрытое льдом озеро. Потом повернулся к Ишаню и низко склонил голову.

– Ты прав, – произнёс он тихо. – Если бы мои предки узнали, что я помогал императору, им стало бы стыдно за меня.

Он опять поднял голову. Взгляд у него был как у затравленного зверя. Пиньмэй прочитала в этом взгляде тревогу, и раскаяние, и усталость. Забыв, что перед ней князь, она легонько дотронулась до его руки. Князь посмотрел на девочку, его полные боли глаза смягчились. Он с благодарностью погладил Пиньмэй по руке, а мягкие снежинки беззвучно опускались на них, как усталые звёзды.

Вдруг холодный воздух наполнился птичьим пением. Пиньмэй вскинула голову. Ласточка! Ласточка госпожи Мэн. А вот и сама госпожа, бежит к ним.

Они бросились к ней навстречу.

– Меня послала к вам Янна, – проговорила госпожа Мэн задыхаясь и крепко обнимая детей. – Она сказала… император… солдаты… стража…

В воздухе раздался свист, потом пронзительный крик и звук удара о землю – что-то упало с неба. Пиньмэй посмотрела вниз. У ног Ишаня лежала мидия, а из неё торчал наконечник солдатской стрелы.

Глава 37

Ишань поднял мидию и выдернул стрелу.

– Нам нужно бежать, – сказал он, глядя на князя.

Князь кивнул.

– За мной, – велел он. – Быстрее!

Князь повёл их в глубь сада. Вдалеке уже слышались крики солдат и приглушённый топот сапог по засыпанной снегом дорожке Длинной Галереи. Князь затащил их под какую-то гигантскую, грубо вытесанную статую. Прямо перед ними простиралась каменная стена, ограждавшая сад.

– Что… – начал было Ишань.

– Ш-ш-ш, – перебил его князь. Он снял перчатки и стал ощупывать стену. – Вот, – довольным голосом произнёс он.

В свете его фонаря Пиньмэй увидела, что он нашарил выступ в стене; выступ, похожий на… на рукоятку? Князь обеими руками надавил на один из камней…

…и все с изумлением увидели, как часть стены уходит в сторону! Это была потайная дверь!

Князь торопливо подтолкнул всех троих к дверному проёму.

– Бегите скорее, – сказал он. – Вы должны как можно скорее покинуть город. Как только вы окажетесь за воротами Внешнего Города, они прекратят погоню.

– Каэ Цзяэ, – сказала госпожа Мэн, сжав его руки, – а что же будет с тобой?

– Я беспокоюсь только за вас, – сказал он, потемнев лицом. – Я гоню вас прочь из Внутреннего Города, и мне нечем помочь вам, кроме…

Он выпустил руки госпожи Мэн и принялся шарить в складках своей одежды. Затем повернулся к Пиньмэй.

– Вот, возьми, – сказал он и вручил ей Листок с Ответами.

– Но это… это… – пролепетала Пиньмэй, потрясённая.

– Да, – кивнул князь. – Может быть, его сила защитит вас.

– Но как же вы? – выпалила Пиньмэй. – Когда приедет император…

– Когда он приедет, у меня не будет для него ответов, – сказал князь, глядя в лицо Ишаню, – и я больше не буду позорить память предков, помогая злодею.

– Но… император! Ведь без Листка… – снова начала Пиньмэй.

– Мне нечего терять, – сказал князь с удивительным спокойствием. Он поднял голову и выпрямился, отчего луна окутала его серебристым светом.

– Кроме жизни, – уточнила Пиньмэй. Да понимает ли этот князь, что он делает? – Император вас убьёт!

Князь положил руки ей на плечи.

– Спасибо, мой маленький друг, – сказал он ей, – за то, что напомнила: на свете есть вещи похуже смерти.

Топот тяжёлых сапог приближался.

– Бегите! – сказал князь, подталкивая Пиньмэй и остальных. Дверь закрылась за ними, зловеще лязгнув.

Глава 38

Пиньмэй сунула Листок в рукав и посмотрела на госпожу Мэн и Ишаня. Лица у них были такие же растерянные, как и у неё самой. Нужно бежать, но куда? Как найти дорогу без ласточки? Крики за стеной становились всё громче. Без лишних слов Ишань схватил Пиньмэй за руку и потянул за собой.

Госпожа Мэн последовала за ними. Они в панике метались туда-сюда, то и дело спотыкаясь и поскальзываясь. Вверх по извилистой улочке, вниз по узенькому проулку… да где они, эти городские ворота? Ночь становилась всё холоднее, ветер всё больнее обжигал лица. Сколько же улиц в этом Внешнем Городе? Не город, а жестокий лабиринт, который дразнит и насмехается.

Они то бежали бегом, то увязали в сугробах, то скользили по обледенелым булыжным мостовым. Пиньмэй потеряла счёт времени, её ступни онемели от холода, колени подкашивались. Где же ворота, где?

Чёрное небо начало светлеть. Из одной двери показался старик – уличный торговец, скрип его тележки эхом отдавался в предрассветной тиши. Ишань прыжком преградил ему путь и чуть не ухватил за грудки.

– Городские ворота! Где они, скажите! – потребовал он.

Торговец уставился на него с разинутым ртом, но не успел он махнуть рукой в нужную сторону, как издалека раздался крик, на который все сразу обернулись:

– Стоять!

Солдат! Пока один, но это явно ненадолго, потому что солдат повернулся и заорал во всё горло:

– Они здесь! Я их нашёл!

Ишань вскрикнул и перепрыгнул через тележку торговца, Пиньмэй и госпожа Мэн побежали следом. Они повернули на одну улицу, потом на другую, но грохот солдатских сапог был по-прежнему хорошо слышен.

Госпожа Мэн заколотила в дверь ближайшего домика.

– Пожалуйста, впустите нас! – взмолилась она.

Тишина была ей ответом.

Ишань постучал в соседнюю дверь, Пиньмэй – в следующую. Они побежали по улице, стучась во все двери подряд и умоляя впустить их. Испуганные глаза смотрели на них из-за занавесок, потом занавески быстро задёргивались, а двери так и оставались запертыми, и из-за них не доносилось ни звука.

Пиньмэй уже всхлипывала и чувствовала, что вот-вот разрыдается. Всё её тело дрожало от холода, усталости и отчаяния. Госпожа Мэн поникла, как увядший цветок, и даже неутомимый Ишань замедлил шаг. Тем временем крики и топот солдат делались всё громче, всё ближе и ближе.

– Пожалуйста, помоги нам! – шептала Пиньмэй, обращаясь к ветру. – Пожалуйста!

И вдруг до них донёсся голос:

– Сюда! Бегите сюда!

Как если бы рассеялись облака, открыв взорам луну, в дальнем конце улицы распахнулась калитка, и в проёме показалась освещённая мягким светом высокая женская фигура, которая манила их рукой. Волна облегчения и благодарности захлестнула Пиньмэй. Все втроём они бросились к калитке.

Глава 39

– Спасибо! – выдохнула Пиньмэй.

– Ш-ш-ш! – прошипела женщина, захлопывая за ними калитку. Плечистая и мощная, она явно была служанкой. Когда она подняла фонарь, Пиньмэй опять издала громкий вздох – на этот раз от изумления. Глаза у женщины были добрыми, зато лицо её было исполосовано мелкими шрамами, из-за чего кожа выглядела грубой, как раковина устрицы. Женщина быстро погасила светильник и осталась всего лишь тенью в предрассветной мгле.

Пиньмэй осмотрелась. Они находились во внешнем дворе богатого особняка. Высокие стены скрывали их из виду, но в самом дворе прятаться было негде. Солдаты были уже совсем близко. Она слышала тяжёлую поступь, грохот – солдаты выламывали двери, если им не открывали сразу, – грубые окрики. Госпожа Мэн и Ишань сидели на корточках рядом с Пиньмэй, и, когда раздался стук в ворота, все трое теснее прижались друг к другу и обнялись.

– Приказом императора, откройте! – рявкнул солдат.

– Ш-ш-ш, – повторила женщина и, оттолкнув их подальше в сторону, приоткрыла калитку.

– Где дети? – закричал на неё солдат. – Они тут?

– Что? Какие дети? – спросила женщина. Голос её был тих и спокоен, но Пиньмэй увидела, что её рука крепко держит край калитки, чтобы никто не мог ворваться.

– Дети-шпионы! Они тут? – Солдат попытался силой протиснуться во двор, но женщина преградила ему путь, высокая и широкоплечая, как он сам, и незыблемая, словно скала.

– Господин, это дом Ву, – сказала она таким тоном, словно обращалась к малому ребёнку. – Вы наверняка знаете, что мои господа пользуются расположением императора.

Солдат застыл на месте.

– Если мои господа будут вынуждены пожаловаться его высочайшему величеству на то, что один из его солдат доставляет им неудобства… – произнесла женщина и выпрямилась в полный рост, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

– Э-э… да, конечно, – пробормотал солдат, опуская руку. – Конечно же, почтенный дом Ву вне всяких подозрений. Я просто хотел удостовериться, что эти, э-э-э, малолетние негодяи ничем вас не потревожили.

– Как мило с вашей стороны, – сказала женщина. – Нас никто не беспокоит, не считая ветра, который задувает сейчас в эту калитку.

– Э-э… да, конечно, – снова промямлил солдат, пятясь и кланяясь. Не успел он выпрямиться, как женщина захлопнула калитку и привалилась к ней спиной.

Замерев, они выжидали, пока удаляющиеся шаги солдата стихнут.

– Ну вот, – сказала женщина, наконец-то посмотрев на гостей. – С этим мы разобрались. Теперь давайте разберёмся с вами.

Глава 40

– Начнём, пожалуй, с еды, – продолжила она с улыбкой. – Идёмте!

Прижав палец к губам, она провела их сквозь другую калитку во внутренний двор, потом через террасу на кухню. Несмотря на могучее телосложение, двигалась она бесшумно, и они изо всех сил старались следовать её примеру. В тепле они расслабились, шаги их стали медленнее, ноги словно увязали в меду. Женщина усадила всех троих у печи и начала накладывать в миски рисовую кашу. От мисок валил пар; казалось, каша вздыхает.

– Угощайтесь, – сказала женщина, протягивая миску. Когда она убрала руку, стал виден рисунок на миске – обезьянка.

– Спасибо, – ответила госпожа Мэн. – Мы…

– Ешьте, ешьте, – перебила женщина, протягивая вторую миску Ишаню.

– Но… – начала Пиньмэй, когда женщина протянула ей третью миску. От запаха каши кружилась голова, пар окружал женщину полупрозрачным облаком, смягчая её шрамы. – Скажите, кто вы?

Женщина рассмеялась.

– Я всего-навсего служанка в доме Ву, – сказала она. – Не какая-то важная персона, уверяю вас.

– Ваши господа, должно быть, очень добры, – предположила госпожа Мэн.

Женщина снова рассмеялась.

– О нет, – сказала она. – Честно говоря, совсем наоборот.

– Но как же… – проговорила Пиньмэй. – У вас же будут неприятности!

– Почти наверняка, – убеждённо кивнула женщина.

– Но… – опять начала Пиньмэй и осеклась, наткнувшись на выразительный взгляд Ишаня. Конечно, она не хотела, чтобы их прогнали из этого дома, но ей необходимо было понять. – Тогда почему вы нам помогаете?

Женщина посмотрела на Пиньмэй, грустно улыбнулась и подняла фонарь к лицу.

– Знаешь, что это за шрамы? – спросила она.

В свете фонаря Пиньмэй разглядела, что все шрамы походили на крошечные острые щепочки.

– Это… – медленно выговорила она, боясь поверить, – это шрамы от риса скаредности?

– Да, – ответила женщина, кивнув. – Вижу, ты знаешь эту историю.

– Какую историю? – спросила госпожа Мэн, с любопытством глядя на них.

– Из меня никудышная рассказчица, – сказала служанка и взглянула на Пиньмэй. – Расскажи ты.

Жил-был однажды богатый господин, который был богат всегда, всю свою жизнь, и не знал, каково это – не быть богатым. Одна из причин, почему он был так богат, заключалась в том, что он никогда не помогал бедным. Во времена голода или засухи он и ложки риса не дал голодным детям, хотя его закрома ломились от зерна. Зато он не уставал выставлять своё богатство напоказ. Каждый день он приглашал таких же богатеев полакомиться «нефритовой курятиной» или шёлковой лапшой с морскими ушками, а голодные бедняки толпились под его домом, жадно ловя запахи.

Когда этому богачу исполнилось шестьдесят лет, он решил закатить пир, какого ещё не видывал свет.

– Я в пятый раз встречаю Год Обезьяны, – горделиво воскликнул он. – Это знаменательное событие, и я устрою праздник ему под стать.

Он приказал заколоть полдюжины свиней и зарезать великое множество уток, он заказал себе самые роскошные одежды из самых дорогих и прочных тканей. Когда он выбирал ткани, ему так понравился голубой шёлк, что он решил не только сшить из него наряд, но и выстелить им дорогу к своему дому. Это будет дорога, достойная моего дома, думал он.

Однако дорога близ его дома была неровной, с ухабами, и тонкий нежный шёлк стал морщить.

– Так не пойдёт! – прорычал богач и велел своим слугам выровнять дорогу, засыпав ямы сырым рисом.

– А если кто-то попытается выкопать этот рис? – осторожно спросил один слуга.

– Пусть только попробуют! Сразу хватайте их и бросайте в темницу! Чтоб ни единому побирушке не досталось ни зёрнышка!

Слуги повиновались – к ужасу всех окрестных жителей. Не раз и не два голодные бедняки пытались разжиться горсточкой риса, но слуги, как им и было велено, хватали их и бросали в темницу.

Когда слуги выровняли дорогу и голубой шёлк разлёгся на ней гладко, без единой морщинки, на дороге появился старик. Он шёл, опираясь на посох, и рисинки хрустели у него под ногами. Старик остановился перед домом богача, поднял голову и втянул ноздрями дразнящие ароматы.

– Утка «Восемь сокровищ», – пробормотал старик себе под нос и облизнулся, словно пробуя изысканные яства. – Свиные тефтельки «Львиная голова»…

– Вон отсюда! – крикнул слуга. – Прочь!

– Прошу вас, не гоните! – взмолился старик, простирая к нему руку. – Ваш господин решил закатить пир на весь мир – так неужто среди стольких яств не найдётся хотя бы маленького кусочка для меня?

– Прочь! – завопил слуга, замахиваясь палкой.

– Но, может быть, – сказал старик, – мне можно взять хотя бы несколько рисинок?

Он наклонился, сунул руку под шёлк и ухватил пальцами щепотку риса.

– Держи вора! – завопил слуга.

На его крик сбежались другие слуги, поднялась суматоха. Вскоре из дома вышел и сам хозяин, разъярённый оттого, что кто-то посмел помешать его трапезе.

– Ах ты ничтожный воришка! – прошипел он. – Как ты смеешь таскать мой рис? – И обернулся к слугам: – Избейте его, так чтоб живого места не осталось! Переломайте ему все кости!

Слуги вскинули палки, но старик, вместо того чтобы уворачиваться или прикрываться руками, спокойно стоял на месте. Слуги растерялись и остановились в нерешительности – но их господин злобно закричал:

– Что я сказал? Ну-ка быстро!

Слуги послушались и начали колотить старика. Он, однако, даже не шелохнулся. Зато богач, как только на бедняка посыпались первые удары, внезапно взвыл от боли.

– Стойте! – завопил он. – Прекратите!

Ибо удары получал старик, а боль от них испытывал богач. Он упал на землю, корчась, извиваясь и скуля. Старик же стоял неподвижно.

– До свидания, – сказал он обомлевшим слугам. – Не скажу, что ваша компания пришлась мне по душе, но, надеюсь, наша встреча вам запомнится.

И он зашагал дальше по шёлковой дорожке. Дойдя до её конца, он обернулся и посмотрел на ошарашенных слуг и их хнычущего хозяина. Затем наклонился и легонько дунул.

Шёлк поднялся в воздух и поплыл по ветру, а вместе с ним взлетели сотни тысяч мелких зёрнышек риса. Они взвились ввысь и спикировали вниз на богача и его слуг, словно туча комаров. Хозяин и слуги съёжились и попрятали лица, но рисовые зёрна градом обрушились на них, безжалостно впиваясь в кожу. Лица и тела вмиг покрылись сотнями белых шрамиков, повторявших форму рисинок. Вопя от боли и ужаса, несчастные взглядами искали старика, но того нигде не было видно. Он бесследно исчез – чего не скажешь о шрамах, – и больше его никто никогда не видел.

– Да, да, – сказала женщина. – Всё так и было. В доме Ву эту историю шёпотом передавали из уст в уста, из поколения в поколение, однако никто в неё не верил – по крайней мере, никто не думал, что она может повториться. Однако она повторилась, почти без изменений, с той лишь разницей, что у моей госпожи шёлк был не голубого, а зелёного, нефритового цвета. – Она покачала головой. – До чего же они любят свои нефриты!

– И вы… вы… – Пиньмэй запнулась, не в силах договорить.

Женщина со шрамами грузно села и посмотрела на свои пустые руки. Фигура её в свете фонаря напоминала колокол.

– Знаете, – сказала она негромко. – Меня назвали в честь великого героя. И я всегда хотела быть на него похожей. И когда-то раньше так оно и было. Потому что я не уступала мужчинам ни силой, ни гордостью.

В печи колыхались языки огня, шурша, словно скомканная бумага.

– Но это была лишь видимость, – продолжала женщина со шрамами. – В душе я оставалась безвольной трусихой. Я так трепетала перед своей госпожой, что не могла не выполнить её приказ. И я ударила бедняка.

Женщина подняла голову. Ночная тьма уже рассеялась, из окна струился слабый свет.

– Услышав ваши крики о помощи, – сказала она и погладила Пиньмэй по щеке, – я поняла, что для меня это шанс искупить вину. На этот раз я не могла позволить себе струсить. Ты поблагодарила меня – но это я благодарна тебе.

За окном совсем посветлело, и шрамы на лице женщины были видны так же отчётливо, как и её ласковый взгляд.

У Пиньмэй защипало в глазах от слёз. Руки этой женщины, тёплые и морщинистые, были нежными, как руки Амы.

– Ты устала, – сказала женщина. – Идём, я тебя уложу.

Пиньмэй послушно пошла за ней и легла на огромную перину у печи. Печной жар окутал её теплом, усталые ноги и руки обмякли.

– А кто был этот герой, в чью честь вас назвали? – спросила Пиньмэй. Глаза её начали слипаться.

– Великий Хайи, – ответила женщина. – Он был моим предком.

– Но ведь он… – начала Пиньмэй и вдруг широко зевнула.

– Ш-ш-ш, – шепнула женщина. – Это неважно.

Все слова и все опасения растаяли в тепле доброты, исходившей от этой большой женщины, и Пиньмэй не пыталась больше ничего говорить. Она слишком устала.

– А теперь поспи, – сказала женщина.

И Пиньмэй так и сделала.

Глава 41

Кого звать на помощь? Она не знала даже, где находится – на небе, на земле или в море. Да и какая разница? Главное – позвать, а кто придёт, тот придёт. Но поскольку последнее, что она помнит, – это как она плавала в озере, то она позовёт на помощь Морского Царя.

Но как его позвать, как?

Никто не слышит её криков. Даже до неё самой они долетают приглушённо. А за пределами этой золотой пустоты они, наверное, и вовсе растворяются в тиши.

Надо послать весть напрямую.

Чёрная Черепаха помедлила в нерешительности. Неужели нет иного способа?

Конечно, она знала, что больно не будет – всё мгновенно заживёт. И всё же это так… так неприятно.

Она снова огляделась по сторонам и увидела только золотое сияние. Пошарила лапами в пустоте. Да, другого пути нет. Ну что ж.

Она высунула язык, вытянула его вперёд как можно дальше – и откусила одним-единственным щелчком мощных зубов.

Язык упал на золотую поверхность и отскочил, словно мячик. Потом начал сворачиваться в трубочку, истончаться и удлиняться, пока не превратился в длинный чёрный шнурок, завязанный на одном конце узлом. Шнурок изогнулся, образовав кольцо, узел округлился и стал похож на голову.

Чёрная Черепаха принялась спокойно и размеренно дуть на чёрное кольцо. Оно задрожало. Из узла-головы показались два чёрных глаза. Во рту существа мелькнуло что-то крошечное, похожее на разлохмаченный кончик нити.

Язык черепахи превратился в змею.

Глава 42

– Что это такое? – послышался сварливый голос. – Кто здесь?

Пиньмэй вздрогнула, как от удара, и проснулась. Открыв глаза, она увидела, что Хайи съёжилась и вжалась в угол, а над ней нависают две пышно разодетые фигуры. Когда одна из фигур обернулась и злобно зыркнула – это оказался мужчина, облачённый в шёлк и меха, – Пиньмэй увидела, что его лицо тоже обезображено мелкими шрамами. Роскошные сверкающие наряды не могли скрыть уродства этой парочки, на иссечённых шрамами лицах было написано брюзгливое недовольство, делавшее их ещё омерзительнее. Пиньмэй сразу поняла: это и есть хозяева дома Ву.

– Вечно ты кормишь побирушек нашей едой! – противным голосом проскрипела вторая, женская фигура. Золотые заколки в её волосах негодующе затряслись, она швырнула в служанку миской; миска раскололась о стену совсем рядом с головой Хайи, заплескав всё вокруг холодным супом. – Рисовая каша! Пельмени! Я всё видела!

– Я отдала только свою порцию! – защищалась Хайи, не осмеливаясь даже утереть лицо.

– Да ещё и впустила их в дом! – заорал мужчина, хватая метлу, прислонённую к стене. Он замахнулся метлой, рукав сполз, обнажив жилистую волосатую руку. – Как ты посмела!

– Не надо, господин! – взмолилась Хайи, прикрываясь рукой. – Не надо, прошу вас!

Но не успел мужчина обрушить на неё удар метлы, как Пиньмэй с криком «Нет!» бросилась к ним и встала между ним и Хайи:

– Прекратите! Не смейте!

От неожиданности и гнева мужчина зашипел и злобно уставился на Пиньмэй. Ей оставалось только уставиться на него в ответ. Он больше походил на животное, чем на человека. Грубая кожа от ярости побагровела, глаза налились кровью. Пиньмэй побледнела, но не сдвинулась с места.

– Тоже хочешь попробовать палки, нищенка? – оскалился мужчина, брызжа слюной.

– Я не нищенка! – сказала Пиньмэй громко, чтобы скрыть дрожь в голосе. И, не успев даже ни о чём подумать, сняла с руки нефритовый браслет и протянула хозяевам дома Ву.

Браслет, казалось, излучал сияние. Ясный солнечный свет проходил сквозь него, и на стену легла изумрудно-прозрачная тень. Он был так прекрасен, этот браслет, что отвратительная парочка притихла и застыла.

Из соседней комнаты, разбуженные шумом, прибежали Ишань и госпожа Мэн, но Пиньмэй их даже не заметила. Её взгляд был прикован к хозяевам дома Ву. Их головы, торчавшие из пышных меховых воротников, казались слишком маленькими, а рты были широко разинуты. Пиньмэй следила, как менялось выражение их лиц: от удивлённого до алчного. Глазки женщины блестели на уродливом лице, как чёрные жуки, а мужчина облизывался, словно голодный.

– Хотите? – спросила она, выше поднимая браслет. Отполированный камень ярко вспыхнул. Пиньмэй чувствовала себя так, словно предлагает угощение бешеным псам. – Тогда дайте слово, что никогда больше пальцем её не тронете, а нас оставите в покое!

Едва не задыхаясь от жадности, эти двое быстро закивали. Пиньмэй медленно протянула им нефритовый браслет – и ощутила острый укол печали в сердце. Сколько раз она прижимала браслет к себе, ища спасения! Этот чистый и ясный нефрит – как голос Амы, будивший её по утрам. Этот прохладный, твёрдый камень – как рука Амы, помогающая ей пройти по льду. Неужели она, Пиньмэй, отдаст браслет этим чудовищам? Её пальцы крепче сомкнулись вокруг браслета, а браслет, казалось, сам вцепился в них, чтобы его не отдали. Но Ама захотела бы, чтобы я его отдала, подумала Пиньмэй. Она закрыла глаза и разжала руку.

Супруги ухватились за браслет с двух сторон, вырывая его друг у друга. Пиньмэй отвернулась. Она присела на колени рядом с Хайи, достала из рукава платок и дала его служанке, чтобы та отёрла с лица брызги супа. Ишань и госпожа Мэн подошли к ним.

– Пиньмэй, ты… – в восторге начал Ишань. – Ты была великолепна.

– Я? – еле слышно произнесла Пиньмэй. Только теперь она почувствовала, что дрожит. – Я не думала… Я не знала… Я просто хотела, чтобы они прекратили.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось расстаться со своим браслетом, – сказала госпожа Мэн, с отвращением глядя на хозяев дома Ву. Они разглядывали браслет у окна; мужчина кусал его, проверяя подлинность камня.

– Ты очень храбрая девочка, – сказала Хайи, утерев лицо. – Куда храбрее, чем…

Остальные трое хором ахнули. Хайи обернулась на этот звук и обнаружила, что они все смотрят на неё выпучив глаза.

– Ваше… ваше лицо! – выдохнула Пиньмэй. – Ваши шрамы! Их нет! Они пропали!

И действительно, белые шрамики исчезли, как не бывало. Лицо женщины было глаже, чем нутро перламутровой раковины.

– Мои шрамы? – повторила Хайи и прикоснулась пальцами к щеке. На лице её отразилось изумление. Она разжала вторую руку, в которой был платок Пиньмэй, и из платка вдруг дождём посыпался рис.

Но это был не платок! Пиньмэй вскрикнула в изумлении. Это был Листок с Ответами!

Глава 43

Пиньмэй по ошибке дала Хайи Листок с Ответами! И он стёр шрамы с её лица! Невероятно! И всё же это произошло: лицо Хайи было гладким и чистым, а у ног её лежала горка сырого риса.

– Что здесь происходит? – спросил хозяин дома Ву, услышав вскрик Пиньмэй. Его глазки-бусинки заблестели ещё ярче, а жена его повела носом, словно чуя угощение. – Что вы делаете?

Оба, сшибая мебель, бросились смотреть, что случилось, – но застыли как вкопанные на полпути, увидев свою служанку.

– Т-твои шрамы… – заикаясь, пробормотал мужчина. – Где?.. Как?..

– Ты их стёрла! – завопила женщина. – Это всё из-за той тряпочки! Ну-ка дай её мне!

Не успели остальные и рта открыть, как эти двое набросились на Хайи и отобрали у неё Листок. Ни на миг не задумавшись, они принялись остервенело тереть им свои щёки, вырывая его друг у друга из рук.

Но когда после этого они стали ощупывать свою кожу, оказалось, что шрамы не исчезли. Наоборот, кожа обвисла и сморщилась, а гóловы ещё сильнее уменьшились и глубже втянулись в меховые воротники. Да нет, это уже были не воротники! Их лица, руки и ноги покрылись густой шерстью цвета трухлявого дерева. Более того, сжиматься и ссыхаться стали не только их лица, но и тела! Мужчина и женщина становились всё меньше и меньше, пока наконец шёлковые наряды и драгоценные заколки не упали на каменный пол и не накрыли их целиком. Из-под груды одежды показались четыре тёмные мохнатые руки, потом две маленькие мохнатые головки. Все остальные в ужасе вскрикнули.

Хозяева дома Ву превратились в обезьян!

Обезьянки сердито зыркали по сторонам. Пиньмэй наблюдала за ними разинув рот, голова её от удивления шла кру́гом. Зато Хайи вскочила и схватила метлу.

– Кыш отсюда! Кыш! – закричала она. Ишань открыл дверь, и Хайи подступила к обезьянкам с метлой наперевес. – Ну-ка прочь!

Обезьянки злобно орали, плевались и пытались драться, но их бывшая служанка настойчиво и упорно гнала их метлой, пока они не оказались за дверью. Животные проскакали по заснеженному двору, запрыгнули на стену и оттуда стали гневно фыркать.

Пиньмэй глаз не могла отвести от чёрных силуэтов на белом снегу. Прежде чем обезьяны скрылись за стеной, одна из них обернулась и погрозила кулаком – и в мохнатой лапе блеснул ярко-зелёный браслет. Ишань захлопнул дверь.

– До чего ж надоедливое зверьё, – сказал он и покачал головой.

Глава 44

– Ну и дела! – сказала Хайи со смехом. Теперь, когда шрамов не стало, Пиньмэй смогла хорошо разглядеть её широкое, приветливое лицо с весёлыми ямочками. Хайи, радостно пританцовывая, вымела черепки разбитой миски и улыбнулась всей компании. – Что вы теперь намерены делать, друзья мои?

– Для начала – убраться отсюда! – сказал Ишань. – Далеко ли ворота Внешнего Города?

– Нет, совсем близко! – сказала женщина. Прервав уборку, она подняла с пола Листок и с улыбкой вручила его Пиньмэй. – Император уехал рано утром, когда вы ещё спали. Сначала он, конечно, приказал найти вас и уничтожить, но когда услышал, что вы дети, то махнул рукой и решил не тратить на вас время. Так что, я уверена, вы с лёгкостью выберетесь из города.

– И тогда я пойду к Великой Стене и отыщу своего мужа, – сказала госпожа Мэн.

Хайи оперлась на метлу и посмотрела на госпожу Мэн взглядом, полным печали и сочувствия. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но госпожа Мэн помотала головой и отвернулась к окну – фигура, окутанная холодным белым светом. Хайи закрыла рот и обратилась к детям.

– А вы? Вы-то не собираетесь к Великой Стене?

Пиньмэй покачала головой, но ни она, ни Ишань ничего не сказали. Драконова жемчужина – не Светоносный Камень. Амы тут нет. Они зря пришли в Город Яркого Лунного Света. Что им теперь делать? Под метлой Хайи громко звякнули черепки разбитой миски.

– Вы можете оставаться здесь столько, сколько пожелаете, – сказала Хайи. Она подняла на плиту тяжёлый начищенный котёл с супом и взглянула на своё отражение в стенке котла. – Красавицей я не была никогда, – сказала она, прикоснувшись к своему обновлённому лицу, – но сейчас я бы не поменялась внешностью даже с богиней Нюйвой!

– Вот и хорошо, иначе у вас появился бы рыбий хвост, – сказал Ишань почти рассеянно, потому что глазел на госпожу Мэн, – а рыбий хвост скорее пригодится, когда живёшь в море, чем когда…

– Ишань! – воскликнула Пиньмэй. – Ты помнишь, что император сказал князю насчёт камня? Насчёт того, что князь, может, что-то и понял бы, если бы нырнул в Хрустальный Дворец на Морском Дне?

– Да, – ответил Ишань, оборачиваясь к ней. – Я, конечно, многое забываю, но эти слова помню хорошо. И что?

– Мне кажется, – сказала Пиньмэй, – император имел в виду, что Светоносный Камень лежит на Морском Дне.

Ишань уставился на неё. Потом лицо его расплылось в улыбке.

– Ты права! Он наверняка там, этот Светоносный Камень, чем бы он ни оказался! Вот туда-то мы и отправимся!

– Но… – Пиньмэй запнулась. – Но ведь Морское Дно – оно просто из историй Амы! Разве мы сможем… Как нам туда попасть?

Госпожа Мэн подняла взгляд и тихо сказала:

– Я знаю как.

Глава 45

Змеиные глаза, чёрные и пронзительные, как булавочный укол, не мигая глядели на Чёрную Черепаху. Змея потянулась к ней, словно желая обвить.

Черепаха щёлкнула зубами, и змея виновато отпрянула и прогнулась, будто кланяясь.

Ступай к Морскому Царю, приказала черепаха, и скажи ему, что мне нужна помощь.

Змея кивнула, язычок её быстро замелькал в пасти в знак готовности. Не издав ни звука, она развернулась и устремилась прочь.

Чёрная Черепаха, не мигая, жадно смотрела вслед змее – единственному своему утешению в этом слепящем пейзаже. Она следила за уползающей чёрной змеёй, пока та не превратилась в тончайшую шёлковую нить и не растаяла.

Глава 46

– Нужно дождаться Байма, – сказала госпожа Мэн.

Они были уже за городскими воротами, где их никто не преследовал. Дом Ву они покинули сразу, не мешкая. Хайи пыталась всучить им с собой в дорогу гору всего, от пельменей до мехов. «Вряд ли моим господам они ещё пригодятся», – не без злорадства усмехнулась она. Однако госпожа Мэн отказалась от даров; вместо этого она обменяла свой наряд на грубую одежду самóй служанки, а Пиньмэй и Ишань тоже набросили поверх своих ярких одеяний простые плащи и накидки. Уходили они по одному, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания; найти ворота, как и говорила Хайи, оказалось легко.

– Байма, вашего коня? – уточнил Ишань. – Но ведь его отвели в дворцовую конюшню. Не может же он…

Однако не успел он договорить, как госпожа Мэн вложила два пальца в рот и свистнула. Это был нежный, переливчатый звук, похожий на пение бамбуковой флейты.

В ответ раздалось звонкое ржание. Байма, словно только и ждал оклика, показался из-за угла и нёсся к ним галопом вдоль стены. Домчавшись, он встал как вкопанный и всхрапнул, будто засмеялся.

– Прежде чем бежать к вам, я попросила Янну выпустить его из городских ворот, – с улыбкой объяснила госпожа Мэн, забавляясь их недоумением.

Ишань сбросил серый плащ, прикрывавший его яркую одежду, и расхохотался. Пиньмэй тоже улыбнулась и машинально потянулась к браслету – но его больше не было. Госпожа Мэн заметила это её движение.

– Жаль, что тебе пришлось отдать браслет, – сказала госпожа Мэн. – Будь тут сейчас мои драгоценности, я бы подарила тебе много украшений – и нефритовых, и золотых.

Пиньмэй грустно улыбнулась. Пустота на запястье казалась тяжелее любого золотого украшения.

– Нефрит и золото? – презрительно скривился Ишань. – Да кому они нужны!

Нарочито торжественным движением он вытянул нитку из своего обтрёпанного рукава и повязал её Пиньмэй на запястье.

– Дарю тебе этот великолепный браслет, – сказал он своим обычным шутливым тоном и низко поклонился. – Носи его с гордостью, ибо он бесценен!

Пиньмэй рассмеялась.

– Хватит дразниться, – сказала она.

Но красная нитка и вправду смотрелась красиво и нарядно, и Пиньмэй перестала ощущать гнетущую пустоту на запястье. Несмотря на вечные шуточки и ужимки Ишаня, она знала, что это подарок от чистого сердца. Ей стало тепло, словно от глотка горячего чая.

Госпожа Мэн задумчиво смотрела на детей.

– Если бы у меня в своё время был такой браслет, – печально сказала она, – я бы подарила его мужу.

Ишань повернулся к госпоже Мэн и склонил голову.

– Жаль, что я не смог этого сделать для него… – сказал он.

Пиньмэй смотрела на них, ничего не понимая. Но не успела она задать вопрос, как госпожа Мэн вскинула голову и сказала:

– Ну что, вперёд?

Они втроём забрались на спину Байма, и госпожа Мэн взялась за поводья.

– Разве мы поедем не по дороге? – спросила Пиньмэй, когда конь рысью побежал по чистому снегу.

– Нет, – сказала госпожа Мэн и пришпорила Байма, который сразу перешёл в галоп. – Нам нужно к морю.

Глава 47

Байма нёсся, рассекая воздух, и коса Пиньмэй оставляла след в белом небе, точно росчерк туши на белой бумаге. Время и расстояние сливались в единое серебристое пятно, и, когда конь остановился, Пиньмэй показалось, что они попали в другой мир. Ибо перед ними, сверкая, точно холодный, острый алмаз, лежало море.

– Оно замёрзло, – прошептала Пиньмэй. – Море замёрзло!

Несколько мгновений они стояли, потрясённо застыв.

– Это неправильно, – сказал Ишань. – Тут что-то не так. Для того чтобы море замёрзло…

Он замолчал на полуслове, потому что госпожа Мэн спрыгнула с коня.

– Здесь мы с вами расстанемся, – сказала она детям.

Пиньмэй ахнула:

– Вы нас покидаете?!

– Я очень рада, что всё это время мы были вместе, – сказала она. – Но я должна найти мужа.

– Но как же мы… – Пиньмэй осеклась, смутившись из-за того, что подумала только о себе.

Госпожа Мэн улыбнулась ей и перевела взгляд на Ишаня.

– Вы справитесь, – сказала она и протянула ему руку ладонью вверх.

Ишань принялся рыться в складках своего рукава. Он выудил оттуда сначала свой носовой платок, потом свои палочки для еды и, наконец, тёмно-коричневую мидию. Створки её были плотно закрыты, и лишь одна крошечная зазубрина говорила о том, что в мидию когда-то попала стрела. Ишань вручил её госпоже Мэн.

Госпожа Мэн повернулась к замершему морю. Заледенелые волны изгибались, словно в мольбе тянули к ней руки, и она долго смотрела на них, не отрывая взгляда. А потом бросила в море мидию. Та заскакала по льду, зазвенела, точно крошечный колокольчик, пока не превратилась в прыгучую чёрную точку вдали…

– Следуйте за ней, – сказала госпожа Мэн и посмотрела им прямо в глаза. – Байма знает, что делать.

– Вы разве его не заберёте? – спросила Пиньмэй.

– Нет, – ответила госпожа Мэн. – Он понадобится вам, а не мне. Там, куда я иду, он лишь привлечёт ко мне ненужное внимание.

Пиньмэй попробовала представить госпожу Мэн, тонкую и изысканную, среди тягот Великой Стены – и вздрогнула. Госпожа Мэн с нежностью посмотрела на неё.

– Не беспокойся обо мне, Пиньмэй, – сказала она. – Я должна идти своей дорогой.

Пиньмэй кивнула.

– Как бы я хотела быть такой же храброй, как вы! – сказала она восхищённо.

– Это не храбрость, Пиньмэй, – ответила госпожа Мэн, ласково касаясь её щеки. – Потому что я не боюсь. Если моего мужа нет в живых, то больше мне бояться нечего. Честно говоря, из всех нас самая храбрая – ты.

Госпожа Мэн взяла их обоих за руки.

– Доброго пути, мои юные друзья, – сказала она. – Говорят, одна из величайших радостей – встретить вдали от дома старого друга. Но я вам скажу, что найти вдали от дома нового друга – тоже огромная радость.

– А теперь лети! – госпожа Мэн легонько шлёпнула Байма. Тот встал на дыбы – Пиньмэй крепче прижалась к Ишаню, косица её взвилась в воздух, – а потом, гигантскими скачка́ми перелетая через замёрзшие волны, помчался в серебряное ледяное море.

Глава 48

– Вон она, – сказал Ишань, указывая вперёд на катящуюся мидию.

Мидия была довольно далеко, но они отчётливо видели её на фоне бесконечного льда, и Байма уже мчался к движущейся чёрной точке. К восторгу Пиньмэй, конь ни разу не оступился: его копыта ввинчивались в ледяные волны, и он бежал по замёрзшей воде легко, как по лесной тропинке.

Байма бежал, а лёд начал темнеть – белое становилось серым, серое – почти чёрным, и, когда Пиньмэй подняла голову, перед ними лежала странная земля: чёрная, покрытая рябью и усеянная белыми цветами, похожими на птичьи перья. Вдруг катящаяся мидия высоко подпрыгнула и с плеском ухнула в эту тьму. Резкий порыв ветра залетел прямо в удивлённо разинутый рот Пиньмэй. Эта чёрная земля – это была не земля, а вода! А белые цветы на ней – осколки льда! Лёд начал таять!

Кр-р-рак! Лёд под копытами Байма треснул, Пиньмэй вскрикнула – её обдало брызгами ледяной воды, обжигающей, как пощёчина. Байма снова встал на дыбы, перепрыгнул на льдину потолще и опять устремился вперёд.

– Куда мы? – задыхалась Пиньмэй. – Неужели мы…

Её слова тонули в завываниях ветра, но Ишань понял и обернулся.

– Посмотри на Байма! – сказал он.

Пиньмэй посмотрела. Что это с конём? Он что, тает?! Там, куда попали брызги, конская шкура словно бы смылась, обнажив… чешуйки? Кр-р-рак! Копыта Байма вновь раскололи лёд, и седоков окатила большая волна. На этот раз болью обожгло всё тело, и Пиньмэй вскрикнула.

Но едва придя в себя и обретя способность думать, она вскрикнула ещё испуганней. Волна, обрушившаяся на Байма, напрочь смыла его шерсть. Теперь всё тело коня было покрыто светящейся чешуёй, а на лбу выросли два небольших рога. Байма разинул пасть и вместо ржания издал рёв, который эхом прокатился по льду.

– Он лунма! – завопила Пиньмэй во всё горло, перекрикивая рокот волн и стук копыт. – Байма – это конь-дракон!

Ишань кивнул, но ничего не сказал, а лишь взглядом указал вперёд, и Пиньмэй вновь раскрыла рот от изумления. Прямо перед ними, точно зияющая пасть чудовища, плескалась тёмная вода.

– Ныряем! – крикнул Ишань. – Держись крепко!

Этого он мог и не говорить. Пиньмэй прижалась к нему так, словно уже тонула, глаза её от ужаса стали как две луны. Байма опять взревел, на этот раз столь оглушительно, что лёд у них за спиной затрещал. Он взвился ввысь, от встречного ветра Пиньмэй захлебнулась собственным криком – и все трое ушли под чёрную ледяную воду.

Глава 49

– Эй ты, резчик! – гаркнул стражник и уронил себе под ноги какой-то мешок, который ударился об пол с гулким звоном, похожим на колокольный. – Это тебе.

– Что это? – каменотёс уставился на чёрные кирпичи, рассыпанные у ног стражника. – Это… камни?

Грохоча сапогами, вломился второй стражник. Он был старше и, судя по враждебному взгляду, злобнее первого.

– Старуха и скелет, – процедил он, глядя на узников с отвращением, словно на личинки в рисе. – Чего с ними возиться – казнить да и всё.

Каменотёс посмотрел на Аму и выразительно пожал плечами. Похоже, не все солдаты уважали Сказительницу.

Стражник выдернул из-за пояса бумажный свиток и швырнул его каменотёсу.

– Это великие деяния императора, – сказал стражник, когда каменотёс потянулся поднять бумагу. – Высечешь каждое из них на отдельном камне.

– Великие деяния императора? – повторил каменотёс, и глаза его расширились. – Но ведь тут их тысячи!

– Когда камни закончатся, мы принесём ещё, – сказал первый стражник.

Он сунул каменотёсу свёрток с инструментами, поставил на пол свой фонарь, и оба стражника, не говоря больше ни слова, вышли. Дверь темницы с лязгом захлопнулась. Узники в мерцающем свете молча смотрели на груду необработанных камней.

– Должно быть, это и имел в виду князь Тигр, когда говорил, что я ему ещё понадоблюсь, – нарушил молчание каменотёс. – Зачем ему это, как вы думаете?

– Император прославился отнюдь не скромностью, – ответила Ама, – а деяния, высеченные в камне, и впрямь наделены большой силой.

– Вот как? – переспросил каменотёс, с хитрым прищуром глядя на Аму. – И про это небось тоже имеется история?

Ама не смогла не улыбнуться в ответ.

– Имеется, – сказала она, – и, пожалуй, я её вам расскажу.

Отец рассказывал мне, что в те времена, когда его дед был маленьким мальчиком, ещё можно было увидеть драконов и даже лунма. Конечно, такая встреча и тогда считалась событием поразительным и необыкновенным, но всё же вполне вероятным. Не то что в наши дни, когда того, кто скажет, что видел дракона, наверняка сочтут обманщиком, а то и безумцем.

Ибо то были времена, когда всем чудищам, небесным и морским, ещё было дозволено попадаться на глаза простым смертным. Но всё изменилось, когда первый князь Города Яркого Лунного Света спас свой город от наводнений.

А это была задача не из лёгких. Да, первый князь догадался, что строить нужно не плотины, а каналы, которые уведут реку за город – орошать поля. Но это требовало огромного труда великого множества людей.

– Я сам буду присматривать за рабочими, – сказал отец князя. – У тебя без того дел хватает.

У князя и правда было слишком много других дел, поэтому он позволил отцу наблюдать за строительством – хотя и не без дурных предчувствий. И эти предчувствия его не обманули: отец, бессердечный и жестокий, дурно обходился с рабочими, заставлял их трудиться в жару и в холод, с рассвета до глубокой ночи.

Узнав об этом, князь потребовал, чтобы отец создал работникам хорошие условия труда, но тот в ответ стал препираться:

– Ты хочешь, чтобы наводнения прекратились? Тогда надо трудиться день и ночь! А если давать этим лентяям поблажку, то работа никогда не кончится!

Князь понимал, что в словах отца есть резон, но ему невыносимо было видеть, как страдают люди. К счастью, Лунный Старец сжалился над ним. Он отправился на небеса, к Нефритовому Императору, и на Морское Дно, к Морскому Царю-Дракону, и попросил их обоих помочь молодому князю. И тогда на выручку князю с неба был послан дракон Хуанлун, а из морских глубин – черепаха Бауси, дальняя родственница Чёрной Черепахи Зимы.

Оба эти существа поклялись оставаться на земле до тех пор, пока не будет завершена работа, – и оба были необходимы для её завершения. Черепаха благодаря своей необычайной силе удерживала воду, а дракон осушал землю. Они без устали трудились рядом с людьми и принесли городу славу, чему все были несказанно рады, а пуще всех – отец князя.

– Черепаха и дракон теперь мои слуги, – сказал он сыну. – Что они будут делать, когда работы закончатся и вода начнёт орошать поля?

– Отправятся восвояси, – пожал плечами князь.

– Не вздумай их отпускать! – возмутился его отец. – Они дали мне могущество, да ещё какое! Я теперь могу тягаться с самим императором!

– Они обещали оставаться с нами только до конца всех работ, – ответил князь. – Я не могу их задерживать.

И с этими словами он ушёл, не заметив, как зловеще блеснули отцовские глаза.

Прошло девять лет. Каналы были проложены, работы завершены. Всё получилось как нельзя лучше! Река неспешно и послушно текла в поля, наводнения остались в прошлом. Но не успели дракон и черепаха подумать об отдыхе, как к ним приблизился отец князя.

– Осталась одна, самая последняя часть работ, – сказал он, – и мне нужна ваша помощь.

– Конечно, – ответили дракон и черепаха, ни о чём не подозревая.

– Я возвёл грандиозный монумент, – сказал отец князя и подвёл их к массивной каменной плите. Высотой с сосну, она вся была покрыта высеченными на ней словами. – Его нужно перенести к реке.

Плита была неподъёмной, поэтому люди выкопали яму, чтобы черепаха туда сошла, и тогда они просто опустили бы плиту ей на спину. Добродушная черепаха Бауси, так ничего и не заподозрив, доверчиво прошаркала в яму. Она ни на миг не сомневалась, что ей хватит сил выбраться из ямы с грузом на спине. Однако как только плиту положили ей на спину, Бауси почувствовала, что уходит всё глубже и глубже в землю. Она не могла шевельнуться – плита слишком сильно давила ей на спину. Черепаха оказалась в ловушке!

– Что ты сделал? – спросил дракон Хуанлун, с подозрением глядя на отца князя.

– На этой плите высечены все великие деяния этого мира, – ответил тот, почти не скрывая злорадства, – и от этого она стала такой тяжёлой, что вы, конечно же, не можете поднять её и отнести к реке! А раз вы не можете поднять её и отнести к реке, значит, работы не окончены и вы оба остаётесь здесь, на земле!

Бауси беспомощно шипела и плевалась, но ничего не могла поделать. От досады и отчаяния она издала протестующий крик, полный обиды и злости, такой громкий, что вода в реке подпрыгнула от удивления. Черепаха содрогнулась – и обернулась камнем!

Хуанлун повернулся к отцу князя.

– Бауси сдержала своё слово, – сказал он. – Теперь она и вправду никогда не покинет землю.

– А ты? – спросил отец князя.

– Я тоже сдержу своё слово, – ответил Хуанлун, – но тебе от этого не будет проку. Отныне и впредь я стану незримым, и ни один смертный меня больше не увидит.

И с этими словами дракон исчез. Озираясь в испуге, отец князя видел лишь окаменевшую черепаху Бауси, придавленную плитой, словно пришпиленную к земле иголкой.

– Ну и дела! – сказал каменотёс. – Одурачить небесных и морских чудовищ! Да уж, хитёр был этот князев отец!

– Да, – подтвердила Ама. – Однако его хитрость обернулась для всех большой потерей. Ибо когда Нефритовый Император услышал о происшедшем, он рассердился и повелел, чтобы с той поры небесные чудища не показывались на глаза простым смертным.

– Потому-то мы их больше и не видим… – сказал каменотёс. Он потрогал камни. – Но почему мне велено работать с этим? Ведь из таких камней не делают памятников. Это самые обычные камни, для чего-то очень простого – для загородной дороги, к примеру, или стены.

– Для стены? – Ама резко выпрямила спину и внимательно уставилась на горку камней.

– Ага! – ухмыльнулся каменотёс. – А ведь целая стена из деяний императора может стать тюрьмой для ещё одной несчастной черепахи!

– Да, – сказала Ама, не отводя глаз от камней. – Может.

Глава 50

Пиньмэй боялась открыть глаза. От прыжка в ледяную воду она лишилась чувств и не знала, сколько времени прошло. Но сейчас ей странным образом было тепло, как в большой и круглой тёплой ванне. Пальцы её по-прежнему стискивали рубашку Ишаня, и она по-прежнему покачивалась в такт шагам Байма. Она набралась храбрости и всё-таки открыла глаза…

…и не поверила в то, что увидела. Стояли ранние сумерки, на темнеющем небе уже мерцали первые звёзды. Байма, всё ещё в облике коня-дракона, бежал по дороге из белого песка; его грива и длинные усы развевались подобно щупальцам кальмара. Впереди, как и раньше, катилась чёрная мидия. Песок тоже мерцал в свете фонарей, которые свисали с красных деревьев, росших вдоль дороги. Красные деревья? Пиньмэй потёрла глаза. Да нет, это не деревья! Это кораллы! А фонари – медузы! Она снова подняла глаза к небу. Мерцающие звёзды оказались крошечными рыбками!

– Мы… мы… – Пиньмэй с трудом выговаривала слова, – на Морском Дне?

– Проснулась? Вот и хорошо, – сказал Ишань. – Почти приехали.

Он повёл рукой. Перед ними было поле колышущихся морских трав, усеянное актиниями, похожими на хризантемы. А дальше, в темнеющем небе, распускалось серебристое сияние, словно всходила луна.

– Почти приехали куда? – спросила Пиньмэй.

– В Хрустальный Дворец, глупенькая! – сказал Ишань. Косичка Пиньмэй заплыла к нему на плечо, и он легонько дёрнул за неё. – Куда же ещё?

Они подплывали всё ближе, и великолепный дворец вырастал перед ними, подобно горé. Поначалу они видели только крыши, покрытые хрустальной черепицей и сверкающие, как блики солнца на водной ряби. Потом показались резные радужные балки, изукрашенные золотом и кораллами. Потом – полупрозрачные колонны, излучающие невиданный свет; они сияли так ярко, что у Пиньмэй перехватило дыхание. Сколько историй об этом дворце рассказывала ей Ама!

Дорога из белого песка тем временем сменилась дорогой из хрусталя, и копыта Байма издавали теперь звук, похожий на звон колокольчиков. Они миновали белые колонны, увенчанные ухмыляющимися драконьими мордами, и проследовали за мидией на длинную аллею, которая терялась вдали.

Мидия катилась без остановки. Пиньмэй было приятно на неё смотреть, это успокаивало. Мидия была, пожалуй, единственной деталью пейзажа, в реальность которой Пиньмэй верила. Они ехали мимо сверкающих беседок, мимо дверей, усеянных жемчугом, мимо арок из пурпурного мрамора. Но простая, ничем не примечательная мидия всё так же катилась, и окружающее великолепие ничуть её не смущало.

Даже подкатившись к величественным ступеням парадного входа, мидия бесстрашно продолжала свой путь. Каменные фигуры морских чудовищ стояли у подножия лестницы и на ступенях. Мидия прыгала со ступеньки на ступеньку, а Пиньмэй старалась не глядеть на свирепые лица статуй. Её не покидало ощущение, что статуи, оставшиеся у неё за спиной, с подозрением смотрят ей вслед.

На самом верху лестницы, перед арочным проходом, мидия наконец остановилась.

– Наверное, это значит, что мы пришли. – Ишань спрыгнул с коня и ступил под арку. Пиньмэй последовала его примеру, и тут Байма издал низкий, ликующий рёв.

Дети оглянулись на коня-дракона. Он вернулся к лестнице и вдруг, совершенно неожиданно, прыгнул вниз.

Ишань и Пиньмэй подбежали к краю. Байма облетел вокруг пустого постамента между двумя каменными статуями, потом в грациозном прыжке приземлился на него и снова радостно взревел. Словно устраиваясь на долгожданный привал, он уселся, согнув чешуйчатые ноги. Каменная неподвижность охватила его. Драконьи лапы слились с каменным постаментом. Байма превратился в статую.

Пиньмэй так и застыла с открытым ртом.

– Как ты думаешь, – прошептала она, обретя дар речи, – госпожа Мэн знала?

Ишань пожал плечами и склонил голову набок; вид его выражал скорее любопытство, чем страх. Но не успел он и слова сказать, как за спиной у них прозвучал голос:

– Ага, вернулась! Ну, как добралась?

Глава 51

Пиньмэй и Ишань оглянулись. В арочном проёме некто в серебристо-сером одеянии, опустившись на колени, беседовал с мидией.

– Нет-нет, – говорил он, – родители тебя не ищут. Они всё ещё спят в своих раковинах, как и подобает ласточкам зимой. Да-да, весной, когда все проснутся, я обещаю подтвердить им, что ты ничего не выдумала и всё это правда…

Он поднял голову, увидел детей и заговорщицки улыбнулся, как будто только что поделился с ними шуткой, понятной им одним. Эта его улыбка была такой открытой и тёплой, что Пиньмэй улыбнулась в ответ.

– Приветствую вас! – сказал он, вставая. Пиньмэй увидела, что он грузно опирается на коралловую трость и одна из его штанин пуста. По руке, сжимавшей трость, тянулся длинный, шрам, который скрывался под рукавом. Лицо его тоже пересекал шрам, однако он был почти незаметен – так ярко и весело блестели глаза этого человека. Он радостно шагнул им навстречу.

– Наконец-то! – воскликнул он, сердечно пожимая им руки, словно старым друзьям после долгой разлуки. – Морской Царь вас ждёт не дождётся. А со вчерашнего дня у него и вовсе не осталось никакого терпения. Слишком уж вы медлите, так он считает, – хотя, конечно же, время здесь течёт совсем по-другому! То, что для нас долго, для вас – один миг… или наоборот? По-моему, оно бежит то туда, то сюда, как морские волны.

– Мы с вами знакомы? – спросила Пиньмэй. Его открытость и приветливость обезоруживали и в то же время удивляли; может быть, думала Пиньмэй, он принимает нас за кого-то другого?

– Возможно, возможно! – От его радостного смеха им самим стало смешно, как от щекотки. Пиньмэй и Ишань не удержались и тоже расхохотались, хотя Пиньмэй не очень-то понимала, что тут смешного. – Там у вас, наверху, меня как только не называют! Каменная Рыба, Рыба Счастья, Недракон, Сокровище, Особый Дар… Но моё любимое имя, конечно же, – Радость в Сердце. Мне дала его одна девочка, такая милая… Как же её звали… Мэйци? Мэйи? Нет, кажется, Мэйя…

– Радость в Сердце… – повторила Пиньмэй, чувствуя, как её мысли куда-то уплывают.

– Понимаю, такое непросто выговорить – язык сломаешь! Но зато…

– Да, я вас знаю! – перебила Пиньмэй. – Вы из сказки! Вы та самая рыбка, которую подарили первому князю Города Яркого Лунного Света!

– Ага! – воскликнул он, довольный. – Меня помнят! А ведь много воды утекло с тех пор, как я был наверху. Я-то думал, меня давно забыли. Ведь слава так быстротечна.

– Но… вы больше не рыбка, да? – сказала Пиньмэй. – Вы человек?

– Ах, ты про это… Мы принимаем человеческий облик из почтения к Морскому Царю. Он когда-то был простым смертным, поэтому ему в таком образе удобнее всего, и он из него почти не выходит. И все мы, кто обитает на Морском Дне, следуем его примеру.

Но Пиньмэй почти не слышала его, потому что глубоко задумалась.

– Если вы были и той каменной рыбой тоже, – сказала она, озадаченно сдвинув брови, – значит, вы были и той самой статуей, которую разбил магистрат…

– Верно! – сказал Радость в Сердце. Он состроил гримасу и потряс тростью. – Тогда-то я и потерял часть хвоста и поранил плавник. Когда я в облике рыбы – ничего страшного, но так, как сейчас, всё же немножко неудобно.

– А вы не можете стать полурыбой или вроде того? – спросил Ишань. – Чтобы у вас был рыбий хвост, а остальное как у человека?

– Нет, что ты! – Радость в Сердце содрогнулся. – Мне такое и в голову не пришло бы! Если бы я в таком виде обзавёлся рыбьим хвостом, я тем самым нанёс бы оскорбление рыбохвостой богине Нюйве. Единственная, кому дозволяется пребывать в человеческом облике с рыбьим хвостом, – это царевна.

– Почему? – спросил Ишань.

– Потому что она такой родилась, – с гордостью ответил Радость в Сердце. – И для его величества это было подлинным благословением! Его дитя родилось похожим на богиню Нюйву! Редчайший случай, поверьте мне!

– Это потому, что Морской Царь проглотил красный камень, – сказала Пиньмэй. Мысли её теперь ныряли и кувыркались. – А красный камень был последней капелькой крови богини Нюйвы. А частичка этой крови, должно быть, течёт в крови царевны, вот почему она родилась с рыбьим хвостом!..

Но Радость в Сердце не слушал её. Он прислонился к перилам террасы.

– Ах, какой праздник был тогда! – сказал он, погрузившись в воспоминания. – Весь небосвод расписали водяными красками. Одна картина перетекала в другую, и какие это были картины! Морской Царь превращает слезинку в жемчужину! Нюйва латает прореху в небе! – продолжал он, простирая руку. – И, конечно, царевна. – Он положил руку на перила, и улыбка его слегка погрустнела. – Бедная, бедная царевна, – сказал он тихо. – Надеюсь, она в добром здравии!

– А что, – спросил Ишань, – есть причины в этом сомневаться?

– Она ведь ушла, – объяснил Радость в Сердце. – Недавно… Когда же это было?.. В последний раз я её видел, когда дал ей ту иголку из сокровищницы… А это ещё что?

– Что? – хором спросили Пиньмэй и Ишань, оглядываясь по сторонам. Радость в Сердце поднял трость и указал на Байма.

– Новый лунма! – воскликнул он в восторге. – Ох, да это же Байма! Наконец он обрёл свой бессмертный облик!

– Вы его знаете? – удивилась Пиньмэй.

– Я узнал его, – объяснил Радость в Сердце, – когда он, как и я, был камнем, мечтавшим превратиться во что-то другое. Здесь, на Морском Дне, мы обычно принимаем такой облик, какой пожелаем; но, чтобы по-настоящему, навсегда стать кем-то другим, нам нужна помощь кого-то из верхнего мира.

– Почему? – спросила Пиньмэй.

– Почему? – озадаченно переспросил Радость в Сердце, как будто никогда раньше об этом не задумывался. – Не знаю. Подарить бессмертие может только смертный. Так было всегда.

– Как это? – спросила Пиньмэй. Мысли её от всего услышанного затрепетали и закружились, словно запутавшись в водорослях.

Радость в Сердце озадачился ещё больше. Улыбка сошла с его лица, теперь он озабоченно хмурился.

– Я думаю, – сказал он, чеша в затылке, – что только смертные умеют создавать воспоминания, которые остаются надолго. А иначе бессмертным и помнить нечего, и они всё забывают. Забывают даже, кто они такие. Верно?

Он посмотрел на Ишаня. Тот пожал плечами и ответил с ухмылкой:

– Я много чего забываю, но кто я такой, я помню хорошо. А ты, Пиньмэй?

Вместо ответа она состроила ему рожицу, а Радость в Сердце опять озабоченно нахмурился. Потом тряхнул головой.

– Ладно. Скажите лучше: а вы откуда знаете Байма?

– Вообще-то, – сказал Ишань, – мы на нём сюда приехали!

– Неужели? – воскликнул Радость в Сердце, и улыбка вернулась к нему. – А впрочем, почему бы и нет? Ну что, пойдём?

– Куда? – спросила Пиньмэй.

– К Морскому Царю, конечно! Разве не за этим вы сюда прибыли? – со смехом сказал Радость в Сердце. – Идёмте же! Он ждёт.

Глава 52

Вслед за Радостью в Сердце Пиньмэй и Ишань вошли в хрустальные врата и двинулись через двор в главный зал дворца. У входа во дворец стояли два стражника. Они были так похожи друг на друга, что Пиньмэй остановилась проверить: вдруг там всего один стражник и его отражение? У обоих были крошечные глазки, длинные тонкие усики, которые росли не только под носом, но и в носу, и жиденькая бородёнка.

– Привет, мои смешливые друзья! – бодро поприветствовал их Радость в Сердце, однако ни один из двоих не улыбнулся в ответ. – К его величеству гости, – продолжил Радость в Сердце. – Из верхнего мира! – И он указал тростью вверх, чуть не сбив плюмаж со шлема одного из стражников.

– Эй, поосторожней! – сказал стражник и поправил шлем. – Со вчерашнего дня, с тех пор, как явилась та гостья, мы тут все охвачены тревогой. А эти двое… или один из них… и есть те, кого он к себе призывал?

– Очень может быть, – сказал Радость в Сердце, подмигивая детям. – Они прискакали верхом на лунма.

– Что-то они мелковаты, – сказал второй стражник. – Разве обычно они не крупнее?

– Ладно тебе, – сказал ему Радость в Сердце. – Ты-то знаешь, как мало на самом деле значит размер.

Покосившись на Ишаня, Пиньмэй поймала его ухмылку.

– Они вообще-то креветки, – прошептал он ей одними губами.

– Про размер – это ты верно заметил, – сказал второй стражник, обращаясь к Радости в Сердце, и толкнул дверь. – Входите!

Пиньмэй показалось, что они попали внутрь жемчужины. Всё было озарено матово-белым мягким светом. По залу скользили прекрасные женщины и мужчины, их цветные одежды развевались в радужном танце.

– Гости из верхнего мира! – выкрикнул стражник.

Все умолкли, и Пиньмэй вмиг узнала, как чувствует себя рыбка в стеклянной чаше: на неё уставились сотни круглых от удивления глаз.

Она вздрогнула и хотела было потупить взгляд, но не смогла: слишком уж пронзительно смотрела на неё одна пара глаз. Это были глаза Морского Царя.

От него исходила лёгкая серебристая дымка, а борода струилась каскадом. Высокий кряжистый лоб завершался парой драконьих рогов, из широких ноздрей рвалось пламя. Морской Царь поднялся, одежды его переливчато замерцали, пурпурное перетекало в фиолетовое, пока царственный наряд не стал того же цвета, что и яшмовый скипетр.

– Подойдите! – прогремел его голос.

Стражники-креветки подтолкнули детей вперёд. Пиньмэй споткнулась и упала, увлекая за собой Ишаня, так что оба они распростёрлись перед царём, словно в почтительнейшем из поклонов. Царь медленно опустился обратно на трон чистейшего нефрита, не сводя с них пристального взгляда, губы его при этом были неодобрительно сжаты. Он жестом велел детям встать, дождался, пока Ишань поправит шапку, и, нахмурившись ещё сильнее, произнёс:

– Но вы же всего-навсего дети! Вы не можете…

– Я – Ишань, – сказал Ишань и, указав на Пиньмэй, добавил: – А она – внучка Сказительницы.

– Пиньмэй, – тоненько сказала она, вспыхнув. – Я – Пиньмэй.

– Точно, – подтвердил Ишань с еле заметной улыбкой. – Пиньмэй, внучка Сказительницы. – Плечи его расправились, лицо посерьёзнело. – Зачем вы нас звали?

Пиньмэй снова искоса глянула на Ишаня. Тот всматривался в лицо Морского Царя. Царь отвечал ему непроницаемым взглядом, меж нахмуренными бровями легла глубокая складка. Похоже, Ишань решил делать вид, будто он понимает, о чём говорит Морской Царь. Пиньмэй плотно сжала губы.

Наконец Морской Царь хмыкнул и ткнул пальцем в одного из стражников.

– Приведи нашу гостью, – велел он ему.

Стражник-креветка послушно зацокал прочь, а Морской Царь опять повернулся к детям.

– Я позвал вас из-за зимы, – сказал он. – Верхние воды начинают замерзать.

– Мы заметили, – сказал Ишань.

Царь удивлённо вскинул брови.

– Когда я понял, что даже моего могущества хватает лишь на то, чтобы разморозить воду совсем ненадолго, – продолжал он, – я решил предупредить тех, кто наверху. Потому я и выбросил сигнальный огонь.

Морской Царь прервался и окинул детей взглядом, полным недоверия.

– И что же? – нетерпеливо спросил Ишань, и Пиньмэй удивилась: что он себе позволяет?

– Всё вокруг проникнуто дыханием Чёрной Черепахи, – сказал Морской Царь. – Она слишком задержалась у нас.

– Не нам решать, сколько времени она у нас пробудет, – сказал Ишань. – Она в своём праве.

Рот Пиньмэй сам собой открылся от изумления. Нет, Ишань не притворяется! Он казался выше своего роста, а лицо его сделалось необычайно серьёзным и даже властным. Отчего он так преобразился? И о чём он говорит?

– Знаю! – с досадой ответил Морской Царь. – Но сейчас дело в другом. Чёрная Черепаха в беде!

– Чёрная Черепаха непобедима, – отрезал Ишань. – Что могло причинить ей вред?

– Я не знаю, – сказал Морской Царь, – но ей нужна помощь.

– Чёрной Черепахе нужна помощь? – теперь уже в голосе Ишаня звучало недоверие. – Откуда вы знаете?

Словно в ответ на его вопрос, раздалось клацанье – это возвращался стражник.

– Дорогу! – выкрикнул он.

Придворные притихли и поспешно расступились, одежды их заколыхались. Пиньмэй прищурилась – она никак не могла разглядеть ту важную персону, которой все уступали дорогу.

Наконец она увидела. Чёрной извивающейся верёвкой к ним подползала змея.

Глава 53

– Сюда! – махнул змее Морской Царь. – Скажи этим детям то, что сказала мне.

Когда змея повернула к ним, Пиньмэй заметила, что она не ползёт, а плывёт над полом. Приблизившись, змея уставилась на них крошечными чёрными глазками, напоминавшими шёлковые нитяные узелки.

– Чёрной Черепахе нужна помощь, – просипела она голосом, похожим на свист ветра в сосновых иголках.

– Какая помощь? – спросил Ишань. – Что с черепахой?

Змея опять повернулась к Морскому Царю, просительно вытянула шею и повторила:

– Чёрной Черепахе нужна помощь.

– Да, но… – начал Ишань.

– Больше она ничего не говорит, – перебил его Морской Царь; змея тем временем улеглась кольцами около его трона. – Не может. Но вы поняли главное: Чёрная Черепаха в беде.

Ишань кивнул. Пиньмэй вскинула брови, ища его взгляд, но он по-прежнему смотрел прямо в лицо Морскому Царю.

– Ты правильно говоришь: Чёрной Черепахе невозможно причинить вред, она неуязвима, – сказал Морской Царь. – Но очевидно, что-то не даёт ей уйти. Я мало что знаю о нынешнем вашем мире, но знаю одно: именно там, у вас, черепаха попала в ловушку. И вы должны её освободить. – Морской Царь с сомнением окинул их взглядом, не слишком-то веря собственным словам. – Ну или кто-то другой там, наверху.

Ишань кивнул.

Зачем Ишань это делает? – подумала Пиньмэй. К чему все эти разговоры о Чёрной Черепахе и о зиме? Они ведь пришли спросить о камне! Тайком покосившись на Морского Царя, она сильно ткнула Ишаня локтем в бок.

Он виновато ойкнул в ответ на её сердитый взгляд.

– Честно говоря, – начала Пиньмэй, – у нас тут есть ещё одно дело. – Она очень надеялась, что остальным, в отличие от неё самой, её голос не кажется тоненьким писком. – Мы хотим спросить про Светоносный Камень, Озаряющий Ночь.

– Светоносный Камень, Озаряющий Ночь? – удивился Морской Царь. – Давно я не слышал, чтобы слезинку Нюйвы так называли.

– Слезинку Нюйвы?

– Да, – подтвердил Морской Царь. – Когда Нюйва, великая богиня с рыбьим хвостом, пожертвовала собой ради спасения неба, земли и морей, она оставила после себя три предмета. Помнишь ли ты, какие именно, внучка Сказительницы?

Пиньмэй подняла взгляд на Морского Царя, но глаза его были так же непроницаемы, как чёрные морские волны. Она кивнула.

– У мужа Нюйвы, – сказала она, – в руках осталась прядь её волос.

– Железный Стержень, – сказал Морской Царь.

– Когда он схватил жену за волосы и вырвал эту прядь, вытекла капля крови, – продолжала Пиньмэй.

– Красный Камень, – сказал Морской Царь и коснулся своей груди.

– Но сначала, – медленно произнесла Пиньмэй, – Нюйва опечалилась и пролила одну-единственную слезу.

– Светоносный Камень, Озаряющий Ночь, – заключил Морской Царь и гордо выпрямился. – Я удостоен великой чести иметь в своём распоряжении все три этих предмета.

– В-все три? – ошеломлённо переспросила Пиньмэй. – И Светоносный Камень?

– Он находится в моём царстве, – подтвердил Морской Царь. – По крайней мере отчасти.

– И его можно увидеть? – спросила Пиньмэй. Вся её досада вмиг улетучилась, уступив место радостному волнению. Светоносный Камень здесь! Они почти у цели! – Прошу вас, пожалуйста!

– Это проще простого, – сказал Морской Царь и без предупреждения поднялся. Вся его свита тоже вскочила, подняв волну. – Идёмте. Посмотрим на Светоносный Камень, Озаряющий Ночь.

Глава 54

Морской Царь мановением руки отослал придворных и слуг и пригласил детей следовать за собой. Они шли за царём, за его колышущимися одеждами; чёрная змея бесшумно ползла – плыла – рядом.

– Ишань, – горячо зашептала Пиньмэй и потянула его за руку. Они чуть приотстали. – Зачем ты всё это говорил? Почему ты так себя ведёшь?

– Как? – невинным голосом осведомился Ишань.

Пиньмэй опалила его негодующим взглядом.

– Но ведь сработало же? – оправдывался Ишань. – Сейчас мы увидим камень.

Он ухмыльнулся. Пиньмэй сердито сузила глаза.

– Послушайте, – окликнул Ишань царя, осознав, что они покидают дворец, – а разве нам не в сокровищницу?

Царь обернулся и взглянул на Ишаня с прежним недоверием, подняв брови.

– Чтобы увидеть слезинку Нюйвы, – сказал он, – нужно идти не в сокровищницу, а в сад. Ты разве не знал?

– А, да, конечно, – быстро проговорил Ишань и покраснел. Похоже было, что он и впрямь устыдился. – Я просто забыл.

– Хм-м, – протянул Морской Царь, и из ноздрей его вырвался огонь. – Нам сюда.

Сад не был похож ни на один из садов, какие Пиньмэй доводилось видеть наяву или во сне. Путь им опять освещали фонари-медузы, отчего мозаичная дорожка, выложенная хрусталём, ярко искрилась. Кругом росли цветы невообразимых оттенков, их бутоны гладкостью и блеском напоминали раковины. Коралловые ветви мягко колыхались над головой, полные глянцевитых розово-белых плодов. О нет, это не плоды, вдруг поняла Пиньмэй, это жемчужины!

Они ступили на мост, и змея, зашипев на прощание, почти беззвучно скользнула в воду и исчезла. Пиньмэй не увидела даже её тени, когда они шли над озером… или это был океан? Мост всё тянулся и тянулся, исчезая вдали; Пиньмэй даже казалось, что у него вообще нет конца.

– Мы что, идём над морем? – слабым голоском проговорила Пиньмэй.

– Над Небесным Озером, – ответил Морской Царь. – Бессмертные обитатели небес зовут его Божественной Рекой, вы, смертные, – Звёздной Рекой, а мы здесь называем его Небесным Озером. Здесь, на Морском Дне, оно кажется нам скорее озером, чем рекой.

– Но ведь Звёздная Река – в небе, – сказала Пиньмэй, недоумённо качая головой. – Это высоко. А мы, наоборот, внизу!

Морской Царь кивнул.

– Здесь-то и пересекаются наши миры, – сказал он. – Дно Небесного Озера – это и есть ваше небо.

Пиньмэй только и могла, что смотреть во все глаза. Вода под ними была гладкой, как нефритовая тарелка, и сливалась с небом на горизонте. Пиньмэй словно бы шагала по бесконечному ночному небу, и от этого у неё кружилась голова. Они ещё какое-то время шли молча, потом Морской Царь остановился и подвёл их к перилам моста.

– Вот, – сказал он и, наклонившись, помахал обеими руками над водой. Из озера поднялся мягкий свет, окутав всех троих сиянием. – Слезинка Нюйвы, – благоговейно произнёс Морской Царь, – или же Светоносный Камень, Озаряющий Ночь.

Или же, подумала Пиньмэй, луна.

Глава 55

Ишань и Пиньмэй смотрели вниз, на луну. Это был идеальный сияющий шар в неподвижной чёрной воде, и отражения тысяч рыбок мерцали над ним, как звёзды. Пиньмэй казалось, будто она смотрит в ночное небо, но только сверху вниз.

– Красиво, да? – произнёс Морской Царь. – Светоносный Камень, Озаряющий Ночь… – И он показал рукой вниз. – Я сам его нашёл когда-то, давным-давно. Это я придал ему форму драконовой жемчужины. Но только она не должна безраздельно принадлежать кому-то одному. Она принадлежит всем и каждому в море, на небе и на земле. Вот почему она плавает в Небесном Озере и все могут ею любоваться.

– Ну конечно, – прошептал Ишань чуть ли не сердито. – Какой же я глупый! Почему я не вспомнил? Я должен был понять…

– Но как ты мог догадаться? – сказала Пиньмэй. – Кому пришло бы в голову искать луну на дне моря?

Чистый ясный свет гладил её лицо с материнской нежностью, и она ощутила прилив острой тоски. Луна! Выходит, это её они должны отнести императору! Но как?!

– Зачем вы хотели её увидеть? – спросил Морской Царь.

– Нам нужно её забрать, – сказал Ишань. – И отдать императору.

– Что-о? – Морской Царь разразился густым, раскатистым хохотом. Он откинул голову назад и заколотил себя кулаками в грудь, заливаясь смехом. – Вы? Забрать слезинку Нюйвы? В жизни не слыхал ничего смешнее!

– Ничего смешного! – вспыхнул Ишань, и лицо у него стало такого же цвета, как его красная шапка.

– Ах ты мелкая рыбёшка! – не унимался Морской Царь. – До чего же ты глуп! Ты ведь даже не сможешь поднять её из озера, не говоря уж – вынести из моря!

– А вот и смогу! – завопил Ишань голосом капризного ребёнка и подпрыгнул, будто собирался залезть на перила моста и нырнуть в воду.

– Ишань! – зашипела Пиньмэй, ловя его за руку. – Перестань! Что за муха тебя укусила?

– Он надо мной потешается! – вскипел Ишань. – Он назвал меня глупцом!

– И правильно назвал, если ты собираешь нырять в озеро за луной! – сказала Пиньмэй. – Потому что это озеро – небо! Ты упадёшь в него и пропадёшь насовсем!

Ишань схватил Пиньмэй за обе руки, собираясь оттолкнуть от себя, но вдруг замер – его пальцы наткнулись на нитяной браслет у неё на запястье.

– Ты права, – внезапно сказал Ишань. Выражение его лица из возмущённого сделалось озорным, словно он замышлял какую-то шалость, и это удивило Пиньмэй даже больше, чем вспышка гнева.

– А впрочем, мне незачем прыгать в озеро, – сказал он и самодовольно посмотрел на Морского Царя. – Я могу заполучить луну другим способом.

Глава 56

– К-каким? – от удивления запнувшись, спросила Пиньмэй.

Ишань ухмыльнулся, и Пиньмэй ощутила, как в сердце забулькала надежда. Вдруг он и правда может? Если так, то они сумеют спасти Аму!

– А ты одолжи мне свой браслет, – сказал ей Ишань.

Она растерянно посмотрела на него, но сняла ниточку с руки и протянула Ишаню. Он легонько потянул за узелок, вытягивая конец нитки, пока не получился крошечный аркан.

– Вот, – довольно сказал он и шагнул к перилам моста.

– Ишань, но ты же просто дразнишься, – простонала Пиньмэй. – Ты знаешь, что эта петелька слишком маленькая! Луна в неё не поместится. И ниточка короткая, не дотянется до воды.

– Увидишь, – сказал Ишань и легонько дёрнул её за косичку.

Он наклонился над перилами и свесил с моста свой крошечный аркан. Морской Царь и Пиньмэй наклонились посмотреть – и оба ахнули в изумлении.

Крошечная петелька опускалась всё ниже и ниже, всё ближе к воде, и нитка в руках у Ишаня становилась всё длиннее и длиннее.

Наконец нитяное кольцо бесшумно опустилось в озеро. То ли дело было в том, что в воде всё кажется больше, то ли петелька и впрямь начала расти? Она покачивалась совсем рядом с луной и, казалось, повторяла её очертания.

Пиньмэй украдкой бросила взгляд на Ишаня. Неужели он обрёл волшебные силы? Но Ишань выглядел по-прежнему как самый обыкновенный мальчик, который опасно свесился над перилами, высунув кончик языка от усердия.

– Почти… вот, сейчас… – шептал он.

Он шевельнул рукой, и нитяной кружок качнулся, упустив луну. Ишань заскрипел зубами, снова слегка повернул запястье – и снова мимо, потом ещё и ещё…

– Ага! – возликовал он, когда с шестой попытки петелька полностью совпала с контуром сияющей луны, и принялся затягивать петлю, пока тоненькая нить не стала напоминать кровавую царапинку.

Ишань вытягивал луну из воды, как мяч, – медленно, осторожно. Мяч становился всё больше и больше, пока не превратился в огромный шар, заполнивший собой озеро. И чем ближе была луна, тем ярче она светила. Наконец её свет сделался таким ослепительным, что Пиньмэй зажмурилась. Этот свет был белее снега, белее льда, белее самого белого цветка, белее жемчуга. Чёрные воды и чёрное небо озарились мерцающим серебром, Пиньмэй казалось, что это серебристое сияние можно пить, как воду.

– Вы… да вы же воры! – раздался сдавленный возглас, мгновенно разрушивший чары. Пиньмэй и Ишань оторвали взгляды от луны, обернулись – и остолбенели.

Рот Морского Царя был разинут, словно в крике, руки беспомощно шарили над светящейся водой. Но замерли дети не от этого, а из-за его взора. Глаза Морского Царя, прежде такие непроницаемые, сейчас светились отражённым светом луны и были полны ужаса и отвращения.

– Вы хотели… украсть… – продолжал Царь сдавленно, прерывисто. – Она не ваша… она ничья… она для всех… как вы могли?

Глядя в его глаза, Ишань видел возмущённый взгляд того юноши, которым когда-то был Морской Царь, великого героя, который отказался причинять другим боль и страдание, пусть даже ценой собственной жизни. Пиньмэй же видела в этих глазах взгляд Амы, потрясённый и разочарованный.

Друзей внезапно охватил жгучий стыд, и они сконфуженно переглянулись.

– Отпусти её обратно! – приказала Пиньмэй. – Верни луну на место. Мы не можем обменять её на Аму. Мы… император… никто не имеет права забирать луну!

Ишань согласно кивнул. Он опустил нитку, и ослепительный свет начал тускнеть. Гигантский шар стал уменьшаться, пока не превратился в сияющий круг на чёрном шёлке ночи. Ишань потряс рукой, стряхивая с себя нитяной браслет. Все молча следили, как освобождённая луна возвращается на место в безбрежное Небесное Озеро. Ишань облегчённо вздохнул.

– Похоже, – сказал он, – император обойдётся без Светоносного Камня.

Глава 57

Пиньмэй слабо улыбнулась Ишаню, но, когда их глаза встретились, она поняла, что он, как и она, в ужасе от того, что они чуть не совершили. Ишань обернулся посмотреть на Морского Царя. Тот всё ещё стоял неподвижно, склонившись над перилами. Его лицо, по-прежнему встревоженное, было озарено лунным сиянием.

– Не беспокойтесь! – обратился к нему Ишань. – Мы её не заберём!

Морской Царь поднял голову и посмотрел на него.

– Мы просто… э-э-э… мы пошутили, – неуклюже закончил Ишань.

К удивлению Пиньмэй, Морской Царь повернулся к ним и поклонился Ишаню.

– Прошу прощения, – сказал он с почтением, как равному. – Сожалею, что позволил себе усомниться в вас. Я должен был сразу понять, что вы, хотя и очень молоды, всё-таки можете…

– Это ничего, – перебил его Ишань и снова покраснел от стыда.

У Пиньмэй дрожали руки и тряслись коленки. Она села, прислонившись спиной к перилам. Потёрла запястье, которое казалось таким беззащитным без браслета Амы или хотя бы красной ниточки Ишаня.

Ишань сел подле неё.

– Меня занесло, – признался он шёпотом. – Но, конечно, император перебьётся без луны. Мы не можем её забрать.

– Ама всё равно бы нам не разрешила, – сказала Пиньмэй.

При слове «Ама» у неё кольнуло в сердце. Да, Ама ни за что не позволила бы им стащить луну с неба. Она пришла бы в ужас от одной мысли о таком. Но без луны, без этого Светоносного Камня, увидит ли она, Пиньмэй, когда-нибудь свою Аму? Чернота моря внезапно показалась ей нестерпимой, бесконечной пустотой. К глазам подступили слёзы.

– Ты права, – после долгого молчания сказал Ишань и вернул ей мокрый нитяной браслет, который уже уменьшился до обычных размеров. – Мы найдём другой способ вернуть Аму.

Пиньмэй молча кивнула и натянула ниточку на руку, избегая взгляда Ишаня. Несмотря на его самоуверенный тон, она понимала: никакого другого способа не существует. Что ещё они могут сделать?

Слёзы уже текли, и она сунула руку в рукав в поисках платка. Однако, найдя его и поднеся к лицу, Пиньмэй обнаружила, что это вовсе не платок, а Листок с Ответами! Свет полной луны освещал его, струясь из-за её спины сквозь ажурные резные перила моста.

– Если и есть другой способ вернуть Аму, – сказала Пиньмэй, – то вот откуда мы его узнáем!

Глава 58

– Откуда? – не понимая, переспросил Ишань.

– В свете полной луны Листок отвечает на любой вопрос! – победно заявила Пиньмэй, размахивая Листком над тёмной водой. – А сейчас полнолуние! И любой бессмертный может прочесть Листок – это сказал император, помнишь?

– Бессмертный? – переспросил Ишань.

Пиньмэй указала подбородком в сторону Морского Царя.

– В смысле, попросить его, чтобы он прочитал нам ответ? – уточнил Ишань.

Пиньмэй закатила глаза.

– Ну конечно! – сказала она. – Если есть другой способ спасти Аму, Листок нам его подскажет!

Ишань взял у неё Листок и восхищённо, даже нежно погладил его. Затем он встал на ноги.

– Ваше величество! – обратился он к Морскому Царю и, подождав, пока Пиньмэй тоже поднимется, продолжил: – У нас к вам большая просьба.

Морской Царь шагнул к ним.

– А, теперь это всего лишь листок? – спросил он удивлённо. – Раньше это была целая книга.

– Это Листок с Ответами. Если мы зададим ему вопрос, вы прочтёте нам ответ? – взволнованно выпалила Пиньмэй.

– Да, – ответил Морской Царь, но вид у него был озадаченный. – Только ведь…

– Спасибо, – прервал его Ишань голосом, от которого Пиньмэй и Морской Царь сразу притихли. Он встал на краю моста, держа перед собой Листок так, как будто предлагал его небу.

Пиньмэй, сама не своя от волнения, так трепетала, словно была одной из метавшихся над ними рыбок. Ещё не всё потеряно! Аму ещё можно спасти! Ведь Листок знает всё!

Ишань заговорил. Громко и отчётливо. Каждое слово падало, точно камень в воду.

– Как император пленил Чёрную Черепаху Зимы?

Глава 59

Пиньмэй вскрикнула, ушам своим не веря.

– Ишань! – налетела она на него. – Как же Ама?! Ты ведь должен был спросить про Аму!

Ишань молча робко смотрел на подругу, держа Листок на отлёте. На бумаге уже проступали тёмные значки.

– Зачем ты спросил про черепаху? Как нам теперь искать Аму?

Последние слова Пиньмэй не прокричала, а провыла, жалобно и пронзительно. Но этот вой, расцарапавший ей горло, бесследно растаял в черноте, как слезинка в море.

– Пиньмэй, – сказал Ишань виновато, – мы её найдём.

– Но как, как? – не унималась она.

– Императору нужна Ама ради какой-то из её историй, верно? – сказал Ишань. – Ты все их знаешь. Значит, мы можем сами вычислить.

– Ах, сами? – взвилась Пиньмэй. – Нам бы не пришлось ничего вычислять, если бы ты не спросил Листок про… про эту черепаху!

– Послушай, – увещевал её Ишань, – я должен был спросить про черепаху. Мы должны вытащить Аму из лап императора, верно? Как ты думаешь, почему он вдруг ни с того ни с сего сделался таким могущественным? Да потому что захватил в плен черепаху! Вот почему у нас до сих пор зима, а император остаётся непобедимым.

Может ли кто-то заставить Чёрную Черепаху что-то сделать? Разве что кто-то непобедимый, вспомнила Пиньмэй слова Амы. Что, если Ишань прав? Если император захватил в плен Чёрную Черепаху Зимы, значит, он непобедим; а они знают, что император похитил Аму, потому что захотел стать бессмертным. Может быть, его план состоит в том, чтобы остаться непобедимым навеки?

Пиньмэй посмотрела на Ишаня. Его взгляд был непривычно серьёзным и искренним.

– Спасать ведь нужно не только Аму, – произнёс он.

Пиньмэй вмиг вспомнила о госпоже Мэн и о рабском труде строителей Великой Стены, вспомнила пустые глаза князя Города Яркого Лунного Света, потёки от слёз на лицах деревенских детей, опустевшую банку с рисом у Суйи… Она закрыла глаза. Император. Черепаха. Зима. Ама. Всё это как-то связано. Может быть, именно Чёрная Черепаха – та самая ниточка, за которую нужно потянуть, чтобы всё распутать?

Пиньмэй открыла глаза, не переставая думать об Аме и видеть в мыслях её лицо. Она ощущала такую тяжесть в груди, словно на неё навалилась луна. И всё же она нашла в себе силы кивнуть и вымолвить пересохшим ртом:

– Ты прав.

Ишань благодарно улыбнулся и обернулся к Морскому Царю, который наблюдал за ними в неловком молчании.

– Пожалуйста, ваше величество, – Ишань протянул ему Листок с Ответами, – прошу вас, прочитайте нам это!

С тревогой глядя на Ишаня, Морской Царь взял у него листок, поднял над головой – и глаза его округлились.

– Что там написано? – нетерпеливо спросил Ишань. – Как император пленил черепаху? Что говорит Листок?

– Он говорит… – Император опустил листок, на лице его застыло выражение ужаса. – Он говорит: Железным Стержнем.

Глава 60

– Звучит разумно, – пробормотал Ишань себе под нос. – Чем ещё можно удержать Чёрную Черепаху? Только Железным Стержнем!

– Железным Стержнем? – переспросила Пиньмэй. Морской Царь в смятении смотрел то на неё, то на Ишаня. – А это не?.. Это не волос Нюйвы? И он… он не здесь?

Вместо ответа Морской Царь призывно взревел. Не успело отзвучать эхо этого рёва, похожего на рокот волн, как на мосту появились две фигуры. Это явно были царские гвардейцы или генералы, ибо медного цвета доспехи покрывали их почти полностью – только пучки меха торчали наружу. Когда эти двое низко поклонились, стало ясно, что в привычном своём облике они были бы крабами.

– Отправляйтесь в сокровищницу, – велел им царь, – и проверьте, там ли Железный Стержень.

Гвардейцы вновь низко поклонились и в мгновение ока скрылись из виду. Морской Царь повернулся к детям.

– Если Железный Стержень похищен, его следует немедленно найти, – сказал он очень серьёзно. – В нём заключена огромная сила, и страшно даже представить, что будет, если ею злоупотребить… а я боюсь, это уже происходит.

– Наверное, его стащил император, – предположил Ишань.

– Но я не понимаю как, – сказал Морской Царь. – Мы не слишком тщательно охраняем Железный Стержень, потому что только бессмертный мог бы забрать его с Морского Дна. Ваш император, должно быть, заставил кого-то из бессмертных пробраться сюда и похитить Стержень.

– Или ему просто повезло, – загадочно сказал Ишань. – Этот император, он, как бы это сказать, помешан на бессмертии.

Пиньмэй смотрела на Ишаня, и на языке у неё вертелись сотни вопросов. Ишань на вид был всё тем же мальчиком, которого она знала всю жизнь, однако вёл себя так, словно был не менее могущественным, чем Морской Царь. Но не успела она и рта открыть, как за спиной раздалось клацанье – вернулись гвардейцы-крабы.

– Ваше величество, Железного Стержня в сокровищнице нет, – доложил один из них.

– Вы хорошо проверили? – спросил Морской Царь. – Вы же знаете, он умеет уменьшаться до размеров иголки.

Гвардейцы покивали.

– Тогда немедленно приступайте к поискам, – распорядился Морской Царь. – Допросите всех слуг, узнайте, кто хоть раз бывал в сокровищнице. Спросите у царицы и её придворных дам – иногда они берут Стержень для шитья или вышивания. Если Железный Стержень в море, он должен быть найден!

Гвардейцы почтительно поклонились и, клацая, удалились, а Морской Царь опять повернулся к детям.

– Однако, – сказал он, – мы с вами понимаем, что Стержень вряд ли в море. И по всему выходит, что задача отыскать его будет возложена на вас, мои маленькие друзья.

– Мы немедленно отправляемся на поиски, – сказал Ишань.

– Но разве вы не хотите отдохнуть после долгого пути? – учтиво предложил Морской Царь. – Для меня было бы честью принять вас…

– Это вовсе не обязательно, – прервал его Ишань. – Мы и так уже задержались, а ведь здесь и там время течёт по-разному – кто знает, что успело случиться там у них наверху?

– Совершенно верно, – сказал Морской Царь и, почтительно поклонившись, добавил: – Я отвезу вас на поверхность.

– Вы? – Пиньмэй от неожиданности закашлялась.

Вместо ответа Морской Царь расправил плечи и опять издал рёв, на этот раз долгий и громоподобный. Одежда вздыбилась на нём гигантскими волнами, волны потекли мимо Пиньмэй и Ишаня, шёлк превратился в разноцветную чешую. Осмелившись посмотреть Царю в лицо, Пиньмэй обнаружила, что голова его вытянулась, брови тяжёлыми дугами нависли над сверкающими глазами, рога стали огромными и величественными. Морской Царь обернулся драконом!

– Садитесь на меня, – сказал дракон, и голос его звучал как из-под толщи воды.

Ишань ловко забрался на спину дракона и протянул руку Пиньмэй:

– Скорее!

Но Пиньмэй словно окаменела, не в силах оторвать глаз от дракона. Его чешуйки мерцали и переливались разными цветами; весь он был как радужная гора света. Пока она колебалась, дракон обернулся и устремил на неё взгляд непроницаемых чёрных глаз.

– Идём, внучка Сказительницы. Твоя помощь тоже понадобится.

Пиньмэй кивнула и сама, не держась за руку Ишаня, забралась на драконью спину.

Глава 61

Прежде чем приступать к работе, каменотёс дождался, пока Ама проснётся. Он следил, как она открывает глаза, но, к его огорчению, глаза эти сразу наполнились слезами.

– Ничего, ничего, – отмахнулась она, смахивая слёзы. – Просто мне приснилась внучка, а потом я проснулась и увидела, что мы по-прежнему в темнице…

– Знаю, – сказал каменотёс и взял её за руку. В его глазах тоже стояли слёзы. – Иногда я не уверен, что лицо, которое я помню, – это и впрямь лицо моей дочки.

– Лишь бы только они обе были в безопасности, – сказала Ама, роняя слезинку.

– Друг мой, – сказал каменотёс, – может быть, на это и не стоит рассчитывать? Вы жили на горе́, потому что хотели, чтобы ваша внучка всегда оставалась в безопасности. Однако опасность настигла вас даже там. Поистине, самое безопасное место на земле – темница.

Ама подняла взгляд на каменотёса и медленно кивнула головой.

– Вы мудрый человек, – сказала она. – Гораздо умнее меня.

– Вовсе нет, – он покачал головой. – Я простой каменотёс.

– В этом я сомневаюсь, – сказала Ама, восхищённо наблюдая, как ловко он управляется с резцами. – Вы настоящий мастер…

– Ну что вы, – махнул рукой каменотёс. – Вот если бы у меня были мои собственные любимые инструменты или хотя бы хороший резец… вот тогда, может быть, я сумел бы вытесать что-нибудь достойное вашей похвалы.

– Мастером вас делает ваше искусство, а не инструменты, – сказала Ама. – Это как в истории про живописца Чэня и его волшебную кисточку.

– Такой истории я никогда не слышал, – сказал каменотёс. – Расскажите!

Давным-давно жил-был мальчик по имени Лян, который мечтал стать художником. Да только мечта казалась несбыточной, ибо был он всего-навсего сыном бедного рыбака. И всё же Лян рисовал каждую свободную минуту, везде, где только мог. Все места, где он бывал, были покрыты его рисунками.

Больше всего на свете Лян мечтал о кисточке. Часто, улизнув из дома, он заглядывал в мастерскую к местному умельцу, наблюдал, как тот мастерит кисти и тушечницы, и надеялся, что однажды какая-нибудь кисточка выйдет неудачной и тогда он сможет взять её себе. К несчастью для Ляна, ему ни разу ничего не досталось – ни шерстинки козьего меха, ни обломка чернильного камня.

Но однажды Лян оказался один в отцовской лодке. Вместо того чтобы следить за сетями, как ему было поручено, он взял припасённую бамбуковую палочку и стал рисовать ею на дне лодки, обмакивая в воду. И как же он удивился, когда лодка вдруг сильно дёрнулась и закачалась и одновременно с этим откуда-то снизу донёсся жалобный вскрик.

Лян свесился за борт. Там, под водой, оказалась девушка! Её волосы запутались в сетях, и она, пытаясь высвободиться, билась с такой силой, что тянула за собой лодку. Мальчик выхватил нож и отрезал волосы. Освобождённая, девушка сразу уплыла, даже не взглянув на своего спасителя. Он успел лишь заметить, что вместо ног у неё – рыбий хвост.

Лян почесал затылок, готовый поверить, что всё это ему привиделось. Но когда он начал вытягивать сети, то увидел в них запутавшиеся локоны. Вытащив одну прядь, он подивился её мягкости и нежности. Волосы были такими гладкими, словно сами состояли из воды. Недолго думая, Лян шнуром от сети примотал локон к своей бамбуковой палочке и воскликнул:

– Какая чудесная кисточка!

Кисточка и впрямь оказалась чудесной. Однако Лян понял это лишь тогда, когда макнул её в воду и нарисовал на своей лодке лягушку. Едва он закончил, как лягушка, к его невероятному изумлению, заквакала и ускакала прочь!

С волшебной кисточкой жизнь Ляна переменилась. Он нарисовал тушь и бумагу для себя, прекрасную лодку для отца, красивые шёлковые наряды для матери. Всё, что он рисовал, делалось настоящим, и сердце Ляна пело и ликовало.

Весть о волшебной кисти достигла ушей нового молодого судьи в деревне, где жил Лян. Судья этот был неразборчив в средствах. Он тайно нанял шайку негодяев и велел им похитить кисточку Ляна.

Когда кисточку доставили судье, тот немедленно начал рисовать. Изысканной тушью на белоснежной бумаге он нарисовал гору золота, однако с картины посыпались лишь грязные камни. Тогда он попробовал нарисовать миску, полную золотых монет, – и получил полную миску зловонных протухших пельменей. Наконец он решил нарисовать просто золотой слиток. Но, когда он закончил, слиток превратился в отвратительную жёлтую змею, и судье пришлось звать на помощь слуг, чтобы от неё избавиться.

Поняв, что ему не дано воспользоваться волшебными свойствами кисти, судья велел привести к нему Ляна.

– Я слышал, – сказал коварный судья, – что твою кисточку похитили. Поэтому я отправил своих слуг на поиски, и они её нашли. С радостью возвращаю её тебе.

Лян, конечно, сразу заподозрил, что дело нечисто, но поблагодарил судью и протянул руку за кисточкой.

– Скажи-ка, – лукаво продолжил судья, держа кисточку на отлёте, так, чтобы Лян не мог до неё дотянуться, – не нарисуешь ли ты перед уходом кое-что для меня?

Лян понимал, что всё это козни, но что ему оставалось делать? Он кивнул и спросил:

– Что же мне нарисовать?

– Было бы неплохо разжиться золотишком, – сказал судья. – Сундучок-другой, не больше.

– Это я, конечно, нарисую, – сказал Лян, подумав, – но ведь сундук рано или поздно опустеет. Вам нужна Золотая Курица. Она несёт яйца из чистого золота.

– Курица, которая несёт яйца из чистого золота? – повторил судья, и глаза его загорелись жадностью. – Её-то мне и надо!

Лян взял кисть и нарисовал курицу с красными глазами и золотыми перьями. Курица закудахтала и немедленно отложила яйцо из чистого золота. Император упал на колени и схватил яйцо.

– Ну, я пошёл, – сказал Лян.

Судья рассеянно кивнул, ползая за курицей и собирая яйца.

Прошли недели, месяцы. У судьи была уже целая комната золотых яиц. Дверь в неё запиралась особым ключом, который судья хранил как зеницу ока и никому не давал. Для курицы построили отдельный курятник, окружённый высоким, надёжным забором. Но однажды, когда курица на дворе клевала червячков, пошёл дождик, и курица вмиг растворилась и исчезла. На её месте остался лишь мокрый клочок бумаги с расплывшимся пятном, очертаниями напоминавшим курицу.

Судья, лишившись курицы, пришёл в неописуемую ярость, но кое-как утешил себя тем, что у него осталась полная комната золотых яиц. И тут по всему дому разнёсся ужасный запах. Слуги бросились искать его источник – и остановились у двери запертой комнаты. Когда судья отпер дверь, все едва не лишились чувств из-за отвратительной вони. Комната была доверху набита тухлыми яйцами.

Разъярившись ещё сильнее, судья приказал привести к нему Ляна. Однако мальчик давным-давно покинул деревню. В тот самый день, когда он нарисовал курицу, он попрощался с домашними, нарисовал огромного журавля, сел ему на спину и улетел прочь.

Лян изменил имя – теперь его звали Чэнь, – спрятал свою кисть и нашёл себе учителя – великого художника. Лишь став взрослым, он достал волшебную кисть из тайника. Но теперь он ни одной своей картины не дорисовывал до конца, чтобы они не оживали. Лошадям он не дорисовывал зрачки, рыбам – чешуйки, а людям – башмаки. Однако даже при всех этих изъянах его работам не было равных. Никто не сомневался, что прославленный живописец Чэнь – всем мастерам мастер.

Так и получилось, что к нему, желая заказать работу, явился один могущественный магистрат. Этот магистрат не узнал живописца Чэня, зато Лян мгновенно признал в нём того самого судью.

– Живописец Чэнь, – обратился к нему магистрат, – хвалю вас за хорошую работу, которую вы выполняете по заказу моего сына. Картины в Длинной Галерее поистине услаждают взор!

– Благодарю, – сказал живописец Чэнь. – Работы предстоит ещё много. Я хочу расписать все балки и потолки.

Следя за работой мастера, магистрат вдруг нахмурился.

– Вы красите эту балку обычной водой! – возмущённо сказал он. – Никто не увидит, что вы рисуете, если вы намерены рисовать водой!

– Увидят, когда настанет время, – ответил живописец Чэнь. – Вы хотели со мной о чём-то поговорить?

– Верно, – сказал магистрат. – Я хочу заказать картину для своего дворца.

И хотя живописца Чэня терзали дурные предчувствия, он всё же заключил с магистратом соглашение. Они уговорились, что магистрат целый год не будет облагать налогами родную деревню живописца Чэня, а Чэнь, в свою очередь, нарисует магистрату дракона.

Картина вышла поистине великолепной. По своему обыкновению, живописец Чэнь недораскрасил дракону глаза и в таком виде отдал картину магистрату. К несчастью, уже дома, во дворце, магистрат заметил этот недостаток и попытался самостоятельно его исправить – и дракон ожил!

Оживший дракон разрушил дворец магистрата, посеяв хаос и бедствия, а потом исчез. Магистрат понял, кто такой на самом деле живописец Чэнь, и с отрядом солдат поспешил к его дому, чтобы схватить его.

Живописец Чэнь тем временем заканчивал последнюю картину в Длинной Галерее. К нему прибежали ученики и, сообщив, что магистрат вот-вот будет здесь, стали умолять учителя спастись бегством. Однако Чэнь оставался странно невозмутимым. Когда он наконец оторвал взгляд от работы, то увидел, что магистрат и его люди бегут к нему, на ходу выхватывая мечи из ножен.

Не сказав ни слова, живописец Чэнь снова повернулся к своей картине. Это был пейзаж: спокойное синее море и зелёный берег вдали. Несколькими уверенными взмахами кисти он нарисовал на воде лодку. И когда остриё одного из мечей уже почти коснулось его, живописец Чэнь прыгнул в лодку – прямо в свою картину! И все с разинутыми ртами смотрели, как он уплывает в нарисованной лодке по нарисованному морю к нарисованной земле, увозя с собой волшебную кисточку.

– Хорошая история! – похвалил каменотёс. – Но вот что любопытно: в ваших сказках все магистраты и отцы князей похожи друг на друга. Можно даже подумать, что это один и тот же человек.

– Да, можно так подумать, – согласилась Ама.

– Хотя, с другой стороны, для нас все власть имущие на одно лицо, – сказал каменотёс с усмешкой. – Каждый из этих ваших героев с лёгкостью мог бы оказаться нашим высочайшим величеством.

– Это да, – сказала Ама. – Мог бы.

Глава 62

– Гляди! – сказал Ишань, указывая вперёд. – Что это там творится?

Они шли уже давно и теперь приближались к Столице. Замёрзшее море выглядело в точности так же, как раньше, хотя Морской Царь предупреждал их, что по земным меркам прошло уже немало времени, не меньше трёх лунных циклов. Он оставил их на окраине города после головокружительного полёта. Вопреки ожиданиям Пиньмэй, они не летели над морем, а нырнули с моста в Небесное Озеро. Вода перед ними расступалась, луна становилась всё больше и больше, превратившись в гигантское отверстие в усеянной звёздами водной завесе, и сквозь эту дыру они и попали в небо над Столицей.

Шли они молча, потому что Пиньмэй дулась. Хотя она и признала правоту Ишаня, она всё равно сердилась на него. Мог бы, по крайней мере, предупредить её, что сперва спросит о черепахе! И вообще, там, на Морском Дне, он всё время вёл себя странно. Пиньмэй была уверена, что он от неё что-то скрывает. Её раздражение прорывалось наружу, так же как облачка пара от их тёплого дыхания. Ишань, однако же, притворялся, будто ничего не замечает, и как раз хотел спросить, не пойти ли им другой дорогой, но тут-то они и увидели, как впереди, вдалеке, со всех сторон сбегаются люди, собираясь в большую толпу: женщины, дети, мужчины…

– Мужчины! – воскликнула Пиньмэй, сразу забыв про свою обиду. – В Столице есть мужчины!

– Наверное, – сказал Ишань, – император сгоняет строить стену только мужчин из горных деревень. Но пойдём узнаем, что там за шум.

Они побежали к толпе. Пиньмэй потянула за руку пожилую женщину:

– Скажите, пожалуйста, что тут происходит?

– Так ведь похороны, дитя! – ответила та как о чём-то само собой разумеющемся.

– А кого хоронят? – спросил Ишань.

– Так ведь её мужа, – ответила женщина. – Процессия пойдёт к Большому Пирсу.

– Я слышала, – вступила в разговор другая женщина, – что сам император пойдёт за гробом в траурных одеждах!

– Странно, что они решили похоронить его в море, – сказала третья. – Не к добру это. Теперь жди беды.

– Она сама на этом настояла, – вмешалась четвёртая. – Это было одно из её условий.

– Но как вообще можно опустить гроб в море? – удивилась какая-то девчушка. – Оно ведь замёрзло!

– А разве ты не слышала сегодня стук топоров? – спросила её первая женщина. – Всё утро рубили лёд. Вот в эту прорубь они и опустят гроб. Император пойдёт на что угодно, лишь бы она за него вышла.

– Она, должно быть, очень красивая, – сказала девчушка восхищённо, с завистью.

– О да, – подтвердила одна из женщин. – Помните, как он рассвирепел, когда она сделала это со стеной? Но как только увидел её, сразу обмер, как заворожённый.

– О ком вы говорите? – спросил Ишань, приноравливая шаг к скорости процессии. – И что она сделала со стеной?

– Да разрушила же! – ответила первая женщина, удивлённо глядя на Ишаня. – Как ты мог об этом не слышать?

– Разрушила Великую Стену? – ахнула Пиньмэй.

– Ну, не всю, только часть, – поправила себя женщина. – Она пришла к стене искать своего мужа. Она проделала очень долгий путь, пешком, с пустыми руками, не считая сумки с какой-то тряпицей.

– Это была одежда для мужа, точно вам говорю! – вмешалась другая. – Вся украшенная вышивкой, и…

– Но когда она наконец добралась до стены, ей сказали, что её муж умер, – продолжала первая женщина, как будто её никто не перебивал. – В ужасе и горе она плакала и рыдала, и проклинала небеса, и пролила тысячу слёз…

– А мне сказали, что она стояла как статуя и проронила всего одну слезинку, – возразил кто-то.

– Тысячу или одну, – рассказчица явно оскорбилась, что ей не верят, – но когда её слеза упала на стену, часть стены просто взяла да и рухнула, словно не выдержав горя.

– И там, в руинах, лежало тело её мужа! – добавила ещё одна женщина.

– И, конечно, император пришёл в ярость и велел покарать её, верно? – спросил Ишань, направляя разговор в нужное русло. – Но когда он её увидел, то вместо этого захотел жениться на ней?

– Да только она ему отказала! – вставила та самая девчушка. – Вернее, велела, чтобы император для начала устроил её мужу торжественные похороны с погребением тела в море.

– Что сейчас и происходит! – заключила первая рассказчица, обведя остальных сердитым взглядом.

Издалека донёсся глухой барабанный бой. Ишань посмотрел на Пиньмэй, и оба без слов бросились вперёд, сквозь снег и обрывки разговоров.

– …огромный кусок стены – сотни четыре ли – так и рухнул под весом одной-единственной слезинки… – услышал Ишань, продираясь сквозь толпу.

– …а там, под стеной, тысячи костей… – произнёс другой голос, и Пиньмэй, поднырнув, просочилась между двумя сплетницами.

– …это точно была одежда… – сказал третий голос, когда дети протиснулись на Большой Пирс – широкую площадку, которая, словно недостроенный мост, выдавалась в море поверх скованных льдом волн. – Она положила эту вышивку в гроб…

Но дальше Пиньмэй уже не слышала – все звуки потонули в грохоте барабанов и гуле гонгов. Ишань схватил её за руку и потащил дальше, в конец пирса, откуда видна была большая чёрная прорубь. Тем временем на пирс хлынули солдаты императора.

– Назад! – проорал один из них, пока остальные выстраивались в шеренги по обе стороны пирса. – Все назад!

Толпа отхлынула, оттеснив Пиньмэй и Ишаня к краю. Пиньмэй испуганно посмотрела через плечо: лёд был совсем близко.

– На колени! – приказал другой солдат, перекрикивая барабанный бой, который стал ещё оглушительней. – Все на колени перед императором!

Все немедленно повиновались. Под звуки барабанов и гонгов похоронная процессия двинулась к концу пирса.

Сквозь толпу Пиньмэй разглядела траурные знамёна и две фигуры в одеждах из грубой белой ткани. Одним из этих двоих был широкоплечий мужчина, на вид скорее раздражённый, чем опечаленный: он лишь слегка опустил голову, больше из приличия, чем из уважения к покойному. Ишань толкнул её в бок, она кивнула в знак согласия. Они оба узнали императора.

Барабанный бой смолк, гонги ударили в последний раз. На миг всё замерло, воцарилась полная тишина, даже ветер утих, и воздух стал таким же недвижным, как скованная льдом вода. Под бормотание священника люди, нёсшие гроб, сняли его с плеч. И когда те двое в белом в ожидании последнего всплеска повернулись спиной к гробу, а лицами к толпе, Пиньмэй не выдержала и украдкой посмотрела на эти лица.

Ибо, как она и подозревала, рядом с императором стояла в белых траурных одеждах госпожа Мэн.

Глава 63

Госпожа Мэн была прекрасна, как и всегда. Даже в траурном одеянии она выглядела будто статуэтка, выточенная из слоновой кости, и все её черты были нежны и тонки, словно лепестки цветка. Когда раздался плеск – гроб упал в море, – госпожа Мэн подняла голову к небу, к летящим на неё снежинкам, и улыбнулась так же печально и нежно, как тогда, когда прощалась с Пиньмэй.

Император резко развернулся, с нетерпением ожидая конца церемонии. Увидев, что гроба уже нет, он приосанился, что-то сказал – Пиньмэй, конечно, не расслышала – и хозяйским жестом взял госпожу Мэн под локоть. Госпожа Мэн отпрянула, выдернула руку и быстро шагнула к краю пирса, глядя вниз, в чёрную воду.

– Всё кончено, – сказал император, на сей раз громко, так, что услышали все.

Госпожа Мэн повернулась к нему и медленно подняла голову, гордо и вызывающе вздёрнув подбородок. Ветер снова задул, издав низкий, сердитый вой.

– Идёмте же! – властно позвал император и поманил её.

– Я никуда не пойду, – тихим голосом ответила госпожа Мэн. Каждое её слово как будто врезáлось в холодный воздух.

– Я сделал, как вы просили, – сказал император. – Вы что, забыли?

– Я сказала, что смогу выйти замуж лишь после того, как мой муж будет похоронен, – ответила госпожа Мэн.

– И теперь он похоронен, – сказал император, – и вы выйдете за меня.

– За вас? – Глаза госпожи Мэн сверкнули. – За безжалостного тирана, равнодушного к страданиям тех, кого он угнетает? Никогда.

– Нет, вы станете моей женой! – выкрикнул император с угрозой в голосе и начал надвигаться на госпожу Мэн. Снежинки вихрились вокруг него в безумном танце.

– Вы можете попробовать, – она выговаривала каждое слово так, словно выплёвавала яд, – жениться на моём трупе.

И госпожа Мэн бросилась в чёрную воду.

– Нет! – закричала Пиньмэй, но её вопль утонул в потрясённых криках толпы. Все подались вперёд и жадно всматривались в море, солдаты схватились за мечи, готовясь выполнить приказ императора, а тот истошно кричал:

– Взять её! Не дать ей улизнуть!

Однако те, кто стоял на самом краю пирса, оцепенели, потрясённые тем, что увидели внизу. Те же, кому не было видно, напирали сзади. В толпе снова поднялся шум: одни расспрашивали тех, кто стоял ближе, требуя объяснений, другие изумлённо восклицали, третьи потрясённо перешёптывались…

– Вода опять замёрзла! – прохрипел кто-то. – Прорубь затянулась!

– Разбить лёд! – приказал император. – Найти её!

На пирсе на миг воцарилась растерянность, но в считанные секунды люди с топорами спустились на лёд. Началась давка: все хотели посмотреть, что происходит. Пиньмэй с другой стороны пирса видела только ноги и спины. Она подпрыгивала и вытягивала шею, вокруг кричали и восклицали, и тут Ишань схватил её за руку и потянул назад.

– Смотри, – тихо сказал он, указывая вниз, на лёд.

Пиньмэй проследила за его взглядом и вскрикнула, но в общем шуме этого никто не услышал. Все смотрели в противоположном направлении и не видели того, что видели они с Ишанем.

Сквозь лёд просвечивала плывущая фигура. По силуэту было понятно, что это женщина, гибкая и грациозная, волосы её струились за ней, как рябь по воде. Но вскрикнула Пиньмэй не поэтому, а потому что ясно увидела, как женщина, уплывая, взмахнула рыбьим хвостом.

Глава 64

Просыпаясь, она всякий раз жалобно стонала. То, о чём она так мечтала, неизменно оказывалось сном, и это откровение пронзало её острой болью, а золотое свечение вокруг ослепляло, словно в насмешку.

Как мечтала она о своей безмятежной тьме! Как мечтала о своей чистой, прозрачной воде! Тяжесть, давившая ей на спину, была ничто в сравнении с мучительностью этих мечтаний.

Как она устремится домой, когда наконец освободится! Она сокрушит всё на своём пути, отбросит прочь любого, кто осмелится ей помешать! Никто и ничто её не остановит – ни бессмертный, ни зверь, ни гора, ни дворец…

…ни даже человек, который хитростью завлёк её в плен.

Ибо теперь она поняла, что не хочет больше ни власти, ни могущества, ни величия. Она даже не хочет найти своего мучителя, поквитаться с ним, подвергнуть его вечным страданиям.

Справедливость, месть, воздаяние – всё это её больше не интересует.

Она мечтает только о спокойной тьме, испещрённой лёгкой рябью и ласковыми бликами. Только бы плыть в прохладной, тяжёлой воде. Только бы слышать звук вольного ветра.

Только бы вернуться домой.

Глава 65

– Значит, мы спасём Аму, когда найдём Железный Стержень и освободим черепаху, – сказал Ишань.

– Нам бы не пришлось иметь дело с черепахой, если бы ты не притворялся, что мы и есть те, кого звал на помощь Морской Царь! – Пиньмэй вновь рассердилась. – Зачем ты это делал?

На постоялом дворе они грели руки о чашки с горячим чаем, и пар улетал в окошко. Они получили и комнату, и ужин, хотя хозяин и вздёрнул бровь, увидев на пороге детей. Однако, как только Ишань достал из сумки золотую монету, лицо хозяина вновь приобрело деловитое выражение. Брови Пиньмэй тоже удивлённо поползли вверх, но Ишань спокойно пояснил: «Просто сувенир из дома Ву».

– Слушай, – сказал Ишань как ни в чём не бывало, – мы знаем, что император пленил черепаху с помощью Железного Стержня…

– Чтобы сделаться непобедимым, – вставила Пиньмэй.

– …и он наверняка хочет, чтобы она вечно была поблизости, – продолжал Ишань, словно не услышав её. – Но только я не могу представить, куда её можно заточить. Император не может не понимать, что рано или поздно она вырвется на волю, и даже Железный Стержень не поможет. Это из чего же должна быть тюрьма, чтобы она могла удержать Чёрную Черепаху Зимы?

– Может, из гор, – буркнула Пиньмэй. – Может, он велел возвести горы в тронном зале…

У Ишаня вдруг округлились глаза, и он уставился в окно на темнеющее небо так, как будто внезапно увидел солнце.

– Ну конечно! – воскликнул он. – Потому-то он и строит стену! Чтобы удержать черепаху, если она вдруг вырвется. И он, наверное, укрепляет стену с помощью…

– Ишань! – завопила Пиньмэй, не в силах больше сдерживать раздражение. – Объясни, в конце концов, что происходит! Ты что-то от меня скрываешь, я знаю!

– Вовсе нет, – сказал Ишань с простодушной улыбкой. – По крайней мере ничего важного.

Пиньмэй посмотрела на него сузив глаза, сердито и подозрительно. Как он смеет так улыбаться? Разве он не понимает, что по его милости они оказались в тупике? Теперь от них ждут невозможного. Разыскать Железный Стержень! Освободить Чёрную Черепаху! И почему они вообще оказались на Морском Дне? Что, если у Ишаня был какой-то тайный умысел? Он и госпожа Мэн вообще всё время как-то странно вели себя друг с другом. Может быть, и для поисков Светоносного Камня у него были свои, особые причины? Может, он искал его не только затем, чтобы спасти Аму… или вовсе не затем? Слёзы обожгли ей глаза. Ветер взвыл, порванная бумага на окне захлопала, небо совсем потемнело.

– Пиньмэй, – сказал Ишань неожиданно низким и очень серьёзным голосом. – Доверься мне.

Помни, Ишаню ты всегда можешь полностью довериться, сказала Ама. Пиньмэй вспомнила её ласковый, но твёрдый голос, склонила голову и зажмурилась. Слёзы потекли из-под ресниц – но теперь это были не слёзы досады и обиды, а слёзы тоски по Аме, по её лицу, по её внимательному и спокойному, как лунный свет, взгляду. Увидит ли она его снова, этот взгляд? Слёзы уже градом катились по щекам…

Наконец Пиньмэй открыла глаза и посмотрела на Ишаня – того самого мальчика, который вытащил её из объятой огнём хижины, который вырвал её из рук безжалостного солдата. Как бы там ни было, Ишань – настоящий друг. Она медленно выдохнула и кивнула. Если у него есть от неё секреты, значит, так тому и быть.

– Железный Стержень, Чёрная Черепаха, Ама… все они в плену у императора, – проговорила она, утирая слёзы тыльной стороной ладони. – Он наверняка держит их во дворце. Значит, нам надо туда попасть. Как?

Ишань усмехнулся, достал из рукава платок и протянул ей, как когда-то протягивал госпоже Мэн.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказал он. – Ты всегда…

– Ишань! – задохнулась Пиньмэй. – Посмотри!

– Что такое? – Ишань непонимающе уставился на Пиньмэй.

Её лицо внезапно побелело, чёрные глаза ярко заблестели; взгляд и застывшая в воздухе рука были устремлены на платок, который протягивал ей Ишань.

На этом платке, лежащем у него на ладони, покоился маленький камешек. Идеально круглый, он был само совершенство, прекраснее изысканных жемчугов и дорогих самоцветов.

– Ты давал этот платок госпоже Мэн, – прошептала Пиньмэй, – когда она плакала…

Ишань застыл не моргая, при этом его глаза и рот были такими же круглыми, как камень в его руке. Первый раз на памяти Пиньмэй он утратил дар речи.

– Это… это её слеза! – продолжала Пиньмэй запинаясь. – Она… она и есть дочь Морского Царя… богиня с рыбьим хвостом… а это… это…

Пока она лепетала, последние лучи солнца погасли, ночь вступила в свои права. Тускло мерцал фонарь, однако в комнате было светло как днём. Ибо камень на ладони у Ишаня излучал теперь мягкое, спокойное сияние, подобное лунному свету.

– Светоносный Камень, Озаряющий Ночь! – выдохнула Пиньмэй.

Глава 66

– Каменотёс! – прогремел чей-то голос.

Ама и каменотёс вздрогнули. Голос доносился из тьмы, и обоим вдруг показалось, что на них сейчас набросятся. Когда же из мрака выплыли фигуры стражников, у Амы перехватило горло. Потому что в одном из них она узнала того самого солдата в зелёном, которого так хорошо запомнила – и который тогда точно так же не был солдатом, как теперь не был стражником.

– Я пришёл взглянуть на твою работу, – прорычал он.

Каменотёс торопливо встал и поднял пару камней, чтобы показать их стражнику. Однако, заглянув ему в лицо, мастер похолодел, и камни застучали один о другой, потому что руки его тряслись.

Ама перехватила у него камни и подошла с ними к стражнику.

– Осталось ещё много работы, – сказала она.

Тот взял у неё из рук один камень и принялся осматривать. Зачем, думала Ама, императору притворяться простым стражником? Может быть, для него это единственный способ посещать темницу, не привлекая к себе внимания? Но, с другой стороны, зачем вообще императору приходить в темницу? Ради каменотёса? Или ради неё?

Император внезапно опалил её сердитым взглядом.

– Чего уставилась? – рявкнул он.

Ама склонила голову.

– Прошу прощения, – сказала она. – Вы напомнили мне одного человека.

– Это ещё кого?

– Просто героя одной истории, – ответила Ама.

– Опять эти твои истории, – процедил император. – Ну давай, рассказывай, плети свои небылицы.

К ещё дикий и непредсказуемый как тигр. Когда он шёл по улице, все мгновенно разбегались по домам, зная, что иначе не миновать беды. Поскольку в силе ему не было равных, он просто брал себе всё что хотел, и никто не смел ему перечить. Пьянство да азартные игры – вот и всё, чем он занимался. огда-то давным-давно жил-был человек по имени Хайи, огромный как бык, сильный как дракон, а в придачу

Однажды ночью пьяный Хайи брёл по окраинам деревни, потрясая бутылкой вина и воздевая её к луне.

– Разве я не величайший человек из всех, кто жил и живёт на этом свете? – кричал он. – И разве не счастливейшая из деревень та, где я живу?

– Эта деревня и впрямь была бы счастливейшей, – вдруг раздался ясный, отчётливый голос с обочины, – если бы не три вещи.

Хайи посмотрел вниз – голова у него слегка закружилась – и увидел старика, который сидел в лунном свете с большой книгой на коленях.

– Да это же Лунный Старец! – прогремел Хайи. – Скажи, ты пришёл повидать Хайи, великого героя?

– Чтобы заслужить право называться великим героем, – сказал Лунный Старец, – ты должен избавить деревню от трёх зол.

Хайи посмотрел в спокойные чёрные глаза Лунного Старца и ощутил, что трезвеет.

– От трёх зол? – переспросил он, садясь напротив.

– Да, – ответил старец. – Эта деревня и впрямь была бы счастливой, если бы её не терзали три зла.

– Какие? – спросил Хайи.

– Первое зло, – сказал Лунный Старец, – это змей Башэ. Он живёт под Чёрным Мостом и проглатывает живьём всякого, кто дерзнёт пройти мимо, будь то зверь или человек.

Хайи встал.

– Я убью это чудище, – заявил он. – А потом расскажешь мне про второе зло.

С этими словами он бросился к Чёрному Мосту. Это был старый заброшенный мост. Как только он до него добежал, из воды немедля показался Башэ и взвился в чёрное небо. Ужасная пасть змея была так огромна, что он мог бы проглотить слона. Хайи увернулся от щёлкнувших челюстей и нырнул в реку. На миг всё стихло, потом река забурлила, покрылась зловонной пеной, гигантская волна взмыла в небо и обрушилась вниз, разбившись на тысячи брызг, точно на мелкие камешки. Наконец вода утихла, и по её поверхности стало растекаться красное пятно. Оно росло и росло, пока вся река не сделалась ярко-красной. А затем, рассекая воду, вынырнул Хайи, в одной руке держа меч, в другой – голову Башэ.

В ту же ночь Хайи вернулся к Лунному Старцу и сказал:

– Я убил змея Башэ. Теперь мою деревню донимают только два зла.

– Второе зло, – сказал Лунный Старец, – это ядовитая птица Чжэнь, что обитает на Северной горе. Она питается гадючьим ядом, поэтому перья её источают чистую отраву. Кровь её способна растопить камень, а слюна – растворить сталь.

– Я вернусь завтра, и ты расскажешь мне про третье зло, – сказал Хайи и направился к Северной горе. В пути он сделал остановку, чтобы переодеться в одежду из толстой кожи. Помимо того, он прихватил с собой шкуру носорога, кусок сырого мяса и крепкую верёвку.

Хайи забрался на вершину горы и принялся размахивать куском сырого мяса. Учуяв поживу, птица Чжэнь спикировала прямо на Хайи, который тут же набросил ей на голову верёвочную петлю. Птица пронзительно вскрикнула и устремилась в небо, увлекая за собой Хайи. Однако он не выпустил верёвку и лишь затягивал петлю всё туже, пока бездыханная Чжэнь не упала не землю.

Хайи, тоже упавший, вскочил, подбежал к ней и ещё туже, в последний раз, затянул верёвку, сломав птице шею. Затем он завернул ядовитую птицу в шкуру носорога и сжёг.

Ночью он вернулся на прежнее место, где его поджидал Лунный Старец.

– Я убил птицу Чжэнь, – сказал Хайи, – так что жителям деревни больше не нужно страшиться её яда.

– Да, – сказал Лунный Старец.

– И я убил змея Башэ, – сказал Хайи, – так что жителям деревни можно снова ходить по Чёрному Мосту.

– Да, – сказал Лунный Старец.

– Стало быть, два зла я истребил, – сказал Хайи.

– Да, – сказал Лунный Старец. – Осталось одно-единственное зло, не дающее деревне покоя.

– Что же это? – спросил Хайи. – Только скажи, и я покончу с ним, как с двумя первыми!

Лунный Старец смотрел на Хайи и, казалось, видел его насквозь.

– Третье и последнее зло, досаждающее твоей деревне, – сказал он, – это ты сам, Хайи.

– Чушь! – презрительно фыркнул император. – Бред, а не история.

– Вы полагаете? – сказала Ама. – А вот Хайи считал иначе. Услышав, что сам он и есть последнее зло, он покаянно склонил голову, и слёзы стыда потекли по его щекам.

– Глупец и слабак! – прошипел император.

– Чтобы избавить деревню от последнего зла, – продолжала Ама, – Хайи покинул её. Он исправился и преобразился, вёл мирную и праведную жизнь, а потом и вправду стал великим героем.

– Он убил змея и ядовитую птицу! – сказал император. – Это настоящие подвиги! Он и так был великим героем.

– Да, это подвиги, – согласилась Ама. – Но героем он не был. Тогда – не был.

Император взглянул на Аму сначала недоумённо, потом – ненавидяще. Он швырнул камень и развернулся к двери. Второй стражник поспешил за ним следом.

– Эта женщина никогда больше не откроет рот в моём присутствии! – прорычал император и выскочил из темницы. Дверь захлопнулась, а эхо его рыка осталось внутри, с Амой и каменотёсом.

Глава 67

Пробиться к императору – даже со Светоносным Камнем – оказалось не так-то просто. Сначала стражи у ворот делали вид, что не замечают их. Потом, поддавшись на уговоры Ишаня, они согласились передать весть во дворец с одним из слуг. В ожидании ответа Пиньмэй и Ишань расстелили себе подстилку у ворот, чем вызвали у стражников взрыв веселья.

– Идите домой! – прикрикнул один, отсмеявшись. – Вы что, вправду думаете, что вас впустят в Императорский Дворец?

– Когда император узнает, что мы принесли Светоносный Камень, – сказал Ишань, – он прикажет нас впустить. Он сам захочет нас увидеть.

– Увидеть вас? Император? – Второй солдат грубо расхохотался. – Даже я никогда не встречался с императором лицом к лицу! Что уж говорить о двух маленьких попрошайках!

Ишань не сказал больше ни слова. Утро перешло в день, день – в сумерки, и Пиньмэй ощутила, что её надежды клонятся к закату вместе с солнцем. Но когда небо начало темнеть, у ворот появился императорский слуга.

– Дети, которые утверждают, будто принесли Светоносный Камень, Озаряющий Ночь, – сказал он и посмотрел на Ишаня и Пиньмэй, съёжившихся в уголке, – это вы?

Дети вскочили и закивали.

– Идите за мной! – приказал слуга. – Император хочет вас видеть.

Стражники не сказали ни слова, но глаза их выпучились, как у сверчков.

– До свиданья, господа, – сказал им Ишань, подмигнув, и Пиньмэй восхитилась его сдержанностью. Они идут в Императорский Дворец! Они будут говорить с императором! Пиньмэй задыхалась от волнения.

Они вошли в огромный двор с красными стенами и резными колоннами, раскрашенными золотым и зелёным. Перед ними, один за другим, раскинулись пять мраморных мостов, чьи опоры напоминали кости скелета. На одном из мостов Пиньмэй посмотрела вниз и содрогнулась, увидев рыбу, скованную льдом.

Они миновали узорные ворота и ещё один двор. Вокруг было пусто и совершенно тихо, не считая звука их собственных шагов. Впереди замаячило внушительное кроваво-красное строение с золотой крышей.

– Идёмте! – раздражённо поторопил слуга, но Пиньмэй застыла в благоговейном ужасе, уставившись на дворец. Он, как и всё внутри императорских ворот, подавлял своей грандиозностью и холодностью.

Ишань легонько подтолкнул её.

– А мне больше нравится дворец Морского Царя, – сказал он. – Там светло и красочно, а тут всё какое-то хмурое, тебе не кажется?

Пиньмэй выдавила из себя подобие улыбки и покачала головой, однако благоговение ушло. А ужас остался. Когда они поднимались по многоярусной лестнице с резными драконами, замершими на мраморных постаментах, коленки у неё подкашивались.

Слуга толкнул тёмно-красные двери, усеянные самоцветами.

И они увидели императора.

Глава 68

Он восседал над ними в золотых одеждах, ослепительный, как солнце. Вокруг были красные колонны, расписные потолки, бессчётное множество придворных и стражников, но Пиньмэй ничего и никого не замечала. Видела она только одно: пронзительные чёрные глаза императора. Это были те же глаза, которые она разглядывала сквозь трещину в старом гане. Как давно это было! Она бы так и стояла с разинутым ртом, но слуга, припадая к ногам императора, толкнул её в спину и приказал:

– На колени!

Пиньмэй упала на колени, коснулась лбом холодного пола и искоса глянула на Ишаня. Он тоже стоял на коленях, однако спина у него была прямой, и он лишь чуть-чуть наклонил голову, цепким взглядом окидывая зал. Надеется высмотреть что-то связанное с Чёрной Черепахой, поняла Пиньмэй.

Император в нетерпении махнул рукой.

– Вы принесли Светоносный Камень, Озаряющий Ночь? – спросил он, стараясь говорить безразлично, однако в его голосе сквозило ожидание.

Ишань поднял голову.

– Да, – сказал он с всегдашней самоуверенностью и похлопал себя по рукаву.

– Но мы отдадим его вам не просто так. – Пиньмэй старалась говорить так же дерзко, как Ишань. Она сжала кулаки, чтобы скрыть дрожь. – А в обмен на мою бабушку.

– А кто твоя бабушка? – спросил император.

– Сказительница, – ответила Пиньмэй очень тоненьким, несмотря на все её усилия, голоском.

– Ах вот как. – Император откинулся на спинку трона. – Значит, Сказительница.

– Да, – сказала Пиньмэй, и от гнева голос стал наконец сильным и звучным. – Вы забрали её из нашей горной хижины.

– Неужели? – проговорил император, забавляясь. Губы его изогнулись в усмешке, но глаза сверлили детей взглядом.

– Покажите камень, – сказал император.

Пиньмэй посмотрела на Ишаня.

– Покажите Сказительницу, – сказал Ишань.

По залу прокатился испуганный шепоток.

Император хохотнул – это был резкий, неприятный звук.

– Что ж, отлично, – он выпрямился и посмотрел в сторону окна. Бледный солнечный луч скользнул меж резных рам, на императорском воротнике что-то ослепительно вспыхнуло, и Пиньмэй зажмурилась. Это всколыхнуло в ней некое смутное воспоминание, но она не успела понять, какое именно, потому что император продолжил: – При дневном свете камень всё равно не проверишь. Подождём ночи во дворе перед Залом Императорского Долголетия. – Он встал, и слуги, встрепенувшись, бросились к нему. – Это будет достойное место.

– А моя бабушка? – не сдавалась Пиньмэй.

Император досадливо махнул одному из стражников.

– Сходи за старухой! – рявкнул он. – Приведёшь её через Врата Чёрной Черепахи.

Глава 69

Свита и охрана прокатились по залу суетливой волной. Откуда ни возьмись появился роскошный просторный паланкин, в котором император устроился с большим удобством.

– Вина´ и лакомств! – приказал он, прежде чем задёрнуть толстые занавеси. – Сумерек ещё ждать и ждать, а на холоде у меня наверняка разыграется аппетит.

Толпа слуг с расписными фонарями ринулась вперёд – освещать дорогу императору и обогревать место назначения. По обе стороны от паланкина встали телохранители, а в хвост пристроились придворные дамы в колышущихся платьях. Пиньмэй и Ишань оказались в дальних рядах, среди свиты. Процессия молчаливо и торжественно выплыла под снегопад.

Когда императора переносили через последнюю ступеньку, к нему подбежал слуга с объёмистой бамбуковой корзинкой, от которой валил пар. Он просунул корзинку между занавесями паланкина и, дождавшись утвердительного императорского рычания, запрыгнул следом сам.

– Это грибной человек, – шёпотом пояснил Ишань растерянной Пиньмэй. – Он первым пробует все блюда – на случай, если кто-то задумал отравить императора!

Пиньмэй кивнула. Он никому не доверяет, подумала она. Все у него враги. Неожиданно для себя она ощутила острый укол жалости к императору.

Захваченная этими раздумьями, она рассеянно шагала, не замечая, долго ли идёт и куда. Вокруг было промозгло и мрачно; даже красные дворцовые стены казались холодными.

У очередных ворот Ишань толкнул её в бок.

– Врата Чёрной Черепахи, – сказал он и выразительно глянул на неё.

Пиньмэй осмотрелась по сторонам, но не увидела ничего нового: всё те же красные стены и белый снег.

Однако когда они миновали ворота, Пиньмэй стало ясно, что теперь они находятся в Императорском Саду. Впереди по обе стороны сада спали под снегом кусты и деревья. Всё вокруг было тихим, недвижным; только в тени сосен стремительно мелькнул обезьяний хвост.

– Остановите здесь! – послышался рёв императора.

Процессия остановилась, паланкин опустили, и император опять взревел:

– Где эти дети с камнем?

Стража подтолкнула их вперёд, и все разом упали в снег на колени, потому что император раздвинул занавеси своего паланкина. Он жевал пельмень, в одной руке у него были палочки для еды, в другой миска. Пиньмэй подняла голову – и по телу её пробежала крупная дрожь. Это была миска Амы для особых случаев! Та самая голубая миска с белым кроликом, которую император украл из их хижины! От жалости не осталось и следа; теперь Пиньмэй смотрела на него с ненавистью и презрением.

Но не успела она дать выход своему гневу, как в воротах показались трое. Двое из них, шедшие по бокам, были солдаты, и они крепко держали повыше локтя маленькую семенящую фигурку. У Пиньмэй перехватило горло, словно она вместо воздуха вдохнула ледяной нефрит. Потому что даже издалека она поняла, что это за фигурка в центре.

Ама.

Глава 70

Ама осунулась и ещё больше поседела, одежда её была покрыта пятнами. Однако, даже семеня по снегу, она высоко держала голову, и спина её оставалась прямой. Когда Ама приблизилась, гнев Пиньмэй вспыхнул с новой силой: она увидела, что бабушкин рот завязан белой тряпкой. Они заткнули ей рот! Но Пиньмэй не издала ни звука, потому что в ярко блеснувших глазах Амы она прочла отчаянное предостережение. Что же Ама хочет сказать, о чём предупредить?

– Ага, вот и наша Сказительница! – Император посмотрел на Ишаня. – Камень?

Ишань достал из рукава платок и развернул. Император подался вперёд, в толпе зашептались. В камне словно отразилась вся красота мира: солнечные блики на море, мерцание огня, блеск шёлковых нитей…

Император с чересчур довольным видом откинулся на подушки.

– Ну что же, – сказал он, снова подхватывая палочки и миску, – дождёмся ночи.

Он махнул рукой, и слуга поставил на лакированный столик новые блюда: птичьи гнёзда с копчёной курицей, фаршированные персики, томлённую в вине свинину. В воздухе поплыли восхитительные ароматы, Пиньмэй услышала, как заурчало в животе у Ишаня.

Император принялся втыкать серебряные палочки то в одно, то в другое блюдо, придирчиво осматривая их после каждого тычка. Когда он в очередной раз наклонился над столиком, яркий проблеск на его воротнике вновь привлёк внимание Пиньмэй. Воспоминание мелькнуло в её памяти, точно крошечная рыбка, и тут же уплыло, как только император выпрямился и что-то буркнул. Грибной человек начал пробовать блюда, а император перевёл взгляд на Пиньмэй и Ишаня.

– Самое время для занимательной истории, – сказал он с недоброй усмешкой. – Жаль только, что возможности Сказительницы сейчас немного ограничены.

– Вы могли бы развязать ей рот, – сказал Ишань, тоже заметивший тревогу в глазах Амы.

– А вот это вряд ли, – сказал император. – Не стоит недооценивать силу голоса Сказительницы. – Он принялся накладывать лапшу в голубую миску с белым кроликом; длинные нити лапши свисали с палочек вяло и безвольно. – Но ты, – продолжал он, глядя на Пиньмэй, – наверняка знаешь все бабкины истории. Вот и расскажи нам какую-нибудь.

Пиньмэй посмотрела в его чёрные глаза, в которых читалась насмешка победителя, и ощутила, как внутри нарастает что-то более сильное и глубокое, чем гнев.

– Я расскажу вам историю, – проговорила она стальным голосом, – но не бабушкину.

– Тем лучше, – сказал император. – Её сказки скучноваты.

– С этой сказкой вы не заскучаете, – глаза Пиньмэй искрились, точно раскалённый металл. – Её ещё никто никогда не слышал.

– Отлично, – сказал император. – Начинай!

Каких только имён ей не давали – Бесконечная, Вечная, Говорящая с Луной…

Рассказывают, что на её вершине сходятся земля, море и небо и что там отдыхает луна.

И ещё на этой вершине живёт старик, у которого тоже много имён, даже слишком много. Его называют Мудрецом, Духом Горы, Лунным Старцем.

И поэтому наша гора священна. Согласно традиции, каждый новый правитель, придя к власти, восходит на нашу гору и приносит ей дань. Он должен подняться на вершину, встретиться с Духом Горы, получить его одобрение, наполниться его мудростью и тем самым доказать, что быть правителем ему предначертано свыше. Многие приходили и уверяли, что якобы побывали на вершине горы; но мы, живущие на полпути к вершине, пока ещё ни разу не видели никого из них, глядя снизу вверх.

А на некоторых нам не удавалось посмотреть даже сверху вниз, потому что они не одолели и малой части пути. И всё-таки Дух Горы нашёптывает о них в наших сновидениях, а луна показывает их нам, едва мы закроем глаза.

Такова история последнего правителя, который попытался нанести визит нашей горе. Этот правитель решил отправиться на гору, как только пришла зима – а зима пришла рано, и была она суровой, и принесла с собой хлёсткий холодный ветер, который завывал на вершине. Советники робко предложили правителю подождать весны, но он наотрез отказался.

– Я хочу, чтобы все видели, что быть правителем мне предназначено свыше, – сказал он, высоко подняв голову и устремив взгляд в небо, поверх голов своих советников. – Все, даже Лунный Старец.

И, завернувшись в самые тёплые меха и усевшись в лучший паланкин, который несли самые сильные слуги, новый правитель пустился в путь. К тому моменту, как они достигли деревни у подножия горы, кони были уже загнаны, а слуги измождены. К тайной радости слуг, по традиции правитель был обязан подниматься на вершину в полном одиночестве, потому что гора может наделить силой только одного человека.

И правитель начал восхождение. Почти сразу ветер и снег набросились на него, словно вырвавшись из-под ног. Мелкие острые камешки били ему в лицо, снег ослеплял. Пряча лицо, спотыкаясь и шатаясь, он всё же пытался идти, но тут тяжёлый камень, покатившись навстречу, сбил его с ног, и он распростёрся по земле.

Когда ему удалось сесть, он услышал смех. Он быстро огляделся по сторонам, схватившись за рукоять меча, но увидел лишь скалы и снег.

– Как ты смеешь насмехаться надо мной? – закричал правитель. – Да ты знаешь, кто я такой?

– Я-то знаю, – ответил голос прямо ему в ухо, словно дразня. Правитель резко обернулся, но вновь никого не увидел. – А вот знаешь ли ты, кто ты такой?

– Ещё бы! – огрызнулся он, выхватывая меч.

– Точно? – продолжал глумиться голос. – Ты – человек, который превратился в зелёного тигра, или зелёный тигр, превратившийся в человека? Как бы это выяснить?

Правитель в ярости взревел и принялся рубить мечом снежный вихрь. В ухе снова зазвучал издевательский смех.

– Что, сражаешься со снегом? – потешался голос. – Тебе бы стоило к нему попривыкнуть! Зима не кончится, пока ты не отпустишь Чёрную Черепаху.

Правитель развернулся и снова ударил мечом по летящему снегу.

– Бедный смертный, – презрительно проговорил голос.

– Бедный?! – правитель окончательно рассвирепел. – Я не бедный!

– Ты так беден, что не побрезговал откусить кусок от чужого персика долголетия, – произнёс голос с ещё бoґльшим презрением. – Мало того, ты ухитрился пасть ещё ниже. Железный Стержень, сила Чёрной Черепахи… что ещё ты украл?

– Всё это моё! – закричал человек. – Я правитель!

– Ты вор, – пренебрежительно процедил голос. – Бедный, бедный смертный…

– Я правитель! – взревел человек. – Вот я кто!

Но слова его потонули в завываниях ветра. «Бедный смертный», – повторил голос, и камень под ногами человека зашатался и перевернулся, опрокинув его. Гора словно вспухла, она тряслась и шла трещинами. Его подбросило вверх, он перекувырнулся в воздухе и покатился вниз. «Бедный смертный», – прошептала гора. Эти слова повторялись снова и снова и эхом звучали у него в голове, пока он катился. Наконец гора перестала трястись и в последний раз еле слышно прошептала: «Бедный смертный!»

Правитель кое-как поднялся на четвереньки, потом сел и огляделся по сторонам. Он был у подножия горы, вокруг толпились, глазея на него, слуги и жители деревни. Он злобно зыркнул на них и приказал слугам немедленно нести его назад во дворец.

И вот он уже сидит в своём удобном паланкине, и вновь слуги, задыхаясь, тащат его по каменистой дороге. «Черепаху я не отпущу во веки веков, – слышат они бормотание правителя. – Я окружу её каменной стеной, на случай если она сбросит Железный Стержень… и я укреплю эту стену великими деяниями… Нет, я не бедный смертный!»

И когда они достигли дворца, правитель начал выкрикивать указы, не успев даже выбраться из паланкина.

– Я хочу построить стену! – объявил он. – Каменную стену вокруг всего царства, и со специальными укреплениями, о которых я сам позабочусь.

– Но стена таких размеров… – начал было один из советников и осёкся в страхе.

– …нужна для защиты, – отрезал правитель, и в глазах его сверкнула угроза. – Приступайте немедля!

Сказано – сделано. Началось строительство стены, такой огромной, что ею можно было бы огородить море. Строить её заставили жителей горных деревень, словно мстя им за унижение правителя. Многие умирали от лютого холода и непосильного труда. Однако никто не осмеливался жаловаться или протестовать. Ибо с тех пор, как правитель вернулся с горы, все начали замечать, что он безумен! В своём безумии он был жесток и безжалостен, и при мысли о нём люди дрожали сильнее, чем от бесконечной ледяной зимы.

Император поднялся и отставил в сторону миску и палочки. Маленький столик упал, от грохота посуды Пиньмэй подпрыгнула. Император выбрался из паланкина, сверкая глазами, и все упали на колени – все, кроме Ишаня.

– Весьма интересная история, – угрожающе процедил император.

Он надвигался на Пиньмэй, словно дикий зверь, сверля её глазами. Она задрожала и онемела.

– Скажи на милость, – продолжал он, – это уже конец?

Пиньмэй открыла рот – но так и не смогла ничего сказать, а только неотрывно смотрела на воротник императора. В угасающем свете дня она наконец разглядела, что это там блестит. Булавка! Пиньмэй видела её на императоре раньше, под зелёной солдатской одеждой. Теперь же она торчала из тёмного вышитого рисунка. Что же это такое? Неужели…

– Потому что, – продолжал император, и голос его перерастал в зловещее рычание, – сейчас ты, кажется…

Но тут он осёкся и умолк, озарённый серебряным светом. Он перевёл взгляд на Ишаня, точнее, на его воздетые руки. Из сложенных чашечкой ладоней Ишаня струился, устремляясь в небо, чистый и мягкий свет, как будто он держал в руках луну. Светоносный Камень озарял ночь!

У императора округлились глаза.

– Светится! – воскликнул он. – Это тот самый камень!

Толпа ахнула, стражники ослабили хватку, и Ама, воспользовавшись этим, сорвала кляп.

– Ишань! Пиньмэй! – крикнула она. – Ему не нужен камень! Это ловушка!

Глава 71

Стражники зарычали, и один из них наотмашь ударил Аму. Она упала как подкошенная. Пиньмэй хотела закричать, но изо рта не вырвалось ни звука, она рванулась к Аме, но не смогла сделать и шага; горло и ноги были словно скованы льдом.

Император рассмеялся, его жестокий холодный смех раскатился по небу.

– Она права, – сказал он детям. Эхо его смеха ещё не отзвучало. – Мне и не был нужен этот камень!

Он смотрел на Ишаня со злорадным ликующим видом, едва не пожирая его глазами.

– Мне был нужен ты! – сказал он. – Всё это время мне был нужен ты! Я знал, что принести мне камень сможешь только ты, Мальчик-Женьшень!

Мальчик-Женьшень? Пиньмэй повернула голову и уставилась на Ишаня с разинутым ртом. Ишань потрясённо смотрел в глаза императору, и Пиньмэй впервые увидела, как в лице её друга мелькнул страх. Ей вдруг почудилось, что она видит Ишаня первый раз. Казалось, его красная шапка и одежда пылают, излучая свой собственный свет.

– Лунный Старец! Дух Горы! Или как там ещё они тебя называют? – продолжал император. – Тот, кто не может оставаться равнодушным к страданиям смертных! Тот, кто всегда приходит на помощь! Вот так я и догадался, что ты придёшь. И теперь, когда ты тут, я наконец-то заполучу моё бессмертие!

– Нет! – прошипел Ишань и метнул Светоносный Камень в императора.

На какой-то миг вокруг стало совсем тихо. Камень полетел по идеальной дуге, словно падучая звезда в ночном небе, метя прямо в императорскую грудь. Глаза императора вспыхнули в свете фонарей, и в них отразился ужас. Но камень не успел врезаться в императора: вдруг подскочила какая-то чёрная тень и перехватила его!

В следующий миг тень рухнула на землю, так что хрустнули камни, и Пиньмэй увидела, что это была не тень, а обезьяна. Уродливое существо лежало на спине и отчаянно махало всеми четырьмя конечностями, шипело и плевалось, но подняться не могло, потому что на груди его лежал камень. Вокруг прыгала ещё одна обезьяна – в горящем на свету зелёном браслете – и, тоже шипя, всеми силами пыталась приподнять камень, однако сдвинуть его было не легче, чем луну с неба.

Император опять расхохотался и взмахнул рукой. Охрана вмиг набросилась на Ишаня, повалив его на землю; его красная шапочка скрылась из виду.

– Только гора может поднять луну! – сквозь смех выговорил император и двинулся к Ишаню, по пути выхватывая из ножен меч. – А луна – это слезинка богини с рыбьим хвостом! А слезинка богини – это камень, который можешь поднять только ты, Дух Горы! Но ты ещё и Мальчик-Женьшень, и я убью тебя и стану бессмертным!

– Нет! – завопила Пиньмэй. На этот раз крик вырвался наружу, высвободив и ноги, и она бросилась на императора. Но тот своими ручищами просто сгрёб её, как охапку снега, и его жестокий, зловещий хохот оглушил её.

Однако Пиньмэй не стала брыкаться и вырываться. Вместо этого она вцепилась в золотые одежды императора и принялась шарить пальцами. Где же эта штука? Вот она! Оказывается, это не булавка! Это иголка! Иголка, вонзённая в рисунок, вышитый чёрным. В Чёрную Черепаху!

Мысль, которая раньше лишь мерцала, теперь ярко вспыхнула и заискрилась. Железный Стержень умеет уменьшаться до размеров иголки, сказал Морской Царь. Я дал ей ту иголку из сокровищницы, сказал Радость в Сердце. Я сшила ему рубашку с драконом, чтобы дракон охранял его и защищал, и оставила в ней иголку, сказала госпожа Мэн. Князь Тигр разорвал на твоём муже рубашку, выдрал из неё клок и сделался непобедимым, сказал госпоже Мэн князь Города Яркого Лунного Света. Пиньмэй сверлила иголку взглядом. Неужели? Возможно ли? Да!

И под неумолкающее эхо зловещего хохота Пиньмэй выдернула иголку – и избавила Чёрную Черепаху Зимы от Железного Стержня.

Глава 72

Небо загрохотало.

Это был грохот, от которого все, кто ещё не лежал на земле, рухнули на колени. Пиньмэй тоже упала, пальцы её всё ещё сжимали иглу, остриё было нацелено на императора, словно крошечный меч. Распустившаяся чёрная нитка, которой была вышита черепаха, натянулась между Пиньмэй и императором и растаяла в чёрном небе, точно тоненькая струйка дыма. Император уставился на неё, не веря собственным глазам.

Но больше он ничего сделать не мог – только стоять и смотреть. Мощный порыв зимнего ветра разорвал небо пополам, подбросив Пиньмэй вверх. Она упала на четвереньки, всё ещё сжимая иглу, теперь кончик иглы вонзился в щель между мозаичными камнями двора. В промежутках между оглушительными завываниями ветра Пиньмэй слышала вопли и крики, видела, как слуги императора в ужасе разбегаются кто куда. Земля, казалось, выгнулась горбом, стряхивая с себя людей, как капли воды.

Императорский паланкин рассыпался в щепки, фонари раскатились по земле, масло из них разлилось, пламя полыхало по всему двору, как будто огненные цветы расцвели вдруг на замёрзшей земле. Деревья кланялись до земли и переламывались надвое, и треск, подобный россыпи фейерверков, тонул в небесном громе.

Пиньмэй, подняв голову, в ужасе смотрела, как грозная незримая сила крушит Врата Чёрной Черепахи. Величественные ворота сложились пополам, словно листок бумаги, изразцы и камни дождём посыпались на землю. Императора в его золотых одеждах швыряло туда-сюда – словно невидимый гигант жонглировал золотым слитком. Наконец его ударило о самую высокую колонну ворот за миг до того, как она рухнула – и погребла под собой императора. Нечеловеческий вой, полный страдания, обиды и гнева, донёсся из-под обломков колонны, заглушая даже завывания ветра. Этот ужасный звук заполнял собой всё пространство, отдаваясь многократным эхом, так, что даже звёзды на небе, казалось, содрогались. Огромная туча чёрной пыли взметнулась ввысь, укрыв от глаз небо, и звёзды, и даже луну.

В наступившей тьме Пиньмэй ясно видела, как излучает свет тоненькая красная нитка у неё на запястье. Пальцы её всё ещё сжимали иглу, остриё которой вонзалось в землю, – и земля вокруг этого острия не тряслась и не двигалась, хотя вокруг был хаос. Свет от красной нити освещал иглу и руку Пиньмэй. Она слышала, как крушится изразцовая плитка, как ломаются ветви, как деревянные обломки колотят по каменному двору, словно барабанные палочки, – но сама оставалась невредимой.

– Это всё нитка, – прошептала она. – Нитка защищает меня, а иголка не даёт земле трястись…

Очередной мощный порыв ветра разметал тучу, чёрная пыль развеялась по вечернему небу. Полная луна снова озарила тьму, блестя и сияя ещё ярче, чем прежде. Свет её струился на землю, точно небесная красота неведомой богини. В мире опять стало тихо.

Глава 73

И эта тишина была мирной. Ветер стих, небо успокоилось, это была не тревожная, напряжённая зимняя тишина, не пауза, когда Чёрная Черепаха набирает в грудь побольше воздуха, чтобы выдохнуть порыв ледяного ветра. Нет, это была спокойная, уютная тишина, какая бывает, когда сидишь у огня со старым другом, вернувшимся домой из долгих странствий.

Пиньмэй встала. Луна щедро лила на землю свой мягкий свет, в котором даже следы разрушений выглядели не так устрашающе. Но Пиньмэй не смотрела по сторонам – она видела только маленькую, хрупкую фигурку, распростёртую на земле.

– Ама! – хрипло вырвалось у Пиньмэй, и она рухнула на колени рядом с фигуркой. Глаза Амы были закрыты, руки вытянуты перед собой, словно она пыталась до чего-то дотянуться. – Ама? – снова позвала Пиньмэй хриплым, прерывающимся шёпотом.

Ама оставалась недвижной, как глиняная статуя. Лицо её было пепельно-серым, единственным ярким пятном на нём была тёмная струйка крови из рассечённого лба. Пиньмэй упала Аме на грудь.

– Ама! Ама! – в отчаянии повторяла она, но Ама оставалась глуха к её зову. Пиньмэй расплакалась. Ради чего она покинула гору? Терпела лютый холод, бегством спасалась от солдат, пробиралась через замёрзшее море, бросила вызов императору?.. Она плакала так же безутешно, как госпожа Мэн, и так же отчаянно, как Нюйва.

– Пиньмэй, – раздался голос, и чья-то рука коснулась её плеча. Она подняла залитое слезами лицо и увидела Ишаня.

С непокрытой головой, с грязным лицом, но живой и невредимый, он стоял перед ней и что-то держал в руках. Поначалу Пиньмэй, у которой от слёз всё расплывалось перед глазами, почудилось, что это его шапка, но потом она разглядела, что это та самая, голубая с белым кроликом, миска, что служила Аме для особых случаев.

Ишань присел и положил руку Аме на грудь. Потом быстро протянул эту же руку ладонью вверх.

– Железный Стержень, – сказал он таким тоном, что Пиньмэй вмиг перестала всхлипывать. – Быстро!

Пиньмэй дала ему иголку. Он посмотрел девочке в лицо – уголок его рта чуть приподнялся в улыбке, – потом потянулся и ласково дёрнул её за косичку.

А потом, не говоря ни слова, он уколол себе палец иголкой и подставил под него миску. Из пальца вытекла одна-единственная капля, прозрачная и золотистая, но когда Пиньмэй опустила взгляд, оказалось, что миска полна до краёв. Тогда Ишань поднёс миску к губам Амы и стал потихоньку вливать жидкость ей в рот.

Медленно, очень медленно серое восковое лицо Амы вновь становилось золотисто-розовым. Страшная рана на виске затянулась, словно её стёрли губкой, и пятна крови казались теперь просто засохшей краской. Грудь начала подниматься и опускаться, и наконец Ама открыла глаза и посмотрела на Пиньмэй.

Вся любовь и тоска по Аме, всё, что Пиньмэй так долго носила в своей груди, вмиг растаяло, точно льдинка в горячем чае. Ама протянула руки и привлекла Пиньмэй к себе.

– Моя храбрая девочка, – сказала она.

Из глаз Пиньмэй опять хлынули слёзы, но теперь это были слёзы счастья.

Глава 74

Вдоволь наобнимавшись с Пиньмэй, Ама села и выпрямилась, и её лицо, к удивлению Пиньмэй, омрачилось.

– Ишань, – сказала Ама, печально качая головой, – Мэйя никогда бы меня не простила.

Пиньмэй обернулась к Ишаню, и рот её открылся сам собой. Ишаня не было. На его месте стоял старик, высокий и седой, одетый в серое. В руке у него была красный мешочек, сшитый, как сразу увидела Пиньмэй, из той же ткани, что одежда Ишаня. Луна окутывала его серебристым сиянием, и сам он тоже словно светился.

– Она-то хотела, чтобы ты наконец жил как обычный мальчик, взрослея и старея, как положено, – сокрушалась Ама, – а не вечно отдавал свою молодость ради сохранения её жизни. А теперь ты сделал это ещё и для меня. Ты не должен был этого делать!

– Чепуха, Миньли, – сказал старик. Он тряхнул иголку, которую держал в пальцах, и она превратилась в железный посох. – Ты прекрасно знаешь, что именно этого она бы и хотела. К тому же что такое очередные девяносто девять лет? Я скоро стану юным, и всё начнётся сначала.

Пиньмэй, выпучив глаза, переводила взгляд с бабушки на старца и обратно. Ишань превратился в старика, потому что спас Аму? А раньше он делал то же для тётушки Мэйи?

– Ишань? – нерешительно спросила Пиньмэй.

– А я раньше и не замечал, какая ты коротышка, – сказал он. Его чёрные глаза смотрели на неё знакомым взглядом – полусерьёзным, полусмешливым – с незнакомого морщинистого лица. Да, это был Ишань, хоть это и казалось невероятным.

– То есть, – сказала она всё так же неуверенно, – наверное… так вот что ты от меня скрывал!

Он широко улыбнулся, и она снова изумилась: улыбка Ишаня на лице старика!

– Я же говорил тебе: ничего важного, – сказал он.

Он отвернулся и Железным Стержнем постучал по пятнышку света на земле. В тот же миг откуда ни возьмись выпрыгнули две обезьянки, скуля и всхлипывая. Старик наклонился, что-то поднял с земли, выпрямившись, резким голосом скомандовал:

– Бегите! И не вздумайте шалить!

Обезьяны в два прыжка скрылись во тьме. Старец, нащупывая дорогу посохом, двинулся через руины. Пиньмэй и Ама следовали за ним. Он остановился перед рухнувшей колонной Врат Чёрной Черепахи и ногой отбросил её в сторону, словно сухой лист.

– Ама, – проговорила Пиньмэй, придя в себя, – почему ты мне не сказала?!

– Например, поэтому, – сказала Ама угрюмо, указывая куда-то вниз.

Пиньмэй проследила за её взглядом. На земле в лунном свете блеснула золотая одежда. У ног Ишаня лежало тело императора.

Оно было недвижно. На лице застыл взгляд, полный ненависти и злобы, руки были сомкнуты в замок, словно в последнее своё мгновение он пытался что-то схватить и удержать. Пиньмэй снова ощутила в сердце странный укол жалости.

– Я знаю, – сказала Ама, прикоснувшись к её плечу. – Так много жизни и так мало счастья. Он никогда не искал покоя при жизни, но, может быть, обретёт его в смерти.

– А он… мёртв? – спросила Пиньмэй.

– Вполне, – сказал Ишань и двинулся прочь, поманив их с Амой за собой.

И когда они, все втроём, отошли подальше, Ишань метнул в безжизненное тело императора миску для риса, ту самую, с белым кроликом. Миска перевернулась в воздухе и вдруг стала увеличиваться в размерах. Она росла и росла, а когда наконец упала, то полностью накрыла собой тело императора и превратилась в гору!

Они стояли у подножия этой горы. Пиньмэй опять лишилась дара речи и только и могла, что глазеть вверх.

Старик хмыкнул.

– Не слишком-то высокая гора получилась, верно? – сказал он с такой знакомой насмешкой в голосе. – Скорее холмик.

Пиньмэй смотрела на него в полной растерянности.

– Но я думала… – выговорила она. – Листок с Ответами сказал, что император обретёт бессмертие!

– А он и обретёт, – ответил старик. – Но не так, как думал.

– А как? – спросила Пиньмэй.

– Почему бы тебе не задать этот вопрос Листку с Ответами? – сказал Ишань и подмигнул.

Пиньмэй достала из рукава Листок и развернула. На листке была одна-единственная строчка. Это было одно и то же слово, написанное много-много раз подряд, и, к удивлению Пиньмэй, она сумела его прочитать. Это было слово «истории».

– Н-но как, – запинаясь, спросила Пиньмэй, – как могут истории сделать императора бессмертным?

– А ты как думаешь? – спросил Ишань со своим всегдашним смешком. – Император вечно пытался украсть бессмертие, заполучить его обманным путём. Он так и не понял, что бессмертие – это дар. Дар, который он получает от тебя, хотя и не заслуживает его.

– От меня? – изумилась Пиньмэй. – Я могу подарить ему бессмертие?!

– Да, ты, друг мой, которого я никогда не забуду, – сказал Ишань и обхватил её ладони своими морщинистыми руками. – И только такое бессмертие – настоящее.

Он выпустил её руки и низко склонил голову перед Амой, а Пиньмэй обнаружила у себя на запястье нефритовый браслет вместо красной ниточки. Она подняла руку, чтобы рассмотреть браслет в лунном свете, и тут заметила, что старик поднимается на гору.

– Ишань! – крикнула Пиньмэй. – Мы тебя ещё увидим?

Он обернулся и усмехнулся ей.

– Каждый вечер, – сказал он и взглядом показал на огромную луну, что висела у них над головами. Пиньмэй подняла глаза, и ей показалось, что она видит очертания кролика, который сидит на вершине горы и чего-то ждёт.

Усмешка Ишаня потеплела. Он поднял Железный Стержень и указал на небо за их спинами.

– Смотрите, – сказал он.

Пиньмэй и Ама обернулись. Из снега вырастала серебряная дымка, и над головами у бабушки и внучки возникла тонкая арка из луча света. На ней, точно нарисованные мягчайшей кисточкой, появлялись размытые оттенки розового, золотого, лилового. Арка сверкала и переливалась, как дворец Морского Царя, мерцала, как слезинка госпожи Мэн, сияла нежным светом, как луна. Из всех чудес, какие повидала Пиньмэй в своём путешествии, эта радуга из лунного света была прекраснее всего.

Ама смотрела на Пиньмэй сияющими глазами.

– Нюйва нам улыбается, – прошептала она.

Пиньмэй кивнула, и обе они разом повернулись обратно к Ишаню.

Но Ишаня не было. Тёплый ветерок обдувал их, капли воды с тающих сосулек падали одна за другой, словно жемчужины на нитке. Ласточки, всё ещё сонные – они слишком долго проспали в своих раковинах, пока были мидиями, – запели весеннюю песню, а серебряное море облаков гнало свои волны туда, где гора встречается с луной и ведёт с ней долгие беседы.

Ама посмотрела на Пиньмэй.

– Пора уходить отсюда, – сказала она. – Ты знаешь дорогу?

– Да, – с улыбкой ответила Пиньмэй и взяла её под руку. – Я тебя поведу.

Глава 75

Она свободна!

Она подпрыгнула на ветру, упиваясь вкусным холодным воздухом. Ветер подбрасывал её всё выше, выше, пока она не прорвалась сквозь густые облака туда, где небо перетекало в море.

О эта чёрная вода! Как хорошо в неё окунаться! Чудесная, чудесная вода! О эта прохладная, эта безмятежная тьма.

К ней приблизилась тонкая, узенькая волна – это была змея. Змея посмотрела на черепаху сияющими глазами, и та позволила ей нежно обвиться вокруг себя.

Внизу плыла луна в окружении звёзд.

Чёрная Черепаха Зимы вернулась домой.

Глава 76

В Городе Яркого Лунного Света, когда растаял весь снег, юноша – или мужчина? – ковылял по Длинной Галерее к беседке, тяжело опираясь на трость. Устав и запыхавшись, он прислонился к ограде. Небо над ним было ярко-лазурного цвета, какой и не снился придворным художникам, а солнце так припекало, что он был рад оказаться наконец в тени. Он улыбнулся себе под нос. Надо же – жарко, давно забытое чувство!

– Сыфэнь! – позвал его кто-то. – Сыфэнь!

Юноша обернулся, и улыбка его стала шире. Это была Янна.

– Пришла весть от дедушки Сая и Суйи, – выкрикнула она, подбегая к нему. – Они говорят, мужчины уже начали возвращаться в деревню.

– Хорошо! – сказал Сыфэнь.

Янна присела с ним рядом.

– Я уверена, скоро все мужчины вернутся, – сказала она. – Теперь, когда Великая Стена заброшена, в Город каждый день возвращаются люди!

– В княжеском дворце оказывают им помощь? – спросил Сыфэнь.

– В этом нет необходимости, – сказала Янна. – Дом, который раньше назывался домом Ву, гостеприимно распахнул свои двери для всех путешественников. Новая владелица – я слыхала, раньше она была служанкой в этом доме – это подлинная героиня, она…

Янна умолкла на полуслове и встала, вглядываясь в дальний конец галереи. Сыфэнь приподнялся, опираясь на трость, и проследил за её взглядом. К ним направлялись три фигуры. На фоне яркого солнца они казались тенями, однако было понятно, что эти трое – девочка, мужчина в годах и старая женщина.

– Кто это? – спросил он.

– Мой… мой… мой папа! – наконец выговорила – почти выкрикнула – Янна и со всех ног пустилась навстречу этим троим, мчась быстрее летучего дракона. Мужчина отделился от спутниц и тоже бросился навстречу Янне, раскинув руки. Они крепко обнялись, смеясь и плача одновременно, и Сыфэнь тоже смеялся и плакал, всем сердцем радуясь их воссоединению. Даже пионы в саду, казалось, трепетали от счастья, и солнце просвечивало сквозь яркие лепестки.

Пожилая женщина и девочка приблизились, радостные, сияющие. Юноша озадаченно наклонил голову. У девочки знакомое лицо! И она бежит к нему и выкрикивает его имя! Да! Теперь он её узнал! Это же…

– Внучка Сказительницы! – радостно засмеялся Сыфэнь. – Что ты тут делаешь?

– Сыфэнь! – воскликнула Пиньмэй. – Я как раз собиралась задать тебе тот же вопрос.

– Но я первым спросил! – возразил Сыфэнь, хватая её за руку.

– Мы пришли вернуть дочери её отца – каменотёса, – сказала Ама, – а князю Города Яркого Лунного Света – один очень важный листок бумаги.

– Моего отца вы найдёте в Павильоне Уединения, – сказал Сыфэнь и махнул в сторону озера, где на берегу белела одинокая беседка. – Он там, как обычно, рисует.

– Твоего отца? – Пиньмэй изумлённо помотала головой, глядя в довольное лицо Сыфэня. – Князь Города Яркого Лунного Света – твой отец? Я могла бы и догадаться.

Сыфэнь, будто вспомнив о приличиях, стёр с лица довольную ухмылку и почтительно поклонился Аме.

– Вы, должно быть, Сказительница, – произнёс он. Потом посмотрел на Пиньмэй, и в голосе его зазвучала озабоченность: – Но где же твой друг? Тот мальчик в красном?

– Он тоже должен был кое-что вернуть, – сказала Пиньмэй. – Но сейчас он, наверное, уже дома.

– Как и я, – сказал Сыфэнь и улыбнулся так широко – хотя, казалось, шире уже некуда, – словно хотел объять своей улыбкой и сад, и небо. – Но расскажите же мне о себе! Вы дошли до Города Яркого Лунного Света, это ясно. Но что приключилось с вами по дороге? И что должен был вернуть ваш друг и кому?

– Ох, мальчик мой, – сказала Ама, – это длинная история.

– Отлично! – сказал Сыфэнь и перевёл взгляд на Пиньмэй. – Ты же знаешь, как я люблю длинные истории!

Ама улыбнулась и села.

Пиньмэй, однако же, рассматривала потолочную балку над головой у Амы. Там был нарисован старец на вершине горы, который глядел вниз, на море. Над волнами возвышался морской дракон, разинувший пасть, а рядом с ним была девушка немыслимой красоты, и она вытягивала руку вперёд, словно показывая какую-то находку. Все обитатели моря, от грациозного лунма до смеющейся рыбки, застыли перед горой в благодарном поклоне. А в небе над солнцем – или это была луна? – выгнулась радуга. Все детали на картине были выписаны так тщательно, что Пиньмэй даже разглядела предмет, который девушка сжимала в пальцах. Это была тоненькая серебряная иголка.

– Ну же! – сказал Сыфэнь, и тут как раз к ним подошли Янна и каменотёс. – Расскажешь всем нам вашу историю?

Пиньмэй оторвала взгляд от картины. Янна, каменотёс, Сыфэнь, даже Ама – все смотрели на неё выжидающе. Ама погладила её по коленке.

– Пожалуйста, – сказала Ама, улыбаясь ещё шире, – расскажи!

– Хорошо, – сказала Пиньмэй и села рядом с ней.

Цветы в саду своим многоцветьем словно вторили радуге на картине, а белые облачка походили на нарисованные барашки на нарисованном море. Две бабочки, красная и голубая, вместе выводили в воздухе сложные завитушки, будто писали стихи. Я никогда тебя не забуду, сказал ей Ишань, и только такое бессмертие – настоящее.

В полной мере осознав смысл этих слов, Пиньмэй закрыла глаза, и воспоминания обо всём, что она утратила и что обрела, сплетались вокруг неё в прекрасный невидимый узор. А открыв глаза, она увидела, что все вокруг смотрят на неё и ждут, когда же она начнёт свой рассказ.

Пиньмэй улыбнулась и начала:

– Когда море стало серебряным…

От автора

Среди той малости, которую я выучила по-китайски в детстве, был счёт до десяти. Я легко могла отбарабанить эти числа, однако не ощущала в них никакой магии. Только став взрослой, я узнала, что в китайской культуре даже самые обычные цифры имеют богатую историю. Многие из них – например «шесть», «восемь» и «девять» – похожи по своему звучанию на другие слова. «Шесть» звучит как слово, означающее «гладкий» или «спокойный, мирный», «восемь» напоминает слово «удача», а «девять» – «навсегда». Это счастливые, благоприятные числа – их «прячут» в живописных полотнах, вышивают на императорских одеждах, выбирают для особых дат, стараются заполучить на номера автомобилей. Помню, как просияли мои друзья в Гонконге, когда после ужина нам принесли счёт, состоявший из шестёрок и девяток. «До чего же мы везучие!» – с гордостью воскликнул один из них.

Когда мой первый муж, Роберт, умер от рака, я очень много думала о жизни и о том, чего я от неё хочу. И тут, как ни странно, мне помогли именно эти три цифры. Ведь что они такое, если не символы того, о чём мы мечтаем и чего желаем друг другу? Мир (шесть), счастливая судьба (восемь) и долголетие (девять) – таковы, по мнению древних китайцев, три составляющие подлинно счастливой жизни.

Но как их исполнить, эти наши неуловимые желания? Со свойственной писателям самонадеянностью я придумала собственные ответы и вставила их в свои книги. В книге «Где гора говорит с луной» Миньли раскрывает секрет счастья – это число восемь. Жэньди в «Звёздной реке» находит секрет мирной жизни, которую символизирует число шесть. А в книге, которую вы держите в руках, особую роль играет число девять: Пиньмэй узнаёт, что в историях кроется секрет бессмертия.

Почему именно в историях? Друг моего покойного мужа недавно тоже умер. На поминках все рассказывали разные истории из его жизни и черпали в них утешение. Многие из этих историй я тогда услышала впервые – и задумалась: а сколько ещё есть такого, о чём я так и не узнала? Сколько историй из жизни Роберта я никогда не услышу? Сколько их ушло вместе с ним?

Потому что истории, которые мы рассказываем, – это наш способ разделить свою жизнь с близкими людьми; то, по чему мы тоскуем, когда человек уходит из жизни. Истории – то, что связывает нас с прошлым и уносит к будущему. Истории – то, что мы бережём и запоминаем. Истории – то, ради чего я пишу книги и осмеливаюсь предлагать их вам.

Надеюсь, что вы, как и я, найдёте в этих историях подлинное сокровище.

Content

Грейс Лин
Когда море стало серебряным

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

От автора